Вальтер Беньямин

Улица с односторонним движением

Эта улица зовется Улицей Аси Лацис в честь той, кто, как инженер, прорубил ее в авторе

Заправочная станция

Порядок жизни в данный момент куда больше подвержен власти фактов, а не убеждений. И причем таких фактов, которые почти никогда и нигде еще не становились основанием для убеждений. В этих обстоятельствах подлинная литературная деятельность не имеет права оставаться в пределах литературы – последнее, скорее, характерное проявление ее бесплодности. Значимая литературная работа может состояться лишь при постоянной смене письма и делания; надо совершенствовать неказистые формы, благодаря которым воздействие ее в деятельных сообществах гораздо сильнее, чем у претенциозного универсального жеста книги, – ее место в листовках, брошюрах, журнальных статьях и плакатах. Похоже, лишь этот точный язык и в самом деле соответствует моменту. Мнения для огромного аппарата общественной жизни – словно масло для машин; никто не будет вставать к турбине и заливать ее машинным маслом. Обычно мы лишь немного впрыскиваем в тайные заклепки и пазы, которые нужно знать.

Закусочная

По народному поверью, лучше не рассказывать сны утром натощак. Ведь получается, что в этом состоянии проснувшийся еще находится во власти сновидения. Умывание выводит на свет лишь поверхность тела и его видимые моторные функции, притом что в глубине даже во время утреннего очищения застывают серые сумерки сновидения, оседая там в первый одинокий час бодрствования. Тот, кто боится прикосновения дня, из страха перед людьми или нуждаясь во внутренней собранности, – не хочет есть и пренебрегает завтраком. Так он устраняет разрыв между миром ночи и дня. Подобную осмотрительность можно оправдать если не молитвой, то лишь сосредоточенной утренней работой, в которой сгорают остатки сновидения, в противном случае это ведет к расстройству жизненных ритмов. В таком состоянии отчет о сновидениях оказывается губительным, потому что человек, будучи еще наполовину во власти мира сновидений, своими словами выдает его и должен быть готов к его мести. Говоря языком нового времени, он выдает самого себя. Он вышел из-под опеки наивности грез и разоблачает себя, когда без всякого превосходства прикасается к лицам из своих снов. Ибо только с другого берега, из света дня, можно обращаться к сновидению, вспоминая и превосходя его. Этот мир, лежащий по ту сторону сновидения, доступен теперь только через очищение, которое аналогично умыванию, и все же полностью отличается от него. Оно проходит через желудок. Натощак человек говорит о сновидении так, словно он говорит из сна.

№ 113[1]

Часы, что облик содержат,

В чертоге сновидений протекли.[2]

ЦОКОЛЬ. – Мы давно позабыли обряд, по которому составлен дом нашей жизни. Но когда начинается штурм и рвутся вражеские снаряды, какие только иссохшие, диковинные древности ни обнаруживаются в подвале. Что только не было сокрыто магическими формулами и принесено в жертву, какое зловещее собрание редкостей, там, где самому будничному отведены самые глубокие закрома. В ночь, полную отчаяния, я видел себя во сне вместе с первым своим школьным товарищем, которого я не встречал уже десятки лет и за это время почти не вспоминал, и мы пылко возрождали нашу дружбу и братство. В момент пробуждения мне стало ясно: то, что обнаружилось – словно после разрыва – в отчаянии, было трупом этого человека, который был замурован там и должен был показать: кто бы здесь ни жил, не должен быть на него похож.

ВЕСТИБЮЛЬ. – Посещение дома Гёте. Не могу отделаться от ощущения, что видел эти комнаты во сне. Вереница крашеных коридоров, как в школе. Две пожилые посетительницы-англичанки и смотритель – статисты. Смотритель просит нас записаться в книге посещений, что лежит открытая в самом конце коридора на подставке. Когда я подхожу и листаю ее, я нахожу свое имя, уже вписанное крупным, неуклюжим детским почерком.

СТОЛОВАЯ. – В одном сне я видел себя в кабинете Гёте. Он был совсем не похож на его кабинет в Веймаре. Прежде всего, он был гораздо меньше и только с одним окном. В стену напротив упирался торцом стол. За ним сидел и писал поэт в преклонном возрасте. Я стоял в стороне, когда он прервался и вручил мне в подарок маленькую вазу – античный сосуд. Я вертел его в руках. В комнате стояла ужасная жара. Гёте поднялся и вошел со мной в соседнюю комнату, где для всей моей родни был накрыт длинный стол. Однако он явно был рассчитан на большее количество персон. Очевидно, накрыли и для предков. Я занял место на правом конце стола рядом с Гёте. Когда трапеза была окончена, он устало поднялся, и я жестом испросил позволения его поддержать. Когда я коснулся его локтя, то расплакался от волнения.

Для мужчин

Уговоры бесплодны.

Уличные часы

Для великих законченные труды значат меньше, чем фрагменты, к работе над которыми они возвращаются на протяжении всей жизни. Потому что только слабый, рассеянный испытывает ни с чем не сравнимую радость от завершения и тем самым чувствует, что вернулся к жизни. Гению каждая цезура, тяжелые удары судьбы, – как спокойный сон посреди усердной работы в мастерской. Он очерчивает ее границы во фрагменте. «Гений – это усердие».[3]

Вернись, я все прощу![4]

Подобно тому, кто вращается на перекладине, мы сами в детстве вращаем колесо счастья, на котором рано или поздно выпадает счастливый билет. Ибо только тому, что мы знали и пробовали уже в пятнадцать лет, обязаны мы нашими attrativa[5]. И потому если не получилось убежать от родителей, этого уже никогда не исправишь. В эти годы сорок восемь часов, в течение которых мы предоставлены самим себе, позволяют вырасти, словно в щелочном растворе, кристаллу жизненного счастья.

Роскошно меблированная десятикомнатная квартира

Единственно приемлемое изображение и анализ мебельного стиля второй половины девятнадцатого столетия дается в особого типа детективных романах, динамический центр которых – ужас, внушаемый квартирой. Расстановка мебели одновременно есть план расположения смертельных ловушек, а вереница комнат задает жертве траекторию бегства[6]. Ничего не меняется от того, что этот тип детективного романа зарождается именно благодаря По, то есть когда подобных жилищ еще почти не было. Ведь все без исключения великие поэты выстраивают свои комбинации в мире, которому лишь предстоит прийти: так парижские улицы бодлеровских стихотворений возникли только в первые годы двадцатого века, да и людей Достоевского не было прежде. Буржуазный интерьер шестидесятых-девяностых годов с его огромными, пышно украшенными резьбой буфетами, сумрачными углами, где стоит пальма, с эркером, оснащенным балюстрадой, и длинными коридорами с поющим газовым пламенем – подходящее жилище только для трупа. «На этом диване тетушку можно только убить». Бездушное великолепие домашней обстановки становится по-настоящему комфортным лишь в присутствии мертвого тела. Намного интереснее, чем нарочито живописный восток детективных романов, восточное великолепие их интерьеров: персидский ковер и оттоманка, подвесная лампа и благородный кавказский кинжал. Хозяин дома за массивными складками келимов устраивает оргии с ценными бумагами и, вероятно, чувствует себя как богатый восточный купец или как лживый и ленивый паша в царстве обмана, пока этот кинжал, висящий над диваном в серебряных ножнах, в один прекрасный день не положит конец его послеобеденной сиесте и ему самому. Этой атмосферой буржуазной квартиры, трепещущей в ожидании безымянного убийцы, как похотливая старуха в ожидании ухажера, прониклись некоторые авторы, не удостоившиеся, будучи «писателями детективного жанра», должного почитания – возможно и потому, что в их произведениях отчасти угадывается буржуазный демонический пантеон. То, что нужно здесь уловить, есть в некоторых произведениях Конан Дойла, писательница А. К. Грин обнаружила это в своей объемной литературной продукции, а у Гастона Леру в «Призраке оперы», одном из великих романов о девятнадцатом столетии, этот жанр достигает апофеоза.

Китайские товары

В наши дни никому нельзя упорствовать в том, что он «умеет». Сила – в импровизации. Все решающие удары наносят левой рукой.

В начале длинной тропы, ведущей под гору к дому, где живет ***, которую я навещал каждый вечер, стоят ворота. Когда она уехала, открытые ворота предстали передо мной, словно ушная раковина, потерявшая слух.

Ребенка в ночной рубашке невозможно заставить выйти и поприветствовать гостей. Окружающие тщетно взывают к высокой морали, уговаривают его, пытаясь побороть в нем упрямство. Через несколько минут он выходит к гостю, теперь уже совершенно голый. За это время он умылся.[7]

Впечатление от проселочной дороги зависит от того, идешь ли по ней пешком, или пролетаешь на аэроплане. Так же и впечатление от текста зависит от того, читаешь его или переписываешь. Тот, кто летит, видит лишь, как дорога пробирается сквозь ландшафт, она разворачивается перед ним по тем же законам, что и местность вокруг нее. Только тот, кто идет по дороге, узнает о ее власти и о том, как именно из земель, которые с аэроплана предстают лишь раскинувшейся равниной, она на каждом своем повороте зовет к себе дали, бельведеры, поля и просторы, подобно тому, как командир своим приказом отзывает солдат с фронта. И только переписанный текст командует душою того, кто им занимается, тогда как просто читателю не суждено приобрести новые впечатления, понять, как текст прокладывает их, словно дорогу, которая продирается все глубже в дебри внутреннего мира: потому что читатель повинуется свободному движению своего Я в пространстве грез, а переписчик позволяет командовать этим движением. Китайская традиция переписывать книги потому и была беспримерной основой книжной культуры, а список – ключом к загадкам Китая.

Перчатки

Тот, кто испытывает отвращение перед животными, больше всего боится, что в прикосновении они признают его своим. В глубине души человеку внушает ужас смутное сознание: в нем живет нечто, столь мало чуждое отвратительному животному, что может быть им признано. – Всякое отвращение изначально есть отвращение перед прикосновением. Даже когда мы, овладев собой, преодолеваем это чувство, наш жест получается резким и вымученным: мы стремительно хватаем отвратительное и проглатываем его, тогда как зона тончайшего эпидермального прикосновения остается табуированной. Только так можно соблюсти парадоксальное требование морали, чтобы человек одновременно преодолел и изысканнейшим образом усовершенствовал в себе чувство отвращения. Ему нельзя отрекаться от своего звериного родства с той тварью, зов которой рождает в нем отвращение, – он должен сделаться ее господином.

Мексиканское посольство

«Je ne passe jamais devant un fétiche de bois, un Bouddha doré, une idole mexicaine sans me dire: C'est peut-être le vrai dieu».

Charles Baudelaire[8]

Мне снилось, что я участник исследовательской экспедиции в Мексике. Обойдя вдоль и поперек высокий девственный лес, мы натолкнулись в горах на систему пещер, находящуюся над землей, где со времен первых миссионеров сохранился орден, братья которого продолжали обращать туземцев в свою веру. В громадном, готически заостренном центральном гроте проходило богослужение по самому древнему обряду. Мы вошли туда и смогли увидеть основную его часть: перед деревянной поясной статуей Бога-Отца, установленной на большой высоте на одной из стен, священник поднял мексиканский фетиш. Тогда голова Бога в знак отрицания трижды повернулась справа налево.

Просьба бережно относиться к зеленым насаждениям

На какие вопросы мы получаем ответ? Разве не остаются все вопросы прожитой жизни позади, словно деревья, заслонявшие нам обзор? Мы едва ли думаем о том, чтобы их выкорчевать или хотя бы проредить. Мы шагаем дальше, оставляя их позади, и хотя издали мы можем окинуть их взором, очертания их неясны, темны, и тем загадочнее эта чаща.

Комментарии и перевод относятся к тексту как стиль и подражание (Mimesis) к природе: одно и то же явление, но рассмотренное с разных сторон. На древе священного текста они лишь вечно шуршащие листы, а на древе мирского – своевременно поспевающие плоды.[9]

Любящий привязывается не только к недостаткам возлюбленной,[10] не только к женским причудам и слабостям, морщины на лице и родимые пятна, поношенная одежда и неуклюжая походка властвуют над ним гораздо дольше и вернее, чем любая красота. Об этом известно издавна. А почему? Если верно учение, гласящее, что ощущение обитает не в голове, что ощущения от окна, облака и дерева возникают не в мозгу, но скорее в той точке, где мы видим эти вещи, то и при взгляде на возлюбленную мы вне себя. Но тут уже – с мучительным напряжением и страстью. Ослепленное блеском и великолепием женщины, ощущение порхает, как стайка птиц. И подобно тому как птицы ищут убежища в густой листве деревьев, ощущения спасаются в тени морщин, в нелепых жестах и неприметных изъянах любимого тела, куда они забираются, как в безопасное убежище. И ни один прохожий не догадается, что именно здесь, в несовершенствах, в чем-то предосудительном, обитает стремительный любовный порыв воздыхателя.

Стройплощадка

Педантично изобретать предметы, специально рассчитанные на детей, – наглядные пособия, игрушки или книги, – глупо. Со времен Просвещения это – одно из зануднейших измышлений педагогов. Их зацикленность на психологии мешает им увидеть, что мир полон самых примечательных объектов детского внимания и деятельности. Самых очевидных объектов. Дело в том, что дети обладают особой склонностью выискивать всевозможные места, где видно, как идет работа над вещами. Их неодолимо притягивают строительные отходы, мусор, скапливающийся во время шитья или уборки дома, работы в саду или в столярной мастерской. В обрезках и стружках они узнают тот лик, который мир вещей обращает именно к ним, к ним одним. Играя, придумывая отходам применение, они не столько повторяют созданное взрослыми, сколько вызывают к жизни новые, неожиданные отношения между материалами самого разного рода. Таким образом дети сами созидают для себя свой мир вещей, маленький мир в большом. Нормы этого маленького вещного мира не мешало бы учитывать тем, кто пытается создать что-то специально для детей, не считая нужным дать собственной деятельности со всем ее реквизитом и инструментарием возможность самой прокладывать путь к детям.

Министерство внутренних дел

Чем враждебнее человек относится к наследию предков, тем безжалостнее подчиняет он свою частную жизнь нормам, которые стремится положить в основу будущего устроения общества. Создается ощущение, что подобные нормы накладывают на него обязательство хотя бы своей собственной жизнью дать наглядный пример этих правил, пока нигде более не ставших действительностью. Тот же, кто живет в согласии с древнейшими традициями своего сословия или народа, временами ставит свою частную жизнь в очевидное противоречие с максимами, которые он яростно защищает на людях, и втайне без малейшего угрызения совести чтит свое собственное поведение как самое убедительное доказательство неколебимого авторитета декларируемых им принципов. Так различаются между собой политики анархо-социалистического и консервативного толка.

Флаг…

Насколько же легче любить того, кто прощается! Ибо страсть к тому, кто удаляется, разгорается ярче, поддерживаемая мимолетным движением полоски ткани, которой машут нам с корабля или из окна поезда. Расстояние проникает исчезающего человека, как краска, и наполняет его мягким светом.

…приспущен

Когда мы теряем очень близкого человека, то среди событий последующих месяцев появляются такие, которые, как нам кажется, могли произойти лишь благодаря его отсутствию, как бы мы ни хотели ими с ним поделиться. Мы передаем ему последний привет на языке, которого он уже не понимает.

«Императорская панорама»[11]

Путешествие по германской инфляции

I. В арсенале тех выражений, которыми ежедневно выдает себя жизненный уклад немецкого бюргера, замешанный на глупости и трусости, особенно примечательно то из них, что указывает на грядущую катастрофу: ведь «дальше так жить нельзя». Беспомощная зацикленность на представлениях о безопасности и о собственности, сложившихся за прошедшие десятилетия, мешает обычному человеку воспринять крайне любопытные, совершенно новые формы стабильности, которые лежат в основе текущей ситуации. Поскольку относительная стабилизация предвоенных лет была для него благоприятной, он полагает, что должен считать нестабильным любое состояние, при котором он терпит лишения. Но стабильные условия жизни ни в коем случае не обязаны быть приятными, и еще до войны существовали слои населения, для которых стабильные условия жизни означали стабильную нищету. Упадок ничуть не менее стабилен, нисколько не большее чудо, чем подъем. Только признавшись себе в том, что единственный смысл текущего состояния – это гибель, можно перестать вяло удивляться каждодневной рутине и осознать, что только явления распада по-настоящему стабильны, и одно лишь спасение – нечто сверхъестественное, граничащее с непознаваемым, с чудом. Народности (Volksgemeinschaften) Центральной Европы подобны жителям осажденного города, где подходят к концу запасы еды и пороха, а здравый смысл подсказывает, что ждать спасения бессмысленно. Ситуация, в которой стоило бы самым серьезным образом обдумать решение о сдаче на милость или немилость победителя. Но немая, невидимая сила, приближение которой ощущает сейчас Центральная Европа, не ведет переговоров. Поэтому в непрестанном ожидании последнего штурма не остается ничего, кроме как устремить взгляд на то сверхъестественное, что только и могло бы нас спасти. Однако необходимое состояние предельной, безропотной сосредоточенности могло бы, – в силу того, что мы состоим в таинственной связи с осаждающими нас силами, – и в самом деле вызвать чудо. Но однажды всем тем, кто думает, что дальше так жить нельзя, придется выучить урок: страданиям как отдельных людей, так и народов положен только один предел, дальше которого не зайдешь, – уничтожение.

II. Странный парадокс: у людей, когда они действуют, самые мелочные, частные интересы на уме, но вместе с тем сейчас, как никогда, поведение их определяется инстинктом толпы. А массовые инстинкты сейчас, как никогда, искажены, безумны и чужды жизни. И там, где темное влечение животного (как о том повествуется в бесчисленных анекдотах) отыскивает выход из надвигающегося, но вроде бы еще невидимого опасного положения, – там это общество, где каждый ориентируется лишь на свое приземленное благополучие, с тупой животной бессознательностью, но без того непроизвольного знания, каким обладают животные, – распадается, словно слепая масса, при любой, в том числе ближайшей, опасности, и различия целей отдельных индивидов становятся ничтожными перед самотождественностью определяющих сил. Вновь и вновь оказывается, что люди настолько закоснели в своей привязанности к знакомой, привычной, но теперь уже давно утраченной жизни, что даже в критической ситуации собственно человеческие качества их – опора на интеллект, предвидение будущего – не срабатывают. Таким образом, перед лицом опасности облик человеческой глупости оказывается завершен: неуверенность, даже извращение жизненно важных инстинктов и бессилие, настоящий распад интеллекта. Таково положение (Verfassung) всех немецких граждан.

III. Все ближайшие человеческие отношения отмечены какой-то почти невыносимой, всепроникающей ясностью, с которой они едва ли способны долго сосуществовать. Ибо поскольку, с одной стороны, деньги самым неприглядным образом находятся в центре жизненных интересов, с другой стороны, именно деньги служат тем препятствием, перед которым оказываются бессильны почти все человеческие отношения, – постольку в сфере как природного, так и нравственного все больше недостает спонтанного доверия, спокойствия и здоровья.

IV. Не зря часто говорят о «неприкрытой» нищете. Самое губительное в такой откровенности, становящейся под действием закона нужды чем-то обыденным и при этом позволяющей увидеть лишь тысячную часть всего потаенного, – не сострадание или (не менее ужасное) сознание собственной безучастности, что пробуждается в наблюдателе, а стыд его. Невозможно жить в большом немецком городе, где голод заставляет самых убогих жить на те купюры, которыми проходящие мимо пытаются прикрыть ранящую их наготу.

V. «Бедность не порок». Вполне возможно. Но они порочат бедняка. Обращаясь с ним так, они утешают его этой поговоркой. Она из тех, что некогда еще имели смысл, но уже давно его утратили. То же самое относится и к жестокому: «Кто не работает, тот не ест». Когда была работа, приносящая человеку хлеб, то и бедность не была пороком, если причиной ее становился неурожай или другая напасть. Но эта нужда – порок для миллионов бедняков, в ней родившихся, для сотен тысяч, в ней запутавшихся. Созданные невидимыми руками, грязь и нищета вырастают вокруг них, словно высокие стены. Отдельный человек способен многое вынести сам, но чувствует естественный стыд, когда жена видит его бремя и тоже терпит; так и отдельному человеку позволено вытерпеть многое, если он один, и всё, – если он это скрывает. Но никому не позволено мириться с бедностью, когда она, как огромная тень, падает на его дом и народ. Тогда человек должен остро чувствовать каждое унижение, выпадающее на его долю, и до тех пор взращивать в себе эти чувства, пока страдание поведет его не вниз – дорогой уныния, а ввысь – тропой бунта. Но здесь не на что надеяться, пока пресса ежедневно и ежечасно обсуждает любые самые тяжелые и горестные судьбы, излагая всевозможные мнимые причины и следствия, но не помогая никому понять, что за темные силы подчинили себе его жизнь.

VI. Иностранцу, наблюдающему мимоходом за устройством немецкой жизни и даже некоторое время поездившему по стране, ее жители кажутся не менее чуждыми, чем экзотические народы. Один остроумный француз сказал: «Лишь в редчайших случаях обретет немец ясное представление о самом себе. Но если и обретет, то не скажет. А если и скажет, то его никто не поймет». После войны эта удручающая дистанция увеличилась, и не только из-за тех зверств, как реальных, так и выдуманных, в которых обвиняют немцев. Сила, совершенно непостижимая для сторонних наблюдателей и абсолютно не осознаваемая теми, кто ею захвачен, доводит наконец абсурдную изоляцию Германии в глазах других европейцев до предела и, по сути дела, заставляет их видеть в немцах варваров (как кто-то точно подметил), – сила, с которой жизненные обстоятельства, нищета и глупость подчиняют людей на этой арене законам общины, тем самым уподобляя их каким-то примитивным существам, чья жизнь определяется клановыми обычаями. Самое европейское из всех благ – та более или менее явная ирония, с которой отдельный человек притязает на то, чтобы отделить ход своей жизни от бытия всякой общины, в какую бы его ни забросила судьба, – немцами полностью утрачено.

VII. Куда-то подевалась непринужденность в общении. Если раньше вы без труда находили общий язык с собеседником, то теперь вы спрашиваете, сколько стоят его ботинки или зонтик. Тема денег, бытового благополучия неизбежно вклинивается в любую дружескую беседу. При этом речь идет не столько о собственных заботах и тяготах, в которых люди, возможно, сумели бы друг друга поддержать, сколько об общих наблюдениях. Словно вас заперли в театре и заставили следить за ходом пьесы, хотите вы того или нет, снова и снова делать ее предметом своих разговоров и мыслей, хотите вы того или нет.

VIII. Кто не боится увидеть вокруг упадок, тот немедленно начинает подыскивать какое-нибудь особое оправдание своей медлительности, своим действиям и своей причастности к этому хаосу. Сколько проницательных разоблачителей всех и вся, сколько исключений делается для собственных занятий, места жительства и своей теперешней ситуации! Слепая воля – скорее сохранить престиж своего личного существования, чем, мужественно признав собственное бессилие и растерянность, освободиться хотя бы от всеобщего ослепления, – проявляется почти во всем. Потому атмосфера так насыщена теориями о том, как жить, и мировоззрениями, и потому здесь они оказываются столь претенциозными, что почти всегда относятся к какой-нибудь совершенно ни о чем не говорящей частной ситуации. Именно потому она так насыщена и миражами, иллюзиями цветущей культуры будущего, которое приходит внезапно и вопреки всему, что каждый полагается на собственную обособленную перспективу, создающую оптический обман.

IX. Люди, запертые в пространстве этой страны, утратили способность видеть очертания человеческой личности. Каждый свободный человек предстает перед ними чудаком. Представим себе альпийскую горную гряду, которая, однако, выделяется не на фоне неба, а на фоне складок темного полотна. От величественных форм остался бы лишь смутный силуэт. Именно так тяжелый занавес заслонил небо Германии, и профили даже самых выдающихся людей нам не видны.

X. Вещи утрачивают теплоту. Предметы повседневного обихода едва заметно, но неумолимо отталкивают от себя человека. В итоге он должен изо дня в день проделывать колоссальную работу, преодолевая тайное – отнюдь не только открытое – сопротивление, исходящее от них. Их холодность он должен возместить своим теплом, чтобы не закоченеть среди них, и с бесконечной осторожностью касаться их колючек, чтобы не истечь кровью. Ему нечего ждать помощи от ближних. Кондукторы, служащие, ремесленники и продавцы – все они чувствуют себя частью непокорной материи, опасность которой они стремятся подчеркнуть своей грубостью. И даже жизнь страны отмечена деградацией вещей, которая следует за упадком человека и становится его наказанием. Страна, как и вещи, изнуряет человека, и немецкая весна, которая никак не наступит, – лишь одно из бесчисленных сходных проявлений разрушающейся немецкой природы. В этих условиях живется так, словно давление воздушной массы, которое ложится на каждого, вдруг, вопреки всем законам природы, в этих краях стало ощутимо.

XI. Всякое человеческое движение, будь то духовного или естественного происхождения, совершаясь, наталкивается на колоссальное сопротивление окружающей среды. Дефицит жилья и удорожание транспорта способствуют полному уничтожению свободы передвижения и права выбирать место жительства – элементарный образ европейской свободы, который в определенных формах существовал даже в Средневековье. И если тогда человека сковывали естественные связи, то теперь он вынужден быть частью неестественной общности. Мало что так усиливает роковую, заразительную тягу к перемене мест, как ограничение возможностей выбирать, где жить и куда ехать, и еще никогда свобода перемещения и разнообразие средств передвижения не соответствовали друг другу в столь малой степени.

XII. Всякая вещь, непрестанно смешиваясь и утрачивая чистоту, теряет свою сущность, и на место подлинности приходит двусмысленность, – город не исключение. Границы больших городов, которые своей невероятной способностью успокаивать и придавать уверенность замыкают созидающего человека в пределах безопасной территории и могут вместе с горизонтом лишить его ощущения вечно бодрствующих стихийных сил, повсюду нарушаются вторжением сельской местности. Не ландшафтом, а самым удручающим, что есть за городом, – пашней, шоссе, ночным небом, не окутанным красной дрожащей дымкой. Даже в обитаемых землях горожанин оказывается беззащитен и помещен в ту неясную и совершенно ужасающую ситуацию, в которой он вместе с несчастьями обезлюдевшей равнины вынужден вмещать в себя отродье городской архитектоники.

XIII. Вещи, которые сейчас производятся, полностью лишились благородного безразличия по отношению к сферам богатства и бедности. Каждая из них ставит клеймо на своего хозяина, у которого остается единственный выбор – предстать в образе бедняка или спекулянта. Ибо если истинная роскошь имеет такую природу, что дух и общительность способны проникнуть в нее и сделать ее незаметной, те предметы роскоши, которые распространяются сегодня, выставляют напоказ излишество, настолько бесстыдное, что перед ним отступает любое духовное воздействие.

XIV. Из древнейших народных обычаев до нас, словно предупреждение, доходит: принимая щедрые дары природы, нужно избегать алчности. Ведь мы не в состоянии одарить мать-землю чем-то своим. Поэтому принимать подобает с благоговением и, еще не завладев, возмещать ей часть от всего того, что мы постоянно получаем. Это благоговение выражено в древнем обычае libation[12]. Возможно, именно этот старинный нравственный опыт сохранился в преображенном виде даже в запрете собирать оставшиеся на поле колосья и упавшие виноградины, которые идут на пользу земле или духам предков, дарующим благословение. Согласно афинскому обычаю, запрещалось собирать крошки во время еды, ибо они принадлежат героям. Если общество под гнетом нужды и жадности настолько выродилось, что дары природы может принимать, лишь отбирая их силой, что плоды срываются незрелыми, дабы выгодно их продать, и чтобы насытиться, приходится опустошать каждую тарелку, то тогда земля эта оскудеет и поля принесут плохой урожай.

Подземные работы

Во сне я видел безлюдную местность. Это была рыночная площадь в Веймаре. На ней велись раскопки. Я тоже немного порылся в песке. Тут из-под земли показалась верхушка колокольни. Я в восторге подумал: мексиканская святыня доанимистической эпохи, Анаквивитцли. Я проснулся со смехом. (Ана = αυά; ви = vie; витц = мексиканская церковь [!])[13]

Парикмахер для требовательных дам

Три тысячи дам и господ с Курфюрстендамм нужно однажды утром, не говоря ни слова, поднять из постелей, арестовать и удерживать в заключении двадцать четыре часа. В полночь по камерам раздается анкета на тему смертной казни, от опрашиваемых требуется указать, какой вид казни они лично выбрали бы в соответствующем случае. Эту письменную работу в заточении должны будут выполнить «с должной компетенцией» те, кто прежде, когда их никто не спрашивал, распространялись на эту тему лишь «добросовестно»[14]. Еще до рассвета – времени, с давних пор священного, у нас же отданного палачу, – вопрос о смертной казни был бы разрешен.

Осторожно, ступеньки!

Работая над хорошей прозой, нужно пройти три ступени: музыкальную, на которой она сочиняется, архитектурную, на которой она выстраивается, и, наконец, текстильную, на которой сплетается ее ткань.

Уполномоченный книжный инспектор

Наше время, будучи в контрапосте Ренессансу вообще, в особенности противоположно той ситуации, когда было открыто искусство книгопечатания. Случайность это или нет, его возникновение в Германии приходится на время, когда книга в высоком смысле слова, Книга книг, благодаря лютеровскому переводу Библии стала народным достоянием. Теперь все указывает на то, что книга в этой традиционной форме приближается к своему концу. Малларме, увидев в кристаллической конструкции своих несомненно традиционалистских текстов истинный образ грядущего, впервые в «Coup de dés» переработал графическое напряжение рекламы в письменную образность[15]. В основу экспериментов с письмом, предпринятых впоследствии дадаистами, был положен не конструктивный принцип, а точные нервные реакции литераторов, и потому они были гораздо менее долговечными, чем эксперимент Малларме, выросший изнутри его стиля. Но именно опыты дадаистов позволяют понять актуальность того, что отыскал Малларме – монадически, в своей наглухо закрытой каморке, в предустановленной гармонии со всеми ключевыми событиями наших дней в экономике, технике, общественной жизни. Реклама безжалостно вытаскивает письмо, нашедшее убежище в печатной книге, где оно вело автономное существование, на улицу и отдает его во власть жестокой гетерономии экономического хаоса. Такова суровая школа новой формы письма. Если столетия назад оно постепенно начало укладываться, из надписи на вертикальной плоскости стало рукописью, покоящейся на наклонной плоскости пюпитра, чтобы в конце концов улечься в книжной печати, то теперь оно вновь начинает так же медленно подниматься. Даже газета уже читается больше сверху вниз, нежели по горизонтали, а кино и реклама и вовсе подчиняют письмо диктатуре вертикали. И прежде чем современник сподобится раскрыть книгу, взор его уже застилает такая сплошная пелена из изменчивых, цветных, перебивающих друг друга литер, что ему теперь едва ли удастся проникнуть в тихую архаику книги. Буквы, эти стаи саранчи, уже сегодня заслоняющие жителям больших городов солнце так называемого духа, с каждым годом будут становиться все плотнее. Иные требования деловой жизни ведут еще дальше. С картотекой приходит завоевание трехмерного письма, то есть поразительный контрапункт к трехмерности письма в его первоначальном облике рун или узелков. (И уже сегодня книга, согласно наставлениям современного научного способа производства, – это устаревший посредник между двумя картотечными системами. Ибо все существенное находится в карточном ящике исследователя, написавшего ее, и ученый, который ее штудирует, встраивает ее в свою собственную картотеку.) Но очевидно, что развитие письма не будет до бесконечности привязано к властным притязаниям хаотического движения в науке и экономике, напротив, настанет момент, когда количество перейдет в качество, и письмо, которое все глубже проникает в графическую область своей новой эксцентричной образности, разом овладеет адекватным этой образности предметным содержанием. Поэты, – которые в таком случае, как и испокон веков, станут прежде всего и в первую очередь мастерами письма, – только тогда смогут участвовать в работе над этим образным письмом, когда они откроют для себя те области, где (без чрезмерного превознесения себя) осуществляется его конструирование: в статистических и технических диаграммах. Основав международное переменчивое письмо, они вернут себе авторитет в жизни народов и обретут такую роль, в сравнении с которой все надежды на обновление риторики окажутся допотопными мечтаниями.

Учебное пособие

Принципы увесистых томов, или Искусство писать толстые книги

I. Все изложение должно быть проникнуто длинными и многословными описаниями замысла.

II. Следует вводить термины для тех понятий, которые больше нигде в книге, помимо этого определения, не встречаются.

III. Понятийные различия, с большим трудом разработанные в тексте, следует снова стереть в примечаниях к соответствующим частям.

IV. Понятия, о которых говорится только в общих чертах, нужно проиллюстрировать примерами: если речь идет, скажем, о машинах, то следует перечислить все возможные их виды.

V. Все, что a priori известно о каком-либо объекте, следует подкрепить множеством примеров.

VI. Взаимосвязи, которые можно было бы представить графически, следует изложить словами. Скажем, вместо того чтобы рисовать генеалогическое древо, все родственные связи следует изобразить и описать.

VII. Каждого из оппонентов, которые прибегают к одним и тем же аргументам, следует оспорить отдельно.

Среднестатистический труд сегодняшнего ученого должен читаться, как каталог. Но когда же начнут писать книги как каталоги? Если дурное содержание проникло таким образом во внешнюю форму, то возникает превосходное сочинение, в котором каждому мнению приписывается его ценность, но они тем самым не выставляются на продажу.

Пишущая машинка только тогда вытеснит перо в руке литератора, когда точность типографских форм будет непосредственно встроена в концепцию его книг. Возможно, тогда потребуются новые системы с более разнообразными шрифтами. Они поставят перст указующий на место бегло пишущей руки.

Метрически выстроенный период, ритм которого затем нарушен в одном-единственном месте, образует самый прекрасный прозаический пассаж, который только можно себе представить. Так сквозь брешь в стене в комнату алхимика прорывается луч света и заставляет сверкать кристаллы, сферы и треугольники.

Немцы, пейте немецкое пиво!

Чернь одержима бешеной ненавистью к духовной жизни, гарантию уничтожения которой она обрела в подсчете тел. Стоит им только чуть позволить, они встают плечом к плечу и маршируют навстречу ураганному огню, в универсальный магазин. Никто из них не видит дальше спины впереди идущего, и каждый горд, что тем самым являет собой пример для следующего. Мужчины на фронте поднаторели в этом за прошедшие столетия, но парад нищеты, сам порядок очереди изобрели женщины.

Расклеивать объявления запрещено!

Писательская техника в тринадцати тезисах

I. Тот, кто намеревается приступить к написанию большого произведения, пусть наслаждается жизнью и, достигнув цели, позволяет себе все, что не препятствует продолжению.

II. Говори о сделанном, если хочешь, но не зачитывай оттуда ничего в процессе работы. Удовольствие, которое ты таким образом приносишь себе, всякий раз снижает твой темп. В конце концов при соблюдении такого режима нарастающее желание рассказать станет стимулом к завершению.

III. Что касается условий работы, постарайся избегать заурядной повседневности. Недостаток тишины, нарушаемой пошлыми звуками, оскорбляет твое достоинство. Напротив, музыкальный этюд или неясный звук голосов могут так же способствовать работе, как звенящая тишина ночи. Если последняя развивает внутренний слух, то первые становятся пробным камнем для слога, полнота которого поглощает даже эксцентричные звуки.

IV. Будь разборчив в письменных принадлежностях. Педантичная привязанность к определенной бумаге, перьям, чернилам приносит пользу. Не роскошь, но полный их набор – обязателен.

V. Не давай ни одной мысли остаться инкогнито и веди свои записи со строгостью чиновника миграционной службы.

VI. Не подпускай к своему перу вдохновение, и перо будет притягивать его как магнит. Чем дольше и осмотрительнее ты выдерживаешь паузу, прежде чем записать осенившую тебя мысль, тем более зрелой и развернутой предстанет она перед тобой. Речь завоевывает мысль, но властвует над нею письмо.

VII. Если тебе ничего не приходит в голову, ни в коем случае не прекращай писать. Дело чести литератора – прерываться только тогда, когда нужно соблюсти договоренность (обед, встреча) или когда произведение закончено.

VIII. Восполняй перебои вдохновения, переписывая начисто то, что уже сделано. Это пробудит интуицию.

IX. Nulla dies sine linea[16] – но недели можно.

X. Произведение, над которым ты не сидел с вечера до утра, нельзя считать совершенным.

XI. Не пиши концовку в привычной рабочей обстановке. Там ты не сможешь на это решиться.

XII. Порядок сочинения: мысль – стиль – письмо (Schrift). Смысл чистовой рукописи в том, что при ее составлении внимание больше сосредоточено на каллиграфии. Мысль убивает вдохновение, стиль сковывает мысль, письмо дает стилю расчет.

XIII. Произведение – это посмертная маска замысла.

Тринадцать тезисов против снобов

(Сноб в частной конторе художественной критики. Слева детский рисунок, справа фетиш. Сноб: «Тут даже сам Пикассо отдыхает».)

I. Художник создает произведение. – Примитивное существо выражает себя в документах.

II. Произведение искусства – документ лишь отчасти. – Ни один документ как таковой не есть произведение искусства.

III. Произведение искусства – это дело мастера. – Документ – это дело учителя.

IV. По произведению искусства художники обучаются профессии. – Публику воспитывают, предъявляя ей документы.

V. Произведения искусства своей окончательной формой далеко отстоят друг от друга. – В отношении материала все документы отсылают друг к другу.

VI. Содержание и форма сливаются в произведении искусства: содержательность. – В документах преобладает материал.

VII. Содержательность – это испытанное. – Материал – это приснившееся.

VIII. В произведении искусства материал – балласт, отбрасываемый созерцанием[17]. – Чем глубже погружаешься в документ, тем плотнее – материал.

IX. У произведения искусства закон формы в центре. – В документе формы рассеяны.

X. Произведение искусства синтетично: электроцентраль. – Плодовитость документа хочет – анализа.

XI. При повторном разглядывании произведение искусства возвышается. – Документ покоряет только неожиданностью.

XII. Мужское начало произведений искусства – в нападении. – Защита документа – его невинность.

XIII. Художник завоевывает содержания. – Примитивный человек окапывается за материалами.

Техника критика в тринадцати тезисах

I. Критик – это стратег в литературной борьбе.

II. Кто не может принять чью-либо сторону, тот должен молчать.

III. Критик не имеет ничего общего с толкователем искусства минувших эпох.

IV. Критик должен говорить на языке артистов. Ведь понятия cénacle[18] суть лозунги. И только в лозунгах раздается боевой клич.

V. «Объективность» всегда нужно приносить в жертву партийному духу, если того стоит дело, ради которого сражаются.

VI. Критика – дело морали. Если Гёте недооценивал Гёльдерлина и Клейста, а также Бетховена и Жан-Поля, это касается не того, как он понимал искусство, а его моральности.

VII. Высшая инстанция для критика – его коллеги. А не публика и тем более не потомки.

VIII. Потомки или забывают, или прославляют. Только критик вершит суд перед лицом автора.

IX. Полемическая критика – это уничтожение книги с помощью нескольких фраз из нее. Чем меньше ее изучаешь, тем лучше. Только тот, кто способен уничтожать, может критиковать.

X. Настоящая полемика принимается за книгу с такой же нежностью, с какой каннибал – за младенца.

XI. Восхищение искусством критику чуждо. Произведение искусства в его руках – это холодное оружие в борьбе умов.

XII. Искусство критика in nuce[19]: чеканить заголовки, не выдавая идей. Заголовки ущербной критики разбазаривают мысль, отдавая дань моде.

XIII. Публика всегда должна знать, что она неправа, но всегда чувствовать, что критик – ее представитель.

Nr. 13

«Treize – j'eus un plaisir cruel de m'arrêter sur ce nombre».

Marcel Proust[20]

«Le reploiement vierge du livre, encore, prête à un sacrifice dont saigna la tranche rouge des anciens tomes; l'introduction d'une arme, ou coupe-papier, pour établir la prise de possession».

Mallarmé[21]

I. Книги и девок можно брать с собой в постель.

II. Книги и девки искривляют время. Они владеют ночью, словно днем, и днем, словно ночью.

III. По книгам и девкам не скажешь, что им дороги мгновения. Но только ближе узнав их, замечаешь, как они спешат. Когда мы погружаемся в них, они считают минуты.

IV. Книги и девок с давних пор связывает несчастная любовь друг к другу.

V. Книги и девки – у каждой свой сорт мужчин, которые живут за их счет и достают их. У книг – критики.

VI. Книги и девки в публичных домах – для студентов.

VII. Книги и девки – редко тот, кто ими владел, видит их конец. Они обычно исчезают, прежде чем пройти.

VIII. Книги и девки – их словоохотливость и вранье под стать тому, во что они превратились. На самом деле часто они и сами этого не замечают. Годами можешь заниматься всем «по любви», и однажды стоишь как тело с хорошей комплекцией на панели, над которой раньше просто парила «из любопытства».

IX. Книги и девки любят поворачиваться спинкой, выставляя себя.

X. Книги и девки в обилии плодят молодняк.

XI. Книги и девки – «В старости святоша, в юности шлюха». Много ли книг, по которым сегодня должна учиться молодежь, не пользовалось до этого дурной славой?

XII. Книги и девки выносят сор из избы.

XIII. Книги и девки – примечания у одних, что у других торчащие из чулка купюры.

Оружие и амуниция

Я приехал в Ригу, чтобы навестить подругу[22]. Ее дом, город, язык были мне незнакомы. Меня никто не ждал, я ни с кем не был знаком. Два часа бродил в одиночестве по улицам. Такими я их больше никогда не видел. Изо всех дверей вырывалось пламя, каждый камень высекал искры, и каждый трамвай казался пожарной машиной. Ведь она могла выйти за дверь, появиться из-за угла или сидеть в трамвае. Но из нас двоих первым увидеть другого должен был я, любой ценой. Ведь если бы она заложила фитиль, бросив на меня взгляд, – я бы взлетел на воздух, словно склад с боеприпасами.

Первая помощь

Чрезвычайно запутанный квартал, сеть улиц, которую я годами избегал, вдруг разом предстал передо мной в совершенно ясном свете, когда однажды туда переехал любимый человек. Это было так, будто в его окне поставили прожектор, рассекающий окрестность пучками света.

Внутреннее убранство

Трактат – это арабская форма. Его внешность не выделяется и не бросается в глаза, как фасад арабских построек, устроение которых становится заметно лишь во дворе. Так и упорядоченное строение трактата, неразличимое извне, открывается лишь изнутри. Если он состоит из глав, то они обозначены не словами, а цифрами. Поверхность размышлений в нем не оживляется иллюстрациями, она, скорее, покрыта сплетениями орнамента, который обвивает ее целиком, не прерываясь. В орнаментальной плотности такого изложения различие между тематическими рассуждениями и экскурсами стирается.

Бумага и канцелярские товары

КАРТА ФАРУС.[23] – Я знаю одну задумчивую особу. Там, где я привычно обнаруживаю имена своих поставщиков, место хранения документов, адреса моих друзей и знакомых, час свидания, у нее поселяются политические термины, партийные девизы, исповедальные формулы и приказы. Она живет в городе лозунгов и обитает в квартале верных клятве и побратавшихся вокабул, где каждый переулочек исповедует свой цвет, а на каждое слово эхом отзывается боевой клич.

НАБОР ЖЕЛАНИЙ.[24] – «И тростник творит добро – с ним весь мир прелестней. – Ты, тростник, мое перо, – Подари нас песней!»[25] – этот текст идет вслед за «Блаженным томлением», словно жемчужина, выпавшая из открытой раковины.

КАРМАННЫЙ КАЛЕНДАРЬ. – Мало что так характерно для северянина, как то, что, полюбив, он должен прежде всего и любой ценой побыть наедине с собой, самому вначале осмыслить свое чувство, насладиться им, а уж потом идти к женщине и открыться ей.

ПРЕСС-ПАПЬЕ. – Площадь согласия: обелиск. То, что было там захоронено четыре тысячи лет назад, стоит теперь в центре величайшей из всех площадей. Если бы это ему предрекли – какой был бы триумф для фараона! В центре первого царства западной культуры будет стоять памятник его господства. Но как в действительности выглядит эта слава? Никто из десятков тысяч, проходящих мимо, не останавливается; никто из тех десятков тысяч, кто останавливается, не может прочесть надпись. Вот так всякая слава выполняет обещанное, и ни один оракул не сравнится с нею в лукавстве. Ибо бессмертный подобен этому обелиску – он управляет духовным движением, окруженный его шумом, и никому нет пользы от захороненной в нем надписи.

Галантерейные товары

Неподражаемый язык черепа: абсолютную невыразительность – черную пустоту глазниц – он объединяет с самым диким выражением – оскалившимися рядами зубов.

Тому, кто ощущает себя брошенным, чтение приносит страдания: страница, которую он хочет перевернуть, уже разрезана, так что даже ей он больше не нужен.

Дары должны поражать – чтобы тот, кому их преподносят, содрогнулся.

Когда один почтенный, блестяще образованный и элегантный друг переслал мне свою новую книгу, я с удивлением обнаружил, что, намереваясь ее раскрыть, поправил галстук.

Кто следит за манерами, но не приемлет лжи, тот похож на человека, который хоть и одевается модно, но при этом гол как сокол.

Если бы чернила из-под пера текли с той же легкостью, с какой вьется дым сигареты, я оказался бы в Аркадии своего писательского ремесла.

Быть счастливым – значит уметь без страха заглянуть в себя.

Крупным планом

ЧИТАЮЩИЙ РЕБЕНОК. – Берешь книжку в школьной библиотеке. В младших классах книги распределяют. Только изредка осмеливаешься высказать свои пожелания. Часто видишь, как книги, которых так ревностно жаждал, попадают в чужие руки. Наконец ты получал свое. На неделю ты целиком подпадал под власть текста, стихия его охватывала тебя мягко, вкрадчиво, неотвратимо, окружала вплотную, как снежная пелена. Ты вступал туда с безграничным доверием. Тишина книги, манившей все дальше и дальше! Содержание было вовсе не так важно. Ибо ты читал ее еще в те времена, когда сам выдумывал для себя истории на ночь. Ребенок пытается найти их след, наполовину занесенный снегом. Читая, он зажимает уши; стол, на котором лежит его книга, слишком высок, рука постоянно придерживает страницу. Ему пока трудно разглядеть приключения героя за мельтешением букв, как трудно распознать человеческую фигуру и послание за завесой метели. Он дышит воздухом событий, и дыхание героев овевает его. Он гораздо ближе к персонажам, чем взрослый. Он неимоверно захвачен происходящим и сказанным, и когда встает из-за стола, целиком покрыт прочитанным, как снегом.

ОПОЗДАВШИЙ РЕБЕНОК. – Кажется, что даже часы на школьном дворе сломались по его вине. Они показывают: «Опоздал». В коридор, по которому он крадется, из дверей классных комнат, доносится бормотание – ведутся тайные переговоры. Учитель и ученик за этими дверями – заодно. Или же все тихо, как будто кого-то ждут. Он неслышно дотрагивается до ручки двери. Место, где он стоит, залито солнечным светом. Тут он, осквернив ясный день, открывает дверь. Он слышит голос учителя, грохочущий, как мельничное колесо. Он вот-вот угодит в жернова. Голос грохочет дальше в том же ритме, но работники теперь сваливают все на новичка; в его сторону летят десять, двадцать тяжелых мешков, ему приходится тащить их до парты. Каждая нитка его пальтишка покрыта белой пылью. Каждый его шаг гулко раздается, словно шаги проклятой души в полночь, и никто его не видит. Сев за парту, он тихо трудится вместе со всеми, пока не прозвенит звонок. Но нет ему в том благодати.

РЕБЕНОК, ВОРУЮЩИЙ СЛАДОСТИ. – Его рука пробирается в щель едва приоткрытого буфета, как влюбленный в ночи. Освоившись в темноте, она нащупывает сахар или миндаль, изюм или варенье. И как любовник обнимает девушку перед поцелуем, так и у руки свидание с ними происходит прежде, чем рот отведает их сладости. И мед, и горстки изюма, даже рис сами ластятся к руке и отдаются ей! Сколько страсти в этой встрече двоих, ускользнувших наконец от ложки. Благодарно и необузданно, как та, кого похитили из родительского дома, клубничное варенье без булочки отдается лакомке, словно под открытым небом, и даже масло отвечает нежностью на дерзость поклонника, вторгшегося в девичью спальню. Рука, этот юный Дон Жуан, вскоре уже проникла во все каморки и чуланы, за нею все осыпается и рушится – девственность, восстанавливающаяся безропотно.

РЕБЕНОК, КАТАЮЩИЙСЯ НА КАРУСЕЛИ. – Платформа с послушными зверями вращается невысоко над землей. На этой высоте приятнее всего мечтать о полете. Начинается музыка, и ребенка резким движением уносит прочь от матери. Сначала ему страшно покидать мать. Но потом он замечает, насколько уверен в себе. Он восседает на троне, как непоколебимый владыка своего собственного мира. Вокруг стоят в почетном карауле деревья и туземцы. Тут на востоке вновь появляется мать. Затем из джунглей выступает верхушка дерева, какой видел ее ребенок тысячи лет назад, какой видит впервые сейчас, на карусели. Его зверь предан ему – как безмолвный Арион, ребенок уплывает на своей безмолвной рыбе, деревянный бык-Зевс похищает его, словно беспорочную Европу. Вечное возвращение всех вещей давно стало истиной, известной даже детям, а жизнь – старым, как мир, опьянением властью, где инсигнии владыки – громыхающий оркестрион в центре карусели. Музыка замедляется, пространство начинает заикаться, и деревья приходят в себя. Карусель становится ненадежной опорой. И появляется мать, как глубоко забитая свая, на которую ребенок, пристающий к берегу, набрасывает швартовый своего взгляда.

НЕРЯШЛИВЫЙ РЕБЕНОК. – С каждого найденного камня, с каждого сорванного цветка, с каждой пойманной бабочки начинается у него коллекция, и вообще все, чем он владеет, составляет для него одну-единственную коллекцию. Эта страсть у него являет свое истинное лицо, строгий индейский взгляд, чье пламя горит в глазах и у антикваров, исследователей, библиофилов, но уже замутнено и напоминает манию. Едва только ребенок появляется на свет, он становится охотником. Он охотится на духов, чьи следы чует в вещах; между духами и вещами проходят его годы, и за это время в его поле зрения не появляется ни одного человека. Он как во сне – не знает постоянства; он думает, что все само случается с ним, попадается ему на глаза, с ним сталкивается. Годы его кочевий – часы в лесу грез. Оттуда он притаскивает добычу домой, чтобы ее очистить, привязать, расколдовать. Его ящики должны стать арсеналом и зверинцем, музеем криминалистики и криптой. «Убраться» – значило бы уничтожить строение, забитое колючими каштанами – палицами, фольгой от конфет – залежами серебра, строительными кубиками – гробами, кактусами – тотемными столбами и медными монетками – щитами. Ребенок уже давно помогает матери складывать белье в шкаф, отцу – в библиотеке, тогда как в своих собственных владениях он до сих пор непостоянный, неполноправный гость.

СПРЯТАВШИЙСЯ РЕБЕНОК. – Он уже знает все потайные места в квартире и возвращается туда, как в дом, где можно быть уверенным, что все останется на прежнем месте. Сердце у него колотится, он задерживает дыхание. Здесь он включен в мир материи. Он видит его с необычайной отчетливостью, безмолвно сближается с ним. Так висельнику становится понятно, что такое веревка и дерево, только в момент казни. Ребенок, стоящий за занавеской, сам становится чем-то колеблющимся и белым, становится призраком. Обеденный стол, под которым он затаился, превращает его в деревянного идола в храме, где резные ножки – это колонны. А за дверью он сам – дверь, он сросся с нею, как с тяжелой маской жреца и мага, и заколдует всех, кто войдет, ничего не подозревая. Любой ценой, но он должен остаться незамеченным. Когда он корчит рожи, ему говорят, что стоит лишь часам пробить, и он навсегда таким останется. Укрывшись, он чувствует истину, заключенную в этой фразе. Тот, кто его обнаружит, может заставить его идолом застыть под столом, призраком вплестись в ткань занавески, на всю жизнь остаться в плену у тяжелой двери. Поэтому когда ищущий его ловит, он с громким криком изгоняет из себя демона, заколдовавшего его так, чтобы не нашли. Он даже не дожидается этого мига, а предваряет его криком освобождения. Поэтому он неустанно борется с демоном. В этой борьбе квартира – арсенал масок. Но раз в год в таинственных местах, в ее пустых глазницах, в застывшем рту, лежат подарки. Магический опыт становится наукой. Ребенок, как ее инженер, расколдовывает мрачную квартиру родителей и ищет пасхальные яйца.

Антиквариат

МЕДАЛЬОН. – Во всем, что обоснованно называют прекрасным, парадоксальна уже его явленность.

МОЛИТВЕННЫЙ БАРАБАН. – Лишь картина, зримо присутствующая в воображении, может питать волю. Слова же способны разве что воспламенить ее, оставив медленно догорать. Без точного образного представления – никакой здоровой воли. Без иннервации – никакого представления. А тончайший ее регулятор – дыхание. Порядок формул – канон этого дыхания. Отсюда практика йогов, занятых дыхательной медитацией над священными слогами. Отсюда их могущество.

СТАРИННАЯ ЛОЖКА. – Единственное, что недоступно величайшим эпическим поэтам, – они не умеют кормить своих героев.

СТАРАЯ ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА. – Большинство ищет в любви вечную родину. Другие, впрочем, очень немногие, – вечное странствие. Эти последние – меланхолики, вынужденные потому избегать прикосновения к родной земле. Они ищут того, кто избавил бы их от тоскливой родины. Ему они будут хранить верность. Средневековым компендиумам известна тяга этой породы людей к дальним странствиям.

ВЕЕР. – Возможен такой опыт: когда любишь кого-то, настолько сильно занят им, что едва ли не в каждой книге видишь его портрет. Он даже играет и за черных, и за белых. В рассказах, романах и новеллах он встречается во все новых превращениях. И отсюда следует: фантазия – это дар интерполяции в бесконечно малом, способность для всякой интенсивности как экстенсивного отыскивать избыточную насыщенность, одним словом, воспринимать каждый образ как сложенный веер, который, только раскрываясь, переводит дух и в каждой новой плоскости обнаруживает в себе черты любимого человека.

РЕЛЬЕФ. – Мы рядом с любимой женщиной, беседуем с нею. Затем, спустя недели или месяцы, в разлуке с ней, вспоминаем, о чем тогда шла речь. И вот предмет разговора оказывается банальным, вульгарным, поверхностным, и мы понимаем: лишь она, та, что любовно склонилась над ним, отбрасывала на него тень, прикрывала его, чтобы в каждой складке, в каждом уголке, словно рельеф, жила мысль. Если же мы остаемся одни, как теперь, то в свете нашего познания она предстает плоской, и нет ей ни тени, ни утешения.

ТОРС. – Лишь тот, кто привык относиться к собственному прошлому как к отродью, порожденному нуждой и бедствиями, способен в любой момент извлечь из него самое ценное. Ибо прожитое можно в лучшем случае сравнить с прекрасной статуей, которая потеряла при перевозке все члены и теперь представляет собой не более чем ценный блок, из которого ему надлежит высечь облик будущего.

Часы и ювелирные изделия

Тот, кто встречает рассвет бодрствуя, одетым, например в пути, днем обретает перед остальными суверенный облик, будто незримо коронован; а кого рассвет настиг за работой, тот к полудню чувствует себя так, будто стяжал корону сам.

Над героями романа, отмеряя время их жизни, как часы, на которых вовсю мчатся секунды, довлеют номера страниц. Кто из читателей хотя бы раз не устремлял на них беглый, боязливый взгляд?

Мне снилось, что я, новоиспеченный приват-доцент, иду и беседую на профессиональные темы с Рёте по просторным помещениям музея, которым он заведует.[26] Пока он в соседнем помещении беседует с кем-то из сотрудников, я подхожу к витрине. В ней, помимо других, видимо, более мелких предметов, стоит металлический или эмалированный, тускло отражающий свет бюст женщины почти в натуральную величину, чем-то напоминающий Леонардову Флору из Берлинского музея[27]. Рот у этой золотой головы раскрыт, и поверх зубов нижней челюсти через выверенные промежутки разложены украшения, часть которых свисает изо рта. Я ничуть не усомнился в том, что это часы. (Мотивы сна: краска стыда[28]; утренний час дарит золотом нас[29]; «La tête, avec l'amas de sa crinière sombre / Et de ses bijoux précieux, / Sur la table de nuit, comme une renoncule, Repose», Бодлер.[30])

Дуговая лампа[31]

Лишь тот знает человека, кто безнадежно его любит.[32]

Лоджия

ГЕРАНЬ. – Двое влюбленных питают самую нежную привязанность к именам друг друга.

КАРТЕЗИАНСКАЯ ГВОЗДИКА. – Любимый человек всегда кажется любящему одиноким.

АСФОДЕЛЬ. – За тем, кого любят, смыкается пропасть как рода, так и семьи.

ЦВЕТОК КАКТУСА. – Истинно любящий радуется, когда любимый человек в споре оказывается неправ.

НЕЗАБУДКА. – В памяти любимый человек всегда выглядит уменьшенным.

ДЕКОРАТИВНОЕ ЛИСТВЕННОЕ РАСТЕНИЕ. – Как только что-то мешает влюбленным соединиться, тотчас же появляются фантазии о безмятежной совместной жизни в старости.

Бюро находок

УТЕРЯНО. – Беспримерность и неповторимость самого первого впечатления от города или деревни на фоне окружающего пейзажа заключается в том, что даже с самого близкого расстояния в нем проглядывает даль. Обыкновение еще не сделало свое дело. Как только мы начинаем осваиваться на новом месте, пейзаж тут же исчезает, словно фасад дома, в который мы заходим. Он еще не получил перевес в результате постоянного, вошедшего в привычку изучения. Как только мы начинаем ориентироваться на местности, самый первый ее образ никогда больше не воспроизводится.

НАЙДЕНО. – Синяя даль, не боящаяся близости и, опять же, не растворяющаяся, как близко бы ты ни подошел, не простирающаяся перед тобой тяжеловесно и надменно, но лишь возвышающаяся все более замкнуто и грозно – это нарисованная даль кулисы. Именно в этом заключается неповторимая особенность сценических декораций.

Остановка дрожек (не более трех экипажей)

Я десять минут стоял на остановке в ожидании автобуса. «Л'Энтран… Пари-Суар… Ля Либерте» – непрерывно выкрикивала продавщица газет за моей спиной, не меняя интонации. «Л'Энтран… Пари-Суар… Ля Либерте» – тюремная камера, треугольная в сечении. Я явственно видел, как пусты ее углы.

Во сне я видел «дом с плохой репутацией». «Гостиница, где балуют зверей. Почти все пьют только избалованную звериную воду». Я расслышал во сне эти слова и тут же вновь вскочил. Безмерно утомленный, я бросился на кровать, в одежде, не выключив свет, и сразу же уснул на несколько секунд.

В домах, сдаваемых внаем, порой слышна музыка, полная такой смертельной тоски и в то же время такого самозабвенного веселья, что не верится, будто она предназначена для слушателя. Нет, это музыка для самих меблированных комнат, где по воскресеньям сидишь, погрузившись в такие мысли, к которым эти ноты порой составляют гарнир, как увядшие листья на блюде с перезрелыми фруктами.

Воинский монумент

КАРЛ КРАУС. – Нет никого безутешнее его адептов; нет никого безбожнее его противников. Нет имени, которое уместнее было бы почтить молчанием. В древних доспехах, яростно оскалившись, словно китайский идол, с обнаженными мечами в обеих руках, он отплясывает боевой танец перед гробницей немецкого языка. Так вышло, что он, «всего лишь один из эпигонов, поселившихся в старом доме языка»[33], запечатал этот склеп, где тот похоронен. Он выстаивает и дневную, и ночную стражу. Ни одну позицию не удерживали так стойко и так безнадежно. Здесь стоит тот, кто черпает из моря слез своих современников, как данаида; а камень, под коим должны были упокоиться его враги, выпадает у него из рук, как у Сизифа. Есть ли что-то беспомощнее его обращения в другую веру? Бессильнее, чем его гуманность? Безнадежнее, чем его борьба с прессой? Что известно ему о силах, что воистину суть его союзники? Но какие прозрения новых магов сравнимы со слухом этого жреца-колдуна, которому сам усопший язык подсказывает слова? Был ли кто-то, заклинавший духа так, как Краус в «Покинутых», будто никогда прежде не было «Блаженного томления»? Бессильно, как звучат только голоса призраков, оракул нашептывает ему предсказания из хтонических глубин языка. Любой звук – несравненно чист и подлинен, но вместе они сбивают с толку, как речения призраков. Слепой, словно маны, язык призывает его к мести; он косный и ограниченный, как призраки, знающие только голос крови и безразличные к тому, что натворят в мире живых. Однако он не может ошибаться. Их полномочия безупречны. Кто ему попадется, тот уже осужден: само имя его в этих устах звучит как приговор. Когда он раскрывает рот, из него пышет бесцветное пламя остроумия. Никому из тех, кто ходит тропами жизни, не стоит с ним сталкиваться. На архаическом поле брани, гигантском ристалище чести и кровавого труда, он беснуется перед покинутым надгробием. После смерти ему последнему будут возданы неизмеримые почести.

Пожарная сигнализация

Представление о классовой борьбе может вводить в заблуждение. Суть ее заключается не в испытании, при котором стороны меряются силами и выясняют, кто победит, а кто проиграет. Речь не идет и о поединке, по окончании которого победителю будет хорошо, а побежденному – плохо. Думать так – значит романтизировать и искажать факты. Ибо вне зависимости от того, победит ли буржуазия в борьбе или будет разбита, она все равно обречена из-за внутренних противоречий, которые по мере своего развития становятся для нее смертельными. Вопрос только в том, умрет ли она сама по себе или при помощи пролетариата. Ответ на этот вопрос решает дальнейшую судьбу трехтысячелетнего культурного развития. Истории ничего не известно о дурной бесконечности в образе двух вечно противоборствующих сторон. Истинный политик всего лишь подсчитывает сроки. И если упразднение буржуазии не будет завершено к некоторому моменту экономического и технического развития, который можно вычислить почти точно (инфляция и газовые атаки суть его первые провозвестники), то все потеряно. До того, как искра доберется до динамита, нужно перерезать горящий бикфордов шнур. Вмешательство, риск и темп для политика – дело техники, а не рыцарского подвига.

Сувениры

АТРАНИ.[34] – Плавный подъем изогнутой барочной лестницы, ведущей к церкви. Решетка позади церкви. Литании старух, читающих «Аве Мария» – поступление в первый класс школы умирания. Обернувшись, видишь, что церковь, словно сам Бог, смыкается с морем. Каждое утро скала над городом возвещает начало христианской эры, но ниже, между стенами, ночь каждый раз вновь распадается на четыре древних римских квартала. Переулки – как вентиляционные шахты. На рыночной площади фонтан. Во второй половине дня – женщины вокруг него. Затем – одинокое архаическое журчание.

ФЛОТ. – Большие парусники неповторимо прекрасны. Мало того, что их силуэт не менялся в течение многих веков; они к тому же являются нам как часть самого неизменного пейзажа: в море, выделяясь на фоне горизонта.

ВЕРСАЛЬ, ФАСАД. – Кажется, будто этот замок возвели par ordre du Roi[35] всего на два часа как декорацию для феерии, да так и забыли на несколько столетий. Он не оставляет себе ни единой толики собственного великолепия, отдавая все царственному пейзажу и служа его завершением. На этом фоне пейзаж превращается в сцену, на которой абсолютная монархия разыгрывается как аллегорический балет. Но сейчас остался только задник, чьей тени ищут, чтобы насладиться панорамой – созданием Ленотра.[36]

ГЕЙДЕЛЬБЕРГСКИЙ ЗАМОК. – Разрушенные здания, руины которых высятся к небу, кажутся порою вдвое живописнее в ясные дни, когда сквозь их окна или над верхней кромкой замечаешь проплывающие облака. Разрушение, открывая вид на мимолетную игру небес, утверждает вечную жизнь этих развалин.

СЕВИЛЬЯ, АЛЬКАЗАР. – Архитектура, следующая первому движению фантазии. Практические соображения не преграждают ей путь. Высокие покои предусмотрены только для грез и празднеств, что воплощают их в жизнь. Лейтмотив внутреннего пространства – танец и молчание, потому что любое движение человека встраивается в тихое мелькание орнамента.

СОБОР В МАРСЕЛЕ. – На самой пустынной, самой солнечной площади стоит собор. Вокруг все вымерло, хотя с юга, снизу, к ней примыкает порт La Joliette, а с севера, совсем рядом, – пролетарский квартал. Унылое строение стоит между молом и складом – погрузочно-разгрузочная площадка для неведомого, незримого товара. На него потратили около сорока лет. Но к моменту окончания работ в 1893 году место и время у этого монумента вошли в тайный сговор против архитектора и строителя. Сговор оказался успешным, и на обильные средства церкви вырос гигантский вокзал, движение на котором так никогда и не было открыто. Сквозь фасад в глубине можно разглядеть залы ожидания, где пассажиры от первого до четвертого класса (но перед Богом все они равны) сидят, теснясь среди своих духовных пожитков, как на чемоданах, и смотрят в песенники, своими конкорданциями и параллельными местами сильно напоминающие международные биржевые сводки. На стенах висят правила пассажирских перевозок – пастырские письма, предусмотрены тарифы и скидки на специальные рейсы в фирменном поезде сатаны, предоставляются кабинеты, где приехавшие издалека могут спокойно помыться, – исповедальни. Вот так выглядит религиозный вокзал Марселя. Во время мессы[37] спальные вагоны пассажирских поездов уходят отсюда в вечность.

ФРАЙБУРГСКИЙ СОБОР. – Самое острое чувство связи с городом у его жителя, да и, может быть, у пожившего там путешественника, вспоминающего о нем, возникает при мысли о звуке и интервале, с которым бьют часы на его башнях.

МОСКВА, СОБОР ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО. – Византийская мадонна держит в руках не что иное, как деревянную куклу в натуральную величину. Перед фигурой Христа, лишь намекающей на младенца, замещающей его, она показывает скорбь, более глубокую, чем могла бы явить нам перед достоверным изображением младенца.

БОСКОТРЕКАЗЕ. – Благородство пиниевых лесов: они создают свод, не переплетаясь между собой.

НЕАПОЛЬ, MUSEO NATIONALE. – Архаические статуи, улыбаясь, преподносят наблюдателю сознание собственного тела, словно ребенок, который непринужденно и рассеянно протягивает нам только что сорванные цветы; при этом в позднейшем искусстве выражения лиц строже, как у взрослого, который вяжет острыми травинками стойкий букет.

ФЛОРЕНЦИЯ, БАПТИСТЕРИЙ. – На портале – «Spes» работы Андреа Пизано[38]. Она сидит и беспомощно протягивает руки к плоду, по-прежнему недоступному для нее. И все же у нее есть крылья. Нет ничего правдивее.

НЕБО. – Во сне я вышел из дома и увидел ночное небо. Оно излучало яростное сияние. Оно было так густо усыпано звездами, что картины, составляемые из них, были видны совершенно отчетливо. Лев, Дева, Весы и многие другие в виде плотных скоплений звезд сосредоточенно глядели на землю. Луны не было.

Оптика

Летом бросаются в глаза толстые люди, зимой – худые.

Весной в ясную солнечную погоду замечаешь молодую листву, а когда холодно и дождливо – еще не покрывшиеся листвой ветви.

Тот, кто остался, сразу видит по положению тарелок и чашек, стаканов и блюд, как прошел вечерний прием гостей.

Основное правило ухаживания: усемерить себя и встать всемером вокруг той, кого добиваешься.

Взгляд – это слабина человека.

Игрушки

НАБОР КАРТИНОК ДЛЯ МОДЕЛИРОВАНИЯ. – Кабинки, как большие качающиеся лодки, причалили с обеих сторон к каменному молу, на котором толпятся люди. Тут стоят парусники с высокими мачтами и свисающими с них вымпелами, пароходы с трубами, из которых валит дым, баржи, давно уже загруженные. Среди них есть корабли, в чреве которых исчезаешь. Только мужчинам можно туда спускаться, но через люки видны женские руки, вуали и павлиньи перья. В другом месте на палубе стоят чужеземцы и как будто хотят напугать публику своей эксцентричной музыкой. Но с каким равнодушием все проходят мимо! Наверх поднимаются нерешительно, размашистой и раскачивающейся походкой, как по трапу, и остаются там в ожидании момента, когда все это отчалит от берега. В молчаливом оцепенении они снова появляются и видят, как на делениях красной шкалы (там, где опускается и поднимается подкрашенный спирт), возникает и сходит на нет их супружество: мужчина в желтом, который начинал ухаживания внизу, терял на верхнем делении этой шкалы женщину в голубом. В зеркале они увидели, что пол словно уплыл у них из-под ног, и по эскалатору устремились наружу. Флот принес в квартал беспокойное оживление: местные женщины и девушки стали вести себя дерзко, и все съестное было отгружено в этой сказочной стране. Мировой океан настолько отгородил их от внешнего мира, что казалось, будто видишь все в первый и последний раз. Морские львы, гномы и собаки хранятся, как в ковчеге. Даже железную дорогу соорудили здесь на века – она снова и снова едет по тому же кругу через туннель. На несколько дней квартал превратился в гавань тихоокеанского острова, а жители – в дикарей, которые изнывают от любопытства и удивления тому, что Европа бросает к их ногам.

МИШЕНИ. – Следовало бы, составив единое собрание, описать ландшафты тиров. Тут была ледяная пустыня, на фоне которой во многих местах выделялись белые головки глиняных курительных трубок – точки прицела, – связанные пучком. Сзади, на фоне смутных очертаний деревьев, были нарисованы два лесника. Впереди, словно передвижные декорации, две сирены с волнующими грудями, написанные маслом. Еще где-то торчат трубки из волос женщин, редко изображаемых в юбках, чаще в трико. Или эти женщины выглядывают из-за веера, который разворачивают у себя в руках. В «Tirs aux Pigeons»[39] на заднем плане медленно вращаются подвижные трубки. Другие кабинки представляют собой театр, где посетитель сам ставит спектакль с помощью ружья. Если он попадает в черное, начинается представление. Как-то раз было тридцать шесть ящиков, и над обрамлением сцены у каждого стояло то, что и должно было за ним скрываться: «Jeanne d'Arc en prison», «L'hospitalité», «Les rues de Paris».[40] В другой кабинке – «Exécution capitale»[41]. Перед закрытыми воротами – гильотина, судья в черной мантии и священнослужитель с распятием. Если выстрел оказывается удачным, то открываются ворота и выдвигается деревянная доска, на которой между двумя палачами стоит преступник. Он автоматически ложится под нож гильотины, и ему отсекают голову. То же самое: «Les délices du mariage»[42]. Открывается убогий интерьер. Посередине комнаты сидит отец, он держит ребенка на коленях, а другой рукой качает колыбель, в которой лежит еще один. «L'enfer»[43] – открываются ворота, и появляется черт, который мучает бедную душу. Рядом другой черт сталкивает попа в котел, где поджариваются проклятые. «Le bagne»[44] – ворота, а перед ними – тюремный сторож. Когда в них попадаешь, сторож начинает звонить в колокол. Он звенит, и ворота открываются. Видно, как двое заключенных возятся вокруг большого колеса; кажется, им надо его крутить. Еще одна ситуация (Konstellation): скрипач с танцующим медведем. Когда в него стреляют, смычок начинает двигаться. Медведь бьет лапой по литаврам и поднимает ногу. Тут можно подумать о сказке про Храброго портняжку, разбудить выстрелом Спящую красавицу, расколдовать от ядовитого яблока Белоснежку и освободить Красную Шапочку. Со сказочной и целительной силой выстрел поражает средоточие жизни этих кукол, отсекая чудовищам голову и превращая их в принцесс. Так и у тех больших ворот без надписи: если метко в них выстрелить, они открываются, и перед красным плюшевым занавесом появляется мавр, который, кажется, слегка кланяется. Он несет перед собой золотое блюдо. На нем лежат три фрукта. Открывается первый, а внутри – крошечный человечек, отвешивающий поклоны. Во втором кружатся в танце такие же две крохотные куклы. (Третий фрукт не открывается.) Под ними, перед столом, на котором возвышаются остальные декорации, маленький деревянный рыцарь с надписью: «Route minée»[45]. Когда попадаешь в яблочко, начинается треск, и рыцарь со своим конем летит кувырком, не выпадая, разумеется, из стремян и седла.

СТЕРЕОСКОП. – Рига. Ежедневный рынок, плотно застроенный город с низкими деревянными лачугами на моле (широкой, грязной, каменной насыпи без пакгаузов) тянется вдоль Даугавы. Маленькие пароходы, у которых труба часто едва видна из-за причала, пришвартовались около чернеющего города гномов. (Более крупные корабли пристают ниже течения Даугавы.) Грунтовка – это грязные доски, на которых, сверкая в холодном воздухе, расплываются скудные краски. Кое-где на углах, рядом с бараками для рыбы, мяса, сапог и одежды, стоят весь год мещанки с цветными бумажными розгами, которые на западе появляются только в канун Рождества. Пожурить любящим голосом – вот назначение этих розог. За несколько сантимов – разноцветные пучки веток для наказания. В конце мола за деревянной оградой, всего в тридцати шагах от воды громоздится красно-белыми горками яблочный рынок. Выставленные на продажу яблоки лежат в соломе, а проданные – без соломы в корзинах домохозяек. Сзади возвышается церковь темно-красного цвета, которая на холодном ноябрьском воздухе не сравнится с печеными яблоками. – Несколько лавок для моряков находятся в маленьких домиках недалеко от мола. На них нарисованы корабельные снасти. Повсюду вывески и стены домов, разукрашенные изображениями товаров. У одного магазина в городе на неоштукатуренной кирпичной стене изображены чемоданы и ремни намного больше натуральной величины. Низкий угловой дом с лавкой для корсетов и дамских шляп разукрашен сияющими дамскими лицами и строгими бюстье на охристо-желтом фоне. В углу перед ним стоит фонарь, на стеклах которого изображено что-то похожее. Все вместе напоминает фасад какого-то фантастического борделя. На серой стене другого дома, тоже недалеко от гавани, пластично, в черно-серой гамме – мешки с сахаром и уголь. Где-то в другом месте из рога изобилия дождем льются ботинки. Товары из железа – молотки, шестеренки, щипцы и крошечные винтики – детально прорисованы на вывеске, которая выглядит как картинка из стареньких детских книг-раскрасок. Город изобилует такими рисунками – словно его достали из выдвижных ящиков. Но среди них выступает много высоких, похожих на крепости и до смерти печальных зданий, воскрешающих в памяти все ужасы царизма.

НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ. – Механический кабинет на ярмарке в Лукке. В длинной, симметрично разделенной палатке разместили выставку. Несколько ступеней ведут наверх. На вывеске изображен стол с несколькими неподвижно сидящими куклами. Через правое отверстие в палатку заходят, а через левое покидают ее. Внутри в светлом помещении тянутся вглубь два стола. Они прислонены друг к другу с внутренней стороны так, что для обхода остается лишь узкое пространство. Оба стола низкие и покрыты стеклом. На них стоят куклы (высотой в среднем от двадцати до двадцати пяти сантиметров), а в их нижней потайной части отчетливо тикает часовой механизм, который приводит кукол в движение. Маленькая ступенька для детей проложена вокруг столов. На стенах кривые зеркала. – Сразу при входе видишь князей. Каждый совершает какое-то движение: один делает правой или левой рукой широкий гостеприимный жест, другие переводят свои стеклянные взгляды; кто-то крутит глазами и одновременно шевелит руками. Здесь стоят Франц Иосиф, папа Пий IX, восседающий на троне в окружении двух кардиналов, королева Елена Черногорская, жена султана, Вильгельм I верхом, маленький Наполеон III и еще меньше – наследный принц Виктор Эммануил. Потом следуют библейские персонажи, а за ними – изображение страстей Христовых. Ирод отдает приказ убить младенцев, поворачивая головой и так и эдак. Он широко открывает рот и вдобавок кивает, вытягивает руку и снова ее роняет. Два палача стоят перед ним. Один вхолостую работает острым мечом и держит под мышкой обезглавленного младенца; другой, собираясь нанести удар, стоит неподвижно, только отводя глаза. Рядом две матери: одна непрестанно покачивает головой, словно в унынии, другая медленно воздевает в мольбе руки. – Пригвождение к кресту. Крест лежит на земле. Стражники забивают гвоздь. Христос роняет голову. – Христос распят и напоен пропитанной уксусом губкой, которую ему медленными прерывистыми движениями протягивает солдат и в тот же миг убирает ее. Спаситель немного приподнимает при этом подбородок. Сзади над крестом склоняется ангел с чашей для крови, демонстрирует ее публике и уносит, как будто она наполнена. – За другим столом представлены жанровые картины. Гаргантюа с клецками. Сидя перед тарелкой, он загребает их себе обеими руками в рот, поднимая попеременно то правую, то левую руку. В обеих руках у него по вилке, на которых насажены клецки. – Альпийская девушка за веретеном. – Две обезьяны, играющие на скрипке. – Волшебник держит перед собой сосуды, напоминающие бочки. Открывается правый, и оттуда показывается верхняя часть туловища некоей дамы. Затем она снова исчезает. Открывается левый – из него появляется мужское тело в половину своего роста. Еще раз открывается правый сосуд – там торчит череп козла с лицом дамы между рогами. Затем поднимается левая крышка – вместо мужчины появляется обезьяна. Потом все повторяется снова. – Другой волшебник: перед ним стоит стол, а сам он держит по перевернутому стакану в правой и левой руке. Когда он поочередно поднимает то один, то другой стакан, под ними появляются хлеб или яблоко, цветок или кубик. – Волшебный фонтан: качая головой, перед колодцем стоит крестьянский мальчик. Девушка опускает колодезный журавль, и из открытого колодца вырывается плотный, ничем не сдерживаемый стеклянный поток. – Заколдованные влюбленные: золотой кустарник, или золотое пламя, раскрывается как два крыла. Внутри видны две куклы. Они поворачивают свои головы друг к другу, а потом снова отворачиваются, как будто их удивил и привел в замешательство вид друг друга. – Под фигурками клочок бумаги с надписью. Все вместе датируется 1862 годом.

Поликлиника

Автор выкладывает свои мысли на мраморный столик кафе. Долгое созерцание: автор пользуется временем, пока ему не принесли стакан – ту линзу, при помощи которой он обследует пациента. Затем мало-помалу он достает свои инструменты: ручку, карандаш и трубку. Толпа посетителей, выстроившись амфитеатром, образует его клиническую аудиторию. Кофе, бережно налитый и столь же бережно вкушаемый, обрабатывает мысль хлороформом. Что именно придет ему на ум, имеет не большее отношение к делу, чем греза одурманенного наркозом к хирургическому вмешательству. Осторожными рукописными начертаниями делаются надрезы, внутри хирург смещает акценты, выжигает разрастания слов и вставляет, словно серебряное ребро, какое-нибудь иностранное слово. Наконец все это целиком сшивается точными стежками пунктуации, и он вознаграждает официанта, своего ассистента, наличными.

Эти помещения сдаются

Глупцы те, кто жалуется на упадок критики. Ведь время ее давно истекло. Суть критики – в верной дистанции. Она чувствовала себя как дома в мире, где все определялось проспектами и где была еще возможность встать на какую-нибудь точку зрения. Меж тем вещи стали слишком отягощать общество. «Непосредственность», «свободный взгляд» стали ложью, или же совершенно наивным выражением обыкновенной некомпетентности. Самый значимый сегодня меркантильный взгляд в сердцевину вещей называется рекламой. Она рушит свободное пространство созерцания и преподносит нам вещи на таком опасно близком расстоянии, что кажется, будто машина, вырастая до огромных размеров, приближается к нам с мерцающего киноэкрана. И как кино, в отличие от критического рассмотрения, не выставляет мебель и фасады в завершенных формах, а есть лишь их сенсационная, упрямая и резкая близость, так и подлинная реклама словно прокручивает вещи, и темп ее не уступает темпу хорошего фильма. Так происходит наконец прощание с «вещественностью» (Sachlichkeit), и, взирая на огромные картины на стенах домов, где у гигантов всегда под рукой «Хлородонт» и «Слейпнир»[46], оздоровленная сентиментальность становится по-американски свободна – так люди, которых уже ничто не тревожит и не трогает, в кино заново учатся плакать. Впрочем, для человека с улицы именно деньги суть то, что подобным образом приближает к нему вещи, позволяя войти с ними в зримый контакт. И оплаченный рецензент, манипулирующий картинами в галерее торговца, знает про них нечто, если не лучшее, то более важное, чем любитель искусства, разглядывающий их в витрине. Ему передается тепло сюжета и пробуждает его чувства. – Что, в конечном счете, дает рекламе такое преимущество по сравнению с критикой? Не то, о чем вещает красная электрическая надпись – но огненная лужа, отражающая ее на асфальте.

Канцелярские принадлежности

Комната шефа заставлена оружием. То, что подкупает входящего комфортом, на самом деле составляет скрытый арсенал. Телефон на письменном столе звонит ежесекундно. Он прерывает разговор в самый главный момент и дает собеседнику время обдумать ответ. Между тем обрывки разговора показывают, как много здесь обсуждается дел, которые важнее того, что на очереди сейчас. Говоришь это себе – и начинаешь понемногу сползать со своей позиции. Принимаешься спрашивать себя, о ком это там идет речь, со страхом слышишь, что собеседник завтра уезжает в Бразилию, и вскоре настолько солидаризируешься с фирмой, что мигрень, на которую он жалуется по телефону, отмечаешь не как шанс, но как досадную помеху в деловой жизни предприятия. По вызову или без него входит секретарша. Она очень мила собой. И неважно, устоял ли работодатель перед ее чарами или давно уже стал ее убежденным поклонником, новичок будет не раз бросать взгляды в ее сторону, и она понимает, как обратить это на пользу начальнику. Персонал живо составляет картотеки, в которые посетитель, как он понимает, заносится по-разному под разными рубриками. Он начинает уставать. А собеседник, пользуясь тем, что источник света находится у него за спиной, удовлетворенно считывает эту усталость по чертам ослепленного освещением лица. Кресло тоже оказывает свое действие; сидишь в нем глубоко, будто у стоматолога, и в итоге принимаешь эту мучительную процедуру за надлежащий ход вещей. Рано или поздно и за таким обращением следует ликвидный расчет.

Штучный груз: отправка и упаковка

Рано утром я ехал на автомобиле по Марселю, направляясь к вокзалу, и по мере того, как по пути мне попадались знакомые места, за ними новые, незнакомые, и другие, которые я лишь смутно мог припомнить, город у меня в руках становился книгой, в которую я спешил еще пару раз быстро заглянуть до того, как она – кто знает, надолго ли – скроется от моих глаз в ящике на складе.

Закрыто на реконструкцию!

Во сне я лишил себя жизни выстрелом из винтовки. Когда он прозвучал, я не сразу проснулся, но еще некоторое время смотрел на свой лежащий труп. И только потом проснулся.

«У Авгия». Автоматический ресторан

Вот сильнейшее возражение против образа жизни закоренелого холостяка: он принимает пищу в одиночестве. Еда в одиночку быстро делает человека жестким и грубым. Кто к ней привычен, должен, чтобы не опуститься, жить по-спартански. Отшельники – хотя бы только по этой причине – всегда довольствовались скудной пищей. Ведь только в компании еда обретает причитающееся ей по праву; она делится и распределяется, чтобы пойти впрок. Неважно кому: в былые времена и нищий при столе обогащал всякую трапезу. Все дело именно в делении и раздаче, а не в обходительности застольного разговора. Но с другой стороны удивительно то, что без вкушения пищи общительность становится критической. Гостеприимство нивелирует и связывает. Граф Сен-Жермен воздерживался от пищи перед полным яств столом и уже благодаря этому овладевал беседой. Но когда все уходят не поев, жди соперничества и ссор.

Лавка почтовых марок

Тому, кто просматривает кипу старых писем, одна-единственная марка на рваном конверте, давно вышедшая из обращения, часто говорит больше, чем дюжины прочитанных страниц. Порой обнаруживаешь их на открытках и не знаешь, сорвать ли марку или сохранить открытку как она есть, как лист какого-нибудь старого мастера, на лицевой и оборотной сторонах которого два разных, но равноценных рисунка. Бывает и так, что в кафе под стеклом лежат письма, на которых печать позора и которые выставлены на всеобщее обозрение. Или, быть может, они были отправлены в ссылку и должны из года в год томиться на стеклянном Сала-и-Гомесе[47]. Письма, долго не вскрывавшиеся, становятся в чем-то брутальными; лишенные наследства, они тайком и в злобе замышляют мщение за долгие дни страданий. Многие из них позже оказываются на витринах торговцев марками, заклейменные вдоль и поперек марками и почтовыми штемпелями.

Как известно, есть коллекционеры, имеющие дело лишь с гашеными марками, и нетрудно поверить, что они единственные, кто проник в тайну. Они держатся оккультного элемента марки – штемпеля. Ведь именно штемпель – ночная сторона марки. Есть штемпели праздничные, помещающие нимб вокруг головы королевы Виктории, есть и пророческие, на которых изображен Гумберт в венце мученика[48]. Но никакая садистская фантазия не может сравниться с тем черным делом, которое покрывает лица рубцами и оставляет в разломах целые континенты, подобно землетрясению. И извращенная радость от контраста между этим поруганным телом марки и ее белым кружевным тюлевым платьем: зубцовкой. Кто исследует штемпели, тот должен обладать, как детектив, приметами самых злостных почтовых отделений, как археолог – искусством опознавать каркасы самых непривычных топонимов и как каббалист – инвентарем дат на целое столетие.

Марки усеяны циферками, крохотными буквами, листочками и глазками. Они – графическая клеточная ткань. Все это роится и продолжает жить, даже будучи расчлененным, как низшие организмы. Потому из склеивания кусочков марок и получаются столь эффектные картины. На них, правда, жизнь всегда несет печать разложения как знак того, что она составлена из отмершего. Портреты на них и непристойные группы все сплошь из останков и кишат червями.

Быть может, в цветовой последовательности больших коллекций марок отражается свет какого-то иного солнца? Улавливали ли почтовые министерства Папской области или Эквадора лучи, которые нам, остальным, не известны? И почему нам не показывают марки с более благополучных планет? Тысячу градаций огненно-красного, обращающуюся на Венере, и четыре великих серых оттенка Марса, и бесчисленные марки Сатурна?

Страны и моря суть на марках лишь провинции, короли – лишь наймиты чисел, по своему произволению окрашивающих их в свой цвет. Альбомы почтовых марок – магические справочники: в них записаны числа монархов и дворцов, животных и аллегорий, государств. Движение почты покоится на их гармонии, подобно тому как движение планет покоится на гармонии небесных чисел.

Старые грошовые марки, показывающие в овале только одну или две большие цифры. Они выглядят как те первые фотографии, с которых сверху вниз смотрят на нас в черных лакированных рамках родственники, которых мы никогда не знали: обращенные в число двоюродные бабки или прародители. Турн-и-Таксис тоже ставит большие цифры на марках; они там подобны заколдованным числам таксометра. Никто не удивился бы, увидев однажды вечером, как сквозь них пробивается огонек свечи. Но есть и маленькие марки без зубцовки, без указания валюты и страны. В их плотной пряди заключено только одно число. Быть может, это и есть подлинные лотерейные билеты судьбы.

Шрифт на турецких пиастровых марках подобен прикрепленной наискось, чересчур пижонской, чересчур блестящей булавке на галстуке торговца-пройдохи из Константинополя, лишь наполовину ставшего европейцем. Они из породы почтовых парвеню, как и большие, дурно зазубренные, кричаще оформленные марки Никарагуа или Колумбии, словно рядящиеся под банкноты.

Марки дополнительных почтовых сборов суть духи среди почтовых марок. Они не меняются. Череда монархов и форм правления проходит мимо них бесследно, как мимо призраков.

Ребенок смотрит на далекую Ливию через перевернутый театральный бинокль: вот лежит она со своими пальмами, за узкой полоской моря, в точности как на марке. С Васко да Гама он оплывает треугольник, столь же равнобедренный, как надежда, цвета которого меняются вместе с погодой. Туристический буклет Мыса Доброй Надежды[49]. Когда он видит лебедя на австралийских марках, это всегда, даже на голубых, зеленых и коричневых, тот самый черный лебедь, обитающий только в Австралии и скользящий теперь по водам пруда, как по тишайшему океану.

Марки – это визитные карточки, которые великие государства оставляют в детской.

Ребенок, как Гулливер, посещает страны и народы своих почтовых марок. Географию и историю лилипутов, всю науку маленького народа со всеми ее числами и именами он постигает во сне. Он принимает участие в их делах, присутствует на их пурпурных народных собраниях, наблюдает за тем, как спускают на воду их кораблики, и празднует юбилеи с их коронованными особами, восседающими за ограждением.

Существует, как известно, язык почтовых марок, так же относящийся к языку цветов, как алфавит Морзе к письменному алфавиту. Но как долго будут еще цвести цветы меж телеграфных столбов? И разве великое искусство марок послевоенного времени, с их насыщенными цветами, – не зацвело ли оно уже осенними астрами и георгинами этой флоры? Штефан[50], немец и не случайно современник Жан-Поля, взрастил это семя на летней вершине девятнадцатого столетия. И двадцатого оно не переживет.

Si parla italiano[51]

Мучась острой болью, я сидел ночью на скамейке. Напротив меня на другую сели две девушки. Они, казалось, хотели обсудить что-то между собой и начали шептаться. Никого кроме меня поблизости не было, и я бы не понял их итальянского, сколь бы громко они ни говорили. Но этот неоправданный шепот на языке, мне недоступном, все не давал избавиться от чувства, будто на больное место накладывали холодную повязку.

Скорая техническая помощь

Нет ничего более убогого, чем истина, выраженная в той же форме, в какой она была помыслена. В таком случае ее запись не дотягивает даже до неудачной фотографии. К тому же истина – как ребенок, как женщина, которая нас не любит, – отказывается, когда мы уже забрались под черное сукно, сидеть смирно перед объективом письма и глядеть дружелюбно. Она хочет, чтобы ее резко, будто одним ударом, вырвали из состояния погруженности в себя, испугали – шумом ли, музыкой, криками о помощи. Кто взялся бы сосчитать сигналы тревоги, которыми оснащен внутренний мир истинного писателя? «Писать» и значит не что иное, как запускать эти сигналы. Тогда сладкая одалиска вскакивает, хватает первое, что попадется ей под руку в беспорядке своего будуара – нашего черепа – закутывается в него и, почти неузнаваемая, сбегает от нас к людям. Но сколь хорошего нрава должна она быть и сколь здорового сложения, чтобы вот так, скрытой, преследуемой и все же торжествующей, любезной, войти к ним.

Мелочная лавка

Цитаты в моей работе подобны разбойникам, что выскакивают на дорогу с оружием в руках и отнимают у праздного прохожего убежденность.

Убийство преступника может быть нравственным, оправдание этого убийства – никогда.

Господь заботится о нашей пище, а государство, ассистируя, – о том, чтобы нам ее вечно не хватало.

На лице у людей, бродящих по художественным галереям, написано плохо скрытое разочарование от того, что там висят всего лишь картины.

Налоговая консультация

Нет сомнений – существует тайная связь между мерой благ и мерой жизни, иначе говоря, между деньгами и временем. Чем более пустым оказывается время жизни, тем более хрупки, разнообразны, несовместимы ее отдельные моменты, тогда как существование выдающегося человека характеризуется большими периодами. Очень точно предложение Лихтенберга[52] – говорить об уменьшении времени вместо его укорачивания, он пишет: «Пара дюжин миллионов минут составляют жизнь длиной в сорок пять лет и еще немного сверху». Там, где деньги используются так, что в сравнении с ними дюжина миллионов единиц ничего не значит, там жизнь, чтобы она в сумме выглядела респектабельно, измеряется не в годах, а в секундах. И растрачивать ее будут соответственно, как пачку банкнот: Австрия по-прежнему пересчитывает все на кроны[53].

Деньги – как дождь. Погода сама по себе показатель состояния этого мира. Наслаждение безоблачно, ему плохая погода неведома. Грядет и безоблачная империя совершенных благ, на которую не будут падать деньги.

Следовало бы произвести описательный анализ банкнот. Получилась бы книга, и безграничная сила ее сатиры могла бы сравниться лишь с силой ее объективности. Ибо нигде более, чем в таких документах, капитализм не обнаруживал бы своей наивности, храня при этом священную серьезность. Игра невинных младенцев с цифрами, богини, которые держат скрижали с законом, здоровенные герои, возвращающие меч в ножны при виде денежных единиц, – все это самостоятельный мир – фасад преисподней. – Если бы Лихтенберг застал распространение бумажных денег, от него не ускользнула бы идея такого труда.

Защита прав неимущих

ИЗДАТЕЛЬ: Мои ожидания были обмануты самым постыдным образом. Ваши вещи не произвели на публику совершенно никакого впечатления; они не привлекают ни малейшего внимания. А я не поскупился на оформление. Потратился на рекламу. – Вам известно, сколь высоко я, как и раньше, ценю вас. Но вы не можете поставить мне в вину, что во мне теперь заговорила совесть коммерсанта. Как никто другой, я делаю для авторов, что могу. Но, в конце концов, мне нужно заботиться о жене и детях. Я, разумеется, не хочу сказать, что отношу на ваш счет убытки последних лет. Но горькое чувство разочарования останется. В данный момент я, к сожалению, больше никак не могу поддерживать вас.

АВТОР: Уважаемый, но почему вы стали издателем? Мы это сейчас выясним, но прежде позвольте мне сказать лишь одно: в вашем архиве я фигурирую как № 27. Вы издали пять моих книг; то есть вы пять раз ставили на 27. Я сожалею, что 27 не выпало. К тому же, вы поставили на меня сплитом. Только потому, что я нахожусь рядом с вашим счастливым числом 28. – Теперь вам известно, почему вы стали издателем. Вам следовало бы избрать такую же достойную профессию, как и у вашего господина отца. Но никто никогда не думает о завтрашнем дне – такова уж молодость. Потакайте и дальше своим привычкам. Но прекратите выдавать себя за честного коммерсанта. Не надо делать невинную мину, раз уж вы все проиграли; не надо рассказывать ни о вашем восьмичасовом рабочем дне, ни о ночи, в которой вы также не находите покоя. «Прежде всего, дитя мое, вот что: верным и честным ты будь!»[54] И не устраивайте сцен вашим номерам! А не то вас вышвырнут вон!

Врач. В ночное время пользуйтесь звонком

Сексуальное удовлетворение лишает мужчину его тайны, которая не в сексуальности заключена, но разрезается – не разрешается – в ее удовлетворении, и, возможно, лишь в нем одном. Это можно сравнить с путами, что привязывают его к жизни. Женщина разрезает их, мужчина освобождается для смерти, потому что жизнь его утратила тайну. Тем самым он достигает нового рождения, и, как возлюбленная освобождает его от чар матери, так женщина буквально отрывает его от матери-земли, – акушерка, перерезающая ту пуповину, что сплетена из тайн природы.

Мадам Ариана, второй подъезд слева

Тот, кто пытается узнать будущее у гадалок, сам того не ведая, поступается внутренней вестью о грядущем, которая в тысячу раз точнее всего, что он может от них услышать. Им движет скорее леность, чем любопытство, и нет ничего ближе покорной тупости, с которой он узнает свою судьбу, чем опасная, проворная хватка этого смельчака, который стяжает будущее. Ибо основа будущего заключена в духовном настоящем; точно подметить, что происходит в данную секунду, куда важнее, чем знать наперед дальнейшее. Предзнаменования, предчувствия, знаки денно и нощно, словно волны, прокатываются сквозь наш организм. Толковать ли, использовать ли их, вот в чем вопрос. Совместить же это невозможно. Малодушие и леность советуют одно, трезвость и свобода – другое. Ведь прежде чем такое предсказание или предостережение стало опосредованным через слово или изображение, его лучшие силы уже отмерли, силы, с помощью которых оно поражает нас в самый центр и заставляет, непонятно каким образом, действовать сообразно ему. Стоит нам пренебречь им, и тогда, только тогда удастся его расшифровать. Мы прочтем его. Но будет уже слишком поздно. Поэтому когда внезапно вырывается пламя или, как гром среди ясного неба, вдруг приходит известие о смерти, в первом безмолвном ужасе – чувство вины, неясный укор. Разве ты не знал об этом? Разве не звучало имя его на твоих устах иначе уже тогда, когда в последний раз говорил ты о покойном? Разве из пламени не делает тебе знаки вчерашний вечер, язык которого ты понимаешь лишь теперь? А когда потерялся предмет, который был так мил тебе, разве за несколько часов, дней до того не было вокруг него ореола печали и насмешек, предвещавших пропажу? Воспоминание, словно ультрафиолетовые лучи, каждому в книге жизни указывает запись, которая незримо, как пророчество, комментирует текст. Но если изменить замысел, отдать не прожитую еще жизнь на откуп картам, духам, звездам, которые проживут и растратят ее за один миг и вернут нам уже оскверненной, – это не останется безнаказанным; наказание последует и если лишить тело возможности на своей территории померяться силами со своей участью и выиграть. Мгновение – это Кавдинское ущелье[55], под гнетом которого склоняется судьба. Превратить будущую угрозу в исполненное настоящее – это единственно желанное телепатическое чудо есть дело живого присутствия духа. Первобытные времена, когда такие действия касались повседневного домашнего хозяйства, предоставляли человеку самый надежный инструмент прорицания в виде обнаженного тела. Подлинная практика была известна еще в античности, и Сципион[56], едва ступив на землю Карфагена и споткнувшись, широко разводит в падении руки и кидает победный клич: Teneo te, Terra Africana![57] Он физически привязывает к моменту знак испуга, едва не ставший символом несчастья, и делает самого себя доверенным лицом собственного тела. Именно здесь испокон веков древние аскетические упражнения поста, целомудрия, бодрствования праздновали свой высочайший триумф. День каждое утро лежит на нашей кровати, словно свежая сорочка; эта несравненно тонкая, несравненно плотная ткань чистого пророчества сидит на нас как влитая. Счастье следующих двадцати четырех часов зависит от того, сумеем ли мы подхватить ее при пробуждении.

Гардероб масок

Тот, кто передает известие о смерти, кажется самому себе очень важным. Он ощущает себя – пусть и вопреки всякому разумению – посланником из царства мертвых. Ибо сообщество всех мертвых столь велико, что даже тот, кто лишь сообщает о смерти, испытывает его на себе. «Ad plures ire»[58] – говорили о смерти латиняне.

В зале ожидания на вокзале в Беллинцоне[59] я заметил трех священников. Они сидели на скамье напротив по диагонали от меня. Я увлеченно наблюдал за движениями того, что сидел в середине и отличался от своих братьев красной шапочкой. Он обращается к ним, сложив руки на коленях и лишь время от времени едва поднимая то одну, то другую и шевеля ею. Я думаю: «Правая рука всегда должна знать, что делает левая».

Кто не поднимался из метро на улицу и не был поражен, выйдя вот так на яркий солнечный свет! А между тем пару минут назад, когда он спускался вниз, солнце светило так же ярко. Быстро же он забыл о погоде на земле. Так же быстро и земля забудет его. Ибо кто может сказать о своем бытии больше, чем то, что он прошел рядом с жизнью двух-трех других так же близко и деликатно, как погода.

Снова и снова у Шекспира, у Кальдерона битвы заполняют последний акт, а короли, принцы, оруженосцы и свита «появляются, спасаясь бегством». Момент, когда они предстают перед зрителями, позволяет их удержать. Сцена задерживает побег этих dramatis personae. Их появление перед безучастными и по-настоящему отстраненными лицами дает возможность этим выставленным передохнуть и создает вокруг них новый воздух. Посему появление на сцене «спасающихся бегством» обладает скрытым смыслом. В чтение этой формулы закрадывается ожидание места, света или огней рампы, в которых и наше бегство сквозь жизнь будет скрыто от незнакомых наблюдателей.

Букмекерская контора

Буржуа существует в режиме частных дел. Чем более важной и чреватой последствиями оказывается некая форма поведения, тем меньше контроля ей оставляет этот режим. Политическое заявление, финансовое положение, религия – все это жаждет забиться куда-нибудь, а семья – это ветхое и сумрачное строение, в котором по чуланам и углам запрятались самые ничтожные инстинкты. Филистеры провозглашают окончательную приватизацию любовной жизни. Поэтому ухаживание превратилось для них в безмолвное, ожесточенное действие с глазу на глаз, и это всецело приватное, освобожденное от всяческой ответственности ухаживание – и есть собственно то новое, что появляется во «флирте». Пролетарский же и феодальный типаж, напротив, похожи в том, что, ухаживая за женщиной, они одерживают победу не столько над ней, сколько над своими конкурентами. Но это означает испытывать к женщине гораздо более глубокое уважение, чем в условиях ее «свободы», быть готовым исполнить ее волю, без всяких расспросов. Перенесение эротических акцентов в публичное пространство свойственно феодалам и пролетариям. Показаться с какой-нибудь женщиной на людях по тому или иному поводу может значить больше, чем спать с нею. Так и в браке – ценность обретается не в бесплодной «гармонии» супругов; духовное могущество брака, как эксцентричное последствие их сражений и соревнований, словно ребенок, является на свет.

Пивная

Матросы редко сходят на сушу; служба в открытом море – это воскресный отдых по сравнению с работой в гавани, где часто днем и ночью приходится заниматься погрузкой и разгрузкой. А когда экипаж получает увольнение на берег на пару часов, уже темно. В лучшем случае на пути к трактиру мрачным монолитом стоит собор. Пивное заведение – это ключ к любому городу; знать, где можно выпить немецкого пива, – вот вам и вся география с этнологией. Немецкий кабак раскрывает морякам карту ночного города: оттуда и до борделя, и до других кабаков добраться нетрудно. Его название уже давно курсирует в застольных разговорах. Ведь когда моряки покидают гавань, они подымают, один за другим, словно маленькие вымпелы, прозвища заведений и танцплощадок, красивых женщин и национальных блюд, которые ждут их в следующем порту. Но кто знает, суждено ли еще раз пристать к берегу? Поэтому едва только судно декларируется и причаливает, на борту тотчас появляются торговцы сувенирами: цепочки и открытки с видами, картины маслом, ножи и мраморные фигурки. Город не осматривают, а покупают. В чемодане матроса кожаный ремень из Гонконга соседствует с панорамой Палермо и фотографией девушки из Штетина. Точно так же выглядит и их настоящий дом. Им неведомы туманные дали, в которых бюргеру мнятся чужеземные миры. Что в первую очередь важно в каждом городе, так это служба на борту, а потом немецкое пиво, английское мыло для бритья и голландский табак. Международные индустриальные нормы в них засели крепко-накрепко, их не одурачишь пальмами и айсбергами. Моряк «наелся» близости, и говорят ему что-то лишь точнейшие нюансы. Ему легче различать страны по тому, как в них готовят рыбу, а не по тому, как построены дома и оформлен ландшафт. Он до такой степени обжился в мелочах, что пути в океане, где он встречает другие корабли (и воем сирены приветствует те, что принадлежат его фирме), превращаются для него в шумные трассы, на которых приходится уступать дорогу. В открытом море он обитает как в городе, где на одной стороне марсельской Ла Канебьер стоит кабак из Порт-Саида, а на другой, наискосок, – гамбургское увеселительное заведение, где неаполитанская Кастель-дель-Ово стоит на Пласа Каталунья Барселоны. У офицеров преимуществом все еще пользуется родной город. Но вот для матроса 2-го класса или кочегара – людей, чья рабочая сила, перевозимая внутри судна, соприкасается с товаром, – гавани, идущие одна за другой, – это даже не родина больше, а колыбель. И, слушая их, понимаешь, как мало правды в путешествиях.

Просить подаяние и торговать вразнос запрещено!

Нищий во всех религиях чтился высоко. Ибо он доказывает, что дух и твердые постулаты, выводы и принципы постыдным образом не срабатывают в таком прозаическом и банальном, а равно святом и животворящем деле, каким была раздача милостыни.

На Юге жалуются на нищих и забывают, что их назойливое пребывание у нас под носом так же оправдано, как и настойчивость ученого по отношению к трудным текстам. Нет ни единой тени сомнения, ни малейшего желания или помысла, которых они не почувствовали бы по выражению наших лиц. Телепатия кучера, чей оклик только и возвещает нам, что мы расположены ехать, и коробейника, извлекающего из своего старья единственную цепочку или камею, которая нам по душе, – того же рода.

К планетарию

Если бы понадобилось в самой краткой форме, как получится, выразить античное учение, подобно Гиллелю, некогда проделавшему то же самое с учением иудеев, то это должно было бы звучать так: «Лишь тем будет принадлежать Земля, кто живет силами Космоса». Ничто так не отличает человека античности от человека нововременного, как его совершенная преданность космическому опыту, который последующим поколениям почти неизвестен. Уже расцвет астрономии в начале нового времени стал предвестником упадка. Конечно, Кеплера, Коперника, Тихо Браге влекли не только научные побуждения. Но все же исключительное внимание к оптической соотнесенности со вселенной – к чему очень скоро пришла астрономия, – есть первый признак того, что должно было случиться. Античность обращалась с космосом иначе – в упоении. Ведь именно упоение – тот опыт, в котором мы только и обретаем самое далекое и самое близкое, и никогда – одно без другого. Но это означает, что упоенно общаться с космосом человек может лишь в сообществе. Опасное заблуждение людей нового времени – считать этот опыт несущественным, таким, без которого можно обойтись, и отдавать его на откуп одиноким мечтателям, живущим прекрасными звездными ночами. Нет, он то и дело вновь становится значимым, и затем уже народам и поколениям с трудом удается его избежать, что самым чудовищным образом продемонстрировала последняя война, которая была попыткой нового, прежде неслыханного бракосочетания с космическими силами. В бой были брошены человеческие массы, газ, энергия электричества, высокочастотные токи пронизывали ландшафт, в небе восходили новые звезды, воздушное пространство и морские глубины оглашались шумом пропеллеров, и по всей родной земле выкапывались могилы для жертвенных захоронений. Эта великая борьба за стяжание космоса впервые происходила в планетарном масштабе, а именно – в духе техники. Но поскольку правящий класс, жаждавший наживы, мнил удовлетворить с помощью этой техники свои желания, техника совершила предательство по отношению к человечеству, и ложе брака превратила в море крови. Смысл всякой техники, учат империалисты, есть овладение природой. Но кто бы поверил мастеру порки, объяви он смыслом воспитания подчинение взрослыми детей? Разве не есть воспитание прежде всего неукоснительный порядок отношений между поколениями и, следовательно, если угодно говорить о подчинении, подчинение этих отношений, а не детей? И так же техника – не подчинение природы, а подчинение отношений между природой и человечеством. И хотя спустя десятки тысяч лет люди как вид находятся в конце своего развития, но человечество как вид находится еще в самом начале. Для него в технике организуется фюзис, где его контакт с космосом выстраивается по-новому и не так, как в народе и семье. Достаточно вспомнить об опыте скоростей, благодаря которым человечество снаряжает себя в невероятные путешествия внутрь времени, чтобы там столкнуться с ритмами, дарующими силы больным, как прежде высокие горы или южные моря. Луна-парки – это прообраз санаториев. Трепет, вызванный подлинным опытом космоса, никак не связан с тем крохотным фрагментом природы, который мы привыкли «природой» называть. Смертельными ночами недавней войны ощущение, походившее на радость эпилептика, потрясло все устои человечества. И последовавшие за ним мятежи были первой попыткой овладеть новой плотью. Могущество пролетариата – мерило его выздоровления. И если дисциплина не проберет его до костей, то никакие пацифистские рассуждения его не спасут. Живое может преодолеть восторг уничтожения лишь в чаду зачатия.

Послесловие

В Москве пока еще нет улицы Вальтера Беньямина, и эта книга – первый камень на ее неровной мостовой. Городу, живущему по-русски и каждый день испытывающему на себе тяготы и прелести русского языка, городу, от которого Беньямину столько досталось, мы дарим эту чудную, пеструю коллекцию слов. Впрочем, город, выстроенный Беньямином, – это не Берлин (хотя Берлин всех ближе), не Париж и не Рига, это город, сплошь составленный из интимных, персональных смыслов, бормотание «про себя», которое благодаря гению автора в невнятности своей обретает универсальность. Тут возвышаются монументы «приватных впечатлений» (Кракауэр), и наше дело – не затеряться между ними, найти созвучие для мысли и языка Беньямина в нашей собственной истории.

Переделка этой улицы – результат работы разных людей, собравшихся во имя дерзкой идеи: сделать русский текст таким же неоднородным, как и оригинал, отобрав у него лицо и подготовив коллективный перевод. Однако быстро выяснилось, что «отбирать» нечего: афоризмы, сюрреалистические зарисовки и сны, небольшие эссе, из которых состоит книга, наделяют ее сотнями лиц, неожиданность формулировок выбивает почву из-под ног, и все попытки обеспечить некое единство стиля обречены на поражение. Поскольку мы знали, что с таким текстом все равно промахнемся (тем более и бить мы собирались, как учит Беньямин, – левой рукой), то решили, что веселее сделать это вместе. Сообща, в коллегии (или, лучше сказать, комитете) легче переживать горечь поражения, испытываемую каждым переводчиком, изведавшим вкус оригинала и томящимся неспособностью найти схожие формулировки на родном языке.

Едва ли стоит перечислять все трудности и преимущества такой формы работы. Но мимо главного пройти нельзя: нам удалось – с самой первой нашей памятной встречи осенью 2009 года в кофейне за Лубянской площадью (да-да, именно там) – не разменивать большое дело по мелочам и не превращать свою версию перевода в памятник собственному самолюбию. Перед этим текстом все – знатоки, и все – профаны. И каждое слово в этой книге – наше общее с автором достояние.

Переводчик, как и любой писатель, лепит свои поделки из времени, которое в его руках превращается в пластилин. Мы работали над этим текстом два года, прочитать его можно за час, а жить с ним и возвращаться к нему – без конца. Соприкоснувшись со временем, книга сразу же рождает разные формы жизни и опыта, которые надстраиваются друг над другом так, что, не выходя из метро, можно вскочить в трамвай или взять такси.

Скорее всего, Беньямин начал писать «Улицу с односторонним движением» в 1924 году – как «книжечку для друзей» (plaquette). Она вышла в свет в 1928-м в издательстве «Rowohlt», параллельно с важнейшим из законченных трудов Беньямина – «Происхождением немецкой барочной драмы», и посвящена Асе Лацис (1891–1979) – латвийскому режиссеру и актрисе, с которой Беньямин познакомился на Капри в 1924 г. Композиция, кажущаяся совершенно произвольной, на самом деле была тщательно продумана и многократно менялась, прежде чем книга увидела свет. Это мучительное выстраивание текста было, по-видимому, связано с тем, что Беньямин, человек книжной культуры, хотел от этой культуры отойти, точнее, преодолеть непрерывность литературного нарратива и сделать из своего текста набор картинок, «умственных образов» (Denkbilder), из которых можно составить фотографический альбом или снять фильм. При жизни автора «Улицу с односторонним движением», как, впрочем, и другие его тексты, читали мало, книгу переиздали лишь в составе первого собрания сочинений Беньямина в 1955 г. в издательстве «Suhrkamp».

Назначение беньяминовских образов – заставить заговорить вещи, разъяснить сны, увидеть/показать то, в чем автору/читателю прежде было отказано. «Улица с односторонним движением» – это книга обманутых надежд и тревожных ожиданий. И еще: в этой книге среди детских игрушек, воспоминаний о навсегда ушедшей жизни, старых интерьеров и новых свидетельств тихой мещанской радости можно, присмотревшись, различить давно уже поселившуюся там мощь революции. Ее ритм – это не тяжелая солдатская поступь, а легкая походка возлюбленной, а значит, она уже давно одержала победу в наших сердцах.

Эту книгу готовили Иван Болдырев, Лиля Иванова, Александр Филиппов и Мария Юдсон. На разных этапах активно участвовали в переводе Даниил Аронсон и Кирилл Чепурин. Неоценимую помощь нам оказали наши немецкие друзья – Карина Папе, Йохен Штаппенбек, Руфь Штубеницки и Юлиана Шульте, а Екатерина Иванова, Надя Плунгян и фрау Деррида украсили своим присутствием несколько наших заседаний.

Перевод выполнен по изданию: Benjamin W. Einbahnstraße. Fr.a.M.: Suhrkamp, 2001. Комментарии отчасти составлены И. Болдыревым, отчасти позаимствованы из нового критического издания «Улицы с односторонним движением»: Benjamin W. Werke und Nachlaß. Kritische Gesamtausgabe. Bd. 8: Einbahnstraße. Hrsg. v. D. Schöttker unter Mitarbeit v. S. Haug. Fr.a.M.: Suhrkamp, 2009.

Иван Болдырев,

Москва-Берлин,

2011–2012

Примечания

1

№ 113 – в подвале Пале-Рояль в Париже, в доме с номером 113 в конце XVIII – начале XIX в. находилось знаменитое казино, известное также и как публичный дом.

2

Часы… – текст сонета, написанного Беньямином и не опубликованного при жизни.

3

«Гений – это усердие» – вольная цитата из стихотворения Теодора Фонтане, где эта поговорка, авторство которой не установлено, перефразируется: «Лишь серьезность создает человека, лишь усердие создает гения».

4

Вернись, я все прощу! – отсылка к одноименному фильму режиссера М.Мака (1915 г.).

5

attrativa (ит.) – привлекательные черты.

6

…задает… траекторию бегства – в оригинале игра слов: Zimmerflucht – вереница комнат, Fluchtbahn – траектория бегства.

7

Ребенка в ночной рубашке… – героиня этого воспоминания – маленькая дочь Аси Лацис.

8

«Je ne passe jamais…» – «когда ни прохожу я мимо деревянного фетиша, позолоченного будды, мексиканского идола, всегда говорю себе: быть может, это истинный Бог» (фр.). Слова Бодлера, переданные в книге: Claretie J. La vie а Paris 1882. P.: Victor Havard, 1883.

9

Комментарии и перевод относятся к тексту… – ср. у Гёте: «Если простое подражание зиждется на спокойном утверждении сущего, на любовном его созерцании, манера – на восприятии явлений подвижной и одаренной душой, то стиль покоится на глубочайших твердынях познания, на самом существе вещей, поскольку нам дано его распознавать в зримых и осязаемых образах» (Простое подражание природе, манера, стиль; пер. Н. Ман // Собр. соч. в 10 тт. – Т. 10. М.: Художественная литература, 1980. – С. 28). Образ дерева и языка – важнейший для Беньямина (ср. его фрагмент «Дерево и речь» в: Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 188–189, аналогия между листвой деревьев и книжными страницами встречается в «Труде о пассажах», см.: Benjamin W. Passagenwerk //Gesammelte Schriften. Bd. V. Fr.a.M.: Suhrkamp, 1982. S. 682).

10

Любящий привязывается не только к недостаткам возлюбленной… – ср. «Московский дневник» от 9.12.1926: «Прежде чем она уходит, я читаю ей (то есть А. Лацис – И. Б.) из „Улицы с односторонним движением“ место о морщинках» (Беньямин В. Московский дневник; пер. С. Ромашко. – М.: Ad Marginem, 1997. – C. 23).

11

«Императорская панорама» – речь идет о фотопластиконе – фотопанораме на 24 места, открытой в берлинском императорском пассаже в 1880 г.

12

libatio (лат.) – жертвенное возлияние.

13

Ана = αυά… – αυά (греч.) – вверх, vie (франц.) – жизнь, witz (нем.) – шутка, острота.

14

…«с должной компетенцией», «добросовестно» – обыгрывается юридический канцеляризм «Nach bestem Wissen und Gewissen» (букв.: «с должной компетенцией и добросовестно»).

15

Малларме,… переработал графическое напряжение рекламы в письменную образность – весь пассаж о Малларме, несомненно, инспирирован текстами Поля Валери, в частности его статьей о «Броске костей», где он также апеллирует к Лейбницеву понятию предустановленной гармонии. Ср. характеристику поэзии Малларме: «Блеск этих кристаллических систем, таких чистых и точно бы ограненных со всех сторон, меня завораживал» (Валери П. Письмо о Малларме; пер. А. Эфроса // Поль Валери об искусстве. – М.: Искусство, 1993. – С. 359).

16

Nulla dies sine linea (лат.) – Ни дня без строчки.

17

отбрасываемый созерцанием – в оригинале двусмысленное слово «abwerfen», которое можно перевести и как «отбрасывать», и как «выдавать на-гора».

18

cénacle (фр.) – (литературный) кружок, общество единомышленников.

19

in nuce (лат.) – вкратце.

20

Treize – j'eus un plaisir… – «Тринадцать – я испытывал мучительное удовольствие, останавливаясь на этом номере» (парафраз из романа М. Пруста «Содом и гоморра»).

21

Le reploiement vierge du livre… – «Складка книги, еще девственная, готовая к жертве, обагрившей кровью обрезы древних томов; использовать оружие – нож для бумаги, – чтобы утвердиться во владении» (цитата из «Divagations» С. Малларме, см.: Mallarmé S. Le Livre, instrument spirituel // Igitur. Divagations. Un coup de dés. P.: Gallimard, 2003. P. 278).

22

Я приехал в Ригу… – Беньямин приехал к Асе Лацис в Ригу в ноябре 1925 г., внезапно, без предупреждения.

23

Карта Фарус – берлинское издательство «Фарус» с 1902 г. выпускало планы и карты местностей. Первая карта Берлина вышла в свет в 1903 г.

24

Набор желаний – немецкие комментаторы полагают, что речь идет о наборе картинок, использовавшихся для украшения пряников.

25

И тростник творит добро… – Гёте И.-В. Западно-восточный диван; пер. В. Левика // Собр. Соч. в 10 тт. – Т. 1. М.: Художественная литература, 1975. – С. 332. В оригинале речь идет о сахарном тростнике, который известен своей способностью «подсластить» весь мир.

26

…беседую… с Рёте… – Густав Рёте (1859–1926) – профессор германистики в Берлине. Беньямин учился у него в зимнем семестре 1913/14 г.

27

…Леонардову Флору из Берлинского музея – речь идет о бюсте Флоры, который приписывался Леонардо (хотя на самом деле был изготовлен в XIX в.) и с 1909 г. стоял в Берлинском музее кайзера Фридриха (сейчас – музей Боде).

28

…краска стыда – в оригинале «Schamröte». Немецкое «Röte» (краснота, краска) читается так же, как фамилия Рёте (Roethe).

29

…утренний час дарит золотом нас – в оригинале «Morgenstunde hat Gold im Munde», букв.: «У утреннего часа золото во рту».

30

La tête, avec l'amas… – «Вся в драгоценностях, обвитая косою // Такою темной, голова – На столике ночном, как ренонкул огромный,//Лежит» (фр.). Стихотворение Ш. Бодлера «Мученица», пер. Н. С. Гумилева.

31

Дуговая лампа – такие лампы (разновидность газоразрядных ламп) были с 1882 года установлены на улицах Берлина.

32

Лишь тот знает человека… – ср. у Шиллера: «Любовь / Узнал лишь тот, кто любит без надежды» (Шиллер Ф. Дон Карлос. II, 8; пер. В. Левика // Собрание соч. в 8 тт. – Т. 2. М.: ГИХЛ, 1955. – С. 80).

33

…всего лишь один из эпигонов… – строки из стихотворения писателя и эссеиста Карла Крауса (1874–1936) «Исповедь».

34

Атрани – итальянская коммуна в провинции Салерно. Беньямин, скорее всего, посещал эту местность в 1924 г., когда путешествовал по Италии.

35

par ordre du Roi (фр.) – по приказу короля.

36

Андре Ленотр (1613–1700) – французский ландшафтный архитектор, придворный садовод Людовика XIV.

37

Во время мессы – слово Messezeit, несмотря на ясность контекста, остается двусмысленным и может обозначать время, когда проходит ярмарка, рыночный день. На это же намекает и «неведомый товар» в начале текста.

38

Spes – надежда (лат.). Андреа Пизано – итальянский архитектор и скульптор первой половины XIV в.

39

«Tirs aux Pigeons» (фр.) – «Стрельба по голубям».

40

«Jeanne d'Arc en prison», «L'hospitalité», «Les rues de Paris» (фр.) – «Жанна д'Арк в тюрьме», «Гостеприимство», «Улицы Парижа».

41

«Exécution capitale» (фр.) – «Смертная казнь».

42

«Les délices du mariage» (фр.) – «Радости брака».

43

«L'enfer» (фр.) – «Ад».

44

«Le bagne» (фр.) – «Каторжная тюрьма».

45

«Route minée» (фр.) – «Путь заминирован».

46

«Хлородонт» – марка первой зубной пасты в герметичном металлическом тюбике. «Слейпнир» (или «Слейпнер») – восьминогий конь Одина в германо-скандинавской мифологии. У Беньямина речь, скорее всего, идет о сигаретах «Слейпнер» фирмы Бачари, ставшей в 1929 г. частью немецкого концерна «Реемтсма».

47

Сала-и-Гомес – остров в Тихом океане. Отсылка к балладе Адельберта фон Шамиссо «Сала-и-Гомес» (1828).

48

Гумберт – возможно, речь идет о короле Италии Умберто I (1844–1900), погибшем после покушения. Его портрет изображался на итальянских марках с 1879 по 1893 г.

49

Туристический буклет Мыса Доброй Надежды – на треугольных марках, выпущенных в 1853 и 1863-64 гг., был изображен якорь как символ надежды. Все последующие марки с изображением Мыса Доброй Надежды были четырехугольными.

50

Штефан – имеется в виду Генрих фон Штефан (1831–1897), организатор немецкой почты, который, впрочем, не был ни современником немецкого писателя Жан-Поля Рихтера (1763–1825), ни изобретателем марок (современную форму маркам придал англичанин Р. Хилл в 1840 г.).

51

Si parla italiano (ит.) – здесь говорят по-итальянски.

52

Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799) – немецкий писатель афористического жанра. Здесь цитируется афоризм [D 564] из так называемой Черновой тетради D (Sudelbuch D, 1773–1775). См.: Lichtenberg G. C. Aphorismen. Nach den Handschriften hrsg. von A. Leitzmann. Zweites Heft. Berlin: Behrs, 1904. S. 187.

53

…Австрия по-прежнему пересчитывает все на кроны – после распада Австро-Венгерской империи (1918 г.) крона осталась основной денежной единицей в Австрии (1 крона = 100 геллеров) и Венгрии (1 крона = 100 филлеров). Однако вскоре вследствие инфляции произошло резкое обесценивание кроны как в Австрии, так и в Венгрии. В Австрии в 1924 г. крону в качестве основной денежной единицы сменил шиллинг, в Венгрии новая единица (пенгё) была введена в ноябре 1925 г.

54

Прежде всего, дитя мое… – начальная строка детского стихотворения/песни «Deutscher Rath» немецкого художника и поэта Роберта Райника (1805–1852). См.: Reinick R. Gedichte, Erzählungen und Märchen. Dresden: Köhler, 1919 [1907]. S. 71.

55

Кавдинское ущелье (лат. Furculae Caudinae) – ущелье в горах Самния около г. Кавдия, где в 321 г. до н. э., во время 2-й Самнитской войны (327–304 гг. до н. э.), римская армия потерпела тяжелое поражение. Слово Joch («ущелье») означает еще и «иго».

56

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (Publius Cornelius Scipio Africanus Maior, 235 до н. э. – 183 до н. э.) – римский полководец.

57

Teneo te, Terra Africana! (лат.) – Держу тебя, Африка!

58

«Ad plures ire» (лат.) – Войти в ряды многих.

59

Беллинцона – главный город швейцарского кантона Тичино.

Content

Вальтер Беньямин
Улица с односторонним движением

Заправочная станция

Закусочная

№ 113

Для мужчин

Уличные часы

Вернись, я все прощу!

Роскошно меблированная десятикомнатная квартира

Китайские товары

Перчатки

Мексиканское посольство

Просьба бережно относиться к зеленым насаждениям

Стройплощадка

Министерство внутренних дел

Флаг…

…приспущен

«Императорская панорама»

Подземные работы

Парикмахер для требовательных дам

Осторожно, ступеньки!

Уполномоченный книжный инспектор

Учебное пособие

Немцы, пейте немецкое пиво!

Расклеивать объявления запрещено!

Nr. 13

Оружие и амуниция

Первая помощь

Внутреннее убранство

Бумага и канцелярские товары

Галантерейные товары

Крупным планом

Антиквариат

Часы и ювелирные изделия

Дуговая лампа

Лоджия

Бюро находок

Остановка дрожек (не более трех экипажей)

Воинский монумент

Пожарная сигнализация

Сувениры

Оптика

Игрушки

Поликлиника

Эти помещения сдаются

Канцелярские принадлежности

Штучный груз: отправка и упаковка

Закрыто на реконструкцию!

«У Авгия». Автоматический ресторан

Лавка почтовых марок

Si parla italiano

Скорая техническая помощь

Мелочная лавка

Налоговая консультация

Защита прав неимущих

Врач. В ночное время пользуйтесь звонком

Мадам Ариана, второй подъезд слева

Гардероб масок

Букмекерская контора

Пивная

Просить подаяние и торговать вразнос запрещено!

К планетарию

Послесловие

Примечания