Евгений Гришковец

Избранные записи

© Евгений Гришковец, 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Год жжизни

2007 год

13 июня

Сегодня был чертовски трудный день. Среда, тринадцатое. Много плохих новостей, хозяйка квартиры повысила квартплату и прочее… Но лучшее, что сегодня было, это: я сегодня поспорил с другом и проспорил. Имеется в виду спор, когда пожимают руки и разбивают. Препираюсь я частенько, а вот не спорил давно. Сидели с товарищем, пили кофе и заспорили по поводу одного фильма. Я утверждал, что этот фильм снимал Ким Ки Дук, а он – что Такеши Китано. Фильм тот мне не понравился, поэтому я думал, что снимал Ким Ки Дук. И мы поспорили. Товарищ предложил, чтобы проигравший вышел на Спиридоновку и поцеловал первую встречную женщину. Обязательно первую встречную и обязательно поцеловал. Я тут же согласился, потому что был уверен, что выиграю. Позвонили знатокам… И я пошел на Спиридоновку. Не могу сказать, что я сильно боялся, просто настроение было нецеловальное. А друг шёл за мной, как волк, и злорадно наблюдал. Он полагал, что это очень сложное задание. Народу в три часа дня на Спиридоновке мало, а женщин не было вовсе. И вот наконец-то появилась издалека дама: в годах, с причёской и в тёмных очках. Да, и вся в чёрном. Я пошел ей навстречу и спросил: «Можно ли вас поцеловать?» Она от меня шарахнулась и спросила с сильным акцентом, говорю ли я по-английски. Задача усложнилась и тем самым меня обрадовала. Тогда я сказал на своём вполне среднем английском, что сегодня очень счастлив и мне просто необходимо её поцеловать, потому что я так загадал. Она спросила: «Are you really happy?» Я сказал: «Да! Очень». Тогда она сказала: «Comeon». Я поцеловал её три раза – в щёки, разумеется. Она спросила, почему три, а я ответил: «Вы что, забыли? Мы в России!» Она посмеялась, пошла было восвояси, прошла три шага, остановилась, повернулась и без разговоров поцеловала меня в щеку. И ушла, не оглядываясь и помахивая рукой. Мой друг был счастлив оттого, что выиграл. Я был счастлив оттого, что проиграл. Англичанка, наверное, была счастлива оттого, что встретилась с непостижимой русской душой.

Это я всё к тому, что препираться не стоит, а поспорить с товарищем можно. Разыграть кого-нибудь. Выдумать что-нибудь бессмысленное и бесполезное, шалить. Особенно в неприятные, длинные и наполненные плохими новостями дни.

9 июля

У меня наконец-то нашлась общая любовь и интерес с моей дочерью Наташей. Ей одиннадцать лет, скоро двенадцать. И у нас есть наша тема – творчество великого и прекрасного Хаяо Миядзаки, японского художника и автора мультфильмов. Люди моего возраста и немного моложе наверняка помнят мультфильм «Корабль-призрак». Я посмотрел его тогда раз, наверное, пятнадцать. Первый раз – с отцом, и папа потом пошёл со мной смотреть его ещё. И на некоторое время это была наша тема. Мне тогда было лет десять-двенадцать. Для меня было важно, что папе интересно то, что так интересно мне. И ещё я видел, что ему тоже очень нравится. А теперь у нас есть наша тема с дочерью.

Долго я пренебрежительно относился к аниме, разным манга и прочим покемонам и даже подумывал о том, чтобы запретить дочери смотреть бесконечные мультфильмы про людей с большими глазами. Но пару лет назад увидел фильм «Унесённые призраками» (вариант перевода «Унесённые духами») – и полюбил. Изучил всё творчество. У него не очень большая фильмография, у этого Миядзаки, но также есть выдающиеся картины, сделанные им вместе с учениками. Не всё одинаково сильно, но всё прекрасно – и очень странно. Особенно фильм «Это было ещё вчера» (вариант перевода «Капельки воспоминаний»), в переводе Гаврилова. Аналогов этому фильму, наверное, нет. Ну может быть, наш старый чёрно-белый фильм «Серёжа», который снимал совсем молодой Данелия. У Миядзаки герои всегда девочки, от пяти до тринадцати-четырнадцати. Я не видел, чтобы так точно кто-то смог передать суть жизни маленькой девочки. На третьей минуте забываешь, что этот фильм делали японцы про японцев.

16 июля

Вчера посмотрел вместе со всем семейством «Крепкий орешек-4». Всё-таки есть в этом мире какая-то стабильность. А стабильность так необходима! Если б я был чиновником от культуры, дал бы Брюсу Уиллису звание заслуженного артиста России. А после «Орешка-5» – народного. Сколько людей в нашей стране знают, любят, а то и просто обожают старину Брюса. Самое главное в нём то, что он такой неуклюжий герой. Отовсюду падает, все его бьют, весь порезанный, в последнем «Орешке» его даже прострелили. Но он побеждает. Грязный, избитый, потный, совсем не молодой, но побеждает. Надо дать заслуженного артиста! А потом народного! Сколько у нас народных, которых никто не знает или знают, но не любят. А тут я со всем семейством пришёл в кинотеатр, а в зале сидит много таких семейств, и все смотрят, и всем хорошо. А вечером, перед сном, я даже помечтал сыграть в кино что-то такое же… прямо как в детстве.

3 августа

В Эгейском море шторм. (Неплохо звучит!) Вчера скучали с друзьями вечером и рассуждали на тему сущности отдыха. Выясняется, что наука отдыхать весьма тонкая и сложная. Труднее всего выяснить – от чего отдыхать. Я-то уверен, что отдых нужен для того, чтобы соскучиться по дому, по работе и по повседневности.

И в связи с этим я вчера разработал маршрут очень быстрого и максимально недорогого отдыха: нужно сесть в поезд «Москва – Сочи», который прибывает в семь утра, в плацкартный вагон на боковую полку. Выехать надо в пятницу, в субботу в семь вы в Сочи. В гостиницу вам не надо, вещей у вас с собой нет. Сразу же находите место, где продают местное вино. Рекомендую «Изабеллу». Покупаете трёхлитровую банку и идёте на пляж. Пляж может быть любой, главное, поторопиться. В восемь – начале девятого вы на пляже. Нужно быстро выпить два литра вина, в процессе пару раз искупаться. В девять – начале десятого вы пьяные – в жж… (Если ваш организм стойко переносит алкоголь, возьмите местного портвейна.) И вот, в состоянии сильного опьянения, нужно уснуть на самом солнцепёке. К двум часам вы просыпаетесь, сгоревший до пузырей, со страшным похмельем, которое даёт только «Изабелла», и солнечным ударом. Тут можно ещё окунуться в море, допить вино, попробовать съесть местный чебурек или шашлык. Главное, чтобы всё было жирное! Дальше сами понимаете, что с вами может произойти…

И тут вы спешите на вокзал, падаете в поезд. (Есть поезд, который уходит из Сочи в Москву примерно в шестнадцать часов.) Плацкарт, боковая полка. В понедельник вы на работе.

Вы на целый год сыты по горло ощущением путешествия в поезде. В море искупались, загорели так, что больше не хочется, южных вин попили, экзотической еды поели, всего получили в переизбытке, даже думать об этом тошно, а главное – сильно соскучились по дому.

Моим друзьям маршрут понравился, все посмеялись. Практично, и существенная нотка ностальгии в этом есть.

А в Эгейском море шторм. Мы укрылись в маленькой бухте маленького острова. Скучно и прекрасно. Рыба не клюет.

21 августа

…Я совершенно уверен в том, что мужчине дети необходимы для того, чтобы (это странно прозвучит) жизнь была яснее и даже проще. Я имею в виду не упрощение, а скорее ясность жизни. И ещё уверен, что мужчине с рождением детей тянуть нельзя. Мой опыт показывает, что, если мужчина лет до тридцати пяти не подержал на руках своих детей, он либо уже не сможет ощутить радости отцовства, даже если у него появятся дети в более позднем возрасте, либо будет так сильно любить своих поздних детей, что залюбит их, изломает им жизнь и в итоге этих детей потеряет. Бывают исключения, но они редки.

Мужчине, которого можно назвать мужчиной, в сущности, нужно очень немного. Так естественно стараться и трудиться, ощущая, что ты трудишься ради детей, потому что трудиться для самого себя – это довольно стыдно. Детям тоже, в сущности, нужно не очень много. Но мужчине, который осознает отцовство как важное и ответственное жизненное дело, легко и просто разобраться с жизненными ценностями. Мужчине важно о ком-то заботиться. А дети – это самый безусловный объект заботы. Дети – это те люди, которых можно и необходимо любить, что бы они ни делали и как бы себя ни вели. И ещё мужчине важно, чтобы кто-то им гордился.

Отцовство очень упрощает и осмысляет жизненный процесс, оберегает от безумных и пошлых поступков и шагов, удерживает в равновесии. Потому что это так просто: нужно трудиться, быть сильным, порядочным, не окончательно самолюбивым и не быть законченным эгоистом, если у тебя есть дети.

Но это я говорю о тех, кто ощущает отцовство как важнейшую составляющую жизни.

Ошибки совершают многие, идеальных отцов нет и быть не может. И как же надо стремиться быть для своих детей близким к идеалу!

Отчётливо и остро помню мгновение, когда ощущение отцовства обрушилось на меня и я в первый момент не справился с объёмом и силой этого чувства. Помню, Наташа уже родилась, мне уже показали её в окошко роддома, я знал, что у меня дочь. Помню, как забирал жену и дочь из роддома и как держал в руках тугой сверток. Всё это время я усиленно пытался понять и осознать, что теперь у меня есть ребёнок и что жизнь пошла по-другому. Но осознание не приходило.

Оно пришло, когда я впервые принимал участие в купании моей дочери. Отлично помню, что купали её на кухне в розовом пластмассовом тазу. Мне нужно было просто держать её голову. Я держал в ладонях маленькую, мне казалось, мягкую и совершенно беззащитную голову. Она легко помещалась в моих ладонях… Вот тогда меня и накрыло!!! И жизнь пошла по-другому.

6 сентября

Позавчера был в Ялте, там открывался Ялтинский кинофестиваль, я выступал на открытии и сказал о том, что меня занимает: каждый чувствительный и мыслящий человек хочет быть героем художественного произведения. Не изобразить героя, не сыграть, а быть. То есть каждому хочется, чтобы его жизнь была достойна внимания писателя или кинорежиссёра. Это нормальное желание. И также абсолютно нормальное желание – быть счастливым. Хочется же быть весёлым, спокойным и любимым, успешным, здоровым и прочее. Но при этом хочется быть героем произведения. А герой счастливым быть не может. Герой всегда несчастен, одинок и чаще всего не знает, как жить. Вот так. Хочется быть героем и хочется быть счастливым. Два взаимоисключающих желания.

27 сентября

Был три дня в ЮАР, три дня в Зимбабве и три дня в Ботсване. Но можно сказать, что я был на другой планете. Это не первая моя поездка в Африку и, я знаю точно, не последняя… Я давно про себя понял, что я не путешественник и не собиратель впечатлений, не коллекционер фотографий и не охотник за адреналином. Мне просто очень нравится в Африке, особенно в Ботсване, в дельте реки Окаванго.

Путешествие в Африку – дело сильно недешёвое, и в основном в Африку ездят очень пожилые американцы и европейцы. Американцев больше… Громкоголосые, толстые, самоуверенные старики, одетые в камуфляж или хаки, в больших тяжёлых ботинках, в шляпах и с огромными фотокамерами. По ним видно, что они всю жизнь что-то продавали или были высокооплачиваемыми юристами, а сейчас каждую субботу делают барбекю, пьют пиво и обсуждают соседей.

Мы там были самыми молодыми среди белых, про дочку Наташу я даже не говорю. За завтраком ко мне подошла одна американка с обычной своей фальшивой улыбкой и дежурными вопросом: «Дид ю слип велл?» А потом она спросила, откуда мы. Я сказал. Она явно расстроилась. Потом спросила, чем я занимаюсь, на что я ответил, что я писатель. Она спросила, не слишком ли я молод для писателя. Я сказал, что, наверное, слишком. Ещё она спросила, пишу ли я для телевидения или для кино. Я сказал – нет, просто пишу книжки. Тут она совсем рассердилась, её фальшивая улыбка исчезла и она сказала: «Должно быть, вы очень известный писатель, чтобы здесь отдыхать». Настроение её окончательно испортилось, она вернулась к своему мужу, седенькому, придурковато улыбающемуся толстяку, и устроила ему сцену. Я был очень доволен.

Два дня назад, часов в десять по московскому времени мы плыли на длинном африканском каноэ по заливному лугу дельты Окаванго. Глубина была сантиметров тридцать. Было ощущение, что мы просто скользим по лугу. Но вокруг были дневные лилии, которые открываются днём, а ночью закрываются, а рядом с ними росли ночные лилии, у которых всё наоборот. Заливной луг был покрыт тонкой и довольно высокой травой, и на каждой травинке сидели лягушки размером с божью коровку. Зелёные, чёрные в оранжевую крапинку, оранжевые. Эти лягушки с крошечными пальчиками выглядят, как тончайшие ювелирные изделия… Нежнейшие существа. В нескольких сотнях метров от нас по лугу бродили слоны, над нами летали птицы, названия которых я не знаю и воспроизвести не смогу… Было полное ощущение земного рая. А в двенадцать по Москве того же дня мы сели в крошечный самолёт, которым управлял весёлый новозеландский пилот, персонаж Хемингуэя, и на этом самолёте долетели до города Маун, который описанию и европейскому осознанию не поддаётся. Самолётом компании «Эйр Ботсвана» с чёрными пилотами и стюардессами неземной красоты долетели до Йоханнесбурга, который, на мой вкус, собрал все худшее от Америки и Европы и очень уродует Африку самим своим существованием. Потом мы летели одиннадцать часов до Парижа, в Париже был дождь… а сейчас я в Москве.

…Возле водопада Виктория, на стороне Зимбабве, мы с Леной и Наташей встретили молодую женщину с совсем маленькой девочкой. Девочке был, наверное, годик. Вообще африканцы бурно реагируют на мою дочь: если к старикам и взрослым они привыкли, то белых детей видели не очень много. Они берут Наташу за руку, чтобы просто посмотреть, какая у неё рука; им интересно потрогать её волосы, и многим хочется с ней сфотографироваться. Та женщина у водопада захотела сфотографироваться с Наташей. Выяснилось, что её маленькую дочку тоже зовут Наташа. Не Наталья, а именно Наташа. Мы сильно удивились, а зимбабвийка – нет. Она и знать не знала, что это русский вариант имени. Ей просто понравилось звукосочетание. Вообще водопад Виктория, конечно, планетарного значения объект…

Два года назад, в Замбии, мы познакомились с белым парнем, который там родился. Родители его, американцы, так любили Замбию, что приняли её гражданство. Родители давно умерли, а у парня паспорт гражданина Замбии, и он ни разу не был в Америке, потому что ему попросту не дают визу. Очень хороший парень, говорит на двадцати африканских наречиях, совершенно запутался в самоидентификации и живёт очень непростую жизнь, бедствует. И чёрным как бы не брат, и белым как бы не товарищ.

Ещё я видел, как англичане за завтраком подливают виски в овсяную кашу. Они сказали, что это шотландская традиция. Хорошие такие английские старички. После овсянки они повеселились с полчаса и пошли спать. Многообразен мир.

6 октября

В Запорожье в гостинице встретился с Богданом Ступкой. Он страшно обрадовался, мы несколько лет знакомы; кстати, у него в театре, в Киеве, уже давно идёт спектакль «Дредноуты» на украинском языке и в исполнении актрисы.

Ступка снимается в Запорожье в новом фильме Бортко «Тарас Бульба». Играет, понятное дело, Тараса Бульбу. Съёмки проходят на острове Хортица.

Хортица – удивительное место. Не водопад Виктория, конечно, но очень красивое и значительное произведение природы. Мы приехали на съёмку, а там массовка была живописная, за лето все актёры загорели, похудели, запылились и стали настоящими казаками. Представьте моё удивление, когда из массовки ко мне кинулись люди и стали говорить, что им очень нравятся мои спектакли, книги. Мне было смешно и радостно, возникло ощущение, будто уже во времена Гоголя меня читали и смотрели на DVD. А потом казаки из своих кафтанов повытаскивали цифровые фотоаппараты, и ощущение стало вполне земным и сегодняшним, но не менее приятным. А один казак с синяком под глазом (который, по его словам, он получил в рукопашном бою с поляками) сказал, что тоже служил на Русском острове.

30 октября

Вернулся из Питера с гастролей, которые прошли, можно сказать, отлично.

Было довольно много сторонних впечатлений. В частности, видел какое-то уж очень массовое празднование непонятного мне праздника Хэллоуин. Я прежде видел, как празднуется этот праздник, но не встречал такой массовости. Стало мне грустновато: давно, а может быть, и никогда я не видел вместе так много людей, которые отчаянно и даже обречённо хотят повеселиться, но не знают как. Видел много симпатичных и совсем молодых людей в остроумных и сложных костюмах или в самых простых и банальных, которые ждали праздника, веселья и радости, а в итоге просто очень сильно напились. Самой весёлой для всех костюмированных людей в этот день была прогулка по городу в надежде, что кто-то на них будет смотреть. Они шли радостные и охотились за взглядами. А потом просто толкались возле клубов, надеясь пройти охрану, и обречённо начинали пить прямо на улице. Грустное дело. Непонятный праздник. Хотя не исключаю, что кому-то было весело. Мне понравился только один эпизод. Ко мне подошла молодая красивая женщина, которая меня узнала, костюм у неё был очень простой: к платью она приделала хвост из воротника от старого пальто. Костюм, согласитесь, незамысловатый. Но она подошла ко мне и радостно предложила подержать её за хвост. Я подержал. Теперь могу сказать, что однажды держал женщину за хвост. Мне понравилось.

Побывал на празднике, который устраивали питерские мультипликаторы, или, можно сказать, аниматоры. Я пришёл на этот праздник после спектакля, так что многие аниматоры были уже сильно пьяны и самоотверженно танцевали. В своих танцах они похожи на своих же персонажей. Очень приятные и симпатичные люди, эти аниматоры-мультипликаторы. Меня познакомили с теми, которые делают «Смешариков», я искренне признался им, что я их фанат. Приятно признаваться в искреннем фанатизме. Некоторые засомневались, что я знаю их произведения, но я тут же привел несколько цитат и даже напел одну из песенок. И всем мультипликаторам предложил себя… Вдруг у них возникнет идея, чтобы я что-нибудь озвучил, я с удовольствием это сделаю. Во-первых, мне интересно, во-вторых, хочу наконец-то своим детям доставить радость собственным творчеством.

Праздник проходил в питерском клубе «Сохо», на большой экран проецировались мультфильмы, но аниматоры уже не обращали внимания на то, что идет на экране, выпивали и танцевали. И вдруг, должно быть, по ошибке клубного техника, на экране появилось порно. Мультипликаторы не обратили на это внимания и даже, наверное, не заметили разницы. Порно показывали минуты две, потом опять пошли мультфильмы. Но зрелище было сильное: весёлые отечественные аниматоры, танцующие на фоне порно.

В общем, мне понравилось с ними общаться: интересные и добрые люди.

А еще с восторгом наблюдал, как один человек пошутил. Мы стояли возле клуба, на празднике мультипликаторов, а мой знакомый – изрядного роста и веса человек, большой и даже толстый. И может быть, по этой причине именно к нему подошла маленькая японка и спросила его: «Аге you а bodyguard?» А он тут же ответил: «No! I’m just а body».

В воскресенье весь день с утра и до спектакля провалялся в гостинице – всё никак не могу выздороветь, но выходной день удался. В четвёртый раз пересмотрел «Форреста Гампа» по ТНТ. К счастью, он часто прерывался рекламой, и мне удавалось в эти перерывы чистить зубы, бриться, приводить себя в порядок, но фильм я посмотрел от начала до конца. Хорошо, что он такой длинный. Отличный фильм выходного дня.

Вчера ехал в Москве на спектакль, и на Тверской, а потом на бульваре нам мешал проехать, жёстко подрезал и всячески грубил здоровенный джип. Водитель вёл себя просто по-хамски, при этом явно спешил, а после выяснилось, что он спешил ко мне на спектакль…

21 ноября

Одно из самых сильных и романтических впечатлений моей жизни связано с ощущением необъятности мира, тайны и открытия.

В 1987 году мне пришлось стоять в дозоре на берегу Татарского пролива, каждый день по четыре часа. Татарский пролив всегда штормит. Я бродил у самого края земли. Я был совершенно один. Я был юн. А море выносило на берег разные предметы: обломки ящиков с иностранной маркировкой, обрывки верёвок, поплавки сетей. Однажды вынесло кусок спасательного круга. На круге можно было прочесть часть названия корабля. Остались буквы «… VEGE…» Что было за судно? Что с ним случилось? Мне неизвестно.

Я ощущал себя совершенно Робинзоном, а море выносило и выносило предметы с проходящих в невидимой дали кораблей. Однажды я нашёл в прибое баллончик, похожий на баллон из-под «Дихлофоса» или другого ядовитого средства. С баллончика океанская вода смыла всю краску, и прочесть, что там внутри, было невозможно. А внутри содержимое осталось. И ещё там отчётливо слышалось присутствие нескольких маленьких металлических предметов, возможно, шариков. У баллончика отсутствовал и разбрызгиватель, торчала только пластмассовая пупочка.

Я долго рассматривал и изучал этот предмет и даже вспомнил, что в каком-то американском фильме видел, как герой, кажется полицейский, пользовался пеной для бритья из такого баллончика. Я подумал, что нечто подобное волны принесли и мне. Я нажал на пластмассовую пупочку палочкой – из баллончика пошла белая пена. Она лежала у меня на ладони… Я почувствовал очень вкусный запах, не парфюмерный, а именно вкусный, и не без страха лизнул. Так я впервые в жизни попробовал взбитые сливки. Это были самые вкусные взбитые сливки в моей жизни. На бесконечно далёком берегу, у гремящего прибоя, принесённые невесть откуда, неведомо с какого корабля. Никогда ни до, ни после я не ощущал мир таким бескрайним и таким манящим.

27 ноября

Отлично помню времена, когда сильно и постоянно слушал музыку. Знал составы любимых групп наизусть, помнил все альбомы… Я не понял тогда, почему приятели, не так страдающие меломанией, как я, перестали с удовольствием ходить ко мне в гости. Просто я приводил их и ставил им свои любимые песни, причём во время прослушивания сидел рядом, заглядывал в глаза и ещё пальчиком грозил: вот самый лучший момент или: вот это гитарное соло нельзя пропустить.

А потом я попал в гости к одному любителю джаза, и со мной было проделано то же, что я делал со своими друзьями, и я всё понял. Так что любимая мною музыка остаётся теперь при мне.

В 1990 году я слушал только довольно тяжёлую музыку, а попсу не слушал вовсе.

И вот группа студентов Кемеровского университета поехала в Таллин, тогда ещё советский. В этой группе были моя будущая жена и я. Я был тогда влюблён, но ещё не сокрушительно. Ездили мы зимой, погода была гадкая. Но – молодость, путешествие, любовь, студенчество…

В один из дней нас повезли на экскурсию на таллинскую телебашню. Ничем не особенная, она стоит недалеко от моря, и с неё открывается сильный вид. На большой высоте этой башни есть (или был) большой круглый обзорный зал ресторана, который к тому же медленно вращался вокруг башни, как вокруг оси.

Мы поднялись туда и удивились тому, что зал не вращается, но нам объяснили, что он включается только в 14.00, зато вид от этого хуже не становится. Нам ещё предложили всмотреться, пообещав, что мы увидим за заливом Финляндию. Мы всматривались, но ничего не увидели. Рядом со мной стояла моя будущая жена, под нами были воды залива с корабликами, за горизонтом – невидимая Финляндия… И вдруг наступило 14.00. Пол медленно двинулся под нашими ногами, началось вращение, и громко зазвучала песня, которую я с тех пор не просто люблю, а очень люблю.

За минуту до того, как она зазвучала, я не поверил бы, что мне может понравиться такая песня, для меня это была попса. Это была песня «Pet Shop Boys» «You are always on my mind». И горизонт медленно уходил куда-то вправо, и я ощущал себя внутри прекрасного музыкального видео.

А сколько таких историй! И сколько прекрасной музыки! Сколько сложных периодов в жизни совпадали с какими-то конкретными мелодиями и песнями. И есть люди, которых нет уже в живых, но с которыми связана какая-то музыка и о которых непременно вспоминаешь, когда она звучит.

29 ноября

…Когда-то я вернулся с воинской службы в состоянии сильной обиды. Но через какое-то время понял, что жить с обидой – всё равно что оставаться с незалеченной раной, то есть быть почти инвалидом. Я знаю многих моих ровесников, которые со своей обидой так и не справились. Многие эмигранты живут обидой. Я и спектакль «Как я съел собаку» делал с целью с обидой расстаться.

Но с обидой жить довольно просто, механизм обиды многое упрощает. Я хороший – они плохие, вот я и обиделся. Обида снимает вину, обида даже оправдывает, но если обижаться долго и на многое, через некоторое время можно обнаружить себя прекрасным человеком, живущим в плохом и обидном мире среди плохих и обидных людей. А если не обижаться, вопросы возникнут по большей части к самому себе. И тогда можно ощущать себя не самым умным, не самым правым и не самым прекрасным в мире, но при этом жить среди хороших людей и не в худшем из миров.

3 декабря

Вчера, благодаря выборам, по телевизору показали первую серию «Шерлока Холмса». У меня, конечно, есть фильм на DVD, но (об этом удивительном феномене я говорил в спектакле «ОдноврЕмЕнно») именно по телевизору такое кино можно смотреть, не отрываясь. Вчера я остро вспомнил, как видел его в первый раз.

Думаю, мне было лет четырнадцать, Конан Дойла я уже к тому времени прочёл. В старых переводах Ватсон писался как Уотсон – и Ватсон мне не нравилось. Я вообще начинал смотреть фильм не без скепсиса. Но какой же был восторг! Теперь об этом бессмысленно говорить, это уже классика. Но какое счастье расставаться со скепсисом и отказываться от предубеждений в процессе просмотра фильма или прочтения книги! От этого впечатление только усиливается.

А тогда мы только переехали в новую квартиру на проспекте Химиков в Кемерово, был конец зимы, папа уехал в командировку. Мы сидели с мамой в абсолютно пустой квартире, на окнах не было штор, было ощущение начала нового периода в жизни. И мы впервые услышали ту музыку из фильма, и началось острое удовольствие. Фильм тогда не перебивался рекламой, телевизор был чёрно-белый… От удовольствия захотелось есть… Отчётливо помню, что нашлись сосиски и початая банка зелёного горошка. Первая серия премьеры «Шерлока Холмса», на тарелке сосиски и зелёный горошек. От скепсиса не осталось и следа… Я тогда и подумать не мог, что когда-нибудь сыграю в кино и буду иметь представление о том, как кино делается. Я просто получал полное возможное наслаждение, какое только можно получить от кино дома у телевизора.

И до сих пор я наслаждаюсь тем, как пользуются разнообразными предметами герои этого фильма. Как же в этом фильме много приятных и красивых штуковин и штучек! Как они едят и пьют. Как они там одеты. Когда я вышел в Лондоне на Бейкер-стрит, я понял, что Бейкер-стрит в том кино, снятая в Риге, мне гораздо приятнее и роднее, чем эта реальная, огромная улица в настоящем Лондоне. Кстати, именно из этого фильма я узнал, как англичане пьют подогретый херес. Делаю так зимой, очень вкусно. Не было бы фильма, я бы не знал и не чувствовал этого вкуса. А на съёмках они наверняка пили не херес, а какой-нибудь разведённый чаёк или, как мы на съёмках «Прогулки», вместо виски пили яблочный сок. (Кстати, на соке бывают пузырьки, а на виски не бывают.)

5 декабря

Меня много спрашивают о съёмках в фильме «Прогулка». Мне нравится эта роль, но снимался я всего четыре дня, точнее четыре ночи. В основных съёмках фильма, которые проходили летом в Питере, участия не принимал. Меня пригласили сниматься, когда фильм был уже почти готов, оставалась только последняя сцена. Сцена со мной снималась зимой в Москве. Съёмки проходили в боулинге «69» на улице Вавилова.

Как же я с тех пор возненавидел боулинг! Мне неприятны даже звуки, которые сопровождают это занятие. Мы снимались четыре ночи, и я научился играть как бог. Правда, в фильм попал тот дубль, где я сбиваю два жалких кегля. Ещё смешно было то, что моему персонажу долго подбирали соответствующую образу обувь. Это был длительный процесс: купили хорошие английские туфли, но в боулинге дают специальную обувь. В общем, купленные мне ботинки я ни разу не надел.

Я снимался немного, – всего в пяти картинах, и всё эпизоды, но сниматься в кино мне очень нравится, и я считаю это занятие хорошо оплачиваемым отдыхом.

Когда делаешь спектакль или пишешь книгу или когда записываешь альбом в студии, на тебе лежит большая ответственность за каждую деталь. Я отвечаю за всё. Я отвечаю за произведение в целом. Никого не интересует, что в типографии бумага была не очень, в театре фонари старого образца или у звукооператора плохое настроение. За всё отвечаю перед слушателями, читателями и зрителями только я. А в кино я ни за что не отвечаю. Мне дают задание, и я стараюсь его понять и выполнить. К тому же я – лишь небольшая часть всего фильма. Это отдых. И потом, если не получилось, можно переснять.

Съёмочный процесс для актёра – постоянный отдых и ожидание. Это режиссёры и операторы бегают, нервничают, а ты сидишь и ждёшь, когда тебя позовут в кадр. Причём, если фильм получился плохой, все ругают режиссёра, а если хороший – хвалят артистов. Это так приятно!

Партнёры были прекрасные, атмосфера на площадке – в хорошем смысле – очень деловая. Если бы не боулинг, совсем было бы здорово. И потом я сам придумал, как изменить образ и текст. Изначально на эту роль планировался Максим Суханов, так что мне пришлось многое изменить, но не по сути, а в деталях, и теперь я доволен результатом.

Не следует верить артистам, которые говорят, как тяжело сниматься, вживаться в образ, проживать чужую жизнь, сильно себя тратить… Артисты много говорят штампов на эту тему. Сниматься в кино – счастье и радость. И за это ещё платят деньги!

10 декабря

…Есть удивительное свойство сцены, экрана, арены или стадиона. Кого-то эти пространства увеличивают, кого-то уменьшают. Мне обычно говорят, что на экране или на сцене я кажусь больше, чем в жизни. Как-то в Норильске ко мне вышла на сцену девушка с цветами – ростом метр сорок, не больше… и радостно сказала: «Ой, какой же вы м-м-маленький!» А сама едва мне до плеча доставала… Я же, когда увидел Василия Уткина, был очень удивлён, что он такого огромного роста. Он мне всегда казался если не маленьким, то компактным.

А есть актёры, на которых смотришь с самого дальнего ряда, с галёрки, и видно даже, как он моргает, какое у него выражение лица, видны все оттенки переживаний. А рядом с ним актёры, у которых глаза, рот и нос приблизительно того же размера… и совершенно не видно лиц. Удивительное и ничем не объяснимое явление.

Я не большой любитель футбола и редко бывал на футбольных матчах, но вот интересно: когда на поле настоящий мастер, огромный стадион отчётливо видит его движения, и ещё удивительно, что на футболе много тысяч людей неотрывно следят за маленьким, в общем-то, мячом и видят его, хотя в обычной жизни предмет такого размера на таком расстоянии был бы незаметен.

Со мной происходило несколько чудесных событий на сцене… Я имею в виду настоящее чудо. Со мной это несколько раз случалось, именно что несколько раз. Самым удивительным был момент в спектакле «ОдноврЕмЕнно», когда я придумал в конце бросать звёздочку.

Больше двух лет я играл этот спектакль без финала со звёздочкой, и как-то мне пришла в голову эта идея прямо во время спектакля. Я чувствовал, что спектакль идёт каким-то особым, лирическим образом. Он уже подходил к концу, а мне очень хотелось поддержать этот лирический настрой, и тут я увидел висящие собственноручно вырезанные звёздочки, которые служили просто фоном, и мне в голову пришло это решение, и оно тут же было выполнено.

Держа в правой руке картонную звёздочку, я сказал, что сейчас звёздочка упадёт и, пока она падает, можно загадать желание, а прежде чем упадёт, я скажу: «Раз. Два. Три». В этот момент мне всё хорошо было видно, так как зал был освещён контровым светом, синим таким. Обычно во время спектакля прожектора лупят в глаза, а тут всё было видно. И я почувствовал невероятно сильную волну… Не хочу называть это избитым словом «энергетика», в котором для меня нет отчётливого смысла. Я тогда почувствовал волну сильнейшего внимания. И отчётливо видел лица нескольких сотен человек, которые, не отрываясь, смотрели на маленькую звёздочку у меня в руке. Лица были такие… короче, все загадывали желание. И лица были прекрасны. И все эти желания, и все эти взгляды были направлены на кусочек картона. Я тогда опустил глаза, потому что мне показалось, что я подглядываю за чем-то сокровенным, и ещё я чувствовал, что вот-вот расплачусь. А когда звёздочка падала, я ощутил выдох, выдох нескольких сотен людей. Это было чудо.

С тех пор я всегда завершаю спектакль этим моментом со звездой, и чудо происходит всегда. И я всегда опускаю глаза, потому что не справляюсь с впечатлением, которое получаю от выражения лиц в зале. Лица зрителей в этот момент такие – как у людей, которых точно никто не видит, которые всё равно при этом чего-то стесняются, волнуются и совершают сокровенную душевную работу. Понимаю, что нельзя подглядывать за людьми, когда они загадывают желание. А я думаю, что загадывают все, даже законченные прагматики.

31 декабря

Начинаю этот текст за десять минут до полуночи по калининградскому времени, а когда закончу, будет уже 31 декабря, очень длинный день. Бывают такие дни, которые получаются очень-очень длинными.

Уже рассказывал где-то эту историю, но расскажу ещё раз. Это новогодняя история. Наша дочь Наташа лет в шесть засомневалась, что Дед Мороз действительно существует. А мы всячески поддерживали в ней веру в Деда Мороза. Но она засомневалась, потому что все Деды Морозы на всех утренниках плохим гримом и потёртыми костюмами эту веру подрывали. И вот случилось событие, которое ещё на пару лет сохранило в Наташе веру в Деда Мороза: ей тогда было шесть лет, у нас стояла ёлка, все мы были вечером дома. Кажется, было 28 декабря. И неожиданно к нам зашёл Дед Мороз. Раздался звонок, я открыл дверь – а там Дед Мороз. Мы его не вызывали, я растерялся, Лена тоже растерялась. Дед Мороз зашёл, начал громким голосом, как обычно: «Так, кто это у нас здесь?..» А мы все были очень растеряны. И он шёпотом спросил меня: «А какая это квартира?» Я сказал. Он извинился, сказал, что ошибся дверью, и ушёл. А Наташа поверила, что это был настоящий Дед Мороз: он не просил её рассказывать стихи, не давал ей стандартные, оплаченные нами подарки, просто зашёл, извинился и ушёл. А ещё Наташа видела, что мы растерялись, не говорили ей: «Ой кто к нам пришёл!» Она видела, что мы были явно не готовы. И долго была уверена, что мы видели настоящего Деда Мороза.

Меня много раз спрашивали, есть ли у нас какая-то семейная традиция и особый ритуал, связанный со встречей Нового года. Нет. Единственно – мы всегда стараемся выпить рюмочку в тот момент, когда Новый год приходит в родные края, то есть когда Новый год встречают дорогие кемеровчане и все кузбассцы. Это происходит на четыре часа раньше, чем в Москве. Потом выпиваем по московскому времени, а потом я усиленно загадываю желание в последнюю минуту уходящего в Калининграде года. И это всегда происходит дома. Вот и всё.

2008 год

5 января

Всё наше семейство разболелось. Уже четвёртый день дом похож на лазарет. Какая-то досадная инфекция, температура и прочие прелести.

Зато телефон молчит. Многие поразъехались в разные концы света. Большинство, конечно, на горнолыжные курорты. Не перестаю удивляться, как много моих сверстников стали вдруг горнолыжниками, теннисистами, аквалангистами.

Порадовал один приятель. Первого числа, днём, он поехал в супермаркет – в том состоянии, в каком за руль садиться, конечно, нельзя. В магазине купил всё, что было нужно для продолжения праздника, и уехал домой на такси. Третьего числа он понял, что машины нигде нет. И не мог вспомнить, как и каким образом ездил в магазин, а главное – в какой. Друзья видели, что он вернулся на такси. Короче, два дня он искал машину и сегодня нашёл, очень обрадовался и продолжил праздник. Молодец.

А вот мой французский переводчик, который отличается невероятной рассеянностью… Зовут его Арно Ле Гланик, ему хорошо за сорок. По профессии и по образованию актёр и философ, он очень рассеянный и очень француз. Однажды где-то в центре Парижа он припарковал свою машину, никогда её не нашёл, а через два года получил извещение и квитанцию к оплате за утилизацию.

18 января

…Вчера был забавный и очень приятный эпизод. Ко мне забежал мой калининградский приятель, который старше меня на три года. Он очень весёлый, показно жизнерадостный, периодически истеричный, периодически депрессивный, то мечущийся, то беспробудно ленивый… То есть нормальный, слегка за сорок, недавно разведённый парень.

Он зашёл ко мне поболтать и попить чаю. А Лена и дочь Наташа разбирали какую-то задачу по математике, про велосипедистов. Задача за 6-й класс. Я в этих делах не участвую никогда: у меня по алгебре и геометрии в аттестате незаслуженные, явно завышенные тройки. Короче, чаю мы не попили, потому что приятель решил помочь разобраться с задачей, и пошло-поехало. Два взрослых человека и двенадцатилетняя девочка шумно, азартно, нервно решали задачу. Были возгласы: «Да кто придумывает эти учебники?! У нас всё было по-другому! Наташа, и у вас в классе дети такие задачи сами решают?!» или: «Да тут явная ошибка в условии, эта задача не решается!» В итоге они её решили и были счастливы вместе, а я с огромным наслаждением наблюдал эту картину. Они были прекрасны.

Школу я никогда не любил и никогда не был в ней счастлив. В первый класс я пошёл в Ленинграде. Потом мы вернулись в Кемерово, и там я ходил в 23-ю, 55-ю и, наконец, 21-ю школу – короче насмотрелся. 21-я была единственная в Кемерово школа с английским уклоном, а наш выпуск был первым. И хотя ненавистных учителей у меня не было, в школе мне никогда не нравилось. Но одного учителя я вспоминаю особо.

Когда мы учились в восьмом классе, нашим классным руководителем стал вернувшийся в нашу школу учитель математики Юрий Григорьевич, несколько лет проработавший в Ливии. Молодой, загорелый, атлетически сложенный, в отлично сидящем костюме, кудрявый, он был похож на похудевшего Джо Дассена. Ещё Юрий Григорьевич ездил на «Волге» и свободно говорил по-французски. Я учился у него очень плохо, можно сказать, вообще не учился, а он меня ни разу не упрекнул. Ставил за год тройку; за экзаменационную контрольную, которую я откровенно списал, тоже поставил тройку. Вот его я любил. В нём было всё не такое, как в школе вообще. В нём были свобода, достоинство и сила. Когда мы окончили школу, он пошёл с нами, с четырнадцатью выпускниками, в поход: мы сделали два плота и сплавлялись по реке Томи. В том походе мы впервые попробовали портвейн, а Юрий Григорьевич, хотя сам не пил, нам запрещать не стал и не ругался. Сейчас я поражаюсь, как он решился взять на себя такую ответственность: в школе даже не знали о том, что четырнадцать зелёных мальчишек и девчонок плыли по реке на плотах двести километров…

Вот такой был учитель: алгебре он меня не научил, как будто ничему не научил, он вообще был категорически не школьный человек – и при этом настоящий учитель.

А школу я не люблю за то, что там маленький человек впервые встречается с государством.

24 января

С неделю назад кто-то задал мне вопрос, который был мне приятен, – наверное, барышня. В вопросе заключался комплимент. А комплимент, как известно, и кошке приятен. Меня спросили, как я научился так классно завязывать шарф.

С этим связан интересный эпизод. Несколько лет назад я работал со студентами во Франции. Это были ребята, которые учились на актёров и режиссёров, они по собственной инициативе разучивали и играли отрывки из моей пьесы «Зима», переведённой на французский. Я всё просил их не пытаться делать эту пьесу русской пьесой про русских. А они где-то раздобыли шапки-ушанки, очень наивно изображали, как пьют водку… Я им говорил: «Вы видели американские фильмы про французов, про Наполеона? Смешно?» Они отвечали: «Очень смешно!» Я объяснял, что нам так же смешно смотреть, как кто-то изображает русских. И ещё я сказал: «Вы не сможете носить шапку-ушанку как русские. Туристов, которые покупают в Москве ушанки и напяливают их, сразу видно: русские люди надевают шапку каждый день и не задумываются об этом, а вы задумываетесь. Это точно так же, как никто не сможет носить шарфы так свободно, не задумываясь, и так классно, как французы».

На следующий день один студент пришёл и с весёлой укоризной сказал: «Вы лишили меня возможности завязывать шарф, я сегодня утром понял, что думаю, как это делаю, и у меня ничего не получилось».

Чтобы хорошо носить шарф, нужно носить его каждый день, нужно иметь шарфы для всех сезонов, нужно к ним привыкнуть как к ежедневной необходимости. И всё получится само собой.

28 января

Мы живём в квартале, который практически не был затронут войной. Наш дом и другие вокруг – в основном двадцатых годов постройки. Когда в новогодние праздники каждый вечер откуда-то доносятся залпы фейерверков, я думаю: «Вот сидели в нашем доме когда-то немцы в сорок пятом, слушали приближающуюся канонаду боя, как должно быть было им страшно!» Но дом они построили хорошо, спасибо им.

Когда-то вокруг нашего маленького озера у немцев был парк, а по озеру плавали лодочки. Сейчас оно сильно заросло и замусорено, но местные мужички ловят в нём рыбу. Попадаются маленькие щучки и карасики, я сам видел. Уток на нем по осени много, и лебеди залетают. А как в июне и июле квакают лягушки! В тёплые ночи у них любовь, и они поют – слышно даже в доме. Очень я люблю наш околоток.

Помню, как приехал три года назад впервые в Одессу. Кстати, нужно говорить ОдЕсса! Если вы скажете ОдЭсса, одесситы ответят, что нет такого города. Так же и в Перми надо говорить ПерЬмь, а не ПеРмь. Так вот, приехал в Одессу и сразу стал ждать всего того, что про неё слышал. Я хотел услышать знаменитую одесскую речь, увидеть колоритных персонажей, но первые два дня никого и ничего особенного не увидел. Был разочарован, обескуражен, а всё равно ждал. И оно случилось.

Я решил постричься. Подошёл к администратору гостиницы «Чёрное море», в которой остановился, и спросил, могу ли у них постричься. Администратор, дама в годах, с причёской и в больших очках, не оторвалась от чтения каких-то документов. Она даже не взглянула на меня. Но ответила: «Конечно, можно, но только вам нужно быть осторожным!» Она сказала это с неподражаемой одесской интонацией. Я удивился и спросил: «А почему мне надо быть осторожным?» Тогда она подняла на меня спокойный взгляд и сказала: «Так вас же ж будет стричь Лидочка! А если вас пострижёт Лидочка, вам всегда придётся приезжать стричься в Одессу».

Прекрасный, великий, глубокий, не сразу открывающийся и любимый город! Нет города, похожего на Одессу. И Одесса ни на что не похожа.

2 февраля

…Недавно пересматривал «Рубашку» и отчётливо вспомнил, как писал этот роман. Тогда я был очень-очень счастлив, и сам процесс меня радовал невероятно: это был новый, неизведанный процесс вхождения в профессиональную литературу, и было много неизведанных ощущений от писательского труда. А теперь я вижу в тексте «Рубашки» признаки и отголоски того счастья. Это очень счастливый текст. Хотя также вижу, насколько тогда был беспомощным и неоснащённым писателем. Но счастье там прорывается, а это важнее.

Расскажу свою любимую историю, связанную с романом «Рубашка». Понять её могут только те, кто читал. В романе герои играют в Хемингуэев, в тексте есть подробное описание этой игры. Были вопросы, придумана ли эта игра или она существовала в жизни. Отвечаю: игра придумана и не раз осуществлена мною и моим другом Алексом Дубасом, который тогда работал в Риге, а теперь работает на радио «Серебряный дождь». Мы неоднократно играли. До сих пор обращаемся друг к другу не иначе, как «Эрнесто».

Так вот, несколько лет назад в Новосибирске я встречался с читателями в книжном магазине. Было довольно много людей, я подписывал книжки, и среди прочих подошёл ко мне парень близкого возраста, но всё-таки помладше, хорошо одетый. Он попросил меня подписать три книги «Рубашка». Главным в его облике было то, что на лице были следы сильных побоев. Очевидно, дней пять-семь назад попал в переделку: синяки уже позеленели и пожелтели, но досталось ему серьёзно. Я подписал книги, не удержался и спросил: «Дружище, что же с вами случилось? Откуда такие раны?» А он ответил, улыбаясь не вполне зажившими губами: «Знаете, мы тут в прошлую субботу с другом решили поиграть в Хемингуэев, но немножко перебрали и неожиданно дали Ремарков». Мы подружились тогда с этим парнем. И я понял, что грань между Хемингуэем и Ремарком тонкая, но чреватая.

4 февраля

Два дня уже в Калининграде фантастическая погода: солнце. Вчера полгорода выезжало к морю, в Светлогорск. Люди гуляли по променаду. Красота!

Часто объясняю урождённым калининградцам, что для меня как для сибиряка такая погода в разгар зимы и ещё долгая весна с цветением яблонь, слив, вишен, каштанов и прочего, с подснежниками на клумбах в феврале, а осенью – с падающими на крышу большими яблоками, с удивительными дюнами, соснами и морем, до которых можно доехать за сорок минут… – всё это никогда не будет нормальным и обычным, а останется чудом расчудесным.

13 февраля

Сегодня смотрел по «Культуре» передачу Валентина Непомнящего о «Евгении Онегине». Начал смотреть не сначала, включил случайно – не смог оторваться. Просто вштырило. Таких философов, литературоведов, историков, а главное – рассказчиков и такой традиции литературных и исторических передач, где главной фигурой является рассказчик, нет нигде, ни в одной стране. Про животных, про географию, автомобили, открытия, преступления у них умеют рассказывать. А наши другие. Их немного осталось, но они есть. И удивительная, печальная, завораживающая интонация таких рассказчиков и их передач, и если это будет утрачено, утрата окажется невосполнимой.

21 февраля

Позавчера прилетел в Москву и тут же рухнул в объятия друзей. Из этих объятий мы вырывались только для того, чтобы налить и выпить. Друзья мои делать это умеют, а я за три месяца им сильно задолжал. И уже довольно поздно они затащили меня в караоке. Караоке, видимо, хороший, называется «Джельсомино». Там даже играют живые музыканты. Люди туда приходят петь всерьёз. Я сам не понимаю такой жанр развлечения, как караоке. Поговорить под музыку могу (улыбка). Но петь – ни-ни. В караоке было мало народу, мои друзья стали петь, они умеют как пить, так и петь. Пели классический репертуар… За соседним столиком сидели четыре симпатичных армянина, как выяснилось, они меня узнали и очень плохо, но очень чувственно спели в знак респекта «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг». Но всё это только предисловие.

Дело в том, что в нашей компании дам практически не было. И вот в начале третьего ночи в караоке зашли-таки две дамы. Они сели за отдельный столик и ни на кого не смотрели.

Две блондинки, по-своему нарядно одетые, думаю, за тридцать. Усталые и грустные. Один из моих друзей, представляющий собой среднее между сорокапятилетним ковбоем и гусарским полковником, тут же пошёл знакомиться, но ему твёрдо и определённо было заявлено, что ни он, ни кто-либо ещё дам не интересует. Другу пришлось вернуться ни с чем. А дамы заказали колу, грустно сидели, слушали отчаянные песнопения моих друзей и соседних армян и ждали своей очереди. Наконец очередь до них дошла. Мы все замерли в ожидании того, что они будут исполнять. Я сделал ставку на что-нибудь из репертуара Аллы Пугачёвой…

Но они сразили нас всех. Они взяли микрофоны и довольно тихо, слабыми голосами, но чистенько и грустно спели песню Найка Борзова «Я маленькая лошадка, и мне живётся несладко». В их пении звучало полное и отчётливое понимание слов песни. А когда спели, они сразу ушли. И пели так, будто выполняли какую-то культурную миссию. Было ясно, что без этой песни они просто не смогут уснуть.

Мы все были под большим впечатлением от искренности ситуации и пения. А потом друзья стали мне говорить, что это гениальная сцена для фильма или книги. На что я ответил, что такую сцену ни в книге, ни в фильме нельзя разместить. Никто не поверит в подлинность события. Все подумают, да и я бы подумал, что автор просто ловко сочинил. А жизнь намного богаче, и не всё может быть воплощено в литературе или кино (улыбка).

12 марта

Приятно возвратиться из Парижа и обнаружить, что в Калининграде погода такая же или лучше. На озере, недалеко от дома, крякают утки и даже плавают лебеди. Хорошо, возвращаясь из Парижа, испытывать радость возвращения, а не наоборот.

С месяц назад меня пригласили в Лондон, на несколько дней, когда появится перерыв в гастрольном графике… А я сказал, что лучше проведу эти дни дома. Удалось ответить так, что мой ответ сразу убедил и порадовал. Меня спросили: «Тебе что, не нравится Лондон?» А я сказал, что мне там нравится, мне там очень многое нравится, почти всё, но я там ничего не люблю, а дома мне многое не нравится, но я это люблю.

1 апреля

Чудесный день! Всегда его любил и всегда ждал. Старался подготовить розыгрыши, но и всегда ждал, чтобы разыграли меня. И вот сегодня меня разыграли. Я счастлив!

Начнём с того, что неожиданно для меня стали продавать роман «Асфальт» в Москве, а может быть, и в каких-то других городах. И хоть я полагал, что будет единая акция начала продажи книги, продавцы и книжные магазины распорядились иначе.

Но я хотел рассказать не про этот розыгрыш. Меня сегодня разыграл мой старинный друг. Он каждый год пытался меня разыграть, но я раскусывал его замысел, а тут ему удалось, правда, не без помощи моего же директора и соратника Ирины Юткиной. Но весь замысел и концепция принадлежат моему другу Саше Орлову, кстати сказать, известному ресторатору и весьма занятому человеку.

Прилетаю я в воскресенье, 23 марта в Москву. Меня встречают сильнейший снег с дождём и Ира Юткина на машине. Едем мы от Шереметьево-1, огибая лётное поле, вдоль пустырей. И вдруг видим: на одинокой бетонной плите, возле дороги, под снегом и дождём танцует балерина в пачке и с белым зонтиком в руках, танцует профессионально – и улыбается. Картина, согласитесь, сумасшедшая и скорее феллиниевская. Рядом с ней не было никакой камеры, а скрытую камеру негде было бы установить. Я, как и все это видевшие, был очень удивлен и строил разные догадки. Я сказал: «Да-а-а, каких только сумасшедших в Москве не встретишь!»

На следующий день, утром, недалеко от нашего офиса в Пречистенском переулке, в абсолютно безлюдной обстановке и в мелком дожде я встретил… удивительного персонажа. Это был высокий, красивый негр. (Я полагаю, что слово «негр» в русском языке – это норма. Назвать его «афроамериканцем» не могу, потому что вряд ли он американец, а назвать «афрорусским» – нелепо и двусмысленно. Короче, слово «негр», на мой взгляд, не имеет отрицательной или расовой подоплёки.) В общем, встречаю негра с дредами, в белоснежном летнем костюме, в белых туфлях и с белым зонтиком, да к тому же еще с сигарой. Выглядел он абсолютно как персонаж Тарантино. Он попросил у меня зажигалку, – по-русски, с сильным акцентом. У меня зажигалки не оказалось. Он мне пожелал прекрасного дня и удалился. Весь оставшийся день я рассказывал всем о том, какие в Москве встречаются персонажи. На следующий день мы с Ириной поехали на телевидение, на запись программы «Разночтения». Студия этой программы находится в огромном офисном здании, где к тому же пропускная система. Мы вызвали лифт, и из подъехавшего лифта вышла барышня в красном платье, совершенно в стиле 30-х годов, с серьёзным декольте и ещё более серьёзным бюстом. На голове у неё была большая чёрная шляпа. Все, в том числе и я, свернули головы, чтобы на неё посмотреть. Я уже не знал, что думать про Москву, и только радовался многообразию мира, рассказывал об этих персонажах всем и каждому. А вечером того же дня, возле Центра на Страстном, где играл спектакль, стоял странного вида бомж и фантастически чистым для бомжа голосом пел итальянские арии, причём пел профессионально, не доморощенно. Я его не стал рассматривать, проскользнул в театр, но наш звукооператор весь вечер ходил и удивлялся, утверждая, что долго слушал этого бомжа, и тот ни разу не сфальшивил, и такой силы голоса у бомжа быть не может.

Я ездил по Югу России и всем рассказывал, что в Москве что-то происходит удивительное с людьми, а когда в прошедшее воскресенье прилетел из Волгограда в Москву, меня снова встретила Ира, но уже не с дождём и снегом, а с солнышком. Мы поехали из аэропорта прежним маршрутом и на той самой плите, как и в прошлый раз, опять танцевала балерина. Я строил самые смелые предположения на этот счёт, но был настолько уставшим, что как-то к вечеру даже забыл о ней.

А сегодня утром, около половины одиннадцатого, я приехал в аэропорт Шереметьево-1, чтобы лететь домой. Приехал один и с большими сумками, никто меня не провожал. И как только я зашёл в зал вылета, ко мне с разных сторон стали приближаться уже знакомые мне персонажи: девушка в чёрной шляпе, балерина, бомж и негр в белоснежном костюме. Они были с цветами, и девушка в шляпе сказала: «Я думаю, что в последние дни вы жили в несколько необычном мире и встречали необычных людей, так вот, поздравляем вас с Первым апреля! Это был розыгрыш».

Как я был счастлив! Потому что розыгрыш был таким художественным, совершенно не обидным, странным, нежным и красивым. Мне стало понятно, что какое-то время я жил в чуть-чуть переделанном кем-то для меня мире. И этот мир мне был непонятен, но он мне очень нравился. И розыгрыш был ни капельки не рассчитан ни на что обидное или страшное. Я рад, что мой близкий друг с помощью Ирины, которая знала подробно моё расписание и мои маршруты, так все здорово продумал.

23 апреля

Хочу рассказать про невероятно счастливый вечер и, можно сказать, приключение, которое случилось в Вологде. Я туда приехал 19-го, у меня был свободный вечер, сил на то, чтобы посмотреть город, не было, а поесть хотелось. В тот день в городе было уж больно много свадеб, в ресторане гостиницы была свадьба, в других ресторанах тоже. В общем, нашли еду мы не сразу, настроение было не очень, да и накопилось за время гастролей статическое электричество. Какое-то время мы метались по городу в надежде найти уют и радость, и не получалось. И в итоге, когда я уже решил ехать отсыпаться, несмотря на то, что в гостинице свадьба, мы оказались в заведении под названием «Штоф», в каком-то современном здании, на высоком этаже.

Ещё в лифте я услышал дорогие сердцу звуки «Red Hot Chili Peppers». He буду описывать само заведение, главное, что там было много симпатичного и уже выпившего народа, много красивых, весёлых и танцующих для самих себя девушек… И ещё там длинная барная стойка. Сидячих мест не было. Я протиснулся к стойке и тут же встретился глазами с барменом, который как ни в чём не бывало сказал: «Здравствуйте, Евгений Валерьевич. Чем вас можно угостить?» Я сказал, что меня можно угостить текилой, если мне можно угостить его. Он же ответил, что мне его угостить невозможно.

Я сделал кислую физиономию и спросил: «Потому что вам запрещено выпивать на работе?» На что бармен, не говоря ни слова, выставил на стойку пять рюмок (причём рюмки были правильные, такие, какие надо), наполнил их текилой, бросил на блюдце пригоршню резаного лайма, остальные бармены подошли, и мы вместе выпили.

Потом было ещё и ещё, музыка вся звучала какая надо: «U2», «Блонди», «Квин», Элвис и так далее. Все танцевали, мы выпили с барменом Юрой на брудершафт, расцеловались ко всеобщему восторгу, понятное дело, перешли на «ты», а дальше я не очень помню… Но через какое-то время я уже стоял на барной стойке, сняв с себя майку, и танцевал, как мог красиво, топлес. В это время в баре происходил какой-то внеочередной Новый год. Но вдруг всеобщий крик достиг окончательного предела, а я даже не понимал, что происходит, а потом спиной почувствовал необычные ощущения. Я оглянулся и увидел, что бармены открыли шампанское и просто снизу поливают меня несколькими фонтанами. А один бросает вверх салфетки целыми пачками, и те разлетаются, как огромные конфетти. В этот момент я почувствовал себя победителем всех гонок «Формулы-1», испытал предельное счастье и станцевал за пределами возможного. Возвращения в гостиницу не помню. Но точно могу сказать, что обошлось без грязи. Самое удивительное, что проснулся я с совершенно ясной головой и вечерний спектакль от моего ночного счастья не пострадал.

В ночь с 20-го на 21-е, после спектакля, нужно было уезжать в Череповец, но не заехать в «Штоф» и не попрощаться я не мог. Я шёл со смешанными чувствами – я же многого не помню, а всегда после такого веселья и счастья хочется перед кем-то извиниться. Я даже говорил по дороге: может быть, какую-нибудь маску надеть… Когда мы зашли в здание, где находится «Штоф», нас встретил молодой охранник с хитрой улыбкой, вместо приветствия поднёс ко рту рацию и сказал: «Ну давайте, встречайте, он пришёл…» Короче, на следующий день Юра-бармен приехал в Череповец смотреть спектакль.

Я много видел разных заведений, бывал в разных атмосферах, и у самого у меня было хорошее заведение под названием «Ложа». Есть выдающиеся бармены в разных странах, но то, что случилось в Вологде, – редчайший случай абсолютного доверия ситуации и тем ребятам, которые эту ситуацию создают и контролируют. Эти бармены, в том числе Юра, работают так здорово (а я знаю, что говорю), что создают атмосферу полной безопасности, а атмосфера безопасности – это то, что труднее всего создать и совсем непросто найти. Я имею в виду не безопасность, которая обеспечивается охранниками и камерами слежения, а безопасность, когда ты отчётливо понимаешь, что тебя здесь никто не обманет, не оскорбит, тобой не воспользуются, не сфотографируют тебя для того, чтобы продать снимок жёлтой прессе. И хотя мой танец снимало много людей на свои вездесущие мобильные телефоны, я понимал, что все они делали это не с целью воспользоваться записью в каких-то гнусных целях.

Короче, было здорово! И здорово не по-провинциальному, здорово не потому, что это в Вологде, а здорово вообще, просто здорово. И всем, кто будет в Вологде, рекомендую не метаться, ехать прямиком в «Штоф», а тем, кто в Вологде живёт, рекомендую не сомневаться: у вас есть отличное заведение, самого универсального уровня. Это определяется не качеством интерьера, а качеством команды ребят, которые там работают.

5 мая

Несколько дней смотрю телевизор, посмотрел «Властелина колец». По телевизору особое ощущение. Смотрел, наверное, уже раз в шестой. Очень люблю. Когда выходил второй фильм, а я его сильно ждал, мне пришлось работать в Штутгарте: там выпускали спектакль по моей пьесе «Город», и ещё я работал со студентами. Везде висели афиши фильма, и я очень хотел пойти, но не пошёл. Сформулировал это для себя так: «Не хочу смотреть фильм на немецком языке, потому что будет казаться, что в любом случае победили немцы».

Какое замечательное кино! Красота, подвиг, чудеса! Когда в конце третьего фильма последний корабль с эльфами уплывает, у меня и на этот раз навернулись на глаза слёзы, и я поймал себя на детском воспоминании: мне отчётливо вспомнилось моё ощущение, когда смотрел в кинотеатре «Неуловимых мстителей» и четвёрка всадников в финале уезжала в огромный красный закат или восход. Я вышел тогда из кинотеатра, мне было одиннадцать, постоял ошарашенный, нашарил в кармане тридцать копеек – и пошёл смотреть фильм ещё раз.

А сейчас я смотрел, как уплывает корабль с эльфами, и было грустно оттого, что вот эти молодые артисты, которые сыграли хоббитов, точно сыграли свои главные роли в жизни. Ничего более значительного им, пожалуй, сыграть не удастся. Как и тем ребятам, которые играли «неуловимых».

Ещё смотрю «Семнадцать мгновений весны». Как же я люблю этот фильм! Особенно сцену (смотрел её вчера), где Штирлиц и Клаус (его играет Лев Дуров – пожалуй, лучшая его роль) встречаются в конспиративном особняке и прослушивают запись разговора Клауса с пастором Шлаггом. Клаус слушает музыку, в такт пафосно трясёт головой, постоянно что-то ест и пьёт коньяк. А Штирлиц на него неподражаемо смотрит. В этом взгляде предельное презрение, брезгливость и даже удивление. Удивление оттого, что в человеке может открыться такая мерзость и подлость.

Поймал себя на том, что часть каких-то телевизионных произведений смотрю с таким же выражением лица. Посмотрел полсерии фильма про каких-то разведчиков, которые в сорок пятом году узнали, что немцы в конце войны сделали летающую тарелку, которую прятали в горах в Чехии. Представляете?! Я глазам не поверил! По Первому каналу! Я даже представил себе хитрых и беспринципных сценаристов и продюсеров, которые, когда выдумали такую вампуку, хохотали и бились об заклад, прокатит это или не прокатит. Прокатило. Ужас! Мне представляется это какой-то совершенно бессмысленной диверсией…

6 мая

Ну вот, так я и знал. Сразу начали спорить, комментировать предыдущий текст, мол, актёры, которые играли хоббитов, плохие, а потом они играли и прекрасно играют, совсем они даже немолодые, а фильм «Властелин колец» снят не очень.

Да какая разница, как они играют и какие они актёры! Им посчастливилось поучаствовать в великом произведении (можете называть этот фильм великим аттракционом, как хотите). Кто сейчас смотрит и думает о том, как сыграл очень средний артист Конкин в фильме «Место встречи…»? И что бы он ни играл до и после, он для всех на всю жизнь Шарапов. Как и большой артист Катин-Ярцев снимался и работал в театре много, а для всех он Джузеппе из великого «Приключения Буратино». (Это великий детский фильм. Прошу по этому поводу не спорить.) И таких примеров очень много, есть и обратные, но они редки. Прикосновение к великому – это таинственно и опасно.

Ещё среди великого есть явления, которые я называю народными, а такого уже совсем мало. Я подразумеваю под этим словом те фильмы, которые любят все: от чернорабочего до академика, и от юнца до старика. Например «Белое солнце пустыни» – абсолютно народный фильм. И что бы ни делал в своей жизни актёр Кузнецов, он для всех навсегда товарищ Сухов. А актёр Мягков сыграл в одном народном фильме, но на все времена. У него были прекрасные роли в других фильмах, но фильмы не стали народными. Поэтому он – самый главный пьяный страны в новогодние дни.

Совершенно не важны ляпы и неточности, историческая достоверность и технический брак в таких картинах. Все эти картины, когда выходили в свет, воспринимались свидетелями их появления спокойно и даже не без критики и иронии. А потом выкристаллизовались в сознании в абсолютные шедевры – даже не по качеству, а по количеству любви, которую вызвали. И те самые огрехи и ляпы тоже становятся любимыми и чуть ли не культовыми.

Потому бессмысленно говорить о том, кто как сыграл в фильме «Властелин колец». Этот фильм порадовал такое количество людей, он такое количество детей сделал счастливыми, что елозить со своей вкусовщиной по этому поводу неуместно.

Мы сейчас не можем знать, долго ли проживёт этот фильм в сознании как настоящая киносказка. Когда мне было десять лет, фильм про Синдбада с пластилиновыми циклопами и драконами казался чудом, а фильм «Легенда о динозавре» чуть не довёл до обморока от страха. Теперь это кажется таким наивным и трогательным! Я думаю, что, если бы мне тогда, десятилетнему, в 1977–1978 годах показали даже не «Властелина колец», а «Звёздные войны», я бы, наверное, сошёл с ума от счастья. Благо всё происходит вовремя. Так что у меня большая просьба – в случае, если вы ощущаете себя гораздо более осведомлёнными в каком-то вопросе, не лезть сюда с демонстрацией своей осведомлённости и особого мнения. Потому что это мнение в случае, когда речь идёт о бесспорных вещах, выглядит просто как ИМХО[1] (а я терпеть не могу всю эту интернет-аббревиатуру).

И ещё мне кто-то написал, что разочарован тем, что я, образованный человек, люблю «Властелина колец». Спешу вас огорчить, я очень люблю «Властелина колец», «Звёздные войны», фильм «Трансформеры», все серии фильма «Назад в будущее», «Индианы Джонса» и даже «Рокки Бальбоа». Люблю, смотрю их с детьми, а те, кому это во мне не нравится, – идите в ИМХО.

8 мая

Моя бабушка, царство ей небесное, говорила про актёра Болтнева, который блестяще сыграл в фильме «Противостояние» Кротова. Она говорила: «Какой же плохой артист!» Я ей возражал: мол, артист он хороший, просто прекрасно сыграл плохого человека. А она говорила: «Нет, он артист плохой, гадкий». И ничего ей невозможно было втолковать. А какие-нибудь совсем даже ничего из себя не представлявшие актёры, которые играли передовиков производства или военных – короче, положительных мужиков или эпизодических работяг, были для неё артистами хорошими. Наверняка она точно так же отнеслась бы к персонажам «Асфальта», поделив их на хороших и плохих, и если бы плохих оказалось, по её мнению, больше, книга сразу стала бы плохой.

Как же она несколько раз забавно высказалась по поводу музыки, которую я слушал! Однажды слушал я Шаде, она прислушалась и говорит: «Ишь как девка сладко поёт! Кого-то хочет затащить в постель!» А Леонарда Коэна слушала долго и внимательно, а потом спросила: «Мужик, наверное, в годах?» Я сказал, что да, немолодой, скорее пожилой. «Ох и бабник, наверное! Ох и бабник!» – сказала она и с удовольствием покачала головой.

22 мая

Странное дело: был в Израиле совсем недолго, а кажется, будто долго. Когда приезжаешь туда, где всё по-другому, к вечеру второго дня появляется ощущение, что ты там уже давно. На самом-то деле я пробыл в Израиле меньше недели, правда, за это время «Зенит» стал чемпионом, и хоккеисты тоже стали чемпионами. А в данный момент англичане играют в футбол в Москве. В Израиле люди так радовались успеху «Зенита» и хоккеистов, что мне с моей скромной радостью по этому поводу было даже неудобно. Сильно радовались, я так не смог.

…Покупал себе футболку в магазине. Народу было мало. Парень-продавец оказался не выходцем из бывшего СССР. Он заговорил со мной по-английски, я ему ответил по-английски. Как многие в Израиле, он спросил, откуда я. Я сказал, что из России. Он изменился в лице и заговорил на иврите. Я ему ответил, что я его не понимаю. Тогда он весьма строго и нравоучительно заявил, что раз я приехал в Израиль, должен говорить на иврите. На что я ему сказал, что вряд ли он, вдвое более юный, чем я, человек, может мне делать такие замечания, к тому же я как прилетел, так через пару дней и улечу. Он очень удивился и переспросил меня, действительно ли я приехал только на несколько дней. Я сказал: да. Он спросил: в гости? Я сказал, что по работе… Он очень долго извинялся, было видно, что искренне. Я всё никак не мог выбрать себе майку, а он всё извинялся. А потом наивно и опять же искренне спросил, почему я не хочу остаться. Я ответил, что… просто я в живу России. «А что, вам в Израиле не нравится?» – широко распахнув глаза, спросил парень. Я ответил, что, если говорить несерьёзно, то нравится, а если говорить серьёзно, то это длинный разговор. Когда он меня провожал – а майку я все-таки купил, скорее для того, чтобы он успокоился, он совсем обезоруживающе произнёс: «Знаете, я нигде не был, но мне кажется, что у нас, в Израиле, так хорошо, как нигде». На что я ему сказал: «Это очень хорошо, только поменьше спрашивайте приезжих про Израиль. Если любите – не сомневайтесь».

29 мая

Только что вернулись с семейного просмотра фильма «Индиана Джонс»!

Ходили на сеанс 21.30 (для тех, кто не знает: в Калининграде время – минус один час по отношению к московскому), в кинотеатр «Заря». Это очень удобный, красивый кинотеатр с красивыми фойе, кафе, зрительным залом. Очень современный. В нём даже установлена глушилка мобильных телефонов в зрительном зале.

Я не готов сейчас обсуждать достоинства и недостатки фильма. Мы просто получали удовольствие оттого, что в приятный день, приятный вечер, вышли в кино и на экране Индиана Джонс, в шляпе, звучит знакомая музыка…

И вот в конце фильма, когда всё, как положено, рушится, гибнут бесценные артефакты, всё страшно и плохо, вдруг… гаснет экран. Светятся только лампы выходов. Зрители тихонечко сидят, никто не кричит: «Сапожник, косой, давай кино!» Все ждут. Ждём минуту, две, пошла третья минута. Зрители, и мы в том числе, начинаем волноваться, посмеиваться, шуметь. И тут заходит билетёрша и говорит: «Свет вырубился во всём районе, когда включится – непонятно». Мы спрашиваем: мол, а нам-то что делать? Она отвечает: «Что делать? Не знаю. Но тут и смотреть-то нечего осталось. Тут щас этой плохой девке выжгут глаза, а этот улетит. Всё закончится хорошо». Просвещённая публика засмеялась в голос, мы присоединились к всеобщему смеху. Кто-то наугад крикнул: «А они-то поженятся в конце?»

Билетёрша серьёзно и громко ответила: «Поженятся-поженятся, я же говорю, хорошо закончится!»

И тут же улетучился весь лоск нового, технически совершенного современного кинотеатра, забылся стереозвук и долби-сюрраунд. И вспомнились просмотры фильмов в кемеровском кинотеатре «Юбилейный» с карболитовыми сиденьями, вечерние фильмы в летних открытых кинотеатрах на юге, с комарами и семечками, походы с корабля на фильмы в матросский клуб посёлка Западный недалеко от Совгавани. Там всегда рвалась плёнка, был плохой звук, неудобные сиденья, но всегда было весело.

Мы покинули зал, и все хохотали. Многие задержались в фойе, смеялись, обсуждали выступление прекрасной билетёрши. И тут во всем районе дали свет. Нам предложили вернуться в зал и досмотреть оставшиеся семь-восемь минут. Мы вернулись, и всё случилось, как и рассказала кинодива из кинотеатра «Заря». Он улетел, а они поженились. Мне очень весело сейчас.

Сам Спилберг не мог представить себе того, как может усилить восприятие фильма женщина лет пятидесяти пяти с довольно ощутимым южным выговором, работающая билетёршей в кинотеатре.

Не знаю, как кому, но мне новый Индиана очень понравился!

9 июня

Летел из Владивостока девять часов через семь часовых поясов.

Сыграл два спектакля в Хабаровске, два во Владивостоке. Сильно обрадовал меня на этот раз Хабаровск. Была чудесная погода, настоящий разгар лета. И такое было ощущение, что город совершенно приморский, что, если ехать по центральной улице, упрёшься в роскошную набережную. Полагаю, что такое ощущение возникало оттого, что город ещё не отошёл от праздника, бурно отметив своё стопятидесятилетие. Все ходили вальяжные, неторопливые, гуляющие. И конечно, девушки оставили на себе совсем немного одежды, а в Хабаровске, оказывается, много красивых девушек.

Есть у меня в Хабаровске товарищ и друг, Саша Ким. Он всё время ворчит, что я про его город говорю только одно: что он далеко. «Неужели ты ничего, кроме того, что Хабаровск далеко, сказать про наш город не можешь?!» – ворчит Саня.

Ну что, Саш, доволен?

После второго спектакля ко мне на сцену Хабаровского музыкального театра вышел из зала Джамал Беридзе, с которым мы вместе служили, про которого я написал в книге «Планка» и которого разыскивал двадцать лет. Несколько раз, будучи в Тбилиси, я в прямом эфире разных программ и грузинских телеканалов обращался с просьбой ко всем, кто слышит, помочь разыскать моего сослуживца Беридзе. Мои грузинские друзья пытались его найти. Я не знал его отчества, знал приблизительно год рождения, а также то, что он родился и жил недалеко от Батуми, кажется, в посёлке Махинджаури. Но Беридзе в Грузии больше, чем у нас… Ивановых, например. А Джамал, оказывается, в Грузию после службы не вернулся, остался на Дальнем Востоке. Он не знает, что я написал про него в книге, видел меня иногда по телевизору и читал в каких-то газетах и журналах. Он давно уже для друзей и знакомых не Джамал, а Дима или дядя Дима, не потолстел, не похудел, только здорово поседел… Как же мы с ним выпили водки!!! Я не припомню, чтобы так напивался в этом веке. Когда мы расстались, я сидел в баре и рыдал, рыдал от пьяного изумления и неспособности справиться с навалившимися на меня ощущениями прожитых лет, остро нахлынувшей юности, дружбы, чего-то непреходящего и на самом деле давно ушедшего. А на следующий день я улетел во Владивосток.

Как же грустно было улетать! Уж очень у нас большая страна. Всегда есть чувство сильного расставания с владивостокскими друзьями и тревожное колющее сомнение по поводу того, побываю я здесь когда-нибудь ещё или нет. Сходили на катере на Русский остров, побывал на руинах моей воинской части. Три года назад руины были более фундаментальными, за это время произошли очень большие разрушения. Такое чувство, будто кто-то включил ускоренные коррозию, ветшание и тлен. Ещё три года назад я мог зайти в помещение, где когда-то стояла моя койка и проживала седьмая учебная рота. Сейчас уже туда не войти, обрушилась даже лестница. Видимо, так тому и быть. Взял с развалин кирпич, притащил в Москву. Обязательно дотащу до Калининграда, пусть лежит дома, красивый, старинный: эти казармы строили ещё до революции, сразу после Русско-японской войны.

26 июня

С огромной радостью сыграли «Планету» в Днепропетровске. Огромный зал оперного театра был забит зрителями – это уже само по себе радость. «Планета» – спектакль очень городской и не так остро проходит в городах, где жизнь идёт вяло и сонно. Не буду их называть. Зато там, где городская жизнь бурлит, в городах, где есть амбиции, есть активные, пусть часто даже бессмысленные движение и пульсация, он проходит мощно. Днепропетровск, город с сильными амбициями, это очень чувствуется. Из российских городов по уровню амбиций его можно, пожалуй, сравнить с Екатеринбургом.

А ещё Днепропетровск встретил нас пушечной грозой, какая бывает только в начале лета. Гром был такой, что срабатывали сигнализации на машинах. Это очень шло городу, на который вначале обрушился ливень, а потом вдарило солнце, и все шли вымокшие, весёлые, а многие босиком.

Правда, в театре было так жарко и душно, что к концу спектакля я уже не понимал, что происходит. У меня настолько пересох весь речевой аппарат, что я страшно сорвал голос и следующий спектакль, в Запорожье, играл практически без голоса. Были выставлены дополнительные микрофоны, пришлось перед спектаклем делать инъекцию гидрокортизона, но голос всё равно едва звучал. Если бы не потрясающая поддержка публики, не знаю, как бы доиграл. В Запорожье получил рекордное за этот год количество цветов, в гостинице даже не нашлось достаточно ваз, чтобы все поставить. Пришлось использовать пару вёдер. И хотя город я так и не увидел, он для меня уж точно один из любимых городов на моей гастрольной карте.

В Симферополе играл впервые. У него в Крыму незавидное положение: все сюда прилетают или приезжают только затем, чтобы разъехаться в разных направлениях к морю. По пути из Севастополя в Симферополь вдруг остро захотел черешни, купил полведра и с жадностью съел в гримёрной перед спектаклем: остановиться было невозможно. Самое обидное, что вкус при этом ощущаешь первые десять-пятнадцать ягод, а дальше ешь уже по неудержимой инерции.

На юге со спектаклями так: заходишь в театр при свете яркого солнца и затихающей жаре, а выходишь в тёмную густую тьму, как будто во время твоего выступления свет в мире выключили. Публика в Симферополе отличная южная, шумная, но телефонных звонков практически не было. Так, самую малость. И сидел ещё по центру в первом ряду крайне неулыбчивый парень лет тридцати пяти, который явно пришёл с предвзятым мнением и всем своим видом показывал: «Ну давай! Что ты тут мне расскажешь, чего я не знаю?» Было такое ощущение, что он по окончании спектакля собирается выставить мне оценки, как в фигурном катании или в КВН, причём оценки невысокие. У него единственного в зале было каменное лицо. И тогда я направил на него усиленную и напряжённую энергию. Думал про себя: «Надо помочь человеку порадоваться», и на эпизоде с портфелем он улыбнулся и даже сдержанно посмеялся. А на эпизоде про Новый год, видимо, махнул рукой на собственные предубеждения и смеялся в голос. Это была наша общая победа. Если я нахожу таких зрителей в зале, часто устраиваю такую никому, кроме нас, не видную борьбу. В общем-то это борьба за радость, и победить удаётся не всегда, но часто.

А в Днепропетровске был один курьёз. Прямо в середине спектакля «Планета» в зал вошел мужик, по виду либо охранник, либо водитель, и, не обращая на сцену никакого внимания и, скорее всего, даже не видя, что происходит, громко топая, прошёл через весь зал к первому ряду. В руках у него был большой букет прекрасных кремовых роз в сильно шелестящей обёртке. Он этим букетом шелестел так, что перекрыл мой голос. Подойдя к первому ряду, он отдал букет двум молодым женщинам и парню. И, спокойно топая, удалился из зала, громко закрыв за собой дверь. Я приостановил спектакль и поинтересовался: «А эти цветы для меня?» Компания смутилась и замахала руками: мол, нет, не для меня. «А кому, – спросил я, – вам?» Барышня закивала. Тогда я сказал: «Но тот человек, который принёс цветы, явно не дотягивает до вашего поклонника. Он что, ваш охранник или водитель?» Ребята махали руками, но это были уже непонятные жесты. Тогда я их спросил: «Скажите, а вам еду и напитки случайно так же не принесут?» Зал очень веселился, спектакль продолжился, а потом этот букет был подарен Ане Дубровской, так что все остались довольны. И я уверен, что больше они своего водителя или охранника за цветами во время спектакля посылать не будут.

Сегодня вся страна будет сильно переживать: грядёт футбол. Ничего не буду сейчас по этому поводу говорить и вас прошу этого не делать, а то накаркаем.

29 июня

Севастополь сейчас в самых основных местах подреставрировали, и он со стороны моря выглядит белоснежным. В этом городе много благородства и достоинства. И хотя его состояние очень далеко от совершенства, я сейчас не об этом. В Севастополе есть свой особенный, достойный мотив, и на его фоне очень заметны глупость и суетливость.

После спектакля мы сидели большой компанией во дворике заведения под названием «Гелиос», рядом с красивым зданием матросского клуба, над красивой бухтой, где много кораблей, доки, военные тральщики. Ночью на кораблях горят огни, и воздух там невероятный. Мы сидели, выпивали простецкое крымское шампанское, стреляли пластмассовыми пробками в небо. И вдруг подъехала машина – совсем впритык к заведению, туда, где машины не ставят. Это был небольшой двухместный кабриолет «Мерседес» решительно чёрного цвета, надраенный и наполированный до невозможности и с киевскими номерами. Из него вышли два парня лет тридцати пяти, во всём белом, оба небольшого роста даже по сравнению со мной. Видно было, что они ощущают себя очень мускулистыми. Парни вышли, обвели всех невидящими глазами и медленно прошествовали внутрь заведения. Как только они скрылись из виду, все, кто был во дворике, весело посмеялись, мы в том числе. Смеялись и молодые девчонки, в расчёте на которых эта машина, наверное, и покупалась. Уж больно карикатурно вели себя эти мачо днепровского розлива. Посмеявшись, мы забыли о них, но эти парни вскоре дали нам новый повод: они приводили из заведения к машине девушек, позволяли им посидеть в салоне и сфотографироваться. И каждый раз обводили пространство невидящими глазами. А потом одна из тех, что сидели в машине, подошла ко мне и, слегка пьяненькая, сказала: «Знаете, Евгений, мы были у вас сегодня на спектакле. Вы про нас плохо не думайте, нам эти два деятеля не нужны. Просто у нас деньги уже кончились, мы с ними сейчас выпьем и пойдём домой. У них всё равно в этой дурацкой машине только два места. И не лень же было на ней ехать так далеко!» Я подумал: «Хороший город Севастополь. Непросто его взять».

Мы сидели тогда так до рассвета и встретили первые лучи. А утром в «Гелиос» приехали два хороших парня. Как я понял, киевские диджеи. Один высокий, другой маленький и толстенький, заехали попить утреннего чаю и стали играть свою музыку: совершенно бесплатно и для совсем немногих людей, уже при утреннем свете. Кто-то танцевал, и всем было хорошо. Толстенький диджей спросил меня, видел ли я последний концерт Стиви Уандера. Я сказал, что не видел. Он сказал, что Стиви Уандер тоже его не видел. Мы посмеялись, и я поехал по утреннему городу спать. А два деятеля на своём «Мерседесе» уехали несолоно хлебавши. Так им и надо.

А в Париже я видел однажды такую сцену… Была хорошая погода, я сидел в кафе на Трокадеро. Рядом со мной сидела совершенно парижская пара: парень и девушка. И по одежде, и по повадкам, и по тому, как говорили, они были стопроцентные парижане. Парень сидел ко мне спиной, а девушку я видел. Смуглая, с острым лицом, хорошенькая. Мимо проходил дядька, который предлагал цветы: розы. Ну, это обычное дело. Парень, куря сигарету, подозвал его, купил одну розу, протянул её девушке и тут же получил ха-а-а-рошую пощёчину. Звонкую такую! Девушка встала и пошла.

Перешла через улицу и остановилась прикурить. Мне стало интересно, отчего все так произошло, я подбежал к ней и спросил по-английски, что случилось. И она спокойно ответила, что если он (тот парень) хотел ей подарить цветы, он купил бы их заранее. А вот так вот, походя, щёлкнув пальцем, не вынимая изо рта сигареты, воспользовавшись случаем, вспомнить про цветы, когда их буквально поднесли к столику… Короче, она сказала, что это для неё оскорбительно, а парень – придурок и зануда. И так, по ходу, цветы дарить женщинам нельзя. Я ответил ей, что она очень классная и что я обязательно подумаю над тем, что она сказала. Знаете, до сих пор думаю. А те парни на «Мерседесе» как-нибудь непременно нарвутся на такую женщину.

1 июля

Удивляет меня феномен белоснежных штанов и белых туфель с длинными носами. Этих штанов так много сейчас прохаживается по набережным и улочкам курортных городов! Почти сто процентов носителей таких штанов карикатурны и нелепы. Но они ходят и посматривают по сторонам, уверенные, что все на них смотрят восторженно, а свои барсетки эти люди несут как драгоценные жезлы, будто в этих барсетках кроются несметные сокровища, фантастические утехи и тайны волшебного сезама. Как просто: купить себе белые штаны и ощущать себя романтиком. Даже не ощущать, а быть уверенным в своей романтичности. И хотя попадаются исключения, но редко.

В Севастополе познакомился с удивительным парнем. Фамилия его Т., служит он на подводной лодке штурманом, он не офицер, а сверхсрочник. Подошёл ко мне в последний вечер моего пребывания в Севастополе, пьяный, и сказал, что ему исполнилось в тот день двадцать пять лет. Отмечал он это событие в кафе, в большой и крайне необычной компании. Его друзьями оказались художники, дизайнеры, был один странный парень фотограф… И все они очень гордились Т., и было видно, что он среди них свой и разговаривает с ними на одном языке, хотя давно служит на подводной лодке, ходит в море и должен иметь совершенно других друзей. Я не встречал таких лихих, отчаянных и весёлых парней, как Т. Он затащил меня в ту ночь на подводную лодку, где мы… скажем, остроумно провели время. Перископ подняли и опустили несколько раз. (Надеюсь, его начальство не читает жж[2], а вы никому про то не скажете.) А какая у него особенная речь, обороты, интонации! По всем повадкам он – настоящий моряк. Давно у меня не было такого прекрасного повода гордиться нашим флотом.

6 июля

Четвёртый день в Грузии. Четвёртый день счастья…

Мы прилетели в три часа утра, и никто из встречающих даже не пожелал слушать, что мы хотим сначала попасть в гостиницу. Нам сказали, что нас ждут хинкали в хинкальной. Мы сказали, что не голодны, на что получили ответ, что хинкали ждут и есть их не надо, а просто немножко попробовать. (Для тех, кто не знает, что такое хинкали… не буду сейчас объяснять, но это очень вкусно.) Добраться до гостиницы нам удалось уже при ясном солнце, в восьмом часу утра. Хинкали, конечно, были все съедены, а сколько было выпито бутылок молодого вина – считать никто не брался. И так продолжается до настоящего момента. Через два часа нас ждут где-то, где, как нам сказали, будет небольшой банкет. «Будем нэмножко кутить!» – объяснили нам. Мои друзья улетают сегодня под утро, в три часа, а я ещё останусь. Грузинские друзья сказали, что сейчас мы сядем кутить, а отъезжающих прямо из-за стола отвезут в аэропорт. Так и будет. Главное – не пропустить момент, когда необходимо из-за этого стола встать. Очень странно, но тбилисский аэропорт работает в основном ночью, основные прилёты и вылеты – с полуночи до шести утра. В этом тоже есть какой-то особый грузинский смысл. Когда я улетал из Тбилиси в 2001 году, я опаздывал. Самолёт немножко задержали телефонным звонком, а потом я впервые в жизни видел в салоне провожающих, но перед вылетом их попросили всё-таки выйти.

В самолёте рядом со мной сидел парень, очень симпатичный грузин. Весь полёт (три с половиной часа) он читал толстенную книгу на грузинском языке. В ней было множество схем, гор в разрезе, таблиц, цифр и химических формул. Он её читал очень внимательно, иногда что-то подчёркивал, иногда мотал головой, явно чему-то удивляясь, а иногда смеялся, будто прочитал смешную шутку. Книга была толстая, похожая на том энциклопедии. Я не удержался и спросил, что это. Он сказал, что это большое научное описание планеты Марс, со всеми геологическими и химическими данными, известными на 2007 год. Я был изумлён и в который раз подивился многообразию мира…

10 июля

Позавчера днём были в гостях у самого любимого грузина всего бывшего СССР: Вахтанга Константиновича Кикабидзе.

А попали мы к нему так: заспорили с моим другом Дато по поводу того, сколько лет было Кикабидзе, когда он снимался в «Мимино». Я предполагал, что лет тридцать пять, а он – сорок. И Дато говорит: «Да мы ему сейчас позвоним и спросим!» И действительно – берёт телефон, набирает номер и через несколько секунд говорит в трубку: «Батоно Буба? Хо! Хо! Дато…» У меня было ощущение, что я стал свидетелем звонка в космос… Я много знаю крупных, больших и даже великих артистов. Но Кикабидзе входит в очень ограниченное число любимейших. К тому же он из детства. И вот мы поехали к нему…

На кривой улочке покрашенные голубой краской железные ворота. За воротами дом: не большой, не маленький, очень грузинский. Маленький полисадник, весь заплетённый виноградом. Ворота открыл сам хозяин, он улыбался. Ну, вы знаете, как он улыбается. Именно так и улыбался.

Дома у него красиво, очень по-грузински и вневременно, много фотографий и картин. Он сразу сказал, поставив на стол бутылку коньяка «Кикабидзе. Пять звёздочек» и положив большую шоколадку, что больше ничего нет. Мы сидели очень долго. Вахтанг Кикабидзе на удивление небольшого роста, хотя мне всегда казалось, что он роста изрядного. Он отлично выглядит, в прекрасном расположении духа. Он много рассказывал про своё детство времён войны, про маму, про родственников. Сам внимательно слушал мои рассказы. Смеялся. Читал отрывки из своей книги, которую пишет на русском языке, потому что, как он сказал, по-грузински писать не умеет. У него красивый крупный и очень понятный почерк. Коньяку мы выпили немало. Но самым чудесным моментом встречи был звонок в Хабаровск Джамалу Беридзе. Я рассказал Батоно Бубе про своего сослуживца из Аджарии, рассказал пару наших историй, которые есть в книжке «Планка», и мы позвонили Джамалу.

Джамал сначала не поверил, а когда поверил, когда я ему убедительно объяснил, что он только что разговаривал с Кикабидзе, он издал какой-то такой звук и что-то такое сказал по-грузински, что стало ясно… Короче, у него случился национальный праздник.

Потом мы вместе смотрели на видео «Настроение улучшилось», Вахтангу Константиновичу очень понравилось, он смеялся – точно, а когда особенно сильно нравилось, похлопывал меня по плечу. И забрал себе диск. А мне в этот момент было удивительно оттого, что вот я сижу рядом с Мимино, а на экране тоже я. Не могу к этому привыкнуть.

Мы сфотографировались. Вахтанг Константинович сказал, что мы должны сделать пальцами такой жест (это запечатлено на фото). Я не понял, зачем, а он пояснил: «А пусть они знают, что не дождутся. Мы будем дружить». Я поддержал любимого артиста в этом его манифесте.

А как встречают гостей в Цинандали! На столе всё местное и всё сезонное. Кахетинское вино в графине, какое пьют только дома, сделанное не по европейским традициям, – вкус его даже отдалённо не похож на вкус того вина, что продавалось у нас в бутылках. Немного сыра и домашнего приготовления хлеб. Там его делают длинным, он серый, невероятно вкусный и довольно долго не черствеет. Что ещё нужно для знойного полудня?! Да, ещё «Боржоми». Всего этого мы, к сожалению, лишены. Но ничего! Как сказал Батоно Буба, они не дождутся! «Они» в его устах – это они ВСЕ.

15 июля

Вчера посмотрел неизвестно в который раз первую серию нашего «Шерлока Холмса» по каналу «Культура». В процессе просмотра выяснилось, что знаю каждую фразу, многие реплики для проверки подавал раньше актёров, но оторваться всё равно не мог. Отлично помню, как видел этот фильм в первый раз, как мы сидели с мамой на тахте, за окнами было темно, дул ветер, прилетавший откуда-то с чёрных полей, а в телевизоре было счастье. Неторопливое, наполненное вкусными, безупречными, остроумными и тонкими деталями.

А летом, в июле, всегда показывали фильмы «Кортик» и «Бронзовая птица». Особым наслаждением было купить бутылку газировки «Крем-сода» и растягивать её в течение всей серии. И как только фильм заканчивался, сразу бежать куда-то, где ждут товарищи. Индийские фильмы в летних кинотеатрах тоже были острым наслаждением. Не все. «Зита и Гита» мне не нравился, но вот «Месть и закон»! Я помню, что больше всего хотел пойти на этот фильм с отцом. Я ему все уши про него прожужжал и вытащил-таки. Помню, отец старался не разочаровать меня, но я чувствовал, что фильм ему не очень понравился. Это меня удивило: я не мог понять, как такой шедевр может не нравиться!

А ещё прекрасно помню, как в Кемерово шли премьерные показы фильма «Пираты XX века». У нас в классе был парень, который посмотрел его раньше нас месяца на два, в Ленинграде. Он все два месяца был в центре внимания: пересказывал фильм, многое изображал и даже разыгрывал диалоги. Из-за сильного ожидания фильм не очень понравился, но на премьерном показе в кинотеатре «Юбилейный» сразу после фильма выступал актёр Пётр Вельяминов. Я впервые в жизни видел известного актёра в том же самом времени и пространстве, в котором находился сам. Он не был моим любимым артистом, но сам факт его неэкранного присутствия меня сильно возбудил. А ещё он отвечал на вопросы, которые можно было посылать в виде записок. И я взял у кого-то ручку и нацарапал на своём билетике вопрос (билеты были такие длинные, сине-голубые). Я передал билет на сцену и вдруг услышал, как известный киноартист, человек с экрана, вслух читает то, что я написал: «Играли ли вы отрицательные роли?» Не помню, что он ответил, настолько был потрясён самим фактом контакта с иным миром, что слушать уже не мог. Два дня я был в состоянии полного счастья, и до сих пор у меня ощущение, что у нас с Петром Вельяминовым особые отношения. Хотя с тех пор я ни разу его не видел, только однажды готовился к спектаклю в его гримёрной в Питере.

Очень много летних радостей связано с кино, потому что кино летом ощущается как-то иначе, счастливее и беззаботнее, и именно лето предоставляет возможности посмотреть старые, давно не виденные ленты.

17 июля

Сегодня произошло маленькое, но очень чувствительное семейное событие. Сегодня сын мой Саша впервые побывал в кинотеатре и посмотрел большой фильм от начала до конца. Мы смотрели «Валл И». Он впервые был в кинозале, где большой экран, где есть другие люди, где нужно сидеть на одном месте, смотреть на экран и вести себя хорошо. Он впервые видел, как гаснет свет, и слышал будоражащую музыку, а на экране уже вовсю красовалась заставка диснеевской студии. Маленький четырёхлетний человек не перенёс восторга, который его переполнял, и на весь зал прокричал: «Начинается, начинается!»

Он выдержал весь фильм – что-то ему было непонятно, в какие-то моменты он уставал, но ритуал просмотра фильма в кинотеатре теперь им освоен. Саша вышел из зала счастливый, весь в себе, заторможенный… Его счастье было при этом с грустным лицом. Было ясно, что он получил сильное впечатление и, может быть, впервые так остро ощущал, что что-то хорошее закончилось и надо продолжать жить обычную жизнь (хотя в детстве обычная жизнь всё равно прекрасна). Он вышел из кинозала и с таинственным, счастливым и в то же время грустным лицом долго рассматривал афишу только что просмотренного фильма. А потом глубоко вздохнул, и мы пошли из кинотеатра на улицу.

Дальше день складывался для него здорово. Мы поехали к моим родителям на дачу, там Деда (мой отец) сделал ему лук и рогатку. Из них он пока стрелять не может, но его радовало то, что лук и рогатка настоящие и что их можно хотя бы держать в руках. А ближе к вечеру повылезали большие слизняки, мерзкие и вредные для садовых растений твари. Их тут полным-полно. В Сибири я таких огромных никогда не видел. Саша боролся со слизняками при помощи соли: если на слизняков посыпать соль, они эффектно растворяются, а крупные кристаллики соли прожигают в них дырки. В общем, прекрасное занятие для четырёхлетнего парня: спасать сад от зловредных тварей. Сочувствующих слизнякам и прочим вредителям прошу с критикой не лезть. В нашей семье любят животных, а также жучков и червячков, но свой сад мы оберегаем.

А после того как был съеден приготовленный Дедой шашлык и мир спасён от вредителей… после слёз расставания с бабушкой и дедушкой он ехал на заднем сиденье машины в своём маленьком креслице, держал в руках пластмассового робота-супергероя, о чём-то грустно думал, смотрел в окно и периодически сам себе поплакивал. А потом так и уснул в немыслимой для взрослого человека позе, с дорожками слёз на щеках. Счастливый день.

Мне так понравился «Валл И»! Я заворожённо смотрел этот фильм, даже не вникая в историю. Какой же он ужасно симпатичный парень, этот Валл И! И я очень хорошо представляю, как замирает сердце ребёнка от желания иметь такого друга. Товарища! Как мы все мечтали иметь какое-то необычное, чудесное существо, удивительного друга в лице маленького человечка, который бы жил в игрушечном домике, или какое-нибудь ужасно умное говорящее животное, или, как в этом случае, доброго, наивного, преданного и всё умеющего делать робота. Многие-многие дети после просмотра этого фильма будут засыпать, сладко мечтая.

Продолжение ЖЖизни

2008

28 июля

Три дня провёл на Севере, впервые посетил Мурманск, Североморск, Полярный, ещё несколько посёлков. Побывал на кораблях, «принимал» парад на катере командующего, но главное – спускался в кубрики, посидел в кают-компаниях с офицерами, поел макарон по-флотски, выпили, конечно… Офицеры все уже моложе меня. Я имею в виду тех, кто служит на кораблях. Даже командиры кораблей моложе. Штабные и отставные, конечно, постарше будут.

Хорошие мужики там служат, настоящие, с юмором и какой-то отчаянной жизнерадостностью. Спустился я в кубрик малого ракетного корабля «Рассвет», понюхал воздух, посмотрел на трёхъярусные койки, рундуки… и подумал: «Как у меня получилось так долго жить в таких условиях…» Довольно часто слышу от своих ровесников или даже от тех, кто постарше: мол, с удовольствием бы сейчас послужил, вспомнил молодость, как было тогда хорошо, просто и всё понятно. А я отчётливо сознаю, что тогда смог всё пережить и жить дальше только по той причине, что был юн. А сейчас бы, наверное, с неделю продержался на той еде, которой нас тогда кормили, да и помер. Только юность и спасала.

В Североморск приходили три корабля «супостатов»: норвежский, английский и американский. Было неприятно, что к нам прислали три заштатных, небольших, некрасивых и плохо ухоженных корабля. Норвежский был ещё более-менее, а вот англичане с американцами могли бы прислать что-нибудь посимпатичнее. Но офицеры английские, американские и норвежские выглядят хорошо. Породистые, поджарые, без излишнего золота на погонах, не увешанные значками и юбилейными медалями. В общем, выглядят импозантно. И ещё они не носят этих огромных, нечеловеческого размера фуражек, которые почему-то так полюбились многим нашим офицерам. Зато матросики с «супостатных» кораблей выглядели не очень. Американские матросы какие-то взрослые, в большинстве своём полноватые, могли бы быть похудее. Да и лица бы им немножко… ну, более выразительные, что ли. А вот норвежцы были смешные. Они служат год, мальчишки совсем. Отпустили их с корабля в увольнение, дали рублей и разрешили выпить. После второй рюмки они почувствовали себя настоящими викингами…

Видел в Мурманске большую рекламу: «Наращивание ногтей ночью» и адрес. Что они, интересно, имели в виду? У них же зимой полярная ночь. Может, они имели в виду наращивание ногтей зимой! А вообще-то Мурманск не показался мне столь бурлящим и деловым, чтобы кому-то не хватило днём времени нарастить ногти. Видел ещё магазин под названием «Аня», на нём было написано «„Аня“ круглосуточно». А в Североморске встретился павильон под названием «Ой!» Ну это уже так… По сравнению с ночным наращиванием ногтей…

Уезжал очень рано утром. Было плюс шесть, летела холодная морось, и совершенно невозможно было представить, что где-то тепло, и море бывает тёплым, и кто-то там изнывает от жары.

3 августа

Съездил (не буду говорить куда) и сыграл маленькую роль в кино. Как будет называться фильм, пока точно неизвестно. Сценарий целиком не читал, а роль очень маленькая. Зато была возможность сыграть в кино летом, к тому же книгоиздателя. Я согласился участвовать в съёмках ещё и потому, что был занят всего два съёмочных дня и в кадре мой персонаж один и всё время говорит по телефону. То есть ни с кем не нужно было репетировать и не нужно было чётко выучивать роль.

Мне нравится играть в кино. Правда, я мало снимался, и у меня всё время были только эпизоды. Но с самого начала, сразу, мне очень понравилось сниматься в кино. В литературе и театре я всегда несу за всё ответственность, потому что я автор, а в кино исполняю поставленную передо мной задачу. И в любом случае являюсь только частью чего-то большого и целого. Я, конечно, стараюсь играть как можно точнее, но не несу ответственности за то, каким получится фильм.

В кино об артисте заботятся: тебя привозят, увозят, снимают тебе хорошую гостиницу, подбирают костюмы, за тобой постоянно присматривает гримёрша, на съёмочную площадку вовремя привозят еду. Только, когда снимаешься, совершенно непонятно, какое получится кино. Например, когда снимался фильм «Азазель», на съёмочной площадке было обильно, весело, дружелюбно, все ходили в исторических костюмах, красивые интерьеры, и мне очень нравилось. А фильм не получился. А в фильме «Прогулка» я снимался зимой, в то время как основные съёмки были проведены летом. Съёмки со мной проходили ночью, да ещё в боулинге, причём довольно мучительно. С тех пор боулинг я возненавидел – но фильм получился. Так что, когда у меня есть время, когда сценарий даёт хоть какую-то надежду (чаще всего присылают безнадёжные сценарии), когда роль не очень большая и у меня есть такая возможность… я с удовольствием снимаюсь.

Во время совместной пресс-конференции с одним весьма известным киноартистом нам задали вопрос о сути актёрской профессии. Вопрос этот может конкурировать по степени оригинальности только с вопросом о творческих планах. Но мой коллега пустился в рассуждения о том, какая невыносимо трудная актёрская профессия, и о том, что каждый раз, играя роль, он проживает чужую жизнь, и на эту чужую жизнь артист тратит собственную… Ну и прочую ерунду. А я тогда поулыбался (потому что всё-таки мой коллега – хороший парень, просто он артист) и сказал, что для меня съёмки в кино – это высокооплачиваемый отдых. Ещё я добавил, что когда актёр снимается сразу в трёх фильмах, переезжая с одной съёмочной площадки на другую, когда он не сразу может вспомнить, в каком фильме нынче снимается, когда он не может отказаться ни от одного сценария и мечется между городами и съёмочными площадками и после съёмочного дня не едет в гостиницу отдохнуть, а либо пьёт, либо… а потом не может вспомнить по голосу или номеру телефона, что за барышня ему написала или позвонила… при таких обстоятельствах актёрская профессия – действительно очень тяжёлая работа. И мой коллега, смеясь, сказал: «Женя, с-с-сука, ну зачем ты так?!»

Вообще-то я с детства мечтаю сняться в большой роли и в значительном фильме. Будет ли это детектив, или экшн – неважно. Главное, чтобы кино было настоящее… А издателя, который издаёт всякую макулатуру, думаю, я сыграл хорошо, со знанием дела. Издателей я всяких повидал, и лучше хорошо сыграть плохого издателя, чем наоборот.

8 августа

В моей жизни был момент прямого контакта с Солженицыным. Великий режиссёр Глеб Панфилов пригласил меня сняться в фильме «В круге первом». Предстояло сыграть некого писателя Н. Галахова. На самом деле это не кто иной, как Константин Симонов. Я с радостью согласился, но у писателя Галахова в романе совершенно нет текста, и мне самому пришлось написать монолог своего героя. Солженицын очень внимательно следил за съёмочным процессом и не допускал никакой отсебятины, но написанный мною текст утвердил, хотя это и не совпадало с его трактовкой образа Симонова. Я постарался в монологе придать Симонову больше трагизма и благородства, чем было у Солженицына, который явно Симонова не любил. То, что он утвердил мой текст, меня порадовало, и я оценил способность классика слышать другое мнение…

Мне понравился эпизод, который получился в итоге. Говорили, что Солженицыну тоже.

13 августа

…Выработалась у меня такая мантра, которую я часто проговариваю про себя, когда встречаюсь с хамством, пошлостью, когда вижу постыдные действия наших политиков, когда вижу отвратительное поведение моих соотечественников, когда встречаюсь с некомпетентностью и непрофессионализмом, ложью, жадностью, вероломством и прочим, когда здесь читаю бессмысленные и злобные слова, – я проговариваю про себя, спокойно и монотонно: «Они не заставят меня разлюбить Родину, они не заставят меня разлюбить Родину…»

15 августа

Вчера и сегодня усилием воли заставил себя оторваться от новостных каналов. Считаю необходимым успокоиться и разобраться в отношении к произошедшему. Ясно, что восстанавливать прежние отношения бессмысленно. Произошло непоправимое… Помню, больше десяти лет назад, когда жил и работал в городе Кемерово, в театре, которым я руководил, постоянно возникали конфликты, тянулись дрязги, прорывалась накопившаяся за семь лет усталость друг от друга (а возраст театра тогда составлял критические семь лет). Я постоянно чувствовал, что назревает скандал. Причём вспыхнуть он мог в любую секунду, из-за ерунды. Тогда я обратился к своим друзьям и коллегам с просьбой: «Ребята, пожалуйста, постарайтесь не сделать и не сказать того, после чего прежние отношения будут невозможны». Мои слова не помогли. Много было сказано… Сейчас мы снова друзья, но только я в Калининграде, а мой театр – в Кемерово.

По поводу прошедших событий сейчас много будет сказано – со всех сторон. Кто-то в этой борьбе проиграет, а кто-то победит. Кто-то обязательно наговорит лжи, а кто-то глупостей. Очень важно сейчас погасить в себе гнев. По возможности не ждать и не жаждать того, чтобы виновные были непременно наказаны. Очень важно, чтобы виновные были наказаны, но ещё важнее – не жаждать этого: важнее всего жить дальше.

17 августа

Вспомнилась на днях история, произошедшая в 2002 году. Она не связана напрямую с теми переживаниями и тем более с теми событиями, которые мы все наблюдали в телеэфирах и за которыми следили в последние дни. Но я вспоминаю о ней как о моменте, когда большая часть моих иллюзий по поводу того, что можно быть всегда адекватно понятым и что люди действительно хотят слышать другое мнение, улетучилась. Но именно после того эпизода я с ещё большим усердием стал настаивать на понятности высказывания. Даже без надежды, что поймут.

Мне кажется, я где-то уже рассказывал об этом, но расскажу ещё раз и подробнее.

В 2002-м, весной, я приехал на гастроли в Цюрих. У меня должно было пройти пять спектаклей в Ноймарк-театре. Это хороший средних размеров европейский театр. К тому моменту я уже вкусил прелести и трудности европейских гастролей в Финляндии, Англии, Германии, Франции… Перед началом гастролей была назначена пресс-конференция. Мероприятие проходило в красивом зале с видом на Банхоффштрассе и площадь… ну, на которой те самые знаменитые швейцарские банки. Беседа с журналистами шла приятная, со мной был немецкий переводчик, говорили о современной драматургии, спрашивали моё мнение о состоянии русского театра. И вдруг один журналист спросил меня о Чечне – какова моя позиция по чеченскому вопросу. Я сказал, что приехал в Цюрих играть спектакли, а не обсуждать эти темы, и не хотел бы говорить об этом, поскольку чеченская тема тут же перевесит все профессиональные рассуждения о театре и драматургии. Но журналист настаивал, к нему присоединились другие. Я сказал, что по этому вопросу лучше собрать другую конференцию, не посвящённую театральным гастролям. Кто-то сделал предположение, что я, должно быть, активно поддерживаю военный способ решения проблем. Ситуация стала накаляться.

Я никак не ожидал, что швейцарские журналисты, встретив нежелание говорить на эту тему, так резко заведутся. Кто-то из них припомнил, как незадолго до этого в Цюрихе выступали русские писатели и активно осуждали российское правительство. На что я ответил (отлично представляю себе, как отреагируют многие на то, что сейчас скажу, но тем не менее), что не вижу смысла использовать данную пресс-конференцию как трибуну для заявлений, в которых критикуется моя страна. Я это делаю дома и считаю трусливым и недостойным в ситуации совершенно безопасной делать безответственные заявления, которые здесь понравятся. И при этом дома я своего мнения по этому и другим вопросам не скрываю.

Журналист настаивал на том, чтобы я высказался. Мне пришлось ответить ему, что мое мнение весьма непростое и оно не только сильно отличается от официальной российской позиции, но и не совпадает с неким европейским представлением о проблеме. Я попытался как можно спокойнее объяснить им, что они у себя в Цюрихе даже приблизительно не могут представить себе тот уровень ужаса и жестокости, который царит в Чечне. Я также сказал, что и я этого ужаса всецело не понимаю. Но уверен, что там проявляются такие формы сознания и такие представления о жизни, смерти и ценности человеческого существования, что здесь, в тихом Цюрихе, я не смогу найти слов, чтобы это передать. К тому же, уверен, сказал я, вам как журналистам это и не нужно. Вам нужно от меня другое: чтобы я как человек культуры и искусства однозначно осудил агрессию. А я могу только однозначно осудить войну, но включиться в дискуссию не могу, поскольку подробности мне неизвестны.

Они остались очень недовольны ответом. И тогда ещё один журналист ехидно спросил меня: «И после этого вы считаете себя европейцем?» Я ответил, что не только не говорил ни слова о том, считаю ли я себя европейцем, я даже не думал об этом. Однако из вопроса следует, что вы меня европейцем не считаете. И поэтому, боюсь, вы сами провели между нами границы, которые не позволят нам вести разговор. Ведь вы от меня ждёте определённого, нужного вам ответа, а другой вам не понравится. Тогда одна дама спросила меня: «А как русские отнеслись к трагедии 11 сентября?» Я сказал, что это весьма оскорбительный вопрос. В России есть разные люди, но в большинстве своём они отнеслись к этому с ужасом, состраданием, горем. Почему вы полагаете, что отношение к этому было иным, чем у вас? Я имею в виду лично вас и лично меня… Было ещё что-то сказано журналистами, что-то обидное и высокомерное…

И вот тогда я не выдержал. Для меня та ситуация была неожиданной, а опыта нервных пресс-конференций у меня ещё к тому моменту не было. Я рассердился, встал из-за стола, подошёл к окну, за которым была площадь, и сказал: «Вы-то что здесь так переживаете? Вам-то здесь чего бояться? У вас вот в этом банке деньги Джорджа Буша, в этом – Бен Ладена, а в этом – наших богатых ребят. Что вы здесь изображаете такое сильное участие в судьбах мира? У вас страна-то на страну не похожа». После этих слов они на какое-то время потеряли дар речи, а затем прозвучал вопрос: «А на что же она похожа?» – на который я очень быстро ответил: «Она похожа на прекрасную театральную декорацию, скрывающую цинично работающую банковскую систему. И этой системе абсолютно безразлично, откуда и какие деньги в неё поступают и сколько на этих деньгах крови…» Кстати, сказав про декорацию, я вернул тему нашей пресс-конференции всё-таки к театру и гастролям. Но, боюсь, про театр вам слушать уже неинтересно».

Мой немецкий переводчик всё очень подробно переводил и был явно доволен. Всё-таки любят они там друг друга, в Европе. Французы немцев, немцы швейцарцев и австрийцев, бельгийцы голландцев, англичане итальянцев… Ох и любят!

Кстати, гастроли тогда прошли прекрасно. И ещё несколько лет я ездил играть в Ноймарк-театре. Журналисты на спектакли не приходили… игнорировали.

20 августа

На Лазурном берегу люди читают на пляже «Асфальт». Встретился с дамой, доктором и профессором филологии, которая не только читала книжку, но и всю её исчеркала карандашом, делала свои профессиональные пометки. В частности, она выделила все мною употреблённые метафоры, которые я метафорами не ощущал. «Рубашку» и французы читают, на французском языке, но книга так безобразно оформлена, что её даже неприятно брать в руки, и есть вопросы к качеству перевода. Это французское издание убедило меня в том, что европейским издателям доверять ни в коем случае нельзя. То, что у них в книжной культуре лучше вкус и более глубокие традиции, – это устаревший миф.

Позавчера многие французы трясли на пляже газетами, качали головами и обсуждали главную новость дня: покупку Михаилом Прохоровым виллы на Лазурном берегу. Французов понять можно. Прохоров купил, по мнению газет, самую дорогую виллу в мире за 492 млн евро. Местные газеты смакуют, что Прохоров самый высокий (2 метра) из богатых людей мира, что он купил эту виллу, видимо, решив отомстить французам за Куршевель, и что в саду его виллы ежедневно работают 50 французских садовников. Красиво, если это месть!

Обсуждать-то они это обсуждают, но что по этому поводу думают – непонятно. Я как-то разговорился с одним милым пожилым французским профессором, который преподаёт философию в Нанси. Он сказал, что ему грустно видеть, когда русские, украинские или казахские богатые люди покупают несколько бутылок коллекционного вина ценой дороже полутора тысяч евро за бутылку и выпивают это вино между делом, продолжая активные споры. Он говорил: «Для многих французов это вино совершенно недоступно, а если у них и случался опыт выпивания такого вина, то для французов это событие не только гастрономическое, но и культурное. Посмотрите, Эжен, как этот человек (он мне показал на двух толстяков за соседним столиком, которые говорили с сильным южно-русским выговором) берёт бутылку «Шато ля тур». Он её хватает. Я пил такое вино всего несколько раз в жизни, и это были не просто ужины, я их все помню. Француз такую бутылку берёт бережно, с почтением и к вину, и к тому, кто это вино сделал, и к тем годам, которые Франция потратила на то, чтобы научиться делать такое вино, и к годам, которые бутылка ждала того момента, когда будет выпита. А он, смотрите, пьёт вино, продолжая курить сигарету. Я не завидую этим молодым людям (толстякам было около сорока. – Е. Г.), совсем не завидую. Мне просто печально видеть то, что я вижу».

Наши ребята (я имею в виду ребят из Украины, России, Казахстана, которые скупили здесь лучшие виллы, корабли и прочее и которые демонстрируют Лазурному берегу свои дорогие машины, дорогих женщин и безупречно белые брюки) сильно ошибаются, если думают, что к ним здесь относятся с глубоким почтением… Хотя, надо отдать должное, некоторые всё же научились себя вести, научились быть респектабельными и хоть как-то своим поведением соответствовать своим капиталам.

24 августа

Сегодня вечером в Каннах публика ждёт русский салют. Готовит фейерверк калининградский мастер этого дела. Он действительно классный специалист, и мы у себя в городе привыкли к его чудесам. Что то он придумает на этот раз? Хотелось бы, чтобы это было прекрасно. А вчера в каннском Дворце фестивалей дал концерт ансамбль Балтийского флота. Артисты, одетые в морскую форму, играли, пели и плясали. Пожилые французские аристократы выражали детский восторг. Приятно. Всё-таки матросский танец «Яблочко» приведёт в восторг кого хочешь.

Удалось совершить короткое морское путешествие – от берегов Франции к берегам Италии. Три дня были в море и ночевали на борту. Для меня это самое лучшее, что может быть, – морское путешествие. Кишащее лодками разных размеров Средиземноморье. Не могу без моря. Без моря, которое подо мной.

Два года назад обошли на небольшом кораблике Корсику. Корсика – это что-то совсем особенное, это не скучная Сардиния и не весёлые греческие острова. Корсика – что-то непостижимое. Высадились мы на лодке в маленьком порту Кальви, внешне похожем на многие портовые городки. Мы собирались подняться на машине в горы и вечером поужинать в рекомендованном нам маленьком семейном ресторане. Взяли такси. Таксист, загорелый, крупный мужик, без тени улыбки спросил, не французы ли мы. А когда узнал, что не французы, не обрадовался, не удивился и даже не улыбнулся, просто одобрительно кивнул. За всю дорогу он не проронил ни слова, но зато как только мы сели в машину, он тут же включил корсиканские песни. Справедливости ради надо сказать, что корсиканское мужское многоголосье очень похоже на грузинское, его даже легко спутать с грузинским. Мы ехали довольно долго, прослушали много песен, и во всех песнях чаще всего звучало слово «либерта». Когда мы вышли из машины, предварительно рассчитавшись, водитель с нами не попрощался, а усилил громкость, должно быть, до предела и укатил с гордым и непроницаемым лицом, слушая песни свободы.

Ресторанчик, куда мы приехали, был очень маленький, с прекрасным видом на море и скалы. Мы долго ждали меню, которое нам так и не принесли. В конце концов к нам подошёл здоровенный неулыбчивый парень. Он вполне неприветливо сказал нам что-то по-французски, и его лицо слегка смягчилось только тогда, когда мы сказали, что по-французски не понимаем. На просьбу принести меню он как-то по-особенному фыркнул и на очень плохом английском сказал, что никакого меню у них нет и он сам скажет, что можно поесть. После чего он произнёс с десяток корсиканских названий корсиканских же блюд. Он перечислял эти названия с кислой физиономией и только на одном как-то всплеснул руками и сверкнул глазами. Я спросил, что из того, что он перечислил, мясо. Он опять скучно сказал, что у них есть баранина, говядина и есть… тут он произнёс опять то же корсиканское название, при котором опять всплеснул руками и сверкнул глазами. Я, конечно, заинтересовался, но всё же спросил у него, что это за животное. Он сказал, совершенно изменившись в лице, что это свободное, очень сильное животное. И дальше продолжил по-корсикански, изображая жестами, насколько это животное свободное, сильное и опасное. Я, естественно, заказал именно это блюдо. И только тогда официант взглянул на меня с лёгкой тенью одобрения.

Мне повезло меньше всех: все ели вкусную рыбу, хорошую баранину, а мне принесли здоровый кусок очень тёмного мяса, весьма жёсткого, залитого густым винным соусом. В мясе было много осколков костей, и в итоге я чуть не сломал зуб о крупную свинцовую картечину. К слову, в моей порции оказалось даже две картечины. Думаю, это был дикий кабан.

Корсика прекрасна! Я никогда не видел якорной стоянки красивее, чем порто Бонифаччо. И как же там давно всё запутано! Как же корсиканцы ненавидят французов! С каким недоверием многие пожилые люди посматривают на приезжих. И какую теплоту и радушие порой можно там встретить! Много завязано в человеческой истории узлов. Кровавые узлы завязываются и прямо сейчас, у нас на глазах. И как же долго и трудно мы будем их развязывать!

27 августа

В воскресенье в Каннах был грандиозный салют в честь годовщины освобождения Канн от немецких войск. (Канны освободили не наши войска. Если быть точным, тут немецких войск было совсем немного, они вообще-то сами ушли, но дата и праздник остались.) Традиционно в этот день во Дворце фестивалей происходит русский приём и фейерверк. В этом году фейерверк устраивали калининградцы. О, как же это было здорово!

Заполненная людьми Круазетт, даже не заполненная, забитая. Все рестораны на всех пляжах были забронированы за несколько дней. Чудесная погода. И стоящий на рейде Канн пришедший из Калининграда парусник «Крузенштерн», весь в огнях. «Крузенштерн» – прекрасный корабль. Он немецкой, довоенной постройки, когда-то назывался «Падуя», а потом был взят как трофей. Теперь он ходит по всему миру с курсантами мореходных училищ. И куда бы ни заходил, вызывает восторг и радость. Вокруг него, как стайки диковинных рыб, снуют яхты и лодки. Все хотят рассмотреть этот удивительный корабль поближе…

Салют в воскресенье вечером не просто удался. Во-первых, он начался вовремя. Канадцы на прошлой неделе затянули с началом на два часа, и дети, которых привели посмотреть фейерверк, уснули. Во-вторых, очень повезло с погодой. Ветра не было практически совсем. Но самое главное – композиция салюта, подобранная музыка и мощь фейерверка повергли людей в полнейший восторг. За несколько лет я посмотрел в Каннах восемь салютов. Этот был безусловно лучшим. Калининградский мастер фейерверков с корейской внешностью и фамилией Хан превзошёл сам себя: салют длился 44 минуты, был невероятно разнообразным и многослойным. Под «Калинку-малинку» вся Круазетт танцевала и свистела. А завершение салюта было настолько ошеломительным и мощным, что пауза перед аплодисментами повисла секунд на тридцать. А потом была овация! Мы смотрели салют с пляжа. И все без исключения французы, услышав русскую речь, подходили и говорили нам спасибо. Это было счастье. Хотелось сказать Хану словами главного героя фильма «Андрей Рублёв»: «Посмотри, какую радость людям сделал!».

Как же сильно я люблю Тбилиси! Трудно будет найти спокойную и взвешенную интонацию, но это обязательно произойдёт. В высказываниях европейских и американских политиков много истерики, причём неискренней: далась им эта Грузия. Люди здесь не знают, где она находится. И уж точно не видели ни одного грузинского фильма и не читали ни одной грузинской книги… А к чему приведёт непримиримая позиция моей страны? Ох, не знаю… Но с уверенностью могу сказать: что бы ни происходило, что бы ни сказал в сердцах любимый мною батоно Буба, что бы ни думали о происходящем мои друзья и коллеги в Тбилиси, я буду их любить. И если кто-то завязывает кровавые узлы, развязывать их нам. Спокойно, не торопясь и очень осторожно. Займусь этим… Да, в общем-то, уже занимаюсь – хотя и отдаю себе отчёт в том, что голоса таких, как я, сейчас мало кто услышит. Но кто-то захочет услышать…

30 августа

Отъезжая с Лазурного берега, видел в Ницце и окрестностях Монте-Карло много людей и машин с синими флагами «Зенита». А ещё в море фигурировала футуристическая яхта, которую построил великий и ужасный Филипп Старк для… одного нашего богатого парня. Эта яхта чем-то напоминает фантастическую подводную лодку, и когда её видишь в море, создаётся ощущение, что ты попал в фильм «Небесный капитан»: корабль буквально выплыл из комикса. Равнодушных нет. Кто-то в восторге, кто-то в недоумении. И по поводу победы «Зенита» равнодушных нет. И хоть я не болельщик, всё-таки ура! Так и надо.

Покидал Францию, ощущая, что оставляю её на многочисленных соотечественников, присутствие которых там заметно как на суше, так и на море.

На днях выпивали в обществе Тины Тернер. Невозможно представить, что ей шестьдесят девять. Сидели, веселились, а когда выяснилось, что в доме, где это происходило, есть DVD концерта, посвящённого её шестидесятилетию, с удовольствием посмотрели почти весь концерт. Причём самое большое удовольствие получила от этого она сама. Вот как надо относиться к собственному творчеству и творчеству вообще.

Про Грузию с ней не говорили, кажется, она не в теме. Зато про кандидата МакКейна она, поморщившись, сказала, что он старый, но поморщилась так выразительно, что в этом было больше, чем она произнесла. А про Обаму сказала забавно: мол, симпатичный парень, но она не уверена, что Америка готова к чёрному президенту. Очень она здоровская… тётка, что ли. Замечательная, весёлая, очень мощная и молодая. Когда уходила, она почему-то решила потрогать воду в бассейне и сообщила, что у неё в бассейне вода теплее. А я сказал, что после того как она потрогала воду в бассейне, эту воду можно пить. Она очень смеялась.

21 сентября

Во время последнего спектакля подвернул ногу. Зрители ничего не заметили, да и я почти ничего не почувствовал. Нога подвернулась, я ощутил короткую, как выстрел, боль, и спектакль пошёл дальше. А наутро нога уже болела… Бывает такое движение, когда раздаётся внутренний хруст, и жизненный опыт подсказывает, что на ближайшие пару-тройку недель ты обеспечен болью, ограничением в движении, медицинскими процедурами и прочими досадными обстоятельствами.

В 2002 году я участвовал в фестивале, и у меня были гастроли во Франции, в Нанси. Я жил в небольшой, приятной гостинице в центре. Возле гостиницы был магазинчик, где продавались всякие красивые и абсолютно ненужные вещи. В частности, разнообразные трости. Мне понравилась одна деревянная изящная трость, покрытая бирюзовым лаком. Я даже зашёл в магазин, попросил её с витрины и долго вертел в руках. Но подумал, что покупать трость – чистый понт и мне это точно не нужно. И потом каждое утро и каждый вечер, уходя из гостиницы и в неё возвращаясь, я видел эту трость в витрине магазинчика и каждый раз боролся с желанием её купить.

Мне тогда нужно было сыграть восемь спектаклей. Я играл «Как я съел собаку». Французы приготовили мне в качестве декораций не бутафорские канаты, которые должны лежать во время спектакля на сцене, а настоящие, пеньковые, с настоящего корабля. Пеньковые канаты твёрдые, как камень, и неприятные на ощупь, как наждачная бумага. А поскольку спектакль я играю босиком, я изрядно оббил об эти канаты пятки. Но во время исполнения седьмого спектакля, в эпизоде, в котором я изображаю бас-гитару, случилась неприятность. В этом эпизоде мой герой падает, как бы сражённый вражеской пулей. Существует определённая техника сценического падения. И вот я технично упал и, падая, угодил коленом, под самую чашечку, на этот пеньковый, твёрдый, как камень, канат. Боль была адская, искры из глаз летели. Я не знал в этот момент, что повредил сумку коленного сустава, просто крепко зажмурился от боли – и первая моя мысль была про бирюзовую трость. И эта мысль звучала так: «Куплю!!! Вот теперь точно куплю».

Трость действительно пришлось купить и долго с ней ходить. Трость не столько помогает передвигаться, сколько диктует осторожное поведение при ходьбе и сигнализирует окружающим, что с тобой надо быть поделикатнее. Теперь мне пришлось её снова достать и снова с ней ходить. Она по-прежнему очень мне нравится и потому несколько примиряет с неудобствами от травмы.

28 сентября

Сегодня исполнилось сто лет со дня рождения Ираклия Андроникова. Какой удивительный человек!

Какое важное явление в русской культуре! И как много он сделал лично для меня! Помню, как в первый раз увидел его по телевизору. Мне было лет двенадцать. В какой-то программе показывали отрывок из его знаменитого «Первый раз на эстраде». Я смотрел в одиночку, многое было непонятно и далеко не всегда смешно в то время, когда зал смеялся. Но что-то меня зацепило. И я потом стал пересказывать родителям то, что видел, чтобы узнать, кто же был этот человек, который так меня удивил. Мама сразу сказала: «Так это же Ираклий Андроников! Тебе понравилось? Я рада».

Его редко показывали по тем двум каналам, которые были в моём детстве. А потом у меня появилась его книжка о Лермонтове. Не помню, чтобы она меня сильно увлекла, но из вступительной статьи я прочёл про самого Андроникова и узнал, что он вовсе не артист театра и кино, а наоборот, учёный-литературовед. Тогда я впервые узнал, что бывают такие учёные.

Мои родители в те времена преподавали в институте, который назывался КемТИПП (Кемеровский технологический институт пищевой промышленности). Отец – экономику, а мама – теплотехнику и термодинамику. В институт приезжали по распределению из Ленинграда молодые аспиранты, а мой отец учился там в аспирантуре. И у нас дома сложился этакий домашний клуб, куда приходили жившие в общежитии молодые ленинградские учёные. Папа варил глинтвейн, мама что-то готовила, часто играли в кинга или балду и подолгу беседовали. Меня из-за стола не прогоняли, хотя многое в этих разговорах было мне непонятно. Обсуждались книги, академик Сахаров, Солженицын, звучали стихи. И хоть про Андроникова за столом никогда не говорили, в том отрывке его выступления по телевизору я почувствовал что-то общее с разговорами и атмосферой, которая бывала у нас дома за глинтвейном.

В нём я тогда почувствовал невероятную притягательность и испытал желание быть таким же: умным, интересным и образованным человеком. Мне захотелось уметь рассказывать, а ещё больше – что-то знать.

Потом, увидев много записей его выступлений, я расслышал, с каким мастерством и как вкусно он владеет словом, будто подносит к нему увеличительное стекло и обнаруживает в нём совсем не очевидные смыслы. В нём была отдельная от меня и уже уходившая или ушедшая эпоха. Но благодаря тому, как жизнерадостно и аппетитно он об этом говорил, эпоха и люди в его рассказах становились невероятно обаятельными и совершенно живыми. Я не являюсь знатоком и любителем симфонической музыки и оперного искусства, но благодаря рекомендациям и рассказам Андроникова хоть как-то прикоснулся к этим пластам. Он говорил о музыке и музыкантах так, что ощущалось чуть ли не слюноотделение и нестерпимое желание попробовать то, о чём только что услышал.

А ещё крайне важным было то, что образ, который он создавал, не был похож на образ академического учёного, отпугивавшего глобальностью познаний и совсем отдельной от тебя жизнью. Андроников создавал образ человека, живущего страшно увлекательной и притягательной жизнью, в которой много замечательных друзей, интересной работы, впечатлений, путешествий, вкусной еды, вина, спектаклей, музыки, книг. Глядя на него, хотелось читать, слушать, учиться, работать. А то, что он был такого маленького роста и не имел артистического образования, показывало, что в жизни всё возможно.

В нём было много свободы и жизнерадостности. У него было невероятно улыбчивое лицо. Глядя на него, хотелось улыбаться самому. Слушая его, хотелось ему подражать. А ещё в нём были благородство и достоинство. Такие достоинство и благородство, что невозможно себе представить и даже допустить мысль, что, живи Андроников сейчас, его можно было бы соблазнить деньгами на проведение корпоратива.

Пожалуй, самым лестным в начале моей театральной деятельности были изредка звучавшие сравнения того, что я делаю, с тем, что делал Андроников. Эти сравнения всегда были с оговорками, что это всё не то и не так, как у него. Тем не менее сам факт пусть и отдалённых параллелей сильно согревал и даже обжигал радостью моё сердце. Я никогда не подразумевал сходство, и по сути наши сценические высказывания различны. Но когда я делал «Как я съел собаку», свой первый моноспектакль, и шёл к непростому решению одиночного выхода на сцену, я вспоминал об Андроникове, и он меня успокаивал. Какие-то его обороты и фразы я использую и цитирую. Не откровенно, незаметно, скорее для самого себя. А ещё он использовал слово «скучно» в особом смысле, и у меня оно звучит именно так, как у него. И ещё много других слов. Уверен, что многие годы Ираклий Андроников будет актуален и необходим для русской культуры не столько своими литературоведческими работами, сколько своими эстрадными выступлениями и телепередачами. Необходим будет его образ, содержащий соблазн быть образованным, умным, просвещённым, интересным и свободным. А ещё, мне кажется, его непременно должны были сильно любить женщины.

Сегодня день прошёл под знаком этого прекрасного человека.

11 октября

…Посмотрел фильм «Адмирал». Я потрясён. Мне представляется, что это уже просто культурная провокация. Более безразличной по отношению к историческому материалу, циничной и фальшивой по отношению к жизни, культуре и кинематографу картины я, пожалуй, не видел. Правда, в тульском кинотеатре зрители ели попкорн и щёлкали семечки даже во время самых пафосных сцен. Это как-то примиряло меня с действительностью. А во время последней сцены, которая бессовестно и вчистую содрана из фильма «Титаник», несколько культурных молодых людей даже в голос засмеялись, распознав плагиат. Это меня тоже успокоило. Если у вас есть сомнения насчёт того, идти на этот фильм или нет, – не ходите. А если кому-то фильм понравился, постесняйтесь в этом признаваться даже самим себе.

12 октября

Обычно я воздерживался от высказываний о художественных произведениях или говорил только о том, что мне нравится. Лишь иногда приводил примеры, считая их показательными и иллюстрирующими некие тенденции. Вчера я высказался по поводу фильма «Адмирал». Сейчас, не собираясь рецензировать картину, поясню своё высказывание.

Я считаю фильм «Адмирал» крайне показательным явлением. Художественным произведением назвать его не могу, потому что этот фильм таковым не является. Мне довелось принять участие в консультациях по поводу написания сценария об одном историческом персонаже, выдающемся шахматисте Алёхине. Удивительная, трагическая и прекрасная личность с запутанной судьбой, с блистательными победами и таинственной смертью. Ещё его жизнь зацепила несколько эпох. Написание сценария предлагалось нескольким авторам сценариев нашумевших и известных фильмов. Мне же нужно было оценить их работу. Все сценарии получились похожими один на другой. Никому не был интересен Алёхин, никому не была интересна основа его жизни – шахматы. Идеи сценариев сводились к тому, чтобы придумать запутанную любовную линию, берущую начало из детства, или историю мести, которая брала своё начало в юности, а всё остальное прилагалось к высосанным из пальца стандартным любовным или полудетективным схемам. Людям, которые создают в год по пять-шесть сценариев, было решительно всё равно, о чём писать. Причём они охотно предлагали сразу несколько вариантов. Некоторые из тех сценариев были очень похожи на то, что мы увидели в фильме «Адмирал». Только без шахмат, а с кораблями и с Гражданской войной.

Фильм «Адмирал» – это откровенный бизнес-проект, о чём свидетельствует как набор исполнителей, так и избранная тема. Я уж не говорю о способе её подачи. Полное отсутствие подлинных переживаний авторов фильма особенно заметно в том, как фильм смонтирован. Нет ни одной внятной продолжительной и драматургически выстроенной сцены. Рубленый монтаж, псевдомодная клиповая съёмка, постоянно движущаяся камера и постоянно звучащая пафосная музыка. И ни у одного, даже одарённого артиста не было возможности хоть что-то сыграть. В фильме нет ни героя, ни подвига, ни родины, ни любви, а есть лишь картинки, иллюстрирующие и то, и другое, и третье.

Разумеется, от художественного фильма нельзя требовать документальной точности, но откровенной лжи быть не должно. Адмирал Колчак был выдающимся офицером и организатором. Командуя эскадренными миноносцами на Балтийском флоте, он действительно сумел организовать дерзкое и отчаянно смелое минное заграждение, к тому же весьма эффективное. Вот почему так пошло и глупо выглядит адмирал Колчак, который из маленькой пушки расстреливает немецкий линкор и вообще один за весь флот решает все проблемы.

Откровенным издевательством над зрителем выглядит перестрелка у реки, когда пули разбивают ледяные скульптуры. Кто бы это, интересно, мог в девятнадцатом году, в голодном осаждённом Иркутске, наделать ледяных скульптур? Просто создателям фильма захотелось чего-нибудь красивенького, или ещё проще – подумали: и так съедят! Хочется красивенького. Хочется пошалить. И точно так же выглядит Бондарчук-младший, исполняющий роль отца, с плохо наклеенным париком. Фильм буквально не вмещает в себя то количество штампов, которое в него затолкали. И ни один образ из большого числа эпизодов не складывается в цельную картину.

Что же касается моей фразы о том, что не во всём, что нравится, стоит сознаваться даже самим себе, – я полагаю, что, если вам нравится жёсткое порно, с мерзкими подробностями, в этом вряд ли стоит признаваться. А если вы в этом признались самим себе, с этим лучше бы побороться. Если вам нравится дешёвый и явно бодяжный, но сладкий портвейн, а хорошее вино не нравится, стоит хотя бы подумать о том, что, видимо, вы чего-то не понимаете или пока не доросли. Если спортивная победа наших спортсменов вызывает у вас, помимо радости и гордости, ещё и желание высказаться в том духе, мол, «так им, сукам!», а проигрыш наших спортсменов вызывает желание избить представителей выигравшей стороны, с такими чувствами надо бороться.

Если откровенная манипуляция, сделанная равнодушно и цинично по отношению к прекрасным, а иногда и святым проявлениям человека, а также историческим событиям, вызывает у вас искреннюю слезу и искреннее переживание, нужно по возможности честно признать, что вас обманули, причём обманули так же спокойно и цинично, как делали фильм. И попытаться найти другие поводы для переживаний и впечатлений.

Догадываюсь, что сейчас начнётся. Но поверьте, обладая большей информацией о том, что происходит в культурной жизни страны, я и переживаю по этому поводу сильнее. А фильм «Адмирал» находится на самой верхней и откровенной ступени того ужаса, который творится в кинопроизводстве. Все те, кто был занят телесериалами, кинулись производить так называемые телемуви, то есть недорогие телевизионные фильмы для показа по выходным. И этого добра в производстве несколько сотен. Думаете, творческий порыв? Просто поняли, что можно дёшево снять по дешёвому сценарию с недорогими артистами что-то похожее на кино и выгодно продать телеканалу. Быстро и легко. Дёшево и сердито. Первые образцы уже пошли в народ. Вот я о чём говорю… Не поддавайтесь.

18 октября

Вчера долго разговаривал по телефону со своим товарищем – кстати, он испытывает весьма сильные потрясения, связанные с кризисом… В общем, мы решили, что кризис не так уж плох. Во всяком случае, он вернёт большому числу людей чувство реальности. Это я про тех, кто потерял такое чувство и почувствовал себя если не небожителем, то кумом королю. Они жили так, как жить нельзя. Ну нельзя! А ещё мой товарищ сказал: «Может быть, теперь не так много будут вбухивать денег в кино. Может быть, приостановится это безумие. Ведь все кому не лень стали кинопроизводителями».

Может быть. Не знаю. Но то, что ощущаю очень остро, – это практически полное отсутствие контекста, хотя сам являюсь частью этого контекста. Я имею в виду культурный контекст. Если в театре ещё наблюдаются прорывы, если в литературе ещё можно на что-то ориентироваться и опереться, хоть с большим трудом, но можно, то в кино совсем беда. А контекст необходим. Контекст сам по себе определяет уровень, ниже которого если и можно – стыдно опускаться. А когда нет контекста, не стыдно ничего.

Поясню. В Великобритании и Америке существует невероятно высокий музыкальный уровень. По этой причине практически каждая группа чуть ли не любого колледжа демонстрирует такой саунд и такой драйв, какой труднодостижим для наших самых прославленных рок-н-рольщиков. Я часто смотрю сейчас отечественные фильмы шестидесятых-семидесятых годов. Многие помню ещё с детства, помню, как они мне не нравились. Многие раздражали. Да и сейчас вижу: так себе кино. Но это кино! В большинстве этих фильмов есть киноязык, есть стиль, видна работа. И очень хорошо виден некий средний уровень. А сейчас этого уровня нет. Пожилые мэтры на контекст не влияют. Они либо находятся в полувменяемом состоянии, либо исходят желчью по поводу сегодняшнего состояния культуры, либо создают произведения для узкого круга ортодоксальных поклонников и некоего круга специалистов. Есть среди них достойные люди, которые преподают студентам и давно уже не выходят на съёмочную площадку. Ну и ещё всё просвещённое киносообщество ждёт завершения многолетнего труда любимого и прекрасного Германа-старшего. Ждёт с надеждой, сомнениями и раздражением: мол, сколько можно ждать. Но даже если это будет подлинный шедевр, он не может составить контекста. И в хорошем же смысле скромные работы Хлебникова, Попогребского и некоторых других только и дают возможность сказать, что не всё потеряно. Но на самом деле состояние плачевно.

А главное – совершенно не чувствуется поступков. Наоборот, чувствуется их отсутствие. Для произведения искусства поступок художника – часто самое главное. И в этом смысле фильм «Пыль», сделанный на карманные деньги, – гораздо больший поступок, чем вся жизнедеятельность Тимура Бекмамбетова, наибольшие достижения которого приходятся на начало творческого пути, когда он снимал замечательную рекламу.

На днях пересмотрел в очередной раз фильм «Бег» Алова и Наумова. Очень рекомендовал бы тем, кто гордится слезами, выжатыми из них фильмом «Адмирал», посмотреть «Бег». Вот где поступок! В голове не укладывается, как можно было снять такое кино тогда. Я даже не буду говорить о художественных достоинствах фильма – у него сплошные достоинства. Но как им тогда удалось в такой тональности сказать о трагедии белого движения?! Какое у всего этого обаяние. Какая любовь! Какое чувство Родины! Да и патриотизм, в конце концов. Поклонники «Адмирала», не сочтите за труд, прочтите «Белую гвардию» Булгакова – или посмотрите «Дни Турбиных». Да даже в фильме «Адъютант его превосходительства», при всей его идеологической заданности, гораздо больше благородства и аристократизма.

Не надо гордиться своими слезами во время просмотра таких кинофильмов, как «Адмирал». Ох, не надо! Эти слёзы так же легковесны, как смех, вызванный телевизионным юмором. Лёгкость, с которой сейчас извлекаются смех и слёзы, поражает.

И ведь всё так стремительно меняется. Если полтора года назад я гневался и даже рассуждал о пошлости и бессмысленности Петросяна, то сейчас он вспоминается как что-то чуть ли не милое и ностальгическое. Его место заняло такое!.. Если несколько лет назад мы думали, что Сердючка – это всерьёз и надолго, то сейчас она/он – далёкое воспоминание. Если Ксения Собчак ещё совсем недавно была образцом беспредельной наглости и пошлости, то теперь она выступает чуть ли не экспертом по вопросам культуры. Во всяком случае, её мнение кем-то востребовано. Если П. Листерман издаёт книгу, и кто-то её покупает, и на эту книгу расходуется бумага, а для того чтобы сделать эту бумагу, рубят деревья… Если Егор Кончаловский продолжает снимать кино, и кто-то потом покупает билеты в кинотеатр… Этот ряд бесконечен. Думаете, мне не больно видеть людей, которых я считаю своими коллегами и даже друзьями и которые вдруг начинают вести отчаянно пошлые программы на НТВ, и в этих программах показываются в обнимку именно с теми образцами пошлости, с которыми ещё совсем недавно пытались бороться?..

Не думайте, я не пытаюсь сгустить краски. Я далёк от кризисного и отчаянного мировосприятия. Просто иногда накатывает.

Хочу сказать тем, кто написал: мол, пусть снимают, пусть делают, вы не лезьте, не критикуйте, не навязывайте никому своего мнения, короче, помалкивайте, мол, когда-нибудь количество перерастёт в качество. Простите, не могу. Полагаю, что заработал право не только иметь своё мнение, не только его высказывать, но и на нём настаивать. И из того количества, которое мы имеем, никакого качества не возникнет. Не может из этого потока выкристаллизоваться что-то настоящее.

Но и сердиться на всё это нельзя, я понимаю. Нельзя начать делать что-то в пику и вопреки тому, что происходит. Ничего не получится. То, что делается вопреки, вырастает из того же корня, что и то, вопреки чему это делается. Настоящее появляется из чистого замысла.

24 октября

Екатеринбург в очередной раз меня поразил. Год не был в городе, а там такого за это время понастроили! Достроить, правда, не успели – по-прежнему неуютно, как в квартире, в которой приходится жить и одновременно делать ремонт, – но размах замыслов поражает. И ещё очень порадовал состав пассажиров, когда летели в Екатеринбург и возвращались в Москву. Всё какие-то нестарые, современные люди, для которых этот маршрут явно привычный, много иностранцев, которые тоже, видно, летают по нему часто и в основном вполне сносно, а то и бегло говорят по-русски. То есть наполнение самолёта гораздо более опрятное, деловое и современное, чем рейсы на Ганновер, Дюссельдорф, Тель-Авив или Америку в целом. (Представляю, какие будут отклики из-за пределов страны.) Разговоров про кризис везде много, не только в самолёте, но и в Екатеринбурге, но уже слышал хорошие анекдоты. А если есть хорошие анекдоты на тему кризиса, значит, точно переживём.

6 ноября

Сегодня водил детей на «Мадагаскар 2». Все остались довольны. Прежде всего друг другом, ну и мультфильмом, конечно. Младшему, Саше, больше всего понравилась акула, которая появляется на экране на несколько секунд. То есть каждый нашёл своё. Я пил джин-тоник, дети ели попкорн. Лучшего времяпрепровождения не придумать.

8 ноября

На днях посмотрели с дочерью дома фильм японского аниматора Макото Синкая «5 сантиметров в секунду». Пожалуй, ничего подобного прежде не видел, это шедевр. Три новеллы о юношеской любви. Причём одна может разорвать сердце чувствительного мужчины, а другая то же самое может сделать с чувствительной женщиной. Это высокохудожественно, вас накрывает эта картина и захватывает с первых кадров так, будто вы сели в автомобиль, а через три секунды уже мчитесь со скоростью 200 км в час. Мультфильм нарисован так, что практически каждый кадр можно напечатать в виде плаката. Очень рекомендую.

Кстати, в комментариях я встретил разные высказывания о втором «Мадагаскаре». Так вот, я не хвалил мультфильм и не рекомендовал его к просмотру. Я хотел только сказать, что мы с детьми остались довольны этим походом. Чувствуете разницу?

А ещё вчера, практически ночью, посмотрели всем семейством (правда, в ужасном качестве, но терпения не хватило ждать, когда появится в нормальном виде) новый шедевр Хаяо Миядзаки «Рыбка Поньо на утёсе». Есть вариант перевода названия «Поньо с утёса». Это очень миядзаковский фильм, переходящий из вполне логичных, хоть и фантастических событий в какой-то сон. Впервые у него главный герой – маленький мальчик лет пяти. Как точно он его создал! Вообще эта картина – миядзаковский вариант «Русалочки», но только Русалочке тоже лет пять. Совсем нет врагов и всё наполнено счастьем. Вот что нужно смотреть, когда несколько поколений собираются у экрана.

Суббота заканчивается. Сегодня был удивительно солнечный день, и небо было, как в японских мультфильмах.

13 ноября

Сегодня первый спектакль в Париже. Второй день репетирую с переводчиком. Точнее, мы с ним медленно, в который раз, поскольку исполняли этот спектакль уже много, повторяем текст, и я потихоньку начинаю текст ненавидеть.

Сегодня солнышко, но прохладно. Париж зелёно-жёлтый. Здесь много вечнозелёных растений, в частности, плющей, которые цепляются маленькими острыми лапками, похожими на лапки многоножек, за стены и камни. Париж, как всегда, очаровательно замусорен, испачкан собачьими какашками и при этом неизменно величествен, аристократичен и вальяжен.

А сначала Париж мне совсем не понравился. Так случилось, что мне уже довелось поиграть в Лондоне, Берлине, Хельсинки… да где только не довелось! И даже в некоторых французских городах типа Авиньона и Гренобля. Но с Парижем всё не складывалось. Я очень ждал встречи с ним и предвкушал прекрасное впечатление, а он с первого раза не понравился, причём сильно. Приехал я в Париж в августе, была жуткая жара, и весь город был заполнен туристами в шортах. Я вообще этот вид одежды в городском пейзаже не люблю, а тут было невероятное число безумных людей с фотоаппаратами и в шортах. Короче, я тогда ничего не понял…

В следующий раз я приехал в Париж больше чем через год, для участия в осеннем фестивале, и играл восемь спектаклей в театре «Бастий». Только не подумайте, не в «Опера-Бастий», а в небольшом театрике недалеко от площади Бастилии. Меня поселили тогда не в гостинице, а в меблированной квартирке на улице Промонтье. Стояла ужасная погода, конец ноября. Перед серией спектаклей нужно было довольно долго репетировать. В общем, я провёл тогда в Париже три недели и каждый день ходил на работу одним и тем же маршрутом. Погода всё время стояла беспросветная. Через неделю моей жизни в доме, где была квартира, я знал всех, и все знали меня. Я знал всех собак, всех кошек, всех тётушек, которые с этими собаками прогуливались. Знал, во сколько приходит пьяненький сосед, знал, до которого часа они будут ругаться за стенкой с женой. Знал, что на лестничном пролёте между первым и вторым этажом громко скрипят две ступени (там один лестничный пролёт был деревянный).

А ещё на улице, по которой я ходил в театр и по которой возвращался, была овощная лавка, и её держал толстый улыбчивый марокканец. Я у него регулярно покупал маленькую дыньку, пару бананов и одно большое яблоко. День на пятый, когда я зашёл к нему в лавчонку, он сразу протянул мне пакет с моим привычным набором.

Это были не очень весёлые гастроли, можно даже сказать, было скучно. Но я тогда вдруг понял бездонность Парижа. Ощутив жизнь одной улицы, я прочувствовал наполненность жизни всех улиц Парижа. А ещё понял, что могу здесь жить. Пусть не всегда, но довольно долго. А так я могу сказать всего про несколько городов.

29 ноября

Вечером прилетел из Берлина в Калининград. 50 минут полёта – и вдыхаешь прибалтийский воздух. Много чего накопилось рассказать. Последний день в Париже был удивительно насыщенным, и в нём было много открытий. Но об этом потом. После того как в последний раз здесь писал, успел побывать в Вене, Цюрихе и Берлине, столицах трёх немецкоязычных стран, где состоялись презентации недавно вышедшей там книги «Рубашка».

Про книгу тоже скажу позже. Сейчас хочу рассказать про моего давнего товарища и коллегу Штефана Шмидтке, с которым знаком и работаю уже восемь лет. Штефан Шмидтке – природный немец, родившийся недалеко от Дрездена. В своё время он учился театральному искусству в Москве, а потом много и долго работал и работает в разных культурных структурах, таких как фестивали, театральные и прочие. Когда я играю в Германии, именно он меня переводит. Штефан переводил все мои пьесы, именно с его акцентом в романе «Рубашка» говорит француз Паскаль.

Книга «Рубашка» на немецком языке вышла в швейцарском издательстве, поэтому заезд в Цюрих был делом обязательным. Я заранее предупреждал организаторов, что швейцарской визы у меня нет и времени на её получение тоже. Но швейцарские организаторы уверяли меня, что однодневный визит в Цюрих с обычной шенгенской визой вполне возможен, и многие так делают. Я сомневался, много раз переспрашивал, но меня убедили.

Наутро после выступления в Вене мы со Штефаном, который переводил мне на встрече с читателями, поехали в аэропорт. Штефан выразил сомнение в том, что я смогу без визы лететь в Цюрих, но я показал ему письма из Швейцарии, в которых меня заверяли, что всё в порядке… Короче, пограничники меня не пропустили. Честно говоря, я был к этому готов, но нужно было срочно принимать решение. Вечером, в 8 часов швейцарская столичная публика, раскупившая билеты, ждала моего выступления. Мы стояли в аэропорту Вены, и было несколько вопросов: куда, собственно, податься, что со всем этим делать и как удержаться от желания немедленно позвонить организаторам и сказать: «Ну я же говорил, мать вашу!»

И тогда стал действовать Штефан. Всё-таки немцы – особенные люди… Он очень долго разговаривал с австрийским пограничником, потом с другим, потом с самым главным пограничником. Было ясно, что ему сказали, что в Швейцарию без визы российскому гражданину попасть невозможно. Услышав такой неоднократный и внятный ответ, Штефан раздобыл телефон швейцарского посольства в Вене. В это время наш самолёт улетел. Я категорически не верил, что есть смысл предпринимать какие бы то ни было действия, но не дёргался и наблюдал. А Штефан позвонил в посольство. Я немного понимаю немецкий… Штефан очень спокойно, очень дружелюбно в течение сорока минут раз семь-восемь объяснил швейцарцам суть проблемы. По всей видимости, ему пришлось переговорить со всеми работниками посольства. В итоге нас попросили подождать и пообещали перезвонить. Чего было ждать, непонятно. Но Штефан и не стал ждать. Он пошёл и забронировал места на все возможные рейсы до Цюриха. Как только он это сделал, из посольства перезвонили и сказали, что визу мне дадут в связи с исключительностью ситуации, и дадут очень быстро, но для этого у меня должна быть фотография и медицинская страховка. Как ни странно, медицинская страховка у меня была, но фотографии не было. Штефан умчался, и через 15 минут я стоял перед автоматом, в котором можно было сфотографироваться. У нас была надежда, что мы успеем на самолёт, который улетал так, что мы бы прилетели в Цюрих в начале шестого. В Австрии автоматы очень долго инструктируют вас о том, как следует фотографироваться, и ускорить этот процесс невозможно. Автомат выдавал инструкции по всем пунктам, а их было шесть. Слушая, как надо фотографировать детей, мы уже танцевали рядом с автоматом. Полные надежд, а также с фотографией и медицинским полисом, через пробки и весь город, мы приехали к швейцарскому посольству. Но минут за пять до нашего появления у швейцарцев начался обед, и нам пришлось час ожидать окончания приёма пищи работниками посольства. Наконец мы ввалились в консульский отдел, где, кроме нас, посетителей не было, и сообщили, что это мы, те самые, из аэропорта, которые звонили, те самые, у кого вышла книжка и кому обязательно нужно в Цюрих. Нам спокойно ответили, что нас тут ждали, взяли мои документы, дали заполнить анкету и куда-то удалились. Их не было около часа. За это время самолёт уже улетел.

Примерно каждые полчаса у меня возникало сильнейшее желание плюнуть, сказать, что я не обязан всем этим заниматься, уехать в какую-нибудь гостиницу и сказать организаторам, чтобы они сами расхлёбывали то, что заварили. Но рядом был Штефан, который обязан был делать то, что делал, ещё меньше, чем я. Он был просто мой переводчик, и не более того… Но он был спокоен и нацелен на победу.

Примерно через час после того, как у нас взяли документы, швейцарцы сообщили, что мой страховой полис не годится. Я был удивлён, потому что он был оформлен, собственно, для всего мира. Ну, то есть для пространства за пределами России. Но швейцарцы сказали, что нужен полис, рассчитанный именно на Швейцарию, а остальной мир – это остальной мир. При этом они вполне сочувственно сообщили, что с 1 декабря все эти проблемы закончатся, и можно будет въезжать в страну, имея такую визу, какая у меня, и с таким полисом, как у меня. Но до 1 декабря читатели в Цюрихе ждать бы не стали.

В общем, в тот день с таким полисом, как у меня, ехать в Швейцарию было нельзя. И это была очередная непреодолимая проблема, которую Штефан тут же начал решать. Через полчаса выяснилось, что в Австрии меня застраховать невозможно, потому что я не гражданин и не проживаю в этой стране. Потом Штефан выяснил, что меня можно застраховать в Швейцарии, но проблема была в том, что я в этот момент находился в Австрии. В это трудно поверить, но меня-таки застраховали в Швейцарии в то время, когда я сидел в Вене, и по факсу передали страховой полис. Так мною была получена швейцарская виза ровно на одни сутки.

Мы едва успели на тот самолёт, который нам давал шанс попасть на встречу с читателями, правда, самолёт на 20 минут задержался (не верьте в швейцарскую пунктуальность). Лететь недолго, всего час десять. Мы приземлились в Цюрихе за 50 минут до начала мероприятия. На паспортном контроле швейцарский пограничник очень долго изучал визу и даже показывал её коллегам: на визе было указано время выдачи. Он, должно быть, впервые видел визу, которую выдали два с половиной часа назад.

Но после паспортного контроля я обнаружил, что забыл в самолёте сумку, а в ней были необходимые вещи для грядущего мероприятия. Я сказал об этом Штефану, он улыбнулся и в первый раз за день выматерился.

Не понимаю, каким образом ему удалось ускорить спящих на ходу швейцарцев, но сумку мне через полчаса отдали. И даже формальности, с этим связанные, прошли быстро. Швейцарцы сами удивлялись своей расторопности. От аэропорта до города недалеко, и мы опоздали всего на 11 минут. Штефан два часа переводил вопросы читателей, мои ответы и все мои высказывания. Переводил остроумно, быстро и точно. А потом мы не помнили, как добрались до подушек.

Это большое наслаждение, редкость и счастье – наблюдать такого человека, знать его и дружить… Человека, который не сдаётся. Штефан Шмидтке, чёрт возьми, не сдавался. Зачем ему это было нужно – не понимаю. Я в течение дня сдался несколько раз, а он нет. Крепкий орешек.

3 декабря

Расскажу про последний в этом году день в Париже.

Двадцать третьего отыграл последний гастрольный спектакль. Был приятный и плотный аншлаг, спектакль прошёл как рок-н-ролл. Потом мы отметили окончание гастролей. Я устал, был счастлив – и напился, потому что до этого в Париже было как у Высоцкого: «…мимо носа носят чачу, мимо рота алычу…» А двадцать четвёртого выдался свободный день, и в первый раз за две недели меня разбудило утром яркое солнце. Я малодушно хотел поваляться, но мне позвонил старинный знакомый, человек не очень понятного возраста, который давным-давно живёт в Париже, которого многие русские в Париже знают и с особой нежностью называют Ароныч… и который давным-давно хотел устроить мне экскурсию по кладбищу Пер-Лашез. Я немножко поныл в трубку, но собрал волю в кулак и решил, что по-быстренькому пройдусь, а потом поваляюсь в постели. Не очень мне хотелось на кладбище в единственный свободный день. Но было солнце, а перед этим две недели, проведённые в театре почти безвылазно. Короче, я пошёл.

Уверен, многие были на этом кладбище, ничего особенно нового я не расскажу. Есть книги про это кладбище, есть путеводители, и это вполне туристическое место. Но с Аронычем всё вышло особенным образом. Надо сказать, что в Ароныче содержатся какой-то особый ритм и удивительный способ восприятия жизни. В нём нет и тени той эмигрантской тоски, показного веселья или терапевтического желания говорить об ужасах прошлой жизни в России. Он – человек, сросшийся с Парижем. Кстати говоря, он уже давно работает в некоей социальной службе и занимается тем, что ездит по французским тюрьмам, встречается с заключёнными, выясняет их проблемы и пытается решать. Сам он уже многие годы живёт прямо у кладбища и из своего окна видит только могилы, склепы и трубу кладбищенского крематория.

Самое главное в этой прогулке было то, что у Ароныча не было никакой программы и специального маршрута с некими обязательными точками, хотя кладбище: он знает досконально. Проще говоря, он знает всех на этом кладбище, и живых сотрудников, и покойных обитателей. Первым делом он показал не так давно поставленный памятник русским бойцам французского Сопротивления времён Второй мировой. Памятник представляет собой симпатичного парня с двумя винтовками на плече, в широких брюках, заправленных в короткие сапоги-ботинки, и с лицом, очень похожим на Гагарина. А следом он повёл меня в колумбарий… Это такое место, где в специальных ячейках хранятся урны с прахом. Оказалось, там место вечного упокоения знаменитого батьки Махно. Я не большой знаток истории, и для меня присутствие Нестора Ивановича в Париже было удивительным.

Совсем недалеко от него покоится Айседора Дункан с детьми. Всё-таки странно: и дети, и она погибли от автомобиля. Причём не под колёсами, а именно самым роковым образом… Только мы это осмотрели, Ароныч достал из кармана бутылочку, сообщил, что покупает у одного деда-фермера домашний кальвадос, минимум 56°, и что без этого напитка по кладбищу ходить неправильно и бессмысленно. С собой у него был набор маленьких медных рюмочек. А ещё он скручивал сигаретки с маслянистым трубочным табаком и наполнял кладбищенский воздух запахом чернослива и дальних странствий. Мы много беседовали. Он оказался знатоком истории авиации, а я, соответственно, флота. Мы бродили, беседовали и у каких-то значимых могил пропускали по глотку жёлтого пахучего кальвадоса, который смело можно было назвать хорошим самогоном.

Надо сказать, что на кладбище народу было немного, но добрая половина – русские, и меня активно узнавали. Одна девушка радостно сказала: «Как приятно вас здесь увидеть!» Наверное, мои брови вздёрнулись. Я спросил: «Почему именно здесь так приятно?» Она смутилась, сказала, что это ей вообще приятно, но она уже давно живёт в Париже и немного «позабывает родной язык». Ароныч ей тут же налил кальвадоса, и её французскому парню тоже. (У Ароныча оказалось с собой шесть рюмочек.) Французский парень ничего не понимал и насупился, но от кальвадоса не отказался. А потом мы пошли в разные стороны. Ароныч посмеивался, слушая удаляющееся щебетание барышни и сообщив мне, что она пытается ему объяснить, с кем только что повстречалась. Мне тоже это было забавно, потому что мы были аккурат рядом с могилой Виктора Гюго. И вообще там писательское окружение довольно плотное.

А потом мы пришли к могиле Оскара Уайльда. Странный памятник. Хотя, надо отдать должное Оскару, не без странностей был человек.

Весь постамент его памятника и часть фигуры зацелованы. При нас пришла довольно взрослая мужская пара, между собой они говорили, думаю, по-датски (хотя могу ошибиться). Один из них извлёк из кармана губную помаду, накрасил губы и оставил свой отпечаток. Ароныч сказал, что эти следы периодически стирают, но они быстро появляются вновь. Больше всего его порадовала надпись, оставленная однажды – на русском языке и тоже губной помадой «Нина + Вова = Любовь». На памятнике всегда лежат синие розы, и причинное место монументу всё время обламывают. Ароныч сообщил, что его несколько раз восстанавливали и даже приставляли дежурного, но ничего не помогает – слишком велика любовь людей к творчеству чудесного писателя.

У могилы Модильяни мы встретили очень весёлых русских дизайнеров, которые приехали на какую-то выставку, а сами проживают в Берлине. Они получили от Ароныча свою порцию в виде короткой истории и кальвадоса, и мы двинулись дальше.

Очень мне понравилось надгробие мсье Пармантье. Это скромное надгробие с сельскохозяйственными зарисовками, выполненными на мраморе. У него на могиле всегда лежат клубни картошки, а не цветы. Их приносят благодарные французы. Дело в том, что этот господин когда-то привёз картошку во Францию. Но французские крестьяне не хотели употреблять её в пищу и выращивать. Тогда он договорился с королевским агрономом и огородником о том, чтобы картошку высадили в самом главном огороде страны и приставили охрану, а в случае попыток воровства солдатам было приказано не препятствовать. Крестьяне, разумеется, воровали тщательно охраняемую культуру, так и пошло по Франции распространение картофеля.

Мы задержались у надгробия в виде лежащей медной фигуры. Могила принадлежит некоему еврейскому юноше, который писал при жизни в газеты и журналы статьи и рассказы под псевдонимом Виктор Нуар, то есть Виктор Чёрный. Он погиб в возрасте двадцати двух лет. Вышла какая-то запутанная романтическая история, суть которой я из-за кальвадоса запомнил нечётко. Он согласился быть секундантом в одной благородной дуэли, но сам пал жертвой, был сражён пулей наповал. Похоронили его, памятник поставили… А потом прошёл слух, что если женщина сядет верхом на металлическое изображение бедного юноши, причём сядет на определённое место и слегка потрётся об него, то к ней может вернуться утраченная или прежде неведомая чувственность, или она может исцелиться от бесплодия, или наконец-то выйти замуж. Место натёрто до блеска. Ароныч заверил, что это не работники кладбища натирают… (Странное дело, но у Виктора натёрты до блеска также нос и один ботинок. Комментировать не буду.)

Лафонтен и Мольер лежат рядышком, и умерли они задолго до того, как было разбито кладбище Пер-Лашез. Надо сказать, что останки Лафонтена весьма условны. Кто-то там лежит, но не факт, что Лафонтен. А вот Мольер – точно Мольер. Оба были похоронены в братских могилах, но поскольку Мольер был артистом, а стало быть, презренным человеком, его закопали первым и глубже остальных. Поэтому при эксгумации смогли точно установить его персону. А перенесли их на кладбище Пер-Лашез из-за того, что оно было новым и непрестижным. Тогда мэр Парижа распорядился поместить их прах в качестве селебритис, чем подстегнул моду и усилил престиж Пер-Лашез.

Мы бродили долго. Вечерело. В бутылке осталось буквально по последней капле. Я хотел посетить могилу Джима Моррисона, зная, что он тоже там. Но Ароныч не то чтобы сопротивлялся, но явно оттягивал этот момент. Я это почувствовал и задал прямой вопрос. И тогда Ароныч поведал мне удивительную историю. Оказалось, что многие годы он дружил с человеком, который работал на этом кладбище в должности… культурного атташе. Ароныч с ним дружит давно и даже какое-то время работал его помощником, вот откуда его познания и глубина проникновения в вопрос.

Он рассказал, что после того как мэрия Парижа опрометчиво похоронила здесь Джима Моррисона в семьдесят первом году, Пер-Лашез из респектабельного последнего приюта многих, многих и многих превратилось в чёрт знает что. Особенно шумно на кладбище в годовщину смерти. Это сейчас, сказал Ароныч, поутихло, а раньше-то постоянно из близлежащих к могиле Моррисона склепов выносили кучи бутылок, шприцов и презервативов. Здесь пришлось установить даже колючую проволоку на стенах, потому что его поклонникам важнее всего было проникнуть на кладбище ночью и проделать там то, что любил сам Джим. Никакого сладу с этим не было. А самое обидное для властей Парижа было то, что они похоронили Моррисона за свой счёт. Ароныч показывал мне копию полицейского свидетельства о смерти и копию счёта за похороны. Поразительно, Джиму Моррисону нашли маленький кусочек земли между величественными могилами и склепами и похоронили за муниципальные пятьсот с небольшим франков (то есть чуть больше, чем за сто долларов). Его могила заброшенная, неухоженная, и на ней чаще оставляют сигареты, чем цветы.

А ещё Ароныч рассказал, как однажды утром ему позвонил друг, тот самый атташе, и попросил помочь, поскольку Ароныч свободно говорит по-английски. Ароныч никогда не был поклонником «Doors» и Джима Моррисона и до того дня не знал, кто его отец. Он не смог точно вспомнить, какой это был год. Вторая половина восьмидесятых. В общем, Ароныч в тот день работал переводчиком отца Джима Моррисона, который впервые приехал на могилу сына. Отца можно понять, всё-таки сын в песне «The End» поёт: «Father, I want to kill you». А отец Джима Моррисона – настоящий адмирал, заслуженный и достойный человек. Ароныч сказал, что увидел печального, тихого, аристократического вида человека, который молча и грустно бродил по кладбищу, а потом долго стоял у могилы сына. И вот, выждав, как ему показалось, подходящий момент, атташе обратился через Ароныча к Моррисону-старшему со следующим предложением. Он сказал: «Уважаемый господин Моррисон, мэрия Парижа в моём лице делает вам следующее предложение… Не сочтёте ли вы возможным и не будете ли вы столь любезны… Вам это ничего не будет стоить, все расходы возьмёт на себя мэрия Парижа и Франция… Не позволите ли вы перезахоронить вашего сына у него на родине, то есть у вас, в вашем штате? Всю организацию, все хлопоты и формальности мэрия Парижа возьмёт на себя…» Ароныч сказал, что тихий и печальный адмирал даже не дослушал перевод, он изменился в лице, вскинул руки и неожиданно громко выкрикнул: «No way!»

Мы допили остатки кальвадоса у могилы любимого мною ещё с восьмого класса Джима Моррисона, я прокрутил в голове «Riders on the storm». Как раз начал накрапывать дождик, и, исполненный тихого счастья, я расстался с Аронычем, который пешочком побрёл к своему дому, что стоит у кладбищенской стены. Потом я вернулся в гостиницу, чтобы наутро улететь из Парижа – с ощущением умиротворения и воспоминаниями о ещё одной странице, прочитанной мне в этот раз Аронычем об этом великом городе.

20 декабря

Долетел до Москвы, а уже пора вылетать в Минск. Прекрасный был тур, хоть и очень напряжённый. Люблю я матушку-Сибирь, угостила она морозами и снегом, которых в Калининграде… и хотел бы сказать, что мне их не хватает, да не могу. Но морозы в этот раз были хорошие, сухие, не лютые, но ощутимые. Много свежего снега. Насмотрелся на знакомые с детства пейзажи: переезды между городами были на машине или поездом.

Дорога из Новосибирска в Томск была особенно чувствительной. Во-первых, был сильный снегопад, ехали долго и медленно, во-вторых, новосибирская трасса вообще очень значительна для меня. Для кемеровчанина конца восьмидесятых – девяностых годов Новосибирск был настоящей и недалёкой столицей, мы с друзьями ездили туда даже поесть «настоящей» пиццы – там уже появились пиццерии, а у нас ещё нет. Потом в Новосибирске открылся первый ирландский паб, где был настоящий «Гиннесс», а у нас не было. А ещё там проходили всякие концерты, которые до нас не доезжали. Так что сесть в автобус, проехать триста километров, съесть пиццу, выпить пива, побывать на концерте, где-то промыкаться до утра и утром добраться до Кемерова – это было нормально и даже весело. Дорога в Новосибирск была наполнена радостью и предвкушением, а обратная проходила в состоянии глубокого и тяжёлого сна. Каждый населённый пункт знаком и никогда не забудется.

По этой дороге я ехал в морской форме после службы домой. Я вылетел двадцать седьмого апреля 1988 года из Совгавани в Хабаровск, долго ошивался там в аэропорту, среди таких же возвращающихся домой матросов, морпехов и солдат, потом долетел до Благовещенска, чудом попал на самолёт до Новосибирска и утром двадцать девятого туда прилетел. В новосибирском аэропорту «Толмачёво» я как мог побрился и умылся. Привёл в надлежащий вид форму и, наслаждаясь любопытными взглядами, добрался до автовокзала. Денег у меня в кармане оставалось аккурат на билет до Кемерова. Автобусы уходили каждый час, но были забиты, и мне пришлось ждать больше двух часов. Мне казалось тогда, что я в центре всеобщего внимания. Периодически подходили какие-то мужики, которые когда-то служили на флоте, предлагали выпить, я отказывался. В общем, я чувствовал себя прекрасно. Вдруг рядом со мной остановилось такси, из него вышел водитель и громко, на всю привокзальную площадь спросил: «Морячок, куда едешь?» Я сказал. Тогда он своим громким голосом на всю площадь предложил мне за тридцатку доехать до места с ветерком. А у меня в кармане был только билет на автобус и какие-то копейки, не хватало даже на беляш, которого очень хотелось. Я таксисту шёпотом сказал, что столько у меня нету. Тогда он, опять же на всю площадь, проорал: «Ну, слушай! Моряк на суше не дешёвка! Давай щас ещё кого-нибудь возьмём, и за червонец я тебя доставлю в лучшем виде». На это я ему процедил сквозь зубы, чтобы он ехал подальше… А он, сволочь, обращаясь уже не ко мне, а ко всем тем, кто от нечего делать наблюдал эту сцену, заявил: «Да-а! Измельчал нынче народишко!» – сел в машину и уехал. И ещё минут сорок мне пришлось страдать среди тех людей, которые, казалось мне, смотрели на меня с презрением. Как я ненавидел тогда этого таксиста!

А между Новосибирском и Кемеровом, перед развилкой дороги (если ехать из Новосибирска на восток, на трассе есть развилка: одна дорога уходит севернее на Томск, а другая идёт на восток на Кемерово, Красноярск и далее) есть деревня Болотное. Здесь всегда останавливаются междугородные автобусы и много других машин. Когда я возвращался со службы домой, возле Болотного была просто поляна, автобус останавливался, и водитель предлагал пассажирам сходить в кусты: девочки налево, мальчики направо. Теперь здесь целый комплекс развлечений. Оборотистые и предприимчивые армяне построили что-то вроде мотеля и несколько едален, где стабильно обильно и на удивление вкусно. Остановка в этом месте – особый ритуал для путников, которые знают дорогу и часто по ней ездят. Практически сразу за Болотной меняется часовой пояс. Странное место это Болотное, но главное в этой деревне или селе то, что там родилась Жанна Агузарова. Так что, если поверить утверждению Жанны, что она с других планет, то на другую планету попасть легко – другие планеты расположены между Кемеровом, Новосибирском и Томском. Рекомендую.

В Кемерове перед глазами прошла череда родных повзрослевших и даже постаревших лиц, был спектакль, который прошёл как-то особенно чувственно и для меня на грани слёз… Чувства и переживания ещё свежие, трудно говорить. Люблю свой город. Всё самое главное было и есть там. К деду на кладбище заехать не удалось: снега выпало так много, что до могил нереально было добраться…

29 декабря

Десять дней назад был в Кемерове, встретился со своим старинным другом Игорем Мизгирёвым, он был директором нашего студклуба. Тогда я не понимал, как сильно он мне в жизни помог, и таких, как я, много. В этом его невероятный дар. В то время он играл в театре «Встреча» кемеровского университета. Там же тогда играл в будущем знаменитый Андрей Панин. И неизвестно, на кого больше ходили: на Панина или на Мизгирёва. Играл Игорь всегда блестяще, но никогда не считал себя актёром. В этом весь он. И вот мы встретились и поняли, что в наступающем году сможем отметить двадцатипятилетие нашей дружбы.

Мы решили отметить его церемонией «серебряная дружба». Я специально прилечу в Кемерово. Мы заранее всё организуем, обязательно будут свидетели дружбы, а такие и с его, и с моей стороны есть. Будем ездить на красивой машине по городу, сфотографируемся возле нашего университета, возле 6-го корпуса, потому что и он, и я закончили филфак; возле когда-то мною созданного театра «Ложа», в котором Игорь тоже немного поиграл. Ну и ещё найдётся несколько важных мест, где два старых друга могут сфотографироваться. А потом будет застолье, мы будем сидеть во главе стола, а гости периодически будут кричать: «Крепко, крепко!» Мы будем вставать и крепко пожимать друг другу руки. Вот такую весёлую шалость мы задумали осуществить.

2009 год

2 января

Когда я служил, у нас была поговорка: «Матрос без мата что солдат без автомата». И именно со службы помню верные интонации, удивительные формы и сочетания тех самых слов. Я помню выдающихся мастеров и виртуозов, которые употребляли мат так самобытно и изобретательно, что возникала гордость за то, что я таких людей знаю. И ещё я совершенно уверен, что пришвартовать большой противолодочный корабль к стенке (пирсу) в конце октября, когда от холодного ветра не гнутся пальцы, а холодные и мокрые швартовы кажутся неподъёмными… Без мата такое действие совершить невозможно. И много таких тяжёлых мужских дел, которые без мата неосуществимы. В этом мате нет злобы, в нём есть необходимость. Я знаю, как часто мат необходим в терапевтических целях. Выругался тихонечко себе под нос или громко, в одиночку, – и полегчало, отпустило… Но интернет, совсем другое дело. Во-первых, слышать мат и читать его – это разные вещи. Во-вторых, в присутствии женщин и детей материться нельзя. И те самые люди, которые изощрённо матерятся на палубе, на стройке, в шахте или на нефтяной вышке, не позволяют себе мата в присутственных местах, потому что знают вес и силу этих слов. А те мальчики и девочки, которые беспрерывно набирают пальчиками матерные слова на клавиатуре, очевидно не знают ни веса, ни силы, ни меры, ни вкуса. А главное – они не умеют материться. Мальчиками и девочками я называю и вполне взрослых и известных в интернете персонажей. Просто, как только начинают изъясняться при помощи мата, они превращаются в мальчиков и девочек, которые вдруг почувствовали, что «ой, рядом нет мамы и папы» и можно не изображать из себя благовоспитанных детей.

Помню отчётливо, как в первый раз услышал так называемое непечатное слово с экрана. Это случилось в 1987 году, я тогда ещё служил. В воскресенье в Доме офицеров мы смотрели фильм Швейцера «Крейцерова соната». Подавляющее большинство зрителей-матросов спали, а я смотрел. И вдруг герой, которого играл Янковский, сказал: «Ты ведёшь себя как б…» Я сначала не поверил своим ушам. Всё-таки это был Советский Союз, фильм снимал знаменитый режиссёр, да и материал был классический. Это слово прозвучало, как выстрел.

Потом его заменили в этом фильме на слово «кокотка». Но губы актёра произносят короткое слово. Помню, я долго думал над тем, что услышал. И понял, что для Швейцера такое высказывание – серьёзный поступок, очень серьёзный, смелый и наверняка продуманный. Ему нужно было разбудить зрителей, вернуть давно привычному тексту остроту и жизнь. Ему нужно было передать невыносимый гнев и отвращение, которые испытывал герой. И после этого слова зритель воспринимал весь оставшийся фильм иначе. Я думал тогда, будучи матросом, многие дни. Хотя вокруг меня был практически сплошной мат. Вот что значит точное и, можно сказать, выстраданное высказывание.

Когда кто-то в компании или даже в телевизоре и уж тем более в интернете беспрерывно сорит матом, когда экран телевизора воспроизводит движение губами, а динамик пикает – это всё мусор, неряшливость, а самое главное – признание неспособности внятно высказаться и обозначить смысл своего высказывания. В этом даже не наглость и не смелость, но пренебрежение к окружающим, к самому себе, к языку, на котором мы говорим, и к смыслу в целом.

В моих текстах есть те самые слова. Их совсем немного. Для меня это непростое решение, но всегда взвешенное. Кто-то с этим не согласен, и я могу этих людей понять. Но я уже испытал всю ту сложность, которая сопровождает момент написания этих слов на бумаге, потому что написать – это не то же самое, что сказать. А кто-то это делает совсем легко. Таков же вес всего, что они говорят.

Может быть, кто-то считает, что это здорово и даже модно – материться в просвещённом обществе. Полагаю, что не модно и не здорово. По-моему, это выглядит весьма нарочито, иногда истерично, а чаще всего просто глупо. Свинство это. Эх, послушали бы они нашего боцмана Хамовского!

14 января

Побывал за десять дней в четырёх городах Вьетнама и посетил знаменитый Ангкор и город Сим Рип в Камбодже. Есть сильное ощущение, будто побывал на другой планете. Поездка была не курортная, а очень активная, с погружением в настоящую вьетнамскую жизнь. Туристических маршрутов избежать не удалось – зато удалось перешагнуть барьер и окунуться в ту атмосферу и те глубины, которые подавляющее большинство туристов преодолеть не решаются из-за незнания, как себя вести, брезгливости и самого обычного страха.

15 января

Поездку во Вьетнам организовал мой товарищ, отчаянный путешественник. Я не могу соответствовать его энергии и азарту. За последние два года он успел побывать на Северном и Южном полюсах. Но во Вьетнам я не мог с ним не полететь. Должен признаться, мне пришлось преодолеть серьёзный скепсис и недоверие. Я знаю Китай и китайцев, хорошо знаю Южную Корею. В Японии не был, но знаю и японцев. Я опасался встретить что-то мне известное, просто с некоторой спецификой. Вьетнам же оказался совершенно иным явлением.

Как было гениально сказано в фильме Тарковского «Солярис» (не настаиваю на точности цитаты): «Нам не нужен космос, мы хотим расширить Землю до его пределов. Человеку нужен человек».

Именно человеческий контакт и встреча с людьми произвели самое сильное впечатление. Такие встречи были у меня только в Африке, Индии и вот теперь Вьетнам. Больше всего меня поразило во Вьетнаме буйство жизни. Как я уже говорил, я поехал абсолютно информационно неготовым. Я не ожидал, что город Сайгон (Хо Ши Мин) – это 10 миллионов человек. Я не ожидал увидеть такие красивые парки, такую архитектуру, столь внятных и не перегруженных восточными ритуалами людей. А главное, не ожидал такого отчётливого интереса в себе к тому устройству жизни, которое там встретил.

Должен сказать, что после Сайгона я побывал в городе Хуэ (370 тыс. человек), где сосредоточено семь разного уровня университетов. Так много молодых активно учащихся людей на душу населения я не видел нигде. А в городе Нья Чанге (470 тыс. населения) есть четыре книжных магазина площадью более 1500 кв. метров. Такого уровня магазинов нет в Киеве ни одного (чтобы украинские друзья не обижались, в Калининграде тоже такого нет). Это современные магазины, а главное – они заполнены людьми… Но про Вьетнам я ещё расскажу.

Сегодня посмотрел фильм «Обитаемый остров». Должен сразу сказать, что книгу Стругацких не читал, не являюсь их большим поклонником и меня нельзя обвинить в том, что я блюститель ревностного отношения к авторскому тексту… Я почтительно отношусь к этим авторам. Они были важными для тех, кому лет на десять больше, чем мне. Они многое сообщили предыдущим поколениям, да и продолжают сообщать уже давно написанными текстами, просто я не отношусь к числу их почитателей.

Никого не хочется огорчать. Многие успели написать, что им фильм понравился… Что же вам понравилось?! Какое безответственное по отношению к какому-либо смыслу, современности и художественному содержанию кино! Безобразие! Но главное, что для меня определяет суть того, что я видел, – это чудовищно даже не провинциальное, а периферийное сознание создателей фильма. В этом фильме всё вторично, безадресно и вненационально. Я привык к тому, что американское кино – это американское кино, французское – французское, немецкое – немецкое, а японское – японское. То, что я сегодня увидел, – никакое кино. Попытка заявить о том, что в России могут снимать технически сложное кино, уже сделана Бекмамбетовым… Да, те, кто снял этот фильм, сильно потрудились. Деталей и какой-то мелкой видеоинформации много. Видно, что авторам фильма много раз пришлось изобретать собственный велосипед. Наверное, это достойно уважения. Но за всем этим мельканием и желанием показать, «как мы можем», ничего нет: ни истории, ни героя, ни смысла. Совершенно ничего не понятно. А главнее главного то, что и не возникает никакого желания что-либо понимать… Нет возможности проникнуться сочувствием и следить за приключениями героя, похожего на инструктора из американского фитнес-центра. А в монтаже, который предложен авторами фильма, ни у одного актёра нет никакой возможности что-либо сыграть. Всё остальное, то есть пространство, техника, костюмы, компьютерная графика, грим и прочее – это то, что называется в простонародье «вторяк». Фальшивка.

Те же, кто пытается в этом фильме усмотреть некое высказывание о том, что творится у нас в стране и в современном мире, те, кто пытается что-то в этом фильме прочесть между строк, видимо, верят, что журналист В. Соловьёв действительно свободный и самостоятельный человек.

И всё-таки доминирующим во всём этом кошмаре является полное равнодушие и безразличие к смыслу. Главное, чего нет у автора фильма, – это внутреннего высказывания, темы. Даже тему самолюбования он не может поднять на достойный уровень. Страсти нет, душевных мускулов нет. Нет азарта, нет любви к жизни. Равнодушие порождает «проекты». Вот некий проект мы и наблюдаем как главное государственное кинопроизведение.

После Вьетнама это особенно заметно. Благо новостные программы сейчас наполнены гораздо более сложными, запутанными и страстными сюжетами. Тема газа гораздо более витиевата, чем самая сложная джазовая импровизация. Этакий газовый джаз. Так что создателям фильма «Обитаемый остров» нужно винить не в том успехе, на который рассчитывали, не нас, сирых и убогих, в своём большинстве не пожелавших проглотить эту фальшивку… Им нужно обвинять выпуски новостей, где всё гораздо более напряжённо и запутанно. И тоже, как фильм «Обитаемый остров», имеет своё продолжение, но только куда более непредсказуемое.

16 января

Собственно, что я знал про Вьетнам до того, как там побывал? Какие у меня были о нём представления? В общем-то, жутковатые. Вьетнамцев я видел довольно много, с детства, они жили в двух больших общежитиях недалеко от того дома на окраине Кемерова, в котором проживала наша семья. В большинстве своём это были вьетнамки, парней было немного. Все они работали на текстильном производстве. Жили они довольно закрыто. По городу не шастали. Отвозили и увозили их на автобусах. Про них ходили слухи, что они переловили всех кошек и собак в округе, что едят тухлую рыбу и что с ними лучше не связываться. Все, кого мы видели, были маленькие, щупленькие, одеты были одинаково и убого. Местные авантюрно настроенные пацаны пытались с вьетнамцами разобраться и выяснить, что они собой представляют на самом деле, но получили жёсткий отпор. Сам видел одну драку. Маленькие вьетнамцы дрались отчаянно, очень технично и жестоко. Они дрались бесстрашно – не боялись пропустить удар и не боялись нанести тяжёлые увечья противнику. Короче, они победили и укрылись в общежитии.

В 1977 году мой дядя, который работал инженером на авторемонтном заводе, ездил во Вьетнам в командировку. Оттуда он привёз несколько раскрашенных циновок, серебряные украшения, конические шляпы, мне он подарил вьетнамский солдатский шлем, похожий на пробковый колониальный, хотя был сделан из бамбуковых листьев. Я был в этом шлеме героем двора, и до самого отъезда в Калининград он болтался у нас дома. Ещё дядя привёз рассказы о нищете, грязи, поедании змей и лягушачьих лапок. Он ещё что-то рассказывал удивительное, но я не помню. Что-то я знал про вьетнамо-американскую войну. А на службе было много интересных историй от тех, кто побывал во Вьетнаме, кто стоял на базе в Кам Ране. Кто-то прослужил там все три года, работая на заводах и обслуживая нашу базу. Все они говорили о тяжёлых климатических и бытовых условиях. Потом были американские фильмы про вьетнамскую войну: «Апокалипсис», «Охотник на оленей», «Взвод» и другие.

В 1990 году я встретил множество вьетнамцев в Берлине. Они очень быстро организовали рынки и лихо зарабатывали в то время, когда границы между ГДР и ФРГ были уже открыты, но действовали и гэдээровские, и дойчмарки.

Такой вот скудный набор фактов и ощущений… Я летел во Вьетнам самолётом вьетнамских авиалиний. Большой «Боинг 777» был забит до отказа. Вьетнамцев было две трети, многие семьями, с маленькими детьми. Мужчины в большинстве своём в нелепо сидевших на них чёрных и серых костюмах и плохих рыночных кожаных куртках. Женщины были одеты с тех же рынков и в то, что обычно сами продают. Мы летели в Ханой. Как только самолёт взлетел, многие родители уложили детей на сиденьях, а сами уселись на пол, и вообще разместились как хотели. Перелёт был утомительным. Вьетнамцы беспрерывно что-то делали, дети кричали, кто-то громко разговаривал. А голоса у них пронзительные… В общем, предчувствие было не из многообещающих.

В Ханое мы были совсем коротко. Усталые, пробежали по аэропорту и сели на самолёт до Хо Ши Мина – Сайгона (буду так его называть). Меня поразило, что из Ханоя в Сайгон и обратно рейсы были каждый час. Причём самолёты огромные, то есть авиадвижение между этими городами плотнее, чем между Питером и Москвой. Этот самолёт был тоже забит, но люди здесь были совершенно другие. Много молодых, в хороших очках и одежде, с ноутбуками или книгами. Полёт был недолгим. В Сайгоне сели, когда стемнело. И Вьетнам всем многообразием жизни, тёплым, влажным воздухом и бесчисленными запахами обрушился на нас как праздник. Ничего подобного я увидеть не ожидал…

Мы сели в машину и, как только отъехали от аэропорта, влились в реку мотоциклистов. Не в поток, а именно в реку. Мы медленно поплыли по этой реке, и тут уже я не мог оторваться от окна. Как они ездят! Во-первых, медленно, скорость на самых свободных участках не превышает 60 км в час. Правил уличного движения, если они там и есть, я не понял. Главное правило, которое они чётко соблюдают: нужно беспрерывно давить на клаксон. Я так и не разобрался, зачем они подают сигналы: клаксонят все и постоянно. Но это не ругань, не проявление грубости, не уличная перебранка, это такой способ вождения, общения и жизни.

У них совершенно особая культура использования мотоцикла, мотороллера, мопеда. В первую очередь шлем. Почти все шлемы маленькие, без стеклянного забрала, и невероятно разнообразные. Я видел шлемы всех возможных цветов и раскрасок. Видел шлемы в виде жокейских шапок, обтянутых кожей, видел шлемы, имитирующие немецкие каски, но при этом обшитые тканью в цветочек, многие барышни и дамы надевают на шлемы поля из плотной ткани, так что шлем превращается в почти элегантную шляпку. Чего только у них на шлемах не нарисовано! Поодиночке ездит немного людей, чаще вдвоём. Но на обычный мотороллер также вполне умещается и целая семья. Маленький ребёнок впереди, за рулём мама или папа, следом более старший ребёнок, и замыкает всё это ещё один родитель.

Как мне понравились у многих барышень длинные, до плеч, перчатки из блестящей ткани… Бежевые, розовые, белые, голубые. Раньше я думал, что все вьетнамки ходят только в брюках. Ничего подобного. Многие в платьях, юбках, сарафанах. Юбки не короткие. На ногах красивые, блестящие туфли на высоком каблуке. У мотоциклистов на лицах тканевые маски, потому что дышать в таком мотоциклетном потоке практически нечем. Эти маски тоже разнообразны. Форма одинаковая, а расцветки могут быть самые разные.

Как же мне понравилось, как барышни ездят со своими парнями! Это выглядит так элегантно и красиво, в этом даже есть какой-то высокий стиль! Многие, сидя позади парня, едут на мотороллере в позе амазонки, то есть как когда-то дамы ездили на лошадях. Они сидят, изящно положив ножка на ножку, или просто плотно их сжав, небрежно держатся одной рукой за плечо или пояс спутника, а другой придерживают юбку. Я неоднократно видел тех, что умудрялись даже не держаться ни за парня, ни за мотоцикл. Они едут с прямой спиной, сложив руки на коленях. Как они при этом сохраняют осанку и не падают, совершенно непонятно. Зрелище завораживающее.

Мы ехали до гостиницы около часа, и я не мог оторваться от этого зрелища за окном. Лица, лица, глаза, шлемы, гул клаксонов. Я ехал и понимал, что в эту ночь уснуть не смогу, несмотря на тяжёлый перелёт. Я сразу понял, что Сайгон – это мой город, что здесь меня ждёт много сильных впечатлений. И я не ошибся. Мне так и не удалось сделать ни одной фотографии, которая бы передавала суть этого потока. Да и просто не хотелось фотографировать. Хотелось жить.

17 января

С вьетнамской темой сделаю перерыв…

Вчера посмотрел фильм «Стиляги». Пошёл на последний сеанс, в зале было мало народа: посленовогодний ажиотаж и основная волна схлынули, так что билет купил спокойно. Думал, что не стану писать про «Стиляг» в любом случае, понравится мне или не понравится. Я ведь не рецензент, а потому стараюсь редко делиться впечатлениями о прочитанном или просмотренном. Но чувствую внутреннюю необходимость высказаться. Наверное, по той причине, что практически одновременно в прокат вышли два столь громко заявленных фильма: «Обитаемый остров» и «Стиляги». И оба эти фильма рядом, видимо, не случайно. С них начался год.

В первом своём высказывании об «Обитаемом острове» я написал, что это кино, не имеющее национальных признаков, что оно вторично по отношению к американским аналогам. Я ошибся. Это очень сегодняшнее и очень наше кино. В фильме собраны все комплексы неполноценности, какими страдает наш кинематограф. В нём нет никакой художественной свободы и абсолютно никакого отношения к исходному литературному материалу: ни любви, ни нелюбви к тому, что написали Стругацкие. А то, что поклонники Стругацких заявляют о близости фильма к литературной основе, – сомнительный комплимент писателям. И уж точно это говорит о том, что авторы фильма роман не осмыслили.

Очень хорошо помню выход в свет фильма «Сталкер». Помню ажиотаж вокруг премьеры и как через двадцать минут после начала люди толпами покидали кинотеатр. Люди, пришедшие посмотреть фантастический фильм, с громкой руганью и хлопаньем дверей выходили в Кемерово из зала кинотеатра «Москва». Многие матерились. Те, кто читал и любил Стругацких, в большинстве своём на дух не приняли картину. Я в свои тринадцать лет тоже не принял фильм. Да, наверное, и не мог принять. Что я мог понять тогда в этом сложнейшем гениальном фильме? Но я досмотрел его до конца. Был возмущён, ругался, что тягомотина, но фильм встревожил и не отпускал. А главное – он вызвал серьёзные сомнения. Может, это были первые в моей жизни и важнейшие сомнения, связанные с искусством. Фантастику я тогда очень любил, и поскольку с книгами вообще было трудно, а с фантастическими особенно, я записался в клуб любителей фантастики под названием «Альтаир» в библиотеке имени Гайдара. Членство в клубе давало некоторые льготы – можно было вне очереди получить желаемую книжку, но, правда, только в читальном зале. Самому сейчас не верится, но каждое воскресенье в 9 утра я выезжал со своей окраины в центр, чтобы в числе первых прийти в читальный зал и взять особо ценную книгу, с которой и просиживал там до вечера.

Это я к тому, что период увлечения и любви к фантастике у меня был. И очень преданной любви. Про фильм «Сталкер» я знаю многое. Я знаю, что Стругацкие несколько раз переписывали сценарий, а Тарковский его не принимал. Я читал два варианта сценария, они публиковались. Оба были плохие и с большим количеством фантастических элементов. Знаю, что Тарковский в итоге сам написал окончательный вариант. На сегодняшний день я знаю фильм почти наизусть. Какие там тонкие диалоги, какие они смешные! Монолог писателя о читателях из этого фильма только недавно стал мне понятен. Это монолог про меня. Когда бывает плохо, я сам могу произнести такой монолог. Фильм Тарковского очень далёк от романа «Пикник на обочине». Но при этом в фильме много любви, так что чувствуется, почему именно этот роман заставил одного из крупнейших мастеров мирового кинематографа так долго над ним трудиться и в итоге сделать шедевр. Любовь и очень мощное внутреннее высказывание чувствуются в каждом кадре. В фильме «Обитаемый остров» в каждом кадре чувствуется полное безразличие. Я думаю, что равнодушие и отсутствие собственной темы – это то, что не даст Бондарчуку-младшему сделать хоть что-нибудь значительное. Бондарчук не даёт надежды на то, что в нём появится хоть какое-то художественное содержание. И очень символично, что именно он практически назначен главным кинематографистом нового поколения страны. Так что фильм «Обитаемый остров» отражает общее состояние дел. Но это не страшно, такое кино долго не проживёт. Ещё немного, совсем немного – и все кинотрюки будут смотреться так же нелепо, как сейчас выглядят циклопы в старом фильме про Синдбада-морехода. А когда-то, маленький, я их боялся.

На «Стиляг» шёл исполненный скепсиса и недоверия. Точнее, был уверен, что разрекламированный, имеющий такую кассу и так радостно принятый массами фильм не может быть хорошим. К тому же я знал, что у этого фильма есть все признаки мюзикла. Русский мюзикл – что может быть страшнее?!

И как же мне понравилась картина! Какой Валера молодец! И как хорошо, что именно этот фильм стал рекордсменом продаж и победил! Это хорошо говорит о нас, зрителях. Мы, очень разные, разных возрастов, вкусов, достатка и образования, приняли этот фильм, а «Обитаемый остров» не приняли. Мы молодцы.

В «Стилягах» много остроумных, художественных и очень кинематографичных решений. Такую Москву, какой, в общем-то, никогда не было, но которая есть на открытках, а главное – в каком-то мифическом ощущении ушедших эпох, было создать наверняка гораздо труднее и интереснее, чем ту вторичную, простите, хрень, которую мы наблюдали в «Обитаемом острове». Москва в «Стилягах» будто бы нарисована американскими художниками пятидесятых годов, которые рисовали девушек «пин ап». А ещё атмосфера фильма напоминает «Книгу о вкусной и здоровой пище» 1953 года с раскрашенными фотографиями. Это очень верное решение автора – сделать Москву такой, какой он не видел, но нафантазировал. Точно так же Масленников создавал из Риги Лондон для своего гениального Шерлока Холмса, правда, не компьютером, а фантазиями и своим представлением о том, каким мог быть Лондон той прекрасной эпохи.

Музыкальное решение фильма меня потрясло: так просто и так верно. Валерий Тодоровский чуть старше меня, но, в общем-то, мы сверстники. И он использовал в фильме песни нашей юности. Те песни, под которые мы проходили наши первые сильные переживания. Это были наши песни, и в них была наша свобода. Аранжировать их под пятидесятые – это замечательно, это мощное художественное решение. Если бы там прозвучали американские песни пятидесятых, наверное, ничего бы не произошло, не случилось бы того чуда, какое есть в этом фильме. Я слышал о нелепых претензиях к фильму с точки зрения подлинности воспроизведения эпохи. Чушь! Автор воспроизвёл свою любовь к юности родителей, к мифам того времени и той Москвы, но главное – к своей собственной юности. Весь фильм пропитан любовью. В нём нет плохих – есть счастливые и несчастливые, а мерзавцев нет.

И как же чудесно играет актёр, занятый в главной роли! Символична разница между главным героем «Стиляг» и «Обитаемого острова».

Не знаю, какая судьба ждёт этого актёра, но он настоящий. Есть надежда, что ему хватит сил и вкуса не затеряться в сериалах и бессмысленных проектах. Как он сыграл! В нём такое сильное внутреннее напряжение, настоящее понимание того, что он делал, и очень высокая степень точности. Он мне напомнил молодого Шона Пенна – пожалуй, моего самого любимого актёра современности. Они оба маленькие, некрасивые, какие-то жилистые, беспородные, что ли. И при этом – не понимаю, как они делают то, что делают. Об Антоне Шагине ещё, конечно, рано говорить как о большом артисте, но дай ему бог!

Очень рекомендую всем посмотреть фильм Вуди Алена «Сладкий и гадкий», где молодой Шон Пенн играет джазового гитариста. Как он это сыграл – не понимаю! Между фильмами «Стиляги» и «Сладкий и гадкий» нет практически ничего общего. Но страсти в исполнителях главных ролей буквально через край.

А ещё, когда смотрел «Стиляг», вспомнился мне фильм «Плакса» («Crybaby») с юным Джонни Деппом. Этот фильм я давно люблю, здесь впервые увидел Джонни Деппа, и я уверен, что Тодоровский его смотрел. Это очень близкие по сути фильмы, но при этом «Стиляги» ничуть не вторичны, они скорее развивают тему, чем её повторяют.

Я совсем не боюсь упрёков и ругани в свой адрес за то, что мне понравились «Стиляги»: в этом фильме есть любовь к тому, что дорого мне. А в фильме «Обитаемый остров» любви нет. И я догадываюсь, как сейчас хреново Бондарчуку. Какой бы он ни был заласканный и захваленный, защищённый государством и мощной пропагандистской машиной, всё же он человек и не дурак. И я думаю, наедине с собой, внутри себя, он понимает, что сделал фальшивку и дрянь, и, наверное, догадывается, что на большее не способен. Без любви жить страшно. А Валера молодец! И все мы, кто способен радоваться и чувствовать, тоже молодцы.

20 января

Очень скучаю по вьетнамской еде, не хватает мне их еды. Когда пробыл в Южной Корее почти месяц, участвуя в двух фестивалях, сильно скучал по картошке и борщу, ну или, не знаю, по колбасе и котлете. Во Вьетнаме этого не произошло, наоборот.

Больше всего меня там поразило буйство жизни. Пульс невероятно ускорен, почти одиннадцатимиллионный Сайгон весь шевелится и пульсирует. Там же приближается Новый год, а под Новый год у них сезон свадеб. Свадьбы кругом, в каждой забегаловке. В больших помещениях или ресторанах может гулять сразу три свадьбы. Едешь по трассе между городами, и вдоль дороги свадьбы, свадьбы. Пыль, копоть, рёв грузовиков, гудки клаксонов, жарища, а вдоль дороги под навесами нарядные люди, невесты то в национальных, то в привычных нам платьях. Свадьбы играются чуть ли не в магазинах и на заправках.

В каждой луже выращивают карпов или других рыб. На каждом клочке земли что-то растёт, везде копошатся люди. На каждом сантиметре что-нибудь продают или покупают. И везде сидят, едят или пьют. И самое главное во время путешествия по Вьетнаму – нужно снять с себя скафандр. Я имею в виду шагнуть в эту жизнь. Иначе найдётся достаточно привычных отелей и вполне туристических ресторанов, где местной специфики будет ровно столько, сколько можно найти во вьетнамском ресторане в Москве, Париже или Лондоне. «Снятие скафандра» со мной случилось уже на второй день. Мы попали по рекомендации давно живущего во Вьетнаме француза в о-о-очень вьетнамское место. Нашему появлению хозяева удивились. Похоже всё это было на большую столовку, только ещё выгорожено маленькое интернет-кафе. Довольно поздно вечером было много людей. Полно детей, пьяных мужиков, на пластмассовых столах с железными ножками стояли батареи банок пива, бутылки с рисовой водкой, совсем немного закуски. Помимо всего этого вдоль стен стояли аквариумы с рыбами, террариумы со змеями, клетки с какими-то ондатрами и неизвестными мне грызунами. И всё это можно было есть. Меню на английском или человека, говорящего по-английски, не было. И тут, хочешь не хочешь, надо было снять с себя скафандр.

Мой друг – отчаянный в смысле еды экспериментатор. Он взял всё в свои руки, и в итоге мы ели королевскую кобру. Для вьетнамцев это очень дорогое блюдо. Я возмущался. Мне было категорически жаль несчастное животное, но… если бы вы видели, что происходило! Откуда-то за хвост (если, конечно, у змеи есть хвост) выволокли огромную кобру, прямо в центр столовки. Все пьяные посетители, все дети и весь персонал тут же сгрудились вокруг, начался даже не шум, а гвалт. Смех, визг, свист. Кобра шипела, распускала капюшон, все страшно радовались, никто её не боялся, хотя вели себя осторожно. Это всё очень напоминало мне кадры из фильма «Охотник на оленей», и, наверное, как-то так проходила в Средневековье казнь ведьмы на площади. У меня закружилась голова, и я не смог наблюдать дальнейшее, отошёл в сторонку. А мой друг, сильно возвышаясь над вьетнамцами, был центром и внимания и веселья и каких-то беззлобных насмешек. Когда змея была обезглавлена… я этого не видел, но зато услышал громкий всеобщий одобрительный и восторженный вой, из неё была выдавлена кровь и вырезано сердце. Это сердце, которое ещё пульсировало, было брошено в рюмку, залито рисовой водкой, и мой друг выпил это, с чем толпа радостно его поздравила. Дети скакали вокруг, пьяные мужики одобрительно похлопывали его по разным частям тела. И было ясно, что в этой культуре и в этом мире не произошло ничего предосудительного. Так они живут. Если бы всё происходило в каком-нибудь закрытом и нелегальном ресторане Лондона, это было бы отвратительно. А здесь – вот так.

Потом эта змея была нам приготовлена. И общее буйство жизни, и круговерть в голове, а ещё рисовая водка и радостные лица вокруг позволили мне выпить змеиной крови вместе с водкой, а потом отведать супа из той самой змеи, хотя за два дня до этого я говорил своему товарищу, что ни при каких обстоятельствах этого не сделаю, я люблю животных и вообще… Сейчас я тоже уверен, что никогда этого не сделаю. А то, что происходило там, был какой-то удивительный сон или кино, но очень жизнерадостное.

22 января

…Я очень быстро понял, где надо во Вьетнаме есть. А еда – это важная составляющая впечатлений. Есть надо там, где едят вьетнамцы. Вьетнамские места от туристических отличаются прежде всего высотой стульев и столов. Если стулья и столы привычного размера, значит, это туристическое место. Столы и стулья должны быть низенькие и маленькие. А хорошее место определить несложно: если в заведении много людей, значит, туда надо заходить и есть, там вкусно. Не следует опасаться языкового барьера, а знание английского не поможет, в известной мере даже помешает, потому что вы будете пытаться говорить по-английски, подбирать слова, а вас всё равно не поймут. Когда вьетнамцы говорят по-английски, их тоже сложно понять, даже практически невозможно, так что о языке общения можно не думать. Язык жестов у вьетнамцев не очень развит, и активная жестикуляция поставит их в тупик, они вам не итальянцы. Зато вьетнамцы действительно хотят вас понять, и это является решающим обстоятельством.

Во многих сугубо вьетнамских едальнях нет никакого меню. Или есть какой-то листочек, где написано что-то по-вьетнамски. Я быстро понял, как надо в такой ситуации действовать. Нужно посмотреть на то, что едят за соседними столиками, понять, что тебе из этого нравится, подойти к столику и попросить, чтобы в меню указали то самое блюдо, которое они едят. Или попытаться объяснить людям, чтобы они попросили хозяев принести такое же блюдо. Сам процесс таких объяснений посетителей радует, и они охотно помогают не только в выборе, но если увидят, что вы что-то делаете не так или у вас возникли затруднения с употреблением еды – подойдут, покажут, какой нужен соус, как и что нужно делать, в какой последовательности, а если вы не очень понятливый, сделают за вас и чуть ли не положат вам в рот. При этом для них это весело, приятно и забавно. И за соседними столиками все будут одобрительно радоваться.

Надо сказать, что вьетнамцы, в отличие от известных мне японцев и корейцев, совсем… как бы это сказать… не ритуализованы. Они не кланяются, не улыбаются дежурными улыбками, не кивают, ведут себя естественно, смотрят в глаза и очень смешливы. При этом в случае хамского или грубого поведения можно вполне схлопотать по роже, но, правда, для этого нужно себя вести действительно грубо и хамски.

Не следует пугаться внешнего вида вьетнамских ресторанчиков. Я сформулировал для себя их внешний вид следующим образом: там намусорено, но не грязно. Для посетителей в порядке вещей бросать использованные салфетки или что-то несъедобное под стол. К тому же большая часть столов находится под открытым небом на улицах или вдоль дорог. Со стороны это выглядит дико, но неприятных запахов нет, пахнет аппетитно и вкусно. Я ожидал во Вьетнаме отовсюду улавливать запах протухшей рыбы, так как многие слышали о том, что вьетнамцы едят рыбу с душком. Может быть, но я не встречал, а вот рыбный соус использовал, и это очень вкусно.

Рыбный соус – отдельная тема, он есть только во Вьетнаме, как гордо заявляют они сами. Вьетнамцы используют его очень часто, с любой едой. Мне нужно было приложить серьёзные внутренние усилия, чтобы его отведать. Если бы я не знал, как его готовят, я сделал бы это легко, но мне успели рассказать. А готовится он следующим образом: в бочки или глиняные сосуды укладывается слой рыбы, небольшие такие рыбки типа сардин, потом этот слой пересыпается солью и специями, кладётся ещё слой рыбы и снова слой соли и специй. И так до верха. Потом ёмкость задраивается и выставляется на солнце на целый год. В результате жутких процессов, которые происходят внутри этой ёмкости, получается густая однородная масса желтоватого цвета. Это и есть рыбный соус, он обладает зверски сильным запахом, но пахнет не тухлятиной, просто запах очень сильный. И психологически, особенно зная, в результате чего этот запах получился, трудно себя преодолеть… короче, страшновато употребить соус внутрь. Но он очень вкусный.

А попробовал я его в первый раз вообще на улице. Во всех вьетнамских городах на улице готовят много лепёшек-блинчиков, это такой вьетнамский фаст-фуд. Вьетнамцы их едят в течение всего дня, на ходу или даже за рулём мотороллера, точно так же, как у нас едят хот-доги и прочую уличную снедь. В эти маленькие блинчики заворачивают какие-то ростки или траву, макают в рыбный соус и едят. Можно присесть и поесть, что, собственно, я и сделал. Ничего со мной не случилось. Не могу сказать про свой желудок, что он переваривает камни, скорее наоборот, у меня, к сожалению, чувствительный организм. Но во Вьетнаме никаких неприятных последствий от гастрономических приключений у меня не было.

У вьетнамцев много ресторанов одного блюда. Это может быть ресторан одного супа, или какой-нибудь лапши, или морепродуктов. Они много едят неизвестной нам зелени. Мне очень понравилась трава, которую по-вьетнамски я не могу выговорить, а по-английски она называется «монинг глори». Она у них плавает в реке. Они её употребляют разнообразно, готовят даже в кляре и во фритюре. Да и сырая она вкусна, только не стоит забывать про соус.

2 февраля

Меня пригласили в посёлок Янтарный, сказать несколько слов на митинге, посвящённом трагедии 31 января 1945 года. Тогда в живописнейшем месте, на берегу городка Пальмникен (теперь посёлок Янтарный) жестоко казнили и замучили около семи тысяч узников концлагерей, по большей части евреев. В прошлом году я тоже был на таком митинге, и снег валил огромными хлопьями. А в этот раз над головой было безоблачное небо, вдоль моря по мёрзлому песку бродило много людей, а само море было зеркально-штилевым. Красота, торжественность и печаль.

Было так далеко видно, что, казалось, взгляд может по дуге заглянуть за линию горизонта, и если чуть-чуть подождать и напрячь зрение, можно увидеть Швецию. За время митинга промёрз до костей, и мы с мэром Янтарного, хорошим мужиком, Сашей (Александр Блинов), когда всё закончилось, помчались в маленький ресторанчик. Саша оказался моим ровесником. Он родился в Янтарном. Тогда ещё в этом посёлке был роддом, сейчас нету. Он ужасно любит свой посёлок и азартно рассказывает про то, что делается, что уже сделано и что планируется. Когда показывает своё хозяйство, он размахивает руками, и сквозь посёлок Янтарный начинают проступать, а кое-где чётко прорисовываться, очертания некогда красивого приморского городка Пальмникен.

Мы, замёрзшие, ели горячий фасолевый суп в ресторанчике маленькой, но очень симпатичной гостиницы, которая когда-то, до войны, гостиницей и была. Всё в этом ресторанчике немецкое, да и хозяин немец. Выпили по рюмке водки – с мороза водка пришлась не в голову, а в красноту щёк. А потом пошли к морю. В Янтарном удивительный парк, который спускается к пляжу. По берегу бегали пацаны. Они радостно сообщили, что утром выбросило много янтаря, и тут же продемонстрировали битком набитые мелким янтарём карманы курток… Знаете, если будете уверены, что погода в Калининградской области хорошая… О-о-очень приятно зимой прилететь на выходные к морю. Остановиться в Светлогорске или Янтарном, побродить вдоль моря, посидеть в прибрежном ресторанчике. Еда здесь незамысловатая, но вкусная. Зимняя Балтика потом долго будет вспоминаться вспышками удивительно ярких картинок. Почему-то именно Балтика у меня воспроизводится в воспоминаниях так чётко, что если бы можно было подсоединить к мозгу цифровой провод, вполне получилось бы скачать отчётливую картинку. Думаю, мегапикселей на пять бы потянул… А что, из Москвы и Питера постоянно летают самолёты. Из Москвы лететь час сорок, из Питера час двадцать. Морской воздух встретит прямо на трапе. А если ещё вспомнить, что это западнее Варшавы, что до Швеции рукой подать, что Рига и Таллин остаются где-то на северо-востоке, и при этом не нужно никакой визы… Короче, приятно. После того как я переехал в Калининград, меня часто настигало ощущение, что вот-вот некий отпуск закончится и нужно будет уезжать.

5 февраля

Мои приятели или друзья, которые побывали в Калининграде, влюбляются в этот город. Многие регулярно или периодически стараются приезжать, причём в любое время года. Некоторые даже говорят: «Ты сильно-то город не расхваливай, а то понаедут и всё здесь испортят!» Есть у меня товарищ, который, как только выдаются свободные деньки, прилетает в Калининград. Он даже не сообщает теперь о своём приезде – у него здесь уже свои знакомые, свои маршруты. Особенно любит приезжать зимой или весной, когда разница в воздухе, температуре, в запахах, даже в освещении по сравнению с Москвой разительна. А полюбил он Калининград сразу, но при очень забавных обстоятельствах.

Впервые он прилетел ко мне в сентябре 2004 года – поработать над сценарием, посоветоваться… Было очень тепло, солнечно и как-то здорово. Он прилетел, тут же явился ко мне домой, сказал, что пока не понял, что тут, в Калининграде, хорошего. Мы только присели выпить кофе, как почувствовали какую-то вибрацию во всём доме, гул и даже стук, будто возле дома проходил гигантский трамвай, но даже не по рельсам, а просто по шпалам. А потом сильный толчок… и тишина. В полуподвале дома, в котором я живу, проходили ремонтные работы. Я помчался вниз и сразу начал орать на рабочих: мол, чё вы тут творите, дом хотите развалить? А они удивлённо развели руками – мол, ничего такого мы не делали.

Район, в котором я живу, двухэтажный, укладистый, тихий, все друг друга знают. И вот люди повыходили из домов, чтобы выяснить, все ли чувствовали то, что почувствовали мы с приятелем. Оказывается, почувствовали все. Предположений было несколько: либо где-то на военных складах что-то взорвалось, либо взорвалось не на военных складах. Но что-то, очевидно, взорвалось. И сильно! Все звонили друг другу, но никто ничего не знал и понять не мог. Потихоньку все вернулись в дома, мы с приятелем решили всё-таки выпить кофе. И тут случился толчок намного сильнее первого, то есть очень сильный. Из буфета выплеснулась посуда, всё закачалось, попадали подсвечники, вазы, на улице слышался звон стекла. Мы сами чуть не попадали, и практически у меня на глазах в соседнем доме треснула и осыпалась печная труба.

Мой товарищ побледнел и первым подал сигнал к спасению. А все уже выбегали из домов, улицы заполнялись испуганными и удивлёнными людьми в домашних халатах и вообще в домашней одежде. Дозвониться никуда было невозможно – видимо, все стали звонить, и сеть мгновенно перегрузилась. Все были растеряны, версия взрыва отпала, и говорили уже о землетрясении. Говорили и сами себе не верили. Ну какое может быть землетрясение в Калининградской области, в центре старой Европы! Никто не знал, что делать, все просто стояли, смотрели на свои дома, видимо, рисуя в воображении картины их обрушения. Через порог маленького магазинчика, что напротив моего дома, вытекали струйки пива, водки и других напитков из рухнувших с полок разбитых бутылок.

Только моя тёща не растерялась. Она недавно приехала в Калининград из Сибири, где много лет проработала на шахте медсестрой. Она выскочила из дома с сумкой, в сумке было всё самое ценное: деньги, документы всех членов семьи, медикаменты, детское питание для ребёнка (сын Саша был совсем маленький), бутылка воды и (это поразило моё воображение) туалетная бумага.

Часа через полтора был ещё один толчок, но уже слабый. К вечеру люди стали возвращаться в дома. Ни по радио, ни по телевизору ничего про нас не сказали. Только на следующий день сообщили о землетрясении в Калининградской области. Тектонический сдвиг. Сейсмологической станции у нас в области нет, ближайшая находится то ли в Польше, то ли в Литве, потому что наша территория никогда не была сейсмоопасной. Мы с моим товарищем весь день дотемна бродили, разговаривали, видели много людей, которые уже начали веселиться и воспринимать случившееся как неожиданный выходной. Семейство моё пережидало всё в машине. Никто сильно не паниковал, жертв не случилось. Разрушения были, но это коснулось в основном ветхих построек. Хорошо немцы построили город. Многие дома не то что не ремонтировались с довоенных времён – даже не перекрашивались. А вот устояли.

Друг мой сильно тогда испугался. Но как раз с этого момента полюбил Калининград и теперь часто сюда приезжает.

14 февраля

Меня пригласили для участия в съёмках новой программы Первого канала, которая называется «Общее дело». Я всё время отказываюсь от участия в ток-шоу и прочих бессмысленных, но нервозных программах. С радостью прихожу по приглашению канала «Культура» в программы про книги, был пару раз у Архангельского, три раза был у Познера во «Временах», а в основном отказываюсь. Но тут согласился, потому что сказали, что в программе будет всего четыре гостя, и одним из них будет великий и ужасный Онищенко, и речь пойдёт о культуре пития. Поскольку у меня есть личные вопросы к Онищенко, а герои моих книжек довольно много выпивают, я согласился…

И попал в совершенно чуждую среду. Во-первых, гостей там было полным-полно. Это был не круглый стол, а скорее круглая арена с амфитеатром… К тому же тема программы формулировалась иначе. Всё это было посвящено вопросу «Алкоголь – гибель для России или нет?» Практически сразу было заявлено одним из гостей, что нас целенаправленно спаивают, и так далее в том же духе. Моментально перешли на крикливый спор, никто никого не слушал… Интересно говорил Гордон и говорил то, с чем я во многом согласен. Он чертовски ловко умеет реагировать на любые выпады, остроумно, зло и обезоруживающе отвечать. Я так не умею, но главное – не умею общаться в таком тоне. А ещё там, как во всех этих передачах, сидело безмолвное число людей, которые по команде аплодировали. В общем, я посидел-посидел, и у меня разболелась голова. И потом я понял, что так или иначе какой-нибудь вопрос зададут мне и кто-нибудь наверняка с тем, что я скажу, не согласится. А спорить я не умею и главное – не хочу, короче, не дожидаясь окончания программы, я встал и ушёл. Я постарался это сделать не демонстративно, потому что чего там демонстрировать, сам вляпался… Приятно: зовут на Первый канал, в новую программу, всего четыре гостя, зовут поговорить на такую не чуждую многим тему… Исплевался вчера, после того как выехал из Останкина.

На ближайший год или более ни в какой такой программе участвовать не буду, ни в коем случае. Плохо мне там, бессмысленно, фальшиво. И как же много людей рвутся туда и готовы говорить на любую тему, лишь бы только напомнить о себе. Стыд мне и позор, что согласился. Только канал «Культура» и только по какому-то конкретному и понятному поводу.

Сегодня весь день с восьми утра провёл на съёмочной площадке фильма. Что за фильм и кто его снимает, говорить не буду, не уполномочен. Съёмочная площадка была в высшей степени колоритной – обычный московский рынок стройматериалов, какой есть в любом городе: павильончики со всякой строительной всячиной, соответствующие мужики. Играю я умного таджика, этакого местного мудреца и дервиша в масштабах рынка. Таджикский акцент у меня идёт не очень, но от меня этого и не требуют. Никогда во время съёмки непонятно, какое получится кино, но сниматься было весело.

Местные таджики и другие восточные люди, которых на рынке много, моему появлению обрадовались. Часть времени между дублями отогревался в рыночной кафешке, где пьют и едят в основном продавцы. Ох, там жизнь! Там, конечно, свои интриги, своя политика, своё полноценное государство. К закрытию рынка я уже мог подсказать посетителям, куда идти за шпатлёвкой и где продаются электроинструменты. Завтра весь день проведу там же. Вот в кино я сниматься люблю, а на наше телевидение не пойду.

16 февраля

Все последние дни наполнены сильной непреходящей грустью. В какие-то моменты она обостряется до невозможности и с ней сложно справиться. Дело в том, что двадцать девятого января трагически умер любезный мой пёс Макс. Это случилось так неожиданно и в такой, казалось бы, безопасной ситуации… Ветеринар порекомендовал почистить Максу зубы от зубного камня. Это делается с наркозом, видимо, переборщили с анестезией. Короче, здоровая весёлая собака мучительно умерла от отёка лёгких.

Я был в это время в Москве, выпускал спектакль с Игорем Золотовицким… Макса мне подарили ровно пять лет назад на день рождения. И это был самый бесценный подарок, какой я получал в жизни. Когда вернулся домой, я ощутил зияющую пустоту, которую ничем невозможно заполнить. Ощутил с порога, потому что в ритуал возвращения домой входила та невероятная радость, с какой Макс меня встречал. Без него дома тихо. Никто не цокает когтями по полу, никто не кряхтит, не сопит, не храпит… При этом везде остались следы. Следы его когтей на всех дверях, которые он открывал лапой, на каждом углу на одинаковой высоте потёртые и почерневшие обои – он постоянно тёрся носом о все углы, чесал нос.

И ещё осталось чувство вины – за то, что не уберегли, чего-то не сделали, за то, что решили почистить собаке зубы, за то, что не прислушались к нему, потому что он в клинику ехать категорически не хотел. У меня особое чувство вины. Я когда-то написал рассказ «Погребение ангела», и есть ощущение, что накаркал. И за то, что не похоронил. Похоронили его в коробке для бумаг под старой красивой яблоней в саду рядом с домом.

Последние две недели работал ночами над текстом нового спектакля, и в спящем доме постоянно мерещились звуки, будто он ходит, пьёт воду или храпит (Макс храпел во сне очень громко). Пожалуй, последние пять лет ни одно живое существо не провело со мной так много времени. Практически все мои книги написаны при его участии, он не уходил на своё место, пока я не ложился спать. Либо сидел под моим рабочим столом, либо спал под стулом, либо слонялся по квартире, дожидаясь, когда закончу и угомонюсь.

Он был единственной собакой из тех, что я знаю, которая научилась самостоятельно открывать воду в биде, поднимал рычаг крана мордой и пил – пить из миски ему было неинтересно. Так что даже среди ночи можно было услышать, что включилась вода. Приходилось вставать, идти и закрывать: догадаться закрыть он не смог. Всё хотел заснять на видео, как он это делает…

Писал новый спектакль и понимал, что текст получается грустным. Не тоскливым, не страшным, не тяжёлым, а именно во многом грустным и печальным. Задуманная мной интонация изменилась. И даже те смешные фрагменты, которые и будут смешными… Как-то они стали лиричнее… А Макс никогда не лаял, вообще никогда. Ни на улице, ни дома, ни когда кто-то звонил в дверь, ни когда играл с другими собаками. Он только иногда мог тявкать во сне. В этом смысле он был не совсем собака. А ещё он всех любил и всем доверял, но никогда не попрошайничал и не скулил, выпрашивая еду. Он мог, конечно, смотреть своими печальными глазами, посылая флюиды, но никогда не опускался до попрошайничества. Ещё он мог по многу часов сидеть на подоконнике и смотреть в окно. Причём смотрел с интересом, что-то бурчал… В общем, его место опустело, в доме нет сейчас под ногами шерсти и нет собачьего запаха. А как выясняется, без этого невозможно. Никому в нашем доме невозможно.

Очень волнуемся: завтра нам передадут Максова племянника. Щенок родился 18 декабря, день в день с нашим Максом, и встретимся мы с ним 17 февраля, как и с Максом. Сначала было сильнейшее желание назвать его так же, но мы передумали. Имя ему будет Лев. Всё-таки мопсы похожи на маленьких львов. Это было моё решение – немедленно завести собаку той же породы и от тех же заводчиков. Тем самым я не ищу замену моему любезному другу, а хочу сказать, что мы без него не можем. Твёрдо намерен даже не пытаться искать какие-то сравнения с тем, кто от нас ушёл. Но в доме нужен тот, кого мы будем сильно любить, кто будет беззаветно любить всех нас, кто будет создавать беспорядок, шум, сыпать шерстью и пахнуть. Пахнуть собакой.

20 февраля

Некоторое время не мог выйти на связь. Мне нужно было отпраздновать день рождения, вернуться в Калининград и прийти в себя. Первое и главное событие, которое случилось, – это встреча с маленьким мопсом Львом, которая прошла на высшем уровне. Никакой саммит не может сравниться с этой встречей. Я очень волновался, а он просто был в растерянности. Его оторвали от мамы, выдернули из привычного мира, и ему были представлены люди, с которыми предстоит прожить всю жизнь. Он принял эту встречу мужественно. Мы обнюхали друг друга и вот уже почти три дня прожили вместе.

Он принял не только меня, но сначала всех моих друзей и знакомых, которые пришли на день рождения… Принял, как и положено отпрыску древнего рода: достойно и благородно. Он вполне стоически выслушивал все восторги, охи, ахи и даже визги по поводу того, какой он прекрасный. На следующий день он спокойно перенёс перелёт, а главное – адекватно встретился с моими детьми. Как только он с ними встретился, всё достоинство и сдержанность, свойственные отпрыску древнего рода, с него слетели, и он превратился в собачьего ребёнка. Уже два дня он всех нас кусает своими острыми, как шило, зубами, невероятно активен и жизнерадостен. Наше жилище моментально превратилось в саванну, а наша жизнь – в беспрерывное сафари. Или даже в игру «Джуманджи»: то есть в любой момент и в любом месте все члены нашего семейства могут быть атакованы Львом и моментально загрызены.

Все мысли и настроения связаны с этим крошечным существом. Мы не можем удержаться от того, чтобы понюхать его, сквозь щенячий запах улавливая родной и необходимый запах нашей любимой собаки. При том, что сразу видно: у Льва совсем другой характер и темперамент…

А день рождения прошёл прекрасно. В совсем маленьком московском клубе, недалеко от Патриарших, собрались люди, которые смогли оперативно отреагировать на моё приглашение. Дело в том, что последние семь лет в свой день рождения я собираю важных для меня людей и читаю им что-то, что должно быть опубликовано в ближайшее время. Не все эти люди мои друзья, не всех я могу назвать даже приятелями. Но это обязательно те, к кому я испытываю сильную симпатию, а главное – доверие. Мне очень важно ещё до публикации показать то, что я уединённо писал, и почувствовать реакцию на мною сделанное.

Все, кто собрался во вторник вечером, были люди друг другу мало или совсем не знакомы. Кто-то прилетел из Калининграда, кто-то из Кемерова, Омска, Ростова-на-Дону, Питера, кто-то живёт в Москве. А один мой товарищ живёт в Сингапуре, оттуда и прилетел. Я не устраивал застолья. Были какие-то закуски, напитки, звучала любимая мною музыка. Я всех друг другу представил… А потом почитал отрывки из нового спектакля, премьера которого состоится в начале мая.

Среди приглашённых был Михаил Михайлович Жванецкий. Четыре года назад, зимой, я приехал в его подмосковный дом с рукописью повести «Реки». Мы договорились, что я приеду и прочту пару отрывков. Я приехал в назначенное время. Михаил Михайлович чувствовал себя не очень хорошо и сказал, что послушает немножко. Я же деликатно готов был ничего не читать и уехать. Но он предложил чаю и настоял на чтении небольшого кусочка. Я стал читать и в итоге, с перерывами, прочёл всю повесть. Он не останавливал меня, а когда я сам останавливался, просил читать ещё. Большего профессионального счастья я не испытывал никогда.

После того как я закончил чтение, Жванецкий сказал, задумавшись и отведя взгляд куда-то в окно. Не помню дословно, приведу только смысл. Он сказал: мол, он читал о том, что когда-то, в XIX веке, писатели встречались друг с другом, и воспоминаниями об этом наполнены многие литературные мемуары. Мол, Тютчев заехал к кому-то и читал свежие стихи, или кто-то заехал к Тургеневу, а тот ему прочёл отрывок из нового романа, или встретился Гончаров с кем-то… А вот теперь, сказал Михаил Михайлович, ко мне приехал юный литератор (под юным литератором он подразумевал меня) и прочёл мне свою новую повесть. В этом ММ нашёл что-то старорежимное и красивое. Но главное, что повесть ему понравилась. Помню, я от него ехал и всю дорогу улыбался.

А в этот раз, послушав мои новые тексты, он сказал маленькую речь. Я смутно помню его слова, был слишком счастлив от того, что слышал… Но ещё, по-человечески, мне было радостно, что эти слова слышали мои друзья. Это был очень хороший праздник.

27 февраля

…Вспомнил сегодня забавный эпизод. Может, у кого-то день не задался, и это воспоминание вызовет улыбку и поможет прожить его нормально. Сидел однажды с приятелем, выпивали. Он был очень грустный, выпивал целенаправленно и намного меня опередил. Но опьянение радости ему не приносило. Он говорил печальные пьяные тексты, мы сидели на воздухе, он пил виски, и вдруг к нему в стакан спикировала муха. Мой товарищ прервал свой монолог, изумлённо заглянул в стакан, мутными глазами рассмотрел упавшее в стакан насекомое, в первый раз радостно за вечер улыбнулся, поднял глаза, не сразу меня нашёл, а когда нашёл, сказал: «Женя! Мне муха упала в виски. Это какие-то надежды!»

2 марта

Случаются неожиданные встряски. И хорошо, когда эти встряски забавные, милые и касаются тебя одного. Например, сегодня… В ноябре во время гастролей в Париже купил себе зубную щётку. Выбрал её по внешним данным, не ориентируясь на рекламные рекомендации. Вот она и стала моей дорожной зубной щёткой. А сегодня утром чистил зубы… причём проснулся разбитый, невыспавшийся, было бы на кого поворчать – поворчал бы… и вот, чистил зубы и, видимо, чуть сильнее нажал на неё пальцем, а она вдруг зажужжала и завибрировала. Я её отбросил от себя, как ядовитую змею, и отскочил в сторону. Испугался ужасно! С ноября месяца ею пользовался и не подозревал, что в ней, оказывается, есть тоненькая батарейка и вибрирующий механизм. Сонливость как рукой сняло. Теперь хожу, похохатываю над собой. Вовремя она сработала!

Когда я учился классе в десятом, в Кемерове стояли сильные морозы, а я оказался в воскресенье на центральном проспекте. Я долго стоял на остановке и ждал троллейбуса или автобуса. Машин было очень мало, а автобусы по воскресеньям ходили совсем редко. Было градусов тридцать, я замёрз и пританцовывал, один на остановке. И чтобы себя развлечь, выпинывал на дорогу комья слежавшегося снега и наблюдал за тем, как машина наедет на комок и его раздавит. Ничего веселее придумать не мог. Три или четыре комка были раздавлены, автобус всё не шёл, и я выпнул на дорогу небольшую ледышку. Она так неудачно оказалась посреди дороги, что никакие машины на неё не наезжали: либо проезжали мимо, либо она оставалась между колёс. А машин было мало… Короче, я вышел и подпнул ледышку на то место, где чаще оказывались колёса, на нечто вроде колеи. Вернулся на свой наблюдательный пункт и ждал, пританцовывая от холода. Несколько машин проехало мимо, а потом появился «ЗИЛ» с прицепом. Сам-то грузовик проехал рядом с моей ледышкой, зато колесо прицепа её задело. Объект моего наблюдения пулей вылетел из-под колеса и угодил мне прямо в коленную чашечку правой ноги.

Это было так неожиданно и так больно, что я упал как подстреленный. В глазах потемнело, я сразу понял, что травма серьёзная (травма действительно была серьёзная, я потом некоторое время не ходил в школу и долго хромал – повреждена была сумка коленного сустава. Когда меня наконец довезли в тот день до дома, нога едва помещалась в штанину). Я лежал на остановке один, плакал и смеялся. Обидно было ужасно и больно очень. Но всё это было так нелепо и смешно… и я думал: как жаль, что этого никто не видел, ведь не поверят же!

Тогда я понял, что гораздо проще переживать какую-то фигню, когда решительно некого обвинять и обижаться можно только на самого себя. На свою нелепость, глупость… короче, на себя. Так гораздо проще и, что самое важное, эффективнее в смысле серьёзных жизненных выводов.

12 марта

Съездил в Петрозаводск и отыграл большие гастроли в Питере. Про Петрозаводск напишу отдельно, впечатлений много, и они разные. В Питере было тяжеловато. Во-первых, пять вечеров подряд, а это физически сложно. Во-вторых, гастроли пришлись на праздничные дни, а в праздники у людей особое настроение. Короче, было много пьяных. Когда ощущаю, или вижу, или слышу пьяного зрителя в зале, всегда напрягаюсь. Пьяный зритель – источник неожиданного. И даже если за весь спектакль он ничего плохого не сделает, устаю я от него довольно сильно. А в Питере их было много. Надо отдать должное, ничего особенного они не вытворили… Разве что седьмого пришли три дамы, сильно бальзаковского возраста, очень пьяные, сели в первый ряд, сказали мне несколько непонятых мною слов. Они сели уже после того, как спектакль начался, минут десять посидели, потом встали, одна послала мне воздушный поцелуй, и они ушли. Им явно было важнее продолжить, чем смотреть и слушать какого-то приезжего. Ушли они весело. Думаю, кто-то подарил им билеты на Восьмое марта.

Но самым тяжёлым зрителем за последние несколько лет была бабушка, которая пришла на спектакль «По По» 6 марта. Бабушка сидела в третьем ряду на приставном стуле строго посередине зала, и я её увидел во время первого же монолога. Точнее, даже не увидел, а услышал. Я услышал отчаянно громкий шелест. Она шелестела чуть ли не громче, чем я говорил. Я быстро нашёл источник шелеста и увидел старушку, которая сидела, прижимая к груди пакет. Она теребила его пальцами, будто специально создавая шум. На неё смотрели и оглядывались. Надо сказать, что сама бабушка ни на кого не смотрела. Она не смотрела даже на сцену. Она смотрела куда-то вбок и вверх. То есть, в темноту. Я прервал действие и попросил её не шелестеть. Но она… меня не услышала. Она вообще не слышала – или слышала очень плохо. Я понял, что попал в дурацкую ситуацию, но что-то надо было делать. Я пытался со сцены, стоя от неё метрах в пяти, привлечь её внимание. Мне это не удавалось. Благо помогли зрители, которые сидели рядом. Они всё-таки настроили её внимание на меня. Я попросил бабушку опустить пакет на пол и никому не мешать, но она категорически отказалась. Зал в это время несколько раз начинал смеяться, потом замолкал, опять смеялся…

Было ясно, что спектакль под этот шелест пройти не может. И что делать со старухой, непонятно. В общем, я был в тупике. Благо соседи что-то ей сказали и она положила пакет за спину. Шелест стал тише и перестал быть постоянным. В общем, можно было играть, что мы с Игорем Золотовицким и сделали. Бабка же весь спектакль то засыпала, то смотрела себе под ноги, то брала этот проклятый пакет, доставала из него какие-то бумажки и перебирала их. А в самом финале, видимо, почувствовав кульминацию, засобиралась уходить. Она дала такого шелеста, что его услышали даже на балконе и галёрке. Это позволило нам остроумно сымпровизировать, но остановить её было невозможно. Как только зазвучала финальная музыка, бабка вскочила и ломанулась к выходу. Многим зрителям её до того не было видно, а тут стало видно, и я на неё указал. Зал проводил её аплодисментами.

Потом выяснилось, что эта старуха пришла в театр с бигуди на голове. Администратор театра подумала, что бабушка забыла их снять, и тихонечко сообщила ей о бигуди в волосах, на что получила резкий и весьма недвусмысленный ответ: мол, не следует лезть в чужие дела. Бигуди она, видимо, перед спектаклем спрятала в свой пакет. Билета у старухи не было. Её не пускали, но она каким-то образом просочилась. Эта бабка из тех сумасшедших, которых почти все театральные администраторы Питера знают, стараются не пускать, но они всё равно просачиваются.

В каждом городе есть такие, но в Питере и Москве их много больше, чем где-либо, по вполне понятным причинам. Это в основном старухи, но есть и старики. Они ходят на всё подряд. Им не важно: это вечер юмора, опера, современный балет или драма. Они ничего не понимают и вообще не соображают, но каким-то образом проникают на спектакли, на которые билеты стоят очень дорого и их не достать. Они даже пробираются на торжественные мероприятия и фуршеты, посвящённые премьерам, а также на юбилеи, бенефисы и творческие вечера с фуршетами. Они часто ведут себя весьма агрессивно или так же безумно, как бабушка с пакетом. Но чаще всего они проникают на предпремьерные прогоны. Откуда они узнают об этом, из каких источников черпают информацию – для меня загадка. Во МХТ имени Чехова их называют «плюшевый десант». Эти люди намного страшнее самых пьяных и неуравновешенных зрителей, от них исходят флюиды безумия, непонимания и стариковской злобы. Очень их боюсь. Всегда прошу администраторов особенно внимательно отнестись к этим десантникам. К тому же они всегда занимают чьё-то место. Место человека, который купил билет, но опоздал, или который хотел, но не смог прийти. А они проникают. Я думаю, что когда-то они были связаны с театром и вот сошли с ума… Мне кажется, через какое-то время сложится плеяда сумасшедших, связанных с космосом, и они будут проникать на космические корабли и шелестеть там пакетиками в невесомости.

14 марта

Если кто-то не помнит, герой «Асфальта» занимается изготовлением дорожных знаков и разметкой дорог. В Петрозаводске у него и его фирмы возникают проблемы с местными дорожниками… Я ехал в Петрозаводск и думал: «А вдруг там с дорогами всё прекрасно, всё идеально размечено и то, что описывается в романе, совершенно не соответствует действительности? Вдруг я ошибся с выбором города?»

Когда приехал, сразу убедился, что не ошибся: дороги в Петрозаводске – это кошмар. Но, пожалуй, единственный кошмар, который я там увидел.

Поездка получилась настоящим путешествием. Когда проезжаешь за гастроли несколько волжских городов, или весь Урал, или из Новосибирска через Кемерово доезжаешь до Красноярска, ощущения путешествия не возникает. А тут возникло… Выехали из Питера около часа дня. В Питере накрапывал дождик, лежал вдоль дороги прибитый и грязный снег. Мы ехали на северо-запад, ехали-ехали, проехали речку Сясь и населённый пункт с чудовищным названием Сясьстрой, ехали-ехали – и вдруг началось путешествие.

Во-первых, названия населённых пунктов стали такими, что я не смогу их ни вспомнить, ни произнести. Это были слова явно не из русского языка. Во-вторых, снег вдоль дороги побелел и его стало много. Серое небо перешло в синее, и большие облака были красиво пронизаны солнцем. В-третьих, мы ехали, окружённые лесом, хвойным и берёзовым зимним лесом. Ехали долго. Было много грузовиков, которые медленно плелись, и их было трудно обгонять. Дорога в целом плохая. А когда въехали в Карелию, на ней появились лесовозы… В Петрозаводске мы были, когда стемнело…

Сразу скажу, что никакой природной красоты я не увидел, да и местные сказали, что сейчас ничего увидеть невозможно, нужно приезжать летом, тогда всё и откроется. Гостиница стояла на берегу Онежского озера, которое лежало подо льдом, а лёд – под снегом. Да, собственно, я не за видами приехал. Я хотел как можно скорее почувствовать атмосферу города. Всё-таки хоть и маленький город, меньше трёхсот тысяч, но всё же столица Карелии. Ничего столичного в Петрозаводске нет. Центральная улица, идущая от вокзала к Онежскому озеру в основном сталинской застройки, есть дома и постарше, но в целом нормальный, чистый провинциальный город. Зато есть деревянные дома, которые отличаются от деревянных строений на юге, в Сибири или на Урале. Многие вывески написаны на русском и карельском языках.

Какие же шикарные в Петрозаводске сосульки! Они у меня вызвали буквально детский восторг. С крыш невысоких построек свисали сосульки такой длины, что до них можно было легко дотянуться, и я это, конечно, сделал. Старался тянуть их медленно, чтобы отломить у самого основания. Много я попортил сосулек. Они были настолько чистые, что я не удержался и вспомнил детство – похрустел ледком. А ещё покидал сосульки, как копья, ножи, поразмахивал некоторыми, как шпагой…

Главный карельский театр представляет собой красивое здание с колоннами, но он, к сожалению, давно на ремонте – пришлось играть в неказистом, приземистом Доме культуры. Я редко так делаю, но это лучшее, что есть в Петрозаводске на сегодняшний день. К тому же публика давно ждала, и спектакль прошёл прекрасно.

За два вечера, проведённых в столице Карелии, постарался побывать в разных заведениях. Народу везде немного, начало недели, зато персонажей насмотрелся. В одном кафе было две компании за разными столами: группа спортивного вида тинейджеров и группа дам от тридцати до пятидесяти. Когда заиграла музыка восьмидесятых, в пляс пустились самый маленький тинейджер и самая высокорослая дама лет пятидесяти. Они затанцевали, потом у них начался какой-то затяжной медленный танец, и они явно завелись друг от друга. Такой разницы в росте и возрасте и при этом такой страсти я не видел никогда в жизни. В другом заведении молодые мужчина и женщина заказали бутылку водки и литр сока. Они пили водку не морщась и оживлённо беседовали. Было видно, что для них это вполне привычный заказ. Приняв грамм по двести, достали гитару и блок-флейту. Женщина очень плохо дважды исполнила песню Высоцкого про бабье лето, а мужчина, не попадая никуда, пытался ей подыграть на флейте. Охрана заведения позволила им это сделать, а потом вежливо попросила перестать. Они не спорили, допили водку и ушли.

Почти во всех заведениях попадались пьяненькие финны. В одном кафе рядом с нами оказался пьяный мужик, который целый час без умолку говорил на каком-то совсем непонятном наречии, и явно не по-фински. Мы уже хотели уйти, но я подождал, пока он закончит разговор, подошёл к нему и спросил, на каком языке он говорил. Он оказался датчанином из Копенгагена. По внешнему виду законченный алкоголик…

А ещё довелось в Петрозаводске о-о-очень вкусно поесть. Я всегда испытываю самые сильные гастрономические впечатления от совсем простой народной еды. В Петрозаводске есть место, где можно такую отведать. Этот ресторан называется «Карельская горница». Нам сказали, что здесь воспроизведён интерьер типичного карельского дома. Если это так, то карельский дом очень похож внутри на украинскую хату. Но повар там финн! И он готовит… не помню названия этих блюд, но уха из копчёной форели с тонко порезанной картошкой, которая готовится на молоке, – это нечто. Причём картошка порезана так тонко, что я подумал сначала, что это лапша или лук. Почему она не разваривается, но при этом мягкая, не понимаю. Ещё у них есть такие как бы ватрушки из тонкого, твёрдого пресного теста, которые делаются с картошкой и пшёнкой. Это очень красиво, просто и вкусно. В других народных кухнях я этого не встречал. Пироги с сигом, ряпушка, судак, печёная картошка, очень вкусные морсы и травяные настойки. Исключительно хорошо. Вспоминаю сейчас о том, что было недоедено, с досадой… С досадой, что не доел.

Все красоты Карелии: Кижи, разные острова, места, где снимали фильм «А зори здесь тихие» и многие другие фильмы, – всё это осталось не увиденным, и всего этого в Карелии много, и всё это рисуется в воображении. Но пока появилось сильное желание вернуться осенью в Петрозаводск, сыграть спектакль в отремонтированном театре и продолжить знакомство с маленькой столицей.

18 марта

Сегодня перебирал вещи в ящике, в котором лежат ручки, часы, опустевшие футляры из-под чего-то, визитные карточки людей, которых уже невозможно вспомнить. Там же лежат купюры из разных стран, где когда-то побывал. Стал их рассматривать и нашёл две бумажки из страны, в которой никогда не был. Эти бумажки связаны с одной очень дорогой мне историей.

Зимой 2002 года мой товарищ Алекс Дубас, который сейчас работает на «Серебряном дожде», а тогда ещё жил в Риге, сделал мне удивительный подарок. Он знал, что я люблю Цезарию Эвора и стараюсь всячески её пропагандировать. К тому времени она ещё не объездила по нескольку раз практически все города России, ещё не стала практически народной артисткой России, а была таинственной, недосягаемой и дала всего несколько концертов в Москве и Питере. Но многие песни уже были на слуху, любимы, и кто-то их знал наизусть. Одну песню к тому моменту я использовал в «Дредноутах».

Короче, Алекс организовывал её концерт в Риге. Она должна была прилететь из Питера в Москву и через три часа улететь в Ригу. Алекс снабдил меня лимузином и просто попросил встретить и проводить Цезарию. Это был прекрасный подарок, и я ночь перед этим не спал. В Москве было холодно, а поклонникам Цезарии было известно, что она всегда ходит босиком. Я не знал, говорит ли она хоть немного по-английски, но был уверен, что мне предстоит встреча с богиней.

Не буду рассказывать о своих волнениях и ожиданиях. Всё получилось очень просто. Я стоял в «Шереметьево-1», среди таксистов и встречающих, и смотрел на дверь, откуда выходят прилетающие. Из двери появлялись люди, люди, люди… И вдруг вышли какие-то чудесные существа. Маленькие, смуглые, в невероятных нарядах и с музыкальными инструментами. А потом вышла она… Очень маленького роста… на неё было накинуто какое-то дурацкое пальто, на голове шапки не было, да и волос почти не было. Точнее, были, но очень-очень короткие. Пальто не было застёгнуто, на шее висел добрый килограмм золота в виде самых разных цепочек и других украшений. А в руке у неё была сумка, такая же, как у моей бабушки в семидесятые. Она шла с трудом, хромая, шлёпая по полу клетчатыми тапочками-шлёпанцами, такими нашими-нашими тапочками. Таксисты обрадовались, кто-то сказал: «Смотрите, какая тётка! Тётка, давай к нам, мы довезём!» Никакой охраны с ней не было. Цезария посмотрела на окруживших её таксистов, ничуть не смутилась и сразу стала танцевать. А те выкрикивали: «Во тётка даёт! Откуда такая, интересно?»

Я не сразу смог привлечь к себе внимание, но потом появилась строго одетая, смуглая женщина и какой-то совсем чёрненький маленький мужичок с чемоданом. Они растолкали таксистов, я понял, что они с Цезарией, и представился. Женщина оказалась племянницей Цезарии и её директором, а мужичок младшим братом. Таксисты ворчали: «Куда от нас тётку забираете! Мы довезём! – а когда увидели лимузин, сказали: – А тётка, видать, не простая! Ладно, езжай с ним (это было про меня). Он тебя лучше довезёт».

Племянница оказалась неприветливой и жёсткой. По-английски она говорила. Цезария же говорила только на том языке, на котором поёт. Ехать из «Шереметьево-1» в «Шереметьево-2» недалеко, минут десять, но за эти десять минут весь мой пиетет и недоумение, как себя вести с волшебной певицей, исчезли. Сев в лимузин, Цезария тут же включила телевизор и была возмущена, что он не работает. Все десять минут она ворчала, и явно уставшая от неё племянница объяснила мне, что та недовольна всем: тем, что холодно, тем, что темно, тем, что снег. Со мной они обращались весьма пренебрежительно, и мне пришлось объяснить племяннице, что я вообще-то не на службе, просто помогаю. То, что они являются мне подарком, я говорить не стал.

Из лимузина Цезария выходить отказалась, и мне пришлось долго искать коляску, в которой было мало толку. Я прокатил её всего метров 25, до лестницы в VIP-зал, а потом долго помогал подняться по этой лестнице. Она попросила кофе. Кофе был плохой, молоко к кофе холодное. Когда его подогрели, оно стало слишком горячим. Ещё она одну за одной курила «Кэмел кинг сайз». Должен сказать, что ворчала она не как наши псевдозвёзды, а как немного уставшая, не очень здоровая тётка из соседнего дома. За час она меня извела. Я сидел и думал: «Господи, скорее бы она улетела, я теперь с полгода не смогу слушать её песни».

И тут она обратила внимание на мою бейсболку. А на голове у меня была отличная чёрная бейсболка с маленьким серебряным значком. Я купил её в Брюсселе, и это была любимая вещь. Цезария попросила её посмотреть, посмотрела и надела себе на голову. Мне оставалось только изобразить большую радость от того, что ей моя кепка так подошла. Ещё она спросила, где ей взять такой шарф, как у меня. Спросила очень просто: взяла мой шарф и попросила племянницу перевести вопрос. Шарф был в оранжевую полоску, тоже любимый. Но я тут же сказал, что она может его взять. Тогда Цезария подумала и сказала, что ей нужен такой же, но чёрный. Тут я уже искренне обрадовался и сказал, что в Риге очень много чёрных шарфов и что там её ждут… А потом случилось то, после чего я многое понял и перестал сердиться.

Я пошёл в туалет, а когда возвращался, увидел, что Цезария сидит, сняв мою кепку с головы, на носу у неё очки, причём такие, какие носят тётки с рынка или из столовой, и она внимательно рассматривает лейбл. Увидев, что я подхожу, она тут же надела кепку и отвернулась, мол, ничего я не рассматривала. Мне стало так смешно! Я понял, что она настоящая, неподдельная тётка. Для кого-то она ворчливая, но любимая тётя Цезария. Тётя, которая даже не пытается понять, что вокруг происходит, а живёт, как привыкла. Но вскоре сообщили, что рейс задерживается на час, и мне довелось увидеть тех, для кого она является ворчливой тётей Цезарией.

Когда объявили о задержке рейса, она поворчала, а потом попросила о чём-то своего брата, который был при ней камердинером. Он достал ноутбук, поковырялся, и Цезария стала показывать мне фотографии каких-то людей на празднике в убогом посёлке. Она объяснила через племянницу, что это её последний день рождения, было очень весело, собрались все её внуки, племянники, и она хотела, чтобы её в тот день окружали только молодые парни и мужчины. Я смотрел фотографии, кивал. Наконец она остановилась на групповом снимке, где было человек тридцать пять, разновозрастных, разноцветных, от почти чёрных до совсем белых парней и мужчин, и среди них стояла Цезария. Директор-племянница отошла говорить по телефону, а Цезария показывала мне родственников. Она тыкала пальцем в экран и говорила: «Витторио, Еухенио, Педро, Хулио, Андреас…» – и так далее. Показала всех. Я изобразил полный восторг и радость…

Мои восторги иссякли, а Цезария уставилась на меня и чего-то ждала. Я не понял, пожал плечами, мол, что? Она молча ткнула в какого-то парня на экране. Я не понял. Она ткнула в другого, я опять пожал плечами. Она нахмурилась и снова ткнула в того, которого показала первым. Тут я догадался и робко сказал: «Хулио?» Она всплеснула руками и с досадой сказала: «Андреас!» … Больше часа я запоминал всех поимённо. Это было очень непросто. Потом мне был устроен экзамен, который с первого раза я не сдал. Но наконец назвал всех, в какой бы последовательности она их ни показывала, чем вызвал восторг брата, одобрительную ухмылку племянницы и благосклонный взгляд Цезарии.

Когда мы расстались и её повели на паспортный контроль, я был самым счастливым человеком в аэропорту, я с трудом скрывал радость, и мне срочно хотелось выпить грамм сто коньяку. Цезарию увели за красную линию, но она вдруг вырвалась и вернулась. Достала из своей сумки большой шелестящий полиэтиленовый пакет, в котором, как оказалось, было очень много монет разных стран и мятых купюр со всего мира. Она долго в нём копалась. К нам подошла племянница, которая пыталась её поторопить. Но Цезария и не думала спешить. Наконец она достала яркую цветную бумажку, протянула её мне и сказала через племянницу: «Когда прилетишь на Кабо Верде, скажешь таксисту, чтобы отвёз к дому Цезарии. Они знают. Этого как раз хватит на такси до моего дома». И пошла. А потом снова остановилась, достала пакет, снова пошелестела, и племянница принесла мне ещё одну купюру, только поменьше размером и совсем-совсем потёртую. Когда я её взял, Цезария крикнула: «А это дашь таксисту на чай!»

Вот эти две бумажки передо мной, две тысячи и двести эскудо банка Кабо Верде. На двух тысячах – цветок, стихи и портрет усатого мужчины, под которым написано Eugenio Tavares. Видимо, поэт. А на двухстах эскудо – парусный кораблик. Бумажка совсем потёртая, почти лохмотья.

21 марта

Вчера всем семейством ходили смотреть очередной американский мультфильм. Фильм так себе, не о чем говорить. Главное – ходили всем семейством, в этом суть удовольствия. Больше всех был доволен Саша (которому скоро пять). Он в кинотеатре взял флаер мультфильма и до начала сеанса его разглядывал. А во время фильма, при появлении новых персонажей, искал их на флаере. Все полтора часа просмотра он не выпускал эту бумажку из рук. А руки от волнения то потели, то высыхали, листочек сильно помялся, но был донесён до дома и показан собаке и бабушке. Ночью эта цветная бумажка лежала рядом с кроватью.

Сегодня он полдня таскался с ней, рассматривал, вздыхал, явно вспоминая вчерашние переживания. То есть почти на сутки этот листок бумаги стал для маленького человека очень важной и прекрасной вещью.

Я подумал сегодня: как же повезло именно этому флаеру! Большая часть его собратьев проживает две-три минуты и отправляется в мусорку, какие-то так и остаются лежать в стопке, а некоторые так и умирают нераспакованными…

2 апреля

…Хочу рассказать несколько эпизодов, которые не иллюстрируют хамство – просто это те моменты, из которых складываются взаимоотношения с миром.

В прошедшем туре сидели с организаторами гастролей в ресторанчике. Несколько раз подошли люди взять автограф или просто сказать «здравствуйте». За соседним столом сидели три барышни. Такие себе барышни лет двадцати-двадцати трёх, явно узнали, что-то ещё сказали в том смысле, что билетов на спектакль давно нет. Я сказал: вы первые, с кем я заговорил в этом городе (а я только-только приехал), и у меня есть возможность пригласить вас завтра на спектакль. Они вежливо сказали «большое спасибо, но мы не можем, у нас на завтра баня заказана». И спокойненько ушли. Я потом весь вечер улыбался. Ну а что? Всё правильно, намеченный план надо выполнять. Гордая, честная позиция.

В Оренбурге нас повезли после спектакля поужинать в ресторан «Жигули». Вечер пятницы, в заведении играл живой ансамбль. Когда мы зашли, звучала песня про траву у дома. Кроме музыкантов на сцене, в ресторане мужчин не было, за всеми столиками сидели женские коллективы. Причём было видно, что вот это собралась бухгалтерия, а это – парикмахерская. Дамы пили исключительно водочку, и к нашему появлению все уже были в хорошем подпитии. Так получилось, что мы сели рядом со столиком, за которым звучали поздравительные тосты. Компания представляла собой шесть дам от тридцати до сорока. Сухонькая дама с весьма сложной, но уже слегка обвисшей причёской отмечала день рождения. Она была самая пьяненькая… Нам предстоял ночной переезд, и я вспомнил, что в машине много цветов, подаренных зрителями, которые до другого города мы в нормальном виде не довезём. Я решил подарить их юбилярше. А там были шикарные розы, лилии. Я взял почти охапку прекрасных цветов, подошёл к весёлой дамской компании и сказал: мы тут услышали, что у вас день рождения, и я хотел бы от нашего коллектива и всех немногочисленных в этом заведении мужчин подарить вам цветы. Она совершенно спокойно, по-хозяйски, их приняла со словами «давай-давай», тут же передала кому-то из подруг, прищурилась, внимательно рассмотрела меня, покачала головой и весьма независимо сказала: «А я тебя видела по телевизору. Полное говно! – и тут же величественно отвернулась от меня: – Девчонки, ну чё никто не наливает-то?!» А я подумал: есть всё-таки женщины в русских селеньях! Прекрасно!.. Её подруги потом подходили ко мне, говорили: мол, она очень хорошая, завтра проспится, будет переживать. А я им говорил: да бросьте вы, из-за чего переживать, она же королева, и у неё день рождения! До сих пор мы с моим тур-менеджером Сергеем вспоминаем и смеёмся.

Не так давно шёл вечером по старинному русскому городу который весь в церквах и старине. Впереди шли два совсем молодых парня и две девушки. Они пили пиво из большого баллона, а парни отчаянно матерились, буквально на всю улицу. Я их обогнал, но они никак не отставали, и мат за спиной приобрёл какой-то сплошной характер. Я не выдержал, оглянулся и сказал: «Ре-бя-а-ата, ну не надо материться, вы же с девушками идёте». На что одна девушка, выпустив сигаретный дым, тут же сказала: «А тебя е… т?!» Я ускорил шаг и услышал за спиной: «А ты узнала?» Ответ был: «Узнала, да и … с ним!» Вот здесь я сильно переживал. Долго меня не отпускало, и даже не то, что что-то там со мной, а то, что среди таких прекрасных церквей такие юные создания так ушло матерятся. Я почувствовал себя старым и неуместным.

И последний. Не буду говорить, в каком городе, но поздно вечером, можно сказать ночью, мы с тем же тур-менеджером Сергеем заглянули, как нам сказали, в самое модное заведение города. Несмотря на вечер пятницы, народу было немного. Заведение было отделано явно столичными дизайнерами, и отделано неплохо. За столиками сидели в основном барышни и пили пиво через соломинки. Танцпола не было, но музыка звучала так громко, что, казалось, стёкла вот-вот вылетят: её было слышно ещё на подступах, даже припаркованные рядом автомобили подрагивали. А внутри это был звуковой ад. Причём музыка была жёсткая, какую не всегда решаются поставить даже диджеи бельгийских и голландских клубов. А на большом видеоэкране демонстрировалось, как крокодил жрёт антилопу и вытягивает у неё кишки, а вслед за крокодилом лев терзал ещё живую зебру. За диджейским пультом стояла очень красивая девушка. Я подошёл и, напрягая связки, прокричал: «Скажите пожалуйста, а почему такая музыка?» И она ответила: «А меня муж ждёт в машине». Я сказал: «Это очень хорошо, но музыка-то почему такая и видео?» Она наклонилась к моему уху и прокричала: «А я ненавижу этот город!» Мы очень скоро покинули заведение, я вглядывался в дома и улицы тихого городка и думал: «Господи, что должно было произойти в жизни этой очаровательной молодой женщины, чтобы в ней поселилась такая ненависть?!»

5 апреля

На прошедшей неделе было несколько хороших событий. Побывал на презентации книги, которая называется «Книга, ради которой… (и дальше продолжается длинное название) объединились писатели, которых невозможно объединить». Книга эта выпущена фондом «Вера», занимающимся помощью хосписам. В этой книжке есть и мой рассказ «Спокойствие». Мне понравилось мероприятие – даже не тем, как оно было организовано, а тем, что я там услышал.

Когда ко мне обратились из фонда с просьбой принять участие в этой книге, а ещё сказали, какие достойные люди согласились дать свои произведения, я, конечно же, ответил согласием. Меня попросили написать что-то специально для этой книги или сказать что-нибудь о том, как я понимаю задачи и проблемы хосписов. Я долго над этим думал. Понимал, что не получается, делал паузу, опять возвращался. Так и не смог ничего специально написать, понимая, что нет слов, нет интонации, нет знания, чтобы говорить на такую сложную и страшную тему. А на презентации книги выступила В. В. Миллионщикова, которая, собственно, и является объединяющей силой этого фонда, уже много лет в этом направлении трудится и знает по этой теме всё. Она так просто, точно и внятно говорила, что из этой темы ушёл страх, а остались благородство и жизнерадостность. Прекрасно говорил Эдуард Лимонов, прекрасно говорила Татьяна Друбич. И теперь я знаю, что сказать, и понимаю, что эта книга – не последнее наше совместное дело.

В пятницу из-за плохой погоды сорвалась намеченная съёмка. Всё валилось из рук, ничего не получалось, да и предыдущие две недели были такие же. Кроме спектаклей, всё шло шиворот-навыворот и с большим трудом. И вот в пятницу сидели мы с Ириной Юткиной, пытались подвести промежуточные итоги и конкретизировать планы. Сидели оба усталые, за окном шёл мокрый снег, итоги получались неутешительные, а планы трудные. И Ира сказала замечательную фразу: «Знаешь, в такие дни есть ощущение, что я та самая лягушка, которая попала в молоко, решила не сдаваться и взбивала, взбивала это молоко в масло… А потом выяснилось, что молоко обезжиренное».

В таком настроении и в отвратительную погоду поехали мы в Манеж, где фонд, которым занимаются Чулпан Хаматова и Дина Корзун, проводил благотворительный концерт. И из-под мерзкого дождя, с холодного ветра, после таких унылых разговоров, я попал в прекрасную атмосферу. В гримёрных встретил много друзей и знакомых, у всех было хорошее настроение. Все отчётливо понимали, что принимают участие в бесспорном и прекрасном деле. В зале у людей были такие лица, что трудно было удержаться от слёз, от таких редких радостных слёз. А какие люди принимали участие в концерте! Всё было здорово организовано, и все всё делали с удовольствием. Я выступил практически в самом начале, и нужно было спешить в театр – спектакль даже пришлось задержать на десять минут. Потом спектакль, и снова радость… А после спектакля выяснилось, что у нашего администратора украли сумку, в которой были деньги, гонорары операторов, техников, участников спектакля. Но хорошей волны было уже не остановить. Мы с Ирой решили не вешать всю тяжесть утраты на администратора и разделить её поровну.

Пятница закончилась, утром мне нужно было лететь домой, впереди месяц без спектаклей, и только подготовка к премьере… Мы сидели с Ирой поздно вечером и ощущали, что наступило какое-то облегчение. И это облегчение возникло оттого, что после кражи денег стало ясно, что ничего плохого в ближайшее время больше не случится. Не знаю, почему, но это было ясно. И я сказал: «Знаешь, когда берут деньгами – это нормально», а Ира добавила: «Да, по-божески!»

16 апреля

Второй день пребываю на берегах Боденского озера в городе Констанце. Сегодня вечером сыграю спектакль в крошечном театре. Здесь совсем лето. Сейчас в Германии время школьных каникул, поэтому в курортном Констанце полно праздношатающихся. Тихо, спокойно, озеро прекрасно, горы, окружающие его, тоже. Некогда в городе Констанце родился граф Цеппелин, поэтому над ним постоянно летает дирижабль. Констанц – городок маленький, тихий и старинный. Ехали мы в него из Мюнхена четыре часа, хотя расстояние сравнительно небольшое – километров двести пятьдесят, потому что в него нет прямоезжих дорог. Небольшой участок скоростного автобана, а дальше нужно было ехать через какие-то деревни, поля, мимо сплошных виноградников, то есть через немецкую глубинку.

Юг Германии прекрасен. Без роскоши, как везде здесь, толково, продуманно и без излишеств. Спектакль я играю в рамках программы местного театра, которая называется «Русские идут». Программа очень странная, собранная явно спонтанно. На буклете написано: «Россия»… А ещё на нём фигурирует, разумеется, матрёшка, но не просто матрёшка, а нераскрашенная. Представьте себе матрёшку, ещё не покрытую ни краской, ни лаком. Но при этом у неё из головы течёт кровь. И весь буклет оформлен матрёшками либо с этикеткой московской водки, либо с глазами Путина, либо ещё с какой-нибудь подобной глупостью.

Не надоест же им последние двадцать лет всё, что связано с российским кино, литературой или театром, оформлять подобными сюжетами. Как же это глупо! В программке, кстати, фигурируют спектакль «Планета», поставленный по моей пьесе местным театром, а также спектакль «ОдноврЕмЕнно», который я сегодня исполню. При чём здесь окровавленная матрёшка – я не понимаю. Правда, в программе есть ещё и «Терроризм» братьев Пресняковых, и ещё что-то из той же серии.

Неужели наши авторы не догадываются о том, что те страшилки, которые они стряпают, воспринимаются в Европе, куда они рвутся, чуть ли не как документ нашей жизни. Интересно, что они испытывают, показывая свои не бог весть какие из пальца высосанные истории тихим и мирным бюргерам? Нравится ли им их пугать? Наверное, нравится, потому что именно такие деятели, как братья Пресняковы, Клавдиев, поддерживают у европейской публики образ окровавленной матрёшки. Видимо, это приятно: на берегах Боденского озера, в маленьком курортном городке, посмотреть что-то страшное про далёкую Россию и подумать: «Слава богу, у нас всё хорошо, и к нам это не имеет никакого отношения».

А здесь действительно прекрасно. Скалистый берег, и скалы такие, словно их вытёсывали гномы. Снуют по озеру яхты и белые кораблики, лебеди, утки и другие водоплавающие. Всё в цвету. Приятная южная немецкая речь, намного мягче звучащая, чем северная. Вкусное баденское вино, которое можно попробовать и выпить только здесь, – оно не экспортируется по той причине, что здесь же и выпивается. За два дня русской речи почти не слышали… И конечно же, кровавой матрёшкой можно несколько расшевелить местную публику. Сегодня вечером буду убеждать пришедших на спектакль немцев в том, что наш театр не только про кровь и матрёшек.

18 апреля

В Констанце спектакль прошёл очень хорошо. Я постарался исполнить самый лирический вариант. Зрителей было человек сто двадцать. Зальчик рассчитан на сто, поставили дополнительные стулья. К счастью, исконных немцев было всё-таки больше, чем наших бывших граждан… Сразу же прошу не передёргивать! Это моё высказывание – не камень в огород эмигрантов. Просто последние годы я по большей части отказываюсь от поездок в Германию, даже на фестивали, по той причине, что сыграть для немцев не получается. Билеты раскупаются нашими бывшими соотечественниками, и исполнение спектакля с переводом становится тяжёлым испытанием, прежде всего для переводчика. А для меня это тяжело по причине ощущения бессмысленности происходящего, потому что за границей мы всегда будем исполнять спектакль с переводом, если в зале будет присутствовать хотя бы один не понимающий по-русски человек.

Приблизительно так пришлось играть в Ганновере, где в зале на пятьсот семьдесят мест было от силы человек тридцать немцев. А хочется же сделать такой вариант спектакля, который будет максимально понятен жителю другой страны и носителю другой культуры. Это интересная, азартная профессионально и человечески задача. Но в последнее время в Германии так не получается.

Забавный разговор случился у меня в первый день пребывания в Констанце. Там оказался мой старинный приятель, пишущий о театре и литературе человек. Он в первый раз был в Германии, да к тому же сразу оказался в таком красивом, игрушечном, ухоженном и невероятно умиротворяющем месте. Мы сидели на веранде у самого озера, выпивали прекрасное местное вино, в первый раз в этом году оставшись в одних футболках, потому что солнце было совершенно летнее… А вокруг цветы, бегают дети, бродят отдыхающие, мимо провезли целую вереницу счастливых людей в инвалидных колясках. Ну и прочие признаки благополучия и цветущего спокойствия. Мой товарищ сидел, задумавшись, и вдруг сказал: «Жень, ты хорошо помнишь «Незнайку на Луне» Носова?» Я ответил: «Прекрасно помню и до сих пор понимаю, что именно из этой книги узнал про сущность капитализма, денег, про рынок ценных бумаг, акции, финансовые пирамиды и полицию…» А ещё я ему сказал, что те подружки Незнайки, которые у него были в Цветочном и Солнечном городе, – они были… ну, подружки, девчонки. А те, которые на Луне, были уже женщины. Причём такие… активные, и даже секси. Одна журналистка там чего стоила! Мой приятель выслушал меня и сказал приблизительно следующее: «Знаешь, у меня же было ощущение в детстве, когда я это читал, что мы-то как раз из Цветочного города и что хоть у нас и скучновато, но мирно, доброжелательно, честно, предсказуемо и у всех нежные друг с другом отношения. А на Луне мир чистогана. Так вот, у меня сейчас сильное ощущение, что именно здесь Цветочный город, вот тут ходят Пончики, Сиропчики, Знайки… Вон доктор Пилюлькин пошёл. А также художники Тюбики и музыканты Гусли – все они тут. А у нас теперь та самая Луна в самом махровом своём состоянии». Я подумал и очень посмеялся точности того, что он сказал. И хоть, вообще-то, он впервые сидел в таком райском месте и всё совсем не так просто… Но у нас-то точно теперь та самая Луна, с полицейскими Биглями, Пшиглями, Жриглями, со Спрутсами и Скуперфильдами, очень много разнообразных Миг и Жулио и прочих прохвостов. Именно у нас повсюду акционерные общества Гигантских Растений, а уж про Остров Дураков я умолчу, а то кто-нибудь тут же подумает, что я опять говорю про фильм «Обитаемый остров».

23 апреля

…У меня вдруг нашлись точные слова, которые я стал говорить сам себе, и очень помогает. Это очень полезные слова для любой дорожной, уличной или другой напряжённой ситуации. Последние дни в Москве, перед возвращением домой, выдались очень напряжёнными. К тому же всё время шёл снег, а снег в конце апреля уже само по себе усугубляющее нервозность обстоятельство. Из-за снега и весеннего гололёда эти дни были ужасно пробочные и тяжёлые, особенно вчера. Чуть не опоздал на самолёт: Ленинградка стояла наглухо. Если бы не мастерство водителя и не знание им козьих троп, опоздал бы непременно. А когда опаздываешь, хочешь попасть на самолёт ещё сильнее, будто других не будет. Всё же успел, но стюардессы сказали, что процентов сорок пассажиров опоздали, такой был затык на Ленинградском шоссе.

Так вот, когда случаются такие пробки, или когда в час пик весь город сжат, как пружина, или в такое время в метро, да и просто на улице, в толчее, есть люди, которые толкаются, раздвигают других локтями, идут напролом… А на дороге подрезают, давят, вытесняют, пересекают две сплошные, едут на красный свет, сигналят так, что в звуке клаксона слышится трёхэтажный мат, – всё это, конечно, усугубляет раздражение, сердцебиение, тревогу и даже злость. А я нашёл нужные для такой ситуации слова.

Я говорю себе, встречаясь с хамством, грубостью: «Видимо, человеку нужнее, чем мне. Наверное, человек спешит сильнее, чем я. Видимо, у человека серьёзные проблемы. Я же не очень спешу, мне не очень нужно, у меня, если разобраться, таких, как у этого человека, проблем нету. Надо бы ему посочувствовать. Надо бы его пожалеть. А то вон у него какие проблемы в жизни. Вон как ему нужно быстрее, чем мне». Сразу становится проще и даже спокойнее.

27 апреля

Совсем летние стоят денёчки. В субботу даже удалось съездить к морю и, раздевшись по пояс, подставиться солнцу, босиком походить по тёплому песку. Много людей загорали в купальниках, а две дамы, приняв горячительного, окунулись в море, правда, не намочив причёсок. Они без визгов и суеты зашли в воду, ну и практически сразу из неё вышли, почти сохранив грацию. Люди провожали их уважительными взглядами.

Из своих зимних убежищ и берлог повылезали бомжики и даже успели за последние тёплые солнечные дни загореть и слегка подзапылиться уже летней пылью. В калининградских бомжиках есть прибалтийский шарм: они могут весьма витиевато выражаться, они неторопливы, даже вальяжны. На них хорошо и органично смотрятся старые твидовые пиджаки или очень поношенные брюки, но из очевидно хорошей ткани. Даёт о себе знать большое число магазинов секонд-хенда.

Весь город в цвету и проклюнувшейся юной листве. На клумбах вовсю анютины глазки, тюльпаны. Слива даже начинает сбрасывать белые лепестки. На подходе сирень, боярышник, яблони, груши.

В соседнем доме живёт довольно много мужичков и парней в возрасте от двадцати пяти до сорока, и они уже открыли сезон ежевечерних посиделок во дворе. Кем они работают, не понимаю, но у них много свободного времени. Им нравится завести музыку в автомобиле, открыть нараспашку двери, сидеть за круглым столом в дальнем конце двора, жарить на ржавом мангале шашлыки или куриные окорочка, выпивать и петь какие-нибудь очень мужские песни. В воскресенье они раз десять спели песню «Белым, белым полем дым». На словах «волос был чернее смоли, стал седым» один из них брал громче всех, в голосе звучала слеза, и он крепко обнимал рядом с ним сидевшего парня. В этих посиделках чувствуется много героизма, патриотизма, и по всему видно, поднимают они в процессе очень серьёзные темы: периодически некоторые тосты пьют стоя – «за тех, кого нет с нами, за Родину, за тех, кто в море, и за женщин, которые нас ждут». Хотя женщины ждут их в десяти метрах, в доме, рядом с которым они и пьют.

Есть среди них мужик, который обычно ходит в камуфляже и тельнике, но уверен, что ни в армии, ни в силовых структурах не служит, так как двор не покидает никогда. Он периодически отзывает кого-то из молодых парней в сторонку и громким пьяным шёпотом, на весь двор, говорит что-нибудь типа: «Ты меня держись, не пропадёшь» – или: «Ты меня послушай, я тебе плохого не посоветую» – или: «Да знаю я его, ты его не слушай, я тебе всё про него расскажу»…

Сколько их, таких, сидит по городам, городишкам, посёлкам городского типа, деревням… Так вот сидят и сидят, обсуждают глобальные вопросы у гаражей или же во дворах… В них много пафоса, всезнания, чувства справедливости; они полагают, что лучше всех знают о том, что такое истинная дружба, что такое честь и достоинство; они совершенно уверены, что они труженики, работяги, прекрасные отцы семейств, настоящие мужики… Но им всё время мешают жить, их постоянно кто-то обманывает, обворовывает… Если б не все эти козлы и уроды (к которым относятся практически все, кроме них самих), не только они бы жили прекрасно, но и Расея-матушка встала бы с колен. Так они и будут до конца октября заседать в соседнем дворе, пока холодные ветра не разгонят их по домам и квартирам, где заседания продолжатся, но с меньшим размахом.

29 апреля

Меня часто спрашивают: мол, есть ли у вас какой-нибудь обязательный ритуал перед выходом на сцену?

Есть. Каждый раз, выходя на сцену, я обязательно проверяю, застёгнута ли у меня ширинка, даже если исполняю спектакль «Как я съел собаку», который играю в матросских штанах, а у них нет ширинки – пуговицы по бокам, я всё равно делаю условное движение, как будто застёгивая ширинку.

Однажды в Питере, в начале 2002 года, я сыграл спектакль «Дредноуты» с расстёгнутой ширинкой. И обнаружил это только в самом конце. На меня обрушилось осознание того, что я рассказывал про героев-моряков, говорил о благородстве и подвигах… о любви… И всё это с расстёгнутой ширинкой. Сначала чуть не провалился сквозь сцену, а после спектакля сгорал от стыда.

Я думал, что никогда уже не забуду застегнуть ширинку, но это повторилось буквально через месяц, уже в Москве, тоже в спектакле «Дредноуты»… Я вышел на сцену и стал говорить вступительное слово, как вдруг из первого ряда встал смуглый, красивый, черноволосый молодой мужчина, подошёл ко мне и жестом предложил к нему наклониться, чтобы что-то сказать мне на ухо. Все это было при полном зале. Я извинился, зал недоумевал и посмеивался, а он сказал мне на ухо, что у меня расстёгнута ширинка. Сказал и вернулся на место. Я сбегал за кулисы, исправил ситуацию и весь спектакль испытывал к нему глубочайшую благодарность. После спектакля я нашёл его, и мы подружились. Он оказался сербом из Югославии, с удивительной фамилией – Дуракович. Но он объяснил, что по-сербски его фамилия ничего плохого не означает. Давненько его не видел, но мы приятельствуем.

С тех пор я неукоснительно соблюдаю перед выходом на сцену свой ритуал.

Сегодня ходил в детский сад к своему сыну – там был концерт, посвящённый приходу весны. Саша три дня пел дома песни, которые их группа готовила к концерту (имеется в виду детсадовская группа, не рок– и не поп-). Он спел все песни, прочитал стихи, исполнил роли других детей и даже станцевал странный танец, сказав, что это танец морковки.

Сегодня мы были на этом концерте. Для начала дети под пианино походили по кругу с какой-то невнятной песней, потом нам исполнили сказку про мальчика и девочку, которые вырастили урожай гороха, моркови и капусты, и хотя хитрый заяц пробрался в огород и чуть не испортил урожай, дети прибежали с прутиками и его прогнали. По ходу сказки исполнили танец три горошины, три морковки и три капусты. Хореография была неожиданная. Замысел мы смогли оценить и понять, так как в дальнем углу детсадовский хореограф, юная барышня, все эти танцы танцевала, чтобы дети видели и старались повторить. Дети кое-что повторили.

Наш сын танцевал партию морковки. На голове у него была шапочка свекольного цвета, с пучком зелёных ленточек. Как выяснилось, это сделала, ничего нам не сказав, наша старшая (младшему четыре, старшей тринадцать). На вопрос, почему шапочка морковки была свекольного цвета, ответ был предельно прост: «Колготок нужного цвета не нашлось».

Потом дети ещё что-то делали. Пришла воспитательница, одетая, по мнению детей, очень красиво и с необычно ярким макияжем. Она представилась Весной. Дети были рады. Саша прочёл, почти без запинки, с явным воодушевлением, радуясь, что мы, родители, пришли, сольное стихотворение про одуванчик. Одуванчик в этом стихотворении очень быстро поседел, а потом и облысел. Ему особенно нравилось слово «облысел».

Одет Саша был очень аккуратно: в коричневые бархатные бриджики, белую рубашечку и бордовый галстучек. На ногах – голубые носочки и сандалики. Он сам оделся после сна и был этим горд. И весь концерт Саша выступал… Вы думаете, он выступал с расстёгнутой ширинкой? Нет! Ширинка была застёгнута! Но… она была сзади. Как он умудрился надеть эти бриджи задом наперёд, для меня загадка. И как ему удалось при этом застегнуть штаны? Тайну он не раскрыл. Ему стало неудобно, он расстроился из-за наших вопросов. Но то, что он меня в свои четыре года переплюнул, могу сказать с отцовской гордостью.

13 мая

…У нас в семье не сохранилось ни одной фотографии деда в военной форме. Помню, была его фотография в госпитале, в госпитальной пижаме и на костылях, но куда-то запропастилась. Когда дед воевал, людям было не до фотографий. Ему достались 1941-й и 1942 годы. Зато есть довоенные и послевоенные фотографии, хотя и мало. Например, фотография 1935-го или 1936 года.

Это детско-юношеский духовой оркестр Рудничного района города Кемерова, который тогда называли просто Рудник. Здесь ребята в основном 1917–1922 годов рождения. Про эту фотографию я писал в книге «Реки». До сорок пятого из всех, кто на ней изображён, дожили трое, в том числе мой дед. Он во втором ряду, второй справа от руководителя оркестра, со значком «Ворошиловский стрелок». Руководитель до победы тоже не дожил, был репрессирован в 1937-м. Дед играл на трубе и говорил, что у него был хороший звук, но при этом он был ленив и не очень техничен, поэтому первой трубой в оркестре был Колька Богомолов, который сидит между дедом и руководителем. Богомолов тоже до Победы дожил. Все остальные, кроме крайнего справа внизу, погибли в самом начале войны, так как все они были в составе тех сибирских дивизий, что полегли под Москвой.

Я не много знаю про то, как воевал дед. Знаю только, что летом 1941-го, перед самой войной, он окончил третий курс Томского университета – он учился на биолого-почвенном факультете и специализировался по ихтиологии. Как только началась война, срок обучения в университетах был сокращён до трёх лет, и дед неожиданно оказался выпускником. И как выпускник должен был пройти офицерские курсы и отправиться в действующую армию. Но он рвался на фронт: скрыл, что у него диплом, и очень скоро ушёл добровольцем, так что уже в июле в звании рядового принял первый бой, и в первом же бою был тяжело ранен. Про это он мало рассказывал, говорил только, что была полная неразбериха и касок, к примеру, не было даже у офицеров.

После тяжёлого ранения, уже в госпитале, выяснилось, что у деда высшее образование, и, ещё не окончательно долеченного, его отправили на офицерские курсы в Казахстан. Через три месяца это был готовый лейтенант. Поскольку в университете он изучал биологию, его направили в войска командиром роты химической защиты. Он говорил, что в начале войны были большие опасения, что немцы будут применять отравляющий газ. Какое-то время дед пребывал в резерве, а потом уже было не до резервов. Достоверно знаю, что его рота, усиленная взводом пулемётчиков, была оставлена в качестве заслона для отступления остатков нескольких полков на Старорусском (город Старая Руса) направлении. Из трёхсот человек, которые находились в его подчинении, ему удалось вывести из окружения всего шестнадцать. Сам он был снова ранен и попал в госпиталь. Потом был Ржев – снова тяжёлое ранение и контузия, потом снова Ржев. Несколько месяцев боёв, тяжёлое ранение и вторая контузия, после чего инвалидность второй группы и демобилизация. Так что погоны мой дед поносить не успел, потому что погоны были введены только в сорок третьем. Из боевых наград у него два ордена Красной Звезды, за сорок первый и сорок второй годы, медаль «За отвагу» сорок первого года и медаль «За оборону Москвы». Последнюю он очень ценил и говорил, что мало у кого такая есть, так как мало кто дожил до Победы из тех, кто мог такую медаль носить. Юбилейные награды и то, что давали потом каждые пять лет всем участникам войны, он не любил и называл «ёлочными игрушками».

Дед очень мало говорил про войну, зато здорово рассказывал про довоенное время. Мне жаль, что я невнимательно слушал, не ценил и тяготился его рассказами. Про свой оркестр он очень любил рассказывать. Говорил, что на шахтах часто гибли горняки, духовому оркестру приходилось играть на похоронах, и несмотря на то, что музыкантам было по 12–15 лет, им щедро наливали. Так что водку он научился пить довольно рано. Дед вообще-то здорово зашибал. У меня остались об этом смутные воспоминания. Но в 1970 году он в один день бросил пить и до самой смерти в 1993-м ни разу даже не пригубил, хотя очень любил застолье, компании, любил петь под гитару. Играл и пел он громко и плохо, мне не нравилось. Правая рука у него была сильно исковеркана ранением, и пальцы на ней скрючены, поэтому он отчаянно цеплял ими струны своей семиструнки. Любимые его песни – «Снегопад», «Берёзовый сок» и «Ты ехала домой». Я очень страдал от его пения, всегда просил перестать, и сейчас мне за это стыдно.

Вернувшись в сорок третьем с фронта на костылях, дед не удовлетворился своим неполным дипломом и решил закончить университет по-настоящему. Там он встретил бабушку, на которой немедленно женился. Её он любил так, как я никогда не видел. В сорок шестом родился отец. Дед по разным причинам не сделал научной карьеры, бабушка тоже (она тоже была ихтиологом). Многие их сокурсники потом стали педагогами – профессорами университетов, с некоторыми я был знаком. Все они утверждали, что Боря Гришковец сильно талантлив во всём. Несмотря на инвалидность, он поддерживал хорошую спортивную форму. Даже я помню, что он мог спокойно держать «уголок» и подтягиваться с «уголком» на турнике, когда ему было за шестьдесят. Дед проработал много лет директором разных школ в нескольких городах. А бабушка при нём всегда работала учительницей биологии.

Борис Васильевич Гришковец отличался порывистым характером. Может быть, даже вспыльчивым. Он не любил глубоко разбираться в ситуации, принимал отчаянно скорые решения, для него практически не существовало авторитетов, и он всегда прямолинейно, а порой и нахраписто боролся за справедливость. Ему было неважно, где добиваться справедливости: в ЖЭКе, собесе или горкоме партии. Выслушать себя он заставлял любого. Чего это ему стоило? Серьёзных физических мук. Две контузии не прошли даром: он страдал головными болями и даже приступами судорог и обмороками. Он весь был страшно изранен. Когда я был совсем маленьким, я любил находить у него под кожей рук и плеча маленькие осколки, которые когда-то не удалили. Правая его нога была изувечена, короче левой сантиметров на пять (деду повезло: он случайно попал в кремлёвский госпиталь, ему сделали сложную операцию и ногу спасли). Она плохо гнулась, но дед постоянно её разрабатывал. С палочкой ходил редко, стеснялся. Любил соломенные шляпы, хорошую обувь, которая была ему неудобна, но ради красоты терпел. Обувь ему приходилось часто менять, она очень быстро снашивалась.

Насколько я помню, дед не очень понимал отца: ни в его профессии, ни в жизненных поисках. В своё время отец решил закончить аспирантуру в Ленинграде, из-за этого ему пришлось бросить работу и ехать в неизвестность. А отец-то был женат, и уже был я. Дед не понимал этого, не одобрял, но регулярно присылал деньги из своей пенсии, на которую ему пришлось довольно рано уйти по здоровью, из-за головных болей и судорог.

Дед страшно любил кофе – его запах. Хотя тогда и кофе-то хорошего было не найти, да к тому же он ему был категорически запрещён. И отец раздобывал для него растворимый кофейный напиток «Летний», в котором кофе не было, но был похожий запах. Дед насыпал в стакан три-четыре ложки порошка и с удовольствием пил. По поводу каждой сигареты у них с бабушкой шли долгие ритуальные обсуждения. А потом он сидел под форточкой и с наслаждением курил.

Дед был очень жизнелюбив. Сейчас-то я понимаю, что он так никогда и не попробовал хорошего кофе, не покурил хороших сигарет, ни разу не выпил по-настоящему хорошего вина. Он видел много сибирских городков, городишек, в которых работал. Сам вырос в крошечном городке Щегловске, который потом стал называться Кемеровом. Никогда не был за границей, и в Москве практически не был – он её только защищал. Свои поездки на курорты и в госпитали, к Чёрному морю, он вспоминал как чуть ли не путешествия в райские пущи.

Меня он любил до дрожи. Тем самым мне сильно досаждал, особенно когда я был маленький. Я старался не попадаться к нему в руки, иначе он меня затискивал. Ему явно было меня мало. Сейчас я жалею о безвозвратном.

Дед умер летом 1993 года, во сне. Мне не довелось его похоронить. Тогда я впервые выехал на большой театральный фестиваль в город Лазаревское (рядом с Сочи). Мы показывали спектакль «Титаник», и у меня тогда случился первый в моей жизни успех. Я был счастлив, звонил домой, сообщал о том, какой у меня праздник, а отцу хватило мужества не говорить мне о смерти деда, потому что он знал, что я всё брошу и помчусь на похороны.

Чем дальше живу, тем больше понимаю, насколько важным человеком был для меня мой дед. Может быть, потому, что я даже не знаю, какое отчество было у моего прадеда Василия Гришковца. У меня нет ни одной его фотографии, я не знаю, где он похоронен. Дед про него не рассказывал, а прадед умер в 1918 году, ещё до его рождения. Он оказался единственным мальчиком и носителем фамилии. Три его старшие сестры фамилии со временем сменили. Каким образом эта украинская фамилия добралась до сибирской глубинки, я не знаю и уже вряд ли узнаю, а дед этому никогда не придавал значения.

Дед совсем не понял того, что произошло в конце 80-х. Он не принял перестройки, не смог найти в себе сил понять происходящее… Да что там, я могу много говорить про деда, то находя его в себе, то не находя. Внешне я на него совершенно не похож. И отец, и я пошли в бабушку. Но его характер я в себе чувствую. И если так можно сказать, нежно с ним борюсь. И эту борьбу ощущаю как бесконечный диалог с моим любимым дедом. Он один остался в Сибири, все мы уехали. Его любимая женщина (моя бабушка) Соня похоронена здесь, уже в Прусской – Калининградской земле. Каждый год я стараюсь побывать на его могиле. Это я делаю для самого себя, чтобы самому себе сказать, что нашёл время приехать и постоять у его могилы…

Вспоминая деда, я понимаю, что он точно был хорошим солдатом. А когда мы с отцом принесли его фотографию, чтобы её отобразили на чёрном могильном камне, довольно безразличный мастер, который изготовлял надгробия, посмотрел на карточку и сказал: «Да-а-а, серьёзный был мужик!»

15 мая

Посмотрел сегодня в интернете раскрашенные «Семнадцать мгновений весны». Смотрел минуты три. Потом почитал материалы по поводу этого раскрашивания и объяснения тех, кто это сотворил… Ну, то есть их попытки прокомментировать своё деяние.

Я знаю, что раскрашивали и раскрашивают многое: и «Касабланку» раскрасили в своё время, и какую-то хронику… Но тут у нас в стране раскрасили столь важный именно для нас большой культовый фильм. Сразу скажу: долго я смотреть не смог.

Не все помнят, в силу возраста, но кто-то должен помнить… Когда-то во всех учреждениях, на фабриках, заводах висели Доски почёта. Там были вывешены фотографии передовиков производства и просто лучших людей. Цветной печати тогда у нас не было, их раскрашивали анилиновыми красителями вручную. Это были очень страшные фотографии. Мой отец оказался на такой доске как один из лучших преподавателей университета, и когда увидел эту фотографию, я на миг ужаснулся, потому что мне показалось, что папа умер: любимое лицо важнейшего в моей жизни человека было как у покойника… Те, кто раскрашивал «Семнадцать мгновений», сделали практически то же самое.

Я читал объяснения разных людей из тех, кто продюсировал это великое раскрашивание… Они говорили: мол, чёрно-белый старый фильм неинтересен, неприятен юным людям, и, раскрасив, мы тем самым придадим ему современное звучание и привлечём молодых, подарим наше любимое кино детям и внукам. Чушь собачья!

Так могут начать рассуждать и египтяне: «А не сделать ли нам евроремонт пирамид! Тогда они больше понравятся молодым!» или греки скажут: «А давайте Парфенон восстановим! Будет аккуратнее!» Или какая-нибудь дама подумает: «Как-то надо привлечь молодое поколение. Не сделать ли мне что-нибудь из силикона?»

В материалах об этом акте творчества написано, что над ним трудились много лет много людей. У меня в голове не укладывается! Это как надо любить деньги, чтобы много лет и сил потратить на такое бессмысленное и бездарное дело. Чего только не выдумают, чтобы освоить бюджет…

В этом раскрашивании любимого фильма и в производстве огромного числа многосерийных фильмов на тему Великой Отечественной войны, которые вышли за последнее время, – про юных диверсантов, про мифических снайперов, про создание немцами летающей тарелки, про суперразведчиков… Во всём этом мусоре главным образом видно одно – всеобъемлющее РАВНОДУШИЕ. Тем людям, которые это делают, безразлично, по какому поводу осваивать бюджеты. Им не важно, что делать: снимать ли фильмы про Смутное время, про Первую мировую войну или про подвиги защитников Сталинграда. Поступит заказ сделать прямо противоположное – сделают. Закажут «Семнадцать мгновений» в трёхмерном изображении – изобразят.

Абсолютное равнодушие. И из этого равнодушия ничего не может вырасти, выползают только вернувшиеся мушкетёры, реинкарнация «Иронии судьбы», бесконечные песни о чём угодно, только не о главном, и экранизации великой литературы в виде многосерийных пособий для тех, кто не любит читать…

Что я увидел в этом раскрашивании? Я увидел, что люди, которые это делали, не любят того, что есть. А есть прекрасный фильм, любимый многими поколениями, миллионами зрителей… Любить можно то, что есть и как оно есть. А если не любишь, можно пытаться менять, переделывать, перекрашивать. То есть те, кто покрасил Штирлица, Штирлица не любят и никогда не любили.

Трагедии большой не случилось. Кто-то денег дал, кто-то за эти деньги покрасил любимых героев. Благо у нас есть возможность смотреть и видеть этот фильм таким, каким мы его любим. Сам этот факт обнаруживает присутствие в нашем мире огромного, циничного, бессмысленного, лишённого всякого вкуса и чувства жизни РАВНОДУШИЯ.

Когда-то Майкл Джексон из цветного стал белым. Шаг сильный и странный. Цветным он мне нравился больше, чем мумифицированным. Но это его дело, он сам себя перекрашивал. Чувствуете разницу?

18 мая

Вчера ездил к родителям на дачу, чудесно и долго чаёвничали. Мама прочла то, что я написал про раскрашенные «Семнадцать мгновений весны». Меня заинтересовало, что она по этому поводу думает, и мама сказала так точно, верно и тонко, что я вижу необходимость её процитировать, потому что для меня мама своим высказыванием объяснила всё окончательно и практически закрыла тему. Для меня закрыла. Мама же моя.

Она сказала приблизительно следующее: «Я помню прекрасно, как смотрела этот фильм в первый раз, когда он только вышел, то есть когда фильм был свежий и ещё не был ни культовым, ни классическим, ни неприкосновенным. А просто вышел на экраны телевизоров многосерийный фильм. (Кстати, я тоже это хорошо помню. Мне было шесть лет. Мне не нравилось это кино, потому что на время его показа со мной никто не играл, мне не разрешали задавать вопросы и требовали от меня тишины.) Мы стали его смотреть и, конечно же, сразу полюбили. И я помню, какое от фильма исходило таинственное ощущение чего-то значительного, глубокого и умного. Такими мы никогда не видели немцев, никогда не видели любимых артистов в такой обстановке и такой одежде. Голос Капеляна звучал завораживающе… А сейчас, в майские праздники, делать было нечего, и я посмотрела весь фильм в цвете. Мне совершенно неважно, хорошо его раскрасили, плохо – просто я поняла, что впервые его смотрю как обычный телевизионный детективчик. Вся значительность и таинственность исчезли. Обычный сериал, ничего особенного. То-то, наверное, юные, кто смотрел в первый раз, удивлялись придыханию, с которым мы говорим об этом фильме. Хорошо сделанная работа. Научились у нас на телевидении из всего сделать обычный детективчик».

Приблизительно так мама сказала, очень спокойно, с улыбкой…

22 мая

Последние два дня живу с сильным ощущением большой утраты. Узнал позавчера о смерти Олега Ивановича Янковского. Не очень знал, с каким настроением и какой краской играть вечером спектакль. К тому же не так давно Олег Иванович был на той самой сцене Уфимского драматического театра… Не удержался, сказал перед спектаклем о беде, которая буквально накрыла русский театр и русский кинематограф. Зрители долго аплодировали. Как вы понимаете, не мне.

Мне посчастливилось быть знакомым с Олегом Ивановичем. Четыре года назад у меня было к нему предложение… В итоге ничего не вышло, но около трёх месяцев мы довольно много общались. Не буду говорить о нём как о человеке, потому что у меня нет никаких прав и оснований это делать. Мы не были ни приятелями, ни друзьями. У нас был только небольшой эпизод… и симпатия, надеюсь, взаимная. Могу сказать, что он не очень был похож на своих персонажей… но это всё неважно. Сильнейшее горе я испытываю из-за того, что не стало великого русского артиста.

Когда уходит из жизни пожилая, в прошлом великая балерина, или некогда великий оперный певец, или отошедший от дел писатель, или ушедший на покой и переехавший куда-нибудь далеко режиссёр… или тихо, скромно, умирает забытая публикой пожилая певица… Это всегда беда и горе, но это беда и горе скорее для тех, кто знал этих людей раньше, для близких, для друзей, детей. Семейная трагедия. Смерть Олега Ивановича Янковского совершенно другого уровня событие – это беда национальная.

Феномен Янковского в том, что он безупречно прожил в кино все свои возрасты. Он появился совсем юным и сразу не в эпизоде, а в большой роли. Мы знаем много примеров того, как, появившись юным на экране, актёр не переживал перехода в другой возраст, то есть публика полюбила его молодым и другим увидеть не захотела. Янковский блестяще справился с возрастом тридцатилетнего, потом сорокалетнего героя. Когда у него возникали паузы, мы с волнением ждали, каким он будет на новом этапе жизни. И он был всегда безупречен. Участие Янковского всегда вызывало как минимум доверие к фильму, потому что в плохом и бессмысленном он не участвовал. А туда, где смысла было не очень много, привносил дополнительные смыслы.

Я очень боялся того, как Янковский войдёт в зрелый возраст. Потому что в наш новый кинематограф мэтры вошли с трудом, а то и не смогли войти вовсе. И вот я вижу Янковского в фильме «Любовник» и с восторгом понимаю, что он опять на такой высоте и опять такой новый, каким прежде мы его не видели. Он вошёл в своё шестидесятилетие в прекрасной, кристальной форме… и вот его не стало. Я знал, что он давно болен, и болен даже не тяжело – безнадёжно. Но всё равно его не стало вдруг. И горе, которое я переживаю последние два дня, – исключительно зрительское: мы не увидим на экране и в театре Янковского семидесятилетним, семидесятипятилетним и далее. Мы не узнаем, как он мог сыграть героев в тех возрастах. Этих ролей не случится. А так, как он, этого не сделает никто – актёров с такой интонацией, таким звучанием нет и не будет…

28 мая

В Екатеринбурге спектакли прошли радостно, здесь я два раза сыграл премьеру «+1». Очень волновался, поскольку екатеринбургский театр – самая большая театральная площадка, на которой мне приходилось и приходится выступать. Волновался потому, что не знал, как смогу держать внимание в таком большом зале, волновался за техническую сторону… Но спектакли прошли так!

Вчерашний получился лучшим из премьерных, и могу с полной ответственностью сказать, что тот успех, который я ощутил, та овация, которая случилась в конце, и та атмосфера, которая накопилась к финалу… такого я не испытывал за все десять лет театральной работы. Вчера у меня было ощущение абсолютного счастья. Всё было каким-то особенным, таким, какого прежде не было. Сейчас ощущаю только усталость, опустошение и при этом полное удовлетворение. Как же здорово! Все билеты были раскуплены за две недели, причём без всякой рекламы. Люди ждали. После спектакля многие говорили, что тоже очень волновались, опасались разочароваться, опасались повторений ранее разработанных тем, боялись не увидеть и не услышать ничего нового. А я, в свою очередь, волновался, что то новое, что есть в спектакле, может быть не услышано или окажется ненужным.

Еду в Тюмень, улыбаюсь и понимаю, что начинается определённо новый этап, новый спектакль «+1» уже начал свою жизнь… погода прекрасная. И, в общем-то, в данный момент больше ничего не нужно.

1 июня

В начале гастролей прибыл в Уфу, отыграл спектакль, думал, отдохну, высплюсь и поеду в Магнитогорск. Выспался. Как бы не так! После спектакля подошли ко мне двое моего возраста: один моего роста, другой существенно выше. Стоят, улыбаются, смотрят пристально. Тот, который высокий, очень аккуратно одет, идеально наглажен, и весь какой-то… в общем идеальный. Совершенно седые волосы на голове идеально уложены, и причёска идеальная. Представьте себе, по этой причёске я его и узнал. Я не видел этого человека 21 год – ровно полжизни, а причёска у него не изменилась, только волосы стали седые. Это оказались два моих сослуживца: Артур и Фаниз.

Фаниз был идеальный матрос, а потом старшина. Он даже робу умудрялся наглаживать до такого состояния, что можно было порезаться о стрелку на брюках. Именно по причине своей аккуратности он стал корабельным почтальоном, то есть ежедневно отправлялся на почту в посёлок. А Артур… он сильнее изменился. Но по-прежнему остался весёлым татарином с огромными блестящими глазами. Фаниз приехал в Уфу из Набережных Челнов, только чтобы меня увидеть. А Артур в Уфе и живёт. Оба они страшно далеки от театра (улыбка), но им нужно было со мной повстречаться, нужно было всё вспомнить, а ещё им было важно, узнаю ли я их. Узнал! Разумеется, выспаться не удалось. Фаниз из Набережных Челнов привёз, как он сказал, особо хорошей татарской водки… Ночью мы звонили в Хабаровск Джамалу Беридзе, выдёргивали друг у друга телефон, смеялись и плакали. Как я доехал до Магнитогорска, не очень помню.

В Магнитогорске тоже очень хотелось после спектакля отдохнуть. Но 23 мая у нескольких магнитогорских друзей случился день рождения, который совпал ещё и с днём рождения моего сына Саши. К тому же спектакль именно в Магнитогорске прошёл так остро и здорово, что спал я уже по дороге из Магнитки в Челябинск и все красивые виды уральской природы пропустил.

В Челябинске у нас был первый с Игорем Золотовицким по-настоящему гастрольный спектакль «По По». Игорю так понравилось выступление в Челябинске, к тому же его самолёт был в шесть утра, что он категорически не захотел ложиться спать и решил дождаться самолёта. Всё это, разумеется, переросло в стихийный праздник, на котором Игорь Яковлевич Золотовицкий был и именинником, и тамадой, и Дедом Морозом в одном лице. Он блистал, рассказывал анекдоты, говорил тосты – в общем, Игорь улетел, а я оказался в Екатеринбурге, опять же не заметив дороги.

В Екатеринбурге случился тот самый триумф, о котором я уже писал, к тому же на спектакль пришли дорогие моему сердцу «Чайфы»… Я очень рассчитывал на отдых в Тюмени. Добравшись до Тюмени к вечеру, думал: сейчас отосплюсь, а отоспаться было необходимо, потому что на следующий день должен был прилететь Игорь Яковлевич Золотовицкий… И вот вечером захожу в гостиницу, а в фойе ко мне подходят, как оказалось, врачи-онкологи, которые собрались на какой-то симпозиум или семинар со всей страны. А врачи для меня – это люди, перед которыми я испытываю благоговение, трепет и бесконечное уважение. К тому же некогда мой любимый дядя Игорь Михайлович Окунев руководил кемеровской онкологией и был деканом лечфака нашего мединститута… Встретившие меня врачи оказались чудесными людьми, и выпивать врачи умеют как никто… А на следующий день, в два часа, ко мне в номер в гостиничном халате явился Игорь Золотовицкий и предложил отобедать…

В Тюмени выстроили новый театр – потрясающее сооружение. Других таких оснащённых театров, роскошных и удобных залов в стране я не знаю. Даже в Москве нет такой роскоши. Спектакль прошёл замечательно. По окончании на сцену, среди тех, кто вышел подарить цветы, выбежала девушка, которая спросила: «Можно я вас просто обниму?» – обняла нас с Игорем Яковлевичем и убежала. Игорь служит в театре уже больше двадцати пяти лет, и с ним такого не случалось. Он растрогался настолько сильно, что превзошёл самого себя. К тому же в гостинице нас ожидали онкологи.

Из Тюмени мы улетали в шесть тридцать утра, обогреваемые утренним солнышком, обдуваемые ветерком и окружённые тучей страшно кусучих мошек. Местные их называют мошкА. Она будет царствовать в городе всё лето. Как с ней жить, я не понимаю, это ужас! Чешусь до сих пор. Но я дома! У меня есть неделя отдыха. А потом ждёт Украина. Я не очень люблю летние гастроли, потому что случается слишком много радости. Я люблю радость, но надеюсь, что в предстоящих гастролях радость будет не такой концентрированной, как в предыдущих.

5 июня

Вчера с детьми были на мультфильме «Вверх». Прекрасное времяпрепровождение!

Какой хороший и в самом лучше смысле странный фильм! Как сильно в нём чувствуется почтенное влияние великого Хаяо Миядзаки!

Детей в зале было полно, причём маленьких. Как же они были растеряны и обескуражены, когда в самом начале фильма герой становится стариком, то есть практически перестаёт быть героем, а героиня исчезает (то, что она умирает, детям непонятно). Как же это тонко сделано! Как нежно, печально и осторожно подано! Аналогию могу припомнить только в фильме «Айболит-66», когда почти в самом начале Айболит и другие герои тонут и звучит трагическая песня. Мне так нравится в этот момент наблюдать реакцию детей! Они начинают обескураженно глядеть по сторонам. Им в этот момент не так жалко героев, они просто удивляются: мол, как же так, только начали смотреть, и всё закончилось… Короче, тем, кто ещё этого не сделал, со всей ответственностью и смелостью рекомендую посмотреть мультфильм. Не пожалеете ни времени, ни денег. А голос Джигарханяна придаёт фильму шарм и делает эту картину почти нашей, родной.

11 июня

Вчера по очень хорошей дороге и очень красивой местности доехал в Днепропетровск из Харькова. А в Харькове произошло два важных события. Первое: после тщательной подготовки и сильнейшего волнения потрясающе здорово прошёл премьерный для Украины спектакль «+1» – повторилось то чудо, которое случилось в Екатеринбурге. А второе… я был в Харькове в шестой раз и наконец-то разглядел, почувствовал и полюбил этот город. До того Харьков казался мне холодноватым и при этом неухоженным, большим и при этом очень провинциальным. И вдруг он для меня открылся… Как это случилось? Как всегда такое случается – совершенно неожиданно и, казалось бы, из-за чепухи.

Прилетели мы в Харьков очень поздно на небольшом самолёте с пропеллерами, и поэтому заходили на посадку не как на реактивном, то есть быстро и прямолинейно, а долго кружили возле города, зацепляя крылом его предместья. Я в первый раз увидел Харьков с самолёта, весь в огнях.

На следующий день, перед премьерой, я прогулялся по улице, увидел невероятное количество красивых женщин, одетых в основном в большие солнцезащитные очки и маленькие цветные лоскутки. Потом было очень сильное волнение перед спектаклем, потом сам спектакль, а потом я чувствовал, что никаких сил у меня не осталось, потому что спектакль «+1» действительно труден для исполнения… Так вот, я чувствовал, что сил никаких нет, но я при этом счастлив… Сложилась маленькая компания приятных людей: не было никаких особенных разговоров, было немного вина, первая моя в этом году вкуснейшая окрошка на открытом воздухе, а над головой полная луна и подвижное ночное харьковское небо. Мы сидели долго, в основном помалкивали, а я смотрел-смотрел в это небо и в три часа ночи увидел, как в него пришёл рассвет. В городе было ещё темно, а небо светлело прямо на глазах и шевелилось разными цветами. Было тепло… Потом я пешочком дошёл до гостиницы, упал в постель и моментально уснул.

Проснулся я от очень громкого колокольного звона. Я вспомнил, что рядом с гостиницей католический собор. Молотили они в колокол отчаянно и однообразно. Посмотрел на часы – полдень, а они молотят и молотят. Мне хотелось ещё поспать часика два, была такая возможность. К тому же я всегда тревожусь, если слышу близко церковный колокольный звон: как слышу, что в церкви звонят колокола, всегда думаю, ой, опять какой-то важный праздник пропустил, или что надо бы хоть иногда ходить в церковь, или этот звон напоминает, что не так как-то живу. И вообще он напоминает о том, что надо бы всё делать по-другому, лучше, ответственнее… А тут звон был прямо за окном. И вот я тревожился, а он вдруг раз – и стих, и возникла удивительная тишина…

Если в маленький прудик или озерцо, которое всё подёрнулось ряской, ну представляете, которое всё покрыто свежей зеленью, – в такое озерцо бросить камушек, он плюхнется, и на поверхности появится маленький кругляшок чистой воды, в котором очень ярко отразится небо, но постепенно-постепенно ряска затянет кружок чистого неба, и снова поверхность озерца будет зелёной. Представляете? Так же случается после того, как замолкает колокольный звон. На некоторое время возникает над городом звенящая тишина, будто машины перестали ездить, птицы – кричать, а деревья – шелестеть листьями. Абсолютная, непроницаемая тишина. Конечно, и машины, и деревья, и птицы остались на своём месте, но какое-то время после громкого колокольного звона ничего не слышно, будто среди шума возник чистый кружок тишины. А потом, точнее довольно скоро, тишина начинает заполняться городским шумом, голосами птиц и шелестом деревьев: ряска городской жизни затягивает пятнышко тишины. Вот так и случилось со мной при пробуждении в Харькове. Немного тишины за окном – а потом опять городская возня.

Я лежал в гостиничном номере, разбуженный колоколами, слушал шум за окном, глухие шторы были плотно задёрнуты, в углу свистел кондиционер, в номере было довольно прохладно, и мне показалось, что на улице пасмурно, погода испортилась. Ну потому что у меня-то в комнате было темно и прохладно. Я подошёл, раздёрнул шторы и почти сразу распахнул окно. На меня обрушился полуденный зной. Окно моё находилось на самом верхнем этаже, передо мной открылись крыши Харькова, какие-то дальние холмы, кроны уже немного запылённых деревьев, узенькие улицы… Я был самую малость выше всех остальных крыш, то есть строго на той линии, где город заканчивается и начинается его небо. И всё это небо было исчерчено стремительными ласточками. Ласточки чертили небо, будто много-много людей одновременно пытаются заштриховать карандашом один листок бумаги, но только след от карандаша моментально исчезает. Я обрадовался, увидев ласточек, – в этом году я их ещё не видел. И так я стоял у окна, и мне открылся Харьков.

Не знаю, что произошло. Я описал цепочку непримечательных обстоятельств, при которых он для меня открылся, но теперь точно знаю, что город стал мне ближе, знаю, что мне в нём будет не так, как раньше, а намного лучше, и с этих пор ощущаю его своим, потому что в нём случилось то, о чём я рассказал.

29 июня

Отыграв последние в этом сезоне спектакли в Москве, прилетел на день в Пермь. Я был в пиджаке цвета хаки, и приятель, который встречал в аэропорту, сказал, что у меня лицо такого же цвета, как пиджак. Он тут же схватил меня и увёз на берег Камы, в Закамск. Там, прямо на набережной, по сути дела, среди жилых домов, стоит крошечная деревянная банька. Как она сохранилась, непонятно. В этой бане нет санузла, нет душа, только парная и маленькая комнатка отдыха – очевидно, что здесь никто не пьёт и других утех не устраивает.

Я не любитель бани. Отец – большой любитель, а я – нет. У нас в деревне была настоящая сибирская баня, похожая на эту. Отец её содержал в изумительном порядке, она была предметом его гордости. На эту баньку я посмотрел и подумал: «Где же потом умыться, после бани?» – и задал вопрос вслух, а мне ответили, что умыться можно совсем рядом, в роднике. Я категорически отказался от таких экспериментов, тем более что на следующий день мне нужно было играть спектакль. Никто меня особенно не уговаривал. Тем временем собирались мужики – в радостном предвкушении. Видно было, что мужики очень разные, разного статуса, разных занятий, и, видимо, в жизни они даже не особенно дружат.

Опускался светлый, тёплый июньский вечер, только по длине теней можно было понять, что вечереет. Я смотрел на Каму, на Пермь, белевшую за рекой… А над головой было с детства знакомое и родное мне небо. После густого, знойного синего украинского неба наше уральско-сибирское было совсем другим. В него как будто добавили молока и подняли чуть выше, чем над южными просторами. А я за время путешествия по Украине так привык к южному небу… Кама, знакомые с детства запахи томящейся бани, мужицкие разговоры… Я попарился, с удовольствием поболтал с незнакомыми мужиками, а потом плюнул и ополоснулся родниковой водой, холодной до спазмов в лёгких.

После этого я совершенно ожил, почувствовал на щеках румянец, обнаружил в себе зверский аппетит… Короче, я был спасён. Как там говорил Карлсон? Друг спас друга.

А на следующий день, отыграв спектакль и уйдя со сцены, я услышал, как организм сказал мне: «Я этот сезон отработал. Всё, что нужно, сделал. Я отключаюсь» – и силы меня покинули.

Когда улетал в Москву, из всех движений нормально мог только моргать. В самолёте уснул, едва сел в кресло. В Москве нужно было провести между самолётами пять часов в аэропорту. После прохладного, но солнечного утра в Перми Москва встретила совершенно октябрьской погодой. Сидел без движения, как сфинкс. И наверное, с таким же выражением лица. Потом мне прямо в аэропорт привезли на примерку костюм для будущего фильма, мы выпросили помещение, чтобы сделать примерку. Костюм увезли, а я уснул, и меня объявляли по громкой связи, искали и кое-как нашли. Затолкали в самолёт, и я не помню, как добрался до дома. Более или менее пришёл в себя только к вечеру 27-го. Съездил в клуб «Вагонка» и выступил с группой «Брейнсторм».

Я приехал к своему выступлению, минут за десять до выхода на сцену. Повстречались, поздоровались и обнялись с Ренарсом прямо на сцене. Мы исполнили две наши песни, на сцене же попрощались, я ушёл, а ребята остались доигрывать концерт.

Только сегодня почувствовал, что лето для меня началось. Пошли с дочерью на вторые «Трансформеры». Тем, кому понравились первые «Трансформеры», этот фильм смотреть не рекомендую, особенно не рекомендую ходить на этот фильм с детьми нежного возраста. От первого фильма в этом не осталось ни героики, ни романтики, ни таинственности. Полно бессмысленного мельтешения и много скабрезных намёков, которыми обычно наполнены пошлые американские молодёжные комедии. Очень жалко роботов. Актёры-то хоть могли не согласиться участвовать в таком кино, а роботов нарисовали. Они безвольные, сделали, что приказано. Не рекомендую смотреть эту чушь. Лучше пересмотреть первых.

Кино не понравилось, но просто с дочерью были в кино. Это – радость, и это – каникулы.

2 июля

Вчера полдня, с самого рассвета, ехали по Польше в варшавский аэропорт. Калининградцы часто пользуются аэропортами Гданьска или Варшавы – так проще, чем через Москву. Ехали по красивым землям Северного воеводства (так у поляков называются области или округа), и я чувствовал, что вот-вот начнётся долгожданный отдых.

Северные воеводства в Польше довольно бедные, от этого в них есть особая прелесть. Старые строения XVIII–XIX веков, отстроенные ещё прусскими мастерами, стоят обветшалые, нереставрированные, но чистенькие. Тёмно-красный кирпич церквей и старых ферм очень украшает сельский пейзаж. В этой части Польши гораздо больше старых автомобилей, чем у нас. До сих пор ездят «Жигули» и даже «Москвичи», до сих пор ползают старые польские «Фиаты» времён Варшавского договора и «Полонезы» которые двадцать пять лет назад казались чудом техники и дизайна. Причудливы и забавны для нашего глаза и сознания польские вывески…

Как это ни странно, перелёт во Францию и чудо Лазурного берега контрастируют с польским сельским пейзажем гораздо сильнее, чем с нашим родным.

Первый раз в этом году удалось раздеться и подставить своё белое беззащитное туловище под солнечные лучи. Ощущаю себя абсолютно разрядившимся аппаратом, который наконец-то поставили на зарядку. Сейчас ненадолго зашли в тенёк, чтобы написать это сообщение, – и обратно на солнце. Трещат цикады. Сосны, туи и какие-то другие деревья неподвижны. Зной наполнен смолистыми и морскими запахами.

Вечером, усталые и разбитые после дороги и перелёта, бродили по Сан-Тропе. Каждый раз, когда приезжаю на Лазурный берег, первый вечер мне представляется проникновением в кино. Приятно быть персонажем такого фильма! Приятно быть крошечным эпизодом такой картины.

3 июля

Как же прекрасно море, воздух и ещё не тяжёлое июльское солнце! Сейчас у солнца нет бьющей по голове тяжести, можно наслаждаться им даже в полдень. В морской воде ещё остаётся прохлада, которая к середине июля не пропадёт, и вечером вода будет теплее воздуха, а пока… И вот в связи с этим я сегодня взял и в первый раз за десять лет побрился.

Я не бреюсь уже давно, с тех пор как стал много ездить на гастроли. В разных городах разная вода, разные климатические зоны, лицо не выдерживало. Стал стричь бороду машинкой. Понравилось, привык, и все к этому привыкли. И вот, в первый раз за десять лет, взял свежую бритву и побрился. Удивительное ощущение. Как же это приятно! Прикасаюсь к лицу и думаю: боже мой, кто это?

Однажды со мной случился ужасный курьёз. Было это в Самаре. Из-за того, что в гостинице, в которой пришлось остановиться, проходила то ли свадьба, то ли чей-то юбилей, то ли какое-то другое буйство… Короче, гостиница ходила ходуном, и я не выспался. Утром встал, умылся и решил подстричь брови. Стригу я их той же машинкой, что и бороду, выставляя определённое количество миллиметров на специальной насадке. Я выставил миллиметры, но после бессонной ночи забыл надеть насадку. А потом – вжжжик! – и я вижу в зеркале, что у меня практически под ноль сбрита бровь. Это выглядело настолько дико! Отсутствие брови на лице гораздо заметнее, чем самый жуткий шрам. Причём было понятно: то, что я сделал, непоправимо. Я долго стоял в изумлении, потом выматерился и аккуратно сбрил вторую бровь, вспоминая Боба Гелдофа в фильме «Стена». Правда, у него брови не такие густые и не такие тёмные, так что я выглядел гораздо более дико. А вечером должен был быть спектакль.

Те, кто увидел меня днём, подумали, видимо, что я сошёл с ума или решил совершить какую-то очень странную акцию. Перед спектаклем я попробовал нарисовать брови косметическим карандашом, но получилось ещё страшнее, и я отказался от этой идеи… В общем, как минимум две недели знакомые смотрели на меня при встрече не без удивления и даже поначалу не знали, как со мной общаться.

А вот сегодня я побрился и подставил гладкое лицо под уже июльское, но ещё не лютое солнце. Как хорошо отдыхать!.. Опустился вечер, всё затихло, даже цикады замолчали. Скоро изменится ветер, принесёт с гор вечернюю прохладу. Хорошо! Просто хорошо!

6 июля

Июльский зной наступил вчера неожиданно и всецело. Буквально в ближайшие дни число отдыхающих должно удвоиться. Тогда в море будет ещё больше яхт, а в небе – ещё больше вертолётов. Какое же здесь празднество жизни! Всё шевелится, люди беспрерывно куда-то едут, плывут, летят, купаются, что-то едят, загорают, покупают, очень много разговаривают и смеются. Чем хорош Лазурный берег? Тем, что безудержная роскошь местных, давно привыкших к здешним условиям аристократов и иже с ними, а также наших недавно, но прочно освоившихся здесь очень богатых людей уравновешена огромным числом молодых и не очень людей, которые ездят на мотороллерах, снимают маленькую квартирку на большую компанию, совсем не близко от моря, едят хлеб и сыр из магазина, пьют самое дешёвое вино, с любопытством разглядывают яхты и роскошные кабриолеты, и при этом проводят время веселее, чем обладатели яхт и кабриолетов. Главное – здесь всё это перемешано и создаёт общий шум и радостную атмосферу.

А мы с моим другом снова поспорили. Может, помните, я рассказывал, как мы с ним поспорили, я проиграл и пошёл на улицу целовать первую попавшуюся женщину. А ещё этот мой друг удивительным образом разыграл меня на первое апреля. Об этом я тоже рассказывал. Мы очень любим с ним спорить, биться об заклад и заключать пари. Вот мы и поспорили.

Мы сидели на пляже, и вдруг появились две барышни. Одна из них сразу привлекла к себе всеобщее внимание тем, что… собственно, она хотела привлечь к себе внимание. Невысокая, азиатской внешности, скорее яркая, чем красивая. Она привлекала внимание своей походкой, поведением и… тем, что почти моментально осталась топлес. Несмотря на яркую восточную внешность, я сразу был уверен, что барышня наша, а мой товарищ был уверен в обратном. Мы поспорили, даже сделали предположение относительно имени. Друг назвал несколько иностранных имён, а я сказал: либо Ольга, либо Ирина, либо Жанна (вот такой неожиданный набор).

Выиграл я, она оказалась Ольгой из Казахстана, уже давно проживающей в Москве. По тому, как она спокойно отнеслась к нашему к ней подходу, и по тому, как тут же попросила купить ей шампанского, мы догадались, что она не только наша, но ещё и находится на пляже во Франции с профессиональной целью. Больше мы её не видели, но главное не это. Главное – я выиграл спор, а мне с моим другом это редко удаётся.

Проигравший сегодня вечером на набережной порта Сан-Тропе в нарядной одежде прыгнет в воду. Там везде пришвартованы яхты, прыгать придётся между яхт. Единственная уступка – это будет ныряние без обуви, потому что обувь можно потерять, да она в любом случае будет испорчена. Вот. Жду вечера.

9 июля

Как удивительно: Сан-Тропе, некогда совсем деревня, превратился для многих в вожделенное место, наполненное магазинами, галереями, разного качества, но в основном хорошими ресторанами… Сюда стекаются и здесь тратятся такие деньги! Забавно смотреть, как с вечерними сумерками набережная и порт Сан-Тропе превращаются в ярмарку тщеславия. Плотно, борт к борту, стоят большие и не очень яхты, на них ужинают и делают вид, что ни на что не обращают внимание в основном одетые в белое люди. Вдоль яхт прогуливаются те, кого можно назвать зеваками, рассматривают скучающих людей в белом, пытаются заглянуть в доступные глазу внутренние помещения яхт и усиленно фантазируют на тему: каково это, отдыхать на яхте. Вдоль порта медленно ползут роскошные автомобили или громко, почти истерично взрёвывают моторами «Феррари» и прочая мощная техника. Этим машинам не нравится ехать медленно, и их зверские двигатели ревут, заставляя окружающих оглянуться или вздрогнуть, к ленивой радости владельцев. Вот так вечером, на небольшом кусочке французского берега длиной метров четыреста, проходит карикатурная ярмарка тщеславия, где всё кажется неторопливым, вальяжным и равнодушным, а на самом деле исключительно для этих четырёхсот метров люди покупают дорогие машины, драгоценности, строят яхты и выделяют огромные суммы из семейных бюджетов на салоны красоты и пластические операции.

Наших на этой ярмарке много. И яхты у наших побольше, и бриллианты крупнее, и машины мощнее, и ноги длиннее у наших барышень… Но французы и прочие европейцы, привыкшие, видимо, ещё с детства, с родителями, отдыхать в этих местах в те времена, когда Лазурный берег ещё не был таким вожделенным и раскрученным местом… Так вот, эти французы умеют свои не такие крупные бриллианты носить так, как наши не умеют. Они носят шляпы и южную одежду как надо, и это им чертовски к лицу, даже если лицо немолодое и к нему не прикасалась рука косметолога. А ещё здесь много сильно загорелых людей. Таких загорелых, что, кажется, загар у них уходит на сантиметр вглубь. Как бы я хотел хоть раз в жизни так загореть! Но для этого нужно просто жить у моря.

Здесь легко встретить на пляже или набережной знаменитых людей. Я имею в виду настоящих звёзд. Не наших, а французских или голливудских. Люди реагируют на них спокойно, улыбаются, может быть, оглядываются, но не дёргают, не кричат, не тычут пальцами. Вчера плыл в море и нос к носу столкнулся с Ральфом Файнсом. А потом, в маленьком кафе на пляже, встретил Лиама Нисона. Мы оказались совсем рядом, и я сказал ему, что он здорово сыграл русского морского офицера (в фильме «К-19») и форму носил правильно, в отличие от Харрисона Форда. Он сказал, что у них были очень хорошие консультанты. Расспросил меня о деталях, которые были ему любопытны и непонятны во время съёмок. В общем, мы немного побеседовали и немного выпили, я – вина, а он – чего-то со льдом. Единственное, сказал я ему, что было неправдоподобным в созданном им образе подводника, – это то, что наши подводники практически не бывают такого большого роста. А потом мы сфотографировались, по моей просьбе. Было приятно кого-то попросить сфотографироваться, обычно бывает как раз наоборот.

До воскресенья, а стало быть, до конца отдыха осталось совсем чуть-чуть. Хотя домой уже хочется. Значит, отдых удался. Главная цель любого отдыха – это возможность соскучиться по дому. Цель достигнута.

11 июля

Наступил последний вечер каникул. Сегодня решил на пляж не ехать, а дойти, захотелось детских ощущений. Тех самых, когда от бабушкиного дома в Жданове (Мариуполе) долго шагал по звенящему солнцепёку, по пыли и идущему от асфальта жару, к морю. Придумывал себе какие-нибудь занятия типа не наступать на трещинки, ловил бабочек… Вот сегодня решил дойти до моря, чтобы всё это вспомнить. Прошёл и вспомнил.

Когда вот так идёшь, загар прилипает сильнее, чем на пляже. Шагал, сняв майку и повязав её на голову. Я был чуть ли не единственным пешеходом на этой дороге. Мимо ехали машины, трещали мотороллеры. Несколько раз меня спросили, причём на разных языках, как проехать на пляж. Приняли за местного. А кто ещё может разгуливать по жаре без майки и уже весьма загорелый, но главное – никуда не спеша!

Приятно видеть на пляже свежеприбывших. Они белые, всё рассматривают, выливают на себя литры всяких кремов для или от загара (я не разбираюсь). С жадностью заказывают напитки, с жадностью купаются, и всё их радует. Через пару дней они будут лежать, читать скучные книги и лениво что-нибудь попивать, с неохотой тащиться за детьми к прибою, чтобы присмотреть за их купанием. Я всё это пережил за прошедшие десять дней. А сегодня чувствовал, что это последний день каникул, и хотелось всем напитаться, насладиться и по возможности насытиться.

Сегодня было много медуз, и пацаны с сачками их вылавливали. Они это делали не без опаски, потому что родители, поднимая строго палец вверх, каждый на своём языке, говорили, что медузы очень опасны. Выловленную медузу обступали разновозрастные мальчишки, что-то горласто обсуждали, а потом закапывали в песок. А моего друга медуза ужалила, или, если говорить по-детски, укусила. У кого-то из отдыхающих нашелся специальный крем, а слух об «укушенном» распространился среди детей моментально. Они подходили, с интересом рассматривали моего друга и его намазанное мазью плечо. Стояли, как сурки возле норки, и что-то тихонечко между собой обсуждали. А друг намеренно изображал сильные муки. Они с уважением на это посмотрели и стали к медузам относиться осторожнее.

Как дети из разных стран моментально находят общий язык и какое-то совместное дело! Каждый на своём языке что-то доказывают, кричат, периодически заходятся плачем и с рёвом бегут за защитой к родителям. А родители уже не очень могут найти общий язык: языковой барьер. Остаётся только вежливо улыбаться.

Как же неутомимо дети что-то делают на пляже: роют, ищут что-то в прибое и при этом непременно находят, носят ведёрками воду, с радостью разрушают из песка не ими построенное, а потом с не меньшей радостью строят что-то с теми, чьё строение только что разрушили… Жуют, пьют, куда-то всё время хотят. Даже на нытьё у них уходит очень много сил. Я смотрел на всё это и понимал, что уже могу им только завидовать – меня на жизнь в их режиме и на полчаса не хватит.

Вернулся с пляжа так же, пешком. Утомился, потому что надо было идти в гору. Запылился, вспотел, принял душ и вот сейчас диктую эти строчки. Скоро закат. Вот бы каждый день на отдыхе удавалось проживать, так цепко улавливая каждый час, так внимательно чувствуя каждый запах, ветерок и переход одного времени дня в другое. Не получается! Десять дней назад казалось, что каникулы будут очень долгими. И вот последний вечер. И вот она, острота восприятия.

17 июля

Позавчера прибыли утром в Иркутск – Денис Бургазлиев, его гитара и я. Гитара в фильме сниматься не будет, просто Денис без неё не ездит. Два дня ушли на акклиматизацию… Точнее, не на акклиматизацию, а на вхождение в иркутский часовой пояс. С акклиматизацией всё проще. Здесь стоит чудесная погода, то есть тепло, но не жарко, вечером прохладно, но не холодно, а ночью просто хорошо, правда, не без комаров. А что с ними поделаешь – Сибирь-матушка! Я с большим трудом переношу смену часовых поясов при движении на восток. Когда летишь на запад, всё очень просто: вылетел из сибирского города в Москву утром, например, в девять, прибыл в столицу в те же самые девять по московскому времени, прожил день, постарался перетерпеть сонливость, уснул вместе с москвичами и проснулся утром уже вошедшим в жизнь и в часовой пояс. А вот на восток иначе. Вылетел вечером, пролетел ночь насквозь, приземлился утром, и в то время, когда местные люди бодро идут на работу, ты ходишь варёный и ни черта не соображаешь. В общем, два дня ушли на то, чтобы войти и слиться с местной жизнью. Денису помогала гитара – он на ней играл и быстрее меня адаптировался. А я то засыпал раньше времени, то просыпался в пять утра, понимая, что больше спать не могу… Вставал и шёл смотреть, как рыбаки на Ангаре возле гостиницы ловят хариуса, а днём засыпал… В общем, маялся, а сегодня уже началась работа.

Сегодня ездил на полигон с инструктором по огнестрельному оружию, учился правильно обращаться с пистолетами. Вы не подумайте, в фильме «Сатисфакция» мой герой не стрелок, не боец и не профессионал в смысле обращения с оружием, но в одном эпизоде должно быть видно, что он знает, как правильно обращаться с пистолетом, и здесь нужно заучить движения, чтобы это выглядело убедительно. Мне было интересно. Правда, оружия я опасаюсь: есть в огнестрельном оружии какая-то притягательная жуть. Именно жуть. Со стрелковым оружием мне на службе дело иметь практически не приходилось. За всю жизнь я несколько раз стрелял в тире, из пистолета в том числе, но правильно обращаться с ним не умею, точнее, не умел до сегодняшнего дня. Инструктор и режиссёр в итоге остались моими действиями довольны.

Завтра первый съёмочный день, будет разбита традиционная тарелка… Эта киношная традиция сродни разбиванию бутылки шампанского о борт спускаемого на воду корабля. Завтра же познакомлюсь со съёмочным коллективом и непременно об этом расскажу. Завтра вообще для всех тех, кто долго готовился к съёмкам фильма «Сатисфакция», ответственный и незабываемый день.

18 июля

Ну… съёмки начались!

Сегодня я проспал. Мало того, что проспал, – опоздал на съёмочную площадку. Со мной такого не бывает: я всегда просыпаюсь вовремя, а если очень устаю, ставлю будильник. А сегодня не услышал будильника, потому что забыл телефон в ванной комнате, по этой же причине не услышал, как мне звонили и беспокоились… А беспокоились сильно, потому что знают, что я не опаздываю, – в общем, кошмар. Когда меня наконец разбудили стуком в дверь, я подскочил и оделся, превзойдя свои прежние скоростные нормативы времён службы на флоте.

Все предыдущие дни стояла хорошая погода, а сегодня, понятное дело, пошёл дождь… Но съёмки начались, хлопушка хлопнула, прозвучало: «Сцена номер один, кадр первый, дубль первый». Режиссёр Юра Дорохин выкрикнул последовательно: «Мотор, камера, начали!» – и фильм «Сатисфакция» начал своё движение от начала к финалу. Удивительное ощущение! Такая долгая подготовка, так много было сомнений и даже неверия в то, что приступим к съёмкам, столько сложностей, нервов, такой был длительный путь проделан многими людьми для того, чтобы то, что сегодня началось… началось.

А потом была разбита тарелка! Тарелка разбивается после первого удачного дубля. Таким оказался четвёртый. Вся съёмочная группа собралась, сфотографировалась, и тарелка была разбита. Но тарелка – это же не просто тарелка, и разбивается она не об асфальт или камень. На тарелке должны быть и были написаны имена всех задействованных в фильме людей, ну и, собственно, название фильма. На нашей тарелке имена были написаны белым по белому. Кто-то проделал изрядную работу. Жалко было! Но надо. Кинематографическая тарелка разбивается о штатив камеры, и разбить её надо качественно. А то помните примету – если бутылка шампанского с первого раза не разбивается, не видать удачи кораблю. Но наши режиссёры разбили тарелку, как надо.

Как же мне понравилось ощущение начала! Удивительно видеть момент превращения просто ребят, которые собрались в одном месте для какого-то дела, в профессионалов, когда каждый знает свою задачу, свою технику и своё место. Чудесный момент! Если бы вы видели, как преобразился наш главный оператор Андрей с замечательной фамилией Закаблуковский! Из довольно тихого и чего-то бормочущего себе под нос человека он вдруг превратился в счастливого и очень красивого профессионала. Глаза у него заблестели даже ярче, чем объектив его камеры.

И пусть сегодня были сняты, казалось бы, малозначимые моменты, те, которые в фильме займут секунды и вряд ли запомнятся зрителю, – уже есть первые кадры. И это, конечно, всех воодушевляет.

19 июля

Никогда в жизни не носил костюмы. Наверное, в последний раз у меня было то, что можно назвать костюмом, чехословацкого производства, ещё в университете. Он на мне плохо сидел, и я не любил его надевать. А другой купить было невозможно, да я и не видел смысла. С тех пор мне не было надобности и повода носить костюм. Но вот сегодня я облачился в тёмно-синий, специально для меня подобранный итальянский тонкий костюм и сразу почувствовал, что зря прожил столько лет. Денис же чувствует себя в костюме как рыба в воде.

Сегодня мы снимали несколько офисных сцен. Все происходило в моём кабинете, который уступил нам на воскресенье его владелец. Не волнуйтесь, фильм не производственный: в офисе наши герои проведут немного времени. Забавно было посидеть в рабочем кресле крупного руководителя, за рабочим столом, пошелестеть бумагами, поподписывать что-то дорогой ручкой.

У моего героя есть секретарша Лена, актриса Татьяна Скороходова. Если помните наш ролик «Настроение улучшилось-2», она там присутствует в виде эффектного и очаровательного майора ГИБДД.

На рабочем столе среди других обязательных атрибутов стоял портрет В. В. Путина. Подчёркиваю, не президента, а премьер-министра. Видимо, у хозяина такие предпочтения. Так вот, Владимир Владимирович на этом портрете хоть и улыбался, но смотрел весьма строго и проницательно. Своим присутствием и взглядом он испортил мне пару дублей. Я из-за усилившегося чувства ответственности спутал слова, а один раз, бросив на портрет беглый взгляд, не удержался и рассмеялся.

Съёмки сегодня ещё не закончились, в данный момент снимают сцену, в которой я не участвую. Но скоро позовут на площадку. Дальше я расскажу про технические стороны кинопроцесса и про то, что делают люди, которые всегда остаются за кадром. У нас отличная команда, мне будет приятно о них рассказать.

21 июля

Вчерашний съёмочный день был для нас, артистов, очень длинным и весьма скучным. Особенно для Дениса Бургазлиева, которому не довелось сказать ни единого слова в кадре. Говорил только мой персонаж, да и то немного. Снимали маленькую сцену производственного совещания. Точнее, завершение совещания. Самого совещания в фильме, к счастью, не будет.

В массовке в нашем кино снимаются в основном друзья, знакомые, приятели Юры Дорохина. Все с удовольствием соглашаются поучаствовать. Конечно! Это же интересно – посмотреть, как делается кино. Люди разные, но, как правило, занятые, со своими делами, малым и средним бизнесом. Перед началом съёмок все радуются, предвкушают увлекательное приключение.

На съёмках артисты в основном ожидают. Сняли дубль – артистам приходится сидеть и ждать, потому что будут переставляться свет, передвигаться оборудование, перекладываться рельсы, по которым ездит камера, перевешиваться микрофоны и прочее-прочее. Такая перестановка длится неопределённое время. И блеск в глазах у людей, которые с интересом шли посниматься в массовке, быстро исчезает. Они увидели скучный, длительный, занудный и, можно даже сказать, тягомотный процесс постоянной технической возни людей, которые всегда остаются за кадром. Массовка хоть на секунду в кадр попадает, а многочисленные техники – никогда. Вот кто подлинные рыцари, преданные кинематографу.

Мы с Денисом, да и Юра (наш режиссёр), пытались шалить, шутить, поддерживать на площадке живую атмосферу. Но в какие-то моменты наваливались сонливость, усталость. Вчера в Иркутске было жарко и душно, а в помещениях кондиционеры выключали, чтобы шум не мешал записывать звук. Поэтому все ходили варёные и разбредались по углам подремать. Никакого ощущения радости, наоборот – ощущение трудного, нудного производства. Такое часто бывает. И те, кто из любопытства шел посниматься в массовке, больше на такую авантюру не соглашаются.

А в итоге девятичасового труда довольно большого числа людей получится две с половиной минуты, которые попадут в фильм.

Сегодня на Иркутск обрушилась, или, я бы даже сказал, навалилась сильнейшая гроза и рухнул ливень. Улицы превратились в реки. Потом гроза затихла, и на западе даже проскользнуло закатное солнце. Назавтра обещают с утра – дождь, днём – грозу. Если так случится, у нас будет вынужденный выходной: сцену на стройке снимать под дождём невозможно. А так запланированы грузовики, другая строительная техника. И в данный момент мы смотрим на заходящее солнце. И сильно надеемся на ошибку синоптиков…

23 июля

Пишу прямо со съёмочной площадки, сижу и диктую. Сидим на верхнем этаже строящегося огромного комплекса: сильный ветер, жарко, экрана из-за солнца почти не видно, а вокруг панорама Иркутска, Ангара, и хорошо видно плотину Иркутской ГЭС.

Позавчерашний день был для меня самым муторным: снимались кадры для титров. Оператор и техники полдня выдумывали и конструировали очень сложную штуку: подвешивали камеру так, чтобы она сама могла вращаться на расстоянии и можно было снять листок бумаги и кончик ручки, которой выводятся на бумаге слова. То есть представьте себе, что ручка, точнее, самый её кончик, будет на весь экран. Они смастерили эту конструкцию и очень ею гордились. Вторую половину дня я из самых неожиданных поз, иногда даже не видя, что пишу, выводил на бумаге довольно корявые буквы. Во-первых, у меня и без того почерк не очень, во-вторых, это было неудобно. Работали дотемна, получили секунд двадцать бесценного, по мнению режиссёров, изображения. И все технические люди тоже были довольны… Причём сложнейшее техническое сооружение было по окончании съёмок безжалостно разобрано раз и навсегда. Мне было бы жалко, но технические люди нашей съёмочный группы – настоящие рыцари, настоящие герои, и они очень щедро относятся к результатам своего труда.

Вчера мы долго ждали хорошей погоды, осваивались, месили грязь. За вчерашний день сняли много разных проходок, переходов, малопонятных для актёров планов. Играть ничего не пришлось – играем сегодня, и сегодня нам, актёрам, интересно, особенно мне. Через некоторое время мне предстоит ударить человека по лицу. Точнее, не мне, а моему персонажу, и не человека, а другого персонажа. Но от этого волнения ничуть не меньше. Мне этого никогда не приходилось делать… Драться приходилось, ударить я могу. Но на съёмочной площадке, не по-настоящему, и так, чтобы выглядело по-настоящему… Такого я не делал. Очень боюсь ударить по-настоящему. Завтра обязательно про это расскажу.

24 июля

Вчера был плодотворный день: все довольны работой и тем, что удалось сделать. Человека по лицу я ударил, при этом ни моя рука, ни лицо человека не пострадали, и все сказали, что ударил я очень убедительно. На съёмке присутствовал профессиональный в прошлом боксёр, и он сказал, что у него аж мурашки по спине побежали. Когда я посмотрел отснятый материал, у меня и у самого где-то что-то побежало, потому что таким и с таким лицом я себя никогда не видел.

Я совсем не люблю смотреть записи своих спектаклей, но вот в кино мне на себя смотреть интересно. В первый раз я это почувствовал, когда смотрел фильм «Прогулка», потому что увидел себя таким, каким никогда не ощущал. Всё-таки дистанция между мной и моим театральным персонажем небольшая, а кто-то её даже и не видит, зато в кино эта дистанция зависит не только и даже не столько от меня, сколько от режиссёра. И в кино я себя вижу не своими глазами, а глазами того, кто является автором фильма, то есть того, кто ставит мне актёрскую задачу и видит меня по-своему.

Вчера в Иркутске стояла страшная жара – 35 °C, и на открытой строительной площадке пекло. Все изнывали от жары, но мужественно работали. Практически у всех к вечеру появился этакий шофёрский загар, и после съёмок все побежали покупать кефир, смазать ожоги. Я был в белой рубашке, и мне нужно было постоянно промакивать себя под рубашкой салфетками, чтобы на белой ткани не были видны мокрые пятна.

А вот сегодня у нас выходной и, разумеется, дождь. На завтра и на воскресенье обещают понижение температуры до +8 °C и циклон, то есть, проще говоря, опять дождь. Не припомню, чтобы я когда-нибудь в жизни так интересовался погодой и так бы по этому поводу переживал.

С завтрашнего дня стану рассказывать про нашу команду и про разные киноспециальности. Во-первых, это должно быть кому-нибудь интересно, а во-вторых, те ребята, которые с нами работают, все без исключения заслуживают, чтобы про них рассказали. Все они молодые профессионалы с таким киноопытом, по сравнению с которым мой съёмочный опыт – просто кружок «Умелые руки». Да и люди отличные.

25 июля

Сегодня мне было очень страшно! Я боюсь автомобилей и всегда перехожу улицу на зелёный свет или по зебре, предпочитаю подземные переходы. А сегодня…

В Иркутске нами была перекрыта одна из главных артерий: улица Байкальская. И хоть объявления об этом звучали по местному телевидению последние несколько дней, всё равно никто ничего не услышал и не принял к сведению. Несмотря на субботу, благодаря нам были серьёзные заторы, и, конечно же, многие ругали некое начальство, из-за которого перекрыли город. В Иркутске редко перекрывают улицы из-за кино, так что проклятия неслись из стоящих автомобилей в адрес руководства. С другой стороны, сами виноваты. Я имею в виду руководителей.

Сегодня мне пришлось пересекать улицу в потоке быстро движущихся автомобилей. Три полосы! Это было очень страшно. Снимали с разных точек, то есть мне пришлось бегать среди автомобилей много раз. И то, что за рулём были подготовленные люди, меня не особо успокаивало.

Должен сказать, что улица Байкальская была перекрыта только в одну сторону, по другой машины ехали. Конечно же, съёмки вызвали у иркутян вполне справедливый интерес, и этот интерес остался не без последствий. Один водитель приостановился, чтобы повнимательнее рассмотреть съёмочный процесс, а другой настолько был увлечён наблюдением происходящего, что врезался… бедолага. А в него въехали ещё две девушки на одной машине. Потом были три эвакуатора, и у иркутян появился ещё один объект наблюдения, то есть было интересно. Ну и нам было на что посмотреть.

В съёмках принимали участие ребята из клуба любителей спортивных автомобилей «GT» города Иркутска – отличные ребята.

Правда, сегодня не все были на спортивных автомобилях, но медленно ездить они не любят, им обязательно нужно взреветь мотором и издать визг колёс. Как я сказал, мне очень было страшно. Представьте, вы стоите на средней полосе, а автомобили мчатся прямо на вас, и просвета в двух боковых рядах не видно. Но раз я это пишу, значит, они куда-то сворачивали. Прекрасные ребята. Они-то получили удовольствие, потому что для них перекрыли центральную улицу, но себя во всей красе им показать не удалось – мы не давали.

Завтра у нас всё продолжится, дорога снова будет перекрыта. Если у кого-то будут из-за этого неудобства, виноваты будем мы. Хоть бы погода была хорошая, а то мы уже устали бояться.

26 июля

Сегодня ехал на съёмочную площадку рано утром и думал, что мой любимый праздник, День Военно-Морского Флота, пройдёт в работе, и никто даже не вспомнит, не поздравит… Но когда подъехал к съёмочной площадке, увидел, что вся наша группа одета в тельняшки, какие-то забавные фуражки, все выстроились и ждут меня. Я был счастлив, растроган, растерян… почти до слёз.

А я, одеваясь утром, понял, что у меня нет с собой ничего морского, никакой морской одежды, даже стилизованной… А потом порылся в сумке и нашёл носки с якорем. Подумал: этого, конечно, никто не увидит, но надену хотя бы для себя – всё-таки праздник.

Поскольку съёмочная группа работала в тельняшках, это напоминало работу настоящего слаженного экипажа. Проезжающие на машинах бывшие моряки сигналили, махали нам военно-морским флагом. Кроме меня в нашем экипаже когда-то служил на флоте Валентин или, как мы все его зовём, Валя, бум-оператор, проще говоря, человек, который занимается микрофонами. Он служил на Балтийском флоте. Забавный, весёлый, покладистый и очень внимательный парень.

А бригадир наших осветителей, Саша, безусловно, самый видный, почти двухметровый красавец, сегодня выглядел просто как пират.

Было очень жарко, несмотря на плохой прогноз. Снова улица Байкальская, мне снова пришлось бегать между мчащимися автомобилями, на этот раз со мной бегал и наш оператор Андрей Закаблуковский, да ещё и с тяжёлой и очень дорогой камерой на плече. Было вдвойне страшно, но обошлось. Уличные съёмки закончены, и если улица Байкальская вновь будет перекрыта, виноваты уже не мы.

Вторую половину дня съёмки проходили в автомобиле – очень непростое дело. Во-первых, в машине нужно установить осветительное оборудование, микрофоны, но главное – прикрепить к ней камеру. Для этого существует автогрип. Это не от слова «грипп» и не от слова «гриб», а от английского слова «крепление», которое звучит как «грип», довольно сложная фиговина.

Хорошо, что хозяин автомобиля не видел, как это делалось. Мы крепили эту штуку около часа. А потом переставляли её на другую сторону машины, чтобы снять наш коротенький разговор в автомобиле с двух сторон. В итоге зритель увидит спокойный разговор двух людей в машине, даже не подозревая, какая штуковина приделана к дверце. Мы с Денисом Бургазлиевым долго ждали на солнцепёке, а снимались очень недолго, потому что за время ожидания отрепетировали свой текст досконально.

27 июля

Сегодня был очень длинный съёмочный день. Нам нужны были утренний свет и пустынный город. А ещё мы договорились, чтобы для нас раньше положенного времени включили фонтан на центральной площади.

Было очень холодно, и съёмочная группа вяло входила в рабочий процесс. Ещё бы – вчерашний день для многих закончился затемно. Когда спят наши режиссёры Аня и Юра, я не понимаю. По-моему, вообще не спят. Их жизнь сейчас похожа на бесконечный рекламный ролик энергетических напитков. Но они на удивление бодры, внимательны и не упускают малейших деталей. Актёрская работа в этом смысле похожа на отдых – все же остальные технические и административные работники вкалывают.

Какую сцену мы снимали, рассказывать не буду. Это даже не сцена… в фильме этого не будет, это просто наш забавный замысел, приятный сюрприз зрителям. На этих кадрах будут все те, кто примет участие в картине, пусть даже в ничтожных секундных эпизодах. Зато те жители Иркутска, которые проснулись рано и вышли прогуляться в сквер на центральной площади, могли увидеть неожиданное зрелище.

Было холодно, зато весело.

Позавчера прилетел из Тбилиси и присоединился к нам прекрасный актёр Георгий Накашидзе. Два дня он приходил в себя, а сегодня вышел на съёмочную площадку. Мы приложили большие усилия, чтобы он у нас снялся. Георгий активно снимается в Европе, а в Россию его было привезти сложнее, чем «Боржоми».

Вторая половина дня проходила возле той стройки, на которой мы «работали» несколько дней назад. Нужно было доснять небольшие сцены. Это затянулось надолго, потому что я никак не мог произнести одну совсем простую реплику. Бывает такое: знаешь, что нужно сказать, но после какой-то фразы возникает затык или говорится не то, что нужно. И так много раз. Мне было ужасно неудобно перед коллегами, я очень старался, но от этого получалось только хуже. А в половине седьмого вечера со стороны реки прилетели в огромном количестве мухи, похожие на крылатых муравьёв. Их было так много, что они мешали съёмке, а ещё их привлекали наши с Денисом светлые рубашки. И несколько прекрасно сыгранных дублей эти чёртовы мухи испортили, можно сказать, запороли. Вот такая штука кино – всё время нужно ждать подвоха, в данном случае в виде полчища мух. Но намеченное на сегодня сделано, и теперь нужно отдохнуть. После утренней прохлады в Иркутске стоял жаркий день: пока погода на нашей стороне. Завтра будем работать большую сцену с приехавшим из Грузии Георгием. Все наслаждаются его прекрасным голосом и невероятно обаятельным грузинским акцентом. Завтра должно быть интересно.

29 июля

Сегодня был длинный, скучный, ничем не примечательный рабочий день, то есть ничего весёлого, забавного, курьёзного не произошло. Снимали себе кино и снимали. Что получилось, знают только наши режиссёры Юра и Аня. Мы закончили работу, поужинали и будем спать, а они в данный момент сидят и тщательно планируют завтрашний день, рисуют раскадровку (потом расскажу, что это такое) и лягут спать… когда будут уверены, что к завтрашнему дню всё готово.

Расскажу вам про нашу «Хлопушку» Наташу. Что такое хлопушка? Я, как и многие, имею представление о хлопушке по великому мультфильму «Фильм, фильм, фильм». Помните этот шедевральный мультик? Там ещё песня была: «Профессий много, но / Прекрасней всех – кино. / Кто в этот мир попал – / Навеки счастлив стал». И все, кто видел этот мультфильм, помнят женщину с огромным бюстом, которая инфернальным голосом говорила что-то невнятное и хлопала «хлопушкой». Было смешно, а главное – совершенно непонятно, зачем нужна эта женщина и этот хлопок. Мне долгое время казалось, что это бессмысленная дань традиции, устаревший киноритуал, уходящий корнями в стародавние времена.

А на самом деле это очень важная и ответственная работа. Дело в том, что изображение и звук и сегодня пишутся отдельно. Даже в эпоху цифровых технологий эта самая «хлопушка» облегчает работу монтажёра. И сам хлопок нужен для того, чтобы синхронизировать изображение и звук. На «хлопушке» пишется название фильма, номер сцены, кадра и дубля. Ещё там указывается, какой используется фильтр на оптике камеры (я пытаюсь говорить самым простым языком, потому что, собственно, сам так и понимаю).

Дубли случаются один за одним, и наша Наташа должна очень быстро менять показания на «хлопушке».

Когда-то «хлопушки» были деревянными, и данные записывались на них мелом. Теперь «хлопушка» пластмассовая, и пишут на ней маркером. Есть специальный маркер и специальная стирательная губка. Иногда у Наташи всего несколько секунд на то, чтобы переписать номер дубля. И нет права на ошибку. На ней лежит большая ответственность, иначе может возникнуть путаница. Наташа не может отлучаться со съёмочной площадки и, конечно же, сильно устаёт.

Человека с улицы на такую работу взять нельзя. Наташа учится во ВГИКе, на продюсерском факультете, закончила четвёртый курс. Для неё это первая полнометражная картина. Попала к нам на работу потому, что она иркутянка и связана с кино, любит его и собирается посвятить ему свою жизнь. Для этой работы нужен киночеловек, который очень ответственно относится к кинопроцессу. Казалось бы, можно поставить на это место кого угодно. Но нет! Нам всем нужно знать, что она наш товарищ, не подведёт. А ещё отчасти и от неё зависит рабочая атмосфера. Наташа немногословна, старается всегда хорошо выглядеть, каждый день меняет наряды, улыбается… А это, согласитесь, немало.

Конечно, когда-нибудь наступят времена, когда «хлопушка» и «Хлопушка» будут не нужны, но как-то не хочется об этом думать.

Далее буду рассказывать о том, что происходит на съёмочной площадке, и о всей нашей команде. Начал с Наташи, потому что именно с «хлопушки» начинается съёмочный день.

29 июля

Второй день работаем на одной и той же площадке, снимаем довольно объёмную сцену, которая происходит в большом частном доме друга главного героя. Завтра работаем там же и после выходного – тоже.

Дом нам безвозмездно, на четыре дня, предоставили хозяева, хорошие приятели нашего режиссёра Юры. Им, видимо, тоже было интересно посмотреть, как снимается кино. Думаю, они и представить себе не могли, что обрушится на их дом в лице съёмочной группы. Опрометчивое было решение. К тому же дом совсем-совсем новый, всё в нём новенькое, чистенькое, необжитое. И тут высадился десант.

До нашего появления здесь было тихо, чисто и всё на своих местах, а главное – всё тщательно продумано хозяевами для себя. А потом в дом ввалились кинолюди, для которых любое пространство – съёмочная площадка.

Как я уже сказал, дом совсем новый, и на этом участке идут ремонтные работы, которые производят южные люди. И во всех соседних домах и на участках тоже идут громкие строительные процессы: грохочут отбойные молотки, звенят циркулярки, жужжат болгарки, ездит тяжёлая строительная техника, грузовики… А нам нужна тишина на площадке, и мы ловили эти моменты тишины с большим трудом. А ещё над этим домом часто летают самолёты, которые заходят на посадку или взлетают: в Иркутске аэропорт находится практически в центре города. Поскольку звук мы пишем реальный, нам важно, чтобы никакого звукового «мусора» не было. У нас за эти два дня развилась шумофобия. Если работающих таджиков ещё можно было остановить, то самолёт в небе – никак. Слух у всех обострился до невозможности, и к вечеру звук подлетающего к Иркутску самолёта во время длинного и удачного дубля вызывал уже несколько истеричный, но дружный смех.

Какое счастье, что с нами Георгий Накашидзе! Он беспрерывно что-то рассказывает, поёт, читает грузинские стихи, которые нам непонятны, но звучат очень красиво. В нём присутствует какое-то буйство жизни. Уже никто не может представить, как мы продолжим работу, когда он уедет, а ему осталось всего два съёмочных дня. Я даже не говорю о том, как он играет… а он прекрасный актёр. С ним одно удовольствие репетировать и сниматься, он очень смешной.

Режиссёр Дорохин похвалил всех за съёмочный день и отпустил.

Мы покинули разгромленный дом, заставленный световым оборудованием, рельсами, где всё перевёрнуто, переставлено с места на место… Оставили до завтра. Да ещё имели наглость попросить хозяев ничего из нашего оборудования не трогать и не переставлять. Но хозяева сибиряки! Они не делают замечаний и даже находят в себе силы улыбаться и говорить, что очень довольны тем, что смогли быть полезными. Дай им бог здоровья.

31 июля

Сегодня снимали длинную сцену у бильярдного стола всё в том же доме, про который вчера рассказывал. Ни я, ни Георгий играть в бильярд не умеем. И даже кий держать толком не умеем. Хотя наши герои не мастера бильярда и там нет моментов, связанных с мастерскими ударами, нужно было хотя бы выглядеть соответственно тем людям, которые дома имеют хороший бильярдный стол и периодически играют в эту непонятную мне, но красивую игру. После нескольких репетиций выглядели мы вполне убедительно. И Георгий даже во время одного дубля неожиданно для всех забил шар в лузу. Мы с ним так этому удивились, что пришлось переснимать.

Расскажу про нашего гримёра Машу, которая впервые работает в кино. В Иркутске она трудится визажистом, делает красивые лица местным дамам, в том нуждающимся, невестам, именинницам… Она была рекомендована как хороший специалист. Убеждён, она им и является. Но на нашей картине ей по большей части приходится бегать. Грим мы используем минимальный, точнее, это даже не грим, а так – пудра, чтобы лицо не блестело в кадре. Но в Иркутске то жара, то после жары дождь и духота. Мы постоянно потеем, и Маша всегда должна стоять наготове с салфетками, кисточкой, пудрой. Между дублями это часто приходится делать бегом. Она у нас работает одна, и передохнуть ей удаётся только вместе с нами, когда переставляют свет.

Мы уже не представляем себе съёмочную площадку без Маши. Она всё время улыбается, с утра и до вечера. Не улыбается, только когда спит. Во время перерыва она может уснуть, кажется, за считанные секунды. А потом, по первому зову, просыпается, и одновременно с тем, как открываются её глаза, появляется улыбка. Удивительная наша Маша, за ней любопытно наблюдать. Она может отойти куда-то в сторонку и думать, что её никто не видит… Ходит себе, улыбается, танцует, делает какие-то, на её взгляд, похожие на балетные движения.

Маша очень похожа на персонажа несуществующего фильма Миядзаки, эдакая чудесная барышня-аниме. Это особенно ощущается, когда она промакивает мне пот со лба и её глаза совсем близко.

Конечно, в силу своей профессии она имеет дело только с нами, актёрами. Но, по-моему, в её присутствии нуждаются все – и осветители, и операторы…

Сегодня у Маши было много работы. Утром снималась сцена (не буду говорить, из какой части фильма и про что). Но в кадре должны были быть клоуны и люди в костюмах животных. Совсем коротенький эпизод. И в этих костюмах решили сняться три самых главных для нашего фильма человека: наши режиссёры и оператор. А Маша делала им грим. Юра Дорохин стал медведем, Аня Матисон – лисой, а всегда молчаливый Андрей Закаблуковский – зайцем, по этому поводу все страшно радовались. А как Закаблуковский прыгал зайцем по лужайке – такого не ожидал никто. Маша была счастлива: у неё было много работы.

У Дениса Бургазлиева сегодня было маловато работы: он появился на площадке, сыграл свой эпизод – и поехал в гостиницу играть на гитаре. Играет он подолгу, самозабвенно и говорит, что это его спасает от многого. От чего именно, он не уточнял, но я уверен, что Денис не обманывает. Хорошо ему – он умеет играть на гитаре, а это отличный способ спасения, если есть от чего спасаться. Я вот на гитаре играть не умею.

1 августа

Вчера у съёмочной группы был выходной… а сегодня в Иркутск приехал Владимир Владимирович Путин.

Вчера ездили к Байкалу. В небольшом посёлке, не доезжая Листвянки, нас ждала баня. Совсем маленькая, но очень хорошая. А главное – нас ждал её хозяин, прекрасный знаток бани и, что важнее, людей. Я, например, не люблю экстремальных температур и разнообразных банных испытаний… Наш банщик это сразу понял и сделал всё как надо. Георгий Накашидзе вообще первый раз был в русской бане. Надо сказать, что он побаивался и даже сомневался. Но у него осталось ощущение, которое ему создал хозяин бани, что он настоящий сибиряк, что он может выдержать температуру плавления металла и что он просто рождён для пара. Георгий остался горд и доволен собой. А ещё мы сами коптили омуля, потом его ели с варёной картошечкой… Жаль, нам пришлось поторапливаться в Иркутск: могли перекрыть трассу из-за прилёта премьер-министра. Когда ехали в баню, милиции было уже полно. Но вчера он не прилетел, мы напрасно торопились. Вечер оказался свободным… Что было делать – мы пошли в кино, на фильм «Джонни Ди». Через полтора часа после начала я желал смерти всем главным героям.

Сегодня с раннего утра были съёмки в автомобиле. Я играл, что мой герой с сильного похмелья. Это было непросто, потому что после фильма «Джонни Ди» я отлично выспался, засыпать начал ещё в кинотеатре.

Маша долго делала мне соответствующий грим. Когда в таком виде и в мятой рубашке я вышел в холл гостиницы, там оказалось очень много журналистов и съёмочных групп с разных российских и региональных телеканалов. Они прибыли в Иркутск по случаю приезда Путина. И очень удивились, увидев меня, некоторые весьма обескураженно поздоровались. Когда я прошёл мимо, кто-то громко сказал: «Видали Гришковца? С какого же он бодунища! Где это он так бухал? Наверное, на Байкале». В этот момент я понял, что Маша сделала удачный грим.

Так долго сегодня играл похмельного человека, что поверил в такое своё состояние: у меня заболела голова, появилась нестерпимая жажда и даже соответствующая усталость. Остался доволен сыгранным эпизодом. Да, похмелье надо играть свежим и трезвым.

Завтра у нас очень объёмная задача. Её надо выполнить, потому что послезавтра утром наш драгоценный Георгий Накашидзе улетит обратно в Грузию. Нужно сделать всё намеченное, потому что он незаменим. Завтра вечером мы посидим на прощанье, а в семь утра самолёт унесёт его далеко-далеко, и мы продолжим съёмки: шоу маст гоу он.

Премьер-министр тоже улетает завтра, но по этому поводу пусть печалятся другие.

3 августа

Вчера был очень трудный и бесконечно длинный съёмочный день. Да и ночь: надо было сколько-нибудь торжественно сказать «до свидания» Георгию Накашидзе, который ранним утром должен был улететь… и улетел.

Мы в последний раз нагрянули всей оравой в тот самый дом, про который я уже писал. На этот раз мы в сам дом не вваливались, снимали возле дома на лужайке и основательно испортили и вытоптали прекрасный газон.

Любезные хозяева наблюдали за происходящим смиренно и не делали нам замечаний. После того что мы сделали в доме, они уже понимали, кого пускают на газон. Что можно сказать… мужественные люди! Но мы газоном не обошлись. Наши операторы и режиссёры залезли ещё и на крышу бани. Не знаю, пострадала ли от этого крыша, но кино определённо выиграло.

Вчера был сложнейший день. Снималась многофигурная и очень непростая по перемещениям, мизансценам и диалогам ситуация. Да ещё в кадре должно было появиться настоящее боевое оружие. Мало того, я из него стрелял… В фильме нет перестрелок, а выстрел есть. Один. Но стрелять мне пришлось трижды. Оружие настоящее, заменить его муляжом или травматическим оружием нельзя, так как пистолет на экране будет очень крупным планом. И мои руки тоже заменить чужими в этой ситуации невозможно. Я волновался, не имея опыта обращения с огнестрельным оружием, которое у меня вызывает уважение и даже определённый страх. К тому же на съёмочной площадке полно народу, а ещё нужно играть роль и обращаться с оружием так, чтобы было видно, что мой герой делать это умеет. Инструктор остался мной доволен, выразил мне всяческие респекты. И я сейчас могу сделать с нашим «макаровым» всё, что нужно, буквально с закрытыми глазами.

А ещё выяснилось, что я неплохо стреляю, хоть у меня и не было возможности потренироваться. Мне объяснили, что нужно делать, расстояние до мишени было 27 метров, то есть на два метра больше, чем в настоящем тире… а ещё помножьте на то, что кругом много людей, мы во дворе частного дома, камера стоит в зоне выстрела и пуля настоящая. Первый раз я попал в край мишени, второй раз – в «четверку», а потом выбил «восьмёрку», чем вызвал аплодисменты съёмочной группы и неподдельное удивление инструктора.

Вчера было невыносимо жарко. Как же повезло с погодой (тьфу-тьфу-тьфу)! Будь вчера дождь, неизвестно, что бы мы делали: мы обязаны были доснять эту сцену именно вчера. Самолёт неизбежно унёс бы нашего дорогого Георгия, а без него она невозможна. Вначале съёмки были намечены на позавчера, но прилетел Владимир Владимирович Путин, и нам строжайше и категорично было запрещено компетентными людьми использовать оружие, пусть даже мы с премьер-министром были бы на расстоянии ста километров. Это очень спутало наши планы и заставило сильно нервничать. И вот вчера вся съёмочная группа совершила маленький профессиональный подвиг: мы за день сделали то, что должны были сделать за два, но это далось очень большим напряжением сил. Всё-таки может наш премьер-министр раскрыть внутренние резервы человека и сделать эффективное ещё более эффективным!

Весь день вчера, в любой коротенький перерыв все пытались найти хоть какой-то тенёк. Забавно было наблюдать, как сокращается тень от стены. Вначале в тени можно было даже поваляться на травке, а в итоге все жались к стене в поисках спасения от палящего солнца.

Когда солнце зашло, мы сняли небольшую сцену, где Георгий играет усталого человека, который на пороге своего дома сидит с приятелем и говорит что-то мудрое… Перед тем как начали снимать, Георгий сказал, что ему ужасно грустно оттого, что для него наше кино заканчивается, что он остро ощущает, как перелистывается ещё одна страница его жизни. Что-то, чего он очень ждал, к чему сильно готовился, вот-вот закончится, жизнь пойдёт дальше, будут другие фильмы, спектакли, и он уже знает, что со многими из нашей команды больше никогда не встретится. Так устроена актёрская жизнь.

Он блистательно сыграл свою сцену. Блистательно! Жаль, в нашем сегодняшнем кино мало участвуют грузинские актёры. Какая там актёрская школа… Гио, как мы его называем, уехал влюблённым в Сибирь, в Иркутск. И без него грустно.

Но мы продолжаем работу, и нам ещё предстоит сделать больше, чем сделано.

5 августа

Вчера начались ночные съёмки, которые продолжатся до 13 числа. Очень непростое это дело – ночные съёмочные будни.

Съёмки проходят у Байкала в посёлке Листвянка. Вечером мы выезжаем туда, утром возвращаемся. Ехать 80 км. Вчера начали не поздно, так как нужно было поймать закатное солнце, именно поймать: закат на Байкале стремителен и прекрасен. Режиссёры сказали, что вчера получилось. А после заката мы ждали темноты и снимали практически до рассвета.

Днём оборудование на месте стоять не может, поэтому его придётся каждый вечер тщательно выставлять, а утром убирать, так что у нашей команды много работы.

Напишу это послание и снова пойду спать. Посплю часов до девяти местного времени и поеду сниматься. Видимо, так и будет строиться наша жизнь в ближайшую неделю. В данный момент с трудом соображаю, так как предпочитаю ночной сон.

Я хочу рассказать о наших бум-операторах и звукорежиссёре. Проще говоря, о людях, которые записывают звук и от кого зависит, как будет звучать наша картина. Вот уж кто-кто, а они точно не зря едят свой хлеб. Трудная у них работа. Бум-операторов зовут Валентин и Илья. Это они таскают микрофоны, заползают в самые неудобные места, чтобы оттуда писать звук, и чуть ли не зависают в воздухе, чтобы микрофон был как можно ближе к актёру и в то же время не попал в кадр.

На солнцепёке, под дождём, на ветру, в самых трудных условиях они держат свои удочки, стараясь не испортить дубль попаданием микрофона в кадр. Им приходится исхитряться, чтобы тень от микрофона не попала на лицо актёра и не скользнула по светлой стене. Микрофоны имеют неприятное свойство отражаться в зеркалах, окнах и на блестящих поверхностях автомобиля – если такое случается, приходится делать новый дубль. Наши ребята сильно расстраиваются, когда удачный по актёрской работе дубль испорчен по причине вылезшего микрофона или его тени.

Илья – человек тихий, профессиональный и вежливый, он неприметен и надёжен. Наш фильм у него первый, но он производит впечатление вполне знающего человека. Валя помогал ему и инструктировал только первые несколько дней. Сейчас по Илье не чувствуется, что он новичок. А вот Валя… вот уж колоритный персонаж! Матёрый киноволк. У него за спиной весомая фильмография. Сам он из республики Марий Эл. Попал в кино случайно, как сам говорит, этому делу предан и очень его любит. Я уверен, что сценарий нашего фильма он даже не читал, по-моему, это ему не очень важно. Но за шум на площадке, за невыключенный мобильный или другую шумовую грязь, мне кажется, может пришибить. Когда он перед дублем выкрикивает: «Тишина!» – а у него это получается громче, чем у режиссёра в мегафон, – замолкают милицейские сирены, перестают плакать дети в колясках, и даже птицы, кажется, на несколько секунд прекращают петь. Валя – мужичок, который так же надёжно делал бы любую другую работу, но вот попал в кино – теперь делает кино. И все без исключения очень быстро в нём распознают высокого профессионала. Свою длинную удочку, которую очень трудно держать, он держит как атлант. А ещё Валя любит поесть, выпить пива, в голос посмеяться – хороший компанейский мужик. Лично у меня он создаёт ощущение, что процесс создания фильма – обычная мужицкая работа, а не что-то исключительное, рафинированное и отдельное от нормальной жизни.

Виктор – наш звукорежиссёр. Именно он убедил меня в том, что чем больше у человека опыт в какой-то очень специальной сфере, чем он в этой сфере значительней, тем проще может про свою работу и сферу деятельности рассказать и тем легче с ним работать. Мы пишем весь звук сразу и придаём этому большое значение, поэтому-то нам и понадобился мастер такого уровня, как Витя. Мне трудно понять, что и как он делает… но слышит он всё! Прилетел на съёмку больным, с температурой за 38 °С, но мужественно держался, так как без него съёмочный процесс был невозможен. Было видно, что человек держится из последних сил… То, что он на ногах переходил простуду, разумеется, не осталось без последствий – у него заболело ухо, то есть его рабочий инструмент. Видели бы вы, как прямо на съёмочной площадке, во время любого перерыва, он сдёргивал с ушей наушники и прикладывал к больному уху рекомендованное местным доктором тёплое варёное яйцо, которое ему постоянно подогревали.

Перед съёмкой Витя крепит нам микрофоны на одежду, расставляет по местам бум-операторов. Чудесным образом размещаем записывающую аппаратуру, микрофоны в машинах, по стенам, под столами, в люстрах, в лампах и проч. Он слышит пролетающие над городом самолёты, стук женских каблуков за три лестничных пролёта от нас, лающих во дворе собак. Он работал на многих картинах, которые можно назвать хорошими, интересными, непростыми… и все, кто с Витей работал, отзываются о нём в превосходных степенях. Теперь и мы можем к ним присоединиться. А ещё он очень хороший человек. Спокойный, симпатичный, внимательный и умеющий сказать что-то очень нужное во время непростого и утомительного рабочего дня. Считаю знакомство и работу с ним серьёзным жизненным приобретением. Хорошо иметь дело с трудолюбивыми и сильными мужиками. Про них я, собственно, сейчас и рассказал.

6 августа

Ночные съёмки продолжаются. Вечером, ещё до съёмок подошёл к нам счастливый Андрей Макаревич: он погружался в батискафе «Мир» в глубины Байкала на 1300 метров (или больше, точно не помню). Говорил, что осуществилась его заветная мечта, точнее, такая мечта, об осуществлении которой он всерьёз даже не думал. Он-то известный ныряльщик, и то, что это могло быть его мечтой, не вызывает сомнений. Счастье его было очевидно и неподдельно. Он обрадовался встрече, пожелал успешной работы. Мы выпили по чашке кофе и… он продолжил пребывать в счастье, а я пошёл сниматься.

Съёмки проходили до семи утра, не без сложностей, причём самых неожиданных. Мы работаем в гостинице «Маяк» в Листвянке, это небольшой туристический посёлок, расположенный на Байкале ближе всего к Иркутску, ровно в том месте, где из Байкала вытекает Ангара. Недалеко от Листвянки погиб прекрасный Александр Вампилов… Это я написал для тех, кто совсем не знает географии и не понимает, о чём речь.

Так вот… Перед гостиницей «Маяк» кусочек набережной и маленькая площадь, на которой когда-то был рынок. Вокруг много кафешек, лавочек весьма туристического и сомнительного свойства. Здесь же швартуются байкальские кораблики, а днём ошивается много народу… Вчера ночью на эту площадь приехали местные весельчаки, коренные жители Листвянки, на стареньких отечественных автомобилях, уже пьяные, и продолжили развлекаться, очень громко включив музыку, что сделало невозможной нашу работу. На переговоры к весельчакам геройски пошла наша администратор Валя, но совершила стратегическую ошибку: она сказала веселящимся, что их веселье мешает съёмкам… Ну понятно! Дальнейшее веселье продолжилось ещё громче, для нас, с криками вроде: «А давайте мы у вас в кино сыграем!» или: «Алё-о! Артисты! Идите к нам!», а также: «Да знаем мы ваше… кино!». Мы вызвали милицию, но она не приехала. Единственный охранник гостиницы боялся выйти и сделать им замечание. Съёмочной группы с лихвой хватило бы, чтобы справиться с этим пикником, но это было бы сразу же другое кино, точнее сериал, потому что обязательно подъехали бы друзья, товарищи, родственники и знакомые, так как сибирская глубинка – дело тонкое. Как говорится в старой поговорке, «тяжело в деревне без нагана».

В итоге договориться с местными смог Юра Дорохин. Точнее, ему пришлось это делать несколько раз, потому что… Ну просто ребята полагали, что шоу маст гоу он. Сегодня здесь будет дежурить наряд милиции.

Очень важное дело во время ночных съёмок, чтобы весь коллектив работал слаженно и бодро, чтобы никто, что называется, не «поплыл». Если кто-то начал зевать или клевать носом, цепная реакция неизбежна. На площадке обязательно должны быть кофе и какая-то еда, чтобы даже свободные от перестановок оборудования и света не спали на ходу.

Расскажу про ещё одного человека из нашего уже совершенно сплочённого коллектива. Это Влад. Он, как и мастера по звуку, прилетел в Иркутск из Москвы. Сам он родом из Смоленска, долго работал там на телевидении оператором. А теперь работает в кино, механиком камеры… Как же он любит эту совсем даже не живую, сложную и капризную штуковину – камеру!

Всегда испытываю почтение к людям, которые знают сложную технику и умеют с ней обращаться. Камера, которой снимается наша картина, – штука сложная, и её действительно нужно знать. Влад её не только знает, он её любит. Я как человек, не способный прочесть и понять даже инструкцию к микроволновой печи, испытываю к Владу искреннее уважение. Что он делает с камерой и каковы его функции и задачи, мне не совсем понятно. Но Влад всё-время что-то делает, он всё время чем-то занят, и часто многое зависит только от него.

Если бы вы видели, как ревностно он оберегает камеру даже от операторов! Носит её только он. Закрепить её на штатив без него нельзя. Влад – довольно хрупкого телосложения молодой мужчина, а камера тяжёлая, особенно когда на неё крепится оптика или другие какие-то штуки, назначение которых мне неведомо. Сильно подозреваю, что он с камерой разговаривает и, может быть, у него для неё есть какое-то имя.

Когда камеру прикрепили к машине на приспособление, которое называется автогрип, и машина поехала, а Влад не мог быть рядом, к тому же камера так беспомощно смотрелась на улице среди других автомобилей, он испытывал неподдельное волнение и тревогу.

Если начинался дождь или на небе были хотя бы намёки на возможность дождя, Влад тут же начинал подготавливать всё для того, чтобы укрыть камеру. Сначала он одевал и укрывал камеру и уже после этого – себя.

Он очень сильно, почти панически боится высоты, а съёмки предстояли с огромного крана, который нам предоставило местное МЧС. Нужно было подниматься на большую высоту, да ещё при сильном ветре. Влад очень боялся, к тому же его присутствие в люльке крана было необязательным, но он свою камеру не оставил и в чужие руки не отдал. А вернувшись на землю, забрал свою подопечную и куда-то поволок.

Он очень спокойный, всегда улыбается, немножко на своей волне человек. Хороший сосредоточенный профессионал. И знаете, когда человек на такой волне, это неплохая волна. Нам всем нравится с ним работать, а камере и подавно.

7 августа

Сегодня с утра пасмурно, прохладно и периодически накрапывает дождик. Сибирь-матушка. Всё-таки чудес в этом смысле не бывает. Август: дыхание осени чувствуется во всём. Особенно это заметно в глазах людей. Здесь-то люди знают, что чудес не бывает. Помню, бабушка всё говорила: «Будет дождик на Ильин день – конец лету». Не помню, когда Ильин день, но примерно в это время. Конец купанию, конец сибирскому лету. Ещё могут быть тёплые и даже жаркие дни, но… всё, осень.

Вчера сняли большой кусок. Милиционеры в Листвянке берегли тишину, и уличные весельчаки нам хлопот не доставили. Зато какое-то время вся съёмочная группа занималась ловлей ночных бабочек и прочих летающих насекомых, которых весьма интересуют наши осветительные приборы и вообще свет. Несколько дублей, тщательно отрепетированных и почти снятых, было испорчено появлением в кадре больших ночных мотыльков. Вот мы их и ловили.

Всё-таки работа ночью для нормального человека утомительна и противоестественна. Но, во-первых, отступать некуда, а во-вторых, окончание съёмок не за горами, и возможности поснимать больше, чем намечено, у нас нет. Большинство членов нашей команды едут на другие съёмки, у них свои планы, дальнейшая работа, в том числе и у Дениса Бургазлиева – переход с одного фильма на другой.

Стадикамщик Глеб много лет работает оператором в Иркутске. Опытный человек и старинный друг нашего режиссёра Юры Дорохина. Он, наверное, самый взрослый член нашей команды, поэтому самый опытный и мудрый. Он много делает на площадке разной работы, но главная его задача – это штука, которая называется «Стадикам». Штука эта нужна для того, чтобы снимать движение, такие моменты, когда герои идут и разговаривают, например, а камера движется перед ними. Представляет она собой нечто вроде костюма Робокопа или часть доспехов какого-нибудь космического персонажа из «Звёздных войн».

К этим доспехам крепятся всякие штуки, к которым, в свою очередь, прикрепляется сама камера. В целом всё весит больше 40 кг. То, что держит камеру и прикрепляется к «доспехам», представляет собой нечто вроде танкового гироскопа. В танке гироскоп стабилизирует положение пушки: проще говоря, танк едет, раскачивается, наклоняется, а орудие находится в стабильном положении. Вот такое устройство носит на себе Глеб, человек-танк. При этом ему нужно правильно ходить, рассчитывать шаги, правильно поворачивать, маневрировать. Когда он идёт спиной вперёд, его ведут и направляют. Это очень ответственное и сложное дело. Нужно не только правильно двигаться и держать «прицел», но ещё и не упасть, не споткнуться – несёт он на себе дорогостоящую камеру и вообще тонкое оборудование. Когда траектория и маршрут съёмки определены, Глеб и операторы долго репетируют, привыкают к маршруту, запоминают движение.

А зрители увидят только то, что герои идут и беззаботно разговаривают. Глеб хороший мужик. Взрослый, спокойный, с ним приятно в перерыве посидеть, выпить кофе и помолчать. А ещё от него приятно получить похвалу. Если Глеб подошёл, похлопал по плечу, подмигнул или показал поднятый вверх большой палец, значит, сыграно действительно неплохо. А съёмочный процесс он знает прекрасно: может делать всё, что угодно, и всегда у него есть работа, и всегда он в нужном месте.

Наша костюмер Оля в первый раз работает в кино. И я не думаю, что ей вскоре доведётся ещё поработать в этой сфере. В обычной жизни она бухгалтер. Каким образом она попала в наш коллектив, не знаю, но ей здорово достаётся… В том смысле, что работы у неё хватает, и эта работа ответственная и хлопотная. Актёров у нас, конечно, немного, да и костюмы не исторические… но Оля одна, а условия работы у неё полевые. У нас нет гримвагена – специального автобуса, оборудованного для переодевания или гримирования, к каким уже привыкли все киношные артисты. У нас в стране гримвагены очень разного качества, в основном довольно плохие. А в Иркутске никакого не нашлось, поэтому переодеваемся и гримируемся мы чёрт знает где и как.

Действие фильма происходит в течение суток, и наши с Денисом герои не переодеваются, то есть наши костюмы нужно беречь, обувь холить и лелеять и ещё поддерживать в таком состоянии, чтобы во время вечерних сцен костюмы героев не выглядели только что отутюженными. Важное дело – рубашки. Их на съёмочной площадке всегда несколько. Мало ли что… а рубашки тоже не могут быть то глажеными, то мятыми. Звукорежиссёр Витя добавляет Оле много работы тем, что постоянно приклеивает к рубашкам или галстуку Дениса микрофоны с помощью скотча, который потом чертовски трудно отдирается от тонкой белой ткани. В общем, у Оли много забот! Когда мы едем отдыхать, она отправляется домой заниматься нашими костюмами, а потом привозит их на площадку на своей маленькой праворукой машинке. Оля также несёт ответственность за наши мобильные телефоны, личные вещи, нательные украшения, ключи, лекарства и прочее.

Она спокойная, внимательная, а главное – всегда рядом. Вспоминаются строки «Есть женщины в русских селеньях». У неё ещё дома дети, заботы, и для неё наше кино – это неожиданный и весьма необычный эпизод.

Наш коллектив укомплектован не так, как это всегда бывает. Многие выполняют обязанности нескольких человек. Уверен, что на качестве фильма эта экономия не отразится, а если и отразится, то только в лучшую сторону: люди очень хорошие. Для меня это уже восьмая съёмочная площадка и восьмой съёмочный коллектив. И это первое моё кино, где на площадке никто никогда не матерится! Ни разу за всё время здесь не прозвучало ни одного матерного слова. И проблем с алкоголем в нашем коллективе нет. Звучит невероятно и чудесно, но поверьте, просто поверьте. Такое бывает.

8 августа

Мне сейчас сложно употреблять слово «вчера»: скажешь «вчера» – а это было ещё сегодня ночью, скажешь «завтра ночью» – а завтра-то уже наступило. Всё спуталось, да ещё эти часовые пояса, отделяющие меня от дома. А их шесть (с Калининградом). Скажу так: сегодня ночью – или вчера – была очень хорошая рабочая смена – по ощущению результата и по надежде, что получается то, что мы хотим. Сейчас играем длинный разговор. Вчера всем звукооператорам, осветителям, операторам за камерами – а теперь у нас на площадке две камеры – и всем, кто находится на съёмочной площадке… было весело нас с Денисом слушать. Наш бум-оператор Валя, про которого я уже рассказывал, даже взял и прочёл сценарий! Я вижу в этом очень серьёзный задел. Работали с десяти вечера до семи утра. Но это мы, актёры, остальная группа работает больше.

Усталость накапливается, и в короткие перерывы всех рубит сон. Правда, только тех, у кого перерыв случается. У операторов и мастеров по свету и звуку их не бывает.

Аня Матисон и Юра Дорохин, по-моему, совсем перестали спать. Но всё равно бодры, внимательны, и у них получается неплохо выглядеть. Я уже не говорю про нашего главного оператора Андрея Закаблуковского – у него, по-моему, глаза начали светиться в темноте.

В ночных съёмках очень важным временем является четыре часа утра. До этого момента бодрости хватает, а потом все начинают двигаться как в рапиде. Но бывает и другое: может накрыть какое-то безудержное, неадекватное веселье. Все хохочут, даже над самой нелепой шуткой или совершенно невинной ситуацией. В таком состоянии человеку достаточно показать палец, и он будет хохотать. Очень важно в такой момент собрать внимание коллектива и продолжить работу, потому что после такого веселья наваливается усталость, и даже сильным и опытным людям не справиться: они могут перетаскивать тяжёлые предметы, бороться со сном, держаться изо всех сил, но этого недостаточно – нужно внимание, быстрая реакция и резкость не только в объективе, но и в глазах. В этом смысле и хочется совершить подвиг, да невозможно. То же самое касается актёрских реакций и способности вести свою роль правильно и точно. Вчера был момент такого ночного веселья, но мы справились и доработали до рассвета. А за окном шёл дождь – тринадцать часов подряд, и весьма способствовал сонливости.

С кем я вас ещё не познакомил? Ну конечно, с Сашей – бригадиром осветителей. Я бы назвал его мастером по свету, так как он сам себе бригада и сам себе мастер. У него есть пара ассистентов, из местных, но всё, что касается света, делает он. А ещё – украшает собой коллектив! Саша над всеми нами возвышается на голову и похож скорее на отставшего от команды баскетболиста. Почти всегда, в любую погоду он в шортах. Я думаю, шорты он носит, чтобы была видна татуировка на ноге – огромный крылатый дракон. Он выглядит так, что на него оглядываются все местные барышни… да и не только барышни. В кино он давно, больше восьми лет, хотя специального образования у него нет. Понятное дело, парень с такими данными когда-то занимался спортом. Саша говорит, что в кино попал случайно. Сначала таскал фонари, а теперь он классный специалист. Его нам рекомендовали несколько кинематографистов, которые с ним работали. И мы считаем, что нам повезло. А фильмография у него солидная, во что верится с трудом, когда видишь перед собой молодого, красивого и очень весёлого парня. Сколько таких бывших спортсменов и «красавчиков» занимаются черт знает чем и прожигают жизнь в безделье и скуке, а Саше никогда не скучно. Во-первых, у него много всякого оборудования: железного, электрического, тяжёлого, требующего самых разнообразных светофильтров, штативов, шторок, фольги, отражателей и нечеловеческого количества разнообразных ламп – про провода я даже не говорю. Саша всё это таскает, расставляет. Как абориген в пустыне находит воду, так Саша находит источники электропитания. А ещё он ответственно и тщательно выстраивает свет, завешивает окна фильтрами, придумывает самые неожиданные возможности сделать свет естественным, не телесериальным.

Он, например, рад тому, что мы совсем не используем дым. А в сегодняшнем нашем кино дым используется сплошь и рядом – везде! Потому что это просто: поддать дыму из дым-машины, подсветить чем-нибудь синим или запустить в него луч – вот тебе и кино. Посмотрите практически любой свежий отечественный фильм, и вы увидите, как у нас любят подпустить дыму.

Саша – москвич. И он самым лучшим образом, то есть своей работой, ответственностью, лёгкостью в общении и невероятным трудолюбием, доказывает местным ребятам, что говорить и думать, что москвичи все – ну, в общем, москвичи, – неправильно. Те, у кого было устойчивое мнение, будто в Москве живут одни жлобы, знакомясь с Сашей, меняют своё мнение. Москва, в общем, здесь ни при чем. Таких парней везде немного. А наши режиссёры и оператор говорят, что Саша отличный профессионал, никогда не пытается проскочить по-лёгкому и будет бескомпромиссно добиваться нужного результата даже для короткого эпизода (правда, у нас вся команда такая, а в таком коллективе стыдно работать спустя рукава).

Ну и последний штрих к портрету. На съёмочной площадке у Саши к одежде всегда прикреплены деревянные прищепки: я сначала не понимал, для чего, а потом увидел, что он этими прищепками крепит светофильтры к приборам. Я спросил, почему пользуется деревянными, – он объяснил, что приборы горячие, а деревянные прищепки не плавятся и не нагреваются, в отличие от пластмассовых и железных, а потом добавил: «А ещё они стильные». Пижон!

У этих прищепок есть ещё одно предназначение – если обозначенная в контракте рабочая смена заканчивается, но режиссёр принимает решение работу продолжать, начинается сверхнормативное время, которое оплачивается по другому тарифу. В этом случае у Саши на рукаве футболки каждый час появляются прищепки. Так он отмечает часы, которые честно отрабатывает, но за которые ему причитается. Бегло взглянув на Сашу – а его видно издалека, – можно сразу узнать, сколько часов коллектив проработал сверхурочно. Саша своего не упустит, и это правильно. Он свой профессиональный хлеб ест не зря!

А сколько разбитых сердец останется в Иркутске, когда Саша покинет этот славный город!..

10 августа

Были трудные и выматывающие ночные смены, но сделать успели очень много. А потом дня не хватило на то, чтобы выспаться, восстановить силы, да ещё и что-то написать. Мы возвращаемся, когда уже вовсю светло и весёлые, бодрые, умявшие свой завтрак японские, корейские и смешанные европейские туристы автобусами покидают нашу гостиницу, чтобы поехать к Байкалу, от которого мы только что вернулись. Туристы с удивлением смотрят на бледных, заспанных, замедленных в движениях людей, которые заходят в гостиницу и, прощаясь друг с другом, говорят: «До сегодня». Они едут пошататься по Листвянке, купить себе сувениров, сфотографироваться на фоне великого и непостижимого озера, но никогда не увидят его таким, каким мы каждый раз его видим, начиная съёмку.

Мы работаем в жёстком цейтноте, в рабочую смену не укладываемся, и переработки неизбежны, так что Саша весь в прищепках…

Ночью снимали большую сцену на балконе. Погода была прекрасная, много людей приехали в Листвянку повеселиться и попеть песни, выпивая разнообразные напитки, которые способствуют песенному настроению. Всю ночь с нами дежурили милиционеры, перед которыми была поставлена задача беречь тишину. Но жалко было и людей, что приехали отдохнуть, поймать одну из последних приятных летних ночей, поэтому милиционеры действовали мягко. Они подъезжали или подходили к компаниям, и у них с собой была рация, по которой мы сообщали о том, что съёмка начинается. Пока мы снимали, сотрудники милиции действовали как дирижёры. Сообщали, что на некоторое время песню нужно прекратить, а как только дубль был снят, режиссёр Юра говорил в рацию: «У нас пауза, разрешите людям веселиться».

Мы сняли за ночь огромный и очень важный для нашей картины фрагмент. Ночи уже прохладные, если не сказать холодные. Хоть мы и играли людей, которые выпивают, у нас-то в бокалах были не настоящие напитки, а их имитация. Это те, кто пел на улице, не мёрзли – им было чем согреться, а нам-то нет. Съёмочная группа тоже оделась тепло, зато мы с Денисом Бургазлиевым красовались в белых рубашках. И хотя на наше световое оборудование чуть ли не со всего Байкала прилетели всевозможные насекомые, мы работали и сделали намеченное.

У наших режиссёров и оператора лица становятся все благороднее и благороднее. Они наглядно демонстрируют собой, что труд человека облагораживает. А мы с Денисом уже почти родственники. Вчера говорили о том, что, конечно, все наши коллеги будут высказывать предположение, что мы в Иркутске беспрерывно бухали, потому что такие длительные выезды да ещё ночные смены это подразумевают. Но уверяю вас – нет. Мы выпили довольно много яблочного сока вместо виски и сладкого чая вместо коньяка. А уж воды вместо водки – даже не буду про это говорить.

Сегодня у Дениса завершающая его работу в нашем фильме ночная смена, а послезавтра он улетит в Москву. У него другое кино. Я и так-то уже сильно тоскую по дому, а улетит друг, и тоска усилится… Но не будем о грустном.

Женя, мой полный тёзка – Евгений Валерьевич, – на нашей картине работает ассистентом оператора по фокусу, или, на киношном языке, фокусником. Женя учится во ВГИКе на оператора, и быть фокусником – не его судьба и призвание. У него довольно интересный послужной список: с кино он знаком давно и проработал немало. Не знаю, как он попал в нашу команду, потому что я, в общем-то, даже и не знал, что есть такие люди – фокусники. Но нам посчастливилось, что Женя к нам присоединился. Что делает фокусник? Это, пожалуй, самая незаметная для зрителя должность, правда, она незаметна только тогда, когда фокусник хороший. Если фокусник хороший, картинка в фокусе, то есть, проще говоря, резкая. А зритель, как вы понимаете, не обратит на это внимание – он просто смотрит кино. У Жени ответственная и трудная задача: держать объект съёмки в фокусе. Особенно когда мы, артисты, мотаемся в кадре на крупном плане, наклоняемся, отклоняемся, машем руками. Ему надо держать нас в фокусе. Если случается расфокус – это «стоп», брак и следующий дубль. Женя проделывает тонкую, требующую невероятной концентрации внимания, а иногда и филигранности работу. Как он сам фокусирует зрение после девяти часов ночной работы, не понимаю, но Женя работает отлично. Я очень надеюсь, что его ждёт интересная операторская судьба. С нами он длиннющей рулеткой или каким-то лазерным приборчиком постоянно замеряет фокусное расстояние до снимаемого объекта. Я бы не выдержал такой работы. Артистам вообще проще всего, о нас и заботятся лучше. В том числе Женя, который заботится о том, чтобы наши физиономии были в фокусе.

Когда Женя, то есть ещё один Евгений Валерьевич, появился на площадке, стало видно, что он столичная штучка. Как я уже говорил, наша съёмочная группа сильно недоукомплектована, и для многих ребят, что таскают оборудование, разматывают провода, что-то разгружают и устанавливают, наше кино – интересный летний приработок. Женя сначала держался несколько особняком, а в итоге оказался интересным собеседником, весьма разборчивым и хорошо знающим кино человеком. Через некоторое время он понял, что мы стараемся снять бескомпромиссное кино, и влился в коллектив. Никогда не понятно, какое кино в итоге получится, но когда есть шанс и надежда, что оно получится, любящие кино люди работают по-настоящему. Видимо, Женя этот шанс в нас увидел. И если так случится, что кино получится, Женин вклад будет очевиден в виде надёжного фокуса. Женя – человек на своей волне, в своей теме. Он всегда немножко особняком, довольно строгий, крутит вручную голландские самокрутки (ничего такого не подумайте – обычный голландский табак, который заворачивается в папиросную бумажку, просто Жене не лень крутить самокрутки, и в этом нет ничего предосудительного).

Я часто после дублей подхожу к нему и интересуюсь его мнением, которое мне крайне важно. Я ни секунды не сомневаюсь в наших режиссёрах, но и Женя никогда не похвалит из вежливости и несколько раз дал мне пару, казалось бы, незначительных, но весьма дельных советов.

Сегодня нам нужен был рассвет. Красивый, настоящий. И Байкал нам его подарил. Подарил щедро… до сегодняшнего дня были холодные, туманные или дождливые рассветы, а нам именно сегодня нужен был прекрасный. Мы встретили его, и то, что нужно было снять, было снято.

11 августа

Съёмки фильма стремительно приближаются к завершению, и скоро коллектив распадётся. Как в фильме «Властелин колец»: распалось братство кольца. Завершилась работа Дениса Бургазлиева, завтра он летит в Москву… Мы вчера говорили про странное ощущение времени в работе над фильмом. В Иркутск летели вместе, и кажется, что это было совсем недавно. Помимо того, что делали на съёмочной площадке, мы много общались. Выяснилось, что у нас близкие музыкальные пристрастия и есть огромные пласты любимой музыки. А ещё в наших разговорах постоянно присутствовал удивительный человек – Пётр Николаевич Мамонов…

Пригласить Дениса в нашу картину решил я. Это было для всех весьма неожиданным и странным решением, а я настаивал. Мне это пришло в голову благодаря телевизионному сериалу «Час Волкова», где Денис играет нереального, странного и лихого капитана милиции. Я совершенно случайно увидел одну серию и потом посмотрел ещё несколько исключительно из-за него. Потом я выяснил, что Денис когда-то играл с Петром Мамоновым в культовом спектакле «Лысый брюнет». Это было давно, я жил ещё в Кемерово, и когда бывал в Москве, несколько раз пытался попасть на спектакль, но мне не удалось. Билетов не было, и купить их было нереально. Все, что связано с этим спектаклем, окутано для меня ореолом чего-то прекрасного и таинственного. И довольствоваться мне пришлось скудными фрагментами, показанными по телевизору. Как же точно и смешно Денис показывает Петра Николаевича! И как он был удивлён и обрадован, что я знаю практически все песни «Звуков Му» наизусть!.. Денис многие годы жил и работал в Германии, в разных театрах, играл заглавные роли на немецком языке и до сих пор периодически туда ездит, так как спектакли остались в репертуаре. У него большой послужной список в западном кино. А ещё он играет музыку… То есть поговорить нам было о чем. Мне ведь тоже было о чём рассказать. Я рад нашему дуэту, потому что в этом фильме у нас именно дуэт. Актёр Бургазлиев очень необычный, нервный и подробный. Он предельно тщательно готовился к каждой сцене и проявил себя как высокий профессионал, но важнейшим оказалось то, что он просто очень хороший человек; всем, кому это было нужно, старался помочь и создавал атмосферу надёжной и серьёзной работы. А от него зависело многое: роль у него огромная.

Нас с ним очень забавлял, точнее, забавляло одно существо. Шесть ночей мы провели в ресторане гостиницы «Маяк» в Листвянке, а там есть огромный аквариум с рыбами, и только одна из них – большая бело-розовая – довольно неприятного вида. Но эта рыба вела себя особенным образом. Она единственная, кто разглядывал нас и вообще интересовался съёмочным процессом. Остальные вели себя как рыбы, то есть бессмысленно плавали. А эта… мы назвали его Костя. Не знаю почему. Он общается с людьми. Если бы у него были мимические возможности, он обязательно бы подмигивал нам и улыбался (хотя, возможно, это она).

Вчера, когда мы по окончании съёмки решили выпить по рюмке водки, Костя заволновался и буквально чокался с нами, тычась мордой в стекло. Удивителен мир! Вы увидите Костю в нашем кино, он старался попасть в кадр.

Хочу вам приоткрыть ещё одну страничку кинопроцесса. Расскажу про очень важный и кропотливый труд – про то, как готовился каждый съёмочный день, как он планировался, чтобы быть несуетливым и эффективным. Каждая сцена и каждый план грядущего съёмочного дня были сначала нарисованы – это называется раскадровка. Ею занимались режиссёр Анна Матисон и художница Наташа. Когда для всех съёмочный день заканчивался, Аня выпивала литр кофе и садилась с Наташей прорисовывать следующий день.

Когда раскадровка готова, её вносят в сценарий и распечатывают в нужном количестве экземпляров, и их получают в руки мастера по свету, звуку – все те, кто работает с камерами, ну и актёры. Эти, казалось бы, странные рисунки очень важны: они облегчают понимание задачи тем, кто планирует свет, размещение микрофонов, думает, как установить камеру, но самое главное – убеждают всех в том, что режиссёр понимает и видит, что должно быть снято, то есть знает, какое хочет снять кино! Аня это безусловно знает.

Денис, человек очень опытный, был впечатлён подробностью и точностью раскадровок. Он попросил даже на прощание подарить ему хотя бы один листочек. Ему подарили с десяток, причём не ксерокопий, подлинников. Он их очень бережно взял и упаковал.

Наши съёмки в Листвянке закончились, остаются две ночные смены для меня и нескольких местных артистов. И ещё полдня. Не удастся мне насладиться красотами Байкала. Как говорят местные, Листвянка – это ещё не Байкал, а просто туристическое место. Отсюда виден лишь краешек этого великого озера. На рассвете я попрощался с Байкалом, точнее, с его краешком. Но наша картина не про Байкал – про другое, хотя он своим краешком также в неё попадёт. И спасибо ему за это, а также за то, что от него исходит.

12 августа

Сегодня вечером выходим на завершающую съёмочный процесс рабочую смену, а с завтрашнего дня коллектив перестанет существовать. Как бы странно и печально это ни звучало – по крайней мере для меня, – так должно произойти. Мы должны завтра утром завершить работу и объявить, что съёмки закончены, а также сказать самим себе, что всё, что должно быть снято, – снято.

Завтра вечером у нас «шапка» – так кинематографисты называют вечеринку, банкет, прощальное пати, – то есть застолье по случаю окончания съёмок. У меня никогда ещё не было «шапки». Во всех тех фильмах, где участвовал, я играл эпизоды и на «шапку» не попадал, так что и это у меня завтра будет впервые.

Но пока мы ещё съёмочная группа, коллектив, нынче ночью нужно сделать очень много. Я выйду на площадку в качестве актёра только ранним утром, но проведу ночь здесь. Вчера тоже не снимался, но был с коллективом. Не для того, чтобы поддерживать некий дух, и не по привычке, и уж тем более не для контроля за происходящим. Вчера снимались шесть актёров: четыре актёра и актриса и их коллега из Новосибирска. Все очень волновались, и я был нужен, чтобы помочь точнее сформулировать актёрскую задачу. Кроме меня, на площадке нет человека, который имел бы длительный опыт работы с актёрами.

Все актёры, участвующие в эпизоде, имеют либо театральный опыт, либо очень давний, забытый опыт студенческого театра и КВН. Кино, разумеется, требует другой специфики, и было довольно сложно отключить их поставленные театральные голоса, которыми они привыкли исполнять свои роли на большой сцене, и включить интонации, с которыми они говорят в жизни. К тому же – это я хорошо знаю по собственному опыту, – когда играешь эпизод, хочется затолкать в свой маленький кусочек фильма собственные задумки, запомниться людям, да ещё и продемонстрировать всю систему Станиславского. Было непросто, а потом актёры устали – всё-таки ночная съёмка… Устали, успокоились, их лица стали естественными, голоса тоже, волнение улетучилось, и они сыграли как надо. Хорошие актёры. Всё-таки кино – это совершенно другой мир. Они многому удивлялись и многое представляли себе совершенно иначе. Собственно, как и все, кто впервые соприкасается с процессом создания кино.

В этом процессе занят человек очень ответственной профессии: реквизитор. А у нас на фильме реквизитора нет… Большое упущение административной группы. Хороший реквизитор – это очень важная составляющая движения к успеху. В нашей картине про реквизитора просто забыли, и поэтому все в съёмочной группе были в той или иной мере реквизиторами. И очень помогал и много на это тратил времени наш фотограф Денис Савинов.

Для чего реквизитор нужен в картине? Для того, чтобы, когда актёры сидят за столом, бутылки или бокалы самостоятельно по столу не бегали. То есть в одном кадре бутылка стоит на одном месте, в следующем – на другом. Или, например, если герой взял с тарелки оливку, чтобы в следующем кадре она вновь на ней не появилась. Или если курит, чтобы сигарета не была то длинной, то короткой. А когда герой затушит окурок в пепельнице, реквизитор следит за тем, чтобы окурок оттуда не исчез. Обязательно нужен человек, который следит за уровнем жидкостей в бокалах и бутылках… и прочее, прочее, прочее. Нам приходилось делать это всё самим, внимательно следить каждому за своей вилкой, бокалом, едой в тарелке. В общем, мы постарались, чтобы не пропустить каждый на своём участке какой-нибудь киноляп. Но если говорить серьёзно, отсутствие реквизитора – это огромный просчёт… Раз есть в мире такая профессия, она существует не случайно! Но нам кажется, что мы справились с коллективной задачей.

А наша «Хлопушка» Наташа вчера пришла на съёмочную площадку нарядно одетая, с макияжем и выглядела не как барышня, которая восьмую ночь не спит. Все были удивлены, спрашивали, по какому случаю, а она сказала, что у неё просто такое настроение… Эх! Заканчиваются наши съёмки… Я уже втянулся в этот ритм, и в город Иркутск, и в процесс… Я буквально сроднился со всеми, кто работает в нашем фильме.

15 августа

Вчера был снят крайний кадр – киношники не употребляют слово «последний», и вчера состоялась «шапка», а сегодня утром московская команда улетела. Нашего съёмочного коллектива больше не существует…

Как только был снят крайний кадр, все бессонные ночи, всё напряжение от прожитого в съёмках месяца, все нервы обрушились в виде предельной усталости.

Я пробуду в Иркутске ещё два дня: надо выспаться и кое-что доделать, а семнадцатого полечу домой. Дальше в планах короткий отдых, потом начало осенних гастролей… и прочее, и прочее. А Анна Матисон уже буквально на днях сядет за монтаж. Впереди у неё четыре месяца работы. Теперь всё то, что мы вместе сделали, в её руках. Предварительный монтаж займёт больше месяца. Потом будет двухмесячный труд Анны и Виктора Тимшина по озвучиванию фильма, потом цветокоррекция… Я в этом совсем ничего не понимаю, да мне и не надо. Готовый фильм я смогу увидеть, наверное, чуть раньше вас. А когда кино выйдет на экраны? Об этом говорить рано, но, думаю, весной…

Странное ощущение из-за того, что сегодня не нужно ехать на съёмки. Я даже не могу понять, как жить дальше и что делать. Но у меня перед вами должок… Я не рассказал про вчерашний день и окончание съёмок. Мои иркутские и новосибирский коллеги расшалились и очень остроумно и смешно отыграли свои маленькие эпизоды, которые происходили на кухне. Как же мы хохотали! Я и сам не удержался, захрюкал от смеха у монитора и тем самым испортил ценный дубль.

А утром я отснялся в крайнем кадре… Дело в том, что в эту ночь погода в Иркутске сказала нам: «Я больше не могу с вами работать. Я должна выполнять свои сибирские обязанности. Я помогала, сколько могла. Всё, у меня силы на исходе». И разразилась грозой, ночным холодным дождём, да и дальнейший прогноз не радует. Так что крайний кадр мы снимали под навесом и тщательно помогали утреннему свету осветительной аппаратурой. Наш Саша просто как бог – заменил собой рассветное солнце.

А потом Аня вконец уставшим, но совершенно счастливым голосом, отвернувшись от монитора, сказала: «Стоп. Снято». И всё! Я даже растерялся, когда услышал аплодисменты съёмочной группы, не в силах понять, что это действительно всё.

А теперь хочу, должен, обязан рассказать про людей, о ком ещё не говорил и кто все эти дни был рядом… В то время, когда их имена бегут по экрану, зрители либо покидают кинотеатр, либо выключают DVD.

Вот, например, Максим… Как нам повезло с Максимом! Он на нашей картине работал с Сашей – мастером по свету. Он проделал работу нескольких человек и к завершению съёмок стал настоящим профессионалом. К концу работы Саша доверял Максиму очень многое, а иногда Максим самостоятельно принимал решения и давал очень ценные советы. Скорее всего, его судьба будет связана с кино, так как видно, что он настоящий киночеловек, у него талант и азарт. Максу двадцать лет, мальчишка. Собирается ехать в Москву, и без работы и образования он не останется – это совершенно ясно.

Ещё с нами был Ян, ему пятнадцать. Для него наше кино – подработка на летних каникулах. Он крепкий и невероятно трудолюбивый парень. Сколько же он перетаскал разного оборудования, сколько ему приходилось мотать проводов! Как он бросался поскорее смазать маслом колеса и рельсы тележки, чтобы движение этой тележки по рельсам было беззвучным! У него было очень много той работы, которую называют неквалифицированной, но он все время её хотел и постоянно что-то делал, не отлучался, не отсиживался, а наоборот, был рядом, на подхвате. Очень люблю таких! От них исходит надежда, что у нас всё-таки всё будет хорошо и что всё не зря.

Или вот Сергей: он делал самую незаметную и при этом страшно важную и ответственную работу – все отснятые материалы «сливал» на жёсткие диски, всегда в двух копиях. И ещё отсматривал снятое на наличие брака, который мог быть не только в кадре, но и технический, типа выпадения кадра (не совсем понимаю, что это такое, но это недопустимый брак). Все эти дни он сидел на съёмочной площадке где-то в уголке или в отдельном помещении и работал, работал, работал. Ему приносили материал, а он сливал, сливал, сливал. Я бы так не смог. Он очень особенный человек.

И ещё Слава, оператор второй камеры. Вторая камера нам была нужна и появилась только на ночных съёмках, и Слава работал с нами десять смен. Хороший, профессиональный, надёжный и весёлый. Не требовал к себе внимания, всё делал надёжно и быстро.

Наш бутафор Марина сделала много интересных штуковин для фильма. Но если я расскажу, что она сделала, то раскрою секреты, причём не мои. Ну всё-таки… В фильме мой герой раздавливает в руке коньячный бокал. Мы не смогли найти в Иркутске киношную посуду для этого кадра, и Марина подготовила мне специальный бокал и ещё подготовила руку, обезопасив её от порезов. Технологию придумала сама. В кино никогда не работала, работает в театре. Придумать и изготовить она может всё, что угодно.

Миша, оператор-наблюдатель, то есть тот, который снимал фильм о фильме. Такой хороший мужик! Наснимал больше тридцати часов, неутомимо и подробно. При этом ни один снятый им кадр в нашу картину не войдёт. Он даже как бы не был членом съёмочной группы, и всё время его гоняли со съёмочной площадки – то осветители, то звуковики, а он снимал и снимал. И всё то забавное, неожиданное, курьёзное, что произошло на площадке и что, может быть, даже не войдёт в рабочий материал фильма, сохранится благодаря его недюжинному упорству. Вот какие люди бывают, вот с кем посчастливилось работать…

Очень не хочется завершать дневник и писать «крайнюю» страничку о съёмках. И благодаря этому мое кино ещё не закончилось.

16 августа

Вчера провёл день на Байкале: вышли со знакомыми в священное озеро на кораблике. Погода была осенняя, пробрызгивал дождик, и я скорее присутствовал на борту, чем наслаждался видами и компанией. А потом, когда всем стало весело, я спустился вниз, в маленькую каютку, и уснул. Было как-то тревожно, я ещё весь находился в нашем кино, и переключиться на отдых не получалось…

Прощальная вечеринка – по-киношному «шапка» – была вечеринкой сильно уставших и очень тепло относящихся друг к другу людей. Прекрасно то, что мы собрались не в ресторане, или кафе, или каком-то арендованном для такого мероприятия помещении. Нас пригласил к себе домой наш оператор Андрей Закаблуковский. А там была домашняя еда, которой всем нам, приезжим, сильно не хватало. Там был запах дома, дети, снующие и создающие домашний шум… И от этого возникли спокойствие, ощущение тепла и уюта и какая-то красивая, почти радостная печаль. А дом у Закаблуковского далеко за городом: большой деревенско-интеллигентский дом, с двумя коньками и подступающими к забору соснами. Дом, в котором много жизни, недоделанный, находящийся в состоянии многолетнего ремонта, с неухоженным двором, но в котором весело.

На прощание мы подарили всем улетающим в Москву коллегам и товарищам майки с логотипом нашего фильма. У ребят, которые много работали в кино, есть не одна майка с логотипами фильмов, и Аня Матисон придумала одну остроумную вещь. Они сказали, что такой у них никогда не было, потому что на спине мы напечатали как бы титры, где есть все их фамилии и имена. И надо сказать, логотип у фильма получился красивый. Они уезжали в этих майках. Эдакий десант…

Когда 15 июля я приехал в Иркутск и поселился в гостинице «Иркутск», которую горожане называют по-старому «Интурист», мне казалось, что я приехал так надолго! Когда первый раз отправился в магазин, чтобы купить себе привычные продукты, я шёл по улице с ощущением, что приехал сюда практически жить. И вот завтра уже улечу. Никогда отныне не смогу относиться к Иркутску по-прежнему, как к городу, который несколько раз посещал, в котором есть несколько знакомых, в котором знаю несколько достопримечательностей… Здесь я не просто прожил месяц, я здесь работал, мало того, я привык к этой работе и к городу. А ещё я очень давно не жил в Сибири: как в 1998-м из Сибири уехал, так с тех пор и не жил, только бывал… И за этот месяц я вновь убедился и вновь почувствовал, как сильно и глубоко знаю и люблю Сибирь, понимаю и люблю сибиряков… Отчётливо понял, что никогда другую землю и других людей не смогу так глубоко понимать и так сильно чувствовать. И если бы не уверенность в том, что осенью прилечу в Сибирь, и в Иркутск в частности, на гастроли, моё завтрашнее расставание с городом было бы совсем тоскливым.

Город очень помогал съёмкам. Такого я в Москве, в Питере или Киеве не встречал. Это вполне понятно, для этих трёх столичных городов съёмки кино – вещь неудивительная. Любопытная, но не удивительная, там много снимают картин. А здесь за долгие годы первый раз. И все, у кого была возможность, готовы были и хотели помочь. Это и милиционеры, которые перекрывали улицы и на которых за это изливали свой праведный гнев горожане; это милиционеры в Листвянке, которые берегли для нас тишину; это люди, что предоставили нам для съёмок и разгрома свой новый дом и лужайку перед ним, которую мы благополучно вытоптали; и те, кто предоставлял нам для съёмок офисы; и те, кто мучился, отложив все дела и снимаясь в массовках. В один день нам нужен был «Мерседес» для главного героя, а арендованный нами автомобиль стоял в автосервисе: у него треснуло лобовое стекло, и для съёмок он не годился. А машина нужна была срочно, иначе был бы сорван съёмочный день. И нашлись люди, которые в субботу, отменив намеченную вечеринку, нарядно одетые, приехали к нам за 80 километров, чтобы предоставить свой автомобиль, и съёмка состоялась. А когда эти люди возвращались, им в лобовое стекло из-под грузовика угодил камень и это стекло расколол…

Нам помогала погода, держалась изо всех сил, а стройку залила дождём так, что получились очень красивые кадры. Правда, при этом Иркутск чуть не утонул. Но именно на тот день, когда тонул город, у нас были запланированы съёмки в помещении. Для нас останавливали работу на стройках, и даже была ситуация, когда свет стремительно уходил, вечерело, нам нужно было снимать, а на ближайшей колокольне зазвонили к вечерне… Юра Дорохин попросил, и «работники культа» остановили колокольный звон. Для кино, представляете?! Я такого никогда не видел и не слышал.

А как нас кормили! Обычно на съёмках мы едим то, что у киношников называется «кинокорм». Что-то едва тёпленькое, в контейнерах. А тут к нам привозили еду на площадку, с посудой, не с пластмассовыми вилками, а с настоящими приборами, и десерт всегда с десертной вилочкой. Нам накрывали и за нами убирали посуду. К тому же еда была из хорошего ресторана, владелец которого серб Зоран.

Ещё нас кормили в кафе «Monet». Это модное в Иркутске заведение, куда подъезжают выпить чашечку кофе местные бизнес-леди, а тут – наши бум-операторы во главе с Валентином или великан Саша в шортах… Но нам были рады больше, чем рафинированным клиентам. Мы же люди из кино! Наши матёрые киношники сказали, что их никогда и нигде так не кормили. Приятно, чёрт возьми. Мне было приятно потому, что я себя чувствовал здесь своим – я же сибиряк, а не просто приехавший на месяц кинематографист.

Иркутск войдёт в нашу картину как художественное пространство – город участвовал, спасибо городу.

Ане Матисон предстоит огромная работа. Но мой дневник, дневник съёмок, завершён.

18 августа

Вчера весь день летел. В 12.40 по иркутскому времени, или в 7.40 по московскому, или в 6.40 по калининградскому вылетел в Москву, а в 17.00 по калининградскому, то есть в 23.00 по иркутскому прилетел домой. Огромная у нас страна.

Прощание с иркутскими коллегами вышло грустным. Мне, конечно, было легче. Я улетал, в их ощущении, куда-то далеко, меня ещё ждёт летний отдых, гастроли… А они оставались в накрываемом осенью городе, с уже нападавшими и падающими листьями и холодными ночами. Они только немножко прикоснулись к чуду под названием «большое кино». Они ощутили всё напряжение мышц, трудность и яркость этой работы, счастье получения результата… А дальше повседневная жизнь. Я хорошо понимаю то, что они переживают, сколько раз сам это переживал! И случится ли у них в жизни ещё кино?

Спал сегодня двенадцать с лишним часов. Какая же роскошь этот сон!

151 эпизод жжизни

2009

19 августа

Не могу отойти от съёмок фильма. От кино… Не отпускает интенсивность жизни, уложившейся для меня в тридцать съёмочных дней и ночей. Вчера почти весь день провёл дома и не находил себе места. А в Калининграде были то дождь, то солнышко, то дождь, то солнышко. И я реагировал на дождь очень нервно, потом сам себе говорил: «Да не переживай, дождь – не помеха, закончились съёмки, закончились!» Всё-таки, кино – это чудо…

Не выдержал безделья и домашнего спокойствия, поехал с дочерью в кино – не зная, на что. «Район 9», сеанс только начался. Других фильмов ждать было час или больше, а названия мне тоже ничего не говорили. Титры уже не застали, и то, что фильм снял П. Джексон, я узнал только после сеанса.

Сначала я решил, что мы попали на очередное претенциозное малобюджетное кинишко. Первые кадры, на которых появились инопланетяне, мне показались наивными и даже беспомощными. Я успел подумать, что наш мопс Лёва гораздо больше похож на инопланетянина и что создатели фильма могли сделать для актёров более оригинальные костюмы. Но потом… нас с Наташей накрыло чудо кино! Вышли мы, не зная даже, о чём говорить. Впечатление было таким сильным, что ехали до дома молча. По сути история не бог весть как остроумно придумана. Но то, какой там создан мир, то, как этот мир снят, герои… даже сам воздух – это всё КИНО. Когда вернулся домой, постарался сразу узнать, кто же это сделал. Джексон?! А! Ну тогда понятно! Этот сказочник мог совершить чудо.

Мы смотрели с Наташей этот фильм, и я ощущал себя ребёнком, которому страшно и который после напряжённого момента может выдохнуть и почувствовать, что пальцы рук затекли оттого, что сжимали подлокотники кресла. И всё это я испытывал от детской погружённости в происходящее на экране и детской же веры, что вижу настоящее событие. Давно не переживал такого в кино, а тем более – по-детски не думал о том, что хорошо бы у фильма было продолжение.

6 сентября

…У меня случилось бурное и длинное лето, может быть, самое длинное за всю мою жизнь. Почти весь июнь были гастроли, потом короткая поездка во Францию, потом долгие съёмки в Иркутске, которые снятся и не отпускают до сих пор, а позавчера утром я стоял на берегу Бискайского залива (в последний день путешествия удалось туда вырваться), смотрел на гигантские атлантические волны, был оглушён их грохотом и мощью и совершенно вымок от пыли брызг. Я стоял, зная, что пора ехать в аэропорт… Стоял, улыбался и думал: «Господи, я на берегу Бискайского залива! Вот он, оказывается, какой!» Сколько раз мне в детстве и юности ласкало слух это название! Я ощутил себя ребёнком, забылись все посещённые и увиденные мною страны, забылся даже Тихий океан, который я наблюдал ежедневно в течение трёх лет, забылся весь жизненный опыт, я ощущал себя человеком без прошлого. Бискайский залив, ё-моё!

Позавчера у Саши выпал первый зуб. Вот это событие! Он гордится и показывает эту свою первую прореху. Всю ночь спал с приоткрытым окном, оставив зуб на видном месте, в синей коробочке. Но мы с дороги были уставшие, и зубная фея за зубом не прилетела. Саня был очень расстроен и даже предположил, что зубной феи не существует, но вечером окно снова приоткрыл. И наутро выяснилось, что зубная фея есть. Вместо зуба в коробочке лежала монета, да ещё какая! Большой серебряный австралийский доллар, с английской королевой на одной стороне и каким-то поросёнком на другой. Я отыскал эту монету в своих сусеках, так как обычную за такой ценный зуб давать было нельзя. К тому же надо было объяснить опоздание феи: всё-таки из Австралии, путь не близкий. Он целый день ходит с этой монетой, понимая, что держит в руке доказательство чуда.

8 сентября

Вчера ночью прибыли в Тбилиси. Тбилисский аэропорт по-прежнему работает в основном ночью, в целях экономии. В половине четвёртого утра подлетели к этому прекрасному городу, освещённому всеми огнями, сели, очень быстро и без всяких проблем и проволочек прямо в аэропорту получили визы… и упали в объятия грузинских друзей. Через каких-то полчаса после прилёта мы сидели на пустынном и тихом проспекте Руставели за столиком, пили кахетинское вино и говорили, говорили, говорили. Потом были хинкали, вкуснейшая трава джёнджёли (надеюсь, я правильно её называю в русской транскрипции), сыр… Мы встретили рассвет и смотрели, как город наполняется машинами и людьми. Тбилиси… Я год в нём не был, за это время он ещё похорошел. Дороги стали лучше, освещения стало больше, очень много в старом городе отреставрировано, и ещё больше, казалось бы, совсем руин находится под реставрацией…

…Часа в два я с небольшой компанией грузинских друзей был в знаменитых серных банях, где беседуется совсем замечательно. Мы бесконечно пили чай из маленьких стеклянных стаканчиков и опять говорили, говорили. Потом что-то ели, гуляли по старому Тбилиси… Погода стоит чудесная, такое нежное тепло, то есть совсем не жарко, а вечером даже не прохладно. Несмотря на понедельник, народу в кафе, которых в старом городе бессчётное количество, было полным-полно. Все нарядные, весёлые…

Те, кто нам встречался, выражали огромную радость, что я приехал, несмотря ни на что. Только в этой радости и удивлении проявлялось напряжение последнего года, которое, конечно, не прошло и пройдёт не скоро. Политических тем никто не поднимал. Люди в Тбилиси (я имею в виду тех, кого знаю: моих друзей, знакомых, коллег) очень деликатны, они ценят дружбу и теплоту взаимоотношений. Между собой у них постоянно происходят какие-то разговоры, общество накалено, расколото и устало от происходящего в стране. Но если б вы видели, как грузины умеют друг с другом спорить и что-то острое обсуждать! Давние друзья, у которых диаметрально разные мнения, и которые, видимо, спорят о наболевшем чуть ли не каждый день, несмотря ни на что, любят и ценят друг друга, а главное – могут вовремя остановиться. Разумеется, я говорю о тех, кого знаю. Потому что, к сожалению, не все в Грузии могут остановиться вовремя.

За вчерашний вечер промелькнуло перед глазами огромное количество людей, лиц, было пожато очень много рук. Те, с кем я встречался, прекрасно информированы о том, что происходит в России в области кино, музыки, литературы. Все, кто регулярно ездил в Москву или Питер, те, у кого там друзья, родственники или дела и кто теперь не может туда поехать, говорили о том, как скучают по Москве, Питеру, скучают искренне и сильно. Дело в том, что получить визу в Россию здесь почти невозможно. Это связано с такими сложностями… Практически непреодолимыми. Мы всё это испытали, когда делали визу для Георгия Накашидзе, чтобы он снялся у нас в кино. Господи, к кому нам только не пришлось обратиться! А в Тбилиси – пожалуйста, прилетаешь, получаешь визу в течение десяти минут и совершенно без проблем.

Сейчас поедем к Накашидзе, он звонил уже несколько раз. Сообщил, что купил на рынке самый лучший сыр, зелень, овощи, мясо. Поедем в нему в загородный дом, в горы. Он грозится устроить «Не горюй пати 2». Там сегодня споют, скажут множество тостов, погрустят, посмеются… В общем, сделают всё то, что любят и умеют, в очень концентрированном виде.

14 сентября

…Я в очередной раз оглушён Грузией, оглушён самым прекрасным и счастливым образом. Досадно, что я не смогу передать ощущения, запахи, вкус… не смогу передать содержание, а главное – интонацию и страстность песен, разговоров, выражения глаз, жесты… – всё то, что промелькнуло передо мной, и то, в чём я сам участвовал последние шесть дней и ночей. У меня постоянно возникало желание всё снять, записать звук, а ещё лучше – выйти в некий прямой эфир, чтобы показать Грузию тем, кто никогда там не был и у кого, возможно, не было встреч с грузинской культурой, грузинами, тем, кто видел Грузию только в новостных программах последнего времени.

Расскажу, как мы съездили на дачу к Георгию Накашидзе. Ещё на съёмках фильма Георгий много говорил о том, как любит свою дачу, как ему там хорошо и как он хочет меня туда пригласить. Я наслушался и уже больше его хотел там побывать. И вот мы поехали… и побывали на даче не у него, а у его друга и соседа Димы, потому что дача Георгия на ремонте. Это, конечно, абсолютно в его духе, но тем он и хорош, за то его и любим.

Место, куда мы поехали, находится недалеко от Тбилиси, но дорога довольно сложная, извилистая и местами условная. Дачный посёлок ещё советских времён, когда выделяли маленькие участки, а домики строили типовые, зато для того времени это было здорово и даже круто. Там давали участки только деятелям культуры, людям со славными и любимыми всем Советским Союзом именами. В частности, в двух шагах от нас оказалась дача Нани Брегвадзе. Про домики можно сказать – ничего особенного. А вот место прекрасное! Но ещё лучше атмосфера и люди. Хотя, повторюсь, по сравнению с новыми загородными посёлками, возникшими вокруг наших даже нестоличных городов, этот посёлок так себе. Но у нас так не поют!

Сыр, хлеб, овощи, закуски, мясо для шашлыка (свежайшую баранину) заготовил Георгий, зато всё остальное – приготовление шашлыка, посуда, стол, и, разумеется, последующее мытьё посуды и уборка – легли на плечи его друга.

В тот день и вечер за столом и вокруг были дети разных возрастов. Как же приятно, что все они говорили по-русски! Даже пятилетний сын Георгия знает немного по-русски. При этом понимает лучше, чем говорит. Но и Георгий, и его жена Ирма спокойны: они уверены, что знание придёт, поскольку стараются с ним и читать, и говорить по-русски, и смотреть русское телевидение. Я с удивлением и радостью узнал, что в Тбилиси много детских садов, которые они называют русскими, где воспитательницы говорят по-русски, читают детям русские книжки и где дети общаются между собой на русском языке. Эти детсады весьма популярны. Многие родители хотят, чтобы дети сызмальства знали русский язык, как издавна было принято во многих семьях. В Тбилиси по-прежнему работают русские школы, в домах, где я бывал, много русских книг и книг на русском языке. Хотя, что сразу бросилось в глаза, и в тбилисских гостиницах, и в ресторанах надписи на русском языке исчезли.

Не буду пересказывать, о чём мы говорили, какие были шутки, я всего и не помню. Шашлык удался, и сыр был фантастически вкусным. Да что там – всё было очень вкусным. А домашнее кахетинское вино, которое Георгий приволок в большой страшной канистре, было выше всяких похвал.

Из этой канистры вино переливали в кувшин, и всё было чудесно! Такого вина нигде больше не выпить. Оно совсем не похоже на то, к чему мы привыкли, и это не то вульгарное вино, какое можно купить в трёхлитровых банках где-нибудь в Сочи или в Крыму…

Сумерки и темнота навалились моментально, будто вначале задёрнули плотные шторы, а потом закрыли ставни. И мои друзья стали петь. Все мои друзья, и друзья их друзей, и их приятели, и приятели приятелей – это люди, которые знают друг друга с детства, то есть всю жизнь, и их родители знали друг друга и дружили, или жили по соседству, или вместе работали, или состоят в родстве. И Нани Брегвадзе для моего друга Дато тётя, а для кого-то – подруга мамы, а для кого-то – коллега отца, а ещё кому-то – соседка. Так что репетировать им, чтобы петь за столом, не надо. Они знают много песен, моментально распределяются по голосам и поют так, что хоть записывай и выпускай альбом.

Я не понимаю, о чём поют мои друзья. Я попросил однажды пересказать, о чём эти песни, и слова оказались неожиданно простыми. Одна мне представлялась трагической и героической, а оказалось, она про то, как парень помог девушке донести до дома кувшин с водой. А в той, которую я услышал как весёлую, чуть ли не все умерли. Я понял, что лучше не спрашивать, о чём поётся в этих старых, а то и древних песнях. Я слышу в них какие-то свои смыслы, да и грузины, которые их поют, тоже слышат в этих простых словах своё, но что-то такое, чего мне услышать не дано. Потому что, наверное, если бы мне удалось это услышать, я смог бы и петь.

Когда стало прохладно, мы перешли в дом. За столом остались только мужчины от пяти до сорока пяти. И песни звучали, звучали, звучали…

Как всё завершилось, я не очень помню. Точно знаю, что хорошо. Всё пребывание в Грузии я старался утолить любопытство и жажду грузинских моих друзей, приятелей и даже незнакомых людей… жажду общения, интерес к тому, что происходит в России, к тому, что мы думаем по поводу произошедшего и происходящего между нашими странами, и любопытство в отношении того, что нас ждёт. Я как мог эту жажду утолял и сам немало расспрашивал.

Летом в Калининграде, на месте запрещённого и закрытого клуба игровых автоматов, открыли грузинский ресторан с оригинальным названием «Генацвале». Это весьма символично. Вот ещё бы поскорее реально позакрывали игровые клубы, которые сейчас переименовали во всё, что угодно, но где происходит всё то же самое, и открыли бы прямые рейсы на Грузию, и дали бы нам возможность пить настоящие грузинские вина и вкуснейшую воду «Боржоми». Когда то и другое настоящее – это очень здорово…

16 сентября

Хочу рассказать, как встречался в Тбилиси с великим и любимым Резо Габриадзе. Для тех, кому это славное имя ничего не говорит, напомню, что Резо Габриадзе – автор сценариев таких фильмов, как «Мимино», «Не горюй!», «Кин-дза-дза»… А ещё у него маленький, но великий кукольный театр, и он удивительный художник. Мы знакомы довольно давно, встречались в Москве и Тбилиси. Встречи с Резо – всегда тихий праздник вполголоса, когда можно слушать человека часами и улыбаться, удивляться, наслаждаться его мудростью. Резо говорит, рассказывает истории – а никогда не понятно, рассказывает он подлинные истории, фантазирует или смешивает то и другое, – и возникает ощущение прикосновения к чему-то совсем древнему, при этом живому и бесконечному. Он напоминает ветвистое дерево, которое странным образом произросло в единственном экземпляре и каждый год плодоносит непредсказуемыми плодами.

Прежде я ни разу не был у Резо дома. Я бывал у него в театре в старом Тбилиси и в его кафе при этом театре. И театр, и кафе сейчас перестраиваются. Это и без того было красиво, но теперь это станет достопримечательностью старого Тбилиси. А возле театра даже будет построена небольшая башня. Всё, что делает Резо, состоит из маленьких деталей, и каждой детали он касался своими руками или изготовил сам. Дом у него тоже такой. Я никогда ничего подобного не видел, потому что такого дома в мире больше нет.

Резо живёт недалеко от Тбилиси, точнее, над городом. Но это уже деревня, поднимающаяся по склону горы. С улицы дом не разглядеть, и даже не видно размеров двора и чем этот двор наполнен. А когда поднимаешься к дому, огибаешь деревья, видишь что-то странное, казалось бы, не складывающееся в дом, но при этом удивительно красивое. Красивое по законам красоты, которую может создать только Резо. Строение очень длинное и одноэтажное, и только войдя, можно понять, что это два железнодорожных вагона, соединённые в один. Как он их затащил в гору – непонятно. Да и со стороны вагоны неузнаваемы. Создаётся ощущение, будто они сами собой пустили корни и вросли в скалу, обросли глиняной штукатуркой, деревянными окнами и к ним приросла веранда. Всё ржавое, потёртое, неновое, точнее сказать, древнее, но всё тёплое и живое. К тому же там чертовски удобно, функционально и всё на своём месте.

Резо не очень хорошо себя чувствовал, но был рад. Он живёт очень тихо и в этом же доме работает. У него есть мастерская, где он расписывает изразцы, есть первоклассная печь для обжига керамики и изразцов, а в летние дни Резо работает прямо на веранде. Ни одна плиточка никогда не повторяется, каждая уникальна. Всё он рисует маленькой кисточкой. Сидит, покряхтывает и рисует. Он сидел, курил и стал жаловаться на то, что не спится и приходится рисовать ночами, а зрение уже не то. «К тому же ночью в этом дворе, Женя, так много народу, они мне так мешают! – неожиданно сказал он. Я удивлённо поднял бровь, представив себе многочисленных родственников, детей, гостей, которые ночью мешают батоно Резо работать. Но он продолжил: – Они такие удивительные, всякие, треугольные, круглые, все с усами, у каких-то вроде две головы… ползают, летают, и все стремятся на свет моей лампы. Одна вчера, с мохнатыми усами, упала в темперу (это такая краска), я, конечно, её достал, попытался отмыть водой, но она скончалась. А я переживал. Их тут так много! Один маленький, как только я начинал красить белым очередную плитку, всё заползал на неё и пытался подойти к краске. Я ему говорил: «Не надо! Куда ты?!» – а он всё равно идёт. Я его уже рукой не пускаю, а при этом боюсь раздавить, он же маленький. Он обидится, уйдёт – потом опять. Я тогда взял лупу, стал его рассматривать, а у него, представляешь, всё есть! Глаза, мозг, усы, какие-то губы, крылышки, лапки… Я его опять не пустил, извинился, он как-то так обиженно задней лапой шаркнул, ушёл и больше не возвращался».

Резо рисует и рисует свои изразцы. Башня возле его театра будет вся ими отделана, и ни один изразец не повторится. А сколько их в разных местах Тбилиси, этих его плиточек!

Потом мы пили чай с пряниками. Пряники были совершенно такие, какие мы помним с детства. А Резо сожалел, что сейчас, как прежде, не продаются сухари в пачках, от которых, по его словам, немного пахло соляркой. Самые вкусные и самые солярные, как он сказал, раньше продавались в Ленинграде. Он их всегда покупал и привозил с собой. «Но теперь, – сокрушался он, – таких делать не умеют».

Резо много говорил о собаках, которые у него жили. И о той, что живёт теперь; про коров, кур, которые иногда забредают от соседей. Он рассказал про птиц, которые некогда жили в его доме, называя всех по именам. А я за чаем рассказывал про Иркутск и Байкал. Байкал его очень заинтересовал, и он слушал долго и с удовольствием… Его собака тоже меня слушала. Резо сказал, что его собаки любят слушать людей. И у меня на самом деле возникло ощущение, что Резо живёт в мире, в котором он не разделяет живые существа на насекомых, людей и животных. Для него все они как люди, и он со всеми умеет разговаривать.

Дай ему бог здоровья и долгих лет жизни, этому умному, хитрому, внимательному и тихому человеку.

23 сентября

Три ночи подряд над Калининградом было очень много звёзд. Вызвездило так, как летом не случалось. Стояли тёплые, ясные и самую малость ветреные дни. Состояние воздуха и света было таким, каким я и хотел бы показывать город своим друзьям. Сюда надо приезжать осенью, в погожие дни. Видеть засыпанные упавшими яблоками сады, смотреть, как падают на землю каштаны, блестящие и красивые, которые так и хочется собирать и набивать ими карманы, – что с удовольствием и делают дети.

Я дома всего три дня и наблюдаю, как за окном, прямо на глазах, меняет свой цвет огромный клён. Внизу он ещё совсем зелёный, в середине – жёлтый, а сверху – почти алый. Вечером хорошо слышно, как падают на асфальт грецкие орехи… Сегодня пасмурно, сильный ветер, и пахнет дождём. Но до конца октября обязательно будут прекрасные солнечные дни, и разноцветные листья будут ещё долго радовать…

Меня сегодня удивил один дядька. Дедом его назвать не могу – ему за шестьдесят, но и мужичком не назвал бы, потому что он по-стариковски разговорчив и манеры у него стариковские. Представился он Валерой. И только потом сказал, что он Валерий Николаевич. Я в ответ сказал, что я Евгений Валерьевич, и он предположил, что мой отец, видимо, его ровесник. Угадал. «Тогда многих Валерками называли – одни Валерки, в честь Чкалова. После сороковых никогда уже столько Валерок не было», – сказал он.

Валера большой специалист по всем видам печных работ. Он пришёл починить печь, оценив, что у меня именно печь, не камин. Потому что, по его наблюдениям, а я с ним согласен, люди делают при любой возможности в своём жилье камин, воплощая часто наивные представления об уюте и некие литературно-кинематографические иллюзии… Но именно камином пользуются редко. И стоит этот камин, пылится… и только иногда зажгут его для гостей, чтобы произвести впечатление. А ведь мечтали выпить чего-нибудь у камина, послушать, как трещат дрова…

Валера быстро и толково объяснил, в чём достоинства и недостатки нашей печи, так называемой «голландки», то есть традиционной для немецкого дома высокой узкой печки… А потом неожиданно спросил: «Это ты тот самый писатель? А то мне говорили про тебя, а ты не похож». Я сказал, что да, тот самый. Он меня изучил недоверчивым взглядом с головы до ног и обратно, помолчал и заметил: «Я думал, солидный, с бородой, серьёзный… И обязательно пожилой. Не-е, ты совсем не похож!» Я сказал, мол, извините, уж какой есть. Он ещё помолчал, потом спросил: «Значит, ты пишешь и этим деньги зарабатываешь?» Я сказал: «Представляете, зарабатываю!» Он стал расспрашивать, про что пишу, много ли у меня книжек. Я уклончиво ответил: мол, книжки про жизнь, у меня их не очень много, но как раз на жизнь хватает. «Да я вижу, что хватает, – сказал он. – Молодец, что работаешь – и на жизнь хватает».

Потом долго стучал, месил глину – в общем, занимался. Работы ему хватит ещё на пару дней. Но закончив на сегодня и уходя, он спросил: «А подолгу ты пишешь?» Я ответил, что часов по восемь, а то и по десять, как пойдёт. Валера сказал: «Да-а, тяжёлая у тебя работа. – Причмокнул губами, прищурился и посмотрел куда-то вбок: – Я вот тоже однажды решил книгу написать. Мне Серёга, мой напарник, всё говорил: «Валера, напиши книгу, ты такие истории рассказываешь, тебе лучше не печки класть, а книги писать». И я решил попробовать. Начал писать про долгожителей… Ну, там, из Дагестана… Ну, про тех, которые в горах живут. Десять страниц написал за неделю и так устал, что понял: лучше уж печки класть!» Я спросил: «Вы что, в Дагестане жили?» – «Да нет…»

Почему Валера решил писать книгу про дагестанских долгожителей, для меня осталось тайной. Он явно не намерен был больше про это говорить, а я так сильно удивился, что не стал расспрашивать. Он ушёл, а я остался в тихом и весёлом изумлении… Как же всё-таки велика тяга к самовыражению!.. Если уж мужик, который всю жизнь клал печи по деревням и хуторам, а лет пятнадцать тому назад научился класть камины, решил написать книгу, да ещё такого экзотического содержания… Чего уж говорить про интернет! Кто только не берётся за литературу, о чём только не фантазируют «авторы». Но, поверьте, я очень хотел бы прочесть те десять страниц, которые написал Валера…

28 сентября

…Ехал вчера в аэропорт по пасмурному, но не холодному Питеру, в прекрасном настроении и вдруг получил эсэмэс: «Ваня умер».

В это невозможно поверить… Мы были дружны несколько лет, даже немного работали вместе. И весь круг людей, которые были дружны с Иваном Дыховичным, между собой называли его Ваня… «Ваня звонил», – и было ясно, о ком речь. «Ваня рассказал анекдот», или «Ваня рекомендует посмотреть такой-то фильм», или «Ваня приглашал туда-то»… Я не называл его Ваней в лицо, но про себя или в кругу друзей – всегда только так.

Последние года четыре мы почти не общались: я не принимал его кино, он совершенно не принимал мою литературу… Работы Ивана в кино вызывали у меня недоумение. Я с ним на эту тему не говорил, но он чувствовал. От участия в одном из его фильмов я отказался, и постепенно общение сошло на нет, хотя был период, когда оно было очень активным и тесным, – почти дружба… Да что там «почти» – дружба! Так что я могу и ощущаю себя вправе сказать об Иване Дыховичном, о некоем его феномене и о том, за что я его ценю и люблю.

Я не помню телевизионной программы про кино лучше, чем его «Уловка 22». Живя в Кемерово, я старался её не пропустить, а если понимал, что пропускаю, просил записать на видео. Мне не только нравилось то, что и как он говорил про кино, – я был во всём с ним согласен! Меня как зрителя страшно радовало, что моё маленькое, частное мнение человека, далёкого от кино, совпадает с мнением человека, глубоко кино знающего. Он находил такие точные слова, от которых кино становилось ближе, он словно давал зрителям возможность иметь своё мнение и нисколько его не стесняться. Это была передача, которую я чувствовал лично мне необходимой. Таких, как он, в телевизоре не было, нет и, наверное, не будет.

Спустя несколько лет меня познакомили с Иваном Дыховичным, он посмотрел мой спектакль, и мы подружились. Общались мы в основном по телефону, потому что я редко бываю в Москве. Несколько раз он приглашал меня в какие-то свои затеи. То собирался снимать телевизионный фильм, то документальный. Мы работали, но из этого ничего не вышло. Фильм не был доделан или что-то произошло – в общем, не важно. Главное – мы вместе работали и много общались. Если слышал свежий, хороший анекдот, я немедленно звонил Ване. Если ему что-нибудь забавное приходило в голову – он звонил мне. Мы созванивались чуть ли не каждый день. Если звонил Ваня – этот звонок сулил что-то приятное и не усложняющее жизнь.

Ваня был классный! Он всегда был классно одет. У него был своеобразный, неподражаемый стиль. Какие бы странные вещи на нём ни были, они ему шли, были обязательно дорогие и уникальные. Он классно курил трубку, классно водил автомобиль. Всё делал легко, заразительно и вкусно. Машины он предпочитал быстрые и очень быстрые. У него ещё при советской власти был «Феррари», который достался ему неизвестно как. Ваня открыл мне много напитков, которых до встречи с ним я не знал и не имел представления, как их пить. Ваня ни разу не порекомендовал мне ничего такого, что бы мне не понравилось. Он знал и дружил с огромным количеством людей, совершенно разных. Вы представить себе не можете, насколько разных людей мог собрать Ваня в одной компании: от космонавтов и шансонье до олигархов и бандитов. Если Ваня приглашал где-то посидеть и выпить, можно было не сомневаться, что будет интересно, неожиданно, забавно, будут обязательно приятные люди, кем бы они ни были. Но главное – Ваня обязательно что-то расскажет.

Иван Дыховичный невероятно глубоко и, я бы сказал, фундаментально знал Москву на несколько слоёв в глубь времён. Я когда-то сказал, что для меня существует столько городов Москва, сколько людей мне её показывали. Та Москва, которую показал Ваня, прекрасна! Он знал Москву, можно сказать, с закрытыми глазами. Проезжая мимо какого-то переулка, мог, не поворачивая головы, сказать: «Пройдёшь по переулку вниз, метров сто, – там лучшая в Москве пельменная…» Мог сказать, где делаются в Москве лучшие котлеты, где стоит выпить коктейль и где заведение с таким интерьером, какой даже Гоголю с Островским не снился.

Дыховичный болезненно переживал дикие перемены, которые происходят со столицей, сокрушался по поводу утраты неповторимого московского духа, который он чувствовал, как никто. Много мне показывал кинематографической Москвы. Говорил: тут снимался такой-то фильм, а здесь, ты помнишь такую сцену? – это снимали здесь. Загляни вот в эту арку, помнишь в «Заставе Ильича»?.. Однажды мы шли по «Останкино», и он сказал: «Помнишь, в «Солярисе» у Тарковского чёрно-белая сцена конференции? В этом коридоре снимали. И как Андрей разглядел, что можно это так снять?!» – и когда он это говорил, было ясно: он их знал. И не просто знал – дружил. Он очень активно прожил ту эпоху. Он все меняющиеся эпохи прожил очень активно. И всегда был современным, не чуждым времени, которое проживал.

Ваня дал мне много важных советов. Как себя вести с теми или иными людьми, в той или иной ситуации, как держаться достойно и последовательно в суетном и полном соблазнов мире… В мире, где делаются театр, кино, литература, музыка… Какие-то советы он давал в виде притч из собственной жизни.

Я не хотел бы, чтобы создалось впечатление, что его искусство мне было не важно, а важно было то, какой он друг. Это не так. Друг он был прекрасный и выдающийся… А про его кино я ничего не говорю… Мне непонятно и не близко его кино. Но невероятно близко и понятно то, как он относился к кино и как его любил и понимал. Мне близко и понятно то, как он держал удар, когда критика или даже те, чьим мнением он дорожил, не принимали его новую работу. Мне близко и понятно то, как он любил всех, с кем работал, всех, кого в свою работу приглашал, всех, с кем делил успех, – за неудачу нёс ответственность он один. Ваня был мужественным человеком. А в своём отношении к искусству – настоящим художником. И его мнение оказывалось важным и весомым даже для тех, кто не принимал его кино.

Ему давно поставили диагноз, который звучит как приговор. Его неверно диагностировали вначале, а когда диагноз уточнили, было уже поздно. Многие приняли участие и помогали. Ваня прожил дольше, чем изначально предполагали врачи…

Так и подмывает употребить расхожую фразу: «Он мужественно боролся со смертью» или: «Он мужественно боролся за жизнь». Но я сказал бы иначе. Процесс борьбы – это процесс борьбы, со смертью или за жизнь – не важно. А Иван жил с болезнью! Он и в состоянии болезни жил плодотворно. Вы, вероятно, помните, как он появлялся на телевидении совершенно без волос, – это был результат лечения. Он долгое время провёл в стерильном помещении… Но при этом всегда работал. Те, кто общался с ним тогда, говорили, что он не излучает фальшивого оптимизма и не изображает подбадривающую близких весёлость. Они говорили, что он очень адекватен тому, что с ним происходит… Он доделал фильм, был полон планов, вёл свою колонку в «Известиях», появлялся на телевидении, ездил на фестивали, организовал свой кинофестиваль, который в середине октября состоится уже без него. Он жил с болезнью. Жил! И вот умер. А я уже успел привыкнуть к тому, что можно не интересоваться у общих друзей, как Ванино здоровье. Он отлично выглядел – собственно, как всегда, – потому что Ваня был классный.

Ваня умер. Дальше живём уже без него…

8 октября

Накануне вечером вернулся из Нижнего в Москву. Подлетал к Москве на закате, было невероятно красиво. Когда подлетаешь к аэропорту «Внуково», при хорошей погоде можно увидеть панораму Москвы, со всеми знаменитыми высотками, кольцами… а свет вчера был… шоколадный. Самолёт турбовинтовой (то есть с пропеллерами), маленький, какой-то иностранный, но я люблю летать и на «Ан-24». Мне нравятся самолёты с пропеллерами потому, что я понимаю, как они летают, то есть вижу, что пропеллер крутится, и мы летим. А реактивные мне не очень понятно, как летают. К тому же они летают высоко и быстро, а с пропеллерами медленнее, ниже и недалеко – можно многое увидеть. И потом, я летел из Нижнего Новгорода, и в дорогу мне дали слоёные пирожки, с капустой и с курицей. И во всём этом было что-то старорежимное.

1 ноября

Долго летел в самолёте, который носит имя путешественника и писателя Обручева. Когда-то я зачитывался его «Плутонией» и «Землёй Санникова». Считаю, он эту тему раскрыл лучше, чем Конан Дойл. Летел, маялся от безделья: не было с собой книжки. В самолёте предлагали посмотреть на выбор фильмы, в том числе «Затерянный мир». Я подумал, что это по Конан Дойлу и что на высоте одиннадцать тысяч метров в самолёте «Владимир Обручев» посмотреть «Затерянный мир» – самое то. Фильм оказался дрянной американской комедией, плохо снятой и очень глупой. Качество комедии такое же, как новой отечественной сказки «Книга мастеров». Наша, конечно, хуже – у американцев стандарты повыше. Как же я был огорчён там, в самолёте, а ещё недавно, когда смотрел «Книгу мастеров»! Хотелось сказки, а увидел неряшливую работу, сделанную равнодушными неостроумными людьми, которые, видимо, никогда сказок не любили, не любят детей, и с юмором у них плохо. Когда смотрел фильм, в зале были дети, им было даже хуже, чем родителям. Давненько я так не гневался. И дело даже не в бездарности производителей этого кино, а в их полнейшем безразличии к тому, чем они занимаются и к чему прикасаются.

Фильм «Затерянный мир» – полная американизмов глупость. Досадно, что главного персонажа дублировал Серёжа Светлаков: у него это получилось из рук вон плохо. Он талантливый человек, с парадоксальными мозгами, а тут его голос звучал совсем худо, а симпатичный уральский говорок – нелепо. Дублировать фильмы надо уметь. Я вот, например, не умею. Мне неоднократно предлагали, и я даже участвовал в пробах, но это дело трудное, и у меня не получалось – хотя хотелось. Послушав, как прозвучал голос Светлакова, буду теперь всегда отказываться. Да тут ещё случайно, маясь от бессонницы и не имея под рукой книги, посмотрел программу «Южное Бутово». Очень я переживаю, когда вижу симпатичных и не чужих мне людей, участвующих в чём-то стыдном. Надеюсь, это ненадолго, очень надеюсь.

13 ноября

Из Калининграда должен был прилететь в Москву в два часа дня, а прилетел в пять утра. Был сильный боковой ветер, и наш аэропорт не принимал самолёты. День получился ужасный, хоть и провёл его дома. Каждый час нужно было узнавать оперативную информацию, несколько раз вызывал такси, потому что обещали улучшение погоды, но потом поездку в аэропорт приходилось отменять. В общем, улетел только в два часа ночи по местному времени – и приземлился в пять по московскому.

Узнавая о вылете, весь день звонил представителю авиакомпании. Надо отдать ему должное, он всегда отвечал, хотя к вечеру его голос охрип, и когда я с ним говорил, был постоянно слышен шум аэропорта и голосов. Я его подбадривал, потому что ему всякий раз приходилось прерывать со мной разговор и перед кем-то оправдываться. Людские голоса, которые до меня доносились, были нервные и взвинченные, а представитель авиакомпании говорил монотонно. Мне захотелось на него посмотреть, и я увидел его уже ночью, перед вылетом. Небольшого роста мужичок, в совершенно мятых пиджаке и рубашке, усталый насмерть. Я подошёл, сказал, что это я названивал, – он как смог обрадовался, меня узнав, и попросил чуть-чуть задержаться. Когда все пассажиры вошли в автобус и он за этим проследил, он принёс бутылочку коньяка, налил себе сразу грамм сто пятьдесят и пятьдесят мне, потому что я больше не захотел. Он выпил залпом, выдохнул и, пока провожал меня до автобуса, совершенно обмяк и поплыл. Хороший мужик: выдержал такой день и не сорвался.

Прилетел в Москву в пять, добрался до центра, когда уже светало, немного подремал, сделал какие-то суетливые дела и поехал в «Домодедово», чтобы на день улететь в Донецк. Там была назначена важная для меня встреча. Прилететь я должен был в восемь вечера, а оказался на месте в пять утра. Нас уже посадили в самолёт и даже немножко покатали, но потом вернули в аэропорт, высадили и в большие окна домодедовского аэропорта было хорошо видно, как в течение шести часов целая группа мужиков в комбинезонах ремонтировала наш старенький «Як-42» «Донецких авиалиний». Информации толком никакой не было. Каждые сорок минут рейс задерживали на следующие сорок. Пассажиры то засыпали, то устраивали митинги, то жаждали крови представителей авиакомпании и грозились сдать билеты, то опять успокаивались. В итоге большинство просто крепко напились. Никто билетов не сдал, но все чертовски устали. В общем, прилетел я в Донецк в пять утра, дождался меня только сонный водитель, а намеченная встреча прошла не так, как задумывалась. Через день я улетел в Москву, мы с «Бигуди» записали новую песню, впервые за долгое время мне удалось ночью поспать…

…И вот я уже в Омске. Здесь зима, морозец и уже темнеет. Завтра буду играть спектакль. Досадные, конечно, были задержки, но я уже настолько привык, что, пожалуй, был единственным, кто не нервничал. В таких ситуациях не ругайтесь на представителей авиакомпаний – в сущности, они мало что могут сделать. Другое дело, что многие их коллеги прячутся и ничего не сообщают пассажирам, но если он прячется, на него и не наорёшь, а если есть возможность наорать, значит, человек не прячется. Не ругайте их. И уж тем более не ругайте стюардесс. Они не отвечают ни за погоду, ни за техническое состояние самолёта. А ещё никогда не ругайте сам самолёт, тем более если вы не сдали билет и решили лететь, а самолёт отечественного производства. Наша техника, она живая. Она, во-первых, понимает по-русски, а если её ругать, перестаёт работать. Ну а если её, например, просто помыть, она тут же начинает лучше работать… поэтому не ругайте наши самолёты и не мусорьте в них.

21 декабря

Вчера прилетел из Питера в славный город Киев. Рейсы задерживали, Киев завален снегом. Садились так, как я ни разу в жизни не садился, было ощущение, что сели в чистом поле. А снегопад был таким плотным, что огни мощных прожекторов угадывались какими-то пятнами. Как же красиво в Киеве! Правда, дороги совершенно не чистят, дикие пробки, буксующие или засыпанные снегом машины… Но красота невероятная. Сейчас над Киевом солнце, купола сверкают, на крышах снег… Просто рождественское чудо.

В Питере в аэропорту было холодно, и мы забились в бар, где за соседним столиком сидели три немца, во всяком случае, говорили они по-немецки. Немцы не торопясь пили пиво, за два часа выпили они нормально, а один из них сидел к нам спиной, и я не видел, кто это. Представьте моё удивление, когда это оказался Томас Андерс! Я подумал, что они, наверное, улетают восвояси, но и в самолёте мы оказались вместе. Точнее, Томас Андерс сел аккурат позади меня. И несмотря на то, что он очень маленького роста, упёрся коленками мне в спину. Меня так поразило то обстоятельство, что мне упёрся коленками в спину кумир моих одноклассниц, небожитель восьмидесятых и обладатель голоса, который звучал отовсюду в 1988-м, когда я вернулся со службы, что я позвонил из самолёта Алексу Дубасу и шёпотом сказал в трубку: «Алекс, извини, что давно не звонил, но тут такое дело, сижу в самолёте, меня коленками толкает Томас Андерс и дышит на меня перегаром. Вот, собственно, всё, что я хотел сказать!» Как же он смеялся!

Удивительно! Для кого-то, кто знал все его песни наизусть в конце восьмидесятых, это был полубог, и вот теперь он ездит по бывшему СССР, потому что, видимо, только здесь его по-прежнему любят и ждут. Впервые я услышал «Modern Talking» в 1987-м и два года был совершенно уверен, что поёт женщина. И все мои сослуживцы тоже были в этом уверены. Многонациональные матросы и солдаты в те годы, слушая сладкий голос Томаса Андерса, представляли себе прекрасную певицу и, не исключаю, сильно фантазировали по этому поводу. Как же я был удивлён, точнее потрясён, когда, вернувшись со службы, увидел в программе «Утренняя почта», что это, оказывается, мужик.

Надо отдать должное Томасу: хоть и толкал меня коленками, он человек, судя по всему, милый, воспитанный. Несмотря на пузцо, выглядит для своих лет неплохо, то есть на свой возраст. Он совсем крошечный, а одет был хоть и по-дорожному, но не без изящества. Знает, как одеваться в наши морозы, охотно говорит «спасибо, пожалуйста, добрый вечер» и, уверен, вполне заслуживает звания заслуженного артиста России.

В гостинице «Астория» видел певицу Сандру. Должно быть, они с Томасом выступали в одном концерте. Вот она выглядит не очень, а жаль. Когда-то была очаровательная барышня, и её фотография украшала не одну кабину грузовика, не одну каюту и много строительных вагончиков. Вот и ездят теперь эти кумиры по нашим городам и весям. Если б мне кто-нибудь сказал тогда, что будет сидеть у меня за спиной в самолёте Томас Андерс и толкать меня коленками, а я ещё его попрошу этого не делать… – не поверил бы.

2010 год

2 января

Новый год получился очень хорошим. Не спеша и с удовольствием поужинали около восьми вечера. В течение дня посмотрели все ритуальные и обязательные для 31-го числа фильмы. Подарки детям подарили ещё до полуночи, и очень мудро поступили, так как они были счастливы, а главное – заняты. Им было объявлено, что это подарки от нас, а от Деда Мороза будут утром, так что им было чем заняться вместо скучного просиживания за столом, а ещё оставалась радость оттого, что подарки не закончились. Поскольку Калининград – единственный город в стране, который встречает Новый год позже Москвы, слушали мы не президента, а нашего губернатора… Желания загадали, часика в два ночи зашли к друзьям, что живут неподалёку… Вот и всё. Тихое, наполненное умиротворением торжество. (Правда, потом старинные приятели затащили меня в старинный клуб «Вагонка». Мне пришлось давать автографы и фотографироваться со счастливыми и пьяными людьми. Поэтому быстро закруглился.) Зато не случилось ни пьянства, ни обжорства, а наоборот – были спокойствие и радость.

Лёва сначала сильно хотел познакомиться с подаренным детям белым медведем, а потом, когда детям подарили подарки, решил, что ему тоже нужен подарок, и выбрал себе Деда Мороза из-под ёлки, которого, несмотря на запрет, потихоньку терзал, вместе с ним и уснул под столом. Если я не выпил, кто-то же должен был в нашем доме уснуть под столом. Лёва взял эту семейную обязанность на себя.

4 января

Стараюсь редко высказывать впечатления от просмотренного, услышанного или прочитанного. Высказываюсь лишь тогда, когда то, с чем ознакомился, имеет тему. А также в том случае, когда произведение, о котором идёт речь, вызывает желание с ним бороться или, наоборот, потребность защитить.

За последние два дня я наслушался много пренебрежительных и гневных высказываний о фильме Гая Ричи «Шерлок Холмс». Я не хотел ничего слышать заранее, но в сегодняшнем мире это невозможно. И мне хочется ответить на эти высказывания. Начну с того, что фильм меня порадовал.

Главная рекомендация тем, кто собирается его посмотреть: выкиньте из головы всякое желание сравнивать фильм с нашим любимым телевизионным «Шерлоком Холмсом». Нужно пойти на фильм совершенно свободным от желания с чем-то его сравнить. Гай Ричи был в этом смысле свободен. Это у нас, в нашем контексте тема Шерлока Холмса и доктора Ватсона (хотя мне больше нравится Уотсон, как было в книгах, которые я читал) закрыта надолго, если не навсегда, нашим многосерийным, великим и любимым фильмом. Но английский режиссёр вряд ли знаком с нашей картиной. А если и ознакомился с ней, то не мог полюбить её так же, как это произошло с нами, у каждого в своё время.

Я люблю то, что делал Гай Ричи. Хотя после «Рок-н-рольщика» я решил, что бедолага исчерпал свои возможности и довёл свои нововведения в кино до уровня банального приёма. Правда, приёма, который носит его имя, потому что именно он это изобрёл и воплотил. Но в «Рок-н-рольщике» не было самого главного – не было героя, которому можно было бы сочувствовать. А все персонажи в коллективного героя не складывались. Поэтому я решил, что с Гаем Ричи всё ясно, его можно, любя, поставить на полку. А он порадовал.

От его Шерлока Холмса не следует ждать медлительной размеренности, свойственной как прозе Конан Дойла, так и нашему фильму. Не стоит ждать и английского юмора, то есть юмора, который мы приписываем англичанам и про который они и понятия не имеют. Тот английский юмор – наше изобретение.

Я когда-то писал о феномене нашего фильма про Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Главное его чудо в том, что в нём воспроизводится наше представление о Лондоне и Англии. Я рассказывал, как вышел на настоящую Бейкер-стрит и увидел огромную улицу, которая совсем не похожа на маленькую и уютную улочку из фильма, снятую в Риге. Наш фильм режиссёр Масленников создавал из представлений о Лондоне, который никто из тогдашних зрителей не видел. И мы сразу полюбили масленниковские Лондон и Англию. И уж, конечно, наших Ливанова и Соломина. Перед Гаем Ричи задача стояла посложнее. Я не шучу. Может быть, она была менее творческая, менее лирическая, но гораздо более сложная. Ему нужно было воплотить своё представление о конандойловском Лондоне в реальном Лондоне.

Мне было любопытно за этим наблюдать. Он как британец с детства имел своё представление о Лондоне холмсовского времени. Сам он жил в реальном городе и наверняка фантазировал себе на реальных улицах те самые события. И он нам их показал. Ясно, что без любви с детства к Шерлоку Холмсу такой идеи ему бы в голову не пришло. Я теперь знаю, каким представлял себе Шерлока Холмса юный Гай Ричи, а ещё каким он, видимо, воображал себя.

Его Шерлок Холмс сильно отличается от того, каким его представлял себе я. Мои представления полностью совпадают с воплощённым Василием Ливановым образом. А в этом фильме он другой, не наш английский, а собственно английский Холмс. К тому же сегодняшний, а главное, очень «ричивский». Симпатичный, забавный, вредный, ревнивый, одинокий, весёлый грязнуля. Последнее должно больше всего подкупать зрителей мужского пола в возрасте десяти-четырнадцати лет. Доктор Ватсон в исполнении очень интересного актёра Д. Лоу получился воплощением британского представления о ветеранах колониальных кампаний. Представляю, как интересно было этих персонажей играть.

Меня весьма порадовало то, как Гай Ричи вышел из очевидного (для меня) творческого и технического тупика. Оказывается, он умеет снимать сказки. Оказывается, его приёмы применимы совсем в другой стилистике и на другом материале. Оказывается, он может сделать фильм для семейного просмотра (я как родитель ни разу не испытал неловкости, сидя рядом с дочерью), с явной заявкой на продолжение и многосерийность.

Я очень рад ошибаться. Вот подумаю, что от человека уже нечего ждать, а он – раз, и демонстрирует, что ждать и надеяться можно. Приятно признавать свою ошибку. Когда человек убеждает своей новой работой – приятно быть очарованным вновь.

Его Шерлок Холмс – не высокое искусство. Но это хороший, остроумно сделанный, захватывающий аттракцион. Самое то, чтобы потратить немного денег и времени в зимний вечер. Не более, но и не менее. А тем, кто гневается, рекомендую: не надо любить что-то в пику чему-то – путь тупиковый.

6 января

Перед самым Новым годом, когда смотрел с дочерью фильмы из моего детства, вдруг выяснилось, что она не реагирует на имя «Андрей Миронов». Она его узнаёт в лицо, так как неизбежно видела, но для неё он не является значимым и любимым артистом. Я взволновался по этому поводу и решил с ней посмотреть целый ряд наших культовых лент. Благо в новогодние дни их по телевизору было много. Я посмотрел их с Наташей и понял, что незнание Андрея Миронова в её возрасте – не страшно. Потому что фильм «Обыкновенное чудо» ей понравился. А раз так, она обязательно посмотрит великий спектакль Театра сатиры «Женитьба Фигаро». И картину «Мой друг Иван Лапшин». Меня порадовало, что именно в этом году Наташе по-настоящему понравился настоящий фильм «Ирония судьбы», а ненастоящий не понравился. Причём ненастоящий ей не понравился категорически. Она даже сердилась и обижалась на то, что так грубо решили продолжить историю полюбившихся героев.

А вот «Кавказская пленница» и «Операция Ы» прошли для неё ровно. Она отсмотрела фильмы, потому что я этого хотел. Там, где некогда я умирал со смеху, она помалкивала. Я старался видеть фильм её глазами и понимал, что он уже не сможет пробиться к юным людям. Для них в нём многое непонятно. Помню, как был очарован Натальей Варлей и как замирало моё мальчишеское сердце, когда её показывали в короткой рубашке. А сегодня её образ не совпадает с представлением о том, какой должна быть кинодива. У сегодняшних мальчишек сердце замирает от других див.

Для дочери и троица Никулин, Вицин, Моргунов – довольно странные и не очень смешные персонажи. Ситуация в «Операции Ы» ей неясна. У неё свои, из раннего детства любимые герои. Жаль только, не отечественные. В годы её раннего детства и сейчас у нас не производится фильмов, с которыми наши дети смогут прожить всю свою жизнь, за которые смогут держаться, как за что-то дорогое и важное.

Зато с каким восторгом мы оба посмотрели цветную «Золушку»! Фильм 1947 года мне, особенно когда я был маленьким, казался старым и архаичным. Тогда мне не нравилось его смотреть, к тому же маленькому мальчику такая история не особенно интересна. А главное – фильм казался устаревшим, почти как «Броненосец «Потёмкин». Это потом уже, полюбив настоящее кино и повзрослев, я понял, какой замечательный фильм наша «Золушка». А тут его сделали цветным, да так тонко, в сказочной традиции, что сразу стало видно, что это фильм всех времён и народов. И такой «Золушки» никому не снять. Я рад, что мы его посмотрели с дочерью. Она – впервые, а я – как будто впервые. Было бы хорошо, если бы сделали цветным «Кощея Бессмертного». Для своего времени это было сильное с технической точки зрения кинопроизведение.

8 января

Мы вчера так дивно прожили день! Был гусь с черносливом. Гусь небольшой, местный, выросший на балтийских берегах. Был глинтвейн. Потом мы всем семейством, когда стемнело, вышли на лёд озера… У нас рядом с домом маленькое, красивое озеро, вокруг которого растут огромные каштаны, дубы и липы. Абсолютно брейгелевское. Так вот, мы запустили в небо китайский бумажный фонарик, внутри которого зажигается горелка; он наполняется тёплым воздухом, светится при этом и медленно взлетает. Фонарик не маленький. Вчера был ветерок, и мы боялись, что бумага вспыхнет, но справились, и наш красный огонёк медленно улетел в темноту. Мы долго могли его наблюдать. Странно, но именно благодаря гусю и фонарику этот тихий, семейный и совершенно чудесный праздник удался.

Меня замучили вопросами про фильм «Аватар». А я уже не раз говорил, что не высказываюсь о том, где для меня нет темы. Посмотрел я фильм «Аватар». Хорошее, нормальное кино, но мне не о чем говорить. Посмотрел и посмотрел. Что обсуждать? Технические чудеса? Фантазию? Благородный пафос? Не хочу. Кино как кино. Но с точки зрения фантазии… тех, кто смотрел фильмы Миядзаки, здесь нечем удивлять. К тому же они нашли в «Аватаре» и прямые цитаты из нашего старого доброго японца. О чём говорить? Хорошее кино! Коням приделали ещё по паре ног, летающим тварям – по паре крыльев, герою – хвост. Здорово! Благородство побеждает, алчность и злоба проигрывают, а любовь преодолевает любые преграды. Мне нечего сказать, правда.

Как сказал про фильм «Аватар» один умный человек, «спецэффекты – это тупиковый путь развития кинематографа», а как сказал один герой «Соляриса», «человеку нужен человек».

13 января

Сегодня ночью в очередной раз смотрел, не отрываясь, фильм «Старый Новый год». Я давно знаю его наизусть. Не буду говорить о достоинствах и значении фильма для тех, кто его знает и любит. Другое меня поразило: я вдруг понял, что старше героев этой картины, и это не укладывается у меня в голове. И никогда я не смогу ощутить себя старше, поскольку знаю их с детства.

С особой тщательностью рассматривал детали. Впервые обратил внимание и разглядел, за столько-то лет, что в доме у Себейкиных (Себейкина играл Вячеслав Невинный) стоит точно такая мебель, какая была у нас. Там, у них, если кто обратил внимание, жёлтая софа, жёлтое полукруглое кресло, сервант, стол, стулья, большая тумба для постельного белья – гэдээровский гарнитур под названием «Хельга». Эта мебель в нашей семье жива до сих пор.

Куплена она была в 1973 году в Ленинграде, где мой папа учился в аспирантуре. Такая дорогая мебель была аспиранту, конечно, не по карману. Папа её купил на деньги своих родителей и для них же. Он долго стоял в очереди, ходил в определённые дни отмечаться. Этой упакованной мебелью была полностью заставлена крошечная съёмная квартирка, в которой мы жили. А потом она уехала контейнером в Кемерово. Мне тогда было шесть лет. Дальнейшие её приключения происходили в Сибири. Когда мои родители получили в Кемерове свою первую квартиру, «двушку», мебели у нас не было никакой. Я учился уже в пятом классе, мне было двенадцать. Бабушка с дедом отдали нам часть «Хельги»: софу, кресло и тумбу. Менялись квартиры, мы переезжали, и мебель вместе с нами. В 1992 году софа досталась нам с Леной как молодожёнам. Она стояла у нас в той самой квартире на улице Свободы, что описана в рассказе из книжки «Следы на мне».

В 1998 году «Хельга», потеряв только один стул и одно кресло (они попросту развалились и были выброшены), воссоединилась и переехала в Калининград, через всю страну и две границы. Она служила бабушке верой и правдой, но бабушка умерла, и «Хельга» теперь стоит на родительской даче, недалеко от Балтийского моря. На этой даче собирается много друзей, там приятно и весело. А полированный стол и сервант с маленьким зеркальным баром до сих пор создают какую-то вневременную, жизнерадостную обстановку… А сколько холодильников, проигрывателей и даже ещё живых пылесосов из тех времён перекочевали на дачи! До сих пор работают, и с каждой этой вещью связана история нескольких поколений. И какой-нибудь мужчина за сорок может сейчас сказать, заехав к родителям на дачу и глядя на старый холодильник: «Мама, а помнишь, вот эту вмятину я сделал, когда мне было пять лет… Большим железным самосвалом… Вот она. Помнишь, мама?»

Мне не верится, что я старше героев «Старого Нового года». Я не хочу сказать, что моё детство было недавно – для меня оно было давно… Вячеслав Невинный уже ушёл из жизни, с Сан Санычем Калягиным мы приятельствуем, и мы теперь коллеги. Но для меня герои этого фильма всегда будут недосягаемо взрослыми, как мои родители…

А Старый Новый год – это странный и исключительно наш праздник, в который как раз о чём-то подобном, о чём-то безвозвратно ушедшем можно подумать и с удовольствием вспомнить.

24 января

Пока был в Москве, так или иначе натыкался на вопрос про сериал «Школа». Мне позвонили журналисты больше чем десятка изданий либо с просьбой отреагировать на это произведение, либо принять участие в дискуссии, либо дать свою оценку… Многие мои знакомые и приятели тоже интересуются моим отношением к сериалу. В новостях и газетах наблюдается активное обсуждение продукции Первого канала. Я пока не видел ни серии, а из тех весьма эмоциональных и многочисленных высказываний, которые слышал и читал, ничего не могу понять. Ясно одно: Константин Львович Эрнст одержал очередную значительную победу. Он наверняка потирает руки и радуется тому, как ему удалось встряхнуть общество, потому что, конечно, это именно он его встряхнул, а никак не авторы фильма. Я понял, что мне чертовски любопытно. Постараюсь на днях посмотреть эту «Школу». Думаю, одной серии достаточно, чтобы уловить суть явления, которое так взбудоражило страну.

25 января

В качестве эпиграфа (не знаю, откуда эта шутка, мне её кто-то рассказал): парень из промышленного города, из неблагополучного района, из неблагополучной семьи, из агрессивной среды… проявил характер и волю и закончил свою районную школу с золотой медалью. А спился уже в Оксфорде.

Посмотрел одну серию «Школы» производства Первого канала и режиссера В. Гай Германики. Совершенно уверен, что это псевдоним, поэтому в дальнейшем буду называть режиссёра ГГ: язык не поворачивается выговаривать такое имя, да и писать его долго. Оно гораздо больше подходит не юной барышне, а среднего размера круизному судну. Ещё прочёл два интервью ГГ и посмотрел документальный фильм «Девочки», а с её работой «Все умрут, а я останусь» ознакомился раньше. Я сделал это только для того, чтобы быть убеждённым и подготовленным к тому, что скажу ниже. Уверен, что не зря потратил время, так как выход пресловутого сериала – событие не рядовое.

Сразу хочу сказать: о художественных достоинствах и недостатках этой работы ГГ говорить не стану, они меня не интересуют. Меня интересует сам феномен приглашения ГГ Первым каналом, сам факт того, что молодой режиссёр нового российского кино согласился на такую работу и что это оказалось на наших экранах на Первом канале, да ещё дважды в сутки: первый раз – в 18.20, когда дома только дети и пенсионеры, а во второй – после одиннадцати. Если бы сериал вышел на другом канале – на НТВ или канале «Звезда», про ТНТ и РенТВ я даже не говорю, – вряд ли о нём говорили всерьёз и вряд ли он был бы замечен широкой общественностью. Но он вышел на Первом канале, а ещё он, собственно, Первым каналом произведён, так что говорить есть о чём. И лично для меня то, что это случилось, показательно.

Ничего нового, современного и даже хоть сколько-нибудь самостоятельного с точки зрения художественного содержания и стиля ГГ в своих работах не демонстрирует. Ни в одной. Остросоциальные волны в искусстве возникали и будут возникать. И всегда те, кто эти волны поднимает, ощущают себя новаторами, открывающими глаза человечеству на то, в чём оно погрязло. В каждом времени такое искусство имеет свои особенности, но они весьма незначительны. Кто-то может вспомнить «Маленькую Веру» и массу постперестроечных фильмов, но я не хочу углубляться в столь давнюю историю.

Десять лет назад на моих глазах зарождалось явление, которое сейчас называется «новая драма». Тогда из Лондона в Москву приезжали представители театра «Ройал-Корт» и рассказывали молодым и не очень молодым российским драматургам и режиссёрам о технологии так называемого документального театра: как создать пьесу и спектакль на основе интервью и фактических событий. Сам «Ройал-Корт» на тот момент в этом сильно преуспел. Из этих семинаров потом вырос театр «ДОК», через эти семинары и этот театр прошло множество авторов разного уровня дарования. Я был первым из тех, кого «Ройал-Корт» пригласил к себе для обучения. Я ездил в Лондон, ужаснулся тому, чем занимается театр, увидел значительный вред для нашего контекста в предложенной англичанами модели и больше никогда не сотрудничал ни с «Ройал-Кортом», ни с «новой драмой».

Почему я об этом говорю? Потому что и ГГ, и многое из того, что делается в сегодняшнем «независимом» российском кино, связано с теми событиями. Я не хочу сказать, что именно десять лет назад в Россию это занесли, а прежде у нас ничего подобного не было. К тому времени в Екатеринбурге успешно и прославленно трудился Николай Коляда и его ученики. До Николая Коляды также было немало людей, работающих в остросоциальном ключе. Правда, у тех авторов были совсем другие причины и иные смыслы. В том, что они делали, был поступок или хотя бы признаки такового. Но десять лет назад…

Десять лет назад я приехал в Лондон и увидел прекрасный небольшой театр «Ройал-Корт», что стоит в самом центре района Челси, на Слоуни-скуэа. Это в высшей степени дорогой и буржуазный район Лондона. И в этом театре шли спектакли, рассказывавшие о жизни спальных районов, о заблудших гомосексуалистах, о беспросветных мелкобуржуазных устремлениях низов, о бессмысленном существовании наркоманов из убогих пригородов. Весь этот о-о-очень буржуазный театр с таким репертуаром показался мне издевательством над искусством, а главное – над теми задачами, которые призван ставить перед собой художник. Вернувшись из Лондона, я об этом говорил, но меня никто не хотел слушать. Понятно, что многим хотелось поехать в Лондон, побывать на международных фестивалях, хотелось быть замеченными «Ройал-Кортом», а для этого нужно было делать что-то соответствующее.

Меня всегда удивляло то, что огромное число писателей, драматургов, режиссёров театра и кино создают произведения, герои которых никогда эти произведения не увидят. Никогда герои фильма ГГ «Все умрут, а я останусь» не увидят это кино, потому что её героини смотрят совсем другие фильмы. Да что там ГГ! Герои пьес и фильмов куда более талантливого Вани Вырыпаева или Сигарева тоже никогда не увидят их фильмов и спектаклей. И книжек не прочтут: не читают они книг и в театр не ходят. Большинство произведений, о которых я говорю, были довольно сильными, но совершенно безадресными, то есть, по сути, бессмысленными высказываниями.

И при этом такая литература, такое кино и такой театр изображали гордую позицию настоящего искусства, не пытающегося понравиться. И со своей этой гордой позиции такое искусство и его авторы заявляли о бескомпромиссности, о глубоком знании жизни, утверждая, что у них есть особое право, по причине всё той же независимости и бескомпромиссности, об этой правде жизни говорить. Среди таких авторов регулярно появлялись свои герои, то есть люди, наделённые талантом и, как правило, с непростой судьбой. Непростая судьба обязательно становилась достоянием общественности и вызывала особое доверие к этим героям. Я совершенно убеждён, что у ГГ очень непростая судьба (хотя ничего про неё не знаю и как её по-настоящему зовут – тоже). Про всех этих героев говорили: «А тебе известно, какая у него (неё) судьба? Он (она) может так говорить, потому что знает», – и уважительно качали головами. Странное дело, когда люди узнают о трудном детстве Романа Абрамовича и о том, что он сирота, они качают головами приблизительно так же.

Всё это гордое искусство постепенно оперилось, появились вполне значимые, весомые фестивали, появился театр «Практика». По сути, наш самый влиятельный фестиваль «Кинотавр» обслуживает интересы именно такого искусства. Ваня Вырыпаев снимает кино с более чем трёхмиллионным бюджетом и углублённо занимается богоборческими вопросами. Братья Пресняковы давно стали персонажами, которые готовы писать что угодно и кому угодно, имея более чем буржуазные гонорары. Многие и многие люди, прошедшие через «новую драму», пишут сценарии для безобразных сериалов и работают на телевидении, которое ненавидят. И всё это так называемое «честное искусство», все эти бескомпромиссные художники по-прежнему считают себя андеграундом, альтернативой и подлинными защитниками новой духовности.

Несмотря на это, герои их произведений с самими произведениями пока не встречались. И вот они встретились! На экраны вышел сериал «Школа». Гай Германика сама не понимает того, что сделала. И возможно, Константин Львович Эрнст не вполне понимает, что удалось сделать ему. А случилось следующее: независимое искусство, о котором я здесь говорил, породило попсу!

В своём интервью ГГ заявляет две взаимоисключающие вещи. Привожу её слова не дословно, а по смыслу. Она говорит, что в «Школе» представлены только жалкие кусочки той жуткой действительности, которая есть на самом деле. А потом тут же утверждает, что её фильм – не документ, а художественное произведение, и к нему нельзя относиться как к документу. Пусть ГГ разберётся, с чем имеет дело, но сначала пусть поймёт гораздо более важную вещь: когда выпускала свои документальные фильмы и фильм «Все умрут, а я останусь», она могла рассчитывать на тонкое понимание фестивальной и просвещённой публики, на внимание к её художественному методу, осмыслению эпохи, к её концепции нового героя и всему прочему. Но сняв сериал для Первого канала, она может забыть о той своей публике. Её фильм занял место, которое привычно занимали совершенно другие зрелища. И она должна быть готова к буквальному восприятию того, что сделала.

Не знаю, готова она к тому или нет, но ГГ сделала сериал по заказу Первого канала так, как нужно было Первому каналу. То есть выхолощенно, упрощённо, попсово – хоть и со всеми присущими ГГ псевдодокументальными приёмами.

Зачем это было нужно Константину Львовичу, не совсем понимаю. Но он должен гордиться своей победой. Много лет назад он определил для КВН выступление на ОРТ как Олимп, куда нужно добраться. Но для того чтобы выступать на этом Олимпе, нужно было пойти на все возможные компромиссы. КВН на это пошёл легко и с радостью, подстраиваясь под стандарты и требования Первого канала. То же произошло с лихими и, казалось бы, безбашенными камедиклабовцами. Я не мог себе представить, что Константину Львовичу удастся создать условия для приручения «независимых и бескомпромиссных». Но ему удалось!

По сути дела, «независимое искусство», о котором я говорил и которое, конечно, давно обрело все признаки мейнстрима, с лёгкой руки Гай Германики становится мейнстримом. Мне это удивительно, и я этого не ожидал. Зато ГГ лишила многих моих оппонентов возможности упрекать меня в компромиссности, благодушии и соглашательстве. Когда сегодня смотрел сериал «Школа», я вновь ощутил себя одиноким новатором, непричастным к мейнстриму. Но культурное значение выхода этого сериала, думаю, нам ещё предстоит оценить.

Буквально два слова о самом фильме: сделано лихо. Я удивлён тому, что Валерия Гай Германика – трудолюбивый и весьма способный человек. Во всяком случае, она точно выполняет сериальную задачу: внимание зрителей нужно удержать на протяжении шестидесяти серий – тут нужны изворотливость ума, дисциплина и трудолюбие. Больше одной серии смотреть не стану, так как всё понятно. Вообще, проблематика подобного искусства одновременно тупикова и бесконечна. А художественная задача фильма невероятно элементарна. Меня всегда удивляло, как художники могут ставить перед собой столь примитивные задачи. Этим ГГ мало отличается от других своих коллег.

Главным героем фильма, конечно, является она сама. Я думаю, она не станет от этого отказываться, так как внятно это заявляет. Я уже давно понял, что факт жизни имеет малое значение, важнейшее значение имеет отношение к этому факту. Самым страшным (не в художественном смысле) и отталкивающим в работах ГГ является её отношение к жизни. ГГ видит её таковой и радуется тому, что жизнь такая. Я надеюсь, что в этом ещё много юношеского, то есть радость, возможно, связана с тем, что ей по-юношески кажется, что она всё в этой жизни понимает. И каким бы отвратительным ни было это понимание, оно часто доставляет неумным или совсем молодым людям большую радость.

Я сказал много, но далеко не всё, что мог. Тем, кто не понял, о чём я, приношу свои извинения. Ну а тем, кто понял, согласны они со мной или не согласны, – спасибо.

5 февраля

Я уже почти двенадцать лет живу в Калининграде и в первый раз остро, до замирания сердца, почувствовал, что мне сильно не хватает привычных и любимых мной сибирских птиц. Тех самых, которые в феврале и марте наполняли шумом и радостью дворы моего родного города.

Мне сильно не хватает синиц: шустрых, желтогрудых и очень смелых, которым мы в морозы вывешивали за окно кормушки или кусочки сала. Приятно было смотреть, как они ловко клюют подвешенное сало и иногда стучат клювами в стекло. Мне хочется увидеть снегирей: этих серых, с красной грудкой птиц, которые появлялись в городе в самые сильные морозы, но всё-таки тогда, когда зима переваливала за середину. Я уже 12 лет не видел свиристелей: удивительных, хохлатых, но очень элегантных, довольно крупных и громогласных, которые, если бы не острый длинный клюв, были бы похожи на попугаев. Они прилетали в феврале, целыми стаями, и приканчивали оставшиеся на деревьях крошечные, но сладкие от мороза ранетки и другие плоды, до которых мы, дети, добраться не могли.

В Калининграде много птиц. Меня, в прошлом моряка, радуют летающие над городом чайки. Чаек здесь даже больше, чем голубей. В Калининграде шикарные вороны: намного крупнее сибирских, очень смышлёные, горластые, вредные и умные. Мне нравится одна ворона, что живёт рядом с нашим домом дольше, чем мы в этом доме. Она часто сидит на одном и том же месте, на самой верхушке ели. Сидит подолгу и всё внимательно рассматривает. Причём видно, что просто любуется, а не промышляет. Смотрит с ёлки, как старухи смотрят в окно. Иногда, шалости ради, может напугать кошку: завидев кошку, пулей падает вниз и над самой кошкой распластывает крылья и ими машет. Кошка и даже здоровый кот от испуга прижимается к земле и удирает. Мне иногда кажется, что ворона в этот момент похохатывает. Осенью она подбирает упавшие с дерева грецкие орехи (в Калининграде они не только произрастают, но даже вызревают), взлетает с орехом повыше и бросает его на асфальт. Она делает так несколько раз, и если орех не раскалывается, берёт другой. Мой сын Саша пару раз подбирал разбитые орехи раньше, чем ворона. Вкусные орехи. А ворона точно умная, это видно даже по походке.

Сюда прилетают скворцы. На морском побережье осталось зимовать довольно много лебедей. Весной появится множество аистов. В озерцах, сразу за городской чертой, стоят цапли. А уток на любом водоёме полным-полно! Я соскучился по ватагам взъерошенных и беспрерывно мельтешащих воробьёв. В Сибири в начале марта они особенно активны, шустры и говорливы. В солнечные мартовские дни, когда солнце било в окно, а батареи топили ещё предельно сильно, необходимо было открывать форточки, а воробьи так галдели, что музыку или телевизор приходилось включать громче обычного. Чив-чив, чив-чив – и так беспрерывно, целыми днями. Да ещё устраивали драки, перепалки. Меня так и подбивало их разогнать, они раздражали, выводили из себя и, казалось, очень мешали. А сейчас понимаю, что мне их сильно не хватает. В мае из Африки вернутся соловьи. В Калининграде их много, а воробьёв мало. И не сбиваются они здесь в шумные ватаги, не устраивают потасовок.

Вчера проснулся от удивительно дорогого мне звука – со звоном раскалываемых топором мёрзлых поленьев. Я даже ушам не поверил. Выглянул в окно, а там сосед колол во дворе дровишки. Замёрзшие берёзовые кругляки кололись легко, было видно, что ему приятна эта работа. И я понял, что соскучился по привычным и любимым звукам. И сколько бы ни прожил в Калининграде, как бы ни любил этот город и как бы прочно в него ни врос, я никогда не перестану быть сибиряком и никогда грецкий орех не станет для меня родным деревом. Хотя этот орех радует меня даже сильнее, чем калининградцев. Для них-то он знаком с детства. И большие яблоки на деревьях в августе для меня всегда будут чудом. А вчера захотелось не чуда – воробьиной возни под окном.

9 февраля

Сегодня, в десять утра по калининградскому времени, у нас родилась дочь Мария.

Мы ждали этого не без волнения: всё-таки Лене в декабре исполнилось сорок, но почему-то верили, что всё будет хорошо…

Я ещё не пришёл в себя, но уже ощущаю, что было у меня двое детей, а теперь их стало много. Дети рады. Скоро пойдём смотреть и знакомиться.

16 февраля

Вот уже несколько дней у нас в доме на одного члена семьи больше. Суматоха по этому поводу улеглась, и пошла обычная повседневная жизнь, только уже в увеличенном составе.

Никогда не забуду своих тревог и даже страха перед появлением в нашей однокомнатной квартире и, конечно же, в своей жизни первого ребёнка. Я очень боялся, что жизнь изменится до неузнаваемости, будет много трудностей, хлопот, бессонных ночей. Я боялся, что на меня свалятся незнакомые мне и не очень приятные для исполнения обязанности. И всё то, что связано с появлением маленького ребёнка, будет сильно мешать моей горячо любимой работе.

Я заранее понимал, что из меня не получится такой папаша, который трясётся от восторга по поводу того, как ребёнок срыгнул или покакал. Я сомневался, что мне доставят большую радость пелёнки, детское питание, борьба со сквозняками и прочее, и прочее. Так и получилось, я не такой папаша.

Но я помню, с какой лёгкостью и естественностью изменилась моя жизнь. Как моментально огромную часть моей жизни, моего внимания и моего сердца занял мой первый ребёнок: моя дочь Наташа. Я поразился тому, как жизнь мудра и как такое естественное событие – появление в семье ребёнка – изменило привычную жизнь, сразу сделало её другой, понятной и нормальной. Бессонные ночи и обязанности не оказались чем-то непосильным. Новый порядок вещей и уклад сложились моментально и сами собой. А тревоги и переживания по поводу болезней и даже недомоганий дочери стали моими главными переживаниями и тревогами.

Тогда подгузники были ещё новинкой и дорогим удовольствием, почти роскошью, и пелёнки доминировали в нашей маленькой квартире. А стирка, сушка, глажение пелёнок были постоянным повседневным занятием. Из-за этих самых пелёнок мы были очень ограничены в передвижениях, особенно в зимнее время. Однажды мы должны были посетить Лениных родителей, а для этого проехать на автобусе больше ста километров, переночевать и вернуться обратно. Чтобы не перепелёнывать ребёнка в холодном автобусе, я купил четыре подгузника, заплатив ощутимую для нашего бюджета сумму. А после того как мы впервые воспользовались подгузниками, решил, что откажусь от любых мелких и больших радостей, не буду покупать себе новую одежду и обувь, обойдусь без сладкого, готов разгружать вагоны, но никаких пелёнок, стирки и сушки больше в моей жизни не будет. Я сдержал данное себе слово, хоть это было нам очень и очень не по карману.

Удивителен и прекрасен момент, когда родившийся ребёнок входит в жизнь отца и занимает в ней своё место. Я трижды это отчётливо переживал и каждый раз удивлялся такому чуду.

В третий раз это произошло на днях. Я давно уже ждал рождения дочери, мы решились заранее узнать пол ребёнка. Поскольку дочь и сын у нас уже в наличии, пол третьего ребёнка в любом случае одинаково радостен. С Наташей и Сашей мы намеренно не делились, хотели, чтобы получился сюрприз. Нам нравилось устраивать семейный тотализатор. А Марию я увидел во время УЗИ: крохотное существо на чёрно-белом экране, шевелящееся, с пульсирующим сердцем и тоненькими косточками, вызвало у меня священный трепет.

Но своего ребёнка я в нём ещё не ощущал. И лежащего под медицинской лампой в палате роддома младенца тоже ещё не ощущал своей дочерью Машей. Я знал, что это моя дочь, и знал, что она уже есть, и знал, что это большая радость… А когда выносил из роддома плотный, совсем не тяжёлый конверт, обвязанный розовой ленточкой, испытывал волнение и опасение споткнуться и уронить бесценный свёрток.

И только когда ехали в машине, а ехать было недалеко, я приподнял уголок пелёнки, прикрывавшей лицо моего ребёнка, и увидел открытые глаза, которые, как утверждают специалисты, ничего ещё толком не видят, услышал дыхание и увидел улыбку. Машину трясло, голову в свёртке тоже потряхивало, и я отчётливо почувствовал непостижимо большую и сильную волну нежности и любви. В этот момент я познакомился со своей дочерью на всю мою жизнь. Она тут же заняла своё, и только своё место в моём сердце, у меня появился ещё один бесценный объект любви, заботы и счастья, ещё один человек, жизнь которого для меня дороже моей жизни.

Удивительно мудра жизнь! Так легко, просто и само собой это произошло.

22 февраля

Уже третий день живу в состоянии весны. Прилетел девятнадцатого вечером в Харьков, который был завален снегом так, как я никогда не видел. А ночью пошёл дождь. И на следующий день шёл дождь, и вчера. Всю прошедшую ночь слушал, как с ближних домов с грохотом падали сосульки и сходил снег. Он падал рядом или прямо на машины, которые выли сиренами. Так что мне весну провозгласили не птички, а сигнализация. Птицы вступили утром – как сумасшедшие. Летом писал про харьковских стрижей, а тут как бешеные летали вороны. Весна!

Весь день ехал из Харькова в Донецк. Расстояние всего триста километров, а на дорогу ушло больше шести часов: стоял сильный туман, видимость – метров пятьдесят, не больше, а дорога оказалась в таком состоянии, что я уже забыл про такие дороги. Я хорошо знаю эту трассу, ездил по ней не раз, но довели её до такого состояния, что никому не рекомендую по ней ездить в ближайшее время. В городе со сладким названием Изюм из-за аварии на узком мосту простояли больше часа. Хотел прогуляться, да Изюм оказался несладким. Но весна столь прекрасна, даже в сыром тумане, мутных потоках тающего снега, жутком мусоре вдоль дороги, показавшемся из-под растаявшего снега. Несмотря на то, какое удручающее впечатление производят маленькие украинские города в своём сегодняшнем виде. Так и чувствуется: вот-вот будет первая гроза, настоящий ливень всё это смоет, и картина сильно изменится. А летом они будут утопать в зелени. (Бога ради не подумайте, что под весной, ливнем и грозой я подразумеваю Януковича. Просто весна, гроза, а потом лето. Без каких-либо аллегорий и метафор.)

31 марта

Александр Гордон, который снимает фильм «Метель» по Льву Толстому, пригласил меня сняться в небольшой роли. Я не могу и не должен ничего рассказывать про замысел фильма, про сценарий. Саша просто попросил ему помочь. Сцена, в которой мне отводилась роль, да и сама роль показались мне интересными, вот я и согласился – ещё в прошлом году, не предполагая, что сам съёмочный день выпадет на такой напряжённый для меня период. Но коль скоро пообещал…

Ужасно соскучился по домашним, обидно было вечером приехать и ещё до рассвета улетать. Да и по мне дома соскучились. Вот я и предложил дочери Наташе полететь со мной – посмотреть, как снимается кино. Тем более что у неё каникулы. Сказано – сделано… Ехали мы по Москве дольше, чем летели. Но в конце концов добрались до павильона и сразу попали в самый разгар съёмочного процесса. Фильм снимается давно, и в сплочённый, с хорошей атмосферой и единой задачей коллектив приятно вливаться. Ещё приятнее было встретить осветителя Сашу, с которым мы работали в Иркутске над «Сатисфакцией»… Наташа, попав на съёмочную площадку, была счастлива. К тому же Саша Гордон велел подобрать ей костюм и заплести косу, а потом позвал её на съёмочную площадку, и у Наташи случился кинодебют. Скажу честно: я никакой протекции не оказывал.

Снимали сцену, в которой было много детей от четырёх до семи. Гордон оказался совсем не таким, каким его привыкли видеть телезрители. Он ни с кем не вступал в полемику, никого язвительно не поддевал, а очень спокойно и вдумчиво руководил съёмочным процессом. Народу на съёмке было полно. Помимо технических служб были скрипичный квартет, массовка, дети возраста моей дочери, которым нужно было ездить на велосипедах, но главное – маленькие дети, и Саша с ними здорово управлялся: не сюсюкал, не ругался, не призывал на помощь родителей, лишний раз не одёргивал. И в итоге они делали то, что надо. Как это у него получалось, я не совсем понял, – но получалось!

Не буду рассказывать, кого я играл, так как сам не очень понимаю. У меня был маленький эпизод с монологом, который было нетрудно сыграть. Что же мне играть, как не монологи! Трудной для исполнения была сцена, когда дети засыпают моего персонажа, то есть меня, песком. Полностью, с головой! Дети были в восторге! А я, честно говоря, нет.

К тому же это было снято в самом начале, и мне ещё полсуток пришлось жить, работать и даже возвращаться в Калининград, не имея возможности принять душ. Так что вчера из меня песок сыпался…

Уложили меня в песочницу и присыпали песком взрослые, а дозасыпать должны были дети. Они страшно радовались, и их было чертовски трудно удержать, не дать засыпать меня до начала дубля. При этом я должен был лежать лицом вверх… Весьма неприятное дело: тебе сыплют песок прямо на лицо. Один мальчик очень хотел насыпать мне песку в ухо, но его удерживали, да и я, пока мог, злобно на него зыркал. Но когда мне пришлось зажмуриться, он насыпал мне в ухо песку и даже пытался утрамбовать его лопаткой.

Я довольно много времени, по причине нескольких дублей, провёл в окружении детей, в полной их власти, поскольку руки и ноги у меня были засыпаны. Я наслушался их разговоров, например, таких: «Мы сейчас его засыплем, и он умрёт на всю жизнь», или: «Дядя, а ты песок любишь есть?», или: «Дядя, ты не бойся, мы в песочницу не писали». Между собой у них были такие разговоры (многие всё-таки песку наглотались, точнее, не то чтобы наглотались, но песок им в рот попал): «А я могу песок жевать, у меня уже зубы настоящие. А у тебя, покажи, какие?» – «А у меня ещё молочные, мне нельзя». – «А у меня и такие, и такие, но я тебе зубы не покажу!»

Песок был мокрый и холодный, я вымок и замёрз, но дети остались довольны. У Наташи было несколько проездов на велосипеде, один красивый проход и крупный план. Вела она себя хорошо, и ей всё было интересно, хотя, конечно, она иначе себе представляла съёмочный процесс. Песок у меня и в голове, и в ушах, и в носках, и вообще везде, и я возвращался домой так, будто лето уже закончилось и я смертельно устал от купания и пляжа. Но я доволен: мне удалось весь день провести с дочерью, удалось помочь товарищу и доставить большую радость детям. Когда ещё им доведётся закопать в песок взрослого человека?

5 апреля

Сейчас ночь, дома тихо, дети спят. На столе стоит блюдо с оставшимися крашеными яйцами. Саша и Наташа проявили чудеса изобретательности. Яйца получились удивительной красоты. Одно они даже умудрились полностью обклеить бисером, а к другому приклеили зелёные пёрышки… Саша с утра несколько раз плакал, потому что он всё выбирал яйца, которые бились, и проигрывал. Вечером решил взять реванш, и ему опять не повезло. Поплакал и уснул… Во многих соседних дворах сегодня открыли шашлычный сезон. Погода была чудесная. К нам в открытые окна залетали обрывки запахов и хмельные голоса. А сейчас тихо. Ночь. Наш околоток спит. День получился длинный, спокойный и наполненный тихой радостью.

…Закончился праздник, сумка собрана: две пары обуви, трое брюк, семь рубашек, семь маек, четырнадцать пар носков и прочее, и прочее. Ещё лежит передо мной окончательная редакция новой книжки – толстая стопка листов с большим количеством правок. Спать не хочется, хочется подышать домашней тишиной перед двумя неделями шума, восемью спектаклями, пятью большими городами, сотнями километров уральских дорог… Хорошо прошла Пасха!

21 апреля

Последнюю неделю прожил, точнее, прожили в волнениях: наш фильм «Сатисфакция» был отобран французским экспертом и рекомендован во все три программы Каннского кинофестиваля. О том, что он не попал в основную программу, я узнал из новостей, когда сообщили, что Канны ждут «Утомлённых солнцем 2». А в двух других – мы знали, что наш фильм фигурирует в шорт-листах. Сегодня же мы наконец получили вежливый французский отказ.

Поверьте, я не расстроился. Просто чуда не случилось. А к возможности поехать на Каннский фестиваль я относился именно как к чуду. И хоть я не раз бывал в Каннах и в самом Дворце фестивалей… Всё равно это что-то именно чудесное и ко мне не относящееся. Я хорошо понимаю, что в Каннском фестивале больше мифа, чем реальности, что это вполне рабочее мероприятие, а для многих не что иное, как кинорынок. Но для меня важнее был сам флёр, само прикосновение к мифу.

Я принял участие в огромном количестве театральных фестивалей: от самых знаменитых типа Авиньонского и Венского до самых скромных типа Хельсинкского и Люблянского. Для меня в слове «фестиваль» давно уже нет ничего притягательного. Но Каннский фестиваль продолжает парить в сознании некогда кемеровского парня как что-то волшебное и недосягаемое. Вот он и остался недосягаемым. Наверное, это даже хорошо.

Я прекрасно знаю достоинства и недостатки нашей картины, но я люблю её и рад тому, что у нас получилось. Понимаю, что, если бы «Сатисфакция» поехала в Канны, её было бы потом легче донести до отечественного зрителя. А для меня ничего важнее, чем наш зритель, нет и быть не может. Чем больше я ездил по международным фестивалям, чем больше меня переводили и ставили за границей, тем меньше иллюзий. Осталась одна серьёзная иллюзия – Каннский фестиваль. С иллюзиями жить приятнее. А как сложится судьба нашего фильма на Родине, будет зависеть от разных, во многом непонятных мне причин.

Сегодня раскладывал и перебирал подарки, привезённые с гастролей из разных городов: сделанные вручную мягкие игрушки (очень красивые), несколько серебряных ложечек – в подарок новорождённой дочери, красивая серебряная погремушка (ей же), ручки, самодельные открытки, письма, маленький позолоченный велосипедик на подставке, экзотическая монета… Это, конечно, не «Золотая пальмовая ветвь», но очень тёплые и, как выясняется, очень поддерживающие вещи.

10 мая

Я довольно долго думал над тем, из чего, из кого и как складывался и сложился у меня и у большинства тех, кто меня чуть старше и сильно младше, образ воина Той Самой войны. Я очень хорошо помню День Победы в 1975-м, 1980-м и 1985 годах. Ветеранов было много. В 1975-м это были совсем ещё не старые мужики. Напротив, мужики лет пятидесяти, вполне крепкие. Главное – их было много. В каждом дворе, в каждом подъезде. 9 Мая они надевали свои пиджачки, часто очень поношенные и мятые, с медалями и орденами, какие-то кепочки или шляпы-сеточки, куда-то утром уходили, а к обеду уже были пьяненькие. Сидели во дворах, выпивали, принимали поздравления. Мой дедушка с ними сиживал. Всё это были мужички весёлые, в большинстве своём сильно пьющие и также в своём большинстве невысокого росточка. Дед мой ростом 166 см часто говаривал, что был далеко не последним в строю и что немцы в основном были повыше… Помню, как эти мужики старели на глазах, как их становилось всё меньше. И трудно мне было угадать в них воинов, трудно было представить их в касках, с оружием… И дедушку своего было трудно представить солдатом, он же дедушка! Хоть я и знал, что он воевал на самых страшных участках, даже подо Ржевом.

Я понимаю сейчас, что образ солдата, защитника и победителя, сложился из других картин и лиц. Для нас, для большинства, Родину защищали наши замечательные актёры в совершенно выдающихся фильмах о войне. Для меня Родину защищали гениальные Кононов, Павлов, Борисов на своей самоходке в фильме «На войне как на войне», Борис Плотников в «Восхождении», Олег Даль в «Женя, Женечка и Катюша» и на своём пикирующем бомбардировщике с самого детства впечатался в мои представления о Великой Отечественной Николай Олялин и сыгранные им измождённые офицеры… Для меня легли на разных рубежах великий Кашпур, Лапиков, весёлый танкист в исполнении Носика, великий Баталов в «Летят журавли», весь экипаж «Торпедоносцев» во главе с Нахапетовым… тонущая в болоте Лиза Бричкина и все остальные персонажи фильма «А зори здесь тихие»… Партизанами для меня были и останутся Ролан Быков и весь его отряд из «Проверок на дорогах». И маленький Коля Бурляев в «Ивановом детстве», и Вячеслав Тихонов, который защищал Родину в разных частях и родах войск от одесского морячка, до штандартенфюрера. Это Шукшин, это Бурков со своим противотанковым ружьём, Никулин в «Двадцать дней без войны», Смирнов, Леонид Быков, Глузский… Это в конце концов Окуджава и Высоцкий со своими песнями. Я не смогу перечислить всех – их очень много, лиц любимых актёров, которые в нашем сознании защитили Родину. И даже реальный маршал Жуков в нашем сознании имеет лицо Михаила Ульянова и его же голос.

Я переключал вчера с канала на канал и смотрел похожие друг на друга кадры свежевыпеченных фильмов типа «Диверсанты», «Туман», «Небо в огне» и проч. Как же всё это дурно, пошло, а главное – равнодушно сделано! Освоены огромные бюджеты, эфирное время заполнено новой продукцией, изображающей войну. Многое спешили изготовить специально к 65-летию Победы. На экранах новые лица в военной форме Великой Отечественной…

Я посмотрел фильм «Туман» по Первому каналу страны. Не думал, что смогу такое увидеть. Этот фильм можно сравнить с культурным преступлением. Он свидетельствует о таком циничном отношении к, казалось бы, незыблемой, святой теме, что диву даёшься! Да и трудно представить выход такого фильма на экран главного канала в День Победы в стране, где прежними кинематографистами накоплен уникальный и неповторимый опыт воплощения на экране Великой войны. Мне хочется сказать: «Остановитесь, опомнитесь!»

Сейчас много говорится… и наши премьер и президент гневно и пафосно говорят о переписывании истории в разных странах, говорят о принижении роли Советского Союза в достижении Великой Победы. Они всё правильно говорят. И при этом руководимое ими государство выделяет колоссальные средства на пропагандистское безобразие. Именно безобразие! Все эти бесконечные новые фильмы и сериалы о войне, все эти «Туманы» и «Диверсанты», все эти попытки, заигрывая, привлечь к теме войны не знающую о войне молодёжь есть не что иное, как переписывание истории. Причём самым бездарным и пошлым образом. И в этих фильмах как раз и осуществляются низвержение образа нашего солдата и искажение сути случившегося.

Переписывание истории происходит и тогда, когда Дима Билан на главном концерте страны поёт песню «Любимый город может спать спокойно», и когда Александр Буйнов, недавно получивший государственную награду, поёт песню, которую когда-то пел Николай Крючков, и когда Лариса Долина в чудовищном декольте поёт «Катюшу» – это тоже переписывание истории.

И многократно показанное лицо президента в темных очках на параде – это тоже переписывание истории.

Но я убеждён, что ни свежеиспечённые фильмы о войне, ни новые варианты исполнения великих песен долго не протянут. Канут, исчезнут, как пена. А наши любимые актёры и наши великие фильмы как защищали, так и будут защищать образ воина, да и нас – от безумия, как мужички когда-то защитили страну от врага.

17 мая

Прожил трудные, можно сказать, экстремально насыщенные дни. Вместе с программой «Моя родословная» побывал в Кемерове, Томске, деревне Мальцево в пятидесяти километрах от Томска, потом доехал до Новосибирска и улетел в Хабаровск. Пересёк восемь часовых поясов, совершенно потерялся во времени суток и ощущениях времени… И все эти дни я знакомился с историей своих предков, а стало быть, блуждал не только во времени, но и во временах.

Теперь у меня такое количество информации – пока не знаю, что с ней делать, как её распределить и уложить в себе. Весь двадцатый век, особенно первая его половина, была увидена мной в документах, архивных данных, свидетельствах о рождении, фотографиях, материалах уголовных дел людей, о которых я практически ничего не знал, но кровь которых течёт во мне. Теперь я знаю фамилии, которые в меня влились и многие из которых исчезли… Какие коллизии и трагедии стоят за краткими архивными записями!

Я видел аттестат зрелости моего деда. А в архивах университета, где училась моя бабушка, сохранилось её вступительное сочинение, которое она написала в восемнадцать лет. Я побывал в старом деревенском доме, родовом доме моих предков, который они построили задолго до революции, в котором жили и который был у них отнят во времена раскулачивания. А дом был так хорош, что в разное время там размещались то контора, то библиотека. Я узнал историю своих крестьянских предков аж с семнадцатого века. И ведь документы сохранились! Я узнал, что во мне смешались люди разных сословий из разных уголков страны. Вот дождёмся выхода передачи, и я про это расскажу.

29 мая

В Киеве было здорово! Ни хозяева книжного магазина, ни организаторы автограф-сессии не ожидали, что придёт столько людей, – в два раза больше, чем в магазин «Москва» в Москве. В очень быстром темпе подписывал книжки, и всё равно пришлось трудиться около трёх часов. Некоторые успели, в ожидании автографа, книжку прочесть. И что самое приятное – после прочтения брали ещё две-три – подарить друзьям. Это радовало сильнее, чем хвалебная рецензия (хотя таких давным-давно не было). Какие-то молодые люди говорили, что они вообще в первый раз в жизни стояли в очереди. Они говорили, что это было даже весело и что им непонятно, почему старшие поколения вспоминают эпоху очередей с ужасом.

За время автограф-сессии у двух человек украли мобильные телефоны. А может, случаев воровства было больше, просто люди не сразу обнаружили пропажу. Да-а-а! У киевских карманников со времён Паниковского особый стиль. В моей практике это первый такой случай. Всё-таки в книжном магазине человек чувствует себя в большей безопасности, чем на рынке или на вокзале. Среди книг и любителей книг теряешь бдительность, как-то не верится, что в мир читателей и литературы могут проникнуть воровство и вор… Интересно, карманники заранее подготовились – в смысле прочли афишу и пришли в расчёте на наживу, прилично одетые, чтобы не выделяться в читательской массе? Или же они увидели большое скопление людей и занырнули туда? Не хотелось бы верить, что среди моих читателей есть карманники, которые пришли за автографом, но не удержались, воспользовались расслабленной и доверительной атмосферой. Да и, насколько я знаю, книжек из магазина украдено не было.

Немного совсем на другую тему – об интересном и весьма радостном для меня знакомстве.

Во Владивостоке меня пригласили на ужин с министром финансов Гонконга, приехавшим в Приморье с большой делегацией. В отличие от остальных китайцев, которые присутствовали за столом, министр финансов фальшиво не улыбался, не кивал беспрерывно головой, а напротив, внимательно слушал, постоянно обращался к переводчику, чтобы тот переводил, о чём разговор, когда компания говорила по-русски, и улыбался только действительно хорошим шуткам. Несколько раз он произнёс весьма остроумные тосты. Когда ему представили меня как писателя, он искренне заинтересовался, и мы разговорились. Его английский был понятным и практически безупречным для жителя Дальнего Востока.

Мы много беседовали. Оказалось, помимо того что он министр финансов, он ещё и управляющий гонконгского «Диснейленда». Не владелец, а именно управляющий. Очень любит эту свою работу и детей. С азартом рассказывал о сыне, который работает шеф-поваром в ресторане гостиницы, о кулинарных пристрастиях сына и о том, что другой сын тоже будет поваром (если, конечно, я его правильно понял). А ещё господин министр сказал, что он в Гонконге отменил акцизы на вино. Не на пиво или крепкий алкоголь, а именно на вино. И теперь лучшие французские, итальянские, испанские, чилийские, австралийские и прочие вина в Гонконге стоят дешевле, чем в странах-производителях. Гонконг стал винной меккой. Знатоки ездят туда, чтобы вкусить вина, которые, кроме как в Гонконге, везде недоступно дороги. Услышав это, я поднял за него тост, сказав, что нельзя брать акциз на счастье. Он был тронут.

Представляете, какими деньгами распоряжается этот человек? Шутка ли – министр финансов Гонконга! И также попробуйте себе представить, чтобы сын какого-нибудь нашего министра работал поваром, пусть даже в очень хорошем ресторане. Про «Диснейленд» я уже не говорю.

3 июня

У меня сегодня хорошее, ироничное и несколько язвительное настроение. В качестве эпиграфа, а может, и послесловия к прежним дискуссиям хочу привести короткий анекдот. Мне он чертовски понравился. Умный, тонкий и на уровне литературы. Хотя, может быть, многие его уже и слышали. «Когда Робин Гуд встречал людей среднего достатка, он впадал в ступор».

Это не эпиграф к тому, что я напишу, скорее эпиграф к тому, что у нас происходит.

Случаются ситуации, когда я остро чувствую, что время движется, и очень быстро, причём время расслоено, и какие-то его слои протекают ощутимо неспешно, а какие-то совершают рывки…

Совсем недавно, буквально на днях, купил маленький корейский телевизор (весь телевизор шириной 56 см). Старенький, который нам подарили на свадьбу, окончательно пошёл полосками, и ремонтировать его нет смысла – такое старьё уже не ремонтируют… Последний раз я покупал телевизор 12 лет назад, когда переехал в Калининград. Это было целое событие: долгий выбор, множество сомнений, большая, тяжеленная коробка, выбор тумбочки, а потом и места для громоздкого и ценного объекта. Покупка телевизора была семейным событием. Теперь же я купил его буквально за 10 минут. Нужный мне аппарат стоял прямо у кассы, рядом с какими-то журналами, и на нём было написано: «Лучшее предложение». Когда я захотел его проверить, на меня посмотрели как на дурачка: мол, что тут проверять. Отдал деньги – получил плоскую коробку с ручкой, как у портфеля. И кстати, коробка весила меньше, чем мой портфель. В тот момент я почувствовал, что 12 лет в этом пласте жизни прошли мимо меня, и очень быстро. А корейский телевизор – не толще мобильного телефона, красивый и здорово показывает.

Когда-то, в самом конце 1980-х, я увлекался тем, что покупал северокорейский журнал «Корея» и другие северокорейские издания. Это было весело. Журнал «Корея» всегда начинался одинаково. Открываешь – и видишь фотографию, на которой множество пожилых корейцев в двубортных костюмах выстроились, как хор, рядами. Среди людей в штатском обязательно попадались военные с огромным количеством наград. В середине такого «хора» стоял Великий Вождь товарищ Ким Ир Сен. (Ким Чен Ир тогда значился как Любимый Руководитель.) Под фотографиями были подписи, например, стоит такая группа с Ким Ир Сеном посредине, а за спиной у них гидроэлектростанция, и подпись: «Великий вождь товарищ Ким Ир Сен посетил Чунь-Хонское водохранилище и на месте дал ценные указания». Или те же люди в таком же порядке стоят, а перед ними на земле разложены плуги, бороны и другое сельхозоборудование, и подпись: «Великий вождь товарищ Ким Ир Сен посетил Ван-Хвонский сельхозкооператив, где на месте руководил работами». Особенно мне запомнилась и полюбилась фотография, где тот же «хор» стоит далеко на заднем плане возле огромной теплицы, а Великий вождь на переднем плане, глядя в объектив, пожимает руку согбенному дедушке с белоснежной бородой, как у старика Хоттабыча. Подпись гласила: «Великий вождь товарищ Ким Ир Сен посетил надёжное тепличное хозяйство, где на месте заботился о старом мичуринце». Поверьте, я не присочинил ни капли.

А сейчас у меня дома стоит новенький корейский – правда, южнокорейский – телевизор. Такой телевизор в конце 80-х невозможно было увидеть даже в фантастических фильмах. Но на его экране удивительным образом мелькают страницы, напоминающие мне те самые журналы. Вот Президент посетил детский сад в Ростове-на-Дону, который он посещал в прошлый раз, и садик ему не понравился, а теперь он приехал и на месте убедился в том, что его ценные указания выполнены. Вот Президент вручает ордена за успехи в семейной жизни и воспитании детей, причём наконец-то и мужчинам. Выполняются президентские программы! До этого он встречался с ветеранами, но у меня ещё к тому моменту не было корейского телевизора, на экране которого всё как-то острее видно. Ничего, впереди много событий и поводов выехать на места.

P. S. Кстати, может кто-то не знает, но Великий вождь товарищ Ким Ир Сен, кроме того что был гениальным полководцем, отцом нации и прочее… ещё написал две оперы: «Цветочница» и «Море крови». Нигде не указано, был ли он автором либретто или опер целиком, вместе с музыкой. Следовательно целиком. У меня была книжка корейского издания, очень красивая, с золотым обрезом, шёлковой закладкой и золотым тиснением на переплёте. Там значилось золотыми тиснёными буквами: «Великий Вождь Товарищ Ким Ир Сен» и ниже: «ВЕЛИКОЕ, БЕССМЕРТНОЕ КЛАССИЧЕСКОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ОПЕРА «МОРЕ КРОВИ». Вам это не напоминает «Великий фильм о Великой войне»?

4 июня

В новостном выпуске шли подряд репортажи о нефти в Мексиканском заливе и об эксперименте «Марс 500». Посмотрел и вдруг подумал… – не полетит человечество в далёкий космос. Ну на Луну или на Марс может быть… И то не в нашей жизни. А в дальний – никогда! Человек, конечно, прекрасен! Особенно он меня поражает тем, что сделал за последние несколько десятков лет в области электроники и прочих цифровых технологий (в которых я ничего не смыслю). То, что сейчас существует в мире высоких технологий, – более чем фантастика, потому что всего двадцать лет назад писатели-фантасты такого представить себе не могли. А вот с механикой человек справиться не может. Поэтому хоть наши автомобили и видоизменяются, по сути это всё те же штуковины на колёсах с двигателями внутреннего сгорания. Корабли как были кораблями, так и остаются. Подводные глубины как были недоступны, так и продолжают, а подводные лодки по-прежнему несовершенны и опасны. Летаем мы всё на тех же самолётах, которые хоть и совершенствуются, но не революционно. Вулкан в Исландии всем нам указал наше место на планете. А космические корабли хоть и изменились со времён Белки и Стрелки, по сравнению с компьютером, который любой желающий может купить в магазине, остались где-то в каменном веке.

Вот и получается, что мы можем в прямом эфире и в хорошем качестве видеть, как из скважины на дне Мексиканского залива бьёт нефть, но заткнуть эту дырку не можем. Дыру проковырять смогли… а дальше – наблюдаем. И никакие технологии, никакая самая мощная экономика мира пока ничего не может с этим поделать… И вот мне подумалось, что фантастическое развитие электроники и цифровых технологий, все эти чудеса в области развития коммуникаций и прочее нужны нам только для того, чтобы осознать как можно скорее, что никуда мы не полетим и с Земли нам деваться некуда. Мы земные! И механика у нас земная. Не найдём мы топлива, не сделаем нужного металла, а если и сделаем – никаких бюджетов на это не хватит. Мы земные… А поэты без всяких технологий могут порой общаться с космосом.

8 июня

…До Вологды ехал поездом «Москва – Воркута», в странном вагоне: половину вагона занимал буфет, а половину – четыре купе. Никогда не покупайте билет в такой вагон! Очень велика опасность того, что вы не то что глаз не сомкнёте, но будете близки к сумасшествию. Ещё поезд не тронулся, как в буфет набились люди и стали выпивать, хотя поезд отходил в полдень. В нашем случае в буфет набились бывшие десантники, то есть низкорослые коротко стриженные и весьма пафосные парни от тридцати до сорока. Когда мы выходили в Вологде, около девяти, они успели выпить всё пиво в буфете и покупали его на станциях. Они выяснили друг у друга, в каких частях служили и в какие годы призывались, спели положенные песни, потом кого-то вывели на чистую воду: мол, ненастоящий десантник, и хотели десантировать его из идущего поезда – в общем кошмар. Просьбы людей из соседнего купе, у которых были дети, и вялые попытки худосочных милиционеров навести порядок ни к чему не привели. Всё-таки пограничники и моряки хоть и безобразничают, но не настолько. Не знаю, кто сильнее позорит свой род войск, чем бывшие десантники, когда собираются вместе. Глядя на этих немолодых пузатых мужичков ростом не выше ста шестидесяти пяти, трудно было представить их в голубых беретах.

14 июня

В Ярославле я играл в театре, которым руководит прекрасный актёр-режиссёр Сергей Пускепалис, он играл в фильме «Простые вещи», а в Берлине за фильм «Как я провёл этим летом» получил «Медведя». Он редкого свойства и содержания артист и, как выяснилось, прекрасный человек. Мы ровесники, он тоже служил на флоте, правда Северном. Было приятно работать в его театре. Атмосфера такая, как надо, труппа большая и хорошая. Много молодых актёров, и чувствуется, что им интересно работать с режиссёром, есть ощущение сплочённого коллектива и осмысленного дела. После спектакля Сергей, большая часть его труппы и я посмотрели нашу «Сатисфакцию». Я получил большое удовольствие от просмотра фильма с коллегами, и уж тем более было радостно получить настоящую, искреннюю оценку от прекрасного актёра, коллеги и теперь уже товарища.

Наша «Сатисфакция» на «Кинотавре» ничего не получила, кроме приятных и добрых слов от коллег, дистрибьюторов и зрителей, которым удалось на фильм попасть. Поздравляю победителей. Правда, про их кино я ничего не могу сказать, потому что не видел, так что по поводу мнения жюри у меня нет никакого мнения. Да здравствует кино!

24 июня

Вчера поел домашней окрошки… Холодненькой, из холодильника. И хоть жары за окном нет, окрошка для меня – это вкус лета. А ещё вчера, от начала и до конца, под окрошку, посмотрел футбол. Хоть я и не болельщик, чемпионаты мира смотрю по возможности целиком. Это же такой праздник!

А после концерта в саду «Эрмитаж» улетели мы в Новосибирск, где было +35 °C, и по изнурительной дороге отправились в маленький городок Яровое, почти на границе с Казахстаном – родной город Гены Бачинского. Приехали мы в Яровое, а там +40 °C!

Город Яровое находится на берегу одноимённого озера. Долгие годы он был закрытым из-за оборонного предприятия, и, наверное, поэтому, родившись и прожив больше тридцати лет в Сибири, я никогда не слышал про это удивительное, почти правильной круглой формы, солёное озеро. Не такое, как Мёртвое море в Израиле, но всё-таки чертовски солёное, гораздо солонее любого океана. И при этом купание в нём намного приятнее, чем в Мёртвом море, – уж поверьте. Удивительное место.

Но приехал я туда не купаться, а сыграть концерт и спектакль. Два мои приятеля, родом из Ярового, лет пять назад затеяли, казалось бы, неподъёмное дело: они решили сделать из Ярового сибирский курорт. То, что увидел, я увидеть никак не ожидал. Не думал, что столько можно сделать всего за пять лет. Кажется, будто курортная жизнь и прекрасные пляжи были там всегда. А на самом деле мои товарищи выровняли берега и привезли сорок тысяч тонн песка, оборудовали пляжи, сделали самый современный в Сибири открытый аквапарк, построили домики, рестораны, концертные площадки. Я ни разу не видел, чтобы кто-то из моего поколения не на словах, а на деле так возрождал и любил свою малую Родину. Я видел, как строили часовни, церкви, видел, как давали деньги на обустройство своей школы. Но чтобы вдохнуть новую жизнь в родной город – такого я не видел. В Яровом живёт тысяч двадцать-тридцать человек. А за прошлый год там отдохнуло больше двухсот тысяч: люди сюда едут из Новосибирска, Барнаула, Кемерова, Новокузнецка, даже из Омска и Томска.

Они могли бы поехать и в Сочи или в Крым, но как же им приятно отдыхать в хороших условиях «у себя», потому что сибиряки на берегах Ярового не у кого-то, а «у себя».

Непонятно, насколько ребятам хватит сил содержать всё это хозяйство, ведь сезон длится не более двух с половиной месяцев, а остальное время построенное простаивает. Они хотят развивать и зимние варианты отдыха, и лечение, и прочее. Это сложно… Но я впечатлён тем, как люди занимаются, любят и надеются. И устал оттого, что в основном вижу и слышу, с каким пренебрежением и чуть ли не с брезгливостью люди говорят о своих родных городах, посёлках и деревнях, не желая иметь с ними ничего общего. При этом, по возможности, разворовывают и опустошают родные места… А их дети зачастую не знают о том, где родились родители.

Видел в Яровом пятиэтажку, где на первом этаже жил Гена Бачинский. Типичная хрущёвка силикатного кирпича. Типичный дворик, маленький городок. Гена тоже с большой теплотой говорил о своём родном месте. Мы, наверное, поэтому с ним сразу и подружились.

Кстати, в Яровое мы приехали – было +40 °C, а на следующий день уже +14 °C и ливень. Такова Сибирь-матушка, середины не бывает.

1 июля

Летом 1994 года мне посчастливилось быть в Брюсселе, и финальный матч чемпионата мира по футболу компания моих бельгийских приятелей и я пошли смотреть в итальянское кафе в районе, где преимущественно живут итальянцы. А финал, если кто не помнит, был Италия – Бразилия. Из многих окон в том районе были вывешены итальянские флаги, люди выносили на улицы телевизоры, все кафе и ресторанчики были забиты до отказа, и во всём чувствовалось ожидание триумфа.

Я не очень хорошо помню сам матч, он был какой-то тягомотный. Итальянцы, конечно, кричали, шумели, но выплеска эмоций не происходило. В дополнительное время напряжение итальянских болельщиков стало таким, что, казалось, воздух уплотнился. Все повскакали с мест и прильнули к барной стойке и экрану. Поскольку матч меня интересовал не сильно, я смотрел по сторонам… И увидел человека, сидевшего в полном одиночестве в дальнем углу. Это был мужчина (мне, двадцатисемилетнему, он показался пожилым, а сейчас я думаю, что ему было немного за сорок). Худощавый, можно сказать, худой, хрестоматийно итальянской внешности. Он оделся как на праздник: идеально белая рубашка и светлый, недорогой, но по-итальянски шикарно сидящий костюм. Волосы с проседью тщательно уложены. Перед ним стояли маленький графинчик с вином и бокал, наполовину полный. В руке он держал маленькую чашку кофе, и было видно, что он давно её держит и кофе остыл: поднёс её ко рту минут двадцать назад, да так и замер. В другой руке у него была погасшая тонкая дешёвая сигара с длинным пеплом. Этот мужчина явно отсутствовал в реальном мире. Он весь был в футболе. Остальные кричали, громко обсуждали происходящее, а он был там.

Тот матч был очень драматичным: дошло до пенальти. И когда началась серия пенальти, тот итальянец встал из-за своего столика и вышел на улицу, но не ушёл. Он встал у окна снаружи и смотрел на экран, закрыв лицо руками и глядя в щель между пальцами. Так дети смотрят на что-то страшное. Так в волнительные моменты дети смотрят кино. А потом… великолепный Роберто Баджо промахнулся… Итальянские болельщики высыпали на улицу, кто-то упал на проезжую часть и рыдал, кто-то обнимался с товарищами, завывая от горя. Из окон выглядывали люди, всё заполнилось громкими певучими горестными возгласами. Загудели клаксоны (странно, клаксон имеет один звук, но во время триумфа он звучит радостно, а в этот раз – трагически).

Среди всеобщего активного итальянского горя наш одинокий герой вернулся за свой столик, сел… Он не отпил кофе, не глотнул вина, не прикурил сигару. Он не плакал… Он просто сидел неподвижно, глаза его не моргали, но было видно, что он страдает, что он не понимает, как дальше жить, словно жизнь в нём остановилась, а весь её смысл иссяк. Ни разу я не видел столь сильного проявления любви к футболу. Никакие раскрашенные лица, диковинные костюмы и дуделки, никакие шарфы, речёвки не могут сравниться с тем, что было в глазах того человека.

Нулевые коснулись и футбола. Такое сейчас время. Все процессы универсальны. То же в искусстве, политике и так далее… Но нулевые закончились, во всяком случае, по календарю. Интересно, что дальше…

8 июля

Вологодский международный кинофестиваль, который мы с нашим фильмом посетили, – дело новое, хорошее, но плохо организованное. Мне понравился губернатор Вологодской области, по чьей инициативе, в общем-то, и создан фестиваль. Видно, что он хочет подарить землякам большое и значительное культурное событие. Фильмов на фестиваль вне конкурсной программы привезли много, да и в конкурсе немало. Жюри у фестиваля тоже весьма представительное. Председатель Сергей Бодров, а участие в жюри великого Кшиштофа Занусси сильно повысило значимость его решений. Наш фильм присутствовал вне конкурса, поэтому мне было легко и даже весело.

Вологодский фестиваль рассчитан на то, что его будут посещать обычные зрители, то есть это зрительский фестиваль, но информации и афиш в городе практически не было. Поэтому в кинозалах большинство мест оказались пустыми. Это, с одной стороны, обидно, с другой – большинство фильмов, которые рассчитаны на фестивальные показы, могут только отпугнуть у людей желание смотреть фестивальное кино и вообще ходить в кинотеатр. Уверен, что фильмы, получившие главные призы в Каннах, на «Кинотавре» и других фестивалях, в том числе и в Вологде, никогда не дойдут до зрителя, а их названия вряд ли нам вспомнятся через несколько лет. У меня есть этому много объяснений – только понимания у меня нет.

Одна журналистка спросила, как я думаю, почему именно на наш фильм пришло больше всего людей и зал был практически полон. Я пошутил, сказал, что у фильма была длительная рекламная кампания. Она спросила, насколько длительная. Я ответил: десять лет, потому что все мои спектакли и книги, которые вышли за последние десять лет, можно считать рекламной кампанией нашего фильма. Шутки она не поняла.

На нашем показе было здорово. Люди пришли с хорошими лицами, явно с ожиданием удовольствия. Кто-то приехал из Череповца. Один череповецкий зритель купил и подарил мне билет на наше кино. Хороший билет, в пятый ряд. В тот вечер были куплены первые настоящие билеты на наше кино. Я передарил этот билетик нашему режиссёру Ане Матисон, у которой сегодня (кстати) день рождения. Я уверен, что билетик сохранится у неё на всю жизнь. Первый билет на её первый фильм. Ещё и такой, какой надо, как в нашем детстве: без штрих-кода, не глянцевый и не из автомата, а маленький, на плохонькой бумаге, из тех, которые кассиры отрывали от билетной книжки с помощью линейки.

Фильм наш показывали в восемь часов в старом, а теперь переоборудованном кинотеатре «Ленком». К этому времени операторы и техники были уже в стельку пьяные. А поскольку фильм шёл с цифрового проектора и плёнку менять было не нужно, они закрыли операторскую и ушли пить дальше. До того, что звук шёл плохо, головы и верх экрана были срезаны, а по объективу проектора ползали мухи, им никакого дела не было. Это создавало неповторимую атмосферу сельского дома культуры. Однако ничто не помешало зрителям да и мне получить от кино удовольствие. И благодаря этим мухам, плохому звуку, смеху и аплодисментам я окончательно убедился, что кино получилось. Я очень хорошо знаю все недостатки, просчёты и даже ошибки, которые есть в нашем фильме. Но это – чепуха! Мы сделали кино, и в Вологде я окончательно это понял. Кстати, Кшиштоф Занусси наш фильм смотрел (он хорошо знает русский) очень внимательно, только иногда что-то, видимо, уточняя у своего соседа.

9 июля

Получил вот такой комментарий от девушки, работавшей на Вологодском кинофестивале. Мне было приятно его прочесть:

«Была на фестивале VOICIS волонтёром-сопровождающей, в том числе и для Кшиштофа Занусси. Мы с ним вместе смотрели Ваш фильм. И когда я спросила, понравилась ли ему картина, он сказал, что «Сатисфакции» совсем немного не хватило для того, чтобы стать великим фильмом. Немного, но всё-таки не хватило.

Просто подумала, что Вам будет интересно это узнать».

Этот комментарий подтверждает то, что Мастер сказал про наше кино, и сказал не только нам: ему наш фильм был более всего интересен из фестивальной программы, ему особенно интересны фильмы, которым не хватило всего одного шага, чтобы стать великими, и самому далеко не всегда удавалось этот шаг совершить.

Я очень хорошо понимаю, что имел в виду великий режиссёр, и лично для меня, да и для автора фильма Анны Матисон, это очень серьёзная оценка…

Фильм «Сатисфакция» – первый художественный продукт, в авторстве которого я принял участие, но судьба которого и дальнейшая его жизнь от меня не зависят. Я всё знаю про то, как можно и нужно сделать спектакль и каким образом донести его до зрителя в разных городах. В этом смысле налажены все связи, контакты и прочее. То же с книгами… А вот продвижение фильма на рынок, прокат – совсем другая история.

Для того чтобы фильм прошёл в кинотеатрах по разным городам, а также в столице, нужны кинокопии. Их должно быть достаточное количество. Нужны связь с кинотеатрами, продуманная и недешёвая рекламная кампания, работа многих людей и деньги, деньги, деньги. Денег и знаний у меня и у нашей маленькой команды нет. Ситуация же с дистрибуцией в нашей стране таинственна и непонятна. Точнее, довольно примитивна.

В нашем фильме не играют Константин Хабенский, Дмитрий Дюжев, Сергей Безруков или Артур Смолянинов. В нашем фильме нет ни одного выстрела (был один, но в фильм не вошёл) и ни одного матерного слова. Даже жанр нашего фильма весьма сложно определить… Дистрибуция нашего фильма требует творческого и, наверное, необычного решения и подхода. Мы, со своей стороны, готовы на активную работу… Но захочет ли кто-нибудь с нами сотрудничать? Не знаю! Крупным и не очень дистрибьюторам, по их утверждению, фильм нравится, а кому-то очень нравится, но серьёзных предложений от них пока не поступает. Они ссылаются на кризис в бизнесе, нежелание зрителей смотреть отечественное кино, кроме молодёжных комедий, к каковым наша картина никоим образом не относится.

Наши прокатчики совсем не умеют и не хотят, или не хотят и поэтому не умеют работать с рискованными, по их мнению, картинами. Что ж! Это их бизнес и их право. Но дойдёт ли наш фильм до зрителей, зависит всё же от них.

Выпускать фильм на DVD сегодня бессмысленно: он тут же будет пиратирован, и подавляющее большинство скачает его бесплатно, то есть украдёт. Так что пока не нужно задавать мне вопрос о том, когда фильм выйдет на экраны. Скажу оптимистично: осенью. Но уверенности у меня нет. Из многих и многих картин, снимающихся в нашей стране, до экрана доходят единицы. И чаще всего эти картины представляют собой бизнес-проекты. Авторы же тех картин, которые не доходят до большого экрана, чаще всего заранее к этому готовы и сильно не переживают, потому что в бюджеты фильмов забиты их скромные или не очень гонорары. Наша история категорически другая. Основной творческий коллектив фильма не получил ни копейки за длительную работу, да ещё и некоторые сильно потратились. В частности, Ирина Юткина и я. А вклад многих очень сложно оценить. Но между нашим фильмом и вами находится ситуация с кинопрокатом в нашей стране, а также сложившиеся правила и вполне конкретные люди. Будем надеяться, что эти правила сложились не до конца или наша «Сатисфакция» будет счастливым исключением.

Вот такое у меня невесёлое, хотя вполне реалистичное настроение.

11 июля

Нахожусь под впечатлением от посещения Кубенского озера… Вологодские приятели сказали, что его непременно надо увидеть. Признаться, не хотел трястись час в одну сторону и час обратно из-за какого-то озера. Сколько раз было – в каком-нибудь городе говорят: надо поехать чёрт-те куда как далеко, там чудо света. Приезжаем – и начинаются объяснения: мол, с погодой сегодня не повезло, мол, нынче вода либо слишком высокая, либо слишком низкая, либо дорогу к самым красивым местам размыло, а всё, что можно в данный момент увидеть, – совсем не то. После таких осмотров местных чудес, усталый, искусанный комарами, возвращаешься и даёшь себе зарок: никогда больше не поддаваться на уговоры.

Приблизительно с таким настроем отправился я на Кубенское озеро. Ну и, конечно, ехали не сорок пять минут, как было обещано, а часа полтора. Приехали в какой-то населённый пункт на речке. Правда, на противоположном берегу виднелась небольшая, изумительной красоты церковь. Потом привезли катер, спустили на воду, сели в него и пошли по реке. Шли мимо маленьких островков, мимо плавучей драги, которая сосала со дна реки песок, наполняя им ржавую баржу, промелькнули ещё две церкви по берегам, одна приземистая и какая-то желтоватая, а другая – вытянутая, голубая и из-за этого кажущаяся прозрачной.

Катер шёл очень быстро и громко, ровно сто километров в час. Глаза устали от встречного ветра, я отвернулся и стал смотреть назад. А потом катер замедлил движение, я посмотрел по сторонам и, наверное, на минуту перестал дышать. Я совершенно не ожидал увидеть то, что увидел. Я много видел разных озёр: я видел озёра Южной и Центральной Африки, сибирские озёра, озёра в Казахстане, на Алтае, озеро Байкал наконец. Но такого я не видел…

Кубенское озеро вытянутое, как мне сказали, много больше двадцати километров в длину, но не очень широкое. С двух сторон берег виден, а с двух других – нет. Можно даже подумать, что плывёшь по широченной реке… Но всё же на Кубенском озере так подумать нельзя. Реки, даже самые медленные и вялые, движутся, даже на безветренном рассвете их гладь в постоянном движении. На озёрах вода другая… На больших озёрах зеркальные участки соседствуют с участками ряби, что-нибудь обязательно нарушит безупречную поверхность. А здесь, между двумя берегами, я увидел небо…

Небо в то утро было без единого облака, и я не различил линию горизонта между озером и небесной твердью. Казалось, если в воду бросить камешек или монетку, вся эта гладь придёт в движение, и волны дойдут до самых отдалённых берегов. Но поразило меня даже не это. Я увидел висящий в воздухе остров, совершенно такой, как в мультфильмах Миядзаки, только у Миядзаки на островах не бывает церквей. Маленький остров с зелёными деревьями и розовой стройной колокольней висел в небе. Эту картину невозможно сфотографировать, не стоит даже пытаться. Ни одна фотография, ни одна камера, ни один самый лучший фотограф не сможет этого передать. Правда, я выхватил свой мобильный телефон, сделал снимок и, только когда посмотрел на жалкую картинку на маленьком, исцарапанном и захватанном пальцами экране, вернулся в реальность.

Остров этот рукотворный, его насыпали монахи. Возили на лодках валуны и насыпали маленький остров. От церкви, что на нём построена, осталась только колокольня. Сейчас на этом острове живёт семья отшельников, которая с внешним миром не контактирует, зато внешний мир контактирует с ними, то есть сочувствующие люди их как-то поддерживают и помогают, а они восстанавливают церковь. Прежде эти люди были мелкими предпринимателями, чем-то торговали, киоски у них были…

Храм и остров называются Спас-Каменный. Это стоит увидеть.

А само озеро какое-то нежное. Сразу чувствуется, оно не очень глубокое, не дикое, не грозное. Вода в нём чистая, совершенно чайного цвета и почти совсем не пахнет. Нет у этого озера привычного озёрного запаха, состоящего из смеси запахов свежей травы, тины, рыбы и замершего в воздухе дождя. И ещё здесь водится уникальная рыба. Местные жители сказали, что она встречается только в Кубенском озере и ещё где-то в Канаде, а больше нигде. Называют её здесь нельмушка. Это совсем маленькая рыбка величиной с кильку или тюльку, ходит стаями.

Мы долго скользили по зеркальной поверхности, потом легли в дрейф, и наступила абсолютная тишина. Кто-то купался, я не захотел. Я сидел и понимал, что если есть во мне некая карта, на которой фиксируются впечатления, то эта карта уже заполнена и переполнена. Я понимал, что мне достаточно, что увиденное и почувствованное я не смогу ни пересказать, ни описать… Как же можно во всём этом ещё и купаться?

Возвращался притихший, в машине задремал и не заметил обратной дороги… Если будете в этих местах, потратьте усилия и время, чтобы там побывать. И пейзаж там, казалось бы, «обычный»: бревенчатые почерневшие дома с маленькими окнами, как везде на Севере, церкви по берегам… Я много видел церквей по разным берегам… Но что-то есть неповторимое… не отчётливое и внятное, а едва уловимое и неповторимое в этих местах, которых, как выясняется, я совсем не знаю.

А на Балтийском море сейчас красота! Никакое Рижское взморье, никакой Финский залив даже близко не могут сравниться с бесконечными песчаными пляжами некогда прусского, а теперь нашего побережья. Народу к морю выбирается много, но пляжи столь бескрайние, что всегда можно найти приятное место и даже относительное уединение.

Лето-то уже вот-вот перевалит за середину! Надо его ловить! Надо успевать!

13 июля

Позавчера закончился чемпионат мира по футболу. Финал смотрели втроём: отец, мой младший брат Лёша и я. С отцом мы футбол не смотрели вместе 16 лет. А с Лёшей – вообще никогда. Нужен чемпионат мира, чтобы три поколения самых близких людей собрались вместе. Отец старше меня на двадцать лет, я старше брата тоже на двадцать. Отец однозначно болел за Голландию, я – за Испанию, а Лёша – в целом за футбол.

Отец так был недоволен предсказаниями осьминога Пауля, что купил несколько упаковок сушёного осьминога. Мы пили пиво… В острые моменты у испанских ворот отец подскакивал, отправлял в рот кусок сушёного щупальца и, жуя, выкрикивал: «Вот тебе, головоногая тварь!» – или: «Не дождёшься, скользкий засранец!» – и ещё что-то в таком же духе.

Я был абсолютно счастлив. Жаль, что испанцы выиграли: хоть я за них и болел, хотелось, чтобы отец порадовался. Правда, не могу сказать, что он сильно расстроился – в этом чудо чемпионата мира.

Закончился самый большой праздник, какой только может устроить себе человечество. Праздник, когда все болеют за всех: когда кто-то начинает в начале матча болеть за одну команду, а ко второму тайму – уже за другую, когда все радуются голу в любые ворота (если, конечно, речь не идёт о своей национальной сборной).

Я бы очень хотел подержать в руках или хотя бы прикоснуться к мячу, которым был забит победный гол чемпионата. На Земле нет предмета, на который одновременно смотрело бы такое количество людей и с которым было бы связано столько сильнейших переживаний, мощнейшей радости и страшных разочарований. Нет в мире более великой игры!

А ещё за время чемпионата много раз можно было убедиться в том, как прекрасен бывает человек. Мы редко можем в этом убедиться… а человек-то прекрасен.

Чем запомнится этот чемпионат? Несколькими лицами и именами, которые не продержатся в памяти и футбольной истории так долго, как легендарные имена прежних героев. Вувузелами, которые сейчас расползутся по всему миру и будут какое-то время напоминать о себе на матчах разного уровня (хотя, должен сказать, голос, интонации, а главное – тексты комментатора Гусева тяжелее для слуха и сознания, чем все вувузелы, вместе взятые. Благо он не омрачил собой финал). Ну и, конечно, главным героем нынешнего чемпионата, который точно войдёт в историю футбола, стал маленький осьминог Пауль. Странная, обаятельная тварь. Милейшее существо, которое только усилило ощущение непостижимости мира и жизни.

Ну а для меня чемпионат запомнится тем, как мы втроём, отец и два сына, смотрели футбол.

20 июля

Мне удалось посмотреть программу «Моя родословная» только вчера, так как во Франции Первый канал невозможно смотреть без спутниковой тарелки, а интернет здесь чертовски медленный.

Признаться, если бы я раньше посмотрел программу, толком бы не понял своей родословной. Всё сжато, скомкано, и довольно странно расставлены акценты. С другой стороны, я понимаю: задача у авторов была сложная – уместить большой объём информации в тридцать шесть минут экранного времени, да так, чтобы получилась вполне развлекательная субботняя передача. Зато можно было видеть мой рабочий кабинет, моё жильё, моих родителей и брата, моё семейство и даже собаку. Мне же, благодаря программе, удалось побывать в родных местах, прикоснуться к предметам, стенам и документам, которых некогда касались мои предки, а главное – узнать историю нескольких фамилий, в результате жизни которых появились мои дети и я.

Историки, работающие в проекте, проделали кропотливую и высокопрофессиональную работу. Наверное, сам бы я не решился начать поиски своих корней, потому что, когда не знаешь, с чего начать и как действовать, задача кажется невыполнимой. Но зная и умеючи, многое возможно. Мне представляется, что главная задача программы – не столько показать и рассказать историю происхождения известных людей, но прежде всего показать, каким образом можно узнать о своём происхождении. Думаю, кое-кто, посмотрев передачу и поняв, с чего начинать, решится самостоятельно предпринять такой поиск.

Как это ни удивительно, в архивах хранится очень многое. Особенно в хорошей сохранности дореволюционные документы. Я вот, например, не знал даты и места рождения прадеда, я даже не знал его отчества. Но в кемеровском городском архиве нашлась запись о рождении моего деда Бориса Васильевича Гришковца. Там записано, что Борис Гришковец родился 25 июля 1919 года, а родители его – Василий Петрович Гришковец, гражданин села Покровское Алтайской губернии, и Гришковец Таисия Петровна. Найдя эти данные, сделали запрос в Алтайский край, и в Барнауле, в архиве, выяснили, что мой прадед Василий Петрович Гришковец прибыл в Алтайскую губернию в начале ХХ века, будучи ещё ребёнком. Семья моих предков приехала на Алтай на заработки из Черниговской губернии. А потом уже мой прадед перебрался в Кузбасс, где и повстречал мою прабабушку – Шарапову Таисию Петровну, которая, в свою очередь, приехала в Кузбасс на заработки одна, в шестнадцать лет. Родом она с Урала, из-под Перми, точнее, из-под города Соликамска… Когда были получены данные из Алтайского архива, сделали запрос в архив Чернигова, откуда пришли сведения о моих предках, первое упоминание о которых датируется 1743 годом. Проживали они в селе Сиволожи (или Сиволож) Черниговской губернии, все были казаками, почти все служили и наверняка принимали участие во всех военных кампаниях.

Меня поразило, как много сохранилось документов в архиве Томского государственного университета: не только зачётные книжки и студенческие билеты моих бабушки и дедушки, но и вступительное сочинение бабушки, которое она писала в 1938 году, школьные аттестаты зрелости, разные письма и прочие, казалось бы, второстепенные документы. Меня тронуло и даже ужаснуло то, что моя бабушка Софья Ароновна Хаулина при поступлении во всех документах и анкетах подписывалась «Софья Павловна», а в графе «национальность» писала «русская». Практически везде это было вычеркнуто и написано «еврейка». Бабушке повезло: в тот год поступало немного евреев, поэтому её и приняли. Как мне объяснили, существовала негласная квота на число евреев-студентов, их должно было быть не больше трёх процентов. Конечно, это в передачу не вошло.

Не вошли и страницы уголовного дела моего прадеда Михаила Аркадьевича Неводчикова, который был репрессирован в 1942 году, провёл десять лет в лагерях и умер от туберкулёза через три месяца после освобождения. Я читал нелепые, безграмотно написанные доносы, допросы, безграмотно записанные безграмотным следователем… Зато в деле моего деда нашлись фотографии, которые были приобщены к нему как улики. На этих фотографиях люди в рясах. Благодаря этому делу я увидел фотографию своего прапрадеда Аркадия Ипполитовича Неводчикова, псаломщика церкви под Екатеринбургом, и фотографию моего прапрапрадеда дьякона отца Ипполита, который служил в другой церкви под Екатеринбургом.

Я очень благодарен проекту и тому, что за меня люди проделали работу, которую, конечно, должен был выполнить сам.

22 июля

Наконец-то через восемь дней пребывания на морском берегу отдых вошёл в фазу настоящего отдыха: голод по морю, солнцу, по летней приморской еде, по холодным напиткам у тёплой волны… сначала перешёл в здоровый аппетит, а теперь и аппетит притупился. Второй день с утра вся наша большая компания решает одну трудную задачу за другой… Ехать ли на пляж?… А если ехать, то на какой?… На пляже возникают другие вопросы: купаться сразу или сначала погреться на солнце? Какое вино пить – белое или розовое? На разговоры уже практически не хватает сил.

А погода стоит уж очень хорошая и настолько стабильная, что интересоваться прогнозом мы перестали дня четыре назад. Народу много, вечером в порту Сан-Тропе возникает ощущение, что где-то рядом находится станция метро. Люди прогуливаются в толпе, вернее, одна толпа прогуливается в одну сторону, другая – в другую. Кафе и рестораны забиты, а припарковаться в этом крошечном городке люди не могут и в посках свободного пространства нарезают на машинах круги. На всех лицах жажда вкусить летнего наслаждения. Здорово! Вчера подъезжали к центру города в десять вечера – дикая пробка. Кто-то спросил: «А какой сегодня праздник, что это творится?» – а я вяло ответил: «Среда». Никто даже не улыбнулся, все понимающе покивали.

Правда, некоторое напряжение и нерв удалось почувствовать за полночь, потому что на соседней «даче» большая компания устроила дискотеку. Музыку врубили так, что даже посуда у нас на столе дребезжала. Дети не могли спать. А моторы мощных машин ревели, сообщая о том, что народ только подъезжает, а веселье начинается. В два часа, когда я услышал знакомую до боли «Джагу-джагу» в исполнении Кати Лель и громкость при этом сильно добавили… я вызвал полицию. Ад продолжался ещё минут тридцать, потом музыка стихла. Послышались звуки моторов, народ стал разъезжаться, но громче мощных двигателей «Порше», «Феррари» и, видимо, «Ламборджини» или «Мазератти» звучала отборная отечественная ругань. Я почувствовал себя героем: дети уснули, а следом уснул и я.

Сегодня ещё до пляжа не добрались. Не можем решить, на какой ехать. Вот они, сложности буржуазной жизни.

29 июля

Вчера ходил утром на рынок в Сан-Тропе. Здесь дважды в неделю на центральной площади, как и во всех маленьких курортных городках, бывают рыночные дни. На такой рынок следует идти, плотно позавтракав, иначе можно сойти с ума от вида и запаха сыров, хлеба, паштетов, колбас, фруктов, рыбы, оливок, помидоров, зелени… Среди всех этих прованских чудес всегда торгуют антиквары. Видел неплохую живопись 1920–1930-х годов, совсем недорого. А вот настоящие афиши фильмов «Жандарм из Сен-Тропе» и «Жандарм и инопланетяне», то есть афиши, напечатанные в год выхода фильмов, стоили четыре с половиной и три тысячи евро соответственно.

На рынке мне удалось у одного старьёвщика найти и купить с десяток очень хороших английских открыток 1909 года выпуска. Эти открытки в том самом году кто-то посылал из Лондона некоему мсье Жерару в город Тулон. На всех открытках – корабли британского Гранд-Флита. А ещё я купил открытку с портретом адмирала лорда Джеллико, который в 1916-м командовал Гранд-Флитом в ходе Ютландской битвы. Всем этим открыткам я обрадовался, будто повстречал на улице персонажей спектакля «Дредноуты», да и стоили они всего по три евро.

Сегодня с утра дует сильный ветер с берега. Вода резко похолодала. К вечеру, скорее всего, можно ожидать мистраль: холодный ветер с гор. Чёрт возьми, красиво звучит – мистраль! Как бы я хотел, чтобы что-то такое же прохладное и красиво звучащее долетело до Москвы и до моих друзей и коллег, которые изнывают от дикой жары.

А утром мне позвонил товарищ из Калининграда и сказал, что ездил нынче на рыбалку и в небольшом пруду, где водятся караси и карпы, неожиданно для всех поймал золотую рыбку весом килограмм. Если быть точным, он поймал красного китайского карпа, которого мы привычно называем золотой рыбкой. То есть это такая красивая, яркая декоративная рыба. Как она оказалась в том пруду, никто представления не имеет. Мой товарищ взял и отпустил пойманное чудо. Он сказал: «Представляешь, Женя, я подумал-подумал, что с ней делать? Подержал да и выпустил. И загадал желание – на всех… Вообще на всех! Всё-таки золотая рыбка в килограмм многое может… Если у тебя что-нибудь сбудется, тебе есть кого благодарить…»

Если у вас тоже что-нибудь сбудется, вам тоже есть кого благодарить. Товарища зовут Андрей.

3 августа

Вчера ночью наконец добрались до дома. Улетели из звенящего зноя, из пространства, заполненного яркими красками, громкими, но радостными звуками и сильными запахами. Прилетели в Варшаву, так как через Варшаву добираться до Калининграда – это оптимально. Потом от Варшавы ехали уже на машине.

Только выехали за пределы столицы Польши, как в открытые окна влетели запахи реки, скошенной влажной травы, на которую уже легла вечерняя роса, запах вечернего влажного леса… и как только мы вдохнули эти запахи – сразу возникло радостное ощущение возвращения домой. Наши запахи, знакомые с детства. В Сибири или в средней полосе, конечно, свои оттенки. Но в целом одни и те же. Ехали мы долго. Видели, как по полям пополз туман, ровно такой же, как в июне я видел на Вологодчине. В этом вечернем тумане всё выглядит таинственно. Приятно проезжать затянутое туманом поле и читать придорожную надпись, что это место Грюнвальдской битвы. Фантастически выглядят очертания замков, которых в Польше полно.

Здорово после французской еды и ресторанов заехать на заправку, зайти в ресторанчик под названием «Хата смаку» и съесть фляки. Фляки – это такой суп, который варят на основе говяжьих желудков. Наваристый, солёный, островатый. Вообще умеют поляки готовить супы. А утку с яблоками!.. Уже 12 лет я ощущаю северные воеводства Польши и поляков как соседей, непростых, очень разных, но часто радушных, живущих крайне скромно, если не сказать бедно, но достойно и самобытно.

В самолёте до Варшавы было много наших соотечественников, которые летели из Ниццы через Варшаву в Москву. И выбрали они такой маршрут даже не потому, что направление Москва – Ницца очень горячее и трудности с билетами, но ещё и по той причине, что цены «Аэрофлота» неприлично грабительские. Я даже не хочу говорить, сколько заламывает за билеты наш главный перевозчик. Скажу одно: лететь «Польскими авиалиниями» ровно в два раза дешевле.

А когда приходишь в магазин где-нибудь в Сан-Тропе или Каннах… обычный продуктовый магазин, не гипермаркет… Причём я говорю именно про Сан-Тропе и Канны, где на с рёвом проезжающие мимо «Феррари» мало кто смотрит, где морской пейзаж заполнен белыми силуэтами роскошных яхт, яхт менее роскошных и бессчётными дорогими плавсредствами, на которые обращают внимание не больше, чем на морскую пену. Я говорю про магазины в местах, куда съезжаются самые богатые люди, привыкшие к предельно высоким ценам… Так вот, в этих магазинах продукты стоят…

Нет, не так… Когда заходишь в эти магазины, понимаешь, какую в наших магазинах приходится покупать дрянь – по цене, какую вряд ли готовы платить французские аристократы. Я не буду говорить про изумительные сыры, свежайшие паштеты, мясо, рыбу. Даже те продукты, которые мы привыкли видеть в своих магазинах – йогурты, напитки и прочее, – стоят намного, а то и в разы дешевле. Ужасно обидно, что в наших магазинах людям приходится платить неоправданно, немыслимо большие, с трудом заработанные деньги за такие продукты. Про фрукты, овощи, зелень, хлеб, а тем более про то, что продаётся на рынках французских городов, я уже не говорю.

Вот и пришлось нам забивать целые сумки продуктами, которых в Калининграде не найти, а если они и есть в «продовольственных бутиках», их цена и свежесть вызывают большие сомнения.

Да что там Франция… Авиабилеты в Калининград стоят таких денег! А мы, простите, доступны очень многим только при помощи самолётов. В конце недели в Калининграде пройдёт прекрасный джазовый фестиваль на открытом воздухе. И я понимаю, что из-за цены на авиабилеты многие мои знакомые, для кого 15 тысяч рублей от Москвы до Калининграда и обратно – это существенно, не смогут прилететь на три дня послушать джаз (я же долетел из Варшавы до Ниццы и обратно за 12 тысяч рублей).

А мои друзья, которые организовали джазовый фестиваль, сделали подарок городу: абонемент на три дня, то есть на все концерты, стоит тысячу рублей, а отдельный билет на каждый концерт – 500, в партере – 700 рублей. Исполнители же будут первоклассные: сладкий хитовый «Gabin», Кэнди Далфер с австралийской группой, «Matt Dusk», мною глубоко почитаемый Стив Хаккет, который некогда играл в «Genesis», и многие другие. То есть джаз у нас можно купить дешевле, чем в Европе, – за такие цены таких музыкантов в Европе не послушать. Зато всё остальное у нас дороже.

Всю ночь в Калининграде шёл дикий ливень и грохотала мощнейшая гроза, и сейчас грохочет и льёт. Илья Пророк в Калининградской области работает. Я понимаю, как могут позавидовать этому те, кто изнывает, с ума сходит от дикой жары и задыхается от дымов торфяников и лесных пожаров, те, кто ждёт дождя и всё никак не дождётся… А калининградцы, особенно те, кто организовал джазовый фестиваль, и те, кто купил на него билеты, надеются, что к пятнице хоть немного подсохнет и будет тепло, смотрят прогнозы и проклинают дождь. Где же гармония?!

10 августа

Закончился джазовый фестиваль, сегодня улетели гости. Устал от общения, радости, разнообразной музыки, разговоров, от рома с колой и от виски. Какая приятная усталость, со звоном в ушах!

Совершенно залило Польшу: ливни, град, настоящие реки на старинных улицах. И всё это происходит в двухстах километрах от нас. В Литве были грозы и ливни… Ребята, которые готовили фестиваль, даже заказывали молебен, чтобы стихия миновала город в эти дни. Президент фестиваля Володя Кацман о том же самом просил раввина. И вот в пятницу грянул джаз, а гроза не грянула, и первый же концерт был прекрасным.

В субботу утро было ясное, мы с друзьями решили поехать на море, причём я выехал со всем своим семейством, но пока ехали, погода полностью поменялась: пошёл дождь, а ветер стал почти ураганным. Дождь то принимался, то прекращался. До моря мы всё-таки дошли, но купаться не решились, потому что стало холодно. Причём ветер дул со страшной силой в одну сторону, а облака двигались в другую. С запада наползала такая жуткая тьма, что мы быстренько сели в машину и поехали в ресторанчик. Было часа четыре, но так темно, что в домах зажгли свет. А потом ударил такой ливень, что машины остановились, и автомобильные «дворники» не справлялись со сплошными потоками воды. Кое-как добрались до ресторана. С одним зонтом и клеёнкой курсировали от машины до входа… Заказали еду, а как только её принесли, вышло такое жгучее солнце, будто его пропустили через увеличительное стекло. И мы прямо из ресторана, оставив еду нетронутой, помчались через парк к морю, купаться…

Пока возвращались, дождь пару раз принимался, но почти перед самым началом второго фестивального концерта наступил тихий, комфортный, безветренный и прохладный вечер. И снова был джаз. Сначала суровый, потом сладкий. Люди танцевали или слушали, сидя на траве, у многих были с собой зонты, но они не понадобились. И вчера день прошёл точно так же: с ливнем, грозой, отчаянием организаторов… Но перед концертом опять всё наладилось. Правда, во время выступления Кэнди Далфер и её голландско-американского коллектива брызнула пара капель, но именно что пара, не более. Хорошая музыка и много хороших, желающих музыки и радости людей – это всё-таки благое дело!

Приморские гостиницы Калининградской области забиты до предела. Те калининградцы, у кого есть знакомые москвичи, сейчас осаждаемы гостями. Очень многие, кого работа и дела не отпускают из задыхающейся Москвы, отправляют к нам детей, родственников, родителей…

Приятно было показывать приезжим, из чего состоит наша повседневная городская жизнь. То есть наши улицы, узкие, обрамлённые старыми деревьями дороги, уходящие к морю, наших (а мы их считаем своими) аистов в гнёздах на столбах и крышах. Но фестиваль был самым замечательным из того, что можно было показать, потому что мои друзья, знакомые, другие приезжие видели многие сотни нарядных, весёлых калининградцев, которые собрались послушать музыку. Не было среди зрителей сильно пьяных, зато было много детей, люди танцевали, живо реагировали на то, что говорилось со сцены по-английски, знали, как слушать такую музыку, калининградцам было хорошо друг с другом на этих концертах… И совсем не видно было милиции. То есть ни с какой стороны агрессии не ощущалось.

Кэнди Далфер многие помнят по знаменитой и при этом довольно простенькой композиции, которую она исполняла с Д. Стюартом. Ну помните? Красивая молодая женщина с саксофоном. Должны помнить!.. Кэнди и сейчас прекрасно выглядит (как конфетка) для своих… не буду уточнять, но я знаю, что она меня старше. Кроме той самой мелодии, я ничего в её исполнении не слышал и был весьма удивлён тем, что она действительно умеет играть на саксофоне. А какие с ней выступали музыканты! Особенно один прекрасный чёрный толстяк, пианист и певец, который играл и продолжает играть с великим Принсом…

Вчера, во время самой мощной композиции в исполнении этих музыкантов, меня накрыло странной и при этом простой мыслью: я, парень из Кемерово, сижу в прекрасном парке, в городе Калининграде, который 700 лет был совсем даже Кёнигсбергом и прусской землёй, передо мной на сцене поёт забавный, огромный, килограммов 140 весом чёрный человек, который родился в Америке, а выступает с голландской группой, рядом с ним на саксофоне играет красивая женщина в коротком блестящем платье, которую я впервые увидел больше двадцати лет назад в характерном размытом видеоизображении, так как некоторые клипы MTV были записаны на видеокассете после какого-то фильма. То есть это женщина из сказки… Рядом со мной моя почти взрослая дочь, я сам, как выясняется, уже взрослый человек, в магазинах можно купить мною написанные книги, надо мной тёмное небо, некогда прусское, а теперь русское… Мне хорошо! И вся эта странная каша, из которой состоит моя жизнь, и эта музыка – всё это точно джаз.

13 августа

В нашем небольшом творческо-рабочем коллективе случилось огромное, прекрасное и долгожданное событие: вчера ближе к вечеру Ира Юткина родила мальчика Андрея!!!

И они с Андреем уже дома!

Познакомились мы с Ирой Юткиной 27 марта 2000 года, в Международный День театра. В тот день я играл «ОдноврЕмЕнно» по приглашению труппы МХАТ имени Чехова для коллектива театра. Ровно за день до этого я получил на сцене Малого театра «Золотые маски». Я был счастлив, но в то время я жутко мыкался. Ездил в плацкарте из Калининграда в Москву и обратно и раз в месяц за $200 играл спектакль в маленьком театре Центра Высоцкого на Таганке. В то время у меня не то что мобильного телефона или пейджера – даже домашнего телефона не было. При этом слухи про меня по Москве ходили, и даже существовала видеозапись спектакля «Как я съел собаку»… Это всё я рассказываю, чтобы были понятны причины и обстоятельства нашей встречи с Ирой.

А совсем молодая, едва за двадцать, Ира Юткина работала директором небезызвестной группы «Несчастный случай», лидером которой является Алексей Кортнев. Лёша тогда был женат на актрисе Юлии Рутберг, а Юля Рутберг и её замечательный отец, знаменитый мим и актёр Илья Рутберг, очень мне помогали: принимали в своём доме и в холода даже давали тёплые вещи… Так вот, Юля попросила меня пригласить на тот спектакль её, Лёшу и некую молодую особу, которая про меня слышала, но не видела.

После спектакля, на котором моими зрителями были великие, известные, хорошие или просто талантливые и небезызвестные актёры знаменитого театра, и после того как многие из них подошли и меня, совершенно счастливого, поблагодарили… Ко мне подошла молодая женщина и сказала: «Я хотела бы быть вашим директором».

Надо сказать, что Ира Юткина, а это была именно она, выглядела тогда… ну совершенно не так, как сейчас. Во-первых, голова её была наголо обрита, во-вторых, в брови у неё красовалось крупное серебряное кольцо, одета она была в какой-то чёрный блестящий трикотажный костюм, очень похожий на спортивный, а обута в ярко-красные кроссовки… Если бы не удивительный голос, я бы подумал, что ко мне с сумасшедшим предложением подошла сумасшедшая. На просьбу дать мой номер телефона я не знал что ответить, поскольку номера, по которому можно было услышать мой голос, не существовало, и сам записал номер её мобильного телефона. А мобильные телефоны тогда были да-а-алеко не у всех даже в Москве.

Я не знал тогда, для чего может быть нужен директор. И уж тем более не знал, зачем директор мне, но через несколько дней позвонил Ире и задал ей этот вопрос. Она сказала, что театральный мир совсем не знает, зато хорошо знает мир шоу-бизнеса, предложила встретиться у неё дома и поговорить, сказала, что хотела бы показать мне музыку, которая, судя по тому, какую я использую музыку в спектаклях, может мне понравиться. Я долго ехал через всю Москву до станции с чудесным названием «Текстильщики»… В тот вечер в стандартной девятиэтажке, в крошечной однокомнатной квартирке, окна которой выходят на шумный Волгоградский проспект, я услышал Цезарию Эвора, которую к тому моменту мало кто слышал в нашей стране… Тогда же я понял, что директор мне, наверное, нужен.

С тех пор мы с Ирой прошли огромный путь. Первое, что сделала Ира, – купила мне мобильный телефон… Первое, что мы сделали совместно, – научились театральной гастрольной деятельности. Учились с ошибками, проколами, нас обманывали… Я видел полупустые залы, мы ездили поездами… А потом – спектакль «Планета», «Дредноуты», первый альбом и первые концерты с «Бигуди»… Первая книга, первый DVD, первая запись в жж, первое кино.

Мы уставали друг от друга, мы понимали, что жить друг без друга не можем, мы неоднократно были на грани разрыва и в то же время по голосу и интонации в телефонной трубке могли и можем определить не только настроение, но, кажется, давление и температуру. Мы видели разные жизненные периоды друг друга, а какие-то периоды были у нас совместными. И я отчётливо понимаю, что, если бы не Ира, многого из того, что я на сегодняшний момент сделал, не было бы или многое получилось бы по-другому. В свою очередь, я понимаю, что изменил Ирину жизнь – сильно, если не целиком.

Но вчера произошло событие, к которому я всё-таки никаким образом не причастен. Возможно, если бы я беспрерывно не выдумывал что-то и не забрасывал Иру работой, это радостное событие случилось бы раньше. Но оно случилось! Ира счастлива, все, кто её любит и знает, счастливы. Ура!

Рад так, что не могу найти точных слов, потому что за последние десять с небольшим лет не было дня, чтобы я не поблагодарил Бога, жизнь и обстоятельства за то, что они познакомили меня с Ирой.

18 августа

Ощущаю себя как в детстве, когда возвращаешься в город от бабушки, которая жила на юге, или, вместе с родителями, с летнего отдыха… Возвращаешься задолго до конца летних каникул, а в городе, особенно во дворе, пусто. Нет не то что друзей-приятелей – вообще детей. Все по деревням, пионерским лагерям, по югам. Вот и слоняешься по двору неприкаянный, пытаешься придумать одиночные затеи, которые большой радости не приносят. Вроде бы ещё лето, но совсем не весело. И особенно грустно оттого, что бесценные летние дни проходят бездарно.

Наблюдаю за тем, как живёт наш околоток, и понимаю, что из жизни моих детей и детей, что живут поблизости, да и вообще из городской детской жизни почти совсем, возможно безвозвратно, ушла дворовая жизнь. Исчезла та жизнь, которой мы жили полноценно и азартно. Та жизнь, которая прерывалась только на сон, еду, школу, домашние уроки и наказания за провинности. Надеюсь, такая жизнь исчезла не везде, и где-то во дворах ещё собираются шумные детские ватаги, устраивают игры, вылазки в другие дворы… А дети из так называемых благополучных и хороших семей совсем её лишены. Мы попросту боимся отпускать их без присмотра. К тому же тогда в своей дворовой, да и в школьной жизни, мы и не думали о том, кто из нас из какой семьи, кто как одет и на какой машине ездит чей-то отец.

Недалеко от моего дома – брошенный долгострой, а рядом – шикарные, ещё немецких времён руины. Нами это всё было бы излазано, исползано вдоль и поперёк. Были бы полные опасностей путешествия, с бегством от сторожей, мифами о подвалах и прочей жутью. Совсем рядом с моим домом есть маленькое озеро, в котором, помимо ондатр, карасей и лягушек, водятся тритоны. Озерцо заросшее и замусоренное… И я представляю, сколько поколений пацанов приходили домой от этого водоёма мокрые, грязные, но с тритоном в банке, как много детского времени счастливо прожито на берегах этого озерца. А сейчас не видно ватаг, корабликов и детских экспедиций на эти берега. Только юные, довольно дерзкого и совсем не романтического вида пацаны ошиваются у озера, курят и пьют пиво.

Наши дети ушли в «вконтакты» и скайпы. У многих нет велосипедов, да и желания их иметь, поскольку нормальные родители просто не позволят своим детям уезжать далеко от дома. А возле дома, под окнами, кататься на велосипеде, когда тебе больше одиннадцати, не прикольно. Нам давно приходится обговаривать с родителями одноклассников наших детей их встречи и выбирать ответственных за эти встречи. Дворовая жизнь – та, что была сутью нашего детства уходит и, возможно, уходит навсегда. Во дворах остаются только почти шайки десяти-четырнадцатилетних ребят, которые не играют в банки, чижа, казаков-разбойников, вышибалу, козла-перевозчика (мы так это называли), путаницу и прочее. Они зимой и в хоккей-то не играют… Следы их дворовой жизнедеятельности – окурки и банки, бутылки, пакеты с клеем, а то и шприцы… Такие ребята не постучат в первую попавшуюся дверь любого подъезда своего двора попросить попить, да мы и не откроем. Уходит дворовая жизнь. Ещё совсем немного – и она останется только в наших воспоминаниях и рассказах, которые будут вызывать у детей зависть и ощущение чего-то совершенно несбыточного.

25 августа

Был в Киеве, повстречался с журналистами, отметился на книжной ярмарке, провёл встречу с читателями и ночью, на машине, уехал в Одессу. В этот раз Киев встретил холодной погодой с моросящим, более привычным для Питера дождём. Зато обошлось без провокационных и глупых интервью, напротив, все встречи с журналистами были интересными, а общение с читателями в магазине, хоть и затянулось, было, как мне показалось, обоюдно приятным.

На пути в Одессу я задремал и проснулся уже на подъезде к этому легендарному городу. В десять утра мы в него въехали, а в полдень я уже вышел в море под парусом белоснежного катамарана. Вот такой подарок сделали мне мои друзья… Я впервые в жизни вышел в море под парусом. Мы прошли из Одессы до Севастополя, а вчера, из Симферополя, я улетел через Ригу домой. После трёх дней и ночей стабильной качки до сих пор приятно покачивает даже древняя прусская земля.

Два часа в Одессе укрепили меня в уверенности, что летом туда приезжать не надо. Я уже писал, как, полюбив Одессу с первого взгляда и бывая в ней лишь весной и осенью, побывал там летом… После этого я твёрдо сказал себе, что, если люблю Одессу – а я её люблю, – летом сюда приезжать не буду. Я не хочу видеть этот прославленный, легендарный, культовый и прочее город запылённым, душным и забитым пошлыми неодесситами. К тому же освежиться от жары в Одессе непросто. Пляжи в основном, плохие и грязные. Мне неприятно видеть по утрам на улицах девиц в купальниках, с пивом и сигаретами, и парней за тридцать, которые настолько высокого мнения о своих торсах, что не утруждаются надеванием маек и рубашек на плечи и пузо, при этом не забывая взять барсетку и натянуть белые носки, а поверх носков надеть сандалии…

Мы долго шли от Одессы и видели её за кормой. Было грустно смотреть на здание гостиницы, которое изуродовало дорогой многим вид на Одессу с моря… Дошли до длинной песчаной косы, где видели диких лошадей, невероятно грациозных, менее грациозных и кажущихся полудикими коров и несколько домиков с одичавшими от безделья пограничниками. Мы попытались искупаться и поискать обещанных капитаном рапанов возле маяка, который украшает косу, но вода была такая мутная, что в ней не было видно даже собственную вытянутую руку. Ветер дул попутный, огромный стаксель натянулся, и мы ушли дальше в сторону Крыма. Волна была хорошая, почти четыре балла. Мы шли со скоростью больше восьми узлов (15 км в час), и наш катамаран летел, иногда на полкорпуса поднимаясь над волной. Никогда не испытывал ничего подобного. Спал эту ночь как убитый, под удары волн и вой ветра. А утром мы увидели Крым.

Крым, конечно, жемчужина. Я впервые видел его с моря. Крымское море встретило нас глубокой синевой и яркой зеленью прибрежных отмелей. Мы увидели мыс Тарханкут, высокий скалистый берег, испещрённый пещерами, бросили якорь и насладились купанием. Какая же в Чёрном море дивная вода, а я и не знал! Рано утром мы заплывали в пещеры с масками, а потом появилось много купающихся и много самодельных плавсредств с громкоголосыми зазывалами и не менее громкими моторами. Какая же там красота! И сколько там мусора на узкой полоске берега между водой и скалами! И какая ужасная церковь обезобразила скалу на мысе! А к церкви жмутся тенты и крыши каких-то забегаловок.

С моря Крым производит потрясающее впечатление. Я испытал мистический и даже мифический трепет перед этими берегами. Представляю, какой восторг он вызывал у греков, когда они добирались до этих скал. Недаром греки населяли их мифическими существами и сюжетами. Жаль, сейчас приходится сильно абстрагироваться, чтобы представить себе ощущения античных мореходов. Какими же безобразными, немыслимо пошлыми строениями заставлены и тем самым загажены дивные берега! И хотелось бы сказать про эти постройки, что «голь на выдумки хитра», но среди лачуг под синими, зелёными и красными крышами самой дешёвой металлочерепицы громоздятся замки, похожие на замок людоеда из «Кота в сапогах», или розовые дворцы, напоминающие какие-то ужасные кондитерские изделия.

В Севастополе я впервые вошёл в важнейшую для любого причастного к флоту бухту. Прошёл мимо знаменитых равелинов… Много славных моряков проходили мимо них, возвращаясь из походов и тяжёлых боевых служб. Они салютовали при входе из пушек, а в их честь на берегу играл оркестр. Каждый камень, каждый сантиметр севастопольских берегов, пусть даже застроенных сейчас безобразными сооружениями и заваленных грудой ржавого металла, несут в себе торжественность и гордость… В Севастополе я повстречался с друзьями, прогулялся по любимым улицам. Мы поужинали, выпили крымского вина, которое чудесно пьётся в Крыму, но без черноморского воздуха и крымского тёплого вечера теряет вкус и смысл. И я отчётливо почувствовал, что это мой последний летний вечер. Я благодарен моим друзьям, нашему одесскому капитану, который говорил так, что каждую фразу хотелось записывать, попутному ветру, катамарану, черноморской волне, свежайшему калкану (разновидность камбалы), кефали и даже ненайденным рапанам… за удивительный, летний, неожиданный постскриптум.

28 августа

В начале прошлой недели побывал в знаменитой «республике» Казантип, которая, как известно, давно с мыса Казантип переехала. Увиденное произвело сильное впечатление. Я попробовал с этим впечатлением справиться и как-то его выразить, но коротко не получилось. Получилось краткое эссе или почти рассказ.

Что в жёлтом чемоданчике?

Впервые я услышал о Казантипе летом 1995 года. Тогда мой приятель, любящий покурить травку, мечтающий побывать в Индии и Тибете, работающий в областной администрации немаленьким юристом, живущий двойной жизнью парень, рассказал мне о чудесном месте в Крыму и дивных людях, которые придумали, как устроить массовое счастье. Идея рейва (а это слово было тогда свежим; кто не знает значение – посмотрите в интернете) на берегу моря с использованием мёртвой атомной электростанции звучала сильно и смело. Приятель побывал там на следующий год и остался в полном восторге. Вернулся он похудевшим, с обветренными губами, горящими глазами и на неделю ушёл в спячку. Сладкое слово «Казантип», рассказы про свободу, радость и танцы при луне, про прекрасных и доступных красавиц, про чудеса изменённого сознания, а главное – про лучшую в мире музыку засели в моей голове.

За последние 15 лет я много слышал о Казантипе. Слышал, что там уже не то и отстой, слышал, что там всё возродилось и что это супер… Слышал, но не был. Думал, хочу ли там побывать, и всегда сомневался.

Впервые я узнал о рейве и услышал соответствующую музыку в 1994 году, зимой. Мы только-только открыли свой клуб при театре в Кемерово. Клуб зажил своей жизнью, стал известен и любим… И вот ко мне вежливо обратились молодые ребята с просьбой предоставить им наш клуб для вечеринки. Они были хорошо одеты, воспитанны, приехали на дорогих для того времени машинах. Им от нас нужны были только помещение и бар. Аппаратура наша их не устраивала, и музыку они хотели только свою. Я не возражал. В назначенный день они завезли мощное, наверное, лучшее в городе звуковое оборудование, установили, поинтересовались, есть ли в нашем баре минеральная вода с газом, и посоветовали к вечеру подкупить минералки.

На ту вечеринку собралось человек пятьдесят юных парней и девушек. Одеты они были модно, но ничего особенного из себя не представляли. Они немного пообщались, и началась их музыка… Не буду описывать их танцев, но в баре они пили только чай и минеральную воду. Мы ничего не могли понять. Только потом мне объяснили, что так бывает, когда принимают экстези. Тогда я впервые узнал слова «рейв» и «экстези».

Я догадался, что кто-то из той компании побывал на подобном мероприятии в Москве и хотел порадовать друзей. В рейве тогда чудилось что-то новое, передовое, креативное и уж точно элитарное. Та вечеринка прошла без эксцессов. Ребята захотели и дальше устраивать у нас свои мероприятия, но я подумал и отказал. Это было совершенно невыгодно с точки зрения экономики, да и глаза ребят во время танцев меня насторожили. Музыку их я не оценил и подумал про себя, что то ли не дорос, то ли перерос её.

С тех пор я видел разные рейвы и доморощенные, и лучшие дансполы Европы. Всегда попадал на них случайно и быстро сбегал. Многие мои тогдашние приятели искренне этой музыке отдавались…

За полтора десятка последних лет мы наблюдали восхождение звания диджея от малопочётного до полубожественного. Мы помним, как диджеи стали звёздами и их образ даже потеснил образ человека с гитарой. Худосочные татуированные тела, бледные лица в тёмных очках, молчаливое полуотсутствие в этом мире, вялые, скупые движения стали признаком стиля и даже обрели странную сексуальность. Диджеев и их образ жизни мифологизировали и обожествляли, они собирали клубы и дансполы размером со стадион. Их нечеловеческие псевдонимы сдвинули с пьедестала названия любимых групп и человеческие имена музыкантов, а выступления стоили дороже денег.

Это длилось недолго: диджеи коротко задержались в небесных сферах. Теперь всё переменилось, и они уже призрак прошлого…

Культура рейвов, клубной жизни, электронной музыки и диджейства меня коснулась постольку-поскольку, просто на моих глазах всё это зародилось, развивалось, дошло до пика и движется к своему закату. Я что-то слышал, что-то видел… Вот только на вкус не попробовал.

И теперь хочу сказать о том, что почувствовал и увидел на Казантипе собственными глазами несколько дней назад.

Мои друзья и я предприняли морское путешествие по Чёрному морю. Мы второй день шли под парусом из Одессы, бросая якорь в красивых местах. Шли в Севастополь. И по пути была Поповка, куда с мыса Казантип, от мёртвой АЭС, перебралась «республика» Казантип. Мои друзья и я много об этом слышали и решили туда заглянуть.

Перед заходом в «республику» мы весь день много купались, пили холодное белое вино, жарились на солнце. Нас, конечно, сморило сном, проснулись мы уже к вечеру и увидели далёкий берег в закатных лучах, к которому шёл наш парусник. А вскоре услышали ритмичное сотрясение воздуха.

«Республика» приближалась, и казалось, что мы подплываем к огромной декорации фантастического фильма про некую станцию на другой планете. Но фильм этот снимается в конце восьмидесятых, когда компьютерной графики ещё нет, а спецэффекты невесть какие. И это не «Звёздные войны», а что-то типа фильма «Солдат» с Куртом Расселом… Но должен сказать, сама бухта возле Поповки прекрасна.

Я не ожидал увидеть столь масштабные сооружения. Там есть какая-то башня, некое огромное яйцо, разные геометрические фигуры… А в самом центре – огромный стальной круассан. Всё это установлено тесно, кажется, переплетено друг с другом и имеет внушительные размеры. Из этих стальных кущ доносилась звуковая каша, состоявшая из разных составляющих и исходившая из разных источников. В бухте покачивалось на волнах несколько яхт разной величины, но все они были плавучим секонд-хэндом. А на пляже виднелись фигурки людей.

Мы выслали разведку, которая донесла, что грандиозное закрытие сезона состоялось накануне. На нём присутствовало тридцать тысяч человек, а играл какой-то иностранный диджей… Но народишко ещё остался и после полуночи подтянется. Раньше туда идти бессмысленно, было нам сказано. Мы последовали совету и стали ждать. С борта полюбовались величественным закатом. Как только солнце нырнуло в Чёрное море, с берега донеслись жидкие аплодисменты. Потом мы узнали, что на Казантипе так провожают солнце, а дожившие до рассвета – его встречают.

После заката стремительно стемнело, и металлоконструкции на берегу включили иллюминацию, в небо ударили мощные прожектора, и над всем этим пролетела пара новеньких импортных вертолётов. Картина полностью изменилась, а громкая звуковая каша усилилась. Зрелище получилось впечатляющее. Туда захотелось…

Мы не видели Казантип в разгаре и не вкусили по полной. Но, поверьте, не обязательно съедать весь торт, чтобы почувствовать его вкус.

Мы высадились на берег за полночь. Ступили на чистый песчаный пляж, по всей видимости, хорошо прибранный. Людей было ещё совсем немного. Громкость звука из многочисленных колонок и разных дансполов была изрядная. Но как выяснилось позже, далеко не предельная.

Должен отдать должное: организовано пространство и дело там неплохо. Все дансполы соединены мощными и высокими мостами-переходами, видимо, потому, что по песку ходить трудно. Охраны много, и она незлая. Звуковая аппаратура ох какая недешёвая. Туалеты не системы «сортир», а настоящие ватерклозеты, правда, их недостаточно, и к ним надо далеко идти. Попытки же помочиться в кустах или в море охраной пресекаются.

Как только мы ступили на пляж, а стало быть, на территорию «республики», к нам с разных сторон ринулась охрана и сопроводила нас туда, где платят за вход. Несмотря на то, что основная программа казантипского сезона уже закончилась, никаких звёздных диджеев, да и вообще ничего особенного той ночью не должно было происходить, нам пришлось заплатить по 800 гривен с человека – столько стоит одноразовое посещение республики. А это, на минуточку, $100! Многоразовые варианты билетов и карточек стоят существенно дороже… Я сразу вспомнил, что Казантип называли Ибицей для бедных. Так вот, должен сказать, что Ибица – это Казантип для бедных.

Я провёл там около пяти часов. Я обошёл все закоулки и много общался.

Первое, что меня удивило, – изумление, которое выражали те, кто меня там встречал и узнавал. Реакция всегда была одинаковой: «Вы?! Зачем вы здесь?! Как вы здесь оказались?!»

Удивление было столь сильным, что я понял: люди, которые меня узнают, определённо видели мои спектакли и читали книги. Но мои спектакли, книги и я вместе с ними для этих людей совершенно не сочетаются с тем, что происходит в «республике». Я явно напоминал им о том, что они оставили за пределами Казантипа. А ещё я видел, что некоторые персонажи меня узнают, но верят не в реальность моего присутствия, а в качество тех средств, которые употребили.

За ту ночь я видел много людей. И у многих спрашивал, откуда они. География оказалась обширной. Но Киев, Москва и Питер доминировали.

Те, кто думает, что там собираются только юнцы и почти дети, сильно ошибаются. Совсем зелёный молодняк есть, но это не основные силы «республики». Также бытовал миф, что на Казантипе много сёрферов, которые умеют поймать ветер и волну, что там полным-полно смуглых красоток, там романтика. Забудьте. Нет смысла искать там модельных красавиц – если вы трезвы и ничего не приняли для изменения зрения.

Мужской состав «республиканцев» в среднем выглядит, как сборище программистов и мелко-средних банковских служащих, решивших порвать с прошлым, но засомневавшихся и повторяющих робкие попытки. Справедливости ради скажу, что иногда среди них попадаются и отчаянные или сильно перебравшие химии.

Женский состав более разнообразен. Но «настоящие и преданные» выглядят под стать мужчинам. То есть этакие барышни, которые, судя по всему, ведут в основном сидячий образ жизни в ненавистных им домах, офисах и городах.

Лица людей, которых я в основном встречал на Казантипе, говорили о том, что их здоровье сильно подорвано отвратительной едой, алкоголем, химическими соединениями, отсутствием нормального сна, чудовищными условиями жизни, избытком пота, недостатком душа и свежей одежды. Но также было видно, что именно этим они и гордятся.

То, как эти люди двигаются в ритме, извергаемом огромными колонками, все их движения… я бы танцем назвать поостерёгся. Но видно, что ребята довольны собой и друг другом. Та любовь… и секс, который всё же случается на пляже, на задворках территории и в кустах, я бы не смог назвать сексом… Потому что возня людей со стеклянными или полусонными глазами не может называться этим громким словом.

Среди обычных и рядовых казантипцев явно и ярко выделялись фрики. Я не имею в виду людей в каких-то костюмах, которые приблизительно так же одеваются на Хэллоуин. Я имею в виду настоящих, матёрых фриков. Это довольно пожилые и явно сумасшедшие люди в неописуемых одеждах, которые они необычными не ощущают. Это персонажи неочевидного пола в платьях невест, самцы и самки насекомых в человеческий рост и прочее. Глядя на них, невозможно представить, что они в течение года где-то живут и работают, они явно впадают в спячку от Казантипа до Казантипа.

Помимо этих настоящих и целевых «республиканцев», на Казантипе явно и многочисленно присутствуют случайные. Любопытствующие. Это девицы разного возраста, во вполне привычных взгляду коротких платьях, с длинными ногтями, макияжем и на каблуках. На их лицах недовольные и брезгливые мины. Но все же они на что-то надеются, потягивают нечто через трубочки из пластмассовых стаканчиков и даже пытаются танцевать под не свойственную им музыку. Правда, танцуют так же, как под Жанну Фриске или под то, к чему привыкли на турецких курортах. Тут же бродят парни в светлых рубашках и с барсетками в руках, которые прибыли на Казантип по зову плоти. Им сказали, что на Казантипе легко поживиться, и на их лицах недоумение и разочарование, но они всё же находят себе жертв из случайных и любопытствующих барышень, то есть привычных парням своим обликом и манерами. В этом смысле их контакты ничем не отличаются от того, что происходит в ночных клубах их родных городов. Вот ещё бы заиграла группа «Рефлекс» или Григорий Лепс – вообще всё встало бы на свои места.

Но случайные и любопытствующие задерживаются там ненадолго… а потом не возвращаются никогда!

Я разговаривал с людьми, перекрикивая грохот. Я смотрел в одурманенные глаза тех, кто изо всех сил старается получить удовольствие, я наблюдал многочасовые однообразные танцы. Я видел людей, которые преданно, год за годом, а кто-то уже больше десяти лет приносит себя в жертву «республике». Я смотрел и думал: «Ну а Грушинский фестиваль-то чем лучше? Там, конечно, под гитару и больше водка, но тоже какая-то своя «республика», со своими ничего не желающими слышать и видеть фанатами и апологетами. А «Нашествие»?! Грязь и пивное безумие с плохим звуком и комарами. Вонь и пьянка. Тоже всё держится на ничем не объяснимой преданности… Здесь-то, на Казантипе, вроде бы лучше! Комаров нет, море, огромные декорации… Почему же мне так худо именно здесь? Почему?» А потом я понял…

В преданности бардовской песне и русскому року, а также в способах выражения этой преданности не существует таких изощрённых методов, как в «республике» Казантип…

Я смотрел на бьющихся в танце вплотную к огромным колонкам рыхлых или совсем худосочных ребят, помятых барышень… И понимал… Как же, должно быть, им не нравится, обрыдла их повседневная жизнь! Я отчётливо видел их погибшие в городской повседневности, рутинной работе, учёбе или семейной жизни мечты и робкие грешные фантазии. Они всё это и бросили и приехали сюда, прибыли от «нельзя» к «можно».

Они приехали с надеждами, и на основе этих надежд с программой действий. А в этой программе содержится приказ самим себе: несмотря ни на что, быть свободными, раскрепощёнными, настоящими, то есть снять все социальные маски. Нужно позволить себе, а если не получается и не хочется – заставить себя быть счастливыми. Даже если противно, всё равно трахнуться на пляже или в кустах, а предварительно закинуться химией – от брезгливости и для решимости.

Всё это трогательно, печально, наивно и ужасно закомплексованно… Но главное – в этом нет никакой надежды! Отсутствие всякой надежды – основное, что я там почувствовал каждой клеточкой души и тела… А ещё через два часа пребывания почувствовал, что ритм и звук уже заставляют меня двигаться в такт, что я не только слышу, но и буквально вдыхаю этот ритм и звук. Меня затягивает… И просыпается любопытство к изменению сознания легкодоступным в «республике» химическим способом.

Там можно увидеть много людей с жёлтыми чемоданчиками. Жёлтый чемоданчик – символ «республики». С таким аксессуаром туда пускают бесплатно. Я сразу сделал предположение о происхождении этого символа и оказался прав. Он возник в честь фильма «Приключения жёлтого чемоданчика», помните? Хороший детский фильм. Там доктор сделал конфеты, при помощи которых можно было стать смелым или весёлым на какое-то время, если смелости и веселья человеку в жизни не хватает. Правда, создатели «республики» забыли, что главные герои фильма, грустная девочка и трусливый мальчик, так этих конфет и не попробовали. Они сами собой стали весёлыми и смелыми, зато бабушка и пожилой доктор сильно кайфанули.

Во всём, в каждой детали – и в устройстве пространства, и в неких традициях и правилах Казантипа – чувствуются былое остроумие и даже креатив. Хорошая идея с жёлтым чемоданчиком, хорошая аппаратура, удивительные конструкции, мощный свет, дивная бухта, незлые и инструктированные охранники, которые ссать по углам и в кустах запрещают, а трахаться позволяют… И в то же самое время во всём этом доминируют абсолютно фиктивная суть и реальность. Фиктивная как изменённое химией сознание, как ничем не обоснованные цены за вход и плохую выпивку при кажущейся «республиканской» демократичности, как фигуры гигантских стальных насекомых и пауков, которые расставлены по всей территории непонятно чего ради… И главное, как то, что там называют музыкой.

Около двух ночи всё вдруг изменилось. Врубился такой мощный и громкий звук, что все остальные источники словно заглохли. Это начал работать самый центральный данспол под названием «Марс», который с моря казался гигантским круассаном. Мне сказали, что это чудо сделал на свои деньги эксцентричный миллиардер Михаил Прохоров. На этом дансполе самые дорогие бары, самая мощная аппаратура и даже большой, полноценный бассейн.

«Республиканцы» путались в показаниях. Кто-то говорил, что Прохоров нынче здесь сильно развлекался, да и сейчас здесь, кто-то говорил, что в этом году его и вовсе не было. Также я понял, что очень немногие представляют себе, как этот Прохоров выглядит, но практически все утверждали, что именно он всё на Казантипе испортил, устроил VIP-зоны, привнёс пафос и селекцию в свободную жизнь, а тем самым извратил суть и традиции «республики». Все выражали ему недоверие и считали неким дурачком, который либо зажрался, либо ищет почтения и популярности везде и любым способом.

Я их слушал и понимал, что Михаил-то просто взял и указал этой «республике» её истинное место, да и цену свободе тоже вполне внятно определил.

Оглохшие, мы возвращались на свой маленький парусник… Я смотрел на удаляющиеся конструкции, похожие на какой-то концентрированный и немыслимый городской пейзаж. Смотрел и думал: «Боже мой! Как печален сегодняшний житель большого города! Как запутался он, бедный и маленький! Как устал от своей городской и повседневной жизни!.. И как же ничего он не может придумать взамен…» Вот он, Казантип! Некогда красивая идея превратилась, в итоге, в уродливую модель некоего города. От чего бежали, к тому же и пришли. Город Казантип… С окраинами, трущобами, социальными слоями, элитой и даже своим олигархом.

Изначальная идея очертила круг и замкнулась. В этом замкнутом круге можно выдумать себе радость, купить ощущение свободы, выдавить из себя смелость, можно даже расстаться с самим собой… Вот только надежду надо оставить за пределами этого пространства. В противном случае будет ещё больнее и труднее возвращаться к своей повседневной жизни.

Мы уходили в море, во тьму и тишину. Так грустно мне не было давно. Так сильно я прежде не испытывал сочувствия к своим современникам и самому себе как городскому муравью, заплутавшему в лабиринтах нашего времени и жизни.

Я никогда не видел так ясно, что попытка жить выдуманной, искусственной жизнью и сама эта фиктивная жизнь не имеют ничего общего с настоящей, может быть, скучной и трудной, но настоящей жизнью, состоящей из работы, друзей, детей, родителей, не всегда вкусной еды, любимых книг и фильмов, любимой музыки и песен, живых и влажных глаз любимой женщины, птиц в городском дворе, да и самого родного, то любимого, то нелюбимого города…

Мы уходили в море. Тёмное море, чёрный ветер, звёздное небо и плеск волн спасали… Ну а грусть оставалась, и в ушах шумело, как после контузии.

27 августа 2010 года

30 августа

…Сколько я видел беглецов от жизни! И простите, у меня нет никакого к ним уважения и почтения, от какой бы серой и будничной жизни они ни бежали. Все эти бегства – профанация и фикция, причём часто весьма компромиссная. Есть, конечно, бескомпромиссные беглецы, но их и след простыл. Они не вернутся. Они для того и бежали, чтобы не оставить следов. А временные беглецы, чем бы они ни занимались, экстремальным спортом или религиозными практиками, мне неинтересны. Я не люблю людей, которым скучно. Уж простите меня, не люблю.

Я насмотрелся на таких в Индии. (Представляю себе гнев тех, кто себя сейчас узнает. Пожалуйста, не надо писать мне гневных комментариев. Вы ездили в Индию за добротой и просветлением. Не гневайтесь на меня. Я ездил туда просто путешествовать. У меня не было просветлений, я не продвинутый, так что отнеситесь ко мне снисходительно.) Как же много в Индии беглецов! Там всё для этого есть: дёшево, даже очень дёшево, безопасно с точки зрения агрессии (её там нет), тепло, куча мифов и легенд, прекрасные, добрые люди, и при этом экстремально, небуржуазно, честно и во многом по-детски первобытно, то есть грязно, просто и без затей. При этом реально другой мир! Я видел людей, которые живут там месяцами, годами, зависают в ашрамах, совершают пешие или велосипедные путешествия и находят истину практически на первых километрах пути. Видел людей, идущих к Сай Бабе и от него, видел пожилых европеек и американок в национальных индийских одеждах, с распущенными седыми волосами, которые живут тем, что кормят обезьян или индийских детей, не делая между ними большой разницы, так как им открылась более высокая истина. Эти люди честно живут в абсолютно спартанских, точнее, в настоящих индийских условиях, почти не пользуются деньгами, а у некоторых деньги по-честному и закончились. Но единственное, что эти люди никогда не потеряют и берегут как зеницу ока, – это свои британские, американские, немецкие, австралийские, российские, французские и прочие паспорта: гарантию обратного билета, который у них в виде этого паспорта всегда с собой.

Много способов, вариантов, дорог и узеньких тропинок, по которым люди бегут от жизни. Тема не новая, тема, поднятая в двадцатом веке многократно и мощно литераторами и кинематографистами. Плохо жителю больших городов! Печален он, устал он, запутался. Я себя не отделяю и не возвышаю над большим городом, ощущаю себя не менее запутавшимся и усталым. Всё время про это пишу, все мои книги об этом. Главный мой герой – житель большого города. И все мои герои живут моими переживаниями, моим жизненным опытом… Казантип, в концентрированном и наглядном виде, практически в виде таблетки, представляет собой попытку бежать. И как таблетка имеет круглую форму, так и идея Казантипа давно очертила окружность.

А о музыке я и теперь повторю, что музыка в Казантипе плохая, да и музыкой я это назвать не берусь. Я электронную музыку слушаю много лет, мне посчастливилось почти в самом начале этого движения побывать в знаменитой бельгийской «Ла Рокке» и в «Гараже». Ещё в девяностых я вкусил такого драйва на лучших дансполах Европы! Тогда в этом было ощущение чего-то передового, свежего, а главное – бурно развивающегося. И в этом смысле качество музыки – а хорошего всего мало – не имело значения. Главным было приобщение к рождающемуся прямо на глазах свежему и новому. Сейчас в электронной музыке столь бурного развития нет, нет революционных событий. Это нормально, так бывает. Сейчас во всех сферах некая общая путаница… Но я не об этом, а о том, что я электронную музыку знаю и люблю. Собственно, где я познакомился с «Бигуди»? На дансполе! Они тогда первоклассно диджеили и делали бескомпромиссный и жесточайший электронный проект «Мембраноид» (кажется, он так назывался). Между прочим, когда приехал в Калининград, я первым делом познакомился с электронным дуэтом «Лос Чикатилос», музыку которых знал ещё в Кемерово и крутил у себя в клубе. Мощнейший был коллектив.

В девяносто четвёртом я изо всех сил старался донести до тех, кто ходил к нам в клуб, страшно мной любимую музыку. Я называл наш клуб «Даб-клаб». Это было в Кемерово, и я упорно, преодолевая непонимание и полное отторжение, ставил и ставил трип-хоп, который только появился, который родился у меня на глазах. Эту музыку было очень трудно достать, её невозможно было купить, можно было только привезти. Никакого тебе интернета, откуда можно было бы всё скачать. Меня не понимали, а я настаивал, демонстрировал, как под это можно танцевать, своим видом показывал, какую одежду требует такая музыка. И ведь затанцевали!.. Но вскоре это всё равно превратилось в обычную возню. Даже тогда и даже в Кемерово появлялись драг-дилеры, которых мне помогали вычислить сочувствующие бандиты, потом появились доступные девки, за ними потянулись соответствующие парни, музыка менялась, клуб стремительно умирал, и я уехал… Я сдался. На стенах остались мои фотографии и лёгкая дымка воспоминаний о том, что некогда это делал я…

Я очень рад, что не был на закрытии сезона Казантипа, не видел тридцати тысяч человек. Рад, что не был там в самый разгар, поскольку понимаю, что впечатление моё было бы многократно более тяжёлым и печальным.

1 сентября

Несколько дней назад по телевизору показывали фильм «Каникулы Кроша». Застал и посмотрел последнюю серию. Накрыло волной не воспоминаний, а ощущений, вплоть до запахов. В школьные годы я пару раз смотрел этот фильм. И он, конечно же, связан со школьными летними каникулами, а точнее, с их завершением. Что в этом фильме? В общем, ничего особенного, но его смотрели все, его дожидались. Летом он шёл всегда в странное время, днём, и ради очередной серии день приходилось разбивать.

Главное в фильме – приключение, лето и юность. Я был младше Кроша. Он мне казался взрослым, умным и очень притягательным. Но я не хочу говорить о фильме. Главное, я вспомнил свои последние школьные летние каникулы. Конец августа. Родителей нет, полупустой город, нет никаких сил по нему слоняться, но я всё равно слоняюсь, друзья ещё не вернулись, книги не читаются, тихий звон в голове, ощущаю себя уже всё понимающим, опытным и претендующим на большую, значительную судьбу…

Помните, у Кроша, если, конечно, видели фильм, почти пустой холодильник? У него там яйца, кусок докторской колбасы, несколько плавленых сырков, кусок масла и всё. У меня было точно так же. Только была ещё заветная банка сгущёнки. А больше ничего и не нужно… Я покупал батон белого хлеба в булочной (сейчас и булочных как таковых нет) – только ради этого и выходил из дома, заваривал чай, включал телевизор, там было две программы Центрального телевидения и третья – местного, которую я никогда не смотрел. Дожидался начала фильма про парня, который чуть меня постарше, доставал из холодильника банку сгущёнки, намазывал её, ещё холодную, тягучую и от этого более вкусную, на толстый ломоть хлеба и наслаждался, смакуя каждую минуту фильма, каждый кусочек и каждый глоток…

Беззаботность! Вот что я почувствовал, посмотрев серию фильма из своего ушедшего детства. Я вспомнил и почувствовал неподвижное время.

6 сентября

Мы с нашим фильмом приняли участие в фестивале, который организует газета «Московский комсомолец», то есть в фестивале «Московская премьера». Просмотры проходили в Доме кино, в знаменитом здании Союза кинематографистов. Когда мы с Аней Матисон увидели полный зал, в котором примерно треть публики составляли бабушки, мы, признаться, сильно удивились и подумали, что вряд ли это наша целевая аудитория. Я вообще очень боюсь бабушек в театральных залах. Театральные бабушки, которые каким-то образом просачиваются даже на дорогостоящие спектакли, в самые дорогие театры и на самые громкие премьеры, имеют свойство засыпать, похрапывать, шелестеть пакетами, громко спрашивать: «А что он сейчас сказал?» – или: «А кто это?» – и ещё они могут преспокойно ходить по залу в самый неподходящий момент. В театральных кругах таких бабушек называют «плюшевый десант». Но кинобабушки оказались не такие. Они внимательно посмотрели фильм, и если и засыпали, то тихонечко, а потом громко аплодировали, подходили ко мне подписать буклетики и искренне взволнованно спрашивали: «А ваш герой в конце не умер?» На что я не менее искренне удивлялся и спрашивал у них, почему они так решили, а они пожимали плечиками и говорили: «Нам показалось, что умер».

Вчера на сцене Дома кино нам вручили специальный приз газеты «Московский комсомолец». В рамках фестиваля это практически самая значительная награда. Выше неё была только награда за лучший фильм, которую получил фильм Дмитрия Месхиева «Человек у окна». Членами жюри фестиваля были довольно неожиданные и очень разные люди: от Дмитрия Маликова до лидера КПРФ Геннадия Зюганова. Когда узнал о том, что Геннадий Андреевич входит в состав жюри, я попытался представить себе, как он смотрит наше кино, но не смог. На сцене стояло жюри почти в полном составе (в том числе и Геннадий Андреевич). Получив с Анной Матисон награду, в краткой благодарственной речи я не удержался и спросил Геннадия Андреевича, смотрел ли он наше кино. Надо отдать ему должное: с коммунистической честностью он ответил, что не смотрел. И я успокоился. Хотя наш фильм и был в конкурсной программе фестиваля, никто из жюри его не видел, об этом они сами сказали. А вручавший Юрию Стоянову приз за лучшую мужскую роль в фильме «Человек у окна» член жюри дважды назвал фильм «Человек у стены». Так бывает, что поделаешь. Зато редакция «МК» нашу картину посмотрела, за что им искреннее спасибо.

На вчерашней церемонии приз фестиваля и газеты «МК» вручили любимому с детства Олегу Анофриеву. Я точно не помню формулировку, но в общем и целом – за вклад в киноискусство, за честь и достоинство и так далее, и так далее. Под песню «Есть только миг» на экране сменялись кадры его киноролей. Любимого артиста зал встретил стоя, и всю песню звучали аплодисменты. А как иначе?! С его голосом с момента выхода мультфильма «Бременские музыканты» прошло и проходит детство и будет проходить ещё многие годы у многих поколений. Фильмография у него не очень большая, но это всё культовые фильмы. Олегу Анофриеву, который был искренне рад награде, недавно исполнилось восемьдесят лет. Почему-то те, кто присуждает государственные награды, забыли любимого артиста, не дали ни медальки, ни ордена никакой степени. Не вспомнили.

И этот пожилой человек, чей голос знают и любят все, сказал, что это – первая награда в его жизни. Если быть точным, после выхода «Бременских музыкантов» в 1969 году ему было присвоено звание народного артиста РСФСР. Но это – звание, не награда. А в 2004-м, как бы подтвердив прежнее, ему присвоили звание народного артиста России, и всё. К слову, у народного артиста Баскова есть медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Но это так, возвращение к разговору о наградах…

На сцену вывели всех лауреатов фестиваля, мы поздравили юбиляра, и ведущий церемонии пригласил молодого, никому не известного певца, который сказал, что с детства любит творчество знаменитого артиста Анофриева, с детства помнит песни в его исполнении и в знак благодарности и почтения исполнит любимую песню в его честь. Мы стояли на сцене, у нас за спиной шли кадры из фильмов, в которых играл Олег Анофриев, а певец пел песню из «Бременских музыкантов» «Луч солнца золотого». Все аплодировали, а на лице народного артиста России Олега Анофриева была грустная улыбка: Олег Анофриев спел песни к первой серии «Бременских музыкантов»; вторая серия, «По следам Бременских музыкантов» вышла позже, в начале 1970-х, и песню «Луч солнца золотого» спел народный артист СССР Муслим Магомаев. Нам всем надо быть внимательнее и деликатнее, не правда ли?

21 сентября

Ну что вам рассказать про Сахалин?..

Я подлетал к острову 9 сентября после полудня по местному времени. Погода была совершенно ясная. Ни одно облачко не закрывало вид с высоты десяти тысяч метров. За час до назначенного времени прилёта я прилип к иллюминатору и всматривался с безлюдные, коричнево-зелёные просторы сплошных невысоких гор. Я старался по возможности заглядывать вперёд и хотел не пропустить момент, когда появится край земли. На этом краю и за краем я провёл когда-то два с половиной года своей юности. После учебного отряда на Русском острове меня отправили служить в Сахалинскую флотилию, которая базировалась в районе города Советская Гавань. Оттуда же, из Совгавани, поздней весной 1988-го я вылетел на маленьком самолёте в сторону Хабаровска и пролетел над гористыми, безлюдными просторами. С тех пор в этих местах я не бывал.

Задумавшись, я, конечно, пропустил момент, когда стала видна кромка материка. Я не ожидал, что мы пролетим почти прямо над Совгаванью и портом Ванино, оставив их справа по борту. Я с трепетом узнал очертания бухт, разглядел строения и даже точечки кораблей. Узнал бухту Постовую, в которой на таинственной глубине лежит знаменитый фрегат «Паллада». Я смотрел с неба на этот кусочек земли и понимал, что в моей памяти всё сохранилось намного отчётливей, чем я мог теперь это разглядеть. Хотя давно нет ни моего корабля, да и всех кораблей 93-й бригады, нет Дома офицеров и Матросского клуба, куда мы ходили смотреть кино, нет театра Тихоокеанского флота, который выпускал из трубы своей котельной в небо чёрный дым. Там, где некогда кипела жизнь огромного военно-морского соединения, нынче запустение, это я знаю из писем и рассказов местных жителей.

А потом я увидел остров Сахалин. Думаю, что каждый человек на земле, который заглядывал в атлас мира или разглядывал карты, наверняка обращал внимание на остров, своей формой напоминающий диковинную рыбу с высоким и острым спинным плавником. Остров Сахалин бросается в глаза, в отличие от других невыразительных островов и архипелагов… Сколько раз со школьных времён я рассматривал его на картах и глобусе, сколько раз видел его берега с борта корабля, но сверху не видел никогда. А тут я не только увидел остров, но и заглянул за него, то есть увидел Охотское море.

Как же прекрасен Сахалин, как он ярок по сравнению с однотонным краем материка! Сахалин сверкнул зеленью, живописными вершинами и голубизной прибрежных отмелей…

Если идти или ехать по какой-нибудь улице Южно-Сахалинска и не знать, что ты на далёком острове, можно подумать, ты едешь по какому-то нецентральному району города Кемерово, Перми или Вологды. Стандартные пятиэтажки, деревца, стандартные магазинчики и вывески. Только в Кемерово, Перми и Вологде машины в основном с левым рулём. Да ещё на улицах Южно-Сахалинска заметно много людей с определённо восточными лицами. Никаких архитектурных особенностей в столице Сахалина искать не стоит. От японцев, как мне сказали и показали, осталось два с половиной здания: два музея и полздания военкомата.

В Южно-Сахалинске проживает чуть более ста пятидесяти тысяч человек. То есть, по российским меркам, город маленький. Но если находиться не на окраине города, размеры его непонятны. Движение весьма оживлённое, много машин, люди на улицах нарядные. Город хорошо подметён, на клумбах цветы, много строек. То есть город как город.

Мне известно, что в Южно-Сахалинске были проблемы с гостиницами, но теперь скорее есть проблема выбрать, в какой остановиться. Как минимум несколько из них гордо претендуют на название «Лучшая гостиница Дальнего Востока». В городе полно разнообразных заведений. Есть даже типа «модные», со вполне современным интерьером, хорошим меню, отличной картой вин и хорошим набором сигар. Вот только даже в этих модных интерьерах могут сдвинуть столы и гулять по старой памяти, как привыкли, большой компанией. Я сам это видел и с большим трудом избежал участия в застолье. В каких-то заведениях видел компании серьёзных и явно авторитетных мужчин, которых, если бы они не говорили по-русски, можно было бы принять за якудза.

Город живой. Цены на жильё существенно выше, чем в Калининграде. Я общался со многими людьми, которые говорили об искренней и глубокой любви к Сахалину. Правда, многие из них были студентами, приехавшими к родителям, или бывшими сахалинцами, прилетевшими в родные края на бархатный сезон, или командировочными из разных городов Большой земли, которые, по их словам, не знают места лучше Сахалина, но почему-то не остаются на нём жить. Правда, встретил одного человека, который двадцать лет назад прилетел на Сахалин из Таллина, да так и остался навсегда, понимая свой случай как редкий, если не уникальный.

В Южно-Сахалинске нет ощущения захолустья или глухой периферии. Только однажды я почувствовал тоску и скуку из-за того, что Южно-Сахалинск – город маленький и находится далеко от больших жизненных процессов. Эту тоску и скуку я прочёл в глазах молодого человека, сидевшего за рулём навороченного и тюнингованного «Хаммера» с нереально сверкавшими дисками колёс. Мы поравнялись с ним на светофоре, и мне удалось не только его разглядеть, но и заглянуть в глаза. В них я прочёл, что скучно ему живётся, мал ему город, некуда ехать на дорогой машине… Я увидел в его глазах тоску оттого, что он всех знает, и его машину все знают, и никто уже ею не восхищается, и некуда ему пойти в его новых крокодиловых туфлях, и место его не здесь, а в Майами.

Я разговаривал с сахалинскими молодыми дамами, жёнами и подругами богатых местных жителей. Никто из них не связывает своего будущего с островом. Одна красивая особа, на шестом месяце беременности, когда я спросил, придумали ли они имя ребёнку, назвала такое диковинное имя, что я даже не понял, мужское оно или женское. В ответ на моё недоумение она сообщила, что это традиционное испанское женское имя, и с этим именем её дочери будет удобнее жить в Европе.

Мне понравился Южно-Сахалинск. Мне понравилась публика в театре, понравились мои новые знакомые, которые, надеюсь, станут настоящими приятелями, понравился мэр города. Молодой, симпатичный, энергичный, остроумный и даже самоироничный, что редкость для руководителя.

А на следующий день меня отвезли на ближайшее к городу побережье Охотского моря. Дорога извилистая и живописная. Вдоль дороги растут гигантские лопухи – не большие, не очень большие, а именно гигантские. Рядом с ними чувствуешь себя гномом… Мы проехали мимо прекрасных озёр, которые соединяются с морем, и от этого вода в них солёная, я видел чистейшие реки… И при этом в какой же печали я вернулся обратно в гостиницу!

Я побывал и даже, можно сказать, проехал почти по всей стране, и не только… Я знаю, что вся территория бывшего СССР, кроме Прибалтики, замусорена равномерно. Где-то погуще, где-то поменьше, но всё же везде. Нет ни одного квадратного метра вдоль дорог, даже в самых безлюдных местах, где не было бы мусора. Почти нет необезображенных пейзажей вблизи человеческого жилья. Каждый посёлок или даже небольшая деревня похожи на последствия некоего взрыва. Большая деревня – больший радиус вреда, нанесённого красоте и природе, меньше деревня – и радиус поменьше… Но на Сахалине следы и последствия деятельности человека уж очень заметны.

Может быть, оттого, что находясь там, ты каждую секунду понимаешь, в каком диковинном месте оказался, оттого, что знаешь, что здесь живёт совсем немного людей и все мегаполисы очень далеко… Или оттого, что Сахалин так прекрасен?.. Может быть, от этого безумие и варварство столь непереносимо отчётливо видны на фоне синевы озёр, фантастических скал, сопок, бухт, рек и морского горизонта.

Представить себе дикость и масштабы этой дикости по отношению к рыбе, которая сплошным потоком идёт из океана в реки Сахалина на нерест, не увидев, невозможно… Только я не хочу сказать, что рыбу не надо ловить и что нужно немедленно стать вегетарианцем. Я люблю есть рыбу… Но во все времена и у всех народов было почтение к живым существам, которых они употребляли в пищу… Если бы вы видели, какими ужасными способами там ловят, тащат, хватают, черпают ковшами или при помощи кранов загребают несчастную рыбу, идущую к своим нерестилищам! Я видел плывущую вниз по реке потрошёную, ещё шевелящуюся рыбу, из которой просто извлекли икру и бросили. Я видел людей, которые тупыми ножами кромсали прекрасных рыб для того, чтобы засолить себе прямо на берегу икру-«пятиминутку» и закусить ею тёплую водку. Они потрошили её, тут же бросали и наступали на неё грязными сапогами. И масштабы этой дикости непонятны, непредставимы. Нет там в людях почтения к удивительной красоты и совершенства созданиям, которые стремятся через весь океан, чтобы накормить этих людей, принести им свою икру, да и просто обеспечить их жалкую, грубую и бессмысленную жизнь. Есть в этих людях только душевная лень и пресыщенная развращённость богатством природы и мест, которыми они так бездарно и неуёмно пользуются. Наступают эти люди грязными сапогами на трепещущую рыбу, бьют палками кету, пинают горбушу и даже не чувствуют того, что потрошат и бьют сам остров, который так похож своими очертаниями на стремительного лосося.

О том, как обезображены берега, говорить не стану…

Нигде так, как на Сахалине, я не почувствовал и так наглядно не увидел полного отсутствия в нашей стране внятной идеи, желания, а главное – воли к лучшей и достойной жизни и к осмыслению того, что у нас есть.

Я не фанат и даже не поклонник ничего американского… Но в Южно-Сахалинске мне показали закрытый посёлок, который построили для себя американцы. Это практически маленький район города, расположенный на отшибе. Построили они его для своих специалистов, которые занимаются разработкой и добычей нефти. Это никак не Рублёвка и не посёлок местной бизнес-элиты, это посёлок нефтяников. Правда, нефтяники американские. Дома там стоят типично американские, на две, а то и три семьи. Щитовые дома, не рассчитанные на то, чтобы простоять сто лет. Но видно, что удобные, светлые, а главное – аккуратные. В посёлке есть школа, магазин, асфальтовые дорожки. Ничего особенного, только мусора нет. Пострижена трава, вычищен ручеёк, ухожены деревья. Ничего особенного, но при этом красиво, потому что дома поставлены с учётом ландшафта, и ландшафт не загажен… А сахалинский ландшафт сам по себе прекрасен…

Я улетал из Южно-Сахалинска, видел с высоты проложенную японцами железную дорогу, видел контуры некогда разбитых японцами полей. Очертания каналов, дорожек и системы устройства с самолёта видно, но эти поля брошены. В лучшем случае на них пасётся скот. А когда-то японцы смогли возделать эти совсем непростые земли, смогли проложить дороги, которые до сих пор являются основой нынешних… Точно так же, когда подлетаешь к Калининграду, видны системы маленьких каналов, видна вся система орошения полей… Большинство полей запущено, каналы заросли. С неба видны лишь следы кропотливой и вдумчивой деятельности жителей Восточной Пруссии… На руинах древних кирх гнездятся аисты, в некогда живописных местах зияют окнами пустующие старые фермы, хутора…

…Я болезненно сильно почувствовал этот остров, эту землю своей, родной. Я улетал с Сахалина, долго всматривался в исчезающие его очертания, унося с собой восхищение и сильную печаль. Я был печален, как, наверное, любой русский путешественник, заглянувший за горизонт.

22 сентября

Летел из Южно-Сахалинска во Владивосток «Боингом» сахалинской авиакомпании. Самолёт был забит до отказа. Аэропорты обоих городов наполнены жизнью, и чувствуется, что на Дальнем Востоке внутренние перемещения активны… Вообще дальневосточный уклад жизни совсем другой. Определённо, у людей есть своё, не похожее ни на какое другое ощущение расстояний, времени, географии… Иное, чем у жителей Сибири, Центральной России, а также Урала, Юга и Северо-Запада представление о том, что близко и что далеко. Например, для меня, когда я жил в Сибири, и теперь, когда живу в Калининграде, Япония стабильно и одинаково далека…

Во Владивостоке меня водили в лучшие, по мнению владивостокцев, заведения японской кухни. Но хорошую японскую еду во Владивостоке готовить не умеют. А когда в мае заказал себе там стейк из лосося… я получил стейк из норвежского лосося, которого привозят из Москвы. В местном японском ресторане мне сказали то же самое. Вот они, чудеса глобализации! При этом в магазинах столицы Приморья можно увидеть японские и корейские товары, совершенно разные, назначение которых мне непонятно. Далеко находится Владивосток, уж очень он «за холмом». Если говорить о моём ощущении некоего обозримого пространства, этот «холм» расположен где-то между Красноярском и Иркутском. Вот такая гигантская страна, где жители Владивостока получают из Москвы вчерашние новости, а москвичи от владивостокцев – завтрашние.

13 сентября с утра стоял мёртвый штиль, и на быстроходной лодке моих друзей мы небольшой компанией вышли в море. Точнее, предприняли двухчасовой переход и оказались в невероятном месте… Я много раз бывал во Владивостоке. Мне много показывали разных уголков, бухт и островов. Меня с радостью и при первой возможности приглашали на какое-нибудь плавсредство и куда-то вывозили. Но на этот раз я увидел невиданное: меня отвезли в заповедную зону в районе бухты Средняя.

Описать те места я не смогу, мне не хватит моих литературных возможностей, да и слов я таких не знаю. Как описать чудо?

Я нигде не видел такой красоты скалистых берегов. Но среди невысоких скал регулярно расставлены и очень удобно расположены маленькие, укромные пляжи. Бухт тоже хватает. Я думал, у нас на Балтике самый белый и мелкий песок, так оказывается, нет! Там белее и мельче. Вода такой кристальной чистоты, что на отмелях зелень кажется неестественной, как в рекламе. Глядя за борт, даже на пятиметровой глубине хорошо видны морские звёзды. Купание в этих бухтах и этих водах какое-то особенное. Не понимаю, чем, но определённо в нём есть что-то захватывающее. Ещё можно взять ласты, маску и какой-нибудь железный инструмент типа отвёртки, и, ныряя на трёхметровую глубину, наковырять из песка больших ракушек, которые чертовски вкусны и не похожи ни на какие другие, и их там полно.

Нет места лучше, чтобы снимать фильмы про пиратов и скрытые сокровища. Красивые острые скалы торчат из воды, рядом с ними – буруны над рифами. Скалы и отвесные берега покрыты карликовыми соснами таких причудливых форм, что, кажется, любой японский любитель карликовых деревьев отдал бы за каждую всё своё состояние и душу в придачу. А этих сосен там… В довершение всего мне показали лежбище морских котиков (точнее, это не котики, а нерпы). К ним можно было подобраться совсем близко, они при нашем приближении просто ныряли в воду и даже подплывали ближе, с любопытством рассматривая нас своими огромными чёрными глазами. Их усатые морды напомнили мне морду моей собаки. Этакие диковинные плавающие мопсы.

Я видел пещеры со свисающими со сводов летучими мышами… С уверенностью могу сказать, что я перестал думать, восторгаться и даже получать впечатления. Даже если бы у меня был с собой фотоаппарат, я не стал бы пытаться фотографировать, не получилось бы. Да и отвлёк бы фотоаппарат, нарушил остроту проживания. Я просто превратился в зрение, слух и дыхание. Только губы у меня что-то прошевеливали безмолвно, прошевеливали одну и ту же беззвучную фразу. Я не сразу понял, что бормочу себе под нос. А потом прислушался к себе и услышал: «А Бог всё-таки есть, Бог всё-таки есть!»

Хорошо, что эта частичка планеты давно назначена заповедником. Я рассказывал владивостокцам о том, где побывал, и большинство из них говорили, что никогда там не были и вряд ли туда доберутся. А мне повезло. Скалам, пляжам, нерпам и летучим мышам тоже повезло, что к ним сложно добраться, да к тому же запрещено, как бы грустно это ни звучало.

После мощи сахалинской природы, после оглушительной красоты Приморских заповедных берегов наше калининградское побережье, да и сама Балтика кажутся крохотными, тихими, обжитыми, аккуратными, даже домашними. Этакие домашние радости. Здесь всё располагает к неспешному и созерцательному проживанию. Здесь всё другое. А там всё бурлящее, яркое, контрастное, даже дикое. В людях там больше свободы, лихости, переходящей в разухабистость, в отличие от уже родных мне калининградцев. Что мне больше нравится, что мне ближе?… Не знаю. Я родился в Сибири, строго посередине.

27 сентября

Вчера посмотрел программу «Yesterday life». До чего грустно мне стало! Не оттого, что программа плохая, и не оттого, что она могла бы быть лучше и смешнее. Просто стало ясно, что всё это надолго.

Очень надолго на отечественном телевидении установлены стандарты юмора и околоюмористических передач. Телевизионный КВН породил огромное количество производных, а главное – он выпустил колоссальное количество людей. «Камеди клаб» – это ведь тоже порождение кавээновской жизнедеятельности. И если кто-то говорит, что «Камеди» умер, он сильно ошибается. «Камеди» не умер, он в той или иной форме распространился на все каналы. И это теперь уже не какие-то мальчики, которые весело шутили и остроумно себя вели, это уже продюсеры, люди, владеющие существенными ресурсами. Что-то у них получается лучше, что-то хуже, но всё больше и больше людей, пошедших именно кавээновским путём, занимают место на телеэкране. Кто-то из них более талантлив, кто-то менее… Я не об этом.

Всё, что они производят, имеет некие кавээновские форматы и стандарты. Большинство этих передач наверняка делают кавээновские авторы: пишут сценарии, производят шутки и воспроизводят кавээновский же юмор. И за рамки того, что существует в КВН, они выйти не смогут в силу кавээновского же воспитания.

Я говорю не об уровне юмора. И в КВН, и в его производных, и даже в каких-то очень дальних ответвлениях много смешных и остроумных шуток. Но у всего этого единая основа, и за всем этим стоят довольно внятные стандарты. Кавээновцы разных поколений очень похожи. Их ряды столь обширны и при этом плотны, что никакие новые люди, свежие, так сказать, «со стороны» – с другим видением, с некими другими идеями – просто не проскочат. КВН – это мощная кузница кадров, и там настолько внятна конъюнктура, что ничего свежего мы долгое время не получим.

Да, сейчас можно говорить, что «Камеди клаб» и КВН в лице «Камеди» и в других многочисленных лицах сместил с пьедестала Петросяна и прочую юмористическую шушеру, отправил на периферию «Аншлаг», Задорнова и прочих, сильно сократил их возможности и время в эфире. Это, наверное, неплохо. Но захватив эфирное время, прочно закрепившись на всех каналах и внедрив своих людей практически во все возможные места, а также нахраписто и безответственно начав производить «кино» и явно имея амбициозные планы в каких-то иных культурных сферах, КВН откровенно демонстрирует неспособность к качественному развитию, однако при этом показывает мощные мускулы и захватнические наклонности.

Ясно, что, потеснив прежний юмор и получив аудиторию, оставшуюся от тех, кто веселил людей до них, новые не будут ставить перед собой просветительских задач, они будут бороться за аудиторию самым простым способом, опускаясь вниз, а не наоборот. Что, собственно, повсеместно и происходит. Так что долгое, а может, очень долгое время нам предстоит наблюдать уже знакомые нам формы, способы и методы производства юмора. Мы увидим пародии на всё, что только можно пародировать и, возможно, дождёмся самопародий, когда уже некого будет пародировать. Но мы не увидим ни новых людей, ни новых и свежих идей. И кто придёт им на смену, а главное – откуда, совершенно непонятно.

1 октября

Встреча с осенью

Когда я полюбил осень? Я задал себе этот вопрос недавно. Когда? И как только я себе его задал, я тут же понял, что люблю это время года. Без любви к осени не возник бы сам вопрос. Когда же это со мной случилось?

Первый вариант ответа появился сразу. Я полюбил осень в тот год, когда родилась моя дочь, мой первый ребёнок, моя Наташа.

Наташа родилась 1 октября. В ночь с 30 сентября на 1 октября я отвёз мою жену в роддом. У меня её приняли, я и остался один у дверей кирпичного трехэтажного здания, где люди появляются на свет. Стояла холодная, прозрачная сибирская ночь, а в небе высыпало столько звёзд, что хотелось смотреть на них бесконечно, пытаясь разгадать скрытый смысл созвездий или увидеть рождение новой звезды. Я долго шёл под этими звёздами по городу, в котором родился сам, и понял, что не могу и не хочу возвращаться в пустую нашу квартирку, не могу и не хочу быть один. Я пошёл к друзьям, разбудил их и решил не спать, а ждать… Но конечно же уснул, и уснул крепко.

Проснулся я от яркого, очень яркого солнца, которое бывает таким жёлтым и чистым только осенью. Солнце било в незашторенное окно. Я сразу позвонил в роддом и узнал, что у меня теперь есть дочь. Через каких-то полчаса я стоял под окнами роддома, не знал, в какое именно окно смотреть и чего ждать. Я стоял в запыпанном яркими светло-жёлтыми сухими листьями дворе, надо мной было высоченное, совсем синее осеннее небо, без единого облачка или хотя бы белёсого пятнышка. Вокруг меня с уже почти прозрачных деревьев падали листья. А я стоял и пытался осознать и принять изменившуюся жизнь и обновлённый мир, в котором теперь есть мой ребёнок.

В тот день в окне я не увидел ни мою жену, ни мою дочь, зато я тогда увидел осень, вдохнул её и принял, как ранее невиданную красоту. А ещё я ощутил себя в новом взрослом качестве и возрасте, когда осень наконец-то можно принять и полюбить.

А до этого я не любил осени. Слова моих ровесников о том, что они осень любят, все заявления о том же юных университетских барышень, склонных к написанию стихов и романтике, я подвергал сомнениям и недоверию. За что же можно было любить осень? За что я её мог любить? За что любили её они? Я не понимал и не видел.

Во-первых, на большей части территории нашей страны, а особенно в родных мне сибирских краях, осень коротка и даже стремительна. Лето, лето, а потом раз – и холодно. Немного косых дождей, серости и хмари, а потом раз – и снег. На календаре вроде бы осень, а по факту и за окном – зима. Никаких тебе бархатных сезонов! Только короткое бабье лето, да и то не каждый год.

В детстве осень нависала над летом после двадцатого июля, как что-то неизбежное, неотвратимое, как чёрная туча, появившаяся на горизонте в яркий солнечный денёк. Первое сентября, конец каникул, и вся тоска, с этим связанная, вспоминались в разгар летних августовских игр и заставляли сердце сжаться, а ум – подсчитать, сколько же летних дней осталось.

Осенью и в детстве, и в юности, да и что там греха таить, до сих пор, когда неделями не прекращаются затяжные дожди, слякоть и грязь под ногами не дают возможности отвлечься и посмотреть в небо, в которое смотреть не хочется, потому что оно не намного светлее слякоти… Когда возникают сомнения в том, что существуют солнце, луна и звёзды… В такие осенние дни и недели часто звучала и звучит в голове фраза: «Скорей бы уж снег!» То есть для меня осень несла в себе много тоски, скуки, серости, да и ещё элементарных простуд и насморка.

В тот год, когда родилась моя дочь, осень тоже выдалась не очень. Только несколько первых октябрьских деньков простояли золотыми и ясными. Но на следующий год я понял, что жду осень. Я понял, что полюбил осень, а значит, увидел в ней её глубину и скрытую от меня до поры суть.

Я понял иначе даже суть летнего отдыха и стремления уехать подальше от родного города, куда-нибудь, если и не к морю, то обязательно в другие места, и даже лучше всего – в другую страну. Я осознал, что это связано не с желанием отдохнуть от знакомых до боли улиц, домов, квартиры, работы и лиц давних приятелей и коллег, не с необходимостью вырваться из утомительной повседневности… Стремление уехать подальше – это другое! Это возможность соскучиться по повседневности, которая и является, в сущности, моей жизнью. Соскучиться по повседневности, которая как раз и состоит из знакомых до боли улиц, домов, квартиры, работы, лиц. Соскучиться, ощутить любовь к этой повседневной жизни, такую любовь, чтобы хватило на год и чтобы радоваться осеннему возвращению обратно домой.

Я понял осень как то время года, когда после маечек, шорт и сандалий можно надеть самую элегантную и любимую одежду. Осень даёт возможность с удовольствием носить пиджаки, тонкие пальто, лёгкие шарфы и хорошие, блестящие туфли. Осень позволяет после легкомысленных летних панам и перед необходимостью нацепить тёплую шапку носить фетровую шляпу с красивой лентой вокруг тульи. Осенью можно натянуть на руки обтягивающие перчатки без подклада, а потом снять одну, правую, и нести её в левой руке, чувствуя себя лондонцем или парижанином.

Осень даёт возможность вкусить щедрость всего последнего… Последний пикник с шашлыками на природе, где-нибудь у озера. Последнюю в текущем году теплоту солнца, которая согревает почти как летом, только коротко, и от этого особенно нежно. Последнее шампанское или водку в пластиковом стаканчике у костра. Последнее перед долгими холодами пьяное купание в озере, в котором за всё лето так и не удалось искупаться, потому что ездили к далёкому морю или к другому, далёкому и чужому озеру. В такие последние, тёплые осенние дни вода в родных озёрах кажется особенно ласковой и подмывает на банальный выкрик: «А вода-то как парное молоко! Ребята, какого чёрта мы куда-то ездим?»

В такие дни на берегу у костра комары не кусают, птицы летят восвояси высоко, и обычно печальные их голоса не печалят.

Осенью особенно вкусны последние плоды со своих огородов, последние незасоленные огурцы и помидоры и прочее не законсервированное, не закатанное в банки, не засушенное впрок.

Да что там говорить?! В осеннем лесу, если не случились ранние и сильные заморозки, можно с одного заветного пня срезать ведро опят и в последний раз, до следующих летних или осенних вылазок за грибами, щедро нажарить этих опят на большой, старой, чёрной, ещё бабушкиной сковороде. Осень даёт сладкое ощущение уходящего.

При этом осенью отовсюду возвращаются друзья, знакомые, коллеги. Осень дарит радость встреч с теми, от кого к весне мы устанем, и с теми, про кого будем зимой бормотать: «Глаза бы мои тебя не видели! Чтоб ты провалился!»

А ещё я помню, как бабушка в последний день лета нарезала у себя в палисаднике самых высоких и ядрёных гладиолусов для того, чтобы я подарил их нашей классной руководительнице в честь начала учебного года. Я не любил ту учительницу, но мне приятно было, что мои гладиолусы самые длинные и сочные. Учительница их ставила отдельно, явно любовалась, качала головой и даже цокала языком. Я гордился.

А другая моя бабушка сама была учительницей. Она всю жизнь проработала в школе, и даже день рождения у неё был 1 сентября. В этот день цветы у неё были в доме везде, даже в ванне.

А 13 сентября у моей мамы день рождения. И так получалось, что на маминой работе её день рождения был первым серьёзным поводом, чтобы собраться всем коллективом после отпусков. Мамины коллеги приходили к нам с мужьями и жёнами. Они заполняли собой всё наше жилище. Я был среди них единственным ребёнком. Мне уделялось много нетрезвого взрослого внимания. В честь мамы говорили тосты, ей дарили подарки. А ещё все ждали мамин пирог. Пирог всегда принимали с восторгом, и я видел мамин триумф. Это было счастье.

А ещё я помню, как осенью, в мои дошкольные годы…

Я много помню! И что же получается? А получается, что осень я любил всегда. Всю мою жизнь… Вот только осознать я смог эту любовь той осенью, когда родилась моя дочь.

Подожду, когда она полюбит осень. Это непременно случится. Я хочу дождаться и не пропустить этого. Просто ей пока рано…

4 октября

Странное дело, я уже давно убедился, что всякая электрическая, а точнее, электронная техника меня не любит. Вчера во время спектакля «+1» ни с того ни с сего сломался DVD-проигрыватель, который воспроизводил видео для проекции улицы в окне, которая является частью декорации. Всё замелькало, зарябило, улица фантастическим образом меняла цвета… Так что я не удивляюсь моему исчезновению из рейтинга жж. Специалисты в СУПе до сих пор не могут понять, что произошло. Кстати, горячо мной любимый Серж Савостьянов сообщил сегодня, что он также исчез из рейтинга.

Сколько себя помню, электроника всегда реагировала на меня особым образом. Первым серьёзным электронным агрегатом в моей жизни был магнитофон «Маяк 205», который верой и правдой служил мне с 1980-го по 1985 год. Он доставил много радости, с его помощью я прослушал массу выдающейся музыки, даже не могу себе представить, что было бы с моей жизнью, если бы не этот магнитофон… Но он точно был живой. У всех моих друзей были магнитофоны как магнитофоны, а мой – живой. Только я мог подложить ватку так, чтобы плёнка должным образом прижималась к магнитной головке. Но если я подкладывал ватку без заклинаний и добрых слов, либо левый, либо правый канал звучали плохо. А если я ворчал на свой «Маяк», он запросто мог зажевать самую ценную плёнку с самой редкой записью. В процессе общения, не эксплуатации, а именно общения с моим магнитофоном я убедился, что технику надо протирать и чистая она работает лучше. На этом мои познания в технике ограничились раз и навсегда… Приблизительно так же вёл себя усилитель «Амфитон», который мне купили в 1982 году, и это было очень круто по тем временам. Он почти сразу стал трещать, самопроизвольно отключаться, а если я по этому поводу ругался, сильно перегревался. В общем, его тоже нужно было регулярно протирать и разговаривать с ним ласково.

Я наивно полагал, что так себя ведёт отечественная техника, потому что она… отечественная. Но в 1990 году я купил двухкассетный магнитофон «Philips». Он оказался страшно капризной тварью, и я его продал приятелю, у которого он верой и правдой работал известные мне десять лет, а возможно, работает до сих пор. Когда я его видел последний раз (не приятеля, а «Philips»), он был заляпан краской, видимо, во время ремонта, весь покрыт пылью, его рукоятка была перемотана изолентой, но он отлично работал. Я сразу понял, что дело во мне.

Меня терпеть не могут компьютеры: при мне они зависают, ведут себя неадекватно, в них что-то пропадает бесследно – или следы пропавшего бывает очень сложно обнаружить. Два года назад мне подарили хороший ноутбук «Sony». Как только его включил я, у него тут же перегорел вентилятор охлаждения. Сразу! Моя дочь просит меня вообще не прикасаться к её компьютеру. Даже не то что не прикасаться, но и не заглядывать в него… Я плачу компьютерам тем же недоверием. В 2003 году я решил написать книгу «Реки», но с целью экономии времени стал её диктовать, только некоторые наброски делал на бумаге. Я работал над книгой почти семь месяцев, в перерывах между гастролями и летом, а нашу квартиру взяли и ограбили. Толком воры ничего унести не успели, их спугнула вернувшаяся домой жена. Но компьютер они забрали – старенький и дохленький, и с ним – почти готовую книжку. С тех пор я пишу только рукой и только на бумаге.

Недавно попросил друзей, с которыми вместе отдыхали, скинуть мне на флешку фотографии совместного отдыха, они скинули. А когда я привёз флешку домой, она что-то такое сделала с нашим компьютером, что над ним неделю сидел специалист.

В общем, с электроникой у меня абсолютно детские отношения, то есть «руками не трогать» – это про меня и технику.

Мои родители помнят, как я включил новенький цветной телевизор «Радуга»… Папа очень долго хотел купить цветной телевизор и с большим трудом и по большому блату купил «Радугу» не первого, а второго поколения. То есть это был уже не гигантский 100-килограммовый ящик, а вполне изящный аппарат. Он прекрасно работал, но когда родители уехали на дачу, я его посмотрел, и он пошёл зелёными пятнами. Приходил специальный человек с большим электромагнитом и при помощи удивительных манипуляций зелёные пятна удалил. Родители меня просили больше к телевизору не подходить, но как-то вечером папа просто велел мне включить телевизор, поскольку я был к нему ближе всех, а дистанционных пультов тогда не существовало. Что ж, я включил, но телевизор не дал изображения, а слегка загудел, и из него пошёл дым. Папа залил телевизор кофе. Цветной телевизор у нас появился в следующий раз уже только в эпоху иностранной техники.

Сегодня купили новый DVD-проигрыватель для спектакля. Постараюсь держаться от него подальше. А технические специалисты жж, надеюсь, вскоре разберутся и скажут, что же, чёрт возьми, происходит с рейтингом: меня интересует только технический аспект.

30 октября

…Хочу рассказать историю, которую вспоминаю в минуты сильных разочарований или несбывшихся ожиданий.

21 сентября 2004 года в Калининградской области произошло землетрясение с эпицентром в двадцати километрах от Калининграда, возле посёлка Люблино. Было три толчка. Первый силой более четырёх с половиной баллов, второй в эпицентре достигал шести баллов, город же тряхнуло с силой в пять с лишним баллов. Ну и третий был уже слабенький, чуть более трёх баллов. Я очень хорошо помню это событие, был дома. При первом толчке мне показалось, что нижние соседи что-то уронили типа огромного рояля, или в подвале что-то взорвалось. Правда, вскоре стало ясно, что такие же ощущения возникли и у жителей других домов. Но о землетрясении никто не подумал. Какое, к чёрту, землетрясение в Прибалтике?!

Второй толчок был таким сильным, что дома у нас попадали красиво стоящие статуэтки, подсвечники, упали картины, открылись дверцы буфета, и из него выплеснулась посуда. По стене на лестничной площадке пошла большая трещина. У меня на глазах разрушились печные трубы нескольких домов. Из дверей маленького магазинчика напротив нашего дома через порог выливался коктейль из молока, пива и разных других напитков. Люди выбегали из домов, уже понимая, что стряслось что-то действительно серьёзное. Телефоны, конечно, все сразу вырубило, потому что все куда-то звонили. Версия о том, что это землетрясение, была последняя. Все полагали, что где-то взорвалось что-то военное, поскольку военного в Калининградской области до сих пор полно. Третий толчок был слабо ощутим, только колокол на церкви заметно качнулся. Благо с погодой повезло, потому что почти весь город провёл день на улицах и в автомобилях. Разрушений было немного, жертв не было. Немцы добротно построили дома в этой абсолютно несейсмической зоне.

Для чего я это всё рассказываю… Уж не знаю, правда это или остроумный вымысел, но вскоре после землетрясения мне рассказали об одном литовском сейсмологе.

Дело в том, что в Калининградской области нет и никогда не было (хотя, может, при немцах и была) сейсмологической станции. У поляков на близлежащих землях тоже нет такой станции. А в Литве есть. И на этой маленькой станции, несмотря на скудное финансирование, имеется свой сейсмолог. Мне сказали, что этот литовский сейсмолог – настоящий профессионал и фанат своего дела. Он лет сорок почти не покидал станции, опасаясь пропустить землетрясение. Но приборы фиксировали только отдалённые взрывы, мелкие подвижки почвы, колебания от крупных строительных работ, не более. Он ждал землетрясение в своём абсолютно не сейсмическом районе. Но 21-го числа, как я уже сказал, была хорошая погода, и друзья уговорили сейсмолога поехать на рыбалку. А пока он был на рыбалке, в Балтийском море произошли тектонические сдвиги, в результате которых случилось землетрясение. И он его пропустил. Он пропустил то, чего ждал столько лет, а нового ему уже не дождаться. Даже не могу себе представить, что пережил и продолжает переживать этот человек.

От жжизни к жизни

2010

1 ноября

На днях на кинофестивале в Киеве был показан наш фильм «Сатисфакция». Это не первый кинофестиваль, в котором приняла участие наша картина, но она впервые была показана публике без кого-то из авторов: никто не смог поехать. Мы волновались… Как она без нас? Но из сообщений, телефонных звонков и других независимых источников мы знаем, что картину приняли очень хорошо. Это радует: всё-таки Киев – во всех смыслах весьма и весьма значительный город.

«Сатисфакция» так или иначе будет жить своей жизнью, надо готовиться и внутренне к этому привыкать: выход фильма в прокат неизбежен, а после всё будет зависеть от зрителей, от их желания или нежелания смотреть наше кино.

Мы планировали это событие на начало декабря: хорошее, приятное время для просмотра такого фильма, как наш. Но в это время, по прогнозам, выходит новый фильм Вуди Аллена. А мы понимаем, что аудитории любимого и прекрасного Вуди Аллена и наша совпадают (простите мне такую дерзость. Кстати, и в Лондоне, и в Париже, и в Берлине публика находила между нами некое сходство. И ещё: я живу в городе Калининграде, который некогда назывался Кёнигсбергом, а настоящая фамилия Вуди Аллена, да будет вам известно, Кёнигсберг). Не хочется делить с любимым классиком и без того немногочисленную публику.

Наш фильм выйдет в конце января, одновременно с ним начнётся прокат «Лучшего фильма 3», а такое соседство нам, наоборот, на руку.

7 ноября мы покажем «Сатисфакцию» в Иркутске, и её смогут посмотреть все принимавшие участие в съёмках – от тех, кто нас кормил, до ассистентов оператора… да и сам оператор наконец посмотрит.

И уж 7-го придётся признаться тем, кто помогал, что некоторые фрагменты с их участием или снятые с их помощью в фильм не вошли. Дальше тянуть нельзя… Я ведь ещё не сообщил Георгию Накашидзе, что его чудесный эпизод тоже не вошёл в картину. Он замечательно сыграл, отработал четыре трудных съёмочных дня. Он очень готовился и старался произносить свой текст с наименьшим акцентом. Мы с таким трудом выбили для него визу… А эпизод не вошёл. И хоть он получил огромное удовольствие от Байкала, от работы с нами – да и гонорар получил, – то, что в фильме нет его эпизода, очень и очень огорчит его чувствительные душу и сердце.

Для сцены, в которой снимался Георгий, один очень приятный человек и его очаровательная жена совершенно бескорыстно пустили съёмочную бригаду на четыре дня в свой дом. Я писал об этом в дневнике съёмок. Это был гражданский подвиг. Дом буквально содрогался от работы киношников, мы у них вытоптали газон, а сцена в фильм не вошла. Правда, хозяин не так давно стал мэром Иркутска и, надеюсь, философски отнесётся к тому, что его дом в фильме не появится, а газон погиб зря. Не будет прекрасно сыгранных сцен на стройке, не будет большой сцены в офисе. Много чего не вошло в фильм, и мне придётся об этом сообщать людям, когда приеду в Иркутск. Зато кино получилось. Я надеюсь, те, кто помогал, но остался за кадром, порадуются этому.

9 ноября

Можете себе представить, с каким волнением, трепетом, а главное – перегретым ожиданием смотрели фильм «Сатисфакция» люди, которые над ним работали и с августа прошлого года ждали результата, не увидев ни одной рабочей версии. Их волнение было особенным. Они, конечно, очень хотели, чтобы кино получилось: это был непростой труд, и потом, в зале рядом с ними сидели друзья, родственники, знакомые… С какой же радостью и гордостью они вышли по окончании фильма к экрану и получили свои заслуженные аплодисменты, для кого-то первые в жизни. Дважды зал большого кинотеатра «Баргузин» был заполнен до отказа. И понятное дело, так могло быть всю неделю. Здорово! Иркутяне смотрели фильм с пристрастием, да и вообще, иркутяне – не самые щедрые на смех и яркое выражение чувств люди.

23 ноября

У нас готова ещё одна, восьмая песня из альбома «Радио для одного» – «Верить». Мне она особенно дорога: с неё работа над альбомом и началась. Когда Максим Сергеев показал мне записанную им в домашних условиях мелодию, я тут же отреагировал на неё текстом.

«Радио для одного» – наш четвёртый альбом. Мы работаем вместе уже восемь лет. За это время через коллектив «Бигуди» прошло много музыкантов. От первого состава остался один Максим Сергеев, который, по сути, «Бигуди» и есть. Мы начинали робко, в маленьких клубах, где собирались едва сто человек. К тому времени я уже был весьма известен, но перед началом концерта подолгу извинялся и объяснял, что петь я не буду, петь не умею, что у нас будет непесенный концерт.

Мы скромничали и говорили о своих работах как о музыкальных, ставя слово «музыка» в кавычки. Для нас был удивительным выход сначала первого, а потом второго альбомов. Я помню, что говорили программные директора некоторых радиостанций. В частности, радио «Максимум»: «Этого бормотания на радио никогда не будет». Что ж, мы не спорили и полагали, что наша деятельность действительно «неформат».

И всё же продолжали работать. Играли концерты… Калининградские ребята, которые попробовали гастрольной и практически профессиональной музыкальной жизни… этой жизни не выдержали и вернулись не только в Калининград, но и в свою прежнюю жизнь. Максима же Сергеева было уже не остановить. Альбом «Секунда» был выпущен совсем с другими музыкантами. С момента выхода альбома «Секунда» мы уже без всяких стеснений и ложной скромности называли наши произведения песнями. Мы решились играть большие концерты, наши песни зазвучали по радио… И вот выходит новый, самый короткий и при этом самый плотный и изощрённый наш альбом.

Раньше на вопрос о том, понимаем ли мы, что стали авторами некоего нового жанра, я отвечал: «Ну что вы! Мы в своей работе ориентировались на альбом «Париж» Малькольма МакЛарена, а также на отдельные произведения Б. Лурмана и группы «Стренглерс». А ещё лично мне очень нравятся два альбома Хвоста с «Аукцыоном»…» Сейчас я могу спокойно и уверенно сказать: такого ещё никто не делал. Подчёркиваю: никто и нигде! Было много отдельных опытов у разных музыкантов и авторов. Опытов, на которые можно сослаться и с которыми можно нас сравнить, но никто не сделал последовательно четырёх альбомов, никто не продемонстрировал столь явного и осмысленного развития. К тому же всё это время мы наращивали и расширяли нашу аудиторию, играя большое количество концертов, и добились изрядного исполнительского мастерства, какого в начале пути у нас не было. Кто бы теперь ни попробовал делать нечто подобное, неизбежно попадёт в сравнительный ряд с нами, а не наоборот.

Альбом «Радио для одного» я ощущаю как значительное личное достижение и с огромной радостью и удовлетворением вижу очередной шаг в развитии и росте музыканта и композитора Максима Сергеева, который в новом альбоме проявляется как подлинный мелодист, весьма оснащённый и изощрённый аранжировщик, очень современный музыкант и превосходный вокалист с прекрасным вкусом, обаянием и редким для нашего контекста не только голосом, но и способом его подачи.

28 ноября

Погода в Киеве отвратительная, ночью был мокрый снег. Не дождалась меня погода, про которую так много говорили: она действительно была очень тёплой, мне даже подарили душистую вербу, которая запуталась во временах года. А ещё подарили маленькую невесомую коробочку, и я в гастрольной суете открыл её только сегодня утром, то есть через два дня – и обнаружил живую бабочку. Там же была инструкция: бабочку следует кормить сахарным сиропом или специальным мёдом. Носился по гостинице, искал еду для бабочки, потом пытался её кормить. Даже не знаю, поела она или нет. Теперь надо её пристроить в надёжные руки, поскольку в Днепропетровск я её, конечно, не повезу. В инструкции написано, что при правильном уходе она может прожить десять дней. Аккуратнее надо быть с такими подарками.

Двадцать четвёртого сыграл спектакль в Житомире. Мне всегда нравилось слово «Житомир». В нём слышится провинция в самом лучшем смысле этого слова. В нём чувствуется что-то уездное, тихое, сердобольное, домашнее… Недаром Лариосик из булгаковской «Белой гвардии», этот трогательный, симпатичный и чувствительный юноша, приехал в Киев из Житомира. Житомиряне (именно так себя именуют жители Житомира) даже поставили памятник Лариосику…

Жителей в Житомире всего около трёхсот тысяч, а театр как раз немаленький, более восьмисот мест. Но театр был полон, атмосфера в зале сложилась тёплая, чувствовалось, что люди давно ждали. О Житомире остались самые приятные и какие-то уютные впечатления. И хотя город не блещет красотой, а о древней его истории здесь мало что напоминает, течёт в нём жизнь неспешная, но настоящая.

Два дня назад побывал в селе Сиволож Черниговской губернии. В начале двадцатого века мой прадед, Василий Петрович Гришковец, будучи ещё совсем юным, вместе с родителями, братьями и сёстрами покинул село и отправился на заработки в Алтайскую губернию, откуда уже один, без родственников, перебрался в Анжеро-Суджинск, где работал на шахте и встретил мою прабабушку Таисию Петровну Шарапову, и уже вместе они переехали в Щегловск, ныне Кемерово. Дед мой родился в девятнадцатом году, а прадед умер в двадцатом. Так что я практически ничего не знаю о том, какой он был человек. Но село, откуда происходят мой род и моя фамилия, мне очень хотелось посетить.

В Черниговском архиве сведения о Гришковцах, моих предках, начинаются с 1763 года. Практически все мужчины в роду были казаками, многие участвовали в разных военных кампаниях…

Добирались мы из Киева до Сиволожа довольно долго. Друзья для такой поездки выделили мне ни много ни мало «Хаммер», и хорошо сделали, потому что от трассы до села дорога либо плохая, либо условная. Друзья также успели предупредить о моём приезде сельское руководство, и от трассы нас сопровождал сельский руководитель (не могу понять, какая у него должность), без которого мы вряд ли нашли бы Сиволож.

На меня, конечно, сильное впечатление произвела поездка. Село печальное, совсем не похожее на зажиточные южно-украинские деревни. Дома, заборы, подворья – всё напоминает сибирские поселения. Такие же небольшие пятистенки, такая же форма окон и крыш, только старенькие заборы покрашены в более весёлые цвета. Многие дома если и не брошены, то находятся в совсем уж плачевном состоянии. Живёт здесь 721 человек, а в сельской школе всего 55 учеников, в том числе дети из соседней деревни. Но Гришковцов в селе много.

Говорят в Сиволожах на украинском языке, точнее на суржике, потому что грамматика ближе к русской. То есть я понимал Гришковцов вполне свободно, а вообще-то, когда говорят на правильном украинском, понимаю мало. В центре села сохранилась старинная церковная ограда – единственное, что осталось от прежних времён. Деревянной церкви, которая раньше стояла за этой оградой, давно нет. На её месте двухэтажная школа – пожалуй, самое чистое и аккуратное строение во всём селе. Возле школы меня встречали дети с воздушными шариками и хлебом-солью, их, видимо, долго продержали на улице и они были замёрзшие и явно недоумевающие: кто это приехал? Хотя, как выяснилось позже, после того как мои друзья сообщили сельскому руководству о моём визите, разговоров в селе было много, и некоторые даже посмотрели в интернете, что я за гусь. А я не знал, что меня будут встречать, и приехал без подарков. Ужасно неудобно, но я как-нибудь это исправлю.

Побывал в сельской библиотеке, в нетопленом деревянном доме, где даже портрет Тараса Шевченко выглядел каким-то замёрзшим. В библиотеке, мне сказали, шесть тысяч книг, но, судя по полкам у входа, на которых стоят самые популярные, и в украинской глубинке победили Донцова с Марининой.

Машина, на которой я приехал, произвела большее впечатление на селян, чем я сам. Они над ней посмеивались или сдержанно улыбались, глядя как на диковинку. Меня провезли по всему селу, показали дома и дворы, в которых живут Гришковцы. Ехал мимо мужик на телеге, мне сказали: «Вон тоже Гришковец». Я впервые общался с однофамильцами… и конечно же, многие из них приходятся мне дальними-дальними родственниками.

Когда стемнело, меня пригласили отужинать. Маленький банкет состоялся в крошечном кабинете довольно большой сельской столовой. Почему в кабинете? Да просто это единственное отапливаемое помещение. Накормили обильно, пили отличную самогонку. Уезжал из Сиволожей хмельной, растерянный, запутавшийся в ощущениях и переживаниях и уверенный, что непременно приеду ещё и хочу приехать с детьми. Не знаю почему. Время в Сиволожах остановилось где-то между 1975 и 1985 годами.

Вокруг села бесконечные идеально ровные поля и огромные лесные угодья. Пейзаж очень похож на алтайские и притомские, привычные с детства виды. Может, именно поэтому мои предки остановились именно там. Кто знает.

7 декабря

…Самым важным событием прошедших гастролей ощущаю спектакль, сыгранный в Мариуполе. Этот город для меня накрепко связан с детством. Там жила бабушка, и многие мои летние каникулы проходили в Мариуполе, который тогда назывался Жданов. Бабушка жила на Гавани – в частном секторе, простиравшемся вдоль моря: от рыбозавода до железнодорожного депо. Дома на Гавани были в основном убогие, а в море можно было войти без опасения покалечить ноги о трубы, обломки и арматуру лишь в немногих местах, которые с большой натяжкой можно было назвать пляжами… Морская вода содержала всевозможные стоки гигантских металлургических комбинатов, а в реке Кальмиус (которую местные упорно называют Кальмус) строго-настрого запрещали купаться и рыбу из неё есть – тоже… От рыбозавода регулярно долетали ужасные запахи, а «Азовсталь» и завод Ильича накрывали город сажей и ядовитым дымом… И всё равно для меня это был город у моря, то есть тёплый, южный, наполненный летними радостями и приключениями. Я любил Жданов. Каждую весну считал дни до того, когда из ещё не согретой летним солнцем Сибири поеду к бабушке.

Последнее своё школьное лето я провёл в Жданове в 1983-м и с тех пор до позапрошлого года ни разу здесь не бывал. Почти два года назад я приехал уже в Мариуполь и понял, что Жданов и Мариуполь – совсем разные города. В Жданове было много роз, он был довольно чистым, по нему ездили новые чехословацкие троллейбусы, а бордюры и деревья были побелены. Мариуполь же – мрачный город. Если помните, в знаменитом фильме «Маленькая Вера» фигурирует некий мрачный, беспросветный промышленный город у моря. Так вот, фильм снимался в Мариуполе. Когда смотрел, удивлялся, как можно было так запечатлеть город, в котором я видел столько радостного…

Я опасался, что в Мариуполе не найдётся достаточно зрителей, которые захотят посмотреть мой спектакль, опасался напряжённой атмосферы в зале, опасался, что, очевидно, трудная жизнь, какой живёт город, не позволит людям найти силы для художественных впечатлений…

Я сильно волновался перед спектаклем ещё и потому, что в Ждановском драмтеатре часто бывал ещё ребёнком, а потом мальчишкой. И даже смотрел там спектакли кемеровского театра имени Луначарского, который приезжал на Азовское море на гастроли… Волнение напрасным не бывает. Видимо, оно придало спектаклю особое звучание. И может быть, именно поэтому он прошёл на удивительной ноте. Я видел много наполненных слезами глаз да и сам едва удерживался от слёз.

Довольно долго добирался потом до Донецка. Выпил с другом водки и поехал. Виталик – единственный оставшийся в моей жизни человек из того моего детства. Мы долго переписывались и в детские годы, и даже когда служили, он – в армии, я – на флоте, обменивались редкими, но какими-то важными письмами. Когда мы были далеко, он частенько помогал бабушке.

Он, конечно, ждал моего приезда. Жена наготовила еды, два уже взрослых сына нарядно оделись. Я понимаю, для него мой приезд – весьма значительное и даже волнующее событие. Он почти нигде не побывал, всю жизнь работал на заводе Ильича… А посидеть мы смогли недолго, потому что вечером опустился такой туман, какой я видел только на Дальнем Востоке да и то всего несколько раз. Были опасения, что закроют трассу. Пришлось ехать… И вот остались в памяти быстрые, краткие тосты, торопливые слова, которые так хотел сказать Виталик, но от волнения и спешки, видимо, сказал не то, не так или вовсе не сказал… Долго я ехал сквозь туман, хмелел от выпитого на посошок, потом, наоборот, трезвел… А вокруг был туман, туман… «Вот так и живём, так и живём. В тумане да на ощупь», – бормотал я сам себе, досадуя на обстоятельства и сердясь на себя за то, что не смог уделить достаточно времени тому, кто этого больше всего хотел… Да и сам я хотел того же.

Сейчас я дома. Завтра на день в Москву, потом опять домой. То есть туман не рассеивается.

14 декабря

Наш дом засыпало снегом. Кажется, дом даже чуть просел и покряхтывает под его тяжестью. Мансардные окна невозможно открыть, и свет сквозь них едва пробивается. А снег за окном всё падает и падает, причём отвесно. ТИШИНА! Тихо и прекрасно… Вот не нужно было бы ещё выходить из дома, ездить в магазин, отправлять детей в школу, делать хоть какие-то дела… Потому что это только в нашем квартальчике тихо и красиво. Чуть в сторону – и тут тебе практически транспортный коллапс в городе, не готовом к таким снежным испытаниям.

Всегда с наслаждением читал у Туве Янсон про засыпаемый снегом Муми Дол, где и когда все дела могут затихнуть до весны, потому что все дела сосредоточены в доме. Поэтому Муми Тролль мог уснуть до весны, не беспокоясь, что пропустит что-то важное. Прекрасное и, может быть, самое ценное ощущение – это что в твоём доме, в твоём окружении и в твоём, как бы то ни было, вполне ограниченном мире происходит всё самое главное…

Недавно перестал существовать русский «Newsweek». Закрыли по причине убыточности. То есть, проще сказать, его мало читали, и он плохо продавался. Я страшно удивлён, потому что практически все мои знакомые, приятели или просто приятные мне люди читали NW. Нам нравился журнал, мы обсуждали отдельные статьи, мы к нему привыкли. Никаких других еженедельников я не читал, и у меня было ощущение, что NW – самый популярный и востребованный. А его – бабах! – и закрыли. Оказывается, никакой он не популярный, а совсем наоборот. И значит, узок наш круг, «страшно далеки» мы от народа. Меня буквально потрясло закрытие NW именно осознанием узости наших рядов…

Здорово было бы, если бы снег шёл и шёл, и не нужно было бы платить за газ, за свет, и в доме не было бы телевизора и других источников информации, а книг в доме было бы без счёта, еда в холодильнике не иссякала, все были бы здоровы, и не было бы никаких причин выходить из дома, а если бы кто и постучал в дверь, то только друзья, с целыми сугробами снега на шапках и плечах, друзья, которые принесли бы не новости, а гостинцы…

Можно ездить по городам, играть спектакли в переполненных залах, что со мной и происходит в течение последних лет, и думать, что все зрители именно такие, какие приходят ко мне на спектакль. Хорошо бы поменьше знать…

17 декабря

Недавно давал интервью одному журналу, и оно получилось, как мне кажется, занятным. Думаю, это сможет хотя бы ненадолго отвлечь от грустных мыслей и переживаний, от которых так трудно скрыться на огромной территории нашей любимой страны.

Когда я говорю о французских женщинах, в голове сразу возникает образ женщины за сорок. Иногда сильно за сорок. Юных красивых женщин в Париже вы не увидите. Об этом нужно забыть раз и навсегда. Нужно ехать к университету, чтобы посмотреть на юных. Молодых в основном видишь в мотоциклетных шлемах, на мотороллере. Это, наверное, красиво, но лучше бы они шлемы не снимали. Под ними что-то ненакрашенное, кудрявое, но очаровательное, замотанное шарфом, в свитере непонятного размера, с сумкой через плечо… Одна знакомая коллега-парижанка, много старше меня, объяснила: «А зачем мне было до 30 лет делать макияж? Укладывать волосы, интересоваться, какой салон хороший, какой не очень. Я и так была молодая, даже конопатая. На 20 кило толще – такая пышка, но я всегда могла найти себе любые приключения».

Мне очень нравится парижское утро, когда парижанка выходит из дома в Шестнадцатом районе или Сен-Дени. Смотришь на эту женщину: где она делала укладку – непонятно. Идёт озабоченно, вся в себе. Не смотрит по сторонам. За ней легкий шлейф аромата, соответствующего времени года. Зная московский контекст, думаешь, сейчас она чуть-чуть пройдет, и там её будет ждать машина с водителем. Он выйдет, откроет дверцу… Но она подходит к какому-нибудь маленькому «Пежо» или «Ситроену», немножко поцарапанному и помятому, не последней модели. В нём небрежно набросаны журналы, свёртки, газеты. Садится в машину – и поехала. И она прекрасна. У неё, возможно, взрослый сын. Такой, судя по её виду, неожиданно взрослый. Любимый внук или несколько внуков. Она очень весёлая, но не самая заботливая бабушка – у неё всегда какие-то дела в её конторке, или галерее, или маленьком магазинчике, или маленькой театральной кассе. Но обязательно что-то маленькое и такое же очаровательное, как она сама. У неё очаровательная квартирка – чистая, но неряшливая. Там может быть слишком много всего накопилось, и всё набросано, новые шторы куплены, а старые ещё не сняты. Она сразу начинает с тобой общаться, глядя куда-то в сторону, параллельно говоря по телефону. Она предлагает тебе сесть, тут же наливает кофе, хриплым из-за курения и вечных разговоров голосом что-то кому-то объясняет и при этом делает в твою сторону извиняющиеся глаза и какой-нибудь очаровательный жест. Равно как она не сняла старые шторы, а новые уже повесила, у неё есть новый друг, а со старым она ещё не рассталась. У них чудесные отношения. Они могут вместе ужинать. Я видел и довольно крепкие парижские семьи, но это скорее редкость. При всём том дети, друзья… А она юна. Постоянно разговаривает, курит, ругается, открыв окно, с таксистами, много смеётся, пьёт вино. Она всё время в общении. Не кокетничает, нет, это другое. У нас если женщина улыбается незнакомому мужчине у лифта, это будет воспринято либо как сумасшествие, либо как команда к действию. А там она со всеми так разговаривает: с продавцом в лавке, где покупает кофе или фрукты, в любимом кафе, где каждое утро пьёт кофе или обедает. Она разговаривает громко. Вспомните, в парижских кафе никогда нет музыки. Там музыка не нужна, там шум голосов. Там нужно перекрикивать друг друга, и громкость постоянно повышается. И это здорово. Это лучшая музыка Парижа. Француженка всё время с чем-то борется. Когда в ресторанах можно было курить, парижанки возмущались, что все прокурено, хотя сами курили. Теперь, когда это запретили, говорят: «Господи, нам приходится ходить на улицу курить! И потом, в кафе не стало нашего любимого запаха. Теперь пахнет моющими средствами и кухней!» Они всё время как на картине Делакруа, где женщина с полуобнажённой грудью на баррикадах. У них всё так. Это чудо какое-то, а не женщины. Я уж не говорю о пожилых привлекательных женщинах, каких у нас почти нет. Парижанки никогда не машут на себя рукой. А у нас так много женщин, махнувших на себя рукой, в любом возрасте, что это просто национальная катастрофа. Жизнестойкости в наших женщинах не меньше, но выглядят они иначе. Ведь и у парижанок, у которых взрослые дети, старый друг и новый друг, жизнь не сахар. Французские мужчины, может быть, выглядят получше, получше умеют себя вести, но не лучше наших. Ещё более жадные, ещё более капризные, ещё более эгоистичные, въедливые и ревнивые. Наши женщины, видимо, более жизнестойкие. Но не выглядят француженки пожилыми после того, как жизнь их стукнула. У них, наверное, это традиция – не махнуть на себя рукой. А у нас женщина, хорошо выглядящая после пятидесяти, либо совершает подвиг, либо, по мнению окружающих, вульгарна. Француженки возраст не скрывают и не демонстрируют. Они всё-таки исходят из того, что лучше быть откровенной женщиной, которая отлично выглядит в свои пятьдесят, чем плохо выглядящей в тридцать. Они с возрастом не расстаются.

20 декабря

Друзья попросили что-то написать про шампанское, если я его, конечно, люблю… А шампанское я люблю. По-моему, получилось лихо. Полагаю, этот текст способен усилить новогоднее настроение. Вы читайте, а я полетел.

О шампанском: Предвкушение. Вкус. Послевкусие

Предвкушение

Понятное дело, что в России, для русского человека, шампанское имеет особое значение и смысл. Шампанское для нас не то же самое, что во Франции и для француза, который его придумал.

В самой бутылке шампанского, в её форме уже содержится ощущение и главное предвкушение события – не проходного, не повседневного, а чудесного, радостного, такого, что не каждый день бывает. Шампанское каждый день и не пьют… Ну а те, кто пьёт шампанское каждый день… это в нашем сознании дивные, счастливые, роскошные люди, чья жизнь – праздник и безмятежность.

Покупка бутылки шампанского – очень мужское событие, в котором чаще всего есть надежда и предвкушение. Именно надежда и предвкушение! Вот мужчина покупает бутылку шампанского – что он купит следом? Цветы! Если не купил их прежде.

Каждый покупающий шампанское мужчина, как только берёт бутылку за обёрнутое фольгой длинное горло, чувствует себя немножко гусаром, чувствует свою общность с теми усачами, которые открывали бутылки саблей, выиграв очередной бой у отступающих французов.

Каждый мужчина чувствует гордость, когда, открывая бутылку шампанского, видит испуганные лица дам и барышень, которые даже повизгивают в ожидании хлопка… А он открывает бутылку бесшумно, выпустив дымок. Ему аплодируют, а он посматривает на одну даму и чувствует, как его акции растут, надежда переходит в уверенность, а предвкушение – в ожидание…

В шампанском всегда есть романтика или хотя бы претензия на романтику. Трудно представить себе компанию друзей, которые покупают втроём штук десять бутылок шампанского и идут домой к четвёртому смотреть футбол. Шампанское предполагает женское общество и женское же участие.

Предвкушение!!! С шампанским связано столько предвкушения!

Нет гонщика, который не предвкушал бы шампанского на победном пьедестале. Бутылка шампанского, разбиваемая о борт нового корабля перед спуском его на воду, – это предвкушение долгой и удачливой судьбы судна.

И наша российская обязательная новогодняя бутылка шампанского – это предвкушение хорошего или хотя бы неплохого наступающего года, надежда на благополучие, а если повезёт – на радость…

Надежда на радость! Что может быть лучше?

Вкус

Часто можно услышать: «Ой, я шампанское не люблю! Мне чего-нибудь покрепче». Произносящий такую фразу полагает, что тем самым подчёркивает свои мужественность и опыт. Мол, шампанское – это шипучка и баловство.

Когда слышу такое, всегда сомневаюсь в том, что говоривший понимает вообще хоть что-нибудь в питии. В водке, коньяке или виски.

Как можно не любить шампанское? Только не зная его. Точно так же, как можно не любить оперу, ни разу в опере не побывав, или не любить поэзию, выучив пару стихов в школе.

Шампанское требует внимательного изучения, постижения, если хотите. Невозможно полюбить шампанское, не выпив его много в течение долгого времени. Нужно уловить его вкус. А понять его невозможно! Шампанское – не ребус и не математическая задача. Его можно полюбить или не полюбить.

Вкус шампанского открывается вместе с любовью и чувствованием момента жизни. Необходимо любить и чувствовать летний воздух и морской ветер. Тогда шампанское будет как глубокий вдох. Или любить сухой, морозный, яркий день – и тогда глоток шампанского в тёплом доме зимой напомнит студёный горный воздух или неподвижный зимний воздух в сосновом лесу.

Или когда ты смотришь, глотая шампанское, в прекрасные глаза, вкус шампанского – это вкус желанного и ожидаемого поцелуя.

Вкус шампанского то ясен, то неуловим, но это всегда вкус радости. Именно радости мы от шампанского и ждём.

Для безрадостного человека или человека в безрадостном состоянии шампанское чаще всего просто кислятина. И спорить с ним по поводу вкуса этого напитка бесполезно.

Послевкусие

Шампанское, как всё прекрасное, весьма коварно. В послевкусии само шампанское, как правило, не виновато. Послевкусие – это, в случае с шампанским, чаще всего результат правильного или неправильного его употребления и даже поведения.

Иногда достаточно одного бокала изумительного шампанского между многочисленными порциями отличного виски ли превосходной водки, чтобы послевкусие было в целом чудовищным. Но вспоминаться будет именно шампанское, а не виски с водкой, и ему же будут пенять за послевкусие.

Так после вечера, когда не хватило остроумия, галантности, умения поддержать разговор, умения танцевать или смелости и решительности в конце концов… Послевкусие остаётся в виде стыда. Стыдно. Ты же весь вечер пил шампанское. И она пила… Шампанское помогало… Придавало красноречия, галантности, смелости… обволакивало её… А ты что-то где-то упустил. Подвёл шампанское, которое напрасно постаралось. Стыдно-то прежде всего перед ним.

Если пил шампанское без радости, из несоответствующей посуды, пил много и без всякой цели – шампанское отомстит.

Но если ты слушал дивную музыку с шампанским – оно только улучшило и слух, и звучание.

Если ты был в ударе и хорош, оно делало тебя ещё лучше.

Много прекрасных вариантов послевкусий у шампанского. Но самое лучшее – это когда после вечера с шампанским ты просыпаешься с ясной головой, вспоминаешь о том, что было, с улыбкой и с радостью думаешь о том, что в холодильнике осталась непочатая бутылка любимого шампанского – потому что ничего другого не хочется.

24 декабря

Кишинёв встретил меня, засыпанный снегом, в свете раннего золотого заката. Видимость была хорошая. Подлетая к столице Молдовы, я не ожидал увидеть белоснежные поля. Хотел посмотреть на город сверху, но он далековато от аэропорта, и самолёт заходил с такой стороны, что представления о размерах Кишинёва составить не удалось. Белые снега под крылом самолёта аккуратно расчерчены, то есть конфигурация и геометрия полей хорошо видна. И виноградники видны. Красивые поля. Красивая геометрия, не похожая на российскую разметку.

Как уже писал, я прилетел в Кишинёв впервые. Наш самолёт сел, стал подруливать к зданию аэропорта, и я увидел на нём надпись: «CHISHINAU». Не сразу сообразил, что это, собственно, и есть настоящее название города, который, сколько себя помним, мы называем Кишинёв.

Снег Кишинёву категорически не идёт. Во всяком случае, свежий снег я не застал, а застал его уже талым, потемневшим и грязным вдоль дорог. В городе жуткие пробки, в центре – кварталы невысоких домов, много улиц с односторонним движением. Все пространства забиты припаркованными автомобилями. Снег сильно усложнил и усугубил транспортные проблемы, так что от желания покататься по вечернему городу сразу пришлось отказаться. В целом он плохо освещён, лишь на нескольких центральных улицах горят фонари и есть признаки праздничной иллюминации.

Мне очень понравилось в Кишинёве! Я не ожидал того, что так проникнусь… и так почувствую этот совершенно не знакомый мне город. Никакого уровня ожиданий у меня не было. Я не знал ни мифов, ни литературных образов, связанных с ним, никто мне ничего толком про него не рассказывал…

Целенаправленно посмотреть город не удалось, а проезжая по улицам, ничего особенного в архитектурном смысле я не увидел. Есть улицы и районы с девятиэтажками, точно такими же, в какой я жил в Кемерово. И если бы не южные деревья, то в каких-то районах Кишинёв не отличить от Барнаула или Перми. Есть кварталы, похожие на Одессу, есть места, которые похожи на Краснодар. Уверен, что есть и совершенно своеобразные, сугубо кишинёвские места. Но не убираемый и грязный снег мешал рассмотреть эти индивидуальные черты.

И всё же что-то очень особенное, трудно формулируемое я почувствовал. А главное – встретился и познакомился с людьми, которые меня принимали, их друзьями, приятелями, знакомыми. Было много разговоров. Для такого короткого визита даже очень много.

Спектакль в оперном театре прошёл прекрасно. Театр большой, так называемый «тысячник», был полон. Как только я вышел на сцену, стало понятно, что здесь ждали, что театр в Кишинёве любят и скучают по нему. Вообще там по многому скучают…

В долгих разговорах, которые уходили далеко за полночь, сильнее всего почувствовалось то, что все говорили об ушедшем и, по мнению моих собеседников, безвозвратно утраченном городе, о том Кишинёве, который они страшно любят и который скорее вспоминают, чем живут в нём сейчас. Мои новые знакомые вспоминали разъехавшихся по миру друзей, с грустью рассказывали городские истории и мифы, от которых остались только тени, потому что нет участников этих мифов и историй, да и город изменился до неузнаваемости.

Многие из тех, с кем удалось пообщаться, поездили по миру, пожили в разных странах и имеют румынские паспорта, но всё же вернулись обратно и, судя по всему, без особых иллюзий и ложного патриотизма намерены жить в Кишинёве. Сколько же в них подлинной и проверенной любви к родному городу! Далеко не везде можно такое встретить. В российской провинции этого очень мало. Такую любовь я встречал в Одессе, Севастополе, Тбилиси, а в наших уральских, сибирских, дальневосточных городах чаще можно встретиться с желанием уехать как можно скорее и как можно дальше. Я сам это пережил и отлично знаю, о чём говорю.

Кишинёв, видимо, утратил прежнюю лёгкость, прежние блеск и очарование. Найдёт ли он себя в трудные времена? Сможет ли занять какое-то своеобразное и неповторимое место в изменившихся условиях? На этот счёт и у пожилых, и даже у молодых жителей молдавской столицы больше пессимизма, чем оптимизма.

Но как же вкусно можно в Кишинёве поесть! Сугубо национальных молдавских блюд немного. Главное, конечно, мамалыга и куриный суп, который мало чем отличается от привычного нам куриного супа с лапшой, только в молдавской кухне в него добавляют кислый квас. Есть что-то похожее на люля-кебаб, только молдавские колбаски делаются не на шампуре, а на гриле, и они коротенькие. Всё остальное имеет прямые аналоги в украинской, или кавказской, или каких-то других кухнях. Просто в Кишинёве всё это очень вкусно готовят!

Вино мы пили исключительно молдавское, и теперь могу сказать, что моё пренебрежительное отношение к молдавскому вину закончилось раз и навсегда. То, что у нас продаётся под названием «молдавские вина», не имеет никакого отношения к тому, что пьют в Молдове. Там, очевидно, научились здорово бутилировать вина и добились превосходных результатов в изготовлении самих вин. Они довольно простые, недорогие, но настоящие!

Я очень хочу приехать в Кишинёв осенью, спланировать приезд так, чтобы был хотя бы один, а лучше два свободных дня, чтобы увидеть город, и выехать из него, и закрепить едва осознанные ощущения, и пережить новые. Хочу найти отчётливое место в своей собственной душевной географии для тронувшего меня неведомого, увиденного буквально одним глазком города.

Когда улетал из Кишинёва, местные прогнозы обещали потепление и более соответствующую этому южному городу погоду.

25 декабря

В Калининграде падает совершенно рождественский снег, которого и без того так много, что если бы вид за окном был открыткой или рождественской картинкой, можно было бы сказать, что художник со снегом переборщил.

Нынче ночью сыграем в самом старом клубе и одной из первых дискотек СССР, в легендарной «Вагонке» (ДК Вагоностроительного завода) традиционный, завершающий год концерт. Когда-то в этих стенах я познакомился с Максимом Сергеевым и группой «Бигуди» в первом её составе. Было какое-то весёлое мероприятие, играла первоклассная музыка, за пультами стояли два молодых, забавно одетых парня в очках, а рядом флегматично играл на гитаре очень похожий на скандинава гитарист. Мне сказали, что это группа «Бигуди», и мы познакомились.

Если бы я знал тогда, что это знакомство полностью изменит жизнь Максима Сергеева, разрушит небольшую, но весёлую компанию «Бигуди» в том её составе… Если бы я знал, что второй, полностью калининградский состав группы, участвовавший в записи нашего второго альбома, попробует гастрольной жизни с переездами и неустроенностью, жизни, когда то есть концерты, а то их подолгу нет, а главное – сделает тяжкий выбор между такой профессиональной, кочевой, без внятных перспектив деятельностью и калининградской оседлой и упорядоченной жизнью… Если бы я знал тогда, что только Максим Сергеев решится расстаться с прежней работой в университете, периодическими диджействованиями и редкими концертами в тихом и уютном Калининграде и ступит на страшно нервное, рискованное и временами нищенское и голодное поле профессиональной музыкальной деятельности… Если бы я знал, что и первому, и второму составу, и нынешнему третьему во главе с Максимом будет суждено все эти годы ощущать обидное невнимание к их музыке, пренебрежительное отношение к тому, что они делали и делают, музыкальных критиков, что им будет суждено, в основном несправедливо, оставаться в тени моих текстов, которые никогда бы не появились без музыки Максима Сергеева и «Бигуди»… Если бы я знал, сколько переживаний, разрывов отношений, сколько, казалось бы, маленьких, но для отдельного человека глобальных трагедий и даже сломанных крыльев повлечёт за собой наше знакомство с ребятами, ничего не знающими о том мире, в котором я к тому моменту уже пожил и немало испытал… Если бы я это знал заранее, возможно, я не подошёл бы и не познакомился. А если бы этого не случилось, на две-три семьи было бы больше, и на несколько рождённых детей – тоже.

И в то же время я держу в руках наш новый альбом «Радио для одного» – выдающийся результат нашей совместной работы. Какие-то наши совместные песни разошлись на цитаты, какая-то музыка Максима Сергеева с наших альбомов крутится в качестве заставок на региональных теле– и радиоканалах, какая-то звучит в кино. Мы сыграли множество концертов… Трудно теперь сказать, надо было тогда знакомиться или нет. Я не знаю, и, наверное, никто не знает…

29 декабря

Самые грустные и даже отчаянно-тоскливые ощущения Нового года, а точнее, любимого мной посленовогоднего затишья 1 и 2 января у меня связаны с двухтысячным годом. Первого января двухтысячного года, довольно рано, мне пришлось улететь из Калининграда в Питер, а оттуда поездом отправиться на целый месяц в Хельсинки для совместной российско-финско-немецко-шведской постановки. Таких совместных проектов тогда, да и, наверное, сейчас делается предостаточно. Практического и художественного смысла в них мало, но какие-то деньги от каких-то фондов и бюджетов участники могут получить. Тогда деньги были мне жизненно необходимы: я страшно мыкался, иногда ездил со своей «Собакой» на фестивали, где в лучшем случае получал за участие грамоты.

Прибыл я тогда в Хельсинки утром 2 января. Шёл сильный дождь. Снега на удивление не было. Тяжёлое финское небо лежало на крышах, а во дворах и вдоль дорог валялись уже выброшенные ёлки. Тоска была нестерпимая, поселили нас в ужасных условиях. А ещё хотелось как можно больше сэкономить на суточных, которые нам давали. До сих пор удивляюсь, как мне тогда удалось прожить месяц в совсем не дешёвом по европейским меркам Хельсинки всего за двести шестьдесят долларов и около тысячи сэкономить. С каким трудом я расставался с финскими марками (евро тогда ещё хождения не имели)… И как же мне хотелось домой!

Перед отъездом я поменял сэкономленные финские марки на доллары, оставил только купюру в пятьдесят марок: хотелось не тащиться автобусом на вокзал, а ехать на такси, чтобы дорога из опостылевшего Хельсинки была радостной. Я уточнил, сколько стоит такси до вокзала, мне сказали: 20 марок или около того, то есть мне должно было хватить ещё купить себе чего-нибудь вкусненького в поезд.

Тёмным зимним утром в назначенное время подъехало такси. По почти пустым улицам мы доехали быстро, за дорогу перебросились с таксистом несколькими фразами. Он оказался словоохотливым, но я плохо понимал его финский вариант английского. У вокзала я спросил, сколько с меня, он махнул рукой в сторону счётчика, и я увидел на светящемся узком дисплее 103 с лишним финских марки. Я моментально покрылся холодым потом, мне стало жалко денег, столь тяжело заработанных, стало обидно за несправедливость, и ещё я ругал себя, мол, не ездил никогда на такси, так нечего и начинать. Вслух же я возмутился, говорил, что это непомерно дорого, что у меня нет столько денег… Финский таксист растерянно хлопал глазами, не понимая моего возмущения, а я завёлся. Наконец он пожал плечами, сказал, что это обычная цена, и снова указал на счётчик. И тут я понял, что он-то мне показывает на счётчик, а я-то смотрю на радио, чуть выше счётчика. На счётчике было 21.60 FM, а на радио – 103.7 FM. Такого курьёзного совпадения теперь нигде уже не может случиться…

Уезжал я из Хельсинки счастливый, посмеивался над собой, да и ехал тогда в Москву – получать первую в своей жизни серьёзную профессиональную премию «Антибукер 1999» за лучшую пьесу на русском языке. Ими были признаны пьесы «Записки русского путешественника» и «Зима». И премия была значительная: целых 12 тысяч долларов, с вычетом налогов – девять с половиной на руки. После нищенской жизни в Хельсинки я чувствовал себя на вершине мира и богачом. Следом, в конце марта, будут «Золотые маски», первые триумфальные выступления в Европе, первые гастроли. В том самом 2000 году произошёл мой переход из одной жизни в другую. Моему появлению на профессиональной сцене были рады критики, коллеги, зрители. Со мной случился, что называется, оглушительный успех. При этом самое начало года было безнадёжно тоскливым, неприкаянным и почти голодным…

2011 год

4 января

Моя самая любимая глава в одной из величайших книг всех времён и народов «Винни Пух и все, все, все» – это та, где Иа приходит к Кристоферу Робину очень-очень поздно, и когда Кристофер Робин ему открывает, ослик вместо «здравствуй» говорит: «А снег всё идёт и идёт». Вот так и я хочу сейчас сказать: а снег всё идёт и идёт. И когда это закончится, непонятно. Двухрядные дороги стали однорядными, тротуаров как таковых в городе не существует, и непонятно, где они были. Никто не может даже приблизительно припомнить, когда здесь такое случалось, а те, кто населял город до сорок пятого года, рассказать не смогут.

Писал почти до утра. И хоть рассказ уже близится к концу, мой герой всё ещё летит. Думаю, сегодня ночью он пролетит над Омском и Уралом, а завтра доберётся до столицы. Устал я лететь вместе с ним, устал от его спящих соседей, от его неудобной позы. Писал, периодически отвлекался, выглядывал в окно как в иллюминатор. И видел только снег, который всё идёт и идёт.

Снегоуборочной техники в городе мало, так как прежде она не очень-то была востребована. А из соседних регионов её прислать не могут, поскольку соседние регионы – страны Евросоюза, и у них там такая же канитель, как у нас.

Всё-таки есть на земле гениальные люди, которые придумывают игрушки для детей. Большая часть из них, конечно, хлам и пустая трата денег. Но бывают и гениальные игрушки. В частности, кто-то придумал ту, которой уже два дня занимаются мои старшие дети. В большей мере, конечно, увлечён шестилетний сын, но пятнадцатилетняя Наталья не без интереса ему помогает, а иногда даже азартно отстраняет брата.

Кто-то придумал и изготовил брикет сухого спрессованного гипса, покрашенный под цвет песка. Внутри этого плоского, толщиной сантиметров пять брикета, уложены «кости» археоптерикса. «Кости» эти очень похожи на настоящие, они хрупкие, и с ними следует осторожно обращаться. К брикету прилагаются выглядящие очень убедительно инструменты – лопаточки, кисточки и прочее, – необходимые для того, чтобы извлекать кости из плотного слоя грунта. И если быть аккуратным, неторопливым, потом из костей можно собрать скелет – клей для этого прилагается.

Я и сам попробовал, но был от работы отстранён: мне не хватило терпения.

Прекрасное занятие для тихих зимних дней.

Недавно в Англии современный писатель опубликовал продолжение книги про Винни Пуха. Мои англоязычные знакомые при всём скепсисе высоко её оценили. Но вряд ли эта история дойдёт до нас, а если и дойдёт, вряд ли полюбится – и уж точно не будет книгой на всю жизнь, потому что нет у нас теперь Бориса Заходера, который перевёл великую книгу Алана. Милна и, собственно, чьими словами говорят и Винни, и Пятачок, и Иа, и все, все, все.

17 января

В Питере представлял фильм в старинном и красивейшем кинотеатре «Аврора». Вчера, стоя перед экраном и говоря вступительное слово, вспомнил, что в последний раз был в этом кинотеатре летом 1974 года. С папой. Не помню точно, какой фильм мы смотрели: то ли это был «Фантомас», который разбушевался, то ли «Парижские тайны». В обоих фильмах снимался Жан Маре. И меня так накрыло!

Удивительно, я в этом кинозале был совсем ребёнком. И вот теперь моя физиономия на том же экране, на котором когда-то я видел Жана Маре. В родном Кемерово фильм будет идти в кинотеатрах «Космос» и «Юбилейный». Ужасно жалко, что я не смогу там в это время побывать. Всё-таки «Юбилейный» – это кинотеатр моего детства, мы жили неподалёку, и именно его я описываю в книге «Реки». Как мне нравились его звонкие карболитовые сиденья, какими они казались удобными! Как замирало моё сердце, когда на экране вставало огромное солнце и к горизонту ехали неуловимые мстители! «Юбилейный» был первым в Кемерове широкоформатным кинотеатром, и для меня он навсегда останется самым большим.

20 января

Вот и дожили мы до настоящей премьеры!

Предпремьерный показ в Москве прошёл суматошно. Журналистов и привыкшей к премьерам и презентациям публики, которая приходит на фильмы, чтобы отметиться, было предельно много. Жаль, те, кто делал фильм, не знают радости, которую я испытал в кинозалах вошедших в промотур городов: в этих залах есть реакция и атмосфера, которых мы ждали и на которые надеялись. И как это ни странно прозвучит, оборудование в региональных кинотеатрах намного лучше, современнее и гораздо лучше настроено, чем в московском кинотеатре, где была премьера.

Но всё равно я счастлив от московского показа, потому что наконец-то пришли друзья, театральные коллеги, приятели, которые очень и очень ждали. Они волновались гораздо сильнее нас, ведь то, что касается встречи с нашим кинематографом, всегда связано либо с перегретыми ожиданиями, либо с разочарованием. Как же боялись разочарования наши друзья и приятели и как были рады, что мы их не подвели!

На фильм пришёл очень важный и знаковый для меня зритель – Михаил Михайлович Жванецкий. То, что он сказал на вечеринке после фильма, а потом – мне за рюмочкой, наполнило меня профессиональной и человеческой радостью, гордостью и подлинным удовлетворением.

22 января

…Мало в нашей гигантской стране благодатных мест, где людям не приходится по полгода носить изнурительную тёплую зимнюю одежду и считать март невесенним месяцем.

Летел из Москвы в Краснодар и в первый раз в жизни, благодаря удивительно ясной погоде и морозному воздуху, видел те самые поля, которые называются бескрайними – с высоты десять тысяч метров в обе стороны, до самого горизонта. Меня поразили красота геометрии и масштабы увиденного. Причём в самолёте все приникли к иллюминаторам, даже те, кто летает этим рейсом часто. Все восхищались и говорили, что никогда не видели такого зрелища при столь ясном и прозрачном воздухе, да и такие снега на этих полях – нечастое явление. Ещё пять минут назад реки и водоёмы были подо льдом – а тут уже никакого льда. Снег прямо на глазах исчезал, и проступали зелень и чернота мокрой земли, словно я видел наступление весны на суперускоренной перемотке. Это было невероятно. За полчаса от настоящей зимы мы подлетели к Краснодару, от которого даже сквозь иллюминатор, казалось, в салон проникают запахи мокрых полей.

В Краснодаре и Ростове люди на фильме смеялись гораздо больше, чем, скажем, в Новосибирске. Если бы кто-то стоял за дверью кинозала, он подумал бы, что идёт комедия. Юг! Южане! Всё-таки на юге живётся полегче, это ощущается особенно зимой. И как же мало в нашей гигантской стране (да что там гигантской, самой большой в мире) мест, которые можно назвать «югом»!

В пять утра проехал по спящему морозным сном Омску и прибыл в гостиницу «Маяк». Её долго ремонтировали, и я не мог в ней останавливаться, но вот наконец-то! Я очень люблю это здание. Оно в любое время суток и при любой погоде – будто кадр из шестидесятых годов. В таких зданиях, за такими окнами жили и продолжают жить герои чёрно-белых культовых лент. А эти надписи, неоновые вывески… как я их люблю! Для меня с детства есть в них что-то радостное, притягивающее и чудесное.

Сибирь. Минус двадцать пять. До рассвета часа полтора. Я прилетел в Омск, увидел гостиницу «Маяк» и почувствовал себя и геологом, и учёным физиком, и лириком в одном лице, – то есть персонажем из песен Визбора и «Девяти дней одного года».

27 января

Вчера завершился мой промотур с картиной «Сатисфакция». Представил её в Калининграде в любимом кинотеатре «Заря», куда часто ходим и где до вчерашнего дня я всегда покупал билеты. Вчера же впервые прошёл на сеанс без билета и даже провёл своих домочадцев, а ещё родителей и брата.

Каждый вечер мы получаем данные от наших кинопрокатчиков о том, как посещают в стране наш фильм. Данные интересные, а промежуточные результаты приятные. Например, и вчера, и во вторник людей на «Сатисфакцию» пришло больше, чем в четверг 20-го, то есть в первый день проката. У нашей картины практически нулевой рекламный бюджет, а значит, это сработал самый желанный эффект народной молвы, или сарафанного радио. Эффект от этого радио мог быть прямо противоположным. Мы знаем премьеры, когда в первые выходные дни показа залы полны, а потом пустеют навсегда. И никакая реклама, никакое мелькание актёров и режиссёров картины в разных передачах уже не заманит зрителей в кинозалы.

То, что зрители идут смотреть «Сатисфакцию», означает, что те, кто её посмотрел, рекомендуют наше кино друзьям и знакомым, обсуждают увиденное, пишут в интернете. И это вдвойне приятно, потому что пишущая и иная критика не просто не приняла наш фильм, а устроила буквально травлю нашей скромной картины.

Благо критики не высказывали серьёзных претензий ни режиссёру, ни оператору, ни кому-либо другому из тех, кто участвовал в работе над «Сатисфакцией». Они ограничились чаще всего ехидным и высокомерным пересказом сюжета, а всё остальное – то есть гнев, раздражение, недоверие, злобу, а то и лютую ненависть – адресовали лично мне. Причём даже не как соавтору сценария или исполнителю роли, а как некоему частному лицу. У меня создалось впечатление, что совершенно не знакомые мне люди сводят со мной свои сугубо личные счёты. Словно театральные и литературные критики как эстафету передали свою злобу критикам киношным.

Я как-то сказал, что если бы вдруг стал для себя вышивать крестиком, то тут же бы нашлось несколько критиков, занимающихся критикой вышивания крестиком, которые обрушились бы на меня с отказом мне в праве и на это занятие.

Меня этот накал и эта злоба удивляют. Я не являюсь председателем союзов и фондов, у меня нет государственных наград, званий и «Оскаров», у меня нет собственных кинофестивалей, я не снимал великих фильмов ни о чём великом, у меня нет огромных возможностей и таких же претензий, я никогда не осваивал гигантских бюджетов, не писал манифестов и не ощущал себя исторической фигурой – мне даже близко такое не снилось и вряд ли когда-нибудь приснится.

Я просто принял участие как дебютант, подчёркиваю: как дебютант, в дебютной картине молодого режиссёра, в картине с небольшим бюджетом, которая вышла почти без рекламы. В бюджете нашей картины нет ни одной копейки государственных денег. Откуда же такая ненависть?

Даже любопытно, чем я могу так задеть тонкие чувства критиков?!

30 января

Отвечу на чаще всего задаваемый вопрос: пили ли мы во время съёмок алкоголь? Поверите или не поверите, но алкоголь мы не пили. В принципе, такой вопрос можно было бы задать нам с Аней Матисон по поводу сценария: мол, пили ли вы алкоголь, когда его писали? Это же ясно, что прежде чем сыграть пьяных, нужно было написать пьяные разговоры. То есть нужно было точно написать речь сначала трезвых людей, потом пьянеющих, а потом совсем пьяных. Почему же всем представляется, что если пьяным ничего толком не напишешь, то актёрствовать пьяным можно?

Так случилось, что практически во всех фильмах, в которых я снимался (правда, фильмография у меня небольшая), я всё время играл пьяных или выпивших. Могу с уверенностью сказать, что в этом смысле (я имею в виду исполнение ролей пьяных) я большой специалист, мастер и даже эксперт. Наши актёры, за редчайшим исключением, используют четыре-пять штампов для изображения опьянения. У американцев набор штампов и того меньше. Так вот, сыграть сильное опьянение, а уж тем более среднее (что намного сложнее), будучи выпившим, невозможно. Даже очень пьющие артисты играют пьяных не так точно, как могли бы, если бы не употребляли во время съёмок.

Во время съёмок мы не пили алкоголь, да и не смогли бы столько выпить с учётом дублей и планов. Мы пили заменители. Водку, понятное дело, лучше всего изображает вода. Роль виски идеально играет яблочный сок. Самое противное – коньяк… это очень сладкий чай. Сахар добавляют, чтобы жидкость немножко тянулась, как тянется коньяк. Пить эту дрянь очень противно. Единственное, что нельзя изобразить никаким лимонадом, – это шампанское. Но шампанского нам много пить не пришлось, так как у нас была всего одна бутылка. Однако пусть знатоки выпивки не приглядываются, они не обнаружат «лажи». На передних и крупных планах всегда наливался алкоголь, потому что, конечно же, водка и вода наливаются и выглядят по-разному.

Если говорить серьёзно, самое трудное было сыграть именно постепенное опьянение. К тому же опьянение людей, находящихся в напряжённой и крайне нервной ситуации. То есть когда кого-то «берёт» раньше, а кого-то «не берёт». Потом в процессе «отпускает», а кого-то «накрывает». Способствовала точности последовательная съёмка. Часто в кино сначала снимается финал, потом начало или сначала середина. В нашем случае мы понимали, что это невозможно. Мы снимали последовательно, внимательнейшим образом отсматривая предыдущий материал.

К тому же на образ пьяных работали ночные съёмки. Вся сцена в ресторане снималась четырнадцать ночей. Мы понимали, что нам нужен именно ресторан, а не павильон с декорациями. Декорация сразу стала бы видна, тем более что действие происходит в основном в одном помещении. А настоящий ресторан нам давали только ночью. Четырнадцать ночей подряд – это, я вам скажу, очень непросто. Зато усталость, воспалённость глаз были настоящие. И даже некое похмельное ощущение после съёмок возникало почти реальное.

Возникало чувство, будто не только остальная съёмочная группа, но и все предметы и пространство становились пьяными, точнее такими, каким видит мир пьяный человек. То белая рыба в аквариуме подыгрывала Денису так, будто её долго дрессировали, то CD-проигрыватель начинал вести себя как сильно выпивший, хотя это не было задумано, но в кино осталось как забавный и украшающий естественностью эпизод. Случались импровизации, которых в сценарии не было, – просто язык сам собой заплетался. Или вдруг я неожиданно совершил абсолютно пьяное действие, то есть момент с колокольчиком, который я отдаю официанту. Это произошло самопроизвольно и вызвало сильнейший хохот на площадке.

А если бы вы знали, какими мы были голодными и как долго ждали сцену с солянкой!.. Нет, мы на съёмках не выпивали, иначе бы не дожили до окончания съёмок. Но, просматривая отснятый материал, а особенно те кадры, которые снимались дублирующей камерой, я удивлялся, как у нас после «хлопушки» и перед словом «начали» менялись выражения лиц, вытягивались губы, тяжелели веки, мутнели глаза, краснели уши и носы. Мы очень хотели исполнить свои роли точно и быть подлинными. Так что не сомневайтесь, когда вы смотрели или будете смотреть нашу картину: перед вами актёрская работа, а не документальная съёмка.

31 января

Мне много говорят о сходстве того, что я делаю, с деятельностью творческого коллектива «Квартет И». Последние пару лет в разных городах многие интересовались, имею ли я отношение к этому коллективу, а в самые последние дни мне сообщают о том, что находят сходство нашей картины «Сатисфакция» и картины «Квартета И» «О чём говорят мужчины». Некоторые особо рьяные даже интересуются: мол, зачем вы сняли свой фильм, если уже есть «О чём говорят мужчины»?

Вот, собственно, тема, на которую я намерен высказаться. Если кто-то боится нескромного высказывания, пусть дальше не читает. Хотя, если серьёзно, понятие «скромно» или «нескромно» в данном случае неуместно.

Прежде чем написать об этом, я посмотрел и прочёл целый ряд материалов, интервью и передач с участием «Квартета И». Коллектив этот – явление весьма заметное, знаковое и в любом случае заслуживающее внимания. Так что потратил время я недаром. В этом явлении много присущего именно нашему времени и даже много символичного.

Впервые сравнение «Квартета И» с тем, что делаю я, прозвучало в связи с выходом спектакля «Разговоры мужчин среднего…» (полное название очень длинное). Я услышал об этом в новостях, прочёл в газетах и подумал: «Наверное, ребятам не очень-то приятно такое сравнение. Кому же понравится попадать в сравнительный ряд с кем угодно. Сравнение – это чаще всего указание на вторичность». Когда же я посмотрел спектакль, неприятно стало уже мне, но совершенно по иным причинам. Однако немного истории.

С ребятами из «Квартета» мы познакомились в 2000 году. Приятельских отношений не возникло и совместных тем тоже, просто было много общих знакомых. Я в то время был обласкан критикой, увешан наградами фестивалей разных стран, написал три пьесы, сделал два спектакля, усиленно работал над «Планетой» и собирал материал для «Дредноутов». «Квартет» же, главным образом в лице Ростислава Хаита и Леонида Бараца, активно занимался разными видами разговорной, радио-, теле– и шоу-деятельности. То, что у них есть театр, я и знать не знал.

Через год с небольшим они прогремели со спектаклем «День радио», о них всерьёз заговорила Москва. Помню, порадовался тогда за ребят, так как из знакомства с ними вынес, что ребятам очень нужен успех и они его жаждут.

Спектакль «День радио» вызвал у меня недоумение. Зал был переполнен, публика молодая, симпатичная, настроенная на радость и потребление чего-то передового и модного. Публика была во многом, что называется, «моя». Во время представления (спектаклем я увиденное не стал бы называть) звучало много смеха, смех почти не стихал, люди были счастливы и благодарны. Я же недоумевал. Я увидел что-то очень небрежно сделанное в смысле сценической культуры – от сценографии, диалогов до актёрского исполнения. Хотя были чертовски остроумные музыкальные номера, да и просто удачные шутки. Радость зрителей я объяснил себе тотальным дефицитом на сцене нормальных, современных тем, нормальных, живых лиц и современного же юмора. И хоть происходящее напоминало эстраду и КВН вместе, всё же увиденное возвышалось и над эстрадой, и над КВН. Успех спектакля в Москве был огромен.

Помню, я приложил усилия, чтобы вразумить руководство Национальной премии и фестиваля «Золотая маска» и включить спектакль «День радио» в афишу очередного фестиваля в какой угодно номинации. Я настаивал, что на такое заметное сценическое явление нельзя закрывать глаза. Но то ли спесь, то ли гордость не позволили Театру в лице «Золотой маски» обратить тогда своё внимание на «Квартет И».

Для ребят это явно имело свои последствия. Во многих интервью и даже в отдельных сценических текстах «Квартет И» выразил свои обиду и неудовлетворённость – в том смысле, что ему безразлично мнение «театра» и театральной общественности. Но мы-то понимаем суть таких высказываний! Жаль, что театральная общественность не оценила вовремя трудолюбие и упорство «Квартета». Возможно, высокая оценка театральных деятелей успокоила бы амбиции коллектива, а спокойные люди работают вдумчивее и глубже.

Впоследствии ребята упрочили успех своего громкого спектакля. Они сделали, по сути, такой же спектакль «День выборов» и вполне могли бы продолжить спектаклем «День рыбака» или «День шахтёра». Но они успешно шагнули в киноиндустрию, экранизировав свои шоу, которые сами назвали спектаклями. На полках в домах моих знакомых я увидел DVD их фильмов рядом с дисками моих спектаклей. У них появились поклонники далеко за пределами Московской Кольцевой. Поверьте, я недоумевал и по поводу успеха этих фильмов, но также был искренне рад тому, что не поддержанные никем, самостоятельные, упорные провинциальные ребята добились изрядных успехов в столице и даже за её пределами. Во время разгула пошлого юмора они всё же были остроумны и даже свежи. Ну просто не мой юмор! Что тут поделать? Сам виноват.

И опять профессиональное теперь уже киносообщество отказалось серьёзно отметить их кино. Если бы помимо растущей популярности ещё и признание коллег по кино и театральным цехам подоспело! Но этого не случилось.

Надо отдать должное «Квартету И»: они всё время шли каким-то своим путём, между эстрадой с КВН и искусством, придерживаясь при этом передовых течений. Грандиозный успех «Камеди клаба» они пережили стоически, продолжая работать в своём направлении, воспитывая и наращивая свою публику. Поэтому они так же спокойно пережили и сам «Камеди клаб», который уже безвозвратно выпал из актуального пространства.

Думаю, что «Квартет» удержался от целого ряда соблазнов. Какое-то время он колебался между тем, куда стремился «Камеди клаб», и искусством. «Квартету» явно хотелось оглушительного успеха, славы, узнаваемости и больших денег. Но не любой ценой! Точно не ценой расставания со своей средой, а главное – со своей публикой. («Камеди клаб» со своей публикой без колебаний расстался, предпочтя деньги.) В искусство «Квартету» шагнуть хотелось. Это вполне понятный шаг для тех, кто пытается расти, но они не знали, как это сделать, и опасались безденежья, поэтому продолжали делать аморфные и небрежные, но с претензией на искусство постановки, которые искренне считали спектаклями. О, если бы у них было признание критики, парочка премий или лауреатство какого-нибудь большого фестиваля… Уверен, их следующий шаг был бы иным.

И вот они решили расстаться с эклектикой и сделали, по их мнению, бескомпромиссный драматический спектакль, то есть осуществили первый шаг в искусство: выпустили свои знаменитые (без всякой иронии) «Разговоры мужчин…» И их тут же сравнили с тем, что делаю я. Сказали, что они взяли мою манеру и мой способ сценического существования.

Я много раз в 1999 году, после выхода спектакля «Как я съел собаку» слышал о том, что кто-то так или иначе копирует мою манеру, стиль, способ и так далее. Но с «Квартетом И» это получилось наиболее масштабно. Я же в защиту «Квартета» скажу: сознательно ничьей манеры они не копировали, у них это получилось само собой. Кто бы ни изобретал самостоятельно велосипед, он получает всё равно велосипед. И хоть вновь изобретённый велосипед имеет свои особенности, он остаётся велосипедом. Но изобретателю ведь не важно, что велосипед давно изобретён.

Кто бы ни попытался говорить собственным голосом о самом себе, говорить безыскусно, по возможности откровенно и прямо, его тут же в нашем контексте будут сравнивать со мной, и ему несправедливо будет приписана моя манера.

Почему же тогда меня огорчает сравнение того, что я делаю, с «Квартетом И»? А потому, что такое сравнение говорит о крайне поверхностном понимании. Поверхностном и упрощённом. Такое сравнение говорит о видении исключительно элементарных и внешних признаков: мол, если говорит о себе, своими словами, копается в деталях – это как Гришковец. Ни суть высказывания, ни образ, ни тип героя, ни язык, ни масштаб, ничто сравнивающим не важно – они ничего этого не различают.

Разве не удивительно, что спектакль, в котором говорят как минимум четыре человека, сравнивают с деятельностью практически тотального сценического одиночки, то есть меня? Нет, не удивительно! У «Квартета И» и в спектакле «Разговоры…», и в фильме «О чём говорят мужчины», снятом по этому спектаклю, в действительности нет никаких разговоров. Точнее, разговоры есть, а диалогов нет. Нет и в помине! И четырёх главных персонажей нет, а есть лишь монолог, расписанный на четыре голоса. И один, составленный из четырёх человек, персонаж. Но как этот монолог не имеет осмысленной композиции, так и составной персонаж в одного цельного героя не складывается. Я хорошо знаю, о чём говорю. Я сам этим много занимался. «Квартет И», как и я, начал свои попытки в драматургии с того же самого. Только я этим начал заниматься двадцать лет назад.

Если бы вы видели мои ранние спектакли кемеровского периода, например «Люди в поисках гармонии», вы бы поразились сходству некоторых фрагментов. В частности, в том спектакле был эпизод, где четыре персонажа вспоминают вчерашнюю вечеринку, составляя картину произошедшего из кусочков пьяных воспоминаний. Этот фрагмент лёг бы в текст квартетовского спектакля или фильма как органическая его часть.

Я долго практиковал этот метод, метод разбивания монолога на несколько голосов – это продуктивный и радостный метод, характерный для тех, кто имеет большое желание делать театр, но не имеет представления о том, как и из чего возникает драматургия. Моя первая пьеса «Записки русского путешественника», написанная в конце 1999 года, да и вторая – «Зима», написанная следом, – это во многом монологи, разбитые на два голоса. Я тогда не очень умел писать пьесы. Зато ловко мог разделить монолог на двух человек так, чтобы казалось, будто два человека, перебивая друг друга, говорят об одном и том же, но как бы чуть по-разному, с разными жизненными примерами и опытом. Метод как метод. Преддраматургический. Очень приятный, особенно для коллективного творчества.

«Квартет И», я в этом убеждён, совершенно самостоятельно открыл для себя этот метод. Ребята просто не ведали о том, что он уже давно существует. Они его открыли, страшно обрадовались, с удвоенной силой убедившись в своей уникальности. А тут, представляете, им говорят: мол, это похоже на Гришковца! Кому же такое понравится? Но дело уже сделано: «Квартет» ощутил, что сделал свой шаг в искусство!

Я много раз с удивлением видел, как именно на нашей почве убеждённый в своей уникальности, силе, таланте, даже гениальности, а главное – правоте человек становится притягателен исключительно самой этой убеждённостью. Мало того, благодаря своей незыблемой убеждённости он становился убедителен для окружающих, становился востребован, любим, даже авторитетен! То же самое случилось и с «Квартетом И». В безусловной уверенности в самих себе во многом и кроется секрет их успеха. И нечего тут по-интеллигентски удивляться, надо просто отдать им должное.

Нечего удивляться тому, что небрежные во всех смыслах работы имеют зрительский успех. Неважно, что нет актёрского мастерства, нет представления о сценической культуре, нет внятного понимания, что они делают и зачем… Своим напором и уверенностью они заставляют к себе прислушиваться. А то, что их стали слушать, эту уверенность лишь усилило. Возникла цепная реакция. Неважно, что ребята мало читали пьес, не знают законов композиции, не ведают, как и зачем пишутся пьесы, не знают, как снимается кино, каковы взаимоотношения автора и персонажа, не знают, что такое сюжет и фабула, и вряд ли знают, какая между ними разница. У них есть убеждённость в своей уникальности, и это притягивает!

Они не раз демонстрировали в интервью свою неосведомлённость о тех или иных законах профессии, которой решили заниматься, демонстрировали свою неначитанность, а то и попросту невежество. Демонстрировали не без вызова, уверенные в том, что природный ум, талант, упорство, обаяние, чувство юмора заменят всё с лихвой. И это сработало! Сработало и убедило их в полнейшей своей правоте. А действительно, зачем учиться актёрскому мастерству сверх того, что они получили на своём эстрадном отделении, если они и без того известнее многих самых учёных артистов? Зачем учиться в университетах и изучать литературные законы, когда они и без того совершают невероятные открытия?

В этом «Квартет И» очень современен! Как много в разных сферах жизни видим мы людей, крайне уверенных в себе, убеждённых в том, что их деятельность – важная миссия. Как невыносимо много их сейчас!

Что же меня огорчает в сравнении творчества «Квартета И» и моего собственного? А то, что такое сравнение вообще возникает! Но это также веяние времени…

Забавно то, что если спектакль «Разговоры…» сравнивали со мной, то с нашим фильмом «Сатисфакция» произошло обратное. И это совершенно неважно, что фильмы снимались одновременно. Просто выходит, что успехи «Квартета И» таковы и масштабы их так значительны, что появилось много людей, которые совершили радостное открытие их творчества раньше, чем узнали о моём существовании. Это нормально! Это позволяет мне говорить спокойно и вдумчиво, не опасаясь нанести вред более молодым и во многом начинающим коллегам.

«Квартет И» – твёрдо стоящий всеми восемью ногами на земле коллектив. У них огромная аудитория, у них всегда аншлаги (это чистая правда, сам видел), и публика у них хорошо одета, способна покупать билеты по таким ценам, за которые на меня многие не пойдут. Хорошая у них публика (без иронии). Их жаждут на корпоративах, их фильмы имели выдающийся успех в прокате, поэтому я могу «тявкать» что угодно.

Так вот: каким бы методом ни были сделаны их спектакль и фильм, главное, что меня огорчает в факте сравнения, – это то, что сравнивающий не видит колоссальной разницы идеологической составляющей. А точнее, сути.

Кого-то поражает откровенность, с которой «Квартет» предстаёт в спектакле и фильме. Кто-то в этом видит даже искренность. На самом деле в их случае мы встречаемся не с искренностью, а со стремлением доказать всем и каждому, что они способны быть искренними. А это не одно и то же.

Они действительно говорят на сцене о потаённых вещах, которые часто считаются чуть ли не постыдными. Они как бы вскрывают эту постыдность. Кто-то в этом видит смелость, а кто-то – ту самую искренность. Но ни того, ни другого в этом нет, а есть лишь демонстрация своей видимой и кажущейся большей, чем у других, свободы. Мол, мы можем говорить как угодно и о чём угодно. Но сокровенного «Квартет И» не касается, даже не приближается к сокровенному. Они попросту не знают, как это сделать, поскольку прикосновение к сокровенному требует глубокого понимания, как его выразить художественно. А такое знание даётся только большим и длительным трудом и почти непременно страданием. Практически неизбежно одиноким страданием.

«Квартет» же пришёл к своей «откровенности» через радостное убеждение, что им позволено говорить о чём угодно. Не в смысле «разрешено», а в смысле, что всё, что они будут говорить, ценно, умно и талантливо.

Почему я делаю такой вывод? Да потому что с их сцены и экрана демонстрируется исключительно всеобъемлющее знание жизни. Их герои – невероятно довольные собой люди, и именно поэтому они так от жизни устали, пресыщены ею, буквально сыты по горло! Они так всё понимают, что остаётся лишь демонстрировать это понимание. Не друг другу, нет! Зачем? Они же произносят монолог, распределённый на четыре голоса. Они, хоть и квартет, – одно целое. Всё демонстрируется нам.

Они всё знают про женщин и поэтому, не без лукавства, демонстрируют усталость от них. Они всё знают про устройство жизни столицы и провинции, поэтому они везде короли, но им везде скучно. Они всё знают про всё человечество, поэтому им никто не нужен. А поскольку они одно целое, они интересуются, любуются и даже наслаждаются самими собой! А при помощи сцены и киноэкрана позволяют понаблюдать за этим всем желающим. (Это я сказал не про участников «Квартета И», но про их персонажей. Правда, у меня есть опасение, что они весьма сильно похожи со своими персонажами не только внешне, но и по сути.)

Ну а поскольку они уверены, что знают о жизни всё, именно поэтому разговоры в спектакле и фильме носят совершенно необязательный характер. Ясно же, что «Квартет И» убеждён: любое их высказывание будет невероятным новшеством и откровением. Поэтому спектакль и фильм представляют собой вереницу необязательных разговоров: они могли бы длиться двадцать минут или столько же часов – ничего бы не изменилось. Из этих разговоров ничего не вырастает, они ни во что не перерастают. Чуда не происходит, притча не складывается.

Активная, упорная и крайне деятельная некомпетентность правит бал в нашей стране. А «Квартет И» ещё умны, у них много сил и непомерных амбиций, поэтому они ярче многих отразили собой суть нулевых годов, то есть они во многом знаковы.

Они долго шли к своей славе и совершенно заслуженно находятся там, где находятся. Но у них есть два слабых и весьма уязвимых места, не дающих им покоя в занятии искусством, которое не терпит суеты. Первое – это буквально наркотическая зависимость от смеховой реакции на то, что они говорят. Эстрадный и полукавээновский опыт подсадил их на обязательный смех как на постоянное подтверждение своей правоты. Но с этой бедой ещё можно справиться.

Второе гораздо серьёзнее: они явно не знают, что делать дальше, а ведь их последний (или «крайний», если хотите) спектакль и фильм требуют от них качественно следующего шага. Методом, который они для себя нашли, этот шаг не сделать, коллективное бессознательное творчество не позволит его совершить. Они, безусловно, смогут сделать что-то радующее публику. От незнания того, что делать дальше, они наверняка подготовят продолжение спектакля или фильма. Знания жизни и самоуверенности хватит на несколько таких продолжений. Но очень скоро от них потребуют иного. Не следующего, а качественно иного…

А где его взять, это качественно иное, если они ощущают себя уже на вершине понимания мира? Они ощущают своё тождество с большими мастерами, и не только тождество, но и превосходство… (И это тоже крайне современно.)

Показательной была, казалось бы, невинная оговорка, позволенная себе Р. Хаитом в передаче «На ночь глядя» на Первом канале. Там в подтверждение того, что «Квартету И» безразлично отношение к ним театральной общественности, он заявил, что у них всегда аншлаги (и это правда). И что мнение публики для них – это главное (не подвергаю эти слова сомнению). Но говоря о том, кто посещает их спектакли, тем самым стараясь подчеркнуть уровень интереса и внимания к собственному творчеству, он сказал (далее идёт точная цитата): «…всякие там Жванецкий и так далее, и так далее, и так далее».

Как вы понимаете – это не случайная оговорочка. Эти слова говорят об абсолютной убеждённости в своей тождественности и названному мастеру, и так далее, и так далее, и так далее. Вряд ли ребята в этом признаются, но ясно, что они так думают.

Нет ничего более тормозящего рост и движение, чем обиженное некогда самолюбие, добившееся впоследствии успеха и убедившееся в своём величии. Такое самолюбие найдёт оправдание чему угодно: изготовлению фильма «О чём говорят мужчины 2, 3» и так далее, оправдает зарабатывание денег корпоративами, где участники «Квартета И» выступают перед жующими людьми, которых презирают и которых часто весьма остроумно высмеивают. Но когда ты выступаешь за деньги тех, над кем смеёшься, вес твоего острого слова, да и его острота исчезают – остаётся только его конкретная цена. Но непомерное самолюбие оправдает и это.

«Квартет И» всегда оправдает своё участие в бессмысленных телешоу, найдя этому внятные и циничные практические выгоды. Кассовые сборы фильмов оправдают в их собственных глазах небрежность, с которой эти фильмы сделаны, да и условное отношение этих картин к кинематографу как таковому.

Такое самооправдание – один из самых ярких признаков нашего времени. А стало быть, и в этом «Квартет И» остро современен.

Однако я желаю ребятам дальнейшего успеха. Я, несмотря ни на что, надеюсь, что они смогут пережить трудные времена, которые их непременно ждут в связи с необходимостью следующего шага. Трудные времена, конечно же, в творческом и человеческом смысле, не в финансовом.

И последнее… Я хочу сказать тем, кто любит «Квартет И»: любите их. Их наверняка есть за что любить. Но если вы намерены сравнивать их со мной, то знайте: это неприятно прежде всего вашим кумирам. Это сравнение будет напоминать им о вторичности. И если вы этого не знаете, они-то знают, хоть и уверены в обратном.

И ещё. Такое сравнение будет говорить не в пользу сравнивающего, поскольку сообщит о нём то, что он не замечает космического уровня разницы…

Я говорю не о художественных достоинствах наших произведений, а исключительно о сути героев (персонажей) в них.

Если герои «Квартета И» (имеются в виду спектакль «Разговоры…» и фильм «О чём говорят мужчины») – пресыщенные, усталые от жизни, всё про жизнь понимающие, успешные, самовлюблённые умники, то мои герои совсем другие. Категорически, перпендикулярно другие! Мои герои – запутавшиеся, чувствительные, издёрганные, не понимающие, что такое жизнь, люди. Они находятся в смятении перед жизнью, но им страшно интересно жить. Они в этой жизни любят не себя, а саму жизнь. И в этом смысле мои герои хоть и сегодняшние, но не сугубо сегодняшние, в отличие от героев «Квартета И».

И ещё, забыв скромность, скажу, что мои книги и спектакли имеют изощрённую композицию, сложнейший лирического типа сюжет, детальную проработку образов на основании глубоких и профессиональных знаний. А то, что это не бросается в глаза, слава богу! Значит, неплохо сделано.

В качестве эпилога – тем, кто всё-таки не видит разницы. Знаете, можно не видеть разницы между кварцевыми электронными часами и часами механическими. И те и другие показывают реальное время. Но внутренности у них разные. Электронные, возможно, показывают время точнее, имеют остро модную форму и функциональны. Механические же периодически отстают, спешат, даже останавливаются. Они иногда требуют ремонта, им необходимо бережное отношение, они могут бояться воды. Но внутри их содержится сложный и почти живой механизм, имеющий в своей основе традиции и строгие законы механики. Механики внутренней. И именно поэтому механические часы тикают – надо только прислушаться.

Под механическими часами я имел в виду себя.

1 февраля

…Проснулся сегодня в очень хорошем для столь раннего часа настроении. Ни с того ни с сего написал небольшое эссе про водку, приблизительно такое же, как о шампанском.

Почитал немного роман Юрия Олеши «Зависть». Он всегда лежит у меня на столе. Вот кому я действительно завидую. Причём чем дальше, тем сильнее. Роману «Зависть» завидую непреодолимо. Потому что это самый короткий из великих романов ХХ века. Как он умел писать коротко! Как он владел метафорой в прозе! Какие особые у него были кристаллики глаз, какое уникальное зрение! Для меня он совершенно непостижимый писатель.

А потом я стал вспоминать, чему и кому в жизни завидовал… Помню, лет с пяти отчётливо завидовал всем мальчикам по имени Саша. С какого-то периода мне перестало нравиться моё имя, и я хотел, чтобы меня звали Сашей. В школьные годы завидовал всем, у кого были густые и сильные волосы, потому что мои были редкие и тонкие. Тогда модной была причёска «финский домик», и мне казалось, что она мне чертовски пойдёт, но мои жидкие волосы не держал даже лак. До сих пор завидую всем, у кого длинные худые ноги. Мне всегда хотелось носить обтягивающие джинсы и поглядывать на свои длинные ноги…

Помню, как до остановки сердца, до слёз, до одиноких рыданий завидовал в 1986 году нескольким ребятам из нашего экипажа, которых с Тихого океана отправили в Ленинград для получения нового корабля и дальнейшего перегона его через три океана в нашу базу. Со многих кораблей брали человек по пять-семь. Как же я завидовал тем семерым счастливчикам! Как я хотел получить такой чудесный подарок судьбы в виде дальнего похода, каким когда-то прошла та эскадра перед своей гибелью в Цусимском бою. Я смотрел им, уходящим, вслед… завидовал и знал, что такого похода в моей жизни не будет никогда.

Я завидую своему брату, который на двадцать лет моложе, но машину водить умеет хорошо, а я не умею вовсе. И понимаю, что никогда не научусь. Но завидую я уже не сильно, чуть-чуть. Хотя братом-то я горжусь!..

Наверное, с возрастом я разучился завидовать, потому что зависть может быть связана всегда с желанием обладания – либо какими-то навыками, либо какими-то безусловными ценностями… Желанными навыками и ценностями могут обладать только хорошие, мною любимые или почитаемые люди. А таковым я не могу завидовать – я могу быть только рад за них и могу желать им всяческого добра.

2 февраля

Завтра заканчивается основной двухнедельный прокат нашей картины «Сатисфакция». Чуда не случилось! Удивительных сборов не произошло. Хотелось, конечно, но увы. Сборы получились чуть выше запланированных, но именно что чуть-чуть.

Но я ощущаю победу! Мы – небольшая группа людей – решили и сделали кино. И это кино есть! Не в «Закрытом показе», не на каких-то фестивалях, в кулуарах или подвалах киноклубов, не в разговорах знатоков кино – оно вышло по всей стране во многих-многих кинотеатрах. Всё было против, но мы это сделали.

Люди пришли на наше кино, у которого не было рекламы, в котором не участвовала ни одна звезда. Пришли не на комедию, не на боевик – а на то, что мы сделали.

Мы никого не пытались заманить скандалами, мельканием в кулинарных передачах или утренних эфирах на разных каналах. Мы не суетились, не врали и даже не лукавили. Мы не подогревали никакими известными приёмами интерес, не пытались заманить на наш фильм случайных зрителей, ни у кого не выманивали деньги на билеты.

Мы – это студентка ВГИКа, дебютант оператор, который прежде снимал только документальные фильмы или рекламу; писатель, прежде не писавший сценариев; беременная, а потом кормящая мать, на которой повисла вся административная работа; первоклассный, но очень избирательный актёр, потому не очень известный; иркутские актёры и неактёры, для кого наша картина первая и, скорее всего, последняя в жизни… И ещё бизнесмен, который нам всем поверил и полюбил наш сценарий. Мы сделали кино. Мы посмели! И это кино шло и ещё идёт по всей стране. И это победа! Хотя чуда не произошло.

Фильм собрал больше, чем предполагалось. Его ещё хотят и будут крутить в каких-то кинотеатрах, он выйдет в Казахстане, будет на DVD и по телевизору. У него впереди длинная жизнь. Так что взятые на фильм деньги мы вернём, это вопрос чести.

Зато мы сняли кино. Настоящее! Мы потрясающе интересно жили, когда делали его. Мы не обманули ни себя, ни вас.

Сегодня могу сказать: моя работа над фильмом и по его продвижению закончена. Я удовлетворён… Нет! Я счастлив! Что-то, наверное, могло получиться по-другому, но об этом уже нечего говорить.

3 февраля

Маша, которой через неделю исполнится год, вчера нас сильно удивила, насмешила и впечатлила.

Она уже давно ползает, на ноги стала вставать, придерживаясь за что-то, уже месяца три, а первые самостоятельные шаги сделала в начале января. Но ходить, в смысле передвигаться на двух ногах, не начала. Мы всячески её стимулировали к этому, уговаривали. Если она делала несколько шагов, изображали страшное веселье и устраивали овации, но прямохождение как способ передвижения Машу не привлекал.

Было видно, что она просто не хочет ходить, потому что не видит в этом решительно никакого смысла. Во-первых, по сравнению с ползанием – медленно. А во-вторых, по сравнению с ползанием высоко, менее устойчиво и небезопасно. А вчера произошло странное.

Машу заинтересовал полиэтиленовый пакетик, в котором лежало несколько луковиц. Мы его ей дали, а потом отвлеклись, и вдруг услышали радостный, победный и удивлённый крик, точнее, бессловесное радостное высказывание. Мы оглянулись и увидели, что Маша идёт, держа в руках пакетик с луком. Идёт быстро, радостно и что-то пытается нам сообщить. Ноша для неё была тяжеловата, мы забирали у неё пакет, но она возмущалась, переставала ходить и требовала лук обратно. И только потом мы поняли.

Мы поняли, что человек в восторге от того, что впервые может передвигаться и при этом пользоваться руками. И этим хождение фантастически отличается от ползания! Маша вчера совершила это открытие. Теперь к ползанию уже не вернётся.

4 февраля

Сейчас произойдёт очень важное для меня событие: пьеса «Осада» будет представлена в виде текста, и кто-то её прочтёт…

Впервые спектакль «Осада» был показан в городе Кемерово в начале 1994-го. Шестнадцать лет назад! А придумал я «Осаду» ещё раньше. Вот только пьес я писать тогда совсем не умел и поэтому репетировал спектакль, рассказывая актёрам истории и говоря им их реплики. Во многом вдохновил меня на этот спектакль актёр Женя Сытый. Те, кто интересуется кино, могли его видеть в фильмах Бори Хлебникова «Коктебель» и «Свободное плавание», а в «Сумасшедшей помощи» он сыграл главную роль. Но шестнадцать лет назад Женя учился в Политехе и готовился стать шахтёром. «Осада» изменила его жизнь, и мне хочется надеяться, что не сломала её. Женя чертовски плохо запоминал тексты, очень их упрощал, адаптировал под себя и в итоге придал своему герою очень точную и верную интонацию. В Кемерове мы сыграли этот спектакль, может быть, раз пятнадцать, не больше.

А через много лет я принял приглашение О. П. Табакова что-нибудь поставить во МХАТе, ныне МХТ. Но ставил я спектакль всё-таки ещё во МХАТе, то есть в Академическом театре (улыбка). Моё условие было таким: я прихожу в театр без пьесы. У меня есть идея спектакля, я всё про спектакль знаю, но пьесы в написанном виде не будет. Актёры вначале не совсем понимали, как можно репетировать спектакль без текста, но за тридцать репетиций «Осада» была сделана.

Репетиции проходили очень весело, мы беспрерывно хохотали. Хотя для меня это была трудная работа: мне нужно было запоминать огромное количество сымпровизированных актёрами текстов, а потом возвращать им их импровизации для закрепления. К тому же мне нужно было как бы обмануть актёров и дать им ощущение, будто спектакль делается сам собой. На самом деле он был тщательнейшим образом продуман, проработан и структурирован, хотя актёры привнесли в текст свои собственные краски, так как присваивали себе реплики полностью и произносили их так, как им было удобно и свойственно. Так что всех, кто участвовал в этом спектакле, могу назвать отчасти соавторами. Это кемеровские Женя Сытый, Костя Галдаев, Сергей Наседкин, Саня Белкин, Максим Кокосов. И два состава МХТ и «Табакерки» – это Сергей Угрюмов, Виталя Хаев, Андрей Смоляков, Игорь Золотовицкий, Паша Ващилин, Валера Трошев, Олег Соловьёв и приглашённый отдельно на роль Третьего воина Саша Усов. Именно Третьего воина я когда-то играл в Кемерове, да и на сцене МХТ два раза отметился в этой роли.

Ужасно люблю этот спектакль! Он и сейчас идёт в МХТ и является убедительным доказательством того, что способ и метод, которыми я делаю свои моноработы, вполне продуктивны, переложимы на других людей и дают внятный результат.

Пьеса в композиционном и содержательном плане не претерпела никаких изменений. А вот опыт постановки спектакля в МХТ и его долгая жизнь насытили пьесу большим количеством живых деталей, которых в Кемерове не было. Ну а что-то неизбежно забылось за шестнадцать-то лет.

Текст я снабдил картинками. Это эскизы и рисунки Ларисы Ломакиной, которая делала декорацию и костюмы к московскому спектаклю.

Она же рассказала забавную историю. Дело в том, что в этом спектакле вся сцена засыпана плотной коричневой крафт-бумагой, которой зрители не видят. Эта бумага не порезана, не порублена, а порвана на кусочки. Так порвать и помять её можно было только вручную. Лариса рассказала, что один человек целый месяц, по пять дней в неделю, по восемь часов в день, рвал вручную эту бумагу и чуть не сошёл с ума. Но иначе добиться нужного результата было невозможно. Тот человек буквально возненавидел театр как таковой, художников-декораторов, а особенно наш спектакль. Он явился на премьеру очень злой – но после спектакля улыбался и был счастлив.

11 февраля

Когда ездил в Грузию, взял с собой фотоаппарат. У меня есть хорошая профессиональная камера с очень хорошей оптикой, которую я приобрёл, скорее воплощая свою детскую мечту времён серьёзного занятия фотографией ещё в кемеровской студии, описанной мной в рассказе «Начальник». Но камерой я так и не воспользовался, оставлял в гостинице. С большим фотоаппаратом на шее я сразу же выглядел как приезжий и турист. А я в Тбилиси хоть и приезжий, но уж точно не турист. Но главное – мне не хотелось отключаться от потока жизни и острого её проживания для того, чтобы что-то попытаться зафиксировать. Всё равно ничего не удалось бы передать. Проиллюстрировать получилось бы, но передать – нет…

На этот раз я позвал в Тбилиси своего старинного друга из Омска. Я многих уже приобщил к Грузии и её столице, они тут же обзавелись собственными знакомыми и ездят туда самостоятельно, но Серёгу мне особенно хотелось свозить. Он там никогда не был, а ему уже за пятьдесят. В прошлом он очень хороший музыкант, давно ушедший в бизнес, человек невероятно чувствительный и тонкий. Тбилиси – город для него.

Когда мы подлетали к главному грузинскому аэропорту, Сергей не отрываясь смотрел в окно. Под нами были снежные вершины, заснеженные поля, и вдруг снег исчез, и вдалеке показался город. Но с самолёта Тбилиси не рассмотреть. С самолёта ничего не поймёшь… В аэропорту Сергей наблюдал, как быстро и любезно нам поставили визы, как бурно встречали меня грузинские друзья, а его – просто радостно, как давнего знакомого. Едем из аэропорта в город, Сергей вертит головой, а по сторонам ничего особенного, ничем не примечательные дома, можно сказать, типичные, обшарпанные… Он явно разочарован, несколько раз спрашивает меня: «Мы уже в центре?» А я говорю: «Подожди, подожди…» И вот машина поворачивает, мы выезжаем на мост…

Я помню своё первое посещение Тбилиси и знаю, что испытывает человек, впервые попадающий в этот город, приблизительно то же, что испытывает человек, впервые попав на концерт симфонической музыки и при этом – в исполнении выдающегося симфонического оркестра и великого дирижёра. Ты заходишь в зал, усаживаешься, вертишь головой, а из-за занавеса доносится какофония настраивающегося оркестра. То взвизгнет скрипка, то пискнет флейта, то протрубит валторна. И думаешь: ну куда я попал, зачем мне это нужно? Окружающие, видимо, хорошо во всём этом понимают, а я-то зачем припёрся, что мне, делать нечего? Но зал заполнился, наступает абсолютная тишина, на сцене – неподвижный и блистательный оркестр… И вот волшебный всплеск рук дирижёра… И тебя накрывает неведомой доселе волной звука и переполняющего душу впечатления…

Так же и с Тбилиси. Дорога из аэропорта, похожая на раздражающие и непонятные звуки, пострепенно нарастающий шум, а потом замирание дыхания, въезд на мост через Куру – и тебя принимает в объятия симфония этого города! Слева – старый город, с балконами, балконами, балконами, которые звучат, как мощнейшая струнная группа. Над всем этим возвышаются горы, где буквально зависли крепостные стены, храмы и уходящие ввысь по склону дома. И всё это мелькает, потом площадь, поворот направо – и всей мощью ударных и духовых вступает проспект Руставели…

Любой человек, привыкший к красотам Европы, исходивший самые прекрасные улочки Флоренции, Брюгге, Лондона или Праги, понимает, что он не готов к такому впечатлению, что попал в город, сотканный из самых разнообразных нитей, веков, культур и вкусов. Город, чудом уложенный в невероятной красоты ландшафт, нанизанный на нитку реки Куры как самым причудливым образом огранённый и оправленный бриллиант… Я видел, как Сергей буквально задохнулся, переполнился, утонул в этом городе и его симфонии. А я всё шептал: «Подожди, подожди…»

Нас, конечно, сразу привезли к большому столу. За столом, конечно, сидели ещё друзья. На столе – вино, сыр, зелень, пхали, баклажаны с орехами, солёная джён-джёли, хлеб… А по запаху ясно, что где-то в недрах кухни уже готовятся хинкали, бурлит чихиртма, дышат жаром угли для уже нанизанных на шампуры кебабов, а в темной печи доходят хачапури…

Я видел, что у Сергея закружилась голова от первых тостов, от первых отведанных яств, от плотной атмосферы настоящих добра и радости. Съев баклажаны, сыр, хлеб, а потом, после коротких инструкций, отведав хинкали, он шепнул мне: «То, что я знал как грузинскую еду… Это всё равно что, побывав на Брайтон-Бич, думать, что побывал в России». А я ему шептал: «Подожди, подожди…»

И вот пришло опьянение от еды, шумных голосов, тостов, вина… И накопилось, набухло что-то в воздухе… То самое, что должно непременно прорваться и излиться песней… И эта песня неожиданно зазвучала сама собой.

А за столом сидели певцы из Тбилисского оперного театра и мой драгоценный друг Дато, который руководит этим театром, и друзья, которые никакого отношения к искусству не имеют… А ещё итальянский дирижёр, приехавший для работы в Тбилиси, и его родители, и итальянские друзья, для которых всё было в диковинку, всё странно, всё чудно.

И вот певцы и не певцы: сваны, имеретинцы, гурийцы, кахетинцы, менгрелы… выдохнули такой звук, от которого сидящий рядом Сергей перестал дышать, а у итальянцев приоткрылись рты.

Этот звук таков, что его невозможно описать. Никто не может его себе представить, не побывав на грузинском застолье. Никакие записи не передадут этой мощи. Этот звук проникает всюду и всё собой заполняет. Он словно изменяет воздух, ионизирует его и очищает. Полное ощущение, что, когда вдыхаешь воздух, насыщенный звучанием грузинского хора, ты вдыхаешь что-то древнее, исцеляющее сердце и душу… Да и другие органы. Этот воздух имеет даже другую плотность, его почти пьёшь, как самое светлое и чистое вино.

А эти люди, забавные, многие с большими носами, кто-то с пузцом, кто-то лысый, преображаются: их плечи расправляются, они становятся прекрасны. Их полуприкрытые глаза словно разворачиваются внутрь, и в них появляется дымка, и хочется спросить: «Друзья мои, что вы сейчас видите?» – но песню прерывать нельзя, и потому это навсегда останется тайной, известной только тем, кто поёт.

Я раньше пытался спрашивать, о чём эти песни. Мне неохотно переводили, понимая, что смыслы не имеют значения. Сила, мудрость, концентрированное ощущение жизни, связь с миром, воздухом, горами, небом, шумом Куры и Арагвы, предками, Богом – вот что звучит в этих песнях, вот к чему прикасаешься, сидя с ними за одним столом. И застолье сразу превращается в самый прекрасный и самый древний обряд…

Я много раз бывал в Грузии, но только сегодня мне удалось найти слова, чтобы описать только что описанное.

12 февраля

Если приезжаю в какой-то новый, неизвестный мне город, первым делом интересуюсь, где можно вкусно поесть. И второй вопрос, когда мне о таком заведении сообщают: а ходят ли туда люди? Многолюдно ли в нём…

Есть города и целые страны, где можно перекусить, чего-то отведать, поковыряться, но с удовольствием поесть невозможно. Я не нахожу этому никаких отчётливых объяснений, но те города и страны, где простая и вкусная еда, трапеза, застолье не являются чем-то важным, жизненно необходимым – такие города и страны мне чаще всего неинтересны, в них я тоскую, и там у меня нет друзей. Архитектура, музеи, картинные галереи, продуманные пешеходные маршруты с красивыми пейзажами не спасают от тоски, не согревают. И поэтому убогий и бедный пригород Неаполя, где пыль, мусор, нищета и ни одного мало-мальски красивого дома, но где в самой дешёвой пиццерии можно вкусно поесть, а самое дешёвое вино наполняет кровь желанием жить дальше, мне милее британского Ибсвича, где вкусно поесть невозможно, хоть голову расшиби об эти старинные дома.

В приготовлении еды и её поедании всегда должно присутствовать что-то жизнерадостное и даже жизнеутверждающее. А когда люди в городе или стране привыкли есть по домам, не выходят хотя бы раз в неделю пусть в самое скромное заведение, чтобы не просто утолить голод, но устроить маленькое застолье, трапезу с друзьями или семьёй; если таких заведений в городе мало и они либо плохи, либо пафосны и дороги, а значит, всё-таки плохи, – в таком городе отсутствует что-то важное и радостное, жизнь в нём часто тяжела и, возможно, беспросветна. Но главное – люди согласны с такой жизнью. Про питейные заведения я не говорю. Это совсем другое…

Два города могут находиться совсем рядом, и в одном будут вкусен хлеб, булки, а в любой пельменной или столовой вам нальют хорошего компота, рассольника с правильно порезанным огурчиком и перловкой… А в другом будет дорогой ресторан с интерьером от какого-нибудь московского или прибалтийского дизайнера, или шеф-поваром из Питера или Риги, и цены будут московские, и посуда с гордой надписью «Villeroy Boch», но то, что будет лежать на этой посуде, невозможно есть. И вроде соус как надо, и рыба свежая, и спаржа правильная, но… скучно. И глаза у рыбы на тарелке несчастные…

Чем это объяснить? И ведь даже если дать тесто из одного замеса и тот же фарш… В одном городе пельмени будут маленькие, тонкокожие, и сквозь морщины теста будет чуть-чуть просвечивать начинка, а бульон, в котором их сварили, будет прозрачен и светел… А в другом городе пельмени будут гладкие, толстокожие, слипшиеся и какие-то… тяжёлые.

В Грузии вкусно везде! И в Грузии вкусно всё! Почему? В мире не так много великих национальных кухонь, то есть национальных кулинарных систем…

Великими можно считать те кухни, где в пищу идёт абсолютно всё растительное, плавающее и животное. И всё, из чего состоит животное, тоже идёт в пищу. Это китайская кухня со всеми её юго-восточными и прочими отголосками, японская кухня… Почему-то из всей Европы именно французы и итальянцы создали великие кулинарные школы, и они едят всё: любую траву, любую рыбу… да и животное они съедают от ушей до хвоста, не брезгуя лягушками, голубями и всевозможными морскими существами…

И в Греции много вкусной еды, но о великой греческой кухне говорить не приходится. И мексиканская кухня своеобразна и остра, но на великую не тянет. Австро-венгерская империя дала миру шницель и гуляш, поляки гордятся своей неповторимой уткой с яблоками, финны варят суп из копчёного лосося на молоке, от которого пот выступает на лбу и можно согреться на любом морозе, бельгийцы придумали картошку-фри, у немцев в каждом регионе неповторимые сосиски, испанцы могут очень вкусно накормить несколько раз, в Индии за много веков придумали удивительную еду, и там тоже едят всё – от цветов до кузнечиков, но нужно дойти до высокой степени просветления, чтобы принять эту еду как возможную. У нас в России есть определённые кулинарные достижения, в Киеве даже гамбургеры в «Макдоналдсе» сочнее и жизнерадостнее, чем в Питере или Будапеште, я уж не говорю про вареники и прочее. Настоящим узбекским пловом наесться невозможно. Но великих кухонь мало, раз-два и обчёлся.

Почему же именно в этой маленькой стране появилась безусловно великая кухня? Кухня, в которой много глубоко специфических и уникальных блюд, но которую с удовольствием примет и японец, и индус, и африканец? Ты можешь быть пробитым вегетарианцем, но и для тебя на грузинском столе найдётся много разнообразной еды. Любишь рыбу – тебе её приготовят, потому что она есть и в реках, и в море, и в озёрах. Про мясо, самое разное, я не говорю. Любые травы, ягоды, орехи, листья – всё идёт на стол, всему найдены удивительные сочетания.

А главное – во всех маленьких, больших, центральных и районных забегаловках, кафе, дорогих ресторанах всегда люди, шум голосов, потому что для них это не просто утоление голода, а событие: ежедневное, жизненно необходимое, но не проходное, не суетное. Таково там отношение к жизни, к каждому проживаемому дню.

И именно таким отношением к жизни объясняется, что в грузинской еде нет ни одной несущественной детали… Мацони я не могу назвать кефиром, язык не поворачивается. А мацони из молока буйволицы – просто изысканное блюдо… Всё, начиная с основ, то есть вода и хлеб, в Грузии совершенны.

Вы нигде не сможете попить такого лимонада, какой делают в Грузии. Если хотите вспомнить вкус детства – возьмите грушевый лимонад или «Тархун». В Кемерово в моём детстве не было вкусного «Дюшеса», и хорошего лимонада, и «Крем-соды», но они представлялись в детстве очень вкусными. А теперешние напитки кажутся пресными, и тянет побрюзжать, мол, какой был напиток «Буратино», а газированная вода из автомата по три копейки… А когда пьёшь грузинский лимонад из классической бутылки зелёного стекла, ты чувствуешь вкус детства, и десятки лет, притупившие чувствительность, отступают под натиском радостного детского вкуса. А ещё там много лимонадов «Лагидзе», вкус которых нам неведом, потому что у нас такого просто не было. Например, шоколадный или сливочный лимонад. Но пьёшь, и всё равно кажется, что это вкус твоего детства.

Почему именно в этой маленькой стране? Почему этим четырём миллионам человек досталась маленькая страна, в которой есть и горы, и долины, и море, и быстрые реки? Их немного, но народностей у них много. И у всех какие-то свои неповторимые дополнения к общему грузинскому столу. Хачапури по-аджарски в виде лодочки с яйцом, хачапури по-имеретински с сыром внутри, по-менгрельски как по-имеретински, только ещё с сыром сверху, ачма, которая даст фору лазанье из любого итальянского региона, хачапури с фасолью… а у сванов – хачапури с мясом.

И песни их таковы. Весёлые, смешливые и говорливые гурийцы поют сложные, многословные и многослойные, почти крикливые напевы. У имеретинцев печальное многоголосье может быть прервано гордым, громким монологом, который снова потонет в печали. А сванские песни вообще непостижимы, как и их таинственная, обособленная горная жизнь…

Как случилось такое многообразие, такое буйство красок на одном небольшом кусочке планеты? У меня нет объяснения. У грузин есть на этот счёт много мифов, но объяснений тоже нет. Случилось и случилось. Это чудо! Необъяснимое чудо, как и сама жизнь. Так они к жизни и относятся.

13 февраля

Люблю возвращаться в Калининград откуда угодно, даже из самых прибранных и аккуратных городов. Но на этот раз, вылетая утром из Тбилиси, я чувствовал грусть, чувствовал, что не хватило буквально одного дня… И в то же время понимал, что, будь у меня ещё один день – всё равно бы не хватило. Почему? Видимо потому, что я остро почувствовал то, о чём хочу сказать.

Я очень люблю Бельгию. Так случилось, что с этой маленькой страной связано много событий и первых зарубежных впечатлений моей жизни. Люблю и знаю Брюссель, хорошо знаю и Фландрию, и Валлонию. Бывал, жил и работал в разных городах. И даже довелось пожить и поработать на молочной ферме в Арденнах. Там есть друзья, любимые места, там я встречался с невероятной щедростью и гостеприимством. Но даже в начале девяностых, когда у нас царила неразбериха, а периодически и жуть, я не испытывал тоски, возвращаясь на Родину. Наоборот, хотел скорее домой, за работу, хотел к друзьям, хотел вернуться к воплощению своих больших и малых планов. Но на этот раз в Тбилиси, в аэропорту, я испытывал гнетущую грусть, с которой труднее всего бороться, хоть я и умею это делать…

Всё-таки Бельгия и вся остальная благополучная и не очень благополучная Европа, какой бы близкой она ни казалась сейчас (от моего дома до польской границы тридцать шесть километров), для людей моего поколения далека и отдельна. Во многих местах она нами уже исхожена, изъезжена, а кое-где даже изучена, но всё же отдельна. А Грузия нет.

И хоть я в Грузии бывал реже и меньше, чем во Франции или Германии… Грузия входит в чувственное понятие Родины. Грузия даже до того, как я в ней побывал, уже входила в территорию любви. Пушкин, Лермонтов, Грибоедов очень помогли. «Отец солдата», «Певчий дрозд», «Пастораль», три смешных грузина, которые рисовали разметку на дороге, «Мимино», мадмуазель Пастик в исполнении Софико Чиаурели, красавец пастух в исполнении совсем не грузина Зельдина, влюблённый в свинарку, на чьём месте наверняка хотели быть наши бабушки, Бенжамен Глонти из «Не горюй!», юная красавица из «Небесных ласточек», Абдулла из «Белого солнца пустыни», сержант Кантария, Багратион, Дато Туташхиа (помню, с каким трудом я старался запомнить фамилию замечательного грузинского актёра Отара МигвинитухуцЕси), граф Калиостро с огромными грузинскими глазами (дублированный армянином Джигарханяном) и ещё целая вереница знакомых лиц и имён, вплетённая в нашу жизнь с самого детства, где бы мы ни жили – на Камчатке, в Крыму, Мурманске или Караганде. Никакому итальянцу, американцу или японцу всё мной перечисленное ничего не скажет. Это наше. Не грузинское, не российское, не советское – наше.

Как же Тбилиси расцвёл за те полтора года, пока меня там не было! Мы прилетели днём, а когда опустилась зимняя, быстрая темнота, город вспыхнул огнями, какими прежде не был освещён. Я увидел это зрелище и на некоторое время потерял дар речи. Мой друг Дато, который смотрел на меня, очевидно, испытывая гордость, сказал: «Просто пригласили французов, которые в этом свете понимают, вот они и осветили наши старые балконы. Весь город осветили». Ночью мы ездили по городу. Я видел отреставрированные здания театров, причём не только фасады – было видно по афишам, что театры ожили. Над Курой повис пешеходный мост. И хоть он сильно изменил привычную картину старого города своими фантастическими формами и живой подсветкой, он прекрасен и похож на какое-то лёгкое, фантастическое существо, которое вот-вот улетит. И ещё этот мост, конечно, напоминает о том, что мы в двадцать первом веке, в то время как недостроенные башни «Москвы-Сити» уже архаичны и выглядят как нелепая претензия и памятник глупым амбициям в сочетании с неуёмным воровством.

В Тбилиси есть ощущение рывка. И хоть Авлабар и спальные районы по-прежнему неухожены, в городе чувствуется проявление воли. Причём воли довольно молодых людей. Я познакомился с мэром Тбилиси. Молодой, высокий, очень симпатичный человек. Говорят, грубоватый. Но даже старики признают его явные достижения.

Поразительно! Мой друг Дато руководит тбилисским оперным театром. Он моложе меня, а руководит театром, в котором происходят события фильма «Жил певчий дрозд», а я его видел тринадцатилетним мальчиком. Он руководит масштабнейшей реконструкцией театра и при этом репетирует первую оперу Моцарта, написанную им в четырнадцать лет. Репетирует с китайскими, американскими, грузинскими певцами и итальянским дирижёром. У него множество планов, разрывается телефон, он отвечает на звонки то по-грузински, то по-английски, то по-итальянски, вот только по-русски практически некому ответить…

Мы сидели в ресторане (собственно, мы практически только этим и занимались), из-за соседнего столика, услышав русскую речь, подошёл высоченный парень лет тридцати, извинился за вмешательство, за плохой русский и сказал, что обязательно отдаст сына в русскую школу, потому что когда-то сам прочёл Жюль Верна на русском языке. Я удивился Жюль Верну. «Просто грузинский перевод был неприкольный, на русском было престижнее читать», – сказал он, засмеялся и добавил, что язык хорошо помнит, вот только разговорной практики почти нет.

В течение четырёх дней все, кто слышал русскую речь – таксисты, случайные соседи за столиками, люди на рынке, – старались подойти и выразить свою радость по поводу того, что мы приехали, несмотря ни на что и несмотря на нашу пропаганду, про которую они, разумеется, знают, потому что наше телевидение и наш интернет доступны. Ещё они часто просили передать привет Москве или Питеру. Были даже такие, кто просил передать привет Чите и Перми, где они когда-то учились, где у них много потерянных друзей, а возможно, и более близких.

Ходил по рынку у Сухого моста (вроде блошиного рынка, где можно найти много интересного и где я всегда что-нибудь покупаю). В прошлое воскресенье там было многолюдно. Ходил, глазел, и вдруг рядом послышались громкие голоса. Много людей очень громко заговорили, почти переходя на крик. Я машинально напрягся и был готов поскорее отойти в сторону. И вдруг громкие голоса сменились ещё более громким смехом, и я подумал про себя: «Как же я всё время настроен и готов к агрессии!»

В Тбилиси вообще громко разговаривают, громко зовут друг друга через улицу, могут даже, перекрикиваясь, беседовать через проспект Руставели. И я в первые свои приезды испуганно оглядывался на громкие голоса. Широкие жесты мне казались проявлением гнева или неприязни… Но даже в потоке машин… два тбилисских водителя, только что обругавшие друг друга клаксонами, уже посмеялись, махнули друг другу рукой или приостановились и, открыв окна, что-то весело обсудили.

Я много раз слышал здесь: «Сегодня я тебя познакомлю с одним замечательным человеком», или: «К нам сегодня приедут друзья из Кутаиси». – «А кто они?» – «Ой, чудесные люди!» или: «Женя, ты не будешь возражать, если к нам присоединятся мои знакомые, прекрасные люди?» Я не разу ни от кого не слышал: «Будь с ним поаккуратнее, это гнилой человек» – или: «Там, за соседним столиком, сидит редкостная сволочь», или: «Мой сосед – редкая скотина». Я видел своими глазами, как люди в Грузии внимательно и хорошо друг к другу относятся.

С кем-то я поддерживаю знакомство, а с кем-то дружу уже больше десяти лет, и все эти годы компании моих знакомых и друзей всё те же. Эти десять лет были непростыми, но они держатся друг за друга, берегут друг друга и многие по-настоящему друг друга любят. Я никогда не слышал там злорадства по поводу неудачного спектакля, роли, фильма или книги. Я мог услышать досаду и переживания по поводу неудачи или неуспеха. Но злорадства – никогда…

Именно эту составляющую их жизни я нынче отчётливее всего увидел… В нашей компании и среди моих грузинских знакомых есть люди, безоговорочно поддерживающие нынешнего президента, и есть такие, кто слышать не хочет его фамилию. А есть такие, кто мудро понимает и тех и других, тонко понимает суть происходящего в стране и сочувственно относится к тому, что происходит у нас. Кто-то резок в суждениях, кто-то наоборот. Но они все вместе, они могут сидеть за одним столом, явно надеются пережить сложные нынешние времена и все свои надежды связывают только с Грузией и друг с другом…

И объясняется всё настолько просто, что даже странно это писать: они очень любят свою Родину, без всяких оговорок и объяснений, такую, какая есть. И любят друг друга, потому что любят Родину.

Они открыты, гостеприимны, неподдельно щедры и любят всех гостей, потому что любят Родину. Не показно, а по-настоящему… Они снимали такое кино! Они так поют! Они готовят такую вкусную еду! Они пишут такие картины! Они так любят искусство! Они так любят жизнь… потому что любят Родину. В Грузии не победило безжизненное фиктивное искусство, в Грузии нет литературно-кинематографического тренда, который сводится к утверждению, что жизнь – говно… потому что они любят Родину. И в этом смысле они друг в друге не сомневаются.

Я сидел в аэропорту и чувствовал, что хочу оттянуть момент возвращения туда, где только и делают, что декларируют любовь к Родине, но на самом деле её не любят… Если бы любили, не разворовывали бы так торопливо, жадно и безоглядно. Если бы любили, не относились бы с такой лютой злобой к своим современникам, соотечественникам и соплеменникам.

Не были бы готовы в любой момент сорваться на крик на соседа, коллегу, такого же прохожего или пассажира, или на того, кто едет в потоке машин сбоку, впереди или сзади. Если бы любили Родину, не поливали бы грязью при любом удобном случае родные города и родную страну. Не брюзжали бы и не ныли, не предавались бы диким иллюзиям по поводу жизни за пределами, не преклонялись бы перед любыми запредельными образцами. Не искали бы авторитетов, панацей и пророков в мифических далях. Любили бы Родину – не создавали бы столь тёмных, беспросветных и безнадёжных, а главное – упивающихся тьмой и безнадёжностью фильмов и книг. Любили бы – не приняли бы этих книг и фильмов. Не завидовали бы такой чёрной и душной завистью любому успеху рядом, не злорадствовали бы любому промаху, а уж тем более беде ближнего. И не пытались бы объяснять поступки соотечественников самыми низменными и пошлыми причинами. Если бы любили – доверяли бы!

Недоверие всем и каждому – основной национальный российский тренд последних нескольких лет. Оголтелый патриотизм без подлинной любви к родной стране – это то, что нас закрывает от остального мира, то, что отталкивает от нас, создаёт непонятное и недоброе лицо нашей страны, искажённое дерзкой, бессмысленной, но при этом самодовольной улыбкой.

Вот что я остро почувствовал, покидая Тбилиси, прощаясь с друзьями, обещая снова приехать, повторяя своё собственное приглашение и говоря, что мои двери тоже для них всегда открыты. Они кивали: при расставании нельзя перечить или не соглашаться. Они кивали, но в глазах было печальное понимание, что в ближайшее время они приехать не смогут, потому что, если их двери для нас распахнуты, наши двери для них закрыты…

17 февраля

Это моя последняя запись в этом пространстве. Я ухожу из жж навсегда. Закрываю этот блог и ухожу из блогосферы. Решение моё не сиюминутно, не эмоционально и принято, а также обдумано давненько. Обсуждать я этого не хотел бы, а вот попрощаться хочу.

Понимаю, что этому моему шагу припишут разные объяснения, но позвольте дать свои собственные, которым предлагаю поверить на слово. А слово я обычно держу.

Почти четыре года жж был существенной частью моей жизни. Это было серьёзное испытание, кропотливый труд, самые разнообразные переживания, а главное – совершенно новый и уникальный опыт. Берусь с уверенностью утверждать, что прежде ни одному литератору не доводилось быть в столь доступном и взаимопроникающем поле и пространстве со своими читателями, а также с теми, кто его книг не читает и даже вовсе не читает книг.

Опыт оказался весьма и весьма увлекательным, захватывающим, полагаю, очень полезным (для меня) и поучительным (опять же для меня). Но любой опыт должен иметь своё завершение и по возможности результат. Попробую результат сформулировать…

За то время, пока я активно и стабильно вёл этот журнал, я узнал много о сущности интернета и интернет-общения. Мне много открылось неожиданных проявлений человеческой природы, что в интернете происходит ярче, выпуклее и часто жёстче, чем в реальной жизни. Я не был к этому готов…

В результате больших усилий мне удалось создать маленький, можно сказать, крошечный кусочек интернет-пространства, в котором недопустимы мат, грубость по отношению друг к другу, резкие и некорректные политические или экстремистские высказывания… Глупые и бессмысленные комментарии здесь также не приветствовались, в том числе одобрительные и лестные.

Мне удалось избавить свой блог от интернет-сленга и прочих бессмысленных часто употребляемых слов и выражений типа «ИМХО», «позитивно», и других.

Я с упорством идиота или камикадзе настаивал на понимании и возможности слышать собеседника. Я буквально требовал понимания и осмысленности.

А ещё изо всех сил предлагал иной, нежели принятый в блогосфере, уровень диалога.

Многое удалось, периодически здесь возникала атмосфера подлинного совместного творчества, часто я был счастлив и горд тем, что читал в комментариях.

У меня возникло много настоящих симпатий, я услышал сильные, поддерживающие и вдохновляющие голоса из разных неизведанных городов и стран, от неведомых людей. А кто-то стал мне другом в реальной жизни.

Мой жж стал мощным информационным ресурсом. Шутка ли, этот мой дневник читают (до сегодняшнего дня) практически столько же людей, сколько газету «Коммерсантъ». Узнав об этих цифрах, я был потрясён, но почти сразу на меня навалилось и осознание ответственности.

Руководствуясь этим и понимая степень доверия читателей, я удержался и ни разу не воспользовался их (вашим) доверием в коммерческих или рекламных целях. Информацию о своих книгах, спектаклях или кино рекламой не считаю. Всё-таки это мои книги и кино, как и этот блог.

Но главное, что произошло за эти три с лишним года, – я почувствовал страсть к публицистике, ощутил вкус публицистического высказывания. Теперь я с этим уже не расстанусь! А чего стоит опыт малой формы, которую приходилось оттачивать и оттачивать…

Я невыразимо благодарен всем, кто читал здесь мной написанное и был внимателен, критичен и не позволял мне снизить уровень, а наоборот, требовал его постоянного повышения.

Что же случилось?

Да всё просто! Три с лишним года назад всё в жж было иным. Не было профессиональных блогеров. Рейтинги и количество «френдов» были фактами, греющими самолюбие, они ещё не были похожи, по сути, на списки «Форбса». Общество только приглядывалось к блогосфере, у президента ещё не было твиттера, да и президент был другой.

Теперь жж – вполне сложившееся пространство, определённый, во многом глянцевый журнал с постоянными, вполне профессиональными разделами и авторами.

Я вдруг понял, что когда-то пустился в плавание на паруснике в неведомое и романтическое путешествие. И не заметил, по ходу плавания мачта и паруса исчезли, скромный компас заменило точное и весьма дорогое навигационное оборудование, экипаж почти полностью сменился и теперь крепко укомплектован, а пассажиров на борту стало ужасно много. Я вдруг обнаружил себя не на паруснике, а на мощном лайнере… И понял, что представляюсь здесь наивным и курьёзным Паганелем – близоруким и нелепым естествоиспытателем среди оснащённых и внятно понимающих свои задачи и цели путников. Я ощутил сильнейшее раздражение в свой адрес со стороны оных.

И принял решение сойти на землю!

Мне советовали отключить возможность комментирования моих текстов или оставить журнал открытым только для «френдов». Были и какие-то другие варианты. Но я решил сойти на землю.

Я понял, что уже не в силах настаивать на необходимых мне условиях и правилах, что не могу требовать понимания и внимания в сложившихся новых обстоятельствах. Я не выдерживаю такого количества людей и не могу сохранять необходимую дистанцию.

Я также убедился, что неспособен на формальное и нечувственное общение даже со случайно зашедшими сюда людьми. Меня ранят и злобные выпады, и глупые похвалы. Меня задевает предательство, даже сиюминутное и эпизодическое… Я не умею быть закрытым и кристально-холодным.

Я не выдерживаю той лёгкой доступности, которую предоставляют интернет и моё присутствие в жж, с подключившимися к тому же фейсбуком и твиттером.

Я ухожу с этого поля.

Отдаю себе полный отчёт в том, что лишаюсь заработанных огромных возможностей, информационных и социальных ресурсов… Но ухожу.

Не хочу и не могу быть на одной из кнопок некоего пульта, нажатием которой любой желающий может преодолеть все мыслимые дистанции и с лёгкостью обратиться ко мне в какой угодно форме, с любыми словами, вопросами, претензиями, гневом или ненавистью.

Мне нечем себя защитить. Я трачу непосильно много душевных и физических сил для того, чтобы бороться…

Всё!

Не могу больше!

Не должен!

У меня много других дел и задач.

Спасибо всем, но прежде всего тем сорока четырём тысячам семистам семнадцати людям, которые записали меня во «френды». Спасибо тем, кому я был нужен… и кому, надеюсь, буду нужен впредь.

Спасибо тем, кто читал этот мой дневник, но разочаровался и тихо ушёл. Спасибо и тем, кто ушёл, напоследок хлопнув дверью.

Спасибо тем, кто на просторах интернета поливал меня грязью, исходя злобой и ненавистью, и тем самым заставлял меня подбирать всё более точные и взвешенные слова, не имея никакой надежды быть понятым.

Спасибо лайфджорналу. Думаю, что был его полезным автором. Смею надеяться, что внёс свои детали и стандарты в его развитие, а его влияние на мою жизнь и творчество мне только предстоит осмыслить. В тишине. И не в виртуальной, но в реальной жизни.

Я продолжу писать новые страницы личного дневника, но вдали от магистралей и шумных развязок. Понимаю, что читать его будет в десятки раз меньше людей, но зато это будут только те, кто захочет прочесть именно меня.

Прощай, жжизнь! Спасибо и прощайте, френды!

Здравствуйте, друзья!

18 февраля

Предлагаю почитать интервью, которое я дал «Новой газете». Из него сделали монолог, но это было именно интервью, состоявшее из вопросов и ответов, поэтому монолог выглядит несколько рваным. Но суть того, о чём я хотел сказать, читается.

Понятия «эта страна», «мы сваливаем» и «мы остаёмся» стали снова актуальными и даже более актуальными, чем в 90-е годы. Но если в начале 90-х уезжали люди, которые совершенно не представляли себе жизни вне России, то сейчас отваливают люди, которые хорошо понимают, что их ждут тишина, скука, забвение, выход на пенсию, окончание активной жизни.

То, что происходит в стране, лишает людей надежд сделать что-то созидательное. И они говорят «в этой стране», тем самым отключаясь от неё. Они не понимают, как воспитать детей в России, дать им нормальное образование и увидеть их будущее здесь. Это те люди, которые ещё 5–6 лет назад строили планы, открывали автосервисы, спа-салоны, рестораны. Сейчас им не хочется совершать созидательные шаги, так как результат их труда не приживётся, а, скорее всего, будет уничтожен.

«Эта страна» говорят и те люди, которые никуда не собираются уезжать. Ни по возрасту, ни по знанию языков не годятся в эмиграцию – просто переживают классический страх. Человек, который говорит «эта страна», ощущает процессы, происходящие в России, как не имеющие к нему отношения. Я «эта страна» не говорю никогда.

Для тех, кто говорит «эта страна», для них Родина – это друзья, родственники, любимые люди, может быть, их работа. А люди от президента до сантехника – та страна, в которой они вынуждены жить. И они ощущают эту вынужденность как чудовищную ошибку судьбы, чей-то злой умысел.

Я – не остаюсь. Я вернулся и живу, совершив попытку эмиграции в Германию в 1990 году. Теперь неизвестно, что нужно сделать, чтобы я вознамерился куда-то уехать из России. Только лишить меня возможности работать. Тогда я уехал, потому что у меня была масса иллюзий – такое было время, многие жили иллюзиями. В Германии иллюзии рухнули: я понял, что совершенно там никому не нужен. Я и здесь никому особенно не был нужен тогда. Но здесь я был нужен хотя бы родителям и какому-то числу друзей. А там – вообще никому. А главное – жизнь там, какой она оказалась, не была нужна мне.

Самое забавное, что люди, у которых есть недвижимость во Франции, Испании, Черногории, которые проводят много времени за границей в своих домах, не приживаются тоже. Им кажется, что они знают ту жизнь, но как только они отваливают, то понимают, что их представление о «той» жизни было все равно иллюзорным. Наличие жилплощади, знание языка, бытовая адаптированность, умение пользоваться магазинами, банками, заправками, даже учёба детей в местной школе ничего не определяют. Как только они переезжают насовсем, на них наваливается та самая ностальгия, как беда, как злой рок. Другие нации даже себе не представляют масштаба трагедии эмиграции для русского человека. Для нашего человека жизнь заканчивается, когда он эмигрирует. Я не имею в виду тех, кто поехал стажироваться, учиться, временно работать. Я о тех, кто целенаправленно и осмысленно взял и уехал. Покинул Родину с тем, чтобы никогда не жить в России. Для них жизнь во многом останавливается.

Среди моих знакомых есть те, кто уехал в Сингапур, Америку, Англию. Все с капиталами. Все выдумывают всяческие способы контактов, уверяют, что всегда могут вернуться. Часто приезжают, много говорят о том, как им там здорово, как они занимаются спортом, какую замечательную купили недвижимость за те деньги, за которые в Москве нельзя купить трёхкомнатную квартиру, про чистый воздух и какие барсуки живут у них в саду.

Уехав сейчас, я бы продолжал работать по профессии. Меня много переводили, я продолжил бы работать в театре и литературе. Наверняка я смогу зарабатывать преподаванием. Но мне это ни капельки не интересно. Меня интересует мой читатель, слушатель, зритель, современник и соотечественник – здесь. Писать книги на Родину не то же самое, что писать письма на Родину.

Моё нежелание работать за границей связано с тем, что там мне будет нужно беспрерывно адаптировать собственное высказывание для европейского сознания. Моя задача как писателя – разобраться с тем, что является сугубо специфическим, а в эмиграции это главное нужно будет отсечь. Получается, что мне нужно стать другим, а я не хочу. Отвечать на вопрос об особенностях русского характера русскому человеку нельзя. Для этого нужно от себя дистанцироваться, оценить и в этот момент перестать быть русским. Я не хочу этого делать вообще. Для меня это утрата главного. И я не могу и не хочу быть человеком мира – человеком, не имеющим определенных признаков, национальных особенностей, пластичным и невесомым.

С русскими детьми, обучающимися за границей, происходит трагедия. Если юный бельгиец учится в Сингапуре или Лондоне, с ним все нормально. С русскими детьми ненормально. Они становятся людьми европейского склада, как того хотели родители, но родители также ждут от них чудес, а чудес не происходит. В Европе не нужны чудеса. Чудеса нужны в России.

Если до 10–12 лет ребёнок прожил в России, он будет возвращаться домой из Лондона и Парижа. Страшно радоваться, ходить по клубам, веселиться. А потом уезжать в Европу, в ту свою жизнь, как на не очень приятную и скучную работу. При этом он не сможет насовсем вернуться в Россию, потому что его навыки здесь никому не нужны. Он не сможет жить по тем законам, которые здесь существуют, потому что уже привык к упорядоченному рабочему действию. Ещё один аспект: отправляющие детей учиться за границу – люди небедные. А получается, что их детям нужно, как всем европейцам, методично работать, зарабатывать себе кредитную историю, снимать квартиру, ездить на мотороллере, сильно экономить. А зачем ему это делать, когда у папы ликёро-водочный завод или нефтяная вышка? Какая-то фигня получается – и он там не нужен, и ему не нужна европейская упорядоченная жизнь. Отправляя детей в 12–13 лет учиться в иностранные школы или в 17–18 – в университеты учиться не важно на кого, лишь бы «там», родители ломают детям жизнь через хребет. Беда России как страны – наше сознание никак не становится универсальным, общим с Европой.

И родители выдумывают детям фиктивный, липовый бизнес, открывают им офисы в Лондоне или Цюрихе, чтобы каким-то образом оправдывать их пребывание там. Выросшему в Европе отпрыску русского бизнесмена не хочется работать в России топ-менеджером даже на папиной вышке. Нет системы воспитания европейской аристократии, для которой карманные деньги детям не выдаются после окончания обучения. Потомки аристократов в Европе работают, если родители не безумцы.

Немка вышла замуж за русского. Ему 25, ей 24. Молодой муж купил ей двухместный кабриолет «Родстер». Папа девушки, богатый человек, владелец завода автомобильных двигателей, приехал в Питер, перегнал машину к дому отца этого мальчика и сказал, что он воспитывал свою дочь так долго не для того, чтобы её в России таким образом баловали. Что его дочь сядет в эту машину, когда её муж заработает на этот подарок.

Мой знакомый бельгиец, небедный человек, купил своему сыну в честь поступления в университет «Фольскваген Гольф» 15-летней давности за четыре тысячи евро. И это тоже очень правильно.

У меня трое детей разного возраста. У старшей дочери, ей пятнадцать, в соцсети аватар «Девочка с персиками». У неё нет и никогда не было дорогого телефона. Она его не просит и даже не хочет. Она просто видит меня. У меня тоже никогда не было дорогого телефона, хотя я могу его купить. Она была в летних школах в Финляндии, и со мной она ездит везде с раннего возраста. Она хочет поступать на что-то гуманитарное, скорее всего, в РГГУ. Там преподают педагоги, которые учили меня в Кемерово.

22 февраля

…Пока я гастролирую и играю спектакли, предлагаю прочесть уже появившееся в интернете эссе про водку. Это эссе я подарил своему другу, который делает водку, даже не успел отредактировать, как он его уже разместил. Текст я считаю просто литературным и уж точно не рекламирующим никакую конкретную водку.

Эссе про водку. Из личного

Как-то один корсиканец пытался научить меня пить пастис. Я отказывался, говорил, что не могу пить ничего анисового. Он же утверждал, что я просто не умею его пить, потому что ни разу не пил его так, как это делают на Корсике. А у меня даже от запаха этого знаменитого напитка все волосы на теле становились дыбом. Но он настаивал. Я согласился попробовать. Он обрадовался, притащил бутылку пастиса, нужные стаканы, воду и лёд. Всё, как положено, смешал, добавил льда. От соединения с водой и со льдом пастис моментально побелел. Корсиканец долго позвякивал льдинками, помешивая разбавленный пастис, потом попробовал, удовлетворённо кивнул и облизал губы. Мы выпили. Волосы на моём теле, разумеется, встали дыбом. И даже не только встали, но и выпрямились. Я с трудом, собрав всё своё мужество, допил предложенное, но гримасу скрыть не смог. Он был разочарован и сказал: «Водку-то ты пьёшь и не кривишься, а она куда противнее». Тут стало обидно мне. И я спросил его, как он пьёт водку. Он ответил, что старается её никогда не пить, но если пьёт, то пытается проглотить как можно быстрее, так как вкус у водки уж больно ужасный. Правда, быстрому её проглатыванию мешает лёд, плавающий в стакане.

Тогда я понял, что водка – это сугубо наш напиток, я бы даже уточнил, лично наш.

Мы много раз видели в кино, как герои американских фильмов берут бутылку водки, причём не из холодильника, а со стола или из бара, и пьют её, родимую, тёплую, из горлышка маленькими глотками. У меня такие кадры вызывают рвотный рефлекс.

Я часто сталкивался с тем, что европейцы и американцы считают, что водка – самый крепкий, тяжёлый и почти невозможный для употребления напиток, что водка имеет убийственную силу и так же непонятна, как всё русское.

Однажды, репетируя с целой группой актёров из Бельгии, Швейцарии, Франции и других европейских стран, я убеждал их, что им не стоит играть русские пьесы как русские пьесы про русских. То есть им не надо пытаться нас изображать. Получится ерунда. Стоит французу надеть шапку-ушанку, как тут же получается плохая карикатура. Они не понимали. Тогда я спросил их, знают ли они, как правильно русские пьют водку. Они дружно сказали, что прекрасно знают. Я попросил их показать свои знания хотя бы при помощи воды. Это было очень смешно. Тогда я пообещал, что научу их, но по-настоящему, и устроил маленькую вечеринку.

Конечно, совершенно правильную и разнообразную закуску мне в городе Сент-Этьен найти не удалось. Ни сала, ни хорошей квашеной капустки, ни правильных солёных (не маринованных) огурцов я не нашёл. Про грузди, опята или рыжики я даже не говорю. Но приличный чёрный хлеб я купил, нашёл что-то вроде шпрот, нарыл в супермаркете отличную норвежскую селёдку, купил лука… Водку купить было легче.

Короче, я сделал маленькие бутерброды: кусочек чёрного хлеба, немного маслица, селёдочка, сверху кругляшок лука и круглый же срез варёного вкрутую яйца. Купил я ещё правильные рюмки. Водку поставил в морозилку. Водки было достаточно, закуски я приготовил тоже много.

Первую они пили с опасением, особенно девицы. Мне пришлось даже покрикивать на них. Многие подносили рюмки к губам, как люди, опасающиеся обжечься. А я настаивал, чтобы они выпили обязательно залпом и немедленно закусили. И вот они это сделали.

Видели бы вы их лица! Вначале на них было удивление, что они это сделали, не умерли и ничего страшного с ними не случилось. Следующее выражение лиц означало: о, мон ьё! Да это же очень вкусно!

Потом они выпили ещё и ещё… А потом кинулись звонить своим друзьям, подругам, приятелям, знакомым и громко, взахлёб и радостно сообщать, что они только что выпили водки… залпом… три раза, и что это ТРЭ БОН! Они, конечно, гордились. Ещё бы! Водку – и залпом! Как русские! Как в кино!

А в общем-то во всех таких культурах выпивание водки залпом – это признак если не смелости, то хотя бы силы.

Впервые я выпил водки с удовольствием после тридцати. До этого я пил её, но всегда испытывал трудности при проглатывании и точно не считал водку вкусной. Мне нужен был только результат. И в этом случае результат был всегда плачевным.

Убеждён, что в случае знакомства с водкой необходим проводник, наставник, старший товарищ, если хотите. И ритуал, я бы даже сказал, обряд. От этого во многом будут зависеть дальнейшие взаимоотношения с этим гораздо более сложным, чем просто напиток, явлением жизни.

Мне повезло! Мне мою первую настоящую рюмку водки налил великий русский актёр Михаил Андреевич Глузский. Налил, сказал верные слова, выпил со мной и закусил. Он, можно сказать, поставил мне руку. Он передал и даже вручил мне целую науку. Я запомнил её и постарался быть хорошим учеником.

Лично для себя я эту науку понимаю так… Хотя это и не было проговорено. Это стало ясно с годами и в процессе.

Водку нельзя пить одному и молча. В противном случае это алкоголизм и не более того. Можно налить себе коньячку и в одиночку, сидя вечером у камелька, потягивать его, что-нибудь почитывая. Можно плеснуть себе виски, кинуть льда и уставиться в телевизор. Или выпить пива, глядя футбол на экране. Водка такого не допустит.

Бывает много ситуаций, когда мы можем пропустить другую-третью рюмочку по факту в одиночку. Но даже в одиночестве мы поднимем рюмочку, сделаем паузу и мысленно произнесём тост, а то и чокнемся с чем-нибудь. Вот мы уже и не одни, вот уже и беседа, пусть с воображаемым другом, пусть даже с самим собой.

Сам вкус водки этого требует. А вкус её таков, что водку невозможно потягивать, как виски или ром. Водка требует порции в один-два глотка. И именно этот вкус сформировал идеальную водочную посуду – рюмку! А уже вследствие этого сформировался и способ выпивания водки.

В компании водку необходимо выпивать, так сказать, замахивая. А стало быть, все разом: налили – выпили. Но такое выпивание надо как-то объявить, скомандовать, даже если за столом два-три человека.

Думаю, как раз это и сформировало потребность в тостах. И теперь уже мы не мыслим выпивания водки без тоста, без каких-то существенных слов, без некоего смыслового вектора, который сопровождает каждую рюмку. И лучше, чтобы каждый тост был неповторим, как и каждая рюмка. Иначе всё сведётся к элементарной пошлой пьянке.

Когда иностранцы спрашивают меня: «Скажи, вот французы говорят «санте», немцы – «прозит» или «цум воль». А русские как говорят?»

Раньше я отвечал: «На здоровье!» Они радовались и старались запомнить. А теперь я говорю: «А у нас нет такого стандартного слова или фразы. Мы каждый раз говорим что-то новое, а если нового сказать уже не можем, – пьём за здоровье и расходимся».

Ну правда! Кто и когда в кругу друзей хоть раз говорил «На здоровье!»? Да никто и никогда! Водка требует творческого подхода. И именно этим определяется умение или неумение выпивать – творчеством!

У всех и каждого есть друзья или знакомые, с кем в радость выпить водочки и с кем этого делать не хочется ни при каких обстоятельствах. Тот человек, который несёт с собой в застолье радость общения, умение сказать тост, тонкое понимание ситуации и компании, не частит, выпивает с чувством, аппетитно крякает после опрокинутой рюмки, вкусно закусывает – такой человек желанный гость в любом доме и в любой компании. Такой может выпить много, рассказать кучу анекдотов, наговорить комплиментов дамам, станцевать, спеть, да потом ещё и проводит до дома ту, о ком надо позаботиться, или поможет перебравшему водочки товарищу.

Тот же, кто пьёт молча, быстро и с явным желанием как можно скорее опьянеть, что называется «нажирается», – становится помехой за столом. Таких избегают. С такими стараются водку не пить. Потому что «нажраться» водки – дело постыдное и некрасивое. Водку нельзя «жрать», водку нужно «кушать». Недаром так аппетитно звучит старинная фраза: «откушать водочки».

Именно «откушать». Никакой другой крепкий напиток в мире, кроме водки, не вызывает после выпивания желания смачно и аппетитно крякнуть и немедленно закусить.

Водка – единственный крепкий напиток, который пьётся в процессе трапезы, который требует еды.

Русский человек может запить еду и виски, и ромом, и даже кальвадосом. Но это когда водки нет или когда ему хочется пустить пыль в глаза. Ну да что говорить, если наш человек даже макароны заедает хлебом!

Как только весь мир нам открылся, как только мы смогли по этому миру перемещаться, на нас обрушилась разнообразная алкогольная информация. Но благодаря глубокому пониманию того, что просто пьянство – это беда и безумие и что любой напиток требует соблюдения особых правил и даже ритуалов его употребления, мы очень скоро во всём разобрались. К этому нас во многом подготовило серьёзное и порой пиететное отношение к нашему глубоко национальному напитку – водке (тут я говорю о тех, кто умеет выпивать, а не о тех, кто составляет горькую статистику алкоголиков в нашей многострадальной державе).

Так вот, мы были готовы к восприятию всех напитков мира. Мы оказались невероятно обучаемы. Многие очень быстро стали лучше французов разбираться во французских винах и коньяках – про шампанское я даже не говорю. Мы лучше шотландцев знаем их производителей лучших виски. У нас есть любимые сорта итальянской граппы, про которую многие итальянцы даже не слыхивали. Мы в этом уже понимаем и знаем, как, при каких обстоятельствах и с чем надо всё это употреблять.

Однако наша водка, а главное – правильные способы её принятия вовнутрь, по-прежнему остаётся нашим национальным достоянием и частью непостижимой русской души.

Европейцы и американцы водку, конечно, употребляют, но как! Пьют её с соками, смешивают с другими напитками, могут, как в кино, отхлебнуть её, тёплую, из горлышка… Они даже изобрели несколько знаменитых коктейлей с водкой. Тот же Агент 007 приложил к этому руку. Но глядя на все эти многочисленные способы, многие из которых выглядят весьма нарядно и завлекательно… Глядя на все эти «белые» и «чёрные русские» коктейли, русский человек вздохнёт да и скажет, а если не скажет, то подумает: «Эх, такое добро испортили… Как же её, родимую, измордовали. Разве ж можно с ней так? Разве ж можно?»

И никогда бельгиец, который варит лучшее в мире пиво, или француз-винодел из Бордо с большими, чёрными от работы руками, или маленький, потный мексиканец, который гонит из кактусов золотистую ароматную текилу, или худой бледный шотландец, твёрдый, как дубовая доска, и пропитанный виски, как дубовая бочка, не узнают гениального, удивительно сильного и при этом сложного вкуса глотка холодной водки из старой гранёной рюмки, оставшейся ещё от деда… Рюмки, выпитой в субботу после бани… После того как несколько друзей мужиков… Или когда дед, батя и пара сыновей после покоса… Или когда два брата после долгой разлуки встретились, затопили баньку, долго парились, выходили на воздух покурить или прыгнуть в снег… А потом снова парились… А в доме женщины накрывали на стол, суетились… И вот мужики в чистом исподнем, со взъерошенными волосами, шумно дыша и громко говоря, вваливаются в дом… Лица румяные, выбритые, лампочка отражается на блестящих кончиках носов… Садятся они за стол, немедленно наливают по рюмочке и со словами «Ну… дай нам бог!..» – смачно выпивают, крякают и, выхватив из глубокой тарелки по варёной, рассыпчатой картофелине, жадно закусывают… Кто, кроме нас, поймёт, о чём речь…

А каков вкус водки, которую пьёшь под свеженинку, когда забили первого осеннего поросёнка! Или под первые солёные грузди в этом сезоне… А под рыжики! Да ещё, если уже рюмка налита, грибок на вилочку наколот и вдруг обнаруживается, что сметаны на столе нет. Хозяйка бежит за сметаной, водка согревается, полный рот слюны… Но без сметанки-то нельзя. И вот сметана, и вот рюмка запрокинута, и вот гриб щедро выкупан в холодной, ещё почти твёрдой, из холодильника, хорошей сметане, и вот хруст во рту… Кто в мире знает такое?

А какой напиток можно выпить под разогретый вчерашний суп?… Прийти после работы в четверг усталым, за окном начало марта. Усталость, предпростудное состояние, на работе всё затяжные проблемы, перетекающие из одной в другую… Но в холодильнике кастрюлька со вчерашним куриным супом с клёцками… Нет, лучше с борщом… Нет, борщ или солянка – это слишком предсказуемо и типично. Вот! Рассольничек с перловочкой на дне кастрюли! Суп разогревается, достаёшь початую бутылочку из холодильника, рюмочку из шкафа… Отрезаешь кусочек чёрного хлеба… А пообедать днём толком не получилось… Выпиваешь почти подряд две рюмки, немного супа… Проходит 5–7 минут, и ты чувствуешь, как в усталую и тяжёлую голову приходит тёплая пуля! Она входит медленно и откуда-то сбоку, в висок… Тяжесть и раздражение отступают и накрывает волной нежности к домочадцам, если такие есть, ну а если нет – то ко всему остальному человечеству.

Как такое объяснить норвежцу или португальцу?

А водка на сентябрьском пикнике из пластикового стаканчика под шпроты, вынутые двумя пальцами из банки? А штрафная за опоздание к столу под солёный чуть-чуть с газком огурец? А водка из маленького, кислого на вкус металлического походного стаканчика ночью, у реки и под уху… Да мало ли!

Вот это всё главные составляющие бесконечного коктейля. Коктейля, состоящего из наших, сугубо наших, жизненных ситуаций, привычек, ритуалов, городов, деревень, рек, озёр, праздников, свадеб, поминок, дней рождений и крестин, горестей и радостей, встреч, расставаний, одиночества, дружбы… и водки. Бесконечный наш лонгдринк.

Этой связью водки с нашей жизнью, возможно, и объясняется тот простой факт, что водка не выдерживается в бочках по многу лет, не хранится в пыльных бутылках в подвалах, накапливая вкус и суть. Невозможно представить себе водку урожая 1965, 1976, 1983-го, да хоть позапрошлого годов. Нелепо само предположение, что кто-то может спросить у сомелье: «Водка у вас какой выдержки? Какого, говорите, года есть водка?» Это всё остальное может храниться десятилетиями: коньяки, кальвадосы, виски, ром… А водку как хранить? Что это за водка, которую кому-то хватит силы воли и характера хранить долго? Это была бы какая-то подозрительная водка… Если русский человек узнает, что какую-то бутылку не выпили за много лет, он скорее решит, что это плохая водка! Нет! Водку хранить ни к чему. Тот, кто долго хранит водку, скорее всего, жадный и не имеющий друзей, скучный человек. Хранить водку стыдно! Но вот охладить нужно!

Только бутылка водки уместна на столе. Остальные крепкие напитки за столом не пьют… Пьют у баров, у каминов, сидя на диванах, прогуливаясь по садам… Пьют виски, коньяки и прочее, наливая понемногу и не глядя на бутылку. Да и бутылки других напитков обычно бывают тёмного стекла. Открыли бутылочку коньяка, выпили немного и поставили обратно, до следующего раза.

Бутылка же водки после открытия редко не бывает выпита… Её убирают со стола, только когда она пустеет.

Почему бутылка водки должна стоять на столе? А потому что, когда пьётся водка, бутылка – это единственные достоверные часы. Обычные часы, показывающие реальное время, в ситуации застолья с водкой – вещь бесполезная. Реальное время в такой момент исчезает. Водка изменяет движение времени, и бутылка становится единственным хронографом. Возможно, именно поэтому классическая водочная бутылка прозрачна и бела. Необходимо отчётливо видеть, сколько в ней содержимого. Сколько выпито и сколько осталось – это и есть точное застольное время. Но как только бутылка опустела – её тут же убирают и появляется новая. И отсчёт времени также начинается снова. Возникает удивительное ощущение бесконечного времени, бесконечной жизни, остановившегося радостного мгновения.

А пустая бутылка непременно прячется с глаз долой. В процессе радостного и яркого проживания бесконечного момента жизни прошлое не важно, оно не должно о себе напоминать. А будущее? Оно известно… Известно в виде неизбежного возвращения домой, ворчания жены, тяжёлого утра, длинного и невыносимого следующего дня… Но в тот момент, когда на стол ставится новая бутылка водки, это будущее вдруг становится далёким-далёким и совсем не страшным.

Водка удивительным образом может растягивать время и находить его там, где его, казалось, не было. Встретились два человека, чтобы обсудить трудные и запутанные вопросы. Встретились ненадолго. Времени не было. Неожиданно выпили по рюмочке… А к утру они не только обсудили, но все вопросы решили.

Забежал друг буквально на пятнадцать минут к другу поздравить с днём рождения. Только на пятнадцать минут, потому что куча ужасных проблем. Проснулся в субботу днём – а проблемы сами собой уже позади. Нельзя сказать, что они разрешились, нет! Они просто позади…

Только с водкой и только у нас могли появиться посошки, стременные, штрафные… Всё это связано со временем. Штрафная нужна, чтобы перевести опоздавшего срочно в тот часовой пояс, в котором находятся те, кто пришёл вовремя. Ну а посошки… это последние попытки удержать, продлить счастливое время… А может быть, остановить его ещё на сутки…

Водка – это глубоко национальное явление. Судите сами. Если выпить сначала пива, потом вина, потом виски и чего-то ещё и ещё, а потом принять рюмку ледяной водки… Эта рюмка трезвит и приводит в чувство гораздо сильнее кофе или лимонного сока. Эта рюмка проясняет сознание, настраивает резкость взгляда, даёт реальную оценку ситуации…

Вот бы в этот момент остановиться!

Но никто не останавливается!..

1 марта

Поздравляю с первым днём календарной весны! Что бы ни говорили про то, что март для наших территорий – это ещё зимний месяц, даже по своему звучанию, по своему короткому написанию это, конечно же, первый месяц весны. И не важно, что за окном холодно и 90 % нашей бесконечной географии засыпано снегом, а наши водоёмы ещё долго будут подо льдом – всё равно наши коты скоро заорут. Да они уже орут вовсю…

Вот уже десять дней живу без интернета. Совсем! Какая же это радость! Я думал, будет чего-то не хватать, что-то будет тревожить и возникнут некие временные пустоты. Ан нет!.. Я просто стал отчётливо видеть, что мир болен интернет-зависимостью.

Хорошо помню, как 16–17 лет назад у меня открылась сильная аллергия на котов и кошек. Особенно на котов. То есть в присутствии котов или находясь в помещении, где эти прекрасные животные обитают, я начинал задыхаться, глаза слезились и ужасно чесались, а потом и аллергологи подтвердили неслучайность такой моей реакции. Но дело не в этом… Просто, поняв и осознав то, что коты и кошки вредны моему здоровью, я стал их замечать, отчётливо их видеть, различать даже малейшие признаки их жизнедеятельности, чувствовать незначительные запахи их присутствия. При входе в чьё-либо жилище, не почувствовав ещё запахов и не увидев самого зверя, я тут же находил глазами подранные когтями обои или угол дивана и понимал, что мне надо ретироваться.

Сейчас я так же остро вижу признаки интернета. Вчера зашёл в здание аэропорта, скользнул взглядом по залу и сразу выделил десятка два людей с неживыми лицами и глазами, уткнувшихся в ноутбуки, айфоны и прочие смартфоны. У тех, кто дремал, беседовал, читал книги, журналы и даже газеты самого жёлтого свойства, лица были разные: усталые, весёлые, сосредоточенные, скучающие… – какие угодно. А у тех, кто реально не присутствовал в этом мире, а был там, лица были неживые, то есть не расслабленные, не напряжённые, а именно что неживые, и только глаза на этих лицах проделывали резкие, короткие движения…

Позавчера зашёл в очень милый итальянский ресторан. Воскресенье, обеденное время… Москва. Ресторан был наполовину заполнен людьми. В основном семейные пары или пары романтические. Никаких деловых бесед и торопливых бизнес-ланчей. Кто-то был с детьми. Да, это не забегаловка – настоящий ресторан. Так вот, все дети – все! – держали в руках либо игровые приставки, либо айпады, либо мобильные телефоны. Поэтому детского шума не было. Ужас!

Потом зашла семья: мужчина и женщина лет тридцати пяти – тридцати семи и дети, девочка лет девяти и мальчик лет пяти-шести. Как только они уселись за стол, отец и дочь достали айпады и уткнулись в них. Мама отвечала по двум мобильным телефонам, а мальчик как-то боком свесился со стула и тоскливо обводил глазами помещение, рассматривал картинки, потом молча пошёл слоняться. Вот вам воскресный семейный выход в ресторан…

4 марта

Вчера впервые сделали очень простое житейское дело: повесили скворечник. Никогда прежде я не был причастен к такому интересному делу. В наглядной агитации и в плакатах, украшавших стены кабинета труда в школе, были изображения аккуратных мальчиков, которые крепят к столбам или деревьям скворечники. У мальчика в синем халате и нарукавниках получался прекрасный скворечник. Но наш учитель ни разу не давал нам задание изготовить домик для скворцов. А скворечник мне хотелось сделать сильнее, чем табуретку или рукоятку для напильника. Причём табуретка всё-таки сложное изделие, и нам давали изготовить для неё самые простые и безответственные детали.

Скворечник, который мы вчера повесили, был куплен в Берлине. В Германии в некоторых городах есть магазины, где можно купить вещи, сделанные по чертежам, лекалам и из тех материалов, по которым и из которых эти вещи изготавливались в 20–30-е годы. Только немцы могут такое сделать! Они даже собрали по всей стране станки, швейные машины, оборудование начала ХХ века и делают на нём мебель, фанерные чемоданы с металлическими углами, резиновые сапоги и прочую обувь, одежду, игрушки, настенные и напольные часы, карболитовые настольные лампы и телефоны, люстры и торшеры, мыло в той самой упаковке, конфеты, масло, духи, и прочее, и прочее. И всё это такого свойства, что, покупая кусок мыла или железную лейку, ты покупаешь как бы антикварную вещь, но которой никто не пользовался и которая изготовлена сейчас, но точно так же, как это делали прежде. В таком магазине, где можно почувствовать себя в другой эпохе, довоенной, друзья и купили скворечник и подарили нам на Рождество.

Мы подошли к этому делу очень серьёзно. Тянуть с ним было нельзя, так как скворцы уже начали прилетать. Их ещё совсем мало, но первые передовые и самые отчаянные уже здесь.

У меня большой опыт подкармливания птиц в суровые сибирские зимы. Мы всегда вешали на балкон треугольный пакет из-под молока. Я делал даже настоящую кормушку из ящика от посылки. На ниточке у нас всегда висел кусочек сала, к которому прилетали синицы. А осенью я заготавливал рябину для снегирей. Но вчера был мой первый скворечник.

Мы посмотрели… в интернете, конечно, как вешать скворечник. Прочитанное подтвердило наше предположение, что вешать его надо так, чтобы входное отверстие было направлено на юг или, скажем, юго-восток. (Отверстие это называется «летало», я и не знал.) Рекомендованная высота размещения скворечника 3–6 метров над землёй, желательно на дереве. И вот вчера, на рекомендованной высоте, при помощи верёвок мы прикрепили наш скворечник к грецкому ореху… Теперь будем ждать заселения. Думаю, что буду отовсюду, со всех гастрольных городов звонить и интересоваться, заселились или нет. Ни один футбольный или хоккейный матч не вызывал у меня такого азарта. Понимаю, что, если скворцам не понравится скворечник, это будет жестокий «облом» как для меня, так и для детей.

28 марта

24 марта, после полудня, преодолевая сильнейший ветер и пробиваясь сквозь плотные облака, наш маленький самолёт с двумя пропеллерами подлетал к Стокгольму.

Меня радовало, что самолёт не реактивный, а с пропеллерами. Я понимал, что над Стокгольмом надо пролететь именно при помощи пропеллера. Таким образом, мы отдавали должное самому известному в России жителю Стокгольма – Карлсону. У нас в стране он пока ещё известнее шведской королевской четы, квартета «АББА» и Нобелевской премии… А в Швеции он не очень известен и даже не любим. Самый любимый герой там Пеппи. И дело даже не в том, что у нас есть замечательный мультфильм про Карлсона, и не в том, что наш Карлсон говорит голосом Василия Ливанова. А в том, что прекрасная переводчица Лунгина смягчила образ Карлсона, сделав его симпатичнее, понятнее, остроумнее что ли… Да и вообще, образ весёлого эгоистичного и самодовольного бездельника понятнее и ближе нам, чем шведам.

Мне очень понравился Стокгольм – правда, не сразу. Первое впечатление было: Европа и Европа. Аккуратно и скучно… А потом Стокгольм проступил разными красками. Я увидел его достоинство, гордость и какое-то внутреннее содержательное спокойствие. Конец марта, как я понял, – крайне неудачное время для посещения шведской столицы: зверский, пронизывающий холодный ветер, ещё довольно много чёрного, слежавшегося снега, а в парках и за городом, в лесах, снега вообще полно. К тому же и сейчас ещё Стокгольм засыпан грязной гранитной крошкой, которой посыпали дороги и тротуары. Мне объяснили, что в Швеции реагенты и соль на дорогу не сыплют, а пользуются гранитной крошкой, которая много эффективнее, чем реагенты, а главное – не засоряет реки, море и всю остальную Швецию, а потом эту крошку аккуратно сметут с улиц, тщательно соберут, вымоют и приберегут до следующей зимы…

Стокгольм прекрасен, это город на островах. Город, в котором трамваи соседствуют с кораблями, где в окнах первых этажей отражаются деревья, в окнах средних этажей – море и чайки, а верхних – быстро бегущие причудливые облака.

Зная Копенгаген и Хельсинки, я был удивлён тем, что в Стокгольме еда не причудливая, а довольно простая, знакомая и вкусная. На второй день моего пребывания я попросил, чтобы меня сводили в такой ресторан, где едят местные жители. Не собираются выпить, поговорить, обсудить какие-то дела или на вечеринку, а именно едят и не более того. И меня туда отвели. Совсем небольшое меню, что всегда говорит о том, что место правильное и еда будет что надо. Но главное – мне принесли те самые тефтели, которые в Швеции являются одним из национальных блюд, которые, очевидно, и ел Карлсон и одной из таких он, если помните, украсил некую пирамиду, которую выстроил, кажется, из кубиков, а наверх водрузил тефтелю, чем очень обидел маму Малыша. Как и хотел, в первую очередь я выпил горячего шоколада и съел то, что таскал Карлсон у фрекен Бок и что в русском переводе названо плюшками. Правда, я съел плюшку без корицы, потому что не очень её люблю. Но всё же ощутил себя героем книги и испытал счастье воплощения детской мечты. А ещё было здорово то, что и плюшка, и горячий шоколад оказались действительно вкусными и необычными.

Посетил два музея. Один – это, по сути, корабль, точнее фрегат, который пролежал под водой 333 года, а в конце шестидесятых был поднят, восстановлен и стал кораблём-музеем. Это интересно. Но музей Астрид Линдгрен меня потряс. Это чудесный и совершенно необходимый каждому музей. Он кажется маленьким домиком, но он необъятно больше внутри, чем снаружи. Как же там всё чудесно придумано и сделано! Это место, где родители становятся одного возраста со своими детьми и откуда маленькие и взрослые выходят с одинаково горящими глазами. Это музей, у входа в который стоят, как припаркованные автомобили, около сотни колясок. А значит, он становится для многих первым музеем в жизни.

Я очень хотел побывать там, где жил Карлсон и где жила Астрид Линдгрен. Но мне сказали, что она вместе со своим героем жила в спальном, ничем не примечательном районе. Жила очень скромно, и никакого дома-музея или музея-квартиры нет, и потому мы туда не поехали. А возле её сказочного музея стоит памятник, который все с удовольствием обнимают, гладят, и поэтому он блестит.

Я хочу приехать в Стокгольм летом или в начале осени: хочу увидеть его с воды, хочу побывать в шведской глубинке. Мне явно ближе и понятнее этот шведский северный воздух, чем греческий или испанский. В Швеции недавно вышла моя книга «Реки». Вот бы узнать, как она шведам и хорош ли перевод…

А ещё я в Стокгольме купил себе шляпу. У меня довольно много шляп, но я давно хотел купить серую. И понял, что хочу это сделать именно в Стокгольме. Я хотел себя почувствовать папой Малыша, который ходил в шляпе. Когда я её покупал, мне удалось ненадолго почувствовать себя и мальчиком, и отцом… Вот что значит важная и любимая книга с детства и на всю жизнь. Со мной была моя дочь, и у нас получилось содержательное общение, какого прежде не было. Прекрасная поездка!..

15 апреля

В прошедшем туре посетил три доселе невиданных мной города – Ульяновск, Пензу и Тамбов. Впечатления неожиданные…

В целом Поволжье – печальный регион. Города небогатые, хотя остатки добротной купеческой архитектуры говорят о том, что прежде в Поволжье люди жили основательно, серьёзно, неспешно, да так и намеревались жить на берегах огромной реки. Места для своих городов они выбирали красивые, понимали в жизни и укладе. Теперь жизнь в бывшем Симбирске небогатая, и когда выехав из блестящей и активно строящейся Казани, проезжаешь по хорошим татарским дорогам через крепкие татарские деревни и въезжаешь в Симбирскую губернию, появляется ощущение поездки не на автомобиле, а на медленной машине времени, которая и ездит недалеко, и даёт только задний ход.

Зато зрители ждали. И я рад открыть для себя Ульяновск, в который не раз в ближайшие годы приеду. По ленинским местам я не пошёл. Было не любопытно, да и местные жители сказали, что посещают ленинские места в основном пожилые немецкие туристы. Интересно, почему? Неужели у них тоже популярна версия, что Ленин был их шпионом? Этакий немецкий Штирлиц. Тогда можно понять их любопытство. Если бы Штирлиц был реален, я с радостью посетил бы его дом в Бабельсберге. А вот по ленинским местам не захотелось. Но в следующий свой приезд обязательно посещу музей любимого Гончарова, который, как известно, тоже из Симбирска.

С погодой не везло: почти каждый день и в каждом городе шёл снег с дождём, уместный в ноябре и совершенно не годный для апреля. Вдоль всех сотен километров дорог, которые мне пришлось проехать за последние две недели, громоздились, да и сейчас громоздятся горы талого чёрного снега. И сочится этот снег грязными ручьями, напоминая о небывалой снежной зиме и уж очень запоздавшей весне.

Как же грязно в Самаре! Господи, как не везёт этому городу с мэрами и прочим руководством! Давно я там не был. Всегда с ужасом и удивлением наблюдал страшную неухоженность и заброшенность этого огромного города, в котором живёт так много хороших людей. Я знаю множество самарцев и выходцев из Самары, у меня дома есть несколько прекрасных картин самарских художников. А в городе кошмар! Не видел более замусоренных и разбитых дорог. Нет в России ни одного большого города с таким количеством разнообразной цветной и от этого уродливой рекламы. Кажется, город ею облеплен в несколько слоёв. Нигде нет таких уродливых киосков, павильонов и прочей торговой мелюзги, как в Самаре. Сочувствую жителям города, людям, которые хотят ездить на чистых машинах, моют их, но этой чистоты не хватает и на десять минут; девушкам, которые хотят одеться нарядно и по-весеннему, но которым приходится скакать через лужи, груды грязного снега и отпрыгивать от проезжающих по колдобинам автомобилей. Сочувствую всем тем, кто хочет наладить в своём городе хотя бы островки чистой и ухоженной жизни… Сыграл в Самаре «+1» и понимаю, что везти туда этот спектакль нужно снова. Был настоящий аншлаг, и местные спекулянты продавали билеты по двойным и более ценам. Постараюсь приехать как можно скорее, уж очень хорошая публика.

Дорога из Самары в Саратов – это что-то страшное. Четыреста шестьдесят километров страданий, потому что начинаешь чувствовать автомобильные подвески, как свои собственные. Печальные деревни, равномерно замусоренные обочины, и сама дорога такая, будто её буквально вчера бомбили. По этой дороге даже самый лучший и смелый водитель на жёлтой «Ладе Калине» не смог бы проехать без проблем и быстро. Хотя дорога идёт практически из тех мест, где эти «Лады» делают. Кошмар и мракобесие, не имеющее никакого отношения к XXI веку.

Про Саратов рассказывать не буду. Я про него не раз говорил, да и езжу туда регулярно. Правда, на этот раз Саратов был, особенно в центре, почти тщательно выметен и прибран. Как объяснили горожане, сделано это к выборам. Ещё и столбы в городе украсили фонариками и шестиконечными звёздочками. Этакие задержавшиеся Новый год и Ханука вместе. Чего только не сделаешь для родных избирателей! Но Саратов очень люблю! Мне нравится этот в моих ощущениях совершенно южный город. У многих сибиряков предки – выходцы из Саратовской губернии. Сам не знаю, что, но что-то роднит меня с этим городом. Чувствую его каким-то чуть более своим, чем многие другие города. Да и российскому театру Саратов дал такие имена, что переоценить невозможно: Янковский, Табаков и многие другие.

Пензу и Тамбов от усталости разглядел слабо. Пенза удивила тем, что я ожидал увидеть город поменьше и потише. Совершенно поразил пензенский театр. В более новом театре я, наверное, ни разу не играл. В нём ещё пахнет клеем и краской: отстроили недавно взамен сгоревшего. Можно сказать, отгрохали! Году в 1955-м про этот новый пензенский театр можно было бы сказать, что это чудо. Он и сейчас поражает, но поражает именно тем, что кто-то будто решил реконструировать при помощи новых строительных технологий идею и традиции театров, построенных в послевоенные годы. Жаль. На те средства, которые были потрачены на это здание, можно было бы построить современный театр с трансформируемыми сценами, с несколькими залами и оснастить их самым современным оборудованием. Но получилось то, что получилось. Для несовременного театра пензенская драма очень хороша. Ну а публика просто прекрасна!

Тамбов оказался меньше, чем я думал. Поселили меня за городом в прекрасном сосновом бору. И воздух в этом бору был хоть и холодный для середины апреля, но какой-то даже не чистый, а вкусный! Очень вкусный! Театр в Тамбове – прелесть! Этому театру больше двухсот двадцати лет. Он удобный, красивый, небольшой, но какой-то величественный и скромный одновременно. Таких удобных для зрителей и актёров театров в России раз-два – и обчёлся. В Тамбове мне подарили с десяток разнообразных волков, от маленького волка с магнитиком для холодильника, до большого, с задранной вверх мордой и явно воющего. И несколько коробок тамбовских конфет, также с волчьими симпатичными мордами на коробках. Я обязательно снова приеду. Не могу отказать себе в удовольствии сыграть в тамбовском старинном театре ещё и ещё.

А сколько промелькнуло деревень и городков!.. От Казани до Тамбова через Ульяновск, Самару, Саратов и Пензу я проехал больше полутора тысяч километров. Мелькали деревни: Собакино, посёлок или деревушка Клык, малюсенькая, как ручей, речка Язва, речка с хорошим названием Ира, между Пензой и Тамбовом промелькнула деревня с совершенно неожиданным для русской равнины названием Истамбул. Деревня Истамбул! Нормально?..

…Эти дороги пугают. А сколько ещё придётся проехать! И как же я их всё-таки люблю!

16 апреля

У меня есть друг, я очень горжусь тем, что у меня есть такой друг, неугомонный человек. Для него Первое апреля – очень важный день, потому что он всерьёз подходит к розыгрышу друзей и коллег. Он настолько к этому серьёзно подходит, что некоторые его знакомые, у которых с чувством юмора не очень, стараются на Первое апреля куда-нибудь скрыться в неизвестном направлении, потому что для розыгрышей моего друга расстояний не существует.

Я писал в своём дневнике о том, как он разыграл меня три года назад, когда за две недели до Первого апреля я встречал в разных местах удивительных персонажей, которые сошлись вместе в этот день…

Это была сложная, требующая больших организационных усилий, большого количества людей и, думаю, немалых денег постановка.

Каждый раз Первого апреля и за несколько дней до я насторожен и внимателен. Любой незапланированный звонок, любой незнакомый человек… всё что угодно незапланированное и неожиданное может оказаться частью хитроумного замысла моего друга. Вот и в этом году было так же… 30 марта мы встретились с ним в Москве. Он поделился идеями нескольких розыгрышей наших общих знакомых. Некоторые замыслы были на грани, иные – даже за гранью… Но мне он сказал самое настораживающее: «В этом году я решил тебя не разыгрывать, можешь не беспокоиться. Что-то ничего для тебя остроумного не придумал». После этих слов я понял, что нужно быть готовым ко всему и в любую секунду. 31-го я улетел в Казань. Ничего особенного не случилось. На первое был назначен в Казани спектакль «По По», и с самого утра я был начеку. Я присматривался к горничным в гостинице, я с недоверием относился к своему тур-менеджеру и даже к дорогому и любимому партнёру по спектаклю Игорю Яковлевичу Золотовицкому подходил не без подозрений. Мой друг кого угодно уговорит поучаствовать в розыгрыше. Но всё до спектакля прошло, как обычно. Спектакль начался и закончился тоже нормально, а после я долго подписывал автографы, и тоже без происшествий. Как-то сама собой бдительность моя утратилась, да и усталость сделала своё дело. После автографов я вернулся в гримёрную, где меня ждали администраторы, ещё какие-то работники театра и женщина, явно за тридцать, в длинной кофте крупной вязки, юбке, с букетом цветов и беременная. Причём на серьёзном сроке. В руках помимо цветов она держала книжку «Сатисфакция». Как только женщина заговорила, я сразу понял, что она актриса, потому что артистический голос провинциальной актрисы спутать с неартистическим невозможно. Но то, что актриса за кулисами театра может желать взять у меня автограф, у меня подозрений не вызвало. Единственное, что меня несколько удивило, – букет. Он был очень дорогой для провинциальной актрисы и состоял из минимум пяти орхидей, шикарных роз, был явно изготовлен в салоне и был очень свежим. Я ещё подумал: «Она, наверное, пол своей артистической зарплаты отдала за букет».

Беременную она сыграла очень убедительно, уж поверьте моему опыту. Я взял букет, положил его на столик, женщина протянула мне книжку, явно нечитанную, что тоже удивило. Обычно коллеги по театральному цеху просят подписать уже почитанные книжки, и это чаще всего «Асфальт» или «Следы на мне». Она попросила подписать книгу ей и мужу, сказала, что они очень любят моё творчество, что она страшно волнуется, что муж не смог сегодня быть в театре…

Ну а дальше она вполне убедительно сыграла, что у неё начинаются роды. Администраторы забегали, поднялся шум, и началась суета. Больше всех переволновался, побледнел, взмок и при этом смог моментально дозвониться до «Скорой» наш звукооператор, который родом из Бобруйска. А я зашёл к Игорю Золотовицкому и рассказал, что у меня в гримёрной происходит. Он обрадовался: «Всё-таки прекрасный праздник – Первое апреля!» И сказал, что жалеет, что у него нет друзей, которые могли бы его так разыграть, и мы вместе пошли смотреть продолжение спектакля. А там уже чуть ли не роды принимали. Тогда, перекрикивая шум и гам, я спросил: «Так кому книжку подписывать? Как вас и вашего мужа зовут?» И актриса, сквозь стоны и прерывистое дыхание, промолвила: «Подпишите самой гениальной актрисе современности, так попросил сказать ваш друг».

Все, кто присутствовал при произошедшем, долго не могли успокоиться. А я улыбался и радовался тому, что есть у меня такой друг, который без устали выдумывает для меня розыгрыши, организовывает эти постановки и для которого расстояние от Москвы до Казани – не расстояние. Благодаря ему для меня Первое апреля – всегда день, наполненный особым содержанием, а главное – напряжением. Да здравствуют друзья!

28 апреля

Был в родном Кемерове, и у старинных моих приятелей нашлась, можно сказать, древняя киноплёнка… Когда-то в школьные годы я ходил в фотокружок. Точнее, это был кружок кино-фото, и многие кружковцы после школы поступали в местный Институт культуры на отделение кино-фото. И старинный приятель Андрей Куликов, который меня постарше, в этом Институте культуры учился. Как известно, студентам приходится делать курсовые работы. На втором или третьем курсе Андрею нужно было сделать курсовую в виде короткого фильма. Тогда только-только вышел фильм Тарковского «Сталкер», и тема эта активно обсуждалась, да и вообще более значительного события в отечественном кино для тех, кто занимался кино и фотографией, не было. Я же учился в десятом классе. Андрей Куликов почему-то позвал именно меня посниматься в его курсовой работе.

Я основательно забыл про съёмку, и вдруг эта плёнка всплыла. И спустя почти тридцать лет я увидел это «кино». Я не помню, чтобы смотрел плёнку. Вообще съёмка кино на 8 мм было целое дело. Фотографии были у всех, а вот увидеть себя в движении в те времена мало кому удавалось. Бытовое видео придёт вскоре, но когда я учился в десятом классе, об этом даже не мечтали.

И вот я себя увидел шестнадцатилетним. Это мои единственные кинокадры того возраста и мой первый в жизни съёмочный день. Вспомнил ту свою куртку, вельветовые брюки. Многое вспомнил, во всех деталях. И как гордился своими усами, потому что из всего класса они росли только у меня…

6 мая

В Норвегии у меня от усталости и слишком быстрой смены картинок, переживаний и впечатлений возникло ощущение, будто я прилетел не на север, а на юг, потому что впервые в этом году попал в хорошую, тёплую и, очевидно, не первый день стоящую погоду. Как же мне там понравилось!

Я не ожидал увидеть такую красоту, не был готов к столь сильным и пронзительным визуальным впечатлениям. Не знаю, где в мире есть такие яркие и, можно сказать, остро отточенные краски и запахи. Прежде думал, что такой яркости и остроты, как в Африке, быть не может нигде, тем более на Севере. Ошибался! Мне казалось, и Скандинавию я знаю, всё-таки в трёх других скандинавских странах уже побывал. Но Норвегия…

Буквально через час после прилёта я встретился с ожидавшим меня Эрландом Лу, который, в отличие от меня, не был уставшим и невыспавшимся. Но его норвежский темперамент таков, что мы как раз были на одной волне. И я даже был более разговорчив. Думаю, с ним здорово встречать закаты и рассветы, когда их из-за тумана не видать, наверняка замечательно рыбачить, когда ни черта не клюёт, или беседовать, когда времени много, говорить почти не о чем, и больше никого нет. При этом могу с уверенностью утверждать, что Эрланд Лу – милейший, симпатичный и весьма остроумный человек. Человек высоченного роста, весьма похожий с актёром Лиамом Нисаном, если только последнего побрить наголо и дать ему несколько очень успокаивающих таблеток. Но о Норвегии я хочу рассказать особо и отдельно, да и об Эрланде Лу тоже.

7 мая

Эрланд Лу приехал в Литературный дом на встречу со мной на велосипеде. Велосипедный шлем и сам велосипед всем своим потёртым и даже обшарпанным видом говорили о том, что ими пользуются активно и постоянно. Первый вопрос, который он мне задал после того, как мы пожали друг другу руки, был: «А ты знаешь, о чём мы будем говорить?» Вопрос позабавил меня своей прямотой, потому что отбросил целую кучу обычных формальностей. Но главное – в нём была моментальная передача мне неких инициатив. Вот если знаешь, о чём говорить, если есть какие-то определённые предпочтения, на эти темы и поговорим. Мне это понравилось.

Наша совместная встреча с читателями прошла интересно. Эрланд успел прочитать «Рубашку» и посмотреть «Сатисфакцию» с английскими субтитрами. Вопросы, которые он задавал, означали, что он прочёл и посмотрел всё очень внимательно, и можно даже сказать, подробно. И что меня больше всего порадовало, он не скрывал того, что прочитанное ему понравилось, а это так редко случается среди коллег. Я же, в свою очередь, вспоминал свои впечатления от его главного для российского читателя романа «Наивно. Супер».

Лу по-настоящему, без всякой рисовки и позы, скромный человек. Он честно признался, что был удивлён своему успеху в России. Он также честно сказал, что, хоть его книги и переведены на многие европейские языки, настоящее большое признание он получил только в родной Норвегии, Скандинавии и России. Он этому рад, но достаточных объяснений феномена любви к нему в России у него нет. Я попытался высказать свои предположения, но и у меня самого нет этому внятных объяснений. Точно могу сказать только то, что роману «Наивно. Супер» как минимум повезло с русским переводом, со своевременностью выхода этой книги, да и чего там скромничать – со мной, поскольку как моё имя участвовало в продвижении книги, так и я сам с большой радостью активно её пропагандировал всеми возможными способами.

Вечерняя прогулка с Эрландом Лу и нашей переводчицей Диной и ещё одним молодым норвежским писателем (чьё имя, каюсь, не запомнил. Он ещё не переведён на русский язык, но вроде скоро это произойдёт) не очень получилась. Мне сказали, что он первоклассный писатель и пишет как взрослую, так и детскую литературу. На вид ему не больше тридцати, и он вполне мог бы рекламировать линию модной одежды (красавчик). Норвежцы чертовски быстро ходят. Мало того что они в основном высокорослые ребята и девчата (я вычитал, что средний рост современной норвежской женщины – 171 см), они ещё и действительно быстро ходят. К тому же многие из них одеваются, а главное – обуваются во что-то очень практичное. Так что я уступал им не только в росте и ширине шага, но и в своих щегольских японских ботинках с круглыми носами и тяжёлыми каблуками, плохо справлялся с заданным ими темпом прогулки. Да и прогулка по-норвежски, я понял, – это просто довольно быстрое передвижение пешком в заданном направлении.

Я чувствовал себя среди норвежских любителей литературы этаким буржуа в своих белых рубашках, кепке «Стетсон» и цветных шарфах… Я попросил Эрланда сводить меня в такое место… в такой ресторанчик, в такое заведение, где он бывает и где ему приятно было бы посидеть, поболтать и выпить пива. Он провёл меня чуть ли не через весь город. Мы прошли мимо большого количества очевидно хороших кафе, баров и ресторанов. Прошли почти всю набережную, из которой за последние годы сделали настоящий архитектурный шедевр. В гавани на набережной полно самых разных заведений, где множество людей с аппетитом едят разнообразную рыбу, в том числе и изумительного норвежского лосося самой неповторимой свежести и самого правильного приготовления, и прочих морских чуд. Я готов был остановиться в любом из этих ресторанов, я специально не ел весь день, чтобы потом насладиться какой-нибудь рыбой местного приготовления, потому что уж в чём-чём, а в приготовлении рыбы норвежцы точно понимают толк. Мы шли-шли, я думал, что мой дорогой коллега Эрланд Лу, если проходит мимо всех красивых ресторанов, видимо, полагает их местами туристическими, не настоящими, и наверняка ведёт меня в такое заведение… Настоящее… Не для всех…

Неожиданно он остановился и предложил пойти в индийский ресторан… Я очень хотел быть покладистым, вежливым и деликатным, но в индийский ресторан я идти отказался, объяснив, что не готов в Норвегии, где нахожусь впервые, есть индийскую еду из привезённых чёрт знает откуда продуктов и специй… Ни один мускул не дрогнул на лице норвежского писателя, и мы пошли дальше, но больше Эрланд со мной не советовался. В итоге, не спрашивая меня, он решительно привёл нашу небольшую компанию в… – не удивляйтесь! – американский дайнер, а по сути, в забегаловку с гамбургерами.

Я мучился с выбором и в итоге без всякого удовольствия, а скорее от безысходности и из вежливости съел совсем не вкусную сосиску – несмотря на голод, даже не смог её доесть. А Эрланд с удовольствием съел здоровенный гамбургер, и было видно, что ему это нравится и для него это вполне хорошая, привычная еда…

На следующий день я и пообедал и поужинал в Осло. Ел прекрасную, свежайшую треску, макрель, вкуснейший суп с копчёным лососем, вкуснейших креветок. Всё это подавалось с правильными соусами, с особенно вкусным хлебом. А ещё была возможность сидеть на воздухе под ярким весенним солнцем, а вечером – в закатных лучах… А ещё нас обдувал вкуснейший морской ветер, в котором запахи водорослей смешивались с растворёнными брызгами и, казалось, почти неуловимым запахом далёких арктических льдов… А в первый свой вечер я ел сосиску и запивал её ужасно дорогим норвежским пивом, которое за такие деньги могло бы быть повкуснее…

Лу много расспрашивал меня о моей службе на флоте, о каких-то увиденных в России не очень понятных ему вещах… Я тоже задавал какие-то вопросы… У него трое сыновей, которых он очень любит и поэтому отказывается от тех дел, которые помешали бы ему быть с семьёй. Живёт он в очень хорошем районе города, в небольшом доме. Много занимается кино, пишет сценарии, продюсирует что-то, как я понимаю, скромно бюджетное и не амбициозное. Воинскую службу норвежское государство ему заменило на альтернативную, и он вместо армии отработал положенный срок в каком-то государственном маленьком театре, где был монтировщиком и чернорабочим, а периодически играл маленькие роли. Вспоминал он это остроумно, и я понял, что постановки в том театре не были выдающимися. От длительного общения на английском языке, от длинного дня с перелётом, от большого количества впечатлений, но главным образом – от медленного, в одной интонации, с большим количеством пауз разговора я стал терять его нить и засыпать. И в итоге мы простились с моим норвежским коллегой так, будто знакомы с давних пор и живём мы в двух кварталах друг от друга, и нечего говорить при прощании каких-то пожеланий и слов, которые соответствуют долгому расставанию, а может быть, расставанию навсегда. Попрощались, он сел на велосипед и уехал по привычной ему улице. А я пошёл по непривычной, в сторону своей гостиницы.

8 мая

Мне удалось провести целый день в Осло без всяких дел. Покататься на водном транспорте. Некоторые части города и острова соединены водными маршрутами, по которым по расписанию ходят кораблики. На эти кораблики распространяется обычный городской проездной билет, который годен и для других видов транспорта, наземных. Но такое есть и в Хельсинки, и в Стокгольме. Просто в Осло это особенно красиво… Послонялся по городу, и почему-то средь бела дня по центральной улице проехал верхами отряд королевской гвардии. Потом мне объяснили, что это было сделано в знак солидарности со свадебными мероприятиями в Лондоне. У королей свои профсоюзы. Хороший получился день. Редкий, безмятежный, солнечный, вкусный и красивый.

Для того чтобы лететь в Ставангер, надо было встать ни свет ни заря. Чашка кофе в аэропорту не помогла… Меня однажды спросили в каком-то дурацком интервью, что я предпочитаю утром и вечером и что больше люблю, чай или кофе. Я подумал и сказал, что совсем не люблю ни чай, ни кофе. Никакой – ни чёрный, ни зелёный, ни с молоком, ни эспрессо, никакой… Тогда меня спросили: а что же вы тогда пьёте? Я ответил: и чай и кофе, потому что ничего другого человечество не изобрело и не может мне предложить.

Лететь из Осло до Ставангера чуть больше сорока минут на реактивном самолёте. Видимость была прекрасная, поэтому я ни на секунду не оторвался от иллюминатора. На Норвегию увлекательно смотреть сверху. Чистейшие озёра, каналы, домики на островах и берегах озёр, потом горы, горы, горы, под снегом и без снега. А потом фьорды… Сколько бы мне ни рассказывали про то, как прекрасны фьорды, сколько бы я их ни видел на экране или фотографиях, они меня поразили – своим масштабом, мощью и – как бы это сказать? – тем, что являются сильным документом, подтверждающим факт тех непостижимых для человеческого сознания процессов, которые проходили на нашей планете…

Ставангер очень красив с неба. Он и так симпатичный городок, но с неба, да при ярком солнечном свете выглядит даже лучше, чем самая-самая дорогая и красивая маленькая железная дорога в искусно сделанном ландшафте. Аэропорт Ставангера мне тоже очень понравился.

Можете себе представить, какое количество аэропортов я посетил и видел. Внешне аэропорт Ставангера ничего особенного собой не представляет. Маленький современный аэропорт. Но он уникален своим запахом. Как только выходишь из самолёта в рукав, соединяющий здание с воздушным судном, тебе в нос мощно ударяет плотный запах навоза. Да-да, обычного коровьего навоза. Поначалу я носу своему не поверил. Но всё же этот запах интернациональный, универсальный и его ни с чем не спутать. Как же он не вяжется с самолётами и как же чудесно приземляет авиацию и технические новшества… Просто вокруг аэродрома и аэропорта сплошные фермы, и коровы там время зря не теряют.

Прямо из аэропорта меня повезли за пятьдесят километров от города в маленький культурный центр, где была намечена встреча местных любителей русской литературы с Алексеем Слаповским и мной. Всю дорогу все пятьдесят километров мы нюхали то чертовски концентрированный, то разбавленный ветрами навозный дух… Я почему-то радовался этому запаху. В нём столько жизни! Мне никогда он не был неприятен. Помню, как-то бабушка мне сказала… не помню точно её слова, но смысл был таков: ты от этого запаха нос не морщи и не вороти, корова ничего, кроме травки, не ест, это просто очень сильно пахнет разной травой, даже запах молока в нём присутствует, зато человек и свинья едят всё подряд, поэтому от нас дух такой тяжёлый, а корова – только травку…

Пейзажи там удивительные. Огромные валуны кажутся булыжниками. Видно далеко-далеко, так далеко, что непонятно, насколько… Но в этих далях столько не кричащей и понятной глазу, не ранящей красоты, что разговаривать, проезжая этими далями, не хочется, а хочется просто смотреть и смотреть…

А потом мы приехали к морю. Оно там суровое и какого-то особенного цвета, не похоже ни на Балтийское, ни на Средиземное, ни на Тихий океан, ни на Индийский – ни на что не похоже тамошнее море. Я хотел бы видеть его в окно. Хотел бы, чтобы в моём доме было хотя бы небольшое окошечко, в которое можно было бы видеть именно это море. Оно суровое. Даже в солнечный и штилевой день ясно, что оно ой какое непростое, это море…

10 мая

День Победы – хороший праздник! Сколько себя помню, в этот день погода обычно радует. Только очень хочется, чтобы поскорее из этого праздника ушли глупости, разъедающий мозг пафос, чтобы не шагали игрушечные солдатики по площадям областных центров и столиц, чтобы этот праздник стал светлым и радостным, а не очередным предвыборным мероприятием…

Мы ни на какой парад вчера не пошли, поехали в Светлогорск – некогда немецкий город Раушен. Погуляли, посидели у штилевого моря, поглазели на нарядных байкеров, которые чинно разъезжали под марш «Прощание славянки» по променаду. Пили вкусное немецкое пиво… и пришло понимание, что неплохо отмечать День Победы у моря, в чудесном месте, которое фактически является единственным оставшимся в России трофеем той страшной войны.

Но я хочу закончить мои норвежские заметки…

Я влюбился в Норвегию, что-то во мне совпало с этой страной.

Хотя полноценного и подлинного общения с норвежцами, кроме знакомства и длительной беседы с Эрлендом Лу, у меня не получилось. К сожалению, закончились мои прежние фестивальные и гастрольные путешествия в одиночку по Европе. Когда-то в 2000–2002 годах во Франции, Германии, Австрии, Финляндии на мои фестивальные и гастрольные спектакли ходили только исконные немцы, финны, французы, австрийцы и пр. Теперь, куда бы я ни приехал, зал заполняют минимум на 80 % наши бывшие граждане. В этом случае исполнение спектаклей с переводом становится делом сложным, а главное – бессмысленным. Некий же творческий интерес и азарт донести универсальные смыслы до иностранного сознания также исчезли. Я потерял всякое желание играть в Европе, так как всё это сопряжено с большими техническими сложностями, длительными репетициями перевода, с трудной работой над самим переводом, а в итоге это перестало быть кому-то нужным, так как все билеты выкупаются носителями русского языка, расползшимися по Европе и жаждущими периодически прикоснуться к родной культуре. Лучше и проще играть спектакли в разных родных городах, в хороших театрах, для большого числа людей, чем исполнять их для горстки французов или бельгийцев, затерявшихся среди наших эмигрантов.

То же было и в Норвегии. На встречу со мной и презентацию книги пришли живущие в Норвегии наши. И во время презентации «Рубашки» на норвежском языке главный вопрос был: «А не привезли ли вы свои книжки на русском?» С подлинно норвежскими читателями мне повстречаться практически не удалось: они даже не решились задавать вопросы, поскольку ко мне в основном обращались на русском языке.

В Норвегии русских около пятнадцати тысяч. Это ничтожно мало по сравнению с тем, сколько наших живёт в Лондоне. Среди этих пятнадцати тысяч довольно много тех, кто работает в нефтяных компаниях, и тех, кто занимается наукой или преподаванием, и в большинстве из них укоренились типичные эмигрантские симптомы и настроения. Через одного они говорят о том, как плохо в Архангельске или Мурманске, откуда они уехали, о том, какая Норвегия прекрасная в смысле экологии страна. Как много здесь разных возможностей для занятия спортом и прочее, прочее, прочее. Одна девочка лет двадцати двух сказала так: «Здесь так замечательно, так спокойно!» И я не выдержал, ответил, что в её возрасте спокойствие не является чем-то ценным. Как можно, когда тебе едва за двадцать, желать спокойствия?! Я, вдвое старше её, даже не помышляю о спокойствии. Для меня спокойствие – это дальнее и пока невнятное желание. А в её возрасте спокойствие – это скука и больше ничего.

Русское сообщество в Норвегии оставляет печальное впечатление по той причине, что норвежцы ментально много дальше от нас, чем даже финны. Наши бывшие граждане, очевидно, мало и только по делу общаются с коренным населением и держатся, сбившись в кучку. Страшно скучают, я бы сказал, изнывают от отсутствия подлинной жизни, но гордо держат свой маленький эмигрантский флаг людей, которые правильно сделали, что отвалили. А я в них вижу только признаки некоей роковой и чудовищной ошибки, в результате которой пусть очень непростая, но настоящая жизнь прервалась, и началось что-то странное, никому не нужное, наполненное целой системой самозаклинаний и самооправданий.

Ко мне в Осло подошли ребята и попросили разрешения поставить какую-нибудь мою пьесу, потому что они решили делать в Норвегии русский театр, недавно поставили «Коляду». Я посмотрел на них как на заблудившихся людей и сказал: «Ребята, зачем вам это надо? Ваш театр похож на театр в партизанском отряде! Возвращайтесь домой и ставьте дома, в родных городах то, что вам хочется, и то, что вам нравится! Зачем эта партизанщина? Или, если уж приехали сюда, ставьте Ибсена или Эрланда Лу… Ставьте что-то норвежское на норвежском языке или пишите пьесы про свою собственную, уже эмигрантскую жизнь…»

Норвегия так прекрасно гармонична в своей северной красоте, что на фоне этой гармонии исковерканные жизни (я их ощущаю исковерканными) выглядят уж очень трагично.

Так что, когда поеду в Норвегию, постараюсь общаться с облаками, птицами, волнами, ветром, камнями, деревьями и теми спутниками, то есть друзьями, с которыми туда приеду, чтобы потом вернуться обратно, на Родину.

11 мая

…Из дома выезжать особенно трудно, аж под ложечкой тошнёхонько сосёт. Почему? А потому что я впервые в жизни буду уезжать из дома: последние шесть ночей я, точнее, всё моё немаленькое семейство ночевало в новом доме. Правда, новым его назвать сложно, поскольку построен он в 1934 году ещё жителями Кёнигсберга.

Три года назад, на майские праздники, я решился на эту покупку. Хотя буквально за час до своего решения о доме даже не помышлял. Меня вполне устраивало жилище, в котором мы жили. Ничего лучшего не хотел, загородный дом как вариант не рассматривал, понимая себя сугубо городским человеком, собственный же дом в городе казался несбыточной мечтой, чем-то очень серьёзным и взрослым… И вдруг мне показали дом, в который я моментально влюбился и решил любой ценой его заполучить. В течение года шла за него борьба, а потом два года – реконструкция.

Дом оказался с историей. Некогда в нём жил доктор и, по всей видимости, принимал на дому пациентов. Дом горел во время английских бомбардировок, а к взятию Кёнигсберга нашими войсками был уже более-менее отремонтирован. В дом попадал снаряд, скорее всего танковый, потому что есть сквозное отверстие, то есть снаряд не взорвался… Про дом, его устройство, реконструкцию могу рассказывать бесконечно долго, поскольку последние два года были наполнены именно этим. К тому же дом оказался памятником архитектуры, и его необходимо было восстанавливать в первозданном виде. Да и нам самим хотелось его возродить. Вот мы его и возродили. А история его покупки, хоть и художественно, но весьма подробно, изложена мной в пьесе «Дом»…

И вот неделю назад, не завершив ещё целый ряд работ по дому, мы в него въехали, и у нас начался новый этап жизни. Для меня это точно новый этап, поскольку я понимаю, что переезда, видимо, мне больше не предстоит… Хотя, конечно, всякое может случиться, но не хотелось бы. Во всяком случае, приобретение этого дома и его реконструкция – мой собственный ответ самому себе на вопрос, перееду когда-нибудь в Москву или нет. Так вот нет!

Интересно неделю жить в доме, в котором, как я понимаю, встречу старость.

Ощущение и жутковатое, и радостное. Надо привыкать к этим стенам, к деревьям, которые окружают дом, к соседним домам и самим соседям, то есть к людям, которые живут не под нами, не над нами, не за стенами, а за заборами и в отдельных домах. Надо привыкать к очень многому, потому что жизнь в отдельном доме – это совершенно отдельная тема.

У нас теперь есть маленький сад с небольшим шведским домиком. Таких в Швеции полно, и все они покрашены в цвет, который так и называется – шведский красный. Домик небольшой, но красивый. Построен как сарай, но и как декорация, чтобы не видеть некрасивого дома, который за ним. Маленькая магнолия уже осыпается, а на грецком орехе (два ствола, растущих из одного корня) ещё только распускаются почки. Скворечник пуст, видимо, он скворцов чем-то пока не устроил, и они к нам присматриваются.

13 мая

Прилетел на Сахалин авиалайнером «Антон Чехов». Когда-то Антон Палыч проделал путь до Сахалина на телеге. Я в Южно-Сахалинск явился абсолютно чеховским персонажем, в белом льняном плаще и соломенной шляпе, – но сразу сильно пожалел, что не взял с собой лыжи.

Через полчаса пойду играть спектакль. В Калининграде это будет одиннадцать утра, так что по всем моим ощущениям буду играть утренник. Какая же гигантская у нас страна! Пока летел из Москвы, успел неизвестно в который раз посмотреть на портативном DVD-проигрывателе всю трилогию «Властелин колец». Каждая часть идёт почти три часа. А я посмотрел её целиком. Летел и думал: какое же крошечное это толкиеновское Средиземье, где происходят удивительные события, где есть все эти скалы, реки, древние леса, крепости и множество разного народа и диковинных тварей. А тут я лечу почти девять часов и понимаю, что если бы Шир находился где-то в районе Твери, а Мордор – в районе Комсомольска-на-Амуре, Фродо с его босыми пятками вряд ли дошёл хотя бы до Омска, я уж не говорю про Читу или Биробиджан.

В Калининграде отцветает магнолия, и с фруктовых деревьев летят белые лепестки, а на Сахалине снегопад. Хотел сфотографировать восход солнца на море, но завтра обещают такую же гадкую погоду, как сегодня, так что вряд ли удастся сделать желанный снимок.

29 мая

Если в прошлом году я писал про Владивосток, что тем, кто ни разу его не видел, нужно подождать с приездом в этот прекрасный город, то нынче я бы сказал, что в ближайшие год-полтора туда не то что не стоит ехать, но что ехать туда просто нельзя, иначе первое впечатление будет столь ужасным, что впоследствии оно вряд ли изгладится и забудется. Если увидеть Владивосток сейчас, туда ни за что не захочется вернуться. А город достоин не только привязанности, но и любви. Просто он истерзан стройками, ремонтом дорог, а главное – каким-то бессмысленным и явно броуновским процессом всего этого строительства. Мои знакомые, приятели и те, кого могу назвать друзьями, ещё год назад были полны оптимизма и готовы многое терпеть, ждать и по мере сил участвовать, а главное – осмыслять происходящую в городе подготовку к грядущему саммиту, а теперь они исполнились отчаянных настроений. Насмотрелись, как всё делается: шиворот-навыворот, непоследовательно, изначально плохо, только чтобы хоть как-то успеть к назначенному сроку, неправильно и совсем не основательно. Если бы этого не было, если бы не было очевидного и непостижимого воровства, терпеливые и жизнерадостные владивостокцы потерпели бы ещё сколько надо…

Столько чемоданных речей и монологов на тему ближайшего отъезда… причём, не в центральную часть или столицу, не на наши юга, а куда-то в Таиланд или Китай, я не слышал ни в конце восьмидесятых, ни в девяностые – вообще никогда не слышал. Люди, которые ещё год назад строили планы, амбициозные и скромные, маленькие и большие, сейчас говорят о том, что семьи уже осваиваются в Таиланде, а дети первого сентября там же пойдут в школу. Наслушался я этого так, что стало мне не грустно, а тошно, потому что люди, которые мне это говорили, не слабаки и размазни, не исполненные иллюзий юнцы и не лентяи. Напротив, всё люди работящие, сильные и много пережившие. Однако и их допекло. Доконало. И доконало, в основном, отсутствие видимого смысла и перспектив прилагать усилия в своих родных городах.

Погода была самая разнообразная. На Сахалине меня засыпало снегом, в Хабаровске изнывал от жары, Владивосток встретил туманом и дождём, потом пытался продуть каким-то подлым пронизывающим ветром, который невозможно увидеть в окно, потому что день за окном кажется солнечным и приветливым. Последний день выдался прекрасным, удалось выйти в море, пройти вдоль острова Русский, увидеть гигантскую стройку ведущего на остров моста. С воды размеры строительства особенно впечатляют.

Тот учебный отряд, или «учебка», где мне довелось прослужить первые, самые трудные полгода, казалась такой оторванной от жизни… Да и весь остров, напичканный оружием, воинскими частями, а главное – наполненный таким количеством человеческого страдания и ужасающих, неоправданно жестоких взаимоотношений, казался абсолютно отдельным от нормальной повседневной жизни… И вот сейчас его соединяют мостом с городом Владивостоком.

Там, где когда-то была моя «учебка», развёрнута база строителей. От места, где мы совершали свой ежеутренний «перессык», не осталось и следа. Туда баржами подвозят грузы и строительные материалы. Там, где нас мучили и унижали, снуют и пылят грузовики. И возвышается над всем этим гигантская опора моста – волгоградская Родина-мать вполовину её меньше.

В самые отчаянные и беспросветные минуты я смотрел с острова Русский на огни Владивостока, и он казался мне не просто далёким, а недостижимым. А огни обычных домов представлялись теми созвездиями, на которые можно смотреть без волнения, потому что до них такая чёртова уйма световых лет, сколько никому из нас не прожить. Я смотрел на эти огоньки, по щекам текли слёзы, и я сильно сомневался, что смогу прожить эти бесконечные три года и снова попасть в ту жизнь, где кто-то вечером зажигает, а ночью гасит свет. Свет этих окон оттуда, из той беспросветной жути, казался не то что более далёким, чем звёзды, а нереальным. Правда, иногда мне мерещилось, будто из Владивостока до меня долетают звуки какой-то дивной музыки и даже запахи человеческой еды.

Одним из самых жутких испытаний во время службы на острове Русский были короткие марш-броски в посёлок Аякс (отчего-то на Русском и вообще в Приморье много античных названий). Посёлок Аякс находился рядом с бухтой Аякс. Там была школа мичманов и большие военно-морские склады, где хранилось много разного калибра снарядов и прочих тяжёлых штук. Нам не раз приходилось перетаскивать эти снаряды с места на место. Заставляли нас это делать в очень быстром темпе, пить не давали, а сухой паёк на день представлял собой буханку хлеба и банку тушёнки на четверых. Причём консервных ножей или просто ножей не было, и нам их не давали. Приходилось перетирать ободок банки о камень, а потом поддевать крышку бляхой ремня. Вилок и ложек тоже не было. Ели палочками, в смысле веточками, или пальцами. На порезы об острые края никто не обращал внимания. Тем же, кто попадал в компанию с таджиками, азербайджанцами, узбеками, чеченцами или дагестанцами, не доставалось вообще ничего… Всё это крепко-накрепко застряло в мозгу. И вроде бы уже выработалось много сильных механизмов, чтобы не выпускать эти воспоминания. Но они догоняют во снах…. Сейчас же на месте Аякса в этой удивительной красоты бухте строится университет. Огромный…

С воды то, что получается, выглядит очень здорово. Судя по всему, проект современный и перспективный. Правда, стройматериалы и всё, всё, всё для строительства привозилось по морю, а строителей привезли из Китая. Так что страшно подумать, каким «золотым» окажется университет в итоге. Но приятно видеть современные здания в местах, где когда-то учили неизвестно чему мичманов и где были самые жуткие «учебки» Тихоокеанского флота. Хочется надеяться, что когда-нибудь на острове Русский в стенах этого университета будут царить настоящая студенческая жизнь и счастье настоящего учения, познания и науки, а не школа унижений и страдания.

Улетал я с Дальнего Востока печальный… В следующий раз вернусь туда не скоро. Всё, что мог сыграть, я там сыграл, повторяться перед любимыми дальневосточниками не хочется, так что наша следующая встреча будет зависеть от того, как скоро я сделаю новый спектакль, а это будет ну никак не раньше, чем через год, а то и полтора, – как раз саммит, к которому всё это такими темпами громоздится и строится, уже закончится, и станет понятно, что же из всего этого получилось.

30 мая

Пару дней назад, почти сразу после возвращения из очередных гастролей, я попал на неуправляемое мероприятие. Ничего более буйного за прошедшее лето, осень, зиму и весну я не видел… А я за эти четыре времени года, уж поверьте, многое повидал.

Нашему сыну Саше 23 мая исполнилось семь лет. Но 23-го был понедельник, да и погода не удалась, и мы решили устроить для него настоящий детский праздник в субботу 28-го. Это было смелое решение. Мы совсем недавно переехали в новый дом, ещё совершенно не обустроились и не имели никакого опыта приёма гостей в собственном настоящем доме, да ещё с небольшим садом. К тому же мы позволили Саше пригласить столько друзей, сколько он пожелает. Он пригласил двенадцать человек, пришли десять.

У Саши в этом году своего рода выпускной: он окончил детский сад. Хороший детский сад, похожий на те, в какие когда-то ходили мы: с небольшим двориком и типичным набором детсадовских дворовых развлечений, с кабинками для одежды и особым запахом детсадовской еды… Даже воспитательницы в нём, кажется, те самые, что воспитывали нас. Я рад, что хоть какие-то составляющие моей жизни остались неизменными и известны моим детям (младшую Машу мы уже записали в этот же детский садик).

В общем, группа, в которой Саша прожил свой детсадовский этап, оказалась сплочённая, дружная, и был повод хорошо отметить их расставание, потому что жизнь разбросает их по разным школам… Собралось одиннадцать человек: пять мальчиков и шесть девочек. Все нарядные, девочки с причёсками… Мы постарались приготовить для них все возможные радости. Качели, гамак, палатку, надувного боксёра и даже бассейн.

Когда увидел их всех вместе, я понял, что никаким образом не могу быть полезен в процессе управления этим коллективом. А родители выдали их нам и уехали. Мы остались вчетвером (моя жена, старшая дочь, тёща и я) против одиннадцати очень ожидавших праздника шести-семилетних людей со всей их накопившейся к лету нерастраченной жаждой жизни и радости…

Мне была определена самая выгодная позиция. Я вроде бы и участвовал и не отлынивал, и упрекнуть меня не в чем… Но в то же время не был на передовой. Я впервые ощутил себя настоящим американским отцом семейства: больше двух часов простоял у мангала, поджаривая разнообразные шашлыки и то, что можно условно назвать этим словом. Я пропах дымом, попивал вино и наблюдал буйство ничем не регламентируемой радости у себя во дворе и на фоне дома, который с таким трудом купил и больше двух лет трудился ради того, чтобы сюда въехать и вдохнуть в него жизнь.

Детей, казалось, было не одиннадцать, а в три раза больше. Девочки забыли о том, что они в нарядных платьях и с причёсками, а мальчики вообще обо всём забыли. Наша собака вырвалась из их клубка, прибежала ко мне и прижалась к моим ногам. За забором какой-то человек в своё удовольствие, видимо, по давней привычке, в субботний погожий денёк, громко включив радио «Шансон», мыл свою машину. Но от шума, который производили дети, ему пришлось несколько раз делать погромче, а потом просто выключить радио за бесполезностью и уже без удовольствия, по-быстрому домыть машину… Шум стоял невообразимый… В какой-то момент мне показалось, что дети выломают из земли мощные деревянные опоры качелей, порвут палатку, вытопчут ещё не окрепшую траву, выкорчуют деревья и перебьют друг друга… Неожиданно, неизвестно по какой причине, они все разом ринулись в дом. И когда они в него ворвались, я явственно представил себе, как по нему пойдут трещины, как при землетрясении. А мне довелось такое наблюдать…

Потом они плескались в бассейне, расплескав добрую треть воды. Я смотрел на всё это и думал одну счастливую мысль: «Значит, не зря! Не зря столько потрачено усилий, средств, фантазии и времени! Да пусть они всё здесь разнесут… Как же хорошо!»

За три часа праздника дети устали, притихли, и их, притихших и счастливых, разобрали по домам родители. Мы неспешно и с удовольствием устранили последствия, и на нас опустилась чудесная и заслуженная тишина. Тишина после настоящего праздника, что может быть лучше?! А главное, мы все ощутили, что в наш ещё не обжитой, пахнущий свежими красками, обоями и новыми шторами дом вдохнули жизнь – сильно, мощно и бескомпромиссно.

1 июня

Хочу рассказать, как прокатился из Хабаровска во Владивосток на фирменном поезде «Океан».

Я совсем перестал любить ночные переезды по железной дороге. Когда-то я предпочитал совершать небольшие путешествия поездом, а не самолётом. Сел вечером в поезд, уснул, проснулся на месте. Прекрасно! Но, видимо, по железной дороге я своё отъездил. Обязательно простужаюсь, с большим трудом засыпаю – если вообще засыпаю, – разучился радоваться чаю в стакане с подстаканником, да и вагонные разговоры потеряли для меня свою привлекательность. А когда пытаюсь уснуть под стук колёс, всякий раз слышу храп из соседнего купе. Засыпаю в духоте, задыхаясь от жары и пота, а просыпаюсь окоченевший, потому что проводница перестала топить. Или же наоборот: укутаюсь с головой в два одеяла, не раздеваясь, потому что в вагоне холодина, а просыпаюсь оттого, что проводница так поддала жару, что впору взять веник и плеснуть воды на вагонный титан… Но больше всего меня раздражает пробуждение в поезде, когда ты под утро наконец уснул самым сладким и крепким сном, и вдруг раздаются безжалостный стук железнодорожным ключом в дверь купе и особенный голос проводницы, которая сообщает о том, что надо сдавать бельё, потому что подъезжаем. Этот стук таков, будто тебе постучали непосредственно по голове, и при этом голова пустая и звонкая.

В общем, не хотел я ехать этим поездом, но пришлось.

Напомню: «Океан» выходит из Хабаровска вечером, а приходит во Владивосток рано утром… И вот наш «Океан» тронулся, над перроном заиграл марш «Прощание славянки», мы разместились, рассовали вещи под полки. Я зашёл за Игорем Золотовицким, который со своим двухметровым ростом казался в вагоне непомерно большим и неуместным. То есть он не помещался на полке в длину, а в узком коридоре вагона с ним было не разойтись. Но я зашёл за ним, и мы направились в вагон-ресторан. Почему? Не потому что были голодны, просто делать было решительно нечего.

Поезд отошел от перрона каких-то полчаса назад, а уже тамбуры были заполнены мужиками в майках с лямками, в спортивных штанах и тапках, которые курили и изъяснялись так, что все представители новой драматургии и писатель Сорокин могли бы существенно пополнить свои словообразовательные навыки и расширить свои представления о пластичности мата.

В вагоне-ресторане, конечно же, мест не было. Он был забит до отказа, и у меня возникло впечатление, что сидящие в ресторане люди покупали свои билеты прямо в вагон-ресторан, потому что через полчаса после отправления поезда их столы уже ломились, бутылки на столах были как минимум ополовинены, и было видно, что люди намерены так и продолжать до утра. Мы с Игорем, без особой надежды, подошли к буфетчице Наташе, внятно выглядевшей на свои крепкие сорок пять, которая посмотрела на меня и, не проронив ни слова, исполнила жест, ясно читавшийся: «Для вас мест нет и не будет никогда!» Но вдруг её лицо просияло улыбкой и даже сверкнуло золотым зубом: Наташа увидела выросшего у меня за спиной огромного Игоря Яковлевича Золотовицкого.

Всё же не зря Игорь снимался и снимается в телевизионных сериалах про цыганскую любовь, не зря он давно уже играет цыганского барона. Это в кафе, или книжных магазинах, или в аэропорту скорее узнают меня. А железная дорога – его направление. Как же ему обрадовались! Думаю, что при помощи внутренней телефонной связи все проводницы и начальник поезда в течение пяти минут знали, что в их составе едет замечательный артист… Как же его зовут-то… чёрт… ну этот… ну такой большой… ну такой классный… он ещё играет в этом… ну про цыган…

Чуда не произошло, точнее, оно произошло не сразу, а часа через полтора. Нам места не нашли и никого с занятого места не прогнали, но любезно предложили вернуться в свой вагон, пообещав, что как только место освободится, нам об этом тут же сообщат… Потом была короткая фотосессия с поварихами, официантами и несколькими подоспевшими проводницами. Меня фотографироваться не звали, использовали в качестве фотографа.

Мы вернулись на своё место, проводница открыла нам наше купе и сказала: «Уж не знаю, как вам смогут найти место, обычно они не освобождаются. Но если Наташа пообещала… Хотя не знаю, как у неё это получится». Это было сказано с такой интонацией, что стало ясно: Наташа – человек могущественный, но даже ей обещанное будет крайне трудно выполнить… А через полтора часа Наташа пришла за нами сама.

Нам предоставили лучший столик. Точнее, что там говорить «нам» – Игорю предоставили. Мы (администратор Сергей и я) в глазах работников железной дороги были ненужным приложением, но пользовались приближённостью к любимому артисту и грелись в его лучах.

А ресторан гудел. Нам сказали, что хорошую водку, то есть «Беленькую» и «Журавли», успели выпить, и остался только плохой «Русский стандарт». Плох он был тем, что дорогой и тёплый. Но мы заказали жареного трубача с луком (трубач – это такой моллюск). Он оказался очень свежим и очень просто, а стало быть, вкусно приготовленным. Палтус и гребешки тоже оказались первоклассными. А глазунья с зелёным горошком получилась просто фантастическая и была необходима, чтобы напоминать о том, что мы находимся не просто в ресторане, а в вагоне-ресторане.

За соседним столиком сидели мужчина и женщина. Он плохо выглядел для своих тридцати пяти, а она для своих тридцати пяти – совсем не плохо. Их стол был заставлен нетронутыми закусками, и на нём ещё стояли едва начатая бутылка минеральной воды и едва тронутая бутылка шампанского. Они сидели, наклонившись друг к другу, о чём-то тихо переговаривались, но при этом их руки сцепились над столом так крепко, что пальцы побелели. И эти пальцы сплетались и расплетались, воспроизводя всё то, что хотели бы сделать эти мужчина и женщина, будь у них возможность остаться наедине… Они явно были сбежавшими из города любовниками. Из города, где у него есть жена, а у неё – муж или ревнивый друг, и работают они, скорее всего, если не вместе, то по соседству. Он был одет как типичный командированный: скучная серая рубашка, дорожный жилет с большим количеством карманов, скучные брюки цвета хаки, тоже все в карманах, на ногах – босоножки, надетые поверх белых носков, на голове редкие, прозрачные волосы, а в глазах страсть. Она же, хоть и была в джинсах, блузку надела нарядную, и причёска была явно не повседневная. В её глазах были счастье и нежность. Они никого не замечали вокруг себя, просидели так долго, а потом разошлись в разные вагоны.

Мы много и долго говорили, не торопясь и с удовольствием выпили пол-литра на троих. Потом ещё коньячку, на посошок. Потом Игорь с кем-то опять сфотографировался, и мы вернулись восвояси. Я в первый раз за долгие годы с удовольствием попил чаю из стакана с подстаканником. Игорь на компьютере включил «Большого Лебовски». И я, опять-таки впервые за долгие годы, почувствовал примирение с железной дорогой и даже порадовался этому путешествию.

На середине фильма, выученного наизусть, я стал клевать носом, ушёл в своё купе и моментально сладко заснул.

Проснулся я от громкого стука в дверь. Заметался в кромешной темноте, пытаясь сообразить, который час. Схватил мобильный, чтобы это узнать, но телефон оказался разряжен. Стук повторился. Я включил свет, нашёл штаны, натянул их и открыл дверь. Свет из коридора ослепил меня, и я не то что прищурился – зажмурился всем лицом… А за дверью оказался пьяный мужик в очках. Он бесцеремонно заглянул мне через плечо, осмотрел купе и спросил: «Это десятый вагон?» Я скрипнул зубами, очень быстро посчитал про себя до десяти и сказал сквозь зубы: «Это… вагон… номер… девять… б…» Он в ответ кивнул и, покачиваясь, пошёл по коридору. Времени было 5.03 утра. Я поспал каких-то два часа. Больше уснуть не удалось.

Владивосток встретил нас холодным туманом, ветром, дождём и ссутулившейся толпой на перроне и виадуке… Я приехал разбитый, простуженный, без голоса… И в очередной раз зарёкся ездить ночными поездами.

3 июня

…Вчера в полночь удалось посмотреть на Москву с шестьдесят второго этажа башни «Федерация». Должен сказать, что впечатления сильные, никогда не думал, что сталинские высотки, то есть здание МИДа или гостиница «Украина», могут показаться маленькими и даже крошечными, но с высоты шестьдесят второго этажа они кажутся частью макета. Высота этой башни такова, что она уже не кажется высотой. Я панически боюсь высоты, но та, с которой я смотрел вчера на Москву, уже такая, как в самолете… А вот от высоты – восьмого тире десятого этажей у меня что-то холодеет в животе и опускается в пятки. Даже не знаю, понравился мне этот вид или нет, но я, наверное, в первый раз Москву пожалел, она мне показалась совсем не многоэтажной, не давящей, а какой-то вполне обозримой и даже не очень большой… Хотя, конечно, Москва непостижимо огромна.

В прошлый свой гастрольный тур, вернувшись из Владивостока в Москву, я почти сразу сел в автомобиль и поехал на гастроли в Тверь, до которой меньше двухсот километров, и через три часа был в Твери на берегу Волги, а до этого почти девять часов летел из Владивостока на самолёте. Но я понял, что совершенно неважно, двести километров ты отъезжаешь от Москвы или многие тысячи пролетаешь, – всё равно Москва непреодолимо далека от любого другого города.

Я понял, точнее почувствовал это, сев после спектакля в Твери в машину, на которой приехал, и отправившись обратно в столицу. Почти сразу же я задремал, а потом погрузился в крепкий дорожный сон и проснулся на Новом Арбате. Вокруг меня были ночные огни, подо мной гудело Садовое кольцо, и я понял, что между Тверью и Москвой, Владивостоком и Москвой, да хоть Южно-Сахалинском и Москвой одинаковая дистанция, которая никоим образом не измеряется километрами.

Волга в Твери широкая, вид с набережной на другой берег очень приятный, немножко гоголевский. Город я посмотреть не успел, но обязательно поеду ещё. Очень понравились публика и атмосфера во время спектакля, хотя не обошлось без эксцессов… Мне понравился парк недалеко от театра со всем набором старых аттракционов, ровно таких же, какие были в моем детстве, понравилось что-то неспешное, не сонное или ленивое, а именно неспешное; такой неспешности нет ни в Сибири, ни на Дальнем Востоке.

Было одно забавное наблюдение: незадолго до спектакля мы вдвоём с администратором присели в кафе на улице, очень хотелось кофе. Все было хорошо, и кофе хороший, приятная улица, вот только через столик от нас сидел крупный, можно сказать, толстый мужчина в мешковатом льняном одеянии и очень-очень громко говорил по телефону, при этом не отрываясь от ноутбука. Его голос был из серии тех, которые слышно отовсюду. Заходя в любое помещение, обладатели таких голосов моментально привлекают к себе внимание, громко звенят посудой, чертовски громко чем-то шелестят, громко двигают стулья и, конечно же, ужасно, всепроникающе громко говорят. И не хочется слышать, что они говорят и о чем, но спастись от их голосов невозможно, и чаще всего эти люди выдают высказывания космического масштаба и космической же глупости. Этот ничем не отличался, он постоянно кому-то что-то советовал, кого-то поучал. К нему подсел человек, которого он тут же облагодетельствовал несколькими советами. Мы не стали смаковать наш кофе, постарались его выпить как можно быстрее, потому что соседство было невыносимым. И вот мы уже почти рассчитались и собрались уходить, как человек, который терзал нас своим голосом, встал, сложил свой компьютер и пошёл из-за столика. Мы решили, что выпьем ещё по чашечке, но уже в своё удовольствие. Однако не тут-то было! Этот человек дошёл до ближайшего магазинчика, купил там две слоёные булки и банку кока-колы, вернулся и принялся это есть. Я подозвал администратора и спросил: «Скажите, а что, у вас так принято? Можно принести в кафе свои продукты и тут их поедать?» Она ответила шёпотом: «Нет-нет, так не принято, просто это местный депутат…» От какой партии, она не сказала, а я не стал спрашивать… Вот она, уездная жизнь: в том человеке было что-то неприятное и отталкивающее, что встречается и процветает в родной глубинке самым махровым цветом.

А театральная публика в Твери мне очень понравилась, и ехать недалеко.

10 июля

К сожалению, 8 июля по Первому каналу фильм «Сатисфакция» не показали – по причине праздника, название которого я не могу да и не хочу запоминать. Что-то посвящённое любви, верности и семейным ценностям (а я такое всей страной и по команде государства праздновать не намерен) … В общем, в такой праздник наш фильм решили не показывать, хотя, мне кажется, именно наша картина как нельзя лучше для этого праздника подходит.

«Сатисфакцию» должны показать в ближайшее время в программе «Закрытый показ» с Александром Гордоном. Обсуждение уже записано, и оно получилось интересным. Не жарким, не злобным, а скорее не очень внятным, но интересным. Я не принимал участия, в основном сидел, слушал и улыбался. Очень интересно и тонко высказался сам ведущий. Саша, когда что-то его по-настоящему задевает, может быть пронзительно умён и блестяще точен. Так что рекомендую посмотреть «Закрытый показ», посвящённый нашей картине.

Однако считаю, что программа «Закрытый показ» не для нашего фильма. В закрытом показе демонстрируют фильмы, которые другим способом, кроме скачивания из интернета, не увидеть. Это в подавляющем большинстве фильмы, отмеченные или прошедшие местные фестивали типа «Кинотавра» и вызвавшие бурю в мутном стакане отечественной кинокритики. Наш же фильм имел прокат и очень активно смотрелся и продолжает смотреться на DVD, в интернете, как законными, так и, в основном, незаконными способами. Но то, что он будет показан по Первому каналу, мне приятно – даже как в прошлом мальчику из провинции, который мечтал сняться в кино, хоть в какой-нибудь крошечной роли. Особенно в «Ералаше». Но в «Ералаш» могли попасть только столичные мальчики и девочки.

А лето движется к своей середине и перелому. Ещё немного, и оно дойдёт до вершины и стремительно покатится в сторону осени, куда быстрее, чем хотелось бы.

Нынче мы решили провести у моря целый месяц. Раньше проводили не больше двух недель, успевали и загореть, и обгореть, и облезть, и снова загореть, насладиться всем и даже захотеть домой… Но оставалось ощущение, что четырёх-пяти дней не хватило. В прошлом году провели у моря три недели, но ощущение осталось прежним: вот бы ещё три-четыре денька. Посмотрим, как всё будет теперь.

Русской речи на пляжах Лазурного берега и вечерами на улочках и набережных местных городков становится всё больше. С наступлением темноты и за полночь, заглушая треск ночных насекомых и пение лягушек, чьи трели дольше и даже разнообразнее птичьих, с разных сторон, с территорий больших и маленьких вилл звучат русские песни. Всё-таки караоке имело на нашей почве особое развитие и распространение. Позавчера мужчина средних лет, судя по голосу, певший когда-то в хоре мальчиков и убеждённый в том, что он выдающийся певец, исполнил практически весь золотой репертуар Земфиры. Особенно ему удались слова «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать…» В половине первого ночи, когда большинство местных жителей уже спят, это звучало намного острее, чем задумано автором. Когда он исполнял песню «Прости меня, моя любовь», его душили пьяные слёзы. Я думал, что никогда эта песня не сможет вызвать у меня раздражения, потому что она прекрасна. Однако ж нет, смогла! А вчера какой-то человек без слуха и голоса, но преданный пению и народному творчеству, несколько раз через небольшую паузу исполнил песню, в которой просил некую Натали утолить его печали. После таких выступлений они ещё удивляются, почему французы относятся к приезжающим русским часто с иронией и позволяют себе ехидные усмешки…

Сегодня мы решили на пляж не пойти. (Сразу вспоминаю давний монолог, кажется, в исполнении Клары Новиковой.) Надо хотя бы денёк провести в тени, полениться, отдохнуть от солнца, от пляжной кутерьмы и знойного звона в ушах. С собой привезено много фильмов. Нужно восполнить пробел. Много чего пропущено из-за бесконечных гастролей. Вечерами смотрю привезённое, но чаще всего после пятнадцати-двадцати минут диск извлекается и выбрасывается в мусорное ведро. Благо с собой есть не только фильмы, вышедшие в этом году и в конце прошлого, но и старые добрые киноленты, которые можно пересмотреть и которые не подведут.

Сейчас налью себе розового вина и посмотрю, что там в очередной раз представляет об этом мире «Каламбия пикчерс». Хочется всем пожелать хорошего лета, ну а тем, кто ещё мучительно продолжает рабочие будни с короткими, как сегодня, выходными, дождаться отпуска и провести его так, чтобы ни один день не прошёл зря.

13 июля

Сегодня на Лазурном берегу пасмурно и даже с утра шёл дождь. Такое здесь бывает, заглядываешь в прогноз погоды и видишь: Канны, Ницца, Монако: понедельник – солнечно, вторник – солнечно, среда – пасмурно, а дальше – опять солнечно… Даже не верится, что вот так, ни с того ни с сего здесь может быть пасмурно. Сложно представить высокое, знойное, с лёгкой дымкой здешнее небо с постоянно летящими самолётами и жужжащими вертолётами пасмурным… Нет, зимой оно наверняка пасмурное, но нас-то в это время здесь нет… А сегодня проснулись, и видим: местные синоптики не обманули. Пасмурное небо, низкое, серое, ровное, и дождик брызнул из него ненадолго… Посмотрели мы на него и подумали: как хорошо!

Как хорошо, что именно в среду пасмурно, можно отдохнуть от зноя, совершить покупки или почитать, подремать в конце концов, не думая о том, что упускаешь бесценную возможность позагорать, добавить к своему уже тёмному колеру ещё чуть-чуть интенсивности. Такой, как сегодня, пасмурный день не будешь зимой вспоминать: «Что же я, дурак, проленился в тот день летом! Вот бы мне сейчас этот денёк, уж я бы отдал ему должное, уж я бы не вылезал из воды, не прятался в тень под зонтик, не ушёл бы с пляжа до заката, уж я бы прожарился насквозь». Про пасмурные дни так не вспоминают. А значит, хорошо, что сегодня пасмурно.

Завтра с утра снова будет зной, и к вечеру все устанут от солнца, а с наступлением ночи отдадутся глубокому безмятежному сну без сновидений, чтобы встать пораньше и снова поспешить занять лучшие места под солнцем и у прибоя. Это и есть отдых. Отдых, за который можно получить слова благодарности от собственного организма. Да-да! Если прислушаться, можно услышать, как издёрганный организм тихонечко шепчет: «Спасибо, спасибо, родной!»

Человечество выдумало разные способы отдыха. Кому-то в качестве отдыха подавай активные и даже экстремальные приключения. Кому-то нужны суровые северные пределы. Кому-то – тайга с комарами. Кто-то полагает, что за время летнего отпуска нужно посетить важные для мировой культуры руины, галереи, музеи и парки, а пляжный отдых – это скука и разложение… Какие только занятия и затеи люди не пытаются назвать отдыхом… Но всё же ничего нет лучше, чем отдых у моря. Когда целыми днями можно находиться на воздухе почти без одежды и ходить босиком, когда можно засыпать среди бела дня в кружевной тени, а проснувшись, не пить кофе, чтобы взбодриться, а немедленно окунуться в волну… Когда глоток холодного местного белого или розового вина, не успев опьянить, уже выдувается свежим морским ветром… Когда всё, что тебя окружает, целиком и полностью отличается от того, чем ты живёшь весь остальной год, и когда каждая клеточка, каждая часть тела, даже мизинцы на руках и ногах, ОТДЫХАЮТ.

Наверное, очень юные или просто молодые люди не согласятся с тем, что я написал. Но ничего! Если они это прочли, то лет через двадцать вдруг вспомнится прочитанное… вспомнят они это, лёжа на тёплых камнях крымского пляжа или в редкий, по-настоящему знойный день, лёжа на белоснежном песке прибалтийских дюн или в тени зонтика на одном из греческих островов, отказавшись от экскурсии… Вспомнят, да и улыбнутся.

21 июля

Целую неделю на Лазурном берегу стоит крайне переменчивая, но в целом плохая погода. Налетел пресловутый мистраль, холодный ветер с гор, который и в прошлом, и в позапрошлом году приблизительно в это время портил настроение отдыхающим и заставлял подсчитывать убытки владельцев приморских ресторанчиков и платных пляжей. Мистраль разогнал белоснежные яхты по бухтам и укромным якорным стоянкам, сдул загорающих и купающихся из прибоя, засыпал дорожки и улицы хвоей и шишками с огромных деревьев и задул огонь буйной июльской жизни Французской Ривьеры.

Неделю назад вода в море была градусов 26. Сегодня – 18 °C. Редкие смельчаки или те, кто решил, что дорого заплатил за дорогу и проживание, а стало быть, не могут терять ни одного дня, всё же купаются. Но их единицы… И никто: ни владельцы многопалубных яхт, ни те, кто вальяжно подъезжает к пляжам на «Роллс-Ройсах», ни те, кто предпочитает истерично кричащие спортивные суперкары, ни прилетевшие сюда на собственных самолётах – ничего не смогут с этим поделать. Они не смогут ни на градус изменить направление вечного ветра и ни на единый градус Цельсия повысить температуру воды.

Лет шесть тому назад я невероятно остро и при этом внятно почувствовал и осознал, сколь невесомо и хрупко рукотворное устройство жизни, в незыблемости которого мы часто уверены… Это случилось в начале февраля, на фестивале в Ницце. Тогда я впервые оказался на Лазурном берегу зимой. Сыграл пару спектаклей и решил съездить в Канны, чтобы зимним днём увидеть то, что привык видеть в разгар летней жизни.

Погода была отвратительная: косой холодный дождь смешивался с брызгами мощных тёмных волн, совершенно серых, а не лазурных, как летом. Знаменитая набережная Круазетт была безлюдна. Я смог простоять под дождём не больше десяти минут и совершенно вымок. За это время мимо меня проползла одна-единственная ржавая машина, грузовичок с какими-то ящиками и хламом в кузове. Даже не верилось, что здесь в июле-августе клубилась толпа нарядно одетых людей, одна за одной подъезжали дорогие или очень дорогие машины, а гостиницы, цены в которых зашкаливали, были переполнены до середины сентября включительно. Не верилось, что под июньским солнцем здесь снова всё оживёт. И роскошь, богатство и квинтэссенция всего того, что мы называем буржуазным, потечёт сюда со всех уголков Европы и остального мира.

Как же владельцы всех этих гостиниц, ресторанов, пляжей и прочих услуг прогнозируют свои летние прибыли, за счёт которых и проживут оставшийся год? Владельцы прекрасных вилл, которыми усеяны холмы над морем, убеждены, что поскольку у них их дома и земли, которые будут только дорожать, их капитал удачно пристроен. Авиакомпании, которые на летнее время планируют дополнительные рейсы на Ниццу, а также повышение тарифов в направлении Лазурного берега, тоже ведут свои расчёты. Множество людей продумывают свой отдых. Фирмы, предоставляющие в прокат автомобили, мотороллеры и всё, что можно предоставить в прокат, готовятся к летнему сезону… И все в чём-то уверены, все чего-то ждут, все на что-то рассчитывают…

Я стоял тогда февральским днём на Круазетт и вдруг подумал… точнее – почти увидел, что если море возьмёт и отойдёт всего на сто пятьдесят – двести метров дальше от набережной – всё это кажущееся незыблемым великолепие превратится в бессмысленную и обесцененную недвижимость. Или наоборот – море метров на сто выйдет из своих привычных границ – и тогда вообще крах! А что такое сто-двести метров в масштабах планеты? И уж тем более вселенной?.. Или климат местный изменится, и средняя температура понизится градуса на три – пять или наоборот. А что такое три градуса в тех же самых масштабах? И тогда все эти прекрасные пальмы, платаны, дивные цветы либо замёрзнут, либо высохнут… И прекрасные дворцы, и бесконечно дорогая недвижимость, и виноградники – всё то, что кормит и прославляет целые династии… Всё пойдёт прахом… Увидел я всё это тогда и очень, очень остро ощутил.

Теперь мне забавно смотреть на нарочито расслабленные и абсолютно уверенные в себе и собственном могуществе лица людей, управляющих «Роллс-Ройсами» и «Бентли», или неспешно сходящих по трапу с борта собственной яхты, или тех, кто покупает себе очередной большой дорожный чемодан фирмы «Louis Vuitton», чтобы быть не хуже других в поездке на юг Франции.

Непросмотренных фильмов осталось немного, а непрочитанных книг вовсе не осталось. Попробую что-нибудь писать и осмысленно прожить оставшиеся восемь дней, которые мы планировали провести, загорая и купаясь. Как забавны мы в наших планах! Будем надеяться, что август в Калининграде выдастся погожим.

31 июля

Вернулись домой, и это возвращение было столь долгим, мучительным, нервным и при всём при том дорогостоящим, что нахождение всего семейства дома мы воспринимаем как хоть и затянувшийся, но хеппи-энд. Каким оно было и почему, расскажу в следующей записи. Сегодня нужно чуть усмирить переживания и структурировать впечатления.

Начало уходящей недели на Лазурном берегу было, в смысле погоды, совсем печальным. Понедельник начался дождём, переходящим в ливень, температура опустилась до +19 °C, в то время как Москва задыхалась от тридцатиградусной жары. Разговаривал с приятелями, находящимися в Москве, и мы завидовали друг другу. В понедельник стало ясно, что пора прощаться с летним отдыхом, завершать его и подводить его итоги.

А итоги можно было подвести очень просто: весь месяц, открыв бутылку розового вина или шампанского, я бросал пробку в коробочку. Не подумайте, я откупоривал бутылки в основном ради разговора, но иногда, в сильную жару, пил розе как воду или как прохладный морской воздух. И вот, ближе к вечеру дождливого понедельника я вытряхнул эти пробки на стол, открыл последнюю для себя в этом сезоне бутылку розового и потихонечку выпил в течение часа, глядя на дождь и слушая его, понимая, что ничего хорошего этим детом на Юге Франции для нас уже не будет. Если бы вы знали, насколько я был прав! Потому что со вторника начались злоключения, каких я никому не пожелаю… Кстати, розовое вино дороже 12 евро за бутылку я не покупал принципиально, а чаще всего брал вино за 6–10 евро. Можно было купить и существенно дороже, но в этом нет решительно никакого смысла. Розовое – оно и есть розовое… Это такая летняя вода.

11 августа

…Заканчивалось наше пребывание на Лазурном берегу, мы готовились к сборам, планировали последние покупки и подарки друзьям, приятелям и родственникам. Весь день говорили о том, как уже хочется домой, как надоело даже то, что, казалось бы, надоесть не может. И оттого, что возвращение домой было близким, сердце радостно подскакивало, как всего за несколько недель до того подскакивало от предвкушения отдыха и дальней поездки.

Мой друг, у кого, собственно, мы были в гостях, уже вернулся восвояси, и мы были предоставлены самим себе в арендованном им довольно большом, но безалаберно построенном доме. Вечером того злополучного дня мы сидели у бассейна, беседовали, а дети смотрели телевизор. Было прохладно и ещё не совсем стемнело. Времени было около половины десятого. Уж не помню, что, но мне что-то понадобилось в нашей спальне, и я пошёл туда. Спальня находилась на первом этаже, и её окно выходило в сад. Дети смотрели телевизор буквально в соседней комнате. Когда зашёл в полутёмный коридор, ведущий к спальне, я увидел даже не человека, а просто стремительное движение и руку, которая с силой попыталась захлопнуть дверь нашей спальни изнутри. Дверь, громко хлопнув, открылась. Я вбежал в спальню и увидел исчезающего в окне человека и услышал топот ног по камням садовой дорожки.

В комнате всё было перерыто… Очень скоро мы поняли, что остались без наличных денег, которые подготовили, чтобы купить красивые скатерти, покрывала, разную снедь, вкусное оливковое масло, соусы… Всё это мы хотели купить на следующий день на рынке в Сан-Тропе, где карточкой расплатиться невозможно. Но исчезли и кредитные карты, средства связи, подаренный мне и переданный в пользование дочери айпад, мои любимые часы… Обидно перечислять похищенное, но главное – исчезли наши паспорта. Их, скорее всего, прихватили в спешке… Из средств связи у меня остался только мой старенький и далеко не основной телефон, на балансе которого было семь евро.

Через какое-то время после суеты, беготни, криков, бессмысленных судорожных действий пришло оглушительное и при этом внятное осознание ситуации: трое детей, один из которых, по сути, младенец, и трое взрослых, один из которых – пожилой и по КПД близок к младенцу оказались в чужой стране, в предельно дорогом месте без денег, документов и, в общем-то, без жилья, поскольку дом нужно было через день освободить. Машины у нас тоже не было, так как арендованный автомобиль мы в тот день сдали… Мы выгребли все оставшиеся у нас деньги, включая детские, но набранной мелочи не хватило бы даже на такси до ближайшего крупного населённого пункта.

Когда я всё это осознал, мне вдруг стало скучно жить. Именно скучно, так как я понял, что придётся проделывать очень и очень много нервных и трудных действий. При этом я представления не имел, что это за действия и с чего начать.

Прежде всего нужно было вызвать полицию. Но как? На звонки с иностранных телефонов французы вообще не реагируют. Опыт был. Однажды люди в соседнем доме очень сильно и почти до утра веселились, что мешало спать детям. Я решил вызвать полицию, но на мой звонок не отреагировали. И только разбудив местного садовника, мне удалось добиться от полиции каких-то действий. На этот раз я тоже разбудил мирно спящего садовника, который по совместительству был и охранником. Он осмотрел место происшествия, покачал головой, на очень плохом английском спросил что-то вроде: а зачем вы их впустили? (Этот вопрос я оставил без ответа…) После чего нехотя позвонил в полицию.

Сразу скажу: полиция на вызов не поехала. Я сначала ушам не поверил, что они отказываются приехать. Пытался говорить сам, объяснял, что здесь только женщины, дети и я, что мы ограблены… Мне же в ответ спокойно и почти весело говорили, что если нет пострадавших, никто никуда не поедет, а утром мы сами должны приехать в жандармерию и написать заявление, а также получить справку об утрате документов. На мой вопрос: а как же некие следственные действия? Бандиты ведь оставили следы! – Мне ответили, что мы сами должны составить список похищенного, и если что-то из перечисленного найдено, нам это вернут. Спрашивать, на чём нам ехать в жандармерию, я не стал.

Когда мне удалось наконец принять более-менее спокойный вид, перестать на чём свет ругать французскую полицию, жандармов, правительство, Францию в целом и даже трёх мушкетёров, когда всё моё семейство кое-как отошло ко сну, я сел, взял свой телефон и написал эсэмэски друзьям, знакомым и приятелям, которые могли в моей ситуации помочь не только советом, но и деньгами. Отправив сообщения, я узнал, что у меня на счету осталось около одного евро. Один, возле мерцающего синим светом бассейна, чистота воды и цвет которого впервые внушали мне отвращение, я так и просидел в ожидании, полусне и полуамнезии до утра. Я представления не имел, что следует в такой ситуации делать. Жизнь в эту ночь представлялась мне отвесной и гладкой скалой, на которую неизвестно как вскарабкаться, хотя это необходимо сделать в самые сжатые сроки (поскольку через два дня нам надо было вылетать, а в самолёт без документов, как известно, не сажают).

14 августа

Я так и не смог уснуть до утра. Сидел, держа в руке мобильный телефон, и ожидал звонков или эсэмэс от тех, кому отправил послания, полные надежды на помощь… В начале восьмого утра по местному времени, то есть в начале десятого по Москве, пришло первое сообщение, точнее – поступили деньги на счёт моего телефона. Только потом я узнал, от кого. Спасибо другу Сане! А дальше закрутилось…

Советы поступали самые разные – от рекомендаций держаться и не унывать до очень подробных, но, как впоследствии выяснилось, абсолютно бесполезных схем действий. В итоге знающие и имеющие подобный опыт люди сообщили: прежде всего необходимо отправиться в ближайшую жандармерию и получить справки об утрате документов. Затем с этими справками как можно скорее мчаться в Марсель за справкой уже от нашего консульства, которая заменит паспорта при пересечении границы. И ещё нужно сфотографироваться для этой справки. К тому же в Марсель необходимо было взять с собой двух граждан России с действующими паспортами в качестве свидетелей, которые могли бы подтвердить наше гражданство. Меня снабдили номерами телефонов нашего консульства в Марселе и порекомендовали не терять времени. Спешить нужно было потому, что наступил вторник, в среду консульство не работало, а в четверг нам надо было улетать.

Легко сказать: поспешите! Если на то, чтобы доехать до ближайшей жандармерии, денег ещё хватило бы, то добраться до Марселя было не на что. А нам нужен был как минимум микроавтобус: для шести человек нашего семейства и двух свидетелей. Сначала я всё-таки отправился один в жандармерию. Однако оказалось, что нужна не любая жандармерия, а жандармерия «насиональ», потому что в жандармерии «мунисипаль» иностранными гражданами не занимаются. Когда я это узнал, я попросил таксиста отвезти меня в нужную жандармерию, и он, конечно же, отвёз меня к зданию жандармерии, где снимался фильм про жандарма и Сан-Тропе с Луи де Фюнесом и где давным-давно никаких жандармов нет, а туристов – хоть отбавляй. В конце концов я нашёл ту самую жандармерию и с огромным трудом получил справки, потому что жандармы, занимающиеся иностранными гражданами, ни на каком языке, кроме французского, не говорят. Уголовное дело по факту кражи у нас денег, ценностей и прочего они не были намерены заводить, предложив мне составить список утраченного, чтобы потом интересоваться на их сайте, нет ли среди найденного наших вещей. Я не стал тратить на это время.

Дальше началось что-то похожее на спасение рядового Райана. Все друзья, кому я послал эсэмэс, в конце концов поняли, что мой призыв о помощи – не розыгрыш и не жульничество. И началось… Придумывались схемы, как передать деньги. Кто-то, зная технологию, оплатил и прислал нам микроавтобус с водителем, который знал, куда ехать, свидетели также нашлись. И мы отправились в Марсель.

По телефону в консульство Марселя дозвониться не удалось, мы ехали практически в никуда, зная, что консульство работает до четырёх и мы почти наверняка опаздываем… Дом, родина, дождливый Калининград казались такими далёкими, недостижимыми и от этого страстно желанными. После общения с французскими полицейскими и жандармами мне хотелось увидеть хотя бы одного нашего гаишника или милиционера (не хочу называть их полицейскими). Наши милиционеры представлялись почти ангелами… Да, они такие-сякие-разэтакие! Но черт возьми! Они способны на сочувствие. Не всегда, но способны. И какие бы они ни были – они наши! А ещё они выезжают на вызовы… Через некоторое время мне сообщили знакомые, которые из Москвы смогли дозвониться до консульства в Марселе, что среди дипломатов и их жён есть мои читатели, а ещё продиктовали номер телефона консула. Фамилия консула, Грибков, очень обнадёжила среди этой кутерьмы и дала ощущение, что всё не так уж плохо.

Несмотря на не очень большое расстояние, ехали мы долго. К Марселю поток машин уплотнился, и мы ехали в сплошной пробке. Окраины и спальные районы Марселя – место не для слабонервных. Я периодически звонил консулу Грибкову и говорил, что мы сильно опаздываем, а меня уверяли, что нас ждут. Нам же нужно было ещё найти фотокабину и сфотографироваться. Мы толкались в марсельских пробках больше полутора часов, в итоге нашли в каком-то супермаркете фотокабину и сфотографировались. Видели бы вы эти фотографии! Особенно несчастной получилась Машенька. В свои полтора года она не знала, куда смотреть. Короче, фотографии получились такими, что если их разместить на определённых сайтах, вполне можно рассчитывать на пожертвования.

Мы подъехали к нашему консульству, которое, кстати сказать, размещается в удивительной красоты особняке и в самом спокойном, зелёном районе Марселя. Нас ждали после рабочего дня более часа. Приятно было подписать несколько своих книжек, которые обнаружились в библиотеке консульства. Нас радушно приняли… Хотя, я понимаю: не будь этих книжек и спектаклей, мы поцеловали бы закрытую дверь и уехали ни с чем. У меня на этот счёт нет иллюзий. Но приняли нас в консульстве очень радушно! Всё показали, рассказали, поведали о том, как живёт маленький островок русской жизни и российской территории.

Когда мы сели оформлять документы, консул Грибков вышел к нам, поздоровался, посочувствовал и сказал, подмигнув вице-консулу, чтобы денег с нас не брали, на что я развёл руками и сказал, что денег-то у нас и нет, а потом добавил фразу, которуе многие любители литературы знают и помнят: «Жё нё манж па сис жур» («Je ne mange pas six jours» – «Я не ел шесть дней», так говорил Киса Воробьянинов в «Двенадцати стульях»). Мне показалось, что я неплохо пошутил, но господин Грибков устало посмотрел на меня и сказал: «Знаете, здесь все так говорят. Мы это слышим по многу раз на дню. Так что не думайте, что получилось оригинально…»

Возвращались мы уже затемно. И как свойственно русским людям, счастливо думали, что нам даже повезло… Но оказалось, что это ещё не всё.

Дело в том, что мы прилетели в Ниццу из Варшавы, так как из Калининграда до Варшавы в три раза ближе, чем из Москвы. И обратные билеты у нас также были из Варшавы, на самолёт Польских авиалиний. Я задал вопрос консулу, не будет ли с этим проблем, потому что справки, которые мы получили, были хоть и красивые и с фотографиями, но всё-таки это не паспорта. Консул объяснил, что с такими справками мы можем запросто перемещаться по странам Шенгена, вполне можем доехать на машине до Польши и пересечь российско-польскую границу. К тому же, отметил консул, справки написаны на русском и английском языках, так что они во всех странах выдаются одинаковые. Я успокоился, но напрасно…

Французы нас с нашими справками в Варшаву не выпустили. На регистрации, увидев справки, тут же вызвали дежурную. Явилась типичная равнодушная раздражённая француженка. Долго с удивлением рассматривала справки, долго с кем-то говорила по телефону, а потом по рации. И сообщила, что нам необходима виза в Польшу, а по этим справкам она может выпустить нас только в Россию. Никакие доводы о том, что у нас, собственно, была польская виза, по которой мы въехали в Польшу, а потом прилетели во Францию, никакие аргументы, мол, у нас нет паспортов, в которые можно поставить какую бы то ни было визу, никакие увещевания на неё не подействовали. Это было самым тяжёлым моментом во всех этих испытаниях: усталые дети, усталая тёща, большой багаж, отсутствие денег и произвол некомпетентной служащей аэропорта… а плюс к тому досада, духота и нестерпимое желание вернуться домой. В общем, самолёт улетел без нас. Потом пришёл вялый поляк – представитель польской авиакомпании… Они с дежурной о чём-то беседовали, а мы стояли, совершенно не понимая, что делать дальше… И вдруг эта мадам всплеснула руками и сказала на плохом английском: «Ой, мсье, простите, я забыла, что Польша – страна Евросоюза!»

Не буду подробно рассказывать, как друзья из Москвы нашли представителя «Аэрофлота» в Ницце, как к счастью, пусть и за огромные деньги, были найдены для нас места, как мой кемеровский друг своей карточкой оплатил билеты, как мы прибыли в Москву, как тот друг, который первым бросил деньги на мой телефон и тем начал наше спасение, привёз нам ночью в Шереметьево, зная мою любовь к Грузии, горячие хинкали, свежайшую зелень, лаваш и настоящий грузинский лимонад, завезённый тайком, в обход эмбарго, через Белоруссию. Потом не без помощи друзей были куплены билеты до Калининграда, которые нам продали по нашим несчастным справкам, потом московский рассвет и… Когда наш багаж не полностью долетел до Калининграда, мы просто тихонечко засмеялись. Люди, которым также не дошёл багаж, возмущались, требовали компенсации, грозились подать в суд, истерили. Мы же спокойно и даже с улыбкой оформили заявку на недошедший багаж и поехали домой.

Как мне хотелось обнять друзей, которые помогали, советовали, возили и кормили, которые заботились… Страшно представить, что было бы, если бы их не было. Как доехать до консульства, потом – до аэропорта, где ночевать, каким образом наладить связь и даже получить денежный перевод, если нет никаких документов? Это абсолютно не продумано, и мы там, в этом прекрасном месте с фантастическими пальмами, соснами, дивным морем, цикадами, вином, невероятной роскошью… мы там абсолютно беззащитны. И никто, кроме друзей и даже малознакомых и вовсе незнакомых, но соотечественников, не поможет.

24 августа

Идёт последняя неделя лета. Последняя беззаботная неделя в жизни моего сына Саши. В следующий четверг он станет школьником, а стало быть, впервые лично познакомится с государством.

Он ещё радуется, и ему приятно мерить двубортный пиджак и брюки, в которых он будет ходить в школу. На нём всё это немножко как на вешалке, потому что покупалось, разумеется, на вырост, да и не привык он к более-менее строгому пиджаку и стрелкам на брюках. Носы ботинок, купленных для школы, ещё блестят. На них ни царапинки. Ох, ненадолго этот блеск! Сашу ещё вдохновляет и интересует новый портфель с большим количеством отделений, карманов и даже отсеком для сандвичей. Сзади и по бокам портфеля пришиты красивые отражатели, которые мы называли катафотами. Саше уже сейчас хочется в неведомую ему школу. Пенал с карандашами, ручками, фломастерами и приятнейшим на ощупь девственно-белоснежным ластиком будоражит его фантазии… А мы за него волнуемся: он парень лирический, в детском саду криком и активными действиями никогда ничего не добивался, девочек не обижал, в заговорах и интригах не участвовал. Его гораздо больше привлекало общение с кем-то один на один, чтобы уж если общаться, то общаться. Мы часто видели Сашу уединившимся или отошедшим в сторонку от остальных и созерцающим что-то, видимое только ему, или блуждающим в одному ему ведомых мыслях. Какой ему достанется класс? Какие ожидают открытия и переживания? Сколько в ближайшие годы будет у него слёз и радости? Хотелось бы, чтобы слёз было бы поменьше, а многих радостей от школы ждать не стоит… Мы могли отдать его в школу ещё год назад, но решили продлить ему беззаботное детство.

А он нынче такой худой, можно сказать – тощий. Я смотрю на него и понимаю, что ужасно ему в этом смысле завидую. Прекрасно помню, как после лета я возвращался от бабушки домой весь загорелый, худющий, с добела выгоревшим пушком на загривке и спине. Мама, увидев меня такого, только всплёскивала руками и говорила, что у меня живот к спине прилип и что позвоночник торчит, как плавник у рыбы. Я весь, что называется, избегивался за лето. С утра до ночи купанье, купанье, беготня, затеи и игры, рыбалка, лазанье по чужим садам или в другие запретные места, снова купанье. И между этим – тёмный, глубокий, без каких-либо видений сон. Периодически звериный аппетит. Но, как правило, за всей этой беготнёй про еду мы просто забывали. При этом силы и энергия не иссякали. Вот и Саша нынче избеганный за лето и очень худой.

Он такой упругий, жилистый, гладкий, загорелый, заросший длинными волосами, как Маугли в мультфильме, с горящими, шальными летними глазами и весь ужасно приятный на ощупь. А я… что я? Я, как всегда, в конце лета ворчу на себя за три лишних килограмма, за летнее чревоугодие и расслабленность, за желание ещё полениться… Сейчас кажется, что я не помню, как сосредотачиваются и работают. Мозоль от ручки с пальцев сошла. Кажется, морским воздухом выдуло из памяти тексты спектаклей и актуальные замыслы. Не представляю себе, как снова смогу по восемь-десять часов в сутки, без выходных, писать, не отрываясь от стола, или изо дня в день колесить по осенним и зимним остывшим и бесконечно остывающим нашим городам. Где-то там, между этими городами и между страниц новой книги, уйдут набранные за лето рыхлые ненужные килограммы, рука обретёт прежнюю твёрдость, а жизнь – кажущийся смысл… Но сейчас так не хочется расставаться с летом! Хочется ещё немножко безделья, весёлых компаний, беззаботного обжорства с заклинаниями, мол, подумаю о полезном и диетическом питании после… потом… осенью… зимой. Хочется ещё побыть неэффективным, недисциплинированным и бессмысленным…

Но первое сентября уже через неделю.

21 сентября

Неожиданно для себя несколько дней назад поставил и посмотрел фильм Никиты Михалкова «Цитадель». Неожиданное в этом было то, что посмотрел я его от начала и до конца, не отрываясь. Налил себе перед началом просмотра чаю, а в конце обнаружил, что чай не допил, забыл про чай. Настолько захватило то, что я видел. Я всё надеялся увидеть, когда наступит предел, но предел так и не наступил, им даже не пахло, когда пошли финальные титры.

В картине отсутствует предел пошлости, безумия, самоуверенности, отвратительного пафоса, и наблюдение за открывающимся всё большим и большим беспределом рождает ту притягательную жуть, что возникает у людей, которые боятся высоты (как я), а потому их отчего-то так и тянет заглянуть в пропасть.

Я смотрел «Цитадель» и понимал, что это не кино. Это сон разума. После просмотра я попытался почитать критику на фильм, но настоящей критики на него нет. Разные критики ругали, оплёвывали, злорадствовали, некоторые почти хвалили, иные вопили от ужаса, но всё равно говорили о «Цитадели» как о фильме, как о некоем художественном явлении. Однако про «Цитадель» так говорить нельзя. Разве можно критиковать сон?

Такой фильм можно было снять только в наше время, такое могло случиться только в эпоху всеобщего сна. Автор «Цитадели» безумен, но при этом совершенно не ограничен ни в средствах, ни в возможностях. Его безумие заметно уже в «Предстоянии», но там оно на уровне диагноза. «Цитадель» же – настоящий и сильный припадок. Как можно было позволить случиться этому припадку? На него были потрачены значительные средства, и ему были предоставлены огромные возможности. А сам безумец ощущал полную вседозволенность.

Если показать «Цитадель» человеку вне нашего контекста, который не знает и не любит Михалкова, который не видел бы его в качестве прекрасного актёра в замечательных фильмах, который не знал бы, что режиссёр «Цитадели» является автором как минимум пяти шедевров, который бы не слышал и не читал его манифестов, выступлений и историко-религиозных высказываний… такой человек ничего бы не понял. А если бы он ещё не знал историю, он бы убедился, что ту войну выиграл кто угодно, только не Советский Союз: герои «Цитадели» (в том числе и немцы) занимаются чем угодно, только не воюют.

Я сомневаюсь, что у «Цитадели» был сценарий. Видно же, что всякая мало-мальская фантазия увлекала автора, он ей радовался, увлекал ею остальных и воплощал. А потом его увлекала следующая, ещё более безумная фантазия, и так далее, и так далее. Видно, как автор по-детски и при этом совершенно безумно восхищается собственными фантазиями, возможностью их реализовывать, а стало быть, самим собой. Он откровенно любуется, проще сказать – офигевает от самого себя, и подобного офигевания я на экране никогда не видел.

Действительно, такое можно было сделать, только когда все вокруг спят, и всеобщий сон рождает чудовищ.

В самом начале просмотра мне даже казалось, что это шутка, розыгрыш, что это не может быть всерьёз. Но потом я понял, что такое можно делать только и именно всерьёз. Когда премьер-министр Путин нашёл под водой античные амфоры, у меня тоже было ощущение, что в программе новостей пошутили. Я смотрел новости выпуск за выпуском и думал: где же предел? Но предела нет. Единственный человек, который мог бы сыграть то, что сыграл в своём фильме Михалков, – это Путин…

Ощущение глубокого всеобщего сна всё сильнее. Всё чаще происходят события, наблюдая которые, хочется потереть глаза или ущипнуть себя. А когда я слышу комментарии по поводу этих событий и явлений, мне страшно тереть глаза или щипать себя, потому что проще думать, что всё это сон – глупый, бессмысленный сон, который в конце концов закончится.

Но мы-то знаем, что всё происходит наяву. И какие-то вполне заслуженные кинематографисты выдвинули «Цитадель» от нашей страны, то есть от вас и от меня, на премию «Оскар». А это значит, что чудовища, порождённые массовым сном, действуют наяву.

30 сентября

Для меня фильм вчера ушедшей из жизни Татьяны Лиозновой «Три тополя на Плющихе» – особенный. Это фильм 1967 года, то есть моего года рождения. Я в детстве не любил, можно сказать, терпеть не мог этот фильм. А его как назло часто показывали. Меня раздражало в нём всё, но особенно, конечно, героиня в исполнении Дорониной. Я готов был бежать куда угодно, лишь бы не слышать её голос с характерными интонациями. Хуже всего мне было, когда она пела. И песня «Нежность» в её исполнении мне не нравилась, а из-за этого ни в каком исполнении эта песня не могла мне понравиться. Потом, спустя годы, я по случаю – помнится, не сначала стал смотреть его и понял, что повзрослел.

Я знаю эту картину покадрово, посекундно. Я знаю все выражения лица и жесты героини, знаю, сколько сигарет выкурил герой Ефремова. Несмотря на то что знаю фильм наизусть, я не устаю удивляться тому, что, взрослея, лучше узнавая жизнь и людей, во всех подробностях этой картины я открываю всё большую и большую, а точнее – бесконечную точность. Хотя фильм не безгрешен. Актёр Шалевич совсем не похож на деревенского жителя и жлоба. Он ведь очень городской, и голос его звучит ну совсем не по-деревенски… (Это я сказал для того, чтобы никто не подумал, что этот фильм является для меня иконой.)

Как я был удивлён, когда узнал, что «Три тополя на Плющихе» и «Семнадцать мгновений весны» снял один и тот же человек! Потом удивление прошло, и я увидел закономерность. Оба эти фильма, при всей разности, одинаково умны и тонки. В «Семнадцати мгновениях» много небрежностей, но нет ни одной глупости. Эти фильмы Лиозновой – особенное кино, про которое нет смысла говорить с точки зрения операторского мастерства, световых решений и стилистики. Глубокое понимание человеческой жизни, любовь к человеку и ум – вот что является основным стилем кинематографии Лиозновой. Видимо, она была очень умным человеком. И ей хватило не только ума, но и мудрости, да и силы в какой-то момент перестать снимать кино, чтобы не нанести удар по собственному имени. Очень немного её коллег-мужчин смогли так поступить. В основном они впали в безумие, жуткую гордыню и предались стариковским капризам. Тем самым многие из них, будучи моложе её, повели себя как впавшие в маразм старики.

«Три тополя на Плющихе» – великий фильм. Последние двадцать лет отечественного кинематографа не дали ничего даже близко похожего. Величие этого фильма и этой истории подтверждается тем, что спустя почти тридцать лет после выхода «Тополей» один из последних отчаянных романтиков поколения Лиозновой, Клинт Иствуд, снял фильм, смотря который я не мог поверить, что Иствуд не видел картину Лиозновой. Фильм Клинта Иствуда 1995 года «Мосты округа Мэдисон», который снят буквально по «Трём тополям на Плющихе», произвёл на меня столь мощное впечатление, что я до сих пор, уже несколько месяцев, не могу из него выбраться. Но это впечатление было бы меньшим, если бы я не знал картину Лиозновой. Я не мог себе представить, что эта лирическая, совсем простая, точная и, казалось бы, очень наша история может быть очень американской. При этом я, конечно, не думаю, что Иствуд видел «Три тополя»…

Даже актёрские параллели поражают. В нашей картине играет Доронина, мощнее и народнее которой у нас, наверное, тогда не было никого. У Иствуда в фильме – Мэрил Стрип, мощнее которой у них ни тогда, ни сейчас никого нет. Роль, которую исполнил великий Ефремов, в американской параллели принадлежит самому Иствуду. Оба худые, высокие, со странной, замедленной пластикой. Оба – целые пласты национальных культур. Но Лиознова это сделала на тридцать лет раньше.

Когда смотрю «Три тополя на Плющихе» или «Мосты округа Мэдисон», я очень и очень люблю кино, остро чувствую жизнь, испытываю сильнейшие переживания, с которыми мне трудно справиться, и эти переживания прорываются из меня либо негромким смехом, либо ничем не сдерживаемой слезой. Я знаю людей на экране, я понимаю, или мне кажется, что понимаю, про что и почему сняты эти картины. Я это понимаю, потому что, когда смотрю такое кино, чувствую себя неодиноким и любящим ту же жизнь, какой живут и герои фильма, и авторы. Это кино, несложное для восприятия, адресованное чувствительным и умным людям. Это просто и понятно, хотя, конечно же, такой простоты и точности трудно добиться.

Как прекрасно и бесспорно в своём существовании гуманистическое искусство! Как прекрасны те, кто его создавал! И о какой растерянности, непонимании происходящего в мире, незнании зрителя и современника говорят конкурсные программы больших и не самых больших кинофестивалей.

Я точно знаю: если б не было фильма «Три тополя на Плющихе», и выдающегося фильма Клинта Иствуда не было бы. Хотя, как уже сказал, я уверен, что он этой картины не видел. В мире много необъяснимого, особенно в искусстве.

А ещё я знаю, что если бы в моей жизни не было этой картины, моё собственное отношение к любви и к жизни как к невероятному дару и чуду было бы другим. И мне очень важно то, что пришло в мою жизнь из фильма ушедшей от нас Татьяны Лиозновой. Не знаю слов, чтобы выразить ей свою признательность и благодарность.

14 октября

Проехал по Северу, замёрз, но в Москве отогреться не получается.

Всё-таки для того, чтобы жить на нашем Севере, там надо родиться. Легко приехать в Карелию летом и говорить, что красивее места в мире если и есть, то немного. Неплохо оказаться в Петрозаводске погожим осенним днём, увидеть широкую гладкую Ладогу, разноцветие осеннего карельского пейзажа, прокатиться на катере и сказать, мол, столицы и столичная жизнь невыносимы, нужно все бросить, завести себе домик на берегу прекрасного северного водоёма, лодку и обрести мудрость и покой. И действительно, камни, небольшие скалы, валуны и даже сам мох на валунах завораживающе красивы. А если выглянет осеннее солнце, жёлтые берёзы на берегах многочисленных озёр и рек, кажется, включаются, словно торшеры, ярким жёлтым светом. Однако чтобы там прожить целый год, а потом ещё и ещё, всё-таки там нужно родиться, чтобы долгая, тягучая, тёмная и ветреная зима, не менее ветреное, прекрасное, но совсем не знойное и не ласковое лето были с детства знакомыми, родными, и, несмотря ни на что, любимыми. А туристическое умиление или короткий истеричный восторг ненадолго приехавшего не позволят пережить недели затяжных дождей, месяцы низкого, беспросветного неба и провинциальную тишину… То есть Петрозаводск мне очень понравился, я пробыл в нём два дня и, уезжая, думал, что с удовольствием провёл бы там ещё дня три-четыре.

В Мурманске мне почти ничего не удалось посмотреть. Прибыли мы туда в день празднования Дня города, захватили окончание концерта по случаю этого праздника, и как-то сначала взгрустнулось. Концерт проходил прямо перед гостиницей, в которой мы жили, завершала концерт, как главное событие праздника, певица из столицы Жанна Фриске. Было холодно, ветрено, и выступала столичная звезда без огонька, хотя, не зная глубоко её творчество, я не могу сказать, есть ли у неё вообще огонёк. А огонёк Мурманску, особенно холодным вечером, был необходим, да и поскупились городские власти, могли бы порадовать горожан чем-то подороже… Зато потом мурманчане согрелись самостоятельно по разным заведениям, и согревались разными способами практически до утра.

Я исполнил там «Как я съел собаку». Я очень давно этого хотел, и получилось, что недаром. На меня самого спектакль произвёл большое впечатление: я давно не получал такой мощной отдачи из зала. Особенно мощная волна тишины и внимания накрывала меня, когда я говорил о гибели моряков и о чем-то сугубо флотском. Это и понятно. В зале было немного людей, которые не были бы так или иначе связаны с морем. Теперь непременно, или, я бы даже сказал, обязательно, хочу ещё в этом сезоне приехать в Мурманск с любым другим спектаклем только для того, чтобы ещё раз встретиться с этой публикой. И совершенно необязательно исполнять следующий спектакль про флот. Просто я понял, что люди там действительно умеют не только слушать, но и слышать. В какие-то моменты в зале возникала не просто тишина, а затаённость.

Архангельск за последнее время не особенно изменился. То есть он, конечно, местами стал чище и освещённее, но исторические деревянные здания кое-где совсем развалились, или им помогли развалиться, а на месте старых двухэтажных деревянных домов, которые, пусть в качестве морщин, составляют лицо города, появились нелепые уродцы, скорее похожие на следы отвратительной пластической операции на том же лице. Про Архангельск говорить много не буду, у меня с ним какая-то особенная связь, мне эта связь самому не очень понятна, но именно из-за неё я героя романа «Асфальт» сделал архангелогородцем. На самом деле, целыми кусками, а особенно – промышленными окраинами, Архангельск напоминает мне мой родной город. В некоторых местах Архангельска или Кемерова даже старожилы не смогут понять, в каком именно городе находятся. Разве что по запаху…

23 октября

Если б вы только видели, какая сейчас красота в Калининграде! Небо синее-синее, воздух чистый, неподвижный, прохладный, но с тёплыми вкраплениями. Многие деревья почти совсем зелёные, только едва-едва подёрнутые ржавчиной, а те, которые золотые, настолько золотые, что блестят. Такое в здешних местах случается именно в октябре, а нынешний октябрь особенно удался…

В субботу в гости заехал друг, допекла его Москва, и он вырвался на денёк. Я давно его зазывал, но он всё никак не решался. Приятно видеть, когда человек получает впечатления от того места, где ты живёшь, много превышающие самые смелые ожидания. Покатались по городу, пообедали, пропустили по стаканчику, беседовали… Оказалось, ему нужно было не только вырваться из Москвы, но ещё и выговориться. Он человек занятой, ответственный, довольно большой руководитель. Не часто и даже крайне редко он позволяет себе такие импровизации, но накопилось у друга! Слушал я его, слушал, слушал. А он всё говорил о том, как запутался в личной жизни, и с дочерью, которую не знает, как воспитывать… Ни слова о делах, о политическом идиотизме, об экономических трудностях и юридических хитросплетениях… Я слушал друга, и мне было хорошо. Не из некоего злорадства, мол, мой друг – человек состоятельный, но деньги счастья не приносят… А оттого, что он приехал, оторвавшись от сложных дел, забыл об обсуждающихся в обществе на разные лады политических событиях, ни разу не вспомнил о них, а говорил только о семье, о ребёнке и путанице в своих переживаниях. И это было самое главное! Ради этого можно было броситься в самолёт и прилететь на денёк к другу, чтобы просто поплакаться в жилетку. И я с радостью был этой жилеткой…

Когда после встречи с другом и затяжных разговоров вернулся домой, мне хотелось провести дома неспешный субботний вечер перед отъездом на гастроли… И всё этому способствовало: и вечерние огни города за окнами, и прохладный ветер… И вдруг всё изменилось: в руках у младшей дочери, которой год и восемь месяцев, обнаружилась пустая баночка из-под таблеток, понижающих давление. Таблеток там оставалось пять-шесть, – а теперь не было ни одной. Всё произошло за какую-то минуту… Осмотр пола не дал результата, а на вопрос, ела ли она таблетки, Маша утвердительно кивнула. И всё закружилось, замелькало… Выскочили из дома в чём были… И вот те самые вечерние огни, что были приятными и тёплыми, стали ядовитыми и раздражающими, а неспешно едущие по субботнему городу машины – препятствием на пути в больницу… Мы домчались очень быстро, Маша чувствовала себя хорошо, но притихла, понимая, что что-то не так, хотя ей явно было интересно, что же происходит. Ну, а потом мучительная для неё процедура промывания желудка, укушенный за палец доктор и постепенное, с мощной внутренней дрожью, успокоение…

Врачи утверждали, мол, всё хорошо, но никакие меры предосторожности лишними не будут, говорили, что осенью, в период заготовок, случаются вещи и похуже, когда дети, например, выпивают уксус, до которого легко добираются, поскольку его часто ставят в дверцу внизу холодильника… Пока ждал в больнице, видел, как привезли девочку лет шести с красиво разрисованным лицом, должно быть с праздника, где аниматоры её и загримировали. Возможно, у девочки был день рождения или она была в гостях на детском празднике, но умудрилась сломать руку…

А мне буквально через час надо ехать в аэропорт, я уезжаю на две недели. И так-то при этом волнуюсь, а тут буду волноваться ещё сильнее. В свою очередь, знаю, что дома волнуются за меня. На этом, собственно, и держится та жизнь, которую мы называем настоящей: на беспокойстве друг о друге, на понимании бесконечной ценности тех, кто рядом и из кого состоит наша жизнь. На редких встречах с настоящими друзьями, которые из-за ерунды не приедут…

9 ноября

Прошло две недели и один день – и я вернулся. Давно у меня не было такого плотного и затяжного тура по Украине. Проехал Днепропетровск, Харьков, Одессу, Житомир, Киев, Севастополь и Симферополь, сыграл концерты и спектакли. И везде очень повезло с погодой. Везде, кроме Крыма. Последние три дня гастролей я там очень мёрз. Мне это показалось удивительным: мёрзнуть в Крыму – странное ощущение. К тому же дни стояли солнечные.

Странно видеть из окна автомобиля или гостиницы улицу, море, с которым связаны воспоминания о зное, истоме и неге… Никогда не был в Крыму в холодное время года, и с самого детства несколько дней в Крыму были чем-то вожделенным и радостным. А тут помимо того, что стояли холодные дни, ещё и отопления в гостинице не было. Жался к масляному радиатору, бегом проскакивал из постели в туалет, а обратно под одеяло запрыгивал, уже стуча зубами, и сворачивался калачиком. Давно я не видел в залах публику в верхней одежде, а вот в Крыму увидел. Те же, кто решился оставить в гардеробе пальто и куртки, явно зябли… Мне привычнее видеть в театрах дам, которые обмахивают себя журналами, книжками или другими бумажными изделиями, словно веером – из-за духоты или собственной разгорячённости. В основном в театрах хорошо топят, к тому же вместе собирается много людей, да и театральное освещение сильно подогревает общую атмосферу. Но за три дня в Крыму я промёрз до основания и только сегодня, кажется, отогрелся.

Мой любимый Харьков представляет собой огромную стройку: город спешно готовится к чемпионату Европы по футболу. Киев тоже готовится, но это не так заметно. Настроение в целом у тех, с кем я общался, а это много людей, невесёлое, но и не трагическое. Те, кто раньше готов был высказываться резко и категорично по поводу происходящего в стране, сейчас больше ворчат… Однако эти настроения не мешают общей украинской жизнерадостности, желанию вкусно и обильно закусить и выпить, да и вообще сделать так, чтобы было удобно и приятно. Шутки в юмористических телевизионных шоу стали менее острыми, дискуссии на телевидении более вялыми… Картина знакомая.

10 ноября

Такого в моей жизни прежде не было и вряд ли ещё когда-либо случится: чуть больше полугода назад мне позвонили с Санкт-Петербургского Императорского фарфорового завода и предложили подумать над идеей авторского фарфорового изделия. Например, над оформлением тарелки, блюда или чего-то в этом роде. Сказали, что Императорский фарфоровый завод давно уже сотрудничает с разными известными людьми, и есть довольно удачные примеры сотрудничества. Например, Андрей Макаревич прекрасно рисует кошек и не только…

Я подумал и сказал, что создание какого-то отдельного декоративного предмета по мотивам моих произведений или по мотивам моих фантазий меня не интересует. Гораздо больше, а точнее – по-настоящему меня интересует создание сервиза, который выглядел бы, как вполне классический, в случае удачи продавался бы многие годы и занял своё место в домах, а главное – в жизни большого числа людей. Меня спросили, каким я вижу такой сервиз…

Я поразмыслил и понял, что хотел бы иметь чайный сервиз на военно-морскую тему. Но чтобы это не был сервиз, украшенный парусниками или знаками и атрибутикой зарубежных флотов. Я не хотел бы иметь сервиз, украшенный чем-то вневременным и неконкретным. Напротив, мне бы хотелось, чтобы это была посуда, напоминающая мне о моих годах службы и о флоте, который некогда у нас был. То есть мне представилась чайная посуда, которая могла бы украшать офицерскую кают-компанию крейсера или другого военного корабля нашего флота.

Я изложил свою идею, и на фарфоровом заводе довольно быстро на неё откликнулись. Выяснилось, что ни в советской истории Императорского завода, ни в последние годы сервиза на военно-морскую тему не было. При этом людей, которые захотели бы иметь такую посуду, в стране, конечно, много. И это не только те, кто служил или служит на флоте, не только потомки или родственники военных моряков, но и просто люди, которым интересна военная история, а особенно её морские страницы. В конце концов, это может быть прекрасный подарок человеку, который живёт в городе с военно-морской историей.

Работать со мной вызвалась художница Вера Бакастова, она и определила форму чашек, чайника и прочих предметов, – классическую и давно разработанную. Я рассказывал Вере о морских традициях, о том, что на флоте ничего не бывает случайного и что любая ленточка, нашивка, буковка или циферка на форме моряка имеет, точнее, имела значение и смысл. Я рассказывал о том, что, например, цепь всегда будет прежде всего ассоциироваться с морем, а не с чем-то другим, говорил о символике различных морских специальностей… И в итоге у нас получилось изумительное изделие. Точнее, изделие получилось, конечно, у Веры и у завода, но я горжусь тем, что мне удалось придумать, убедить и вдохновить людей на создание сервиза, которым я сам не могу налюбоваться. Сервиз состоит из шести чашек с блюдцами, молочника, сахарницы и чайника. Чайник украшен картами акваторий Кронштадта и Владивостока, на сахарнице вы увидите карту побережья Баренцева моря с городом Мурманском, а также карту Севастопольской бухты. То есть тем самым наш сервиз выражает почтение морякам всех четырёх флотов: Тихоокеанского, Балтийского, Северного и Черноморского. Молочник одет в нечто вроде тельняшки. Шесть чашек украшают шесть «штатов» – эмблем основных корабельных боевых частей (БЧ) или, можно сказать, основных военно-морских специальностей. Штурвал на чашке – это БЧ1, штурманы. Скрещённые пушки – это БЧ 2, артиллеристы, ракетчики. Торпеды – БЧ3, минно-торпедная группа (моя специальность). Якорь с молниями – БЧ4, разнообразные радисты. Шестерёнка и винт – БЧ5, самая трудная и тяжёлая специальность – мотористы, механики и все прочие, кто связан с ходовой частью корабля. Красивый якорь с цепью – Боцманская команда. (В случае с нашим сервизом «штаты» взяты не того времени, когда я служил, а более раннего.) К сожалению, сейчас матросы на форме таких «штатов» не носят. Но специальности как были, так и остались, да и останутся, пока по морю ходят корабли.

Ещё все предметы украшены цепями, канатами, морскими узлами, на чайнике вы увидите силуэты разных советских военных кораблей, и ручечки на крышечках чайника и сахарницы напомнят знающим людям кнехты.

На донышке чайника написано: «Кают-компания», автор идеи Е. Гришковец, автор рисунка В. Бакастова. А над этой надписью красуется маленький двуглавый орёл, который украшал и украшает многие прекрасные произведения Императорского фарфорового завода. Я рассматриваю эту надпись и герб, и мне самому не верится, что удалось в этом поучаствовать. Мне нравится, что сервиз получился строгим, классическим, традиционным для Императорского завода, очень продуманным, и в нём нет ни одной случайной или надуманной детали.

У меня он уже есть, а вскоре, через месяц, а может, раньше сервиз появится в продаже. Для меня это событие ничуть не меньшее, чем появление моей новой книжки на прилавках книжных магазинов.

Вот такой получился неожиданный творческий альянс. И это, пожалуй, самое экзотическое произведение, в создании которого мне довелось принять участие.

Горжусь и радуюсь.

12 ноября

Сегодня до меня дошло письмо, которое было отправлено 22 июля этого года. Отправлено оно было по неверному адресу, где правильно указана была только улица, да и то та, на которой мы давно не живём. Проще говоря, письмо было отправлено в город Калининград, Евгению Гришковцу, и оно до меня дошло. А тепло этого письма, его содержание, теплота порыва его написать и послать до сих пор не остыли. Тёплое письмо. И на удивление своевременное…

Написал и отправил его дьякон, проживающий в Подмосковье (не буду называть его имени и фамилии). Из письма ясно, что писавшему лет на десять меньше, чем мне, человек он семейный, служит в церкви, вот только в какой, не указано. Содержится в письме благодарность за книги по моему уже закрытому живому журналу и человеческая поддержка. Не более, но и не менее. Давно не получал я писем по почте! Какое это редкое явление! И как само это письмо укрепляет меня в убеждении, что замысел моего нового спектакля верен и точен для сегодняшнего дня. Если вспомните написанное мной сейчас, когда будете смотреть уже сделанный спектакль, поймёте, что я имел в виду.

В письме не указан обратный адрес, телефон или какой-либо другой возможный способ связи, оно абсолютно бескорыстно. А ещё в нём содержится история о том, как автор письма ехал из столицы на электричке домой и вёз столичный торт, чтобы порадовать семью. Он представлял, в каком восторге будут дети, с каким удовольствием его семейство и он будут щедро его резать… По дороге он читал мою книжку, и его жизненная ситуация совпала с описанной мной. Я однажды описал, с каким наслаждением после спектакля купил в магазине молоко и кекс, как спешил приехать восвояси и, не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой, выпить молока и съесть свежий кекс… А молоко оказалось прокисшим… Так вот, автор письма зачитался и оторвался от книги, только когда электричка уже стояла на его станции. Он стремглав выскочил из вагона, двери закрылись, и поезд ушёл. Ушёл вместе с тортом… Я читал письмо, улыбался этой истории и отчасти даже чувствовал себя виноватым. Но в итоге просто радовался – радовался многообразию жизни.

2 декабря

С компанией друзей посмотрел фильм «Высоцкий». Зачем я это сделал? Вчера и сегодня задаю себе этот вопрос. Зачем я пошёл в кинотеатр смотреть эту картину? Чем я руководствовался? Если отвечать на эти вопросы предельно честно, становится стыдно!

Действительно, чего ради можно пойти на этот фильм? Его можно смотреть исключительно из любопытства: похож кино-Высоцкий на того, которого мы знаем и любим, или не похож, сильно похож или не очень, насколько технически точно изготовили маску и грим любимого поэта и певца, как эти маска и грим шевелятся, кто под этой маской и этим гримом…

Вот набор поводов посмотреть это, с позволения сказать, художественное произведение. Любопытство и не более! Именно на элементарное и даже пошлое любопытство и была рассчитана рекламная кампания фильма. Смотреть художественное произведение из любопытства стыдно. Но ещё постыднее воспылать любопытством к столь грубому прикосновению к поэту и певцу, значение которого для нашей культуры невозможно переоценить. И вот я, движимый именно любопытством, да ещё и за компанию, взял и посмотрел этот фильм. Корю себя за это не переставая.

Если вы тоже собрались его посмотреть, проанализируйте мотивы своего желания. В случае, если обнаружите в себе то самое любопытство, найдите силы справиться с ним и не ходить в кинотеатр. В противном случае вам будет так же стыдно, как мне теперь… Эти слова я адресую тем, для кого Высоцкий является крупным поэтом, любимым артистом и просто неотъемлемой частью жизни, детства, юности…

Тем же, кто молод, кто знает о Высоцком понаслышке или вообще ничего не знает, этот фильм тем более смотреть не стоит, поскольку из него ничего нельзя понять. Главное – из него нельзя понять, о какого уровня человеке и поэте идёт речь. Вы увидите довольно скучную и невнятную историю про несимпатичного человека с очень странным лицом, а точнее – со странной головой, которая насажена на чужое туловище. Человек этот в данной истории не совершает никаких поступков, ничего хорошего, умного и выразительного не говорит, но при этом все вокруг него бегают, всем своим видом показывают, что любят его, о нём заботятся или почему-то опасаются. Вся суета вокруг этого человека никаким образом в фильме не объясняется. Люди его круга, то есть некие его друзья, товарищи или коллеги, всё люди лживые, мелкие, бездарные и явно живущие за счёт главного героя. Главный враг этого героя – представитель неких спецслужб, человек сильный, не лишённый благородства и даже способный на поступок. Если разобраться, только он поступок-то и совершает… А главный герой, помимо того что наркоман, ещё и ведёт себя крайне непрофессионально. Прилетает играть концерт, на который проданы билеты, но своего обязательства перед зрителями не выполняет. И только в самом конце фильма (если мы иностранцы или не знающие Высоцкого как поэта люди) оказывается, что герой не чужд поэзии, потому что он берёт ручку и на разорванной пачке сигарет пишет стихотворение.

Действие фильма происходит в чудесной стране, очень чистой, где все хорошо одеты, а нарисованная Москва почти свободна от автомобилей. Все же машины чистенькие, блестящие, а предметы в кадре именно той эпохи, даже кроссовки «Адидас» – те самые, какие завезли в СССР к Олимпиаде-80, и все они тоже чистенькие, новее нового, любо-дорого посмотреть. Узбекистан снят в фильме так, что туда срочно хочется купить путёвку: дороги шикарные, гостиница роскошная. Совершенно непонятно, почему в такой прекрасной обстановке герой предстаёт как трагическая фигура.

Я прекрасно помню жаркое лето восьмидесятого года. Помню Москву, помню много-много подробностей, помню, каким страшным громом прозвучала весть о смерти Высоцкого. Даже для меня, мальчишки, это была огромная утрата. Я помню всё… И для меня этот фильм – жуткий двухчасовой сюжет для передачи «Большая разница» с участием Ивана Урганта.

Тем, кому понравился «Бумер» и кто возлагал надежды на дальнейшие работы режиссёра Буслова, фильм «Высоцкий» смотреть тем более нельзя. Страшно видеть, что могут сделать с талантливым человеком различные соблазны и отсутствие воли.

Даже тем, кто интересуется кинотехнологиями, этот фильм также не стоит смотреть, поскольку современные технологии применены в нём хоть и в большом количестве, но бессмысленно и неуместно. Глупо применены, исключительно с целью каким-то образом прикрыть крайне безответственный замысел создателей картины.

Сами эти технологии неприменимы к образу Высоцкого. С гитарой, которая часто не строила, он выходил к микрофону, и возникало чудо, которое невозможно проанализировать. Возникали сила и мощь, которые пробивались даже сквозь шипучие перезаписи с плохих советских магнитофонных лент. А когда его записывали с оркестром, чтобы выпустить немногочисленные пластинки, сам оркестр, его духовые и ударные, были чем-то диссонирующим его интонациям и смыслам.

Так что самое лучшее, что вы можете сделать, зная Высоцкого и любя его, или не зная вовсе, – не смотреть этот фильм, не тратить своего времени и душевных сил, не поддаваться постыдному любопытству, чтобы не гневаться потом на увиденное и уж тем более чтобы не стыдиться, как я сегодня стыжусь. И не надо тем, кто делает такое кино, отдавать честно заработанные деньги. Эти люди не должны заниматься кинематографом. И без того наша культура переживает отчаянные времена, а они ещё и наносят удар по культурному наследию, к которому безусловно относится творчество Высоцкого…

31 декабря

Новый год и Рождество – это самый нежный, самый таинственный и самый волшебный праздник. Для нас, по сути, это один праздник. Мы так привыкли. Мы так это чувствуем. И вот наряжена ёлка, и вот дети и женщины, мои дети и женщины, мои домочадцы, мои самые родные и близкие собираются все возле этой ёлки и ждут чуда. Горят свечи, светится ёлка, за столом возбуждение… Вот они – самые дорогие мне люди! А эти дорогие мне люди весь год не вовремя просыпались, не вовремя засыпали, постоянно болели, чего-то не того хотели, долго одевались, опаздывали, разбрасывали вещи, чем-то не тем пахли, были часто не в том, каком надо, настроении, чего-то постоянно от меня не того требовали или не были мне достаточно благодарны… Я раздражался на них и даже гневался.

А сейчас я смотрю на них и понимаю, что когда я на них раздражался и гневался, в этот момент я лишал себя счастья, в этот момент я делал себя несчастным прямо у себя дома. Я сам делал себя несчастным и одиноким.

И вот-вот зазвучат куранты или зажжётся первая звезда… А они, мои самые родные, загадывают желания Господу Богу, Иисусу, некоему Деду Морозу или Санта Клаусу. Мне же в этот момент хочется только одного. Только одного мне хочется! Как же я хочу разгадать все их желания, потому что исполнять их придётся только мне.

Хорошего вам праздника! Пусть он получится!

Почти рукописная жизнь

2012 год

4 января

Вечером первого января пошёл чистый и какой-то идеальный снег. Он шёл несколько часов и засыпал город ровным слоем чистоты и свежести. Дети успели в нём и поваляться, и покидаться снежками. Для младшей Маши это был первый в жизни сознательный и осмысленный снег. И выпал он как будто по заказу. Но после полуночи столбик термометра пополз вверх, снег стал оседать, в детских следах во дворе появилась вода, следом пошёл дождь, и к утру белого покрова как будто не бывало. Второго января температура поднималась аж до +10 °C…

Хороший получился праздник. Возможно, потому, что мы от него ничего не ждали, ничего особенного не выдумывали. Телевизор не включали вовсе. Даже традиционную речь главы государства пропустили и не вспомнили о ней. Нам было просто хорошо вместе. А когда младшие уснули, мы вдруг осознали, что энергия плещет через край, хотя сами мы только чуть-чуть пригубили шампанского. Мы поняли, что нам нужно выйти, выбраться, выехать в город, увидеть людей, навестить друзей. Мы быстро оделись в по возможности в весёлые наряды: Наташе нашёлся настоящий лётный шлем с очками, её подружке – большая, ещё сибирская, купеческая лисья шапка, диковинная для Калининграда, я нацепил кепку с очками, как у Козлевича, а Лена навертела на голову оранжевый тюрбан. Так мы уселись в наш маленький весёлый кабриолет, открыли крышу, громко включили «Бони М» и выехали в город… Да! От этого моя простуда только усугубилась! Но все, кто нас видел, были рады. Даже милиционеры. А у нас случилась эйфорийно-весёлая прогулка по городу. Заезжали к друзьям. Все были рады нашей лихости. Вернулись домой совершенно замёрзшие, голодные и взбудораженные. А что ещё нужно? Даже ума не приложу…

Это первый мой Новый год в доме, который я ощущаю тем самым жилищем, где готов встретить старость. Новое и сильное ощущение, в нём много печального и много радостного. А ещё много такого, что я чувствую, но пока не могу определить словами. Поэтому хочу начать год с воспоминаний и мемуарных записей…

В то время как большинство моих друзей и соотечественников изо всех сил катается на лыжах со склонов заграничных гор, или поддерживает экономику стран Юго-Восточной Азии, или с ума сходит от безделья, обжорства и пьянства, или смотрит всё подряд в кинотеатрах, или делает что-то ещё столь же содержательное… – мне хочется привести в порядок разрозненные, но яркие воспоминания и эпизоды разных лет…

Вчера стал разбирать коробки с книгами, журналами, фотографиями и бумагами. Часть коробок не были распакованы ещё со времени переезда из Кемерова в 1998 году. Какими-то книгами я пользовался, что-то мне дарили. Бумаги, фотографии и журналы накапливались. С 1998 года мы уже дважды переезжали, и вот, не так давно, переехали окончательно. Коробки и связки книг остались неприкаянно стоять в коридорах и на лестнице. В темноте о них все спотыкались, они создавали неряшливую картину и ощущение неоконченного переезда. Нужно было их перебрать и от чего-то решительно отказаться. Вчера я принялся за дело. Хотел позаниматься этим часок-другой и, конечно же, погряз на весь день.

Мне это занятие всегда доставляло удовольствие и радость. Какие-то книги останавливали процесс и затягивали вглубь. Разбор старых фотографий, как правило, собирал всю семью, мы смеялись, предаваясь воспоминаниям, уточняя детали… В этот же раз разбор книг погрузил меня в неожиданную грусть и сопровождался целым рядом открытий.

Я вскрывал коробки, брал в руки книги, которых не касался больше десяти лет, и, на удивление, узнавал каждую. Каждая из них когда-то была событием. С каждой связана какая-то история. Это могла быть долгая очередь… и в итоге тебе доставалась чуть ли не последняя книжка, или удачный обмен с книголюбом, или чей-то подарок, или случайная покупка редкой книги в сельском магазине.

Я начал покупать книги в конце девятого класса. Что только не было мною куплено! Помню, купил толстенный сборник современной каталонской поэзии в русских переводах. Читал в автобусе по дороге домой, ни черта не понимал, но пытался находить какие-то смыслы. В одной из коробок нашёлся том классической корейской новеллы XVII–XVIII веков. Ведь прочёл же тогда, в последние свои летние каникулы, эту муть от корки до корки! Читал и радовался! Чему? Перебрал целую коробку испанских, венгерских, чехословацких, греческих, эстонских, исландских и прочих писателей. Попались книги, написанные разного уровня декабристами. Декабристов когда-то много издавало Иркутское издательство. Папа привозил эти книги из Иркутска, где декабристы отбывали свою ссылку. Большинство из них обладали сомнительными литературными способностями. Но я пытался их читать.

В одной из коробок обнаружились шикарные миниатюрные издания уж совсем экзотических текстов. Всё-таки культура нашего книгоиздания поражала изысканностью и богатством. Помню, как долго стоял за маленькой книжкой в изумительной суперобложке. В очереди я был самым юным и ощущал себя членом некоего элитарного клуба, потому что очередь стояла за книгой «Средневековые европейские фарсы». Книга красивая, а содержание грубое и площадное, и мне до сих пор интересно, знали ли те, с кем я стоял в очереди, что сия книга содержит столько скабрезностей. Я не раз носил её в школу и удивлял одноклассников тем, что такое может быть напечатано в красивой иллюстрированной книжке.

Маленький толстый томик новелл Стефана Цвейга я купил случайно в сельском магазине деревни Глубокое. Этот томик стоял рядом с большим куском хозяйственного мыла и был меньше этого куска, но стоил аж рубль двадцать. Помню, продавщица удивилась. Видимо, этот томик долго мозолил ей глаза.

В отдельной коробке были аккуратно сложены мои любимые книги о кино, киносценарии, дорогие мне журналы. Одна увесистая связка оказалась набором книг о разных географических открытиях и исследованиях. В ней обнаружились рядом и Герман Мелвилл, и Тур Хейердал. Многие из них только пролистаны, иллюстрации рассмотрены и изучены, но книжки так и не прочитаны.

Да. Многие из этих книг не прочитаны, или прочитаны не до конца, или прочитаны, но не поняты, или поняты ровно настолько, что было ясно, что нужно перечитать…

Я перебирал книги, и на меня опустилась грусть. Я вдруг понял, что с ними нужно расстаться. Я со всей ясностью осознал, что уже не прочитаю непрочитанные книги, не дочитаю недочитанные и не перечитаю те, которые хотел перечитать. А когда-то эти книги вызывали у меня радость и трепет от ещё не прочитанного, давали ощущение огромного непознанного и огромной бесконечно интересной жизни, в которой мне многое интересно, а любопытно практически всё. Теперь же, вечером 4 января третьего года второго десятилетия двадцать первого века, книги, купленные мной в основном с 1983 по 1985 год, говорят мне прямо противоположное… Говорят, что не столь уж многое мне любопытно, многое совсем не интересно, и время моё не бесконечно.

Почувствовал я эту печаль и грусть, взял коробки и стал безжалостно укладывать книги обратно, чтобы на днях отвезти их… Я подумал: отвезти в библиотеки? Но вспомнил эти унылые, опустевшие учреждения, и решил отдать книги за бесценок букинистам. Есть ещё люди, которые самозабвенно и даже безумно любят книги. И в этом случае у моих книжек будет шанс оказаться в чьих-то руках, будет шанс, что их хотя бы откроют.

Сколько же было потрачено на них времени, усилий, нервов… Да что там говорить – денег тоже было потрачено немало. Но с какой же радостью! Как бессмысленны были в то время деньги по сравнению с книгами…

Вот они, дорогущие или просто дорогие альбомы с плохими отечественными репродукциями картин великих мастеров. Вот Иероним Босх, изученный мною при помощи увеличительного стекла по миллиметру. Вот Куинджи. А репродукции-то ничего не передают! Не светится луна на репродукциях! Вот любимая книжка Дюрера, в которой даже гравюры напечатаны расплывчато и блёкло, а я когда-то всматривался в них часами. Надо расставаться с этими книгами, они уже не будут играть в моей жизни прежней роли, а детям моим покажутся просто хламом…

Расставаться вообще грустно, а расставаться навсегда – тем более. Я оставил совсем немного книг, с которыми просто не смог проститься. Получился странный набор, казалось бы, не связанных друг с другом текстов и смыслов. Ну какая связь может быть между трагедиями Луция Аннея Сенеки, маленьким романом Михаила Анчарова «Теория невероятности» 1967 года и письмами Оскара Уайльда на английском языке, которую я пытался читать в оригинале? Их ничего не связывает, кроме моей собственной жизни и того, что эти книги попали когда-то мне в руки, были прочитаны и произвели важное, своевременное впечатление.

Я вряд ли открою и оставленные книги. И сильно сомневаюсь, что они заинтересуют кого-то из моих детей и внуков. Но я просто не могу расстаться с ними! Пусть ещё побудут со мной…

5 января

В одной из коробок, на самом дне, я обнаружил книжку, которую не раскрывал и не листал с 1982 года. Эта книга называется «Пространство цвета, или Заметки о советских художниках кино». В ней собраны статьи о великих художниках великого советского кинематографа и много эскизов, из которых когда-то родились в большинстве своём любимые наши фильмы. Эту книгу я получил в подарок на своё пятнадцатилетие, то есть тридцать лет назад. Я взял её в руки, вспомнил обстоятельства того дня рождения, на который впервые не позвал одноклассников, потому что был с ними в контрах… То был, наверное, первый мой взрослый день рождения. Взрослый, потому что меня тогда поздравляли только взрослые. И эта книга была весьма взрослым подарком.

Я взял вчера книгу, и из неё выпало несколько листочков, исписанных мелким почерком. На одном даже сохранились мои рисунки. Почерк не мой. Рисунки мои. Мне было четырнадцать, когда я прочёл написанное на этих листках. Я много раз тогда перечитывал написанное и в раздумье калякал ручкой или карандашом на свободных от записей пространствах бумаги. Трудно даже попробовать передать, какое значение в моей жизни сыграли эти листочки. Я не думал, что они сохранились. Я поднял их и даже задохнулся от изумления. Если рассматривать мою жизнь как некую историю человечества, то эти листочки как документы некой моей мистической и совершенно античной жизни. Это листочки из той моей эпохи, когда каждый момент и событие были наделены большим значением, и мне доставало сил всё переживать глубоко и сильно…

В 1981 году, когда мне было четырнадцать, мои родители самым удивительным и счастливым образом приобрели путёвку за границу. По этой путёвке они должны были поехать в ГДР (Германскую Демократическую Республику), а также в Чехословакию, то есть, по сути, посетить три страны. Это была их первая в жизни поездка за границу и было большое семейное событие. Не буду рассказывать о подготовке, о том, как мама прочитала массу литературы о городах, которые предстояло посетить, о том, как были переслушаны советы от людей, которые там побывали, где что покупать и что с собой везти… Не буду рассказывать, как я мечтал и фантазировал, что родители привезут мне из-за границы, и также не буду рассказывать, как одним неверным движением засветил при проявке обе плёнки, отснятые отцом в заграничном путешествии. Не буду об этом.

Я расскажу о тех днях, которые провёл без родителей. Те три недели полностью изменили моё отношение ко многому, очень ко многому…

Путёвку родителям выделили не в летнее время, а в самый разгар учебного года. По этой причине меня не могли отправить к бабушке на юг. А на три недели четырнадцатилетнего парня оставить без присмотра родители не решались. Да я и сам не хотел. Я был довольно домашним и с детства категорически не хотел и даже не пытался готовить себе еду. Родители долго думали, кто может взять на себя ответственность за меня на эти три недели. Выбор пал на молодого маминого коллегу с кафедры, на которой она тогда работала в Кемеровском технологическом институте пищевой промышленности. То была кафедра теплотехники и термодинамики, а молодой коллега был недавно приехавший из Ленинграда учёный, защитивший диссертацию, но ожидавший утверждения, «сосланный» по распределению в Сибирь. Это был не единственный ссыльный с берегов Невы на маминой кафедре. И поскольку мой папа тоже когда-то заканчивал аспирантуру в Ленинграде, у нас дома образовался некий клуб. По субботам к нам приходили в гости ссыльные и некоторые другие родительские коллеги. Мама готовила что-то незамысловатое, мужчины покупали болгарское или венгерское красное вино, например, весьма доступную «Медвежью кровь», папа в большой кастрюле варил из него глинтвейн. Засиживались допоздна. Играли в ап-энд-даун (к этой игре допускали даже меня) или в кинга. Если не хотелось в карты, играли в балду или просто много говорили. Я помню эти разговоры и эту атмосферу. Убеждён, без тех вечеров я не стал бы тем, кем являюсь теперь. Меня не прогоняли, не укладывали спать, не фильтровали разговоры и темы. Мне доверяли. Я очень этим гордился.

Молодой мамин коллега мне с первого взгляда не понравился. Он появился у нас дома по случаю покупки родителями какой-то новой мебели. И пришёл помочь эту мебель затащить и расставить. Не понравился он мне странной манерой говорить, своей сутулостью и лысиной, которая была хорошо заметна среди обрамлявших её длинных светлых волос. В нём совсем не было ленинградского шарма и лоска. Скорее наоборот. Не по сезону болоньевая тонкая куртка и облезлая рыжая ондатровая шапка, сильно вытертые джинсы и всё какое-то… совсем не модное. По мнению сибиряка, так не мог выглядеть человек из Ленинграда. (Не буду называть его имени, так как не знаю, как он отнесётся к моему рассказу. Назову его В. А.)

Когда В. А. появился у нас в доме в первую свою субботу, он тут же вступил в ожесточённый спор с мамой, что было у нас не принято. Предметом спора стал академик Сахаров. Суть спора не помню, но разговор дошёл и до Солженицына. Спор был горячий. И конечно же, я был на стороне мамы, которая, надо сказать, умела и умеет приложить словом. В. А. явно не ожидал такого накала страстей в стандартной квартире сибирской девятиэтажки, но в следующую субботу снова пришёл, и каждый раз у мамы с ним разгорался спор. Видимо, именно поэтому папа проникся к нему особым уважением. С В. А. они засиживались до утра, когда все остальные уходили.

Вот В. А. и попросили пожить со мной три недели. Почему именно его? Думаю, потому, что мама увидела в нём характер, отец – сильного человека, а я в свои четырнадцать был не ангел, в смысле был упрям и искал авторитеты на стороне. А ещё В. А. был одинок и ответственен. В общем, родители уехали, и я остался с малознакомым мне человеком, который был наделён полномочиями контролировать мою жизнь. Нужно напомнить, что связи у меня тогда с родителями не было. Позвонить они смогли только пару раз, это было ужасно дорого, а письма шли бы так долго, что в них не было смысла. И когда родители уезжали, я, если бы не В. А., не смог бы скрыть своих детских слёз.

В первый же вечер В. А. попытался проверить у меня уроки, что встретило с моей стороны весьма холодную реакцию. Однако я предоставил ему пару тетрадей, а он даже позволил себе несколько замечаний, которые были мной проигнорированы. Я занял некую выжидательную и молчаливую позицию, а В. А., если мне не изменяет память, был вполне всем доволен, читал книгу, мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик и беспрерывно делал записи на листочках своим мелким округлым почерком. Все это меня раздражало, а то, что он с удовольствием ел наготовленную мамой впрок еду, вызывало у меня приступы ревности и гнева.

6 января

В то время я очень увлекался фантастикой. Да и вообще переживал период запойного чтения. В свои четырнадцать я был несколько растерян в смысле литературных пристрастий, потому что Джек Лондон, Фенимор Купер, Марк Твен, О’Генри, Эдгар По, Конан Дойл и Герберт Уэллс были прочитаны. А в более раннем возрасте я ходил в клуб любителей фантастики, который собирался по воскресеньям в Детской библиотеке имени Гайдара. Каждое воскресенье я утром ездил через весь город в библиотеку ради неких заседаний этого клуба, который назывался «Альтаир». Тогда я перечитал всего Беляева и с трудом осилил жутко занудный роман Жюля Верна «20 тысяч лье под водой». Не могу сказать, что мне сильно нравилась та фантастика, но в клубе было интересно. В основном в него ходили девочки постарше и несколько парней. Девочки были все какого-то отрешённого типа, склонные к написанию стихов. А вот парни были интересные. И у многих были дома хорошие библиотеки. Мне нравилось приходить в светлое помещение читального зала, участвовать в каких-то мудрёных обсуждениях и дискуссиях, пытаться коллективным образом писать фантастические рассказы и прочее. А ещё членство в клубе давало возможность получать в библиотеке на руки редкие и ценные книги, на которые была очередь. Период чтения детской фантастики и последующая любовь к многотомной приключенческой литературе должны были чем-то смениться. Вот я и увлёкся научной фантастикой.

Это было очень модно. Мой дядя, которого я страшно любил и который у родственников считался большим интеллектуалом, зачитывался фантастикой. Чтение фантастики, знание таких имён, как Шекли, Азимов, Лем, братья Стругацкие, Бредбери, давало возможность общения с самыми «передовыми» и модными молодыми людьми, которые были старше меня, но принимали моё общество, поскольку я был приобщён к литературе, которая их и объединяла. Но когда я сказал, что я знаю и даже читал Курта Воннегута, кто-то из студентов удивлённо приподнял бровь, что мне, четырнадцатилетнему семикласснику, очень польстило. А на вопрос, что же я понял из прочитанного, мне удалось как-то остроумно ответить. Настолько остроумно, что засмеялись даже надменные очень взрослые для меня девушки. Мне приятно было благодаря научной фантастике попасть в сталинские дома в самом центре города Кемерово, очутиться среди детей гендиректоров, прокуроров, заведующих универмагами, бакалеями, овощными базами и даже директора драмтеатра. Я оказался среди золотой молодёжи, хотя сам жил на окраине.

И вот, оставшись без родителей на попечении молодого учёного, я пожелал продемонстрировать ему свои знания элитарной литературы, уверенный в том, что он в своей потёртой ондатровой шапке вряд ли знаком с шедеврами научной фантастики… Я весьма картинно устроился на диване с книгой, на которой гордо значилось «Роберт Шекли». Держал я книжку так, чтобы он мог прочесть имя автора. Но, бросив в мою сторону взгляд, он никак на книгу не отреагировал. Читать мне пришлось долго. Мне не особенно нравилось, но приходилось изображать глубокое погружение и увлечённость книгой.

Только спустя пару часов, когда пора было укладываться спать, В. А. неожиданно спросил, что мы проходим в школе по литературе. Я сделал кислую физиономию и сказал, что проходим мы «Горе от ума» Грибоедова. Он, что было для меня ещё более неожиданно, очень заинтересовался и даже воодушевился. В. А. подошёл ко мне, присел рядом и спросил моё мнение об этом произведении. Я сказал, что у меня нет никакого мнения на этот счёт, поскольку я не намерен читать эту муть, и что есть книги поинтереснее и поважнее.

«Это какие же?» – спросил он.

«Например, вот эта», – ответил я.

«Можно полюбопытствовать? – попросил он, взял мою книгу, заглянул в оглавление и немножко полистал. – Разрешишь мне её почитать?»

«Но мне её дали всего на несколько дней, – обескураженно ответил я. – Это очень ценная книга».

«Я полагаю, что тебе пора ложиться, а завтра я тебе книгу верну. Я быстро с ней ознакомлюсь. И кстати, что у тебя с уроками?»

Я счёл вопрос бестактным, встал и ушёл в свою комнату, как бы позволив ему почитать мою книгу.

На следующий день, перед школой, В. А. попросил что-нибудь ещё, как он выразился, «из этой же серии». У меня что-то нашлось. Вечером того же дня у нас закончились приготовленные мамой продукты и В. А. приготовил ужин: курицу в глубокой сковородке с большим количеством лука. Он сильно надымил, гремел и даже открывал окно, чтобы выпустить лишние запахи, дым и пар. Но запах был вкусный. Я хотел проигнорировать или выразить неудовольствие его стряпнёй. К тому же блюдо на вид выглядело не особенно аппетитно, но В. А. обезоруживающе признался, что с непривычной плитой и сковородкой его дебют не удался и что тягаться с моей мамой в кулинарных талантах и возможностях он считает самонадеянным безумием, однако гарантирует, что то, что получилось, – съедобно. Было видно, что он волнуется. Это меня тронуло, к тому же курица получилась сочная и вкусная, я ел с удовольствием и даже не стал этого скрывать.

Во время того ужина В. А. сказал, что ознакомился с данными ему мной книгами и ему интересно, что меня в них привлекает. Я не задумываясь ответил, что в научной фантастике меня интересует сильный человек в сложных и непредсказуемых обстоятельствах. Он выслушал мой ответ, задумался и совершенно искренне спросил, почему в таком случае меня не интересует «Горе от ума», где как раз всё, что меня интересует в фантастике, присутствует в изобилии. Я ответил, что «Горе от ума» написано давно, это скучно, и ещё я не люблю читать, когда всё в рифму. Тогда В. А. принёс томик Грибоедова и зачитал мне вслух забавный отрывок. Как я позже узнал, это был монолог Репетилова. Мне нечего было ответить, потому что прочитанный текст звучал блестяще. А после того как мы закончили ужин и вымыли посуду, В. А. принёс томик Пушкина и прочитал мне пушкинскую статью, посвящённую «Горе от ума». Пушкинское высказывание было настолько неожиданным и живым, и оно настолько расходилось со школьной трактовкой образа Чацкого, что у меня просто руки зачесались, да и глаза тоже зачесались немедленно прочитать «Горе от ума», перечитать пушкинскую статью и выступить на уроке с альтернативным высказыванием, что я через пару дней с блеском и осуществил. Однако Шекли я демонстративно дочитал, а на вопросы В. А. по поводу моего интереса и понимания научной фантастики старался давать уклончивые, расплывчатые ответы.

Через неделю нашего совместного проживания я вынужден был признаться самому себе, что, возвращаясь из школы, жду, когда В. А. придёт из института домой…

В один из вечеров я попытался поставить ему на своём магнитофоне «Пинк Флойд» и «Лэд Зэппелин», но он сразу сказал, что совершенно не музыкален и даже не претендует на какое-либо мнение по поводу услышанного. Однако на следующий день он принёс пластинку Окуджавы и пластинку с музыкальной сказкой «Алиса в стране чудес», песенную часть которой сделал Владимир Высоцкий. Эта пластинка стала для меня большим впечатлением и открытием. Я не мог ей сопротивляться, поскольку она была вне жанров и категорий. Это было просто какое-то чудо. А вот Окуджава самым странным образом как будто не понравился, но тут же запомнился наизусть, причём после первого прослушивания.

Я очень скучал по родителям, но когда прошло десять дней моей совместной жизни с В. А., я вдруг понял, что такого общения у меня никогда в жизни не было и я не хочу, чтобы оно заканчивалось. Каждый вечер что-то происходило, и это были именно открытия и события! В. А. пересказал мне «Преступление и наказание» Достоевского как детектив. И я немедленно захотел прочитать эту книгу, но не стал этого делать из юношеского упрямства и как бы не желая поддаваться. Я чувствовал, что меня уже тошнит от Шекли, мутит от занудного и примитивного Бредбери, а Азимов так запутан, что распутывать его не хочется. Но я не мог… Поймите, мне было четырнадцать, я не мог так быстро сдаться! Я думаю, В. А. это понимал. И в один из вечеров он прочёл мне вслух добрую половину повести Достоевского «Неточка Незванова». Вторую половину я дочитал сам. Тогда-то со мной и случилось первое мощнейшее литературное впечатление. И тогда же я поверил странному сутулому человеку из Ленинграда, который увлечённее и азартнее всего занимался своей неведомой мне наукой. Своей физикой. А точнее, чем-то, связанным с лазером. Но который так любил большую литературу и некую истину, в которую беззаветно верил. А ещё со мной впервые говорили не как с мальчиком, который проявляет резвость ума и несвойственные его возрасту познания, но как с человеком, который просто чего-то пока не знает и в чём-то, скорее всего, ошибается, и мне очень-очень хотят помочь что-то понять и разобраться, потому что собеседнику это важно. То есть я важен.

Мы много беседовали, много смеялись, много времени провели в очень концентрированном общении. Я забывал про уроки, а В. А. мне про них не напоминал. Не думаю, что он забывал про них, он просто полагал, что наши беседы важнее. Как же он был прав!

8 января

…За время отсутствия родителей ко мне и к ним накопился у учителей и завуча целый ряд вопросов. Но за те три недели я приобрёл совершенно другие интересы. Я с удивлением узнал от В. А., что даже в школьной программе по литературе много замечательных произведений, а главное – прекрасных имён. Просто эти имена и произведения предложены нам для изучения не в том возрасте и не в тех обстоятельствах. Ещё я узнал, что философия – это не что-то совершенно от меня отдельное, а наоборот, философские тексты могут быть мне понятны и даже интересны. В. А. говорил мне о науке как об интереснейшем и азартнейшем деле, увлекательнее которого он не знал и вряд ли узнает. Я познакомился с человеком, которому интересно блуждать в собственном сознании и получать радость в нахождении новых и новых путей в нём. С В. А. мне довелось участвовать в споре, в котором я пытался жарко отстаивать что-то и впервые был доволен тем, что спор проиграл, а то, что я отстаивал, не стоило моего внимания и горячности.

Родители отсутствовали три недели, а я за это время пережил несколько эпох, открытий и переосмыслений.

Родители вернулись. Они привезли много-много всего, и мне всё было интересно, их рассказы и впечатления. Они привезли первые в моей жизни кроссовки, а ещё – вельветовые джинсы и светло-коричневые замшевые сапоги на очень модной литой подошве… В. А. вернулся в своё общежитие, и первые дней пять после возвращения родителей я даже не заметил нашего расставания. А потом ощутил пустоту и ясное осознание того, что такого собеседника, такого старшего товарища у меня прежде никогда не было и столь концентрированного нашего общения уже больше не будет. Мы, конечно, будем встречаться, но, скорее, маленькой или большой компанией, за столом, да и то не чаще раза в неделю. Можно, конечно, поднакопить вопросов и договориться о встрече, но это будет уже не то. Я это понял и здорово приуныл. И тут обнаружил на своём письменном столе несколько листочков. Один двойной листочек, исписанный красной ручкой, выдернутый, видимо, из моей тетради в клетку, и два маленьких листочка из рабочего блокнота В. А., исписанных синей ручкой. Это были те самые листки, которые я на днях обнаружил вложенными в книгу. Тридцать лет назад мне подарил их на день рождения мой первый в жизни старший товарищ В. А. Вот что было написано синей ручкой:

«Цель научной фантастики – выяснить неисследованные возможности человеческой психики за счёт привлечения различных нереальных ситуаций, которые писатели-фантасты стараются по возможности рационально объяснить и связать с научными фактами.

Многие другие жанры литературы связаны с изучением прошлого и настоящего (событий, людей) в реальных условиях. Естественно, что всякое предсказание предполагает знание этого прошлого и настоящего, то есть научная фантастика вынуждена опираться на эту прочую литературу, так как без этого она не сможет говорить о сколько-нибудь серьёзных вещах.

Собираясь предсказывать новое в характерах, этот жанр себя сильно ограничивает. Героем произведений научной фантастики становится человек, как правило, вырванный из своей национальной среды, и который, по сути, является представителем человека вообще, то есть в значительной мере абстрактным человеком. Его история, прошлое также обычно темно (особенно если он действует через века от нас) и связано с происходящим по этой причине весьма косвенно. И стало быть, национальный материал, история оказываются практически в забвении. А это главное, что человечество имеет на сегодня. Ведь недаром говорится, что человек редко думает и делает новое. В основном всё уже было, и теперь мы только повторяем это прошедшее… (часто и не подозревая об этом).

В отличие от научной фантастики ненаучная фантастика (или, по-моему, просто фантазия) имеет существенно меньше ограничений и больше возможностей. Во-первых, она и не пытается объяснить, как чудо связано с наукой. Даже напротив, её чудеса, как правило, никак не реализуются. Этот жанр намеренно вводит только одно чудо, как бы забывая, что ему обязательно будут сопутствовать другие, если следовать логике. Но он ставит задачу выяснить в чистом виде, как человек поведёт себя в условиях первого чуда. К фантазиям такого рода относятся, например: ряд пьес Аристофана, «Метаморфозы» Апулея, «Портрет» Гоголя, «Штосс» Лермонтова, «Шагреневая кожа» Бальзака, «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда, «Русские ночи» В. Одоевского, Б. Шоу «Назад к Мафусаилу», «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, «Маленький принц» А. Экзюпери, «Процесс» и «Превращение» Ф. Кафки, «Альтист Данилов» (Новый мир 1980, № 1, 2, 3 или около этого) В. Орлова, сказки, легенды, мифы всех времён и народов. Все эти вещи ставят человека в нереальные условия, но тем не менее оставляют его на Земле, в своей стране (да, забыл ещё назвать «Пер Гюнта» Ибсена и «Фауста» Гёте)».

Это было первое серьёзное послание, обращённое ко мне. Я получил его незадолго до своего пятнадцатилетия. В скором времени я прочту многие из рекомендованных мне текстов. Вторая часть послания, написанная красной ручкой, был просто список кинофильмов, которые В. А. предлагал, а на самом деле попросту хотел, чтобы я посмотрел. Вот он:

Грузия:

«Древо желания», «Мольба» Т. Абуладзе.

«Жил певчий дрозд», «Пастораль», «Листопад» О. Иоселиани.

«Пиросмани», «Необыкновенная выставка», Шенгелая.

Грузинская хроника XIX века.

«Алавердоба», «Отец солдата», «Мелодии Верийского квартала», «Не горюй», «Чудаки», «Мачеха Саманишвили».

Италия:

«Рим – открытый город», «Счастливая жизнь», «Пемза», «Рокко и его братья», «Масленники», «Дорога», «Ночи Кабирии», «Похитители велосипедов», «Крыша», «Рим, 11 часов», «Джульетта и духи», «Белые ночи», «Аккатоне», «Затмение», «Приключение», «Профессия – репортёр», «Мы так любили друг друга», «8 1/2», «Амаркорд», «Маменькины сынки», «Дилиджер мёртв», «Дерево для деревянных башмаков», «Репетиция оркестра».

Польша:

«Пепел и алмаз», «Всё на продажу», «Пейзаж после битвы», «Канал», «Барышни из Вилько» (всё А. Вайда), «Дирижёр».

Швеция:

И. Бергман «Земляничная поляна», «Портовый город».

Япония:

А. Куросава «Под стук трамвайных колёс», «Расёмон», «Красная борода».

США:

«Гражданин Кейн», «Скованные одной цепью».

Франция:

«Старая дева», «Мужчина и женщина», «Под крышами Парижа», «Орфей», «Завещание Орфея», «Поэт и кровь».

Венгрия:

«Венгры», «Красный псалом».

Россия + республики:

«Зеркало», «Андрей Рублёв», «Иваново детство», «Сталкер» Тарковский.

Г. Панфилов «Начало», «В огне брода нет».

«Старшая сестра», «Летят журавли», «Дон Кихот», «Король Лир», «Идиот», «Братья Карамазовы», «Игрок».

«Июльский дождь», «Мне двадцать лет» М. Хуциев.

«Броненосец «Потёмкин», «Да здравствует Мексика!» Эйзенштейн.

«Неоконченная пьеса для механического пианино», «Раба любви», «Подранки», «Печки-лавочки», «Живёт такой парень», «Ваш сын и брат», «Гадание на ромашке», «Не болит голова у дятла», «Сто дней после детства», «Голубой портрет», «Белый пароход», «Человек уходит за птицами», «Ранние журавли», «Звонят, откройте дверь», «Внимание, черепаха», «Айболит 66», «Доживём до понедельника», «Здравствуй, это я», «Король-олень», «Горькая ягода», «Ирония судьбы», «Странные взрослые», «Утренний поезд», «В четверг и больше никогда», «Ты и я», «Восхождение», «Они сражались за Родину».

Я прочитал тогда этот список, несколько фильмов из него я видел, но не знал, что это шедевры. Большинство названий, особенно зарубежных фильмов, завораживали, но было понятно, что вряд ли мне из Кемерова удастся попасть в кинотеатры «Кинематограф» или «Иллюзион», а в Кемерове такого кинотеатра не откроют никогда.

На пятнадцатилетие мне В. А. подарил книгу о советских художниках кино. Я её тогда полистал, но меня она не особенно заинтересовала, потому что содержала информацию о незнакомых мне фильмах. Видимо, тогда же я и положил эти листки в неё. И вот сейчас я вновь получил эти письма, но это уже письма не только от В. А., но и от меня четырнадцати-пятнадцатилетнего. На удивление, до сих пор актуальный список! Большинство из них я посмотрел. Мог бы повторить его и от себя почти полностью, существенно пополнив кинособытиями, которые произошли с 1982 года. Как мне повезло с тем, что из Ленинграда тогда отправляли по распределению молодых кандидатов наук для поддержания провинциальной высшей школы. Чёрт возьми! Заглядываю в прошлое и понимаю, что я вообще везучий человек!

Мы ещё много общались с В. А., но, отработав свои три года в Кемерове, он вернулся в Ленинград. От него приходили письма. Писал он не лично мне, а всем нам. Мы знали, что он с большим трудом купил маленькую часть дома, не в Ленинграде, а во Всеволожске и на работу ему приходится ехать долго на электричке. Но письма были счастливые, потому что В. А. был в своём любимом Ленинграде и снова был занят наукой. Эти письма будоражили и волновали меня. Будоражили тем, что сообщали о том огромном неведомом, страшно интересном, да и просто страшно далёком мире, который неизвестно, откроется мне или нет. Перед поступлением в университет я ездил к В. А. Он уже жил в самом Ленинграде в маленькой однокомнатной квартире на первом этаже. Даже для однокомнатной квартиры в ней было мало мебели. К моему приезду В. А. приготовил свою фирменную курицу. Мы снова много говорили, и он сводил меня в маленький, со скрипучим полом, кинотеатр «Кинематограф». Посмотрели какой-то дурацкий греческий чёрно-белый фильм…

Потом была служба, много разных переживаний, прошли годы… А потом я приехал в Санкт-Петербург на гастроли. Я пригласил В. А. на спектакль. Он пришёл с женой. Когда повстречались, оба мы волновались. Выпили пива. Я понял, что В. А. очень рад за меня, но что ему не особенно интересны мои сценические произведения. Я не стал его об этом расспрашивать, а он не стал говорить. На сегодняшний день я не знаю, читал ли он мои книги, и если читал, то что об этом думает. Я конечно же, хотел бы, чтобы он был в восторге от моих спектаклей и книг. Но этого не случилось. Мы встретились тогда, когда встретились, и В. А. был интересен тот мальчик, для которого он очень много сделал. А тот мальчик и я сегодняшний ему бесконечно благодарны. Было и закончилось.

И как тогда мы вовремя встретились, так и эти листочки очень вовремя выпали из книжки. Мне снова повезло.

9 января

Заканчивается праздничное затишье. Возвращаются люди, приходят в себя сильно подорвавшие здоровье и бюджет те, кто никуда не уезжал, а впал в беспамятство прямо на дому. Завтра вновь зашумят улицы, заполнятся местным населением, и страна потихонечку начнёт возвращаться к повседневности. А в Калининграде по-прежнему затянувшаяся осень вместе с сильно поспешившей весной. Всё дождики и ветерки, туманы и зелёные газоны. Мне очень нравится.

Хочу продолжать мемуары. И понимаю, что именно в эти дни такое желание появилось у меня не случайно. После сумасшедшего, пульсирующего политическими всплесками, демагогией и ложью властей, а также первыми проблесками просыпающегося гражданского сознания и воли декабря пришли суетливые предпраздничные дни, а потом полупьяное или похмельное забытьё, брызжущее пошлостью со всех телеканалов. В этом году с телеэкранов нам в дома вываливался уж совсем мерзкий винегрет, который приготовили из давно протухших продуктов.

А так хочется обрести даже не успокоение, но какое-то бесспорное содержание. Я понял, что нет ничего лучше, чем обратиться к эпизодам, страницам, лицам и впечатлениям былых лет. Заглянуть в прошлое и обрадоваться тому, что жизнь содержательна, значительна, не бессмысленна и много замечательного прожито, что в жизни были прекрасные люди, и даже есть чем гордиться.

В процессе воспоминаний и написания мемуаров важнее даже не сами воспоминания, а причина, по которой вдруг возникла необходимость обратиться к прошлому, и какие именно эпизоды приходят на ум сегодня и сейчас.

Я продолжаю разбирать перевезённые коробки, сумки и, с позволения сказать, архивы. Книги уже рассортированы. CD и DVD ждут своего часа. Но с ними будет проще, поскольку с ними больших и давних воспоминаний не связано. Набралось коробки три видеокассет. Многие довольно давние, а есть даже древние, датированные 1989–1990 годами. Думаю, на них уже всё размагнитилось. Однако это невозможно проверить, потому что в доме не осталось ни одного видеомагнитофона. На этих кассетах неповторимые изображения и неподражаемые голоса переводчиков. В этих изображениях и голосах было что-то наркотическое, заставлявшее нас ежедневно ходить в видеопрокат и брать всё подряд, но только чтобы увидеть эти размытые лица и услышать эти неповторимые интонации. Что делать с этими кассетами? Только выбрасывать…

А в одной коробке нашёл авиабилеты, квитанции, чеки из гостиниц, железнодорожные билеты – всё иностранные, 1999–2002 годов. Тогда я очень много ездил по европейским театральным фестивалям, читал лекции в европейских университетах и на семинарах. Тогда меня всё это страшно радовало, и я старался сохранить на память даже счета из кафе. Среди всех этих бумажек попалась программка моих гастролей в Лондоне летом 2000 года. Я тогда сыграл довольно много раз в театре «Гейт» на Ноттинг-хилле. Играл я спектакль «ОдноврЕмЕнно», разумеется, с переводом на английский. А по окончании гастролей задержался в Лондоне, чтобы посетить военно-морские музеи и архивы. Тогда я уже вовсю работал над спектаклем «Дредноуты», точнее, над окончательным его вариантом.

Поселили меня организаторы гастролей не в гостинице, а со свойственной британцам бережливостью на квартире. Как выяснилось позже, это была квартира матери одной из администраторов театра. Квартира сама по себе была хорошая, большая и светлая. Находилась она в огромном доме на Мейда-вейл. Те, кому любопытно, могут легко его найти. Этот дом носит своё собственное имя «Клайв корт». Однако в этой большой квартире пожилая хозяйка выделила мне крошечную тёмную комнату с малюсеньким окном, находившимся под потолком, да к тому же над окном козырьком громоздился балкон верхней квартиры, то есть солнечный свет в эту каморку не попадал. Треть комнаты занимал здоровенный тяжёлый шкаф, состоящий из двух отделений, одно из которых было заперто, другим мог пользоваться я. Пять моих рубашек, двое брюк и какое-то исподнее заняли десятую часть пространства этого отделения. Кровать была придвинута к стене под окном. Даже для меня, небольшого по размеру человека, она была узкая, короткая и какая-то комковатая. Ещё в комнате был крошечный секретер, работать за которым можно было только сидя на кровати, стул уже не помещался. До туалета нужно было идти длинным коридором, мимо просторной кухни и пары светлых помещений, которые пустовали.

Но я был в Лондоне! Я так мечтал об этом, что рад был этой маленькой комнате и даже нашёл в её размерах и обстановке что-то диккенсовское и абсолютно литературное.

Но главным и самым интересным в этом доме, на этой улице и в этой квартире была хозяйка квартиры по имени Лори. Фамилии я называть не буду. Мой рассказ о ней. И если бы рассказ был для книги, а не для этого дневника, я озаглавил бы его, например, «Настоящая леди», или «Встреча с настоящей леди», или каким-нибудь подобным образом. Да! Это история о том, как я впервые в жизни встретил, общался и в итоге осознал, что встретился и общался с настоящей леди.

Когда мне сказали, что я буду жить не в гостинице, я расстроился: в гостинице удобнее, проще и не надо ни с кем общаться. С хозяйкой же квартиры предполагалось какое-то общение, и я боялся, что оно испортит мне первое впечатление от гастролей и пребывания в столь заранее мной любимом Лондоне. Ещё я беспокоился за свой нетренированный английский.

Когда меня привезли на Мейда-вейл к Клайв корту, когда дверь мне открыл консьерж индус, когда мы поднялись по помпезной лестнице к лифту, а потом на старинном лифте на нужный этаж, я плюс ко всему ещё и оробел. Меня сопровождал какой-то человек из театра, встретивший меня в аэропорту. Он постучал, хозяйка не открыла, а только что-то крикнула, явно издалека, означающее, что дверь не заперта. Дверь действительно была не заперта, и я впервые шагнул в настоящее британское жилище, с мраморным полом в прихожей и огромным старинным зеркалом напротив входа. В зеркале я увидел самого себя с бо́льшими, чем обычно, глазами. Хозяйка квартиры сидела в гостиной на диване. Сидела к нам спиной, возвышаясь над спинкой довольно широкими плечами, длинной шеей и узкой головой с собранными в узел рыжими волосами. Она не шелохнулась, когда мы зашли. В контровом свете, который бил мне в глаза из окон, выглядела хозяйка весьма монументально. А вела себя так, как я и представлял себе английское поведение. Вот только уши хозяйки были весьма оттопырены.

10 января

Как только встретивший меня в аэропорту человек удалился и за ним захлопнулась дверь, хозяйка дома встала с дивана и оказалась не очень высокого роста дамой с прямой и совершенно лишённой талии фигурой. Одета она была в светло-коричневое трикотажное платье с тонким пояском в том месте, где должна быть талия. Она медленно развернулась, я на миг увидел профиль с острым, большим носом, острым подбородком, увидел идеальную осанку и выдающийся острый бюст. Дама повернулась в мою сторону, вышла из-за дивана, сделала пять-шесть шагов в мою сторону, и только тогда я увидел, что она, скорее всего, дама немолодая. В свои тридцать три года я подумал, что ей хорошо за шестьдесят. Она приблизилась, протянула сухую руку с очень длинными пальцами, я тут же в ответ протянул свою, она быстро схватила её, коротко тряхнула и сказала: «Лори».

Я чуть было не сказал: «Женя», – но вспомнил, какую трудность всегда вызывало у европейцев произнесение этого имени. «Евгений» было для них ещё более трудным. Я вспомнил немецкий вариант – «Ойген», потом французский – «Ожен», и довольно робко сказал: «Юджин». Лори приподняла бровь, слегка улыбнулась и жестом пригласила меня к дивану.

Потом она расскажет мне, что очень волновалась, узнав, что у неё будет жить русский. У неё были свои весьма забавные и типичные представления о русских. Фильмов Гая Ричи тогда не было. Но Борис из его фильма весьма точно воспроизводит представление Лори о наших соотечественниках. И это несмотря на то что она знала, что я театральный артист и литератор. Она мне рассказывала, как пыталась узнать, как живут, что едят и как предпочитают проводить время русские. Мы очень смеялись. Но тогда я этого не знал. И передо мной была, на первый взгляд, очень строгая и самая настоящая пожилая англичанка.

Она предложила мне сесть, я сел, она села напротив. Зависла минутная пауза. Я эту паузу не выдержал и чтобы хоть что-то сделать и нарушить тишину, откашлялся. Она тут же спросила меня, как я долетел, я, конечно, сказал, что долетел очень хорошо. Тогда она предложила мне решить, что я хочу выпить. Я подумал и попросил чаю. Она спросила:

– С молоком?

Я, не задумываясь, кивнул. Её бровь снова приподнялась, неподвижное выражение лица вдруг стало таким, к какому я вскоре привыкну. Она хрипло засмеялась и сказала:

– Интересно, кто из нас англичанин? Я никогда не пью эту дрянь, – и пошла на кухню.

Я остался сидеть на диване и начал вертеть головой. Я разглядывал картины, какие-то гравюры, висевшие по стенам. Но их было совсем немного. Мебели в гостиной вообще было мало. На прекрасном паркете лежали ковры, каких я прежде в домах не видел. За время сибирского детства и юности я привык к коврам, висящим на стенах. А тут мои ноги стояли на ковре… Я тогда совсем в них не разбирался, но сразу понял, что ковёр прекрасный и настоящий. Вот только диваны, на которых сидели я и Лори, совершенно не вязались с интерьером. Они были ярко-синими, что называется, «вырви глаз», и по этой синеве шла золотая вышивка головы медузы Горгоны. Я тогда ещё не знал, что Версаче ещё и делает мебель…

Через пару минут Лори вернулась с оловянным подносом в руках. На подносе стояла красивая классическая чашка, чайник, молочник и бокал толстого стекла с чем-то тёмно-красным. Она поставила всё это на маленький столик, стоявший между диванами. Руки её заметно дрожали. Поставив принесённое на стол, она взяла бокал и сделала глоток. Из этого я понял, что чай мне придётся наливать самому.

Я наклонился, взял молочник, налил немного молока в чашку, потом взял чайник и медленно долил в чашку довольно тёмного чаю. Лори внимательно следила за моими действиями, и когда я это сделал, прищурилась, достала откуда-то пачку длинных сигарет, щёлкнула зажигалкой и, почти прикурив, опомнившись, спросила меня, может ли она закурить, но спросила таким тоном, что отрицательный ответ невозможно было себе даже вообразить. Я кивнул, заулыбался, Лори прикурила, затянулась, выпустила дым и, ещё сильнее прищурившись, спросила:

– А что, в России всегда наливают молоко и чай в такой последовательности?

Я хотел ответить, что читал о том, что англичане наливают сначала молоко и только потом чай, что молоко поднимается вверх, смешивается с чаем естественным образом и чай можно не размешивать, а такая последовательность, как утверждалось в первоисточнике, сообщает чаю неповторимый вкус. Но я так не ответил. Я просто сказал:

– Да, именно так.

Лори снова усмехнулась и сделала глоток из своего бокала. Впоследствии я узнал, что это херес. Дома Лори пила только херес. В кафе или пабе она могла выпить чего угодно. Но дома она пила херес.

Некоторое время мы сидели молча. Я понемногу отпивал чай, понимая, что если я его допью, делать мне будет вообще нечего. Лори же курила и смотрела куда-то вбок. Потом затушила сигарету, встала, подошла к небольшому книжному шкафу, достала из него три огромные книги, полистала одну, потом другую. Вдруг радостно сказала: «О! Это здесь!» – подошла и протянула книгу мне. В руках у меня оказался второй том здоровенного географического атласа мира. Лори села напротив, пристально на меня уставилась и попросила, чтобы я показал ей то место и тот город, откуда прибыл.

Тогда я уже жил в Калининграде, правда, в Лондон летел из Москвы. Но, открыв большую раскладку с картой ещё СССР, я подумал и указал практически в середину гигантской страны. Я показал город Кемерово. Родной свой город. Лори очень внимательно и долго смотрела, потом сходила за очками и стала смотреть ещё внимательнее. Потом оторвалась от карты и спросила:

– Сколько это миль отсюда?

В милях мне было трудно посчитать, но я прикинул и сказал, что больше шести тысяч километров. Лори присвистнула, развела руками и спросила:

– Это что, Сибирь?

Я сказал:

– Да. Сибирь. Но у нас эту часть страны называют Западная Сибирь.

– И что ты там делал? – спросила она.

– Я там родился, – сказал я. – Но мои родители, а также бабушка и дедушка тоже жили в Сибири.

Она вновь на меня уставилась и коротко спросила:

– За что?

11 января

Не могу припомнить, как я ответил Лори на её вопрос, но вскоре наша первая встреча и моё первое лондонское чаепитие закончились. Лори неожиданно сказала:

– Вообще-то, я редко принимаю постояльцев. После определённых событий я предпочитаю жить одна. Совсем одна. Последний постоялец у меня был три года назад. Это он подарил мне эти диваны. Очень симпатичный человек. Гей. Работал на телевидении. У него был только один недостаток – он хотел много разговаривать, а я этого не люблю. По этой причине он часто здесь плакал. Он купил эти диваны и этот ковёр, чтобы ему было чем любоваться. Мы неплохо ладили. Но потом он неожиданно стал очень счастливым, потому что повстречал долгожданного друга. Я была категорически против, чтобы он его сюда водил и уж тем более здесь с ним жил. Ему пришлось уйти. Он забрал свои книги, пластинки и одежду. Ковёр и диваны остались. Видимо, ему было на что полюбоваться. С тех пор мы не виделись. А теперь, Юджин, я покажу тебе кухню и твою комнату.

Она мне показала большую, светлую кухню, в которой не чувствовалось никакого запаха еды, и как-то было ясно, что здесь давно ничего не готовят. Потом сопроводила меня в мою каморку и, увидев моё изумлённое выражение лица при виде малюсенькой тёмной комнатки, чуть приподняв подбородок сказала:

– Добро пожаловать в Лондон! В этом прекрасном городе нечего сидеть дома. Здесь можно найти занятие поинтереснее, чем разговаривать с одинокой злобной старухой. Да, и в Лондоне можно выпить чего-нибудь получше чая с молоком. Вот тебе ключ и будь как можно самостоятельнее.

С этими словами она развернулась и ушла в свои чертоги, в которых я никогда не побывал.

В течение тех почти трёх недель, которые я у неё прожил, мы общались с Лори не каждый день. И даже не каждый день виделись. Я просыпался не очень рано, к этому времени её уже дома не было. Куда она уходила, не знаю. Она точно нигде не работала. Дома она не ела и не пила ничего, кроме хереса. Даже кофе и воду, кажется, она пила в небольшом кафе неподалёку от дома. Для меня она покупала чай и молоко. Ещё она поставила на кухонный стол вазочку с сильно засохшим изюмом и пачку печенья, из которой я съел лишь одно. Оно было солоноватым и сильно крошилось. Когда я возвращался ночью после спектаклей, Лори, как правило, уже спала.

Несколько раз я оставался дома часов до пяти вечера. Читал необходимую, привезённую с собой литературу и разбирал отксерокопированные в архивах документы для спектакля «Дредноуты». В эти дни неизвестно в какую рань ушедшая Лори возвращалась домой после одиннадцати, а в полдень к ней приходил плотник. Всегда один и тот же. Долговязый, рыжий с сединой дядька, лет семидесяти пяти, звали его Мюррей. Это был медленный, худой, скрипучий каждым суставом, большерукий лентяй. Первым делом он закуривал у окна сигарету. Курили они вместе с Лори и что-то обсуждали. Потом он шёл ремонтировать дверь в ту часть квартиры, где обитала Лори и только она. Он всегда ремонтировал только эту дверь. Дверь после него то закрывалась слишком туго и наперекосяк, что не устраивало хозяйку, то после его следующего визита дверь болталась и не закрывалась плотно, хлопая от сквозняков. Лори это также не устраивало, и она снова вызывала Мюррея. Не знаю, приходил ли он, когда я отсутствовал днём. Но у меня создалось ощущение, что он приходил каждый день, кроме выходных.

В то время когда Мюррей, бормоча и насвистывая какой-то мотивчик, медленно ковырялся с дверью, меняя на длинном носу очки и громыхая инструментами в своём чемоданчике, Лори заходила в мою каморку и громким, заговорщицким шёпотом говорила, взглядом указывая в направлении Мюррея:

– Эти английские мужчины ничего не умеют делать руками. Они умеют только рассуждать.

В один из дней я купил себе первые в своей жизни настоящие английские ботинки ручной работы. Купил их на свой гонорар и был страшно этим доволен. Они стояли возле моей кровати, я сидел за секретером, писал и периодически на них поглядывал. Я любовался. А в это время пришёл Мюррей, и Лори зашла ко мне и опять сообщила, что английские мужчины ничего не умеют делать. Я тогда впервые ей возразил. Я показал на эти ботинки и сказал, что английская обувь славится давно и является эталоном обуви. Лори трагически улыбнулась, посмотрела на меня так, как взрослые смотрят на детей, и печально сказала:

– Всё хорошее, что делается руками на этих несчастных островах, это – индусы, всё – индусы.

Как я уже говорил, играл я в театре, который находился на Ноттинг-хилле. Это, скорее, на юге. А Мейда-Вейл находится, скорее, на севере. Спектакли начинались в восемь вечера, заканчивались в десять. Часа полтора потом я проводил в пабе и в полночь отправлялся «домой». Мне нравился этот маршрут. Он занимал у меня около часа, а если я пытался поэкспериментировать, то и больше. Приходил я на Мейда-Вейл во втором часу, тихонечко проходил в свою каморку, немного читал или, если выпитое не выветривалось за время прогулки, засыпал, не читая. Лори было не видно и не слышно.

После третьего моего спектакля я вернулся домой в половине второго ночи, изрядно выпившим и счастливым. За день до этого вышла «Дейли телеграф», где мой спектакль был назван событием, и критики поставили ему пять звёзд. Кировский балет в той же газете удостоился только трёх. После выхода газеты все билеты на мои спектакли были раскуплены. То есть повод выпить был. Я по привычке как можно тише открыл дверь, вошёл и увидел, что в гостиной горит свет и Лори сидит на диване, но не спиной ко входу, а лицом.

– Юджин заставляет себя ждать. Что думает известный актёр о рюмке хереса в столь поздний час?

Когда подошёл к ней, я увидел на столике бутылку, два бокала и газету «Дейли телеграф». Бутылка была выпита больше чем наполовину. Она щедро налила мне и себе, закурила и сказала:

– Технический администратор театра, в котором ты работаешь, моя младшая дочь Сара. Не сомневаюсь, что она может найти для меня билет на твой спектакль. Но я привыкла, что в театр меня приглашают. Я доверяю оценкам «Дейли телеграф» и буду ждать приглашения. – Она в три глотка осушила свой бокал и нетвёрдой походкой удалилась, уже издалека сказав:

– Спокойной ночи! И выключи свет, когда закончишь.

Лори посмотрела мой спектакль через пару дней. После его окончания она подошла ко мне, строгая, но нарядная, даже с накрашенными тёмно-бордовыми губами. Я видел, что она взволнована и не знает, как начать говорить. Без лишних слов она крепко пожала мне руку и сказала, что приглашает в субботу на ужин. Ресторан она выберет сама.

Это был весьма странный ужин. Лори пригласила меня в индийский ресторан, а я тогда ничего не понимал в индийской еде, да и сейчас я в ней не особенно разбираюсь. Свой выбор она объяснила тем, что английской еды не существует как таковой, потому что английские мужчины научились только пить, а к еде они относятся так же, как к женщинам. То есть безразлично. Перед ужином Лори куда-то сходила или съездила, сделала себе причёску и оделась в костюм тёмно-бордового цвета. Под пиджаком была ярко-синяя шёлковая блузка. Синяя, «вырви глаз», с маленькими головами медузы Горгоны на золотых пуговках:

– Подарок, – сказала она, и подмигнула.

Такой нарядной я её ни до, ни после не видел. Она заехала за мной в условленное место на кэбе. Помимо запаха духов, от неё уже немножко пахло алкоголем и сигаретами. Всю дорогу до ресторана она разговаривала с индусом-таксистом, разговаривала любезно и, видимо, остроумно, потому что кэбмен постоянно хохотал и бил рукой по рулю. Но я не мог понять, что говорит Лори, потому что говорила она быстро и как-то очень по-лондонски. Когда мы доехали до места, она вышла из такси первой, потом дождалась меня и решительно ухватила меня под руку.

– В ресторане нас ждёт моя старинная подруга, она приехала из Суррея, – сказала Лори медленно, специально для меня. – Она очень хорошая. Завтра она идёт на твой спектакль. Я уже купила ей билет. Не так уж часто удаётся похвастать перед подругой парнем, про которого пишет «Дейли телеграф».

12 января

В тот день у меня был выходной. Я не запланировал никаких встреч и перед самим собой не брал никаких обязательств что-то написать или прочесть. Я отправился на ужин с Лори с лёгким сердцем, ожидая чего-то особенного.

Ресторанчик, в который она меня пригласила, оказался совсем небольшим. В нём сильно пахло специями, народу было немного, интерьер мне показался совсем небогатым, но Лори там были рады. И худенький, маленький, совсем чёрненький индус, который открывал дверь, и толстый индийский дядька в строгом костюме, но с кудрявой бородой и в тюрбане, видимо, управляющий или администратор. Он раскланялся, покачал из стороны в сторону головой и оскалил большие белые зубы.

Когда мы вошли, Лори скинула с плеч тонкий шерстяной платок, который был на них наброшен, и закутала им руки, которые часто дрожали. Она этого очень стеснялась. А иногда у неё заметно подрагивала голова. Однако когда она выпивала, подрагивание и дрожание пропадали.

Мы подошли к столику, за которым сидела дама, на вид младше Лори, однако в очевидном тёмно-русом парике и с чем-то меховым, наброшенным на плечи. Дама быстро оглядела меня и поднялась навстречу Лори для радостных объятий. Она оказалась чуть выше моей домохозяйки, тоже с абсолютно прямой спиной, широкими плечами, тоже с большим бюстом, но, в отличие от Лори, с формами и в остальных местах.

Мне уделили совсем немного внимания. Две подруги зацепились языками, и я был уже практически не нужен. Судя по отдельным фразам и по упоминанию России, Сибири, театра и имени Юджин, Лори всё рассказала обо мне своей подруге, которая представилась Джейн. Та периодически восхищенно переспрашивала: «Оу! Риали?!» – и посматривала на меня. Говорили они так быстро, что я ничего не мог разобрать. Они сразу же заказали себе выпить: Джейн попросила джин-тоник, а Лори – виски. Я попросил пива. На что Лори сморщилась и, подмигнув, сказала: «Надеюсь, пиво ты будешь пить без молока?» – и, видимо, сразу же рассказала Джейн про то, как я пью чай, потому что, дослушав её, Джейн засмеялась, посматривая на меня, да и Лори тоже.

Обе дамы заказали себе что-то, даже не заглянув в меню. А для меня это меню было китайской грамотой. Я заказал себе какую-то курицу, потому что слово «чикен» было мне понятно. Только «чикенов» там было много, в разных вариантах. Я ткнул пальцем наугад. Лори поинтересовалась моим выбором, одобрила его, многозначительно кивнув и выпятив нижнюю губу.

Это уже потом Лори рассказала мне, что они с Джейн, будучи детьми дипломатов, в ещё дошкольном возрасте стали ходить в одну балетную школу в Вене, где служили их отцы. Она рассказала, с каким трудом они покидали нацистскую Вену и возвращались в Лондон. Дом её отца когда-то находился в районе Челси. Но поскольку она родилась в Австрии и всё раннее детство и даже начальную школу прожила не в Лондоне, у неё всегда был и так и остался специфический выговор. А в Челси, сказала она, этого всегда не терпели.

– Это сейчас в Челси селятся все, у кого есть деньги, – пояснила она. – Они могут и вовсе не говорить по-английски. Это уже никого не беспокоит и не раздражает. А раньше от тебя там воротили нос, если ты говорил не так, как исконный житель этого прекрасного района, чёрт бы его побрал! Куда катится старая Англия, будь она неладна?!

С Джейн Лори дружила всю жизнь. По возвращении в Лондон они продолжили занятие балетом. Но у Лори случилась серьёзная травма колена, и балет она покинула, хотя долго продолжала учить маленьких детей азам этого сложнейшего из искусств. Джейн, закончив свою балетную карьеру, уехала в Суррей, где преподаёт балет в хорошей школе по сей день. Лори сказала, что у Джейн было много романов, которые ни к чему, кроме разбитого сердца, не привели. Детей у Джейн не случилось, и поэтому несмотря не всё остальное, Джейн, по словам Лори, всю жизнь ей завидовала, ведь у Лори две дочери от двух браков.

Курица, которую я заказал, оказалась столь острой и имела столь специфический и резкий вкус, что если бы не маленькие тонкие лепёшки, которые к ней подали, я не смог бы с ней справиться. Во рту всё горело, меня бросило в пот, и сколько бы я ни пил пива, потушить пожар во рту не удавалось. А Лори хитро щурилась и улыбалась, глядя, как я, стараясь не показать вида, беспрерывно вытираю пот со лба. Подруги практически не притронулись к тому, что им принесли. Они разговаривали, курили и пили. Им было очень весело. А я через какое-то время заскучал. И в тот момент, когда я чуть было не зевнул, Лори вдруг сказала:

– Зачем мы здесь сидим? Пойдёмте перейдём в паб, а то наш мужчина того и гляди уснёт. Что, Юджин, нет в Сибири индийской еды? Наверное, эти нежные люди не смогли бы выжить в твоих краях, – сказала она, жестом указав на официантов и управляющего.

Действительно, я с трудом представил себе этих людей, а главное, такую еду в родном Кемерове, Киселёвске, Ленинске-Кузнецком, Яшкине или на железнодорожной станции Тайга.

В пабе, который был совсем недалеко, обе подруги взгромоздились на барные табуреты возле стойки и тут же заказали выпивку. Лори ткнула пальцем в соседний табурет, предлагая мне сесть рядом. Я сел, получил своё пиво, а они продолжили выпивать и разговаривать. Мне стало грустно и даже обидно за свой первый лондонский выходной и за то, что я ожидал чего-то особенного, а ничем особенным даже и не пахло. Так мы просидели довольно долго. Бывшие балерины прилично поддали и выкурили непонятное количество сигарет. Лори шутила, Джейн и толстый, лысый, очень веснушчатый бармен хохотали до слёз, а я сидел и потягивал невкусный водянистый английский эль. Я чувствовал себя чужим в этом огромном непостижимом городе, чужим для этих двух подруг, у которых за плечами долгая и далёкая от меня, малопонятная жизнь, чужим для этого пива и той еды, которую приготовили своими руками люди из далёкой и неведомой страны.

В конце концов Лори вызвала кэб, рассчиталась за выпивку, не позволив мне даже прикоснуться к своим деньгам. Подруги долго выходили из паба, прощаясь с барменом, потом долго о чём-то говорили возле кэба, как бы прощаясь, а потом уселись в него вдвоём и позвали меня присоединиться. Они продолжали разговаривать всю дорогу до того места, куда мы завезли Джейн, Лори вместе с Джейн вышла из машины, и они опять долго говорили и смеялись. В конце концов они обнялись и попрощались. Лори буквально плюхнулась на заднее сиденье, запрокинула голову и выдохнула так, как выдыхают после тяжёлой и напряжённой работы. Потом долгим взглядом посмотрела на меня и сказала:

– Извини, Юджин. Я всё понимаю. Спасибо за терпение.

Какое-то время мы ехали молча. Я уже стал узнавать знакомые места. И вдруг Лори что-то сказала кэбмену, тот кивнул и повернул налево, в узкую улочку.

– Знаешь, Юджин, – сказала Лори, – я хочу показать тебе кое-что, что тебе понравится. Я думаю, что этим тебе вечер и запомнится. Полагаю, такого ты, кроме Лондона, нигде в Европе не увидишь.

Через несколько минут мы подъехали к маленькой площади, точнее к небольшому скверу, вокруг которого было круговое движение. Кольцо.

Несколько раз днём и вечером я проходил через этот скверик. Он был немного в стороне от моего излюбленного маршрута из театра «домой». Посреди сквера стоял вагончик без колёс, очень похожий на наши строительные бытовки, которые можно увидеть на городских стройплощадках в любой части нашей большой страны. Только этот вагончик, покрашенный светло-серой краской, был очень аккуратный. Из крыши у него торчала чёрная труба. С одного торца в стене было маленькое квадратное окошко, под которым на земле стоял деревянный ящик, видимо, из-под фруктов. А с боковой стороны посередине была дверь с двумя ступеньками. На вагончике нигде ничего не было написано. Окошко и двери днём и вечером были заперты, и вагончик явно пустовал.

Когда мы подъехали, было уже совсем темно, но сквер был освещён фонарями. На прилегающих улицах и вдоль всего кольца вокруг сквера стояло много кэбов разных фирм и компаний. Двери и окошко вагончика были открыты, из трубы шёл дым. В машинах или возле машин на бордюрах и в скверике на раскладных стульчиках сидели много-много индусов, в тюрбанах и без. Одни стояли, курили и разговаривали, другие сидели, читали газеты, некоторые просто сидели молча. Но все что-то пили из чашек, из которых поднимался парок. Наша машина притормозила, и Лори, почему-то перейдя на шёпот, сказала:

– Здесь они пьют чай. Такого чая ты нигде больше, кроме Индии, не выпьешь. Я там не была, но мне кажется, и там такого не подадут.

Из открытой двери вагончика вырывался тёплый свет, в проёме я увидел двух маленьких чёрненьких индусов в светлых одеждах с закатанными выше локтя рукавами. Они трудились у большого котла, от которого валил пар, вылетавший наружу. Один помешивал что-то в котле большим половником. Когда кто-то подходил к окошку, он зачерпывал из котла порцию и наливал в протянутую чашку.

– Пойдём, – сказала Лори. – Они меня знают, удастся попробовать. Вообще-то здесь пьют чай только водители, и только из Индии и Пакистана.

Мы вышли из машины, прошли несколько шагов, и Лори попросила меня подождать. В сквере и вокруг было так тихо… Все говорили каким-то общим шёпотом. Было ясно, что люди отдыхают, что шуметь или даже быстро двигаться – неправильно. У всех собравшихся были спокойные и от этого осмысленные и почти величественные лица. Лори заглянула в дверь вагончика, ей радостно закивали, она что-то сказала и, не подходя к окошку, через мгновение, получила в руки две дымящиеся чашки. С ними она вернулась ко мне. Я взял горячую чашку двумя руками, вдохнул пар и почувствовал запах имбиря… В чашке была совсем белая жидкость, показавшаяся мне густой.

Первый же глоток произвёл на меня сильное впечатление. Я не ожидал, что чай может быть такого вкуса. Он был сладким, тягучим, пряным, острым и мягким одновременно. В этом вкусе было что-то древнее, настраивающее на спокойное и умиротворённое восприятие мира, и бодрящее-пробуждающее одновременно.

– Ну как? – спросила Лори.

– Удивительно, – ответил я.

– Это правильная оценка, – сказала она и усмехнулась. – Допивай и возьми мой. Я знаю, что это вкусно, но я не люблю чай. Сейчас вернёмся домой, и я выпью немного хереса. Допивай, допивай, Юджин. Неудобно здесь долго оставаться. Сейчас это их место.

Лори точно испытывала какие-то особые чувства к индусам. В первый же день моего проживания у неё она мне сказала, что консьержу непременно надо давать десять-двадцать пенни, когда он открывает дверь. Неважно, пришёл я или ухожу. А консьерж всегда опережал меня, всегда мне улыбался и, казалось, совершенно искренне был рад гораздо больше, когда я возвращался, чем когда уходил.

Мы вернулись домой притихшие. Все мои ощущения одиночества и потерянности в этом городе улетучились. Этих усталых таксистов и этот чай я не ощущал чужими, а совсем даже наоборот. Дома Лори принесла к дивану початую бутылку хереса, налила понемногу, мы чокнулись без каких-либо слов, выпили, Лори достала сигарету, поразмыслила и положила её обратно в пачку.

– Спасибо, Юджин. Мы с Джейн встречаемся редко. И если бы не ты, мы бы так не веселились. Обязательно поругались бы. Ты уж завтра постарайся сыграть хорошо. «Дейли телеграф» это, конечно, замечательно, но Джейн угодить гораздо сложнее. Я хочу, чтобы у неё не было шансов ни для одного упрёка. Постарайся. Мне это важно. А теперь – спать. Тебе нужно выспаться, – сказала она, но увидела, что я продолжаю сидеть. – Я сказала, надо спать, молодой человек! Спокойной ночи. У вас завтра очень ответственный день. К вам завтра на спектакль идёт старая одинокая сумасшедшая Джейн. Моя подруга, которую я очень люблю. Юджин, иди в постель, а я ещё посижу, – сказала она и достала сигарету. Я безоговорочно исполнил её приказ.

13 января

Лори покупала мне молоко для чая. В Англии всё имеет какие-то другие, непривычные нам формы, вкус, содержание. Чего стоит только их правостороннее движение! Очень многим предметам я удивлялся. Я уж не говорю про английские меры длины и веса. Молоко, которое покупала Лори, было нормальным молоком. Вот только коробка была ужасно странная. Она была какой-то высокой и узкой. Неудобной. Она не помещалась на полке в холодильнике, была неустойчива и совсем не похожа на коробку молока. Я не особенно много пил чая, тем более с молоком, но чтобы молоко не прокисало, я его выпивал. Выпивал с удовольствием.

И вот в одно утро я проснулся, в квартире было тихо, Лори, как всегда, уже куда-то ушла. Я отправился на кухню поставить кипятиться воду и заглянул в холодильник, который был совершенно пуст и работал только из-за коробки с молоком. Когда я открыл дверцу, с неё на пол закапало молоко. Лори купила утром молоко и для чего-то вскрыла пакет. Вскрывала она его ножницами или ножом и, видимо, трясущимися руками слегка поранила угол пакета чуть ниже середины. Из этого маленького пореза сочилось молоко. Я быстренько нашёл небольшую миску, вымыл её, протёр и поставил пакет молока в неё, чтобы вытекшим молоком всё-таки можно было воспользоваться. Ещё я вымыл и протёр холодильник, стёр молоко с пола. К дверце холодильника я приклеил маленькую записку, в которой написал, мол, Лори, с молоком была проблема, но я её устранил. Ещё я попросил молоко из миски не выливать, так как безо всяких выпью его или добавлю в чай. Вскоре я ушёл из дома, вечером был спектакль, я посидел в пабе и вернулся во втором часу ночи. Лори сидела на своём привычном месте, курила и пила херес.

Как только я вошёл, она пригласила меня подойти, я подошёл, увидел перед Лори на столике пепельницу, в которой было много окурков. Обычная бутылка хереса была ополовинена. Лори явно захмелела. Она поднялась навстречу и сразу же спросила:

– Юджин, что ты хотел сказать этой своей запиской?

Я пожал плечами и развёл руками.

– Это не ответ, – сказала она и самую малость покачнулась. – Уж не хотел ли ты сказать мне, что я небрежно обращаюсь… – тут она задумалась, с чем же именно она небрежно обращается, – … что я плохо о тебе забочусь и предоставляю плохие условия?

– Господи, Лори! – вырвалось у меня. – Я ничего подобного даже в мыслях не имел! Мне очень у тебя нравится! И я просто проинформировал тебя о том, что произошло.

– Ты мог вылить это молоко и выбросить упаковку, а я купила бы новое. Зачем понадобилось столько сложных действий ради простого молока?

– Ло-о-о-ри! – сказал я и снова развёл руками. – Как же можно выливать молоко?! Если б мои бабушка с дедушкой увидели, как я выливаю молоко в раковину или в туалет, они бы прокляли меня! – сказал я и заулыбался.

Лори отступила на полшага назад, прищурилась и буквально просверлила меня взглядом насквозь. Так она смотрела на меня секунд семь-восемь. А потом шагнула ко мне, приблизила своё лицо к моему почти вплотную, подняла вверх указательный палец правой руки и потрясла им.

– Гитлер был сумасшедшим, когда напал на Россию! – резко сказала она, развернулась и ушла восвояси.

Как я уже говорил, обычно, если я возвращался домой далеко за полночь, Лори, скорее всего, спала. Во всяком случае, дверь на её половину была заперта, и оттуда не доносилось никаких звуков. Она всего несколько раз дожидалась моего возвращения, много курила в ожидании и всегда к этому времени была уже пьяненькой. Первый случай был после прочтения «Дейли телеграф», второй только что мной описан, а в третий раз она меня дождалась уже ближе к моему отъезду.

Я пришёл совсем поздно. Тогда я познакомился с Ильёй Лагутенко, который снимал в Лондоне довольно скромный домик в районе, где проживало много выходцев из Прибалтийских стран. Он очень интересно показал мне Лондон. Без него бы я многого не узнал и не смог бы сделать нескольких выгодных покупок. Он свозил меня к морю в Брайтон. Ему там очень нравилось, и он мог с блеском показать то, что ему было дорого или хотя бы приятно.

В тот вечер у меня не было спектакля, и я засиделся у Ильи. Лори сидела на диване как-то склонившись и облокотившись на подлокотник. Верхний свет она погасила и сидела при свечах. На ней была нарядная блузка с бантом и длинная узкая юбка. Когда я зашёл, она не поздоровалась, продолжая молча сидеть и водить глазами по сторонам. Я без приглашения подошёл и присел напротив. На столике стояло два бокала. Один был пуст. Сначала я подумал, что кто-то приходил к ней, они посидели и выпили. Но Лори наклонилась, взяла бутылку и налила мне хереса в пустой бокал.

– И всё-таки ты заставляешь себя ждать, – сказала она тихим, лирическим голосом.

– Лори, я не знал, что ты меня ждёшь. Если бы знал, я бы уже давно был дома.

– Об этом надо было догадаться, – сказал она и повела взглядом поверх меня.

Некоторое время мы сидели молча. Вдруг она сморщилась, достала платок, всхлипнула, утёрла слёзы и высморкалась.

– Что-то произошло? Была нужна моя помощь? – спросил я.

– Да, была нужна! – сказал Лори после небольшой паузы. – Мне пришлось одной пойти в кино. Я смотрела фильм «Гладиатор»… – Она сделала длинную паузу. – Какой мужчина! Какой мужчина! Кстати, британский актёр… Даже удивительно! Какой мужчина! Юджин, он совсем некрасивый (она употребила слово «ugly»), он не моего типа, но какой! – И она покачала головой. – Юджин!.. Его убили! – и она заплакала в голос, сильно вздрагивая и громко всхлипывая.

Мы тогда допили с ней бутылку, почти не разговаривали, а она время от времени снова принималась плакать.

За два дня до моего отъезда Лори пригласила меня в музей на её вкус. Мы съездили и осмотрели чайный клипер «Кати Сарк». Она сказала, что давно хотела побывать на этом корабле-музее, но всё не было настоящего повода. Я оказался вполне настоящим. После музея мы немножко погуляли, замёрзли, зашли выпить кофе, но выпили пива, а потом ещё немного бренди, но она вдруг о чём-то вспомнила и куда-то заторопилась.

На самый последний мой спектакль Лори пришла во второй раз, сама купив билет. Её приход был неожиданностью и для её дочери Сары. А после спектакля она ко мне не подошла и потом тоже ничего не сказала.

По всему было видно, что у Лори с Сарой натянутые отношения или даже почти никаких. Спустя дней десять моего пребывания в Лондоне Сара сказала мне в театре, что удивляется тому, как хорошо её мать ко мне относится. По её удивлению я понял, что так Лори мало к кому относилась. И то, что она вообще хорошо к кому-то относится, явно вызывало удивление у её дочери.

В самый последний вечер тех моих гастролей и моего пребывания в квартире Лори в доме на Мейда-Вейл я никуда из дому не ходил. Я собирал и упаковывал купленные подарки и вещи, разбирал бумаги и очень сильно хотел домой, к своим… Мобильного телефона у меня тогда не было. Звонить для меня было дороговато, и я это делал далеко не ежедневно.

В тот день Лори после полудня вновь потребовала от пришедшего Мюррея, чтобы он починил наконец ту дверь, потому что у неё для него было ещё много работы. Часа в четыре она попросила меня по возможности не строить планов на вечер и остаться дома, потому что она хотела угостить меня ужином. Я сказал, что у меня никаких планов нет, а она, в свою очередь, заверила меня, что еда будет не индийская.

Я был заинтригован. Я решил, что Лори хочет что-то сама приготовить. Но представить её что-то стряпающей на кухне или у плиты с поварёшкой в руке я не мог. Мне хотелось это видеть. Про себя я твёрдо решил, что даже если она приготовит змею или жабу, при этом пересолит её и блюдо подгорит, я всё равно это съем, потому что, скорее всего, Лори готовит не чаще, чем раз в десятилетие. Но она как будто прочитала мои мысли.

– И ещё, Юджин, не бойся, сама я готовить не буду. После того как я осталась одна, раз и навсегда решила, что больше к плите не подойду. Готовить себе – это как-то… – она задумалась, – … совсем грустно. Я заказала еду из одного итальянского ресторана.

К вечеру Лори элегантно и даже почти строго оделась в серое платье с большим белым кружевным воротником. Я попытался соответствовать. Благо, я купил несколько очень хороших английских белых рубашек. Еду привезли около восьми вечера. Лори прогнала меня, чтобы я не видел, как она накрывает на стол. Видимо, тот, кто доставил еду, помог ей и с сервировкой. Из дальнего угла был выдвинут тяжёлый стол, откуда-то появились два высоких стула, скатерть, свечи, очень красивые тарелки и приборы. На кухне всего этого не было. Всё это она принесла со своих закрытых территорий. И всё это говорило о какой-то её прежней и, видимо, безвозвратно ушедшей жизни. Она позвала меня, когда всё уже было на столе, вручила мне старый штопор и распорядилась открыть вино. Мы выпили две бутылки, съели всё без остатка, было вкусно, я только не очень помню, что именно. Потом мы перешли на диваны, Лори открыла бутылку превосходного виски, и мы какое-то время попивали его, говоря о том и о сём, чего я также не могу припомнить.

А ещё я не могу припомнить, как наш разговор вырулил на рассказ Лори о том, как она жила до того, как осталась одна. Не могу вспомнить и стилистических особенностей этого рассказа. Я просто перескажу то, что рассказала мне Лори. А рассказала она следующее.

В двадцать три года она в первый раз вышла замуж за довольно взрослого и очень хорошего человека, который работал в министерстве, связанном с гражданским мореплаванием. С ним она много путешествовала, посмотрела мир. У неё родилась дочь Мария, но это не мешало ей путешествовать, потому что у мужа было много сестёр, которые с удовольствием брали её дочь к себе. Муж умер, когда ей было тридцать пять. Оставил неплохое состояние. Ей всегда хотелось иметь маленькое кафе, и она таковое завела где-то на севере Лондона, недалеко от Мейда-Вейл. Это было совсем маленькое кафе, в котором она управлялась в зале одна, а на кухне был повар-индус. Ей было около сорока, когда в кафе повадился ходить молодой адвокат. Он приходил почти каждый день, кроме выходных. Заходил в обед и после работы. Лори сказала, что скоро поняла, что этот юрист приходит не потому, что ему так нравятся её сандвичи и кофе…

По рассказам Лори, она всегда была некрасивой, худой, костлявой. Но лет в тринадцать у неё начала расти грудь и выросла до очень больших размеров относительно её худой и вытянутой фигуры. По этой причине у неё всегда было больше парней, чем у смазливых и плоских подруг.

Тот адвокат через какое-то время стал проявлять знаки внимания, был очень робок и, видимо, сильно влюблён, хотя разница в возрасте у них была больше десяти лет.

– Я понимала, что сошла с ума, – говорила Лори, – но когда он подарил мне кольцо и предложил выйти за него замуж, я согласилась. Юджин, я знала, что будет плохо, но согласилась! Правда, я представить себе не могла, насколько плохо мне будет.

Вскоре у них родилась Сара, а прожили они вместе пятнадцать лет. К тому времени Мария, старшая дочь, давно вышла замуж и жила где-то в Уэльсе, в прекрасном городке, в очень хорошем доме с красивым садом. Мужу Лори и Саре нравилось ездить в гости к Марии. Муж Марии почти всё время был в отъезде. Он был строителем и строил что-то в Китае.

– Это было на Новый год, Юджин, – медленно, глядя куда-то вверх, говорила Лори, затягиваясь сигаретой. – Здесь, в этой квартире, у меня было очень красиво. Я купила прекрасную ёлку, а на Рождество он (она ни разу не назвала бывшего мужа по имени) подарил мне шубу. Красивую лёгкую шубу. Я была такой счастливой… А первого января он объявил мне, что уходит от меня к моей дочери Марии. В один день я лишилась мужа и детей, – после небольшой паузы сказала она. – Сара была на его стороне. Он, в отличие от меня, всегда был ласков, – и она замолчала.

Мы долго сидели молча.

– Знаешь, Лори, – сказал я, не в силах больше молчать, – если бы я просто записал твою историю и по ней сняли бы кино, никто бы никогда не поверил, что такое было на самом деле. Все бы сказали: ну вы намудрили, надо немножко сдерживать свои фантазии!

Мой самолёт из Лондона был в десять утра. Выезжать нужно было сильно заранее. Лори сказала, что разбудит меня в шесть тридцать и сама закажет кэб. Она никогда не предлагала мне ничего подобного и никогда меня не будила. Тогда я долго не мог уснуть и забылся коротким и крепким сном уже под утро. Разбудила меня Лори громким стуком в дверь:

– Вставайте, сэр!

Пока я умывался, Лори приготовила чай, который мы вместе выпили прямо на кухне. Она была одета в чёрный свитер и серые брюки. Вся строгая, прямая, с острым, большим бюстом. Лицо её было бледным, а голова иногда слегка подрагивала, руки тоже. Ровно в семь раздался телефонный звонок, сообщили, что кэб на месте.

– Юджин, не возражай, кэб до Хитроу я тебе оплачу.

– Это лишнее, – сказал я, – театр оплачивает такси до аэропорта.

– Вот и прекрасно! – сказала она. – У тебя что, много лишних денег? Купи хорошую бутылку на эти деньги и выпей её с друзьями за меня.

– Но это как-то… – промямлил я.

– Не надо спорить! – оборвала она.

Она вызвала консьержа-индуса, чтобы он помог мне с вещами.

– Помоги сэру отнести его багаж в машину, – царственным голосом сказала Лори.

Мы спустились вниз втроём. Перед тем как я покинул Клайв Корт, Лори взяла одну сумку у консьержа и сказала ему:

– Открой сэру дверь!

Когда мы уложили все мои сумки и пакеты в багажник кэба, Лори протянула консьержу пять фунтов. Она молчала, губы её были стиснуты, и она не смотрела на меня. Мы коротко обнялись, она пожелала хорошей дороги, я уже сел в машину, как вдруг опомнился.

– Лори, как я мог забыть! У меня же нет номера твоего телефона, – быстро проговорил я.

Я действительно ни разу ей не звонил и не знал её номера.

– А зачем? – спросила она. – Адрес ты знаешь.

– Ну как же? – удивился я. – Не думаю, что мне часто придётся бывать в Лондоне. Пишу я по-английски плохо, а так смогу позвонить, поздравить с днём рождения королевы, – усмехнулся я.

– Ну разве что с днём рождения королевы, – улыбнулась она, медленно повернулась к водителю и попросила у него листок бумаги и ручку. Тот выдернул листок из какого-то блокнота, достал откуда-то ручку и протянул их Лори. Она взяла листок, положила его на капот, а я, высунувшись в открытую дверцу, за ней наблюдал. Медленно, дрожащей рукой она крупно вывела цифры, а ниже написала мелкими буквами: «Лори». Отдала водителю ручку, сложила листок пополам и протянула мне.

Я не мог сразу дотянуться до руки с листочком, а Лори не сделала шага вперёд и руку мне навстречу не протянула. Она замерла. И в тот момент, когда я едва не коснулся того самого листка, мои пальцы до него почти дотронулись… она вдруг скомкала листок, зажала в кулаке, а кулак прижала к груди. Я удивлённо смотрел на Лори, а она наклонила голову, заглянула мне в глаза и сказала:

– Юджин. Я не люблю ждать, – и, развернувшись, твёрдой походкой зашагала к дому. Лори ни разу не оглянулась, даже закрывая за собой дверь.

А я несколько раз тихо плакал по дороге в аэропорт.

С тех пор я был пару раз в Лондоне. И даже приходил на Мэйда-Вейл, и подходил к подъезду Лори… Но потоптался там и не решился ни зайти, ни поинтересоваться у консьержа, как поживает моя старая знакомая. Я понял, что не хочу узнать о ней что-нибудь трагическое. А она вряд ли простит мне, появись я без предупреждения. И если её болезнь прогрессировала за те годы, пока мы не виделись, если она сильно постарела, не знаю, хотела бы она сама, чтобы я её такую увидел. Да и хочу ли я увидеть её такой?..

Постоял я тогда у знакомой двери и ушёл, решив сохранить её образ в неизменном виде на всю оставшуюся мне жизнь.

20 января

В конце прошедшего года я совершил странный, кому-то покажется безрассудный, а кому-то – идиотский поступок. Про мотивы этого поступка я хотел бы рассказать, а также поделиться своим отношением к нему. Но начну издалека.

Лет семь тому назад любимый мной режиссёр Константин Худяков, картину «Успех» которого я видел много раз, знаю наизусть и думаю, что про театр никто ничего лучше не снял, не сказал, не написал… Так вот, режиссёр Худяков пригласил меня сняться в его фильме «На Верхней Масловке». Сценарий я прочёл без особого интереса. Мне предлагалось сыграть художника. Роль небольшая, и художник в этом сценарии какой-то… Такой, каким его представляют так называемые обыватели – этакий человек не от мира сего, в растянутом свитере. Я встретился тогда с Константином Павловичем и отказался. Отказаться по телефону или озвучить свой отказ помощнице я не хотел, потому что имел дело с большим и почитаемым мной мастером. Прощаясь, я пообещал, что в следующей его работе, если он пригласит, непременно приму участие. Но приглашения не последовало.

Когда фильм вышел, я узнал, что главную роль в нём сыграла Алиса Фрейндлих. Это одна из лучших её работ. И пожалел, что отказался.

И вот в конце года, 18 или 19 декабря, точно не помню, мне позвонил Павел Худяков, то есть Павел Константинович, сын Константина Павловича, ныне известный, можно даже сказать, самый известный наш клипмейкер. Павел – очень приятный, воспитанный и деликатный молодой человек. Он озвучил мне предложение сняться… в новом видеоклипе Тимати!

Каково?!

Тимати записал песню вместе с Григорием Лепсом. И Павел сказал, что им необходим для этого видео я, а снимает видео Константин Павлович, и это он хочет меня видеть у себя на съёмочной площадке.

Я стараюсь держать слово, пусть даже данное давно. И я согласился.

Не буду говорить об этой песне. Скажем так: в моей фонотеке нет песен Тимати и вряд ли появятся. Но мне вдруг захотелось пошалить. Так вот взять – и пошалить. Захотелось, чтобы эстетствующие чистоплюи протёрли глаза, не поверив им, когда увидят меня в этом видео. Захотелось дать наконец хоть один действительно существенный повод злопыхателям побрызгать слюной и желчью. А ещё захотелось один день посниматься у большого режиссёра.

К сожалению, в музыкальном видео ни Тимати, ни Григорий Лепс в кадре, как я понял, не появятся. Тогда бы шалость была настоящей. Константин Павлович снимал маленькое четырёхминутное кино в чистом белом пространстве. Я сыграл страдающего мужа, которому жена изменяет с Дмитрием Дюжевым. В этом есть особая ирония. В том, что это именно Дмитрий Дюжев, я усматриваю даже некий зловещий смысл.

Скоро это видео должно появиться на музыкальном канале. Сам я его не видел, но получил большое удовольствие. Съёмка проходила в хорошем павильоне, стилист подобрал мне очень правильную одежду. Весь съёмочный процесс был налажен весьма профессионально. Такой оснащённой, отлаженной и чёткой работы я не видел ни на одной съёмке из тех, в которых участвовал. Мы весь день во время перестановок света и в перерывах беседовали с Константином Павловичем. Давно не получал такого концентрированного удовольствия от беседы. Приезжал Тимати с двумя большими, абсолютно кинематографичными охранниками. Вёл себя деликатно, можно даже сказать, застенчиво. Обращался ко мне на «вы» и по имени-отчеству. Был искренне признателен за моё участие. Если бы я не видел его прежних видео и не слышал его песни про Сан-Тропе по французским радио и телевидению, то подумал бы, что это молодой юрист, но только диковинно одетый.

А ещё я согласился, потому что, чёрт возьми, люблю сниматься в кино, но за последние два года мне практически не поступало предложений. Была пара предложений сняться в сериалах, например, сыграть доктора Ватсона в новом многосерийном фильме, который сейчас в процессе съёмок, но хоть предложение и было лестным, оно требовало большого количества времени, тогда пришлось бы пожертвовать и новым спектаклем, и задуманными книгами, и намеченными гастролями. И если честно, мне не понравился сценарий.

Мне редко делают предложения сниматься в кино. Бытует мнение, что я капризный и постоянно занимаюсь отсебятиной, всё время лезу со своими предложениями и умничаю. Какая же это неправда! Режиссёры, которые меня снимали – а это, в основном, хорошие режиссёры, большие, – подтвердят, что более дисциплинированного артиста не сыскать. Почему? А потому, что для меня съёмки – это приключение и отдых. Мне нравится выполнять задания, которые мне даёт другой художник, потому что в своей работе я выполняю только собственные задания и безжалостно требую их исполнения от других.

Участвуя в съёмках видео, я как бы хотел сказать: «Ребята, посмотрите, ну какой я, к чёрту, капризный? Где я умничаю? Где спесь? Я готов сниматься! Я люблю это дело!»

31 января

На днях посмотрел фильм Сергея Лобана «Шапито-шоу». Если в вашем городе этот фильм идёт в кинотеатре, если вы доверяете моему вкусу и у вас достаточно времени – непременно посмотрите эту картину именно в кинотеатре. И лучше всего смотреть фильм с компанией единомышленников, чтобы потом было с кем обсудить, посмаковать детали, фрагменты, фразы. Правда, нужно быть готовым к тому, что фильм, хоть он и разделён на две части, длится двести семь минут.

Отчаянные ребята те, кто решил устроить прокат этой картине. Не думаю, что у них есть хоть какие-то шансы иметь кассовый успех и пробиться к широкому зрителю. Всё-таки почти четырёхчасовая картина, к тому же разделённая на две части, которые нужно смотреть отдельно… Кроме Петра Мамонова – ни одного известного лица. Странное название. Неопределённый жанр. И всё равно они большие молодцы, что решили свою картину показать в кинотеатрах! Это говорит о том, что людей, которые сняли фильм и занялись его прокатом, интересует прежде всего зритель. Не фестивали, не узкие круги скучных кинолюбителей и критиков. Им важно, чтобы их увидели как можно больше соотечественников и современников. Демонстрируя свою работу на экранах кинотеатров, они берут на себя ответственность и верят как в свою картину, так и – что самое главное – в зрителя, доверяют ему. Это редчайший случай в сегодняшнем контексте, потому что у нас зрителем интересуются только в качестве поставщика денег, а то и вообще плюют на него, делая фильмы в расчёте на малые и большие кинофестивали и некий мифический европейский кинопрокат.

Посмотрите «Шапито-шоу». Это настоящее современное отечественное кино. Этот фильм в самом лучшем смысле – целомудренный. Его можно смотреть с детьми старшего школьного возраста и с пожилыми людьми, которые не потеряли интереса к жизни, но у которых есть вопросы к детям и внукам.

Фильм остроумно и витиевато построен. В нём много случайных или задуманных цитат, много нежного постмодернизма. Постмодернизма не архаичного, вчерашнего, занудного, а свежего, поскольку авторами он словно открывается вновь, как откровение. Тем людям, кто привык к жёсткому жанру, что-то покажется в фильме лишним или совершенно непонятным. Однако даже любители сугубо реалистического кино найдут в «Шапито-шоу» и прекрасную, ясную мелодраму, и драму, и почти триллер. А от того, как завязаны и сшиты между собой части и новеллы картины, возникает такое увлечение, что я не смог оторваться и посмотрел все двести семь минут, что называется, на одном дыхании. Хитросплетения историй и устройство фильма удерживают зрительское внимание как хороший, умный детектив.

Но главное в этой картине – герои и диалоги. Персонажи «Шапито-шоу» уже давно не становились героями отечественного кино. Я знаю таких людей, знаю, где они живут, чем занимаются, о чём говорят и чего хотят. Герои этого фильма одинокие и растерянные люди, которые не хотят быть одинокими. Это люди, ощущающие себя некрасивыми, но в своей борьбе с одиночеством они прекрасны.

В фильме много смешного, но такого, которое делает эпизоды не просто смешными, но ещё и весёлыми. Я давно этого не видел на нашем экране! От того, что делается в наших бесконечных чудовищных комедиях, в залах возникает смех, но от этого смеха никак не весело. А в «Шапито-шоу» есть жизнерадостность и веселье, которые возникают оттого, что фильм делали люди умные, знающие жизнь, а главное – её любящие.

У каждого героя фильма есть песня и танец. Это странные, смешные, беспомощные, трогательные танцы и песни. Когда-то, ещё в театре «Ложа», я добивался от актёров таких танцев. Я хотел, чтобы не умеющие танцевать люди танцевали, как бабушки в деревнях рисуют наивные картины, то есть рисуют на пределе своих возможностей, добиваясь красоты, уверенные в том, что их картины красивы. Я добивался от танца предела возможностей и хотел, чтобы артисты на сцене танцевали, по их мнению, красивый танец. Это, конечно, получалось очень смешно, но человек танцующий становился беззащитен, открыт и тем самым прекрасен. Я называл это общедоступной хореографией. Именно такие песни и танцы в изобилии присутствуют в фильме «Шапито-шоу». Они фильм украшают, потому что сделаны не банально, с безупречным вкусом и пониманием материала.

Кроме всего прочего, это настоящее кино. Современное, непросто сделанное, с изумительными актёрскими работами. Думаю, вы даже не сможете догадаться, кто перед вами, профессиональный актёр или нет, а непрофессиональных актёров в фильме много. В конце концов, это просто интересные истории с понятными и забавными персонажами. И даже немногочисленные мерзавцы в этой картине всё равно вызывают сочувствие и чуть ли не сострадание.

Сходите в кино! Поддержите вниманием и копейкой тех, кто работает честно и для нас, то есть для зрителей. Понятное дело, «Шапито-шоу» и близко не подойдёт к цифрам, которые покажут фильмы типа «Ржевский против Наполеона» или «О чём всё ещё говорят мужчины». У этого фильма нет такого известного лица, как у Сергея Светлакова, чтобы разместить его на афишах (как у фильма «Камень»). Но если у вас будет время, сходите. Даже если вам придётся сидеть в почти пустом зале. Если там кто-то будет кроме вас, вы встретите, скорее всего, хороших людей, а это уже само по себе приятно. И очень хочется, чтобы авторы фильма почувствовали вашу (нашу) поддержку. А кого ещё поддерживать?!

27 февраля

Сегодня американская киноакадемия вручила «Оскар» фильму «Артист», и я воспринял это как ещё один подарок. Как же мне нравится эта картина!

Великолепная идея, воплощение идеи соответствуют масштабу замысла. Все тонко, умно, красиво, детально и филигранно проработано, наполнено глубочайшим пониманием и знанием материала, но главное – любовью к кино. Я испытал какой-то детский восторг во время просмотра.

Конечно же, в детстве я мечтал сыграть в кино. И моя мечта осуществилась. Я снимался в семи картинах, мне посчастливилось работать с большими режиссёрами и операторами. Но когда я смотрел фильм «Артист», я вновь испытал детскую мечту со всей уверенностью в её несбыточности. Я никогда не сыграю в таком кино, никогда не прикоснусь к такой киносказке…

Сидя в кинозале, я периодически посмеивался над собой, потому что ловил себя на мысли: «Ой, а тут бы я мог лучше сыграть… В этом шёлковом халате я смотрелся бы не хуже. Здесь можно было сделать смешнее… Ради такой роли я точно научился бы бить степ и танцевать».

Если бы посчастливилось получить такую роль, я отдал бы на неё не задумываясь несколько лет жизни. Три года точно! Но этого не случится. Никогда.

Очень советую, пока фильм ещё идёт в кинотеатрах, получить максимальное удовольствие от того, что мы называем КИНО.

В прошлом году я написал эссе про водку, которое называлось «Из личного опыта», и подарил другу. Он сделал в моей жизни много добра, но он из тех немногих людей, которым очень сложно сделать подарок… Я имею в виду – материальный. В прошлом году я подарил ему эссе про водку, а в этом я написал вторую часть, которую назвал:

Водка и коллективная память

…Как уже утверждалось в первой части моей работы, водка – это напиток, не допускающий одиночного употребления. Одиночное или одинокое употребление водки сообщает о человеке, который это делает, что он либо несчастен, либо имеет серьёзный душевный изъян, либо совершенно не имеет друзей, либо банально страдает алкоголизмом, либо все перечисленное вместе. Нормальный человек, конечно, может в одиночку выпить другую, третью рюмку водки, но делает он это нечасто, как правило, вечером тяжёлого трудового дня и то только потому, что друзья-товарищи тоже устали и не смогли составить ему компанию. В одиночку приличный человек много водки не выпьет.

Водка самим своим рецептом, цветом, вкусом и особым влиянием на сознание, а также, как мне представляется, даже фактом и историей своего происхождения требует коллективного употребления. Водке нужна компания. Прекрасно можно выпить водки и вдвоём, но лучше втроём, просто по той причине, что вдвоём гораздо быстрее пьянеешь и сильнее напиваешься. А ещё лучше пить водку вчетвером и более. Главное, чтобы люди были близкие, говорили на одном языке и имели схожие взгляды на жизнь. А то разница взглядов на жизнь в процессе коллективного употребления водки может привести к весьма печальным, эксцентричным, стыдным и болезненным последствиям. Правда, надо отдать должное водке, она обладает, помимо прочих, и анестезирующими свойствами.

Однако самая лучшая компания для выпивания водки – это компания людей, имеющих давнее общее прошлое. Проще говоря, компания старых друзей. Но таких друзей, которые выпивают вместе нечасто. Часто выпивающие вместе друзья склонны к упрощению, деромантизации этого процесса. Или же они стараются разнообразить этот процесс, находя для выпивания все новые и новые места, или пытаются разбавить свою компанию женщинами, или используют другие приёмы. То есть они пытаются внести разнообразие в выпивание водки за счёт внешних обстоятельств и факторов. А водке всего этого не нужно. Водке прежде всего необходима компания, только компания и непременное, содержательное общение в процессе её употребления. Так что три-семь давно не видевших друг друга старинных товарищей – это идеальный коллектив для водки как таковой.

Почему? А потому что водка самым удивительным образом связана с человеческой памятью и с процессом воспоминаний. Водка может в нужный момент запустить механизм памяти и позволить добраться до таких сокровенных пластов и залежей былого, до которых в повседневной жизни, без компании друзей и без водки мы и близко не добираемся, полагая, что забыли все напрочь, не помним деталей своей собственной истории, погрязли в быту, работе и суете. Но выпитая с давними друзьями водка останавливает время, выдёргивает нас из повседневности и с невероятной легкостью вскрывает память слой за слоем. Она отправляет нас в прошлое, отключая при этом память о том, что на самом деле сегодня пить никак нельзя, а наоборот, надо домой, а по дороге непременно нужно купить то-то и то-то, а завтра с утра важная встреча, к которой следует ещё сегодня перед сном тщательно подготовиться, и т. д. и т. п. Водка управляет памятью так, как ничто ею не руководит. Но необходима компания!

Компания, в которой все пьют водку и именно водку. Это важнейшее и непременное условие.

Посудите сами… Собралась компания друзей. На стол ставятся закуски. Селёдочка с лучком и отварной картошечкой, пусть картошечка холодная, пусть чуть посиневшая, но нарезана она рукой старинного друга. Кто-то покромсал колбаски. Нашлись огурчики-помидорчики. Из давеча сваренного супа извлекли кусок телятины и порубили его ломтями. Кто-то из друзей прилетел с Востока – и вот на столе какая-то рыба, которую непременно везут с Востока. Сибирский друг привёз солёных скользких груздей и вяленой оленины. Открыли какие-то консервы. Толстыми, неровными кусками порезан свежий серый хлебушек… Все это загромождает стол. Все шумят, хохочут. Полный рот слюны у всех. И вот ставятся на стол разнокалиберные рюмки. И вот уже извлекается из холодильника первая бутылка водки. Её, запотевшую, моментально открывают. И вот самый опытный и надёжный друг начинает разливать… И вдруг кто-то в компании говорит: «Ребята, а я выпью виски. Лёд в этом доме найдётся?»

И все!!! Компания тут же раскалывается. Потому что следом кто-нибудь непременно скажет: «Тогда я, пожалуй, коньячку. У меня с собой есть. Ещё кто-нибудь будет?» А кто-то уже с рюмкой в руке опомнится и промямлит: «Ой, ребята, я вообще-то водку давно уже не пью. Я бы винца… Красного… Ну, или белого…»

Дружеская встреча тут же заканчивается, не начавшись. В итоге всем станет ясно, что зря собирались, зря летели и везли рыбу с Востока, зря солили грузди в Сибири, зря поддерживали отношения столько лет. Останется у всех от этой встречи только неприятный осадок. И на следующую уже недостанет желания, сил и вследствие всего этого – времени. Решат собравшиеся друг про друга, что старые друзья зажрались или окуклились в своей повседневности, постарели, стали сильно деловыми, потеряли кураж, забыли былую дружбу, предали идеалы юности, попали под каблук и обабились, слишком заботятся о своём драгоценном здоровье и т. п. Сойдёт на нет старинная дружба. А произойдёт это только потому, что не случится того, ради чего, собственно, и собирались за столом давние товарищи. Не случится общего погружения в воспоминания. Не случится прогулки в былое…

Но если удастся первый дружный и единый тост и рюмки с водкой будут запрокинуты, и каждый закусит тем, чем счёл нужным… А вскоре, то есть очень вскоре, будут второй и третий тосты… Неизбежно в какой-то момент за дружеским столом прозвучит магический вопрос, а точнее, сакраментальная фраза, произнесённая кем-то одним, но готовая слететь с уст каждого… Неожиданно в застольном шуме возникнет пауза и кто-то скажет: «А помните?..»

И вспоминаются имена и прозвища учителей, даже такие диковинные, как Алевтина Георгиевна или Эльва Филаретовна. Вспомнится одноклассница, в которую в девятом классе были все как по команде влюблены, и возникнет за дружеским столом в очередной раз спор о том, кто с ней был первый, а кто второй… Вспомнится та музыка, которую мы слушали в юности, и наперебой зазвучат имена музыкантов, названия альбомов и песен «Пинк Флойд», «Дип Перпл» и «Куин». Будет выпит тост за упокой души Фредди Меркури. Какое-то мгновение друзья засомневаются, чокаться им по этому поводу или нет. А потом чокнутся, и пойдёт всё дальше.

Без обид и злобы будет говориться: «А ведь ты, сука, меня тогда подвёл, помнишь?» или: «Братцы, помните, а ведь это он нас тогда всех сдал! Мы ещё гадали, кто это сделал… Ну, чё ты рожу отворачиваешь? Так оно и было!» Потом выпьют и обнимутся говоривший и тот, о ком шла речь.

А между сослуживцами вспомнятся имена и фамилии самых злых и лютых прапорщиков и старшин, которых когда-то хотелось убить. Тут же прозвучат их имена, чуть ли не с теплотой и нежностью, и даже будет выпито за их здоровье.

Прошлое возникнет за дружеским столом только в самом теплом и светлом виде. Тост за тостом границы воспоминаний будут раздвигаться и почти исчезнут. И наступит та радость, которая переполняет людей за столом. И пьяные мужики, исполненные этой радостью, полезут обниматься и пускать пьяные слёзы от открывшейся им картины собственной прожитой жизни. А жизнь эта, как выяснится под водочку, не такая уж серая и заурядная, а совсем наоборот – яркая, большая, и в ней уже так много всего значительного было! И друзья – прекрасные люди! И есть чем гордиться!

И ещё водка даёт возможность хоть ненадолго забыть о финансовом и социальном неравенстве…

Если встретились давние друзья, которых жизнь поразбросала, да ещё у них очень разные жизненные достижения, только водка, вернув их в прошлое, сможет всех снова уравнять и примирить, хотя бы на время. Если же пить виски, коньяки, вина или ароматный ром, все финансово-социальные различия между друзьями только усилятся и обострятся.

Например, если какой-нибудь выбившийся в большие чиновники или в крупные капиталовладельцы бывший троечник в компании пожелает пить принесённый с собой виски или коньяк, то какой-нибудь бывший отличник, а ныне не всегда в меру пьющий зав. отделением горбольницы где-то в Поволжье, непременно скажет: «Ну конечно! Когда-то за гаражами портвейн «три топора» пил и считал за счастье, а теперь с друзьями водки не может выпить! Понима-а-а-аю! Какая теперь водка! Водки ХО не бывает!»

Или давно эмигрировавшему куда-нибудь в Швейцарию старому приятелю, пожелавшему выпить вина, скажет приехавший из Сургута нефтяник: «Да-а-а! Потерял ты совесть на чужбине! На человека перестал быть похож! Забыл, откуда родом? Водочка тебе, значит, не по нутру! Да я вообще с ним пить не буду, ребята! Я этого винища могу какого хочешь купить и сколько хочешь! Понял?! Дело-то не в этом! Ты кого из себя тут корчишь, Серёга?!»

А если все без исключения станут пить водку, то в разгар этого застолья врач из Поволжья или нефтяник из Сургута подумает про своих давних друзей: «Смотри-ка, нормальный мужик из него получился! Простой. Не зажрался. Ничё из себя не строит. Зря я про него плохо думал. Был нормальным пацаном, таким и остался, несмотря ни на что». А чиновник, или крупный финансист, или давно покинувший Родину эмигрант подумает: «Как хорошо, что решился с ними встретиться! Какие славные они! Ни капли зависти в них. Ни пролетарской спеси, ни злобы. Все-таки старые друзья – это старые друзья. Надо бы чаще встречаться! Хорошо, легко с ними!»

Однако из такой компании, в которой коллективными усилиями и при помощи водки был запущен механизм общих воспоминаний, нельзя уходить, невозможно покидать процесс, когда он в разгаре. Нужно держаться до конца. И тут уж кому на сколько хватит сил. Это совершенно неважно. Главное – держаться до конца! В дружеском кругу не стыдно уснуть рано и за столом. Но можно и не засыпать. Есть те, которым пить уже хватит, но спать они не намерены. Это не страшно. Друзья, те, кто меньше устал, или у кого с водкой более тёплые отношения, всегда увидят и поймут, что кто-то дошёл до той точки, после которой он уже не может участвовать в коллективном процессе воспоминаний. Они позаботятся. Они присмотрят. Они не дадут другу ударить в грязь лицом.

Обычно такие дружеские застолья заканчиваются тем, что остаются в сознании два самых стойких друга, и где-нибудь на кухне они ещё долго сидят, периодически обнимаясь и звякая рюмками, и все бормочут тихонько что-то, уходя в такие дебри прошлых лет, что и самим неведомо, куда они забрели.

Так вот, нельзя покидать дружеское застолье, вдруг вспомнив о каких-нибудь нынешних обстоятельствах или некой ответственности. Покидание дружеской компании, в которой водка раскрыла двери прошлого и запустила воспоминания, чревато последствиями. Покинуть-то компанию можно, но запущенный процесс остановить нельзя! Если же кто-то покинул застолье, покинул друзей, недопил, недоговорил, недослушал, недовспоминал до предела своих возможностей, то, оставшись один, он почувствует страшное одиночество. Один на один с воспоминаниями, да ещё пьяный, но не до нужного уровня… Это добром не заканчивается.

И вот, оставшись один, такой отщепенец, да ещё в состоянии взбудораженной и разбуженной памяти о прожитом, вдруг ощутит себя несчастным и брошенным. Что тогда ему делать? Что он почти наверняка сделает? А он начнёт извлекать из памяти имена и лица, а из памяти телефона чудом сохранившиеся номера своих «бывших». То есть бывших подруг, знакомых или коллег женского пола, с которыми были или могли быть, но не случились, большие или малые, серьёзные или случайные романы, приключения или интрижки. И начнёт этот немного недопивший водки, недообнятый друзьями и ими же недослушанный мужчина набирать все эти найденные номера среди ночи. Набирать наудачу. И той, которая всё же поднимет трубку и не скажет ему, что он сошёл с ума, что он мог разбудить мужа и детей, что шёл бы он с такими ночными звонками к черту… Той, которая решится его выслушать, он признается в вечной и непроходящей любви, обольёт телефон слезами, сообщит, что он все-все помнит и что страшно одинок. При этом он действительно вспомнит пару самых трогательных и нежных эпизодов того романа или приключения. Вспомнит и сам подивится тому, что, оказывается, не забыл такие подробности.

Одним из удивительных свойств водки в смысле её влияния на память является способность наутро отключить все ночные воспоминания и даже стереть из памяти само ночное застолье.

На следующий день выпитая ночью водка как бы очищает сознание от ненужных подробностей. Ты не можешь вспомнить, почему на тебе чужие ботинки, отчего болит правый бок и откуда в карманах брюк столько бумажек с чьими-то номерами телефонов и совершенно незнакомыми именами. У просыпающихся рядом друзей возникают подобные же вопросы, но по другим поводам. И у всех – только обрывки воспоминаний.

Но, несмотря на ужас в голове и во рту, друзья начинают склеивать и сшивать эти обрывки. Постепенно из этих лоскутков как-то воспроизводится картина прошедшей ночи. Потом коллективными усилиями более-менее восстанавливается хронология событий. Как правило, процесс восстановления картины вчерашней вечеринки становится увлекательнее и забавнее самой вечеринки.

Чаще всего такие воспоминания о прошедшем застолье легко переходят в новое застолье для наиболее стойких и безответственных товарищей. А просто кто-то из старых друзей, пока остальные просыпались, приходили в себя и вспоминали всякую ерунду, уже раньше остальных встал и пошёл за водкой.

Специалисты и профессионалы утверждают, что главным ингредиентом и важнейшей составляющей любой уважающей себя водки является вода. Именно вода отличает одну водку от другой. Разные технологические и рецептурные тонкости и секреты, разумеется, имеют большое значение. Но вода – это самое главное! Так говорят специалисты.

А учёные утверждают, что вода содержит и хранит в себе память всей планеты. Только пока не найден способ извлечь эту информацию из воды, которая помнит не только динозавров, но и хранит не постижимые человеческим сознанием временные пласты.

Возможно, поэтому, если переборщить с водочкой, не остановиться вовремя, не соблюсти меры и не знать свою пропорцию, можно вспомнить такое, чего человеку и вспомнить-то невозможно! Такое, чего не происходило ни с тобой, ни с твоими друзьями! Таких можно узреть динозавров и окунуться в такие мрачные времена, что лучше меру свою знать! Или надо иметь рядом друга, который спасёт. Или, несмотря ни на что, из последних сил добраться до дома, где ждут, где, конечно, будут ругать и стыдить, но где она… Она, родная и единственная, прогонит всех чудищ и динозавров, загонит тени прошлого в тёмные закоулки памяти, вернёт заблудшего своего мужчину в настоящее, из которого надолго отлучаться всё же нельзя.

И короткое замечание напоследок.

Когда знакомишься с некой женщиной, которая тебе понравилась или даже которой ты очарован… И спустя какое-то время возникает ситуация, когда можно ей предложить выпить чего-нибудь алкогольного… И ты хочешь быть галантен. Рекомендуешь шампанское и готов заказать самое лучшее. Или предлагаешь хорошее вино или какой-нибудь коктейль с диковинным названием…

Вот ты всё это предложил, а она поразмыслила да и сказала: «Вы только ничего такого не подумайте, но я предпочитаю выпить водки. Вас это не шокирует?»

Как эта женщина сразу к себе ещё больше располагает! Как усиливается очарование, какой она сразу предстаёт в твоих глазах цельной, гармоничной, сильной, не фальшивой, не жеманной, а наоборот – настоящей и какой-то родной! Какая теплота нисходит на сердце, какое благодушие и радость!

И хоть вы с этой женщиной едва знакомы и нет никаких общих воспоминаний, но после таких её слов тут же возникает надежда или почти уверенность, что общие воспоминания непременно и скоро возникнут.

22 марта

Норвегия. Киркенес.

В начале марта я побывал в таком месте, где больше никогда не побываю. Прилетев в Киркенес, я этого ещё не знал, улетая из него, я это понимал отчётливо. Киркенес – это маленький город на самом северо-востоке Норвегии. Он как бы находится между Россией и Финляндией. До российской границы от центра Киркенеса, то есть от центральной его площади, ехать минут пятнадцать-двадцать. Именно по этой причине Киркенес обладает своеобразием, которое произвело на меня сильное и скорее печальное впечатление.

Попал я туда по приглашению, которое получил от некоего литературного сообщества Норвегии. Я не очень понимал суть мероприятия, на которое меня позвали, а когда оказался на месте, я эту суть понял, но при том окончательно отказался понимать смысл моего участия в мероприятии.

Это была конференция, на которую в основном собрались библиотекари из разных норвежских малых городов, а также несколько библиотекарей из российского приграничья и Мурманска. Ещё были норвежские писатели, как я понимаю, весьма средней величины. Конференция состояла из нескольких семинаров, посвящённых, если я правильно понял, сугубо библиотечным вопросам. Но главной её темой была проблема сохранения саамского языка. В Норвегии живут саамы – небольшая народность, язык которой относится к финно-угорской группе. Зачем я был там нужен? Этот вопрос мучил бы меня всю жизнь, если бы я уже не выбросил его из головы. Однако приняли меня там очень радушно и как почётного гостя.

Прежде чем отправиться в Норвегию и Киркенес, я, конечно, поинтересовался, что же это за город. В интернете вычитал, что в городе проживает 15 тыс. человек, что лететь до него из Осло два часа и что там две основные достопримечательности – пограничный музей и снежная гостиница. Ещё в качестве развлечения можно покататься на снегоходах или собаках. Летел я туда со старшей дочерью Наташей. На снегоходе и на собаках я прежде никогда не катался, поэтому ожидал приятных новых впечатлений.

Меня поразило обилие рейсов из Осло в маленький Киркенес. Я представлял себе, что мы полетим на крошечном самолёте с пропеллерами и с нами вместе полетит несколько рыбаков, охотников, пара пограничников и какой-нибудь бородатый геолог. Так я представлял себе полёт в Заполярье в затерянный между границами, забытый богом населённый пункт… Каково же было моё удивление, что рейс на Киркенес собрал кучу народа, что летим мы «Боингом 737», что он забит битком, билетов в этом направлении за неделю не достать, и только прямых рейсов из Осло в Киркенес три в день, но можно добраться и с пересадками. Народ летел разношёрстный. Много было сильно пожилых людей из Америки, были британцы и у кого-то в руках я увидел даже новозеландский паспорт. Явных морских волков и учёных полярников я не встретил вовсе…

Как узнал позже, многие из этих людей, прилетев в Киркенес к полудню, уже вечером его покинули. Что они делали эти несколько часов и какая туристическая компания их уговорила посетить это место, для меня остаётся загадкой. Но туристического задора в них было много и пенсионерской любознательности хоть отбавляй.

Мы долго заруливали на посадку над белоснежными, неуютными просторами. Невысокие скалы, жиденькие деревья, бесконечное количество озёр и рек подо льдом, фьорды, похожие на реки безо льда. Болтало наш самолёт так, что неугомонные старички весело похохатывали, радуясь дополнительному приключению. Потом нам сказали, нашему рейсу ещё повезло, что его посадили, а за день до этого аэропорт не принимал по причине сильного бокового ветра. Ветер нас встретил очень сильный. Так что о снегоходах и собаках мысли улетели вместе с ветром.

Прилетели мы в полдень, и нас потащили на семинар по проблематике сохранения саамского языка. Выступления были на норвежском и финском. Их любезно переводили финские на норвежский, норвежские на финский. Несколько человек были в неких национальных костюмах. Кто-то нам шепнул, что это саамы и есть. Мы с дочерью посидели минут пятнадцать, но даже из вежливости я больше выдержать не смог…

Зато через некоторое время мне удалось найти местную даму внушительных размеров, которая работала на данную конференцию, видимо, как волонтёр, и уговорить её показать нам достопримечательности… Каково же было наше с Наташей удивление, когда она сказала, что с рождения живёт в Киркенесе, но даже представления о том, где находятся главные достопримечательности, то есть музей и снежная гостиница, не имеет. Мало того, информация о том, что в городе, где она прожила всю жизнь, есть такая гостиница, привела её в изумление и восторг. Напоминаю, в Киркенесе проживает, по данным из интернета, 15 тыс. человек. Хотя, мне показалось, эти данные сильно преувеличены.

Однако нам повезло: с семинара решила сбежать шведская детская писательница, которой проблемы саамского языка тоже показались не самыми важными в её жизни. Если бы не она, мы бы ни за что не нашли снежную гостиницу, а пограничный музей мы и с её помощью не отыскали.

Книги этой писательницы я вряд ли дал бы своим детям. Сначала я подумал, что это странного вида мужчина, но потом пришлось признать, что это ещё более странного вида женщина. Одета она была в мощные сапоги, чёрные, практически эсэсовские галифе и тинейджерскую курточку. На голове – детская шапочка с перьями, а на носу ярко-розовые очки. Она беспрерывно курила самые крепкие сигареты, постоянно похохатывая, покашливая и сплёвывая.

Не буду рассказывать, с каким трудом мы нашли главную достопримечательность города, снежную гостиницу. Никакого указателя на дороге не было, опрос населения давал разнонаправленные результаты. Единственное, что мы поняли сразу, – объект нашего поиска находится за городской чертой. А как вы понимаете, городская черта в городе с населением пятнадцать тысяч человек – вещь условная… Но мы нашли.

Мы оказались единственными посетителями этого странного сооружения. Наверное, в какие-то дни его посещает много людей, но мне непонятно, что же там делать. Во всяком случае, много времени в этом туристическом месте провести трудно. Почему? А холодно. Хотя, как утверждал единственный сотрудник, который работал и проводником, и барменом, да ещё успевал и колоть дрова… Он утверждал, что обычно отель переполнен и отбоя нет. Особенно от американцев. Верится слабо… Как минимум, в самом «здании» отеля нет туалетов. Да и воды, если не считать лёд и снег, из которых сделаны стены и всё прочее, тоже нет.

На кроватях в номерах этой снежной гостиницы лежат полотенца – разве что для тех, кто решит растереться снегом, а потом полотенцем. Номеров двадцать пять там точно есть. Есть двуспальные кровати, есть номера с раздельными кроватями, есть маленькие номера на одного человека. В таком номере я сошёл бы с ума, думаю, часа за три-четыре. Но все это довольно красиво.

Интересно, где хозяева гостиницы прячут тела тех, кто решился переночевать в этих чертогах? Больше всего меня порадовала пожарная сигнализация и стоящий во льду огнетушитель. В ответ на моё удивление провожатый сообщил, что коль скоро у них гостиница, то должен быть и весь противопожарный инвентарь…

23 марта

За осмотр выкопанного в снегу отеля с нас взяли по 100 норвежских крон. Уж не помню, много это или мало, но я готов был заплатить и больше, лишь бы поскорее сесть в тёплый автомобиль. Однако шведская писательница проявила гораздо большую любознательность и морозоустойчивость. Она задавала вопросы нашему гиду, а тот охотно и подробно, со всей норвежской обстоятельностью отвечал. В итоге мы не просто замёрзли, а задубели. Благо от этой холодной достопримечательности до автостоянки можно было не идти пешком, а воспользоваться санями. Я прокатил свою дочь на санях.

Такие сани я помню по своему ленинградскому детству. Во многих старорежимных семействах такие хранились, в Ленинграде их называли финскими. В парках зимой можно было увидеть дедушек, катающих внучек, и мужчин, прогуливающих своих дам на таких санях. Хорошая штука. Можно толкать сани перед собой и, разогнавшись, встать на полозья и проехать изрядное расстояние.

Шведская писательница постоянно о чём-то говорила с Наташей, и я даже в какой-то момент заподозрил её в неких двусмысленных желаниях. Однако выяснилось, что детского автора из Швеции интересует Наташин лётный шлем. Она говорила моей дочери, что такой красивой шапки в жизни не видала и ей такая необходима. Видимо, рассчитывала на подарок. Но это был мой отцовский подарок дочери, и писательница шлем не получила. Если бы она была Астрид Линдгрен, мы бы без спроса подарили ей его, потому что как может жить без лётного шлема человек, придумавший Карлсона?

Вернулись мы в гостиницу усталые и замёрзшие, но нас тут же затолкали в большой автобус и повезли невесть куда, заверяя, что нам понравится то, ради чего мы едем. Мы ехали довольно долго между высоченными сугробами по очень хорошо освещенной дороге. Меня поразило, что в забытом богом краю дороги хорошо расчищены и прекрасно освещены даже на безлюдных просторах. В итоге мы приехали к небольшому, красивому, очень скандинавскому зданию, стоящему, казалось бы, среди бескрайних снегов.

Участники конференции вышли из автобуса и выстроились в длинную очередь к этому сооружению. Давно я не стоял в столь медленной и непонятной очереди. Надо было съездить в Норвегию, чтобы вспомнить советские времена и очереди. Понять, почему нам приходится стоять в очереди, было трудно. Мы с Наташей проявили деликатность, и разумеется, оказались в хвосте. Ларчик открывался просто: оказывается, мы приехали в ресторан, в котором верхнюю одежду принимают при входе. Но поскольку в Норвегии всё происходит замедленно, одежду принимали у каждого долго, номерок выдавать не торопились. Напоминаю: всё это происходило за Полярным кругом, поэтому мы с дочерью снова задубели.

В ресторане мы отогрелись, всё там было из светлого, чистого дерева. Писателей, библиотекарей и нас рассадили за два длинных стола и сообщили, что скоро подадут ужин, но перед этим будут речи. Речи были. Норвежский язык довольно благозвучен, но речи были долгие, со смыслом, многие смеялись и даже хлопали. Я стал клевать носом. Но тут вышла дама и прочла какие-то юмористические стихи, от которых все преисполнились радости и веселья, много хохотали, а потом устроили ей овацию, после чего всем присутствующим выдали одинаковую еду. Всё это было очень похоже на вечер в пионерском лагере, но только в таком, где наведён идеальный порядок и все всему рады, поскольку провели в нём последние лет сорок, если судить по среднему возрасту участников.

Еда была вкусная. Быстро пробежали официанты и всем налили по бокалу белого или красного вина. Я этот бокал моментально выпил и попросил ещё. Мне его налили, а когда я его почти осушил, ко мне подошли со счётом. Бесплатно был только первый, второй же бокал очень дешёвого белого вина стоил на понятные деньги двенадцать евро. В Норвегии вообще такие цены на алкоголь. Само же вино было такого качества, что в Краснодаре за эти деньги можно купить три бутылки такого вина.

Потом нам пела местная рыжеволосая певица. Пела старательно, самозабвенно заламывала руки. Одна местная библиотекарь, которая говорила по-русски, сказала мне восхищённым шёпотом: «Она здесь знаменитость! И ещё она художник, дизайнер… А ещё она самка». Последняя фраза заставила мои глаза округлиться, а брови встать дыбом. Библиотекарь увидела моё изумление и повторила: «Да! Саамка, саамка!» Я, успокоившись, выдохнул и продолжил вежливо слушать песнопения.

Следующим утром нам удалось довольно быстро обойти «центр» Киркенеса… Это была и прогулка и шопинг вместе. В Киркенесе есть две улицы с магазинами и торговый центр.

Поскольку город очень быстро закончился, мы зашли в торговый центр. И тут-то встретились с серьёзной особенностью этого маленького городка в отличие, наверное, от всех других городков милой сердцу Норвегии. Как только мы зашли в один из магазинчиков, я услышал в свой адрес на чистом русском языке: «Молодой человек, вам помочь?»

Как выяснилось, в Киркенесе практически в каждом магазине говорят по-русски. Если быть внимательным и смотреть дорожные указатели, многие из них дублированы по-русски. И русских в Киркенесе хватает. Объяснение тому простое – близость границы. Мы видели, как люди ближайшего приграничья приезжают в Киркенес на шопинг… В этом есть что-то тоскливое и отчаянное, что отличает пограничные с Россией города других стран от Киркенеса. Заполярный шопинг – это что-то тупиковое…

В целом Киркенес был бы прекрасной декорацией для американского фильма про маленький, занесённый снегом и отрезанный от коммуникаций городок, в котором либо орудует маньяк, либо правит бал жуткая секта, возглавляемая местным шерифом или судьёй, а любой случайно заглянувший в городок путник обречён. Также в Киркенесе было бы неплохо снимать фильм про захвативших город зомби и оставшихся в живых жителях, которые забаррикадировались в местном супермаркете. Про грабоидов тоже можно было бы снимать в Киркенесе, но вечная мерзлота, боюсь, стала бы для этих тварей непреодолимым препятствием.

На встречу со мной в местную библиотеку пришло человек тридцать.

Библиотека Киркенеса, наверное, самое большое в городе здание, если не считать торгового центра. В неё ходит много местных русских и есть русские библиотекари. Книги Донцовой, Марининой и пр. занимают несколько стеллажей. Есть самые неожиданные книги на русском языке. Классика тоже есть. И читателей, как мне сказали, хватает. В основном женщины, вышедшие замуж за норвежцев… С некоторыми я вечером познакомился.

Свой второй и последний вечер в Киркенесе я просидел в ресторанчике гостиницы, который считается лучшим в городе. Ужин представлял собой стандартный гостиничный шведский стол. Как выяснилось, можно было прийти сюда и даже не проживая в гостинице иметь общий с постояльцами ужин за относительно скромные деньги. Так и сделали несколько дам, бывших наших гражданок.

Одна меня узнала, обрадовалась и подошла с моей книжкой, переведённой на норвежский, которую можно было получить на конференции. Она попросила автограф, честно признавшись, что на норвежском книгу прочитать не сможет, но непременно прочтёт её как-нибудь по-русски. Ей очень хотелось пообщаться. Она сказала, что приехала в Киркенес уже давно, из Ленинграда. Вышла замуж за «норга», так она сказала про своего мужа, и вот теперь здесь живёт. Сказала, что раньше часто ездила в Питер, пока живы были родители, но последние несколько лет ни разу на родине не была. Она говорила и всё посматривала мне за плечо на вход в гостиницу. И вдруг её лицо передёрнула какая-то брезгливая судорога. Я оглянулся и увидел пожилого мужчину, который, улыбаясь, шёл к нам.

«Ну зачем ты сюда пришёл?! Уходи!» – тут же громко сказала моя собеседница мужчине. А потом продолжила, с той же раздражённой интонацией, но по-норвежски. По этой интонации я понял, что мужчина ей неприятен, он её раздражает, и видеть его она не может. Потом она извинилась, отошла с мужем в сторону, о чём-то с ним попрепиралась и вновь вернулась ко мне.

«Вы извините, за мной муж заехал, я поеду домой. Очень приятно было видеть вас в наших краях, – сказала она любезно, пожала мне руку и отошла на два шага. – Ну, чего расселся? Пошли!» – крикнула она своему норгу, который успел усесться на стул.

Позже вечером пришли три милые дамы, говорившие между собой по-русски, и сразу же взяли бутылку белого вина, которую им принесли в ведёрке со льдом. Они явно пришли выпить и поговорить в приятное место, что, собственно, и стали делать. Разговорившись с ними, я узнал, что они работают в торговом центре продавщицами. Мужья у них норги, приехали они давно, а пришли в местный ресторан потому, что это новое приятное место, и пойти в общем-то больше некуда. Сказали, что иногда ездят в Мурманск, где можно отвести душу, повеселиться и потанцевать в местных заведениях. И что жизнь в Киркенесе… невесёлая. Одна из дам была родом из Севастополя. Она сказала об этом с такой грустью в глазах, что мне тут же подумалось… Господи! Это же какие должны быть иллюзии по поводу заграницы! Это ж какими козлами должны быть местные мужики, чтобы цветущая красивая женщина из дивного, славного города Севастополя, из прекрасного тёплого Крыма, от нежного Чёрного моря, от зноя и неги, от всего того, за что мы любим Балаклаву и скалистые крымские берега, от тёплых вечеров с жареной барабулькой и молодым крымским вином, от треска цикад и фантастических запахов крымского разнотравья – взяла да и уехала в беспросветную полярную ночь, с ветрами и тёмными, хоть и прекрасными, но жуткими водами фьордов.

Я отчётливо понимаю, что для норвежцев их северные просторы, маленькие, тихие города, где все друг друга знают, ничего не происходит и никто ничего толком не ждёт – это нормально. Это их земля, их камни, их Заполярье и их фьорды. Им хорошо рядом с холодными лососями и треской…

С какой грустью, с какой тоской эти дамы говорили о своей повседневной жизни! Нет, они не жаловались. Они не ругали своих мужей, они даже не без гордости говорили о своих жизненных достижениях и, разумеется, о детях. Но сколько было тоски в голосе и в глазах! В этом чувствовалось понимание некоей совершённой ошибки, чего-то непоправимо испорченного, и, конечно же, крушение огромных иллюзий…

Улетал я из Киркенеса, прекрасно понимая, что больше никогда здесь не побываю. И в то же время я благодарен бессмысленным обстоятельствам, которые занесли меня на этот край земли.

14 апреля

У меня Нижний Новгород определённым образом наложился на Копенгаген, получилась причудливая смесь датского с нижегородским.

Нижний Новгород я знаю и люблю давно. С ним связано много личных воспоминаний, сильные творческие впечатления. Нижний был даже какое-то время городом, в котором я хотел жить… И вот в нынешние гастроли мне сообщили, дескать, за время моего отсутствия появилось в Нижнем новое, очень хорошее заведение под названием «Берёзка». В этом заведении приятно, модно, а главное – вкусно. Мне также сказали, что руководство заведения меня ждёт и будет радо принять. Я подумал, что это прекрасный вариант на вечер после спектакля. Действительно, что ж плохого, если весело и вкусно!

После спектакля мои приятели, всего числом четыре человека, и я пришли в означенную «Берёзку» на пешеходную улицу в лучшей части города. Издалека видно, что заведение действительно модное, внутри тоже всё дорого и по-модному. Не буду подробно описывать «Берёзку», она похожа на все загламурленные заведения Москвы, Питера и других городов, которых за последние семь-восемь лет появилось и исчезло бессчётное количество. Эти заведения чаще всего – дорогие игрушки, тешащие самолюбие и реализующие чьё-то представление о самом лучшем в городе ресторане.

Ждали еду мы не просто долго, а очень долго. А то, что в итоге получили, есть было практически невозможно. Мало того, что диковинно, ещё это было как-то… затрудняюсь подобрать слово… очень мудрёно, а главное – глупо.

В меню значился борщ с карасём. Борща хотелось, карась вызывал удивление. Мы поинтересовались, как борщ может быть с карасём? Нам объяснила администратор, что этот борщ замечательный, всем борщам борщ, но только с карасём. Борщ был заказан. А ещё я заказал оливье, потому что оливье, он как и борщ, и в Африке оливье. Оливье готовили час. Никакого отношения в привычному нам с детства блюду он не имел. Мне принесли гору листьев салата, среди которых попадались капельки майонеза, отдельные горошинки, кусочки варёной картошки и что-то ещё. Отдельно от всего лежал слегка обжаренный кусок мяса. Я попросил это забрать, так как это не соответствовало заказу. Но борщ с карасём потряс наше воображение!

В большой тарелке в жижице из отварной свёклы не плавали, а лежали три кубика самой варёной свёклы, плавала какая-то зелень, и ещё – обжаренная картошка… Вы понимаете? Картошка в супе была обжарена! То есть она не варилась в этом супе, а была пожарена, а потом брошена в суп. Я такого не то что не ел, я про такое даже не слыхивал. Посреди всей этой дряни в тарелке плавал цельный отварной карась, печальный и жалкий, явно зря отдавший свою жизнь. Если бы он был пожарен в сметане и подан на чёрной сковородке, он порадовал бы кого-то, утолил бы чей-то голод, а тут, в «борще», так и остался нетронутым. Мы заказали три борща, и никто не смог это есть… Потом мы поинтересовались у одного из совладельцев, мол, как можно творить такой кошмар и называть это ещё и борщом? Всё-таки борщ – нечто классическое, так же, как и оливье, имеющее, конечно, свои региональные особенности и авторские детали, но в целом и борщ и оливье – весьма канонические произведения. На такое наше заявление нам было сказано, что для того чтобы понять вкус этих блюд, нужно родиться в Нижнем Новгороде…

Покинув заведение, все мы, будучи очень разными людьми, плевались и возмущались. Я лично абсолютно уверен, что более глупого и бессмысленного учреждения общественного питания в России нет. Даже какая-нибудь чебуречная на трассе между Ростовом и Краснодаром честнее и приятнее, потому что она ничего из себя не изображает. А уж о том, что в чебуречной все вкуснее, нечего и говорить.

Весь этот дурацкий пафос и самоуверенность, а главное – жуткая некомпетентность, и создают в разных направлениях нашей российской жизни то, что мы называем смесью французского с нижегородским. Но в «Берёзке» всё это доведено до такого предела, что мне даже показалось, и я своим предположением развеселил моих товарищей по борщу с карасём… Я предположил, что «Берёзка» – не что иное, как результат спора двух циничных приятелей, которые заключили пари, мол, спорим, сделаю заведение, всё там будет плохо, буду кормить людей самой нечеловеческой дрянью и откровенным д…, но сделаю это так по-модному, так их обману, такой этому придам пафос, что съедят и нахваливать будут.

Некомпетентность, самоуверенность, желание выпендриться, провинциальный апломб и прочее так уродуют и душат нашу жизнь и наши города, так запутывают и без того запутанную жизнь, так усложняют простое и хорошее, что иногда хочется всё это смыть прохладной чистой водой. А ещё хочется кому-то чистой же водой промыть глаза и мозги.

Бедный карасик в мерзком вареве произвёл на меня гнетущее впечатление. В нём сошлись многие весьма символические образы. Он как бы всплыл, несчастный, посреди того, что представляется многим передовой, модной и прекрасной жизнью… А на самом деле он всплыл в пошлом болоте, в котором нет ничего общего с настоящим, весёлым, жизнерадостным и счастливым… Надолго я запомню этого карасика.

Вы же понимаете, что в слове «провинция» для меня ничего плохого нет. Но как только у кого-то на российских просторах в результате появления денег и каких-то вульгарных представлений о мире появляется желание сделать что-то такое же, как в Париже, Лондоне или Милане, но только ещё лучше, тут-то и возникает то самое, что было когда-то названо смесью французского с нижегородским. То самое, от чего из нашей часто трогательной и милой провинции хочется бежать сломя голову.

А через четыре дня после борща с карасём я оказался в Копенгагене. Вечером по прибытии нас пригласили в ресторан «Noma». Можете набрать название в интернете и почитать про это чудо света. Недавно этот ресторан по версии «Мишлен» был назван лучшим рестораном мира. А повар этого заведения объявлен лучшим в мире поваром. Каково! То есть из «Берёзки» я попал в лучший в мире ресторан!

Но об этом расскажу завтра. Одно могу сказать, предваряя завтрашний рассказ… Шекспир был прав, когда написал: прогнило что-то в Датском королевстве.

15 апреля

Должен сказать, что поездка в Копенгаген из Калининграда даёт ощущение лёгкости перемещения в пространстве. Туда летает небольшой самолёт компании SAS, и полёт занимает минут 48–50. Из-за разницы во времени прилетаешь в Копенгаген минут на десять раньше, чем вылетел из Калининграда. Аэропорт в Калининграде небольшой, дорога к нему отличная, ехать до него от моего дома минут двадцать. То есть я вышел из дома и через два часа десять минут ступил на датскую землю. А в Копенгагене уже всё цветёт…

Тем, кто не был в Копенгагене, рекомендовать поездку в этот город не буду. Кому-то может понравиться, кому-то сильно не понравится. Кто хочет посмотреть красивую архитектуру – в течение одного дня сможет обозреть все красоты этой столицы. В отличие от Стокгольма в Копенгагене нет величия, он не наполнен дыханием большого количества великих мастеров литературы, театра, живописи и кино, как столица Швеции. Осло по сравнению с Копенгагеном – город маленький, но он удивительно красиво расположен на берегах фьорда, среди невысоких гор, а острова и корабли с катерами и лодочками, вписанные в городской пейзаж, создают неповторимую атмосферу. В Копенгагене всего понемножку: немножко писателей, немножко величия, немножко моря, немножко корабликов. Зато такого количества велосипедов я не видел нигде. Причём велосипедистов там не больше, чем в других европейских городах. Но велосипедов, кажется, больше, чем людей. Довольно странное ощущение, будто велосипеды накапливаются, а люди исчезают.

Любителям нашей телевизионной игры КВН в Копенгагене будет приятно. На корабликах, на многих такси, на некоторых зданиях можно увидеть эти три буквы. Мне сначала было непонятно, что это, а потом я вспомнил, что датчане называют свой город Kobenhavn. Международное сокращение слова «Копенгаген» – KPG, а местное – KVN. Поэтому весёлым и находчивым будет приятно бродить по Копенгагену и ощущать, что КВН и сюда запустил свои щупальца и метастазы.

Но рассказать я хочу не о красотах и достопримечательностях, а об ещё одном гастрономическом приключении, если не сказать – злоключении.

Зная о том, что я буду в означенные дни в Копенгагене, мой питерский добрый приятель подгадал себе дела в Европе, предложил поужинать в Копенгагене и взялся за выбор и бронирование ресторана. Он с гордостью сообщил, что ему удалось забронировать три места в знаменитом ресторане «Noma». Гордиться было чем, поскольку ресторан «Noma», по версии «Мишлен» и по разным другим версиям, неоднократно был объявлен лучшим рестораном мира. А его повар – лучшим поваром мира. Этакий многократный чемпион мира по еде.

Когда я знающим людям сообщал, что буду ужинать в этом ресторане, они говорили, что очень мне завидуют, мол, в Копенгаген если и стоит ехать, то только чтобы побывать в «Нома», и для многих это настоящая мечта. Когда я заказывал в гостинице такси и сказал, куда намерен ехать, консьержка восхищённо округлила глаза, покачала головой и сказала, что это чудесное место и что она тоже хотела бы хоть когда-нибудь там побывать. Таксист спросил, бывали ли мы прежде в «Нома», и, узнав, что никогда не были, поцокал языком и сказал, что, наверное, нас ждёт нечто потрясающее, чего ему никогда в жизни не попробовать.

Ресторан находится в строгом старом здании портового пакгауза. Всё его убранство аскетично и при этом очень дорого. Официантов в нём больше, чем посетителей. Как только мы вошли, на нас напало сразу человек шесть. Нас ждал столик на троих, как мы и забронировали, остальные столы были либо заняты, либо определённо ждали гостей. Все посетители были американцы, странного вида, разного возраста и разной степени сумасшествия. Случайных людей среди них не было. Случайными, как выяснится позже, были только мы.

Едва мы сели, к нам тут же подбежал высокий парень с горящим взором и, как проводник в неведомый и чудесный мир, сообщил нам, что никакого меню у них нет и быть не может, все в их ресторане едят одно и то же, в продуманной поваром последовательности. Ещё он спросил, голодны ли мы. Мы ответили, что очень. Тогда он радостно разулыбался и сказал, что мы пришли по адресу. Но есть будем то, что дадут, другого у них нет…

Выбора напитков тоже не было. Можно было взять воду или белое вино. Или и то и другое. По поводу вина нам сказали то же самое, что и по поводу еды: нам нальют то, что сочтут нужным. Мы всё это выслушали, переглянулись и кивнули. И началось.

Сначала наш официант пододвинул нам ближе маленькую вазочку с букетиком из каких-то растений. Мы недоумённо уставились на него. А он заявил, что среди этих растений находится хлеб, с которого трапезу следует начинать. Мы не смогли найти хлеб среди этих растений, и тогда он любезно достал из букета три сухих зелёных веточки-палочки и подал нам. Это действительно оказались хлебные твёрдые палочки, обсыпанные пылью из какой-то хвои. Заворожённые, мы съели эту дрянь.

После этого нам принесли сушёный мох. Слово «мох» было нам по-английски непонятно, и официант объяснил, что то, что мы будем сейчас есть, растёт на деревьях у земли с северной стороны. Моха было мало, он сильно крошился, на вкус оказался горьковатым, будто нам дали погрызть высушенных до невозможности опят. Если наберёте в интернете название этого ресторана – там есть фотография мха, это у них фирменное блюдо.

Следом нам притащили нечто вроде кукурузного безвкусного чипса с весьма клейкой, почти резиновой кислой плёнкой, липнущей к зубам. Плёнка эта, скорее всего, сделана из сока каких-то кислющих ягод. К этому «блюду» нам подали белое вино и с гордостью сообщили, что вино датское. Мол, у них есть винодельческое хозяйство, всего пятьдесят гектаров. И вот на этих северных землях они умудряются вырастить виноград и получить из него очень ценное вино. Я удивился этому заявлению и даже спросил: а зачем? Но ответа не получил. До сих пор у меня нет никакого, даже самого скромного предположения, на фига с таким трудом делать ценное и плохое вино, когда можно купить менее ценное, но замечательное – итальянское, испанское, французское… Да хоть грузинское. А датское вино, уж поверьте, это очень дорогое жалкое подобие самого ординарного рислинга.

Но всё-таки и датское вино веселит, особенно на голодный желудок, потому что то, что мы съели, даже лёгким перекусом назвать было нельзя. Нам стало весело. Особенно когда принесли следующее «блюдо», и мы не сразу догадались, что это. Но каждое «блюдо» сопровождал новый официант с восхищённым рассказом о том, что это и как было исполнено. Так вот – это была сердцевина моркови, которую восемь часов томили в печи при температуре 50 градусов. При этом в печи находилось ещё что-то, что сообщило высушенной моркови вкус лыжной мази. Есть это нужно было так: обмакнуть морковку в специальную жидкость и обвалять в чёрном порошке, похожем на землю. Я попробовал и без него и с ним – стало только хуже… Поедая эту дрянь, мы уже очень веселились.

Когда принесли следующее – мы обрадовались. Но радость наша была недолгой. Обрадовались мы потому, что нам принесли большую тарелку с мидиями. Официант дал нам порадоваться, а потом сообщил, что мидий здесь никаких нет, а есть только пустые створки, но среди пустых мы можем найти три маленьких закуски в виде мидий со съедобной раковинкой. Мы нашли их и съели, не поняв, что оказалось в нашем организме и из чего это состоит.

И так продолжалось какое-то время всё в том же духе. Например, с позволения сказать, бутерброды из сухого хлебца, какого-то мусса с сильным рыбным вкусом, а сверху – сухая истончённая до состояния пергамента куриная кожа.

Поедая это, мы смеялись, пили дорогущую кислятину и веселились. А вокруг то же самое ели американцы, но ели спокойно, без лишних разговоров, с довольно постными и пресыщенными физиономиями. Они ничему не удивлялись. По ним было видно, что они знали, куда пришли, и именно этого и хотели.

Наше веселье резко закончилось, когда нам принесли вот это: три маленькие живые креветки, которые лежали на льду, перебирали лапками и шевелили усиками. Рядом с ними поставили соус, от которого слегка пахло чесноком. Мы подняли глаза на принесшего блюдо официанта, а он сказал, что нужно взять креветку за усики и острую голову, окунуть в соус и откусить туловище, оставив в пальцах только голову, а то, что креветка живая, придаёт ей особо пикантный вкус. Нам стало не до смеха… Я попросил немедленно унести животных, на что официант заулыбался, мол, некоторые посетители тоже отказываются. Хорошо, что он это сказал. Мы хотя бы узнали, что не все сошли с ума…

Мне приходилось есть креветок живыми во время службы. Мы ловили прекрасных зелёных креветок, которых на Дальнем Востоке называют чилимами, и ели их сырыми, потому что у нас не было возможности их сварить. Ели с хлебом. Просто очень хотелось есть и хотелось чего-то свежего. Но когда в предельно дорогом и предельно буржуазном месте тебе предлагают съесть живую креветку, по-моему, это скотство и издевательство.

Но креветки вывели нас из некоего транса. Официанты были так заряжены идеологией ресторана и повара, что напоминали американских религиозных проповедников. В них было столько неистовства и убеждённости, что мы невольно, словно в полусне, послушно заталкивали в себя всё то, что нам приносили. Спасибо бедным креветкам, они нас разбудили. Благодаря им мы смогли отказаться от поедания того, что нам принесли следом.

Можно было подумать, что это домашние растения в горшках, но в горшках оказалась не земля, а чёрный порошок, похожий на тот, что остаётся в кофемашинах, а под ним, на дне, – соус, чем-то напоминающий майонез, произведённый кустарным способом где-нибудь в гараже, но из самых дорогих продуктов. Мы попросили это унести туда же, куда унесли креветок. Тогда нам сказали, что от закусок переходим к холодным блюдам.

И нам тут же принесли нечто: в глубокой супной тарелке, на дне, лежала зелёная масса с чем-то беленьким. Тарелка большая, а то, что на дне, – могло поместиться в столовой ложке. Думаю, зелёная масса – это некий мусс из свежей хвои лиственницы с лимонным соком. А беленькое мы идентифицировать не смогли. По консистенции похоже на измельчённую крабовую палочку, но только с совершенно непонятным медицинским вкусом.

А потом принесли три лепестка чего-то практически прозрачного, похожего на пергаментную бумагу. Это нечто было коричневого цвета и прозрачное, как копирка. Нам объяснили, что это мидии, особым образом обработанные и путём долгого битья или давления расплющенные до состояния бумаги.

Тут я попросил официанта остановиться и сказал ему, что мы хотели бы на этом закончить эксперимент. Он поинтересовался, почему, и я ответил, что мы шли в ресторан, а попали в цирк, и этот цирк нам не нравится. У официанта мои слова вызвали изумление, и он куда-то убежал. А через минуту примчался менеджер, который был изумлён, что кто-то собирается отказаться от счастья завершить трапезу в лучшем ресторане мира. Его изумление было столь неподдельным, а растерянность была такая подлинная, что было ясно: он не видел людей, которые бы покидали данное заведение, не испив чашу до дна.

Когда мы уходили, прошу прощения за подробности, я захотел в туалет. Но тут же понял, что в туалет в этом ресторане не пойду. Если в этом месте такое делают с едой, то от туалета можно ждать чего угодно. И твёрдо решил потерпеть.

Всё время, пока мы шли от ресторана, у меня крутились в голове слова профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: как можно было из милейшего пса сделать… – ну и далее по тексту.

Каждое блюдо, которое нам подавали, сопровождалось комментарием, что всё сделано из самых лучших, натуральных и исключительно сезонных продуктов… Если извращения, которые были применены к этим продуктам, перевести в некую сексуальную сферу, то за такое дают максимальные сроки заключения!

До чего больным должно быть сознание, до чего должно быть скучно и людям, которые делают такое с едой, и тем, кто даёт за это некое первое место в мире. Что должно было произойти с людьми, которые готовы променять жизнерадостный процесс поедания пищи на кошмарный эксперимент над едой, продуктами и самими собой? Нижегородский борщ с карасём – это отдалённое эхо копенгагенского гастрономического гестапо.

В какой-то момент, когда мы ещё не встали из-за стола, мне казалось, что американцы за соседними столиками вот-вот перестанут разговаривать, повернутся к нам, заулыбаются, а официант подойдёт с букетом цветов и скажет, что это была программа «Розыгрыш», и укажет на скрытую камеру.

Единственное, о чём сильно жалею, – что не догадался взять тех креветок и выпустить их в канал, что находится буквально в двух шагах от ресторана.

Мир сошёл с ума, мир сошёл с ума, твердил я про себя, шагая по улицам датской столицы. Мне становилось понятнее, почему Ганс Христиан Андерсен писал такие отчаянно-грустные сказки, от которых дети впадают в уныние и плачут. Я сам плакал. Я не был согласен с такими безнадёжными сказками. Я помню, как рыдала моя дочь, когда услышала финал «Девочки со спичками». Этот ресторан – своего рода безрадостная сказка, в финале которой никто не крикнет: «А король-то голый!»

После посещения ресторана даже знаменитая копенгагенская русалочка воспринимается как результат страшного гастрономического эксперимента.

Но на следующий день я понял, что не всё пропало в этом городе. Я понял, что здесь люди тоже понимают в хорошей еде и им не чуждо ничто человеческое.

А потом мы зашли на рынок, где продавались мясо, колбасы, сыры и, конечно же, рыба и морепродукты. Мы взяли пластмассовый контейнер с разными паштетами из рыбы, салатами из свежайших креветок, осьминога и мидий, что-то ещё… Взяли белого вина, пластмассовые стаканчики, свежайший, хрустящий хлеб… И всё это с удовольствием и жадностью съели у стоячего столика, посреди рынка.

А потом взяли ещё вина, и возникло сильное ощущение, что зашли мы на рынок в Копенгагене, а вышли – в Париже.

Утром я должен был улететь. Вечером пошёл прогуляться… Почти сразу повстречался с компанией из трёх молодых ребят и двух девушек. Они обрадовались, увидев меня… Они приехали из Москвы по каким-то инженерным вопросам, так как сотрудничают с какой-то датской компанией. У одного из них, Александра, в этот день случился день рождения. Да ещё всё это совпало с Днём космонавтики. Они пытались это дело отметить, но у них не получалось, а тут натолкнулись на меня.

Мы прошли несколько баров, везде выпивали местного аквавита (довольно мягкий напиток сорока градусов, по сути – картофельный самогон с явным вкусом укропа, но штука хорошая). Запивали мы аквавит местным же вкусным пивом и опровергали утверждение, что с соотечественниками за границей встречаться неприятно.

Завтра в путь. И к вечеру завтра буду уже в Уфе, затем Магнитогорск, Челябинск, Екатеринбург… И впервые побываю в городе Кургане. Что там меня ждёт? Какая погода будет в пути? Не знаю! Но уверен, что живых креветок и моркови с лыжной мазью мне на любимом мной Урале не предложат.

1 мая

…Две недели назад прилетел в Уфу, а там +30 °C. Я заранее знал, что на Урале стоит аномальная жара, в Челябинской области лесные пожары, но был уверен, что это ненадолго: обязательно пойдут обычные для этого времени года дожди, будет пасмурно с прояснениями… В общем, я не угадал. Все две недели разъездов меня преследовали жара, сушь и яркое солнце. Точно так же, как в предыдущих гастролях преследовали снег и холод. И второй раз подряд я совсем не угадал с одеждой. В прошлый раз беспрерывно мёрз в тонком пальтеце, а в этот раз – наоборот.

В Магнитогорске было совсем жарко. Никто не мог припомнить такой погоды в эти числа не только из собственного опыта, но и из рассказов старожилов. Люди загорали на берегу под ещё голыми деревьями. +29 °C, на водоёме довольно толстый лёд, над головой ясное синее небо, на календаре 18 апреля, в голове непонятно что. Как дикие снегопады в апреле, так и такая жара в том же месяце и в близких широтах – это ненормально! Во всех городах, которые я проехал, во всех театрах было душно и жарко. Кое-где ещё даже не отключили центральное отопление. Пейзаж за окном с ещё не зазеленевшими деревьями казался странным. Голые деревья, казалось бы, не то что ещё не распустились, а будто попросту высохли и не распустятся никогда.

Выезжали из Магнитогорска в Челябинск сильно после обеда. Точнее сказать, в послеобеденное время: пообедать толком не получилось. Мне было много звонков, от которых я не мог оторваться, поэтому пропустил обеденную трапезу… То, что я пропустил еду, – было началом некой цепочки обстоятельств, которые привели к неожиданному событию.

Вместо обеда что-то перехватил и запил чаем. Долго говорил по телефону, потом была ещё одна заминка, потом ещё… Намеревались выехать из Магнитогорска в Челябинск в час, а выехали в три…

Дорога, особенно возле города, неплохая, но машин много, и поэтому двигались мы не быстро. Потом движение замедлилось – ехали в дыму. Горели лесополосы. В первый раз близко видел, как горят огромные сосны (или ели, я в этом не силён). Потом нам удалось разогнаться, и я подумал, что, когда доберёмся до Челябинска, там и поем, совместив обед и ужин. В Челябинске есть несколько заведений, в которых можно очень вкусно поесть. В Магнитогорске, увы, таких заведений нет. Наверное, там вкусно едят по домам…

Только мы разогнались, как на приличной скорости пробили колесо. Колесо поменяли довольно быстро, но всё-таки это не три, не десять и не пятнадцать минут. К тому же было волнительно – шли мы на приличной скорости. В общем, пока водитель менял колесо, я понял, что до Челябинска, не перекусив, не доеду. Организм мне внятно сообщил, что терпеть не хочет.

Я сказал водителю, что было бы неплохо как можно скорее остановиться и перекусить. Он подумал и сообщил, что километров через шестьдесят будет неплохая забегаловка. Я понял, что до неё ехать минут сорок, и поинтересовался нет ли чего-нибудь поближе. Он сказал, что знает трассу и лучше потерпеть. Но терпеть я был не намерен.

Буквально через пять километров я увидел дорожный указатель «д. Степное», а следом ещё один, что через два километра с левой стороны – столовая. Водителю я тут же сказал, что хочу именно туда. Он возразил, мол, туда точно не стоит, а чуть дальше с правой стороны будет пусть и не очень хорошее, но всё же заведение лучшее, чем то, что я выбрал. Я стоял на своём. Он возражал… В итоге я сказал, что есть ведь буду я, и мы повернули и остановились у приземистого сооружения, на котором было написано «Столовая» и «Магазин». Возле него стояли несколько грузовиков и небольшой автобус.

Я зашёл в столовую, в которой пахло вполне народной едой, но пахло вкусно. Я стал разглядывать в лотках и кастрюлях предлагаемую еду. Для того чтобы что-то спросить, поднял глаза на женщину, что стояла на раздаче, увидел, как пристально она на меня смотрит… Не могу сказать, что пристальные взгляды меня удивляют. Но в деревне Степное, в столовой, я не рассчитывал встретить любителей моих произведений… Женщина же смотрела на меня не просто пристально, а очень пристально. Да и лицо её показалось мне знакомым.

Как только мы встретились глазами, она развернулась и почти убежала в недра кухни. Я постоял, поморгал и спросил у кассирши: «Простите, эту женщину случайно зовут не Нелли?» Та удивлённо ответила: «Да… Неля». – «Так позовите же её!» – тут же попросил я. Но убежавшая уже спешила обратно. Было видно, что она надела свежий халат. Она кинулась ко мне с навернувшимися на глаза слезами и объятиями… Все, кто был при этом, удивлённо на нас уставились, оторвавшись от еды и выбора кушаний.

Эта женщина по имени Нелли когда-то давно, шесть с половиной лет назад, нянчилась в Калининграде с нашим маленьким сыном Сашей. Она была приходящей няней, когда Саше было совсем немного месяцев от роду, и её услуги были необходимы. Она запомнилась нам как весёлый, добрый и с особенным чувством юмора человек. Это была наша самая лучшая няня. Мы знали, что впоследствии она рассталась с мужем и уехала из Калининграда куда-то на Урал, в свои родные места, но куда именно, не имели представления. А Урал, как известно, велик. И страна наша непостижимо огромна.

Мы плакали, не знали, как друг с другом разговаривать, звонили мне домой, радовались… Неля пыталась угостить нас беляшами, которые она в этой столовой готовит, суетилась. Но нужно было ехать дальше, и мы поехали, обменявшись телефонами.

Если бы я пообедал в Магнитогорске, если бы мы выехали вовремя, если бы не дым от лесных пожаров, если бы не пробитое колесо, не моё странное, упрямое желание заехать именно в ту столовую, не увиделись бы мы, не встретились бы никогда. А если ещё просто представить себе размеры страны да вспомнить все мои переезды, данная встреча представляется простым и внятным чудом, которое взяло и случилось, в очередной раз убедив меня в непостижимости жизни.

А представьте, что испытала Нелли!

Это я перемещаюсь, это я могу заехать или остановиться где угодно, а она… Она давно рассталась с мужем, уехала в свою родную деревню, не так давно у неё умерла от тяжёлой болезни старшая дочь. Она работает в маленькой придорожной деревенской столовой. Деревня Степное – крошечный населённый пункт. Трасса между Челябинском и Магнитогорском довольно оживлённая. В этой столовой едят дальнобойщики и пассажиры междугородных автобусов… И тут к ней взял да и зашёл я, человек из её прошлой жизни, из той её части, которая приятна и дорога.

Так что дым, пробитое колесо и пропущенный обед – это всё были звенья цепи обстоятельств, которые вели к нашей встрече. Но встреча была нужна не так мне, как Нелли, чтобы поддержать её в трудной, однообразной и во многом беспросветной жизни. Так что – это не мои, а видимо, какие-то Неллины ангелы так и вели меня к той столовой.

5 мая

В Калининграде зацвели каштаны. Какие-то уже совсем зацвели, какие-то буквально на грани. Я наслаждаюсь погодой. В Калининграде стоит такая погода, какая и должна быть в эти майские дни. Днём солнечно, но не жарко, свежо, но не холодно, весна, но не лето. Яблони стоят, как белые замершие взрывы. Сливы, вишни и алыча цветут не так мощно, но кружевно и изящно. На подходе сирень. Потом зацветёт жасмин… И придёт пора роз.

Пересмотрел вчера и сегодня несколько старых картин о войне. Я их помню с детства. Помню, как ходил с родителями в кинотеатр на «А зори здесь тихие». Мне было около шести. Эпизод гибели Лизы Бричкиной произвёл на меня такое впечатление, что я с тех пор, сколько бы ни пересматривал картину, либо закрываю глаза и затыкаю уши, либо стараюсь выйти из комнаты, где в телевизоре в чёрно-белом болоте тонет боец Бричкина. Я посмотрел эту сцену только один раз сорок лет назад и запомнил в деталях.

Помню споры по поводу этого фильма. Знакомые моих родителей, родственники и сами родители много о нём говорили. Чем-то восхищались, но находили цитаты из «Белого солнца пустыни» (имелись в виду цветные воспоминания и фантазии героев, похожие на фантазии товарища Сухова). Весьма определённо критиковали излишний пафос и слишком плакатный финал…

Сегодня пересмотрел телевизионный фильм «Обратной дороги нет». Как же я любил этот фильм! Я знал его наизусть. Замечательный актёр Ясулович, который сыграл за свою жизнь много киноролей и прожил огромную театральную жизнь, для меня с самого детства навсегда остался Бертолетом из телефильма «Обратной дороги нет». Я прекрасно помню, как по поводу этого телевизионного военного детектива ворчали взрослые, родственники и знакомые, мол, неправдоподобно, мол, как можно снимать такое развлекательное кино на тему войны, мол, кто этому поверит…

А сколько было снято в те шестидесятые-семидесятые телевизионных и не только фильмов о войне, в которых и пафоса больше, и правдоподобия меньше…

Но то, что наснимали за последний десяток лет и продолжают снимать о войне, переходит всякие границы. Точнее, уже давно всякие границы перешло. В фильмах шестидесятых – начала семидесятых ещё снимались артисты, многие из которых воевали или чьё детство и юность были связаны с войной. Многие режиссёры пережили войну в разном качестве. Они, конечно, не могли снимать то и так, как видели и знали, никто бы не позволил. Но всё равно в Советском Союзе сложилась мощнейшая традиция и уникальный киноязык, которым наши кинематографисты говорили о войне. Никакой замечательный Спилберг с фантастическими технологиями в «Спасении рядового Райана» даже близко не смог передать сути войны и солдатского бытия по сравнению со скромной картиной 1968 года «На войне как на войне».

Не хочу сказать, что к теме войны не стоит прикасаться тем, кто её не видел, не знает. Тарковский и Шепитько не воевали… Я также не хочу отрицать возможности съёмок вполне развлекательных фильмов о войне. Их в советское время было снято достаточно. Я допускаю, что можно делать почти фантастические картины про мифических разведчиков. Я даже не призываю к некоему бережному отношению к военной тематике. Для меня это бережное и благоговейное отношение является естественным. Те же, кто последнее десятилетие штампует сериалы и фильмы о войне, даже не понимают, о чём я теперь говорю. Они уже настрогали такой ворох киномусора, что, кажется, количественно переплюнули вестерны разной категории и качества, созданные за всю историю Голливуда.

На совести кинодеятелей последних десяти лет все эти бесконечные непобедимые диверсанты, обворожительные снайперши, немецкие летающие тарелки, цитадели, белые «тигры», незафиксированные в истории чудесные военные операции, наши разведчики и разведчицы, по сравнению с которыми ниндзи и Копперфильд просто дети, и пр., и пр., и пр. Что тут поделаешь? Государство бросает на этот мусор деньги, равнодушные профи, шарлатаны, кинобездари и подонки эти деньги осваивают.

Поразительно другое. В этом современном военном киномусоре дешёвого патриотического пафоса намного больше, и он так бессовестно и бездарно из этих «кинолент» торчит, что диву даёшься. Такого не позволяли себе даже в самые махровые советские времена. В «Малой земле», якобы принадлежавшей перу Леонида Ильича Брежнева, этого пафоса было в сто раз меньше. А оголтелого и дворового патриотизма, который никакого отношения к подлинному патриотизму не имеет и которым переполнены новейшие фильмы о войне, в советских фильмах, даже в самых бездарных и ходульных, не было, не могло быть. Стыдно было…

Сейчас ничего не стыдно. Мне только интересно: дешёвый патриотизм и пафос – это госзаказ или личное видение военной тематики нынешними режиссёрами? Или всё вместе?

Ох, не знаю! Но во всём этом мерзком кинокалейдоскопе я вижу страшное и вероломное предательство даже не военной темы, даже не памяти о той кровавой войне и Великой Победе, величие которой не подвергается мной никакому сомнению. В новейших фильмах о войне содержится предательство нашей некогда великой кинокультуры и неповторимого военного кинонаследия. И это предательство оплачено не вражескими державами, это не внешняя диверсия. Это предательство оплачено нашим с вами государством на наши же деньги.

Простите! За несколько лет накопилось токсинов. Каждый год высказываюсь на эту тему, но ощущение, что веду бой в полном, глухом окружении.

Рассказ об удивительной встрече по дороге из Магнитогорска в Челябинск имел продолжение: через день в деревню Степное нагрянули журналисты областного челябинского телевидения, и теперь героиня тех событий стала и героиней всей деревни.

Когда Нелли работала у нас, она не раз в шутку говорила: «Снимите меня в кино», – и хохотала. Но в этом её хохоте всегда звучало детское желание попасть на экран. Вот оно и осуществилось…

13 мая

Тарту… Маленький город в маленькой стране. Я бы сказал, крошечный город в крошечной стране. Однако в нём происходит жизнь, которая жителям не кажется крошечной.

Я уехал из Тарту вчера днём, через три часа был в Риге, которая показалась огромной, шумной и ужасно суетливой по сравнению с городком, что находится от неё всего в двухстах пятидесяти километрах. Двести пятьдесят километров – это немного или даже чуть-чуть для меня, который родился в Сибири, завтра полетит в Тюменскую область и меньше чем за неделю проедет больше тысячи километров по нефтеносным просторам. А для тартусца Рига находится аж в двухстах пятидесяти километрах – и в другой стране.

Я почувствовал тревогу за этот маленький университетский город. Своими фасадами, своим обликом – это нормальная европейская провинция. Какими-то своими улочками Тарту похож на пригороды Берлина, какими-то – на окраины Стокгольма, на какой-то улочке, если не читать вывески, можно подумать, что ты в Бельгии… Но Тарту ещё похож на ту Европу, которую мы когда-то, двадцать лет назад, для себя открыли и полюбили и которой теперь нет. В Тарту ещё не так сильны явные признаки глобализации. Здесь ещё совсем нет арабов и всего того, что пугает многих на окраинах Парижа. Тарту и земли вокруг этого города похожи на уголок, который обходят стороной общеевропейские течения и процессы (хотя, думаю, жители Тарту с моим высказыванием категорически не согласятся).

И всё то, что я сказал, удивительно по той причине, что город заполнен исключительно молодыми людьми. Во всяком случае, на улицах Тарту всегда в большинстве своём молодые и даже юные люди. Шутка ли, из ста тысяч человек, населяющих город, больше четверти либо учатся в университете, либо в нём преподают. Можно с уверенностью сказать, что университет в Тарту – градообразующее предприятие.

Легко сказать про какой-нибудь швейцарский городок, где большинство людей, которых видишь на улице, очень почтенного возраста, а некоторые просто забыли умереть… Про такой городок легко можно сказать, что в нём время остановилось и общечеловеческие процессы обходят это место стороной… Про Тарту так сказать нельзя. Здесь везде молодёжь. Здесь время не остановилось. Но всё равно те самые процессы обходят этот город стороной. Почему? Да потому, что молодые счастливы, и им по барабану. Они, очевидно, интересуются политикой и прочим даже меньше, чем старики. Им здорово друг с другом в крошечном городе в крошечной стране. Именно по этой причине они могут, несмотря на надвигающуюся сессию, до четырёх утра болтаться по пешеходной улице и пить дешёвое пиво…

В Тарту всё очень дёшево. Правда, местные люди считают, что у них дорого, но я не знаю места, где было бы дешевле. И это я говорю не как житель Москвы, а как житель Калининграда, где для москвичей всё очень дёшево. Так вот, в Тарту дёшево для калининградца. К тому же, в отличие от других прибалтийских стран, в Эстонии денежная единица – евро. И в Тарту студент, имеющий в кармане пятнадцать евро, может вполне рассчитывать на то, что не просто выпьет, но и напьется. В Норвегии пятнадцать евро – это одна кружка пива, в Финляндии – две.

Среди недели каждую ночь, даже несмотря на то, что пробрызгивал дождик, на пешеходной улице Тарту полно народу, которому дороговато пить в заведениях, да к тому же в заведениях нельзя курить. Они толпятся без всякой музыки, танцев, и счастливы друг с другом. Они без умолку говорят, галдят, поют песни, и им хорошо. Что называется – дёшево и сердито.

Так они и галдели до четырёх утра у меня под окнами гостиницы. Какое-то время я сердился на них, раздражался, думал, мол, как они могут столько пить, когда же они учатся, когда спят? Думал, мы в своё время так не пили, мы учились, мы были другими… А потом честно себе признался, что если бы была в городе Кемерово такая маленькая пешеходная улочка, с барами на каждом шагу, была бы она красивая и освещенная, была бы такая же погода, не было бы в Кемерове во времена моей юности такого количества крайне жестоких и отмороженных гопников в каракулевых кепках и строгом адидасе, которые непременно на эту улочку пришли бы в большом количестве с внятными намерениями, была бы в кемеровском воздухе атмосфера безопасности и радости, был бы в Кемерове градообразующим предприятием университет, а не Коксохимзавод и не «Объединение Азот», я бы тоже до утра ошивался в компании своих сверстников и сверстниц, соплеменников и соплеменниц, и пил бы, и пел бы, и меньше всего уделял бы времени сну… А потом обязательно сдавал бы все экзамены…

То, что я хотел получить от Тарту, я получил в полной мере. Я побывал в тех стенах, походил по тем лестницам, по которым хаживал Лотман. Видел дома, в которых он жил. Прошёлся его дорогами, которые вели к университету. (Лотман сменил несколько мест жительства за время проживания в Тарту.) На двух домах, где он жил, есть мемориальные доски. На одном она на эстонском языке, на другом – на эстонском и английском. Сам Лотман эстонским языком не владел.

Эстонские студенты, которые учатся сейчас в университете, если и знают, что Юрий Лотман был значительной фигурой, то многие не имеют представления, чем он, собственно, занимался. Человек, который озвучил название города Тарту для всего огромного Советского Союза, для сегодняшнего города, для большинства его жителей – это странный памятник возле университетской библиотеки, что состоит из причудливо изогнутых труб, из которых вытекает вода. С определённой точки в этих трубах можно угадать полупрофиль великого мыслителя и даже разглядеть его усы. Правда, для того чтобы угадать этот профиль и усы, нужно помнить Юрия Михайловича или хотя бы раз его увидеть… Хотя бы фото… Кафедра, на которой работал Лотман, находится в другом месте, а там, где была кафедра, теперь коридор. Русская филология, семиотика и литературоведение занимают в Тартуском университете всё меньше места. Но ещё есть люди, которые учились у Лотмана, слышали его лекции, с ним работали… От этих людей идёт сильная волна особенного содержания. Не буду анализировать это содержание.

Тем же, для кого Лотман и филология не являются и никогда не являлись ничем существенным, но кто когда-то был студентом и учился на врача или инженера, или хотел быть технологом, и кто прожил свою студенческую юность активно и содержательно, очень порекомендую побывать в Тарту. Причём не летом, когда нет студентов, а тогда, когда работа в университете в разгаре. Два-три дня, больше и не нужно, а для кого-то и трёх дней будет много. Вам понравится! До Таллина добраться нетрудно, от Таллина можно доехать на автобусе или, если не жалко, на такси. Это дешевле, чем из центра Москвы до любого из аэропортов. Гостиницы в Тарту есть. Совсем не дорого, если не сказать дёшево. Поесть и выпить можно разнообразно и вкусно. Цена вас не то что приятно удивит, она вас поразит. Но главное – неповторимая атмосфера студенческого города. Вы будете чувствовать себя радостно и безопасно… Эстония – это пока ещё не далёкая заграница. Вы увидите много признаков некогда совместного существования и отголосков Советского Союза в самом хорошем смысле.

В Тарту, в отличие от Таллина, русский язык вам мало поможет. Те, кому меньше тридцати, по-русски не говорят и даже не понимают, а непосредственно русских мало. В Праге, Берлине, Париже и Лондоне вы русскую речь услышите чаще, чем в Тарту. Но наследие Советского Союза в Тарту видно постоянно. Это наследие – короткие юбки, разноцветные и диковинные колготки и чулки, высокие каблуки и в целом более нарядные девушки, чем в той Европе, которая Советским Союзом никогда не была. Тартуские студентки не жили при советской власти и не знают русского языка, они никогда не были в России или Украине. Но их мамы или старшие сёстры либо бывали, либо хорошо помнят советские времена. «Стандарты красоты» пока ещё не улетучились, и, как выясняется, дух Лотмана оказался гораздо более летучим, чем эти стандарты.

В Тарту много для столь маленького города бомжей и городских сумасшедших, которые либо бомжуют, либо находятся на грани. Все они напоминают тех, кто так и не смог сдать свои хвосты. Они колоритны, кто-то из них может неожиданно что-то продекламировать или вдруг запеть песню из репертуара Фреди Меркури. Их в Тарту больше на душу населения, чем в любом другом известном мне городе. Но, видимо, это нормально. Сумасшедших в городе с градообразующим университетом должно быть больше, чем в городе, где градообразующим является металлургический комбинат.

Если решите съездить в Тарту, не тяните. Общеевропейские процессы в конце концов непременно, и довольно скоро, доберутся и до этого города. От весёлых молодых людей, с которыми мне удалось побеседовать, я услышал безрадостные прогнозы. Они полагают, что в Тарту вскоре все будут говорить на финском или английском языках, что самостоятельную эстонскую культуру не сохранить и что эта крошечная страна как-то растворится…

Мне говорили: то, что происходит в России, в Москве, кажется из Тарту страшным и тревожным. Меня расспрашивали о том, как я понимаю российскую политическую действительность. Я не стал на эту тему говорить, сказав, что считаю неприличным и неуместным говорить об этом за границей. Я слышал их искреннее сочувствие и искреннюю тревогу по поводу происходящего у нас, а сам испытывал ещё большую тревогу в отношении крошечного городка в крошечной стране, который себя крошечным не ощущает.

Особенно сильную тревогу я почувствовал вечером пятницы, когда в гостинице, в которой я жил, высадилось два автобуса финских туристов. В основном это были мужики от тридцати до пятидесяти. Как только высадились, они сразу начали пить. Они пили в фойе гостиницы и на улице, пили какую-то дрянь из банок. Довольно быстро они набрались и разбрелись по городу с видом колонизаторов и хозяев жизни. Так многие финны к Эстонии и относятся. Так что не тяните с поездкой в Тарту… Вам понравится. Там снимали фильм «Соломенная шляпка». Вы сразу узнаете ратушу. Правда, тогда перед ратушей не было памятника, который теперь стоит. Но и памятник вам понравится. Это памятник студентам: парень и девушка целуются под зонтиком. Причём так целуются, как всем нам хотелось целоваться в юности.

25 мая

Прибыл недавно в первый раз в жизни в Нижневартовск. Город на днях отметил своё сорокалетие, то есть я впервые оказался в городе, который младше меня. Поселили нас в гостинице «Обь», отрекомендовав её как лучшую в городе. Сразу скажу, гостиница нормальная, жить можно: чисто, аккуратно и довольно тихо. Мини-бар в номере меня поразил. Обычно в мини-баре стоят маленькие бутылочки вина, а крепкие напитки – вообще в крошечных флакончиках по 50 граммов. В Нижневартовске же в холодильнике в номере стояли нормальные пол-литровые бутылки или даже 0,75, а соки – в литровых упаковках. Действительно, чё мелочиться-то? Водка, виски, коньяк – всего по большой бутылке. Две бутылки шампанского – то есть полтора литра. Правильно! Где в Нижневартовске ночью всё это искать?! Лучше сразу всего поставить в избытке… Но поразило меня не это.

Я видел все возможные варианты того, как в разных уголках нашей огромной страны люди представляют себе гостиничный комфорт, красоту и роскошь. Но нижневартовская гостиница мне запомнится…

Во всех городах есть либо гостиница, либо ресторан, а то и гостиница и ресторан, руководство которых любит украшать стены фотографиями известных посетителей. Чаще всего это одни и те же люди. Фотографию Александра Маршала или Криса Кельми вы сможете обнаружить чуть ли не в яранге оленеводов. Известные фигуристы или представители «Камеди клаб» тоже добрались до самых отдалённых уголков. Меня обычно в таких местах не узнают. А если я и привлекаю чьё-то внимание, то просто потому, что меня с кем-то путают…

Однако такого собрания фотографий «звёзд», а точнее, такого мощного «иконостаса», как в гостинице «Обь», я не видел нигде.

Нижневартовск и вообще Ханты-Мансийский автономный округ артисты посещают охотно и регулярно. Нефтяное руководство, а также руководители городов стараются радовать своих сотрудников и жителей концертами и выступлениями или просто посещениями известных исполнителей, спортсменов и каких-то таких деятелей, жизнь которых любит освещать телеканал НТВ. (Кстати, на днях слышал такую шутку: «Посмотрел НТВ – переключи за собой». По-моему, смешно!)

Фотографии гостиницы «Обь» отличаются от подобных фотографий в других гостиницах и заведениях всей страны тем, что на них кроме собственно известных персонажей есть некая блондинка. Персонажи разные, а блондинка всё та же. На блондинке всегда роскошные наряды и очень непростые причёски. И самая большая и красивая фотография – это сама блондинка без посторонней помощи.

Я изучил все фотографии. И конечно же, меня интересовали не знакомые лица, а наряды, выражения лица и позы дамы, которая украсила собой большинство представленных фото. Вот она с Шурой, вот она затмила красотой Ларису Долину, вот она с какими-то попами и святостью в глазах, вот она с Серёжей Безруковым, и Серёжа даже без грима, а она в гриме…

Оказалось, что шикарная блондинка – это хозяйка гостиницы «Обь». И мне она не предложила с ней сфотографироваться, хотя дважды прошла мимо довольно близко и даже обдала меня шлейфом мощных духов.

Не скрою, я хотел попросить её сфотографироваться со мной. Не для того чтобы украсить своей физиономией стену её отеля, а для собственных нужд. Но признаюсь, не решился. Слишком царственна была её осанка, слишком внятно читалась недоступность в каждом её движении.

У Карло Гольдони есть замечательная пьеса «Трактирщица». Жаль, он не побывал в Нижневартовске. Вряд ли его удостоили бы чести иметь возможность сфотографироваться с хозяйкой, но убеждён, он смог бы написать ещё более мощное произведение.

Жителям Нижневартовска я рекомендовал бы под каким-нибудь предлогом заехать в гостиницу «Обь»… Например, в «Оби» можно вкусно поесть. Ресторан очень приличный. Так что у вас есть убедительный повод посетить эту достопримечательность и полюбоваться картинками. Поверьте, ничего подобного вы во всей стране не сыщете. Точнее подобное есть, но имеет менее выпуклые и внятные формы.

30 мая

Ужасно не люблю ранние вылеты. Стараюсь делать всё, чтобы полететь куда-то не рано, а лучше днём или вечером. Но иногда приходится вылетать утром – попросту из-за того, что нет дневных или вечерних рейсов. Не люблю утренние вылеты, потому что перед ранним и обязательным подъёмом плохо сплю или не могу уснуть вовсе. Опасаюсь уснуть крепко и проспать, поэтому забываюсь короткими снами и в ужасе несколько раз просыпаюсь, думая, что все пропало, и я безнадёжно опоздал.

Вот позавчера вылетал рано, и ночь перед вылетом практически не спал. Зато два часа, приблизительно с четырёх до шести утра, слушал соловья. Думаю, я в первый раз так близко и так долго слушал пение этой птицы. И с уверенностью могу сказать, что прежде мне не попадался такой талантливый соловей.

Я не раз слышал соловьёв во время утренней или ночной рыбалки или слышал их пение, которое долетало издалека из тёмного прохладного леса или с другого берега реки. Но это все были непродолжительные и не очень внятные трели, которые что-то прерывало, или менялся ветер, и с ним улетал звук. А в этот раз соловей выбрал себе место совсем близко, можно сказать, за окном… И утро было безветренное, и никто не посмел его спугнуть или хоть как-то помешать его пению.

Черт возьми! Мне совершенно непонятно, какие механизмы, резонаторы, голосовые мышцы производят столь сильные и разнообразные звуки в этом крошечном существе… Начал он своё выступление почти ровно в четыре с какого-то громкого постукивания. Он именно издавал стукающие звуки, будто били по звонкой деревянной коробочке. Он постукивал и, кажется, сомневался, петь ему сегодня или нет. Потом стал посвистывать, сначала коротко, потом длиннее… Потом за пару кварталов от моего дома проехала с сиреной либо карета «Скорой помощи», либо пожарная машина. Соловей услышал сирену и почти повторил её, но как-то нежно и красиво. Видимо, сирена подсказала ему некую музыкальную идею, и он начал… Что он творил! Он то шептал, то от невнятного и едва слышного шёпота переходил медленно, но мощно к таким децибелам, что хотелось сделать его чуть потише из опасения, что он разбудит спящих детей. Казалось, его возможности в смысле громкости и силы звука останавливаются его собственным желанием и вкусом, а на самом деле они безграничны.

В его исполнении чувствовалась даже композиция, чувствовалась определённая, только ему одному ведомая и понятная тема.

Я притаился у окна, пытался разглядеть его в ветках дерева: было ясно, что он где-то совсем-совсем близко. Но я его не увидел. А подойти вплотную к стеклу опасался, боялся спугнуть, прервать его выступление.

Пел он долго, в какие-то моменты стал повторяться, и я даже подустал его слушать. То есть всё было как на симфоническом концерте или во время прослушивания оперы. Все арии не могут быть одинаково прекрасны и сильны, и у соловья было несколько вполне проходных фрагментов. Но к финалу он выдал такое, что стало ясно, что вот пошла кода, что все почти два часа его музыки были устремлены к этому финалу… Я не могу даже попробовать описать того, как он закончил утреннее выступление. Но просто поверьте – это было мощно, прекрасно и впечатляюще.

Когда он замолчал, наступила полная тишина. Полнейшая! Во всём пространстве за окном и у меня в доме ничто не звучало: не шумел ветер, не текла в трубах вода, не проезжали автомобили. Абсолютная тишина. И только минуты через две после того как соловей замолчал, а замолчал он так, что было ясно: сегодня он уже не продолжит… Только минуты через две полной тишины где-то каркнула ворона, потом ещё одна, потом на дороге возле дома зачирикали воробьи, закачалось и зашумело дерево, засвистел зяблик, потом включились скворцы и прочая пернатая попса. Они все молчали, пока пел соловей…

Скворцы и зяблики – хорошие певуны, репертуар у них, хоть и не очень разнообразный, но все-таки милый. Скворцы поют много, громко, и в пении весьма трудолюбивы. Мне нравится, как поют скворцы. А зяблики поют нежно и трогательно. Но по сравнению с соловьём они все – ремесленники. Соловей – это, конечно, существо другого уровня и порядка, а тот, которого я слышал позавчера, был какой-то выдающийся, гений среди соловьёв…

Я совершенно убеждён после этого утреннего концерта, что соловьи поют не просто так, поют они не для того, чтобы охмурить самочку и продолжить род. Они поют для человека. Потому что только человек может получить то впечатление, на которое рассчитана соловьиная музыка. И я уверен, что без слушателя, то есть без человека, соловьи так петь не будут. Вот только мы никогда не сможем узнать, поют соловьи где-нибудь в лесу без человека или не поют. Потому что если мы их слышим, значит, они поют для нас. И в этом смысле даже установленная в лесу звукозаписывающая аппаратура соловья не обманет. Он же будет понимать, что раз записывают, значит, его услышат.

В Москве полетел пух. Красиво, конечно. Но для аллергиков, а стало быть, и для меня в их числе, в столице какой-то пуховый ад. Странно испытывать ненависть к дереву, но вот испытываю жгучую, неодолимую ненависть к тополям. И возникает подозрение, что тополь производит этот пух тоже исключительно для человека.

12 июня

Проехал семь городов. В первый раз у меня получилось столь цельное путешествие по этой части России. Прилетел в Череповец, с которого путешествие началось, но уже на машине, потом были Вологда, Ярославль, Кострома, Иваново, Рязань и Тула. Все города очень разные. Впервые побывал только в Костроме. Город невысокий, скорее приземистый, с маленьким центром и какой-то маленькой своей жизнью на берегу великой реки. Местами очень красивый и настолько же местами запущенный. В тот единственный вечер, который провёл в Костроме, видел на улице мало машин, мало людей и почему-то довольно много байкеров, скорее всего, местного разлива, которые радостно нарушали общую тишину рёвом своих недорогих мотоциклов. Они гоняли по городу, радуясь отсутствию оживлённого движения. Некоторых видел по нескольку раз, то есть они нарезали круги. И ещё бросилось в глаза большое количество причудливо тюнингованных отечественных автомобилей. У одного днище было подсвечено зелёным светом. Что это за автомобиль, я не понял, настолько он видоизменен. Может быть, у этих автомобилистов и мотоциклистов была какая-то специальная ночь. Но они странно смотрелись среди знакомых по фильму «Жестокий романс» зданий и улиц.

Очень понравилась публика в Костроме. Было много цветов, были трогательные записки. По всему видно – ждали. И зрителям было важно, что я приехал именно к ним, потому что прежде им приходилось ездить на мои спектакли в Ярославль или Иваново.

Одиннадцать дней назад начал читать дневники Андрея Тарковского «Мартиролог» – так он называл свои тетради. «Мартиролог» переводится как список злоключений или страданий. У меня полное ощущение подлинного диалога с автором этих записок. Такого содержательного и мощного диалога у меня не было лет пятнадцать.

Поразительно, что чтение дневников Тарковского совпало с моими переездами фактически по родным его местам.

Впервые я посмотрел Тарковского, когда мне было тринадцать лет. Это был «Солярис». Потом я видел «Зеркало». Тогда я впервые ощутил такое переживание в связи с искусством, какого прежде даже близко не испытывал. Мне даже снились необычные для меня сны, в которых были незнакомые пейзажи, незнакомое небо и совершенно неведомая река. Когда ехал по Ивановской области, я наконец-то увидел эти пейзажи и это небо воочию… Сибирский, знакомый мне пейзаж, и сибирское небо совсем не такие. Сибирское небо высокое, и если в нем что-то меняется, то меняется стремительно. Сибирский пейзаж, к которому я привык, в тех краях, где я родился, чаще всего однообразен и не очень ярок. А река моего детства тёмная, шевелящаяся, никогда не бывающая безмятежной, а наоборот, какая-то тревожная. Родные места Тарковского совершенно иные, в них как будто добавили усилители цвета и усилили контраст. В небе в течение дня происходит масса событий, и сменяются всевозможные цвета, которые отражаются в любом водоёме, делая воду бездонной. В моем детском пейзаже никогда не присутствовали прекрасные руины и церкви. В тех местах, где родился Тарковский, этого до сих пор много, а в его детстве руин и церквей было, видимо, ещё больше. Какого непостижимого уровня художник! Как случилось, что я, будучи неспособным хоть сколько-нибудь понять его произведения в том своём нежном возрасте, всё же во снах видел совершенно незнакомый и неизвестный мне пейзаж? Его искусство вошло в мои сны после первого же прикосновения. К тому же, если вспомнить «Солярис», в нем практически нет пейзажей, о которых я только что сказал. Но я увидел их во сне!

Заканчивается сезон, осталось исполнить три спектакля и сыграть последний концерт с «Бигуди». Внятно чувствую завершение какого-то периода. Осенью выйду на сцену уже с премьерой. Понимаю потребность работать и говорить ещё бескомпромисснее, чем прежде, к чему подталкивает острое ощущение того, что происходит в нашей культуре…

В Костроме и Туле не выдержал и разразился тирадами. В Костроме увидел в первом ряду, строго передо мной молодого человека, который развалился на своём сиденье, как на диване, вытянув вперёд босые ноги в шлёпанцах. В Туле парень в шортах и сандалиях на монологе о первой любви вышел из зала, а потом вернулся с едой и стал жевать… Я не выдержал ни в Костроме, ни в Туле. Я сказал, что за те двенадцать лет, которые нахожусь на сцене… За эти двенадцать лет произошли серьёзные изменения. Очень многое перестало быть стыдным. Конечно, один из восьми сотен зрителей может оказаться невоспитанным жлобом, к тому же попавшим на спектакль случайно, но всё же двенадцать лет назад, особенно в провинции, в театре я не видел людей в шлёпанцах или шортах. Перестало быть стыдным. И у окружающих к этому пропало нетерпимое отношение…

А Тарковский в своих дневниках отождествлял культуру в обществе и чувство собственного достоинства в человеке, то есть когда общество, страна теряют культуру или отводят ей весьма незначительное место, это приводит к утрате собственного достоинства этого общества, страны, нации, если хотите.

Жду лета. Намерен этим летом много читать и писать. Только бы хватило душевного равновесия, здравого смысла и мудрости…

Над Москвой только что прогрохотала мощная гроза, а теперь вышло вечернее солнце, и пора идти на работу, то есть на спектакль.

14 июня

Завтра последний наш концерт с группой «Бигуди». Правда, группа «Бигуди» – это не кто иной, как Максим Сергеев. Все остальные музыканты – просто исполнители. Чтобы не пугать друг друга страшным словом «последний», мы решили, что после концерта расстанемся на год, а там посмотрим. Но я-то понимаю, что это наш последний концерт. Если что-то и будет ещё совместное, то что-то совсем другое и неведомое.

Мне жаль расставаться с нашим альянсом. Для меня наши концерты и альбомы были большой радостью и кусочком счастливой жизни. В этих концертах была для меня воплощённая, но при этом совершенно несбыточная детская мечта. Я же не мечтал быть писателем или театральным деятелем, в детстве-юности хотел играть рок-н-ролл. Хотел, мечтал об этом, каждую секунду прекрасно понимая, что мечта эта невоплотима… Десять лет мы играли концерты, у нас сложилась своя публика, которая знает наши песни лучше, чем я, у нас вышли четыре альбома и несколько синглов. И что самое невероятное – мой голос звучал на сугубо музыкальных радиостанциях.

Но за последний год предложенные мной темы и тексты для новых песен не нашли отклика и интереса у человека, который создавал музыкальную и звуковую часть нашего альянса. То есть он был и есть главный в нашем коллективе. Максим Сергеев, как я понимаю, ищет, или уже нашёл, какие-то свои смыслы в жизни и творчестве. В том, что он ищет или нашёл, не находится места для наших новых произведений. А если это так, значит, совместное творчество остановилось или закончилось. Если же нет творчества, значит, остаётся только исполнение уже сделанного. Я не могу быть просто исполнителем. Значит, нужно заканчивать. Иначе это будет нечестно ни по отношению к тому, что уже сделано, ни по отношению к самим себе, ни по отношению к тем, кто успел полюбить то, что мы делаем.

Обязательно нужно прекращать работу, если нет развития. Нужно освобождать место. Нужно становиться валентными для новых контактов и совершенно новых идей. Я очень надеюсь, что расставание со мной даст возможность Максиму Сергееву шагнуть, как музыканту и замечательному мелодисту, в какие-то ещё нехоженые пространства. Ну а я буду надеяться на контакт и альянс с другими музыкантами, которые, возможно. появятся в моей жизни. А может, и не появятся. Узнать это можно только сыграв последний концерт и расставшись.

20 июня

Сегодня проспал до местного (испанского) полудня. Сильный и весьма свежий морской ветер обманул: лёг полежать на солнышке да тут же чуть не обгорел. Пришлось уйти в тень и прохладу. Пока не могу втянуться в безделье. Понимаю, что отдых наступил, но почувствовать это не могу. По этой причине посмотрел привезённый с собой фильм Андрея Тарковского «Время путешествий».

Боже мой, как этот фильм совпал с моими сегодняшними переживаниями! Я давно хотел его посмотреть, да всё никак не получалось, попросту не мог его найти. Я прочёл о фильме в дневниках Андрея Тарковского, а раньше о нём даже не слышал.

Этот фильм можно назвать документальным, но документален он весьма условно. Просто это особенное произведение искусства, в основном состоящее из вроде бы документального материала – насколько может быть документальным материал, снятый великим художником…

Фильм этот Тарковский снимал в Италии по заказу итальянского телевидения. Что-то он снимал сам, что-то снимал оператор. Фильм состоит из нескольких разговоров Тарковского и Тонино Гуэрра, с которым Тарковский в то время активно и неразрывно сотрудничал. Разговоры эти звучат странно. Гуэрра говорит по-итальянски – Тарковский по-русски. Субтитров или кросс-перевода в фильме нет. Судя по тому, что говорит Тарковский, они говорят о кинематографе и обсуждают выбор натуры для фильма «Ностальгия». Говорят они дома у Тонино в Риме. Это квартира с террасой, уставленной горшками с цветами, и большая комната, заполненная книгами. Всё неряшливо, обшарпано и в то же время уютно. Совсем не так, как в фильмах Тарковского.

Остальная часть фильма – разные места в Италии, которые показывал Гуэрра Тарковскому, чтобы тот выбрал место для съёмок.

Удивительно видеть эту поездку! Они ездили на двух машинах, что-то смотрели, где-то останавливались, что-то снимали, заходили в церкви, какие-то сады… Беседовали с людьми, которые что-то говорили им по-итальянски. Я этого не понимал, да и не хотел. Я вспоминал своё ожидание выхода фильма, места для съёмок которого они искали.

Я помню, как появилась информация о том, что Тарковский уехал в Италию снимать кино. Он и так-то был небожителем. А тут ещё Италия, съёмки в Италии, «Ностальгия»! Помню, как смотрел этот фильм, и он мне показался и по-прежнему кажется болезненно трудным для восприятия. Не сложным для понимания, не запутанным, а наоборот, ясным, простым, но болезненно тяжёлым по причине тех переживаний, которые он у меня вызвал и вызывает.

«Ностальгия» была и остаётся таинственным произведением… А тут в фильме «Время путешествий» я увидел Тарковского маленьким, растерянным, в потёртых джинсах или каких-то белых шортиках. Он рассматривал места и здания, которые рекомендовал ему Тонино Гуэрра, и всё время говорил о том, что всё это слишком красиво для того, чтобы снимать в этой красоте кино. Он искал чего-то другого и нашёл то, что искал. В этом фильме есть даже сам момент находки…

«Время путешествий» может показаться сложным и медлительным, как все фильмы Тарковского. На самом деле в нём всё просто. Просто! И даже проще не бывает! Этот фильм упростил для меня «Ностальгию». Упростил в самом лучшем смысле этого слова: он её ко мне приблизил.

Все те места, которые посещал в поисках натуры Тарковский в фильме «Время путешествий», – это какие-то старинные городки и деревни, всегда чуждый русскому глазу итальянский пейзаж и прекрасные, нереальной красоты здания, добела выжженные солнцем. Во «Времени путешествий» всегда жарко, всегда малолюдно или совсем безлюдно, а если и есть люди, то они говорят на непонятном языке и непонятно о чём. Всё прекрасное, древнее и далёкое, если не сказать чужое.

В самом конце фильма, перед самыми титрами яркая цветная итальянская картинка неожиданно замещается чёрно-белой фотографией. Фотография нечёткая, зернистая… На фото зима, снег, мальчик несёт от колодца вёдра. Деревня. Чёрный дощатый забор, чёрные бревенчатые дома. Зима. Родина…

Всё очень просто. Проще невозможно придумать. Проще невозможно выразить любовь. Любовь к Родине, любовь к жизни, которые, как и сама любовь, непостижимы.

Надо было прилететь в Испанию, чтобы именно здесь, с пряным ветром, который дует в окно, с качающимися за этим окном на ветру соснами и пальмами, посмотреть этот фильм. Посмотреть так, будто я получил личное послание, сугубо частное письмо с указанием времени и места прочтения.

10 июля

В субботу вернулись из Испании. И хоть добирались до дома долго, можно сказать, через три страны, возвращение из жары, от тени пальм в наши прибалтийские грозы и запахи… Это как перемещение чуть ли не с другой планеты.

Три недели у меня был выключен телефон. Три недели у нас не было телевизора. Такого я себе ни разу прежде не позволял. Удивительное случилось время в совершенно незнакомом месте, про которое я даже не читал ничего и ничего толком не слышал. Никого из знакомых вокруг… Прекрасно! Когда на улочке Марбельи встретил знакомых – даже испугался, что придётся общаться и прервать уединение. Благо, они были очень заняты и у них была, в отличие от меня, насыщенная программа.

Совсем не писал в дневник не потому, что сибаритствовал, ленился и наслаждался тем, что может предложить и предлагает Испания. Совсем нет! Можно сказать, что я ничего толком не посетил, не повидал и ни в чём даже не попытался разобраться. Я понял, что Испания мне нравится… Я бы даже уточнил: я в восторге от Испании. Но не посетил даже самых ближайших достопримечательностей. Я понял сразу, что не хочу спешить: Испания бездонна, и с наскока её не взять, даже отдельную её Андалузию быстро и бегло не осмотреть… Поэтому я сразу решил, что буду наслаждаться в неведении и уединении – углублённой работой.

Все дни, проведённые в Испании, я много писал… Это впервые со мной случилось во время летнего заграничного отдыха. Благо в небольшом и очень дешёвом китайском магазине продавались привычные моей руке ручки и бумага.

Что же я писал? Это сложный вопрос, затрудняюсь ответить на него даже самому себе. То, что я писал, не теоретическая работа. Это также нельзя назвать литературой. И это точно не манифест. Проще всего определить мной написанное как письма. Я так и назвал эти записки: «Письма Андрею».

Последние несколько месяцев я углублённо и невероятно чувственно читал и перечитывал то немногое, что было написано Андреем Арсеньевичем Тарковским. Я прочёл его дневники, «Книгу сопоставлений», большое количество интервью и ряд его статей. Кроме его лекций о режиссуре, я прочёл всё, что только можно найти. Очень многое в его дневниках и особенно в «Книге сопоставлений» я прочёл и ощутил как личное обращение. Причём обращение не из некоего прошлого, а обращение сегодняшнее, тёплое, можно сказать, горячее.

Оказавшись в Испании, далеко от Родины, я вдруг понял, что у меня накопился целый ряд ответов, ответов лично Андрею Тарковскому. Когда это понял, я тут же сел писать ему первое письмо. Всего на сегодняшний день я написал их семь. Это объём небольшой книжки. Собираюсь продолжить…

О чём эти письма? Что это такое вообще? Сам пока не понимаю. Но когда пойму, предоставлю всем желающим возможность прочесть эти записи. Записи, которые целиком и полностью посвящены месту искусства в жизни человека и месту искусства в обществе.

Когда я читал Тарковского и писал ему письма… Всё это время я чувствовал, что у меня прежде не было такого мощного и столь необходимого, жизненно необходимого и невероятно своевременного общения.

Да!.. В Испании, помимо написания писем, я, конечно, отведал вкуснейшей еды. Все, кто бывал в Испании, говорили, что еда в этой чудесной стране превосходная, обалденная, замечательная, а кто-то употреблял и более сильные слова. Ещё я попил испанского вина, и белого, и красного. Раньше мне казалось, что красное испанское вино много лучше белого. Теперь могу сказать, что и белое им удаётся… У них всё и везде очень вкусно.

Я совершенно очарован испанцами. Какие же они достойные, приятные и по-настоящему тёплые люди.

Побывал на фламенко. Нас сводили в дом, где фламенко является семейным делом. Раньше мне казалось, что фламенко уже перестало быть существенной частью живой жизни и перешло в разряд достопримечательностей. Я убедился, что это не так! Мне посчастливилось увидеть и услышать живое и подлинное искусство, которым люди по-настоящему живут и дышат.

В общем, последние несколько недель я был очень занят. Я был занят уединением, работой, глубоким самопогружением и переживанием большого количества впечатлений.

Моё пребывание с семьёй в совсем незнакомой стране я фотографировал на телефон… Фотографировал мало…

Увидел, как сушится на пальме моя белая рубашка, и понял, что вот это, конечно, и есть мой испанский отдых – и сфотографировал. Пошёл прогуляться вдоль моря, увидел, как солнце садится за сторожевую башню – сфотографировал. Сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду, смотрел, как этим ногам хорошо – сфотографировал. Ели дети кукурузу… А что может быть вкуснее летом, чем горячая, сочная, круто посоленная кукуруза? Старший аккуратно объедал початок по кругу, младшая кусала как могла, а потом они подскочили и куда-то побежали. Кукуруза досталась мне. Доел, конечно. Но сначала сфотографировал. Пошли смотреть финал чемпионата Европы по футболу в заведение, где смотрят футбол испанцы. Увидел девочку, которая пришла с отцом, отец громче всех орал, девочка с гордостью смотрела на отца – сфотографировал девочку. Один из официантов заведения привёл свою семью: маму, жену и сына. Они больше, чем футбол, смотрели на своего сына, мужа, отца и восхищались тем, как он работает. А когда Испания выиграла, он подбежал к ним с фотоаппаратом и захотел их сфотографировать. Он попросил сына поднять флаг, тот это выполнил, а флаг взял да и сполз вниз по проволочному древку – я успел это сфотографировать. Входил в море – сфотографировал море. Дети выскочили из бассейна – и, трясясь, с синими губами, убежали. Я увидел, как быстро высыхают их мокрые следы на раскалённых терракотовых плитках – сфотографировал. Сидел счастливый в ресторане, мне наливали вина, я любовался видом за окном, жена взяла мой телефон и сфотографировала меня…

13 июля

Тарковский очень любил число 13. Он считал его своим и радовался, когда встречал автомобили с номерами, содержащими 13. В дневнике он однажды даже записал, что встретил возле аэропорта, а улетал он по весьма ответственному и важному делу, «Волгу» с номером 1313. Можете себе представить моё удивление, когда, приехав в Испанию, я обнаружил номер домика, который мы сняли на месяц для отдыха. Номер оказался 3113. Как тут не поверить в знаки? Так что отъезд тринадцатого числа я считаю хорошим знаком. Особенно если взять во внимание, что я последние месяцы только и занимаюсь, что некоей таинственной беседой с Андреем Арсеньевичем.

17 июля

Экспедиция в национальный парк «Русская Арктика»

Из Архангельска стартовала научная арктическая экспедиция нацпарка «Русская Арктика» и WWF России. На судне «Профессор Молчанов» собрались учёные, эксперты и сторонники WWF, а также писатель Евгений Гришковец.

Экспедиция из 40 человек посетит ключевые и наиболее ценные участки территории Национального парка «Русская Арктика», острова архипелага Новая Земля, а также остров Земля Франца Иосифа.

Среди участников экспедиции – учёные, представители Министерства природных ресурсов и экологии РФ и специалисты и сторонники Всемирного фонда дикой природы (WWF). Финансовую поддержку организации экспедиции оказали члены клуба WWF «Золотая панда» и компания «Coca-Cola». Сторонники Фонда вместе с командой станут полноправными участниками экспедиции и примут участие в плановых работах: установке аншлагов, мониторинге, ведении дневника наблюдений и т. д. Кроме того, «Золотые панды» смогут своими глазами увидеть последствия изменения климата в Арктике.

К участникам экспедиции по приглашению компании «Coca-Cola», партнёра Арктической программы WWF, присоединится писатель Евгений Гришковец, который будет рассказывать о самых интересных событиях экспедиции в своём популярном блоге, а также на gazeta.ru.

«Для меня приглашение в экспедицию стало неожиданной радостью, я воспринимаю это как удачу и чудо, – говорит Евгений Гришковец. – Мне кажется, я догадываюсь, почему выбрали меня – все-таки я довольно много писал о флоте и море, у меня многое связано с этой темой – море является очень важной частью жизни. Когда я сообщил в интернете, что иду в высокие широты, огромное количество людей мне позавидовали и написали, что ждут от меня дневников. В течение двух недель я буду вести дневник путешествия в интернете и писать свои впечатления обо всем, что происходит. Я довольно много путешествовал, но высокие широты – совсем другое дело. Я даже представить себе не могу, какое там море, какие волны, какие запахи… Очень хотелось бы увидеть белых медведей, каких-то морских млекопитающих. Но точно не надеюсь увидеть там пингвинов».

Участники экспедиции прослушают курс лекций об Арктике от известных полярников. Директор музея Арктики и Антарктики Виктор Боярский и координатор проектов по сохранению биоразнообразия Арктики WWF Михаил Стишов расскажут об особенностях арктической природы, о трудностях, с которыми ежедневно сталкиваются животные Арктики, и о проблемах, связанных с изменением климата и планами по промышленному освоению.

«У нас в этом проекте две задачи: помочь парку в сборе научных данных, а также дать возможность сторонникам присоединиться к работе экспертов и увидеть своими глазами, куда идут собранные деньги, – говорит Олег Суткайтис, руководитель Баренцевоморского отделения WWF России. – Кроме того, эта экспедиция станет началом масштабной работы по мониторингу атлантического моржа – редкого вида, о котором известно очень мало. В связи с разработкой шельфа судьба моржа вызывает большую озабоченность экологов».

Общественный интерес к экспедиции подогревает и то, что рейс «Профессора Молчанова» национального парка «Русская Арктика» приурочен к объявленному WWF Году Арктики в России и столетию трех Арктических экспедиций: Седова, Русанова и Брусилова.

Русская Арктика. День первый

Первый раз в жизни пишу с борта корабля из открытого моря. Вчера вечером вышли из Архангельска… Черт возьми! Как это буднично и просто звучит: «Вышли из Архангельска». И в то же время сколько в этом чудесного, для кого-то несбыточного, а для кого-то – невероятно экзотичного. Мы вышли из Архангельска не на лыжах, не в турпоход с палатками, не на пикник, мы вышли на научно-исследовательском судне «Профессор Молчанов» и направились… если смотреть на карту или глобус, мы направились вверх, то есть на север, в высокие ледовые широты. Широты, которые будоражили воображение тех, кто в свое время читал книгу или смотрел фильм «Два капитана», тех, кто хоть что-нибудь читал об отчаянных и странных покорителях северных морей. Странных потому, что покорять северные моря – странное желание. Так много южных морей, а они рвались на север… Вот и мы в июле вышли из Архангельска и отправились в сторону льдов.

Кто такие мы? Об этом скажу подробнее позже. Все-таки все мы на борту меньше суток, едва познакомились. За две недели совместного похода мы, конечно же, так или иначе друг друга узнаем. А пока могу сказать только, что если люди решили в июле пойти на корабле на север и приложили к этому разные, но немалые усилия, то они уже точно чем-то объединены. То есть обстановка взаимной симпатии на борту очень внятная.

Сразу скажу, что корабль, на котором мы сейчас идём, – это не круизное судно и не белоснежный теплоход, предназначенный для весёлого морского путешествия. «Профессор Молчанов» построен почти три десятка лет назад в Финляндии как научно-исследовательское судно ледокольного типа. Мне корабль кажется небольшим. 71 метр в длину и около двух тысяч тонн водоизмещение. Корабль, матросом которого служил когда-то я, был почти в два раза длиннее, а тоннаж его был более четырёх тысяч. «Профессор Молчанов» где только не побывал! Но ходил он все время в суровых водах Арктики и Антарктики. Характер судна чувствуется, и характер этот хороший.

Вчера вечером, когда отходили от стенки, я понял, что последний раз от российского берега на корабле с нашим флагом я выходил в море аж в 1987 году.

А наш выход в море был чертовски будничным. Неухоженный порт, кругом руины некогда наполненных значением и смыслом портовых построек, ужасная дорога, которая вела к причалу… Наш корабль долго заправляли соляркой из большой автоцистерны. Ничего торжественного, значительного не происходило. Никто никого не провожал, не обнимался напоследок, никто не махал нам вслед платочком, не было оркестра… Всё было по-деловому, буднично и спокойно. Для того чтобы мы смогли отойти от причала и выйти в Северную Двину, маленький деловой буксир долго убирал мешающий нашему выходу ржавый, весь помятый и ужасно неряшливый сухогруз «Сергий Радонежский». Моряки, члены экипажа «Профессора Молчанова», объясняли нам: «Щас «Серёгу» уберут, и пойдем». А между собой говорили: «Что-то «Серёга» совсем плохо выглядит». В том, как они называли «Сергия Радонежского» Серёгой, тоже было что-то повседневное, привычное для тех, кто выводил корабль с нами на борту в знакомые воды. А мы, те, кто выходил на «Профессоре Молчанове» впервые, старались прочувствовать и наполнить впечатлениями сам этот момент, когда швартовые канаты принимаются на борт и корабль медленно отходит от причала.

Выход из Архангельска – это очень красиво! Северная Двина в этом месте столь велика, что рекой её трудно назвать. Да и сам путь из Северной Двины в сторону Белого моря – это путь, который проделали многие и многие настоящие, а то и великие мореходы. Трудно даже представить себе, сколько людей, кораблей и событий видели архангельские берега.

Мы медленно шли вдоль городского берега. Немногочисленные люди, отдыхавшие вечером на берегу, махали нам руками. Мы махали им. Кто-то беспрерывно щелкал фотоаппаратом, кто-то не отрывался от мобильного телефона, зная, что вот-вот связь прервётся, и её до возвращения не будет. Я и сам делал «крайние» звонки и отправлял эсэмэс.

Мы шли медленно, долго и спокойно. Торжественного так ничего и не происходило. Разве что невероятной интенсивности закат, который всё никак не заканчивался. Солнце не хотело уходить за горизонт, состоящий из холодной воды. Солнце напоминало купальщицу, зашедшую по пояс в воду и не решающуюся окунуться полностью. А когда оно всё же село, горизонт ещё долго продолжал быть ярко-красно-оранжевым. Темно и вовсе не становилось. Тут я вспомнил, что мы все-таки на севере и что сейчас в этих местах темно попросту не бывает. А потом подул сильный северный ветер и сдул нас с палубы в тёплые недра нашего корабля. Две недели мы будем называть и понимать его нашим.

Вскоре после того как нас сдуло с верхней палубы, небольшой и быстрый катер забрал с нашего борта лоцмана. Мне повезло, я вышел на бак и видел, как лоцман спустился с нашего борта на катер. Катер отвалил, обогнал нас и, совершив эффектный и крутой разворот, пошёл обратно, туда, откуда мы вышли.

В этот момент я наконец ощутил, что последний швартовый отдан и нас с землёй уже ничто не связывает.

Для первого письма с борта этого достаточно. Пока ничего не произошло. Мы медленно, со скоростью 10–11 узлов, идём в нужном направлении. Когда сказал, что пишу из открытого моря, я слукавил. Мы все ещё не вышли из так называемого горла Белого моря. И если бы не туман, видели бы по правому борту краешек земли. Здешние воды все первые сутки похода на удивление спокойны, хоть ветер и сильный. Те, кто переживает по поводу морской болезни, или те, кто знает, что плохо переносит качку, волнуются и ждут, когда северные широты себя проявят. Я тоже жду волны. Мне интересно, как наш «Профессор» проявит себя, хоть я и не сомневаюсь в его превосходных мореходных качествах… Ждать волны осталось недолго, в час ночи мы должны пройти траверс мыса Канин Нос и выйти в Баренцево море, где спокойно уже не будет.

А пока всё тихо. В иллюминатор светит солнце, пробиваясь сквозь туман. Утром мы постояли совсем близко к острову с приятным для меня названием Сосновец. Постояли на якоре, чтобы с нами провели инструктаж по безопасности. Нам показали спасательные средства, мы посидели в спасательных шлюпках… Но это казалось формальностью – как показ спасательных средств стюардессами в самолётах. Вода под нами была такая гладкая и безмятежная… Чудилось, что она никогда не может превратиться в бурные и опасные воды. Остров Сосновец совсем маленький, на нём стоит маяк и какие-то ветхие строения. Нам сказали, что там живут и работают четыре человека. Но видимо, живут и работают они там давно, так как этот маленький и живописный остров весь захламлён мятыми бочками и какими-то лоскутами ржавого металла. Однако всё равно это так красиво!

Маленький островок, маяк, холодные северные воды… С островка до нас долетали запахи. Мы собрались у борта и ловили обрывки этих запахов. Рядом стоящий со мной человек, как я уже знал, бывалый и опытный полярник, сказал, что так пахнет тундра. Вот и первое северное впечатление, такого запаха я раньше не нюхал.

А Северный Полярный круг мы прошли ещё до обеда.

Русская Арктика. День второй

Идём по Баренцеву морю. Шторм!

Сутки назад, когда писал первое письмо, мы только готовились к выходу в Баренцево море. Большинство находящихся на борту испытывали определённые волнения. Даже те, кто не раз ходил в этих широтах, волновались, поскольку не знали, как себя поведёт наш корабль. Волнения были не напрасны…

Часа в два ночи безмятежное плавание закончилось, а часам к четырём стало ясно, что мы попали в шторм, и шторм настоящий. Закат и восход здесь идут практически подряд. Есть ощущение, что солнце как мяч – бросили в воду с большой высоты, оно ударилось об воду, практически в ней скрылось, но отскочило и полетело вверх. Так что темно, как уже писал в предыдущем письме, здесь не бывает. На удивление тепло. С утра было восемь, сейчас, может, поменьше, но всё равно не холодно.

Шторм создает ощущение ужасной непогоды, ощущение разгулявшейся мощной стихии. А «Профессор Молчанов» большой молодец. Я никак не ожидал от столь маленького судна таких прекрасных мореходных качеств. Если бы кто-нибудь сейчас видел наш корабль с вертолёта, он ужаснулся бы. Думаю, что наше судно, как скорлупка. На палубу выходить страшно и не стоит. Волны за бортом огромны и мощны. Когда волна плавно поднимается и сквозь неё можно видеть хоть и совсем не светлое, но всё же небо, ощущается её холод и чистота. Поднимался на мостик, к капитану. Смотрел, как нос корабля разбивают волны в мелкую пыль и брызги. Эти брызги с силой бьют в стекла капитанского мостика. Зрелище прекрасное и жуткое. Долго пробыть там не смог: чем выше, тем сильнее качает. Спустился вниз, с шестой палубы на третью. Тут полегче.

К завтраку вышли чуть больше половины людей, находящихся на борту. К обеду – едва четверть. Почти все находятся по каютам, и практически никого не видно. Лучше держатся те, кто при деле, занятость и работа спасают.

Я, например, с большим трудом преодолеваю сон. Даже сейчас. А от морской болезни так или иначе страдают все. Не бывает людей, которые бы вообще не реагировали на качку. Кто-то реагирует самым обычным образом, то есть ему плохо, тошнит и прочее. Кто-то, наоборот, испытывает беспрерывный голод и желание чего-нибудь погрызть. Кто-то, как я, спит. Кто-то, наоборот, испытывает возбуждение и нервозность.

Мы идём очень медленно. Идём – это сильно сказано. Как говорят моряки, мы штормуем. Но всё-таки ползём со скоростью три узла все выше и выше и надеемся ночью укрыться от шторма за Новой Землёй. Хотя прогнозы не самые утешительные, поскольку говорят, что там тоже формируется циклон. Однако делать нечего, нужно сохранять спокойствие и ждать. Ждать, что шторм поутихнет, ждать, что дойдём до более спокойных вод, ждать, что станет получше. Такова суть морского похода.

А собственно, чего было ждать от Баренцева моря? Так что впереди штормовая ночь, а завтрашний день сам всё покажет.

Русская Арктика. День третий

К сегодняшнему утру мы миновали шторм и вырвались из циклона, удачно миновав другой циклон. Если посмотреть из космоса, мы выскочили из непогоды в почти круглое отверстие чистого и безоблачного неба. И если часов в семь-восемь утра нас продолжало ещё ощутимо качать, то сейчас (в 17.10 московского времени) мы идём по приятной небольшой волне под невысоким, но сильным солнцем, а ветерок, который нас обдувает, именно что ветерок. На верхней палубе приятно и даже комфортно. +14 °C! Если спрятаться от ветерка за корабельной надстройкой и пригреться на солнце, может даже показаться, что идём мы вовсе не по Баренцеву морю и по правому борту видна не Новая Земля… А можно подумать, что идём мы по Чёрному морю и вскоре будет Одесса. Вот только ни кораблей, ни яхт, ни признаков человека не видно. Да и птиц, которые пролетают мимо или подлетают к кораблю, очень мало.

Зато на борту царит прекрасное настроение. Вчера после полудня и часов до семи вечера бушевал шторм, который разыгрался до семи баллов. Мало кто выходил из кают. А те, кто выходил, чаще всего делали это очень быстро и по направлению к туалету (гальюну). Коридоры корабля вчера пустовали, если кто и встречался, то коротко здоровался и шёл восвояси. Те, кому приходилось исполнять неотложные обязанности, держались мужественно и даже волевым образом могли изобразить улыбку на зеленоватых лицах. Но две трети тех, кто находится на борту, вчера не вышли ни к обеду, ни к ужину. Сегодня же всё по-другому.

На завтраке было весело, и мы увидели забытые за вчерашний день лица. К обеду вышли практически все. Ели с аппетитом. Проголодались! Звучали бодрые разговоры о том, что, собственно, вчера просто не было настроения или аппетита, или хотелось поспать, а морская болезнь… Её и вовсе не бывает!..

Кто-то вспоминал прежние путешествия и говорил: «Помните, а в проливе Дрейка было хуже…» и т. д.

Шторм закончился! Зачем о нём вспоминать? К тому же другой шторм, он не только не исключён, но и весьма вероятен – не хочется об этом думать. Очень хочется радоваться сейчас и немедленно. В этом тоже суть морского путешествия.

Из-за шторма мы выбились из графика и идём с большим опозданием. Но если на экскурсии по достопримечательностям Швейцарии или Италии кто-то мог бы и сетовать на обстоятельства, в море никому и в голову не придёт сердиться на шторм или циклон.

А у тех, кто вышел в море на «Профессоре Молчанове», задачи и цели разные. Я обещал рассказать о людях, с кем вышел в море. Или, если быть точным, о тех, кто любезно пригласил меня выйти с ними в море.

Про капитана и экипаж пока говорить не буду. Они, по сути, являются неотъемлемой частью корабля. Их почти не видно, что также говорит об их профессионализме. Они все что-то делают, но мы этого не видим, а корабль идёт. Значит, хорошо делают, и лично у меня вопросов к ним не возникает.

Другие люди – это учёные и сотрудники национального парка «Русская Арктика». Это большая группа мужчин и женщин разного возраста.

Национальный парк «Русская Арктика» – дело молодое, ему всего пара лет или чуть более того. Директор этого парка – молодой парень по имени Роман, который, очевидно, увлечён этим делом так, как только может быть увлечён молодой и амбициозный человек, который почему-то решил свою жизнь связать с суровыми и во всех смыслах далёкими островами.

В его команде люди, увлечённые каждый своим делом. Один орнитолог, другой эколог, третий изучает существ, обитающих на дне арктических морей. А обитают на этом дне какие-то рачки и червячки, которых даже на картинке обычному человеку было бы неприятно рассматривать. Есть среди них специалист по погоде и по наблюдению за погодой из космоса. Все они подлинные профессионалы и специалисты, и все они больны Арктикой. То, как они могут об этом говорить, меня восхищает и радует. Я среди них чувствую веру даже в собственную профессию. Причём сильнее, чем находясь среди уставших от своей работы и пресыщенных вниманием артистов и режиссёров. Здесь, на борту, я понимаю и вновь нахожу веру в жертвенность в труде и в том деле, ради которого человек может и готов потратить жизнь.

Я понимаю про себя, что не смогу, как они, полюбить Арктику, белых медведей, птиц, тюленей и донных обитателей северных морей. Но я точно люблю людей, которые всё это любят. Они – настоящие, черт возьми!

Другая группа состоит из представителей и сотрудников Всемирного фонда дикой природы. Это международный фонд, который, как это ясно из названия, занимается охраной дикой природы. Вы наверняка видели логотип и эмблему этого фонда. На эмблеме панда и три латинских буквы WWF. Этот фонд занимается защитой природы по всему миру, в частности, прилагает значительные усилия к защите нашей Арктики.

Меня поразило, что на защиту нашей с вами российской природы в WWF поступает только 20 % отечественных денег, остальные же средства приходят из-за границы.

Если говорить проще, фонд пытается защитить наших бельков, белых медведей, птиц и прочих существ, которыми мы так привыкли гордиться, от наших же зверобоев, загрязнителей природы и браконьеров, то есть равнодушных душегубов. Люди в фонде занимаются просветительской работой, и они же изо всех сил стараются привлекать средства и людей к сотрудничеству и спасению того, что ещё осталось прекрасного на земле.

Ещё на корабле есть небольшая группа милых людей, чья основная деятельность с дикой природой не связана. Но они весьма скромно жертвуют совсем не скромные деньги из своих личных доходов, будучи убеждёнными любителями природы. Те, кто меньше любит природу, пожертвовал бы средства на что-то другое и уж точно не отправился бы в июле путешествовать на маленьком научно-исследовательском судне, идущем в штормовых широтах к холодным и суровым островам.

Хорошая компания на корабле! Случайных людей – ни одного. Даже повара…

Про поваров – отдельно. Какой еды я ожидал на корабле? Ну, такой, к какой привык во время службы на флоте. Разве что приготовленной из чуть более свежих и качественных продуктов. А тут я не пропускаю ни одной трапезы, даже во время шторма. И даже, хоть мне и стыдно, радуюсь тому, что во время шторма большинство моих сотрапезников пищу употреблять не могут.

Вчера были такие котлеты, каких не в каждом дорогом ресторане удастся отведать. А какой был сегодня сливочный суп! Я, конечно, тут же познакомился с поварами…

Оказалось, Рома и Сергей – повара ресторана гостиницы «Националь» в Москве. Когда-то они сходили на ледоколе в свободное от основной работы время. Случился у них такой летний заработок… И вот эти парни влюбились в Арктику и теперь находят любую возможность сюда попасть.

За совсем скромные деньги, подгадав отпуск на основной работе, отказавшись от тёплых морей и понятного всем отдыха, они выходят в арктические широты. А у них, поверьте, работёнка здесь потяжелее, чем у любого учёного или исследователя. Рома вчера весь день провалялся в каюте, не в силах подняться, а Сергей в то время, когда из-за качки у любого нормального человека от запаха и уж тем более вида еды возникает жёсткий рвотный рефлекс, один простоял весь день у плиты и мужественно кормил всех, кто мог и хотел есть. Отличные парни! Причём возможностей прохлаждаться, гулять по верхней палубе, любоваться закатами и восходами, у них пока не было. И удастся ли им высадиться на Новой Земле или других островах вместе с учёными и немногочисленными, такими как я, пассажирами – неизвестно.

Как же прекрасны увлечённые и влюблённые во что-то люди!

А я пребываю в прекрасном расположении духа. Доволен собой, потому что вчерашний шторм выдержал на «хорошо». Все-таки старые военно-морские навыки – их не пропьёшь. Только к полуночи вчера немного укачался и то, думаю, оттого, что не было собеседника и попытался читать. Боюсь, взял не ту книгу. Других объяснений плохому самочувствию не вижу. Потому что как только отложил книгу, всё встало на свои места.

Сегодня после вчерашнего шторма навёл в каюте порядок, принял душ… И вот написал очередное письмо.

Сегодняшний и завтрашний день мы будем идти вдоль Новой Земли, так что если не будет шторма, никаких особых событий не предвидится.

Русская Арктика. День четвёртый

Утро 21 июля встретило нас дождём. Дождём не сильным и, наверное, по местным меркам вполне летним. Уже давно идём вдоль Новой Земли, но северная её часть гораздо более живописна, да и мы движемся ближе к ней. По правому борту с утра видны довольно суровые и притягательные горы и скалы. Вершины их покрыты снегом, да и склоны тоже. Горы немаленькие, в обед прошли мимо вершины, название которой я не запомнил, потому что это аббревиатура из трёх букв, и мне её никто не расшифровал, а гора – красивая, полторы тысячи метров. Она такая красивая, что наверняка вызвала или вызывает азарт у любого альпиниста. Но на мой вопрос, побывали ли на ней альпинисты, я получил ответ, что вряд ли, потому что добраться до самой горы гораздо труднее, чем до её вершины.

Сегодня никаких особенных событий не происходило, идём себе и идём. Правда, около полудня и ещё во время дождя по левому борту на расстоянии метров ста пятидесяти был замечен небольшой кит. С мостика об этом объявили, и все бросились на верхнюю палубу так стремительно, как, думаю, не бежали бы к спасательным шлюпкам… Все выбежали с фотоаппаратами и биноклями, но кит всего пару раз мелькнул спинным плавником, да так коротенько, что не все успели его разглядеть. Да и кит был небольшой. Специалисты по форме плавника определили, что это кит Минке, или малый полосатик. Но спасибо ему, он всех взбудоражил и напомнил о том, что мы идём по водам, в которых можно встретить и гораздо больших обитателей.

Вчера вечером Виктор Боярский, заместитель начальника экспедиции и директор Музея Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге, провёл что-то вроде творческого вечера… А человек он примечательный. Этакий шестидесятилетний рыжебородый мужчина с фигурой и телом тридцатилетнего легкоатлета. По утрам он приглашает членов экспедиции на завтрак, делает по громкой связи объявления, желает приятного аппетита перед обедом, и его слова даже во время шторма и повальной морской болезни не звучали издёвкой, а были словами сочувствия и поддержки. Он готов отвечать и рад любым вопросам, он всегда сохраняет благодушное и бодрое настроение, которым с исключительной щедростью делится со всеми и каждым, при этом проделывает неизвестную лично мне работу, не выказывая ни утомления, ни озабоченности.

Он самый опытный полярник на борту. Да, думаю, и в мире найдётся немного полярников с его послужным списком. Остроумный, сильный и очень опытный в смысле специфических человеческих отношений человек. Он, конечно, знает если не всё, то почти всё о том, как надо вести себя в человеческом коллективе на борту корабля или в далёких суровых пространствах.

Вчера он рассказывал о каких-то эпизодах своей рабочей биографии, о своём первом посещении Антарктики. Это с ним случилось аж в 1974 году. Рассказывал много о людях, с которыми работал. А это всё, конечно, полярники, то есть полярные лётчики, капитаны, учёные, исследователи.

О людях Боярский рассказывал охотнее, чем о своих приключениях. Например, о лыжном переходе через Гренландию (это ни много ни мало две с половиной тысячи километров) он рассказал двумя предложениями. Мол, прошли две с половиной тысячи километров на лыжах, и нечего об этом говорить.

Он бессчётное количество раз бывал на Северном и Южном полюсах и исходил на кораблях и облетел все возможные северные и южные земли и острова. Он знает даже маленькие островки архипелагов поимённо и в профиль. Но говорит о своих путешествиях не то чтобы неохотно, а как человек, который не желает хвастаться. По нему видно, он отчётливо понимает, что прожил такую интересную и насыщенную жизнь, что подробные рассказы о ней будут подобны хвастливым рассказам об отдыхе на роскошных курортах. Он понимает, что прожил и проживает жизнь, недоступную большинству людей, точнее – почти никому. По нему видно, что он сознает, что ему очень повезло в жизни. А везением приличный человек хвастать не станет.

И ещё он читал вчера свои стихи. Как сам сказал, он стихами их не считает, просто в многочисленных морских переходах у него была масса времени. Многие его стихи посвящены конкретным людям. Я не стал бы оценивать это поэтическое творчество как поэзию, но в его рифмованных текстах много наблюдательности, внимания и любви к жизни и к тем людям, кому эти тексты посвящены.

Мы в данный момент идём по относительно спокойному морю, поднимаясь все выше к северной оконечности Новой Земли.

По сегодняшнему плану у нас наконец-то будет остановка и высадка – первое значительное событие нашей экспедиции. К часу ночи мы должны войти и бросить якорь в бухте под названием Русская гавань. Мы идём к брошенной в 1994 году научной станции, которая называется так же, как бухта.

Конечно, мы забросали вопросами учёных, которые работают в здешних широтах. Нас, разумеется, интересует то, что мы увидим. Но конкретного ответа нам никто пока дать не смог, потому что в этой бухте и на этой станции никто из присутствующих на борту не был. Станция брошена почти двадцать лет назад. И с тех пор, если там кто и бывал, то не учёные и не исследователи. В российском научном мире никто не знает, что мы увидим через каких-то шесть часов.

Научная цель высадки в этом месте – посмотреть, что осталось от станции, собрать разнообразный биоматериал, посмотреть на состояние местного ледника, ну и ещё какие-то другие неведомые мне и непонятные, сугубо специфические научные задачи.

Мне же воображение рисует… А что мне рисует воображение? А рисует оно типичные картинки из фильмов про полярников, таёжников и про какие-то другие суровые места, в которых измождённые герои находят давно оставленное прежними исследователями жильё или научную станцию. Я прямо-таки вижу холодное заиндевевшее и при этом пыльное помещение с полками, где стоят какие-то склянки и железные банки, в которых, ко всеобщей радости, сохранились сухие и ещё действующие спички, обнаруживаются чай, соль… Где-то в углу – канистра или жестянка с керосином, зажигается примус, все спасены! В таком домике, на такой станции из какого-то потайного места обязательно извлекается запылённая бутылка виски или бренди. И тогда спасённые и обогретые поминают добрым словом тех, кто когда-то зимовал и жил в забытых стенах этого далёкого и брошенного жилища.

Это мне рисует воображение, уж больно много подобного я видел в кино. А учёные говорят, что, скорее всего, мы увидим печальное зрелище, каковым всегда является осиротевшее жильё и любые руины.

Станция проработала до своего закрытия более пятидесяти лет. Много славных и мужественных людей зимовали и трудились на ней. Теперь там тишина, которую мы очень скоро и совсем ненадолго нарушим…

Кстати, там вполне вероятна встреча с белыми медведями. Поэтому все мы будем разбиты на небольшие группы, и с каждой группой будет опытный человек с ружьём.

Только что тот самый Виктор Боярский по громкой связи пригласил всех на ужин. С удовольствием пойду ужинать, аппетит здесь меня не покидает…

Много времени провёл сегодня на верхней палубе и на ветру, от этого аппетит, что называется, нагулялся. Наблюдал очень симпатичных птиц, это короткоклювые кайры. Птицы небольшие, как мне сказали, около килограмма. Больше всего они похожи на маленьких пингвинов, но только летающих. Крылья у кайры такие же, как у пингвинов, только они больше относительно размеров тела. Кайры летают над водой очень быстро и низко. Крылья, как я уже сказал, у них маленькие, и им приходится беспрестанно ими работать. Парить и планировать, как чайки, они не могут. Кайры, очевидно, ужасно трудолюбивы. Они постоянно стремительно рыщут над самой водой и часто ныряют. Как мне сказали специалисты, под водой они плавают, как пингвины, то есть гребут крыльями, как летят. При этом нырнуть на пятьдесят метров для них – нормальное дело, они могут нырять и глубже ста. Причём делают это, чтобы изловить одну-единственную рыбку, потому что несколько за одно погружение они изловить не могут, не позволяет форма клюва.

Изловив одну рыбку, кайры летят с ней к птенцам, а потом обратно – такая сложная у них жизнь. В этих широтах жизнь у всех непростая.

Уверен, завтра у меня будут такие впечатления, которыми будет делиться не просто приятно, но и азартно. Нынешней ночью, как уже сказал, нас ждёт первая высадка, потом мы должны дойти до самой северной точки Новой Земли – мыса Желания, где будет ещё одна высадка. Так что, надеюсь, будет о чём рассказать.

Русская Арктика. День пятый

Прошедшей ночью, отстав от намеченного графика на полтора часа, то есть в 2.30, мы бросили якорь в бухте Русской. Ночью назвать это было сложно, так как небо было безоблачным, а солнце стояло довольно высоко над горизонтом. С погодой не то что повезло – сказочно повезло. На солнце термометр показывал до + 20 °C. К моменту высадки ветер почти стих, и даже незначительное волнение совершенно улеглось.

Но сам подход к якорной стоянке и заход в бухту были чуть ли не волнительнее самой высадки. Все, кто был свободен от корабельных работ и забот, разместились вдоль бортов и во все подручные оптические средства наблюдали приближающийся берег, бухту и место высадки…

В первую очередь, ко всеобщей радости, был замечен на берегу белый медведь. Точнее, он был на небольшом скалистом острове, отделённом тоненьким проливом от основного берега. Вскоре был замечен второй. Они быстро перемещались по острову и, по всей видимости, что-то делали с гнездовьями птиц. На скалах острова я впервые в жизни увидел так называемый птичий базар. Но медведей и птиц, сидящих на скалах, мы рассматривали недолго, потому что, обогнув остров, увидели следы уже человеческой деятельности…

Сначала стали заметны антенны и что-то ещё, возвышающееся из-за скал. Но берег бухты всё не открывался. Вернее, открывался, но медленно и постепенно… И вот мы увидели одну постройку, другую, потом пошли ряды ржавых бочек, потом ещё строения, потом ржавая техника: грузовик, прицеп, пара тракторов. Больше всего меня поразила целая гора кирпичей. Когда-то они были сложены и упакованы, но от времени разрушились и стали похожи на руину, даже не став зданием или сооружением. Рядом были сложены бетонные плиты.

Очевидно, планировалось новое строительство, но людей вывезли, побросав все как было. То, что мы видели, представляло собой идеальную декорацию для съёмок фильма про внезапную смертельную эпидемию или нашествие инопланетян.

Вскоре нам открылся и вид на ту самую научную станцию, к которой мы шли. Станция представляла собой не отдельный маленький домик полярников, который рисовало моё воображение. Она оказалась довольно большим и также, очевидно, наспех брошенным хозяйством. Возле станции мы увидели длинные деревянные строения, которые ничем другим, кроме казарменных помещений, быть не могли. Два вытянутых одноэтажных здания, обшитых досками, с невысокой двускатной крышей. Казармы! Их ни с чем не спутать, они везде, по всей огромной стране – и на Севере, и на Дальнем Востоке, и на отдаленных погранзаставах – были одинаковые.

Красивейшая бухта, при заходе в которую мы встретили первые айсберги – плавающие куски льда причудливых форм и даже разных цветов. Некоторые были совершенно прозрачные, другие – белоснежные, а третьи – неестественно голубого цвета.

За пляжем бухты, за холмами, вверх и до горизонта взгляду открывался ледник, весь потрескавшийся и грозный. В нём хоть, конечно, и не было никакого движения, но оно в нём ощущалось. Невидимое глазу. Жуткое. Вечное… А по берегу везде были видны безобразные, уродливые, отчаянно неуместные, но все-таки жалкие и сиротливые следы человеческой деятельности. Большое, даже очень большое некогда живое хозяйство.

В этих обломках чувствовались размах и безумие некогда огромной, не считающей ни средств, ни людей державы.

Высадка наша длилась долго, и среди тех руин на берегу, бросив якорь в бухте Русская, мы оказались к четырём утра, когда солнце казалось буквально южным. А вернулись на борт к половине седьмого утра. Добравшись до теперь уже родного борта судна, все попадали спать. А недавно проснулись, услышав объявление, что вскоре подойдём к мысу Желания.

В данный момент мы медленно ползём по спокойному морю вдоль Больших Оранских островов. Вдоль скалистых берегов видны лёжки моржей, а берега чертовски живописны. Экспедиция и экипаж снова готовятся к высадке или хотя бы к тому, чтобы приблизиться к берегам на зодиаках (специальных лодках), поэтому об остальных недосказанных впечатлениях и впечатлениях, ожидающих нас на мысе Желания, расскажу завтра.

Русская Арктика. День шестой

Сегодня 23 июля, 18.30 по московскому времени. «Профессор Молчанов» уже больше 15 часов идет от Новой Земли к архипелагу Земля Франца-Иосифа. Люди, работающие в этих широтах, называют архипелаг ЗФИ. Море совсем спокойное. Туман. Неба не видно. Делать абсолютно нечего и наблюдать море из-за тумана невозможно. Видимость, думаю, не более 600–700 метров. Свободные от корабельных работ в основном спят.

Время суток по внутренним ощущениям с показанием часов не совпадает. Сбились внутренние часы. Сбились, потому что всегда светло, потому что проводим много времени в помещениях с электрическим светом, а высадки происходили в ночное время полярного дня.

Продолжу прерванный рассказ о высадке в Русской Гавани.

Поскольку то место, где мы высаживались, хоть и представляло собой красивый берег, но было застроено различными давно брошенными сооружениями, которые к тому же давно никем не посещались, на берег вначале высадилась небольшая группа опытных людей. Все они были вооружены: в любом из помещений мог находиться белый медведь. А белые медведи, как нам было сказано, любят посещать заброшенные и незаброшенные постройки. Ещё те, кто высадился с нашего судна, должны были быстро осмотреть местность и разойтись по холмам и возвышенностям, чтобы определить периметр, по которому впоследствии смогут перемещаться остальные. Когда всё это было сделано, высадились и мы.

Погода, как я писал, стояла просто фантастическая. На борту корабля нас ещё обдувало ветром, в бухте же и тем более на берегу мы от ветра были укрыты, и совершенно не верилось, что мы находимся очень далеко за Полярным кругом. Не верилось и в то, что айсберги, плавающие в бухте, это настоящий лёд, а не пенопласт, и что огромный ледник, который начинался буквально в полутора километрах от берега, – настоящий.

Печальны результаты и следы деятельности человека в Арктике. Иначе как тяжёлыми увечьями их назвать нельзя.

К тому же вдвойне обидно понимание, с каким трудом, как мучительно наносились эти раны и увечья… Вот котельная, построенная из кирпича, вот две казармы, пара кирпичных гаражей для какой-то техники, скорее всего для тракторов, вот два домика, в которых жили и работали учёные. А ещё антенны, ангары, осыпавшиеся полуземляные постройки. Много теперь уже непонятного назначения коммуникаций, труб, проводов. Все это когда-то было построено! Руками! Каждый кирпичик, каждая палочка, гвоздик… всё! А вначале доставлено по суровому морю.

Медведей, к счастью, ни в одном помещении мы не застали. Один ошивался неподалёку, но те, кто высадился первым, прогнали его, и он, бедолага, убежал. Так что нам, высадившимся позже, не удалось его посмотреть. Мы разбрелись, и каждый осмотрел то, что ему было интересно.

После штормового перехода приятно было постоять на твёрдой земле, погулять. Кто-то даже пробежался, что на корабле сделать невозможно.

Учёные пошли куда-то целенаправленно, фотографы и те, кто любит снимать, занялись видео– и фотосъёмкой. Сотрудники национального парка «Русская Арктика» стали осматривать, фиксировать и документировать то, что видели, то есть свои владения, в которых прежде ни разу не бывали.

Меня же первым делом потянуло зайти в помещение, которое ничем другим, кроме воинской части, казармы, быть не могло. Вот я туда и направился.

Любое жилье, любое сооружение без человека быстро ветшает и приходит в плачевное состояние. Непонятно, сколько лет простояла эта казарма без людей. Научную станцию закрыли в 1994-м, но воинскую часть, военных, видимо, вывели много раньше. На стенах при входе и в заваленных обломками мебели и каким-то другим хламом коридорах я увидел текст воинской присяги и лозунги. И то и другое ещё времён СССР… Было видно, что в одном помещении стояли кровати, другое помещение – явно сушилка. Ещё одна комната была арсеналом, осталась стойка для автоматов или карабинов и ящики, где, очевидно, держали патроны. Столовая с окном раздачи, офицерские кабинеты, что-то вроде спортивного зала, в котором на стене ещё сохранилось облупившееся изображение Олимпийского мишки, некогда нарисованное каким-то матросом. Часть явно принадлежала Военно-Морскому Флоту.

Когда-то люди несли здесь службу. Ох, и тяжёлая это была служба! Кто-то здесь провёл все свои три положенных года, а кто-то из офицеров и мичманов – больше. Когда-то в этих помещениях пахло едой, раздавались голоса. Всё было чисто, работала котельная, а батареи обогревали эти помещения.

Люди, служившие здесь, наверняка по-своему любили своё жильё, понимая, как чертовски далеко они находятся от своих городов и родных мест. Наверняка они гордились местом службы, ощущали или придумывали себе важность той работы и службы, которую несли в этих ужасно трудных для человека местах.

Без пусть даже придуманной важности и без гордости, думаю, они не смогли бы всего этого построить и как-то здесь прожить. Не представляю, как они тут жили и служили. С учёными, что работали по соседству, всё гораздо понятнее. Учёные любят свою работу, они любят и больны Арктикой, для них работа на дальних станциях – это юношеская мечта, романтика и призвание. А каково было тем, кто совершенно случайно, без всякого желания, наоборот, вопреки желанию попал в Арктику, на дальнюю оконечность Новой Земли…

Всех, кто высадился на берег, перед высадкой попросили ничего по возможности не трогать, не перемещать, не брать в качестве сувенира и также по возможности не топтать мхи. Нас попросили ходить по камням, потому что мхи и местная растительность очень нежны, несмотря на то что произрастают в суровейших для любой формы жизни местах. То есть мох, конечно, живуч, но если на него наступить и поранить, твой след зарастёт только через много лет.

Ещё нас предупредили, что если вдруг на нас начнут пикировать и кричать небольшие белые птицы с длинным раздвоенным хвостом, бояться их не стоит. Птицы называются крачки. Это довольно нежные создания, абсолютно беззащитные, ничего плохого они сделать не могут, максимум – клюнуть в голову, что и попытаются сделать, если мы подойдём близко к их гнёздам. А гнёзда крачек увидеть сложно, они их вьют прямо на земле, во мху.

Орнитолог Мария с почтением говорила о крачках. Она говорила о них, как говорят обычно о мужественных людях, которые, несмотря на свою физическую слабость или небольшой рост, способны на смелые и отчаянные поступки.

Она с восхищением сказала, что крачки, будучи самыми слабыми обитателями здешних мест, отчаянно смело защищают свои гнёзда. А ещё она сообщила, что крачки самые большие путешественники из всех живых существ на Земле. Эта маленькая птица совершает самый дальний перелёт. Она гнездится и выводит птенцов в Северном Заполярье, а с наступлением северной зимы улетает в Антарктику. Если по прямой, то она пролетает 18 тысяч километров. Но крачки по прямой не летят, их маршруты причудливы и извилисты. Некоторые из них пролетают за один перелёт до 50 тысяч километров. В это очень сложно поверить, глядя на совсем небольшую и такую хрупкую птичку. Крачка удивительна ещё тем, что больше всех в мире проводит времени при солнечном свете, так как в Арктике и Антарктике в её присутствие стоит полярный день, и ночную тьму крачка встречает только во время перелётов. Вот такая дивная птица, у которой тоже, как и у описанной мной ранее кайры, очень трудная трудовая жизнь.

С крачкой я познакомился. Всё, что сказала орнитолог Мария, оказалось правдой. Я решил прогуляться в относительном уединении, пошёл вдоль моря между водой и мхами, и вдруг услышал над собой отчаянные пронзительные крики. Поднял вверх голову и тут же присел. На меня, раскинув крылья, крича или, скорее, вереща, налетали две белые птички. Это и были крачки. Я постарался как можно скорее ретироваться, но всё-таки получил клювом в затылок. Довольно ощутимо. Клюв острый. Я, как бы потешно это ни смотрелось со стороны, был рад этому знакомству. Больше к этим мхам я приближаться не стал. У крачек и так жизнь трудная, зачем её усложнять.

Мне удалось полюбоваться полярными маками. Это дивные цветы, маленькие и нежные. Лепестки их жёлтые и почти прозрачные, а высота стебельков 5–7 сантиметров. Растут они как бы крошечными букетиками, маленькими островками красоты среди камней.

Грунтом или почвой поверхность, по которой мы ходили, на которой растут мхи и эти цветы и на которой когда-то люди построили описанное мной брошенное хозяйство, назвать трудно. То, по чему мы ходили, больше похоже на тёмный гравий или щебёнку. Как на этом могут вырасти цветы – совершенно непонятно. Кроме маков, там ещё цветёт камнеломка, маленькие беленькие цветочки. Малюсенькие. Камнеломка тоже растёт островками. Как бы я хотел, чтобы у меня на подоконнике, в горшке, дома цвела камнеломка! Чудо как хороши и скромны эти маленькие цветы.

Я нарушил просьбу ничего не брать и с собой ничего не забирать. Среди разбросанных повсюду и уже покрытых многолетней пылью, а то и мхом обломков разного оборудования, осколков посуды, обрывков проводов и прочего я нашёл чистую и блестящую на солнце чернильницу, точнее, флакон из-под чернил. Судя по цвету выцветшей крышки, чернила были в этом флаконе зелёные, потому что крышечка когда-то была зелёной, но выцвела. Такие флаконы я помню из молодости и детства. Сейчас таких уже не делают. Этот флакон блестел на солнце, словно его протёрли от пыли незадолго до нашей высадки. Он был с плотно закрученной крышкой, но наполовину заполнен чистой водой. Я не мог не взять его себе. Больше, честно, ничего не трогал и на мхи старался не наступать.

Но главная находка ждала меня в домике брошенной научной станции. Ждала именно меня, потому что зашедшие до меня туда люди её не обнаружили. Никто не заметил то, что было практически на виду. Удивительно! Но я счастлив, что то, о чём сейчас говорю, ждало именно меня и мне досталось. Наверное, остальные отвлекались на другое. А там было на что отвлечься. Интересно было посмотреть на разбитое, а некогда дорогое и точное оборудование. В спальнях на топчанах остались полосатые матрасы. Над одним из топчанов, на стене, висела, да и сейчас висит вырезка из журнала с фотографией ещё совсем молодой Мадонны. Над другим топчаном кто-то прикрепил портрет актёра Олега Борисова. Ясно, что у проживавших в спальне учёных были очень разные вкусы. На столике в той же спальне я нашёл листок из какого-то журнала со статьёй про фильм «Чужие» и с фотографиями Сигурни Уивер.

Статья про фильм «Чужие» в заброшенной научной станции на краю земли, среди руин и ржавых тракторов, а также каких-то антенн и разбитого оборудования, показалась мне просто мистикой и невероятным совпадением…

Но это была не та находка, о которой я хотел сказать. В одном из помещений, на подоконнике заколоченного досками окна, я увидел бутылку водки. Явно современную и не советских времён. Я глазам своим не поверил, когда обнаружил, что бутылка закрыта и даже запечатана… Ну и, конечно же, она была полна!

Бутылка была покрыта довольно толстым слоем белой пыли. И когда я провёл по ней пальцем, пыль не стёрлась, она как бы присохла к стеклу, окаменела. Бутылка стояла на также покрытом толстым слоем пыли полиэтиленовом пакете. Я взял в руки бутылку, и на месте, где она стояла, осталось чистое пятно, то есть поставили её давненько. В пакете я обнаружил конверт и свечу. Вот сейчас передо мной этот конверт. На нём написано: «Для Вас наше Н. З. (думаю, что предполагался «неприкосновенный запас») от «Апостола Андрея», яхты, которая идет вокруг Н. З. (в данном случае это, очевидно, Новая Земля)». В конверте оказалось короткое письмо следующего содержания: «Яхта «Апостол Андрей». В день захода в Русскую Гавань. С наилучшими пожеланиями. Выпейте за тех, кто в море. 18 августа 2010 года».

Бутылка и письмо ожидали нас почти два года. Ясно, что с тех пор в Русской Гавани никого не было. К счастью, у меня с собой в кармане была маленькая плоская бутылка виски. 300 граммов. Если бы у меня с собой этого виски не было, я не посмел бы взять водку. Нельзя что-то брать, ничего не оставляя взамен.

Сейчас на том же самом подоконнике в брошенной станции стоит чистенькая бутылка виски, а под ней письмо. Я написал: «Водку с «Апостола Андрея» приняли на борт «Профессора Молчанова». Оставляем Вам немного нашего тепла. Выпейте за тех, кто в море. 22 июля 2012 года. От всей экспедиции писал Евгений Гришковец».

Вернулся я на корабль абсолютно счастливым. Я чувствовал себя персонажем приключенческого романа. То, что я себе представлял и даже писал в предыдущих записях о том, что здорово было бы найти оставленную прежними путешественниками бутылку виски или бренди… Со мной это и приключилось. А то, что нашлась водка, так это даже лучше!

Пока диктовал это письмо, мы достигли первого острова архипелага ЗФИ. По правому борту показался самый южный из островов. К тому же всех пригласили к ужину, так что о высадке на мысе Желания расскажу позже.

Русская Арктика. День седьмой

Сегодня 24 июля. Мы идём малым ходом где-то внутри архипелага Земля Франца-Иосифа. Внутри архипелага – это значит, что мы идём между многочисленными островами этого удивительного географического явления. Мои записи стали отставать на сутки от событий, которые с нами происходят. Просто последние сутки были очень насыщены впечатлениями. Мы беспрерывно куда-то заходили, что-то осматривали, и всё это делали, уже не понимая времени суток. И только объявление по громкой связи, которое приглашало на завтрак, а не на обед, напоминало о том, что теперь утро, а вовсе не день и не вечер… Но я стараюсь всё запомнить, чтобы не упустить ничего существенного и важного.

Вчера прервал запись в тот момент, когда мы только подходили к ЗФИ, и пообещал рассказать о посещении мыса Желания. Мыс Желания давно позади и, разумеется, позади Новая Земля. Когда я здесь и сейчас говорю «позади», на самом деле я ощущаю, что они где-то внизу, то есть ниже, если смотреть на карту.

К мысу Желания мы прошли мимо группы так называемых Больших Оранских островов, возле одного из которых ненадолго бросили якорь и совершили высадку, чтобы осмотреть лёжку моржей. Оранские острова довольно маленькие, очень живописные и совершенно голые. Они названы так в честь герцога Оранского. Открыты были, если не ошибаюсь, голландцами, ну и, что называется, на здоровье.

Как бы их лучше описать? Это небольшие, на вид песчаного цвета острова, но они не песчаные. Они скалистые и усечённые, то есть они похожи на группу торчащих из воды скал, которые срезаны все на одном уровне одним мощным движением. Они кажутся осколками некогда единого плато с обрывистыми и даже отвесными краями.

У одного из островов склоны всё же были пологими и даже переходили в закруглённый пляж. На этом пляже отчётливо выделялось бурое пятно, которое издалека можно было принять за выход на поверхность какой-то более темной, чем остальной пляж, породы. Это и была лёжка моржей.

Когда мы подплывали к острову, от лёжки в нашу сторону направилась небольшая группа этих животных, будто на разведку. А может быть, именно на разведку они и выплыли… Мы огибали место основного скопления моржей, а их передовой отряд выныривал метрах в тридцати от нас. Крупные моржи фыркали и демонстрировали свои клыки и усы довольно близко, недоверчиво на нас глядя.

Приближаясь к острову, впервые за все путешествие мы почувствовали сильный запах длительной и активной жизнедеятельности. Стало ясно: на острове давно живёт много живых существ. Этот остров – настоящее хозяйство, не брошенное, не оставленное, а наоборот.

А всякое хозяйство и всякая жизнедеятельность имеют сильные запахи. Запахи эти, должен вам сказать, ничего общего с благоуханием или с приятным запахом прибоя не имеют. Моржи и птицы пахнут неприятно, и распространяется запах довольно далеко. Но почему-то эта, назовём вещи своими именами, вонь радовала. Жизнь – настоящая, нетронутая, не изуродованная человеческой волей и человеческими делами – прекрасна. И раз моржи пахнут неприятно, и пусть пахнут, надо только им не мешать. А моржи, уж поверьте мне, прекрасны. Я впервые видел их в естественных условиях… От них невозможно оторвать взгляд, и хочется приблизиться к ним вплотную… чего, к сожалению, делать нельзя.

На острове, где мы погостили у моржей, следы человеческого присутствия есть, но они незначительны и даже забавны. В одном месте пляжа валялись круглые буйки и поплавки, видимо, от сетей или других снастей. А среди буйков – хороший футбольный мяч, только чуть-чуть спущенный. Явно откуда-то этот хлам несёт течением именно на этот пляж. Футбольный мяч смотрелся на острове, который если кто и посещает, то не чаще чем раз-два в год, инопланетным предметом. Откуда, с какого корабля и каким ветром его сдуло…

Следы человека там ещё остались в виде деревянных кольев, вбитых в каменистую поверхность острова. Когда их вбили – непонятно. Колья уже обработаны ветром и побелели от времени. Нечасто здесь ночуют люди. А вот следы белых медведей на пляжах и склонах были свежими, но самих медведей, как говорится, и след простыл. Уплыли. Перебрались на другие острова.

К вони моржей довольно быстро можно, что называется, принюхаться и не обращать внимания. А вот сами они классные! Сколько их там было, сказать трудно, может, сотни полторы-две. Они очень плотно лежат друг к другу, и беспрерывно шевелятся, и все время хрюкают.

Если закрыть глаза, может показаться, что стоишь рядом со свинофермой. Вот только вонь другая, благородная какая-то, что ли.

В лёжке моржи беспрестанно выясняют друг с другом отношения или какие-то отношения пытаются завести. Как они не увечат друг друга своими мощными клыками – неясно… На самом деле они наносят друг другу увечья этими клыками в том случае, если их спугнуть и создать в их толпе панику. Поэтому мы старались не тревожить этих во всех смыслах диковинных животных. А вот белые медведи, как нам рассказали, именно таким способом и добиваются иногда успехов в охоте на моржей. Хотя крупные моржи намного больше самых больших белых медведей. Но раненый и покалеченный в давке морж и уж тем более детёныш может стать добычей белого медведя…

Моржи прекрасны! Огромные, весом многие около тонны, а то и больше… А как они плавают!

Арктика показала нам ещё одних своих обитателей. Думаю, что у моржей жизнь совсем непростая, не намного проще, чем у крачки или кайры, о которых я рассказывал. Но когда они лежат на пляже, хрюкают или плавают и ныряют в чистейших зеленоватых водах вдоль пляжа, их жизнь кажется вальяжной, безмятежной и очень комфортной.

Моржи показались мне настоящими сибаритами. Очевидно, что они умеют шикарно провести время. Вот только часто ли здесь бывает такая солнечная и приятная погода? Не знаю.

От моржей мы направились наконец к мысу Желания и подошли к нему в то время, когда погода активно портилась. Задул сильный низовой ветер, который поднимал неприятную для высаживающихся на надувных моторных лодках высокую рябь и даже срывал холодную пену с невысоких, но очень частых волн. Высадка прошла довольно быстро и гладко: ветер дул нам в спину и подгонял.

На берегу нас ждали уже привычные глазу в нашей родной Арктике руины и следы давней человеческой деятельности. На мысе Желания научная станция работает давно, поэтому и руин, а также нагромождения брошенного железа и прочего намного больше, чем в Русской Гавани.

И конечно, везде бочки, бочки, бочки. Но на мысе Желания работают люди. В стороне от брошенных построек и вышедшего из употребления научного оборудования и всевозможной техники стоит небольшой новый домик, вокруг которого все более-менее чисто, прибрано и имеет жилой, упорядоченный вид.

Когда мы подходили к берегу, нам навстречу выехали два диковинных самодвижущихся колёсных аппарата. Ни на какой известный мне автомобиль они не похожи. Один совсем маленький, но очень шустрый, восьмиколесный, другой – большой и с шестью огромными колесами. Они ехали к месту нашей высадки между руин, нагромождений искореженного металла, и казалось, что мы попали внутрь фантастического фильма про мир после глобальной катастрофы или что мы участвуем в какой-то антиутопии. На кабине большого самодвижущегося аппарата было написано «Петрович». Оказывается, это наша отечественная разработка специально для северных широт и для перемещения по тундре.

Какие-то наши кулибины делают таких вот «петровичей» с итальянскими двигателями и многими другими зарубежными деталями. Но нам сказали, что «Петрович» намного лучше канадских и американских аналогов.

На мысе Желания мы пробыли недолго. Учёные поехали на «Петровиче» к какому-то озеру, чтобы взять пробы. Я тоже хотел ехать, но почему-то понял, что мыс Желания и его самую конечную точку мне посетить важнее и интереснее. Точнее, понял, что мне просто необходимо её посетить. А если этого не случится, я всю жизнь потом буду жалеть. Мне говорили, что вполне можно успеть съездить к озеру, а потом вернуться к мысу… Но я пошёл на мыс.

Там есть военные укрепления. Старые. Выкопанные в грунте маленькие блиндажи и что-то вроде небольших окопов, в которых когда-то, в 1942–1943 годах, были установлены крупнокалиберные пулемёты и даже семидесятипятимиллиметровая пушка. Эти укрепления были сделаны после нападения на метеостанцию в августе 1942 года немецкой подводной лодки. Тогда одна из немецких субмарин, сопровождавшая линкор «Шеер», который дошёл до Диксона и даже вступил в бой с его защитниками, но захватить Диксон не смог… Так вот, одна из лодок подошла к метеостанции на мысе Желания в надводном положении и обстреляла станцию из пушки и пулемётов. Немецкие моряки разрушили здание станции и все жилые постройки. Высаживаться немцы не стали, полагая, что, если они кого-то и не убили, то люди без жилья здесь всё равно не выживут. Лодка ушла… а метеорологи не пропали. Главное, что немцы уничтожили не всё оборудование, и наблюдения за погодой можно было продолжить.

Метеорологи не только выжили, но и смогли сделать так, чтобы работа не прервалась, что совершенно необходимо для метеостанции. Наблюдения за погодой должны идти непрерывно, и если они будут прерваны, весь смысл и содержание многолетнего труда будут уничтожены, а ценность данных за многие-многие годы обесценена.

Метеорологи мне объясняли, почему это так, но я всё равно не совсем понял. А они, наверное, сочли меня туповатым, раз я не понимаю таких очевидных вещей.

Короче, на мысе Желания остались эти военные следы и могилы тех, кто погиб в августе 1942-го.

Мыс Желания прекрасен тем, что это самый настоящий мыс: длинный, острый и скалистый. И у него есть такая точка, на которой стоишь и понимаешь, что это самая-самая северная точка Новой Земли… Не вот тот краешек пляжа, не какая-то отмель…

На мысе Желания можно стоять, раскинув руки, и одна зависает над Баренцевым морем, а другая – над Карским… Впереди же видна гряда небольших скал, которая штрих-пунктиром как бы прочерчивает границу между этими двумя морями.

Постоял я на мысе Желания совсем коротко. Стал вспоминать какое-нибудь самое заветное желание, чтобы его загадать, но сосредоточиться не мог, так как ветер задувал настолько сильно, что я попросту боялся упасть с этого мыса в одно из морей.

А потом ветер принёс с нашего корабля громкий и протяжный гудок. Гудок грустный, хрипловатый, чуть-чуть срывающийся. Таков голос нашего «Профессора Молчанова». У всех кораблей неповторимые гудки. У нашего гудок с хриплой трещинкой и какой-то грустный-грустный. Как голос немножко простуженного старого слона.

Длинный гудок с корабля означает приказ всем немедленно возвращаться на борт. «Молчанов» все трубил и трубил. Никого сомнения не было в том, что нужно спешить. Высадку прервали, очевидно, по причине резко ухудшающейся погоды, и мы поспешили к берегу.

Возвращение на корабль было вполне экстремальным. Ветер бушевал сильный, бритвенно-холодный, он забрасывал в лодки верхушки волн. Когда мы подошли к борту, наша лодка довольно основательно нахлебалась воды, и мои сапоги – тоже. Это было внятным напоминанием о том, где мы находимся. Вспомнились вальяжные, греющиеся на солнышке моржи, и пришло понимание, что и у них тут жизнь совсем не простая.

На борт все возвращались притихшие, немножко оглушённые… Одна наша лодка, благо прямо у самого берега и только с одним человеком, по пути перевернулась. Всё обошлось, но те, кто это видел, попритихли, и ужин проходил без особых разговоров.

Со времени описанных мной событий мы достигли архипелага ЗФИ. Ранним утром посетили большую станцию на острове Хейса, там же осмотрели озеро Космическое, побывали на острове Чампа и сейчас подходим к бухте Тихая на острове Гукера, где также будет высадка. Ночью нас ждёт ещё одна высадка, но об этом уже завтра.

Сейчас 20 часов 25 минут по московскому времени. Море спокойное, туман. Идём малым ходом.

Русская Арктика. День восьмой

17 часов 10 минут по московскому времени. Идём малым ходом вдоль острова Земля Александры. Вышли из бухты Скворцова, где осмотрели с борта в бинокли гнездовье редчайшей птицы со скромным названием белая чайка. Подойти ближе и высадиться было нельзя: нельзя беспокоить белую чайку, так как она, как всякое редчайшее существо, капризна, нервна и даже истерична, а также нежна и ранима. Все более стойкие и спокойные твари встречаются в мире в гораздо больших количествах, чем нежные и чувствительные.

Возле гнездовий чаек было очень красиво, вдоль берега плавало много мелкого льда и небольших айсбергов. Мы шли буквально через сплошную кашу голубых обломков. Нам объяснили, что, видимо, недавно откололся и упал в воду большой фрагмент ледника. Вот из него вся эта бело-голубая каша и получилась.

Вскоре мы высадим группу учёных, которые останутся на станции на острове Земля Александры для исследований. Потом их подберёт другое судно, на котором они пойдут к другим станциям и островам, чтобы заниматься своей научной деятельностью. В данный момент они собирают вещи, оборудование, необходимые запасы. Что-то сжимается в душе от зрелища пакуемых ими вещей.

Я чувствую даже какую-то зависть к людям, которые останутся в этих местах, к людям, которые для себя многое решили и уж точно не сомневаются в том, что живут интересную жизнь, делают важное и созидательное дело.

С ними очень не хочется расставаться. Когда они покинут борт нашего судна, не к кому будет обращаться с вопросами типа: «А кто это пролетел? А что эта птица ест? А кто ест эту птицу? Скорлупу яиц какой птицы мы тут нашли? А кто это накакал? Чьи это следы?» и т. д. и т. п.

Все дни экспедиции, кроме штормовых будней, учёные находили время и желание рассказывать нам о тех местах, водах, а также обитателях этих мест и вод. А ещё они рассказывали об исследователях, которые первыми начали изучать Арктику. Интересные, очаровательные и очень азартные люди эти полярные учёные. Когда они покинут наш корабль, экспедиция во многом закончится и продолжится путешествие. Но всё-таки, согласитесь, участвовать именно в экспедиции намного приятнее, чем просто в некоем плавании.

Кстати, забыл рассказать: на мысе Желания мы подобрали трёх человек, но один также нас оставил и ушёл на небольшой яхте «Петр I» в глубь архипелага по каким-то своим научным надобностям. Мне удалось с ним пообщаться. Интересный парень…

Александр – так его зовут – архангелогородец. Его деятельность связана с охраной и отчасти обороной Арктики от всего того, что ей вредит. А вредит ей почти всякая человеческая деятельность. Александр – человек суровый, но остроумный. Высокий, худощавый, костистый парень тридцати лет, с рыжей бородой, за которой он явно следит и регулярно её стрижёт, в отличие от полярников старшего поколения. Ещё он заметно заикается. Александр провёл много времени на мысе Желания, где темы разговоров были исчерпаны задолго до нашего прихода. Так что, попав к нам на борт, он некоторое время просто сидел рядом с кем-нибудь, что-то говорил и с удовольствием слушал. Подсел он и ко мне. Так я узнал, что 19 июля у него родился сын Иван, которого он ещё, конечно же, не видел и увидит в лучшем случае в декабре, а то и в конце зимы. Хотя он не исключает, что сына подержит на руках аж весной…

Мне пришлось прерваться: по громкой связи объявили, что прямо по курсу замечены нарвалы. Я бросился наверх в безрукавке и шлёпанцах на босу ногу. Хорошо, что не потратил ни секунды на одевание – мне удалось увидеть двух нарвалов на расстоянии метров 12–15, не больше. Они изящно ушли в тёмную воду, и больше мы их не увидели.

Нарвал может спокойно находиться под водой 20 минут, а мы и они шли разными курсами… Мне повезло! Нарвал – редчайший и очень осторожный морской зверь…

Только успел написать про нарвалов, как сообщили о том, что на прибрежном льду слева по борту наблюдается белый медведь. Мы снова бросились на палубу – наблюдать медведя. Я по глупости и неопытности не взял с собой на борт бинокль. Когда показывают медведя, просить у кого-то бинокль – это дохлый номер, да и неудобно. Тогда я поднялся на капитанский мостик, где мне предоставили и бинокль и медведя. Корабль шел совсем малым ходом вдоль кромки льдов. Вскоре был обнаружен ещё один медведь, а потом, уже прямо по курсу, морж… а потом ещё один морж…

Я стал свидетелем обсуждения, которое проходило на мостике. Медведи были замечены на прибрежном льду, так называемом припае. Это, конечно, очень красиво, но мы как раз пришли в то место, где расположена научная станция и самая северная российская погранзастава и где мы должны оставить наших учёных. Так вот, в данный момент красивый лёд с медведями отделяет наш корабль от берега. Через лёд наши надувные зодиаки пройти не могут. И люди по льду пройти не могут, в том числе и из-за медведей. На мостике обсуждались варианты дальнейших действий. Шутки шутками, а планируемая научная деятельность и дальнейшая экспедиция наших учёных может не осуществиться.

Дискуссию я не дослушал, потому что в голосах участников зазвенели металлические ноты, всех лишних попросили немедленно удалиться, и я немедленно удалился.

Сейчас мы дрейфуем вдоль все той же кромки льда и не знаем, какое принято решение.

Но наш дрейф и наше неведение о дальнейших планах были скрашены медведями, которые нас здорово развлекли. Медведи оказались молодой медведицей и довольно крупным медвежонком, который, несмотря на запрет своей молодой матери, целенаправленно пошёл к нашему кораблю. Когда он приблизился к нам метров на 30, на борту началось настоящее ликование. Все, у кого были хоть какие-то фотоаппараты, стали беспрерывно ими щелкать, все видеокамеры включились, и все просто буквально перевесились через борт и леера. А медвежонок не остановился, он подошел ещё ближе, и ещё ближе, и в конце концов приблизился вплотную к кораблю. Нас же в это время как раз притёрло к ледовой кромке. Юный медведь нам продемонстрировал все свои возможности. Он рычал, вставал на задние лапы, царапал борт. Мать наблюдала за этим с почтительного расстояния, нервничала и была явно недовольна и нами, и своим чадом.

А её парень бегал вдоль борта и продолжал собирать восторженные возгласы, охи, ахи и щелчки фотоаппаратов. Я думаю, как минимум треть отснятого материала будет у всех с изображением этого медвежонка.

Самое смешное – это стремительные миграции людей вдоль борта вслед за перемещающимся по льдине медвежонком. Это было очень забавно, в этот момент люди на борту чем-то напоминали мечущихся по клетке животных в зоопарке. Медведь же был свободен и в своей стихии. Жаль, нельзя было снять нас на видеокамеру с его точки зрения. Вскоре капитан дал небольшой ход, и медвежонок даже бросился в воду и поплыл за нами. Благо поплыл недалеко и неблизко от винтов. Потом он вернулся на лёд и ушел вслед за матерью в сторону берега.

Сейчас мы едва ощутимо ползём вдоль льдов и не знаем, каким образом наших учёных и их оборудование отправят на берег, но объявили ужин, и поэтому как минимум час можно об этом не думать…

Никак не удаётся отправить предыдущее письмо: все средства спутниковой связи задействованы на высадке научной экспедиции. В данный момент высадка практически завершена. «Профессор Молчанов» смог найти брешь в ледовой кромке и подошёл метров на 150 к берегу. Мелких и крупных льдин очень много, но всё же было принято решение высаживаться на берег зодиаком. Погода испортилась, опустилась низкая облачность, сильно похолодало, полетела морось.

Экспедиция и экипаж в огромные сетки загрузили оборудование и лебёдкой опустили эти сетки в крошечный и утлый по сравнению с большими льдинами катерок, который сделал несколько ходок от корабля к острову. Все мы, остающиеся на борту, попрощались с нашими учёными, которые уже во время прощания, судя по всему, мысленно были уже не с нами, а там, в своих делах.

Орнитолог Мария перед самой отправкой взяла у меня автограф для сына ко дню рождения. Я что-то написал, спросил, сколько ему лет, она сказала, что исполняется двадцать шесть. Я попросил передать ему привет, а она сказала, что с удовольствием привет передаст, когда сможет позвонить ему в сентябре. Вот такая жизнь…

Наше путешествие сейчас проходит по своей самой северной точке. До полюса остаётся около тысячи километров, многие покорители Севера в своё время не смогли дойти даже до того места, где мы сейчас находимся.

Но их, конечно же, тянул полюс – как тех, кто остался сейчас на берегу, тянут белые чайки, про которых так мало известно науке, тянут неизученные ландшафты островов Земли Франца-Иосифа, тянет ледовый покров этого архипелага.

Грустно далось расставание. Лично мне здорово взгрустнулось…

Не хочу сказать, что мы так сдружились за эти дни, что стали одним сплочённым экипажем, что съели пуд соли и пережили шторма. Причину грусти я вижу в другом. Я же понимаю, что больше никогда здесь, откуда в данный момент пишу, здесь, у кромки льдов острова Земли Александры, не окажусь. У меня не будет на это никакой причины, никакого серьёзного повода, не случится оказии. Или потянет в какие-то другие места – для меня притягательных мест много. А люди, которых мы сегодня оставили на острове, люди, которые проведут здесь, на архипелаге, многие недели и месяцы… Для этих людей многих мест нет. Я же вижу, что их не волнует существование на Земле Австралии или Африки, Турции или Италии. Мне любопытно посмотреть на панду или на кенгуру. Я хотел бы оказаться в джунглях, кишащих попугаями и обезьянами. Я наблюдатель. В смысле флоры, фауны, географии и геологии, я просто человек с записной книжкой и иногда с фотоаппаратом. А эти люди внятно и давно уже без всяких сомнений связали свою жизнь с полярными птицами, моржами, следами пропавших полярных экспедиций, с мхами и лишайниками. И по ним видно, что они проживают очень содержательную жизнь. У них есть большая непреходящая любовь к Арктике, и хотя любовь их безответна, это всё же любовь. Такие люди достойны восхищения, почтения, а иногда и зависти.

Сейчас вечер, 23.40 по московскому времени. Заканчивается 25 июля. О вчерашнем дне расскажу завтра. Вчерашний день – один из самых длинных дней в моей жизни.

Забавно, весной или осенью во время затяжных рабочих недель я часто теряю дни. Бывает, что в пятницу не могу вспомнить среду. Какое-нибудь событие вторника помню, то, что вчера был четверг, знаю, а среду вспомнить не могу. Не за что зацепиться воспоминаниями. Пролетела среда незаметно, и не то что ничего не случилось, но даже ничего существенного не было пережито. А иногда бывает, что по всем ощущениям пора пообедать, а на самом деле уже и ужинать поздно. Такие бывают незаметные дни. Но случаются в жизни… Именно случаются!..

Случаются длинные дни, когда по причине интенсивности событий, а главное – яркости и мощи переживаний, которые идут чередой одно сильнее другого, кажется, что утро было очень давно, или даже кажется, что оно было вчера. Вот таким было для нас 24 июля – день нашей встречи и знакомства с Землёй Франца-Иосифа.

Скажу просто: Земля Франца-Иосифа – это чудо. Не одно из многочисленных приятных и радостных чудес, которых в мире много, а такое большое, значительное, непростое и даже суровое, но настоящее чудо. Мы вчера посмотрели всего несколько островов, совершили несколько высадок, и ясно, что только едва прикоснулись, одним глазком увидели самый краешек огромного и удивительного феномена под названием архипелаг Земля Франца-Иосифа. Но после того, что мы видели вчера, никогда больше люди, болеющие Арктикой, все эти полярные учёные, полярные лётчики, местные моряки, метеорологи, которые жить не могут без Севера и для которых Земля Франца-Иосифа является жемчужиной Арктики, – никогда больше они не будут казаться мне чудаками, которые любят что-то холодное, странное и некрасивое.

Вчера я многократно убедился, что Арктика прекрасна.

Хорошо, что у меня нет с собой фотоаппарата. Кое-что снимаю на телефон. Я специально не взял с собой хорошую камеру – и правильно сделал. Никакая оптика, никакая самая лучшая аппаратура не сможет передать то, что видит здесь глаз, то, что слышит ухо, и то, что удаётся вдохнуть. Все фотографии Арктики, которые я видел прежде и которые вижу здесь у тех, кто беспрерывно снимает, – это только иллюстрации, а точнее, памятки для фотографирующего, чтобы было что пересмотреть спустя какое-то время. Я представляю, с какими трудностями столкнутся вернувшиеся из нашего путешествия люди, когда будут показывать свои фотографии друзьям, коллегам и ждать того восторга, какой испытывали сами, когда снимали и видели то, что вчера нам предъявила Арктика.

Я тоже в своих рассказах буду краток, потому что понимаю, что мои словесные возможности ничтожно малы для того, чтобы описать увиденное. Но хотя бы заинтриговать попытаюсь.

Осталось всего десять минут от уходящих суток 25 июля. Наш корабль дал свой хриплый и чуть простуженный гудок, теряя из виду Землю Александры. В каюте, где я сейчас диктую это письмо, тепло, за иллюминатором тяжёлое северное небо. Периодически слышен и чувствуется скрежет. Это «Профессор Молчанов» расталкивает льды.

Русская Арктика. День девятый

26 июля, 14.35 по московскому времени. Идём со скоростью узлов десять. Штиль, но качает довольно прилично. Волны плавные, но не маленькие. Очень плотный туман. Видно метров 40–50 от борта. На борту тишина, все сонные. Свободные от корабельных работ и те, кого не сломил послеобеденный сон, смотрят фильм Данелии «Кин-дза-дза». Вот закончу это письмо и присоединюсь к просмотру… Обратный путь всегда таков. Особенно когда понимаешь, что этот путь не близкий и ускорить его невозможно.

А позавчера на борту царили совершенно другие настроения. Позавчера был очень ранний подъем. В 6 утра все, кто был в силах, и те, кто был обязан, поднялись и стали готовиться к высадке на остров Хейса. Там находится научная станция и самое северное российское почтовое отделение. На этой станции сейчас работает четыре человека, точнее, до нашего прихода на ней работали четыре человека, теперь их пять. Мы оставили на острове Ваню. Ваня – сотрудник национального парка, и его оставили там для мониторинга. Хоть убейте, не пойму, что это значит в здешних условиях.

Люди, которые живут и работают на этой станции, не видели других людей четыре или пять месяцев. Для них у нас на борту был увесистый и объёмный груз – в основном продукты. Я поинтересовался, что же они едят. Мне сказали, что в основном это консервы и что-то сушёное. То, что мы привезли, для них было, скорее, радостью и лакомством: свежая картошечка, немного моркови, соки в пакетах, несколько упаковок газированной минеральной воды, молоко, сладкие йогурты, кексы и пирожные в упаковках, немного фруктов. Все это напоминало этакий груз для праздника в детском саду. Ещё со станции особо просили привезти ржаного хлеба. Лично мне доверили доставить нашим полярникам пластмассовое ведро с квашеной капустой. Я очень ответственно отнёсся к этому заданию.

Я ожидал, что когда мы будем высаживаться, нас будут радостно встречать истосковавшиеся по общению и свежим лицам люди. Мне почему-то казалось, что они там, на станции, с вечера вышли к берегу и ждут нашего прихода, нетерпеливо вглядываясь в горизонт. Но на берегу нас никто не ждал.

Когда-то на острове Хейса находилась не просто большая, а огромная станция. Здесь до середины девяностых годов работала обсерватория и было много других научных лабораторий. Станция в лучшие времена могла принять и разместить до 250 человек. И даже на зимовку здесь оставались более сотни. Когда-то это был почти городок с улицей, фонарями, центром и окраиной. Удивительно и красиво место, на котором люди разместили станцию. Буквально метрах в ста от морского берега находится большое и почти идеально круглое озеро. По той причине, что на станции в основном работали люди, связанные с космосом, то есть работники обсерватории, озеро, которое очень похоже на некий лунный кратер, назвали Космическим. Такую большую станцию разместили здесь именно из-за этого озера. Как ни удивительно звучит, но среди постоянных снегов и льда проблема пресной воды и её стабильное наличие являются довольно редким делом. Да это и понятно. Маленькие озерца перемерзают, а попробуй-ка нарубить льда или накрошить айсберг на сто человек. Так что возле этого удивительного озера построили большой лагерь и, конечно же, превратили красивейшее место в чудовищный и на многие сотни метров вокруг жилья обезображенный пейзаж. Зрелище просто кошмарное!

Высаживались мы в сильном тумане, и сначала на берегу удалось разглядеть только большое безобразное здание котельной, а потом из белой пелены стали проступать отчаянно некрасивые деревянные строения некогда жилых домиков. Домики эти с одной стороны были почти до окон засыпаны тяжёлым прошлогодним снегом. На проталинах стояли лужи и блестела чёрная жидкая грязь. Именно грязь! Мокрую девственную землю грязью назвать язык не повернётся, но здесь это была грязь, потому что на ней были видны следы колёс машин, которые проехали тут больше десяти лет назад, и свежая колея от трактора, который, как выяснилось, есть на станции и ещё способен двигаться. Без этих следов на проталинах была бы просто земля. А тут после корабельной чистоты, чистой морской воды и привычного глазу голубоватого льда, не хотелось ступать в грязь, которую намесила техника. От этой техники не то что след простыл, след-то как раз не простыл, следы как раз остались… Только техника сгнила, в труху превратились колеса, которые проехали по здешней земле, но раны, оставленные этими колесами, до сих пор не заживают и создают ощущение грязи, то есть чего-то отталкивающего, неприятного…

Именно эти следы, эта грязь особенно наглядно и убедительно продемонстрировали мне, как нежна и хрупка Арктика. Я, конечно, ещё в школе слышал от учителя географии о том, что если проехать по тундре на вездеходе, след не зарастёт многие десятки лет. Вот я и увидел такие следы. Это ужас. Когда-то человек жил и работал в Арктике с размахом.

Туман слегка рассеивался, и мы увидели захламлённую и искорёженную взлётную полосу, частью хлама был стоявший хвостом вверх большой самолёт. А ещё – трактора, ящики, трубы и, конечно, как везде в Арктике, ржавые бочки в немыслимом количестве. Напоминанием о жизни, которая не окончательно погибла и ещё теплится в этих руинах, был доносившийся издалека собачий лай. Приятно услышать собаку в безлюдных местах. Всё-таки собака – это всегда дом, защита и надежда.

Но нас никто не встречал. Мы долго шли по давно не хоженому снегу между давно брошенными домиками, шли на звуки собачьего лая и гудение дизельного двигателя. В конце концов на снегу появились следы, собачьи и человечьи. Мы увидели новую сферическую антенну, точно такую, какие стоят на кораблях, увидели небольшой явно действующий трактор и длинное одноэтажное модульное строение, состоящее как бы из кубиков. Возле крыльца громоздились горы оледеневшего грязного снега. Эта грязь оказалась чайной заваркой, которую местные обитатели выплескивали многие месяцы просто с порога. Далеко не ходили.

На пороге нас тоже никто не встречал. Возле двери на станцию, а это была именно станция, мы увидели синюю табличку: «Отделение почтовой связи. Время работы: вторник, среда, четверг, пятница. С 10.00 до 11.00». Мы посмотрели на часы и поняли, что пришли рано.

Мы долго стучались, и нам наконец открыли. На пороге стоял заспанный нечёсаный человек, у которого даже усы были какие-то неприбранные. Не могу сказать, что он обрадовался. Руководитель нашей экспедиции о чём-то с ним тихонечко поговорил, и он предложил нам войти, предварительно вытерев ноги. Только обо что их вытереть, не сказал.

Я с большим волнением зашёл в настоящую научную полярную станцию. Внутри было очень тепло. Воздух был спёртый, давно не проветренный. Сильно пахло дизельным топливом, и громко гудел работающий генератор. В прихожей стояли бочки, ящики, давно не чищенные кастрюли. Мы прошли дальше, и нам предложили войти в кают-компанию. Так встретивший нас человек назвал довольно просторное и светлое помещение, в которое я не сразу решился шагнуть, потому что там было чисто. Точнее, там было чисто относительно прихожей, крыльца и всего того кошмара, которым теперь является некогда большая научная станция.

Мне в этой кают-компании всё было интересно. Перед входом, у стены, стояла старенькая двухконфорочная плитка, недавно мытая, но залитая каким-то варевом… На плитке – старый эмалированный чайник и большая кастрюля на малом огне, до краёв наполненная чем-то булькающим. Я понюхал. Холодец. У противоположной от плиты стенки стоял стол, усыпанный мукой. Ещё на нём стояла маленькая хлебопечка. В помещении приятно пахло хлебом. Уловив мой взгляд, встретивший нас человек сказал: «Хлеб печём… А что делать». Тут я вспомнил, что у меня в руке ведро с капустой, которое я всё время перекладывал из руки в руку, потому что тонкая ручка резала ладонь. Ничего не говоря, я протянул ведро начальнику станции – а это был именно он – принесённый с корабля гостинец. Сквозь полупрозрачные стенки ведра было видно содержимое. В этот момент встретивший нас человек в первый раз искренне и радостно улыбнулся и сказал: «Вот это дело!» Он быстро забрал у меня из рук капусту и куда-то унёс. Видно было, что он по-настоящему рад.

В кают-компании было два окна. У дальней от дверей стенки стояли книжные полки и малюсенький телевизор. По телевизору шли новости. Какая-то журналистка поздравляла актрису Ирину Мирошниченко с юбилеем. По стенам висели старые чёрно-белые фотографии. На одной – белый медведь, на другой – какой-то строгий человек в кителе 50-х годов и со звездой Героя Советского Союза на груди. И ещё висела икона. Но не в углу, а посреди стены. На полке рядом с книгами стояла маленькая пластмассовая новогодняя ёлочка, украшенная гирляндой и парой игрушек. У стены я увидел диван и несколько старых барабанов от большой ударной установки. Барабаны были очень старые, судя по ржавым креплениям, на них никто не играл лет десять. Видимо, мужикам жалко было их выбросить, вещь-то хорошая.

На книжных полках в два ряда стояли книги и толстые журналы, почти все зачитанные. Целая полка книг из серии «Жизнь замечательных людей»: «Денис Давыдов», «Федотов», «Рублёв», «Спиноза», «Пограничники», «Эдгар По»… Самая толстая и нечитаная книга – «Гёте». Порадовала меня на полярной станции почти замусоленная книжка «Гомер. Одиссея». На столике возле дивана лежал толстый журнал «Поэзия», выпуск 13-й за 1974 год. На подоконнике стоял горшок с каким-то растением, что-то вьющееся. А за окном туман.

На станции мы попросили бумагу и поставили себе на листочках печати самого северного российского почтового отделения. Хотелось послать письмо, точнее – отправить открытки многим друзьям… Представляете, получить открытку с Земли Франца-Иосифа! Я даже сам себе послал бы такую открытку. Интересно, когда бы она дошла. Следующее судно сюда зайдёт месяца через три. А ещё забавнее было бы отправить эту открытку и самому её отнести на наш корабль, чтобы потом она дошла до Архангельска и уже оттуда дальше. Но никаких открыток на почте не оказалось и марок тоже. Да и почтовым обязанностям, по-моему, местные сотрудники не обучены. Начальник станции сказал очень просто: «А оно тебе надо?» – и я устыдился своих явно туристических желаний.

Вернулся я на корабль со странным впечатлением. Все мои представления о том, как устроена и как работает полярная станция, как живут полярники и какие они сами, не имели ничего мало-мальски общего с тем, что я увидел на самом деле. Но я не был разочарован. Меня тронуло то, что я увидел. Мне понравились собаки, которые там живут. Здоровенный и очень старый кобель был нам очень рад. Ходил, улыбался, мотал хвостом, поджимал уши от радости. Хромой и весь покусанный. Я спросил, не медведь ли его покусал, мне сказали, что с медведем он встречался не раз, но здесь два кобеля, причём они родные братья, и одна сука. У суки течка, вот братья и дерутся смертным боем. Второй кобель помладше и посильнее, его даже заперли в сарай. Это он покусал старшего брата. Суку нам хотели показать, но она упиралась и категорически не хотела с нами знакомиться. Сука! Ваня, который остался на станции на долгие месяцы, растерянно улыбался, и по нему было видно, что он тоже не совсем так представлял себе место, в котором ему предстоит провести так много времени.

Вернувшись на борт, я стал просматривать в телефоне фотографии, которые сделал на острове Хейса, сидел и тихо посмеивался. Я навсегда расстался с прекрасными представлениями о полярных станциях и полярниках. Исчезли бородатые мужики в песцовых шапках и унтах, исчезли из моих представлений маленькие уютные домики, вокруг которых завывает пурга, а в небе висит северное сияние. Место этих фантазий заняли конкретные и реальные картины странного и непонятного мне бытия реальной станции далёкого Заполярья.

Мы отошли от острова, и он быстро скрылся в тумане. Едва он скрылся, как прямо по курсу туман зазолотился солнечным светом, и вскоре мы вырвались из его пелены. Море в один миг стало ярко-синим, небо – отчаянно голубым, и нам открылся вид на остров Чампа. Ни в одном голливудском фильме я не видел таких ярких красок и такой красоты. После абсолютно чёрно-белой картинки на нас обрушились все возможные оттенки синего и голубого. А на скалистых берегах острова Чампа склоны зеленели изумрудным цветом. Я так давно не видел зелёного, что сначала даже этому не поверил. Но о чудесном острове Чампа, а он, уж поверьте, чудесен не только зеленью на склонах, я расскажу позже.

Русская Арктика. День десятый

Остров Чампа! Как его описать? Я понимаю, что это невозможно, но главное – не знаю, с чего начать.

Перед высадкой на Чампе нам сказали, что в том месте, которое мы посетим, есть странное, удивительное и совершенно не изученное явление. Там находятся так называемые сферолиты, которые нигде больше в мире не встречаются. Кто-то из учёных сказал, что подобные сферолиты находили где-то в Австралии, но они там были меньшего размера и не столь многочисленны. Нас много раз предупредили и убедительно попросили: когда будем покидать остров, сферолиты с собой не уносить. А во время пребывания лучше их не трогать, не перемещать, а большие сферолиты не пробовать на прочность.

Что такое сферолиты? Это шары. Шары идеальной формы. Круглые камни… Хотя это не камни. Просто другого слова не знаю. Сферолиты состоят из песка, как бы очень плотно склеенного или спрессованного, но не спаянного… – тоже не знаю, как сказать. Да что я могу сказать, если и учёные не знают?!

Эти круглые штуки точно не вулканического происхождения, потому что в противном случае они были бы именно спаяны. А ещё в некоторых сферолитах учёные обнаружили зубы древнейших акул. У нас на борту даже случилась небольшая дискуссия между геологами, у которых были разные и весьма убедительные версии происхождения сферолитов. Но если есть несколько убедительных версий, значит, вопрос пока не изучен.

Сферолиты были задокументированы недавно, всего в 2001 году. Они, конечно же, были обнаружены ещё прежними экспедициями, но до 2001 года не описывались и не изучались. А обнаружить и увидеть их можно, только когда они не под снегом, то есть всего несколько месяцев в году. Из-за этих шаров остров Чампа является вожделенным местом, чуть ли не Меккой для тех туристов, которые рвутся в Арктику, и пока это место не стало особо охраняемым объектом, много сферолитов порастащили. Большие увозили при помощи вертолётов. Теперь при высадках туристов представители национального парка следят, чтобы никто эти удивительные шары и шарики не воровал. Но они такие здоровские, что я боюсь – многие из тех немногих, кому посчастливилось оказаться на острове Чампа, тайком засунули в карман шарик-другой.

Мне интересно, что почувствовал или подумал человек, который увидел эти шары первым. Это зрелище как космическое, так и мистическое одновременно. Представьте себе в абсолютно безлюдном месте, где никогда не жил и не трудился человек, где нет никаких следов человеческого присутствия, вы вдруг видите большие, со стороны кажущиеся каменными шары. Шары идеальной формы. Большие – это ещё слабо сказано! Первый шар мы увидели ещё с борта корабля, просто подходя к острову. До него было не менее трех – трех с половиной километров. То есть представьте себе остров, пологий склон и совсем небольшую проталину темных земли и камней. Слева сползает в море ледник, справа – скала, отделённая от проталины толстым снежным покровом. Нормальный летний арктический пейзаж… И тут на приличной высоте над морем, на проталине вы замечаете какой-то предмет, берете бинокль, некоторое время присматриваетесь, наводите резкость – и вдруг видите шар! Сначала не верите своим глазам, присматриваетесь ещё… И убеждаетесь, что это действительно шар. А потом до вас доходит, каковы приблизительно размеры этого шара.

Если бы меня не предупредили и не рассказали об этом странном явлении, ничего, кроме присутствия инопланетян или гигантских яиц, в голову бы не пришло.

Когда мы высадились на берег, все зашагали вверх, к этому большому шару. Погода была чудесная. Солнце, ни ветерка. Мы расстегнули тёплые куртки. Вода в проливе была зеркально гладкой, даже без мелкой ряби. Вокруг, впереди и вдали, громоздились скалистые берега других островов, островков и просто скал. На горе, что справа от небольшой долины и проталины, высилась скала, а на ней – птичий базар. Под птичьим базаром склон весь изумрудно-зелёный: за многие века жизнедеятельность птиц создала такую плодородную почву, что там даже может расти трава и цветы. Над скалой кружился беспрерывный и очень громкий птичий хоровод, а на выступах скалы рядами сидели птицы, в основном кайры, которые в сидячем положении ещё больше похожи на крошечных пингвинов… Но на всю эту красоту мы не смотрели. Огромный шар, замеченный нами ещё с корабля, притягивал всех.

А по дороге к самому большому шару лежат меньшие, но всё равно огромные. Они словно тянутся к самому большому по возрастающей. Вот один диаметром около метра. Вот чуть побольше, вот ещё больше… Вот диаметром более полутора метров, точнее, примерно моего роста… И вот тот, самый большой, – около трех метров в диаметре. Круглый, шершавый, фантастический. С одной стороны он отколот и утратил свою безупречность. Виктор Боярский говорил, что десять лет назад он стоял ещё целёхонький. Скол шара такой удивительной формы, что при определённом ракурсе кажется гигантским черепом, например, живой головы из «Руслана и Людмилы».

Что бы ни говорили геологи, для меня это чудо, и все тут. Какие бы гипотезы происхождения этих шаров они ни выдвигали, у меня возникает вопрос: почему шары возникли только здесь и больше их нигде нет? Если некий процесс привёл к формированию сферолитов, почему такие же процессы не происходили в других местах? Песка во всем мире полно. Что же ему мешает склеиться в такую форму в других частях мира или на других островах архипелага Земля Франца-Иосифа?

Мы разбрелись по разным местам, рассматривая диковинные камни. В районе большого шара малых сферолитов совсем не осталось, их растащили в бесконтрольные времена, развезли по музеям и коллекциям. Но на близлежащих крутых склонах их целые россыпи. Как странно! Целые россыпи маленьких шариков. Какие-то – размером с бусинку, какие-то – сантиметр-полтора в диаметре. Встречаются и, как бы это сказать, сросшиеся сферолиты, состоящие из двух, а то и трёх слипшихся шаров. Одни песчаные камни напоминают диковинные фигуры, другие – фаллические изваяния. Что это? Почему эти чудеса случились здесь, и в единственном экземпляре? Почему на соседних островах этого нет? Почему и на острове эти дивные предметы представлены в таком многообразии форм и количестве лишь на одном склоне? Этого никто не знает.

Нам повезло с погодой. Даже не верилось, что всего пару часов назад, высаживаясь на острове Хейса в сплошном тумане, мы видели ужасные руины научного городка.

Я посидел на скале. Виктор Боярский показал мне своё любимое место, откуда он любит созерцать пролив в случае хорошей погоды, когда бывает на Чампе. Туман, в котором мы бродили по острову Хейса, развеялся и над недавно посещённой нами станцией. Её хорошо было видно в мощный бинокль со скалы, на которую я забрался. Были видны антенна и несколько строений. Даже не верилось, что чудо, в котором мы находились теперь, располагается так близко от кошмара, оставленного человеческим присутствием в Арктике. Здесь же, на Чампе, было чудо совсем другого рода и происхождения.

А потом к месту нашей высадки и стоянки нашего судна подошёл ледокол «Капитан Драницын», похожий на плавучий многоэтажный дом на чёрной подставке корабельного корпуса. По сравнению с нашим «Профессором Молчановым» он казался огромным. Ледокол привёз к шарам группу австрийских туристов. Хорошо, что мы их опередили, нам не хотелось делить с ними наши шары. А мы их уже ощущали нашими! Также мы чувствовали, что имеем на них больше прав, чем какие-то австрийцы, поскольку хоть сферолиты и необъяснимые фантастические объекты, находятся-то они на российской территории.

Нам повезло ещё и потому, что как только ледокол стал спускать на воду катера для доставки австрийцев на берег, из-за скалы с птичьим базаром вдруг пошла стена плотного тумана. Я такого никогда в жизни не видел. Туман был плотным, как облако, и надвигался стремительно, так что красот гор и склонов острова Чампа австрийцам увидеть не довелось.

А мы возвращались на свой борт счастливые, переполненные каким-то мистическим чувством прикосновения к необъяснимому. Мы отходили от Чампа, как бы позволив австрийцам немножко полюбоваться нашими чудесами после нас. Откуда-то появилась даже гордость за то, что у нас есть такая сказочная Арктика, а у австрийцев нет. У них есть Альпы, но Альпы по сравнению с тем, что мы видели, казались чем-то банальным и легкодоступным. А как ещё понять то, что австрийцы от своих Альп за большие деньги так и лезут в нашу Арктику? А вместе с ними немцы, французы, англичане и т. д.

Земля Франца-Иосифа – настоящее, неподдельное чудо высочайшей пробы. Чудо, состоящее из фантастической красоты проливов, бухт и, по одной версии из 191, а по другой – из 199 островов.

Когда все вернулись на борт, «Молчанов» поднял якорь, и мы двинулись вдоль стены ледника. Вскоре туман остался позади, и мы долго ещё наблюдали с борта ледяную стену, во многих местах неестественно голубого цвета, и водопады, стекавшие с поверхности ледника. Ледник зависал над водой, видны были огромные трещины, которые в наше отсутствие сорвутся, превратившись в айсберги, уронят огромные глыбы льда в тёмно-синие и гладкие воды пролива. Мощное, я вам скажу, зрелище!

Но остров Чампа был не последней точкой высадки. В тот же день нас ждали бухта Тихая и остров Гукера. В Тихой мы должны были посетить легендарную станцию, которую в 1913 году основал Седов, которую строили и развивали знаменитые полярники, а в тридцатые годы ею руководил легендарный Папанин.

Теперь мы движемся в сторону Архангельска. Мы возвращаемся. Вчера весь день и всю ночь, которые ничем не отличались друг от друга, шли в сплошном тумане. Казалось, мы идём в туннеле, такой плотной была пелена по сторонам и сверху.

Вчера вечером читал для всех желающих текст будущего спектакля «Прощание с бумагой». А что ещё было делать на идущем в тумане корабле? Взял его с собой для доработки. В первый раз прочел людям текст целиком. Приятно было сделать это на борту идущего в высоких широтах судна. Несмотря на сильную качку, все дослушали до конца, потом задавали вопросы. Потом долго-долго, почти до утра, не могли разойтись. Я был тихо счастлив.

Послезавтра День Военно-Морского Флота. Отмечу его в море. А 30 июля наша экспедиция закончится.

Как только мы достигли самой верхней точки экспедиции, высадили учёных и легли на обратный курс, захотелось поскорее к родным, то есть балтийским, берегам, – в Калининград, домой.

Сейчас 20 часов 55 минут по московскому времени, идём довольно быстро. «Профессор Молчанов» и его команда тоже хотят домой. Качает нас ощутимо, баллов пять точно. Над нами тяжёлые, можно сказать, тяжеленные тучи, состоящие из всех оттенков серого, сквозь которые иногда ненадолго проглядывает солнышко.

Русская Арктика. Одиннадцатый день

Обидно, что позавчера запись не дошла до «большой земли». Мы отправляли её несколько раз, но, увы, она в положенное время в дневник не попала. Дело в том, что интернет у нас на борту совсем медленный, работает посредством спутниковой связи, и одно текстовое сообщение может уходить в течение получаса. К тому же мы на борту остаёмся в неведении, ушла запись или нет, а главное – достигла ли она адресата, и если да, то в какое время. Всё-таки пока коммуникации в Заполярье несовершенны.

Море, которое одиннадцать дней назад швыряло нас из стороны в сторону, сейчас спокойно. Довольно солнечно. Столбик термометра стабильно ползёт вверх. Мы возвращаемся. И есть ощущение, что мы спускаемся с некой высокой горы вниз. Спускаемся, и становится теплее. Вершины мы не достигли, полюс остался на тысячу километров выше той точки, до которой добрались.

Уже никто с борта не всматривается в морскую даль, надеясь рассмотреть дельфина или кита. А когда мы шли по Белому морю, уходя к северу, все только и делали, что взбудораженно всматривались в волны и держали наготове фотоаппараты.

Сегодня, можно сказать, самый скучный день похода. Завтра все начнут собирать вещи, укладываться – а сегодня скука на уровне тоски. Это нормально для морского путешествия, которое подходит к концу. Уже никто не хочет есть, но все едят, никто не хочет спать, но спят… Никогда время не тянется так, как на обратном пути. А морской обратный путь тягуч вдвойне.

Всё не могу закончить рассказ о прекрасном дне 24 июля. Этот день был кульминацией нашей экспедиции. После острова Чампа, где мы насладились зрелищем таинственных сферолитов, криками птиц на птичьем базаре и видом грозной стены сползающего в море ледника, наш курс лёг в сторону острова Гукера, в бухту Тихая. После ошеломляющих впечатлений, полученных на острове Чампа, я перекусил и просто рухнул в койку. Предварительно я наглухо зашторил иллюминатор, так что в каюте была полная темнота. Сколько проспал, не помню, но разбудило меня объявление по громкой связи. Я быстренько ополоснулся, оделся и поднялся на верхнюю палубу, чтобы оглядеться вокруг.

Когда вышел на правый борт, я буквально замер с приоткрытым ртом. Я не увидел неба и моря. Я увидел огромную скалу, которая занимала весь вид и мимо которой медленно-медленно полз наш корабль. А ещё я совершенно оглох от птичьего шума. Это «Профессор Молчанов» шёл совсем малым ходом, почти вплотную к скале Рубини. Но то, что это скала Рубини, я узнал чуть позже.

Скала Рубини – это нечто удивительное. Она, как и сферолиты острова Чампа, тоже кажется чем-то рукотворным, шедевром непостижимо гениальной архитектурной идеи, по сравнению с которой шедевры Гауди – просто банальность. Эта скала тоже существует в единственном числе, и ничего похожего на архипелаге больше нет. Есть ли что-то подобное в мире, я не знаю…

Скала Рубини совершенно отвесная и состоит из так называемых базальтовых труб, то есть как бы из огромных, почти черных каменных макаронин. Но не полых… В каких-то пучках эти трубы меньшего сечения, в каких-то – большего. Они переплетаются между собой. Где-то линии базальтовых труб идут строго вертикально, где-то – под причудливыми углами. Эта скала больше всего похожа на огромный, непостижимо гигантский орган, который беспрерывно звучит хором птичьих голосов. Орган, состоящий из бессчётного числа окаменелых труб. У кромки воды видны срезы этих труб, и они чем-то напоминают великанские пчелиные соты.

Птицы сидят на всей поверхности этого странного каменного сооружения. Они сидят рядами на только им видимых маленьких уступах, а в воздухе происходит постоянная многоголосая карусель. Кажется, что птицы кружат возле скалы, на самом деле одни от неё улетают, а другие в то же самое время возвращаются, и это кружение – только кажущееся. Удивительно, но каждая птица возвращается строго на своё место. Птицы не рыщут возле скалы в поисках свободного местечка, а подлетают уверенно, и очевидно знают, куда летят. Это представляется невероятным в такой воздушной толчее. И как они могут помнить своё место в этом многоэтажном птичьем общежитии?!

Представляете, спать-спать в темноте, в глубине корабля и каюты, а потом выйти на свет божий и увидеть такое совсем близко, да ещё оглохнуть от крика 50–70 тысяч птиц (приблизительно такое их количество учёные предполагают на этой скале). А ещё представьте себе яркое солнце, внизу совершенно зелёную неподвижную воду и большое количество айсбергов самых причудливых и неожиданных форм. Белых, голубоватых, ярко-голубых, с коричневыми прожилками унесённой с берега почвы, маленьких, средних, огромных – всяких.

Мы прошли вдоль скалы… Все притихли в изумлении. Наш корабль сделал плавный разворот, и мы смогли обозреть бухту Тихую. Так её назвал кто-то из легендарных полярников, возможно, Седов, я точно не помню: за долгое время, которое кто-то из них пробыл на берегах этой бухты, здесь ни разу не было не только шторма, но даже серьёзного волнения. А бухта прекрасна!

Представьте себе с правой стороны скалу Рубини, над которой постоянно вьются птицы и слышен их гул. От скалы бухта уходит затяжной подковообразной дугой. В глубине подковы – ледяной берег, который подымается полого вверх и венчается плавным ледяным куполом, который кто-то когда-то назвал куполом Чюрлёниса: кому-то он напомнил живопись этого литовского классика. А противоположную от скалы часть подковы венчает красивый мыс, на котором мы увидели тянущиеся строго вдоль береговой линии деревянные постройки. После тех ужасных руин на Новой Земле и острове Хейса эти строения показались даже красивыми.

Как много зависит от человека и от уровня его личности! Станция в бухте Тихая – это арктический Парфенон. Видно, что её строили люди, не только любящие Арктику, но и её чувствующие и обладающие определённым вкусом. Строения, конечно, ничего особенного собой не представляют. Это деревянные одноэтажные домики, обшитые досками, которые от времени и всего комплекса местных условий, то есть стуж и ветров, снегов и дождей, стали ровного тёмно-серого цвета. Но эти домики построены как-то… Так, как надо! Ровно так, как мы себе представляем жильё человека в Заполярье. А ещё они очень правильно размещены и расставлены. Самолётный ангар, который стоит посреди станции и в самой середине полукруглого мыса, кажется одновременно архитектурным шедевром и чем-то из романов Жюля Верна. Остатки ветряка, то есть ветряной электростанции, похожей на огромный флюгер с гигантским пропеллером, тоже кажутся иллюстрацией к тем же романам.

Я не буду рассказывать историю станции. Всякий желающий может найти её в интернете или библиотеке. Здесь когда-то работал Папанин, эта станция связана с именами Седова и Шмидта. Я только хочу сказать о своём впечатлении…

Эта станция является убедительнейшим примером того, как человек может по-другому существовать в Арктике. Этот лагерь напоминает, что человек может быть благороден и оставить после себя такие же благородные следы. Станция работала с начала тридцатых годов и до середины девяностых. А впервые люди здесь остановились почти век тому назад. Но на ней нет руин, месива из ржавого металла, техники и строительных материалов. На станции Тихой нет израненной земли и обезображенного ландшафта. А ведь здесь когда-то садились самолёты, была маленькая узкоколейка, и корабли сюда приходили много чаще, чем теперь.

Надо отдать должное совсем молодым людям из национального парка «Русская Арктика», которые много потрудились, сделав большую уборку на территории станции. Они стараются законсервировать этот небольшой арктический архитектурный памятник, памятник простой и, кажется, единственно возможной здесь архитектуры.

На станции Тихой три могилы с крестами. Одной почти сто лет. Здесь похоронены люди, которые не смогли в своё время дожить до спасительной весны и, можно сказать, не дождались рассвета в полярной ночи. Но на этой же станции в своё время родились трое детей. Это единственные на свете люди, местом рождения которых указана Земля Франца-Иосифа.

У меня нет никакого объяснения, почему постройки тридцатых годов как были построены, так и стоят. Да, они покосились, да, крыши повело, внутри домиков рухнули и рассыпались печи. Но домики стоят, крыши не провалились, крылечки хоть и шатки, но по ним можно зайти в дома, полы не прогнили. На крылечках видны следы того, как когда-то, лет семьдесят назад, а то и больше, люди сдалбливали с этих ступеней лёд. А дома, котельные, гаражи, построенные много позже, с использованием кирпича и металла, на Новой Земле, которая всё-таки ощутимо южнее, потрескались, крыши их провалились, и стены многих уже просто рухнули…

Станция в бухте Тихая – не руины, не безобразный след человеческой деятельности. Совсем нет! В том, как она построена и устроена, есть даже что-то благородное по отношению к Арктике, которой целиком и полностью посвятили свои жизни те, кто эту станцию когда-то основал и строил. Её, конечно же, нужно сохранить и сберечь. К тому же на ней сохранился автограф Папанина. На бетонном основании одного из строений он собственноручно аккуратно вывел, видимо, палочкой на ещё не застывшем растворе: «Установлено на З. Ф. И., И. Д. Папаниным 4.08.1932». Бетон весь потрескался, но уже 80 лет он хранит эту надпись. Бетон не раскрошился, не превратился в пыль, и даже деревянная опалубка не сгнила. Как это объяснить?! Видимо, только уровнем человека, который это писал.

В бухте Тихой мы встретили две яхты, российскую – «Пётр I» и немецкую – «Luna». Они стояли борт о борт и были как игрушечные рядом с большими айсбергами. Эти яхты вышли из Архангельска на день раньше нас, попали в тот же шторм, что и мы. Даже страшно представить, как эти крохотные посудинки, а главное – люди перенесли семибалльное море. Странно смотрится маленькая одномачтовая яхта на фоне ледника. Ей гораздо больше подошёл бы фон греческих островов или склоны итальянского побережья… Видно, что шторм потрепал яхты и яхтсменов. Но на обеих лодках все были живы и здоровы. Надо отдать должное этим людям, они – настоящие моряки…

В Арктике есть что-то такое притягательное, что год за годом она находит своих людей, людей, которые в неё влюбляются и которые готовы на любом плавсредстве, а то и просто на лыжах по льду забираться как можно выше, к максимально высоким широтам.

Эх! Сейчас 16.30 по московскому времени, 28 июля. Даже не верится, что где-то кто-то может изнывать от жары, что где-то есть тёплый, прогретый июльским солнцем прибой. Не верится, что послезавтра мы увидим дома, машины, включим мобильные телефоны. Как там у Высоцкого: «В суету городов и в потоки машин возвращаемся мы, просто некуда деться».

Понял сегодня, что хочу выпить квасу. Холодного, сладковатого – из бочки на двух колёсах. Интересно, чего хотят другие члены экспедиции? Кто-то, наверное, хочет посмотреть новости, кто-то – принять ванну. Про то, что все хотят поскорее обнять своих родных, даже говорить излишне.

Сегодня проснулся в 6 утра, послонялся по кораблю, поднялся на капитанский мостик, поболтал со стоящим на вахте старпомом. Многое вспоминается из юности, а завтра – День Военно-Морского Флота. Я понимаю, что привык к «Профессору Молчанову» и своей каюте. Будет грустно расставаться. Уже заранее грустно. Хотя впереди ещё полтора суток похода. Завтра напишу крайнее письмо с борта нашего корабля. Написать о чём, знаю, что хочу ещё сказать. А потом, уже из дома, постараюсь подвести итог путешествия. Мой собственный, личный. За научные итоги я отвечать не могу, я их не понимаю.

Русская Арктика. Двенадцатый день

Идёт последний, или, как говорят, крайний день нашего путешествия, экспедиции, похода… С вечера нам обещали на сегодня очень плохую погоду, ветер до 18–20 метров в секунду и шторм. Но ночью, которая сегодня была почти похожа на ночь, то есть какое-то время было даже почти темно, капитан ловко уклонился от шторма и укрылся за Кольским полуостровом, вдоль которого мы сейчас и идём по спокойному морю и при ярком солнце. На палубе тепло. Берег, который всё время виден, зелен и притягателен.

Уже сложно, почти невозможно себе представить, что мы вот так, с кажущейся сейчас лёгкостью (потому что сильный шторм и туманы уже не вспоминаются…) – вот так, с лёгкостью, сходили за восьмидесятую параллель!

Меньше ста лет назад это было вожделенной мечтой для многих исследователей. Люди, которые решались на такое путешествие, шли на смертельный риск, и ой как многим вернуться из высоких широт не удалось. А многие погибли, не достигнув восьмидесятой параллели. Мы побывали на Земле Франца-Иосифа, на самой северной российской земле, и вот возвращаемся. Что за это время произошло в наших городах? Думаю, немного. Повысился или понизился курс доллара, как-то изменились, думаю, незначительно, цены на нефть…

Знаю, что какое-то время не буду себя находить в домашней и городской обстановке. Не буду знать, как рассказать о том, что видел, потому что в двух словах не расскажешь, а большее количество слов в застольной беседе или при встрече с приятелем будет лишним и неуместным. Кому-нибудь покажу при случае фотографии, кто-то вежливо, изображая интерес, покачает головой и поцокает языком. Никому ничего не смогу по-настоящему передать из тех мощных впечатлений. Как смогу я кому-то что-то рассказать, если мне самому не верится, что я побывал там, где зимовали, жили, страдали, умирали и работали целые поколения знаменитых полярников. Я побывал совсем недалеко от того места, где попала в ледовый плен «Святая Анна» с экспедицией Брусилова на борту, та самая экспедиция, которую взял за основу Каверин в «Двух капитанах». Но если герой романа Каверина нашёл пропавшую экспедицию, то «Святая Анна» канула во льдах, и тайна её гибели так и остаётся тайной. Никаких следов, даже самых маленьких, нет и, наверное, уже не будет. А я там побывал. Мог ли я себе представить такое, когда в детстве смотрел фильм, имена и фамилии персонажей которого помню до сих пор?

Завтра к вечеру вернусь домой и в течение нескольких дней соберу оставшиеся недосказанными впечатления, которыми чувствую необходимость поделиться и которыми завершу свой арктический дневник. Есть несколько событий, которые ещё не описал, и несколько людей, о которых не успел рассказать. Хочу это сделать дома. Как бы ни было близко возвращение, как бы быстро ни теплел воздух, как бы ни ослабевало дыхание Арктики, – мы ещё на борту, наше судно идёт, и путешествие не закончилось.

А сегодня День Военно-Морского Флота. С утра надел свежую белую рубашку, которую специально для этого и брал с собой. Вот, собственно, и весь праздник…

А на научной станции на острове Хейса, в кают-компании, висел список праздников, которые полярники, видимо, отмечают. Три листа формата А4, исписанных мелким почерком. Я подсчитал, получилось не менее десяти праздников в месяц. И все такие, которые невозможно не отметить. День пограничника, День рыбака, День спасателя, День геолога, День метеоролога, даже День библиотекаря… Один праздник был подчеркнут синим карандашом, я заинтересовался и прочитал: «День окончательного развала СССР». Что для полярников этот день? Возможно, они его отмечают, как грустный праздник окончания некой большой арктической жизни, день, после которого Арктика во многом затихла и обезлюдела. После этого дня образ полярника померк. Те, кто работал в Арктике, перестали быть героями в понимании новых поколений мальчишек…

Подслушал разговор там же, на острове Хейса. Разговор был о том, что в середине прошлого года на станции ещё был гидролог, но он пошёл по своим делам без ружья и без собаки, и его съел медведь. Теперь тот, кто говорил, исполняет, помимо прочих, и обязанности съеденного. По этой причине он принял решение остаться ещё на зимовку потому, что ему идёт и двойная зарплата. Вот такие арктические будни и праздники.

Не знаю, что ещё сказать сегодня. Хочу потихонечку начать собирать вещи, чтобы освободить каюту. Вечером за ужином открою и разолью всем по капельке водку, что нашёл в Русской Гавани. В письме, которое прилагалось к бутылке, было чётко и ясно написано: «Выпейте за тех, кто в море». Надо успеть это сделать, чтобы этот тост относился и к нам.

Завтра ступим на архангельскую землю и разлетимся, разъедемся по домам, но ещё несколько дней всех будет покачивать. У всех на некоторое время появится та самая морская походочка. А ночью, в постели, покачивать будет сильнее. Но это быстро пройдёт. Дня три – максимум четыре.

Сейчас 13.20 по московскому времени. Заканчиваю своё последнее письмо с борта «Профессора Молчанова», однако арктический дневник ещё не закончен. Продолжу его дома, в рабочем кабинете, как настоящий полярный путешественник, вспоминающий высокие широты. Две недели плавания не брился, чтобы вернуться домой этаким Хемингуэем.

1 августа

Продолжаю вести дневник экспедиции. Вчера был трудный день, потому что последний день экспедиции – всё ещё экспедиция. Рано утром прибыли в Архангельск, и нужно было покидать борт «Профессора Молчанова». А в Архангельске стояла жара, влажная, безветренная и пыльная.

Торжественной встречи не было. Нас никто толком не провожал, никто и не встречал. Наверное, для Архангельска это обычное дело. За кем-то из архангелогородских членов экспедиции родственники или друзья заехали на машинах. Мы коротко попрощались, и они разъехались. Экипаж был чем-то занят. На корабле всегда масса дел и занятий. Представители судовладельца ходили с какими-то бумажками, что-то подписывали. Экипаж с нами тоже простился коротко и быстро. Для них это обычное дело, скольких людей они принимали у себя на борту и так же прощались навсегда. Те, кому нужно было отправляться в Москву и Санкт-Петербург, погрузились в автобус и поехали в центр Архангельска, чтобы как-то убить время до авиарейса.

Теперь я понимаю – не в полной мере, но понимаю – ту потерянность, которую испытывают люди, возвращающиеся с гор или из арктико-антарктических экспедиций.

Когда несколько раз возвращался из Африки, я ничего подобного не испытывал. В Африке тоже было немного людей, и мы находились в удивительных и невиданных мной прежде условиях. Но суровыми, при всей экзотике и даже опасностях, те африканские места, которые мне довелось посетить, я назвать не могу. И в Африку я ездил все-таки за радостью, за удовольствием и даже счастьем. Там я был туристом. А вчера я вернулся из экспедиции, это совсем другое. И хоть я не занимался научной деятельностью, да и не мог ею заниматься, не оставался на далёкой полярной станции, не провёл там зимовку, не был тем, кто обеспечивает в экспедиции безопасность людей во время высадок и исследований… Но всё же я в экспедиции работал. Я вёл её дневник. И значит, не просто так находился среди её членов.

По Архангельску я решил прогуляться, в то время как большинство остались пообедать. В жаркий день я в Архангельске ещё не бывал. Прошёлся по городу, по знакомым уже по прежним приездам местам. Шёл и понимал, что вижу всё совершенно не так, как видел раньше. И не я один так видел. Когда мы ехали по городу на автобусе, все, кто сидел у окон, рассматривали всё, будто видели город в первый раз. Мы рассматривали людей, читали вывески, удивлялись шортам, коротким юбкам и высоким каблукам. Все это было напрочь забыто во время экспедиции, хотя мы пробыли вне городского контекста каких-то тринадцать дней.

Мне кажется, я даже после службы так сильно не удивлялся городской жизни, так мне не бросалось в глаза все её странное, нелепое устройство. Вся её неприглядность.

Особенно впечатляло то, что людей очень много, никто ни на кого не смотрит и не хочет смотреть. Не надо это людям. На борту во время экспедиции каждый человек был значим. Не все друг другу были симпатичны, не все были друг другу интересны. Были раздражения, неприятные разговоры, были люди, с которыми мы почти не разговаривали. Но все были значимы, ведь нас было немного. Каждый так или иначе имел своё место, значение и влияние. Здесь же люди просто шли по улице, и их было не счесть. Они появлялись в поле зрения и почти моментально из него исчезали.

Я прогулялся по пешеходной улице. В Архангельске есть пешеходная улица, на которой стоят характерные для северной архитектуры конца позапрошлого и начала прошлого веков дома. Дома скромные. Тем и хороши. Как мне сказали, их отчасти перевезли из других мест и тем самым создали некий ансамбль исторической улицы. Какие-то смотрятся получше, какие-то похуже. Но в целом все сделано плохо или, скажем, плоховато, и после прекрасных (особенно нетронутых человеком) арктических пейзажей это было остро видно, прямо бросалось в глаза. До экспедиции я этого так четко не замечал. И понимаю, что, вернись я из Парижа или Вены, контраст был бы не столь сильным.

После ещё оставшейся в Арктике кристальной чистоты всё видно как через чистейшую и самую точную оптику.

Я увидел, что за то время, пока нас не было, во дворах и вдоль центральных улиц посрубали репьи. Их именно посрубали, а не скосили, потому что репьи были выше человеческого роста. Я не шучу и не преувеличиваю, перед отъездом я даже фотографировался под репейниками, которые высились выше ёлок прямо возле исторических домов пешеходной улицы.

Вообще таких газонов и клумб, как в Архангельске, вы не увидите ни в одном областном центре страны. Я даже думаю, что какой-нибудь японец или англичанин может подумать, что эти клумбы создавал какой-нибудь известнейший норвежский или датский ландшафтный дизайнер. Так причудливо кочковаты и клочкасты архангельские клумбы даже на его главной пешеходной улице. Англичанин или японец не сможет поверить, что пыльные проплешины, сорняки и жалкие цветочки в центре города – не результат чьего-то необычного и продвинутого дизайнерского решения. Таких репейников японцы сроду не видали, англичанин же решит, что эти мощные, огромные растения – результат долгой и упорной селекции…

После арктических нежных мхов, после крошечных и прекрасных островков цветов камнеломки и арктического мака, которые проросли даже на жутких свалках, оставленных заполярными воинскими частями, и которые даже этим свалкам смогли придать какой-то печально-философский вид, архангельские клумбы и наскоро скошенные газоны, сплошь поросшие не газонной травой, а каким-то бурьяном и сорняком, выглядели немыслимо уродливо.

Я удивлялся, зачем это всё скосили – так стало же ещё хуже! Пни репейников и на разной высоте срубленный сорняк выглядят хуже диких зарослей. К тому же в основном срубленные и скошенные растения так и остались сохнуть на месте. Пусть дикие, но живые зелёные заросли выглядят лучше, чем то, что получилось.

А ещё на единственной пешеходной улице Архангельска среди деревянных домов строго напротив довольно красивого здания строительного техникума построено отвратительное, несуразное и безобразное жилое строение. Оно построено из красного кирпича, вне всяких стилей и традиций, явно со всеми возможными нарушениями не только закона, здравого смысла, но и технологий. По всему фасаду проступили белые разводы соли. Я спросил, кто это построил. Мне спокойно ответили: один депутат. Я спросил, неужели не было возмущений и протестов? Мне сказали, что были, но дом стоит. Построили его недавно… Особенно символично, что он стоит прямо напротив строительного техникума. Мол, смотрите, ребята, и учитесь.

Удивительно после арктической экспедиции смотрятся милиционеры. Ой, в смысле, полицейские. В Арктике жизнь регулируется без них. И регулируется мудро, потому что пока ещё человек в Арктике не является главным существом.

Я не хочу сказать, что главным существом там является белый медведь или морж. Нет. Там нет главного и регулирующего существа. Но просто устройство арктического мира пока ещё сильно человеком не нарушено… А милиции вчера в Архангельске было очень много, как-то чрезмерно много! Я не понимал почему. Новости же я давно не смотрел. И только потом узнал, что, оказывается, в Архангельск прибыл наш президент. Он прибыл в Архангельск даже раньше нас. Количество милиции и уничтожение репейников нашли свои объяснения…

Потом видел по телевизору, как Путин обещает навести порядок в Арктике. Так трогательно это всё звучит!.. Кто-то по телевизору сказал, что в российской Арктике находится около четырёхсот тысяч бочек, требующих утилизации. А настоящие специалисты говорят, что их, видимо, около миллиона, и двести тысяч из них с топливом. Эти цифры трудно осознать. В то время как редчайшей и прекрасной арктической белой чайки во всей (и не только нашей) Арктике осталось не более пятнадцати тысяч пар. Но если президент сказал, то, может быть, хотя бы немного техники купят для тех, кто своими руками и без всякой техники наводил относительный порядок в бухте Тихая. Может быть, внимательнее отнесутся к требованиям экологов, на которых чаще всего смотрят как на юродивых. Может быть, переоборудуют несколько станций… Пусть говорит. После того как я там побывал, хочется сказать – его слова бы да богу в уши.

Президенту бы, как и мне, по Архангельску прогуляться. Может, он бы и поутих с такими сильными заявлениями.

Прогулялся бы он по Архангельску – может быть, увидел бы бассейн «Водник» с осыпающейся, а местами уже осыпавшейся мозаикой на фасаде. Видно, что мозаика была прекрасная – скорее всего, конец шестидесятых годов. Делал, скорее всего, хороший мастер… Осыпается безвозвратно. Зато здание драмтеатра отремонтировали. Но смотришь на него – и хочется спросить: как же могли так изуродовать некогда замечательное и совершенно уникальное конструктивистское здание? Этот шедевр конструктивизма был вписан в ансамбль нескольких конструктивистских зданий. Кто ответит за то, что теперь театр скорее похож на балаган, с явным признаком участия турецко-цыганского вкуса и представления о красоте? Да к тому же с афишей Стаса Михайлова на ограде.

А от Архангельского драмтеатра далеко идти не надо. Вот, прямо на набережной, стоят руины шхуны «Запад». Эта шхуна, пожалуй, единственный значительный экспонат, оставшийся в Архангельске от памяти об освоении Арктики. Шхуна стоит на набережной, похожая на протухшую рыбу, выброшенную на берег. Облупившаяся краска свисает лохмотьями, как чешуя с дохлой рыбы. Шхуна стоит без мачт, мачты попросту сгнили и отвалились. Глядя на это жалкое зрелище в центре города, может быть, президент поостерегся бы давать значительные обещания по поводу очистки Арктики. Проблемы маленькой несчастной шхуны, которая является государственной собственностью, ничтожны, мизерны, микроскопически малы по сравнению с тем, что находится за Полярным кругом.

Прогулялся вчера по набережной. Ко Дню Военно-Морского Флота и к приезду президента здесь, конечно, многое подчистили и прибрали. Даже в понедельник по набережной прогуливались много людей. Мамаши с колясками в лёгких сарафанах, нарядные дамы, ребята на велосипедах, парочки. На песчаном пляже под набережной я увидел много загорающих и купающихся людей. Было жарко. Лето. Над рекой, над пляжем, над набережной звучали многие, многие детские голоса и смех. Люди изо всех сил хотят радоваться и жить хорошо.

Когда ехали в аэропорт, через каждые двадцать метров с одной и с другой стороны дороги мы видели людей в форме. Нас пару раз обгоняли с сиренами какие-то кортежи.

Люди в форме по бокам дороги, видимо, должны были создавать ощущение порядка и аккуратности, прикрывая собой жуткий пейзаж, состоящий из каких-то кривых бетонных ограждений, за которыми громоздится невесть что: безобразные киоски, павильоны, шиномонтажные мастерские, автомойки и прочая пригородная неразбериха.

Наш рейс вылетел в Москву с опозданием, потому что президент долго совещался где-то в отдельном здании аэропорта или же, наоборот, никак не приезжал. Но его самолёт стоял под парами, и ещё два самолёта тоже были наготове: он прилетел на трёх самолётах. Поэтому наш рейс задерживали. Но всё же, уже за полночь, я через Москву добрался домой. Экспедиция закончилась.

А всего лишь позавчера… Как давно, кажется, это было! Мы праздновали возвращение. Вечером, зная, что утром вернёмся, мы устроили прощальную вечеринку. Погода позволяла. Затяжной северный закат был прекрасен. Мы двигались строго на юг, и, казалось, теплело поминутно. На корме, на юте, мы устроили барбекю. Повара, те самые, про которых я рассказывал в начале дневника, жарили баранину, какие-то сосиски, а мы пили вино. Дешёвое, из картонных коробок. Но все это было вкусно и радостно, и как-то щемяще, потому что это была прощальная вечеринка. Говорили много тостов. И вдруг повара сказали, что буквально минуту назад видели за кормой плывущую собаку. Все сначала посмеялись, но повара были убеждены, что видели плывущую собаку. Тут стало не до смеха. Собака в море! Надо же спасать!

Мы оглядели горизонт. Никакого корабля, даже судёнышка не было видно. Берег виднелся очень далеко, километрах в двадцати пяти. Никакая собака на таком расстоянии от берега, тем более в таких холодных водах быть не могла. И если не было видно ни одного корабля, то и за борт упасть она не могла… Но Виктор Боярский, который с собаками прошёл всю Антарктиду и через Северный полюс по льдам от российских берегов до Канады, который вытаскивал собак из ледовых трещин, нырял за ними в полярные воды в полыньи, немедленно потребовал развернуть судно, а всех, имеющих бинокли, наблюдать водную поверхность.

«Молчанов» красиво, плавно совершил полный поворот и эффектно лёг на обратный курс. Это дело небыстрое. С момента обнаружения в воде собаки прошло минут пятнадцать. Почти все, с биноклями и без биноклей, нависли на борта и наблюдали воду. Я побежал на самый верх… И вы не поверите – вскоре послышались крики: видим, видим!

Пальцами указывалось на какую-то невидимую мне точку, и капитан пошёл в нужном направлении. Потом точку потеряли из вида и то кричали: «видим», то кричали «нет, ошиблись!». Но тут и я увидел с самой верхней точки малюсенькое чёрное пятнышко среди колыхания и блеска мелких волн. Увидел отчётливо.

Женщина, которая тоже поднялась наверх и стояла рядом со мной, также увидела то, что увидел я. Мы завопили, все обрадовались, потому что снизу собаку не было видно. Я взял бинокль и не без труда нашёл чёрную точку, к которой мы все так стремились. И я увидел голову. Увидел явно живое существо, плывущее по волнам. Но для собаки оно как-то странно плыло. То есть периодически была видна только голова, а то существо возвышалось над водой – и были видны покатые плечи. А потом существо нырнуло и скрылось под водой, с небольшим всплеском. Мы закричали, что собака исчезла. Все затихли минуты на две или больше. А потом голова вновь появилась, но на значительном расстоянии от места погружения. Это был тюлень.

Потом мы долго хохотали. Опытные полярники смеялись над собой и над тем, что поверили, что это могла быть собака. Смеялись над тем, что перепутали собаку и тюленя.

Мы хохотали над тем, что наша экспедиция такая экологическая, что чуть было не спасла тюленя из собственной среды обитания. Я сказал, что хорошо, что это была не собака, потому что мы бы тут все передрались из-за того, кому эта собака достанется. Многие сознались, что успели об этом подумать.

Очень смеялся Сергей, доктор-спасатель, который уже успел одеться в гидрокостюм. Этот парень побывал с силами Центроспаса и на Гаити после чудовищного землетрясения, и в Японии после цунами, – где только не побывал. Он спасал людей (или, как он сказал, чаще всего находил тела) после самых жутких катастроф, а тут в считаные секунды оделся в гидрокостюм, чтобы спасать из воды тюленя.

Сейчас я дома. 17.35 по московскому времени. За окном во дворе звучат голоса и смех моих детей. На яблонях в саду за моё отсутствие яблоки стали большими, и ветки от тяжести согнулись и обвисли. В городе хорошо. Нежарко. Продолжаю вести дневник экспедиции, но уже не с борта научно-исследовательского судна «Профессор Молчанов», а из своего рабочего кабинета. Есть ещё о чём рассказать.

2 августа

Я испытываю сейчас приблизительно то же самое, что, наверное, испытывают люди, связавшие свою жизнь с Арктикой, когда стараются рассказать о своей полярной работе и экспедициях как можно короче и только по существу. Они, наверное, чувствуют, как и я сейчас, что-то вроде стеснения, мол, сколько можно говорить о дорогих или просто полюбившихся нам вещах, которые мало кто видел и мало кто увидит. Неудобно говорить о том, что мне явно дороже, чем слушателям или читателям.

Я скоро закончу свой арктический дневник, но ещё пару записей напишу.

Арктические люди не считают свою работу и жизнь героической, не считают свою работу подвигом, потому что многие из них убеждены, что городская жизнь, жизнь семейная, жизнь, связанная с повседневными рабочими, социальными и житейскими заботами, намного труднее, чем та чудесная жизнь, которой они живут.

Их жизнь связана с Арктикой, Арктика далека и прекрасна.

Сама Арктика отделяет и отдаляет все обычные повседневные заботы, мелочи, людей, коммунальные проблемы и всё прочее устройство жизни в сложившемся современном обществе… Арктика всё это оставляет где-то далеко и внизу, когда человек добирается до высоких её широт. Арктика, как только туда попадаешь, наполняет жизнь конкретными, понятными и жизненно необходимыми задачами, смыслами и тяжёлой работой. А ещё в Арктике собираются только те немногочисленные люди, которые как минимум Арктикой же объединены. Я бы даже сказал, что полярные люди изучают льды (гляциологи), добираются до самых северных гнездовий редких птиц, занимаются метеорологией, гидрологией, ставят перед собой сложно выполнимые задачи по прохождению полярных льдов на лыжах и собачьих упряжках, ищут следы пропавших экспедиций, зимуют в сложнейших условиях – только для того, чтобы как можно больше и дольше быть в Арктике. Чтобы как можно меньше находиться в городах.

Я почти уверен, что если бы белые медведи, моржи, крачки и кайры жили где-то в средней полосе или даже на юге, их защитой и изучением занялись бы какие-то другие люди, не те, кто занимается ими сейчас.

В Арктике при всей сложности и невыносимых для человека условий есть та ясность и чистота, которые необходимы полюбившим её людям.

Знаете, настоящий полярник, даже нового поколения, никогда не бросит окурок в самом безлюдном месте на каком-нибудь леднике или северном мысе. Это не показуха. Они этого не делают, даже когда никто не видит. Я сам наблюдал, как вернувшийся с берега инспектор национального парка «Русская Арктика» привёз с собой на корабль и вытряхнул в пепельницу окурки из кармана. Он провёл на берегу, у лодки, довольно много времени один, много курил, но все окурки, оказывается, тщательно тушил и складывал в карман. У курящих полярников постарше часто есть с собой малюсенькая пепельница, которую они очищают только на борту или же вытряхивают в тот мусор, который увозят с собой. Полярники, курящие трубки, – уже редкость и скорее дань сложившемуся образу. Хотя с нами был один. Он проработал на острове Врангеля больше двадцати лет. Он один в нашей экспедиции исполнял роль настоящего полярного исследователя. В смысле был внешне таким, каким мы представляем себе человека Севера: большая борода, взъерошенные волосы, очень-очень светлые глаза на смуглом, обветренном лице и постоянная трубка в зубах. Остальные учёные старались бриться, многие были некурящими, а то и вовсе это были женщины. Так вот, Михаил (а именно так зовут того, кто был больше всех похож на полярника) в основном уединялся. Либо в полном одиночестве покуривал и что-то попивал из металлической термокружки на носу судна, либо делал то же самое на корме. Но когда он начинал рассказывать про остров Врангеля, мне казалось, он знает и помнит всех полярных сов, песцов и чуть ли не леммингов в лицо (точнее, в морду). Про белых медведей с того острова я даже не говорю. Как раз их изучением и подсчётом он и занимался. Как же он, да и все его коллеги рассказывают про тех, кого изучают! Редкий психолог или социолог может так рассказывать о людях. Во всяком случае, мне такие психологи и социологи не попадались.

Когда меня пригласили в экспедицию, я разволновался. Признаться, я никогда не мечтал попасть в дальнее Заполярье, просто не представлял себе, как это можно сделать. А попасть туда как турист я не хотел, вообще не хотел оказываться туристом там, где люди занимаются тяжёлым научным трудом. А тут такое предложение! Я заволновался, потому что понимал, что такое случается раз в жизни. И самым волнительным и удивительным было то, что именно в те числа, на которые была назначена экспедиция, у меня было совершенно свободное время. Я сразу же дал своё согласие! Сразу! Я даже (что со мной случается крайне редко, точнее – почти не случается) дал своё согласие, не поставив в известность жену и домашних.

Я догадываюсь, почему пригласили именно меня: какая-то часть того, о чём я писал и пишу, связана с морем и морской службой. Это, наверное, давало приглашавшим надежду на то, что я буду вести себя прилично и не стану обузой. А ещё, надеюсь, от меня они ожидали, что я смогу интересно написать об экспедиции.

То, что я буду вести дневник, не было обязательным условием. И уж тем более никто не требовал от меня, чтобы я писал и вёл его ежедневно, в семибалльный шторм или в дни насыщенных и сложных высадок. Но именно так я понял свою функцию, своё место на корабле и свою обязанность. В экспедиции бездельников быть не должно.

Пребывание любого человека на борту судна, идущего в северные широты, в небезопасный поход, стоит недёшево. Меня спросили, согласен ли я, что мое участие в экспедиции будет оплачивать «Кока-Кола». Могу сказать, что я не без сомнений отнёсся к этому условию. Не потому, что плохо отношусь к этому бренду, просто я стараюсь не участвовать в рекламных мероприятиях, когда не понимаю, для чего это делается в некоем творческом или общественном смысле. Да, о гонораре от «Кока-Колы» речи не шло! Я не получал и не получаю гонорары за то, что пишу в своём дневнике, потому что только это даёт мне возможность писать то и только то, что я хочу. Но моё пребывание на корабле, то есть каюта, которую мог бы занять кто-то другой, например исследователь или человек, который готов был бы пожертвовать на исследования и охрану арктических животных немалую сумму, – но которую отвели мне; еда; дорогая профессиональная экипировка, которой у меня не было и в помине; а также обеспечение моей безопасности – все это стоило таких денег, на которые мне пришлось бы либо искать спонсоров, либо лишить свою семью и себя самого летнего отдыха у тёплого моря. Но всё же я спросил: «А что делает «Кока-Кола» для Арктики?» Представитель Фонда защиты дикой природы (WWF) сказала, что «Кока-Кола» помогает спасению наших белых медведей. Тогда я задал вопрос: «От чего она спасает наших белых медведей?» – и добавил, что ответ типа: «Она спасает их от жажды или от исчезновения», – меня не устроит.

Вот тогда я узнал о существовании медвежьего патруля, или, как его ещё иногда называют, «Умка-патруля». Медвежьи патрули существуют и работают в основном в северо-восточных регионах страны. То есть там, где контакты человека и белого медведя часты и наиболее возможны.

Медвежий патруль – это, конечно, добровольческое дело. Патрули состоят из местных жителей, причём многие из них – представители коренных северных народов. Я и представить себе не мог, что где-то люди, которые вовсе не являются учёными или экологами, которые не приехали из больших городов с желанием полюбоваться северной экзотикой и на месте позаботиться о мишке на Севере, не экзальтированные персонажи, которым не даёт покоя мультфильм об очаровательном Умке и его маме, поющей дивную песню… – а просто местные жители займутся таким делом.

Медвежьим патрулём занимаются люди, живущие в дальних городках и посёлках; для них северная жизнь и есть повседневность, от которой уходят в высокие широты полярники и учёные. Для жителей Севера и медведь является частью повседневности, причём частью опасной и даже смертельно опасной. Так вот, эти люди и создали патрули, которые проделывают огромную работу по учёту белых медведей. Они стараются не допускать прихода медведей в посёлки, а это значит, им приходится заниматься грязной работой, а именно – переносом свалок, помоек и их утилизацией. Потому что в особо суровые зимы голодные медведи приходят именно к помойкам.

Люди из медвежьих патрулей занимаются простейшей формой просветительской деятельности. Они стараются убедить людей, живущих по соседству с медведями, не сердиться на них и не ненавидеть. А тех, кто, наоборот, приехал полюбоваться и поумиляться медведями, – ни в коем случае не подкармливать этого самого большого и мощного в мире хищника, а также выкинуть из головы всякое желание с ним сфотографироваться или его погладить.

У людей из медвежьих патрулей нет никаких полномочий и мало возможностей. В частности, им сложно, а иногда невозможно задержать браконьеров, особенно если браконьеры наделены властью и гораздо более мощной, современной и даже летающей техникой.

Факт браконьерства на Севере, да и вообще в России, сложно доказуем, а добиться наказания для живодёров почти невозможно. Но люди из медвежьих патрулей стараются делать и это, причём в свободное от работы время, потому что такой официально работающей структуры не существует.

Есть только координаторы от WWF, без которых медвежьи патрули не смогли бы развиваться и координированно работать. Я восхищаюсь этими людьми.

Ну представьте, совершенно бесплатно люди, живущие в тяжелейших и суровейших местах, в своё свободное время, часто используя собственную технику и средства передвижения, занимаются изучением и охраной крайне опасного животного, которое не знает, что медвежий инспектор за него, а не против.

Для этих людей хорошая современная экипировка, ружья, фонари, средства связи и уж тем более техника просто необходимы! И я узнал, что при координации WWF «Кока-Кола» купила им снегоходы, приобретает экипировку, горючее, даже недавно оплатила новый двигатель для вездехода. «Кока-Кола» помогает медвежьему патрулю больше остальных, то есть помогает медведям. Не вижу никакой причины крутить по этому поводу носом и отказываться от благодарных слов тем, кто помогает людям, которые хоть что-то делают на местах.

Кстати, полярные учёные и исследователи с большим почтением и даже симпатией говорили о людях из медвежьих патрулей, многие из которых даже к любителям флоры и фауны не отнести. Но почему-то они это делают. Всё-таки Арктика удивительна и непостижима!

Если помните, я в своих северных заметках упоминал об орнитологе Марии, которая изучает белую чайку. В Заполярье её знают практически все. Её прозвище так и звучит: Белая Чайка. Сама она из Санкт-Петербурга, но из-за своей белой чайки перебралась жить в Архангельск. Кстати, меня поразило, что большинство работающих и больных Арктикой – москвичи и питерцы. Или выпускники московских и питерских вузов.

У каждого своя история заболевания Арктикой. Кто-то об этом мечтал с самого детства, прочитав какие-то книжки, кто-то совершенно случайно, да и уже не в юном возрасте подался в Арктику и полностью поменял всю свою жизнь, бросив прежние дела, разрушив семьи, не найдя ни в ком из близких и друзей понимания.

Так вот, про Белую Чайку… Если бы вы видели, если бы слышали, как она говорит про эту птицу! А белая чайка, на первый взгляд, ничем не примечательна. Она и на второй взгляд ничем не примечательна. Будет летать вокруг вас несколько чаек – так вы на белую даже внимания не обратите. Вам скорее понравится моёвка или крупная чайка с гордым названием «бургомистр».

Белая чайка – она просто совсем белая, и всё. А для Марии лучше её нет. Она и про поморника интересно и с восторгом рассказывает: мол, поморник – самый виртуозный летун, он мощная и смелая птица и может, поскольку сам как рыболов не очень умел, отбирать добычу у других чаек. Причём делает так, чтобы бедная чайка, например моёвка, рыбу, которую честно поймала, отрыгнула. А ловкий поморник успевает при этом не только моёвку напугать, но ещё и ловко поймать выбитую из маленькой чайки рыбку на лету. Однако Мария рассказывала об этом так, будто поморник делал этой чайке непристойное предложение, за что та плевала ему добычей в лицо. И как-то чувствовалось, что не уважает она поморника. А вот белая чайка!.. Вот она всем хороша! И ничего лучше не надо!

Мужики, которые работали с Марией, говорили, что она готова за какой-нибудь скорлупкой лезть на скалы, карабкаться по ледникам и вообще не замечает ни пурги, ни туманов. Они говорили, что с ней очень сложно, так как она совершенно в этом смысле неутомима.

И что всех, кто с ней работает, она выматывает своей неуёмной энергией. Но все без исключения говорили о ней с теплотой, нежностью, почтением и гордостью.

А как меня поразил Фёдор, учёный, который занимается полярной историей и археологией! Он из той редкой породы людей, которые могут рассказывать о чём угодно – и оторваться невозможно. Если бы вы слышали, как он рассказывал об истории экспедиций, которые изучали Землю Франца-Иосифа! Он знает все эти экспедиции, знает всех участников, и если есть хоть какие-то сведения об их жёнах, он знает и их имена и фамилии. А уж фамилии и имена у полярных исследователей как на подбор – сложные, заковыристые и сплошь неславянские. Так что Отто Юльевич Шмидт – одно из самых лёгких для запоминания имён.

Фёдор знает все места высадок, где и как были устроены лагеря и зимовки, какого размера были домики, что ели и где брали воду полярники. Он словно прожил жизнь во всех этих лагерях, на всех островах архипелага и знал лично каждого. Когда мы вошли в бухту Тихую и стал виден лагерь Папанина, Фёдор, даже не глядя на виднеющиеся вдалеке домики, стал рассказывать, что и в каком домике располагалось, где и как подходили к берегу суда, откуда люди брали воду. Он рассказывал, где и как была уложена узкоколейка и где по самым главным праздникам три с небольшим десятка человек, проживавших на станции, устраивали демонстрации и маленькие парады.

Рассказывая это, он вдруг не глядя указал рукой в противоположную сторону и сказал: «Если подплыть к той скале, вокруг которой вьются птицы, вы увидите прикреплённый к отвесной скале трос. Он там до сих пор. А закрепили его ещё в тридцатые годы, чтобы иметь возможность добираться до птичьих гнёзд и брать яйца. В особо голодные зимы полярникам приходилось это делать».

Он подробнейшим и детальнейшим образом рассказал о бухте, станции и скалах. А когда я задал ему вопрос, как часто ему доводится бывать в здешних местах, застенчиво заулыбался: «Вообще-то на Земле Франца-Иосифа я первый раз в жизни. Я здесь не был никогда. Я был в более восточном Заполярье». Увидел изумление в моих глазах и добавил: «Да. Изучал в архивах. Все только по документам». Если бы вы видели его лицо в тот момент, когда он впервые высаживался на архипелаге и коснулся камней Земли Франца-Иосифа!

А с каким выражением на лице покидала борт Белая Чайка! Она прощалась с нами, но было видно, что она уже не здесь, что она уже вся там, среди скал, птичьего помёта, яичной скорлупы и оглушительного крика птичьего базара.

Люди Арктики – цельные люди. Когда мы вернулись в Архангельск, это стало ещё заметнее.

Сергей, который обеспечивал безопасность и был, так сказать, походным доктором (многие из нас его так и звали – доктор), спустился на берег по трапу. В светлой рубашечке, джинсах, с рюкзачком и зачехлённым ружьём – он стоял, потерянный… А ещё предыдущим вечером готов был в специальном спасательном костюме бросаться за борт, спасать того тюленя, которого мы приняли за собаку. Мы все привыкли видеть его с ружьём, или у румпеля лодочного мотора, или выпрыгивающим из лодки у берега по пояс в ледяную волну. Когда он был рядом, сразу становилось спокойнее, а во время шторма рядом с ним не так укачивало.

Но он сошёл на берег, вышел в город и вынужден был раствориться в городском пейзаже.

3 августа

В Арктике видел много установленных в разные годы в памятных местах крестов. Кресты все довольно скромные, сделанные чаще всего из того, что можно было найти в том месте, где их установили. На берегах островов Земли Франца Иосифа и на Новой Земле много так называемого топляка. Это бревна, которые принесло течением издалека, с мест лесосплавов. Бревна эти серые, гладкие, можно сказать, отшлифованные холодными течениями, ветром, прибоем.

Крест, установленный экспедиции Седова, очень скромный. На нем вырезано латинскими буквами «Экспедиция лейтенанта Седова» и цифры «1913–1914». Рядом с этим крестом стоит крест поменьше, на могиле механика экспедиции. На нём только фамилия и дата: «12 марта 1914 г.».

Папанин в 1932 году просто расписался на ещё жидком бетоне небольшой плиты. Он не мог установить крест ни по убеждениям, ни по другим понятным причинам. А плита, на которой он расписался, такая скромная, что её далеко не сразу нашли.

Зато на мысе Желания, на самом видном месте, стоит здоровенный крест. Его видно с любой точки. Сделан этот крест из мощного бруса, и либо его заранее изготовили, либо притащили брус с собой и собрали крест на месте. На этом кресте металлическая табличка, сделанная явно не в арктических условиях, на которой написано: «Этот памятный православный крест установлен совместной экспедицией Охотничье-рыболовного журнала «САФАРИ» и туристической компанией «Сафари и Экспедиции» в честь Российских первопроходцев и исследователей Арктики». Дальше идёт гордый прочерк и написано: «Руководитель экспедиции Хохлов А. Н.» Снова прочерк. «Июль – сентябрь 2009 года».

Слово «САФАРИ» написано большими буквами, а слово «первопроходцы и исследователи», в честь которых поставлен этот рекламный объект, – маленькими.

Журнал, главным редактором которого является г. Хохлов А. Н., – это журнал об охоте и рыбной ловле. В своём журнале этот человек написал пару статей о том, как здорово и интересно охотиться на белых медведей в Арктике (можете поискать и почитать эти его вирши). Я стоял возле креста и не мог поверить глазам. Просто диву давался, неужели для этого человека настолько не существует ничего святого?!

Я постоял возле креста, плюнул в сторону и отошёл. Стал наблюдать. К кресту по одному или группами подходили участники нашей экспедиции, которые прежде на мысе Желания не были. Те, кто там побывал, не подходили. Все читали, плевали в сторону и тоже старались поскорее отойти. А было сильное желание плюнуть прямо на эту табличку. Но плевать на крест?..

Крест мерзостью назвать не могу, но именно этот является памятником человеческой мерзости, бессовестности, наглости, алчности и тщеславию.

Этот памятник – спекуляция на всем. На памяти первопроходцев, многие из которых не вернулись из здешних широт.

Для кого-то и мыс Желания был недосягаемой точкой. Кто-то не дошёл и до него, затерявшись во льдах и канув без вести. Это спекуляция на полярной традиции ставить в памятных местах кресты. Это, в конце концов, спекуляция на том, что на крест не плюнут, крест не уберут, к кресту подойдут и отнесутся к кресту с почтением и даже благоговением. Расчётливый субъект этот Хохлов А. Н.! И судя по всему, он уверен как в себе, так и в том, что все средства хороши. Мне думается, он даже гордится своим поступком.

Я поинтересовался у сотрудников Национального парка, кто такое позволил. Они сказали, что тогда никто никого и не спрашивал…

Хитрость в том, что трудно отказать в желании установить большой и дорогой крест, да ещё потратиться на его доставку, – в память о первопроходцах Арктики. А когда крест был установлен, ни у кого не поднялась рука его убрать.

Но пусть главный редактор своего журнала знает, что полярные люди и все, кто видел крест, который, конечно же, г. Хохлов установил прежде всего в честь самого себя, вызывает у всех совершенно однозначное раздражение и презрение. И именно лично к г. Хохлову А. Н.

Не буду здесь приводить те слова и названия, которыми наградили и награждают его и его журнал люди, работающие в Арктике.

А есть другой крест, тоже поставленный недавно… Коротко и совсем не подробно расскажу долгую историю этого креста…

Каверин взял за основу истории «Двух капитанов» экспедицию Брусилова на «Святой Анне». В 1912 году шхуна «Святая Анна» вышла из Санкт-Петербурга в Архангельск, откуда потом отправилась в экспедицию с намерением пройти Северным путём до Владивостока.

Про эту экспедицию рассказывать мне не с руки, так как всё, что о ней известно, во всех подробностях есть в книгах, интернете и в работах историков. Экспедиция закончилась трагически. Из 24 человек, вышедших на «Святой Анне» в море, вернулись к родным берегам только двое: штурман Альбанов и матрос Конрад. Их подобрала экспедиция Седова на шхуне «Святой Великомученик Фока».

«Святая Анна» попала в ледовый плен и два года дрейфовала со льдами. У штурмана Альбанова случился конфликт с руководителем экспедиции Брусиловым, и штурман решил идти пешком по льдам к архипелагу Земля Франца Иосифа. Он хотел достичь базы Джексона на мысе Гранта, о существовании которой они знали. Надеялся найти там продовольствие, крышу и топливо. Альбанов как опытный штурман понимал обречённость «Святой Анны». С ним в пеший поход отправились ещё семь человек. Они четыре месяца шли в ужасающих погодных условиях к мысу Гранта. Люди были истощены, больны. И когда оставалось совсем немного, они решили разделиться на две группы. Четверо поплыли на самодельных лодках, четверо пошли пешком. Одна лодка с двумя моряками во время шторма утонула, во второй находились штурман Альбанов и матрос Конрад. Их-то чудесным образом и обнаружила экспедиция Седова, который, надо сказать, к тому времени уже погиб, а его осиротевшие подчинённые на «Святом Великомученике Фоке» шли к той же базе Джексона в надежде разобрать её на доски, так как на шхуне кончалось топливо.

Всё, что мы знаем и можем узнать об экспедиции «Святой Анны», нам известно из дневников штурмана Альбанова и матроса Конрада. От самой «Святой Анны» не осталось и следа.

Каверин в своём культовом романе «Два капитана» как раз и вдохновлён этой тайной. Ему удалось за многие и многие годы вдохновить ею огромное количество мальчишек. А благодаря фильму по этому роману гениальный актёр Гриценко очень долго был для меня, что называется, «плохим» артистом, потому что он играл плохого человека, погубившего экспедицию. А актёр, сыгравший Сашу Григорьева, – «хорошим». Тайна гибели «Святой Анны», в отличие от истории в романе, так и не раскрыта. И в этом содержится как печаль, так и бесконечная притягательность этой трагической истории.

Я кратко обозначил предысторию. А история креста, о котором хочу рассказать, такова. Несколько нормальных, интересных и любящих Арктику мужчин разного возраста решили найти следы тех четырёх человек из группы штурмана Альбанова, которые пешком пытались пройти к мысу Гранта, но так до него и не дошли, растворившись в полярной вечности.

Место расставания Альбанова с той четвёркой было известно. Задумавшие найти следы исчезнувшей четвёрки решили начать своё исследование с этого места. Они долго готовили и разрабатывали экспедицию. Это заняло у них много времени, сил, которые уходили не только на разработку, но и на поиски денег. В итоге они добрались до означенного места вертолётами, высадились и тщательнейшим образом стали изучать возможные пути движения тех несчастных людей.

Не буду рассказывать о том, чего это стоило, сами ребята не особенно об этом рассказывали. Сначала им удалось найти две гильзы, явно принадлежавшие людям группы Альбанова. Гильзы были образца 1910 года, а в следующий раз в этих местах появилась экспедиция только в 1928-м.

Представляете, что это значит: найти гильзы среди острых, заснеженных или обледенелых камней, черт знает где, в районе восьмидесятой параллели. Найти иголку в стоге сена – чепуха по сравнению с той задачей, которую поставили перед собой мои новые знакомые.

Не представляю себе, каким образом ребята смогли не отчаяться, не плюнуть, а продолжать упорные поиски. В итоге они нашли останки одного из четырёх пропавших. На небольшом, узеньком каменистом берегу, между водой и скалами. Они говорят, что ничего более удивительного и радостного с ними в жизни не происходило. А нашли они скелет без головы, с остатками одежды. При помощи металлоискателя им удалось найти серебряную ложку, серебряные карманные часы, корабельный свисток, нож и даже слипшийся и превратившийся в комок, но всё же сохранившийся дневник, который при помощи экспертов частично можно было прочитать. Однако до сих пор непонятно, чьи кости найдены… Был ли этот человек последним остававшимся в живых из той четвёрки или он раньше погиб, а остальные пошли дальше. Этих тайн Арктика пока не открыла.

На том месте, где были обнаружены кости, ребята установили крест. Они сделали его как могли, из самых больших брёвен топляка, которые только смогли отыскать на берегу. И хоть крест не маленький, на фоне скал он кажется сделанным из спичек.

Мы видели его с борта нашего судна в бинокли. Подойти и высадиться было невозможно из-за плохой погоды, да и неподалёку ошивался крупный белый медведь.

Останки человека пока не опознаны: сложно найти ближайших потомков тех четырёх человек, что не дошли до мыса Гранта. Архивных данных по ним не сохранилось, а записи в судовой книге не содержат дат и мест рождения этих людей. Это, конечно, уже следующий этап работы. Если личность этого человека будет установлена, уже родственники решат, что делать с останками. Но ребята готовы по желанию родственников отвезти кости обратно, на место гибели полярника, и захоронить их там. Тогда в Арктике появится ещё одна могила со скромным крестом и именем.

Вот вам история двух крестов, которые стоят на наших северных землях. Давать ещё комментарии по этому поводу мне представляется излишним. Через призму и чистейшую линзу Арктики всё видно. Видно, кто чего стоит.

Завершая свой арктический дневник, должен признать, что заболел Арктикой. Надеюсь, мне хватит сил и здравого смысла оставить эту свою болезнь при себе и не рассказывать об этом всем и каждому при любом удобном случае. Понимаю, что удалось изложить едва ли десятую часть тем и впечатлений, которые до сих пор пульсируют во мне. Но надо жить дальше. Обязательно!

Однако отныне я буду надеяться, ждать, что меня снова позовут в арктические высоты. Новые знакомые обещали взять меня с собой на другие острова и земли, в другие северные моря. Надеюсь, так и случится. Надеюсь, я для них теперь человек не посторонний.

30 августа

Лето закончилось. Какой кошмар!

Сегодня постригся вместе с сыном. Он сидел на соседнем кресле и молча наблюдал в зеркале, как из летнего, весёлого, загорелого, похудевшего и избегавшегося, а главное – обросшего бездельника превращается в аккуратно стриженного второклассника и ученика музыкальной школы. Печально он смотрел на своё меняющееся отражение. С него обстригали лето, и, как с Самсона его волшебная сила, вместе с беззаботно отросшими за лето волосами падали на пол радость и полная безответственность ещё одних безвозвратно ушедших каникул.

Сидя рядом с сыном в парикмахерской, я вдруг ощутил себя школьником. Почувствовал, что надвигающееся первое сентября и меня в полной мере касается. Вдруг всецело осознал, что всё то, что намечал на лето, так сказать, по внеклассной работе, мной не сделано. Всё то, что надо было выучить, не выучено, а то, что надо было прочитать, не прочитано. Когда же я буду всё это делать?! А делать-то придётся! Не хочу.

Мне стало жалко себя, сидящего в парикмахерском кресле. Жалко того себя, который, казалось, совсем недавно, в начале июня, покупал гамак, чтобы летними вечерами покачиваться в нём, а может быть, укрывшись от комаров, даже провести в нём пару особо тёплых сухих ночей… Ни разу не понежился в гамаке. Всё казалось, что успею, а пока неохота, и что лето впереди ещё длинное. Жалко те несколько рубашек, которые я купил на лето, да так и не удосужился надеть. Жалко маску для ныряния, которую купил в конце июня. Купил, потому что она была новая, красивая и такая, что если бы она у меня была в детстве, я был бы просто царь и бог среди всех пацанов. Съездила эта маска со мной к морю, но так и пролежала в чемодане… Как же стремительно всегда заканчивается лето! Как всё не приходит мудрость и умение прожить каждый день лета так, как мы их проживаем в последние его деньки, стараясь всё в себя впитать, насладиться и осознать суть уходящего.

Последние две недели провёл во Франции… Удивительное вышло лето. До середины июня были гастроли, потом Испания, потом экспедиция в Арктику, а потом – небывало жаркий и знойный юг Франции. И всё равно оно было очень коротким. Лето длинным не бывает! Я имею в виду – лето не бывает длинным для русского человека и для живущего в России. Особенно для тех, кто трудится и имеет детей.

Несколько дней перед возвращением домой уже просто изнывал. Мучился! Отчего же я так мучился среди красоты, роскоши и неги? А мучился я, потому что устал от праздности. Праздность всё-таки ужасно притягательна и так же безобразна до тех пор, пока не погрязнешь в ней и не привыкнешь к её сладкому обволакивающему яду.

Удивительно, почему для китайца везде Китай, и хоть в Хабаровске, хоть в Нью-Йорке он всегда устроит себе маленький Чайна-таун. Для индуса – везде Индия. Американец везде чувствует себя хозяином, и везде для него есть что-то американское, как минимум «Кока-кола». Бельгийцы или голландцы, работающие в международных корпорациях по всему миру или путешествующие, кажется, везде чувствуют себя как дома… Почему же для русского человека всё, что за границей, – чужбина?! И слово-то какое точное – чужбина!

А такая прелестная чужбина, как юг Франции, только и располагает, что к праздности. Наши соотечественники добились в праздности, если её всё-таки считать некой формой человеческой деятельности, невероятных результатов и успехов. Они бьют все рекорды и устанавливают невероятно высокие планки и уровни.

Они оформили эту праздность на Французской Ривьере в виде прекрасных и огромных домов, в виде фантастической красоты садов, в виде целой флотилии, и я бы даже сказал, могучего флота огромных яхт, целой армии частных самолётов и вертолётов, а также бессчётного количества самых новых и мощных автомобилей. Вечеринки в клубах и самые лучшие рестораны Лазурного берега каждый вечер всё лето принимают огромное количество жён наших соотечественников, украшенных тысячами карат и тоннами жемчугов и драгоценных металлов. На их руках самые дорогие тикающие изделия швейцарских мастеров. В их самых дорогих сумочках банковские карточки с непостижимыми многозначными цифрами. Их лица малоподвижны от скуки и воздействия пластической хирургии… Рядом с ними в соседних ресторанах, а может, прямо за соседними столиками, обвешанные меньшими украшениями и ещё пока с весёлыми лицами сидят любовницы их мужей. Темы разговоров при этом одинаковы, и все в разной степени несчастны от абсолютного неумения и незнания, что делать со всей этой жизнью. Единственное, что они умеют лучше всего, – это лгать всем и каждому почти каждую секунду. Лгать каждым жестом, каждым словом, каждой интонацией.

А их мужья – это в основном люди, которые даже сами уже не вполне понимают, чем занимаются. Точнее, все они занимаются решением каких-то вопросов, и все эти вопросы связаны исключительно с тем, как сберечь и приумножить то, что есть. Никто из них давно уже не занимается трудом, который можно назвать профессией, делом, созиданием… Только постоянное «решение вопросов», ложь и беспрерывная череда самооправданий.

Юг Франции – это лучшее место и лучшая декорация для того, чтобы чувствовать, что у праздности есть какой-то смысл. Но в этой праздности живут там только наши. Они не хотят и не могут соприкоснуться с подлинной французской жизнью. Они там всё равно как в скафандре. Дорогом, роскошном и невероятно удобном. Они общаются только друг с другом, относятся к французам с недоверием и презрением, а французы платят им той же монетой, несмотря на то, что получают огромные доходы и чаевые.

А наши коптят французское небо, тешат себя наивными иллюзиями, обучая своих детей во французских и швейцарских школах, с гордостью говоря, что у их малолетних инфантов уже свободный французский и английский, и полагают, что благодаря этому их детей ждёт другая, более счастливая, а главное – не изуродованная деньгами и праздностью жизнь.

Праздность сладостна. В этой праздности так и тянет купить себе велосипед, оснастить тренажёрный зал, взять инструктора по теннису и тренера по гольфу, непременно захочется на следующее лето купить себе коня, а лучше ещё и пони, чтобы и детей приобщить к конному спорту… А ещё – акваланг, подводное ружьё, хороший катер, а лучше – большую яхту… Потому что на яхте можно иметь все возможные виды водных развлечений. А также ещё летом забронировать себе места на лучших горнолыжных курортах.

Что же в таком случае делать весной и осенью? Ах да – велосипед и конный спорт! Праздность потрясающе разнообразна. И очень скоро выясняется, что для занятия самим собой в году очень мало дней, мир слишком мал, чтобы по нему бесконечно путешествовать, а люди слишком ничтожны, чтобы о них заботиться и вообще о них думать.

Послезавтра первое сентября. Какое счастье! Хватит праздности! Не умею я пока отдыхать. Как там говорил герой пьесы «Пять вечеров»: «… Что-то разболтался я тут с вами…» Так думал и я, возвращаясь из Франции домой. А ещё я был благодарен судьбе, что мне удалось после потрясающей своими впечатлениями и трудностями арктической экспедиции съездить на Лазурный берег и сильнейшим образом соскучиться по работе, по коллегам, по друзьям и по Родине.

8 сентября

На прошлой неделе и сегодня посмотрел по телевизору кинополотно Сергея Бондарчука «Война и мир». Сколько раз я видел это кино? Не припомню. Я видел его частями, отдельными сериями, видел серию за серией, ожидая ежевечернего продолжения. И вот снова просмотрел от начала до конца, практически не отрываясь.

Я увидел картину опять иначе, не как прежде. В этот раз я смотрел её дома, на экране современного телевизора, с хорошим звуком. Фильм явно оцифрован, обработан, очищен. На экране не было царапинок и прочих признаков повреждённой киноплёнки. Кино заиграло более яркими и сочными красками, стало контрастнее и как-то свежее, что ли. Но не это определило новый мой взгляд и новое, так сказать, прочтение картины. Новое понимание и восприятие, конечно же, определилось моим возрастом, моим теперешним видением и пониманием искусства, и в частности искусства кино, а также свежее осмысление увиденного связано с тем временем и ситуацией, которое переживает Родина и мы вместе с ней.

Раньше я не видел, что фильм «Война и мир» Бондарчука так плох. Я даже удивился тому, насколько он плох практически по всем показателям. Особенно плох сценарий. Как же раньше я этого не видел? Наверное, потому, что впервые посмотрел его тогда, когда ещё ничего не мог понять, и просто любовался картинкой. А потом, когда уже знал роман и мне не доводилось посмотреть фильм целиком, с почтением к знаменитому фильму, по случаю, я урывками просматривал ту или иную серию, а то и её часть. Просматривал так, как мы порой пролистываем знакомую с детства книгу, останавливаясь на наизусть заученных фрагментах, или в очередной раз любуемся иллюстрацией, с которой много связано и которая о многом напоминает.

Нынче же я посмотрел фильм целиком. Я увидел, что, не зная роман, смотреть его невозможно. Ничего нельзя понять, невозможно как-то приладиться и начать сочувствовать героям. Фильм будто состоит из большого количества очень ярких и дорого исполненных плакатов. Так же играют и актёры: излишне крупными мазками, слишком театрально, без полутонов и нюансов. Постоянно звучащий за кадром текст воспринимается как набор хрестоматийных цитат, даваемый зрителям как бы для заучивания, но при этом он необходим для того, чтобы хоть как-то объяснить не читавшим роман людям то, что они видят на экране. Всё в фильме большое, а если не большое, то крупное. Всё прямолинейно, а порой даже грубо. Всё пафосно и в худшем смысле просто, потому что очень упрощено. Фильм являет собой дорогостоящее пособие для тех, кто не нашёл для себя времени и смысла прочитать великий роман. То есть фильм как бы сообщает, что такой роман есть, этот роман велик, но читать его в общем-то не стоит, потому что он сводится к элементарным и даже банальным истинам, которые в фильме звучат ещё и нагляднее. Фильм Бондарчука, очевидно, даже не ставил перед собой задачу стать искусством. Он вообще непонятно для чего сделан, с точки зрения художественной задачи. Он бессмыслен…

Но отчего же я в очередной раз посмотрел его до конца? А потому, что я его люблю! Я люблю его всю жизнь.

Работа над фильмом была закончена в 1967 году, то есть мы с фильмом ровесники. Я даже в самом раннем детстве был на этом фильме в кинотеатре и это помню. Его можно было увидеть в кинотеатре в течение довольно долгого времени, и поэтому я помню кинотеатр, большой экран и яркие краски. Позднее, когда мне было около десяти лет от роду, я смотрел фильм на чёрно-белом экране телевизора вместе с замершей у экрана семьёй. Разумеется, мне было скучно, и я ждал только сцен с военными действиями и солдатами. Когда там была война, пусть на небольшом чёрно-белом экране телевизора под названием «Рекорд», я фильмом наслаждался. И уж, конечно, Наташа Ростова и Пьер Безухов были мне неинтересны и скучны. Андрей Болконский всё-таки ходил в военной форме, смотреть на него было приятнее, чем на нелепого толстяка в очках. К тому же я уже тогда видел, что взрослый человек, исполняющий роль этого персонажа, слишком старается выглядеть неуклюжим и наивно-беззащитным. Это было неестественно, и мне было неудобно на него смотреть. Я уж не говорю про Наташу Ростову, особенно на её первом балу. А взрослые-то как раз только этими сценами и восхищались…

Я смотрел «Войну и мир» в разные периоды своей жизни. Это могло случиться летом, когда я проводил каникулы у бабушки на юге, и мне было тринадцать или четырнадцать лет… В Доме культуры рыбоконсервного завода каждый день показывали фильмы, в том числе «Войну и мир», сразу по две серии. То есть можно было посмотреть две серии по цене одного фильма. За сеанс мы бегали несколько раз за семечками, и даже успевали сгонять искупаться и вернуться, чтобы увидеть капитана Тушина в исполнении любимого Трофимова…

Или в воскресенье, когда все разъехались или ещё не вернулись с дачи, я включал телевизор, просто ради фона, одеваясь, намереваясь пойти прогуляться, но никуда не уходил, потому что по телевизору шла «Война и мир», последняя серия. И я уже не мог оторваться. А когда фильм заканчивался, поздно было куда-то идти, или все возвращались с дачи и нужно было заносить привезённое в дом…

Я люблю этот фильм, потому что…

Что бы там ни было, я люблю свою жизнь. Люблю свои детство, юность, люблю разные, даже самые непростые её этапы и фрагменты. И эта жизнь прожита в том числе с фильмом «Война и мир». Когда-то я относился к нему как к чему-то взрослому и для взрослых, потом он был чем-то из школьной программы, потом ощущался как отдельная от меня классика, к которой нет смысла иметь критическое или хоть сколько-нибудь живое отношение. В какие-то моменты он был чуть ли не иконой. Потом я про него забыл. А теперь дорос до того, что увидел, насколько фильм далёк от того, что можно назвать искусством. Насколько в нём тенденциозно и тривиально представлены и выведены персонажи и идеи. Но я всё равно его люблю! И выясняется, что я знаю его наизусть, и он мне важен и дорог.

А это главнее всего того, что я увидел в этой картине теперь.

19 сентября

Главное событие, которым наполнена жизнь, – это премьера. Она надвигается, и до неё осталась всего неделя. Семь дней – и нужно будет выйти на сцену… Не припомню, чтобы я так сильно волновался перед предыдущими. Точно так – никогда.

Когда двенадцать лет назад выступал на фестивалях и только иногда на большой сцене, было даже не волнение, а страх. Что это был за страх? Чего я боялся? Сейчас трудно понять. Я спрашивал себя тогда неоднократно: чего же я боюсь? Текст знаю, спектакль хорошо подготовлен, техническая сторона спектакля проста и безотказна…

Мне думается, что я боялся публики. Боялся людей и их непредсказуемых проявлений. Боялся утратить внимание зрителей и остаться неуслышанным. Боялся неадекватного поведения кого-нибудь из присутствующих.

За многие годы этот страх ушёл. Я хорошо знаю людей, которые приходят на мои спектакли, и доверяю им. Я, конечно, не хочу никаких неожиданностей и приключений, но готов к самым разным неадекватным поступкам и проявлениям. Было много неприятнейших ситуаций, с которыми удавалось справиться и завершить спектакль только благодаря общей поддержке зрительного зала… Страх перед выходом на сцену давно преодолён и даже забыт. Но на его место пришло волнение. С ним я пока ничего поделать не могу. Оно очень мешает в работе над спектаклем. Волнение тормозит рабоче-мыслительный процесс и периодически лишает его радости. Волнение препятствует лёгкости подхода к рабочему столу и помогает лени иногда победить и придумать какие-нибудь причины поотлынивать от работы. Волнение всё время подвергает сомнениям целесообразность и смысл задуманного спектакля и его содержание.

В прошедший понедельник впервые видел декорацию, она очень красивая – строгая, элегантная и технически сложная. Когда она была установлена, я вышел на сцену и, прекрасно зная, что всё происходит наяву, ощутил себя в страшном профессиональном артистическом сне. Этот сон у многих театральных актёров повторяется как ночной кошмар. В таком сне ты оказываешься на сцене и не понимаешь, что за спектакль должен исполнять, и не помнишь ни единого слова.

Как бы я хотел иметь доступ к некой кнопке или тумблеру, чтобы отключить к чёртовой матери волнение как таковое. Однако отчётливо понимаю, что это волнение для чего-то необходимо. Вот только для чего? И зачем оно такое сильное?…

В этот раз спектакль во многих смыслах необычный. В нём от прежних останется только то, что на сцене будет тот же исполнитель, что и всегда, и он будет один, как и раньше.

Будущий спектакль я называю «спектакль-сообщение». В нём совсем не будет ярких визуальных сцен, какие есть в «+1», или тщательно воспроизведённых и детально описанных жизненных ситуаций, каких много в «Как я съел собаку» или «ОдноврЕмЕнно»… В нём будет практически простое перечисление того, что уходит, исчезает из нашей повседневной жизни навсегда. Или напоминание о том, что уже исчезло, но мы этого даже не заметили, не обратили внимания, не почувствовали, не осознали.

Не думаю, что новый спектакль даст возможность пришедшим посмеяться… Хотя помню своё удивление во время первого исполнения спектакля «Дредноуты». Как я был удивлён, когда услышал в зале смех, а потом ещё и ещё… Что бы я ни предполагал сейчас, как бы ни представлял себе зрительскую реакцию и атмосферу в зале, только на самом спектакле, только через неделю станет известно, что же у меня в конце концов получилось. Полтора года работы выльются в два часа некоего театрального действа, в котором действия почти не будет, а будет движение смыслов и то, на что я больше всего рассчитываю, надеюсь и чего жду, – движение души каждого зрителя как реакция на сказанное со сцены.

Полтора года я жил замыслом этого спектакля. Работал, писал, уточнял, оттачивал детали… От накопленного к нему материала в текст монолога вошла едва десятая его часть. Мне сейчас спектакль кажется таким крошечным, таким наивным… Но это почти всегда происходит с тем, что называется – почти готовое произведение.

Последние недели я ничего вокруг себя не вижу, а если вижу, то не особенно понимаю. Для меня не происходит никаких новостей. И не должно происходить. Я не могу сейчас ни на что отвлекаться. А то отвлекусь и узнаю, что там-то и тогда-то произошло какое-нибудь страшное злодеяние, или случился межгосударственный конфликт, или стряслась техногенная катастрофа, или где-то открылся, прошёл и уже подвёл итоги большой кинофестиваль… Узнаю это и подумаю: какой же я тут ерундой занимаюсь! Над чем я тут ковыряюсь? «Прощание с бумагой» – кому это надо?

Нельзя, чтобы работа, которую нужно завершить, вдруг показалась мелочью и чепухой. Даже если на поверку это так и будет, в процессе завершения работы нужно сомнения гнать. Всё будет ясно после премьеры. То есть через неделю.

10 октября

…Теперь я могу уже говорить, что спектакль получился. Наверное, впервые за долгие годы я могу так сказать практически сразу после его выхода.

Я абсолютно не ожидал того, как он будет принят публикой, не рассчитывал на ту реакцию, какую получил на спектакле. До самого последнего дня, до самой последней минуты перед выходом на сцену и даже уже стоя на сцене я ещё нёс в себе огромные сомнения по поводу нужности спектакля кому-нибудь, кроме меня…

Я не помню такой реакции публики со времён первых исполнений «Как я съел собаку» двенадцать с лишним лет назад. Во время тех давних и первых моих выступлений в зале было очень много удивления. Причём удивления с обеих сторон. Я видел, что людям нравится и интересно то, что я делаю на сцене. А поверьте, тогда я был на сцене очень робок и по-настоящему застенчив. К тому же спектакль-то в первоначальном виде шёл чуть больше часа двадцати. Это были какие-то маленькие зарисовки, из которых потом получился спектакль, который вы, возможно, видели. Людям нравились мои первые выступления, и меня это очень сильно удивляло. Думаю, что моё удивление было весьма заметно. А люди удивлялись тому, что видели и слышали… Потом удивление прошло, также с обеих сторон. Я был уверен, что оно никогда больше не вернётся.

И вот 27 сентября я снова испытал незабываемое, но давно не приходившее чувство удивления. Радостного удивления. Я никак не ожидал столь сильной и открытой реакции на то, что звучало со сцены. Я же говорил о ерунде, о мелочах. Я начал с промокашки… А получил из зала мощную волну радости! Точнее, волну радостного удивления. Люди снова, как двенадцать с лишним лет назад, удивились тому, что услышали.

Я рад и даже счастлив оттого, что ошибся, сомневаясь в том, что тема, которой я так скрупулёзно и долго занимался, будет интересна, а главное – важна людям, с которыми мы вместе живём в одном времени и стране. Восемь вечеров я выходил на сцену и опасался, что удивление и радость первых спектаклей как-то закончатся и для зрителей, и для меня. Но, к счастью, ничего не закончилось. Наоборот… В грядущее воскресенье у меня спектакль в Челябинске, а потом два спектакля в Екатеринбурге, затем в Перми. Я уже сейчас с нетерпением жду выхода на сцену.

Ещё месяц назад у меня были серьёзнейшие опасения и сомнения по поводу возможности исполнения этого спектакля в больших залах. А в Челябинске и Перми залы немаленькие. В Екатеринбурге же зал просто огромный, больше тысячи мест. В Питере и Москве залы были скорее камерные… Но я с волнением, а также с не меньшим, если не большим, азартом хочу играть новый спектакль уже в большой аудитории.

В спектакле «Прощание с бумагой» звучит песня в исполнении моей дочери. Во всех предыдущих спектаклях, особенно в «Планете», было использовано много разнообразной музыки. В новом же спектакле звучит только одна старинная народная поморская песня, найденная когда-то в Архангельской губернии. Максим Сергеев написал мне для этого спектакля прекрасную музыку. Я очень долго примерял её и пробовал, но так и не смог с ней совладать. В итоге я понял, что ничего проще и точнее, чем народная песня в бесхитростном, но чистом исполнении, быть не может. Песню эту я услышал уже лет семь тому назад. Наташа давно ходит в школьный фольклорный ансамбль, в который сама же и захотела когда-то пойти. Ей было лет десять, когда она пришла после занятия в ансамбле и спела дома коротенькую песню «Лодочка поморочка», которая меня поразила.

Поразила и жизнерадостностью, и печалью, и любовной мукой, которая, конечно, была непонятна десятилетнему ребёнку. С тех пор я всё время хотел использовать эту песню, но не знал как. Случай представился. Правда, голос уже не детский, но в нём появилось что-то другое… Вот моя дочь и поучаствовала в совместной со мной работе и, я совершенно уверен, не просто украсила спектакль, но придала ему особую чувствительную ноту.

12 октября

Недавно наблюдал в Калининграде трогательнейшую сцену… Калининградские бомжи особенные. Многие из них – этакие секонд-хендовые бродяги. Их можно увидеть в твидовых пиджаках с замшевыми накладками на локтях или в некогда шикарных пальто. Многие из них не прочь витиевато порассуждать, процитировать что-нибудь, припомнить, по каким дорожкам бродил по городу Иммануил Кант. Один даже по-приятельски называл старика Иммануила просто – Моня Кант. Так вот…

Увидел я как-то в солнечный денёк в середине сентября трёх таких городских путешественников, которые грелись на осеннем солнце на остановке. Им было скучно, но никаких дел и занятий они себе придумать не могли. Сидели себе и жмурились. Я проехал мимо и как-то зацепился взглядом. А часа через полтора ехал в обратном направлении. Машина ползла очень медленно, пробка была тугая. И я увидел эту троицу уже возле другой остановки, где они внимательно обследовали урну. Один из них что-то в этой урне обнаружил, страшно обрадовался, а вслед за ним обрадовались и двое остальных. Мне стало любопытно, что же они там нашли. Это явно была не пачка сигарет и не бутылка с остатками содержимого. А они… радостно что-то обсудили, даже приобнялись, потом подошли к скамейке и самым уютным образом на ней разместились. Один что-то долго искал в своём, можно сказать, рюкзаке, нашёл то, что искал, к общей радости троицы. Они сели поплотнее и чем-то занялись. На их лицах, изломанных и измятых жизнью, хулиганами, ментами и собутыльниками, чуть ли не сияли улыбки. Я буквально прижался к стеклу, чтобы разглядеть, но машина ползла медленно. Только когда мы поравнялись, мне удалось разглядеть, что нашли эти бродяги. В руках у них был помятый, но довольно чистенький сборник кроссвордов. Я даже услышал, что они обсуждают: «Еврейский удлинённый пиджак», – сказал один. Другой обрадовался и тут же выпалил: «Ё… Так это ж лапсердак!» – и они, счастливые, начали записывать найденной в рюкзаке ручкой слово.

Вот почему я не научусь водить машину. Сидел бы за рулём – ни за что бы не увидел, ни за что бы не разглядел, не прочитал бы надпись, не увидел бы котов или собаку, не дослышал бы чего-нибудь…

2 ноября

Три дня назад летел в Самару через Москву, между рейсами было два с половиной часа. Всё это время почти без перерывов слушал «ДДТ». Давненько такого со мной не случалось. И Шевчука я давно не слушал, да и такого глубокого музыкального погружения давно не было. Прослушал некоторые песни по нескольку раз. Начал с самых ранних, из незапамятных времён. Все они давно знакомы, а некоторые сами собой заучились наизусть. Но прослушал я их в этот раз не как впервые, но уж точно с какой-то другой стороны.

Впервые «ДДТ» я услышал на службе, в начале 1987 года. К нам попал служить парень из Ленинграда, и у него с собой была кассета любимой музыки. Мы к тому моменту уже прослужили по два года и музыкальных новинок не знали. С той кассеты я впервые услышал голос Жанны Агузаровой и группу «ДДТ». Тот парень тогда сказал что «ДДТ» расшифровывается как Дуст Для Тараканов. На кассете была только одна песня ДДТ – «Мальчики мажоры». Не могу сказать, что мне она понравилась. Всё-таки до службы я слушал «Аквариум», и для меня «ДДТ» были простоваты, прямолинейны и грубы. Но голос и интонацию я запомнил сразу. В голосе и интонации было что-то врезающееся в память раз и навсегда.

Уже после службы, летом 1988 года я приехал в Ленинград. Я приехал в этот город для того, чтобы увидеть, насколько изменились страна и жизнь за то время, пока меня в жизни этой страны не было. В Кемерове разглядеть эти изменения было сложно.

В Ленинграде во всех кинотеатрах шла «Асса», весь город был заклеен листками афиш самых разнообразных концертов, спектаклей, выставок и чёрт-те чего ещё. Приехав, я тут же с кем-то познакомился, меня потащили на концерт какого-то Шевчука в какой-то ДК. Билеты были совсем дешёвые, и народу было страшно много. На сцене стояли два стула и три микрофона. Я подумал, что зря сюда пришёл… А потом зал не заревел, но просто заорал от восторга, потому что на сцену вышел сутулый человек в чёрной застиранной майке, джинсах и с короткой бородкой. Ещё на его лице были большие и толстые, как пепельницы, очки. С ним вышел щупленький скрипач. Человек в очках без лишних разговоров сел на стул, взял гитару и сразу заиграл и запел. Я, конечно же, тотчас узнал голос с той кассеты… Это был очень мощный концерт, возможно, один из мощнейших, которые я когда-либо посещал. Все песни совпадали со мной и моим ощущением страны, времени, жизни. Это было самое сильное событие того лета и, наверное, даже целого года моей жизни после службы.

Я прослушал, пока добирался из Калининграда в Самару, и те песни которые тогда звучали на концерте, но в исполнении всей группы «ДДТ» и те, которые были написаны после. Можно сказать, посмотрел слайды за четверть века жизни, моей жизни и жизни страны. Все этапы этой жизни зафиксированы в этих песнях. В них и наивное и пьянящее чувство свободы конца восьмидесятых, и надрыв девяностых, и усталость и гнев нулевых. Все три потрясающие песни про осень, «Предчувствие гражданской войны», «Рождённый в СССР» и очень и очень нелюбимые мной песни «Родина» и «Это твоя Родина, сынок».

«ДДТ» никогда не были группой, которая входила в число моих любимых, но конечно же, я все эти песни слышал и не мог не услышать, живя там, где жил и живу.

Я слушал и слушал. Летел – слушал, сидел, ждал самолёта – слушал… Я поймал себя на том, что не могу остановиться. Не могу остановиться потому, что мне необходимы эти песни и именно сейчас. Я испытывал большую и глубокую радость от того, что я их слушаю так, как прежде не слышал. Я вдруг понял, что мне жизненно необходимо убедиться в том, что все эти годы, все эти прошедшие четверть века было и есть что-то настоящее. Подлинное. Не суетное. Не переродившееся и не предавшее какого-то важного своего предназначения и пути. А ещё мне важно, что есть такой поэт и музыкант, который по-настоящему и чрезвычайно сильно пережил и переживает то, о чём пел и поёт. И даже если мне не нравятся какие-то его строки, образы и даже художественный взгляд… И даже если этот взгляд не совпадает с моим… в чём-то не совпадает почти категорически, мне всё же, чёрт возьми, невероятно важно, что Шевчук всегда высказывался в своих песнях серьёзно. Серьёзно! Не отделяя себя от того, о чём поёт, не наблюдая за тем, о чём поёт, с ухмылочкой со стороны, сверху или сбоку.

Слушая его песни, я понял, что мне осточертели беспрерывные ухмылки, ёрничанье и веселье тех, кто последние годы пытается в художественном виде высказаться о происходящем. Я устал от самодовольных рож тех, кто демонстрирует своё глубокое понимание того, как и чем живёт Родина. Они демонстрируют своё это понимание в виде отвратительных по сути литературных текстов, поэтических виршей, так называемых спектаклей, мрачного и бесчеловечного кино. Они демонстрируют только себя и то, что они выше происходящего. И при этом страшно радуются. Радуются, конечно, своей прозорливости, уму и личной своей крутизне. А худшие из них ещё и демонстрируют презрение и безразличие, сытое и самодовольное. Никаким образом иначе как полным безразличием и самодовольством я не могу назвать «творчество» Шнура. Его я сразу вспомнил, слушая Шевчука, как самый яркий пример перерождения, продажности при полном отсутствии ответственности художника-автора за им творимое. А какая была заявка изначально!

Я прослушал много песен по дороге в Самару и всё время чувствовал большую благодарность и какую-то поддержку, слышал убеждённость, твёрдость и подлинное сопереживание всему тому, о чём пел и поёт Шевчук раньше и сейчас. И это мне было необходимо именно теперь, когда той самой убеждённости и переживаний… настоящих переживаний за жизнь Родины, за жизнь своих соотечественников и современников, за своё собственное дело… почти не видно и не слышно.

Хорошее получилось путешествие во времени и пространстве.

2013 год

3 января

Вчера и сегодня смотрел по каналу «Культура» фильмы Чарли Чаплина. Господи! Я даже музыку к этим фильмам знаю наизусть! Вчера смотрел «Золотую лихорадку», сегодня – «Цирк». Все хохотали до слёз. Сколько же раз мы видели эти картины, иногда не сначала и до конца, а порой – сначала, но не до конца… Сегодня до истерики и колик хохотал над фрагментом, когда герой должен был вдуть пилюлю в глотку цирковой лошади, но, разумеется, проглотил её сам. Почему я раньше не замечал этого эпизода? Всё-таки шедевры бездонны и бесконечны!

Ещё сегодня – из-за того, что не справился с ленью и никак не мог включиться в работу – посмотрел французскую картину позапрошлого года «Неприкасаемые», в нашем варианте этот фильм имеет название «1+1». Я много слышал про эту комедию, но не хотел её смотреть из-за дурацкого нашего названия и из-за того, что французские комедии последних десяти лет стали уж совсем никуда не годными. После «Амели» было что-то уж вовсе неприличное… Но всё же взял и от нечего делать посмотрел.

Да! В этой картине много предсказуемого и сладкого, но, чёрт возьми, какие первоклассные актёрские работы! И всё, что касается разговоров и музыки, сама музыка и сцена в опере… – это так остроумно, что я хохотал до слёз, отматывал назад, смотрел и снова хохотал. После просмотра мне захотелось откупорить бутылку вина и продолжить работу.

Завтра непременно хочу пересмотреть американский фильм 2004 го-да режиссёра Александра Пейна «На обочине». Люблю его смотреть зимой. После этого фильма хочется вкусно поесть и выпить вина. И вообще много чего хочется – хорошего и жизнерадостного.

8 января

Ужасно огорчает эта история с Жераром Депардье. Стыд и позор, других слов не нахожу! Какое же отчаянно-печальное завершение блестящей актёрской судьбы! Горько наблюдать превращение некогда выдающегося актёра в бессмысленного, неприятного, взбалмошного, жадного толстяка.

Он, конечно, даже близко не понимает того, что сотворил и что вокруг него происходит, когда он оказывается в России. Он не понимает, в какой игре оказался нелепой и глупой куклой.

Я наблюдал его несколько раз в России в разных городах и при разных обстоятельствах. Как быстро из просто весёлого, своенравного и знаменитого мировой славой артиста он превратился на нашей территории в халявщика. Халява, которая обрушилась на него, – это халява государственного масштаба.

Я видел, что он в восторге от внимания и подобострастия наших чиновников любого ранга и размера, от наших бизнесменов-купцов с их нелепыми, но щедрыми подарками, застольями, банями и прочим. Какие после этих щедрот могут быть налоги в своей стране? Какие, к чёрту, могут быть суды за вождение мотоцикла в нетрезвом виде, когда тут ему предоставляют частные самолёты и вокруг него пляшут губернаторы, когда его лично ждёт президент огромной страны?

Когда-то Советский Союз приютил многих лидеров или активных членов коммунистических партий разных стран. Луиса Корвалана вообще выменяли… Мировое сообщество нас тогда за это осуждало. А тут мы приглашаем человека, который во всеуслышание говорит, что не хочет платить налоги в своей стране, и не является в суд по поводу вождения в нетрезвом виде. Это позор!

И позор в угоду непонятно кому и чему снимать потерявшего всяческую форму, актёрскую и человеческую, французского актёра в роли хоть и тёмной, но знаковой фигуры для русской истории. Кому это нужно? Нам? Нам не нужно! У нас есть Распутин в исполнении гениального Алексея Петренко. Кому ж тогда нужно такое кино? Наверное, самому Депардье в первую очередь. А в Саранске, возле памятника Емельяну Пугачёву, было заявлено, что он ещё и Разина сыграет… Или Пугачёва… Депардье всё равно, кого у нас играть.

В Саранск из Сочи после встречи с президентом и получения российского паспорта в аэропорту (видели бы вы этот аэропорт!) у трапа его встречали с хлебом-солью барышни в национальных мордовских костюмах и радостные крепыши от губернской и городской власти, многие из которых могли потягаться с Депардье формами и размером пуза… Тогда в репортаже прозвучали слова, что во всём этом видятся отголоски Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Хитрая журналистка сказала их с такой радостной интонацией, что слова пропустили в эфир. Эта сцена в новостях получилась очень похожа, точнее, она была как будто вырезана из фильма «Очи чёрные», но только совсем не смешно было её смотреть.

А ещё каким-то образом в репортаж проскочило короткое интервью, точнее, реплика женщины из Саранска, которая сказала, что ей не нравится происходящее и что, на её взгляд, стыдно бежать из страны, чтобы не платить налоги. Господи! Я уже начал радоваться коротким проблескам правды и нормальным человеческим словам в новостных репортажах. Не дай бог вспомнить навыки чтения между строк!

Триумфальное заключение в объятия Жерара Депардье в его сегодняшнем состоянии и по причинам, по которым он к нам явился, говорит о глубочайшем даже не кризисе, а о полном упадке отечественного кинематографа. Об отсутствии гордости и идеи… О забвении самобытности.

Грустно, стыдно и позорно всё это. Сразу идут на ум те времена, когда конюх или кучер из Парижа, вообще из Франции, мог учить у нас детей уму-разуму…

Надеюсь, российские паспорта и дорогостоящие почести не будут оказаны всем вышедшим в тираж иностранным любимцам нашей публики…

10 января

У меня дома есть часы с боем, которые отбивают каждые четверть часа. Когда пишу, кажется, что они звонят не умолкая.

Часы с боем мне подарили друзья из Омска. Часы прекрасные! Большие, настольные, в вытянутом деревянном корпусе и с классическим круглым циферблатом. Сделаны они в тридцатых годах прошлого века в Вене. Друзья купили их где-то в Европе и подарили мне два года назад на день рождения. У часов дивный мелодичный бой. Первую четверть часа они отбивают коротко, половину часа бьют дольше и витиевато, без четверти – в три раза длиннее, чем первые пятнадцать минут, но по-другому. А каждый час отмечают торжественно, довольно долго и потом отбивают количество часов после полудня или после полуночи.

Когда их дарили, друзья продемонстрировали этот бой. Я подумал тогда, что не смогу ужиться с этими часами в одном доме. Я был друзьям искренне благодарен, но сам про себя думал, что встанут эти часы простым украшением и антиквариатом на полку, будут стоять там и помалкивать. Я был уверен, что никогда не усну в доме, где бьют часы. Я слышу, как на значительном отдалении капает вода в раковине на кухне, слышу, как подтекает вода в бачке унитаза… И пока не налажу бачок, намертво не затяну кран или не подложу тряпочку под капли – ни за что не усну. А тут часы с громким боем!

Эти часы долго стояли у меня в Москве, я их не заводил и не знал, как отвезти домой, поскольку вещь ценная и механизм сложный. В конце концов мне объяснили, как следует перевозить такие часы. Их ни в коем случае нельзя сдавать в багаж, нужно снять внутренний маятник и лучше все свободные ёмкости корпуса забить мягкой тканью, чтобы механизм был более-менее зафиксирован. Так я их и привёз в Калининград. Но сразу они нормально работать не стали. Они останавливались, уходили вперёд или отставали. Пришлось отдать их мастеру, который больше месяца их настраивал, потом наблюдал за ними и снова настраивал.

И вот уже пару месяцев они отбивают каждую четверть часа в нашем доме. Когда-то их можно было заводить раз в неделю, но за почти девяносто лет пружина ослабла и завод требуется каждые четыре дня. Мне очень нравится заводить эти часы. Пружины тугие, ключ подаётся с трудом. Две пружины отвечают за бой и одна – за часовой механизм. Когда завожу эти часы, я чувствую себя отцом семейства и солидным человеком. Мне редко удаётся ощущать такое в полной мере. А солидным человеком я чувствую себя только в процессе завода этих часов.

Мы уже второй год живём не в квартире, а в доме. Мы купили этот дом в 2008 году… Это было огромное событие! Такое огромное, что до сих пор оно не осознано и не осмыслено. Процесс покупки дома частично описан в пьесе «Дом». Некоторые диалоги воспроизведены по памяти довольно точно и документально… Дом немецкий, довоенный, 1934 года постройки. То есть приблизительно того же времени, что и венские часы.

Я понимаю, что друзья подарили мне часы крайне вовремя, потому что для любой квартиры они были бы слишком громкими и неуместными.

Сейчас на наш дом падает снег, его много нападало за ночь и за день. Тепло, с крыши активно капает. Ночью чуть-чуть приморозит, и капель утихнет. Но часы будут бить. Я наслаждаюсь, сидя за рабочим столом в своём кабинете этим отдалённым, прекрасным боем.

Когда слышу этот доносящийся снизу, из гостиной, бой, я радуюсь. Когда засыпаю и слышу его – тоже радуюсь. И утром я ему рад. Просто чаще всего я этот бой уже не замечаю, пропускаю мимо ушей. Привык. И к дому почти привык.

Но бывают радостные мгновения, когда я слышу бой часов, и вдруг остро понимаю… Я взрослый человек, у меня есть дом, в этом доме мои дети, моя семья. У меня возле дома есть дворик, я бы даже сказал садик, в этом саду – мои деревья. Среди них пара хороших яблонь и большая слива. Есть старый довоенный тис, такой же, как во дворе у Штирлица. Я много работал и заработал на этот дом и на этот сад. Но мне не кажется, что я работал не так много и тяжело, чтобы у меня был такой прекрасный дом. Как же мне повезло!.. В моём доме тепло… Я взрослый. Я сижу в этом доме и пишу книгу. А потом книгу напечатают, и она будет продаваться в магазинах. Книга! Это же удивительно!.. Я взрослый, я пишу книгу, настоящую книгу!

А где-то внизу, в гостиной, в моей… нашей гостиной бьют старинные часы, мои часы. Это удивительно. Это по-настоящему. Как мне повезло!

26 января

Летели в Париж через Ригу. Обидно лететь из Калининграда в Париж через Ригу, потому что сначала нужно лететь в противоположном направлении, а потом, по сути, пролетать над Калининградом. Так-то лёту от нас до Парижа час сорок, а из Риги почти на час больше. Но это ерунда… Провели целый день в Риге в ожидании рейса. В Риге было холодно, красиво и совершенно безлюдно. Было аж –17 °C! Поспали у друга в гостях. Перед вылетом парижский знакомый сообщил, что в Париже снегопад, да такой, что… И, будучи французом, он не нашёл, как назвать подобный снегопад по-русски. В Париже нас долго продержали в самолёте. И хоть мы прибыли по расписанию, встречающим пришлось долго нас ждать, так как была большая очередь на въезд в аэропорт из-за снега, очередь из самолётов! А на вылет было вообще чёрт знает что, аэропорт был набит людьми до отказа. Не знаю более неудобного и дурацкого аэропорта, чем «Шарль де Голль». Потом мы очень долго ждали багаж, который получили весь мокрый и облепленный тающим снегом. Встречающие нам сказали, что из-за снега в Париже не работал общественный транспорт, и большинство такси тоже. В городе вдоль дорог стояли заваленные талым и грязным снегом машины, и на тротуарах была снежная каша. Парижу категорически не идёт такое убранство.

Из-за снежной каши, из-за холода Париж был не похож сам на себя. Мы долго добирались до того места, где были наш ночлег и приют. Измотанные и голодные, поспешили найти еду. Было как раз такое время, когда всё забито. Все едят, и в хорошем вкусном месте невозможно найти свободный столик. Мы побродили по нескольким кварталам в районе авеню Монтень, что называется, поцеловали двери нескольких заведений. В какие-то рестораны даже стояли очереди… Мы бы тоже подождали, но дети, особенно младшая, которой ещё нет и трёх, ждать под мокрым снегом была не готова. В итоге мы быстро промокли. Особенно быстро промокла обувь…

В конце концов нам удалось найти ничем не примечательный итальянский ресторанчик, в котором, на наше счастье, был свободный столик: заказавшие его люди не явились, и нас любезно пустили… Ресторанчик был малюсенький. Столиков десять, не больше…

Мы прошли несколько кварталов, ощущая себя совершенно как в Москве, в смысле выше чем по щиколотку, а то и просто глубоко увязая в снежной каше. И вот заходим мы в ресторанчик… – крошечный – и тут же встречаем известного кинокритика Антона Долина с женой и приятелями. Каково?! Мы встречались с Антоном незадолго до премьеры «Сатисфакции», то есть пару лет назад – в Москве, разумеется. Настроение тут же улучшилось. Сразу же огромный мир уменьшился, дорога из Калининграда через Ригу до Парижа, ожидание в самолёте, долгая езда по городу, метание по кварталам – всё это тут же забылось, и показалось, что мы вышли из дома, зашли в привычное место в двух шагах и встретили старого приятеля. К тому же Антон, пожалуй, единственный человек из тех, кто носит титул «критик», которого я всегда рад видеть.

А наутро нам предстояла поездка в Диснейленд. И уж коль скоро мы прибыли в Париж только ради этого, тут хоть камни с неба – мы должны были ехать в это чудесное место. Мы и поехали. Камней с неба не было, но шёл сильный дождь, от которого не убранный на улицах снег стал непроходимым. Но мы прошли сквозь всё это туда, где детей ждала обещанная нами радость.

В парижском метро я не был давно, лет восемь. В гастрольных или других деловых поездках либо не нужно было пользоваться метро, либо, если и доводилось туда спускаться, то в сопровождении парижан, и мне не было нужды задумываться о способе передвижения в метро. Короче, я забыл, как пользоваться парижской подземкой. К тому же за то время, пока я в ней не был, случилось революционное… В парижском метро теперь нет человеческих касс, только автоматы. Там теперь нет людей, которые продают билеты! Исчезло парижское метро с человеческим лицом. Мы бы, наверное, отправились в Диснейленд на такси или договорились бы с друзьями о машине, но из-за погоды, из-за снега и дождя, в городе ожидался транспортный коллапс, и нам пришлось столкнуться лицом к экрану с автоматом, продающим билеты. Это было испытание. Нам нужно было купить не только взрослый, но и детский билет, к тому же такой билет, который предполагал перемещение не только на метро, но ещё и на пригородном поезде, идущем до нужной станции. А пригородные поезда ходят в Париже на уровень ниже. Короче, задача был не из лёгких. А ещё представьте себе толпы жаждущих приобрести билеты и знающих, как это делать, да ещё спешащих куда-то, узкое пространство парижского метро, сильнейший сквозняк, практически несусветную грязь, и детей, каждую секунду норовящих куда-то улизнуть…

Мы со всем справились и безошибочно добрались до Диснейленда, правда, не без помощи парижан. Вот только тех, кто может что-то подсказать вне привычного им маршрута, найти непросто. И всё же такие нашлись. Сын Саша очень радовался. Он впервые был в метро. И впервые перед тем, как в него спуститься, увидел возвышающуюся над домами и уходящую вершиной в снежно-дождливую пелену Эйфелеву башню.

Диснейленд, кто не знает, находится сильно за городом. Там было и холоднее, и снег валил хлопьями. Из всех многочисленных, я бы сказал, бессчётных касс работало всего три. И разумеется, была очередь. Людей хоть и было в десятки раз меньше, чем обычно, но всё же оказалось немало. Из-за погоды были закрыты почти все основные аттракционы. Снега же нападало так много, что перемещаться по улочкам и мостикам парка аттракционов уже было сродни аттракциону. Многие обматывали ноги полиэтиленовыми пакетами. Но никакие меры предосторожности не спасли нашу обувь от очень быстрого и полного промокания.

Странно и совершенно необъяснимо, почему работали открытые карусели, а многие развлечения, находящиеся под крышей или устроенные как закрытые лабиринты, были закрыты. Работники Диснейленда не знали, какие аттракционы открыты, а какие нет. И выяснить это можно было только экспериментальным путём. То есть нужно было идти, утопая в мокром снегу, и узнавать на месте. А это не маленькие расстояния. Утверждения о том, что к двадцатилетию парижского Диснейленда значительно улучшился сервис, а главное – еда в местных забегаловках – наглая ложь. Если соберётесь в Диснейленд, берите еду с собой. Нигде в мире вы не найдёте столь дорогой и отвратительной дряни, как в Диснейленде. И если у вас не будет с собой ничего, вам придётся её есть и кормить этим своих детей. К тому же вы убьёте на это массу времени. Летом и в каникулы в Диснейленде толпы и очереди, а когда были мы, людей было мало, но в заведениях, где стоит десять-пятнадцать касс, работало не больше одной. Давно мне не приходилось стоять в таких длинных, а главное – медленных очередях, к тому же за такой дрянью, по сравнению с которой «Макдоналдс» – чудо высокой и полезной еды…

За два часа до закрытия парка французы стали закрывать аттракционы и павильоны, запуская при этом людей в парки, где продолжали работать только магазины и кафе. Дети недоумевали, многие плакали… В полшестого мокрые, замёрзшие, голодные, исходившие всё вдоль и поперёк, но попавшие всего на четыре-пять каруселей и других развлечений, мы двинулись в сторону метро.

Дети всё равно были счастливы и уходить не хотели. Это поразительно… Поэтому им был обещан на следующий день второй поход туда же.

Следующий день был без снега, зато с ливнем. Кое-что работало из того, что было закрыто накануне. Но в целом всё то же самое и так же мокро. Однако мы запаслись едой и напитками. Были куплены герои мультфильмов и прочая бесценная ерунда (бесценная для детей, а для родителей довольно дорогая – в Диснейленде всё совсем не дёшево). Дети опять были счастливы. А у нас всё равно было хорошее настроение, потому что наблюдать счастливых детей – это радость, которую не с чем сравнить.

Оставался ещё один день и вечер в Париже, пасмурный, сухой, невероятно приятный. И хоть Париж был чудовищно замусорен и не убран после снегопадов, нам с трудом удалось просушить после снега обувь и отмыть её после жуткой грязи в метро… Всё равно свежие круассаны, особый запах парижского кофе, сказочно вкусные эклеры и пирожные в кондитерской «Ля Каретт» на Трокадеро, бокал белого вина – чтобы не забывать, что мы во Франции… – вернули нас в Париж, по которому скучаешь и которого ждёшь, намечая поездку в этот город. И вот в этом знаменитом и любимом кафе меня накрыл шум голосов, и музыка этого шума.

Я встретился с несколькими людьми, которые давно в Париже живут, с теми, кто там часто и подолгу бывает. Многие ворчат, что Париж не просто не тот – он совершенно не тот, что был ещё недавно. Что Париж из некогда приятно-пёстрого стал совсем арабско-чёрным, что Париж, особенно зимой, грязен и неуютен и что его метро омерзительно… Я и сам готов был поддержать такие разговоры, особенно после первого нашего дня в Париже…

Но я сидел в «Ля Каретт» и наблюдал, как заходят, почти забегают, в это кафе парижанки. Они забегают, беспрерывно что-то говоря. Садятся, не прекращая ни на секунду беседы, не глядя в меню, быстро заказывают привычное. Перебивая друг друга, едят то, что им принесли, кажется, вовсе не замечая вкуса. Так же быстро пьют вино, воду и кофе… И, не в силах прервать разговор, одеваются и уходят, растворяясь в великом городе. И таких парижанок много, они в каждом кафе, каждый день…

Или три парижанина небольшого роста, хорошо за сорок, с тонкими руками, ногами и обязательно с небольшим пузцом, в мягких вельветовых светло-коричневых или тёмно-зелёных брюках, мягких пиджаках или пальто, с неизменными шарфами и чуть красноватыми оттого, что пришли с холода, носами. Раньше они беспрерывно в кафе курили, но теперь это нельзя. И они покорно не курят, только изредка выходят подымить на улицу. И вот в этой троице обязательно один что-то рассказывает, а двое других слушают, один внимательно, другой – рассеянно. И такие тоже в каждом кафе, каждый день.

В этот раз в Париже удалось только пару раз поужинать и побывать на позднем завтраке в любимом кафе…

И как бы на какое-то время, а может быть, безвозвратно, этот город ни терял своё прежнее, неповторимое, странное, сложное и неуловимое выражение, как бы ни изменялось его человеческое наполнение, как бы ни уходило в прошлое что-то, что ещё двадцать лет назад казалось незыблемым, как бы всё громче и плотнее ни звучала не только с окраин, но и уже повсеместно в центре пугающая нас арабская речь…

Всё равно Париж остаётся для многих из нас роскошным и радостным подарком самим себе. Так мы его и ощущаем. Так мы и чувствуем, что мы дарим себе Париж, когда покупаем билеты в этот город, когда бронируем в нём гостиницу, когда намечаем в нём какие-то дела. Париж остаётся Парижем для всего мира. Он по-прежнему очень компактен и при этом бездонен. И пока ещё рубашка, купленная в Париже, доставляет больше радости, чем такая же, но купленная в любом другом месте.

Обратно мы летели непросто. Под конец Париж нам напомнил о себе худшей своей составляющей… Вылетали по расписанию, опять же через Ригу, а стыковка между рейсами в Риге была очень короткая, каждая минута на счету. И мы радовались, что обычно плохо работающий аэропорт «Шарль де Голль» в этот раз сработал чётко и по расписанию. Но…

Улетели мы с опозданием. Почти на сорок минут. Один французский сотрудник аэропорта забыл принести какую-то документацию. Он пошёл за ней, конечно же, не торопясь и вальяжно, и отсутствовал ни много ни мало сорок минут. А это как раз и было время нашей стыковки. Можете себе представить, как я нервничал и злился. А этот служащий пришёл, допивая чашечку кофе из бумажного стаканчика и улыбаясь вполне вызывающе.

Мы прилетели в Ригу, когда наш самолёт должен был уже взлетать. Но нас всё-таки было пятеро, а самолёт в Калининград летает маленький, да и мы были зарегистрированы уже на рейс, поэтому рейс придержали. Друзья позаботились о том, чтобы нас быстро пересадили с самолёта на самолёт. Из-за этого вылет задержался на полчаса. Но мы летели домой.

Мы долетели до Калининграда и стали снижаться, а потом снова набрали высоту. И нам сообщили, что неожиданно в районе аэропорта образовался сильный туман, которого перед вылетом никто не обещал. А лететь нам всего сорок минут. Мы покружили минут тридцать пять над городом, видели знакомые огни, но туман сгустился, и мы полетели обратно в Ригу. Ну а потом такси, гостиница, три часа сна, снова аэропорт, регистрация, досмотр, ожидание, полёт. Совершенно разбитые и усталые, уже засветло, мы прилетели домой. Те, кто нас ждал вечером в аэропорту, и те, кто знал, что мы вылетели и подлетаем, сказали, что туман налетел минут за десять до нашего прилёта, а до этого аэропорт работал в штатном режиме.

Сразу вспомнился тот француз с бумажкой и чашкой кофе. И целый рейс людей, которым пришлось ночевать по домам либо в гостинице и почти не спать. Отменённые или перенесённые дела, что-то нерешённое… Утром в самолёте было больше свободных мест, чем накануне. Кто-то не полетел.

В Калининграде сегодня красотища: солнце, – 10–12 °C, ни ветерка, снег свежий и безупречно чистый, небо нежно-голубое, и дым из труб какой-то мясистый, плотный, уходит в небо под углом 45 °.

29 января

Вчера посмотрел фильм, который всего один раз видел тридцать пять лет назад… Это английский фильм под названием «Круг чистой воды», его показали по телевизору. Не имеет смысла говорить, по какому каналу, их тогда было два, и большой разницы между ними не было. Никаких анонсов фильма тоже не было, тогда не было анонсов, выходила телевизионная программа на неделю: узенькая полосочка в газете на последней странице, которую чаще всего аккуратно вырезали, и она лежала на телевизоре, придавленная обычно какой-нибудь фарфоровой статуэткой. Наиболее внимательные и любящие телевидение люди ручкой или карандашиком выделяли заинтересовавшие их программы и фильмы. Так планировали себе теленеделю. Подчёркиваний случалось немного. Скучнейшие были передачи, скажу я вам! Не думаю, что кого-то мог сильно привлечь фильм со странным и скучным названием «Круг чистой воды». Мы с мамой посмотрели его случайно. Но как выясняется в течение многих лет, таких, как мы, было довольно много. Все, кто видел картину, а её, как я уже сказал, показывали лишь однажды, запомнили это событие.

Что это за фильм? В первую очередь, фильм очень английский. Хотя тогда я этого понимать не мог. Это скромная история одинокого человека, который приобрёл в зоомагазине выдру, уехал с ней в маленькую шотландскую деревню и как-то с ней жил. В конце фильма выдра нелепо и трагически погибает: её убивает крестьянин.

Я смотрел вчера этот фильм без перевода, по-английски. Но самым удивительным образом вспоминал, как это было переведено на русский язык. Я помнил, как звучал по-русски этот фильм тридцать пять лет назад. Запомнились даже какие-то удачные шутки, которые получились именно у наших переводчиков. Запомнились герои… Очень запомнился весь фильм, хоть тогда я его смотрел в чёрно-белом изображении по уже тогда не новому телевизору «Рекорд».

Мало того, вспомнилась сама ситуация и обстановка, в которой мы смотрели с мамой кино. Папа был в очередной командировке. Мы с мамой чем-то занимались, телевизор привычно работал, и мне помнится, что саму картину предваряло вступительное слово, причём, кажется, не киноведа, а зоолога или, возможно, ведущего программы «В мире животных» того времени. Этого я точно не помню. Благо переключать телевизор было некуда. И как-то сам собой, может быть, музыкой, может быть, видами Лондона в самом начале, – а вид Лондона на экране телевизора был тогда в диковинку, – фильм привлёк наше внимание, и мы стали смотреть. Кажется, была весна, не поздний вечер.

У многих людей близкого мне возраста я спрашивал про этот фильм, описывал его, и очень многие его вспоминали, если видели. Потому что если кто-то видел его тогда, забыть не мог. Почему? Не понимаю.

Но боже мой, как же я плакал дня три после просмотра… Видимо, многие тогда пролили слезы…

Я смотрел вчера картину, которую видел один-единственный раз, когда мне не было и одиннадцати. И прошло, шутка ли сказать, тридцать пять лет. Но я даже вспомнил сцену, как герой покупал билет на поезд в кассе вокзала. Ему нужно было купить билет для выдры, которую, как дикое животное, надо было перевозить в коробке или клетке. Выдра у героя была на поводке, и он сказал кассиру, что ему нужен билет на собаку. Тогда кассир протянул герою бланк для заполнения, в котором нужно было указать породу собаки. Герой подумал и сказал… В русском, точнее, в советском переводе он сказал: «Ныряющий терьер». Помню, как я хохотал этой детской шутке. Хохотал до слёз, потому что кассир долго переспрашивал, а герой повторял ему по буквам: «Эн, ы, ря» – и так далее. По-английски герой говорит, что у него дайвер-терьер. Почему память это сохранила?

Я смотрел фильм и удивлялся своей памяти. Но не её способности запомнить, а её способности выделить что-то и сохранить как дорогое. Фильм ничем не особенный, скромная, трогательная картина о взаимоотношениях человека и животного, таких много. Правда, у нас тогда таких не было. Нам показывали раз в неделю по серии про собаку Лесси, австралийский фильм про кенгуру Скиппи, и мы помним дельфина Флиппера. Эти серии показывали после программы «В мире животных». Мы ждали эти короткие и довольно бессмысленные серии, где мохнатая собака колли, дельфин или кенгуру каждый раз кого-то спасали или кому-то помогали, в целом живя весело и беззаботно.

В фильме же «Круг чистой воды» есть что-то другое. То, чего тогда не доводилось видеть из чёрно-белого телевизора. Моя мама тоже помнит этот фильм. Все, кто его видел, – помнят. Вроде бы что в нём особенного? Разве что другой взгляд на жизнь и на мир. Не больше, но и никак не меньше.

Посмотрел вчера это кино и побывал в своём детстве, в исчезнувшей стране и другой эпохе. Побывал внутри десятилетнего мальчика. И убедился, что память не ошибается в своём выборе.

4 февраля

Удивителен город Тбилиси! Он удивителен невероятной плотностью и количеством людей творческих занятий. Можно назвать их ещё бездельниками, но даже бездельничают они очаровательно.

До знакомства с «Мгзавреби» все мои грузинские друзья были моего возраста или около того. Благодаря им я познакомился с их кругом. Меня всегда поражало, и я об этом не раз говорил, то, что куда бы мы ни зашли в Тбилиси, в маленькое, явно модное кафе или в самую что ни на есть народную хинкальню (по-нашему, в сущности, пельменную), мы везде встречали друзей моих друзей. И на мой вопрос, кто это, я слышал: «О-о-о! Это замечательный режиссёр», или: «очень хороший писатель», или: «прекрасный художник», или: «это внук знаменитого скульптора», или: «внучка великого актёра». У меня складывалось впечатление, что простых людей там не найти и не встретить…

Теперь я познакомился с «Мгзавреби» и углубился в Тбилиси совсем другого возраста. Гиги 26 лет, и его круг гораздо моложе, чем известный мне. Самое удивительное, что в этом кругу всё то же. Куда бы мы ни зашли – режиссёры, журналисты, писатели, операторы, музыканты, живописцы. Много поэтов. И все внуки, внучки, племянники и дети…

Чаще всего лучше не спрашивать, какой фильм или какую книгу написал тот, кого мы только что встретили. Лучше не ставить друзей в неловкое положение. А то они начинают говорить, что тот, о ком я спросил, ещё три года назад снял отличный короткометражный фильм, а теперь у него сложности, но очень много идей. То же самое с писателями, музыкантами, внуками и племянниками. Замечательно то, что грузины хорошо говорят о своих коллегах и товарищах по цеху.

Приятно гулять по Тбилиси с Гиги и слышать из клубов доносящиеся ремиксы на их песни. Приятно, что подходят совсем молодые люди, и подходят прежде всего к нему, обращаясь ко мне почтительно – исключительно из-за возраста.

Но всё же то, что происходит в нашей культуре, в нашей музыке и кино, молодые грузины знают намного лучше, чем мы знаем о том, что происходит у них в культуре… Они читают, смотрят и слушают то, что делается у нас и на русском языке.

Тбилиси – удивительный город! Стоял у входа в гостиницу, ждал… Пунктуальность не входит в число грузинских добродетелей. Грелся на солнышке, понимая, что на следующий день мне возвращаться туда, где так тепло уже не будет… Вдруг ко мне обратился по-английски высокий, крепкий мужик. Попросил зажигалку. У меня оказались спички, которые я взял на память из какого-то кафе. Он поблагодарил, сказал, что грузинские сигареты – не очень, но еда вкусная. Я согласился. Спросил, откуда он. Он сказал, что из Великобритании. Я сказал, что это замечательно. Он спросил меня, откуда я. Я ответил. Он сказал: «Not bad». Спросил, что я здесь делаю, я ответил, что приехал играть музыку. Он спросил – рок-н-ролл? Я подумал – и дал утвердительный ответ.

Но тут подъехала машина, из неё вышли люди с камерами, подошли к моему собеседнику, и только тогда я его узнал. Это был отличный британский актёр Винни Джонс. Из-за чемодана «Луи Витон», который Джонс держал в руке, он показался мне бизнесменом, который приехал окучивать новую грузинскую экономику. Оказалось, он приехал сниматься в рекламе какого-то грузинского банка. Значит, в Грузии кто-то тоже страдает провинциальными комплексами, такими же, как те у нас, кто приглашает рекламировать свои банки или магазины Брюса Виллиса и Депардье, которые никогда этими банками и магазинами не воспользуются. Но ясно, что у Винни Джонса в его чемодане был «Большой куш».

Одновременно: Жизнь

2013

17 февраля

День рождения, или Немного о цифрах

День рождения, дата рождения – это первые цифры, которыми обозначается человек. Это те цифры, которые каждому предстоит помнить и чаще других писать всю свою жизнь. И как бы человек ни относился к своему дню рождения, в смысле как к празднику или наоборот, отмечает он его или скрывает, любит подарки или, напротив, хочет всем друзьям и родным сделать подарок в свой день рождения, ждёт многие месяцы его, как чуда, или не придаёт этому дню никакого значения и прячется от всех в этот день, – это неважно.

Важно другое. Вот родился человек в чётное число, и как-то сами собой ему милее и ближе чётные числа любых размеров. Или наоборот, нечётным числом он появился на свет, и поэтому роднее ему нечётные числа, и сорок третий размер обуви ему приятнее сорок четвёртого.

Та цифра, на которую заканчивается дата рождения, видится человеку более красивой, знакомой и какой-то своей, даже если это ноль – в случае, когда человек родился десятого, двадцатого или тридцатого… Для всех остальных ноль таинственен и безлик. А если человек родился в первую декаду месяца, свою одну цифру он любит больше всех остальных.

Двузначная цифра, совпадающая с днём рождения, радует глаз в номере автомобиля, номере дома, маршрута автобуса или авиарейса. Как радуемся мы, получая в гардеробе номерок, совпадающий с нашим днём рождения, радуемся, как какому-то странному выигрышу, как доброму знаку. Кто-то может отдать предпочтение менее удобной или более дорогой квартире только из-за номера. Ну а если ещё и номер подъезда этой квартиры совпадёт с номером месяца…

Когда в чей-то год рождения случилось значительное событие, это событие становится человеку более важным, великим и памятным, каким-то нечужим. Человек чувствует некую причастность к этому событию, даже если оно происходило на другом континенте. И пусть его год рождения совпадает с открытием той или иной вакцины японскими или индийскими учёными, с проведением Олимпийских игр чёрт знает где, далёким землетрясением или вводом войск одной африканской страны в другую… Даже если та или иная эпидемия или географическое открытие случилось сто, двести или тысячу лет назад и совпадают с нашим годом рождения только последние две цифры, даты произошедшего, нам уже памятны эти события. Так война или изобретение паровой машины кого-то впечатляет сильнее, чем завершение строительства храма или крупное наводнение. Например, печатную машинку «Ремингтон и сыновья» запатентовали в 1867 году, и это была первая запатентованная печатная машинка. А я родился в 1967-м. Так вот, я усматриваю в этом символические знаки, и «Ремингтон» мне чем-то бесконечно милее «Ундервуда».

Любого человека, родившегося с нами в один год, мы почему-то изначально рады видеть и предполагаем в нём близкие нам жизненные взгляды и жизненный опыт. Ровесники вызывают доверие и теплоту. Чем дальше, тем больше, несмотря на массу разочарований.

Но когда мы встречаем человека, у которого тот же день рождения, то есть то же число и месяц появления на свет, мы радуемся ему как близкому родственнику, которого от нас скрывали всю жизнь. И неважно, старше тот человек или сильно моложе… или другого пола. Сам факт появления на свет в один календарный день с вами сообщает человеку особую близость и располагает к нему.

Мы выделяем исторических личностей и великих деятелей из общей вереницы, если совпали с ними датами рождения. И какой-нибудь не самый значительный и гениальный философ, полководец или естествоиспытатель нам запоминается и ощущается более своим, если родился с нами в один день того же самого месяца. Поэтому кто-то, даже не любящий музыку, узнав о совпадении дней рождения, будет внимательнее и лучше относиться к композитору Сибелиусу или Массне, чем к Моцарту или Баху, а о существовании Генделя может и вовсе не знать. То же самое может случиться с человеком, далёким от философии, который лучше всего относится к философу Фихте, или Шопенгауэр ласкает ему слух. Малозначительный деятель Великой французской революции может быть кем-то почитаем по вышеуказанной причине, и даже портрет его может быть повешен на стенку или украсит чей-то рабочий стол. Один из братьев Черепановых будет кому-то милее другого брата. Братья Стругацкие будут для кого-то неравнозначны, Люмьеры, Ильф и Петров, даже супруги Кюри… А кто-то в юности, узнав о совпадении дат, увлечётся энтомологией, математикой, химией или хирургией.

Даже если совпадение попало на какого-нибудь изверга, упыря или злодея, чьё имя в истории окрашено самыми жуткими красками, – всё равно тот, чей день рождения совпал с означенным чудовищем, в глубине, тайком, сокровенно, испытывает к нему некоторую симпатию, интерес, пытается оправдать его и даже более того.

То же с актёрами, актрисами, художниками и, господи, прости, с нынешними политическими деятелями… Даже с депутатами и губернаторами.

Мы присваиваем себе праздники, в которые родились, большие, значительные и не очень. Маленькие даже легче присваиваются, чем Новый год или Восьмое марта. Вот родился человек в День работника типографской промышленности, он нет-нет да и выпьет за работников типографии. Выпьет даже не в день рождения, а так… в любой день. Почему? А потому что испытывает к тем, кто трудится в типографиях, особую симпатию. И на здание местной типографии он смотрит не без улыбки, проходя или проезжая мимо… Мимо любой типографии, в любом городе.

Ну а уж если выпало родиться в иного рода праздник, становится обидно, что кто-то празднует День святого Валентина или святого Патрика, а не ваш день рождения. Как должно быть обидно первого мая получить от приятеля поздравление с Первомаем, если приятель забыл, что ты родился в этот день.

Обидно, когда самые близкие забывают поздравить с днём рождения. Обидно, если цифры и название месяца, означающие дату твоего появления на свет, не светятся, не горят, не сияют в памяти друзей и родных, не вопят с календаря, не напоминают сами собой.

Стыдно и самому забыть цифры друзей и близких. Ужасно опомниться поздно вечером дня рождения мамы, брата или жены, когда ты в отъезде… И ведь помнил же всё время, и гордился тем, что знаешь день и даже год рождения тёщи… И вдруг раз – и оплошал. Не включилось что-то в памяти, не сработало напоминание, что именно сегодня надо было раньше всех на свете позвонить, а потом заехать за цветами, а с подарком вообще решить всё заранее. Поэтому чтобы не переживать оттого, что старинный друг, любимый младший брат или драгоценный племянник забыли поздравить с днём рождения, и чтобы дорогие сердцу люди не страдали и не мучились совестью из-за того, что упустили, запамятовали, не успели со своевременным поздравлением, старайтесь сами невзначай, а то и прямым текстом напомнить всем, кто дорог, о своём дне рождения. Нет, все, конечно, помнят… Но лучше напомнить. Не ради себя. Заботы ради.

А мы часто ворчим: мол, дорогая, у Гоши день рождения. Я должен пойти обязательно. И ты тоже! Почему недавно?! Уже год прошёл. Нет, это у Кости был день рождения в октябре, потом у Бори в ноябре, а теперь у Гоши. Что значит не в чем пойти?! Да кто помнит, в чём ты была у Кости? Да я сам эти дни рождения терпеть не могу. И сам устраивать не буду! Только разве что самым узким кругом соберёмся. Ума не приложу, что Гоше дарить в этот раз.

Вот так ворчишь, действительно не хочешь идти на этот, с позволения сказать, праздник… Выбор подарка похож на пытку – но страшно даже представить себе ситуацию, что Гоша возьмёт да и забудет пригласить. Или намеренно не пригласит. А ещё ужасней, если кто-то спросит: «А ты идёшь завтра к Гоше?» Или потом: «Что-то я тебя у Гоши на дне рождения не видел. С тобой всё в порядке?»

Или сам месяца за два до очередного дня рождения сначала себе, потом жене говоришь, мол, не волнуйся, тебе нынче не придётся готовиться. В этот раз не хочу отмечать. А зачем? Давай вообще уедем куда-нибудь. Или хочешь, я телефон с вечера выключу? Что значит это не твоё дело? Что значит решай сам? Погоди-погоди! Что значит это мой день? А тебе что, разве не важно?!

А потом, дней за двадцать или за пару недель, вечером на кухне говоришь:

«Ну, всё же Гошу и Костю с жёнами надо пригласить. Пойдём куда-нибудь маленькой компанией. Они же нас приглашали».

А через день:

«Ой, а Борю же невозможно не пригласить! Вспомни, какой он мне сделал подарок. Ну конечно с женой… А если Борю, тогда и Игоря. Он без Игоря не пойдёт. Кстати, неудобно не позвать Юлю. Она всегда про всех помнит и всем напоминает. Она же, в сущности, такая одинокая. Для неё все эти крестины, новоселья, годовщины, дни рождения, это так важно»…

В итоге получается список минимум из тридцати человек. И никого нельзя не позвать. Все необходимы. Все нужны. Без кого-то даже представить себе невозможно собственный день рождения. А сколько тех, кто далеко, кто не может, у кого неотложные дела! Список тех, кого приглашаешь на день рождения, прекрасен. Его любо-дорого перечитывать.

И как же хочется иногда немедленно навеки вычеркнуть из списка тех, с кем с детства знаком, то есть самых дорогих, самых близких… Тех, кто вдруг говорит, когда ты заранее позвонил, чтобы пригласить:

«Ой, родной мой, никак не могу! Мы уже спланировали этот день. Нас не будет. Будем кататься на лыжах».

Думаешь в такой момент:

«Они что, забыли?! У меня каждый год день рождения в один день. Лыжники, понимаешь, тоже мне! Как-то раньше жили без лыж, а теперь лыжи у них именно в этот день».

Или кто-то скажет, что ещё месяц назад купил билеты на балет или в оперу, о которой мечтал давно. Но после балета или оперы они с женой могут забежать. Слышишь такое, и тут же возникает вопрос:

«Опера или балет идут часа три с половиной минимум – кому они нужны после оперы?» – подумаешь так, а сам скажешь: «Ну что ты, что ты! Не переживай! У меня ничего особенного не будет, а там такой замечательный спектакль».

Однако самое страшное, когда говорит жена старого друга:

«Ой, прости, я уже раньше пообещала именно пойти к Марине на день рождения. Нет! У неё тремя днями раньше. Просто она решила отмечать в этот день… Гоша? Он никак не может! Он идёт со мной. Я пообещала. Прости, ради бога!»

Тонкая штука – день рождения.

А ещё тонкая вещь – подарки. Сколько б ни прошло лет после детства, в каком бы возрасте ты ни находился, всё-таки подарки на день рождения – это очень важно! Кто бы что ни говорил!

Конечно, есть люди, которым практически невозможно сделать подарок. Их состояния или их должности таковы, что дорогой подарок будет либо нелепостью, либо из-за него можно быть заподозренным в неискренности и подобострастии. В таком случае нужен остроумный подарок… Но вдруг виновник торжества не в ладах с остроумием, да и символический подарок ему будет непонятен? Что делать тогда?

Ясно одно: что-то важное утратили люди, которые не ждут и не радуются подаркам на день рождения. То есть, которые забыли детское ощущение ожидания и вожделения того, что подарят в день, который кажется – должен казаться – только твоим! Когда можно и должно желать и даже требовать к себе внимания, заботы и любви… Ну и подарков, конечно! За что? А за то, что ты родился! Не больше и не меньше! Один день в году можно многого себе хотеть.

И обидно, когда даришь другу подарок, который долго выбирал, или решил что-то ценное оторвать от сердца, что-то дорогое и важное… или прослышал о том, что друг действительно хочет, и купил ему это… Ты ехал к нему на день рождения радостный и с подарком. Ты предвкушал его удивление и восторг – а он даже не взглянул на него, не распаковал, не разорвал обёрточную бумагу, не развязал бантик. Просто взял подарок у тебя из рук, поблагодарил, поставил к другим подаркам, пожал тебе руку и пошёл к вновь подошедшим гостям. Обидно!

Но именно в день рождения можно взять и оценить своего друга или родственника. Оценить весьма конкретно и весьма определённой суммой денег. Кто-то скажет: «Это невозможно! Как можно оценить человека, а тем более друга или родственника деньгами, да ещё конкретной суммой? Это либо чепуха, либо свинство! За такое знаешь что полагается?» Скажет так кто-то, а сам пойдёт покупать вам подарок и подумает:

«Так… Хорошая вещь, ему бы понравилась и пригодилась. Но дороговато! У него что, юбилей? Нет вроде. Рядовой день рождения. Дорого! А что он мне в прошлом году подарил? О-о-о! Точно дорого! Так. А вот это? А это для него дёшево! Нет, это слишком дёшево, чтобы ему дарить на день рождения».

И в конце концов найдёт он именно то, что, по его мнению, можно вам подарить, а главное – какую сумму для вас можно выделить в этом году на ваш день рождения. Эта сумма будет определена и понята как оптимальная для вас. Забавная штука – подарки на день рождения.

Но без них невозможно! Иначе сама суть ритуала под названием День рождения утратит свою детскую первородность. Суть личного праздника, личного Нового года… День рождения – это личный Новый год. Без подарков нельзя.

А в каком возрасте ты начинаешь ждать день рождения? В три года? В четыре? Позже? Это зависит от того, как и что сделали родители, чтобы маленький человек начал понимать свой день рождения как важный и ожидаемый праздник. Это родители создают ожидание праздника. И это родители ещё до того, как ты начал ждать свой день рождения, сначала празднуют каждый месяц твоего первого года жизни, отмечаются твой первый зуб, первый шаг, первое внятное слово.

А мы ждём подарков. Подарков обязательно!

Только потом, с годами, помимо подарков, начинаем ждать новых ощущений. Новых! От новых цифр!

Первая круглая дата – 10 лет – проскакивает легко и незаметно. Детство в 9 или в 11 лет – это детство и детство. Интересной, ожидаемой цифрой является 16. Смотришь в свои 14 лет на 16-летних, а они такие взрослые… Думаешь, неужели я буду таким? И что я почувствую и узнаю? А стоит перевалить за 16, думаешь, что будет за 17… И 18 лет кажутся рубежом. От 20-летия ожидаешь чего-то особенного. Прислушиваешься к себе, мол, что со мной произошло? Что во мне поменялось? Диковинно и странно звучит: пошёл третий десяток. Какой третий?! Это же я! Да я же ещё мальчишка…

Тридцать лет – первый юбилей! Чувствуешь себя солидным, многоопытным, и всё в твоих руках. Хочется отметить свой первый юбилей с размахом. С размахом взрослого и солидного человека. Но размах получается какой-то… Как замах. Да и замах тот выходит мелким…

После тридцати ждёшь возраста Иисуса Христа. Страшноватые две тройки. Что там, за ними?

И все эти годы примеряешь к себе цифры рождений и смертей поэтов, героев, артистов. Лермонтова проскакиваешь как-то уж очень быстро! Раз – и ты уже старше Михаила Юрьевича. Это поражает. Потом, почти сразу – Есенин, Маяковский… Пушкин оказывается поразительно молодым, когда ты отмечаешь 37-летие. В то, что Чехов умер в 44 года, невозможно поверить. С какого-то момента неприятно узнавать, кто и в каком возрасте совершил открытия, написал книгу или командовал полком, а потом армией…

Правда, Мэрилин Монро была не так уж юна, да и Элвис не был мальчишкой по сравнению с Лермонтовым.

А с какого-то момента, наоборот, начинаешь приглядываться к мэтрам и думать:

«Я же его прекрасно помню двадцать лет назад. Был цветущий, а теперь совсем зачах. Сколько ему? Всего-то! Да-а-а! Мог бы выглядеть получше!»

Или:

«Надо же! Отмечает 80-летие, а как огурчик! Мне бы так! Молодчина!»

С какого момента тебя начинают удивлять и даже изумлять собственные цифры? Цифры прожитого, цифры возраста, цифры, отделяющие от каких-то событий, цифры возраста детей, число внуков у друзей и знакомых.

С какого момента исчезают люди твоего возраста? В смысле, ты можешь повстречать человека твоего года рождения и даже всего на пару недель тебя младше или старше, но, глядя на него, думаешь:

«Ну нет… Я выгляжу моложе! Не может быть, чтобы я выглядел, как он. Ну, в смысле такой же… взрослый».

День рождения – странный праздник!

У каждого с ним свои взаимоотношения. Всего 31 вариант чисел и 12 вариантов названий месяцев. Немного на всё человечество. Но каждый любит и ценит своё сочетание особо. Каждый видит в своих цифрах особую красоту и тепло. Любит свои цифры больше остальных… пока не родятся его дети. А вот родятся, и цифры детей станут ещё более родными. Этими цифрами человек станет кодировать сейфы, пароли, наборные замки чемоданов, двери и прочее. Эти цифры будут греть особой теплотой. И появятся дни рождения, в которые ты будешь чувствовать себя немного создателем, немного триумфатором… Будешь тихонечко сидеть в сторонке во время застолья и скромно ждать традиционного и обязательного тоста для всякого дня рождения. Понятно, какого. Ну, а если сын или дочь далеко, в этот день будешь ждать звонка от того, кто когда-то, в день, обозначенный этими цифрами, родился не без твоего участия. Хотя нет! Ты сам позвонишь, желая быть самым первым. Первым, кто поздравит.

Милые, милые цифры. Я, например, люблю цифру 7. Она есть и в числе 17 – дате рождения, и в 1967 – годе рождения. И ещё я люблю февраль, потому что родился в феврале. Хоть этот месяц и не за что любить. В смысле погоды и общего настроения, особенно в моих родных краях. Но зато май 1966 года был счастливым для двух совсем молодых людей… Я – тому доказательство.

А кто-то родился 29 февраля. И гордится, что его месяц и число бывают раз в четыре года. А кто-то 28 февраля и 1 марта високосного года и, в отличие от многих, любит високосные года. А также многие сотни раз за жизнь скажет, мол, слава богу, что не родился 29-го.

Всяк любит свой месяц. Должен любить! Обязан! Любить, как он звучит на любом языке мира, любоваться тем, как он пишется… Например, мне Февральская революция всегда была милее Октябрьской. Но вот родилась дочь в октябре – уже и Октябрьская ничего.

Если человек не любит цифры и месяц своего рождения, значит, что-то в его жизни не так. Что-то было неправильно. Что-то сложилось неудачно. Возможно, сама жизнь, которая началась в тот день, в том месяце и в том году.

Приятно заглянуть в газету, вышедшую в том году и в тот самый день. Приятно не только подержать её в руках, но и почитать, узнать, что тогда произошло.

Мы же не помним этого дня. Никто своего дня рождения не помнит. Поэтому я не помню, что меня не было. Мне кажется, я был всегда – оттого, что не помню, как и когда родился. Мне кажется, я был всегда! Это я так чувствую для себя. Наверное, многие так же.

Но для остальных отсчёт нашего существования и присутствия начинается с того самого дня рождения. С того самого праздника, который мы беспрерывно, очень по-разному, часто ужасно трудно, иногда из последних сил, порой радостно, реже – счастливо, не понимая, зачем и почему, но всё же любя – празднуем всю свою жизнь, каждую её минуту, каждый её миг.

Этот беспрерывный праздник непременно упрётся в другие цифры. Нам эти цифры неизвестны. И нам не придётся их помнить. Почему? А потому, что первые цифры важнее. Без них не было бы и тех – о которых мы не будем говорить.

1 марта

Повесили на дерево возле дома ещё один скворечник. Первый провисел больше года, прежде чем его облюбовали, хоть и не скворцы, но зяблики. А зяблик, он и в Африке зяблик. Птица хоть и мелкая, но деловая, да к тому же деятельная. А это далеко не одно и то же и ой как не всегда совпадает.

Интересно, прилетят ли наши зяблики нынче и поселится кто-нибудь в новеньком скворечнике? Надеюсь. Весна покажет.

Весь день, с самого утра, было яркое, можно сказать, нестерпимо яркое солнце, сильный ветер и небольшие стремительные облака. Птицы надрывались как могли. Неужели, чёрт возьми, никому из них не захочется поселиться в новом, чистеньком, пахучем скворечнике?! Смотрю, как он висит на старой, корявой, уютной яблоне… Вот прямо сам бы там жил!

Хочу рассказать про посещение своего ленинградского двора и своей первой школы… Дом, в котором мои родители снимали малюсенькую однокомнатную квартиру с 1973 по 1976 год, имеет адрес, запоминающийся легко и сразу: Институтский проспект, дом 1. Это Выборгская сторона. Через дорогу от нашего дома начинался парк Лесотехнической академии. Номер школы, в которую я пошёл, тоже было запомнить нетрудно. Я пошёл в школу в 1974 году, номер школы – 74. Теперь это 74-я гимназия города Санкт-Петербурга.

Район Питера, в котором прошли три года моего нежного детства, ничем не особенный. Если человека с закрытыми глазами туда привезти, открыть глаза и сказать, что он находится на окраине Томска, Барнаула, Орла или Хабаровска, он и не усомнится, не заподозрит подвоха, ничто не напомнит ему в городском пейзаже, что он в городе Петра и колыбели трёх революций. Рядами идут скучные пятиэтажки – хрущёвки силикатного кирпича, с вкраплениями отголосков сталинской архитектуры. Между пятиэтажками торчат точечные девятиэтажки на один подъезд, которые выглядят свежее пятиэтажек, но которым тоже уже за сорок.

Я приехал около трёх часов дня к дому 1 по Институтскому проспекту и вошёл во двор. Я не был в этом дворе 37 лет – и сразу всё узнал, всё вспомнил, всё нашёл.

Я не случайно выбрал именно это время для посещения, именно конец февраля. Я хорошо помню конец февраля того своего возраста, потому что 17-го у меня день рождения, а день рождения так или иначе запоминается. Погода в этот раз была точно такая же, как и в мою бытность: хмурая, неуютная, с потяжелевшим уже снегом.

Я безошибочно нашёл подъезд (если по-питерски, то парадное) и над входом – цифру «54». Зайти я не смог: на двери был кодовый замок. Тогда его не было, а то я бы и код вспомнил, если бы его не сменили. Да я и не хотел заходить. Убеждён, что и запах в доме не изменился, а зачем мне смотреть на дверь квартиры на четвёртом этаже? Просто для того чтобы сопоставить ощущение высоты кнопки звонка с тем, какое было почти сорок лет назад? Это ни к чему…

Я постоял, оглядел двор, нашёл всё и на своих местах. Единственно – кирпичный мусоросборник, который был для нас чем-то вроде замка, запретной горы, на которую строго-настрого нельзя было забираться, и потайным местом… Теперь вместо него – огороженная площадка с баками для мусора. Но остаток кирпичной стены ещё торчит из снега, как древняя руина…

Потом я решил пройти от дома до школы. Мне думалось, что я не найду эту дорогу, так как я её внятно не помнил. Но я прошёл через двор по диагональной тропинке, перешёл через переулок, увидел новое высокое здание, которого раньше точно не было, прошёл мимо него во двор, двинулся дальше по тропинке между деревьями и понял, что иду в школу, как ходил когда-то. Я пришёл, ни разу не сбившись с пути. Школа оказалась недалеко.

Что больше всего меня поразило? Зайду издалека.

Я много раз бывал в местах, которые мне памятны, которые связаны с моим детством или юностью. В Кемерове мы много раз меняли жильё и всё время жили на окраинах. У меня есть несколько дворов детства. Когда возвращался туда, я находил большие изменения. Я видел, что за той дорогой, которая когда-то опоясывала город, а за ней были видны поля и даже трактора с комбайнами в этих полях, теперь громоздится не просто микрорайон, а город уходит далеко туда, куда мы даже не решались забредать или заезжать на велосипедах – из опасения столкнуться с деревенскими пацанами.

Я видел изменённый до неузнаваемости двор школы, которую закончил, перекрашенную снаружи и изменённую внутри саму школу. Я посетил руины учебного отряда № 1 «Школы оружия» Тихоокеанского флота и взял кирпич с этих руин. Я знаю, что того корабля, на котором служил, давно нет… Я привык встречать на прежних местах либо сильные изменения и новшества, либо руины и забвение.

Но, приехав в питерский дворик на Институтском проспекте и дойдя из него до школы, я впервые столкнулся с совершенно другим. Ничего не изменилось! Совсем! Новые дома, которые выросли вместо клубка гаражей или пустырей, – не в счёт. То, что на гастрономе в соседнем доме, куда я часто бегал за хлебом и молоком, теперь вывеска «Супермаркет» – тоже не в счёт. Деревья, которые я помню, не показались мне теперь меньше. Дом как был светло-серым, так и остался. Он не потемнел, не пошёл пятнами, не дал трещин, не осел. Он такой же. Он не показался мне больше или меньше. Двор не показался мне меньше или просторней. Два островка кустов сирени – на прежних местах. В глубине одного у нас были штаб и шалаш. Штаб на месте. Шалаш, видимо, будет летом. Кустов не стало больше или меньше, железная ограда вокруг палисадников вдоль дома та же и покрашена, кажется, теми же красками.

В соседнем дворе, за переулком, в том самом дворе, через который я ходил в школу, на прежнем месте большое круглое углубление в земле. Нам говорили, что это – огромная воронка от немецкой авиабомбы. Углубление идеально круглое. На дне – маленький гнилой водоём, в котором мы ловили тритонов и по которому пускали самодельные парусники. Зимой вода покрывалась льдом, и получался маленький каток, пока не выпадал снег. Со всего околотка к воронке сходились дети, чтобы кататься с её склонов на санках.

Воронка на месте. Горка на месте. Дети на месте. Правда, я был днём, и их было совсем мало. Но к вечеру их точно должно было собраться много, потому что склоны укатаны большим количеством санок и поп. Мало того, когда я подходил к горке, с неё уводили мальчика, который тянул за верёвку санки «Чук и Гек», в точности такие же, какие были у меня.

Их мне подарили родители на Новый, 1976 год. Это была моя мечта – санки с рулём. Такие санки были у детей, что называется, из обеспеченных семей. Но мои родители, аспирант (папа) и молодой специалист (мама), купили их мне. Кажется, ничего ценнее я в жизни своей в подарок не получал… Деревья, между которыми шла тропинка в школу, все на своих местах, ни одно не сломано, ни одно не сгнило. Они стоят всё под тем же углом и, кажется, не выросли даже на сантиметр. В школе и вокруг неё всё прежнее. Сменилась только табличка. И дети во дворе играют и бегают так же. Только теперь они одеты ярче, и у них вместо ранцев и портфелей цветные и гораздо более весомые рюкзаки.

Я был потрясён! Я впервые так остро увидел скоротечность жизни. 37 лет! Моя жизнь, в которой так много всего произошло… Для нашей страны сменились эпохи! А здесь ничего не изменилось.

Я был готов увидеть любые изменения, в любую сторону. Но не был готов увидеть отсутствие изменений (как уже сказал, новые строения и вывески не в счёт).

Вот трансформаторная будка, за которой мы прятались и занимались секретными делами, вот деревья, среди которых мы жгли костры из ящиков, что таскали со двора гастронома, называющегося теперь супермаркетом. Мы старались найти пластиковые бутылки, которые тогда были редкостью, из-под клея или шампуня, потому что напитков в пластиковых бутылках тогда не было. Их здорово было зажечь на костре и носить на палке, чтобы горящий пластик капал маленькими огненными каплями. Эти капли падали на землю со звуком, похожим на падение маленьких авиабомб. Именно здесь, среди этих деревьев, Геша, самый старший в нашей дворовой компании парень (года на два старше меня), случайно или нарочно налил мне горящего пластика на левую руку. Вот эти деревья, а вот маленькие белые шрамы у меня на руке… Вот возле нашего парадного электрощиток. В нашем доме он был только у нашего парадного. За этим щитком я нашёл чей-то клад: в полиэтиленовом пакете были пачка сигарет, перочинный ножик и три рубля. Сигареты я отдал отцу, ножик сразу же куда-то делся, а на три рубля в овощном магазине на всю ватагу мы купили конфет и сухого киселя в брикетах, который было тогда модно грызть. Всё на месте.

И то, что я это помню, совершенно не значит, что у меня особенная память или что мне это особенным образом дорого. Детство имеет такое свойство: в детстве нет незначительных или второстепенных вещей и событий. И это самый правильный подход к жизни.

…Когда в спектакле «Как я съел собаку» я говорю про тоску мальчика, который один слоняется по двору, а остальных друзей загнали, как этот мальчик с грустью смотрит на окна домов: там его друзья, которых сегодня уже не выпустят… Когда я говорю про дорогу в школу и свет из школьных окон, для меня это – именно эта тропинка, окна именно этих пятиэтажек и та самая школа.

3 марта

Вчера утром с приятелями, двумя семейными парами, сели в автомобиль и съездили пообедать и погулять в Литву, в маленький курортный город Паланга. Выехали в 9.30 утра, вернулись в 8 вечера. Можно было поехать совсем рядом, в Светлогорск или Янтарный, но захотелось немножко большего, захотелось путешествия, которое укладывается в один день. Захотелось других видов.

Через сорок минут мы уже ехали по национальному парку Куршская коса. Для тех, кто не знает, Куршская коса – удивительное место, чудесное творение природы: узкая полоска суши, состоящая в основном из песчаных дюн между Куршским заливом и Балтийским морем, протяжённостью более 100 км. Половина косы принадлежит России, половина – Литве.

Ехать по косе приятно, дорога хоть и узкая, но движение на ней не оживлённое, так как за въезд в национальный парк нужно платить. Когда-то, чтобы дюны не двигались, коренные жители засадили косу соснами и ольхой. Воздух на косе совершенно особый. И очень много птиц. Через час с небольшим после выезда из дома мы уже были на литовской границе, а через два часа – в Литве.

На литовской территории пейзаж резко меняется. Всё гораздо более ухоженное и, что называется, прибалтийское. На территории Калининградской области нельзя увидеть того, что ожидаешь увидеть в Прибалтике: сушащихся вдоль берега залива растянутых на шестах сетей, рыбацких деревянных лодок, стоящих вверх днищем, и аккуратных, скромных, приземистых, длинных рыбацких домиков.

Сразу после границы проехали малюсенький городок Нида. В нём долго жил и работал великий и могучий Томас Манн.

На льду залива, как пингвины, стайками, а то и целыми колониями чернели дождавшиеся корюшки рыбаки, которые ради этих пахнущих свежим огурцом рыбок готовы каждый год рисковать жизнью на льду залива. Льдины регулярно уносит, потом их с большим трудом разыскивают и снимают с льдин вертолётами, каждый год выходит пугающая статистика гибели рыбаков в холодных водах. Но ничто этих безумцев остановить не может.

Там, где коса закончилась, нашу машину принял на себя паром и через неширокий пролив доставил в Клайпеду. От Клайпеды 25 километров хорошей живописной дороги – и мы в Паланге.

Вчера был солнечный день, с порывами сильного холодного ветра. В своей основной курортной части в это время года Паланга похожа на пустующий детский городок для изучения правил уличного движения. Там тихо, безлюдно, аккуратно, чисто, скучно и, в общем-то, нечего делать: ровно то, чего иногда очень хочется. Ненадолго, на несколько часов. Может, на пару деньков – если допекло.

Погуляли, замёрзли. Пообедали в абсолютно пустом, красивом и тихом ресторане. Съели что-то прибалтийское. Ещё погуляли, поехали обратно. Опять паром. Опять коса. После парома задремал минут на двадцать пять. Проснулся снова возле Ниды. В Ниде выпили кофе в маленьком кафе. Рядом с нами ели борщ два литовских полицейских, их машина стояла рядом. Полицейские ели молча и медленно. Мы пили кофе тоже почти безмолвно. Уже очень хотелось домой. Потом зашли в магазин, купили чего-то местного… Сыра, кефира (kefiras). Без малого через два часа приехали домой. Дети встречали радостно, было ощущение возвращения после путешествия.

За день у нас были короткие сборы в дорогу, бутерброды и кофе в машине, пересечение границы, путешествие по экзотическим местам Евросоюза, короткая морская прогулка (очень короткая, но с чайками и лёгкой качкой) на пароме, посещение курорта, обед, фотографирование с достопримечательностями, осмотр места жительства великого классика немецкой и мировой литературы, радостное возвращение домой. На всё про всё ушло девять с половиной часов.

А до польской границы и до ближайшего польского города и замков ехать ещё ближе. Всем, кто соберётся побывать в Калининграде, могу порекомендовать это время года и не забыть захватить с собой загранпаспорт. Ну и ещё не полениться совершить путешествие одного дня.

25 марта

Завтра снова в дорогу. Ждёт Урал и немножко Западной Сибири. На удивление, там сейчас теплее, чем здесь. Но про погоду писать не хочется. Особенно про снег. Даже для Сибири то, что сейчас происходит в Москве и Киеве, – это чересчур! Хочется уже сказать кому-то, от кого хоть что-то зависит в погоде: «Вы меня простите, конечно, я не вправе критиковать и уж тем более осуждать ваши действия, но хотел бы вам напомнить о чувстве меры! Спектакль под названием «Зима» уж очень затянулся. Особенно затянут последний акт. И хотелось бы вам намекнуть, что антракт уже никого не устроит. Нам нужен вполне внятный и оптимистический финал. Боюсь, что высказываю общее мнение».

Скорее всего, в переездах по Уралу и Сибири попаду в плохую погоду. А проехать придётся немало: Уфу, Челябинск, Екатеринбург, Тюмень, Омск – в основном на машине. Люблю эти города, но застану их сейчас в самом неприглядном весеннем состоянии, в потоках талой грязной воды, в лужах и в грудах чёрного снега. И всё равно жду гастролей с удовольствием. Всё-таки на Урале и в Сибири, какая бы погода ни случилась, чувствую себя, что называется, совершенно в своей тарелке. Мне понятен и знаком пейзаж между городами, мне знакомы и понятны сами города. А вот от поездки по Поволжью, кроме Казани, осталось печальное, грустное впечатление. Не от встреч со зрителями, а от общего настроения и от переездов.

В Ульяновск лучше ехать не из Казани, а из Саранска. Тогда не так бросается в глаза общая, заметная во всём отсталость города и региона. Как только въезжаешь из Татарстана в Ульяновскую губернию, это чувствуется очень и сразу.

Я дремал, а как только въехали на ульяновскую землю, проснулся: машину стало трясти, и спать было уже невозможно. Но самая печальная дорога – это путь из Саратова в Волгоград. Четыреста километров тоски!

В Саратовской губернии, несмотря на отвратительную дорогу, можно хоть смотреть по сторонам. Небольшие холмики, деревья, деревни. А потом деревья становятся всё реже и ниже ростом, начинается холмистая степь жёлто-коричневого цвета, высокое синее небо над всем этим… И вроде это должно быть красиво. Вроде бы простор. Но весь этот простор вдоль дороги и до горизонта замусорен до невозможности, изгажен, испорчен и изуродован. Как только в пейзаже попадается хоть какая-то постройка, эта постройка обязательно безобразна, если не сказать отвратительна. Если нет постройки, то брошена какая-нибудь бочка, что-то перерыто, перекопано, сожжено или распахано так, что больно смотреть.

Подъезд к городу Камышин производит впечатление ужасающее. Непонятно, в каком времени ты находишься. Попадаешь в смесь всех самых худших времён… Целыми кусками отсутствует асфальтовое покрытие: его просто размыло, а это, на секундочку, федеральная трасса. Машина, на которой мы ехали, постоянно цепляла брюхом раскисшую глину. О том, что мы не в 1985 году, напоминали только ползущие впереди, сзади и навстречу большие иностранные грузовики и так же, по брюхо, утопающие в бездорожье иномарки… Да по бокам дороги, как в прежние времена, месили глину трактора и грейдеры. Но не белорусского производства, американские. Однако результат был тот же самый.

Вдоль, с позволения сказать, дороги, а точнее – вдоль грязного потока, в котором, как рыбы в пересохшем болоте, копошился автотранспорт, стояли и стоят невообразимого вида постройки, сделанные непонятно из чего. Такое ощущение, что люди собирали по помойкам фанеру и досточки, воровали отходы мебельного производства и искали по берегам Волги выброшенные брёвна. Из этого они сделали какие-то прилавки, на которых разложена и за которым развешена сушёная, вяленая и прочая рыба. Среди прилавков мелькают яркие надписи: «Мотель», «Ночлег», «Душ», «Бильярд», «Гостиница», «Спальные места» и прочее. А также кафе «У Ашота», «Шашлыки у Арама», ресторан «Дагестан» или «Кафе 05» (Дагестан – 05-й регион) и так далее. В одном месте на одной из хибар я прочёл странное название: «AVTOZAPTCHASTI». На кого рассчитана надпись, для меня загадка. Наверное, на интуристов…

Вдоль поволжских дорог, да и не только вдоль поволжских – просто в Поволжье это особенно заметно – можно увидеть много воплощений представления армян о красивой архитектуре. Дагестанские архитекторы и дизайнеры не так изобретательны. Я постоянно удивляюсь тому, что древнейшая, глубочайшая армянская культура преломилась в нынешних её носителях в какие-то немыслимые формы. В гостинице или в ресторане, принадлежащем армянам, сразу видно, кому эта гостиница или ресторан принадлежит. Они добились невероятных успехов в развитии понятия «дешёвая роскошь». Такого количества колонн, больших и малых, лепных украшений и завитков, которыми армянские зодчие украсили наши предместья и города, не создали за долгие века греки и римляне. Те люди, которые прилетят в Волгоград на чемпионат мира в 2018 году, особенно если они прилетят из-за границы, в дороге от аэропорта до города насмотрятся таких чудес в области частного домостроения и доморощенной архитектуры, что у них создастся непредсказуемое впечатление о России в целом…

И хотелось бы над этим остроумно пошутить и поиронизировать. Поумиляться хотелось бы. Повосторгаться в гоголевском стиле… Но что-то не получается. Глаза хочется помыть после того, как видишь то, как изуродован пейзаж, во что превращаются города в отсутствие воли городских архитекторов, которые позволяют пошлости и кошмару быть зафиксированными в камне и бетоне. Армян в этом смысле даже не хочется осуждать и ругать: они воплощают свои представления о красоте.

22 марта

Песня «Холодная весна» – это, пожалуй, лучшее, что было в фильме «Бой с тенью». А ещё в том фильме, как всегда точно, сыграл негодяя Андрей Панин… Он гениально играл подонков.

Мы никогда не были с Андреем ни друзьями, ни даже приятелями. Но знаком я был с ним так долго, как мало кто. Мы познакомились почти тридцать лет назад в университете. Тогда Андрей был легендой кемеровского университетского театра «Встреча» и руководил университетской студией пантомимы «Пластилин». Я же занимался в другой, конкурирующей студии. Та студия, в которую ходил я, исповедовала скрупулёзное занятие классической техникой и самоотверженное самоистязание тренингами. У Андрея же в студии было весело, шумно, многолюдно, и к нему в студию в очередь стояли красивые студентки. Его подопечные ничего особенного продемонстрировать не могли. Концертные номера выдавали редко, и те были слабенькие. Так что мы с высоты своей аскезы посматривали на них с ухмылкой. Но сам Андрей был невероятно притягателен и пластичен. Я даже не могу сказать, что техничен. Он просто был человеком без суставов. Мне казалось, что он мог вытягивать и сокращать руки и ноги. А лицо его было столь подвижным, что казалось резиновым. Он был невероятно одарён в смысле пластики и какого-то физического комизма. На него было весело смотреть, даже если он ничего смешного не делал. Не думаю, что он мог хоть чему-то научить, потому что как можно передать свой уникальный природный дар? Те же, кто его видел хоть раз на сцене театра «Встреча» в спектакле «Альпийская баллада», не забудут этого никогда.

Только однажды мы вместе участвовали в одном номере. Хоть я и занимался в другой студии, но учился в университете, поэтому был привлечён. Как раз техника у меня была отменная. Мы с Андреем солировали. Но отчётливо помню, что на меня и внимания-то не обращали. Настолько я был занят точным исполнением рисунка и композиции, а он, наоборот, был свободен, ярок и, что называется, щедр на то, что любит публика. Он, в отличие от меня, к тому моменту уже прекрасно знал, что она любит.

Он долго и упорно ездил поступать в Школу-студию МХАТ и раз за разом возвращался. Я представить себе не мог, как он мог туда поступать. И как он мог хоть что-то играть на сцене. Когда он говорил вне сцены, его почти никто не мог понять, такая у него была каша во рту. Но на сцене он смотрелся мощно! Он был невероятно сильным физически. Пантомима для него была так – средство к существованию, должность руководителя студии и социальный статус… Я совсем не разбираюсь в боевых искусствах, но Андрей занимался какими-то из них очень серьёзно, долго и был выдающимся образом оснащённым в этом смысле человеком. Он был боец в прямом смысле этого слова.

Он сыграл в нашем новейшем кинематографе за последние пятнадцать лет самых запоминающихся и выразительных подонков. Подонки ему удавались с такой документальной точностью и убедительностью, как никому. Только хорошо, а точнее, глубоко знающий жизнь и ужасы тьмы человеческой природы мог так сыграть. Ни один актёр, который сразу поступил в театральное учебное заведение и дальше жил исключительно артистической жизнью, не смог и не сможет даже близко подойти к той подлинности, которую демонстрировал на экране Андрей.

А ещё он был первым исполнителем роли Первого солдата в первой постановке моей пьесы «Зима». Удивительно, как ему удалось почти в сорок лет сыграть человека с юным и бесхитростным сознанием: никогда не повзрослевшего, довольно дерзкого, дворового сибирского паренька. Смышлёного, но неумного. Шустрого, но бесхитростного. Он, как всегда, был детальным и точным.

Мы были знакомы почти тридцать лет. Целую жизнь. Во многом именно его пример сложного и упорного прорыва в профессию меня убеждал и настраивал на решительные шаги. Я всегда гордился и с удовольствием подчёркивал, а то и хвастал знакомством с ним. Он, конечно, был всенародным артистом. И тот факт, что мы с ним знакомы и земляки, часто располагал ко мне не знающих моих заслуг людей.

Не могу осознать и свыкнуться с тем, что Андрея больше нет. Я привык за долгие годы, что он есть и что от него всегда можно ждать интересной и точной роли, образа…

Он точнее многих смог транслировать девяностые годы на экран и на сцену. Именно в его ролях человек конца девяностых и нулевых зафиксировался. Невозможно переоценить утрату. А как можно оценить роли, которые он не исполнит в том новом возрасте, в который только-только входил?.. Он ушёл из жизни таинственно и страшно, как человек девяностых.

Горюю!

1 июня

Такой бурной и изнурительной весны у меня не было никогда. Совершенно не хватало ни сил, ни времени, ни собранных в хоть какой-то порядок мыслей, чтобы писать в дневник… Чтобы нанизать на ниточку бусинки совсем свежих и уже остывающих воспоминаний. Этими «бусинками» набиты карманы, как песком после проведённого на пляже дня.

Вчера вернулся из Тбилиси. Провёл там один день. Абсолютно безумный день… – и счастливый самый первый концерт с «Мгзавреби».

Прилетел в столицу Грузии в четыре часа утра, мало соображая, сколько времени, закатное солнце освещает облака или же это восход. Для себя решил, что это закат, и поужинал восхитительными хинкали в пять утра. Удалось немного поспать… Потом мы в первый раз после сугубо студийной работы встретились с Гиги и остальными музыкантами на сцене знаменитой Тбилисской филармонии. На культовой сцене, где в 1979 году выступал Би Би Кинг, в 1980-м прошёл легендарный рок-фестиваль, на котором впервые для широкой публики и свободно сыграл, помимо прочих, «Аквариум» и БГ. На этой сцене играл и пел сам Рэй Чарльз.

И вот я вижу этот почти 2½-тысячный зал, билеты в который раскуплены, представляю себе его заполненным до отказа весьма взыскательной тбилисской публикой, она в подавляющем большинстве придёт на любимую группу, с которой я исполню несколько песен. Я понимаю, что по большей части молодая тбилисская публика знать не знает, кто я такой.

Ох, давненько я так не волновался! Уточню: давненько меня не тряс такой мандраж.

Давно не был я так счастлив в предвкушении чего-то нового.

После концерта, с шумом в ушах и в полузабытьи, в окружении старинных друзей, которые поздравляли и радовались успеху, я ходил по старому Тбилиси, пил без разбору всё, что давали, слушал тосты, сам что-то говорил, а потом в три часа ночи упал в самолётное кресло возле иллюминатора и рассвет встретил уже в Минске. В 9.30 утра я прилетел в Калининград, не понимая, было со мной это всё или только почудилось. Завтра вылетаю в Москву, и снова замелькают города. Какая прекрасная невыносимая жизнь!

Сильно раньше была Украина, в частности Львов и Луганск. Невозможно себе представить, что эти города находятся в одной стране. Не только дома, улицы, воздух, нравы, уклад, речь и язык, на котором говорят люди, но даже лица, походка и жесты – всё другое, разное и даже несопоставимое. Не буду говорить, где лучше, а где хуже (хотя у кого-то вывод напросился сам собой), просто это ужасно разные города. В России нет городов, которые бы так сильно отличались друг от друга. Даже Улан-Удэ и Краснодар не так далеки.

Во Львове очень ждали спектакля, и мы получили друг от друга большое удовольствие и впечатление. Мы – это публика и я. За себя могу говорить с большей уверенностью, но всё же атмосферу, которая была в зале, иначе чем оправданные сильные ожидания назвать не могу. Город внешне расцвёл за то время, пока я его не видел. Точнее, ещё больше пришёл в соответствие замыслу тех, кто его когда-то строил. Во многих местах Львова, не зная, что ты во Львове, можно решить, что ты в каком-то районе Вены или Будапешта.

Я был совершенно потрясён, когда меня притащили во Львове в караоке. Ненавижу караоке и никогда не хожу. Для меня в караоке есть что-то унижающее человеческое достоинство. Даже прекрасный человек может быть безобразным и отталкивающим в своём безудержном желании петь. Человек, который может показаться умным, воспитанным, содержательным и глубоким, вдруг вскрывается в караоке как самодовольный идиот, лишённый всякого вкуса, а главное – внутренних тормозов.

Но во Львове я решил пойти. Мне было любопытно, что поют в караоке люди, стоящие на страже украинской культуры, языка и традиций. Я мучился три часа. И только по моей просьбе весёлая, дружелюбная и милая компания людей, которые между собой говорили по-украински, но пели самый ужасный репертуар «Русского радио» и «Радио Шансон», вплоть до «Как упоительны в России вечера» и «Владимирский централ»… Только по моей просьбе они для меня исполнили песню на украинском языке. Я попросил хоть что-нибудь на украинском, надеялся услышать что-то мне незнакомое, но яркое, и выяснить, что же люди во Львове поют сами для себя на родном языке. Мои новые знакомые нестройно исполнили «Червону руту», которую не надо шукать вечорами, то есть песню из репертуара вечно молодой Софии Ротару, которую я с детства знаю наизусть.

Общее настроение в Украине я нашёл в целом бодрым по причине приближения лета. И подавленным по причине всех остальных причин. Моему хорошему знакомому из Днепропетровска, который никакого отношения не имеет ни к какому искусству и тем более к балету, недавно плеснули кислотой в лицо. И он лишился зрения в свои тридцать с небольшим. В таком стиле сейчас решается много бизнес-вопросов. А в парне по имени Серёжа столько доброты, жизни, какой-то удали… Ужасно!

В Одессе видел такое количество турок и северных кавказцев, которые ведут себя совершенно по-хозяйски: шумно, агрессивно-свободно и без всякого внимания к специфике неповторимого города. Хочется воем выть… А эти «оккупанты» табунами водят одесских барышень, которые веселы и покорны. Турки давно хотели Одессу… Конечно, до того, чтобы начать петь песню «Одессу покидает последний батальон», ещё далеко, но не так далеко, как кажется.

Новые украинские гастроли уже намечены на осень, и я с нетерпением жду новой встречи с городами, которые проехал в начале весны. Меня интересуют и волнуют процессы, которые происходят в этих городах. Неужели апатия в них победит, как победила у нас. Судя по всему – побеждает. Но надежда, во всяком случае, у меня ещё есть.

После Украины заехал на один день в Ростов-на-Дону, где на меня обрушился обычный для Ростова фонтан разговоров, общий несмолкаемый шум этого города и яркая галерея типажей и персонажей, которых в Ростове слишком много…

Из Ростова через Москву улетел в Алма-Ату, где ждали меня друзья-казахи, и, как вы понимаете, галерея лиц была неспешной и совсем-совсем другой. Провёл там творческий вечер. Совершенно бесплатно. Бесплатно потому, что сам его хотел. Понял, что в этом сезоне и, возможно, в этом году не удастся привезти в Казахстан новый спектакль, но надолго расставаться с алма-атинской публикой не хочу. Для меня это важное человеческое и культурное пространство. Хотел напомнить о себе и себе напомнить об Алма-Ате.

Друзья свозили в горы. Попарили в бане на самом берегу горной реки. Помню, сидел на полке, истекал потом и думал, как было бы прекрасно устройство жизни, если бы то, что со мной происходит, растянуть во времени, чтобы все это не мелькало, а происходило через заметные паузы. И чтобы в моей жизни было достаточно сна. «Сон – это всё-таки роскошь. Роскошь пока себе не заработал», – думал я.

Потом улетел в Красноярск, из Красноярска в Иркутск, Хабаровск и Владивосток.

Но о сибирских и дальневосточных впечатлениях напишу позже. Они значительны. Особенно большим событием было посещение Русского острова и Дальневосточного университета. Мосты Владивостока – особая тема. Пока не подобрал слов.

А позавчера был Тбилиси… Там я понял, как прекрасна и невыносима, или невыносимо-прекрасна жизнь!

Концерт, как уже говорил, проходил в главной филармонии страны. 2300 мест. Билеты были раскуплены. Надо понимать, что вся Грузия по количеству людей – это едва один округ Москвы. Мне говорили совершенно незнакомые люди и люди, которые не знают меня, что на сегодняшний день вряд ли какой-нибудь местный ансамбль или исполнитель, если не брать оперных, сможет собрать в Тбилиси целую филармонию. «Мгзавреби» в Грузии любят так, как когда-то, почти двадцать лет назад, у нас любили Илью Лагутенко и группу «Мумий Тролль». Гиги Дедаламазишвили и остальные «Мгзавреби» такого же возраста, как и Илья с «Троллями», когда начинали. «Мгзавреби» – редчайший случай группы из людей, знакомых со школы. Это не продюсерский или искусственный «проект», а настоящая группа в том понимании творческого коллектива, какое было когда-то.

Начало было заявлено на восемь. В половине девятого зрители более или менее заполнили зал, хотя билетов не было давно. У нас обычно публика ждёт музыкантов, здесь же было ровно наоборот. Многие шли семьями с совсем маленькими детьми. Шли какие-то тётушки, для которых «Мгзавреби» скорее всего не столько музыканты, сколько хорошие мальчики, на которых приятно посмотреть. Шла, что называется, модная публика и совершенные на вид таксисты, шли много красивых девушек, но основной костяк – 25–27+. Приятные, нарядные, весёлые.

Организация всего этого тоже была очень грузинская в самом лучшем смысле этого слова. За кулисами было много людей, задачи которых были мне не ясны. Приходили какие-то родственники, чьи-то сёстры, племянники, дети, все страшно друг другу радовались, будто виделись не вчера, а тысячу лет назад. А я волновался и ощущал только пульс в голове и в горле. Я волновался так, что мне даже хотелось сбежать, хоть мы всё подробно отрепетировали. Надо отдать должное: Гиги и «Мгзавреби» репетируют неутомимо и люто. Настоящие музыканты!

Мы исполняли четыре песни. Мой первый выход должен был быть тринадцатым номером в программе. Но до этого «Мгзавреби» исполнили песен двадцать, и я совершенно сбился со счёта. Дело в том, что если публике нравилось, «Мгзавреби» сразу исполняли песню на «бис», то есть два раза подряд. Такой практики я нигде не видел, но мне понравилось.

Меня, а точнее наши песни, приняли фантастически. Хоть звук был не очень, и я думаю, что многие молодые люди не до конца поняли мои беглые тексты на русском языке, всё же было ясно, что мы сделали классный художественный продукт. Ему рады, его хотят, его ждали. Я был абсолютно счастлив: я снова вернулся на музыкальную сцену, я снова с музыкантами, и это совсем не похоже на то, что было. Со мной молодые люди с мощным талантом и яркой индивидуальностью, которых я, даже если бы захотел, не смогу перекрыть.

Вместе с Гиги выступать одно удовольствие. Он неутомим, и в нём столько любви к музыке и к тому, что он делает, что этого хватает на самую большую аудиторию.

После того как я закончил выступление, мне удалось пойти в зал, и я с наслаждением дослушал концерт среди публики.

22 июня

Прилетел позавчера в Калининград из знойной Москвы. Прилетел – а здесь ещё больший зной, истома с запахом моря. Ехали в открытой машине домой, и я думал: «Вот оно, лето, в самом разгаре, а я и не замечал его до этого».

Когда работаешь и ездишь между городами, весь этот зной и обильная растительность, уже отцветшие фруктовые деревья и девушки в лоскутках лёгких тканей на улицах… Даже когда переезжаю по мостам через реки и вижу купающихся людей на городских и загородных пляжах – это для меня не лето, а только какие-то признаки и напоминания о том, что во время очередного спектакля в театре будет душно и жарко.

А тут я ехал из аэропорта домой, понимая, что почти три месяца я не выйду на сцену, что долгожданное лето наступило для меня!

Ехал и дышал мощным разнотравьем. Дома встретили дети и огромные розы, которые распустились без меня. Польский сорт «Шопен». Белые цветы до двадцати сантиметров в диаметре! Потом, сидя возле дома, я ел первую в этом году домашнюю окрошку… Вечерело. С озера доносились жизнерадостные голоса больших лягушек, свистели птицы – и ни одного комарика… Радость, роскошь, нега! «Боже мой, какая же красота!» – думал я. Потом безмятежно спал, с утра вынашивал планы, с чего начать первую летнюю страницу дневника, а потом из Москвы пришло эсэмэс-сообщение от Иры.

Ира сообщила, что ночью у нас на складе дотла сгорели декорации спектаклей «+1», «Прощание с бумагой» и сильно пострадали декорации «По По».

Каникулы тут же прервались, не начавшись.

Сгорело всё оборудование и техническое оснащение спектаклей, сгорели костюмы, реквизит, в том числе и любимый скафандр из «+1», бесценная пишущая машинка «Ундервуд» 1934 года из «Прощания с бумагой», видеопроекторы… Всё! Сгорели предметы, которые я ощущал товарищами и спутниками в путешествиях по городам и весям. Сгорел даже Рай, который так всех радовал в спектакле «+1». Ощущаю себя музыкантом, у которого сгорел музыкальный инструмент.

Часто ловил себя на мысли, что не без интереса и не без любопытства смотрю репортажи о чрезвычайных ситуациях, особенно о пожарах. Завораживающе смотрятся ночные пожары с применением больших пожарных средств. Смотрел и думал, мол, какое мощное зрелище: и пожарные, которые в своих шлемах и комбинезонах выглядят почти как античные герои, и струи воды, подсвеченные огнём, – красота! Теперь ругаю себя за такое любопытство, понимая, что в этот момент у кого-то сгорали дорогие, а то и бесценные предметы, жильё, неповторимые и любимые вещи. А кто-то в одночасье, имея планы не только на лето, но и на дальнейшую жизнь, вдруг лишался всего и безвозвратно.

Пожар, в котором горели декорации моих спектаклей, был, наверное, очень красивым. Склад, где мы держали наше добро, тушили даже с реки, с катеров. Наверняка было на что полюбоваться… Не буду больше смотреть такие репортажи. Стыдно теперь будет за праздное любопытство и равнодушное наблюдение чужой беды.

Вчера весь день обзванивал друзей с просьбой о помощи и поддержке. К вечеру устал, но общее настроение стало почти радостным, потому что никто в помощи не отказал.

А ещё удивительно, как быстро человек может найти положительное и даже счастливое в абсолютно безрадостной и дурацкой ситуации. Например, уже к вечеру мы по-настоящему радовались и даже видели определённое везение в том, что всё это случилось по окончании сезона, а не в его разгар. В противном случае спектакли были бы вообще отменены.

Теперь в планах на лето – успеть восстановить, точнее, снова изготовить декорации в полном объёме, а также костюмы, реквизит, технику… Даже не представляю, где удастся найти такую тщедушненькую коричнево-жёлтенькую рубашечку, в которой я столько лет играл «По По». Таких сейчас и не делают…

23 июня

Два дня, что называется, провисел на телефоне. Обзванивал друзей и принимал их звонки. Слышал только сочувствие и готовность оказать всяческую помощь. Это радостно и внушает надежду. К вечеру вчера всё же вырвался к морю. Съездил в посёлок Янтарный, на самый любимый из ближайших к городу пляжей. Впервые в этом году разделся, подставил бледное после зимы туловище под солнечные лучи и балтийский ветер.

Какой же это особенный, упругий и в то же время ласковый ветер! В нём много запахов, каких не бывает у океана или очень солёных морей. В балтийском ветре удивительная смесь морского букета и запахов, которые долетают с могучих рек или больших озёр. Балтика же такая – на вкус как малосольный огурец. Да и вода вчера была +20 °C, чистая, зелёная и мягкая. Открыл для себя купальный сезон. Стало полегче. Многое прояснилось, и стало не так страшно и пугающе.

В Калининграде прекрасный, тихий вечер. Ни ветерка, никакого движения в небе и ветвях. Пару часов назад прогрохотала гроза и был ливень. Всё пахнет и даже благоухает.

Завтра все заботы и хлопоты, связанные с утратой дорогого нам имущества, возобновятся. Они, эти заботы, никуда не денутся. Но сейчас, тихим воскресным летним вечером, они как бы уходят в опускающиеся сумерки. Совсем не хочется об этом думать. И не буду. Подумаю об этом завтра (спасибо Скарлет О’Хара за жизненный пример). И спасибо друзьям, которые дают возможность хотя бы один вечер не думать о случившемся, а наоборот, вселяют уверенность, что всё будет хорошо.

25 июня

Хочу рассказать о первом совместном концерте с «Мгзавреби» в Москве.

Концерт состоялся 15 июня.

14-го я, смертельно усталый, прилетел после гастролей по ближнему к Москве кругу. Вечером исполнял спектакль. Пока я был на сцене, ребята прилетели из Тбилиси. По понятной причине я не мог их встретить. У них была задержка при вылете, потом долгая возня с получением багажа, то есть музыкальных инструментов. Я волновался. Очень хотелось, чтобы Москва и Россия в целом, в которую они все прибыли впервые в жизни, встретила их дружелюбно. Хотя бы встретила, потому что визы мы им выбивали и они их получали с большим трудом и очень долго. В то время как российские граждане могут прибывать в Грузию без виз. Добрались «Мгзавреби» до места ночлега сильно за полночь. И я не смог их дождаться, потому что вынужден был от усталости просто упасть и уснуть. Встретились мы только на сцене клуба Б2.

Когда я пришёл в клуб, они, деловые и счастливые, сообщили, что инструменты настроены и можно репетировать. А потом, почти наперебой, стали говорить, какие прекрасные люди встретили их в Москве. Гиги, впечатлённый, говорил о том, что опасался, как будет в аэропорту с таможней и на границе, а всё вышло очень хорошо. Он рассказал, что у них вызвало большую трудность заполнение иммиграционных карточек и деклараций. Читать-то и говорить по-русски они умеют все, в разной степени, но неплохо, а вот навыков письма на русском языке у них нет. Они застряли с этими бумажками надолго и остались последними с рейса перед контрольно-пропускным пунктом. Восемь молодых грузин, впервые прибывших в Россию, громко обсуждали детали заполнения необходимых бумажек. «А потом, – сказал Гиги, – к нам вышла девушка в форме и сказала пройти с ней. По его словам, он заволновался и даже испугался, а девушка вместе со своими коллегами быстро заполнила им все бумажки и дружелюбно, гостеприимно и без каких-либо проволочек пропустила их через границу и таможню. Как же я рад был это слышать!

При всей известности и настоящей популярности «Мгзавреби» в Грузии ребята совсем ещё не избалованы хорошей организацией концертов и неким стандартным набором того, что получает артист в гримёрной и на сцене клуба или зала, в котором выступает. В частности, они не знали, что в гримёрной должно быть обязательно полотенце. Каждому.

Они искренне радовались мелочам, а главное – нормальной, слаженной работе звукооператоров и техников. То, что я видел, когда был на концерте в Тбилиси, совершенно отличается от того, к чему сам привык. В Тбилиси настройка звука, так называемый саундчек, проходила долго, весело, можно сказать, по-домашнему. Всё обсуждалось, кто угодно мог давать советы, звукооператор был всем доволен. Все были довольны друг другом. Вот только сам звук оставался немного делом необязательным. Это было трогательно, мило и как-то, в лучшем смысле, по-грузински.

Гиги ужасно волновался перед первым московским концертом. Это было видно по глазам, по необычной бледности лица, по движениям рук. Я хорошо его понимал. Ещё бы! В первый раз сыграть в России, в Москве. Впервые шагнуть в эту вроде бы знакомую, близкую, нечужую, но огромную и неизведанную страну. Впервые встретиться с нами, то есть с российской публикой и слушателями.

Гиги волновался гораздо сильнее, чем я в Тбилиси. У меня опыта многократно больше, да и в Тбилиси я бывал много раз.

А перед нашим концертом в Москве с нетерпением, с безудержным рвением ждал выхода на сцену. Ждал как человек, у которого есть хороший подарок – сюрприз, – и ему не терпится его показать и вручить другу. Я не сомневался, что будет прекрасно. Но я не мог представить, насколько прекрасно! И я не ожидал того мощного градуса, который возник моментально в зале и на сцене, не ожидал тех искр, которые высекут музыканты и публика, не ожидал взаимного удивления и восторга друг от друга. А удивлены были и восхищены как «Мгзавреби», так и те, кому посчастливилось быть на их первом выступлении в Москве.

Те, кто занимается сценическим творчеством, часто слышат вопрос: вы помните своё первое выступление? Кто-то помнит, кто-то – нет. К тому же что считать первым выступлением на сцене? Первый стишок на утреннике в детском саду, участие в школьном хоре, в студенческой самодеятельности, или самые первые малоосознаваемые сценические экзерсисы на пути к профессиональной сцене? Трудно сказать. А 15 июня в Б2 было действительно первое выступление уже сложившегося, зрелого, со своим звучанием, лицом и своей интонацией самобытного коллектива перед российской публикой. Это было чудо! Потому что такой первый концерт бывает только один раз. Это последних концертов бывает много: последний в этом сезоне, последний в этом составе, последний в этом городе, но первый – он и есть первый. Те, кто тогда были в Б2, не забудут, как не забудут этого «Мгзавреби», как не забуду этого я.

Я наблюдал, как пришедшие на концерт разглядывали уставленную инструментами и аппаратурой сцену. Они смотрели с удивлением: они не видели того, что всегда есть и должно быть на сцене, если ты пришёл на рок-концерт. А этого не было! Не было большой ударной установки, не было этой пирамиды из барабанов и тарелок. Клавиши, гитары, бас стояли на своих местах. Микрофоны… А вместо большого количества барабанов стоял один маленький, похожий на песочные часы африканский барабанчик. Я слышал, как люди переговаривались между собой и высказывали предположение, что, наверное, будет исполняться что-то народное, негромкое…

Концерт начался с тридцатиминутной задержкой. Зрители долго проходили в зал. Эти тридцать минут Гиги, по-моему, ничего вокруг себя не видел. Он был тихий, ушедший куда-то глубоко в себя. Как я люблю людей в этом состоянии! В такие моменты ты видишь, что человек живёт только и исключительно творчеством, музыкой, стихами, то есть всем тем, что он готовится через мгновения отдать другим людям со всей возможной силой и тем, что мы иногда называем душой.

Перед тем как объявить группу «Мгзавреби» и наш совместный концерт, я подумал, что мне удастся сейчас поделиться сразу два раза: я поделюсь с «Мгзавреби» своей публикой – всё-таки на концерт пришла публика, которая привыкла видеть на этой сцене наши выступления с «Бигуди»… А с публикой я поделюсь музыкой и тем, что называется «Мгзавреби»…

Я вышел, сказал, что концерт будет состоять из нескольких частей и что сегодня впервые прозвучат наши совместные песни, которые мы записали за почти год работы, но в самом начале пусть сыграют «Мгзавреби» без меня. Я предложил пришедшим познакомиться и начать привыкать к тем музыкантам и друзьям, которых я знаю и люблю. Я сказал, предоставил сцену моим грузинским коллегам и тут же побежал в зрительный зал.

То, что происходило на концерте, описывать не буду. У меня не получится, и нет смысла. Не на второй, не на третьей, а уже на первой песне весь зал танцевал, размахивал руками и был полностью вовлечён в музыку. Я много раз бывал в Б2 и много раз играл в нём. Но я не видел, чтобы охранники, которые каждый день, работая в клубе, слушают, а чаще всего вынуждены слушать самых разных исполнителей самого разного уровня… Так вот, я не видел, чтобы они практически с начала концерта снимали происходящее на фотоаппараты и телефоны. Один парень из охраны сам себе приговаривал: «Ну, грузины, ну, грузины!»

Удивительно то, что концерт состоялся 15 июня нынешнего, а наш последний концерт с «Бигуди» именно 15 июня прошлого года. Это получилось случайно. Я осознал это только накануне вечером. Как же здорово, что мы десять лет работали с «Бигуди»! Как здорово, что спустя десять лет мы расстались самым дружеским образом, понимая, что нужно жить дальше. Если бы не было этих десяти лет совместной работы, разумеется, никакого концерта и альбома с «Мгзавреби» не было бы и в помине. Если бы мы не расстались в прошлом году, разумеется, не было бы эсэмэс-сообщения и звонка из Тбилиси с предложением попробовать что-то сделать вместе. Не было бы! Это закон жизни.

26 июня

Мы играли наш первый концерт больше двух часов. Нас не отпускали. Да и мы не хотели уходить.

Пока у нас с «Мгзавреби» готово и отрепетировано всего девять песен. В альбоме их будет одиннадцать. Две песни из тех, что мы сделали и исполнили 15-го, в альбом не войдут. Но альбом выйдет только в октябре. То есть мы вместе исполнили девять вещей и раза три повторили некоторые «на бис». Остальное ребята играли и пели сами. Так что почти половину концерта я провёл в зрительном зале среди зрителей. Я был счастлив и на сцене, и глядя на неё.

В конце концерта, отдавая дань десяти годам незабываемой совместной работы с «Бигуди», из почтения к тому, что когда-то Гиги и его друзья услышали в нашем исполнении и полюбили, и из благодарности к дивной песне моей юности, мы, почти не репетируя, исполнили «На заре». Она прозвучала совсем по-другому, чем было у нас с «Бигуди» и с Ренарсом Кауперсом: с грузинским мягким акцентом, не в таком темпе, не так мощно, но невероятно тепло и к большой радости собравшихся.

После концерта все были оглушённые, уставшие, неразговорчивые. Ребята писали эсэмэски домой…

Потом мы поехали в ресторан. В Москве стояла летняя ночь, в ресторане никого не было. Не было ни сил, ни голода, ни жажды. Была усталость, удовлетворение и звон в ушах. Прекрасный звон после мощного, громкого концерта. Так продолжалось какое-то время. Но грузины всегда и везде грузины. Прозвучал один тост, другой. Негромкие, небравурные… Потом ещё кто-то что-то сказал… К нам присоединились друзья, которые были на концерте…

А потом грузины, конечно, запели. Они пели грузинские песни, но среди них вдруг проскочила знакомая с детства «Мы своё призванье не забудем, смех и радость мы приносим людям». Песню бременских музыкантов они также спели по-своему, моментально разложив на голоса. Так мы и встретили рассвет.

На следующий день ребята пошли ко мне на спектакль. После спектакля были тихими, усталыми, впечатлёнными. Я повёл их ужинать и испытал серьёзный стресс. Представьте, восемь молодых грузин, для которых самый большой город, в каком они бывали, это Киев. Для них естественным ритмом жизни является ритм Тбилиси, где никуда не надо спешить, где почти все друг друга знают, а если не знают лично, то знают кого-то из родственников, знакомых или одноклассников. Где нет той скрытой агрессии и опасности, которая, как бы ни была приятна летняя Москва, особенно в выходные дни, всегда в этом огромном городе присутствует и про которую никогда нельзя забывать – хоть и очень хочется забыть.

Я был как пионервожатый, который собирает своих подопечных и одного всё время не хватает. Пока находишь отсутствующего, теряются ещё два. То кто-то пошёл покурить, то кто-то с кем-то заговорил, то кто-то решил что-то сфотографировать. А нам нужно было перемещаться на трёх такси. Я совершенно не хотел их запугивать и настораживать, а они всё говорили, что они взрослые люди, сами во всём могут разобраться, и чтобы я не волновался. Но стоило мне чуть-чуть потерять бдительность, как сволочной таксист, которому я всё объяснил и дал денег, завёз троих чёрт-те куда и, ничего не объяснив, высадил из машины и уехал. Про то, как мы нашлись, не буду говорить. Но как же приятно было смотреть на этих красивых, весёлых, очень разных, открытых и дружелюбных людей на Тверской улице и чувствовать, слышать, видеть, из какого они другого, маленького, уютного и пока ещё живущего по иным правилам и традициям мира.

До их возвращения в Грузию мы успели сыграть два крошечных концерта на телевидении «Дождь» и на канале «Москва 24». Надо было видеть, какое оживление царило на студиях с их появлением и с того момента, как они начинали даже не играть, а просто настраивать инструменты и распеваться. Из этого всего становилось ясно, что все соскучились по грузинам, даже если их толком никогда не видели и не знали. Многие, кто их слышал, даже и не догадывались, что на самом деле скучали по ним.

Самый приятный эфир был на радио «Серебряный дождь» в программе «Что-то хорошее» у Алекса Дубаса. Алекс прямо в эфире, не говоря радиослушателям, открыл бутылку вина. Моментально возникла удивительная атмосфера то ли «квартирника», то ли посиделок на даче у старинного друга. Мы что-то исполнили. Алекс принимал эсэмэс-сообщения от слушателей. Девушка из Твери написала, что счастлива нас слышать, что когда-то в детстве жила в Кахетии, в Телави, и с детства запомнила из песенки несколько грузинских слов. Она написала эти слова, Алекс, как смог их прочёл, а ребята, не сговариваясь, подхватили и спели эту песню. Это было чудо. Чудо живой встречи. Берусь только догадываться, как была счастлива та девушка в Твери.

А потом я вспомнил эпизод из фильма «Мимино», когда герой из Западного Берлина пытается сначала позвонить в Дилижан, но это оказывается невозможно, а потом просит соединить его с Телави, но его соединяют с Тель-Авивом, где он попадает на земляка, и они вместе поют. Я напомнил этот фрагмент, и ребята тут же спели ту самую песню.

За прощальным ужином я спросил Гиги и ребят: «Ну что, братцы, сейчас вернётесь в Тбилиси и увидите, какой он маленький, уютный, тихий и весь родной? Увидите город, в котором знаком каждый дом, балкон, переулок… Город, в котором вы помните, какая была булочная или хинкальная на месте сегодняшнего бутика или кафе, где Кура течёт, как выясняется, совсем неторопливо…» Они заулыбались и молча покивали в ответ. Мы выпили и расстались до следующего концерта, который состоится в Москве 20 июля.

Вспоминаю концерт, эфиры, нашу студийную работу в Тбилиси, наши репетиции, наши ужины, нашу совместную усталость и совместную радость. Улыбаюсь.

30 июня

Вспоминаю последние гастроли этого сезона по Ярославлю, Иваново, Владимиру, Липецку, Рязани и Воронежу. В первый раз я был в этих городах в такую по-настоящему летнюю и щедрую пору. Раньше, если бывал осенью – это уже было начало холодов, если весной или в начале лета – попадал в дожди и грозы. В этот же раз я увидел Ярославль в настоящем блеске. Блестело всё: купола, свежая листва, река, улицы после мощного наводнения, окна после недавней майской помывки, ещё совсем белые, незагорелые тела на пляже тоже блестели после первого купания.

В первый раз исходили весь город вдоль и поперёк с вечера до рассвета. Под утро счастливые, усталые ели в каком-то заведении селёдку под шубой и запивали квасом. Вот сейчас вспомнил и почувствовал усиленное слюноотделение. Меньше трёхсот километров от Москвы – и на тебе – Ярославль! Красиво, спокойно, вкусно. Город местами удивительно и изощрённо красив. Он мне всегда нравился, но в первый раз я его увидел в зелени, летней неге и радости.

Я часто упоминал, что средняя полоса России, Мещёрский край, Золотое кольцо, Поволжье, все места, описанные Тургеневым, Буниным, Паустовским, Пришвиным, мне с детства были неведомы и незнакомы. Тот самый знаменитый литературный пейзаж мне всегда казался слишком литературным и слишком сочным. Мой пейзаж – это сибирские чуть холмистые дали с полями, лесополосами и островами березняков. А ещё извилистая быстрая тёмная река, часто с одним крутым берегом. Нынче же летом я увидел то, о чём так блистательно писали многие и многие.

Во Владимире в этом году было хоть и красиво, но случилось экстремальное количество комаров и мелких, кусучих мошек. К такому их количеству, наверное, привыкли нефтяники в тундре в самый разгар короткого северного лета да таёжники. Но у тех хоть защитные сетки от кровососущего гнуса, во Владимире же на фоне церквей и старинных стен попадать в тучу кровопийц было странно.

Я никогда не видел, чтобы люди так отчаянно отмахивались в центре города от комаров и мошек сломанными тут же в сквере ветками, чтобы укрывали детей чем только можно и в панике бежали с остановок в любой проходящий транспорт или домой. Бедные модницы, надевшие долгожданные короткие юбки и платья, недолго могли гордо идти по улице. Они очень скоро начинали поджимать ноги, потом отмахиваться, а потом переходили с быстрого шага на бег и бегство.

Мне сказали, что такого злосчастья не было на памяти тех, кому лет столько же, сколько мне. В этом году что-то неладное случилось в природе. В Иванове тоже сильно кусали комары, их, по словам местных жителей, было больше, чем всегда в это время, однако во Владимире было нечто… Разве только жители Ханты-Мансийска или Сургута могут лучше остальных представить себе то, что творилось во владимирском городском воздухе. Может быть, именно поэтому спектакль во Владимире прошёл с какой-то особой теплотой.

Жарко в эти дни было очень. Мы умирали от духоты и кровопийц во Владимире, а из Рязани нам говорили, что у них страшный ливень, всё залило, и дождь не прекращается. От Владимира до Рязани не так уж далеко, но поверить в то, что где-то неподалёку не ливень, а даже дождик, было сложно. Выехали из Владимира в Рязань не рано, приехали туда к вечеру. Ехали, думали, ну где же дождь?

Вот проехали знак, что до Рязани пятьдесят километров. Дорога и обочины были сухие, и давно. Тридцать километров – никаких признаков дождя. Двадцать – жара и яркий солнечный вечер. За десять километров до Рязани мы увидели впереди мрачные, тёмные и густые тучи. А за три километра до Рязани въехали в дождь. В самой Рязани было видно, что дождь здесь идёт уже сутки, и невозможно себе представить, что где-то может быть солнце и сухо. В Рязани мы обнаружили почти предпотопное состояние; загнанные под тенты, навесы и в душные помещения свадьбы, невест и женихов с кислыми физиономиями, которые пытались в последних солнечных лучах хоть под зонтиками, но сфотографироваться возле обязательных для рязанских свадеб мест. Дождь словно завис над городом, как душ.

Впервые играл в Рязани в драмтеатре. Прежде всегда работал в филармонии. Два года здесь не был и на спектакле радостно чувствовал, как мы с публикой друг по другу соскучились. Не знаю почему, но рязанская публика как-то особенно мне дорога. В Ярославле здорово, в Иванове отлично, во Владимире тепло, а вот в Рязани всегда бывает какая-то особенная атмосфера и случаются импровизации, которые остаются в спектаклях надолго.

А ещё в Рязани столкнулся с удивительным проявлением гостеприимства. Меня пригласили в новое модное рязанское заведение под названием «Балкон». Заведение новое, народу модного было много. Руководство «Балкона» преподнесло мне и небольшой компании, с которой я был, бутылку водки в ведёрке со льдом. Однако рюмок и ничего больше не принесли. Когда лёд растаял, бутылку забрали. Вот такой неожиданный вид гостеприимства.

В Липецке жил в гостинице, в которой хозяин, армянин, достиг предельных на сегодняшний день вершин воплощения армянской мечты о красоте. То, что намешано в интерьерах, если это можно назвать интерьерами, словом «эклектика» определить невозможно. Это либо безумие, либо, и скорее всего, бессовестная жадность и желание изобразить шик. Армянские зодчие когда-нибудь доконают наши города и изнасилуют всё, что можно назвать здравым смыслом.

В Липецке, в вечер приезда, имел два замечательных наблюдения. Во-первых, прямо возле гостиницы я повстречался и коротко пообщался с уникальным бомжом. Таких я не видывал, хотя встречал много разных.

В начале одиннадцатого вечера я вышел из гостиницы, и меня тут же окликнул сидящий неподалёку на скамеечке человек. Я услышал вежливый и жалобный возглас: «Пожалуйста, вы не могли бы мне помочь!» Я оглянулся, увидел сидящего довольно тучного и совсем не старого человека, с какими-то физическими проблемами. В руке у него была клюка, да и рука, держащая клюку, тоже была не вполне нормальной. Я оглядел человека, пошарил по карманам и нашёл 50 рублей. Он же, увидев деньги, тут же вежливо сказал замечательную фразу: «Простите! Мне нужны не деньги, мне нужна помощь». Услышав это, я удивился и поинтересовался, чем могу помочь. Тогда он достал из какой-то своей авосечки стеклянную бутылку пива и сказал: «Будьте добры, откройте мне бутылку, пожалуйста». Я был в восторге!

А буквально через пятнадцать минут я наблюдал, как по вечерней улице очень пьяный крупный мужчина, одетый в одни застиранные, но давно не стиранные трусы, не шорты, не плавки, а именно трусы… Пьяный, толстый, со свисающим на трусы пузом шёл, шлёпая домашними тапочками, не видя никого вокруг и перед собой. Он тащил за собой на длинном поводке крошечную собачку, довольно облезлую, среднюю между малюсенькой болонкой и крупным йоркширским терьером. Собачонка явно была старенькая. Она, бедная, всеми четырьмя лапами упиралась, сворачивала голову в стороны, стараясь заглянуть в глаза всем прохожим и проезжающим мимо в автомобилях людям. Она не скулила, не просила о помощи, но внятно стремилась показать своим взглядом, мол, я не с ним и не имею к нему никакого отношения, я совсем не такая, он не мой, я не его… мне очень стыдно.

В Липецке у меня уже почти совсем не было голоса. Но спектакль прошёл прекрасно, хоть в зале было очень душно. Однако никто за время спектакля зал не покинул, и на телефонные звонки также пожаловаться не могу.

Воронеж меня в этот раз просто поразил. Город весь гулял. Я увидел его красоту и разнообразие, мне удалось походить по нему пешком, наблюдать несколько прекрасных вечерних видов. Я чувствовал себя в безопасности и радости. Отчего-то встречались весь вечер только симпатичные лица. И хоть я прекрасно понимаю, что в какой-то другой день, в какой-то другой вечер в любом городе можно встретить совсем иные физиономии, в тот вечер было хорошо.

В Воронеже я не был со спектаклями больше четырёх лет. Завершение гастрольного тура было мощным и даже переросло в овацию.

Я был счастлив в этой поездке. Прекрасна эта земля! Не случайно такие удивительные писатели так много времени, души и самых точных слов потратили на эти края.

Я проехал много-много километров между упомянутыми городами, видел мощные леса, прекрасные поля, брошенные и спившиеся некогда живописные деревни, массу красивейших церквей, и вдоль дороги всё цветущие люпины, нереально сочного сине-сиреневого цвета.

Местами пейзаж был такой, что я просил остановить машину, выходил из неё, желая вдохнуть запахи разнотравья и свежей листвы. Но как ошпаренный возвращался, моментально укушенный минимум десятком комаров.

В пути я видел сумасшедшие закаты, отражающиеся в медленных, совсем не широких речках. Я встретил несколько удивительных туманных рассветов. Я видел в этой поездке много красоты. Жаль, по большей части из-за стекла, так как комаров было чересчур…

2 июля

12 июня, по дороге из Рязани в Воронеж, заехал в Путятинский район Рязанской губернии, в деревню Мясное, где в самом начале 1970-х купил себе дом, многие годы его перестраивал и какое-то время, по собственным словам, был счастлив Андрей Тарковский. Эта деревня и этот дом подробно описаны и даже зарисованы им самим в дневниках. Без сомнения, это единственная точка на Земле и единственное жильё, которое сделано было как он умел и хотел, и где ему удалось хоть какое-то время жить так, как он хотел и умел.

Его родной дом и дом его детства утрачены и не несут на себе признаков его присутствия. Московские квартиры также мало что могут сообщить. Но дом в Мясном, который он сам неожиданно нашёл и выбрал для себя, его устройство и убранство многое могут открыть и рассказать о таинственном и непостижимом мастере и художнике, коим являлся Андрей Тарковский.

Я ехал в Мясное с большим волнением и даже трепетом. Ехал я туда не случайно и не наобум. Меня пригласили те, кто многие годы хранит и печётся как может о доме и его содержимом. Ехали мы по нормальной асфальтовой дороге почти через весь Путятинский район. Проехали массу деревень и деревушек, с уже обветшавшими некогда могучими деревянными домами с резными наличниками и прочими деревянными кружевами. Новых строений в прежней традиции не видели ни одного. Видимо, нет в деревнях теперь таких мастеров и никому не нужны подобные сложные подробности вокруг окон и вдоль крыш. Встречались довольно ухоженные старые дома, где резьба аккуратно покрашена свежей краской, в окна вставлены новые стеклопакеты и пластмассовые белые рамы. Сочетание печальное… Я ехал и боялся увидеть жалкую руину вместо некогда любимого Тарковским дома. Ещё больше боялся я увидеть что-то до безобразия перестроенное, изуродованное, погубленное чужими руками и сознанием.

На условленном повороте нас ждала машина. Как нам объяснили по телефону, сами мы ни Мясное, ни тем более дом не отыщем. Мы свернули и поехали по грунтовой дороге в поле. А потом и с грунтовой дороги свернули. Этот путь хранил следы серьёзной распутицы и ясно указывал на то, что здесь ездят редко, а в дожди требуется серьёзная внедорожная техника.

Я всматривался в пейзаж и пытался представить его себе сорок лет назад. Всё время думал: этой ли дорогой ходил Андрей Арсеньевич к своему дому, видел ли он этот пейзаж и какими были тогда эти деревья? А главное – я силился увидеть и услышать то, что ему когда-то полюбилось именно здесь, не в самом близком к Москве и далеко не самом легкодоступном месте. Месте, где нет поблизости знаменитых, древних и столь любимых им церквей и монастырей, нет большой реки, нет тихого большого озера, нет ничего очевидно и кричаще красивого и признанного красивым…

Я ожидал, что мы въедем в деревню, где будет хотя бы одна улица, типичные деревенские заборы, недалеко стоящие друг от друга дома. Однако увидел я совсем другое. Мы приехали к широкому полю, в котором стояла маленькая недостроенная часовенка красного кирпича, а поле уходило в лесок. Дорога, по которой мы ехали, как раз и шла вдоль этого поля, которое оставалось справа. А слева земля уходила плавно, полого вниз, где медленный склон упирался в заросшую по берегам речку. На этом склоне я увидел две большие усадьбы с очевидно современными и безобразными большими домами, а на их больших участках было наверчено чёрт-те что: сараи, гаражи, цистерны и прочее дачно-садово-огородное. С подворий доносились резкие звуки – это визжали газонокосилки и что-то вроде электрорубанка или электропилы по металлу. Чуть поодаль виднелся ещё один безобразный теремок, построенный в стиле «дёшево, но сердито». Я пробежался по пейзажу обескураженным взглядом и не увидел ничего из того, что ожидал увидеть. Прежде всего я не увидел руин. Но также я не увидел ничего такого, что могло бы мне напомнить о восхитительных полароидных снимках, которые когда-то Тарковский сам сделал в Мясном. Я с ужасом подумал, что какой-то из этих домов поглотил тот небольшой кирпичный дом. Поглотил и похоронил в своей безобразной утробе.

Благо я ошибся. Просто не заметил потемневшее, невысокое, с наглухо закрытыми жестяными листами окнами и под жестяной же крышей строение, которое по самую крышу утопало в дико разросшемся кустарнике.

Встречали меня две дамы. Не буду без разрешения их описывать и называть. Они многие годы знали Андрея Тарковского, работали, дружили, жили с ним под одной крышей, прекрасно знали его жену и сейчас сотрудничают с его сыном Андреем Андреевичем. Меня они пригласили посетить Мясное, потому что, к моей великой радости, прочли и приняли мою книгу «Письма к Андрею», а также узнали, что я буду в Рязани с гастролями.

На сегодняшний день они – единственные, кто как может следит за домом, бережёт его и тратит на него много сил, времени и собственных средств. Дом принадлежит семье Тарковского, точнее сыну, и государство вовсе ничего не делает для сбережения того, что осталось в России от гениального её сына. Государство с невероятной стабильностью выражает своё пренебрежение, невнимание и глупость, не желая сохранять то, что формально ему не принадлежит. А если бы принадлежало, давно было бы погублено, расхищено, изгажено и уничтожено…

Волнение, которое я испытывал при подъезде к Мясному, усилилось многократно и превратилось в невероятно интенсивное и при этом безмолвное впитывание звуков, запахов и слов, которые звучали из уст некогда знавших Андрея Арсеньевича. Я впервые готовился прикоснуться к тому, чего касался человек, который тридцать с лишним лет назад в мои тринадцать лет стал тем, кто очень многое определил в моей жизни и мощнейшим образом повлиял на все представления об искусстве и о месте художника в этом мире. Я готовился войти в жизненное пространство, созданное человеком, чьё присутствие всегда ощущал с момента знакомства с его кино.

Для того чтобы хранить дом Тарковского, пригласившие меня дамы некогда купили значительные земельные участки вокруг и даже часть полей в Мясном, построили один небольшой уютный домик, довольно далеко от объекта своей заботы, чтобы он никак не портил и даже не попадал в пейзаж рядом с домом Тарковского. Однако безобразные, уродливые и шумные новострои буквально облепили маленький кирпичный дом. Если бы остальные участки не были скуплены хранительницами, весьма вероятно, всё было бы уже застроено чем-то, обитым сайдингом, и под металлочерепичными крышами. Я стоял и смотрел метров со ста пятидесяти на дом, о котором так много читал и видел на фотографиях, стоял и не решался к нему пойти.

– Когда-то в 1976 году Андрею Арсеньевичу предложили купить этот участок слева и домик, который там стоял, за 400 рублей. Это была хорошая цена. Потому что свой он купил за 800. Но он отказался и предложил 300, хотя у него и трёхсот тогда не было. Он, видимо, полагал, что в этой глуши вообще никто ничего не купит, – услышал я историю, оглядывая окрестности.

– Эх, видел бы он этот кошмар! – указывая на нависающий над домиком Тарковского кряжистый и при этом какой-то разлапистый, во всех смыслах куркулистый дом, сказала одна из пригласивших меня дам. – Он, наверное, нашёл бы тогда деньги!

– А этот человек понимает или хотя бы догадывается, рядом с чьим домом он возвёл своё убожество? – спросил я.

– Знает, но не понимает, – был ответ. – Думаю, он с радостью бы сжёг всё, что осталось от Андрея. Андрей ему, и мы вместе с ним, только мешаем. Андрей до сих пор кому-то мешает своими представлениями о прекрасном.

Было начало пятого, и июньский зной чувствовался во всём. Он чувствовался непокрытой моей макушкой, он звучал кузнечиками, неторопливо жужжащими мимо мухами, он чувствовался в слегка влажном и тёплом запахе ещё совсем молодого разнотравья.

– Если бы вы видели, какие нам поутру Андрей Арсеньевич присылал туманы! – сказала дама, которая многие годы работала с Тарковским. – Он очень любил здешние туманы, а туманы любили его. Он их часто фотографировал.

Я вспомнил фотографии, которые делал Тарковский в Мясном. Самый памятный снимок – это собака с одним повисшим ухом, сидящая спиной к объективу и, кажется, заворожённо любующаяся туманом, который непостижимо тонкой кисеёй висит, зацепившись за верхушки самых высоких стеблей травы. Вот откуда туманы в его картинах! Вот что он здесь увидел!

У родственников жены Тарковского был домик неподалёку от Мясного, в другой деревне. Он бывал в этих местах и любил гулять. Как-то увидел дом в Мясном, стоящий на отшибе, старый, кирпичный, что необычно для этих мест. С рядами близких, довольно узких окон, что тоже, в целом, необычно. Видимо, влюбился сразу. Потом купил. А потом многие годы своими руками делал этот дом под себя и для себя. А ещё для многих людей, которые в этом доме останавливались и приезжали к нему в гости. Своими руками построил сарай возле дома. Сарай до сих пор стоит – едва живой, весь чёрный, прохудившийся, окружённый подпорками. И, чёрт возьми, он не должен упасть!

Дом несколько раз грабили в 1990-е годы. Благо самое ценное не похитили. Но многое безвозвратно утрачено. По этой причине дом наглухо заколочен и закрыт жестяными листами. Зрелище жутковатое, но вполне объяснимое. Когда-то Тарковский мечтал о черепичной крыше, но черепицы тогда не было. Пришлось ему покрыть дом шифером, который, как рассказывали те, кто видел, был слегка зеленоватым. Ничего лучше он подобрать не смог. Теперь дом покрыт оцинкованным железом, что, конечно, некрасиво – но хотя бы не протекает…

Когда-то Тарковский ездил сюда из Москвы шесть часов автобусом, а от трассы шёл полями больше трёх километров, неся с собой продукты, которых в деревне купить было невозможно. Это трудно себе представить: человек, который блистал на международных фестивалях, который всей страной и мною, разумеется, воспринимался как аристократ, не вполне земной человек, а точнее – человек, побывавший на Солярисе… Этот человек никогда не имел автомобиля, мечтал купить уазик, чтобы ездить в Мясное, но так и не купил. Этот человек своими руками построил сарай… Очень много чего сделал своими руками в доме и возле дома в Мясном.

Мы долго шли те самые сто пятьдесят метров к дому, шли без тропинки, через высокую траву. Я совсем-совсем затих. Подошли к заколоченной веранде, которую я тоже видел на фотографиях.

– Когда-то Андрей её покрасил на много слоёв олифой. Закатное солнце светило строго на веранду. В закатных лучах она была золотая. Он много в этом понимал. Это потом Лариса (жена) покрасила её в зелёный цвет. Но зелень вскоре выгорела, а золото до сих пор проступает. Но как же здесь было красиво на закате! – услышал я, глядя на веранду.

Перед крыльцом я стоял около минуты, не решаясь на него ступить и вспоминая страницы дневника, где Тарковский описывал, как два дня делал это крыльцо.

4 июля

Крыльцо, ведущее на веранду и в дом, совсем небольшое, в четыре ступени. Каменное, точнее бетонное, покрытое маленькой керамической плиткой 10 на 10 сантиметров, такой, какую мы помним по школьным столовым, общественным уборным и баням. Коричневые и бежевые, уложены в шахматном порядке. Плиточки лежат так, как их клали тогда, в советские времена, без чётких швов, кривенько. Пара плиток утрачена. Я рассматривал крыльцо, пока открывали дверь, и постоял на нём, когда все уже вошли внутрь и включили в доме свет. Перед тем как шагнуть в дом, я почувствовал лёгкое головокружение. Я понимал, что для меня происходит важное событие, но ничего особенного не чувствовал. Только сердцебиение, головокружение – и всё.

Из открытой двери наружу, в знойный воздух, вырывался запах нежилого дома. Дома, который всю зиму, точнее уже которую зиму, подряд не топили. В этом запахе всегда есть что-то тёмное, влажное, затхлое, нежилое. Грустный запах.

Возле самой двери на веранду, буквально при входе, на гвоздиках висела какая-то одежда. Старое пальто, чёрное, с чёрным блестящим подкладом, вельветовое пальтецо, женское, светлое, и что-то непонятное, довольно длинное, голубенькое. Одежда висела привычно, будто её набросили на гвоздик с тем, чтобы вскоре снова надеть, но так с гвоздя и не сняли.

– А это его любимый халат, – было сказано про непонятно голубую одежду. – Он из него здесь почти не вылезал. Он в нём на многих фотографиях.

Я машинально протянул руку и потрогал висящий халат. Стёганый, похожий на узбекский, но необычной расцветки. Поношенный, но целый. Слегка влажный оттого, что висел в непроветриваемом и нетопленом помещении. Но какой-то совершенно, абсолютно настоящий. Реальный, не музейный. И поэтому в самом лучшем смысле тёплый. Сказано же – любимый халат. Мне сразу стало хорошо. Радостно. И совершенно ушло, вылетело из меня то чувство, с которым приходят к мемориалам и в дома-музеи.

В доме я увидел абсолютную и, можно сказать, безупречную красоту. Красоту, которая целиком и полностью продумана и сделана Андреем Тарковским, чтобы в этой красоте жить и эту красоту постоянно видеть. Это, конечно, дом и жильё большого художника. И хоть прошли десятилетия с того момента, как он вышел из дома и никогда в него не вернулся, и что-то из дома исчезло, а какие-то детали переставлены или утрачены, основа видна, и она проста и прекрасна.

Вход в дом не посредине. Он смещён влево. И от него идёт длинный узкий коридор, упирающийся в окно, под которым стоит большой обеденный стол и по три стула вдоль стола с двух сторон у стен. Слева и справа – по две двери и большой старинный буфет позапрошлого века. Буфет массивный и весь-весь резной, в кружевах и узорах. Думаю, французский или испанский, хотя я небольшой знаток.

Буфет этот не покрыт лаком, он красноватого дерева и выглядит потрясающе свежо. Это потом мне расскажут, что Андрей Арсеньевич многие дни и недели стёклышками скоблил его, очищая от старой краски, лака и шлифуя. Заматывал бутылку в тряпочку, разбивал её во дворе, а потом стёклышками чистил и чистил гладкие поверхности и все мельчайшие детали резьбы. Делал это не торопясь, и даже, как мне сказали, с удовольствием. После того как мне об этом сказали, я долго стоял возле буфета, гладил его и понимал, что я бы такого не смог сделать никогда, даже если б это было заданием или наказанием. Во мне точно нет ни того упорства, ни умения что-то делать собственными руками. Я бы, наверное, кого-то уговорил или убедил бы сделать это за себя…

Во всём доме стены белые – белёные. Потолки тоже с оставленными и выделенными чистыми деревянными балками. Потолок ни высокий, ни низкий – какой надо.

В коридоре и во всём доме пол дощатый, мощные плахи. Лежат идеально, не скрипят и не прогибаются, положены давно, видимо, при строительстве. А дом построили в 1930-е годы. В центральном коридоре полы покрасили светлой краской, в комнатах доски не крашены. Тоже когда-то всё было скоблено стёклышками. В коридоре пол покрасили лишь потому, что женщины уговорили Андрея Арсеньевича: мыть некрашеное дерево ужасно трудно. Как мне сказали, он поддался, но далеко не сразу. Хотел, чтобы всё было чистым и натуральным.

Слева у входа – жилая комната сына Андрея и, видимо, бабушки. В ней две старинные кровати, большой антикварный шкаф и толстая деревянная полка, подвешенная на железных цепях. Полке в функциональном смысле не нужно быть такой толстой, но получилось очень красиво. На полке стоят разнообразные предметы: книги, иконы, какие-то безделушки, старая бутылка тёмного стекла. Но как бы что ни стояло на этой полке, всё равно будет казаться продуманным.

Вход на кухню дальше слева по коридору. Буфет как раз стоит между дверьми в комнату сына и на кухню. Двери кажутся старинными из-за того, что очень простые и без каких-либо излишеств.

Кухня – единственное место, которое выбивается из общей строгости дома. Даже Тарковский ничего не смог бы сделать и оправдать в интерьере советские холодильники, раковину, а также необходимую на кухне кафельную плитку, полочки для посуды и прочее. Кухня напоминает дачные кухни тех времён. Плитка на стене забавная: большие, толстые, с выпуклыми деталями, явно взятые из какого-то панно или отделки необычного помещения. И светленькие, маленькие, приклеенные так же кривенько, как на крыльце. Большие плитки привезли откуда-то из Прибалтики, потому что маленьких на всю стену не хватило. Плитку тогда было трудно раздобыть. Да и приклеили, как смогли.

Посуда на кухне помнит своего хозяина. Тарелки не антикварные, но хорошие, простые, белые, с минимальным орнаментом. Стаканы и рюмки разномастные. Какие куплены Тарковским и успели ему послужить, а какие появились после – уже никто не помнит.

С правой стороны дома – спальня, и у входа в дом, также справа – кабинет. В кабинет я вошёл в самую последнюю очередь.

На окнах в доме висят занавески. По-моему, льняные и, как мне сказали, для каждой комнаты были занавески особого цвета и красили их тайком мастерицы на «Мосфильме». Теперь ткани выцвели, причём отчётливо видны на занавесках проёмы окон. Там, где падал свет, ткани выгорели, по краям же и внизу ещё угадывается цвет, которого хотел добиться хозяин дома. Покрывала на кроватях из той же ткани и покрашены там же и теми же руками. Видимо, красители были очень нестойкие. Но в выцветших этих тонах есть что-то величественное. В них есть что-то древнее, они выцвели сильнее, чем должны были за те тридцать лет, которые дом стоит без Андрея Тарковского.

Каждый стул, каждый шкаф в доме имеют историю. Весь этот антиквариат с большим трудом раздобывался Ларисой, женой Андрея. Каждый стул, каждый предмет не случайны. Из-за этого интерьеры дома абсолютно вневременные. Я не берусь определить стиль этих интерьеров. Отчасти его можно назвать древнерусским, но при этом всё живое, удобное и, несмотря на заколоченные окна, светлое. Свет былых лет чувствовался в каждой комнате. Свет того времени, когда в доме шла настоящая жизнь и когда в нём, хоть иногда, случались радость и даже, как писал сам Тарковский, счастье.

Я отчётливо чувствовал этот свет и вдруг услышал:

– Это был очень светлый дом. Андрей любил открывать все окна и чтобы в комнатах было как можно дольше светло и не нужно было включать электричество.

В кабинете мне очень понравилось! Я подчёркиваю это слово: понравилось. Мне там сразу стало хорошо, удобно, приятно и всё понятно.

Слева от входа, рядом с дверью – книжный шкаф, точнее полки. Книг много, все очень разные. Я с удивлением обнаружил даже пару томиков Александра Дюма, ещё макулатурного, советского издания (это были дефицитные книги, которые можно было приобрести только сдав какое-то количество макулатуры). Как Дюма оказался в кабинете Тарковского?! Но я улыбнулся «Королеве Марго».

Рядом с Дюма нашёл книгу о Дюрере, упомянутую в дневнике. Я хотел бы ещё поизучать полку, но меня тянуло к другим предметам.

Представьте себе комнату: ты входишь – и перед тобой в дальней стене три окна, довольно узких, но их три. И в стене с правой стороны, ближе к углу – ещё окно. Ясно, что комната очень и очень светлая. Слева, строго посредине, большой камин необычной формы. Он не очень высокий, но широкий, и, конечно, является смысловым центром комнаты. Камин похож на печь, потому что кирпичный, оштукатуренный и побеленный, как печка. По чёрным внутренностям видно, что он не был декорацией. Мне сказали, его хорошо сложил местный печник, хотя и не представлял, как делаются камины. Андрей с удовольствием его топил и любил это дело.

Рабочий стол стоит у дальней стены под средним окном, торцом к стене. Рабочий стул – слева, так что сидя можно было смотреть в окно правой стены.

Стол необычный. Его нельзя назвать письменным. У него нет тумб и всего пара выдвижных ящичков, да и те небольшие. На столе ничего нет. Зелёным сукном стол напоминает карточный игровой столик. Гнутые ножки. Не понимаю первоначальное предназначение стола. Может быть, для пасьянса. Не берусь судить. Но стол красивый и приятный. Как много пишущий за столом человек могу сказать, что стул и стол очень удобные. Интересно, были ли какие-то любимые предметы на столе? Сейчас нет ничего, но мне кажется, оно так и было. Главным было то, что можно смотреть в окно прямо перед собой.

– К сожалению, вид, который был в этом окне, теперь уничтожен, – поймав мой взгляд, сказали мне. – Он очень любил здесь сидеть на закате. А солнце как раз в этом окне и садилось. Теперь деревья повырастали, но деревья – не беда. А вот дом этот ужасный, его никуда уже не убрать. Раньше была удивительная даль, возможно, из-за дали и заката он этот дом и выбрал.

Я тут же вспомнил историю про домик и участок за 400 рублей. Да! Кто тогда мог предположить…

А ещё я вспомнил недавнюю свою историю, очень похожую. Два года назад мы переехали в дом, в котором живём сейчас. Очень долго шла реконструкция, и нам уже не терпелось поскорее переехать в дом, который мы давно купили, но он требовал серьёзнейшего переустройства, а точнее, полной реконструкции. Дом довоенный, кирпичный, построенный так же, как дом Тарковского, в 1930-е годы.

Хотелось сделать всё идеально, чтобы въехать и жить без ремонтов и серьёзных доделок. Хотелось, чтобы дом и садик были такими, чтобы можно было отдохнуть от кажущейся бесконечной стройки. Мы въехали и наслаждались особым образом жизни, который дарит отдельный дом. Никакая даже самая большая и дорогая квартира никогда не даст таких ощущений.

Но по соседству, точнее, прямо за оградой громоздились безобразные гаражи, на которые смотреть было страшно, и каждый раз эти гаражи портили мне настроение. Однако никаким образом на их внешний вид повлиять я не мог. И вдруг хозяин гаражей вышел ко мне с неожиданным предложением эти гаражи купить и заломил за них такую цену, что мне стало скучно и грустно. Я немедленно отказался, сказав, что цена несуразная, и предложил другую цену, сильно меньшую. Я сказал, что никому, кроме меня, эти гаражи не могут понадобиться и что я воспринимаю это предложение как шантаж.

Но это и был шантаж, потому что гаражи могли понадобиться только мне и только для того, чтобы их убрать. Однако хозяин уверил меня, что вместо этих трёх гаражей запросто можно построить, хоть и небольшой, но дом. Это вполне реально, и соответствующие документы у него готовы. Я категорически отказался и сказал, что он не там ищет простака. Но через какое-то время я стал наблюдать подъезжающие к гаражам автомобили. Из автомобилей выходили люди, и хозяин показывал им строения. Я счёл это инсценировкой и опять же шантажом.

Всё это длилось довольно долго, пока как-то раз Лена (моя жена), глядя в окно, не сказала:

– Женя, мы же намерены в этом доме жить и жить. Пойми, может случиться такое, о чём ты всю жизнь будешь жалеть.

Я тут же позвонил хозяину гаражей и согласился на его условия. Сейчас этих гаражей нет. В окно видны закат и озеро…

7 июля

Неожиданно для себя я обнаружил, что остался в кабинете Тарковского один. И даже дверь кто-то затворил. До этой минуты кто-то мне что-то рассказывал, показывал, кто-то из тех, кто приехал со мной, что-то разглядывал и комментировал. Кто-то даже предложил сфотографироваться за его рабочим столом. Я, разумеется, отверг такое предложение… Как я уже говорил, мне было в этом кабинете хорошо. Радостно, любопытно, многое понятно. А тут, оставшись один, я почувствовал совсем другое.

Я ощутил неловкость, может быть, смущение, возможно, робость, и всё вместе. Тускло горела лампа. Я стоял почти посредине комнаты, и мне многое стало видно из того, что, возможно, не должен видеть посторонний человек. А не посторонним в этом кабинете мог быть только его хозяин. Даже гости, а также его друзья, соавторы, с которыми он здесь работал, коллеги, с которыми обдумывал и разрабатывал свои замыслы, могли находиться в этом пространстве только вместе с ним и по его поводу. Я находился здесь, разумеется, исключительно по его поводу. Но один. Он когда-то давно пригласил меня в искусство, но это приглашение не распространялось на его кабинет.

Я огляделся ещё раз и всё увидел особым образом. Вот его стол, вот стул… Возле окна, у правой стены, большой красивый шкаф, необычный тем, что большая его дверь снаружи полностью зеркальная. Справа от двери вдоль стены стоит кровать с высоким деревянным резным изголовьем. Покрывало на кровати явно домашней работы. В центре покрывала вставлен гобелен с пейзажем, ничем не особенный. Таких до сих пор можно много найти в деревенских домах. Какой-то условный европейский пейзаж…

Он сидел за столом, по правую руку от него за спиной горел камин, он чувствовал его тепло, а огонь видел отражённым в зеркале. Кровать стоит так и сама кровать такова, что ясно: он добирался до неё только тогда, когда – возможно, под утро – сон уже не давал работать, размышлять или читать. Всё очень просто, точно, красиво и понятно. Здесь, в этой комнате, зародились и были намечены многие образы, которые мы, знающие и любящие его картины, знаем наизусть.

Я стоял так, разглядывал какие-то предметы, стоящие на камине, понимал, что не должен здесь находиться один и что надо выйти и присоединиться к остальным, как вдруг увидел, что в кабинете я не один. Не знаю, каким образом, что называется, краем глаза я заметил малое движение на полу. Пригляделся, наклонился и обнаружил, что по полу ползёт большой зелёный жук – бронзовка. Как попал сюда этот жук?

Бронзовки не живут в домах, они не прячутся в подпольях, не забираются в щели. Бронзовки летают на просторе, им нужны тепло и солнышко. А когда ползают, они медлительны, неуклюжи и становятся лёгкой добычей детской заботы и смертельной ласки. Они не кусучие, максимум – способны наивно изобразить, что уже умерли, и поэтому не могут быть интересны. Как такой жук оказался в не прогретом с зимы и весны влажном и тёмном доме? Не понимаю.

Я далёк от всяких мистических предположений и не люблю во всём усматривать знаки, но жуку я обрадовался. Таких жуков не встретишь в музеях. А ещё он явился важным и серьёзным поводом покинуть кабинет. Мы оба были здесь непрошеными гостями. Я подобрал жука, немедленно вынес его из дома, подбросил, и он улетел.

Ещё мы осмотрели баню. Баню Андрей Арсеньевич построил не в двух шагах от дома, а серьёзно поодаль, совсем близко к реке. То, как стоит баня, ясно говорит о том, что тогда, когда её строили, никто поблизости не жил и земля не была порезана на участки. Её построили там, где понравилось.

Баня большая, даже очень большая. Не приземистая, высокая, с высоким крыльцом, с этого крыльца открывается прекрасный вид на тихую реку и ветхий мосток, который когда-то был неветхим. С него, очевидно, окунались в реку после парной. Предбанник большой, со столом, скамьями. Видно, что баня была любимым и не повседневным ритуалом, но праздником и радостью. Парная просторная, в ней много воздуха, полки удобные, железная печь диковинной конструкции, которую я не понял. Печь совсем ржавая, но, думается мне, протопить её не так уж сложно. Всё сделано основательно.

Хранительницы рассказали, что баня была шумным и весёлым делом. Ходили в баню вместе женщины и мужчины, в купальных костюмах. Важны были беседы как в парной, так и за столом. А какие люди бывали в бане! Какие люди! Конечно же, те, которые во многом и были сутью того времени… Сейчас баня в плачевном состоянии, но она не утрачена. Она вполне подлежит реставрации и восстановлению. Если заменить какие-то брёвна и крышу – ещё вполне…

Однако соседи вплотную к ней пристроили свои помывочные строения и разухабистые беседки. Той радости и свободы соприкосновения и встречи с рекой, речными запахами, небом, деревьями и радости свободного, шумного общения восстановить уже не удастся. Слишком дачно-типичны и убоги соседские постройки. Слишком вплотную они нагромождены.

А потом в дом принесли хлеб, порезанное сало, какие-то консервы, немного колбаски, бутылочку водки, а у меня с собой была бутылка отличного сицилийского вина. Мы уселись за столом, в который упирается входной коридор. Мне предложили сесть на место Андрея Арсеньевича – на средний стул у правой стены. От этого предложения я не отказался. Наоборот, я радостно сел на это место, увидел дом с той точки, с которой он его видел. И выпил рюмку водки и закусил. Возможно, именно из той рюмки…

Для вина в доме штопора не нашлось. Точнее, нашёлся совсем старый, из тонкой, можно сказать, проволоки, скрученной в спираль. Я помню эти штопоры из детства и юности. Ими легко открывались бутылки тогдашнего молдавского вина и азербайджанского портвейна. С хорошей, длинной и плотной итальянской пробкой штопор не справился. От усилия он выскочил из пробки, слегка её раскрошив.

Мы, конечно, открыли бутылку, и вино было выпито из совершенно не предназначенных для вина стаканов. На мой вопрос, что любил выпить Андрей Арсеньевич, я получил ответ, что он любил хорошее вино, но оно было редкостью. И водку любил, хорошую…

А чуть позже были рассказы про то, как друзья привозили с собой и хороший коньяк, и лучшее из возможного тогда вино, и друзья-то всё именитые и прекрасные. А потом они ходили за несколько километров в другую деревню, где покупали портвейн на розлив – такой, какой нынешние поколения даже представить себе не смогут. Однажды даже был куплен портвейн, в котором плавало много мух, но он не был вылит, а был, не без философских рассуждений, от мух отделён и выпит.

Мне интересно было, любил ли и слушал ли Тарковский современную ему музыку. Не современных симфонистов, а рок-н-ролл или что-то другое, или, не приведи господи, эстраду. В его дневниках много упоминаний и рассуждений о симфонической музыке, об опере, о старинной музыке и, конечно же, о духовной. В этом он был глубоким знатоком и ценителем. Однако нет ни одного упоминания о современных исполнителях, даже о знакомом ему Высоцком. Он неоднократно писал о Высоцком, упоминал его, говорил об их дружбе, но никогда не говорил о его песнях, не анализировал, не отзывался о них. Он наверняка мог знать и слышать и «Пинк Флоид» и «Лед Зеппелин»… В конце 1960-х и начале 1970-х была масса замечательной британской музыки, которой многие его сверстники наслаждались и ею питались. А у него нет ни слова, ни полслова об этом.

К сожалению, дамы, знавшие его, не смогли мне сказать, что именно он слушал, но музыка во время застолий звучала. Крутились пластинки, были танцы, и Андрей, бывало, танцевал. И весело это делал. Что мне точно сказали – он любил «Битлз». Очень любил и, если не ошибаюсь в точности формулировки, считал их коллективным Моцартом современности. Его современности.

Встретившие нас в Мясном дамы бывали с ним за столом и с удивлением, досадой говорили о том, что многие считали его мрачным, скучным, лишённым юмора и далёким от веселья человеком. Они говорили, что, напротив, он был душой компании, а также центром и главой веселья и застолья. Бывал в этом неутомим.

На кухне я увидел несколько бутылок. Этикетки и силуэты бутылок знакомые, но сами бутылки явно давние. Джин, виски. Мне сказали, они были привезены специально для фильма «Сталкер». Для сцены в баре в самом начале. Забавно было встретить бутылки, которые я впервые увидел девятиклассником, сидя в зрительном зале кинотеатра «Москва» в городе Кемерове…

Было много разговоров, которые я помню, но не могу передать, поскольку они велись за столом, хоть совсем немного, но охмелевшими людьми. Одна фраза меня поразила:

– Надо отдать должное Ларисе (жене Андрея): что бы ни делала, она никогда ни малейшим образом не сомневалась в том, что Андрей гений.

Услышав это, я совершенно искренне спросил:

– А что, кто-то в этом сомневался?!

Две дамы переглянулись и грустно заулыбались.

Когда по всем ощущениям пришло время покидать этот дом и Мясное, я почувствовал нестерпимое желание, сильнейшее, почти детское… Я ощутил потребность взять из этого дома хоть что-то. И это не было похоже на желание отковырять камешек от Колизея или подобрать что-то у подножья Везувия. Нет! Я хотел что-то живое и тёплое из этого дома. Я сказал об этом. Я не ожидал получить ничего ценного или бесценного.

Хранительницы дома подумали, завели меня в кабинет, огляделись, а потом взяли с камина… я даже сначала не понял, что это. Сперва я подумал, что это комок сухой травы…

– Возьмите, это гнездо зяблика. Андрей любил их собирать во время прогулок по осени. Он приносил их домой. Находил их красивыми. Это он когда-то принёс, оно здесь и лежало.

Мне в руку легло маленькое круглое гнездо, сплетённое из веточек, тонюсеньких прутиков и травинок. Между веточек и прутиков был искусно уложен пух, почти тончайший войлок… Маленький домик малюсенького прекрасного существа. Птицы.

Вспомните «Зеркало». Вспомните, как птица садится на голову мальчика. Я ощутил себя этим мальчиком. Меня почему-то всегда пугал этот эпизод. Эта странная картинка. Но в тот момент, когда взял в руки гнездо, я испытал радость. Я никогда не видел гнёзд зябликов. В окрестностях сибирских городов и в парках города Кемерова их попросту не было. Но всему своё время…

Я уезжал из Мясного под закат. До Воронежа нужно было ещё проехать пару сотен километров. Мы ехали ухабистой дорогой вдоль поля, в руках я держал деревянную мисочку, которую мне дали, чтобы положить туда гнездо, ценнее которого для меня в тот момент ничего не было…

Мы ехали, и я отчётливо вспоминал слова Тарковского из его документального фильма «Время путешествий». Этот фильм длительностью чуть больше сорока минут снимал то сам Андрей, то оператор. По сути, это съёмки тех мест, по которым Тарковский и Тонино Гуэрра ездили выбирать натуру для фильма «Ностальгия». Тонино Гуэрра показывал многие удивительные места, старинные городки и деревни. Тарковский писал об этом в дневниках.

Когда я смотрел фильм, мне непонятны были едва слышные слова Тарковского, которые он говорил за камерой:

– Нет, Тонино, нет, это не годится. Мы не можем здесь снимать. Здесь слишком красиво. Это слишком красиво само по себе.

Мне непонятны были эти слова, которые я слышал неоднократно. Когда я покидал Мясное, они мне были не просто понятны – они мне были ясны.

Нельзя, неправильно снимать и присваивать, пользоваться уже созданной другим мастером красотой. Художник не должен этого делать. Художник должен видеть не очевидную другим красоту, которая без него не видна и не слышна. Художник должен быть призмой, оптикой, что открывает красоту, что позволяет человеку, занятому совсем другим, человеку, который, возможно, всю жизнь строит, лечит, учит, выращивает, служит, покупает, продаёт… Художник даёт человеку возможность взглянуть через себя на его жизнь и увидеть её хоть ненадолго прекрасной.

Я ехал под темнеющим небом в сторону заката. Закат плыл перед глазами, расплывался, потому что в глазах стояли слёзы, радостные слёзы прикосновения к искусству. К подлинному искусству жизни, которое удалось Андрею Тарковскому воплотить только в этом маленьком доме, в маленькой деревне Мясное, где он иногда был счастлив и где хоть что-то, кроме своих фильмов, сценариев и записей, он сделал как мог и хотел.

13 июля

Шесть дней снимался. Сначала съёмки шли в Калининградской области, потом в Москве и недалеко от деревни Бородино, рядом со знаменитым Бородинским полем. Рад и счастлив снова поработать с Анной Матисон, но только и исключительно в качестве актёра. К работе над идеей и сценарием не имею никакого отношения. Насколько же легко и весело быть просто актёром!

Аня давно придумала и рассказала мне об идее детского музыкального фильма, но в подробности не вдавалась, да и я был невнимательным. По её рассказам я понимал, что фильм потребует больших затрат, очень труден в организационном смысле, и на его съёмки уйдёт много времени. Мне казалось, что это некое малореальное прожектёрство… И вдруг Аня сообщает, что фильм почти отснят и что она хочет, чтобы именно я сыграл в этом фильме роль главного злодея и врага. Что всё остальное уже снято, остались только связанные с этим злодеем сцены, и она никого другого в этой роли не видит.

Я прочитал сценарий, который мне понравился, однако он мне показался совершенно неподъёмным финансово… По сценарию это почти блокбастер. А Аня сказала, что снимает его на свои…

Название фильма – рабочее, но, скорее всего, оно не изменится – «Большие приключения маленького Сашки Крапивкина» меня сразу порадовало. Название в любимой и знакомой с детства традиции – традиции детских книжек и фильмов типа «Витя Малеев в школе и дома», «Баранкин, будь человеком!», «Вовка Грушин и другие», «Кешка и его друзья», «Необыкновенные приключения Карика и Вали»…

От самого названия сценария пахнуло родной теплотой, чем-то нашим, самобытным и очень знакомым. Читал сценарий, смеялся. В самом сценарии есть что-то в традиции фильма «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» или, не побоюсь этого слова, «Айболит-66». «Но как же Ане удастся сделать такое кино, где так много сложных постановочных и даже массовых сцен?» – подумалось мне в первую очередь.

Прочитав сценарий, я тут же позвонил Ане и согласился с ней, что никто эту роль играть не должен, кроме меня. Никто, потому что злодей в сценарии классный. Его зовут Густав, и он, безусловно, персонаж эксцентричный, с большим вкусом, с выдумкой и артистизмом – в общем, кто лучше меня это сделает?

Сразу вспомнились любимые персонажи детских фильмов. Самые, что называется, прикольные, появления которых мы ждали, потому что те фрагменты фильмов, где злодеи не присутствовали, были скорее скучными, а где положительные герои пели красивые песни – были скучными вдвойне.

У злодеев даже песни были самые любимые. У Бармалея и пиратов в «Айболите-66» лучшие песни: «Эх, акула-каракула» и «Нормальные герои всегда идут в обход». В «Бременских музыкантах» песня сыщика и песни разбойников были самые весёлые и запоминающиеся. Владимир Басов и в фильме про Электроника, и в «Красной Шапочке», и в роли Дуремара был гораздо интереснее и привлекательнее, чем Папа Карло. А какие там Лиса Алиса с Котом Базилио!

В Анином замысле содержится сложнейшая задача знакомства детей, а я думаю, и их родителей с выдающейся классической музыкой. Её в фильме будет много. А ещё в фильме снялись как актёры – правда, играющие самих себя – маэстро Валерий Гергиев, Денис Мацуев и музыканты первого состава оркестра Мариинского театра. Все сыграли бесплатно. Я, разумеется, тоже.

Никогда не видел и не ощущал такого энтузиазма на съёмочной площадке. Хотя мне посчастливилось сниматься у больших режиссёров и не в фальшивом, не в коммерческом кино. Фильмы, в которых мне довелось поработать, всегда были связаны с творчеством, в большей или меньшей степени. А на этой съёмочной площадке царил настоящий энтузиазм.

Аня удивительным образом заразила многих своей идеей. У нас давно не снималось по-настоящему наше детское кино с внятной, интересной, разумной и доброй идеей, и практически все без исключения готовы были помочь чем и как могут. И это касается не только музыкантов и актёров. Это коснулось даже тех, кто исполняет незаметную для зрителя, сложную, ежедневную, часто чисто техническую, а порой и черновую работу – это монтировщики, бригада осветителей и, конечно, звукооператоры. Я уже не говорю про оператора фильма. А ещё художник… Он же и монтировщик, и бутафор, и декоратор.

Детское кино. Кино, на котором мы выросли. Отечественное кино. Сама возможность попытаться сделать кино, которое, если получится, может полюбиться нашим детям… Одно это вдохновляло многих людей и меня вместе с ними на всестороннее и бескорыстное участие в реализации Аниной идеи.

Какие-то эпизоды мы снимали на руинах замка Бальга. А это руины XII века. Замок рыцарей Тевтонского ордена. Он стоит на мысе Бальга километрах в сорока от Калининграда.

Пару красивых эпизодов мы снимали на Куршской косе, в национальном парке, ночью, на дюнах, на диком ветру, под шум мощного прибоя. И в удивительном, сказочном, так называемом танцующем лесу. Это совсем небольшой участок соснового леса на Куршской косе, в котором сосны самым причудливым и непостижимым образом закручены кольцами или в спирали и даже завязаны узлами. Как это случилось, неизвестно. Но для фильма со сказочным сюжетом место что надо.

Главное, что будет роднить Анин фильм с нашими прежними образцами детского кино, – это настоящие чистые съёмки, без надоевших спецэффектов и нагромождений компьютерной графики. Фильм снят без оглядки на голливудские образцы.

Вспомните любимые нами в детстве, при всей наивности съёмок, «Новогодние приключения Маши и Вити», где, кстати, злой кот Матвей в исполнении Боярского и Кощей Бессмертный в исполнении его дяди были куда интереснее, чем Добрая печка. 8 июля Ане Матисон исполнилось тридцать лет. В этот день была назначена съёмка недалеко от деревни Бородино, в поле. Я, признаться, забыл, что у Ани день рождения. Ехал на съёмку без цветов и подарка. Ехал около двух часов, сначала по московским пробкам, потом через город Можайск… Ехал и боялся, что мы проскочим мимо съёмочной группы. А когда увидел в поле съёмочную группу и массу народа, а также много автомобилей, автобусы… – не поверил, что это наша съёмочная площадка.

Представьте себе восемьдесят человек в средневековых доспехах разных стран и традиций, которые разлеглись или разбрелись по полю, много автомобилей, а ещё женщин и детей, которые приехали посмотреть, как их отцы и мужья, переодетые в доспехи, будут сниматься в кино… Биотуалеты, стоящие поодаль, палатки, рельсы для движения камеры, большая съёмочная бригада, огромный автобус, в котором разместились гримёры и костюмеры, и даже джип с прицепом для лошади, сама лошадь и каскадёр в костюме Аттилы… А ещё тонну зелёных яблок, особым образом разбросанных по полю, и старинное оружие среди этих яблок…

К сожалению, я не могу рассказать, о чём сцена. И не могу рассказывать, даже совсем коротко, о чём кино. Но в тот день у меня было полное ощущение, что я нахожусь в мультфильме «Фильм, фильм, фильм» – в той сцене, где стрельцы, корова, пожарный со шлангом и пролившийся в итоге дождь.

Тут было почти то же самое. Была масса вооружённого народа, который в основном томился в ожидании и курил. Вместо коровы была лошадь, а вместо пожарного были реальные облака, которые с большой скоростью летели над нами и то закрывали нам солнце и брызгали на нас дождём, то улетали. Поэтому мой герой в начале эпизода открывает зонт, а потом его убирает.

Несколько раз дождь начинался так сильно и гремела такая гроза, что латники собирались забрать оружие с поля, снять доспехи и спрятать их, чтобы потом не мучиться, счищая ржавчину.

А латники были все волонтёры из клубов, что занимаются историческими реконструкциями. В одном лагере, а потом в одном строю собрались викинги, русичи, шведские рыцари, испанцы, французы и немцы… Но дождь прекращался, как только общие настроения доходили до некой критической черты.

Несколько раз на дальнем плане, у кромки поля, у протекающей вдали речки, появлялись автомобили. Это было достаточно далеко, чтобы приехавшие не могли понять, что в поле снимается кино. Они начинали раскладывать подстилки, доставать еду, мешая красивым дальним планам и явно попадая в кадр. Тогда на коне к ним ехал Аттила. Было видно, как люди моментально сворачивались и уезжали. Попробуйте себе представить: вы приехали отдохнуть недалеко от Бородина, а к вам подъезжает могучий хан на красивом, явно породистом коне. Ладно бы это было Куликово поле, но на Бородинском – это чересчур.

Некоторые съёмки производились с беспилотного вертолёта. Потрясающая штука! Восемь пропеллеров, летает быстро, невероятно маневренный, может зависать на месте или улетать вертикально вверх. Если бы я такую штуку увидел, сидя на пикнике, то либо уверовал бы в инопланетян, либо запил, либо и то и другое вместе. Так что Аттила был менее будоражащим воображение фактором.

За день съёмок я узнал от ребят в доспехах об особенностях вооружения шведских рыцарей XII века, изучил испанское вооружение, узнал, что даже в средней длины кольчуге русского воина было до пятнадцати тысяч колечек. Мне показали и рассказали про все луки, какие только были и есть в мире. Мы все наелись яблок. Причём наелись так, что пока я не то что их видеть – я слышать хруст яблок не могу.

Но самое главное – мы сняли, как мне кажется, невероятно красивую сцену. К вечеру небо стало совсем поразительным, и после короткого дождика ненадолго, прямо за нашим полем, встала полная, от земли до земли, радуга.

На площадке совершенно непонятно, какое кино в итоге получится. С актёрского места перед камерой предсказать результат нельзя. Невозможно. И в случае с Аниным фильмом я этого сделать тоже не могу. Но я ужасно, страшно хочу, чтобы кино получилось. Хочу, чтобы бескорыстная и творческая энергия многих людей воплотилась в хорошую, добрую и ясную кинокартину, которая, возможно, понравится нашим детям…

А 19 июня я снимался в телесериале. Я всегда отказывался от съёмок в сериалах. Многосерийный фильм Глеба Панфилова «В круге первом» по Солженицыну ни у кого язык не повернётся назвать сериалом. Ещё однажды сыграл издателя в украинской многосерийной картине. Там я исполнил разговор издателя с писателем по телефону. Полностью сам переписал разговор и с удовольствием его исполнил, потому что знаю, что и как надо было говорить. Не знаю, как называется кино, и даже не знаю, вышел этот фильм или не вышел. Но своё удовольствие от исполнения роли издателя я получил. Точнее – получил некую сатисфакцию.

Сценарий предложенной серии был симпатичный, возможно, и сериал будет неплохой. Но то, как это снимается, то, как над этим работают… Так я больше работать не буду! Это фабрика в самом худшем понимании слова, никаким творчеством там и не пахнет. Людям, которые каждый день снимают бесконечные сериалы, совершенно всё равно, о чём, что и для кого они снимают. Но самое пугающее и ужасное то, что многие из них гордятся тем, что они – фабрика. И чем механистичнее, а стало быть, производительнее они будут работать, тем сильнее будут гордиться. Я твёрдо для себя решил, что больше не поведусь ни на какой сериальный сценарий. Творчество и фабрика – вещи несочетаемые. Я лучше в кино. Детское. Но за идею. Но с творчеством. Пусть бесплатно.

Кстати, в Анином фильме у моего героя масса разных костюмов. Все эти костюмы из моего собственного гардероба. Что-то я приобретал, что-то мне дарили. И я думал, что, видимо, никогда это не надену. Ан нет! Злодей Густав всё это смог извлечь из моего шкафа и во всём этом пощеголял.

15 июля

Незаметно наступила середина лета. Незаметно! Пока ещё не было ни одного такого дня, который я мог бы назвать днём отдыха. И вроде бы удалось окунуться в балтийские волны, и прокатиться в кабриолете, и съесть окрошечки, и запить её ледяной водочкой. И квас в жаркий день пил, покупая его из бочки на колёсах. И вкус кваса был тем самым. Правда, наливали его в пластиковый стаканчик, а не в пузатую кружку толстого стекла. Но это детали. И людей уже наблюдаю, загоревших до черноты, и у самого лицо, шея и руки, можно сказать, загорелые. И сын успел съездить в пионерс… – ой! – в скаутский лагерь. Уже успел вернуться, худющий, с облупленным носом и горящим взглядом… И всё же у меня нет ощущения, что не то что лето дошло до середины, а что оно вообще началось.

Вчера был День города (Калининграда). Раньше его отмечали в сентябре, теперь вот в июле. Однако погода была вполне сентябрьская. Я как почётный гражданин присутствовал на ряде мероприятий. Приехал самый знаменитый калининградец – Алексей Архипович Леонов… Сейчас уже зачастую надо говорить тем, кому нет тридцати, что это человек, первым вышедший в открытый космос. Легендарный космонавт. Удивительно жизнерадостный, симпатичный человек. Нас с Леоновым объединяет, можно сказать, двойное землячество: мы оба родились в Кузбассе, а потом переехали жить в Калининград. Правда, он в возрасте 14 лет в 1948 году, а я спустя полвека – в 1998-м. Занятно, что мы окончили школы № 21, только он в Калининграде, а я в Кемерове.

Вчера звание Почётного гражданина города Калининграда было присвоено Олегу Газманову. По этому случаю перед горожанами выступил Томас Андерс. Курьёзно, не правда ли?

А потом состоялся невероятный фейерверк. Я такого никогда не видел! Его сотворил – именно сотворил – выдающийся мастер своего дела Владимир Хан. Я видел его фейерверк в Каннах. Там ежегодно проходит фестиваль фейерверков. Разные страны представляют свои программы салютов. Хан тогда представлял Россию, но вне конкурса. Круазетт приветствовал его творение стоя, криками и овацией.

Сейчас маэстро, именно так его хочется назвать, очень болен. Он сотворил чудо света и музыки как печальный и торжественный гимн жизни. Я никогда не думал, что фейерверком так много можно сказать и выразить. Больше сорока тысяч людей, которые не знали о том, кто это сделал и что автор болен, всё-таки что-то почувствовали. Часто фейерверк сопровождался не только аплодисментами и криками, а общими громкими выдохами. Эти выдохи были даже не выражением восторга, а чем-то большим… Не могу подобрать точных слов.

Весь день вчера накрапывал дождик, и только к вечеру небо не то чтобы очистилось, но, во всяком случае, не стало мрачным. И уже на самом закате, незадолго до того как стемнело и начался тот самый выдающийся салют, над городом появилась радуга, довольно яркая для закатного солнца.

На меня увиденное вчера произвело большое и даже глубокое впечатление. Как прекрасен бывает человек в своём желании и умении делать красоту! Это удивительно! Это даёт силы. Сам же автор, как мне сказали, наблюдал своё детище лёжа, из специальной машины. Он не смог прийти к нам, зрителям, хотя раньше всегда это делал.

Могу сказать, что увиденное вчера так же отличается от более мощных и дорогих фейерверков, как отличается музыка, исполненная военным сводным духовым оркестром от виртуозного исполнения оркестром камерным, состоящим из выдающихся музыкантов.

19 июля

Начало шестого вечера. Остров Корфу. Греция. Уже десять минут как можно говорить «калиспера», то есть добрый вечер.

Прилетели сюда в среду. Летели из Калининграда через Берлин. В этом безусловная прелесть Калининграда: через Берлин много ближе и сильно дешевле. Провели вечер и ночь в Берлине. В самом центре. Удобно, приятно, недорого. Прогулялся по «местам боевой славы». Постоял на Курфюрстендамм, где в 1990 году за скромные уличные деньги показывал пантомимы. Это рядом с разрушенной кирхой и «Европа-Центром», куда заезжал Мимино, где он купил надувного крокодила и вместо Телави позвонил в Тель-Авив. 23 года назад это место кишело уличными музыкантами, артистами, то есть такими же бедолагами, как я. Тогда это было самое сердце Западного Берлина. Сейчас кирха в лесах, и нет того буйства красок и звуков. Центры жизни сместились в Берлине. Шутка ли, прошло почти четверть века! Мог ли я подумать тогда, стоя живым памятником или показывая в тонком трико пантомимы за 20–30 дойчмарок мелочью в день, что буду прогуливаться здесь, остановившись в гостинице неподалёку и даже зайду в «Ка Дэ Вэ», который тогда мне казался неприступной скалой роскоши, и куплю себе брюки василькового цвета.

Из Берлина прилетели на Корфу. Я впервые на этом острове. Я бывал на Санторини, Миконосе, Крите, Родосе и других греческих островах. Бывал на Кипре, давно и недавно. Все эти острова разные. Санторини – вообще какое-то средиземноморское чудо… Но на этом чуде я не знаю, что можно делать больше двух дней…

Те, кто, побывав на Кипре, думают, что представляют себе греческие острова, сильно и глубоко заблуждаются.

Корфу сразу поразил тем, что не похож ни на какой другой греческий остров. И тем более на Кипр. Керкира – главный город Корфу – встречает абсолютно итальянской архитектурой, причём венецианского толка. Море поразительное! Остров утопает в зелени. Склоны гор покрыты оливковыми рощами как какой-то драгоценной шерстью – плотной, густой, однородной. Почти не видно вульгарного убожества кипрских магазинов и забегаловок и нет надписей на русском языке.

Море! Море удивительное, чистейшее, сине-зелёное и ласковое. Я из окна вижу только море и высокие склоны Албанских гор. Через пролив до Албании здесь каких-то шесть-семь километров. В бинокль можно хорошо разглядеть тамошнюю деревушку и прибрежные движения албанских рыбаков. Телефон постоянно норовит перескочить на албанского телеоператора. Местные жители от этого предостерегают, потому что албанцы берут за роуминг существенно больше. Ох уж эти мелкие хитрецы и жулики!

Всё, что здесь вижу, наполнено божественной и оформленной красотой. Все местные виды давно описаны и зарисованы. Джеральд Даррелл любил эти места и написал про них ярко и замечательно. Его старший брат Лоренс, оценённый на родине как литератор значительно выше, чем Джеральд, жил совсем недалеко от места, где мы остановились. Он описал здесь каждый мыс, каждую бухту, а также закаты и восходы. Он занимался этим много лет. Даже не буду пытаться с ним тягаться. А блистательный Эдвард Лир, чудесный детский поэт, и не только детский… Тот самый Лир, который написал массу лимериков и довёл этот жанр до абсолютного совершенства, тоже любил Корфу. Он написал множество пейзажей и графических рисунков местных гор, мысов, островков и бухт. Выдающиеся люди с замечательным вкусом украшали остров своими домами, своим пребыванием, своей жизнедеятельностью и своей любовью. Для меня это большое открытие.

А ещё – лето в виде дымчато-синего знойного южного неба, дивного моря, грохота цикад в неподвижном жарком воздухе, раскалённых белых камней, зелёных олив и пальм, пыльных маленьких автомобильчиков и стрекочущих мотороллеров, тощих остромордых южных котов, громких, много жестикулирующих людей… Лето в виде холодного белого вина, вкусной, простой и внятной еды, лето в виде крепкого тёмного сна без сновидений… Лето! Наконец-то для меня оно началось.

25 июля

Слишком тут хорошо. Слишком тёплое море, слишком сильная нега от почти полного штиля, слишком приятно пить в тени олив и эвкалиптов холодное местное белое вино. И слишком спокойны совершенно синие на глубине и лазурно-зелёные на отмелях воды Ионического моря. И всё это – то, что слишком – вдруг оказывается именно тем, что надо, тем, чего так хочется целый год. Именно тем, что подразумевается под словом «лето»! А ещё здесь очень-очень вкусно. И готовят эту вкусную еду, и подают её, и наливают вино улыбчивые, лёгкие, не делано-доброжелательные, темноглазые местные люди.

Три часа пятнадцать минут лёта от Москвы – меньше, чем от Москвы до Кемерова… – три часа пятнадцать минут – и совершенно другой мир. Абсолютно! С другими запахами, звуками, другим небом и воздухом…

Правда, берег Албании и убогие постройки на нём напоминают о том, что мир этот хрупок и нежен, что не всё тут безмятежно, а лето быстротечно и неуловимо.

27 июля

…Я сегодня признался себе, что даже не буду пытаться работать в этом дивном месте. Ну не идёт работа! Слишком много самых простых и доступных соблазнов, чтобы я мог с ними справиться.

Море совсем рядом. Точнее, оно совсем-совсем рядом. Правда, до него не так просто добраться, потому что склон крутой и высокий. Но его видно из каждого окна и каждую минуту. Оно со всех сторон, это море, а с той стороны, где моря нет, – цветы.

К этому морю так приятно спуститься… Малюсенький пляжик, на котором двадцати человекам уже тесно. Малюсенькая таверна и крошечный ресторанчик чуть выше, который словно нависает над морем и над пляжем. Приятно и радостно окунуться в тёплое и спокойное море, а потом, даже не обсохнув, выпить белого вина…

Пью вино и думаю, что ещё немного – и я вернусь под тень домика, который всеми окнами смотрит на море, сяду, возьму хороший лист бумаги и буду писать. Напишу сегодня страниц 5–6, не больше. А к вечеру снова пойду окунуться…

Но вино такое лёгкое, что я не замечаю, как пью уже второй бокал, а тут ещё мимо пронесли за соседний столик целую гору мидий, сваренных в чесночном соусе и сливках. Мидии большие… Со стороны кухни слышен спор хозяина и хозяйки. Он грек, она англичанка. Они вечно о чём-то спорят, и у них явно давние и невероятно сложные отношения. Но оттуда же, из кухни, прилетают запахи чего-то на гриле, эти запахи смешиваются с морским ветром и дымом сигариллы, которую курит тощая итальянка за соседним столиком, и я понимаю, что я никуда отсюда сейчас не пойду, а съем и мидии, и то, что там готовится на гриле. И ещё попрошу сухих, как семечки, маленьких рыбок во фритюре, в процессе всё это запью ещё вином, а потом арбуз… и греческий кофе: маленькая чашечка густого, слегка поскрипывающего на зубах сладкого кофе.

После всего этого я не нахожу в себе сил даже дойти до моря и по тяжёлому, как рюкзак, который давит на плечи, зною добираюсь до дома, где ждёт хорошая бумага, ручка и прекрасный вид в любом окне. Прохожу мимо стола с бумагой, не гляжу в окна, падаю и засыпаю. Здесь, в Греции, этот полуденный благодатный сон называется Гипнос. Какая тут может быть работа?! Какая литература?

Возможно, если бы знал, что такое будет длиться и длиться, а не сокращается стремительно шагреневая кожа летних дней, я взялся бы за ручку и бумагу…

Мне очень нравится Корфу. Мне нравятся простота и скромность, которые видны в жизни и поведении местных островитян. Мне нравится, что роскошь, которая здесь присутствует, укрыта оливковыми рощами или склонами и не бросается в глаза. Здесь нет табунов суперкаров и блеска многокаратных бриллиантов, как на Лазурном берегу. Здесь ездят по дорогам не торопясь, а то и просто медленно. Дорога-то вдоль моря одна. Она извилиста. А ещё это остров: куда спешить!

Проехав раз пять по дороге, которую проложили-то всего сорок лет назад и которая соединила малюсенькие деревеньки, на шестой раз ты уже запоминаешь даже некоторые лица местных обитателей. Деревеньки тут крошечные. И они ползут по склону к морю, так что центра у деревни даже и нет. Деревни эти явно возникали возле маленьких бухт, которыми изрезаны здешние берега и скалы. Как бухта – так деревня. Маленькая бухта – маленькая деревня, побольше бухта – деревня побольше. Маленькая деревня – всего несколько лодочек на ровной воде бухты, побольше – больше лодок, и сами лодки больше.

Если смотреть сверху на такую бухту, кажется, что лодки эти, как слегка сдувшиеся воздушные шары, которые уже не рвутся в небо, а словно зависли в воздухе и держатся швартовыми, не улетая и не опускаясь на землю. Вода такая прозрачная, что хорошо видны тени лодок на морском дне.

Едешь по этой дороге вдоль этого моря и уже знаешь, что здесь, за поворотом, есть маленькая таверна возле церкви, и там обязательно будут сидеть три-четыре деда, пить узо и смотреть на дорогу. Если дедов нет, значит, либо уже время Гипноса, либо уже ночь. Остальные признаки несущественны.

В другом месте целыми днями на балконе сидит старуха и тоже смотрит на дорогу. А возле деревни, где скала такая крутая и дорога настолько узка, что пришлось там устроить реверсивное движение (с обеих сторон этого узкого участка установлены светофоры, которые регулируют одностороннее движение то в одну сторону, то в другую) … Так вот, на этом узком-узком участке дороги, на невысокой стене, отгораживающей асфальт от пропасти, сидят всегда два деда. Один большой и толстый, с прикрытым глазом, а другой – маленький, тощий, в клетчатой рубашке. Я ни разу не видел, чтобы их там не было! Даже затемно или в часы общего дневного Гипноса. Они не разговаривают меж собой, просто смотрят на дорогу и являют собой часть пейзажа.

Мне нравятся местные пареньки, которые стаями ездят на мотороллерах. Худенькие, загорелые с самых пелёнок, большеглазые; во всех виден забавный, наивный гонор и даже спесь, этакие тонкие-звонкие мачо, которые жадно поглядывают по сторонам. Пыльные мотороллеры, шорты, сандалии, тонкая золотая цепочка, крестик – вот и вся одежда… Но какие же у них причёски и стрижки! То у кого-то кок как у Элвиса, то сложносочинённый чуб, при этом затылок коротко выстрижен, а на нём ещё и выбриты какие-то волны или причудливые узоры. Если уже позволяет растительность на лице – непростой формы бакенбарды… Всё это уложено и причёсано, набриолинено и напомажено с самого утра. Любо-дорого посмотреть. Вот только скучно им, бедолагам. Остров! А приезжающие белотелые барышни с веснушчатыми плечами с холодных Британских островов или нарядные девицы из наших губерний им ещё не по зубам…

31 июля

…Последние несколько дней, точнее вечеров, падают звёздочки. В августе, говорят, они посыплются ещё активнее. Вчера луна была маленькая, сегодня будет ещё меньше, можно полюбоваться звёздами. Потому что при большой или полной луне их здесь почти не видно. Луна яркая, даже зловеще яркая. Около полуночи она абсолютно медная, а потом белеет, и лунные тени здесь такие чёткие, что даже жутковато. А ещё она так отражается в море, что ночное небо подсвечено, и звёзды видны тускло, да и то только самые яркие. А звёзды здесь, когда луна истощается, такие, будто их промыли и начистили.

Вчера испытывали прибор, который наводишь на звезду, нажимаешь кнопочку, а он тебе пишет, как звезда называется, в каком она созвездии, все её личные характеристики и даже расстояние до неё в огромных количествах световых лет. Какая хорошая, азартная вещь! Дети и взрослые выстроились в очередь и выдёргивали эту штуку друг у друга. А потом тыкали в небо пальцами с криком: «Нет-нет, это моя! Я первый её выбрал». Сначала прошлись по самым ярким, большим и мерцающим, а потом занялись мелюзгой. Конечно же, ни черта не запомнили, но штука хорошая. Что называется, полезная.

Ждал, надеялся, что здесь начнёт надоедать и захочется домой. Я люблю этот момент. Вообще считаю, что состояние, когда хочется домой, и само желание как можно скорее вернуться в свои стены и свой город – главная задача летнего отдыха. Нужно вырваться из дома, чтобы снова туда захотеть. Это и есть высокий, священный смысл отъезда куда-то подальше… Но пока желание вернуться не возникло. Наоборот. С грустью веду обратный отсчёт. А осталось всего полноценных шесть дней.

Самым удивительным образом чувствую, что успел привыкнуть к тому, что здесь вижу каждый день, и к тем, кого я здесь вижу… Думаю, что хотел бы приехать сюда зимой. И хоть местные жители говорят, что здесь всю зиму дожди, которые могут по нескольку суток не прерываться, всё равно хочется сюда зимой. Во-первых, после Калининграда к зимним дождям не привыкать, во-вторых, природного сибиряка зимними дождями не напугать, в-третьих, как сказал про Корфу Лоренс Даррелл: «Если хотите заглянуть в себя, приезжайте зимой именно сюда». Если кто-то боится заглядывать в себя, лучше зимой на горнолыжные курорты. Куршевель, говорят, то самое место, где в себя не заглянуть. А я понимаю, что в себя заглядывать не боюсь. Дело это, конечно, небезопасное – но не боюсь…

Полюбил я Корфу и, похоже, с первого взгляда. Хочу проиллюстрировать свои признания в любви этому месту коротким эпизодом…

На днях сидели в малюсенькой таверне на нашем (а мы его именно нашим и зовём) пляжике. Таверна очень простая, состоит из двух половинок: одна, ближе к морю и под тентом, продуваемая постоянным приятным морским ветром, другая часть таверны – в тени, под капитальной черепичной крышей. Столы под тентом и на ветру деревянные, шаткие, но укрыты бумажными скатертями и сервированы. А те, что в тени, ничем не накрыты и предназначены для того, чтобы там можно было между купаниями выпить, да и только. Сервированные же столы – для тех, кто решил пообедать или поужинать. Обычная практика, ничего особенного.

В таверне хозяин-грек обычно на кухне, хозяйка-англичанка, когда муж занят стряпнёй, либо читает бестселлеры, то есть какую-то британскую макулатуру, либо мило беседует с посетителями. Когда у мужа свободное время, они спорят или ругаются. Мужа, конечно, зовут Спирос, её не помню, как зовут.

На Корфу, по-моему, каждый второй мужчина Спирос (Спиридон) – это в честь святителя Спиридона, чьи мощи хранятся в церкви его имени в Керкире как главная святыня и ценность. Обслуживает таверну, которую все называют «У Спироса», один официант, молодой парень с наголо выбритой головой. Улыбчивый, разговорчивый, весёлый и шустрый. Он всегда в прекрасном настроении, во всяком случае, на людях. Позавчера подошёл к нам и сказал, что у хозяина очень хорошее настроение, и он приготовил блюдо из баранины, которому даже названия не придумал, и что больше никогда это блюдо не повторится. Разумеется, мы его отведали. Это была изумительная баранина с баклажанами и какими-то приправами, которую Спирос замотал в тончайшее, как пергаментная бумага, тесто. Нам достался один такой свёрток, потому что, видимо, хорошее настроение у Спироса уже закончилось.

На днях этот парень-официант принёс нам холодного домашнего вина, которое здесь стоит как вода и даже дешевле, и наливается не понемногу, а полным бокалом (2 евро за бокал), весело с нами обменялся дежурными фразами о погоде, настроении и здоровье. При этом формальные фразы для него не формальность, а ежедневное наполнение жизни.

Разговаривая с нами, он вдруг поменялся в лице и быстро отошёл от нас. Он увидел двух дам в возрасте немного за тридцать с девочкой лет семи-восьми, которые уселись за соседний столик. Он к ним подошёл и – до этого я не видел, чтобы у него было хоть раз недружелюбное выражение лица – и вот с недружелюбным и даже жёстким выражением лица металлическим голосом он сказал, что обслуживать их не будет, и попросил уйти. На совсем плохом английском те сказали, что он не имеет права так разговаривать и что они хотят видеть хозяйку. Он ответил, что хозяйка здесь, но это ничего не изменит: он обслуживать их не будет и хозяйка не сможет на это повлиять.

Меня удивила эта сцена, я не понял, почему такая реакция, и откровенно наблюдал за происходящим. Меж тем дамы что-то очень громко обсудили между собой, скорее всего по-румынски, потому что их язык напоминал итальянский, но не был столь благозвучным и характерно интонированным. Одна из дам, наиболее скандальная и решительно настроенная, пошла к хозяйке-англичанке и, размахивая руками, громко, на своём подобии английского, сказала, что ей в этом заведении хамят, что это безобразие, что они имеют право заходить куда угодно и что владельцы должны радоваться тому, что им принесли деньги. Маленькая хозяйка, опустив очки на кончик носа и закрыв книгу, которую читала, выслушала её со сдержанной улыбкой и сказала, что не может изменить решение своего официанта и что дамы имеют право на всё, кроме того чтобы быть обслуженными в этом заведении. Тогда посетительница метнулась к официанту, показала ему деньги, потрясла ими в воздухе перед его носом и заявила, что хочет два капучино, на что услышала спокойный, уверенный ответ, что именно её деньги ему не нужны и что им необходимо как можно скорее покинуть таверну. Фыркая, сыпля понятными только им ругательствами, хлопая несуществующими дверьми, дамы удалились.

Я допил вино и, подозвав официанта с просьбой принести ещё бокал, не удержался и спросил, что было не так с этими дамами.

Официант рассказал мне, что дамы приходили накануне, ужинали, вели себя высокомерно и ругали еду. Однако это их право. Но сегодня они пришли, уселись за сервированным к обеду столом и потребовали кофе. На что им было сказано, что если они не будут есть, им следует перейти в тень, за столики для напитков. Они начали возмущаться, ругаться, заявляя, что они платят и могут сидеть где угодно, и что если так, они пойдут в другое заведение. Им тут же предложили пойти в другое заведение, что они и сделали. А другое заведение находится рядом, это ресторанчик классом повыше, аж с текстильными скатертями. Им там тоже, очевидно, отказали, и они вернулись. А тут уже не хотели их принимать.

– Они сказали, что пошли в другое заведение! Они нанесли обиду и мне, и хозяину, и всем нашим постоянным посетителям. Больше я их никогда не обслужу, – сказал мне парень со своей уже вернувшейся привычной улыбкой.

Его решение и отказ не бесспорны, но мне понравилось! Мне понравилось чувство собственного достоинства и внутренний стержень, которые обнаружились в парне. В этом не было спеси, но была гордость, в этом не было нахальства, но было достоинство. И мне понравилось, что хозяйка безусловно поддержала своего работника.

Мне стали понятны пожилые англичане, которые 15–20 лет живут или проводят свои летние месяцы на Корфу и ходят только к Спиросу, в малюсенькое, ничем не примечательное заведение на одном из крошечных, ничем не примечательных пляжей на довольно большом и изобилующем красотами острове. В этом огромном и, казалось бы, столь разнообразном мире.

2 августа

В данный момент за окном жара, как вчера и позавчера, звенит цикадами. И завтра она будет так же звенеть. И улечу я отсюда под звон цикад. Горизонт сейчас неясен, он в белой дымке. Эта дымка – тоже зной. Дальние острова, которые видны на рассвете, сейчас скрыты дымкой или угадываются едва. Море неподвижно. Штиль. Цвет моря какой-то удивительно бело-голубой, и небо бело-голубое. Море чуть темнее неба. И из-за того, что дымка скрывает внятную линию горизонта, не видно, где море переходит в небо и наоборот. Гладкая вода во всём обозримом пространстве исчерчена причудливыми линиями. Это следы от корабликов и кораблей. Какие-то прошли два часа, а то и более, назад, какие-то – недавно. И узкая полоска воды, несколько часов назад разрезанная носами и взбитая винтами, сейчас почему-то чуть более гладка, чем остальная морская поверхность. След от лодки или кораблика лежит на поверхности, как тончайшая и совершенно прозрачная лента. Она извивается, эта лента, в каких-то местах её перерезают и рвут другие лодки и кораблики…

В такую тихую погоду эти ленты, эти следы, подолгу видны. Штиль. Полное безветрие. Так и хочется представить себе античных мореходов, которым в такую погоду было не до красот. Они наверняка проклинали безветрие, налегая на тяжёлые вёсла своих триер, ну или галер (я плохо разбираюсь в классификации античных судов).

Те ещё были корабли. И как они умудрялись на них избороздить местные моря? Благо островов тут огромное множество, и расстояния между ними не так уж велики. Неспешны и долги были путешествия античных мореплавателей. Уже тогда на этих островах было хорошо.

Аргонавты прятались на Корфу. Прихватили в Колхиде, по сути в Грузии, золотое руно и с этим руном какое-то время скрывались на Корфу. Нахожусь здесь третью неделю и понимаю, что неплохо им было скрываться на Корфу от преследователей.

Здесь я не удивляюсь тому, как долго добирался домой Одиссей. В общем-то, и плыть было не так уж далеко. Но семь лет его удерживала на своём острове нимфа Калипсо, он якобы томился у неё в плену. Сдаётся мне, не очень-то он и томился. Хорош плен: юг, море, нимфы.

И на Корфу его хорошо приняли. Дочь местного царя Навсикая, умница, красавица, спасла после крушения. Царь принял как родного, устроил праздник, предоставил слово, и Одиссей рассказал в нескольких песнях «Одиссеи» все свои приключения. Рассказывал долго, его вежливо выслушали, – в общем, всячески уважили. Предложили жениться на Навсикае, и она сама этого хотела. Ан нет! Он как верный муж своей Пенелопы и после семи лет с нимфами, отказался. Так ему предоставили транспорт, можно сказать – яхту, и отправили к жене, которую одолевали женихи. Видите, какие прекрасные люди живут на Корфу: всем рады, всех готовы напоить, накормить, только приплывайте, прилетайте, приезжайте…

И я думаю, Одиссей уехал с Корфу потому, что направлялся на свой остров Итаку. Если бы ему нужно было в Тюмень или Абакан, полагаю, он бы очень подумал над местным предложением.

Как же здесь вкусно!

Порекомендовали мне один ресторан в маленьком городе Кассиопи. Сказали, что лучшего мяса на острове не найти, чем в ресторанчике с легко запоминающимся названием «Трилогия». Сказали, что хозяин ресторана – настоящий кудесник, фанат своего дела и выдающийся знаток греческих вин, о которых, как мне стало ясно здесь, разговор особый.

Я позвонил в ресторан, чтобы заказать столик, так как заведение известное и требует бронировать всё заранее. Трубку взял, судя по всему, хозяин. Он был любезен, рад, спросил, из какой я страны, поинтересовался, откуда я знаю про заведение. Я сказал, что мне его рекомендовали друзья. Это его тоже обрадовало. А потом я спросил, есть ли у него в меню клефтико. И не такое, как делают здесь – из баранины, а настоящее, из козлиного мяса. Тут же голос хозяина изменился, он сказал, что и без козлятины у него прекрасное меню, что козлиное клефтико я могу отведать на материке, что материк рядом, а мест у него сегодня свободных нет. Обидчивый попался кудесник и фанат своего дела.

Но ничего, мы заказали-таки столик – другим голосом – и прибыли в заведение. Ресторан действительно был переполнен, в основном пожилыми англичанами. Хозяин со всеми разговаривал, всем радовался. И нам был рад, не зная, что я – тот самый любитель козлятины, которому он отказал.

Лет пятидесяти пяти – шестидесяти, с лысиной, с улыбчивым подвижным лицом, чем-то похожий на Луи де Фюнеса, но только худощавый и не маленький, а среднего роста, но с такими же блестящими глазами, которыми он беспрерывно подмигивал, причём за вечер я насчитал вариантов двадцать подмигиваний, означающих разное.

Он посоветовал, что нужно попробовать, а что отведать непременно. Какое-то время раздумывал, особым образом подмигнул, ушёл и принёс бутылку вина. Нёс он её почтительно. По тому, как он её держал в руках, было ясно, что он хочет предложить нам что-то очень любимое… Вино действительно прекрасное. Я бы и хотел сравнить его с французскими или испанскими аналогами, но не могу. Красное, тёмное, но не тяжёлое и не тягучее, изумительного цвета и букета. А название его очень греческое, мифологическое и очень подходящее для вина: «Лабиринт». Должен сказать, «Лабиринт» этот хорош и из него не хочется выходить. А Минотавр в «Лабиринте» тебя не поджидает, хотя и подали нам к вину прекрасную говядину.

О! Какая была говядина! Тушённая двое суток в особой печи и при лишь хозяину известной температуре… Маленькие мешочки из теста с креветками – казалось бы, обычный салат, но заправленный соусом, который вспоминается наутро, и хочется именно этого вкуса… Запечённый перец, фаршированный сыром, какие-то маленькие закуски, традиционные, но прошедшие через руки повара и приобретшие особенные черты и оттенки… Розмарин, который здесь обладает мощнейшим ароматом, другие неизвестные мне травы, оливковое масло, которое хочется просто пить… Запахи, запахи… Ветер, пролетевший через оливковые рощи, который сменяется ветром, что пролетел над морем и потёрся о скалы… Вино, яркие, простые и непростые вкусы… Вечер, лёгкое опьянение от всего этого и от вина конечно – вот что такое ужин на Корфу.

Во время такой трапезы смешно вспоминать о гастрономических экспериментах и лабораторных опытах модных ресторанов Москвы, Питера или украшенных мишленовскими звёздами знаменитых заведений холодных городов типа Копенгагена.

Ошеломлённый и восторженный, счастливый и впечатлённый ужином, я признался хозяину в том, что это именно я звонил ему и спрашивал про клефтико, что я виноват, но меня можно простить, потому что прежде я в его ресторане не был, меню не знал, а клефтико знаю по посещению Кипра и некоторых других островов. Я немедленно был прощён, а хозяин был настолько тронут – к тому же, обходя гостей, он выпил с ними, да и со мной, немало ципуро из собственных подвалов, – что пообещал лично для меня приготовить настоящее клефтико, но только ему для этого нужно сплавать на материк и купить хорошего чистого козлёнка, потому что нужной козлятины на Корфу не найти. Я подумал, что это широкий жест и громкие слова выпившего островитянина, которые всё-таки склонны к хвастовству и браваде… Но хозяин прищурил один глаз, подмигнув, секунд на семь-восемь задумался и сказал, чтобы я приезжал через четыре дня, в девять часов вечера: к этому времени он сплавает на материк (до материка всего 6–7 километров через пролив, просто это звучит громко – сплавать на материк), найдёт нужного козла и приготовит мне клефтико, которого у него в меню нет.

Он сделал как обещал. Мы даже не созванивались предварительно. Мы просто приехали в назначенный день к назначенным девяти часам. Хозяин не сразу вышел нас встречать, хотя видел, что мы подъехали. А поздороваться подошёл как бы между делом. Он был деловит и таинственен. Он, разумеется, ждал моего вопроса насчёт козла, чтобы изобразить недоумение и возмущение: мол, как я могу сомневаться. Но я тоже тот ещё артист. Я сел как ни в чём не бывало за стол и даже уткнулся в меню. А он только этого и ждал.

Он, конечно же, готовился к исполнению своей симфонии. И симфония ему удалась. Клефтико подали нам, не дождавшись нашего заказа. К нему он принёс бутылку «Лабиринта», но только гораздо более старого урожая, в красном сургуче, и «Лабиринт» этот был, должен вам сказать, куда более сложным и запутанным своими открывающимися вкусами и ароматом.

Подав блюдо, которое внешне ничем не напоминало клефтико, которое я едал на Кипре, он удалился и издалека, как ребёнок, поглядывал, как я его ем и что со мной происходит. Поверьте, я постарался наполнить его творческое сердце радостью успеха. Здесь главное было не переборщить и дать хоть и заметные, но не чрезмерные выражения лица. Нужно было показать удивление, внимательное изучение вкуса еды, которая попала в рот, потом восторг, а потом – высокое наслаждение. Я всё это на своём лице изобразил. Сделать это было мне легко и просто, и не благодаря многолетнему сценическому опыту и тренированности лица, а только потому, что лгать не пришлось. Вкусно было фантастически! Так что Одиссея, Ясона и прочих аргонавтов я понимаю.

Если кому-то посчастливится побывать в здешних местах, думаю, с конца мая по октябрь вы сможете посетить названное мной заведение и увидеть этого хорошего человека на его рабочем месте. Будьте улыбчивы, открыты, просты, забудьте о том, что много знаете о еде, будьте настроены на хорошее и обязательно голодны… Тогда вам будет рад хозяин, а вы получите большое гастрономическое и человеческое удовольствие. (Уверяю вас, он знать не знает о том, что я это пишу, и скидки в ресторане мне никто не предлагал.)

Но это я описал замечательный и знаменитый на острове ресторан. В таком каждый день есть не будешь, да и не надо… Главное здесь – быстро разобраться, где и что есть.

Можно же побывать на Корфу и подумать, что всё, что я здесь описываю, не про это место.

Проще всего ходить в забегаловки возле многолюдных пляжей, есть сомнительного качества гамбургеры и картошку фри – вот тебе и греческая еда. Или питаться там, где поедают привычную им еду весьма малобюджетные туристы из Италии, которые приплывают сюда с южной точки итальянского каблука на паромах всего за шесть часов. Приплывают сразу в плавках и со своими трескучими мотороллерами. Ведут они себя здесь тоже трескуче, не без высокомерия по отношению к грекам. Ну а греки для них готовят соответственно.

На Корфу нужно есть в тавернах, которые, если местные поймут тебя как человека не поверхностного и с уважением относящегося к месту, куда ты прибыл, тебе порекомендуют, объяснят, как туда проехать, и даже скажут, как зовут хозяина и что в той или иной таверне стоит заказать. В этом случае вас ждёт простая и вкусная еда.

На вашем столе обязательно окажется садзыки, который на Корфу вкуснее, чем на других островах, а это просто местный йогурт с мелко порезанным огурцом и чесноком. Пока ждёшь свой заказ, садзыки и свежайший белый хлеб, а также совсем лёгкое домашнее белое вино, а ещё оливковое масло – это лучшее, что только можно вообразить… Тут важно не перестараться: это так вкусно, что заказ может в вас просто не поместиться.

Здесь обязательно нужно есть осьминога. Его подают либо варёным, но уже охлаждённым и в маринаде, либо готовят на гриле. Осьминог есть в репертуаре любой таверны. Он – блюдо обычное, к нему относятся без пиетета, поэтому и готовят очень вкусно.

Кальмары на гриле или во фритюре можно брать смело – их тоже здесь готовят почти в любом месте хорошо, не пересушивают и не недожаривают. Мусака, стифадо, сардины, гаврос – всем этим можно заполнять стол, особенно если вы пришли большой компанией, и весело всё таскать друг у друга из тарелок. Мидии – обязательно! Мидии здесь роскошны! И в каждой таверне их готовят чуть-чуть по-разному. Там чуть более кислое вино, в котором их варят, в другом месте – чуть больше чеснока, в третьем – ещё какая-нибудь деталь.

И вино, вино, вино.

Здесь и именно здесь процветает жизнерадостная простота еды, вся эта еда летняя, яркая своими вкусами, свежайшая, и ты понимаешь, что всё это нужно есть и пить только здесь. Это вино нужно пить здесь и никуда не везти, потому что в наших широтах оно будет кислым и блёклым. После здешних мидий на мидии в наших заведениях даже не захочется смотреть. А осьминог за то время, пока его довезут до наших поваров, сильно подорожает, потеряет нежность, и даже присоски на его щупальцах утратят розоватый аппетитный оттенок, который украшает здесь осьминога, как румянец – щёки здорового и жизнерадостного человека.

4 августа

Послезавтра нужно будет покинуть Корфу. А завтра – собирать вещи, чемоданы. С какой радостью и ощущением, что впереди так много всего, мы распаковывали чемоданы три недели назад! Как ехали покупать маску, ласты, с каким интересом разглядывали в первый раз окрестности, заходили в магазины поинтересоваться, какие тут продукты, напитки, цены, дивились забавным греческим надписям… Были бледные, незагорелые, но впереди ощущалось много времени и летней неги… А завтра нужно будет собирать чемодан. Ласты, которые здесь купили, и маску с собой не повезём.

Корфу прекрасен! Ещё несколько недель назад я и представить себе не мог, что какой-то кусочек древней суши, покрытый оливковыми деревьями, вдруг станет дорогим и любимым. Поездка сюда была в известной мере неожиданной, а выбор Корфу случайным. Очень порекомендовали и позвали добрые друзья, которые любят Корфу и лето проводят только здесь. Многие годы.

Я даже подумывал, что, возможно, мои друзья утратили былую лёгкость, азарт и некую прыть. Ездят на Корфу, как на свою дачу, и ничего не хотят другого видеть, не хотят поэкспериментировать… Мне думалось: как же можно в столь огромном, столь разнообразном мире остановиться на одной географической точке, в сравнительно небольшом водном пространстве Средиземного моря. Со мной такого никогда не случится, думал я…

Ан нет! Случилось! Вот сижу сейчас, пишу это и понимаю, что ничего другого я не хочу. Не хочу другого моря, не хочу другого ветра, другого зноя… Другого лета.

На прошлой неделе ездили в маленький монастырь, который находится на западном побережье острова. С северо-восточной части ехали не более часа по очень извилистой, но разнообразной и красивой дороге. Проехали даже какую-то почти равнину, находясь посреди которой, сложно представить, что неподалёку, а точнее – вокруг, в какую сторону ни пойди, – везде море.

Монастырь, куда мы поехали, совсем не туристический. Туристических монастырей, если это монастыри, и не бывает. «Туристический монастырь» – звучит дико. Но на Корфу довольно много известных и знаменитых святынь и монастырей, открытых для посещения и куда ежедневно приезжает, приходит много людей. Тот же монастырь, в который мы съездили, не такой. Его и найти трудно. К нему ведёт дорога, которая краем осыпается в море, по которой страшно ехать даже на небольшом автомобиле. А зимой и осенью, в штормовую погоду, эту дорогу вообще нельзя использовать, потому что волны накрывают её и подтачивают. Догадаться, что по окончании этой дороги будет монастырь, довольно сложно, потому что, когда спускаешься к морю и нужно повернуть, сначала ты встречаешь нудистский пляж, и как-то совсем не верится, что где-то тут можно найти дорогу к монастырю.

Дорога к монастырю через нудистский пляж – задача не из лёгких.

Монастырь старый – XIV века. Он ютится на скале, зависая над морем. Дорога утыкается в монастырь, и дальше ей просто некуда идти… За последние десятилетия монастырь сильно пострадал от землетрясения, был почти уничтожен селем, едва не сгорел во время недавних лесных пожаров. Там живёт и несёт своё послушание один-единственный монах Даниил. Ему 42 года. Он родился в Германии, но грек по крови. Уже одиннадцать лет, в одиночку и с помощью прихожан и паломников, которая случается нерегулярно, он восстанавливает и содержит монастырь, церковь и небольшую территорию. Он хранит мощи и святыни, находится в беспрерывном и неустанном труде. То, что мы видели, так красиво и кажется таким вечным и незыблемым, что и представить нельзя те руины и запустение, которые некогда взвалил себе на плечи совсем ещё молодой человек.

Этот монастырь известен тем, что в нём проживает много кошек. Кошек приютило прежнее поколение монахов, чтобы те оберегали монастырь от змей, которыми местные скалы кишмя кишат. Кошки по монастырю ходят свободно и везде. И хоть без следов не обходится, но ни запаха, ни грязи нет. Зато у каждого животного есть имя, и Даниил их всех знает… в морду.

У него две собаки: овчарка Ира и болонка Мира. Ира сидит на цепи, потому что так любит людей, а особенно детей, которые не часто заглядывают в монастырь, что может напугать своей бурной радостью не только ребёнка, но и взрослого, а детей, как сказал Даниил, она от избытка чувств роняет. Мира, наоборот, детей не любит и вообще страдает мизантропией. Характер её, как было сказано, испортился после укуса змеи, от которого она чуть не погибла. Ещё у Даниила есть куры, утки и даже несколько павлинов. Кроликов он не держит, они и так в избытке бегают в местных рощах. Ещё он говорил про целое ежиное семейство… Они приходили к нему, ели кошачью еду, чувствовали себя вполне уместными, и даже глава семейства получил – или получила – имя. Все, кто живёт на территории монастыря, получают от Даниила имена. Ему больше не с кем общаться.

Мы поехали в монастырь с друзьями, которые давно и хорошо знают Даниила, много ему помогали и помогают и даже переписываются с ним по электронной почте. Так вот, друзья взяли с собой гостинцы. Что за гостинцы? Целый мешок кошачьего корма: понятное дело – для котов и кошек, недорогая колбаса для собак… Даниилу же мои друзья привезли кофе, коробку сладостей на меду и конфеты. Сказали, кофе и сладости – единственное, что Даниил позволяет себе из удовольствий. Несколько лет назад он ещё покуривал сигаретки, но смог отказаться от этой слабости.

Если бы вы видели, как он нам был рад!

Он обрадовался кофе так… Мне трудно сравнивать эту радость с нашими взрослыми радостями. Но больше всего он был рад нам. Сказал, что за весь год его посетили не более ста человек. Паломников было мало. Случайных и неслучайных гостей тоже.

Он нам всё показал, всё рассказал, пустил в церковь, где мы совершенно свободно, без его присмотра могли всё осмотреть и потрогать. Радостно вынес нам мощи, отпустил грехи, подарил им самим собранный и засушенный среди икон пахучий горный чай.

Мы сидели с ним под навесом, любовались невероятной красоты закатным солнцем и морем, а также видом на самую живописную, по утверждению Лоренса Даррелла, бухту острова. Быстро темнело. И вроде бы надо было уезжать, но Даниил не хотел нас отпускать. Не в том смысле, что показывал нам всем своим видом, что не хочет, чтобы мы уезжали… А попросту просил нас ещё посидеть и всё повторял, мол, как здорово, как прекрасно, что мы к нему заехали, как хорошо с нами и как грустно ему бывает одному.

Друзья мне показывали фотографию, которую снял зимой кто-то из оказавшихся во время грозы и зимнего шторма в монастыре. На фото молнии, которые одновременно бьют в море. Молний много. Видна мощная стихия, и, кажется, слышен грохот грома. Тёмное, грозное небо, какое сейчас, во время летнего штиля и зноя, даже представить себе сложно. И среди всего этого худенький, среднего роста человек с густыми чёрными волосами и чёрной же густой, но не длинной бородой, в чёрных длинных своих одеждах… Стоит с молитвой и защищает свой храм, свою обитель, землю…

Уезжали из монастыря притихшие, улыбающиеся, счастливые. Было совсем темно, Даниил долго ещё стоял у ворот в свете фонаря и смотрел нам вслед.

Счастлив этот человек или не счастлив, я не знаю. Очевидно, он живёт очень трудно, в постоянных заботах, которые кому-то могут показаться мелочью, а для него, в стенах маленького монастыря, они огромны. Совсем молодой ещё человек, с блестящими большими чёрными глазами. Добрыми и постоянно улыбающимися. В этих глазах видно, что у человека нет сомнений в том, что он делает то, что должен, и будет продолжать по мере сил. И ещё в этих глазах нет никаких сомнений в людях, которые к нему пришли. Ни тени сомнения. Несмотря на то, что его монастырь и обворовывали, и даже грабили… Он верит людям, которых видит, верит в людей и верит в человека. Про его веру в Бога я даже не говорю.

8 августа

Вернулись домой. В Калининграде сегодня + 35 °C. И хоть для Прибалтики это необычно и не очень комфортно, после обволакивающей, звонкой и пышущей ароматами средиземноморской жары местный липкий зной всё равно приятен. Это как подарок… как помощь в постепенном переходе от летнего отдыха к грядущим будням.

В ночь перед отъездом с Корфу долго лежал в одиночестве на террасе. Глядел в небо. Чувствовал, как медленно остывают белые шершавые камни террасы, от которых поначалу шли тёплые сухие волны, подогревая меня снизу, а потом камень сравнялся температурой с ночным воздухом, который прохладным назвать не могу, хотя и горячим он точно не был.

Я лежал и смотрел в небо. Везде на террасе погасил свет и разглядывал звёзды. Луна в эту ночь была неяркая. Зато звёзд было…

Я решил дождаться падающей звезды и загадать желание. Захотел увидеть не краем глаза, не случайно, а целенаправленно дождаться её и загадать важное желание.

Лежал довольно долго. Нужно было привыкнуть, приноровиться и навести зрение на звёзды. Но они сначала расплывались, или я мог сфокусироваться только на небольшом участке неба. Нужно же было захватить как можно большую площадь небосвода: буду смотреть прямо над собой, а звезда возьмёт и чиркнет где-нибудь слева или справа.

Настраивая зрение и охватывая взглядом как можно больше неба, я чувствовал себя рыбаком, закидывающим много удочек и старающимся следить за всеми снастями. Удалось это сделать не сразу. Первые полчаса прошли хорошо, но безрезультатно. Красиво было невероятно! Я почти забыл из-за этой красоты о своих намерениях. Я почти забыл о том, что существую, забыл о границах собственного тела, не чувствовал температуры воздуха, а ветра попросту не было.

Потом стало труднее. Взгляд начинал сползать в стороны и наводиться на резкость на отдельные мерцающие звёзды или на наиболее яркие созвездия. С толку сбивали редкие самолёты да пара спутников… Потом начало казаться, что звёзды приближаются, и нужно было напрягаться, чтобы установить их на место. А ещё чуть позже по краям обозреваемого мною пространства стали вспыхивать кажущиеся, несуществующие, мнимые падающие звёздочки. Захотелось зажмуриться, захотелось зевать, захотелось пить, потянуло в дремоту и тихую негу.

Азарт рыболова прошёл, и я даже начал бороться с искушением просто повернуться на бок и уснуть на свежем воздухе и под звёздами. Мол, делайте, что хотите, мне и так хорошо… В голове стали ворочаться не поддающиеся анализу мысли, картинки, несвязные рассуждения бог знает о чём…

И вдруг из правого верхнего от меня, если так можно сказать, угла небосвода, строго по диагонали в левый нижний пролетела не звёздочка, и даже не звезда, а маленькое яркое белое солнце, которое на маленький кусочек секунды, меньший, чем фотовспышка, осветило всё вокруг и даже оставило на мгновение искристый след. У меня дыхание перехватило.

Я даже приподнялся на локтях и огляделся в поисках кого-то ещё, с кем можно было поделиться увиденным чудом. У меня было сильнейшее ощущение, очень похожее на чувство рыболова, который пришёл поудить какой-нибудь мелочи – плотвичек или карасиков, не рассчитывая на большее со своей скромной снастью. И вдруг волшебным образом ему попалась, да ещё и оказалась выловлена большая рыба, какую он никогда в жизни не ловил. Никогда в жизни! И он, конечно же, оглядывается в поисках тех, кто видел его счастье и триумф…

Я такой падающей звезды не видел никогда!

Может быть, жители Челябинска, если прочтут это, надменно усмехнутся. Им-то довелось видеть кое-что поярче, и средь бела дня. Но меня тогда в Челябинске не было…

После этой вспышки я разволновался, встал, заходил, постоянно запрокидывая голову, сходил в туалет, попил воды… Потом улёгся на прежнее место, занял свой наблюдательный пункт и вновь закинул свои небесные удочки…

Конечно, ничего с неба не посыпалось, но азарт разыгрался невиданный. Это уже было похоже на самую настоящую рыбалку, когда приходишь на незнакомый тебе водоём и даже не знаешь, есть в нём рыба, нет её. Если долго нет поклёвки, в голову забираются предательские мысли, мол, не поискать ли другое место, мол, может, наживка не та, или тут рыбы и вовсе нет. Но стоит изловить хотя бы одну, а особенно – немаленькую, как тут же в тёмных водах начинают мерещиться огромные рыбины, и взгляд буравит поплавок сильнее, чем прежде.

Однако после яркой невиданной вспышки на звёздном небе воцарились спокойствие и неподвижность. Через какое-то время сонливость вернулась ко мне вместе с рассуждениями, что, может быть, она была на сегодня одна, что рыба, которую я поймал, была единственной в этих бездонных водах…

Тогда по рыбацкой привычке я решил, что, если через десять минут ничего не случится, сматываю удочки. Но прошло десять минут, и я отвёл себе ещё десять. А потом решил досчитать до ста… А потом ещё до ста…

Уж слишком неожиданно случилось падение маленького солнца. Я не успел загадать желание, хоть оно и было готово. Хотелось всё-таки, чтобы наверняка. Хотелось закрепить успех. И хотелось… Просто хотелось ещё. Ещё! Понимаете?

И чтобы желание непременно ощущалось загаданным. Наверняка загаданным.

Это как когда загадываешь на орёл или решку, и выпадает то, что тебе надо, ты непременно хочешь ещё раз подтвердить, а оно раз – и не выпало! И снова не выпало! Тогда думаешь: брошу пять раз, если выпадет три из пяти, то и хорошо. Не выпадет три из пяти – будешь кидать десять или сочинишь ещё какую-нибудь комбинацию. То же самое с камешками, которые пускаешь блинчиками по воде, загадывая, чтобы он прыгнул не менее пяти раз. Загадаешь – и кидаешь битый час. А потом плюнешь и скажешь, что ни в какие приметы не веришь…

В третий раз я считал до ста очень медленно. Я считал дыхания.

И где-то после семидесяти небо снова ярко пересекла звезда, небольшая, но и не маленькая. Если переводить на рыбу – такой хороший карась, с ладошку. А потом ещё. Минут через пятнадцать ещё.

Я насчитал семь или восемь. Посчитал не точно. В какой-то момент они прямо посыпались. Время побежало быстро. Незаметно. А потом откуда-то с юго-востока поползли ночные облака. Они пришли как крупная рябь, которая мешает рыбалке, делает поплавок невидимым и словно говорит: то хорошее, что сегодня могло случиться, уже случилось.

Перед сном я плеснул себе немного рома, выпил и отправился в кровать с ощущением рыбака, пришедшего с хорошим уловом, и с чувством человека, который несёт близким добрую весть…

Уж не знаю, сбудется моё желание или не сбудется, но загадал я его основательно, крепко, что называется, капитально.

Какое – не скажу. Желания куда пугливее самых чутких рыб.

19 августа

Слетал на шесть дней на юг Франции. Хотел написать этакий постскриптум непростому и нервному для меня лету. Думаю, что получилось! Слетал во Францию не зря. Там, на Лазурном берегу, всего за неделю мне удалось ощутить важнейшее для меня желание поскорее вернуться домой.

Уже не раз говорил и писал об этом, но повторюсь: лето во многом и нужно нам для того, чтобы из дома выехать и по дому соскучиться. Почти за месяц на Корфу это желание так и не возникло. Я даже запереживал, что летняя программа будет не выполнена. Что не заскучаю я по дому, по работе, по долгим и часто сложным переездам и перелётам, с задержками рейсов и плохими дорогами, не соскучусь по сентябрьскому дождику… А без этого «соскучивания» сложно начинать новый сезон, сложно собирать дорожную сумку не на отдых, а наоборот – на длительный рабочий выезд из дома, сложно обрадоваться осеннему дождю. Но на пресловутом Лазурном берегу всё получилось. Недели хватило, чтобы с радостью ехать в аэропорт.

Сам себе удивляюсь: двенадцать лет каждый год я хотя бы ненадолго выезжал во Францию, на её лазурные берега. Я прилагал к этому большие усилия, всегда ждал этих поездок, радовался, когда садился в самолёт, нёсший меня в Ниццу, и плотно прижимался к иллюминатору, когда к Ницце подлетал и рассматривал знакомые мысы и бухты, маленькие порты и набережные. Меня радовали белоснежные яхты и яхточки, которые в непостижимом количестве чертили местные воды. У меня вызывало восторг то количество вертолётов, которые постоянно наполняют тамошнее небо. Меня восхищала роскошь, которая встречает тебя на этом побережье на каждом шагу. И даже если ты никуда не идёшь, роскошь сама проедет или проплывёт мимо тебя, хочешь ты того или нет.

Я всегда понимал и понимаю теперь, что эта роскошь, в сущности, была мне не по карману и остаётся таковой. Я всегда был гостем на этом берегу, приглашённым теми, кому я интересен и дорог. Но с радостью и благодарностью принимал эти приглашения, всегда улетал из Ниццы, уже мечтая о возвращении. Даже после ограбления, которое случилось с нами два года назад, после того как мы, беспомощные, без денег, без документов и без средств связи, столкнулись с абсолютным равнодушием и хамством французской жандармерии и со злорадством со стороны французов в целом… После того как только друзья и даже малознакомые соотечественники помогли, выручили, по сути спасли нас из этой ситуации, даже после этого я не расстался с очарованием Лазурного берега.

А нынче улетал совершенно спокойно, понимая, что больше не полечу сюда. Что же случилось? Что произошло?..

Да, в общем-то, ничего. Просто что-то накопилось и перешло в другое качество как во мне, так и на Французской Ривьере. Я как будто посмотрел на всё то, что мне нравилось, другими глазами, через другую оптику и под другим углом. А сам объект наблюдения и рассмотрения предстал в некоем новом качестве, в известной степени сам удивляясь тому, каким отразился в моих глазах.

Я прекрасно помню, как тринадцать лет назад впервые вышел на небольшой пляж возле старого Антиба. Было начало августа, около полудня. Погода была прекрасная, на пляже совсем немного народа. На нём стоял один душ, кабинок не было, и возле дороги, у моря, был один маленький вагончик, в котором готовили хот-доги. Вдоль дороги было припарковано с десяток автомобилей, и то только с одной стороны. Русской речи тогда почти совсем не было слышно. Русские тогда уже активно присутствовали в жизни Лазурного берега, но это была активность скорее экзотическая и в самых роскошных местах… Тогда ещё французы не знали наизусть фамилию Абрамович и не выучили названия его яхт. А то, что я русский, скорее вызывало у французов интерес и даже любопытство.

То, что сейчас на лучших пляжах Сан-Тропе, Антиба или Монте-Карло можно с трудом услышать французскую речь, и то, что во всех лучших ресторанах побережья есть меню на русском языке или с русскими вариантами названий блюд, я говорить не буду, потому что это лишнее. Я хочу сказать о другом: там невыносимо много наших сограждан. Я не шарахаюсь от соотечественников за границей. Если они ведут себя нормально и выглядят – ну вы понимаете, о чём я, – я им только рад, а они чаще всего рады мне.

Но даже если хороших людей слишком много, когда хорошим людям тесно друг с другом, это уже плохо, а в ситуации летнего отдыха бессмысленно. На Лазурном берегу сейчас теснее, чем в Турции… При этом люди, которые заполняют собой и создают тесноту на Лазурном берегу, – совершенно не того уровня доходов, запросов, требований и возможностей, чем те, что едут в Анталью.

Всю неделю я видел обескураженных людей, которым тесно, нехорошо, весьма скучно… Которые привыкли к тому, что все двери перед ними открыты, что к ним есть особое отношение и что достаточно набрать номер телефона, и всё будет решено. Тут же, особенно в этом году, многие столкнулись с тем, что они не могут пойти или забронировать тот или иной привычный ресторан, не могут занять привычное место на пляже, не могут куда-то доехать только по той причине, что такие же, как они, богатые и властные, чуть раньше забронировали и заняли столик в ресторане, лежак на пляже, чуть раньше выехали на дорогу и создали ту самую пробку, в которую все они вместе попали.

Съездил повстречаться с другом из Антиба в Монако. Расстояние 48 километров. Провёл в машине пять часов, проехав туда и обратно меньше 100 километров. Если для жителя Москвы в будний день это привычное дело, мне в последние дни летнего отдыха такое ни к чему. У меня в эти пять часов было стойкое ощущение, что москвичи перевезли Москву с собой…

Стоя в бесконечной пробке, состоящей в основном из очень хороших автомобилей, слушая французское радио и поглядывая в затылок французскому таксисту, которому всё было безразлично, я подумал, что больше ничего этого не хочу. Я больше не готов признавать, что Французская Ривьера – самое вожделенное, прекрасное, роскошное место, что это предел мечтаний. Я готов признать, что это самое дорогое место и что, если ты достиг некоего финансового и прочих уровней, тебе необходимо там быть, и не только быть, но и владеть, и иметь…

Я понял, что я к этому не имею никакого отношения. Того, что когда-то меня очаровало и что было мне дорого, теперь не вижу. А то, что вижу, я не хочу видеть.

Я не хочу видеть почти постоянно очередную яхту Абрамовича. Они красивые, но я не хочу их видеть.

Новая его, самая большая в мире яхта Eclipse такая огромная, что в любом случае закрывает собой часть горизонта и полностью подчиняет себе вид и пейзаж. Водоизмещение большого противолодочного корабля, на котором я служил, было 4,5 тысячи тонн, а у Eclipse – 13,5 тысячи тонн. Флагман нашей бригады линейный крейсер «Александр Суворов» с экипажем почти в две тысячи человек был менее 16 тысяч тонн водоизмещением…

Когда мы медленно выползали на такси из Монако, таксист показал на строящийся высотный дом посреди этого маленького города-государства и сказал, что три верхних этажа дома – пентхаус «мсье Абрамович». Таксист сказал, что там у него будет огромный аквариум, отдельный лифт, который будет опускаться чуть ли не сквозь скалу, и из лифта он сможет выплывать на лодке к своей яхте, и это будут самые дорогие в мире апартаменты. Он сказал, что они будут стоить 350 млн евро. (Сразу говорю: сведения не проверены и предоставлены французским таксистом.) А я подумал, слушая это, что меня почему-то берёт сильное раздражение. Тут же я стал с собой разбираться, мол, чего это я раздражаюсь: я Роману Аркадьевичу не завидую, он мне не сделал ничего плохого, даже был мне симпатичен: он когда-то ходил на мои спектакли. Что же меня раздражает? Покупка яхты, апартаментов и какого угодно лифта – это его личное дело. Сугубо личное.

Только почему я об этом узнал от таксиста? Я ведь не хотел этого знать, но узнал. Остаётся вопрос: хотел ли Роман Аркадьевич, чтобы французский таксист узнал об этом и рассказал мне?

Я же этого знать не хочу. Мне надоело.

Меня тошнит.

Я увидел на Лазурном берегу нынче что-то такое, что раньше мне не удавалось сформулировать.

Я увидел много людей, которым нерадостно от всего того, что у них есть, и оттого, что они, по их мнению, в лучшем месте мира, и им плохо оттого, что они там все вместе. Соседи по Москве там снова по соседству. Они не очень хотят друг друга видеть, но в то же время опасаются выпустить друг друга из виду. А вдруг те придумают и найдут что-то другое, получше и поинтереснее.

Они ведут бесконечные вялые разговоры о лодках, машинах, домах, самолётах. Им надоели одни и те же рестораны, клубы, лица, маршруты. Да и образ жизни, который на поверку оказался совсем не таким, каким представлялся прежде, когда они только входили в жизнь огромных цифр, им тоже надоел.

Им когда-то нравилось чувствовать себя элитой и аристократией, а сейчас и это надоело. Те же, кто недавно добился желаемого, и те, кто впервые или во второй раз приехали на французские берега, быстро почувствовали эту скуку и приняли её как особый местный стиль, как тренд, как обязательный дресс-код.

Я увидел полное отсутствие всякого воображения в людях, которые заполнили собой Лазурный берег.

Печальны наши соотечественники в состоянии пресыщенной скуки, создающие ту самую тесноту, от которой постоянно хотят сбежать, но бегут только все вместе и в одно и то же место.

Они рвались на Лазурный берег, на Французскую Ривьеру, освещённую флёром французской и голливудской богемы, им хотелось в этот дивный уголок мира, исполненный аристократизма, вкуса и безупречной роскоши, но они не заметили, как сами выдавили, исторгли с Лазурного берега тот самый богемный флёр, да и саму богему. Они не понимают, что сами убрали с этих берегов то, к чему так стремились, чего хотели.

Из самих себя богему им создать не удаётся и не удастся никогда. Они не понимают, что нелепы, смешны и неприятны в глазах тех, кому платят большие чаевые и у кого покупают за безумные деньги дома. Они не понимают, что они там не навсегда. Они – пена дней. И им не удастся привить и сохранить свои правила и устои на земле, которая никогда не будет их землёй, хотя они убеждены в обратном.

Как часто наличие больших денег и отсутствие фантазии приводят к разрушительным и уродливым последствиям! Как часто наличием денег и отсутствием вкуса страдают наши соотечественники, как сильно от этого их недуга страдают моря, берега, острова, города – как у нас, так и далеко за нашими пределами!

21 августа

Ровно пятнадцать лет назад мы приехали в Калининград на постоянное место жительства. С этого дня началась другая география и совершенно новый этап моей жизни. Я понимаю, что, не случись этого переезда и этого дня, или случись он позже, или случись другой город, многого, очень многого со мной бы не произошло. Очень благодарен я городу, который принял моё семейство и меня – принял так, что за пятнадцать лет ни разу не возникло ни сомнений, ни сожалений о совершённом мною выборе города и пространства.

Хватило мне в мои почти тридцать два года – не хочу сказать мудрости – скорее интуиции и какого-то чутья даже не рассматривать Москву как возможный город для переезда и жизни. Питер я тоже не рассматривал. Я весьма отчётливо понимал себя человеком из провинции и провинциальным, я понимал, что моё жизненное пространство и свойственная мне среда – это некий областной центр, но никак не столица и не мегаполис.

Я понимаю свой размер и масштаб в городе до миллиона или едва за миллион, хорошо чувствую такие города. Мне быстро становится ясна структура и суть любого нашего губернского или краевого центра. Мне отчётливо ясны категории сознания и системы координат людей таких наших городов. Это моё. Я такой. Я не хотел вырываться из этой системы координат.

Я уже тогда отдавал себе отчёт в том, что мне необходимо время, которого Москва или Питер мне не дадут. Мне нужно время для одиночной лабораторной работы. В Кемерове у меня уже не было возможности сосредоточиться и уйти в одиночное плавание. В Кемерове у меня было много мелких и больших обязанностей, а главное – привычных и выученных наизусть способов проживания и работы. Для того чтобы отказаться от сложившегося образа жизни в родном городе, где этот образ жизни я долго и упорно сам складывал, мне нужны были бы такие мощные усилия и такая воля, каких я тогда в себе не находил. Мне необходим был отъезд. Причины отъезда были исключительно во мне, а не в городе, в котором я родился и вырос. Если бы я родился и вырос в Калининграде, с уверенностью могу сказать: мне пришлось бы его покинуть по вышеизложенным причинам.

Я хотел уехать в город, близкий размерами привычному мне Кемерову, но с совершенно другим укладом, с другими жизненными нормами и правилами, в город, где меня никто не знает, туда, где мне придётся жить и действовать так, как я не умею и как не знаю. А ещё я хотел, чтобы там, куда поеду, не было холодной и долгой зимы.

Калининград дал мне всё то, чего я хотел. Для маленькой и тогда единственной дочери Наташи и для жены переезд в Калининград был сугубо моим решением. И Калининград как хороший вновь приобретённый друг и товарищ помог мне в том, что моя маленькая тогда семья приняла моё решение как правильное и счастливое.

Я прекрасно помню первый наш год в Калининграде. Во-первых, мы приехали в самый разгар кризиса 1998 года. Мы не успели застать калининградское экономическое чудо и только слышали, как всё здесь было прекрасно и дёшево всего неделю назад. Это были отчаянно трудные дни. Таяли, исчезали, превращались в ничто деньги, которые были скоплены и заработаны, деньги, что были выручены за проданную в Кемерове квартиру. Совершенно непонятно было, что будет и как жить дальше. Я не имел никакого представления о том, каким образом смогу прокормить семью и что буду делать сам. Не было видно никаких, даже самых зыбких перспектив.

Но город радовал! Балтийское море, дивная первая наша прибалтийская осень, косяки птиц в небе, другие воздух и ветер, близость европейских столиц, до которых мы тогда доехать не могли, – но то, что они рядом, очень чувствовалось. Казалось, запах пряной селёдки долетал из Гамбурга или Стокгольма, казалось, ветерок приносит аромат утки, запечённой с яблоками, откуда-то из польских предместий, чудился вкус копчёного леща и свежей корюшки, когда бриз прилетал с востока, пролетев над литовскими дюнами, над Клайпедой и Нидой. Всё это будоражило, пьянило и радовало! Даже абсолютное безденежье и отсутствие хоть какого-то горизонта на жизненном пути не лишало меня азарта пребывания в новом, мною самим определённом для дальнейшей жизни месте. Мне периодически даже казалось, что некий отпуск вот-вот закончится и надо будет возвращаться.

Как радостно и легко мне дались тексты спектаклей «ОдноврЕмЕнно», «Зима» и «Записки русского путешественника». Я писал их, сильно сомневаясь, что кому-то это понадобится, что кто-то это не то что поставит – разучит и будет исполнять… Я сильно сомневался даже в том, что кто-то услышит это или прочтёт… Но писалось радостно и легко. Пожалуй, до сих пор спектакль «ОдноврЕмЕнно» – самый счастливый мой спектакль, наполненный острейшей радостью проживания каждого момента жизни. Во многом текст этого спектакля пропитан радостью знакомства с Калининградом.

Потом город подарил нам друзей и знакомых, воспитателей детских садов, учителей и одноклассников нашим детям. Калининград подарил мне знакомство с группой «Бигуди» в конце концов.

Я впервые тут увидел аистов, полюбил большие лиственные деревья, среди каких я прежде не жил и не понимал их красоты и силы: буки, грабы, вязы, каштаны, дубы… Я представить себе не мог до Калининграда, что у меня могут быть мои яблони и сливы, и даже грецкий орех. А уж про рододендрон и клематис я и не слыхивал.

Калининград стал для меня настоящей и самой удобной мастерской, уютной и любимой лабораторией, светлым и чистым кабинетом, в котором написано всё, что я написал.

За пятнадцать лет, полагаю, я узнал Калининград глубоко. Первое эйфорийное очарование, когда не замечаешь никаких изъянов и не хочешь видеть ничего плохого, прошло. Я знаю про город много того, чего не хотел бы знать и не хотел бы, чтобы это было. Но первое очарование давно переродилось в любовь. А любовь – это сложное чувство и процесс. Особенно когда есть признаки взаимности. А я смею тешить себя тем, что у нас взаимные чувства.

Пятнадцать лет! Очень много! За это время в Калининграде родились двое детей. Две бабушки, которые родились и прожили жизнь в Сибири, упокоились в Восточно-Прусской земле. Со мной происходили такие процессы, которые я и представить себе не мог пятнадцать лет назад, прилетев часа в три дня 21 августа 1998 года в аэропорт «Храброво» города Калининграда.

Для меня за эти пятнадцать лет прошли эпохи, случились тектонические сдвиги в сознании, работе, профессии. У меня появился дом, в котором я живу и который был построен не только задолго до моего приезда, но и задолго до того, как эта земля и этот город стали частью нашей страны. О таком доме я ещё пять лет назад даже мечтать не мог… Хотя нет, мог. И даже мечтал, но не верил, что такой дом у меня когда-нибудь будет.

В Калининграде я прожил много важного и интересного. Даже землетрясение амплитудой почти шесть баллов – чего только не было!

Но самое главное – Калининград стал городом, из которого я, в силу странных своих профессии и образа жизни, часто уезжаю и в который всё время хочу вернуться и каждый раз радостно возвращаюсь, откуда бы ни летел или ни ехал, и я рад возвращению. Как же мне повезло с городом!

В воскресенье общался с тридцатидвухлетним молодым и очень приятным человеком из Москвы. Он юрист. Судя по всему, крепко стоит на ногах. Современный интересный человек, родился и вырос в Москве и вот приехал в Калининград в поисках новых жизненных горизонтов и возможностей. Он ищет город, в котором смог бы и хотел жить. Эмиграцию как возможный для себя вариант он не рассматривает. Всё потому, что он не может больше жить в Москве, не выдерживает. Не получает той жизненной радости, которую надеется найти в Калининграде.

Он ровно в том же возрасте, что и я, когда приехал сюда. Интересно, случится ли с ним история его собственных взаимоотношений с этим городом. Мне есть что ему подсказать и показать, и я постараюсь не потерять его из вида, если он действительно решится на такой пока ещё необычный для москвича шаг. Хотя мне кажется, что он – одна из первых московских ласточек…

1 сентября

Отработал в Южно-Сахалинске членом жюри Сахалинского международного кинофестиваля. Получил новое сильное впечатление, приобрёл совершенно новый опыт.

Я никогда в жизни так глубоко не погружался в кино, так много и долго не просиживал в кинотеатре, не смотрел подряд такого количества очень разного кино, при этом не имея никакой возможности и права прервать просмотр и выйти, даже если картина категорически, принципиально не нравилась. Но всё это я проделал и понял что-то ранее не понятое, а также убедился в каких-то прежних своих соображениях.

Например, убедился в том, что если тебе что-то не понравилось или было непонятно, или если ты понял, что не хочешь в данный момент что-то досматривать, дочитывать или дослушивать, ты не должен об этом судить даже сам с собой, даже внутри себя. Ты не можешь иметь мнение по поводу не до конца увиденного и услышанного. Всё нужно доводить до финала. И только тогда формулировать мнение. Со мной дважды за время фестиваля случилась радость оттого, что я досмотрел картину от начала и до конца, хотя в самом начале фильма хотел непременно покинуть зал.

Фестиваль в Южно-Сахалинске получился в лучшем смысле деловым и не светским. На этом фестивале организаторам удалось ничем не отвлечь как участников, так и зрителей от кино, от программы фестиваля.

Не было приятных, но необязательных развлечений. А жители Южно-Сахалинска не наблюдали в большом количестве известных кинематографистов, которые бы появлялись на красной дорожке или периодически клубились возле кинотеатра и фестивального центра. Всё на фестивале было посвящено кино и только кино.

Южно-Сахалинск – идеальный город для проведения кинофестиваля. Он небольшой, и он далеко. Тот, кто решил приехать на фестиваль и нашёл для этого время и силы, хорошо понимал, куда едет. А для жителей Южно-Сахалинска это было значительное – если не сказать главное – событие культурной жизни.

В больших городах фестивали теряются. В Москве и Питере может происходить несколько десятков фестивалей чего угодно одновременно, от фестиваля народных ремёсел до фестиваля воздушных шаров. И никто, кроме участников, не будет знать о том, что эти фестивали проходят.

В Южно-Сахалинске кино на восемь дней стало самым важным делом. В центре города поставили большой экран, и с наступлением темноты на этом экране бесплатно шли замечательные, выдающиеся и любимые фильмы всех времён и народов. А также замечательные, но малоизвестные. С погодой сильно не повезло, было холодно, и беспрерывно шли дожди. Но люди приходили и под зонтиками, и с чем-то горячим в термосах смотрели кино.

И делали это не потому, что бесплатно, а чтобы побыть среди единомышленников, которые, оказывается, живут в их небольшом городе.

Странное наблюдение: когда звоню или пишу друзьям из Калининграда или Москвы – на Урал, в Сибирь или на Дальний Восток, – часто заканчиваю послания или разговор словами: как жаль, что ты сейчас далеко. А отправляя в Москву эсэмэс с Сахалина, написал: я сейчас очень далеко, на Сахалине. Вот интересно, как ощущают сахалинцы: они далеко от Москвы или Москва далеко от них?.. Но это так, к слову.

В основной программе фестиваля было девять картин, три российские и по одной из Японии, Филиппин, Шри-Ланки, Казахстана и Таиланда. «Гран-при» мы присудили японскому фильму, лучшую режиссуру – казахстанскому режиссёру, лучшую женскую роль филлипинской актрисе, а лучшая мужская досталась нашему Саше Яценко. Но это видимые результаты. Для меня же результаты совершенно другие. Я посмотрел несколько прекрасных фильмов и также увидел то кино, которое считаю вредным и отвратительным. Ещё было откровенно наивное кино, которое непонятно по каким причинам оказывается в программе мировых кинофестивалей.

Хочу оговориться: то, что фестиваль проходил в Южно-Сахалинске, не значит, что его программа была периферийной и слабой. Наоборот, все картины либо уже имели какую-то фестивальную историю, либо их авторы – небезызвестные кинематографисты на мировом или своём национальном уровне.

Да и в жюри были собраны крупные кинематографические фигуры. Один китайский режиссёр Цзя Джанкэ чего стоит, который в этом году в Каннах получил «Пальмовую ветвь» за лучший сценарий. Великий японский кинопродюсер Дзиро Синдо, сын знаменитого классика японского кино Канэто Синдо, привнёс в работу жюри благородную сдержанность, спокойствие и пристальное внимание к кино и мнению каждого, высказанному за столом во время работы. Я счастлив, что восемь дней общался с этими двумя людьми.

Китайский режиссёр Джанкэ оказался очень классным парнем. Ему едва за сорок, но из-за того, что он совсем маленького роста, он воспринимался совсем как мальчишка. Он очень весёлый… Не делано, по-азиатски улыбчивый, а по-настоящему весёлый. Свободный, азартный и какой-то очень клёвый. Он совершенно не комплексует по поводу своего крошечного даже для китайца роста. Но при всей весёлости и лёгкости он внятно и несгибаемо формулировал свои мнения, с интересом выслушивая оппонента и всегда готов был к содержательному диалогу, что тоже говорит о подлинной свободе, а не о спеси новых героев современного кино – он же безусловно один из главных героев сегодняшнего кинопроцесса. Единственная проблема, которая возникала в общении с ним, это трудности перевода. Если у японского продюсера был очень хороший переводчик, то русско-китайский переводчик из Хабаровска, которого отрекомендовали лучшим из существующих, оказался человеком дремучим, далёким от кино и от какой-либо культуры вообще, да к тому же довольно ленивым и, к несчастью, пьющим. Он не понимал тонкостей, которые возникали, и важности вопросов, которые мы обсуждали. Он не хотел вдаваться в детали, не понимая, чем занимается жюри и для чего всё это нужно. Очевидно, он привык переводить какие-то вопросы, связанные с таможней, оптовыми партиями и прочими важными, на его взгляд, вещами. То есть привык переводить диалог, который, в основном, существует у нас с Китаем. Бедный Джанкэ включал всю свою восточную деликатность, но периодически не выдерживал непонимания, а порой даже изоляции от остальных участников фестиваля и жюри. В такие моменты он вскакивал и пытался обращаться к нам по-английски, но его произношение и незнание остальными английского становились также непреодолимым препятствием для подлинного контакта. Возможно, именно по этой причине он не смог воспринять наши фильмы, представленные в программе. Прекрасный, просто прекрасный фильм Александра Велединского «Географ глобус пропил» он не понял вовсе и искренне переживал оттого, что видел, как радостно и чудесно фильм принимает публика, а он совершенно ничего не понимает.

Русско-японский переводчик, житель Сахалина и в прошлом морской офицер, продемонстрировал безупречный стиль работы и хорошее, если не сказать глубокое знание японского и отечественного кинематографа. А это говорит о том, что диалог между Россией и Японией давно имеет не только оптово-таможенные аспекты и направления.

Я очень впечатлён знакомством и общением с господином Синдо. Это могучий духом и воспитанием человек. Было трогательно видеть, как этот известнейший кинематографист, крупный продюсер и руководитель, несёт зонт над головой своего переводчика, когда у того были заняты руки.

Режиссёр Павел Чухрай и актриса Виктория Толстоганова, мои коллеги по жюри, в моём представлении не нуждаются. Я в составе жюри оказался самым неопытным в смысле кино человеком, да и участвовал в работе жюри в первый раз.

О фильмах-лауреатах – и не только – хочу рассказать отдельно. Потому что они все заслуживают внимания и осмысления. Картина Велединского «Географ глобус пропил» выйдет на экраны уже этой осенью, и я уверен в большом её успехе. Однако другие картины, которые мне посчастливилось или не посчастливилось на фестивале увидеть, вряд ли дойдут до экранов и до вас. Но я всё равно хочу о них рассказать.

Вот только постараюсь за сегодня войти в нужный часовой пояс. Когда перемещаешься на запад, это сделать легче, чем в обратном направлении. В Южно-Сахалинске мне это не удалось, и я все восемь дней так и пробыл, по ощущениям, где-то в районе Красноярска или родного Кемерова. То есть посредине. Посредине страны и посреди запутанного и сложного сегодняшнего кинопроцесса и киноконтекста.

2 сентября

Возвращаюсь мысленно к тому, что происходило со мной в течение восьми дней на Сахалине. А происходили со мной, в основном, просмотры фильмов и разговоры о кино. Причём разговоры не простые, не болтовня, а довольно концентрированные и требующие вдумчивости и точности формулировок. Я же общался с людьми, которые связаны с кино, а стало быть, гораздо лучше знают кинопроцесс. Но и от них я услышал то, что сам интуитивно чувствовал и понимал на основе своих хоть и внимательных, но отрывочных киновпечатлений.

От тех, чьё мнение мне интересно и важно, я внятно услышал о практически глобальном кризисе мирового кинематографа, который полностью распался на киноиндустрию, развивающую технологии захвата аудитории, и на так называемое фестивальное кино, которое доступно только киносообществу и совсем немногим въедливым любителям «кино не для всех».

Это разъединение существует и существовало давно. Это разъединение наметилось ещё в незапамятные годы, в момент зарождения и появления первых кинофестивалей. Но в те годы многие лауреаты тех самых фестивалей становились мировыми кинохитами и даже народными фильмами. Сейчас же это редчайшие, точнее, единичные случаи, и то не каждый год. Наоборот. Признание фильма Берлинским или Венецианским фестивалем чаще всего отталкивает публику, сообщая о том, что это будет скорее или прежде всего скучная, возможно кровавая или наполненная острой, но узкой социально-национальной проблематикой картина. То есть картина зрителю непонятная, интересная только профессиональному киносообществу.

То, что происходит на большинстве фестивалей, широкому кругу людей, любящих и интересующихся кино, обычно неинтересно и непонятно так же, как научно-практические конференции.

Сегодняшний кризис фестивального кино наблюдается в том, что кино и сами фестивали заметно ищут новую тему, тренд и идею. Наш небольшой, но гордый Сахалинский кинофестиваль, который носит название «Край света», вполне отразил в своей программе и разговорах общие тенденции и настроения фестивальной палитры мира.

Фестивальное кино уже почти – но ещё не вполне – напилось крови, не нахлебалось гноя и не насладилось несчастьями отдельных бедных или находящихся под религиозным гнётом и тяжестью догм государств. Фильмы из нищих стран Юго-Восточной Азии или с исламского Востока, то есть из стран, где некое кино появилось недавно, где давно не было, а может быть, не было никогда национальной литературы, а если и была философия, то существовала она в незапамятные времена… Так вот, кино из этих стран вызывает у критиков и киноведов, а также у сходящих с ума от полного непонимания, что дальше делать, киномонстров вроде Квентина Тарантино, интерес и умиление. Они готовы видеть в наивных и лишённых всякого художественного содержания простых историях о бесправии женщин в арабском мире или о проблеме проституции в Юго-Восточной Азии какие-то особые смыслы, а в беспомощности этих картин – новый киноязык. Они даже в безыскусном, но не осмысленном, не концептуальном, наивном существовании актёров в таком кино видят особое мастерство и новое слово.

Режиссёры же из таких стран очень быстро понимают эту фестивальную конъюнктуру и немедленно начинают давать фестивальному киносообществу то, чего от них и ждут. И наивность превращается в хитрость, а безыскусная беспомощность – в жульничество.

Очень показательным фильмом, демонстрирующим начало изменения фестивальной конъюнктуры, был фильм филиппинского режиссёра Бриллианте Мендоза «Чрево твоё». Этого режиссёра представляли и ждали на Сахалинском фестивале как фестивальную звезду крупного масштаба. Он за последние годы объехал крупнейшие кинофорумы и запомнился там крайне кровавыми картинами. Мне говорили кинокритики, что самый кровавый фильм Тарантино просто ерунда по сравнению с тем, что снимал Мендоза прежде. А тут он показал печальную и драматическую историю женщины из крошечной филиппинской деревни, которая почему-то, и это совершенно непонятно, любит своего мужа-тряпку так сильно, что весь фильм ищет ему вторую жену. Актриса работает прекрасно, хотя и выглядит среди настоящих филиппинских крестьян и рыболовов так, как если бы Любовь Орлову в расцвете её звёздной карьеры привезли в какую-нибудь сегодняшнюю, настоящую деревню Курганской области, переодели в крестьянский наряд и заставили играть одну из доярок. То, что в фильме долго и подробно убивают живую корову, – не закалывают, а рубят, режут, – чепуха для Мендозы и фестивальной аудитории.

В целом фильм бескровный и, в основном, похож на тягучую передачу канала «Нэшнл джиогрэфик». Главное не это, главное – заметно, что фестивальная конъюнктура смещается в сторону неких семейных ценностей.

Однако хитрость, которой уже научились записные фестивальные авторы, никуда не делась. Эти фестивальные авторы из экзотических стран словно пытаются представить развитому и изощрённому мировому кинематографу свою наскальную живопись. Но на самом деле они занимаются имитацией наскальной живописи, то есть имитацией подлинной своей сути.

Так что неважно, будут они проливать на экране потоки человеческой или животной крови или потоки слёз – имитация останется имитацией, пока она воспринята как что-то настоящее кинофестивальным сообществом. Благо всё это далеко-далёко от зрителей, которые узнают о фестивалях из коротких заметок и репортажей в новостях.

Ясно, что кинофестивали будут долго заниматься теперь поиском новой темы. Это, возможно, приведёт к появлению ряда новых имён. Повлияет ли это на кинематограф, который получает «Оскара» и выходит в лидеры проката, трудно сказать. Мне думается, что влияние так называемого фестивального и авторского кино на мейнстрим полностью утрачено. И мне даже кажется, что некий мейнстрим финансирует и поддерживает маргинальность фестивального кино, чтобы зритель не сомневался и вовсе не пытался присматриваться к тому, что не в мейнстриме.

Это, казалось бы, совершенно внутренняя проблема фестивальной жизни, которая перетекает из одного фестиваля в другой. При этом, как известно из физики, уровень в сообщающихся сосудах всегда один и тот же…

Я видел на Сахалинском фестивале картину совсем молодого казахского режиссёра Эмира Байгазина «Уроки гармонии», которая, кстати, высоко оценена на Берлинском кинофестивале и которая крайне показательна. Этот фильм, на мой взгляд, наглядно демонстрирует, как именно фестивальная конъюнктура калечит потенциально мощное произведение и, при декларировании свободы художника, жёстко диктует ему свои правила.

На Берлинском кинофестивале казахский фильм был поощрён за художественное решение и, по сути, за киноязык. Но именно киноязык этой картины не даст ей пробиться к широкому зрителю. А жаль, потому что, во-первых, киноязык здесь совсем не оригинален и давно затёрт фестивальным кинематографом, а во-вторых, он во многом вступает в противоречие с мощнейшей драматургией.

Просмотр фильма стал лично для меня важнейшим событием прошедшего кинофестиваля. Если бы не был членом жюри, я покинул бы кинозал минуте на двадцатой просмотра, что сделали многие зрители и многие свободные кинокритики и киноведы.

В первые десять минут, а точнее, в первые пять минут фильма стало всё понятно про киноязык. Пустынное, практически безлюдное кинопространство, долгие, неподвижные планы, люди, ходящие вроде бы естественно, но совершенно противоестественно, потому что видно, что режиссёр приказал им пройти из одной точки в другую. Просто пройти. Однако человек, исполняющий такое указание, никогда просто пройти не сможет… Поэтому в большинстве фестивальных фильмов люди ходят одинаково противоестественно, а режиссёры любят это снимать. В фестивальных фильмах очень много ходят…

Как только стало всё понятно про киноязык, сразу же стало скучно. Но фестивальная конъюнктура диктует: кино должно быть скучным, неприятным, и только тогда у него есть шанс быть оценённым фестивальным жюри.

Почти в начале фильма герой режет барана и подробнейшим образом его разделывает, демонстрируя настоящее умение. В процессе убийства и разделывания барана зал покинула добрая четверть зрителей. Я тоже на некоторое время вышел, так как хотел глотнуть свежего воздуха. Мне стало тошно. Я завидовал тем, кто свободно покинул кинозал и мог заняться чем-то другим, пусть даже просто пойти домой и включить телевизор. Мне же нужно было вернуться.

После разделки барана зал покинули и многие кинокритики, потому что им небезосновательно показалось, что они уже всё и окончательно про это кино поняли. В казахском кинематографе убили и разделали такое количество баранов, что можно было бы накормить не то что кинофестиваль, а небольшой город.

Но на сороковой минуте картины голимый, никакой драматургией не оправданный киноязык закончился, и началась мощная, драматичная история, включилась сильнейшая драматургия.

Режиссёр удивительным образом подводил нас к предсказуемому предвидению развития сценария и каждый раз указывал на предсказуемость нашего понимания жизни и кино. К концу картины он вывел драматургию на какой-то шекспировский уровень. Я был просто потрясён. А ещё режиссёр продемонстрировал поистине мощные возможности и решения. В этот момент мне уже было жаль тех людей, которые не выдержали и ушли.

Помимо блестящих находок и решений, в картине было много банальностей. И банальности эти были неконцептуальные. Банальности оказались такими, которые банальностями и являются. Но всё это уже не отталкивало от фильма.

Единственное, отчего я сильно переживал, и моё переживание множилось к концу просмотра этого кинопроизведения, – я видел работу талантливого молодого человека, который изо всех сил рвётся к свободе высказывания и при этом не понимает, что страшно несвободен от диктата фестивальной конъюнктуры. А ещё он отказывается быть услышанным своими соотечественниками и современниками, отказывается от того, чтобы люди, такие же, как герои его картины, увидели фильм, и для них бы это стало настоящим, огромным событием. Он отказывается от желания быть услышанным своей родиной в пользу желания понравиться некоему фестивальному жюри. И вполне возможно, что он делает это бессознательно.

Именно в этом бессознательном кроется большая опасность и вред, который наносит фестивальная конъюнктура развитию сегодняшнего кино и развитию отдельного художника.

Картина Байгазина демонстрирует огромный, можно сказать, беспримерный за последнее время уровень художественной задачи, которую ставит перед собой режиссёр, но он пока не знает способа решения этой задачи, он пока, возможно, слишком молод и сильно ошибается, полагая найти поддержку в фестивальном контексте. А какая мощная драматургия содержится в картине, которую публика не увидит!.. Да и не должна увидеть – по причине того художественного решения, которое так понравилось жюри Берлинского кинофестиваля.

Грустно мне было после просмотра фильма, но в то же время я испытал сильную надежду в отношении автора картины. Он смело взялся за невероятной сложности драматургическую задачу, а когда люди ставят перед собой задачи, на решение которых у них пока нет сил… Только такие задачи и развивают искусство.

4 сентября

Хочу завершить свои впечатления от Сахалинского кинофестиваля. Напомню, что это международный кинофестиваль, в программе которого были три отечественные картины. Две – художественные, так называемые игровые, и одна документальная. Это «Долгая и счастливая жизнь» Бориса Хлебникова, «Географ глобус пропил» Александра Велединского и документальное 2½-часовое полотно Виталия Манского «Труба». Хочу сказать об этих фильмах и о том, что мне довелось посмотреть их бок о бок с китайским и японским членами жюри, видеть и слышать их реакцию и даже обсудить эти произведения.

Удивительно, но чем лучше была отечественная картина, тем меньше она была понята, а то и вовсе не понята моими восточными коллегами по жюри.

«Труба» Манского им показалась интересной. Но именно интересной с некоей познавательной точки зрения. Они удивлялись тому, что видели на экране, совершенно не различая равнодушия и лобовой прямолинейности автора картины. Только моими усилиями удалось вывести картину из обсуждения по причине её документальной сути. И несмотря на то, что в программы многих фестивалей игрового кино теперь модно включать документальные ленты, я весьма категорично отказался следовать этой практике. К тому же мне было очевидно, насколько картина адресована именно фестивальному взгляду. Бесконечно длинная и исполненная такого взгляда на жизнь, с которым я стараюсь бороться всеми возможными художественными средствами. В этой картине есть подлинность и правда, но правда однозначная и замысел элементарный, и я не понимаю восторга, который был высказан кинокритиками после показа фильма на «Кинотавре».

Я не ругал этот фильм на заседании и вообще о нём не говорил. Я просто отказался его обсуждать.

Китайский режиссёр Джанкэ очень хотел поговорить и даже говорил, но было ясно, что он навыдумывал себе по поводу показанного таких своих восточных метафор и наплёл столько символизма, что обсуждать это с ним не было никакого смысла.

В картине есть эпизод, где в маленькую деревню, в которой нет церкви, приезжает вагон-храм, и батюшка ходит по дворам, приглашая людей прийти. Потом показана служба, и выглядит это действительно удивительно для китайского глаза, когда среди заснеженной, отдалённой и брошенной земли стоит на затерянном аппендиксе железнодорожных путей красный вагон, и в нём молятся довольно странные люди. Он увидел в этом много символов, а я ему говорил, что это просто так и есть, что здесь нет никакого художественного вымысла. Господин Джанкэ пару дней думал, потом сказал: «А может быть, мне всё это было интересно смотреть, потому что я иностранец?» Я хотел ему сказать что-то тонкое и умное, но не удержался и просто с ним по-честному согласился.

Фильм Бориса Хлебникова «Долгая и счастливая жизнь» своей фабулой практически полностью совпадает с фабулой первой из четырёх новелл замечательного фильма самого Джанкэ «Прикосновение греха». «Прикосновение греха» – это экранизация четырёх трагических случаев, которые активно обсуждались в китайском интернет-сообществе. В одном случае человек совершил несколько убийств людей, которые, по его мнению, осуществляли социальную несправедливость. Другой случай – совсем молодой парень, в третий раз уволенный с работы, неожиданно покончил с собой. Ну и ещё два похожих случая.

Китайский режиссёр не воспроизводит документ, он художественно и вольно трактует реальные события. Это мощная и впечатляющая картина, наполненная подлинным и весьма нетривиально выраженным гуманизмом. Редкий случай, когда страшные сцены насилия художественно осмыслены, а стало быть, оправданны.

Я надеялся, что господин Джанкэ поймёт и примет картину Бориса Хлебникова как близкую. Ан нет! Ему она показалась неоправданно растянутой, и он не увидел того, что блестяще удалось Борису в его фильме. Он не увидел того, что делает фильм «Долгая и прекрасная жизнь» подлинно реалистическим произведением. Я убеждённо утверждаю, что этот фильм – лучшая Борина картина. Я трепетно отношусь к тому, что делает Хлебников, и каждый раз с опаской смотрю его новые фильмы, боясь разочарований и потери надежды в этого важного для меня автора.

В какой-то момент, после фильма «Пока ночь не разлучит», я подумал, что развитие режиссёра Хлебникова закончилось. Я остро это переживал. В известной мере ещё и потому, что в его картинах всегда работают актёры из моего театра «Ложа». Собственно, это актёры, которых я когда-то в актёрство пригласил и актёрами сделал. Мне было крайне важно видеть, что способ актёрского существования, который был мною разработан и воплощён в маленьком театрике города Кемерова, оказался интересен и нужен молодому, остросовременному режиссёру Хлебникову. А ещё этот способ актёрского существования оказался жизнеспособен на экране.

Однако я видел в работах Бориса некий наблюдательный, отстранённый взгляд на героев, хоть и сочувственный, но сверху вниз. В «Долгой и счастливой жизни» Хлебников в лучшем смысле этого слова спускается к своим героям и, не побоюсь сказать, выходит на какой-то астафьевский взгляд на жизнь и уровень реализма.

Эту картину надо обязательно смотреть. Просто обязательно. И хоть у меня есть целый ряд вопросов к драматургии, эти вопросы несущественны по сравнению с тем, что в картине удалось, и по сравнению с тем огромным шагом вперёд, который Борис сделал как художник. Я рад шагу именно в этом направлении, потому что он мог шагнуть и совсем в другую сторону, в сторону, в которую жизнь толкает всякого видного автора.

Японский продюсер просто отметил, что фильм Хлебникова сделан хорошо, ему очень понравились актёры, но стало ясно, что фильм его не затронул и он также был склонен усмотреть в правдивом бытописании хлебниковской картины какие-то символы и дополнительные, не задуманные автором смыслы.

Фильм Велединского «Географ глобус пропил» мне хочется сейчас пересказать и обсудить, но я не могу этого делать. И не хочу, пока вы его не посмотрите, а увидеть вы его сможете только в ноябре. Не хочу что-то предвосхищать и писать заранее. Я непременно напишу о нём, когда он выйдет на экраны и будет активно обсуждаться. А в том, что он будет активно обсуждаться и будет просмотрен огромным количеством людей, – я не сомневаюсь. Точнее, я боюсь, что этого не случится, и тогда будет обидно. Этот фильм должны посмотреть многие, многие и многие. Такого кино давно не было.

Фильм «Географ глобус пропил» не был и не мог быть понят китайским и японским моими коллегами, как не был когда-то понят фильм Георгия Данелии «Афоня», привезённый в Японию на фестиваль. Он не мог быть понят в силу своей прекрасной самобытности, которая, как ни пытайся, не может быть переведена на другие языки. Так не может быть понят или понимается совершенно неправильно Гоголь с «Мёртвыми душами», как непонятен Шукшин… Да что там – проще перечислить те наши произведения, которые приняты и поняты за пределами нашей культуры.

Я видел, как вежливо смеялся вместе с залом японский продюсер и как ругал переводчика китайский режиссёр в моменты, когда переполненный кинозал буквально рыдал от смеха. Фильм Велединского не для международных кинофестивалей. Он для нас. И он нам необходим.

Удивительная получилась у Александра картина! Это абсолютно наше, самобытное кино, снятое в лучшем смысле в традициях большого советского кино. Этот фильм вызывает изумление. Он снят, будто не было чудовищной двадцатипятилетней паузы, отделяющей нас от заката советского кинематографа. При этом картина не архаична, она снята современно, сегодняшне, но абсолютно без оглядки на какие-то въевшиеся в нас иностранные стандарты и примеры.

А ещё этот фильм внятно продолжает развитие героя, столь любимого нашим прежним кинематографом. Это вампиловский герой в фильме «Отпуск в сентябре». Это и герой «Полётов во сне и наяву», который, конечно же, переписан из Вампилова. Это отчасти герой «Осеннего марафона». Таких героев много было на экране и на сцене, в сценариях и пьесах.

Герой фильма «Географ глобус пропил» развивает этого героя. Он тот же, да не тот. И он сыгран подлинно выдающимся современным актёром. Роль, которую исполнил Хабенский, легко встаёт в ряд с ролями Даля и Янковского. Именно эта роль и этот фильм останутся от текущего десятилетия в истории кино и как кинодокумент эпохи. Я не ожидал, что увижу такое кино в наши дни.

Единственная беда этого фильма, и я сказал об этом автору – это то, что он одинок в сегодняшнем контексте и в сегодняшнем киноокружении. Такой фильм должен выходить в числе десятка других хороших отечественных фильмов. Одна картина – она одна, и она не может воплотить всех надежд и ожиданий сегодняшнего зрителя. Отсутствие контекста всегда беда, а одиночество всегда печально.

Я это говорю о картине Велединского, потому что очень хочу, чтобы её увидели очень и очень многие, чтобы у неё был успех и чтобы у неё были очень хорошие сборы. Это мне лично важно. Это даст надежду на то, чтобы контекст, который неизбежно снова возникнет, возникнет как можно скорее, и чтобы он был самобытным, гордым и самостоятельным. И пусть фильм не поняли глубоко мной уважаемые китаец и японец, да простят они меня: не для них было снято.

Во время просмотра в переполненном, забитом до отказа кинотеатре я испытал счастье, находясь среди, по сути, первых зрителей картины, потому что до Сахалинского фестиваля фильм был показан только на «Кинотавре», где получил «Гран-при», а Константин Хабенский – приз за лучшую мужскую роль. Но нельзя сказать, что на «Кинотавре» была простая публика. В Южно-Сахалинске же зал был заполнен жителями города, фестивальная публика составляла его ничтожную часть.

Так вот, я испытал счастье, когда после крайне напряжённого и драматичного эпизода, в момент, когда стало ясно, что беда миновала, в зале раздался выдох, потому что люди просто затаили дыхание. После выдоха загремели аплодисменты, а после аплодисментов по всему залу раздалось шипение открываемых бутылок с разными напитками. У людей пересохло во рту, они хотели пить, – так их захватило то, что происходило на экране. Я давно такого не видел и не слышал в кинозале, когда на экране шло сегодняшнее отечественное кино.

Очень хочу ещё говорить об этом фильме, но останавливаю себя и обязательно напишу в ноябре, когда картина выйдет и, надеюсь, пройдёт в большом числе кинотеатров, экраны которых соскучились по настоящему нашему кино.

Повезло Южно-Сахалинску с фестивалем, а фестивалю – с Южно-Сахалинском. У главного организатора и продюсера фестиваля Алексея Аграновича получился удивительно рабочий, вдумчивый и по этой причине благородный фестиваль. Фестиваль, полезный как зрителям, так и тем, кто принял в нём участие. Полезный сегодняшнему российскому кино – как пример несуетной работы без оглядки на то, большой фестиваль или маленький, какое он имеет общественное значение и в каком городе проходит. У меня же было полное ощущение, что я нахожусь внутри значительного культурного события.

Этот фестиваль дал мне надежду и ощущение неодиночества. И хоть фестиваль был международным, он прежде всего важен и нужен нам, нужен здесь и сегодня.

И даже здорово, что «Гран-при» получил молодой японский режиссёр Рёта Накано с картиной «Запечатлеть отца». Во-первых, картина прекрасная. Она изумительно сделана, она, несмотря на печальную тему, очень смешная, и уровень юмора таков, что быстро забываешь о том, что это японская картина. Это чудесная история, на которую можно пойти со взрослыми детьми и, если была ссора, в процессе фильма помириться.

Как был счастлив японец, стоя на сцене Сахалинского фестиваля! Он был счастлив главному призу в миллион рублей и честно в этом признался, сказав, что одалживал деньги на съёмки. Он долго не уходил со сцены, смотрел в зрительный зал, кланялся, кажется, каждому зрителю, и было видно, что очень хочет запомнить этот момент. Он не скрывал своего счастья. А ещё он держал над головой сам приз, большой стеклянный параллелепипед с силуэтом острова Сахалин внутри. И он, конечно же, увёз этот маленький силуэт Сахалина в Японию. В этом было что-то чертовски символичное, что-то прекрасное и столь же забавное. Было не жалко ни миллиона, ни силуэта. Пусть везёт в Японию, пусть этот приз и миллион наших рублей помогут ему снять ещё хорошее кино.

А мы остались в России со своим кино, со своими надеждами, огорчениями и с настоящим островом Сахалин, на котором, как и везде у нас, всё очень непросто.

23 сентября

…Вернулся с Корфу. Там было прекрасно! Пожалуй, впервые в жизни вырвался куда-то к морю и в тепло в так называемый «бархатный сезон». Интересно было прилететь туда, где мы провели весь предельно жаркий и насыщенный людьми июль, в середине сентября.

Летели на Корфу из Москвы, рейс сильно задержался. За время задержки в аэропорту и в самолёте ко мне подошли несколько человек и сказали, что решили полететь на Корфу только потому, что прочитали этот дневник. В смысле, у них отпуск выпал на сентябрь, и они хотели поехать на море, но думали, куда бы конкретно, а прочитав мои записки, решили проверить мои впечатления на предмет достоверности.

Я был очень тронут и рад. При этом ни секунды не заволновался и не засомневался в том, что хоть и невольно, но дал людям некую рекомендацию. Уверен, что им понравится.

Первое, что удивило на Корфу в сентябре, – это тишина. В июле и начале августа весь остров звенит цикадами, днём и ночью. Только днём звенят дневные цикады, которые перед закатом замолкают, а через часок включаются ночные. Ночных меньше, но трели их длиннее и звонче. А ещё днём им помогают многочисленные кузнечики и другие стрекочущие твари. Ночным цикадам вторят сверчки и какие-то их сородичи…

В середине же сентября постоянный живой фон отсутствует. От этого слышнее шумы моторов лодок, гудки кораблей и клаксоны с дороги. Летом совершенно не было слышно прибоя, а тут он вдруг проявился, хоть море было спокойным.

Осенью над Ионическим морем воздух стал совсем прозрачным. Летом, в зной, в нём всегда была какая-то дымка, он был матовым у горизонта. А тут стал ясным-ясным, будто запотевшие стёкла прояснились. От этого ночные огни перестали мерцать и расплываться. От этого облака в полдень стали будто ватными, такими, которые отчётливо можно потрогать. Из-за кристальной чистоты воздуха цвет моря и неба менялся по пять-шесть раз на дню, менялся радикально. В южном небе, оказывается, осенью происходит намного больше всевозможных событий.

Этот чистый воздух стал совсем приятным и даже более того. Не стало жары, а вечерние ветерки такие, что их прохладными назвать нельзя. Затрудняюсь подобрать слово: они почти прохладные – но не прохладные и не тёплые, они именно что бархатные. И в этих ветерках так много запахов, уже не мощных, но таких же отчётливых, как проявившиеся в чистом осеннем воздухе дали, облака и таинственные очертания островов на чёткой линии горизонта.

Людей на Корфу ещё много, но уже не тесно. Да и народ в сентябре отдыхает не шумный, не суетливый, не спешащий всё увидеть, съесть, потрогать, купить или сфотографировать. Народ в сентябре как-то постарше, поэлегантнее, чем в июле.

Любопытно заглянуть на Корфу зимой, когда на острове останутся только местные жители да те, кто решил так и жить здесь, среди всегда зелёных олив и кипарисов. Говорят, зимой постоянные дожди, большинство магазинов, ресторанов и кафе закрыты, пустуют гостиницы, апартаменты и виллы. Те, кто зарабатывает только летом и в бархатный сезон, сидят по домам или пьют кофе в кафе. Как мне сказали, корфиоты всю зиму читают книги и смотрят телевизор, от этого они такие умные. Сказал мне это, конечно, местный человек.

Вечером перед отлётом заехал поужинать в ресторан «Трилогия». Если помните, я писал о нём в конце июля. Писал про хозяина, который специально ездил за козлятиной на материк, чтобы приготовить клефтико. И также писал о том, что он своими повадками и темпераментом похож на Луи де Фюнеса в самом расцвете сил и карьеры.

Я приехал в «Трилогию» вечером. Он встретил меня прямо на пороге, обрадовался и, хоть ресторан был заполнен, нашёл хороший столик, усадил, расспросил о новостях, задал несколько дежурных вопросов. Он вёл себя как внимательный хозяин, который просто запомнил посетителя и рад ему, как всем людям в мире. Я уже сделал заказ, уже выбрал вино, он занимался другими гостями, постоянно слышался его смех… Как вдруг он подошёл ко мне и сказал: «А всё-таки я не похож на де Фюнеса, я больше похож на Пола Ньюмана».

То, что я удивился, – это слабо сказано. Я не предполагал и не мог предположить, что то, что я пишу в этом дневнике, каким-то образом дойдёт до природного грека, которого я описал в записках, но который не читает по-русски.

Как выяснилось, после меня в его ресторане побывали несколько русских посетителей, которые ему сказали, что прочли про его ресторан в моём дневнике. А он, будучи неугомонным человеком, нашёл кого-то, кто перевёл ему мои записки.

Надо отдать ему должное, он действительно похож на Пола Ньюмана, и весьма сильно. Вот только представьте себе Пола Ньюмана поменьше ростом, с мимикой и темпераментом де Фюнеса. Трудно представить? Если трудно – поезжайте в город Кассиопи и проверьте сами.

Короче, вечер удался на славу. Он накормил меня и налил вина и закончил всё ципурой из собственных погребов. Мы оба были счастливы, так что я не очень хорошо помню, как добрался до постели. Утром самолёт унёс меня с Корфу.

Теперь я дома. До начала гастролей остались считаные дни. Дочь Наташа мёрзнет в Москве, младшие дети кто в школе, кто в детском саду. В доме тихо, а внутри меня остатки покоя и первые признаки тревоги, которая всегда со мной во всех моих рабочих буднях.

27 сентября

Вчера был ужасно долгий день. Долгий, утомительный, но в целом приятный. Хороший. Два хоть и коротких, по сорок минут, но всё же перелёта с прохождением паспортных контролей, регистраций, досмотров и прочего. В Риге погода менялась часто и радикально. Утром было ужасно холодно, дул пронизывающий, какой-то стеклянный ветер, и шёл косой, ещё более стеклянный дождь. Потом резко прояснилось. Вся Рига заблестела, засверкала, но теплее от этого не стало. Потом был крупный град, дождь, снова ветер…

Во всех помещениях, в которых мне довелось вчера побывать, было зябко и как-то так, когда кажется, что пальцы замёрзших рук совсем тонкие и бессильные. Так случается, когда замерзаешь, а точнее, остываешь – медленно и постепенно. В Риге со мной часто такое бывает.

Вчера было время совершить небольшую прогулку. Я прошёлся по знакомым, где-то абсолютно обновлённым, а где-то – обветшавшим улицам. Людей по причине четверга и плохой погоды я почти не видел.

Прогулялся и снова остро увидел, насколько же красива Рига, как ей идёт осенняя переменчивая погода, как идеально в ней сочетаются сложносочинённые прелести модерна со средневековой простотой. Местами Рига просто ослепительно красива. И так же холодна.

Дал два интервью пишущим о театре и кино журналистам. Из этих разговоров понял, что мои работы в Рижском молодёжном театре и постановки моих пьес Алвисом Херманисом до сих пор не забыты, но оба журналиста ошиблись, сказав, что это было пятнадцать лет назад. А это всё-таки было двенадцать лет назад. То есть тем, кто живёт в Риге и связан с театром, кажется, что мои частые появления и активная работа здесь были очень давно, давнее, чем на самом деле. Перерыв моего творческого взаимодействия с рижским театральным контекстом сильно затянулся. Я с большим волнением весь день ждал спектакля.

А ещё из разговора с журналистами я понял, что они хорошо приняли спектакль и рады за режиссёра, для которого эта сложнейшая работа является дебютной в театральной карьере.

Режиссёр Давис Аускапс (Davis Auskaps) обратился ко мне с просьбой дать разрешение на перевод и постановку «Сатисфакции» на латышском языке ещё зимой. Я дал устное разрешение и про это забыл, абсолютно не веря, что замысел можно реализовать. К тому же он сообщил мне, что хочет сделать «Сатисфакцию» своей дипломной работой, так как заканчивает учёбу на театрального режиссёра, хотя ему уже сорок лет.

Надо сказать, что выглядит он едва на тридцать, то есть очень молодо, я бы сказал, юно. Совершенно юные и азартные глаза. Прежде он занимался разными делами, в том числе и бизнесом. Сам же он происходит из известной рижской театральной семьи, и для него это важное и волнительное дело – войти в профессию и не опозорить, не нанести удар по славной фамилии.

Я, правда, не верил в то, что дебютант, пусть даже из семьи с большими театральными традициями, сможет осуществить столь сложную режиссёрскую задачу, поскольку она требует длительной и невероятно вдумчивой работы с актёрами. И в случае с материалом «Сатисфакции» актёры-дебютанты для неё не годятся даже по возрасту. Наоборот, нужны крепкие, опытные, сильные актёры, которых необходимо материалом увлечь, иначе они «сожрут» любого режиссёра, не то что не имеющего опыта дебютанта. В общем, я волновался.

Спектакль был назначен на 18.30 на малой сцене в подвале Национального театра. Зал небольшой, вмещает восемьдесят зрителей. Я уже отвык от такого театрального пространства, оно для меня давно стало хоть и уютным, но тесным.

Публика на спектакль пришла, в основном, взрослая. Возраст пришедших был в среднем выше, чем средний возраст тех, кто ходит на мои спектакли в России. Говорили все между собой по-латышски. Только одна молодая семейная пара взяла у меня автограф, обратившись ко мне по-русски без акцента. Остальные зрители меня не узнавали. Из этого надо сделать вывод, что они пришли не на мою фамилию. Они пришли на спектакль, может быть, своего любимого театра, возможно, участие кого-то из актёров послужило причиной их прихода, или же они что-то прочитали про премьеру и дебютанта. Как вариант – это были заядлые театралы, которые посещают все премьеры Национального театра. Но они точно шли не на меня, так что в этом смысле это был чистый эксперимент. К слову, я прилетел не на непосредственно первый показ, вчера он был исполнен для публики в седьмой раз. И хоть спектакль является дипломной работой выпускника, его уже включили в репертуар театра. Это я знал заранее.

Спектакль мне очень понравился. Уже на десятой минуте я совершенно успокоился, расслабился и был просто зрителем. По тому, как работали актёры, по тому, как они были одеты, по тому, каких актёров режиссёр выбрал на роли, по скромной, но очень точной сценографии мне стало ясно: бояться, что мне будет неудобно или стыдно, не стоит. Я увидел вкус, ум и внятную театральную культуру.

В Риге сильная актёрская школа. Те два актёра, которые исполняли главные роли, – яркие её представители. Я прежде с этими актёрами не работал и даже никогда их не видел. Рад, что увидел, теперь не забуду.

Очень важным фактором является то, что ни режиссёр, ни большинство актёров наш фильм не видели и просили тех, кто видел, в процессе работы не давать никаких комментариев и не проводить сравнений с нашим фильмом. Режиссёр работал исключительно с текстом, актёры были свободны от представлений о том, как мы с Денисом Бургазлиевым это уже однажды исполнили. К тому же кино – это кино, а театральное существование – нечто совершенно другое. В кино мы имели возможность дублей и снимали сцену за столом больше десяти суток. Латышским же актёрам нужно было всё сыграть за два часа и практически без пауз.

Если кто-то читал сценарий и видел кино, то помнит, что сценарий существенно больше картины. В картину не вошли целые сцены и куски. Они были сняты, но не вошли. Кстати сказать, есть серьёзная мечта сделать полную версию фильма «Сатисфакция», которая будет на час длиннее. Но я о другом.

Латышский режиссёр шёл строго по сценарию. Так он свой спектакль и сделал, без каких-то фокусов, двойных финалов и прочего. Как написано, так и сделал. Я боялся, что спектакль будет очень длинным: молодым режиссёрам свойственно делать такой театр, в котором актёры говорят медленно, многозначительно и стараются как можно больше расставить смысловых акцентов. Слава Богу, в театре, который делает Давис, актёры говорят нормально, то есть быстро и внятно.

Роль, которую исполнял я, в спектакле сделал актёр Иварс Пуга (Ivars Puga). Он 1960 года рождения и выглядит, конечно, старше моего персонажа. В его трактовке герой в большей степени из девяностых, чем в моей. Но не гротескно, не карикатурно, а точно, тонко и узнаваемо.

Удивительно, что роль Димы исполнил Иварс Клавинскис (Ivars Klavinskis), который и ростом, и фигурой, и походкой, и даже тем, как на нём сидит костюм, очень похож с Денисом Бургазлиевым. У них близкая, тонкая, детальная, при этом взрывная манера проработки образа.

Жаль, очень жаль, что с уходом большого советского кино латышские актёры новых поколений остались для нас за кадром. Очень жаль, что мы их не знаем и не видим.

В каких-то фрагментах спектакль точно совпадает с тем, как сделали это мы в кино. Где-то есть самостоятельные и умные находки. В целом художественное решение спектакля близко к фильму. Меня это порадовало. Но больше всего меня порадовало спокойствие, культура, точность и в самом лучшем смысле простота театрального решения ужасно непростой задачи под названием сценарий фильма «Сатисфакция».

Я рад, что видел блистательные работы актёров, как двух главных, так и тех, кто работал в эпизодах. Я видел, что актёрам нравится и интересен материал, они его понимают, и они его присвоили. Он им дорог. А когда актёр существует в дорогом ему образе и роли, он очень хорош и даже порой прекрасен. Мне удалось по-новому услышать четыре года назад написанный нами с Аней Матисон текст. К тому же я его слушал на непонятном мне языке.

Кстати, удивительный эффект, когда слышишь непонятный тебе язык, но знаешь, что говорят.

Короче, я поздравляю Дависа с этой работой и – определённо – с успехом.

Публика принимала спектакль прекрасно! Люди смеялись, аплодировали, плакали. То есть делали всё то, для чего, собственно, люди в театр и ходят.

Жаль, в большинстве своём вы не сможете увидеть эту хорошую театральную работу и этих актёров. Ну разве что если будете в Риге и спектакль будет в репертуаре Национального театра, рекомендую потратить два часа жизни и немного денег, чтобы посмотреть очень хорошую работу начинающего латышского режиссёра и опытных, очень хороших актёров.

17 октября

30 сентября мы сыграли по-настоящему полноценный концерт в Киеве. Его я могу назвать первым полноценным концертом. В предыдущих выступлениях мы притирались друг к другу, играли не всё, что нами записано, и вырабатывали некую стратегию и тактику. А проще сказать – композицию выступления. Теперь это отработано, и в Нижнем Новгороде, Казани и Питере мы выступим как уже почти опытный коллектив.

Концерт в Киеве был и трудным, и счастливым. Основная трудность была в том экстремальном холоде, который неожиданно и не вовремя опустился на столь тёплый в это время года Киев. Для грузин, прилетевших из Тбилиси, это было испытанием. Они прилетели из города, где было +25 °C, туда, где все оделись уже почти по-зимнему.

У тех, кто был на сцене, и тех, кто пришёл послушать, происходящее сначала вызывало сомнение: сможем ли мы, и те, и другие, довести концерт до конца.

Когда мы вышли на сцену, над зрительным залом висело облако пара. Мы увидели довольно бледные лица с красными носами и хоть радостные, но растерянные глаза. Думаю, что люди в Зелёном театре, долго перед этим простоявшие в очереди, сами задавали себе вопрос: смогут ли они хоть как-то слушать то, что мы будем исполнять?

После первой же песни стало понятно, что всё пройдёт как надо. Стало жаль тех, кто испугался и сдал билеты. Ещё сочувствие вызывали те, кто сидел на VIP-местах, потому что они согревали не только себя, но и сиденья. Те же, кто плотно стоял и теснился у сцены, согревали друг друга. А потом «Мгзавреби» выдали свой фирменный горячий звук… Всё задвигалось, зарадовалось и ожило.

У нас пока нет видео, да и в телеэфирах на больших каналах нам мягко, но внятно отказано. Что ж!.. Я отчётливо помню, как выпускающий редактор радио «Максимум» десять лет назад сказал про наш проект с «Бигуди», что эта болтовня никогда не будет на радио. Даже забавно про это вспоминать.

Одно могу сказать: я действительно жалею, что не могу побывать на нашем концерте в зале. В перерывах между моими выходами с «Мгзавреби» я бегу и откуда-нибудь с балкона или сбоку смотрю и слушаю их выступление. Но это не то. Мне так хочется туда, к людям, которые, даже не ожидая от себя такой прыти, танцуют и скачут возле сцены, быстро подхватывают куски припевов на грузинском языке и поют их вместе с Гиги и другими музыкантами.

19 октября

На гастролях в Харькове состоялось занятное знакомство. Прибыл в Харьков в воскресенье поздно вечером, голодный. Отправился перекусить и скоротать время перед сном в знакомое заведение. В бар, где также можно и поесть, с характерным названием «Москвич». Когда-то он назывался «Фидель», теперь – «Москвич». При этом управляющим и, можно сказать, автором бара «Москвич» является мой добрый приятель с фамилией Запорожец. В Харькове Запорожец открыл бар «Москвич» – по-моему, всё логично.

Так вот, в баре в воскресенье вечером было немноголюдно. Там-то, у барной стойки, меня признали и очень удивились два парня лет тридцати. Уж очень сильно они удивились, хотя бар находится метрах в ста от театра, а на театре висела большущая моя афиша. Чему так удивляться, я не понял.

Ребята были выпившие, и поэтому не постеснялись обратиться ко мне с просьбой, точнее, предложением угостить меня чем-нибудь на моё усмотрение. Они вели себя деликатно для выпивших людей, и я им не отказал. К тому же в баре практически никого и не было, кроме барменов. За разговором выяснилось, что ребята не местные, а приехали из Москвы. Этим объяснилось их удивление. Я, конечно же, полюбопытствовал, что они делают в Харькове, на что получил внятный, понятный и даже обрадовавший меня ответ.

Парням действительно по тридцать, они давние друзья, один – фармацевт, а другой – «айтишник» (так он сам охарактеризовал род своих занятий). Парни неженатые, весёлые, активные, и оба коренные москвичи. Видимо, именно поэтому они и выбрали бар «Москвич» в Харькове, где, в общем-то, хватает мест, куда зайти вечером.

Они сказали, что никаких дел в Харькове у них нет и никогда не было. Просто во время чемпионата Европы они приехали во второй по величине город Украины на футбольный матч.

И им понравилось. Понравился город, понравилась атмосфера, люди, а главное – ощущение городской среды, которое они получили во время пребывания в Харькове. Они объяснили, что захотели поехать из Москвы на несколько дней не в далёкую иноязычную заграницу, не к морю, не в лесную глушь, не на рыбалку, не в комфортабельный дачный посёлок – они поехали из Москвы в другой город. В город большой, город, который говорит по-русски, который своими зданиями, очертаниями и длительным советским прошлым не революционно отличается от Москвы. Мало того, в каких-то местах он Москву напоминает. В Харькове вполне можно снять кино и выдать его за кино про Москву тридцатых, шестидесятых, восьмидесятых годов. Мне даже думается, что в Харькове это сделать проще, чем в сегодняшней Москве.

Короче говоря, ребята поехали из Москвы, потому что там невыносимо, в нечуждую, знакомую им городскую среду, в которой им хорошо. Они поехали в знакомое им пространство, в пространство, которое они, может быть, вспоминают из своего детства. Но в то пространство, которое в Москве перестало существовать, исчезло и уничтожено.

Я тут же вспомнил молодого московского юриста их возраста, который летом приезжал в Калининград в поисках возможностей здесь обосноваться. Вспомнил молодого музыкального продюсера, который в начале года переехал из Москвы в Калининград, перевёз семью, и ребёнок его пошёл в калининградскую школу.

И это всё москвичи, которые Москву любят и не могут не любить, потому что это город их детства, родной город. Видимо, именно они острее других видят, понимают и чувствуют, что Москвы, в которой они родились, больше нет. Её нет во всех смыслах.

Ещё я побывал в Чернигове. Причём приехал туда из Житомира. В Житомире я играл в четвёртый раз и город, можно сказать, знаю. У меня там уже сложилась моя публика.

Житомир и Чернигов почти на одном расстоянии от Киева. По российским меркам, они рядом с Киевом. Но насколько же это разные города! Своими размерами они, в общем-то, одинаковы, но совершенно разные, будто находятся в разных странах. В этих городах по-разному говорят, по-разному одеваются, по-разному ведут себя за рулём, по-разному едят. Хотя между городами просто крошечное расстояние. У нас в этом смысле разница между укладом Челябинска и Хабаровска не так значительна. А разницы между Рязанью и Ивановом просто не существует. Эта разница, конечно, есть, и она выражается во многих и многих деталях, но по сравнению с тем, как различны и укладисты украинские города, кажется, что в наших городах нет никаких различий, кроме климатических, даже если это Краснодар и Петрозаводск. Сложно представить себе, что город Ужгород и Кривой Рог – одна страна и одно государство.

Интереснейшая страна Украина! Компактная, разнообразная, удобная, тёплая. И запутавшаяся сама в себе, в своих разнообразиях, в своих и чужих историях, в тех интонациях и языках, на которых говорят люди в городах, столь недалёких друг от друга географически и бесконечно отдалённых друг от друга человечески.

Мне было интересно и важно побывать в Чернигове, поскольку, как недавно выяснилось, мои предки Гришковцы – выходцы из Черниговской губернии. Мне было интересно взглянуть на пейзаж, который покинули мои давние родичи ради далёкого, сурового и холодного края, в котором родились мои дед, отец и я. В двадцати пяти километрах от Кемерова, куда в начале ХХ века на рудники приехал мой прадед, есть разрез Черниговский. Интересно, почему он так называется. Может быть, из-за того, что не только мои предки приехали из Чернигова, что много их было…

Подъехали мы к Чернигову часа в три дня. День был солнечный, ветреный и ясный. По мосту через реку Десну попросил ехать медленно. Какая дивная река! Таких в Сибири нет. Вся извилистая, неспешная, тёмная, но гладкая, и берега её зелены, а с обеих сторон с невысоких берегов свисают к воде ветки густых деревьев. Самих берегов не видно из-за этих веток.

Как пересекаешь Десну со стороны Киева – сразу видны холмы и купола. Холмы невысокие, куполов много. Красота такая, что дух захватывает!..

Однако город, историю которого я не знаю, ничем особым в смысле архитектуры блеснуть не может. Небольшой центр Чернигова в основном послевоенной постройки, ну и семидесятые годы стандартными пятиэтажками также определили внешность города. На многих улицах, если бы не теплолюбивые деревья, Чернигов можно было бы запросто принять за Кировский район города Кемерова или Барнаула. По сравнению с ухоженным, чистеньким и к десяти часам вечера засыпающим Житомиром, Чернигов скорее неряшлив, но гораздо более шумен и охоч до выпивки и веселья. Много больше питейных заведений и, соответственно, больше желающих эти заведения посетить людей.

Драматический театр в Чернигове в точности такой же, как в Кемерове. Да и в Донецке такой же, и в Новокузнецке. В Севастополе тот же проект. Таких театров много по нашим городам. Удобный, должен сказать, проект. Вполне сталинский, но архитекторы, которые его придумали, были людьми толковыми и понимающими в театре. Как правило, в этих театрах неплохая акустика, удобное закулисье и торжественное фойе. Фасады же этих театров с колоннами украшали и украшают наши промышленные города, неплохо вписываясь в исторический городской контекст. А ещё колонны придавали значимости самому факту посещения театра.

Однако Черниговский театр находится в жутком упадке. На его фасаде красовались афиши Юрия Шатунова, Ирины Аллегровой и, с позволения сказать, балета «Тодес». Мне гордо сказали, что в моей гримёрной до меня бывал сам Филипп Киркоров, очевидцем чего, думаю, был огромный фикус, который занимает большую часть гримёрной. Кого только не видало это дерево!

Публика была рада моему приезду и принимала спектакль прекрасно. Люди, которые с самого детства, редко, а может, и вовсе никогда не бывали в театре, чаще всего не знают, как себя во время спектакля вести. Они сильно опаздывают, не считают нужным отключать мобильные телефоны, охотно и не сдерживаясь беседуют между собой, ходят по залу. Таких людей в Чернигове было больше, чем в других городах. Это объясняется только одним: Чернигов – город не театральный, люди здесь не привыкли ходить в театр. У них нет привычки посещать спектакли местной труппы, а интересные публике гастрольные спектакли бывают крайне редко. Театр явно используется как концертная площадка, и в основном для тех исполнителей, публика которых с публикой, что ходит на мои спектакли, никак не пересекается.

Были люди в Чернигове, которые с удовольствием смотрели спектакль, но тем не менее могли позволить себе встать и выйти из зала покурить. В общем, два часа на сцене на земле предков дались мне нелегко. Пришлось проделать много воспитательной работы. Но я всё равно хочу снова приехать в Чернигов, так как все трудности окупились финальной тишиной, а потом аплодисментами.

В Житомире меня просто искупали в море цветов, было больше двадцати роскошных букетов. Мне кажется, что это абсолютный рекорд за многие мои годы. В Чернигове были два скромных букетика. Люди просто не привыкли ходить в театр. Обязательно постараюсь в следующие свои гастроли наметить Чернигов.

Эти гастроли по Украине были сложными, и не только из-за холодов. В Донецке мой спектакль временем финала наложился на матч «Шахтёр» – «Манчестер Юнайтед». Мне практически пришлось играть финал спектакля и против «Шахтёра», и против «Манчестера», так как какие-то люди (мужики) покидали зал, чтобы успеть на футбол. Было видно, что они оставляют жён в зале, а сами уходят. Вслед им я сказал: «Вот видите, искусство соединяет семьи, а футбол разъединяет».

А что я ещё мог сказать?

В Севастополе сразу по окончании моего спектакля начался боксёрский матч между украинским и российским тяжеловесами. Многие мужики прямо из театра спешили в заведения, чтобы посмотреть этот бездарный полуполитический мордобой. А мне было печально. Я понимал, что впечатление, ради которого я трудился на сцене и которое возникло в зале, и душевные усилия, которые потратили люди, следя за происходящим на сцене, все душевные волны, которые удалось всколыхнуть… всё это уляжется и забудется, как только начнётся, с позволения сказать, бокс.

Когда человек хочет получить тридцать три удовольствия за один вечер и не готов отказать себе в чём-то, театр и театральное впечатление неизбежно проигрывают. Такое впечатление рвётся как гораздо более тонкая ткань. Мне очень хотелось сказать тем, кто спешил на бокс и на футбол: братцы, не нужно было сегодня приходить в театр, я бы понял, я бы не расстроился, если бы вы вовсе не пришли. Как говорила моя бабушка, ловить две горошки на ложку… В общем, огорчили вы меня, ребята.

А в Чернигов я всё-таки ещё поеду.

7 ноября

Вылетал вчера из Москвы и встретил в аэропорту Костю Хабенского. Перекинулись несколькими фразами. Был он невыспавшийся, бледный и, похоже, сильно уставший. Вылетал он в Пермь, на премьерный показ фильма «Географ глобус пропил». У него случилась большая задержка рейса, и он был обречён ждать вылета больше пяти часов сверх назначенного времени. Я ему искренне посочувствовал и так же искренне поздравил с прекрасной и даже выдающейся ролью в фильме, который он летел представлять в Пермь, где фильм и был снят.

Я уже писал о своих впечатлениях о картине, сейчас хочу только повторить, что картина прекрасная и что крайне рекомендую её посмотреть в кинотеатрах. Сходите в кинотеатр, доверьтесь моей рекомендации. Это же радостно: оказаться среди людей, которым нравится то же, что и вам. А я убеждён, что, если вы доверяете моему мнению, наши впечатления от картины совпадут. Очень важно поддержать фильм в прокате. Нужно, чтобы настоящее, хорошее, самобытное российское кино получало зрительскую поддержку. Очень важно, чтобы у картины Александра Велединского «Географ глобус пропил» были убедительные сборы, особенно после огромных сборов больших кинофальшивок. Если мы поддержим настоящее на экране, это даст надежду тем, кто хочет снимать хорошее, самобытное кино, и, возможно, убедит тех, кто способен кино финансировать, но не доверяет настоящим художникам, интересным сценариям и не верит в наш зрительский интерес и вкус.

Если у этой картины будут хорошие сборы, я буду воспринимать это как и свою победу, хоть никакого отношения, кроме зрительского, к этому произведению не имею.

Кстати, не бойтесь: если я рекомендую этот фильм, это не значит, что он заумный, тягучий и неинтересный. Сходите на фильм с детьми или наоборот – с родителями. Смешно, остроумно, печально, пронзительно, умно… Хорошо!

11 ноября

Побывал вчера с женой и компанией друзей на фильме «Географ глобус пропил». Освежил впечатления. Увидел много новых деталей. Получил особое удовольствие от того, что зал был полон, и полон он был всё приятными людьми. По окончании фильма были аплодисменты, с чем я встречаюсь нечасто во время не фестивальных, а обычных киносеансов. Из зала никто не выходил за попкорном и напитками. Если кто-то и выходил, то по-быстренькому, видимо, в туалет. Все возвращались, спешили, боялись пропустить хоть что-нибудь. После фильма выходили притихшие, с хорошими лицами.

28 декабря

Последний в этом году спектакль отыграл в Одессе, откуда и вернулся домой. Сегодня на каникулы из Москвы прилетит старшая. Забавно! Поеду встречать в аэропорт. Пока не могу привыкнуть к тому, что она большая, всё более и более самостоятельная, и вообще – студентка, учащаяся в другом городе. В столице!

Её комната пустует, но младшая очень любит проводить там много времени со своими самостоятельными занятиями. Вчера, например, осваивала акварельные краски. Уединилась, затихла и осваивала. До сих пор не можем отмыть не только комнату, но и её саму. Даже под мышками у неё была синяя акварель, голова была в акварели, и несмотря на то, что акварель легко смывается, отмыть Машу пока не удалось. Я уж не говорю про обои и пол.

Не могу ощутить приближение Нового года. Понимаю, что нужно уже сейчас составить список и обзвонить заранее всех, кого хочу поздравить и кто будет рад моим поздравлениям. Надо это сделать, но не могу себя заставить. Во-первых, сил нет, во-вторых, Новый год не чувствую. Хотя – сын считает дни. С утра заявил: осталось три дня. Ждёт праздника, радости и подарков, по-прежнему верит в Деда Мороза.

А ещё в Калининграде очень тепло +8–9 °С. Солнышко было такое ласковое с утра. Люди по набережной ходят гуляючи, нарядные и улыбчивые, катаются на велосипедах. Дети не по-зимнему крикливы и громки, весна да и только. Пейзаж за окном не для Деда Мороза и даже не для Санта Клауса. Улетал из Одессы – там было много холоднее.

Хорошо, что побывал в Чите и Благовещенске. Если бы в декабре там не побывал, то и зимы бы не понюхал перед Новым годом, не вдохнул бы морозного воздуха, не ощутил бы стужи.

Вылетал в Читу, звонил знакомым, они сказали, мол, у нас нормально –15–18 °C. Шесть часов летел, прилетаю, а там –31 °C. Я даже обрадовался: уж если мороз так мороз.

Чита произвела на меня самое неожиданное и тёплое впечатление. Честно говоря, я не ожидал от Читы ничего хорошего. Думал, что если за тринадцать лет активной гастрольной деятельности никак не удавалось побывать в Чите, то, видимо, не особо город и желает. Видимо, думал я, город маленький, на отшибе и не проявляет большого интереса к театру. А то, что великие актёры братья Соломины родились в Чите, – так это было давно.

Но город меня обрадовал, удивил и моментально занял особенное и хорошее место в моём личном атласе ощущений Родины и мира.

Аэропорт Читы оказался типовым, в точности таким же, как в Кемерове. Чистенький, аккуратненький, безлюдный. Пространство и строения возле аэропорта таковы, что их также можно перепутать с Кемеровом и целым рядом сибирских и не только сибирских городов. Дорога до города унылая: лес, про который можно сказать – жидкий, да незаснеженное голое пространство. Типичный пейзаж для тюменских просторов. Да и в Поволжье зимой можно наблюдать подобное.

Ехали из аэропорта, было ещё темно. Машин на трассе практически не встретилось. Окраины Читы – типичные наши окраины, общероссийские, без особенностей.

Но когда въехали в центр, я завертел головой по сторонам. Не ожидал увидеть странный в своих сочетаниях, но всё же архитектурный ансамбль. В этом ансамбле прекрасно усоседились настоящий модерн и могучий сталинский Дом офицеров.

Центральная площадь Читы явно велика этому городу, и, находясь на ней, кажется, что ты находишься в городе как минимум с миллионным населением. Но площадь мне понравилась. Объезжая или проходя через неё, ты чувствуешь городскую среду, которая связывает тебя с миром. На этой площади можно забыть об огромных безлюдных просторах, отделяющих Читу от других больших городов и густонаселённых регионов. Город себе и город. Живущий своей собственной внутренней жизнью, которую можно и нужно ощущать не периферийной, а в лучшем смысле провинциальной.

Спектакль в Чите прошёл прекрасно. Сам собой я остался не очень доволен, так как из-за того, что ночь была самолётной, и из-за потерянных шести часов временной разницы играл спектакль усталый, разбитый и несобранный. Исполнял «Как я съел собаку», который в этом сезоне практически не играл. Сильно запутался в тексте. Но надеюсь, что публика в процессе спектакля этого не заметила.

Познакомился и общался с несколькими сверстниками и совсем молодыми людьми. Самые лучшие впечатления. Побывал в нескольких заведениях, разных. Одно было совершенно рок-н-ролльное. Музыка звучала соответствующая, публика в татуировках и с пивом. Если бы мне сказали, что я в Питере, я бы и не усомнился. В другом заведении было иначе. Звучал отличный трип-хоп, диджей работал превосходно, публика была, что называется, почище, люди пили коктейли и, как могли, содержательно общались. Бармены способны были исполнить любое желание, и я вполне этим воспользовался.

Видел драку, не без этого. Дрались молодые армяне с молодыми дагестанцами. В Чите эта составляющая весьма заметна, как и в целом по стране. В драку никто посторонний не вмешивался, очевидно, все понимали, что люди заняты свойственным им делом. Зачем же мешать?

Улетал из Читы в Благовещенск… За час до отправки рейса аэропорт был ещё закрыт. Потом его открыли, явно невыспавшиеся и недружелюбные, пришедшие с утреннего мороза люди. Все были немножко заторможенные, раздражённые. Но потом, в электрическом свете и душноватом тепле, отогрелись, буфетчица сделала чаю, освободила от полиэтиленовой плёнки несколько бутербродов, люди заулыбались и ожили.

Маленький самолётик унёс меня в Благовещенск. В полёте за иллюминатором случился рассвет, пронзительно яркий в морозном, абсолютно безоблачном и по-зимнему беловатом небе. Я улетал из Читы, унося внятное желание как можно скорее сюда вернуться. Надеюсь сделать это осенью, в начале. Хочу выехать и за пределы города. Хочу лучше понять и почувствовать этот кусок Родины, в котором жизненный уклад мало чем, но всё же отличается от моих родных краёв. И точно отличается от уклада, в котором живёт Дальний Восток. В Хабаровском крае уже по-другому, но Хабаровский край и свои родные края я знаю лучше, а с Читой едва познакомился. Над Забайкальем прежде я только пролетал и преимущественно во сне, то есть спящим.

29 декабря

С Благовещенском связаны яркие, но разные впечатления. Там я был неделю назад. Прибыл ранним утром в субботу, подлетал на рассвете, но из-за ужасного недосыпа рассматривать Благовещенск с воздуха не смог, не получилось: задремал перед посадкой. Проснулся уже когда самолёт остановился и двигатели его затихали. Меня быстренько отвезли в гостиницу, где я, плохо что-либо соображая, упал спать. Уснул в тот момент, когда голова падала на подушку, проснулся, когда было ещё светло и до спектакля оставалось несколько часов. Подошёл к окну, отдёрнул шторы и изумился…

Я знаю, что в Благовещенске проживает немногим более 220 тысяч человек. То есть город небольшой, хоть и административный центр большого региона. Но 220 тысяч – это немного. В России полно райцентров, которые намного больше. А тут я отдёрнул шторы и увидел огромный город, с высотными зданиями, здоровенной дымящей трубой, которая выпускала в морозный воздух целые облака. Я видел город, который явно был существенно, многократно больше, чем требуется для двухсот двадцати тысяч человек. Я ничего не мог понять, особенно спросонья. Я тогда не знал, что вижу в основном не Благовещенск, а Китай и китайский город Хэйхэ, который отделяет от Благовещенска и России река Амур, то есть всего восемьсот метров.

Из гостиничного окна Амур был практически не виден, к тому же он сейчас подо льдом. Мне показалось, что я смотрю из низкорослой и захудалой части города на новый, быстро растущий и амбициозный район.

Близость Китая, а точнее то, что я нахожусь к Китаю вплотную, обнаружилось и в гостиничном номере. Всё в номере было китайским, даже таблички, сообщающие о том, что в номере курить нельзя, и о том, что в душе надо подложить резиновый коврик, которого, кстати, не оказалось, написаны сначала крупно по-китайски, а потом мелко – по-русски. В мини-баре оказались китайские соки и пиво. И телевизор был китайский. Название не помню, но надпись была очень похожа на Nokia. А также все новогодние украшения были настолько яркими и золотыми, что не осталось никаких сомнений в том, что они сделаны за рекой.

Кстати, очень скоро за окном стемнело, и высокие дома в городе Хэйхэ зажглись яркими огнями щедрой подсветки. Но о том, что это не новый район Благовещенска, я ещё не знал. Об этом мне вскоре сообщит водитель, который отвезёт меня к месту проведения спектакля.

В Благовещенске удобный большой концертно-театрально-развлекательный зал. Не помню точно, как называется, но в этом зале всем удобно: и исполнителям, и зрителям. Зал большой, город небольшой, но свободных мест практически не было.

Я был очень доволен последним в этом году исполнением «Собаки». Чувствовал себя прекрасно: отдохнувшим и собранным. Чувствовал азарт… А города ещё совсем не чувствовал. К моменту выхода на сцену я ни с кем, кроме водителя, не был знаком. В зале же увидел приятных, нарядных и в основном молодых людей, которые пришли в хорошем настроении, с намерением получить радость и, судя по всему, пришли на долгожданную встречу с этим спектаклем.

Спектакль прошёл блестяще! Думаю, во многом благодаря этому настрою публики и долгожданности происходящего. В какие-то моменты спектакль напоминал рок-концерт. По окончании меня буквально завалили цветами… Таких изощрённых и сложносочинённых букетов я не ожидал получить на китайской границе. А таких могучих лилий просто не припомню в других городах. Может быть, не обошлось без китайской гидропоники, но лилии меня потрясли.

Когда отъезжал от театра, я, наверное, напоминал Юрия Деточкина после премьеры «Гамлета» (если кто-то вдруг не знает, о ком и о чём речь, пересмотрите «Берегись автомобиля»).

Спектакль в Благовещенске был заявлен на 20.00, начался минут в пятнадцать девятого, закончился в начале одиннадцатого. Была суббота 21 декабря, энергетики России второй день праздновали свой праздник, а я просто хотел поесть.

Я очень хотел поесть вкусной китайской еды прямо на границе с Китаем, можно сказать, на берегу Китая. Разумеется, я рассчитывал на хорошую, настоящую, сделанную китайскими руками еду, которую люблю. В Китае я никогда не был, и мне по-прежнему кажется, что в Китае китайская еда должна быть более китайской, чем где-либо в мире. Вот я и предвкушал…

Надежды мои были напрасны!

Коллеги мне рассказывали, что в Благовещенске можно вкусно поесть китайской еды. Мол, будет по-китайски китчёво и безобразно в смысле интерьера и обстановки, но вкусно. Вот этого я и ждал, отъезжая после спектакля, обнимая букет лилий и вдыхая его аромат.

Но мы не взяли в расчёт, что это конец декабря, суббота и День энергетика. К тому же небольшой город, а время стремительно двигалось к 23.00.

Мы не смогли найти места, где можно было бы поесть. Во всех главных ресторанах типа «Восток» или «Пекинская утка» – а это большие заведения в несколько этажей – происходило праздничное буйство. Суббота. День энергетика. Конец декабря. Небольшой город. Повсеместно либо праздничные корпоративы энергичных энергетиков, либо свадьбы, либо новогодние корпоративы кого попало, либо энергетики женились. Везде гремела музыка, везде были отчаянные пляски под песни всех мобилизованных на этот день сил местного шоу-бизнеса.

А китайские заведения устроены так, чтобы именно такие мероприятия проходили максимально эффективно. Мы метались по городу, точнее по одной его улице, где расположены основные заведения. И вскоре поняли, что поесть китайской еды не удастся точно, а какой-либо другой вряд ли. В одиннадцать часов должны были уйти и закрыть свои кухни местные повара.

И тогда можно было купить чего-нибудь в магазине, например китайской лапши, залить её кипятком и съесть в гостиничном номере. Но этого категорически не хотелось, а также не хотелось напиться на голодный желудок.

Без двенадцати одиннадцать местные люди всё-таки затащили нас в какой-то, тоже многослойный, китайский ресторан, где на первом этаже шли плотные и очень нарядные танцы с голыми плечами и блестящими пиджаками… Там было не продохнуть от духоты, пота и страшно громкого местного исполнения всенародного репертуара.

Нас искренне заботливо провели по каким-то лестницам в отдельный зал с жуткими обоями, овальным столом, дерматиновым диваном и дерматиновыми стульями, к которым сам дерматин был прибит обойными гвоздями. На ужасных обоях висели яркие пейзажи с водопадами. Ещё в помещении был вентилятор.

Нам быстро дали понять, что у нас на заказ есть только полминуты. Нам говорили китайские слова, уточняя: свинина, говядина или курица? А мы просто кивали или мотали головой. Потом нам сообщили, что мы заказали слишком много, но времени на раздумья у нас больше не было, и мы рассудили, что много – не мало. (Мы – это директор моего Забайкальского тура и я. Он в Благовещенске бывал, но в такой сложный день попал впервые.)

Минут через пять-семь овальный стол, рассчитанный минимум на шесть человек был полностью заставлен тарелками с разнообразной едой. Еда была ужасная! Об этой еде я пожалею уже через каких-то пять часов, в самолёте.

Всё это очень отдалённо напоминало китайскую еду, какую мне доводилось есть в разных странах или в России в китайских ресторанах. В частности, свинина кисло-сладкая с овощами была не чем иным, как мелко порезанной плохонькой ветчиной, купленной на самом дешёвом оптовом рынке. Её просто порезали и разогрели.

Я в тот момент тешил себя только тем, что, возможно, там, на другом берегу, именно так и едят, а может быть, для них это даже роскошная еда. Это я так пытался сам себя успокоить, потому что с другого берега Амура исходил яркий разнообразный свет высотных новых домов и блистала иллюминация.

На нашем же берегу буйствовали корпоративы, допивали последнее и дотанцовывали свадьбы, довыкрикивали последние на эту ночь поздравления пьяненькие деды морозы, стояли, покачиваясь у входов в разнообразные заведения, однообразно одетые пьяненькие мужички, курили, выпуская в морозный воздух целые облака дыма, и замедленно моргали хмельными глазами.

Ужасны и унизительны корпоративы сами по себе. Отчаянно беспросветны наши свадьбы по всей огромной стране во всех часовых поясах. Одинаковы везде – у нас.

Но когда это происходит в таком количестве и в таком небольшом городе, это производит сильное и гнетущее впечатление. К тому же совсем недавно я видел приятных, нарядных, разумных и очень симпатичных людей в зрительном зале – как капля в море они растворились в декабрьском субботнем корпоративно-свадебном городе.

Понимаю, что не надо, да и нельзя по таким безумным вечеру и ночи составлять впечатление о городе. Город опомнится, проспится и заживёт повседневной жизнью. Я это знаю. И впечатление от того, что происходило во время спектакля, мне эти вечер и ночь не испортили.

Просто в Благовещенске именно в этот субботний вечер и ночь всё сошлось воедино. Маленький российский город, крошечный на фоне миллионного, маленького по китайским меркам Хэйхэ, безумно веселящийся непонятно по какому поводу, причём веселящийся в основном в китайских заведениях и в одеждах, купленных на китайских рынках, веселящийся, несмотря на стужу, на абсолютно неясные, а скорее всего – тёмные перспективы, – вот такой Благовещенск мне показался весьма символичным.

Всё же в Благовещенске нам удалось найти тихий бар, где мы познакомились с несколькими приятными ребятами. С ними мы и пообщались. Они немного рассказали, как им живётся, как для них привычен и обычен Китай, где они бывают много и часто, а вот уже не припомнят, когда были в Москве. Питер же для кого-то из них был и остаётся мечтой и ощущается далёким и недосягаемым.

Поговорили о музыке, о кино, которые для нас оказались общими и теми же, что на берегу Балтийского моря, что на берегу Амура.

Вылет был очень ранним. Укладываться спать не имело смысла. Я хотел добраться до самолёта и уснуть в полёте – так и получилось.

Ехал я в аэропорт по ещё тёмному Благовещенску, перебирал в усталом и хмельном сознании свежие впечатления. Перед глазами мелькали картинки, а в ушах ещё грохотала музыка безумного корпоративно-свадебного веселья. Я вспоминал этих людей, эти танцы и прямо видел Дон Кихота Ламанчского в исполнении Черкасова. Какие же у него были неподражаемые лицо и интонация, когда он наивно и отчаянно говорил: «Люди! Кто надел эти ужасные маски на ваши прекрасные лица?»

В следующий раз хочу приехать в Благовещенск вне кануна какого-нибудь праздника…

Ехал я по утреннему воскресному Благовещенску, безлюдному, холодному, затихшему, и думал: «Ничего. Проспятся, отдохнут, примут водные процедуры, успокоятся и в понедельник выйдут на работу людьми, потому что по-другому нельзя, по-другому не бывает».

30 декабря

Всего неделю назад, в воскресенье, у меня были очень длинные сутки. Не правда ли, занятно вылететь ранним утром из Благовещенска, лететь семь часов, прилететь в Москву, следом вылететь в Кишинёв – и прилететь в Кишинёв засветло. В прошлое воскресенье в сутках у меня получилось тридцать два часа.

Был в третий раз в Кишинёве, но впервые видел город без снега. Всегда прибываю сюда в декабре. И предыдущие оба раза город был не просто засыпан – завален снегом. В этот раз столица Молдовы была туманна, влажна и промозгла, но было чистенько и без снега.

Когда три года назад впервые смотрел на город с высоты гостиничного номера, он вечером был тёмен, и только центральная улица светилась как некая единственная магистраль. Нынче же городские улицы освещены, а центральная улица и площадь просто сияют рождественским и новогодним убранством. Причём украшены не крикливо, не глупо, а красиво и трогательно.

Однако три года назад настроение людей, с которыми мне посчастливилось познакомиться, было веселее. Они не заводили грустных разговоров о ближайших безрадостных перспективах. Нынче же, в свете новогодних огней, кишинёвские мои знакомцы с печалью поведали мне о том, что, скорее всего, я вижу перед собой исчезающую самобытную страну, почти исчезнувшую культуру, а от города, в котором они родились, прожили детство и юность, остались только общие очертания, без внутренней сути и содержания. Они говорили о том, что неизбежно скорое растворение маленькой Молдовы в большой Румынии, что и у президента, и у мэра, и даже у силовых министров двойное гражданство и румынские паспорта, и что они сами, несмотря на весь свой патриотизм, уже имеют румынские паспорта.

Один мой ровесник сказал: «Для меня всегда было важным и ценным… я гордился тем, что здесь бывали… у нас в Бессарабии… Пушкин и Толстой, для нас всех это было важно. Я молдаванин, и для меня это важно. А для румына это… безразлично. Кто такие Пушкин и Толстой для Румынии?..»

В этот раз я исполнял в Кишинёве «Прощание с бумагой». И этот спектакль в столице исчезающей страны прошёл как-то особенно остро. Кишинёвская публика острее всего реагировала на тему неизбежной и безвозвратной утраты. На тему того, как мы наблюдаем за исчезающей реальностью, но, при всей любви к уходящему, лишь ускоряем расставание.

Из Кишинёва в Одессу ехал машиной, там всего 190 километров. Но ехали мы почти пять часов. Я очень хотел проехать этой дорогой. По ней когда-то ехал Пушкин. Мне хотелось увидеть деревни, до-ма… Мне казалось, что мне удастся увидеть и почувствовать уклад, глянуть на ту самую Бессарабию, по которой «цыганы шумною толпой».

Однако ничего я не увидел, хоть и выехал довольно рано, чтобы доехать до Одессы засветло. Не вышло! Во-первых, в Молдове общеевропейское время, в отличие от России, во-вторых, ещё на окраинах Кишинёва нас встретил плотный туман, а когда мы выехали за город, оказались в таком тумане, который я могу назвать просто глухим. В таком тумане, кажется, даже звуки не слышны или далеко не улетают. Мне трудно классифицировать видимость, но, думаю, видимость была нулевая. Дорожные знаки мы могли разглядеть, только подъехав к ним вплотную. Придорожные деревья видны были едва, а они представляли собой нечто пугающее и до жути красивое. Я прежде такого никогда не видел: они были покрыты инеем, но инеем совершенно особенным…

Видимо, ночью был сильный ветер, и приморозило. Ночной туман летел и остывал, оставаясь на ветках в виде длинных наростов от трёх до пяти сантиметров. Эти наросты были как сталактиты, но только выросшие параллельно земле. На стволах, на ветвях и веточках, на каждом миллиметре древесных фигур были маленькие, белые горизонтальные сосульки. И на высоких травинках было то же самое, только меньшей длины. В белоснежном тумане всё это выглядело как декорация – огромная и выполненная невероятными мастерами, которые не упустили ни одной детали. Но вся эта декорация, казалось, находится в бесконечном павильоне, который заполнили дымом, и мы просто не видим стен и конструкций, а также тех, кто сделал такую красоту.

Я ехал из Молдовы, в которой настроения, надежды и смыслы туманны… Ехал в Украину, в Одессу, где смыслы, настроения и надежды тоже туманны, но по-другому.

Засветло добраться до Одессы не удалось. Границу проходили уже в темноте, а туман был такой, что фигуры пограничников и таможенников становились видны метра за четыре и как бы возникали из матового сплошного белёсого фона, подсвеченного жёлтыми больными огнями. От границы до Одессы я задремал и проснулся уже в «Жемчужине у моря».

Прежде не бывал в предновогодней Одессе, только осенью или весной. Но было хорошо. Предновогодняя суета в этом особенном городе не особенно суетлива. Видимо, одесситам не свойственна торопливость. Играл спектакль с большим удовольствием. Играл, понимая, что в этом году и в ближайшие пару месяцев мне на сцену не надо. Можно было выложиться. Выложиться так, чтобы упасть в гримёрной и не шевелиться. Одесская публика хороша для такого исполнения! В Одессе чувствуют и вылавливают слово, как мало где.

После спектакля, совершенно запыхавшись и без сил, я сидел, ощущая себя марафонцем, не просто пробежавшим марафонскую дистанцию длиною в гастрольный год, но и марафонцем, который этот забег выиграл – и теперь можно подумать об отдыхе. Я долго улыбался после этого спектакля.

Через четыре часа после того, как отшумели аплодисменты в Одессе, я улетел в Москву, пересел с самолёта на самолёт и утром приземлился в аэропорту Храброво, недалеко от Калининграда. Ещё не забылся черноморский ветерок – а я уже вдохнул балтийского бриза!

2014 год

2 января

После тостов, привычных и обычных для нашего новогоднего стола салатов и утки, привезённого из Магадана трубача в соусе (это моллюск), мы сели в наш весёлый кабриолет, открыли крышу… А перед этим оделись в самые весёлые костюмы, нацепили радостные головные уборы и катались по городу.

Погода позволяла. В городе и на площади было немноголюдно. Милиция ничего не перекрывала. Общее настроение страны чувствовалось именно в этих тихих и немноголюдных площадях и улицах, такое настроение вполне понятно. Но нашему весёлому экипажу многие были рады. Нам махали руками, кричали поздравления и явно хотели присоединиться.

Мы заезжали в разные заведения, ненадолго поднимали волну веселья… Такими нас и застало утро 1 января. Я его встретил хмельным, но не пьяным, очень бодрым от свежего утреннего воздуха, который просто выдувал усталость.

Приехали домой с удовольствием… под утро. Доели оставшееся на столе, и утренний сон пришёл приятным и уютным, прямо как в юности.

Хороший получился Новый год, и пробуждение было ясным и жизнерадостным.

Потом в течение дня кто-то заезжал, открывали бутылочку шампанского, дети наслаждались подарками, принесёнными Дедом Морозом, в которого Саша ещё верит, а Маша пока не понимает, кто это и что к чему.

Совершенно неожиданно для себя в первый раз в жизни посмотрел «Москва слезам не верит» от начала и до конца. Самому трудно поверить в то, что прежде я этот фильм от начала и до конца не видел ни разу. Это кино всю жизнь, с момента выхода на экраны, так или иначе присутствовало в моей жизни: в виде песен из фильма, цитат, обсуждения картины родителями и их друзьями… Я видел этот фильм кусками, кусочками, кадрами. Я не мог его не видеть. Я, наверное, видел весь фильм, но не целиком. А тут – впервые! – посмотрел от начала до конца.

Странное ощущение, очень странное! Отчасти похоже на разочарование…

Эта картина всегда была для меня неотъемлемой частью культуры и жизни страны и времени, в которых живу. И эта Москва, которая слезам не верит, была огромной лентой, в которой многие видели и видят что-то бесконечно дорогое, важное, мудрое. А ещё видят какие-то свои несбывшиеся надежды и мечты.

И вдруг я увидел кино целиком, от начала и до конца. Я давно знаком с автором и режиссёром. Я знаком даже с дочерью режиссёра, которая успела сыграть роль в моей пьесе, – то есть прожито очень много…

И вот я увидел фильм от начала и до конца. Некая мозаика, в каждой детали которой была прелесть и содержалось до конца не понятое и невиданное целое, вдруг собралась в определённую и чёткую картинку, в определённой раме и определённого размера. Какое странное ощущение!

Нет, кино хорошее. В нём я увидел много наивного и при этом точного и остроумного. Мне стало наконец-то понятно, за что именно этому фильму дали «Оскар». Не берлинского «Золотого медведя», не «Пальмовую ветвь», не венецианского «Золотого льва», а именно американскую премию «Оскар».

Мне стало многое понятно, ясно, от этого понимания и ясности я даже получил удовольствие. Но что-то исчезло. Исчезло то, что по поводу этого фильма было мной надумано, пропала надежда на дополнительную глубину, которую я сам себе нафантазировал по поводу этого безусловно культового для многих поколений фильма. Даже блистательный баталовский образ упростился и померк. Зря я это сделал, не надо было его смотреть от начала и до конца. Если это не случилось вовремя, когда-то, то и не надо было…

13 января

Сегодня узнал, что 2014 год объявлен в России Годом культуры. Теперь мне понятно, по какой причине наш самый первый и самый главный телеканал начал 2014 год с показа многосерийного фильма о Михаиле Круге. Когда мне сказали, что такой фильм снят по заказу Первого канала, то есть по заказу романтического и рафинированного Константина Львовича Эрнста, я не поверил и счёл это шуткой. Ан нет! Какие тут шутки? У нас начался Год культуры.

Когда-то, в тридцатые годы прошлого века, великий и прекрасный режиссёр Сергей Михайлович Эйзенштейн на вопрос, что он считает пошлостью, ответил, что верхом пошлости считает музыку Дунаевского. Каково же теперь нам, когда про автора «Владимирского централа» идёт фильм по Первому государственному каналу и когда мы не в состоянии определиться с тем, что является верхом пошлости?

Тут знакомые вернулись из Америки, были в Нью-Йорке, Майами. Сокрушённо говорят, что американский джаз умер, что великие джазмены либо умерли, либо совсем старенькие, а новые не те, играют не так, и всё не то. Ясно же, что никуда джаз не денется. Стареют и умирают люди. Джаз на какое-то время затихнет и возродится в других. Просто возникают паузы и дыры в культуре. Вот и у нас Год культуры совпал с продолжающейся паузой и дырой в нашей культуре.

Так что если и есть причины унывать, расстраиваться и даже отчаиваться, с этими причинами, а главное – с отчаяньем надо справляться. Так же, как со страхом. Смелость же заключается в преодолении страха, а не в бесстрашии.

17 января

В понедельник начал репетиции спектакля «Осада» по своей же одноимённой пьесе. Решил поставить спектакль в Калининградском музыкальном театре: в театре есть молодые актёры, которые не прочь со мной поработать, да и пьеса им понравилась. Работать будем не быстро. Репетировать сможем тогда, когда у меня будет возможность между литературными занятиями и гастролями, но премьеру наметили на сентябрь.

Очень давно я не занимался режиссёрским ремеслом, хочу восстановить навыки. Люблю работать с молодыми актёрами, которые работать хотят и которые точно работают из профессионального и творческого интереса.

А ещё очень хочется, чтобы в Калининграде, где живу, было поставлено хоть что-то из того, что я написал. К тому же спектаклю «Осада» в МХТ скоро десять лет. Он прекрасно идёт, и актёры его любят. Но эмхатэшная «Осада» затянулась. А изначально и пьеса и спектакль задумывались как более молодёжное произведение.

Так что устроил себе очередные каникулы Бонифация.

1 февраля

Ночью вернулся с Корфу в Калининград. Летели через Афины и Москву, везде подолгу сидели в ожидании рейсов. По сути, провели в дороге больше двенадцати часов. Долго кружили над калининградским аэропортом из-за сильного снегопада и порывистого бокового ветра. Были даже опасения, что вернут обратно в Москву, но благополучно приземлились.

После трёх дней у моря странно было шагнуть с трапа в свежий снег, который казался ненатуральным, совсем не пушистым, а наоборот – колючим и сыпучим, как сахарный песок. От зимы отвыкаешь моментально.

В прошедшую среду поздно вечером, а по российскому времени так и ночью, отправил издателю окончательно выверенный вариант повести «Непойманный». Заканчивал редакцию в самолётах, аэропортах и под шум дождя в довольно скромном номере скромной же, но очаровательной гостиницы с гордым названием «Кавальери». Однако вид из этой гостиницы таков, что убранство номера, его размеры и качество постельного белья становятся абсолютно второстепенными.

В окна этой гостиницы видна бухта с маленьким портом, грозная, чёрная крепость и горы материка, которые были все три дня хорошо освещены, – а там, за широким проливом и невысокими горами у самого моря, фантастически возвышались покрытые белым-белым снегом вершины высоченных Албанских гор. Все три дня штормило. И приятно, романтически и как-то особенно волнительно было наблюдать за идущими по штормовому морю кораблями. Ночные огни кораблей на рейде тоже покачивались.

Заканчивал редакцию повести, поглядывал на крепость, которую когда-то взял с моря адмирал Ушаков, и чувствовал в этом что-то забавное и немножко нереальное. Каково, думалось мне, писалось Горькому на Капри?..

Думал я так и сам себе подмигивал.

Зимний Корфу очень порадовал и сильно удивил. Я ожидал увидеть что-то печальное и опустевшее, как зимний Авиньон или Канны, особенно в штормовую или прохладную погоду.

С погодой нельзя сказать, что повезло. То есть за три дня была всякая погода. Было и прохладно, ниже +10 °C, с сильным ветром и косым дождём, – с таким дождём и ветром, который вырывает и ломает зонтики. А были и солнечные часы, когда и ветер слегка стихал, и воздух прогревался до +15 °C.

Дважды за четверг над морем возникала радуга. Радуга была настолько яркая и какая-то… толстая (по-другому сказать не могу), что казалось: до неё можно доплыть и потрогать. Даже казалось, что от неё есть тень – настолько она была плотная и осязаемая. Думаю, дети действительно верят, видя такую радугу, что на неё можно забраться и посидеть верхом.

Город Керкира, или Корфу-сити, зимой наполнен жизнью. На улицах полно народу, и машины припаркованы очень плотно. На улицах нет летнего туристского столпотворения, но основные неглавные исторические улицы многолюдны и шумны. В прохладном воздухе острее чувствуются запах кофе из кофеен и запахи еды.

Днём в маленьких кофейнях на улицах полно молодёжи, точнее совсем молодых людей, вчерашних детей: там довольно большой университет, который является главным учебным заведением для всех Ионических островов. Это, как нам объяснили, гуманитарный университет, здесь учатся музыке, живописи, языкам… Милые, забавные, шумные студенты.

Туристов мы практически не видели. В основном звучит греческая речь, иногда английская: много британцев живут на острове круглый год. Ко мне обращались всегда по-гречески и удивлялись тому, что я русский, – здесь, зимой. А туристом я уже себя не ощущал.

Два дня назад гуляли с женой днём. Столица Корфу – город удивительно красивый! Он построен венецианцами, и давно, поэтому архитектура соответствующая. Старый город небольшой, но в основном довольно высокий. Улицы сложны и запутанны. Какие-то дома в изумительном состоянии, какие-то – наоборот, а какие-то стоят опустевшие, но красиво везде: на каждой улице, в каждом переулке, на каждой крошечной площади. Апельсины валяются на каменных дорожках и падают со свисающих из садиков веток…

В общем, мы гуляли, потому что гулять по лабиринтам этих улиц приятно и интересно. Не раз получалось так, что думали зайти в то или иное кафе на следующий день, но не могли его отыскать, хотя было ясно, что кружим где-то рядом…

Гуляли и решили пообедать в ресторане, в котором летом не раз трапезничали.

Ресторан этот находится на ратушной площади, и, без сомнения, он один из лучших на острове. Называется он «Димархио», что словом «ратуша» и переводится. Летом мы всегда сидели на самой площади, под зонтиками. Сам же ресторан малюсенький, но очень приятный. Мы зашли днём, в обеденное время. Увидели, что ресторан пуст, столы не сервированы, а посреди маленького зала стоит велосипед. В самом ресторане никого не было. Мы растерянно постояли и подумали, что, наверное, он зимой не работает.

Довольно много, не большинство, но много заведений на Корфу зимой закрыты или не работают каждый день. Мы уже открыли дверь, чтобы уйти, как из кухни появился человек, хорошо одетый, в возрасте хорошо за пятьдесят, с гладко выбритыми лицом и головой. И с очень-очень яркими, живыми, пытливыми глазами.

Он поздоровался с нами по-гречески, мы с ним по-английски, он извинился, сказал, что ресторан закрыт на зиму, а потом пригляделся и спросил, не были ли мы в его заведении летом, с детьми. Мы сказали, что действительно бывали несколько раз. Он обрадовался, мы тоже.

С того момента как мы у него были летом, пролетело пять месяцев. Сколько прошло людей за это время через ресторан? Но он нас запомнил. Он поинтересовался, почему мы здесь зимой. Я ответил, что соскучился и просто на несколько дней сюда прибыл. Он сокрушённо попросил прощения, что ресторан зимой закрыт, сказал, что понимает, что мы хотели прийти именно к нему, и пригласил прийти в ресторан на следующий день в обеденное время, то есть после двух. Он сказал, что собирается обедать со своей семьёй и просто приглашает нас присоединиться. И уточнил: не за деньги, просто так, пообедать вместе. Он также сказал, что сам он не повар, но очень любит готовить и приготовит три вида рыбы. Мы поблагодарили, сказали, что если получится – непременно, но между собой засомневались. Всё-таки неудобно идти к незнакомым людям, к тому же с пустыми руками.

На следующий день мы гуляли по совершенно другой улице и вдруг увидели хозяина ресторана, элегантно одетого, тщательно протирающего белой тряпочкой витрину роскошного ювелирного магазина. Я окликнул его, он оглянулся, узнал нас, обрадовался, тут же позвал к себе. Я ужасно заволновался, что сейчас он будет предлагать свою очень красивую, но очень дорогую продукцию, а нам из уважения придётся её смотреть: покупка драгоценностей не входила в наши планы, а с напором продавцов мы не раз встречались в Греции.

Ничего подобного! Он даже не показал на витрины. Он предложил нам выпить кофе или чего-то ещё. Мы отказывались, но он сказал, что выпьет с нами. Тогда мы попросили кофе, и Константинас – мы к этому моменту уже познакомились – тут же убежал, как выяснилось, в соседнее кафе за кофе и водой, оставив нас одних среди бриллиантов и изумрудов. Потом он нам объяснил, что основное его дело уже много лет – ювелирный бизнес, а до бизнеса он играл за национальную сборную Греции в водное поло.

Повстречались мы возле его магазина около полудня, а после двух, разумеется, пришли на обед в ресторан – потому что не могли не прийти. В центре ресторана был сервирован стол на восемь человек. Были Константинас, его жена Анастасия (удивительно, что в Греции Анастасий коротко зовут Наташа) и восьмилетняя их дочь Ирини. Потом к нам присоединились официант, повар и повариха, а также заглянул весьма остроумный друг Константинаса Георгий, известный скульптор и балагур. Еда была потрясающая! Сначала варёный осьминог с маринадом и отварная картошка, потом была жаренная на сковородке барабулька и потом какая-то рыба, судя по большим кускам, крупная, которую они называют просто белой рыбой. А ещё было белое вино, много!

В общем, сели мы за стол около трёх, а вышли на улицу в восемь вечера. Мы пели, говорили, нам было ужасно интересно. Нам рассказывали про особенности жизни на острове. Я рассказывал о нашей жизни. Мы определённо больше, чем познакомились. Если окажетесь на острове, вы без труда найдёте этот ресторан и безусловно узнаете Константинаса. Пятидесяти пяти лет, атлет, загорелый, лысый, в идеальной физической кондиции, всегда улыбающийся и говорящий негромко и очаровательно.

Очень здорово, что вырвался на остров. Радости и человеческого тепла от тёплых южных людей мне точно хватит до весны. И хоть погреться в Греции в этот раз не удалось, жизненные приобретения в виде людей, которые случились всего за три дня, – это то самое тепло и заряд, ради которых я, собственно, и летел на остров, которые всегда хочется получить, на которые всегда рассчитываешь, но если они случаются, чувствуешь, что это удача и везение.

17 февраля

Человек прекрасен! Ода

Прекрасен человек, который с аппетитом ест, наслаждается каждым куском вкушаемой пищи, не теряет ни одной капли соуса, человек, который чувствует счастье трапезы и её неповторимость.

Прекрасен и тот человек, который еду приготовил, который её сделал. Как удивительно прекрасен человек, способный придумать еду, создать вкус, человек, который множит радость!

Но не прекрасен ли человек как таковой только по причине, что он не захотел довольствоваться потребностью насыщения, не успокоился сытостью – а соединил одно с другим, добавил третье, посолил, сделал печь, слепил или выковал посуду, придумал способ приготовления и получил в результате кушанье, блюдо, рецепт… Человек, который превратил процесс еды в бесконечное сложносочинённое наслаждение.

Непостижим и чудесен человек, который придумал, как делать сыр, и его делает. Человек, который из молока коровы, козы, буйвола, верблюда делает разные сыры. Сыры совсем молодые, нежные и мягкие, дающие вкус свежести и лета. Сыры кислые, солёные, пресные – разные… Прекрасен в своём терпении человек, который добивается долгими трудами многообразия сложных вкусов от того же молока, делая старые сыры. Сыры твёрдые, слезящиеся, сильно пахнущие или пахнущие сногсшибательно. Сыры, обладающие удивительными и древними вкусами. Человек неутомим в трудах, добиваясь этих вкусов. Он придумал, продолжает придумывать и совершенствовать способы создания сыра. Он строит каменные подземелья и подвалы, он роет землю, он ищет подходы и температурные режимы, только чтобы сделать сыр.

Прекрасен человек в своём стремлении приготовить мясо самыми невероятными способами. А ещё в том, чтобы вырастить, выкормить, вывести новые породы животных и птиц, больших и малых – разных.

Восхищает человек тем, что, желая радости и удовольствия, неутомимо подбирал и подбирает к разному мясу разные растения, плоды и грибы. Мясо завернул в листик, птицу сварил с какой-то веточкой, сделал из мяса фарш, добавил в него травинок, или водорослей, или крупы, завернул в тесто и опустил в кипящую воду или горячее масло. А масло, в свою очередь, выдавил из косточек плодов сотни лет выращиваемого и взлелеянного дерева.

Человек ищет, копает, ныряет, месяцами проводит в холодных штормовых морях, лезет в горы – чтобы вырастить, поймать, достать – а потом приготовить и съесть…

Человек готов был на смертельно опасные путешествия, чтобы добыть щепотку перца или напёрсток шафрана. Другой человек готов был безумно дорого платить, чтобы сделать свою еду не просто пищей, но блюдом.

Прекрасен человек, который для еды изготовил тарелку. Эта тарелка стала так многообразна и многовариативна, что сама собой делает жизнь радостнее. Прекрасен человек тем, что не только создал посуду, но и возжелал её многообразия и красоты. Прекрасен тот, кто добился тонкости и прозрачности фарфора, поразительной его лёгкости и изящества форм, но и тот, кто захотел есть и пить из него, любоваться и ценить, восхищаться и любить его.

Искреннего восхищения достоин человек за то, что сделал вино и научился его пить. Вино белое, которое прекрасно пить холодным, таким, чтобы затуманивался бокал. Вино красное… Человек изощрённейшим образом придумал столько способов, условий, причин и возможностей пить вино!

Он создал великое множество форм и оттенков стеклянных бутылок для бесконечного количества вин. Человек в своём величии изготовил бокалы и стаканы, фужеры и чаши, которые уточнили и усилили не только красоту и вкус вина, но и его суть. А суть вина в том, что его цвет, аромат, сложный или простой его вкус, яркий и прямой или наоборот, таинственный… Всё это было бы бессмысленным и ненужным без того опьянения и радости от опьянения, которое вино вызывает и дарит.

Прекрасен человек, потому что он, несмотря на то что опьянения можно добиться совсем просто, недорого и быстро, всё же бесконечно много трудился и трудится для достижения опьянения сложными, трудоёмкими и дорогими путями. Человек прекрасен, создающий и выращивающий капризные сорта винограда на трудных горных склонах. Также прекрасен человек, делающий дубовые бочки и выдерживающий в них многие годы и даже десятилетия коньяк и виски, кальвадос и ром. Прекрасен человек, знающий и хранящий массу секретов и тайных деталей создания и хранения всяческих крепких и не очень напитков.

Прекрасен и тот человек, который отринул все эти чудеса, которому всё равно, что сегодня есть, пить, с какой тарелки, из какой чашки, какой вилкой. Человек, который не обращает внимания на такие, по его мнению, мелочи. Человек, который всю жизнь изучает какие-нибудь столь малые частицы, что и понять-то нельзя. Прекрасен и тот, который живёт одними числами, который даже самым близким людям не может объяснить, зачем нужно и чем может быть полезно в жизни то, чем он занимается.

Человек прекрасен тем, что он почему-то имеет бесконечный интерес и, движимый этим интересом, может, например, полжизни измерять массу планеты, которую он не видел. А не видел он её потому, что эту планету не видно даже в самый могучий телескоп. Прекрасен человек тем, что, не имея надежды ту планету увидеть, зачем-то искал и нашёл её в космосе, а затем вычислил её массу.

А ещё человек прекрасен тем, что, изучая самые маленькие живые организмы или самые ничтожно малые частицы, немыслимые химические соединения или расшифровывая древние манускрипты, заглядывая во тьму космоса или живя всю жизнь только с цифрами… Он не считает, что совершает подвиг, что решился на аскезу, что отказался от радости и благ цивилизации и материального мира, не считает, что не соблазнился соблазнами… Наоборот, он счастлив тем, что делал и делает то, что хочет. Он считает, что ему повезло, и благодарит судьбу за то, что она у него такая. То есть что его судьба – прожить жизнь в науке.

Прекрасен человек, который лечит другого человека. Но прекрасен даже не врач, а человек как таковой. Потому что отчего-то готов и хочет многие годы, с самой юности, учиться лечить, готов брать на себя ответственность за другую жизнь и принимать отчаянно сложные решения, готов заранее и на всю жизнь знать, что не будет богат, а наоборот, и будет всегда трудиться, постоянно совершенствуя свои знания и всё время учась. Готов всё это делать человек, не чувствуя, что делает великое дело, исполняет миссию, и все вокруг обязаны быть ему благодарны. Нет! Он просто способен жить всю жизнь так, как почему-то решил в юности, и не сомневаться, не оглядываться по сторонам и не завидовать. Это есть в природе человека. Есть! Потому что человек прекрасен! И по этой простой причине есть врачи.

Прекрасный человек создал и продолжает создавать сложнейшие механизмы и машины. Он сделал корабли и пересёк на них моря и океаны. Он строил корабли и всегда старался, чтобы они были не только крепкие и надёжные, но и красивые. Как много человек затратил сил и стараний ради красоты во всём, даже в создании огромных механизмов.

Однако человек ещё прекрасен тем, что он не только смог построить прекрасные корабли и подводные лодки, при помощи которых освоил новые земли, наладил трансокеанские маршруты, научился ловить рыбу в дальних морях, обезопасил свои морские рубежи. Но он полюбил море, полюбил океанский поход и морскую прогулку, нырнул в морскую глубину и поразился её красотой, поднялся в высокие широты и прошёл через льды. Он погибал во льдах и дальних походах, погибал в штормах и мёртвых штилях, но лез и лез в море-океан. Лезет до сих пор. Любит! Хочет!

Прекрасен человек, который лезет, рвётся в глубину и ввысь. Но прекрасен и человек, делающий болты и гайки, не спящий ночами и думающий о том, как сконструировать крыло, винт самолёта или вертолёта, на которых в небо поднимется кто-то другой. Прекрасен человек тем, что может ставить перед своей жизнью только сугубо технические задачи, даже не мечтая воспользоваться результатами решения этих задач.

Прекрасен человек своей способностью сделать музыкальный инструмент, на котором сам играть не будет. Прекрасен готовностью прожить всю жизнь среди дерева и клея, тисков и стамесок, не желая славы и аплодисментов. Прекрасен тем, что может бороться за чистоту и красоту звука, никогда даже не попробовав создать музыку.

Прекрасен человек, потому что с самого раннего детства, не узнав детских радостей и свобод, по воле родителей или по какой-то неведомой воле всю жизнь играет на музыкальном инструменте. Прекрасен тем, что, не будучи великим музыкантом, не будучи солистом, не будучи и второй скрипкой, а будучи не первым альтом или валторной, не предаёт свой инструмент и своё скромное место в скромном оркестре и жизни. Он прекрасен и тем, что ворчит, пьёт горькую, считает себя неудачником и бездарностью, а первую скрипку оркестра, в котором играет, – ещё большей бездарностью, изводит свою семью… Но всё же идёт на репетицию без опоздания, занимает своё место в оркестровой яме и старается звучать как можно лучше. Не фальшивить.

Прекрасен человек в желании построить дом. Поскольку человек как таковой прекрасен, он смог построить прекрасные дома. Дома удивительной красоты и сути. Прекрасен человек и тем, что хочет в прекрасных домах жить, тем, что удобство не считает самым главным, тем, что может и готов доверять другому человеку постройку своего дома, готов за это платить. Готов платить за воплощение не своих идей. И прекрасен человек, строящий дом другому человеку, мужественно не пошедший на поводу желаний того, кто ему платит. Прекрасен человек, отказавшийся пойти против своего видения и вкуса, не изуродовавший мир ещё одним безобразным строением за деньги самоуверенного и погрязшего в невежестве идиота.

Прекрасен человек, поколение за поколением создающий архитектуру именно своего времени. Велика красота самого стремления зафиксировать свою эпоху в виде дома, дворца, театра, моста, башни… Зафиксировать и оставить в пользование тем, кто придёт следом.

Человек прекрасен тем, что несмотря на собственные амбиции, способен беречь то, что ему досталось от прежних времён. Способен ценить, изучать, пытаться осмыслить… И в итоге построить своё. Не вместо прежнего, но рядом.

Прекрасен и человек, без всяких архитектурных знаний строящий свой дом за околицей деревни. Он прекрасен своим желанием построить и иметь свой дом, пусть маленький, но свой.

Прекрасен человек тем, что непременно желает, чтобы его жильё было самым лучшим. Пусть это будет крошечная квартира, пусть в спальном районе убогого города, пусть даже у него недостаточно денег, чтобы всё необходимое в эту квартиру купить… Но человек сам сделает красоту у себя в жилище. Своими руками. Сделает и повесит шторы на окна, чтобы издалека, с улицы, было видно, что это окна самого лучшего в мире жилья.

И ещё человек прекрасен гордостью за своё жилище и тем, что в этой гордости искренне не видит разницы между Версальским дворцом и своей квартирой, точнее, видит, что его квартира лучше, и недоумевает, почему другие видят не так.

Прекрасен человек, не желающий руководствоваться только здравым смыслом, диктующим главенство удобства и рациональности во всём, особенно в одежде. Не желает человек следовать этому здравому смыслу! И поэтому одевается сложно, изобретательно, часто безумно дорого и очень-очень редко удобно. Человек пренебрегает погодными условиями, климатическими зонами и временами года. Он отказывается верить в то, что та или иная вещь к данной погоде не годится, что она ему не идёт или категорически не подходит. Он отказывается верить даже отражению в зеркале или трактует это изображение в свою пользу. Человек мучает себя диетами, чтобы втиснуться в неудобные пиджаки, пальто и платья. Изобретает одеяния, на которые уходит очень много дорогой ткани, но делает их таковыми, что ткань практически ничего не закрывает. Человек душит себя галстуками, воротничками, ремнями. Человек терзает свои ноги и позвоночник высокими каблуками, утягивается корсетами. Человек тратит на это очень много жизненных сил, энергии, изобретательности, времени и нервов. Человек прекрасен в своей неутомимости нарушать здравый смысл в одежде. Я уже не говорю о причёсках и прочем, и прочем… Человек неутомим. Ничто не может успокоить и удовлетворить человека в желании одеваться и делать одежду.

Человек прекрасен готовностью погубить своё здоровье и даже саму жизнь занятием спортом. Человек способен прожить жизнь, с самого раннего детства изнуряя себя тяжёлыми нагрузками, терзая почти беспрерывной болью. Он готов не видеть и не знать никаких иных сторон жизни, кроме тренировок. И готов не знать никаких других людей, кроме таких же, как он сам, то есть занимающихся тем же спортом, что и он. Человек прекрасен тем, что может, хочет и готов остаться в стороне от наук, искусств, развлечений, нормальных житейских радостей, от застолий с друзьями и водочкой… Человек прекрасен тем, что может не иметь представления о том, из чего состоит весёлая студенческая жизнь. Он, не задумываясь, отказывается от всего этого только ради того, чтобы, разбежавшись, по возможности выше остальных прыгнуть, опираясь на длинную упругую палку, или как можно дальше бросить железный шар, или быстрее всех пробежать по льду на длинных страшных лезвиях, или дальше других прыгнуть в песок, или проплыть очень сложным и трудоёмким способом… Человек прекрасен в этой своей способности. В способности вот так, странно, прожить жизнь, да ещё и не добиться при этом рекордных результатов, закончить активную и яркую деятельность в возрасте едва за тридцать, имея истерзанный травмами и нагрузками организм, не зная, что делать дальше, и, в сущности, не умея ничего, кроме как бегать, прыгать или нырять… Но при этом прекрасный человек не жалеет ни о чём и живёт дальше, перекладывая фотографии, медальки и перебирая воспоминания.

Прекрасен человек в своей любви к пению. Поёт человек! Поёт тот, кому достался от рождения дивный голос, поёт в прекрасных оперных залах, исполняет грандиозные арии под звуки замечательных оркестров. Прекрасно поёт человек джаз, блюз, рок-н-ролл. Самозабвенно горланит человек народные песни в фольклорных коллективах. Но и прекрасен человек, поющий с замиранием счастливого сердца, стоя крайним слева в самом верхнем ряду большого хора. Поёт он, не различимый ни голосом, ни лицом, ни фигурой в общей картине этого хора. Счастлив он быть только маленьким звуком могучего хорового звучания… Прекрасен человек, поющий утром под душем или напевающий пятый день подряд прилипший мотивчик, от которого тщетно пытается избавиться. Прекрасен человек, сквозь пьяные слёзы затянувший песню за столом. Песню про несчастную любовь или про то, что не сдаётся крейсер врагу. Прекрасен, даже если забыл слова и три раза подряд спел один и тот же куплет. Прекрасен своей страстью к пению и тот, кто всех терзает отсутствием слуха, голоса и наличием чудовищного вкуса с ужасным репертуаром вместе. Прекрасен человек своей жаждой петь.

Не менее прекрасен человек своей способностью и жаждой танцевать…

Невероятно прекрасен человек способностью писать песни… Писать стихи и музыку! Прекрасен тем, что в нём стихи и музыка звучат и соединяются. Человек мучается, соединяя стихи и музыку, страдает… Или они рождаются в нём с кажущейся лёгкостью… Но рождаются! Человек живёт так, чтоб это в нём происходило. Для этого он калечит собственную жизнь, загоняет сердце, изнуряет душу и разум, мучает всех, кто рядом, жаждет и не получает любви в том объёме, в каком жаждет. Запутывает в своём бытии всё, что только можно запутать… И это он делает лишь для того, чтобы в этом кошмаре появились стихи и музыка. Человек прекрасен в том, как может устроить из своей жизни сущий и кромешный ад ради мгновений гармонии слова и звука.

А ещё человек прекрасен способностью песни любить. Любить самозабвенно и верить песням беззаветно. Человек может так любить песни, что готов жизнь свою изменить, услышав ту самую, которая так была ему нужна. Любя песню, даже на непонятном языке, человек способен наполнить её собственными, возможно, не заложенными в неё смыслами и продолжить любить собственные смыслы, словно бы созданные любимым автором. Человек изумительно прекрасен тем, какие огромные и яркие чувства он переживает, слушая любимую песню! Прекрасен человек своей готовностью любить чужие голос и музыку.

Прекрасен человек, пишущий книгу. Но и прекрасен книгу читающий. Первый прекрасен тем, что святой обязанностью своей считает, долгом своим видит из глубины и тьмы слов, из каши замыслов, сюжетов и тем, из путаницы жизненных опытов, знаний и философий вывести на свет новую историю, роман, новеллу… Написать книгу и отдать её другим людям. Читающий же человек прекрасен тем, что не может от книги оторваться, не спит ночью между трудовыми буднями и читает, плачет или смеётся в голос… Читает и переживает читаемое часто сильнее событий собственной жизни.

Прекрасен человек, в самой ранней юности почувствовавший, что больше всего на свете жаждет он исполнять роли и лицедействовать, что необходимо ему и окружающему миру, чтобы оказался он на сцене или на экране. Он видит в этом счастье. А когда его мечта осуществляется и он узнаёт, в какую ужасную, нервную, постоянно жгущую его самолюбие и сердце жизнь он попал… Всё равно он проживает эту жизнь как единственно возможную, не желая другой. Попав на сцену, он не будет знать покоя. Он будет переходить из театра в театр, с фильма на фильм, от режиссёра к режиссёру. Он будет исполнять роли генералов, королев, сантехников, многодетных матерей, кого угодно… При этом ни тем, ни другой, ни третьим не будет и не станет. Будет только изображать кого-то всю жизнь и говорить чужими словами. Но та любовь, которой он жаждет, которую будет получать от других и которую будет отдавать, станет единственной его жизненной силой. Этой любви всегда будет недостаточно! Вот и будет этот человек, лицедействующий всю жизнь, роптать и говорить, что никому не пожелает артистической судьбы. Но сам с собой он будет гордиться своей профессией, никакую другую не захочет, даже если всю жизнь, с дебюта до последнего бенефиса, прослужит в театре в каком-нибудь пыльном и ветреном краю.

Прекрасен человек, который среди ужаса, грязи и безумия войны совершает подвиг. Подвиг, причиной которого явилась скорее всего чья-то халатность, глупость, трусость или даже предательство. Он, прекрасный человек, оказывается выше всего этого, выше грязи и безумия, выше подлости и трусости, выше абсурдности войны как таковой. Он остаётся верен данному слову и тому, что он сам и только сам понимает как честь, долг, Родина и ответственность перед другими людьми.

Человек прекрасен своей способностью дружить и любить другого человека. Дружить и любить иррационально, вопреки всякой логике и личной пользе. Любить, несмотря на разочарования и вероломство. Любить, переживая тяжёлые любовные муки. Прекрасен человек, боящийся сильной любовной муки и знающий её ужасы, но всё же способный влюбляться, любви жаждущий и не уклоняющийся от любви. Прекрасен человек, переживший предательство, но всё же способный стать подлинно верным другом, без всякой корысти, а наоборот, готовый на щедрость и самопожертвование.

Человек прекрасен тем, что до полного самозабвения может любить животное. Любить даже не свою кошку или собаку, в которой не чает души и которая сама преданно любит своего хозяина… Нет! Человек способен любить дикое животное, бессмысленное и отталкивающее. Человек прекрасен в том, что способен не только с лёгкостью и удовольствием любоваться тигром или дивной антилопой, но человек прекрасен, когда целую жизнь, отойдя от цивилизованного мира, любит, изучает и бережёт какую-нибудь мелкую болотную птичку, лесную гадюку или вовсе паука, – которые, в свою очередь, человека не любят, не понимают и норовят только клюнуть, ужалить или ядовито укусить.

Человек бесконечно прекрасен своим желанием и неиссякаемой жаждой родить другого человека, вырастить его и сделать счастливым. Человек с радостью и полной готовностью идёт на трудное и безумно ответственное дело – родить человека и любить его больше себя самого, понимая при этом, на какие переживания и трудности себя обрекает. Человек рождает человека и с радостью ставит всю свою жизнь в зависимость от счастья или несчастья, здоровья или нездоровья, жизни или не жизни того, кого родил. Человек прекрасен, потому что даже не думает, что без детей жить проще, безопаснее, спокойнее, рациональнее и удобнее во всех смыслах. Прекрасный человек в самой своей сути не знает большего несчастья, чем невозможность иметь детей.

Человек прекрасен этой своей непонятной даже ему самому обречённостью на исполнение какого-то непостижимого долга. Человек прекрасен служением! Человек восхитителен, когда после тяжелейших и многолетних трудов, после лишений и напряжения всех возможных и невозможных сил, после потерь и утрат – добивается чего-то: достраивает дом или корабль, открывает новый научный закон или неизвестную прежде частицу, находит лекарство, поднимается на спортивный пьедестал, заканчивает философский трактат, роман, фильм, монумент или живописное полотно, придумывает рецепт блюда… Когда его благодарят… Или когда он сам с восторгом наблюдает радость и восторг своих детей… Он, прекрасный своей сутью человек, почему-то сам произносит слова благодарности… И благодарит не себя – благодарит удачу, родителей, друзей, время, Родину, Господа Бога.

Человек прекрасен своей непостижимой жаждой служения другим людям и миру. Прекрасен своей жаждой нужности кому-то!

Те же, кто отринул, не захотел, не познал этой жажды… Тот, кто не смог стать кому-то другом или после череды разочарований отказался от дружбы как таковой, тот, кто никогда по-настоящему не полюбил, боясь душевных ран, тот, кто не стал лечить, даже выучившись на врача, опасаясь ответственности, грязи и не любя другого человека… Тот, кто не обрёл стези служения или сошёл с неё из-за трудностей, на ней уготованных, кто соблазнился чем-то только для себя самого, кто алчно припал к источникам и испил больше, чем может понадобиться, да так и пьёт, не в силах оторваться и насытиться…

Тот, кто не увидел, не захотел, не нашёл смысла в исполнении долга быть прекрасным человеком… Тот в своём одиночестве, недоверии, самоудовлетворении предал, нарушил ту таинственную присягу, которую даёт всякий человек самим фактом рождения человеком.

Или же человек, забыв о своей и только своей ответственности за всё и всех в этом мире, переложив свою ответственность и долг на кого-то рядом, в едином с ним порыве, большой толпой, в очередной раз заводит человечество в мрачные глубины, сам себя лишая света и пути на многие годы. Или увлекается такими тёмными ходами и лабиринтами, что теряет всякую надежду и веру, даже веру в самого себя.

И тогда, по одному, через сомнение и страхи, через кошмары и соблазны, через похоть и алчность, через безумие и леность, через отсутствие всякой надежды прорываются те, кто не отверг в себе служение и любовь…

Любовь как служение другим людям…

Любовь как служение жизни…

Служение бесконечно непонятное, но тем и прекрасное всей своей человеческой непостижимостью.

9 марта

…Когда-то, в 1993 году, в городе Кемерово, в театре «Ложа» я сочинил спектакль «Осада». Сочинял я его в декабре и доделывал в феврале и марте 1994-го, то есть в аккурат двадцать лет назад. Перечитал несколько отрывков и понял, что писал это как будто про события, которые происходят сейчас. Предлагаю прочесть пару сцен, в которых персонажи пытаются осуществить некие переговоры. Перечитывал – хохотал, удивлялся тому, что мог это написать так давно и так про сейчас. Хохотал, а сам думал, что, ой, не до смеха, ой, не до смеха. Предлагаю прочесть три сцены, и вы поймёте, о чём я.

СЦЕНА 1

Занавес в глубине сцены открывается. Мы видим античную постройку, вдалеке море. Перед античной постройкой стоят Первый воин, Второй воин, Третий воин. Они медленно выходят вперед. Одеты они в античные костюмы, при оружии.

Третий воин. Я боюсь, меня неправильно поймут, но тем не менее я не могу больше молчать. Я должен сказать и скажу. Прошу вас, умоляю вас, услышьте меня! Так дальше продолжаться не может. Ситуация, в которой мы с вами оказались… Она патовая…

Первый воин. Какая?

Третий воин. Патовая. Это из шахмат. Шахматный термин. Значит безвыходная, безысходная.

Первый воин. А, понятно.

Третий воин. Тупиковая!

Первый воин. Я понял. Патовая.

Третий воин. Никто уже не помнит, по какой причине мы приплыли сюда и стоим под этими стенами. Каждый день мы теряем наших друзей и товарищей. Мы теряем лучших из нас. Так дальше продолжаться не может и не должно! Мне представляется, что у нас остался один-единственный выход, друзья мои… Мы должны попробовать начать договариваться.

Первый воин. Чего попробовать начать?

Третий воин. Попробовать вступить в мирный диалог.

Первый воин. Куда попробовать вступить?

Третий воин. Инициировать переговоры.

Первый воин. Чего сделать?

Третий воин. Иници… Ну, то есть начать переговоры.

Первый воин. С кем?

Третий воин. Ну, с кем, с кем?

Первый воин. Ну, с кем вести переговоры?! С кем?!

Третий воин (делает жест в сторону зрительного зала). С ни-ми, с кем еще?

Первый воин. С кем с ними? С врагами с нашими, что ли?!

Третий воин. Почему с врагами? Зачем так?

Первый воин. А с кем?

Третий воин. Ну-у-у… С соперниками… С оппозицией.

Первый воин. А, с оппозицией! То есть ты предлагаешь прекратить нашу военную операцию под названием «Осада» и начать неизвестно какую операцию «Куда-то там вступить»?

Третий воин. Только не заводись, не горячись!

Первый воин. А я не горячусь! Я просто пытаюсь тебя понять. То есть ты предлагаешь забыть про наших павших друзей-товарищей, которые полегли под этими проклятыми стенами. (Делает жест в сторону зрительного зала.) Забыть про наших раненых, про наших ветеранов, которые ждут нас с победой! Ты предлагаешь про это всё забыть и куда-то вступить? Да?!. Нет, дорогой мой! Только победа! Нам нужна победа! Окончательная и бесповоротная! И вот когда мы пройдём сквозь эти стены, зайдём в этот проклятый город, прошагаем по центральной улице… Когда поднимем на их площади наш флаг! А они на коленях перед нами, в грязи, с вытянутыми вверх руками… Когда они нам тихонечко скажут жалобными голосами: «Мы сдаёмся», – вот тогда мы можем начать с ними разговаривать. Мы им скажем: «Давайте, ползите, ползите». Вот какие могут быть переговоры! А когда они поползут в грязи, мы скажем: «Оппозиция поползла».

Третий воин. Знаешь, о чём я думаю сейчас?

Первый воин. О чём?

Третий воин. Сколько же раз я слышал эти лозунги! Как же мне это надоело!

Первый воин. Чего ты слышал?

Третий воин. Да вот такие призывы: «Мы должны разрушить стены, поставить всех на колени, поднять наш флаг…»

Первый воин. Да, именно…

Третий воин. А зачем поднимать флаг, что это значит? Ты подумай! Это же просто тряпочка на палочке.

Первый воин. Ты как наш флаг сейчас назвал?!

Третий воин. Я тебе так скажу… Знаешь, что это такое, все эти флаги?

Первый воин. Ну, скажи, что это.

Третий воин. Это – анахронизм!

Первый воин. Чего это такое?! Еще раз повтори.

Третий воин. Это – старые заскорузлые символы, которые уже никого не вдохновляют, и все твои призывы – это анахронизм. Неужели ты не чувствуешь?

Первый воин. Я всё чувствую! Не вдохновляют, говоришь? А вот его вдохновляют. (Показывает на суровое лицо Второго воина.) Его вдохновляют! Символы, говоришь? Да, нам нужны символы, народу нашему нужны символы! Тряпочка на палочке, говоришь? А для народа это символ! Как тебе не стыдно такое говорить?! Это же наш народ! А народ – это наши матери, отцы, которые состарились, ожидая нас. Это наши жёны, дети, которые ждут нас годами. Это люди, которые обувают тебя, одевают, заботятся о тебе, любят тебя. Им нужны символы, а не этот твой… Слово-то какое нашел, анна… хренизм…

Третий воин. Всё-всё, можешь дальше не продолжать, мне уже всё понятно. Оставайся со своими символами.

Первый воин. Символы ему наши не понравились, нормально вообще?!

Третий воин. Да я знал, что вы меня неправильно поймете, вот вы меня неправильно и поняли. Ты же все мои слова неадекватно понял, извратил и совершенно не пожелал меня услышать.

Первый воин. Ты так говоришь, что тебя и понимать-то не хочется. А я тебе скажу просто: всем нам нужна победа, и заменить победу нечем. А тебе, как я понимаю, победа не нужна.

Третий воин. Ну, зачем ты всё с ног на голову? Я же не отказываюсь от победы. Ты просто не слышишь меня. Мне победа нужна точно так же, как и вам. Просто, может быть, существует какая-то иная победа, не такая, какую ты здесь сейчас изобразил. Победа без этих набивших оскомину символов. Не та, которой ждет народ… И потом, откуда ты знаешь, что нужно народу? Нечего всё время пенять на народ.

Второй воин. (Очень громко.) Ты не трожь народ! Что ты сказал? Пинать народ? Не смей! Ты сам народ. Вот нас сюда народ послал… Мы тут стоим… На самом острие. А народ у нас за спиной, и мы стоим здесь и должны стоять.

Третий воин. (Отворачивается.) Ну вот, ещё один.

Второй воин. Мы плоть от плоти, кровь от крови народа! А ты не юли! Ты объясни нам, чего добиваешься. Я хочу понять! Ты не думай, что ты тут самый умный, а мы дураки. Ты объясни. Это про какую такую другую победу ты толкуешь? То есть ты хочешь, чтобы мы пошли и с ними (делает жест в сторону зрителей) договорились, типа: «Ребята, что-то нам надоела эта осада, что-то устали мы торчать под вашими стенами. Давайте так: мы пойдём домой, но, типа, мы не проиграли, а вы оставайтесь, но, типа, вы не победили». Так, что ли? Нет, дружок! У меня тут дед воевал, отец воевал, и я здесь воюю. У меня сын дома. Он уже высокий и здоровый парень. Он рос без меня. И если мы сделаем, как ты предлагаешь, вернусь я домой, что я им всем скажу? Сын у меня спросит: «Где ты, пап, столько лет был?» – мне что, сказать ему: «Да вот, сынок, сходил, поговорил. Разговор был серьёзный, заболтались там с одними людьми». А деду что мне сказать? Он нас спросит: «Как вы там, ребятки?» – а мне ему ответить: «Деда, всё хорошо. Мы там очень хорошо договорились». Нет, я такого им сказать не могу. Это то, что ты предлагаешь, – заскорузлый нахронизм. Слова-то какие подобрал! На-хронизм заскорузлый у него…

Первый воин. (Перебивает Второго.) Молодец! Это ты сейчас очень хорошо сказал! Я даже не ожидал от тебя, что ты можешь так говорить вообще. Сильно сказал. Молодец! А у тебя дед ещё жив?

Второй воин. И бабушка.

Первый воин. Очень хорошо! Сын у тебя?

Второй воин. Вообще-то дочь.

Первый воин. Молодец! Ты здесь, а они там… Очень хорошо. Они тобой гордятся. (Поворачивается к Третьему воину.) И ты молодец. Но тебе надо отдохнуть. Понимаешь, ты, когда устаёшь, понервничаешь, такие слова говоришь, я с трудом понимаю. А он (показывает на Второго) вообще ничего не понимает.

Третий воин. Ну, может быть, я чрезмерно эмоционально и сумбурно выразился.

Первый воин. Ну, вот видишь, опять начинается…

Третий воин. Я же пытаюсь найти выход из патовой… из безвыходного положения, а он… (показывает на Второго.)

Первый воин. А что он?

Третий воин. А он грубо юродствует.

Второй воин. Не понял, что он сказал? Чего, он сказал, я делаю?

Первый воин. Уродствуешь.

Второй воин. Оп-па! Это я уродствую?! А ты знаешь, что делаешь? Ты… ты… ты же червяка сомнения себе в голову запустил, он тебе весь твой мозг проел. У тебя уже одна труха, гниль в голове. И ты сейчас нас этим хочешь заразить? А червяк сомнения, он заразный. Но я тебе свои мозги в труху превратить не дам. Что ты всё крутишь, мутишь? Ты же какие-то хитрые лазейки ищешь, и всё мутишь и крутишь, мутишь и крутишь. А они (показывает в сторону зрительного зала) как стояли против нас, так и стоят. И договариваться не собираются. Потому что у них тоже отцы и деды, которым они дали слово. И я своим дал. И у меня поэтому в мозгу нет никакого червяка, у меня там написано одно слово «надо!». Большими такими буквами написано.

Третий воин. А лучше было бы там, в так называемом твоём мозгу, написано слово «думать».

Второй воин. Не ори на меня.

Третий воин. А ты руками не размахивай.

Оба кричат одновременно.

СЦЕНА 2

Воины выходят на самый передний край сцены. В руках у Первого воина копьё с белым флажком. В другой руке у него большой медный рупор. Они выстраиваются, поправляют на себе одежду. Какое-то время смотрят прямо перед собой, вглядываясь в темноту зрительного зала.

Первый воин (откашливается, поднимает рупор и кричит). Внимание! (Опускает рупор и спрашивает у Второго воина.) Нормально?

Второй воин. Нормально.

Первый воин (в рупор). Внимание! Я требую вашего внимания! Эй, вы там, слушайте и не говорите потом, что вы нас не слышали.

Второй воин (вполголоса). Очень хорошо.

Первый воин (в рупор). Слушайте! Ваше положение…

Второй воин (подсказывает). Катастрофическое!

Первый воин (в рупор). Кастрата… Контраса… Ваше положение кастра… Оно патовое! Если кто из вас не знает, это шахматный термин. Он значит… Плохое у вас положение!

Второй воин (подсказывает). Безвыходное.

Первый воин (в рупор). Во-во, безвыходное, тупиковое! Патовое! Поняли? (Небольшая пауза.) Все входы и выходы надёжно блокированы, то есть закрыты нашими доблестными силами, и мы думаем… Нет, мы уверены, что вы… Должны осознать всю… Всю патовость своей ситуации… Должны… (Обращается ко Второму.) Чего они должны?

Второй воин. Ну как что? Мы же готовились. Они должны открыть ворота…

Первый воин. Да, точно! (В рупор.) Давайте, открывайте ворота, сложите оружие! Встаньте на колени и строго по одному ползите сдаваться на нашу милость! К нам ползите, на милость победителей… Нас. (Второму воину.) Правильно?

Второй воин. Давай, не останавливайся. Нормально.

Первый воин (в рупор). И вот когда вы выползете к нам, на нашу милость, тогда, возможно… Тогда, может быть, мы сможем гарантировать вам личную жизнь, а еще жизнь вашим дальним и близким родственникам и даже детям! Вы понимаете?! Мы гарантируем вам жизнь! И кровь!.. Ой! Точнее, кров, еду и питьё. То есть мы не запретим вам есть и пить, если у вас будут еда и питьё, а также мы гарантируем сохранность частичного вашего… Точнее, частичную сохранность вашего личного имущества. Поняли? (Второму.) Не слышат, что ли? Вроде должны услышать.

Второй воин. Слышат-слышат. Просто затаились. Давай продолжай, как мы договаривались.

Первый воин (в рупор). Ну, мы понимаем, что такие вопросы легко, с кондачка, не решаются. Мы не звери! Мы даём вам на обдумывание одну минуту времени. И после этой минуты мы ждём от вас соответствующего знака или сигнала, чтобы мы поняли, что вы поняли. Поняли?! Внимание! Раз, два, три. Время пошло.

Третий воин теребит Первого воина за плечо.

Первый воин. Чего?

Третий воин. Ну что, пойдём?

Первый воин. Куда?

Третий воин. Обратно пойдём. Сказали всё и пошли.

Первый воин. Куда мы пойдём? Мы им минуту дали. Теперь нужно ждать.

Второй воин (Третьему). Ну что ты опять? Ты же хотел, чтобы мы договаривались, вот мы и пришли договариваться, а ты опять хочешь удрать? Что ты за человек? (Поворачивается к Первому.) Надо было им три минуты дать, а то, видишь, они за минуту не успели ничего решить.

Первый воин. Но я уже дал одну минуту. Она закончилась…

Второй воин. Тогда давай, продолжай.

Третий воин медленно пятится назад и в сторону.

Первый воин. Ты куда это пошёл?

Третий воин. Да не хочу я здесь с вами стоять.

Второй воин (хватает Третьего и подтаскивает его на прежнее место). Вместе пришли, вместе и уйдём.

Третий воин. Мы выглядим как кретины.

Первый воин. Как кто? Это они такие. (Показывает в зрительный зал. Поднимает рупор и кричит.) Ага-а-а! Я вижу, вы не поняли всей…

Второй воин. Катастрофичности…

Первый воин (Второму). Я не буду этого слова произносить. (В рупор.) Вы, наверное, в шахматы играть не умеете и не понимаете тупиковости ситуации. Ну ладно, я вам сейчас скажу, какое будущее вас ждёт. Вас, а также ваших родственников, близких детей и детей ваших близких, то есть вас всех. Так вот. Когда у вас кончится вся еда и вся вода, и ваши дети будут пухнуть от голода и умолять вас о корочке хлеба, но никакой корочки не будет… Вот тогда вы всё поймете. Тогда вы, конечно, откроете ворота, встанете на колени, выползете на милость победителям, нам, но мы вам ничего уже гарантировать не будем. Мы будем с вами говорить по-другому. (Поворачивается ко Второму воину.) А как мы по-другому будем с ними говорить?

Второй воин. Совсем по-другому.

Первый воин (в рупор). Совсем по-другому будем говорить! (Второму.) Как?

Второй воин. Давай, продолжай, не останавливайся.

Первый воин. О-о-ох, как по-другому мы будем с вами говорить! Очень по-другому мы будем с вами говорить тогда! Поняли? Или не поняли… Но мы не звери… Мы прекрасно понимаем, что такие серьёзные вопросы с кондачка не решаются. Мы снова даём вам нашей милостью одну минуту подумать. И уж после этой минуты мы ждём от вас соответствующего для вашей кастрата… патовой ситуации знак… знак или сигнал, чтобы мы поняли, что вы нас поняли. Поняли?

Второй воин. Почему ты опять дал одну минуту? Я же говорю, надо три давать.

Третий воин. Хотите – ждите минуту, хотите – пять, а я больше не могу. Я пошел.

Первый воин. Подожди, постой.

Третий воин. Тогда ответь мне на один вопрос.

Первый воин. Да.

Третий воин. Прежде чем я уйду, скажи мне, только честно.

Первый воин. Ну, давай.

Третий воин. Ты искренне веришь, что тебе кто-то ответит?

Первый воин. Да, должны.

Третий воин. Тогда зачем ты так орёшь?

Первый воин (недоумённо и искренне). Потому что, если я не буду орать, они меня не услышат.

Третий воин. То есть тебе кажется, что когда ты так орёшь, потеешь, пучишь глаза… Когда у тебя так надуваются жилы… Тебе кажется, что ты от этого становишься страшнее и мужественнее?

Первый воин. Да, кажется.

Третий воин. Так вот, это твоё глубокое заблуждение. Ты же сюда пришел говорить о мире, и ты хочешь быть услышанным. Но когда ты так орёшь, тебя никто не захочет слушать. Никто тебя не выслушает объективно. Нужно понять, что для того, чтобы быть услышанным, нужно искать консенсус.

Первый воин. Чего искать?

Третий воин. Консе… Ты должен искать путь к единому решению. А ты тут со своими безапелляционными заявлениями…

Первый воин. Что?!

Третий воин (отчаянно машет рукой). Если вы не чувствуете всю нелепость и безумие этой ситуации, стойте здесь и продолжайте. А я не буду, я ухожу. А вы стойте здесь, как клоуны.

Третий воин уходит. Первый воин кричит ему вслед.

Первый воин. Э-э-э! Это кто клоуны?

Третий воин (издалека). Вы оба! Клоуны и ослы. Вот и стойте…

Третий воин уходит.

Первый воин. Ах, так! (Поднимает рупор и кричит.) Алё-о-о! Ну, я понял, что вы не поняли. Значит, для вас я клоун? Осёл я, да?! А вот это уже личное оскорбление. Запомните! Меня ещё мама в детстве учила: «Сынок, если тебя кто-то лично обидел, ты его найди, сынок, и лично его…» Ох, вы пожалеете, ох, вы будете стоять передо мной на коленях, а я вам припомню, как я тут стоял… Как осёл, как клоун. Ох, и пожалеете вы и все ваши родные дети…

Второй воин силой утаскивает Первого воина.

СЦЕНА 3

Занавес раздвигается, на сцену выходят Первый и Третий воины. Они выходят на передний край сцены. У Первого воина в руках медный рупор и копьё с белым флажком.

Третий воин (Первому воину вполголоса). Ну, давай! Всё, как мы учили, как готовились. Не волнуйся.

Первый воин. Ну, ты же рядом?

Третий воин. Да, рядом. А что?

Первый воин. Так давай ты (протягивает Третьему воину рупор).

Третий воин. Нет уж. Ты в прошлый раз орал, ты уж и продолжай.

Первый воин. Я могу напутать. Я как-то не готов.

Третий воин. Я рядом, я подскажу. Ну, давай, не тяни.

Первый воин. Ну, хорошо. (Откашливается.)

Третий воин достает из ножен меч, показывает его зрительному залу и кладёт на сцену у своих ног.

Первый воин. Э-э, ты чего это делаешь? Чего это ты творишь?

Третий воин. Любые переговоры должны начинаться со знака дружбы и миролюбия. Это же нормально! Повернись вперёд и улыбнись.

Первый воин. Это нормально?

Третий воин. Улыбаться – это нормально. В этом есть достоинство и благородство.

Первый воин. То есть ты хочешь сказать, что люди посмотрят на нас, как мы тут стоим вдвоём и улыбаемся… посмотрят и подумают: «Это нормально». Так, что ли?

Третий воин. Да.

Первый воин. То есть мы сейчас не как клоуны?

Третий воин. Нет.

Первый воин. Хорошо! С чего начинаем?

Третий воин. Здравствуйте.

Первый воин (в рупор). Здравствуйте, это снова мы. Внимание! Мы требуем вашего внимания! Слушайте и не говорите потом…

Третий воин (всё это время дергает Первого воина за одежду, перебивает). Да не нужно было всего этого городить. Нужно было сказать просто: «Здравствуйте!»

Первый воин (в рупор). Просто здравствуйте!

Третий воин (подсказывает). Послушайте нас. Мы просим просто нас послушать. Пожалуйста, послушайте.

Первый воин (в рупор). Послушайте, пожалуйста, нас! А то что-то вчера вы нас слушать не хотели. Но мы не будем про вчерашнее вспоминать, потому что кто старое помянет…

Третий воин. Да не торопись ты…

Первый воин. Я понял.

Третий воин (подсказывает). Скажи спокойно и нормально: «Мы пришли с миром».

Первый воин (в рупор). Мы пришли с миром! И это нормально!

Третий воин (подсказывает). Мы готовы забыть все взаимные обиды, которые нанесли друг другу.

Первый воин (в рупор). Мы готовы забыть взаимные обиды, которые вы нам нанесли! Мы готовы, и это нормально!

Третий воин (перебивает). Ну что ты?! Ты опять всё напутал.

Первый воин. Ничего я не напутал, это ты меня всё время путаешь. Если не нравится, давай сам.

Третий воин. Нет-нет, давай ты, но только предельно внимательно… Скажи так: «Мы надеемся на то, что толерантность, с которой мы…

Первый воин (перебивает). На что… на чего мы надеемся?

Третий воин. На толерантность! На толерантность, пойми – это же нормально.

Первый воин. Толерантность?

Третий воин. Да, правильно, у тебя получилось, давай!

Первый воин (в рупор). А мы ещё и на толерантность надеемся! И это нормально! Если кто-то из вас не знает, это шахматный термин, то есть тупиковость, безвыходность. И мы на неё надеемся. И мы ждём, что вы осознаете свою эту тупиковую толерантность, потому что это нормально. Вы поймите, мы не звери! И мы даём вам одну минуту на то, чтобы вы… поняли… всю толерантность и подали нам соответствующий знак или сигнал, чтобы мы поняли, что вы поняли.

Пока Первый воин говорил, Третий воин пытался его прервать.

Третий воин. Ну, что ты городишь, что ты творишь?!

Первый воин. Ну не могу я по-другому, не нравится – говори с ними сам.

Третий воин. Ты пойми, что после того, что ты вчера наговорил и сегодня уже успел, это должен сделать только ты. Если ты это сделаешь, это будет самым большим, а может быть, даже единственным твоим подвигом за всю эту осаду. Понимаешь?

Первый воин. А что я не то сказал?

Третий воин. Ну зачем ты давал эту минуту? Они вчера её не взяли и сегодня не возьмут, давай хоть целый час…

Первый воин. Почему?

Третий воин. А ты не понимаешь? Ты действительно не понимаешь?.. Да ты пойми! Кто ты такой, чтобы давать или отбирать время?!

Первый воин. А минута-то прошла, а они опять молчат. Как с ними разговаривать?!

Третий воин. Ладно, сейчас повернись к ним, улыбнись и повторяй за мной слово в слово. Только, пожалуйста, не ори, а громко скажи, понял?

Первый воин. Давай.

Третий воин. Значит, скажи им спокойно, с улыбкой: «Мы придём завтра, в это же самое время и надеемся, что вы подумаете, здравый смысл возобладает, и вы примете непростое, но единственно правильное решение. Потому что это нормально! Это нормально – вступить в диалог, потому что мы люди, а люди всегда могут найти общий язык. Потому что это – нормально.

Первый воин (поднимает рупор и громко говорит). Мы ещё и завтра придем! В это самое время. (Неожиданно переходит на крик.) Это же нормально, ходить к вам сюда каждый день! Мы придем и подождем, когда вы наконец поймёте… Ну что ж вы за люди-то такие? Вы нас что, не слышите?! Это же нор-маль-но: открыть ворота! Поднять руки! Встать на колени! Это же нормально! И никаких обид, но если я кого-то лично обидел, я подойду и лично извинюсь, только ворота откройте.

Всё это время Третий воин пытается его перебить и увести со сцены.

Третий воин. Пойдём отсюда.

Первый воин (вырывается, выбегает опять на край сцены и кричит в рупор). Вы запомните меня, запомните моё лицо. Вы будете стоять на коленях, а я лично к каждому подойду… Я припомню, как я стоял здесь, как клоун, и улыбался. Я вам припомню. И лично, лично… перед каждым извинюсь. Мне мама в детстве говорила: «Если тебя, сынок, кто-то лично обидел, ты его найди и лично извинись».

Третий воин с силой утаскивает Первого воина. Первый воин продолжает выкрикивать уже не в рупор. Потом Третий воин возвращается на сцену, поднимает свой меч, делает извиняющееся лицо, виновато улыбается и уходит.

Неевропеец

Как бы наивно это ни прозвучало, я лишь недавно со всей ясностью понял, что я не европеец. Конечно, это нужно было понять много раньше, но я, наивный, этого со всей ясностью не понимал, а теперь понял. Осознал! Я с самой юности старался выглядеть как европеец, ни разу в Европе к тому моменту не побывав. Любил всё европейское, часто не отличая европейское от американского. Мне нравилось, когда меня в Москве принимали за иностранца по причине необычной (европейской) одежды, причёски и поведения. Я полагал европейский культурный, архитектурный и человеческий контекст мне близким и естественным. Я не находил в себе признаков Востока и Азии. Я видел в себе только европейское начало и внутреннее устройство, с рудиментами советского прошлого. Уверенный в своей европейскости, я переехал жить в Калининград, который фактически находится в сердце Европы. Я приучил себя не мусорить, быть вежливым, переходить улицу на зелёный сигнал светофора, улыбаться незнакомым людям, не желать обмануть, не нарушать закон, всегда пристёгиваться ремнём безопасности… Но вот сейчас понял, что никакой я не европеец, несмотря на все свои внешние признаки. Я обнаружил в себе много такого, чего не ожидал обнаружить. И тогда я признался себе: я не европеец!!! Я это так отчётливо понял, потому что увидел, что украинцы тоже не европейцы. Мы неразрывны именно в своей неевропейскости. Мы неразрывны потому, что они – украинцы, а мы – русские.

Я не европеец. Потому что какой европеец смог бы день за днём жить, соизмерять и строить свои планы только в связи с новостями, поступающими из другой страны. Какой европеец смог бы провести такое количество времени в неуёмных телефонных и застольных тяжелейших спорах с друзьями, приятелями, малознакомыми и совсем незнакомыми людьми. Со всеми подряд! Какой европеец потратил бы на всё это такое количество нервов, перессорился с половиной знакомых и коллег из-за того, что происходит в другой державе? Я не могу себе представить европейца, который бы изо дня в день строил бы предположения, гадал, пытался спрогнозировать, что же будет дальше. Только мы, мы-неевропейцы, я-неевропеец, способны на это.

А в этом случае какие украинцы, к чёрту, европейцы? Какой европеец может, забыв о работе, профессии, учёбе, здравом смысле, жить борьбой сначала с одним, потом с другим, потом с третьим? Какой европеец, потратив столько жизненных сил, надежд, пожертвовав своим образом жизни, потеряв убитыми соратников и даже друзей, движимый самыми благородными идеями и жаждой чести и свободы, в очередной раз наступит на те же самые грабли, бездарно утратит, упустит всё, что завоевал, и либо плюнет на всё, либо озлобится самой слепой и лютой злобой, либо будет растерянно почёсывать в затылке, недоумевая, как такое могло произойти, ведь он совсем не этого хотел? Мы не европейцы. Мы одинаковые. При всех различиях.

Одни, живущие на берегах Волги, Иртыша и Амура, не могут понять и принять, что на берегах Днепра живёт другой народ. Не могут они этого понять по той причине, что Россия при всём национальном многоцветии и многообразии весьма однородна в своих суждениях. И люди в Краснодаре, Казани, Улан-Удэ и Владивостоке имеют весьма схожие взгляды на мировое устройство. А ещё добрая треть граждан России имеют украинские фамилии. И, ни разу даже на Украине не побывав, всё равно считают украинцев братьями, но только братьями какими-то сложными, запутавшимися, обиженными, озлобленными и в целом не очень правильными. Но братьями… А на берегах Днепра люди буквально криком кричат: «Никакие мы вам не братья, а вы – нам не братья!!! Тамбовский волк вам брат! Оставьте нас всех в покое и дайте пожить, как мы хотим! Не лезьте к нам…» А с берегов Оби и Лены в ответ: «Опомнитесь! Вам не надо в Европу! Посмотрите, как плохо болгарам, румынам, вот-вот станет совсем плохо молдаванам. Давайте с нами! Вы, кроме нас, никому не нужны! Не нужны никому, кроме нас, ваши сало, конфеты и семечки! Мы – братья! С нами не пропадёте! Мы вам и газ и бензин – всё отдадим по-братски, отдадим дёшево! Только будьте с нами! Опомнитесь!..» А на самом деле, если совсем по-честному, если правде в глаза, – боимся мы, неевропейцы-русские, что действительно возьмёт да и уйдёт от нас Украина к Европе, интегрируется, да ещё, не дай Бог, заживёт хорошо, со всеми вытекающими европейскими благами и радостями. Мы этого больше всего не хотим. Потому что, если ещё честнее, мы сами хотим туда, в Европу, чтобы без виз, чтобы без границ и чтобы без особых усилий, но так же, как в Европе. И чтобы обязательно лучше, чем в Украине.

А они, неевропейцы-украинцы, кричат: «Не надо нам от вас ничего! Мы гордые! Мы хоть впроголодь, хоть босые, но свободные, и без вас! Мы всегда были европейцами, просто вы нас не пускали, не давали расправить крылья, душили нашу песню и отбирали у нас всё самое лучшее. Оставьте нас в покое! И живите со своей нефтью, газом и прочим добром. Нам вашего не надо». А на самом деле, если честно, если по правде, украинцы-неевропейцы считают газ, идущий через Украину, своим и совершенно уверены, что за него не надо платить вообще, а нужно забирать его, сколько надо и не надо. И что Россия по гроб жизни им должна за все притеснения и обиды, и что провоцировать, обманывать и всячески унижать всё русское, перепутав его с российским, а российское – с русским, не только можно, но и должно. А ещё украинцы-неевропейцы не желают просто так оторваться от России. Они желают России краха, гибели, чумы и всяческого попрания России всем миром. Это – если честно!

Мы так много лет прожили в состоянии ненависти с берегов Днепра и презрения с берегов Невы, что стали в этом неразрывны. Мы утверждались и укреплялись в том, что мы разные, и срослись в этом процессе. Мы одинаково лживы – в смысле врём мы по-разному, но одинаково много. Мы одинаково много воруем, жульничаем, хамим, похабничаем. Делаем это с разным размахом и масштабом, со своими географически национальными особенностями, но одинаково давно и постоянно. В наших отношениях мы с давних пор погрязли в фальши и ханжестве, во лжи и недоверии, в ненависти и презрении, но мы жить друг без друга не можем. Это же так понятно: не может быть конфликта между безразличными друг другу людьми. Чем сильнее злоба друг на друга, тем больше взаимное проникновение.

Мы не европейцы! Никому мы, кроме нас, не нужны! Не нужны, не интересны и совершенно непонятны.

Кто-то скажет: но и вся Европа так живёт! Немцы не любят бездельников греков и португальцев, презирают их и считают, что кормят дармоедов, но терпят из-за комплекса вины за Гитлера и Вторую мировую. Французы смеются над итальянцами. Немцев не любят все. Голландцы терпеть не могут бельгийцев и считают их идиотами, бельгийцы наоборот. В самой Бельгии фламандцы на дух не переносят валлонцев. Финны не могут забыть обиды шведам, норвежцы тоже… Я уже не говорю про поляков, прибалтов, чехов, словаков. Всем кажется, что кто-то слишком много ест и мало работает, все друг друга подозревают. Великобритания радуется тому, что она на островах, высокомерно смотрит на всех из-за Ла-Манша и только и мечтает, что о выходе из Евросоюза. А Шотландия мечтает об отделении от Англии. Да, всё это так! Но мы с украинцами не европейцы, у нас страсти мощнее. У нас зависть темнее и гуще, у нас недоверие глубже, у нас нравы более дикие. Нам законы не писаны. А те законы, что есть, безумны и не обязательны для исполнения.

Мы неразрывны. Нравится это нам или не нравится, но мы разные только друг для друга! Для европейца и уж тем более американца мы одинаковые. И да простят меня украинцы – для них мы все русские. Они не смогут отличить на слух хороший литературный украинский язык, суржик или нормативный русский язык и уральский диалект. Некоторые особо любознательные только теперь узнали названия украинских городов и приблизительно выяснили, где проходят границы Украины и России, а также где находится суверенное государство Украина. Но глубоко и по-настоящему друг другу известны только мы. Мы – не часть разноцветного лоскутного европейского одеяла, в котором есть нордические датчане и безумно взрывные жители окрестностей Неаполя. Мы – украинцы и русские. И именно мы знаем друг о друге то, что знаем, – то есть очень многое. И всё, что знаем друг о друге, не хотим принимать. Сейчас – отчаянно не хотим, потому что знаем нутро друг друга по себе. Нутро-то одинаковое!

Однако именно мы полны иллюзий по поводу Европы и европейского, мы ищем и находим в себе черты европейского сознания и характера, видим в зеркале европейские лица и ненавидим всё то, что мешает нам фактически оказаться частью Европы. И на этом пути по направлению к европейским ценностям мы украинцам совершенно необходимы, даже жизненно необходимы. Они представить себе не могут, насколько мы им кровно нужны в этом их стремлении и пути! Мы в своих европейских иллюзиях ненавидим Путина, свою апатию, трусость, свою внутреннюю несвободу, нецивилизованность, дикость, а также чрезмерную чувствительность, ненужную интеллигентность, нерешительность и прочее, прочее и прочее. Но это мы ненавидим или, как минимум, не любим в себе. Это наше! А для украинцев – это тоже наше. Но не их. Это наш Путин, это наша апатия, наше плебейство и нерешительность, дикость и прочее и прочее, мешают им влиться в европейский мир. Они ненавидят нас. Насколько проще и приятнее иметь внешний объект ненависти!!!

Возможность кого-то обвинить в своих бедах так приятна, удобна и заразительна!.. Я прекрасно помню, хоть мне было и совсем мало лет, но я помню, как наши родственники, которые переехали из Сибири в Жданов, ныне Мариуполь, – как быстро они перестали говорить на правильном русском языке, а стали изъясняться даже не на суржике, а на каком-то непонятном вульгарном наречии, говоря по законам русского языка странными полуукраинскими производными словами. Им так стало удобно, потому что на правильном украинском или русском языках говорить трудно и ответственно, а на непонятно каком языке говорить безответственно и легко. Они поселились в районе, который называется в Мариуполе Гавань. Район убогих домов, построенных как кому заблагорассудится, без единого плана, без канализации и водопровода, с выгребными ямами и уличными колонками. Они работали не пойми где и не пойми как… Но за один год жизни не в РСФСР, а в УССР они утратили язык и стали называть нас, своих родственников, кацапами, говорили, что их мечта – самостийна Украина и что если не их дети, то внуки уж обязательно в самостийной Украине заживут. Мне это было непонятно, странно, обидно. Жили родственники убого и во всём своём убожестве обвиняли даже не СССР, а именно Россию, в которой родились. Как же заразительна и сладостна такая ненависть! Как приятно в своём убожестве обвинить другого!.. Нам же Украина совершенно необходима для того, чтобы чувствовать себя правыми, чтобы успокоиться и не сомневаться. Нам необходим кто-то для презрения. Да, у нас Путин! Да, у нас Нижний Тагил рулит! Да, у нас нет никакой идеи развития ни экономики, ни культуры! Да, у нас жутчайшая коррупция, глобальная демагогия и отсутствие хоть каких-то видимых перспектив. Да, у нас больше, чем в 1980-е, 1990-е годы, люди валят за границу, – если не сами, то отправляют туда детей. Да, мы погрязли в раболепии и страхе. Зато вот, посмотрите, Украина! У них второй подряд Майдан, двадцать лет вольницы, и они рвутся в Европу. И что? Уж лучше наша апатия и беспросветность, чем безудержная вольница с майданами, с ещё худшей коррупцией, олигархией и прочими пирогами. У нас-то хотя бы порядок. Мы большие, сильные, и наш Путин всех страшнее. Как мы сможем жить без Украины? Без наглядного примера, как может быть ещё хуже, чем у нас? Без примера не далёкого, не африканского, не арабского, а нашего, понятного и неотделимого.

Мы неразрывны! И поэтому неразлучны, к неизбежному и длительному взаимному несчастью. Прибалтика, Средняя Азия, Казахстан… Мы расстались – не просто, но расстались или находимся в постоянном процессе спокойного или не очень спокойного отдаления друг от друга. Белоруссия замерла в своём безвременье и на самом деле отделилась сильнее, чем Латвия. А с Украиной мы неразрывны. Даже Грузия!.. Казалось бы, уж на что неразрывна с нами! Уж какие мы кровавые слёзы проливали совместно! Ан нет, живёт Грузия, без нас и с нами, своей неповторимой жизнью, не задохнулась в гневе и обидах, пережила… Теперь радуются грузины, когда мы приезжаем, надеются, что будем приезжать больше и больше, строят грузины совместные с нами планы. Но чувственно в наши события, в наши мнения и наши действия не вникают, потому что самодостаточны. Потому что у них древняя и давняя история, с бесспорной своей государственностью и бесспорной своей самобытной и абсолютно самостоятельной бездонной культурой. Не ненавидят они никого. Есть, конечно, среди них люди, больные ненавистью, но они и на грузин-то не очень похожи.

Нет, мы не такие! Нас и сравнить-то не с кем. Мы такие, каких нету. И друг без друга мы не сможем и не могли никогда. Кто-то во Львове, с предгорья Карпат, может закричать: «Нет! Могли и можем! Мы не из одного корня! У нас крепкие европейские корешки. Вы их резали-резали, а они всё равно растут. Так что видали мы вас! Жили без вас веками…» А кто-то им крикнет с уральских предгорий: «И нам вас не надо! Мы сами можем всё». Но тут надо бы спросить львовян – Виктюка, Башмета, Ярмольника, Фридмана, Явлинского, Гошу Куценко, Мережко, Ганапольского – могут они без нас?.. А мы без них можем?

Мы не можем без Гоголя, потому что мы не европейцы. Никакому европейцу Гоголь, как нам, не понятен. А украинцы, отстервенев от нас, кричат, что им Гоголь не нужен, потому что он писал на русском языке. Они так говорят, потому что они не европейцы, которые, если бы у них был такой Гоголь – в Бельгии, Дании или Финляндии, – пиши он хоть по-китайски, берегли бы, лелеяли каждую его запятую и каждый его шажок по их или по чужой им земле.

Рвущиеся к свободе, чести и гордости, полагая, что это главные европейские ценности, жаждая демократии, о которой никакого представления не имели, но понимая её как главное европейское достижение, мы стояли вокруг Белого дома в 1991-м. Мы выбирали Ельцина… Мы так хотели благополучия и хоть какой-то стабильности как европейского образа жизни, что всё за это и отдали, не получив ни свободы, ни чести, ни уж тем более демократии. А они, украинцы, по факту своего географического положения и по факту отрыва от нас, сразу назначили себя европейцами. И всякое отсутствие исполнения законов, дикую свою вольницу посчитали демократией. Посчитали, что далеко вперёд они ушли по пути свободы и подлинных европейских ценностей. За эти европейские ценности они выходили на Майдан в первый раз, а после победы надолго преуспели только в ненависти к России. И что? В результате на несколько лет получили животное в качестве президента и мрак в качестве государственного устройства. Какие европейцы потерпели бы такое? Вот украинцы и не потерпели. И снова вышли на Майдан, опять движимые европейскими ценностями. В этом движении проявили они много стойкости, гордости, чести, пролили кровь, устояли, победили. Но как только победили они своё собственное, ими порождённое тёмное, безнравственное руководство, тут же растеряли все европейские путеводные, потому что ничего другого, кроме как продолжать ненавидеть Россию, придумать не смогли.

И снова бросились они в наши российские объятия, неся и нам и себе, и себе и нам только горе и беду. А мы эти жуткие объятия никогда и не закрывали. Чем сильнее кто-то вырывается, тем сильнее сжимаются чьи-то объятия в ответ. Но если опять по-честному, если совсем начистоту, если до самых корней и основ… То ведь и не надеялись вырваться. Хотели, хотят, но представить себе не могут, как это, без этих объятий.

Однако мы дообнимались! Доборолись, доприменяли все самые запрещённые приёмы, и теперь нам нужно, необходимо понять! Понять чётко и ясно, что мы живём уже в совершенно другом мире. И это сделали мы. Мы изменили наш мир друг для друга. Он теперь иной, и не надолго, а навсегда!!!

Прежнего и по-прежнему не будет ни в чём, ни в одном, даже мало-мальском аспекте и сегменте нашего совместного бытия. Уже разрушены и будут рушиться семейные узы, будет дотла сгорать дружба, уже отброшены и будут отбрасываться совместные планы, уже погибли и будут гибнуть судьбы и обрываться жизненные пути. Не родятся дети, которые могли бы родиться. Весь остальной мир ещё не понял и не понимает происходящего. Для всего мира это так – борьба амбиций, какие-то глупости и частности двух провинциальных стран. Для Европы это серьёзное неудобство, которое, разумеется, всему Евросоюзу выйдет таким боком, что и думать страшно. Но пока для них это просто серьёзное неудобство. Для Америки это очередной прокол внешней политики Обамы, но, в целом, хорошая ситуация для того, чтобы дестабилизировать всё подряд за своими пределами. Однако ни Маккейн, ни Обама, ни вся свора Госдепа и конгресс США даже представить себе не могут, каким историческим позором обойдётся им их недальновидность и имперское высокомерие. Они не понимают, во что ввязались и на каких чувствах сыграли. Они не понимают, кого обманули… Прошло всего четыре с лишним года после Южной Осетии, а какие уже могучие и осмысленные проклятия посылают Америке здравомыслящие грузины… Но Грузия – маленькая, необидчивая и самодостаточная. Мы с Украиной не такие… Мы большие, запутавшиеся, уставшие, озлобленные, закомплексованные, очень умные, при этом не умеющие сосредоточиться, а главное – крайне, крайне чувствительные! И наши совместные мучения будут всегда в центре мирового внимания, то успокаиваясь, то обостряясь…

Мы не европейцы. Я не европеец. Но казалось… Мне казалось, что мы движемся в правильном направлении, что мы, хотя бы некоторые, приобрели европейский лоск, манеры, повадки, желания, а кто-то даже – недвижимость. В 2004 году, десять лет назад, сразу после того, как победила оранжевая революция, я радостно писал приятелю в Киев: «Дружище, мы такое поколение, которое родилось в XX веке и ещё в СССР… Но мне кажется, что мы первые, у кого есть шанс встретить спокойную и благополучную старость в наших странах». Какие наивные слова!

Так к чему всё это? А к тому, что надо просто осознать и принять нашу столь необъяснимую и при этом очевидную неразрывность. Осознать, что мучения, беды и переживания – надолго. И что мучиться будем вместе. Никто в одиночку из этих мучений не выйдет: либо вместе, либо никак. С этим можно не соглашаться, этого можно не хотеть. Я лично никаких мучений не хочу. Но так будет, если будем друг друга продолжать терзать. Шансов расстаться у нас нет никаких. Значит, надо научиться жить вместе во враждебном нам вместе мире. Украинцы думают, что им теперь все друзья. Они так думают, потому что не европейцы. Европейцы не были бы так наивны. Мы же, в сущности, не враги. Даже тот, кто желает моей смерти только из-за того, что я русский, всё равно мне не враг. А я не враг ему. Он просто меня ненавидит, а я его сильно не люблю. Но нам не разорваться. Почему? Да по вышеперечисленным мной причинам, и ещё по миллиону таинственных, непостижимых причин, которые кроются в истории, в мироустройстве и миропорядке, в Божьем Промысле и просто в каждом отдельном неевропейце-русском и неевропейце-украинце, хотим мы этого или не хотим. Сейчас – не хотим. Сильнее, чем когда-либо.

Мне самому непонятны те неевропейские обида и гнев, которые во мне закипают и с которыми я ежедневно последние месяцы борюсь. И мне непонятен гнев с берегов Днепра или с берегов Десны, откуда с Черниговских земель пошла моя фамилия, мой род и предки… Мне непонятно, почему всё так происходит. Мне датчанин или фламандец гораздо понятнее, чем житель Чернигова или Житомира. Почему? Да потому, что фламандцы и датчане для меня существуют как-то все вместе, и в целом они если не на одно лицо, то на какой-то один общий и скучный характер. Мне они понятны, потому что понимать я их не желаю. Мне они не очень интересны. Я не европеец.

Мне не интересна сегодняшняя Европа. Мелочная и трясущаяся над своими ускользающими в небытие устоями, плачущая о своём былом комфорте и величии. Нет и не будет той Европы, которую любили Достоевский, Гоголь и Чехов. Нет и не будет даже той Европы, которой мы были потрясены в начале 1990-х годов. Сегодняшняя живёт отголосками прежнего, прежними мифами. И эти мифы возбуждают в нас, в украинцах и русских, те самые иллюзии, о которых я так много сказал. Мне неинтересны датчане, и поэтому они мне понятны. В целом. То есть непонятны совсем, и, повторюсь, у меня нет желания их понимать. Я упростил их для себя кажущимся пониманием. Я прекрасно знаю, что другого человека понять невозможно. Мы можем только по-своему объяснять какие-то поступки или слова другого человека. Эти объяснения кажутся нам пониманием. И в этом смысле мне Европа очень понятна. А вот украинцы во всём своём многообразии мне непонятны. И чем дальше, тем сильнее. Потому что я многих знаю, многих люблю, многими сильно дорожу, знаю их уклад, знаю образ жизни, знаю культуру, песни, еду, пейзажи, дороги, запахи, деревни и города. Знаю подробно. Поэтому и не понимаю того, что сейчас происходит с людьми. Очень хочу понять. И именно поэтому не могу. Не хочу и не могу упростить их жизнь и поступки своим пониманием. И уж тем более обидой.

Но как выясняется, понимание необязательно для совместных мук и страданий.

А что с этим всем можно сделать? Какой же из этого выход? Выход один – надо сесть и говорить. Нужно говорить, говорить, говорить. Выговориться! А потом договориться о том, как будем жить дальше. И договориться нужно так, чтобы никому не было обидно, и чтобы соблюдать договорённости… Чтобы без украинской страшно неевропейской Рады, где дерутся, чтобы без нашей столь же неевропейской Думы, где спят… Чтобы как-то по-хорошему, по-людски, и надолго…

Но договориться мы не сможем. Потому что мы не европейцы.

24 марта

Хорошо помню очень активно прожитое мною время конца 1980-х и всех 1990-х годов. Я был активен, участвовал в выборах, даже брал открепительные талоны, чтобы непременно в них участвовать. Первую половину 1990-х мы с актёрами театра «Ложа» постоянно устраивали в основном забавные, но часто провокационные художественные акции и перформансы. Я беспрерывно занимался разными творческими и житейскими экспериментами, весьма решительными.

Я презрительно относился к официальному искусству и культуре в лице всего Союза писателей и художников сначала СССР, потом России. Не раз оскорбительно высказывался о том, что творится в нашем кемеровском драматическом и в российском репертуарном театре вообще. Я презирал и ненавидел кемеровскую братву и гопников, которые ходили в широких брюках и каракулевых кепках. У меня была аллергия на то, как жил мой родной город. Я с отвращением заходил в подъезд дома, в котором жил. Я не хотел ни видеть, ни слышать тех людей, с кем жил в одном подъезде: тех, кто плевал на пол, гадил в лифте и выбрасывал мусор в окна.

Думаю, что если бы у меня были тогда реальные возможности, скажем, волшебная палочка, боюсь, не поздоровилось бы моим землякам и согражданам. Отправлены бы они были куда-нибудь очень далеко или испепелил бы я их своим гневом.

Как остро я переживал тогда, что мой голос на выборах весит ровно столько же, сколько голос пьянчуги, который за бутылку дешёвой водки и блок сигарет голосует за кого скажут. Я горевал и негодовал из-за того, что я, человек с высшим образованием, прочитавший много книг, остро переживающий за судьбу страны, тонко понимающий происходящие исторические процессы, много работающий, хороший сын, муж и отец… И вот мой голос на выборах весит столько же, сколько голос бессмысленной злобной старухи, которая ненавидит всех и вся и голосует за коммунистов, или голос какого-нибудь придурка и маргинала, который голосует за Жириновского, потому что без него будет скучно и не прикольно. Я ощущал этих людей и людей, видящих происходящее сильно иначе, как тех, кто тянет мою Родину на дно, лишает её шансов на цивилизованное общемировое развитие, душит и загаживает мою страну, загаживает самим фактом своего существования и портит воздух своим дыханием…

Эти переживания мучили меня и делали жизнь невыносимой.

А потом я устал жить обидой и ненавистью. Устал настолько, что мне не хватало сил дышать. Я вдруг ощутил обиду и гнев в себе как опухоль, от которой надо непременно избавиться, иначе она меня погубит.

И тогда я написал то, из чего потом получился спектакль «Как я съел собаку».

Я понял тогда, что нужно отнестись к самому тяжёлому и тёмному опыту моей жизни без обиды. Нужно попытаться рассказать о трёх кошмарных годах моей юности на службе, отказавшись от ненависти, а главное – от обиды. Я понял тогда, что с обидой жить невозможно, потому что если я живу обидой – я живу прошлым, и это прошлое меня не отпустит.

И когда я сделал этот спектакль, который очень быстро и полностью изменил мою жизнь, я вдруг понял очень ясно: то, что вес моего голоса такой же, как вес любого другого человека… Любого: необразованного, спившегося, злобного, обманутого, бессмысленного и даже лживого… То, что наши голоса равнозначны и имеют одинаковый вес – это правильно! И не только правильно, но и хорошо.

Я с удивлением это понял и обрадовался. Я удивился, как раньше не мог этого понять. И как только я это понял, все мои художественные мелкие опыты, экзерсисы, перформансы и постмодернистские выходки, которые кому-то нравились, кого-то забавляли, но чаще вызывали недоумение, раздражение и гнев, потому что именно на это и были рассчитаны… Всё это осталось позади, и я смог быть интересен многим людям, а главное – принят многими людьми. А ещё важнее то, что мне стали интересны и дороги люди, к которым я раньше относился, как минимум, с высокомерным пренебрежением, а то и презрением, получая от них взамен то же самое.

Я до сих пор категоричен в высказываниях и бываю взрывным и вспыльчивым. Я по-прежнему очень часто не способен выслушать собеседника и принять его точку зрения. Но никакое искреннее заблуждение и никакое абсолютно противоположное моему мнение не отвернут меня от человека, не лишат меня желания, что называется, преломить с ним хлеб, исполнить для него спектакль или написать ему книгу.

Просто с того момента, как я понял, что мой голос на выборах ничтожно мал и ничуть не больше любого другого голоса, даже мне неприятного, могу сказать, что по-настоящему полюбил Родину…

И в связи с этим очень хочу сказать тем, кто готов на быстрые и ужасные слова в адрес своего соотечественника, который хочет жить иначе или который не хочет чего-то… Я обращаюсь к тем, кто в гневе своём фантазирует для тех, кто живёт рядом, для своих соплеменников и современников страшные кары и готов во исполнение этих кар ударить другого человека, избить, а то и убить тех, кто желает жить иначе или просто не желает жить так же… Говорю тем, кто совершенно нетерпим к другим людям, живущим с ним в одной стране и в одно время… Обращаюсь к тому, кто совершенно убеждён, что именно он знает, как надо жить, потому что он по-настоящему любит Родину и он подлинный патриот… Так вот, с уверенностью могу сказать тому, кто чувствует и знает в себе гнев к соотечественнику, что Родину он не любит. Точнее, никакого представления о любви к Родине он не имеет. А если ему кажется, что он патриот и любит Родину, то он ошибается. Он принимает будоражащее амбиции и кровь примитивное чувство за любовь.

Невозможно любить берёзы, пейзажи Левитана, гордиться подвигом крейсера «Варяг», богатством природных ресурсов, самой большой территорией в мире в отрыве от людей, которые живут на этой территории с тобой в одно и то же время.

То же самое я хотел бы сказать тем украинцам, которые из Ужгорода или Хмельницкого ненавидят, презирают жителей Луганска или Мариуполя, и наоборот.

Легко любить донецкую степь со старыми, уже поросшими травой и кустарником терриконами, легко любить пляжи Милекино и азовской Ялты в той же Донецкой области (на Азовском море есть село Ялта). А вот вместе с людьми из Горловки или Селидово эти степи и пляжи любить труднее. Прекрасны предгорья Карпат! Но там тоже везде люди! И все хотят жить так, как хотят…

Хотел бы я это сказать украинцам, но не буду, поскольку Украина – суверенная страна…

Единственное, чего я не могу принять в людях ни при каких обстоятельствах – это национализм. Даже в безграмотных и бытовых его проявлениях, происходящий от темноты сознания, неразвитости и отсутствия хотя бы какого-то просвета в жизни. Никакой не терплю!

Я на четверть еврей, на четверть русский и наполовину украинец, всегда для националистов с самого детства был… Для антисемитов – жидом, для бабушкиных соседей в Мариуполе, румяных, кряжистых пенсионеров из Запорожья – москалём, а для упёртых евреев – гоем.

У меня нет оправданий национализму. Но его так много в самых разных проявлениях, что я научился терпению…

И последнее. До своего отъезда из Кемерова я постоянно пытался бороться за чистоту, если не во всём подъезде нашего дома, то хотя бы на этаже. Я скандалил с соседями. Нашёл однажды под окнами во дворе пакет с мусором, по смятому извещению, которое в этом мусоре оказалось, выяснил, из какой квартиры его выбросили в окно. Я взял этот пакет, принёс его в эту квартиру и буквально надел на голову соседу. После этого сосед стал бросать мусор мне под дверь, а его дети писать мерзости на этой двери. Я жаловался, мстил… Тратил на это огромное количество времени и душевных сил.

А потом мы уехали в Калининград. И в том доме, где поселились, столкнулись с тем же со стороны соседей. Очень пьющий пенсионер, проживавший сверху, постоянно курил на лестнице, плевал и бросал окурки либо в окошко, и тогда они падали перед входом в подъезд, либо на лестничной клетке. Сосед с третьего этажа постоянно ставил машину на газон под окнами, превратив его в болото. И прочее.

А я приехал издалека и так хотел жить без гнева и без обид… Пьющему пенсионеру поставил баночку для окурков, на место, где парковалась машина, положил красивый гранитный камень… И, не обращаясь за помощью к соседям, немного приплачивал пожилой дворничихе, чтобы она повнимательнее относилась к нашему подъезду и нашей лестнице…

Я никогда не делаю замечания детям, которые шумят и играют у меня под окнами, даже если они мне мешают и у меня болит голова. Они всё равно продолжат шуметь и кричать, но если я сделаю им замечание, я буду после этого внимательнее следить и сильнее гневаться на шум…

Потому что с момента, когда ты делаешь замечание человеку, а он продолжает жить как жил – на твой взгляд, он нарушает твоё требование и делает всё назло…

15 апреля

Почти три дня был в Стокгольме. Прекрасный город! Прекрасный в прямом смысле этого слова. Мало знаю в Европе городов, которые безо всяких оговорок могу охарактеризовать словосочетанием «прекрасный город». Какой-то может быть красив местами, но в целом довольно убог, другой может быть очень красив, как, например, Прага или Будапешт, но в этих городах отсутствует внутренняя мощная атмосфера, нет заметного собственного культурного процесса, всё заполнено средней руки туристами и осевшими в большом количестве нашими бывшими гражданами, которые приехали туда не для того, чтобы развивать и участвовать в культурном процессе. В каких-то городах бурлит активная жизнь, но с красотой не очень. Стокгольм же невероятно и монолитно красив, удивительно расположен и живёт мощной собственной культурной жизнью.

Показали на одной маленькой стокгольмской улице крошечный домик, который даже стоит не отдельно, а втиснут между другими домами. Два окошка, дверь, крыльцо, один этаж. Мне сказали, что это самый маленький театр Швеции, скорее всего, меньше театра не существует в Европе и вполне возможно, что и в мире. Малюсенькая сцена, на которой может поместиться только один актёр, и максимум двадцать зрителей. Работает ежедневно, кроме праздников и выходных, и перед входом круглосуточно горит фонарь, что означает, что театр приглашает всегда. Афиши на театре нет, видимо, там идёт одно и то же представление, и актёр один и тот же.

Я постоял перед этим театром и залюбовался. В голове закружились умильные мысли, мол, вот оно, настоящее счастье – маленький театр, тихая улочка бесспорно прекрасного древнего города, немного поодаль чистый холодный залив, а немного в сторону – величественный королевский дворец. Маленький театр для одного актёра, для двадцати зрителей, на узенькой, маленькой улочке, в огромном мире… Вот она, замечательная, настоящая творческая жизнь, без суеты, метаний, сомнений и тревог.

Но эти мысли залетели ко мне ненадолго. Через минуту я подумал: «Какой кошмар! Это точно не для меня. Я бы не то что недели – одного дня бы так не смог. Мне тесно на маленькой сцене, и я не хочу с этой сцены что-то говорить двадцати зрителям. Этот театр скорее диковинка и экспонат в бесчисленной череде городских достопримечательностей Стокгольма. На самом деле я не могу такого хотеть».

Отчего-то на той улице возле того театра я вспомнил маленький городок Елабугу, в который заезжал неделю назад. Ехал из Казани в Набережные Челны и фактически по пути заехал в Елабугу. Стоял очень солнечный, но холодный и ветреный день. За несколько дней до моего приезда всё Прикамье завалило снегом, так что картина окрестностей Елабуги была абсолютно январская.

Прежде чем въехать в сам город, завернули на кладбище, где в сентябре 1941 года похоронили Марину Цветаеву. К её надгробию сейчас проложен отдельный проход, и место, где установлено надгробие и скромный памятник, обихожено. Вот только стоит это надгробие, точнее, памятник, похожий на надгробие, в условном месте. Точное место могилы любимой и великой поэтессы не установлено. Памятник поставили приблизительно там, где её похоронили, приблизительно в той стороне и в том уголке кладбища…

Елабуга – город совсем низкорослый, купеческий, сохранивший массу черт купеческого городского устройства. Многие старые дома изуродованы пристройками, ужасными цветными металлочерепичными крышами, безобразными заборами, ужасными коммуникациями. Но градостроительная структура и очертания домов проступают, как основа, как простой и прочный скелет…

Мы ехали, точнее, ползли по городу, по его узким улицам, а из дворов выбрасывали снег. Дорога и тротуары были слякотны и непроходимы, так что о том, чтобы прогуляться, не могло быть и речи.

После кладбища, на котором похоронили Марину Цветаеву, меня прямиком привезли в дом, в котором она ушла из жизни.

Тем, кто не знает, скажу, а тем, кто знает, коротко, скромно и неподробно напомню…

Нельзя сказать, что Цветаева жила в Елабуге. В Елабуге она умерла. Или, скажем, она там подошла к смерти и сделала последний шаг. Вопреки многим мнениям, она была туда не сослана, а отправлена в эвакуацию вместе с сыном. Прибыла в Елабугу 17 августа 1941 года, а 31 августа покончила с собой. За это время она успела съездить за сто километров в город Чистополь, куда эвакуировали Союз писателей, к председателю союза Асееву, на которого очень надеялась. Оттуда она вернулась и, как известно, собиралась в Чистополь переехать, но из Елабуги так и не уехала.

Дом, где Марина Ивановна пробыла последние дни своей жизни и где совершила то, что совершила, сохранился, и теперь в нём маленький музей. Маленький – потому что дом очень маленький. Дом обычный, пятистенка, какую можно увидеть и на Севере, и на Урале, и в Повольжье, и где угодно на Руси. То есть четыре стены и одна стена внутри поперёк. Дом, по сути, из двух помещений. В малой части – кухня, в большей части – общее жилое помещение, вот и всё. Правда, в этом доме общее жилое помещение было разделено тоненькой дощатой перегородкой. Маленький, убогий домик, где Цветаеву с сыном разместили, потеснив хозяев, местных кузнеца и его жену.

Цветаева с сыном приехали в Елабугу в числе многих и многих. Их размещали, не особенно спрашивая людей, желают они принимать эвакуированных или нет. И сами эвакуированные домов не выбирали. То есть Цветаева попала в убогий, по сути деревенский дом. Разумеется, без привычного водопровода, а стало быть, без туалета, ванны и прочего. В этом доме ванну и туалет даже представить себе невозможно.

Правда, дом этот хорошо расположен, крепко сделан, он светлый, и, очевидно, был любим теми, кто в нём жил. Для них это был привычный и единственно возможный дом, а Цветаева прожила в нём свои последние и самые страшные дни жизни. Она настолько очевидно не сочеталась с этим домом, что не смогла бы в нём жить. 31 августа 1941 года она в первый раз осталась в нём совершенно одна и сразу же совершила самоубийство. Точнее, она совершила его в маленьких сенях, которые теперь видоизменены: к дому пристроили небольшое, лёгкое музейное помещение для экспозиции, но та самая балка, которая приняла на себя вес поэтессы, сохранилась – при входе с улицы в сени. Дверь такая низкая, что даже невысокого роста человеку нужно наклониться. Эта дверь и тогда была низкой даже для невысокой Марины Ивановны.

Жуткий музей!

Нет, в нём всё сделано аккуратно и с большой любовью, как к Марине Ивановне, так и к Елабуге. Работница музея, она же экскурсовод, ни разу не сказала о том, что Марине Ивановне в Елабуге, то есть в родном городе экскурсовода, было плохо по причине самой Елабуги. Она бережно и совсем не просто обходила именно этот, напрашивающийся сам собой вывод, неоднократно подчёркивала, что Цветаеву туда не сослали, а именно эвакуировали, что работу Марине Ивановне предлагали, и совсем даже неплохую. Но она отказалась…

А я смотрел на женщину, которая многие годы практически каждый день проводит в этом доме по многу часов, водит по домику коротенькие экскурсии для нескольких человек, потому что больше пяти-шести экскурсантов в доме просто не поместится… Да так и живёт этим музеем, этим городом и фактически историей десяти непостижимо страшных дней, которые Цветаева прожила с 17-го по 31 августа 1941 года, ненадолго отъехав из Елабуги в Чистополь.

В этом доме она написала три предсмертные записки. Записки написаны торопливо, но несуетливо. Одна записка сыну, которую я не берусь пересказывать. Вторая записка Асееву, с просьбами позаботиться о её сыне и разобрать её бумаги, то есть работы. Просьбы эти не были исполнены… И третья записка адресована эвакуированным, с которыми она прибыла в Елабугу, тоже с просьбами, в основном связанными с сыном. Записки короткие.

Самое страшное в них – приписка, оставленная на третьей записке сверху, отдельно от общего послания. Привожу эту просьбу не дословно, но близко к тексту: «Не похороните живой. Внимательно проверьте, что умерла».

Я провёл в этом доме минут двадцать пять – скорее хотел выйти на улицу и ветер. Мне уже было там невыносимо. Как в этом музее живёт и работает женщина, которая нас приветливо встретила и всё подробно показала, не понимаю.

А с виду – обычный домик, каких в Елабуге и по всей Руси полно. И деревня Колбиха, где был наш дом в Сибири, про который я вспоминаю только с любовью, состоит из таких же домов. И как-то жили люди после Марины Цветаевой в этом доме, жили многие годы, пока из дома не сделали музей. Представить себе не могу! Это самый страшный музей, в каком я был в жизни, музей, в котором как будто зафиксировано и запечатлено принятое решение, а очевидно, что у Марины Цветаевой был не порыв, не сиюминутное помутнение и отчаяние… В этом доме то решение появилось и росло.

Музей самоубийству – что может быть страшнее?

В музее на стенде представлена машинописная рукопись, видимо, авторский экземпляр, стихотворения Евгения Евтушенко «Елабужский гвоздь». Я прочитал его и сразу почти выбежал на улицу: я больше не мог там находиться.

Подлинность поэзии и непостижимость беды, которые так чувствуются в этом маленьком домике-музее, невозможно диссонировали с фальшью и пошлостью стихотворения. Поэзия как таковая и Марина Цветаева в этой поэзии, должно быть, так корёжатся оттого, что в доме лежит бумажка с этим стихотворением.

Я ещё раз убедился в том, что не знаю более пошлой, отталкивающей фигуры в нашей поэзии, чем Евгений Евтушенко. Я бы очень хотел порекомендовать тем, кто бережёт, хранит и любит этот особенный и столь впечатливший меня музей, убрать эту бумажку из экспозиции. К тому же она и её автор никакого отношения не имеют к жизни и творчеству великой поэтессы…

Вот какие неожиданные воспоминания и мысли накрыли меня на улице прекрасного Стокгольма, возле самого маленького театра в Швеции. Хотя и домики не похожи, и в Стокгольме ничто, ни один кустик и травинка не напоминают Елабугу, но всё же прекрасный Стокгольм, в котором мне в этот раз было так хорошо и в прежние мои приезды было тоже прекрасно, – это не моё. А Елабуга, в которую я заехал в первый раз в жизни на несколько часов, – моё, и с этим ничего не поделаешь.

Сноски

1

Прим.: ИМХО – (от англ. IMHO, Ln My Humble Opinion) – русская транслитерация англоязычного выражения, означающего «по моему скромному мнению».

2

Прим.: Livejournal.com – «Живой Журнал» – сервис онлайн дневников.

Content

Евгений Гришковец
Избранные записи

Год жжизни

2007 год

13 июня

9 июля

16 июля

3 августа

21 августа

6 сентября

27 сентября

6 октября

30 октября

21 ноября

27 ноября

29 ноября

3 декабря

5 декабря

10 декабря

31 декабря

2008 год

5 января

18 января

24 января

28 января

2 февраля

4 февраля

13 февраля

21 февраля

12 марта

1 апреля

23 апреля

5 мая

6 мая

8 мая

22 мая

29 мая

9 июня

26 июня

29 июня

1 июля

6 июля

10 июля

15 июля

17 июля

Продолжение ЖЖизни

2008

28 июля

3 августа

8 августа

13 августа

15 августа

17 августа

20 августа

24 августа

27 августа

30 августа

21 сентября

28 сентября

11 октября

12 октября

18 октября

24 октября

6 ноября

8 ноября

13 ноября

29 ноября

3 декабря

20 декабря

29 декабря

2009 год

2 января

14 января

15 января

16 января

17 января

20 января

22 января

2 февраля

5 февраля

14 февраля

16 февраля

20 февраля

27 февраля

2 марта

12 марта

14 марта

18 марта

21 марта

2 апреля

5 апреля

16 апреля

18 апреля

23 апреля

27 апреля

29 апреля

13 мая

15 мая

18 мая

22 мая

28 мая

1 июня

5 июня

11 июня

29 июня

2 июля

3 июля

6 июля

9 июля

11 июля

17 июля

18 июля

19 июля

21 июля

23 июля

24 июля

25 июля

26 июля

27 июля

29 июля

29 июля

31 июля

1 августа

3 августа

5 августа

6 августа

7 августа

8 августа

10 августа

11 августа

12 августа

15 августа

16 августа

18 августа

151 эпизод жжизни

2009

19 августа

6 сентября

8 сентября

14 сентября

16 сентября

23 сентября

28 сентября

8 октября

1 ноября

13 ноября

21 декабря

2010 год

2 января

4 января

6 января

8 января

13 января

24 января

25 января

5 февраля

9 февраля

16 февраля

22 февраля

31 марта

5 апреля

21 апреля

10 мая

17 мая

29 мая

3 июня

4 июня

8 июня

14 июня

24 июня

1 июля

8 июля

9 июля

11 июля

13 июля

20 июля

22 июля

29 июля

3 августа

10 августа

13 августа

18 августа

25 августа

28 августа

30 августа

1 сентября

6 сентября

21 сентября

22 сентября

27 сентября

1 октября

4 октября

30 октября

От жжизни к жизни

2010

1 ноября

9 ноября

23 ноября

28 ноября

7 декабря

14 декабря

17 декабря

20 декабря

24 декабря

25 декабря

29 декабря

2011 год

4 января

17 января

20 января

22 января

27 января

30 января

31 января

1 февраля

2 февраля

3 февраля

4 февраля

11 февраля

12 февраля

13 февраля

17 февраля

18 февраля

22 февраля

1 марта

4 марта

28 марта

15 апреля

16 апреля

28 апреля

6 мая

7 мая

8 мая

10 мая

11 мая

13 мая

29 мая

30 мая

1 июня

3 июня

10 июля

13 июля

21 июля

31 июля

11 августа

14 августа

24 августа

21 сентября

30 сентября

14 октября

23 октября

9 ноября

10 ноября

12 ноября

2 декабря

31 декабря

Почти рукописная жизнь

2012 год

4 января

5 января

6 января

8 января

9 января

10 января

11 января

12 января

13 января

20 января

31 января

27 февраля

22 марта

23 марта

14 апреля

15 апреля

1 мая

5 мая

13 мая

25 мая

30 мая

12 июня

14 июня

20 июня

10 июля

13 июля

17 июля

1 августа

2 августа

3 августа

30 августа

8 сентября

19 сентября

10 октября

12 октября

2 ноября

2013 год

3 января

8 января

10 января

26 января

29 января

4 февраля

Одновременно: Жизнь

2013

17 февраля

1 марта

3 марта

25 марта

22 марта

1 июня

22 июня

23 июня

25 июня

26 июня

30 июня

2 июля

4 июля

7 июля

13 июля

15 июля

19 июля

25 июля

27 июля

31 июля

2 августа

4 августа

8 августа

19 августа

21 августа

1 сентября

2 сентября

4 сентября

23 сентября

27 сентября

17 октября

19 октября

7 ноября

11 ноября

28 декабря

29 декабря

30 декабря

2014 год

2 января

13 января

17 января

1 февраля

17 февраля

9 марта

24 марта

15 апреля

Сноски