Софи Оксанен

ОЧИЩЕНИЕ

У стен есть уши, а в ушах красивые сережки.

Пауль-Эрик Руммо

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Все есть вопрос, знать бы только ответ.

Пауль-Эрик Руммо

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ[1]

Надо попытаться написать несколько слов, чтобы не сойти с ума и вконец не испортить свое настроение. Спрячу тетрадку под полом в этой комнате. Так, чтобы никто не нашел ее, если меня обнаружат. Разве это жизнь, достойная мужчины? Каждый нуждается в близком человеке, с которым можно было бы поговорить. Попробую как следует отжаться, нужно заботиться о своих мышцах, хотя я уже не чувствую себя мужчиной, я — покойник. Мужчина выполняет работу в доме, но в моем доме ее делает женщина, что кажется мне позором. Алиде постоянно старается сблизиться со мной. Отчего она не оставит меня в покое? От нее пахнет луком.

Что задерживает приход англичан? Где же Америка? Все — на острие ножа, ни в чем нет уверенности. Где мои дорогие Ингель и Линда? Тоска сильнее, чем я могу вынести.

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

1992, Западная Виру

МУХА ВСЕГДА ПОБЕЖДАЕТ

Алиде смотрела на муху, а муха — на нее. Она выкатила глаза, и Алиде нацелилась. Навозная муха, на редкость крупная. Она стремилась попасть на кухню, обтирала крылышки и лапки, сидя на занавеске, будто готовилась поесть. Она охотилась за мясом, только за мясом и больше ни за чем. Варенье и все другие припасы были в безопасности, закручены в банки, но мясо…

Дверь в кухню была закрыта. Муха выжидала, пока Алиде не надоест гоняться за ней по комнате и она не откроет дверь. Мухобойка шлепнула по занавеске. Занавеска покачнулась, кружевные цветы на ней сморщились, за окном промелькнули зимние гвоздики, но муха ускользнула, перелетела на стекло и стала расхаживать как раз над головой Алиде. Терпение! Только терпение. Оно было ей сейчас необходимо, чтобы рука не дрогнула. Утром муха разбудила Алиде, бесцеремонно разгуливая по ее морщинам на лбу, будто по дорожной колее, высокомерно жужжа. Она отбросила одеяло и поспешила закрыть кухонную дверь, пока муха не догадалась туда залететь. Муха ей попалась глупая и злая. Рука Алиде сжала затертую деревянную ручку и снова замахнулась. Потрескавшаяся кожаная мухобойка угодила в окно, стекло задрожало, крючки зазвенели, качнулся на карнизе полотняный шнур, удерживающий занавески, но муха снова ускользнула, словно издеваясь. Несмотря на то, что Алиде уже больше часа пыталась прихлопнуть муху, та при каждом новом ударе выходила победительницей и теперь металась под потолком, жирно жужжа. Омерзительная, выросшая в грязной канаве навозная муха. Ничего, она ее еще поймает. Вот только немного отдохнет, потом раздавит и будет слушать радио и заниматься консервированием. Малина ждала и помидоры, сочные зрелые помидоры. Этот год выдался на редкость урожайным. Алиде поправила занавеску. Двор всхлипывал под дождем, окутанный серым маревом, травы качались, листья были прибиты дождем, дрожали мокрые ветви берез, с их кончиков стекали капли. И в траве что-то лежало. Какой-то узел. Алиде мгновенно отпрянула назад, под защиту занавески. И снова выглянула, прикрывая себя кружевным краем, чтобы ее не увидели со двора, и задержала дыхание. Взгляд ее пробежал мимо мушиных следов на стекле и сосредоточился на сломанной молнией березе, лежащей на земле. Узел не двигался, можно было определить лишь его размер. Соседка Айно летом, направляясь к Алиде, увидела на макушке этой березы свет и не отважилась идти дальше, а возвратилась домой и спросила по телефону, все ли в порядке, не побывали ли у нее во дворе пришельцы. Сама Алиде не заметила ничего странного, но Айно была уверена, что у нее во дворе побывало НЛО, так же как и у Мелис, которая после этого ни о чем другом и думать не могла.

Узел был настоящий, он потемнел от дождя, слился с землей и был размером с человека. Может, деревенский пьяница забрел сюда и отключился у нее во дворе. Но неужели она не услышала бы шум под окнами? Слух у нее пока отличный. А водочный перегар она могла учуять даже сквозь стены. Соседский алкаш недавно проезжал на тракторе с ворованным бензином мимо ее дома, так этот шум трудно было не услышать. Несколько раз он переехал канаву и едва не снес ее изгородь. Здесь у них никого нет, кроме доживающих свой век стариков, кучки дефективных хулиганов и НЛО. Соседка не раз прибегала к ней переночевать, когда парни на своей гулянке слишком расходились. Она знала, что Алиде не боится ребят и задаст им пороху, если только они посмеют заявиться.

Алиде положила на стол мухобойку, которую смастерил ее отец, прокралась к кухонной двери, взялась было за ручку, но тут вспомнила про муху. Ее не было слышно. Выжидала, наверно, когда Алиде откроет дверь. Она вернулась к окну. Узел все еще лежал во дворе, в прежнем положении. Похоже было, что это человек, на фоне травы светлели волосы. Сердце у нее заколотилось, грудь сдавило от волнения. Нужно ли ей выйти во двор? Или это будет глупо и неосторожно с ее стороны? Может, узел — приманка воров? Нет, не может быть. Никто никогда не стучал к ней в дверь, не подбрасывал никаких приманок. Если бы не муха, она бы даже не заметила узел. И все же. Муха притихла. Алиде проскользнула на кухню, ловко закрыв за собой дверь. Прислушалась. Тишину нарушал шум холодильника. Не слышно было привычного жужжания, наверное, муха осталась в комнате. Она зажгла плиту, наполнила водой кастрюлю и включила радио. Говорили о выборах президента, скоро заговорят о более важном — о погоде. Алиде хотела было войти в привычный дневной ритм, но видневшийся в окне узел не давал ей покоя. Он выглядел так же, как в тот момент, когда она впервые заметила его, и походил на человека, который, видимо, не собирался уходить. Она выключила радио и снова подошла к окну. Было тихо, как обычно бывает в опустевшей эстонской деревне в день позднего лета, слышалось лишь кукареканье соседского петуха и ничего более. Тишина в этом году была особенная, как бы послегрозовая и в то же время выжидающая. Такая же, как и высокая трава, выросшая под окнами Алиде. Она была мокрой, казалась притихшей и настороженной.

Алиде тронула золотой зуб, между зубами что-то застряло. Она ткнула ногтем в соседнее дупло, одновременно прислушиваясь, но услышала лишь звук постукивающих ногтей, перестала ковырять в зубах и сосредоточилась на узле. Пятна на стекле раздражали. Она вытерла их марлевой тряпкой, бросила тряпку в мойку, сняла с вешалки плащ и надела его. Вспомнила о сумке на столе, схватила ее и, поискав укромное место, сунула в сервант для посуды. На серванте стоял импортный дезодорант. Она и его спрятала и еще накрыла сверху крышкой сахарницу, внутри которой лежало мыло «Imperial Leather». Только после этого она тихонько повернула ключ в замке и открыла дверь.

Она остановилась в прихожей, взяла в руки можжевеловую рукоятку от вил, отслуживших свое, но сменила ее на городскую трость заводского изготовления, потом и ее отставила и выбрала из рабочих инструментов в прихожей косу. На минутку прислонила ее к стене, пригладила волосы, заложив их за уши, закрепила заколкой и снова взялась за косу, выдвинула задвижку наружной двери, открыла замок и вышла во двор. Узел лежал на том же самом месте, в траве возле березы. Алиде подошла поближе, не сводя с него глаз и в то же время посматривая, не видно ли кого вокруг. Вблизи узел оказался девушкой, оборванной, неопрятной, вываленной в грязи и совершенно незнакомой. Существом из плоти и крови, а не посланным с неба. На щеках потеки черной туши. На сломанных ногтях остатки красного лака. В складках век лиловые тени. В развившихся локонах засохли комочки лака для волос, к ним прилипли листочки серебристой вербы. Корни сильно обесцвеченных волос были черными и жирными. Щеки под слоем грязи все же походили на налитые яблоки, от пересохшей нижней губы отслаивалась кожа, сами губы походили на красные томаты, схваченные холодом. На ногах девушки были черные прозрачные колготки со спущенными петлями, не обвисшие на коленях — пряжа была плотной, высокого качества. Изготовлены на западе, вне всякого сомнения. Туфля с одной ноги слетела. Собственно, это были тапочки, их фланелевая подкладка стерлась и покрылась серыми катышками, а возле пятки порвалась. Сверху тапочки были зигзагообразно украшены искусственной кожей и парой никелированных заклепок. У Алиде были в точности такие же. На новых это украшение было светло-коричневым и мягким, подкладка — розовой, как бок поросенка. Тапочки были советского производства. А платье? Несомненно, западного. Слишком хороший трикотаж, чтобы быть нашим. Да и пояс такой можно сыскать только на западе. Когда дочь последний раз приезжала из Финляндии, на ней был такой же плетеный пояс. Талви сказала, что это последний писк моды, а уж она-то как никто разбирается в моде. Соседка получила такой же пояс в церковном гуманитарном пакете, взяла, хоть и пользы от него ей не было никакой. Отчего ж не взять, коли бесплатно дают — у финнов есть средства, иногда и новые вещи отдают на гуманитарный сбор. В пакете бывают также ветровки и кофты, скоро надо будет пойти туда и попросить еще что-нибудь. Но платье на девушке было роскошным, явно не из гуманитарного пакета. И сама она была не из местных. Возле ее головы лежали фонарик и замусоленная карта. Рот был раскрыт и, наклонясь ближе, Алиде увидела ее зубы. Ослепительно белые.

Она ткнула девушку косой — никакой реакции. Оклики и щипки также не заставили ее открыть глаза. Алиде принесла в тазике дождевой воды и побрызгала ей на голову. Девушка съежилась как эмбрион и подняла руки над головой, как бы защищаясь. Рот ее раскрылся в крике, но послышался лишь шепот:

— Нет. Только не вода. Больше не надо.

Девушка наконец открыла глаза и села. Алиде на всякий случай отошла подальше.

Рот девушки остался открытым, но она больше не издала ни звука. Она смотрела на Алиде, отсутствующим взглядом. Алиде принялась уверять, что не надо бояться, произнося эти слова тем успокаивающим тоном, каким обычно говорят с испуганными домашними животными. Но девушка продолжала бессмысленно глядеть. Очертания ее широко раскрытого рта отчего-то показались Алиде знакомыми. И все ее поведение: то, как под упругой кожей менялось выражение лица, хотя чувства не выявлялись наружу, и то, что тело оставалось напряженным, контрастируя с отсутствующим взглядом.

Девушке без сомнения был необходим врач. Самой Алиде не хотелось начинать ухаживать за незнакомкой, да еще находящейся в таком странном состоянии, и она предложила вызвать врача.

— Нет, — послышался ответ. Голос прозвучал уверенно, хотя взгляд оставался блуждающим. За вскриком последовала пауза и внезапно она, запинаясь, сказала, что ничего такого не сделала и ради нее не стоит никого приглашать. Слова натыкались друг на друга, начало цеплялось за конец и вдобавок акцент оказался русским. Девушка была русской, говорящей по-эстонски. Алиде отошла еще дальше. Ей обязательно надо завести собаку. Даже двух. Наточенное лезвие косы блеснуло, хотя свет в этот дождливый день был серым. На верхней губе Алиде выступил пот.

Взгляд девушки постепенно становился осмысленным, он задержался сначала на земле, затем на листе подорожника, потом на другом, потихоньку передвинулся дальше, упал на каменный бордюр вокруг цветочной клумбы, на насос для воды, тазик под насосом, затем вернулся обратно и сосредоточился на Алиде: обежал руки, поднялся до рукоятки косы, но не пошел выше, а возвратился к ладоням, царапинам на тыльной стороне рук, сломанным ногтям. Потом девушка обследовала части своего тела, будто проверяла, все ли на месте — рука, запястье, кисть, пересчитала все пальцы на одной руке, потом на другой, затем пальцы на ноге без тапочки, обследовала стопу, щиколотку, голень, колено, бедро. Взглянула на свое бедро и сразу же после этого на другую стопу и тапочку. Девушка согнула ногу и осторожно пощупала лодыжку, но не как человек, который подозревает, что подвернул ее или сломал, а как тот, кто не помнит, какой формы бывает лодыжка вообще, или как слепой, опознающий чужого. Наконец ей удалось подняться, но она все еще не смотрела Алиде в глаза. Встав на ноги, она прикоснулась к волосам и завесила ими лицо, хотя они были влажными и скользкими. Закрывающие лицо волосы походили на разодранные занавески на окнах опустевшего дома, в котором нет жизни и уже нечего скрывать. Алиде сжала в руках косу. Может, девица — сбежавшая сумасшедшая. Откуда ей знать? Или с ней что-то произошло и потому она сама не своя. Не исключено также, что она служит наводчицей у русской воровской шайки.

Девушка заставила себя сесть на скамью, стоявшую под березами. Ветер клонил ветви прямо на нее, но она не отводила их, хотя и вздрагивала от падавших на лицо листьев.

— Отодвинься подальше от веток.

На лице девушки промелькнуло удивление, к которому примешивалось что-то другое, она как будто что-то вспоминала. Неужели то, что хлещущие по лицу ветви можно убрать? Алиде прищурила глаза. Явно сумасшедшая. Девушка отодвинулась подальше от веток. Ухватилась руками за край скамьи, чтобы не упасть. Возле ее руки лежало точило. Надеюсь, она не из тех, кто в гневе может спокойно бросить камень или точило, заволновалась Алиде. Наверно, не стоит ее раздражать. Надо быть очень осторожной.

— Откуда ты взялась?

Девушка несколько раз открыла рот, прежде чем смогла неуверенно произнести фразы о Таллине и о машине. Слова звучали сбивчиво, как и раньше, были неправильно связаны, они будто царапали слух. Однако это зависело не от самих слов девушки или ее русского акцента, а от чего-то другого, в ее выговоре было что-то необъяснимое.

Хотя сама перепачканная девочка относилась к настоящему моменту, ее фразы были неуклюжими и напоминали о мире обветшавших бумаг и пустых, без фотографий, альбомов. Алиде вытащила заколку из волос, сунула ее в ухо, покрутила, вытащила и снова заколола ею волосы. Но раздражение осталось. И тут ее осенило. Девица была не только чужой в здешних местах, она даже приехала из другой страны. Но кто из прибывших из-за границы мог говорить на диалекте этой провинции?

Деревенский священник был финном, говорящим по-эстонски. Он изучал язык прежде, чем стать у них священником, и знал его довольно хорошо, писал на нем все проповеди и некрологи и никто больше не сетовал на отсутствие своего пастыря. Но в его эстонском девушке слышался какой-то иной оттенок, он был устаревшим, вышедшим из употребления, почти драгоценным. В нем, как это ни странно, ощущался ностальгический аромат, привкус ушедшего прошлого. Из медленных фраз стало ясно, что девушка вечером ехала в Таллин с кем-то на машине, у них возник конфликт, и этот кто-то избил девушку, но ей удалось убежать.

— Кто ж это был? — наконец спросила Алиде.

Девушка пошевелила губами, прежде чем, запинаясь, сказала, что была со своим мужем. С мужем? Есть ли у нее на самом деле муж? Или она наводчица? Нет, она находится в столь сильном смятении, что не может быть наводчицей. Или же таков замысел, чтобы вызвать сочувствие? Никто не сможет закрыть двери перед с виду приличной девочкой, находящейся в столь ужасном состоянии. Понадобились ли ворам ее, Алиде, имущество и лес? Весь лес вывозили на запад, а судебный процесс Алиде, которая хлопотала о возврате участка, был далек от завершения, хотя никаких проблем в этом деле не предвиделось.

Старый Михкел из их деревни угодил в суд уже после того, как застрелил мужчин, валивших его лес. Судебный процесс о возвращении ему земли был еще не закончен, как вдруг появились финские лесные тракторы и стали валить его лес. Полиция не вмешивалась в это дело и как бы она вообще могла ночи напролет охранять лес одного человека, в то время как он не успел еще вступить во владение? Лес просто исчез и под конец Михкел лишь застрелил нескольких воров. Наказание его не было суровым, поскольку судьи понимали суть дела. В нашей стране сейчас все возможно, но в лесу Михкела больше с тех пор никто не хозяйничает.

Залаяли собаки, девушка вздрогнула, попыталась заглянуть поверх изгороди на дорогу, но в сторону леса и не обернулась.

— Кто же это был с тобой? — повторила вопрос Алиде.

Девушка облизнула губы, с опаской посмотрела на Алиде, потом на изгородь и принялась судорожными движениями закатывать рукава. Это у нее получалось довольно ловко, несмотря на состояние и путаную речь. Из-под рукавов обнажились изукрашенные синяками руки, она протянула их поближе как бы в подтверждение своих слов и в то же время повернула голову к изгороди, опасаясь увидеть кого-то. Алиде кинуло в дрожь. Конечно же девушка пытается вызвать сочувствие, может, она хотела попасть в дом и высмотреть, найдется ли в нем что-то на предмет кражи. Синяки все же были настоящие. И тем не менее Алиде сказала:

— Похоже, они старые.

Свежие следы побоев озадачили Алиде. Синяки обычно скрывают и не рассказывают о них. Заметив встревоженность хозяйки дома, девушка внезапным движением прикрыла свои увечья обрывком ткани, как будто только что сообразила, что надо стыдиться их обнажать. Потом заговорила, неотрывно глядя в сторону изгороди, о том, что дело было ночью, она не знала, где находится, и лишь бежала и бежала в темноте. Отрывистые фразы закончились уверениями в том, что она скоро уйдет. Она не хочет доставлять волнения Алиде.

— Подожди, я принесу воды и валерьянку, — сказала та и направилась к дому. У двери она обернулась, чтобы еще раз посмотреть на странную гостью, которая, притаившись, неподвижно сидела на скамье. Она всерьез боялась, страх шел волнами, Алиде ощутила, что и сама учащенно дышит ртом. Если девушка служит приманкой, ей нужно бояться того, кто послал ее сюда. Может, имелась веская причина, и ей надо истолковывать трясущиеся руки девушки как знак закрыть дверь и запереться, а девица пусть остается во дворе, пусть идет куда хочет, лишь бы ушла, оставила ее, старого человека, в покое. Только бы она не распространяла здесь отвратительный знакомый запах страха. Может, тут действует банда, которая прочесывает все дома подряд? Стоит ли позвонить в полицию и выяснить? Или же девица пришла только в ее дом? Кто-то, наверно, прослышал, что ее дочь Талви собирается приехать из Финляндии. Но сегодня это не такой уж солидный куш для бандитов, как в прежние времена.

На кухне Алиде набрала воды в кружку и накапала туда валерьянку. Девушку было видно в окно, она сидела, не шелохнувшись. Алиде добавила к валерьянке еще ложечку своего лекарства для сердца, хотя время обеда не настало, вышла во двор и протянула кружку девице. Та взяла ее, понюхала, поставила на землю, перевернула и стала смотреть, как постепенно выливается и впитывается в землю содержимое. Алиде почувствовала раздражение.

— Что, вода не подходит?

Девушка стала уверять, что это не так, она лишь хочет знать, что в нее добавили.

— Всего лишь валерьянку. Разве у меня есть причина для вранья?

Девушка взглянула на Алиде. В ее взгляде проглядывала хитрость. Это озадачило Алиде, но она все же принесла из кухни полную кружку воды и пузырек валерьянки, передала его девушке, которая, понюхав, убедилась, что в кружке только вода, затем опознала валерьянку и накапала в воду несколько капель, чем снова вызвала раздражение Алиде. Может, она просто сумасшедшая? Сбежала из психбольницы? Алиде вспомнила про женщину, которая сбежала из стационара в Колувере в вечернем наряде, полученном из гуманитарного пакета, но без туфель, и таскалась по деревне, оплевывая всех встречных, незнакомых ей людей.

— Ну, как, понравилась вода?

Жидкость стекала по подбородку девушки из-за жадных и поспешных глотков.

— Я тут пыталась тебя разбудить, но ты кричала «нет, только не вода».

Девушка явно не помнила этого, однако ее вскрик остался звучать в памяти Алиде, он повторялся снова и снова и заставлял вспомнить что-то очень давнее. Человек издает звук, если его голову много раз опускать в воду. В голосе девушки слышался именно тот самый оттенок. Она как будто захлебывалась, ощущался недостаток кислорода, звучало отчаяние. Рука у Алиде заныла. Боль возникла от желания шлепнуть ее. Замолчи. Уйди. Исчезни. Но, может, она ошибается. Может, девочка однажды чуть не утонула и поэтому боится воды. Или ее собственная, Алиде, голова проделывает с ней такие шутки, связывает разные ассоциации, в которых нет ничего общего. Может, старая речь, ушедший в прошлое язык, на котором говорила незнакомка, заставили ее вообразить такое?

— Ты голодная?

Девушка либо не поняла вопроса, либо у нее никогда этого не спрашивали.

— Подожди здесь, — сказала Алиде, снова пошла в дом и закрыла за собой дверь. Вскоре она вернулась с куском черного хлеба в руках и масленкой. Относительно масла она сомневалась, но все же взяла масленку с собой. С маслом было не настолько туго, чтобы не дать девочке маленький кусочек. Действительно удачная приманка, сработала ведь даже с такой, как она, все перевидавшей, да так легко. Рука у нее заныла до самого плеча, Алиде крепко сжала масленку, чтобы сдержать желание ударить девушку.

Испачканной в мокрой земле карты уже не было видно, очевидно, девица засунула ее в карман. Первый кусок хлеба почти целиком исчез у нее во рту. Лишь на третий она смогла положить масло, но и это она сделала торопливо, бросила кусочек на хлеб и переломила его, накрыла второй половинкой, сложила куски вместе, чтобы масло между ними размазалось, и проглотила. У калитки каркал ворон, залаяли собаки, но девушка так сосредоточилась на хлебе, что звуки не заставили ее вздрагивать, как раньше. Алиде заметила, что галоши у нее блестят, как хорошо начищенные сапоги. От мокрой травы к ногам поднималась сырость.

— Что же теперь? Этот твой муж… Он тебя разыскивает? — спросила Алиде, следя за тем, как девушка ест. Голод был неподдельным. Но этот страх? Боялась ли она только своего мужа?

— Да, разыскивает. Мой муж.

— Не позвонить ли твоей матери, чтобы она приехала за тобой? Или хотя бы знала, где ты находишься?

Девушка покачала головой еще решительней, чем прежде.

— Или кому-то, кто не сообщит твоему мужу о том, где ты?

Снова мотание головой. Грязные волосы слетели с лица. Девушка вернула их обратно и теперь казалась менее безумной, несмотря на постоянное вздрагивание. В ее глазах отсутствовали сумасшедшие искринки, хотя она смотрела исподлобья и в сторону.

— Я не могу тебя никуда отвезти. Здесь нет бензина, даже если бы была машина.

Автобус отходит из деревни раз в день, да и то не наверняка.

Девушка заверила, что скоро уйдет.

— Куда же ты пойдешь? К мужу?

— Нет.

— Куда же в таком случае?

Девушка пинала тапочкой каменный бордюр клумбы перед скамьей, опустив подбородок на грудь.

— Зара, — вдруг сказала она.

Алиде удивилась. Ничего себе, ведь это она представилась.

— Алиде.

Девушка сразу перестала пинать бордюр. Руки ее, которыми после еды она вновь ухватилась за край скамьи, теперь расслабились. Голова поднялась немного выше.

— Приятно познакомиться.

1992, Западная Виру

ЗАРА ПОДБИРАЕТ ПОДХОДЯЩИЙ РАССКАЗ

Алиде. Сама Алиде Тру. Руки Зары отпустили край скамьи. Значит, Алиде жива и стоит перед ней собственной персоной. Она живет в этом доме. Ситуация казалась такой же чужой, как и язык во рту Зары. Она смутно помнила, как ей посчастливилось найти правильный путь, помнила и серебристые вербы, но не помнила, насколько осознанно нашла нужный дом, стояла ли ночью перед входной дверью, не зная, как поступить. Рассуждала ли о том, что лучше подождать до утра, чтобы ночная гостья не напугала никого в доме, пробовала ли заночевать в сарае или на конюшне, заглядывала ли в окно кухни, не решаясь постучать в дверь, думала ли вообще о том, чтобы постучать в дверь, и что вообще думала. Когда Зара хотела что-то припомнить, у нее начиналась головная боль, и она пыталась сосредоточиться на происходящем сейчас. У нее не имелось готового плана, как действовать при достижении цели, а тем более на тот случай, если она встретит во дворе разыскиваемого дома саму Алиде. Она не успела продумать, как в такой ситуации поступить.

Теперь нужно попробовать справиться с задачей, нужно унять панический страх, хотя он только и ждал мига, чтобы наброситься на нее. Не думать о Паше и Лаврентии, осмелиться жить этой минутой и понять Алиде. Надо было взять себя в руки. Стать смелой. Вспомнить, как подобает вести себя с нормальными людьми, сосредоточиться на общении со стоящей перед ней женщиной, найти верный подход. Лицо у той было в небольших морщинках, изящное, но без всякого выражения. В ушах висели золотые серьги с красными камнями. Радужная оболочка вокруг зрачка была серой или серо-голубой, в уголках глаз, очевидно, скопился гной. Зара не решалась смотреть ей в глаза. Алиде оказалась меньшего роста, чем она себе представляла, худенькой. При дуновении ветра от нее доносился запах чеснока.

Времени было мало. Паша и Лаврентий так или иначе разыщут ее, в этом и сомневаться не приходится. Но тут был дом и здесь была Алиде. Согласится ли она помочь? Нужно поскорее объяснить ей все, но Зара не знала, с чего начать. В голове было пусто, хотя хлеб подкрепил ее и помог проясниться мыслям. Глаза чесались от старой туши, колготки разодрались, от нее пахло. Не стоило показывать синяки, теперь женщина сочтет ее за девицу, которая попадает в рискованные ситуации, напрашивается на побои и сама совершила что-то плохое. Но женщина может оказаться похожей на бабушку, о которой рассказывала Катя, или Оксанку, поставлявшую девушек в город таким, как Паша, типам. Как знать? Где-то в подсознании звучал насмешливый голос и смех, и это был голос Паши, его слова: «такая тупая девица сама не может ни с чем справиться. Такую дуру следует бить за ее запинания, несуразность, дурной запах, она заслуживает, чтобы ее утопили в унитазе, так как безнадежно тупа и уродлива».

Алиде смотрела на нее с досадой, облокотясь на косу, она рассказывала, что колхозы отменили, будто Зара была ее старой знакомой и пришла поболтать именно об этом.

— Тут к нам чужие не забредают, — сказала она и начала перечислять семьи, которые покинула молодежь. — Дети Розипуу уехали делать бизнес в столицу, члены семьи Кокка отправились строить дома финнам, сын Воор увлекся политикой и тоже пропал в столице. Надо бы позвонить ему и сказать, чтобы приняли закон, запрещающий уезжать из деревни так запросто. Как же нам здесь крышу починить, когда рабочих совсем не осталось. И если в наше время все женщины мечтают выйти замуж за бизнесменов или иностранцев, кто же захочет стать профессиональным рабочим. Рыболовецкий колхоз провинции Калур повез свое варьете в Финляндию, в город-побратим Ханко, и поездка оказалась успешной, финны стояли в очереди за билетами на выступление. Когда все вернулись обратно, руководитель группы через газету пригласил молодых и красивых девушек танцевать канкан для финнов. Подумать только, канкан!

Зара кивнула в знак согласия, она была абсолютно того же мнения, во время этого рассказа она сдирала с ногтей лак.

— Конечно, все только и бегают за долларами и финскими марками, прежде у всех была работа, а сегодня все воруют, в том числе и сами бизнесмены.

Заре стало холодно, щеки и язык онемели, что затрудняло и без того медленную и сбивчивую речь. Мокрая одежда вызывала дрожь. Она не осмеливалась посмотреть прямо в глаза Алиде и лишь глядела в ее сторону. Что кроется за словами этой непростой женщины? Они беседовали так, будто ситуация была вполне обычная.

С головой у нее уже было не так плохо. Зара заложила волосы за уши, чтобы слышать получше, подняла подбородок, кожа была липкой, горло закоченело, кончик носа дрожал, она чувствовала грязь, накопившуюся подмышками и в паху, тем не менее ей удалось издать легкий смешок. Она попыталась вспомнить о своей прежней манере, о том, как говорила раньше, встречая знакомых в магазине или на улице. Ее голос казался теперь чужим, несовместимым с телом, из которого исходил. Он напоминал о мире, к которому она больше не принадлежала, о доме, куда она не могла больше вернуться.

Алиде отбросила косу в сторону и продолжила рассказ о ворах, которые таскают черепицу с крыши. Дни и ночи напролет приходится бодрствовать, чтобы крышу не растащили. На мызе украли ворота, на железной дороге — рельсы, единственным годным для ремонта материалом осталось дерево, так как все другое растаскивают. А этот рост цен! Соседка говорит, подобные цены — это знак того, что близок конец света. И вдруг посреди этой болтовни Алиде задает неожиданный вопрос:

— А как у тебя дела, есть ли работа? Это на тебе профессиональная одежда?

Зара снова забеспокоилась. Она поняла, что нужно объяснить, отчего ее одежда так разодрана. Что же ей делать? Почему она заранее не обдумала все? Мысли ускользали, ей не удавалось привести их в порядок: простодушная правда и хитроумная ложь завели ее в тупик, отключили голову, глаза и уши. Она тщетно старалась выстроить правильное предложение о том, что была официанткой, но, взглянув на свои бедра, вспомнила о своей западной одежде и добавила, что работала в Канаде. Алиде приподняла брови:

— Так далеко? И хорошо зарабатывала?

Зара кивнула, пытаясь придумать, что бы еще сказать. В это время зубы у нее застучали от холода. Во рту была лишь слюна. Зубы не чищены. Она не могла выдавить из себя ни одного умного слова. Женщине пора бы уже и закончить свои расспросы. Но та захотела узнать, что же Зара в таком случае здесь делает. Зара смогла только сказать, что приехала с мужем в отпуск в Таллин. Это было воспринято нормально. Заре как будто удалось попасть в тон разговора. На этом ей хотелось бы закончить. Ну, а как же быть с историей, которая подошла бы для женщины? Только что придуманное Зарой начало истории ускользало, она пыталась поймать ее ускользающий хвост. Стой. Помоги. Слово за слово, дайте подходящую легенду. Чтобы Алиде не позвонила никому с предложением забрать Зару.

— А твой муж, он тоже был в Канаде?

— Был.

— И теперь вы приехали в отпуск?

— Да.

— А куда ты отсюда поедешь?

Зара набрала воздуха в легкие, и ей удалось на одном выдохе сказать, что она еще не знает и что отсутствие денег немного затрудняет дело. Этого как раз и не нужно было говорить. Теперь Алиде наверняка вообразит, что Зара охотится за ее кошельком. Мышеловка захлопнулась. Хорошее начало истории погибло. Алиде теперь ни за что не впустит ее в свой дом, и ничего не получится. Зара попыталась что-то придумать, но мысли сразу ускользали, не успевая возникнуть. Однако выдать что-то было необходимо, если не связный рассказ, то хоть что-нибудь.

Она обращалась за помощью к сооруженным кротами земляным кучкам, которые располагались в ряд у торца дома, к мелькавшим сквозь тяжелые ветви яблонь толевым крышам пчелиных ульев, к стоявшему по ту сторону калитки точилу, к подорожнику у себя под ногами, искала слов, как голодный зверек ищет добычу, но сквозь ее закоченевшие губы все слова просеивались. Скоро Алиде заметит ее растерянность и, когда это случится, подумает, что девица занимается чем-то нехорошим, тогда все пропало. Значит, она, Зара, вечно все портит, бестолковая особа, как говорит Паша, вечная идиотка. Зара смело взглянула на Алиде, хотя глаза ее даже не закрывала завеса из волос. Женщина, казалось, оценивала ее внешний вид. Вся ее кожа была покрыта грязью и потеками мокрой земли. Ей требовалось мыло.

1992, Западная Виру

АЛИДЕ УСТРАИВАЕТ ВАННУ

Алиде велела девушке сесть на кухонный расшатанный стул. Та подчинилась, хотя ее блуждающий взгляд сосредоточился на солонке, оставшейся с прошлой зимы между оконных рам, как на великом чуде.

— Соль вбирает влагу. Поэтому в мороз окна не так сильно покрываются ледяной коркой.

Алиде говорила медленно. Она не была уверена в том, на полную ли катушку работает голова девушки. Хотя та и выглядела теперь более бодрой, ее тапочки ступили внутрь так осторожно, будто вместо пола был лед, в прочности которого она сомневалась. Сидя на стуле, она съежилась еще больше, чем во дворе. Инстинкт подсказывал Алиде, что не надо бы впускать девицу в дом, но ее состояние производило настолько удручающее впечатление, что ничего другого не оставалось. Девушка вздрогнула и откинулась назад, кухонная занавеска коснулась ее обнаженной руки. Испугавшись, она наклонилась вперед, так что стул пошатнулся, и ей пришлось искать равновесия. Тапочка прошелестела по полу. Когда стул вернулся на прежнее место и нога расслабилась, девушка ухватилась за его края. Повернув стопы внутрь, она начала руками проводить по своим бедрам и затем подняла их к плечам.

— Подожди, я принесу для тебя сухое.

Алиде оставила дверь в переднюю открытой и достала из шкафа несколько платьев-халатов и нижних юбок. За все это время Зара не шелохнулась, лишь покусывала нижнюю губу. Выражение ее лица снова стало таким, каким было вначале. В Алиде проснулась неприязнь. Девушка может убираться, только сначала надо выяснить, куда ее отправить, и немного подлечить. Она не останется здесь ждать, пока Алиде отправит ее к мужу. Ведь за ней может стоять кто угодно. И если она не является наводчицей воров, то кто же ее подослал в таком случае? Деревенские парни? Стали бы они делать что-то подобное и зачем? Только лишь поиздеваться или за этим кроется что-то другое? Наши деревенские не стали бы использовать русскую девицу, ни в коем случае. Когда Алиде вернулась на кухню, девушка расправила плечи, подняла голову и обратила к ней лицо. Глаза ее по-прежнему смотрели в сторону. Она не стала брать принесенную одежду, а попросила брюки.

— Брюки? У меня только тренировочные, но и те нуждаются в стирке.

— Ничего.

— Я их использовала для работы во дворе.

— Ничего.

— Ладно.

Алиде пошла поискать брюки Мартина в передней на вешалке и заодно прихватила свои рейтузы. Их было по две пары, как обычно после той ночи в муниципалитете. Она тогда пробовала также надевать галифе своего мужа. Сразу возникало ощущение безопасности. Но в то время женщины не носили брюк. Позже уже и в их селе появились женщины в брюках, но она уже так привыкла к двойным нижним рейтузам, что не стала перенимать новую моду. Но почему девушка, наряженная в западное платье, захотела надеть брюки Мартина?

— Они появились в то время, когда Мартин приобрел оборудование для производства трико по японскому образцу, — засмеялась Алиде, вернувшись на кухню.

Девушка тоже прыснула после неловкой паузы. Это был короткий смешок, и она сразу проглотила его, как люди, которые не понимают шутки, но не хотят этого показывать и смеются в ответ. Но это не было шуткой. Девушка была такой молодой, что не могла помнить, какие трико изготовлял Мартин до появления оборудования новейшего образца, либо Алиде была права в своей догадке, что она не из их краев.

— Постираем и заштопаем твое платье позже.

— Нет.

— Почему нет? Такое дорогое платье.

Девушка выхватила брюки из рук женщины, стянула с ног колготки, натянула брюки Мартина, сдернула с себя платье и прежде, чем Алиде успела ее остановить, бросила платье и колготы в печку. Карта упала на ковер. Она подхватила карту и бросила ее в печку следом за одеждой.

— Зара, ничего страшного, успокойся.

Девушка стала перед очагом, как бы охраняя свою горящую одежду. Платье-халат застегивалось на полуоторванные пуговицы.

— Как ты относишься к тому, чтобы искупаться? Я хочу согреть воды для купанья, — сказала Алиде. — Ничего страшного, не бойся.

Алиде медленно приблизилась к очагу. Девушка не двигалась. Поднятые в испуге глаза моргнули. Алиде набрала полную кастрюлю воды, взяла девушку за руку, усадила, поставив перед ней на стол стакан горячей воды, и вернулась к очагу.

Зара обернулась и стала наблюдать за ее хлопотами.

— Пускай они горят, — сказала Алиде.

Брови девушки больше не двигались, она сдирала лак с ногтей, сосредоточиваясь по очереди на каждом. Успокоилась ли она? Алиде принесла из кладовки тазик (миску), чтобы положить томаты, поставила его на стол, посмотрела на заряженные мышеловки, стоявшие возле горки тыкв, пролистала свою тетрадь с рецептами и проверила изготовленные вчера банки с разными салатами, которые поставила остывать на буфет.

— Скоро надо консервировать томаты. И вчерашнюю малину. Что там у нас нового?

Девушка схватила газету и стала громко шуршать ею по клеенчатой скатерти. Стакан с чаем опрокинулся на газету. Зара испуганно отодвинулась подальше от стола, вытаращив глаза, и, глядя поочередно то на стакан, то на Алиде, принялась, нервно и путаясь в словах, просить извинения за свою неловкость. Пытаясь навести порядок, она нашла тряпку, вытерла стакан, пол и ножки стола и начала промокать вытертый ковер.

— Не беда.

Но Зара никак не могла успокоиться, и Алиде снова стала ее утешать, объясняя, что ничего страшного не произошло, не нужно волноваться из-за стакана чая, оставь, только принеси из задней комнатки ванну, скоро уже вода будет горячей. Девушка быстро выполнила указание, все еще с виноватым видом принесла на кухню гремящую оцинкованную ванну и начала метаться между очагом и ванной, наливая сперва горячую, а потом холодную воду. Все это она совершала, изящно и проворно двигаясь, с опущенным взором и пылающими щеками.

Алиде стало жаль ее. Она следила за хлопотами девушки. На редкость хорошо воспитана. Такое хорошее воспитание достигается с помощью плетки. Алиде снова пожалела ее и, подавая льняное полотенце, украшенное изображениями города Лихула, она задержала руку девушки в своей. Та снова вздрогнула, сжала пальцы, попыталась отнять руку, но Алиде не отпускала. Ей захотелось погладить девушку по голове, но та выглядела слишком робкой, и Алиде лишь повторила, что ничего страшного не случится. Что она сейчас спокойно примет ванну, потом наденет на себя все сухое и что-нибудь выпьет. Может, стакан холодной и очень сладкой воды. Не приготовить ли его уже сейчас?

Пальцы девушки разжались. Испуг стал ослабевать, тело успокаиваться. Алиде потихоньку выпустила ее руку из своей и размешала сахар в стакане с водой. Девушка начала пить, стакан дрожал в ее руках, взвихривая крупинки сахара.

Алиде предложила ей залезть в ванну, но Зара не шелохнулась пока та не сказала, что выйдет и подождет в передней. Она оставила дверь открытой и слышала плеск воды, который сопровождали легкие детские вздохи. Девушка не умела читать по-эстонски. Говорить — говорила, но читать не умела. Поэтому она нервно просматривала газету и опрокинула стакан с чаем, может, даже нарочно, чтобы не выяснилось, что она неграмотная. Алиде посмотрела в проем двери. Зара лежала в ванне, ее тело было в ушибах и синяках. С виска спускался пучок волос, напоминая настороженное ухо.

1991, Владивосток

ЗАРА ВОСХИЩАЕТСЯ БЛЕСТЯЩИМИ ЧУЛКАМИ И ПРОБУЕТ ДЖИН

Как-то Оксанка приехала к Заре на черной «Волге». Зара стояла на ступенях крыльца, когда та остановила машину перед их домом. Дверца «Волги» открылась, и на землю ступила нога, затянутая в блестящий чулок. Вначале Зара испугалась при виде черной «Волги» перед домом, но страх испарился, когда ноги Оксанки заблестели на солнце. Бабушки, сидевшие на завалинке, сразу притихли и уставились на блестящую машину и сияющую ногу. Зара никогда не видела ничего подобного, чулок сливался по цвету с ногой и не походил на чулок, может, даже его и не было вовсе. Казалось, что на ноге — нимб света, такой, как свет над Матерью Божьей. Голень кончалась тонкой лодыжкой и туфелькой на каблуке, но какой туфелькой! Зара в старых книгах по истории искусств видела на мадам де Помпадур туфли на таких же каблуках, хотя появившийся из машины конусообразный каблук был выше и еще красивее. Когда туфелька приблизилась к пыльной земле и каблук коснулся камня, стук его донесся до ступеней, на которых стояла Зара. Потом из машины появилась и остальная часть женщины — вся Оксанка. Из передней двери вышли двое мужчин в черных кожаных куртках, на их шеях болтались толстые золотые цепи. Они молча стояли возле машины и смотрели на Оксанку. И было на что посмотреть — Оксанка славилась красотой.

Зара давно уже не видела свою подругу, с тех самых пор, как та уехала в Москву учиться. Оттуда от Оксанки пришли несколько открыток и затем письмо, в котором она сообщала, что едет на работу в Германию. После этого от нее уже ничего не было вплоть до самой этой минуты. Перемена оказалась разительной. Губы Оксанки блестели, как глянцевая бумага западных журналов. Ее украшала лисья горжетка цвета кофе с молоком, видимо из крашенной лисицы, хотя, как знать, может, где-то и водились подобные звери. Оксанка направилась к двери, увидев Зару, она остановилась и замахала руками. Точнее, она рассекала воздух своими длинными красными ногтями. Ее пальцы были слегка согнуты, словно готовые царапать.

Бабушки повернулись и с недоумением воззрились на Зару. Одна потуже затянула платок, другая поставила палку перед собой, третья ухватилась за палку сразу обеими руками. Клаксон черной «Волги» прогудел. Оксанка приближалась к Заре. Улыбаясь, она поднялась по ступеням, солнце играло на ее ослепительно белых зубах, она протянула руку с длинными ногтями для объятий. Горжетка коснулась щеки Зары. Стеклянные глаза посмотрели на нее, и она посмотрела в ответ. Взгляд подруги напомнил ей кого-то. Напрягши память, она поняла, что когда-то у бабушки был такой же взгляд.

— Я так скучала по тебе, — шепнула Оксанка. Липкий блеск на губах, казалось, мешал открывать рот, будто ей каждый раз нужно было расклеивать губы. Ветер прилеплял волосы Оксанки к губам, она откинула их, но локон задел щеку, и на ней осталась красная полоса. Такие же были у нее на шее. Они напоминали следы от ударов плетки. Или следы расчесов. Когда Оксанка пожала руку Зары, та почувствовала легкие уколы острых ноготков на своей коже.

— Тебе нужно пойти в парикмахерскую, дорогуша, — засмеялась Оксанка, взбивая волосы подружки. — Новый цвет и прикольная прическа.

Зара ничего не ответила.

— Ах, да, я вспомнила, какие здесь парикмахерские. Может, и лучше, что ты не даешь им прикоснуться к твоим волосам, — снова засмеялась Оксанка. — Пойдем, чаю попьем.

Зара повела Оксанку в квартиру. Кухня коммуналки затихла, когда они проходили мимо. Пол скрипел — женщины сгрудились у двери, чтобы посмотреть им вслед. Стоптанные тапочки Зары шуршали по шелухе семечек, глаза женщин буравили спину. Зара провела Оксанку в их комнату и закрыла за собой дверь. Оксанка в сумраке комнаты светилась, как комета. Серьги в ее ушах горели, как кошачьи глаза в темноте. Зара опустила рукава халата, чтобы прикрыть свои покрасневшие от мытья посуды руки.

Бабушка не шевельнулась. Она сидела на обычном месте, глядя в окно.

Ее голова казалась темной на фоне проникающего в комнату света. Бабушка давно уже не двигалась, дни и ночи напролет она сидела на стуле и молча смотрела в окно. Все ее немного побаивались, в том числе и всегда пьяный Дима, отец Зары. Потом отец утихомирился и вскоре умер, а мама с Зарой переехали жить к бабушке. Ей никогда не нравился Дима, она всегда называла его тибла[2]. Но Оксанка давно знала бабушку и сразу, стуча каблучками, побежала поздороваться с ней, взяла за руку и мило защебетала. Бабушка даже издала смешок.

Когда Зара начала накрывать на стол, Оксанка порылась в сумке и протянула бабушке коробку шоколадных конфет, которая поблескивала так же, как и сама Оксанка. Зара засунула нагреватель в кастрюлю с водой. Оксанка подошла к ней и протянула пакет:

— Тут всего понемногу.

Зара воспротивилась. Пакет оказался довольно весомым.

— Возьми. Или, минутку, — Оксанка вытащила из пакета бутылку, — это джин. Пробовала ли бабушка когда-нибудь раньше джин? Наверняка, это впервые.

Она достала с полки рюмочки для водки, наполнила и отнесла одну из них бабушке.

Бабушка понюхала напиток, скривила лицо, засмеялась и опрокинула содержимое рюмки.

Зара последовала ее примеру. Горло обожгло, во рту остался горьковатый привкус.

— Из джина можно сделать напиток джин-тоник. Я часто делаю его для наших клиентов. Would you like to have something else, Sir? Another gin tonic, Sir? Noch einen?[3]

Оксанка расторопно поставила рюмки на поднос и стала их разносить. Шутливость Оксанки передалась Заре, она стала изображать, что подает Оксанке на чай, одобрительно кивать, указывая на предлагаемые ею напитки, и смеялась над ее выходками так же, как прежде.

— Ну, вот, заставила тебя посмеяться, — Оксанка присела, запыхавшись от движения.

— Помнишь, как много мы с тобой смеялись?

Зара кивнула. В кастрюле вокруг спиральки начали образовываться пузырьки. Дождавшись, когда вода закипела, она вытащила нагреватель из кастрюли, достала с полки банку с чаем, налила кипяток в заварной чайник, куда бросила заварку, и отнесла чашки на стол. Оксанка могла бы заранее предупредить, что придет в гости. Зара успела бы приготовить угощение, нашла бы, чем побаловать ее, и могла бы выйти к Оксанке в другом виде, а не в домашнем халате и старых тапочках.

Оксанка набросила лисью горжетку на стул таким образом, что голова лисицы осталась на ее плечах, а остальной мех обвил спинку стула, и села за стол.

— Это настоящие, — сказала она и постучала ногтями по серьгам. — Настоящие бриллианты. Видишь, как хорошо можно на Западе заработать. А ты обратила внимание на мои зубы? — Оксанка изобразила улыбку. Зара только теперь поняла, что пломбы на передних зубах незаметны.

Зара помнила эти «Волги», они мчались мимо на бешеной скорости и вырывались вперед на красный свет. Теперь у Оксанки была такая же. И свой водитель. И еще охранник. Золотые серьги с крупными бриллиантами. И ослепительно белые зубы.

В детстве Оксанка и Зара едва не попали под подобную «Волгу». Они возвращались домой из кино и шли по пустынной дороге. Зара выкопала из своего кармана синевато-серую затвердевшую жвачку, срок годности которой давно истек. И тут появилась машина. Они услышали звук, но не видели саму «Волгу», так как она внезапно вырулила из-за угла, возникнув прямо перед ними, и также бесследно исчезла. Она была от них на расстоянии пальца. Дома Заре пришлось подпилить ноготь указательного пальца. Она сломала его о шину выскочившей машины, другой ноготь вывернулся и отделился от мяса. Он кровоточил. В их коммуналке жила семья, чья дочь попала под черную «Волгу». Милиционер козырнул и сердито сказал, что ничем помочь не может. Так уж заведено. Это правительственные машины, что с ними поделаешь? Вдобавок еще семью обругали и велели убираться домой. Поэтому Зара не хотела рассказывать матери о происшедшем, но та заметила вывернутый ноготь и кровоточащий кончик пальца. Она не поверила бы в любые объяснения, сразу поняв, что это ложь. Когда Зара сказала, что черная «Волга» едва не наехала на них, мама ударила ее. Она также захотела узнать, видели ли их сидевшие в машине.

— Не думаю. Она пронеслась так быстро.

— Не остановилась?

— Нет, конечно.

— Никогда, никогда не подходи близко к такой машине. Сразу беги, едва ее увидишь. Все равно, где бы это ни было. Беги сейчас же домой.

Зара поразилась. Сразу так много слов из уст матери. Это не часто случалось. Ей было безразлично, что мать ударила ее, но эта вспышка в глазах! Она была такой яркой. Материнское лицо свидетельствовало о сильном гневе, хотя обычно ничего не выражало. В ту ночь мать не спала, сидя у кухонного стола и глядя прямо перед собой. После этого случая она по вечерам выглядывала в окно из-за занавесок, будто боялась, что около дома поджидает черная «Волга» с приглушенным мотором. Затем стала просыпаться по ночам и смотреть на спящую дочь. Подходя к окну, она выглядывала наружу. Вновь укладываясь спать, она оставалась в напряжении, пока не засыпала, если вообще засыпала. Иногда она простаивала за занавеской до самого утра, глядя на улицу. Как-то Зара проснулась, подошла к матери и потянула ее за подол ночной рубашки.

— Никого там нет.

Мать не ответила, лишь высвободила рубашку из ее рук.

— Мама, Ленин нас защищает, нам ничего не надо бояться.

Мать смолчала, она повернулась и долго смотрела на Зару и одновременно куда-то мимо, по своей привычке. Так, будто за спиной Зары находилась другая Зара, и мать смотрела на стоящую позади. Тьма распространялась вокруг, мерно стучали часы, казалось, что ступни ног сроднились с выщербленными половыми досками, слились с выемками в них, прилипли к ним всей кожей. Эта связь нарушилась, когда мать потянула Зару и уложила под одеяло, не говоря ни слова.

Зара слышала рассказы про Берию. И про черную машину, которая выискивала подходящих молоденьких девушек, по ночам объезжала улицы и, найдя, останавливалась возле них. После того о девушке обычно ничего больше не было слышно. Поэтому черная правительственная машина всегда остается черной правительственной машиной.

И вот Оксанка — далекая кинозвезда, выходя из черной «Волги», помахала Заре, разрезая воздух длинными красными ноготками и милостиво и широко улыбаясь, как сходящая с океанского лайнера особа «голубой крови».

— Это твоя машина? — спросила Зара.

— Моя машина в Германии, — засмеялась Оксанка.

— У тебя, значит, есть своя машина?

— Конечно! На Западе у всех есть свои машины.

Оксанка красиво скрестила ноги. Зара, напротив, спрятала свои под стул. Фланелевая подкладка тапочек была, как всегда, сырой, как в давние времена подкладка Оксанкиных тапочек цвета розовой промокашки, когда они вместе заполняли ученические дневники, сидя за этим самым столом с вечно выпачканными чернилами пальцами.

— Меня не интересуют машины, — сказала Зара.

— Но на них можно поехать куда угодно. Только представь себе!

Зара подумала о том, что мама скоро вернется с работы и увидит перед их домом черную «Волгу». Бабушка не видела машину, так как сидела на своем обычном месте, а из ее окна улица не видна. Да ее и не интересовала жизнь улицы, в отличие от тех бабушек, которые сидели на завалинках. Ей было достаточно неба.

Когда Зара проводила Оксанку обратно до машины, та сказала, что крыша дома ее родителей больше не протекает, она отремонтировала ее.

— Ты заплатила за это?

— Да, в баксах.

Прежде, чем сесть в машину, Оксанка дала Заре брошюру продолговатого формата, с плотной блестящей бумагой. С обложки улыбалась женщина, чьи неестественно белые зубы сверкали.

— Это рекламный проспект.

— Рекламный проспект?

— Да, отелей так много, что это необходимо. Тут есть еще. В них я не была, но и туда с удовольствием берут на работу русских. Я могу достать для тебя заграничный паспорт, если хочешь.

Ожидавшие Оксанку мужчины завели мотор, и девушка уселась на заднее сиденье.

— В том пакете — колготки, такие же, как эти, — с сияющей улыбкой Оксанка показала на свои ноги, выставив их из дверцы машины. — Пощупай.

Зара протянула руку и слегка погладила девушку по ноге.

— Прикольно, правда? — засмеялась та. — Завтра я опять загляну. Тогда еще поболтаем.

1992, Западная Виру

В КАЖДОМ СТУКЕ НОЖА СЛЫШИТСЯ ИЗДЕВКА

Из-под льняного полотенца выглядывали ноги девушки, все в синяках. Прежде колготки скрывали их, но теперь ноги и руки были открыты, еще влажные после ванны, покрытые гусиной кожей. Продольный шрам на груди прикрывало полотенце. Алиде почувствовала отвращение. Девушка, стоявшая в дверях кухни, после купания показалась моложе, кожа ее походила на мякоть только что разрезанного коричного яблока. С волос на пол капала вода. Аромат вымытой молодой кожи распространился по комнате и заставил Алиде на миг пожалеть о бане, которая сгорела год назад. Она избегала взгляда девушки, изучая проходившие по стене трубы Бергмана, они еще были вполне пригодными. Она слегка постучала тростью по зеленой трубе и заодно стерла паутину.

— Там на столе настойка подорожника. Она заживляет кожу.

Девушка не двинулась с места, она попросила покурить. Алиде указала тростью в сторону тумбы с приемником и попросила зажечь ей одну «Приму». Девушка зажгла две сигареты и вернулась на порог. Капли с волос попадали в ту же самую лужицу.

— Садись на диван, милочка.

— Он намокнет.

— Не намокнет.

Зара присела на краешек дивана и свесила голову, чтобы вода капала на пол. По радио президент говорил о выборах, и Алиде переключила канал. Соседка сказала, что пойдет голосовать, но Алиде не собиралась.

— У вас не найдется краски для волос?

Алиде покачала головой.

— А тушь или чернила?

— Нет, кажется, нет.

— Копировальная бумага?

— Тоже нет.

— Что же мне делать?

— Думаешь, тогда тебя будет трудно узнать?

Она не ответила, лишь слегка кивнула.

— Что, если я принесу тебе чистую ночную рубашку и мы сядем ужинать?

Алиде затолкала «Приму» в пепельницу, вытащила из ящика комода ночнушку в красно-белых цветах и оставила девушку переодеваться. На кухне послышалось звяканье стекла. Настойка подорожника, видимо, пригодилась. Вскоре за окном потемнело, и Алиде проверила, не осталось ли щелки между занавесками. Вроде, нет, лишь нижний край слегка шевелился. Воду, оставшуюся после купания, она отнесет во двор, чтобы вылить, завтра. Шуршание мыши в углу заставило Алиде вздрогнуть, но рука ее была уверенной, когда она стала надписывать даты на банках с салатами. К некоторым из них прилипли обрывки газетной бумаги, она прочитала: «… лишь 18 процентов преступлений за этот год раскрыто» — и поставила на этой банке отметку как о самой неудачной порции консервов. Сообщение о первых предприятиях по секс-бизнесу в столице она сопроводила отметкой как о самых удавшихся.

Чернила высыхали, Алиде сэкономила их, чтобы хватило на бумагу с текстом: «В первые дни проблему создал залетевший внутрь мушиный рой, который нужно было выдворить из магазина». Бумага кончилась, Алиде сдалась, она вынула из ручки стержень и положила его в посудину вместе с другими пустыми. Даты были помечены дрожащей рукой. Позже ей надо будет продолжить. Хотя готовые консервные банки она поставила в кладовку без особых затруднений, в груди не переставало колоть. Завтра надо отделаться от этой девицы. Утром соседка принесет молоко и они вместе пойдут в церковь за пакетами с гуманитарной помощью. Алиде не хотелось бы оставлять непрошеную гостью одну в доме. Кроме того, если соседка увидит ее, по деревне пойдут сплетни, это неизбежно. Если даже у девицы и существовал муж, складывалось впечатление, что такого гостя не следует впускать в свой дом.

Алиде вдруг заметила на столе в кухне кусок колбасы, купленной накануне, и вспомнила про муху. Колбаса теперь, разумеется, пропала. Муха залетела, по мнению Алиде, именно в тот момент, когда во дворе обнаружилась девица. Какая же она глупая! И старая! Она уже не в состоянии справиться сразу с несколькими проблемами. Алиде собралась было выбросить колбасу, но переменила решение и рассмотрела ее тщательней. Обычно мухи устают от яйцекладки так, что в изнеможении тут же и ложатся, расправив крылья. Однако ни мухи, ни яиц не было видно. Но когда она приподняла обертку, под ней обнаружилась пошатывающаяся и хищно двигающаяся особь. Алиде почувствовала тошноту. Она схватила колбасу и начала нарезать ее на бутерброды для девушки. Руки у нее тряслись.

Девушка привела себя в порядок и вышла на кухню. Во фланелевой ночной рубашке она выглядела еще моложе.

— Я никак не пойму, откуда ты знаешь эстонский?

— А что тут странного?

— Ты ведь не из наших краев. И даже не из Эстонии.

— Нет, я из Владивостока.

— И вдруг очутилась здесь.

— Да.

— Весьма интересно.

— Правда?

— Да. Такой старый человек, как я, не может знать, что во Владивостоке открыли школы, где изучают эстонский. Здорово времена меняются!

Зара заметила за собой, что снова ковыряет в ухе. Она опустила руки вниз и затем положила их на стол рядом с тазиком с помидорами. Самый большой из них был размером с кулак, а самый маленький — с ложку, каждый из них едва не лопался от спелости, из трещин тек сок. Поведение женщины менялось, и Зара не могла предположить, к чему приведут сказанные ею слова или поступки. Алиде села, потом встала, вымыла руки, принялась хлопотать, снова вымыла руки в той же воде, вытерла их, просмотрела банки и тетрадь с рецептами. Она очищала от кожуры, нарезала, снова мыла руки — непрерывная деятельность отвлекала внимание, трудно было понять, о чем она думает.

Сейчас каждая фраза Алиде становилась своего рода обвинением. Когда она накрывала на стол, каждое ее слово и даже звон тарелок и стук ножей звучали издевкой. От каждого такого звука Зара вздрагивала. Надо было постоянно обдумывать, что сказать, вести себя как приличная девочка, которой можно доверять.

— Муж обучил меня языку.

— Муж?

— Да, он родом из Эстонии.

— Ого!

— Из Таллина.

— И теперь ты хочешь туда поехать? Чтобы он наверняка нашел тебя?

— Нет!

— Зачем же тогда?

— Мне необходимо уехать отсюда.

— Ты, конечно, можешь попасть в Россию. Через Валгу или Нарву.

— Туда мне ехать нельзя. Мне надо попасть в Таллин. И затем пересечь границу.

Дело в том, что мой паспорт остался у мужа.

Алиде наклонила пузырек с сердечным лекарством, распространился запах чеснока, она налила ложечку вязкого лекарства на меду и отнесла пузырек обратно в холодильник. Надо будет приготовить еще такое же, может быть, более сильное, положить побольше чеснока, она так ослабла. Ножницы, которыми она нарезала перья лука в картошку, казались тяжеленными, зубы не справлялись с хлебом. У девицы недобрый взгляд. Алиде взяла соленый огурчик, отрезала кончик и, нарезая его на кусочки, стала засовывать их в рот. В горле помягчело, голос стал гибким, управляемым.

— Твой муж, видать, особенный человек.

— Да.

— Я что-то раньше не слышала о таком эстонце, который ездил бы искать жену во Владивостоке и обучал ее эстонскому. Мир на самом деле изменился!

— Паша — эстонский русский.

— Паша? Ну, наконец-то. Но я не слышала, чтобы русские из Эстонии ездили искать жену во Владивостоке и обучали ее эстонскому. Так, значит, было в твоем случае? Хотя обычно русские в Эстонии говорят по-русски и тогда их жены тоже обучаются русскому, они так и щелкают словами, будто такт отбивают. От каждого словечка лишь шелуха отскакивает, как от семечек.

— Паша — особый человек.

— Вот уж, действительно. И Зара просто счастливица. Почему же он взял жену из Владивостока?

— Он там работал.

— Работал?

— Да, работал.

— Тогда как обычно приезжают из России сюда, а не наоборот. Касается ли дело работы или чего-то другого.

— Он — особый человек.

— Настоящий принц. Так и слышится. Да еще повез тебя на каникулы в Канаду.

— На самом деле мы познакомились в Канаде. Я поехала туда работать официанткой, я уже рассказывала об этом, и там встретила его.

— А потом вы поженились, и он сказал, что тебе больше не придется работать официанткой.

— Что-то в этом духе.

— Ты уже можешь книгу написать на эту тему, этакая романтическая история.

— Нет.

— Путешествия, машины, гламур. Многие девушки хотели бы иметь такого мужчину.

1991, Владивосток

В ШКАФУ — ЧЕМОДАН БАБУШКИ, А В ЧЕМОДАНЕ — ЕЕ СТЕГАНКА

Зара спрятала полученные от Оксанки рекламные проспекты в шкаф, в особую сумку со своими вещами, так как не знала, какого мнения была бы мама об этом деле. Насчет бабушки можно не беспокоиться, она не перескажет матери, о чем говорила Оксанка. Но все же о визите подруги придется упомянуть, потому что женщины из их коммуналки все равно насплетничают. Они захотят узнать, какие гостинцы принесли и каждой надо будет поднести по глотку джина. Мама тоже, наверное, обрадуется гостинцам. Но будет ли она рада, узнав, что Заре найдется работа в Германии? Поможет ли, если Зара сумеет рассказать, сколько долларов она смогла бы посылать домой? Что, если долларов будет ужасно много? Завтра ей надо будет спросить у Оксанки, какую сумму можно осмелиться пообещать. Надо будет выяснить еще и другие подробности. Сможет ли она экономить так, чтобы накопить денег на пять лет вперед? Чтобы она могла пойти учиться и получить образование. Удастся ли ей экономить и при этом посылать деньги домой? А если она пробудет там недолго, скажем, всего полгода, сможет ли она и за это время достаточно сэкономить?

Зара засунула в сумку также и подаренные Оксанкой колготки. Если мама увидит, она тут же их продаст, сказав, что дочери такие не нужны. Бабушка на минутку отвлеклась от разглядывания неба.

— Что там у тебя такое?

Зара показала плоский пакет. Это был прозрачный пластиковый пакет, внутри которого находилось блестящее, цветное, вклеенное в картон фото длинноногой женщины с ослепительными зубами. В картоне было небольшое оконце, через которое виднелись колготки. Бабушка повертела пакет в руках. Зара хотела открыть его, чтобы показать колготки бабушке, но та отказалась. Зачем же смотреть понапрасну, еще могут порваться в ее грубых руках. И неизвестно, можно ли будет поднять петли на таких роскошных колготках.

— Спрячь их, — приказала бабушка и добавила, что шелковые чулки в ее молодые годы тоже были твердой валютой.

Зара обернулась к шкафу и решила запрятать колготки и брошюры в свою сумку, на самый низ. Она вытащила сумку из шкафа, поставила на пол и начала все из нее вытаскивать. В шкафу всегда лежали их упакованные дорожные сумки. Одна мамина, другая бабушкина и третья ее, Зары. На случай пожара. Бабушка сама упаковывала их и иногда проверяла по ночам, поднимая такой шум, что Зара просыпалась. По мере того как внучка росла, бабушка заменяла в ее сумке одежду на новую и убирала ту, которая на нее уже не лезла. В сумке также были все важные документы и куртка, в швы которой зашиты лекарства и деньги. Лекарства через определенные промежутки времени заменяли на более свежие. И еще иглы, мотки ниток, пуговицы и булавки. Вдобавок в бабушкиной сумке лежала потрепанная, от времени ставшая серой, стеганка. Наполняющая ее вата стала твердой и свалялась, тогда как идущая сверху вниз простежка сохранила целостность и напоминала частотой колючую проволоку, что являло странный контраст с этой старой вещью.

В детстве Зара думала, что бабушка не видит ничего другого, кроме светлевшего в окне неба, не замечает, что происходит вокруг, но когда однажды сумка случайно свалилась с полки и при ударе об пол раскрылись ее замки, бабушка мгновенно встрепенулась, как молодая девушка, и рот ее вдруг приоткрылся, словно крышка консервной банки. Стеганка, которую Зара раньше не видела, вывалилась на пол. Бабушка все сидела на своем месте перед окном, но взгляд ее остановился на Заре, проникнув внутрь нее, и Зара не могла понять, отчего ей стало стыдно, причем стыдно не так, как если бы она поскользнулась или неверно ответила в школе.

— Убери ее, — велела бабушка.

Когда мама пришла домой, Зара уже закрыла сумку и заклеила скотчем. Но замки починить так и не удалось. Зара использовала их в своих играх, сделав из них сережки для куклы. В детстве это было одно из значительных происшествий, но, повзрослев, Зара так и не поняла, что, собственно, случилось. Только после этого у бабушки и внучки появились общие дела. Бабушка начала подключать Зару во время сбора урожая к работам по консервированию. Мама работала, и у нее никогда не находилось времени поливать или пропалывать их огород. Зара и бабушка вдвоем ухаживали за ним, и в это время бабушка рассказывала истории из того, другого мира, на другом языке.

Впервые Зара услышала его, когда проснулась ночью оттого, что бабушка разговаривала у окна сама с собой. Зара разбудила маму и сказала, что с бабушкой беда. Мама сбросила одеяло, надела шлепанцы и уложила Зару в постель, ни слова не говоря. Зара подчинилась. Разговор матери с бабушкой звучал странно, бабушка произносила незнакомые слова. Сумки лежали на полу раскрытые. Мать потрогала бабушкину руку, потом лоб и дала ей воды и «Валидол», которые бабушка приняла, даже не глядя на нее, но в этом не было ничего удивительного — бабушка никогда ни на кого не смотрела, всегда — мимо. Мать собрала сумки, спрятала их в шкаф и обняла бабушку за плечи. Обе молча сидели, будто всматриваясь в темноту ночи.

На следующий день Зара спросила у мамы, о чем говорила бабушка и на каком языке.

Мать попыталась уклониться от ответа, занятая приготовлением чая и бутербродов, но Зара продолжала настаивать. Тогда мать сказала, что бабушка говорит на эстонском, повторяет слова одной и той же известной эстонской песни, она становится немного слабоумной. Мама все же произнесла название песни: «Emazuda»[4]. Зара запомнила его. Когда мамы не было дома, она подошла к бабушке и сказала ей — Emazuda! Бабушка впервые поглядела ей прямо в глаза, и Зара почувствовала, как этот взгляд проникает во все ее существо, как горло начало сжиматься, потом глаза бабушки спустились вниз, от горла к сердцу, и сердце сжалось, потом от сердца к животу, и живот скрутило, потом к ногам, которые задрожали, от ног — к ступням, и в них закололо. Зару кинуло в жар, а бабушка улыбнулась. Эта улыбка стала началом их совместной игры, которая становилась от слова к слову все более захватывающей, зацветала как желтые цветы, раскрывающиеся в сумраке. То слышалось затейливое шипение наподобие граммофонной иглы, то, казалось, звуки раздаются под толщей воды. В тишине и шепоте вырастал их язык. Это была их общая тайна, общая игра.

Когда мама хлопотала по хозяйству, бабушка сидела на стуле, а Зара брала какие-то вещи или игрушки или же касалась каких-то предметов, и бабушка произносила их название по-эстонски беззвучно, одними губами. Если слово было неправильным, Зара должна была заметить это. Если она не догадывалась, то оставалась без конфетки. Если же ловила свою ошибку, во рту у нее делалось сладко.

Маме не нравилось, что бабушка дает девочке сладкое просто так. Хотя она и замечала это, ей некогда было вмешаться за исключением нескольких случаев. Поэтому Зара могла беспрепятственно произносить красивые слова, и ее рот наполнялся сладостью. Во время работы с бабушкой в огороде она слушала необычные истории о каком-то кафе там где-то, в котором можно было получить выпечку из песочного теста с ревенем и пышными взбитыми сливками, кафе, в котором подавали шоколадные пирожные «морапе» с кремом внутри, тающие во рту, а в саду благоухал жасмин, слышалось шуршание немецких и не только немецких, но также эстонских и русских газет. На мужчинах были галстуки и запонки, на женщинах — очаровательные шляпки, на некоторых щеголях — теннисные туфли и темные костюмы. Ветерок приносил из студии, где отсняли фото, запах магнезии. А воскресный концерт во время гуляния по набережной! Журчание сельтерской воды в парке! Разгуливающий по ночам на дороге призрак принцессы замка Колувере. В зимние вечера у горящего камина малиновое варенье на французском хлебе, запиваемое холодным молоком! Морс из красной смородины!

Зара снова упаковала свою сумку, положила все вещи поверх колготок и рекламных брошюр отелей, закрыла ее и поставила на прежнее место в шкафу. Зимой невозможно было плотно закрыть окна, их старались законопатить всем, чем только возможно. Бабушке надо было видеть небо и ночью, даже когда совсем ничего не было видно. Она говорила, что здесь небо — то же самое, что и у нее дома. Большая Медведица была для нее особенно важной, она была той же, что дома, только бледнее, иногда ее приходилось долго разыскивать. У бабушки легко можно было вызвать улыбку с помощью Медведицы. Заре достаточно было указать на нее и назвать. Ребенком Зара не понимала, отчего это так, лишь позже она поняла, что бабушка считала Виру своей родиной. Бабушка там родилась, так же, как и мама. Потом начались голод и война, которая забрала дедушку, и им пришлось бежать от немцев. Они прибыли во Владивосток, где была работа, больше еды, и они остались здесь.

— Как по-твоему, это плохо, если я поеду работать в Германию? — спросила Зара у бабушки. Бабушка даже не повернула головы.

— Это тебе надо спросить у твоей мамы.

— Она ведь ничего не скажет. Она никогда ни о чем не скажет. Если она не хочет, не скажет. Если даже захочет, тоже не скажет.

— Твоя мама — немного скупа на слова.

— Она — немая.

— Ну-ну, — упрекнула бабушка.

— Я думаю, что ей без разницы, здесь я или где-то в другом месте.

— Это не так.

— Не защищай ее.

Зара отхлебнула чай, он попал не в то горло, и она так закашлялась, что из глаз брызнули слезы. Она бы поехала. Перестала хотя бы слышать шуршание маминых тапочек. И у других мамы в детстве попадали под бомбежку, но тем не менее они говорили с детьми, хотя бабушка и уверяет, что бомбежка может испугать ребенка до того, что он сделается тихим. Почему именно ее маме нужно было принадлежать к числу тех, кого бомбежка так напугала? Зара бы поехала. Она бы привезла бабушке кучу денег и, главное, бинокль. Интересно, что сказала бы мама, когда бы дочь вернулась с полным чемоданом денег и заплатила за свою учебу, стала через какое-то время врачом и купила им собственную квартиру. У нее появилась бы своя комната, где можно спокойно заниматься, готовиться к экзаменам. У нее была бы западная прическа и на ногах блестящие колготки, которые она меняла бы каждый день, а бабушка могла бы высматривать в бинокль свою Медведицу.

1992, Западная Виру

ЗАРА ПРИДУМЫВАЕТ ПЛАН ПОБЕГА, АЛИДЕ РАССТАВЛЯЕТ ЛОВУШКИ

Зара проснулась от домашнего запаха вареных свиных ушей, проникающего из кухни. Она даже подумала вначале, что находится во Владике: знакомо звякала крышка кастрюли над кипящей водой, знакомым был запах хряща, у нее даже слюнки потекли, но тут из подушки вылезло перо и укололо щеку. Зара открыла глаза и увидела угол чужого ворсистого ковра. Она была в доме у Алиде. Обои на стене пузырились, на стыках покосились и разошлись. Между ковром и обоями вилась тонкая паутина, в которой застряла мертвая муха. Зара подвинула пальцем ковер, под ним зашевелился паук. Она чуть было не пришлепнула паука ковром и не прикончила его, но вдруг вспомнила, что убить паука означало навлечь смерть собственной матери. Она поправила ковер.

Голове Зары стало легко после стрижки, казалось, что кожи коснулась весна, контрастируя с глухой, закрывающей шею фланелевой ночной рубашкой. Носки, пропитанные спиртом, которые прошлым вечером неприятно холодили ноги, теперь стали теплыми, запах мыла еще ощущался в носу. Зара улыбнулась. Из-за занавески проглядывал солнечный луч, и занавеска была именно такой, какой она ее себе представляла. Ей постелили на диване в передней. Задняя комната была так наполнена травами и овощами, разложенными для просушки, что в ней не оставалось места, чтобы лечь. Пол, кровати, полки и столы были накрыты газетами и сверху заполнены календулой, полевым хвощом, мятой, тысячелистником и тмином. На стенах висели мешки с нарезанными ломтиками сушеных яблок и с сухарями из черного хлеба. Маленькие столики перед окном были заставлены выдерживающимися на солнечном свету настойками. Одна из банок как будто бы бродила, Зара невольно отвернулась.

Воздух в этой комнате был настолько тяжелым, что в ней вряд ли удалось бы заснуть. Алиде постелила себе на половике перед дверью в заднюю комнату, осторожно сдвинув овощи и освободив на полу для себя пустое местечко. Хотя Зара предлагала лечь там, говоря, что это место больше подойдет ей, Алиде не согласилась, вероятно, боясь, что та будет во сне ворочаться и помнет травы. Запах лекарств чувствовался даже в передней комнатке, но не сильно. Там было несколько пустых банок и на гвоздях возле печи висело несколько сеток чеснока. К радиотумбе были прислонены подушки. Кружева замусоленных белых наволочек пожелтели, но сами подушки белели в сумрачной комнате. Перед тем как пойти спать, Зара тайком посмотрела на них. На каждой были вышиты именные знаки, ни на одной подушке не было одних и тех же.

Дверь в кухню, где доваривались свиные ушки, была закрыта, но радио работало так громко, что слышалось в комнатке Зары. По радио рассказывали, как год назад упала Варшавская радиомачта. «Это самое высокое сооружение всех времен достигало в высоту шестьсот двадцать девять метров». Зара подскочила в постели. Сердце у нее забилось.

— Алиде?

Не получив ответа, Зара выглянула в окно, ожидая увидеть там черную «Волгу» или «BMW». Но во дворе не оказалось ничего необычного. Она напрягла слух, чтобы уловить что-то настораживающее, но слышала лишь шум своей крови, радио, тиканье часов и еще скрип досок пола, когда она стала красться к кухонной двери. Не сидят ли там за столом Паша и Лаврентий и преспокойно пьют чай? Поджидают ли они ее? Это как раз в их духе, дать ей спокойно проснуться и прийти на кухню, ничего не подозревая. Разве это не было бы, по их мнению, чертовски блестящим ходом? Они бы сидели, опираясь на край стола, курили и перелистывали газеты. И ехидно заулыбались бы, как только Зара войдет в кухню. Алиде заставили бы сидеть тихо между ними, старую женщину, слезящиеся глаза которой были бы расширены от страха. Хотя и трудно было представить Алиде с таким выражением лица. Зара открыла дверь. Она поддалась с трудом, издавая скрип. К счастью, кухня оказалась пустой. Никаких следов Паши и Лаврентия. На столе лежала тетрадь Алиде с рецептами, раскрытая газета и несколько бумажных крон. Кастрюля со свиными ушками кипела, исходя паром. Пол перед тазом для умывания был мокрым, сам тазик пустым, так же как ванна, которая была доверху наполнена ведрами и ушатами. Алиде нигде не было видно. Вдруг входная дверь скрипнула и девушка замерла, глядя на нее. Не они ли пришли?

Вошла Алиде.

— Здравствуй, Зара. Удалось, наверно, поспать всласть.

Алиде поставила на пол ведро с водой.

— Что это такое? Что ты сделала с волосами?

Зара села за стол и тряхнула головой. Щетина кололась, шею холодило.

Рядом с сахарницей лежали ножницы. Она схватила их и начала состригать ногти. На клеенку падали обрезки ногтей, будто красноватые половинки луны.

— Мы, конечно, придумаем, как покрасить твои волосы. Ревень придает красноватый оттенок.

— Все равно.

— Оставь свои ногти в покое. У меня где-то есть пилка. Приведем их в порядок.

— Не надо.

— Зара, не бойся, твой муж не найдет тебя здесь. Да и как бы он смог? Ты ведь можешь быть где угодно. Выпей кофе и успокойся. По утрам я варю настоящий кофе.

Алиде наполнила чашку девушки из гейзерной кофеварки и начала вынимать свиные ушки на тарелку с помощью шумовки, иногда поглядывая на то, что Зара делает с ножницами. Покончив с «маникюром», Зара стала размешивать ложкой желтоватый сахар. Кончики пальцев были на ощупь чистыми и голыми. Успокаивающе действовали шум холодильника и похрустывание сахара. Нужно ли ей постараться выглядеть как можно более спокойной? Или рассказать, каков на самом деле Паша? Что лучше подействует на Алиде и вызовет ее расположение, чтобы она захотела помочь? Или лучше забыть о Паше на некоторое время и сосредоточиться на Алиде? Во всяком случае, надо обдумать все более трезво.

— Они всегда находят.

— Они?

— Муж мой, то есть.

— Очевидно, это не первая попытка убежать?

Ложка Зары перестала мешать сахар и застыла.

— Можешь не отвечать.

Алиде принесла и поставила на стол тарелку со свиными ушками.

— Хочу сказать, что ты в слишком плохом состоянии для того, чтобы быть чьей-то наводчицей.

— Наводчицей?

— Не прикидывайся, милая. Этакий цыпленок, которого посылают обычно, чтобы проверить, что есть в доме ценного. Или их еще оставляют лежать посреди шоссе якобы раненными. Чтобы машина остановилась, и — капут! Прощай машина! Тебе бы явиться сюда после того, как моя дочь приедет.

Алиде замолчала и начала накладывать еду на тарелки, поглядывая искоса на Зару. Она явно ждала, что Зара задаст ей вопрос. Не таился ли в ее речи какой-то подвох? Зара напрягалась при словах Алиде, но ничего особенного не смогла придумать в ответ. И потому она ввернула легкий вопрос:

— То есть как?

Алиде не сразу ответила. Очевидно, она ждала от Зары другой реакции.

— Кроме того, подобных гостей и в деревне хватает, все хотят знать, что в доме припасено. Но я прячу большую часть в молочные бидоны. На виду оставляю лишь пару пакетов кофе. Я не к тому клоню, что в этих бидонах хранится что-то ценное, они пустые, немного муки и макарон ждут, когда дочь заедет. И тогда старенькую маму немножко побалуют.

Зара продолжала помешивать чай ложкой, которая стала бесформенной из-за прилипшего к ней сахара, пытаясь обдумать, что крылось за словами женщины.

— Я просила всего привезти.

И тут Зару осенило. Машина! Дочь Алиде приедет на машине?

— Она приедет на своей машине. Талви обещала привезти новый телевизор вместо старого «Рекорда», что ты на это скажешь? Странно, что теперь появилась возможность провозить эту технику через границу, и притом запросто.

Зара положила себе на тарелку свиное ушко. Нож со стуком ударялся о тарелку и вилка медленно поддевала кусочки. И все время она промахивалась, вилка звякала, руки сжимали приборы, — ей надо бы проделывать это медленнее, не то женщина догадается, что она пытается скрыть дрожание рук. Нельзя казаться слишком воодушевленной, надо одновременно есть и говорить, жевание выравнивает голос.

Зара спросила, куда Талви отправится отсюда, поедет ли прямо в Таллин. Не могла бы Зара доехать с ней до ближайшего городка — кстати, какой это? Ей нельзя ехать поездом или автобусом, так как ее муж сразу узнает, а также милиция. Алиде заметила, что у них в Виру теперь полиция, но Зара все пыталась объяснить, что ей нужно доехать до столицы тайно, если кто-то ее увидит, на том все и закончится.

— Мне нужно только, чтобы меня подбросили до Таллина, и все.

Алиде наморщила лоб. Плохой знак, но Зара больше не могла остановиться, голос ее стал взволнованным, она путалась в словах, перепрыгивала через одни и потом возвращалась, чтобы озвучить пропущенные. Подумать только, машина! Это решило бы все ее проблемы. Когда приедет Талви?

— Скоро.

— Как скоро?

— Может, в эти два дня.

Если Паша не подоспеет раньше, Зара сможет проникнуть в Таллин с помощью Талви. Потом надо будет подумать, как ей дальше попасть в Финляндию, может, в гавани попытаться спрятаться на грузовике, или еще где-нибудь. Как Паша перевозил людей через границу? Багажники автомашин на границе открывали, она знала. Это должен быть грузовик, причем финский, финны всегда легче пересекают границу. Паспорт она не сможет раздобыть, разве что украсть у какой-нибудь финки, ее ровесницы. Одна она не сможет это проделать, слишком трудно. Но прежде всего надо попасть в Таллин. Для этого необходимо, чтобы Алиде встала на ее сторону. Как ей это сделать, как развеять сомнение Алиде, недоверчиво сморщившей лоб? Заре надо успокоиться, забыть о Талви и ее машине хотя бы ненадолго и не провоцировать Алиде своей чрезмерной заинтересованностью. Всевозможные варианты теснились в ее голове, возникали и отвергались, она не могла оценить их, сравнить, взвесить.

В висках стучало. Надо попробовать глубоко дышать, выглядеть такой, кому можно доверять. Такой девушкой, которые нравятся пожилым людям. Постараться быть вежливой, милой, воспитанной, услужливой, но у нее же теперь лицо шлюхи и манеры шлюхи, хотя стрижка волос наверняка чем-то помогла. Черт побери, ей это не удастся.

Зара остановила взгляд на кофейной чашке Алиде. Если как следует сосредоточиться на каком-то предмете, сможешь лучше отвечать на любые вопросы. В желтой керамике встречались черные трещинки, похожие на паучьи лапки, прозрачная поверхность старинной чашки напоминала молодую кожу. Низкая, изящной формы, она относилась к другому миру, как и вся кухня с ее предметами и вещами, которую отличала утонченность прошлого века. Зара не заметила в шкафу другой посуды, относившейся к той же серии, хотя, конечно, не могла знать обо всей посуде Алиде, лишь о той, что на виду. Алиде пила из нее кофе, молоко, воду, в промежутках лишь споласкивая чашку. Это была несомненно собственная чашка Алиде. Зара смотрела на трещинки на ней и ждала следующего вопроса. Алиде направилась к тазику с помидорами.

— В этом году хороший урожай.

Зара наклонила голову в сторону тазика. Среди помидоров разгуливала муха. Алиде прикончила ее.

— Они откладывают яйца лишь в мясе.

Алиде все еще была настороже. Она попыталась вызвать интерес к Финляндии, но нет, девочка больше не проявляла любопытства в отношении ее дочери и электроники. Вилка стучала о тарелку, рот тщательно разжевывал ушко, чашка с кофе позвякивала, шумные глотки перекрывали звуки радио, иногда девочка проводила рукой по колючей макушке. Грудь вздымалась. Только разговор о машине заставил ее разволноваться, ни телевизор, ничто другое. Может, девушку они действительно не интересовали либо она была чертовски хитра. Но может ли такая тряпка быть наводчицей? Или воровкой? Воров Алиде различала. У девушки недостаточно проворный взгляд, не такой, как у воров. Скорее это взгляд собаки, которой приходится все время остерегаться нарочно наступающих на ее хвост детей. По выражению ее лица видно, что она затаилась и все время зажата. Воры никогда не бывают такими, даже те из них, кого побоями вовлекли в эту профессию. И упоминание о подарках из Финляндии не вызвало у нее заинтересованности, того выражения, которого ждала Алиде, знакомого жадного блеска в глазах, почтительного дрожания в голосе, ничего такого не было. А может, она хотела украсть машину?

Алиде испытывала девушку и по-другому: оставляя на кухне одну и выходя во двор, она заглядывала в окно, но девушка не кидалась к ее сумке и даже не глядела в сторону валявшихся на столе купюр, хотя Алиде нарочно разбрасывала их на виду и говорила:

— Смотри-ка, здесь двухмесячной давности кроны, у нас больше нет рублей, ты только представь себе!

Она долго болтала о двадцатом июне, дне большой денежной реформы, а потом сунула марки в уголок серванта, но девушка не обратила на них никакого внимания. И пока Алиде рассуждала о падении ценности денег и о том, что рубль превратился в туалетную бумагу, девушка слушала с отсутствующим видом, в промежутках вежливо кивая, иногда подсознательно отмечала какое-нибудь новое для нее слово и тут же упускала его, не реагируя. Позже, когда девушки не было рядом, Алиде приходила проверить и пересчитать деньги. Никто к ним не прикасался. Алиде также намекала на то, какой у нее роскошный лес, но не видела в глазах девушки ни малейшего проблеска заинтересованности. Напротив, оставаясь одна, девушка брала в руки и начинала изучать стоящую на столе старинную сахарницу времен Виру, водила пальцами по ее трещинкам и декору и смотрела сквозь нее на кухню.

Ни один вор не заинтересовался бы сломанной посудой. Алиде снова проделала тот же трюк: оставив девушку одну в комнате, она пошла за водой на колодец. Перед уходом отодвинула занавеску настолько, чтобы со двора наблюдать за действиями гостьи. Зара расхаживала по комнате, потом подошла к шифоньеру, но не открыла его и не стала выдвигать ящики, а прикасалась к нему снаружи, даже приложила щеку к его поверхности, окрашенной в белый цвет. Понюхала стоящие на столе гвоздики, погладила вышитые на черной скатерти маки, ландыши и венки, провела рукой по их зеленым листьям и стала внимательно изучать ткань, как будто хотела научиться вышивать. Если она и была воровкой, то, наверное, самой плохой из представителей этой профессии.

Перед тем как девушка проснулась, Алиде позвонила соседке и сказала, что у нее повысилась температура и она не в силах идти за гуманитарной помощью. И молоко у нее пока есть, Айно может принести его в другой раз. Та хотела было продолжить разговор о Мелис, которая видела в лесу странный свет, это было НЛО, и Мелис потеряла сознание и очнулась лишь спустя несколько часов на той же самой дороге. Мелис не помнила, увозили ли ее в НЛО куда-то или нет. Алиде перебила соседку, сказав, что чувствует себя неважно, ей нужно прилечь, и бросила трубку. В конце концов, у Айно имелось достаточно странностей, над которыми она могла поразмыслить у себя дома. Было ясно, что от девушки надо поскорее отделаться, прежде чем кто-либо из деревенских наведается в гости. И что за чудеса, что она взяла ее в дом переночевать?!

Девушка звучно ела. Щеки горели, своим цветом напоминая коричное яблоко. Мысль о машине заставляла блестеть глаза, хотя девица явно хотела скрыть интерес. Она была плохой актрисой, от этого никуда не денешься. И то, чего она пыталась достичь стрижкой волос, явно не удалось, этот «ежик» привлечет еще больше внимания, чем прежняя прическа. Алиде пошла в чулан, чтобы набрать огурцов. Приготовленный специально для дочери крем затвердевал в шкафу перед набором консервов с огурцами. Это было единственное, что Талви соглашалась увезти с собой в Финляндию. Коже дочери подходил этот крем из календулы, а сама она не научилась его делать. Она никогда не соглашалась взять с собой огурчики, хотя здесь они ей были по вкусу. В багажник машины можно было уместить сколько угодно банок с огурцами, но если Алиде пыталась засунуть их туда незаметно, дочь их выбрасывала. Финны, кажется, не кладут перец при засолке, в том-то и различие.

Собиралась ли притулившаяся на кухне девушка похитить машину дочери или только продолжить на ней свой побег? У Алиде не было ответа на этот вопрос.

Она села за стол и предложила Заре нарезанные кусочками огурцы, в которые добавила укроп и кефир, консервированный салат из огурцов и просто маринованные огурчики.

— В этом году очень много огурцов.

Зара не могла решить, чему отдать предпочтение, и сначала протянула руку к маринованным огурцам, потом к блюду, рука у нее задрожала, и блюдо упало на пол. Звук его падения заставил Зару вскочить со стула, ее руки взметнулись к ушам. Снова она все испортила. Перевернутое эмалированное блюдо лежало рядом с половиком, полосы кефира испещрили серый бетонный пол. К счастью, блюдо оказалось не стеклянное, и она ничего не разбила. Скоро, может, и разобьет, если у нее не перестанут трястись руки. Ей нужно унять эту дрожь и заставить Алиде понять, что времени у нее в распоряжении мало. Та и на этот раз не рассердилась на причиненный Зарой беспорядок, она принесла тряпку и начала спокойно тереть пол. Ничего страшного не случилось, как бы говорила она всем своим видом. Когда Зара сообразила подоспеть на помощь, руки ее все еще тряслись.

— Зара, милая, это всего лишь блюдо для огурцов. Садись за стол и продолжай есть.

Зара повторила, что она нечаянно, но это, видно, не интересовало Алиде, которая прервала извинения девушки.

— Так значит, у твоего мужа водятся деньжата?

Зара так и опустилась на стул. Теперь надо сосредоточиться и мило беседовать с женщиной, не устраивая больше беспорядка в ее доме. Зара, будь приличной девочкой. Не думай, если ты сейчас не в состоянии. Лишь отвечай на вопросы. О машине поговоришь позднее.

— Да, есть.

— И много?

— Много.

— Почему же в таком случае жена богатого мужчины работает официанткой?

Зара потрогала свое ухо. В нем не было серьги, осталась лишь слегка покрасневшая дырочка. Как ей ответить на этот вопрос? Зара стала словно заторможенной, медлительной, не могла придумать, что сказать, но если молчание продлится, Алиде заподозрит, что она скрывает что-то очень плохое. Может ли она с уверенностью утверждать и дальше, что работала официанткой? Алиде смерила ее взглядом, и девушка снова занервничала. Она не сможет выкрутиться. Выходит, Паша прав, ее нужно бить. Может, Паша был прав и в том, что она из тех людей, кто прилично ведет себя только под страхом палки, и в ней действительно заключено что-то плохое, негодное, какая-то врожденная червоточина.

В то время как Зара размышляла о своем неумении вести себя прилично и к месту, из ее рта начали сами собой вылетать слова, прежде чем она успевала продумать их значение. Хорошо, пусть так, она — не официантка! Зара прикрыла рукой пустую дырочку на мочке, а другая ее рука поднялась и стала гладить ямку ключицы. Голова, рот и она сама были как бы отделены друг от друга, у них будто распалась связь между собой. История сама рвалась наружу, Зара не могла приказать ей остановиться.

Она рассказала о том, как они с мужем отдыхали в Канаде в пятизвездочном отеле, целые дни разъезжая на черном автомобиле. У нее имелись для каждого дня своя шуба, а еще шуба вечерняя и дневная, шуба для внутреннего пользования и наружного.

— Ого, вот это раскочегарилась.

Зара вытерла уголки рта. Было стыдно и душно. И она сделала то, что делала всегда, когда попадала в трудную ситуацию: сосредоточила мысли и взгляд на чем-то постороннем. Сразу исчезли Алиде, кухня и кастрюля со свиными ушками. Она уставилась на свой палец. Радио вновь зазвучало в ушах, вернулась действительность — кухня Алиде со щелями в полу, клеенчатой скатертью и алюминиевой ложкой. На краю стола красовалась баночка с витамином С — умиротворяющие буквы кириллицы и слова, — драже, витамин С, номера ГОСТа, знакомое коричневое стекло. Она протянула к ней руку и мысленно повторила успокаивающие русские слова, прочитанные на боку баночки, щелкнула крышечкой, знакомый звук. В детстве она украдкой съедала целую баночку этого витамина ярко-желтого цвета, и кислый вкус заполнял весь рот, с ним смешивался аптечный запах, так как витамин покупался в аптеке. Пульс у нее вернулся к норме, когда она повернулась к Алиде и попросила прощения за свое возбужденное состояние, сказала, что она вполне обычная и нормальная. Она не хотела хвастаться.

— Девушка не хочет произвести впечатление воровки, — усмехнулась Алиде.

— Возможно.

— Или жены мафиози.

— Возможно.

Но Алиде не стала продолжать беседу и не спросила, почему Зара не может вернуться в Россию или домой. Пробили часы. В печи полыхал огонь. Язык Зары снова отказался повиноваться. Трещины в цементном полу виделись как в тумане, будто все время слегка смещаясь.

— Ну, ладно, — сказала наконец Алиде и встала из-за стола, махнула мухобойкой в сторону лампы, вокруг которой кружилось несколько двукрылых, и двинулась к плите, чтобы прокипятить стеклянные банки в кастрюле. — Иди помогать. Проспиртованные носки, видать, помогли, ты не выглядишь простуженной. Скоро я поищу для тебя платок, сможешь закрыть свою голову.

1991, Берлин

ЗАРА НАДЕВАЕТ КРАСНУЮ КОЖАНУЮ ЮБКУ И УЧИТСЯ ПРАВИЛЬНОМУ ПОВЕДЕНИЮ

Из замочной скважины падал свет. Зара проснулась на матрасе, рядом с дверью. Из воспаленного уха сочился гной, она почувствовала его запах и нащупала на полу бутылку пива. Горлышко бутылки было липким, пиво сделало ее сухое горло таким же липким и гладким. Ноги касались дверной рамы. По ту сторону двери сидели Паша и Лаврентий. Пожелтевшие от никотина отставшие обои колебались в такт холодному дыханию Паши, но в этом не было ничего тревожного. Или было? Зара прислушалась. Голоса мужчин доносились сквозь тонкую стену, им, видимо, было забавно. Будут ли они сегодня в достаточно хорошем настроении и разрешат ли ей пойти в душ? Их хорошее настроение может в любую минуту смениться на прямо противоположное, ей надо лишь постараться как можно лучше угодить клиентам. Скоро, должно быть, придет первый, иначе они бы не сидели здесь наготове. Еще минутку она полежит, а потом надо привести себя в порядок, чтобы Паша не придирался. Лаврентий никогда не придирался, он лишь действовал, оставляя ругань Паше. Зара потыкала проглядывающее из-под отставшей краски плинтуса дерево. Оно было таким мягким, что палец утопал. Был ли пол под матрасом деревянным или цементным? Матрас был синтетическим, а что под ним? Если дерево, то оно может подвести в любой момент. И Зара вместе с ним провалится, исчезнет в развалинах, что было бы замечательно. Слышно было, что Лаврентий вырезал своей финкой что-то из дерева. Он всегда, сидя на вахте, тесал, резал, строгал. Изготовлял всевозможные предметы, в том числе тренировочные приспособления для девушек.

Заре надо вставать. Нельзя больше лежать, хотя и хотелось. Световая реклама на противоположном доме заливала комнату красным светом. Равномерный гул трассы за окном порой перекрывали мелодичные гудки машин, их было много и самых разных. Зара выкурила сигарету «Принц», которую рекламировали на большом плакате, она видела его из окна машины по дороге сюда. Ее руки были прикованы к дверце машины наручниками. Паша и Лаврентий специально включили на полную мощь стерео. Она не подозревала, что машина может ехать так быстро. Когда машина останавливалась, пальцы Паши громко барабанили по баранке. Татуированные пальцы прыгали по рулю. Паша считал, что в предыдущий вечер на бензоколонке Зара не смогла никого завлечь, хотя грузовиков и мужчин было хоть отбавляй. Она полночи простояла на обочине автобана в петушино-красной кожаной юбке, которую ей дал Паша, и никто не захотел ее. Паша и Лаврентий наблюдали издали из машины, потом Паша внезапно подскочил, схватил Зару за волосы, вынул из кармана губную помаду и измазал ей лицо. Затем втолкнул в машину и сказал Лаврентию:

— Полюбуйся на эту козу.

Лаврентий засмеялся:

— Да она научится. Все научаются.

Паша снял рубашку и приподнял плечи, как будто оправлял татуированные погоны. Лаврентий, шутя, отдал честь. В отеле Паша приказал Заре вымыть лицо, засунул ее голову в наполненный водой унитаз и держал ее там, пока она не потеряла сознание.

Теперь Паша рассказывал Лаврентию о своих заветных планах, о том, какое его ожидало будущее. Он многого ждал от жизни. Мужики прокручивали одни и те же байки днями и ночами, от клиента до клиента. Паша говорил, что только теперь все, о чем он мечтал, стало возможным. Появилось бабло. Скоро у него будет собственная тату-студия! А потом тату-газета. На западе выходили газеты, в которых писали только о тату, и такие, где были лишь картинки тату, множество цветных тату, таких, какие делал Паша. Все смеялись над его рассказами. Кто же в наши дни мечтает о татухе, когда можно отхватить отели, рестораны, нефтяные компании, железные дороги, целые страны и, наконец, миллионы, миллиарды. Да что угодно теперь возможно, чего раньше и вообразить было нельзя. Но Паша не мечтал о золотых горах, лишь похлопывал себя по татуированным погонам, таким, какие были у его отца. Отец был в «Перми-36», на погонах отца стояло «НКВД (ничего крепче воровской дружбы)». Это и означало НКВД, нет ничего сильнее, чем дружба воров. Лаврентий посмеивался над мечтами Паши, считал его, кажется, немного чокнутым. Лаврентии говорил, что сам он уже староват. За спиной двадцать пять лет службы в КГБ, и он хотел бы такой же жизни, которая была до игр Ельцина и Горби. Ему надо было только, чтобы дети имели все необходимое, больше ничего. Может, потому и работал с Пашей, что они были единственными, кто довольствовался меньшим, чем другие. Паша, может, тоже хотел бы иметь свое казино, страну и миллиарды, но эти мечты не могли зажечь его так, как мысль о тату-студии. Ради этого он и натаскивал списанных девочек по части уличного политеса. Такую как Катя, например. Паша кричал, что из нее выйдет самая лучшая, восхищался тем, какую наколол на ее груди деваху с супербюстом, строчащую минет черту. Паша говорил, что хочет посвятить время тренингу, хотя игла держалась в его руке не хуже оружия, и потому он изобразил на руке Кати второго черта с большим и волосатым членом.

— Такой же большой, как у меня, — смеялся он.

Вскоре после этого Катя исчезла.

Зара открыла флакон попперса и понюхала. Когда Паша сделает из нее тренировочную мишень, она будет знать, что и ее время настало.

— Эта тату-студия станет символом всего: Бога, матери России, святыни, всего!

— Символ… Откуда ты такое слово выкопал? — рассмеялся Лаврентий.

— Заткнись, — обиделся Паша. — Ты в этом не сечешь.

Тут в их разговор встрял третий голос. Клиент! Голос клиента всегда можно узнать. Снизу слышались песни пьяных немцев, с ними вместе был и американец. Зара как-то попросила одного американца отнести на почту письмо для бабушки, но мужчина отдал его Паше, а тот потом пришел и…

Зара достала из шкафа красную кожаную юбку и красные туфли на каблуках. Кофта на ней была детская. Тоже красная. Паша считал, что детские кофты достаточно тугие, чтобы возбуждать желание в мужчинах. Зара выкурила сигарету. Пальцы ее слегка дрожали. Она накапала в стакан валерьянку. Волосы ее склеились от вчерашнего лака и спермы. Скоро дверь откроется и закроется, щелкнет замок, болтовня Паши и Лаврентия будет продолжаться: тату-студии, западные девицы и цветные татуировки. Скоро откроют защелку на поясе, молния брюк затрещит, цветной свет заиграет, за дверью Паша будет разглагольствовать, Лаврентий — смеяться над его глупостью, Паша обижаться, а в ее комнате клиент начнет стонать, ягодицы Зары раздвинут, и ей будут приказывать раздвигать их еще больше и больше и велят запустить пальцы вовнутрь. Два пальца, три пальца, по три пальца каждой руки, открой шире! Еще шире! Ей скажут, что этого мало, что Наташа должна распахнуть п-ду, потому что надо попариться. Что тебе надо попарить? Скажи! Ну, скажи же! И Зара скажет, что Наташа will es.

Никто не спрашивал, откуда она и что бы она делала, если бы не была здесь.

Однажды кто-то спросил, что вызывает у нее наслаждение. И это было еще хуже, потому что ответа у нее не было. Вообще, когда обращались к Наташе, у нее были готовые ответы на все. Если же обращались к ней самой, к Заре, наступала небольшая пауза, прежде чем она успевала обдумать, что бы она ответила, если бы спросили у Наташи. И эта пауза говорила клиенту, что она лжет. И начиналось тяжелое, мутное и болезненное. Но такое случалось редко, почти никогда. Обычно она отвечала одно и то же: никогда еще не было так хорошо. Это было важно посетителю. И большинство верило ее словам.

Вся эта сперма, все эти чужие волоски во рту и в горле, — и все же помидоры имели вкус помидоров, сыр — сыра, сыр и помидоры вместе оставались сыром с помидорами, хотя в горле еще ощущались волосы. Наверно, это значило то, что она еще жива.

Первые недели она смотрела видеоролики. В них были Мадонна и модные картинки Vogue, Vogue и Мадонна. Она была в комнате одна. Дверь на замке. В комнате имелось зеркало. Она пыталась танцевать перед зеркалом, подражать движениям и голосу Мадонны, старалась очень усердно. Это было нелегко, хотя ее волосы были обесцвечены и завиты таким же образом, как у Мадонны. Двигаться было трудно, потому что мышцы болели, но она все же старалась. Она попыталась обвести глаза в точности как Мадонна. Руки ее дрожали. Она пыталась снова и снова. Ей дали всего неделю на то, чтобы преуспеть в этом. У немцев была хорошая косметика. Но если ей удастся наносить макияж как Мадонна, не беда, если не научится так же хорошо танцевать.

Когда время, по мнению Паши, настало, Зару повели на тусовку. Там было много других девиц, много людей Паши и клиенты, с одним из которых пришлось особенно носиться, причина не называлась, всем девицам велено было лишь ублажать его. У клиента было большое брюхо, в руках стакан с искрящимся напитком «Jim Beam», звенели льдинки, звучала музыка, в комнате витал дух холодной водки и немецких дезодорантов. Голоса стали громче, и Заре пришлось успокаивать разошедшегося клиента, но потом Паша начал стучать пальцами по кожаному дивану в знакомой всем манере. Продолжая в том же духе еще некоторое время, он вдруг подпрыгнул и заорал, что этот, мол, мужик о себе много воображает, затем закричал еще сильнее. Девчонки начали искать, где бы спрятаться. Зара заметила, что один из людей Паши сунул руку за пояс, где держал оружие, несколько других отошли к двери, и она сообразила, что они встали там для того, чтобы никто не смог выйти. Зара попыталась незаметно отодвинуться от брюхатого подальше, сначала забилась в уголок дивана, затем свернулась возле валика, а потом и скользнула за спинку дивана.

Клиент не обращал больше никакого внимания на ее прелести, но громогласно спорил с Пашей. Стоявший за спиной Зары, Лаврентий молча смотрел в окно, хотя было темно и ничего не видно. Лаврентий так болтал свой стакан, что льдинки в нем гремели, будто глыбы айсберга. Он внезапно обернулся, подошел к клиенту, положил руки ему на плечо и спросил: это твое последнее слово? Клиент взревел: да, последнее! И грохнул стаканом об стол. Лаврентий покачал головой и в мгновение ока свернул тому шею. Одним движением. На секунду воцарилась тишина, затем Паша разразился смехом и другие тоже заржали.

1992, Западная Виру

СТРАХ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДОМ К НОЧИ

Алиде услышала уже ставший привычным глухой стук в окно, но, сделав вид, что ничего не заметила, продолжала пить кофе, машинально помешивая содержимое чашки и рассматривая завитки сливок на его поверхности, затем обернулась в сторону радиоприемника, будто там сообщалось что-то важное.

Девушка, естественно, от стука сразу вздрогнула. Тело ее напряглось, глаза устремились в сторону окна, ресницы затрепетали, как крылья бабочки, в левом углу левого глаза задергалось веко, и она спросила еле слышным голосом: что это было? Алиде подула в чашку, пошевелила губами, как бы вторя новостям, и посмотрела куда-то мимо, в то время как девушка усиленно искала в ее лице знак того, что мог означать этот стук. Выражение лица Алиде было серьезным. Остается надеяться, что парни сегодня вечером ограничат свои выходки одним брошенным камнем. Внимание гостьи трудно отвлечь в ситуации, когда она воображает, что во дворе стоит ее муж, который выслеживает ее. Она так насторожена, ушки на макушке и взгляд напряженный. Алиде поставила чашку на блюдце и стала изучать свои руки, темные от работы с землей, трещинки на них были намного шире, чем украшавшие скатерть старые следы от ножа, которые среди хлебных крошек и рассыпанной по столу соли казались живыми.

— Что значит этот звук?

— Я ничего не слышала.

Девушка не прореагировала на слова Алиде и прокралась к окну. Она приспустила платок с головы, чтобы лучше слышать. Спина одеревенела, плечи приподнялись.

У чашки, которую держала Алиде, недоставало ручки, остался лишь шероховатый выступ. Она начала барабанить по нему пальцами. Ох, эти парни, нашли же время. Но девица наверняка считает, что это ее муженек-бизнесмен, или кто он там. Алиде снова вспылила. Шикарная одежда, роскошные отели годятся для русских, но когда приходит время расплаты, они начинают распускать нюни. Все имеет свою цену. Защита — вещь не дешевая. Алиде снова захотелось от души отшлепать девчонку. Если уж дрожать от страха, то в тайне, чтобы никто не заметил.

— Здесь много зверей. Кабаны, к примеру. Если ворота оставить открытыми, они могут подойти к самому дому.

Девушка с недоверием посмотрела на нее.

— Но я же вам рассказывала о своем муже.

В окно полетел новый камень. Небольшой каменный град. Девушка открыла дверь кухни и проскользнула в прихожую. Послушать. И едва приложила ухо к дверной скважине, в дверь что-то ударило, так что доски затрещали. Зара отпрянула и воротилась на кухню. Надо перевести внимание девчонки на что-нибудь другое. В молодости Алиде владела множеством различных уловок для любой ситуации, но теперь ее воображение дальше кабанов не распространялось. Алиде долго мыла руки и затем стала менять молоко для молочного гриба, стараясь действовать как обычно. Подняла банку с пола, открыла крышку, промыла гриб, одновременно сочиняя россказни про кабанов, бродячих собак и кошек, хотя и сама чувствовала их бессмысленность. Девушка не обратила на них внимания, а лишь пробормотала, что ей надо уходить, муж нашел свое — загнал добычу в ловушку. Алиде видела, что девушка сжалась как бродячая собака, края губ помертвели, волоски на коже приподнялись, она поставила правую стопу на левую, как будто защищаясь от холода. Алиде медленно наполнила сосуд с грибом молоком и затем протянула полный стакан Заре.

— Это поможет, выпей.

Та лишь посмотрела на стакан, но не прикоснулась к нему, к тому же на край стакана села муха. Брови Зары дернулись, из-под коротко стриженой шевелюры навострились уши.

— Мне надо уходить, — шепнула она. — Чтобы они не сделали вам ничего плохого.

Алиде медленно приблизила стакан к губам, сделала большой глоток, попыталась выпить все до конца, но не смогла. В горле будто застрял ком. Она поставила стакан на стол. Под столом появился паук, живущий в полу. Алиде была почти уверена, что девушка ошибается, но как ей объяснить, что деревенские парни приходят к ней во двор безобразничать. Захочет еще узнать, почему, зачем, когда и бог знает что еще, но Алиде не намеревалась разъяснять что бы то ни было совсем чужому человеку, да и знакомым ничего не объясняла.

Зара потуже затянула платок, зачерпнула полную кружку из ведра с водой и прополоскала рот, выплюнула воду в помойное ведро, взглянула на свое отражение в зеркальной дверце серванта и направилась к двери. Она отвела плечи назад и подняла голову, будто готовясь к бою или стоя на линейке в ряду пионеров. Уголки век подергивались, она была готова ко всему. Девушка распахнула дверь и вышла на крыльцо.

Вокруг повисла сумрачная тишина. Тьма сгущалась. Зара сделала несколько шагов и осталась стоять в желтом свете дворового фонаря. Стрекотали цикады, лаяли соседские собаки. Осень благоухала. Белые стволы берез просвечивали сквозь темноту ночи. Ворота были закрыты, спокойные поля отдыхали за железными глазницами проволочного забора. Зара втянула воздух всей грудью, и в легких закололо. К счастью, она ошиблась. Ни Паши, ни Лаврентия, ни черной машины. От облегчения ноги ослабли, она осела на крыльцо, подняла лицо к небу. Вон там, наверное, Большая Медведица. Та самая, которая видна и в небе Владика, хотя здесь она немного другая. С этого самого двора бабушка смотрела на Медведицу, когда была молодой, на эту самую Медведицу, стояла на этом самом месте, перед этим самым домом, у этого самого валуна, ее бабушка.

Эти же самые березы были перед ее глазами. И тот же ветерок обвевал щеки и трепетал в листве берез. Бабушка сидела на той же кухне, где она только что сидела, просыпалась в той же комнате, в которой она проснулась утром, пила воду из того же колодца, выходила во двор из той же двери. Ноги бабушки оставляли след на этой земле, отсюда она ходила в церковь, и в том самом хлеву ее корова опускала голову в кормушку. Трава, щекотавшая ноги Зары, — как прикосновение бабушкиной руки, а ветерок в листве яблонь — будто шепот бабушки. Заре показалось, что она смотрит на Медведицу глазами бабушки, и когда она опустила взгляд, ей почудилось, что у нее бабушкино молодое тело, и та велела Заре вернуться в дом и раскапывать историю, которую от нее утаили. Зара ощупала карман. Фотография была на месте.

После ухода девушки Алиде сразу захлопнула и заперла дверь, пошла и села на свое место за кухонным столом, выдвинула прикрытый клеенчатой скатертью ящик настолько, чтобы можно было вытащить спрятанный там пистолет. Она положила его туда вскоре после того, как осталась вдовой. Со двора не доносилось ни звука.

Может, девица ушла восвояси. Алиде подождала минуту-две. Пять. Часы тикали, ветер шумел, обои шуршали, холодильник гудел, в углу скреблась мышь, сырой воздух разъедал кровлю, крытую дранкой. После того, как прошло десять минут, раздались стук в дверь и тихий оклик. Это был голос девушки, она просила открыть дверь, говоря, что больше никого здесь нет, она одна. Алиде не пошевелилась. Откуда ей знать, правда ли это? Может, муж девицы прячется за ее спиной? Может, ему удалось выяснить с ней отношения так, что не пришлось повышать голоса. Алиде встала, открыла дверцу кладовки, сообщавшейся с хлевом, прошла мимо опустевших корыт и кормушек к большой двойной двери и осторожно приоткрыла одну половину. Во дворе никого не было. Она открыла дверь пошире и увидела, что девушка стоит одна на крыльце. Она вернулась на кухню и впустила девушку в дом.

В атмосфере комнаты почувствовалось облегчение. Спина девушки распрямилась, она дышала спокойно и глубоко. Отчего девушка так долго пробыла во дворе, если там не оказалось ее мужа? Зара повторила, что во дворе никого не было. Алиде налила ей чашку свежезаваренного травяного чая и завела беседу о возможностях раздобыть чай, решив увести мысли девушки как можно дальше от камней и окна. В наши дни все же можно достать чай. Зара кивнула в ответ. Но еще совсем недавно было трудновато. Зара снова кивнула. Хотя и можно было его заменить малиной, мятой и прочим, в деревне такого добра хватает. Болтая о всякой всячине, Алиде догадывалась, что девушка все равно начнет расспрашивать о хулиганах, и так как она сейчас успокоилась, то не поверит в ее выдумки о кабане. В какой же момент голова ее ослабла, что она может даже соврать что-нибудь про шум за окном?

Страх улетучился, но Алиде все еще чувствовала его запах, он потянул холодом по ногам из расщелины пола, где до поры до времени затаился. Алиде не боялась хулиганов и не поняла, почему ужас, испытываемый девицей, не исчез в тот же миг, как она впорхнула внутрь, принеся с собой успокаивающий аромат трав. Вдруг ей почудилось, что она слышит, как луна совершает движение по небу. Понимая, что это абсолютно безумная фантазия, она схватила чашку и так сжала осколок ее ручки, что побелели костяшки пальцев.

Зара пила травяной чай и глядела на Алиде. Но не так, как раньше, а немного иначе. Алиде чувствовала это, хотя не смотрела в ее сторону и продолжала сетовать на последствия запрета на спиртное, который ввел Горби. Она вспоминала, как из чая делали замечательный напиток, большое количество чайных пакетиков в один стакан. У напитка имелось даже какое-то название, кажется, чифирь, им часто пользовались в армии и в тюрьмах. Она вспомнила, что за всей этой шумихой позабыла сменить чай для чайного гриба и, охая, достала стеклянный сосуд времен Виру, в котором держала гриб, сняла с него марлю, восхищаясь выросшим сбоку маленьким грибком, и подсластила чай, чтобы подлить его.

— С помощью этого напитка кровяное давление нормализуется, — пояснила она.

— Тибла, — вставила девушка.

— Что?

— Тибла.

— Я что-то теперь совсем не понимаю Зару.

Девушка сказала, что на двери Алиде написано «Тибла» и «Рюсся»[5]. И «Магадан».

Это было открытием для Алиде.

— Игры мальчишек, — мгновенно отреагировала она, но это объяснение, кажется, не прошло. Алиде попыталась снова, вспоминая, что когда была молодой и стирала белье на берегу, стуча вальком, мальчишки кидали ей в спину камни. Они называли это игрой в привидения, и она их ужасно забавляла.

Девушка не слушала, только спросила, не из России ли она родом?

— Что? Нет-нет.

По мнению девушки, это можно легко вообразить, так как на ее двери написано «Тибла» и «Магадан». А может, Алиде бывала в Сибири?

— Нет!

— Почему же тогда на вашей двери написано «Магадан»?

— Откуда я знаю! А когда в мальчишеских играх был какой-то смысл?

— Как же у вас нет собаки? У всех других они есть.

Вообще-то у Алиде была собака, Хису, но она сдохла. Хотя Алиде почти уверена, что Хису отравили, как и куриц, всех пятерых, а потом сгорела баня, но этого она девушке не расскажет, а также того, что она все еще слышит стук лап Хису и квохтание наседок, как невыносимо сознавать, что в доме некого больше кормить, кроме мух. Алиде никогда не жила в подворье, где хлев пустует. К этому просто невозможно привыкнуть. Она хотела было повернуть разговор на Пашу, но это ей не удалось. У девушки было столько вопросов и они выражали удивление: неужели дочь Алиде не обеспокоена тем, что ее мать в деревне живет одна, без собаки?

— Я не хочу волновать ее пустяками.

— Но…

Алиде поднялась и, гремя эмалированным ведром, пошла за водой, ведерная дужка громко звякала. Голову она держала прямо, желая показать, что на улице ей ничто не угрожает и что из ночной тьмы на нее не глянут чужие глаза. И спина ее не будет вздрагивать во мраке двора.

1991, Западная Виру

ЗА КАМНЯМИ ПОСЛЕДУЮТ ПЕСНИ

Первый каменный град полетел в окно ясной майской ночью. Лай Хису успел разбудить ее. Алиде повернулась на бок, спиной к полю, солома в матрасе зашуршала. Из-за пары камней она не будет напрягаться и не встанет с кровати. После того как пробарабанил второй каменный заряд, в ней проснулось чувство превосходства. Неужели они воображают, что можно напугать ее простыми камешками?! Это ее-то. Нашли кого пугать! Это же смешно. Не то оружие выбрали. Ночью она поднимется с постели, только если сквозь ограду въедут танки, но только не из-за проделок этого мелкого хулиганья. Как знать, все возможно, но войны ей не хотелось, лишь бы только не вспыхнула война, больше не выдержать, лучше умереть сразу. Она знала, что многим приходила на ум эта мысль и они держат дома все необходимое на черный день: спички, свечи, батарейки, которых всегда мало. И в каждом втором доме на кухне полно сухарей. Надо бы и ей наготовить их побольше и раздобыть батарейки, которых у нее всего ничего. На случай, если все-таки вспыхнет война и русские победят, а это неизбежно. Тогда у нее не будет особой беды, у старой «красной» бабушки. И все же не надо войны, только бы не было больше войны. Алиде бодрствовала, прислушиваясь к ворчанию собаки, и когда та немного успокоилась, стала ждать утра и приготовилась варить кофе. Нет, из-за них она не собирается вставать посреди ночи. Зря надеются! Она не уедет с этого места, хотя и хлев опустел, и она одна в доме, — никуда не поедет, даже к Талви в Финляндию. Это ее родной дом, приобретенный дорогой ценой, и небольшая банда метателей камней не сможет прогнать ее прочь. Она и прежде не уезжала и теперь никуда не поедет, хоть умри. Подожгите хотя бы весь дом, она будет сидеть на своем стуле в кухне и пить свой домашний, приправленный медом кофе. Она даже вынесла бы тазик с домашними булочками, поставила бы у края калитки, чтоб не сгорели, а потом все-таки вернулась бы обратно в дом, даже если бы запылала кровля. И чем быстрее, тем лучше. И вдруг ей почудилось, будто зажурчал прозрачный весенний ручей. Пусть бы они это сделали. Подожгли весь дом. Хозяйка пустого хлева этого уже не боится. Она готова к последнему шагу, это подходящая минута. Пускай все сгорит! Рот ее пересох от жажды, она облизала губы, слезла с кровати, пошла к окну, открыла его, так что стекло зазвенело и крикнула:

— И по вам Сибирь соскучилась!

За первыми камнями последовали песни. Камни и песни. Или только камни и только песни. Затем не стало Хису, потом наседок и бани. Бессонные ночи подступили к постели Алиде, утомительные дни тянулись нескончаемо долго. Достигнутое в последние годы спокойствие в один миг исчезло, как ковер распадается, превращаясь в бесформенную гору ниток, из-под которой снова нужно высвобождаться, выживать, снова действовать.

«Настало время выпрямить спину и сбросить с себя рабскую одежду», — проникал в ее окно шепот, в окно спальни. Она лежала в постели, даже не шелохнувшись. Спина прямая, плечи неподвижны. Она смотрела на стенной ковер, не поворачивая головы в сторону окна с незадернутыми занавесками. Пускай орут, что хотят. Распевайте, сопляки, хоть танцуйте на крыше, скоро придут танки и заберут жалких певцов.

Земля, земля наших отцов, святая земля, теперь будет свободной.

Песня, песня победы звучит, скоро увидим свободную Эстонию.

Несколько лет назад, было это году в восемьдесят восьмом, по деревне слонялись ватаги молодежи, горланили песни, и какой-нибудь малолетка чирикал: «Я эстонец и им останусь, коль эстонцем меня создали», другие смеялись, длинноволосый гордо тряс своими патлами.

Алиде только что вышла из магазина, еще слышен был костяной звук счетов, голодно скрипнули дверные петли, она остановилась, чтобы потуже затянуть платок, поставила сумку с хлебом на землю. Заслышав первые куплеты, она тут же спряталась за угол магазина и, когда группа прошла мимо, посмотрела ей вслед. Ее раздражение было настолько сильным, что она забыла сумку с хлебом за углом и вспомнила о ней уже на полпути к дому. Что они о себе воображают? Как осмеливаются на публичные выступления? Что у них в голове? Или это была просто зависть, крывшаяся за ее нахмуренными бровями и взволнованно дышащей грудью?

Голос, певший за окном, был молодым, немного похожим на голос Ханса, каким он был во времена Республики Виру, когда она впервые увидела его.

Прежде чем его песня была спета. Прежде чем его двухметровая и статная фигура сгорбилась, кости перестали быть гибкими, щеки запали и прекрасный певческий голос смолк. Давайте, сопляки, пойте еще! Она с удовольствием послушает.

И вспомнит Ханса, своего красивого Ханса. Она улыбнулась в темноте. Ханс пел когда-то в хоре. До чего же красиво он пел! За работой в поле, летним днем, когда он возвращался домой, песня предупреждала о его появлении и заставляла серебристые вербы радостно шелестеть, в такт им шумели кроны яблонь. Сестра необычайно гордилась им. Ее муж! И еще она гордилась тем, что во время службы в армии его избрали в охрану Парламента. Туда выбирали лишь спортсменов и мужчин высокого роста. Этим гордился и сам Ханс, простой деревенский парень, а вот, поди ж ты, отобрали в охрану Парламента!

1991, Западная Виру

АЛИДЕ НАХОДИТ БРОШКУ СЕСТРЫ И УЖАСАЕТСЯ

Как-то Вольдемар, старый друг Мартина, мужа Алиде, зашел в гости после того, как она провела в одиночестве несколько месяцев. Хису, издали его почуяв, начала лаять. Алиде вышла во двор, Хису выбежала за ворота, и вскоре за серыми кольями изгороди показался такой же серый худой мужчина, который плелся к их дому, волоча велосипед. В высохшем рту поблескивало украденное в прежние времена золото. Его ввалившиеся щеки будто вытянули лицо. Раньше Волли всегда все возглавлял, стараясь непременно быть первым. Алиде хорошо помнила, каким Волли был — пузатым, с пухлым подбородком, и как он проносился мимо стоявших в очереди, кичась званием ветерана. Ненавистью горели глаза очередников, они пытались ухватить его за ноги. Но никто никогда не смог даже коснуться его сапог, какой бы длинной ни была очередь, так как ноги его в то время были сильными и толстыми. Он мог в один миг переступить порог и оказаться внутри любого магазина, оставив позади себя большое облако ненависти. После посещения Волли и подобных ему на прилавках оставались лишь крохи. Если ей случалось стоять в очереди, мимо которой шагал Волли, она старалась съежиться и уменьшиться в размерах, чтобы он не заметил ее и не поздоровался, чтобы никто в очереди не заподозрил, что она знает этого человека. После приветствия Волли ее выбросили бы из очереди, стали бы пихать локтями. Откормленные бока Волли они не могли достать. Теперь же Алиде бодро встретила его, угостила травяным чаем, они поболтали о том о сем. Потом Волли вдруг сказал, что его, возможно, скоро пригласят в суд. Шок от удивления был настолько сильным, что на мгновение она будто ослепла.

— Всевозможную ложь придумывают. Может, и у тебя придут обо мне спрашивать.

Волли говорил совершенно серьезно, всему пришел конец. Прошлому — прошлое. Зачем они только мучают старых людей?

— Все мы действовали по приказу. Мы считались хорошими людьми. А теперь вдруг стали плохими, я не могу этого понять, — покачал головой Волли и начал ругать правительство Ельцина и неблагодарность молодых, которым они построили хорошую страну.

— Теперь все поставлено на карту, разве это справедливо, а?

Алиде как бы не слышала жалоб Волли. Она думала о том, что надо снова что-то придумывать, выживать, приспосабливаться, хотя уже не осталось сил, сколько можно! Волли собрался уходить. Алиде оглядела его. Руки дрожат, ему приходилось держать кофейную чашку обеими руками, и в них таился страх, даже не в тусклом взгляде и не в сморщенном лице, а именно в руках. Может быть, еще в уголках рта, который он то и дело вытирал платком скрипучими костлявыми пальцами. Ее затрясло. Он теперь слабый, и это рождало в ней раздражение и желание ударить его, как следует избить, отходить тростью по спине и по бокам! Или нет, песочным мешком — следов не останется.

Волли кивнул на прощание и со вздохом сказал:

— Так, здесь я уже побывал.

Алиде пообещала прийти и свидетельствовать на стороне Волли, если суд состоится, хотя она, разумеется, не собиралась этого делать. Волли укатил на велосипеде, она поглядела ему вслед и заперла калитку. После Волли придут и другие по тому же самому делу. Тут и сомневаться не приходится. Они считают ее своей союзницей и потребуют присоединиться к ним. Она представила себе, как ей придется давать показания, отвечать журналистам, так как она всегда славилась красноречием и так как женщинам в таких случаях больше доверяют. Они будут говорить и говорить, взывать к памяти Мартина, вытаскивать на свет то, как она вместе с ними участвовала в строительстве страны и как их честь позорят и мешают с грязью, а заодно память всех погибших солдат и ветеранов! Бог знает, кого только они вытащат на свет и станут твердить, что СССР не допустил бы, чтобы герои страны перешли на макаронные талоны. Алиде ни за что не пойдет и не будет говорить о чем-то подобном. Чем хотите угрожайте, она не пойдет! Она не в состоянии поверить в серьезность нынешнего брожения, так как у очень многих рыльце в пуху, и сами копающиеся в грязи вряд ли настроены углубляться в прошлое. И потом, всегда найдется тот, кто выступит с позиции силы, если бунтующий народ настроится на бесчинства. Прежде таких называли саботажниками и сажали в тюрьму, давая время подумать о том, что они натворили. Глупая молодежь, чего они хотят? Кто старое помянет, тому глаз вон.

Когда Волли исчез из поля зрения, Алиде пошла в комнату и выдвинула ящик комода. Она вынула бумаги и начала их сортировать. Потом так же поступила со вторым ящиком и так далее. Она просмотрела весь комод, перешла к нижним ящикам шкафа, вспомнила про потайной ящик стола, обследовала и его. Тумбу под радиоприемником, стенные полки, полку трюмо. Давно вышедшие из употребления сумки. Треснутые обои, под которые в свое время что-то прятали. Украшенные ржавчиной железные коробки из-под карамели. Стопки пожелтевших газет, из которых вываливались мертвые мухи. Были ли у Мартина другие тайнички?

Алиде сняла с волос приставшую там и сям паутину. Ничего компрометирующего не нашлось, напротив — каждый угол забит хламом. Партийные документы и почетные награды бросила в печь, как и пионерские атрибуты Талви. И стопку выходящих раз в месяц брошюр «В помощь агитатору», которые Мартин каждый раз пробегал с горящими глазами: «В 1960 году в Англии на 10 000 жителей приходилось лишь девять врачей, в Америке — двенадцать, в то время как в Советской Эстонии — двадцать два, в Советской Грузии — тридцать два! До войны в Албании не было детских садов, а сейчас их — триста. Мы требуем счастливой жизни для всех детей мира! Мы гордимся нашей пионерской организацией!»

Внизу под названием брошюры — «Отдел пропаганды и агитации ЦК коммунистической партии Эстонии».

Нахлынувшие воспоминания вызвали в памяти голос Мартина, дрожащий от пафоса: «Социалистическое общество создает наилучшие возможности для развития науки, сельского хозяйства и завоевания космоса!» Алиде потрясла головой, но голос Мартина продолжал: «Капиталистическая система не успевает за нашим бурным темпом повышения народного благосостояния. Капитализм рухнет и исчезнет». И бесконечное число цифр: на сколько больше в этом году произведено стали, на сколько превысили те и те нормы, как годовой план выполнили за месяц, и все вперед, вечно вперед, больше, больше, еще больше, грандиозные победы, огромные преимущества, победа, победа, победа!

Мартин никогда не говорил «может быть». В его словах нельзя было сомневаться, он не давал для этого никакой возможности. Он говорил лишь правду и только правду.

Бумаг на выброс было так много, что Алиде приходилось ждать, пока сгорят предыдущие, прежде чем загрузить в печь следующую порцию. От прикосновения к старой бумаге руки сделались липкими. Алиде стала мыть руки до локтей, но они сразу снова пачкались, едва она бралась за следующее издание. Бесконечные тиражи «Эстонского коммуниста». И затем все заказные книги: «Опыт идеологической работы в районе Вильянда» К. Раве, «Анализ эффективности продуктивного выращивания скота в колхозах» Р. Хагельберга, Надежда Крупская — «Вопросы коммунистического воспитания молодежи». Гора оптимизма перед печкой росла. Она могла бы потихоньку сжечь все, используя книги для растопки, но казалось важным избавиться от них сейчас же. Хотя разумнее, наверное, было сосредоточиться на поисках того, что может быть использовано против нее. Мартин всегда был человеком, который понимал, что надо заботиться о тыле, и значит, наверняка, где-то что-то припрятано. И все же гора мусора перед печью раздражала ее. Она рвала и сжигала книги несколько дней подряд, потом взяла из конюшни лестницу и отнесла ее в конец дома, хотя лестница весила немало и оттягивала ее руки до земли.

Хису гонялась за низко летающими военными самолетами, она никак не могла к ним привыкнуть, все пыталась поймать, кидаясь на них по нескольку раз в день с бешеным лаем. Хису пропала за изгородью, и Алиде с усилием прислонила лестницу к стене дома. На чердак она не поднималась долгие годы. Там подобного мусора хватало, в пыльных углах полно непристойных текстов и удушающих миазмов. Запах чердака. Навстречу вьются сети паутины, чувствуется привкус странной тоски. Алиде перевязала платок и пошла вперед. Она оставила дверь открытой и дала глазам привыкнуть к сумраку, пробираясь через груды вещей. С чего начать? Задняя часть чердака была набита всякой всячиной: прялки, челноки, сапожные колодки, старые корзины для картофеля, ткацкий станок, велосипеды, игрушки, лыжи, лыжные палки, оконные рамы и швейная машина «Зингер», которую Мартин уволок на чердак, хотя Алиде просила оставить ее в доме, так как она хорошо работала.

Сельские женщины не расставались со своими «Зингерами» и, если подыскивали новые модели, то предпочтительно машину с педалью — на всякий пожарный случай, если не будет электричества, иначе что делать? Мартин никогда не сердился на жену без причины и не возражал жене в хозяйственных делах, но «Зингер» унес и на его место поставил электромашину, русскую «Чайку». Тогда она не обратила внимания на это, решив, что Мартин презирает старые вещи времен Виру и хочет, чтобы их семья показала пример, выразив доверие русским машинам. Однако «Зингер» оказался единственным из предметов прошлого, от которых Мартин хотел избавиться. Почему именно «Зингер»? Почему лишь «Зингер»?

Возьми меня, у меня нетронутые губы.

возьми меня, у меня девственность и честь,

возьми меня, у меня машина «Зингер»,

возьми меня, у меня и стол для пинг-понга есть.

Кто распевал подобные песни? Здесь у нас, во всяком случае, никто. Где же она слышала эту песню? Это было в столице, когда она поехала к своей кузине. Зачем она ездила туда? К зубному врачу? Одна из возможных причин. Кузина повела ее смотреть город, им навстречу шла компания студентов, которые пели: «Возьми меня, у меня машина „Зингер“». Все слегка посмеивались. У них все еще было впереди, будущее представало в самом радужном свете. На девушках были мини-юбки и высокие блестящие сапоги. На волосах или на шее развевались шифоновые косынки. Кузина по-доброму ахала по поводу длины юбок, тем не менее ее волосы тоже покрывала шифоновая косынка, как видно, вошедшая в моду. Молодые лица светились надеждой. Но ее, Алиде, будущее было уже позади. Песнь осталась в ушах на многие дни, нет, даже недели. Она смешивалась со звуком текущего в подойник молока, со стуком калош с глиной на подошвах, когда она шла по колхозному полю и видела результаты пылких забот Мартина о процветании колхоза. Мысль об этом будущем проходила по сердцу Алиде, как тяжелый груз со стальными стахановскими мышцами, неизбежно, неотвратимо.

Алиде направила фонарик на швейную машину. «„Зингер“ превыше всего». Она запомнила эту рекламу из какой-то газеты, когда-то, тысячу лет назад. В ящичке столика зингеровской машины нашлась коробка, полная разного хлама, масленки, маленькие кисточки, сломанные иголки и обрывки тесьмы. Она присела на корточки и стала рассматривать плоскость столешницы снизу. Здесь гвозди были меньшего размера, чем гвозди столика. Она — перевернула машину, осторожно сошла по лестнице вниз, нашла на кухне топор и, пошатываясь, поднялась обратно на чердак. Топор легко справился с машинкой. Посреди развороченной груды отыскался маленький мешочек. Старый кисет Мартина. В нем были старые золотые монеты и золотые коронки. Золотые часы, на которых выгравировано имя Теодора Круса. И брошка сестры, которая пропала в ту самую ночь, которую они провели в подвале муниципалитета. Алиде так и села на пол. Мартин не был там! Не мог он быть! Нет, только не Мартин!

Хотя на голову Алиде набросили мешок и она совсем ничего не видела, она до сих пор помнила каждый звук, каждый запах, походку каждого мужчины. Ничто из всего этого не принадлежало Мартину. Потому только она и вышла за него замуж. Но каким же образом у Мартина могла очутиться брошка сестры?!

На следующий день Алиде взяла велосипед и отправилась по дороге в лес. Отъехав достаточно далеко, она оставила велосипед на краю дороги, пошла к болоту и, широко размахнувшись, швырнула в него кисет.

1992, Западная Виру

МАШИНА ПАШИ С КАЖДОЙ МИНУТОЙ ВСЕ БЛИЖЕ И БЛИЖЕ

Зара чистила последнюю в этом году малину, удаляла червяков и испорченные ими ягодки, от наполовину пригодных отрезала чистую половинку и бросала в тазик. Одновременно она обдумывала, как бы выспросить у Алиде про летящие в окно камни и написанное на дверях слово «тибла». Увидев его, она сперва содрогнулась при мысли, что это относится к ней самой, но даже ее нетвердо работающий мозг подсказывал, что не стали бы Паша и Лаврентий вести подобную игру. Это касалось Алиде, но зачем так издеваться над старым человеком? И как она могла быть столь спокойной в подобной ситуации? Алиде возилась у печи, будто ничего не произошло, слегка напевала и порой одобрительно кивала в сторону девушки и тазика с малиной. И вскоре Зара получила миску с пенкой, снятой с варенья. Старушка сказала, что ее Талви всегда выклянчивала пенку. Зара принялась послушно опустошать миску. От приторно сладкой пенки становилось больно зубам. Червячки, ползающие по порченой малине, создавали впечатление, что цветы на эмалированном тазике живые. Алиде была неестественно спокойной, она сидела на табурете возле печки, наблюдая за супом, трость ее была прислонена к стене, в руках мухобойка, которой она время от времени пристукивала случайных насекомых. Ее галоши блестели в темном уголке кухни. Поднимающийся от кастрюли сладкий запах смешивался с резким запахом сушившегося сельдерея и с кухонным чадом. Это мешало сосредоточиться.

Наполовину спущенный на плечи платок источал старушечий запах. Дышать становилось трудно. Все время на ум приходили новые вопросы, хотя она не успела получить ответы на первые. Как же Алиде жила в таком доме, что значили камни, летящие в окно, успеет ли Талви приехать раньше Паши? Тоскливая тревога одолевала. Алиде не добавила больше ничего к своим прежним разъяснениям по поводу надписи на дверях и каменного града. Как бы склонить Алиде к пустой болтовне? Повышение цен заставляло ее горячиться, может, заговорить на эту тему? Сколько сейчас стоят яйца? Или суповой набор? Сахар? Алиде бормотала что-то о том, что надо бы начать выращивать сахарную свеклу, такие настали времена. Но сможет ли Зара спросить об этом? В последнее время она забыла, как надо общаться, как знакомиться, вести беседу, как найти повод, чтобы преодолеть молчание. К тому же времени становилось все меньше, и спокойствие Алиде пугало. Что, если у нее старческий маразм? Может, Заре надо забыть о камнях и окнах и начать действовать напрямую и быстро? Часы методично отбивали время, огонь съедал полено за поленом, малины в тазике становилось все меньше, Алиде снимала пенку и убирала всплывающих на поверхность червей с какой-то безумной точностью, а Паша все приближался. С каждой минутой он был все ближе. Его машина не может сломаться, у него не кончится бензин, его машину не украдут, с ним не случится ничего такого, что может задержать в дороге простого смертного, потому что несчастья простых людей его обходили стороной и потому что он всегда добивался своего. Нельзя было рассчитывать на то, что ему не повезет, этого просто не могло быть. Ему везло на деньги, и вообще ему во всем везло, и потому Паша неотвратимо приближался.

На глаза Заре в доме не попадалось ничего, за что можно было бы уцепиться, ни старых фотографий, ни книг с дарственными надписями. Нужно было самой придумать, с чего начинать. Но у нее в кармане лежала заветная фотография. И когда Алиде отправилась в кладовку искать крышку для банки, Зара решила начать действовать.

1991, Берлин

ФОТОГРАФИЯ, КОТОРУЮ ЗАРА ПОЛУЧИЛА ОТ БАБУШКИ НА ПРОЩАНЬЕ

На фотографии две молодые девушки стояли рядом и смотрели в камеру, не решаясь улыбнуться. Закрывающие колени платья выглядели в наши дни странновато. У одной из девушек подол платья справа был короче, чем слева, может быть, он сзади задрался. Другая, с высокой грудью и тонкой талией, казалась более стройной. Она сознательно выставила вперед ногу, затянутую в черный чулок, чтобы ее красивая форма хорошо смотрелась на фотографии. На груди у нее был какой-то значок, кажется, с изображением клевера. Он был неразличим на фото, но Зара знала, что это знак принадлежности к «Обществу молодых земледельцев», так как бабушка ей рассказывала об этом. И когда Зара смотрела на фотографию, она видела то, чего раньше не осознавала — лица девушек были невинными, эта невинность светилась на пухлых щеках, — и ей делалось стыдно. Может, раньше она не замечала этого, так как прежде на ее лице было такое же выражение, та же чистота, но теперь, когда она ее потеряла, она различила ее в девушках на фотографии. Выражение лица до того момента, как познаешь действительность. Выражение того времени, когда все еще впереди и все еще возможно.

Бабушка дала Заре эту фотографию накануне ее поездки в Германию. На случай, если с ней самой что-то случится. Со старыми людьми всегда может что-то случиться, и тогда эту фотографию выбросят, прежде чем Зара вернется домой. Зара пыталась прекратить этот разговор, но бабушка не сдавалась, а мама считала, что все старое подлежит уничтожению, и она не станет хранить старые фото. Зара кивнула, она знала это за мамой, и взяла с собой фотографию. Она хранила ее даже тогда, когда это казалось практически невозможным, и тогда, когда все ее имущество было уничтожено. Все, что на ней было надето, покупал Паша, но она хранила это фото, хотя даже тело ее больше ей не принадлежало: все его отправления зависели от Паши, даже в туалет можно было ходить с его разрешения. Он не давал ей ни прокладок для месячных, ни даже ваты, так как считал, что она и без того дорого обходится.

Кроме фотографии бабушка дала ей открытку, на которой написала свой домашний адрес, название родной деревни и название дома — «дом Таммов». На случай, если Зара в своей поездке по миру заглянет в Виру. Мысль эта поразила Зару, но бабушка считала, что это само собой разумеется.

— Германия рядом с Виру находится. Поезжай, раз уж все равно там будешь.

Взгляд бабушки загорелся, когда Зара рассказала, что собирается поехать на работу в Германию. Маму это не вдохновило, как и все остальное, но особенно ей не понравилась именно эта затея, она считала, что Запад — опасное место. И даже обещание большой зарплаты не изменило ее мнения. Бабушку также не волновали разговоры о деньгах, она лишь велела, чтобы на эти деньги Зара обязательно съездила в Виру.

— Запомни, Зара, ты — не русская. Ты — эстонка. Купи там на рынке семена и пришли их сюда, я хочу, чтобы у меня на подоконнике стояли эстонские цветы.

На обратной стороне фотографии была надпись: «Алиде на память от сестры». Бабушка также написала на ней имя — Алиде Тру. Никто никогда не рассказывал Заре про Алиде.

— Бабушка, кто такая Алиде Тру?

— Моя сестра. Младшая сестренка. Наверно, умерла уже. Спроси там про Алиде Тру. Может, кто и знает.

— Бабушка, почему ты раньше не рассказывала, что у тебя есть сестра?

— Алиде вышла замуж и рано уехала из дому. Потом началась война. И мы оказались здесь. Тебе надо съездить и посмотреть на дом. Расскажешь потом, кто в нем теперь живет и каково там теперь. Я ведь тебе рассказывала, как было раньше.

Когда в день отъезда мама проводила дочь до двери, Зара поставила сумку на пол и спросила у нее, почему она никогда не рассказывала ничего о своей тете.

И та ответила: «У меня нет никакой тети».

1992, Западная Виру

РАССКАЗЫ О ВОРАХ БОЛЬШЕ ВСЕГО ИНТЕРЕСУЮТ ДРУГИХ ВОРОВ

Когда Алиде пошла в кладовку, Зара вытащила из кармана фотографию и стала ждать. Алиде должна будет как-то на это отреагировать, что-то рассказать, хотя бы что-то сказать. Что-то должно произойти, когда она увидит фотографию. Сердце Зары забилось в ожидании. Но когда Алиде вернулась на кухню и Зара помахала фотографией перед ее носом, волнуясь, как бы она не упала в проем между шкафом и стеной или не завалилась в обойную щель, выражение лица старой женщины осталось равнодушным.

— Что это такое? — безразлично спросила она, как будто лицо девушки на фотографии было ей незнакомо.

— Здесь написано: Алиде от сестры.

— У меня нет сестры.

И она повернула ручку радио на большую громкость. Там как раз читали последние слова из открытого письма разочарованного коммуниста и переходили к комментариям других людей.

— Дай ее сюда, — повелительный звук голоса Алиде заставил Зару протянуть ей фотографию, которую та быстро схватила.

— Как ее зовут? — спросила Зара.

Алиде сделала радио еще громче.

— Как же ее зовут? — повторила Зара.

— Кого?

«…Нашим детям не дают молока и конфет, как же вырастить из них здоровых людей? Научить ли их есть лишь салаты из крапивы и одуванчика? Молюсь от всего сердца, чтобы в нашей стране…

— Врагами народа называли тогда таких женщин.

…хватало хлеба и кроме хлеба еще…»

— Вашу сестру.

— Что? Она была воровкой и предателем.

Зара выключила радио. Алиде не смотрела в ее сторону. Раздражение чувствовалось в ее голосе, уши горели.

— Значит, плохим человеком. Что она сделала плохого?

— Воровала зерно в колхозе, и ее поймали.

— Воровала зерно?

— Вела себя, как эксплуататор. Воровала у народа.

— Отчего же она не украла чего-то более дорогостоящего?

Алиде снова сделала радио громче.

— Вы не спросили у нее?

«…в наши гены на многие столетия заложили рабскую психологию, которая признает лишь сокрушительную силу и деньги, и потому не приходится удивляться…»

— Почему же она воровала зерно?

— Неужели вы у себя во Владивостоке не знаете, что делают из зерна?

— По-моему, это поступок голодного человека.

Алиде включила радио на полную мощь.

«…ради спокойствия у себя на родине нам придется просить защиты у какой-либо великой державы, например, Германии. Лишь диктатура сможет прекратить нынешнюю политическую нестабильность и обеспечить в экономике…»

— Выходит, Алиде не голодала, раз она не воровала зерно?

Та лишь слушала радио, что-то напевала и очищала дольки чеснока. Шелуха начала падать на фотографию. Под фотографией лежала газета «Новости Нэлли», на логотипе которой выделялся темный силуэт старой женщины. Зара выдернула штепсель из радиорозетки. Гуденье холодильника нарушало тишину, дольки чеснока со стуком падали в миску, штепсель жег руку Зары.

— Не пора ли девушке успокоиться и сесть?

— Где она воровала, скажите?

— На поле. Его видно в окно. Почему тебя интересуют проделки воров?

— Оно относится к этому дому? Это поле?

— Нет, к колхозу.

— А раньше?

— Это был дом фашистов.

— Разве Алиде фашистка?

— Я была передовой коммунисткой. Почему девочка не садится? У нас гости обычно садятся, когда их просят, или уходят.

— Если Алиде не была фашисткой, когда же вы переехали в этот дом?

— Я здесь родилась. Включи снова радио.

— Я что-то не понимаю. Выходит, ваша сестра воровала на собственном поле?

— Нет, на колхозном поле. Включи радио, девочка. У нас гости не ведут себя как хозяева. Может, в ваших краях это и принято.

— Извините, у меня не было намерения быть дерзкой. Меня только интересует история вашей сестры. Что с ней было дальше?

— Ее отправили отсюда. Но почему тебя интересует история воровки? Обычно истории воров интересуют других воров.

— Куда ее отправили?

— Куда у нас обычно отправляли врагов народа.

— И что же дальше?

— Что дальше?

Алиде встала, отодвинула тростью Зару подальше от радио и снова включила штепсель.

«… раб нуждается в кнуте и в прянике…»

— Что же с ней потом случилось?

Фотография покрылась чесночной шелухой. Радио звучало так громко, что шелуха подпрыгивала.

— А как же Алиде оставили здесь, хотя сестру увели? Разве вас не считали неблагонадежной?

Алиде сделала вид, что не слышит, лишь крикнула:

— Подбрось в печку дров!

— Имелся ли у Алиде обеспеченный тыл? Была ли она уважаемым членом партии?

Горка чесночной шелухи приблизилась к краю стола, шелуха стала падать на пол. Зара сделала радио тише и заслонила его собой.

— Итак, была ли Алиде идейным товарищем?

— Я была убежденным коммунистом и таким же был мой муж, Мартин. Он был парторгом. Старого эстонского коммунистического рода, а не из более поздних притворщиков. Мы получали медали. Нам давали почетные грамоты.

Громкий крик, перекрывший звук радио, вырвался из груди Зары, она почти задыхалась, приложила руки к сердцу, чтобы успокоиться, и расстегнула пуговицы халата — стоящая перед ней женщина больше не казалась ей прежней, той, которая благодушно плела всякую всячину. Это была холодная и твердая женщина, от нее нечего ждать помощи.

— По-моему, тебе надо идти спать. Завтра надо подумать, что делать в связи с твоим мужем, если ты еще помнишь эту свою проблему.

Под одеялом в передней комнатке Зара все еще задыхалась. Алиде признала бабушку. Но бабушка не была ни воровкой, ни фашистом. Или все же была? Из кухни послышался хлест мухобойки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Семь миллионов лет мы слушали речи фюрера, Те же семь миллионов лет мы любовались яблоневым цветом.

Пауль-Эрик Руммо

Июнь 1949-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ!

У меня здесь чашка Ингель. Хотел бы еще ее подушку, но Алиде не дала.

Она опять старается уложить волосы так же, как Ингель. Может, она хочет порадовать меня, но не получается, она выглядит нелепо. Я не могу сказать ей это ведь она готовит мне еду и все прочее. Если она обидится, она не разрешит мне иногда выходить отсюда. Она не показывает свою злость, только не приносит еду или не выпускает. Последний раз я два дня голодал, она тогда рассердилась на то, что я попросил принести ночную рубашку Ингель. Хлеб у меня кончился.

Когда она разрешает мне выйти из своего укрытия, я стараюсь быть ей приятным, говорю что-то забавное, мы немного смеемся, хвалю ее еду, это ей нравится. На прошлой неделе она приготовила торт из шести яиц. Я не спрашивал, как она такое количество яиц ухитрилась вбухать, но она лишь поинтересовалась, не лучше ли этот торт, чем выпечка Ингель. Я ничего не ответил. Надо теперь придумать, что бы такое лестное ей сказать.

Я здесь лежу и возле меня пистолет «Вальтер» и нож.

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

1936–1939, Западная Виру

АЛИДЕ СЪЕДАЕТ ЦВЕТОЧЕК СИРЕНИ С ПЯТЬЮ ЛЕПЕСТКАМИ И ВЛЮБЛЯЕТСЯ

Алиде и Ингель после воскресной церковной службы ходили на кладбище, где можно встретить знакомых, поглядеть на парней, пококетничать в той мере, какую позволяют приличия. В церкви они неизменно садились возле усыпальницы принцессы Августы, нетерпеливо болтая ножками в ожидании, когда все это кончится и они пойдут на кладбище. Там можно наконец показать себя, продемонстрировать одетые в дорогие модные шелковые чулки ножки, изящную походку. Эти красавицы готовы были ответить на взгляд того, кто окажется подходящим женихом. Ингель заплетала косы и сворачивала их короной вокруг головы. Алиде в молодости оставляла косичку, лежащую на шее. В то утро она говорила, что хочет постричь волосы. Она видела у городских девочек очаровательные локоны, сделанные с помощью электрощипцов. Можно получить такие за две кроны. Но Ингель ужаснулась, сказав, что в присутствии матери не стоит упоминать ни о чем подобном.

Утро было необычайно легким и запах сирени дурманил. Стоя перед зеркалом и слегка похлопывая по щечкам, Алиде находила себя вполне взрослой и была совершенно уверена, что этим летом с ней случится нечто необыкновенное, иначе бы ей не попался цветок сирени с пятью лепесточками. К тому же она съела его, как и полагалось.

Когда народ повалил из церкви, девушки пошли прогуляться под елками на кладбище: ветки папоротника обмахивали им ноги, по деревьям сновали белки, ручка кладбищенского колодца порой взвизгивала. Вдали каркали вороны — каких женихов они предсказывали? Ингель вторила: «кар, кар, сколько сегодня новых пар?», небо сияло, и жизнь казалась прекрасной. Ожидание будущего теплилось в сердцах, как обычно и бывает у молодых девушек. Они успели обойти все кладбище, порой перешептываясь друг с другом, а порой останавливаясь поболтать со знакомыми, как вдруг платье Алиде зацепилось за виток железной решетки, и она нагнулась отцепить его. И тут она увидела молодого человека возле каменной ограды немецкой могилы, и сразу все вокруг засияло и заиграло: солнце, вербы и мхи, яркий свет, звонкий смех. Юноша что-то говорил своему другу, смеялся, потом нагнулся завязать развязавшийся шнурок и, продолжая говорить и обратив лицо к другу, разогнулся так же изящно, как и нагибался. Алиде забыла про свое платье и тоже выпрямилась, прежде чем сообразила отцепить юбку. Треск рвущегося шелка привел ее в чувство, она наконец отцепила платье и стряхнула с рук ржавую труху. К счастью, прореха оказалась небольшой. Может, даже незаметно со стороны, и юноша не обратит внимания. Алиде пригладила волосы, не чувствуя рук. Взгляните на меня, взывал ее взгляд. Девушка искусала губы до красноты. В конце концов, они могли бы непринужденно повернуть назад и пройти мимо той каменной ограды. Посмотри в нашу сторону. Ну, взгляни на меня. Посмотри же! Молодой человек закончил беседу и полуобернулся в их сторону. В тот же миг обернулась и Ингель, интересуясь, что задержало сестру. Солнце осветило корону ее волос и… — нет, нет! смотри на меня! — она по-лебединому вытянула шею, как часто делала, приподняла подбородок, и они увидели друг друга, юноша и Ингель. Алиде сразу поняла, что он никогда не обратит на нее внимания, она видела все: как он замолк, как на полдороге замерла в воздухе его рука, достававшая портсигар из кармана, как он воззрился на Ингель и как крышка портсигара, словно нож, блеснула в его руках. Ингель приблизилась к Алиде, взгляд ее был устремлен на юношу, кожа на ключицах сияла чистотой, из шейной ямки исходил вызов. Не глядя на сестру, она схватила ее за руку и потащила к каменному заборчику, где замер юноша. Тут и его товарищ заметил, что тот не слушает, что рука с портсигаром так и застыла в воздухе на уровне груди, увидел Ингель, которая тащила Алиде, всячески упиравшуюся, пытавшуюся удержаться за камень, схватиться за ветку, застрять каблуками в глине. Но все было против нее — глина скользила, еловые лапы вырывались, камни катились впереди, а тут еще мошка залетела ей в рот, и она кашляла, а Ингель, не останавливаясь, тащила и тащила ее, и тропинка как назло была свободной и вела прямо к каменному заборчику. Алиде видела застывший взгляд юноши, отрешенный от времени и места, чувствовала крепко сжимающую руку Ингель, ее напористый шаг. Пульс сестры бился рядом с рукой Алиде, в то время как с лица ее сходили все прежние знакомые выражения, она оставляла их в прошлом, они остались на лице шедшей позади Алиде, прилепились к ее щекам мокрыми солоноватыми клочками, часть пролетела мимо ее виска как привидение, и смеявшаяся с ней по утрам ямочка на щечке лопнула и улетела прочь. Когда они подошли к заборчику, сестра стала чужой для нее, новой Ингель, которая уже не поделится с ней своими секретами и будет ходить в парк пить сельтерскую не с ней, а с кем-то другим. Она будет принадлежать другому, ему будут принадлежать ее мысли и смех, — тому, кому хотела бы принадлежать сама Алиде. Тому, чей запах она хотела бы вдыхать, с чьим теплом хотело бы сливаться тепло ее тела. Тому, кто должен был смотреть на нее, увидеть ее и замереть на месте, именно ради нее должна была повиснуть в воздухе достававшая из кармана серебряный портсигар рука. Но Ингель оказалась той, которую блеск портсигара ножом света отрезал от нее. Все три льва[6] на его портсигаре сверкали в свете солнца и смеялись.

Соседская девушка подбежала к каменной ограде. Она была знакома с другом юноши и представила сестер. Вербы зашелестели. Он не взглянул на Алиде даже во время приветствия. Снова Ингель. Вечно Ингель. Она всегда получала все и впредь будет получать, ибо насмешки Бога над Алиде не прекращались. Ингель перенимала у матери маленькие премудрости, умела мыть посуду картофельным отваром, и та блестела. Она не забывала советы в отличие от Алиде, чья посуда после мытья оставалась жирной. Ингель умела все, даже не учась. Она выдаивала корову с первого раза так, что молоко пенилось через край подойника, и даже шаги ее заставляли зерно в поле расти лучше, чем у других. И это еще не все. Ей надо было заполучить того юношу, которого Алиде увидела первой. Того единственного, которого она хотела. Если бы Алиде досталось хоть что-то, и в ее нескладной жизни появился бы мужчина, которого она хотела, это было бы справедливо, хотя бы раз. Алиде наблюдала, как законы жизни обходят Ингель стороной и в ее подойник не падают ни волосы, ни шерстинки от коровы. Пот Ингель пах фиалками, и женские напасти не портили ее стройной талии. Укусы комаров не оставляли следов на ее нежной коже, вредители не съедали кочаны ее капусты. Приготовленное ею варенье никогда не скисало, и ее квашеная капуста никогда не бродила. Плоды ее рук были благословенны, значок «Общества молодых земледельцев» блестел на ее груди ярче, чем у всех, и цветок клевера на нем сохранялся без царапин. В то время как младшая сестра не раз теряла его, и мать сначала качала головой, а потом махнула рукой, поняв, что все равно ничего не поможет.

И вот Ингель заполучила этого единственного мужчину, который заставил сердце Алиде замереть. Знаменитая красота Ингель и ее небесная улыбка после встречи с Хансом расцвели и стали еще божественней и ослепительней. Но и это еще было не все, испытания Алиде продолжались, хотя вроде больше терпеть было невозможно. Ингель не в состоянии была сдерживать свои чувства, она непрерывно нашептывала Алиде о Хансе: Ханс то, Ханс се. Она еще требовала, чтобы сестра следила за Хансом, за его взглядами и жестами, достаточно ли они свидетельствуют о его влюбленности, заглядывается ли он на других, или глаза его видят одну Ингель, что бы значило то и то из того, что говорил Ханс, и что бы значил протянутый ей василек, подразумевало ли это любовь вообще или любовь только лишь к ней. И, увы, так оно и было! Ханс ходил за ней по пятам, как пришитый. Амур и воркующие голубочки витали над домом. Не прошло и года, как на столе появилась внушительная бутылка красноватой, настоенной на ягодах водки в честь сватовства. Потом начались хлопоты невесты, сундук с приданым откормили, как поросенка, и Ингель суетилась вокруг него, а по субботам вечерами после танцев продолжались веселье, смех и прогулки под звездами. Потом народилась новая луна, которая предвещала молодой паре счастье и здоровье. Свадьба то и свадьба се, жених и невеста в церковь и обратно. Гости ждали, маленькая фата развевалась, Алиде танцевала нарядно одетая, в шелковых чулках, обтягивающих стройные ножки, и говорила всем, как она счастлива, что сестра выходит замуж и что наконец-то дом получит молодого хозяина. Белые перчатки Ханса мелькали, и хотя он и станцевал один танец с Алиде, он смотрел мимо нее — на Ингель и поворачивал голову туда, где развевалась фата его невесты.

Ханс и Ингель вместе на поле. Ингель бежит навстречу Хансу. Ханс вытаскивает из волос Ингель соломинку. Ханс обнимает Ингель за талию и кружит ее по двору. Ингель бежит за сарай, Ханс — за нею, смех, прысканье, хихиканье. И так дни, недели, годы — друг за другом. Ханс скидывает рубашку, и руки Ингель прикасаются к его коже. Ингель льет воду Хансу на спину, пальцы его сжимаются от удовольствия, когда Ингель моет ему голову. Перешептыванье, шушуканье, тихое шуршание постельного белья по ночам. Шелест сена в тюфяках и скрип железной кровати. Смешки и шиканье, что, мол, потише. Вздохи. Стоны, заглушаемые подушкой, и руками заглушаемые вскрики. Потный жар просачивался сквозь стену до самой мученической постели Алиде. Потом — тишина, после чего Ханс открывал окно в летнюю ночь, облокачивался на подоконник без рубашки и курил папиросу, голова его высвечивалась в темноте. Когда Алиде подходила близко к окну, она видела его торс и держащую папиросу мускулистую руку с длинными пальцами, которая роняла пепел на грядку с гвоздиками.

1939, Западная Виру

ВОРОНЫ БАБКИ КРЕЛ МОЛЧАТ

Бабка Крел была знаменита дурным глазом и умением заговаривать кровь. И Алиде решила отправиться с просьбой к бабке. Неприятным это посещение делало то, что Мария Крел видела все насквозь, а Алиде не хотела, чтобы та знала о ее мучениях, но ситуация была безвыходной и другого выбора не оставалось.

Старуха сидела во дворе на скамейке в окружении своих кошек и сказала, что поджидает Алиде.

— Знает ли Мария, в чем причина?

— Молодой человек, светловолосый и красивый.

Беззубый рот жевал кусочек хлеба. Алиде поставила на крыльцо баночку меда.

На косяке двери болтались пучки трав, а возле них таращился ворон. Алиде испугалась его, в детстве их пугали, что вороны — это заколдованные люди. Целая воронья стая каркала во дворе, когда она впервые оказалась здесь после того, как отец Марии ударил себя топором по ноге. Старуха тогда приказала всем выйти, а сама осталась с отцом в комнате. На кухне детям не понравилось, там странно пахло, и нос Алиде заложило. На столе стояла большая банка мушиных личинок для залечивания ран.

Ворон прыгал позади скамьи по шелестящим веткам деревьев, и бабка кивнула ему, как бы здороваясь. Солнце сияло, но во дворе у бабки всегда было зябко. За открытой дверью виднелась темная кухня. В прихожей была гора подушек. Наволочки белели в темноте. Кружевные края перемежались светом и тьмой. Наволочки умерших. Бабка Мария собирала их.

— У вас были гости?

— Здесь всегда бывают гости, изба полным-полна.

Алиде отодвинулась подальше от двери.

— Могут наступить плохие дни для сенокоса, — продолжила старуха, засунув в рот очередной кусочек хлеба. — Но это, наверно, тебя не интересует. Слышала ли Алиде, что говорят вороны?

Алиде вздрогнула. Бабка засмеялась, ворон не слышно уже много дней. И она была права. Алиде поискала глазами птиц, они летали вокруг, но совершенно беззвучно. За домом послышалось мяуканье старухиной истекающей похотью кошки, и бабка позвала ее к себе. Кошка в тот же момент появилась рядом с бабкиной палкой, и бабка подтолкнула ее к Алиде.

— Она хочет, — сказала Мария и прищурила гноящиеся глаза на Алиде, которая покраснела. — Так вот оно и бывает. В такие дни и вороны молчат, но похоть кошки не утихает.

Что бабка подразумевала под «такими днями»? Что погода испортится, что будет плохой урожай и голод, или она говорила о происходящем в России? Может, о жизни самой Алиде? Должно ли что-то случиться с Хансом?

Кошка терлась о ноги Алиде, и она протянула руку погладить ее. Кошка собралась цапнуть ее за ладонь, и Алиде поспешно убрала руку. Бабка засмеялась. Это был невеселый смех, понимающий и умалчивающий одновременно. У Алиде закололо в руке, потом стало колоть во всем теле, как будто на нем были соломинки, которые хотели проткнуть кожу, а мысли ее обратились к тому, как это она решилась отправиться вечером к бабке Крел, хотя Ханс остался дома наедине с Ингель. Отец и мать отправились в гости по соседству, а она тут рассиживает. Когда она вернется домой, Ханс будет еще сильнее пахнуть мужчиной, а Ингель — женщиной, как всегда после их мгновений вдвоем, и от этой мысли еще сильнее закололо под кожей. Алиде перенесла тяжесть с одной ноги на другую, бабка Мария встала и пошла в дом, закрыла за собой дверь. Алиде не знала, нужно ли ей уйти или остаться ждать, но бабка скоро вернулась с маленьким коричневым пузырьком в руках и с какой-то скрытой усмешкой в уголках губ. Алиде взяла пузырек с заветной жидкостью. Когда она закрыла за собой калитку, бабка крикнула вслед:

— У этого парня черная грудь!

— Смогу ли я…

— Когда сможешь, когда нет.

— Неужели вы не видите ничего другого?

— Девочка, милая, на почве безнадежности растут чахлые цветы.

От дома бабки Алиде почти бежала, вальдшнепы летали над полем длинными кругами, а пузырек, полученный у нее, нагревался в руке, хотя пальцы при этом оставались холодными. Неужели никакая сила не может прекратить эту саднящую боль в груди?

Во дворе хлопотала Ингель, которая набирала воду из колодца, косы ее расплелись, щеки раскраснелись, на ней была лишь нижняя юбка. В постели Алиде поджидала книга «Цветы черемухи», а в постели Ингель ждал мужчина. Почему все было так несправедливо?

Алиде не успела испробовать эффективность напитка бабки Крел. Его нужно было подмешать в кофе, но на следующее утро Ингель как раз перестала пить кофе и выбежала во двор сообщить: свершилось, то, против чего предназначалось зелье старухи. Ингель ждала ребенка.

1939–1941, Западная Виру

ОТЗВУКИ ВОЙНЫ СМЕНЯЮТСЯ ЗАПАХОМ СИРОПА

Когда осенью 1939 года балтийских немцев пригласили в Германию, одна из школьных подруг сестер пришла попрощаться. Она собиралась лишь съездить и посмотреть на страну, которую никогда не видела, и по возвращении обещала рассказать, какая она, эта Германия, на самом деле. На ее проводах внимание Алиде было приковано к тому, как рука Ханса обвивалась вокруг талии Ингель и затем оглаживала ее живот. Воркование слышалось даже во дворе, и Алиде только стискивала зубы.

Эта картинка — распухающий живот Ингель и рука Ханса, обнимающая ее за талию, — беспрестанно мучила Алиде, дни и ночи, во сне и наяву, и не давала ей думать ни о чем другом. Никто из них троих не обращал внимания на то, что на лбу их родителей появились морщины, что свидетельствовало о каких-то заботах. Морщины не только не исчезали, а напротив все углублялись. Они не замечали также, что их отец внимательно наблюдал за закатом солнца, каждый вечер на краю поля курил трубку и вглядывался в небосвод, словно ища какие-то знаки, рассматривал листья клена, вздыхал, усиленно читал газеты, слушал радио, потом снова возвращался послушать птиц.

В 1940-м наконец родилась девочка, Линда. Алиде едва не сошла с ума. Ханс качал ребенка, глаза Ингель светились счастьем, в то время как в глазах Алиде стояли слезы, а глаза их отца совсем исчезли в складках морщин. Он начал запасать бензин и менять деньги на серебро и золото. В городе появились очереди, впервые за все время, и в магазинах пропал сахар. Ханс не запылал любовью к Алиде, хотя ей удалось трижды добавить в его еду свою кровь, однажды даже текшую во время полной луны. В следующий раз она попробует подлить мочу. Бабка Мария сказала, что в некоторых случаях моча действует успешнее.

Ханс начал вести тихие, уединенные разговоры с их отцом. Может, они не хотели волновать женщин и поэтому не говорили при них о знаках приближающихся испытаний, а может, и говорили, но ни одна из сестер не обратила внимания на их слова. Хмурость отца не беспокоила дочерей, ведь он был старым человеком, который боялся войны. Питомцы свободной Виру не придавали этому значения. Они не совершали никаких преступлений, что же в таком случае может им грозить? Лишь когда во всей стране появились войска Красной армии, они испугались того, что их будущее может оказаться под угрозой. Баюкая ребенка, Ингель шептала сестре, что Ханс стал крепче обнимать ее и, лежа рядом с ней, всю ночь сжимает ее руку, причем крепость его объятий не слабеет даже когда он засыпает, что казалось ей странным. Ханс сжимал ее в объятиях, будто боялся, что она может ночью исчезнуть. Алиде слушала Ингель, хотя голос сестры словно пронизывал ее насквозь. В то же время она чувствовала, что ее одержимость слегка слабеет, и на смену приходит другое — страх за Ханса.

Однако ни одна из женщин уже не могла не понять, что происходит в действительности, когда они приехали в полупустой город и услышали оркестр Красной армии, исполнявший военные марши. Ханса не было с ними, он не осмеливался появляться в городе и не хотел, чтобы сестры туда ездили. Сначала он перешел спать в маленькую комнатку за кухней, со временем стал проводить в ней дни, и наконец ушел в лес, чтобы там скрываться.

Недоверчивый смешок передавался из города в город, из деревни в деревню. Фразы «Бороться за великое дело Сталина» и «Ликвидируем безграмотность» вызывали бесконечные насмешки, никто не мог представить, что это все всерьез. Особенной темой для анекдотов стали офицерские жены, которые в нелепых ночных рубашках расхаживали по деревням, появлялись на танцах и на улицах, а также солдаты Красной армии, счищавшие кожуру с картошки ногтями, так как не привыкли пользоваться ножом. Кто бы мог всерьез принять подобный народец? Но вскоре начали исчезать люди и смех стал горьким. Анекдоты начали затверживать как молитвы, мужчин и детей вылавливали и грузили в машины. Отца сестер схватили на окраине деревни, мать исчезла неизвестно как и когда. Дочери, придя в дом, увидели его пустым и заголосили от горя. Собака не переставала ждать хозяина, она тоскливо выла у ворот, пока не околела. На улицу боялись высовываться, по земле полились потоки скорби. Углы вырытых в родной земле могил проседали, что предсказывало новые смерти в семьях. Гул войны шел по всей стране и каждый взывал к Иисусу, Германии и старым богам, прося помощи. Алиде и Ингель спали теперь в одной постели, держа под подушкой топор — скоро настанет их черед. Алиде хотела было сама скрыться, но единственным, что ей удалось спрятать, был велосипед Ингель фирмы «Доллар», на котором был изображен американский флаг. Ингель говорила, что настоящая эстонка никогда не оставит свой дом и скот, что бы ни случилось, даже если в дом войдет целый батальон. Она бы показала им, какова гордость женщин Виру. Одна из сестер всегда бодрствовала, пока другая спала, а на ночном столике лежали Библия и изображение Иисуса. В эти долгие часы бодрствования Алиде вглядывалась в полыхающую красным ночь и порой, глядя на светлую голову Ингель, размышляла, не убежать ли ей одной. Может, она так бы и сделала, если бы Ханс не дал ей перед уходом задания: позаботься об Ингель, ты ведь умеешь. Она не могла обмануть его доверие, ей нужно сохранить его уважение. Поэтому она начала со всей тщательностью прослеживать военные новости из Финляндии, как это раньше делал Ханс. Ингель же отказывалась читать газеты, она доверяла молитвам и строкам Юхана Лийва:

Родина, с тобою я несчастлив,

Без тебя несчастней во сто крат.

— Не уехать ли нам отсюда, пока не поздно? — осторожно предложила Алиде.

— Куда? Линда еще очень мала.

— Не уверена насчет Финляндии, Ханс считает, что лучше в Швецию.

— Откуда ты знаешь, что он думает?

— Он может приехать вслед за нами.

— Я из своего дома никуда не поеду. Скоро ветер сменится, запад придет к нам на помощь. Мы продержимся до того времени. В тебе так мало веры, Алиде.

Ингель оказалась права. Они продержались и освободители пришли. В страну с маршем вошли немцы, рассеялся дым от горящих домов, небо снова сделалось ясным и синим, облака — белыми, земля — черной, все вернуло естественный цвет. Ханс смог возвратиться домой. Их страшный сон кончился, теперь плохо стало другим. Коммунисты притихли и побледнели. И так как транспорт давно не работал, они отступали пешком, на своих двоих. Ханс оседлал лошадь и отважно отправился получать назад флаги «Молодежи страны», «Переходящий приз сеятеля», бухгалтерские документы и другие бумаги, которые пришлось отвезти в город, так как после прихода «красных» их общество закрыли. Вернулся он из города светло улыбаясь, в городе все оказалось отлично, немцы вежливые, атмосфера прекрасная, слышны звуки гармошки. Негнущиеся деревянные башмаки женщин бойко постукивают. Основана «Всеобщая помощь Эстонии», чтобы поддержать и накормить семьи, кормильцы которых были мобилизованы в Красную армию. Все должно было образоваться: все вернутся домой — отец и мать, все пропавшие — и поля по-прежнему заколосятся. Ингель выиграет все возможные овощные конкурсы, они будут участвовать в осеннем пиру, а когда через несколько лет сестры состарятся, то примкнут к «Обществу женщин страны». Возвратится домой отец, Ханс начнет планировать вместе с ним расширение полей. А сейчас Ханс примет участие в кампании по возделыванию табака и сахарной свеклы. И тогда будет вдоволь сиропа из сахарной свеклы и Ингель не придется кривить свой хорошенький ротик из-за сахарина. А также Алиде, — добавил он. Ингель мед его речей превратила в улыбку и начала обдумывать рецепт для выпечки лучших эстонских пряников на сиропе из сахарной свеклы. Вместе с Хансом они снова впали в любовный угар, в котором пребывали раньше, в то время как Алиде пришлось вернуться к кошмару своих ревнивых мук.

Перед блестящим будущим Ингель все препятствия исчезали. Даже при скудной одежде гардероб Ингель мог выглядеть привлекательно. Бывало, что резиновую застежку от подвязки для чулок приходилось заменять обернутой в бумагу монетой, и все было нипочем. Ханс раздобыл для любимой парашютный шелк, Ингель выкрасила его в васильковый цвет и сшила себе хорошенькую кофту, украсила ее стеклянными пуговицами, приколола на грудь немецкую стеклянную брошь и выглядела красивей, чем когда-либо. Ханс принес такую же прелестную брошку, только поменьше, для Алиде и на мгновение ее мучения ослабли, все-таки Ханс помнил о ней, но это был лишь миг, и кто бы обратил внимание на ее брошь. Так как у новой кофты Ингель были к тому же высокие плечи, Ханс нежно называл ее своим маленьким солдатом. Голова у Алиде болела. Она даже заподозрила, что у нее опухоль. Боль иногда затемняла зрение, в ушах слышался шум. Порой ей приходилось смотреть за Линдой, пока Ханс и Ингель были заняты амурами. И она это делала, незаметно щипая ребенка или укалывая булавкой, его писк доставлял ей тайное удовольствие.

Сахарная свекла созрела, выросла большой и белой, урожай выдался на славу и присутствие Германии сохранялось. Кухня наполнилась сахарной свеклой, и Ингель хозяйничала с новой энергией. Пространство, оставленное старой хозяйкой, Ингель заполнила легко и даже превзошла ее. Все шло отлично, она все сама умела, ей не надо было ни у кого спрашивать, она лишь давала советы Алиде, которая послушно чистила свеклу, а сестра ее перерабатывала. Этой работой Алиде стала заниматься не сразу, так как вначале Ингель надо было найти самый лучший способ измельчения свеклы. Она попыталась пользоваться мясорубкой, но потом вернулась к терке. Алиде она велела следить за стоящими на печи на маленьком огне кастрюлями, чтобы вода в них не закипала. Проделывая одновременно разные дела на кухне, Ингель поглядывала и на печь. Она не верила в сестрино искусство варки сиропа, та могла слишком повысить температуру и тогда у сиропа появился бы посторонний вкус. И если бы Ингель стала предлагать этот сироп, все бы решили, что она и есть та недотепа, которая допустила варево до закипания. Не выше 80 градусов, не выше! — все время принюхивался нос Ингель. Не поднимается ли от кастрюли горьковатый запах, и если запах, по мнению Ингель, отклонялся от должного, она звала сестру, чтобы исправить положение. Алиде не замечала разницы в силе запаха и цвета, где уж ей! она ведь не Ингель. Помимо того приторно-сладкий аромат самой Ингель забивал ноздри Алиде. Она могла все же различить запах слюны Ханса на губах Ингель, и это заставляло обветренные губы самой Алиде кривиться от боли. День за днем Алиде мыла свеклу, чистила от маленьких отростков и выковыривала черные точки. Ингель объявила, что сама будет заботиться о терке и крутилась везде, веля Алиде то следить за развариванием свеклы, то сменить воду в кастрюле, то принести воды из колодца. Полчаса, полчаса уже прошло, надо залить водой новую порцию, — звучал ее голос. На каком-то этапе Ингель надоело тереть, и она стала нарезать свеклу на мелкие кусочки. Полчаса уже прошло! Налей же свежей воды! Алиде скребла, Ингель измельчала, порой они вместе процеживали раствор по точным указаниям Ингель. И в то же время не переставали ждать возвращения домой отца и матери.

Из плодов свеклы сахар переходил в воду, которую выпаривали из сиропа на хорошем огне. Сними пену с поверхности! Сними же ее! Иначе все испортится! Ряд банок с сиропом все больше увеличивался. Они все продолжали ждать родителей. Иногда Ингель плакала на плече у Ханса.

Вся деревня ждала новостей из-за Нарвы, когда же мужчины возвратятся домой? Ингель приготовила суп из сахарной свеклы и моркови, Ханс попробовал, до чего же хорош! Ингель сделала запеканку из сахарной свеклы с макаронами, сок из сахарной свеклы и ягод, и все время ждали родителей. Когда Ингель подала на стол кисель из сахарной свеклы, тоже их ждали. Ханс наслаждался дроченой из сахарной свеклы, одобрительно кивал головой по поводу булочек из сахарной свеклы и выделывал для Линды петушков и птичек из каштанов. Сладкий воздух кухни кружил голову Алиде. Она завидовала деревенским женщинам, ждущим возвращения домой мужей, для которых они учились делать булочки из сахарной свеклы. У нее же были только родители, которых она ждала, и это у совершеннолетней девушки! Ей хотелось бы ждать возвращения своего Ханса издалека, а не лицезреть его по ту сторону стола, но Алиде пыталась прогнать эту мысль подальше, так как она казалась стыдной и неблагородной. Женщины в деревне вздыхали, что, дескать, их дом счастливый, и Ингель — счастливейшая из женщин. Алиде кивала в знак согласия, сухо поджав губы.

Ингель придумывала бесконечное число рецептов, даже конфеты из сахарной свеклы: молоко, сироп, масло, орехи. Чтобы вскипятить молоко и сироп, требовалась пунктуальность, орехи и масло смешать и снова вскипятить, и Алиде отгоняли прочь от плиты. Она получила разрешение сидеть за столом и следить за Линдой и противнем, куда наливали смесь. Алиде надо было непременно наблюдать за процессом варки, так как Ингель волновалась, справится ли сестра позже в своей семье с приготовлением сахарной свеклы, если теперь не натренируется. И ухаживать за ребенком ей надо научиться. Алиде едва не спросила, о какой семье идет речь, но смолчала, ей казалось, что Ингель побаивается, что младшая сестра останется навсегда с ними. Она начала оставлять газету «Пайвалехти» на глазах у Алиде, будто случайно открытую на странице «Знакомства». Но Алиде не хотела господина, который искал дам моложе двадцати или господина, который предпочитал стройных дев. Ей нужен был только Ханс.

За воротами бабки Марии уже давно собиралась очередь, так как женщины прибегали спросить о своих мужьях, пропавших за кордоном. В конце концов бабке Крел пришлось закрывать ворота на засов, она и Алиде больше не принимала, хотя та снабдила ее медом на годы вперед. Но вскоре появилась в деревне цыганка, гадавшая на картах, и скапливающиеся во дворе у бабки люди переместились к цыганке. Сестры также пошли к ней и услышали, что их родители уже «в дороге домой». Ханс посмеялся над ними, когда они вернулись воодушевленные этой новостью, и сказал, что больше доверяет немцам нежели цыганским картам. Немцы обещали, что всех, угодивших за границу, возвратят домой. И обнадеженная Ингель снова начала изучать свои тетрадки с рецептами, а Алиде хотелось возразить, что она больше верит цыганке.

— Я пригласил несколько немецких солдат к нам вечером поиграть в карты. Ингель может предложить им свои вкусные конфеты, и вы обе можете освежить свое знание немецкого. Что вы на это скажете?

Алиде удивилась. Ханс никогда прежде не приглашал немцев домой. Так ли отчаянно Ингель хотела выдать ее замуж? Алиде не нравились немцы.

— Они скучают по дому, ищут общества. Молодые парни, — сказал ей Ханс.

Алиде посмотрела на Ингель, та ободряюще улыбнулась ей.

Немцы сразу по приходу повесили автоматы на вешалку. Ингель им одобрительно улыбнулась и предложила свекольные булочки и кисель из рябины и свеклы. Долго играли в карты. Немцы распевали свои песни и развлекали Алиде, хотя она не все понимала. Помогал язык жестов и мимика, немцы остались довольны даже теми невеликими познаниями немецкого, которые были у сестер. Ингель удалилась на кухню промывать рожь, посреди песни Алиде услышала звук наливаемого Ингель на зерна молока. Запомни, что молоко должно быть всегда снятым, — учила Ингель приемам использования заменителей. Тазик звякал о печь, разносился аромат только что испеченного хлеба. Алиде предпочла бы и сама хлопотать вместе с сестрой, это лучше, чем сидеть за столом с немцами, хотя они были забавными ребятами. Солдаты пришли и на следующий вечер. И на третий. Алиде досадовала, а Ингель напротив была заинтересована. Алиде не хотела никого кроме Ханса, но Ингель требовала, чтобы в их следующий приход Алиде сама приготовила кофе. Сначала мелко-мелко нарезанную свеклу опустить в кипящую воду. Прокипятить минут двадцать-тридцать, затем процедить через сито, добавить суррогат и молоко. Запомни, чтобы мне не надо было потом советовать при гостях. Покажи, что ты умеешь быть хозяйкой.

На пятый визит солдаты объявили, что их перемещают в столицу. Алиде почувствовала облегчение, Ингель нахмурила лоб. Ханс утешил, сказав, что они еще придут назад. Вернутся отец и мать. Все будет хорошо. Перед уходом один из солдат дал Алиде свой адрес и попросил ее писать. Алиде пообещала, хотя знала, что никогда этого не сделает. Она почувствовала, как Ингель и Ханс обменялись взглядами за ее спиной.

Но отец и мать не вернулись. Ханс выстругал для Ингель красивые деревянные туфли, прикрепил к ним ленты и объявил, что отправится вслед за немецкими войсками.

Ночи сестер стали бессонными. В одну из ночей Армин Йоффе вместе с детьми, супругой и ее родителями исчезли из деревни. Разнесся слух, что они перешли на сторону Советского Союза для своей безопасности. Они были евреями.

1944, Западная Виру

В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ ВЕШАЮТ ЗАНАВЕСКИ

Русские снова обосновались в стране, когда Ханс ночью постучал в окошко задней комнатки. Алиде сразу схватила топор, Ингель начала повторять «Отче наш», а маленькая Линда спряталась под кроватью. Но вскоре они сообразили, что два длинных, один короткий удар — это пришел домой Ханс. Ингель заплакала от радости, а Алиде задумалась, куда бы его спрятать. Ханс шепотом рассказал, что расстался с немцами и, переправившись через залив, очутился в Финляндии, заделался «сыном Суоми». Ингель посетовала, отчего же он не попытался прислать весточку о себе, но Алиде осталась довольна тем, что Ханс этого не сделал. Чем меньше данных о действиях Ханса запечатлено на бумаге, тем лучше. О его перебежке в финскую армию следует начисто забыть, будто этого не было, вероятно, Ингель хорошо это понимает. Нужно было спрятать Ханса. Не может ли стать укрытием для него маленькая комнатка за кухней? В ней Ханс скрывался и раньше, когда русские приходили в предыдущий раз. Это было надежное место, без окна, туда они и поместили Ханса, но сразу после первой ночи его беспокойство начало расти и он стал спрашивать, что слышно о лесных братьях. Бездействие ударяло по его мужскому самолюбию, он хотел бы принять участие хотя бы в работах по дому. Было как раз время сенокоса, на полях находились и другие мужчины, переодетые в женское платье, но Ингель не решалась предложить такое Хансу. Никто не должен знать о его возвращении, это довели также до разумения маленькой Линды.

Через два дня соседка Айно, овдовевшая и ходившая на сносях, перебежала через поле, поддерживая живот, подошла к Ингель, сгребавшей сено, и сказала, что к ней направляются сыновья Берга. Они промаршировали мимо их дома, в руках у самого младшего развевался сине-черно-белый флаг. Сестры тут же оставили сенокос и помчались домой. Сыновья Берга уже поджидали во дворе, куря папиросы. Поздоровавшись с женщинами, они поинтересовались:

— Ханс не появлялся?

— Зачем вы спрашиваете? — Сестры встали грудью перед ними, ломая пальцы. — Ханс не приходил домой с тех пор, как ушел куда-то, мы сами не знаем, куда.

— Но так или иначе он вернется домой.

— Этого мы не можем знать.

Сыновья Берга велели передать ему привет и сказать, что собирают свои ряды и лучших берут с собой. Ингель дала им хлеба и трехлитровый бидон молока и пообещала передать весть. Когда ребята исчезли за серебристыми вербами, Ингель шепнула Алиде, чтобы она ни за что не рассказывала об их приходе Хансу, так как он сразу же увяжется за ними. Та прервала ее шепот, сказав, что скоро здесь загрохочет мотоцикл чекистов, потому что более вызывающей акции, чем марш парней Берга, трудно вообразить, наверно, Ингель и сама это понимает?!

Они действовали быстро. Когда часы пробили следующий раз, Ханс был уже на опушке леса. Во дворе залаяла собака Липси и послышался грохот мотоцикла. Сестры посмотрели друг на друга. Хансу удалось спастись в последнюю минуту, но что же они сами расселись за столом на кухне, в то время как сенокос в разгаре, это будет выглядеть именно так, как это выглядит. Что-то случилось, и теперь можно заработать прикладом по шее. Они бросились обратно в поле. Через кладовку в хлев, оттуда — на конюшню, из конюшни через шуршащие посадки табака — на поле, где они оказались в тот самый момент, когда мотоцикл с коляской огибал, подпрыгивая, двор.

— Кастрюля осталась на печке. Они поймут, что недавно мы были внутри, — запыхавшись, сказала Ингель.

К тому же они не закрыли наружную дверь, это вызывет подозрение. Скоро чекисты увидят, что вода из-под сваренных на дорогу Хансу яиц булькает в кастрюле, и поймут, что из кухни поспешно бежали. Женщины остались посреди поля, спрятавшись за грудой камней, они глядели на то, что происходит в доме. Мужчины в кожаных куртках остановили мотоцикл, вошли в дом, через минуту вышли, огляделись и уехали. Ингель удивилась такому быстрому отъезду и начала сожалеть, что отпустила Ханса в лес. Может, им удалось бы отделаться от чекистов разговором. Если бы они остались на месте, мужчины вероятнее всего заскочили бы на кухню и ушли, а Ханс мог спокойно находиться в маленькой комнатке. До чего же Ингель наивна! Алиде не понимала, как это Ханс мог взять в жены такую глупую женщину.

— Нам надо устроить наши дела!

— Но как?

— Тебе и думать об этом не стоит.

Ингель плакала ночи напролет, и Алиде не спала, обдумывая всевозможные варианты. Ингель не способна трезво размышлять, она не заметила плесени в хлебе, который предложила дочери, и порой не узнавала знакомых людей. Когда Ингель уходила вешать белье в дождь и бормотала молитвы, Алиде непрерывно думала. Чтобы Ханс мог жить спокойно, его надо отмыть от прошлого в отрядах самообороны «Омакайтсе», от службы в охране парламента да еще и от финской войны. Одними разговорами ничего не достигнешь и убежать больше не удастся. Теодор Крус, товарищ Ханса по конфирмационной школе, выкрутился от обвинения в распространении антисоветских листовок, сбрасываемых с самолета, но Алиде знала, какой ценой. Ингель не знала, и это было к лучшему. Деревенский милиционер любил молодую плоть и цветущие щеки под своим колыхающимся животом. Чем моложе, тем лучше. Чем серьезнее преступление родителей, тем моложе должна быть дочь и тем большее количество ночей требовалось для его замаливания, одной ночью и одной плевой не отделаешься.

Теодора Круса отпустили, ибо его очаровательная дочь выкупила отца. Она пошла ночью к милиционеру, сняла платье и чулки и стала перед ним на колени. Отметка об агитаторской работе Теодора исчезла, его антисоветская деятельность и написанные им листовки приписали другому и тот другой получил десять лет работ в рудниках и пять лет ссылки. Деятельность Ханса заслуживала смерти, самое легкое наказание — годы в Сибири. Знал ли Теодор о том, что сделала дочь? Может, сам милиционер и рассказал ему. Алиде могла хорошо себе представить, что шагающий, широко расставляя ноги, милиционер специально посетил Теодора и шепнул об этом ему на ушко.

Ингель на это не способна. Она может лишь всхлипывать, прижавшись носом к настенному ворсистому ковру. Да она уже и не достаточно молода для милиционера, так же как и Алиде. Ему нужны были девочки, еще не ставшие женщинами. И Алиде в принципе не смогла бы на это пойти. Или смогла бы? Она не спала по ночам, у нее появились черные круги под глазами, ей некого было спросить, что и как делать. После бесконечных бессонных ночей она наконец придумала повесить занавески. Алиде всматривалась и всматривалась в ночную темноту, глядела то на полную луну, то на безлунное небо, на луну растущую и убывающую, так протекало время. Она не спала, ей не хватало матери, у которой могла бы спросить совета, и отца, который знал бы что надо делать, или кого угодно, кто смог бы что-то подсказать. Алиде хотела вернуть себе сон, а Ханса — домой и чтобы тревожащая луна исчезла из окна. Думая об этом, она вдруг сообразила, что им надо завести занавески. Ингель ухватилась за эту идею. Ханс иногда мог бы посидеть на кухне, если у них появятся занавески. Так просто. И так чудно.

Их и приняли за чудаков, когда Алиде начала стучать, выделывая на ткацком станке материю для занавески, а Ингель — вышивать украшения, хотя нитки нужны были на другое. На деревне причуды сестер объясняли тем, что у них от горя помутился рассудок. Алиде же велела сестре рассказывать всем, что занятие ручной работой облегчает ее тоску и она не так много плачет, сосредоточившись на нитке и игле. Также Алиде придумала, что Ингель распустит слухи о кузине из Таллина. Та будто рассказала, что длинные занавески — последняя мода в Париже и Лондоне. Кузина, мол, показывала заграничные журналы мод, в которых нет деревенских занавесок на половину окна, они отошли в прошлое без возврата. Иногда Алиде казалось, что, слушая их истории с занавесками, люди смотрели на них так, будто понимали, что они лгут, но делали вид, что верят, и думали: пускай себе лгут. Она поняла две вещи — даже в это трудное время, прикидываясь барами или чудаками, можно им, живущим в деревне, следовать городской моде. Алиде объявила, что она современный человек и хочет иметь модные занавески.

Они стали задвигать занавески почти каждый вечер. Иногда они этого не делали, чтобы проходящие мимо видели, что в доме все по-прежнему и что им нечего скрывать. Также и другие вслед за ними начали занавешивать окна от любопытных, хотя бы короткими занавесками, но и они скрывали то, что происходит внутри. Без сомнения многие поняли, почему сестры выбрали длинные занавески, но те, кто понял, держали рот на замке. Закрывая и раздвигая занавески пару месяцев, сестры решили, что лучше, чтобы Ханс все время находился в доме. Они могли бы вырыть комнатку под кухней или построить клетушку в пространстве между кухней и маленькой комнаткой за ней. Удастся ли это? Там достаточно тепло, он будет вблизи от них, и они могут без опаски впускать гостей в другие комнаты.

Маленькая комнатка всегда служила кладовкой или комнатой для гостей, мало кто из деревенских бывал в ней, дверь ее всегда держали запертой. У нее не было ни ручки, ни засова, один лишь крючок. И кто мог помнить, какой величины она была? В комнате было темно. Настало время вызвать Ханса из леса, так как требовалась помощь в строительстве. На конюшне имелись доски, их незаметно занесли внутрь через коровник и кладовку. Стены строили лишь в самые дождливые и ветреные дни, когда не слышно было стука молотка и когда Линда с Ингель или с Алиде находилась в коровнике или где-нибудь еще, так как язык ребенка — всегда язык ребенка. Ей не рассказали об этой затее, напротив, для нее придумывались истории о привидениях, обитающих в комнатке. После того как Ханс переселится в готовую клетушку, он будет ходить в ванную или на кухню, когда девочки не будет дома или когда она спит. Если бы ребенок проснулся среди ночи и пришел на кухню, ей объяснили бы, что папа только ненадолго заходил.

Доска за доской они строили укрытие. Ингель смеялась, Алиде улыбалась, Ханс тихонько напевал, у него было хорошее настроение. Старые доски пола и потолка оторвали и прикрепили к новым стенам. Сделали вентиляционные отверстия, к потолку приделали трубу, через которую воздух поступал с чердака. Ингель нашла на чердаке рулон обоев, которыми раньше обклеивали маленькую комнату. После того как их приклеили, никто бы не догадался, что сзади находится просторная комната.

Ханс переставил шкаф от старой стены к новой, и тем самым закрыл ее настолько, что более светлый оттенок свежих обоев не был заметен. К тому же дверь в комнату скрылась за шкафом. Сначала поставили в угол комнатки ведро для нужд, но потом решили, что надо сделать отверстие в полу, поместить в него ведро и прикрыть сверху крышкой. Это на случай, если не удастся сделать отверстие в стене комнатки, которая была общей с коровником. Тут даже можно построить туалет, который будет использоваться еще и как запасной выход.

Вечером Ханс помылся в ванной и как следует подкрепился. Ингель уложила его рюкзак, и они сказали Линде, что папе снова надо уходить, но что он вернется. Очень скоро. Девочка заплакала, Ханс утешил ее. Сказал, что ей надо быть очень смелой, чтобы отец гордился своей храброй эстонской девочкой. Все трое проводили Ханса до дверей коровника и смотрели ему вслед до тех пор, пока он не исчез на опушке леса. Следующей ночью он вернулся и поселился в комнатке.

Через два дня по деревне разнеслась весть о страшной судьбе, постигшей Ханса на лесной дороге.

1946, Западная Виру

ВЫ В ЭТОМ УВЕРЕНЫ, ТОВАРИЩ АЛИДЕ?

Когда Ингель и Алиде впервые отвели на допрос в муниципалитет, встретивший их мужчина попросил извинения на случай, если его подчиненные, доставившие их сюда, были грубы.

— Дорогие товарищи, что с них взять, они — невоспитанные.

Ингель сопроводили в одну комнату, Алиде — в другую. Человек открыл дверь, предложил стул и попросил сесть.

— Я только проверю тут кое-что по бумагам. И затем мы начнем.

Он пробежал глазами бумаги, часы отстукивали время, по коридору взад-вперед сновали мужчины, их мерные шаги отдавались в ногах Алиде. Пол дрожал. Алиде сосредоточилась на том, что смотрела на дверные рамы. Казалось, что они двигались. Трещины в полу перемещались, как лапки паука. Стрелки часов показывали все новое время, а мужчина все просматривал бумаги. Пошел второй час. Мужчина поглядел на Алиде, вежливо улыбаясь. Потом он поднялся, извинился, что ему надо отойти и выяснить какую-то деталь, но что он скоро вернется и они смогут начать. Он удалился в коридор. Пошел третий час. Потом четвертый. Алиде поднялась со стула и направилась к двери. Она попробовала ручку и дверь поддалась. По ту сторону двери стоял мужчина, Алиде закрыла дверь и села на стул. Линда играла у соседки, когда к ним пришли мужчины. Наверно, соседка волнуется, где же они пропали.

Дверь открылась.

— Можем начинать. Куда товарищ Алиде собиралась пойти? Сначала выясним это.

— Поискать маленькую комнатку.

— Но почему вы не сказали? Хотите ли вы сейчас туда пойти?

— Нет, спасибо.

— Вы уверены?

Алиде кивнула. Мужчина закурил папиросу и начал спрашивать, может ли Алиде указать место нахождения Ханса. Алиде сообщила, что Ханс уже умер. Убийство с целью ограбления. Мужчина стал выпытывать подробности о смерти Ханса и вдруг сказал:

— Но, вы уверены, товарищ Алиде, что этот самый Ханс не рассказал бы о вашем местонахождении, если бы сейчас находился на вашем месте?

— Ханс умер.

— Вы уверены, товарищ Алиде, что ваша сестра в настоящий момент не рассказывает в соседней комнате историю о том, что вы инсценировали его смерть, и тогда все, что вы тут говорите, чистая ложь?

— Ханс умер.

— Сестра товарища Алиде не хочет ни суда, ни смерти, надеюсь, вы это понимаете?

— Сестра не стала бы так врать.

— Вы в этом уверены, товарищ Алиде?

— Да.

— Вы уверены в том, например, что сам Ханс не выдал нам имена тех людей, которые помогали ему в его аферах и преступлениях? Уверены ли вы также в том, что он не упоминает и ваше имя среди прочих? Я думаю лишь о благе товарища Алиде. Беспокоюсь, как бы такая красивая девушка не попала в беду только потому, что ее обманули, заставив помогать преступнику. Преступник был настолько талантливым обманщиком, что ввел вас в полное заблуждение. Товарищ Алиде, будьте разумной. Прошу вас, спасите себя.

— Ханс умер.

— В таком случае покажите нам его труп и после этого нам уже не придется беседовать по этому поводу. Товарищ Алиде, вините только себя, если попадете в трудное положение из-за этого Ханса. Или из-за его жены. Я сделал все, что от меня зависит, чтобы такая красавица могла жить спокойно, большего я не могу сделать. Помогите мне, чтобы я мог помочь вам.

Мужчина схватил руку Алиде и пожал ее.

— Я хочу для вас только хорошего. У вас вся жизнь впереди.

Алиде отняла руку.

— Ханс умер.

— Может, на сегодня достаточно. Но мы еще с вами встретимся, товарищ Алиде.

Мужчина открыл дверь и пожелал ей спокойной ночи.

Во дворе ждала Ингель. Они молча зашагали прочь. Лишь когда показался дом соседки, Ингель заговорила.

— О чем они тебя спрашивали?

— О Хансе. Я ничего не сказала.

— Я тоже.

— Что еще они спрашивали?

— Больше ничего.

— У меня тоже.

— Что мы скажем Хансу? А соседке?

— Что они спрашивали о чем-то другом. И что мы ничего ни о ком не сказали.

— А что, если Ристлан Хендрик расскажет?

— Не скажет.

— Можем ли мы быть в этом уверены?

— Ханс сказал, что одному только Ристлану можно доверять настолько, что его можно взять в помощники при инсценировке его смерти.

— Что, если Линда проговорится?

— Она знает, что тогда папа умрет по-настоящему, а не понарошке.

— Они снова придут спрашивать.

— Мы сейчас хорошо справились, не так ли? Мы и в дальнейшем справимся.

1947, Западная Виру

СКОРО АЛИДЕ ПОНАДОБИТСЯ ПАПИРОСА

Ласточки уже улетели, но клинья журавлей еще пронзали небо. Их крики тревожили поля и вызывали головную боль у Алиде. В отличие от нее они улетают отсюда, у них есть свобода, чтобы лететь куда пожелают. Она же может лишь отправиться в лес по грибы. Корзинка была наполнена подосиновиками и волнушками. Ожидающая ее дома Ингель будет довольна добычей, Алиде почистит их, сестра, быть может, разрешит ей проварить их, но все время будет сторожить рядом, а потом разложит по банкам, уча Алиде точности, иначе она, не научившись мариновать грибы, не сможет стать хозяйкой в своем доме. Солить Алиде еще сумеет, но маринование — это искусство. И скоро из рук Ингель выйдет еще несколько банок, ими заставят полки в чулане, на пару банок меньше будет голодное зимнее время. Алиде закрыла одно ухо свободной рукой — так много журавлей с их криками! Осенний холод пробирал даже сквозь кожаные постолы[7]. Горло пересохло от жажды. Вдруг неожиданно появился мотоцикл, и мужчина в кожанке остановился рядом с Алиде.

— Что там в корзинке?

— Грибы. Я собирала грибы.

Мужчина выхватил корзинку, проверил ее содержимое и выбросил. Грибы рассыпались по земле. Алиде смотрела на них, взглянуть на мужчину она не осмеливалась. Сейчас это случится. Нужно держаться спокойно. Нельзя нервничать, выдавать охвативший ее страх. Вся она, с головы до ног, покрылась холодным потом, тело стало неметь, кровь отхлынула от конечностей. Может, ничего и не случится, может, она напрасно дрожит.

— Ты ведь к нам и раньше приходила? Вместе с сестрой? Женой того бандита?

Алиде уставилась на грибы. Человека в кожанке она видела боковым зрением. Он весь скрипел, когда двигался. Красные уши торчали. Хромовые сапоги блестели, хотя дорога была пыльной, и мужчина не был немцем. Не кинуться ли ей бежать, надеясь, что он не станет стрелять в спину? Или на то, что он не попадет в нее? Но тогда он направится прямо к ним домой, вызовет Ингель и Линду и станет ждать, когда она вернется. Ведь убегающий всегда виновен, не так ли?

В муниципалитете мужчина с большими ушами, через которые просвечивал свет, заявил, что Алиде носила еду бандитам. Он протащил ее на середину комнаты, оставил стоять, а сам ушел.

— Товарищ Алиде, какое разочарование!

Голос был тот же, что и в первый раз. И тот же мужчина — «вы уверены, товарищ Алиде?» Он встал из-за стола, скрывавшегося в полумраке, взглянул на нее, покачал головой, глубоко вздохнул и надел на лицо маску печали.

— Я уже сделал для вас все, что мог. Больше ничего не смогу.

Он помахал находящимся позади мужчинам, чтобы они подошли к Алиде, а сам вышел из комнаты.

Руки Алиде связали сзади, на голову набросили мешок. Мужчины вышли из комнаты. Сквозь ткань не было ничего видно. Откуда-то на пол капала вода, сквозь мешок ощущался запах подвала. Дверь открылась. Скрипнули сапоги. Кофту Алиде разодрали, пуговицы полетели на каменный пол, ударяясь об стены, немецкие стеклянные пуговицы, и тогда она… превратилась в мышку в уголке комнаты, потом в муху на лампе, полетела прочь, села на гвоздь на обоях, заржавелый гвоздь, стала заржавелым гвоздем на стене. Она была мухой, разгуливала по голой женской груди, женщина сидела посреди комнаты с мешком на голове, муха ходила по свежей ране, на коже под грудью собралась кровь, по кровоподтекам разгуливала муха, оставляя следы, кровоизлияния на распухших сосках напоминали материки. Когда обнаженная кожа женщины прикоснулась к камням пола, она больше не двигалась. Мешок на голове женщины казался инородным телом, сама Алиде перестала быть, ее сердце на маленьких червячках-ножках убегало в дыры и трещинки в полу, пыталось вжаться в землю, срастись с корнем дерева. «Не пустить ли ее на мыло?» Женщина посреди комнаты не двигалась, ее не было слышно, от нее осталось мокрое пятно на ножке стола, возле трещины в полу избы, внутри дерева в круглом дупле, на ольхе, выросшей на эстонской земле, на которой еще оставались лес, вода, корни и кроты. Она зарылась глубоко, превратилась в крота, который запрятался в кучку земли во дворе, там пахло дождем и ветром, мокрая земля дышала и кишела насекомыми. Голова сидевшей посреди комнаты женщины была засунута в помойное ведро. Алиде была снаружи, в мокрой земле, с землей в ноздрях, волосах, ушах, по ней бежали собаки, лапы оставляли следы на земле, которая дышала и стонала, и дождь в ней растворялся, канавы наполнялись, вода хлестала и клокотала по своим руслам, излучинам, а где-то хромовые сапоги, где-то кожаная куртка, холодный запах водки, смесь русского и эстонского, шипение исковерканных языков.

Женщина посреди комнаты не шевелилась. Хотя тело Алиде напрягалось, хотя земля старалась принять ее в себя и нежно ласкала потемневшую плоть, слизывала кровь с губ, целовала попавшие в рот волосы, хотя она делала все, она не смогла ничего, и ею снова завладели. Зазвенела пряжка ремня и женщина посреди комнаты шевельнулась. Хлопнула дверь, застучал сапог, зазвенел стакан водки, стул зацарапал ножками по полу, лампа под потолком качнулась и она метнулась прочь — она была мухой на лампе, плотно прилепившейся к вольфрамовой нитке. Но ремень отцепил ее, это был хороший ремень и почти неслышный, кожа его продырявлена лучше, чем кожа мухобойки. Она все-таки попыталась улететь, она же была мухой, вылетела из света лампы, поднялась на потолок, у нее прозрачные крылышки, сто глаз. Женщина на каменном полу хрипела, подергиваясь. На голове у нее был мешок, он пах блевотиной, в ткани мешка не было дырки для мухи, муха не нашла дороги ко рту женщины, муха могла попытаться задушить женщину, заставить ее снова блевать и задохнуться. Мешок пропах мочой, он был мокрым от мочи, блевотина — застарелой. Дверь хлопнула, сапоги заскрипели, над ними причмокивали, щелкали языком, хлебные крошки падали на пол как глыбы. Причмокивание прекратилось.

— От нее пахнет. Уведите ее.

Алиде пришла в себя в канаве. Была ночь. Какая по счету ночь? Первая, вторая, третья? Или всего лишь первая? Ухала сова. По лунному небу бежали темные тучи. Волосы были мокрыми. Она приподнялась и поползла на дорогу, нужно было добраться домой. Нижнее белье, юбка, рубашка, платье и пояс для чулок были на месте. Платка на голове не было. И не было чулок. Как же она пойдет домой без чулок, ей никак нельзя, там Ингель. Но дома ли она? Все ли с ней в порядке? А Линда? Алиде попыталась бежать, но ноги не несли, она поползла, потом вскарабкалась, встала на корточки, закачалась, но поднялась, пошатнулась, сделала рывок вперед, с каждым движением все вперед. Ингель будет дома, на сей раз они захотели только ее, Ингель наверняка дома. Но как она объяснит сестре, почему перед уходом из дома на ней были чулки, а когда вернулась — их нет? Платок — другое дело, можно сказать, что платок она забыла в деревне. На дороге были лужи, шел дождь. Она сняла мокрый платок и забыла его где-то. Но чулки, без них она просто не может появиться. Порядочная женщина даже у себя во дворе не расхаживала с голыми ногами. Амбар! В нем всегда сушились чулки. Ей надо будет сначала взять из амбара чулки. Но дверь его была на замке, а ключ находился у Ингель. И она никак не сможет попасть в него, разве что забыли запереть дверь.

Всю обратную дорогу домой Алиде пыталась сосредоточиться на мысли о чулках, не думать ни об Ингель, ни о Линде, ни о том, что произошло. Она вслух перечисляла разные виды чулок: шелковые чулки, чулки хлопчатобумажные, темно-коричневые, черные, светло-коричневые, чулки в рубчик. Впереди показался амбар, рассвело, детские чулки, она прошла в обход через пастбище за дом, чулки цветные, фабричные, чулки, которые покупали за два кило масла, чулки, которые стоят трех банок меда, двухдневной зарплаты. Как-то они с Ингель несколько дней работали для других хозяев и получили каждая по паре шелковых чулок, черных чулок с хлопчатобумажным верхом. На дороге зашумели серебристые вербы, за дворовыми березами стал виден дом, в нем горел свет. Ингель дома! Собаку не было слышно, чулки хлопчатобумажные, капроновые, она добралась до амбара, потрогала дверь. На замке. Ей придется войти в дом без чулок, держаться подальше от лампы, быстро сесть за стол и спрятать под него ноги. Может, никто не заметит. Зеркало бы сейчас не помешало. Алиде похлопала себя по щекам, пригладила волосы, потрогала голову, она была влажной, шелковые чулки, шерстяные чулки, капроновые чулки. Из колодца она подняла ведро с водой, вымыла руки, потерла их камнем, так как щетки не было, коричневые чулки, серые чулки, пестрые чулки, неокрашенные чулки, теперь ей нужно войти. Получится ли у нее? Перешагнет ли ее нога через порог, сможет ли она говорить? Надо надеяться, что Ингель еще сонная и не в состоянии ни о чем говорить. Линда, скорей всего, еще спит, раннее утро. Алиде втащила себя во двор, стала смотреть как бы со стороны, как она идет, как поднимается нога, как рука хватается за ручку, и она кричит, это я здесь. Дверь открылась. Ингель впустила ее внутрь. Ханс, к счастью, был в своей комнатушке. Алиде вздохнула. Ингель воззрилась на нее. Алиде подняла руку в знак того, чтобы Ингель ни о чем не спрашивала. Взгляд Ингель упал на голые ноги сестры, и Алиде, отвернув голову, нагнулась погладить Липси. На кухню прибежала Линда и замерла, заметив глубоко опущенные утолки губ матери. Ингель велела ей пойти умыться. Линда не шелохнулась.

— Слушайся.

Девочка подчинилась. Эмалированный таз звякал, вода плескалась, Алиде стояла на том же месте, от нее пахло. Заметила ли Линда ее голые ноги? Она снова как бы отделилась от своего тела, чтобы положить его на постель, и опять вернулась в него, когда почувствовала знакомый соломенный тюфяк под боком. Ингель подошла к двери со словами, что приготовит для нее ванну, когда Линда отправится в школу.

— Сожги одежду.

— Всю?

— Всю. Я ничего им не сказала.

— Знаю.

— Они снова придут за нами.

— Надо отправить куда-то Линду.

— Ханс начнет сомневаться, нельзя дать ему усомниться никогда, ни в чем. Ему нельзя рассказывать.

— Нет, нельзя, — повторила Ингель.

— Нам надо уходить.

— Куда? И Ханс…

1947, Западная Виру

ОНИ ВОШЛИ В ДОМ, КАК ХОЗЯЕВА

В тот осенний вечер они варили мыло. Линда играла с каштановой птичкой и немецкой брошкой матери, натирала до блеска ее синие стеклянные камни, как всегда, отлынивая от чтения букваря. Банки со сваренным накануне яблочным вареньем стояли на столе в ожидании, когда их унесут в кладовку, возле стоял кувшин с отжатым яблочным соком, часть которого была уже разлита по бутылкам. Это был хороший день, первый после проведенной в подвале муниципалитета ночи. При пробуждении Алиде прежде, чем вспомнить о вчерашнем, минуту любовалась на утреннее солнце, вливавшееся в комнату через окно. Хотя никто не пришел за ними после того, как она одна добралась до дому, они вздрагивали при каждом стуке, но так же вели себя и другие люди. В это утро в Алиде затеплилась крупица надежды: может, их наконец оставят в покое, поверят в то, что они ничего плохого не сделали. Дадут им возможность спокойно делать свою работу, заготавливать варенья и консервы. К ним заглянула соседка, она сидела за столом и болтала. Ее бочка с мясом, предназначенным для варки мыла, была украдена и потому они пообещали ей часть своего. Беседа с ней действовала умиротворяюще, она помогала смягчить царившую в кухне атмосферу немого крика. В будничных словах соседки слышалось что-то родное, даже рассказ о судьбе стокилограммовой свиньи, павшей от чумки, звучал по-домашнему тепло. Чумка унесла ее свиноматку, и она была вынуждена заколоть ее, выпустить кровь и засолить мясо. Тем не менее бочка исчезла из погреба в то время, пока Айно гостила у матери.

— Представьте только, сейчас кто-то ест это мясо! Из него должно было получиться мое мыло! — качала головой Айно.

— Это был кто-то посторонний, ведь все у нас в деревне знают, отчего умерла твоя свиноматка.

— К счастью, в этом старом погребе не было больше ничего другого.

Сырье для мыла вымачивали и промывали много дней, и в этот вечер оно наконец кипело в большом котле на тихом огне, и Ингель начала добавлять щелочь. Это была работа Ингель, так как у Алиде не хватало терпения, а Ингель замечательно умела готовить мыло. Куски мыла Ингель всегда были самыми большими и лучшего качества, что неизменно вызывало зависть, но сегодня это не волновало Алиде, потому что это был первый хотя бы чуточку спокойный день. Утром «цветной» Йозеп предлагал свои красители для тканей, которые ему кто-то тайком поставлял с завода Орто, чистый цвет без искажений. Заодно от него они услышали все сплетни про соседние деревни.

И вот мыло в котле пенилось, Ингель деревянным черпаком помешивала варево, Айно болтала о работе на колхозном поле, о том, сможет ли она справиться со все возрастающими нормами. То же самое заботило и сестер, но в тот вечер Алиде решила не огорчаться из-за этого, позже успеет позаботиться о нормах. Беседу женщин прервал визг Линды: она уколола палец острием брошки. Ингель схватила брошь и прикрепила ее к блузке дочери, запретив играть с ней. Линда немного похныкала и прикорнула в углу кухни, куда забралась с каштановой птичкой, так как Ингель напугала ее тем, что брызги от щелочного раствора разъедают кожу. Домашние хлопоты вызвали у Алиде улыбку. Она предложила Линде проводить соседку, которая отправилась на вечернюю дойку коровы. На следующий день та должна была снова прийти к ним. Тогда мыло можно будет уже резать, и она сможет отнести свои куски домой сушиться. Алиде сладко потянулась. Скоро она пойдет вместе с Линдой в хлев кормить скотину, придет на кухню Ханс, чтобы спустить тяжелый котел с печи на пол остывать.

Мужчин было четверо.

Они не постучались. Они вошли в дом, как хозяева.

Ингель как раз добавляла щелочь в котел.

Алиде сказала, что ничего не знает о Хансе.

Ингель вылила в котел все содержимое бутылки.

Мыло вылилось и зашипело на плите.

Она также не сказала, где Ханс.

Не сказала ни слова и Линда.

От плиты поднялся чад, огонь погас, котел пенился.

В муниципалитете Линду отняли у них и куда-то увели.

На потолке в подвале болтались лампы без абажуров. С ними вместе были два деревенских парня, сын старого Лемета и Армин Йоффе, который до прихода немцев перешел на сторону СССР. Ни тот, ни другой даже не посмотрели на них.

В муниципалитете солдаты курили махорку и пили водку. Из стаканов. И утирались рукавом, как принято у русских солдат, хотя и говорили по-эстонски. Им тоже предложили. Они отказались.

— Мы осведомлены, что вы знаете, где находится Ханс Пек, — сказал один из мужчин.

Кто-то, вроде, видел Ханса в лесу. И кто-то из допрашиваемых утверждал, что Ханс был в той же самой землянке, что и он, и в одном с ним отряде.

— Мы вас сразу же отпустим домой, как только вы скажете, где прячется Ханс Пек.

— У вас такая очаровательная дочка, — добавил другой.

Ингель сказала, что Ханс умер. Убийство с целью ограбления в 1945 году.

— Как зовут вашу дочку?

Алиде сказала, что Ристлан Хендрик, друг Ханса, видел случившееся. Ханс и Ристлан ехали на лошади по дороге, внезапно на них напали и убили Ханса. Ингель начала нервничать. Алиде почувствовала это, хотя внешне ничего не было заметно. Ингель стояла прямо и держалась независимо. Какой-то мужчина все время расхаживал позади них. Ходил и ходил, а другой ходил по коридору. Звук поскрипывающих сапог.

— Как зовут эту вашу красивую девочку?

Линде исполнилось всего лишь семь.

— Скоро мы будем задавать те же вопросы вашей дочке.

Они молчали. И тогда в комнату вошел новый человек. И тот, кто их допрашивал, сказал вошедшему:

— Иди и поговори с девочкой. Глупышка, она ничего не сказала. Не трать понапрасну время. Выкрути лампочку, только осторожно, не обожгись. Или нет. Приведи ее сюда. Потом нагнешь ту лампу, и тот провод так, чтобы она доставала до стола. Положим девочку сюда на стол и после этого…

Мужчина только что поел, еще дожевывал. Руки и рот блестели от жира. Двери отворялись и закрывались, сапоги стучали, кожанки скрипели. Стол передвинули. Привели Линду. На ее кофточке не было пуговиц, она придерживала ее руками.

— Девочку — на стол!

Линда совсем притихла. Но глаза у нее были такие…

— Раздвиньте ноги. Держите ее.

Ингель в углу всхлипывала.

— Этим займется Алиде Тамм. Подведите ее к столу.

Но они ничего не сказали, они не выдали.

— Заставьте ее взять лампу.

Но они не сказали ничего, ничего, ничего.

— Возьми, шлюха, эту лампу!

1948, Западная Виру

ПОСТЕЛЬ АЛИДЕ НАЧИНАЕТ ПАХНУТЬ ЛУКОМ

Алиде выбрала Мартина, так как он ничего пока не знал про нее. Она встретила его возле маслозавода «Мейера» случайно. Она как раз спустилась с лестницы, восхищаясь образцами ваты на стене конторы «Мейера», подтверждающими чистоту молока их коров. Ваты других были желтее, вата же от их молока всегда была одинаково белая. Ясно, что это как всегда являлось заслугой Ингель, которая больше всех ухаживала за коровами, но в то же время это были коровы из их дома. Алиде даже приосанилась и выпятила грудь, выходя из конторы, когда услышала на лестнице тот голос, голос незнакомого мужчины. Голос был решительный и звучал энергично. Он не походил на голоса других мужчин из их деревни, слабых от старости либо размягченных от беспробудного пьянства, ибо что другое оставалось теперь мужчинам страны, кроме как пить водку.

Алиде пошла по улице, пытаясь найти мужчину, которому принадлежал этот голос, и он отыскался. Он шел к маслозаводу, и несколько человек сопровождали его как начальника. Алиде видела, как полы его пальто развевались от ветра и как сопровождающие при разговоре поворачивали голову в его сторону. Он же, отвечая, лишь смотрел вперед, приподняв голову, будто глядя в будущее. И тут Алиде поняла, что это подходящий человек, который мог бы спасти ее, обезопасить ее жизнь. Мартин. Мартин Тру.

Она пробовала на слух ходившее по деревне имя, оно приятно звучало. Алиде Тру звучало еще приятней, на языке оно таяло, как первый снег. Она догадалась, где можно найти этого человека или, скорее, где он может ее встретить — на втором этаже мызы, переделанной в дом культуры, в красном уголке.

Алиде начала подкарауливать Мартина, стоя между доской объявлений на стене и портретом Ленина. Она изучала книги с красными обложками, сидя под большущим красным флагом и между чтением задумчиво поглядывала на камин, его украшения с неподходящими теперь символами были уничтожены. Тени хозяек усадьбы балтийских немцев будто стонали у нее под ногами, сырые темные вздутия пятнали обои. Порой, когда она оставалась одна, окно поскрипывало, будто его пытались открыть, рама издавала тонкий звук, и Алиде ощущала дуновение, хотя окно оставалось закрытым. Она не разрешала тревоге овладеть ею, несмотря на то, что явственно ощущала, что находится в чужом доме, в неверном месте, в покоях господ. Ощущение немного походило на то, которое она испытала в русской церкви, превращенной в склад зерна. Тогда она ожидала, что божественная молния поразит ее за то, что она не выступила против мужчин, превративших иконы в ящики. Она пыталась напомнить себе, что это не ее церковь, от нее не ждали, что она сделает то, что могла бы. Теперь нужно было лишь внушить себе, что мыза стала домом народа, находится в народном пользовании, коли намереваешься выжить. Поэтому она мечтательно смотрела на улыбающуюся голову Ленина, иногда, приподнявшись, обращала взор на вывешенные таблицы с трудовыми нормами и вновь возвращалась к изучению «Эстонского Коммуниста» и «Пяти углов». Как-то ее книга упала на пол и ей пришлось, чтобы подобрать ее, заглянуть под стол. Тогда она заметила выструганные на пластинке под столешницей имена: Агнес, сердечко и Вильям. Из середины сердечка на нее взирал глазок дерева. Год 38-й. Здесь у них не было ни Агнес, ни Вильяма. Восхитительный столик из розового дерева был откуда-то украден, а его украшения сбиты. Справились ли с тем, что случилось, Агнес и Вильям, прожили ли свою жизнь счастливо и любя друг друга где-то на Западе? Алиде повернулась к столу и стала заучивать наизусть «Песню тракториста»:

Скорости, железный трактор! Скорости, товарищ!

Поле перед нами — безбрежно, словно море,

Идем мы вдвоем сквозь обширные земли

В нашей победной песне шумят просторы и поле.

Недостаточно, чтобы она знала ее наизусть, ей нужно научиться верить этим словам. Чтобы в голосе слышалось неоспоримое признание веры. Сможет ли она? Должна суметь. Она знакомилась с учением Маркса и Ленина, но не лучше ли будет, если ее научит сам Мартин? «Песня тракториста» достаточно простая, но Мартин и не должен считать ее, Алиде, очень уж сообразительной.

Кто-то видел ее в красном уголке и сообщил Ингель. Ингель рассказала Хансу, и тот целую неделю не разговаривал с ней. Но что Ханс знал о ее жизни, о том, каково было лежать на каменном полу в муниципалитете, когда моча людей в шинелях текла по ее спине. И как бы она ни дорожила мнением Ханса, ей нужен был такой как Мартин, и тот начал поглядывать на усердную девушку в красном уголке. Однажды Алиде после того, как Мартин произнес речь, подошла к нему, подождала, пока толпа рассеется и сказала:

— Научите меня.

Накануне Алиде прополоскала волосы уксусом, и они блестели в полумраке, она попыталась придать своему взгляду выражение как у только что родившегося теленка, беспомощное и растерянное, такое, что у Мартина сразу же возникло желание учить ее, он осознал, что она — благодатная почва, которая впитает его речи. Мартин Тру слегка припал к влажным ресницам, обхватил тяжелой дланью большого вожака ее талию, лег сверху…

1948, Западная Виру

ШАГИ АЛИДЕ СТАНОВЯТСЯ ЛЕГЧЕ

Когда Алиде вышла из конторы загса, шаг ее сделался намного легче, чем когда она туда направлялась, и спина прямее, так как рука ее лежала в руке Мартина, Мартин стал ее мужем, официальным мужем, и она была официальной женой Мартина, Алиде Тру. До чего замечательное имя! Выйдя замуж за Мартина, она не просто получила некую гарантию безопасности — случилось и еще одно важное событие. Она после замужества стала совершенно обыкновенной женщиной. Такие женщины выходят замуж и рожают детей. Теперь она стала одной из них. Если бы она оставалась незамужней, все думали бы, что у нее имеется какой-то дефект. Так люди думали бы несмотря на то, что теперь свободных мужчин осталось мало. Красные подозревали бы, что ее любимый прячется в лесу. Прочие строили бы догадки, почему она никому не пригодилась. Имелась ли причина, которая делала ее женщиной менее полноценной, из тех, что не подходят мужчине или не в состоянии быть с мужчиной. Было ли что-то, что могло оставить ее невостребованной. Кто-то, возможно, назвал бы даже причину. Но никто не посмел бы утверждать, что это произошло во время допроса, раз она замужем за таким, как Мартин. Никто не поверил бы, что женщина в состоянии после такого выйти замуж за коммуниста. Никто не осмелится сказать про нее, что такая на что угодно согласится. Или высказать желание ее попробовать. Никто бы не осмелился, так как она была женой Мартина Тру и порядочной женщиной. И это было важно. Никто никогда и ничего не должен об этом знать.

На улице она узнавала женщин, от которых как будто исходило, что с ними поступили так же, как с ней. По каждой дрожащей руке она узнавала, что и та. По каждому вздрагиванию от крика русского солдата или от грохота сапог. И эта? Каждая, которая не могла не перейти на другую сторону улицы, если навстречу шел милиционер или солдат. Каждая, у которой под поясом платья обозначалось, что на ней надето больше, чем одна пара рейтуз. Каждая, которая не осмеливалась посмотреть в глаза. Не скажут ли они ей, что каждый раз, когда ты ложишься с мужем в постель, вспомнишь меня. Если она оказывалась в одном месте с такой женщиной, она пыталась держаться как можно дальше. Чтобы не заметили одинаковость их поведения. Чтобы они не повторяли жесты друг друга. Она помнила, что нервозность двух женщин более бросается в глаза. Алиде избегала деревенских вечеринок, потому что в любой момент сюда мог заскочить кто-то из тех мужчин, которых она будет помнить вечно. И, может, кого-то из них также опознает и другая женщина. Они не смогут не взглянуть в одну и ту же сторону, туда, откуда он появится. Они не смогут не вздрогнуть в один и тот же миг, если услышат знакомый голос. Не смогут поднять бокал, одновременно не расплескав его. Они выдадут себя. И кто-то поймет. Кто-то из тех мужчин вспомнит, что Алиде была одной из тех женщин, которые побывали в подвалах муниципалитета. Что она из них. И все эти попытки заглушить память, которые ей удались благодаря замужеству, окажутся тщетными. И они могут подумать, что Мартин не знает об этом и расскажут ему.

Мартин, разумеется, сочтет это все клеветой и рассердится. И что же потом произойдет? Нет, этого не должно случиться. Никто не должен об этом узнать, никогда. Если подворачивался случай, она всегда находила, что сказать о тех женщинах, ругала и клеветала, чтобы еще больше отдалиться от них.

«Вы в этом уверены, товарищ Алиде?»

Они переехали жить в дом Розипуу. Хозяева не осмеливались в открытую насмехаться над Мартином, его боялись, но Алиде все время приходилось остерегаться подножек и падающих предметов. Дети подсыпали в ее сахарницу соль, роняли с веревки сохнущую одежду, подкладывали червяков в банки с мукой, мазали своими соплями ручки этой банки, а затем крутились возле материнской прялки, наблюдая, как Алиде пьет соленый чай или берет банку с невозмутимым лицом, хотя чувствует засохшие сопли и видит, что в муке кишат черви. Алиде не хотела доставлять им радость и показывать, что реагирует на их проделки, на их презрение, на что-либо. Она гордилась тем, что является женой Мартина, пыталась подражать независимой походке Мартина, входя в дверь так, чтобы другие уступили ей дорогу. И все-таки Алиде всегда как-то напрягалась, ожидая, что Розипуу захлопнут дверь перед самым ее носом, и ей придется открывать ее снова. Ночевавшие в доме красноармейцы научили Розипуу русским приветствиям «доброе утро» и «здравствуйте». И те приветствовали Алиде только что выученными словами.

В зубах у Мартина вечно застревали остатки лука. Сам он был весьма тучным, с тяжелыми мышцами, тогда как кожа на руках была дряблой. Подмышки воняли, длинные волосы от постоянного пота пожелтели и, несмотря на толщину, стали ломкими, как заржавевшая проволока. Пупок как воронка и чуть не до колен свисающие яйца. Трудно вообразить, что когда-либо они были плотными, как у молодых мужчин. Поры его кожи источали запах сала, оттенок которого менялся в зависимости от того, что он съел. Или Алиде так казалось. Все же она предпочитала готовить еду без лука. Она старалась научиться смотреть на Мартина, как смотрит женщина на мужа, научиться быть женой, и с течением времени ей это стало удаваться, в особенности когда она замечала, с каким вниманием слушали его речи. В нем были сила и огонь.

Мартин заставлял людей слушать и верить его словам, почти как Сталин. Эти слова резали, как серп, и били, как молот. Когда Мартин говорил, его рука взлетала вверх, сжималась в кулак и грозила фашистам, устроителям саботажа и бандитам. И кулак тот был огромным, указательный палец — большущим, ладонь, как голова быка, под защитой которой можно надежно укрыться. Своими большими ушами Мартин мог двигать, казалось, что они ничего не пропускают. И коль скоро он все слышал, его уши ловили вести о возможных опасностях. Он умел вовремя остеречься.

По утрам запах подмышек Мартина оставался в волосах и на коже Алиде, она весь день чувствовала этот запах. Муж хотел спать, сжимая ее в объятиях, чтобы маленькая пташка была постоянно подмышкой. И это было хорошо, Алиде чувствовала себя в безопасности, она спала лучше, чем все эти годы. Она быстро засыпала и жадно спала, будто хотела вознаградить себя за многие бессонные ночи, ей больше не нужно было бояться, что кто-то придет ночью и постучит в дверь. От этой подмышки никто не сможет ее оторвать. Подобного Мартину безупречного партийного работника не было ни в одной деревне и во всей стране. Мартин радовался, замечая, как Алиде хорошеет после совместно проводимых ночей, так как поначалу его удивляло, что она часто вздрагивает. Да и днем она стала поспокойнее, уверенная в существовании Мартина в своей жизни. Ее взгляд сделался более спокойным, глаза перестали быть красными от бессонницы. Все это делало Мартина счастливым. Он подобрал для своей жены работу контролера, в обязанности которого входили сбор платежей и выдача квитанций. Работа была легкая, хотя и нервозная. Розипуу не были единственными, кто захлопывал дверь, завидев приближающийся велосипед Алиде. Правда, Мартин обещал найти для нее более подходящее занятие, когда продвинется по службе.

Но этот запах! Сначала Алиде пыталась целый день дышать ртом, но со временем притерпелась. Ингель говорила, что от сестры теперь исходит русский дух. Так же, как от людей, которые сидели на вокзалах с большими, в свой рост, тюками. Поезда привозили все больше и больше этих людей, а новые заводы заглатывали их в свое железное нутро.

1949, Западная Виру

ИСПЫТАНИЯ АЛИДЕ ТРУ

Мартин не сказал, почему он хочет, чтобы она пришла вечером в муниципалитет, дорога до которого была для нее тяжкой. «Вы в этом уверены, товарищ Алиде?» Голос того человека продолжал звучать в голове Алиде, и ее поддерживала лишь уверенность, что надо крепко держаться за Мартина. У ворот дома Розипуу она заметила, шаря папиросу в своем портсигаре, что он пуст, и возвратилась, хотя это было дурной приметой. Она попыталась набить папиросные гильзы, но неудачно, они скомкались, руки ее дрожали, ей хотелось плакать, ее кофта взмокла от пота, ее знобило, чертовски знобило. Ей удалось унять дрожь, набить табаком несколько гильз и выйти через калитку. Сорванцы Розипуу запустили в нее камнем и спрятались в кусты, откуда послышалось прысканье. Она не повернула головы. На счастье, взрослые были заняты работой по дому и никто, кроме детворы, не заметил ее усилий и выступившего над губой пота. Даже хозяйская кухня казалась более привлекательным местом, чем муниципалитет. Идя по дороге, Алиде дважды возвращалась назад, а затем снова поворачивала в сторону муниципалитета и продолжала свой путь. Когда черная кошка перешла дорогу, она трижды плюнула через плечо.

«Вы в этом уверены, товарищ Алиде?»

На полпути она остановилась и закурила. Неожиданно испугалась пролетающих птиц, но пошла дальше, расчесывая ладони. Она расцарапала их до крови, затем попыталась успокоить кожу, покусывая сильно чешущиеся места. «Вы в этом уверены, товарищ Алиде?» Перед входом в здание муниципалитета она выкурила еще одну папиросу, зубы у нее стучали, озноб увеличился, но надо было идти, во рту у нее пересохло, идти вперед — во двор дома. Там было шумно, хлопнула дверца машины. Алиде вздрогнула, ее колени ослабли и она наклонилась будто отряхивает подол. Калоши времен Виру запачкались, она сполоснула их в луже, сунула дрожащие руки в карманы. Там руки нащупали квитанции об уплате налога за бездетность. Алиде вынула руки. Днем она ходила в две бездетные семьи и в три малодетные, но никто ей не открыл.

У нижней двери муниципалитета суетились мужчины, они заносили внутрь мешки с песком — ими было уже закрыто до половины одно из окон. Из разговоров стало ясно, что опасаются нападения бандитов. В доме было полно народа, хотя было больше семи часов вечера. Откуда-то доносился беспрерывный стук пишущих машинок. Раздавались поспешные и энергичные шаги взад и вперед. Мелькнула пола кожаного пальто. Двери открывались и закрывались. Взрыв пьяного смеха. Хихиканье молодой девушки. Женщина постарше в коридоре снимала резиновую обувь, оставшись в открытых туфлях на каблуках. Она тряхнула головой, поправляя завитые кудри, в сумраке коридора блеснула серьга, как вынутый из ножен меч. «Вы в этом уверены, товарищ Алиде?»

В коридоре пахло оружейным металлом. Кто-то выкрикнул: «Ленин, Ленин и еще раз Ленин!» Трещины на белых стенах выглядели размытыми и, казалось, двигались. У двери комнаты Мартина навстречу повеяло резким застарелым запахом водки. В комнате, полной дыма, невозможно было что-либо разглядеть.

— Садись.

По голосу она определила стоящего в углу Мартина, который вытирал руки полотенцем, как будто только что вымыл их. Алиде села на стул, предложенный Мартином, подмышки вспотели, она вытирала ладонью пот, выступивший над губой. Мартин подошел к ней и нагнулся поцеловать в лоб, рукой коснулся груди и слегка стиснул ее. Шерстяное пальто Мартина укололо ей ухо. На лбу остался мокрый след.

— Воробышку предстоит кое-что увидеть.

Алиде вытерла губы досуха и обвила свои лодыжки вокруг ножек стула. Мартин убрал руку с груди жены, перестал дышать ей в ухо и взял со стола бумаги. Это был список. В нем значились имена.

— Просмотри их.

Мартин неотрывно следил за женой. Алиде начала складывать буквы в слова. В одном ряду стояли имена Ингель и Линды. Взгляд ее застыл. Мартин заметил это.

— Их отправят.

— Когда?

— Дата стоит наверху страницы.

— Зачем ты мне это показываешь?

— Потому что я ничего не скрываю от моего маленького воробышка.

Рот Мартина растянулся в улыбке, глаза ярко блестели. Он поднес руку к шее жены и погладил ее.

— У моего воробышка такая красивая шейка, тонкая и нежная.

Когда Алиде вышла из муниципалитета, она остановилась поздороваться с курящим в коридоре мужчиной. Тот посетовал на необычную весну.

— Трудно начинается.

Кивнув в знак согласия, она скользнула за деревья, чтобы там выкурить папиросу не на публике, чтобы не подумали о ее претензии на избранное положение.

Необычная весна. Люди всегда боялись необычных весен и зим. В 1941 году была необычная зима, слишком холодная. 1939-й и 1940-й. Необычные годы, необычные времена года. В голове шумело. Вот оно что. Нетипичное время года. Повторение необычных лет. Отец был прав, особые времена года диктуют и особые условия. Надо было знать. Алиде потрясла головой, пытаясь прояснить ее. Теперь не до шуток стариков, которые не могли подсказать, как действовать в тех случаях, когда настает необычный год. Ничего не остается как паковать вещи и готовиться к худшему.

Было ясно, что Мартин хочет проверить ее. Если Ингель и Линда теперь исчезнут или если их не будет дома в указанную ночь, Мартин будет знать, кто за это в ответе. Дробь, которую выбивали зубы Алиде, стала еще сильнее, у нее задрожал подбородок. Ингель и Линду уведут. Не ее. Не Ханса. Нужно все серьезно обмозговать, продумать, как быть с Хансом. Ей нужно потребовать, чтобы Мартин устроил таким образом, чтобы они переехали в дом Ингель, когда ее уведут. Ни один другой дом ей не нужен, ни более роскошный, ни более маленький или более большой, никакой другой. Ей нужно стать такой цветущей и завлекательной в постели в следующие ночи и так закрутить Мартина, чтобы он сделал все, чтобы заполучить этот дом. И чтобы в доме остались животные. Алиде не нужны были чужие животные. Маси — ее корова! Если она обнаружит пустой хлев, Мартину придется отправить воров в Сибирь.

Алиде вздрогнула от раздражения при мысли, что кто-то может тронуть ее животных. Ингель осталось недолго доить их, теперь они ее, Алиде. Одну корову можно будет отправить в колхозный хлев, выполняя норму, но позже Мартин устроит ее возвращение назад. Никто не придет забирать корову из хлева партийного работника.

Но самый существенный вопрос Алиде не хотела обдумывать наспех. Как удастся прятать Ханса, когда Мартин будет спать под той же крышей? Ханс не из тех, кто храпит, а что, если он все же начнет храпеть? Или чихнет ночью? Или закашляет? Когда к ним приходили гости, Ханс умел вести себя тихо, а что будет, когда Мартин начнет по-настоящему жить в том же доме? Его не обманешь байками о призраке прабабушки. Алиде сжала руками лоб и щеки. Как долго она так стояла? Она потихоньку направилась к дому. Во рту ощущался привкус крови. Она прикусила щеку. Чердак! Ханса надо перевести на чердак. Или в погреб. Ей нужно соорудить под погребом кладовку или маленькую комнатку. Или использовать чердак. Он продолжается над хлевом и конюшней, а в промежутке наполнен сеном, кипы лежат так плотно, что обследовать чердак невозможно. И если тут построить комнатку, никто и не заметит. Ее можно построить за кипами сена, над хлевом. И поскольку Алиде кормит коров, ей нужно будет постоянно ходить на чердак, чтобы насыпать коровам сена через отверстие. Мартин, очевидно, никогда не поднимется на половину хлева, он не умеет доить коров и не любит работу в курятнике, так как в детстве петух едва не выклевал ему глаз, а корова оттоптала ногу.

Неудивительно, что Мартин решил заняться агитацией, с животными он бы никогда не справился. Помимо того, животные издают разные звуки и потому Ханс может свободно чихать и кашлять. Над хлевом и бревна потолще, между балками по тридцать сантиметров песка. Ничего не будет слышно. Алиде начнет строить комнатку сразу же как только уведут Ингель и Линду и она сможет соорудить ее одна. На чердаке среди хлама имелись готовые доски. А спереди замаскировать комнатку сеном. Можно сложить сено в такие снопы, которые будет легко передвигать и на которые никто не обратит внимания, даже если поднимется на чердак.

Когда Алиде навестила Ингель, она попеременно то пристально вглядывалась в сестру, то не отваживалась поднять на нее глаза. После той первой ночи в муниципалитете Алиде старалась избегать ее взгляда, ей казалось, что сестра сторонится ее. Теперь же, когда Алиде увидела список, она почувствовала необходимость пойти к сестре. Порой она забегала к Ингель посреди рабочего дня, чтобы только посмотреть на нее. Так стараются наглядеться на человека, с которым расстаются навсегда. Алиде делала это тайком, когда Ингель была занята скотиной, относила клевер коровам и была сосредоточена на своей работе. То же касалось и Линды. После той ужасной ночи девочка почти онемела. Она выговаривала лишь «да» и «нет», и только когда ее спрашивали, на вопросы посторонних она не отвечала. Ингель приходилось разъяснять сельчанам, что Линда едва не осталась под копытами вставшей на дыбы лошади и так испугалась, что перестала говорить. Это наверняка пройдет со временем. На кухне Ингель беседовала и смеялась за двоих, чтобы Ханс не обратил внимания на молчаливость Линды. Однажды Алиде застала Линду, когда она пыталась проткнуть вилкой свою руку. Девочка выглядела отсутствующей и в то же время сосредоточенной, тугие косички сжимали ее виски и она не заметила Алиде.

Линда целилась в середину ладони и туда направила удар. Она даже не изменилась в лице, когда вилка угодила в руку, лишь рот беззвучно приоткрылся. На какой-то миг внутренний голос Алиде поддержал намерение Линды ударить снова, сильнее, со всех сил, но сразу, как только это дошло до сознания, она вздрогнула и остановилась. Нельзя такое думать, и неправда, что тот, кому в голову приходят такие недобрые мысли, и сам плохой человек. Ей нужно подойти к Линде, обнять ее и погладить, но она не могла. Ей не хотелось дотрагиваться до девочки, ей было противно. Противно также было свое собственное тело и тело Линды и особенно тот тонкий слой как бы восковой пленки, который образовался на ее коже. И Линда ударила вилкой, подняла руку и ударила снова. Алиде увидела, как покраснела ладонь, и рука ее сжалась в кулак. Во дворе затявкала Липси. Тявканье вернуло Алиде в кухню. Линда с остекленевшим взглядом не шелохнулась, она все еще держала вилку, но больше не ударила. Алиде отняла у нее вилку. Вошла Ингель, и Линда выбежала во двор.

— Что с ней случилось?

— Ничего особенного.

Ингель больше ничего не спрашивала, бросила лишь: «Какая ужасная весна».

— Скоро выйдем на поле в одних кофтах.

Приближался тот самый день. Две недели, тринадцать дней, двенадцать, одиннадцать, десять ночей, девять, восемь, семь вечеров. Через неделю их уже здесь не будет. Дом больше не будет принадлежать Ингель. Она не будет мыть эту посуду и кормить кур. Не будет готовить корм для кур и красить нитки. Не будет смешивать соусы для Ханса, мыть волосы Линды березовым пеплом, спать в этих кроватях. В них будет спать Алиде. Она беспрерывно вздыхала, вбирала кислород ртом, ей не хватало сил глубоко дышать и втягивать воздух носом.

Вдруг кто-нибудь из тех, кто ведает такими делами, изменит решение? Почему бы такому не случиться? Или кто-то намекнет, кто хотел бы предупредить Ингель? Кто это может сделать? Кто захочет ей помочь? Никто. Но почему она так беспокоится? Что ее волнует? Ведь все уже решено. Она может быть спокойна. Ей нужно лишь ждать, подождать с неделю, а потом переезжать. Мартин по вечерам нашептывал — скоро переедем в новый дом. Рука его обнимала ее за шею, губы приникали к груди, они лежали рядышком в маленькой комнате, за дверью галдели дети Розипуу, шум чужих людей, но время неотвратимо бежало вперед. Шесть дней, пять ночей, стрелки часов крутились, как мельничные жернова, и превращали в пыль прежние рождественские праздники, свечи на елке, рождественские короны, сооруженные из яичной скорлупы, торты на дни рождения, псалмы, которые Ингель пела в хоре, детские скороговорки, которые она тараторила, а затем научила им Линду: «У нашей киски лукавые глазки, сидит в лесочке на пенечке».

В глаза Алиде будто попали пылинки, сосуды в белках глаз хрустели, как лед, ей больше никогда не придется сидеть за одним столом с Ингель и Линдой. Больше не будет такого утра, как когда они все вместе возвращались из муниципалитета, прошли километры, утро рассвело, воздух был свежим. Стояла тишина. За километр до дома Ингель остановила Линду, взяла за плечи и начала заново заплетать ей косички. Она пальцами расчесала волосы дочери, разделила на пряди и начала туго плести. Они стояли посреди деревенской дороги, солнце поднималось, где-то стукнула дверь. Алиде в ожидании присела на корточки, приложила руки к земле, стала перебирать камешки, ни на кого не глядя. Ее горло вдруг свело от сухости и жажды, она зачерпнула воду прямо из канавы, попробовала землю, глотнула еще воды. Ингель и Линда, держась за руки, пошли дальше, они удалялись. Алиде пошла за ними, и все смотрела на их спины до самого дома. У ворот Ингель обернулась и сказала:

— Вытри лицо.

Алиде подняла руку и провела по щекам, сначала не чувствуя ни кожи, ни рук, но потом ощутила, что подбородок грязный, а шея мокрая. Она вытерла рукавом нос, подбородок и шею. Ингель отперла дверь, и они вошли в знакомую кухню, в которой они теперь стали чужими, не теми, что раньше.

Ингель стала жарить дрочену. Линда поставила на стол баночку малинового варенья. Темные ягоды малины казались свернувшейся кровью. Алиде выгнала собаку Липси во двор. Они уселись за стол и положили себе на тарелки по куску дрочены. Линда положила сверху мед, банка с вареньем обошла всех, тарелки блестели, ножи резали, вилки звенели. Они ели как будто резиновыми губами, остекленевшие глаза были сухими и блестящими, восковая кожа сухой и гладкой.

Осталось еще шесть дней. Алиде проснулась утром, в голове ее звучало: «У нашей киски лукавые глазки, сидит в лесочке на пенечке». Это был голос Ингель. Алиде села на край кровати, песня не исчезла, голос не пропал. Алиде вообразила, что они когда-нибудь вернутся. Она скинула с себя фланелевую ночнушку, «во рту была трубка, а в руке палочка», влезла в комбинацию и чулки, надела платье, пальто, взяла в руки платок и выбежала на улицу через кухню, схватила велосипед, потом раздумала. Она пойдет через поля, самым кратким путем до муниципалитета, куда уже раньше отправился Мартин. По дороге она поправила волосы, не останавливаясь, завязала платок и побежала, пальто развевалось, ботики хлюпали. Она бежала по весенним полям, пересекая дороги, миновав журчащие канавы, и вышла на прямую. В ее ушах звенел голос Ингель «кто не умел читать, того за волосы таскала», разносился над застывшей землей, и первые перелетные птицы летели в такт песне, толкали Алиде вперед, она все время бежала. Мимо распускающихся верб с тысячью сережек, за птичьим клином, и остановилась только, когда нашла Мартина, беседовавшего с одетым в кожанку мужчиной. Выражение глаз Мартина заглушило песню Ингель. Он сказал мужчине, что они позже продолжат, схватил Алиде за плечи и велел успокоиться.

— Что случилось?

— Они вернутся.

Мартин вытащил из кармана фляжку с водкой, открыл ее и протянул Алиде, которая отхлебнула из нее и закашлялась. Он отвел ее в сторону, посмотрел, как она теребит в руках фляжку, забрал и вновь поднес к ее губам.

— Ты кому-нибудь сказала? — спросил Мартин.

— Нет.

— Ты рассказала!

— Нет!

— Что же значит тогда: они вернутся?

— Сталин не даст этому случиться!

Мартин прикрыл ее своим пальто, и дрожь Алиде унялась.

— Я не дам им вернуться назад и пугать моего маленького воробышка.

Алиде шла к дому Ингель, остановилась на дороге под серебристыми вербами, не заходя во двор, послушала лай собак и чириканье воробьев, звуки ранней весны и вдохнула сырость чернозема. Как можно оставить такое место, никогда она не сможет этого сделать. Эта земля — ее земля. Отсюда она произошла и здесь останется, никуда не уйдет, не откажется ни от этого места, ни от Ханса. Неужели она действительно хотела бежать отсюда, когда была возможность? И осталась лишь потому, что пообещала Хансу заботиться об Ингель? Она топнула ногой по полю. Оно как бы признало ее. Ее поле. Она пошла со стороны дворовой изгороди, голые ветви берез свисали, Линда была во дворе, она играла и пела:

Старичок, старичок, шестидесятишестилетний,

Полтора зуба во рту,

Боится мыши, боится крысы,

Боится мешка с мукой в углу.

Боится мыши, боится крысы.

Линда заметила ее. Алиде остановилась. Песня смолкла. Глаза Линды отворотили ее, большие холодные глаза, как окна в болоте. Алиде вернулась на дорогу.

Вечером Мартин не согласился рассказать о своем плане, сказал лишь, что завтра уладит дело. Три дня в запасе. Велел ей успокоиться. Алиде не могла уснуть. Перед восходом солнца тетерев принялся токовать, жениховствуя.

Алиде шла к муниципалитету, будто по лезвию топора. Взявшись за ручку двери, она вдруг вспомнила, как ее язык на морозе прилип к металлу. Ситуации она не помнила, лишь ощущение языка на ледяном металле, возможно, лезвии топора, она также не помнила, как освободилась и что вообще тогда произошло. Но ее язык испытывал то же ощущение, когда она вошла внутрь, сразу попав в объятия ждущего ее Мартина, и получила в руки ручку и бумагу. Она все сразу поняла. Ей надо поставить свою подпись под такими вескими свидетельствами, что никакого возврата уже никогда быть не может.

Пахло водкой, изображение костистой рыбы на куртке Мартина мелькало перед глазами. Где-то лаяла собака, за окном каркал ворон, возле ножки стола полз паук. Мартин раздавил его и втер в доски пола. Алиде Тру подписала. Мартин захлопал ей. Ему нужно было остаться, чтобы завершить дело, после того как она подписала показание. Алиде отправилась домой одна, хотя Мартин сказал, что она может подождать окончания его рабочего дня. Она не захотела, но и домой идти ей тоже не хотелось: проходить через двор Розипуу, входить в их кухню, где беседа сразу обрывалась, едва она открывала дверь. Они говорили ей несколько слов по-русски и, хотя содержание их было вежливым, в них все равно крылась насмешка. Сын Розипуу показывал ей язык из-за шкафа, а в ее банке с чаем скрипела брошенная им соль.

Она остановилась на обочине дороги и стала любоваться мирным видом. Ингель скоро пойдет на вечернюю дойку. Ханс, возможно, читает газеты в своей каморке. Рука Алиде не дрогнула. Внезапная стыдливая радость разлилась в груди. Она жива. Она справилась. Ее имени не было в списке. О ней не могут дать ложного показания, о жене Мартина, но зато она может отправить Розипуу туда, где земля эстонская будет лишь далеким воспоминанием. Она ощутила, как удлинился ее шаг, с какой силой ноги ступают по земле, она влетела в дом Розипуу, едва на пороге не столкнув с ног их мамашу, прошла мимо нее и хлопнула дверью перед ее носом. Она заварила себе чай их заваркой, положила сахар из их сахарницы, отломила половину от их хлеба, чтобы отнести в свою комнату. На пороге она остановилась и сказала, что хочет дать дружеский совет, так как по натуре человек добрый и желает всем товарищам только хорошего: было бы мудро с их стороны, если бы они сняли со стены спальни изображение Иисуса. Товарищу Сталину не понравилось бы, что члены нового мира трудящихся в ответ на его хорошую работу вешают на стены подобное. На следующий же день переводная картинка с Сыном Божьим исчезла.

Осталось четыре дня. Потом три. Она обещала прийти к Ингель, но так и не пошла туда.

У нашей киски хитрые глазки,

Сидит в лесочке на пенечке,

Во рту трубка, в руках палочка.

Два дня. Три ночи.

Приглашает детей почитать.

Кто не умеет читать,

Того за волосы таскает.

А кто умеет, понимает,

Того киса по головке гладит.

Ни одного дня. Ни одной ночи.

1949, Западная Виру

ХАНС НЕ СТАЛ БИТЬ АЛИДЕ, ХОТЯ МОГ БЫ

Ветер гулял в покинутых маленькими птичками березах. В голове у Алиде шумело, как после десяти бессонных ночей. У наружной двери она зажмурилась и, не глядя, шагнула к маленькой комнате, нащупала ручку, уронила висевшую на стене пилу, вошла и открыла глаза, привыкая к полумраку. Шкаф перед каморкой Ханса стоял на месте. Только теперь сердце у нее взволнованно забилось, высохшая нижняя губа треснула, кровь попала в рот, потные пальцы заскользили по бокам шкафа. Временами она слышала звуки, которые доносились из кухни: шаги Ингель, кашель Линды, звяканье чашки, стук лап Липси. Шкаф не поддавался, ей пришлось толкать его плечами и бедрами, он скрипел, его жалоба раздавалась в пустом доме. Алиде остановилась и прислушалась. Тишина раскололась. Воображаемые голоса из кухни стихли как только она перестала двигаться. На досках пола видны были следы от частого передвижения шкафа. Их нужно скрыть. Под ножками шкафа что-то виднелось. Она наклонилась проверить. Клин. Два клина. Из-за этого шкаф слегка качался. Когда Ингель успела их туда засунуть? Алиде вытащила клинья. Шкаф плавно сдвинулся с места.

— Ханс, это я.

Алиде попыталась открыть дверь каморки, но вспотевшая рука скользнула по маленькой дырке в плинтусе, служившей для открывания.

— Ханс, ты слышишь?

Ничего не было слышно.

— Ханс, помоги. Толкни дверь, я не могу открыть ее.

Алиде постучала, а потом стала бить в дверь кулаками.

— Ханс, скажи что-нибудь!

Вдалеке прокукарекал петух. Алиде вздрогнула, заволновалась и стала еще сильнее колотить дверь. Боль в суставах отдалась в подошвах ног, стенка пошатнулась, но прежнее безмолвие не нарушилось. Тогда она принесла из кухни нож, просунула его в проем двери, а другую руку — в дырку в плинтусе. При рывке дверь открылась. Ханс, сгорбившись, неподвижно сидел в углу, опустив голову на колени. Лишь когда Алиде дотронулась до него, он поднял голову. Когда она в третий раз обратилась к нему, Ханс, шатаясь, прошел в кухню. На вопрос, что случилось, он ответил:

— Их увели.

Настала тишина, какой никогда не бывало в деревенском доме днем. Лишь шорох мыши в углу. Они стояли посреди кухни, внутри них все клокотало, их дыхание вырывалось с хрипом. Алиде тоже хотелось сесть и склонить голову на колени, чтобы не смотреть в лицо Ханса, который, видимо, всю ночь рыдал. Тишина и напряжение нарастали и вдруг Ханс вскочил и схватил с вешалки свой рюкзак:

— Я должен отправиться следом за ними.

— Не сходи с ума.

— Конечно, должен!

Ханс выдвинул нижнюю дверцу буфета, чтобы достать продукты, но ящик оказался пустым. Он кинулся в кладовку.

— Они взяли с собой еду.

— Ханс, может быть, солдаты украли ее. Может, их отвели на беседу в муниципалитет. Такое и раньше было, вспомни. Может, они скоро вернутся домой.

Ханс рванулся в переднюю комнатку и открыл дверцу шифоньера.

— Вся зимняя одежда, все теплое унесли. Ингель взяла с собой золото.

— Золото?

— Оно было зашито в шубу.

— Ханс, они скоро вернутся.

Но Ханс твердо решил идти. Алиде бросилась за ним, схватила за руку. Ханс попытался скинуть ее. Рукав его одежды порвался, стул опрокинулся, стол пошатнулся. Ханса нельзя выпускать наружу, нельзя, нельзя, нельзя. Она изо всех сил обвила его ноги и не отпускала, несмотря на то, что он рассердился и схватил ее за волосы. Алиде не отпускала Ханса пока силы его не покинули. И когда они, потные и запыхавшиеся, лежали на холодном полу, Алиде готова была засмеяться. Ханс все же не ударил ее, даже в такой ситуации. Он мог бы, она ждала, что он это сделает, схватит со стола бутылку и ударит ее по голове или треснет лопатой, но он не сделал этого. Таким он был хорошим, и все же она была ему далеко не безразлична. Более убедительного доказательства у Алиде не имелось. Никто не был таким хорошим, как Ханс, ее красивый Ханс, самый красивый из всех.

— Зачем ты, Лиде?

— Им не нужно обвинение.

— Мне нужно!

Он выжидающе смотрел на Алиде. Она хотела, чтобы он смирился со всем, что произошло. Все знали, что там не нужна какая-либо особая причина. Нужны ли доказательства самоуправцам, достаточно любой фантазии в доносе.

— Ты ничего не слышал? Они ведь что-то говорили, когда вошли?

ОНИ. Это слово во рту Алиде стало громадным. В детстве она как-то получила предупреждение о том, что будет, если скажешь (произнесешь) вслух такие слова, как Бог, сатана, гром, смерть. Она как-то попыталась тайком повторить эти слова. Через два дня у них подохла курица.

— Я не все слышал. Было много шума и крика. Я попытался открыть дверь каморки, но дверь не поддалась, а потом в доме уже никого не осталось. Это произошло так молниеносно, а я не мог выйти. Липси отчаянно лаяла. — Голос Ханса задрожал.

— Может, это из-за того… — слова Алиде застревали в горле. Голова как бы сама собой склонилась набок, и она подумала о той подохшей курице, — что она считалась твоей вдовой, а Линда твоим ребенком. То есть, тоже враги народа.

На кухне было холодно, зуб на зуб не попадал. Она вытерла подбородок. Рука покраснела, из треснувшей губы сочилась кровь.

— Все из-за меня. Выходит, я во всем виноват.

— Ханс, Ингель подсунула под шкаф клинья. Значит, она хотела, чтобы ты оставался в укрытии.

— Дай мне водки.

— Я сооружу для тебя более надежное место укрытия.

— Зачем?

— Нельзя долго находиться в одном и том же месте.

— Ты намекаешь на то, что Ингель так считала? Моя Ингель.

— Нет, разумеется.

Алиде достала из кармана полбутылки самогона. О судьбе Липси Ханс не спрашивал.

— Иди доить коров, — устало сказал он.

Алиде насторожилась. Может, просьба Ханса была искренней и нужно идти доить коров, но она не могла оставить его одного на кухне в таком состоянии. Он мог устремиться в муниципалитет.

1949, Западная Виру

АЛИДЕ ОТРЫВАЕТ КУСОК ОТ СВАДЕБНОГО ПОКРЫВАЛА ИНГЕЛЬ

Через две недели после того, как Ингель и Линду увели, Мартин и Алиде вместе с собакой переехали в дом. Солнце сверкало, грузовик мягко покачивался. Целое утро Алиде делала все так, чтобы не совершить ошибки, каждое свое движение проверяла, чтобы не спутать ничего или не пропустить. Встала с постели так, чтобы сначала правая нога коснулась пола, переступила через порог комнаты правой ногой и через наружную дверь тоже, открывала двери правой рукой и торопилась сделать это раньше Мартина, чтобы он левой рукой не испортил их счастья. И сразу как они подъехали к дому, она устремилась к калитке, чтобы открыть ее правой рукой, потом также дверь и войти в дом правой ногой. Все шло хорошо. Первым они встретили мужчину. Хороший знак. Если бы встретилась женщина, Алиде издалека заметила бы ее и попросила Мартина остановить грузовик, а сама побежала бы в кусты, сказав, что у нее болит живот, чтобы подождать, пока пройдет женщина. Но если бы и второй встречной оказалась женщина? Ей пришлось бы снова просить Мартина остановиться и бежать в кусты, а муж стал бы беспокоиться. Мартину нельзя было говорить о том, что приносит счастье, о плохом глазе, он бы только посмеялся над тем, что жена наслушалась небылиц старых людей. У него есть свои Ленин и Сталин. К счастью, в пути все было хорошо. Ноги приплясывали и сама она светилась от радости. Ханс! Она спасла себя и Ханса. Они в безопасности и главное — вместе.

Она взглянула на себя в зеркало, пока Мартин разгружал вещи, и может, слегка пококетничала со своим фигуристым отображением. Ой, как бы она хотела, чтобы Мартина не было ночью, чтобы он был на работе или где угодно, она могла бы выпустить Ханса с чердака и просидеть с ним всю ночь. Но Мартин никуда не ушел, он хотел провести первую ночь в новом доме с женой, товарищем, любимой — с ней вместе. Она сделала попытку, спросив, не нужен ли он на работе, и дала понять, что не будет сердиться, хотя на нее лягут многие обязательства, но Мартин лишь посмеялся над подобной чепухой. Партия обойдется ночью без него, а жена — нет!

В доме все еще пахло Ингель, на стекле остались следы от пальцев ее или Линды, скорей всего, Линды, так как они были низко. Под окном стояла каштановая птичка Линды с пустыми деревянными глазами и со спичечными крыльями. Ничто не указывало на внезапный уход или поспешную упаковку, ящики не были открыты, в шкафах не рылись. За исключением приоткрытой дверцы того шкафа, который открывал Ханс. Алиде закрыла ее. Ингель оставила все в отличном порядке, аккуратно взяла одежду свою и Линды из белого шкафа и как следует затворила его дверцы, которые нужно было задвигать медленно и в то же время плотно, чтобы он не открывался сам собой. Она закрыла шкаф так, будто вовсе не спешила. Из комода были взяты нижнее белье и чулки, скатерка на нем осталась ровной, как и ковры на полу, не считая того, который сместился, когда Алиде пыталась задержать Ханса. Она не обратила на это внимания, так как, сооружая чердачную комнатку, взбиралась прямо на чердак, не заходя в нижние комнаты, и не осматривала кухню, ибо не готовила горячую еду для Ханса.

Он хотел помочь ей в строительстве, но она отказалась. Его душевное состояние было таким, что ему лучше было оставаться в старой комнатке, горевать и пить водку, которой снабжала его Алиде. Теперь только она сообразила, что весь беспорядок в доме — лишь следы борьбы ее и Ханса, оставшиеся после ее первого прихода. Не было никаких признаков того, что чекисты искали оружие, да и кладовая была чистой. Возможно, Мартин сказал им, чтобы они вели себя прилично, так как он с женой переезжает в этот дом. Послушались бы они его? Не должны были, чекистам нельзя было никого слушать. Их следы обнаружились лишь на полу каждой комнаты в виде отставших от подошв комков земли. Алиде убрала высохшую грязь, прежде чем расставить свои вещи по местам. Позже надо будет проверить двор, по-видимому, там застрелили собаку Липси!

Алиде снова правой рукой взяла свои платья и развесила их в шкафу, хорошее настроение вернулось, хоть и не удалось избавиться на ночь от Мартина. Она положила щетку на столик под зеркалом, рядом со щеткой Ингель. И когда расставила все свои вещи, дом стал казаться общим — ее и Ханса. Наш дом. Алиде может сидеть за кухонным столом напротив Ханса, и они будут как бы мужем и женой. Она будет готовить еду своему Хансу, разогревать воду для ванны, протягивать полотенце, когда он будет бриться. Она будет делать все то, что прежде делала Ингель, все женины дела в доме. Ханс увидит, что она печет лучше, готовит вкуснее и вяжет хорошие носки. Наконец, Ханс заметит, какая она стройная, какой красивой может быть, когда косицы Ингель не заставляют его постоянно поворачивать голову в ее сторону.

Теперь ему придется разговаривать с Алиде, а не с Ингель. И видеть только Алиде. Прежде всего ему придется заметить ее особый дар угадывать тайны растений и ее знание секретов ухода за ними. Тут она всегда была способнее, чем Ингель, но на такое обычно не обращали внимание, ведь хорошая эстонская хозяйка прежде всего ценилась за умение возиться с тестом, за проворность в дойке. Кто бы заметил, что тогда как Ингель хреном приправляла огурцы, Алиде лечила с его помощью желудочные болезни. Теперь Хансу нужно будет в этом разобраться. Алиде прикусила губу. Не полагалось кичиться подобными тайными дарами, ибо гордость — это конец, а смирение — начало всего, в молчании же — сила.

Но тут Мартин прервал размышления жены, обняв ее сзади за талию, он стал нашептывать на ушко своему воробышку, что гордится своей женой, более чем когда-либо, потом закружил ее по комнате, опрокинул на постель и спросил, эта ли постель хозяина дома и что будем на ней делать?

Ночью Алиде проснулась от крика, напоминающего крик кроншнепа. Рядом храпел Мартин. Подмышки у него пахли. Крик этот был жалобой Ханса. Мартин не проснулся. В темноте Алиде пристально разглядывала немецкий орнамент полосатого гобелена — его сделала их мать, ее рук вышивка. Интересно, сколько золота взяла с собой Ингель? Хватит ли его, чтобы купить себе свободу? Как старшая дочь она получила от родителей золота на десять рублей, его на это не хватит, на него можно лишь прокормиться.

На следующий день Алиде спрятала щетку Ингель в нижний ящик комода, тот самый, ручка которого была сломана и который приходилось открывать ножом. Она прикоснулась к ней левой рукой. В ящике оказалось свадебное покрывало Ингель. На его красном фоне выступали церковь и дом, изображенный с выпуклыми стенами, а также супружеская пара. Восьмигранные звездочки Алиде отрезала ножницами, зигзагообразный контур покрывала она распустила пальцами, изображение мужа и жены исчезли, вот так и так, корова превратилась в крошево ниток, а крест церкви стал катышками.

Сама Алиде также присутствовала на покрывале, на нем был вышит барашек ее имени. Ингель выказала плоды своего мастерства и ждала восхищения, но Алиде осталась равнодушной. Сестра заметила это и побежала за амбар плакать. Алиде пришлось пойти за ней и утешить, сказав, что это замечательный барашек, хорошая мысль, и хотя многие уже не делали свадебных покрывал, пусть Ингель делает, и это замечательно. Пускай многие считают, что это старомодно, но Алиде так не думает. Она утешила Ингель, та успокоилась, не отказалась от этой мысли и возилась с покрывалом вечера напролет. У их матери тоже имелось свадебное покрывало и счастливее жены, наверно, трудно было бы сыскать. Могла ли Алиде возразить против этого? Едва ли, зато теперь она могла распустить копытца своего именного барашка, потом ель, и скоро уже счастливой картинки не станет, лишь красная основа, хорошая шерсть ее собственного барашка. Мартин заглянул в дверь, увидел жену, возившуюся с кучей ниток на коленях, с ножницами в руках, рядом нож, ноздри раздуваются и глаза пылают гневом. Он ничего не сказал, исчез в двери. Шумное влажное дыхание Алиде струилось, становясь туманом в комнате и, казалось, через замочную скважину распространялось по всему дому.

Мартин отправился на работу, дверь хлопнула. Она проследила из окна, как он перед тем, как выйти на большую дорогу, выпил кружку холодной воды, сполоснул лицо. Теперь это ее дом, ее собственная кухня. Ласточка, свившая гнездо над хлевом, принесет ей счастье. Ей дается на это право, она должна приносить счастье, как ей и следует, как положено, как этого желают, поднимая бокалы под гербом Виру с тремя львами, в согласии со всеми древними народными обычаями и обрядами, которых не было на ее свадьбе. Ласточке разрешается это делать, и она наверняка это сделает, потому что приносящие счастье птицы — справедливые птицы. Алиде спасла этот дом, дом своих предков, от чекистских сапог и спасла также хозяина дома. Это сделала не Ингель, а она. Земли у них отберут, но дом останется. Чужие люди будут собирать зерно с их полей, но хозяин останется и Алиде станет новой хозяйкой. Не все пропадет.

Алиде убрала остатки покрывала в шкаф, бросила обрезки ниток в печь, но сохранила небольшой узелок для окуривания. Может, надо было все сжечь, чтобы наверняка — так уж наверняка, но люди говорили об окуривании, а не о сожжении. Одежду нежеланных женихов или отрезанные от нее лоскуты всегда окуривали дымом, таким манером выставили из деревни за прошедшие столетия не одного. Видели даже, как немецкая графиня, хозяйка мызы, как-то окуривала дымом рубашку мужа. Но Алиде не помнила, как именно обстояло дело, в какой дым была сунута рубашка, в печной дым овинной избы или в дым костра в Иванов день. Нужно было в молодости лучше прислушиваться к рассказам старых людей, не стала бы теперь гадать, какой дым годится, а какой нет. У Марии Крел можно было бы, конечно, спросить или отнести к ней узелок, она справилась бы с этим делом, но тогда узнала бы, что за узелок окуриваем, а тут самое важное никому об этом не говорить. Еще что-то было связано с этим колдовским действом, но она не помнила, что именно. Но, может, и наполовину соблюденное колдовство подействует. Алиде засунула узелок в карман фартука и с минутку сидела тихо, слушала дом, свой дом, ощущала надежную твердость своего пола под ногами. Скоро она увидит Ханса и наконец будет сидеть за столом с ним вдвоем.

Алиде пригладила волосы, похлопала себя по щекам, почистила зубы угольной пылью и долго полоскала. Это был способ Ингель, отчего зубы у той всегда были белыми. Алиде раньше не хотела во всем подражать сестре и до времени не использовала уголь. Теперь надо поступать по-другому. Она задвинула занавески на кухне и заперла дверь в комнату, чтобы через ее окно кухня не была видна. Собака Пелми бегала по двору и залаяла бы, если бы пришли гости, даже задолго до того, как гость дошел до двора. За это время Ханс успел бы уйти в свою комнатку на чердаке. Пелми воспитана злой, и это было хорошо. Алиде хотела создать в кухне домашний уют, накрыла завтрак для Ханса, поставила на стол сухие цветы. Это поднимет настроение, будет свидетельствовать о любви и внимании. Наконец она сняла серьги и спрятала их в ящик. Они были подарком Мартина и могли вызвать у Ханса неприязнь. Приведя все в порядок, она пошла через кладовую в хлев, открыла дверцу на чердак, вскарабкалась туда и отодвинула снопы сена перед входом в потайную комнатку. Новая стена была надежной. Она постучала и открыла дверь. Ханс, потягиваясь, выбежал навстречу и даже не взглянул на Алиде.

— Иди завтракать. Мартин ушел на работу.

— А если он днем вернется?

— Не вернется, днем он никогда не приходил.

Он пошел на кухню следом за Алиде. Она подвинула ему стул и налила в чашку кофе, но он не сел, а сказал:

— Здесь пахнет Иваном.

Прежде чем она успела остановить его, Ханс трижды плюнул на пиджак Мартина, болтавшийся на спинке стула. Затем он начал искать другие следы Мартина — тарелку, нож, вилку и остановился перед умывальным столиком, толкнул мокрое мыло, оставшееся возле тазика после утреннего умывания, кусок квасцов, на которых свежие капли крови становились коричневыми. Он плеснул кружку еще теплой мыльной воды в помойное ведро, следом полетели квасцы, помазок и лезвие были уже на очереди. Алиде поспешила схватить его за руку.

— Не делай этого.

Поднятая рука Ханса остановилась.

— Будь добр.

Алиде вырвала из рук Ханса помазок, положила его и лезвие на прежнее место.

— Вещи Мартина пока еще в сундуке. Сегодня я открою его и достану принадлежности для бритья и зеркальце Мартина. Будь добр, садись, будем завтракать.

— Какие новости от Ингель?

— Я открыла бутылку ежевичного сока.

— Он спал на подушке Ингель?

Ханс рванул дверь комнаты, прежде чем она успела ответить. Подвинул кровать и схватил подушку Ингель.

— Выйди оттуда, Ханс. Кто-то может подойти к окну.

Но Ханс уселся на пол, прижимая к себе подушку Ингель, зарывшись в нее лицом. До самой кухни было слышно, как он хотел через дыхание вобрать в себя весь ее аромат.

— Я хочу забрать в свою комнатку также и чашку Ингель. — Голос Ханса был приглушен подушкой.

— Нельзя туда унести все вещи Ингель.

— Почему нельзя?

— Невозможно. Будь разумным. Разве одной подушки недостаточно? Я спрячу эту чашку в буфет подальше, за другой посудой. Мартину она не нужна. И хватит об этом.

Ханс вошел в кухню, сел за стол, положил подушку на ближний стул и налил в стакан настойку хрена на спирту более, чем полагалось для лечебных целей. В его волосах были соломинки с чердака. У Алиде руки зачесались от желания схватить щетку и прикоснуться к волосам Ханса. А Ханс вдруг объявил, что хочет уйти в лес. Туда, где и другие достойные мужья Виру, к которым он принадлежит.

— Что ты говоришь?

Алиде не поверила своим ушам. Будто бы его связывала клятва. Клятва! Клятва армии Виру! Говорить о клятве страны, которой уже нет! Сидит за ее столом, крутит ложечкой в ее банке с медом — все это было заслугой одной лишь Алиде. Другие плутали в лесах, преследуемые, голодные, в затвердевшей от грязи одежде, похолодевшие от страха еще до своей последней пули. В то время как этот господин сидит и покручивает ложечкой в горшочке с медом!

Ханс сказал, что не может вынести запаха Мартина в своем доме.

— Может, ты помешался от долгого сидения в этой комнатке? Ты хоть раз подумал, что было бы, если бы сюда пришел кто-то другой? Ты хотел бы видеть здесь русских? Знаешь, во что они превратили бы дом? Что ты вообще воображаешь, мечтая уйти в этот твой замечательный лес? За нашим домом тоже следят. Да-да, следят. Мы находимся близко от леса, и НКВД нисколько не сомневается в том, что кто-то из лесных братьев ходит сюда за едой.

Ханс перестал мешать мед, взял подушку и бутылку с «лекарством» и собрался в свою чердачную комнатку.

— Ты можешь пока побыть здесь. Мартин не придет.

Но Ханс не слушал, он пнул пивную бочку перед дверью, так что дуб загремел о порог, и исчез, выйдя через кладовку в хлев и далее на чердак. Алиде выровняла бочку и пошла следом на чердак за снопы сена. Ей хотелось сказать, что навряд ли кто-то из его лучших друзей остался в живых, но она лишь шепнула: не осложняй свое положение, не будь глупым. Она чихнула. В носу что-то мешало. Алиде вытерла нос платком, на котором появились красные волокна ниток из покрывала Ингель. И вдруг она поняла, что еще ни разу не взглянула Хансу в глаза, хотя годы мечтала об этом, постоянно наблюдая, как Ханс и Ингель обнимаются посреди работы. Ресницы Ханса становились влажными от страсти и желание билось в каждой его жилке. Она мечтала о том, как будет ощущать себя, если испытает что-то подобное. Сможет смотреть в глаза Хансу, не рискуя, что Ингель заметит, какими глазами младшая сестра смотрит на ее мужа. Что бы она почувствовала, если бы он ответил ей таким же взглядом? Сейчас, когда это стало возможным, она этого не сделала. Теперь, когда ей нужен был взгляд Ханса, чтобы очиститься от прошлого, держаться открыто, ходить с гордо поднятой головой, она даже попытки не сделала. Ее нос щекотала ворсинка из покрывала Ингель, каштановая птичка Линды немо смотрела из-за угла шкафа, а Ханс непрерывно думал об Ингель, не видя в Алиде спасительницу. Он лишь бубнил:

— Увидишь, Англия придет нас спасать, все образуется, придет на помощь Америка, сам Трумэн, спасение придет под такими белыми парусами, что белее лишь цвет на флаге Виру.

— Придет Рузвельт!

— Рузвельт умер.

— Запад нас не забудет!

— Уже забыл. Выиграл и забыл.

— В тебе мало веры.

Алиде не возражала. Однажды Ханс поймет, что его спасение не за морем, а здесь, перед ним, и ради него она готова на что угодно, выдержит все, поддерживаемая силой одного лишь его взгляда. Хотя Алиде была теперь в его жизни единственным близким человеком, он все же не смотрел на нее. Но однажды все повернется по-новому. Должно. Ибо в жизни только Ханс значил для нее. Она жила только им.

Стены поскрипывали, в печи трещал огонь, занавески, затенявшие стеклянные глаза окон, трепетали, и Алиде решила ждать. Велела себе всячески держаться и ждать подходящего момента. Затаить пока свои чувства. Она сочла себя слишком нетерпеливой охотницей. Нельзя торопиться, поспешно построенный дом рушится. Терпение, Алиде, терпение. Проглоти свое разочарование, откажись от суетности, от мечты, чтобы любовь в удобный момент вспыхнула сразу. Не будь глупой. Скоро ты сядешь на велосипед, войдешь в обычный дневной круговорот и вернешься к дойке, все хорошо. Алиде убаюкала свое сердце и поняла, до чего наивными были сотканные ее воображением картины этих нескольких дней. Хансу, разумеется, нужно время. Слишком много всего случилось за короткий срок, естественно, мысли его были в другом месте, его нельзя винить в неблагодарности. Алиде еще дождется теплых слов. Но все же глаза ее затуманились слезами, как у капризного ребенка, и злость горячим пеплом иссушила рот.

Завтраки Ингель всегда вознаграждались нежным поцелуем и ласковыми словечками. Как долго ей придется ждать хотя бы маленькой благодарности?

Труп Липси нашли недалеко от дома, на дороге. На ее глазах уже роились мушки. Алиде думала, что после того, как займет место Ингель, ей уже не придется изводить себя мыслями о том, что делают дома Ханс и Ингель в тот момент, когда они с Мартином ужинают в другом месте. Ей не придется терзаться, представляя, как Ингель сидит за прялкой, а Ханс рядом что-то выпиливает, в то время как Алиде старается развлечь Мартина в доме Розипуу. Но мучения лишь обрели новую форму в новом доме, и она беспрестанно думала, бодрствует ли сейчас Ханс или спит? Читает ли газету, новую, которую она ему принесла, или старые, которые он забрал с собой в комнатку? Другого места хранения для старых газет времен Виру и не могло быть. А может, он читает книгу? Трудно было подобрать интересующие его книги. Он захотел взять с собой Библию, семейную Библию. И хорошо, иначе пришлось бы сжечь ее в печке.

Вечера Мартина и Алиде в новом доме протекали как и прежде: Мартин читал газеты, чистил ножом грязь под ногтями, иногда зачитывал отрывки, разбавляя новости своими высказываниями. В деревне надо повысить зарплаты! Конечно, кивала головой Алиде. Деревни станут колхозами! Летние воскресные дни сделать рабочими! Непременно, поддакивала Алиде, но думала лишь о Хансе, который был всего в двух метрах от них, и жевала уголь, чтобы зубы стали такими же белыми, как у Ингель. Молодых строителей коммунизма — в деревню! Алиде придерживалась абсолютно того же мнения, ибо все здоровые разъехались по городам.

— Алиде, я горжусь тем, что ты не рвешься в город. Но, быть может, воробышек мой хотел бы жить в Таллине? Все мои старые товарищи уже там и такому, как я, нашли бы применение.

Алиде покачала головой. О чем это он говорит? Она ни за что не хотела бы уехать отсюда.

— Я хочу лишь убедиться, что моя ласточка довольна.

— Здесь прекрасно!

Мартин обнял ее и закружился с ней по кухне.

— Лучшего доказательства, что мое золотко хочет строить эту страну, я не мог бы получить. Именно здесь, в деревне, надо заложить основу. Я хочу предложить, чтобы колхоз купил новый грузовик. Мы могли бы возить народ в дом культуры смотреть фильмы о достижениях нашей великой родины и, конечно, в вечерние школы. Это поднимет общий дух, как ты думаешь?

Мартин посадил Алиде на стул и продолжал с воодушевлением развивать свои новые планы. Кивая и поддакивая в подходящие моменты, она убрала со стола упавшую с рукава Ханса травинку тимофеевки и положила ее себе в карман. Надеюсь, речи Мартина не были намеком на то, что ему предложили место работы в Таллине, встревожилась она. Он сказал бы об этом прямо. Алиде снова принялась работать за чесальной машиной, та скрипела, ветер завывал. Она украдкой поглядела на мужа, но его поведение было обычным выпусканием пара. Напрасно она испугалась. Муж лишь вообразил, что она хочет переехать в столицу. И она наверняка мечтала бы, если бы не Ханс. Ее разъезды на велосипеде для сбора налогов были тягостными и занимали много времени, хотя и не каждый день. Все же каждый раз она возвращалась, дрожа от страха: вдруг в ее отсутствие кто-либо побывал в доме? Хотя никто не отважится ворваться в дом партийца! И потом Мартин сможет устроить так, чтобы она ездила попеременно со сменщиком. Он хорошо понимал, что жена хочет более тщательно ухаживать за их домом и садом.

Золото у отправленных в Сибирь людей было отобрано, оно превратилось в новые зубы в новых ртах, золотые сверкающие улыбки соревновались с блеском солнца. И на их фоне множились по всей стране лица, избегающие взглядов, люди с уклончивым выражением лиц. Они встречались везде: на площадях, на дорогах, в полях. Бесконечный поток потемневших зрачков и покрасневших белков. Когда последние хозяйства разграбили для колхозов, честные, откровенные слова остались между строк. Алиде иногда думала, что подобный общий настрой, возможно, проник и в Ханса. Он вел себя так же, как все люди; все боялись разговаривать и даже смотреть друг на друга, и точно так же вела себя Алиде. Может, это передалось Хансу через нее? Может, она передала ему то, что заразило ее, пришло из жизни за пределами дома? Единственным различием между Хансом и теми, кто также не осмеливался глядеть в глаза, было то, что он говорил все прямыми словами. Его душа верила в то же, что и раньше, но поведение изменилось в соответствии с внешним миром, в котором он и не находился.

1950, Западная Виру

ДАЖЕ У ДЕВУШКИ-КИНОМЕХАНИКА ЕСТЬ БУДУЩЕЕ

— Почему твоя мать никогда не ходит в кино? Моя мама сказала, что она не была ни разу.

Звонкий детский голос разносился по колхозному двору. Сын первой трактористки колхоза Яан таращился на сына заведующей птицефермой, который ковырял ногой песок. Алиде чуть было не вмешалась в разговор, сказав, что не всем обязательно любить кино, но в последний момент сообразила, что лучше держать рот на замке. Жене Мартина ни в коем случае не подобает этого говорить о таких фильмах. Тем более, что у нее уже было новое хорошее место работы, на полдня, легкая бухгалтерская работа в конторе.

Сын куриной начальницы с важным видом изучал песчинки на носке ботинка.

— Может, твоя мать фашистка? — Яан набрал скорость и метнул фонтанчик песка в сторону мальчика. Алиде отвернулась и отошла подальше. Она провела киномехаников в контору колхоза. Позже Мартин должен привезти людей на новом грузовике, в углу кузова которого он разместил зеленые ветки березы. Это красиво смотрелось и к тому же защищало людей от ветра. Перед уходом на работу Мартин с жаром расписывал предстоящее. Вечером состоится показ фильмов, сначала, как всегда, «Обзор Советской Эстонии», потом «Счастливые Сталинские дни», и уж затем последует художественный фильм не то «Сталинградская битва», неизвестно, в скольких частях, не то «Огни колхоза». Помощник киномеханика показывал кинопроектор пацанам, которые окружили его машину. Любопытные глазенки беспрестанно забавно таращились. Кто-то даже сказал, что хотел бы, повзрослев, стать киномехаником, чтобы вдоволь покататься на машине и смотреть любые фильмы. Бухгалтер расставил скамейки в ряд, окна зала закрыли армейским войлоком. Завтра в школе должен пройти бесплатный показ фильма «Повесть о настоящем человеке», история советского героя.

Мама Яана примчалась к месту показа фильма в комбинезоне, отерла лоб и рассказала что-то о бригаде женщин-трактористок. Это была семья приехавших из России эстонцев, они сохранили там свой язык, а в остальном стали совершенно русскими. Они не привезли с собой вещей, ни одного узла у них не было, но зато теперь улыбка мамы Яана сверкала золотом, а сын охотился за «фашистами». В отведенном для них доме они превратили одну из комнат в закут для баранов. Когда Алиде пришла к ним в гости, она увидела, что бараны привязаны к ножкам оставленного в доме пианино. Красивого немецкого пианино.

Девушки пришли задолго и теперь ждали, когда приедут мальчики из кино. Среди девушек была знакомая киномеханику доярка, которую он беспрестанно смешил и уговаривал остаться после сеанса на танцы. Он собирался завести граммофон, кавалеры обещали так закружить на танцах красивых девушек, чтобы на следующий день их ноги не держали.

— Хи-хи-хи, — манерно смеялась доярка, но издаваемый ею звук не сочетался с красными, как флаг, деревенскими щечками. Алиде возмущало, каким зазывным взглядом смотрит эта шестнадцатилетняя на курящего папиросу парня в кепке.

Киномеханик, заправивший брюки в сапоги и насвистывающий песенки из кинофильмов, в глазах доярки сиял наподобие кинозвезды в свете рампы. В жаркий летний день на платье девушки выступили пятна пота. Алиде хотелось подойти и отшлепать глупую девчонку, сказать, что точно так же парень смешил доярок в каждой деревне, каждую шестнадцатилетнюю, и у каждой из них одинаково жадный взгляд с надеждой на будущее, так же выпячена соблазнительная полная грудь. Так же увлекается он каждый раз, в каждом местечке, понимаешь ли ты это, деточка? Алиде облокотилась на машину и уголком глаза наблюдала, как парень тайком ущипнул полную руку доярки. И хотя она знала то, чего не знала девушка, — что он рассказывал одни и те же байки всем молодым обладательницам пышного бюста, — все же ей становилось обидно, что доярка хотя бы на мгновение может поверить в свое будущее, где она и мальчик из кино будут танцевать и смотреть фильмы, а однажды она приготовит ему ужин в их маленьком общем доме. Несмотря на то, что вероятность общего будущего у них была ничтожной, она все же была большей, чем у Алиде и Ханса. Господи Боже, для самых невероятных пар возможность состояться была больше.

Сын куриной начальницы пробежал мимо Алиде, Яан мчался за ним вдогонку. Поднялась пыль, она чихнула и вдруг услышала шаги, ритм которых был ей знаком. Приветствие оглушило, как звук тромбона, ей даже не надо было поднимать голову, она узнала голос, голос того мужчины, который ходил за Линдой в соседнюю комнату в подвале муниципалитета.

— Добро пожаловать на работу, — послышалось из конторы. — Знакомьтесь, это наш новый главный бухгалтер.

Алиде так и села. Силы оставили ее. Помощник киномеханика заметил, что ей сделалось дурно, выпустил из рук электромотор, подвел ее к скамейке, осведомился, что с ней и склонился над ней. Отвороты молескиновых брюк перед самым носом Алиде, любопытный взгляд сверху. Алиде ответила, что с ней произошел обморок из-за жары, такое случается. Парень пошел принести воды. Алиде опустила голову, сложенные на коленях руки тряслись, колени тоже начали дрожать. Хромовые сапоги мужчины прошли на расстоянии руки от нее, взметнувшаяся от них пыль мешала дышать. Алиде стиснула ноги руками и изо всех сил вжалась в скамейку, чтобы унять дрожь. Во рту стало сухо, влага из внутренних органов выходила через подмышки, из горла вырывался еле слышный всхлип. Когда она попыталась вдохнуть воздуха, в легкие попадал один только песок, она чувствовала внутри себя сухие песчинки. Помощник киномеханика принес стакан воды. Половину стакана Алиде расплескала, и ему пришлось держать стакан пока она пила. Парень бросил кому-то, что ничего, мол, страшного, обморок от жары.

Алиде попыталась кивнуть, несмотря на то, что ей казалось будто ее кожа сжимается, а руки и ноги не слушаются. В то же время маленькие птички на деревьях щебечут и жадными маленькими клювиками отрывают частички неба и белого облака. Рывок, щебет, рывок, чик-чи-рик, рывок, чирик-чик-чик, рывок, глоток, рывок, плевок, их черные глазки вращаются, кружатся темными пятнами в глазах и подпрыгивают при каждом вдохе заполненного песчинками воздуха.

Киномальчики отвезли ее домой на машине. Доярка поехала с ними, ребятам, видите ли, нужен был провожатый на обратную дорогу до конторы. В душной машине доярка еще больше вспотела, пола ее жакетки прилепилась к ноге Алиде. Девица не в состоянии была сдерживать свое хихиканье, иногда оно переходило в хрюканье. Голова ее покачивалась рядом с головой Алиде, ухо касалось ее уха. Из ушей доярки росли волосы, к волосам прилипли кусочки серы, они шевелились на ветру. Продолжая хихикать, она сетовала на то, что произошло с дочерью Теодора Круса. Молодая девушка повесилась, как только такое могло случиться, может, она тосковала по родителям, в конце-то концов их судьба сложилась плохо, подозрительные люди, хотя дочь была милой и ее не отправили, и поверить трудно, что у такой дочери такие родители. Хи-хи.

Когда машина исчезла на большой дороге, Алиде почувствовала, что тяжесть в груди исчезла, ей стало легче и она прислонилась к стене хлева. Нужно было доить корову, она, конечно, справится, а потом подумает, как ей быть дальше. На опушке леса кричал от одиночества кроншнеп и, казалось, что деревья участливо смотрели на нее. Алиде принесла свой рабочий халат для дойки, набросила его, вымыла руки и вошла в хлев. Надо сосредоточиться на будничных делах, на том, как шуршит солома, как сочувствующие глаза животных успокаивают ее, каким приятным в руке кажется подойник, до чего же гладкое дерево. Алиде погрузила пятки в соломенную подстилку, Маси махнула хвостом. Алиде почесала у нее между рогами. Может быть, мужчина не узнал ее? Она успела быстро наклонить голову. К тому же допросов было так много, они следовали подряд друг за другом, ни один из этих мужиков не запомнил все имена и лица. В хлеву она чувствовала себя хорошо: не нужно было избегать взглядов животных, руки ее уже не дрожали. Маси не приходилось нервничать из-за ее резких движений, ей в ухо она могла шептать что угодно, животное все равно ее не понимало, можжевеловые ножки скамеечки были надежными, корова раздувала ноздри над ведром с мукой, сир-сор — молоко стекало в подойник, сир-сор — жизнь продолжалась, она была нужна животным. Нельзя сдаваться. Надо найти какой-то способ. Но по выходе из хлева что-то в груди ее снова сжалось, вечером она не могла заснуть. Что если мужчина все же узнал ее? Свистящее дыхание было похоже на писк мыши, попавшей в мышеловку. Мартин бодрствовал рядом. Она просила его пойти спать, но он сидел рядом, следил, как с трудом проникал кислород в ее легкие. Ночь ползла, воздуху не хватало, на грудь, казалось, давил хромовый кожаный сапог, который она не могла с нее столкнуть. Она не отваживалась заснуть, боялась, что будет говорить во сне, вертеться, кричать, бредить и как-то выдаст себя, еще задохнется, как едва не задохнулась в подвале муниципалитета, когда на голову ей надели помойное ведро. Что, если мужчина услышал ее имя в конторе и вспомнил ее? Нет, не может этого быть, она теперь Алиде Тру, а не Алиде Тамм.

Утром Мартин посмотрел на жену с беспокойством и долго нежничал у двери, не хотел оставлять ее одну. Она все выпроваживала его, шутила, что планирование радиоцентра колхоза больше нуждается в нем, чем она. Как же будут сообщать людям об атомной войне, к примеру, если не получат проволочное радио. А у нее здесь, дома болеющей, никакой беды. Проводив Мартина, она сбросила с лица натянутую улыбку, вымыла руки, окунула лицо в таз для умывания и пошла в хлев. Она хотела целый день заниматься дойкой, но не стала, перелила лишь, расплескивая, молоко в бидон-охладитель, даже не процедив его, просто позабыла. Она не в состоянии была отнести молоко на завод «Мейера» и впервые не пошла на работу. Забралась в свою комнату, выпила полбутылки водки и полдня проплакала. Потом приготовила себе ванну, вымыла волосы, нагрела еще воды, хотя было так жарко, что разжечь огонь в печи было трудно. Поры кожи плохо вентилировались, дыхание выходило со свистом. Мужчина так или иначе вспомнит ее через некоторое время. Она больше не может работать в конторе. Ей надо раздобыть какую-то справку, легче всего о нервной болезни, и Мартин должен помочь в этом. Хоть бы этот мужчина не был знаком с Мартином! Мухи жужжали и она хлопала их мухобойкой. Пот тек ручьями, Алиде отгоняла мух от лампы, со стула, с пивной бочки, со стригальных ножниц, с лоханки для стирки.

Она никогда не пойдет в контору, никогда.

Ханс в этот день не получил горячей еды.

В кладовке в посуде из-под мяса обнаружились яйца мух.

Ей выдали больничный лист, на основании которого она освобождалась на год даже от легкой работы. Через год можно будет его продлить, если ситуация этого потребует. Когда она получила справку, что больна астмой, воздух снова наполнил ее легкие, кислород стал пьянить, как и дурманящий аромат пионов, острый запах свежей травы, неброская красота ромашки. Неугомонный щебет маленьких птичек и карканье ворон на свалке не раздражали слуха. Алиде весь день крутилась во дворе до появления звезд и вспоминала, какой была жизнь когда-то давным-давно, какая ощущалась во всем легкость, если б можно было так чувствовать себя всегда. Пелми, навострив уши, сидела возле своей миски у двери в хлев и ждала, когда ей дадут оставшееся после дойки в подойнике молоко и пенку. Погода все улучшалась. В плохую погоду молоко всегда прокисало.

1980-е, Западная Виру

ДИАГНОЗ

Приближался майский парад 1986 года. Алиде была уверена, что ноги Мартина не выдержат такой большой нагрузки, но сам он был другого мнения и с энтузиазмом принял участие в празднике, подхватив ее под руки. На развевающемся красном полотнище Ленин выглядел великолепно, взгляд, устремленный в будущее, и на лице Мартина было подобное же серьезное выражение. Легкий ветерок развевал флаги, улицы пестрели цветами, вовсю гремели барабаны.

На следующий день позвонила из Финляндии Талви.

— Мама, не выходи из дому.

— Что? Почему? Что случилось?

— У тебя есть йод?

— Нет.

— На Украине произошел взрыв ядерного реактора.

— Не может быть.

— Да. В Чернобыле. У нас и в Швеции высокие показатели радиации. Но у вас, конечно, ничего об этом не сообщили.

— Нет.

— Вели отцу сидеть дома и запаси йод. Не говори отцу. Он все равно не поверит. Не ешьте грибы и ягоды. И не собирайте их.

— Их пока нет.

— Ты права, мама. Но и осенью нельзя. Побудьте пару дней дома. Тогда самые плохие показатели пройдут. Нам здесь не разрешают выводить коров из помещений, чтобы они не ели зараженную траву. Их нельзя будет выводить целое лето. Мы не пользуемся воздушной заслонкой печи.

Разговор прервался. Алиде положила трубку на рычаг. По голосу было слышно, как Талви напугана, что было ей не свойственно. Обычно ее голос ничего не выражал. Эта перемена произошла после того, как она вышла замуж и переехала жить в Финляндию. Она и звонила не часто, даже весьма редко, что и понятно, потому что разговор надо было заказывать, линию не всегда давали или голоса еле слышались и соединения приходилось ждать долго. Кроме того, мешало неприятное сознание того, что разговор прослушивается.

— Кто это был? — крикнул Мартин из гостиной.

— Талви.

— Зачем она звонила?

— Просто позвонила. Но разговор прервался.

Алиде пошла смотреть «новости». О Чернобыле ничего не сказали, хотя взрыв произошел уже много дней тому назад. Звонки дочери уже давно не интересовали Мартина. А если интересовали, он этого не показывал. Их отношения резко испортились после того, как Талви покинула страну. Начертав для дочери блестящее будущее в партии, он так и не согласился с тем, что Талви уехала на Запад.

На следующий день в деревенскую лавку привезли товар. Алиде заняла там очередь, а сама зашла в аптеку купить йода, который покупали и многие другие. Значит, все было правдой. Когда она вернулась домой, Мартин уже узнал об этом от друзей.

— Опять эта ложь. Западная пропаганда.

Алиде взяла пузырек с йодом и хотела было подбавить в еду Мартину, но после этих слов решила, что не стоит.

С девятнадцатого мая мужчины из их колхоза начали получать повестки в армию из военного комиссариата. Как утверждали, на повторный призыв. После Дня Победы забрали четверых водителей, потом врача и пожарников. До сих пор о Чернобыле не было официального сообщения. Ходили всякие слухи, некоторые говорили, что политических осужденных тоже отправляют в Чернобыль. Алиде испугалась.

— Довольно много народу пригласили, — сказал Мартин, он уже перестал талдычить о фашистской западной пропаганде.

Пожилые люди были уверены, что это все к войне. Сын Приксов, чтобы получить заключение врача и избежать призыва, спрыгнул с крыши и сломал ногу. Другие тоже пытались найти выход. Вместо одного, добившегося освобождения, посылали другого. Алиде также не была уверена, что это не означает скорой войны. Выдалась ли эта весна какой-то необычной? А зима? Во всяком случае, весна наступила рано — нужно ли ей было это почувствовать? Должна ли она была понять, когда готовила клубни для посева, что земля на поле суше, чем обычно в это время? Что снег растаял слишком рано? Что когда заморосил весенний дождь, а она была в поле лишь в одной кофте с короткими рукавами, ей нужно было ощутить что-то непривычное? Почему она ничего не заметила? Может, она так постарела, что чутье стало подводить?

Однажды Алиде увидела, как Мартин сорвал с дерева листок и стал рассматривать его со всех сторон, разорвал, понюхал свои руки, потом лист, пошел обследовать компост, собрал пыльцу из лоханки с водой и внимательно изучал ее.

— Мартин, это глазами не увидишь.

Он вздрогнул, будто его застали за чем-то таким, чего нельзя делать.

— Что ты болтаешь?

— В Финляндии коров держат внутри помещения.

— Глупости.

У них напрочь исчез цемент, потому что он был нужен Украине. Из Белоруссии и с Украины стало поступать больше продуктов, чем раньше. Талви запретила матери покупать их. Та согласилась, что это разумно. Но что же другое можно купить? Их чистые продукты вполне годились для Москвы, а им присылали продукты оттуда, откуда Москва по каким-то причинам их не принимала. Позже Алиде услышала рассказы о поле, покрытом асфальтом, поездах, переполненных эвакуированными людьми, плачущих детях, о солдатах, которые выселяли людей из жилищ, о появляющихся во дворах подозрительно блестящих песчинках, которыми играли дети. Маленькие девочки пытались украшать ими волосы, но песчинки вдруг исчезали, как и волосы на головах детей.

Однажды на рыночной площади жена Прикса взяла Алиде за руку и шепнула: нужно благодарить Бога, что сын вовремя додумался сломать ногу. По ее словам, друзья сына, которых забрали, рассказали о том, что там происходило. Их не радовала накопившаяся за время нахождения в Чернобыле приличная зарплата, ибо они каждой своей порой излучали страх. Они видели, как люди раздувались и отекали до неузнаваемости. Как тосковали по своим оставленным домам, как некоторые землепашцы тайком возвращались, чтобы поработать на полях запретной территории. Как грабили опустевшие дома и потом продавали награбленное на рынках, и по стране разошлись зараженные телевизоры, магнитофоны и радио, мотоциклы и каракулевые шубы. Как убивали собак и кошек и заполняли ими ямы. Зловоние гниющего мяса, захороненные дома, деревья, снятые слои земли, зарытые капустные кочаны, луковицы и кусты. Бабки, беспрестанно осенявшие себя крестом. Водка и самогон нескончаемым потоком. Люди спрашивали, наступил ли конец света или это война, или то и другое вместе? Против кого воевали, кого должны победить?

Жена Прикса рассказала, что один из ребят дал важный совет тем, кто вернулся оттуда. Никогда не рассказывайте, что были в Чернобыле, иначе девушки дадут вам отставку. Никто не захочет иметь детей от пораженного радиацией. Жена одного из вернувшихся оттуда ушла от него, забрав детей, потому что не хотела, чтобы он дотрагивался до них. Также рассказывали, что жена другого вернувшегося оставила его, так как начала видеть кошмары: то она рожала трехголовых телят, то кошек, чьи шубки превращались в чешую, то безногих поросят. Она не смогла выдержать близости мужа и решила поискать здорового.

Услышав о женщинах, мужья которых сделались никуда не годными, Алиде содрогнулась и задрожала. Теперь она глядела другими глазами на встреченных ею молодых людей, опознавая вернувшихся оттуда, выискивая в них что-то, ей знакомое. Она узнавала их взгляд, который смотрел в сторону, и тогда она чувствовала желание поднять руку и погладить их по щеке.

Мартин Тру потерял сознание во дворе своего дома, изучая через увеличительное стекло листья плакучей березы. Когда Алиде обнаружила его и перевернула труп лицом к небу, она увидела его последнее выражение. До этого Алиде никогда не видела своего мужа удивленным.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Счастлив ли ты, спрашивают матери, когда мы их навещаем.

Пауль-Эрик Руммо

30.5.1950

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Лиде бросила свою работу, на которой она мучила людей, собирая квитанции об оплате налогов и контролируя нормы. Не сочла нужным сказать, почему. Может, мои слова подействовали. Я сказал, что эта ее работа идет во вред душе и ничего более. Или кто-то задал ей взбучку. Однажды прокололи шины ее велосипеда. Она притащила велосипед в хлев и попросила меня починить его, но я не согласился. Сказал, что пусть починку сделают те, кто служит этому государству сатаны. Вечером Мартин это дело и сварганил.

Когда Лиде рассказала о том, что бросила работу, она как будто ждала моей благодарности, глаза ее по-особому блестели. А мне захотелось плюнуть, но я лишь почесал за ушами Пелми. Знаю я эти ее приемчики. Потом она пыталась узнать, встретил ли я в лесу кого-то из знакомых. Но я не ответил. И как там вообще было. Как было в Финляндии и почему мне надо было перейти туда. Я тоже не ответил. Она долго выспрашивала, почему я не остался с немцами, коль уж с ними ушел. Тоже не ответил. Это рассказы не для женщин. Пошел в свою каморку. Лиде не разрешает мне уйти в лес. Я — единственный, с кем она может говорить без того, чтобы сочинять коммунистические небылицы, ведь каждому нужен человек, с которым можно говорить открыто. Поэтому, наверно, она не хочет отпустить меня в лес.

На моих полях колосится пшеница, но я не вижу этого. Где мои дорогие Ингель и Линда? Беспокойство о них разрывает душу.

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин.

1992, Западная Виру

ОДИНОЧЕСТВО АЛИДЕ ТРУ

Алиде не могла понять, каким образом ее с Ингель фотография попала в руки Зары. Девушка говорила о буфете и обоях, но Алиде не помнила, чтобы хранила что-то за обоями. Она уничтожила все фотографии, но, быть может, Ингель спрятала фото еще будучи дома. В этом не было никакого прока, зачем бы ей это делать, прятать фото, на котором были они обе? На груди у Ингель значок «Общества молодых земледельцев», но он такой маленький, что вряд ли кто-нибудь мог разглядеть его, кроме нее самой.

Отправив Зару спать, Алиде вымыла руки и стала простукивать стену и буфет, потыкала обои, поковыряла ножом в щелях шкафа, между досками пола, но ничего не нашла. В буфете лишь позвякивала посуда и запас бутылок, припасенных с помощью водочных талонов. В комнате слышалось равномерное дыхание девушки, радио хрипело о выборах, а Ингель на фото была вечно красивой. Алиде вспомнила день, когда они пошли сниматься в фотостудию «Модерн» Б. Вейденбаума. Ингель исполнилось восемнадцать. Они зашли в кафе Дитриха. Аромат дорогого табака, шуршание газет. Ингель пила варшавский кофе, Алиде — горячий шоколад. Пирожные «морапе» таяли во рту, благоухали жасминовые деревья. Ингель купила домой пирожные из слоеного теста. Хелен Дитрих завернула их в белую бумагу, сделала пакет, закрепленный деревянной палочкой, их фирменный, удобный в переноске и красивый. В то время они с Ингель повсюду ходили вместе.

Зару разбудило бьющее в глаза утреннее солнце. Дверь в кухню была открыта, Алиде сидела там за столом и странно смотрела на нее. Что-то было не так. Но что? Паша? Может, ее разыскивали по радио? Что же? Зара приподнялась, села на кровати и пожелала доброго утра.

— Талви не приедет.

— Что?

— Позвонила и сказала, что передумала. — Алиде подняла руку к вискам и повторила, что дочь не приедет.

Зара ничего не могла вымолвить, ее блистательный план вмиг рассыпался. Значит, машины Талви не будет. Стрелки часов отбивали такт, Паша приближался. Зара чувствовала дрожь в ногах, казалось, в затылок уставился бинокль Паши, его машина шуршала по шоссе, взметая гравий. Зара не двигалась, снаружи мелькали огни, она оставалась на месте. Ее знаний об Алиде и обо всем, что когда-то произошло, не прибавилось, она сидела, опустошенная, не знающая ответа на свои вопросы. По радио «Куку» объявили время, начались новости, скоро они кончатся, день пройдет, Талви и ее машина не появятся, но зато приедет Паша. Зара прошла на кухню и заметила, что Алиде вздрагивает. Казалось, она плачет. На самом деле она сидела безмолвно, скрестив руки. Глаза у нее были сухие.

— Извините, как жалко. Какое разочарование для вас, — быстро сказала Зара.

Алиде вздохнула, Зара тоже вздохнула, придала лицу сочувственное выражение, но одновременно стала лихорадочно думать, теперь не было времени для излияния чувств. Может ли Алиде как-то помочь ей, есть ли у нее какой-нибудь козырь в запасе? Если да, то Заре нужно быть ей приятной, не стоит возвращаться к фотографии и бабушке, к которой Алиде отнеслась с ненавистью. К тому же фотографии нигде не было, и девушка не решалась спросить о ней. Может, ей нужно вовсе отбросить мысль о побеге, смириться и ждать того, что будет. Ее бабушка наверняка уже получила посланные Пашей фотографии. С этим Паша не станет медлить. Может, и Саша их получил. Наверное, получила мать и бог знает кто еще. Паша мог предпринять и что-либо другое. Все ли в порядке с ее родными? Об этом лучше теперь не думать. Надо составить новый план. Алиде, сидя, оперлась на палку и произнесла:

— Талви уверяет, что у них спешные дела, но что за дела такие у нее могут быть? Домашняя хозяйка, отдыхает целыми днями дома, этого она всегда хотела. А кем ты хотела стать?

— Врачом.

Алиде, казалось, удивилась. Зара пояснила, что решила заработать деньги на учебу и потому отправилась на Запад. Она собиралась вернуться сразу же, как только накопит нужную сумму, но появился Паша и многое пошло наперекос. Алиде наморщила лоб и попросила Зару рассказать что-нибудь о Владике. Зара заколебалась: подходящий ли момент для всевозможных воспоминаний? Похоже было, что Алиде забыла о преследующих девушку мужчинах, то ли она не хотела раскрывать свои карты, то ли была мудрее Зары. Или здесь не оставалось ничего другого, как сидеть и беседовать. Оно, может, и разумнее, наслаждаться лишь этим моментом и вспомнить наконец о жизни во Владике. Она заставила себя спокойно сесть за стол, протянуть Алиде кофейную чашку, чтобы та налила ей заменитель кофе и взяла кусочек сметанного пирога, любимого Талви. Алиде пекла его ночью к сегодняшнему приезду Талви.

— Вы и поспать не успели?

— Что для старого человека сон.

Отсутствующий вид Алиде, видимо, объяснялся этим. Она стояла с кофеваркой в руках возле стола и, казалось, не понимала, куда ее поставить. Алиде Тру выглядела одинокой. Зара кашлянула.

— Так вот, о Владивостоке.

Алиде вздрогнула, поставила кофеварку на пол и села на стул:

— Ну давай, рассказывай.

Зара начала рассказ с памятника, который воздвигнут в честь Дальневосточных советских побед, и о гавани. О том, как запах Японского моря сохраняется в обшивках домов. О деревянных украшениях на домах, сугробах на улицах Фокина и Светланской. Об армянской еде, которую готовит подруга матери, лучшие в мире армянские деликатесы: долму, пикули, жареные баклажаны — пальчики оближешь. Она печет такие божественные кексы, что стоит их почувствовать во рту, как наметенный за окном снег до самого утра будет казаться сахаром. Дома у них проигрыватель крутит пластинки с записями Зары Долухановой, исполняющей армянские народные песни на армянском языке и Пуччини — на итальянском, она пела также на других языках. Ее именем называли детей, так и Зара получила свое имя. Мама помешалась на ее ангельском голосе, всегда следила за ее поездками на запад, запоминала все города и страны. С таким изумительным голосом куда угодно можно попасть. Это было единственным увлечением мамы. Заре опротивела сама певица и бесконечные разговоры о ней. Она предпочитала ходить к подругам и слушать кассету «Новая луна апреля» группы «Мумий Тролль». Певец Илья Лагутенко казался ей прекрасным и учился в одной с ней школе. Иногда бабушка водила ее смотреть на уходящие в Японию корабли — только это интересовало ее, кроме огорода, только корабли. Ветер с моря задувал в лицо Зары и толкал обратно, в сторону материка. На поезде от них можно доехать до Москвы, девять тысяч километров, где она никогда не была, но хотела бы однажды туда съездить. И лето, лето Владивостока, все те упоительные летние дни. В один из них кто-то придумал, что лак для ногтей станет блестеть, если добавить в него алюминиевый порошок, и вскоре у всех девушек города в солнечном свете заблестели ногти. Начав рассказывать, Зара увлеклась. Она заскучала даже по Заре Долухановой. И «Мумий Троллю».

Катя тоже хотела послушать о Владике, но Зара, как не пыталась, не смогла рассказать ей о городе. В голове появлялись лишь отдельные картины, но о том, что приходило на ум, ей не хотелось говорить с подругой. Например, о том, как бабушка в год Чернобыля начала сушить сухари, опасаясь войны. Или как после аварии они спокойно смотрели телевизор, ничего не зная о случившемся, а там показывали, что люди танцуют на улицах Киева. Чернобыль был запретной темой, так как Катя была родом оттуда и потому хотела выйти замуж за иностранца и интересовалась Владивостоком. Она очень хотела иметь детей. И подходящему кандидату в отцы не собиралась говорить, что она из Чернобыля. Это и по мнению Зары было разумной мыслью. Ей хотелось порасспросить Катю. Внешне она ничем не отличалась от других девочек, не светилась в темноте.

Сама Катя сказала, что чем меньше говорят, пишут и знают о Чернобыле, тем для нее лучше. Она была права. Даже Заре не хотелось обнимать Катю, когда та плакала, тоскуя по родителям или после очередного унижения клиентом. Она предпочитала утешить Катю другим способом, рассказывая обо всем, кроме Владика. Мысль о родном городе казалась до странного неподходящей в том месте. Как будто она была недостойна воспоминаний о нем, будто все приятные мысли теперь запачканы, если она вспомнит что-то в такой ситуации, а тем более если заговорит об этом. И к запрятанной в одежде фотографии она лишь изредка прикасалась через ткань, чтобы убедиться, что та на месте.

Паша, разумеется, знал, что Катя из чернобыльских девиц, так как нашел ее поблизости от Киева. Но он приказал ей говорить, что она из России, если клиент будет спрашивать, ибо ни один из них не захочет вставлять свой член в смерть. Зара по пыталась заглушить воспоминания о Кате, она не хотела рассказывать о ней Алиде, нужно было придерживаться темы Владика. Болтовня девушки заставила Алиде даже кое-где улыбнуться, она придвинула к ней еще один кусочек пирога. Зара взяла его и почувствовала себя более храброй. Она почувствовала себя так оттого, что не надо на это спрашивать разрешения. Она привыкла к тому, что все за нее решает Паша. Она стала храброй оттого, что рассказывала о родном городе человеку, на беседу с которым не имела разрешения Паши. И оттого, что находилась в неположенном ей месте, где не надо спрашивать у него разрешения помочиться. И если у нее заболит голова, Алиде сама предложит лекарство и просить об этом не придется. Если бы у нее начались месячные, Алиде тоже сразу что-нибудь предложила, приготовила ванну, положила бы в постель бутылку с горячей водой, и она не считала бы себя за это обязанной. Но в любой момент эта нереальность может исчезнуть, Зара вернется обратно в знакомую ей жизнь, с клиентами и долгами. В любую минуту Паша и Лаврентий могут въехать во двор, и она больше не сможет думать о Владике, пачкать воспоминания о родном городе в этой действительности. Но она может думать о нем сейчас.

— Так ты была там счастлива, — удивилась Алиде.

— Разумеется.

— Как так разумеется?

Алиде вдруг обрадовалась, будто придумала что-то новое.

— Но ведь это же здорово.

— Да, и пионеркой быть интересно, — потупила голову Зара.

Она никогда не отличалась способностью маршировать в строю и всякое такое. Но было хорошо сидеть у костра и петь песни. Она также гордилась пионерским значком, восхищалась его красным фоном, гладила яркий золотой лоб Ленина, его золотые уши.

Все-таки разговор о Владике снова заставил вспомнить про Катю. Она никогда больше не сможет рассказать Кате о Владике. Не успела это сделать вовремя, да и Катина просьба не была такой уж серьезной. Зара думала, что настанет тот день, когда она сможет помочь Кате стать жительницей Владивостока, но этого не произошло. Нужно ли ей рискнуть, поведать Алиде свою тайну, хотя это будет означать, что та не поможет ей в истории с Пашей?

1991, Берлин

ДЕВУШКА, КАК ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

Паша поставил видеокассету. На экране появились эрегированный красный член, потом волосатый и болтающийся живот пожилого мужчины, потом грудь молодой девушки. Мужчина велит девушке сжимать грудь, она массирует ее и похлопывает по ней, мужчина начинает мастурбировать. На экране появляется другой мужчина, который разводит бедра девушки, достает обыкновенную бритву и сбривает с лобка волосы.

Паша садится на диван, принимает удобное положение и раскрывает молнию.

— Иди сюда смотреть.

Зара подчиняется не слишком быстро, Паша подходит и тащит ее к экрану, ругается, возвращается на диван и высовывает свое достоинство наружу. Видео продолжается.

Паша дрочит. Кожаная куртка издает скрип. Дело происходит днем. Люди заходят в магазин, покупают братфурст, кислую капусту, говорят по-немецки, на лампе в магазине сидит жужжащая муха.

— Смотри! — Паша бьет ее по затылку и садится рядом, чтобы проследить, наверняка ли она смотрит видео. Он рвет на ней халат и приказывает встать на четвереньки, задом к мужчине, так чтобы попа и лицо были в кадре.

— Раздвинь ноги.

Она раздвигает.

— Шире.

Паша пристраивается к ней сзади!!! На экране мужчина с животом приближает член к лицу девушки. У той ее лицо. Оно покрыто спермой. Другой мужчина вводит свой член в нее и начинает стонать. Паша разряжается, теплая клейкая жидкость течет по ее бедрам. Паша застегивает брюки и идет за пивом. Щелкает банка. Долгие глотки Паши отдаются в пустой комнате. Зара все еще стоит на четвереньках. Колени болят.

— Повернись сюда.

Зара подчиняется.

— Вгони это в свою писду. Втирай как следует.

Она ложится на спину и втирает его сперму в себя.

Паша берет камеру и делает снимок.

— Надеюсь, понимаешь, что будет с этими фотками и с тем видео, если вздумаешь слинять.

Зара перестает двигать рукой.

— Их отправят твоей бабхен, а также Саше и его родителям. У нас есть их имена и адреса. Ферштейн?

Должно быть, о Саше им рассказала Оксанка. О нем она больше не хотела думать. Но тем не менее она слышала иногда его голос, который произносил ее имя и от которого она просыпалась. Именно поэтому иногда она вспоминала, что ее зовут Зара, а не Наташа. Особенно засыпая, в моменты опьянения или расслабляющего воздействия других веществ она могла вдруг ощутить, как Саша обнимает ее, но сразу отстраняла от себя это чувство. У нее с Сашей никогда не будет первого совместного дома, они не поднимут шампанское друг за друга в честь окончания вуза. Поэтому лучше было не думать об этом, а выпить водки, принять таблетку, выклянчить у Лаврентия травки и вдыхать ее. Не стоило много думать об этом, так лучше и легче. Надо помнить лишь об одном: хотя лицо Зары запечатлено на пленке Паши, в видеозаписи рассказана история не ее, а Наташи, и никогда самой Зары. Ее история находится где-то в другом месте, на пленке Наташи.

1992, Западная Виру

ДАЖЕ СОБАКА ЗАБОТИТСЯ О ПРОДОЛЖЕНИИ РОДА

Когда девушка начала говорить о Владике, перестал нервно подергиваться уголок ее рта, она прекратила теребить свое ухо, при улыбке на щеках появлялись и исчезали ямочки. Кухню осветило солнце. У девушки был красивый нос, такой, что им наверняка любовались с самого ее рождения. Алиде попыталась представить Талви на месте Зары, как она сидит и беседует за столом, рассказывает о своей жизни, увлеченно загорается, но не смогла. Когда Талви после переезда за границу приезжала домой, она всегда торопилась обратно. Может, если бы Алиде была другой матерью, и Талви была бы другой? Она бы не фыркала по телефону, что в Финляндии все можно купить в магазине, когда мать спрашивала, посадила ли она что-нибудь в огороде. Если бы Алиде была другой, может быть, дочь приехала помогать при сборе яблок, а не посылала глянцевые фотографии своей новой гостиной, кухни, комбайна и ни одной своей. Может, в детстве не стала бы восхищаться тетей своей подруги, у которой была машина в Швеции и которая присылала им журналы «Бурда». Не стала бы спекулировать валютой, ходить на дискотеку и не захотела бы никуда уезжать отсюда. Хотя и дети других стремятся к тому же, и в этом нельзя обвинять одну Алиде.

Почему же с таким жаром рассказывающая о Владике девушка не собиралась переехать на Запад? Она хотела лишь поехать и поднакопить денег. Может, Виру полна людей, которые повторяли, что все же надо было во время войны переехать в Швецию, и эти слова передались словно колыбельная песня следующим поколениям. Или Талви придумала себе иностранного мужа, потому что образец брака, предлагаемый ее родителями, ей не подходил. Эта девушка хотела выучиться на врача и вернуться домой, но Талви, достигнув подросткового возраста, намеревалась лишь переехать на Запад вместе с мужем-иностранцем. Все началось с картонных кукол, которым она кроила одежду по выкройкам «Бурды», и продолжилось натиранием джинсов фирмы «Сангар» в течение всего лета. Талви вместе с подружками без конца терли их пемзой, чтобы получились такие же с виду, как носят на Западе. Тем летом соседские ребята придумали игру «поехали в Финляндию», соорудили доску и перебрались на ней через канаву, а потом вернулись обратно, так как не знали, что делать дальше.

Мартин с каждым днем все больше разочаровывался в дочери. В то время Алиде не могла разделить это его настроение, но теперь, когда встал вопрос о возврате земли, она чувствовала в отношении Талви то же самое. Дочь ни капельки не интересовалась, как продвигается земельный процесс и оформление бумаг. Если бы Алиде была другой матерью, может, Талви сейчас была бы с ней рядом, помогая продвигать дела.

За день до появления чужой девушки приходила соседка снова поболтать о земельных делах, и Алиде в который раз повторила свой совет: ей надо подавать бумаги на рассмотрение вместе со своими братьями, какими бы они ни были пьяницами. В случае, если с кем-то из них что случится, будет кому продолжить дело. Соседка хотела подождать пока советские войска покинут страну, она боялась, что они вернутся и останутся насовсем. Что же тогда, людям снова придется набиваться в теплушки, идущие в Сибирь? Алиде согласилась с тем, что вряд ли русские солдаты собираются уходить, время от времени они делали набеги на деревню, воровали, уводили молодых бычков и опустошали магазины. Все же одна польза от них была, у них можно было купить армейский бензин.

Глаза Алиде заморгали, к горлу подступил ком. Девушку, сидящую на колченогом стуле, больше интересовали дела кухни, чем ее дочь. Талви никогда бы не стала так красиво рассказывать о своем детстве, как она. И Талви никогда не спрашивала, как сделать мазь из календулы. Та девушка хотела знать, какие составляющие части для этого нужны. Ее должны интересовать все знахарские хитрости, перенятые у бабки Крел: какие растения надо собирать утром, а какие — в новолуние. И если бы было возможно, она наверняка отправилась бы вместе с Алиде собирать зверобой и тысячелистник, если бы нашлось для этого подходящее время. Талви никогда бы так не сделала.

1953–1956, Западная Виру

АЛИДЕ ХОЧЕТ СПАТЬ СПОКОЙНО

Мартин хотел ребенка давно, и ожидание это было наконец вознаграждено, хотя он уже почти разуверился, что когда-нибудь станет отцом. Когда Алиде с маленькой Талви на руках прибыли домой, он чувствовал себя на верху блаженства. Алиде была равнодушна, она не хотела растить зародившегося из их семени ребенка, который станет новым человеком такого нового мира. Но в год смерти Сталина, во время смятения, растерянности, причиненного уходом Отца, в ней зародилась новая жизнь. Мартин начал беседовать с малюткой еще до ее появления на свет. Алиде не могла говорить с ребенком ни до, ни после его рождения. Она оставила сюсюканье для Мартина, а сама кипятила бутылки из-под водки, чтобы использовать их при кормлении. Она пристально наблюдала, как соски темнеют в кастрюле с горячей водой, кипятила иглы, которыми протыкала соски. Кормил ребенка Мартин. Он и на перерыв приходил, чтобы выполнить это трудное задание. Алиде иногда пробовала сделать это сама, но ничего не получалось, ребенок переставал плакать лишь с появлением отца. Алиде по-своему проявляла заботу о том, чтобы ребенок рос в спокойствии.

Однажды вечером Мартин пришел домой сильно выпивший и сразу принялся чистить грибы. От него разило водкой, он курил «Приму», а затем с новым энтузиазмом принимался за грибы. По радио слушателям скармливали выдумки про социалистический труд, сообщали кто и как перевыполнил норму. Алиде готовила морс из варенья «Космос», выдавливала тюбики в кастрюлю и добавляла лимонную кислоту и кипящую воду. Вода окрашивалась в красный цвет, она протягивала полупустой тюбик девочке, которая сосала смородиновое варенье прямо из него.

— Они возвращаются обратно.

Алиде сразу догадалась, о ком идет речь.

— Не может этого быть.

— Их начали реабилитировать.

— Что это значит?

— Что Москва возвращает их обратно. Об этом говорят в столице.

Она хотела было буркнуть, что этот Никита чокнутый, но смолчала, так как не знала, какого Мартин мнения о Никите, кроме того, что Никита походит на выходца из трудового народа. По мнению Алиде, он напоминает откормленную свинью, а супруга его — свинарку. Многие разделяли ее мнение, хотя она его никогда не высказывала. Значит, их возвращают назад. И это сейчас, когда жизнь только начала входить в свое русло. Никите в голову пришла глупейшая мысль. О чем он только думает? Где он собирается их всех разместить?

— Они не должны сюда вернуться. Придумай что-нибудь.

— Что?

— Я не знаю. Они не должны вернуться сюда. И вообще в Виру. Их нельзя сюда пускать.

— Успокойся. Все подписали параграф 206, обещание молчать.

— Что это значит?

— Что они не станут рассказывать ни о чем, что связано с расследованием их дела. И могу себе вообразить, что они подпишут еще другой, когда окажутся на свободе. Это будет касаться времени, проведенного в лагере.

— Значит, им запретят рассказывать про эти дела?

— Если они не хотят вернуться в те же места, откуда прибыли.

Возбужденные голоса родителей вызвали плач у девочки. Мартин взял ее на руки, утешая. Алиде достала из шкафа пузырек с валерьянкой. Пол под ней начал проваливаться.

— Я все устрою, — решительно сказал Мартин.

Алиде поверила мужу, так как он всегда выполнял свои обещания. Он и на сей раз не нарушил свое слово.

И они не вернулись.

Они остались там.

Не то, чтобы в этот дом. Близко даже нет. Но если б они были хоть в какой-то части Виру, она бы не смогла…

Алиде хотела спать спокойно. Спокойно гулять по вечерам и ездить на велосипеде при луне, идти полем на заходе солнца и просыпаться утром вместе с дочкой целыми и невредимыми, будучи уверенной, что дом не подожгут ночью. Доставать воду из колодца и видеть, как школьный автобус привозит Талви домой, чтобы дочь была в безопасности и тогда, когда она за ней не следит. Алиде хотела прожить жизнь, никогда более их не встречая. Разве это слишком завышенная просьба? Ради одной только дочери она может этого просить.

Когда стали прибывать возвращающиеся из лагеря и обустраиваться в новой жизни, она сразу выделяла их среди других людей. Она узнавала их по потемневшему взгляду, который был у всех одинаковым, будь то молодые или старые. Она сторонилась их на улице, увидев уже издалека, и пугалась. Пугалась прежде, чем отвернуться. Прежде, чем успевала почувствовать запах лагеря, заметить лагерное прошлое, застывшее в их глазах. Он всегда читался в глазах, лагерный опыт.

Кто угодно из них мог оказаться Ингель. Или Линдой. Мысль вызывала стеснение в груди. Линда была уже настолько взрослой, что Алиде могла не узнать ее. И любой встречный на улице мог оказаться из тех, кто был в одном бараке с ними, с кем Ингель могла говорить, кому она могла рассказывать о сестре. Может, у Ингель с собой были фотографии, откуда ей знать. Она могла показать фотографии тому, кто шел навстречу Алиде, и тот, возможно, узнал бы ее. Этот встречный мог знать о подлом поступке Алиде, потому что в лагере подобные известия легко распространялись. И он пошел бы следом за ней и ночью поджег их дом. Или запустил камнем ей в затылок, когда она возвращалась бы домой. И она упала бы без сознания на дороге, идущей через поле. Такое случалось. Странные несчастья, неожиданные смерти. Мартин сказал, что вернувшиеся из лагеря не могли видеть своих документов, они ничего не узнают, но ведь у каждого барака имелись стены. А там, где имеются стены, имеются и уши.

Вернувшиеся из лагеря никогда ни на что не сетовали, ни о чем не высказывали своего мнения и никогда не жаловались. Это было невыносимо. Алиде не желала видеть их хмурых глаз, окруженных морщинами, глубоких складок, прорезавших щеки, ей хотелось собрать прошлое в клубок и забросить обратно в идущий за Нарву поезд.

1960, Западная Виру

МАРТИН ГОРДИТСЯ СВОЕЙ ДОЧЕРЬЮ

Мартин рассердился на свою дочь лишь однажды, когда та была маленькой. Талви бегом примчалась домой за две недели до Нового года. Алиде находилась дома одна, и ей нужно было ответить на вопрос, который девочка не в силах была удержаться задать до прихода отца.

— Мама, мама, что такое Рождество?

Алиде продолжала спокойно мешать соус.

— Доченька, милая. Тебе нужно спросить это у отца.

Талви пошла на крыльцо в ожидании отца, она села и облокотилась на бревенчатую стену, пиная ногой порог. Придя домой и услышав вопросы дочери, Мартин рассвирепел, но не из-за Рождества, на это у него нашлось бы разумное объяснение. Он успел разозлиться до того, как дошли до сути дела, ибо прежде всего Талви хотела знать об Освободительной войне, о которой писали в книге.

— В какой книге?

— В этой, — она протянула отцу книгу.

— Кто тебе ее дал?

— Тетя.

— Какая тетя? Алиде!

— Я ничего не знаю, — крикнула та из кухни.

— Талви!

— Мама Мильви. Я у них играла.

Мартин тут же отправился туда, даже не надев куртку. Дочь он взял с собой, чтобы она показала ему дом Мильви.

Первой вернулась домой Талви, она бежала и плакала, а позже вечером подлизывалась к отцу, чтобы помириться. В кухню валил табачный дым, потом послышалось заговорщицкое хихиканье Талви. Алиде сидела над остывающей картошкой. Наготове ждала миска с курицей, приготовленный на вечер соус остывал на столе, на поверхности его образовалась пленка, быстро тускневшая. Носки Мартина, предназначенные для штопки, ждали на стуле, под стулом стояла полная корзинка шерсти для прочесывания на машине.

Завтра Талви будет дразнить в школе детей, в чьих семьях встречали Рождество, это было решено. А вечером она расскажет отцу, как бросала снежком в сына Прикса и спрашивала то, что он велел ей спрашивать у детей из подобных семейств: «Ну что, видели Иисуса?» или «Твоя мама вся трепещет от нетерпения?» Отец станет хвалить ее, а Талви пыжиться от гордости и дуться на мать, сознавая, что в похвалах матери чего-то, как всегда, не достает. В них не было искренности. Ее дочь воспитывалась на похвалах Мартина, на рассказываемых им историях, в которых не было ничего эстонского. Она выросла на россказнях, в которых все было ложью. Алиде никогда не могла рассказать ей истории своей семьи, которые слышала от матери, те, под которые сама засыпала в рождественскую ночь. Она не могла ничего рассказать из того, на чем росла сама, а также ее мать, бабушка и прабабушка. Свою собственную жизнь она не стала бы рассказывать, лишь предания, на которых воспитывалась. Какой человек может вырасти из ребенка, у которого не было ни одного общего с матерью воспоминания, ни общих разговоров, ни шуток? И как быть матерью, когда не было никого, у кого можно спросить совета, что делать в подобных ситуациях?

Талви больше никогда не играла с Мильви. Мартин гордился Талви. По его мнению, девочка была замечательной. Особенно ему нравилось ее желание, вырасти большой, стать настоящим ленинцем. Его нисколько не волновало, что Талви не может отличить чистотел от подорожника, мухомор от волнушки, хотя Алиде считала, что такого просто не может быть у детей ее и Ингель.

1960, Западная Виру

СТРАДАНИЯ НАДОЛГО ОСТАЮТСЯ В ПАМЯТИ

В то время как Мартин взял на себя заботу о воспитании ребенка, Алиде была ответственна за то, что касалось очередей. Так как Мартина уже многие годы не приглашали в столицу и надежды на его возможную карьеру угасли, Алиде больше не надеялась, что будет отовариваться как член партийного аппарата. Она выстаивала в очередях, держа за руку дочку и приучая ее к жизни достойной советской женщины. Очередей за мясом ей удавалось избежать, так как в мясной лавке работала знакомая, Сиири. Когда она сообщала ей, что товар прибыл, Алиде протискивалась между завалом мусорных ящиков к задней двери магазина, таща за собой Талви. Она не научилась ходить медленно, подстраиваясь под ребенка и, несмотря на благие намерения, всегда так ускоряла шаг, что дочери приходилось бежать. Алиде объясняла это себе желанием избавиться от докучавшей ей девочки, но не испытывала угрызений совести. Наоборот она старалась казаться хорошей матерью, хотя чувствовала всю натянутость этого. Она предпочитала хвалить перед другими женщинами отцовские способности Мартина, и делая это, помалкивала о себе как о матери. Оттого что Мартин был на редкость заботливым отцом, соседки считали, что она счастливейшая из женщин.

Когда девочка подросла, она начала поспевать за матерью, бегущей по заднему двору мясной лавки, сквозь тучи мух. Иногда мушки забивались в нос и уши, порой они обнаруживались в волосах. Кожа на голове Алиде кишела ими, и она почти уверилась в том, что одна из них отложила там яйца. Напротив, дочь они как-то не беспокоили, она даже не отгоняла их прочь, а разрешала разгуливать по рукам и ногам, что вызывало отвращение у Алиде. По дороге домой она расплетала косички Талви и вытряхивала из ее головы мушек. Она понимала, что это глупо, но не могла с собой совладать.

В тот день, когда Талви объявила, что в школе проводили проверку зубов, Алиде как раз побывала у Сиири, в мясной лавке. Та промывала щеткой в соленой воде колбасу из Семипалатинска. За ее спиной громоздились и ждали своей очереди батоны «московской» и «столичной» колбасы. Они кишели червями.

— Ничего страшного. Эти пойдут на прилавок, но скоро прибудет новая партия свежего товара.

По прибытии машины Алиде набрала в свою сумку пару завитков «польской» колбасы, батон «краковской» и вдобавок сосиски. Неплохой улов. Она как раз с гордостью показывала все это Мартину, как вдруг дочка неожиданным сообщением прервала инвентаризацию покупок.

— Две большущие дырки.

— Что это значит? — спросила Алиде, пугаясь собственного голоса. Он напоминал визг побитой собаки. Талви нахмурила брови. Сверток с сосисками упал на пол. Алиде положила на скатерть руки, которые неожиданно затряслись. Вдруг стали явственными все порезы от ножа на клеенке, грязь, в них забившаяся, хлебные крошки. Из-под оранжевого абажура будто что-то посыпалось, на лампе проступила мушиная грязь… Пузырек с валерьянкой стоял в шкафу. Удастся ли ей вынуть его и беззвучно накапать в стакан, чтобы Мартин не заметил?

— Хм, что это значит… Это значит, что нам придется пойти к товарищу Борису. Талви, ты помнишь дядю Бориса? — улыбнулся Мартин.

Талви кивнула в ответ. В уголках рта Мартина остался жир. Он откусил еще кусок колбасы. Жиринки «краковской» блестели на губах. Всегда ли у Мартина были такие выпученные глаза?

— А был ли он уверен? Тот, кто проверял зубы? Что там две дырки? Может, ничего и не надо делать? — предположила Алиде.

— Нет, но я хочу поехать в город.

— Ты слышала, — ухмыльнулся Мартин.

— Папа купит тебе потом мороженое, — сказала Алиде.

— Что? — удивился Мартин. — Она уже большая девочка, сама на автобусе доедет.

— Папа купит тебе новые игрушки, — добавила Алиде.

Талви запрыгала перед отцом и стала тянуть его за руку:

— Да, да, да.

Теперь ни о чем не надо думать. Надо только уговорить Мартина поехать к врачу вместе с дочерью. С ним Талви будет в безопасности! В ушах у нее шумело. Она положила сосиски и колбасу в холодильник и начала звенеть посудой, чтобы одновременно незаметно налить себе валерьянки в стакан. И закусить хлебом, чтобы запах лекарства не ощущался в ее дыхании.

— И ты можешь пойти заодно поприветствовать Бориса. Хорошо, правда?

— Да, но работа…

— Да-да-да! — крик Талви прервал ее.

— Ну, ладно, что-нибудь придумаем. Устроим приятную прогулку к зубному.

У Талви были такие же глаза, как у Линды. Лицо Мартина, а глаза Линды.

1952, Западная Виру

ЗАПАХ ПЕЧЕНИ ТРЕСКИ, ЖЕЛТЫЙ СВЕТ ЛАМПЫ

Запах хлороформа чувствовался уже у двери. В приемной Алиде схватила только что вышедшую «Советскую женщину», в которой приводилось мнение Ленина о том, что при капитализме женщина вдвойне унижена: она рабыня капитала, то есть основной работы, и домашнего труда. Щека у Алиде сильно раздулась, дырка в зубе была такой глубокой, что нерв обнажился. Нужно было лечить его раньше, но кому охота попасть на кресло к фельдшеру. Почти все стоящие врачи переехали на Запад, а евреи — в СССР. Часть из них потом вернулась, но их осталось мало. Алиде читала по складам, пыталась сосредоточиться, невзирая на боль в челюсти: «Лишь в СССР и странах народной демократии женщина работает наравне с мужчиной, как равноправный товарищ во всех областях, как в сельском хозяйстве, на транспорте, так и в области культуры и просвещения и принимает активное участие в политической жизни и управлении обществом».

Когда подошла очередь Алиде, она перевела взгляд с газеты на коричневый синтетический ковер и все время смотрела на него, пока не оказалась в кресле и не облокотилась на ручки. Медсестра кончила кипятить иглы и сверла, сделала ей укол и стала готовить состав для пломбы. Кастрюля на электроплите кипела. Алиде закрыла глаза, онемение распространилось на всю челюсть и щеки. Руки мужчины пахли луком, солеными огурцами и потом. Алиде уже слышала, что руки нового стоматолога такие волосатые, что лучше ничего не ощущать, чтобы не раздражаться. Закрыть глаза и не видеть эту черную поросль. Он, впрочем, и не был настоящим врачом, просто пленный немецкий врач в свое время обучил его чему смог. Мужчина начал накачивать ножной сверлильный станок, который заскрипел и завизжал, уши заложило, кость похрустывала, она старалась забыть о волосатых руках. Истребитель так низко спикировал при маневрах, что окно задрожало. Алиде открыла глаза. Тот же мужчина. Та же комната. Те же волосатые руки. Там, в подвале муниципалитета. Где она потеряла себя и после чего старалась уцелеть, хотя единственное, что уцелело, — это стыд.

Алиде вышла, не поднимая глаз от пола, лестницы, улицы. Мимо с грохотом промчался армейский грузовик, обдав ее пылью, которая прилипла к деснам, забилась в глаза и превратилась в пепел на ее распаленной коже.

Из открытых окон дома культуры, где шла репетиция хора, послышалось: «И в песне, и в труде». Мимо пронесся другой грузовик, обсыпав ноги гравием. «Ты вечно со мной, великий Сталин».

У дверей ее встретил Мартин, увлекая в сторону стола. Там ее ждала коробка с печенью трески, лакомство для маленькой птички, когда она сможет есть. Половинка лука засыхала на разделочной доске, открытая и опустошенная банка валялась рядом с доской, железные зазубренные края крышки ощерили рот, оставшийся от бутерброда кусочек лука издавал резкий запах, как и сама печень трески. Алиде затошнило.

— Я уже поел, но сразу сделаю бутерброд для моей ласточки, как только она сможет есть. Больно было?

— Нет.

— А сейчас болит?

— Нисколько. Ничего не чувствую. Бесчувственность. Одна бесчувственность.

Алиде смотрела на половинку бутерброда с печенью трески и не могла вымолвить ни слова, хотя и сознавала, что Мартин ждет ее благодарности за то, что припас для нее лакомство. Хотя бы догадался лук убрать.

— Приятный человек этот Борис.

— Ты говоришь о стоматологе?

— О ком же еще? Я уже раньше о нем рассказывал.

— Может, о другом каком-то Борисе. Ты не говорил, что он зубной врач.

— Его только недавно назначили.

— А что он раньше делал?

— То же самое, конечно.

— И ты его знаешь?

— Общими партийными делами занимались! Он, кстати, не передавал мне привет?

— Зачем бы он передавал тебе привет через меня?

— Да он знает, что мы женаты.

— Ай!

— А в чем дело?

— Да ни в чем. Надо идти доить.

Алиде быстро прошла в комнату, сняла с себя новое платье из ткани бемберг, которое еще утром было таким красивым, в красную крапинку, но теперь казалось неприятным, оттого что было слишком красивым и на груди сидело очень уж ладно. Фланелевые прокладки от пота подмышками насквозь промокли. Нижняя часть лица все еще была под действием наркоза и она не почувствовала, что крючки серег раздирают уши! Она надела на себя халат доярки, повязала голову платком и вымыла руки. Только возле хлева запах лука исчез.

Алиде присела, прислонясь к каменному фундаменту. Ее руки покраснели от жесткой щетки и холодной воды, она чувствовала себя усталой, и земля у нее под ногами устала, она прогибалась и вздыхала, как грудь умирающего человека. За спиной Алиде слышала голоса животных, они ждали ее, ей нужно было идти, но она сознавала, что и сама ждала. Ждала кого-то, как тогда в подвале, где она превратилась в мышь в углу комнаты, потом в муху на лампе. И выйдя из того подвала, она все ждала кого-то. Кто сделал бы что-нибудь, что помогло бы стереть из памяти хотя бы часть происшедшего в подвале. Погладил бы по голове и сказал, что это была не ее вина. Пообещал бы, что такого больше никогда не повторится, что бы ни случилось. И как только Алиде осознала, чего она ждет, она ясно поняла, что этого никогда не произойдет. Никто никогда не придет, чтобы сказать такие слова, не позаботится о том, чтобы этого с ней никогда больше не было. Что она, Алиде, единственная, кто может об этом позаботиться. Никто другой не сделает это за нее, даже Мартин, хотя он очень хочет для нее только самого лучшего. На кухне печень трески высохла, потемнела на краях бутерброда. Мартин налил в стакан водки и ждал, когда жена вернется из хлева, налил второй стакан, потом третий, понюхал рукав вместо закуски по русскому обычаю и не прикоснулся к бутерброду, все ждал жену, и над его головой горела красная звезда блестящего будущего, рядом — счастливая семья, желтый свет лампы.

Алиде смотрела на него через окно, но не могла пересилить себя и войти внутрь.

1992, Западная Виру

ЗАРА НАХОДИТ ПРЯЛКУ И КОРЕНЬ ДЛЯ ЗАКВАСКИ ХЛЕБА

Зара перевела дух. Рассказывая о Владике, она иногда забывала о времени и месте, увлекалась, как умела увлекаться когда-то давно. Она очнулась, услышав возню Алиде возле плиты, вернулась в настоящее и заметила, что ей сунули в руки стакан. Молочный гриб помыли, налили свежее молоко, а старое было в стакане Зары. Она послушно пригубила напиток, но он был настолько кислым, что она сморщилась и незаметно поставила стакан на стол за посудой, когда Алиде пошла во двор мыть корень хрена. От печи поднимался знакомый запах нагревающихся помидоров. Зара глубоко вдохнула его и начала нарезать новые ломти, в помощь Алиде. Это было приятное занятие, домашняя атмосфера в кухне, парящие кастрюли, ряд банок с остывающими консервами.

Ее бабушка всегда с удовольствием консервировала, делая запасы на зиму. Это была единственная домашняя работа, в которой она принимала участие, или вернее сказать, руководила ею. Иногда она велела маме нарезать капусту, а теперь Зара сидела за тем же самым столом, но вместе с Алиде, которая ненавидела ее бабушку. Ей надо браться за самое главное, а не ждать подходящей минуты, которая никогда не настанет.

— Это для зимнего салата. Триста граммов, столько же чеснока, яблок и перца. Килограмм помидоров, соль, сахар и уксус. Для одной лишь банки, даже согревать не надо. Витамины сохраняются.

Пальцы Зары, нарезающие помидоры, ловко двигались, но язык был все еще неповоротливым. Может, Алиде станет ее ненавидеть, когда узнает, кто она, откажется помогать и куда же она тогда денется? Лучше не нарушать мирную обстановку, которую создал ее рассказ о Владике. И все же не могли бабушка и Алиде поспорить из-за каких-то там колосьев, как бы Алиде ни уверяла, не похоже. Зара все время изучала Алиде, когда та не видела или занималась хозяйством. Ее хрупкость, темные полоски под ногтями, покрытую корой кожу, на которой синие сосуды просвечивали из-под загара. Она искала в ней что-нибудь знакомое, но женщина, хлопотавшая на этой кухне, нисколько не походила на девушку с фотографии, не говоря уже о бабушке. Поэтому Зара сосредоточилась на исследовании дома. Незаметно для Алиде она потрогала стригальные ножницы, висевшие на стене, и большой заржавевший ключ. Ключ от амбара? Он висел на стене комнаты возле печи тогда, когда бабушка жила здесь. Вверху на притолоке двери обнаружились зубья от деревянных граблей, сделанные еще отцом бабушки. Умывальный столик. Черная вешалка, на которой теперь висело пальто Алиде. Тот ли это шкаф, где бабушка держала свое приданое? Вот печь, возле которой она грелась, а за шкафом была втиснута прялка. Та ли это самая прялка, на педали которой нажимала бабушка? А вот маховик от прялки, бобина, педаль и веретено. Когда Зара пошла в кладовку за пустыми банками, она обнаружила кадку за бидоном для охлаждения молока. Узнала ее. Понюхала. На дне кадки было что-то засохшее. Неужели корень для закваски хлеба? Тот ли он самый, из которого бабушка делала хлеб? Два с половиной дня, так, кажется, она говорила. Два с половиной дня тесто должно было киснуть в задней комнатке под полотенцем, прежде чем оно будет готово для замешивания. Тогда в задней комнатке витал аромат хлеба, а на третий день начинали месить тесто. Месили так, что лоб был в испарине, мяли и крутили; это засохшее тесто, покрытое пылью, вряд ли последние десятилетия использовалось; вот этот самый корень бабушкины молодые руки мяли, когда она была еще счастлива вместе с дедушкой. И пекарю надо было время от времени подносить воды, так как руки в муке иногда надо смачивать. Печь разжигали березовыми дровами, а позже подставляли миску с куском соленого мяса. В печи с мяса в миску натекал сок и в нем замачивался свежий хлеб. И этот вкус! Что за вкус! Рожь с собственного поля! Все это казалось удивительным и вместе с тем печальным, кадка вдруг становилась близкой, будто она дотронулась до молодой бабушкиной руки. Какие у нее тогда были руки? Не забывала ли она каждый вечер смазывать их гусиным жиром?

Зара очень хотела выйти и обследовать двор, она предложила принести воды из колодца, но Алиде возразила, что лучше ей держаться внутри. Она была права, но все же Заре очень хотелось выйти. Хотелось обойти вокруг дома, увидеть все те места, понюхать землю и траву, подойти к изгороди и посмотреть, что внизу. Бабушка играла возле нее в детстве, воображала, что под ней живут духи умерших, что они затащат ее, и она никогда не сможет вырваться оттуда, будет наблюдать, как ее ищут, как волнуется мама, а отец бегает и зовет ее, а она ничего не может сделать, потому что духи заткнули ей рот, пропахшие плесневелым зерном духи. Зара хотела увидеть, сохранилась ли возле забора бабушкина собственная яблоня, белый налив. Рядом с ней должна расти луковая яблоня, может, она узнает ее, хотя никогда не пробовала. Хотелось также увидеть терн и сливовое дерево и каменистое место, которое находилось за забором посреди поля. Здесь водились змеи, это пугало, а также был медвежий малинник и потому туда необходимо попасть. А тмин? Выращивала ли его Алиде все на том же месте?

1991, Берлин

ГОРЬКАЯ ЦЕНА МЕЧТАНИЙ

С самого начала Паша заявил, что она у него в долгу. Когда выплатит, может убираться, но сначала плати! А платить она сможет, вкалывая, причем вкалывая как следует и выполняя работу, за которую хорошо платят.

Зара не понимала, откуда взялся долг. Несмотря на это, она начала считать, насколько он уменьшился, сколько еще осталось, сколько месяцев, недель, суток, дней, ночей, часов, клиентов, минетов. Скольких девушек она успеет увидать, из каких стран, сколько раз успеет накрасить губы и сколько раз Нина наложит ей швы. Сколько раз успеет заразиться, сколько синяков получит. Сколько раз ее голову засунут в унитаз и сколько раз она испугается, что захлебнется, чувствуя железную руку Паши на своем загривке. Отсчет времени можно вести не только с помощью стрелок часов, ее календарь все время обновлялся, так как каждый день она получала новые штрафы. Она плохо танцевала еще неделю после репетиций.

— Значит, сто баксов накинем. И еще сто баксов за видео.

— Какое видео?

— И что за тупость. Думаешь, дуреха, их бесплатно можно смотреть? Их сюда доставили, чтобы придурки вроде тебя научились плясать. Иначе их продавали бы. Сечешь, нет?

Ей пришлось согласиться, так как она не хотела новых штрафов, которые и так все время начислялись: за нерадивость, за жалобы клиентов, за кислое выражение лица. И календарь начинался сызнова. Сколько же еще дней, сколько подбитых глаз. И, конечно, еда засчитывалась по работе.

— Мой старикан был в «Перми-36». И там жратву не давали, если не вкалывал.

Паша хвалил ее и говорил, что долг заметно уменьшается. Заре хотелось бы верить его записной книжке в темно-синей вонючей пластиковой обложке со знаком качества СССР. Педантично выведенные номера и столбцы цифр делали обещания Паши правдоподобными, в них было легко поверить, если захотеть. И единственным способом продвинуться вперед было доверие. Человеку нужно верить во что-то, чтобы прожить, и Зара решила верить, что тетрадь Паши — это ее паспорт. Когда она станет свободна, она достанет новый паспорт с новыми данными личности, придумает новую историю для себя. Когда-нибудь так и будет. Она сделает себя заново.

Пометки в тетради Паша делал авторучкой, на которой красовалась фигура женщины. Одежда с нее слетала, стоило только повернуть ручку, и снова появлялась при новом повороте. Паша считал, что это гениальное изобретение немцев и организовывал посылки с такими ручками своим приятелям в Москву. Но однажды какая-то из девиц завладела ручкой Паши и попыталась выколоть ему глаза. В заварухе ручка сломалась. После этого девушка, кажется, украинка, пропала, а все другие получили штрафы, так как ручку Паши повредили. Новая фаворитка появилась, когда клиент-финн подарил ему ручку «Лото». Финн этот знал несколько слов по-эстонски, и эстонка Кадри перевела для Паши, что «финик» пытался рассказать о популярности лото у финнов.

— Наша надежда и будущее. В лото все — равны и все — финны, и это замечательно. Финская демократия в лучшем виде!

Мужчина смеялся — надежда и будущее — и хлопал Пашу по плечу, и Паша смеялся вместе с ним и велел Кадри сказать «финику», что эта ручка станет его любимицей.

— Спроси у него, сколько можно выиграть в лото?

— Миллион марок. Или много миллионов. Можно стать миллионером.

Зара хотела было сказать, что лото разыгрывают и в России, различных лотерей предостаточно, но потом поняла, что для Паши это было совсем не одно и то же. Хотя он мог выиграть в казино намного больше, чем выпадало в народной лотерее, и получал много денег за девочек, все это было для него работой. А Паша все время жаловался, как много приходится работать, убивать все свое время. В Финляндии же из любого может выйти миллионер и каждый может выиграть миллионы без всяких усилий, и не по наследству, просто так. В российской лотерее нельзя выиграть миллионов и не каждый может стать миллионером. Без связей и денег в казино не попадешь. Кто осмелится туда пойти, не имея их? А в Финляндии лишь валяешься на диване в субботу вечером перед телевизором и ждешь, когда на экране появится нужная серия номеров и миллионы упадут тебе в объятия.

— Подумать только, любая шлюшка, вроде тебя, может там у них выиграть миллион, — со смехом объяснял он Заре.

Мысль была настолько потешная, что Зара тоже начала смеяться. Они смеялись без передыху.

1991, Берлин

ЗАРА СМОТРИТ ИЗ ОКНА, ДОРОГА ЗОВЕТ, РУКИ ЧЕШУТСЯ

На пенисе клиента было кольцо с шипами и еще что-то, Зара не помнила, что. Она помнила лишь, что вначале Кате дали фаллоимитатор дилдо, а ей — второй, и они должны были возбуждать друг друга. Потом Катя широко раскрыла ее влагалище, и мужчина стал совать в него кулак, после чего она уже ничего не помнила. Утром она не могла ни сидеть, ни ходить, лежала, не двигаясь, и курила сигарету «Принц». Катя не показывалась, но она не могла спрашивать о ней, это рассердило бы Пашу. Было слышно, как за дверью Лаврентий говорил Паше, что сегодня надо отправлять Заре лишь минетчиков. Паша с ним не соглашался. Дверь открылась, вошел Паша, велел снять юбку и развести ноги.

— Блин, разве это похоже на здоровую пизду? Чертовски плохой бизнес. Позови Нину и скажи, чтобы она наложила швы.

Пришла Нина, наложила швы, дала таблеток и ушла, унося свою улыбку, всю в светло-розовой жемчужной помаде. Паша и Лаврентий сидели за дверью, слышно было, как Лаврентий говорил по телефону своей жене Верочке, что отправил ей розы. Приближался день их свадьбы, двадцать лет, и они собирались поехать в Хельсинки.

— Попроси, чтобы она приехала также в Таллин. Мы там будем в любом случае, — сказал Паша.

В Таллин? Зара приложила ухо к замочной скважине. Сказал ли он, что они будут в Таллине? Когда? Или она не так поняла? Нет, этого не могло быть. Они говорили о том, что оба будут там и что это будет скоро, так как говорили о дне свадьбы Лаврентия и подарке для Верочки, а день свадьбы скоро.

Рекламный щит на доме напротив расцвел счастливым клевером, «Принц» зажегся как фонарь, и все стало так ясно. Зара ощупала фотографию в тайничке лифчика.

Когда на следующий день Лаврентий сидел за дверью один, Зара постучала и позвала его по имени. Лаврентий открыл дверь и встал на пороге, неуклюже расставив ноги, в одной руке финка, в другой — кусок дерева.

— В чем дело?

— Лавруша.

Так как люди становятся добрее, когда их зовут ласкательными именами, Зара воспользовалась этим.

— Лавруша, дорогой, вы собираетесь в Таллин?

— А тебе-то что?

— Я знаю эстонский. Довольно хорошо.

Лаврентий ничего не ответил.

— Он немного похож на финский. Там бывает много финских клиентов. И так как эстонский почти как финский, я могу там обслуживать эстонских клиентов, русских и немецких так же, как здесь, и вдобавок еще финских.

Лаврентий снова ничего не ответил.

— Лавруша, девочки рассказывают, что там ужасно много финских клиентов. И сюда заходил один финн. Он сказал, что в Таллине девочки лучше и что он предпочитает там их посещать. Я говорила с ним по-эстонски.

На самом деле мужчина говорил на смешанном финском, немецком и английском, но Лаврентий не мог этого проверить. Без штанов, в носках, клиент торчал перед окном и бубнил:

— Girls in Tallinna are very hot. Natasha, girls in Tallinna. Girls in Russia are also very hot. But girls in Tallinna, Natashas in Tallinna. You should be in Tallinna. You are hot, too.

Finnish men like hot Natashas in Tallinna. Come to Tallinna, Natasha[8].

Лаврентий ушел, не говоря ни слова. Через несколько дней дверь с треском распахнулась. Паша пихнул ее в бок:

— Ну, живо собирайся, поехали.

Зара скрючилась на кровати. Паша спустил ее за ноги на пол.

— Одевайся.

Зара встала, начала одеваться, быстрей, надо быть быстрой, если приказали. Паша вышел из комнаты, что-то крикнул, какая-то девушка взвизгнула, Зара не узнала по голосу, слышно было, что он ударил ее, девушка завизжала громче, Паша снова ударил, и она замолчала. Зара надела еще одну рубашку, проверила, на месте ли фотография, засунула в карман куртки шарф и юбку, наполнила внутренний карман табаком, попперсами и болеутоляющим лекарством, которое не всегда давали, хотя частенько оно требовалось. В другой карман засунула косметику и в третий кусочки сахара, так как они не всегда помнили о еде. И пионерский значок. Она взяла его с собой из Владика, потому что очень гордилась им, и он был с ней даже ночами при меняющихся клиентах. Это был ее талисман, оберегающий от самого плохого. Однажды Паша увидел его, выхватил, засмеялся и вернул обратно.

— Храни себе на здоровье, но сначала надо за это поблагодарить.

И Зара разделась и поблагодарила.

Паша оставил дверь открытой. Новые девочки сбились в стайку, Лаврентий выпроводил их во двор. Там ждал грузовик. В толпе стоял плач. Во дворе был сильный ветер, он трепал одежду Зары, замечательный ветер, который пах выхлопным газом и свежестью одновременно. Последний раз она была на улице, когда ее только привезли сюда. Лаврентий махнул ей рукой и велел садиться в «Форд», стоявший за грузовиком.

— Отправляемся в Таллин.

Зара улыбнулась ему и заскочила в «Форд». Она успела увидеть выражение лица Лаврентия. Он был ошарашен. До этого она никогда не улыбалась ему. На этот раз на ней не было наручников. Они знали, что она никуда не убежит.

На каждой границе скапливалась очередь. Посмотрев на нее с отвращением, Паша отправлялся утрясти ситуацию и, добившись, возвращался в машину, где ждали Лаврентий и Зара, нажимал на газ до упора. Машина пролетала мимо очереди и через границу, и они продолжали путь. Из Варшавы через Кузнирку в Гродно, Вильнюс и Даугавпилс и все время на большой скорости. Зара сидела, прилепившись носом к окну. Виру приближалась, мелькали сосны, маслобойни, заводы, телеграфные столбы, автобусные остановки, поля, яблочный сад, посреди которого паслись коровы. Иногда делали небольшие остановки, и Лаврентий приносил Заре еду из ларька. Из Даугавпилса поехали в Сигулду. Там пришлось остановиться, так как Лаврентий хотел сделать снимки для Верочки и отправить ей открытку. Их друзья когда-то побывали в этих местах и привезли в качестве сувениров деревянные тросточки, украшенные картинками и словом Сигулда. Тогда Верочка ждала ребенка и не поехала с ними, но, по отзывам, санатории в Сигулде были изумительными. А долина Гауя! Лаврентий спрашивал дорогу и велел Паше сделать крюк, чтобы подъехать к подвесной канатной дороге. Машину остановили вдалеке от билетной кассы, под деревом.

— Девушка может пойти со мной.

Зара вздрогнула и посмотрела на Лаврентия.

— Ты что, спятил? Сбежит. И, смотри, не задерживайся.

— Да она и пытаться не станет.

— Сказано, нельзя.

Лаврентий пожал плечами, поглядев на Зару, словно говоря, как-нибудь в другой раз, и направился к кассе. Зара смотрела на его удаляющуюся спину и вдыхала воздух Латвии. На земле валялись белые стаканчики из-под мороженого. Детские каникулы, совместные семейные вылазки, развевающиеся юбки партийных жен, задор пионеров, усилия и пот советских спортсменов — все это еще ощущалось тут. Лаврентий рассказал, что его сын бывал здесь на тренировках, как и другие советские, которыми гордилась страна. Был ли он бегуном? Заре надо научиться запоминать рассказы Лаврентия. От этого может быть польза. Надо сделать так, чтобы он доверял ей, она может стать его фавориткой.

Паша остался сидеть с Зарой в машине, постукивая по баранке — тук, тук, тук. Вытатуированные на его средних пальцах луковки куполов прыгали. Год 1970-й колыхался в такт с постукиванием, на каждом пальце была поблекшая синяя цифра. Год рождения? Зара не спросила. Иногда он ковырял в ухе. У него были такие маленькие уши, будто бы их вовсе и не было. Зара изучала дорогу. Она не успела бы убежать далеко.

— Пермская братва ждет нас в Таллине.

Тук, тук, тук. Паша заметно нервничал.

— Черт, куда он запропастился!

Он достал две бутылки теплого пива, открыл и передал одну Заре, которая жадно выпила ее. Дорога за окном звала, Виру была близко. Паша выскочил из машины, оставил дверь открытой и закурил «Мальборо». Дуновение ветерка высушивало пот. Мимо шла семья, «Turaida pils»[9], распевал ребенок, звучал латышский язык, frizetava, женщина пригладила сухие волосы, мужчина наклонил голову, partikas viekals, женщина кивнула, cukurs, голос стал громче, piens, maize, apelsini sula[10], сердито сказал мужчина, женщина взглянула на Зару, которая сразу опустила глаза и облокотилась на сиденье. Женщина отвела взгляд, не задерживаясь на Заре, es nasaprotu, расправившаяся плиссированная юбка легонько взвилась, siers, degvins[11], пальцы женщины вылезали из промежутков между ремешками сандалий на каблуках и касались земли. Они прошли, широкие бедра качнулись, пахнуло духами, обыкновенная семья исчезла за канатной дорогой, а Зара все еще сидела в пропахшей бензином машине. Нет, она не может ничего сделать, даже крикнуть. Дорога теперь опустела. Солнце палило над кустами. Громыхая, мимо пролетел мотоцикл с коляской, и дорога снова опустела. Зара достала из лифчика «Валиум». Пристрелят ли они ее посреди бела дня, если она вздумает бежать, или поймают? Наверняка поймают.

Показалась девочка на большом велосипеде. Она была в носках и сандалиях, по бокам сиденья висели пластиковая корзина и игрушечный молочный бидон. Зара уставилась на девочку. Та помахала ей и улыбнулась. Зара закрыла глаза. По лбу гуляла мошка. У нее не стало сил смахнуть ее. Дверца с шумом распахнулась. Она открыла глаза. Лаврентий. Путь продолжился. Паша был за рулем. Лаврентий достал бутылку водки и хлеб, которым закусывал водку. И нюхал рукав. Глоток водки, рукав, глоток водки, рукав, глоток водки, рукав.

— Я доехал до самой Турайды.

— Чего?

— До Турайды. Она была видна с холма.

— С какого еще холма?

— Откуда канатная дорога начинается. Красивый вид. Видна долина на той стороне. На ней — усадьба, а за усадьбой — замок Турайды. — Паша сделал музыку громче.

— Я на такси смотался. Усадьба оказалась санаторием. Там я взял такси в Турайду.

— Чего? Поэтому так чертовски долго отсутствовал?

— Водитель рассказал о Розе Турайды.

Паша нажал на педаль. В прерывающемся от водки голосе Лаврентия прозвучала растроганность. Паша увеличил громкость, чтобы не слышать разомлевшего Лаврентия, который к тому же облокотился о плечо Зары. От него пахло водкой, язык тяжело ворочался от меланхолии и тоски, и Заре вдруг стало стыдно, что она это уловила. Ведь он был ее врагом, в нем не должно проявляться ничего человеческого.

Там была могила. Могила Розы Турайды. Могила преданной любви. На ней как раз побывала свадебная пара, они возложили цветы. У невесты было белое платье. Там еще лежали красные гвоздики.

Голос Лаврентия прервался. Он протянул бутылку водки Заре, и та отпила глоток. Он вытащил хлеб и предложил ей, Зара отщипнула кусочек. Лаврентий стал добрее к ней. В таких случаях внимание ослабляется. Она сможет от него убежать. Но если она сейчас попытается бежать, ей нужно будет направиться не туда, куда едут Паша и Лаврентий, а в противоположную сторону. Иначе не получится.

— А что, у твоей Турайды были синие глаза? И она подала тебе лучший шашлык в мире?

Лаврентий ударил Пашу бутылкой водки по плечу, машина внезапно съехала на обочину, потом перелетела на другую сторону дороги и вернулась обратно.

— Псих!

Паша овладел управлением и дорога к месту ночевки продолжилась, в то время как он с пеной у рта рассказывал о своих планах в Таллине.

— Там такие казино, как в Вегасе. Супер! Оторвемся по полной. Лото и казино. Надо только быть быстрым, самым первым. И тогда — все твое.

Лаврентий потягивал водку, откусывал хлеб, предлагая Заре, басы стерео больше сотрясали машину, нежели ямы на дороге. Паша все молол о своем диком западе, каким представлялся ему Таллин.

— Да вы, придурки, ни фига не понимаете.

— В сердце Паши нет места России.

— Че-че? Псих.

Паша дал затрещину Лаврентию, Лаврентий — Паше, машина снова едва не съехала в кювет, и Зара соскользнула с сиденья. Машину качало и подбрасывало, мимо пролетал лес, чернеющие сосны, брызгала пахнущая водкой слюна, пахла кожаная куртка Паши, сиденья «Форда» из искусственной кожи, освежитель воздуха «Wunderbaum». Драка продолжалась пока все не успокоилось, и Зара отважилась вздремнуть. Она проснулась, когда Паша въезжал во двор знакомого бизнесмена. Он остался проводить вечер с этим мужиком, а Лаврентий велел Заре пойти в его комнату и лег сверху нее, повторяя имя Верочки. Ночью Зара осторожно убрала его руку со своей груди, слезла с кровати и пощупала щеколду. Похоже, окно открывалось легко. Дорога, видневшаяся из окна, уходила вдаль заманчивой петлей. В Таллине она, может быть, снова будет в одной комнате с ним вдвоем, за замком. Но в какой-то день все будет по-другому.

На следующий день приехали в Валмиеру, там Лаврентии купил ей пряники, из Валмиеры поехали в Валгу. Паша и Лаврентий говорили друг с другом только по необходимости. Виру приближалась. Дорога манила и звала, Таллин был уже совсем близко. Но она не убежит, нет, конечно, она не решится.

На границе с Валгой Паша достал из кармана помятую карту. Лаврентий постучал по ней пальцем.

— Не поедем через погранзаставу. Объезд.

Машина тряслась по сельской дороге, объехала пограничный столб и оказалась в Виру. Рука Лаврентия лежала на бедре Зары, и она вдруг почувствовала сильное желание свернуться калачиком в его объятии и заснуть. Ее долг так велик, что она потеряла способность считать. Но однажды…

Предыдущей ночью Лаврентий обещал, что если Паша запустит свой казино-бизнес, Зара будет работать в казино и зарабатывать намного больше. И сможет все оплатить. Однажды.

1992, Таллин

ПОЧЕМУ ЗАРА ДО СИХ ПОР НЕ ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ?

Это, собственно, произошло случайно.

Несколько видеосъемок у нее получились очень удачными. Настолько хорошими, что Лаврентий прокручивал их для себя, когда не было Паши. Лаврентий говорил, что у Зары глаза такие же синие, как у Верочки. Паша подозревал, что тот питает слабость к Заре, и дразнил его. Лаврентий краснел, а Паша помирал со смеху. Несколько видеокассет были так хороши, что Лаврентий отнес их шефу. Шеф заинтересовался Зарой. Позвал ее к себе. У него были два перстня с печаткой и одеколон «Коурос». Он не мылся, по-видимому, много дней подряд, в паху скопились белые хлопья.

Каблуки туфель Зары украшали золотые завитки, на пятках — золотые розетки. Удлиненный и острый нос больно сдавливал пальцы. Серебряные бабочки мелькали на носках возле лодыжек. Шеф запустил видяшник и потребовал того же, что на экране.

— Знаешь, наверно, что ты — шлюха.

— Знаю.

— Повтори.

— Знаю, что шлюха и это не изменится. Я всегда была шлюхой и ею останусь.

— А где находится дом шлюхи?

— Во Владивостоке.

— Что-о?

— Во Владивостоке.

— Вот это ошибка. Дом шлюхи — здесь. Там, где ее хозяин и его член.

У шлюхи нет другого дома и не предвидится. Никогда. Скажи это.

— Так как я — шлюха, мой дом там, где член хозяина.

— Отлично, теперь все правильно. Повтори еще последние слова.

— У шлюхи никогда не будет другого дома.

— Почему шмотье все еще на тебе?

Она услышала треск. Он шел снаружи. Или изнутри. Шеф ничего не заметил. Легкий треск, такой, какой бывает, когда переламывают позвоночник мыши или засохшую рыбью кость. Звук был подобен тому, как хрустит хрящ свиного ушка на зубах. Она начала раздеваться. Очищенное от волос, тонкое, как у птицы, бедро задрожало. Немецкие трусики упали на пол, их эластичные кружева собрались в кучу, как проколотый воздушный шар.

Это было легко. Она даже не успела обдумать дело. Она ни о чем не успела подумать. В одно мгновенье ремень обвился вокруг хозяйской шеи, и она изо всех сил затянула его. Это было легче всего. Так как она не была уверена, умер ли мужчина, она схватила подушку, положила на его лицо, придавила и держала десять минут. Она следила за временем, сверяясь по знакомым тяжело стучащим позолоченным часам, во Владике у них были такие же, кажется, ленинградского производства. Мужчина не шевелился.

Отлично сработано для начинающей, может, у нее природная способность? Мысль эта рассмешила ее, за десять минут успела передумать о многом.

Читать она обучалась медленно, на утренней зарядке не попадала в общий ритм, не имела той прямой осанки, которой добивалась учительница физкультуры, пионерский салют отдавала не так энергично, как другие, школьная форма на ней всегда была помята, хотя она без конца поправляла ее. Она никогда не могла сделать что-то сразу, не раздумывая, как сделала сейчас. Она смотрела на свое отражение в темном стекле окна, на свое тело поверх тела толстого мужчины, придавливающее потертую подушку к его лицу. Ей приходилось так много смотреть на свое тело, что оно казалось ей чужим. Может, чужое тело легче заставить что-то совершить в нужной ситуации, чем свое. Может, оттого так легко получилось. Или, может, она стала одной из них, из тех, каким был этот мужчина.

Она пошла в туалет и вымыла руки. Потом быстро надела трусики, колготки и лифчик, влезла в платье, проверила, на месте ли фотография и успокаивающие таблетки и подошла к двери послушать. За дверью начальство играло в карты, смотрело видео и ничто не говорило о том, что они что-то заподозрили. Скоро они все увидят и услышат: у шефа имелись здесь камеры и микрофон. Но ими не имели права пользоваться, когда у шефа находилась женщина. Она еще выпила шампанского из чешского хрустального бокала и, глядя на цветы на хрустале — они были похожи на васильки, — подумала, что вокруг всегда много стаканов и она давно могла стащить один из них и порезать себе вены. И что она могла уйти от них гораздо раньше, если бы очень захотела. Выходит, она сама хотела остаться, хотела, значит, блядовать и нюхать попперсы, и Паша дал ей ту профессию, которая ей подходила, может, она лишь воображала, что хочет вырваться и что все это ужасно? А на самом деле ей все это нравилось, и у нее от природы сердце шлюхи и характер шлюхи? Может, она сейчас совершила ошибку, противясь судьбе шлюхи, но думать об этом теперь поздно.

Она взяла с собой несколько пачек сигарет и спички, проверила карманы шефа, но денег в них не обнаружила, а для дальнейших поисков времени не оставалось. Квартира находилась на первом этаже, по шаткой пожарной лестнице можно было влезть на крышу, а оттуда попасть в другой подъезд, так она сможет избежать встречи со стоящими у двери квадратноголовыми телохранителями.

Итак, через темный пахнущий мочой подъезд вниз. Она поскользнулась на треснувшей каменной ступеньке, грохнулась на лестничной площадке и ударилась об обитую кожей дверь, толщина которой смягчила удар. Изнутри слышался детский смех и возгласы «бабушка, бабушка». А внизу она наткнулась на кошку и разбитые почтовые ящики. Парадная дверь скрипнула и мяукнула. Перед дверью стояла даже в темноте блестевшая и хорошо начищенная черная машина. Мужчина внутри курил, через стекло смутно блестела кожаная куртка, русскоязычная дискотека гремела. Обходя машину, она не смотрела на нее, ей казалось, что так она не привлечет внимания мужчины. И, видно, это сработало, потому что мужчина продолжал не переставая кивать головой в такт музыке.

Зайдя за угол, она остановилась. Сознание было ясным, она чувствовала себя бодрой, но внешний вид оставлял желать лучшего: платье порвалось, на колготках пошли петли и туфель на ней не было. Идущая по улице босоногая женщина может многим запомниться, ей же нельзя привлекать внимание. Нужно бежать, нельзя медлить. Разбитый уличный фонарь лил желтый свет, какой-то человек возвращался домой. Темнота делала лица неразборчивыми. Район казался ей совершенно незнакомым, может, она и была здесь когда-то у клиента, может, нет, бетон везде выглядел одинаковым. Она дошла до конца большой улицы, через которую проходил мост. Мимо прогромыхал рейсовый автобус, грязно-желтая гармошка тряслась, его огни светили тускло и никто не обратил на нее внимания. А даже если бы заметили, кого это могло интересовать, прежде чем Паша начнет расспрашивать. Тогда страх или деньги заставят вспомнить то, чего не очень-то и помнишь. Однако всегда отыщется кто-то, кто на самом деле помнит. Не настолько было темно, чтобы глаз не нашлось вокруг.

За автобусом ехал «Москвич» с одной горящей фарой, затем мимо протрещал «Жигуленок». Темнота скрыла остановку так быстро, что она не успела подумать, как обойти ее и сменить направление, а затесалась в середину ждущей на остановке толпы. Она оказалась посреди домашних девочек в коротких юбках и белых колготках, которые распространяли одновременно запах невинности и абортов, их красные ногти светились в темноте и, казалось, цеплялись за будущее. Стайка ошарашенно затрепыхалась, когда она втесалась в ее середину. Длинные серьги в сморщенных ушах их бабушек закачались, окружающие девиц молодые люди не успели загородить их своими руками. А она уже вышла из стайки, пронеслась мимо хмельного и благоухающего одеколоном мужчины, и шорох пластиковых пакетов остался позади вместе с нарисованными на них веселыми парусниками, плывущими в блестящее будущее девочек. Она вернулась в район многоэтажных домов. В освещенный автобус без туфель она не решилась войти. Кто-то мог бы запомнить запыхавшуюся босоногую женщину. И сообщил бы. Она побежала мимо домов с зарешеченными окнами и балконами, по пустым разбитым дорогам, где местами торчала бетонная арматура. Мимо переполненных мусорных баков, мимо выброшенного пакета с пельменями, мимо магазина, угодила ногой в полупустой пакет с кефиром, продолжила бег, пробежала мимо старушки, несшей в сетке лук, мимо детской горки, мимо ящика с кошачьим песком, мимо притаившихся у бетонных стен путан с кожей, исколотой героином, и с комочками застывшей туши на ресницах, мимо пакета с клеем и маленького мальчика, словившего кайф из паров клея и соплей, наткнулась на жалкое подобие киоска, который был открыт, и замерла: в окне мелькали пачки сигарет, и целая кампания квадратноголовых парней заигрывала с продавщицей. Она повернула в обратную сторону, они не успели ее заметить, стала искать новый маршрут, оставила позади их бычьи загривки и широко расставленные ноги. Побежала мимо жужжания и влажного пыхтения, исходящего из закоулков между бетонными блоками, прочь от каменных колоссов, от тараканьего гетто и скрипа шприцов, пока не вышла на большую дорогу. Куда теперь? По шее струился пот, лейбл фирмы «Сеппяля» на тонкой ткани платья ощущался как мокрая подушечка. Темнота сгущалась, пот становился холодным.

Где-то недалеко от столицы был таксопарк, она вспомнила, что слышала про него, какой-то клиент говорил, что он открыт круглосуточно, там ходят такси, но какая ей от этого польза? У таксистов спросят в первую очередь, а воровать машины она не умеет и водить тоже. Нужно искать что-то другое. Нет ли тут бензоколонки, где останавливаются грузовики, туда и надо идти. Куда-то ей нужно было идти, очень быстро и так, чтобы никто не заметил, быстро вперед, и вдруг прямо перед ее носом возник грузовик. Он был с заведенным мотором, в кабине никого не было, его темно-зеленый цвет сливался с зеленью окружающего пространства. Она влезла в кузов, ей повезло, успела только-только. Из кустов вышел водитель, застегивая пряжку ремня, влез в кабину и нажал на газ. Она устроилась между ящиков. Дорожные огни едва освещали дорогу. Потом и их ряд кончился. Поднялся туман. Промелькнула пустая будка ГАИ. Маленькие, отражающие свет столбики мелькали по краям дороги. Несколько «BMW» пронеслись мимо, рассыпая веером гравий и гремя музыкой, другого транспорта не было.

Водитель остановился в пустынной местности и выпрыгнул наружу. Зара стала изучать окрестность, в темноте тускло светилась надпись со словом «Пеолео». Тут вернулся водитель, отрыгивая, и они поехали дальше. Порой огни машины падали на покосившиеся дорожные указатели, но Зара не могла разобрать их надписи. Она приподняла брезент настолько, чтобы можно было выглянуть наружу, и заметила, что у машины не было боковых зеркал. Тогда она осмелилась подальше высунуть голову. Машина может идти куда угодно, даже в Россию. Разумнее было спрыгнуть с нее, отъехав подальше от столицы. Водитель наверняка где-то остановится, должен же он сходить по надобности или попить. А что потом? Ей придется найти другую машину. Надо будет голосовать. Выезжающие из столицы машины, очевидно, не сразу возвращаются обратно, все они хотя бы на какое-то время недоступны для Паши и его людей.

Или она чересчур переполнилась надеждой? У Паши имелись уши в любом месте, к тому же Зару довольно легко узнать. Если бы ей удалось найти машину, которая выедет из страны! Но тогда машине надо где-то пересечь границу и к тому времени у Паши будет уже бдительный агент на границе, который станет сторожить и расспрашивать. Не лучше ли в таком случае подыскать машину, едущую в том же направлении, что и Зара, водителя которой Паша никогда не сможет отыскать. Кто бы это мог быть? И кто подсадит ее среди ночи на темном шоссе? Ни один порядочный человек в такое время не ездит, одни воры и подобные Паше бизнесмены. Она ощупала тайный карман лифчика. Фотография была все еще на месте — фото и название деревни и дома. Грузовик замедлил ход. Водитель остановился, выпрыгнул из кабины и направился в кусты. Зара вылезла из кузова и припустила через дорогу, под защиту деревьев. Водитель вернулся и продолжил путь. Когда огни удалились, наступила непролазная тьма. Лес был полон звуков. Трава ожила. Ухал филин. Зара перешла поближе к дороге. Скоро начнет светать. Мимо проехали лишь два «Ауди» с громкими стерео. Из окна одной швырнули пустую бутылку из-под пива, которая упала рядом с Зарой. К иномаркам Зара не станет близко подходить, это все были их машины. Как далеко она сейчас от столицы? Она потеряла представление о времени еще в кузове грузовика. Прохладная сырость пронизала члены, она стала массировать руки и ноги, шевелила пальцами и крутила лодыжками. Сидеть было холодно, стоять она не могла. Ей нужно до рассвета найти какое-то убежище, спрятаться от глаз людских. Лучше всего было бы, если бы она достигла цели до наступления утра, попала в ту, бабушкину, деревню. Панику надо унять и попытаться сохранить то спокойствие, которое овладело ею, когда она съежилась в кузове среди ящиков и поняла, что если даже грузовик не едет в бабушкину деревню, она все равно туда доберется.

Издалека послышался шум машины, она приближалась медленнее, чем иномарки. Из фар действовала лишь одна и, хотя Зара не видела ни ее, ни водителя, она вышла на дорогу, не успев обдумать, и встала посередине. Тусклый свет осветил грязные ноги. Она не сошла с дороги, так как была уверена, что «Жигули» сразу газанут, если она не встанет прямо перед ним. Водитель высунулся из окна. Старый человек. Во рту у него был зажат мундштук с горящей сигаретой.

— Вы могли бы подвезти меня в город? — спросила Зара. Ее эстонские слова звучали неуклюже. Мужчина не ответил, и Зара заволновалась, стала говорить, что поссорилась с мужем и он выбросил ее из машины на дорогу и потому она оказалась здесь, одна в этой ночи. Муж ее нехороший человек и наверняка не станет возвращаться за ней, да она и сама не хочет, чтобы он вернулся.

Водитель взял мундштук в руки, вынул окурок и бросил его на дорогу. Сказав, что едет в Ристи, он открыл дверцу. Зара нырнула в машину. Мужчина вставил новую сигарету в мундштук. Зара подняла руки к груди и сжала бедра. Машина поехала. Ей удавалось иногда выхватывать названия на столбах: Турба, Элламаа.

— Почему ты едешь в сторону Ристи? — спросил мужчина.

Зара смешалась и придумала, что едет к родителям. Он больше не стал спрашивать, но она добавила, что ее муж к ним не поедет и что она не хочет его видеть. Мужчина поднял правой рукой пакетик, лежащий возле переключателя скоростей, и протянул его Заре. Она взяла. Знакомый шоколад с арахисом растаял во рту, орехи захрустели.

— Ты могла бы ждать попутной до утра, — сказал он. И добавил, что гостил у своей больной дочери и вынужден был ночью отвезти ее в больницу. Ему нужно было вернуться домой к утренней дойке. — Чья же ты дочка?

— Рютеля.

— Рютеля? Откуда?

Зара ужаснулась. Что ей на это ответить? Старик, очевидно, знал всех местных и если она выдумает своих, он станет рассказывать о незнакомой шлюхе, у которой был русский акцент и которая болтала странные вещи. Зара всхлипнула. Он протянул ей замусоленный бумажный платок, прежде чем она начала плакать, и прекратил расспросы.

— Может, лучше, если мы сначала поедем ко мне. Родители твои испугаются, если ты заявишься домой в таком виде да еще в такое время.

Мужчина поехал домой в Ристи. Зара вышла из «Жигулей», прижимая к боку карту, которую она стащила из машины. Можно было бы расспросить мужчину, знает ли он Алиде Тру, но Зара не решилась. Он бы запомнил ее вопрос и направил потом разыскивающих к Алиде Тру следом за ней. Дома мужчина налил ей стакан молока, положил на стол хлеб и детскую колбасу и велел после еды ложиться спать.

— После утренней дойки повезу тебя домой. Всего несколько часов.

Он оставил ей покрывало, а сам ушел в комнату. Едва услышав храп, Зара встала, прокралась к шумящему холодильнику и взяла лежащий на нем карманный фонарик, который она приметила, когда нарезала колбасу. Он был в рабочем состоянии. Зара расстелила карту на полу в кухне. Ристи находилось не так далеко от ее цели. До Колувере нужно было еще проделать путь пешком, но она выдержит. Часы на холодильнике показывали три. Она нашла возле наружной двери большие мужские резиновые сапоги и женские тапочки поменьше, которые тут же обула. Найдется ли здесь еще плащ? Где он хранит одежду? Тут из комнаты послышался шорох, ей нужно было уходить. Она открыла окно на кухне, так как не имела ключа от входной двери, и выбралась наружу. Во рту оставался странный привкус. Челюсть ее перестала работать сразу, как только она разжевала первый кусочек хлеба, и мужчина засмеялся, что она наверно из тех, кто не любит тмин. Его внуки тоже не любили. Он дал ей другой хлеб, но она все же выбрала тот, что с тмином. Скоро он проснется и заметит, что шлюха украла его карту и карманный фонарик, а также увела тапочки. Ей стало не по себе.

1992, Западная Виру

ЗАРА ИЩЕТ ДОРОГУ, В КОНЦЕ КОТОРОЙ НЕОБЫЧАЙНО МНОГО СЕРЕБРИСТОЙ ВЕРБЫ

В карте было трудно разобраться, но железнодорожная станция Ристи отыскалась сразу. Отсюда Заре нужно было выйти на дорогу, которая вела в Колувере. Сначала она бежала, возле домов надо было проскочить побыстрее, хотя окна и были темными. Во дворах лаяли собаки, ее сопровождало их гавканье, пока впереди не показалась дорога. Зара замедлила темп, чтобы хватило сил дойти до цели, но все же не давала ногам отдыха. Судя по карте, идти было километров десять. Иногда она останавливалась, чтобы выкурить сигарету. Она стащила у приютившего ее хозяина целую коробку спичек. На коробке улыбался какой-то старик в шляпе, напоминающей цилиндр, в темноте трудно было разобрать. Лес вокруг вздыхал и шумел, пот то холодел, то становился горячим. На каждой остановке Зара чувствовала, что принцесса Колувере дышит ей в затылок. Звали ее Августа, принцесса Августа, которая шла от Ристи до замка Колувере с глазами, полными слез, и покончила с собой. В комнате умершей всегда было холоднее, чем в других комнатах замка, а по стенам текли слезы Августы. Черные облака плыли как военные корабли, свет луны слепил. Сырость проникала сквозь тапочки, порой ей слышался шум машины, и она бросалась в лес, попадая тапочками в канаву, репейник царапал кожу. Дорога нигде не раздваивалась, но ее мысли обрывались и путались, то прояснялись, то мрачнели. Она пыталась определить по запаху, не пахнет ли болото. Рядом должно было быть болото. Какими они бывают в этих краях? Найдет ли она наконец нужный дом? Кто в нем теперь живет? Существует ли он еще? Если нет, что она будет делать?

Бабушка рассказывала, что о смерти Августы ходило много слухов. Может, это не было самоубийство. Может, ее убили. Врач уверял, что она скончалась от наследственной гемофилии, но никто в это не верил, так как перед ее смертью в замке слышался страшный женский крик. От этого крика замерли крестьяне на полях, коровы перестали доиться, куры неделю не неслись. Зара ускорила шаг, подошвы ее ног гудели, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Рассказывали, что она вызвала ревность королевы, которая заточила ее, как пленницу, в деревне. Другие считали, что принцессу держали в замке в целях безопасности, чтобы защитить от сумасшедшего мужа. Как бы то ни было, принцесса умерла пленницей, крича от невыносимых страданий. Зара позабыла, что обозначено на карте, хотя это было просто и она пыталась ее хорошо запомнить. Или карта была такой простой, что не требовала особого внимания и все же исчезла из памяти. Почему никто не помог принцессе, не выпустил ее из замка, хотя плач ее все слышали?

Помоги мне, Августа, помоги дойти до цели. Помоги, Августа, стучало в голове Зары. Лица принцессы, бабушки и Алиде сливались в ее мыслях воедино, в одно и то же лицо. Она не решалась смотреть ни вправо, ни влево, так как деревья шевелились, протягивая к ней ветви. Хотела ли Августа заманить ее в болото, туда, где сама бродила? Щеки Зары стали влажными от первого утреннего тумана, ей надо было бежать быстрее, чтобы достичь цели до рассвета, иначе вся деревня увидит ее. Ей нужно было придумать убедительный рассказ для тех, кто жил теперь в бабушкином доме. Потом надо искать Алиде Тру, в чем ей, может, помогут живущие в доме. Для Алиде тоже надо было сочинить подходящую историю, но единственной связной историей в ее голове была короткая и несчастная жизнь принцессы, безумной и плачущей принцессы. Может, она и сама сумасшедшая, ибо кто еще может бежать незнакомой лесной дорогой к дому, о котором лишь слышала и в существовании которого не была уверена. Полоса поля. Дом. Она пробежала мимо. Другой дом. Деревня. Собаки. Лай перекидывался от дома к дому. Ограды, дома, сараи и дорожные ямы мелькали у нее перед глазами в разном ритме с пульсом. Иногда она пыталась перейти через канаву, но запутывалась в колючей проволоке и медвежьем малиннике, возвращалась обратно на дорогу. Сырой запах известняка, на дороге ямы и лужи, надо бежать еще быстрей, так как лают собаки. Утренний туман холодил кожу, застилал глаза, ночь раздвигала свои темные завесы, смутные очертания деревни проступали все четче. В конце дороги, ведущей к тому дому, росло необычайно много серебристой вербы. Необычайно много. И в начале дороги был валун. Начнется ли с калитки этого дома собственная история Зары, новая история?

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Получивший свободу попадает в изменившийся мир.

Пауль-Эрик Руммо

Октябрь 1949-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Снова перечитываю письма Ингель. Тоскую по своей девочке. Стало немного легче теперь, когда я знаю, что у них там вдалеке все складывается неплохо. Много писем приходит. В прошлые разы, когда людей забирали в Сибирь, письма приходили один-два раза в год и известия были не очень-то хорошими.

Время рубить деревья для бочек сейчас самое подходящее, скоро луна начнет убывать и станет поздно. Когда же я смогу делать новые бочки? Когда смогу петь? Скоро горло забудет это искусство.

Полная луна. Не спится. Нужно бы сказать Лиде, что сейчас как раз время заготавливать дрова. Нарубленные в полнолуние хорошо сохнут. Ее муж не очень-то разбирается в этих делах и в полевых работах так же мало понимает, как Лиде в рукоделии. В связанных Ингель носках появилась дырка и Лиде заштопала ее. Теперь эти носки носить больше нельзя.

Если б здесь сейчас был ежевичный сок, приготовленный Ингель!

Трумэн должен был прийти уже давно.

Хочется биться об стену, но нельзя.

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

1992, Западная Виру

КАК ОНИ ЛЕТАЮТ В ТЕМНОТЕ?

Луковицы в кастрюле доварились до нужной кондиции, Алиде добавила сахар, соль и уксус. Хрен вызвал слезы на глазах у Алиде и Зары, и она открыла дверь, чтобы проветрить. Зара решила задать вопрос напрямую. Может, лучше было бы начать с Мартина, а не с бабушки. Она не успела подумать дальше, как шум приближающейся машины заставил обеих женщин замереть.

— Алиде ждет гостей?

— Нет, это черная машина.

— Господи Боже мой, они приехали.

Алиде захлопнула дверь и закрыла на замок. Потом она поспешно закрыла на задвижку дверь в кладовую и занавесила окна.

— Они уйдут, когда увидят, что в доме никого нет.

— Нет, не уйдут.

— Конечно, уйдут. Что они будут делать здесь во дворе, когда увидят, что никого нет. Ведь никто не видел, как ты пришла. Или видел?

— Нет.

— Так вот. Побудешь внутри еще завтра. На тот случай, если они будут ошиваться в этих краях, хотя что тут искать в полупустой деревне?

Зара энергично покачала головой. Они уверятся, что она здесь, если заметят, что дом пустой. Вообразят, что она здесь прячется, сломают замок, осмотрят весь дом и найдут.

— Они причинят вам зло.

— Успокойся, Зара, успокойся. Сейчас ты сделаешь то, что я тебе велю.

Алиде казалась хрупкой и вместе с тем целеустремленной, одновременно моложе и старше своего возраста. Она привычно направилась к шкафу, спокойно шагая, и ухватилась за него двумя руками.

— Иди помоги.

Они вдвоем отодвинули шкаф от двери в комнатку, и Алиде открыла ее. Втолкнув замешкавшуюся девушку внутрь, она прижала руку к сердцу. Оно колотилось. Алиде выпила немного воды, вытерла платком лицо и повязала его на голову. Волосы взмокли, мужчины могли заподозрить, что она вспотела со страху. Если это те, что пришли за Зарой. Но что, если в машине сидят другие парни, которые бросали камни и распевали песни под ее окном? Может, они решили в последний раз идти к Алиде днем, чтобы расправиться с ней. Машина приближалась к дому осторожно, водитель, видно, объезжал ямы на дороге.

Оказавшись в комнатенке, Зара вытянула руки, пальцы коснулись стен по обе стороны. Пахло землей. Сырой землей. Стены тоже были сырыми. Застоявшийся воздух и нехватка кислорода, смешанный запах плесени и ржавчины, вот где она. Если они что-то сделают с Алиде, она никогда не выберется отсюда. Закричит ли она, позовет на помощь? Нет, не закричит. Она навсегда останется здесь и никогда не сможет рассказать бабушке, каков теперь ее дом. Почему время должно оборваться? Ей нужно было быть тверже, такой, как Паша. Он заставит Алиде все рассказать. Он станет бить ее и она запоет. Может, и ей нужно было использовать такие же приемы, тогда бы она узнала, почему Алиде так ненавидит ее бабушку и почему мама отрицала, что у нее есть тетя. Если бы Алиде была менее внимательной к Заре, не подавала кофе и не готовила для нее ванну, Зара была бы покруче. Прошло так много времени с тех пор, когда кто-то о ней заботился. Это расслабило ее, хотя нужно было быть твердой, помнить, как мало времени в запасе, и действовать сообразно с этим. Зара приложила ухо к замочной скважине. Скоро они застучат в дверь. Впустит ли Алиде их в дом?

Алиде раздвинула занавески, развернула на столе газету и поставила рядом кофейную чашку, как будто она только что читала «Новости Нэлли» и преспокойно завтракала. Не осталось ли каких-нибудь следов девицы? Нет, ничего не было, она еще не успела накрыть на двоих. Давайте, входите все, слуги мафии, солдаты, «красные» и «белые», русские, немцы или свои, да кто угодно, Алиде наверняка справится. Она всегда справлялась. Руки ее не дрожали. Начавшаяся с ночи в муниципалитете постоянная дрожь закончилась, когда она достаточно постарела. Стала настолько стара, что никто больше не будет мучить ее, как в тех подвалах. И так как Талви в другой стране, у нее никого не осталось, за кого надо бояться. Но тут рука у нее дрогнула. Да как же, у нее теперь в клетушке находится та, о ком надо беспокоиться. Девушка с упругим телом, нежной кожей, ароматом молодости. Потому и надо бояться. Выглядела ли она в свое время такой же? Так ли она сжимала руки перед грудью, вздрагивала из-за чепухи, метала испуганные взгляды при каждом неожиданном звуке? Снова у нее стала подниматься под ложечкой антипатия к девушке.

Машина как будто остановилась на краю поля. Из нее вышли двое незнакомых мужчин, они не были деревенскими, это не те, чужие. Что они там делают? Любуются видом? Должно быть, оценивают лес, преспокойно закуривают. Как и тогда. Мужчины в хромовых сапогах поначалу всегда спокойны. В плече у нее стрельнуло, она приложила к нему руку. Платок у виска стал мокрым. В дверь постучали. Удары были уверенные. Стучал мужчина, привыкший приказывать. Салат из томатов с луком булькал на плите. На тарелке лежала терка и половина томата, оставшегося не нарезанным. Алиде отодвинула томат и нож к нарубленным овощам и взяла терку в руки. На кухне все выглядело так, будто консервирование прервано и она торопливо инсценировала перерыв на кофе. В дверь снова постучали. Алиде передвинула тарелку с хреном на ту сторону стола, где находился выдвижной ящик с «Вальтером» Ханса, глубоко вдохнула, наполнив легкие воздухом, пахнувшим хреном. Жжение в груди увеличилось, на глазах выступили слезы, она промокнула их и открыла дверь.

Заскрипели засовы, откинулись занавески, ветер закрутил полы халата Алиде, ее руки ощутили металл дверной ручки. Во дворе пекло солнце. Мужчина поздоровался. За ним стоял другой, постарше, он тоже поздоровался, и Алиде почувствовала запах гэбэшника даже сквозь запах хрена. Он утвердился на кухне как запах того заплесневелого подвала, ворвавшийся с мужчиной воздух казался прокисшим. Алиде начала дышать ртом. Ей были знакомы такие мужчины, с такой выправкой, которые знали, как наказывают женщин и которые явились за наказуемой. Надменная осанка подобных типов, которые широко и золотозубо улыбались, в наглухо застегнутой форме, с блестящими погонами. Они знали, что никто не может воспротивиться тому, что им надо. Выправка людей в таких сапогах, которыми можно топтать что угодно. Молодой захотел зайти в дом. Алиде пошла и уселась на том конце стола, где стояла тарелка с хреном, положила терку на тарелку, левую руку — на скатерть, а правую на колени. Тут недалеко дотянуться до ящика. Мужчина сел без приглашения и попросил воды. Гэбист не стал входить, а пошел в обход дома. Алиде посоветовала молодому зачерпнуть воды из ведра, сказав, что во дворе можно достать свежую воду из колодца с насосом.

— У нас хорошая вода и глубокий колодец, — сказала она.

Мужчина встал и зачерпнул кружку воды. Хрен заставил и его глаза прослезиться. Он таращил их, движения выдавали злость. Алиде напряглась, сердце сжалось, но он болтал о том, о сем, беспечно расхаживал по кухне, остановился перед дверью в комнату и распахнул ее. Дверь стукнула о стену. От его сапога на полу остался след грязи. Мужчина ступил на порог, но не пошел дальше, а вернулся на кухню. Стал ходить вокруг холодильника, рассматривать бумаги, лежавшие на нем, подошел к буфету, начал снимать предметы с полок, крышки с банок, брал в руки кофейные чашки, финскую бутылку от шампанского, мыло «Imperial Leather», потом закурил «Мальборо» и сказал, что он из полиции.

— Павел Александрович Попов, — представился он и протянул Алиде документы, удостоверяющие личность.

— Сейчас много поддельных документов, — тут же возвращая ему бумаги назад, сказала она.

— Да, это так, — засмеялся Паша. — Сомнение иногда идет на пользу. Но вам лучше послушать, что я скажу. Ради собственной вашей безопасности.

— Тут нечего воровать.

— Не приходила ли к вам незнакомая девушка?

Алиде ответила отрицательно и сослалась на безлюдие их местности. Мужчина шмыгнул носом и прищурил глаза, смаргивая слезы от пылающего хрена. Алиде отвечала на взгляд мужчины, она не избегала его, не отворачивалась. Нижние веки мужчины покраснели, в уголках глаз Алиде собрался гной, но эта перестрелка взглядов продолжалась, потом мужчина подошел к двери и распахнул ее. Внутрь ворвался ветер. Плечо у Алиде заныло. Мужчина постоял секунду в пролете, высунувшись во двор, кожаная куртка его топорщилась, потом повернулся, подошел к столу и, глядя на нее спокойными и холодными глазами, вытащил из кармана стопку фотографий и разложил их на столе.

— Вы не видели эту женщину? Ее разыскивают.

Зара боялась пошевелиться. Голоса плохо доносились в комнатку, но все же можно было что-то различить. Она услышала, как Алиде, открывая дверь, поздоровалась по-русски и была предельно вежливой. Паша сказал, что они проделали долгий путь, им хочется пить и продолжал болтать. Голоса то приближались, то отдалялись. Алиде спросила, нравится ли вашему другу сад. Паша не понял. Алиде сказала, что видела в окно, как его друг разгуливает у нее в саду. Наверняка Лаврентий осматривал дом. Это должен был быть он. Или Паша приехал с кем-то другим? Навряд ли. Паша объяснил поведение друга тем, что тот несколько простоват и потому на него не стоит обращать внимания. Алиде выразила желание, чтобы гость не потоптал ее цветочные клумбы.

— Не волнуйтесь, он сам любит цветы.

Вдруг голос Паши зазвучал совсем рядом. Зара застыла.

— Вы не видели здесь незнакомую девушку?

Зара задержала дыхание. Пыль залепила пересохшее горло. Только бы не закашлять, ни в коем случае. Алиде ответила, что у них малолюдно, иностранку заметили бы сразу. Паша снова повторил вопрос. Алиде удивилась подобной настырности. Молодую девушку? Незнакомую молодую девушку? С чего бы? Слов Паши было не разобрать. Он говорил что-то о светловолосой. Голос Алиде ясно слышался. Нет, она не видела здесь никакой блондинки. У Паши были с собой фотографии девушки. Интересно, какие фотографии? Ездил ли Паша повсюду и показывал всем ее фотографии? Какие? Голос Паши снова стал очень близким, она испугалась, что сквозь стену станет слышным биение ее пульса. У Паши такой тонкий слух.

— У вас имеются основания искать девушку именно здесь?

Очевидно, Паша отошел подальше. Через стену доносились лишь отдельные звуки.

— Посмотрите…

Неужели Паша показал те фото? Но какие другие он мог показать? Когда Алиде увидит их… Вдруг Зара рыгнула. Она почувствовала вкус спермы во рту. И быстро сжала губы. Слышно ли было в кухне? Нет, голоса Паши и Алиде доносились из-за стены как ровное бормотание. Зара ждала потрясенного восклицания женщины, никак иначе она не могла прореагировать, увидев эти фотографии. Разложил ли Паша их уже на столе, по одной, медленно, или сразу протянул пачку в руки Алиде? Нет, наверняка разложил на скатерти как пасьянс и заставил ее просмотреть. Алиде смотрит на них и видит, как Паша обучал Зару: выражение ее лица, открытый рот, высунутый язык и все те «игрушки», фаллоимитаторы. И после этого Алиде конечно выдаст ее, непременно выдаст, так как после всего увиденного она возненавидит Зару. Она ощутит всю грязь и захочет выгнать ее из дому, сейчас это произойдет. Паша откроет дверь, его фигура заслонит собой свет, он засмеется, и это будет конец. Зара забилась в самый угол клетушки, прижалась к стене и ждала. В темноте ей сделалось душно, остриженные волосы встали дыбом. Алиде уже увидела фото. Унижение расплющивало Зару, ее кожу так стянуло, будто она вся покрылась свежими шрамами. Скоро дверь вышибут. Надо сильно зажмуриться, отогнать все мысли: она — звездочка, ухо на голове Ленина, волос в усах Ленина, в бумажных усах, на бумажном плакате, уголок на рамке плаката, отколовшийся от гипсовой рамки завиток в углу комнаты. Она была меловой пылью на поверхности доски, в школьном классе, в безопасности, она была деревянным наконечником географической указки…

Фотографии были сделаны на глянцевой западной фотобумаге, яркая помада Зары блестела на фоне тусклой клеенки. Палочки ресниц расширились как лепестки вокруг глаз, обведенных светло-синей жемчужной пыльцой. Слегка выпячивались светло-розовые прыщики, хотя в целом кожа выглядела сухой и тонкой. Круглый широкий воротник лежал косо, так, будто кто-то его дернул.

— Я никогда ее не видела, — сказала Алиде.

Мужчина нисколько не смутился. Он продолжал и его слова грохотали, как сапоги большого мужчины.

— Сейчас весь мир ищет ее.

— Я ничего не слышала, хотя радио все время включено.

— Цель в том, чтобы не поднимать шума, тихо расследовать дело, чтобы выманить ее.

Чем меньше она будет знать о том, что ее ищут, тем меньше она будет остерегаться.

— А-а.

— Она — опасный преступник.

— Опасный?

— Много плохого сделала.

— Что плохого?

— Она убила своего любовника в постели, причем на редкость хладнокровно.

Гэбист возвратился со двора, подошел, встал за спиной молодого мужчины и вытащил из кармана своей куртки еще фотографии. Он положил их сверху тех, что уже лежали на столе.

— Вот труп. Пожалуйста, посмотрите фото и подумайте как следует, видели ли вы эту женщину.

— Никогда не видела.

— Будьте добры, посмотрите внимательно.

— Мне это не нужно. Я довольно насмотрелась на трупы.

— Девушка выглядит невинной, но то, что она сделала со своим любовником… Он был очень к ней привязан, а она задушила его без всякой на то причины, перекрыла подушкой дыхание, когда он спал. Вы живете одна? Представьте, что вы спите спокойно и видите сладкие сны и никогда больше не проснетесь. Это может произойти в любую ночь. Когда вы ничего не подозреваете и совершенно беспомощны.

Рука Алиде шарила под оборками скатерти. Пальцы сложились так, чтобы взяться за ручку ящика и быстро выдвинуть его. Надо было положить пистолет на стул, чтобы он был наготове. Запах, шедший от горки белого натертого хрена, лежащего перед Алиде, прожигал, уничтожая вонь от пота русского. Мужчина, представившийся Поповым, облокотился на стол и в упор смотрел на Алиде.

— Хорошо. Я позвоню вам, если только она придет сюда.

— У нас есть причина надеяться, что она придет.

— Почему именно сюда?

— Да потому что она ваша родственница.

— Ну, вы мастер выдумывать истории, — засмеялась Алиде, и от ее смеха зазвенела чашка.

— Бабушка девушки живет во Владивостоке, ее зовут Ингель Пек. Ваша сестра. И важно еще то, что девушка говорит по-эстонски, ее научила ваша сестра.

Ингель? Почему мужчина заговорил об Ингель?

— У меня нет сестры.

— Судя по документам, есть.

— Не знаю, зачем вы пришли сюда рассказывать ваши сказки, но…

— Молодая женщина, Зара Пек, совершила убийство в этой стране и, насколько нам известно, у нее здесь никого, кроме вас, нет. Конечно же она придет сюда, к давно пропавшей родственнице. Она думает, что вы не знаете — в газетах и по радио об убийстве не сообщали — и придет сюда.

Пек? Фамилия девушки Пек?

— У меня нет сестры, — повторила Алиде. Пальцы ее выпрямились, рука снова поднялась к груди. Значит, Ингель жива.

Паша пнул ногой стул:

— Где девушка?

— Да не видела я никакой девушки!

Ветер зашелестел мятой, развешенной над плитой для просушки. Затем его порыв взметнул цветки календулы, разложенные на газете. Затрепетала занавеска. Мужчина вытер лысину, его голос выровнялся:

— Вы наверняка понимаете всю серьезность совершенного Зарой Пек преступления. Позвоните нам, как только она появится. Ради вашего же спокойствия. Всего вам хорошего.

У двери мужчина остановился.

— Зара Пек жила у бабушки до тех пор, пока не отправилась на заработки на Запад. Она забыла на месте преступления свой паспорт, кошелек и деньги. Ей нужен человек, который поможет в сложившейся ситуации. Вы — ее единственная надежда.

От бессилия Зара упала на пол клетушки. Стены задыхались, пол задыхался, доски выделяли сырость, обои потрескивали.

Казалось, по щекам у нее разгуливают мухи. Как они летают в темноте?

Алиде знала.

1949, Западная Виру

АЛИДЕ СОЧИНЯЕТ ПИСЬМА С ВЕСЕЛЫМИ НОВОСТЯМИ

От Ингель ничего не было слышно и, чтобы успокоить Ханса, Алиде начала писать письма от имени сестры. Она не могла выдержать его каждодневные вопросы: что слышно от Ингель, есть ли письма от нее, его бесконечные догадки, что она делает тогда-то и тогда-то. Алиде знала манеру письма сестры и свойственные ей фразы, а почерк подделать оказалось и вовсе легко. Она сообщила Хансу, что его жена нашла доверенного человека и что им разрешили принимать посылки. Ханс обрадовался, и Алиде сказала ему, что ей удалось положить в толстый пакет много всего, и Ингель теперь не будет бедствовать. Тогда Ханс сказал, что и он мог бы отправить ей свое приветствие.

Такие вещички, по которым Ингель поймет, что это от Ханса.

— Принеси ветку вербы, что растет у церкви. Положим в пакет. Под ней мы встретились первый раз.

— Помнит ли Ингель об этом?

— Конечно, помнит.

Алиде пошла за веткой ближайшей вербы.

— Ну, как, годится?

— Это от церковной?

— Конечно.

Ханс приложил к лицу листок вербы:

— Изумительный запах.

— Верба ничем не пахнет.

— И еще веточку ели.

Он не объяснил, почему важна веточка ели, и Алиде не захотелось этого знать.

— Кто-нибудь еще слышал об Ингель? — спросил Ханс.

— Нет, кажется.

— А ты спрашивала?

— Ты что, сумасшедший? Я же не могу бегать по деревне и расспрашивать про нее!

— У кого-нибудь из проверенных. Может, она им писала.

— Не знаю и не стану спрашивать.

— Никто не отважится тебе сказать, если ты не спросишь. Потому что ты жена этой красной свиньи.

— Ханс, попробуй понять. Я никогда не произношу вслух имени Ингель вне нашего дома.

Ханс скрылся в своей комнатке. И перестал бриться.

Алиде начала писать веселые новости. Насколько веселые она отважилась сочинять? Вначале она написала, что Линда пошла в школу и все сложилось удачно. В классе оказалось много других эстонцев. Ханс улыбнулся. Потом она написала, что Ингель нашла работу поварихи и поэтому у них всегда есть еда. Ханс облегченно вздохнул. Алиде продолжила, что работая на кухне, можно помогать также и другим. У вновь прибывающих губа отвисала, когда они слышали о работе Ингель, и на глаза наворачивались слезы, как только они понимали, что она целые дни имеет дело с хлебом.

Ханс нахмурил брови. Неудачная придумка Алиде подчеркнула нехватку еды у ссыльных. Поэтому в следующем письме она написала, что получение хлеба ни для кого не ограничено. Хлебные пайки отменили. Хансу снова полегчало. Причем, все это из-за Ингель. Она попыталась не думать об этом и закурила папиросу, чтобы заглушить запах постороннего мужчины на кухне до прихода Мартина.

1992, Западная Виру

АЛИДЕ ПЫТАЕТСЯ ПРЕДОТВРАТИТЬ ПАДЕНИЕ САХАРНИЦЫ

Звук машины затих. В дверь клетушки начали барабанить. Шкаф, стоящий перед входом, задрожал, посуда на нем зазвенела, ручка чашки Ингель стукнулась о сахарницу Алиде, она заколебалась, и сахар переместился на край, а затем стал падать на пол. Алиде встала перед шкафом, удары в дверь были сильными, ведь колотили молодые руки, но тщетно. Алиде включила радио «ВЭФ». Удары усилились. Алиде сделала радио еще громче.

— Паша не полицейский. И не мой муж. Не верьте ни единому его слову. Выпустите меня отсюда.

Рука Алиде потянулась к горлу. Ей показалось, что оно стало отделяться от тела. Она не могла понять, что с ней происходит, но только все силы покинули ее как тогда летом во дворе колхозной конторы, будто она вернулась на годы назад, хотя под ногами был цементный пол кухни. От него в подошвы ног и в кости проникала сырость, такая же сырость, наверно, ощущалась в лагерях Архангельска. Сорокаградусный мороз, тяжелый туман на воде, ледяная сырость проникает в нутро, ресницы и губы в инее. В затони, где сортируют бревна, вода по пояс, бревна — как человеческие трупы, вечный туман, вечный холод, бесконечность. Кто-то шепотом рассказывал об этом на площади. Это не было предназначено для ее ушей, но с годами уши ее стали чуткими и многое улавливали, как у животных, и ей хотелось слышать еще и еще. Глаза говоривших, окруженные морщинами, казались такими темными, что невозможно было отличить зрачок от радужной оболочки. Глаза эти были устремлены на нее, будто говорившие сознавали, что она слышит. Был 1955 год, реабилитация в полном разгаре. Она поспешила от них прочь с бьющимся сердцем.

В дверь клетушки стучали ногами и руками. Туман над бетонным полом стал рассеиваться. Пришла ли эта девушка отомстить? Послала ли ее Ингель? Алиде повернулась, чтобы снять падающую со шкафа сахарницу.

1950, Западная Виру

ХАНС ОЩУЩАЕТ ВО РТУ ВКУС МОСКИТОВ

Убирая холодильное помещение, Алиде обратила внимание на то, что все трясется, посуда звенит, банка с медом стучит о дерево, стоящая на краю шкафа чашка упала и разбилась. Это была чашка Мартина, ее осколки разлетелись по полу, послышался хруст, когда Алиде наступила галошами на ее ручку. Вопль Ханса не прекращался. Она не могла понять, в чем дело. Если Ханс сошел с ума, сумеет ли она пойти на чердак и открыть дверь? Он может наброситься на нее или выбежать на улицу и, когда его обнаружат, рассказать обо всем. А может, кто-то другой забрался в сарай и влез на чердак? Алиде плюнула черной от угля слюной и некоторое время полоскала водой рот, затем облизала губы и пошла в сарай. Крыша тряслась, лестница шаталась, качавшийся на потолке фонарь едва не падал. Алиде поднялась по приставной лестнице на чердак. Снопы сена раскачивались.

— Ханс?

На мгновение вопль прекратился.

— Выпусти меня.

— Что-нибудь случилось?

— Выпусти меня. Я знаю, что Мартина нет дома.

— Не могу открыть, пока не скажешь, в чем дело.

Молчание.

— Лиде, милая!

Алиде открыла дверь. Ханс вышел наружу. Пот с него валил, одежда была мокрой, оголенная нога — в крови.

— У Ингель не все в порядке.

— Что? С чего ты это взял?

— Я видел сон.

— Сон?

— У Ингель в руках была миска, в нее собирались налить суп, но не успели, как набросилась туча москитов. Я почувствовал во рту их вкус, вкус теплой сладкой крови. Но Ингель была уже где-то в комнате, наполненной паром, она начала снимать платье, и оно было полно вшей, их было так много, что ткани не видно.

— Ханс, это был кошмар.

— Нет. Это было видение. Ингель пыталась говорить со мной. Рот ее был приоткрыт, она смотрела мне в глаза и пыталась что-то сказать, а я старался понять. И тут проснулся. Прежде чем услышал ее. Вкус москитов все еще был у меня во рту, и я чувствовал на своей коже вшей.

— Ханс, Ингель писала, что у них все в порядке, помнишь?

— Попробовал снова заснуть, чтобы узнать, что она собиралась мне сказать, но от вшей кожа чесалась.

— У тебя нет вшей!

Только теперь Алиде заметила, что шея Ханса, руки и лицо сплошь в кровавых царапинах и кончики пальцев — красные.

— Ханс, послушай. У тебя не должно больше случаться таких приступов, понимаешь? Ты очень рискуешь.

— Это была Ингель!

— Это был кошмар.

— Видение!

— Ингель надо забрать оттуда.

— У нее все хорошо. Она вернется обратно, до тех пор тебе надо спокойно продержаться в укрытии. Что бы она подумала, если бы сейчас пришла и увидела тебя в таком виде? Ты наверное хочешь, чтобы она получила назад того же Ханса, за которого выходила замуж? Она не захочет встретить сумасшедшего.

Алиде взяла руки Ханса в свои и сжала. Пальцы у него были вялыми и ледяными. Она слегка засомневалась, а затем обняла его. Постепенно мышцы его расслабились, пульс стал равномерным, затем он положил руки ей на плечи.

— Прости.

— Ничего.

— Лиде, так больше не может продолжаться.

— Я что-нибудь придумаю. Уверяю тебя.

Ханс сжал ее плечи. И его тело было ощутимым, руки крепкими. Алиде готова была отдать что угодно, чтобы увести его сейчас в комнату, в постель, снять с него мокрую потную одежду и вылизать выделяемый порами его кожи запах страха. Прежде она всегда верила в то, что Ханс продержится, но теперь у нее уже не было такой уверенности. Что, если у Ханса снова будут видения? Да еще когда Мартин окажется дома? И хотя Мартин был днем на работе, кто угодно из соседей мог заглянуть в гости. Что если Ханс однажды не согласится вернуться на чердак, поднимет шум, выскочит на улицу, попадет прямо в руки энкэвэдэшников?

Алиде собрала небольшой узелок и спрятала в прихожей, среди других вещей, к которым Мартин не прикасался, среди льняных изделий и прочих дамских принадлежностей. Если что, успеешь захватить с собой в дорогу. Они с Хансом ничего другого с собой не взяли бы.

Но если у Ханса случится припадок, когда Алиде будет в комнате, а Мартин на кухне? Тогда ей придется выскочить в окно комнаты. Наверно, и там, поближе нужно завести второй узелок. Если даже она и прихватит с собой узелок, куда она направится? Ханс, пожалуй, может сразу застрелить Мартина, едва откроет дверь комнатушки, но чему это поможет? А если здесь в то время будут гости? Если бы Алиде и смогла убежать, ее все равно скоро задержали бы и повели на допрос. Узнай Мартин обо всем, он бы первый отдал ее в руки чекистов, тут и сомнений быть не может. Они бы решили, что Ханс — любовник Алиде и захотели узнать, как, где и когда. Ей, возможно, пришлось бы описать все это, показать, снять с себя одежду и показать. Их заинтересовало бы, что у жены Мартина любовник — фашист. Ей привилось бы рассказывать о своем любовнике-фашисте, а поскольку она была женой Мартина, придется сравнить, как это было с фашистом и как с достойным товарищем. Кто был лучше, у кого был крепче? Как блядует фашистская свинья? И все они выстроились бы в круг, с выставленными напоказ членами, готовые наказать, готовые научить, готовые выполоть из ее тела оставленные фашистом семена.

Может, Мартин захотел бы сам допросить свою жену — показать друзьям, что у него нет ничего общего с этим делом. Он доказал бы это с помощью сурового допроса, выказав всю силу злобы обманутого мужчины. И хотя Алиде рассказала бы правду, они ей не поверили бы, а продолжали бы и продолжали и под конец вызвали Волли. Что жена о нем говорила? Что он отличился на работе и она им гордится. Когда на допросах не могли получить признание бандита, приглашали на помощь Волли. И уже на рассвете получали результат. Волли был необычайно умелый в этом деле. И такой искусник. На нашей великой родине трудно найти лучшего слугу.

— Я так горжусь Волли, — истово шептала его жена. Раньше Алиде слышала, что так говорили только о Боге. Слова вылетали изо рта женщины как маленькие лучики, рот блестел золотом. Это было добытое Волли золото. — Лучший муж во всем мире.

Алиде постоянно разглядывала Ханса, выражение его глаз и жесты. Борода многое скрывала, но в остальном он был такой, как прежде, тот же Ханс. И вдруг это случилось снова.

— Прошлой ночью мне явилась Ингель.

Он был совершенно спокоен.

— У тебя опять был кошмар?

— Как ты можешь называть Ингель кошмаром? — голос его резко изменился. Он зло поблескивал глазами, выпрямился, положил сомкнутые в кулак руки на стол.

— Что она сказала?

Ханс разжал кулаки. Алиде надо быть осторожней в словах.

— Она звала меня по имени. И ничего больше не говорила. Она стояла посреди тумана или пара. За ее спиной были люди, которые тесно сгрудились у печки, так тесно, что у кого-то загорелась одежда. Или они сушили одежду у печки, и она загорелась. Не знаю, не разглядел как следует. Ингель была впереди. Она не обращала внимания на кричащих позади нее людей. Пахло гарью. Она не реагировала, лишь смотрела прямо на меня и звала меня. Потом пар вокруг нее усилился, стала видна лишь голова, но она все еще смотрела, неотрывно, пар рассеялся, и она осталась посреди клещей. Стены были полны ими и рядом лежал мужчина, который себя ощупывал. По другую сторону от нее мужчина лежал на женщине, а Ингель была между ними и мимо нее ходили люди. Ингель смотрела прямо на меня и снова выдохнула мое имя. Она хотела что-то рассказать.

— Что еще?

— Разве тебя это не волнует?

У Алиде появилось неприятное ощущение, будто Ингель была с ними здесь, в этой комнате. Алиде следила за взглядом Ханса, который переместился на обои позади нее. Она запретила себе оборачиваться.

— У Ингель все в порядке. Ты же читал ее письма.

Ханс все еще смотрел мимо нее.

— Может, в письмах нельзя рассказывать все.

— Господи, Ханс?

— Не нервничай, Лиде, дорогая. Это ведь наша Ингель. Она хочет видеть нас и говорить с нами.

Хансу необходимо добыть паспорт и как можно скорее. Нужно, чтобы он снова обрел разум! Но если Хансу удастся уйти, что она будет здесь делать? Отчего бы ей не уйти тоже? Взять на себя риск и уйти. План ее может привести к тому, что их обоих убьют, но оставался ли другой выбор?

Во дворе, как сумасшедшие, кричали вороны.

1992, Западная Виру

ЗАРА НАХОДИТ В КОМНАТКЕ ЗАСОХШИЕ ЦВЕТЫ

На кухне была тишина, хотя Зара приложила ухо к замочной скважине. Радио онемело, лишь боль стучала в висках. Она заработала головную боль, билась лбом в дверь, что было глупо. Это не заставило Алиде открыть ее. Паша и Лаврентий возвратятся, тут сомнений не может быть. Они заставят Алиде все рассказать, а, может, та и сама расскажет. И станет просить у Паши деньги, чтобы вспахать свое поле. Она жаловалась, что теперь, когда водку не выдают по талонам, ей нечем платить тем редким работникам, которые еще остались. Зара не способна была угадать, как будет действовать Алиде. Карман ее халата оттягивали яблоко и несколько желудей, которые она припасла в подарок бабушке, семена из Виру. Удастся ли ей когда-нибудь их отвезти? Она встала. Хотя воздух был затхлый, откуда-то засквозило. В углу стояли корзины и лежало одеяло, места хватало только, чтобы слегка передвигаться. Она не отваживалась прощупать комнатушку руками, сначала изучала ее ногами, толкнула корзины, и за ними что-то звякнуло. Это оказалась тарелка. Она придвинула ее ногой к себе. Рядом с корзиной были бумаги и газеты. Ваза. В ней увядшие цветы, а над вазой — узкая полочка. На ней стояли подсвечник и огарок свечи. Над полкой прибит гвоздь, на котором висело то ли зеркало, то ли оправа. Зара провела по полке рукой и наткнулась на кронштейн, за который заткнули бумагу, это был угол тетради. Как использовалась эта комнатка? Почему перед ней стоит шкаф?

1992, Западная Виру

АЛИДЕ, КАЖЕТСЯ, НАЧИНАЕТ НРАВИТЬСЯ ДЕВОЧКА

Алиде подошла к комнатке и погладила пальцами шкаф, потом стену с ним рядом и начала передвигать его, медленно, сантиметр за сантиметром. Она почувствовала, что в позвоночнике что-то хрустнуло, суставы щелкнули. Она ощутила весь свой остов, будто осязание переместилось в кости, мышцы онемели.

Ее родственница. Русская девушка. И выглядит как русская. В ее роду появились русские девушки. Не такие, как маленькая пионерка Талви, на голове у которой большая розетка, в короткой юбке, а настоящие русские, которые приезжают сюда за лучшей жизнью, стремятся все перевернуть с ног на голову, всего хотеть и требовать, русские, которые были как и все другие русские. Ингель не надо было рожать детей. И ей, Алиде, тоже. Никому из их рода не надо было. Прожили бы так свою жизнь до конца.

Алиде выпрямила спину, оставила шкаф, налила стакан водки и, понюхав рукав, опрокинула его. Как русские. Алиде пока еще не знала, как ей быть и что делать. Вдруг она ощутила запах березы. Ингель обычно мылась березовой водой, и теперь здесь этот тяжелый запах, который всегда шибал в нос, когда она расплетала косу. Второй стакан водки не помог избавиться от этого запаха, Алиде стало мутить. Мысли ее снова помрачнели, они растекались в мозгу, как в пустом пространстве, на миг просветлялись и снова расползались. Она заметила, что думает о девушке как о девушке, имя ее странным образом исчезло, она разучилась произносить его. Страх девушки был искренним. То, что она бежит от тех в кожанках — тоже правда. Мафиози — взаправдашние. Их интересовала девушка, а не она. Возможно, рассказанная ими история была правдивой, судьба забросила девушку в Таллин, она убила кого-то и убежала, и у нее не оказалось другого места, где укрыться. Верно, так оно и было на самом деле. Она, Алиде, знала, каково это, когда хочешь лишь одного — спрятаться. Мартин занимался политикой, но она — никогда, хотя шла на демонстрациях рядом с ним. Может, история девушки была столь же простой, как их история. Но от нее надо избавиться, Алиде не хотела, чтобы мафия снова явилась к ней в дом. Что же ей предпринять? Может, ей вообще ничего не надо делать. Если девушка никому не нужна, можно просто закрыть доступ воздуха в комнатушку.

Ее мозг словно бы распирало изнутри. Занавеси неистово раскачивались, их зажимы звенели, ткань трепетала. Треск огня не слышался более, порыв ветра заглушил стук часов. Все повторялось. Хотя рубль сменила крона, полеты военных самолетов над ее головой стали редкими, офицерские жены попридержали языки и из репродуктора по программе «Длинный Герман» каждый день раздавались песни о независимости, тем не менее опять появлялся хромовый сапог, всякий раз новый сапог, тот же или другой, не имеет значения, но так же наступающий на горло. Вроде окопы засыпали, пули в лесу заржавели, землянки разрушились, погибшие преданы земле, но известные дела все повторяются!

Алиде захотелось прилечь, опустить отяжелевшую голову на подушку. Комнатенка была справа от нее, девушка в ней замолкла. Алиде сняла кастрюлю с томатами и поставила на пол, консервы надо раскладывать по банкам в теплом виде, но такая тяжелая работа казалась теперь не по силам, камни в серьгах — тяжелыми, раздражающее карканье ворон стало слышно в глубине дома. Хрен она еще смогла затолкать в банки, добавила уксус и закрутила крышку. Но томаты и чеснок она оставила не нарезанными. Вымыла руки в использованной воде, вытерла их подолом, пошла во двор и села на скамью под березой, перед которой посадила гладиолусы, русские цветы. В отдалении, в серебристых вербах шумели вороны.

Девица умела врать намного лучше, чем Алиде когда-либо. Умелица. Алиде она даже начала нравиться. Это внучка Ханса. У нее такой же нос, как у Ханса. Хотел бы Ханс, чтобы она сделала что-то для нее? Позаботилась о его внучке, как когда-то хотел, чтобы она позаботилась об Ингель?

1950, Западная Виру

ПОЧЕМУ ХАНС НЕ МОЖЕТ ПОЛЮБИТЬ АЛИДЕ?

Ханс затаился. В те дни, когда Мартин отсутствовал ночью, Хансу удавалось побыть в кухне подольше, и он читал газеты или играл с Пелми. Иногда он хитро посматривал на Алиде, опускал подбородок на грудь и обвивал себя руками, как будто хотел защитить что-то внутри. В бороде у него торчали соломинки, но ему это было безразлично. Алиде звенела банками, проверяла свои настойки, угощала Ханса специально приготовленными чаями, целый день заваривала их, но он оставался равнодушным. Она старалась не нервничать, швыряла тряпки в раковину, подправляла огонь в очаге, возилась и хлопотала, стирала белье и готовила так много корма для кур, что, опустошив таз, куры дремали весь следующий день. Ханс больше не рассказывал о своих видениях. Может, реакция Алиде вызвала его раздражение или он боялся, что это таит угрозу, как знать. Алиде все думала, как бы расспросить его об этом, но так и не придумала. Как Ингель? Видел ли ты ее? Продолжаются ли еще твои кошмары? Нет, ничто не годилось. И откуда Алиде знать, как Ханс отнесется к ее неловким вопросам. Наступала зима, и Ханса нужно было вывести из укрытия. Зимой она не сможет прыгать из окна комнатушки, на снегу останутся следы. Ей необходимо выкрасть в милиции чистый паспорт, но сможет ли она правильно заполнить его, чтобы сведения были похожи на подлинные? Надо найти такого человека, кто сможет это сделать, но где его отыскать? Представить только, какая разнесется весть о том, что жену парторга задержали в лесу в бандитской землянке, когда она искала того, кто подделывает документы. Или пошли бы разговоры о том, как она бегала по деревне, расспрашивая, где найти лучшего специалиста по подделке документов. Нет, необходимо заполучить чужой паспорт. Или устроить так, чтобы кто-то потерял свой.

— Ханс, если я устрою тебе паспорт…

— Если? Ты же обещала.

— Сделаешь ли ты все, как я скажу, пойдешь ли туда, куда я скажу?

— Конечно!

— В Таллине везде требуются рабочие. При заводах есть свои общежития. Вряд ли я смогу устроить тебе квартиру, сейчас такая нехватка, но место в общежитии смогу. На железной дороге, на судоверфи, выбор большой. И если я отвезу заведующей общежитием колхозную свинью в подарок, они даже не спросят, кто ты такой. И я буду приезжать в столицу. Только представь, мы сможем гулять в парке или на берегу, все что угодно! Пойти в кино. Вообрази, ты сможешь разгуливать там как любой свободный человек. Ходить по улицам, видеть людей…

— Кто-то знакомый может встретиться.

— Никто тебя не узнает с такой бородой.

— Человека можно узнать по самым неожиданным вещам, по строению затылка или по походке.

— Ханс, прошло уже так много времени с тех пор, как кто-то видел тебя. Никто не помнит. Ханс, скажи, что это звучит прекрасно.

— Это звучит прекрасно.

Ханс поглядел на пустой стул Ингель. Он точно подмигнул ему. Алиде схватила рабочий халат с вешалки и побежала в хлев. Она видела через просвет в вилах, как Ханс пошел следом за ней в хлев и вскарабкался на чердак. Соленый пот катился по ресницам, во рту был вкус свинарника. Алиде доверху наполнила тележку навозом и поднялась на чердак, чтобы поставить на место снопы сена перед убежищем Ханса. Когда она перетаскивала их, в спине снова что-то щелкнуло.

Что сделала Лейда Хамер, чтобы ее сын перестал являться ей во сне? Парня задержали у землянки, когда он хотел бежать оттуда, и он выскочил без сапог. Так без сапог его и похоронили. Каждую ночь Лейда видела один и тот же сон: мальчик жаловался, что ноги у него мерзнут. Бабка Мария посоветовала приготовить сапоги нужного парню размера и когда в деревне в следующий раз случатся похороны, положить их в гроб покойного и записку с именем сына. Ночные кошмары прекратились, когда Лейда положила в могилу сапоги с именной запиской. Но Ингель жива, как нужно действовать в таких случаях?

И все же не означали ли народные приметы, что Ингель уже нет в живых?

Вечером Алиде просунула в дымоход сбереженный ею кусочек от свадебного покрывала сестры и пожелала, чтобы он как следует прокоптился.

1992, Западная Виру

ЧТО РАССКАЗАЛА ИНГЕЛЬ ВНУЧКЕ ПРО АЛИДЕ

Алиде в вечерних сумерках сидела на кухне, как обычно, на своем стуле. Рассказала ли Ингель девочке про нее? Нет, разумеется. Или Линда? Нет, нет. Это было бы еще глупее. Но девица ей врала. Какой помощи она могла ждать от родственницы, которая не подозревала об их родственных связях? Намеревалась ли она сначала рассказать об этом, но потом передумала? Знала ли Ингель, что девочка здесь? А фотография? Снова вранье. Принесла ли она ее с собой? Получила от Ингель?

Петух кукарекал, часы стучали. Чайный гриб в банке, казалось, пристально смотрит, хотя он походил не на животное, а на помещенную в коричневую воду губку. Из комнаты доносился звук, будто кто-то скреб по полу когтями, как Хису. Мафиози могут явиться снова. Ворвутся внутрь, если она не станет открывать. Подожгут дом. А, может, они охотятся за ее лесом, откуда ей знать. Может, девица сообразила, что у ее родственников скоро будет собственный лес и его надо продать в Финляндию. Она задействовала мафию, чтобы провернуть это дельце, но их бизнес пошел вкось. Не Ингель ли направила ее на это земельное дело? Девица, быть может, доверчивая, вообразила, что получит свою долю от мафии, но потом поняла, что они заберут все. Любые варианты возможны. В этой стране теперь делают что угодно. Надо сохранять спокойствие. Сейчас она встанет со стула, зажжет свет в кухне, задвинет занавески, запрет дверь и выпустит девицу. Это не так сложно. Алиде была намного спокойнее, чем можно ожидать в такой ситуации. Сердце не давало перебоев, мысли слегка путались, но не настолько, чтобы сбить ее с толку. Она была в себе, хотя только что услышала о том, что Ингель жива. Если только мафиози говорили правду.

Что Ингель рассказывала внучке о своей сестре? Русская ли, нет ли, у девочки был подбородок Ханса. И у нее была их сноровка, она ловко нарезала томаты и чистила ягоды.

1951, Западная Виру

МЕСТО ПАСПОРТА ВО ВНУТРЕННЕМ КАРМАНЕ

Когда в следующий раз киномеханики приехали в деревню, Алиде сказала Мартину, что хочет пойти вместе с ним. Мартин обрадовался, так как в прошлый раз она отказалась, сославшись на астму.

— А поведешь ли меня потом на танцы?

— Конечно, я свою ласточку затанцую.

В зале было душно, она нашла место возле раскрытого окна. Шум генератора слышался даже внутри. Алиде попыталась проследить, кто из выпивох на месте, сколько их, кто из них наиболее подходящий, кто сегодня потеряет паспорт с ее помощью? На белом полотне экрана счастливые люди маршировали на майском параде, верхушка Кремля собралась на трибуне Мавзолея, чтобы помахать руками народу, а люди махали в ответ. Может, это будет Хейно Кокка? Простой мужик, получил бумаги у «Зеевальда»[12] уже давно и маленькую инвалидную пенсию. Хроника кончилась и начался художественный фильм «Поколение победителей». Или же им может стать Калле Румвольт? Нет, Калле работает в колхозе и место жительства проставлено в паспорте. Алиде не была уверена в том, какой проверке каждый подвергается в столице и кого заносят в книгу записей. Может, несмотря на дары в виде деревенской ветчины и меда, они позвонят и проверят, что за человек к ним устраивается. Да и без печати на новом месте жительства устроиться не удастся ни за что. Ханс не может пойти за печатью в милицию, ни в коем случае. И вся эта затея пустая. Почему ты переезжаешь? Куда прописываешься? Это если Ханс начнет заполнять анкету от имени Калле Румвольта. Еще больше будет расспросов, если кто-то там окажется из тех, кто знает Ханса. План был готовой западней, а сама Алиде так же глупа, как та пожирающая глазами киномеханика доярка-свиноматка, которая в конце зала кокетливо взбивала прическу пухлыми руками, и ее телеса с игривой живостью колыхались в такт биения сердца.

Следовательно, необходим был столичный паспорт. Фильм кончился и начались танцы. Шум, гам, где-то мелькнула бутылка с водкой. Прыскающая девица снова приставала к мальчикам из кино. Алиде стало трудно дышать, неосуществимость планов доводила до слез. Она сказала Мартину, что хочет домой, и вышла наружу, чтобы оглядеться. Во дворе она остановилась, постепенно успокаиваясь, и тут это произошло. Пожар. Народ повалил наружу, она слышала, как Мартин направлял людей. Поднялась паника. Мартин пытался разобраться в этом хаосе, кашляющего киномеханика привели и оставили прямо рядом с Алиде. Он родом из столицы. На нем была лишь рубашка. Он снял с себя шерстяной пиджак еще до начала сеанса, затем закатал рукава рубашки при восторженных взглядах доярки. Где же еще может такой человек, как киномеханик, который все время в пути, хранить паспорт, как не во внутреннем кармане? И Алиде тотчас ринулась в дом.

1992, Западная Виру

У ДЕВУШКИ ПОДБОРОДОК ХАНСА

Шкаф был тяжелым, тяжелее, чем в предыдущий раз. Лежавшую в обмороке девицу пришлось вытаскивать за ноги. Ногти у нее были сорваны, кончики пальцев — в крови, на лбу — синяки. «Зачем ты сюда пришла?», этот вопрос все время звучал в голове Алиде, но она не могла его озвучить. А, по сути, и не хотела знать ответа. Скоро мужчины будут здесь, надо привести ее в чувство. Явный подбородок Ханса! Она выплеснула на девушку кружку воды. Та съежилась как эмбрион, а затем приподнялась и села.

— Бабушка хотела семена, эстонские семена. Львиный зев.

Девицу надо застрелить. Пистолет Ханса еще хранится в ящике стола.

— Это было совпадение. Я оказалась в Виру и вспомнила, что здесь есть родные. Бабушка упоминала название деревни. И когда я поняла, что здесь есть родственники, то подумала, что, может, таким образом я спасусь, если в стране есть кто-то, кто может помочь. Ваше имя было единственным, которое я знала. Правда, было неизвестно, здесь ли вы, но ничего другого придумать я не могла. Паша привез меня в Виру.

А, может, лучше заманить ее обратно в комнатушку и оставить там навсегда. Или выдать мафии? Отдать русским их, русское.

— У нас не было выбора. То, что они делали с девушками… если бы вы видели, как они… Они снимали все на пленку и говорили, что отправят эти видеозаписи домой и Саше, всем, если только я посмею бежать. Теперь они наверное так и сделали.

— Кто такой Саша?

— Мой друг. Или, вернее, был другом. Не нужно было мне убивать шефа. Теперь дома все уже знают, и я никогда не смогу туда вернуться.

— Ты не посмеешь взглянуть Саше в глаза.

— Нет.

— И никому другому.

— Да.

— Ты никогда не будешь знать, кто, из идущих тебе навстречу по улице, видел эти фото. Они лишь глянут на тебя, но ты не будешь знать, узнали тебя или нет. Они будут смеяться и смотреть в твою сторону, но ты не догадаешься, о тебе ли они говорят.

Алиде замолчала. Что она такое говорит?! Зара оторопело уставилась на нее.

— Свари кофе, — сказала Алиде, открыла входную дверь и захлопнула ее за собой.

1951, Западная Виру

АЛИДЕ СМАЗЫВАЕТ РУКИ ГУСИНЫМ ЖИРОМ

— Антс, сын Андрекса, Макаров, — склонял Ханс свое новое имя. — И мне надо лишь зарегистрироваться в общежитии и пойти на работу?

— Именно.

— Ты — удивительная женщина.

— Организационный вопрос, всего лишь! Это стоило одной свиньи. И двух банок меда.

Алиде дала Хансу пачку коммунистических газет и велела читать их в поезде по дороге в город.

— И держи их всегда напоказ в своей комнате в общежитии.

Ханс выпустил газеты из рук и вытер руки о штаны.

— Ханс, тебе надо внушать доверие. Нужно будет ходить на собрания, принимать участие.

— Я на это не способен.

— Конечно, способен. Я отвезу тебя на вокзал на лошади, ты спрячешься на возу среди рыночных тюков, и тогда никто в деревне не заметит тебя. Потом ты запрыгнешь в поезд. Я буду наезжать и рассказывать новости.

Ханс кивнул.

— Ты сама-то здесь справишься?

Алиде отвернулась к плите. Она не рассказывала Хансу о своих планах, которые начала вынашивать после того, как добыла для него паспорт. Она собиралась расстаться с Мартином и с колхозом, сказать мужу, что поедет учиться, хочет приобрести хорошую профессию и пообещать, что вернется обратно. В таком случае все проголосуют за ее отъезд, так как колхозу нужны образованные специалисты. Это была бы достаточно уважительная причина, которая освободила бы ее от этого рабства, называемого колхозом. Она бы выучилась на маляра или пошла работать на железную дорогу, там и общежитие имелось, и заодно ходила бы по вечерам в школу, хотя бы в вечернюю гимназию, на рабочих местах всегда поощряют тех, кто учится. Тогда она будет рядом с Хансом, они станут гулять, ходить в кинотеатры, все это будет чудесно. На улицах не будет знакомых, не будут лаять собаки, все будет новым, и нигде не будет и духа Ингель! Ханс наконец заметит, какая чудная женщина его Лиде. И эта новая жизнь наверняка полностью преобразит Ханса, если одно лишь обещание паспорта сделало его здравомыслящим. Она не могла знать, как Ханс воспримет то, что улицы столицы кишат приезжими и наверняка половина работников завода говорит по-русски, но когда он вкусит воли, увидит небо и поймет, как тягостно было жить без этого, он сможет переносить русских, согласится на маленькую уступку.

В дальнем углу шифоньера ее ждали новые туфли. Старые она снимет перед выходом в город и оставит в поезде, новые — на каблуках, и поэтому в углубление в ботах уже не придется подкладывать деревяшку, как для туфель с низким каблуком.

Они как раз вернулись домой от ветеринара. Мартин отнес мужчине бутылку водки, и врач дал им бумагу, на основании которой колбасный завод должен принять их долго болевшую корову, которая утром околела. Алиде сняла платок и зажгла в кухне свет. На полу было кровавое пятно.

— Не выпьет ли муженек водочки перед сном? — спохватилась Алиде.

Мартин сразу согласился. Он взял в руки свежий номер «Народных новостей». Алиде налила ему больше, чем обычно. Она не стала сыпать в стакан смесь, полученную от бабки Марии, а взяла порошок, который незаметно вытащила у Мартина из кармана для часов. Как-то Мартин продемонстрировал жене этот порошок, который получил у энкэвэдэшника, совершенно безвкусный. Той же ночью она заменила содержание бумажного пакетика на муку и теперь подмешала этот порошок в напиток.

— Ласточка моя понимает, чего мужняя душа просит, — похвалил ее Мартин, принимая стакан.

Он опрокинул его в один присест и закусил ржаным хлебом. Алиде пошла мыть посуду. Газета выпала из рук Мартина.

— Ты устал?

— Да, что-то в сон клонит.

— У тебя был такой длинный день.

Мартин поднялся, пошатываясь, пошел в комнату и рухнул на постель. Солома в тюфяке зашуршала. Металлический остов кровати взвизгнул. Она пошла взглянуть, попробовала потрясти Мартина — никакого движения. Она так и оставила его спать в сапогах, вернулась на кухню, задернула занавески и начала смазывать руки гусиным жиром.

— Здесь кто-то есть?

— Лиде…

Голос раздался из дальней от кухни комнаты, из угла за шкафом, из-за картофельных корзин. Алиде отодвинула их и вывела оттуда Ханса. Его плечо было окровавлено.

Она расстегнула куртку.

— Так ты все же пошел в лес?

— Лиде…

— Не поехал в город.

— Мне было необходимо.

— Ты же обещал.

Алиде достала водки и бинт и начала чистить рану.

— Тебя застукали?

— Нет.

— Это наверняка?

— Лиде, не сердись.

Ханс слукавил. Они попали в окружение. Засада была серьезная. В Ханса угодила пуля, но ему удалось бежать.

— Всех других поймали?

— Не знаю.

— Ты в лесу кому-нибудь обо мне рассказывал?

— Нет.

— Лес полон энкэвэдэшников. Я знаю, мне Мартин рассказал. И сюда один приходил до того, как отправился искать кого-то, отколовшегося от группы. У них отравленная водка. Ты мог выдать что угодно, не подозревая об этом.

— Я ни с кем не пил водки.

Алиде осмотрела плечо Ханса. Руки ее окрасились кровью. О враче и речи не могло быть.

— Ханс, я позову бабку Марию.

Ханс посмотрел куда-то за ее спину и улыбнулся кому-то.

— Не надо, Ингель здесь. Она вылечит.

Бутылка водки выпала из рук Алиде, жидкость, смешанная с осколками, растеклась по полу. Она отерла лоб, пахло водкой и кровью, ее охватило бешенство, переворачивая все нутро, колени подгибались. Она открыла было рот, но не смогла вымолвить ни слова, наружу вырвались лишь писк и шипение, уши заложило. Она нащупала спинку стула и держалась за нее, пока не пришла в себя. Когда она сумела овладеть собой, Ханс потерял сознание. Алиде нужно было теперь взять ситуацию в свои руки и решить, как действовать, а она умела справиться с любой ситуацией. Сначала надо отвести Ханса в комнатушку, потом пойти за бабкой Марией. Она взяла его подмышки. И тут из кармана куртки что-то выпало. Тетрадь. Она отпустила Ханса, подняла тетрадь и поднесла к свету.

20.05. 1950-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Не знаю, что и думать. Читаю новое письмо Ингель. Получил его сегодня, а предыдущее — два дня назад. Ингель пишет, что вспоминает домашние вербы, в особенности ту, единственную, нашу. Это заставило меня радостно улыбнуться. Хорошо помнить это до следующего письма, эту вербу. Может, я вспомнил ее в одно и то же время с Ингель. Потом я понял, что-то тут не то. Бумага письма Ингель имеет вид потрепанный и зачитанный. Отчего же конверт такой чистый? Когда прежде людей уводили в лагеря и начинали приходить от них письма, они были даже без конверта. Хотел бы надеяться, что кто-то положил письмо в конверт, но сердце мое в это не верит. Сравниваю почерк письма с почерком в семейной библии. В ней Ингель записала дату рождения и имя Линды. Почерк не совпадает. Похож, но не тот.

Лиде принесла мне бутылку водки. Я не хочу смотреть в ее сторону. И не решаюсь порвать эти письма, хотя надо бы. Лиде может поинтересоваться, где они, и что же я ей тогда отвечу? О чем я вообще могу у нее спрашивать, когда мне хочется ее ударить?

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

20.09.1951-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Лиде все устроила. Она достала мне паспорт. Перечитываю его и дивлюсь, может ли это быть правдой? Потом я пошел и сказал Лиде, что я не пойду в лес, а поеду в общежитие в столице. Она записала адрес в книжку и дала мне множество наставлений. Но я не поеду в столицу. Там нет ни лесов, ни полей и какой из меня городской житель?

Иногда так и хочется направить мой «Вальтер» на Лиде.

Голова у меня впервые за долгое время совершенно ясная. Увидеть бы еще хоть раз дочку. Ингель положила бы в соус больше соли.

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

1951, Западная Виру

АЛИДЕ ЦЕЛУЕТ ХАНСА И СЧИЩАЕТ КРОВЬ С КУХОННОГО ПОЛА

Алиде осознала, что кричит, но ей было все равно. Она скинула умывальный тазик на пол, затем разбила флакон «Красной Москвы», разбросала стопку «Выкроек для женщин на каждый день». Она не выкроит по ней для себя столичное платье, она никогда не будет ходить под ручку с Хансом к Воротам Виру, беспечная, так как среди встречных не будет знакомых мужчин, красивая, так как прохожие не узнают ее. Она никогда не будет делать вместе с Хансом все то, о чем мечтала последние месяцы, лежа рядом с храпящим Мартином. Ведь Ханс обещал! — пыталась крикнуть Алиде, но голос ее не слушался. Какая разница, хотя бы Мартин и проснулся, теперь все равно, никто в этом мире ей больше не нужен, ничто не имеет для нее никакого значения, все разбилось вдребезги. Все эти хлопоты, вся впустую потраченная энергия! Сборы платы за бездетность! Вся эта огромная работа и бессонные ночи, жизнь, полная каждодневного страха, вонючая кожа Мартина, ее вечное кивание и поддакивание, постоянная ложь, нескончаемое барахтание с ним в постели, бесконечная дрожь, от страха пропитанные потом подмышечные подкладки бемберг-платья, волосатые руки зубного врача, полные слез глаза Линды после той ночи, лампы и солдатские сапоги, все бы она простила ради одной только прогулки с Хансом в парке столицы. Только для этого она следила за своей кожей, протирала лицо «Красным Маком», не забывала смазывать руки гусиным жиром много раз в день. Чтобы не выглядеть деревенщиной. Их бы ни разу не допрашивали, они могли бы жить там в спокойствии, но для Ханса, оказывается, это не имело никакой ценности! Она ведь ни о чем больше не мечтала, как только один раз прогуляться с ним в парке. Она кормила его, одевала, грела воду для ванны, завела новую собаку для безопасности, приносила газеты, хлеб, масло и кефир, штопала ему носки, доставала лекарства и водку, сочиняла письма, словом, делала все, чтобы ему было хорошо. А спросил ли он хоть раз, каково ей? Побеспокоился ли о ней хоть раз? Она была готова все зачеркнуть, забыть, простить его за весь тот позор, который ей пришлось из-за него претерпеть. А что делал Ханс? Лгал! У него никогда не было намерения гулять с ней в столичном парке. И теперь эти записи…

Ханс потерял сознание. Она наступила ногой ему на плечо, но он не шевельнулся. Алиде пошла проверить состояние Мартина. В точности такое же, как было. Нет, он не мог проснуться за это время. Она поставила рядом с его сапогами пустое ведро на случай, если он проснется. Звон предупредил бы ее. Ведро было в том же положении, в каком она оставила, на расстоянии руки от умывального столика. Она вернулась на кухню, проверила, каков Ханс, вытащила у него из кармана портсигар, на котором три льва уже поблекли, и закурила папиросу. Затяжка была глубокой, она закашлялась от дыма, но все же это помогло оценить ситуацию. Она вымыла руки. Вылила красную от крови воду в помойное ведро. Затем приняла валерьянку и села, чтобы выкурить вторую папиросу. Потом подошла к Хансу. Взяла из буфета приготовленное ею лекарство от бессонницы и открыла ему рот. Он очнулся, закашлял и засипел. Часть пузырька пролилась на пол.

— Это вылечит, — шепнула Алиде.

Он открыл глаза, посмотрел куда-то мимо нее и проглотил. Она опустила его голову на руки и подождала. Потом принесла веревку, связала ему руки и ноги и потащила в комнатку. Швырнула на него дневник, сняла с полки кружку Ингель и сунула ее в карман фартука.

Она накрыла Ханса.

Поцеловала его в губы.

Заперла дверь.

Заклеила ее.

Закрыла вентиляционные отверстия.

Задвинула дверь шкафом и пошла на кухню, чтобы очистить пол от кровавых пятен.

17.08.1950-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Но теперь, когда здесь нет ни Ингель, ни меня, как Алиде проживет с Мартином, если правда то, в чем я сомневаюсь. Все может сложиться плохо, и мне этого не хочется. Понимает ли она, что если брат Мартина говорил правду, его судьба может быть такой же? Пробовал спросить у нее, рассказывал ли ей Мартин о брате, но она сочла меня дураком, если я спрашиваю такое. Она верит всему, что говорит Мартин. Он будто бы так любит ее, что никогда не лжет. Я спросил совета у Ингель, когда она приходила сюда, но она лишь потупила голову, не смогла ничего сказать или не хотела. Я поведал ей, что есть и другие причины, почему Алиде не хочет впускать меня в их комнату, не только та, что оттуда длиннее путь на чердак на случай, если придут гости. Однажды я все же заглянул в нее, когда залаяла собака и она велела мне подняться на чердак, а сама вышла во двор, так как приехал на лошади утильщик. Но я успел оглядеть комнату, там на умывальном столике стояло блюдо для торта. Оно было в точности как у Теодора Круса, я хорошо его запомнил, он так им гордился. Подошел поближе, чтобы увериться в этом, а на блюде лежали золотые серьги с камнями. И зеркало там появилось размером с окно.

Голова у меня трещит, порой кажется, что она раскалывается надвое. Ингель принесла порошок от головной боли. Соленого мяса осталось еще полкадки и в бидоне немного воды. Ингель принесет еще, так как Алиде этого не делает.

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

1992, Западная Виру

ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЛЕС, ЭСТОНСКИЙ ЛЕС АЛИДЕ

Зара только что взялась за кофеварку, как услышала, что во двор въезжает машина. Она бросилась к окну и раздвинула занавески. Дверцы черной машины распахнулись. Показалась лысина Паши. С другой стороны стала появляться голова Лаврентия, он выходил медленно, как будто нехотя. Алиде стояла посреди двора, облокотившись на палку, она поправила узелок платка под подбородком, слегка отвела назад плечи. Времени для раздумья не было. Зара побежала в заднюю комнатушку и стала поднимать железные задвижки на окнах, но они туго поддавались. Тогда она дернула за ручку и вся рама растворилась. Паук спрятался за обои. Зара шире открыла наружу створки, паучьи сети разорвались, засохшие мухи посыпались из окна. В кухню ворвалась наступающая ночь с поющими цикадами. Бабушкина фотография! Она оставила ее. Ринулась обратно в кухню, но фото на столе не было. Куда же Алиде могла его засунуть? Она не догадывалась, вернулась обратно в заднюю комнатку и выпрыгнула из окна в грядку пионов. К счастью, сломалось несколько стеблей, не более. Может, Лаврентий не заметит следов. Она вернула выскользнувшую кружевную занавеску на место, закрыла окно и побежала в сад, мимо яблони белый налив, мимо луковой яблони, пчелиных сот, мимо сливового и тернового деревьев. Ноги напряглись в беге. Босая нога попала в норку крота. Не выбрать ли ей ту же самую дорогу, по которой она пришла, мимо серебристых верб, или лучше напрямик через поле. Она забежала в дальний угол сада, откуда был виден двор. «BMW» Паши красовался прямо перед входной дверью. Никого не было ни видно, ни слышно. Куда они подевались? Лаврентий наверняка скоро придет, чтобы осмотреть сад. Зара ухватилась за железную решетку изгороди и ей удалось перемахнуть через нее. Металл звякнул. Она замерла на месте, но все было тихо. Следы колес Пашиной машины обозначились на заросшей травой дороге за забором. Она стала красться к дому, в любой момент готовая броситься бежать. Подойдя достаточно близко, она увидела в просвете между решеткой забора и ветками березы, как в желтом свете кухни Алиде нарезала хлеб. Потом вынула из таза сохнувшие там тарелки и понесла их на стол, повернулась к серванту, вытащила оттуда что-то, вернулась к столу со старинным молочником в руках. Паша сидел, болтая и засовывая что-то в рот, судя по цвету банки, компот из яблок. Лаврентий смотрел на потолок и, забавляясь, направлял дым сигареты губами то вверх, то вниз. Зара не смогла разобрать выражение лица Алиде, оно было обычным, как будто в гости к ней пришли ее внуки, и она в роли бабушки угощала их. Она смеялась. И Паша участвовал в этой сцене. Потом он что-то попросил, и Алиде пошла, чтобы принести из кладовки берестяную корзину. Там лежали рабочие инструменты. И потом, во что трудно было поверить, Паша собрался чинить холодильник. Зара стояла приподнявшись и держась за ствол березы, чтобы лучше видеть, мысль лихорадочно работала. Собирается ли Алиде выдать ее? Это ли означает странный спектакль? Собирается ли продать Зару? Дал ли Паша ей денег? О чем они говорят? Или Алиде тянет время? Есть ли у нее самой время для раздумья? Ей нужно было бежать, но она тем не менее не могла. Цикады трещали, ночь стремительно наступала, на лугу суетились маленькие зверушки и в дальних домах зажигались огни. Со стороны сарая послышался шорох, он вошел в нее, въелся в ее кожу, которая зашуршала, в голове устало взвизгивала сломанная калитка. Как поведет себя Алиде?

После долгого сиденья за столом и починки холодильника Паша встал, за ним поднялся Лаврентий. Похоже было, что они прощаются с Алиде. Во дворе зажегся свет, открылась входная дверь. Все трое вышли наружу, Алиде остановилась в дверях. Мужчины закурили, Паша посмотрел в сторону леса, в то время как Лаврентий пошел по направлению дворовой скамьи. Зара отпрянула.

— У вас великолепный лес.

— Не правда ли? Эстонский лес. Мой лес.

Выстрел.

Труп Паши упал на порог дома.

Второй выстрел.

Лаврентий лежал на земле.

Обоим Алиде прострелила голову.

Зара закрыла глаза и снова открыла. Алиде рылась в карманах мужчин, взяла оружие, кошельки и какой-то сверток.

Зара знала, что в нем свернутые пачки долларов.

Сапоги Лаврентия все еще блестели. Сапоги солдата.

Почувствовав звук треснувшего стекла и ломающегося дерева, Зара вспомнила о предмете, который захватила в комнатке. В волнении она сильно сжала его в руках и теперь вытащила из кармана осколки и окрашенные в темный цвет обломки дерева. Это не было зеркало, как она подумала там, в комнатке. Это была рамка. При свете луны трудно было различить, но среди обломков оказалась фотография молодого человека в армейской форме. На обратной стороне еле-еле можно было разобрать надпись: Ханс Пек, 6.08.1929.

Зара положила рамку внутрь найденной в комнатке тетради. Она тщательно вытрясла оттуда осколки — в уголке тетради стояло то же имя, Ханс Пек.

15.08.1950-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Я все думал о том, почему этот Мартин все еще ошивается в деревне, коль он на короткой ноге с партийцами. Разве не должен он быть уже большим тузом в столице. Во всяком случае, из слов Лиде я понял, что все подобные ему занимают высокие места. Почему ее саму это не удивляет? Может, она не хочет рассказывать мне, что они собираются в город? Попробую еще порасспросить у брата Мартина, так как Лиде становится такой странной, когда я спрашиваю об этом. Она выглядит так, будто я обвиняю ее в чем-то плохом, уходит в себя. С ней трудно говорить об этом.

Соленая салака вызывает жажду. Если бы сейчас было пиво, сваренное Ингель!

Здесь не различить день и ночь. Скучаю по восходу солнца над полями. Слушаю чириканье птиц на крыше и тоскую по моим родным. Остался ли кто в живых из моих товарищей?

Ханс-Эрик Пек, эстонский крестьянин

1992, Западная Виру

АЛИДЕ СГИБАЕТ ТЕТРАДКУ С РЕЦЕПТАМИ И НАЧИНАЕТ ГОТОВИТЬ ОДР

Задние фары машины удалялись. Девушка была настолько возбуждена, что ее было легко впихнуть в такси, хотя она и пыталась что-то бормотать. Алиде напомнила, что скоро могут явиться вслед за Пашей и Лаврентием, поэтому нужно спешить. Ей необходимо попасть в гавань до того, как спохватятся о мужчинах. Если девушка справится, она расскажет Ингель, что здесь ее ожидают когда-то потерянные земли. Ингель и Линда получат эстонское гражданство, пенсию, паспорта, а затем и землю. Ингель вернется на родину, и Алиде не может более этому препятствовать. Почему бы девушке не справиться, ее паспорт нашелся в кармане у Паши и пачками долларов можно оплатить не только такси до гавани, а много чего другого, срочную визу, и не придется больше искать грузовик в гавани и прятаться. Глаза у девушки округлились, как у испуганной лошадки, но она несомненно справится. Таксист получил так много купюр, что ни о чем не будет расспрашивать по дороге. И девушка впоследствии получит эстонский паспорт, как потомок Ингель и Линды. Ей больше никогда не придется возвращаться в Россию. Нужно ли было объяснить ей это? Может быть, и нужно. А, может быть, она сама сумеет все понять? Алиде прошла в комнату и взяла бумагу и ручку. Она напишет письмо Ингель о том, что все необходимые бумаги для получения земли обратно в собственность найдутся у нотариуса, что Ингель и Линде нужно будет лишь приехать сюда. И еще она добавила, что погреб полон варенья и консервов, сделанных по их старым рецептам. В конце концов, она научилась превосходно все это готовить, хотя Ингель никогда не верила в ее кулинарные способности. Она даже получала одобрительные отзывы.

Сапоги Паши и Лаврентия виднелись из двери задней комнатки. Придут ли те парни, распевающие песни? Знают ли они, что Алиде теперь одна? Сыновья соседки могут прийти за керосином. Алиде отдаст им всю водку, которая только найдется в шкафу, и все, что они захотят забрать из дома. Уносите все. Тетрадку с рецептами она согнула и вложила в конверт. Письмо она отправит завтра, потом принесет керосин и обольет весь дом. Еще надо отодрать доски пола в каморке, она, конечно, с этим справится.

И наконец она пойдет и ляжет рядом с Хансом, в своем доме, рядом со своим Хансом. Может, она успеет проделать все это до появления тех парней. Собираются ли они прийти уже сегодня ночью?

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

В лесу я встретил одного мужчину. Это оказался брат Мартина, мужа Лиде. Он был совершенно не в себе. Коммунист. Я задушил его. Он в свое время работал в Нью-Йорке вместе с Хансом Пегельманом. Налаживал там коммунистическую деятельность и издавал газету «Новый мир». Из таких людей. Трудно было разобрать, что он лопочет, он нетвердо держал голову, сильно заикался, порой голос совсем пропадал, только слюну разбрызгивал. Я едва не принял его за лесного зверя, когда он проходил мимо моей землянки и задел ногой проволоку капкана. Заслышав шаги неизвестного, я затаился и только под покровом ночи вышел посмотреть, есть ли там следы. Он поблизости обирал чернику, и видно было, что лакомится ею вовсе не зверь. Я решил, что это человек. Он вел себя настолько тихо, что я ничего не заметил, прежде чем он не схватил меня за ноги. Настоящий зверь. И глаза как у зверя, только силы у него не оставалось, я быстро с ним справился, сел ему на грудь и спросил, кто он такой. Он сначала завыл, пришлось заткнуть ему рот, и тут он успокоился. У меня с собой был кусок веревки, и я на всякий случай связал ему руки. Оружия у него не имелось, это я первым делом проверил. Он промычал свое имя — Константин Тру. Я сразу спросил, не родственник ли он Мартину Тру. Оказалось, что да.

Я не сказал ничего о том, что мы родственники, я никогда не буду считать себя родственником коммуняк. Сказал только, что Мартина Тру все знают, и он то ли обрадовался, то ли испугался, трудно было понять из его поведения. Однако он сильно воодушевился. Начал говорить о больших искажениях, о том, что надо довести до сведения Сталина. Я засомневался, не болтает ли он все это для показухи. В лесу ведь всякий народ встречается, не каждому можно доверять. Кого только НКВД в лес ни засылает, чтобы выслеживать эстонских парней. Он попросил у меня помощи и еды. Такие, как он, в лесу обычно не выживают, этакая городская барышня. Но историю его я дослушал до конца. Подумал, может, что-то узнаю о муже Лиде. Если Константин и агент, то в лесу немного помешался и потому выдаст кусочек правды. Он вернулся из Америки вместе с Пегельманом и вскоре отправился работать в Советский Союз. Потом решил возвратиться на родину вместе с другом, которого убили на границе, но Константина выпустили живым. В Таллине он поначалу что-то делал вместе с коммунистами, но затем его решили отправить в Сибирь. Ему удалось сбежать и спрятаться в лесу. Он не знал, какой теперь год, и все хотел написать Сталину о том, что необходимо исправить ошибки.

Потом я задушил его. Он видел меня живым, хотя я должен был быть мертвым.

Я обследовал его карманы. Там оказались письма, написанные Мартином брату в Нью-Йорк. Я взял их с собой и прочитал. Намеревался сначала отдать Лиде, но не сделал этого. Не стоит зря ее пугать. Спрячу их здесь, под досками, в то же самое место, где храню тетради. Нельзя, чтобы их кто-либо нашел. Из-за них можно угодить в Сибирь, хоть и написаны они в 30-е годы. Что сталось бы с Мартином, если бы их обнаружили? Знает ли он хотя бы, что его брат вернулся на родину?

Ханс Пек, эстонский крестьянин

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о деятельности подпольщика Тру Мартина Альбертовича в ЭССР.

Тру Мартин Альбертович, родился в 1910-м в Нарве, эстонец, студент. В подполье с 1944-го.

Тру Константин Альбертович, родился в 1899-м в Нарве, эстонец, студент. Местонахождение неизвестно.

Внедрившийся в нелегальную подпольную шпионскую группировку «Будущее» агент «Ворон» выявил, что нелегал Тру Мартин скрывается в квартире гражданки Мегисте Мильи в Таллине. По сообщениям «Ворона», шпионская группировка находится в постоянной связи с представителями иностранной разведывательной службы. Брат нелегала Тру Мартина — Тру Константин был в Нью-Йорке, прежние связи сохраняются. Настоящее местонахождение Тру Константина неизвестно, в Нью-Йорке он вел активную деятельность вместе с другими эстонскими эмигрантами-коммунистами и издавал газету «Новый мир».

Рекомендуем арест Тру Мартина с помощью агента «Ворона». Считаем возможным легализацию подпольщика Тру Мартина, если он согласится на совместную работу.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о мерах, с помощью которых выявлена пригодность Тру Мартина в качестве завербованного агента в ЭССР.

Мы исследовали заинтересованность Тру Мартина судьбой брата Тру Константина, проживающего в Америке.

Исследована также его политическая благонадежность с помощью опытных агентов «Пауля» и «Молота». Тру Мартин до сих пор не проявлял интереса к поездке за границу, а также не высказывал антисоветских мнений.

Для выяснения, имеется ли у находящегося под слежкой Тру Мартина интерес к созданию нелегальных связей с заграницей, а также того, не является ли он агентом американской разведки, были проведены следующие операции:

Организовано непринужденное знакомство агентов «Молота» и «Пауля» с Тру Мартином.

Агент «Пауль» рассказал Тру Мартину, что едет в Москву, где встретится со своей сестрой. Он также упомянул, что сестра работает там в посольстве Швеции. Тру Мартин не выразил никакого интереса к этой поездке. Мы действительно направили агента «Пауля» в Москву, и по возвращении он снова встретился с Тру Мартином и подробно рассказал ему о поездке. Тру Мартин и тут не проявил никакого интереса к его рассказу. Агенту «Паулю» было поручено дать понять Тру Мартину, раскрыв некоторые детали, что он поддерживает с сестрой активные отношения и что с ее помощью можно организовать нелегальную связь с заграницей. Тру Мартин не схватился за скормленную ему информацию.

Агенту «Паулю» удалось остаться одному в квартире Тру Мартина, но он не обнаружил в ней передатчиков и микросъемочных аппаратов. Не были также обнаружены письма его брата. На промокательной бумаге, лежащей на столе, прочитали буквы А и В, которые можно расшифровать как инициалы живущей в Америке Вари Астры, сестры недавно умершей жены Тру Константина.

Необходимо еще выяснить, имеется ли у находящегося под слежкой объекта намерение собирать секретные сведения для передачи за границу. Если имеется, ему передадут дезинформирующие «секретные» данные.

Наблюдаемый объект тщательно скрывает, что его брат находится за границей и утверждает, что он умер, хотя подтверждено, что он состоит в переписке с братом.

Эта нелегальная связь делает Тру Мартина неблагонадежным объектом, тем не менее мы все же рекомендуем вербовку и легализацию Тру Мартина. Благодаря старым связям у него имеется много информации, необходимой для идентификации нелегалов.

В дополнение надо проследить, состоит ли он в переписке с нелегалами, а также не ищет ли связи с моряками, едущими за границу, через которых можно передавать нелегальные письма брату. Операцию будет проводить агент «Молот», находящийся в доверительных отношениях с Тру Мартином.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о мерах, предпринятых для слежения за государственными преступниками в ЭССР

Ввиду того, что большая часть разыскиваемых нами государственных преступников переехала за границу, их разыскивают совместно с Тайной почтовой цензурой.

Без их помощи работа наша не будет достаточно эффективной. Наблюдение за этими государственными преступниками затрудняется тем, что они используют в переписке множество различных адресов, очевидно, с целью защиты своих родственников, проживающих в ЭССР. С этих ложных адресов письма перенаправляются далее, родственникам государственных преступников. Часть этих преступников поддерживает связь с родственниками напрямую, без посредников, но пишут письма на имена их жен. Учитывая это обстоятельство, мы привлекаем вспомогательные средства, с помощью которых выясняем семейные отношения государственных преступников и другие их близкие связи. С помощью операции, проведенной совместно с Тайной почтовой цензурой, удалось выяснить девичьи фамилии жен государственных преступников, их прозвища и уменьшительные имена.

Хотя мы получили обнадеживающие результаты, у нас имеются еще серьезные недостатки в деле слежки за государственными преступниками. Особенно медленно идет слежка за теми государственными преступниками, которые согласно нашим данным проживают на территории Советского Союза, однако более точной информации у нас не имеется. Постоянно и активно собирать необходимые точные данные для идентификации государственных преступников — одна из наших важнейших задач.

Агент «X» проявил себя незаменимым в операциях, связанных с Америкой, так как будучи братом Тру Константина он собрал много ценной информации для идентификации государственных преступников из числа американских репатриантов.

Ввиду того что разыскиваемые государственные преступники могут также скрываться на объектах со слабым контролем при приеме на работу, мы внедрили множество агентов на крупные строительные объекты и в центры лесной промышленности.

Считаем целесообразным направить агента «X» в колхоз «Победа», ибо по имеющимся у нас данным несколько возвратившихся на родину из Америки государственных преступников пытаются укрыться там.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о прогрессе в деле слежки за государственными преступниками в ЭССР

Агент «X» не преуспел в деле слежки за вернувшимися из Америки. Но ему удалось создать прочную связь с человеком, которого он считает завербованным. Младший кузен этого человека находится в Швеции и пытается собрать антисоветский материал об ЭССР для американской прессы.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о слежке за деятельностью подпольных националистов в ЭССР

Представляем наиболее ответственные рабочие задания, порученные агенту «X», в операции, связанной с ликвидацией бандитской националистической группы в районе Хаапсалу и его окрестностях. Националистические элементы активизировали деятельность на данной территории, по этой причине мы стремимся создать агентурную сеть, с помощью которой удастся их изловить. Агент «X» выражает уверенность в том, что, если бы на упомянутой территории имелись вернувшиеся из Америки преступники, он бы выявил их. Агент «X» предполагает, что они сменили место жительства. По этой причине имеет смысл использовать и дальше ресурсы агента «X» в операциях по ликвидации националистической банды.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о главных чертах деятельности органов в ЭССР

Главный упор нашей деятельности мы направили на то, чтобы улучшить работу с действующими агентами и создать вспомогательные средства, с помощью которых удастся пополнить наш аппарат новой вербовкой. Ставится цель привлечь подобных людей из числа тех, кто хорошо знает местные условия и сумеет выявить жителей района, имеющих склонность к доносу. У знающих район агентов есть возможность также вовремя осведомить о новых опасных людях, приезжающих в данную местность.

В результате эффективной работы сети агентов мы начали получать больше сигналов о неблагонадежных людях района. За последний месяц мы получили их более десяти, за последний год — в общей сумме шестьдесят.

Согласно анализу, проведенному агентами, больше всего доносов в республике сделано в адрес репатриантов и людей, у которых есть родственники за границей либо имеющих близкие контакты с живущими там, а также в адрес людей, которые раньше были обвинены в антиреволюционной деятельности. Имеется серьезный повод тщательно следить за политически неустойчивыми элементами из среды молодежи.

Из обнаруженных государственных преступников задержано шестеро, причем четверо из них — подпольщики. Двое были вооружены, один был убит во время проводимой чекистами вооруженной операции.

В течение года граждане СССР подали сто двадцать заявлений, девять из которых были анонимными. Заявления касались: врагов народа и неблагонадежных лиц, а также скрывающихся государственных преступников ЭССР и мнений, высказываемых вражескими элементами и кругами. Все эти заявления были тщательно проверены и изучены. Для проверки выявленных фактов были спешно созданы ячейки, цель деятельности которых — не дать подобным людям обманывать родину.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о заявлении Косе Эха Манунтутар

Косе, Эха Манунтутар. Родилась в 1918. Эстонка. Живет в Хаапсалу.

Первого марта мы получили заявление гражданки Косе Эха Манунтутар.

В своем заявлении она сообщила, что ее бывший жених Пек Ханс, сын Эрика, действовал в отрядах самообороны «Омакайтсе» и выражал антисоветские мнения во время немецкой оккупации. После расторжения помолвки Косе Эха видела своего бывшего жениха всего один раз, когда Пек Ханс выказал ей свои антисоветские настроения. Он, в том числе, намекал, что в Сибири на стройках работают одни заключенные. Отношения Косе Эха и Пека Ханса были прерваны после того, как он сосватал Тамм Ингель, дочь Рихарда. Позже он женился на ней.

Косе Эха Манунтутар, как и другие сельчане, считает, что Пек Ханс умер в 1945 году.

По этому заявлению были допрошены многочисленные свидетели, которые подтвердили, что Пек Ханс действительно принадлежал к вышеупомянутой организации. Один из свидетелей, Тоомингас Антон, рассказал, что похожий на Пека Ханса человек участвовал в террористических действиях в 1945 году. Тоомингас Антон также рассказал, что, по слухам, похожий на Пека Ханса мужчина был в бандитской группе, которая напала на членов исполнительного комитета. В этой схватке оставшийся неузнанным бандит застрелил из пистолета начальника исполкома Сиреля Яана. Та же группа возможно принимала участие в ограблении маслозавода. Однако похожего на Пека Ханса мужчины не замечено в районе Вору. Чтобы проследить деятельность Пека Ханса во время немецкой оккупации, была создана действующая ячейка. В ее задачу входит расследование обстоятельств смерти Пека Ханса и поиск свидетелей, которые могли бы рассказать о возможном участии Пека Ханса в убийстве граждан СССР.

1946, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о деятельности агента «X» в ЭССР

Согласно информации, полученной от агента «Йота», деятельность агента «X» в колхозе «Победа» была показательной и никаких причин сомневаться в его пригодности к категории агентов, завербованных из числа легализованных, нет. Агент «X» завербовал двух новых агентов, «Хелмара» и «Крыжовника», из круга приближенных к подпольным националистам или лесным братьям (в том числе Сооп Ян). У «Хелмара» близкие отношения с поставляющим подпольным националистам запасы еды Лаури Вамбола, который рассказал, что припрятал для них в своем саду оружие, но пока не согласился назвать точного места.

Предлагаем выдать агенту «X» двести рублей, чтобы он передал их агенту «Хелмару».

«Хелмар» и «Крыжовник» не знают местонахождения упомянутых людей, связанных с националистами, они не бывали дома у членов их семьи. «Хелмар» надеется, что сумеет организовать встречу с националистом Яном Соопом под предлогом денежной помощи.

1947, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о деятельности агента «X» в деле ликвидации подпольных националистов в ЭССР

Пек Ингель, дочь Рихарда. Год рождения 1920. Эстонка. Замужем за нелегалом Пеком Хансом, сыном Эрика.

Тамм Алиде, дочь Рихарда. Год рождения 1925. Эстонка. Сестра Пек Ингель, дочери Рихарда.

Согласно донесению агента «X», агенту «Хелмару» удалось встретиться в лесу с подпольным националистом Соопом Яном, который собирается на зиму переместиться на конюшню к Лаури Вамбола. О расположении землянки Соопа в лесу сведений не имеется. Агент «Хелмар» сообщил о том, что видел на вершине горы Пека Ханса, которого считают умершим. На встрече «Хелмар» спросил у Соопа, не привел ли он вместе с собой слежки. Националист Сооп Ян отвергнул эту мысль и выразил удивление. Агент «Хелмар» сказал, что видел на вершине горы в точности похожего на Пека Ханса мужчину, что вызвало у бандита Соопа еще большее удивление. Подпольщик Сооп сказал, что Пек Ханс умер, в чем он уверен. Агент «Хелмар» не поверил его словам.

Предлагаем доставить на повторный допрос родственников Пека Ханса, Пек Ингель и ее сестру, Тамм Алиде. Предыдущий допрос не дал результатов.

1947, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о допросе Тамм Алиде, дочери Рихарда

Агенты «X», «Ворон» и «Лис» провели допрос Тамм Алиде сразу же после того, как ее застали с поличным, когда она несла еду бандитам. Допрашиваемая отрицала, что имела связь с бандитами, стояла на своем. Она также верит в то, что Пек Ханс умер в 1945 году. Объект допроса не сообщил никакой новой информации, которая могла бы помочь в деле поимки националиста Пека Ханса. Агенты «X», «Ворон» и «Лис» уже некоторое время ведут наблюдение за Тамм Алиде, но они не знают, лжет она или нет.

1947, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о мерах по ликвидации националиста Пека Ханса, сына Эрика

Пек Ханс, сын Эрика, родился в 1913 г. в Лихула. Состоял в рядах отряда самообороны «Омакайтсе». В подполье находится с 1943 г. Помогал немецким оккупантам. Утверждают, что он умер в 1945 г.

Согласно информации, полученной от агента «X», вся деревня верит в то, что националист Пек Ханс убит в 1945 г. Единственный очевидец, националист Ристла Хендрик, ликвидирован в начале этого года. Других свидетелей происшедшего не имеется. Согласно рассказу Ристла Хендрика, когда он и Пек Ханс возвращались с фронта домой на лошади, на них напали на лесной дороге. Пек Ханс был убит, но Ристла Хендрик был ранен и сумел убежать. По мнению Ристла Хендрика, нападение было совершено с целью ограбления. Когда на следующий день сельчане пошли на место происшествия, пустая телега стояла на месте, но труп Пека Ханса не был обнаружен. Лошадь также исчезла. По словам Ристла Хендрика, он не признал напавших на них людей. В их краях и раньше такое случалось, и поэтому сельчане не сомневаются в происшествии. Ристла Хендрик открыто рассказывал о случившемся и рассказ его не был сбивчивым.

Ристла Хендрик и раньше подвергался допросу, но не в связи со случаем Пека Ханса. Во время немецкой оккупации Ристла Хендрик активно сотрудничал с немцами и после того не прекращал свои антиреволюционные выступления. Несмотря на наши попытки предотвратить подобные действия, мы не преуспели в этой задаче — Ристла Хендрик продолжал нелегальную террористическую деятельность до самой смерти.

Бандит Сооп Ян был задержан на основании информации, полученной от агента «Хелмара». На допросе Сооп признал, что имел дело с националистом Пеком Хансом, когда прятался в лесу. Сооп сообщил, что Пек Ханс вел антисоветскую пропаганду, а также украл деньги и передал их кулакам. Пек Ханс также угрожал, что может хладнокровно застрелить коммуниста, если ему представится случай. Насколько известно, у Пека Ханса также имеется при себе винтовка.

Жена бандита Пек Ингель и его свояченица Тамм Алиде были трижды допрошены, но каждый раз отрицали, что им что-либо известно о националистической деятельности Пека Ханса. Они не верят в то, что он жив.

Также дочь Пека Ханса и Пек Ингель, Пек Линда была доставлена на допрос, но информация, полученная от нее, не отличается от той, которая получена от Пек Ингель и Тамм Алиде.

Тем не менее агент «X» не уверен в том, что женщины говорят правду. Агент «Хелмар», по словам агента «X», убежден в том, что женщины помогают некоторым бандитам. «Хелмар» познакомился с Куумом Петером, помогающим Соопу Яну, который сообщил, что находящимся в лесу раненым необходима помощь медикаментами. Помощник бандитов Куум Петер посоветовал пойти к Тамм Алиде, где можно также получить еду.

Предлагаем установить круглосуточное наблюдение за домом Пек Ингель и Тамм Алиде. Проверять всех приходящих в дом, в том числе женщин, ибо часть нелегалов переодевается в женское платье, чтобы пройти к себе домой.

1948, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о мерах, предпринятых агентом «X» в целях ликвидации подпольных националистов в ЭССР

Агенту «X» удалось создать близкие отношения с членом семьи националиста Пека Ханса, которого считают живым, он рекомендовал завербовать ее в агенты. Вербовку произвел агент «Молот», ибо по мнению агента «X», его близкие отношения с упомянутым агентом «Мухой» не делали возможным эту операцию. Агент «X» сможет лучше проследить за действиями «Мухи», если она не будет знать об этом задании и его характере. Связным агента «Мухи» выступает в будущем агент «Молот».

Известно, что агент «Муха» поддерживала тесные отношения с немцами во время оккупации, немецкие солдаты часто гостили в ее доме. Агент «X» считает, что она все же не была заинтересована в совместной работе с немцами и не пыталась наладить связь с ними после их ухода. Напротив, по соображениям агента «X», она была бы подходящим агентом для операции, в которой мы пытаемся разыскать людей, поддерживающих с немцами тесные отношения. Часть из них завербовали в немецкие шпионские организации. Ввиду того, что ее дом находится рядом с лесом и благодаря родственным отношениям, агент «Муха» располагает знанием о передвижениях бандитов-националистов. Работая контролером, она также регулярно объезжает дома и таким образом сможет вовремя заметить подозрительные сигналы.

Агент «Муха» наблюдала очень близко жизнь Пек Ингель и ее дочери, Пек Линды и уверена в том, что бандит Пек Ханс умер, но его жена Пек Ингель хранит националистические материалы (флаг Виру, газеты, книги) в своем доме и помогает бандитам, относя им еду и устраивая для них в лесу тайники с сухой провизией. Пек Линда со своей стороны проявляет интерес к молодежным националистическим организациям.

Пек Ингель уже в течение многих лет занимается деятельностью, которую можно характеризовать как измену родине.

Рекомендуем арестовать помощницу нелегалов Пек Ингель.

1949, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о продвижении операции, направленной на ликвидацию националиста Пека Ханса.

После ареста Пек Ингель, жены или вдовы националиста Пека Ханса, и его дочери Пек Линды сигналов о Пеке Хансе не поступало. Агент «Муха» следила за настроением и будничной жизнью родственников семьи Пек, но никто ничего не слышал о Пеке Хансе. Агент «Муха» все же продолжала вести слежку за Калвет Астой, которая вместе с Пек Линдой организовывала молодежную националистическую деятельность. Исключением в этой группировке является то, что все участницы — девушки. Подобные группировки, деятельность которых есть ничто иное как измена родине, мы обычно встречали среди социально неустойчивых парней. Необходимо проследить, имеется ли у нового тревожного явления тенденция к росту или на повестке дня — исключение. Калвет Асту необходимо допросить.

Мы ожидали, что так как теперь помощницы бандитов Пек Ингель и ее дочь Пек Линда не могут обеспечить оставшегося, по нашим предположениям, в живых Пека Ханса, провизией и другой помощью, он либо легализуется либо примет участие в террористических актах, грабежах и прочих такого рода делах. Однако подобного не наблюдалось.

1950, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о продвижении операции, направленной на ликвидацию националиста Пека Ханса

Агент «Муха» собрала сигналы о националистической деятельности в районе. Тщательно изучаем их и стараемся установить слежку за объектами, распространяющими антисоветские настроения.

Агент «Муха» также выявила людей, за помощью к которым мог обратиться ярый националист Пек Ханс. Но никаких признаков того, что Пек Ханс это сделал, не наблюдалось. Мы также связались с дальними родственниками и членами семьи Пек, вызвали их к себе и сказали им, что если Пек Ханс свяжется с ними, они обязаны немедленно информировать нас. Родственникам также сказано, что Пеку Хансу может быть предложена возможность легализации. Родственники тем не менее реагировали на наши предложения с недоверием.

1951, Западная Виру

Чрезвычайно секретно

Экстренный номер 2

Рапорт о прекращении операции, направленной на ликвидацию националиста Пека Ханса

По полученным от агента «Мухи» сведениям мы задержали националистов Арро Вело и Хеймона Раймонда.

Предлагаем завершить операцию, направленную на обнаружение и поимку националиста Пека Ханса. Нами не получено ни одного сигнала, который указывал бы на то, что он жив и продолжает подпольную деятельность. Агент «X» переводится на другие операции, направленные на разоблачение врагов народа. Агент «Муха» будет продолжать сбор сигналов о националистах.

5.10.1951-го

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

Еще одна ночь здесь. Мы с Ингель надумали разыскать Линду. С помощью Ингель это, конечно, удастся сделать, хотя понадобится время.

Я пока не на свободе, но скоро буду, и на сердце у меня легко, как у ласточки.

Скоро мы все трое будем вместе.

Ханс Пек, эстонский крестьянин

Примечания

1

Древнее название Эстонии, которое снова вошло в силу в год получения независимости — 1991-й.

2

В разговорном языке презрительное прозвище русских и русскоговорящего населения.

3

Еще что-нибудь, господин? Еще один джин-тоник, господин? Еще один? (англ., нем.).

4

Сердце матери.

5

Презрительное название русских.

6

Три льва, украшающих герб Виру.

7

Обувь, сделанная из одного куска кожи, затянутой ремешками.

8

Таллинские девицы очень горячи — те, кого называть Наташи. Девицы в России очень горячи тоже. Но Наташи из Таллина — горячи больше. Тебе следует ехать до Таллина. Ты тоже очень горяча. Финские мужчины любят Наташи в Таллине. Едь в Таллин.

9

Замок Турайда, парикмахерская, магазин, сахар (латышск.).

10

Молоко, хлеб, апельсиновый сок (латышск.).

11

Сыр, водка (латышск.).

12

Название психиатрической клиники.

Content

Софи Оксанен
ОЧИЩЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

1992, Западная Виру МУХА ВСЕГДА ПОБЕЖДАЕТ

1992, Западная Виру ЗАРА ПОДБИРАЕТ ПОДХОДЯЩИЙ РАССКАЗ

1992, Западная Виру АЛИДЕ УСТРАИВАЕТ ВАННУ

1991, Владивосток ЗАРА ВОСХИЩАЕТСЯ БЛЕСТЯЩИМИ ЧУЛКАМИ И ПРОБУЕТ ДЖИН

1992, Западная Виру В КАЖДОМ СТУКЕ НОЖА СЛЫШИТСЯ ИЗДЕВКА

1991, Владивосток В ШКАФУ — ЧЕМОДАН БАБУШКИ, А В ЧЕМОДАНЕ — ЕЕ СТЕГАНКА

1992, Западная Виру ЗАРА ПРИДУМЫВАЕТ ПЛАН ПОБЕГА, АЛИДЕ РАССТАВЛЯЕТ ЛОВУШКИ

1991, Берлин ЗАРА НАДЕВАЕТ КРАСНУЮ КОЖАНУЮ ЮБКУ И УЧИТСЯ ПРАВИЛЬНОМУ ПОВЕДЕНИЮ

1992, Западная Виру СТРАХ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДОМ К НОЧИ

1991, Западная Виру ЗА КАМНЯМИ ПОСЛЕДУЮТ ПЕСНИ

1991, Западная Виру АЛИДЕ НАХОДИТ БРОШКУ СЕСТРЫ И УЖАСАЕТСЯ

1992, Западная Виру МАШИНА ПАШИ С КАЖДОЙ МИНУТОЙ ВСЕ БЛИЖЕ И БЛИЖЕ

1991, Берлин ФОТОГРАФИЯ, КОТОРУЮ ЗАРА ПОЛУЧИЛА ОТ БАБУШКИ НА ПРОЩАНЬЕ

1992, Западная Виру РАССКАЗЫ О ВОРАХ БОЛЬШЕ ВСЕГО ИНТЕРЕСУЮТ ДРУГИХ ВОРОВ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Июнь 1949-го ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ!

1936–1939, Западная Виру АЛИДЕ СЪЕДАЕТ ЦВЕТОЧЕК СИРЕНИ С ПЯТЬЮ ЛЕПЕСТКАМИ И ВЛЮБЛЯЕТСЯ

1939, Западная Виру ВОРОНЫ БАБКИ КРЕЛ МОЛЧАТ

1939–1941, Западная Виру ОТЗВУКИ ВОЙНЫ СМЕНЯЮТСЯ ЗАПАХОМ СИРОПА

1944, Западная Виру В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ ВЕШАЮТ ЗАНАВЕСКИ

1946, Западная Виру ВЫ В ЭТОМ УВЕРЕНЫ, ТОВАРИЩ АЛИДЕ?

1947, Западная Виру СКОРО АЛИДЕ ПОНАДОБИТСЯ ПАПИРОСА

1947, Западная Виру ОНИ ВОШЛИ В ДОМ, КАК ХОЗЯЕВА

1948, Западная Виру ПОСТЕЛЬ АЛИДЕ НАЧИНАЕТ ПАХНУТЬ ЛУКОМ

1948, Западная Виру ШАГИ АЛИДЕ СТАНОВЯТСЯ ЛЕГЧЕ

1949, Западная Виру ИСПЫТАНИЯ АЛИДЕ ТРУ

1949, Западная Виру ХАНС НЕ СТАЛ БИТЬ АЛИДЕ, ХОТЯ МОГ БЫ

1949, Западная Виру АЛИДЕ ОТРЫВАЕТ КУСОК ОТ СВАДЕБНОГО ПОКРЫВАЛА ИНГЕЛЬ

1950, Западная Виру ДАЖЕ У ДЕВУШКИ-КИНОМЕХАНИКА ЕСТЬ БУДУЩЕЕ

1980-е, Западная Виру ДИАГНОЗ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

30.5.1950 ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

1992, Западная Виру ОДИНОЧЕСТВО АЛИДЕ ТРУ

1991, Берлин ДЕВУШКА, КАК ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

1992, Западная Виру ДАЖЕ СОБАКА ЗАБОТИТСЯ О ПРОДОЛЖЕНИИ РОДА

1953–1956, Западная Виру АЛИДЕ ХОЧЕТ СПАТЬ СПОКОЙНО

1960, Западная Виру МАРТИН ГОРДИТСЯ СВОЕЙ ДОЧЕРЬЮ

1960, Западная Виру СТРАДАНИЯ НАДОЛГО ОСТАЮТСЯ В ПАМЯТИ

1952, Западная Виру ЗАПАХ ПЕЧЕНИ ТРЕСКИ, ЖЕЛТЫЙ СВЕТ ЛАМПЫ

1992, Западная Виру ЗАРА НАХОДИТ ПРЯЛКУ И КОРЕНЬ ДЛЯ ЗАКВАСКИ ХЛЕБА

1991, Берлин ГОРЬКАЯ ЦЕНА МЕЧТАНИЙ

1991, Берлин ЗАРА СМОТРИТ ИЗ ОКНА, ДОРОГА ЗОВЕТ, РУКИ ЧЕШУТСЯ

1992, Таллин ПОЧЕМУ ЗАРА ДО СИХ ПОР НЕ ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ?

1992, Западная Виру ЗАРА ИЩЕТ ДОРОГУ, В КОНЦЕ КОТОРОЙ НЕОБЫЧАЙНО МНОГО СЕРЕБРИСТОЙ ВЕРБЫ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Октябрь 1949-го ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

1992, Западная Виру КАК ОНИ ЛЕТАЮТ В ТЕМНОТЕ?

1949, Западная Виру АЛИДЕ СОЧИНЯЕТ ПИСЬМА С ВЕСЕЛЫМИ НОВОСТЯМИ

1992, Западная Виру АЛИДЕ ПЫТАЕТСЯ ПРЕДОТВРАТИТЬ ПАДЕНИЕ САХАРНИЦЫ

1950, Западная Виру ХАНС ОЩУЩАЕТ ВО РТУ ВКУС МОСКИТОВ

1992, Западная Виру ЗАРА НАХОДИТ В КОМНАТКЕ ЗАСОХШИЕ ЦВЕТЫ

1992, Западная Виру АЛИДЕ, КАЖЕТСЯ, НАЧИНАЕТ НРАВИТЬСЯ ДЕВОЧКА

1950, Западная Виру ПОЧЕМУ ХАНС НЕ МОЖЕТ ПОЛЮБИТЬ АЛИДЕ?

1992, Западная Виру ЧТО РАССКАЗАЛА ИНГЕЛЬ ВНУЧКЕ ПРО АЛИДЕ

1951, Западная Виру МЕСТО ПАСПОРТА ВО ВНУТРЕННЕМ КАРМАНЕ

1992, Западная Виру У ДЕВУШКИ ПОДБОРОДОК ХАНСА

1951, Западная Виру АЛИДЕ СМАЗЫВАЕТ РУКИ ГУСИНЫМ ЖИРОМ

20.05. 1950-го ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

20.09.1951-го ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

1951, Западная Виру АЛИДЕ ЦЕЛУЕТ ХАНСА И СЧИЩАЕТ КРОВЬ С КУХОННОГО ПОЛА

17.08.1950-го ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

1992, Западная Виру ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЛЕС, ЭСТОНСКИЙ ЛЕС АЛИДЕ

15.08.1950-го ЗА СВОБОДНУЮ ВИРУ

1992, Западная Виру АЛИДЕ СГИБАЕТ ТЕТРАДКУ С РЕЦЕПТАМИ И НАЧИНАЕТ ГОТОВИТЬ ОДР

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Примечания