М.М. Кириллов

Перерождение (история болезни). Книга вторая. 1993–1995 гг

© Кириллов Михаил Михайлович, 2014 г.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Период осложнений

1993 г

1993 г., январь. Новый год запомнился мало. Но иллюзий не было. Все эти последние недели много сил отнимает клиника, кафедра, люди. Тороплю диссертантов, так как предвижу, что в дальнейшем работать станет не на чем, а может быть, и некому.

Только что на «Радио России» звучала мелодия «Фронтовики, наденьте ордена». Это в заключение передачи о блокаде Ленинграда. Горький парадокс – город-герой изменил свое имя… Факты из истории блокады потрясают и будут потрясать сердца людей, хотя звучать в эфире будут все реже. Недаром г-н Собчак рекомендовал ленинградцам пореже смотреть в прошлое. Врач-блокадница ответила ведущей: «Тогда было ясно, где враг, и мы должны были, помогая друг другу, его одолеть». Вопрос к редакции передачи: «А что вы посоветовали бы сейчас людям? Разрушена страна, люди теряют работу, дети голодают (пятиклассники в школьном буфете из «отходов» хватают куски хлеба). Может быть, редакция даст честный ответ? Или вы тоже боитесь потерять работу?»

26 января. Мне – 60 лет. Многовато, однако. Отметили очень тепло.

Февраль. Москва. Госпиталь им. Бурденко. По длинному коридору отделения тихо, как тень, ходит истощенный, кожа да кости, больной в длинном сером халате. Ноги худые, как ножки стула. Это один из матросов, доставленных с острова Русского. Один из выживших после голода. А ведь были и умершие. История эта прокатилась по России, ударив по материнским сердцам. До чего дожил Военно-морской флот! Это раньше бывало – в период блокады Ленинграда, в Афганистане, но то была война… Решил, что надо читать лекцию слушателям и интернам на тему: «Алиментарная дистрофия». Это очень современно, а главное – правда.

* * *

Февраль. Занесенные снегом пустующие заводы. Пустые проходные. Жалкие попытки инвестиций из-за рубежа. Рабочие сами пытаются продать заводскую продукцию, ходят по подъездам, по больницам (холодильники, морозильники, хрусталь, врачебные халаты, книги…). Выручка – в счет зарплаты. Берут мало – ни у кого нет денег. Из «нашего», ставшего ничейным, все разворовывается. Родились новые рынки. Продавцов в 5 – 10 раз больше, чем реальных покупателей. Зато выбор какой! Богатенькие (их почему-то в народе называют «крутые», «гоблины») на иномарках разъезжают, бритые, сытые, обрюзгшие, наглые. Разборки – то там, то здесь, в том числе с применением оружия. Такие мелькают и во власти. Тут одного буквально изрешетили, так в клинике его немедленно навестил высокий городской чиновник.

* * *

В середине февраля по решению Конституционного суда была восстановлена легальная деятельность КПРФ.

* * *

Март. Дом у нас четырехподъездный, 240 почтовых ящиков, а подписчиков от силы 10–15. Люди перестали читать прессу. Даже письма – редкость. Почтовые отделения закрывают – нет работы. Только за пенсиями очередь. Происходит реальное разобщение людей. Тем более, что железнодорожные билеты резко подорожали, а об авиационных и говорить не приходится.

* * *

Апрель. Очередная поездка по научным делам в Москву, то дает возможность окунуться в здешний мир. И в Москве плохо. И здесь сокращается производство. Город все больше живет за счет оптовой торговли, концентрируя ripeимущества столицы. Приватизация охватывает жилой фонд, но никто не уверен в правильности такого выбора.

Экраны телевидения заполняют одни и те же лица. Идет откровенное глумление над историей советского периода. Презентации, околоправительственные кормушки заполняет масса исписавшихся, отыгравшихся, бывших поэтов, писателей, артистов, вместе с творчеством утративших достоинство. Их много. Оголодали. И здесь тот же мотив: «надоело нищенствовать». Себя спасают, театры спасают. Но есть и сытые враги. Злобы и у тех и у других много. А ведь все, что было сделано ими, было сделано при Советской власти, а за эти последние годы – ничего. Но и в этом мире, так же, как и везде, честных людей много больше, их просто не показывают. И начинает казаться, что их нет вовсе.

Мавзолей Ленина. Все, как прежде. Цепочка людей от Александровского сада вливается на Красную площадь и исчезает в черном гранитном проеме. Внимательное наблюдение милиционеров. Шепот матерей, объясняющих детям значимость момента. Знакомые черты вождя и человека. Первый раз я был здесь еще до войны, первоклассником. И позже – много раз. И вновь – чувство благодарности, тревога, боль, как за родного человека, которому не знаешь, как помочь. У Кремлевской стены и в самой стене покоится прах революционеров… В последнее время на площади все чаще буйство шоу, иностранцев, а за высокой стеной – буйство президента, избранного «всенародно».

У вокзалов, у входа в станции метро, среди скопища ларьков массовая продажа сексуальной печатной продукции. Это становится нормой жизни.

Проводится референдум. Вытеснение власти народа с помощью самого же народа. Игры вместо демократии.

Близится Первомай.

* * *

1 – 8 мая 1993 г. 1 мая в Москве режим показал свои волчьи зубы. Как и все, я был потрясен зрелищем блокады и разгона демонстрации.

Людей заперли. Как зверей, загнали в тупик, в клетку 300 на 300 метров, с трех сторон окруженную охранниками. У людей не оставалось никакой возможности осуществить свое право на свободное шествие, кроме как силой проложить себе дорогу, ибо и этот, оставшийся, путь перегородили жандармы. Вспоминаются слова из известной революционной песни: «К царству свободы дорогу грудью проложим себе». Альтернатива – жизнь в капиталистическом стойле – людей не удовлетворяет. То, что все видели по СМИ, в точности повторяет разгон демонстрации рабочих в Нижнем Новгороде в 1902 г. (М. Горький, «Мать).

«Зачем брали с собой детей?!» «Они шли на праздничную демонстрацию». «Но ведь вокруг все было так страшно?!» «Они встречали Первомай, как их деды и отцы…» «Да, но дети!» «Они не знали, что для Лужкова и жандармов их дети – дети бандитов».

Власть создала объективные условия неотвратимости побоища. Именно она, предложившая людям встать на колени, – первый и главный преступник. Советские люди в очередях настоялись, но не на коленях же. Расчет был точным. Он был нужен тем, кому снится самодержавие. Теперь будут строить тюрьмы, чтобы упрятать подальше протест «уголовников» и позволить наконец свободно грабить страну.

Лавочники, казаки, жандармы и… интеллигенция, ударившаяся в бизнес, – опора режима. После нынешнего Первомая он будет существовать в глазах честных людей только как режим. Режимной становится и армия, откармливаемая за счет народа. Армия, в которую и за деньги никого загнать нельзя, разве что безработных.

Процесс вырождения бывших якобы коммунистов, позже якобы демократов в палачей исторически неизбежен. Это обычная эволюция представителей мелкобуржуазной среды. Но и протест неизбежен. Глумление над людьми труда восстановит в них память о средствах борьбы пролетариата за свое освобождение.

Случившееся осложнит работу Верховного Совета и съезда, расслоит депутатов. Невозможно будет пробиться через «электронный ОМОН». Правду исказят до неузнаваемости. Односторонность оценки неизбежна и непробиваема. Событие на пл. Гагарина осложнит деятельность поднимающегося коммунистического движения. Вместе с тем оно, несомненно. подтолкнет к единству пока еще разрозненные, организационно и политически слабые партии.

Только подавлением людей (на большее он не способен) Режиму не решить их насущных проблем. Сознание собственности будет во все большей степени будить в нем инстинкт самосохранения и укреплять жандармскую оболочку. И блокада демонстрации – проявление слабости «всенародно» избранной власти. Среди искалеченных были рабочие, ветераны, инженеры, студенты. Но среди них не было лавочников, предпринимателей, казаков. Социальный диагноз безупречен.

Решающей будет не столько активность политических организаций, сколько эффективность экономического развития страны в ближайшие полгода. Ухудшение жизни людей усилит протест, и он потребует политического оформления.

Как-то пройдет празднование Дня Победы? Власти поняли: повторение побоища невозможно. Ими решено: от Белорусского вокзала до Манежной площади препятствий демонстрации чинить не будут. Но независимо от этого люди вновь возьмут на свой праздник детей, люди останутся людьми, но с ними не будет Ельцина. Дороги разошлись.

Я, конечно, против жертв и травм. И будущих – тоже, потому что в любом случае страдает народ. Но, к великому сожалению, ничего не поделаешь: с волками жить – по-волчьи выть.

9 мая. В Саратове прошел многотысячный митинг. Нормально получилось и в Москве: прошли москвичи через Красную площадь, и ОМОН оказался ненужным. Насилие идет от власти. Ненависть ко всему советскому идет от власти.

А как было раньше? Я помню празднование Дня Победы в 1945 г. в Москве. Утром я был на Красной площади в вестибюле здания Бронетанкового управления, выходившего дверями к храму Василия Блаженного. Там работал в то время мой отец. По ступенькам лестницы в вестибюль, а затем на тротуар сбежал молодой капитан, весь в ремнях. Оглянулся, схватил в охапку случайно проходившую мимо девушку в крепдешиновом платьице, целует ее и кричит: «Победа! Победа!» Видимо, только узнал об этом.

А вечером мы с отцом поехали на салют, но пробиться смогли только до середины моста, спускавшегося к Кремлю. Народ стоял плотно. Я сидел у отца на закорках и хорошо видел, как лучи прожекторов скользят по людскому морю, по кремлевским башням, как ухают пушки и в небе рассыпаются разноцветные огни. Люди пели, смеялись, плакали, искали друг друга. Это было сумасшествие радости. Победа! Нe было, наверное, ни одного человека, который бы не был счастлив. Могла ли тогда кому-нибудь прийти в голову мысль, что эта площадь и Москва станут местом для шоу, для иностранцев, для жандармов и преступников, местом расчленения народа!

10 мая с этими воспоминаниями и комментариями к ним выступил на утренней конференции в клинике перед тремя десятками врачей и 70 слушателями. Пусть помнят.

* * *

15 мая. Возвращались с огородов (сажали картошку). Офицеры, жены, дети – полный автобус. Спрашиваю одного из факультетских молодых докторов наук, в прошлом члена парткома: «На чью бы сторону вы встали? На сторону демонстрантов-москвичей, несших на ручках детей и защищавшихся от жандармов, или на сторону жандармов?» Этот интеллигент, пишущий об этике, быстренько ответил, по-видимому, как им давно решенное: «На сторону охраны порядка». Откуда только они берутся, эти вчерашние члены парткомов.

Июнь. Конец учебного года. Экзамены. Позади год тяжелого труда: ежедневно по 250 больных, напряженная научная и педагогическая работа. 12 преподавателей кафедры трудятся самоотверженно. Это сохраняет давно сложившийся стереотип отношений даже при неодинаковых взглядах. Будни в клинике – обычные советские будни. И главное – здесь, как и прежде, интересы больного человека. Особенно важно – сохранение коллективизма. Все это – тоже фронт.

* * *

Июль. 50 лет тому назад я со своими маленькими друзьями с чердака нашего барака на Красноказарменной улице в Лефортове восхищенно наблюдал салют – в честь освобождения Орла и Белгорода. То был первый салют в годы войны. Необычный: вечернее небо (а Москва тогда была низкой и из Лефортова хорошо были видны башни Курского вокзала) рассекали разноцветные дорожки трассирующих пуль.

* * *

Конец июня. В Саратове проходит Ассамблея молодых. В рамках программы «Здоровье населения России» по инициативе и под руководством академика А. Г. Чучалина в ней участвуют и попы, и спортсмены, и военные, и иностранцы. Поговорили с журналистом газеты «Саратов». Слово за слово – получилось интервью. В гостиной оперного театра состоялась презентация Ассамблеи (спонсор – немецкая фирма). Ассамблея удалась, но в разговоре с журналистом я отвел душу, посетовав на то, как плохо живет народ. На следующий день в этой газете появилась полоса с названием «Пир во время чумы», набранная жирным шрифтом. В ней о точностью воспроизводились мои слова о безликих старухах, стоящих в очередях, о голодных обмороках у студентов и школьников, о том, что проведение научного форума в этих условиях, хоть и акт профессионального и гражданского мужества академика Чучалина, все же напоминает строительство «сингапурчика» посреди огромного нищего «Шанхая», которым представляется сейчас Саратов.

Я узнал о публикации и прочел ее не первым, оттого не мог понять появившегося у некоторых интереса ко мне. А проректор сказала: «Где это вы видели, чтобы студенты падали в обморок с голоду?» И это звучало как замечание. «Достаточно быть полезным соседям по подъезду», – изложила она свою программу помощи бедным. Она не исключение. Многие все еще в упор не видят голодных, а главное – причин этого. Или, скорее, не хотят видеть: трудно было бы жить, считая себя честным человекам.

* * *

Июль. Высокая витрина ларька у дороги. Перед ним в пыли нищенка. Почему я не художник?! Это же гимн новому времени!

* * *

Август. Встретил у дома бывшую коллегу по больнице – отличного врача-рентгенолога. С год назад она уехала в Израиль с уже взрослыми детьми, а сейчас вернулась с каким– то делом. Приятно было повидаться. Разные они. Не все едут со злым сердцем на Россию, хотя есть и такие. Многим уезжать очень больно – гонят старость, одиночество, неуверенность в завтрашнем дне, беззащитность. О них, как правило, потом уже ничего не знаешь, словно бы они умерли. Но много ли мы знаем о тех, кто не уехал и не умер?

* * *

21 сентября. Указ Ельцина о роспуске Верховного Совета. Верховный Совет в ответ квалифицирует этот указ как акт государственного переворота и назначает Руцкого и. о. президента. Конституционный суд подтверждает конституционность решений Верховного Совета. Решено созвать Съезд народных депутатов – высший орган законодательной власти в стране. Регионы в большинстве своем заявляют о поддержке Верховного Совета и о необходимости защитить Конституцию. Идут обращения к армии, сообщается о поддержке армией законной власти. Политическая жизнь в стране резко накаляется.

23 сентября 1993 г. я в Москве, проездом в Ленинград. В моем распоряжении 8 часов. Спустился по ул. Горького к Музею Ленина. Картина необычная: газет нет, люди не собираются как обычно. Зная о событиях, связанных с Белым домом и ожидаемым Съездом Советов в связи с его роспуском по указу Ельцина, поехал туда па метро – до «Баррикадной». Съезд должен был начать свою работу только сегодня, так как депутаты с трудом добирались в Москву, многим в аэропортах и на железнодорожных станциях ставились рогатки, информация о событиях в Белом доме глушилась. Тем не менее, последние дни во дворе Дома съездов постоянно шли митинги. Ситуация нагнеталась и оставалась неясной.

От метро «Баррикадная» люди рекой тянутся вниз к Белому дому. Словно магнит тянет: именно здесь решается судьба Родины. На заборах – прокламации, лозунги, решения общественных комитетов, гневные стихи, карикатуры на президента, Гайдара и прочих. Прохожим раздают листовки.

Вот одна из них: «Руководители ряда предприятий заняли выжидательную позицию, что затрудняет выполнение решений Верховного Совета РФ и исполняющего обязанности Президента А. Руцкого. Подобное поведение в условиях произведенного Ельциным государственного переворота и поддержки позиций ВС РФ и и. о. Президента регионами России заставляет напомнить руководителям… о личной ответственности каждого перед Родиной и Законом… Общественный комитет защиты Конституции и конституционного строя России. 23 сентября 1993 г.».

На пути – баррикада: ящики, бочки, камни, арматура. Что-то вроде шлагбаума. Над ним реет красный флаг. Строгий седой рабочий с красной повязкой на руке. За 100 м до шлагбаума «газики» с тесно сидящими внутри милиционерами: греются.

Во дворе у Белого дома – до 3–4 тысяч человек. Основная группа – до 1,5 тысячи – в центре – у микрофонов, слушают ораторов. Кто-то (его плохо видно) убежденно говорит в защиту Советской власти. «Кто такой?" Моему вопросу удивляются и подозрительно осматривают меня. «Виктор Иванович!» – отвечают уважительно и укоризненно. Я вновь спрашиваю: «Кто это?» «Анпилов!» – отвечают мне, как малому дитяти. Народ вокруг стоит плотно, больше – пожилой, бедно одетый. Но лица светлые. Продвинулся поближе: действительно, Анпилов. Лицо простое, лицо рабочего от станка, говорит просто, ясно, как бы беседуя.

Кое-что запомнилось: «Третий день и третью ночь выступаю, извините, охрип. Поспать бы – да не до того. Сами видите, работу парламента тормозят, заблокировали печать, радио, телевидение. Люди в стране не знают правду. Поэтому из квартиры в квартиру, от семьи к семье несите правду о нашем сопротивлении ненавистной президентской власти, о том, что мы требуем свободу информации, что мы не хотим пролития крови, но если нас вынудят, мы готовы пролить ее за народ. Нам прислали приветствия коммунистические партии Европы и Америки (зачитывает). О прокламациях. Я тут ночью написал две (зачитывает). Заканчиваются они словами «наше дело правое, мы победим!» «Как, пойдет?» – спрашивает. Толпа отвечает: «Да!» Ну, раз так, отдаю печатать. Привезли 100 тысяч листовок. Вот женщина (помогает ей подняться на возвышение). Она вчера у метро раздавала их. Ее отвезли в участок». Женщина говорит: «Не бойтесь, товарищи, раздавайте их людям, но лучше ходите по двое и. желательно, с мужчинами». Анпилов: «О нас не знают, передавайте о необходимости реальных действий по защите Советской власти знакомым – по телефонам, на заводах. Мы боремся!» Женщина попросила заводских получить пачки листовок, но строго по спискам, по организациям, так как много провокаторов.

Тут принесли какой-то большой ящик. Анпилов поднялся на него и наконец-то стал хорошо виден. Пошутил: «Ну вот, плаху принесли. Умереть на плахе за народ считаю святым делом. Но прежде мы их уничтожим!» (Аплодисменты.) Прост он, одержим, много экспромта, добродушен, прям, что-то цельное и очень близкое и понятное. Напомнил своей непосредственностью и убежденностью С. М. Кирова.

Продолжил: «Я смотрю, здесь много пожилых. Спасибо вам, отцы и матери, что пришли. О большем вас просить я не могу, так как знаю, что у вас, у многих, сердчишко слабое. А кто помоложе и чувствует свою силу, кто может стоять в строю, – записывайтесь в народное ополчение», – и указал в сторону парня в белой спортивной шапочке. Народ потянулся к тому.

Я обошел площадь. В перерыве по мощному микрофону транслировали советские песни («Три танкиста, «Катюша», «Москва майская»…). И неслись звуки этих песен над Москвой-рекой, утыкаясь в стены американского посольства. Недалеко человек 20, собравшись в кружок, молились. Молодой еще священник читал им что-то из Библии. За что молятся? За благополучие бедных и за мир…

Подполковник в десантной куртке с автоматом за плечами. Строгий. Неафишируемое руководство охраной Белого дома. Фотокорреспондентов иностранных, обвешанных аппаратурой, попросил разойтись, и те тотчас выполнили его распоряжение.

Во дворе показались депутаты Саенко, Бабурин. Прошествовал во фраке вальяжный здоровенный Уражцев. Страстно выступал от РКРП худощавый седой поэт (позже я узнал, что это Борис Гунько). Четко выраженная классовая позиция, воля и страсть. «Компрадорская прозападная буржуазия открыто продает страну, местная – помельче – еще ненасытившаяся и недовольная правительством, – наш так называемый союзник (ни одного на площади!)».

Впереди меня, юркая среди турникетов, семенит маленькая сухонькая старушка и быстро-быстро повторяет: «Кворум есть, кворум есть, кворум есть…». Очень похоже на «цып, цып, цып…». Это она сообщает, что вот-вот откроется съезд народных депутатов.

У выхода со двора тумба с плакатами общества «Память». Рядом 2–3 парня расположились на бугре с закусью и водкой. Других пьяных я не видел.

Наискосок четверо мужиков тащат сколоченную из досок установку для оборудования транслятора. С удивлением узнаю в одном из них… Анпилова. Какая незащищенность и неорганизованность! Больше никого не нашлось! Это о многом говорит.

Когда уходил, в душе шевельнулось чувство: «Пришел на похороны еще живой Советской власти, проститься с товарищами». Пока медленно поднимался к метро, вдогонку неслись звуки любимых советских песен. А народ шел мне навстречу, к Белому дому, все плотнее и плотнее.

1 октября. Рязань. Пикеты у КПП парашютно-десантного полка, в котором когда-то я служил, с требованием не допустить отправки десантников в Москву для разгона Съезда народных депутатов. К пикетчикам вышел командир полка, молодой полковник, и заверил, что войска не будут использованы для подавления собственного народа (избежать этого не удалось).

* * *

2 октября 1993 г. Следим за развитием событий по телевидению. Информируют скупо и тенденциозно, исключительно в интересах власти. Накал противостояния нарастает. Конституционный суд (Зорькин) поддерживает законные действия съезда. Президентом объявлен Руцкой. Церковь, боясь поскользнуться на крови, ведет тяжкие переговоры с обеими сторонами и, похоже, тянет время, ожидая, что пар выйдет сам собой. Алексий даже заболел, видимо, от предстоящей скорби. Как они далеки от святых, как суетны и зависимы от власти.

«Мечутся властные кони…». Власть шатается. Генералы колеблются. Но и те, кто в Белом доме возглавляет оппозицию, не имеют абсолютного авторитета. Руководство КПРФ, как когда-то в августе 1991 г. ЦК КПСС, – в стороне, вне борьбы. И это не проявление мудрости, а генетически детерминированный паралич революционного действия. А это таит опасность авантюризма и спровоцированного неподготовленного выступления. Интеллигенция визжит от страха: «Да задавите вы эту гадину!» (Имеются в виду советские люди.)

Вместе с тем к Белому дому тянутся сотни людей, готовые его защищать. Москвичи и из Подмосковья. Везут продовольствие на случай осады.

Дожди. Холодно. Парламентарии и защитники Белого дома мерзнут. Отключены связь, свет, тепло, канализация. Парламент оцеплен. Но через кордоны, дворами люди просачиваются. Пробираются в Белый дом с продуктами и оба моих брата из Рязани – Володя и Саша.

Противостояние, похоже, доходит до кульминации. На 3 октября назначено Московское Вече. Тысячи листовок ходят по Москве. Вот одна из них: «3 октября. Московское Вече. Да – СССР! Нет – войне. Долой Беловежский сговор! К суду президентов, поправших волю народа! За решетку предателей и спекулянтов! Нет реформам ЦРУ! Власть – трудящимся! Сбор участников Московского Вече 3 октября в 14.00 на Октябрьской площади. «Трудовая Россия».

* * *

3 октября. Судя по телевизионным картинкам, наши прорвались и пошли по Садовому кольцу, разогнали милицию. Оцепление вокруг Белого дома неожиданно сняли. Что это, уловка? Массы людей прорвались к парламенту. Практически без сопротивления взяли мэрию. Всеобщее ликование. Опьянение свободой и, вместе с тем, отсутствие серьезной поддержки войск в округах и в Москве. Более того, слухи о вводе элитных частей в Москву. На местах – в основном проявления поддержки Советской власти. Поток телеграмм. Слова, слова… Телевидение показывает возбужденные лица Хасбулатова, Руцкого, Макашова, Анпилова. Макашов говорит на родном матерно-армейском языке: «Долой всех мэров, пэров, сэров и прочих херов!» Возражений это не вызывает.

А в Саратове тепло и тихо. Областной Совет за конституционное решение, но против каких-либо действий. И это, по-видимому, типично для всей страны. В военных училищах введены дополнительные дежурства и патрули. Но основная масса людей безлика и безразлична: квасят капусту и солят огурцы. Это очень характерно для саратовцев в период революций…

* * *

3 – 4 октября. Поход на Останкино с целью вырвать у власти возможность гласности для восставших. В ответ – расстрел безоружных на дорожках останкинского парка. И почти одновременно – новое оцепление Белого дома и его осада. На телеэкране кадры расстрела тех, кто стремился уйти. Расстрел сотен людей на соседнем стадионе. Расстрел из танковых орудий парламента. Превращение Белого дома в черный. Гнусные картины массового любопытства московских обывателей, с интересом наблюдавших работу карателей. Лучше меня знают об этом оба моих брата, участвовавших в осаде Останкино, бывших в Белом доме 3 и 4 октября, спавших там на холодном полу и чудом ранним утром 4-го, до расстрела из танков, ушедших оттуда…

По словам братьев, когда из окон Телецентра стали стрелять, сотни безоружных людей бросились к выходу, к заборам. Огонь заставил их ползти по дорожкам парка, прикрываясь невысокими бордюрами, стволами деревьев, тумбами. В темноте пули выбивали искры из асфальта. Ползли и мои братья. Ожидавшаяся помощь из Белого дома оказалась запоздалой и неэффективной. Многие не выдерживали, вскакивали и бежали к выходу. Раненые оказывались без помощи: оказывать ее было и нечем и некому. Поздним вечером порознь Володя и Саша вернулись в Белый дам.

«След кровавый стелется по сырой траве…». Убийц со временем будут судить.

5 октября. Один из братьев по прибытии из Москвы слег с пневмонией (простудился в холодном Белом доме), другой – схватил выговор за прогул.

Ликование на крови. Преследование членов Конституционного суда. Расправа над депутатами под улюлюканье обывателей. Арестованных сажают в «Лефортово». Поиски Анпилова, Константинова, Уражцева и других. Большие радости кровавого самодержца. Алексий поправился и убийц анафеме не предал. И те, кто на мосту стоял, глазея на кровавое побоище, как в цирке, и те, кто не стоял, зажили новой жизнью, но уже без Советской власти.

Вся страна разделилась на тех, кто во внутреннем, и тех, кто на внешнем дворе Лефортовской тюрьмы. Даже один мой знакомый, ельциноид, посрамленный жестокостью своих кумиров, воскликнул: «Где же найти честных людей, чтобы осуществились рыночные реформы?!»

Прошедшие годы показывают, что каждый виток «победы» «демократии» сопровождается кладбищенскими делами: все время что-то или кого-то хоронят (то ГКЧП, то компартию, то «Правду», то Советы, а теперь парламент и сотни москвичей). Вот-вот вытащат Ленина и смешают с землей прах красногвардейцев у Кремлевской стены. Хоронят и хоронят. Зато последовательно возрождаются из пепла дворянство, казачество, жандармерия, купечество…

Рабочий класс лишается своей истории, своей литературы, своих достижений, результатов своего труда, своей доли власти, постепенно превращаясь в быдло.

По телевидению прозвучало краткое интервью рабочего-москвича в связи с расстрелом в Останкино и поражением восстания. «Если нужно будет, я повторю все, что было вчера». «Да, но кровь…» – спросил репортер. «Что поделаешь! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»

Свидетели и пострадавшие в ходе кровавого побоища ныне разошлись по стране и несут людям страшную правду о злодеянии режима. Они будут свидетельствовать об этом всю свою жизнь, повторяя вслух и про себя: «И вы не смоете всей вашей черной кровью народа праведную кровь».

Но восстание не получило нужного размаха и массовой поддержки, оказалось всего лишь экспромтом сопротивления. Это – осечка в борьбе.

* * *

В Саратове поражение Советской власти в Москве получило отзвук. Оценка – едина: из танков по народу даже Пиночет не стрелял. Ползут опасения о репрессиях.

* * *

Середина октября. Люди меняются. Один из моих пациентов, руководитель автохозяйства, был делегатом XXVIII съезда КПСС в 1990 г. О делегатах тогда много говорили, печатали в газетах их фотографии – лучшие из лучших… Позже он перенес инфаркт миокарда. Восстановился. Нашел «лимоны» для операции на сердце. Окреп и спокойно влился в рынок. А почему бы нет – на бензине сидит. Тут встретил его. В шикарном костюме в новенькой машине ехал в ателье и меня подбросил. Подъехали, он открыл багажник, отобрал большой кусок окорока из множества других и понес закройщику. Уж как тот ползал в ногах, подгоняя ширину брючин… Живет. События в Москве его не волнуют. Делегата последнего партсъезда волнуют ныне исключительно собственное здоровье и выгода.

Вот уже и последний из начальников политотдела, возглавив «Союз офицеров запаса», занялся полезным делом – переучиванием и трудоустройством бывших военных, но от коммунистов обособился. Полезный человек и себя не забывает, в оппозиционности власти его не обвинишь.

В кабинетах многих начальников и чиновников на месте портретов Ленина появляются царские (ельцинские) гербы. Обычно они нависают над головами владельцев офисов, подчеркивая внешние и внутренние признаки их вырождения. Издалека герб поразительно напоминает раздавленную вошь.

Октябрь – ноябрь. Что-то большее, чем расстояние и время, сдерживает желание писать. Какое-то обледенение души, скованность, отсутствие чистого воздуха. Особенно сейчас – после подавления народного восстания. Его преждевременность была четко рассчитана, навязана унизительными условиями жизни. Пар был выпущен до того, как котел закипел. Но и не действовать было нельзя. Время лечит, копит силы. Нужна работа с людьми, терпение и вера.

То, что произошло в течение последнего месяца, при всей трагичности происшедшего, – только верхняя часть айсберга, поверхностный слой процессов. Глубже, у дна социальной жизни, – колоссальные резервы протеста. Тот слой менее подвижен, поднять его сложно, но именно глубинные течения, ухудшение жизни миллионов, продолжив «дискуссию семейных кошельков», сформируют не навязанную, а действительную революционную ситуацию, и нужда и голод сметут самодержавие с парламентом господ. Только достижение критической массы сможет сделать протест победоносным и, как это ни парадоксально, менее кровавым.

Когда говорят о живой крови, крови, пролитой в схватке рабочих с жандармами, забывают о вымирании населения страны, прежде всего трудящихся, – процессе более зловещем, чем естественный экстремизм отчаяния и протеста. Об этой, медленной, смерти народа за счет неродившихся и преждевременно умерших – власти молчат, Растропович не плачет, церковь не ведет панихиду. Вымирание «быдла» планируют, это естественная цена «сингапурского счастья», дорога к которому будет выложена трупами сограждан.

Кем-то верно сказано, что опыт баррикадной борьбы постигли в эти дни сотни тысяч человек и, хотя уличные баррикады разобраны, они переместились в сердца и память людей.

Залпы по людям в Белом доме отбросили заблуждения: происходящее – зримый приход к власти крупной компрадорской буржуазии со всеми ее структурами – силовыми, экономическими и информационными. «Профессиональные, компетентные, интеллигентные» будут верно служить мафиозной элите, защищенные от народа ОМОНом.

Объявлено о выборах в новый парламент в декабре. «Голосуй, народ! Выбирай господ!» Выборы не предполагают появления в парламенте рабочих и крестьянских депутатов, то есть не предполагают выбора. Участие в них – в условиях диктатуры буржуазии, – лишено смысла, безнравственно. Чтобы снять очевидность этого, власти могут «допустить» участие в кампании кое-каких левых сил и даже выпуск кое-каких газет (до первого окрика), Отношение к участию в выборах и в референдуме, по новой Конституции, должно быть выверено (нужно же сказать «нет» хотя бы предполагаемой буржуазной конституции). Но это все равно не меняет сути дела: происходящее – поверхностный слой событий, возня игроков (от Собчака до Травкина, от Явлинского до Гайдара, от Горбачева до Бурбулиса) – очередной отвлекающий телесериал. Различий между игроками нет – все на ниточках.

Все проще: станет жизнь легче – вздохнет народ, не понадобится протест. Будет тяжелее – усилится непризнание режима, неповиновение, сопротивление. Будет совсем плохо – народ выделит из себя десятки Анпиловых и сметет не только «Останкино». Так будет, потому что жадный платит дважды. Друг мой, выключи радио, приложи ухо к земле. Слышишь, как гудит!

Нужно жить интересами людей труда, нужно сохранить свою душу от растления, нужно сберечь память свою и отцов, нужно объединиться, вырастить и сберечь лучших, способных к активной борьбе.

В конце октября схвачен Анпилов и посажен в «Лефортово».

26 ноября. Письмо сотрудницы Музея В. И. Ленина В.И.Буровой.

«16 ноября мы были открыты последний день. Здание музея перешло к городской Думе, а служебные помещения – Государственному историческому музею. Что же касается коллектива, то он в подвешенном состоянии – кто-то будет работать в Историческом музее, кто-то еще как-то трудоустроен, пенсионеры пойдут на пенсию. В письме Вы пожелали нам устойчивости и… пластичности. Наверное, два года мы и жили по этому принципу. Кое-кто нас даже упрекает за то, что мы были слишком «пластичны», и поэтому с нами перестали считаться. Но я думаю, что это не так. Всё и сложнее, и проще одновременно. Конечно, нынешние власти, сделавшие «Выбор», не спросив нас, просто решили: «Хватит в центре Москвы терпеть «очаг коммунистической заразы» (так и сказал один из мэрских чиновников). И прикрыли. Грустно. Грустно, что не смогли отстоять – не смогли оправдать надежды наших друзей, которые слали нам теплые, ободряющие письма, выкраивали из своих скромных бюджетов деньги, возможно, отказывая себе, своим детям и внукам.

Грустно, что фактически не было серьезной, решительной поддержки рабочего класса. Да и сейчас, после этих трагических октябрьских событий, тоже, в общем-то, промолчали… Конечно, будем надеяться, что прозрение придет, но когда?

Сегодня получила стихотворение от одного молодого поэта из Томска. Он его назвал «Выбор».

От радио дыбом кожа: в Москве пулеметчик строчит…

И свино-совиная рожа нам что-то с экрана мычит.

Цинично, без тени сомнений – позором покрыв себя —

Стреляли, как на ученьях, из пушек в отцов сыновья.

Мне стыдно за Родину нашу, обидно за славу отцов

И гадко в душе, и страшно от умных речей подлецов!

Сегодня они в ударе и снова на выборы прут.

Очухавшись, эти баре всю власть под себя подомнут.

Твердят о каком-то выборе, давно его сделав за нас,

Забыв, как однажды их выдворил прозревший рабочий класс.

Режимы будут меняться, похоже, еще много раз,

И будут над нами смеяться вожди элитарных «масс»…

Все точно рассчитано ими. Но вот что тревожит меня:

Прольют свою кровь за режимы не раз и не их сыновья!

Устали мы все от насилий, от цен, нищеты, разных бед.

А жребий уж выпал России – красный, кровавый цвет.

По-видимому, автор имеет в виду кровь, которая еще прольется».

* * *

Декабрь. Рассказы братьев, как очевидцев и участников событий в Белом доме, потрясают. Те, кого не убили, сплотились.

* * *

Референдум по Конституции, которую старательно сколотили под Ельцина Шахрай и Жириновский, был сфабрикован, а результаты его оказались неубедительными и подтасованными. Мотив у ее авторов простой: лучше какой-то порядок, чем никакой. А Советскую Конституцию Слободкина отбросили. Выборы в парламент дали коммунистам легальную возможность использовать трибуну в своих интересах, но и… позволили власти отвлечь народ от уличной борьбы. Родился парламентаризм как альтернатива Советской власти и началось приручение (озюганивание) партии и масс и их дрейф к мирному сосуществованию с буржуазной властью (к социал-демократизму).

* * *

Предновогодние записи: «Правду, как течение ртути, не остановишь». «Притяжение к правде, поиск правды, чувство правды разные у разных людей». «Расслоение людей после подавления восстания усилилось». «Истерический психоз – исторический психоз». «Они отмывают деньги, мы в приемных отделениях больниц бомжей и стариков – от вшей и грязи». «Отдаление детей – исчезновение корня».

«Главное – что-то делать для людей, обычная жизнь – соучастие». «Прошлое лезет в настоящее и норовит в будущее (это о монархизме)». «Они как из шкафа берут наши песни, наши образы, наши праздники – своих-то нет и не будет».

Наступает Новый, 1994, год.

Восстановление сил

1994 г

Январь. В «Матросской тишине» и в «Лефортово» продолжается заточение узников – защитников Советской власти. Ворочается вооруженная Чечня. Заседает вновь избранный парламент, в котором есть большая фракция коммунистов. Но по новой Конституции, этот орган практически бесправен. Страна – в анабиозе, что означает существование, выживание, невозможность встать с колен. Над Москвой еще витает едкий дым стрельбища. Но народ уже почувствовал и взвесил возможности к сопротивлению.

Выписал из газеты хорошее стихотворение. Прочел его в клинике на пятиминутке.

Зима! Крестьянин без солярки. Рабочий вовсе выгнан вон.

Ворюга ездит в иномарке. Убийце орден поднесен.

Горят рекламы. Нищий стынет. Эфир, как прежде, врет и врет,

А в «оппозиции» отныне Гайдар шагает взад-вперед…

В застенках те, кто неподсудны. У власти те, кто бил огнем.

Театр цинизма и абсурда. Но даже в нем, но даже в нем

Бывает все-таки развязка…

(Евг. Нефедов. «Завтра». Янв, 1994 г.)

Кое-кто из ельциноидов не выдерживает. Крыть нечем: власть хоть и их, но постыдная же. Встают и выходят из аудитории – видимо, очень переживают за крестьянина без солярки… «Птичку жалко…».

Позже возник комментарий-продолжение:

«И мы, как дети, верим в то, что эта быль, как в детстве сказка, нам справедливость принесет на блюдечке. Или герои (во всяком случае, не мы) нас отстоят и нам построят дорогу в рай из царства тьмы». Это верно: без борьбы «дорогу не построить».

* * *

Январь. Записи-размышления.

Оскал власти. Зомбирование бесполезности сопротивления людей. Чем хуже живут и вымирают люди, тем лучше: стимулируется биологический закон – формирование нового человека-волка.

Мы – еще живые клетки трупа.

Свет и тень, добро и зло, жизнь и смерть борются всегда. Смерть – ежесекундна. Как эпителий, незаметно умирают клетки души. Как сдержать это?

Я прежде некоторых недолюбливал, некоторых избегал, очень редко ненавидел. Чувство это было утомительным. Теперь, когда романтизма поубавилось, я полон неприязни ко многим: к молодым бездельникам и студентам, разъезжающим на собственных автомашинах, к торговцам, к «комкам», к бездарям, к хамам, к неожиданным реваншистам, к перевертышам, «к мещанам во дворянстве», а особенно – к тем, кто в упор не видит страданий простого человека. Неприязненность настолько широка, что лишает ежедневной радости, обкрадывает, убивает. Все меньше круг единомышленников, все больше превращаешься в одиночку.

Ленин: «Нравственно то, что служит интересам рабочего класса». Великие «гуманисты» конца XX века Ельцин, Бурбулис, Гайдар: «Нравственно то, что не служит интересам трудящихся».

* * *

Январь. Прошедший год был годом погребения живого, насильственным погребением миллионов таких, как я, – советских людей. Парламент расстрелять можно (теперь это знает весь мир, и друг Коль, и друг Буш…), но нельзя расстрелять народ (как воскликнула Зоя: «Всех не перевешаешь!»). «Процедура» не предполагала не только сопротивления насилию, но даже оплакивания… Хоронили не партократов. Партократы хоронили народ, всю историю борьбы и достижений рабочего класса. Но сделать это им не удалось: сил не хватило, лопаты треснули у могильщиков.

Нынешний год будет еще тяжелее. Расслоение общества будет расти, и миллионы нищих, бывших трудящихся, вынуждены будут прибегнуть к средствам революционной борьбы, как бы ни преследовали их стремление к объединению. На смену тем, кто в «Лефортово», придут десятки других…

Частные зримые доказательства развала страны и бессилия властей – вокруг. Они сливаются в тотальную картину. Закрываются крупнейшие заводы, разбиваются самолеты, горят цистерны, рушатся дома, тысячи людей пытаются выжить, торгуя. Цены только за первую неделю января поднялись в 1,5–2 раза. Все это – только поверхностный слой происходящего – видимые результаты.

«Эти» – нынешние – уже не могут, «те» – будущие – еще не могут (слишком тяжела память о партократическом государстве). Но протест оказался столь большим, что сделал возможным «прорыв Жириновского» в образовавшуюся политическую щель до того, как власти осознали свое убожество, а может быть поэтому.

«Лопаты у могильщиков треснули»… Каков же прогноз? Делать вид, как ни в чем не бывало (что они и делают), что погребение продолжается, наглухо закрыв любую информацию о сопротивлении не умерших? Снизить темпы погребения, уменьшить число могильщиков, хоронить не всех подряд? Сменить руководство кладбищем? Заставить Думу узаконить практику погребения живых? Идти на уступки, хороня? Тянуть время?

Так будет, так как никто из них не захочет спуститься в «могилу». Сейчас они жить хотят, сейчас они будут стоять до последнего Гайдара, даже если «мертвые» восстанут, даже если начнут хоронить могильщиков.

Каков же прогноз? Его определят интересы людей, став критической массой. «Точка возврата» еще не пройдена.

Формы перемен могут стать разными. Односторонность власти нетерпима. Президент от 0,3 народа, правительство от 0,25 населения, Конституция – от 30 % людей. Это не может стать основой спокойного будущего. Эти цифры – свидетельства политического кризиса, еще глубже кризис экономический. По-видимому, он и будет источником критической массы.

Можно ли ослабить ее накопление? В ближайшие полгода-год, конечно, нет. Ни властям, ни их противникам. Встали мощные «машины», кто-то сбил «ремни», закрыл доступ к ним, не дает исправить. Машины стоят, народ, не получая работы и зарплаты, ждет. Пока ждет. Превращаясь в биомассу. Но ведь никто и не собирается пускать машины. Завтра и это уже не поможет. Ощущение крутого падения (массовая безработица, недоступные цены, голод, болезни, остановка транспорта, связи, прекращение систематической информации, грабеж и насилие) еще не пришло. Но количество, нарастая, рождает это новое качество. Оно грядет. И тогда уже будет не до ощущений. Каждый будет спасаться, как может.

Темпы приближения к этому рубежу будут зависеть не от корректировок реформы, а от величины еще не съеденных запасов в погребах, еще не проданного добра, от способности большинства остановить погром.

Пройдет немного времени, и власть, которая уже и сейчас – не власть, оторвется от реальных процессов, выродится, вырвется за рубеж с награбленным. Все это может не потребовать насилия: «могильщики побросают лопаты». Но может потребоваться и насилие. Тогда дело будет плохо.

А пока… Беды моего младшего брата естественны: еще четверых из семи, рожденных при социализме, нужно вырастить психологу детского дома… Но и средний брат – за 1,5 года до пенсии, главный оптик НИИ, оставлен без заработка и живет, как придется. В котельную устраивается. Мы – пенсионеры – пока работаем. Но могут и попросить. А покуда, мой знакомый школьный библиотекарь подбирает падающих в обморок голодных детей и отпаивает их в библиотеке сладким чаем. Этим детям и в голову не приходит, какая сила их окружает в еще не списанных, но уже не рекомендуемых к чтению книгах «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия», «Чапаев», «Солдатами не рождаются». «Точка возврата» еще не пройдена. Нужна общенациональная воля, чтобы удержать страну от падения и укрепить ее.

* * *

Январь. 18-го умерла сестра Ольга – блокадница, не дожив немного до дня снятия блокады Ленинграда. 26 января прочел на утренней конференции стихотворение Виктора Матвеева. Я – ленинградец. Это мое право, и я им воспользуюсь, несмотря на душевную боль ельциноидов.

Взят предательством без боя город доблестной судьбы.

Деды бились как герои, внуки сдались как рабы.

Партмутанты гонят палкой в новый ад толпу «совков»,

А блокадники – на свалку едут снова без гробов.

Все ж не голод здесь виною, старикам не привыкать,

– За державу сердце ноет, боль не может удержать…

Кто бы мог подумать? Кто бы? Город, Родину спасти,

и в конце – на крышку гроба в кошельке не наскрести.

Мрут спасители Отчизны, чтоб на подлость не смотреть:

Стала смерть дороже жизни, но зато честнее смерть.

Скромным гробом «красных гадов» власть согласна поощрять:

Без участников блокады легче подвит отменять.

А покамест, как в насмешку, как кощунство на костях,

У блокадных рвов повешен трех цветов торговый флаг!

А покуда, как в издевку, всем деяньям вопреки,

Дважды в год на Пискаревку ездит власть покласть венки.

Мчат иуды в лимузинах поле скорби потоптать,

Навестить с пристойной миной гнусно проданную Мать.

И мечтается наймитам, как поедут на доклад:

Все забыты! Все забыто! Канул в Лету Ленинград!

Не узнать тебя сегодня, гордый строгий город мой!

Смрад и похоть преисподней, алчность, хамство и разбой…

Вспомнил я еще и стихи Ольги Берггольц из блокадного Ленинграда о ленинградцах, помянул сестру Ольгу – блокадницу, умершую неделю назад.

* * *

5.01.94 г. Статья Виктора Розова в «Правде». Совершенно согласен с ним.

«Прочел в газете о том, что в Москве-реке и в Яузе появились рыбы-мутанты – одни с глазами на животе, другие покрыты чуть ли не черепашьими панцирями, у третьих – крокодильи зубы, у четвертых – рога. Говорят, этих уродов показывали по телевидению – я не видел. Появились они в результате загрязнения, отравления воды. Употреблять в пищу этих рыб нельзя, можно сильно отравиться, а то и сразу умереть.

На мой взгляд, то же происходит у нас и со многими людьми. Причина одна и та же – изменение среды обитания. Но кто же сливает ядовитые нечистоты в поток нашего общественного развития? Безусловно, носители новой идеологии. Ну, назовем это сменой ориентиров человеческих ценностей. Я не жалуюсь. Я не ругаюсь. Я стараюсь понять, почему, вследствие каких причин люди становятся мутантами. Вчера он был весьма тонким, отважным и доброжелательным журналистом, а сегодня я вижу через телевизор, как у него от злобы вылезают глаза из орбит и вот-вот они окажутся у пего действительно на шее или лысине. Читаю статью какой-нибудь политизированной женщины – и испытываю чувство ужаса от летящей в меня слюны, пропитанной ядом ненависти. Слушаю оратора – и сознание мое раздваивается: этот оратор одарен Богом, всем своим творчеством он пробуждал в людях самые лучшие чувства, но вот теперь на трибуне, будто в него вселился сам сатана – призывает к жестокости, к насилию, к избиению, вижу его хищные кованые клыки.

Мутанты взрослые, мутанты и дети, которым в сознание внедряется: «А я выиграл миллион». И дети идут воровать или заниматься проституцией. Да, да, вся эта мутация – от смены понятий о человеческом достоинстве, даже о самой человеческой сущности.

Сейчас усиленно пробуждается животное начало в человеке. Это декларируется с самого верха, утверждается всеми видами и средствами воздействия на человека – воздействия умственного и психического. В очень старой русской комедии есть такие строки:

Бери, тут нет большой науки,

Бери все то, что можно взять!

На что ж привешены нам руки,

Как не на то, чтоб брать, брать, брать!

Собственно, это стало лозунгом нашего времени. Подмена высших ценностей жизни низменными – главная беда. Она-то и порождает мутантов.

Я уж не говорю о наиболее ярких их представителях: бывших вождях разного разбора – коммунистических, ставших вдруг «демократами». Это самая ядовитая порода мутантов, это люди, просто потерявшие человеческое обличье, они могут проводить вивисекцию не только над одним человеком – над миллионами сразу. Мутант объявит «шоковую терапию» – и люди гибнут или, так же как рыбы, вынуждены будут приспосабливаться, и у них отрастают клыки и звериные когти.

Мне могут сказать: а раньше разве не было таких же тварей? Были! Но в неизмеримо меньших масштабах. В прежние времена щука и была щукой, крокодил – крокодилом, удав – удавом. А сейчас? Думаешь, что пескарь, а взял в руки – оказывается, гадюка. Начал разговор с самим осетром – ай-ай, беги! Это, оказывается, акула!

Мутанты прививают мне бездуховность, внедряют в меня вещизм, ненасытность, безжалостность, беспощадность к ближнему, если это выгодно. Разбогатеть! Вот главный лозунг времени. И, как у зверей, – выживает сильнейший.

Нет, не это мне внушали с детства! «Витька, вон идет нищий, сбегай, подай хлеб», – говорила мама, которая также говаривала: «Я люблю готовить, но голову сломала – из чего»…

Не это я вычитал из великих и добрых книг гениев человечества!

Не этому меня учили учителя!

Не на этом была основана наша крепкая дружба в юности.

Не такие люди меня окружали и все зрелые годы!

Бедность – плохо, бедность – беда, но бездуховность – страшнее. Она – родная сестра страшной идеи «все дозволено».

Мысли, которые я сейчас высказываю, давным-давно и глубоко разработаны лучшими умами человечества. Я не говорю ничего нового, я их только повторяю, но их именно и надо повторять неустанно. Забвение истины – путь в дебри, в джунгли. Особенно страшно, когда интеллигенция мутирует, когда она, которая веками стояла на стороне униженных и оскорбленных, была поборницей добра и милосердия, вдруг, оскалившись, начинает вопить о мщении, о безжалостности, об уничтожении «врага». Кровь, пролитая при расстреле Дома Советов, навеки запятнала их пиджаки, фраки и мундиры. Слезы матерей, отцов, жен, детей по убитым и покалеченным выступают белой солью на их упитанных лицах.

Они не испугались, даже не вздрогнули, когда настоящий фашизм показал свое лицо 3–4 октября на Краснопресненской набережной. Почитайте потрясающую по силе авторской боли книгу Станислава Говорухина «Великая криминальная революция». Лично я после «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына более трагической книги не читывал. Там наш отечественный фашизм тоже ярко показан – тоже проявил свое лицо.

На мой взгляд, роль интеллигенции (особенно в нашей стране) должна сводиться к критике ошибочных поступков правительства всех уровней. Власти предержащие должны знать, что они находятся денно и нощно под мощными прожекторами общественности, особенно творческой интеллигенции как «чувствилища своего времени».

Закончу тем, с чего начал: изменилась среда обитания, породившая нынче не только уголовников разных уровней и мастей, но и людей-мутантов. Как выжить в этой новой среде и не потерять человеческий облик – дело каждого в отдельности. Просвещенных указаний на этот счет нет. Но быть человеком все же лучше, чем скотом».

* * *

Февраль. Как мельчают люди президентского окружения. Когда-то – Хасбулатов, Руцкой, Афанасьев, Болдырев, Казанник, теперь – политологи средней руки, совершенно бесчестные игроки (фамилий даже не запомнишь).

* * *

26.02 встал СЭПО – завод, крупнейший в Саратове. Не выдав зарплаты за январь и февраль, «отпустили» всех до апреля (пока). А ведь это предприятие, связанное с иностранными фирмами. Десятки тысяч трудящихся – за ворота. А потом – банкротство?

Вор в законе, депутат Госдумы, и министр, «герой» России, докладывают о положении дел по борьбе с коррупцией и преступностью. Вероятно, встреча депутатов с ними прошла в обстановке полного взаимопонимания…

* * *

Февраль. Выбор для людей? Возможен ли он? В его основе – реальное улучшение уровня жизни людей. Это обстоятельство не просматривается ни у партии власти, ни у КПРФ. Нынешний опыт (острый необольшевистский по форме и капиталистический по содержанию) не лучше эволюционного по форме и социалистического по замыслу (КПРФ). Верно, что нынешний опыт продолжает неудовлетворительный старый и во многом зависит от него. Однако можно поразиться тому, как быстро хроническое (советское) страдание превратилось в агонию. Нужны были особенные умельцы, чтобы так решительно и безжалостно «лечить» больного. Можно согласиться с доводами, что наш народ, поизносившийся и оголодавший, сменил «шило на мыло». Теперь какой уж тут выбор?! Старые – партократы – зачем же? «Умельцы» – ни в коем случае! Новое, неизвестное племя молодых (коммунисты негорбачевского типа, демократы неельцинского типа, если такие есть)? Возможно, в этом новом раскроется и энергия взвешенного выбора между старыми ценностями и удачными находками новых начинаний. Если, конечно, им хватит настойчивости, чувства будущего, приоритетного отношения к интересам большинства. Может быть, это и есть выбор. Но где же это племя молодых, кто они, когда они? Скорее бы, иначе «умельцы» забьют народ до смерти.

Март. «Пирамида» Мавроди, лопнув, выявила тысячи обманутых вкладчиков – тысячи голубковых. Как их много, оказывается, было при Советской власти – тщащихся разбогатеть обывателей, слетающихся, как мотыли на обманный огонек. А огоньков этих теперь не счесть. Явление это не экономическое, а нравственное. Мавроди – это нравственная вершина новой, «демократической», России. Выше ее, как в песне поется, только горы, государственные вершины. Для их обитателей Мавроди всего лишь «мальчик для битья».

* * *

Март. У одних моих знакомых в Ленинграде, которых знал всю жизнь, последовательно менялись портреты в гостиной: в 60-е годы висел портрет Ленина, в 70-е – Че-Гевары, в 80-е – Хемингуэя. А теперь, смотрю, Николашка, «убиенный большевиками». Батюшки-светы… Прямо по рассказу А. П. Чехова «Душечка». Какая траектория убеждений в портретном варианте.

* * *

Март. Удивительно, но в 1993 году мне удалось опубликовать более 15 научных работ, в том числе в центральной печати, участвовать в крупных симпозиумах, подготовить к защите 4 диссертационные работы (две уже защищены), издать книжку… Странно, что удается запустить еще 4 совсем новых исследования, почти на нулевых материальных возможностях. Странно, что при всех трудностях удается сберечь на кафедре климат сотрудничества, доброжелательности, работоспособности трех десятков людей, получающих зарплату месяцами позже и на уровне, равном прожиточному минимуму… Это и есть моя партийная (коллективистская, человеческая) работа, она всегда, в сущности, сводилась к этому.

* * *

…В Саратове тепло, но снег держится, в лесу и на Волге его много. Туманы. Так как на душе тяжко, стараюсь больше ходить, дышать, глазеть на иней на деревьях, на ребятишек, на красивых женщин… Для того, чтобы быть человеком, совсем не требуется президентское правление…

Март. Унизительной ценой прекращения расследования зверств режима при подавлении Советской власти в октябре прошлого года депутаты Госдумы добились амнистии всех узников «Матросской тишины» и «Лефортова», защитников этой власти. Боятся палачи разоблачения.

* * *

Апрель. Это нужно знать всем. Аллен Даллес. Конец 2-й мировой войны. Его рекомендации.

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится. И мы бросим все, что имеем, все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание русских людей. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников и помощников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания, из литературы и искусства мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства словом, всякой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, – все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом.

И лишь немногие, очень немногие, будут догадываться, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать. Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением. Мы будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, растлевать ее. Мы сделаем из молодых – циников, пошляков, космополитов. Вот так мы это и сделаем».

Бейкер, госсекретарь США, в отчете перед конгрессом после поездки в Россию в 1993 г. заявил: «Мы истратили триллионы долларов в последние 40 лет, чтобы одержать победу в «холодной войне» против СССР. В итоге с великим народом сделано то, о чем мечтали его враги. Главное – нашлись предатели». Эти материалы приведены в газете «Завтра» от апреля 1994 г. в № 13. Комментарии нужны?

* * *

Апрель. И все же жизнь продолжается. Живет Россия, несмотря на старания российской сборной из клуба Бейкера.

Выбрались на Волгу. Последние дни стоят голубые, с дымкой. В тени, где еще скрываются сугробы, прохладно и в плаще, а на солнышке не холодно и в рубашке. Улицы, дома, заборы еще не вылезли из засохшей весенней грязи, не отмытой дождем, но на солнце они и такие не так уж унылы.

Волга – в своих берегах – разлива не чувствуется, но широка. Неторопливо и не теснясь, плывут льды: высокие – белые и низкие – темные, уже подтаявшие. Плывут полями, иногда целыми откосами метров по 300, сохраняющими очертания оставленного берега. Голые деревья не скрывают удивительную панораму, с нашей дачи она просматривается на десяток километров.

Зимой дачу «почистили» местные, затонские мужики. И еще с десяток дач. Говорят, их поймали на Сенном рынке. Безработица. Промышляют, кто как может. И в сарайчик заглянули, но среди хлама надувную лодку не нашли…

Земля еще сырая, тяжелая, копать рано. Соседи подарили три куста крыжовника с метр высотой, посадили. Сгребли прелую листву, освободив зеленые всходы клубники.

На воздухе мы преображаемся, за все беремся, полны планов. Весна. Поработаем, остановимся, головы поднимем, а перед нами бездонное небо да Волга, синяя с белыми льдинами. И очень тихо. Вдалеке одинокая лодка пробивается к берегу… Молчим. Хорошо смотреть и думу думать. «Что-то гипнотическое в этом движении льдин, взор влечет», – говорит жена. И ее не удивляет, что я отношусь к Волге как к чему-то живому.

Почти час прождали автобус, но на берегу это не беда. Народу набралось полно: все больше старики, пенсионеры, вроде нас и постарше, дети – их внуки и внучки, а средняя прослойка редка: нужно кому-то и торговать – иначе теперь не проживешь. Разговоры, разговоры: о поздней весне, о трудной жизни и надвигающемся жарком лете…

Обдав пылью, подошел автобус. Взяли штурмом и даже сидели. Калымный – за плату.

В дачные дела можно влюбиться, и тогда прощай научное творчество: мысли и слог становятся твердыми и заскорузлыми, как руки. Но зато воздух лечит, Волга – лечит, маленькие, но решаемые заботы лечат.

Почки набухают, уже пахнут, каждая на свой лад. Запах растертой смородиновой почки до дому довозишь. Листья подрастут – опять будем пить чай со смородиновым духом. Так хочется жить по-человечески…

Апрель. Встретились тревожные стихи:

Мне стыдно, что «быть» и «не быть» – в компетенции сытого быдла.

Мне стыдно.

Мне страшно, что каждый второй мог бы тупо забыть о вчерашнем.

Мне страшно.

Мне горько, что только одни разговоры, а толку – нисколько.

Мне горько.

Мне стыдно, мне страшно, мне горько, а им – наплевать.

Мне душно, когда они смотрят в экран, улыбаясь радушно.

Мне душно.

Мне больно, когда они лезут в карман, ухмыляясь довольно.

Мне больно.

Мне гадко, когда призывают к порядку.

Мне гадко.

Мне душно, мне больно, мне гадко, а им – наплевать.

Ты нищий. Их жены не в банках, а в банках держали деньжищи.

Ты нищий.

Ты скромный – их дети за толстой стеной возводили хоромы.

Ты скромный.

Ты смирный – их внуки горланили – «хайль», веря в силу фамилий.

Ты смирный.

Ты нищий, ты скромный, ты смирный. А им – наплевать.

Наплевать с колокольни Ивана Великого!

Трудно интеллигенции, плачет интеллигенция, видит интеллигенция, но дела не видно…

* * *

Апрель. Краткие заметки. Вокруг все больше жителей 53-го, российского, штата США. Саратов: весенне-торговый разлив. Крысы с корабля бегут по разным причинам: от невыгодности, от опасности, от себе подобных, чтобы не сожрали.

Чиновник: «Получая такую зарплату, я не могу быть в оппозиции к антинародному режиму».

Жизнь при «Берингем-Ингельхайме» (фармацевтическая фирма – основной спонсор бывшей советской пульмонологии) продолжается. Только на берегах Волги об этом забываешь.

Прототипом скульптуры Партократа должен быть Е. Б. Н. Когда-нибудь такая скульптура появится.

Раньше были витрины «На злобу дня», теперь вся жизнь на злобу дня.

Впечатления одного дня…

В районе городского парка загорелся дом. Огонь перекинулся на соседний, позже запылали еще три – дома были деревянные. Приехавшая пожарная машина включилась в систему, в которой не оказалось воды. Попытка откачивать воду из озера оказалась неудачной: шланги забило грязью. Трещали балки, гудела кровля, орала женщина, взывая о помощи, с которой никто не спешил. Горе бедняков. Ссылки на Водоканал. Безразличие администрации: «лучшее из лучшего для немногих (погорели десятки семей) – комната в коммуналке»…

Четверо неизвестных напали на дежурную службу воинской части. Мотив не ясен. Оружие? Деньги в сейфе? Взять их не удалось. Даже нападение на воинскую часть становится обычным делом в наше время. Раньше целым шкафом с сотней пистолетов никто не интересовался. Дверь в штабе на палку закрывали…

В больнице этой весной прекращено получение хлеба: государство прекратило оплату. Не сдается белье в прачечную: долг – более 3 млн. руб. Хлеб и белье предложено приносить из дома. Грозятся ввести платное обследование и лечение (кроме неотложного), сократить количество коек, а значит, и штат. И это в условиях безработицы. Прямое, зримое свидетельство развала страны. Не много ли для одного дня?!

Цены застыли, покупатели отхлынули – нет денег. Что дальше? Теперь они говорят, что гипоинфляция еще страшнее, чем гиперинфляция. Самое страшное – это они сами.

Бумажкой о согласии хотят заслониться от проблем, связать возможность протеста. Народ разделить хотят: по ту и другую стороны бумажки и вновь найти врагов. Появится повод для преследования.

Обвалилась секция пятиэтажного дома, много лет находившегося в аварийном состоянии. Слава богу, без жертв. Это стало нормой. Строительство в городе практически прекращено. Встал мусороперерабатывающий завод. Вокруг города будут расти свалки, расплодятся крысы, пойдут болезни. Нет денег? А есть ли власть?

* * *

Дело идет к маю: сначала рванули смородина и крыжовник, вслед за ними – сирень. Нежно-зеленый ореол появился над березой в нашем саду. Вишня беременна почками, не отстает малина. Абрикос еще слит.

Волга – под обрез обрыва, пляж скрылся под водой. И это не предел. Если вода поднимется к нашей даче, Заволжье станет морем с портом Алма-Ата на противоположной стороне…

* * *

1 мая. Площадь Революции. Солнце. Голубое небо. Высокий Ленин. Многотысячная демонстрация с песнями, знаменами, кумачами. Трибуна – машина с длинным прицепом. Динамик. Гимн Советского Союза. Многие гимн поют. И в толпе, и на трибуне – серьезные, новые, молодые, честные люди. «Трудовой Саратов», ветераны, Союз советских женщин, КПРФ, РКРП, Русская партия, профсоюзы. Митинг продолжался два часа. Организованно и энергично. Основные лозунги: «Вся власть Советам!», «Всероссийская политическая стачка», «Никакого согласия с грабителями народа»… Закончился митинг пением гимна Советского Союза. Долго никто не расходился. На 2 часа забыли, что живем в грязи. А на площади, по периметру, до 50 полицейских во главе с подполковником. Охраняют коммунистов от разъяренного народа…

А при Советской власти в дни праздников трибуны заполняла проходившая по специальным пропускам городская бюрократия, представители партийной верхушки, директора, профессора… Из года в год одни и те же. А мимо трибун под красными знаменами текла рабочая городская масса, жившая своей, отдельной, жизнью и солидарностью. Где теперь эти «жители трибун»? Ныне они от красного флага и от рабочего человека как от бешеной собаки прячутся. Время, как кислота, разъела их показную преданность Советской власти.

* * *

Май. Во сне мое сердце становится гостиницей для родных и близких, иногда и не близких и даже чужих, но значимых в моей жизни. Это происходит все чаще, возможно, потому, что прошлое занимает в ней и в памяти все большее место. Во сне память оживает, и мертвые, ушедшие, участвуют в ней, как живые… Сердце – гостиница памяти, дом и зов памяти. Без удобств, но для всех. Удивительно, но прошлое не только затягивает, но и советует:

* * *

Май. Время меняет людей. Некоторых сразу, многих постепенно. В период крупных социальных перемен это закономерно. Кто-то не был таким, но стал, кто-то «прозрел» вдруг. Когда это касается частных лиц, это не имеет большого значения (ну, скажем, подлецов оказывается больше, чем ты предполагал…). Но когда большие коммунисты (по должности) становятся антикоммунистами, это требует анализа.

Иван Рыбкин – до путча 2-й секретарь Волгоградского обкома КПСС. Закончил дипломатическую академию. В 1992 г. вошел в аграрную партию, но уже с 1993 г. сблизился с реформаторами. До этого фамилия Рыбкин употреблялась средствами информации брезгливо-снисходительно, а ныне он уже – Иван Петрович. Помните, как менялось отношение к укушенному пальцу в зависимости от того, чьей собакой он укушен («Хамелеон» А. П. Чехова)? Он и впредь будет менять формы, но главное в нем сохранится: он преданнее власти, чем России.

Такой дрейф не единичен. Много их толкутся там: Травкин, Бунич, Бурбулис, Ковалев, Кравчук… Люди разные, а дрейф однородный. В его основе – предательство коммунистического движения. Вспомнив, какой была КПСС в последние годы, неудивительно увидеть в этом одну из заготовок партноменклатуры, причем типичную и очень живучую. Эти люди хорошо жить хотят при любом строе.

Механизмов перерождения несколько: жажда спокойной сытости, высыхание пролетарских корней, если они вообще были, стремление всегда быть на плаву, холуйство перед любым новым хозяином, скрывавшийся ранее реваншизм, карьеризм, генетически детерминированная подлость, характерная для прислужников любой окраски.

Интересно, что у переживших политическое перерождение (предательство) ни одного седого волоса или инфаркта миокарда.

Объективные роли перерожденцев: министр-соглашатель при Хозяине, сниматель напряжения, клапан, прикрытие, экспериментатор, Лука-утешитель. Но обязательно должность, а желательно и известность.

Предлагая нам образы коммунистов 30-х годов – Разметнова и Нагульнова, гениальный Шолохов предвидел в первом возможность перерождения партии Разметновых. Хотя Ивану Рыбкину до Разметнова как небу до земли. Тот просто уже не был революционером, а этот? Он то нужен власти, то не нужен, но они неразделимы.

Судьбы партноменклатуры: веры им не будет ни от коммунистов, ни от демократов, ни от денежных мешков. Холуй он и есть холуй – это судьба. Но цена предательства велика: дискредитация партии коммунистов, идеалов рабочего класса, выдача интересов партии. Стоимость предательства разная, но обязательно – близость к кормушке. Характерная особенность: верность себе, дорогому, а не тем, на чьем горбу вылез в люди, получил образование и путевку в жизнь, безответственность, бесстыдство, беспощадность. Но, конечно, все это с толстым макияжем благопристойности и сиюминутной государственной целесообразности.

Скорее всего, у большинства им подобных корни предательства были и раньше, но их рост сдерживал советский строй и контроль рядовых коммунистов.

* * *

Июль. Дрейфуют и ученые. В последние годы наука заметно коммерционализировалась. Это следствие ее бескормицы. Теперь без западных спонсоров конгресс не проведешь, журнала не издашь, за рубеж не съездишь. Тактика выживания современной российской науки требует этого и многое прощает. Кто-то ведь должен это делать… Но годы идут, и из средства эта тактика (и практика) становится целью.

Конгресс пульмонологов проходил в Москве, в бывшей Академии общественных наук. В течение четырех дней вокруг высокого, прекрасно исполненного бюста В. И. Ленина, облепленного десятками палаток и офисов различных зарубежных фармацевтических фирм, шла бойкая торговля. Менеджеры-профессора в качестве дилеров или жучков создавали своеобразный колорит. На фоне громадного лба Ленина возникала овеществленная иллюзия нэпа. Это было бы ладно, Ленин это переживет. Но и тематика конгресса во всех его главных симпозиумах стала тематикой этих фирм: «Берингем-Ингельхайм», «Глаксо», «Файсонс», «Руссель», «Сервье» и т. д. Их взгляды, их протекции назойливо навязывались отечественным пульмонологам как истина в последней инстанции. Неужели конгресс стоит так дорого? Выдержать все это было трудно, несмотря на великолепие буклетов, сборников, отдельные замечательные доклады и лекции и возможность пообщаться со старыми знакомыми…

Из патриотов отечественной науки, так стремительно превратиться в господ-советников научной коммерции! Это уже больше, чем тактика. Все это имеет тотальный характер.

Когда я рассказал об этом на заседании общества в Саратове, ельциноиды зашипели, что я развращаю научную молодежь… Господи, ну почему они так похожи друг на друга!

* * *

Верность самому себе для многих становится проблемой. Память выбрасывает из далекого прошлого островки воспоминаний.

Как-то, лет 40 назад, это было вскоре после войны, собрался я на кладбище к маме, найти художника и сделать надпись на могильной дощечке. День был осенний, темный. Опадал лист. На дорожках народу было немного. Увидев пожилого небритого художника в старой спецовке, заляпанной серебряной краской, шедшего с какой-то старушкой, я договорился с ним, что позже он подойдет и ко мне. Прошло часа 2, пока я, наконец, дождался его. Он вытащил из старого портфеля банки с красками, кисти, тряпки, линейки и приготовился к работе. Видно было, что он пьян, причем выпил, скорее всего, только что – со старушечьего вознаграждения. Загрунтовав серебром металлическую дощечку, он присел на скамейку в ожидании, когда она подсохнет.

День был сырой, и краска не сохла. Когда он, пошатываясь, встал и попытался продолжить дело – черным по серебру вывести текст, краска «поплыла», да и рука у него была нетвердой. Посидели, подождали, когда подсохнет грунт. Но мастера очень быстро разморило, видно, выпил, да не закусил. И он признался виновато, что не сможет закончить работу сегодня и сделает это завтра. Но приходить сюда еще и завтра мне было трудно. И я, взяв у него, кисть, не очень уверенно, но сносно написал текст сам. Делал я это, конечно, медленно. Он все это время сидел на скамеечке и дремал, свесив голову. Закончив, я разбудил его и предложил взглянуть, как получилось. Он, уже немного протрезвев, осмотрел сделанное, дотронулся до сохнущей краски пальцем и сказал, что, конечно, сойдет и так, но уж очень непрофессионально, и добавил виновато, что все же завтра он все сделает, как надо. Пока сидели, я выяснил, что был он когда-то неплохим художником, даже картины на продажу писал, но после смерти жены «руки опустились», стал попивать и подрабатывать на кладбище… Сложив в портфель весь свой «инструмент», он собрался уходить. Я ему говорю: «Возьмите свой заработок, как договаривались». Он остановился, посмотрел на меня и сказал тихо, но твердо: «Деньги – не мои – я не работал». И пошел по дорожке в сторону церкви…

Долго потом стояла дощечка с моими каракулями, напоминая о профессиональной, да и обычной, человеческой, честности. Казалось бы, спился человек, а совесть не пропил.

Выплывает другое воспоминание…

В войну, в 1942 году, мы – мама, я и еще двое братиков – жили в Петропавловске в Казахстане. Эвакуированные туда, мы поселились в избе с земляным полом. Пол был холодным даже летом. Помню, к нам заходили соседи по московскому дому, помогали: кто примус починит, кто дров притащит, кто часы-ходики наладит. Тогда между людьми так было принято, да и понимали они, что матери с тремя тяжко.

У мамы уже давно кончилось молоко в груди, а младший – Вовка, которому только исполнился год, часто болел. И вот я по поручению мамы, а было мне 9 лет, ходил через две улицы к тете Лии, веселой и толстой женщине, которую я помнил еще по нашему довоенному московскому дому и у которой, как и у нас, было трое мальчишек. Младшему было ровно столько, сколько и нашему Вовке. Я приходил к ним с чистым граненым стаканом, закрытым марлей, и тетя Лия сцеживала при мне молоко поочередно из обеих грудей. Молока у нее было много. Из розовых сосков оно брызгало в стены стакана, сверкая на солнышке. Она в это время обо всем меня расспрашивала и смеялась. Она любила смеяться, и молоко у нее, наверное, было веселое. Мне даже завидно было, что все это – Вовке. Я осторожно, чтобы не разлить, нес это богатство к нам домой, и Вовка пил его из бутылочки с соской и, напившись, засыпал прямо с соской во рту. Молоко было веселое, а он почему-то засыпал.

Так было каждый день, наверное, целый месяц. Мучительно долго шла война, и мы ждали, когда наша армия и товарищ Сталин победят, и мы вернемся домой.

Жилось в те годы трудно всем, но каждый оставался тем, кем он был: пьяница-художник честным человеком, товарищ Сталин – Сталиным, а матушка – кормилицей.

Но были и исключения. Как-то, году в 1943, мама преподала мне урок наказания предательства, попросив опустить в почтовый ящик соседке рассказ А. П. Чехова «Хамелеон». А предыстория была такова: в 1941 г. отец помог этой семье эвакуироваться из Москвы в Петропавловск и устроил ее в теплом доме, тогда как нас устроить в тепле у него уже не хватило времени. Живя обеспеченно, эта наша соседка не пришла к нам на помощь, когда мама заболела туберкулезом, а младший братик умирал от дизентерии. Это было предательством. И даже когда мы и они вернулись в Москву, помощь не последовала: выгоды не стало.

* * *

Август. Подмосковье. Уже знакомые липовые аллеи. Мир несбывающихся надежд. Вылазки в Москву, в это чрево зависимости.

Встретились с В. И. Буровой. Вспомнилось последнее посещение музея. Народу было немного. Фотовыставка. Снимки больного Ленина – после 4-то или 5-гЬ паралича, столь же ужасны, как снимки Н. Островского в последний год его жизни…

В городе на прилавках повсюду книжка в двух томах «Неизвестный Ленин». Автор – уже упоминавшийся нами Волкогонов – бывший начальник Главпура Советской Армии, а теперь – один из «кротов». Еще один из вариантов перерождения. Писал-писал полжизни статьи о вождях, об Октябрьской революции, доклады для самых первых, вернее ленинца не было, а оказался прокурором.

Жестокие странички диктатуры пролетариата ему не понравились. Захотелось «общечеловеческого» сладенького желе. И набросился Волкогонов, откормленный рабочим классом, засушивший политическую работу в армии, сначала на Троцкого, потом на Сталина, теперь на Ленина. Обслужил один режим, теперь обслуживает другой. Человек «чего изволите». Смаковал даже снимки больного Ленина, сделанные его сестрой Марией Ильиничной для истории и хранившиеся по решению партии совершенно секретно: перенес их на суперобложку книги, изданной миллионным тиражом. Очень исхудавшее лицо, безумные глаза. Гуманно ли тиражировать лицо парализованного перед его смертью и раздавать снимки родственникам и знакомым в доказательство того, что паралитик был злодеем, судя по его виду. И это о гении! Нормальному человеку это кощунство в голову бы не пришло. На него оказался способным только выкормыш ЦК не рабочей партии.

А ведь интеллигенция, падкая на сенсации, мелкобуржуазная в своей сути, охотно клюет на эту пакость, вспыхивая, как хворост, в своем негодовании за «бесцельно прожитые годы» при Советской власти среди совков с их идейным вождем. Великих людей всегда окружала свора кликуш, кротов, гробокопателей и шавок. Волкогонов думал, что он Ленина свалил, а на самом деле надорвался. Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!

* * *

Сентябрь. В Саратове проходит II съезд фтизиатров России и СНГ. Более 500 человек. Среди делегатов – академики А. Г. Хоменко, Н. В. Путов, проф. Приймак и другие. С туберкулезом в стране плохи дела и именно начиная с 1991 г. Анализ, данный на съезде и в его резолюции, обличает антинародный курс правительства «реформ» в большей мере, чем десяток пикетов.

Лейтмотивом съезда оказался эпидемиологический и социальный анализ того положения с туберкулезом, которое в последние 2–3 года сложилось в России и приняло размеры эпидемии. В материалах съезда указывалось: «В России смертность от туберкулеза снизилась с 1970 по 1990 г. в 2 раза, а начиная с 1991 г., наблюдается абсолютный и относительный рост этого показателя…». «Основными причинами такого положения являются: снижение жизненного уровня населения, в частности, ухудшение питания с резким ограничением количества потребляемых белковых продуктов; рост стрессовых ситуаций в связи с неустойчивой политической обстановкой, возникновением конфликтов на национальной основе в ряде регионов страны; резко увеличившаяся миграция населения, практически выпадающего из поля зрения лечебно-профилактических учреждений и не охваченных профилактическими и оздоровительными мероприятиями; снижение эффективности мер по раннему выявлению и профилактике туберкулеза среди взрослого населения и, в частности, групп высокого риска заболевания туберкулезом и социально-дезадаптированных групп, число которых среди населения резко возросло». Съезд решил обратиться к правительству…

Безнадежные попытки! Туберкулез – неправительственная категория, правительству она столь же нe выгодна, как и мафии: и тем, и другим здесь не на чем погреть руки. 100 лет тому назад В. Г. Короленко писал: «Туберкулез – это слезы бедняков, пролитые внутрь». И сейчас он угрожает миллионам бедняков. В этой угрожающей ситуации фтизиатры – как организованная часть медиков – поневоле становятся их профессиональной партией. Представленный анализ не оставил у многих никаких сомнений в том, что пришло время называть виновников по именам.

К сожалению, коммунисты проходят мимо подобных социальных форумов. Видимо, не хватает кругозора. А ведь прошедший съезд и проведенный им анализ – посерьезнее десятка демонстраций!

Академик Н. В. Путов, бывший на съезде, в прошлом фронтовик, хирург, разделяя всю серьезность политической оценки положения с туберкулезом в стране, выразил все же робкую надежду на результативность реформ. Поразительна способность даже очень подготовленных людей оставаться не более чем свидетелями происходящего разгрома страны и бедствия народа.

Шли мы с ним часов в 10 вечера по проспекту Кирова. Это в Саратове самая красивая улица. Было тепло. Темная зелень. Его охватила радость при виде нарядной улицы, уставленной столиками, с сидящей за ними молодежью. Эдакое всенародное счастье. Я ему говорю: «Это же сытое ворье бабки тратит. И не девушки это, а девки. И не радость это, а изнанка обездоленности большинства современной молодежи». Видимо, тем, кому за 70, трудно все время видеть только правду. Впрочем, это трудно всем, кто видит.

* * *

Октябрь. Москва. Узнал, что 4-го в 16.00 назначено шествие левых сил от Смоленской площади в сторону мэрии и Белого дома. Договорились о встрече в сквере напротив Министерства иностранных дел. Мотив – годовщина кровавого побоища у Останкино. Пришел вовремя, встретился с братом, прибывшим с группой товарищей из «Трудовой Рязани». Народ быстро скапливался. Неожиданные встречи: массивный Шашиашвили, рядом, окруженная людьми, стройная, с красивой копной волос, в миниатюрных туфельках Сажи Умалатова. Неподалеку Алкснис, спокойный, плотный. Вокруг него люди. Вопросы. Отвечая на них, он подчеркнул, что войска МВД оснащаются танками, БТРами даже в большей мере, чем армейские части. Что бы это значило? Собственный народ становится во все большей мере объектом нападения. Макашов оказался небольшого роста, совсем не авантюрен, как его показывает телевидение. Еще три года назад – командующий ПриВО, генерал-полковник. Негромким голосом он говорил о необходимости сплочения и подготовки к новым боям.

Вокруг, прямо на траве, лежали газеты левого направления, брошюры, плакаты. Поэты читали стихи, в том числе Б. Гунько. Люди, в ожидании начала марша, ходили со свернутыми флагами, транспарантами. Встречаются ребята с визитками на груди и с красными повязками на руках (служба безопасности «Трудовой России»). С крыши высотного дома ведется видеонаблюдение с применением спецаппаратуры.

Наконец, колонна выстроилась и тронулась. У Бородинского моста остановилась, чтобы упорядочить шествие. Здесь и КПРФ, и РКРП, и их районные отделения, «Трудовая Москва», «Рязань», «Курган», «Калуга» и т. д. Шел и отряд РКСМ.

Оглянулся: колонна растянулась, стоя плотными рядами по 15 человек в шеренге, до Смоленской площади. В ее задних рядах – грузовик с погребальным колоколом. Вновь пошли, временами быстро. Пели песни. Между колонн шныряли фото– и кинокорреспонденты. Народ резковатый, турнули одного с камерой на тротуар: «Че снимаешь, все равно на телевидении не покажете рабочий класс. Пошел вон!» Но в целом порядок был отменный. Периодически многоголосый рев толпы разносил по Москве-реке проклятия режиму. Милиционеры в плащах стояли на тротуарах – по одному у каждого столба и вдоль набережной. С балконов, на которые высыпали жители, неслись и возгласы поддержки, приветствия цветами и флажками, и – ругательства. А чаще – тупо смотрели, из любопытства (как год назад на мосту недалеко отсюда, когда обстреливали Белый дом). Многие в колонне встречались впервые с прошлогодних событий, обнимались. Все это напоминало фронтовое братство.

Когда колонна подтянулась к Краснопресненскому мосту, ее конец был еще у Бородинских ворот. Затем она завернула вправо и подошла к зданию мэрии. Последовала команда: «Стой. Рядам развернуться к зданию». Люди заняли все пространство – от недавно возведенной решетки Белого дома до подножия мэрии. Я прикинул: было от 300 до 400 тысяч человек. На возвышение перед зданием вышли десятка два людей, установили радиоустановку. Можно было различить лица Анпилова, Умалатовой, Макашова, Ачалова, Терехова, Гусева (первый секретарь МК РКРП), был кто-то от КПРФ. Стояла монашка в черном. Шел шестой час вечера. Голубело вечереющее небо, реяли красные знамена, люди держали портреты Ленина, а некоторые и Сталина.

Митинг открыл и затем вел В. И. Анпилов. О памяти погибших, о продажном и антинародном курсе режима, о невозможности согласия с угнетателями, о голоде, о нищей доле детей рабочих, о необходимости сплоченности, о важной роли Движения «Трудовая Россия», Российской коммунистической рабочей партии. Менялись ораторы. Многие говорили не лозунгово, а по делу, разъясняли. Вероятно, все же было что-то (о политической стачке), что уже повторялось на подобных митингах, и «не работало». Это вызывало споры. Рядом женщина возмутилась, что неодобрительно отозвались о соцпартии (Р. Медведева). Ее тут же послали подальше. Нетерпимость очень выражена: люди накалены. Рефрен массового скандирования: «Советский Co-юз! Советский Co-юз! Убийцы! Убийцы!».

Страстно выступила осетинка об утрате интернационализма. «Люди гибнут, а эта п… р… ездит по Европе, не просыхая!» Монашка оказалась из Сербии. Она слала привет славянам, «братам», просила о сплочении, показывая, что, если кисть сжать в кулак, нас не одолеешь. Когда стала говорить о жидах, Анпилов отнял у нее микрофон и сказал: «Спасибо, но мы интернационалисты и не можем отбрасывать никого».

Долго еще выступали люди. Спели «Интернационал». Закрыли митинг принятием резолюции морем рук. Но и после этого люди рвались к микрофону…

Темнело. Включили высокие мощные лампы. Мы с братом пошли потихоньку в сторону метро. Подошли к мостику, где год назад было особенно много погибших. Народ не обращал никакого внимания на стоявший здесь частокол милиционеров, но и те не нарывались.

Долго мы еще стояли в движущейся толпе. Над нами темнело синее небо, показались звезды. На мостике к нам подошла старуха с большой кастрюлей, укутанной в полотенце. «Отведайте, ребята!» – предложила она. Приоткрыла крышку, вырвался парок и показалась вареная картошка в подсолнечном масле с укропом, а рядом – пирожки с капустой – горячие. Мы не отказались. Охотников оказалось много.

Вошли в вестибюль метро «Баррикадная». Здесь брата уже ждали, и он уехал с друзьями, с которыми год назад защищал Белый дом… И я подался к родным.

Год прошел после побоища, а силы сопротивления растут.

* * *

Ноябрь. Пишет мой ученик – врач из поселка Лазо в Приморье.

«В эту осень на Дальний Восток обрушились все земные и небесные кары. То тайфуны с проливными дождями и наводнением, какого не было за 30–40 последних лет, то землетрясение на Курилах, то извержение вулкана на Камчатке. И без того нелегкую жизнь здесь это, и особенно наводнение, еще более осложнило. С перерывами подают не только воду, но теперь и электричество, так как нет топлива. Подвозить – нет денег. Каждый работает только на себя. Этот полуостров российской земли (Приморье), похоже, предоставлен самому себе в борьбе за выживание предстоящей зимой. В общем, обстановка удручающая».

* * *

Ноябрь. Поезд «Москва – Саратов», идущий через Рязань. В купе я вошел первым. Вскоре с огромными тюками в него втиснулись еще трое. Тюки, баулы, сумки заполнили всё, даже часть прохода, даже полки, где им предстояло спать… Первый – крупный парень с налетом образованности, вальяжно расселся напротив меня за столиком, второй – небольшого росточка, молчаливый, прилизанный какой-то, сразу же вытащил калькулятор, бумажник и стал считать, припоминая цены и количество партий приобретенного трикотажа. Третий – худой, с бегающими глазками, подобострастно и голодно посматривающий на главного, готовый услужить (снять, подвинуть, расстегнуть, подтащить).

Первый, подумал я, видимо, босс, второй – кассир, третий – на подхвате, прихлебатель. Я оказался как бы в первом ряду партера – прямо перед сценой, где началась какая-то пьеса Островского…

Босс распечатал большую бутыль «Пепси» и поставил на стол еще 5 бутылок пива. Прихлебатель сбегал за стаканами. Босс налил два стакана – себе и кассиру и жадно выпил. Налил еще. Прихлебатель тоскливо ждал, когда же нальют и ему. Кассир пил мелкими глотками, продолжая считать. Периодически переспрашивал: «Кофточек было 10 или 11 блоков?» «Колготки тот толстый отдал за 100 или за 110?» И выяснив, замолкал. Наконец дали попить и прихлебателю. Открыли пару бутылок пива, развернули в замасленной бумаге курицу и, разорвав ее на куски, стали жевать их, заедая хлебом и запивая пивом. Чавкали, утирая рукой жирные губы и щеки. Осмелел и прихлебатель, взбодренный пивом, пристроился к курице, совсем уж подвинув меня на полке. Кассир успокоился, ел курицу медленно, выкидывая косточки на стол. Босс смеялся, громко вспоминая каше-то удачные моменты их предприятия.

Кассир, насытившись, вытянул ноги в грязных потных носках, уперся в мою полку и склонился на баул. Прихлебатель уже без помех доедал куски, обгладывал кости, допивал оставшееся, икал, хихикал. Он осмелел, стал говорить громко, подравниваясь к блаженствующему боссу. Но тот вскоре цыкнул на него, приказав вынести мусор и прибрать стол. Босс полез на верхнюю полку и улёгся среди тюков. Кассир разместился внизу, посреди баулов. Залез наверх и прихлебатель. К 10 вечера все они дрыхли.

А утром шустренько встали и вновь, переругиваясь, взялись на свежую голову пересчитывать товар и свою долю прибыли, договариваясь, как доложить обо всем неведомому Главному боссу. Вытащив в Саратове свое барахло, они заполонили половину перрона.

Все – точно по А. Н. Островскому. Те же типы, то же неравенство и зависимость. Это – наш «средний класс». Класс выживающих, копящих помаленьку деньгу, – опора и надежда Гайдара, Шумейки, наших, саратовских идеологов рыночного счастья.

В номере «Советской России» от 8.10.1994 г., пришедшем по почте в мое отсутствие, в статье Ю. Власова, который уже опубликовал несколько талантливых разоблачительных статей в «Правде», я нашел такие строки: «Свобода домашнего животного всегда ограничивается миской, которую выставляет хозяин. Есть свобода, очень много свободы, но экономическое бесправие превращает ее в ничто…»

* * *

14 декабря. Письмо из Хабаровска от старого друга и однокашника по Академии Александра Михайловича Шугаева. «Прежде жили и имели какую-то перспективу. Если не для себя, тo для своих близких, для друзей. Была уверенность в завтрашнем дне, была надежда. Теперь это разрушено. Боязно даже за будущее Родины, хотя это понятие сегодня звучит как-то расплывчато и в обиходе, в средствах массовой информации практически не применяется. А для военного человека? Что и кого защищать? Похоже, что сегодня в армии могут служить только наемники за хорошую плату, без идеи, без морально-нравственной базы.

Социально-политическая ситуация в нашем регионе примерно такая же, как и у вас, в Саратове, а может быть, и острее. Дальний Восток в промышленно-экономическом и социальном планах развивался односторонне – в интересах обороны. Сфера всестороннего обеспечения – продовольствие, промтовары – в основном была завозной. Не развивался и топливно-энергетический комплекс. А теперь завозить все это с запада страны дороже, чем закупать за границей. Но чтобы закупать, надо что-то продавать, ибо бюджетные обязательства Центр не выполняет, но требует в свою казну львиную долю налоговых сборов. Краю нечем платить за привозимый уголь, нефть и бензин. ТЭЦ постоянно лихорадит из-за нехватки топлива. Существует угроза остановки и замерзания города!

Крупные предприятия, не говоря уже об оборонных, или вовсе остановлены (из-за так называемых взаимных неплатежей), или работают на 1/3 своей мощности, а то и вовсе только отдельные цеха. На Амурстали рабочие не получали зарплату уже 6 месяцев, начали голодовку. В общежитиях – случаи голодных обмороков… А цены здесь выше ваших в 2 раза. От наводнения пострадали южные районы: поля смыты, сено тоже, разрушены дороги и жилье. Полноценной помощи нет (каждый умирает в одиночку). Учителям, врачам зарплату не выдают длительно: деньги мобилизованы на оплату топлива, чтобы город не замерз…

Блаженствуют торгаши и жулики, воры в различном обличье и разного уровня. Да еще банкиры, которые крутят деньги из воздуха, ибо инвестирование в производство минимальное, в основном – в торговлю. Нет производства – нет налоговых поступлений, нет денег для социальной сферы. Сокращается коечная емкость больниц и т. п. Будущее надежды не сулит, вероятнее – ухудшение во всем. Коммунальное хозяйство города дышит на ладан, работает только на аварии, плановой работы нет (нет средств, нет материалов).

Подавляющая часть населения занята огородами, но и тут узкое место – транспортное сообщение (сокращается автобусный парк, стремительно растут цены на билеты в автобусах и теплоходах – для переезда на левый берег Амура). У многих огороды за рекой.

Конечно, Хабаровск – не Москва, таких массовых выступлений у нас пока не было. Провинция всегда отставала от центра в политической жизни, но страсти и у нас кипят и, вероятно, будут нарастать».

Конец декабря. Письмо из Рязани. «Вчера вернулись с 4-го съезда РКРП. Съезд прошел четко, организованно. Наметился рост численности партии, укрепилось руководство. Одно из решений – организация партийных ячеек на производстве с целью создания советов рабочих. Сейчас это трудное дело».

* * *

Конец декабря. Страна вползает в «псевдорынок», усиливается экономическая поляризация общества. Богатые лезут во власть, покупая ее. Но накапливает силы и пробует их и оппозиция – необъединенный коммунистический блок.

* * *

Самый конец года. 85-летие Саратовского государственного медицинского университета, последнего в прошлом императорского университета. Он имел славную историю крупнейших медицинских школ советского периода. Его ученые возглавили деятельность ближайшей к Сталинграду госпитальной базы, принимавшей тысячи раненых и больных с фронта.

Празднование включало торжественную часть, проходившую в большом зале на пл. Революции, и неофициальную – в ресторане «Волга». Первая – была обычной, включала церемониал поощрений… Вторую – составили неплохое меню, оркестр, тосты. Но и это было обычно. В ходе ее вдруг, видимо, по чьей-то просьбе, а может быть, так было заведено, руководитель оркестра объявил: «Исполняется «Гимн русского народа!» Я подумал, что это из Глинки… Но потекла тягучая, совершенно не ресторанная музыка «Боже, царя храни!» И, о стыд и позор: все, кто сидел за начальственным столом, тут же без команды встали с мест. Увидев это, облокачиваясь о стол, медленно, грузно и как-то нехотя, стал подниматься и сидевший с ними крупный областной начальник… Моя соседка – профессор, увидев, что все почему-то встали и не садятся, тоже стала подниматься. Я удержал ее за руку и встать не позволил, тихо проговорив: «Не унижайте себя!» Они видели, что только мы сидим при исполнении гимна, они видели, как я смотрю на них. Как только исполнение экспромта закончилось, они недружно сели. Вскоре я ушел, ни с кем не простившись. Позже мне сказали: «А вы – смелый человек!» Теперь, оказывается, принято исполнять этот царский гимн в ресторанах на юбилеях. Но вот встают ли при этом всегда, как встали вчера профессора, бывшие якобы коммунисты, не знаю. Большего унижения я не испытывал за всю свою жизнь.

Пробуждение

1995 г

Январь. Чеченское побоище. Грачевский выкидыш, стоивший тысяч жизней. На лбу этого «великого полководца» написана такая ограниченность, что не было в армии ни одного человека, который бы еще до Чечни сомневался в его возможностях. Только главнокомандующий словно ослеп. Но Чечня – это не Белый дом, который за 3 часа можно сжечь вместе с людьми, Чечня – это и не Россия, а если Россия, то какая? Имперская, царская? Советская, социалистическая? Или ельцинская, мафиозная? Не зря в газетах промелькнуло: «Бей Чечню, чтобы Россия боялась!» Народное сопротивление – вот что такое работа моджахедов. Конечно, жаль наших ребят. Как ни странно, но объективно антиельцинская оценка событий, которую дает Сергей Ковалев из блиндажей Грозного, интуитивно мною разделяется.

Все испытывают колебания в оценках, в выборе ценностей и решений в этом вопросе. Не все ясно и мне. Но главное ясно: необходимость поражения Е. Б. Н. и его бездарного правительства, уцепившихся за «нефтяную трубу» и за собственные барыши и отвоевывающих их кровью собственного народа. Важно и понимание смысла чеченского сопротивления, становящегося с каждым днём все более массовым, как защиты от кремлевской мерзости. Объективно это так. Воистину, чем хуже, тем лучше. Мне не по душе квасной патриотизм «государственников» и КПРФ – в частности. Степень стремления к самоопределению и выходу из состава России ее народов прямо зависит от степени мафиозности режима в этой стране. Каждый день по телевидению сцены из Чечни. Каждая из них – удар по этому режиму, по его некомпетентности, спеси, беспощадности.

В широком смысле и для чеченцев, и для нечеченцев это ущемление национального чувства. И на Чечне это не закончится.

Национализм в скрытом состоянии тлел и вспыхивал и в советское время. Видел я и русских черносотенцев, и русские заборы, за которые «инородцев» не пускали и в которых змеилась неприязнь ко всему нерусскому (к «черномазым», к «лицам кавказской национальности», к «узкоглазым», к «жидам и жидоподобным»).

Антисемитизм распространен и сейчас, но в подавляющем большинстве случаев в бытовой форме или в связи с неосознанной традицией. Как правило, это характерно для недалеких людей, которым необходимо, чтобы кто-то был ущербнее их, особенно, когда они сами ущербны и инстинктивно это понимают. Но антисемитизм как осознанная ненависть для русских не характерен.

Помню, в 1942 г. в Петропавловске-Казахстанском кто-то из группы подростков, сидевших на траве возле дома, глядя на женщину-еврейку и ее ребенка (эвакуированных), шедших мимо, походя, даже беззлобно, выкрикнул: «Вот идет жидовка с жидёночком!» Женщина остановилась, как будто ее ударили кнутом, но сдержалась и негромко ответила: «Уже – 25 лет Советской власти. Что вам нужно?! Разве вы не видите, что у нас – ничего нет, даже дома нет, а отец наш на фронте?» Ребята понурили головы и смолкли. Что это? Антисемитизм? А вот сионизм – это совсем другое. Это не средство защиты, а средство нападения, причем, всегда осознанное.

Вспоминаются и другие варианты.

В 1975 г. я был во Львове в служебной командировке. Побывал в мединституте, посетил известное кладбище со старинными склепами, поднялся на высокий холм над городом, был в театре и даже в костеле. Один из древнейших городов Европы, каменный уже тысячу лет, очень красив.

Как-то заглянул я в магазин «Дружба» (книги стран народной демократии). Рассмотрев витрины, поинтересовался у молодой продавщицы, разговаривавшей со своим молодым человеком, как пройти в Художественную галерею. Ответила она не сразу, неохотно и очень быстро – по-украински. Я, конечно, ничего не понял и попросил повторить – по-русски. Она с вызовом, с ненавистью глядя на меня, ответила, что не обязана говорить по-русски. Я объяснил ей, что я всего два дня в городе и, конечно, еще не успел научиться понимать быструю украинскую речь. Но она только отвернулась. Я сказал с огорчением, что она, по-видимому, не украинка вовсе, поскольку не может же настоящий украинец и житель этого прекрасного города позволить себе быть столь негостеприимным. Молодой человек, стоявший с ней, чтобы снять неловкость, обстоятельно, по-русски объяснил мне, как пройти в галерею. Я поблагодарил его и вышел на улицу. Может быть, ее разозлила моя военная форма, но ведь меня даже в костел пустили в шинели. От пережитого меня какое-то время трясло.

В галерее, действительно богатом собрании картин, в котором были и Репин, и Венецианов, и Куинджи, и, кажется, какой-то маленький эскиз Саврасова, экскурсовод рассказывала только об австрийской живописи и о Семирадском (одном из последних передвижников), работ которого здесь было необыкновенно много. А ведь группа экскурсантов была из России. Хорошо еще, что говорила она на русском языке… Чем это не скрытые формы национализма. Бестактность и ущербность – это все, что может родить национализм недалеких людей. К национальному это не имеет никакого отношения.

А вот еще. 1975 г., лето. Тельшай (старый литовский этнос). Мы приехали туда из Клайпеды поработать в местном военном госпитале. В городе ни единой надписи на русском языке, нет русских газет, в столовой меню и разговор только на литовском, хоть пропадай. Невольно вспомнишь «Человека без языка» Короленко… Если бы с нами не было литовца-дерматолога, можно было бы умереть с голоду.

Клайпеда. День Янки Купалы. По главной улице медленно движется кавалькада украшенных зеленью автомашин, Зеленые ветви – выражение национального цвета Литвы (зеленой республики). На машинах сцены: Пиночет отрубает голову восставшим, рыбаки с сетями, цирк и др. Смотрю: среди машин тихо движется маленькая «Шкода», украшенная зеленью, так, что и окон не видно: зеленая могилка с небольшим крестом наверху… «Провезли»-таки идею «Похороны Литвы в СССР». Националисты умно работали. Это проявлялось и в напыщенности, высокомерии здешних обывателей. «Мы – Европа!» – говорили они. Какая там Европа?!

Был случай, когда особист, член комиссии из Москвы, стоя перед стендом «Участники Великой Отечественной войны», висевшем у нас в Управлении, тыкал пальцем в фотографии офицеров и громко спрашивал меня (я дежурил по факультету в тот день): «Этот – немец – фашист? Этот – еврей?» Я возразил. Первый был прекрасный русский человек, второй – белорус… Очень хотелось дать в морду. Да разве дашь, если ты при исполнении обязанностей, с пистолетом в кобуре. Что ему нужно было? Проверял меня на бдительность?

Примеры национализма были и в Армении (по отношению к азербайджанцам, и далеко не скрытого характера), и у нас – к кавказцам. Национализм тлеет, взрываясь то в Фергане, то в Сумгаите, то в Баку, то в Нагорном Карабахе, то в Приднестровье, то в Осетии, то в Прибалтике, а теперь и в Чечне. Кровавый национализм. Как только исчезла интернационалистская основа государства, конфликты стали расти как грибы.

* * *

Февраль. Приближается день Красной (Советской) Армии. Они оказались не в силах отменить его. Его отмечает каждая семья. А день 7 мая – новоиспеченный праздник ельцинской армии – умер, не родившись, так же, как и другие праздники, пришедшие с антинародной властью.

Периодически на телевидении мелькают лики Жириновского: то как диктатора, то как бабника, то разоблачителя, дебошира и хулигана, а то и как прорицателя и геополитика. Эдакая псевдонародность. За каждым из ликов – безответственность и абсолютная безнаказанность. Но многих увлекает, отвлекая от серьезного протеста. Если бы его не было, его выдумали бы. «Вольфрамович» зовут его в Думе. Еще 3 года назад сложился у меня памфлет «Портрет шута». Время подтверждает его правильность, хотя, может быть, не все грани в нем отражены.

«Жириновский, какими бы самостоятельными не были его цели, – инструмент Ельцина (послушная работа в Конституционном совещании, неучастие в защите Верховного Совета, голосование за буржуазную конституцию, за последовавшее «согласие», нынешний альянс с НДР и т. п.). Во всем главном – полное единство с Хозяином. А в промежутках – шум, гам, тарарам, кривлянье, венчанье, отвлекающие псевдолевацкие маневры, выверты, танец на барабане: шут гороховый.

Е. Б. Н. нужен шут, чтобы его патологической непредсказуемостью и многоликостью прикрыть собственную «мудрость», оригинальничаньем и скоморошеством – по контрасту – оттенить степенность Хозяина, холерическим танцем – монументальность последнего, карикатурным скрипом ремней и фашиствующими приемчиками заслонить подлинное лицо фашизма. Шут. Эдакий глас народа, который может и пошалить, и пересолить, и «перегнуть палку», и барина пнуть ненароком. И прощен будет. Дурашка! Свой ведь. Объективно свой. Находка! Министр шутовства шутовского государства.

Талантлив, однако. Неистощим. Виртуоз. Импровизирует – волной, взахлеб, как Хлестаков в лучшие минуты. Как Хлестаков, оттеняет собой неподвижность и тупость окружения, родного ему по социальной сути.

Время такое. Слабой власти противостоит еще только крепнущая оппозиция, и вакуум патовой ситуации заполняет третья сила, отвлекая народ от борьбы. Грохоча на всю страну, летит с горы пустая шутовская жириновская бочка. Может и убить».

Зюганов сумел оказать короче: «Жириновский – младший брат Ельцина».

* * *

Февраль. Из письма товарищу. «Приезд Зюганова в Саратов был, несомненно, событием. Конечно, различия с РКРП есть, они естественны и оправданны. Иммунитет от горбачевщины, от социал-демократизма, стояния над людьми, от партии коммунистов-руководителей – необходим. Зюганов – коммунист преимущественно от ума, Анпилов – от сердца. У первого – геополитическое видение борьбы, у второго – сердце разрывается от сегодняшней боли людей труда, лишенных его. Это делает его «уличным трибуном». Но объективно они дополняют друг друга. У большевиков (до 17-го года) эти крылья были вместе. Над достижением единства нужно работать.

* * *

Февраль. Провели заседание общества пульмонологов. Пришло до 70 врачей. Люди тянутся к сохранившимся очагам организованной работы. Это видно и по более осознанному отклику молодежи на предложения клинической и научной деятельности, несмотря на прогрессирующую бедность и поиски хлеба насущного. Думаю, что это проявление самозащиты, сохранения себя в нематериальной сфере, своеобразная компенсаторная реакция. Конечно, ее нужно видеть и поддерживать. Это задача конгрессов, в том числе национальных, но это и задача внефорумной работы, работы «в низинке», там, где бьют родники и бегут ручьи, – завтрашняя пульмонологическая Волга. А иначе заилится и встанет».

* * *

Саратов суетится, приторговывает, опустошает погреба, рыхлит снег под будущий урожай, разбавляется чайком в ординаторских в перерывах, недоумевает, ждет чего-то, надеется, держится за рабочее место, ложась в больницу аж за три дня до смерти. Живет, однако.

А Волга у нас – белая, бескрайняя, течет себе подо льдом, как и тысячу лет назад. Что ей может помешать? Нужно держаться.

* * *

Март. Чечня кровоточит. Матери прячут, ищут, хоронят своих детей. Этому нет конца. Большой кровью взят Грозный, но командующий Лев Рохлин отказался от звания Героя России. Молодец!

* * *

Уже не раз посещал митинги, проводимые в Саратове РКРП, КПРФ и ВКП(б). Они проводятся на пл. Революции, у памятника Ленину. Обычно задолго собирается народ, в основном пожилые и старые люди, часто с палочками. У многих – на пиджаках орденские планки. Приходят нередко с женами-старушками. Такие приходят до объявленного часа. Постепенно число митингующих растет, подтягиваются люди среднего возраста и даже молодежь. Люди общаются, спорят, делятся новостями и настроением. Прибывает и число милиционеров по периметру собравшихся, по-видимому, всерьез озабоченных, что все эти люди пойдут громить городскую администрацию, а может быть, для защиты лидеров-коммунистов от разъяренных стариков… Иногда милиционеров чуть меньше, чем митингующих… А нужен– то один, как на вокзале: вдруг кому-то плохо станет. Жалкое зрелище представляют эти кордоны и власть, пославшая их сюда на посмешище (и к тому же не платящая им вовремя денежное содержание).

Подъезжает грузовик с длинным прицепом. На нем и на парапете памятника Ленину устанавливают красные знамена. Передают советские песни. Организаторы продают рабочую и коммунистическую прессу, идет сбор добровольных пожертвований в фонд «Трудовой России». Приходят мастеровые, женщины с предприятий, часто с детьми. На прицепе появляются руководители митинга. Объявляется приветствие. Дают слово ораторам. В выступлениях – обычно коротких и страстных – крик оскорбленных, оставшихся без работы и места в жизни, без средств к существованию, крик преданных «коммунистами от власти». Воспринимают эти выступления горячо, тут же громко спорят, мешая слушать, а иногда и переругиваясь. Соседка, пожилая учительница, видя мое нетерпение в связи с тем, что оратор не может толком высказать свою мысль, говорит с укоризной: «Что, косноязычно?! Так ведь это – рабочий класс, у рабочего на сердце всегда ясно, а выразить не умеет». Но есть и замечательные ораторы, в том числе и рабочие. Выступают и поэты: стихами клеймят власть. Оглянешься, а уж 3–5 тысяч народу, флаги, транспаранты. Возникает чувство единения, чувство Родины, торжества справедливости.

В конце митинга принимают коллективное решение, содержащее требования антиправительственного характера. Принимается оно горячо и единогласно. Звучит Гимн Советского Союза и создается иллюзия, что мы по-прежнему граждане именно этого государства. Потом еще выступают желающие, народ не расходится долго: здесь все почувствовали себе цену, а что их ждет дома?

3 – 5 тысяч человек на миллионный Саратов – немного. Но, расходясь по районам и домам, они несут людям правду, пример сопротивления. И хоть пример этот гаснет в обывательской трясине, но пламя борьбы все равно постепенно разгорается.

Таким был и последний митинг по случаю Дня Советской Армии. Проклинали Ельцина и чеченскую бойню, приняли решение – не посылать детей на войну против собственного народа.

* * *

Строки из стихотворения простого солдата – санинструктора расстрелянной 131-й Майкопской бригады, написанные в те памятные дни:

Теперь не нужен нам весь белый свет,

а званий и наград тем более не надо.

Вам шлет из преисподней свой привет

и ничего не ждет от вас в ответ

131-я Майкопская бригада.

Мы видим свет, но ход все уже, уже,

нагая смерть выходит на покос.

Из рваных тел исходят тяжко души.

Вперед! Аллах Акбар! Спаси Христос!

За Родину, не ставшую родной,

прости, прощай, браток, мы все тебе приснимся.

Налей и помяни за упокой…

А к матерям на день сороковой

последний раз в окошко постучимся.

Это из публикации «Январские дни 1995 года в Грозном» о погибших офицерах медицинской службы.

* * *

Апрель. Голод в Алгайском районе Саратовской области. Детей отрубями кормят. Фермы грабят, уводят скот, разоряют. А позвать на помощь от сельских рэкетиров некого, все кругом куплено. Очень много можно услышать от людей в трамваях, на остановках, на рынке, в очередях. Говорят без обиняков и никого не боятся, особенно сельские. «Не страна, а обираловка». «Захребетникам, что у главной площади, все равно, что народ вымирает». Крестьяне все еще кормят страну, не все же только торгуют.

* * *

День рождения Ленина. Был небольшой митинг. Выскочил и провокатор: сталкивал компартии между собой, пытаясь убедить всех в их бесполезности и нежелании лидеров объединяться («портфели делят»). Стало ясно: митинги нужно готовить, иначе их результаты могут быть перехвачены демагогами.

Единство коммунистов необходимо, иначе даже самые правильные из них будут составлять секты, а не массовые организации. Но верно и то, что объединяться беспринципно тоже нельзя. Вам знакома такая картинка: едет золоченая карета с президентом. На приступочках и облучках налепилась челядь из «демократов». За каретой, в пыли тяжело бегут Зюганов, Лукьянов, Купцов и другие. Задыхаются, проклинают седока, но бегут и кричат: «Как пыльно, как пыльно!» Они обречены глотать пыль от колес власти. А надо бы карету остановить… Ну, как, скажите, с ними объединяться? Разве что вместе глотать пыль.

1 и 9 мая были отмечены демонстрациями и мощными митингами на пл. Революции. Когда КПРФ и РКРП делают это сообща, все получается солидно. Демонстрации ручьями текут от Вишневой (от завода «Знамя труда») и из Заводского района. С лоджии видно, как их мало, но какие они смелые, достойные и уверенные в себе. Знамен чуть меньше, чем людей. Оркестр. Советские мелодии и марши. Из окон смотрят, из трамвайных окон смотрят, с тротуаров смотрят. С каждым кварталом число демонстрантов растет и растет. Вот уже большая колонна – это уже как река. Поют песни, идут дружно. А когда вливаются на площадь, их радостно встречают те, кто уже ждал их там.

И вновь резко звучат антивоенные, антиправительственные мотивы. Трудовой народ по-своему отмечает 50-летие Победы советского народа в Великой Отечественной войне!

Руководят митингом первые секретари партий – Н. С. Солдатов, В. Ф. Рашкин и другие. Кто они? Солдатов (РКРП) постарше, крепкий, говорит коротко, отрывисто, чуть хрипловатым голосом, но просто и убедительно. Чувствуется, что ораторствовать не любит. Рашкин (КПРФ) – молодой, собранный, говорит грамотно, продуманно, страстно, – но как бы… для митинга. Оба они депутаты областной Думы (шли по блоку «Народовластие»). Нужно бы познакомиться с Солдатовьгм.

А в Москве – по Красной площади прошли – под власовским флагом – специально отобранные ветераны войны, приветствуя Ельцина, стоявшего на трибуне мавзолея со стыдливо закрытой надписью «Ленин». Какое раболепие! Позор! Пережить войну и не пережить испытания ложным вниманием антисоветчика.

Письмо от брата: «9 мая я, Мишка (сын) и Саша были в Москве. Начали шествие с Белорусского вокзала и до пл. Дзержинского. На Красную площадь не пустили. А ведь каждый ветеран хоть на пузе, но должен был проползти по ней… В демонстрации участвовало от 300 до 500 тысяч человек.

С 17 часов Красная площадь была заполнена 15 зарубежными военными оркестрами и нашими «сникерсами». А далее – шоу новых русских. Как ни пытались ветераны, пройти на площадь не удалось. Но весь остальной центр Москвы был красным. На Поклонку в тот день никто не пошел. На митинге выступали генерал Титов, генерал Калинин, генерал Варенников, Зюганов, Анпилов, Крючков (Российская партия коммунистов), С. Умалатова, космонавт Севастьянов и др. Рядом, на прилегающей площади, а потом и у памятника Карлу Марксу, паясничал полупьяный Жириновский. Провокаций не было».

* * *

Июнь. Письмо из Рязани. «Много партийной работы. Вторник – ячейка городская, четверг – «Трудовая Рязань», суббота – распространение газет на пикете.

Воюем вместе с КПРФ за восстановление памятника Ленину (6 октября 1993 года его ночью демонтировали – была стычка). Мэрия пытается убрать постамент и поставить там временную стеллу по случаю 900-летия города. Последний раз разгоняли ОМОНом (были собаки, правда, в ход их не пустили, дубинки, слезоточивый газ «Черемуха»), Многим попало. Были даже с автоматами, троих по указке милиции забрали. Держали до утра – и прямо в суд – за организацию несанкционированного митинга и неподчинение властям. Все это было надуманно: митинга не было, было лишь круглосуточное дежурство и система оповещения, позволявшая в течение часа собраться более 100 коммунистам. ОМОН на суде выглядел очень жалко. Мы подали в суд за использование спецсредств.

23 мая суд начался (истец – КПРФ, ответчик – городская и областная администрации). Пока все идет в нашу пользу. Проблемы с газетами: летом в городе людей становится меньше, газеты «застревают»…»

* * *

Июнь. Письмо от друга из Москвы. «А жизнь, между прочим, идет и идет. В ней тоже ничего хорошего нет. Стараемся быть в стороне от происходящего, за исключением тех событий, когда гибнут наши люди. Удивляет безразличие к этому руководства. Какие-то несущественные вопросы вертят ежедневно, а стремления сосредоточиться на непрерывных жертвах не ощущается.

Прогноз на нормальную жизнь теперь и не выдается. На «первом» этапе планируют восстановить уровень хозяйства по 1984 г. …Для этого требуется 6–8 лет. И все это очень серьезно – по радио, в печати, в дополнительной информации по Москве.

Цены с июля станут выше примерно в 2 раза. А вчера спокойно объявили, что на электричках проезд одной зоны вместо 60 руб. стоит уже 400… Как же людям трудиться на своих участках? Да и вообще – эти эмоции непрерывны. Из-за них даже иной раз не хочется просыпаться и слышать надоевшие обещания, обобщения и творческие поиски в нашем обществе».

* * *

Июнь. Меня познакомили со статьей, подготовленной в журнал, о современной российской армии. Бог с ней, со статьей, но в ней звучит тезис о новой функции Вооруженных Сил – функции подавления силой собственного народа, будь это Чечня, или коммунисты, или рабочие, перекрывающие дороги, когда голодают их дети. Видимо, такие указания идут сверху.

Дрейф офицерства в последние годы отчетлив. Наряду с добросовестными, знающими свое дело, ставящими его выше своих интересов специалистами, и таких еще очень много, – пьянство, юбилеи, «отмечания», сауны, пирамиды полезных людей по принципу «ты – мне, я – тебе», прагматизм, редукция духовности. Что-то вроде уже описанной мной сцены по Островскому – в купе, только на военный лад. Смесь былого коллективизма, произвола, липы, в том числе в науке, и пошлости. Не стало сдерживающих рамок партийной ответственности. Воля личности все чаще превышает волю коллектива. А это уже не армия. У меня все эти перемены вызывают тревогу, боль и отчуждение: я служил в Советской Армии.

Тут как-то с дачи возвращались, ждали троллейбус у церкви. Рядом оказался наш бывший замполит, уволившийся уже лет 12 тому назад. С чувством самоуважения он рассказал, что работает теперь помощником у главы администрации. Поражается, что мы не знаем имени и отчества его шефа. Немного оправдываясь, добавляет: «Оперировался по поводу катаракты, дал зарок, пройдет все благополучно – Схожу в церковь, Бога поблагодарить». Это замполит-то. И, откланявшись, пошел в церковь. Раньше в партком ходил, Ленина благодарил, теперь – в церковь – Бога благодарить. С Богом-то ладно (по Зюганову), но ведь и Ленина у него никто не отнимал. Дело, конечно, не в этом конкретном человеке, а в том, что дрейф людей становится закономерностью.

* * *

Июль. Из Рязани приезжал брат Саша. Присутствовал на нашем митинге, выступал и предостерегал, чтобы берегли наш памятник Ленину.

Познакомился с Солдатовым. Прост, доброжелателен, открытая, приветливая улыбка, деловит, хорошо слушает собеседника. Это признак интеллигентности. До контрреволюции – директор автопредприятия. Теперь – депутат областной Думы. Люди к нему тянутся. После митинга долго и терпеливо отвечал на житейские и политические вопросы окруживших его людей. Поодаль стоявшая старушка спросила меня: «Кто это?» «Рабочий-коммунист, первый секретарь», – ответил я.

* * *

Июль. Письмо из Ленинграда. «…Общая обстановка, политическая ситуация, все сложности жизни лишают какого бы то ни было оптимизма и очень угнетают. На этом фоне все остальные дела делаются с гораздо большим трудом, чем это должно было бы быть. Беспокоюсь за сына – возможен призыв в армию».

* * *

Август. Набирает темп избирательная кампания по выборам в Госдуму. Более 40 объединений и партий. Под 36-м номером идет объединение «Коммунисты, Трудовая Россия. За Советский Союз»! Обстановка способствует успеху левых сил. Война в Чечне, крупные провалы правительства по ее ведению, захват Буддёновска, неурожай, невыплата зарплаты, бескормица науки, культуры, здравоохранения. Однако единства действий всех отрядов коммунистического движения, которого ждут все низовые организации и которого боятся буржуазные партии, достигнуть не удается. Зюганов пренебрежителен, высокомерен, смотрит только в сегодняшний день. Условия РКРП (Советская власть, экспроприация награбленного и т. д.) в ЦК КПРФ жуются, жуются и выплевываются. Временами это действительно вызывает сомнение в том, что этот лидер – коммунист. В результате в бой мы идем с растопыренными пальцами.

Август. Едем в Приозерск на Ладогу. В купе с нами испанец, когда-то мальчишкой привезенный из фашистской Испании советскими моряками. Всю жизнь он прожил в СССР, член КПСС. А сейчас уезжает. Не удовлетворен развитием событий в России, утратой интернационализма. Ощущает и осуждает отступничество и перерождение Сантьяго Каррильо. С симпатией вспоминает о Долорес Ибаррури…

Август. Друг из Ленинграда пишет, что много разуверившихся. Отыскал где-то строчки: «Дорога к истине заказана не понимающим того, что что-то в жизни глубже разума, а иногда и вне его…» Это верно, но – обезоруживает, а жизнь требует борьбы.

Сентябрь. В Саратов прилетают чуть ли не одним самолетом Гайдар и Зюганов. Проводятся митинги: у памятника Чернышевскому на помосте выступает Зюганов, в здании филармонии – Гайдар.

Погода прекрасная, голубое небо, тепло. На помосте плотный, крупный, лобастый, в расстегнутом пиджаке, широко расставив ноги как на палубе, стоит, похожий чем-то на Тельмана, Геннадий Андреевич. Знамя колышется на ветру, галстук его взлетает… Говорит густо, спокойно, уверенно, критикуя правительство, президента, которого держит только место, говорит о задачах предвыборной борьбы. Но не понравилось мне, что на конкретные вопросы людей он смотрит только как на повод для изложения своих тезисов, как бы не снижаясь к спрашивающему. Есть явные штампы.

Встречали его тепло, народу было много. Правда, с верхних окон консерватории почему-то как раз в это время стали звучать громкие уроки музыки… Вручили ему цветы, проводили толпой до машины, так как он тотчас же убывал в Балаково.

* * *

Во время выступления Зюганова возле меня остановилась женщина, несколько бледная и в смятении. «Когда Гайдар выходил из филармонии и женщины кричали ему, чтобы отдавал сбережения, многие из них плевали в его сторону… Плюнула и я и доплюнула», – оправдывалась она. Так прошел митинг у Гайдара.

И еще одно: на митинге у Зюганова была мощная радиоустановка, выделенная мэрией. Устроитель митинга, мой знакомый (КПРФ), сказал, что мэр Маликов был очень любезен и даже пошутил, что свой партбилет он носит в кармане (правда, неизвестно в каком). Маликов до 1991 г. был первым секретарем Энгельсского райкома КПСС. А ныне он, конечно, «демократ». Вот и получается: ворон ворону глаз не выклюет.

Где-то через пару дней приехавший Анпилов здесь, в Саратове, никому, кроме своих товарищей, не был нужен, хотя и выступал у памятника Ленину с простеньким «матюгальником». Этот коммунист у мэра не котируется.

Анпилов выдвинул себя кандидатом в Госдуму по Балаковскому округу, причем была договоренность с КПРФ, что от них у него конкурента не будет. И все-таки выдвинули своего. – Максакова, рискуя своим успехом и, конечно, перекрывая возможности для Анпилова – человека для широкого круга людей совсем не бесспорного. О нем говорят разное. Как-то старая коммунистка предупреждала меня от похвал в его адрес, упомянув, что он не был безупречен по отношению к своим товарищам, когда работал в Никарагуа. Что она имела в виду, осталось неясным. КГБ? Но тогда все были подотчетны.

* * *

Октябрь. Холода. Темная осень. Настроение частенько падает.

Ничто не бывает таким временным, как постоянное. Уходят люди, казалось бы, столпы постоянства натуры и дела, и от них ничего не остается, кроме короткой памяти копошащихся родственников. Что-то очень важное, вспыхнув, превращается в ничто. Можно сгореть для людей, лишь испачкав их своим пеплом, и не более того.

Правда, мне так немного нужно для себя: побродить по лесу, обрадоваться другу, испугаться звезд, подержать на руках ребенка. Всего этого так мало последнее время.

Все зыбко вокруг. Крысиные морды, жаждущие обогащения, заплеванные ларьки, жрущие «хозява» жизни поблизости от отхожих мест. Города-туалеты.

А в лесу тихо, багряное золото вперемешку с зелёными купами, тенями под кустами под нежно-голубым высоким-высоким остывающим осенним небом.

Череда дел, ничего нельзя выпустить из рук, механический истуканчик – обязательная принадлежность кафедры. Иногда хочется снять халат, одеться, тихо уйти и не возвращаться. Все равно – разве что чуть большая горстка пепла…

Самое страшное – поддаться одиночеству, потерять чувство локтя. А нужно держаться. В эти минуты бесценна поддержка учителей.

Ленинград. 1941 г. Начало. войны. Стремительное наступление немцев. Формирование блокады города уже к сентябрю.

Знакомая моим родителям семья учителей – Алексеевых– Фельснер (мать – Елизавета Михайловна, лет 60, в 20 – 30-е годы соратница Н. К. Крупской в системе детских коммун, ее дочь – Мария Сергеевна, 38 лет, и Мариичка – внучка, 3 класс). Они жили в доме на Кировском проспекте.

В городе введено военное положение, начались бомбежки и обстрелы. Эвакуация затруднена: железная дорога на Москву уже перерезана. Приходит сообщение о гибели их родственника в боях за о. Ханко в Финском заливе. Сгорели бабаевские склады с продовольствием, город стоит перед голодной осенью.

Но еще формируются и уходят составы через Волхов на Вологду и дальше, на Урал. Вывозятся дети целыми школами. И в их школе объявлен сбор. Мария Сергеевна с группой учителей организует погрузку в эшелон 200 детей – от 7 лет и старше, большинство из них – без родителей, ушедших на фронт. Выезд с Финляндского вокзала в теплушках. Бомбежки в пути. В вагонах буржуйки, кипятится вода для приготовления еды, для мытья детей и стирки. Едут медленно. На станциях по распоряжению органов Советской власти им выдаются продукты, главным образом картофель и хлеб. В вагонах, на нарах, – неунывающие дети. Они еще не всё понимают, только все время есть хотят.

Станция назначения – г. Молотов (Пермь). Размещение в школах. Организация учебного процесса. Учителя поселены в учительских, в подсобках. С одеждой плохо – успели взять только самое необходимое. Жизнь на карточки. Связи с Ленинградом нет, все переживают, как там. Новых эшелонов уже нет: блокадное кольцо сомкнулось. Но люди сплотились (ленинградцы!), многое делается сообща, как в единой семье, никому не дают ослабеть, берегут детей, они – самое главное. Вся страна тогда, зимой с 1941 на 1942 г., жила, сжав зубы, физически ощущая бомбежки и голод Ленинграда. Вывезенные дети – различных национальностей, но никто не делал никаких различий, это было бы дикостью. Джамбул писал: «Ленинградцы – дети мои!»

Учебников не хватало. Писали в тетрадках, сшитых из газет. Писали чернилами из непроливаек. Урок географии в 3 классе, в конце октября, ранним утром, в школьном дворе: «Повернитесь, дети, лицом к солнышку!» Повернулись. «Утром солнце на востоке. Это – восток, там Сибирь. А за спиной у вас – повернитесь кругом – запад, там Ленинград, там фашисты! Днем солнышко переместится и будет указывать уже на юг, там – Москва, там Сталин, там Волга…».

Борьба с вшивостью. Классные контролеры с красными крестами на рукаве. Это – санитары. Они осматривают волосы и воротнички.

Зима. Один из беженцев залез на крышу городской котельной – поспать в тепле, провалился в котел и сварился… Долгие лютые зимы.

Весной 1945 г. возвратились в Ленинград, вновь в теплушках, но уже на Московский вокзал. На солнце сверкает мокрый после дождя Невский. Сколько радости! Город уже оживает, торопятся люди, грохочут трамваи… Через мосты, на грузовиках, их везут на Петроградскую сторону, домой. По дороге видно, что город сильно разрушен.

Размещение – в спортзале школы. Организация питания. В течение нескольких дней раздавали детей – родителям и родственникам, оставшимся в живых. Искали по адресам. Возвращены целыми и невредимыми все 200 детей (ни одного не потеряли за эти годы)! Часть детей, у кого родных не нашли (война еще продолжалась), были определены в детский дом.

Только после этого вспомнили о себе. Оказалось, что приехали в легкой обуви, а было еще холодно. Одежда поизносилась, а самое печальное – выяснилось, что их квартиру разбомбило еще в 1942 году. Остались жить в школе, стали учительствовать. Через полгода дали им в коммуналке на ул. Кропоткина, на 5-м этаже комнату в 16 кв. м. Мариичка пошла в 7 класс. Жили очень скромно. Удалось найти через людей часть своих вещей и мебели из старой квартиры. Жили как все – на карточки, испытывая постоянное чувство голода. Не роптали, терпели, были рады, что выжили.

А с 1950 года – новая беда: у Марии Сергеевны обнаружена опухоль спинного мозга. Далее – операция, жизнь в корсете. Еще через год совсем слегла дома, и теперь уже на все последующие 20 лет. Давала уроки, этим жили. Старушка-мать состарилась и требовала ухода. Все заботы легли на Мариичку. Весь мир для Марии Сергеевны сузился до телефона и телевизора «КВН». Но учителя, друзья не покидали. Я бывал у них в те годы, так как учился рядом, в Военно-медицинской академии.

Меня всегда поражало, что при небольшом заработке и пенсии, в их холодильнике всегда хранились консервы и продукты – впрок. Я не сразу понял, что это чисто ленинградское, блокадное, явление. Кто пережил голод, тот всю жизнь подсознательно страшится его повторения.

20 лет, лежа на щите, прожила Мария Сергеевна. Поседела. Подсядешь к ней поближе, чтобы поговорить по душам, и видишь, что волосы у нее – тоненькие-тоненькие серебряные нити, а светло-голубые глаза – бесхитростно-добрые. Разговор с ней был всегда тихий, ей можно было сказать все, как другу, и почерпнуть из ее мудрости и доброты.

Страдая сама, она постоянно заботилась о многих людях. К ней приходили, ей звонили, приводили детей. Она была источником жизнелюбия и доброжелательности. Когда-то она вместе с моей мамой окончила Герценовский педагогический институт и была очень образованным человеком, это и делало ее полезной другим. Только частенько, неудачно подвинувшись, она неожиданно вскрикивала от боли и замирала, пережидая её и вытирая невольные слезы. При этом она старалась, чтобы этого не заметили сидевшие рядом, чтобы не огорчить их и не вызвать жалость к себе. Для нее ленинградская блокада не закончилась. Глядя на нее и чувствуя, как сжимается сердце, я спрашивал себя: если есть Бог, почему он обрекает на мучения самых лучших в жизни – почти святых?!

В 1964 г. мой отец, знавший их учительскую одиссею в годы войны и после нее, написал письмо в газету «Смена». Оно было напечатано. Откликнулись десятки родителей и их детей, ставших взрослыми. Приходили с внуками, с цветами в руках, с подарками. Отец не успокоился и выхлопотал им через горисполком 3-комнатную квартиру на Кубинской улице. К этому времени Мариичка вышла замуж, родила дочку Танечку.

Ленточки жизни развевались недолго: сначала умерла бабушка Лиза, в 1971 г. – Мария Сергеевна, а в 1988 г. – и Мариичка. Потомство их живет, храня память о высокой культуре, интеллигентности, бескорыстии и самоотверженности, которые не смогли изменить никакие беды и время.

Когда мне бывает трудно, я мысленно возвращаюсь к ней, моей тете Машеньке, и, окрепнув, вновь впрягаюсь в свою врачебную лямку. Когда возникают иллюзии и соблазны, я вновь возвращаюсь к ней, и становится ясно, что это – ложные горы и ложное счастье, а мы с ней хорошо знали, какими бывают настоящие человеческие ценности.

Приспособленцы и паразиты были всегда, особенно много их сейчас, когда большинству людей плохо. Эти не станут спасать голодных детей, им бы только себя спасти. И, как правило, преуспевают в этом. Поганки растут быстрее благородных грибов. Чем примитивнее организация, чем больше она ориентирована на потребление, тем экспансивнее ее рост. В этом преимущество паразитов, они свободны от созидания. Это показал фашизм, это в наши дни демонстрируют «новые русские» – новая разновидность паразитов и их власть.

Что такое коммунист? Это человек, которому мало жить только для себя. Для этого необязательно быть членом партии. Беспартийная учительница Алексеева-Фельснер – коммунист в чистом виде, куда более чистом, чем члены Политбюро «ленинской» КПСС.

* * *

Ноябрь. Поездка в Ленинград. Среди дел – посещение ЦК РКРП. Площадь Пролетарской диктатуры. Высокое здание. При входе – обогрев. Двери закрываются по фотоэлементу. Портье. Зал. Прекрасные витрины с хрусталем… Недоумеваю: туда ли я попал? Оказывается, ЦК наверху. И меня любезно туда провожают. Когда-то здесь все это здание было Домом политического просвещения, а теперь внизу шикарный офис богатой компании.

Наверху несколько комнат, больших, с высокими потолками – это ЦК. Штаб партии. Везде люди. Постоянное общение, конкретная работа. Постоянные сотрудники. Редакция газеты «Вечерний Ленинград». В одежде те, кто пришел с временным делом. Прохожу в кабинет к Виктору Аркадьевичу Тюлькину (сначала доложили). Он – за широким столом. Здороваемся за руку. За столом – знамя партии. Шкафы с книгами. Вдоль кабинета – длинный стол. За ним – три товарища: лидеры партии, один из них – первый секретарь Ленинградского обкома РКРП Терентьев. Здороваемся. Вежливо просят подождать. Тюлькин ведет меня в комнату редакции рядом и предлагает посидеть. Это полезно, так как я смогу увидеть, как работает редактор, как он обсуждает статьи с авторами (в частности, об отношении к работе Сталина «Головокружение от успехов»), как работает комплектовщик газетной продукции. Радуют тишина, порядок, такт.

Затем меня зовут в кабинет к В. А. Беседуем около 40 минут, никто не мешает. Он очень внимательно слушает. Лобастый, голова тяжелая, глаза вдумчивые, живые. Не отвлекается, не делает вид, что внимателен. Молод еще, в сущности. Говорю о Саратове и наших делах, о митинговщине как почти единственной форме работы партии. О том, что у нее нет внутреннего объема, что она «плоскость» и вся – на виду и очень уязвима. Нет серьезного аналитического отдела, значит, нет предвидения. Партия сиюминутной, только оперативной работы. Это – слабость. Очень невыгодна слабая известность большинства лидеров (кроме Анпилова). Все они как бы в тени. Ведь в народе даже о жизни КПРФ знают далеко не все, а о РКРП вообще ничего не знают, ограничиваясь отрицательной информацией о ней, как о скопище совков, вчерашних, сумасшедших и даже недочеловеков. Преобладает робость оценок и действий самой партии. Неполнота программы действий, неразработанность ряда положений (об армии, о прессе). Какая-то бесконечная доминанта темы борьбы с КПРФ. Такое впечатление, что если убрать этот тезис, то станет не очень ясно, зачем партия. Откровенно говорили. Он больше молчал. Сказал, обобщая: «Да, нужно заниматься партийным строительством, по Ленину. Но нас – очень мало для глубокого эшелонирования работы». Согласился, что формы работы должны быть более многообразны: от сугубо партийных до работы в массах, в коллективах, просто до сохранения того, что еще работает в стране, всего здорового в обществе. Даже обычная честная работа для людей – тоже партийная работа. Он понимает, что в интересах дела «засвечиваться» не нужно. Сказал, что Зюганов задолжал революции.

Поговорив с ним, решил и ряд других конкретных вопросов. Расстались дружески. Я посоветовал ему как врач, поскольку вид у него был усталым, побольше отдыхать… Он молча улыбнулся. Встреча осталась в памяти.

Домой возвращался через Рязань. Как обычно: 15 минут стоянки. У вагона – братья. Мы уже знаем, что много можно успеть за 15 минут. Передал им свежие газеты. С братьями – незнакомый товарищ. Оказалось – первый секретарь Рязанского обкома РКРП В. В. Крючков. Прямо в тамбуре он вручил мне партийный билет члена РКРП.

Ноябрь. В поезде теперь без дискуссий не обойдешься. Я их не возбуждаю. Но и не уклоняюсь. Это, как правило, нетрудно. Во-первых, уже почти все едины в осуждении режима, и даже само слово «режим» никого не коробит (чеченская война и материальные трудности разбудили всех), во– вторых, «телеобразование» дискуссионеров настолько поверхностно, настолько наполнено штампами глумления над Советской властью и не содержит настоящей конструктивной аргументации, что спор обычно оказывается недолгим. Но сам разговор для коммунистической пропаганды предоставляет очень большое поле, особенно если он не навязывается.

Говорим о Солженицыне, о Лихачеве (не как об ученом, тут от него много пользы, а как о гражданине). Это не лидеры, и не носители общенациональной идеи.

Говорим о Ленине. По-моему, он постольку общечеловечен и гуманен, поскольку гуманен по отношению к трудящимся. «Нравственно то, что служит интересам рабочего класса», – писал он. Изображать его добреньким вообще (а это было в нашей литературе), тем более требовать сейчас, чтобы он тогда, когда он жил и боролся за укрепление государства рабочих и крестьян, был добреньким ко всем и теперь уничтожать его за то, что он таким не был, – это же эклектика, отрыв от конкретной правды того времени и от его, Ленина, реальной роли в то время. На большее он не претендовал. Вот почему те, кто сопротивлялся власти рабочих, кто препятствовал установлению Советской России, уничтожались. Это борьба. И он был человеком борьбы. Что тут поделаешь? Ленин был вождем рабочего класса и только в конечном историческом смысле – лидером человечества. Любить его необязательно, но требовать от него того, чего он не обещал, некорректно.

Слушают (ведь это так не похоже на «АиФ», на пояснения Натальи Бехтиной из «Радио России»), соглашаются, хотя некоторым так не хочется расставаться со «стопроцентным» аргументом про жестокого Ленина.

* * *

Декабрь. Избирательная кампания в Саратове, как и в стране в целом, в полном разгаре. Во-первых, за партийный блок № 36 и КПРФ и, во-вторых, по одномандатным округам – за Гордеева (от КПРФ) против Громова. Средств, в частности, людских и материальных – в особенности, у РКРП и «Трудового Саратова» немного. Как-то один любопытствующий спросил меня: «А деньги у партии есть?» И, узнав, что негусто, убежденно сказал: «Тогда дело не пойдет!» И тем не менее, энергии у людей хватает. Наваливается обеспечение участковых и окружных комиссий. Агитация на митингах, по квартирам, по учреждениям (где удается). Разброс газет, листовок, расклейка на дверях и стенах материалов о кандидатах и о блоке № 36.

Вот содержание одной из таких листовок размером 10 на 10 см: «Дорогие саратовцы! У нас остался последний шанс остановить катастрофу и мирным путем исправить положение. 36-й блок: «Коммунисты. Трудовая Россия. За Советский Союз». Проголосуйте за наш блок. Он активно защищает интересы трудового народа… Обком РКРП».

В этой работе участвуют миллионы людей. И мы не остаемся без дела. Но тягаться с богатенькими, с НДР, ЛДПР, «Яблоком» трудно. КПРФ делать это несколько легче. Эфир занят теми, кто платит, а значит, и слышат только их. Однако работа эта очень полезна для организации, требует убежденности, организованности, сводит с массами и их интересами.

Попробуйте наклеить до десятка плакатов на морозе. Один мажет клеем, другой клеит на стену, разглаживая особенно края, чтобы завтра же не сорвали. Выживаемость наклеенного на стенах в подъездах – в течение суток не более 25 %, двух суток – 1 из 10. Борьба.

Идут власти и на хитрость. Соседке (и не только ей) пришло письмо с окошечком, именное, на отличной бумаге. Подписано Черномырдиным. Вежливое, изящное. Ее, отродясь, никто никогда не приглашал. Раскусила она эту осведомленность и трату на конверт (700 р.). Каким надо быть идиотом, чтобы, найдя в адресном столе человека, у которого вся семья больная и живет только на одну пенсию, предлагать ему за бумажку отдать голос за того, кто ее же и обобрал. Подумать только, сам премьер отыскал божьего человечка! Обычно такая дешевка с советскими людьми не проходит. А то и деньги платят. Или в избирательный участок заманивают внезапной дешевизною. Или вдруг пенсию выдадут прямо в день выборов. Уж как старухи-то благодарны…

Сторонники Явлинского – это обычно антикоммунисты, считающие себя интеллектуалами. Ельцин им претит, но и народ – тоже. Но все это игра: «Яблоко» – лишь один из вариантов буржуазного выбора. Все они сольются в защиту партии власти.

* * *

Декабрь. В Чечне – бои. Нет им конца и ясности. «Наповал – генерал» Грачев еще командует. «След кровавый стелется по сырой траве…».

* * *

Декабрь. Выборы состоялись. Не дали РКРП войти в парламент, не хватило менее полпроцента. Но ведь 3,5 млн. человек проголосовала за блок «Коммунисты. Трудовая Россия. За Советский Союз»! Уроки и положительные, и отрицательные – есть. Есть над чем подумать. Но и Зюганову – тоже, не оттолкнул бы предложение Тюлькина, еще десяток депутатов-коммунистов были бы в парламенте, причем каких!

Попробовал сформулировать анализ предстоящей деятельности партии в свете результатов прошедшей выборной кампании.

1. Партия в результате участия в выборной кампании стала известной миллионам. К неожиданности недругов и даже Зюганова, за нее проголосовало более 3 млн. человек, и это при ее малочисленности. В связи с этим опыт и результаты выборов следует рассматривать как положительные.

* По одномандатному округу прошел Григорьев Владимир Федорович – депутат от РКРП, председатель Движения «Коммунисты. Трудовая Россия. За Советский Союз». Возглавляет Информационно-методический центр по рабочему движению.

Конечно, жаль, что партии не хватило 200 тыс. голосов и не возникла возможность более широкой легальной работы. Но это не страшно. Партия измерила свою популярность, свою базу и… свои слабости.

2. Каковы слабости партии и предложения на этот счет?

1. РКРП – партия митинговой работы (от события к событию, от пикета к пикету), партия редкой цепочки самоотверженных людей, партия одного слоя, без необходимого двойного и тройного эшелонирования, почти исключительно подчиненная задаче протеста. А кроме этого? Аналитическая работа (экономика, интересы различных социальных слоев и т. п.)? Аппарат прогнозирования? Система партийной учебы? Организация «тихого» сопротивления режиму непартийной массы? Знание и поддержка ячеек жизни, оставшихся советскими, коллективистскими (своеобразных партизанских, баз в тылу врага)? Воспитание кадров специалистов различного профиля для Родины, несмотря на разруху в стране? Участие в социальных, научных форумах непартийного уровня, в профессиональных обществах и ассоциациях?

РКРП – партия-«плоскость», а нужно, чтобы она стала партией-«объемом». Что такое будет РКРП после достижения победы над контрреволюцией? И сегодняшний и завтрашний дни требуют серьезной постановки задачи партийного строительства.

2. Партия – вся на виду. Это и хорошо и плохо. Время сложное, возникший успех не должен демобилизовывать. Необходимо сочетание легальной (на виду), полулегальной (без засветки) и нелегальной работы. Без этого партия остается уязвимой даже физически.

3. Необходимо более взвешенное, более прагматичное отношение к тактическим компромиссам, особенно с КПРФ и особенно на местном уровне, в совместных формах работы (советские праздники, вопросы истории коммунистического движения, профсоюзная работа и др.). При ясности в стратегических отличиях тактическое единство выгодно, прежде всего, РКРП как партии меньшей. Больше открытой и осознанной доброжелательности (товарищи же!), меньше амбициозности – она вредит единству «низовых» коммунистов и вызывает недоумение.

4. В условиях территориальной, коммуникационной разобщенности и вынужденного «телефонного» руководства партийными организациями требование централизма и дисциплины необходимо дополнить большей гибкостью и самостоятельностью низовых звеньев, инициативой. Ошибки от инициативы менее опасны, чем бездействие от послушания.

5. Необходима постоянная селекция лидеров партии в соответствии с объективной оценкой успешности их работы, уровня поддержки избирателей, партийного кругозора и образованности, связи с рабочей средой. Необходимо ознакомление партийных организаций и населения с широким кругом лидеров, а не с двумя-тремя лицами. Население должно знать лидеров РКРП не по изображениям в кривом зеркале, а от имени самой РКРП.

6. Партийная печать должна отражать жизнь трудящихся, а не только внутрипартийную жизнь. От этого адресность печатных изданий станет шире. Меньше лозунговости, больше широты подходов, больше аргументированного анализа. Больше оптимизма, если мы правы, то почему бы нет?

7. Опыт предвыборной борьбы, укрепивший партию, обогативший ее разнообразием форм пропаганды и агитации, должен быть проанализирован (в том числе с точки зрения просчетов, а также наиболее удачных образцов из опыта других блоков) и усовершенствован для будущей работы.

8. Нужна постоянная кропотливая работа с людьми среднего возраста и молодежью – «поштучная» работа. Правило луковицы: освобождение от коросты буржуазной пропаганды, восстановление памяти о советском, о заслугах отцов, «посев» необходимости протеста, организационное оформление протеста, формирование группы поддержки. И это – ежедневно, постоянно, очень индивидуально, в обстановке доверия и без нажима.

9. Полезность непосредственных «горизонтальных» связей партийных организаций смежных областей, обмен опытом. Этот резерв слабо используется.

10. Необходимость, при сохранении «своего лица», поддержки кандидата от КПРФ па пост президента ввиду нереальности, неподготовленности своего кандидата, а также ввиду ущербности другого выбора. И здесь не должно быть места иллюзиям и торговле. Здесь недопустимо распыление сил коммунистов. Определяющее условие конструктивного сотрудничества с КПРФ – последовательная позиция последней в восстановлении советского строя, а не коррекция существующего режима и политики реформ.

И последнее. Определяющее условие роста влияния РКРП в будущем, помимо совершенствования ее работы и последовательности в отстаивании прав трудящихся, – дальнейшее ухудшение жизни большинства населения. Чем дальше, тем больше РКРП будет становиться партией бедных.

Предвыборная борьба (как и парламентская деятельность) – лишь малая часть деятельности партии, ее путь куда более долог. Многие люди, поддерживая идею коммунизма, боятся коррупции среди новых коммунистов, как только те придут к власти. Без надежной уверенности в политической нравственности руководства партии, без надежной системы профилактики коррупции трудно двигаться в путь.

Были коммунисты «против людей». Для них идея или то, что они принимали за идею, была выше самих людей. Были коммунисты «над людьми» (получалось далеко не всегда, разве только в период Великой Отечественной войны). Но всегда были, есть и будут коммунисты для людей. Именно среди них возможен резерв неподкупности, именно с ними успех в предстоящей деятельности партии рабочих-коммунистов.

* * *

Декабрь. И все-таки здорово – в Госдуме 2 года спустя после расстрела Советской власти больше половины депутатов – коммунисты.

Content

М.М. Кириллов
Перерождение (история болезни). Книга вторая. 1993–1995 гг

Период осложнений 1993 г

Восстановление сил 1994 г

Пробуждение 1995 г