Барбара Константин

А вот и Полетта

Рене и Роберу, моим бывшим соседям.

И Алану, моему теперешнему соседу

Маоль, 5 лет и 3/4, дает букетик свежесорванных цветов соседскому мальчику.

– Возьми, только береги, тогда сможешь положить его на могилку родителей, когда они умрут.

(Маоль, моя внучка, любит делиться с другими своими познаниями и умениями)

Одно яичко в супе – ошибка.

Два – уже рецепт.

Франц Бартель. Надада. Процитировано в «Ничего лучше» Арно Ле Гишле

Barbara Constantine

ET PUIS PAULETTE

Copyright © Calmann-Lйvy, 2012

© Р. Генкина, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

1

История с газом

Прижавшись животом к рулю, а носом уткнувшись в лобовое стекло, Фердинанд сосредоточенно вел машину. Стрелка спидометра уперлась в цифру 50. Идеальная скорость. Он не только экономит бензин, но и может в свое удовольствие разглядывать пейзаж и любоваться панорамой. А главное – остановиться при малейшей опасности, не рискуя несчастным случаем.

И вот пожалуйста – прямо перед ним выскакивает собака. Мгновенный рефлекс. Нога давит на педаль. Визг шин. Летит гравий. Скрипят тормоза. Машина вздрагивает и застывает посреди дороги.

Фердинанд высовывается в окошко:

– Ну и куда так спешим, приятель? Спорим, за сучкой решил приударить?

Собака отскакивает, со всех лап отбегает подальше и ложится в траву на обочине. Фердинанд выбирается наружу:

– Да ты ж соседкин пес. Что ты здесь делаешь совсем один?

Он подходит, очень осторожно протягивает руку, гладит собаку по голове. Пес дрожит.

Через некоторое время, слегка успокоившись, пес соглашается пойти за ним следом.

Фердинанд запускает его на заднее сиденье и трогается с места.

Добравшись до начала грунтовой дороги, он открывает дверцу. Пес выпрыгивает, но жмется к его ногам и скулит, как будто ему страшно. Фердинанд откидывает небольшой деревянный брус, пытается заставить пса зайти. Тот вьется у его ног и по-прежнему скулит. Фердинанд двигается по дорожке между двумя живыми изгородями из густого кустарника, оказывается перед маленьким домом. Дверь приоткрыта. Он кричит: Эй… Есть тут кто?.. Никакого ответа. Оглядывается вокруг. Никого. Толкает дверь. В глубине различает какую-то фигуру, лежащую на кровати. Зовет. Ни малейшего движения. Принюхивается. Ну и вонь… Снова принюхивается. Во дела! Пахнет-то газом! Он кидается на кухню, закручивает вентиль баллона с бутаном, подходит к кровати. Мадам, мадам! Начинает хлопать ее по щекам. Сначала слегка, но поскольку она не реагирует, все сильнее и сильнее. Пес тявкает, прыгая вокруг кровати. Фердинанд тоже теряет голову, начинает хлестать изо всех сил. Орет на нее, чтобы она пришла в себя. Лай и крики вперемешку. Мадам Марселина! Гав-гав! Откройте глаза, черт вас… Гав! Очнитесь, прошу в… Гав-гав!

В конце концов она издает слабый стон.

Фердинанд и пес выдыхают одновременно.

2

Через пять минут все наладилось

Марселина слегка ожила и настояла, что угостит его чем-нибудь. Не каждый день у нее гости. Они соседи, но он впервые оказался у нее дома. Такое нужно отметить. Напрасно Фердинанд заверял ее, что не хочет пить, что зашел, только чтобы вернуть собаку, она все же встала, доковыляла до буфета, достала бутылку сливового вина, о котором желала бы услышать его мнение. Она его сделала в первый раз. Скажете, как оно вам? Он кивнул. Она принялась наливать, но вдруг остановилась и обеспокоенно спросила, собирается ли он садиться за руль. Он ответил, что возвращается домой. Это в пятистах метрах, и он доехал бы даже с завязанными глазами! Успокоившись, она продолжила наливать. Едва он успел обмакнуть губы, как у нее закружилась голова. Она тяжело рухнула на стул, держась за голову обеими руками. Смущенный Фердинанд уставился в клеенку, двигая свой стакан вдоль линий и квадратов. Он больше не осмеливается ни пить, ни говорить. После долгой паузы он почти шепотом осведомился, не хочет ли она, чтобы он отвез ее в больницу.

– С какой такой стати?

– Чтобы вас осмотрели.

– Да у меня просто голова болит.

– Конечно, но… это же из-за газа.

– Ну да…

– Это скверно.

– Да ладно вам.

– Могут быть всякие осложнения.

– А?

– Рвота, как мне кажется.

– Надо же. Я и не знала.

Опять долгая пауза. Глаза у нее закрыты. Он воспользовался этим, чтобы оглядеться. Комната маленькая, темная и невероятно загроможденная. Ему тут же приходит в голову мысль, что у него все как раз наоборот. Чуть ли не эхо гуляет, настолько дом пуст. Мысль эта вгоняет его в тоску, и он снова принимается разглядывать клеенку. Наконец задает вопрос:

– Вообще-то, я не лезу в чужие дела, мадам Марселина, вы сами знаете. Но… У вас, наверное, какие-то серьезные неприятности, поэтому вы… вы вот так?..

– Что я – вот так?

– Ну, газом?

– А что – газом?

– Ну как же, вы ведь…

Фердинанд в затруднении. Дело личное. Его вовсе не касается. И однако он чувствует: сказать что-то нужно. Тогда он начинает ходить вокруг да около, переливать из пустого в порожнее, говорить обиняками. (Еще ему очень нравится выражение «читать между строчками».) Он глубоко убежден, что слова искажают мысль, поэтому предпочел бы полагаться на инстинкт и возложить все заботы на него. Хотя с ясностью осознает, сколько раз именно этот паршивец его подводил! Слово за слово, он боится, сам того не желая, вызвать переизбыток эмоций, или же поток слез, или какие-то признания. Ему это совсем не нравится. Если бы каждый сам разбирался со своими делами, жизнь была бы куда проще! Со своей женой он придумал один трюк, который помогал ему уворачиваться от излишне задушевных бесед: едва он чувствовал, что ее клонит в эту сторону, он вспоминал что-нибудь из прошлого. Всего пару слов, будто невзначай. И опля, ему оставалось только рассеянно слушать. Она так любила поболтать, бедная его женушка. Обо всем и ни о чем, о всяких пустяках. Настоящая балаболка. Но больше всего она любила поговорить о прошлом. О своей юности. О том, как раньше было лучше. И куда приятней. Особенно до того, как они познакомились! В результате она всегда начинала яростно перечислять все жизни, которые она могла бы прожить где-нибудь в другом месте – в Америке, в Австралии, а может, в Канаде. Ну да, почему бы и нет, всякое случается! Если бы только он не пригласил ее на танец, не стал бы шептать всякие ласковые словечки, не прижимал к себе так крепко на этом чертовом балу 14 июля. Какая жалость.

Он на нее не сердился. Он и сам когда-то мечтал. И тоже о разных приятных штуках. Только очень быстро понял, что мечты и любовь – это не про них. Не тот случай. Может, он сам к ним не приспособлен. Или когда-нибудь в другой раз. Или в другой жизни – как у кошек!

Ладно. Вернемся в настоящее.

Он в доме у соседки. У той явно какая-то проблема, но говорить она о ней не желает, несмотря на его осторожные расспросы. Он о ней почти ничего не знает. Только что зовут ее Марселина. Она торгует на рынке медом, фруктами и овощами. И еще она немного иностранка. То ли русская, то ли венгерка. Короче, с Востока. Она здесь обосновалась не так давно. И все же несколько лет уже прошло. Шесть или семь? Ну да, не так уж мало…

Он еще раз огляделся. На этот раз обратил внимание, что нет ни газовой колонки над раковиной, ни холодильника, ни стиральной машины, ни телевизора. Никакого современного комфорта. Как когда он был маленьким. Только радио, чтобы быть в курсе новостей, и холодная вода в кране, чтобы умываться. Зимой, как ему вспомнилось, он всегда старался увильнуть от умывания. А еще эти мучения с постельным бельем: когда его доставали из таза, он помогал отжимать, и кончики пальцев коченели и покрывались мелкими трещинками. Да, в те времена иногда приходилось так корячиться, мама не горюй! Ему пришло в голову, что на самом-то деле этой бедняге мадам Марселине могла просто осточертеть такая жизнь. Со всеми ее невзгодами и нескончаемой возней. Наверное, ее оставило мужество. А еще оказаться так далеко от своей страны, от родных – это тоже не сахар, верно? Может, в том и причина… Он почувствовал, что не сможет просто отмахнуться… что придется влезать в это дело, заставить себя говорить. И не только о пустяках, дожде или хорошей погоде. Или даже о ее собаке. Ну и умный у вас пес, это же надо! Вам здорово повезло с такой собакой. Моя последняя была полной дурой, но такая привязчивая. А ваш… Это сучка? Вы уверены? Я как-то не заметил.

Он делает глубокий вдох. И решается. С ходу заявляет, что все понимает. Что у него тоже пару раз было такое желание. На самом деле три раза. Ну, если уж совсем честно, то четыре. Однако… он дал себе время подумать. И нашел очень весомые причины этого не делать. Вот, например… Но с налету ему в голову решительно ничего не приходит. Ну как же, вот дурак: ее внуки! Внуки – это замечательно. Просто восхитительно. Совсем не то что собственные дети. Правда-правда. Намного симпатичнее, и живее, и куда смышленее. Может, дело в том, что времена переменились, сейчас все совсем по-другому. Если только дело не в нас самих: старея, мы становимся терпеливее. Такое тоже возможно… У вас их нет? Что, совсем, ни одного внука? Вот черт. Досадно. Но ведь есть и другие вещи, ради которых стоит держаться. Погодите, дайте подумать.

Она поднимает голову, глядит в потолок.

Он чешет макушку. Пытается побыстрее что-то придумать.

– Знаете, очень важно время от времени вспоминать, что есть и такие, кто несчастнее вас. Это все ставит с головы на ноги. Ну, или переводит стрелки часов в правильное положение, если вам так угодно. Время от времени это просто необходимо, верно?

У нее отсутствующий вид. Ему хочется сказать что-то забавное.

– Раз уж никто никогда оттуда не возвращался, чтобы рассказать, лучше там или нет, может, не стоит торопиться, а, мадам Марселина? Лучше поспешать не спеша, а?

Он хмыкает. Ждет ее реакции.

Ноль эффекта.

Он начинает всерьез волноваться. Наклоняется к ней. Вы понимаете, что я вам говорю? Может, некоторые слова вам не совсем… Она протягивает руку к шлангу от газовой плиты и с легким дребезжанием в голосе говорит, что вот же оно, а она-то себе голову ломала, а теперь вся ясно, вот же оно. Все из-за ее старого кота. Он пропал несколько дней назад. Может, сдох? Не дай боже. Было бы слишком грустно… А пока что в доме настоящий хаос. Мыши совсем обнаглели. Творят что хотят. Такие пляски устраивают. Всю ночь и весь день. И в шкафу, и под кроватью, и в кладовке. И все время грызут и грызут. Ей кажется, она с ума сойдет! Если так и дальше пойдет, они на стол заберутся и к ней в тарелку залезут, такие они нахальные, эти маленькие твари.

Фердинанд отключился. Он ее едва слушает. Совсем с ума съехала, бедная старушенция. Наверняка из-за газа. Чего стоит одна ее история про дохлого кота и танцующих мышей, просто ни в какие ворота. Он глянул, как она продолжает рассказывать, потом перевел глаза на ее руки. Красивые и натруженные. Он подумал, что это от возни с землей, ей бы за собой последить, кремом помазать, все было б лучше. И однако, выглядит она моложе, чем он думал. Шестьдесят…

Внезапно она встала. Удивленный, он привскочил и тоже поднялся. Она заявляет, что говорить в пустоту – это очень даже раздражает. Ну да ладно, сейчас ей уже лучше. Спасибо за все, он может идти, а она приляжет и немного передохнет. От газа у нее голова как дурная. Фердинанд поднимает глаза на настенные часы: полпятого, ложиться спать еще рано. Странно. Она говорит, что не будет его провожать, дорогу он и сам найдет. Пряча улыбку, он отвечает: да, конечно. Попробуй заблудись в доме, где всего одна комната! Гладит собаку по голове. Ну что ж, до свиданья, мадам Марселина. Если вам что-нибудь понадобится, звоните. А как же, обязательно. Она пожала плечами, пробормотав про себя: как только подключу телефон, так сразу…

Возвращаясь к машине, Фердинанд попытался представить себе всю картину происшедшего: вот дама, которая едва не умерла от удушья, она живет в крошечном домике, в двух шагах от него, уже много лет, он наверняка сотни раз с ней сталкивался – на дороге, на почте, на рынке, но и пары слов не сказал – ни о погоде, ни о том, сколько меда удалось собрать… И вдруг бац! Он встречает ее пса… ну, собаку… Но если бы он не остановился на дороге, чтобы подобрать ее, эта самая мадам Марселина на данный момент наверняка была б уже мертва! И некому было бы о ней позаботиться.

Вот дерьмо.

Как это невесело.

Он забрался в машину, тронулся с места. Сказал себе: жаль, что не ответил на ее вопрос, вот только что. Ну ничего, заедет завтра или в другой день. Вот тогда и выскажет откровенно, что он думает об этом ее сливовом вине. Что оно удалось на славу, честно-честно, а уж для первого раза – просто слов нет, мадам Марселина. Когда-то Генриетта, его почившая супруга, тоже такое делала. Но так хорошо у нее не получалось. Да точно вам говорю, я же по-честному.

В своем домике Марселина укладывается в кровать. Голова болит немного меньше. Она уже может думать.

Странный тип этот Фердинанд. А уж как болтлив! Ни на секунду не замолкал, пока сидел здесь, просто в голове звон. Она не все поняла. А эта история про стрелки часов, например, при чем она тут? Загадка. Наверняка у него глубокая депрессия, видно было, как он хотел выговориться. Не совсем ко времени, но уж выслушать его она была должна. Во всяком случае, очень мило с его стороны привезти собаку. В следующий раз нужно будет обязательно его отблагодарить. Может, горшочек меду, если он его любит. И тут внезапно память вернулась. Она вспомнила его жену. У-ю-юй… очень неприятная! Можно сказать, отвратительная. Это было в самом начале, она еще ничего и никого не знала. Животные голодали, и она тоже. Кормилась с огорода. А потом, естественно, стала его обрабатывать. Чтобы продолжать кормиться, а может, и заработать несколько грошей. И чтоб было время решить, как быть дальше. Ладно. Несмотря на все усилия, первый год обернулся полным провалом. Уже созревшая, ее морковь была размером с редиску, а луковицы – с детский бубенец! И каждую неделю мадам Генриетта, приходя на рынок, останавливалась перед ее прилавком и разглядывала товар с видом легкого отвращения. На следующий год дела пошли лучше. Морковки стали похожи на морковки, а порей перерос размер карандаша. И эта самая Генриетта начала покупать у нее по мелочи, но всякий раз с таким видом, словно подавала милостыню. Как бы ей хотелось послать ее куда подальше. Но она была не в том положении. Да, эту женщину она действительно на дух не переносила.

И она сказала себе, что супружеские пары – это вечная загадка. И ее собственная тоже, разумеется. Но ей не хотелось особо об этом задумываться. Все осталось далеко в прошлом, как в другой жизни. И все же эти двое… Генриетта и Фердинанд – она их по-настоящему и не знала, но не могла не задаться вопросом, как они умудрились прожить всю жизнь вместе, будучи столь несхожими. Как получилось, что они не кинулись со всех ног в разные стороны, едва только пламя страсти поутихло? Ладно, не так уж это интересно. Во всяком случае, он на первый взгляд кажется другим. С виду, конечно, немного чопорный и отстраненный, но вроде бы не злой. А незаживающая рана в груди, которую он так старается скрыть, делает его даже трогательным. Когда он говорит о внуках, сразу видно, как ему их не хватает; он еще не успел свыкнуться с их отъездом. Наверное, для него это стало ударом: оказаться совсем одному на большой опустевшей ферме.

Бедный старикан.

Как это невесело.

Когда опустилась ночь, Марселина встала. Головная боль прошла. Сначала она проверила шланг от газовой плиты, изгрызенный мышами. От него еще оставался большой кусок. Она сумела залатать его и сварить суп.

3

Утренний подарок

Назавтра, проснувшись поутру, Фердинанд вскричал: Ах ты ж! С недавнего времени он старательно следил за своим языком. Чтобы этот самый язык не стал очередным предлогом для его снохи Мирей не давать ему видеться с внуками. Итак, он вскричал: Ах ты ж! – чтобы не употребить слово «дерьмо», когда обнаружил, что его простыни мокрые. Очевидно, ему приснился тот же сон, что и в три предыдущие ночи. Сон, где он плавает, как рыба, в синих и теплых водах с компанией приятелей-дельфинов. Единственных дельфинов в своей жизни он видел по телевизору, в передачах о жизни животных или в рекламе Талассы! И это еще было не все. Одуревший со сна, он, как каждое утро, попытался нашарить левой ногой затерявшуюся у кровати теплую тапку. Когда пальцы ноги коснулись чего-то мягкого и теплого, он автоматически встал, чтобы надеть это.

И тут он вскричал: Вот ведь дерьмо! И был отчасти в своем праве, потому что наступил на труп! Ежедневная мышь, подарок от его кота. А если быть точнее, от котенка его обожаемых внуков. У Мирей вдруг возникла аллергия на его шерсть всего за два дня до отъезда, и ему пришлось согласиться оставить котенка у себя. Да-да, все в порядке, дедушка Фердинанд позаботится о вашем котике. Не волнуйтесь, я за ним пригляжу. А вы сможете приезжать повидаться с ним когда захотите, хорошо? Ну же, ласточки мои Люлю, не надо плакать, пожалуйста…

Будь у него выбор, он бы предпочел собаку.

Хотя за полгода до этого он бы поклялся, что никогда не возьмет никакой другой собаки после Велькро. Полная идиотка, совершенно непослушная, никудышный сторож, но такая любящая. Это компенсировало все остальное. Ох, как ему ее не хватает. С котами – и вопроса нет, он их просто не любил. Коварные, скрытные, вороватые и так далее. Только и годятся, что ловить мышей и крыс. И то если дельный кот попадется. Что до послушания, тут заранее известно, что ждать нечего. А любовь – это уж когда они пожелают. Очень может быть, что тоже не дождешься!

Результат: вечером после их отъезда пушистый комочек пристроился на его кровати, а он не посмел его согнать, такой тот был маленький… назавтра он забрался под перину, прижавшись так плотно, что мордочка уткнулась Фердинанду в ухо, и такой оказался симпатяга, на четвертый день он точил когти о кресло, а хозяин и в ус не дул, будто ему и дела не было, а к концу недели он ел на столе из миски, на которой красовалось его имя. Для полного комплекта не хватало только персонального кольца для салфетки!

Скоро два месяца, как они уехали – его сын Ролан, Мирей и двое детей. Как они оставили ферму, а Фердинанда – одного с котом. И случались дни, когда он спрашивал себя – не без легкого удивления, впрочем, – смог бы он сравнительно легко переносить воцарившийся кавардак и все свои печали, если бы того не было рядом. Маленького Шамало[1].

Еще один серьезный повод для удивления: перемены в собственном характере. Это у него-то, мужика немного холодного, крепкого как скала, которого ничто никогда не колыхало. Кончено дело. Ни с того ни с сего он стал чувствительным. Мог заплакать на пустом месте, взволноваться от любого пустяка. Большая прореха в его броне. Или уж скорее пролом. Который он изо всех сил пытается заделать.

Само собой, он никому об этом и не заикался. Он никогда не умел хорошо выражать свои мысли, а еще того хуже – говорить о своих чувствах. У него бы возникло ощущение, будто он раздевается догола на большой площади в базарный день. Это не для него. Он предпочитал держать все внутри и запрятать поглубже, так проще. А потому никто не знает, что отъезд детей и возникшая пустота его словно надвое располосовали. Вжик. Огромная рана в груди. Немало времени понадобится, чтобы она затянулась. Месяцы, а то и годы. Может, вообще никогда не зарастет. И такое вероятно.

Наступив на мышиные останки, он обнаружил свою тапку под комодом, взял трупик за хвост и понес его наружу, в навозную кучу.

И там, в пижаме, посреди двора, в еще мокрых в промежности штанах, он очень серьезно задался вопросом, как он сумеет объяснить котенку, насколько было бы лучше, да-да, намного лучше, если бы тот съедал то, что ловит. Убивать просто так – это пустое. Слишком похоже на то, что делают люди. Какой смысл? Не стоит уподобляться, киска. Но… как объяснить нечто подобное коту? Да еще маленькому. Ему едва четыре месяца. По человеческим меркам лет семь, так?

И как можно надеяться, что он поймет? Нет, решительно, последнее время Фердинанд был не в форме. Нужно взять себя в руки.

К полудню небо очистилось. Он этим воспользовался, чтобы приняться за стирку. Давно было пора.

Один и тот же сон три ночи подряд – в запасе оставалась единственная чистая простыня. И ни одной пары пижамных штанов.

Короче. Если однажды ему придется кому-нибудь рассказывать, что он почувствовал после отъезда детей, он точно скажет, что после того, как был захлопнут последний чемодан, розданы последние поцелуи малышам и дверь закрылась, огромный провал разверзся под его ногами, черный провал, глубже колодца. И головокружение, которое охватило его в ту секунду, так больше и не отпускало. Он хорошо это понял. Только вряд ли придет день, когда он об этом заговорит.

Заголяться перед кем бы то ни было – это не для него.

4

Фердинанду сначала скучно, а потом вовсе нет

После обеда он развесил на улице белье на просушку. Потом потащился к сараю. Проходя мимо трактора, не удержался и залез на сиденье. И даже завел мотор – просто проверить, хорошо ли работает. Потом отправился в мастерскую. На верстаке увидел наполовину выгравированную доску для Альфреда, которую собирался доделать уже несколько недель. И так и не доделал. Виновато глянул на инструменты, машинально стал перебирать всякое старье. Браться за дело не хотелось. Ну и ладно. Он сел в машину. У дороги, которая вела к Марселине, притормозил и заколебался, не заехать ли узнать, как она там, но в конце концов решил заглянуть попозже, может, ближе к вечеру. И поехал в деревню. Припарковавшись довольно далеко от Рыночной площади, он достал из багажника палку и пошел по центральной улице, слегка прихрамывая. Никого не встретил. Его это слегка разочаровало. Дойдя до кафе на площади, заказал стаканчик белого и устроился за столиком на террасе. За последние два месяца это превратилось в привычку. Часы на мэрии показывали половину четвертого.

Ему оставалось убить около часа, прежде чем закончатся уроки. Единственный момент, когда он мог увидеть внуков. Своих Люлю. Людовик, восьми лет, и Люсьен, шести. Поцеловать каждого. Прежде чем появится Мирей и поторопится отнять их. Скорей-скорей забрать их домой, в новый дом, объясняя – причем слегка сокрушенным тоном, правдоподобия ради, – что им так много задали!

У него горло перехватило при одном воспоминании.

Он отпил белого вина, чтобы убрать ком в горле.

Потом посмотрел вокруг. Смотреть было не на что.

По спине пробежала дрожь.

Луч солнца пытался пробиться между двух серых туч. Чтобы согреться, он закрыл глаза и потянулся к нему. Но это продлилось недолго. Звонкий перестук по тротуару. Цок-цок-цок-цок. Приближалась молодая женщина в узкой юбке и на высоких каблуках. Редкая птица в здешних местах. Он прикинул, что перед террасой она пройдет через семь секунд… шесть, пять… вытянул палку… четыре, три… вдоль стула… два, один. Есть! Девица подпрыгнула, подвернув лодыжку и взвизгнув: Ай! Она уже приготовила емкую, краткую и красочную тираду об этом козле, который нарочно высунул свою палку, когда ее взгляд упал на Фердинанда. Ему удалось напустить на себя столь сконфуженный и покаянный вид, что она улыбнулась. Но тут же взяла себя в руки. Вместо улыбки она послала ему убийственный взгляд, сурово нахмурила брови и уперла в него грозный указующий перст, давая понять, что всякие штучки с несчастным безобидным созданием с ней не прокатят. Все эти стариковские приемчики она знает наизусть. У нее было четверо бабушек-дедушек! А трудовую практику на третьем курсе она проходила в доме для престарелых, вот так-то… Он опустил голову как раз в этот момент. И Мюриэль приятно было думать, что он понял ход ее мысли. Удовлетворенная, она принялась приводить в порядок свой внешний вид. Тщательно разгладила складки на юбке – уделив особое внимание задней ее части, потому что складки на попе, блин, это отстой, – стряхнула пыль с сумки, несколько раз ударив ею по ноге, поправила выбившуюся из прически прядь и, не удостоив Фердинанда последним взглядом, продолжила свой путь, внезапно забеспокоившись, не опоздает ли на встречу (с парнем из агентства по недвижимости, насчет аренды жилья, но что, интересно, она ему наплетет, ведь у нее ни залога, ничего в таком роде, ох, господи…).

А Фердинанд был доволен. Ему удалось заставить улыбнуться молодую красивую женщину. Такое не каждый день случается. Ладно-ладно, не так уж она разулыбалась. И кстати, не такая уж она красивая. Честно говоря, похожа на пуфик со своими высокими каблуками и слишком обтягивающей юбкой, которая скручивалась на и без того не слишком узкой талии. Но какая разница. Свою дневную порцию улыбки он получил.

Часы теперь показывали без четверти четыре. Еще больше сорока пяти минут до конца уроков. Подняв глаза к небу, он увидел, что за это время две серые тучи успели слиться в одну плотную и опасно чернеющую массу. Вспомнил о вывешенном на просушку белье, сказал себе, что еще есть время вернуться, пока не пошел дождь. Вечно льет как из ведра, черт его задери! Придется пошевеливаться, иначе не успеть.

Конечно, он разозлился на себя, что так долго просидел на террасе. Ноги совсем затекли. Потребовалось время, чтобы разогнуть их, а когда он наконец выпрямился, Ролан, его сын, прибыл и встал перед ним, выпятив пузо.

– Надо ж, откуда ты взялся?

– Не заводись, я живу в двух шагах, как тебе известно.

Если уж Ролан дал себе труд добраться досюда, значит он хочет поговорить о чем-то серьезном. Но, как всегда, не знает, с какого боку подобраться и с чего начать. И, чтобы выиграть время, переминается с ноги на ногу и прочищает горло. Очень раздражает.

– Ну и?..

– Знаешь, эти твои дурацкие шуточки с палкой когда-нибудь плохо кончатся, вот увидишь, кто-нибудь ногу сломает или еще что.

Фердинанд со вздохом уселся обратно, вытащил трубку и пакет с табаком.

– Это всё?

– Нет…

– А что дальше?

– А то, что и Мирей, и я, мы думаем, что раз уж ты не желаешь заходить в зал – тут тебя можно понять, – то было б лучше, если б ты пил свой стаканчик на террасе нашего ресторана. Как-то нормальней было б, что ли.

– Надо ж, похоже на приглашение.

Он не торопясь выпустил пару клубов дыма. Чтобы разозлить его еще больше. Ролан терпеть не мог, когда он курил.

– Очень мило, сынок. Я ценю. Только вот здешнее белое вино, уж не знаю точно почему, но… оно мне нравится больше, чем твое. Не хочу кривить душой.

Ролан все проглотил. В очередной раз почувствовал острое покалывание в грудной клетке слева – но ничего серьезного или что могло бы считаться по-настоящему опасным (он проверял, доктор Любен заверил его, что это простая тахикардия, и только) – и, рефлекторно несколько раз откашлявшись, молча развернулся и направился к себе. В свой ресторан. Напротив через площадь, самое большее метрах в пятидесяти. С террасой для курильщиков. Он старался двигаться естественно и с достоинством. Голова высоко поднята, плечи расправлены, открывалка для бутылок, болтающаяся на шнурке у пояса, бьет по ляжке в ритме шагов. Отлично. Вот только почти сразу почувствовал, как что-то его беспокоит. Что-то, уткнувшееся ему прямо в середину спины, точнехонько между лопаток. И… это начало серьезно действовать ему на нервы. Будь его воля, он бы повернул обратно, подошел и врезал кулаком по морде этого кретина, устроившегося там за занавесочкой! Он бы запихнул ему обратно в глотку и насмешливый вид, и дурацкую ухмылку! Черт, как же его это разозлило. А ведь он обещал жене не заводиться. А ну, быстро. Успокоиться. Подумать. Попытаться… Во всяком случае, если бы этот старый маразматик был папашей его коллеги-ресторатора и приходил бы выпить на террасу к нему, а не к сыну, наверное, его бы тоже распирало желание по-дурацки ухмыльнуться. Подначки ради.

Ну да… по сути, так бы оно и было. Он почувствовал, что успокаивается. Странным образом эта мысль его приободрила.

Но не успел он ступить на порог ресторана, как получил прямо в физиономию взгляд жены, брошенный из глубины зала. И снова почувствовал себя ничтожеством. Никаких семейных сцен в общественных местах и тем более на площади, Ролан, мы же с тобой договорились. Конечно, но как ты не понимаешь, Мирей, отец нарочно меня провоцирует… Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Мирей отвернулась, не сказав ни слова. Какая разница, он и так уже знал, что она думает. Что если бы старый Фердинанд прямо в эту секунду скончался там от сердечного приступа – или нет, лучше от лопнувшей аневризмы! – то каким огромным облегчением это бы стало.

А поскольку ему, то есть Ролану, не очень понравилось, что у его жены в голове такие мысли, он предпочел переключиться на что-нибудь другое.

Вот, надо бы подмести. Его это отвлечет.

В это время Фердинанд, который знать не желал, в какое состояние вогнал сына – и рикошетом сноху, – направлялся к своей машине, забыв на этот раз прихрамывать. Но он же торопился. И дождь грозил зарядить не на шутку.

5

Мюриэль ищет комнату и работу

В очередной раз Мюриэль только зря время потратила и желала, чтобы этот вонючий мерзавец – агент по недвижимости получил свое. Тем более что ей пришлось смыться с занятий ради этой встречи. Не говоря уже о том марафете, который она навела по такому случаю: костюм с узкой юбкой, высокие каблуки…

Обычно она такое не носила. В последнее время она слегка поправилась, и юбка врезалась в талию, а туфли натерли ноги. К тому же левая лодыжка немного распухла после того, как она споткнулась о палку, которую тот старикан на террасе в кафе специально сунул ей под ноги. Короче, настроение было хуже некуда. Агент вяло отбивался в ответ на упреки: Вы должны понять, все не так просто, у владельцев семь пятниц на неделе, в таких условиях крутимся как можем, чтобы выполнять свои обязательства. А в вашем случае – да, разумеется, нам следовало позвонить и предупредить об отказе, вы правы, но у нас столько дел, времени совсем не хватает. Она смотрела в сторону, пока он молол языком, что дало ей время успокоиться и удержаться от того, чтобы запустить ему в морду его же досье.

Перед уходом она нашла в себе силы улыбнуться, пожать ему руку и попросить позвонить, как только он что-нибудь подыщет. И чтобы удостовериться, что в его куриных мозгах хоть что-то осело, она повторила весь список: комната, с мебелью или без, с душем и туалетом, пусть смежными, это не важно, в деревушке или неподалеку и, конечно, недорого. И еще: это очень срочно, в конце месяца она окажется на улице, если ничего не найдется. Он сказал: Я постараюсь, мадмуазель, можете на меня положиться. Выходя, она довольно громко хлопнула стеклянной дверью, тут же обернулась, поднеся руку к губам и округлив глаза с видом: Ой, простите, я не нарочно. В ответ он сделал вид, мол, ничего страшного, мы привычные, и помахал ей рукой, одновременно подмигнув. Ее замутило.

Часы на мэрии показывали четыре. Ей оставалось еще три четверти часа до другой важной встречи этого дня. Порывшись в сумке, она нашла завалившуюся за подкладку монету – на кофе, – зашла в «Бар на площади» и устроилась у стойки. Почти сразу к ней присоединилась Луиза. Они расхохотались, обнаружив, что обе одинаково вырядились. В школе они видели друг друга только в джинсах и кроссовках. А Луиза еще и накрасилась. На взгляд Мюриэль, теперь она смахивала на шлюху, но зачем это говорить? Только обидишь, а девчонка она неплохая. Они выпили кофе и так издергались, что без двадцати пять перешли через площадь и зашли в ресторан. Дети только вернулись из школы и устроились за столом, чтобы сделать домашние задания и перекусить. Увидев двух входящих девушек, Людо так впечатлился, что перестал жевать. Их гордая поступь, размер грудей – совершенно невероятный, – пьянящий аромат духов, который ударял в голову, алые губы Луизы – он такого в жизни не видел… Мирей заметила его волнение, сделала ему знак не отвлекаться от уроков и, указав девушкам на места в сторонке, предложила им кофе. Они не посмели отказаться. Хотя это была уже пятая чашка за день и им грозил нервный срыв, изжога, дрожь в руках, бессонница и так далее. Особенно Мюриэль. Последнее время ее преследовали все эти симптомы зараз. И до такой степени, что она уже подумывала совсем отказаться от кофе и перейти на чай. Что ж, значит, не сегодня.

А Мирей принялась задавать им вопросы. Нет, раньше они никогда в ресторане не работали. Но им очень-очень хотелось. Да, им обеим девятнадцать лет, и они учатся на втором курсе школы медсестер. И очень этим довольны. Да-да, у них есть туфли без каблука, конечно, так намного удобней работать и быстро ходить, не рискуя подвернуть ногу. Ну конечно, им нужно подзаработать, а то к концу месяца иногда не на что и пожрать купить… Ну, в общем, поджимает, да. Мирей не стала докапываться дальше, просто сказала: О’кей. Они переглянулись, не уверенные, что правильно поняли: о’кей – это значит, что их наняли или нет. Но Мирей сразу же начала объяснять, что именно они должны будут делать, во сколько приходить, и лучше бы они особо не душились, это портит вкус блюд, как вообще здесь все устроено, и сомнения их оставили. Правда, это всего на один день, но все равно здорово. К тому же в здешних местах, кроме весны и лета, когда идет жатва и сбор винограда, подработку найти трудно. А тут, если все пройдет гладко, может, еще случай подвернется. Свадьбы, похороны холостяцкой жизни, дни рождения, уходы на пенсию – что-нибудь в этом роде.

Они пожали друг другу руки. И под по-прежнему завороженным взглядом Людо Мюриэль и Луиза вышли из ресторана. Прихрамывая – от новых туфель такое бывает, а еще чаще от высоких каблуков. Они дождались, пока перейдут рыночную площадь, прежде чем снять обувь, и побежали босиком по улице, по почти ледяному тротуару, крича от радости: они нашли свою первую работу.

6

Родители работают, дети катаются на велосипеде

Суббота.

На обед Мирей приготовила детям бутерброды. Вечером – знаменитый банкет охотников. Ей пришлось нанять четырех дополнительных работников. Мюриэль и Луиза на подачу, и двух парней на кухню. Все студенты. Это дешевле, чем нанимать профессионалов. Неудобство в том, что они никогда раньше не работали в ресторанном бизнесе, придется все им объяснять. А значит, терять время. Обстановка скорей напряженная. Ролан мечется повсюду, лается на всех как собака, постоянно выходит из себя – матушкины гены, наверное. Оба парня с трудом его выносят. И стараются как можно чаще устраивать перерывы. Ким, наиболее симпатичный из двоих, объясняет девочкам: это чтобы не сорваться. Мюриэль и Луиза выбегают к ним на улицу выкурить сигаретку и переброситься парой шуток. С клиентами им скорее повезло: в зале относительно спокойно. Мирей, хозяйка, следит за каждым их шагом, это действует на нервы, но, вообще-то, она не вредная, так что порядок.

Все утро Людо и Малыш Лю сидели в квартире на втором этаже. Играли, потом делали домашние задания, как им велела Мирей. К полудню они проголодались. Помчались наперегонки вниз по лестнице, поспорив, кто первый добежит до кухни. Выиграл Людо. Понятно, он же старше. Но, заметив отца у кухонных плит, с пылающими щеками и покрытой каплями пота шеей, он сдержал победный вопль. Как и Малыш Лю позади свои возмущенные протесты. Слишком поздно. Их выдал грохот шагов. Ролан с выпученными глазами обернулся с криком: Вон отсюда! Нашли время мне мешать! В панике они развернулись и кинулись обратно через большой зал. Мирей удалось остановить их. Она сразу заметила, что Малыш Лю еле сдерживает слезы, но времени мало, она прикинулась, что ничего не видит, и протянула им бутерброды, проговаривая весь список наставлений. Во-первых, ступайте есть на улицу, чтобы нигде не наставить пятен, не рассыпать крошек и ничего не испачкать, давайте аккуратней, ладно? Да, папа немного нервный, но вы должны понимать, что, когда банкет, он всегда такой. Столько хлопот и такая ответственность. Поэтому сегодня, дети, ведите себя хорошо и разберитесь сами, как большие. Погода хорошая, ну, дождь перестал – уже хорошо, так что можете играть на улице весь день. Понятно? Оба кивнули и ответили: Да, мам. Она сунула им куртки и открыла дверь, чтобы они убрались, и как можно быстрее, пожалуйста.

Они съели бутерброды, усевшись на ступеньках крыльца. Не говоря ни слова. Потом поразмыслили над дальнейшими планами: классики, покидать мячик, салки, раз-два-три-замри? Ничто особо не привлекало. Тогда пошли в гараж за велосипедами. Но кататься им разрешалось только на заднем дворе ресторана, а это тоже не очень-то интересно. Родители всегда говорили, что на улицу вылезать нельзя, потому что они еще слишком маленькие, а там машины и это опасно. Что до Малыша Лю, Людо был согласен. Тот действительно совсем кроха, только поступил в подготовительный и кататься умеет только на трехколесном! Но он-то сам уже второклассник и с отпадным велосипедом-вездеходом – какой же он маленький, даже смешно!

И все же они четверть часа покатались по кругу, а потом бросили. И по-настоящему заскучали.

Но ненадолго. Потому что у Людо появилась идея. Он нашел в гараже веревку, привязал ее одним концом к багажнику своего велосипеда, а другим – к рулю трехколесника Малыша Лю. Наклонившись всем телом вперед, надавил ногой на педаль и, выждав момент, тронулся с места.

Полчаса спустя они проехали всего два километра.

И уже устали. Вначале все шло нормально. Малыш Лю немного помогал Людо, нажимая на свои педали. Но с какого-то момента он бросил это занятие и просто позволял себя катить. Голова у него все время была повернута назад: он следил за дорогой. Его делом было предупредить, если он услышит, как их со спины догоняет машина. И он отнесся к заданию со всей серьезностью. Людо, со своей стороны, тоже следил, естественно, за встречными машинами. Если одна из них приближалась, они быстренько сворачивали на обочину, заталкивали велосипед и трехколесник в густую траву, а сами прятались в кювете, ожидая, пока автомобиль проедет. Они так делали из опасения, что кто-нибудь их узнает и завернет предупредить родителей. Но все эти остановки отнимали массу времени. К тому же сегодня суббота, рыночный день, так что движение довольно оживленное. За поворотом Малыш Лю не видит дороги, но слышит, как что-то движется. Он кричит Людо: Машина! Они прячут велосипеды в траву, присаживаются в кювете и вытягивают шеи, чтобы посмотреть, как проедет очередной автомобиль. Но на этот раз катится вовсе не машина. Это дама, которая продает на рынке овощи и мед. Они не знают здесь никого другого, кто разъезжал бы на повозке, в которую впряжен осел.

Она остановилась рядом с ними. Берта, ее собака, сбежала в кювет и обнюхала их.

– Вы, детки, улиток собираете?

– Нет-нет. Мы отдыхаем, вот и все.

– А, ну хорошо. А куда потом направитесь?

– К дедушке Фердинанду.

– Вот он удивится, когда вас увидит, верно? Знаете, дотуда еще два километра.

– Не важно.

– А как вам понравится проехаться на повозке?

Им еще как понравится. Она подходит к ослу.

– Дорогой мой Корнелиус. Не согласишься ли ты сопроводить этих молодых людей к их дедушке?

Малыш Лю и Людо смущенно смеются. Марселина шепчет им: Никогда не знаешь, согласится он или нет. Потом роется в кармане и сует каждому по куску морковки. Они вытягивают ладони. Ослик очень аккуратно берет их, хрупает и качает головой.

– О! Я так рада, что ты согласен. Спасибо, дорогой Корнелиус.

Одураченные дети переглядываются. Они и не знали, что ослики так хорошо понимают все слова.

7

Два Лю на ферме

Фердинанд звонит:

– Алло, Мирей? Так-так… ты уверена, что сегодня ничего не теряла? Нет, это не загадка. Ладно, объясню. Людовик и Люсьен только что прибыли на ферму вместе со своими велосипедами, с ними все в порядке, я собираюсь приготовить им что-нибудь вкусненькое, может блины…

Он отводит трубку от уха, пережидая вопли.

Потом…

На велосипедах, да-да…

Соседка, мадам Марселина, обнаружила их на дороге, возвращаясь с рынка…

Немного устали, и все…

Разумеется, я им всыпал! И они обещали, что больше никогда не будут. Я могу привезти их после того, как покормлю, но…

Банкет ведь поздно закончится, так?

В час ночи…

В два? Бедные мои дети, как вы только живы будете.

Я бы на твоем месте…

Но это же нормально, что ты всполошилась, Мирей. Я понимаю.

Ты права, я тоже думаю, что так лучше.

Хорошо, Мирей.

Не беспокойся, мы разберемся.

Тогда до завтра.

Да, после обеда.

Доброго вечера.

Он повесил трубку, и оба Лю повисли у него на шее, а потом запрыгали повсюду, как два козленка. Маленький Шамало совсем перепугался. И убежал прятаться под кровать. Им долго пришлось его оттуда извлекать.

И все, что оставалось от жареной курицы, тоже.

Фердинанду пришлось внести изменения в обеденное меню.

Все единодушно проголосовали за спагетти.

8

Два Лю смеются под одеялом

Фердинанд устроил мальчиков на кровати в спальне рядом с собственной. Раньше это была спальня Генриетты. Но с тех пор он там все поменял: постельные принадлежности, обои и даже интерьер. Раз уж Ролан обожал коллекцию фарфоровых безделушек его матери, Фердинанд ему ее подарил. А на ее месте развесил и разложил поделки Людовика и Люсьена начиная с детского сада. Рисунки, картинки, бусы из раскрашенных макарон, фигурки из соленого теста, рулоны туалетной бумаги с изображениями Деда Мороза и так далее.

Получилось куда красивее.

Он оставил дверь в соседнюю спальню открытой на случай, если дети ночью проснутся.

Людо, уставший после велосипедной прогулки, уснул первым. Малыш Лю лежал рядом с открытыми глазами. Он прижимал к себе малыша Шамало. В конце концов он ткнул локтем брата и, думая, что шепчет, заговорил в полный голос:

– Ты спишь?

– Ммм.

– Знаешь, Людо, я так думаю, что точно не люблю папу, совсем. А ты?

– Ну да, я тоже.

– А.

После паузы Людо добавляет:

– Он отстой.

– Это же грубое слово, да?

– Ага.

– А.

Малыш Лю в восторге.

– А что оно значит?

– Что он никуда не годится.

– Тогда точно, так и есть: папа полный отстой!

Они забираются под одеяло, чтобы прыснуть со смеху. А малыш Шамало пользуется этим, чтобы сбежать.

Из своей спальни Фердинанд все слышал. И не посмел вмешаться.

С одной стороны, он думает, что должен бы. А с другой…

Он же мог и не слышать, так что он улыбается. Говорит себе, что теперешние дети очень дерзкие. Но он уже не помнит, что сам думал в их возрасте. Если бы вспомнил, было бы интересно сравнить. Он пытается. Ничего не всплывает. Малыш Шамало прижимается к нему. В конце концов Фердинанд засыпает под мурлыканье в ухе. Это не располагает к размышлениям.

9

Мирей сыта по горло

Организаторы банкета предоставили список гостей-добровольцев, которые останутся трезвыми. Тех, кто в конце вечера развезет своих набравшихся приятелей или супругов. Но, как и всякий раз, некоторые не устояли. Как минимум два водителя отпали. Мирей их засекла. Уже почти два ночи, а вечеринка все набирала обороты, и у нее очень болели ноги. Она представила себе тот момент, когда в силу нехватки личного состава ей придется самой развозить гостей по домам. Перспектива не радовала. Всегда есть риск нарваться на типа, у которого от потребленного алкоголя совсем сдали тормоза, так что он полезет обниматься, одной рукой лапая ее за грудь, а другой пытаясь расстегнуть ширинку, или на того, кто облюет все сиденья в машине. Нет, перспектива не возбуждала. Она глянула на Ролана. Он тоже не слишком ее возбуждал. Чтобы не сказать, совсем не… Он закончил свою работу на кухне и вот уже час как присел за один из столов. Он много пьет и очень громко смеется. Ровно то, чего она не выносит. На ее взгляд, это вульгарно и неуместно, когда хозяин ресторана не держит дистанцию с клиентами. В сущности, ей трудно выносить любые его действия. Особенно с тех пор, как он растолстел. Вначале она думала, что это пройдет, что ей удастся преодолеть свое отвращение. Но его брюхо все росло. У нее было такое же перед тем, как она разродилась Людовиком. Или Люсьеном? Оба раза живот был одинаковый. И ей это было как ножом по сердцу. Видеть себя бесформенной и уродливой… Нет, это совсем не по ней. Пропадает всякое желание и либидо. На многие месяцы. И даже потом уже не было, как раньше.

Но ее удивляло, что ревновала она по-прежнему, как в те времена, когда еще была влюблена. Это ее идея – нанять в помощь Ролану на кухне парней, а не девиц. Чтобы лишний раз не искушать. Кто его знает. На кухне тесно, все время трешься друг о друга. И шумно тоже, нужно понимать по глазам, а это неизбежно вызывает чувство общности. И потом, вся атмосфера: жар от плиты, командная работа, – это так заводит. Всякое может случиться. Шеф-повар, который удаляется в конце вечера рука об руку с молоденькой помощницей по кухне, – такое бывает не только в романах или в кино! Так что не зря она нервничает, Мирей-то. Девять лет назад именно так с ней самой и произошло. Однажды вечером она подрабатывала в ресторане, где трудился Ролан.

Знает она эти истории. На собственном опыте.

А пока она совершенно не жалеет, что наняла этих двух девиц. Никаких нареканий. Обе учатся в школе для медсестер. Это подразумевает организованность, и к тому же их наверняка учили сохранять хладнокровие в самых разных ситуациях. Например, когда чья-то рука хватает тебя за задницу. Браво! Пришлось это на Луизу, но разрулила ситуацию Мюриэль, которая покрупнее. Она воздвиглась перед тем типом, с размаху влепила ему по морде и с улыбочкой поинтересовалась, понравилось ли мсье обслуживание и не желает ли он чего-нибудь еще. Люди вокруг зааплодировали, и вечер покатился дальше без других осложнений. Редкий случай.

Мирей скучает. Сейчас зайдет на кухню – проверить, вымыли парни плиту и приступили ли уже к посуде. Хоть от этого она будет избавлена завтра утром, в воскресенье. Она толкнула дверь. Ким и Адриен сидят на ящиках и допивают вино, оставшееся в гостевых бокалах. Начали они уже явно не сейчас и покатываются со смеху. Увидев входящую Мирей, они не смутились и пригласили ее присоединиться. Первой ее мыслью было наорать. Но сейчас уже два ночи. Они вкалывали по одиннадцать часов, так что…

Она возвращается в зал, делает знак девочкам зайти на кухню, достает бутылку шампанского из холодильника, с хлопком открывает пробку.

– Ладно, уже поздно, и дождь идет, я вас всех развезу по домам. Спасибо. Вы пахали, как звери.

Они подняли стаканы.

– За ваше здоровье!

И парни решают проявить остроумие:

– Чтоб как масло коровье!

Вот так вот. От спиртного глупеют. Во всяком случае, эта мысль мелькает одновременно у троих лиц противоположного пола. Но ведь они еще не выпили.

10

Крыша потекла

Гроза началась около двух ночи. Сильный ветер, ливень потоком. В своем крошечном домишке Марселина не спит. Она всю ночь двигала мебель, подставляла тазы и ведра под протечки и бегала наружу их выливать. Утомительно.

А теперь ей нужно определить размах бедствия.

Она достает лестницу из закутка для кур, тащит ее к дому, прислоняет к фасаду, отступает на несколько шагов посмотреть, правильно ли она стоит, несколько раз переставляет. Двадцать сантиметров вправо, десять сантиметров влево, проверяет, крепко ли держится. Все это, спотыкаясь в грязи. Уже собравшись поставить ногу на первую ступеньку, говорит себе, что в юбке ей будет неудобно. Возвращается внутрь, берет брюки с полки и в этот момент замечает, что вся одежда промокла. Протечка, которой она не заметила. Точнехонько над шкафом.

У лестницы она заколебалась. Принялась что-то нервно напевать, набираясь мужества. Поставила одну ногу, потом вторую, остановилась перевести дыхание, стараясь не глядеть на землю. Она еще и до середины не добралась, а ноги уже дрожат. Пустота притягивает ее. Она смотрит вверх, видит собирающиеся тучи. Дождь сейчас опять зарядит. Она поднимается, уже не останавливаясь. С закрытыми глазами. Добравшись до верха, она открывает их и видит, в каком состоянии кровля.

Начался дождь, холодный и частый. Марселина натянула плащ и набила карманы всеми полиэтиленовыми пакетами, которые только смогла найти. Снова полезла по лестнице. На этот раз без колебаний. Она безуспешно пытается заткнуть дыры между черепицами свернутыми в комок пакетами. Вполне осознавая смехотворность такого ремонта. Но на данный момент других идей у нее нет.

Поглощенная спасением дома, она не услышала ни лая собаки, ни криков детей.

– Мадам! Мадам Марселина!

Людо и Малыш Лю выкрикивают ее имя так громко, как только могут. Чуть в отдалении Фердинанд, остановившись и оглядев крышу, с сожалением оценивает размах беды. Собака жмется к его ногам и подсовывает голову под ладонь, чтобы ее погладили. Наверху у Марселины иссякли полиэтиленовые пакеты, и она начинает спускаться. Наконец она замечает детей у подножия лестницы, их лица подняты к ней и блестят от дождя. Они смеются и танцуют в лужах, как два маленьких веселых домовых в непромокаемых плащах, которые им слишком велики.

– Мы-принесли-морковку-для-дорогого-Корнелиуса, а еще-яблоки…

Она не осмеливается глянуть на Фердинанда. И не только из-за головокружения. Она не хочет, чтобы он прочел по ее лицу, в какой она растерянности. И еще она думает: это даже к лучшему, что дождь усилился. Никто не увидит слез и не услышит всхлипываний. Укрытый под навесом, Корнелиус берет морковь и яблоки, протянутые детьми, и кивает.

– Ты рад нас видеть, Корнелиус? Ты же любишь морковку, скажи? А в следующий раз можно будет залезть в повозку?

Малыш Лю горд тем, что доказал Фердинанду: ослик все понимает.

– Видишь? А ты нам не верил!

Людо покачивает головой с понимающим видом, оглядываясь на двух стариков. Это как с Дедом Морозом. Он тоже прикидывается, ради младшего брата. Такова привилегия старшего. Или неудобство…

Фердинанд помогает Марселине уложить брезент на крышу. Когда они заканчивают, он говорит, что она должна немедленно позвонить кровельщику, чтобы он срочно приехал. Она смотрит в сторону. Фердинанд не настаивает. После короткой заминки он добавляет, что, если она хочет сложить пока что вещи у него, нет проблем. Она размышляет, заходит в дом, выходит через несколько минут, неся в руках какой-то объемистый предмет, укутанный в одеяло. Аккуратно укладывает его на заднее сиденье машины. Такими движениями, как если бы укладывала ребенка. Детям становится любопытно. Она говорит им, что это виолончель. Она хрупкая и не любит сырости. Как человек, она может простудиться, если слишком много времени останется под протечками. Поэтому она доверяет ее им – пока не починит крышу.

11

Фердинанд отвозит детей

В машине Малыш Лю спросил, почему она такая грустная, эта дама с осликом. А Людо ответил, что это из-за грозы, крышу ее дома снесло, такая она была прогнившая. А еще теперь она точно умрет от холода, эта мадам Марселина. Они промолчали всю дорогу. Приехав на ферму, они обошли все пустые комнаты, чтобы найти самый лучший уголок, где поставить инструмент. Они хорошо усвоили указания. Не слишком близко к теплу. Но и не слишком далеко. Все еще в поиске, дети спросили Фердинанда, почему он не пригласит Марселину пожить у него. Дом большой, места полно, и крыша не течет, как у нее. Он со смехом ответил, что недостаточно с нею знаком, чтобы сделать подобное предложение. Но почему? Он объяснил, что, вообще-то, в одном доме живут обычно члены одной семьи, а посторонние – редко. Почему? В чужом доме всегда чувствуешь себя немного неуютно, у всех свои вкусы и привычки. Почему? Тогда он просто ответил: Потому что это так. Людо пробурчал: «Потому что» – не ответ. И хотя Фердинанд был с ним согласен, другого аргумента у него не нашлось, и он предпочел оставить все как есть. Как если бы у него были другие дела, кроме как размышлять над подобными пустяками.

Наконец они нашли идеальное место и положили все еще замотанный инструмент на стол. Потом сняли одеяло, чтобы посмотреть, что под ним, но там был еще футляр, и они не посмели его открыть. В следующий раз они попросят Марселину поиграть для них на такой большой скрипке, сказал Малыш Лю. Фердинанд и Людо улыбнулись. После обеда Фердинанд повез детей домой.

Когда они приехали, Мирей мыла пол на ресторанной кухне. Она закричала им не ходить по мокрому, и им пришлось ждать, когда она закончит, чтобы подойти поцеловаться. Потом она предупредила, что Ролан еще спит. Поэтому некоторое время им нельзя подниматься наверх и играть в своей комнате. Фердинанда это вывело из себя, но он ничем этого не выдал, только пробормотал сквозь зубы: Ну что за козел… А Мирей сделала вид, что ничего не слышала. Предложила ему кофе. Он смотрел на улицу. Ветер опять поднялся, и дождь лил как из ведра. Он отказался, сказав, что спешит. Расцеловав Людо и Малыша Лю, он отбыл. Едва закрылась дверь, Мирей повернулась к Людо:

– Нам с тобой надо поговорить.

Он так и знал, что рано или поздно поездка на велосипеде, да еще с маленьким Люсьеном на привязи, даром ему не пройдет. Ну и правильно, идея была его, и он уже большой. Но до того, как она успела разогнаться, он с самым невинным видом спросил:

– Кстати, мам, а на той неделе у нас еще одного банкета не будет?

– Нет, а что?

– Да просто хотел узнать.

Зато Малыш Лю высказал свое разочарование без всяких обиняков:

– Ну вот. Ужасно жаль.

Что взвинтило Мирей еще больше.

И Людо получил мощную головомойку.

12

Людо предпочитает головомойки от Мирей

По мне, так пусть это долго и пусть она говорит злые слова – она довольно строгая, моя мать, – ну вот, все равно лучше, когда нас ругает она, а не Ролан. Он всякий раз норовит шлепнуть или пощечину дать. Не нравится мне его лицо, когда он злится и глаза становятся, как у снулой рыбы. Он сразу краснеет, а голос делается такой визгливый, прямо бабий, когда он кричит. Когда он заводится, нужно держаться ближе к двери, тогда, если он руку поднимет, можно удрать. Он никогда не гонится за нами по лестнице, особенно теперь, когда растолстел, он сразу устает и начинает дышать очень сильно, как бык. Однажды он умрет от сердечного приступа, я так думаю. Во всяком случае, если он попробует нас поймать. Мама ему не даст, это точно. На нее он руку не смеет поднять, слишком боится, что она уйдет и больше никогда не вернется. И все равно он каждый раз говорит, что про воспитание только его мать все правильно понимала. Ее звали Генриетта, его мать, – странное имя. А мама ему объясняет, что ненавидит людей, которые бьют детей. Ей кажется, это ужасно, и напоминает ее родителей. Они ее все время били, когда она была маленькой. Однажды даже пришли полицейские, забрали ее и отвели жить к дяде Ги и тете Габи. Те были к ней добры. У них не было детей, и они ее совсем забаловали. Она всем говорит, что они и есть ее настоящие родители, хотя это неправда.

Когда мама нас ругает, все просто. Нужно только делать вид, что ты согласен со всем, что она говорит, даже если она тебя пилит битый час, а под конец нужно заплакать настоящими слезами, обнять ее и сказать, что все понял и больше не будешь, и кончено дело. Потом в виде исключения получаешь стакан кока-колы или пакетик чипсов до ужина. Один раз Малышу Лю досталось даже эскимо в добавку. Она очень разозлилась на Ролана и заорала ему прямо в ухо, что это из-за него у нее появились дети, а из-за детей груди стали обвислыми и некрасивыми. Если б она осталась одна, никаких детей у нее не было б, а она сама по-прежнему была бы красивой. Малыш Лю стоял за дверью, он все слышал и разревелся, как младенец. Она его увидела и тоже заплакала, еще громче, чем он. А потом обняла его и сказала, что все это неправда. Что она совсем не думает то, что сказала. Просто хотела уесть папу.

Может, так оно и было.

Но насчет грудей, мне кажется, она права. Они все же немного обвислые. Во всяком случае, на этот раз мы оба получили по эскимо, и Малыш Лю, и я.

И если по-честному, мне это жутко нравится.

13

Фердинанда одолевает сомнение

Проезжая мимо поворота, который вел к Марселине, Фердинанд притормозил. Но не остановился. Он подумал, что, в конце концов, ей могут не понравиться столь частые визиты. Она даже может вообразить, что он лезет в ее дела. А это совсем не в его духе. И он вернулся к себе. Дождь лил как из ведра, и делать ничего не хотелось, разве что устроиться у печки и выпить стаканчик горячего красного вина. Подумал было включить телевизор, но заглянул в программу, и охота пропала. Только нудные сериалы; придется придумать что-то еще, чем себя занять. Он поднялся на второй этаж. При виде разбросанных по полу игрушек и кровати, в которой спали дети, у него слегка защемило сердце. Как раз сейчас, наверное, они получают нагоняй от матери. Ну и правильно, только бы она не была слишком строга с ними – вот все, на что он мог надеяться. Он все прибрал и застелил постель. Потом принялся искать маленького Шамало, но того нигде не было. Наверное, вышел пройтись. Учитывая, что небеса прохудились, он должен был скоро появиться. Эта киска не любила воду.

Спускаясь, он завернул в комнату, где дети пристроили виолончель, приподнял одеяло, в которое она была обернута и, как и дети раньше, не посмел открыть футляр, чтобы посмотреть, что внутри.

Оказавшись наконец на кухне, он принялся ходить кругами.

Из головы не выходил разгром, который гроза учинила у соседки: дырки в кровле, протечки на потолке, холод и сырость, воцарившиеся в доме. От одной мысли его пробирал озноб. Он старательно пытался отвлечься: послушал радио, порешал кроссворд, полистал каталог. Но мысли постоянно возвращались к одному и тому же. Начиная раздумывать над вопросом кроссворда, он подымал глаза к потолку и невольно видел протечки. Слушать радио было еще хуже. Там только и говорили, что о рекордном уровне осадков и понижающейся температуре. И деваться было некуда. Тогда он погрузился в изучение каталога всяких поделок. Последние страницы, его любимые, были отведены под всякие изобретения. Вроде Конкурса Лепина[2], только не так гламурно. Специальный набор для сметания крошек, выдвигающаяся стойка для банок, устройство для подтягивания носков без нагибания или овощечистка для левшей. Он почти соблазнился волшебной губкой, чистящей все от пола до потолка и по очень скромной цене. Но побоялся разочароваться. Пусть кажется, что такое может сработать. А потому лучше тщательно заполнить бланк заказа, но не отсылать его. Что он и проделал в очередной раз.

В конце дня он разогрел остатки вчерашних спагетти, посмотрел новости по телевизору, потом, попереключав некоторое время программы, напал на вестерн. Только сейчас он его не увлек. Героиня была красива, но после трех дней скачки по пустыне, преследуемая плохими парнями, не пивши, не евши и не мывшись, она по-прежнему выглядела так, словно только что вышла от парикмахера, при идеальным макияже и в лишь чуть помятой одежде. Обычно его это не смущало, но сегодня показалось перебором.

Он выключил телевизор, поглядел в окно на проливной дождь.

Кот не вернулся. Фердинанд чувствовал себя одиноким, подавленным и отправился спать.

Но не сомкнул глаз.

Мозг кипел, чувства смешались. Печаль, стыд, гнев, ощущение вины… Он злился на себя, на свою холодность, на недостаточную человечность, находил себе оправдания, но они ему не нравились. Тогда, несмотря на то что кот вернулся и уже мурлыкал ему в ухо, что обычно действовало как мощнейшее снотворное, он серьезно задумался. Задал себе все вопросы: «если», «где», «что», «как», не забыв «почему». И ответы показались ему очевидными. Но это было слишком просто, и он засомневался. Устав от всех этих блужданий по кругу, он нашел выход: завтра он посоветуется с Ги и Габи, его лучшими друзьями, так будет разумнее всего. В последний миг, перед тем как соскользнуть в сон, по привычке спросил себя, а что бы на это сказала его почившая Генриетта. И тогда все предстало перед ним ясным как день. Было полшестого утра. Ему еще надо было переделать кучу дел и разобраться с массой чувств. Но главное, он должен был обмозговать свое решение. Не беспокоя Шамало, он встал, сварил себе кофе и принялся размышлять, ожидая, когда наступит приличное время для визита.

14

Фердинанд учит речь

Оказавшись перед дверью Марселины, Фердинанд не осмеливается постучать. Он повторяет в голове то, что собирается сказать. Найти правильный тон. Точные слова. Это непросто. Ну… Здравствуйте, мадам Марселина. Это опять я, Фердинанд. Я пришел сказать, что размышлял всю ночь, и так крутил, и этак, все взвесил, разложил, разжевал, и, говоря откровенно, напрямую, без всяких там околичностей, вы не можете больше оставаться в этом доме. Учитывая, в каком он состоянии, это просто опасно. Балки слишком прогнили, кровля может обрушиться в любой момент. Вы должны уехать отсюда, и срочно. Как вы знаете, я живу один на ферме с тех пор, как дети уехали, скоро уже два месяца будет. Там полно пустых комнат, с отдельным входом, и все современные удобства. Еще совсем недавно нас там было три семьи, знаете, три поколения. И никто никому не мешал. Ну вот. Простое дело: вы можете там устроиться прямо сегодня, и оставайтесь до конца ремонта, всю зиму и весну, если прикинуть. А еще, если пожелаете, в стойле есть место для вашего осла, и курятник для кур, и…

Он постучал.

Собака залаяла, а откуда-то из глубины раздался еле слышный голос Марселины, приглашающий войти.

Она сидит на стуле, одуревшая и дрожащая, а ее кот со слипшейся шерстью лежит комком у нее на коленях.

– Он вернулся. Мне кажется, он поранился.

– Позволите, я гляну?

– Да, пожалуйста.

Фердинанд ощупывает кота. Собака тревожится, пытается ему помешать, просовывает морду под ладонь, стараясь ее отстранить, скуля, умоляет остановиться. Он ее гладит. И успокаивающим тоном говорит, что вроде бы ничего не сломано, но он наверняка с кем-то сцепился, этот котяра, вон, вся шкура в струпьях. Через два-три дня будет на ногах, не беспокойтесь. Кошки, они живучие. Марселина вздыхает. Прикусывает губу, чтобы не заплакать.

Пауза. Потом Фердинанд помогает ей встать со стула, накидывает ей на плечи свой плащ.

– Ну же, нельзя здесь оставаться, мадам Марселина.

Он берет кота на руки и первым выходит из дома, она идет следом. И собака тоже.

15

Приглашение

Марселина спит в кресле, кот свернулся клубком у нее на коленях. А собака лежит у ног. Все уже согрелись. Фердинанд пользуется моментом, чтобы вернуться в домик, спасти от воды то, что еще можно, и накрыть остальное брезентом. Когда он приезжает обратно, Марселина все еще спит. Он вешает сушиться одежду, которую нашел в шкафу. И опять отбывает вместе с собакой, на этот раз покормить осла и кур.

Наступила ночь. Он возвращается, подбрасывает дров в печку, ставит разогреваться суп. Маленький Шамало, решив, что пришло время перекусить, тут же объявляется. И сталкивается нос к носу с собакой. В него словно ударяет заряд тока. Шерсть встает дыбом, зрачки расширяются, он выгибает спину, прыгает, плюется, как бесноватый, и наконец во весь дух удирает прятаться. Но через некоторое время любопытство берет верх. Он пробирается обратно поглядеть на новоприбывших. Старый котяра спит, так что с этой стороны опасности пока нет. Зато собака на него смотрит, прижав уши и виляя хвостом! Что бы это значило? Он сам так делает, когда очень нервничает. Но у нее вроде бы довольный вид. Можно даже подумать, что она не прочь поиграть. Он впервые встретился с собакой. Естественно, он не знает, как себя вести.

Фердинанд уходит: пусть сами разбираются. Спускается в подвал за бутылкой вина, накрывает на стол, жует корочку хлеба, чтобы заглушить голод. Суп все еще греется на краю печки. Проходя мимо, он приподнимает крышку, проверяя, как он там. Пробует. На вкус чуть густоват; он добавляет воды. Перемешивает. Смотрит на часы. Уже больше трех часов Марселина и кот спят не шелохнувшись. Это начинает тревожить. Он подходит, наклоняется, прислушивается к дыханию обоих. Она тихонько похрапывает, кот тоже. Он успокаивается. Именно в эту секунду она открывает глаза, видит его, склонившегося над ней, испускает крик. Фердинанд и кот подскакивают, собака лает, котенок убегает.

Она оглядывается вокруг, совершенно потерянная:

– Что случилось?.. Ничего не понимаю…

– Гроза… Крыша…

– Она обрушилась, так ведь?

– Нет-нет, только протекла. Но очень, очень сильно.

Она встает, держа старого кота на руках.

– Корнелиус!

– Я съездил его покормил. И кур тоже. Все хорошо.

– Вы уверены, что…

– Да-да.

Он наливает тарелку супа, приглашает ее присесть, ставит тарелку перед ней. Предлагает стаканчик вина. Она не смеет отказаться. После двух глотков на щеках у нее появляется румянец и ей почти удается улыбнуться. Они говорят о том о сем, ни о чем особенном – сейчас ей лучше не слишком задумываться, просто отдохнуть.

Поев, она благодарит его за помощь, за любезность, за то, что покормил осла и кур, пока она спала, какое приятное и деликатное внимание, и потом это приглашение на ужин, теперь ей намного лучше, но уже поздно, и ей пора возвращаться домой. Она встает, натягивает свой плащ, собирает вещи, которые он недавно развесил на просушку. Фердинанд в смятении. Он надеялся, что она сама поймет его идею с приглашением и говорить не придется. Не получилось. Теперь он должен изъясняться, подыскивать правильные слова. Чтобы выиграть время, он спрашивает, не хочет ли она, прежде чем уйти, осмотреть дом. Она из вежливости говорит: Да, конечно. Они проходят по комнатам, так и оставшимся пустыми после переезда сына, снохи и внуков. Потом поднимаются на второй этаж. Он все ждет вдохновения. Наконец начинает с туманного и замысловатого вступления, говоря об одной идее, которая не совсем его, потому что первыми ее высказали дети, короче – и тут он идет напролом, – раз уж в ее доме сейчас жить нельзя, а в его доме полно места, то вполне нормально предложить, а он, разумеется, будет только счастлив, если она согласится пожить здесь. У них очень логичное мышление, у моих Люлю, вы не находите? И кстати, вот как раз комната, где вы будете спать этой ночью. Кровать застелена. Осталось только лечь. А завтра, на свежую голову, вы сможете спокойно поразмыслить, как вам быть дальше. Доброй ночи, мадам Марселина. Да, и последнее. Утром вы предпочитаете чай или кофе?

– Чай.

– Как удачно, чай у меня есть.

Походя гладит по голове собаку и закрывает за собой дверь. Он доволен: ему удалось все сказать, и такое ощущение, что он даже был убедителен. Оказалось не так уж сложно. Ну, посмотрим, что она решит завтра.

А она долгое время так и стоит – в плаще, с котом на руках и собакой у ног. В мозгу словно короткое замыкание.

– Да, но… я не против, доброй ночи…

16

Чай на завтрак

– Две ложечки? Хорошо. А когда налью кипяток, на сколько оставить? Как это – на глаз? Значит, для средней крепости надо держать минут пять?.. Ладно, ладно. Ну что ж, спасибо за объяснение. А как Габи, прошел ее грипп?.. Вот дерьмо… Но как же… Я не знал, Мирей ничего мне не сказала… Хочешь, чтобы я с ней поговорил? Ладно. Ох, старина, вот беда. Слушай, если что-то понадобится, ну что угодно, сразу звони, да? Слышишь, Ги? Звони. Хоть в середине ночи. Иначе для чего нужны друзья. Поцелуй ее покрепче от меня. Я к вам сегодня же заеду. Лучше завтра? Хорошо, Ги. До завтра, мужик.

Фердинанд смотрит на часы. Семь. Еще темно. Он роется в буфете, наконец находит, что искал: большой заварочный чайник и чашку с блюдцем к нему. Генриетта выиграла их в лото. Или, может, в тире. Что тир, что лото – она не пропускала ни одного соревнования. Наверняка она и в тот раз нацелилась на главный приз – паровой обогреватель, но получила чайный сервиз. А сама пила кофе с цикорием. Он вымыл чашку под краном, протер, поставил на стол рядом с позолоченной металлической банкой с чаем. Ничего, выглядит неплохо.

Чайник на плите засвистел.

Он начал лить воду маленькими порциями в держатель фильтра для кофе. Опять подумал о разговоре. Известие о Габи. Какой удар. Твою мать, что за пакость. И потом, Ги останется совсем один. Может и не пережить. Они всегда были вместе. И тут вдруг на тебе… Сколько Фердинанд ни рылся в памяти, он больше не знал никого, кто так любил бы друг друга, как эти двое. Эта мысль его растрогала. Не то чтобы он завидовал. Сам бы он не перенес такой неразрывной связи. Но достаточно и того, что такое бывает.

Шум на лестнице сбил его с мысли. Первой появилась Берта, прижалась к его ногам, размахивая хвостом и высунутым языком, за ней маленький Шамало. Фердинанд поднимает его одной рукой, прижимает к себе, другой гладит собаку по голове. Эти двое вроде бы спелись, уже хорошо.

Он ставит перед Марселиной заварочный чайник, себе наливает кружку кофе. Оба пьют в молчании. Наконец он спрашивает, как прошла ночь. Очень хорошо, спасибо. А старому коту получше? Спит со вчерашнего дня, но совсем ничего не ел. Это нормально, он отсыпается. Хорошо бы так. А она уже подумала над… Немного. Он выжидает. Она не пользуется случаем поделиться с ним своим решением, значит, говорит он себе, пусть сама выберет момент, и меняет тему. Габриэль, она же знает ее, правда? Кто? Жена Ги, пара стариков-крестьян, как и он сам. Габи, да, конечно же, они подруги, всегда вместе ходят в библиотеку, но она не видела ее уже пару недель… Больше она не сможет туда ходить. Почему? Габи отходит. Это выражение… оно не очень понятное. Она отдает богу душу. Это значит… Да, ей уже недолго осталось. О!..

– Я завтра поеду ее повидать. Если вы…

– Да, пожалуйста.

– Ей будет приятно.

17

Марселина не понимает

После завтрака Марселина влезла в плащ и сапоги и ушла вместе с собакой. Обоим не терпелось увидеть свой дом. Уже издалека они услышали рев Корнелиуса. Едва они показались на повороте узкой дороги, ведущей к дому, как он поскакал к ним мелкой рысцой. Ему удалось открыть ограждение своего загона, и он, как обычно, отправился инспектировать огород в поисках чего-то съедобного, ничего не обнаружил и с громкими жалобными воплями вернулся во двор. Марселина долго его гладила, шептала на ухо ласковые слова, но и поругала немного тоже, когда обнаружила, что он потоптал капусту во время своей прогулки. Потом она подошла к домику. Медленно толкнула дверь. Брезент на крыше не помог. Наполовину сорванный, он свисал вдоль стены, хлопая на ветру. На полу был слой воды сантиметров пять.

Мрачное зрелище.

Час спустя снова зарядил дождь.

Фердинанд мыл посуду после завтрака, когда услышал лай и пошел открывать. Берта обрызгала его с ног до головы, тщательно отряхивая на пороге шкуру. Она очень рада его видеть, потерлась о ноги, тем самым вымочив его окончательно, и, получив свою порцию поглаживаний, растянулась у печки.

Марселина идет через двор. Она несет две большие вазы, прижимая их к груди. Ветер сбил с нее капюшон, волосы вымокли, вода течет по лицу.

Она становится перед ним, смотрит прямо в глаза:

– Мне нечем платить вам за квартиру, и вы это прекрасно знаете.

– Я у вас ничего не просил.

– Тогда почему?

– Это же естественно.

– Что – естественно?

– Помогать друг другу.

– Я не понимаю. Мы практически никогда не разговаривали, даже руки никогда не пожимали, вы едва догадывались о моем существовании, и тут вдруг вы предлагаете…

– Я знаю. Не берите в голову, мадам Марселина. Заходите.

Он отодвинулся, пропуская ее. Она заколебалась, наконец двинулась вперед. Он решил помочь ей с вазами. Она резко отстранилась, прижала их к себе и бегом бросилась на второй этаж.

Спустилась она с несчастной улыбкой, будто пытаясь извиниться за свою реакцию. Он попросил ее не беспокоиться. У каждого из нас свои маленькие заскоки, это, знаете ли, не страшно. Она ответила, что когда-нибудь – но не сейчас, потому что иначе обязательно расплачется, она и так на взводе, – она объяснит, почему эти вазы предпочитает нести сама. Хватит и пары слов. Это не займет много времени.

18

Переезд, обустройство

Фердинанд впряг трактор в прицеп, а Марселина – осла в повозку. Они погрузили весь ее скарб меньше чем за час. Но вот на что ушло время, так это на шкаф. Они положили его набок, доволокли до двери, и тут он застрял. Фердинанд тянул, толкал, пыхтел как мог, стараясь его сдвинуть, но все без толку. В какой-то момент Марселина расхохоталась. Он забеспокоился, думая, что у нее сдали нервы. Но быстро понял, что ее рассмешила сама ситуация. Его это поразило. Найти в себе силы смеяться после всего, что пришлось ей на долю, это было… удивительно. По крайней мере, его это удивило! Он снова принялся за шкаф. Тот не поддавался. И Марселина решила, что можно его и здесь оставить. Какой смысл надрываться ради такого недолгого срока, не так уж много у нее вещей, которые нужно куда-то девать. Сможет прожить и без шкафа.

Вернувшись на ферму, они сложили ее добро в комнате, которую дети выбрали для виолончели. На первом этаже, недалеко от кухни. Маленькая комната, очень светлая. Совсем не такая, как в ее домике.

Она остановилась на этой комнате из-за окна, выходившего на конюшню, где разместили Корнелиуса. Ему будет спокойней, если он сможет ее видеть, а ей будет удобней за ним приглядывать. Едва прибыв, он принялся изучать замок, запиравший дверь в его стойло. Он научится его открывать, долго ждать не придется. Два-три дня максимум. Проблема в том, что он сделает, выбравшись наружу. Этот осел любит прогуливаться на свободе, посещать местные достопримечательности, особенно огороды. Фердинанду может не понравиться, если он обнаружит следы подков среди своих посадок. Только ей это кажется забавным. И то не всегда…

Она разложила свои вещи. Шум заставил ее обернуться, она вздрогнула. Прижав к стеклу ноздри, Корнелиус косит на нее хитрым глазом.

Придется теперь вешать занавески на окна, если она хочет хоть иногда побыть наедине с собой.

19

Ги и Габи

Ги расчесывает волосы Габи. Они такие тонкие и ломкие, что он боится повредить их и едва касается щеткой, только чтобы пригладить. Когда волосы уложены, он спрашивает, нужна ли заколка, чтобы прядь не падала. Да, хорошо бы. Он ищет ее любимую, с большим белым цветком. Камелия, так ведь? Она ворчит. Тысячу раз ведь повторяла: гардения. Он никак не может запомнить. Вот, теперь она готова. Он улыбается ей. Она читает по его глазам, что кажется ему красивой. После ее возвращения он больше не приносит ей зеркальце; всякий раз, когда она просит, напускает рассеянный вид и говорит, что не может найти. Она так полагает, он его разбил и не хочет признаваться. И как мальчишка, который боится, что его будут бранить, он врет. Немного. Не слишком. Ровно сколько нужно. А что до зеркальца, ее совершенно не заботит, что оно разлетелось на тысячу осколков. Наоборот, последнее время ей не нравилось в него смотреться. То ли вода в него попала, то ли основа покоробилась, во всяком случае, она не узнавала себя в отражении, которое там всплывало. Вот в глазах Ги она по-прежнему Габи. Он не задерживается на поверхности, как это барахляное зеркальце. Он ныряет за ней вглубь, туда, где она прячется – зарница его любви.

Рядом с ним она знает, что, когда придет время, ей не будет страшно.

Ги достал маленькие кексы, приготовил чай и кофе для гостей.

С Фердинандом они вышли пройтись по саду и выкурить трубочку, пока Марселина растирала ноги Габи. Той это на пользу. Вот уже две недели она лежит не вставая и уже перестала чувствовать, как бежит кровь по жилам. Теперь это ощущение возвращается. И холод отступает. Ей хочется поговорить, и она просит Марселину подсесть поближе. Тогда ей не придется напрягать голос. Несмотря на истощенность, слабость и затрудненное дыхание, в уголках ее глаз по-прежнему лучатся веселые искорки. Она спрашивает, как поживает Корнелиус, что еще он выкинул, твой осел, чем еще тебя рассмешил. Марселина рассказывает о замке на стойле, который он научился открывать, о прогулке по огороду и потоптанной капусте – так он наказал ее за то, что его оставили одного на всю ночь. Ну и скотина, это же надо! Улыбка ее угасает. Видишь, милая моя Марселина, я уже на чемоданах. Да, Габи, вижу. Не думала, что это случится так скоро, кое-чего мне уже не хватает. Чего? Скажи мне. Я хотела бы последний раз прожить весну, почки на деревьях, боярышник, запах сирени, жужжание пчел, собирающих мед… Что еще? И услышать, как ты играешь на виолончели тоже. О, Габи, прошу тебя… Помнишь тот диск, который ты однажды дала мне послушать? Какая красивая была музыка. Но, Габи, ты же знаешь, я не могу… Что поделать. Просто мне бы хотелось, вот и все. Ладно, а теперь сходи-ка быстренько за Фердинандом. А то я слишком устану, чтобы поговорить с ним.

Фердинанд уселся у кровати.

Кокетлива, как всегда, милая моя Габи, и заколка, и твоя камелия. Она бормочет: Гар-де-ния. Ну да, даже странно, вечно у меня это название из головы вылетает.

Она делает ему знак наклониться поближе, шепчет на ухо. Говорит, что, когда ее не станет, нужно будет присмотреть за Ги. Потому что поначалу ему, наверное, будет трудно без нее. Он должен напомнить ему, что у него есть дела и обязательства. Он нужен Мирей и детям. Она боится, что он об этом забудет. И еще, если он вдруг захочет к ней присоединиться, было бы нелишне сказать, что у них еще будет время побыть вместе. Может, целая вечность? Она смотрит на Фердинанда, надеется на ответ. Тот взволнован, целует ее в лоб. Конечно, он все ему скажет. И даст хорошего пинка под зад, если этот молодчик попробует свернуть куда не надо. Она может на него положиться. Габи улыбается, закрывает глаза, совершенно измученная столь долгим разговором. Ну и ладно, теперь она может спокойно заснуть.

20

Габи пахнет фиалками

Когда Мирей узнала про Габи, то решила немедленно отвезти ее в больницу. Наверняка кто-то ошибся, перепутал медицинские карты, ведь все начиналось с обычного, пусть тяжелого гриппа, так? Почему никто не хочет ее слушать? А потом она поняла, что никакой ошибки не было, Габи действительно умрет. И почувствовала, что ее предали. Второй раз в жизни мать собиралась ее бросить, и она никогда ее не простит. Два дня она ее не навещала. На третий день за ней приехал Ги. Они много плакали. Потом посмотрели друг на друга и крепко обнялись. У них было общее горе. Вместе они постараются выстоять.

Назавтра позвонила Марселина. Она заедет к полудню. Габи уже очень ослабла, но попросила Ги подготовить ее к такому событию. Выбрала любимое черное платье с кружевами у ворота. Потом сказала, что должна быть причесана. Он пригладил волосы щеткой и, чтобы прядь не падала, закрепил ее заколкой. Той, которая с гарденией. В завершение она потребовала капельку духов за ушко. С запахом фиалок, как знак весны. Вот, теперь она готова. И Марселина появилась. Когда она открывала футляр виолончели, ее руки задрожали. Она села у кровати, прикрыла глаза, прежде чем начать. И в момент, когда она подняла смычок, все закончилось, дрожь ушла без следа. Она сыграла тот отрывок, который когда-то дала послушать на диске. И Габи решила, что вживую это еще красивее. Когда она закончила, Габи свела ладони, чтобы зааплодировать, но сил хлопать уже не было. Она сделала ей знак подойти, поцеловала в щеку, и Марселина ее поблагодарила. Габи взвилась: Нет, сейчас я должна тебя благодарить. Впервые в жизни мне сыграли концерт. И, дерьмо свинячье, я бы удавилась, если б пропустила нечто подобное.

Как девчонки, они прыснули со смеху, прижавшись друг к другу. И Марселина прошептала: Там, куда ты идешь, может, встретишь моих девочек… Да, я их поцелую за тебя, обещаю.

Три дня спустя Габи умерла.

Ги был рядом. Он держал ее за руку, и ей не было страшно.

21

Письмо Людо (без орфографических ошибок)

Дорогая бабушка Габи.

Надеюсь, у тебя все хорошо, и там, где ты сейчас, теплее, чем у нас здесь. Сегодня ночью подморозило, и деду Ги пришлось втащить внутрь твое лимонное дерево, иначе на улице оно бы точно умерло. Видишь, какая у нас погода. Уже совсем зима.

Я пишу тебе это письмо, потому что хотел кое-что сказать тебе, но не успел.

Это я разбил лампу с крутящейся каруселью, которую ты мне подарила на день рождения. Но я не нарочно. Она стояла на самом краю стола, а провод зацепился мне за ногу. Потом Ролан хотел мне врезать, как обычно, но мама ему не дала. Знаешь, я отца совсем уже терпеть не могу. Интересно, когда они разведутся. Мама все время злится на него и даже один раз назвала его засранцем. Я знаю, что не должен тебе такого рассказывать, потому что она все-таки немножко твоя дочь и ты можешь расстроиться, если узнаешь, что она говорит грубые слова. Но если ты вдруг подумаешь, что плохо ее воспитала, я тебе честное слово даю, что это неправда, у тебя с ней все очень хорошо получилось. Не беспокойся. И потом, можешь вообще не обращать на это внимания, потому что грубые слова, они на самом деле ничего не значат. Я сам их часто говорю и знаю, что они совсем ничего не значат. Твои мне очень нравились. Когда ты сердилась и говорила «дерьмо свинячье», это было весело. Малыш Лю часто говорит «дерьмо свинячье», а еще «блин», как Фердинанд. Он маленький, так что ничего, не страшно. Мы в классе говорим настоящие грубые слова, вроде «бля», или «пошел ты». Но мы ведь старше, вот поэтому.

Раньше, когда ты еще была здесь, мама не так всего боялась. А теперь она все время хочет, чтобы мы были рядом с ней, а если упадем или там насморк, так она сразу думает, что мы тоже умрем. А нам от этого совсем не весело. Надеюсь, у нее это не слишком надолго.

Дед Ги грустный, но старается ничего такого не показывать, когда мы у него. Хочет, чтобы мы думали, будто все нормально. Иногда он пытается рассказать всякие шутки, но они не смешные, и мы не всегда смеемся.

Мирей тоже делает вид, что ей совсем не грустно. Только я один раз слышал, как она плакала ночью. Это же нормально – плакать, когда у тебя больше нет любимой или мамы. Я бы, например, плакал, если б потерял свою. А вот если папу, то ничего такого. Вот, бабушка Габи, я все написал.

Если захочешь ответить или чего-то мне сказать, было бы здорово, если б ты появилась в моих снах.

Я постараюсь вспомнить, когда проснусь утром.

Целую тебя крепко-крепко.

Подпись: Людовик.

Твой дорогой внучатый племянник, который ужасно тебя любит.

Малыш Лю хочет, чтобы я написал в письме, что он тоже тебя целует. Я видел рисунок, который он для тебя нарисовал: бабочку.

А еще, сама увидишь, у него не подпись, а полный отстой.

ЛююИбн

22

Симона и Гортензия ждут

Одиннадцать часов.

Симона и Гортензия ждут уже битый час, сидя на стульях, поставленных прямо напротив двери. Они вяжут.

Утром они встали раньше обычного. Симона сначала подбросила дров в печь, потом поставила на конфорку кофеварку со вчерашним кофе – разогреть. Потом, шаркая стоптанными башмаками, вернулась в спальню к Гортензии, и вместе они достали из шкафа свои черные платья, вязаные узорчатые кофты, шерстяные чулки, пузырящиеся на коленях, теплые сапоги и зимние пальто с воротниками из искусственного каракуля. Давненько они не видели дневного света, эти шмотки. И попахивали затхлостью и немного нафталином. Гортензия попыталась вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как они… Но не успела даже додумать вопрос, как Симона уже ответила:

– Ровно год. Когда Альфред умер.

– Альфред? Это еще кто такой был?

– Он же скобяную лавку держал, ты что, Гортензия, ну-ка вспомни!

В этот момент на кухне вскипел кофе, и Симона поспешила снять кофейник с плиты, а Гортензия двинулась за ней, выкрикивая писклявым голосом: Как вскипемши, так пропамши! Конечно же, ее это разозлило. Вскипемши или нет, они все равно его выпили. Он был невкусный и подсластить было нечем. Забыли вписать в последний список покупок. Что поделать, у Гортензии провалы в памяти.

На подоконнике за стеклом возник хромой кот с наполовину оторванным ухом и принялся душераздирающе мяукать. Симона открыла ему и повысила голос, чтобы в соседнем доме было слышно:

– Проголодался, бедняга, да? Ну, заходи, сейчас мы тебе молочка-то плеснем. От беда, ну прям беда.

Притворяя окно, она продолжала бурчать:

– Они готовы голодом его уморить, бедную животину. По мне, так у некоторых камень заместо сердца.

Налив ему в большую миску молока, обе уселись рядком посмотреть, как он лакает. Он не торопясь доел, разгладил усы и утер подбородок. Но когда он собрался запрыгнуть на колени Симоны за своей ежеутренней порцией поглаживаний, она поднялась, довольно резко его оттолкнула и снова открыла окно, выдворяя его наружу:

– Пшел вон! Завтра придешь, тогда и поглажу. Еще чего! Этак мы из-за него опоздаем, из-за паршивца. Гортензия, уже девять, господи! Надо пошевеливаться.

И заперлась в туалете. Гортензия бросила взгляд на памятный листочек, приколотый рядом с буфетом. Девять часов: попугаи. Девять десять: привести себя в порядок. Так она и думала. Открыла клетку, поменяла воду, насыпала свежую порцию проса. И принялась смотреть, как птицы склевывают зерна.

Тут-то на нее и нашло очередное затмение.

Краем глаза она прекрасно видела, что на часах уже девять десять. И отлично помнила, что ей нужно что-то сделать. Больше того, она знала, что именно. И вдруг – полная пустота, ноль, не хочется двигаться, вообще ничего не хочется. Только одного: оставаться там, где она есть, и смотреть на птиц. Так она и поступила. Но через некоторое время сказала себе, что когда Симона выйдет, завершив свою многотрудную задачу, то будет очень недовольна. Нужно встряхнуться, нащупать утерянную нить. Ну же, скорей… Она прикрыла глаза и мысленно окинула взглядом маршрут, как спортсмен мирового класса перед забегом. Девять десять: привести себя в порядок. Открыть шкафчик под раковиной, достать два таза, потом банные варежки и ковш, набрать горячей воды из бака на плите, не разлив ее повсюду, наполнить таз Симоны, красный, и ее собственный, синий, надеть банную варежку, намылить ее, начать с лица и шеи, потом подмышки, потом промежность…

Но в голове по-прежнему царила пустота. Она запаниковала.

В этот момент Симона вышла из туалета. И сразу заметила что-то неладное. Осторожно подошла к Гортензии, мягко взяла ее за руку, заговорила почти шепотом, как если бы обращалась к сомнамбуле:

– Ничего страшного, милая моя. Посмотри-ка на меня. Видишь, я совсем не сержусь. Какая разница, помылись мы или нет. Никто и не заметит. Это будет наш с тобой секрет. Мы здорово повеселимся, вот увидишь. Только когда кто-нибудь подойдет поцеловать, не надо друг на друга смотреть, ладно? А то я не сдержусь. И вот еще что: если мы так уж воняем, то побрызгаем побольше одеколона, и порядок!

Гортензия хихикнула.

Они оделись. Надушились, повизгивая. Потом уселись на стулья, лицом к входной двери, достали спицы и мотки шерсти.

Сейчас уже одиннадцать. Больше часа они вяжут в ожидании, пока за ними заедут.

Гортензия клюет носом. Она уже не очень помнит, куда они сегодня собирались, но полностью доверяет Симоне. У той провалов в памяти не бывает. Ей даже записывать не надо, она и так все помнит. Если бы они не были вместе, она пропала бы. Совсем.

23

У Ги, после

Ролан взял на себя всю готовку. Ничего особенного, но ему хотелось сделать что-то подкрепляющее. Было холодно, настоящая зима. Поэтому горячий овощной суп, а для детей он туда добавил вермишель в виде букв, надеясь, что это доставит им удовольствие. А еще он приготовил слоеные пирожки с мясом и маленькие картофельные оладьи. И сытно, и удобно – можно есть руками. Посуды мыть меньше.

Сейчас он греет вино с пряностями. Оно улетучивается мгновенно, уже почти ничего не осталось. Все раскраснелись, глаза блестят, и голоса все громче. Но не только из-за вина. Большинство собравшихся старики, и не все ладят друг с другом. Что не скрашивает общую атмосферу.

В уголке Мирей разговаривает с Марселиной. Впервые они обмениваются больше чем двумя фразами подряд. Но тут особый случай. Марселина и Габи были приятельницами, от этого никуда не деться, теперь они как бы связаны. Мирей считает должным поблагодарить Марселину за то, что та сыграла на виолончели для тети. Это было так сладко, так утешительно. Она и не знала раньше, что Марселина музыкантша. Да и как она могла такое себе представить, когда столько времени видела Марселину с ее ослом и повозкой, продающей на базаре овощи и фрукты. Та объясняет: в тот день она играла только потому, что Габи попросила и невозможно было отказать. Но, вообще-то, она уже очень давно не играет. Много лет. Мирей не осмеливается спросить почему – наверняка причина есть, и серьезная. Может, в другой раз, или когда они сойдутся поближе. А пока что она говорит, как ей хотелось бы, чтобы дети научились играть на каком-нибудь инструменте. Людовик и Люсьен, ее два Лю. Надо будет серьезно этим заняться.

Фердинанд, Раймон и Марсель вышли вслед за Ги в сад. Уселись вчетвером на скамейку, молча глядя перед собой.

Но долго это не продлилось: к ним подлетели Мина и Мели, в полной панике.

– А сестры Люмьер, про них забыли!

Четверо мужчин одновременно вскочили на ноги:

– Вот черт.

Быстрым шагом они прошли через дом, надели куртки, выскочили на улицу и остановились у машины Фердинанда, припаркованной неподалеку. Ги взял у него из рук ключи – он был единственным из четверых, который выпил всего один стаканчик вина. Тронулся с места. Остальные пошли пешком следом.

Дом стоит всего метрах в пятидесяти.

Дойдя до него, они замялись, смущенные, не зная, что сказать в извинение. Но дверь распахивается до того, как они успевают постучать. В этот момент к Гортензии возвращается память.

– Вы только представьте себе, мы-то решили, что похороны сегодня утром! Иногда у нас с мозгами совсем неладно, а?

Четверо мужчин подаются вперед, чтобы поцеловать их, и Симона начинает хихикать.

Гортензия делает ей страшные глаза, но это не срабатывает, наоборот, та заходится того пуще. Гортензии очень неловко. Она подталкивает сестру на улицу:

– Давай, садись в машину, Симона!

И чуть потише:

– Да перестань ты ржать. Что о нас подумают. Мне за тебя стыдно.

24

Визиты к Ги

Фердинанд.

В первые дни после похорон Фердинанд заезжал к Ги когда придется. Если тот не открывал, он обходил дом и входил через кухонную дверь, которая всегда была нараспашку. Он заметил, что у друга опускаются руки, он забывает есть, умываться и даже – иногда – вылезать из постели. Единственный момент, когда он делает над собой усилие, – это когда Мирей приезжает с детьми, в среду и субботу. В эти дни он одевается в чистое, немного прибирается, открывает ставни. Но остальное время он способен просидеть, ничего не делая. Дни напролет. Ему все опротивело, это ясно.

Фердинанд в беспокойстве. Он попытался найти какой-нибудь предлог, чтобы выманить того из дому. Предлагает пойти посидеть в кафе, на людей посмотреть, с приятелями повидаться, в домино сыграть. Того совершенно не тянет. Кроме Мирей и детей, только одно способно вывести его из летаргии: разговор о Габи. Вот тут он оживляется. Ему нужно вспоминать, говорить о ней. Фердинанд слушает. Он прекрасно понимает, что Ги потребуется время, чтобы привыкнуть жить без нее. Месяцы или годы. А может, его рана не затянется никогда. Такое тоже возможно. Одно точно: он его не оставит. Он ей обещал. И потом, ему и в голову не придет бросить друга.

Марселина.

Суббота, рынок подходит к концу.

Загрузив все свои ящики в повозку, Марселина едет повидать Ги. Стучит в дверь, он не открывает. В доме тихо. Она делает круг, проходит через сад, стучит в окно, как когда-то, когда заходила за Габи, чтобы идти в библиотеку. Прижавшись к стеклу, она различает силуэт. Ги сидит за кухонным столом, уставившись в пустоту и ни на что не реагируя. Она толкает дверь, садится рядом с ним. Терпеливо ждет, пока он повернет голову и посмотрит на нее. Глаза у него запали, словно обратились внутрь. Голос как тонкая струйка.

– Больше нет смысла.

Ему не стыдно сказать это ей, она знает, что он чувствует. Однажды Габи рассказала ему, в чем боль ее жизни.

Она гладит его по руке. Говорит совсем тихо:

– Думаю, ей бы хотелось, чтобы вы еще немного постарались.

Он не хочет плакать перед ней. Быстро встает и выходит из кухни.

– Марселина, вас не затруднит поставить чайник? Я всего на минутку. Вы же попьете со мной чаю…

Мирей.

Воскресный вечер.

Дети уже в постели. Еще рано, и спать ей не хочется. Она решает подмести за стойкой.

Ролан уже поднялся в спальню. Она слышит, как он набирает номер по телефону и говорит: Привет, пап. Просто смешно, в его-то возрасте! Она на него злится. И за это, и за все остальное. А главное – за то, что он так и не понял, как трудно ей сейчас оставаться одной. Ладно, черт с ними, с лекарствами, нальет-ка она себе стаканчик шерри. Выпивает его залпом. Смотрит еще раз на часы. Полдевятого. Нормально.

Она подъезжает к дверям Ги и Габи. Вот еще одна вещь, к которой придется привыкнуть. Теперь она должна думать: к дверям Ги, и только. Все это просто сбивает с толку.

Ставни закрыты, ни одного лучика света. Она стучит. Ничего. Обходит дом, идет через сад, стучит в окно кухни. По-прежнему ничего. Нажимает на дверную ручку, дверь открывается. Она зовет. Ответа нет. Зажигает свет, оглядывает беспорядок, гору грязной посуды в раковине, остатки еды на столе, грязную одежду, брошенную прямо на пол.

Никогда еще она не видела этот дом в таком состоянии.

Она бегом поднимается наверх, рывком распахивает дверь спальни, видит, что Ги лежит на кровати совсем одетый, и вскрикивает. Он подскакивает и поворачивается к ней:

– Я не слышал, как ты вошла. Что случилось, Мирей? Чего ты кричишь?

Да ничего. Ей нужно было увидеть его, вот и все. Она забеспокоилась, потому что он не отвечал на звонки, и еще весь этот беспорядок немного выбил ее из колеи. Вот она и поднялась. А когда увидела, как он тут лежит, одетый, она вдруг подумала… что он умер. Они спустились на кухню, ей нужно было что-то выпить. Он предложил рюмочку шерри. Она предпочла воду, из-за таблеток. Выпила залпом. Теперь лучше. Ласково его поцеловала, сказала, чтоб он не беспокоился, все наладится.

Сейчас она вернется домой, а завтра приедет помочь все убрать.

25

Звонок Ролана

– Привет, пап.

– Это ты, Ролан?

– Ну да. А кто еще может тебе звонить?

– Мог быть Лионель из Австралии.

– А когда он звонил последний раз?

– Не припомню, кажется, в прошлый сочельник. Ну, чем обязан?

– Ничего особенного. Вот уже несколько дней я не видел, как ты сидишь на террасе в кафе напротив и пытаешься заставить девиц споткнуться, ну я и подумал… Все в порядке?

– Да-да, полный порядок.

– Тебе не очень скучно одному?

– Да нет, совсем не скучно.

– Нашел чем заняться?

– У меня куча дел.

– Ага.

– А ты? Как ресторан?

– Нормально.

– А дети?

– Нормально, нормально.

– А Мирей?

– Она снова взялась за работу, ее это отвлекает. Доктор Любен все же прописал ей антидепрессанты, ты в курсе.

– Любен? Его еще не упекли в каталажку?

– Всякий раз… Наверное, лучше не трогать эту тему.

– Ты прав. В любом случае очень мило, что ты позвонил.

– Это же нормально, пап.

– Все равно мило. Скажи, Ролан, ты знаешь, что твои сыновья в возрасте шести и восьми лет зовут меня Фердинанд. Ты не думаешь, что…

– Погоди, в чем проблема? Тебя смущает, что я называю тебя папой, так?

– Нет, но в сорок пять лет можно бы придумать…

– При чем тут возраст? Все равно я не могу называть тебя по-другому, уже слишком поздно. И потом, это же уму непостижимо. Я звоню, чтобы узнать, как у тебя дела, и бац – на тебе по зубам! Всегда готов к атаке, да? Ладно, извини, я совершенно вымотался. Сейчас полдевятого, я пошел спать. Так что привет, па… Ферд… Да что за черт, ну не могу я.

– Не важно, Ролан. Добрый ночи, сынок.

Фердинанд снова усаживается за кухонный стол.

Сегодня очередь Марселины готовить ужин.

Она использует только овощи со своего огорода, мед своих пчел и яйца своих кур. Как-то она объяснила, что ей не хватает духу убивать животных, которых она вырастила, она привязывается к ним, и ничего тут не поделать. Так что проблема решена раз и навсегда: она просто не ест мяса, оно и куда полезней. Он не стал задавать лишних вопросов, конечно, но понял, что главное – у нее нет средств его покупать. Потому что тремя днями раньше он приготовил курицу и она прекрасно ее съела. И даже похвалила вкус.

Но теперь он знает о ней побольше. Она полька, а вовсе не русская или венгерка, как он думал, имя ее Марселина, но все зовут ее Марселин, она лет двадцать прожила здесь замужем, вот потому и говорит так хорошо и почти без акцента, и еще она работала во многих странах, когда была музыкантшей. Ему бы очень хотелось узнать, почему она это бросила, но спросить он не осмеливается. Наверняка что-то серьезное. А сейчас не лучший момент, чтобы вспоминать о тяжелом, и так хватает.

Она ставит блюдо на стол. Он морщится.

– Вы не любите брюкву?

– Нет, это она меня не любит.

– Я добавила немного соды.

– Да, а зачем?

– Она убирает нежелательные последствия… чтоб не пучило.

– И вы действительно думаете, что это сработает?

– Сами увидите разницу…

– Надеюсь.

Она смеется:

– А если что не так, после ужина выйдем попить кофе на воздух. Так вам будет спокойней. Надеюсь, дождя больше не будет.

Фердинанд думает о Генриетте. С ней они никогда на эту тему не шутили.

После ужина они действительно вышли. Но не из-за брюквы – сода и впрямь довольно эффективна против газов, – а потому, что Корнелиус шумно потребовал капельку внимания. Он очень независимый осел, который заходит и выходит из своего стойла когда захочет, разгуливает по всему хозяйству, много времени проводит за изучением различных способов открывания дверей и всяких задвижек, особенно тех, которые ведут в огород, но на ночь глядя он желает, чтобы его навестили и сказали «спокойной ночи» перед сном. Как ребенок.

26

Мирей хочет попросить об одной вещи

Когда Мирей въехала во двор фермы, свет на кухне еще горел. Она удивилась, что ее встретил собачий лай. Велькро, дура-собака Фердинанда, умерла месяцев шесть назад, и он поклялся, что новой заводить не станет. Наверное, передумал, а ей не сказал. Она почувствовала раздражение, но тут же взяла себя в руки. Ей нужно попросить его об одной вещи. Поэтому она сказала себе, что он имеет полное право на свои маленькие причуды, в конце концов, бедный он старикан. И потом, не самая глупая мысль взять собаку, когда ты так одинок…

Она вылезает из машины, собака узнает ее и подходит, виляя хвостом. Мирей в растерянности.

Фердинанд открывает дверь и удивляется, увидев невестку. Впервые после переезда она приехала на ферму. А ведь два с половиной месяца прошло. Да еще в такой час и без предупреждения… Он забеспокоился. Ролан звонил час назад и ничего особенного не сказал, может, что-то случилось с детьми? Она мотает головой. Нет, все в порядке. Марселина предлагает кофе. Или лучше травяного чая? Ей бы чего-нибудь покрепче. Вот если осталось вино, было бы в самый раз. Марселина отправляется за своим знаменитым сливовым, а Фердинанд достает три стакана. Они выпивают. Марселина ссылается на то, что должна заняться своим старым котом, и оставляет их вдвоем.

Как только она выходит, Мирей смотрит на Фердинанда с легкой усмешкой. Он чувствует, что она сейчас скажет какую-нибудь глупость, и решает опередить ее. Объясняет, откуда здесь взялась Марселина. Гроза, протекшая крыша, риск обрушения, решение пригласить ее к себе, в его большой дом, совсем опустевший после их отъезда. Добавляет, что вначале она отказывалась, разумеется, но ему удалось убедить ее, и она останется, пока не закончит у себя ремонт. Мирей какое-то время молчит. Потом бормочет, будто про себя, что она и не думала. За столько времени… Ведь и правда, она думала, что хорошо знает его, папу своего мужчины, немного чопорного старика, суховатого, не слишком приятного, а тут…

– Ладно, ты что, приехала специально, чтобы мне это сказать, Мирей?

– Нет, я хотела поговорить о… Нет, погодите. Сначала мне все же хотелось бы узнать, почему вы никому не говорили, что она здесь.

– Чтобы не возникло недоразумений. Иногда люди способны выдумывать невесть что. Ты же знаешь…

– Вы правы.

Она наливает себе еще стаканчик.

После двух рюмок шерри, антидепрессанта и двух стаканчиков сливового вина она начинает объяснять, зачем приехала.

Дядя Ги совсем плох. Фердинанд, наверное, и сам заметил, как сильно тот сдал. За несколько дней он так исхудал, просто ужас. И черные круги вокруг глаз. И такой взгляд… Дети больше не хотят к нему ездить, им страшно. Он похож на привидение. У нее хлынули слезы, но она продолжает говорить.

Может, если бы он был не один, может, к нему вернулся бы интерес к жизни? Он бы что-нибудь делал, занимался детьми, ну, и немножко ею тоже. Ей это так нужно, особенно сейчас. Если бы он не жил совсем один, может, ему бы стало лучше…

Фердинанд похлопывает ее по руке. Она прижимается к нему. Впервые они оказываются так близко друг к другу. Он к такому не привык, роется в кармане, протягивает ей платок. Она громко сморкается и ждет, что он скажет.

– Твой дядя – упрямый осел. Если упрется, будет трудно заставить его передумать.

– Но если это предложите вы, может, получится…

Она подождала его согласия.

– Я съезжу к нему завтра.

Смесь алкоголя и таблеток наконец подействовала. Мирей совершенно не в состоянии вести машину. Фердинанд берет у нее ключи, забрасывает в багажник велосипед Марселины – шины его собственного совсем спустили – и везет ее домой.

На обратном пути дождя, по счастью, не было. Но поскольку Фердинанд уже очень давно не садился на велосипед, ему пришлось много раз останавливаться, чтобы передохнуть.

Наверняка завтра ему мало не покажется.

27

Растирка

И точно. Когда Фердинанд проснулся, ноги не гнулись и болели, а на заднице живого места не было. Ни сесть, ни встать. В половине восьмого он решился в конце концов позвать на помощь Марселину. Та принесла ему бутыль с растиркой собственного изготовления. На нее отлично действует, пусть и он попробует. Фердинанд был настроен скептически, но деваться и впрямь было некуда. Он натерся, следуя ее указаниям, и ему полегчало. Он смог без особого труда спуститься на кухню поблагодарить ее за чудодейственное зелье. Разумеется, он остерегся называть его «бабушкиным средством» – у нее, бедняжки, внуков не было. Он не хотел причинить ей боль.

Пока она пила свой чай, а он – свой кофе, они обсудили вчерашнее происшествие. Ей показалось очень трогательным, что Мирей приехала вот так, без предупреждения. Тем более это впервые, если она правильно поняла. Прямо как маленькая девочка. Такая растерянная, такая беззащитная. Фердинанд скривился. Он ее не первый день знает. И если она кажется миленькой и все такое, не стоит слишком ей доверять, этой малышке Мирей. Она далеко не всегда такая. С детьми, например, она очень строга. И все сделала, чтобы не дать ему с ними видеться, мол, он слишком невоздержан на язык. А на самом деле ничего подобного, он очень за собой следит. Но, согласен, вчера она казалась беззащитной, это верно. И еще его очень тронуло, что она приехала поговорить с ним.

Они попытались представить, как устроятся, если вдруг их окажется трое. Прошлись по дому. На самом деле все вполне реально.

Они пожелали друг другу хорошего дня и разошлись по своим делам.

Марселина уже припозднилась с огородом. Нужно воспользоваться тем, что нет дождя, высадить чеснок и зимний лук-шалот, посеять бобы и горошек. Пока земля не задубела от холода.

28

Ги, минус пятнадцать кило

Ги не вышел открыть дверь. Фердинанд прошел через сад, но кухонная дверь была заперта на ключ. Пришлось разбить стекло, чтобы войти.

И вот они сидят рядышком на кровати. Фердинанд говорит об ответственности. О Мирей и детях. Что Габи совсем не понравилось бы, как он махнул на себя рукой. Ее бы это огорчило. А главное, черт побери, ее вывело бы из себя, что он две недели не принимал душ и не брился. Без сомнения, она бы потребовала развода, так от него несет! Ги чуть улыбнулся.

Внизу Мирей моет посуду. Разбив стакан, орет: Твою мать! Фердинанд поднимает бровь с удивленным видом. В глубине души он ликует.

Ладно, Ги соглашается помыться. Фердинанд помогает ему встать, тот еле держится на ногах. Естественно, он потерял пятнадцать кило за пятнадцать дней, а и без того был довольно хлипкий. Достает из шкафа чистую одежду и опирается на руку Фердинанда, чтобы пройти по коридору. Добравшись до ванной, отталкивает его и велит подождать в кухне. Он вполне способен помыться сам, он все же не лежачий больной.

Час спустя, чистый и выбритый, он спускается вниз. Мирей приготовила еду. Чай, бутерброды и яичница-болтушка. Он делает над собой усилие, но в него ничего не лезет. В четверть одиннадцатого Мирей пора на работу. Она обнимает Ги, трет ему спину, словно стараясь согреть. Он шепчет ей на ухо, чтобы она не беспокоилась, скоро ему станет лучше. Она отстраняется, смотрит на него, он улыбается, ей так хочется поверить, она нежно его целует. Уже открыв входную дверь, она передумывает и возвращается, чтобы расцеловать Фердинанда в обе щеки. До этого она всегда изворачивалась, чтобы приветствовать своего ворчливого свекра издалека.

Когда они остаются вдвоем, Фердинанд переходит в нападение. Не церемонясь, он спрашивает у Ги, чего тому будет больше всего недоставать, если в один прекрасный день ему придется уехать из этого дома. И Ги, не раздумывая, отвечает: ничего. Фердинанд слегка огорошен, он не ожидал столь ясного ответа. Тогда Ги объясняет: Очень просто. Ни ему самому, ни Габи по-настоящему здесь никогда не нравилось. Выходя на пенсию, они были вынуждены продать ферму, чтобы расплатиться с кое-какими долгами, а на оставшиеся деньги не нашли ничего лучшего, чем этот дом. Вот так.

Тогда Фердинанд выкладывает карты. Рассказывает о том, что хотят предложить он сам, Мирей и Марселина. И само собой, Ги отказывается. Но Фердинанд не сдается. У него уже есть опыт с Марселиной, и он знает, как подобрать нужные слова и веские аргументы. И он не боится все начать сначала. А уж Ги он знает как свои пять пальцев. Еще тот упрямый осел. Чтобы заставить его двинуться куда нужно, нельзя ни толкать, ни тянуть – нужно действовать хитростью.

Именно это он пытался проделать в течение всего дня. Но ничего не вышло.

В конце концов, исчерпав все аргументы, он накинул ему на плечи куртку и сказал:

– Не надо оставаться одному, Ги, тебе это не на пользу. Давай, пошли отсюда.

29

Два + один на ферме

Ги отказался брать с собой вещи. Даже пижаму. Фердинанд не стал спорить, напротив, он решил, что все к лучшему. Значит, у Ги еще есть порох в пороховницах и так просто его не сломить. Во всяком случае, с пижамой никаких проблем, он вполне может ему одолжить. С тех пор как Марселина поселилась у него, как ни странно, он больше не видел того сна, где плавал с дельфинами в синих и теплых водах тропической лагуны. С одной стороны, жаль, сон был очень приятный. С другой – он больше не писается в постель. Тоже неплохо.

Когда они появились во дворе фермы, Корнелиус стоял перед кухонной дверью и изучал, как действует дверная ручка. Еще несколько минут, и он бы сумел ее открыть, это очевидно. Ги, разумеется, слышал о его подвигах от Габи – он еще помнил, с каким удовольствием она рассказывала, что за чертова скотина этот осел, – но еще ни разу не видел его в действии. Фердинанд – дело другое, он уже пережил потоптанную морковь в огороде и прочие неприятности в том же роде, так что его энтузиазм слегка поостыл. Поэтому первой его реакцией стало раздражение. Но, увидев выражение лица Ги, он тут же успокоился. Больше того, он был готов пригласить осла зайти, присесть на диван и даже выпить с ними по рюмочке – ради той улыбки, которую он вызвал. Вот уж действительно чертова скотина этот осел.

Они поднялись наверх, и Фердинанд предложил Ги потом решить, где именно ему будет удобнее, а пока что устроиться в бывшей комнате Генриетты. Кровать здесь удобная, а обстановку всю переделали – теперь главным украшением были ребячьи поделки. Кстати, здесь они и спали в ту ночь, два разбойника. После их вылазки на велосипедах…

Фердинанд приготовил на ужин суп. Лук-порей, морковь и перловка. Когда стемнело, он услышал, как собака скребется в дверь, открыл ей, она бурно его приветствовала, а потом прижалась к Ги, чтобы ее еще погладили. Как будто так и было заведено. Сняв сапоги, зашла Марселина, уставшая после длинного дня огородничества. И с горячим желанием переодеться, съесть обжигающий суп и немедленно отправиться в кровать. Увидев Ги, она посветлела и подошла поцеловать его. Фердинанду удалось! Проходя мимо, она послала ему легкую улыбку, подмигнула и наклонила голову, незаметно поздравляя с успехом. Уже направившись в свою комнату, она спохватилась и вернулась расцеловать его в обе щеки. Чего никогда не делала раньше. Тем более что они до сих пор были на «вы».

После ужина все трое вышли пожелать доброй ночи Корнелиусу.

Перед тем как оставить его одного, Марселина прошептала ему на ухо ласковые слова и попросила оставить в покое замки, щеколды и прочие запоры. Потому что Фердинанда это совсем не веселит. Она отступила на шаг, чтобы посмотреть на реакцию: осел кивнул. Ее это удивило. Может, он и впрямь все понимает.

Когда они шли обратно, из ее кармана выпал конверт. Ги поднял его и протянул ей. Она вытащила этот конверт днем из своего почтового ящика и забыла прочесть. Слишком много всего надо было сделать, вот у нее из головы и вылетело. С некоторым беспокойством она вскрыла письмо. Это была смета на проведение ремонта крыши ее дома. Она все внимательно прочла и, дойдя до итоговой суммы, включающей материалы, работу и налоговые сборы, тяжело опустилась на стул. Ги и Фердинанд заметили, как она побледнела. Потом она извинилась – мол, так устала, что просто ноги не держат, и должна немедленно отправиться в постель. Они пожелали ей доброй ночи, она погладила собаку и ушла.

Ни Ги, ни Фердинанду спать не хотелось. Полистав телепрограмму, Фердинанд нашел документальный фильм о китах. Он должен был начаться минут через пять. Ну как такое пропустить. Они взяли два стакана, бутылку сливового вина и отправились в гостиную. Словно два престарелых сорванца.

30

Может, грипп

Для первой ночи Ги спал неплохо. Два раза по полтора часа. Ничего для него необычного, он всегда страдал бессонницей. К трем часам утра он вышел пройтись, просто чтобы размяться и подышать окрестным воздухом. Собака проводила его до дома Марселины, и там при свете фонарика он оценил состояние крыши. Ремонт влетит в солидную сумму, сказал он себе. Неудивительно, что она занервничала, бедняжка.

Вернувшись, он послонялся вокруг амбара. Проходя мимо трактора, не смог удержаться и забрался на сиденье. Но заводить не стал, чтобы никого не разбудить. Потом посетил мастерскую, оглядел инструменты. Поискал, чем бы заняться, но ничего интересного не нашел. Почувствовав, как подымается волна тоски, отправился обратно в постель, пока волна его не накрыла.

Восемь часов.

Марселина еще не вставала. Обычно часов в семь она уже готовила завтрак. Собака беспокоится, бегает туда-сюда между кухней и ее спальней. Фердинанд расстроенно на нее смотрит. Он ставит кипятиться воду для чая, слышит шум в коридоре, выходит посмотреть. Это старый кот царапается под дверью. Он открывает ему, тот вихрем проскальзывает у него между ног. Малыш Шамало, который только и ждал этого момента, кидается за ним, намереваясь поиграть, но старик оборачивается и бьет его лапой, чтобы утихомирить. С утра его лучше не трогать! У него куча важных дел. Нужно совершить обход владений, наметить лучшие места для охоты, поточить когти о ствол дерева, разметить новую территорию. Короче, полно работы. Он не против поиграть, но только когда больше заняться нечем. Малыш Шамало быстро утешается и начинает гоняться за собачьим хвостом. Он все время виляет. Классная игра.

Девять часов.

Марселина все еще не выходила из своей комнаты. Фердинанд спрашивает себя, как ему быть. Он несколько раз проходит мимо ее двери, останавливается послушать, но никакого движения не слышно.

Не хочет говорить об этом с Ги, чтобы не тревожить его.

В десять часов он решается постучать. Кажется, слышен стон. Стучит еще раз. Второй стон. Он толкает дверь, зовет. В полутьме различает Марселину, лежащую на кровати, подходит ближе, спрашивает, все ли с ней в порядке. Она отвечает дрожащими голосом, что плохо себя чувствует. У нее температура, болят ноги и спина, наверное, это грипп. Он кладет ладонь ей на лоб. Лоб пылает.

Фердинанд идет к Ги в его комнату, рассказывает, что случилось. На Ги это действует не лучшим образом. У Габи все начиналось так же, вначале все решили, что это грипп. Даже доктор Любен подтвердил диагноз. Фердинанд просит никогда больше не упоминать имени этого типа. Он ничего не смыслит и к тому же законченный болван! Но на данный момент они представления не имеют, как помочь Марселине.

Слышно, как подъезжает машина Мирей. Она умирала от желания узнать, как дела на ферме, но не осмеливалась позвонить. А потому сделала вид, что заехала просто так, ни за чем, вернее, поздороваться. Кстати, на самом-то деле она по дороге завернула к дяде и прихватила кое-что из его вещей. Вдруг ему понадобится. Туалетные принадлежности, шерстяные носки, чистые брюки и резиновые сапоги. На всякий случай. Вон, дождь все время идет. Да, и еще несколько фотографий с буфета. Что может быть естественней, это же так понятно. Фотографии Габи и детей. Она глядит на снимки, прежде чем отдать их, и заливается слезами.

Даже не перемолвившись словом, Ги и Фердинанд решают ничего не говорить о Марселине. Мирей еще вся на нервах, не стоит пугать ее новой болезнью. А потому, когда чуть позже она спрашивает, как себя чувствует соседка и где она, оба хором отвечают, что все в порядке и она с утра пораньше отправилась на свой огород.

Когда Мирей уезжает, Ги устраивается у постели Марселины, заставляет ее проглотить таблетку аспирина, утирает влажным полотенцем лоб. В это время Фердинанд звонит Раймону. Он же вроде как знахарь, должен знать, что делать. Тот отвечает, что умеет лечить экзему и ревматизм, сводить бородавки и еще кучу всего, но вот насчет гриппа, тут он пас. Сейчас позовет жену, она точно в курсе. У Мины действительно имеется несколько рецептов вроде настойки чабреца, грога, чтоб пропотеть, отваров и припарок, но, на ее взгляд, если температура высокая, лучше позвать врача. Но только не Любена, умоляю, Фердинанд! Вот и ладно, он готов с этим согласиться. Она советует Жерара, зятя Мели. Он и приятный, и знающий. И, как правило, приезжает не мешкая.

31

Диагноз

Жерар приехал к концу дня. Он прослушал Марселину, задал несколько вопросов о перенесенных ранее заболеваниях. Она ответила, что за последние семь лет, с тех пор как она живет здесь, никаких проблем со здоровьем у нее не было. Что ж, не исключено. Но он заподозрил, что дело в другом. Ему все чаще приходилось сталкиваться с людьми, у которых не было возможности пользоваться медицинской помощью, поскольку ни страховки, ни какой-либо социальной защиты, ни пособия у них не имелось. И точно: когда он собрался заполнить бумаги, она заметила, что можно не беспокоиться. Указав на металлическую коробку из-под печенья, стоявшую на этажерке, она попросила взять оттуда, сколько ему причитается. Он ответил, что разберется с этим позже, когда она встанет на ноги.

Жерар присоединился к Ги и Фердинанду на кухне. Они угостили его стаканчиком сливового вина. Вино пришлось по вкусу. Они терпеливо ждали, когда он сообщит диагноз. Это точно был грипп, причем острый. На данный момент паниковать рано, делать особо ничего не нужно, только ждать и наблюдать. Регулярно мерить температуру. Давать ей побольше пить. Воды, бульону. Настойка чабреца? Почему бы нет, если вам угодно. Мели посоветовала? Я так и понял. Но она права, это очень полезно. Если разболится голова или подскочит температура, дайте ей парацетамол или аспирин. Если через три дня ей не станет лучше, вызовите меня, там посмотрим.

Уже уходя, он обернулся к Ги, сказал, что слышал про его жену, очень сочувствует, а как поживает сам Ги? Тот ответил, что предпочел бы сейчас об этом не говорить. Жерар не стал настаивать. Они пожали друг другу руки, и врач отбыл.

Фердинанд отправился в аптеку за прописанными лекарствами, заодно решил заехать в магазин, а на обратном пути завернул к Мине и Марселю одолжить градусник. Свой он не смог найти. Теперь Ги и Фердинанд сменяли друг друга у постели Марселины.

Ги решил взять на себя ночное дежурство – так было разумнее, учитывая его бессонницу. А Фердинанду достанется день. Они должны были мерить ей температуру каждые два часа, записывать и рисовать температурную кривую, как в больнице. А еще следовало записывать, что именно они давали ей пить: воду, бульон или настойку чабреца. Так решил Ги. А Фердинанд решил не спорить о пользе таких записей. У каждого своя блажь, сказал он себе. Вреда от этого никакого.

Оба впервые имели дело с электронным термометром. Мина объяснила, как работает устройство. На несколько секунд вставить в ухо, ап! – звонок, и высвечивается температура. Им это показалось просто чудесным. Такое впечатление, что они попали в научно-фантастический фильм. Или даже нет, скорее в сериал «Звездный путь». Они на пару принялись вспоминать доктора Спока с его заостренными ушами, уколы без шприца, общий наркоз, который делался простым нажатием двух пальцев в основание шеи, и бац! – люди валились на землю как подкошенные…

А как тебе телепортация?

Хоть бы ее изобрели поскорее, здорово было бы разок попробовать, прежде чем отправиться в мир иной.

Нет, ты представляешь себе, Фердинанд?

Да уж, это круто.

32

Терапевтическая опасность

У Марселины высокая температура. Она хватает Фердинанда за руку, умоляет выслушать. Глаза блестят, она говорит о собаке, старом коте и осле. Ей не на кого их оставить. Вот если бы только он согласился оставить их у себя, ей было бы куда спокойней на душе. Первой реакцией Фердинанда было сказать: да, конечно. Но тут его одолело сомнение. А вдруг это окажется последней зацепкой, и она только и ждет его согласия, чтобы перестать сопротивляться? И он сказал «нет». И объяснил, из каких соображений. Собака? Ну да, она симпатичная, но, честно говоря, без нее было куда лучше. Дома было бы чище и уборки меньше, никаких собачьих следов и шерсти повсюду. А еще она скребется в двери, остаются царапины, выглядит это ужасно, весной придется перекрашивать. Старый кот? Он похож на его старшего сына. Никого не любит и занимается только своими делами: охотится, точит когти о деревья, метит территорию, да еще и задирает малыша Шамало. Совсем не такие коты ему нравятся. А осел? Ну, его шутки мало кого позабавят. Животина совсем от рук отбилась, отказывается сидеть взаперти, ломает изгороди, – нет, ему это совсем не по вкусу. А учитывая, какой разгром он способен учинить в огороде, да и везде, куда только сунется, – нет, эта скотина совсем не подарок. Сожалею, Марселина, но что до вашего зверинца, можете на меня не рассчитывать. И если, несмотря ни на что, вы подумывали мне их подбросить, заранее предупреждаю, я без всяких колебаний выставлю их вон. Это я только на вид добряк, на самом деле я совсем не такой.

Он выходит из комнаты, совершенно измотанный. Ги бросает на него взгляд, когда он появляется на кухне, и медленно поднимается, уверенный, что тот принес плохую весть. Но Фердинанд ничего не говорит. Достает бутылку вина из буфета, наливает себе стакан, выпивает его залпом и тяжело опускается на стул. Собака прижимается к его ногам, он ласково ее гладит. Ги усаживается обратно.

И Фердинанд начинает задавать вопросы.

Конечно, всех ответов у Ги нет, он знает только кое-какие детали. Те, которыми с ним поделилась Габи. Ну, что он может сказать…

Да, Марселина несет тяжкий груз, но он не вправе говорить об этом вместо нее.

Да, возможно, у нее нет семьи. Во всяком случае, здесь у нее никого нет, это точно.

Конечно, только забота о животных заставляла ее до сих пор держаться. Хорошая мысль – пригрозить, что ты их бросишь, это должно на нее подействовать.

Нет, хватит, больше он ничего не скажет.

33

Настойка чабреца

Она пытается бежать, но что-то ей мешает, спутывает ноги, она кричит, чтобы ее отпустили, не надо ее держать, иначе будет слишком поздно, она не сумеет добраться до них, о нет, только не это, она не может остаться, это невозможно, она плачет, умоляет, отбивается, но чувствует, как силы кончаются, не остается ничего, даже голоса, вот, наверняка это конец. И вдруг она успокаивается, тело больше не заставляет ее страдать, оно кажется легким как перышко, вокруг нее разливается свет, чуть дальше, на другом берегу, она видит дочерей, они машут ей, они такие безмятежные, она улыбается им, наконец-то они будут вместе…

– Марселина, Марселина…

Это голос Ги, он тихо зовет ее. Она не двигается. Он настаивает:

– Просыпайтесь, Марселина. Пора выпить настойку.

Она открывает глаза. Он помогает ей приподняться и откинуться на подушки.

– Мне приснился странный сон.

– Да уж, готов поверить! Вы бежали, потом дрались, а в конце вам удалось добраться, куда вы хотели, потому что вид у вас стал такой довольный и успокоенный. Спортивный сон-то.

Он протягивает ей кружку с настойкой чабреца:

– Пейте, а то остынет.

Она послушно пьет.

– Оленка и Данута, это ведь имена ваших дочек, так?

Она кивнула.

– Вы твердили их имена, вот сейчас, во сне.

– Да, я хорошо помню.

Температура спала, и Марселина смогла наконец подняться. Она пролежала четыре дня, и ноги были как ватные. Фердинанд и Ги помогли ей дойти до окна. Она смогла увидеть Корнелиуса, который самостоятельно выбрался из стойла и теперь прогуливался по двору. Услышав, как она стучит по раме, он повернул голову и пустился к ней мелкой трусцой.

34

Выбор Ги

Ги в конце концов решил обосноваться в комнате Лионеля, старшего сына Фердинанда. Тот покинул ее тридцать лет назад, когда ему исполнилось семнадцать. Никаких шансов, что он вернется и захочет получить ее обратно. Странный тип этот Лионель. Время от времени он звонит, чтобы рассказать, как у него дела. Обычно около четырех часов утра. Там, в Австралии, это около восьми вечера, но он постоянно забывает о разнице во времени. Или, может, ему плевать. Вполне вероятно. Это в его духе. Он и маленьким ни с кем не дружил, любил доводить мать до слез, отрывать мухам крылья и внушать младшему брату, что он вампир. А потом он уехал туда, очень далеко, чтобы никого больше не видеть, оборвать все связи. И судя по всему, нашел, что искал. Ни женщины, ни мужчины, ни ребенка – жил один бог весть где. И умудрился найти работу, которая всему этому соответствовала. Занимался он ремонтным обслуживанием «Динго-Фенс» – противодингового ограждения. Самый длинный забор в мире. Протяженностью больше пяти тысяч шестисот километров. Он предназначался для того, чтобы защитить стада от диких собак (а именно от динго). Но, похоже, вышло не слишком эффективно. Так Лионель говорит, а уж он-то должен знать. Сколько лет он его чинит.

Чтобы съездить за мебелью Ги, они прикрепили к трактору прицеп и запаслись брезентом на случай, если пойдет дождь. За руль сел Ги, а Фердинанд пристроился на крыле рядом. Урчание мотора, холодящее сиденье, жесткая тряска, запах дизельного топлива – все это вернуло его на несколько лет назад. За всю поездку они не обменялись ни единым словом, полностью сосредоточившись на радости вновь обретенных ощущений.

Переезд был недолгим. Ги хотел забрать только лимонное дерево да кое-какие инструменты из своей механической мастерской. Но по настоянию Фердинанда решил перевезти еще и кровать, прикроватную тумбочку, туалетный столик Габи и комод, чтобы убрать свои вещи. Остальное решено было не трогать.

Когда они приехали на площадь, Ги заглушил мотор трактора и пригласил Фердинанда выпить по стаканчику. В ресторане звякнул колокольчик, Ролан выглянул из-за кухонной двери. И ужасно удивился, увидев их. Закричал наверх:

– Мирей! Спускайся скорее, тут дядя Ги и мой па… отец!

Она примчалась мигом.

Они расселись вчетвером, выпили по стаканчику белого. У Мирей было прекрасное настроение. Она сразу заметила, что Ги выглядит куда лучше. Всего за несколько дней он буквально преобразился, жизнь втроем и воздух фермы пошли ему на пользу. А до Ролана в этот момент дошло, что никто и не подумал ввести его в курс дела. Он поднялся, глубоко задетый, стараясь скрыть боль, которую почувствовал в левой стороне грудной клетки, – доктор Любен заверил его, что это чисто психосоматическое, беспокоиться не из-за чего, – сослался на срочные дела на кухне и оставил их беседовать втроем. И очень кстати: Ги хотел поговорить с Мирей. А раз уж подошло время забирать детей из школы, Фердинанд предложил свои услуги, и она согласилась. Такая возможность представилась ему впервые, и он умчался. А в это время Ги объяснял Мирей, что хочет оставить ей свой дом. Никаких особых воспоминаний с ним связано не было, потому что все главные, настоящие воспоминания, связанные с ней самой, с ее четырех лет и до восемнадцати, остались там, на ферме. И оставались там все последние десять лет, с тех пор как они оттуда уехали. Так что вот: к этому дому он никак не привязан, и она может делать с ним все, что захочет. Продать или сдать, как ей заблагорассудится. Но Мирей это совсем не понравилось. Она даже взъелась на него немного. На ее взгляд, он слишком гонит коней, следовало бы хорошенько подумать, прежде чем от всего избавляться. А главное, посмотреть, как пойдет совместное проживание. И десяти дней не прошло, еще неизвестно, какие проблемы могут возникнуть с Фердинандом и Марселиной. Очень может быть, что они начнут действовать ему на нервы, и что он станет делать, если ему некуда будет деваться? Надо быть благоразумней. Ей тоже иногда хочется все послать. Она замужем за Роланом уже девять лет. Но ее удерживает страх принять необдуманное решение, а потом пожалеть. В конечном счете желание порвать с друзьями или с мужем – это одно и то же. Такое может случиться, но в обоих случаях рискуешь сесть в лужу. Следует все серьезно обдумать, прежде чем на такое решиться.

Ги молчал.

Выждав, пока она закончит, он протянул ей ключи от дома. Она замялась, и он положил их на стол. Он совершенно уверен в своем решении отдать ей эту хибару. Невелик подарок, но он ее, и только ее. И Габи согласилась бы. Это было их общее решение. Все это без единого слова. Мирей поняла и кивнула. Только тогда он заговорил с ней о том, что решил для себя самого. Сказал, что не может жить один. Двух недель вполне хватило. Ему нужно, чтобы вокруг были люди, чувствовать себя полезным, быть с кем-то вместе. Иначе он теряет и вкус к жизни, и всякое желание жить. Так вот, он свой выбор сделал. Он будет жить с друзьями. Ферма большая, он там ни от кого не зависит и может побыть один, если захочется. Он устроил мастерскую в углу амбара и мастерит по ночам, когда нападает бессонница. И прекрасно себя чувствует. А к тому же целый дом, полный дедушек и бабушек, – это совсем неплохо для малышей…

Мирей взяла ключи от дома, потянулась поцеловать его и прошептала на ухо: Спасибо, дядя.

35

Конфеты, жвачка и «кошачьи язычки»[3]

Выходя из школы, Малыш Лю и Людо увидели Фердинанда, который ждал их за оградой, кинулись к нему со всего разбега и повисли на шее. Затем потребовали чего-нибудь вкусненького. Он не стал спорить, и они заскочили в булочную. С Мирей они обычно сразу отправлялись домой; на этот раз они решили воспользоваться случаем по полной. Выбрали все, что она им запрещала. Конфеты, жвачку и булочки с шоколадом. По дороге домой они умудрились все поглотить, да еще выпалить кучу вопросов, не давая, естественно, времени ответить. Они желали знать: вырос ли малыш Шамало, охотится ли он на мышей, когда они смогут приехать в гости, ведь скоро начнутся рождественские каникулы, выбрал ли он уже подарки и правда ли, что родители скоро разведутся? Тут возникла заминка, и Людо почувствовал, что должен вставить пару слов; поэтому он вытащил жвачку изо рта и с легкой довольной усмешкой того, кому известно нечто, неизвестное всем остальным, пояснил: это, конечно, еще не точно, но, скорее всего, так и будет, потому что Мирей и Ролан теперь ругаются каждый день. Едва договорив до конца, он отправил в рот здоровый комок жвачки и принялся прилежно его жевать. А Фердинанд только и сказал: А! Чуть дальше, проходя мимо, он показал им закрытый магазин сестер Люмьер[4] и дом, где они жили. Разумеется, Малыш Лю пожелал узнать, почему их так зовут, почему мы прошли мимо, а не зашли поздороваться, раз уж это знакомые, и они родственницы или как. Фердинанд возвел глаза к небу, слегка оглушенный градом вопросов, и, ничего не ответив, развернулся и постучал в дверь. Никто не открыл. Прижав ухо к створке, он различил внутри перешептывание. Чтобы успокоить старушек, он прокричал свое имя: Все в порядке, Гортензия, убери ружье, это Фердинанд с малышами, мы зашли поздороваться.

Их впустили, и обе зашлись в экстазе при виде детей: какие же они красивые и как выросли, черт возьми, как бежит время, дерьмо свинячье! Они виделись всего пару недель назад, после похорон Габи, но ни та ни другая этого уже не помнили. Потом Гортензия повела их к буфету, достала большую жестяную коробку и, закатив глаза от предвкушения, предложила угощаться, пока Фердинанд вполголоса допрашивал Симону, откуда взялось ружье. Есть детям уже не хотелось, но Гортензия настаивала, она хотела, чтобы они попробовали разные печенья. Ну же, не стесняйтесь, берите сколько хотите, а то они испортятся. Дети из вежливости взяли по паре штучек, Людо откусил от «кошачьего язычка», но тут же выплюнул: тесто прогоркло. Чтобы избавить младшего брата от этого печального опыта, он пихнул его локтем в бок. Но Малыш Лю не понял, вскрикнул: Ай! – и попытался дать сдачи. Людо увернулся и сумел прошипеть ему на ухо, что печенье испорченное, так что Малыш Лю быстро успокоился. Гортензия отошла поболтать к Симоне и Фердинанду, и мальчики воспользовались этим, чтобы подобраться к клетке с попугаями, просунуть старое печенье сквозь прутья и таким образом незаметно от него избавиться.

Вернувшись в ресторан, они увидели Ги, который, сидя к ним спиной, разговаривал с мамой. Они заколебались, подходить или нет. В последний раз, когда они были у него, он их здорово напугал. Он как две капли воды походил на гробовщика из «Счастливчика Люка»[5] и к тому же пах просто ужасно. Похоже, с тех пор, как умерла Габи, он расхотел мыться. Может, даже ног не мыл! Мирей объяснила им, что такое иногда бывает, что человек, когда чувствует себя совсем несчастным, может просто махнуть на себя рукой. Рано или поздно это пройдет. Сейчас вид у него был вроде бы нормальный. Чистый, выбритый и довольный. В конце концов они повисли на нем и расцеловали. Мирей улыбнулась, потом глянула на часы, было уже пять. От школы до ресторана минуты три ходу, а у них ушло полчаса. Фердинанд объяснил, что они зашли поздороваться с сестрами Люмьер и задержались дольше, чем думали, извини. Сказал, проходя, Ги, что им скоро пора. Не очень-то разумно рулить на тракторе ночью.

Зашел на кухню попрощаться с Роланом.

– Нам пора…

– Ладно.

– Как у тебя, нормально?

– Нормально.

– А ресторан?

– Нормально.

– А дети?

– Без проблем.

– А Мирей?

– Все отлично.

– Ладно.

Он заколебался.

– Было бы неплохо, если бы вы все на днях заехали к нам поужинать.

– Конечно, почему бы нет…

– В воскресенье?

– Спроси у Мирей.

– Ну хорошо… тогда до скорого?

– Да, до скорого, па.

Ролан прикусил губу.

– Не важно, парень. В конце концов, меня вполне устраивает, когда ты меня так называешь.

36

Великий страх сестер Люмьер

Фердинанд протер губкой стол, прежде чем начать накрывать, спустился за вином в подвал, Марселина подбросила дров в печь, подмела кусочки коры, осыпавшиеся на пол, а Ги готовил ужин. Была его очередь. Он решил сделать спагетти – свое фирменное блюдо. И Фердинанда тоже, так что дух соперничества витал в воздухе. Разумеется, они попросили Марселину вынести свой вердикт. Это все больше и больше походило на соревнование, в котором она не видела ничего забавного, а потому отказалась.

Возможно, в этом и заключалась проблема жизни втроем: каждый оставался сам по себе и ни с кем не сговаривался.

А пока что спагетти Ги, с чесноком и сухими грибами, оказались почти совершенством. Фердинанду придется расстараться.

После ужина они натянули куртки, шарфы и шапки и отправились повидаться с Корнелиусом и пожелать ему спокойной ночи. Потом уселись на скамейке, той, что стояла в саду у стены, с небольшим навесом, который призван был защищать от порывов ветра, но не слишком с этим справлялся. Вечер был хороший, без дождя. Мужчины потягивали кофе и покуривали трубки, а Марселина пила травяной настой – ее желудок еще не совсем оправился после гриппа. После недолгого молчания Фердинанд решил рассказать о кратком визите к сестрам Люмьер. Поначалу он говорил спокойно, но мало-помалу разгорячился. Он описал, как страшно им было открывать дверь, рассказал о ружье, извлеченном с чердака, и увертках Симоны, которая не хотела отвечать на его вопросы. Зачем им ружье? Что они собирались с ним делать? Чего или кого боялись? Это ж нормально, что он спросил, а? Марселина и Ги кивнули. А потом Симона вдруг решилась и выложила все разом. Дело в племяннике Гортензии, который решил заполучить дом и перепродать его. Кое-какие права у него есть, она включила его в завещание, но, вообще-то, он должен был дождаться их смерти, причем обеих. При нотариусе он со всем согласился, так они и договорились. А теперь ему не терпится, и он утверждает, что подписал бумаги, согласно которым Гортензию должны отправить в приют из-за ее проблем с памятью, он еще нажимал на слово «Альцгеймер», чтобы окончательно их запугать. И разумеется, это всего лишь вопрос дней – когда за ней приедут, а Симона пусть пошевелит задницей и найдет себе какой-нибудь угол, если не хочет закончить свои дни на улице! Так дословно он им и заявил, этот паршивец.

Проблема в том, что они поверили каждому его слову. И невозможно их переубедить.

После долгого молчания Фердинанд добавил, что они скорее умрут, чем позволят разлучить их, это и к гадалке не ходи. Ги был с ним согласен.

Чтобы просветить Марселину, которая едва их знала, они вкратце рассказали суть дела. Сестры Люмьер на самом деле не были сестрами. У них одна фамилия только потому, что Гортензия была замужем за братом Симоны. Это случилось в самом начале войны. Они встретились, влюбились и сумели уговорить мэра деревни поженить их буквально через несколько дней. К несчастью, наутро после свадьбы, возвращаясь в полк, бедный Октав подорвался на мине. Его родители умерли с горя, и Гортензия осталась одна с Симоной, ее золовкой, которой тогда было всего лет пятнадцать-шестнадцать. А ей самой было двадцать три. И с тех пор они не расставались. Открыли магазин электротоваров, который назвали «Электротовары сестер Люмьер». С такой фамилией это было почти неизбежно. Помимо классического набора – провода, розетки, выключатели и прочее, – они придумали товар собственного изготовления: прикроватные лампы и ночники. Симона рисовала модели, Гортензия их мастерила. Габи больше всего нравились карусели, которые крутились от тепла лампочки с нитью накаливания. Очень поэтично. Иногда она ходила к сестрам, просто чтобы посмотреть, как крутятся карусели. В прошлом году они закрыли магазин. Скоро семьдесят лет, как они живут вместе. Платиновая свадьба, сказала Марселина под сильным впечатлением от рассказа.

Пошел дождь, и они бегом вернулись в дом. Фердинанд подкинул поленьев в очаг, Ги помыл чашки в раковине, Марселина поставила замачиваться фасоль для завтрашнего обеда. А потом… они попытались представить себе, смогут ли они приспособиться, если их станет пятеро. Прошлись по дому и решили, что места еще много. В сущности, ничто не мешало. Остановились у лестницы – им еще нужно было договорить. А вдруг сестер будет трудно убедить? В конце концов, они же не как мы. И старее, и соображают медленней. Гортензии девяносто пять, Симоне восемьдесят восемь, так? Да они нам всем в матери годятся! Вот смех-то… И наверняка очень привязаны к своему дому, ведь сколько в нем прожили. Да, с этим будут проблемы. Как бы то ни было, нельзя же оставить их в таком положении, это было бы… неоказание помощи находящимся в опасности! Да-да, именно так. Просто надо постараться их уговорить, и всё.

Фердинанд чувствовал, что промается всю ночь, будет подбирать нужные слова, подыскивать весомые доводы. Марселина и Ги положились на него. Им-то хорошо: они не сомневались в его способностях.

Пожелав друг другу спокойной ночи, Марселина и Фердинанд отправились каждый в свою комнату, а Ги натянул пальто. Перед тем как выйти, он вытащил из печки несколько поленьев и положил их в ведро. Берта, как каждый вечер, отправилась с ним. Зайдя в мастерскую, они одновременно поежились: термометр показывал всего четыре градуса. Он положил поленья на жаровню, придвинул ее как можно ближе к верстаку. Берта свернулась в клубок на куче джутовых мешков рядом с ним, и Ги приступил к работе. До конца недели ему надо привести в порядок два велосипеда. Впереди несколько ночей работы. Как раз то напряжение, которое ему требуется, чтобы встряхнуться.

Лежа в постели, Фердинанд разглядывает потолок, пока малыш Шамало сопит ему в ухо. Но сейчас это не помогает заснуть: он думает о завтрашнем дне.

Что он сможет сказать им? Какими словами? А главное – как? Ему, бедняге, здорово не по себе.

37

Три + два

Фердинанда поразила та скорость, с какой все произошло. Едва он выговорил пару фраз, как Симона встала, ухватила Гортензию за рукав и потянула в соседнюю комнату. Он слышал, как они перешептывались; не прошло и минуты, они вернулись, слегка дрожащие и с затуманенными глазами, по очереди обняли его. Племянник приходил накануне, после того как Фердинанд с детьми ушли, и нагнал на них страху. Они провели жуткую ночь. Сначала они оплакивали двух попугайчиков, которых обнаружили мертвыми на дне клетки, четырьмя лапами кверху, животики вздуты – совершенно необъяснимая смерть, – а потом подробно планировали свой уход, окончательный, с должной дозой снотворного на каждой из двух прикроватных тумбочек. По порядку: сначала они посвятят день генеральной уборке, желая оставить дом в идеальном состоянии. Чтоб никто потом не мог сказать, что они были неряхами. Только не это! Никогда в жизни. В конце дня они думали составить записку, адресованную тем, кого заинтересуют причины их поступка. И еще они выбрали меню для ужина. Закуску, главное блюдо и десерт: только выпечка! Кофейные эклеры, воздушные пирожные с цукатами, пропитанные киршем, и ромовая баба. Диабет и прочая холестериновая пакость могут катиться к черту, сегодня они ни в чем не будут себе отказывать! И только после этого они отправятся в кровать – где-то в половине девятого, если только по телевизору не будет хорошего кино или интересного документального фильма, – скажут друг другу «бай-бай» и что-то вроде: Если повезет и кто-то наверху здорово прошляпит и не туда переведет стрелки, то можем встретиться и в раю, дорогая, – просто чтобы посмеяться вместе в последний раз, и час спустя все, наверное, будет кончено. Предложение Фердинанда появилось, как… спасательный круг, как оазис в пустыне, как свет в конце туннеля. В любом случае – отсрочка. Они сказали «да».

Для начала он отвез их на ферму. Когда они приехали, дождь лил как из ведра. Но их завивка не пострадала, потому что Марселина и Ги ждали их снаружи с зонтами, чтобы проводить в дом. Едва устроившись у печки, Гортензия задремала. Все эти перемены в их размеренной жизни, накопившаяся усталость и переживания совершенно ее измотали. Она начала клевать носом еще за чашкой кофе. Симона пожала плечами, сказав, что не стоит обращать внимание, такое с ней часто бывает, но быстро проходит. И действительно, спустя четверть часа она проснулась, подскочив. Оглядевшись вокруг, улыбаясь и кивая в знак одобрения, она наклонилась к Симоне и шепотом – но достаточно громким, чтобы все могли слышать, – заметила, что эти молодые люди очень симпатичные и на удивление вежливые, она не может этого не отметить. Симона возвела глаза к небу и раздраженно посоветовала ей не говорить глупости. А Гортензия проворчала, что было бы просто замечательно, если бы в один прекрасный день Симона признала, что тоже бывает неправа. Черт побери, Симона! Среди сегодняшних молодых попадаются вполне приличные, неужели так трудно это понять!

Прошло, наверное, лет двадцать с тех пор, как они приезжали на ферму в гости к родителям Фердинанда, и теперь не узнавали обстановку.

Обойдя дом, они выбрали две маленькие смежные комнаты на первом этаже: так было удобнее Гортензии, которая больше не могла подниматься по лестницам, слишком уж болели колени, в иные дни она даже со своего кресла-каталки не могла подняться. В одной из комнат они устроят спальню, в другой – маленькую гостиную, где смогут оставаться одни, если что. Фердинанд, Ги и Марселина рассудили, что они правы. Разумная предосторожность.

Теперь следовало заняться переездом. Сестры отправились вперед с Фердинандом собрать сумки и коробки. Ги подсоединил к трактору прицеп, а Марселина уселась рядом на крыло. Ей было и непривычно, и неудобно. От рокота мотора, знобкого холода металлического сиденья, жесткой тряски и запаха дизельного топлива ее очень быстро замутило. За всю поездку они не обменялись ни единым словом. Оба были сосредоточены: она – на том, чтобы сдержать тошноту, он – смакуя каждое ощущение, которое так или иначе будило в нем яркое воспоминание.

Выбор был непростым, а Гортензия с Симоной слишком возбуждены воцарившимся переполохом. Им еще никогда не приходилось переезжать. По крайней мере, за последние семьдесят лет. Фердинанд предложил им проделать все в несколько заходов, но они нисколько не успокоились, скорее наоборот. Пошушукавшись в уголке, они признались, что очень боятся, как бы племянник не вернулся в их отсутствие и не сжег все их вещи. В очередной раз Фердинанд попытался объяснить, что никто не имеет права заходить к ним без разрешения, что этому легко помешать, но они его даже не слушали. Остается выбрать самое необходимое, вот и все. У них еще несколько часов, и они готовы шагнуть в новую жизнь, ничего не взяв с собой! И послушайте, они достаточно взрослые, чтобы суметь рассортировать вещи! Они заберут только самый минимум, он даже удивится.

Определение «минимум» не вполне соответствовало тому, что они в конце концов решили увезти с собой. За столько прошедших лет – да еще умноженных на два – неизбежно получилось много. Фердинанд, Ги и Марселина едва удержались от смеха. Тут хватило бы на четыре доверху набитых прицепа! Прежде всего они загрузили то, что предназначалось для спальни и гостиной, а когда вернулись за второй порцией, сестры передумали и решили забрать всего несколько безделушек, сундук с электрооборудованием и кресло-каталку. Когда его загрузили, Гортензия, в плаще и резиновых сапогах, настояла, чтобы ей помогли забраться на прицеп, несмотря на вопли и протесты Симоны. Она желала совершить путешествие наверху, сидя в своем кресле, обозревая проплывающий пейзаж и любуясь открывающимся видом, как делала это в детстве с родительской двуколки. Симона рассердилась. Но та ответила, что вовсе ее не боится! И сделает как хочет. И точка!

Только объединенными усилиями всех троих им удалось ее взгромоздить. А Симона заткнула уши и пробормотала: Ну вот, опять ее понесло, когда та запела во все горло: Aпm sйguй aine ze rкne, aпm sйguй aine ze rкne, ouate e biou tifoul fi lйne, aпm rapi e gaine…[6] – дань верности фильму, который она ни под каким видом не пропускала, когда его показывали по телевизору на Рождество. Она так до конца и не разобралась ни в сюжете, ни в той тарабарщине, которую они пели, но ей очень нравилось, что люди начинали петь и танцевать под дождем с довольным видом. Ей это казалось просто замечательным. В настоящей жизни так никто никогда не делает. Кроме детей. Да и то когда родителей рядом нет… Ги завел трактор.

И Гортензия закричала: В машину, Симона! Поехали на новое место!

Всю оставшуюся часть пути они не сказали ни слова. Обе были слишком сосредоточенны: Симона, в полной безопасности в машине Фердинанда, старалась не плакать, думая обо всем, что оставляла позади, а Гортензия на прицепе, под дождем и ветром, смаковала свое маленькое путешествие в прошлое, на девяносто лет назад, как если бы это было вчера и ей пять лет.

38

Сон о воде

Людо встает, на цыпочках подходит, склоняется над Малышом Лю, лежащим в своей кроватке, и шепчет:

– Почему ты плачешь?

– Я хочу к маме.

– Она работает.

– Все равно хочу к маме.

– Сначала скажи, почему ты плачешь.

– Я описался.

– И ты хочешь к маме, только чтоб ей об этом сказать?

– У меня пижама вся мокрая.

– В ящике есть другие. Вот, надень эту.

– И простыни тоже, они все мокрые.

– Писать еще хочешь?

– Нет. А скажи, Людо, «писать» – это грубое слово?

– Ну… да.

– Ага.

Малыш Лю в восторге.

– Ты правда уверен, что больше не хочешь?

– Я все сделал в кровати.

– Ладно, тогда можешь поспать со мной.

Они укладываются рядом. Малыш Лю доволен.

В темноте он улыбается в потолок.

– Эй, Людо, а знаешь, почему я не смог удержаться?

– Нет.

– Потому что мне снилось, что я в море, и вода была такая теплая, и мне даже не нужен был надувной круг, потому что я умел плавать – так, что голова под водой, а глаза все нормально видели, у меня получалось плавать как большие рыбы, и я играл с ними, они были такие здоровские, как будто мы всю жизнь дружили, а потом, уж не знаю почему, наверное, слишком много воды выпил, я пописал в воду.

– Понимаю. У меня так в бассейне бывает.

После недолгого молчания.

– Людо?

– Ммммм…

– Ты спишь?

– Ммммпочти.

– А знаешь, там, в этом сне, была еще бабушка Габи. Она плавала со мной, и мы вместе играли с большими рыбами.

– Ну да?

– Ага.

– Она с тобой разговаривала?

– Немного.

– И что она сказала?

– Да я уже не помню…

– А ты постарайся вспомнить!

– Это же во сне было… Я стараюсь, но у меня не получается…

Людо внезапно поворачивается, зарывается лицом в простыни, бормочет…

– Вот отстой.

И сердце раскалывается на мелкие кусочки.

39

Усталое сердце Гортензии

С момента приезда на ферму Гортензия не вставала с постели. Начавшись с насморка, простуда переместилась ниже, в грудь, и ей стало трудно дышать. Жерар заезжал накануне и сказал, что если в ближайшие сорок восемь часов не будет улучшения, придется ее госпитализировать. А пока что прописал ей лечение, то есть уколы, утром и вечером. Придется им вызывать медсестру или же взять это на себя, вообще-то, ничего сложного. Перед тем как уехать, он решил высказаться напрямик: даже если ей станет лучше, не надо строить иллюзий, это ненадолго. У Гортензии изношенное сердце.

Новый дом и навалившиеся заботы совершенно выбили Симону из колеи и вогнали в состояние, близкое к истерике. Утром Ги сказал, что может сделать первый укол. Она долго объясняла, что с большими шансами его пошлют куда подальше. Гортензия – существо крайне нежное и к тому же терпеть не может уколы. И действительно, все прошло не очень хорошо. Вначале она принялась плакать, потом торговаться, очень быстро перешла к оскорблениям, а когда он в конце концов приблизился к ней со шприцем, попыталась его стукнуть. Он воткнул иглу куда попало, как уж получилось, и она позвала на помощь Симону, умоляя не оставлять ее наедине с этим монстром, который попытался подло убить ее! Через несколько минут кровоподтек от укола растекся на всю ногу. Симона впала в неистовство и обозвала Ги психопатом.

Разозлившись, он решил предоставить остальным разбираться с этой парочкой, а сам занялся составлением подробного расписания. Время, лекарство, которое нужно дать Гортензии, измерение температуры – для всего была отдельная колонка и клеточка на прилежно разграфленном листке бумаги… Он даже название придумал и написал наверху: Органистар – не очень-то красиво, но такова была его маленькая месть, и она его немало позабавила. В это время Фердинанд готовил кофе и чай для завтрака, мучаясь вопросом, не было ли немереной глупостью притащить сюда этих двух старушек. Ответственность огромная, а он был совсем не готов к таким серьезным проблемам со здоровьем. Он уже локти себе кусал.

Атмосфера была тяжелой, они потягивали свой кофе и чай, размышляя над проблемой. Обе кошки и собака почувствовали, что сейчас не время клянчить остатки завтрака. Они спокойно расположились у печки. Кошки смотрели, как за окном идет дождь, а Берта зевнула раз-другой, потом растянулась на кафельном полу и погрузилась в легкую дрему. Ей снилось, что она гуляет, сейчас лето, жарко… Вдруг она замечает какое-то движение в высокой траве, вон там, вдали, бежит туда, дыхание ее учащается, она начинает поскуливать. Рассердившийся Мо-же, решивший прогуляться по чердаку, прыгает ей на спину и глубоко запускает когти, Шамало поступает так же. А потом Ги, Марселина и Фердинанд одновременно поднимают головы. У них возникла идея. Возможно, одна и та же? Но каждый пока не решается поделиться ею с другими. Лучше выждать денек, дать себе время все хорошенько обдумать, ничего не упустив, взвесить «за» и «против», найти сначала нужные доводы. Главное – действовать не торопясь, и так уже наворотили дел. Часам к одиннадцати Марселина возвращается с огорода, начинает искать обоих мужчин, чтобы изложить им свой план, но найти их не представляется возможным. Она заливает фасоль свежей водой, ставит ее вариться, добавив щепотку соли (чтобы не вздувалась), и стучится в дверь сестер Люмьер. Симона счастлива ее появлению. Шепчет ей на ухо, что Гортензия наконец-то заснула, и пользуется ее присутствием, чтобы убежать в туалет. Она любит расслабиться в «одном местечке», послушать радио, порешать кроссворды – это ее маленькая передышка в течение дня. Минут через пятнадцать, так и не дождавшись ее возвращения, Марселина на цыпочках выходит из комнаты, оставив дверь открытой на случай, если Гортензия проснется, и возвращается на кухню. Бросает взгляд на расписание «Органистар», приколотое кнопкой к двери: Ги вписал ее на смену с четырех до шести. Это ее не устраивает, и она меняет свою вахту на вахту Фердинанда.

Ближе к полудню он звонит предупредить, что их ждать не стоит: они с Ги встретили приятелей в кафе и пообедают с ними. Отлично. Симона уже устроилась за столом перед своей тарелкой, она голодна как волк. Между двумя глотками она говорит Марселине, что Гортензия просила, чтобы кофе они выпили в ее комнате: она хочет сказать что-то важное. Марселина спрашивает, знает ли она, что именно. Симона с легким недовольством отвечает, мол, сами услышите. И вообще, она терпеть не может разговаривать с полным ртом. Это опасно, еще не в то горло попадет, так и задохнуться недолго. Вот был бы номер!

Гортензия замолкает после каждого слова, чтобы набрать воздуха, на это тяжело смотреть. Чтобы помочь ей, Симона договаривает за нее конец фразы, добавляя комментарии. Она хочет сказать, что… это очень любезно – принять их обеих здесь. Да уж, не всякий бы на такое пошел, будьте уверены. А еще… никаких иллюзий по поводу собственного здоровья у нее нет, но, если станет хуже, ей бы хотелось быть уверенной, что они помогут Симоне решить, как быть с… Последние слова потонули в приступе ужасного кашля, а Симона на этот раз не стала за нее договаривать. В любом случае они поняли, что ей хотелось бы закончить свои дни в больнице. Со слезами на глазах Симона поцеловала ее в лоб.

– Ладно-ладно, родная моя. Мы все сделаем, как ты сказала. Но сейчас ты должна отдохнуть, твой час еще не пришел. Иначе я бы знала.

В два часа Марселина заступает на дежурство.

Симона может отправляться подремать. Или засесть в туалете с кроссвордами, если ей угодно.

40

У Мюриэль упадок сил

Преподавательница обернулась, подозрительно нахмурив брови. Ученики продолжали работать как ни в чем не бывало, а Мюриэль прикусила губу, втянув голову в плечи. Уже в третий раз за неделю она забывала выключить мобильник на время занятий. Если преподавательница обнаружит, чей телефон затренькал, она вполне может выставить ее вон. Успехи у нее и так не блестящие, и это стало бы… полным крахом. Ей оставалось только надеяться, что кретин, который послал сообщение, не решит вдобавок еще и позвонить, чтобы проверить, получила ли она его послание!

Она дождалась переменки, чтобы проверить телефон. Сообщение от Мирей, хозяйки ресторана. Предлагает работу: завтра, в субботу, с двух часов и допоздна. Срочно ответьте. Наверняка как в прошлый раз: с двух и до двух, сказала себе Мюриэль. Жаль, она совсем вымоталась. Непонятно, с какой стати, но последнее время ее постоянно тянуло в сон. Даже во время занятий она начинала клевать носом. Поэтому в эти выходные, последние перед тем, как квартиру нужно будет освободить, она как раз собиралась всласть побездельничать. Валяться в постели, филонить вволю, слушать музыку, спать, а главное – даже не открывать тетради, вообще ничего не брать в голову. Но деньги нужны были позарез, и предстояло искать новый угол, если она не хочет оказаться на улице. Вот непруха! Всего неделя до рождественских каникул. Если она ничего не подыщет, обвал будет еще тот. Она отстукала ответ: ОК на завтра спасибо Мюриэль. И решила заскочить в агентство по недвижимости. Было около половины первого, и на двери красовалась записка: «У вашего агента в данный момент деловая встреча, будьте добры зайти после 14.00». Она представила, как тот сидит с женой за обеденным столом, ест и смотрит новости по телевизору; ее это взбесило, и она вернулась в школу. Проходя мимо булочной, замедлила шаг, вдыхая запах свежего хлеба, но останавливаться не стала. Не имело смысла в очередной раз проверять, не завалялась ли на дне сумки или за подкладкой мелкая монетка. Она уже все перетряхнула накануне. Пусто.

Когда она чуть позже пришла в себя, то оказалось, что она лежит на топчане в медпункте и совершенно не представляет, как здесь оказалась. А потом внезапно все вспомнила. Увидела лицо склонившейся над ней Луизы, которая встревоженно спрашивала, все ли с ней в порядке… Мюриэль? Ты как? Ох, господи, ты же вся белая, бедная ты моя. Мадам, идите скорей, у Мю… И бум! Черная дыра. Ни звука, ни изображения. Медсестра принесла ей стакан сладкой воды и помогла ей приподняться, чтобы выпить; ей вроде бы полегчало. Потом померила давление – 80 на 50, потихоньку поднималось – и начала задавать вопросы. Ей уже случалось терять сознание? Никогда. У нее сейчас какие-нибудь неприятности? Ничего особенного. Может, она беременна? Да нет же! А питается она регулярно? Мюриэль ушла от ответа и попыталась встать. Но перед глазами тут же замелькали звезды, и она снова легла. Медсестра вздохнула. Она прошлась по кабинету, порылась в ящике, вытащила зерновой батончик – специально запаслась им на случай, если начнет сосать в желудке ближе к вечеру, – и не без сожаления протянула его Мюриэль. Та проглотила, почти не разжевывая, и поблагодарила широкой улыбкой. Ей стало реально лучше, и она помчалась в класс.

Не хватало только пропустить практическое занятие: уколы, капельницы, анализ крови и лечебные процедуры… Слишком долго она дожидалась этого момента.

41

После школы

Без пяти четыре телефон зазвонил, но Симона не сняла трубку. Она смотрела сериал по телевизору с наушниками на голове, не слышала звонка, и к телефону пришлось бежать Марселине. Мирей хотела поговорить с Ги или Фердинандом. Они еще не вернулись? Что поделать, тогда она все объяснит Марселине. Они с Роланом поругались. Но на этот раз серьезно, куда серьезней, чем во все предыдущие разы. Поэтому ей очень бы хотелось, чтобы кто-нибудь забрал обоих Лю после школы, в половине пятого, и отвез на ферму на все выходные. Не надо, чтобы они присутствовали при их ссорах, это может их травмировать! Но есть и другая причина. Неожиданно свалился заказ на завтрашний вечер: день рождения на 60 человек, закончится наверняка поздно, в любом случае детям будет куда лучше на ферме. Она-то вынуждена остаться, это же работа, но ее это просто задолбало… Ох, простите! Марселина успокоила ее, она так и так собиралась в город, просто придется поторопиться, и она успеет забрать детей.

Она составила отчет о своем дежурстве, уложившись в несколько фраз: Гортензия приняла все лекарства, выпила настойку, сделала ингаляцию, не слишком ворча, и даже позволила помассировать себе ноги, чтобы избежать пролежней. Температура немного спала, что было хорошим знаком. Сейчас она спит. Можно спокойно досмотреть сериал – только без наушников, да, Симона? – а потом у нее, возможно, останется время даже порешать кроссворд или какой-нибудь судоку шестого уровня – пусть пошевелит своими бедными нейронами, а то они совсем застоялись от стольких переживаний. Симона хихикнула, не отрывая глаз от экрана.

Время поджимало. Марселина оделась потеплее, натянула плащ и боты. Корнелиус пребывал на другом конце огорода. Услышав ее призыв, он прискакал галопом, потоптав по дороге последний порей Фердинанда. Она впрягла его в повозку, ворча, что совершенно не одобряет его поведения, просто стыд, честно говоря: испортить столько отличных овощей. Он покачал головой, но ее это нисколько не развеселило. Тогда он потерся мордой о ее плечо, и тут она улыбнулась. Как только он был готов, Берта запрыгнула к ней под бок, и они тронулись со всей возможной скоростью, практически рванув с места.

Мирей ждала ее у школы. Она собрала целую сумку на колесиках с одеждой, игрушками, книгами и таким количеством еды, которое позволяло выдержать осаду. Людо и Малыш Лю были очень возбуждены. Они протянули Корнелиусу огрызок яблока, оставшийся от школьного завтрака, и тот, не дожидаясь вопросов, утвердительно закивал. Это смутило Малыша Лю. Но раз Людо не нашел в этом ничего странного, то и он отбросил сомнения.

– Похоже, ты просто обожаешь яблоки, да, Корнелиус? Ты рад нас видеть, да? И с удовольствием отвезешь нас на повозке? Только у нас еще большая сумка, и ранцы, и мы сами. Тебе тяжело не будет?

Ответ последовал с размеренностью гильотины.

– Ой, ты видел, Людо, он говорит, что ему будет слишком тяжело.

– Да нет же, гляди. Корнелиус, ты ведь пошутил, так?.. Ага, видишь.

И Малыш Лю облегченно выдохнул.

Перецеловав их и дав все указания: сделать уроки, не говорить плохих слов, чистить зубы утром и вечером, и, кстати, никаких конфет все выходные, договорились?.. попросить Марселину помочь с сольфеджио: извините, я забыла вас предупредить, вам не трудно будет? Это очень любезно! – Мирей умчалась, ее ждала куча дел в ресторане. И Марселина тронулась с места. Но вовсе не по дороге на ферму. Она остановилась у большого дома и объяснила детям, что ей нужно кое с кем поговорить, только еще не знает с кем, предстоит выбрать, но это будет совсем недолго. Малыш Лю первым заметил припаркованную чуть дальше большую машину, в которой сидели Ги и Фердинанд. Ох и смешно они подскочили, когда дети с воплем: У-У-У! – забарабанили им в стекло.

Но времени объяснить, как они здесь оказались, не осталось, потому что почти сразу двери здания распахнулись и оттуда высыпала толпа студентов, с криками растекаясь по улице. Людо сразу узнал Мюриэль и Луизу, девушек, которые пришли в ресторан поработать в день банкета. Они были очень милые, и симпатичные, и пахли замечательно, так что ему обязательно нужно было с ними поздороваться. Марселина и Фердинанд пошли за ним следом. Увидев, как они приближаются, Луиза захохотала.

– Ой, посмотри, Мюриэль, это же сын той хозяйки ресторана! И что ты здесь делаешь? Поджидаешь, когда кончатся занятия в школе медсестер, чтобы присмотреть себе невесту? Да ты маленький проказник.

Людо опустил голову, пробормотав: Вот дура! – но тут вмешалась Мюриэль:

– Не обращай внимания, у нее с головой неладно, но она не виновата – ждет пересадки мозга! И уже первая в списке!

Они прыснули обе, и Людо, разозлившись и обидевшись, убежал обратно к машине, оставив Марселину и Фердинанда в окружении молодых людей. Каждый из них в этот момент подумал про себя, что, возможно, пришедшая им в голову мысль была не такой уж блестящей и действовать, наверное, придется по-другому, короче, нет смысла сейчас говорить об этом с остальными. В тот момент, когда они присоединились к Ги и детям и уже собирались уезжать, Мюриэль остановилась рядом, чтобы ответить на звонок по мобильному. И они услышали ее разговор: ой, этот год куда тяжелее, но да, да, она старается, нет, еще не переехала, кстати, это ее просто достало, она боится, что так ничего и не подвернется и тогда придется уезжать, менять школу, вообще все бросить… Тут ее голос сорвался. Но она быстро взяла себя в руки. Зато кое-что хорошее: ей позвонили и предложили работу в ресторане, на один день, но уже неплохо, и поест вволю, а потом… потом что-нибудь придумает, а как же иначе, ладно, у нее батарейка садится, и надо идти, созвонимся в другой раз, целую, ба, и не переживай ты так, все устроится, обещаю. Она нажала отбой, села на бортик тротуара, свесила голову и заплакала. Берта, поскуливая, подошла к ней, ткнулась мордой в волосы, в шею, начала покусывать ухо. Удивленная Мюриэль подняла глаза. Перед ней стояла собака, а еще Людо и Малыш Лю, которые с сокрушенным видом протягивали ей конфеты, а позади трое стариков глядели на нее с улыбкой. Вот так и произошла встреча с Мюриэль.

На вопрос «Умеете ли вы делать уколы?» она ответила «да», разумеется, не уточнив, что пока еще не сделала ни одного. Затем, пробы ради, они набросали без всяких прикрас портрет старой Гортензии. Рассказали о состоянии ее здоровья, о прописанных процедурах, о ее боязни уколов, о перепадах настроения, о провалах в памяти… Она выслушала не дрогнув. У них сложилось впечатление, что это ее не напугало – именно то, что требовалось: они искали кого-нибудь не робкого десятка. Она их покорила. Тогда они изложили свой план, который каждый придумал, даже не поделившись с остальными: в обмен на час-другой работы в день, по обстоятельствам, они предлагают жилье, еду и прачечную. Она только глаза вытаращила. Если бы все зависело только от них, договор был бы заключен немедленно. Но сначала ей придется сдать экзамен Гортензии, а это не абы что. Мюриэль согласилась попробовать, и ее усадили в машину.

42

Первый укол

Приготовив шприц, Мюриэль тщательно помыла руки. Потом натянула перчатки. Затем пропитала ватный диск антисептической жидкостью, протерла верхнюю четверть ягодичного отдела пациентки круговыми движениями: от центра к периферии, чтобы удалить микробы из зоны укола… Пока что все шло хорошо. Хотя руки у нее слегка дрожали. Она сосредоточилась, сделала глубокий вдох и склонилась к Гортензии. С загадочным видом она прошептала ей на ухо, что в этом доме в воздухе витает нечто странное. Вроде как стены напевают, вы не чувствуете, мадам Люмьер? Гортензия вытаращила глаза и без всяких церемоний заорала, что та совсем свихнулась и ей лечиться надо, бедолаге! Симона! Не оставляй меня одну с этой придурочной девицей! Она считает себя Жанной д’Арк и слышит голоса! Но Мюриэль не сдавала позиций. Она придвинулась еще ближе. Ну прислушайтесь же, они как бы поют, эти стены, уверяю вас. Еще «р» такое раскатистое и голоса дребезжащие…

Вы слышите мелодии?

Чарующие звуки?

То дивные кораблики

Цветов полны плывут…

Там парочки влюбленные,

Сплетая крепко руки…

Там парочки, клянясь в любви,

Танцуют и поют…

Глаза Гортензии прояснились. И она самым естественным образом подхватила припев:

Китайские ночи

Жаркие очень,

Ночи любви,

Безумные ночи…[7]

Она вспомнила все слова, от начала и до конца. Пока она распевала, Мюриэль воспользовалась моментом и сделала укол. Первый ее укол. Можно сказать, крещение. Гортензия не остановилась, даже когда игла вошла ей под кожу. На этот раз ни криков, ни плача, ни синяков на ягодице. Безупречно. И когда все закончилось, Симона зааплодировала. Настоящий триумф.

Сразу после этого Людо и Малыш Лю повели Мюриэль осматривать ферму. Без колебаний она выбрала комнату в другом крыле, ту, которая пустовала после смерти родителей Фердинанда уже лет двадцать. Спальня была маленькая и поблекшая, но напоминала ей дом прадедушки и прабабушки, где она проводила каникулы, когда была маленькой. Та же атмосфера, тот же запах. Смесь пыли, влажности и… мышиной мочи! Дети захохотали, когда она так сказала. Фердинанду и Марселине смешно не показалось. Они знали, что это означает. Тоскливо понюхали воздух, их взгляды встретились. Без сомнений, придется заставить Мо-же и Шамало заняться делом, а потом вымыть пол жидким мылом, протереть светлым уксусом и еще содой… В надежде, что этого будет достаточно, разумеется. Мюриэль продолжила осмотр. Открыв один за другим ящики буфета, она обнаружила целую коллекцию брелоков для ключей, пробок – в некоторые из них были воткнуты иголки для выковыривания моллюсков из раковинок, – старых, наполовину оплавленных свечей для именинного торта, кучу маленьких пожелтевших черно-белых фотографий с резными краями. Но больше всего поразили сувенирные открытки, приклеенные к стеклам на дверцах буфета. Неужели те же, что у ее прадедушки и прабабушки? Виды мест, куда они, по ее глубокому убеждению, никогда в жизни и ногой не ступали. И однако им хотелось бы увидеть Биарриц, и элегантных купальщиц, позирующих на пляже Миледи[8], и гору Сен-Мишель в тумане, и Английский променад[9] в Ницце, ее карнавал, пальмы и такое синее море, и замки Луары…

Рассевшись за кухонным столом, они обсудили дальнейший план действий.

Мюриэль постарается убедить хозяина комнаты позволить ей уехать раньше, чем предполагалось, и вернуть деньги за последнюю неиспользованную неделю. Если он согласится, она сможет переехать прямо завтра, в субботу. Если откажет, что вполне вероятно, ладно, тогда через восемь дней. Но в любом случае она как-нибудь исхитрится, чтобы приходить делать уколы Гортензии утром и вечером.

Все это так волнующе, Мюриэль просто вне себя. И вдруг она всполошилась: с завтрашним вечером проблема, это же суббота! Она должна до полуночи работать в ресторане и не сможет сделать вечерний укол. Ги, шутя, говорит, что немного знаком с хозяйкой и постарается договориться. Он берет телефон, звонит Мирей, объясняет ситуацию. Та немного ворчит, из принципа делает вид, что колеблется. Но, подсчитав, что все вместе займет не больше получаса, а первые гости появятся не раньше восьми, дает добро: на этот раз ладно, дядя. Мюриэль с облегчением вздыхает.

Перед уходом она предупреждает, что все ее пожитки занимают один-единственный чемодан, две коробки и рюкзак. Так что переезд будет недолгим. Ги разочарован. На этот раз ему не придется выводить трактор с прицепом. А ему этого так недостает. Толчки на ухабах, жесткое металлическое сиденье, запах дизельного топлива… Жаль, было бы здорово.

43

Кошачьи имена

После ужина Ги отправился укладывать детей. Малыш Лю попросил почитать ему любимую книжку, но буквально через пару страниц заснул как сурок. Людо эту историю знал наизусть и не имел никакого желания слушать ее еще раз. Да и вообще, зачем ему, чтобы кто-то читал, он достаточно большой, может сам почитать, и кстати, он теперь засыпает без всяких там поцелуев. Когда Ги уже закрывал дверь, он спросил, можно ли завтра пойти вместе с ним на кладбище. Ги удивился вопросу. Как правило, он шел туда в семь утра, еще в потемках, не лучшее время брать с собой ребенка. Поэтому он ответил, что они сходят вместе, обещано, вот только… в другой раз. Но Людо уперся, утверждая, что это очень важно, он обязательно должен там быть, это как обещание, которое нужно сдержать. Немного взволнованный и не дав себе времени подумать, Ги сказал, что возьмет его с собой в воскресенье.

Дождя вечером не предвиделось, так что Фердинанд, Марселина и Симона устроились выпить кто кофе, кто травяной чай в саду на скамейке. После того как к ним присоединился Ги, они заговорили о предстоящем обустройстве жилья для Мюриэль: нужно будет заменить матрас, этот совсем старый, поставить новый газовый баллон для плиты и водонагревателя, починить прикроватную лампу и поменять неоновую на кухне, проверить стыки труб у душевого бака и у раковины, постирать шторы… Дел немало. Придется как-то все организовать, чтобы успеть. Особенно если малышка переедет завтра, как они надеялись. Они одновременно вздохнули. Симона – от облегчения, что Гортензия приняла ее так хорошо, а Фердинанд, Марселина и Ги – радуясь тому, что им всем одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Возможно, это был знак. Во всяком случае, Мюриэль производила впечатление приятной и компетентной молодой женщины, а дальше будет видно. Да и с чего ждать неприятностей? Уставшая больше, чем трое остальных – они были помоложе, – Симона поднялась. Заявила, что может взять на себя все, что связано с электричеством. Это ее область, или, по крайней мере, была ею последние семьдесят лет, а такое не забывается, вы поняли, малышня? Мадемуазель Симона Люмьер, с вашей фамилией никто этого не забудет, хором ответили остальные. Это доставило ей удовольствие, и она, улыбаясь, отправилась спать. Потом пришел черед Ги встать с лавки. Не чтобы пойти спать, а чтобы поработать часть ночи в мастерской. Нужно починить еще один велосипед, и сейчас он подумал, не подарить ли его малышке. Ей так будет куда удобнее раскатывать туда-обратно между фермой и школой. Двое других выразили полное согласие. Конечно, будет отлично, если девочка почувствует себя независимой. Ги сходил за поленьями для печки, кивнул, проходя мимо, друзьям и быстрым шагом двинулся через двор в мастерскую. Опустив голову на колени Марселины, Берта проводила его глазами, но в тот момент, когда он собирался захлопнуть за собой дверь амбара, подпрыгнула и со всех лап метнулась к нему. Марселина и Фердинанд остались сидеть на скамейке, не говоря ни слова. Смакуя удовольствие побыть вдвоем. Но длилось это недолго: оба вскочили, вспомнив о неотложном деле – мыши! Марселина пошла за Мо-же, Фердинанд за Шамало. Держа каждый своего кота, они зашли в старую спальню. Запах мышиной мочи ударил в нос. Коты сразу поняли, что от них требуется, долго втолковывать не пришлось. Они выскользнули каждый из рук своего хозяина и принялись за дело.

Помимо запаха, Фердинанда с Марселиной поразил холод. Двадцать зим подряд без искорки пламени, ничего удивительного, что здесь царила такая промозглая атмосфера. Тогда, несмотря на поздний час, они решили прочистить трубы и затопить дровяную плиту. Понадобится как минимум три дня и три ночи, чтобы стены хоть немного прогрелись. Чем раньше начать, тем лучше.

Ближе к полуночи, закончив свои хлопоты, они вернулись на кухню помыть руки. Пришлось долго оттирать над раковиной ладони и пальцы от въевшейся сажи. На самом деле они просто тянули время. Просто чтобы побыть рядом. А еще хочется поговорить друг с другом о том о сем, о всяких неважных мелочах вроде меню на завтра или именах их котов…

– Кстати, почему он стал Шамало?

– Это вовсе не я придумал. Два Лю выбирали. Он показался им таким мягким, таким нежным и приятным, что они назвали его, как мягкое сладкое тесто – маршмеллоу[10], а сокращенно – Шамало!

– Очень мило. Звучит немного по-мужски, но так даже забавнее.

– А что в этом забавного?

– Шамало, «Ша-малой». Должна-то быть «Ша-малая», то есть Шамала.

– Не понимаю…

– Да что вы, Фердинанд, заверяю вас, так оно и есть.

– Но…

Первой его реакцией было: она ошибается. Ведь не мог же он не заметить, что у котенка нет… И тут в нем шевельнулось сомнение. Сколько ни рылся он в памяти, так и не мог представить себе, имеются ли в задней части его кота два маленьких шарика. Ай! Он попытался придумать, что сказать детям, как объяснить подобную ошибку. Может, тем, что у него раньше никогда не было кошек, интересно, сойдет это за объяснение?.. Марселина рассмеялась, увидев, какое у него сделалось лицо. Он расслабился. Шамало, «Ша-малой» – да, это смешно. Ладно, согласен, он не слишком силен в определении половой принадлежности котов. Собак, кстати, тоже. Он посмеялся над собой, припомнив, как, встретив Берту на дороге в тот день, когда случилась пресловутая утечка газа, говорил с ней как с кобелем. Он ясно помнит, как кричал ей: Ну и куда так спешим, приятель? Спорим, за сучкой решил приударить? Что ж, следует признать, он не видит того, что прямо перед носом. Она не стала спорить.

– У вашего тоже необычное имя. Мо-же – это что-то польское?

– Да.

– И что-нибудь означает?

– Да.

– И что именно…

– «Moz’e» – может быть.

– Значит, Мо-же означает «может быть»?

– Да.

– А.

По логике вещей ему следовало, разумеется, спросить, а почему «может быть». Ей придется объяснять, вдаваться в детали, говорить о прошлом, и ее это пугает. Чтобы оборвать разговор, она начинает зевать, ссылается на внезапно навалившуюся ужасную усталость, желает ему доброй ночи и сбегает спать. Он остается в растерянности, совершенно один посреди кухни. С тряпкой в руке и неприятным ощущением, что от него избавились, как от старого носка. И вдруг слышит ее шаги, мягко приближающиеся по коридору. Она останавливается и тихо говорит:

– Это Данута решила так назвать своего кота. И Оленка. Мои дочки. Они решили, что так будет красиво.

Фердинанд удивлен: она впервые заговорила с ним о своих детях. Он опустил глаза, пробормотал, что да, действительно очень красиво, и сосредоточился на полосках на тряпке, которой вот уже несколько минут вытирал руки.

Когда они отправились спать, было уже почти два часа ночи. Уже давно они так поздно не засиживались, но им это только на пользу. Они долго говорили. Фердинанд о своих двух сыновьях, Марселина – о своих близняшках. Теперь они больше знали друг о друге. Она – о том, как он сожалеет, что не был заботливым отцом, а он – как она потеряла своих дочек: несчастный случай, скоро будет семь лет. Ему было тяжело это слышать, сердце так и зашлось. В какой-то момент он чуть было не взял ее за руку. Но вовремя сдержался.

И потом, они говорили не только о грустном!

Они даже немного посмеялись, когда Фердинанд стал прикидывать, как же он будет завтра объяснять детям «Ша-мала». Скажет, что в тот день потерял очки? Но все прекрасно знали, что он их вообще не носил! Что выпил лишнего? Сомнительный аргумент, можно придумать и получше, высказала свое мнение Марселине. Ладно, но он может сказать наверняка: не он один так ошибся. Среди его знакомых бывали и другие. Вот, скажем, Раймон и Мина, они в этом деле чемпионы! А еще Ален, Фергус и Барбара, тоже неплохо выступали. А потом Мари, Марко и Любе или Кристиан с Мойрой… И он перечислил примеры: Йуки, который в действительности оказался Йукой, Ритон, которого пришлось переименовать в Риту, Пушок, превратившийся в конце концов в Пепетту, а еще две кошечки Соважей, у одной из которых неожиданно обнаружились яйца! Вот уж посмеялись в тот день, когда ветеринар им об этом сказал…

И так далее и тому подобное.

Они говорили долго-долго.

До двух часов ночи.

У подножия лестницы они обнялись бы, перед тем как разойтись по спальням. Без всяких задних мыслей, конечно же. Но они не посмели.

В другой раз, Мо-же?

44

Два Лю кашеварят

Людо и Малыш Лю проснулись в субботу утром жутко голодные. Спустились на кухню, там никого не было. Даже Берты, чтобы устроить им радостную встречу, и кошек тоже. Они влезли в сапоги, накинули прямо на пижамы плащи, которые были им ужасно велики, и выбрались наружу поискать остальных. Но все словно испарились, и ослик куда-то ушел. Холодно было зверски, поэтому они быстренько собрали в курятнике несколько яиц, прихватили баночку меда в бывшей молочной и немного орехов в кладовке и заторопились обратно в дом, пока не превратились в ледышки.

Людо достал большой нож, чтобы нарезать хлеб, а Малыш Лю, забравшись коленями на стул, разбил яйца в салатницу. Взбив их вилкой, они положили туда ломти хлеба, чтобы те пропитались, и еще как следует надавили сверху, пусть впитают вязкую жидкость, как губки. Потом Малыш Лю с молотком в руках принялся за орехи, а Людо достал из шкафа большую сковородку. Проблема была в том, как разжечь под ней огонь. Когда они стряпали дома, это брали на себя Ролан или Мирей. Но здесь придется все делать самим. Сначала Людо попробовал, как работает зажигатель плиты, тот каждый раз делал клик-клик, стоило нажать на кнопку. Со спичками он бы не решился, но тут никакого огня, значит порядок, нет риска обжечься. Когда он почувствовал, что готов, то глубоко вдохнул и… очень быстро повернул ручку газа, пффф, нажал на кнопку, клик, огонь зажегся, вуффф, он выдохнул, утирая лоб. Ему было немного жарко. Разумеется, хладнокровие старшего брата произвело на Малыша Лю огромное впечатление.

Он подсчитал в уме, что ему осталось подождать два года, когда стукнет восемь и он сможет зажигать огонь, как Людо. Это было еще очень нескоро, но что поделать, он уже немного привык. В жизни всегда приходится ждать. Дней рождения, Рождества, каникул…

На гренки они намазали мед, положили кусочки орехов и пожелали друг другу приятного аппетита. Малыш Лю сказал, что все вкусно, только немного не хватает соли. Людо согласился и добавил щепотку. Они расправились со своими порциями, потом приготовили еще две и постучали в дверь сестер Люмьер. Гортензия вскрикнула от радости, когда их увидела, и жадно расцеловала раз двадцать. Им пришлось утирать щеки рукавом, так она брызгала слюной. Чтобы распробовать их стряпню, она потребовала свою вставную челюсть. Та отмокала рядом в стакане с водой на прикроватной тумбочке. На глазах оторопевших детей Симона достала ее, ополоснула, намазала розовым клеем и протянула Гортензии, которая, едва ее вставив, широко им улыбнулась.

Обе поели с отменным аппетитом, приходя в восторг от каждого куска и их кулинарных талантов. Два Лю были на седьмом небе от такого количества похвал.

Гортензии захотелось поиграть в карты, они предложили игру в «семь семей»[11], она предпочла «батай»[12]. Перед тем как начать, Симона предложила выбрать цвет шерсти, из которой она свяжет им свитера. В подарок на Рождество, добавила она, подмигнув. Растерявшийся Малыш Лю изо всех сил пихнул брата локтем в бок. Подарки должны быть сюрпризом, иначе какие же это подарки! Людо пожал плечами, его тоже передернуло. Но после некоторого размышления он наклонился и прошептал ему на ухо, что со стариками, наверное, всегда так: они не умеют хранить секреты. Малыш Лю решил, что это очень жаль. И пообещал себе, что, когда он станет старым, ничего такого он делать не будет.

Они поиграли в «батай». Судьбе было угодно, чтобы они по очереди выиграли в первых партиях, что привело Гортензию в крайне скверное расположение духа. Поэтому они решили сделать вид, что ничего не замечают, когда она принялась мухлевать: пускай уж выиграет все остальные. И она снова заулыбалась. Так было намного приятнее.

45

Остановить стрелки

Проснувшись на рассвете в ту же субботу, Мюриэль едва удержалась, чтобы не постучать в дверь хозяина квартиры. Хотя ей ужасно хотелось. Дожидаясь более приличного часа, она упаковала свои вещи. Когда она наконец отправилась к нему, он уже ушел, она расстроилась, оставила записку. Вернувшись к себе, не знала, чем заняться: все было уложено в чемодан, рюкзак и две коробки, и ей совершенно не хотелось опять доставать учебники и тетради, чтобы позаниматься, поэтому она просто принялась ходить кругами. Как львица в клетке.

В половине двенадцатого он все еще не позвонил, и она едва не впала в депрессию, но времени на это не оставалось, пора было идти на встречу, и она направилась на рыночную площадь. Марселина была почти готова. Ящики с овощами, вареньем и медом уже были в повозке, оставалось только свернуть навес. Мюриэль предложила помочь, но в ответ получила совет сначала представиться Корнелиусу. Он осел особенный и вполне способен отказаться везти кого-то незнакомого. Марселина протянула ей кусок морковки, добавив, что это может помочь его умаслить, если вдруг окажется, что он не в духе и не пожелает знакомиться. Мюриэль вытаращила глаза, ей это показалось полной дикостью, но она не осмелилась ни отпустить комментарий, ни тем более отказаться. Удостоверившись, что никто на них не смотрит, она подошла к скотине, заколебалась на несколько секунд и, чувствуя себя законченной идиоткой, обратилась к нему: Здравствуйте, меня зовут Мюриэль, согласны ли вы отвезти меня в своей повозке? И все же она это сделала. Тихим-претихим голосом, разумеется. Корнелиус глянул на нее одним глазом, обнюхал воздух вокруг, потом отдельно ее ладонь, принял морковку, которую ему протягивали, и схрумкал ее, покачивая головой сверху вниз. Ошарашенная Мюриэль не удержалась и бросилась ему на шею, чтобы поблагодарить. Никто никогда не говорил ей, что ослики так хорошо понимают все слова! Она обернулась поделиться новостью, и Марселина сказала: Уф!

Конечно же, Гортензия ужасно огорчилась, узнав, что Мюриэль должна уйти сразу после укола. И громогласно оповестила окружающих о своем огорчении. Если бы она могла затопать, то непременно это сделала бы. Пусть малышка Мюриэль останется подольше, молодость – она как бальзам на ее старое сердце, как глоток кислорода, как клубника в сметане зимой. Близость детей возвращает ей силы, ты ведь понимаешь, Симона? От всех этих стариков меня с души воротит! Не люблю я их, они такие нудные, и к тому же от них дурно пахнет. Симона возвела глаза к небу, пробормотав: Ну вот, опять заговаривается. Но Мюриэль сделала ей знак, мол, не имеет значения, она привыкла. У них в семье тоже такое было.

Второй укол.

Ей куда страшнее, чем когда она делала первый. Она просто выбита из колеи. Поэтому специально сосредотачивается на подготовке. Старается вспомнить пункт за пунктом и в правильном порядке гигиенические правила со всеми соответствующими техническими терминами и прочее, и прочее. Но страшится-то она самого укола, конечно. А вдруг на этот раз у нее не получится? Вдруг она попадет в нерв или сосуд? Вот будет катастрофа. Чтобы успокоить и собственные нервы, и заодно Гортензию, она начинает напевать.

Всезнающая Гортензия тут же узнает песню. И начинает горланить:

Остановить бы стрелки-и-и…

На часах, что показывают время жизни-и-и…

И мы перестали бы тоскливо ждать,

Когда пробьет час расставания.

После ухода Мюриэль Симона присела на краешек кровати и дуэтом они допели куплет. С раскатистым «р», дребезжащими голосами и слезами на глазах.

После целой жизни-и-и…

В безоглядной любви-и-и…

Мы бы не ждали с тяжелым сердцем

Того дня, когда, увы, придется расстаться.

Будем жить надеждой, какой смысл печалиться,

Если все равно нельзя остановить стрелки[13].

Гортензия погладила руку Симоны. И вдруг, в приливе сил, привстала на подушках, утерла нос рукавом халата и потребовала мешок с шерстью. Долго выбирала, какая именно подойдет для шарфа. Но в конце концов остановилась на разноцветной. Это ведь по-современному и подойдет малышке, верно? Симона покладисто согласилась, что это будет просто отлично. Она помогла набрать петли, чтобы облегчить задачу. Гортензии удалось связать три ряда, прежде чем она клюнула носом над своим творением, побежденная столькими усилиями и переживаниями.

46

Старая рухлядь

Кошки наверняка трудились всю ночь, охотясь на мышей, потому что, когда после завтрака Марселина открыла дверь будущих апартаментов Мюриэль, они лежали каждая на своем стуле у печки с надувшимися животами и у них даже не было сил приподнять голову, чтобы ее поприветствовать. Сначала она вымыла пол в ванной, потом на кухне, но, приступив к спальне, заметила, что старые обои отходят кусками. Выглядело это совсем убого. Вместе с Фердинандом они решили, что нельзя так оставлять, и все отодрали. Потом вместе с детьми приготовили краску. Два кило картофельного пюре, два кило отмученного мела[14], крахмал, чтобы все скрепить, и вода. Они подумывали о зеленом оттенке. Если вскипятить листья эстрагона, получится и цвет хороший, и пахнет очень приятно, но сейчас не сезон. Тогда они остановились на кирпиче из обожженной глины. Положили его в мешок и били сверху гирей, пока не растолкли в пыль, которую и добавили в смесь. Это дало розоватый эффект, который очень понравился Людо. Он решил, что это как раз то, что надо, особенно для девичьей комнаты…

Покончив с покраской, два Лю отправились поиграть в прятки в амбаре. В темном углу они обнаружили под сеном два старых велосипеда, покрытых птичьим пометом. Ничего удивительно – прямо над ними была уйма ласточкиных гнезд. Поставив велосипеды, они увидели, что те ровно им по росту, и здорово удивились. Фердинанд как раз проходил мимо и объяснил, что на этих велосипедах в детстве катались их отец, Ролан, и их дядя Лионель. Малыш Лю остолбенел. Глянул на Людо, проверяя его реакцию, тот тоже был потрясен, и это его успокоило. Но все равно, просто невозможно было представить, что их папа мог когда-то быть маленьким. И к тому же что у него был брат, о котором они никогда слыхом не слыхивали, – нет, такое не укладывалось в голове. Глядя на их недоверчивые физиономии, Фердинанд не нашел ничего лучшего, как показать им фотографию. На ней были два маленьких мальчика, сидящих каждый на своем велосипеде: у одного были пухлые щеки, он улыбался, гримасничая, а другой, повыше и не такой крепкий, смотрел в сторону, как будто недовольный тем, что его фотографировали. Комментарии Фердинанда: малыш с дурацкой улыбкой – это их папа, когда ему было семь лет, а надувшийся – их дядя Лионель, восемь лет. Отца они, разумеется, не узнали, так что это их не убедило. Но Людо громко прочел подпись под фотографией: «Ролан и Лионель, Рождество 1974 г.». Он внимательно изучил снимок, велосипеды были того же цвета, как и те, что они нашли. И он понемногу стал склоняться к мысли, что вся эта история, в конце концов, возможно, не такое уж надувательство.

Увидев, как они заходят в мастерскую, Ги рассмеялся и спросил, где они откопали эту старую рухлядь, к тому же проржавевшую. Но малыш Лю встал на дыбы: во-первых, никакая это не рухлядь! А велосипеды папы и его брата Лионеля, когда они были как мы, вот так-то! Ги признал свою ошибку, и Малыш Лю на полном серьезе объяснил, что еще утром все решил: нужно учиться ездить на настоящем велосипеде. Трехколесники – это для младенцев. Вот и он хочет учиться на этом. Ладно. А Людо? Тому было плевать, у него и так суперский VTT. Но из солидарности он поддержал брата. К тому же было совсем неплохо обзавестись вторым, здесь, на ферме, который не страшно будет уделать в мерзкой грязи на местных дорогах. Итак, Ги приступил к осмотру старой ру… старых предметов. Привести их в порядок потребует большой работы – ради весьма посредственного результата. Рамы тяжелые, скорости от них не добиться, придется заменять все детали. Но все это было несущественно, сегодня ночью он закончит возиться с велосипедом для Мюриэль, и время у него будет.

Для начала он выдал детям респираторы и перчатки. Переодевание им показалось веселым делом. Ги хотел, чтобы они сами промазали специальным маслом все проржавевшие части, не разбрызгивая и не вдыхая испарений. Потом он научил их, как снимать шину ручкой обычной чайной ложки. Но для того, чтобы поискать протечки в воздушных камерах, в мастерской было слишком холодно, и они решили заняться этим на кухне. Надув камеры, они уложили их в таз с водой, и стоило нажать сверху, как начинали подниматься воздушные пузырьки. Им это тоже показалось забавным. Малыш Лю взял на себя разметку: шариковой ручкой он обводил дырки, чтобы потом знать, где ставить резиновую заплатку.

47

Письмо с напоминанием

К концу дня Людо забеспокоился. Он спрашивал себя, как бы проверить, что его завтрашнее дело – в воскресенье утром, вместе с Ги – не отменилось. Ему было всего восемь лет, но уже пережил несколько серьезных разочарований. Он не испытывал большого доверия к взрослым, зная по опыту, что те способны на все. Изменить намерения, не предупредив, не выполнить обещаний, даже не объяснив причин, сжульничать, одурачить, обвести вокруг пальца маленьких, и не по злобе, это верно, а просто так, словно ничего в этом нет особенного. Безнаказанно и без всяких угрызений. С дедом он тоже хотел принять меры предосторожности, действуя тонко и задавая обходные вопросы. А когда ты был маленьким, деда, будильники уже были? Или: А у вас на ферме есть петух, который кричит «ку-ка-ре-ку», чтобы разбудить утром? Но Ги прошептал ему на ухо: Не беспокойся, парень, я зайду за тобой на рассвете. Когда я что-нибудь обещаю, я это делаю, и точка.

На следующее утро в семь часов Ги разбудил Людо. Было еще темно. Они спустились, стараясь не шуметь, оделись потеплее и вышли на улицу. Позади велосипеда Ги, прислоненного к своей подпорке, стоял тот, который они нашли в амбаре замызганным ласточкиным пометом, когда-то принадлежащий неизвестному брату отца. Теперь он был чистым и готовым к поездке.

Они принялись крутить педали, рядом друг с другом, не говоря ни слова. От скорости холод выжал слезы у них из глаз, заставил покраснеть щеки и потрескаться губы.

Приехав, они положили велосипеды в канаву, опустили полы пальто, поправили шапки и вытерли текущие носы. Им хотелось выглядеть поприличнее. Потом Ги сделал знак Людо следовать за ним и не шуметь; они прошли вдоль высокой стены, он достал из высокой травы спрятанную приставную лестницу, прислонил ее к стене, и они друг за другом полезли вверх, чтобы проникнуть на кладбище.

Людо попросил Ги подождать его где-нибудь в стороне. При помощи карманного фонарика он тщательно осмотрел могилу Габи, но не нашел никакого углубления. Никакой самой маленькой трещинки в камнях или между ними. В конце концов он воткнул сложенный в восемь раз листок бумаги в землю у розового куста, посаженного в изножье.

Текст нового письма к Габи (без орфографических ошибок, конечно):

Дорогая бабушка Габи!

Пишу тебе, чтобы сказать, что каждое утро очень стараюсь вспомнить все свои сны и знаю, что ты ни разу не пришла ко мне в них. Мне очень грустно, что тебе больше нравятся сны Малыша Лю и ты купаешься в море вместе с ним и большими рыбами. Я хочу напомнить тебе, что это я придумал попросить тебя о снах, а вовсе не Малыш Лю. И еще, мне бы тоже очень хотелось увидеть тот сон, потому что я обожаю плавать под водой в бассейне, у меня даже рекорд. А сейчас мне очень хочется сказать Малышу Лю, что он немножко засранец. Но если я ему так скажу, он расплачется и нажалуется маме. Он из-за всего готов заплакать, и меня это злит. Я уже писал тебе в том письме, что на плохие слова мне плевать, я их все время говорю. Может быть, если ты когда-нибудь придешь повидаться со мной в мои сны, я постараюсь больше их не говорить. Это будет ужасно трудно. Но я попробую, если ты хочешь.

А ты точно там? Здесь окоченеть можно (это означает, что здесь очень холодно). Скоро Рождество, надеюсь, мы получим много подарков. Может быть, ты уже и так знаешь про все, что происходит здесь. Если нет, я тебе расскажу. Мирей и Ролан скоро разведутся. Дед Ги уже совсем привык не видеть тебя, но по-прежнему не спит по ночам и все время чинит велосипеды. А Фердинанд, как мне кажется, хочет поцеловать Марселину, но никак не решится. И еще, тебя, наверное, огорчит, но твое лимонное дерево померло. Дед Ги слишком долго забывал его поливать. Вот. Надеюсь, ты скоро придешь в мой сон.

Подпись: Людовик.

Твой внучатый племянник, который все равно тебя любит.

Вернувшись на ферму, Людо пошел будить Малыша Лю. Вместе они приготовили несколько тартинок и две большие чашки шоколада, а потом отправились к Гортензии. Они предложили ей снова поиграть в карты. Она выбрала «крапет»[15]. Два Лю выиграли по две партии каждый, и ей это сильно не понравилось. Тогда они сделали вид, что не замечают, когда она принялась мухлевать. Она снова заулыбалась, а Симона дала им конфет.

Потом они с Фердинандом пошли за грибами. Им пришлось надеть флуоресцентные жилеты поверх пальто – на случай если им повстречаются охотники. Это обязательно, в нынешнем сезоне их полно, и может быть опасно. Они очень громко разговаривали и пели во время всей прогулки по лесу, чтобы их случайно не приняли за фазанов или кабанов. Несмотря на производимый шум, им все-таки удалось увидеть пробегавшую косулю и двух кроликов. Но вот никаких грибов они не нашли. Фердинанд ворчал, что кто-то наверняка набрел на его местечко с белыми и побывал там раньше их. Так что пришлось возвращаться с пустыми рукам.

А после полудня дождь пошел такой сильный, что они сели смотреть кино. Обычно Фердинанд одалживал диски в медиатеке или у приятелей, но этот он купил – уж больно фильм был хорош. Назывался он «Океаны», и там, конечно, показывали и китов, и дельфинов. Пока они его смотрели, Малыш Лю вдруг вспомнил, что сегодня ему приснился тот же сон, что и раньше. Тот, где он плавал с Габи и большими рыбами. Он узнал их в фильме, это точно они и были, там! Людо взвился и назвал его болваном. Потому что всем известно, что дельфины вовсе не большие рыбы, а млекопитающие, как люди! Фердинанд воздержался от вмешательства, он был не так уверен, как Людо…

После этого они отправились навестить Марселину в ее комнату. Открыли чехол с виолончелью, провели смычком по струнам, но получился только какой-то скрежет. Они попросили ее сыграть и уселись на кровать, готовые слушать. Первые же звуки их ошеломили. Это ласкало ухо, заставляло дрожать кожу на животе, щекотало повсюду, вплоть до большого пальца на ноге. Когда отрывок закончился, они потребовали еще. Марселина сказала, что устала. Пальцы слишком одеревенели. Чтобы играть, ей следовало бы упражняться каждый день, а она слишком давно все забросила. Малыш Лю спросил почему, но у нее не было времени ответить. Именно в этот момент Корнелиус ткнулся мордой в стекло. Дети вскочили, кинулись ему открывать и бурно его приветствовали. Он покачал головой в знак того, что доволен.

48

Расставание

Вот. Два Лю провели потрясающие выходные. Ну и конечно, вернувшись в воскресенье вечером домой, они как с облаков упали. Мирей ждала их на улице, у крыльца: ей надо было сказать им кое-что важное. Увидев ее лицо, они сразу все поняли. Между ней и Роланом все было кончено, завершено и запечатано. Они решили расстаться. Вывод: она с детьми должна переехать. Срочно и быстро. То есть немедленно. Она уже начала загружать машину, им придется помочь ей собрать остальное. Новость не была совсем уж неожиданной и все же слегка их оглушила. И Ги, провожавший их, тоже был огорошен. Они так и стояли перед ней, как троица истуканов, пока Малыш Лю громко не заплакал. Чтобы утешить, она обняла его, и они стали плакать вместе. Ги пока что забросил сумки в машину, а Людо пошел на кухню повидать отца. Он нашел Ролана сидящим в углу на полу. У него живот свело, когда он увидел его таким – брошенным, как… старый прохудившийся мешок из-под картошки. Он подошел, протянул руку, чтобы помочь подняться, но из-за разницы в весе ему не удалось сдвинуть того и на миллиметр, и в результате он сам упал на отца. Это их рассмешило, обоих. Они так и остались валяться, прижавшись друг к другу, пока смех не иссяк. И даже немного дольше.

Мирей уже обо всем договорилась.

Старый дом дяди Ги и тети Габи был недалеко, всего в нескольких улицах отсюда, им не придется менять ни школу, ни приятелей, а отца они смогут видеть хоть каждый день, если захотят, могут даже иногда оставаться у него на ночь, короче, вся эта история не слишком изменит их жизнь. Успокоенные, они пошли забрать несколько игрушек, прежде чем залезть в машину. А Ролан с крыльца помахал им на прощание рукой.

49

Грустное вино

Мирей с детьми живут в доме Ги, и все вроде бы хорошо. Людо и Малыш Лю быстро приспособились, и кое-что им нравится даже больше, чем то, как было раньше. Например, теперь они могут сами ходить в школу и возвращаться тоже. Здесь еще ближе, чем от ресторана, надо пройти всего две улицы. Мирей уступила. А еще она позволила им ходить самим за хлебом в булочную, они от этого в полном восторге. У нее нет никаких подозрений, что они заодно покупают себе тонну конфет, иначе бы она запретила, конечно. Платят они за конфеты из тех карманных денег, которые им дает Ролан. Она не в курсе, это их секрет. В любом случае он и Мирей больше не разговаривают. Работают они по-прежнему вместе, выбора у них нет. У нее – потому что больше она делать ничего не умеет, а у него – потому что он неспособен управиться с рестораном в одиночку. Но Мирей говорит, что долго так продолжаться не может, вся ситуация слишком для нее тяжела. Она мечтает подыскать себе что-то иное, пусть даже в другой области. В какой? Она еще не знает. В их районе с трудоустройством проблема. Поэтому она временно отставила самолюбие в сторонку и пашет в ресторане. В те вечера, когда она уверена, что задержится допоздна, она берет детей с собой и оставляет их спать в подсобке. Не слишком часто, она терпеть не может возвращаться одна в дом, это вгоняет ее в тоску. У нее склонность к выпивке, а вместе с антидепрессантами это не очень хорошо. После нескольких стаканчиков она, как правило, становится у большого зеркала в прихожей, того, где может увидеть себя с ног до головы, и начинает плакать, говоря себе, что все пропало. Ей уже двадцать восемь, у нее двое детей и развод на носу. Полный финиш. Никогда она уже никого не встретит, ее любовная жизнь закончилась. Слишком старая, слишком тупая, а главное – живот обвис и груди тоже. Это ужасно. Какой мужик захочет теперь такую корову…

Вот почему она не любит оставаться одна вечером в доме после работы. Чтобы не получилось, что она выпила и опять оказалась перед зеркалом – тем, которое показывает ее с головы до ног. Вино вгоняет ее в грусть. Но это же относится и к любому иному алкоголю, она проверяла. Эффект всегда один и тот же.

50

Досье «Солидарстар»

Сестры Люмьер решили выставить на продажу свой дом. Симона не могла больше ходить туда каждую неделю, все осматривать, проверять, не взломаны ли ставни и не свила ли гнездо всякая мелкая живность в шкафу или под раковиной, забирать почту и читать письма с угрозами от племянника – все это ужасно действовало ей на нервы. Лучше уж покончить раз и навсегда. И потом, сейчас все хорошо, они себя чувствуют на ферме как дома, бесполезно содержать еще и тот дом, только пустые траты. Симона отправилась предупредить почтальона. Отныне все должно доставляться на ферму. И не забудьте про «Канар»[16] по средам, они на него подписаны уже… целую вечность?

Это Мюриэль рекомендовала им агента по недвижимости. И не стала скрывать, что парень не из прытких. Для нее, например, он так ничего и не подыскал. Очевидно, продажа заинтересовала его куда больше, чем простая аренда комнаты. За три дня он уже показал дом куче народа. По его словам, одна пара особенно заинтересовалась, они возвращались несколько раз. Особенно их привлекал бывший магазинчик электротоваров – как раз такое пространство они искали, чтобы переделать его в художественную мастерскую. Осталось только дождаться их предложения. Сестры пребывали в нетерпении. Особенно Симона. Что до Гортензии, ей, вообще-то, плевать. Для нее все это уже в далеком прошлом.

Итак, на сегодняшний день:

Мирей и дети живут в доме Ги.

Дом Марселины дожидается ремонта.

Сестры Люмьер выставили свой дом на продажу.

Пришла пора все разложить по полочкам. И подсчитать расходы по ферме. Естественно, задача была возложена на Ги. Остальные не по этому делу: всякие планы, расписания, таблицы – не самая их сильная сторона. А вот Ги любит и умеет, это его конек. Он подготовил целое досье, с приходной и расходной статьями, озаглавив его «Солидарстар». Ему нравится придумывать названия. Именно это звучит немного по-польски[17], Марселине напомнит родину, что тоже неплохо.

Чтобы все было по справедливости, он предложил каждому вложить в общий котел половину месячной пенсии. По его подсчетам, этого будет достаточно, чтобы покрыть все траты на содержание дома. И намного меньше того, что тратил каждый, живя у себя; они даже удивились, но решили, что это просто здорово. С Фердинандом, Ги, Симоной и Гортензией все было просто. С Марселиной он решил вопрос отдельно, поскольку она не получала ни пенсии, ни каких-либо иных пособий. Все получилось просто и в результате свелось к тому же: ее участие было равно половине того, что она производила (фрукты, овощи, цветы, яйца, мед, варенье, ореховое масло и т. д.). Другая половина – это то, что она продавала на рынке.

Только с учетом выплат за воду, электричество, телефон плюс телевизионный декодер, сборов, местных налогов и страховки разница уже получалась весьма значительная. Раньше каждый оплачивал свое жилье, теперь все они платили за одно. Один телефон, один сбор, одна страховка… Серьезная экономия. Они даже деньги смогут откладывать и что-нибудь купить, например… Это слишком ново, они еще не успели придумать, что будут делать со всем этим богатством! Очень волнующе.

51

С точки зрения Мюриэль…

Мюриэль устроилась в другом крыле дома. Утром и вечером она заходила к Гортензии, мыла ее, делала укол и проводила необходимые процедуры. Когда дождя не было, она помогала ей усесться в кресло-каталку и вывозила подышать свежим воздухом. А если еще кто-то нуждался в ее услугах, она всегда была готова. Фердинанд поранил руку, когда рубил дрова, и она настояла, что будет делать ежедневные перевязки. Он пообещал, что позволит ей снять швы, когда придет момент. Она была в восторге. Но сейчас ей необходимо подучиться брать кровь на анализ. У нее склонность действовать быстро и немного резко, это нужно исправить. Стать сверхпрофессиональной, но с мягкими и осторожными движениями – вот ее цель. Не как те ведьмы, которые приходили, чтобы выпустить все из живота ее матери. Они плевать хотели, что той было мучительно больно, когда они совали в нее толстенную иглу, чтобы выкачать накопившуюся при асците жидкость. А если она жаловалась, они отвечали, мол, сама виновата, что заработала себе цирроз, надо было раньше думать, прежде чем закладывать за воротник! Мюриэль хочет стать одновременно умелой и мягкой и уверена, что такое возможно. Что до анализов крови, Ги предложил ей потренироваться на его венах, ему все как с гуся вода, уколов он не боится и неженкой никогда не был.

С практикой здесь все в порядке. И с проживанием тоже. Много места, и не приходится складывать утром свою постель, едва с нее встанешь, иначе невозможно одеться, или сразу после еды мыть посуду в умывальнике, чтобы иметь возможность пойти пописать. Она очень довольна. Жаль только, Интернета нет. Так раздражает, если нужно подыскать материалы для домашнего задания, или послать сообщение подружке, или початиться в сетях, или даже поиграть в какую-нибудь дурацкую игру. Ей этого не хватает. А в остальном порядок. Старики, вообще-то, симпатичные. А вот их идея поселиться всем вместе не внушает доверия. С такими-то замашками…

Например, Гортензия. Она смешная, но с ней столько возни, особенно из-за ее мерзкого характера. Перепады настроения, с одной стороны, провалы в памяти, с другой, – жить с ней не сахар. И какая она вся изнеженная, эта старушенция! Попробуй к ней подступись с процедурами. Если только не заставить ее петь. С ума сойти, расскажешь, так не поверят: стоит ей запеть, и дело в шляпе, она вспоминает все – слова, музыку – и сразу успокаивается, становится милой и очаровательной. Потрясающе. Если так дальше пойдет, Мюриэль придется проходить вторую стажировку в доме для престарелых, где живет ее прабабушка, чтобы расширить свой песенный репертуар. Иначе здесь будет ад кромешный!

А возьмите Симону. Изображает из себя босса только потому, что из них двоих она помоложе и еще более-менее в форме. Здорово раздражает. И в то же время все, что она делает, – это ради Гортензии, из самых лучших чувств, трудно на нее злиться. Она так боится ее потерять, бедняжка. Будьте уверены, в тот день, когда это случится, она тоже ляжет умирать, ее больше ничего не будет удерживать в жизни. Вот что получается, когда столько лет проживешь, прилепившись к другому! Не остается никакой личной жизни. Мюриэль это кажется раздражающе трогательным. Во всяком случае, в этом смысле она сама может не волноваться: с ней такого не случится, она крайне независима.

А еще Ги, умелец, спаситель старых велосипедов, составитель бесполезных расписаний. Можно подумать, он специально холит и нежит свою бессонницу, как другие ухаживают за садом. С маленькими грядками гардении – которую он упорно называет камелией, еще одна старческая придурь, – бордюрчиками из ноготков-Габи, незабудками ради незабываемой, кустиками чудо-Мирей и буйными зарослями двух Лю, чтобы добавить яркости и цвета… Нет, вообще-то, он симпатяга, этот мужик. И жутко бесит своими причудами. Но Мюриэль обожает велосипед, который он ей подарил. Он такой особенный, что никому не придет в голову его спереть. Даже если она забудет повесить замок! Стопроцентная гарантия.

Ну и конечно, Фердинанд. Думает, никто не замечает, куда он гнет. И что ему удается скрыть, какая мучительная заноза засела у него в груди. Нет, правда, это прям курам на смех! Строит из себя пожившего мудреца, который больше ничего не ждет от жизни. Но, черт, ему всего семьдесят! Он просто у себя под носом ничего разглядеть не может, этот тип. Мюриэль полагает, что если бы он не был таким придурком и раскрыл глаза пошире, то увидел бы, что его жизнь далеко не кончена. Он бы увидел…

Марселина. Самая молодая из пятерых, с ней и поболтать можно без стеснения, и понимает она все с полуслова, и посмеяться любит. Вот только, как ни странно, за своим вечным спокойствием она скрывает нечто еще более мучительное, чем все остальные. Ей удалось раствориться в окружающем мире, несмотря на легкий акцент, ослика, впряженного в повозку, и прочие штуки в том же духе. И все равно Мюриэль всегда хотелось спросить ее, почему она похоронила себя здесь и что она делает в этой забытой богом дыре. Что-то здесь неладно. Не считая того, что она такая же чокнутая, как и остальные. Чего стоит хоть история с ослом, которого надо спрашивать, согласен ли он тебя отвезти, это же сущий бред.

Рождественские каникулы пришлись как раз вовремя. Мюриэль наконец-то может вставать попозже и валяться в постели после полудня. Она отсыпается. Остальное время она ухаживает за Гортензией, повторяет уроки, помогает готовить еду. Скучать некогда. К тому же Мирей предложила ей поработать в ресторане: три вечера и один раз в обед. И она уже решила, куда потратить заработанные деньги. На шмотки. С тех пор как она регулярно питается, она набрала немало лишних килограммов и теперь не лезет ни в одни штаны.

52

Эпопея с орехами

Всего пять часов вечера, а уже совсем темно. Людо шагает в такт с Корнелиусом, положив одну руку ему на шею, а другую на загривок Берты. Между ними он в безопасности. И его воображение может разгуливать на воле. Он один, его родителей взяли в плен враги, ему вместе с осликом Корнелиусом и собакой Бертой удалось ускользнуть, поэтому они идут уже много часов, и хорошо, что сейчас ночь, так их труднее заметить, но они должны быть осторожны и не шуметь, не кашлять, не чихать, не лаять, даже не пукать, для осла это вовсе не просто, но Корнелиус не простой осел, он все понимает, а потому сжимает ягодицы и сдерживает пуканье, он знает, что это опасно, можно разбудить плохих людей, это было бы ужасно, они бы взяли ружья и стали бы стрелять, чтобы их убить, такие они жестокие, вот, а сейчас они ужасно устали, даже у собаки язык болтается до самой земли, она может умереть от жажды, если так пойдет дальше, нужно найти воду, чтобы ее спасти, но никаких кранов больше нет, из-за войны, они закрыли все краны, но это не страшно, он найдет реку, но сначала им нужно передохнуть, это так выматывает – идти много часов, ага, вот заброшенный амбар, они смогут спрятаться внутри и поспать на соломе, но прежде чем спать, им нужно поесть, в животах у них начинает бурчать, так они голодны, но все классно, у них куча провизии, три огромных мешка орехов в повозке, они украли их в доме одной женщины, она умерла от холода, бедняжка, ее крыша сломалась, а когда они пришли к ней, было уже слишком поздно, они не смогли ее спасти…

Корнелиус остановился перед воротами гаража, и Марселина выгрузила из повозки три больших мешка с орехами. Расседлав его, она погладила шею своего ослика, прошептав ему на ухо: Спасибо, ты отлично потрудился, и спокойной ночи, дорогой Корнелиус. Он покачал головой, повернулся к Людо, слегка пихнул его, потеревшись, ткнулся мордой в Берту, проходя в свой загон, и расположился поспать.

Рассевшись вокруг кухонного стола, Гортензия и два Лю молотком колют орехи. Фердинанд, Ги, Марселина и Мюриэль их перебирают. Нельзя пропустить ни одной скорлупки, это очень важно. Когда они закончат с орехами, Марселина отвезет все на мельницу. Она надеется получить литров десять орехового масла. Людо подсчитывает: на один литр масла нужно около двух килограммов очищенных орехов, то есть килограммов шесть неочищенных. Имея в виду, что за один вечер они очистили… Ничего себе, такими темпами они и к Рождеству не управятся!

Они играют в «„да“ и „нет“ не говорите», колотя по скорлупе. Дети задают вопросы. Естественно, когда выпадает черед Гортензии отвечать, она каждый раз проигрывает. Они веселятся вовсю. А вот она начинает злиться. Симона делает им страшные глаза, не отрываясь от своей кучи орехов. Ей бы очень хотелось, чтобы они сменили игру, пока дело не обернулось худо.

– Мюриэль, тебе нравится твой новый дом?

– Очень даже.

– Фердинанд, а ты любишь пить сливовое вино?

– Конечно.

– Дед Ги, а ты много спишь по ночам?

– Не очень.

– Марселина, правда, Фердинанд очень милый?

– Правда.

– Симона, ты немножко очень старая?

– Мгм… совсем.

– Гортензия, тебе нравится, как мы готовим?

– Еще бы, конечно да!

Дети хохочут, Гортензия мечет молнии.

– Совершенно дурацкая игра. И вы не могли бы задавать вопросы поумнее, а? Можно подумать, вам доставляет удовольствие, когда я проигрываю. Просто в голове не укладывается!

53

Палка, повторение пройденного

Фердинанд решил зайти в ресторан. Поздороваться с Роланом. Вот уже некоторое время он не объявляется, не отвечает на звонки, не перезванивает, даже если ему оставляют сообщение на автоответчике. Когда он спрашивает у Мирей, как у того дела, она уклончиво отвечает: наверное, все в порядке, не знаю, позвоните ему, пусть сам скажет. Это его беспокоит.

Он толкает дверь, колокольчик тренькает. Никого. В кухне тишина. Остановившись у подножия лестницы, которая ведет в жилую часть, он зовет, ответа нет. Ладно, он решает пойти пропустить стаканчик, пока тот не вернется. Не мог же он уйти далеко, оставив дверь открытой. Выясняется, что Ролан сидит на террасе в кафе напротив. У Фердинанда глаза на лоб лезут: он курит сигарету, этот паршивец! Годами он пилил отца из-за одной-единственной трубки в день, а тут – сидит и курит сигарету! И пепельница на столе полным-полна! К тому же рядом с пепельницей стоит стакан белого вина. Разливного, естественно, у хозяина кафе напротив другого не бывает. Это становится по-настоящему забавно. Фердинанд движется через площадь к Ролану. Тот его не замечает, так как слишком занят: подстерегает женщину на высоких каблуках, которая приближается к его столику. Едва она поравнялась с ним, как спотыкается и падает. Он хочет помочь ей подняться, но та посылает его подальше и удаляется, ругаясь на чем свет стоит. Не трогай меня, козел, не то врежу по морде! Фердинанд усаживается рядом.

– А ничего палка, красивая. Но знаешь, рано или поздно ты доиграешься до несчастного случая…

– Кто бы говорил… Но откуда ты здесь взялся, пап? Я не заметил, как ты подъехал.

– Завернул с тобой поздороваться.

– Очень мило.

– Ты уже много дней не отвечаешь на звонки, я начал беспокоиться.

– Очень мило, что ты из-за меня беспокоишься.

– Это же нормально, парень.

Он прочищает горло.

– А вообще-то, как оно?

– Нормально, а что?

– Да просто. Значит, перешел на белое вино своего конкурента?

– Ну да.

– Оно ведь плохое, верно?

– Нет, оно отвратительное.

– Ага, и мне так казалось.

Все же они заказывают по паре стаканчиков каждый – исключительно ради добрососедских отношений, – затем, бросив хозяину: Пока, Паоло, до скорого! – возвращаются в ресторан. Там Ролан отправляется за бутылочкой белого шабли, приглашает Фердинанда присесть за столик, разливает по стаканам. Тут они наконец выдыхают: это вино хорошее, жизнь налаживается, черт-побери-ее-всю-совсем!

Фердинанд делится своими планами: он собирается добавить еще один пункт к своему завещанию. Если с ним что-то случится, ему бы хотелось, чтобы Ги, Марселина, Симона и Гортензия могли спокойно остаться жить на ферме, короче, он хочет предоставить им право пользования. Это же естественно, ты согласен, Ролан? Ролан находит это естественным, и он согласен. В любом случае он считает, что свою долю наследства уже получил в виде ресторана после смерти Генриетты. А что до фермы, то не хотелось бы говорить это отцу, чтобы не расстраивать, но она ему до лам-поч-ки. Хотя могут возникнуть кое-какие проблемы с Лионелем, так? Нет, не так, Фердинанд уже говорил с австралийцем по телефону, и у того нет никаких возражений. Правда, он так и сказал, Лионель? Foc ze farm[18] – вот дословно термины, которые он употребил, а потом перевел. Отлично, тогда все улажено. Теперь можно поговорить о другом.

Вот так сразу сменить тему не удается. Сначала идут вздохи и кряхтение. И наконец, выплеск.

Знаешь, не так-то просто оказаться одному. Еще бы, это точно, уж он-то, Фердинанд, знает не понаслышке. Просыпаешься утром – никого. Ложишься вечером – никого. И бывают дни, когда ты спрашиваешь себя, чего ради еще трепыхаешься, как последний кретин. Да уж… Вздох. Молчание. Глоток вина. Новый вздох. Фердинанд размышляет, может, сейчас самое время дать пару советов. Классических: у тебя дети, работа и все такое прочее. Ролан пересчитывает мух на потолке. К концу бутылки Фердинанд меняет тон, оживляется, возбуждается и предлагает… завоевать ее заново! Но Ролан горько хмыкает и с безнадежным видом мотает головой. Ладно, ничего не поделаешь, если на этот раз не получилось, надо начать что-то новое, действовать, не сидеть взаперти, появляться на людях, сходить на танцы, в ночной клуб. Ничего не кончилось, черт, встретишь в жизни и других женщин, на Мирей свет клином не сошелся! Ролан встает, кидает: Говори за себя, папа, прежде чем спуститься в подвал за следующей бутылкой. Фердинанд не видит связи и бормочет в бороду: Ну что за недоумок!

К концу второй бутылки у Ролана начинает сосать в желудке. Он приглашает Фердинанда пообедать. Ресторан сегодня не работает, они вольны делать все, что им заблагорассудится. Итак, на закуску… он открывает дверцу холодильника, заглядывает внутрь… улитки в горшочке, запеченные в крапивном соусе, как тебе? А потом кусочек филе кабана, маринованного в шампанском, поджаренное в духовке, с гарниром из белых грибов? Тут Фердинанд делает стойку. А откуда у тебя белые грибы? – подозрительно спрашивает он. Приятель принес, отвечает Ролан. Парень из наших мест? Ну да. Вот скотина, так это он набрел на мой заповедный уголок.

Они прекрасно провели время. Немного перебрали, конечно, но от души посмеялись и слезу пустили тоже – алкоголь способствует приливу чувств. Хорошенько поразмыслив, они пришли к выводу, что впервые проводят вместе целый вечер, так, чтобы никого больше рядом не было. Их это огорошило. Ну дела. Получается, первая встреча наедине семидесятилетнего отца и сорокапятилетнего сына… Они помолчали, переваривая столь удручающий факт. Пытаясь выискать нечто позитивное, Ролан изрек банальность: лучше поздно, чем никогда, а Фердинанд только пожал плечами с легкой гримасой. Чего уж тут выкручиваться. Просто печально, что они потеряли столько времени. Он, Фердинанд, чтобы понять, что его пацан не просто мелкий недоумок. А Ролан – что его отец не такой уж старый козел.

54

Марселина рассказывает

Я словно витаю, со мной всегда так к концу концерта, ощущение, что ноги не касаются земли. Это очень приятно. И очень хочется, чтобы длилось, только бы не приземляться слишком скоро… Возвращаюсь в свою гримерную, сажусь перед зеркалом. Мобильник пикает, во время концерта кто-то прислал сообщение. Номер незнакомый, и я решаю прослушать позже. Сначала нужно разгримироваться и переодеться. Думаю, с этого момента все пошло как в замедленной съемке. Вообще-то, я не уверена, но такое впечатление осталось. Память наверняка все исказила, растянула время. Так вот, я снова беру телефон и прослушиваю сообщение. Голос просит меня позвонить по данному номеру. Вдруг меня пробирает жуткий холод. Я злюсь. Кто-то, наверное, опять оставил открытой дверь на служебном входе, ту, которая выходит на улицу позади театра. Как оказалось, дело было совсем в другом… Я набираю номер, несколько раз ошибаюсь, прежде чем попадаю правильно, наконец чей-то голос сухо спрашивает мою фамилию, велит подождать, потом раздается женский голос, более мягкий и неторопливый: Мадам, кое-что случилось. Я хотела бы не слышать больше ничего, прервать этот абсурд, но не разъединяюсь, встаю со стула, и голос произносит имена моих дочек, кровь застывает, она говорит, что с ними произошел несчастный случай, я падаю на колени, живот сводит мучительной судорогой, голос тянет время, я стону, кричу, она продолжает, говорит, что удар был очень сильный, они наверняка даже не поняли, что с ними случилось. О нет! Я не хочу слышать! Я не хочу слушать! Вы ошиблись! Она говорит, что ей очень жаль… Умоляю, нет, пожалуйста. Дайте мне вернуться обратно, все стереть, не набирать этот номер. Если б я только повесила трубку раньше, может быть… Я хотела бы, чтобы этот голос никогда не существовал, никогда не произносил этих слов. Я хотела бы… чтобы это она умерла!.. Простите… так глупо… даже сейчас стоит вспомнить, и мне по-прежнему всю душу выворачивает. Давайте немного пройдемся.

Фердинанд держит Марселину за руку. Уже ночь и холодно. Они долгое время гуляют, не говоря ни слова. А потом возвращаются. Фердинанд кипятит воду, готовит травяной чай. Они усаживаются рядышком у печки, вскоре приходят кошки и забираются к ним на колени. У Шамалы округлился живот. Фердинанд наивно высказывает предположение, что она объелась грызунами, доблестная охотница. И Марселина не может удержаться от улыбки. Вы чудесный и забавный человек, Фердинанд, хотела бы она сказать. И уже почти выговаривает. Но нет, слова так и остаются на кончике языка.

Фердинанд знает теперь немного больше о дочках Марселины.

Какие они были красивые, и горы могли сдвинуть. Им хотелось все сделать, всему научиться. Даже как самим починить хлипкую крышу дома, который они только что купили! Для них не существовало невозможного. Обе только что расстались каждая со своим женихом – близняшки часто все делают одновременно – и решили начать жизнь заново, с нуля, вместе. А потом их дорога пересеклась с дорогой опечаленного молодого парня. И, пусть не нарочно, он забрал их с собой. Им было двадцать пять лет, а ему девятнадцать. Марселина представляет, как же они его поносили, бедного мальчика, когда оказались на той стороне. Эй, ты! Что за хрень? Ты что наделал? Надрался, так и сидел бы себе смирно дома, чертов засранец! Тебя бросила телка, а ты и пошел вразнос! Да она просто ноль без палочки, эта девица! Гроша ломаного не стоила. Мог бы найти кого-нибудь получше. Такую, с кем отправился бы вокруг света, представляешь? А теперь кончено дело. Больше ничего. Полный облом. А родители, ты хоть видел, что с ними творится? Понимаешь, что с сегодняшнего дня и до конца жизни они будут винить себя и думать, что это из-за них ты пил как бездонная бочка? Будут думать, что недостаточно любили тебя, что не умели любить. Это отвратительно. Ты-то прекрасно понимаешь, что они сделали все, что могли. А наша старушка? Она ведь тоже никогда не оправится от того, что потеряла нас. Вот какую хрень ты устроил. Ладно-ладно, и то верно, ты не очень-то при делах. Такая уж сука жизнь, рано или поздно все умрем, никуда не денешься. Но имеем же мы право сказать, что считаем это полным отстоем! Ну, кончай реветь. Да, это тяжело, и у них уйдут годы, но в конце концов они как-нибудь приспособятся жить без нас, наши предки, сам увидишь… Ладно, все, пора убираться. Если тебе одному так страшно, пошли вместе… Только Берта осталась целехонькой. Жандармы держали ее у себя, пока не приехала Марселина, два дня спустя. Она вышла из поезда только с маленьким чемоданчиком и виолончелью. Это был ее первый приезд сюда. Девочки решили сначала все привести в порядок, а ее позвать после гастролей, чтобы устроить сюрприз. Она с трудом нашла дом. Ослик и кошка провели одни несколько дней. Корнелиусу удалось открыть засов своего стойла и пощипать все, что удалось найти в огороде и вокруг дома. А вот Мо-же, кот Дануты, всегда жил в квартире, охотиться еще не умел и был в довольно-таки жалком состоянии. А значит, как бы ей в тот момент ни хотелось одного: исчезнуть, испариться, истаять в земле, раствориться в воздухе, такой возможности у нее не предвиделось. Берта, Мо-же и Корнелиус были здесь и нуждались в ней. Они перешли к ней по наследству, и бросить их она не могла. Поэтому она осталась. Ради них. И никогда больше не возвращалась в Польшу. Поставила крест на своем прошлом. Случались дни, когда она начинала подсчитывать, сколько ей еще здесь осталось. Просто так, чтобы иметь представление. Она выяснила среднюю продолжительность жизни котов, и собак, и ослов тоже. И узнала, что собака может дожить до восемнадцати лет, кошка – до двадцати пяти, а осел – до сорока. Целая вечность. Заодно ее просветили, что курица или гусь живут до восемнадцати лет, ворона – до пятидесяти, а карп – до семидесяти…

55

На выходе из лицея

Ги и Фердинанд сидят на скамейке недалеко от выхода из здания. Отсюда им удобно следить и за часами на башне, и за всеми входящими-выходящими. Они немного нервничают. В половине пятого раздается звонок, двери распахиваются, и толпа учеников устремляется на улицу. Они встают со скамейки. Недалеко от них образуется компания ребят, они все шумные, говорят, перебивая друг друга, пихаются ранцами. Мужчины подходят, Фердинанд прочищает горло, извиняется за беспокойство, но у него один маленький вопрос. Все одновременно замолкают, поглядывая косо. Фердинанд, чувствуя себя довольно неловко, спрашивает, не ищет ли случайно кто-нибудь из них себе жилище. У мальчиков недоверчивый вид. Эти два старпера, чего им надо, странно как-то в их возрасте поджидать окончания занятий в лицее, какие-то они мутные… Но один из мальчиков узнает стариков, он их видел в кафе у дяди: это два местных пожилых крестьянина. Парни расслабляются и задумываются над вопросом. Ну да, Ким скоро останется без крыши! Они начинают выкрикивать его имя. В конце концов он движется к ним, волоча ноги. Чё надо? Точно, хозяева, у которых он снимает свою хату, потребовали ее обратно, так что в скором времени придется выметаться. А какие идеи? Да вот два мужика говорят, у них что-то есть. Класс, а почем? Фердинанд и Ги предлагают присесть на скамейку и все спокойно обсудить.

Так вот, у них действительно имеется комната, но на самом деле они ищут кого-то, кто согласился бы несколько часов в неделю поработать в огороде и в саду. Круто, смеется парень, он как раз учится в сельскохозяйственном лицее! Только он должен сразу предупредить, чтоб не было всяких недомолвок: огородничать по старинке – это не к нему. По нему, так никакой химии и близко не должно быть, иначе и говорить не о чем. Фердинанд и Ги переглядываются, им это подходит. Допустим, продолжает парень, но есть еще одна проблема: сколько они хотят за комнату? Потому как с деньгами у него негусто. Пришел их черед посмеяться. Ги уточняет, что именно в обмен на несколько часов работы на огороде в неделю они и предлагают жилье, питание и обстирывание. Ким широко распахивает глаза. Будь дело только за ними, договор заключили бы прямо сейчас, но сначала ему придется встретиться с начальницей. И со своей соседкой тоже. Это будет непросто. Начальница – старая сварливая карга, принципиальная до жути, узколобая и все такое прочее. Они искренне развлекаются, сгущая краски. Но пацан выслушивает их не дрогнув. Его это вроде бы не пугает. Им как раз и нужен кто-нибудь не робкого десятка. Они покорены. И проникаются уверенностью, что с Марселиной все пройдет хорошо. Зато насчет Мюриэль есть сомнения. Ким пышет нетерпением. Он хотел бы встретиться с начальницей как можно скорее. Недолго думая, они решают забрать его с собой.

Разумеется, они не стали ее предупреждать. Итак, Марселина полагает, что Ким – просто молоденький студент, который интересуется огородничеством и хотел бы посетить ферму, чтобы набрать материала. Естественно, она ведет его показать свои владения. Зимой на огороде много не увидишь, все более-менее замерло в ожидании. Но имеется лук-порей, капуста, горох, шпинат, щавель, редька. Она объясняет, как работает, он вроде бы разбирается, рассуждает о компосте, севообороте культур, рассадке цветов между грядками для борьбы с вредителями. Марселина в ответ выкладывает: навоз с крапивой, отвар из хвоща, дровяная зола. Богата поташом, а еще защищает от слизняков. Вы знаете, что слизняк живет до шести лет? Ух ты! А земляной червяк? Некоторые до десяти лет доживают! Вау, одуреть!

Возвращаясь с огорода, слишком поглощенные разговором, они проскакивают, не останавливаясь, мимо сидящих на скамейке Ги с Фердинандом и заходят в бывшую молочную. Марселина показывает Киму свое пчеловодческое хозяйство, открывает горшочек с медом, дает попробовать. Ему нравится, он просит еще. Паренек ей ужасно симпатичен: такой увлеченный, и все ему интересно, и задает правильные вопросы, это так любопытно. Корнелиус, еще один любопытствующий субъект, высовывает голову из-за двери, чтобы рассмотреть вновь прибывшего, обнюхивает его, трется о плечо, наступает на ногу. С момента его появления Берта тоже не отстает от него ни на шаг.

Они снова проходят мимо скамейки, по-прежнему не останавливаясь, исчезают за кухонной дверью. Марселина тут же появляется вновь, чтобы объявить обоим соучастникам, что она пригласила малыша остаться на ужин. Фердинанд и Ги обмениваются поздравлениями. Их план вроде бы срабатывает.

Когда возвращается Мюриэль, они идут с ней поговорить и объяснить, что задумали. Конечно, та надулась. Ей так вольготно было здесь одной. А теперь придется делиться собственным пространством, менять привычки, не разбрасывать вещи, мыть посуду, которая прохлаждается в раковине, не развешивать трусики и лифчики у печки на просушку. Ей эта затея ну просто поперек горла. Они ее успокаивают: ничего еще окончательно не решено. Марселина все еще не в курсе и вполне может отказаться. Мюриэль вздыхает: хотелось бы, чтоб так оно и вышло. С непроницаемым лицом она открывает дверь кухни. Узнает Кима, парня, который несколько раз работал с ней вместе в ресторане. Он ей понравился: такой смешной. Он удивляется, увидев ее, спрашивает, что она-то тут делает. Мюриэль предлагает ему осмотреть ее жилище.

Прежде чем сесть за стол, Ги кидает на Фердинанда выразительный взгляд. Вроде как дает ему понять, мол, вперед, пришел момент поговорить с Марселиной, сейчас или никогда. Фердинанду деваться больше некуда, он подходит к ней, спрашивает, не желает ли она немного пройтись, ему необходимо сказать ей кое-что важное. Заинтригованная, она соглашается. Он издалека заводит разговор об огороде, о том, что она вынуждена управляться со всем одна, об огромной дополнительной работе, которая свалится на нее весной, особенно теперь, когда их в доме шестеро… Все это звучит не слишком натурально, и она обрывает его, предлагая говорить напрямую, тем более что запеканка из сладкого картофеля наверняка подгорит, если они не вернутся в самом скором времени. Он еще немного повилял и наконец изложил их идею, его и Ги. Она нахмурилась, раздраженная тем, что не заметила признаков заговора. Но не стала отрицать, что мысль о предстоящих заботах уже давно не дает ей покоя. Конечно, помощь ей очень не помешает. Они молча зашагали рядом. Перед тем как вернуться, ей захотелось поблагодарить, она поворачивается к нему, улыбается и целует… в щеку. На самом деле ей хотелось поцеловать его в губы, но в последний момент она отклонилась в сторону. В следующий раз, возможно. Мо-же, она осмелится. Нет, в следующий раз она это точно сделает! Откуда такая робость, смешно даже, ну не подростки же они, в самом-то деле!

Вот.

Вот так все и случилось в тот день, когда Ким появился на ферме.

56

Ким-торнадо

Киму так не терпелось перебраться, что он в тот же вечер договорился с Мюриэль: он сегодня поспит на лежаке на кухне, в ожидании, пока уберут и покрасят его спальню. Она согласилась. Хотя вначале не была уверена, что это хорошая мысль. Делиться с кем-то пространством означало, что она будет вынуждена одеваться, чтобы сходить в туалет, красться на цыпочках, чтобы проверить, не осталось ли чего-нибудь съестного в холодильнике, стараться не зажигать света по ночам или не пукать, когда ей этого хотелось. Она распробовала прелесть жизни в одиночку и неизбежно будет о ней сожалеть. Но очень быстро она переменила мнение. На самом деле оказалось так здорово болтать с кем-то до трех часов ночи, хохотать вдвоем как сумасшедшие, драться подушками или рассказывать истории из своей жизни и даже кое-какие секреты. Оказалось, все, что могло бы представлять организационную проблему, решалось очень просто. Что касалось ванной: она любила принимать душ вечером, а он предпочитал утром. Без вопросов. У нее часто бывала бессонница, а он дрых как сурок, значит дрова в печку ночью будет подкладывать она. Отлично. Она просыпалась с трудом, а он, едва открыв глаза, включался на полные обороты и, соответственно, готовил кофе, гренки, приносил ей да еще щекотал шею. Гениально. Было так нудно ездить в школу на велосипеде, потому что зимой в это время еще темнота стояла, а теперь, вдвоем, это было весело. Класс. У него было подружка, а она пребывала в одиночестве и не собиралась что-либо менять, особенно после полного провала ее последнего love affair[19], значит они будут как брат и сестра. Идеально.

Ким-торнадо. Он появился во вторник вечером. В среду утром он отмыл сверху донизу свою будущую комнату, после полудня приготовил краску (по рецепту Марселины, из картофельного пюре), а вечером наложил первый слой. На следующий день, в четверг, вернувшись с занятий, положил второй, а в пятницу вечером окончательно переехал. Все было замечательно. Только одна небольшая проблема: Интернет, его так здесь не хватает. Он произнес зажигательную речь. Планета, культура, наконец, все человечество – только руку протяни! Так глупо этим пренебрегать. Они с Мюриэль могли бы научить остальных пользоваться навигатором и мышью, помогали бы находить информацию, интересные сайты, где есть все на свете – садоводство, механика, велосипеды, дельфины и киты, вязание, прядение шерсти, да что угодно. Они смогут побывать в музеях, не вылезая из собственного кресла, послушать филармонические оркестры, путешествовать по всему миру, заглянуть в Тадж-Махал! Им очень понравится.

Ги навел справки. По сравнению с тем, что они платили сейчас, будет не намного дороже подписаться на абонемент «все в одном» – Интернет + телевидение + телефон. Он посмотрел и цены на компьютеры. С теми сбережениями, которые у них накопились, они легко могут себе это позволить. И ребятки будут рады, добавил он. Все, конечно же, проголосовали за. И Мюриэль запрыгала от радости.

Гортензия пребывает в крайнем возбуждении, она желает научиться серфинговать в Инете! Щелкать мышь по спине! Вставать в профиль на фейсе у бука! Она обожает своих новых друзей, особенно милого мальчика, он такой забавный, интересный и красивый… о-ля-ля. Немного напоминает Октава, ее однодневного мужа, правда, Симона? Такое же ангельское личико, все грехи простишь без всякой исповеди, ты согласна? Когда Гортензия впадает в девичье настроение, Симона только пожимает плечами и вздыхает. Ее это утомляет. В такие моменты та настолько уверена, что ей всего двадцать, что нет смысла напоминать, что ей на семьдесят пять лет больше. Что ж, она ничего и не говорит, просто ждет, пока это пройдет, и все.

57

Труды, планы и информатика

Наступил март.

У Марселины работы на огороде едва начались. Они с Кимом долго прикидывали, подсчитывали и пришли к выводу, что для того, чтобы прокормить семь домочадцев да еще оставить для продажи на рынке, необходимо расширяться. Поэтому они реквизировали огород Фердинанда. Тот не стал возражать, от возни с грядками у него болела спина. Они начали готовить отдельные участки, на некоторые выкладывали ослиный помет с компостом, на другие солому. Ким выбрал уголок, где высадил черенки малины и смородины. Он их обожал.

Что до мяса, тут, как он понял, Марселина была не сильна. Поэтому однажды вечером он задал вопрос Фердинанду и Ги. Что они думают о маленьком курятнике? И прежде чем они успели ответить, добавил, что готов заняться им сам, много времени это не отнимет. По крайней мере, они все смогут есть качественное мясо, хотя бы время от времени. Гарантированно без всяких антибиотиков, гормонов и ГМО. Мужчины были целиком за. В сущности, никто не был против. Овощи – это, конечно, хорошо, но одни овощи как-то приедаются. Проблема – чем кормить птицу. Они отправились осмотреть маленькое поле позади фермы. То, которое Фердинанд не стал сдавать своему соседу Ивону, оставив его под паром, так что на данный момент им пользовался один Корнелиус. Ким предложил возделать его, и пусть это будет его практическими занятиями. Трактор в хорошем состоянии, он научится им управлять. А еще, добавила Симона, у них, когда она была маленькой, в зерно добавляли нарезанную крапиву, и результат был отличный. Когда заговорили об убое, Ким признался, что лучше на него не рассчитывать. Зато Ги не возражал. Ладно, там будет видно. Во всяком случае, у Кима был один знакомый – ученик мясника, всегда можно к нему обратиться, а взамен дать пару птиц. Они ударили по рукам. Оставалось только найти семенное зерно и цыплят.

Когда компьютер доставили на ферму, Ким и Мюриэль показали старикам, как им пользоваться. Гортензия ничего не поняла из объяснений про мышь, но все равно заявила, что это жутко увлекательно. А вот Ги оказался очень способным. Теперь он проводил большую часть своих бессонных ночей, бродя по Паутине, выискивая, изучая. Однажды утром за завтраком он выдвинул предложение создать сайт. Ему кажется, будет интересно рассказать другим об их опыте, объяснить, как они живут все вместе, каковы преимущества, сложности и прочее. Ким предупредил: только не надо полагаться на их с Мюриэль помощь, они в этом ничего не смыслят, да и дело очень сложное. Их это не охладило. Подумали над названием будущего сайта, и Ги предложил: solidarvioc.com[20].

Не очень красиво, не очень поэтично, но точно отражало то, что они хотели сказать, и все единодушно поддержали. Ги принялся за работу.

58

Легкий приступ хандры

Однажды вечером, после ужина, когда все сидели на улице – ветераны на скамейке, Гортензия в кресле-каталке, молодые на табуретках, – Ким впервые с момента появления заговорил о своих родителях. Они жили километрах в шестидесяти отсюда, и он их не видел уже почти пять месяцев. Они сняли его с довольствия. Слишком давно он забил на всю учебу, и им это надоело. Он не в обиде, на их месте он поступил бы так же. Но ему их не хватает. На рождественские каникулы он мог бы к ним поехать, но вместо этого остался поработать в ресторане ради лишнего бабла. А потом все растратил на какую-то чепуху. Теперь жалеет. Потому что… ведь если долго не видеться, начинаешь забывать.

Никто ничего не сказал, но все покачали головой.

Его младшей сестренке пять лет, ее зовут Май. Это вьетнамское имя, означает «цветок абрикоса». А мать зовет ее Ай Ван – «та, кто любит облака».

Естественно, Гортензия спросила, что означает его имя. И ему пришлось ответить.

Ким означает «золото».

Ей это показалось чудесным. А потом она спросила, как имя отца. Андре? Ну что ж, конечно, не так поэтично, но тоже красиво.

Пока все собирались спать – кроме Ги, который намеревался провести несколько часов за компьютером, работая над их сайтом, – Фердинанд предложил Киму позвонить родителям и пригласить их сюда поужинать как-нибудь на днях. Все будут очень рады принять их здесь. Заодно он покажет, где живет. Хорошо, он у них спросит.

59

Фердинанд и его доски

– Привет, пап.

– Привет, парень.

– Ты знаешь, почему я звоню?

– Откуда мне знать? Я же не ясновидящий.

– Ты хоть знаешь, какой сегодня день?

– Знаю, а что?

– Но ведь…

Голос Ролана прервался. Он тихо всхлипнул.

– Что с тобой, Ролан? Что-то случилось?

– Сегодня день смерти мамы, а ты даже не помнишь.

– Ах, это…

Фердинанд выдыхает. Он уже вообразил себе всякие ужасы. Дети заболели, Мирей попала под машину, ресторан сгорел… Решительно, этот парень все драматизирует. Уже шесть лет, как она умерла, Генриетта. Пора бы ему привыкнуть…

Но нужно быть терпимее.

Ролан сейчас не в форме. Никак не придет в себя после того, как они с Мирей разбежались. А вначале казалось, вроде ничего, держит удар. Делал вид, что все воспринимает философски. Мол, жизнь – она ведь не длинная спокойная река, но он побарахтается и выгребет, о чем речь. Словно в доказательство он принялся ухлестывать за каждой попавшейся юбкой, особенно в присутствии Мирей, разумеется. Тут он просто удержу не знал. Даже к Мюриэль подкатывался в тот вечер, когда та работала в ресторане. Само собой, она заставила его здорово пожалеть о том, что эта мысль пришла ему в голову. Стариканы не в ее вкусе, тем более жирные. А потом произошли перемены с Мирей. Неожиданно она взяла себя в руки, ей полегчало. Это случилось не в один миг, но почти. Для начала она перестала принимать антидепрессанты и уменьшила дозы потребляемого алкоголя, потом подстригла волосы, сменила стиль одежды и записалась на гимнастику. Чтобы чувствовать себя свободней, она стала время от времени оставлять детей на ночь у Ролана. Потом несколько ночей подряд. Но истинная перемена случилась в тот момент, когда она занялась театром, в любительской труппе. Как переключатель сработал. И тут Ролан сломался. Падение стало головокружительным, когда он понял, что она кого-то встретила. В ее-то возрасте. Его это совершенно выбило из колеи. В одну ночь волосы его поседели. Ему было сорок пять, а выглядел на все шестьдесят. Если так дальше пойдет, он скоро отца догонит, этот недоумок!

Ладно.

А пока что он впервые позвонил ему, чтобы попросить куда-нибудь сходить вместе. Фердинанд не мог отказать. Они договорились увидеться через час.

Прежде чем отправиться на встречу, он прошелся по мастерской. Она пустовала уже несколько месяцев. После Габи. Для нее он хотел подыскать что-то по-настоящему красивое. Чтобы понравилось Ги, а главное, не было вычурным. Время есть, торопиться некуда. Он протирает тряпочкой доску Альфреда, стоящую на верстаке. Она уже давно закончена, осталось только встретиться с семьей и посмотреть, понравится ли. Если им подойдет, они все вместе пойдут установить ее на могилу. И выпить за его здоровье со старыми приятелями в кафе на площади. Мом, Марсель, Раймон, Пьеро и вся компания.

Уже больше года, как он с ними распростился, скотина такая.

Альфред по прозвищу Горячий Кролик

Хороший жестянщик

Хороший приятель

Отец

Дрянной муж

Умер не от жажды

По крайней мере, достаточно сдержанно.

Жаклин не рискнула оскорбиться, ведь она сама подала на развод.

А дети могут добавить что-то от себя, он оставил место.

Он достает другую доску, смахивает пыль и читает.

Генриетте, моей супруге

Сорок лет ты отравляла мне жизнь

Теперь отдохни

Эта доска кажется ему смешной. Но он убирает ее обратно в ящик. Думает, сейчас не время везти ее с собой, Ролан вряд ли оценит. Его пареньку не хватало широты мышления. Жаль, но что поделать.

60

Журавли

Еще очень холодно. По утрам почва покрывается белой изморозью. Но уже изменились воздух и свет. Все стало более живым, более энергичным, и дни слегка удлинились. А еще возвращались журавли. Это был хороший знак. Мюриэль, стоя у окна, описывает Гортензии все, что видит. Они пролетают прямо над фермой, множество больших V, и кричат все время, некоторые кружатся над домом, можно подумать, они заблудились, но нет, вот один встал во главе, и остальные потянулись за ним. Гортензии так хочется их увидеть. Но Мюриэль не сможет одна поднять ее из кровати, и та это прекрасно знает. Гортензия выдыхает: Пожалуйста, Мюриэль. Мюриэль колеблется, идея ей не по вкусу, к тому же начнется такой бардак: ей придется все отключать – и капельницу, и кислород, но Гортензия умоляет. Мюриэль решается: Уф, и потом, черт побери, открой окно и позови Кима. Вдвоем им удается усадить ее в кресло-каталку, укутать в пуховик и даже натянуть шерстяную шапку на голову. Скорей, а то мы их пропустим! Ким предупреждает: Держитесь крепче, Гортензия, а то вся прическа растреплется. Давай-давай, поехали. Он бежит, толкая каталку по коридору, на двух колесах объезжает кухонный стол, едва не задевает дверной косяк и вылетает во двор. Ах! Вон они! Их целые сотни! Никогда столько не видела. Гортензия обращается к ним: И где вас носило столько времени? Я ведь ждала вас, знаете ли… Они летают над ее головой. Крру… Крру… Крру… Щеки у Гортензии мокрые. Наверняка из-за холода. И слишком белого неба. Это слепит глаза, и приходится часто мигать. Пора возвращаться в дом Ги. О нет, еще немного. Ей хотелось бы остаться, пока не улетят последние. Отставшие, их же нужно поддержать. Слабым голосом она поет в небо: Не волнуйтесь, мои красавцы, летите, летите, остальные недалеко, вы их догоните…

61

Симона привозит деньги

Ги взял машину, чтобы отвезти Симону в город, у нее назначена встреча с банкиром. Две недели назад она подписала у нотариуса бумаги на продажу своего дома. И совершенно ничего не почувствовала. Ни грусти, ни радости. Но зато на нее свалилась огромная проблема: куда им с Гортензией девать такую кучу денег? Банкир, разумеется, изложил ей массу различных идей и предложений. Но ей нужно время подумать, на что-то решиться. Спешка плохой советчик. Значит, лучше она заберет всю наличность и отвезет к себе. Он выпучил глаза. И желательно мелкими купюрами. Выбитый из колеи, он не нашел ничего лучшего, как сказать… что это непросто, он должен все выяснить и потребуется время. Она спросила сколько. Он ответил: две недели. Она сказала, что ее это устраивает. Вот, пятнадцать дней прошли, и она едет на встречу. И Ги ее сопровождает. Банкир крайне предупредителен, помогает ей присесть, осведомляется о ее здоровье и здоровье Гортензии. Пытается ее умаслить, предлагает чашечку кофе. Она принимает предложение, просто чтобы ему досадить. С тремя кусочками сахара, пожалуйста. Едва он удаляется, она переходит на шепот и говорит, что он не давал себе труда так ломаться, когда они приходили, чтобы положить на счет свои пенсии. Ни тебе красного ковра под ногами, ни прочих выкрутас. А единственный раз, когда у них оказалась задолженность – о, это она на всю жизнь запомнила, – он был совсем не таким обходительным. Ох не таким. А долг-то был всего ничего, плюнуть и забыть. Куда там. Он даже пригрозил им наложением ареста. С официальным письмом и всеми делами. Ну и натерпелись же они страху. Уже представляли себе, как их обеих бросают в камеру с выбритыми головами, в полосатых пижамах и с кандалами на ногах. Ги хмурит брови: она смотрит слишком много американских сериалов по телевизору. Да-да, хмурься сколько хочешь, мальчик, но ты не представляешь, что нам пришлось пережить. Мы с Гортензией глаз не смыкали днями и ночами. А теперь, погляди-ка, и тебе улыбочки, и реверансики, и весь набор. Никакой гордости у этих людей, вот что. Говорю тебе, Ги, банкиры – они как страховщики, все жулье! Вот тут Ги полностью согласен. Пока они ждут, ему трудно удержаться, и он пытается убедить ее не увозить всю наличность с собой в сумке с целью припрятать ее под матрасом. Слишком рискованно. Но она такая упрямая, эта Симона. Уж коль вбила чего себе в голову… Она желает по-ду-мать! И обсудить с Гортензией, если у нее, бедняжки, будет просвет в голове. И точка.

Она закрывает сумку и встает, готовая уйти. Ну что ж, нам пора. Банкир так и остается сидеть в прострации, уставившись в пустоту.

Когда они приезжают на ферму, Гортензия сидит в своем кресле-каталке посреди двора. Мюриэль и Ким с немного смущенным видом стоят по бокам.

– Вы с ума посходили: оставить ее на улице в такой холод!

– Она хотела посмотреть на журавлей…

– Мало ли чего она хочет, это не всегда то, что для нее лучше, вы же знаете!

Гортензия делает знак Симоне подойти поближе, голос у нее совсем слабый, она может только шептать.

– Я их видела.

– Да, но…

– Это было красиво.

Симона вздыхает, целует ее в лоб и катит кресло к дому. Ким и Мюриэль помогают втащить его.

В тот же вечер, после ужина, когда все собрались на улице, на скамейке и стульях выпить кофе, она пришла и очень спокойно объявила, что Гортензия скоро покинет их, теперь это вопрос дней. Она сама ее предупредила. Журавли были тем знаком, которого она ждала. Она хотела отлететь с ними, вместе.

62

Соли не хватает, вот еще!

Людо присаживается на край постели, запускает палец под одеяло.

– Папа, ты спишь?

– Ммммм.

– Хочешь таблетку аспирина?

– Мммммнет.

– А что, сегодня у тебя голова не болит?

– Мммммкажется, нет…

– А-а-а.

– Где твой брат?

– Ты не помнишь? Он попросился к маме вчера вечером.

– Да, точно. Который час?

– Полдесятого.

– Черт! Почему ты меня не разбудил раньше?

– Я был слишком занят.

– Чем?

– Я сделал одну штуку.

– Какую штуку?

– Там, на кухне.

– Ох ты, надеюсь, ты там все не разнес…

– Я потом все убрал.

– Потом – это после чего?

– После того, как сделал.

– Да о чем ты говоришь, Людо?

– Иди сам посмотри.

– Ладно. Надеюсь, ты ничего не натворил.

Ролан влезает в халат и шлепанцы и тяжело спускается по лестнице. На полдороге принюхивается и поворачивается к Людо.

– Во всяком случае, эта твоя штука вкусно пахнет.

Людо выдавливает улыбку, он немного нервничает.

На кухне Ролан приподнимает полотенце и обнаруживает большой каравай хлеба, подрумяненный и хрустящий.

– Это ты испек?

– Да.

– Сам?

– Ну да.

– Поверить не могу…

– Хочешь попробовать?

– Ну еще бы!

Он отрезает два ломтя. Они вгрызаются одновременно.

– Скажи на милость, и хрустит, и мягкий, мякиш эластичный, достаточно воздушный, очень ароматный… Где ты мог этому научиться?

– У маминого приятеля, он булочник.

– А.

Ролан проглатывает пилюлю, делает вид, что подбирает крошку, упавшую на пол. Потом выпрямляется с легкой гримасой, рука прижата к левой стороне груди, лицо красное, и прочищает горло.

– Ладно, и все же у меня есть одно маленькое замечание. Если уж быть до конца честным, в нем не хватает соли. Видишь ли, Людо, это досадно, потому что хлеб таких ошибок не прощает.

Людо бегом поднимается к себе в комнату, бросается на кровать, накрывает голову подушкой, чтобы заглушить крик… жирный дурак! Немного успокоившись, он чувствует, что позади него кто-то есть, вытаскивает голову из-под подушки и резко оборачивается, готовый к отпору. Над ним склонился Ролан с растерянным видом, взлохмаченными волосами, вспухшими глазами и слабой глуповатой улыбкой. Он бормочет: Прости, Людо, твой хлеб замечательный. А я – просто жирный дурак, и к тому же я ревную. Это ужасно…

Помогая отцу подготовить кухню к обеденному наплыву, Людо объясняет ему, как он готовил. Прежде всего – закваска. Ничего сложного. Только вода и мука, оставляешь у печки, и когда появляются пузырьки, добавляешь понемногу муки и воды каждый день, чтобы оно росло. Его тесту уже две недели, он принес кусочек из дому, чтобы приготовить этот хлеб. И пока они с Мирей вчера занимались счетами, он пошел на кухню и все смешал: 80 граммов закваски, 400 граммов муки, 350 миллилитров теплой воды и полторы кофейные ложечки соли, как следует замесил и тихонько отнес тесто к себе в комнату, оставив его на всю ночь подниматься у батареи отопления. В семь часов он спустился, стараясь не шуметь, сбил тесто и дал ему подняться во второй раз, пока сам делал домашние задания. В девять часов он поставил его в печь. Вот, пап. Я хотел сделать тебе сюрприз.

Это вконец растрогало Ролана. И чтобы продемонстрировать свое восхищение, он съел полкаравая с сыром и вином. У него не пацан, а чудо.

63

Долгая ночь (Первая часть)

Шамала кругами ходит по кухне. Обычно это ее любимое место, здесь она спит, здесь тепло, здесь она получает свою порцию поглаживаний, а утром – еду. Но на данный момент еда ее не интересует, она совсем не голодна, и на поглаживания ей плевать. Она ищет спокойный уголок, где улечься, и все. А здесь слишком людно. Все время кто-то входит и выходит. И роются везде, и копошатся. Только ночью все спокойно. Да и то как сказать. Ведь есть еще Берта. И ее сны о бешеных погонях за странными животными. Она повизгивает от страха или скулит от возбуждения – в зависимости от того, кто ей попадется. Это действует на нервы. Особенно на нервы Мо-же. Но он-то вообще особый случай. Совсем недавно чуть глаза ей не выцарапал, прыгнув на голову и выпустив когти, так она вывела его из себя. Нервы у него всегда на взводе, реакции непредсказуемые, и к тому же он ревнив как тигр, этот котяра. Значит, кухня отпадает. Она отправляется на поиски, выходит в коридор, сворачивает направо, вот приоткрытая дверь, она заходит в комнату двух маленьких старых дам. Здесь мирно и тепло. Она падает на большой мешок с мотками разноцветной шерсти и на секунду проникается уверенностью, что нашла ровно то, что нужно. Но тут же спохватывается: что-то… она чувствует что-то… Вот. На кровати слева мелькнула тень, сопровождаемая очень легким порывом воздуха. Холодного. Может быть, это отлетела душа Гортензии. Шамала разворачивается и трусит прочь из комнаты.

В конце концов она решает устроиться за дровяной печкой у Кима и Мюриэль. Эта кухня куда спокойнее. Мо-же никогда не придет в голову искать ее здесь, да и Берта не сунется со своими дурацкими снами. Она ложится на бок, сердце начинает биться быстрее, она снова встает, крутится, не в силах найти удобную позу, живот ее твердеет, он как камень, зрачки расширены. Впервые в жизни ей так больно. Она в тревоге. Крошечные зверушки, которые до сих пор копошились у нее внутри, почти не двигаются, словно зажатые в тиски, и упираются ей в ребра. Боль не дает ей дышать. Она начинает урчать, чтобы усмирить страх.

В три часа Мюриэль встала пописать. Как и всегда ночью, она не стала спускать воду. Вообще-то, сверху ничего не должно быть слышно, но кто знает, лучше так. И потом, по ее мнению, нужно больше думать о воде. Перестать ее все время растрачивать. Не давать ей течь понапрасну. Пока чистишь зубы, моешь руки или посуду. Это же просто ужас. Блин, сколько ж мы проматываем, одуреть можно! Мюриэль задумалась об окружающей среде, это ново. Она согласна с Кимом, хватит быть недоумками и позволять вертеть собой, как баранами. Ничего нельзя принимать на веру. Стать творцом своей жизни, принять ответственность за себя, отвечать за собственные отходы, да! Ладно. Но она еще не готова перейти на биотуалеты! Ее из себя выводит одна мысль, что придется писать и какать в какой-то поглотитель, как домашние кошки! Хотя Ким изо всех сил старается ее переубедить. И ее, и других обитателей фермы. Пока никто особенно не возгорелся, кроме Марселины, но та и так была в курсе. Он хочет, чтобы они встретились с другими людьми, которые уже выбрали эту систему, и могли задать вопросы напрямую, устроить что-то вроде форума. Самые большие сомнения у них возникают по поводу запаха. А еще возня с гигиеническими ведрами – это совершенно неудобно, отвратительно и архаично, верно ведь? И, честно-то говоря, разве компост на основе человеческих отходов действительно подходит для удобрения? А как насчет патогенных микробов? Уничтожаются ли они в процессе компостирования? Он выведет их на блог, где они смогут посоветоваться со специалистами. Будет забавно посмотреть, как старики чатятся в Нете.

Выйдя из ванной, Мюриэль заколебалась: ей не очень хотелось сразу возвращаться в постель, и она пошла посмотреть, нет ли чего интересного в холодильнике. Он пуст. Что-то привлекает ее внимание на столе. Надо же, иллюстрированный журнал и плитка шоколада! Откуда это все взялось? Она недолго задается вопросами, усаживается на скамью, отламывает дольку и смакует ее, перелистывая страницы журнала. В какой-то момент слышит шум. Кто-то наверху ходит. Шаги направляются к лестнице. Мюриэль поднимает глаза, ждет вновь прибывшего… голые ступни, потом ноги, длинная белая майка и… голова девушки. Какая-то новенькая, раньше она никогда ее не видела.

– Привет.

– Привет.

И снова утыкается носом в журнал.

– Туалет – вон та дверь.

– Спасибо.

– Ночью я стараюсь не сливать воду, так что смотри сама…

– А, так здесь не биотуалеты?

– Ну, мы еще не решили.

Девушка состроила гримаску. Вернувшись, она пристроилась поближе к печке, чтобы согреть ноги.

– Я Сюзанна. А ты?

– Мюриэль.

И тут в тишине раздалось хриплое мяуканье. Их пробрало до костей. Переглянувшись, они встали посмотреть, что там за печкой.

– Господи, да что ты тут делаешь, Шамала, миленькая моя?

64

Долгая ночь (Вторая часть)

Мюриэль и Сюзанна сидят по обе стороны от Шамалы. Остаток ночи они провели, поглаживая ее, держа за лапку, ласково шепча в самое ушко: Не бойся, лапонька моя, самая красивая… все будет хорошо… это тяжело, но у тебя все получится… а сейчас давай, тужься… ну, еще… хорошо, ты уже почти… вот… какой у тебя красивый ребеночек, браво, киска моя… ой, а вот и другой…

Ранним утром она родила последнего. Оставался всего час до того, как Мюриэль пришлось бы вставать, чтобы идти на курсы, так что ложиться уже не имело смысла, поэтому они с Сюзанной приготовили кофе с бутербродами и принялись болтать. Начали с учебы: графика у Сюзанны, школа медсестер у Мюриэль… Ха, вот смешно, а у меня тетя акушерка… Не шутишь? А я последнюю стажировку проходила в роддоме… надо же, ты наверняка ее видела. Она такая плотненькая, кругленькая – ну как ты вроде, – в очках, и у нее жуткая дислексия!.. Нет, не припомню… Я тебя с ней познакомлю, она классная, вот увидишь… Как кстати, у меня куча вопросов по стажировке… А потом они заговорили на другие темы. С мальчиками покончили быстро: Сюзанна возвела глаза к потолку и надула губы, а Мюриэль надула губы, уставясь в пол. Все было ясно, добавить нечего, и они перешли на другие темы. Музыка, кино, путешествия, которые они мечтают однажды совершить, и, наконец, просто мечты. Они подружились до такой степени, что могли болтать обо всем без обиняков. И Сюзанна заговорила о проблеме лишнего веса. Мюриэль не стала обижаться. Наоборот, она не против об этом поговорить. Признала, что уже несколько месяцев – и, как нарочно, это совпало с зимой, вроде подкожного слоя жира, чтоб уберечься от холода, – ей беспрерывно хочется есть. Но с этим покончено, она решила сесть на диету и делать упражнения для живота. Иначе летом придется поставить крест на купальниках! И хоть она все это и говорит, на самом-то деле ей отчасти плевать. Во-первых, она точно не поедет на каникулах к морю, потому как сидит без гроша. Во-вторых, она не фанат бассейна. Она Телец. А как известно, Тельцы терпеть не могут воду! Вот тут Сюзанна не могла согласиться. Она как раз недавно где-то прочитала, что Тельцы, несмотря на расхожее мнение…

Когда будильник прозвенел, Ким был удивлен. Сначала тем, что оказался в постели один, а потом – видом двух девиц, которые болтали внизу как закадычные подружки, и, наконец, обнаружив, что Шамала родила четырех малышей.

Только вернувшись в тот день вечером с занятий, они с Мюриэль узнали про Гортензию. Это их здорово потрясло. Особенно Мюриэль. Она взяла себя в руки и зашла в комнату, чтобы в последний раз побыть с телом Гортензии, – она чувствовала, что для Симоны это важно. Будь ее воля, она бы и близко не сунулась: мертвые на нее здорово действовали. Но оставалась она там недолго, голова закружилась, и она чуть не грохнулась без сознания. Ги и Фердинанд помогли ей дойти до дивана, чтобы она немного полежала. Когда она поднялась, ей стало получше, и все же она решила отправиться прямиком в кровать, без всякого ужина. Что-то ее замутило.

65

Как и следовало ожидать…

…Совсем скоро после смерти Гортензии Симона начала терять интерес ко всему, что ее окружало. Но Ги был начеку. Он сразу приметил некоторые мелочи, которые не могли обмануть. Каждый день она ложилась спать чуть раньше, чем накануне, вставала чуть позже, не обращала внимания на прическу, очень редко присоединялась к другим на скамейке вечером после ужина. Зато просиживала там одна целыми часами днем, не двигаясь, ничего не делая, просто глядя в небо на бегущие облака. А как только кто-нибудь подходил, тут же вставала и убегала, ссылаясь на какое-то неотложное дело. Что еще серьезней, она совершенно потеряла аппетит. И это было совершенно на нее не похоже, в нормальном своем состоянии она была лакомкой. Только вот теперь, очевидно, ничто не было для нее нормальным. Ее половинка, ее невестка Люмьер угасла, и она больше не знала, что делать и за что цепляться, а главное – осталось ли еще желание. Когда ей задавали вопрос, она прерывалась на середине фразы, пожимала плечами и бормотала: Да и какая разница, на самом-то деле. Ги прошел через это совсем недавно и знал все наизусть. Он стал искать способ помешать ее уходу. Непростая задача: Симона была еще упрямей, чем он сам. И намного старше. Придется попотеть…

66

Ферма Ивона

Фердинанд стучит в дверь Мирей. Он привез двух Лю домой после выходных. Но открывает не она, а Ален, сын Ивона. Дети бросаются ему на шею. Фердинанд удивлен, увидев его здесь, треплет за щеку, говорит, что тот здорово вырос по сравнению с последним разом, хлопает по спине. Молодой человек смущенно предлагает ему зайти. Они с папой как раз выпивают по аперитиву, присоединяйтесь. Очень кстати, Фердинанд как раз собирался к нему заглянуть и кое о чем спросить. Вот они заодно и поговорят. Но он и начать не успевает, как Ивон с ходу принимается выкладывать ему свой собственный план. Берет его в свидетели, говоря о сыне. Паренек решил выбрать другую дорогу, не отцовскую. Что ж, такова жизнь. Ладно, он стал булочником. В конце концов, логика в этом есть: отец растит зерно, сын делает из него хлеб. Вот только в одиночку он уже не тянет. Бедренные кости ни к черту, придется и ему в скором времени ложиться под нож. Фердинанд, как специалист, успокаивает: ничего страшного в этой операции нет. Он лично со своим протезом заскакал, как кролик, уже через несколько недель. Будешь как новенький, мужик. Ладно, Ивон говорит, что, пока он может влезать на трактор, дело терпит. Но все равно он решил: пора на покой. Ну, не сразу, не сразу. Через годик-два. А пока он хочет взять подручного себе в помощь. Если заодно это поможет пацану сесть в седло, тем лучше. К тому же, если все пойдет как надо, он мог бы передать ему ферму и земли, когда удалится от дел, и все будут довольны. Фердинанд ошеломлен. Заговаривает о Киме, очень милом пареньке, и таком трудолюбивом. Ивон перебивает его. Знаком он с ним, и как раз о нем и думает, само собой. Но тот же хочет заниматься всякими биоштучками! Ну да, и совершенно прав, за ними будущее. Удивление Фердинанда растет. Ивон признается, что не чувствует в себе куража заняться чем-то совершенно новым, но это еще не причина вставлять палки в колеса юнцам! Фердинанд начинает подумывать, уж не шутит ли он, папаша Ивон. А выпил вроде не больше обычного. И вполне серьезен. Сын кивает, подтверждая. Мирей, сидя рядом с ним, тоже. А он-то, который собирался попросить – в качестве одолжения, что ли, – отдать одно из полей в аренду, чтобы Ким мог его засеять, он просто обалдел. То, что папаша Ивон собирался предложить малышу, было круче некуда… Ну дела.

67

Субботний вечер, полная луна

Сидя бок о бок на скамейке, Фердинанд и Марселина считают звезды. Вернее, пытаются. Ну разумеется, это же невозможно, их слишком много! Воздух довольно прохладный, и Марселина придвигается поближе. Он закрывает глаза, охваченный восторгом и в то же время робостью. Четверть часа спустя она склоняет голову к его плечу, легонько опирается на него. Такое в первый раз. Он вздрагивает. Она тоже. Они больше не шевелятся, едва дыша. Но на этом все и кончается. Потому что Ким в одних трусах рывком распахивает дверь – они оба подскакивают – и бежит к ним, совершенно потеряв голову.

– Мюриэль заперлась в ванной, я думаю, ей плохо, вот уже час, как она плачет!

Они кидаются за ним.

Марселина говорит через дверь:

– Что случилось, Мюриэль? Тебе плохо?

– Мне больно…

– Открой дверь.

– Я не могу…

– Постарайся, пожалуйста.

– Я не могу шевельнуться, очень спина болит…

Просунув лезвие ножа в дверную раму, Ким умудряется приподнять крючок и толкает дверь. Мюриэль лежит в душевой кабине. Марселина приседает рядом, обнимает ее, укачивает, спрашивает, где больно. Дрожащая Мюриэль хватает ее руку и кладет себе на живот. Он твердый как камень. Марселина на мгновение отшатывается. Мюриэль впадает в панику.

– Я умру, да?

– Нет, конечно же нет. Но я не понимаю… Почему ты раньше не сказала?

– Сказала что, Марселина? Сказала что?

Новая судорога вырывает у нее долгий стон, он поднимается, поднимается, усиливается, превращаясь в крик. Марселина крепко сжимает ее в объятиях. Не бойся, лапонька моя, самая красивая… все будет хорошо… сейчас вызовем акушерку или врача, они помогут… Мюриэль в оторопи оборачивается к ней. Ее взгляд отражает полное недоумение. И Марселина понимает, что та сама только в эту секунду осознала, что именно с ней происходит. Она гладит ее лицо… Бедная моя малышка… Идет за Фердинандом и Кимом, те помогают дотащить Мюриэль до спальни, она устраивает ее на постели, подкладывает под спину подушки, выходит, велит мужчинам найти кого-нибудь, врача или повитуху, скорее! У тех такой вид, словно они не понимают, о чем она говорит. Марселина умоляет их поторопиться, это очень срочно. Встревоженные Ким и Фердинанд отправляются в другое крыло дома к телефону. На полдороге Ким вспоминает, что… тетка Сюзанны акушерка! Он бегом бросается в свою комнату за мобильником. Сейчас час ночи.

Марселина гладит голову Мюриэль, тихонько говорит ей на ушко: Все хорошо, девочка моя… не бойся… Ким уже позвонил, акушерка сейчас будет… Но к этому времени Мюриэль мучается уже несколько часов, это слишком долго, ей хочется, чтобы все прекратилось немедленно. Сейчас же. Она так накричалась, что не в силах вымолвить ни слова, может только мотать головой из стороны в сторону – единственное, что ей еще удается выразить. Нет. Нет. Нет.

А время идет. Схватки следуют одна за другой. И неустанно опустошают ее. Вот еще одна, более мучительная, чем другие. Она вырывает ей внутренности. Показывается головка ребенка. Марселина знает, что больше ждать нельзя. Мюриэль, малышка моя… поможем ему выйти… слушай меня… я скажу тебе, когда тужиться, ладно?.. вот хорошо, вдохни… а теперь давай тужься… да… да… да… хорошо… еще разок… тужься… еще… еще… еще… уже почти получилось… еще, сильнее… вот, головка вышла… самое трудное ты уже сделала… последний раз… ну вот, он здесь, у тебя получилось… добро пожаловать, ангелок… Мюриэль, это девочка… Марселина взволнована, она укрывает младенца простыней, чтобы он не замерз, наклоняется, чтобы положить его в руки Мюриэль, но та отворачивается. Она не хочет ни смотреть, ни трогать. Марселина готова заплакать, но сдерживается.

Два часа ночи. Ги и Ким дежурят по обе стороны дороги, перед самой развилкой. У каждого в руке карманный фонарик. Приближается машина акушерки, они начинают размахивать руками, указывая, куда свернуть, чтобы подъехать к дому. Во дворе наступает черед Фердинанда, он открывает дверь, ведет ее в дом. Она весела, движения ее быстрые и точные. Марселина испытывает облегчение. Мари объясняет, что приехала так быстро, как только смогла, но, когда прозвучал звонок, она была еще в родовой. Младенцы часто появляются на свет ночью в полнолуние. И еще в конце недели, да, вот так! Она осматривает ребенка, перерезает пуповину и перевязывает ее, занимается Мюриэль, проверяет, все ли вышло, расспрашивает, как все происходило, поздравляет всех с отличной работой. Но понимает, что не все так гладко: Мюриэль не смотрит на младенца, даже когда он начинает плакать. Тогда Марселина подходит, гладит руку Мюриэль, склоняется к ее уху и шепотом спрашивает, хочет ли та сама рассказать, как все случилось, или предпочитает, чтобы сначала рассказала она. Мюриэль предпочитает второе. Обе женщины выходят из комнаты, унося ребенка. Мюриэль отворачивает голову к стене и тихо плачет.

68

Воскресенье

В шесть часов, хоть и давно разбуженная поднявшимся переполохом, Симона решила наконец пойти посмотреть, что творится на кухне. И увидела: Марселина готовит бутылочку с соской, а Ги с ребенком на руках большими шагами меряет кухню, пытаясь унять его плач. И тут у нее сердце перевернулось. С решительным видом она двинулась вперед, сурово нахмурив брови: Ты уверен, что так и надо обращаться с детьми? Ты же трясешь его, как сливу, этого малыша, неудивительно, что он надрывается! Ги это не понравилось. Но он тут же спохватился: прежняя Симона вернулась! Уверенно усевшись в кресло, она с командным видом протянула руки, он послушно передал ей новорожденную, и, словно по волшебству, плач утих. Раздраженный, он вышел, сославшись на срочную работу. Разумеется, узнав, что это ребенок Мюриэль, Симона разгневалась. Сами посудите, это же просто ни в какие ворота не лезет – ни о чем ей не сказать раньше! Нет, но поставьте себя на мое место, на кого я теперь похожа… И Марселина ей объяснила. Она быстро все поняла. Потому что они с Гортензией однажды посмотрели по телевизору фильм на эту тему. Их это тогда поразило. До такой степени, что она даже вспомнила выражение, которое использовалось, чтобы обозначить проблему. Значит, она тоже «отрицала беременность», бедная крошка? Марселина кивнула. Ладно. А что теперь будет? Этого Марселина не знала. Но на данный момент младенец был голоден, и ей надо было еще кучу дел переделать. Поэтому, хорошенько устроив Симону в кресле, она протянула ей бутылочку и оставила разбираться самой. Та покормила ребенка, запеленутого в майку из чистого хлопка – Ким считал это крайне важным – и многоцветный шарф, неоконченное произведение Гортензии, в качестве одеяльца, прижала к себе, чтобы он срыгнул. Впервые в жизни Симона держала в руках такого крошечного младенца. И могла разглядывать его так близко. И говорить с ним без посторонних… Какая же ты красавица, пичужка моя… и стройненькая тоже… да-да, очень стройненькая, сама стройность, цыпленочек мой… а посмотрите на эти крохотные ручки… какие они изящные, эти маленькие ручки… и длинные пальцы – просто пианистка… а маленькие ножки, и как такое возможно, чтобы ножки были такие маленькие, такие чудесные, такие миленькие, скажи на милость, ну как такое возможно, моя маленькая принцесса… Весила она меньше трех кило, эта маленькая принцесса. Не слишком крупная. И однако часа не прошло, как руки у Симоны совсем затекли. Но она ничего не сказала, терпела, не двигаясь и не зовя на помощь. Слишком боялась разбудить маленького ангелочка. Или, возможно, разрушить волшебство…

Ким проверил по Интернету, дежурная аптека открывалась в восемь утра. Без четверти восемь Марселина взяла машину Фердинанда. Маленький чемоданчик с образцами, который оставила им ночью Мари, очень их выручил, но надолго его не хватит. Следовало найти: заменитель материнского молока для новорожденных, соски для бутылочек, подгузники самого маленького размера, гигиенические салфетки, физиологический раствор…

В мастерской Ги принялся за работу: он решил сделать переносную колыбельку. Такую, чтобы ее легко было перемещать по дому и чтобы она не могла опрокинуться. Это необходимое условие. Итак, откопав в амбаре старую коляску и разобрав ее на части, он решил оставить только раму и колеса, а сверху приспособить… ивовую корзину для белья из прачечной. Фердинанду идея пришлась не по вкусу. Корзина ему нужна, он в ней как раз собирался нести выстиранное белье! Да, но колыбелька важнее! Ладно-ладно. И Фердинанд решил складывать белье в ящик – невелика разница, в конце-то концов. Его задачей на это утро было найти, во что одеть ребенка. Еще раньше он поднялся на чердак за картонкой с младенческой одеждой, которая принадлежала Людовику и Люсьену. Картонка на память. На потом. На когда они станут большими. Это Мирей убрала все наверх, когда они переезжали. Он отнес картонку вниз, загрузил крошечные вещички в стиральную машину и, когда она завершила работу, разложил все у печки: маленькие пижамки, тоненькие-претоненькие распашонки, совершенно очаровательный чепчик, носочки, как на куклу…

Скоро они смогут одеть ребенка и уложить его в колыбель. Если Ги все-таки придумает, как лучше закрепить корзинку на шасси. Пока что, на взгляд Фердинанда, это выглядело не вполне устойчиво, скорее хлипко. Он предложил свою помощь, но Ги велел ему выметаться! Фердинанд ушел, бормоча себе под нос, что некоторые вспыхивают, ну что твоя солома! Все действительно были слегка на нервах. Естественно, ведь они не выспались. Или, может, полнолуние выбивало из колеи…

В другом крыле.

Ким часов в девять приготовил завтрак для Мюриэль. Есть она не захотела, зато захотела встать. Тогда он предложил помочь ей дойти до ванной, но она оттолкнула его довольно резко, предпочитая держаться за стены и цепляться за мебель. Обескураженный, он вышел прогуляться. Проверил, как поживают его куры, поприветствовал Корнелиуса, который как раз покидал свое стойло, и решил поработать на огороде. Ему решительно было необходимо отвлечься.

Вернувшись из аптеки, Марселина зашла навестить Мюриэль. Та сидела у печки с Шамалой на коленях и играла с котятами. Марселине это показалось трогательным. Она присела рядом, и они поговорили о том о сем. Но Мюриэль ни разу не спросила о ребенке. Марселина сказала себе, что нужно проявить терпение. Акушерка должна была заехать днем, вот они все вместе и потолкуют. Все устроится.

Ближе к полудню появился Ги, толкая перед собой передвижную колыбель. Разумеется, Ким, Симона, Фердинанд и Марселина зааплодировали. Колыбель и впрямь получилась особенная. Но легко управляемая, мягкая и в то же время устойчивая. Браво. Ему это было приятно.

В результате, хорошенько поразмыслив, они решили разместить ребенка в маленькой гостиной, примыкающей к комнате Симоны. Она туда больше совсем не заходила после ухода Гортензии. И спальня Марселины была как раз напротив. Не говоря уже о том – вишенка на торте, – что эта комната была ближе всех к другому крылу! Достаточно растащить мебель, загромождавшую коридор, который вел к двери, и Мюриэль сможет приходить к своей малышке когда захочет.

Они расчистили коридор перед дверью.

Но Мюриэль не пришла.

69

Ночной страж

Ги составил новое расписание, в данном случае «Организмалыш», и по собственной инициативе вписал себя на ночное дежурство. Нормально, он же самый бессонный из всех. Но мысль была правильная. Марселина совершенно вымоталась, Симона тоже, а поскольку им с Фердинандом удалось соснуть днем, то они, естественно, заступили на смену. И обе женщины отправились спать сразу после ужина. В первой половине вечера они работали в тандеме. Младенец проснулся около половины десятого. Они галопом прискакали в комнату. Склонившись над колыбелькой, провели краткое совещание. Ты ее возьмешь? Нет, давай ты. А ты не думаешь, что… Да нет же, при чем здесь это. В результате на руки ее взял Фердинанд. И прогуливался туда-сюда по кухне, пока бутылочка не была готова. Ги в точности следовал всем указаниям, выданным Марселиной, и все прошло отлично, он ничего не разбил и не перевернул, температура была идеальной, и ребенок плакал недолго. А вот несколькими минутами позже дело приняло более пикантный оборот. Когда после долгой и болезненной борьбы маленький животик младенца издал звук, совершенно непропорциональный его размерам, вроде сточного желоба, когда по нему прорывается вода, а распространившийся запах едва не заставил их отшатнуться. Великий переполох. Им надо будет поменять… подгузник. Ни Ги, ни Фердинанд никогда ничего подобного не делали. Ги – потому что у него не было детей, а Фердинанд, хоть и имел двух сыновей, никогда не оказывался в ситуации, обязывающей его этим заняться, потому что жена все брала на себя. Но тут они были одни. Пришлось как-то выкручиваться. У них это заняло четверть часа. Наконец малышка заснула, и они смогли вздохнуть.

Рухнув на диван в гостиной, они не стали включать телевизор – ради уверенности, что услышат любой шум из комнаты младенца. А света полной луны было достаточно, чтобы они не стали включать и электричество тоже. После долгого молчания начали перешептываться.

– Ты как, нормально?

– Вроде да. А ты?

– Нормально.

– Мммм.

– Я тут подумал… ты не жалеешь?

– Ни капельки.

– Уверен?

– Совершенно.

– Народу-то теперь сколько, а…

– Да уж.

– Кто б мог подумать…

– Это точно.

– Оживленно тут.

– Н-да, оживленно. И знаешь, это хорошо, вроде как обновление!

– Пфф… не смеши меня…

– Тсс! Разбудишь малышку.

– Ладно-ладно, молчу.

– Эй, Фердинанд!

– Чего?

– Нет, ничего.

– Слышь, смешно, иногда думаешь, что все позади, а тут бум…

– Да, с ума сойти.

– Ты мне будешь говорить…

– Мммм.

Около полуночи они подскочили, как пружины, при первом мяуканье. На этот раз они чувствовали себя уверенней. Бутылочка – в два счета, смена подгузника – минут десять, не больше. Настоящие профессионалы. После этого Фердинанд ушел к себе наверх поспать. Ги прошиб легкий пот, когда он впервые остался один на один со всем хозяйством. Но это быстро прошло. Он поздравил себя с тем, что сделал колыбель передвижной, значит он сможет взять ребенка с собой на кухню, одной рукой готовить бутылочку, а другой укачивать малышку. А потом наступил волшебный момент. Когда он уселся в кресло и осознал, что впервые в жизни дает бутылочку младенцу одного дня от роду. Что он может разглядывать его, тихонько с ним разговаривать и никого другого рядом нет. Только он и ребенок… Вечер добрый, юная девица… представляешь, сейчас твой первый день рождения… ровно один день… надо же, как ты славно слушаешь… ну конечно, тебе и звуки эти внове, и все интересно… знаешь, ты такая миленькая… ну да… а посмотрите на эти крохотные ручки… какие они изящные, эти маленькие ручки… и длинные пальцы – просто пианистка… а маленькие ножки, и как такое возможно, чтобы ножки были такие маленькие, такие чудесные, такие миленькие, скажи на милость, ну как такое возможно, моя принцесса…

70

Утро понедельника и т. д

Утро понедельника.

Еще немного сонный, Ким спустился приготовить себе кофе и принять душ. Но кофе уже готов, а душ занят. Ему оставалось всего двадцать минут до ухода, это впритык. Чтобы выиграть время, он вернулся к себе за портфелем и одеждой, потом снова спустился. Вода в душе больше не лилась, и он представил, как Мюриэль прохлаждается, сушит волосы, разглядывая себя в зеркале или накладывая крем на лицо. Набравшись терпения, он налил себе кофе и выпил его, стоя у печки. Через десять минут Мюриэль вышла из своей комнаты, одетая, причесанная и накрашенная. Ким остолбенел.

– Ты что делаешь?

– Это скорей я должна тебя спросить. Ты на часы смотрел? И что, душ еще не принял?

– Я думал, что…

– Пошевеливайся. Ты опоздаешь.

Оседлав велосипед, Ким заколебался. На большой кухне горел свет. Мюриэль выехала со двора, и он решился. Прислонил велосипед к стене и зашел предупредить, что они поехали на занятия. Для пущей уверенности, что его поняли, добавил: Мы поехали, я и Мюриэль! И захлопнул за собой дверь. Марселина и Симона так и застыли с открытыми ртами.

Понедельник после полудня.

Поработав пару часов на огороде, Марселина вернулась. Она тревожилась, что так надолго оставила Симону одну заниматься ребенком. Но все было в порядке. Она оказалась очень организованной, наша Симона, можно подумать, что всю жизнь только этим и занималась. Бутылочки, пеленки, ласки, уход – она прекрасно со всем управлялась. А еще, пока ребенок спал, она больше не смотрела телевизор, и нельзя сказать, что ей этого не хватало! У нее была работа. Вязать пинетки, шапочки, кофточки всех цветов. Отлично. Успокоившись на ее счет, Марселина отправилась к себе в комнату. Подумать над сложившейся ситуацией и, разумеется, попереживать. А потом, как-то само собой, просто потому, что давно должна была это сделать, но все не хватало времени, она достала виолончель из футляра. Проветрить. Та в этом нуждалась. И еще настроить. Чем она и занялась. Естественно, у нее появилось желание размять пальцы. Она взяла пару нот и, конечно же, сыграла небольшой отрывок. Когда она остановилась, удивленная и немного взволнованная, Симона просунула голову в приоткрытую дверь. Она пришла сообщить новость: малышка любит музыку! Она все плакала и плакала, извиваясь, как червячок, – наверное, у нее были колики, у бедной крохи, – и ап! с первых же нот она перестала плакать! Как по волшебству! Теперь вы знаете, что вам следует делать, Марселина, добавила она шутливо.

Вернувшись с занятий, Мюриэль зашла поговорить с ними. Она все как следует обдумала: если они хотят оставить ребенка – пусть, она не против. Но сама она его не хочет. И точка. Сказано было прямо и вызвало легкое замешательство. Они всем составом обсудили днем ситуацию, чтобы понять, как действовать, какую тактику избрать, и единственное, в чем они сошлись: нужно дать ей время. Для того ли, чтобы она привыкла к самой мысли, или чтобы передумала, или чтобы проявились чувства к ребенку, – там посмотрим. Поэтому они ответили, что согласны. Однако она все равно должна зарегистрировать его рождение в мэрии, и дело не терпит. Ладно, завтра утром до занятий, пусть привезут ребенка на машине, раз его требуется предъявить. Но ведь для этого нужно придумать ему имя. Ладно, они подумают и предложат ей на выбор. Нет, лучше пусть решают сами. Они не отступали, важно, чтобы именно она… Но тут Симона, которой осточертело все время подбирать слова вроде «ребенок», «кроха», «младенец», «малышка» или «пичужка», перебежала им дорогу.

– А если назвать ее Полетта?

Уклончивые взгляды…

– Ведь красиво, а? Что такое, вам не нравится?

Все внезапно углубились в изучение линий и загогулин на клеенке…

– А ты что скажешь, Мюриэль?

Мюриэль пожала плечами и вышла.

В мэрии, когда секретарша спросила, какое имя вписать, Мюриэль сказала: Полетта. А второе имя Люси. Как ее мать.

Это имя из латыни и означает «свет». Люмьер.

Благодарности

Спасибо Флоранс Султан за поддержку, терпение и ее чудесный глуховатый голос.

А еще Аделине Вано, Кристель Пестана, Патриции Руссель, Виржинии Эба и Элен Клокнер, разумеется.

Сайт solidarvioc.com (солидарстар. com) существует (речь идет о сайте, созданном Ги, Фердинандом, Марселиной, Симоной и Гортензией в конце романа). Спасибо Этьену Кретлеру за его работу веб-мастера и Камилле Константин (Мухе Це-Це) за графику и поддержку сайта.

На этот сайт можно зайти, оставить сообщение, комментарий или критику (эй, только не горячитесь…), и он посвящен солидарности поколений. Между молодыми и стариками, что и обозначает его название.

Примечания

1

Шамало – маленький кот, персонаж мультфильмов и детских книжек. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Конкурс Лепин (Concours Lйpine) – популярная европейская выставка в области изобретений, его награды – одни из наиболее престижных. Впервые организован в 1901 г. префектом департамента Сены Луи Лепином и носит его имя. Многие знаменитые изобретения были впервые представлены на этом конкурсе: шариковая ручка, ручная шинковка для овощей (это изобретение легло в основу создания компании «Мулинекс»), паровой утюг и т. д. Премию этого конкурса называют «„Оскаром“ для изобретателей».

3

«Кошачьи язычки» – вид бисквитного печенья.

4

Люмьер (фр. lumiиre) – свет.

5

«Счастливчик Люк» (англ. Lucky Luke) – кинофильм – экранизация одноименного комикса.

6

Искаженный «офранцуженный» текст песни «Singin’ in the Rain» («Пою под дождем») – песня, созданная в 1929 г. и получившая известность после того, как прозвучала в фильме «Поющие под дождем».

7

Песня «Китайские ночи», слова Эрнеста Дюмона, музыка Фердинанда Луи Бенеша, впервые вышла в 1922 г. В фильме «Обезьяна зимой» («Un suinge en hiver», 1962) ее поют а капелла Жан Габен и Жан-Поль Бельмондо. Перевод Е. Сашальской.

8

Пляж Миледи – один из самых протяженных пляжей в Биаррице.

9

Английский променад, или Английская набережная (фр. Promenade des Anglais), – одна из крупнейших набережных в Ницце.

10

Маршмеллоу – аналог зефира или пастилы.

11

«Семь семей» – русский вариант «Собрать семью». Семь наборов по шесть карт (бабушка, дедушка, мать, отец, сын, дочь). Выигрывает тот, кто соберет максимум полных семей.

12

«Батай» (фр. «битва») – карточная игра, аналог «пьяницы».

13

Песня «Остановить стрелки» 1937 г. из репертуара Берты Сильвы (1885–1941) – самой народной певицы жанра шансон реалистик.

14

Тонкий меловой порошок.

15

«Крапет» – карточная игра, нечто вроде парного пасьянса (два игрока).

16

«Canard enchaоnй» (фр. «цепная утка») – сатирическая французская газета.

17

Очевидно, имеется в виду «Солидарность», объединение польских профсоюзов.

18

Искаженное англ. «Fuck the farm» – «да пошла она, эта ферма».

19

Любовный роман, любовная история (англ.).

20

В дословном переводе: солидарстарик или солидарстар.

Content

Барбара Константин
А вот и Полетта

1 История с газом

2 Через пять минут все наладилось

3 Утренний подарок

4 Фердинанду сначала скучно, а потом вовсе нет

5 Мюриэль ищет комнату и работу

6 Родители работают, дети катаются на велосипеде

7 Два Лю на ферме

8 Два Лю смеются под одеялом

9 Мирей сыта по горло

10 Крыша потекла

11 Фердинанд отвозит детей

12 Людо предпочитает головомойки от Мирей

13 Фердинанда одолевает сомнение

14 Фердинанд учит речь

15 Приглашение

16 Чай на завтрак

17 Марселина не понимает

18 Переезд, обустройство

19 Ги и Габи

20 Габи пахнет фиалками

21 Письмо Людо (без орфографических ошибок)

22 Симона и Гортензия ждут

23 У Ги, после

24 Визиты к Ги

25 Звонок Ролана

26 Мирей хочет попросить об одной вещи

27 Растирка

28 Ги, минус пятнадцать кило

29 Два + один на ферме

30 Может, грипп

31 Диагноз

32 Терапевтическая опасность

33 Настойка чабреца

34 Выбор Ги

35 Конфеты, жвачка и «кошачьи язычки»

36 Великий страх сестер Люмьер

37 Три + два

38 Сон о воде

39 Усталое сердце Гортензии

40 У Мюриэль упадок сил

41 После школы

42 Первый укол

43 Кошачьи имена

44 Два Лю кашеварят

45 Остановить стрелки

46 Старая рухлядь

47 Письмо с напоминанием

48 Расставание

49 Грустное вино

50 Досье «Солидарстар»

51 С точки зрения Мюриэль…

52 Эпопея с орехами

53 Палка, повторение пройденного

54 Марселина рассказывает

55 На выходе из лицея

56 Ким-торнадо

57 Труды, планы и информатика

58 Легкий приступ хандры

59 Фердинанд и его доски

60 Журавли

61 Симона привозит деньги

62 Соли не хватает, вот еще!

63 Долгая ночь (Первая часть)

64 Долгая ночь (Вторая часть)

65 Как и следовало ожидать…

66 Ферма Ивона

67 Субботний вечер, полная луна

68 Воскресенье

69 Ночной страж

70 Утро понедельника и т. д

Благодарности

Примечания