Р. С. Пейтман

Вторая жизнь Эми Арчер

R. S. Pateman

THE SECOND LIFE OF AMY ARCHER

Copyright © R. S. Pateman 2013

All rights reserved

© О. Полей, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

1

Иногда я вижу на карусели ее неясные очертания… Слышу ее смех, когда она катится с горки… Но на самом деле Эми там нет – просто не может быть. И горки нет, и качелей.

Городские власти снесли скрипучие качели и карусели и оборудовали современную площадку: нормальные качели с закрытыми сиденьями, новые карусели, фонтан и яма с песком, над которой протянулись мостики и канаты. Чтобы играть было и интересно, и безопасно.

Новую площадку перенесли в дальний конец парка, поближе к кафе. Теперь родителям можно поговорить и выпить капучино, пока дети качаются, крутятся на каруселях и копаются в песке.

А у меня отняли то место, где видели Эми в последний раз.

Старую площадку, которую Эми знала и любила, залили бетоном, разбили на несколько частей и оборудовали для игр с мячом. Бетон расчерчен линиями и кругами, словно кто-то рассыпал там школьный набор геометрических фигур.

Похоже, никто не знает, зачем эти площадки нужны: я ни разу не видела, чтобы там играли. Во всяком случае, в мяч.

Сегодня – как всегда.

Под гнутыми баскетбольными кольцами без сеток, склонившись над мобильными телефонами, курит стайка подростков. Подхожу к ограде – поднимают головы. Крепче сжимаю в руке букет. Целлофан хрустит.

Стараясь не замечать взглядов, наклоняюсь и прислоняю букет к ограде, сверкающей синей краской. Она тоже новая, не покосившаяся, как прежняя. И покрепче, надеюсь. За ней дети в безопасности.

Снимаю перчатки и вставляю в букет карточку. «Дорогой моей девочке. Прости… Вечно любящая тебя мама. ххх».

Складываю ладони, склоняю голову. Слова расплываются в морозном воздухе – облачка молитвы испаряются, совсем как Эми.

Встаю, держась за ограду, и натягиваю перчатки. Думаю о том, уберут ли цветы парковые служители завтра утром, как в прошлом году. А может, они и до утра не дотянут.

Букеты на фонарных столбах, отмечающие места дорожных катастроф, висят, пока не засохнут стебли, а целлофан не посереет и не потрескается. Они не только дань памяти, но и предостережение об опасности на дороге. Мой букет – тоже, хотя опасность, от которой он предостерегает, не так явна, как летящий на скорости автомобиль, и родителям не очень-то легко объяснить, чего остерегаться.

В конце тропинки останавливаюсь и оглядываюсь. Если бы тогда, десять лет назад, на этом самом месте я оглянулась, если бы следила за ребенком, как до́лжно матери…

Один из подростков насмешливо машет мне рукой. Остальные перешептываются, скаля зубы. Я еще не успею уйти из парка, а цветы, скорее всего, уже будут футболить по всей площадке или швырять в баскетбольные кольца. От лепестков россыпь геометрических фигур на бетоне будет смотреться еще более дико.

Холод пощипывает лицо. Мороз превратил ветви платанов в призрачные силуэты, а теннисные сетки – в сверкающую паутину. Часы на церкви Святого Марка бьют десять.

До встречи еще час. Можно успеть выпить кофе – только не в парке. Не могу даже проходить мимо площадки, не то что сидеть там и слушать детские крики и ссоры. Ссадины, царапины, слезы… Исцеляющие объятия… Невыносимо даже в обычный день, а сегодня день особенный.

Поднимаю повыше воротник пальто и иду к воротам парка.

Открываю дверь. Секретарша за стойкой администрации поднимает голову. Похоже, новенькая – не видела ее раньше. Улыбка быстрая, деловая.

– Чем могу помочь?

– Бет Арчер, – представляюсь я, расстегивая пальто. – У меня встреча назначена на одиннадцать.

Она опускает взгляд к лежащему на столе расписанию. Обкусанные ногти скользят по написанному вручную перечню имен.

– Да, верно. К Иану Пойнтону, на одиннадцать. – Снова улыбается. – Он у нас новенький.

– Да, – говорю. – Я знаю.

Я сомневалась, стоит ли записываться к этому Иану. На сайте фотография: мальчишеское лицо, волосы подстрижены по-школьному. На вид слишком молод, чтобы быть настоящим специалистом в чем бы то ни было, а тем более – чтобы беседовать с мертвыми.

Сомнения подпитывают невольно закрадывающийся в душу скептицизм, который уже несколько лет сопутствует моим ежегодным визитам. Я старалась подавить его. Но… Хочется верить, что Эми все же сумеет ко мне пробиться. А еще хочется, чтобы мои надежды на экстрасенсорику оправдались, и желательно – нет, нужно, – чтобы Брайан с его цинизмом оказался неправ.

В первый раз, вскоре после того, как Эми пропала, я уговорила мужа пойти со мной.

– Если не ради меня, то ради Эми. Она ведь и твоя дочь.

Ожидая приема, он сидел, пыхтел, сопел, выстукивал что-то ногой по полу и бормотал себе под нос, что все это надувательство и пустая трата времени. Потом, когда мы вошли, вел себя не лучше: не захотел даже пожать руку маленькой старушке с белыми волосами, которая пригласила нас в комнату.

Она представилась как Эдна Хасси и попросила нас сложить руки в безмолвной молитве, пока она вызывает своего духа-наставника, Акару. Брайан фыркнул, но небрежным жестом соединил пальцы.

– Ничего не могу уловить. Кроме отторжения, – сказала Эдна.

Она закатила глаза, сосредоточиваясь, и потеребила пальцем слуховой аппарат в левом ухе. Брайан предположил: пора менять батарейку. Когда «провидица» так и не смогла сказать ничего определенного, он насмешливо посоветовал ей сменить частоту настройки.

– Тогда у вас все будет работать не хуже, чем мой бредоуловитель, – сказал он и вышел за дверь.

Я торопливо пробормотала извинения и выбежала следом. Но назначила еще одну встречу на следующей неделе. А через месяц – еще одну. И так целый год – каждый месяц.

– Если бы экстрасенсы давали постоянным клиентам скидки, как авиакомпании, ты бы уже могла бесплатно облететь вокруг света, – говорил Брайан. – Или их призовые мили действительны только для астральных полетов?

Он говорил, что из-за этого я только застреваю в прошлом, не могу избавиться от него и жить дальше. Мой психотерапевт повторял то же самое.

Но я не могла отпустить Эми, не могла расстаться с ней окончательно. Один раз я уже бросила дочь, и это стоило ей жизни, хотя, конечно, тела до сих пор не нашли. Второй раз я ее не брошу. Буду ждать – вдруг она захочет достучаться до меня с той стороны?

Если уж выбирать день, когда у меня больше всего надежды услышать голос Эми, то это годовщина ее исчезновения. Поэтому я пообещала Брайану, что буду ходить к экстрасенсам только раз в году.

– И этот-то раз лишний, – говорил он. – Рана только-только начнет затягиваться, а ты расковыряешь корочку, и она снова откроется. Вот уж не думал, что ты мазохистка.

– А я не думала, что ты садист.

– Это не я делаю тебе больно, Бет.

– Но сделаешь, если не будешь отпускать.

Мне и не нужно было разрешения. Могла бы ходить втихомолку, Брайан бы даже не узнал. Но необходимость скрываться сделала бы все грязным и жалким, словно я творю нечто постыдное. А еще нужно было, чтобы муж признал: мое горе может проявляться и так, пусть даже он этого и не одобряет. Мои ежегодные походы к экстрасенсам были вынужденным компромиссом, который в конце концов разрушил наш брак. Одним из компромиссов, во всяком случае.

За годы я перевидала множество экстрасенсов: пухлого коротышку, от которого так несло кислятиной, что в маленькой комнате было не продохнуть; шотландку с глазами-бусинками, что в любую погоду ходила в одних и тех же блузке и юбке; бывшего шахтера, загубившего себе легкие никотином и угольной пылью. Каждый предлагал свое: абстрактные советы уехать в Америку, предупреждения, что мне следовало бы поберечь спину и проверить зрение, шутки по поводу того, что я слишком много хлопочу по хозяйству. Во всем этом была доля истины, или мне так казалось.

Но ни один из них не смог установить контакт с Эми.

– Им не хватает порядочности, даже чтобы соврать. – Брайан постучал по клавиатуре ноутбука на кухонном столе. – В смысле, еще чуть приврать в придачу ко лжи об экстрасенсорных способностях. – Он покачал головой. – Они же наверняка знают, кто ты и зачем пришла. Всего-то и нужно было сказать, что Эми хорошо, что она смотрит на тебя и по-прежнему тебя любит. Так их даже на это не хватает. Или просто не хотят. – Муж хмыкнул. – Предсказатели… Нашли себе красивое слово. И правда, «вымогатели» звучит как-то не очень.

– Вот я и продолжаю туда ходить именно потому, что они не врут, – ответила я. – Ты прав, им очень легко было бы сказать то, что я хочу услышать, и тем самым упрочить свою репутацию, но они не врут. Почему?

– Вот ты и скажи почему.

– Из честности.

– Это экстрасенсы-то? Не смеши! – Он встал и поцеловал меня в лоб, туда, где должен быть «третий глаз». – Бет, они видят в будущем только одно: как ты снова приходишь и приносишь им деньги. Но если тебе кажется, что это помогает…

Это помогало. И до сих пор помогает. Не знаю почему. Как бы то ни было, я прихожу к ним снова и снова – азартный игрок, которому позарез нужно еще разок бросить кости, и – может быть, может быть – на этот раз он сорвет джек-пот.

Вера с каждым разом убывает. И все же я надеюсь, что у Иана получится. Если верить биографии на сайте, у него новый, свежий подход. Может быть, это и нужно Эми.

Пусть она появится сегодня! Пусть заговорит. Сделает так, чтобы я услышала ее…

Девушка за стойкой администрации просит меня подождать перед дверью двенадцатого кабинета.

– Это прямо по лестнице, – говорит она, – сразу за…

– Спасибо. Я знаю дорогу.

Она еще раз коротко улыбается, и я поднимаюсь по лестнице. Наверное, никто не ходит сюда так часто, как я. Может быть, другие посетители тоже не слышат того, что хотят, и быстрее распознают обман.

Белая краска, которой выкрашен узкий коридорчик, вся зашаркана рукавами и ботинками – вероятно, в основном моими. Полысевший местами ковер весь затоптан. Стулья, стоящие у каждой двери, пусты. Двери закрыты.

На двери с номером 12 висит табличка, уведомляющая, что внутри идет сеанс, «просьба не мешать». Еще одна надпись призывает посетителей соблюдать тишину.

Дверь открывается, выходит молодая женщина – с горящими глазами, сияет воодушевлением. Обматывает шею шарфом и заправляет за ухо прядь волос.

– Спасибо еще раз, – говорит она через плечо и закрывает дверь. – Он просил не заходить пока, подождать несколько минут. – (Я киваю.) – Он замечательный, – шепчет женщина. – Сразу увидел, что я беременна. Мальчик, говорит.

Она жмурится от удовольствия. Я стараюсь выдавить улыбку в качестве поздравления.

Смотрю на ее живот: плоский, ничего не разглядишь. Может, экстрасенс просто «ткнул пальцем в небо» и догадка оказалась верной. В целом. Детали ведь пока не проверишь.

Женщина уходит. Походка у нее легкая. Я завидую ее полной убежденности в том, что она услышала правду. Уже сам факт, что ей сказали хоть что-то существенное, раздражает.

Дверь открывается так резко, что я вздрагиваю.

– Извините! – произносит мужчина. – Не хотел вас напугать. Входите.

Он отступает в сторону, чтобы дать мне пройти. Меньше ростом, чем я ожидала, но глаза такие же голубые, как на фотографии, – льдины, а не глаза, один посажен чуть выше другого, и от этого взгляд странно преломляется. Если чей-то взгляд и может достичь небес, так это его.

– Я Иан, новенький. – Хозяин кабинета садится за маленький столик и указывает на стул напротив. – Вы здесь уже бывали? – (Я киваю.) – Значит, в курсе, как это работает? Насчет…

– Никаких гарантий. Знаю.

Даже я слышу в своем голосе нотку безнадежности. Для экстрасенса это должно звучать подозрительно, словно я пытаюсь заставить его доказать: он на самом деле на что-то способен. Пожалуй, так и есть.

Чувствую, как в душе сгущается тень сомнения. Дело не в нем – не в его ясновидении я сомневаюсь, а в том, что с мертвыми вообще можно говорить.

Раздраженно поеживаюсь. Я зла на Брайана, на Иана, на собственную недоверчивость. Зла на себя за то, что все еще надеюсь оказаться неправа.

Иан пододвигает свой стул ближе. Лицо у мужчины чистое, кожа гладкая, бледная, словно восковая. Только когда он улыбается, появляются тоненькие-тоненькие морщины. Экстрасенс похож на мальчика из церковного хора, даже голос такой же мелодичный. Я достаю из сумочки переносной кассетный магнитофон.

– Давненько таких не видел, – улыбается Иан. – Сейчас почти у всех цифровые диктофоны.

Я сразу чувствую себя старой и несовременной. Незащищенной.

Медиум наклоняется ко мне:

– Готовы?

Киваю. Он берет меня за руку.

Подход у него не то чтобы новый, просто более прямолинейный. Кто такой Артур? Кто собирается купить новую машину? Почему мне показывают пучок вереска? Чувствую, он забрасывает удочку наугад. У меня нет ответов, которые без осечки цеплялись бы за его крючок.

– Принимаете это? – спрашивает Иан после каждого вопроса, когда я пожимаю плечами.

Даже в этом он прямолинейнее, чем другие экстрасенсы. Те говорят: «пока просто запомните» или «возможно, смысл откроется позже». Этот требует отклика, участия, словно ободрения ждет. А я каждый раз в ответ на вопрос, принимаю ли я это, пожимаю плечами.

Он покашливает и закрывает глаза. Дышит глубоко, сосредоточенно. Затем меняет тактику: начинает говорить что-то о рассеивающейся тьме, о зыбучих песках, о проблемах, лопающихся, как мыльные пузыри, – и все мягким, мелодичным тоном.

Он видит знак «Продается», предупреждает о важном повороте судьбы, который должен случиться весной, но не уточняет, что это за поворот и в каком году будет весна, убеждает принимать больше пищевых добавок для моих якобы слабых суставов.

Я уже не слушаю, киваю, догадываясь по тону «провидца», что он ждет ответа, и тайком поглядываю на часы. Когда он спрашивает, нет ли у меня конкретных вопросов или проблем, в которых необходима помощь, я отвечаю «нет» – как всегда. Он должен сам увидеть, без подсказок. Должен убедить меня поверить.

– Ну как? – спрашивает Иан, когда полчаса подходят к концу. – Помогло?

– Спасибо. – Я выключаю магнитофон и кладу его обратно в сумку.

Он открывает дверь, улыбается и говорит, что надеется увидеть меня снова. Когда я прохожу мимо, кладет руку мне на плечо. Голова мужчины склоняется набок, он неотрывно смотрит в верхний угол, под потолок, – странно, будто не видит ничего.

– Она уже близко. Девочка. Близко.

Пол уходит у меня из-под ног. Я так долго ждала чего-то – хоть чего-нибудь, – что можно хоть как-то связать с Эми. И вот оно, наконец-то! Меня переполняет удивление и облегчение. Чувствую: мое упорство было не напрасным, радуюсь, что не подвела дочку на этот раз. Но в то же время ощущаю и нечто иное. Страх.

До сих пор я боялась, что она не пробьется ко мне. Теперь боюсь того, что она может сказать, боюсь узнать правду.

Хватаюсь за дверь, чтобы не упасть.

– Кто? – спрашиваю я, не в силах дышать.

Иан прищуривает глаза, склоняет голову к другому плечу. Настраивается.

– Мне показывают имя. Погодите… Четыре буквы. – Он кивает и открывает глаза. – Извините. Все исчезло. Алма? Имми? Элли, может быть? Принимаете?

Парень взволнован, словно очень хочет хоть что-то угадать – не ради меня, а ради себя самого.

Но он не угадал. Сказал бы – три буквы, а не четыре, я бы ухватилась за это и настояла на продолжении сеанса. Но медиум даже это не угадал. Разочарование гасит едва мерцающий огонек веры.

Улыбка девушки на стойке администрации натянутая, понимающая. Закрывая за собой дверь, я знаю, что никогда больше не вернусь сюда.

Воздух на улице хрусткий, морозный. Глубоко вдыхаю. От холодного чистого воздуха кружится голова.

Дома на автоответчике ждет сообщение от Джилл – напоминание о предстоящем новогоднем сборище.

– Ничего особенного, – говорит она, – просто несколько друзей, еда из «Эм энд Эс» и пара бутылок шампанского. Знаю, вы, скорее всего, предпочтете остаться дома. Понимаю почему. Если же вам захочется чего-то новенького – ну, развеяться, что ли, – жду с радостью.

Удаляю сообщение. Я не вынесу вечеринку – формальную или дружескую, все равно. У меня свой новогодний ритуал: цветы на детской площадке, встреча с экстрасенсом, приступ лихорадочной уборки и рыдания – такие громкие, что заглушают полуночные хлопки и взрывы петард на набережной Темзы. О другом и думать не могу – это было бы неуважением к памяти Эми.

Снимаю трубку телефона, набираю номер Брайана: еще одна часть предпраздничного ритуала. Он отвечает на второй или на третий звонок.

– Бет. Я так и думал, что это ты.

Тон ровный, будничный. Безрадостный. Я одна из его предпраздничных обязанностей. Вроде мусорного ведра.

– Как дела?

– Я… – Еле сдерживаю слезы.

– Ох, Бет, ну ради бога!

– Десять лет, Брайан, десять лет…

– Знаю. Я не забыл.

– Я и не говорю, что ты забыл.

Молчание. Он будто считает до десяти, дает мне время прийти в себя. Фоном слышится поп-музыка и девичий смех. Его новая семья радостно готовится встречать Новый год.

– Похоже, у вас там веселье, – говорю мрачно.

– Да нет. Просто девочки дурачатся, MTV смотрят.

Девочки. Не одна, а целых две дочери. Хоть и приемные. Замена Эми.

Крепко сжимаю телефонную трубку. Я не должна на них злиться, но злюсь.

Вместо того чтобы поставить в парке скамейку в память Эми, как мы договаривались, Брайан арендовал студию звукозаписи. Девочки из школьного хора записали CD: песни из фильмов и классические поп-мелодии, в том числе ее любимой группы «Spice Girls».

– Это лучше скамейки, – сказал он. – Эми бы понравилось.

Посвящение ей на обложке CD затерялось под названием хора и именами исполнительниц, первыми в списке которых шли его дочери. Песня «Spice Girls» была даже не из самых любимых у Эми, а ее название больше походило на указание от Брайана: «Stop».

– Надо идти, – говорю я. – С Новым годом.

Вешаю трубку, пока бывший муж не успел ответить на мой сарказм каким-нибудь едким замечанием.

Иду на кухню. Включаю «Радио-4», натягиваю резиновые перчатки. Вооружившись флаконами с отбеливателем и полиролью, губками и тряпками, прохожусь по каждой комнате. Дом большой, даже для троих был великоват, а для одной – тем более. Но я отсюда не уеду. Здесь я ближе к Эми. Моя память о ней – такая же неотъемлемая часть этого дома, как потолки и стены.

После развода Брайан думал, что я продам дом. Красивая вилла в викторианском стиле, из красного кирпича, всего пять минут пешком до метро, несколько хороших частных школ поблизости, а я могла бы выбрать что-нибудь поменьше, полегче с точки зрения ухода и не обремененное воспоминаниями.

– Воспоминания-то и не хочется терять, – сказала я.

– Ты можешь забрать их куда угодно. Эми всегда будет с тобой.

– А я всегда буду ждать ее.

Если – в самом невероятном, счастливом случае – Эми еще жива, я должна сделать так, чтобы она могла легко найти меня, если станет искать. А значит, на моем доме не будет вывески «Продается», что бы там ни разглядел в будущем экстрасенс.

Спрыскиваю, тру и полирую, пока руки не начинает ломить и лоб не покрывается испариной. Дом уже весь пропах химией, внутри стоит одурманивающий туман запахов лимона, лаванды и сосны. Пылесос добавляет легкую базовую ноту теплой пыли и резины.

Немного задерживаюсь в комнате Эми, хотя физически от нее там уже не осталось и следа. Комната не стала памятником нашей малышке – об этом позаботился Брайан. Он вынес оттуда все ее вещи через год после исчезновения девочки, чтобы мы могли постепенно освободиться от нее и найти в жизни место для чего-то еще, может быть, друг для друга.

Я смотрела, как муж выносит мешки и коробки, и неудержимо рыдала, видя книжки про Трейси Бикер[1], постеры «Spice Girls», спутанную шагающую пружинку. Несколько самых любимых игрушек дочки я все же отстояла: потрепанную одноглазую панду, замызганного кота Багпусса[2], Почтальона Пэта[3] с гнущимися руками и ногами – его она всегда прятала, чтобы подружки не дразнились, что она как маленькая, – но все остальное было сметено апокалиптическим порывом супруга.

Я заставила Брайана пообещать, что он отвезет все в благотворительный магазин на Стритхэм или на Гринвич – куда угодно, лишь бы подальше, чтобы не видеть одежду или игрушки нашей дочери у других детей. Он сказал, что вещи с радостью взяли в магазине «Сью Райдер» в Льюисхэме, но вскоре в местном «Теско» я увидела девочку в джинсах «Хелло Китти» с бахромой внизу – в точности как у Эми. Да и розовая курточка показалась знакомой.

С тех пор я уже несколько раз сделала перестановку в комнате дочери, сменила занавески и постельное белье, хотя там никто не спал. И не будет. Гостей у меня не бывает, а если вдруг кто-то и приедет – в доме еще несколько спален на выбор.

Протираю зеркало в двери, перед которым Эми когда-то изображала Беби Спайс. Светловолосая, мечтательная, с голубыми глазами и белозубой улыбкой. Вижу ее в своем отражении, несмотря на то что мои губы сжаты в прямую линию, а глаза запавшие, с темными кругами и «гусиными лапками» вокруг. Мои светлые волосы тронуты сединой, словно кукурузное поле заморозком, но в этой седине нет той элегантности, как у других женщин в возрасте за пятьдесят. Однако это ничто по сравнению с тем, что я все меньше и меньше похожа на Эми. Даже отражение мое расплывается.

Убираю принадлежности для уборки обратно в шкаф, споласкиваю резиновые перчатки и вешаю на белоснежную кухонную раковину. Когда открываю дверь, чтобы вынести мешки с мусором, небо уже темное и в нем, не дожидаясь новогодней ночи, сверкают фейерверки. «Римская свеча» взмывает вверх перемежающимися разноцветными вспышками, каждая из которых сопровождается негромким хлопком пороха, но, поднявшись в воздух лишь на несколько футов, начинает медленно угасать – как мои молитвы об Эми и просьбы вернуться.

Закрываю дверь, мою руки и разворачиваю тонкую оберточную бумагу, в которой лежит кремового цвета восковая свеча – купила на рынке «Боро». Спичка чиркает по коробке, пламя согревает штырек железного подсвечника, и он легко входит в основание свечи. Я уношу ее, незажженную, в гостиную и ставлю на каминную полку, рядом с фотографией Эми. Фотографию сделали в Занте, за год до того, как девочка пропала. Она тут вся коричневая, как карамак[4], а улыбка сияет свежестью, будто морской прибой. Сзади видна полоска освещенной солнцем воды и ослепительно-белый песок. В сложенных ковшиком ладонях Эми держит мертвую медузу – полупрозрачный пузырь, похожий на расплавленный хрустальный шар.

Я зажигаю свечу. Тени падают на фото. На глаза наворачиваются слезы, я целую кончик пальца и прижимаю к стеклу в рамке.

Задергиваю шторы, включаю проигрыватель. Диск, который я слушала в прошлый раз, все еще там. «Лучшие песни „Spice Girls“». Нажимаю на пульте «4», затем «повтор», сажусь так, чтобы видеть фотографию дочери, и смотрю, как тень от свечи пляшет на ее загорелом лице.

«Мама».

Когда песня звучит уже четвертый раз, раздается стук в дверь.

Я убавляю звук в надежде, что тот, кто стоит за дверью, скоро уйдет. Хочу, чтобы меня оставили наедине с бессонницей. Но стук раздается вновь. Громче. Гремит почтовый ящик.

– Миссис Арчер? Вы дома?

Женский голос. Незнакомый, и акцент не могу определить. Выключаю музыку и тут же соображаю, что этого делать не стоило: теперь понятно, что я дома.

– Миссис Арчер! Пожалуйста! Это важно.

Я встаю, осторожно выглядываю в щель между занавесками. И отшатываюсь. Прямо передо мной – лицо женщины. Нос прижат к стеклу. Охнув, я роняю занавеску.

– Извините! – говорит она. – Кажется, я вас напугала.

– Уходите! – твержу я громко, чтобы она услышала через окно.

Надеюсь, она услышит и требовательную настойчивость в моем голосе.

– Но мне нужно с вами поговорить.

– Если это насчет смены компании-поставщика электроэнергии – не интересует. Я занята.

– Я не за этим пришла, – быстро говорит она, чуть повысив голос. – Пожалуйста. Это важно. Касается Эми.

– Мне нечего сказать газетчикам.

– Я не из газеты.

– Если вы из полиции, покажите значок.

– И не из полиции.

– Так кто же вы? И чего хотите?

– Либби Лоуренс. Мне очень нужно с вами поговорить. – Голос у нее взволнованный и нетерпеливый. – Лицом к лицу. Не через стекло. Я приехала издалека. Пожалуйста. Это не тот разговор, который можно вести через окно или через почтовый ящик.

Я снова отодвигаю штору. Ярко-каштановые волосы обрамляют бледное лицо. Глаза – пронзительно-голубые – смотрят прямо в мои и смягчаются от улыбки на ее губах. Открываю окно.

– Итак?

– Это касается Эми. Миссис Арчер, я знаю, где она.

Много лет я мечтала о том, что кто-то принесет мне вести об Эми. И в той же мере страшилась этого. Надежда или горе. Полицейские с сообщением о найденном теле. Журналисты в погоне за сплетнями. Падальщики, сбежавшиеся поглазеть или пособолезновать. Временами когда-то даже думалось: возможно, сама Эми постучит в дверь.

Сердце колотится.

Может быть, вот он, тот миг, которого я ждала! Наконец-то найдется ответ на все вопросы последних десяти лет. Может быть, это шанс снова обнять дочь, почувствовать ее, живую и теплую, в своих руках, ощутить, как бьется ее сердце рядом с моим. Или возможность дать ей уснуть с миром, возможность нам обеим найти хоть какой-то покой.

Муку неизвестности вдруг перекрывает волна страха перед тем, что сейчас может открыться.

Я хочу знать.

И – не хочу.

То, что желает сказать эта женщина, может сломать меня окончательно. Я тону в водовороте надежды и ужаса. Держаться не за что, кроме самой себя, а этого вряд ли достаточно. Хватаю ртом воздух, погружаюсь в волны боли и тоски, потом выныриваю на гребне надежды и ожиданий.

Бегу ко входу. Дрожащие пальцы кое-как отодвигают засов и приоткрывают дверь.

Она выше, чем показалось из окна, и лицо ее кажется еще бледнее в серебристом свете, что падает на порог. Улыбка пришелицы гаснет. Она пытается что-то сказать, но слова не выговариваются. У меня они тоже куда-то пропали. Делаю глубокий вдох.

– Где моя дочь? – Вопрос вырывается отчаянным шепотом.

Либби сглатывает и закусывает губу:

– Длинная история… Пожалуй, вам лучше присесть.

Я медленно отступаю назад и распахиваю дверь. Холод врывается вслед за Либби в прихожую. Женщина снимает перчатки и протягивает правую руку. Пожатие короткое, но я чувствую каждую косточку ее пальцев. Отдергиваю кисть.

– Знаю, это будет нелегко, – говорит она. – Поверьте, это трудно и для меня.

– Да говорите же, что вы знаете! – умоляю я. – Пожалуйста!

Она пожимает плечами и набирает в грудь воздуха:

– Это прозвучит очень странно. Вы подумаете, что я сумасшедшая, – если уже не думаете. – Она снова берет меня за руку. Я снова отдергиваю ее. – Я знаю, где Эми.

Голос Либби звучит твердо. Тон не оставляет сомнений.

– Вы уже говорили. Но… если бы ее тело нашли, ко мне прислали бы кого-нибудь из полиции.

– Я не находила ее тела.

Прислоняюсь к стене, закрыв глаза, и сжимаю пальцами переносицу. Едва хватает воздуха в груди и храбрости, чтобы произнести это вслух.

– Я… не понимаю. Вы хотите сказать?..

Голова кружится от невысказанной надежды.

Либби неуловимо кивает:

– Да, миссис Арчер. Эми жива.

2

Помню внезапно навалившуюся темноту, помню, как руки Либби обхватили меня, помню быстрые, легкие, как крылья мотылька, прикосновения ее дрожащих ладоней к моему лицу. Слышу стук – это она захлопнула дверь ногой, слышу учащенное дыхание – это она перетаскивает меня из прихожей на мягкий диван.

Когда прихожу в себя, женщина стоит у камина и разглядывает фотографию Эми. Берет ее в руки и улыбается.

– Поставьте на место, – говорю я.

Либби оборачивается, ставит карточку обратно на камин. Я пытаюсь сесть, но она вскидывает руку, словно полицейский, что останавливает машины на дороге.

– Полежите пока. На всякий случай. Принести воды?

Не успеваю ответить – она уже выходит из комнаты и направляется на кухню. Слышу, как хлопают дверцы шкафчиков, звенят стаканы и бежит из крана вода.

– Вот, держите. – Она помогает мне сесть и подает стакан. Вода теплая, с металлическим привкусом. – Как вы себя чувствуете? – спрашивает Либби, убирая мне волосы со лба.

Я вздрагиваю, и она отдергивает руку.

– Извините. – Либби встает, отходит к окну. – Я просто измучилась, все не знала, как же вам поведать об Эми… Сомневалась даже, смогу ли вообще сказать. – Закрывает глаза и вздыхает. – Но девочка настаивала. Она была так… несчастна. Злилась. Я больше не могла просто сидеть и смотреть, как она страдает… Имейте в виду, когда я скажу, может быть, станет еще больнее. Мне, во всяком случае. – Либби закусывает губу. – Но все уже решено. Будь что будет. Извините, если я обрушила это на вас слишком резко, но… иначе тут не скажешь.

– Дело не в том, как вы сказали, а в том, что вы сказали. – Я отпиваю глоток воды и смотрю ей прямо в глаза. – Эми жива? Точно знаете?

Женщина кивает и берет у меня из рук стакан.

Я снова ложусь на диван. Боль, что я чувствовала эти десять лет, тяжело наваливается на меня. Как я не могла поверить, что дочь пропала. Как постепенно принимала этот факт. Как перебирала в голове бесконечные «если бы» и обвиняла тех, кто обвинял меня. Как жалела, что не сделала в тот день все иначе. Как оправдывалась перед собой за то, что дала Эми уйти из дома.

Больнее всего было мучительное раскаяние – сколько я ей так и не сказала, сколько мы не успели сделать вместе. Злость и обида. Горе.

От потрясения я не могу плакать и только моргаю сухими глазами.

– Но… как? – Я обхватываю голову руками – она словно отяжелела от невысказанных вопросов. – Где она была? Что случилось? Почему не дала мне знать? Где она сейчас?

– Не все сразу, пожалуйста. Не только вам, но и мне так будет легче. – Либби – все тело напряжено – опускает взгляд в пол. – Вам легче? – Она с трудом сглатывает комок. Худые пальцы то сжимаются, то разжимаются. – Меня это тоже касается, – произносит она ровно.

– Я ее мать, – говорю я и от раздражения вскакиваю с дивана. – Вам-то что?

Глаза Либби вспыхивают гневом. Она набирает в грудь воздуха, словно готовясь сказать резкость, но сдерживается.

– Говорите же! – Я подаюсь вперед.

Она проводит рукой по волосам.

– Послушайте: то, что я скажу, понять будет нелегко. – Она вздыхает. – Это меняет все. Для всех нас.

Либби снова бросает взгляд на фото Эми на каминной полке.

Я нарочно выбрала фотографию, которая как можно меньше похожа на «официальную» – на ту, что полиция взяла для объявлений о розыске. Там ее улыбка была принужденной, скованной, белая коса блестела на фоне зеленого школьного форменного джемпера, узел галстука – аккуратной буквой V. Такой моя дочь смотрела со страниц газет, с экрана – над плечом диктора новостей, с плакатов в супермаркетах. Она осталась такой в сознании всей страны – символ материнской халатности, предупреждение остальным детям, где бы они ни были. Это уже не была просто фотография моей девочки.

Одна мысль об этом пробуждает воспоминания. О том, как мы умоляли ее дать знать, где она, как обещали, что не будем ругать. Через неделю (вестей так и не дождались) девочка-двойник в розовых спортивных брюках, с лентой на голове, во флисовой курточке с тигром, словно призрак, повторяла перед журналистами и телевизионщиками все, что делала Эми в те последние минуты, когда ее видели живой.

«Ситуация все тревожнее, – сказали в полиции. – Кто-то знает, где она. Ценна любая информация, любая мелочь».

На пресс-конференции мои слезы мерцали в стробоскопах камер, а Брайан с каменным лицом держал меня за руку. Эми смотрела с увеличенных фотографий, расплываясь на отдельные пиксели, словно уже тронутая разложением.

– Вы должны это увидеть, – говорит Либби.

Она сует руку в карман пальто – будто фокусник достает кролика из шляпы – и вынимает розовый альбомчик с фотографиями. Раскрывает его, перебирает прозрачные пластиковые кармашки.

– Вот. – Протягивает его мне, медленно, с неохотой, словно боясь, что я не верну.

Фотография девочки с удивительно голубыми глазами и нерешительной улыбкой. Густые белые волосы стянуты в хвост лентой с леопардовым узором. Тоненькие руки опущены, розовая куртка с капюшоном контрастирует с тесными белыми леггинсами.

Кажется, будто кровь во мне перестала течь. Мгновенное узнавание. Вспышка в памяти. «Что это?..»

– Откуда это у вас? – Голос мой звучит приглушенно, почти благоговейно.

– Сама фотографировала. У подруги на барбекю, в Манчестере.

Женщина переворачивает фотографию и показывает дату, записанную на обороте черными печатными заглавными буквами: «ИЮЛЬ 2009».

Я подношу фотографию ближе к лицу, и рука у меня дрожит.

– Но этой девочке и двенадцати нет! А Эми в этом году исполнилось бы двадцать. – Поднимаю взгляд. Меня душат злость и разочарование. – Не знаю, кто это, но говорю – это не моя дочь.

– Это Эми, клянусь! Если вы позволите объяснить…

– Нет! Не знаю, кто вы и чего хотите, но вы сумасшедшая! Извращенка! Что я вам сделала, что я кому сделала, за что мне все это? Убирайтесь! – Швыряю ей фотографию и встаю. – Сейчас же! Или полицию вызову!

С удивившей меня саму силой я выталкиваю незваную гостью из комнаты, через коридор – и на улицу. Захлопываю дверь за ней, запираю на замок – и сползаю на пол, содрогаясь от тяжелых рыданий без слез.

Либби колотит в дверь кулаками.

– Вы должны выслушать, – твердит жалобно. – Пожалуйста! Она здесь. На улице. Я приведу ее. Миссис Арчер! Вы же не хотите потерять дочь еще раз!

Топот ног, бегущих по садовой дорожке. Скрип калитки.

– Эсме! Эсме! – зовет Либби. – Иди сюда, скорее! Эсме!

Застываю за дверью, сглатываю комок.

«Четыре буквы, – сказал Иан. – Элли, может быть?»

А еще он говорил, что она близко. «Девочка. Близко». И вот она, Эсме – тут, за дверью.

Кто бы она ни была, я должна ее увидеть. Не только потому, что малышка как-то связана с Эми, но и потому, что ее имя – и ее приход – единственное сбывшееся предсказание экстрасенса. Я поднимаюсь, отпираю замок и открываю дверь.

Либби стоит за калиткой, полускрытая высокой тисовой изгородью. Машет рукой, зовет кого-то.

Шаги по ту сторону забора. Неразборчивые слова. Либби отступает влево, скрывается за изгородью. А справа появляется девочка.

Она такого же роста, как была Эми. Других примет не разглядеть под блестящим серебристым пуховиком. Силуэт искрится в желтом свете уличного фонаря, а фары проезжающего автомобиля делают это свечение совсем призрачным. Ее тень быстро пробегает по саду и исчезает.

Я хватаюсь за стену, усилием воли унимаю колотящееся сердце, чтобы не разорвалось, стараясь не поддаваться потрясению, невероятной, нелогичной надежде на то, что Эми наконец-то вернулась домой. Она неподвижно стоит у калитки, лица не видно под капюшоном. Либби что-то говорит ей, и девочка поворачивает голову. Ее профиль виден нечетко, расплывается в белых облачках пара – от дыхания.

От дыхания.

Она дышит. Она живая.

– Эми?

Имя само собой срывается с моих губ. Она идет ко мне. Медленно. Сердце мое бьется громче, чем звучат ее шаги, и еще громче – когда она поднимает руки и скидывает капюшон.

Боюсь смотреть. Боюсь того, что увижу. Боюсь того, чего не увижу.

Капюшон падает назад.

Распущенные волосы. Длинные, светлые. Обрамляют лицо, как вуаль. Она убирает их назад, нежно-розовые губы раздвигаются в неуверенной улыбке. Глаза у девочки голубые, почти лазурные, а выражение их немного печальное и вопрошающее, но в то же время живое и радостно взволнованное.

– Здравствуй, мама, – говорит она.

Перевожу дыхание. Чувствую, как проступает на лице замешательство – будто пятно. Это не Эми. Не совсем Эми. Но все же, все же…

Есть в ней что-то знакомое. Но кое-что изменилось – словно Эми сильно загорела на солнце и стала не похожа сама на себя, или лицо у нее заострилось за время болезни и черты его стали не такими симметричными.

Это тревожное сходство поражает меня все сильнее и сильнее, и наконец ноги у меня подламываются под тяжестью. Опускаюсь на колени, вижу, как моя рука тянется к девочке: хочу дотронуться до нее, убедиться, что она живая, и боюсь, что от моего прикосновения она исчезнет, как лопается мыльный пузырь, которого коснулся малыш.

Девочка подбегает и прижимается щекой к моей щеке. Я не в силах бороться с собой. От нее пахнет миндалем – сладко, крепко. Вдыхаю ее запах, чувствую, как тельце крепко прижимается ко мне.

Эми. Моя Эми. Настоящая. Живая. Здесь.

От ее близости перехватывает дыхание. Просыпается инстинкт – неуверенный, но пробирающий до глубины души. Я не должна поддаваться… это не Эми, она не может быть Эми… и все же, и все же…

Либби подходит к нам по дорожке. Выражение ее лица трудно определить: облегчение, сожаление, сочувствие, ревность.

– Нужно поговорить, – произносит она, отчасти примирительно, отчасти досадливо.

Я хочу кивнуть, но тут же одергиваю себя. Это нелепо. Невозможно. Так я рано или поздно докачусь до безумия, которому столько времени сопротивлялась. Девочка слишком маленькая, она не может быть Эми, и как бы отчаянно я ни желала, чтобы она оказалась моей дочерью, все равно ею не станет. Иллюзии и трюки действуют лишь до тех пор, пока публика наполовину готова поверить в них еще до начала представления и видит то, чего хочет фокусник. Как бы я ни желала, чтобы эта девочка была Эми, я знаю, что этого не может быть. Мечта рассыпается под напором логики.

– Нет.

Я отталкиваю ребенка. Она поднимает глаза – пронзительно-голубые, мокрые, глядящие с упреком.

– Уйди! – шиплю я. – Ты не моя дочь.

– Но, мама…

Сколько я мечтала, чтобы меня снова назвали мамой! Носить этот «титул». Чувствовать эту связь. Но не так вот – из уст чужого ребенка это слово звучит отвратительно, фальшиво, словно в насмешку. И заманчиво, и пьяняще…

– Не смей меня так называть!

Но теперь, когда я уже услышала это слово, мучительно хочется повторения.

– Миссис Арчер, пожалуйста, – умоляет Либби, кладя руку на плечо девочки. – Она еще ребенок. Ей было очень трудно прийти к этому. И мне тоже. Пожалуйста… будьте помягче. Заклинаю… мы с вами ведь обе матери.

Я моргаю.

– Она… ваша дочь?

Либби кивает, утирает слезы рукавом пальто:

– Пожалуйста, если вы просто выслушаете…

– Нет. – Я вскидываю руки. – Сами же сказали, что это ваша дочь. Не может же она быть и вашей, и моей. Как? И вообще, она слишком маленькая.

– Ей столько же лет, сколько и Эми.

– Сколько было Эми. Она что, застряла во времени? Оно остановилось на десять лет? – Сарказм так и сочится из меня.

– Вы ближе к истине, чем думаете, – говорит Либби.

– Убирайтесь!

Я отталкиваю девочку, и она, покачнувшись, спрыгивает с крыльца на землю.

– Мама! – кричит она. – Не прогоняй меня! Я Эми. Твоя дочка. Вот это я сделала. Помнишь?

Она присаживается на корточки у крыльца и тычет пальцем в царапины на ковровой плитке в углу.

– Видишь? – Ее палец указывает на две тонко процарапанные кривые буквы: Э. А. – Эми Арчер, – говорит она. Палец соскальзывает на соседнюю плитку и показывает на другие буквы. – Д. Б. Дана Бишоп. Моя лучшая подруга! Ты еще нас обеих нашлепала за это.

Я ахаю, не в силах выговорить и слова. Сердце бешено колотится.

Девочка встает, проскальзывает мимо меня и заглядывает в прихожую. Ее лицо озаряется, словно она увидела что-то знакомое.

– Та самая статуэтка на полке! Мальчик с удочкой. Папа подарил ее тебе на Рождество. А потом, когда тебя не было дома, разбил, и мы побежали на Оксфорд-стрит покупать новую. У них последняя осталась. Вот, погляди. У него на пятке краска облезла. Папа сказал, ты и не заметишь, и правда не заметила.

Я вхожу и беру в руки фигурку. Руки дрожат. Почти надеюсь, что никакого белого пятна на пятке не окажется, и в то же время дрожу от волнения и надежды на то, что оно есть. Перевернуть статуэтку решаюсь не сразу. Она вся покрыта ровной блеклой краской, не считая белого пятнышка на левой пятке.

Может, оно там и было с самого начала – я никогда не разглядывала статуэтку подробно, она мне не очень-то и нравилась. И все же приходится держать ее двумя руками, чтобы осторожно, не разбив, поставить на полку.

– Я… не понимаю. Это просто…

– Что? – Либби входит в прихожую. – Совпадение? Если бы – нам тогда всем было бы легче. Но это не просто догадка.

– Догадка, и больше ничего, – говорю я и киваю в подтверждение своих слов.

– А вот и нет! – восклицает девочка, и глаза ее наполняются слезами. – Честное слово. Я не стала бы тебе врать. Ты всегда говорила, что врать нехорошо. И я никогда не врала. Ты должна мне поверить, мама.

– Сказала же тебе: не называй меня так, – повторяю я, с усилием отводя глаза от залитого слезами лица ребенка.

Я никогда не могла спокойно смотреть, как Эми плачет, а эта малютка плачет точь-в-точь как она. Еле удерживаюсь, так хочется обнять ее и сказать, что все будет хорошо…

– Как бы человеку ни везло на догадки, все равно он в чем-нибудь да ошибется. – Либби стоит теперь твердо, выпрямившись. – А Эсме не ошибается.

– Спроси меня о чем-нибудь, мама, – предлагает девочка. – О чем хочешь. Вот увидишь, я отвечу правильно.

– Это не игра!

– Я знаю. И не играю. Честно.

Либби склоняет голову набок, словно побуждает меня принять вызов, в то же время надеясь, что я откажусь. Я закрываю глаза и потираю переносицу. Если подыграю ей, этот абсурд наконец закончится и им придется оставить меня наедине с тоской по Эми. По настоящей Эми.

– Ладно. Назови прозвище, которое для меня придумал мой муж.

– Какое, их же два? – не задумываясь, переспрашивает девочка.

Ее легкомысленный тон выводит меня из себя, как и то, что она знает про мои два прозвища. Брайан иногда называл меня Зайкой: когда был пьян, хотел секса или надеялся чего-то добиться, но обычно он звал меня Дабс. Это считалось веселым прозвищем, однако в нем чувствовался скрытый упрек. Дабс. Отдел Скотленд-Ярда, где снимают отпечатки пальцев. Кончай, мол, допрашивать, отвяжись.

Я так изумлена тем, что малышка знает про два прозвища, что почти не обращаю внимания на то, что она оба назвала правильно.

– Опять угадала? – Либби поднимает брови, словно старается убедить меня не верить собственным ушам.

Девочка с облегчением улыбается и кивает мне.

– Спрашивай дальше, – говорит она.

– Как Эми сломала ногу?

И снова ни тени колебания, ни нотки сомнения в голосе.

– Я сломала не ногу, а руку. Мы с Даной залезли на дерево за теннисным кортом в парке. Я упала. А Дана побежала за тобой.

Глаза у нее сияют. Сначала мне кажется, что это вызов, но я вижу в них кое-что еще: мольбу о признании.

Закусываю губу, наклоняюсь и заглядываю пришелице в глаза. Цвет и разрез такие же, как у Эми. Я называла их «говорящими глазами». Теперь они стали еще выразительнее, появился новый оттенок, который я не могу определить и перед которым трудно устоять.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я.

– «С тобой»? – переспрашивает Либби. – Значит, верите ей?

Я не отвечаю и, не сводя глаз с девочки, повторяю вопрос. Лицо у нее затуманивается грустной сосредоточенностью, брови хмурятся.

– Я… точно не помню. Но кажется, я умерла.

Слова будто пронзают меня. Конечно, она не Эми – этого не может быть, – но услышать подтверждение самых страшных моих подозрений из уст, так похожих на дочкины, невыносимо. Я разрываюсь между желанием обнять ее и оттолкнуть.

– Извини. Я не верю в привидения.

– Эсме не привидение, – говорит Либби, обнимая девочку за плечи. – Она Эми. Ее реинкарнация.

Часы в прихожей бьют полночь.

Снопы искр и тлеющих красных углей взлетают в небо, взрываясь с ревом, от которого содрогается земля. Свет и тьма, обгоняя друг друга, несутся по небу к парку. Длинные тонкие пальцы голых деревьев тянутся к свету, а затем снова тонут в темноте.

В полосах теней, на грани со светом, разрывая мне сердце, мелькает образ Эми. А в промежутках на меня смотрит лицо Эсме – с широко распахнутыми глазами, умоляющее, счастливое.

Она стрелой проносится мимо меня в коридор. Я так потрясена, что не успеваю задержать девочку, а она забегает на несколько секунд в гостиную, выскакивает оттуда и взлетает наверх по лестнице.

– Хочу посмотреть мою комнату! – кричит.

Либби входит в коридор, захлопывает за собой дверь и бежит следом.

– Эсме! Пожалуйста! – кричит она. – Ты обещала! Нельзя же так сразу!

Но Эсме не останавливается. Наверху она сразу же, без колебаний, сворачивает к комнате Эми. Отворяется дверь. Радостный вопль! И тут же – разочарованное фырканье.

Я стою в прихожей и хлопаю глазами, не в силах двинуться с места; держусь рукой за стену, чтобы не упасть. Охваченная смятением, с трудом перевожу дыхание.

– Ты у меня все переделала! – кричит сверху Эсме. – Будто я тут и не жила никогда.

Отталкиваюсь от стены, глотаю воздух и поднимаюсь по лестнице со всей быстротой, на какую способна.

– Пожалуйста. Не входите, умоляю!

Либби стоит в дверях спальни, словно боится вторжения. Я проталкиваюсь мимо нее и вижу, что Эсме лежит на кровати лицом вниз, одной рукой вцепившись в подушку, а в другой сжимая замызганного Багпусса. Ящики комода выдвинуты, дверца шкафа приоткрыта.

Мое раздражение оттого, что кто-то вломился в комнату Эми, тонет в потрясении от вида живой, настоящей белокурой девочки, лежащей на ее кровати. Ноги будто прирастают к полу.

– Ничего нет! – всхлипывает Эсме, уткнувшись в одеяло. – Где мои постеры? Диски? Одежда? И стены перекрасила. А я бежевый вообще не люблю. – Она поднимает голову. – Ты будто хотела, чтобы обо мне тут вообще ничего не напоминало.

– Эсме, ну пожалуйста, – говорит Либби. – Уверена, это совсем не так. Давайте-ка все успокоимся!

Девочка поворачивается к нам и садится на кровати. Лицо у нее кривится от слез и злости.

– Как ты могла, мама?

Либби вздрагивает – как и я.

– Я… не знаю, – шепчу я. – Не могла оставить…

Я почти не верю, что пытаюсь оправдаться, но ее вспышка гнева – всего лишь эхо той, которой разразилась я сама после того, как Брайан вынес все ее вещи из комнаты. Я виновато запинаюсь.

– Хоть он остался. – Эсме берет Багпусса на руки и покрывает поцелуями. – Ты его купила, когда у меня была ветрянка.

Она права. Я невольно киваю и открываю рот, но говорить не могу. Поерзав на кровати, Эсме садится спиной к стене. Игрушка – на коленях. Перед глазами встает образ Эми – беспомощной, больной, ждущей моей заботы, – и меня пробирает дрожь.

– Я терпеть не могла ветрянку, – говорит Эсме. – Не потому, что чешется, а из-за пятнышек. Хотела полоски. Как у Багпусса.

И снова она права. От этой точности мурашки по коже. Ребенок не может помнить все эти подробности, и, однако же, они с такой непринужденностью слетают с ее губ. Откуда она знает все эти как будто самые обыкновенные, но такие личные детали? Потрясающе. Но пугает: слишком, слишком точно. Я боюсь Эсме – той, кто она есть, и точно так же боюсь того, что она может оказаться еще кем-то. Это невозможно, нелепо, но…

– Пойдемте вниз? – Либби берет меня за руку. – Наверное, нам всем будет легче, если поговорим там.

Эсме первой входит в гостиную и садится в кресло, прижимая к груди Багпусса. Взгляд ее бегает по всей комнате – жадно, пытливо, словно она играет в «найди пять отличий». Почти все изменилось: отделка, ковер, диван, – но мне кажется, что глаза девочки задерживаются на том, что осталось прежним: на облупленной патине кофейного столика, на оловянной фигурке цветочника георгианских времен, на широких окнах, на блестящей черной колосниковой решетке.

Дольше всего она смотрит на фотографию Эми на каминной полке. И улыбается.

– На Занте было так хорошо! Если бы не медузы. И морские ежи. Папе пришлось тогда пописать мне на ногу, чтобы не так жгло. – Она передергивается при этой мысли и хмурится. – А где папа?

– Он… Мы не…

Качаю головой. Брайан не ее отец. И, в отличие от нее, я не обязана ничего объяснять.

– Выходит, ты знаешь кучу разных мелочей, но не знаешь, что произошло между моим мужем и мной? – Мой голос становится жестче. – Не понимаю. Разве твои… сверхъестественные способности…

Нащупываю рукой диван и медленно опускаюсь на него, не сводя взгляда с Эсме.

– Кажется, это не то, что вы думаете. – Либби снимает шарф и расстегивает пальто. – Я, конечно, не специалист по реинкарнации. Но кое-что об этом читала с тех пор, как Эсме убедила меня в том, кто она на самом деле. – Женщина сухо покашливает. – Наверное, я еще до родов знала, что она необычный ребенок. Но не понимала почему… не разумела до конца. Выяснилось это только несколько месяцев назад. – Она снова кашляет. – Было нелегко. Не сразу уложилось в голове. У вас будет то же самое.

– Да, наверное. То есть…

Либби вешает пальто и шарф на спинку дивана и садится рядом со мной.

– Слушайте, я понимаю, что это тяжело, – говорит она. – Поверьте, я сама через это прошла.

– Поверить? Я… Да как? Реинкарнация? Это невозможно.

– Миллионы буддистов считают иначе. У них этому подчинена вся жизнь.

– Может быть, религия кого угодно сделает идиотом.

Я говорю совсем как Брайан – он так же издевался над моей верой в экстрасенсов. Но в паранормальные способности еще можно поверить – наука пока не нашла иного правдоподобного объяснения некоторым странным явлениям, во всяком случае не всем. Правда, и не доказала их существование. Есть еще простор для маневра. Для интерпретаций. Есть надежда.

А возможность реинкарнации ничем не подтверждена. Но и не опровергнута. Во всяком случае, окончательно. Насколько я знаю.

Эта тема как-то всплыла на вечеринке еще за несколько лет до рождения Эми. Кто-то сказал, что реинкарнация невозможна, потому что если бы все живущие на нашей планете могли сюда вернуться, то им не хватило бы места. Кто-то предположил, что они возвращаются по очереди. Идея огромного загробного зала ожидания вызвала град насмешек.

Эсме замечает коробку от CD, который я слушала, когда Либби постучала в дверь.

– Ух ты! «Spice Girls»! – Девочка вскакивает и хватает диск. – Можно, я послушаю?

– Не здесь, милая, – отвечает Либби. – Нам с Бет надо поговорить.

– Тогда пойду к себе в комнату.

– Нет, – говорю я. – Я не хочу, чтобы ты туда ходила.

Эсме корчит гримаску, в точности как делала Эми, когда что-то было не по ней: смесь возмущения, «ах я бедняжка» и покорности судьбе.

А вслед за этим – хитрый ход: природное умение вести переговоры, по словам Брайана, изобличало в ней будущего политика.

– Можно, тогда я в наушниках послушаю? – спрашивает она, подбородком указывая на наушники, засунутые между книгами на полке.

По крайней мере, это значит, что она будет у меня на глазах и не сможет нас перебивать. Целый час она сидит в кресле, одними губами повторяя слова и подергиваясь в такт музыке, словно в подобии танца. Как Эми когда-то. Я сижу, отвернувшись от нее, и заставляю себя не думать об этом. Либби рассказывает, как все получилось.

– У Эми «Spice Girls» ведь тоже были любимой группой? – спрашивает она, усаживаясь поглубже на диван.

– Да, но тут нет ничего необычного. Это ничего не доказывает.

– Нет, но для современной девочки довольно необычно любить «Spice Girls», а не, скажем, Леди Гагу, хотя ее она тоже любит. – Либби вздыхает. – Они пели: девочки должны быть сильными. В этом-то, наверное, все и дело. Девочки, наши девочки. И сила – необъяснимая, сверхъестественная сила.

Она рассказывает, как сначала ни о чем не догадывалась, но теперь, оглядываясь назад, видит, что едва уловимое странное ощущение было с самого начала. С того момента, как она забеременела Эсме.

– Мне было всего шестнадцать. Неполных. В детстве я всегда злилась, что мой день рождения – на Новый год. Люди или уходили праздновать, или болели после вчерашнего. Так тихо всегда было. Мертво. Скучно. Но когда я подросла, все изменилось. Новогодние вечеринки сразу стали моими.

И кажется, никогда Либби не ощущала это так сильно, как в 1999 году, когда в последний день уходящего тысячелетия мы оказались на грандиозном рубеже. С последним ударом часов в полночь она переставала быть ребенком, становилась – официально – почти взрослой, и шумные толпы по всему миру праздновали это вместе с ней.

Компания ее школьных друзей праздновала Новый год в Эдинбурге, и девушка упросила родителей отпустить и ее тоже.

– Мы побросали сумки в каком-то унылом пансионе возле Лита и провели остаток дня, шатаясь по барам. Когда добрались до Принцесс-стрит, я была уже готовая. Все вокруг только и делали, что совали друг другу бутылки. Водка, шампанское, сидр. Чего я там только не пила! Голова пошла винтом. Сидевший рядом парень на выпивку не скупился. Шнапс из его бутылки обжигал горло.

Она уже не помнит, как звали того парня, но у него были ясные глаза, чуть раскрасневшееся на морозе лицо, теплый голос и смех.

– Я здорово запала на него, хотя в таком подпитии уже кто угодно показался бы красавцем. Было хорошо, пока выпивка, жара и толпа не доконали. И захотелось уйти.

Парень взял ее за руку и вывел из толпы. В конце концов они очутились у него в номере отеля с видом на замок и на шумное празднество на Принцесс-стрит.

– К тому времени я уже немного протрезвела. Эдинбургский воздух прочищает голову так же хорошо, как виски ее затуманивает. Я и тот парень со шнапсом оказались в одной постели. – Она наклоняется ко мне – руки на коленях, лицо нахмурено. – Это был мой первый раз, но я уже какое-то время пила таблетки, так, на всякий случай. И к тому же он надел презерватив. Я сначала думала: просто не повезло. Теперь-то знаю: я все равно забеременела бы, несмотря ни на что. Как бы мы ни осторожничали, судьба была против. – Она глубоко вдыхает и продолжает рассказ. – Мы занимались любовью, когда начался отсчет секунд до полуночи. Крики и свист за окном стали громче. Толпа скандировала: «Десять, девять, восемь…» И… Бабах!

Комната замерцала голубыми и белыми огнями, в ней боролись свет и тьма. Небо взорвалось яркой разноцветной шрапнелью.

Либби и не знала, что в тот же миг в ней тоже взорвалось кое-что – тихо, незаметно – и что эхо этого взрыва и его последствия скоро дадут о себе знать и останутся с ней навсегда.

Слушаю ее рассказ о ночи Миллениума – и в голове раскручиваются собственные воспоминания.

Я так часто заново проигрывала эту ночь в голове, что она вся истрепалась и выцвела, как старая пленка. Воспоминания перескакивают, толкаются, путаются, натыкаются друг на друга, и в конце концов я уже не могу разобрать, где между ними грань. Иногда начинаю сомневаться, существовал ли в реальности эпизод, который я помню так отчетливо, а другие, те, что я наверняка просто навоображала, кажутся до ужаса реальными.

Помню, следила по телевизору за тем, как входит в мир новое тысячелетие. Помню, как туземцы из Вануату в юбках из травы играли приветственные песни на морских раковинах, помню, как потрескивали и шипели кусочки льда в моем крепком джин-тонике. Вкус соленого кренделя на языке.

Помню раздражение в голосе Брайана, когда я позвонила ему на работу, чтобы напомнить, что сегодня у него короткий день.

– И пожалуйста, не забудь купить шампанского, – сказала я. – Не можем же мы прийти на вечеринку к твоему самому крупному клиенту с пустыми руками.

– Не забыл, – недовольно пробурчал муж. – Я в состоянии выполнить простые инструкции, знаешь ли.

– Знаю. Ты же долго не задержишься? Пробки будут дикие, судя по тому, что творится возле парламента и на набережной.

– Мы почти закончили, – коротко ответил он. – Еще куча времени. Сколько там ехать до Патни, боже ты мой!

– Не до Патни, а до Ричмонда. Почему у тебя такие вещи никогда в голове не задерживаются?

Помню, что часы на стене в кухне показывали десять минут второго. Я не забыла пробежаться по своему контрольному списку дел: закончить уборку в доме, разобрать постиранное белье, принять ванну, сделать прическу и макияж, пришить новую пуговицу к вечернему платью, погладить рубашку Брайану, приготовить легкий ужин – стейки из тунца с базиликом и помидорами, завернуть в подарочную бумагу роскошные конфеты, которые я купила на рынке «Боро» в подарок хозяйке дома, куда мы собирались в гости. Помню, как подумала: хорошо, что Эми ночует у Даны, а то мне некогда волноваться еще и из-за того, что приготовить ей к чаю, или следить за тем, чтобы она поела.

Помню, как оборвала зубами нитку, которой пришивала пуговицу к платью. Как в голове отозвался резкий хруст и как игла уколола меня в ладонь. Помню, что было половина третьего – на это время я договорилась с родителями Даны, что кто-то из них заберет Эми с Даной с детской площадки и отведет домой.

Помню оловянно светящиеся сумерки в окне, когда заканчивала уборку в ванной, готовясь залечь в пенную воду и долго-долго отмокать. Помню, как яростно терла края ванны, как задела рукой кусок пемзы и он полетел через всю комнату, помню паутину трещин на зеркале. Помню, как лежала в ванне и думала: хорошо еще, что я не суеверна – семь лет неудач ни к чему. А зеркало куплю новое во время январских распродаж.

Помню, как взорвался один из первых фейерверков – вспышка яркого света в быстро темнеющем небе. Помню, как злость постепенно нарастала, словно боль от ожога крапивой, потому что Брайана все не было и не было.

Помню, как зазвонил телефон в четыре пятнадцать, и я резко ответила: «А теперь какие у тебя отговорки, Брайан?» Помню неловкое молчание, а потом на другом конце линии сказали, что это миссис Бишоп, и спросили, придет ли все-таки Эми к ним ночевать.

– Она разве не у вас?

– Нет. Дана говорит, что они поссорились, вот я и подумала: может быть, Эми теперь не придет.

– Так вы не забрали ее?

– Не пришлось. Дана пришла сама и сказала, что Эми тоже домой отправилась. Бог знает что они там не поделили, но сейчас Дана говорит, что никогда больше не хочет видеть Эми.

Знать бы, преследуют ли теперь Бишопов те вырвавшиеся сгоряча слова, как преследуют меня.

Помню внезапный резкий холод, когда вышла на улицу посмотреть, не идет ли Эми. Помню прохожего с бутылкой и праздничным колпаком на голове – он пожелал мне счастливого Нового года. Я пробормотала то же самое в ответ.

Помню черную пустоту за открытыми воротами парка, свой страх перед тем, что может лежать в кустах, через которые предстояло пройти по пути к детской площадке. Помню, как подумала, что Эми, наверное, тоже страшно сейчас. Помню, как кричала, звала ее по всему парку и мой крик тонул в хлопках и свисте фейерверков и праздничном вое автомобильных гудков.

Помню, как вернулась домой, чтобы взять фонарик из ящика кухонного стола, и как вместо этого подняла телефонную трубку. Услышала сигнал голосовой почты Брайана и решила, что он уже едет домой на метро. Или не отвечает, потому что завернул в паб выпить по пинте с коллегами.

Помню, как звонила другим подругам Эми, подряд, по списку, словно учительница на перекличке, и мысленно ставила галочки. Помню их родителей, заверявших, что Эми непременно вернется, нужно только немного подождать, ведь дети часто за игрой забывают о времени.

Помню, как мой палец завис над цифрой 09 на телефонной трубке, как я почти не верила, что собираюсь нажать на нее три раза. Помню, как подумала, что это бессмысленно, что зря накручиваю себя и только понапрасну отниму время у полицейских. Она объявится в тот самый миг, как я начну звонить, еще и разозлится на меня за то, что я такая паникерша.

Люди по всему миру смотрели на часы, но никто не глядел на них так пристально, как я. Время сделалось свинцовым. Тяжелым от отчаянного ужаса. Помню, как затрещали на огне выкипевшие до дна кастрюли. Резкий запах дыма. Помню, как твердила себе, что нужно успокоиться и перестать паниковать, что наверняка этому найдется разумное объяснение. Помню, как пыталась и не могла представить какое же.

Помню глухой стук собственного сердца при звуке повернувшегося в замке ключа, и то, с каким разочарованием смотрела на Брайана, и как по коридору поплыл запах пива.

– Не пялься на меня так, – огрызнулся он. – Ну, выпил немного. Подумаешь. Новый год все-таки. Новый век наступает. Новое тысячелетие. Все равно на такси поедем.

Помню, как он сердито уставился на меня, когда мои глаза наполнились слезами.

– Ну что опять? – Лицо мужа закаменело. – А, блин! Шампанское. Сейчас схожу куплю. – Он развернулся и стал возиться с дверным замком. – Господи, Бет, ну уж из-за этого точно не стоит психовать! Из-за какого-то шампанского!

– Дело в Эми, – сказала я. – Она не вернулась домой.

– Так она же у Даны?

Помню, как изумилась тому, что он все-таки умудрился запомнить хоть часть нашего уговора. Как при этой мысли хлынули слезы. Помню, как странно было, когда муж снова обнял меня, помню влажность его щеки и запах сигаретного дыма.

Брайан сказал, что надо успокоиться и подождать еще немного. Помню, что его невозмутимость меня утешила, стало легче, когда он сказал, что сам пойдет ее искать. Герой, каким я его когда-то считала, вернулся, готовый меня защитить.

– Я с тобой, – сказала я.

– Нет, останься здесь, на случай если она придет домой.

Помню, как бродила из комнаты в комнату, словно играла с дочкой в прятки – она так любила прятки, когда была совсем маленькой. Я звала ее из окна кухни и еле сдержала слезы, когда не слышала ответа.

Помню, как долго не было Брайана – показалось, несколько часов, – хотя это, вероятно, время шутило со мной шутки в ту ночь, каждая секунда значила так много, что тянулась невыносимо долго.

Помню, как бежала вниз, услышав, что муж вернулся, помню его мертвенно-бледное лицо, страх, метавшийся в глазах, ставший чужим голос.

– Думаю, надо звонить в полицию.

Помню, каким маленьким, каким утешительно несерьезным казался телефон в его руке. Как в полиции ничего не знали о нас до тех пор, пока он не заговорил в трубку. И как мир будто потемнел, когда он ее повесил.

Помню свист и треск полицейских радиопередатчиков, то, как стражи порядка опускали головы, переговариваясь. Они понимающе кивали, когда я старалась описать, как Эми была одета, и просили не торопиться.

Помню, как они расспрашивали, не могла ли девочка пойти еще к кому-то и все ли у нас дома было хорошо. Помню, что не поднимала глаз, когда заверяла стражей порядка, что все было прекрасно.

Помню, как безнадежность охватывала меня, пока я листала альбом, чтобы найти подходящую фотографию. «Недавнюю, – сказали они, – крупным планом, если можно – только голова и плечи». Помню, как подумала, что ничего такого здесь нет, и листала страницы почти не глядя, пока Брайан не вмешался и не вытащил из альбома последнее школьное фото нашей малышки.

– На вид девочка смышленая, – сказал один из полицейских.

– Так и есть, – сказал Брайан. – Не из тех, кто ввязывается в неприятности.

– Постарайтесь не волноваться, – сказали копы, надевая кепи в прихожей.

Когда они открыли дверь, пробило полночь. Помню какофонию фейерверков на реке, словно земля заходила ходуном. Помню свой ужас, помню, как не могла дождаться, когда же прекратится этот шум. А когда он прекратился, оказалось, что тишина еще хуже.

В то мгновение, если верить рассказу Либби, время качнулось и сдвинулось на грань между «сейчас» и «тогда», стряхивая с себя дух последней тысячи лет, освобождая место для тех, кто приходит. Эми и Эсме угодили в этот круговорот.

Это и был тот миг, когда они слились друг с другом, когда душа Эми воплотилась в теле Эсме. Когда сущность Эсме смешалась с душой Эми.

Когда двое стали единым целым.

Когда Либби заканчивает рассказ, мы обе плачем – не друг над другом, а над такими разными воспоминаниями о вечере, что так резко изменил наши жизни. Она встает, вытирает глаза и говорит, что сегодня больше ничего обсуждать не в состоянии, да и я, вероятно, тоже. Все это доносится до меня словно издали, будто я сижу в соседней комнате.

Не хочется, чтобы они оставались здесь, и не хочется, чтобы уходили. У меня слишком много вопросов, слишком много сомнений, и ни на один вопрос они не могут ответить удовлетворительно, ни одно сомнение не могут разрешить. Это всего лишь нереальная история, в самом прямом смысле, выдумка какой-то извращенки с нездоровыми жуткими фантазиями, у которой есть дочь, поразительно похожая на мою.

Эми вытеснила Эсме из матки! Это же смешно. Мало сказать – нелепо. В это невозможно поверить. И тем не менее я при всем желании не могу просто так от этого отмахнуться. Физическое сходство Эсме с Эми еще может быть простой случайностью, но уж слишком точно она знает все подробности о жизни моей девочки, чтобы это можно было счесть догадкой или совпадением.

И еще сердце. Мое сердце. То, как оно сжимается и падает всякий раз, когда я смотрю на Эсме. Ее выражения, ее улыбка, то, как она пританцовывала под «Spice Girls», свет, бьющий из ее глаз. Я узнаю все это, и каждая деталь пробуждает забытые, казалось, инстинкты.

Либби права. Нам всем нужно время, чтобы собраться с мыслями, хотя вряд ли я и за целую вечность сумею разобраться в них и додуматься до чего-то, что не звучало бы чистым безумием.

Либби записывает в блокноте номер своего мобильного. Руки ее двигаются, словно в замедленной съемке.

– Через несколько дней мы возвращаемся в Манчестер.

Я, собственно, не слышу этих слов, просто читаю по губам.

– Что дальше – это уж вам решать.

Она делает Эсме знак встать и снять наушники. Девочка ни в какую не хочет выпускать из рук Багпусса, но Либби забирает его и кладет на диван. У Эсме вздрагивает губа, когда она оборачивается и машет мне на прощание – не всей рукой из стороны в сторону, а ладонью вперед, сгибая только пальцы, как когда-то Эми. Моя рука медленно поднимается ко рту. Может быть, она думает, что я машу ей в ответ, а не просто пытаюсь сдержать изумленный вздох. И может быть, так оно и есть.

Когда они уходят, я не знаю, куда себя деть. Слоняюсь по комнатам, рассматриваю их, словно ищу что-то, что точно должно быть здесь, и не нахожу. Даже вспомнить не могу, что ищу. Вижу только беспорядок, пыль, смятые диванные подушки, вещи, что валяются где попало.

Взбиваю подушки, поправляю фотографию Эми, раздумываю, не засунуть ли Багпусса в стиральную машину. Снова хватаюсь за тряпки и полироль.

Когда мы только начали жить вместе, Брайан находил очаровательной мою привычку искать средство от любых проблем и неприятностей в шкафчике для уборки. «Ароматические аэрозоли – это лучше и дешевле, чем тяжелые наркотики или алкоголь», – говорил он. Но это добродушное подтрунивание скоро сменилось раздражением и недовольством: он устал жить в химическом тумане и бояться положить что-нибудь не в точности на место, а чуть в стороне.

– Это ненормально! – твердил муж. – От грязи еще никто не умер. Даже наоборот. Она необходима для поддержки иммунитета.

Я не слушала и не обращала внимания. Когда яростно трешь и моешь что-то, это притупляет тоску, способствует выбросу эндорфинов и помогает поддерживать дом в идеальном порядке – хоть на время.

В гостиной я беру в руки беспроводные наушники, которые надевала Эсме. Хочу выключить и тут замечаю, что они уже выключены. Сначала думаю, что она, должно быть, нажала на кнопку, когда собралась уходить. Но тут мой взгляд падает на дисплей проигрывателя. Компакт-диск стоит на паузе на первой же песне, через тридцать секунд после начала. Эсме подергивалась в танце, подпевала одними губами и покачивала головой, но слышала наш с Либби разговор от первого до последнего слова.

Я чувствую себя одураченной, беззащитной, оскорбленной. Но этот обман обернулся против нее же: пусть она добилась того, чего хотела с помощью этой уловки, но подорвала то слабенькое доверие, которое я к ней питала. Эми никогда бы не опустилась до такой низости.

Я подхожу к столу, где стоит мой компьютер, и он оживает, стоит мне случайно дотронуться до мыши. Присаживаюсь на минутку, чтобы отдышаться, завороженная мерцанием монитора.

Перекладываю с места на место бумагу и ручки, пробую пальцами плитки офисного клея, выбрасываю их все в мусорное ведро – и тут слышу голоса за дверью. Подбегаю к двери и прикладываю к ней ухо. Никого нет. На этот раз никого. Паника отпускает, и я на цыпочках отхожу от двери. Хватаюсь рукой за перила.

Поднимаюсь по лестнице до середины и сижу там, наверное, несколько часов. Вот здесь я провела большую часть первых двух лет после исчезновения Эми. Каждое утро заставляла себя вставать с постели, но решимость иссякала, не успевала я пройти и половину пути вниз. Я замирала в прострации, прислонившись головой к перилам, и чувствовала себя при этом потерянной в ужасающей пустоте, бесцветной и непоколебимой, как каменная могила. Выхода не было.

А теперь это вечное неподвижное ничто заколебалось, как туман на ветру. Хочется верить, что Эми вернулась, и я мучаю сама себя, пытаясь ухватиться за этот шанс, за кусочек будущего, которому не суждено сбыться. Дрожь предвкушения. Волна надежды. А еще – вползающий в душу страх, вкрадчивые сомнения и притаившееся среди них безумие.

Я уже бывала близка к этому. Как тогда, в «Теско», когда увидела девочку, одетую – показалось – в одежду Эми. Не нужно было пытаться взять ее за руку. Я не понимала, что делаю. На ее крик прибежала мама. И охрана. Меня отпустили только тогда, когда кто-то из них меня узнал. Их жалость была такой же невыносимой, как и нападки матери. Она смотрела на меня так, как, вероятно, смотрела бы на ее месте любая мать: укоризненно, с отвращением, в ужасе от того, как можно было до такой степени не заботиться о собственной дочери.

Вначале, как только разнеслась новость об исчезновении Эми, общество мне сочувствовало, но время шло, поиски оказались напрасными, и сочувствие сменилось осуждением. Как я могла отпустить ее в парк одну, зная, что скоро стемнеет? Неужели сборы на вечеринку важнее, чем безопасность единственного ребенка? Любому ясно, чем это может обернуться! Как же я могла этого не понимать?

Инсинуации в прессе зашли еще дальше. СМИ утверждали, что я не просто ответственна за исчезновение Эми, но замешана в этом. Подробности обсуждались на mums.net и на сайтах новостей, хотя полицейские и заверяли, что подозревать меня оснований нет. В любом случае из меня сделали монстра, столь же опасного для детей, как и похититель Эми, кто бы он ни был.

Мои немногочисленные подруги, в основном бывшие коллеги и матери одноклассниц Эми, тоже начали сомневаться. Я видела это по глазам, когда они заходили в гости. В их расспросах о событиях той ночи явственно звучали нотки осуждения и недоверия.

Я перестала пускать их в дом, не отвечала на звонки и не подходила к двери. Вскоре они перестали мне звонить и писать на электронную почту. Я была рада. Теперь можно было горевать, не заботясь о том, чтобы это выглядело правильно и убедительно. Не нужно было больше смотреть женщинам вслед и думать, что они идут к своим детям, которые сидят дома в полной безопасности.

От одиночества у меня разгулялась фантазия. Стало казаться, что если желать чего-то очень сильно и долго, то это случится. Или если притвориться, будто все в порядке, так оно и будет.

Вот поэтому меня поймали в «Мазеркеар» с сосками и детской присыпкой, которые каким-то образом попали ко мне в сумку. И вот почему я оказалась в Хитроу, собираясь лететь в парижский Диснейленд, с билетом на имя Эми, хотя ребенка со мной не было. Я даже настояла, чтобы по радио передали сообщение для Эми Арчер, хотя и видела, что сотрудникам аэропорта известно это имя. Я не знала только, что они тут же вызвали полицию. Имя Эми звучало эхом в зале ожидания еще долго после того, как самолет улетел, а Брайан забрал меня из медпункта аэропорта.

А еще я слышала голоса. Голоса, которых на самом деле не было. Дочку.

Смех. Пение. И другие голоса, которые говорили, что я нездорова. Сумасшедшая. Что мне нужна помощь. Может, это был Брайан, может, мой психотерапевт, а может, общественность. Может, это был Бог.

Я не знала. Ничего уже не знала. Черное могло оказаться белым. Ночь – днем. Эсме – Эми.

3

Через несколько часов, спустившись с лестницы, замечаю на коврике у двери белый конверт. Раньше его там не было – уверена, – но голова у меня была так занята Эсме и Эми, что я ничего, кроме грязи, не видела.

Кладу тряпки и полироль на столик в холле и поднимаю конверт. Лицевая сторона чистая – ни марки, ни штампа.

«Опять реклама, – думаю я, – даже в канун Нового года. Точнее, уже в сам Новый год».

Хочу выбросить его, не вскрывая, но замечаю, что место склейки еще липкое – не от клея, а от слюны. Надрываю конверт и достаю листочки белой бумаги, покрытые машинописным текстом. Должно быть, это письмо, однако в начале нет ни адреса, ни приветствия. Только название.

Ноги подгибаются, когда до моего сознания медленно доходит, что это такое. От кого оно.

Сначала читаю торопливо, стараясь поскорее добраться до конца, но все время приходится возвращаться, чтобы убедиться, что я все поняла правильно. Хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Опускаюсь на ступени, не отрывая взгляда от страницы. Сердце колотится. Дыхание будто остановилось.

Подношу страницы ближе к глазам и перечитываю.

История Эсме ЛОУРЕНС в пяти ЧАСТЯх

Знак Близнецов

Близнецы – зодиакальный знак родившихся в июне. Стихия – воздух. Разделены на половинки, потому и близнецы. Но эти половинки не одинаковые. Скорее, противоположные. Как добро и зло, горячее и холодное, да и нет. Мышление близнецов то и дело перескакивает с одного на другое. Взгляды меняют направление, как ветер. Люди называют их двуличными.

Ими управляет Меркурий, вестник богов. Меркурий вращается вокруг Солнца быстрее, чем любая другая планета. Поэтому Близнецы думают и говорят очень быстро.

Их цветок – роза. Она красивая и чудесно пахнет, но ее шипы ужасно колючие. В Викторианскую эпоху для цветов существовал специальный шифр. Каждый цветок имел свое значение, и его цвет тоже. Мой любимый цвет – розовый.

Розовая роза означает «верь мне».

Камень близнецов – агат. Он вулканического происхождения. Это твердый камень, его нельзя прожечь кислотой. Если его отполировать, он очень блестящий.

Я не Близнецы.

Но должна была быть Близнецами.

Морская свинка

Когда я жила в Лондоне, у меня была морская свинка по имени Луна. Ее подарили мне на седьмой день рождения. Купили мои другие папа и мама, хотя, скорее всего, это была папина идея.

С утра по воскресеньям мы с ним уходили гулять, чтобы мама могла отдохнуть и почитать газеты. На обратном пути я выпивала клубничный коктейль и съедала печенье в кафе в парке Далвич. А интереснее всего было заходить в большой зоомагазин и смотреть на зверей.

Папе больше всего нравились змеи и ящерицы. Он всегда надеялся попасть в магазин, когда их будут кормить, – хотел посмотреть, как змея глотает мышей. Я всегда молилась, чтобы мы не попали туда в это время. Но на самом деле папа просто дразнил меня. Продавец сказал, что они никогда не кормят змей и ящериц, когда в магазине посетители. Это же не зоопарк.

Мне нравились морские свинки – они милые, хорошенькие. Я уже сто лет приставала к маме с папой, чтобы купили такую. Мама говорила, что я никогда в жизни не стану за ней убирать и в конце концов ей придется это делать самой. А я клялась, что буду убирать каждую неделю. Даже сказала, что, если не буду, пусть она тогда совсем не дает мне карманных денег.

Дана тоже хотела морскую свинку. Это моя лучшая подруга в школе. Она жила в многоквартирном доме в Брандон-Эстейт. В таких домах нет дворов, так что свинку ей было нельзя. У нее только хомячок был. Но с хомячками скучно – они только ночью и вылезают.

Папа сказал, можно Дане тоже купить свинку, пусть живет у нас в саду. Но я слышала, как мама ему возразила, что тогда эта Дана будет каждый день к нам бегать свинку кормить.

Кажется, маме Дана не так сильно нравилась, как нам с папой. Мне стало жалко Дану, и когда она пришла поиграть, я дала ей подержать Луну. Тут-то мы и узнали, что Луна – мальчик. У него писюн был как земляничный «тик-так». Дана больше никогда не брала его в руки.

«Миссис Даутфайр» [5]

Я смотрела этот фильм на прошлое Рождество. Он немного дурацкий, мужчина там совсем не похож на старушку. Он еще толще нашего почтальона, а тот очень, очень жирный. Когда лифт не работает, он оставляет письма прямо в вестибюле, и люди сами должны их разбирать.

Мама так потеряла новую кредитку – кто-то стащил из кучи писем. А потом пошел в «Траффорд-центр» и накупил кучу всего: большой телевизор, одежду от «Дизель» и так далее. В банке стали требовать все эти вещи назад, потому что мама не могла за них заплатить, а она их даже и не покупала. Ночью, лежа в постели, я слышала, как она плачет.

Мама иногда очень грустная. Она-то виду не подает, но я замечаю. Наверное, это потому, что она одна. Я мою посуду, чищу овощи и убираю в своей комнате, но этой помощи мало. Иногда она говорит, что она плохая мать. Но это неправда. Она самая лучшая. Такая же хорошая, как моя другая мама.

Если бы у меня был папа, ей было бы легче. Но папы у меня нет. Я его никогда не видела. Мама сама-то его видела только один раз.

С миссис Даутфайр, конечно, проще. Она смешная, добрая и все умеет. Взяла – и сделала семью из трех человек по-настоящему счастливой.

Фильм, конечно, немного дурацкий, но я, когда смотрела, плакала. И мама тоже. Я сказала ей, что все будет хорошо. Но миссис Даутфайр больше нет. Молния не ударяет дважды в одно место.

«Ледяной ветер»

Я уговорила маму пойти туда, когда мы были в Блэкпуле[6]. Это было страшнее, чем «Big One». «Big One» – просто американские горки. Там только сначала дух немного захватывает. Вагончик поднимается круто вверх, а потом раз – и вниз по прямой. А после уже только спуски да повороты. Другие визжали всю дорогу, а я нет. Даже глазом не моргнула. Мама сказала, что я бесстрашная.

На «Ледяном ветре» стало ясно, что она была неправа.

Я ужасно-ужасно перепугалась, как только меня вдавило в сиденье красным страховочным поясом. На американских горках тоже пристегивали. Там было нормально. Все равно что в машине. А тут меня приковали очень крепко в какой-то ракете. Пояс меня будто в кулаке сжимал. Так туго, что вздохнуть не могла. Я стала вырываться и сказала маме, что хочу вниз. А она только рассмеялась и проговорила, что теперь-то отыграется. Я завизжала даже раньше, чем аттракцион запустили.

Я взлетела в небо так быстро, что подумала: «Наверное, это Бог протянул руку и схватил меня». Люди на земле становились все меньше и меньше. А потом превратились в точки. Уши заложило, желудок сделал мертвую петлю. Казалось, сердце у меня остановилось.

Я поднималась все выше и выше, над облаками, прямо в космос. Там было темно и холодно. Даже звезд не было. Я видела Землю внизу и старалась наклонить голову, чтобы силой тяжести меня притянуло обратно.

Но все поднималась и поднималась. Быстрее и быстрее. Выше планет, выше звезд. Лицо стало тяжелым, словно начало оплавляться. Я кричала: «Опустите! Опустите меня!»

Меня накрыло что-то мягкое и белое. Сначала я подумала, что это крылья ангела, а потом показалось, что это больше похоже на пузырь воздуха. Я стала опускаться, очень медленно, сквозь космос, сквозь облака.

Когда я приземлилась, мир казался другим. Он стал новым, незнакомым.

Сердце снова билось – быстро и громко, будто за двоих.

Пои

Жонглировать – это была у меня одна из любимых игр.

Я выиграла в школьную лотерею три кожаных жонглерских мяча. Сначала толком ничего не получалось. Даже два мяча не могла поймать, но скоро наловчилась и очень быстро смогла жонглировать тремя сразу.

Больше никто из девочек так не умел, и я стала им показывать на переменах. Некоторые очень даже хорошо научились жонглировать, а вот Дана все никак не могла. Подбрасывала первый мячик слишком высоко, чтобы он не так быстро упал, а второй слишком долго не решалась бросить. Мячи разлетались во все стороны, она плакала и дулась. Но не бросала, потому что хотела быть со мной заодно. И у нее начало получаться. Понемножку.

А однажды мисс Пратт показала нам пои. Это такие мячики на веревочке, маори с ними танцуют. Мисс Пратт сама была маори. У нее кожа такого же кофейного цвета, как у Ришны Патель, только у мисс Пратт еще и акцент смешной. Мы делали проект о Новой Зеландии и узнали все о капитане Куке, о том, как выращивают овец, и о культуре маори.

Мисс Пратт научила нас танцу хака и танцу с палками – это было похоже на игру в ладушки, только не ладошками, а палками. Дане это не очень понравилось, потому что она эти палки все время роняла.

С пои у нее выходило лучше – их ведь ловить не надо. Мисс Пратт показала нам, как их делать: протыкаешь старый теннисный мячик длинной толстой иглой, протягиваешь насквозь веревочку и завязываешь на конце узелком.

Мы брали по пои в каждую руку и вертели ладонями так, чтобы мячики описывали широкие круги. Когда весь класс делал это одновременно, мы были похожи на ветровую электростанцию. Мисс Пратт научила нас перекладывать оба мяча в одну руку, а потом обратно. Это даже у Даны получилось. Это было как держать в руках две планеты – они вращаются рядом, а между ними размытая пустота.

Я раскручивала пои так быстро, что казалось, будто они вообще не двигаются. Просто висят в воздухе сами по себе. Замерли. И от этого делалось хорошо и спокойно.

Мисс Пратт научила нас и песне, под которую танцуют с пои.

Покарекаре ана нга,

Ваи о Вайапу уити ату

Кое хине Марино ана э.

Э хине э хоки маи ра

Ка мате ахау,

Ай те арона э.

Мне очень понравилась и мелодия, и слова чужого языка, но я не понимала, что они значат. Мисс Пратт объяснила, что это песня про любовь.

Они неспокойны,

Воды Вайапу,

Но когда ты перейдешь их, девочка,

Они успокоятся.

О девочка, вернись ко мне,

Я умираю от любви к тебе.

Эти слова отлично подходили к танцу пои. Две планеты движутся навстречу друг другу, хотят быть вместе. Зовут вернуться. Обещают мир и любовь.

Внизу на листе приписано синей шариковой ручкой:

Учительница поставила мне за эту работу D и сказала, что я должна была написать свою автобиографию, а не сочинять. А я сказала, что это все правда. И тогда она переправила оценку на E[7] – за вранье. А я не врала.

Кладу листы на стол. Руки дрожат. Не знаю, что и думать. В одном я уверена: это Либби, уходя, протолкнула письмо сквозь почтовый ящик. Да, может, она сама его и написала, откуда мне знать? Хотя дописано внизу детской рукой. Может, продиктовала это Эсме для большей достоверности?

Волнует меня не столько вопрос, кто из них двоих это писал, сколько само содержание. Это мешанина из двух жизней, сложенных в одну. Все подробности об Эми верны. Откуда хоть Либби, хоть Эсме могли узнать о морской свинке, о том, как звали дочкину учительницу, о ее воскресных прогулках с отцом в парк Далвич? А про песню маори я и сама забыла.

То, что им известно имя Даны, еще можно объяснить – оно упоминалось во всех газетах. Но все остальное? Просто невозможно, она не могла этого знать. Если только… Если только…

Нет. Не может быть, чтобы Эсме говорила правду, что она и правда Эми. Должен быть ответ. Логичное, однозначное объяснение. Должно быть. Пытаюсь – и не могу представить какое же.

4

Просыпаюсь я в кровати Эми. В спину упирается какой-то комок. Отодвигаюсь – и достаю Багпусса.

Он теплый, помятый, когда-то умильная мордочка выражает теперь скорее изумление. Или недоумение: как я могла поверить рассказу Эми? – а может, возмущение: как это я могу не верить?

Стискиваю его крепче и прижимаю к лицу. От игрушки пахнет синтетическим волокном и пылью. Интересно, узнал ли он прикосновение Эми, когда его трогали пальцы Эсме? А я сама узнала? От этой мысли пробирает дрожь.

Поворачиваюсь на другой бок, и на пол падает сочинение Эсме. Оно смято – я на нем лежала, – уголки страниц загнуты и захватаны моими нетерпеливыми дрожащими пальцами. Я уже потеряла счет и не знаю, сколько раз перечитывала его, вглядываясь в каждую строчку, в каждое слово, пока они не начали представляться мне просто бессмысленными закорючками, которые, однако, притягивали и дразнили, словно шифр, что можно разгадать. Шифр так и не поддался, и меня сморил сон.

Снилась мне морская свинка, падающие звезды, недобро следящий за мной взглядом Багпусс, разлагающиеся куклы – и все это сквозь туман, то розовый, как жевательная резинка, то синий, как полицейские мигалки. Эми танцевала, держа в руке щетку для волос вместо микрофона, и вдруг превратилась в Эсме, а та – в Либби, которая протягивала ко мне руки и спрашивала, чего я хочу.

Я хочу, чтобы моя дочь вернулась. Хочу чувствовать, как ее руки обнимают меня. Хочу снова слышать ее смех. Не у себя в голове, а здесь, в доме. В жизни. По-настоящему. Хочу дурачиться с ней, обсыпая друг друга мукой, когда мы вместе печем кексы дождливым субботним днем. Хочу видеть, как плавно двигаются ее безупречные руки и ноги, когда она делает упражнения для танцевальной школы. Хочу гладить ее скаутскую форму, возить ее к подружкам на чаепития со сладостями, препираться с Брайаном по поводу того, что нужно купить ей для школы, и чтобы он целовал меня в знак примирения и смотрел на меня жалобными щенячьими глазами, перед которыми я никогда не могла устоять. Хочу снова почувствовать силу нашей любви вместо вспышек ссор и мучительной тишины.

Я хочу наставлять Эми, чтобы она не вздумала пить и курить, хочу купить ей первый лифчик, ругать ее за то, что не хочет садиться за уроки, что выбирает не тех парней, что поздно приходит домой или устраивает вечеринки без разрешения, когда нас с Брайаном нет дома.

Я хочу хвастаться ее отличными отметками, помогать ей укладывать чемодан, когда она соберется уезжать в какой-нибудь Оксбридж, толкаться локтями на ее выпускном вечере, чтобы сделать приличное фото, утешать ее, когда ее не возьмут на работу, вносить залог за ее первый дом, успокаивать, когда она будет волноваться перед свадьбой, и ворковать над снимком УЗИ, на котором будет ее ребенок. А потом начать все сначала – уже с ее детьми.

Я хочу всего этого. И это возможно. Большая часть, по крайней мере. У Брайана теперь новая жена, Фиона, и воссоединиться уже не получится, но примириться, вернуть те понимание и близость, какие были у нас когда-то, – уже что-то. Если у нас обоих снова будет Эми, может быть, чудеса не закончатся.

Все возможно. Может стать моим. Если позволю себе поверить.

Прилив адреналина поднимает меня на ноги, и я бегу вниз по лестнице. Хватаю свой сотовый со столика в прихожей, набираю номер и жду. Телефон звонит, звонит… и наконец автоответчик сообщает, что Ассоциация медиумов закрыта до второго января.

– Черт!

Подумав, я оставляю сообщение:

– Это Бет Арчер. Мне нужно еще раз встретиться с Ианом Пойнтоном. Пожалуйста, перезвоните и назначьте прием на ближайшее свободное время. Или, может, дадите мне его номер, я сама позвоню? Пожалуйста. Это очень срочно!

Необходима ясность. Может, Пойнтон сумеет помочь. Его предсказание сбылось – и очень быстро. Не в состоянии больше ждать, я бегу к компьютеру на столе в гостиной. Он старый, медленный – потрескивает и гудит, постепенно оживая. Я молюсь, чтобы он хоть раз в жизни не завис и дал отыскать в Интернете контакты Иана.

На сайте Ассоциации медиумов его номера нет, зато на его личном сайте есть все: фото, короткий рекламный текст и телефон. Хватаю трубку и набираю. После пятого гудка он отвечает невразумительным бурчанием.

– Иан? Иан Пойнтон?

– Да. – Голос хриплый.

– Слава богу! Вы должны мне помочь!

– Кто это? – говорит тревожно и недоверчиво, будто я какой-нибудь телефонный хулиган; может, так оно и есть.

– Миссис Арчер. Бет Арчер. Вы сегодня предсказывали мне будущее. В Ассоциации медиумов.

Он кашляет:

– Вчера, хотите сказать?

– Ах да, – тихо говорю я.

Быстрый взгляд на запястье – на часах пять двадцать пять.

– Конечно вчера. Извините. Но… это важно. Просто необходимо… Я…

– Миссис Арчер?

– Зря я позвонила.

– Я уже не сплю. – В его вздохе слышится плохо скрытое недовольство. – Правду сказать, еще и не ложился. Новогодняя ночь все-таки, это же раз в году бывает. – Он зевает. – У вас расстроенный голос.

Я киваю, хотя собеседник этого и не видит.

– То, что вы сказали мне вчера, исполнилось.

– Ну… Извините, если это прозвучит самонадеянно, но это не редкость – то, что мне показывают духи, происходит на самом деле.

– Для меня – редкость. – Прикладываю руку ко лбу и не отпускаю, словно стараясь таким образом уберечь свой рассудок.

– В таком случае признателен вам за благодарственный звонок, но… разве нельзя было отложить его до более подходящего времени? – Недовольство в его голосе сменяется настоящим раздражением.

– Я не за этим звоню, – говорю я быстро. – Нужен еще один сеанс. Прямо сейчас, если можно. Пожалуйста!

– Сейчас?

– Если вам не трудно. – Я выпрямляю спину в ожидании.

– Извините. Не могу.

– Но… – Я ссутуливаюсь. – Почему?

– Потому что в голове у меня сейчас только два духа – Джонни Уокер и Смирнофф. И вообще, я не даю сеансов по телефону. Некоторые экстрасенсы так делают, но для меня из этого никогда ничего хорошего не выходило – и для клиентов тоже.

– Пожалуйста! Вы должны! Я в отчаянии! – Крепче стискиваю в руке телефон.

– Видно. И это не самое подходящее состояние для сеанса. – Его вдруг ставший деловым тон действует мне на нервы. – Думаю, лучше всего будет, если вы запишетесь ко мне на прием в ассоциации. Буду там через две недели. А до тех пор у меня отпуск.

– Но вы должны понять! Я не могу столько ждать. Пожалуйста! Умоляю! Я заплачу, сколько хотите!

Телефонная трубка уже скользкая от пота.

– Дело не в этом, миссис Арчер, – твердо говорит он. – Просто…

– Вы нужны мне, Иан. Вы не можете отворачиваться от людей, которые нуждаются в вашем даре.

Он снова вздыхает и говорит, что попытается, хотя и не в восторге от этой идеи. Подчеркивает: нет гарантии, что получится.

– Возможно, поможет, если вы будете держать что-то в руке. Фотографию или часы. Что-нибудь такое. Но не говорите мне, что это. Вообще ничего не говорите.

Через несколько секунд я возвращаюсь с Багпуссом и фотографией Эми в одной руке и сочинением Эсме – в другой. Пусть он судит, что все это значит, – сама я не знаю, что и думать.

Зажмуриваюсь и задерживаю дыхание. Хоть бы экстрасенс сказал что-нибудь определенное.

– Извините, – говорит он через несколько минут. – Как я и ожидал. Ничего. Темнота и тишина.

Наклоняюсь ближе к трубке:

– Попробуйте еще. Пожалуйста!

Неотрывно смотрю на фотографию Эми, надеясь, что изображение передастся Иану на его третий глаз, но он опять говорит, что ничего не видно. Вся сжимаюсь, чтобы заглушить рыдания.

– Наверное, лучше на этом закончить, – произносит он, снова подавляя зевоту.

– Погодите. Вы…

Я сажусь прямо, перевожу дыхание и только после этого нахожу в себе силы договорить. Боюсь услышать его ответ – боюсь того, что́ он будет значить для меня и к чему это приведет.

– Вы верите в реинкарнацию? – выпаливаю я.

Кажется, в этих словах вызов.

– В реинкарнацию? – В голосе мужчины сквозит удивление. – Ну да, я читал кое-какие воспоминания о прошлых жизнях, – продолжает он после секундного молчания. – Это было впечатляюще. И видел, как некоторые из моих коллег проводили сеансы регрессионной терапии – с поразительными результатами. Так что да, я верю в реинкарнацию.

– Регрессионной терапии? – У меня широко распахиваются глаза.

– Люди вспоминают прошлую жизнь под гипнозом.

– Это оно! – Я резко вскакиваю, Багпусс и сочинение падают из рук, и только фотографию Эми держу крепко; голос срывается от надежды и слез. – То, что мне нужно! Это истребит все сомнения.

– Вы явно… слишком взволнованы, миссис Арчер. Если хотите попробовать регрессионную терапию, лучше подождать, пока немного не придете в себя. Это и так-то дело непростое.

Но я слишком возбуждена, и его доводы не действуют.

– Можно записаться на прием? Прямо сейчас?

– Как я уже сказал, у меня отпуск. И в любом случае я не занимаюсь регрессионной терапией. Нет квалификации. – Медиум вздыхает. – А теперь мне и правда нужно идти. Поспать хоть немного. Чек можете прислать через ассоциацию.

Я вешаю трубку и вытираю глаза рукавом. Сама не знаю, чего от него ждала, но чувствую разочарование. Что угодно, лишь бы не молчание! Даже самый слабый намек на отклик мог бы сдвинуть баланс в ту или иную сторону, а тишина и пустота оставляют меня по-прежнему на грани.

Ставлю фотографию Эми обратно на каминную полку. Теперь ее улыбка уже не кажется такой милой и беззаботной. Кладу Багпусса на диван. Глаза-бусинки так и впиваются в меня. Бросаю сочинение на стол, и слова будто скатываются с его страниц. Хватаю пальто с вешалки в коридоре и выбегаю за дверь.

Шагаю ровно, быстро, четко, а потом – торопливо, лихорадочно. Сама не знаю, куда иду. Останавливаюсь перевести дыхание, оглядываюсь – не смотрит ли на меня кто? Где я? Что делаю? Но вокруг никого. Весь город очарован новогодним сном.

И все же, кажется, я слышу шаги.

Бегу вдоль улицы. Подбегаю ближе к реке, пробираюсь среди бутылок от шампанского, пивных банок, коробок из-под бургеров и раскисших бумажных ленточек. Иду путями, о которых раньше и не догадывалась, сворачиваю то влево, то вправо – куда ноги несут. Главное – не останавливаться.

На Боро-Хай-стрит приходится обходить компанию, выплясывающую буйную конгу.

– С Новым годом! – кричит один из танцоров.

Хватаюсь рукой за стену и иду дальше. Держусь за нее, не решаясь оглянуться на весельчаков.

– Господи, вот это набралась!

– Интересно, что она пила? Мне бы сейчас того же!

Их смех обжигает. Бегу дальше и наконец выныриваю у входа на рынок «Боро».

Никого. Ларьки закрыты, тенты в разноцветную полоску свернуты под темными металлическими арками. Земля вокруг усеяна пустыми бутылками и банками, кучи мусора выглядят празднично из-за блестящих конфетти и помятой пластиковой трубы, запахи пива и мочи смешиваются с привычным ароматом, устоявшимся здесь за «тысячи лет» торговли: опилки, подгнившие овощи, кровь. Запах чего-то вечного, сталкивающегося с временным. Праздника и разложения.

Колокола Саутуоркского собора звонят восемь раз. Оглушительный звук отдается у меня в голове. Бегу туда, завороженная надеждой найти прибежище. Спасение. Истину.

Сворачиваю за угол, молясь на бегу, чтобы собор был открыт. Серо-бежевый храм упирается верхушкой в светлеющее небо, словно старается обратить на себя Божье внимание. Тяжелые деревянные двери приоткрыты. Скрипят, когда я распахиваю их и врываюсь внутрь через еще одну дверь. Женщина в рабочем халате, протирающая тряпкой церковные скамьи, вздрагивает от неожиданности.

– Ох, напугали вы меня! – Она нервно улыбается.

Взгляд у нее бегает в разные стороны, словно она прикидывает, сумеет ли убежать, если понадобится. Я пытаюсь перевести дыхание, убираю за уши растрепавшиеся волосы. Старательно выдавливаю улыбку.

– Можно войти? – спрашиваю шепотом.

– Мы готовимся к благодарственному молебну. – Тон сухой, официальный, словно я нахально вторглась на чужую территорию.

– Пожалуйста, – произношу я, протягивая к ней руки. – Мне просто нужно присесть, подумать. Помолиться.

– Да, – медленно говорит женщина. – Можно, наверное. – Она встряхивает пыльную тряпку и чихает. – Ну, если вам не помешает пылесос… Двери храма Божьего всегда открыты, как говорится.

Она включает пылесос и начинает водить им возле купели. Я иду по центральному проходу. Пристальные взгляды святых на витражах почти скрывает полумрак. Склоняю голову под этими взглядами. Иисус смотрит с презрением.

На цыпочках подхожу к алтарю, но женщина, полирующая перила, показывает налево, где ряд скамей заканчивается у входа в маленькую часовню. Вывеска на двери гласит, что это Гарвардская часовня для уединенной молитвы и тихих размышлений.

Вхожу. Сажусь на стул в дальнем углу, радуясь, что можно прислониться к колонне рядом. Потираю виски – вот бы еще умолк этот пылесос! Вскоре он и правда умолкает.

В часовне так тихо и спокойно, что кажется, будто я слышу, как оплавляются свечки у алтаря. Я долго-долго смотрю в арку окна… Наконец все цвета начинают сливаться, и маленькие фигуры, стоящие на коленях перед самодовольным Иисусом, тонут в них.

Подпись поясняет, что старинное окно было разрушено во время бомбежки Лондона. Профессора и бывшие студенты Гарварда собрали средства для реконструкции в память основателя университета, которого когда-то крестили в этом соборе. Судьба протянулась сквозь огромное расстояние, сквозь бурный океан к дальним мирам, дотянулась сквозь время, чтобы исправить разрушенное. Исцелить. Может быть, и Бог сделал то же самое, когда послал мне Эми в обличье Эсме.

Внезапная вспышка солнечного света. Окно загорается, и ярче всего светятся красные буквы в центре. VERITAS. Истина.

Мое сердце колотится. Молю, чтобы Господь направил меня, так же истово, как молилась когда-то о том, чтобы Эми вернулась живой и невредимой. Горькие слезы обжигают лицо.

– Помоги мне, – всхлипываю. – Прошу Тебя, помоги…

Чувствую справа движение и отрываю взгляд от окна. В дверях стоит молодой человек в серой рубашке и белом пасторском воротничке. Лицо мягкое, встревоженное.

– Простите. – Он входит в часовню. – Что-то случилось?

– Ничего. – Я вытираю лицо рукавом пальто.

– Если хотите поговорить…

– Нет, – быстро произношу я и заставляю себя улыбнуться, чтобы смягчить резкость. – Но спасибо.

Священник достает из маленького шкафа коробку свечей и зажигает одну, чиркнув спичкой. Огонек тусклый, неровный, но, постепенно разгораясь, становится выше и ярче.

Молодой пастор убирает коробку обратно в шкафчик и улыбается:

– Хорошо. Оставлю вас с миром.

Если бы это было так просто…

– Погодите, – говорю я. – Пожалуйста.

Указываю глазами на стул рядом. Слуга Божий принимает приглашение:

– Чем могу помочь?

Я закусываю губу:

– Вы решите, что я просто сумасшедшая, отчаявшаяся женщина, и, бог знает, может быть, это так и есть, но… – Я качаю головой.

– Продолжайте, – мягко говорит он.

Я с трудом заставляю себя взглянуть мужчине в глаза и спрашиваю, верит ли он в возможность реинкарнации.

Мой собеседник приподнимает брови:

– Признаюсь, не ожидал. – Улыбка у него скорее сочувственная, чем насмешливая. – Но вопрос не такой уж глупый. То есть совсем не глупый. – Он ерзает, стул под ним скрипит. – Видите ли, я полагаю, что на свете все возможно, может быть, даже реинкарнация…

– Но?..

– Но думаю, что вряд ли.

Сердце у меня будто падает.

– Это логика или вера? – спрашиваю я, хотя и не уверена, что это имеет значение.

– И то и другое. Это подрывает основы веры. – Он кладет руку на сердце. – Моей веры. Однако миллионы практикующих христиан думают иначе. Наша церковь обширна во всех смыслах: в ней есть место и для людей, которые верят в то, что другие могут счесть глупостью или несообразностью.

Я проглатываю комок и киваю.

– А почему вы спрашиваете? – Он склоняет голову набок.

– Просто так, – отвечаю я быстро. – Все эти предновогодние разговоры… Вы же знаете: новая жизнь, конец старой, мечты. Все во всем сомневаются, все анализируют.

– Это немного действует на нервы. Правда? Но в то же время и воодушевляет. Вселяет надежду. – Он кладет руку на мою. – В конечном счете все мы находим утешение в какой-нибудь вере: в буддизме, в христианстве или в «Манчестер юнайтед». Верить во что угодно лучше, чем не верить ни во что. Главное – чтобы вам это казалось правильным, истинным.

– Но как можно быть уверенным, что чувства не обманывают? – В моем голосе снова прорывается отчаяние.

– Ну разумеется, у нас у всех бывают сомнения, – говорит он, неторопливо пожимая плечами.

– Даже у вас?

Он встает и улыбается.

– Вы не поверите, – показывает он на свой пасторский воротник, – но это не спасает от минут колебаний. Да я бы и не хотел. Сам Господь каждый раз возвращает меня на путь веры – и от этого знания моя вера крепчает. – Он проходит мимо свечи, и пламя, затрепетав, гаснет. Струйка дыма поднимается, как маленький серый призрак. – Вот видите, – говорит священник. – Даже свет Божий иногда приходится зажигать заново. – Он зажигает свечу и уходит.

Над дверью висит красная табличка, на ней золотыми буквами – одно слово.

VERITAS

Я быстро отворачиваюсь и долго смотрю на вновь зажженную свечу. Сильное ровное пламя завораживает. Мне так не хватало яркого, ясного света надежды и опьяняющего тепла любви, так хочется снова почувствовать их жар! Может, Эсме – последний шанс… Если я решусь ей поверить.

Сходство девочки с Эми поразительно. Ее память о прошедших событиях сверхъестественна. Точность непостижима. Ни одна из тех подробностей, что она мне назвала, не упоминалась в прессе, не считая того, что Эми увлекалась «Spice Girls», а это вряд ли такая уж большая редкость для десятилетней девочки того времени. Эсме произносила каждое слово с непоколебимой уверенностью, без тени сомнения. Не могла же девочка, тем более маленькая, разыграть такой спектакль так безупречно, уверенно.

Отрываю взгляд от свечи. Смотрю вверх. Камни и арки потолка соединяются, как пальцы молитвенно сложенных рук. На одном из камней светится позолоченный шестиугольник, в центре которого по ярко-красному фону бегут золотые буквы.

VERITAS

Встаю, чтобы уйти, но задерживаюсь в дверях часовни. Смотрю на табличку над головой, на камень в потолке, на сияющий прямоугольник окна.

VERITAS

Тройное подтверждение.

Трижды повторенная истина.

Иду по проходу к дверям, потом выхожу на Боро-Хай-стрит. Все это время меня преследует эхо собственных шагов. Остановившись перевести дыхание, чувствую на себе чей-то взгляд – и нервно оборачиваюсь.

На меня глазеют пустые оправы из витрины оптики. Реклама бифокальных очков заверяет, что я все увижу в новом свете. Чувствую, как безумие шевелится внутри, словно паук в углу. Делаю глубокие, медленные вдохи, в точности как учил доктор Морган.

Это была идея Брайана – пойти к психиатру – последняя отчаянная попытка заставить меня начать новую жизнь. Вначале мы вместе ходили на прием к специалисту по проблемам переживших тяжелое горе – в душный кабинетик в местной клинике. Брайану понадобилось совсем немного времени, чтобы обратить на меня обвиняющий перст, вслед за прессой.

Сначала-то муж убеждал меня не обращать на писак внимания, говорил, что им нужен козел отпущения, раз уж полиция не нашла преступника. Говорил, что я была хорошей матерью, но в глазах у него читалось совсем другое. Черная тень сомнения.

Это я виновата, что Эми пропала. Это я за ней не следила, когда должна была стоять рядом, не спуская глаз. Это я отпустила дочь одну, через дорогу, играть без присмотра, лишь бы она не путалась под ногами.

Ответом на его нескончаемые обвинения были все те же знакомые до боли слова. До ворот парка от нашего дома каких-то пятьдесят метров, машин на дороге почти нет, на площадке она была вместе с подругой, ей было десять лет, она была разумной, смышленой девочкой. Ее должен был забрать надежный взрослый. Откуда мне было знать, что подружка убежит и бросит нашу дочь?

И вообще, чем я в этот вечер была так занята? Собирала нас обоих на вечеринку, важную для него и для его бизнеса. А он где был? На работе, заканчивал рекламу какой-то паршивой туалетной бумаги, которая вполне могла бы подождать день-другой. Разве что дело не в аврале, просто какой-нибудь большеглазой сослуживице не терпелось сделать себе имя. Мы оба не смотрели за ребенком.

Психотерапевт ерзал, заикался – и в конце концов предложил нам ходить на прием по отдельности. Тогда Брайан отказался вообще.

– Бет, мы только и делаем, что ходим кругами, – сказал он, сжимая кулаки. – И это больно. Я должен справиться сам. По-своему. Может быть, и тебе стоит попробовать.

– Не могу. Мне легче, когда есть с кем об этом поговорить. Лучше бы это был ты, но…

Еще какое-то время я походила к психотерапевту, но состояние не улучшалось – и тогда Брайан предложил обратиться к психиатру. Злил скрывавшийся в этом предложении тонкий намек, что вся проблема во мне, но я понимала, что нужна помощь.

Доктор Моран и правда помог, по крайней мере поначалу.

В тихом кабинете с видом на пышный, чистый садик в его доме в Далвиче доктор внимательно слушал мои рассказы об Эми и впитывал мою злость и муку, как губка воду. Но когда он стал пытаться зайти дальше, разобраться в моем прошлом и в отношениях с Брайаном, я начала сопротивляться.

– Все это не имеет никакого отношения к гибели Эми! – Я выставила ладони перед собой, удивляясь, как он сам этого не понимает.

– Но это имеет отношение к тому, как вы продолжаете жить без нее, – кивнул он.

– Без нее мне жизни нет.

– Но может быть, – сказал он, сдвигая вместе кончики пальцев. – Если вы захотите.

Он утверждал, что смерть Эми нанесла мне такую страшную травму еще и потому, что во всех остальных отношениях моя жизнь не удалась.

– Вы отказались от карьеры в рекламном бизнесе, чтобы растить дочь. Утратили статус, который давала работа, утратили независимость. Ощущение своего места в мире. Теперь, когда Эми нет, у вас остался только брак. – Он еле заметно пожал печами. – Может, этого мало?

Мало. Всегда было мало. Да и как могло быть иначе? Ведь одной из частей этого уравнения была я.

Нас с Брайаном свела вместе реорганизация отдела в небольшом рекламном агентстве. Меня, к удивлению и облегчению, не уволили, и, к еще большему удивлению, я стала работать в паре с ведущим специалистом фирмы.

Он не захотел сидеть у себя в кабинете и сразу потащил меня в соседнее кафе. Наши отношения начались на фоне сигаретного дыма, в запахах табака и подгорелых тостов. Там все пылало и тлело, и наша страсть не стала исключением.

Сидя в кабинке с шаткими кожаными креслами и облупленным столиком из формайки, он выдавал один броский слоган за другим. Я была просто секретаршей – записывала под диктовку, обрабатывала его идеи, чтобы выходили доходчивые рекламные тексты. Тексты, которые получали награды.

Он помог мне казаться лучше, чем я была, и моя благодарность переросла в любовь. Его любовь пробудила моя уступчивость, которой не стало, когда появление Эми изменило мои приоритеты.

То, что я считала родительской ответственностью, он принимал за мелочный контроль. Я хотела для Эми самого лучшего и делала для этого все, что могла. Муж хотел того же, но считал, что девочка будет счастливее, живя своим умом, как независимая личность. Либеральное воспитание, как он это называл. Я же называла его опасным, для ленивых. Закипали ссоры, тлели обиды.

– Проблема не в моем браке, – заверила я доктора Моргана.

– Частично в нем. Поработайте над этим, и тогда, возможно, вам удастся привести в порядок остальное.

Как будто это так просто.

– Это не вернет Эми, – проговорила я сквозь сжатые зубы.

– К сожалению, ее ничто не вернет. Но если вы с мужем будете любить друг друга с той же страстью и глубиной, с какой сейчас обвиняете, возможно, в один прекрасный день у вас появятся новые дети.

– Никто не заменит Эми! – Одна мысль об этом меня потрясла; я почувствовала себя предательницей, отступницей.

– Я не говорю о том, чтобы заменить Эми, – твердо произнес психиатр. – Я говорю о том, чтобы вы нашли себя.

Больше я к нему не ходила. Через несколько месяцев мой брак рухнул под тяжестью интрижки, что Брайан завел на работе.

– Фиона ни в чем не виновата, – сказал муж. – Дело в тебе, в твоей нездоровой зацикленности.

– Это не зацикленность!

– Да? А как же, по-твоему, это называется?

– Любовь.

Ясно и понятно, к какому заключению пришли бы они с доктором Морганом, если бы я сказала, что Эми вернулась. Сказали бы, что я обманываю себя. Невротичка. Сумасшедшая.

Может, так оно и есть.

Прижимаюсь головой к окну оптики. Холодное стекло успокаивает. Взгляд падает на плакат о проверке зрения.

«Что проходит мимо вас?»

Под ним выставлены контактные линзы «Clear View».

«Загляните в будущее».

Я снова прислоняюсь головой к окну. Часы собора отбивают полчаса. Вспоминаю о том, что видела в Гарвардской часовне.

VERITAS

Опять слышу слова священника: «Сердце подскажет, во что верить». Вижу инициалы Эми, выцарапанные на крыльце. Блеск ее волос. Чувствую под рукой мягкие, теплые локоны Эсме. Мгновенное узнавание, вспышка надежды на будущее. Внезапное решение.

Достаю телефон из кармана пальто. Сообщение для Либби написано и отправлено в мгновение ока.

«Я верю».

5

Всю дорогу домой я держу телефон в руке. Уверена, что Либби позвонит, как только увидит мое сообщение, представляю, как они обе сидят у себя в номере и ждут не дождутся от меня вестей. Но телефон упорно молчит.

Отчасти я уже жалею, что не промолчала тоже. Не опрометчиво ли это – отправлять сообщение в такой момент… да и вообще отправлять такое сообщение.

«Я верю».

С той секунды, как я нажала на кнопку «отправить», мысли беспокойно роятся в голове, мечутся от веры к недоверию и обратно.

Я решила, что с помощью надписи «Veritas» в соборе Господь убеждает меня поверить, а реклама в витрине оптики – Его же зашифрованное послание, еще одно подтверждение для верности. Но что, если Бог опять играет со мной в кошки-мышки? Он ведь допустил, чтобы Эми похитили, Он не захотел вернуть ее мне, невзирая на все мои молитвы. Может быть, это опять жестокий обман, просто для того, чтобы еще меня помучить?

Должна признать: я хочу ошибиться. Хочу, чтобы Эсме оказалась Эми. Но я знаю: можно хотеть чего-то, желать до боли, но это еще не основание для веры. Мне нужны доказательства, а я не представляю, как можно доказать это со всей непреложностью, так, чтобы не осталось места для сомнений.

Даже если Эсме скажет, где тело Эми, откуда мне знать, что это правда? Станут ли в полиции слушать десятилетнюю девочку, станут ли копать, где она укажет? А если и станут и найдут тело Эми, Либби придется ответить на пару неудобных вопросов. В их интересах не говорить мне, где тело, даже если они и знают.

Я должна любыми путями найти доказательства, что Эсме – та, за кого себя выдает. Должна прислушиваться и к голосу сердца, и к голосу разума, а я не уверена, что тому или другому можно доверять.

Вдруг мне приходит в голову: «Может быть, Либби не отвечает на сообщение, потому что сама мне не доверяет?» Она, конечно же, спросит, почему я вдруг поверила в их историю, а мне нечего ответить. Пока нечего. Ничего конкретного. Все, что у меня есть, – надежды и мечты, а это вряд ли устроит ее, да и меня тоже.

Понимаю, что для ее молчания имеются и более рациональные причины. Может быть, они еще спят, хоть я и сомневаюсь, что кому-то из них удалось заснуть. Может быть, они завтракают и не хотят звонить по такому серьезному поводу из ресторана отеля. Возможно, аккумулятор разрядился или у Либби на счету кончились деньги.

Телефон звонит.

– Алло?

– Бет! С Новым годом!

– Джилл. – Надеюсь, в голосе не слышно разочарования. – И тебя тоже с Новым годом!

– Рано ты сегодня на ногах. Я только что звонила тебе домой.

– Нужно было выйти, глотнуть свежего воздуха. – Я поднимаю повыше воротник пальто и для того, чтобы как-то замаскировать свою ложь, и от холода.

– Я бы сама не отказалась, – говорит она. – Чертово шампанское! И выпила-то всего пару бокалов, но в моем возрасте… – Она встревоженно понижает голос. – Ты-то как провела эту ночь? Я все время думала о тебе, но не хотела звонить. Знаю, ты не любишь, когда тебя беспокоят.

Беспокоят… Если бы она только знала. Но узнать неоткуда. Пока. Она сама ни за что бы не поверила в историю Эсме, но не удивилась бы, если бы поверила я. Моя вера еще не успела окрепнуть и может рухнуть под тяжестью ее насмешек.

Джилл была мне верной подругой с тех пор, как пропала Эми. Я даже не знала ее, пока дочка была жива, – почти не знала, хотя наши пути пересекались дважды в день, ежедневно, возле школы.

Джилл, в ярко-желтой куртке и кепке, останавливала движение, держа в руке специальный знак на длинной ручке. Стальной взгляд, которым она пронзала водителей, смягчался, когда она оборачивалась к детям и махала им, давая понять, что можно переходить без опаски. Для каждого родителя она находила ободряющее слово, для каждого ребенка – улыбку, а поощрительные карточки и шоколадки в конце каждой четверти у нее не переводились.

Когда Эми исчезла, я старалась не подходить к школе и специально не ходила никуда, пока все матери не заберут детей домой. Тяготила необходимость стараться как ни в чем не бывало разговаривать с их детьми, одноклассниками Эми, – это напоминало мне о зияющей пустоте, оставшейся после моей малышки.

Бассейн, танцы, сборы скаутов, дни рождения – это был кислород, которым дышала моя дружба с их родителями, а ожидание у ворот было ее легкими. Лишившись всего этого, наши отношения увяли, а затем и вовсе резко оборвались, когда пресса обрушилась на меня с обвинениями.

Но Джилл заходила ко мне по пути с работы, заваривала чай и терпеливо слушала плач и завывания. Она не верила, что я виновата в исчезновении Эми, и считала, что те, кто верит, тычут в меня пальцем просто потому, что сами пытаются избавиться от чувства вины за все те случаи, когда у них не хватало времени на собственных детей.

– Дело даже не в тебе, Бет, как может показаться на первый взгляд, – говорила она. – Дело в них самих. Ты – их оживший кошмар, им легче забыть о собственных демонах, когда есть кого обвинить.

Ее поддержка была безоговорочно твердой. Я боялась, что скоро надоем женщине и она станет отдаляться, но она не отступалась, продолжала заходить, даже когда из-за артрита ей пришлось уйти с работы.

– Уже не могу так быстро выскакивать перед машинами, – пояснила она. – И холод весь день так и сидит в костях. Зато теперь будет больше времени на наши дела!

Она говорила, как доктор Морган. Тот всегда пытался убедить меня выходить из дома и найти какое-нибудь дело. Кино, музеи, театры отвлекут меня, говорил он, а кружок любителей живописи или поэзии даст возможность выразить себя и познакомиться с новыми людьми. Но все эти отвлекающие занятия ничего мне не давали.

Джилл подошла к делу немного с другой стороны:

– Когда Артур умер, я присоединилась к Обществу друзей библиотеки Дарнинга. Не хочу сказать, что смерть от сердечного приступа на крикетном матче в «Овале» может идти в какое-то сравнение с тем, что ты пережила с Эми, но все же это было тяжелой утратой. Друзья помогли мне заполнить пустоту. Может быть, это и тебе поможет.

– Думаю, я еще не готова, – покачала я головой. – Может быть, когда-нибудь потом.

Она улыбнулась:

– Я человек неисправимо назойливый, что и делает меня идеальным Другом с большой буквы, зато как друг с маленькой буквы я подчас бываю невыносима. Я от вас не отстану, Бет. Поверьте, лучший способ пережить утрату близкого – это другие люди. Только подходящие. Не затем, чтобы занять место ушедшего, а чтобы напомнить вам, что значит жить.

Она настаивала мягко, вежливо, но не оставляла ни единого шанса устоять. В конце концов я сдалась и присоединилась к группе добровольцев, которые организовывали благотворительные распродажи, делали бутерброды и пирожные для торжеств и собирали деньги, когда не хватало государственной поддержки.

Где одна группа волонтеров, там и другая. Я стала другом церкви Святого Ансельма, местной благотворительной организации, обучавшей людей садоводству, Кеннингтонского общества садоводов и Имперского военного музея. Но даже Джилл наконец остановилась после попытки убедить меня присоединиться к группе друзей Кеннингтонского парка.

Группы, к которым я принадлежу, – это обычно одни и те же люди с разными беджиками, на ходу меняющие свои интересы и проблемы. Почти все старше меня и не так торопятся осуждать других, как мои ровесники. Может, это потому, что они ближе к закату жизни, ближе к Богу и хотят показать, что умеют прощать, в надежде получить, в свою очередь, прощение от Него.

Какова бы ни была причина, но их мудрое сочувствие и понимание дают мне право и возможность думать о своем. Вместо того чтобы отвлечь меня от моего горя, Джилл, сама того не желая, нашла теплую и влажную среду, в которой мысли и воспоминания об Эми размножались, как бактерии.

В последнее время она уже стала говорить, что мне нужны еще какие-нибудь друзья, помимо тех, что ассоциируются с квитанциями оплаты, информационными бюллетенями и ежегодными общими собраниями. Друзья-ровесники с общими интересами.

Я многим делюсь с Джилл, и теперь меня просто распирает – так хочется рассказать ей об Эсме. О том, что Эми, может быть, вернулась. Но не могу. Точно так же я никому не говорила, что беременна Эми, даже Брайану, пока не убедилась окончательно. И даже тогда велела ему держать это в секрете, пока первое УЗИ не показало, что все хорошо.

Сейчас у меня нет снимка УЗИ. Нет доказательств. Придется ждать. А пока можно хотя бы избавить Джилл от беспокойства за меня.

– Не волнуйся, – говорю я, шагая по улице. – У меня все хорошо. Даже почти радужные ожидания от этого года.

Пауза.

– Да, – говорит она, – голос у тебя и правда… веселый, оживленный. Может быть, десятая годовщина станет поворотным пунктом.

– Возможно, ты права.

– Больше не будешь оглядываться?

Это одновременно и вопрос, и наставление.

– Нет необходимости, – отвечаю я с уверенностью, которой на самом деле не ощущаю.

– Отлично. Я заеду попозже. Поделимся планами за чашкой кофе. Привезу сладких пирожков, остались еще.

Меня охватывает паника. Еще не время. Я могу не удержаться и рассказать ей все, если только она сама не догадается о важных переменах в моей жизни, хотя угадать, в чем именно они состоят, не под силу даже Джилл.

– Вернусь я еще не скоро, – говорю я.

Это ложь, я уже сворачиваю на свою улицу и нашариваю в кармане ключи от дома. Первая из многих и многих, что мне предстоят, если хочу скрыть истину. Обещаю Джилл перезвонить попозже и вешаю трубку. Закрываю за собой дверь и запираю на ключ, хотя сама не знаю, от кого прячусь.

В глаза бросается статуэтка на полке. Меня пробирает дрожь – вспоминаю, как Эсме объясняла, откуда взялось непрокрашенное пятно на пятке. Беру статуэтку, взвешиваю в руке, словно проверяю, настоящая ли, и ставлю на шкафчик в гостиной. Тут же переставляю на каминную полку, слева от фотографии Эми. Композиция получается какая-то неустойчивая. Переставляю статуэтку вправо.

Багпусс улыбается мне с дивана. Сочинение Эсме подмигивает со стола. Беру и то и другое и медленно поднимаюсь по лестнице в комнату Эми. Покрывало и подушки смяты, шторы задернуты. Начинаю было застилать кровать, но затем просто снимаю постель и бросаю в корзину с грязным бельем.

Обмираю, подумав, что, может быть, Эми когда-нибудь снова будет спать на этой кровати. Мысль развивается. Малышке захочется сменить покрывало! Придется купить что-нибудь более подходящее для десятилетней девочки. Розовое, пожалуй.

А одежда? Самый модный спортивный костюм, фантастические вечерние платья, практичные зимние пальто, купальники, шарфы, школьная форма… Я распахиваю дверцы шкафа, выдвигаю ящики один за другим. Там темно и пахнет плесенью. И пусто. Пустота полна надежд, но до отказа набита сомнениями.

Пытаюсь сопротивляться воодушевлению, что охватило меня от мысли о предстоящих покупках, но не получается: желания бегут впереди логики. Ей нужны будут игры, книжки, игрушки и гаджеты – всякие штучки с экранами и наушниками. Я за десять лет задолжала дочери кучу подарков на дни рождения и Рождество, множество праздников, угощений, походов в театр и в кино. Теперь снова можно печь торты – со свечками и кремом. Можно забыть о готовых обедах на одного – вместо них будут горы соуса карбонара и курица, целиком зажаренная на медленном огне. Будет с кем ломать вилочку и загадывать желание, будет кому тянуть с другой стороны праздничную хлопушку – нас теперь двое. Даже трое. Либби ведь тоже будет рядом.

Фантазии резко «тормозят», мысли и картинки нового будущего наталкиваются друг на друга. В голове у меня свалка, логика то сражается, то смешивается с надеждой.

Рывком распахиваю окно и глубоко вдыхаю холодный, густой воздух. Парк выглядит запущенным, дорожки кривые.

Падаю спиной на кровать и растираю виски. Вздрагиваю от резкого телефонного звонка.

– Миссис Арчер? – Это Либби.

Она шепчет, на заднем плане слышится какое-то жужжание.

Я быстро сажусь, мгновенно придя в себя. Вся ожидание и надежда.

– Либби. Наконец-то! Где вы? Что это за шум?

– Вентилятор в ванной.

– А почему шепотом? Говорите громче, я почти ничего не слышу.

Отбрасываю волосы назад и крепче прижимаю трубку к уху.

– Эсме спит, – говорит Либби все так же шепотом. – Она плохо провела ночь. Вчерашний вечер дался девочке нелегко. Как и мне.

– О нет! С ней все в порядке? – У меня на лбу собираются морщины.

Я удивлена тому, что тревожусь за ребенка, которого почти и не знаю, не говоря уж о том, чтобы доверять, но не могу отмахнуться от своих чувств к этой девочке, которая может оказаться моей дочерью. Прежние инстинкты никуда не делись.

– Учитывая обстоятельства, можно сказать, что да. – Голос у Либби отчужденный, усталый, даже скучающий.

– Я должна ее увидеть. Зачем вам отель? Поживите у меня, пока вы в Лондоне. Места тут много.

– Миссис Арчер…

– Бет, пожалуйста.

– Бет. – Она произносит мое имя как будто с трудом. – Вы слишком торопитесь. Подумайте об Эсме. О том, что это значит для нее. Что она чувствует. Нам следует быть осторожными.

– Но я должна ее увидеть! – Хочу произнести это умоляющим тоном, но он выходит скорее требовательным.

Либби медлит с ответом:

– Увидите. Сегодня днем. Но, думаю, не стоит нам больше приходить к вам домой. Пока не стоит. Она может не выдержать. К тому же надо поговорить. С глазу на глаз.

– Вы не можете запретить мне видеться с ней. – Я убираю волосы от лица и встаю с кровати.

– Вообще-то, могу. Я пока еще ее мать.

– Я тоже. – Меня саму пугает решительность этого заявления.

– Ни один тест ДНК этого не подтвердит, – резко говорит Либби. – В жилах у нее течет моя кровь. В свидетельстве о рождении, в графе «мать», стоит мое имя.

Мне не пришлось отстаивать права опекунства над Эми – к тому времени мы с Брайаном уже остались вдвоем. Но если бы пришлось, я бы выиграла. Однако сейчас другой случай: нельзя настраивать против себя Либби, но и отказаться от всех прав на Эми я тоже не могу.

– Но если вы не хотели, чтобы я участвовала в ее жизни, зачем пришли ко мне вчера? – спрашиваю я.

Либби снова молчит, как будто думает о том же самом.

– Так хотела Эсме. А я надеялась, что для нее так будет лучше.

– Даже если хуже для вас.

– Вот именно. Мать не может быть эгоисткой.

Голос у женщины торжествующий, словно она бросила на стол козырную карту или указала мне мое место. Напомнила, что ко мне это уже не относится. Я бывшая мать. Во мне закипает гнев.

Она говорит, что мы можем встретиться в Лондонском Тауэре в два часа.

– Там залили каток во рву. Вы и Эсме повидаете, и поговорить можно будет.

Придя, я вижу, что Либби сидит за столиком возле катка. Вид усталый, измученный. Под тесной шапкой без помпона лицо кажется еще более хмурым. Глаза у нее запали, но я вижу, что она плакала.

Заметив меня, женщина замирает, затем вздрагивает и потирает руки, скрывая неловкость, как будто все дело в погоде.

– Ну и холод, – говорит она.

– Так можно пойти ко мне, выпить чаю с пышками у камина!

Либби качает головой и показывает на каток:

– Такого у вас в саду нет. – Прищурившись, смотрит на катающихся. – Эсме нужно немного развеяться. А нам нужно, чтобы ей пока было не до нас.

Одни люди в разноцветных шапках и перчатках проносятся мимо, выдыхая белые клубы пара. Другие на нетвердых ногах ковыляют у самого края, то и дело хватаясь за бортик. На рыхлом искусственном льду следы коньков почти не видны, зато стук падения громче.

– Не вижу ее, – говорю я, приставляя руку козырьком к глазам.

– В дальнем конце. Как раз подкатила к повороту.

Замечаю: в толпе блеснул серебристый пуховик Эсме, ее волосы развеваются. Девочка стремительно скользит по льду, притормаживает, чтобы обойти впереди бегущих, проносится в миллиметре от них и так же уверенно катит дальше.

– Она всегда хорошо каталась. Вы бы видели ее на роликах!

– Видела, – просто говорит Либби и почти неуловимо качает головой.

Эсме с раскрасневшимися щеками подбегает к нам. Машу ей. Она запыхалась, учащенное дыхание вырывается изо рта, как эктоплазма. Девочка улыбается и разгоняется еще быстрее.

– Мама!

Это слово, будто пощечина, заставляет меня очнуться от обморока. Возвращает ощущение материнства. Вчера, когда она называла меня мамой, это звучало жестоко и неуместно. А теперь – знакомо и привычно, хотя наверняка ощущение окажется мимолетным, как облачко пара, вылетевшее изо рта Эсме вместе с этим словом.

Подхожу к бортику. Эсме описывает широкий круг и снова подлетает к нам. Ее коньки разрезают лед, взрывая белую крошку, которая звездной пылью рассыпается следом за девочкой. Стук ботинок о бортик эхом отдается у меня в сердце.

Эсме перегибается через бортик и протягивает ко мне руки. Инстинктивно я делаю то же самое, только замедленно, как в те дни, когда, бывало, отругав за что-то совсем маленькую Эми, я постепенно смягчала суровость выговора ободряющими, успокаивающими объятиями.

Как только дочь оказывается в моих руках, я понимаю, что не в силах ее отпустить. Зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхаю цитрусовый запах теплой влажной кожи. Неуклюжий пуховик мешает, и я сжимаю объятия крепче – нужно почувствовать ее тело, убедиться, что она настоящая.

– Дышать не могу! – говорит она и пытается освободиться.

– Бет, – говорит Либби. – Хватит. Она этого не любит.

– Глупости. Какой же ребенок не любит обниматься?

Но Эсме упирается локтями, дергает плечами – и наконец вырывается. Откидывается назад, потеряв равновесие. На миг кажется: сейчас упадет! Но она выпрямляется и уносится обратно в толпу.

– Я же вам говорила! – Либби злорадно ухмыляется. – Она не любит, когда слишком долго обнимают. Теперь не любит. Не то что раньше. А когда-то наобниматься со мной не могла, все ей хотелось дольше и крепче. – Женщина обхватывает себя руками. – Мне этого не хватает.

– Возраст такой, наверное.

Так приятно снова обмениваться с другой матерью стандартными замечаниями о детях!

– Ну, может быть, – с сомнением говорит Либби и резко указывает подбородком на скамейку рядом с ней. – Не будем терять время. У нее билет только на полчаса, а за дополнительное время я платить не стану, даже если бы и могла себе это позволить. Да ей и полчаса хватит, после такой-то ночи. – Короткий смешок. – И мне тоже.

– А хватит ли мне – неважно? – говорю я и усаживаюсь рядом.

– Дело касается не только вас, Бет. В каком-то смысле из нас троих о вас нужно думать в последнюю очередь.

Эти слова заставляют вспомнить нападки прессы: и тогда тоже из нас троих наибольшего сочувствия и внимания заслуживали Эми и Брайан, но никак не я. В иерархии страданий я была на третьем месте. С большим отрывом.

– Но я мать Эми!

В прессе такое заявление вызвало бы бурю насмешек…

– Верно, – кивает Либби. – Вы мать Эми. Пока хотите этого. Если вам надоест – а такое может случиться, – для малышки это будет пытка. А последствия разгребать мне. Мало мне до сих пор было с ней хлопот! У меня нет выбора – я мать Эсме. У вас выбор есть.

– Вы так говорите, как будто мне было легко.

Либби фыркает:

– Это еще даже не цветочки! Представляете себе, сколько будет сложностей? Сколько боли? Это будет невыносимо. Может, даже по-настоящему опасно для Эсме. Она ребенок все-таки. Вы должны об этом помнить.

– Как я могу забыть? – Я плотнее закутываюсь в пальто. – И обещаю, что никуда не уйду. Не могу я потерять Эми дважды.

– Надеюсь… – пожимает плечами Либби.

– Но если боитесь, что я вас подведу, зачем вообще ее ко мне привели?

Либби поднимает голову и смотрит в небо. Ее глаза наполняются слезами.

– Потому что моя ласковая милая девочка стала превращаться в кого-то незнакомого. Вместо малышки, которая обнимала меня, пускала пузыри в ванне, хихикала перед телевизором и жевала бутерброды с рыбными палочками… Вместо здоровенькой, умной и прилежной ученицы… – Она вытирает глаза. – Я вдруг получаю нервную барышню, которая заявляет мне – и всем подряд, – что у нее есть другая мама, которая любит ее больше, чем я. То девочка на уроке ни с того ни с сего заливается слезами, то на перемене долбит ногой в стену, пока пальцы не собьет до синяков и крови. У нее вдруг начинаются жуткие припадки, после которых она рассказывает бог знает что, а потом обижается, что я ей не верю. – Женщина достает из кармана платок и сморкается. – И сквозь это все пробиваются черты моей прежней дочери. Той, что без капризов ела равиоли и любила Леди Гагу. Той, что помогала мне пылесосить и мыть посуду и позволяла прижиматься к ней, когда мы вместе смотрели «Кори». – Она резко поднимает взгляд и смотрит мне в глаза. – Вот поэтому я и привезла ее сюда. Чтобы попытаться все выяснить и, может быть, хоть как-то сделать ее счастливее.

Я медленно киваю. Хочу взять Либби за руку, но сдерживаюсь – она же наверняка ее отдернет.

– Извините, я ничего не знала. То есть… откуда мне было знать?

– Ну, так теперь узнали. Из первых рук. Все смятение, вся мука, что вы наверняка пережили за эту ночь, – все это только начало. Вы должны знать, на что подписываетесь, прежде чем я скажу Эсме, что вы поверили ей.

Я моргаю, не веря своим ушам:

– Хотите сказать, она до сих пор не знает?

– Именно.

Рука, которую я минуту назад готова была протянуть Либби, сжимается в кулак. Как она смела ничего не говорить девочке? Но я тут же понимаю: мать поступает так, как, на ее взгляд, будет лучше для ее ребенка. Так, как я сама поступила бы на ее месте. Да, может, для Эсме и правда лучше думать, что я не верю ей, – я ведь и сама еще точно не знаю, верю или нет.

– Не хочу давать ей надежду, пока не буду на сто процентов уверена, что вы понимаете, с чем имеете дело, – твердо говорит Либби. – Как я уже сказала, можете передумать и уйти. У меня такой роскоши нет. – Она наклоняется ко мне. – Мне немало времени понадобилось на то, чтобы это хоть как-то уложилось в голове. У вас на это был всего один день, насколько я знаю. Как же вы можете быть уверены, что не выдаете мечты за действительность?

Я невольно начинаю смеяться:

– О таком я точно не мечтала.

– Правда? Разве это для вас не второй шанс? Мучительный, невероятный – да, конечно, но лучше, чем никакого!

– Нет, – качаю я головой, – не лучше, если нет чувства, что все настоящее. Вот тут, понимаете? – Моя ладонь замирает над сердцем, но не касается груди. – Пусть я давно уже не мать, инстинкты остались.

Либби откидывается назад и выдыхает струю ледяного воздуха.

– Так что же изменилось? – спрашивает она.

– Хотите, чтобы я рассказала?

– Нет. Я хочу, чтобы вы убедили меня.

– Это смешно, – произношу я резко, сердито вскидывая голову.

– Вы и вчера так говорили. Вот я и спрашиваю: что изменилось?

Меня злит, что она требует каких-то доводов, но я понимаю ее. И к тому же, если произнести их вслух, может быть, они станут убедительнее и для меня самой.

Убираю волосы от лица и сажусь прямо.

– Ее воспоминания, – говорю я. – Детали, которые ей известны. Все в десятку, а в прессе ни одна из них не упоминалась.

– Знаю, – говорит Либби. – Проверяла.

– Но главное даже не то, что она это знает. Главное – ее уверенность. Ни тени сомнения. Ни признака лжи. Девочка не могла все это выдумать.

Либби приподнимает брови:

– Все? Это вас убедило?

– И еще то, что сказал Иан, конечно. – Я кладу руки на стол.

– Иан?

– Экстрасенс. – Щеки у меня вспыхивают, словно я проговорилась о чем-то постыдном. – Он открыл мне, что девочка близко. И у этой девочки имя из четырех букв. Называл разные имена, Элли и еще какие-то. А через несколько часов у меня на пороге стояла Эсме.

– Это могло быть и совпадение, – говорит Либби. – Про Эми ведь он ничего не сказал? Только про Эсме, да и то имя переврал.

– Да как же вы не понимаете? Это все мелочи. Тут не до них. Важен сам факт, что он хоть что-то увидел.

– Извините, – пожимает плечами Либби. – Я и правда не понимаю.

Я придвигаюсь ближе к ней:

– Я несколько лет ходила к экстрасенсам, и никто из них ни разу не смог вызвать Эми с той стороны. Теперь понятно почему.

– Извините, – хмурит брови Либби. – Я все равно не понимаю.

– Ну как же? Эми не могла их услышать, потому что ее и не было в потустороннем мире.

– А-а-а, – медленно кивает Либби. – Кажется, в этом что-то есть, хотя сама я не очень-то верю в такие штуки. Потому-то я так долго не могла догадаться, что такое на самом деле происходит с Эсме.

– А Бог? В Него вы верите?

– Бог?

– Да. Он подтвердил мне, что это истина.

Брови Либби удивленно взлетают.

– Никогда бы не подумала, что вы из верующих. После того, что пережили…

– Я не хожу в церковь, если вы об этом. Но когда-то ходила в вечернюю школу, и обычная моя школа тоже была религиозной. Такая обработка бесследно не проходит, как бы ты потом против этого ни восставала, какие бы трагедии ни выпали тебе на долю.

Отвожу глаза и долблю каблуком промерзший дерн.

Эсме скользит по льду. Зубчатая стена Тауэра сверкает, как отбеленная кость. Я вздрагиваю и потираю руки в перчатках:

– Ну что, убедила я вас? Сдала экзамен?

– Это не экзамен, Бет.

– Самый настоящий. – Я похлопываю ее по руке. – Но я понимаю. – Откашливаюсь. – Когда вы в первый раз заметили, что Эсме не такая, как все?

Либби смотрит мне прямо в глаза:

– Кажется, около года назад. Сначала всякие мелочи. Например, она говорила, что скучает по звону Биг-Бена, который был слышен из ее комнаты. Я еще подумала сначала, что это она про заставку десятичасовых новостей. – Либби накручивает на палец прядь волос. – Эсме столько рассказывала о Лондоне – все учителя считали, что она там раньше жила, а она там ни разу даже не бывала. А по субботам с утра все спрашивала, почему сегодня не показывают «Полные жизни». Я это шоу смотрела, когда сама еще была маленькой. А ей всего-то год был, когда его прекратили.

Я вспомнила, как Эми собиралась выступать на телешоу талантов. Они с Даной и еще три девочки хотели спеть песню из репертуара «Spice Girls». Их даже на прослушивание не пригласили. Через несколько недель Эми насмешливо фыркала перед телевизором, когда ту же песню исполняли другие девочки.

– А еще, – продолжала Либби, – она все время говорила про школьных подружек и учителей, а на самом деле в ее школе ни таких учениц, ни таких учителей не было.

– Почти у всех детей бывают воображаемые друзья.

– Вот потому-то я сначала ничего такого и не подумала. Но другие матери рассказывали, что их дети оставляют для своих воображаемых друзей место за столом. А Эсме – никогда. Ее «подруга» Дана была для нее настоящей, у нее был свой дом и свой стол. Другие дети своих воображаемых друзей быстро забывают. Истории Эми становились все красочнее. А потом начались припадки.

– Да, – говорю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали подозрительные нотки. – Как раз хотела об этом спросить. Видите ли, у Эми никогда не было эпилепсии.

Либби разводит руками:

– По-моему, у Эсме тоже нет. Врачи считают, что есть, но я им не верю. По-моему, эти припадки начинаются, когда Эми вселяется в тело Эсме. Видения из прошлого. Что-то в этом роде.

Сердце у меня тяжело колотится, готов вырваться вопрос, ответ на который я отчаянно искала все эти десять лет. Тот, что заставил меня провести столько ночей без сна, сколько никакой другой, а если мне все же удавалось заснуть, приводил за собой самые чудовищные кошмары.

Я хочу произнести его вслух, но во рту так пересохло, что не выговорить ни слова.

– Она… когда-нибудь говорила что-нибудь о том… – сглотнув, снова пытаюсь я заговорить, – что случилось с Эми? О том… где ее тело?

Как только эти слова слетают у меня с губ, сердце вновь разрывается на части. Я жду ответа Либби, почти не в силах дышать.

– Нет, – говорит она. – Пока нет.

Меня охватывают одновременно разочарование и облегчение. Неизвестно, что было бы больнее – не знать или знать.

– И не надо ее об этом расспрашивать, – говорит Либби. – Ладно?

– Но я…

– Да, знаю, вам нужно это узнать, но нельзя заставлять ребенка силой. Эти припадки… – Лицо женщины страдальчески морщится. – Смотреть жутко. А потом, когда приходит в себя, она такая перепуганная, цепенеет и дрожит. Делается такая… беззащитная, ужас просто! Мне бы обнять ее, сказать, что все будет хорошо, так не дает. К тому же мы обе знаем, что ничего хорошего не будет. – Она наставляет на меня палец. – Не знаю уж, какие ужасы дочь видит во время этих припадков, но однажды они все выплывут наружу. Я даже боюсь. Но это должно случиться, если Эсме когда-нибудь сумеет справиться. Вы должны пообещать мне, что не будете на нее давить.

– Но разве не лучше было бы сразу со всем разобраться?

– Нет. Для нее не лучше. И для меня тоже. Нелегко слушать, как моя дочь рассказывает о том, чего с ней никогда не было. О местах, которые никогда не видела. – Либби смотрит куда-то вдаль. – Она становится совсем чужой. После каждого припадка в ней чуть больше Эми и чуть меньше Эсме. Не знаю, что хуже. Потерять дочь вот так… – она щелкает пальцами, – или смотреть, как она исчезает постепенно.

Я беру женщину за руку, сжимаю кисть. Она поднимает взгляд и слабо улыбается:

– Пообещайте, Бет, что не станете ее допрашивать, или я вас больше близко к ней не подпущу.

Я с трудом проглатываю комок и киваю. Сейчас не время предлагать регрессионную терапию. Но этот момент настанет. Скоро. И она поймет, что это лучший выход.

– Обещаю, – говорю я.

Музыка в динамиках смолкает. После объявления о том, что через пять минут время заканчивается, на катке начинается столпотворение. Кто-то катит к выходу, большинство прибавляет скорости, пользуясь тем, что стало посвободнее.

– Еще одно, – говорит Либби, вставая. – Я не хочу, чтобы она еще больше запуталась. Так что называйте ее Эсме, по крайней мере пока. Так будет проще, и нам никто не задаст неудобные вопросы. Договорились?

Я соглашаюсь. Все равно мне трудно даже представить, что я буду звать ее как-то иначе.

Эсме приближается, описывая ровные круги. Ее волосы развеваются. Серебристая куртка блестит. Звезда на орбите. Когда музыка останавливается и служащие начинают торопить людей к выходу, она переступает со льда на резиновый коврик легко и изящно.

Девочка идет к нам, пошатываясь на коньках, и я вижу маленькую Эми, ковыляющую в моих туфлях на каблуках.

– Здравствуй, Эсме, – говорю я. – А ты классно смотрелась на катке.

– Иди переобуйся, милая, – говорит Либби. – Мы тебя тут подождем.

– Может, выпьем чего-нибудь? – Я показываю на прилавок, над которым плывут струйки пара с запахом фруктов. – Ты, наверное, хочешь пить после всей этой беготни?

– Да-да, пожалуйста! – кивает Эсме.

Так приятно видеть ее оживление и хорошие манеры – точь-в-точь как у Эми.

– «Райбину» любишь? – спрашиваю я.

Эми любила.

Эсме отвечает утвердительно и, пошатываясь, отходит за своими ботинками. Мы с Либби идем к киоску с напитками и ждем ее там. Я беру два стакана глинтвейна. Либби к своему не притрагивается.

– Мне нужна ясная голова, – говорит она и ставит пластиковый стаканчик обратно на прилавок. – И вам тоже.

Я потягиваю из своего стаканчика. Горячая рубиновая жидкость обжигает нёбо. Дую на нее, чтобы остудить, отпиваю еще глоток. И еще. К тому времени, как Эсме возвращается, уже допиваю свой глинтвейн и половину того, что купила Либби. Отдаю Эсме «Райбину», девочка отрывает соломинку от картонной коробочки и вставляет ее в отверстие сверху.

– Спасибо, – говорит она и начинает пить через трубочку.

Коробка мнется и сплющивается. Допив, Эсме причмокивает губами и расплющивает коробку совсем.

– Ты пришла сюда – значит, веришь?

Я хочу ответить, но Либби меня опережает:

– Иди-ка выброси коробку вон в ту урну, милая. А потом пойдем гулять.

– Все вместе?

– Все вместе, – говорю я.

Эсме улыбается и бежит к урне. За несколько метров до нее останавливается, прицеливается и швыряет коробку. Та описывает в воздухе дугу и шлепается в самую середину урны.

– В яблочко! – кричит Эсме, бежит обратно и втискивается между мной и Либби.

Ее рука проскальзывает в мою, как ключ в старый, привычный замок.

Мы переходим Тауэрский мост и идем вдоль реки сквозь толпу людей, которые выбрались семьями на прогулку. От радостного чувства, что я опять одна из них, руки у меня покрываются гусиной кожей. Стараюсь не замечать, что по другую сторону Эсме идет Либби, и представляю, что это Брайан. Девочка тянет меня за руку:

– А почему папа не пришел? Я так хочу его увидеть!

У меня подергивается щека.

– Увидишь. Чуть погодя.

– Он тоже придет? – Эсме даже подпрыгивает слегка.

– Нет, сегодня не придет.

– Он дома?

– Наверное, дома, Эсме, – медленно говорю я. – Но не у меня. Видишь ли, мы уже не живем вместе.

Девочка останавливается как вкопанная.

– Это все из-за меня? – спрашивает она.

Я сглатываю комок:

– Нет, не совсем. Думаю, мы просто разлюбили друг друга.

Эсме крепко сжимает мою руку.

– Как жалко, – говорит она. – Но ты же любила его?

Ей так не терпится услышать подтверждение этому, что у меня в горле опять встает комок.

– Да, конечно, – отвечаю я. – Очень любила.

– Хотя вы и ссорились?

– Это… трудно объяснить. Иногда случается.

– Но…

– Хватит, – обрывает Либби и тянет Эсме дальше.

– Но меня-то он все равно любит, – говорит Эсме. – Правда?

– Ну конечно. Тебя он никогда не переставал любить.

Думаю, это правда. Ему просто оказалось легче забыть, чем мне. А теперь будет куда труднее привыкнуть к мысли, что Эми вернулась. Брайан может быть циничным, саркастичным, жестоким. Придется мне постараться по возможности защитить от него Эсме.

Втягиваю шею в воротник пальто и прибавляю шагу. Вестминстерский мост, как граница между хмурым небом и серой Темзой. Лодки и буйки покачиваются на волнах, чайки зависают над водой.

Подходим к барам и ресторанам на южном берегу. Здесь народу еще больше. Меня вдруг поражает, сколько в этой толпе девочек со светлыми волосами, в розовых куртках, шапках или леггинсах, похожих друг на друга, как манекены на конвейере. Совсем как та малышка, что держит меня за руку. Она могла бы быть любой из них. А ее родителями – кто угодно из случайных прохожих. Прогоняю от себя эту мысль. Хочется снова почувствовать себя такой же, как все.

Мы проходим под мостом, его мрачная тень кажется еще темнее по контрасту с мерцающими огоньками на той стороне. Подходим ближе, и старомодная органная музыка делается громче.

– Смотрите! Карусель! – Эсме вырывается и бежит вперед. – Можно, я покатаюсь? Пожалуйста!

– Ну конечно. – Я начинаю рыться в сумочке в поисках кошелька.

– Думаю, не стоит, – чуть слышно произносит Либби.

– Да ладно, это же не американские горки, – отвечаю я. – Немного развлечься не вредно. Вы же сами говорили, что ей это нужно!

– Это развлечение может спровоцировать припадок, – говорит Либби. – Так нечестно, Бет. Нельзя специально вызывать у нее эти видения только потому, что вам так хочется.

Я столбенею от этого обвинения.

– Как вы можете думать, что я хочу ей плохого?

Либби не отвечает.

– Слушайте, – говорю я и снова трогаюсь с места, – если вы так боитесь, что ей вредно кружиться, как же вы ее на каток-то пустили? Она там бегала по кругу куда быстрее этой карусели, и дольше к тому же. И ничего ведь не случилось! – (Либби кивает.) – Вот и хорошо. – Я достаю из кошелька деньги и захлопываю его. – Прокатится разок, ничего с ней не случится. Обещаю.

– Ну ладно, – пожимает плечами Либби. – Но только если вы пойдете вместе с ней и будете за ней присматривать.

– Скорее! – кричит Эсме от кассы. – А то я круг пропущу!

Она хлопает в ладоши, когда понимает, что я тоже буду кататься. Взлетает по ступенькам к веренице лошадок, гладит их по блестящим раскрашенным гривам и читает имена, затейливыми буквами выписанные на седлах.

– Динь-Динь! – восторженно вопит девочка и усаживается верхом на эту лошадь, а мне показывает на соседнюю. – А твою как зовут?

– Мисти.

– Замечательно!

Карусель начинает вращаться, лошадки подскакивают вверх-вниз. Мы проезжаем мимо Либби – лицо у нее беспокойное, настороженное. Эсме машет ей рукой и откидывается назад. Волосы у нее того же цвета, что и хвост у ее пегой лошадки.

– Держись крепче, – говорю я ей.

Мы прибавляем скорости, и плавные скачки делаются выше, а спуски – ниже. Порывы холодного ветра заглушают гудение органа, у меня от них слезятся глаза. Лампочки мигают и размываются в туманную водянисто-белую полосу. Я крепче хватаюсь за ручку на шее лошади – вдруг начинает кружиться голова. Оборачиваюсь к Эсме – взглянуть, как она. Она смеется и подстегивает лошадку рукой.

– Я тебя перегоняю! – кричит она. Бьет лошадь каблуками по бокам, как шпорами, и поворачивается ко мне. Улыбка у нее пропала, лицо серьезное. В сияющих весельем глазах мелькает озорная искорка. – Не догонишь никогда!

Может, это просто от головокружения или оттого, что моя лошадь как раз опускается вниз, но кажется, будто рот у Эсме как-то странно кривится, словно в насмешке. Так же смотрит и Либби, когда карусель останавливается и Эсме приходится помочь мне сойти с лошади.

– Присмотрели за Эсме, называется, – говорит Либби.

– И незачем было присматривать! Подумаешь, карусель. – Эсме со смехом показывает на меня пальцем. – У тебя такой вид, будто привидение увидела. Что было бы, если бы мы по-настоящему прокатились, быстро!

– Да, думаю, ничего хорошего.

Я прислоняюсь к ограде над рекой. Мутная вода набегает на берег небольшими маслянисто-блестящими волнами и откатывает. То же происходит с моим желудком.

– А как же Лондонский Глаз? – спрашивает Эсме и машет рукой куда-то вдоль реки. – Кажется, это что-то потрясающее.

– Нет, пожалуй, меня на него не хватит, – говорю я. – Сейчас точно нет.

– На один день с тебя довольно, милая, – говорит Либби. – Может быть, завтра?

Эсме радостно улыбается мне:

– А ты со мной пойдешь?

От одной мысли об этом горло и рот мне обжигает желчью.

– Почему бы и нет?

Я стараюсь улыбнуться. От усилия слегка мутит. Либби подмигивает Эсме.

6

До самого вечера меня подташнивает. Я валяюсь на диване, борясь с головной болью. Закрываю глаза – и голова идет кругом. Когда удается немного поспать, снятся размытые ярмарочные огни, смех и кривая усмешка Эсме.

Просыпаюсь и тут же зажмуриваюсь – эхо подмигивания Либби. Комната снова начинает кружиться. Мимо по кругу проплывают Багпусс, сочинение Эсме, фотография Эми, статуэтка с непрокрашенным пятном на пятке. В голове звучит нестройный ярмарочный орган.

Заставляю себя встать на ноги и подняться наверх. Кровать Эми стоит пустая, холодная. Я касаюсь ее и вздрагиваю. Возвращаюсь к себе в спальню. Органная музыка все звучит. Встаю и закрываю дверь.

Либби звонит прямо с утра:

– Я сказала Эсме, что вы ей поверили. Она все равно и сама уже вчера догадалась по вашему поведению.

Чувствую себя виноватой, отчасти потому, что натолкнула ее на эту мысль: все-таки я не вполне уверена, что она Эми. А с другой стороны, чувствую себя виноватой перед Эми за то, что не верю ее словам и ищу другие объяснения происходящего.

– Как она? Не было припадков, истерик? – спрашиваю я сколько из беспокойства, столько же и из любопытства.

– Я уже давным-давно не видела ее такой счастливой. – Либби подавлена, обижена. – Девочка вся как на иголках. Ей до смерти не терпится вас увидеть. – Женщина втягивает в себя воздух. – Извините, Бет. Это было… бестактно с моей стороны.

В ее голосе не слышно сожаления.

В голове у меня гудит.

– Рада, что малышке так хочется меня увидеть. – Что-то у меня в душе восстает против этого, не могу понять что; от этой мысли удается отделаться. – Значит, вы придете сюда? Пообедаем вместе?

– Эсме мечтает попасть на Лондонский Глаз. – В ее голосе слышится вызов, словно она проверяет, решусь ли я пойти или отказаться.

У меня екает в животе.

– А, ну ладно тогда, – говорю я. – Я вас внизу подожду.

– Нет. Она хочет, чтобы мы прокатились все вместе. Говорит, как настоящая семья.

– Либби, я не уверена, что вынесу еще одно катание кругами. Тем более над рекой, на такой высоте. И Эсме может не выдержать.

– Вчера после карусели с ней все было нормально.

– А со мной – нет.

– Нет. – Кажется, она улыбается. – Но колесо обозрения вращается гораздо медленнее. Ничего с вами обеими не случится.

Я соглашаюсь встретиться с ними в полдень возле Лондонского Глаза.

Долгое стояние под душем возвращает силы. Быстро одеваюсь. Хочется увидеть Эми, но отчаянно не хочется крутиться на колесе обозрения. Одна мысль об этом отбивает аппетит, и я решаю обойтись без завтрака, только кофе завариваю – черный, горячий.

Когда телефон снова подает голос, я молюсь: хоть бы это Либби звонила сказать, что планы меняются.

– Миссис Арчер?

Я не сразу узнаю говорящего и в какой-то момент думаю, что это журналист, непонятно как раскопавший историю о возвращении Эми.

– Да, – отвечаю настороженно.

– Это Сандра. Секретарь из Ассоциации медиумов на Белгрейв-сквер. – Звучит вопросительно, словно она сама сомневается в своих словах.

– А, здравствуйте, – нерешительно произношу я.

– Понимаю, – смеется Сандра. – Не привыкли, чтобы мы звонили вам, а не наоборот?

– Да. Что-то случилось?

– Нет-нет, ничего. Просто по электронной почте мы получили письмо от Иана. От Иана Пойнтона. Он сейчас в отпуске, но пишет, что вы недавно звонили ему, просили провести сеанс по телефону.

– Да, верно. – Моя рука взлетает ко лбу. – Ах да, чек же! Извините, совсем вылетело из головы.

– Я не поэтому звоню, хотя, раз уж вы сами заговорили…

– Конечно. Сегодня же вышлю. – Я хмурюсь и перекладываю телефон в другую руку. – Чего же тогда хотел Иан? Можно с ним пообщаться?

– К сожалению, нет. Я же говорю, он в отпуске. В Америке. Но он прислал письмо и просил переслать его вам, а у нас нет вашего электронного адреса.

Я диктую ей адрес, вешаю трубку и бегу в гостиную – включать компьютер. «iMac Blueberry» – прощальный подарок от сотрудников рекламного агентства, из которого я ушла, забеременев Эми.

«Чувственные грациозные изгибы. Весь в хозяйку», – написали на карточке. Сразу видно, как хорошо они меня знали и как долго придумывали, что бы такое написать. Всю жизнь во мне не было никакой грациозности. И о компьютере теперь уже можно было сказать то же самое. Неуклюжий, громоздкий. Медлительный. Перед тем как отправить письмо, надолго задумывается, а в процессе то и дело зависает. Я пользуюсь им, только когда рисую объявления о благотворительных распродажах, собраниях в библиотеке, выставках цветов и аукционах. Когда запускаются громоздкие устаревшие программы, на экране все время крутится колесико – компьютер подолгу раздумывает над каждой командой.

В Интернет стараюсь не выходить – не потому, что долго грузятся страницы, а из-за того, что́ можно увидеть на них, когда загрузятся. Однажды я наткнулась на ту самую фотографию Эми. В материале о пропавших детях на сайте новостей Би-би-си. Она была девочкой с плакатов, которую знала в лицо вся страна. Символом «пропавшего ребенка». Можно было и не открывать страницу – и так было понятно, что в комментариях меня поносят как нерадивую мать.

Я барабаню пальцами по стенке компьютера. Он медленно оживает. Почтовый ящик, по обыкновению, завален спамом и письмами Джилл.

Друзья библиотеки Дарнинга.

FW: FW: Осторожно. Фальшивые двадцатидолларовые купюры в Кеннингтоне.

Обращение для Воксхолл-Сити-фарм.

Протечка крана в церкви.

Пообедаем?

От Иана – ничего. Я снова постукиваю пальцами по компьютеру. Через несколько секунд в ящике появляется письмо.

FW: Принимаете?

Сердце подпрыгивает к самому горлу. В этом письме может быть доказательство, которое укрепит мою веру или удержит меня от ошибки. На лбу выступает пот, снова накатывает уже привычная тошнота.

Дорогая Сандра,

перешлите это, пожалуйста, миссис Бет Арчер. Она звонила мне во время новогодних праздников и просила, чтобы я провел сеанс по телефону. Тогда из этого ничего не вышло, но сегодня я увидел кое-что здесь, в Нью-Йорке. Позвонить ей я не могу – она должна это увидеть. К тому же у меня нет ее телефона – стерся автоматически. Спасибо. Увидимся в конце недели. Иан.

Уважаемая миссис Арчер,

прошу прощения, что посылаю это письмо через ассоциацию, но у меня нет вашего электронного адреса. Надеюсь, там его знают или смогут выяснить. Думаю, вам необходимо взглянуть на фотографию, которую я прилагаю к письму.

Как вам известно, я с сомнением отношусь к сеансам по телефону. То же касается сеансов по электронной почте – и даже в большей степени. Но все же я решился на это по двум причинам:

а) судя по вашему голосу, вам была очень нужна помощь,

б) связь, которую я почувствовал, когда увидел это на стене в нью-йоркском секонд-хенде, была такой сильной, что меня будто током ударило. И неудивительно, учитывая то, что изображено на фото.

Тут нужно кое-что пояснить: я собираю комиксы о супергероях, а значит, частенько захаживаю на блошиные рынки и в магазинчики, торгующие старыми книгами, CD и прочим барахлом, – чаще всего это ужасный китч. И эта картинка такая же. И к тому же очень странная. У меня даже дыхание перехватило – и не только оттого, с какой ясностью я ощутил, что это связано с вами.

Не знаю, что заставило вас тогда позвонить мне, поэтому не знаю также, насколько важна эта фотография и что она означает, если вообще означает что-то. Знаю только, что она предназначена вам. Я увидел ваше лицо так ясно, словно в комнате внезапно включили свет. Надеюсь, это вам поможет.

С уважением,

Иан Пойнтон

Руки у меня так трясутся, что я еле-еле умудряюсь двинуть мышью и кликнуть по вложению.

Компьютер вздрагивает и замирает. Фото открывается медленно, постепенно, начиная сверху, словно плесень расползается по стене. Плоская, зернистая серая поверхность. Голова из кремового пластика. Волосы по центру разделены пробором. Длинные волосы. Голова Иисуса.

Сверху надпись: «ЧТИ ОТЦА ТВОЕГО И МАТЕРЬ ТВОЮ».

Мальчик по правую руку.

Девочка – по левую.

А между ними торчит старомодный выключатель.

В позиции «выключено».

Торчит вверх.

Выступает.

Стоит торчком.

О господи!

Отшатываюсь от экрана, словно меня ударили. Кровь бросается в голову, когда резко встаю из-за стола. Желудок обжигает желчью. Я покрываюсь испариной, еле стою на ногах. Заставляю себя снова сесть за стол. Не могу смотреть на экран, но и отвернуться тоже не могу. Закрыв глаза, я все равно вижу эту картинку, словно она отпечаталась на ве́ках.

Что за больное воображение могло такое измыслить? Даже если предполагалась ирония, все равно это абсурдно, отвратительно, недопустимо! Это очевидно для всех. А если это было сделано всерьез, без сомнения, даже самый набожный христианин, сколь угодно невинный, почувствовал бы что-то неладное? Распознал бы искушенную похотливую руку дьявола?

Первоначальное потрясение сменяется новым ужасом. Иан считает, что это как-то связано со мной. И почувствовал он это с необычайной силой, как будто током прошило, по его словам. Связь была такой сильной, что заставила его прервать отпуск и отринуть собственное недоверие к сеансам на расстоянии.

А главный ужас в том, что он прав. Это судьба Эми, изображенная в пластике и выставленная на всеобщее обозрение. Никаких зацепок, никаких доказательств нет – нет тела с очевидными признаками. Есть только предположение, что Эми стала жертвой педофила.

Сердце бьется учащенно. Эта картинка – ключ к личности убийцы. Наверняка викарий! Викарий, в чей приход входила школа Эми. Или кто-то, тесно связанный с церковью. Эта мысль невыносима. Кожа у меня холодеет, на ней выступает холодный пот.

Я хватаю телефон и набираю номер Джилл.

– Бет! – отзывается она. – А я как раз собиралась тебе звонить. Хоте…

– Кто был викарием в школе Эми, когда она пропала?

Джилл нерешительно молчит.

– Что? – переспрашивает она.

– Викарий! – От нетерпения я срываюсь на крик. – Кто он? Ты его знала? Он еще там?

– Не пом… – Она откашливается. – Бет, в чем дело? Что случилось?

– Экстрасенс. Он говорит… – Я стискиваю трубку в руке.

– О нет, Бет! Опять ты за свое! – В голосе подруги слышится не столько сочувствие, сколько разочарование. – Я уж думала, ты решила успокоиться и жить дальше.

– Не могу. Викарий! Это он сделал. Я знаю.

– Откуда, Бет? Откуда ты знаешь?

– Вот оно, прямо передо мной. Прямо тут. На стене. Прибито к стене. – Я закрываю глаза. – Привинчено.

– Бет, я ничего не понимаю. Стой, где стоишь. Я еду к тебе. И не звони больше никому. Нельзя ни с того ни с сего обвинять людей.

Не успеваю сказать ей, чтобы не трудилась приезжать, – она кладет трубку. Да она бы все равно не стала меня слушать. А если бы и выслушала, то не поверила бы.

Раньше имя викария было написано на табличке возле школы. Может быть, и сейчас тоже.

Ближайшая к школе церковь – Святого Петра, возле Уолворт-роуд. Одно мгновение – и я уже за дверью, бегу по той самой дороге, по которой мы с Эми когда-то ходили в школу. По дороге, которую обходила стороной вот уже десять лет.

Эми любила школу. В первый день я сама волновалась больше ее. Мы обе зачеркивали дни в календаре, только по разным причинам. Она не могла дождаться этого дня и все приставала: когда же мы пойдем покупать форму? А я могла только отвлекать ее другими делами, пока не начались занятия. Для меня каждый день приближал конец эпохи. Моя девочка росла, и я должна была ее отпустить. Давно ушли в прошлое те дни, когда нужно было разводить смеси в бутылочке и менять грязные подгузники. Ушли и те вечера, когда мы с ней ходили кормить уток в парке Брокуэлл, клеили аппликации из осенних листьев и пекли пирожные из кукурузных хлопьев.

Мне жаль было каждой минуты, которую Эми проводила с учителями, я волновалась о том, какое влияние они окажут на мою девочку, о том, что не могу разделить с ней ее новую жизнь или как-то смягчить ее.

Я обняла дочь у ворот школы, и это объятие было долгим, жадным. Я чувствовала: она ждет, когда объятия закончатся, чтобы вырваться на свободу, как шагающая пружинка. Даже не оглянувшись, девочка убежала к ребятам, выстроившимся в ряды перед учительницей с планшетом в руках.

Малышка, стоявшая за ней, хныкала, ее мокрые щеки блестели – она все пыталась разглядеть маму в толпе у школьных ворот. Мне почти хотелось, чтобы Эми тоже заплакала. Учительница наклонилась к девочке, что-то сказала, а потом подозвала Эми. Дочка взяла девочку за руку и повела в школу.

Подхожу к школе. Под ребрами начинает больно колоть. А еще больнее от воспоминаний. Ворота заперты. Табличку сменили. И имя старшего преподавателя тоже. О викарии ничего нет. Бью ногой по воротам, они лязгают и громыхают.

Бегу к церкви – и тут меня догоняет автомобиль.

– Бет, куда ты? – кричит в окно Джилл.

– В церковь Святого Петра, – отвечаю я, задыхаясь.

Джилл проезжает немного вперед, останавливает машину и выходит. Становится в нескольких шагах передо мной, раскинув руки, чтобы не дать пройти. Как Христос на кресте. Она небольшая, даже хрупкая, так что мне не составило бы труда ее обойти. Но присутствие этой женщины все же останавливает меня. В ее зеленых глазах, обычно таких мягких и полных сострадания, читается укор, а тонкие губы, умеющие произносить мудрые слова и дарить самые нежные поцелуи, крепко сжаты.

– Поехали домой, Бет. – Она подходит ближе. – Сейчас. И там ты мне все расскажешь.

– Нет. Не могу.

Она крепко сжимает мою руку:

– Я хочу тебе помочь. Но как же я помогу, если ничего не знаю?

Гудит машина, которой автомобиль Джилл загородил проезд. Джилл кивает водителю и ведет меня к своему транспорту.

– Давай-ка садись, – говорит она, открывая пассажирскую дверцу.

– Ты отвезешь меня к церкви Святого Петра?

– Не сейчас, Бет. – Она убирает с сиденья газету. – Может быть, потом. Когда узнаю, в чем дело. – Ее рука сжимает мою еще крепче. В машине пахнет мятными леденцами и бензином. Джилл захлопывает за мной дверь, обходит вокруг и садится за руль. – Слава богу, что я на машине, – говорит она, трогаясь с места. – Обычно мне лень с ней связываться, но тут хотелось поскорее.

Она смотрит на меня и качает головой. Облако белых волос остается неподвижным.

Мы возвращаемся домой. Джилл поддерживает меня, когда идем по дорожке к крыльцу.

– И дверь открытой оставила, – цокает она языком. – Будем надеяться, что тебя не ограбили. Только этого и не хватало.

У двери она нерешительно останавливается, прислушивается, затем ведет меня в гостиную и усаживает на диван:

– Схожу принесу воды.

– Нет. Не хочу.

– Ну тогда чаю. Горячего, сладкого.

– Нет, правда, Джилл. Я не хочу.

Она садится рядом и берет меня за руку:

– Ну тогда, может, расскажешь, что случилось? – Оглядывает комнату. – Ты говорила, тут было что-то на стене. Я ничего не вижу. Надеюсь, это не галлюцинации опять?

– Нет…

– Надо бы врачу позвонить. Ты нормально спала в эти дни?

– Я не вообразила себе это, – говорю я раздраженно и сажусь на диван. – Это было на самом деле.

– Где, Бет? – спрашивает женщина, снова оглядывая комнату. – Где? Покажи.

– В компьютере.

Я пытаюсь подняться, но Джилл кладет ладонь мне на плечо и встает сама. Подходит к компьютеру – медленно, будто боится, что он укусит. Пододвигает очки повыше, к самым глазам, и наклоняется ближе к экрану.

– О господи! – Джилл снова оборачивается ко мне. – Это еще откуда?

– Иан прислал… Экстрасенс.

– Не знаю, кто из вас сильнее болен, – твердо говорит она. – Тот, кто придумал эту гадость, чертов экстрасенс, который тебе послал ее, или ты, если поверила, что это имеет отношение к Эми.

– Но оно правда имеет! Иан многое знает о ней.

– Скорее о тебе он многое знает. – Ее лицо смягчается. – Это все знают, Бет. Журналисты позаботились… раскопали подробности твоей жизни и раструбили на всю страну, чтобы все смотрели и судили. Этим так называемым медиумам легче легкого на вас наживаться. Не понимаю, как можно этого не видеть! Как можно так себя мучить без конца. – Она выключает компьютер – выдергивает вилку из розетки. – На этого… Иана нужно заявить в полицию.

– Нет. Это не просто картинка. Он еще кое-что рассказал. Не хочу его спугнуть.

Жалею об этих словах сразу же, как только они слетают у меня с губ. Защищаясь, я подставилась под новую атаку.

– Почему? – спрашивает Джилл, поправляя очки. – Что еще он сказал тебе?

Отвожу взгляд. Я не могу рассказать ей об Эсме и Либби.

– Неважно. Ты все равно не поверишь.

– Конечно не поверю. – Джилл садится рядом со мной. – Слушай, и эту картинку, и все, что он там наговорил, можно интерпретировать как угодно. Понимаю, как ты пришла к таким поспешным выводам, но для другого человека… это может иметь совершенно другое значение.

Я усаживаюсь поудобнее на диване.

– Например?

– Ну, – говорит Джилл, кладя руку на подушку у меня за спиной, – например, что Эми счастлива на небесах, подле Иисуса.

– Но там же эта… штука!

– Может, это означает совсем другое, – морщится Джилл. Ее взгляд бегает по комнате, словно ищет, за что бы зацепиться, чтобы придумать подходящее объяснение. – Может быть, это просто свет Христов на пути из тьмы. – Она гладит меня по руке. – И то, что выключатель в позиции «выключено», может быть хорошим знаком. Приглашение протянуть руки к свету веры и найти в ней утешение, даже если это выглядит… зловеще. Можно интерпретировать как угодно. Каждый видит то, что хочет.

Я прислоняюсь головой к спинке дивана. Обрывки последних нескольких дней в голове взрываются и разлетаются шрапнелью. Все застилает дымом.

– Не стоит все принимать за чистую монету, – говорит Джилл. – Постарайся посмотреть на вещи с другой стороны.

– Ты же не хочешь посмотреть с другой стороны, когда речь идет об экстрасенсах. – Губы у меня невольно кривятся.

– Ну, есть вещи, в которые такая старуха, как я, просто не может поверить. Кто знает, может, я увижу другую сторону «другой стороны», когда умру. – Она улыбается. – А теперь, может, все-таки чая? Уже половина одиннадцатого. Я пропустила свою вторую утреннюю дозу.

Я резко выпрямляюсь:

– Половина одиннадцатого? Мне надо идти. Подбросишь?

– Конечно, но, может, тебе все-таки лучше остаться дома и полежать?

Я встаю, убираю волосы назад:

– Ты же сама всегда говоришь, что мне нужно куда-нибудь выходить и встречаться с людьми.

– И ты именно это намерена делать?

– Я не собираюсь разыскивать викария и обвинять его в чем бы то ни было, если ты об этом.

– Не собираешься? – Брови у нее осуждающе приподнимаются.

– Нет, Джилл. Я договорилась встретиться с подругой… Либби.

– Никогда о ней не слышала, – неуверенно произносит моя наставница.

Не знаю, что вызывает у нее больше сомнений: то, что я никогда не говорила о Либби, или мои истинные намерения.

– Она проходила стажировку у Брайана в агентстве, – говорю я. – Давно уже. А потом переехала в Манчестер. Вот привезла дочку в Лондон – в первый раз. Хотят прокатиться на Лондонском Глазе. Нельзя же не пойти – кто знает, когда я потом еще увижу ее.

– Ну что ж, – говорит Джилл и встает на ноги, – если ты уверена, что это не повредит.

Я ни в чем не уверена, но идти должна.

Через пятнадцать минут Джилл пристраивает свой автомобиль за Ройал-Фестивал-холл. Я хочу открыть дверь, но она просит меня подождать, пока припаркуется как следует.

– У меня все еще висит знак «инвалид за рулем», от Артура остался. Надо бы сдать, но…

– Ты со мной не пойдешь. – Я произношу это не вопросительно, а утвердительно, но она делает вид, что не понимает.

– Почему нет? Я просто хочу убедиться, что ты найдешь свою подругу.

– Скорее, хочешь проследить за мной. Убедиться, что я опять не уйду куда-нибудь. Я не ребенок, Джилл.

Она поворачивает ручной тормоз и выключает двигатель.

– Нет. Но ты сейчас не в себе.

Я быстро выхожу из машины.

– Погоди! – окликает меня Джилл, запирая дверцу. – Я как будто наперегонки с тобой бегаю.

Так и есть. Я должна опередить ее, предупредить Либби с Эсме, чтобы не говорили ничего такого, что может вызвать у Джилл подозрения. Но вот со сходством между Эсме и Эми ничего не поделаешь. Джилл это наверняка заметит. Да и Эсме может узнать Джилл – она же работала в школе. Все разворачивается слишком быстро.

Я ввинчиваюсь в толпу, роящуюся вокруг концертного зала, и быстро иду по дорожке к Лондонскому Глазу. Колесо обозрения возвышается надо мной, металлическое кружево сплетается, как паутина, солнце блестит в стеклах кабинок, неторопливо описывающих круг. Люди из кабинок машут тем, кто остался на земле, направляют на них фотоаппараты.

– Вот они! – говорю я и небрежно взмахиваю рукой, указывая на каких-то незнакомых людей; поворачиваюсь к Джилл. – Все в порядке. Теперь ты можешь идти. Ты же не хочешь быть пойманной с фальшивым разрешением на парковку?

Джилл берет меня под руку. Она немножко запыхалась, щеки раскраснелись.

– Мне спешить некуда. С удовольствием познакомлюсь с ними. Я раньше не встречалась с твоими друзьями. Всегда я с кем-то знакомила тебя.

Моя паника усиливается, когда двое незнакомцев, на которых я показывала, поворачивают в другую сторону и смешиваются с толпой.

– Ага, попалась!

Чья-то рука хватает меня сзади за пальто. Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

– Здравствуй, Эсме! – говорю с нажимом. – Неужели это ты? Господи, как ты выросла за то время, что я тебя не видела.

От волнения я говорю слишком громко и быстро.

Эсме хмурится, хочет что-то сказать. Я прижимаю ее голову к своему животу, но только на секунду. Сквозь толпу вижу, что к нам идет Либби. Она с облегчением выдыхает и убирает с лица прядь волос.

– Я уж думала, мы вас не найдем! – говорит она. – С ума сойти, что тут творится!

Либби с любопытством смотрит на Джилл, потом снова на меня. Я быстро качаю головой и делаю каменное лицо.

– Это моя подруга Джилл. Она меня подвезла, но теперь ей уже надо идти. Правда, Джилл?

Эсме отодвигается от меня. Поднимает взгляд на Джилл. Секундное колебание, потом застенчивая, заинтересованная улыбка. Явно не узнает. Да и глупо было думать, что узнает. Джилл постарела. Волосы поседели, морщин больше. Да и формы на ней нет, а Эми ее только в форме и видела. Для детей, наверное, все старики на одно лицо.

Зато сама Джилл стоит с круглыми глазами, чуть приоткрыв рот, и ахает так, что даже гул толпы вокруг не может этого заглушить.

– А это Эсме, – говорю я.

Джилл вздрагивает.

– Эсме? – Она понижает голос до шепота и смотрит неподвижными, немигающими глазами. – Но…

Представляю, как я сама смотрела на Эсме, когда в первый раз увидела ее на пороге своего дома. Мы с Джилл пристально глядим друг на друга, стараясь угадать что-то по выражению глаз.

– Она так… – Женщина качает головой; страх и очарованность отражаются на ее лице. – Такая… красивая девочка.

– Мы сейчас поднимемся вон туда! Повезло нам? – Эсме показывает пальцем на небо. – Мы с мамой.

Девочка прижимается ко мне, и я чуть отстраняюсь, стараясь сделать это по возможности незаметно.

– С мамой? – переспрашивает Джилл, кивая Либби. – Тебе и правда повезло. Не то что мне. Я еще ни разу не каталась.

Эсме подпрыгивает на месте.

– Тогда пойдемте с нами! – выкрикивает она.

– Нет! – восклицаю я (слишком громко). – Джилл спешит!

Джилл поджимает губы:

– Да нет. Торопиться особенно некуда.

Я прикладываю ладонь ко лбу.

– Вот теперь мне кажется, зря мы это затеяли, – говорю я. – Нам всем это ни к чему. Мне так совсем не хочется.

– Бет не очень хорошо чувствовала себя с утра, – поясняет Джилл. – Кое-что немного выбило ее из колеи.

Я слабо улыбаюсь. Эсме берет меня за руку и сочувственно ее пожимает.

– Жаль, – говорит Либби. – Могу я помочь?

Отвечаю: возможность поболтать, обсудить все, что накопилось, – это как раз то, что нужно. Надеюсь, она догадывается о серьезности происходящего по моему взгляду и по настойчивому тону. Прищуривается понимающе. И вопросительно.

– Пожалуй, лучше отложить колесо до следующего раза, – произносит она.

Вид у Эсме совершенно убитый. Она вытаскивает из кармана фотоаппарат:

– А я хотела поснимать!

– Да, – говорит Джилл, – девочке, конечно, жаль такое пропустить. А что, если мне с ней пойти? Заодно и сама прокачусь наконец. А у вас будет время пообщаться. На твердой земле. Бет, сейчас, пожалуй, именно это и нужно.

– Не знаю… – начинаю я.

Мало ли что Эсме может наговорить Джилл, пока они будут кататься?

– Вы такая добрая, – произносит Эсме. – Пожалуйста, мама, можно? – Она снова начинает подпрыгивать на месте.

– Если пообещаешь вести себя хорошо, – твердо говорит Либби. – Там будет очень интересно. Смотри разгляди все как следует и сфотографируй. Там такая красота, дар речи потеряешь – чего с тобой до сих пор не бывало!

Она прикладывает палец к губам дочери и переводит взгляд на Джилл:

– Девочка такая болтушка, с ума сойти можно, а там от нее деваться будет некуда.

Стоим вместе с ними в очереди. Наконец Эсме взбегает на платформу и осторожно шагает в кабинку. Джилл за ней.

– Что-то мне совсем не кажется, что это была хорошая мысль, – говорю я. – Вы уверены, что Эсме ничего ей не расскажет?

– Она все понимает. Эсме не дурочка.

Да, наверное. Не дурочка. Такая же смышленая, как Эми, но в Эми не было хитрости, а Эсме я слишком мало знаю, чтобы сказать о ней то же самое. Однако я вдруг с изумлением понимаю: эта девочка мне нравится. Она все время была деликатной, вежливой, отзывчивой и на удивление сдержанной, учитывая обстоятельства, в точности как Эми.

Либби смотрит на часы.

– Кататься они будут примерно полчаса, – говорю я. – Давайте где-нибудь присядем и поговорим.

За чашкой кофе в кафе Фестивал-холла я рассказываю Либби о письме Иана. Когда начинаю описывать картинку с выключателем, она наклоняется ближе, затем снова отшатывается, сморщившись от отвращения. В еще больший ужас она приходит от моего предложения подумать, не показать ли это Эсме.

– С ума сошли? – говорит она. – Посмотрите на себя. Что с вами творится от этой гребаной картинки! А представляете, что с ней будет?

– Но это может разбудить в ней воспоминания о том, кто ее похитил!

– Вот именно. Поэтому я и не буду ее заставлять, – говорит Либби. – Все должно идти естественным путем. Да, блин, я часто вообще не хочу, чтобы это случилось. Мне плохо делается, как подумаю, какая это будет травма для Эсме, если она наконец вспомнит, что с ней произошло. Какая мать не боялась бы?

Знакомое ощущение пощечины – как тогда, когда пресса трубила, что я никуда не годная мать. Хочу оправдаться, но тут Либби встает:

– Вы обещали, что не будете на нее давить. Я вам не верю, Бет. Вы слишком… непредсказуемая. Безответственная. Это опасно для Эсме. Господи, зачем только я вообще с этим связалась! Вот что: как только они сойдут с колеса, я увожу Эсме обратно в Манчестер.

– Нет! Вы не можете!

– Увидите.

Я вскакиваю на ноги. Голова кружится от духоты – тут нечем дышать от запахов кофе и кулинарного жира. Бегу за Либби со всех ног, врезаюсь в кого-то, едва не падаю. Некий мужчина подхватывает меня за руку, помогает дойти до двери и обмахивает мне лицо буклетом. Я прислоняюсь к окошку, прижимаюсь лицом к прохладному стеклу.

– Вам плохо? – спрашивает он. – Может, позвать кого-нибудь?

– Нет, спасибо. Я сейчас.

Беру у него буклет и отхожу, обмахиваясь на ходу. Либби уже ждет у платформы, запрокинув голову, вглядывается в кабинки, ладонью заслонив глаза от солнца. Я тоже смотрю вверх и вижу: Джилл что-то говорит, Эсме сидит рядом и внимательно слушает. Потом машет мне рукой, вскидывает фотоаппарат и щелкает.

– Либби! – кричу я. – Погодите.

Она оборачивается ко мне:

– Я серьезно, Бет. Оставьте нас в покое. Нам нужно вздохнуть свободно. Всем.

Эсме проплывает мимо нас – ее кабинка приближается к платформе. Вот она выскакивает, протягивает руку, чтобы помочь выйти Джилл, и бежит к нам.

– Потрясающе! – задыхаясь, говорит девочка. – Все-все видно. На мили, и мили, и мили кругом. Жалко, что вы не поехали! – Она замечает буклет и выхватывает его из моих пальцев. – Что это? Там про другие аттракционы? Мы куда-то еще пойдем?

– Нет. – Либби кладет дочке руку на плечо. – Идем. Нам пора.

Эсме не двигается. Ноги у нее будто прирастают к полу. По ее телу пробегает дрожь – сначала медленно, потом все усиливаясь, и наконец малышку начинает трясти так, что у нее подгибаются ноги. Она поднимает глаза от буклета, и у нее вырывается болезненный крик.

– Нет! – кричит она. – Не заставляйте меня туда идти!

– Эсме! Что с тобой? – Либби падает на колени и прижимает девочку к себе.

Эсме бьется, вырываясь из объятий.

– Там волк! – кричит она, тыча пальцем в буклет. – И уточка!

– Что? – Либби забирает у нее буклет.

Это программка «Пети и волка»[8]. Я водила Эми на симфоническую сказку в Ройал-Альберт-холл – и после у нее начались кошмары. Она все хныкала над бедной уточкой, проглоченной заживо, и жаловалась, что слышит, как она крякает у волка в животе. И что Петин дедушка противный и ворчливый – дедушки не должны быть такими.

Эсме сжимается в комок и топает ногой:

– Там волк! Волк! Ненавижу его. Она же знает, что ненавижу!

– Я не знала, что это программка, – говорю я. – Вообще, что это программка, а уж тем более к «Пете и волку». Честное слово. Мне ее дали, чтобы…

– Не надо, Бет. – Либби поднимает Эсме на ноги. – Вы не смогли удержаться? Не терпелось. И вот, посмотрите, что вы наделали. – Она швыряет мне программку. – Держитесь от нас подальше. Понятно?

Обе уходят, не оглянувшись. Я вздрагиваю, кто-то трогает меня за плечо.

– Бет? – говорит Джилл – бледная, губы плотно сжаты. – Что все это значит?

Я развожу руками, изображая полную невинность:

– Сама хотела бы знать.

– Она, похоже, считает, что ты в курсе.

Я наклоняюсь и поднимаю программку. Нарисованный волк, черный, лохматый, пускает слюну из зубастой пасти. Я почти вижу Эми, сжавшуюся, дрожащую в моих объятиях, чувствую, что рукав у меня промок от ее слез.

Поднимаю взгляд на Джилл:

– Что Эсме там тебе рассказывала?

– Да, собственно, ничего. Ничего такого, по чему можно было догадаться, что с ней случится истерика.

– Мне нужно домой. Я так устала, что ног под собой не чую.

Мы идем к машине. Чувствую, Джилл что-то не дает покоя.

– Эсме – прирожденный экскурсовод, – говорит она. – Очень хорошо знает Лондон для человека, который никогда раньше здесь не бывал. Все главные достопримечательности мне показала. – Она набирает воздуха, словно хочет еще что-то сказать, но не решается. Чуть погодя поворачивается ко мне вполоборота. – Знаю, не надо бы об этом вообще, тем более сейчас, когда ты так… когда ты еще… расстроена, но…

– Говори.

Джилл вздрагивает, ее плечи съеживаются.

– Иногда у меня от этой девочки мурашки по коже. Не могу даже толком объяснить… Она ничего такого не говорила и не делала. И не надо было. – Джилл качает головой. – Наверное, это просто глупости, но я сразу об этом подумала и теперь уже не могу выбросить из головы.

– Что выбросить?

– Ощущение, что рядом со мной сидела Эми.

7

Либби на мои звонки не отвечает. Я отправила ей на голосовую почту столько сообщений, что они уже не проходят. Без адреса, говорят мне в справочной, домашний номер установить нельзя, а так как я не знаю названия отеля, в котором они остановились, то не могу спросить, выехали ли они и какой адрес оставили при регистрации.

Если обращусь в полицию с просьбой разыскать их, возникнет слишком много вопросов. Скажу правду – и надо мной только посмеются. Солгу – скажу, что они мои родственники, бесследно исчезнувшие после семейной ссоры, – мне предложат подождать еще немного или скажут, что не имеют права вмешиваться. И даже если они захотят мне помочь, вряд ли можно рассчитывать, что будет больше толку, чем в тот раз, когда искали Эми.

Новая глава старого кошмара. Эми пропала – опять. Ее похитили прямо у меня на глазах. И опять я виновата в том, что она исчезла. Невинная ошибка, недосмотр. И снова я не могу ничего изменить. Беспомощна.

Единственное, что в моих силах, – обратиться за помощью к Иану, но мое письмо остается без ответа. Другая сторона молчит, как и в прошлый раз.

Целыми днями брожу по дому, потерянная, встревоженная.

Потом вдруг осеняет: Либби волей-неволей должна будет вернуться. Тот порыв, что впервые привел ее к моей двери, не отпустит – более того, будет повторяться все чаще и чаще теперь, когда Эсме уже встретилась со мной и знает, что я ей верю. Если раньше ее поведение огорчало Либби, то теперь оно должно стать еще хуже. Либби не сможет гасить это пламя бесконечно. Может быть, Эсме – моя дочь, может, нет, но она ко мне вернется.

Внезапный прилив надежды требует действия. Я обдираю обои в комнате Эми, скатываю ковер. Прочесываю весь Уэст-Энд, собирая образцы ткани для занавесок, разглядывая мебель и ковры. После моих экспериментов с краской на стенах в спальне появляется разноцветная мозаика – все оттенки розового, а также нежно-голубые, желтые, ванильные, почти белые и зеленые пятна.

Я говорю себе, что делаю все это для себя, а не для Эсме, но не могу не признаться: мне так сложно определиться с цветом именно потому, что право выбора на самом деле должно принадлежать Эми. В конце концов, это была ее комната. И может, еще будет – в каком-то смысле.

Та же мысль сидит в голове, когда я неожиданно для себя отправляюсь покупать одежду. Кручу в руках курточки и брючки – смотрю размеры, и Эми стоит передо мной – такая же, как была, а может, и есть. Надевать эту одежду не на кого, но это пока. С каждой покупкой Эми делается ближе, надежда – реальнее.

Я вываливаюсь на улицу из невыносимо жаркого «Селфриджеса», моргаю на свету, лечу на Оксфорд-стрит… и столбенею, только сейчас заметив, сколько в руках пакетов с покупками. В какой-то миг я думаю, не вернуться ли и не отдать все это назад, но не могу себя заставить. Я устала, мне нужно вдохнуть свежего воздуха. К тому же Эсме все это подойдет ничуть не хуже, чем Эми.

Я пересекаю Гайд-парк и оказываюсь прямо на углу Белгрейв-сквер. Дверь в Ассоциацию медиумов призывно приоткрыта.

Девушка за стойкой поднимает голову и улыбается:

– Миссис Арчер! Как приятно снова видеть вас! – Она прищуривает глаза и хмурится. – Прическу новую сделали? Вы как-то… изменились. – Она переводит взгляд на груду пакетов у меня в руках. – Вижу, вы не пропустили новогодние скидки.

– Да уж… Пора сменить имидж.

– Вам идет. Чем я могу помочь?

– Просто мимо проходила и вспомнила, что так и не заплатила Иану за сеанс. – Я ставлю пакеты на пол и открываю сумочку. – Сколько с меня?

– Точно не скажу… – Она шелестит какими-то бумагами на столе. – Не знаю, есть ли у нас тариф за сеансы по телефону и полагается ли ему надбавка за работу в выходной. Но я спрошу.

– Он здесь?

– Вчера вернулся.

Я совсем потеряла счет времени.

– Хотите с ним поговорить? – спрашивает администраторша. – У него есть несколько минут до следующего сеанса.

Иан, увидев меня, делает лицо удивленное, даже смущенное. Синева в его глазах будто бы темнеет – и странный взгляд этих несимметричных «зеркал души» делается еще заметнее.

– Извините, что не ответил по поводу телефонного номера вашей подруги, – говорит он. – Такие конкретные запросы редко исполняются. Но надеюсь, фото, которое я послал из Нью-Йорка, что-то вам подсказало.

– Да, хоть я и не уверена, что именно.

Мужчина грустно улыбается:

– К сожалению, так иногда бывает. Может быть, со временем прояснится.

– Все прояснится еще скорее после сеанса регрессионной терапии, – с надеждой говорю я. – Я в курсе, вы этим не занимаетесь, но не могли бы вы порекомендовать кого-нибудь?

Он хмурится:

– Я знаю несколько человек. Могу дать вам их контакты. Но было бы легче, будь я уверен, что вы хорошо все обдумали. Это… необычная терапия. Просто из любопытства таких вещей не делают.

– Это не для меня. Думаю, это может помочь моей… племяннице.

– Тем не менее. – Он откашливается. – Она в курсе, о чем идет речь?

– Нет. Ей всего десять лет.

– Десять? – Иан моргает и наклоняется ко мне. – Как я уже сказал, это не моя специальность, но вам действительно нужно очень серьезно подумать. Вашей племяннице сейчас плохо?

– К сожалению, да. Иначе бы я не стала этим заниматься.

– А вы уверены, что девочка выдержит? Сеанс может нанести травму.

– Хуже не будет. Для всех нас. Поверьте, она сейчас в таком состоянии, что отказаться – больший риск.

На его лице отражается сомнение.

– Если вы не можете помочь, – говорю я, – может быть, лучше спросить у администратора?

– Здесь нет специалистов по регрессионной терапии.

Я достаю чековую книжку и спрашиваю, сколько должна ему. Вырываю из книжки чек и кладу перед Ианом на стол.

– Кто-нибудь найдется, – говорю я. – Лучше бы это были вы. У нас, судя по всему, установился контакт. Но если вы не хотите помочь…

Он берет чек:

– Дело не в том, что я не хочу, миссис Арчер… – Голос Иана обрывается, взгляд начинает блуждать. Веки дрожат, щека дергается. – У вас за спиной стоит мужчина, – произносит он ровным голосом, идущим будто бы издалека. – Крупный. Но невысокий. Толстый. Лет тридцать с небольшим, пожалуй. Может, меньше. Волосы черные как смоль. Я… Я… – Экстрасенс качает головой и поворачивает ко мне ухо. – Он что-то говорит… Губы шевелятся, но я ничего не слышу. Слов не слышно. – Медиум снова качает головой. – А, теперь он что-то рисует. Это… восклицательный знак. «Думайте!» Он советует вам подумать, миссис Арчер. Подумать. – Иан закатывает глаза. – Еще что-то… А-а, вижу! Он нарисовал вокруг восклицательного знака треугольник. А теперь обводит контур красным… Ну да. Дорожный знак. «Внимание!» «Осторожно!» «Берегитесь!» – По его телу пробегает дрожь, глаза снова смотрят прямо. – Принимаете?

Понятия не имею, что это за мужчина. Под описание не подходит никто из моих родственников, бывших друзей или сослуживцев. И как-то уж чересчур кстати подвернулся этот незнакомец со своим предупреждением – как раз когда Иан пытался отговорить меня от решения, которое считал неразумным.

Я встаю, подбираю свои пакеты:

– Думаю, на сегодня достаточно, мистер Пойнтон.

– Но вы должны поверить! Сами же сказали, что у нас контакт. Нельзя выбирать, во что верить, а во что нет, только потому, что это вам не по душе. – (Я открываю дверь.) – Будьте осторожны, миссис Арчер! – кричит он вслед, когда я иду по коридору. – Берегитесь!

Я не останавливаюсь у стойки администрации, чтобы расспросить о специалистах по регрессионной терапии. Их можно найти где угодно. Обойдусь без Иана. Он мне больше не нужен.

Его предсказание было слишком уж своевременным, слишком целенаправленным, чтобы вызвать доверие. Экстрасенс должен быть посредником, связующим звеном. А он перешел границу и начал вмешиваться в мои дела. Злоупотребил своим даром и подорвал мое доверие.

Может быть, ему с самого начала не стоило доверять? Может быть, его предсказание насчет девочки, которая близко, и правда всего лишь случайность? А потом Иан увидел, что выстрелил в яблочко, и из чистого тщеславия послал мне ту картинку с выключателем в надежде, что опять попадет в цель. В надежде сделать себе имя.

Тут в голову мне приходит еще одна версия. И как я сразу об этом не подумала? Розовые очки мешали. Теперь же она бросается в глаза: бесконечная цепочка логических построений, таких холодных и неопровержимых, что перехватывает дыхание.

Может быть, он друг Либби или, что еще вероятнее, любовник. Соучастник, с которым они вместе разработали хитроумный план.

Нетрудно догадаться, как они додумались до этой аферы. Иан – новенький в Ассоциации медиумов. Другие экстрасенсы наверняка рассказали ему об отчаявшейся матери, которая все ходит и ходит к ним в надежде достучаться до дочки. Видимо, им порядочность не позволяла обмануть меня, солгать, будто они установили контакт с Эми, но Иан мог оказаться не таким щепетильным. Или более тщеславным.

Либби смотрела еще дальше. Иан выбьет меня из колеи предсказанием, а она воспользуется ситуацией и подсунет мне свою дочь, которая по какой-то случайности так похожа на мою.

Они могли произвести расследование и заставить Эсме выучить все факты, которые смогли собрать. Малышка, должно быть, репетировала свою роль до тех пор, пока не выучилась играть ее безупречно и естественно. Достаточно убедительно, чтобы провести убитую горем легковерную женщину средних лет, у которой дорогой дом, солидные выплаты от бывшего мужа после развода – и ни одного наследника.

А еще же есть награда. Брайан продал часть своих акций в агентстве и объявил награду в сто тысяч фунтов за информацию, которая помогла бы отыскать Эми или привлечь к суду ее убийцу. Эти деньги так и остались невостребованными.

Я вижу все это так ясно, что останавливаюсь посреди улицы и начинаю смеяться – сначала тихонько, потом все громче, пока наконец невеселый истерический хохот не переходит в рыдания. Пакеты в руках делаются вдруг такими тяжелыми, что я не могу удержать их. Одежда разлетается по тротуару – рукава тянутся ко мне, штанины рвутся прочь. Металлические молнии коварно ухмыляются, пуговичные петли глумливо подмигивают. Костюм повторяет очертания тела Эми, словно обведенный мелом силуэт на месте преступления.

Кое-как, комком, я запихиваю вещи обратно в пакеты и поднимаю руку, чтобы остановить проезжающее такси. Не знаю, кому или чему верить. Всему. Ничему. Никому.

– Куда едем, дорогуша? – Таксист включает счетчик, как только я захлопываю за собой дверь.

Нужна ясность. Сначала я искала ее у Иана. Теперь вернусь к тому моменту, когда еще хоть в чем-то была уверена. Я уже не могу отличить свет от тьмы, ложь от правды. Заблудшую овцу от голодного волка.

Нужно, чтобы Господь снова указал мне путь. Повернул выключатель. Теперь-то я знаю, что за смысл был заключен в той картинке, хоть и не понимаю, кто его туда вложил.

– К Саутуоркскому собору, – говорю я таксисту. – И поскорее.

Главная башня собора торчит, как одинокий зуб, а маленькие башенки вокруг похожи на разросшиеся корни. Фигурный водосточный желоб изображает дракона, вцепившегося в стену когтями. Мне знакомо это чувство. Открываю дверь – и от музыки, которая доносится до меня, ноги начинают дрожать еще сильнее.

Похоже на гобой – этот инструмент изображал утку в «Пете и волке». Я пытаюсь убедить себя, что на самом деле гобоя нет. Но он есть. И становится еще громче, когда я вхожу внутрь.

С облегчением вижу перед церковью группу музыкантов и глаза возвышающихся над ними каменных святых, что равнодушно слушают игру.

Женщина, стоящая у двери, прикладывает палец к губам и протягивает мне какую-то бумажку. «Дневной концерт», – написано на ней, а ниже имена – квартет учеников местной музыкальной школы. Дальше перечислены номера концерта, но я слышу только мелодии из «Пети и волка». Кошка-кларнет, смешная хитрюга. Петя – юный, веселый – бравурная скрипичная музыка. Ворчливый фагот – дедушка. А хуже всего – тревожный, печальный гобой, предвестие судьбы уточки.

Я не сажусь в нефе, а торопливо иду по проходу налево, к Гарвардской часовне. Но дверь заперта. На ней написано, что часовня откроется для всех желающих после завершения срочных ремонтных работ. Я все же дергаю за ручку, и дверь открывается.

Внутри темно, подставка для свечей пуста, окно затянуто брезентом, вокруг строительные леса. От этой похоронной мрачности пробирает дрожь.

– Что вы здесь делаете? – Передо мной стоит человек. Весь седой, как его серая сутана, сгорбленный. Указывает на дверь. – На табличке же ясно написано, – шепчет он.

– Но мне нужно сюда! Я должна узнать истину!

Мой взгляд бегает по всей часовне. Замечаю косо висящее красное полотнище над дверью. Veritas. И красный прямоугольник на потолке, тусклую, стертую позолоту на нем. Veritas. Но надпись на окне, под изображением Иисуса, скрыта под грязным брезентом.

– Извините, – говорит человек и берет меня за руку. – Но вам придется молиться в другом месте.

– Но это окно…

– Понимаю. Это очень печально. Мы надеемся, что трещину скоро удастся заделать.

– Трещину?

– Да, и не одну, в общем-то. Как видите, мы пригласили специалистов, они ищут еще повреждения. Мы не хотим рисковать, потому и закрыли часовню для посетителей. И дверь бы заперли, если бы могли. Но объявления хватает, чтобы люди не заходили… обычно. – Он недовольно смотрит на меня. – К сожалению, вам придется уйти.

Мужчина все настойчивее сжимает мою руку и не выпускает, пока я не оказываюсь снаружи. Закрывает дверь, поправляет объявление, кивает на прощание и уходит.

Вот тебе и истина, что открывается в свете Господнем! Я заблудилась в тусклых, наводящих безумие сумерках. Хочу, чтобы Эсме оказалась Эми, но этого мало. Я должна поверить в это. Как верила Иану. Как верила Богу. Но я не решаюсь верить даже самой себе.

Иан наверняка мошенник, сообщник Либби и Эсме. Он не мог пойти на такой риск, как регрессионная терапия, – она ведь не помогла бы выяснить ничего ни о судьбе Эми, ни о том, где тело. Как она могла помочь? Никто не знает. А Эсме не могла бы с такой точностью припоминать все детали, если бы ее сознание отключилось под действием гипноза. Неудивительно, что он пытался меня отговорить.

Но и в этот мошеннический план тоже поверить трудно. Такая сложная и рискованная афера – и вся она целиком держится на том, как сыграет роль ребенок. И Эсме все-таки знает об Эми много такого, что узнать ей было больше неоткуда.

Сквозь туман в голове я вижу, как Эсме внимательно слушает Джилл, опускаясь вместе с ней на колесе обозрения. Вспоминаю, сколько часов провела Джилл у меня за кухонным столом или на диване. Как обнимала меня, подавала платок… слушала мои рассказы об Эми. Ей известны все забавные случаи, все мельчайшие подробности не хуже, чем мне самой. Иногда она даже досказывает за меня.

Она знает все это наизусть.

Внезапно меня пронзает догадка. Джилл – вот кто разнюхал все детали для Либби.

Понятия не имею, откуда они знают друг друга, но уверена, что знают. Может быть, в тот раз, когда они «впервые» встретились лицом к лицу у Лондонского Глаза, Джилл просто притворилась пораженной сходством Эсме с Эми.

Может быть, это она и помогла устроить нашу встречу и для верности сама же отвезла меня туда. Зачем еще ей в тот день брать машину? Вот не думала я, что моя наставница такая хорошая актриса. Может быть, одна из многочисленных групп, к которым она принадлежит, – сообщество актеров-любителей, только она никогда в этом не признавалась.

Я бегу по боковому проходу, вслед летят звуки гобоя. Утка смеется, издевается. Смотрит на все глазами волка.

Плюхаюсь на сиденье такси и называю водителю адрес Джилл.

Джилл открывает с ручкой и блокнотом в руке.

– Что это? – презрительно хмыкаю я. – Наброски для нового сочинения? Или инструкции?

Протискиваюсь мимо нее в коридор и громко захлопываю за собой дверь.

– Какое сочинение? Бет, ты…

– Гадина!.. Да как ты могла? Как? После всего, что я пережила!

Джилл тяжело опускается на стул в коридоре, онемев от изумления.

– Бет, – произносит она дрожащим голосом, – в чем дело? Успокойся. Пожалуйста. Ты расстроена.

– Расстроена! – рявкаю я. – Не то слово! Я-то думала, ты моя подруга, а ты все это время просто собирала информацию. Готовила Эсме к ее роли.

– Эсме?

– Или я должна сказать – Эми?

– Что? – Она трет глаза и качает головой. – Бет, я ничего не понимаю.

– Хватит, Джилл! Довольно ты из меня дуру делала. Теперь бесполезно все отрицать – только выставишь себя такой же отчаявшейся идиоткой, какой была я.

– Да что отрицать? – спрашивает Джилл, умоляюще протягивая ко мне руки.

– Эми. Реинкарнация. В теле Эсме. Что это? Жестокость с благой целью? Чтобы встряхнуть меня и вернуть к жизни? Как вернулась к ней Эми… по всей видимости.

Джилл встает, но ноги ее не держат. Она хватается за стену, чтобы не упасть.

– Давай-ка по порядку, – говорит она. – Эсме утверждает, что она Эми, а ты думаешь, что это я ее подучила. Так?

– Ты с Либби и Ианом.

Джилл берет меня за руку. Я вырываю ее.

– Не можешь же ты на самом деле верить, что это правда. – Голос у Джилл дрожит, руки тоже. – Я в глаза не видела ни Либби, ни Эсме до того дня, когда мы ходили на Лондонский Глаз… А кто такой Иан? И при чем тут реинкарнация? Брось, Бет. Что за глупости! Это почти так же смешно, как поверить, что мне в голову пришла столь жестокая мысль. Даже будь я на такое способна, зачем мне это?

– Это я у тебя должна спросить.

– Я не знаю! – восклицает Джилл. – Потому что никогда бы так не поступила. Ни с кем вообще, а с тобой тем более. – Она достает платок из рукава своего кардигана и утирает глаза. – Как ты могла даже подумать, что я способна на такой бессердечный поступок, а уж тем более обвинить меня в этом?

– Но откуда еще ей знать все, что она написала в сочинении?

– Бет, я даже не понимаю, о чем речь. Что за сочинение?

– Эсме написала. Помнишь, то, в котором были все эти воспоминания. В подробностях. Все, о чем я рассказывала тебе.

Джилл тычет в меня пальцем:

– Что бы там ни было, в этом сочинении, ясно, что все это ложь. – Голос ее уже звучит тверже и спокойнее. – И не надо забывать, Бет, что те же самые подробности известны и Брайану. Из первых рук.

Глаза у меня сощуриваются, и взгляд начинает метаться по коридору. От ужасной догадки кровь вдруг стынет в жилах.

– Брайан тоже в этом замешан! Ему так же надоело смотреть на мое горе, как и тебе.

Джилл закатывает глаза:

– Бет, ты хоть сама послушай, что несешь! Это жалкий бред. Ты устала… Тебе тяжело далась эта годовщина. Я все понимаю. Но тебе нужна помощь. Ты во власти иллюзии. У тебя паранойя. Господи, да я не удивлюсь, если ты это дурацкое сочинение сама же и написала. Все как в тот раз, с открытками на День матери.

Эти открытки появлялись у меня на каминной полке несколько раз за последние годы. Не помню, как я покупала их, как подписывала. Но ведь подписывала же. Неужели и сейчас то же самое?

В голове у меня заново прокручивается момент, когда я увидела сочинение на коврике у двери. Перед этим я делала уборку. Наводила порядок на письменном столе. Потом сидела на лестнице, вперив неподвижный взгляд в пустоту. Где-то в промежутке между этими воспоминаниями конверт и появился.

– Я его не писала, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Это Эсме протолкнула его через почтовый ящик.

– Ты сама видела, как она это сделала?

– Нет, но… Она писала это для школы… по ее словам.

– Значит, оно написано ее почерком?

Я качаю головой:

– Напечатано. На компьютере.

Джилл презрительно хмыкает:

– Значит, ты могла и сама написать его. Помню, психиатр велел тебе все записывать. Чтобы выговориться. Но не так же. Без выдумок.

– Я ничего не выдумывала!

Пытаюсь вспомнить: упоминали ли о сочинении Либби или Эсме при нашей встрече? Кажется, да, но я перебираю все в уме тщательнее и понимаю: нет, не упоминали. Обшариваю глазами комнату, ищу, за что бы зацепиться, чтобы совсем не потерять самообладание.

– Но мы ведь не можем совсем исключить такую возможность? – спрашивает Джилл. – Всего лишь несколько дней назад ты вбила себе в голову, что Эми убил викарий. Нельзя же вовсе не следить за своим языком и обвинять всех без разбора. Хорошо еще, что я все понимаю, другой бы подал на тебя в суд за клевету, дискредитацию или еще что-нибудь в этом роде. Что бы ты тогда делала? Тебе что, правда этого не хватает ко всему прочему? Подумать страшно, что начнется в газетах. Будут писать, что ты ищешь, на кого бы свалить вину, или пытаешься оправдаться. – Она кладет мне руку на плечо. – Ты в полицию с этим не ходила, случайно?

– Пока нет, но…

– Ну хоть что-то. Не вздумай им рассказывать, Бет. Так нельзя. У тебя нет доказательств. Никаких.

Ясность, которую я только что ощущала, затуманивается сомнениями. Я опускаюсь на стул.

В полиции мне могут не поверить, а если это попадет в прессу, у моего дома опять будут топтаться репортеры. Случай с Эми начнут обсасывать снова и снова. Всеобщая ненависть ко мне умножится. «Мать пропавшей девочки теряет связь с реальностью» – самый мягкий из заголовков, что встают у меня перед глазами.

Джилл поднимает с пола свой блокнот:

– Смотри. Никаких инструкций, никаких заметок. Просто список адресов, откуда мне нужно будет забрать коржики для благотворительного базара. Нам нужно будет забрать. – Она коротко усмехается. – Если доверяешь мне настолько, что сядешь со мной в машину и не побоишься, что я вытолкну тебя по дороге.

Я чувствую себя глупой и слабой.

– Думаю, мне лучше отвезти тебя домой. – Голос у Джилл уже снова добрый и встревоженный.

Выходя из машины, я оставляю пакеты на заднем сиденье.

– А это как же? – спрашивает Джилл.

– Оставь для благотворительной распродажи.

– Но тут же все новое! – Она запускает руку в пакет, вытаскивает коротенький топ и вопросительно смотрит на меня.

– Для Эми, – говорю я. – Все для Эми.

– Ох, Бет…

Так же она тревожится, увидев комнату Эми с сорванными обоями, заставленную банками с краской.

– Может, мне лучше позвонить Брайану… – Джилл не столько спрашивает моего мнения, сколько размышляет вслух. – Он должен знать, что происходит.

– Нет. Пожалуйста. Его издевок я не вынесу.

– Пусть вы развелись, Бет, но я уверена, ты ему до сих пор небезразлична.

– Сомневаюсь. Обещай, что ничего ему не скажешь.

– Если ты так хочешь. – Она еще раз обводит взглядом комнату. – Я помогу тебе снова привести все в порядок. Маляр из меня не очень, но вдвоем как-нибудь справимся.

Наверное, она просто хочет, чтобы я была у нее на глазах.

Джилл предлагает побыть со мной немного, но я отказываюсь. Спускаясь по лестнице, оглядываюсь, чтобы посмотреть, идет ли она за мной.

– Где это сочинение? – спрашивает Джилл.

В гостиной она берет у меня листы, придвигает очки ближе к глазам и начинает читать. Хмурится, быстро бегая взглядом по строчкам. Щека у нее дергается.

– Ясно. – Рвет страницы на мелкие кусочки. – Вот и покончено со всей этой чепухой.

– Жаль, что нельзя с такой же легкостью выбросить ее из головы. Я уже наизусть выучила текст, столько раз перечитывала.

– Не сомневаюсь.

– Я это не писала, Джилл. Клянусь.

– Ну, его уже нет, – решительно отвечает она. – И если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты отправишь этих двух шутниц собирать чемоданы. Пожалей себя. Не встречайся с ними. Не разговаривай.

– У меня и выбора особого нет. Они залегли на дно, я никак не могу их найти.

– Оно и к лучшему, учитывая обстоятельства. – Джилл обнимает меня. От нее пахнет тальком и мятными леденцами. – Запишись на прием к врачу, Бет. Ради нас всех.

Я обещаю. Но не пойду. Ни один врач меня не вылечит. Только правда могла бы сделать это, а надежды узнать ее так же мало, как отыскать тело Эми.

8

Открытка затерялась в куче рекламных листовок: доставка пиццы, предложения завести кредитную карту, магазин канцелярских товаров. На голубом конверте из «Теско» написано: «Маленькая радость – тоже радость».

Видимо, это относится и к открытке. На ней изображено огромное серебристое колесо, похожее на Лондонский Глаз, на фоне незнакомого офисного здания. Подпись – «Манчестерское колесо». Я торопливо переворачиваю открытку. Сердце бьется учащенно, подгоняя стремительно растущую надежду.

Дорогая мамочка!

Мне не понравилось то, что ты сделала, когда мы ходили на Лондонский Глаз.

Это нехорошо. Но то, что мама не дает нам видеться, тоже нехорошо. Она не разрешает мне тебе звонить и не пускает меня к тебе. Иногда я ненавижу ее. А иногда тебя. Но все равно я вас обеих люблю. Вы даже не знаете, как сильно.

Напиши мне по электронной почте.

Мама не узнает. Она не разбирается в компьютерах. Это будет наша тайна. Я хорошо умею хранить тайны. Мы обе умеем. iamamy@yahoo.com.

Облегчение оттого, что Эсме наконец дала о себе знать, смешивается с испугом. Я боюсь того, что будет дальше, если напишу ей, ступлю на этот, возможно, темный и опасный путь, где безумие может в любой момент наброситься из засады. Но, может быть, этот путь приведет меня к Эми, и в конце его, может быть, ждет искупление.

Перечитываю открытку. Предложение заманчивое, но в то же время небезопасное. Какие такие тайны она хранила? И какие, по ее мнению, тайны у меня? Возможно, девочка все это время знала, где тело Эми, но не говорила. Может быть, она играет со мной, как мошенник с неопытной жертвой, заманивая все глубже в свои сети, и готовится нанести удар исподтишка.

Мои пальцы зависают над клавиатурой компьютера, на меня смотрит пустое поле электронного письма. Начинаю набирать текст, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. «Не захочу – не отправлю», – повторяю себе. Кнопка «Delete» на клавиатуре – аварийный выход, кнопка «Send» на странице – открытый люк в неизвестность.

Дорогая Эсме!

Не могу выразить, как много значит для меня твоя открытка. Эти несколько недель без тебя были мукой. Я не знала, как тебя найти, не знала, увидимся ли мы еще когда-нибудь. Думала, ты больше не захочешь иметь со мной никаких дел, раз я так глупо повела себя в последнюю нашу встречу.

Но ты должна понять: программка «Пети и волка» была просто ошибкой. Это не ловушка. Я никогда бы не стала обижать или пугать тебя. Хочется думать, ты мне веришь. Твоя открытка позволяет на это надеяться.

Я бесконечно ценю то, что ты дала мне второй шанс. Сделаю все возможное, чтобы Либби никогда не узнала о нашей переписке.

Ты уверена, что она не увидит это письмо? Либби нужно время, чтобы снова мне поверить. Постарайся ее не ненавидеть. Она просто хочет лучшего для тебя. Так же, как и я. Так же, как я всегда хотела.

Бет

Стираю подпись.

С любовью, мама

Прокручиваю письмо вверх, курсор замирает на обращении «Эсме». Может, и его тоже изменить?

Меняю.

Просто посмотреть, как это будет выглядеть. Просто почувствовать.

Дорогая Эми…

Буквы вылетают с легкостью, без малейшей заминки, совсем как рассказы Эсме. Десять букв. Одиннадцать ударов по клавиатуре. Это заняло несколько секунд, но взволнованный трепет, с которым я снова пишу это имя, смотрю на него… это могло бы длиться вечно. Курсор дрожит рядом с ним. То появляется, то исчезает.

Если я подписала письмо «мама», значит ее должна называть Эми. Но я обещала Либби, что не буду. А вдруг это проверка? Может быть, Либби стоит сейчас за спиной у Эсме и читает. Снова переправляю имя на «Эсме», но подпись «мама» оставляю. Компромисс, полуправда.

Сила, заставляющая палец нажать на кнопку «Send», – все та же, что движет мной еще с Нового года. Я должна знать.

Письмо отправляется целую вечность. Маленькое колесико вновь появляется на экране: компьютер раздумывает, выполнять команду или нет. Статусная строка внизу показывает, как идет процесс: будто глину просеивают сквозь решето.

Наконец письмо отправлено. Я не могу терпеть: сижу и жду, когда в ящике появится сообщение. Но его все нет. Барабаню пальцами по компьютеру, дергаю провода, вставляю их покрепче в нужные гнезда, проверяю, все ли подключено.

Перечитываю свое письмо. Может, лучше было бы подождать с ответом пару дней. Наверное, не стоит показывать так явно свою заинтересованность. Может быть, Либби с Эсме сидят сейчас где-то в Манчестере, читают мое сообщение и хихикают, обдумывая следующий ход девочки.

На какой-то миг я жалею, что письмо нельзя вернуть. Не хочу, чтобы надо мной опять смеялись, не желаю дальше впутываться в эти игры. Если это игры.

Смотрю на часы, чтобы узнать, сколько уже жду. Почти половина одиннадцатого. Тогда понятно, почему задержка. Эсме еще в школе. Не знаю, есть ли у нее мобильный телефон. Кажется, не видела. Ну конечно! Она же еще маленькая для того, чтобы иметь телефон, тем более с выходом в Интернет! А если он у нее есть, значит мне до нее далеко. Так далеко, что и не догнать.

Часов до четырех ответ я вряд ли получу. А когда он придет, мой компьютер тут же и зависнет. Я встаю, надеваю пальто и отправляюсь в Уэст-Энд.

Новый компьютер поможет докопаться до истины. Пусть он будет в блестящем корпусе, четкой, обтекаемой формы. Покупаю ноутбук в фирменном магазине «Эппл». Он этим требованиям более чем удовлетворяет.

«MacBook Air». Уже одно название воодушевляет: в нем чувствуется легкость и свобода. В компьютере уже установлено программное обеспечение и доступ к Wi-Fi. Приеду домой, будучи подключена к Интернету. На связи. Во всеоружии.

Теперь – за новым телефоном. «На связи с будущим!» – провозглашает рекламный плакат магазина «Орандж». Я с улыбкой следую этому призыву. Но при виде разнообразия моделей теряюсь – то же было и с компьютерами. Информация на ценниках такая же загадочная. Консультант, сидящий за прилавком, поднимает взгляд и дергает в мою сторону подбородком.

– Вот. Хочу сменить.

Я достаю из сумочки обшарпанную черную «Нокию» с экранчиком не больше дюйма. Одного этого уже достаточно, чтобы купить новый телефон, – на этом я даже в очках с трудом могу что-то прочитать.

Консультант поднимает брови:

– Неудивительно. Неужели еще работает? – Он выходит из-за прилавка, подходит ко мне и берет телефон в руки. – Камеры нет. Экран черно-белый. Приложения не устанавливаются.

Тон у него отчасти презрительный, отчасти изумленный.

– Он у меня уже давно, – смущенно говорю я.

– Надо думать.

– Да я им не так уж часто и пользуюсь.

– Еще бы. Я бы тоже не стал на вашем месте. – Он бросает телефон обратно мне на ладонь, словно тот радиоактивный. – Тариф предоплаченный?

– Да.

– Так и думал.

Он проходит мимо стойки, где выставлены блестящие телефоны с большими экранами.

– А эти? – спрашиваю я.

– Эти без предоплаченного тарифа. Или контракты дорогие. Правда, тарифный план можно сменить.

– Хорошо, – говорю я. – Сменю и тариф.

Я разглядываю все телефоны по очереди и отвечаю на вопросы консультанта.

Да, для личного использования. Да, пользоваться собираюсь часто. Звонки, эсэмэски, фото, электронная почта и Интернет. Чтобы вернуть мою давно потерянную дочь домой. Или вывести на чистую воду лжецов и жуликов.

Вскоре телефон готов, все нужные приложения загружены. Прямо как заряженный револьвер.

В электронном ящике лежит письмо. Эми приглашает меня в друзья на «Фейсбуке». Эми. Я столбенею от такой наглости. И от того, какие надежды она во мне будит. Не знаю, что и думать. Застрявший в горле комок не дает дышать.

Я слышала об этом сайте в новостях, но ни разу туда не заходила. Ни к чему: все мои знакомые уже пенсионеры и тоже вряд ли туда заходят. А если захочу у них что-то узнать, то я и так в курсе, где они и как их найти.

Кликаю по ссылке и придвигаю стул ближе к столу. Сайт загружается в мгновение ока, без долгого жужжания вентилятора, к которому я уже привыкла. Курсор подмигивает – приглашает меня написать свое имя и открыть аккаунт. Не хочу этого делать, но иначе на сайт не зайти. Набираю имя, а поля профиля и местоположения оставляю пустыми. Фото тоже не загружаю, оставляю картинку по умолчанию – безликий призрачный силуэт.

Эсме не страдает такой застенчивостью. Она просто жестока. Или болезненно честна.

Имя вверху страницы – Эми Арчер. Аватар – то самое фото Эми, в школьной форме, что было в газетах и на экране телевизора.

Она и другие фото загрузила. На одном – мы с Брайаном на пресс-конференции, на втором – только Брайан. Я узнаю фотографию с сайта рекламного агентства. Школьные фото, должно быть, тоже надерганы из Интернета. Одно из них, в самом низу, размытое – фотоаппарат дрогнул, – зернистое от сильного увеличения. Это мы с Либби возле Лондонского Глаза.

Я скольжу взглядом вниз по странице.

Семья: Брайан и Бет Арчер.

Друзья: Дана Бишоп.

Образование: начальная школа Ист-стрит.

Философия: ангел, заблудившийся в космосе, вернулся на землю.

Музыка: «Spice Girls».

Книги: «Возвращение с небес», «Дети и их прошлые жизни».

Телешоу: «Поп-хиты», «Полные жизни», «Гладиаторы».

Игры: жонглирование, французская скакалка, игра в поп-звезду.

Спорт: плавание, лапта, ролики.

Увлечения: степ-данс, театр, скаутинг.

Интересы: реинкарнация.

Сайты: www.dailymail.co.uk/

Our-son-World-War-II-pilot-come-back-to-life.

На экран выскакивает голубой прямоугольник с фотографией Эми внутри.

Привет! Электронная почта – это так скууууучно и так доооолго! А социальная сеть – быстро и весело. Мама не узнает. И никто другой – я такие настройки выбрала, что не подсмотришь. Если ты никогда еще так не переписывалась – просто напиши что хочешь в этом квадратике и нажми «Enter».

Я медлю, не решаясь углубляться в ловушку – ловушку, подстроенную с помощью новейших технологий, с неизвестными правилами, грозящую выставить мои тайны на всеобщее обозрение.

Привет, Эсме.

Вот здорово! Я так со всеми подругами переписываюсь.

Надеюсь, это значит, что мы с тобой тоже подруги.

Ты не подруга! Ты моя мама!!! Ты же прочитала ту статью, про мальчика из Америки? Он был совсем как я. В смысле – родился второй раз. В два года у него начались кошмары – он видел самолет, который японцы подбили во время войны. Он все-все про это знал. Даже своих игрушечных коммандос называл именами других летчиков, которые погибли в том бою. У них всех волосы были разных цветов, и он каждого солдатика называл так, как звали летчика с такими же волосами. Это история из жизни, как моя. Ты же веришь?

Я отодвигаюсь от экрана, словно боюсь, что он потребует твердого, однозначного ответа. Будто слышу голос Эсме, такой нетерпеливый, такой радостно-взволнованный, как у Эми, когда она показывала, чему научилась на танцах, или рассказывала что-нибудь интересное из услышанного в классе.

Трудно было поверить так сразу. Ты же понимаешь, правда?

Конечно. Тебе тоже было, наверное, очень тяжело. Я никогда не хотела тебя огорчать, но знала, что придется. Прости, мама. Ты наверняка много плакала из-за меня. Я тоже все плакала и плакала – боялась, что ты мне не поверишь. Ты всегда сердилась, когда думала, что я вру. Тому мальчику мама сразу поверила, а папа – нет. Но потом и он тоже поверил.

На глаза наворачиваются слезы. Я смахиваю их кончиками пальцев, и клавиатура намокает.

Думаю, твоему папе тоже будет нелегко в это поверить.

Он не верит в привидения?

Нет. Но ты же не привидение?

Нет. Я Эми. Мне только маму (Либби) жалко. Ей кажется, что ее Эсме от нее уходит. Я про нее не так все помню, как про нас с тобой. Я люблю ее, но я не совсем ее, не по-настоящему. Понимаешь? Она вроде мачехи из сказок – только не злая и не жестокая. Иначе я бы не выбрала ее себе в мамы.

Понимаю: меня она не выбрала. Дыхание перехватывает. Чувство, что меня предали, совершенно нелогично, но от него никуда не деться.

А почему ты не выбрала меня?

Я тебя не видела.

«Я была занята всякой чепухой», – соображаю. Меня не было рядом, когда я была ей нужна, – так и писали журналисты.

А если бы могла, ты бы вернулась ко мне?

Я уже вернулась. Как только смогла. Я по тебе скучала.

Вижу, как моя рука тянется к экрану, касается его. Я как будто глажу Эми по лицу.

А почему ты так долго не могла понять, кто ты? Говоришь же, что тот мальчик помнил все с двух лет.

Наверное, потому, что у него было больше времени. Он успел привыкнуть. Летчик разбился за шестьдесят лет до рождения мальчика. А я сразу же вернулась. Вот и не понимала, что к чему. В голове было всякое такое, но не подряд, а с большими провалами. Ничего не понятно. Какие-то кусочки до сих пор не вспоминаются.

Я помню, что обещала Либби, помню, что она, может быть, сидит сейчас рядом с Эсме, но не могу удержаться. Мне нужно знать.

Ты совсем не помнишь, что с тобой случилось?

Нет. Мне надо идти. Я…

Жду, кажется, целую вечность. На экране ничего не появляется. Начинаю барабанить по клавишам.

Эсме? Ты где? Эсме?

Может, Либби правда сидела рядом и велела девочке не отвечать. Впадаю в панику. Неужели я упустила эту возможность? Потом думаю, что Эсме могла просто убежать, чтобы я больше не допытывалась о подробностях. О подробностях, которых она не знает.

Несколько раз перечитываю статью о реинкарнации военного летчика. Недоумение родителей по поводу его поведения в точности повторяет рассказы Либби о том, что было у нее с Эсме. А скептический настрой его отца на первых порах очень напоминает мой собственный.

Они тоже списывали все на игру воображения, но уверенность поколебала неизменная точность деталей, которые мальчику узнать было неоткуда. Он знал, что его самолет назывался «Корсар», что снаряд попал в двигатель, точное место, где он разбился. Знал, что авианосец, с которого он взлетал, назывался «Натома» и что бой был над островом Иводзима. Описывал, как его родители праздновали пятилетие своей свадьбы на Гавайях – за пять недель до того, как мать забеременела, – и говорил, что именно тогда выбрал их своими родителями. И звали мальчика так же, как того летчика, – Джеймс.

Сестра летчика поверила в историю мальчика, и родители летчика тоже. Отец мальчика стал изучать эту историю – пытался доказать, что это просто совпадение, но все больше и больше убеждался, что реальность гораздо невероятнее. Наконец он понял, что есть вещи, которые невозможно объяснить. Вещи, о которых никто ничего не знает.

Прочитай я эту историю, как только она появилась в прессе, только отмахнулась бы. Да, необъяснимо, да, интересно, но, в конце концов, это всего лишь история, где все основано на случайности. Теперь же все это кажется мне знакомым и достоверным.

Сходство между этими двумя случаями, возможно, объясняется общими чертами всех опытов реинкарнации. А значит, Эми и в самом деле вернулась. Но, может быть, она просто взяла историю мальчика за образец для собственной, словно в чужую тетрадку через плечо подглядела. Но тогда непонятно, откуда ей известны все детали.

Связь с Эсме оборвалась так внезапно, что я не успела спросить, она ли написала то сочинение и бросила его в мой почтовый ящик. Может быть, это и правда работа моего замутненного горем воображения – просто оно слишком разыгралось, потому что мне очень хотелось верить в лучшее.

Я массирую виски и снова щурюсь на экран. Кошмары у мальчика прекратились, когда ему исполнилось восемь лет, а у Эсме примерно в том же возрасте только начались. Может быть, душа летчика успокоилась, когда кто-то рассказал его историю. А душа Эми – нет.

Добавляю страницу в закладки. Еще один шаг на пути к искренней вере.

Невольно жалею о том, что она не выбрала меня матерью, когда возвращалась. Тот летчик уже не мог заново родиться у своих настоящих родителей, но у Эми, если верить Эсме, такая возможность была. Не сразу, конечно. Зачатие… Нам с Брайаном тогда точно было не до секса. Но разве нельзя подождать? Выбрать момент, чтобы вернуться именно ко мне? Не хочу больше думать, почему она этого не сделала. Отвлекаюсь – ищу на «Фейсбуке» Эсме Лоуренс.

Со своей страничкой девочка так не осторожничает, как со страничкой Эми. Она открыта для всех. Я придвигаюсь ближе. Эсме улыбается со своей домашней страницы, делая руками рамочку вокруг лица. Вид у девочки невинный – невозможно поверить, что она способна играть в такие жестокие и опасные игры, как та, в которую, возможно, играет со мной.

Есть там и другие фото. Вот желтый обруч светится, будто гигантский нимб, над ее головой – она прыгает через него во время школьных спортивных состязаний. Вот она улыбается с каких-то шатких подмостков, цилиндр из серебристой фольги сползает ей на лицо. Вот она, вся мокрая, дрожит на холодном пляже, а вот – задувает свечи на шоколадном торте.

Список друзей длинный: Лара, Олукеми, Ришна, Поппи, Лола, Джош, Итан, Генри, Павел. Сообщения примерно такие, какие я и ожидала увидеть на страничке девочки – почти подростка.

О-бо-жа-ю Райса! Только бы он не уходил из «Холлиоукса»! Только бы не уходил! Я же умру тогда.

Фу! Терпеть не могу банановый вкус, прямо тошнит. А сами бананы люблю.

Новенький мальчик в «Холлиоуксе» – такая лапочка!!! Еще лучше Райса. :-)

Мы на концерте перед каникулами делали сценку из «Мулен руж». Канкан и все такое.

Я хотела лифчик с кружевами и розовые трусики с рюшками, но мама не разрешила. Бесит. :-(

Семья: Либби Лоуренс.

Друзья: Поппи Брюер, Олукеми Шариф, Джош Доббс, Лара Прайс.

Образование: начальная школа Уайтеншо.

Философия: танцуй до упаду.

Музыка: Леди Гага.

Книги: «Скеллиг», «Темные начала».

Телешоу: «Х-фактор», «Холлиоукс», «Хор».

Игры: «Сердитые птички» для Wii.

Спорт: плавание, гимнастика.

Увлечения: степ-данс, пение.

Интересы: развлечения, мальчики.

Все как на ладони: что она смотрит по телевизору, о чем думает, с кем общается, какие планы строит. С помощью «Гугл-карты» я прослеживаю ее путь от Уайтеншо до ворот ее школы.

Ей следовало бы быть осторожнее. И Либби тоже. Кто угодно может зайти на этот сайт, добавить ее в друзья, выследить и напасть. Так и убийца Эми мог найти ее, если бы в то время существовал «Фейсбук». Впрочем, если бы он и существовал, я бы вряд ли позволила Эми туда заходить в таком-то возрасте. Но если бы она им пользовалась, была бы благоразумнее, да и внимательнее следила бы за тем, что дочь говорит и делает, – что бы ни думали об этом журналисты и их читатели.

Беспечность Эсме и свобода действий, которую это дает, злит меня. Девочка сама напрашивается на то, чтобы ее выследили и похитили. От этой мысли я вся покрываюсь мурашками.

Поиск по «Фейсбуку» выдает целую кучу Либби и Элизабет Лоуренс, но среди них нет той, которую я ищу. Во всяком случае, судя по фотографиям. Я кликаю по каждому аккаунту, но они закрыты для всех, кроме друзей. Если Либби, которую я ищу, и есть на сайте, мне ее не найти. «Гугл» тоже не находит.

Она молодая женщина, вероятно выпавшая из социальной жизни, потому что вынуждена растить дочь одна. Интернет мог бы стать для нее источником развлечений, информации, избавить от одиночества. Или она и правда не разбирается в компьютерах, как сказала Эсме, или изо всех сил старается остаться невидимой.

Такая таинственность наводит на подозрения. Не думаю, чтобы в Интернете можно было так тщательно замести следы. Хорошо бы, но вряд ли. По своему большому и горькому опыту я уже знаю, что обвиняющий перст может протянуться и с новостных сайтов и форумов, и стервы-блогерши всегда готовы сплетничать и ненавидеть.

А есть еще эти отвратительные сайты, посвященные нераскрытым преступлениям. Зайдя на один, я сразу вижу целую галерею лиц и среди них – Эми.

Некоторые из остальных лиц мне знакомы по делам, которые тоже гремели в новостях, как и история Эми. Среди фотографий есть черно-белые, зернистые, на которых только и можно разглядеть одежду и прическу жертвы.

Открываю несколько ссылок, ведущих на страницы, посвященные Эми, как сделала бы Либби, если бы искала информацию для Эсме. Но там нет ни одной из тех подробностей, которые известны девочке, – только основные факты, которые тогда вовсю пережевывали в СМИ, да идиотская болтовня людей, которые любят подглядывать за чужой жизнью и сделали своим хобби чужую смерть.

Всю ночь я сижу за компьютером. Жду. В сотый раз пытаюсь отправлять сообщения, но все мои «Где ты?» и «Куда ты пропала?» звучат насмешливым эхом моего крика в парке в ночь исчезновения дочки. Зов вдогонку пропавшей девочке, что растворилась в небесном эфире.

На следующий день – тоже ничего, и на следующий, и после. Я снова в начале – вишу, как рыба, зацепившаяся за крючок. Жду. Жду с нетерпением. Я должна узнать правду.

На четвертый день в дверь звонят. Я вылетаю в прихожую.

Открываю дверь.

– Все в порядке? – спрашивает Джилл.

Совсем забыла! Я же собиралась поехать с ней собирать пожертвования для благотворительной распродажи!

– Ах да, здравствуй. – Я разочарована тем, что это не Эсме и не Либби. – Сейчас. Входи.

Она заходит со мной в гостиную.

– Ничего больше не слышно от этих двух шутниц? – спрашивает она и быстро оглядывается по сторонам, словно желая удостовериться.

– Нет, – отвечаю я, не глядя подруге в глаза. – Ни слова.

– Вот и хорошо. С чепухой покончено. – Джилл кивает, ожидая моего согласия.

Я слабо улыбаюсь:

– Ты меня извини за… ну, понимаешь.

– Все уже забыто, Бет… О господи! – восклицает Джилл, указывая пальцем на компьютер. – Вы только поглядите!

– Да. – Я рада сменить тему; мои мышцы расслабляются. – Новая игрушка. Куда быстрее старого.

– Это хорошо. – Джилл подходит к компьютеру ближе, чтобы лучше разглядеть. – Значит, теперь ты сможешь напечатать объявления о распродаже в рекордные сроки.

– Да.

– А не могла бы ты сделать это сейчас? – Она с надеждой приподнимает брови. – Я бы завезла в библиотеку и сделала копии, когда закончим собирать пожертвования.

Подруга говорит это своим особым «распродажным» тоном – в нем слышится что-то от строгого завуча и что-то от не терпящего возражений командира скаутского отряда. Сажусь набирать объявление. Она охает и ахает за спиной.

– Ты у нас мастер дизайна, а я – королева благотворительных распродаж. Давай-ка попробуем поставить точку после слова «церковь».

Как обычно, объявление получается почти неотличимым от предыдущего, не считая даты. Джилл стоит у принтера. Я беру ключи от машины и накидываю пальто.

– Поторопись, – подгоняет она. – Мы опаздываем. Пусть мы всего лишь добровольцы, но это не оправдание для непрофессионализма.

В машине она все время твердит, чтобы я следила за дорогой, и поднимает крик, если пропускаю поворот. Когда мы выходим, она напоминает, чтобы я не забыла ключи внутри, и советует быть поаккуратнее с коробками и посудой.

Мы сваливаем громоздкие мешки и коробки в дальнем углу церкви. Я сую руку в черный пластиковый мешок и начинаю разбирать одежду. Изнутри тянет застарелым потом, сыростью и пылью – «Eau de Jumble»[9], как говорит Джилл. Пора бы привыкнуть после стольких распродаж, но тошнота опять подступает к горлу.

Я достаю пальто с меховым воротником, отцепляю от него топ в блестках, складываю то и другое вдвое и бросаю на стол с женской одеждой.

– Быстро ты с этим разбираешься, не хуже самих покупателей. – Джилл открывает еще один черный пластиковый мешок, откуда тоже отвратительно воняет.

– Не хочу весь день здесь торчать, – отвечаю я. – Мне надо домой. Куча бумажной работы.

Это даже не совсем ложь, но я на всякий случай прячусь за длинной занавеской в цветочек.

Закончив, мы отходим подальше и разглядываем вешалки с одеждой и столы, заваленные убогими безделушками. Руки у меня стали грязные и шершавые, свитер пропитался «Eau de Jumble».

Предлагаю Джилл чашку чая, она соглашается. Иду в маленькую кухню при церкви. На руки льется чуть теплая влага из электронагревателя. Жидкое мыло так сильно разбавлено водой, что почти не пенится.

Слышу, как звонит мой телефон, – и бросаюсь к нему, вытирая на бегу руки об юбку. Джилл стоит, склонившись над столом, и смотрит на трубку. Поднимает на меня взгляд: в глазах, все еще прищуренных от усилия разглядеть надпись на экране, читаются любопытство, гнев, разочарование.

– Ты же сказала, что с ними покончено, – шипит она.

– С кем?

Джилл машет рукой в сторону телефона.

– На экране только что высветилось имя Либби! – ярится она. – Я не подглядывала, просто любопытно стало, что это у тебя за новая штуковина. Знай я, как тут отвечать на звонок, все бы ей высказала!

Телефон пикает – пришло голосовое сообщение. Я протискиваюсь мимо Джилл и хватаю его со стола.

– Ты невозможная дура, Бет, – говорит Джилл. – Сама себе злейший враг.

Она быстро уходит на кухню, что-то бормоча себе под нос, и ее шаги эхом разносятся по церкви.

Сообщение оставила Либби. Голос усталый. Подавленный. Злой.

– Надеюсь, вы довольны, Бет. Благодаря вам у Эсме случился припадок, каких еще не было. Она несколько дней в себя приходила. Это вы уговорили ее общаться за моей спиной, письма писать по электронной почте и все прочее. О чем вы думали? Раньше она мне никогда не врала. Мало вам, что дочь и так стала мне чужой из-за всего этого? Не лезьте в нашу жизнь, Бет. Это нечестно по отношению к ней и ко мне.

Я слышу Джилл в кухне, понимаю, что и она меня слышит, но мне нужно перезвонить Либби немедленно. Не ожидаю, что она возьмет трубку, но она берет.

– Что с Эсме? – спрашиваю я, стараясь говорить не слишком громко. – Что случилось?

– Это я у вас должна спросить! Это вы ее доставали расспросами!

– Я ничего не говорила, Либби. Почти ничего.

– Говорили. Спрашивали, помнит ли она, что с ней случилось. – Какое-то время Либби молчит. – Я видела в компьютере.

– А, значит, вы все же разбираетесь в компьютерах! – Я не хочу, чтобы это прозвучало торжествующе, но меня поймали на месте преступления, и теперь волей-неволей приходится огрызаться.

– Нет, – говорит она. – Я прочитала вашу милую беседу, только когда нашла Эсме на полу возле компьютера, а на экране этот… «Фейсбук».

– Это была ее идея. Правда.

Либби вздыхает.

– Как она сейчас? – спрашиваю я.

– Лучше.

– Припадок не вызвал новых воспоминаний? – Я крепче прижимаю телефон к уху. – Она ничего не говорила?

– Только что-то непонятное, про книжку какую-то, – пренебрежительно говорит Либби. – «Человек, который не мыл посуду».

Слова – как удар в живот: у меня останавливается дыхание.

Когда-то Эми была без ума от этой книжки, хотя я никогда не понимала почему. Простенькая сказка, слишком простенькая для такой развитой девочки. Один человек месяцами не мыл посуду и в конце концов уже не мог войти в дом, потому что он весь был завален грязными тарелками. Эми брала ее в передвижной библиотеке так часто, что библиотекарь прозвал ее Девочкой, Которая Больше Ничего Не Читает.

Книжка уже тогда была старой. Я пыталась ее купить, но в книжных магазинах ни одного экземпляра не осталось. «Распродана», – отвечали мне. «У нас такой нет». «Никогда не слышали». А вот Эсме слышала. Потому что Эми ее читала.

Вера снова вспыхивает внутри, и я краснею от жара.

– А больше она ничего не вспомнила? – спрашиваю я.

– Пока ничего. Может, потом еще какие-нибудь непонятные обрывки всплывут. Обычно так оно и бывает. – Либби грустно смеется. – Обычно. Я уже и забыла, что такое обычная жизнь.

Джилл вылетает из кухни, заправляет шарф под пальто, позвякивает связкой ключей.

– Мне надо к ней, – говорит Либби.

– Погодите, я должна кое-что спросить.

– Спрашивайте.

– Это Эсме бросила конверт в мой почтовый ящик на Новый год? – Изо всех сил стискиваю в руке телефон, не смея думать о том, что делать дальше, если она скажет «нет».

– Нет, – твердо отвечает Либби.

Голова идет кругом. Я больна – хуже, чем сама думала.

– Это я, – добавляет она.

Меня словно из горящего пламени выхватили. Из нестерпимого жара безумия.

– Вы?

– Эсме попросила. Хотела, чтобы вы прочитали ее сочинение.

– Ее сочинение? – переспрашиваю я.

Нужно, чтобы Либби подтвердила это, только тогда можно будет поддаться нахлынувшему облегчению.

– Ну не мое же? – торопливо произносит Либби. Какое-то время моя собеседница молчит, потом ее тон делается подозрительным. – Или, хотите сказать, вы не…

– Нет-нет, ничего подобного! Конечно, я верю, что это Эсме написала. – (Джилл качает головой.) – Мне нужно идти, Либби. После поговорим.

Я вешаю трубку, и Джилл смотрит на меня негодующе.

– Что бы она ни наговорила тебе, это все ложь. И общаться с ней позже – вообще говорить с ней – ошибка.

– Но неужели ты не видишь? – произношу я с нарастающим раздражением. – Эсме что-то известно. Наверняка. Откуда бы еще ей знать такие вещи? Либби сказала, что это Эсме написала то сочинение.

– Сказала, еще бы! – Джилл качает головой. – Слушай, Бет. Мы это уже обсуждали. У меня есть дела поважнее. И у тебя должны быть. – Она снова позвякивает ключами. – Идем.

– Но…

– Бога ради, Бет! – Джилл вспыхивает от гнева. На мгновение кажется, что она сейчас даст мне пощечину, и я отшатываюсь. Джилл хватается за переносицу и медленно выдыхает. – Это все только догадки и сплетни.

– Нет.

Я забираю на кухне свое пальто и выхожу из церкви. Подругу не жду. И не оглядываюсь.

Дома снова звоню Либби. Говорю, что должна увидеть Эсме, но Либби не соглашается.

– Пожалуйста! Мне нужно с ней встретиться.

– Она и так много уроков пропустила из-за всего этого. Если снова в Лондон поедет, совсем отстанет.

– Я приеду к вам.

– Нет, Бет. Я не могу на вас положиться, вы станете на нее давить.

– Не стану. Просто здесь я чувствую себя бесполезной. И хотела бы чем-то помочь.

– Ну да, себе помочь, получить желаемое, а на остальных наплевать.

– Нет! Это не так. Правда! – Я с отвращением слышу в своем голосе умоляющие нотки, но поделать ничего не могу. – Эсме сама мне написала. Спросите ее, она скажет. Она скучает по мне.

– По-вашему, мне от этого должно стать легче? – сердито спрашивает Либби. – Оттого, что она по вам скучает?

– Нет, – говорю я, – конечно нет. Но интересы Эсме важны для нас обеих. Почему бы вам не спросить, хочет ли она, чтобы я приехала к ней в Манчестер?

Либби колеблется:

– Она уже сказала. – Голос безжизненный, убитый. – Как только пришла в себя после припадка.

– Ну вот видите, – беззаботно говорю я. – Так будет лучше. Никаких пряток.

– Может быть… Но чтобы больше никаких фокусов и неприятных сюрпризов!

– Не было никаких сюрпризов и никаких фокусов. Во всяком случае, с моей стороны.

– И что это значит?

– Ничего. Я хочу сказать, это просто недоразумение. Глупое, досадное недоразумение. Вот и все.

Долгое молчание из-за моего колотящегося сердца кажется еще дольше.

– Ладно, – произносит Либби. – Когда вы хотите приехать?

– Завтра. Завтрашним поездом.

9

Нечто со стуком перекатывается в моем чемодане, когда я вытаскиваю его с чердака. Это светло-серый камешек, память о неделе, проведенной в коттедже в Корнуолле через год после развода. Я бродила по пляжу, камешки поскрипывали под ногами, и им вторил шорох и плеск пенистых волн.

Хотелось, чтобы эти груды камней вдруг разошлись и сошлись снова, погребли меня под собой. Но они не трогались с места. Тогда я села и стала зарываться в них – под нагретые солнцем камешки на поверхности в холодные и сырые внизу. Могила из камня и гальки: ни тебе червей, ни муравьев, ни жирных корней – некому питаться моим телом.

Знать бы, какая могила досталась Эми. И где она.

Я вытягивала руки, мои пальцы зарывались в гальку, искали ее. А попадались только твердые холодные камни. Я всхлипнула, приподнялась, и камешки сползли с меня, как кожа со змеи.

Я швыряла камни горстями, поверхность моря взрывалась фонтанами брызг. Один камешек застрял между пальцев. Я уже хотела швырнуть в море и его, но передумала и сжала в ладони. Он был круглый, теплый, гладкий. Крепкий. Как любовь.

Я привезла его с собой – думала положить возле фотографии Эми, где она на пляже в Занте, но когда достала из чемодана дома, в Лондоне, он был уже холодный, твердый, бесцветный. Я бросила его обратно в чемодан и засунула на чердак.

Его я первым делом взяла с собой, когда укладывала вещи, собираясь в Манчестер. Это мой талисман, он должен привести меня к истине, как те камешки, по которым Гензель и Гретель нашли дорогу из леса. Ноутбук я тоже беру.

Перед уходом вспоминаю о флешке, которую дали Джилл в Обществе друзей библиотеки Дарнинга. Она передала ее мне, чтобы я сделала резервные копии рекламных объявлений на случай, если мой компьютер сломается. Теперь это уже не проблема. Джилл эта флешка больше не нужна, а мне пригодится.

Если я что-то найду в Манчестере, нельзя, чтобы эта информация пропала. Может, будет один-единственный шанс сохранить доказательства. Если Эми вытеснит Эсме окончательно, все, что она говорит сейчас, будет утрачено навсегда. Воспоминания того мальчика, который был летчиком во время Второй мировой войны, стерлись бесследно, как только он рассказал свою историю. Я не могу так рисковать.

Если она что-то вспомнит, это будут не просто воспоминания – это будут свидетельские показания. Может быть, они помогут найти убийцу и полиция сможет арестовать его и привлечь к суду. Может быть, получится даже отыскать могилу Эми. А может быть, в результате обнаружится, что Эсме просто обманщица и ей нечего рассказать, кроме сказок.

Колесики чемодана грохочут по тротуару – я иду с ним к метро. Обычно я или хожу пешком, или сажусь в автобус, если уж выбираюсь куда-нибудь, а это бывает нечасто – вернее, бывало нечасто, пока не объявились Либби с Эсме. За эти годы мой мир постепенно сжался до размеров библиотеки Дарнинга и магазина «Маркс энд Спенсер» на Уолворт-роуд или в Брикстоне, когда я набиралась храбрости. Теперь он становится шире.

Когда-то запах подземки – смесь газетной бумаги, теплой пыли и кофе – был частью моей повседневной жизни, а теперь кажется ужасно непривычным. Почти экзотическим. Это запах прошлого, заполненного делами и планами, запах далекой страны, где есть работа, а еще забытого мира отдыха и развлечений.

Я вдыхаю память о последнем поезде, в котором ехала домой по пятницам, о руке Брайана в моей руке, о смехе, пиве и счастье. Вспоминаю наши поездки с Эми. То, как она стояла в павильоне бабочек в Лондонском зоопарке, замерев от восторга, когда яркая бирюзовая бабочка села ей на плечо. Шуршание чечевицы, которую она сыпала в воронку какого-то хитроумного агрегата в Музее наук, крутила ручку, и зерна, дребезжа, катились по пластиковым трубкам. Ее мечтательные глаза, когда фея Драже порхала по сцене театра «Сэдлерс-Уэллс».

Все это может вернуться. Будут новые поездки, новые впечатления, а главное – Эми рядом, рукой подать.

Но и это у меня могут отнять – во второй раз.

Я насторожена. Неспокойна. Уязвима. Меня переполняет страстное желание. Отчаяние. Надежда. Я стою на пороге, за которым либо чудесное будущее, либо оживший кошмар из прошлого. Возможность снова любить и быть любимой. Или обман и ловушка. «А может быть, – думаю я, – разница между тем и другим не так уж и велика».

Люди вокруг снуют по платформе с бешеной энергией, но глаза у них мертвые. Никто не знает и не интересуется, кто я такая и куда еду. Никто из них ни за что не угадал бы, к чему я стремлюсь и о чем думаю. По крайней мере, надеюсь, что никто.

Юстонский поезд переполнен, полки для багажа забиты сумками и детскими колясками. Женщина, на плече у которой спит малыш, пытается и не может скинуть ремень сумки с другого плеча.

– Помочь? – спрашиваю я.

Женщина отдает мне мальчика. Он ворочается, но не просыпается, прижимается головой к моей шее, щекочет ее легким теплым дыханием.

– Спит себе, – тихо говорю я и глажу его пальцем по щеке.

– Надеюсь, так и дальше будет. – Его мать опускает сумку на пол и облегченно вздыхает. – Никому не хочется сидеть в поезде рядом с орущим ребенком. И мне меньше всех. – Она нагибается за сумкой и пристраивает ее сверху на багажной полке. – Не знаю, что тяжелее. Он или вот это вот.

– Сколько ему?

– Два.

– А, эти ужасные двухлетки!

– Все ужасы он приберегает для мамы с папой, – устало говорит она. – Его бабушка даже не верит, когда мы рассказываем, какой бес в него вселяется иной раз.

Она протягивает руки, и я отдаю мальчика. Он открывает сонные глаза и снова смыкает ресницы. Мне так не хватает этой тяжести и тепла…

– Я вам верю.

– Значит, у ваших внуков бабушка мудрее, чем у него.

– Я не бабушка, я мать.

Женщина удивлена. Мне и самой удивительно. Слова эти вырвались сами собой. Не знаю даже, что я чувствую. Может быть, я стала сильнее и моя вера окрепла, а может быть, я просто жалкая обманутая дурочка.

– Берегите его, – говорю я, протискиваясь мимо попутчицы, и щекочу мальчика под подбородком. – А ты веди себя хорошо, слушайся маму. Может, это и не всегда нравится, но потом сам увидишь, что так лучше.

Прохожу в следующий вагон, сажусь на свое место и закрываю глаза. Перед ними мелькают картинки: Эми в Леголенде, в Брайтоне, в Хэмптон-Корт. Я даже почти чувствую запах ее мокрого шерстяного пальто, запах лакричных леденцов, когда она зевает, солнцезащитного крема и антисептика.

У меня звонит телефон. Мужчина напротив неодобрительно цокает языком, показывает на знак на окне – «тихий вагон». Я выхожу и отвечаю на звонок за дверью.

– Бет, это Либби. Планы меняются.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Неужели опять с Эсме что-нибудь?

– Нет, с ней все в порядке. Мне нужно на работу забежать. Мы не сможем встретить вас на вокзале, как дочка хотела. Извините. – Особенного сожаления в ее голосе не чувствуется. – Я заберу Эсме от подружки по пути домой. Вернемся к вашему приезду. Пришлю вам эсэмэску с адресом.

Через минуту у меня уже есть адрес с пояснениями, как проехать.

Автобусы номер 43, 45, 105 от вокзала Пикадилли.

Беру такси. Водитель смотрит недоверчиво, когда говорю ему, что ни разу не бывала в Манчестере.

– Второй город Англии, – говорит он. – И не слушайте, что там бирмингемцы болтают. Они и говорят-то не по-людски. Что выговор, что футбольная команда – все у них негодное.

По пути он показывает мне несколько достопримечательностей; в разговоре так же тянет гласные, как Эсме. Каменное здание библиотеки белесовато-серое, как мой камешек. Хороший знак. Колонны библиотеки и ее небольшие округлости смягчают резкие углы сверкающего величественного здания Бриджуотер-Холл, которое стоит рядом.

– Говорят, звук тут – что надо. Я-то, правда, не бывал, – произносит таксист. – Моцарт, скрипки, все такое – мне этого даром не надо. А вон то местечко, по другую сторону улицы, – это уже по моей части. Было, вернее. Сейчас-то его закрыли, переделали под квартиры для богатеньких.

На двери дома из красного кирпича висит вывеска «Гасиенда».

– Лучший в мире клуб, – поясняет водитель, и его печальный голос как-то не вяжется с этими хвастливыми словами. – Кто там только не играл. «Стоун роузиз», «Хэппи мандиз». Даже Мадонна, пока еще в звезды не выбилась. Я их всех там перевидал.

Мужчина поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Лет ему, по-моему, сорок пять или около того, значит или очень рано начал ходить по клубам, или просто жертва ностальгии по прошлому, которого сам толком и не застал. Мне вдруг приходит в голову, что в этом он похож на меня.

– Вы всю жизнь здесь живете? – спрашиваю я, поудобнее усаживаясь на сиденье.

– Я-то? Коренной манчестерец, – отвечает он, гордо приосанившись. – Здесь родился, здесь и умру.

– «Сити» или «Юнайтед»?

В зеркале видно, как взлетают вверх его седоватые брови.

– «Юнайтед»! Недаром кровь красная, как говорится. – Мужчина пренебрежительно хмыкает.

– А «Ливерпуль» разве не тоже в красном играет? – Оказывается, я довольно много подцепила от Брайана с его неоригинальным пристрастием к «Скай спортс»[10].

Таксист втягивает воздух сквозь зубы:

– Поаккуратнее, нечего у меня в машине неприличными словами выражаться! – Он шарит рукой под приборной доской. – Где-то тут была кнопка, чтобы выбросить пассажира вместе с сиденьем. – Подмигивает мне в зеркало. – В нашем племени свои законы. Но люди тут хорошие. Всегда выручат.

– Это, безусловно, ценное качество.

– Вы только спрашивайте поаккуратнее. Нашим дай волю, начнут трепаться – не остановишь.

– Еще лучше! Для меня это большое облегчение.

– По делам, что ли, приехали?

– Вроде того. В гости к… родственникам. И кое-что изучить заодно.

На лбу моего собеседника от недоумения собираются морщины.

– Вот уж не знаю, что там, в Уайтеншо, изучать. Уайтеншо-холл разве.

– А это что такое?

– Большой старинный дом. С парком. От нечего делать можно и взглянуть. Это в Уайтеншо главная достопримечательность. Ну, не считая местного хулиганья.

– Что, правда так плохо?

– Да нет, не то чтобы. – Его улыбка сверкает в зеркале. – Не хуже, чем везде, я бы сказал. Уж точно получше, чем раньше. У меня сестра там живет. Ей нравится. Говорит, чувствует себя своей среди своих.

Таксист резко тормозит у светофора. Серебристо-зеленый трамвай с грохотом проносится мимо, издав печальный гудок.

– Правда, это обернулось против нее, когда ее застали в постели с шестиклассником. Тут-то и стало видно, какие они «свои». Только и знают, что сплетни да пакости всякие.

Мы проезжаем мимо ряда стандартных домов из красного кирпича, перемежающихся индийскими ресторанчиками, круглосуточными продуктовыми магазинами, бургерными, букмекерскими конторами. На балконах, затянутых сетками от голубей, торчат спутниковые тарелки, стоят велосипеды, бельевые веревки провисают под тяжестью футболок и джинсов.

Похоже на Брандон-Эстейт, что неподалеку от моего дома в Кеннингтоне. Там, насколько я знаю, живет много матерей-одиночек, так что неудивительно, что Либби поселилась в подобном месте.

Женщина почти ничего не рассказывала о том, где живет, о своем финансовом положении, но я догадываюсь, что она бьется изо всех сил, чтобы свести концы с концами. Невольно думаю, что в этом районе, наверное, почти все в такой же ситуации.

Автомобиль останавливается у обочины. Раздается хруст битого стекла. Водитель выходит, достает из багажника мой чемодан. Я даю ему пять фунтов сверху за то, что показал мне незнакомый город. И за сведения о том, с каким обществом мне придется иметь дело, а может быть, может быть – даже стать его частью.

Он дает мне визитку своей фирмы:

– На всякий случай. Вдруг заблудитесь, когда будете изучать город. Спросите Дэйва.

Я благодарю и кладу визитку в сумочку. Иду к двери. Такси гудит мне на прощание и отъезжает.

Дверь открывается, не успеваю я набрать номер квартиры. Эсме бросается мне на шею.

– Приехала! Наконец-то! – взвизгивает она. – Я тебя целый день высматриваю. Входи.

Радость девочки потрясает, как и ее сходство с Эми: светлые волосы, слегка длинноватые руки и ноги, сияющие глаза и улыбка, все такая же неотразимая, как в ту новогоднюю ночь. Но этого мало: я чувствую в ней и теплоту, и живость, и готовность сочувствовать, и желание сделать приятное. Все это в Эсме так же привлекательно, как было в Эми.

Она отнимает у меня чемодан и катит его к лифту.

– Давай я сама, – говорю я. – Тебе нельзя перенапрягаться. После припадка-то.

Так приятно снова чувствовать себя матерью и трястись над своим ребенком!

– Я уже здорова, – весело отвечает девочка. – Честно.

Она нажимает кнопку вызова лифта.

– Извини, если я это как-то спровоцировала, – продолжаю я. – Я, честное слово, не хотела. Меньше всего я желала бы тебе навредить. Я буду осторожнее, обещаю.

– Ты не виновата, – пожимает плечами Эсме. – Эти припадки случаются ни с того ни с сего. Это не из-за тебя.

– Жаль, что твоя мама не умеет так легко прощать.

– И мне жаль.

Эсме как-то странно косится на меня, как будто говорит обо мне, а не о Либби. У меня холодеет в животе, и совсем не оттого, что предстоит подъем в старом и ненадежном на вид лифте.

Двери со скрипом и дребезжанием раздвигаются, пахнет застоявшимся сигаретным дымом. Табличка «Не курить» заляпана – хочется надеяться – кетчупом. На стенах – следы облезших граффити.

Я захожу первой и помогаю Эсме втащить чемодан. Она нажимает кнопку второго этажа, и двери закрываются.

– Давно вы здесь живете? – спрашиваю я.

– Почти два года.

– Тебе нравится?

Она оживленно кивает:

– Да, тут гораздо лучше, чем в пансионе, где мы жили раньше. Там было так темно и грязно. – Девочка морщит нос. – Но, по крайней мере, у нас была крыша над головой. Мне всегда так жалко людей, которым приходится спать в картонных коробках прямо на улице. Когда бывает очень холодно, я отдаю им свои карманные деньги, чтобы они хоть чаю попили.

Я кладу руку малышке на голову и глажу ее по волосам.

– Только одно хорошо было в пансионе, – продолжает Эсме, – там собак не было. А тут живет стаффордширский терьер, я его боюсь.

– Я их тоже побаиваюсь, – говорю я, поглаживая ее по щеке. – Но, говорят, они хорошо умеют ладить с детьми.

– Гоняться за ними они хорошо умеют. – Эсме поднимает взгляд; глаза у нее большие, голубые, красивые. – Один белый на прошлой неделе погнался за мной, когда я на роликах каталась. Я свой «Марс» уронила, и пес его сожрал.

У меня екает в животе. Не знаю, правда ли это с ней случилось, или она вспоминает о том, что случилось когда-то с Эми, – та тоже упала, когда за ней погналась белая собака. Только это был не стаффордширский, а вест-хайленд-уайт-терьер, и Эми уронила не шоколадный батончик, а мороженое. Помню, я купила ей новое и утешала плачущую дочь, намазывая антисептиком разбитые коленки и костяшки пальцев.

Чувствую ее прикосновение, слышу ее голос. Прямо здесь. Рядом. Она вспоминает. Воспоминания путаются. Она теряет нить, ловит ее снова, сплетает новый узор, и уже невозможно отличить, что это – воспоминания Эми вторгаются в память Эсме или наоборот.

Лифт открывается, и мы выходим на площадку. Из нее по две двери с каждой стороны ведут в квартиры. Запах карри смешивается с сигаретным дымом и ароматом отбеливателя. Из одной двери доносится трескотня рекламы, из другой ее пытается заглушить рэп.

Самая дальняя от лифта дверь приоткрыта. Эсме катит чемодан туда и распахивает ее ногой.

– Приехала!

Шум воды стихает, и в конце коридора появляется Либби с кухонной тряпкой в руке. Ее каштановые волосы висят вокруг лица безжизненными прядями, некоторые прилипли ко лбу, мокрому от пота. Футболка болтается на худом теле, и от этого женщина кажется не по годам юной.

– Либби, – говорю я. – Рада вас видеть. Спасибо, что объяснили, как доехать.

– Так хотела Эсме, – произносит она. – Тут были даже обещания помогать мне на кухне, хотя еще неизвестно, чем это обернется.

Она улыбается дочери, которая делает вид, что возмущена таким отношением к ее кулинарным талантам.

– С удовольствием помогу вам всем, чем могу, – говорю я. – С готовкой, уборкой, стиркой.

– С уборкой-то точно! – Эсме ставит чемодан к стене. – Ты ведь без конца делала уборку?

Я виновато улыбаюсь:

– Да. Тут я, можно сказать, мастер. – Стараюсь сделать вид, что меня саму забавляет мое пристрастие к хозяйственным делам, но это не так. – Кое-какими полезными секретами могу поделиться. Хотя и не утверждаю, что вам нужна помощь, – поспешно добавляю я. – Не мне судить.

Брови у Либби чуть заметно приподнимаются. Она поворачивается и уходит. До меня доносится запах «Фейри».

– Идем, – говорит Эсме, – покажу тебе квартиру.

Это не занимает много времени. Следом за Либби мы заходим в маленькую квадратную, скромно укомплектованную кухню с белым лакированным столом у стены. Гостиная оказывается побольше, но ненамного. Мебель из сосны и диван с откидной спинкой похожи на те, что я видела в рекламных роликах «А у вас в доме чисто?..». В ванной приходится смотреть в оба, чтобы не задеть рукой и не уронить какие-нибудь туалетные принадлежности на полочке, привинченной к стене. Из висящего душа капает в облупленную ванну.

Эсме показывает на закрытую дверь:

– Это мамина комната. Я теперь тоже пока там спать буду.

– Эсме! – кричит Либби из кухни. – Ты бы отнесла чемодан Бет в ее комнату!

– Вообще-то, это моя комната, – говорит Эсме.

Я иду за ней. Девочка забирает мой чемодан из коридора, где оставила его раньше.

– Но я не против, что ты там будешь жить. Я хочу, чтобы тебе было уютно. Как дома.

Комната вся розово-фиолетовая. Из-за пластиковых игрушек, сверкающих безделушек и украшенных блестками абажуров она кажется влажно-блестящей. Как открытая рана.

Воздух спертый, в нем чувствуется сладкий запах свежих, постиранных с кондиционером простыней и кислый – пропотевших кроссовок и высушенных феном волос. «Spice Girls» позируют, надувая губы, на постере на стене, Беби Спайс улыбается с пододеяльника и наволочки. В точности такое постельное белье выпрашивала у меня Эми.

Воспоминания накатывают, не дают дышать, переносят меня снова в комнату Эми. Даже планировка такая же: кровать у окна, туалетный столик, заваленный резинками для волос, браслетиками и колечками, рядом письменный стол, на внутренней стороне двери большое зеркало.

Есть и отличия: CD-плеер, который стоял у Эми на туалетном столике, сменили маленький розовый айпод и акустическая колонка. На письменном столе, где Эми держала блокноты, стоит розовый ноутбук, а к «Spice Girls» на стене добавились Леди Гага и персонажи из сериала «Хор».

– Надеюсь, тебе тут понравится, – говорит Эсме.

– Конечно, мне нравится. Всегда нравилось. – Я помогаю ей положить чемодан на кровать. – Только теперь тут порядка больше, чем раньше.

Эсме улыбается:

– Я специально все убрала. Ты бы видела, что в ящиках делается.

Непременно увижу. Хорошо, я теперь предупреждена, что там свалка: надеюсь, не забуду открывать их осторожно.

Нехорошо, конечно, подглядывать и вынюхивать. Дети имеют такое же право на личные тайны, как и взрослые. Я никогда не совала нос к Эми в дневник и не рылась у нее в комоде. И не нужно было. У нее не было от меня секретов. Но на этот раз порыться в чужих вещах придется. Уверена, девочка поняла бы, если бы узнала.

– Надеюсь, Либби не рассердится на то, что я привезла тебе игрушку из Лондона в эту коллекцию. – Я указываю на целый зверинец собак, панд, пингвинов и тряпичных кукол у нее на подушке. – Он в чемодане.

У Эсме от любопытства загораются глаза. Я достаю из чемодана Багпусса. Она хватает кота и утыкается в него носом.

– Спасибо! Ты очень добрая. Я так по нему скучала!

Малышка усаживает его на самое почетное место на подушке.

Либби кричит из кухни, что чай готов.

– Надеюсь, ты любишь спагетти болоньезе, – говорит Эсме.

– Замечательно. Одно из моих любимых блюд.

– Правда, они из «Асда», – бормочет Либби.

Эсме прижимается ко мне:

– Я так рада, что ты приехала!

– Я тоже.

– Нам нужно будет столько всего сделать! Мы столько не успели! – говорит она.

– Это правда. – Я кладу руку ей на плечо. – Особенно мне.

Прежде чем закрыть за собой дверь, окидываю комнату беглым взглядом. Как будто на съемочную площадку подали свет. Какой фильм снимается? Фэнтези или ужасы? Надо подумать. В любом случае это правдивая история. Вот только правды в ней пока не хватает.

Эсме требует, чтобы я села рядом. Либби вздрагивает. Разговор у нас с ней не клеится, но болтовня Эсме удачно заполняет паузы – так и Эми делала, когда мы с Брайаном натянуто молчали за столом. Когда ужин закончен, я с облегчением убегаю в ванную и долго отмокаю, а потом говорю, что устала с дороги и хочу пораньше лечь спать.

Эсме обнимает меня:

– Спокойной ночи, приятных снов!

Вот так и Эми говорила перед сном. В ответ я посылала ей воздушный поцелуй, а она делала вид, что ловит его ладонью.

– Спокойной ночи, – говорю я и поворачиваюсь к ней.

Эсме держит левую руку над головой, ладонью вверх. Не знаю, может, она просто потягивается, а может, готовится ловить мой поцелуй. Я чуть ли не бегом бросаюсь по коридору к своей комнате.

Уснуть не могу – слишком много призраков в этой спальне. «Spice Girls» улыбаются со стены, как раскрашенные зомби, вмятина в тощем матрасе хранит очертания тела Эми. Все равно что лежать в ее могиле.

В квартире тишина и темнота. Либби с Эсме легли спать несколько часов назад. Теперь слышны только стоны лифта и отдаленный гул машин. Включаю ночник, жду, пока глаза привыкнут к отвратительному розовому свету, и вылезаю из-под одеяла.

Открываю дверцу шкафа, приготовившись ловить то, что оттуда вывалится. Но ничего не валится. Одежда сложена на полках аккуратными стопками, а все, что висит на вешалках, отглажено и рассортировано по цвету. Эми тоже была аккуратисткой. Она во многом походила на меня.

Засовываю руку под джемперы и футболки, в туфли, стоящие на полу, в розовую плетеную корзину для белья, шарю по карманам пальто и кофт. Сама не знаю, что стремлюсь найти, – что угодно, – и не нахожу ничего.

Книги на полке расставлены сначала по высоте, потом в алфавитном порядке, по заглавиям, – завершает ряд «Янтарный телескоп».

«Возвращение с небес» и «Дети и их прошлые жизни» лежат сверху. Полезное чтение, чтобы поскорее ввести меня в курс дела, или неуклюжий, слишком очевидный трюк? Кто знает. Снимаю книги с полки и кладу на туалетный столик – одну в другую вместо закладки.

В столе такой же порядок, как и в шкафу. Под коробкой с карандашами – альбом для рисования, который весь покоробился от высохшей плакатной краски. Рисунки неуклюжие – линии кривые, детали смазаны. Желтые пятна – цветы в вазе, похожей на луковицу. Непропорциональные фигуры лошадей на плоско закрашенном зеленом поле. Треугольная гора с грязной нашлепкой снега на вершине.

Дальше – рисунки уже более умелой рукой. Ангелы, от которых сквозь непроглядную черноту космоса струятся полосы света. Внизу две женщины тянут вверх руки, ловят падающие звезды. На следующих страницах эта картинка повторяется в улучшенных вариантах, а последняя сплошь закрашена матово-черным. В центре – маленький белый крестик. Или свет Господень, указывающий путь сквозь тьму. К истине. К откровению. Захлопываю альбом и поспешно кладу его обратно в стол.

Ни дневников, ни блокнотов, ни записных книжек не видно. Если Эсме что-то и записывает, то наверняка в ноутбуке, на котором вечером в гостиной делала домашнюю работу.

Я чуть приоткрываю дверь спальни, смотрю в щелку, не видно ли признаков жизни, затем на цыпочках выхожу в коридор. В гостиной светло от уличных фонарей и окон соседних домов. Ноутбук на столе, где Эсме оставила его вчера.

Безопаснее всего забрать устройство в мою комнату и включить там, но едва я снимаю его со стола, как слышу скрип двери на другом конце коридора. Как можно быстрее и тише ставлю компьютер на место и ныряю в нишу между стеной и диваном.

«Даже если меня не заметят, – думаю я, – как колотится у меня сердце, услышат наверняка».

Слышу, как кто-то зевает, и осторожно выглядываю из-за дивана. Эсме забирает компьютер, выходит из комнаты и направляется в спальню Либби. Дверь закрывается. Я выползаю из укрытия. Из комнаты Либби доносятся приглушенные голоса, из-под двери виднеется тусклая полоска света.

На цыпочках возвращаюсь к себе. Стук сердца громко отдается в ушах. Закрыв наконец за собой дверь, испытываю облегчение, но в то же время и разочарование, что не удалось добраться до ноутбука. А еще любопытство. Зачем это он им понадобился среди ночи? Гадаю, перебирая в уме варианты, пока не засыпаю.

Утром я слышу голоса, щелчки выключателя, спуск воды в туалете. Выжидаю несколько минут, надеваю халат и иду на кухню. Либби стоит у раковины, снимает крышку с чайника. Обернувшись, резко вздрагивает.

– Извините, – говорю я.

Лицо у нее напряженное от усталости, глаза сузились и слезятся.

– Да ничего, это просто я такая нервная! Не привыкла видеть в доме других женщин. – Она покачивает чайник, проверяя, сколько там воды. – Чая?

– Она кофе пьет по утрам, – кричит из коридора Эсме. – Черный, без сахара.

Опять в точку.

Либби держит чайник под краном. Вода еле бежит. Хозяйка включает чайник, берет с сушилки две чашки и насыпает ложкой кофе. На столе появляются коробки с хлопьями и молоко. В тостере жарятся тосты.

Либби быстро и умело заканчивает привычные дела, затем тяжело опускается на стул и, зевая, кричит Эсме, чтобы поторапливалась: время идет!

– Каждый раз такая спешка, – объясняет она. – Это неестественно: прямо с утра гнать на скорости восемьдесят миль в час.

Отпивает глоток кофе и снова зевает.

Эсме заходит в кухню и прижимается ко мне. Я приобнимаю ее одной рукой и целую в макушку. Волосы у девочки гладкие и теплые, только что причесанные и пахнут абрикосом. Она отстраняется и кружится на месте, разведя руки в стороны:

– Нравится тебе моя форма?

– Очень нарядная, – говорю я.

Теперь школьная форма не та, что раньше. У Эми это были зимой темно-зеленый джемпер, юбка и галстук, а летом светло-зеленое платье в клетку. На Эсме пепельно-серые леггинсы и помидорно-красная футболка с логотипом школы.

Она садится за стол. В миску обрушивается лавина сладких воздушных зерен.

– Свой грейпфрут уже съела? – спрашивает она меня.

– Грейпфрут?

– Ты же всегда их ешь. – Она берет грейпфрут из стеклянной вазы на подоконнике. – Я специально для тебя купила, на свои карманные деньги.

От такой заботливости я еще немного оттаиваю. Не хватает духу сказать ей, что уже несколько лет я не ем грейпфруты, а потому с притворным удовольствием отправляю в рот ложку за ложкой. У грейпфрута вкус обиды и злости, как у того давнего завтрака с Брайаном после того, как пропала Эми. Одни только новости «Тудей» нарушали молчание, пока он не уехал на работу.

– А можно мне сегодня не ходить в школу? – говорит Эсме. – Хочу побыть дома со своими двумя мамами.

Ее гордость ощущается просто физически. И радость тоже. Понимаю: в ее глазах это и есть начало нашего нового будущего. Мой взгляд сталкивается со взглядом Либби и рикошетом уходит в сторону.

– Мы обе будем дома, когда ты вернешься, – говорит Либби.

– У нас еще будет много времени, чтобы побыть вместе, – добавляю я.

– Целая жизнь! – Горящий взгляд Эсме встречается с моим. – Отведешь меня в школу?

В голове включается сигнал тревоги. Мне нельзя доверять ребенка. Пока нельзя. Никогда больше нельзя.

– Нет, мы пойдем все вместе. – Либби поднимает брови с вызовом, ожидая моих возражений.

– Замечательно, – говорю я.

Я бы лучше осталась здесь и продолжила поиски, но это еще успеется.

Мы идем в школу. Эсме – посередине, одной рукой держит за руку Либби, другой – меня. Присоединяемся к процессии мамочек с младенцами в колясках, старшие ребятишки проносятся мимо на самокатах. Женщины поторапливают детей, кричат им, чтобы не убегали слишком далеко, чтобы остановились на переходе и не шаркали ногами. Вот так и я когда-то ходила с Эми. И хочу, чтобы это повторилось.

Некоторые из матерей, что столпились у школьных ворот, поглядывают на меня с любопытством. Кое-кто отходит подальше, подталкивая детей ладонью в затылок. Доносятся перешептывания, смешки.

Во дворе девочки играют в догонялки. Они зовут Эсме в игру. Их лица знакомы мне по фотографиям со странички Эсме в «Фейсбуке».

– Беги, милая! – Либби наклоняется и целует Эсме в щеку.

Я делаю то же самое.

Девочки глазеют на меня и машут Эсме – мол, иди скорее. Интересно, которая из них ее лучшая подруга – может, какая-нибудь болтушка или врунишка. Эсме бежит к ним через школьные ворота.

Дома Либби ставит чайник и насыпает кофе в две чашки. В первый раз с того дня в кафе Фестивал-холла, мы с ней остались наедине. Тогда все едва не закончилось катастрофой. В этот раз я должна быть осторожнее. Пусть говорит сама.

Хозяйка разливает кофе и ставит мою чашку на стол.

– Вообще-то, я предпочитаю черный, – говорю я. – Не возражаете, если сделаю еще чашку?

Она пожимает плечами и делает глоток из своей чашки. Я выливаю кофе в раковину, делаю себе другой и сажусь по другую сторону стола.

– Была бы Эсме дома, наверняка бы напомнила, – говорит Либби.

– Да, наверное, – отвечаю я. – Она, конечно, много знает обо мне. А вот я о вас почти ничего не знаю.

– Да ведь и я о вас знаю только то, что было десять лет назад, – замечает Либби. – До смерти Эми. Что было потом, мы с Эсме почти никакого представления не имеем.

Я провожу пальцем по краю чашки:

– И все же это больше того, что я знаю о вас, Либби. И если мы хотим, чтобы у нас что-то сложилось, лучше иметь полную картину. Мы ведь теперь почти семья.

Либби вздыхает:

– Я простая мать-одиночка. Бьюсь, чтобы обеспечить ребенку самое лучшее. И между делом пытаюсь устроить собственную жизнь. – Она чуть улыбается. – Последнее мне не слишком хорошо удается. Работая в Манчестерском аэропорту, в высшее общество не выбьешься. Это не совсем то, чего хотели для меня родители. И не то, чего я сама хотела, если уж на то пошло.

– Да? А чем вы хотели заниматься?

– Я всегда мечтала стать журналисткой. Когда-то в школьной газете работала. С английским было хорошо. И вообще хорошо училась. А потом забеременела Эсме. Вот и все.

– А нельзя было продолжить учиться? Нет, понимаю, трудно разрываться между учебой и ребенком, но многие девушки справляются.

– Справляются, когда есть кому помочь. Мои родители как-то не горели желанием сидеть с внучкой.

– Понятно, – произношу я с искренним сочувствием. – Они не одобрили ваше решение рожать?

– В общем, нет. Даже хотели, чтобы я избавилась от малышки. Все твердили про упущенные возможности: университет, блестящая карьера и все такое. Говорили: детей всегда успеешь завести. С мужем, чтобы легче было растить. Но я не хотела делать аборт или отдавать ее на удочерение. Я с первой минуты поняла, что мой ребенок особенный.

– Все матери чувствуют это в первый раз, – задумчиво говорю я.

– Только не моя, – отрезает Либби. – Ни до моего рождения, ни после. Когда у тебя послеродовая депрессия, не до того. – Она ставит чашку на стол. – У нее не было ни грамма материнского инстинкта. Наверное, потому-то она и настаивала, чтобы я сделала аборт.

– А сейчас вы в каких отношениях?

Глаза у Либби становятся грустными, взгляд – отсутствующим, губы плотно сжимаются.

– Мама умерла. Отец нашел ее в ванне, со щипцами для завивки и электронагревателем. Следователь обнаружил у нее в организме литр джина и пару сотен таблеток парацетамола. – Либби опять слабо улыбнулась. – Она все делала основательно, моя мама. В большинстве случаев. Вот только любовь к ним не относилась.

– А ваш отец?

– После смерти мамы уехал в Австралию. Смотря на нас с Эсме, он видел только внучку, которую никогда не хотел, и дочь, что погубила свою жизнь. Мы не могли заменить ему жену. Он даже открыток на Рождество не шлет. – Либби вздыхает и наклоняется ко мне. – А бабушка и дедушка Эми живы?

– С родителями Брайана у меня не было контактов еще до развода, но они живы, насколько я знаю.

– И Вареньевая Бабушка тоже?

Я стараюсь не выдать удивления, услышав прозвище, которое Эми дала моей маме.

– Да, тоже жива! По-прежнему заготавливает несметное количество всяких варений и солений. Забывает, что теперь, кроме меня, есть их некому… Приходится большую часть отдавать как призы в лотереях на благотворительных базарах. И отец тоже жив-здоров.

Я говорю так, будто мы с ними часто видимся, но это не совсем правда. Когда пропала Эми, их приезды в Лондон из Хэмпшира постепенно почти прекратились. Первые несколько недель они были рядом: мама в любой момент готова была меня утешить и заверить, что все будет хорошо, отец поддерживал молча, не так осязаемо.

Я ощущала с его стороны некоторую холодность – тень растиражированных в СМИ подозрений по поводу моей небрежности. Папа не говорил напрямую, но я чувствовала отчужденность, а нуждалась в безоговорочной поддержке.

Я не могла обсудить это с ним или с мамой: у нас так поступать просто не принято. Отец был когда-то государственным служащим, мама – энергичной, деловитой секретаршей. Они вели спокойную, обеспеченную, достойную жизнь, состояли в местном яхт-клубе. Мы обходили проблемы, как лодка огибает буй – поодаль, чтобы не зацепить случайно. Споры не приветствовались. Яхта должна ловить ветер, а не лететь прямо на скалы.

С тех пор море не успокоилось. Неудивительно, что варенья и соленья с каждого урожая мне приносит почтальон, а не кто-то из них лично.

– Еще по одной? – спрашивает Либби, допив кофе. – Мне всегда нужно две, чтобы прийти в себя по-настоящему.

Я качаю головой. Она встает, чтобы налить воды в чайник.

– Расскажите о себе, Либби. Бойфренда у вас нет?

Она смеется:

– У Эсме и то больше поклонников, чем у меня! Матери-одиночки не очень-то привлекают мужчин. – Она включает чайник и опирается на раковину, ожидая, пока он закипит. – Да и с Эсме не обошлось бы без сложностей.

– А мне кажется, она бы обрадовалась, если бы в доме появился мужчина. Отец.

– У нее есть отец.

Я хмурю брови… И только потом понимаю, что она имеет в виду Брайана. Невольно думаю о том, что будет дальше, если Эсме и правда Эми. Они с Либби станут частью и моей семьи, и семьи Брайана. Новой семьи Брайана. Что же это будет за смесь: незаконные дети, призраки, подменыши… Что за семейное древо с гнилой сердцевиной?..

Либби наливает в чашку кипяток и молоко и снова садится за стол.

– Вам не нравится, что Эсме называет меня мамой? – спрашиваю я.

Она скрещивает руки на груди и грустно произносит:

– Привыкаю понемногу. Но это все равно больно.

– Знаю. Я чувствую то же самое.

Либби смотрит на часы:

– Пора идти, а то опоздаю. Это, конечно, не дело моей мечты, но все-таки какая-никакая работа, и я не хочу ее потерять.

Она уходит. Я смотрю ей вслед из окна, пока она не сворачивает за угол. Выжидаю еще несколько минут на всякий случай – вдруг вернется? Не удивилась бы. Должна же хозяйка догадываться, что я буду обыскивать квартиру. Либо она сама такая легковерная, какой считает меня, либо постаралась сделать так, чтобы я ничего не нашла. Может быть, и правда искать бесполезно.

Компьютер Эсме снова стоит на столе. Он еще старее и тяжелее, чем мой прежний. Некоторые буквы на клавиатуре совсем стерлись, экран весь в царапинах. Целую вечность он хрипит и потрескивает, а потом выплывает окно с требованием ввести пароль.

– Черт!

Если бы речь шла о любой другой девочке, угадать пароль было бы нетрудно. Если бы у Эми был собственный компьютер, ей бы пароль, скорее всего, вообще не понадобился. У нее не было от меня секретов, ей нечего было скрывать. А если бы захотелось – не вышло бы. Я знала дочь как свои пять пальцев – она ведь была так похожа на меня.

Но если бы она и придумала пароль, то какой-нибудь несложный. «Эми Спайс» или «Динь-Динь». Что-нибудь девичье, розовое и сентиментальное. Эсме, пожалуй, похитрее. «Эми», «Эсме» или «Либби» – для нее слишком просто, но я все же проверяю эти варианты.

Я видела по телевизору передачи, где ведущие сокрушались, что люди очень легкомысленно относятся к паролям, выбирают слишком очевидные. Советовали разнообразить их. Буквы с цифрами, только не номер дома, не почтовый код и не дату рождения. Проверяю и это тоже – не подходит.

С силой захлопываю крышку, протираю ее рукавом. Ставлю компьютер на стол – на то же место, где стоял. Мне еще представится случай залезть туда. А пока поищу в других местах.

В верхнем ящике черного лакированного шкафчика грудой свалены кабельные удлинители, резиновые дверные ограничители, торцовые ключи и инструкции ко всякой электронике. Ящик под ним забит блокнотами и бумагами, в основном счетами за коммунальные услуги – в одной стопке за газ, в другой за воду, потом за электричество и телефон, и каждая стопка прихвачена зажимом. Между ними попадаются справочник Томсона и «Желтые страницы», меню китайских и индийских ресторанов, мотки скотча, степлер и разобранные шариковые ручки. В третьем ящике лежат подставки под горячее, подсвечники из синего стекла (все в потеках воска) и полупустые коробки спичек.

Я ничего не могу найти, но это и не удивительно. Было бы подозрительней, если бы что-то отыскалось. Но я ясно чувствую, что что-то не так, – не то чтобы меня провели, я сама упустила нечто. Снова открываю верхний ящик, замедляю дыхание, заставляю себя сосредоточиться. Рука зависает над содержимым ящика, как магический жезл, ожидая, что инстинкт подскажет верное направление. Похоже на наши с Эми игры: она прятала что-нибудь, а пока я искала, говорила: «холодно», «теплее», «горячо!».

Холодно.

Открываю второй ящик.

Теплее.

Перебираю блокноты, разглядываю беспорядочные записи незнакомым почерком, даты, телефонные номера.

Холодно.

Перебираю пачки счетов – нет ли чего под ними или между ними.

Горячо.

Сначала не вижу ничего, кроме путаницы цифр: подробный отчет, даты, общая сумма. В размере счетов нет ничего настораживающего, и, похоже, все оплачены.

Глаза у меня привыкают к стандартной сетке счетов, к количеству букв в имени и адресе вверху страницы, к логотипу компании, к таблице с цифрами. Я уже разочаровываюсь в своем так называемом шестом чувстве (незачем обманывать себя) и собираюсь положить счета на место.

И тут замечаю что-то странное.

Имя владельца на одном из счетов за газ (одиннадцатимесячной давности) – Генри Кэмпбелл Блэк. На следующем уже стоит фамилия Либби.

Это имя попадается и на счетах за электричество, за телефон и за воду и примерно в то же время меняется на Либби.

На последних квитанциях оплаты муниципального налога указано, что Либби полагается скидка как матери-одиночке, а на более ранних такой приписки нет, и в них стоит два имени: Либби и Генри Кэмпбелл Блэк.

Кладу счета на место – торопливо, но аккуратно. Не знаю еще, что такое я нашла, знаю лишь, что обман открылся. Либби не всегда была одиночкой, как рассказывала.

Кто это такой и что с ним случилось, может быть, и не имеет значения. Важны не столько детали, сколько сам факт существования этого человека. Доказательство того, что Либби по меньшей мере однажды мне солгала. И еще – доказательство того, что она может ошибиться. Или считает, что ей нечего скрывать.

Достаю из чемодана свой ноутбук, набираю в строке поиска имя Генри Кэмпбелла Блэка. На «Фейсбуке» удается отыскать только давно умершего американского адвоката. «Гугл» выдает несколько страниц результатов – все о написанной им книге (какой-то юридический словарь), и больше ничего. Похоже, это единственный в мире человек с таким именем.

Я бы не так огорчилась, если бы нашла сотни разных Генри Кэмпбеллов Блэков. По крайней мере, увидела бы, сколько впереди работы, и принялась за нее – пусть методом проб и ошибок, пусть на это ушла бы уйма времени.

Но поскольку единственный Генри Кэмпбелл Блэк, оставивший какой-то след в Интернете, умер почти девяносто лет назад, то, что казалось многообещающей находкой, оказалось совершенно бесполезным.

Если спросить о нем Либби, она поймет, что я рылась в ее вещах, и станет еще тщательнее охранять свои секреты. Отделается новой ложью. Если начать расспрашивать соседей, это тоже может дойти до Либби. Я не могу рисковать их доверием, каким бы слабым оно ни было, и допустить, чтобы меня выставили из этого дома.

Звонит телефон. Я резко вздрагиваю:

– Алло?

– Миссис Арчер? Это Иан Пойнтон.

Может, он и есть Генри Кэмпбелл Блэк?

– Откуда у вас этот номер? – спрашиваю я резким, подозрительным голосом.

– Вы же сами прислали его мне в электронном письме! Помните? Спрашивали, не могу ли я помочь отыскать вашу подругу в Манчестере.

– Ах да, – смущенно говорю я. – Верно… А в чем дело? Мой чек не проходит или что-нибудь еще?

– Нет. Ничего такого. – Голос у него нерешительный, нетвердый. – Честно говоря, миссис Арчер, я сам не вполне понимаю, в чем дело. Знаю только, что видел сегодня кое-что. И это связано с вами. Точно знаю. Почувствовал такую же связь, как тогда, с той картинкой с Иисусом.

– Что вы видели? – Я насторожена, но не могу не признать, что мне любопытно.

– Тарелки, – говорит он.

«Человек, который не мыл посуду». Этого следовало ожидать.

– Тарелки? – переспрашиваю я. – Как в той книжке?

Экстрасенс не слышит насмешки в моем голосе.

– Нет, не в книжке. Просто на столе. Разноцветные тарелки.

– Черные? – Я облегчаю ему задачу, на случай если медиум захочет как-то привязать к этому Генри Кэмпбелла Блэка, но он обходит ловушку.

– Всех цветов, кроме черного.

– В самом деле?

Я презрительно вскидываю голову. Он что, правда думает, будто своим враньем так легко заставит меня потерять бдительность?

– Они все попадали на пол, – продолжает Иан, – и разбились на куски. Тогда-то я и увидел, что это не просто тарелки, а следы.

– Следы? – Я готова рассмеяться.

– Отпечатки ног, – поясняет он чуть снисходительным тоном. – Ну, следы, понимаете? Разноцветные. Большие. Как от клоунских башмаков.

Может быть, это я тут клоун.

– Принимаете?

Я вешаю трубку, забираю из гостиной ноутбук Эсме и ввожу в строке пароля: «Генри». Всплывает окно с сообщением об ошибке и предложением попробовать еще.

ГенриЛибби1234.

Либби-Генри-Эсме.

Генри Кэмпбелл Блэк.

Проверяю одну комбинацию за другой.

Безрезультатно.

10

Лазанья – клейкая, вязкая, пересоленная. Я чувствую привкус пластика от тарелки, на которой она четыре минуты готовилась в микроволновке. Мы едим ее с чипсами вместо салата, в обществе Симпсонов, Эсме с хлюпаньем пьет кока-колу из стакана и болтает ногами.

После ужина она прибавляет звук – сейчас начнется «Холлиоукс».

– А уроки тебе задали? – спрашивает Либби.

Эсме кивает, не отрывая взгляда от экрана, где мелькают кадры заставки – симпатичные мальчики, девочки с надутыми губами.

– Досмотрю и сделаю. Ладно?

Девочка не обманывает. Как только программа заканчивается, она выключает телевизор без споров и напоминаний – и открывает свой ноутбук.

Я внимательно слежу за пальцами Эсме, когда она вводит пароль, но слишком уж быстро она печатает. Пальцы так и мелькают. Успеваю только сосчитать, сколько раз она щелкнула по клавишам. Кажется, четырнадцать, а может, пятнадцать, не уверена.

Одно я знаю точно: к цифрам ребенок не прикасался. Это уже что-то, хотя все равно невозможно угадать пароль, даже состоящий из одних букв.

Иконки программ выскакивают на экране поверх фото Беби Спайс на заставке, как прыщи. Я стараюсь разглядеть все как можно подробнее. Курсор мечется по экрану, как бешеный муравей.

– Когда смотришь на тебя, кажется, что это так просто, – говорю я.

– Это и есть просто.

– Для меня – нет.

– Согласна, – произносит Либби. Она вытянулась на диване и зевает. – «Фейсбук», «Твиттер» – для меня это все просто набор звуков.

Эсме качает головой.

– Она даже ай-плеером пользоваться не умеет, – сообщает мне девочка.

Я стараюсь сделать понимающий вид, но Эсме видит меня насквозь.

– Это такая штука, чтобы смотреть телевизор через Интернет, – неторопливо разъясняет она. – Приходится самой запускать его для нее.

Либби смущенно кивает:

– Да, так и есть. А штука полезная. Особенно когда ночью лежу в постели и не могу заснуть.

Наверное, так и было вчера. Очень может быть. Я даже разочарована.

– Не считая ай-плеера, – говорит Либби, – я компьютер этот разве что выключать умею. И то пришлось научиться. Иначе бы она за ним целыми днями торчала.

– А не боитесь, что это ей повредит? – спрашиваю я, снова поворачиваясь к компьютеру.

– Ничего не могу поделать, сама в нем ничего не понимаю, – отвечает Либби. – Другие родители говорят, что пытались заблокировать какие-то сайты, но дети каждый раз находили лазейки. В этой войне мне не победить.

– Но неужели вас не беспокоит, чего она там может насмотреться? – спрашиваю я и надеюсь, что мой голос звучит не слишком возмущенно и осуждающе.

– Порно, что ли? – Либби снова зевает.

Я вздрагиваю и чувствую, что краснею. Эсме поднимает глаза от экрана и хихикает:

– От порно меня тошнит.

Она произносит это как бы между прочим, и я тут же чувствую себя старой ханжой. Растерянная, смотрю на Либби. Кажется, ее забавляет мое смущение.

– Мы вместе посмотрели и обсудили, – говорит молодая женщина. – Если поднимать вокруг этого шум, у ребенка только любопытство разыграется, и тогда уж ей точно захочется взглянуть. А так я погасила интерес в зародыше.

Я признаю разумность ее доводов, но стараюсь не показывать, что не до конца с ними согласна. Она сделала так, как считала лучше для своей дочери. Но я бы не хотела поступать так со своей. Правда, Эми вообще не смотрела порно, не говоря уже о том, чтобы успеть пресытиться им.

Если Эсме – это Эми, я приму на себя роль матери и всю связанную с ней ответственность без колебаний. Но остается слишком много вопросов, слишком много сомнений. И чем дальше, тем они больше и серьезнее.

Если Эсме не может доказать, что она Эми, значит остается мне доказывать, что это не так.

– Мир стал совсем другим, – говорю я как можно более небрежным тоном. – Нынешние дети растут быстрее. Они слишком многое видят гораздо раньше, чем мы. В каком-то смысле это, конечно, хорошо, но…

– Что? – спрашивает Либби.

– Ну, он ведь работает в обе стороны? Интернет? Эсме ищет там то, что интересно ей, а если кто-то другой – незнакомый – заинтересуется ею самой?

Эсме отрывается от компьютера и поворачивается ко мне. Глаза у нее какие-то странные, невидящие, будто под гипнозом. Голова девочки подергивается и начинает сильно трястись.

– Эсме? – Я протягиваю к ней руку. – Что такое?

Дрожь сотрясает ее тело. Малышка сползает со стула на пол.

– Эсме!

– Черт! – Либби вскакивает с дивана. – Неужели опять!

Она становится на колени возле дочери, приподнимает ее голову. Я выхватываю из-за спины подушку и подаю ей. Либби просовывает подушку Эсме под голову, вытирает платком пенящуюся на губах слюну. Постепенно конвульсии затихают, спадают, как отлив.

Если это притворство, то сыграно изумительно. Я видела ее фото на сцене. Слышала, как она говорила, что мечтает стать знаменитой актрисой или певицей. Но это слишком хорошо для ребенка, сколь угодно талантливого и хитроумного. Сыграть так прямо передо мной, лицом к лицу, – это надо иметь совсем уж невероятный дар. Правильно?

А если это так, значит Эсме серьезно больна, и дело тут даже не в связи с Эми, но эта болезнь может помочь приподнять завесу ее сознания и понять, откуда девочка знает то, что знает.

Я легонько встряхиваю ребенка – не уверена, хочу ли я вывести ее из этого состояния или погрузить в него еще глубже.

– Врача позвать? – спрашиваю.

– Ни к чему, – отвечает Либби. – Все равно от них толку никакого. Помогите перенести ее на диван.

Ее тон меня поражает. Резкий, холодный, слишком будничный – материнской тревоги не слышно. На бессознательно приоткрытых губах Эсме вдруг чудится усмешка.

Приношу из кухни воду, брызгаю Эсме в лицо. Она открывает рот, пьет. Стакан стучит о ее зубы. Бедняжка хочет что-то сказать, но с губ слетает только вздох.

– Все хорошо, детка. – Либби гладит ее по голове. – Опять то же самое. Уже прошло.

Эсме качает головой:

– Нет. – Голос у нее сухой, дребезжащий. – А как же человек, который не мыл посуду?

– Это просто книжка, – говорит Либби. – Не волнуйся.

– Нет, – отвечает она. – Это не просто книжка.

Рука Либби гладит Эсме по щекам, словно пытается осторожно выманить из нее слова, как джинна из бутылки.

– Он настоящий, – настаивает Эсме и резко садится. – Самый настоящий.

Мысли у меня в голове снова мечутся в полном замешательстве. Что это – настоящее воспоминание Эми или очередная жестокая шутка Эсме?

– Можешь сказать, как он выглядел? – спрашивает Либби.

Лицо Эсме морщится от напряжения.

– Он старый.

– Сколько лет примерно?

– Не знаю, – говорит Эсме.

– Старше меня?

Девочка кивает.

– Старше Бет?

Эсме щурится и медленно кивает снова:

– Может быть, чуть-чуть.

– А что еще? – торопливо спрашиваю я. – Что ты еще видела?

Сама не могу понять, что это – попалась ли я на хорошо разыгранный спектакль или только что получила настоящую весточку от Эми. Мои руки вцепляются в плечи Эсме и встряхивают ее с такой силой, что она подскакивает на диване.

– Бет! Прекратите! – Либби хватает меня за руки.

– Он… – Эсме ерзает на диване. – У него такой странный рот. Губы зашиты.

Либби в недоумении смотрит на меня:

– Вам, Бет, это о чем-нибудь говорит?

Я качаю головой, хотя и догадываюсь, что речь идет о том самом человеке, которого Иан якобы видел в трансе. Тот ведь тоже не мог говорить. Я по-прежнему не представляю, кто это такой, но теперь, по крайней мере, видна какая-то связь.

– Нет, – отвечаю я. – Ни о чем. Совершенно.

– Ну ладно, малышка, – говорит Либби Эсме. – Давай-ка уложим тебя в постель. – Она берет ее на руки. – Ей нужно лечь в свою постель, Бет. Поспите сегодня на диване.

Я киваю и помогаю Либби отнести Эсме в спальню и уложить на кровать. Эсме тут же засыпает. Крепко – дыхания почти не слышно. Она похожа на труп.

Труп Эми.

В животе собирается жгучий комок желчи. Бегу в туалет – и меня рвет горячей горькой струей.

Наутро Эсме встает и одевается раньше всех.

– Знаю я, чего ты хочешь, – говорит Либби, когда дочка наливает ей чашку чая.

– Чего? – с напускным смирением спрашивает Эсме.

– Сегодня суббота. Тебе очень хочется пойти на репетицию.

– Можно? – умоляюще спрашивает девочка. – А то миссис Фробишер будет сердиться. Она говорит, мы и так совсем не продвигаемся. Не хочу всех подводить.

Либби прикладывает ладонь ей ко лбу:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Правда хорошо.

– Что скажете, Бет? – Либби оглядывается на меня.

Приятно, когда с тобой советуются.

– А что за репетиция? – спрашиваю я.

– Театрально-танцевальный кружок, пару раз в год выступают со спектаклями, – поясняет Либби.

– Мы готовим «Мулен руж»! Я буду плясать канкан! – Эсме подскакивает, поднимает ногу и выбрасывает ее вперед.

Я видела этот фильм. Героиня Николь Кидман очень убедительно падает в обморок и заходится в чахоточном кашле. Отличный пример для Эсме, для ее вчерашнего маленького спектакля. А может, просто совпадение.

– Выглядит она ничего себе, – замечаю я, – учитывая, как ей было плохо.

– После прошлого припадка она несколько дней в себя приходила, – говорит Либби, – но этот был совсем не такой тяжелый.

– Могу представить, как выглядел тяжелый. И на этот-то смотреть было страшно.

В улыбке Эсме проскальзывает что-то вроде гордости.

– Значит, можно? – спрашивает она.

– Только пообещай, что уйдешь со сцены, если тебе станет хуже, – просит Либби.

– Обещаю!

– Если хочешь, мы тоже придем посмотреть репетицию, – произносит ее мать. – Придется сесть в задний ряд и вести себя тихо. Не сомневайтесь, с миссис Фробишер иначе не выйдет! Господи, стоит только взглянуть, как она там заправляет – прямо Эндрю Ллойд Уэббер!

Значит, у меня будет шанс пообщаться с другими матерями и выяснить, что им известно о Генри Кэмпбелле Блэке.

– Может, я сама Эсме отведу? – предлагаю я. – А вы пока отдохнете. Ванну примете или еще что-нибудь.

Либби потягивается и зевает:

– Звучит заманчиво… Ночью я почти не спала. Вы точно не против?

– Нисколько. – Я ставлю свою кофейную чашку на стол. – Ну ладно, значит, нам пора. Мне же ни к чему навлекать на себя гнев миссис Фробишер!

Эсме выскакивает из кухни и бежит собирать сумку и натягивать пальто. Либби через стол наклоняется ко мне:

– Не вздумайте расспрашивать ее о вчерашнем, пока меня не будет рядом. Я не хочу, чтобы вы к ней приставали вообще, а тем более сразу после припадка. Не обманите мое доверие.

– Ни слова не скажу, – обещаю я. – Не переживайте. Да ведь она почти все время на сцене будет.

Через десять минут мы выходим из дома. Окна в квартире запотели от пара – Либби принимает ванну.

Проходим мимо замусоренного клочка газона. Там на спинке сломанной скамейки сидит стайка ребят постарше. Один, мальчишка лет двенадцати, таращится на нас, особенно на меня. Я и сама чувствую, что выделяюсь среди местных жителей. Местные, которых я встречала, ходят в джинсах или в спортивных штанах, лица у них бледные и изможденные. Все они или шаркают ногами, будто придавленные к земле бесчисленными бедами, или прогуливаются с развязным видом, словно спрашивая: «А ну, кто решится встать у меня на пути?» На мне шерстяное пальто с гладким длинным ворсом, начищенные туфли на каблуке, волосы тщательно уложены.

Мальчишка что-то вполголоса бросает остальным, и они сдавленно хихикают.

– Куда собралась, Эсме? – кричит главарь.

– У меня репетиция, – сухо отвечает та.

– Представление по королевскому указу небось? – спрашивает он, а сам смотрит на меня.

– Благотворительный спектакль, – говорит Эсме. – В пользу людей с проблемами в обучении. Это на всех объявлениях написано. Но не всем понятно – только тем, кто читать умеет.

– Чтобы понять, что это дерьмо, даже читать уметь необязательно, – кричит мальчишка. – Никто на твой паршивый спектакль не придет.

– А ты откуда знаешь, что он паршивый? – спрашивает Эсме.

– Мама сказала. Она раньше танцовщицей была.

– Стриптиз – это не то, что настоящие танцы, – качает головой Эсме.

– А твоя мама – ненастоящая мать.

Эсме наставляет на него два растопыренных пальца. Парень хохочет и отвешивает мне поклон. Мы сворачиваем за угол. Я облегченно вздыхаю.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Да так, Билли Гибсон. Совсем тупой. Вечно влипает в неприятности. Отец сидел в тюрьме. И мама тоже. У них всю семью не пускают в «Лидл», потому что они там все время воровали.

– А почему он говорит, что твоя мама ненастоящая?

Эсме пожимает плечами:

– Наверное, потому, что курить мне не разрешает и в школу заставляет ходить. Его-то мама посылает его воровать по магазинам.

Школьный актовый зал находится в обшарпанном одноэтажном здании, бетонные стены все в ржавых пятнах от протекших труб и в выцветших граффити. Пахнет дезинфицирующими средствами и заварным кремом, пол зашаркан подошвами и ножками стульев. На сцене в дальнем конце женщина с планшетом в руке просматривает какие-то записи, а кордебалет девочек никак не может приноровиться махать ногами в унисон.

– Вот так, девочки, – говорит женщина, поднимая глаза от своих записей. – Ножки ровные, прямые. Носочки тянем. Улыбаемся.

Голос у нее усталый, будто она повторяет все это уже в тысячный раз.

– Извините, миссис, я опоздала. – Эсме бежит к сцене, быстро раздевается и остается в одном трико.

Она занимает свое место в кордебалете и машет мне рукой. Миссис Фробишер оборачивается.

– Чем могу помочь? – спрашивает она.

– Я просто привела Эсме на репетицию. Вот и подумала, может, можно остаться посмотреть.

– Посмотреть?

– Мне сказали, что можно.

У нее удивленное лицо.

– Ну что ж, если хотите, можете посмотреть, – неуверенно говорит руководительница. – Просто обычно это никому не интересно. – Она переворачивает страницы на своем планшете. – Хочется думать, что я здесь занимаюсь творчеством, но в основном я просто бебиситтер, только более престижная.

Я оглядываю зал. Взрослых, кроме меня, нет.

– Приятно для разнообразия иметь зрителей, правда, девочки?

Кордебалет кивает. Кто-то что-то шепчет Эсме, кто-то с любопытством улыбается. Я отхожу назад, где стоят в ряд оранжевые пластиковые сиденья.

– Итак, девочки, начали, – говорит миссис Фробишер. – Включаем музыку. О ритме не забывайте.

Девочки пляшут канкан под музыку, такую громкую, что в динамиках трещит. Эсме коротко улыбается мне. Моя ответная улыбка выходит вялой: вспоминаю, как Эми выступала в школьном ансамбле, как прыгала в такт под фортепиано. А рядом Дана делала то же, только все никак не попадала в ритм.

У Эсме, как и у моей девочки, хорошее чувство ритма и способности есть, но ей не хватает мастерства Эми-звездочки. Мысль эта проступает, как синяк на коже – все яснее и четче. Чем дольше я смотрю на Эсме, тем меньше вижу в ней Эми. Внешне похожа, а внутри совершенно другая – такая же другая, как Дана, несмотря на «сходство».

Учителя их постоянно путали. А я никак не могла понять почему. Волосы у девочек были одинакового цвета, но Дана была ниже ростом, черты лица мелкие, фигура неуклюжая. Эми была копия Беби Спайс. Дана же больше походила на Джинджер. Она каждую неделю забывала дома сумку с гимнастической формой, не попадала в ноты, а читая, водила пальцем по строчкам и шевелила губами. Не то что Эми.

Единственный раз, когда я заметила между подругами сходство, – это когда Дана изображала Эми в реконструкции для программы «Преступления в эфире». Сердце у меня разрывалось тысячу раз, когда она появлялась на экране в той самой одежде, в которой я последний раз видела дочку. Тогда этот наряд казался таким обыкновенным! Кто знал, что он на всю жизнь останется в памяти. Оживет в кошмарах.

Дана качалась на качелях – без всякого удовольствия, с пустым лицом, – а я мечтала, чтобы вместо Эми похитили ее. Не хочется себе признаваться, но это правда. Я молилась, чтобы, когда камеры остановятся, из-под капюшона выглянула Эми. Но этого не случилось, а Дана была очень уж неравноценной заменой.

И Эсме тоже. Да, она добрая и умненькая, сообразительная и внимательная, вежливая, искренняя и милая. Но мне все время кажется, что девочка слишком старается, что, тщательно собрав все факты и детали из жизни Эми, она упустила самую ее суть.

Теперь я понимаю, что не чувствовала по-настоящему присутствия Эми с той минуты, как появилась Эсме. Я закрывала на это глаза. Мешало желание верить в лучшее, растерянность, надежда, тоска – и страх. Я слишком увлеклась фактами, деталями и тяжелыми воспоминаниями и не услышала тихий голос инстинкта.

Эсме – всего лишь скорлупа, скрывающая правду, а скорлупу, даже самую твердую, можно проломить. Я не стану бить по ней молотком. Я сделаю это осторожно, так, что она и не заметит. Можно ведь проколоть яйцо булавкой и потихоньку высосать желток.

Когда репетиция заканчивается, большинство девочек уходят вместе. За некоторыми приходят матери, но они просто стоят в дверях и дымят сигаретами. А потом так быстро исчезают, что я не успеваю ни с кем поговорить. Миссис Фробишер не до меня – она выключает свет и запирает двери.

– Тебе понравилось? – спрашивает Эсме.

Лоб у нее мокрый от пота.

– Ты замечательно танцевала, – говорю я и даю ей платок вытереть лицо. – Не терпится увидеть спектакль. Чувствуешь себя хорошо?

– Да, спасибо. Только есть ужасно хочется. Надеюсь, мама приготовила что-нибудь вкусненькое на обед.

– Может, по дороге чипсов купим.

Едва мы сворачиваем за угол, я жалею о решении зайти в магазин. Возле него стоят и курят Билли Гибсон и еще пара мальчишек. Билли толкает приятелей локтями, они хохочут.

– Смотри-ка, кто идет, – говорит он, выдыхая клубы дыма. – Леди Гага и леди Фу-Ты-Ну-Ты.

– Пошел ты!

– Эсме! Пожалуйста, – прошу я. – Не обращай внимания.

Билли заливается хохотом.

– Да-да, пожа-а-алуйста, Эсме, – кривляется он, стараясь говорить с надменными аристократическими интонациями.

– Как же ты меня затрахал, Билли Гибсон! – кричит Эсме.

– Эсме! – Я кладу руку ей на плечо, но она ее сбрасывает.

– Много ты понимаешь в настоящем трахе, а, Эсме? – ухмыляется Билли.

Я открываю дверь магазина.

Предлагаю девочке, чтобы не торопясь выбирала что хочет. Надеюсь, к тому времени, как мы выйдем, мальчишки уберутся. Но вот мы выходим, а они тут как тут.

Эсме проходит мимо. Билли Гибсон гыгыкает и высовывает язык – будто лижет воображаемый леденец.

– Леди Гага! Леди Фу-Ты-Ну-Ты! Лесме!

Я кладу руку Эсме на плечо и увожу девочку, пока она не кинулась на обидчика. Щеки у нее раскраснелись, кулаки сжаты. Она показывает Билли средний палец. Билли хохочет.

– Что, упражняешься? – Его палец дергается вверх. – Леди Фу-Ты-Ну-Ты!

Я иду дальше, не решаясь оглянуться и посмотреть, не увязались ли они за нами. Только повернув за угол, бросаю взгляд назад.

Билли Гибсон показывает мне розовый слюнявый язык. Что-то кричит, но победные возгласы из-за двери букмекерской конторы и грохот неисправной выхлопной трубы автомобиля заглушают его слова.

Не уверена, но мне показалось, что последним из этих слов было «Генри».

В воскресенье утром я выбираюсь из дома, чтобы купить газету. По крайней мере, так говорю Либби. Сама хозяйка их обычно не покупает, – по ее словам, это пустая трата денег. Или чернуха какая-нибудь, или сплетни из жизни так называемых звезд. Вот сплетни-то мне и нужны – только не газетные.

Билли Гибсон сидит курит на том же месте, где я видела его вчера, но на этот раз в одиночестве. Увидев меня, он ухмыляется и выпускает в мою сторону клубы дыма.

Я вытаскиваю из кармана двадцатидолларовую бумажку. У парня округляются глаза.

– Я тебе не мальчик по вызову. А если бы и был, так не стал бы связываться со всякими старыми бабками.

– Ты мне даром не нужен. Мне нужна информация.

Мальчик подозрительно щурится:

– Насчет чего?

– Насчет Генри Кэмпбелла Блэка.

Он подходит и протягивает руку:

– Ты из социальной службы или еще откуда? Из полиции?

– Нет, конечно.

Он хватает меня за руку, вырывает деньги и отскакивает в сторону.

– Ничего я не скажу, – скалится он. – Эх ты, леди Фу-Ты-Ну-Ты! Нефиг на улице деньгами трясти! Профукала двадцатку! – Дразнит меня, помахивая купюрой в воздухе. – Но спасибо. Так легко мне деньги еще не доставались. И плевать, что это называется грабежом.

Грубиян щелчком кидает в меня окурок, хохочет, когда я стряхиваю его, и убегает.

В полицию на него заявлять смысла нет: скажут, сама виновата. Нужно было думать головой, вести себя осторожнее.

Какой-то старик бредет к газетному киоску. Подхожу к нему. Облезлый джек-рассел-терьер, трусящий рядом с хозяином, встречает меня рычанием.

– Генри Кэмпбелл Блэк? – переспрашивает дед, придерживая собаку. – Не слышал про такого. Тут люди все время то съезжают, то новые селятся. Не то что раньше. – Указывает подбородком в сторону киоска. – Попробуйте там спросить.

Азиатка за прилавком так углубилась в чтение журнала, что мне приходится повторять вопрос дважды. Она качает головой:

– Нет.

– А вы не можете посмотреть эту фамилию в списке подписчиков?

– Мы подписку не рассылаем. Мальчишки работать не хотят.

Она поднимает брови, когда я спрашиваю «Обсервер», и бросает сдачу мне в ладонь так, словно боится заразиться.

Неопрятный мужчина в соседнем магазине говорит, что он здесь недавно и не успел еще со всеми познакомиться. Советует расспросить букмекера.

Я иду на угол, но букмекерская контора закрыта, тротуар усыпан окурками. Металлические двери паба «Торная дорога» тоже заперты. Улицы пусты. Окна наглухо занавешены. Чувствую себя как в ловушке. «Цыганская почта», которую обещал мне таксист, не работает.

Таксист…

Достаю из сумочки визитку, которую он дал мне.

– Такси. – Женский голос в трубке – равнодушный, скучающий. – Куда вам надо?

– В центр.

– Откуда?

– От «Торной дороги», – говорю я, глянув на вывеску паба. – Уайтеншо.

– Так. Как вас зовут?

– Бет. А Дэйв сегодня работает? – Скрещиваю пальцы.

– Который? У нас их трое.

– Ой, а я не знаю фамилии… Ему лет сорок с чем-то, волосы черные, короткие, с проседью. Красная машина.

– А-а, это Дэйв Хэдфилд. Мистер Манчестер!

– Он самый.

– Уверены, что вам нужен именно он? У него же рот не закрывается.

– Вот потому-то он мне и нужен.

Она хихикает:

– Мне же лучше. По крайней мере, не будет тут у меня над ухом трещать. – Слышится шелест бумаги. – Он повез пассажира в аэропорт, значит сейчас должен быть где-то недалеко от вас. Минутку. – Диспетчер с кем-то говорит. Треск радиопередатчика. – Порядок, – произносит она. – Через десять минут он вас заберет.

Десять минут тянутся долго. Я будто села на мель. На душе холодно и уныло, как унылы все эти двухэтажки и башенки вокруг.

Дэйв дает гудок, подъезжая к обочине.

– Здравствуйте еще раз, – приветствует он меня через открытое окно. – Ждете, когда паб откроется, или они вас еще вчера выставили?

В машине тепло. Сквозь запах цитрусового кондиционера пробивается легкий аромат сдобы. Дэйв сметает с колен в ладонь крошки и выбрасывает в окно.

– Корнуоллские пирожки. Пища богов. И божий дар замотанным таксистам.

– Несмотря на то, что из Корнуолла?

– Не все хорошее родом из Манчестера. – Он вытирает губы. – Куда вам в центре надо?

– Точно не знаю.

Я никуда не собиралась ехать – мне нужно было его время и информация. Но, оказавшись в машине, я сразу успокоилась. Перестала бояться. Приятно поговорить с человеком, не стараясь отыскать в каждом слове скрытый смысл, ничего не опасаясь. И мужской голос слышать приятно. Его тембр успокаивает, выговор мягкий, ритмичный.

– Опять что-нибудь загадочное ищете? – спрашивает он.

– Да. Удивите меня.

Мужчина кивает:

– Ладно. Кинг-стрит вам, пожалуй, подойдет. Там есть чем заняться.

– Например?

– Дорогие наряды, драгоценности. «Кендалл» – прямо через дорогу, а дальше по Динсгейт – «Бартон аркейд» и «Селфриджес». С кредитками поосторожнее.

Машина трогается. Я отправляю Либби эсэмэску – пишу, что пошла погулять, чтобы дать ей побыть наедине с Эсме, – и устраиваюсь на сиденье.

– Не знала, что в Манчестере тоже есть «Селфриджес».

– Даже целых два. А значит, дайте-ка подумать… – Дэйв закатывает глаза, делая вид, что считает. – На один больше, чем в Лондоне. – Он подмигивает мне в зеркало, и я невольно улыбаюсь. – И «Харви Николс» у нас есть.

– А, дизайнерские тряпичные кепки и сабо.

Таксист смеется и прибавляет скорость, проезжая на желтый свет.

– Я бы сказал: они ломают шаблоны.

Мы проезжаем мимо складских помещений из коричневого кирпича, на их огромных окнах – металлические решетки. Стеклянные офисные здания упираются прямо в небо. Дэйв вздыхает: впереди пробка. Выпускает руль, чтобы прикрыть рукой зевок.

– Вот вас отвезу – и, пожалуй, на сегодня с меня хватит. С полуночи катаюсь. Надо бы вздремнуть успеть перед футболом по телевизору.

– А с кем ваши играют?

– Наши-то ни с кем. «Сити» против «Сперз». Хотел бы я, чтобы «Сперз» их уделали! Сразу тебе куча довольных кокни, щедрых от радости, ловят такси на Пикадилли. – Он опять зевает. – Если только не засну. Кофе бы выпить.

– Мне бы тоже. Вы вот местный. Где тут кофе хороший? Я плачу.

Он с любопытством поглядывает на меня в зеркало заднего вида:

– Серьезно?

– Абсолютно. Только чтобы никакой фирменной дряни. Это я где угодно выпить могу. Хочу лучший манчестерский кофе.

Мы приезжаем в кафе рядом с большой площадью. Над площадью возвышается белое колесо обозрения, которое я видела на открытке Эсме.

– До Лондонского Глаза все же не дотягивает, – говорю я, попивая кофе.

– Ну да. Зато что там увидишь с Лондонского Глаза? Один Лондон.

– А отсюда что, видны египетские пирамиды и Ниагарский водопад?

– Понятия не имею. Высоты боюсь. – Таксист рассказывает, что тут все отстроено заново после теракта ИРА в 1996 году. – Пятнадцатого июня. – Он вздрагивает. – Худший день в моей жизни.

– Вас ранило?

– Нет, слава богу. Физически, во всяком случае. Но я был в городе. Как раз выходил из магазина электроприборов, и тут… Бабах! – Дэйв вскидывает руки. – Если бы в магазине стекла вылетели, меня бы на ремешки порезало. – Он качает головой. – А день-то был какой хороший! Небо голубое, солнце сияет. В Манчестере такие дни нечасто случаются, и надо же было ИРА его испортить! Уже этого достаточно, чтобы их возненавидеть. А что они с моим городом сделали! Сволочи! Столько людей порезалось, побилось, от шока в себя прийти не могли. И магазины пришлось закрыть – некоторые потом так и не открылись.

– Ужасно, должно быть.

– А знаете, что мне больше всего запомнилось? – (Я качаю головой.) – Как все небо стало серым. На несколько секунд.

– Да, могу представить. Дым, пыль.

– Да нет. Не дым, – говорит он. – Голуби. Тысячи голубей, и все взлетели разом. Город будто накрыло огромной серебристой волной. – Он поднимает чашку к губам и дует на свой кофе. – Это был знак, вот что.

– Знак чего?

– А всего вот этого. – Дэйв показывает на дома вокруг. Сверкающие стеклом и металлом новые здания резко выделяются рядом с бело-серыми каменными домами Викторианской эпохи. – Возрождения. Денег, что хлынули тогда к нам. Рабочих мест. – Он смеется. – Забавно, правда? То, что должно было разрушить город, возродило его.

Я размышляю об Эми и Эсме, о превращении, возрождении, перерождении. Взрывы, грязь, кровь…

– Вы не думайте, – говорит он, крутя в пальцах ложечку, – меня это тогда тоже из колеи выбило. Просто потрясло. До тех пор я никогда не чувствовал себя в опасности в собственном городе. И сестра моя ощутила то же самое. Она раньше жила в кооперативном доме неподалеку отсюда – хорошее местечко. Но вернуться туда после бомбежки? Черта с два! Так вот она и оказалась в Уайтеншо.

Я и забыла про его сестру.

– Там она чувствует себя в безопасности?

– Да. Уайтеншо-то никто взрывать не станет! Хотя кое-кто, представьте, считает, что это было бы неплохо.

– Так далеко я не захожу, но…

– Не лучшее место для туристов? – со смехом спрашивает он.

– Местные жители попадаются… живописные. Билли Гибсон – просто явление дикой природы.

– Наслышан, – хмыкает Дэйв.

– Знаете его?

– Только по рассказам сестры. Там вся семейка – сущий кошмар, если ее послушать.

Я придвигаюсь ближе вместе со стулом:

– А про Генри Кэмпбелла Блэка ваша сестра ничего не рассказывала?

Дэйв отводит глаза и сдвигает брови:

– Не припоминаю… Имя какое-то аристократическое для Уайтеншо. Там двойные имена не в чести. – Он наклоняется ближе. – А что? У вас с ним какие-то неприятности вышли?

– Просто найти его не могу.

– А, так вот вы здесь по какому делу, – подмигивает он. – А что же он натворил?

– Он друг той женщины, к которой я приехала. Пропал бесследно, вот мы его и разыскиваем, чтобы алименты потребовать.

Дэйв морщится:

– Терпеть не могу, когда парень заделает женщине ребенка – и был таков! Трусы паршивые. С моей сестрой такое же было, до того как она встретила своего мужа. Если бы тот парень не смылся, она бы ребенка оставила. – Он достает телефон, набирает номер и подносит к уху. – Генри Кэмпбелл Блэк, говорите?

Я киваю, ставлю локти на стол и упираю подбородок в ладони. Дэйв кривит губу и качает головой.

– Не отвечает, – говорит он. – Попозже еще позвоню. Дайте мне свой номер – если от нее что-то узнаю, сообщу. – Он с улыбкой записывает мой номер к себе в телефон. – Будем надеяться, моя жена не станет любопытствовать.

Весь день я не расстаюсь с телефоном, играя в «Монополию» с Эсме и Либби. Эсме выбирает себе фишку с цилиндром – ассоциирует его с черно-белыми мюзиклами по телевизору. Либби берет мешок с деньгами. Я – пушку.

Эсме отлично удается избегать клеток с чужой собственностью и выкидывать одно и то же число на обоих кубиках, чтобы выйти из тюрьмы без залога. На ее части поля уже некуда складывать выигранные деньги, и девочка все время перекладывает их, чтобы убедиться, что все на месте.

Когда я попадаю на Бонд-стрит, она, не глядя на карточку, сразу называет размер штрафа. И про остальную свою собственность она тоже все помнит, сколько бы там ни было домов и отелей.

– Ну и оборотистый же домовладелец вышел бы из тебя, Эсме! – говорю я. – Обобрала меня до нитки в моем собственном городе!

– Я и в манчестерскую «Монополию» хорошо играю, – отвечает девочка, жадно складывая деньги в кучку. – Но лондонскую больше люблю. Она как-то гламурнее.

– Что может быть гламурного на Пентонвилл-роуд? Или в «Слоне и замке»?

Эсме берет кубики, подбрасывает в руке:

– На спуске в подземный переход возле «Слона» хорошо было скатываться на роликах. – Она бросает кубик и передвигает цилиндр по полю. – Только там бродяги и пьяницы всегда такие страшные сидели!

Либби бросает на меня многозначительный взгляд.

Звонит телефон. Я вздрагиваю. На экране высвечивается: «Дэйв».

– А, это моя подруга Джилл, – произношу я. – Я лучше в спальне поговорю. Это все про церковную благотворительную распродажу.

Закрываю дверь в спальню, проверяю, не стоит ли кто за ней, и только тогда отвечаю:

– Есть новости?

– А как же! «Сперз» выиграли два – ноль, – говорит таксист. – Чаевые, похоже, весь день будут что надо.

– Отлично, но я спрашивала про вашу сестру.

– Да, понимаю. Извините.

– Она ничем не смогла помочь?

– Даже не знаю, поможет вам это или нет… – Голос у него нерешительный. – Вот уж не думал, что во всем Большом Манчестере найдется хоть один Генри Кэмпбелл Блэк, а их, оказывается, целых двое в одном только Уайтеншо.

– Двое?

– Выходит, так.

– И ваша сестра их знает?

– Одного человека с таким именем знает. Она работала в яслях, когда мой племянник туда ходил.

– Кто, ваша сестра?

– Да нет, Генри. – Он втягивает в себя воздух. – Это женщина.

– А-а… Понятно. – У меня екает сердце; не могу сдержать разочарования. – Вот черт! Погодите, а больше ваша сестра ничего не говорила?

– Вроде бы она хорошо ладила с детьми. Хоть и ковырялка была.

– Кто, извините?

– Лесбиянка. Жирная такая, если судить по той фотографии, что сестра прислала.

– А ваша сестра не знает, где эта женщина сейчас?

– Понятия не имеет. Она просто взяла – и однажды не пришла в ясли. С тех пор ее не видели.

Вот в этом я не уверена.

В голове проносятся разрозненные картинки и обрывки фраз.

Мамаши у школьных ворот, разглядывающие меня украдкой… Ощущение, что я не понимаю чего-то, очевидного для всех… Внезапное недавнее исчезновение Генри Кэмпбелла Блэка из счетов за коммунальные услуги. Слюнявый розовый язык Билли Гибсона.

Он, кажется, что-то такое говорил про то, что у Эсме ненастоящая мама? А когда переиначил имя Эсме, я-то думала, у него просто язык заплетается, но, может, он сказал то, что хотел сказать? «Лесме…»

– Бет? – говорит Дэйв. – Слушаете меня?

Перевожу дыхание. Крепче сжимаю в руке телефон.

– Вы что-то говорили про фото, – напоминаю, щуря глаза.

– Да. Там эта Генри играет с моим племянником в «лягушатнике». Снято, кажется, за месяц до того, как она сбежала.

– Можете мне его прислать?

– Думаю, сестра не стала бы возражать. Погодите. – Слышу голоса на заднем плане; захлопнулась, стукнув, дверца автомобиля. – Надо бежать, Бет. Вызов.

Через несколько секунд мой телефон подает сигнал – пришло сообщение:

Вот оно. Надеюсь, поможет. Когда придет время ехать на вокзал Пикадилли – вы знаете, где меня найти.

Дрожащими руками открываю вложение.

Маленький мальчик стоит в мелком бассейне: глаза зажмурены, рот открыт, на лице восторг – вода льется ему прямо на голову. У женщины, которая поливает ребенка из ведра, мясистые ладони, толстые руки. Остальное тело скрыто под мешковатой футболкой и серыми спортивными штанами.

Вглядываюсь пристальнее. Из-за гривы черных волос и пухлых щек трудно как следует рассмотреть лицо, но, кажется, ей под тридцать, может, чуть больше. Картинка расплывается на пиксели. Но даже на такой фотографии в женщине видна какая-то несвобода, зажатость, надломленность некоей тяжестью. На лице у нее не видно ни радости от игры с ребенком, ни удовольствия от его визга.

Ночью, когда все засыпают, я лежу в постели, пытаясь сложить кусочки в цельную картину. Мысленно уже в который раз перечитываю сочинение Эсме, особенно ту часть, где описывается ее жизнь с Либби в Манчестере. Там кроются какие-то тайны – точно, я чувствую. Так же, как ощутила, что упустила подсказку в документах Либби. Но поймать их я не могу – все слишком быстро мелькает перед глазами, будто пленку перематывают.

Я останавливаю пленку, перематываю назад и снова проигрываю начало.

С миссис Даутфайр, конечно, проще. Она смешная, добрая и все умеет. Взяла – и сделала семью из трех человек по-настоящему счастливой.

Фильм, конечно, немного дурацкий, но я, когда смотрела, плакала. И мама тоже. Я сказала ей, что все будет хорошо. Но миссис Даутфайр больше нет. Молния не ударяет дважды в одно место.

Этот фильм я тоже смотрела не так уж давно, и, насколько помню, семья там состояла из мужа, жены и троих детей. Из пяти человек. И ей помогла няня, похожая на мужчину. Как Генри Кэмпбелл Блэк.

Эсме говорила не о кино. Не над счастливым концом они с Либби плакали. А из-за того, что потеряли свою Генри Кэмпбелл Блэк.

Я встаю, выхожу на цыпочках в коридор. Забираю ноутбук Эсме из гостиной к себе в комнату.

В висках стучит, когда я набираю пароль.

МиссисДаутфайр.

Есть! Экран, «зевнув», открывается, и я начинаю шарить курсором по папкам и файлам, как археолог с лопатой.

В папке «Спайс уорлд» – только фотографии «Spice Girls», тексты песен и ссылки на ролики с «Ютуба». Песни Леди Гаги собраны в папке «Гага4Гага». Больше надежд вызывают «Домашние задания и др.», но там только стихи, глава из сказки про суриката и список учителей Эсме в порядке предпочтения. «Рождество» – списки желаемых подарков на Рождество за несколько последних лет и список покупок для предстоящего. Я тронута – вижу мое имя и чувствую угрызения совести за то, что шпионю за Эсме.

Но это единственное упоминание обо мне и о ее прошлой жизни, которое удается найти. Даже ее сочинения в компьютере нет. Я-то ожидала увидеть папки с информацией о деле Эми, со ссылками на сайты, все о реинкарнации, Кеннингтоне, нераскрытых убийствах и пропавших людях.

Так хочется швырнуть компьютер об стену! Я еле сдерживаюсь. Вместо этого вытаскиваю из чемодана флешку и копирую на нее все файлы подряд. Рисковать нельзя – вдруг Эсме зайдет в гостиную и увидит, что ее компьютера нет. А мне нужно время, чтобы просмотреть все.

Но и скопировав их, не могу отделаться от ощущения, что меня провели. Я не нашла того, что нужно, но опять чувствую, что подобралась совсем близко. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Пытаюсь влезть в шкуру Эсме.

Девчонка хитра и сообразительна. Все бы предусмотрела. Она догадывалась, что я попытаюсь забраться в ее компьютер. На случай если мне удастся взломать пароль, она сделала бы все, чтобы я не могла легко найти подозрительную информацию. Она бы спрятала ее как можно тщательнее. Сохранила бы на жестком диске, там, куда я точно не стану заглядывать.

Навожу курсор на корзину. Открываю.

Эсме допустила ошибку, как и ее мать со счетами за коммунальные услуги, только другого рода. Сама себя перехитрила. Слишком мудреная уловка выдала ее.

Все файлы в корзине названы вполне понятными именами. Кроме одного.

«HCBLegDict.WMA».

Расширение после точки и иконка программы мне незнакомы. Это не вордовский документ, не картинка —.jpg или. gif. Я копирую файл на флешку, закрываю компьютер и тихонько отношу его обратно на стол в гостиной.

Вернувшись, копирую файлы в свой ноутбук. Собираюсь уже кликнуть по файлу из корзины, но останавливаюсь.

Вспоминаю, что видела свет под дверью, когда Эсме и Либби смотрели что-то в компьютере. Собственно, почему бы мне не включить свой? Можно будет сказать, что тоже что-то смотрела через ай-плеер. Но я не хочу будить в них подозрения…

Залезаю с ногами на кровать, накрываюсь одеялом – и оказываюсь запертой в маленьком жарком домике. В бесстрастном, как судебная экспертиза, свете экрана резко ложится моя тень.

Запускаю файл. На экране всплывает маленькая серая панель. Кнопки и стрелки, как на CD-плеере. Быстрая перемотка. Вернуться к началу. Проиграть.

Треск встроенных динамиков. Громкий, слишком громкий. Я нашариваю регулятор звука. Не знаю, что это, – может, ничего особенного. Но если Либби с Эсме услышат, придется отвечать на неудобные вопросы. Могут даже из дома выставить. А тогда я потеряю след.

Может быть, там окажется что-то совершенно невинное и неинтересное: популярная песня или музыкальная дорожка, скачанная из Интернета. Но в динамиках раздается стук, словно кто-то двигает компьютер и проверяет микрофон. Потом – тишина. Я наклоняюсь к компьютеру и напрягаю слух. Как на спиритическом сеансе. Есть тут кто-нибудь?..

Есть.

Кто-то откашливается, прочищая горло. Звук приглушенный, но слышно, что кашель слишком низкий, не детский. Но и не мужской.

Во рту у меня пересыхает, сердце колотится.

Снова кашель, шорох одежды. И вдруг – голос. Поток слов так стремителен, что я едва разбираю их. Понимаю только одно – голос мне незнаком, но акцент – лондонский.

Ставлю плеер на паузу, перематываю назад и запускаю с начала.

11

Надеюсь, вы это услышите. Не знаю вообще, работает ли эта штука, диктофон, никогда раньше с ними не имела дела. Взяла его на время у одной женщины на работе – сказала, что учу французский и хочу послушать свое произношение, как получается, – она и дала. Поверила. Можно подумать, я и правда стану французский учить…

От всех этих компьютеров, гаджетов и всяких таких штук мозги трещат, но придется, видно, разобраться, раз уж решила рассказать вам то, что должна, и хочу, чтобы вы поняли все как следует.

Записать-то я не могу, понимаете. То есть не то что вообще не могу – писать-то я умею, что бы там некоторые себе ни думали, только не очень хорошо и не сильно-то быстро. А времени мало – поезд где-то через час, надо успеть. Дела у меня. Кое-какие, скажем так.

Но все это надо высказать. Знаете, как бывает, когда тошнит или когда простудишься и сидишь вся в соплях, – в общем, все это в тебе сидит и просится наружу? Но не будешь же блевать у всех на виду, вот и бежишь куда-нибудь в сортир или в кусты. А потом чувствуешь, что стала чище. И тебе лучше.

Ну вот и со мной сейчас так. Нужно выблевать из себя прошлое, вытолкнуть из глотки и все за собой убрать. Дочиста.

Говорю, я не очень-то умею рассказывать, и к книжкам у меня никогда привычки не было, особенно к сказкам и всяким выдумкам, мне другие книжки нравились – заговоры, гороскопы, что-нибудь про ангелов или про то, как сны разгадывать. Вот это мое.

Я столько этого барахла начиталась, что меня можно было бы по телевизору показывать как эксперта – втирала бы всем, что их ждет богатство, шикарные квартиры в Нью-Йорке и Лондоне, дома на пляже или виллы на Барбадосе. Не жизнь была бы, а мечта – с кучей друзей и отличным парнем, который любил бы меня как сумасшедший, с послушными детишками, чаем по утрам – все как в книжках.

А у меня ничего такого нет. И не книжки тут виноваты. Просто я их неправильно поняла и перепутала все, как всегда.

Но вот одна книжка все-таки и правда здорово изменила мою жизнь. Тот парень, что ее написал, прямо под кожу мне влез и закрутил все по-своему, по крайней мере на время.

А книжка-то была даже не моя. Я ее нашла на прилавке в «Литтл шеф» на А-435 – два студентика-мажора ее забыли, пока разбирались, кому сколько платить. Нет бы поделить счет пополам, по-дружески, так они давай высчитывать, с кого за что причитается, до последнего пенни. Не знаю уж, что они там в своем колледже изучают, но явно не математику – битый час сосчитать не могли.

В общем, я ждала-ждала, пока они расплатятся, и вижу: книга лежит – прямо на прилавке, говорю же. Я ее и взяла, потому что имя на обложке понравилось. Генри Кэмпбелл Блэк. Я почему-то подумала, там будет что-нибудь про черную магию, заговоры, вуду, всякие там зелья, чтобы оградить себя от темных сил. Страницы в ней были разбиты на колонки, аккуратные такие черные ряды слов, как патроны в коробке – бери и стреляй.

А оказалось, никаких там заговоров нет. Там всякие юридические словечки, объясняется, что они значат. В общем, для мальчиков-мажоров и всяких там умников. Не для таких, как я.

«Юридический словарь» – так было написано на первой странице. «Определение терминов и выражений американской и английской юриспруденции, исторических и современных. Составитель – Генри Кэмпбелл Блэк, магистр гуманитарных наук».

В общем, чушь несусветная, как алфавит в школе.

Алфавит этот у нас в классе на стенке висел. Ох и пугала меня эта штука, я вам скажу! Там еще такие картинки были маленькие… ну, знаете – мячик, часы и все такое, а в самом конце зебра. Чтобы алфавит был как игра и его легче было учить. А на самом деле это была просто ловушка, как та машина в кино «Пиф-паф-ой-ой-ой» – там тебе и конфеты, и цветные ленточки, все такое веселенькое с виду, а на самом деле это просто черный «воронок» для детей – хватает и увозит в тюрягу.

Картинки-то на этой табличке даже я все знала, а вот буквы… Палочки, крючочки, кружочки. Я в них ни хрена не понимала. Яркое зеленое яблоко в начале было как здоровенный камень на дороге. Не суйся. Хода нет. Отвали.

Но мисс Клэптон помогла мне его обойти. Сказала, будет помогать. Я оставалась после уроков, как будто в наказание, и занималась отдельно от остальных, как какая-нибудь заразная. Учила стишки и упражнения, делала примеры, пока голова не начинала так болеть, что хотелось напинать по заднице эту чертову букву «К» с ее пинучими ножками.

Но я все-таки добилась своего. Разбиралась в буквах мало-помалу, пока не научилась различать их, складывать в слова и писать правильно. Были слова легкие, как, например, «друг», а были такие, как «любовь», – я все никак не могла запомнить, как они пишутся.

Теперь я таких слов вообще не говорю, хотя и умею их писать и знаю, что они означают. Теперь у меня на языке совсем другие слова: «месть», «правосудие» и «смерть».

Убей, не вспомню, какое там было первое слово в юридическом словаре, но первую клетку алфавита вижу как сейчас. Она останется у меня в памяти навсегда. Другие-то все перепутались – я так и не запомнила, в каком порядке идут буквы. У меня свой алфавит, свой порядок, и картинки в нем другие… Таким картинкам место в суде, а не в классе.

Но первая буква все равно «А». Только не «apple» (яблоко), а «Archer». Эми Арчер.

Имя дочери, произнесенное незнакомым безликим голосом, – как удар! У меня перехватывает дыхание. Снова останавливаю плеер, отбрасываю одеяло, хватаю ртом воздух. Но не забываю прикрыть экран ноутбука, чтобы не светился. Не знаю, кто сделал эту запись и зачем, но там наверняка содержатся ответы на вопросы, которых я так отчаянно доискивалась все эти десять лет. Я не могу этим рисковать.

Снова натягиваю одеяло на голову, смотрю на тень своей дрожащей руки и нажимаю кнопку воспроизведения.

Неудивительно, что ее фамилия начиналась с «А». Первая буква в алфавите, в любом алфавите мира… Она привыкла быть первой. Буква-зазнайка, буква «Смотрите, вот она я!». Она же и лучшая оценка в классе… Не про мою честь, конечно. Они все доставались Эми.

Моим родителям не так повезло: их буква в алфавите всего лишь вторая. Да и неудивительно – если честно, они ведь и правда ничего не знали и ни в чем не разбирались. Они считали, что в жизни никогда ничего не меняется и глупо на это надеяться, поэтому в их жизни ничего и не менялось никогда. Надеяться было безнадежным делом. Будь доволен тем, что имеешь, лопай, что дают, не хнычь и не жалуйся.

Вот и мне не досталось ни фамилии, ни хотя бы имени на «А». Всего лишь «D».

Дана.

Дана.

Я снова выныриваю, чтобы глотнуть воздуха. Тянусь за телефоном, лежащим на туалетном столике. На экране все еще светится фотография Генри, играющей с малышом в яслях. Фотография Даны.

В тяжелой, унылой фигуре пытаюсь разглядеть девочку, которую знала когда-то, но это трудная задача. Возможно, что-то знакомое есть в разрезе глаз и форме носа, но все заплыло жиром и смазано из-за плохого качества фотографии, так что с уверенностью сказать трудно. Она выглядит старше своих лет. Я-то считала, что ей под тридцать, а на самом деле только двадцать, как Эми. Как Эми было бы. Встреть я Дану на улице – прошла бы мимо и не узнала.

Снова ныряю вместе с телефоном под одеяло, отматываю запись немного назад и нажимаю кнопку воспроизведения.

…Всего лишь «D».

Дана.

Маленькие засранцы в школе сразу переделали это имя в «дыню». А потом, на испанском, одна очкастая выдра с брекетами и косичками додумалась переставить слоги, и вместо «Дана» получилось «Нада». Nada. Ничто. Какое имя, такая и жизнь…

У меня не было ни одного – самого дохлого – шанса… с такими-то генами. Папа – почтальон. Он никогда ничего не читал, кроме надписей на конвертах, да и те с трудом.

Смешно и грустно… Он разносил письма по адресам, а на самом деле это они носили его, куда хотели. От писем в его сумке зависело, где он будет и когда, и он не мог вернуться домой, пока все не разнесет.

Если на него рычала собака, когда он просовывал письма сквозь щель в двери, он останавливался и рычал на нее в ответ. Гав, гав… Сонный придурок. А эти красные ленточки, которыми перевязывали почту? Другие почтальоны просто бросали их на пол, а мой отец тащил домой, скатывал в шарики и швырял из окна с десятого этажа. Шарики разлетались, как в пинболе. Я смеялась, а он смотрел так, что казалось, будто он сам хочет улететь куда-нибудь.

Мама работала на полставки в занюханном обувном магазинчике на Уолворт-роуд. Она не очень-то любила эту работу и терпела только ради скидок для персонала. Вообще-то, оно того стоило… Если бы не эта двадцатипроцентная скидка, я бы ходила в школу в одних носках и у одноклассников был бы лишний повод для насмешек.

– Будь поаккуратнее, – говорила мама. – Туфли береги. Деньги с неба не падают.

Сбитые места я закрашивала черным карандашом.

Обувной магазин был рядом с «Ист-стрит маркет», сразу за углом, так что было очень удобно покупать продукты по сниженным ценам в конце дня. Капусту мы никогда не покупали – мама говорила, что запаха потных ног с нее и на работе хватает. Зато она всегда брала клубнику. Посыпала сахаром, и мы ели ее, как римляне виноград. А родительница сидела за столом с глупым выражением лица – жадным, капризным, расплывшимся в улыбке. Потом делала гримасу, когда откусывала стебелек и сплевывала. Я не могла понять, почему не отрезать стебелек сразу, пока мама сама не сказала.

– Так я ела клубнику в самый первый раз. Мы ее таскали у одного парня из ящика на окне. Так прямо сразу в рот и пихали. А один раз он меня поймал. Перепугал до смерти.

На самом деле ей просто нравилось плеваться…

Папина мама была, говорят, совсем другая, но она сыграла в ящик, когда я еще даже не родилась. Наверное, просто не хотела меня видеть. Рассказывали, что она стояла на стуле, вешала на кухне выстиранные занавески, и тут бац – ни с того ни с сего – кровоизлияние в мозг. Соседи снизу слышали грохот, когда она упала, но подумали: просто мебель двигает. Дедушка нашел ее, когда пришел с работы.

– Вся запуталась в этих занавесках дурацких, – говорил он. – Холодная, как ледышка. Для меня это было как день свадьбы, только лучше.

Они поженились только потому, что она от него залетела. Ребенка потеряла через месяц после свадьбы, но деваться было уже некуда, так и жили по привычке, как все в моей семье, как я сама…

Дедушка не вылезал из паба – он там был капитан команды по дартсу – и из букмекерской конторы – там его всегда были рады видеть… Клиент номер один как-никак. Бабушка отсиживалась в «Стритхэме», где всегда был «Бейбишам»[11] и всякие пижоны.

Дедушка считал, что ему не надо было жениться… Не на бабушке, а вообще. Говорил, что недаром потерял половину безымянного пальца, когда служил в армии. Один обрубок остался. Вот он и придумал, что это был знак: никогда не женись, оттого-то и получилась у него не настоящая семья, а вроде половинка.

Инвалид – так он про себя говорил. И по-моему, имел в виду не палец, а женитьбу. Деньги зарабатывать ему это не мешало – он был кондуктором в автобусе на третьем маршруте – и выбивать в дартс сто восемьдесят очков тоже.

Мой отец говорил: «Чудо, что у них вообще появились дети». По его словам, они вдвоем-то в одной комнате не оставались так долго, чтобы успеть детей наделать. Да еще и скандалить когда-то умудрялись.

– Слава богу, что он послал мне тебя и твоего брата, – говорил дедушка отцу. – Если бы не вы, в жизни бы нам не выбить в муниципальном совете трехкомнатную квартиру.

Мой дядя смылся из дома при первой же возможности. Ушел в армию. Мама с папой поженились через год после этого. У них не было денег… Сроду не было, где им было наскрести на собственное жилье… Да они об этом и не думали. Муниципальная квартира – это максимум, на что они могли надеяться, все, о чем мечтали. Но, как всегда, даже эта мечта накрылась медным тазом: желающих было много, а квартир мало. Папа говорил, что это все из-за узкоглазых, а мама – что все из-за паков. Мы все говорили – все из-за того, что жизнь такая.

Дедушка, правда, был доволен как слон. Ему-то хорошо: мама с папой платили за квартиру. И в пабе ему денежки капали, и в букмекерской конторе. И удобно было, что в доме есть кому приготовить и прибрать. Дед все время отпускал идиотские шуточки, как хорошо иметь рабыню. Мама никогда не смеялась над этими шутками, и я тоже…

Потом с дедушкиного маршрута всех кондукторов сняли, и пришлось ему искать другую работу. Можно было водителем устроиться, но он был такой тупой, что не мог научиться водить… Да и вообще ничему не мог научиться, если уж начистоту. Так что устроился в мою школу сторожем. Из-за него все надо мной издевались.

– От тебя воняет, ты, наверное, умываешься блевотиной, которую он подтирает!

– Кому охота к тебе в гости ходить. У вас на столе одни объедки из школьной столовой!

А вот Эми меня любила. Бог знает почему: я совсем не годилась в друзья звезде класса с фамилией на «А». Она была из богатой семьи, умная, популярная, а выбрала меня… Иногда казалось, что она играет со мной просто из жалости, а еще потому, что рядом с таким ничтожеством, как я, она сама кажется еще лучше, да и учителя ее хвалят за доброту. Но она и правда была доброй.

Давала мне списывать на уроках… Говорила всем, чтобы оставили меня в покое… Отказывалась играть, если меня в игру не принимали. Даже от роли Габриэль в рождественском спектакле отказалась, чтобы мы обе с ней были овечками. Моя мама умилялась, а вот мама Эми была очень недовольна.

Ей не нравилось, что мы играем вместе, и точно так же не нравилось, что сидим за одной партой. Она говорила дочке, чтобы не давала мне списывать, говорила, что нам обеим было бы на пользу, если бы нас рассадили, но Эми не слушала.

Мое имя всегда было первым в списке гостей, приглашенных на ее день рождения, и только меня одну она звала в гости с ночевкой. Мы устраивали полуночный пир, обменивались «Скиттлз» и «Спейс даст», наряжались в «Spice Girls» и танцевали перед зеркалом. Конечно, Беби Спайс всегда изображала Эми – она была и красивее, и волосы у нее светлее, да и белое боа из перьев тоже было ее.

У нее вообще было больше одежды, чем у меня… и из таких магазинов, в которых вещи упаковывают в фирменные пакеты с названием. «Гэп», «Дизель», «Дольче и Габбана» и так далее. А мне вещи покупали в простых мешках, каких на всех рынках полно… Ну, знаете, такие, которые сразу рвутся. А иногда и вообще без всякого пакета – значит, подделка.

Иногда я надевала вещи Эми – правда, только у нее в комнате. Приходилось их снимать, когда я собиралась домой, и миссис Арчер стояла на страже у двери, высматривая дизайнерские этикетки под моим тряпьем с рынка.

Некоторые думали, что мы с Эми близнецы… Миссис Арчер это бесило до ужаса. Она каждый раз делала кислую гримасу и говорила: «Конечно нет, какие близнецы, с чего вы взяли!» На самом деле мы и правда были похожи, только я дешевая копия, некачественная подделка.

Однажды мы с Эми выцарапали наши инициалы у миссис Арчер на крыльце… Она тогда здорово отшлепала нас. Аж ноги горели… но, по-моему, мне больше досталось, чем Эми. Это же ее крыльцо как-никак. Мои инициалы были словно дьяволова метка или еще хуже – дурное предзнаменование. Потом оказалось, что так и есть…

По-моему, миссис Арчер меня и раньше не очень-то любила, до того, как Эми пропала, но вот потом, когда я была жива-здорова, а Эми… Если бы Эми не дружила со мной, она вообще никогда не оказалась бы на той площадке. Но Эми дружила со мной, и она там оказалась, а я нет.

– Где ты была? – каждый раз спрашивала миссис Арчер. – Ты же ее подругой считалась!

Отец говорил ей, чтобы она оставила меня в покое. Дедушка говорил, что так нельзя.

– Дана в себя прийти не может, – твердил он. – Ночами не спит из-за кошмаров. Девочка и так чувствует себя виноватой, а тут еще вы ее допекаете.

Дедушка был прав… Но и миссис Арчер тоже. Это я виновата. И я не могла эту вину искупить, как ни старалась. Я изображала Эми для «Преступлений в эфире». Они там, в полиции, сказали, что я просто ее копия. Миссис Арчер это наверняка было поперек горла. Уверена, ей было поперек горла, что только я могла помочь найти ее дочь… И наверняка она думала, что я легко отделалась.

Я хотела помочь, но боялась. Думала: то, что случилось с Эми, может случиться и со мной… Казалось, если я буду изображать саму себя, то можно будет изменить сценарий и все переиграть. Я не стала бы ссориться с Эми, не дала бы ей уйти. Я была бы рядом… на страже… сделала бы все, чтобы мы вернулись домой вместе с дедушкой, как собирались…

Но копы сказали, что я им не нужна. Когда Эми пропала, она играла одна, и это они должны вызвать в памяти у зрителей. Это была правда. Я бы там только мешала. Эми было бы лучше без меня… и в реконструкции, и в жизни.

В конце концов я оделась точно так же, как была одета Эми… Розовые брючки от спортивного костюма, розовые кроссовки «Spice Girls» на платформе, ободок на голове и флисовая куртка с рисунком «под тигра». Была похожа на куклу… На куклу Эми.

Я кружилась на карусели, сидела на качелях, и тот конец, на котором должна была сидеть Эми, скреб по земле, а мой был легкий, пустой… как будто меня запустили в космос, туда, где никто не достанет.

Копы сделали мне знак, и я пошла с площадки, будто призрак Эми. Думала, может быть, на видео получится только белый шум и, может быть, это даже к лучшему…

A – Archer. Эми Арчер, которая заслуживала лучшую подругу, чем я.

B – baby (ребенок).

Можно было ожидать, что ребята в школе будут мне сочувствовать, когда узнают, что Эми пропала. Сочувствовали же они Джорджу Миллеру, когда у него собака потерялась. Одноклассники задаривали его конфетами, учителя не проверяли у него домашнее задание и назначали его «дежурным по молоку» два раза подряд.

Но меня все только расспросами изводили.

– Что случилось? Куда она пропала? Как это ты не знаешь, где она?

Я не отвечала, потому что не могла… Вскоре мне начали говорить гадости.

– Ничего удивительного, что тебя не похитили! Такого добра ни одному извращенцу не надо.

Устроили опрос: «Как было бы лучше – чтобы пропала Эми или Дана?» Впервые в жизни я набрала больше голосов.

Пустое место за партой рядом со мной жгло, как пощечина… День за днем… Пощечина – ее больше нет. Пощечина – это все из-за тебя. Никто не хочет сидеть рядом с тобой, уродина. Ты проклята, ты приносишь несчастье. Пощечины, пощечины, пощечины…

Я скучала по случайным прикосновениям руки Эми, по запаху ее кокосового шампуня, по щелканью кнопки ее пенала с фломастерами. На переменах пряталась. Учителя говорили детям, чтобы они позвали меня в игру. Понятно, никто не хотел, но звали, чтобы учительница не сердилась, а я сама отказывалась. Учителя говорили, что я должна постараться.

– Мы понимаем, что это трудно, но нужно держаться. Ты же не хочешь, чтобы Эми тебя обошла по прыжкам через скакалку, когда вернется?

Я и раньше-то со скакалкой была не в ладах, всегда запаздывала с прыжком и запиналась за веревочку. А теперь стала прыгать еще хуже, еле-еле ноги могла от пола оторвать, а если отрывала, мне казалась, что я прыгаю на могиле подруги.

– Петь не забывай! – кричали другие девочки.

Я люблю дождик, я люблю зной,

Я хочу, чтобы Эми играла со мной…

Скакалку я забросила навсегда… и в классики не хотела играть, и в салочки. А почему я не хочу играть в прятки, даже другие дети понимали… потому-то и звали меня каждый раз.

Стала играть одна. В основном жонглировала – Эми научила. Я могла ловить только два шарика, а Эми – конечно же – целых три. Когда мы с ней кидали мячиками в стенку школы, звук был такой, будто паровоз идет, а когда я одна – просто капли дождя… Медленного дождя.

У нас с Эми была смешная песенка, которую мы любили петь, когда жонглировали, но когда я попробовала петь ее одна, то сразу расплакалась.

Сидим мы с сестрой на заборе,

Сестренка упала – вот горе!

А мама сейчас

По затылку мне – раз!

А я ей: «Чего тут кричать целый час?»

Мать, не тратя слова,

По затылку мне – два!

Вот так вот сидеть на заборе.

Однажды я вдруг услышала ритмичный стук мячиков об стенку. Обернулась, думая, что увижу Эми, но… ее не было. Мячики просто упали и раскатились по полу… как слезы, только мячики скоро перестали катиться и остановились, а слезы – нет.

Я снова попробовала запеть, только уже другую песню. «Покарекаре ана». Ей нас научила одна учительница, она была маори, и мы с ней пели эту песню, когда крутили эти мячики на веревочке… пои, вот как они назывались.

О, девочка, вернись ко мне,

Я умираю от любви к тебе…

Я хорошо научилась их крутить. Я играла в пои у себя в комнате. Уговаривала себя, что чем дольше буду крутить, тем быстрее вернется Эми: я вытащу ее, как рыбку из воды. Но ничего не вытаскивалось, одна пустота…

Мама с папой думали, что мне станет легче в новом доме, в новой школе. «Начнем с нуля, – говорили они, – там, где никто нас не знает и можно будет начать новую жизнь». И нашли же куда переехать – в Бирмингем! Наверное, потому, что это все же большой город, в самом центре страны… Можно затеряться.

Эми не отпускала меня и там…

В школе меня уже не было. Нет, я не прогуливала, ничего такого – каждый день ходила, даже когда болела, – но просто сидела в классе, одна, и делала, что скажут. На вопросы не отвечала, совсем уж плохих оценок не было, но и отличных тоже. Я была посредственностью, серединкой на половинку… Так безопаснее всего.

Для физкультуры слишком толстая, для пения слишком фальшивила. Я не получала и не посылала открыток на Рождество… На вечеринки меня никто не приглашал. Даже учителя, черт бы их побрал, не могли запомнить, как меня зовут. Вот в столовой и в кондитерской меня сразу замечали. «Из сахара и пряностей и прочих разных вкусностей…» Какие там пряности – я была сделана из сахара и жира, консервантов, пищевых добавок и соли.

Мама всегда кричала, чтобы я съела завтрак, но я к нему почти не притрагивалась… Хотелось поскорее вылезти из-за стола и убраться из дома. Опаздываю в школу, подружка ждет, сочинение надо сдавать… так я ей говорила.

Мама давала мне деньги на фрукты, представляете? Фрукты! Мне! Ничего себе, шуточки. Потом-то она поумнела, стала советовать мне покупать цельнозерновые хлебцы, знаете, жесткие такие, как картон, и посыпаны какой-то гадостью, а я вместо этого заходила в «Спар» на автобусной остановке и набирала пирожков, чипсов, шоколада и кока-колы.

Самой большой радостью для меня в школе был обеденный перерыв. В столовую я каждый день опаздывала, но не потому, что не хотелось есть, – есть мне все время хотелось, – просто чем позже придешь, тем больше получишь: раздающие не любили, когда еда остается, наваливали на тарелки огромные порции чипсов, куриного филе и крамбла с заварным кремом. А я еще и добавку всегда брала… а то и две, если повезет. Еда мне помогала, хотя и не так, как думала мама.

Экзамены для меня были пустой тратой времени. Не знаю даже, зачем учителя вообще меня включали в списки. Наверное, потому, что были обязаны. Кое-как я наскребла проходной балл по дошкольному воспитанию и технологии пищевых продуктов, распрощалась со школой и устроилась официанткой в «Литтл шеф».

По крайней мере, у меня была форма… красно-белая такая, я в ней не выделялась, только беджик с именем никогда не носила, хотя менеджер все время цеплялся ко мне из-за этого. Считал, что посетителям приятнее, когда их обслуживает официантка с беджиком, хотя я и не представляю, с чего бы это. Им надо знать, как блюда называются, а мое имя им ни к чему. Не меня же они заказывают… Меня в меню нет.

Это было и правда удобно: спряталась за блокнотом, и все. Я была невидимой, хоть и толстела день ото дня на бесплатных-то обедах и остатках чипсов. Дошло до того, что я уже и ног своих не видела, а ляжками тарелки со стола сшибала. Слава богу, хоть платить за разбитое не заставляли… и за форму тоже. Мне ее три раза новую шить пришлось, с каждым разом все больше и больше.

Вы не думайте, я себя не стыдилась… Ну, своего отражения, во всяком случае. Мне нравилось, как я выгляжу. Но радовалась, что не видно, как я выгляжу… Ну, знаете… внутри.

Жила я в грязной однокомнатной квартирке в квартале красных фонарей. За окном всю ночь каблуки – цоц-цоц-цок туда-сюда, машины ревут. Мне было жаль этих женщин, что они так рискуют, и в то же время я их ненавидела… за доступность… за то, что не сказали «нет». А их клиентов еще больше ненавидела.

У одного из них хватило наглости спросить у меня, сколько будет стоить «в рот и так».

– Крупные девушки лучше окупаются, – сказал он.

Я хотела ему в морду плюнуть и кулаком еще заехать, а вместо этого убежала… из этого квартала и вообще из Бирмингема. И от Даны.

Вот тогда я и взяла себе новое имя, с обложки той книги, что нашла тогда на прилавке в «Литтл шеф».

«Юридический словарь. Составитель – Генри Кэмпбелл Блэк, магистр гуманитарных наук».

Знаете, я сама удивилась, как легко, оказывается, сменить имя – даже мне. Никаких официальных документов заполнять не надо, никаких разрешений ни у кого спрашивать, ничего такого. Надо только написать заявление, выбрать новое имя, чтобы кто-нибудь подписал его как свидетель, и готово, дело сделано.

Там, в «Литтл шеф», была одна официантка… Синди, вот как ее звали. От нее еще все время пo’том воняло, и она все водителям грузовиков глазки строила, а так, вообще-то, ничего… В общем, Синди не поняла, зачем мне менять такое «чудесное» имя, как Дана, на такое «странное», как Генри. Она думала, если уж менять имя, так выбрать, блин, красивое… Тиффани там или Фифи. Как будто мне подошло бы красивое имя. Да и вообще, куча женщин носит мужские имена. Терри. Лесли. Джейми. А Генри чем хуже?

Синди подписала мое заявление о смене имени за двадцать фунтов и чаевые за весь день… Кажется, я ей даже спасибо не сказала и не попрощалась. Точно помню, что не оглянулась, когда отъезжала от автобусной станции. Даны Бишоп больше не существовало, она исчезла с лица земли, и никто не будет по ней скучать, никто не станет страдать из-за того, что ее нет, как страдали из-за Эми.

Помните то место из «Волшебника страны Оз», когда Дороти и все остальные в первый раз увидели Изумрудный город и кинулись со всех ног по дороге, вымощенной желтым кирпичом? У них дух захватило от радости, они ждали, что сейчас все мечты исполнятся… Вот так и со мной было, когда я приехала в Манчестер.

Я нашла койку в хостеле в Анкоутсе, и там в первый раз подписалась на стойке регистрации новым именем. Администратор и глазом не моргнул.

Это была настоящая дыра, в старом викторианском доме из красного кирпича, хотя из-за сажи и прочего дерьма и не разглядеть было, кирпич там или еще что. Да и внутри немногим чище. В коридорах вся краска облупилась и воняло жратвой и сыростью. На стенах висели таблички, сообщавшие, что здесь нельзя курить, нельзя приводить гостей… нельзя держать животных, нельзя проносить наркотики… слушать громкую музыку…

Комната у меня была узкая, и в длину одна только кровать и помещалась. Было там маленькое окошечко, которое почти не пропускало света, и грязная раковина, которая булькала каждый раз, когда кто-то в доме открывал кран, то есть практически все время. Тут было не хуже, чем в съемной квартирке в Бирмингеме, – по крайней мере, ни проституток, ни их клиентов, – но чувствовала я себя там совсем иначе.

Едва распаковав вещи, я отправилась в Центр занятости, хотя раньше мне от них пользы было мало. На этот раз мой «консультант» отправил меня на собеседование… в ясли, с ума сойти. На низшую должность, конечно, помощницей нянечки, но и это было больше, чем я смела надеяться, – все-таки экзамен по дошкольному воспитанию чуть не завалила.

Я старалась не думать об Эми и о своем детстве… Засунула это в самый дальний угол памяти. Когда я пришла на собеседование, на игровой площадке стоял шум и гам: малышня носилась повсюду, лазила через красный пластиковый туннель. Ребятишки выглядели счастливыми, полными веселья и жизни, какими и должны быть дети… Жаль, что я такой не была.

В этом я увидела возможность примириться со своим детством и загладить вину перед Эми: следить, чтобы из этих детей никто не попал в беду. Тут я была на своем месте… Я могла помочь им, а они могли исцелить меня.

На работу меня взяли, но с условием. Администратор Мэгги обязана проверить, не было ли у меня проблем с правосудием.

– Такой закон, – сказала она. – Мы должны быть уверены, что в вашем прошлом нет ничего, препятствующего работе с детьми. Не волнуйтесь. Это просто формальность. Уверена, вам нечего скрывать.

Много она знала.

Я, понятно, не хотела давать ей свое настоящее имя, но так как никаких следов Генри Кэмпбелла Блэка было не отыскать и это только вызвало бы у нее лишние подозрения, пришлось сказать правду.

– Необычное имя вы выбрали, – сказала она. – Дети будут смеяться.

Детям я назвалась просто Телепузиком… Они сразу ко мне потянулись, должно быть, потому, что я визжала, когда играла с ними в догонялки, подскакивала, когда чертик выпрыгивал из коробочки, и обожала краски и пластилин. Я играла с ними во все игры, кроме одной… «Который час, мистер Волк?» Я тряслась больше, чем сами дети, ожидая, когда волк крикнет: «Время обеда!»

Ребятишки каждый день разбивали мне сердце – стоило им просто взять меня за руку… дать понять, что верят, хотя я этого не заслуживала. Они не верили бы мне, если бы знали, какая я на самом деле и как виновата перед Эми.

Там был один мальчик… Элиот, кажется… Он все время строил башни из кирпичей. Ну, знаете, такие разноцветные пластмассовые кирпичики с буквами и цифрами. Он из них такие же невообразимые слова составлял, как я в свое время, когда училась писать.

В общем, однажды он составил «ЭМИ», а внизу вставил кирпичик с картинкой – ладошкой. Я ударила по нему ногой, и вся башня рухнула, кирпичи разлетелись, как руны, про которые я читала в книжках по магии. Это был знак… Знак, что Эми хочет дотянуться до меня – не как подруга, а чтобы обвинить.

Когда с тобой играют призраки, простым «чур не игра!» от них не отделаешься… Поверьте мне, я знаю. Пробовала.

Вскоре после того, как я устроилась на работу, мне снова повезло: у Мэгги в квартире в Уайтеншо была свободная комната, и она спросила, не хочу ли я там пожить. Оказалось, она брала под опеку беспризорных подростков вроде меня. Как потом оказалось, я была не последней.

Я недолго прожила у нее – месяца два, не больше, – и тут Мэгги сказала, что ее бойфренд предложил ей жить с ним. Но мне не о чем беспокоиться, сказала она, я могу и дальше жить в этой квартире. Она не хочет от нее отказываться – ей нужна страховка на случай, если вдруг не сложится с бойфрендом.

– Мы просто перепишем коммунальные счета на твое имя, вот и все, ладно?

Я не могла поверить своему счастью! Сначала крыша над головой, а теперь и вовсе своя квартира. Чуть не бросилась ее обнимать. Но тут она сказала, что я буду жить не одна: ее знакомую муниципальный совет засунул в какой-то паршивый пансион, и она хочет ей помочь.

– Там детям не место, ты сама это отлично понимаешь.

Должно быть, она увидела, какое у меня стало перепуганное лицо.

– Не волнуйся, – сказала она. – У нее всего один ребенок. Когда-то ходила к нам в ясли, а теперь ей уже лет восемь. Малышка – прелесть и умница. Это все равно что с младшей сестренкой жить. Ее мама всего лет на шесть старше тебя – вот тебе и старшая сестра в придачу. Чувствую, все будет прекрасно. Заживете душа в душу.

Ну что тут было делать? Отказаться я никак не могла. Мэгги была добрая… щедрая. И я должна была ответить ей тем же.

Она считала, что компания мне не помешает, да и я им тоже.

– Им нужна стабильность. Твоя забота.

Вот так в квартиру въехали соседка и призрак.

B – baby (ребенок). Новое поколение.

Под одеялом душно, влажно, и я чувствую запах своего тела. И запах правды. Она сочится сквозь кожу, как пот. Дана, Либби и Эсме. Жили вместе. Рассказывали друг другу истории. Придумывали сказки.

Во мне бушует адреналин. Ярость. Нужно узнать все до конца.

C – cat (кошка).

Вот что я вам скажу: может, Манчестер и показался мне похожим на Изумрудный город в ту ночь, когда я сюда приехала, но наверняка в Изумрудном городе так не льет, как здесь. Не зря Манчестер зовут городом дождей. И это не какой-нибудь тихий мелкий дождик… Тут льет как из ведра, часами – тяжелый, холодный, несмолкающий дождь. Так было и в тот день, когда в квартире появились Либби и Эсме.

Мэгги сама привезла их на своей машине. Я смотрела из окна. Стекло все запотело от моего дыхания, и дождевые потеки были как кружево, так что в первый раз я увидела Эсме словно сквозь паутину… Я смотрела и видела Эми.

Я приложила пальцы к стеклу, хотела коснуться ее, чтобы убедиться, живая она или только кажется, и почувствовала под рукой холодное стекло, как будто дотронулась до призрака. Сказала себе: это все мое воображение, просто игра света или желание поверить в невозможное, но сама понимала, что дело тут, скорее, в нечистой совести.

Я читала про дежавю… и сама сколько раз чувствовала, что «это со мной уже было», особенно когда снились кошмары. Но в этот раз было еще хуже. Эми была рядом, живая, настоящая, и смотрела на меня… глазами Эсме.

Эсме шагнула ко мне и улыбнулась. Эта улыбка, боже мой, эта улыбка! Та самая, по которой я так долго тосковала, так хотела снова увидеть! Милая, добрая, всепрощающая… Девочка вскинула голову, когда Мэгги нас знакомила, словно сомневалась, правильно ли расслышала имя.

– Это же не настоящее имя? – спросила она.

Улыбка у нее была лукавая и чуть-чуть подозрительная. И она не изменилась, когда я сказала, что имя настоящее.

Либби как будто и не было рядом… Я сначала даже и не заметила ее, но потом поймала краем глаза, и она начала заполнять его медленно, как слеза.

Бледная, изможденная и мокрая насквозь, она выглядела старше своих лет и в то же время почему-то моложе… Как большой ребенок – еще один ребенок, которому я могла помочь.

Я принесла полотенце – вытереть голову. Она стала тереть волосы, щеки у нее раскраснелись, глаза стали немного блуждающими, как у малыша после карусели.

– Мы вам очень благодарны, – сказала она. – Правда, Эсме?

Эсме коротко кивнула.

– Мы не доставим вам хлопот.

Эсме лукаво улыбнулась и медленно покачала головой.

Я оставила их распаковываться и вышла к Мэгги в коридор. Она сказала, что я какая-то… взвинченная, ошарашенная немного, будто по голове стукнули. Я ответила, что просто страшновато начинать все сначала и жить с чужими людьми.

– А я думала, ты к этому уже привыкла, после хостела-то, – сказала Мэгги. – Сначала непривычно немного, а потом узнаете друг друга как следует и будет казаться, что всю жизнь знакомы.

То-то и беда.

Эсме ела на кухне овощной суп и заметила, как я на нее смотрю. Нахмурилась:

– Что?

– Ничего.

Хмурость исчезла и сменилась улыбкой, как будто она догадалась, о чем я думаю. Вот и с Эми всегда так было… «Вы как близнецы», – говорила мисс Клэптон, как будто мы были телепатками.

Не хотелось, чтобы Эсме догадалась, что творится у меня в голове, что я сбита с толку и побаиваюсь ее. Не хотелось, чтобы она знала, что я верю в привидения. Но, наверное, она все-таки знала… Это-то и пугало меня больше всего.

В первый наш совместный вечер я приготовила Эсме ванну – налила побольше воды, плеснула геля для ванны и взбила пену. Оставила ее плескаться, вышла и увидела, что Либби спит на кровати. Я стащила с нее туфли, подоткнула одеяло, собрала ее пакеты с вещами и засунула все в стиральную машину.

Мыльная вода крутилась в барабане… Эсме плескалась в ванной… Дождь колотил в стекло. Я не знала: то ли это квартира отмывается, отскребает грязь, то ли это прошлое льется на меня, старается просочиться внутрь.

Эсме вышла из ванной и попросила просушить ей волосы. Мы с Эми всегда так делали, когда она оставалась у меня ночевать или я у нее. Хотела бы я, чтобы у меня были такие волосы – густые, блестящие, белые, как у Беби Спайс. Тогда мне казалось, что каждое движение щетки для волос еще крепче привязывает нас друг к другу, но вот коснуться Эсме… это было как удар током. Я отдернула руку.

– Да ничего, – сказала она. – Мне не больно. Волосы не путаются.

Если кому и было больно, так это мне…

Понимаете, я уже несколько лет ни к кому не прикасалась и себя трогать никому не давала. Давным-давно отказалась целоваться на ночь с мамой и папой, да они не очень-то и настаивали. После этого максимум, что я терпела, – это касание пальцев, когда брала деньги у клиентов в «Литтл шеф». Хотя и этого изо всех сил старалась избежать. Прикосновения ребятишек в яслях – это было другое… невинное… Это меня так не напрягало. Работа, она и есть работа.

В общем, я вытирала Эсме волосы полотенцем, а сама вся дергалась, потом просушила их неторопливыми мягкими движениями. Когда закончила, она стала вся такая домашняя, гладенькая, спокойная и веселая, как кошка на солнце…

Через несколько недель и Либби тоже успокоилась. Она чувствовала себя уютно, в безопасности, ей нравилось, что есть кому помочь присматривать за дочкой.

– Я одного хочу: стать лучшей мамой для Эсме, чем моя была для меня, – говорила она. – Чтобы у нас была хорошая семья.

Она уже не казалась такой потерянной и разочарованной, перестала без конца переживать, почему в свое время не сделала то или другое. Перестала себя жалеть… К ней вернулась уверенность. Она даже стала искать работу. И нашла в конце концов – помощницей продавца в дьюти-фри в аэропорту.

Мы отпраздновали это бутылкой самого дешевого вина из «Косткаттера». Либби с Эсме танцевали под какую-то песню по радио, а я сидела на диване и смотрела. Они хотели, чтобы и я с ними танцевала, но я не стала. Не очень-то и умею… Я вообще ничего толком не умею, но танцы мне всегда давались еще хуже, чем жонглирование, а это уже о чем-то говорит.

Эсме схватила меня за руку и попыталась стащить с дивана, но я не поддалась, уж очень я неуклюжая.

– Все равно не усидишь, – сказала она и ткнула меня под ребра. – Ритм тебя подхватит, никуда не денешься.

Еще тычок. И еще.

– Никуда не денешься!

Либби тоже начала меня теребить.

– Никуда не денешься!

Я упиралась, а они не устояли на ногах и повалились прямо на меня… Я старалась вырваться, а они еще больше смеялись и все тыкали меня пальцам, тыкали, тыкали…

– Да ей нравится! – сказала Эсме.

Я умоляла их перестать, пыталась отталкивать, но они были шустрее, тоньше, гибче. Эсме обхватила меня за колени и попыталась прижать к полу, а я… я отшвырнула ее, заорала во всю глотку и влепила ей увесистую пощечину.

Либби закричала на меня – это же была просто игра! Я уткнулась лицом в диван, расплакалась и все повторяла: простите, простите…

Эсме не спрашивала, за что я ее ударила, – она и так знала. Она гладила меня по руке, понимающе так, но ее пальцы все указывали на меня… тыкали в меня… обвиняли.

C – cat (кошка). Игра, в которую она играет с мышами.

D – duck (утка).

Я никогда не думала, что у меня будут дети. Я же знала, что мне нельзя их доверять. В яслях еще ничего… Ворота заперты, ребятишки никуда не убегут, и не войдет никто без нашего разрешения. И там же и другие есть… ответственные люди, которые тоже присматривают за детьми, не все на мне одной.

А родители – совсем другое дело. И я стала родителем. И мало того, еще удивительнее оказалось, что я хорошо справляюсь… особенно с беспокойством за ребенка.

Либби работала посменно, а значит, не всегда могла отводить Эсме в школу и забирать оттуда, и мне пришлось ее заменять. Иногда она уводила Эсме в школу, а я забирала, приносила домой ее рисунки и кособокие глиняные фигурки… А иногда наоборот.

Я никогда не уходила от ворот, пока девочка не войдет в школьное здание. А когда забирала, всегда была на месте точно вовремя… даже раньше. В этот раз не ошибусь, думала я. И глядела во все глаза, да так, будто они у меня со всех сторон, как в «Корпорации монстров».

Когда я забирала Эсме из школы, ей приходилось идти со мной в ясли и ждать, пока не закончатся дополнительные часы для детей, чьи родители работают допоздна. Девочка не протестовала, она сама не любила ходить по этому району одна – из-за собак, которые бегали тут сами по себе, – знаете, такие стаффордширы с толстыми шеями, в кожаных ошейниках с шипами и заклепками. Я сама-то их недолюбливала, да и вообще недолюбливала собак, если уж на то пошло. Я и кошек-то, честно говоря, не очень, но собаки…

Однажды за нами с Эми погнался терьер – в парке, когда мы катались на роликах. И как раз только что купили в кафе по мороженому. Не знаю, чего этому псу надо было – мороженого или нас, но он с лаем кинулся нам под ноги. Мы обе упали и ободрали коленки. Миссис Арчер намазала содранные коленки мазью и дала нам денег на новое мороженое, но, по-моему, она считала, это я виновата, что Эми ушиблась: это же я предложила покататься на роликах.

Эсме была гораздо старше ребятишек в яслях, но любила с ними играть… раздавать стаканчики с соком… сидеть, скрестив ноги, на полу и слушать сказки…

Я рассказывала им всякие добрые истории из диснеевских мультиков или что-нибудь про Барби. А что еще? Книжек-то я никогда не читала. Только кино смотрела, там все-таки не столько кровищи на каждом шагу, как в тех книжках, что мне пересказывали.

В общем, Эсме вся съеживалась в страшных местах, хлопала в ладоши, когда герой спасался, и разочарованно тянула: «У-у-у…», когда сказка заканчивалась. Я как-то сказала: странно, как это ей не скучно, она же это все уже сто раз слышала.

– Я просто подыгрываю остальным, – ответила она. – Вообще-то, я не так уж люблю такие сказки. Настоящие куда лучше.

Она потащила меня в тесную старую библиотечку по соседству. Книги на полках были все пожелтевшие… Непохоже было, чтобы их вообще кто-то когда-то читал. Она сняла с полки «Сказки братьев Гримм».

– Я их все наизусть знаю, – сказала Эсме, – но если бы ты их мне прочитала, было бы как в первый раз. На разные голоса, и изображала бы всех. Как в яслях.

Словно дразнила меня… на «слабо» брала. Мол, сумеешь так прочитать или нет? Проверяла, та ли я, за кого она меня принимает…

И я прочитала все сказки, сидя с Эсме в обнимку у нее на кровати. Иногда слова с трудом разбирала, но, в общем, интуитивно догадывалась, что там должно быть. А если и запиналась, так не потому, что какое-то слово прочитать не могла, а из-за самих сказок. Чересчур уж кровавые они… Будто кровью написаны – то руки-ноги кому-нибудь отрубят, то волкам на съедение человека бросят…

Каждый раз, поднимая голову от книги, я видела, что Эсме беззвучно повторяет слова и не сводит с меня глаз.

– Родственники бывают такими жестокими друг к другу, – сказала она. – Особенно мачехи. Они всегда злые.

Я отвела взгляд. Я сама была не лучше жены дровосека, которая приказала, чтобы Гензеля и Гретель бросили в лесу… И Эсме это знала.

Я уже счет потеряла, сколько раз она снимала с полки эту книгу… снова и снова, как Эми – «Человека, который не мыл посуду». Я-то сама этого «Человека» прочитала только из-за нее и только один раз – дурацкая книжка, даже для такой тупицы, как я.

Эми все уговаривала меня почитать толстые книги – Филипа Пулмана, но они были слишком длинные и без картинок. И как раз одну из них Эсме и попросила меня почитать ей после братьев Гримм.

По-другому в этот раз было и еще кое-что… Мы не сидели рядышком, как обычно. Она заставила меня сесть на стул в ногах кровати. Когда я спросила, какая разница, где сидеть, девочка только плечами пожала:

– Не знаю. Так просто…

Наверное, Эсме хотелось, чтобы я была на виду, чтобы посмотреть, как я буду реагировать. Она сказала, что раньше эту книжку не читала, а на самом деле знала ее наизусть – все до последней мелочи, даже всякие эти кошмарные научные места объяснять не приходилось. Да я бы и не смогла объяснить, если бы она и спросила. Для нее история Лиры, которая перелетала из одного параллельного мира в другой, была совершенно реальной, как будто такие вещи случаются на каждом шагу.

Когда я дошла до экспериментов над похищенными детьми, стало жутко… Я не могла дальше читать.

– Ну пожалуйста, – сказала Эсме. – Мне тоже страшно, но хочется же узнать, что будет дальше.

Ей не было страшно, она просто делала вид… Играла, как кошка с мышью. Но я стала читать дальше, сидя на стуле в ногах кровати.

Мы дочитали эту книгу… а потом и продолжение. Там у друга Лиры Уилла появляется нож, которым можно прорезать окошко между двумя мирами. Эсме в этом месте кивнула. Когда Лиру похитили, Эсме с удовольствием заметила, что я дрожу. До конца книги Лиру так и не спасли.

– Не очень-то счастливый конец? – спросила Эсме.

Я сказала, что это не конец – еще целая книга есть. А она захотела, чтобы я прочитала вслух и ее, чтобы узнать, все ли кончилось хорошо.

Конечно нет. Уилл с Лирой влюбились друг в друга, но им пришлось разлучиться – остаться в разных мирах.

– Я так и знала, что счастливого конца не будет, – сказала Эсме. – А ты?

Голос у нее был жесткий, глаза – как сверла.

– Но он и не такой уж несчастливый, – заметила я. – Когда-нибудь они снова встретятся.

– Но мы же не знаем, хорошо это или плохо, – ответила девочка. – Про это ничего не написано. Пока.

Больше я Эсме вслух не читала. Она и не просила – усаживалась с книгой на кровать и читала сама. И не сказки штудировала – переключилась на мои книги.

«Ты можешь исцелить свою жизнь».

«Энциклопедия магии: 5000 заклинаний».

«Как общаться с проводниками и ангелами».

«Пророчество Селесты».

«Золоченое Таро».

Либби считала, что все это просто стародавняя чепуха, Эсме же обожала эти книжки, а еще больше – карты Таро. Как-то разложила их на полу и попросила свою мать выбрать одну. Либби вздохнула и ткнула пальцем в ту, что лежала ближе всех.

– Десятка Чаш. – Эсме начала листать книгу, чтобы посмотреть значение. – Счастье в семейной жизни. Настоящая дружба.

– Хорошо, – улыбнулась Либби.

Девочка еще раз взглянула на карту, потом опять в книгу:

– Ой, нет, погоди. Карта-то перевернутая. Это означает потерянную дружбу. Дети могут восстать против родителей.

Либби рассмеялась: ну, значит, в ее жизни совсем ничего не изменится. Эсме перемешала карты и сказала, что теперь моя очередь. Я указала на карту большим пальцем ноги. Десятка Посохов… И говорить не нужно было, что это значит: эта карта мне каждый раз выпадала.

– Тяжкая ноша, – произнесла Эсме. – Боль. Крушение всех планов.

Она говорила злорадно, довольная как слон. А я вам вот что скажу: никогда еще я так сильно не чувствовала, что все предсказанное – правда.

Потом карту вытянула Эсме. Это оказалось Колесо Фортуны.

– Рок, необычная утрата, конец затруднений, неожиданные события, – прочитала она, подобрала ноги и уперлась подбородком в колени. – Ух ты, интересно, что бы это могло быть? – Девочка смотрела, не мигая, прямо на меня. – Будем надеяться, что-нибудь хорошее.

Она так это сказала – совсем не мечтательно… А угрожающе.

– Конечно хорошее, – проговорила Либби. – Надевай-ка пальто, Эсме. Пойдем подышим воздухом. Пусть злых духов ветром сдует.

И мать погналась за дочкой по коридору, подняв руки над головой, как привидения в «Скуби-Ду».

Я сказала, что останусь дома, займусь глажкой, но Либби очень уж хотелось, чтобы я пошла с ними. И мы отправились в парк Уайтеншо.

Я уже сто лет ни в одном парке не была. Там всегда большие газоны, заросшие травой, – сразу все видно, что к чему… кто здесь и чего ждать… зато спрятаться негде – что психу какому-нибудь, что мне от него. Кусты тоже дело подозрительное – не видно, кто там за ними, а если бежать придется, споткнешься о корень, подвернешь ногу, и все – далеко не уйдешь.

Но хуже всего – детские площадки… Качели, лесенки – это все не для того, чтобы играть, и не для того, чтобы закружилась голова, это просто… ловушки. На качелях ты легкая добыча, как подсадная утка на охоте… а карусели… о господи, карусели… Это не от вращения у меня екало в животе, а от воспоминаний… Как от перегрузки…

Я повторяла себе: успокойся, все будет хорошо, никто тебя не тронет… И все равно готова была обнять Эсме, когда она потащила нас не к площадке, а совсем в другую сторону, подальше от опасности, к мирной ферме.

– Она никогда особенно не увлекалась этими качельками. Правда, Эс? – сказала Либби.

Эсме покачала головой:

– Меня от них тошнит. – И стиснула мне руку крепко-крепко, до боли.

Ох, зря я думала, что ферма – это не страшно… На любой ферме дерьма хватает, что на городской, что на настоящей. Я об этом уже забыла, зато Эсме помнила.

Она пришла в восторг от сосавших мамку поросят… Улыбалась, когда ее фотографировали с ягненком, которого она кормила из бутылочки… Произносила заклинания, чтобы у кобылы родился жеребеночек – вот прямо здесь, прямо сейчас.

Все было так мило, весело… как в детских стишках про старого Макдональда и его ферму, где жили и коровы, и свиньи, и лошади, и…

Утки.

Они тоже были здесь. Я слышала их сквозь жадное хрюканье свиней и хлюпанье грязи под копытами. Утки с их вечной перебранкой: кря-кря, кря-кря…

В горле застрял ком размером с булыжник.

Кря-кря. Кря-кря.

Я закрыла глаза и представила, что снова оказалась у Эми в комнате – тогда, когда осталась у нее ночевать… Она проснулась с криком… Орала на весь дом. Прибежала ее мама, стала приговаривать: «Это просто сон, просто очень плохой сон». Она крепко прижимала Эми к себе и гладила по спине.

– Опять утка? – спросила миссис Арчер.

Эми кивнула и натянула на голову одеяло.

– Из «Пети и волка», – пояснила мне женщина. – Это симфония такая.

Она все повторяла дочке: «Это же просто сказка, просто утка…» Еще понятно бы, если бы она волка испугалась. Но Эми сказала, что она и волка тоже боится.

– Он съел уточку, а она, бедняжка, еще живая. И ей не выбраться, и друзья не помогут.

Мне тоже стало страшно, как Эми, и я до утра спала в ее постели. Подруга меня больше не будила… Да я больше и не заснула. Нужно было держать глаза открытыми… Смотреть, не придет ли волк.

Либби хотела пойти к пруду с утками, но я сказала, что мне нужно в туалет. Эсме объявила, что тоже хочет, и Либби сказала, что подождет нас в кафе.

– Мама обожает слушать, как утки крякают, – сообщила Эсме, когда мы отошли. – Говорит, они как будто смеются над какой-то ужасно смешной шуткой.

Ее ладошка оказалась в моей руке.

– А по-моему, им должно быть не до смеха.

– Ну, не знаю, – сказала я. – Они все-таки и плавать умеют, и летать. Не так уж плохо.

– Но их же повсюду кто-нибудь подстерегает! – воскликнула Эсме. – В воде щука может схватить. В небе из ружья подстрелят. А на земле – лисицы. Неудивительно, что у них голос такой грустный и перепуганный!

Девочка сжала мою руку и сказала: кое-кто у них в школе говорит, что от утиного кряканья не бывает эха.

– Я не верю. А ты?

Я смотрела прямо перед собой… и не отвечала.

– А я не верю, – повторила Эсме. – Эхо бывает у всего. У всего.

D – duck (утка). Подсадная утка. Мертвая утка. Утки все крякают и крякают, не затыкаясь, чтоб им…

E – egg (яйцо).

Не знаю уж, как Эми это проделала – вернулась, – но тут должно быть колдовство… что-то вроде штук, про которые я читала в своих книжках. И не белая магия… не добрая. Черная, грязная – всякими там кристаллами да китайскими палочками не обойдешься.

В некоторых из книжек говорилось о Законе естества… ну, знаете, когда само мироздание устраивает так, чтобы все шло, как ему положено. Когда случается всякое дерьмо, бывает тяжело, но с этим ничего не поделаешь.

Вот это самое и случилось с Эсме… то есть с Эми… Я-то думала: уеду и начну новую жизнь, но мирозданию это было неугодно. Убежать можно, спрятаться нельзя. Судьба, она и есть судьба, добрая или злая…

«Никуда не денешься…»

На самом деле я это, кажется, с самого начала понимала. И мои родители тоже примерно так и считали, только что не излагали красивыми словами… Они называли это не «закон естества», а «закон подлости».

Эми всегда хорошо удавались всякие фокусы, а я была у нее за простака – каждый раз попадалась. Подружка говорила: выбери карту, любую… Я хитрила, как могла, вытаскивала ту, что не торчала из колоды, не из самой середины, но и не крайнюю. А она всегда сразу угадывала мою карту, с первого раза. И деньги у нее прямо из рук исчезали… Быстро-быстро щелкнет пальцами – и оп-па! Они уже у нее в кармане.

Я просила Эми показать, как это делается, но она не показывала. Фокусы – единственное, чем она не хотела со мной делиться. Остальным – запросто: одежда, фломастеры, сладости – сколько влезет. Но волшебство? Нееет… Закон естества! Я была слишком заурядной для таких вещей. Я верила, что она волшебница, а я нет.

До того самого дня в школе, когда – первый раз в жизни – я оказалась на коне. Теперь я владела таинственной волшебной силой, а она только в затылке чесала… Ну, вроде.

Я ни слова не понимала из того, что мисс Клэптон пыталась нам объяснить в тот день на уроке. Но это явно было не то, чему я на самом деле научилась, когда сумела в конце концов взять верх над Эми. А потом – бац! – все накрылось медным тазом. Закон естества не дремлет.

Мисс Клэптон вызвала нас с Эми, поставила перед классом, дала мне яйцо и велела сдавить изо всех сил над миской. Даже я знала, что оно раздавится. Да все знали! Но все равно я вздрогнула, когда оно треснуло. Пальцы были все в желтке.

Потом мне велели взять еще одно яйцо и сдавить его, но не с боков, а сверху и снизу. Я уже хотела приступать, но тут мисс Клэптон меня прервала:

– Дави у Эми над головой. Не бойся.

Весь класс охнул. Эми заморгала и заволновалась, когда я подняла яйцо у нее над головой.

– Я не хочу испачкаться, мисс! Я только вчера вечером голову вымыла. И мама всегда мне твердит, чтобы я форму не марала.

Но мисс Клэптон сказала, чтобы я делала, как сказано. Эми зажмурилась.

Я давила и давила изо всех сил, но яйцо не трескалось. Все решили, что это волшебство такое, что я тоже волшебница… Все, кроме Эми.

– Еще раз! – кричали они.

Я взмахнула рукой с яйцом перед лицом подруги.

– Абракадабра!

– Это не волшебство, – сказала Эми. – Это наука. Правда, мисс?

Яйцо взорвалось, и Эми всю забрызгало липкой слизью – и лицо, и волосы. Она накричала на меня и все твердила, что я это нарочно.

Я всегда была неуклюжей… Когда играла в веревочку, пальцы запутывались, в лапту – не попадала по мячу. Даже морскую свинку Эми, Луну, и ту уронила, правда, это было как раз к лучшему, иначе Эми так никогда и не узнала бы, что свинка у нее не девочка, как она думала, а мальчик.

Мне ничего нельзя было доверить, особенно что-нибудь ценное и хрупкое… вроде волшебства… или Эми. Ничего не исправить, сколько ни старайся, так что и пытаться не стоило. А значит, я заслужила все, что случилось со мной… И чем мне будет хуже, тем лучше.

E – egg (яйцо). Яйцо раздавить легче, чем переломить Закон естества.

F – fairy (фея).

Я уже говорила, есть вещи, которые нельзя изменить, да людям и не очень-то понравится, если они изменятся. Взять хотя бы мам одноклассниц Эсме.

Некоторых я знала – тех, что водили детей в ясли. Забрасывали туда малышей и убегали со старшими в школу. Я с ними не дружила, ничего такого… Так, «привет-пока», да перебрасывалась парой слов про то, как у ребятишек дела в яслях, не плачут ли, не болеют ли… Вот и все.

Но они знали, что своих детей у меня нет, так что у них глаза на лоб полезли, когда я привела в школу Эсме. Это даже и не их дело, в общем-то, но что-то же надо было сказать. Я не хотела, чтобы они подумали, будто я девочку похитила или выследила в Интернете.

Врать не было смысла, и я просто сказала, что мы с ее мамой живем вместе. Ну, я вам скажу, и сплетен из этого пошло! Я сказала, что мы с Либби просто подруги, и все на это вежливо кивали и в лицо мне говорили: конечно-конечно, подруги… Да и не их, мол, это дело вообще. Конечно не их.

Но за спиной у меня злые языки уже принялись за работу, и вскоре дети вдруг стали так заняты своими играми, что не замечали Эсме и не звали ее к себе. Совсем как было когда-то у меня с миссис Арчер… Понятно теперь, что я имела в виду, когда говорила: ничего не меняется? Все по-прежнему, по-прежнему. Думаете, бриллианты остаются навсегда? Дерьмо – вот что остается. Валится все новое и новое.

Я часто приходила к Эми в гости… сначала, по крайней мере. Если дверь открывала миссис Арчер, она каждый раз делала удивленное лицо, будто не помнила, кто я такая, хотя видела меня возле школы каждый день.

Мне там никогда не было по-настоящему уютно. Ну, то есть миссис Арчер ничего такого обидного не делала, но я понимала, что мне не рады, хотя и угощают кока-колой и пышками с вареньем.

– Это все Вареньевая Бабушка Эми наварила, – говорила миссис Арчер.

Я всегда строила из себя воспитанную: говорила «пожалуйста» и «спасибо». Старалась изо всех сил, когда мы рисовали картинки, или мастерили какие-нибудь поделки, или что-то пекли. Эми все делала замечательно… Само собой, она во всем была лучше меня. А как же иначе? Ее все время водили на дополнительные уроки и занятия… Фортепиано, верховая езда, воскресная школа, индивидуальные репетиторы по математике и французскому, поездки в Стоунхендж и Йорк.

Эми говорила, ее мама считает, что обязанность каждой матери – предоставить детям все возможности, что есть. Но я думаю, миссис Арчер делала это просто для того, чтобы разлучить нас с Эми. У моих-то мамы с папой не было лишних денег, чтобы возить меня куда-то, водить на частные уроки; да если бы и были, они бы не поняли, зачем это надо. Мама говорила, она вообще не понимает, зачем миссис Арчер ребенок.

– Она же ее никогда не видит! Только и ищет, на кого бы сплавить. Бедной девочке, должно быть, кажется, что она никому не нужна или в чем-то провинилась, – ее все время заставляют прыгать через обруч.

Я сказала, что Эми многие из ее занятий не нравятся и что ей было бы веселее, если бы мы туда ходили вместе.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь, – ответила мама. – А почему бы тебе не пригласить Эми в гости с ночевкой?

Я не приглашала… врала, будто пригласила… придумывала тысячи отговорок: то у нее гимнастика, то дополнительные занятия по математике… то к ним бабушка с дедушкой приезжают, то ее не пускают из дома в наказание за споры со старшими.

Но мама не сдавалась и в конце концов пригласила Эми сама, когда встретила нас у школы. Эми была на седьмом небе от счастья, а миссис Арчер стала подыскивать отговорки: девочка устала, ей надо к зубному… а еще за морской свинкой нужно убрать.

– Может быть, в другой раз, – сказала она, но я поняла: она этого не хочет, так же как и я.

А Эми все не отставала от матери.

– Но у нас же такая маленькая квартира, там не побегаешь, – сказала я. – Сада нет. И дедушка шума не любит.

– Тогда в «Клуэдо» поиграем, – сказала она. – Или в карты. Куклы же у тебя есть?

– Лифт не работает, – сказала я. – Мы на десятом этаже живем, придется тебе по лестнице тащиться.

– На десятом! Оттуда же все видно!

– Это мы всегда успеем.

Эми надулась и сказала, что я не хочу больше с ней дружить… Пришлось сдаться. Я сказала себе: ничего, все обойдется… Вдвоем даже безопаснее.

Но как только мы пришли домой, я поняла, что была неправа. Дедушка сунул нам по мешку конфет и включил по видео «Спайс уорлд». Эми сказала, что это ее любимый фильм и что она знает его наизусть от первого до последнего слова. Дедушка сказал, что ему он тоже нравится. Когда «Spice Girls» пели «My Boy Lollipop», он выделывал джигу ногами и приставал ко мне, чтобы я подпевала.

Эми хотела показать, как мы изображаем «Spice Girls», но я отказалась. Мама сказала, что Эми – гостья и надо делать, как она хочет, иначе невежливо. Сказала, чтобы мы пошли и переоделись в костюмы.

Мы не могли обе быть Беби Спайс. У меня и одежды-то подходящей почти не было, но я дала Эми мое воздушное белое платье с опушкой на подоле. Мне остался только потертый костюм феи. Он был мал мне, и крылья оторвались, и палочка погнулась.

Мне ужасно не нравилось, как дедушка на нас смотрит… поглаживает косматую бороду, улыбается, а рот весь липкий от слюны. Он громко хлопал и кричал: «Бис!» Тут Эми заметила его изуродованный палец и спросила, почему он такой. Дедушка протянул к ней руку и сказал, что много лет назад с ним произошел несчастный случай.

Эми спросила, было ли ему больно, а он сказал: «Нет»… Соврал, конечно. Было.

Потом мама с папой ушли в «Кентербери армс», на конкурс караоке. Я не хотела, чтобы они уходили, но мама сказала, что так надо: пятьдесят фунтов на дороге не валяются, а тут как раз счет за электричество пришел.

– Не волнуйся, – произнесла она. – Дедушка дома будет. И Эми.

Дедушка подождал, пока мама с папой уйдут… а потом вошел в спальню, напевая «My Boy Lollipop».

Эми захихикала. Он поднял с пола волшебную палочку… взмахнул ею над нашими головами… спросил, сколько желаний исполняет фея.

– Три, – сказала Эми. – Это все знают.

«Замолчи, ты, замолчи! – хотелось мне крикнуть… – Закрой глаза, сделай вид, что его нет».

Он сел на кровать… и спросил, сколько желаний фея может исполнить.

Эми пожала плечами. Дедушка скинул туфли… поерзал на кровати:

– Сколько угодно. – Он убрал пряди волос с лица Эми. – Мое первое желание, чтобы ничто и никогда не помешало Дане и ее родителям жить в моей теплой уютной квартире. Второе желание, чтобы тебя не исключили из школы за то, что ты врушка и говоришь, когда не спрашивают. Третье желание, чтобы ты делала все, что я скажу, как хотят твои родители. Четвертое желание, чтобы и с моими друзьями ты была такой же милой, как со мной. Пятое желание, чтобы ты хранила наш маленький секрет. А шестое? Ну, это даже и не желание вовсе. Это обещание… Если ты не исполнишь остальные мои желания, я сделаю тебе больно.

Все его желания исполнились.

F – fairies (феи). Волшебство и желания, которые никогда не кончаются.

G – grandfather clock (дедушкины часы). Эта длинная штука внизу болтается, раскачивается… О господи… О господи…

H… H… H – это… help me (спасите). И еще – сучка. Грязная сучка. Доступная сучка.

I… I – это… I don’t want (не хочу)… Не буду… Нельзя.

J – joke (шутка). Шутка надо мной. Ха-ха-ха… Детская шутка.

Kicking K.[12] Kicking K. K – KID! (ребенок). Маленькая девочка.

L – lava (лава). Извержение. Извергается, как лава…

M… M – это… mask (маска). Веселое лицо. Грустное лицо. Улыбка. Маска.

N – nothing (ничего). Nada. Ничего..

O… O – ouch (ой). О господи… Снова и снова.

В комнате вдруг становится светлее, воздух – прохладнее. Понимаю: я так дрожала, что одеяло соскользнуло с кровати, и ноутбук стоит уже на самом краю. Глазам горячо и мокро, накатывают волны тошноты.

Выключаю плеер, сворачиваюсь в клубок и раскачиваюсь, рыдая. Как, наверное, рыдала Эми в ту ночь. Каждую ночь, когда это происходило. И Дана тоже. Дана тоже. К горлу подступает комок. Вскакиваю с постели, и меня рвет в розовую корзину для бумаг.

Снова ложусь. Экран ноутбука смотрит на меня – пустой, равнодушный. Полоска на контрольной панели плеера показывает, что Дане еще долго говорить. Я не хочу это слышать, но и не слушать не могу. Сажусь на край кровати и нажимаю кнопку воспроизведения.

P… P – padlock (замок).

Есть вещи, которые запирают на замок.

Я снова выключаю плеер. Не могу. Не могу слушать. Потом. Не сейчас. Никогда. Но слова Даны жгут, как огнем. З – замок. Есть вещи, которые запирают на замок. Она долго хранила этот секрет. Их общий секрет. Жизнь в аду. И наконец нашла в себе силы выпустить ужас наружу. Я должна ее хотя бы выслушать.

Q – quiet (тишина).

Спорти Спайс отпинала бы их всех по яйцам… Скэри Спайс они и так бы пальцем тронуть не посмели, ни разу, а тем более снова и снова. С девочками-мажорами такого не случается – Джинджер бы их сразу заложила, подняла бы крик до небес… а вот Беби Спайс… Она была тихоня, легкая добыча, совсем как мы с Эми.

Меня все время терзало то, что это из-за меня дедушка и его друзья добрались до Эми. Я старалась не подпускать ее близко, очень старалась, но что я могла сделать? Что?

А знаете, что я вам еще скажу… самое, самое отвратительное? На самом деле я была даже рада, когда это случилось и с Эми тоже… Рада. Ну не гадство – радоваться такому? Подруга, называется! Эми уж точно не такой подруги заслуживала.

Но мне было легче оттого, что теперь не одной приходится терпеть. Теперь, когда Эми была рядом, это было так, будто нас вместе оставили после уроков или она помогает мне заниматься… Да, я была ужасной эгоисткой, знаю, гордиться тут нечем, абсолютно, но Эми никогда не отказывалась помочь мне с уроками, а это было в каком-то смысле то же самое.

А еще Эми хорошо умела хранить тайны. Например, когда разбила статуэтку у себя дома. У миссис Арчер была такая противная фарфоровая фигурка мальчика – муженек на Рождество подарил. Подарили бы мне такую гадость, я бы только радовалась, если бы она разбилась, а именно это и случилось, когда Эми играла с папой в догонялки. Миссис Арчер всегда говорила, чтобы мы не играли в шумные игры в доме, и на мистера Арчера за это ругалась, вот они и понеслись скорее покупать новую.

На вид она была абсолютно такая же – такая же уродская, – но не совсем. Эми показала мне, где одно место было не прокрашено – у мальчика на пятке. Сказала, что мама ничего не заметит – ей эта фигурка все равно не очень-то нравится, она на нее и не смотрит, так что не бросится в глаза.

– Это будет секрет, – сказала она. – Есть, а вроде и нет. Прямо под носом.

Как мы с Эми и дедушка…

Но в тот раз Эми хотела все рассказать. Сказала, что иначе нельзя. Это больно и страшно, и дедушку должны остановить.

– Нельзя говорить, – сказала я. – Нам никто не поверит. Будет как с теми девочками, в старые времена: они всем рассказывали, что в саду феи живут, а потом оказалось, что все это выдумки.

Но Эми сказала: поверят, должны поверить. Повторяла то, о чем говорила учительница на классном собрании, – про то, какими опасными бывают чужие взрослые.

– Но дедушка же не чужой! – возражала я. – И он говорил, что учителя уже все знают! Отец говорит, бывают секреты хорошие, а бывают плохие. Например, когда он выкидывает рекламные листовки в мусор вместо того, чтобы разбрасывать в ящики. Он говорит, раз люди об этом не знают, то это им и не повредит, иногда можно и скрыть правду, если для хорошего дела.

– Какое же это хорошее дело? – спросила Эми.

– Дедушка сказал, если ты кому-нибудь расскажешь, нам с тобой плохо будет, – напомнила я. – И тогда он нас с мамой и папой из дома выгонит. Мне негде будет жить. Может быть, придется переезжать, переводиться в другую школу. Мы больше не сможем дружить. Пожалуйста, Эми! Нельзя ничего говорить. Пообещай, что не расскажешь.

Она пообещала… Мы обе пообещали. Перекрестились и стали надеяться, что умрем… Надеяться, что умрем…

Общая тайна нас по-настоящему сблизила, еще сильнее, чем раньше. «Скажи, что придешь» – это теперь была наша песня. Наш тайный знак.

Мы и для дедушки подобрали тайное прозвище. Серый Волк – так мы его называли. Это Эми придумала. Ее отец тоже придумал прозвище для ее мамы – даже два… Иногда он называл ее Зайкой, а иногда – Дабс, хотя ни то ни другое ей как-то не подходило, не то что дедушке его кличка.

У него были черные волосы с проседью – везде-везде, даже на спине. Страшные, жесткие и царапучие… как губка для мытья посуды. А еще у него были длинные желтые зубы, неслышная походка, и он был все время голодный… Волк, самый настоящий волк.

Он все время следил за нами. Никто не беспокоился, когда он приходил за нами в парк, чтобы забрать домой. Да и с какой стати? Все видели, как он отводил меня в школу, если маме было некогда. Ответственный взрослый, заботится о внучке, отводит домой, чтобы с ней ничего не случилось, а по пути обещает нам сладости.

Мы с Эми пробовали ходить в другие парки, но парк Пейсли был совсем маленький, а игровая площадка там грязная и все качели ржавые, а в парке Берджесс толпами слонялись какие-то старые бродяги и пьяницы, сидели на скамейках, ругались, орали, а потом расстегивали ширинки и отливали на дорожку – все хозяйство наружу.

Единственным безопасным местом была школа. По утрам я не могла дождаться, когда выйду из дома… Я так ненавидела этот дом, что по выходным мама с папой дразнились, мол, я совсем в зубрилу превратилась, все бы мне сидеть с Эми за уроками, в учительские любимчики выбиваться.

Зато когда у меня отметки стали лучше и я принесла домой хороший табель, они так обрадовались, что даже выдали мне больше карманных денег, чем обычно. Но я не накупила на них ни конфет, ни комиксов, ни бус… Плохо наживаться на том, что я якобы такая хорошая, когда на самом деле – ничего подобного. Я бросила эти деньги в ящик для пожертвований возле кондитерского магазина… Он назывался «Почтальон Пэт», совсем как папа, только у папы в сумке не было щели, чтобы бросать туда пожертвования для Общества защиты детей от жестокого обращения.

Вскоре оказалось, что и в школе не так уж безопасно… Серый Волк добрался до нас и там. Однажды сидим мы на уроке, слушаем про Эдварда Дженнера[13], про то, как он начал прививать оспу и все такое, – и тут входит Серый Волк. Оказалось, он ушел с прежней работы и устроился в школу сторожем.

Я как сейчас слышу: он гремит крышками мусорных баков, позвякивает ключами. Услышав стук инструментов в его ящике, мы сразу напрягались. Обычно он появлялся, когда мы в зале делали гимнастику в футболках, заправленных в трусы, – растягивались, изгибались, наклонялись…

Он всегда находил предлог, чтобы зайти в зал… то розетку надо починить, то лампочку вкрутить. Когда дед протирал окна, они запотевали от его дыхания – волк хрипло дышит, пыхтит, вот-вот вломится… напоминает нам, что он тут и что мы должны вести себя хорошо.

Он даже в класс заходил – говорил, что надо продуть батареи, а сам становился на колени возле нашей парты и заглядывал нам под юбки. Мы начинали ерзать… Миссис Клэптон говорила: «Не обращайте внимания. Нельзя мешать человеку работать».

Мы слушались… и молчали.

Когда Эми пропала, я тоже держала рот на замке. Женщина из полиции сидела на диване рядом со мной, задавала вопросы, просила подумать, подумать как следует, и терпеливо ждала ответа. И она, и мама, и папа – все смотрели на меня и не замечали, что дедушка стоит в дверях, готовый броситься. Не видели, как он провел большим и указательным пальцем по губам, как будто застегивал молнию.

Я сказала: мы с Эми поссорились из-за какой-то ерунды, вроде того, чья очередь выбирать, какой фильм смотреть вечером и правда ли, что «All Saints»[14] лучше, чем «Spice Girls». Она убежала, бросив меня одну на качелях.

Я сказала, надо было ей остаться, подождать, пока дедушка придет за нами, но она сказала, что никогда больше ко мне не пойдет. И я отправилась домой одна… Сказала дедушке, что Эми не придет.

Меня спрашивали, не видела ли я кого-нибудь в парке, возле площадки, – кого-нибудь подозрительного или страшного.

– Нет. – Я не скрыла правду.

Мама сказала, лучше бы она меня вообще из дома не выпускала. Папа сказал, он так и знал, что та последняя рюмка в пабе была лишней. Дедушка сказал, теперь он чувствует себя виноватым: он ведь так обрадовался тогда, что не надо идти за нами в парк, а можно пойти в Саут-Бэнк и наслаждаться атмосферой праздника, смотреть, как люди готовятся запускать фейерверки.

Женщина-полицейский сказала, что мы не должны себя винить… Много она знала. Да она и не поверила бы, даже если бы я ей все рассказала. Родной дедушка? В моем доме? Под одной крышей с моими родителями? Под дедушкиной крышей…

Все из-за меня… Я плохая, глупая, грязная девчонка, как дедушка и говорил… Как сама жизнь доказала. Это же Закон естества… Я получила по заслугам. Если настучу на дедушку, со мной будет то же, что и с Эми, а если буду помалкивать, он, может быть, отстанет.

В эту ночь я спала с мамой и папой в их кровати. Папа сказал, что принесет мне самые любимые игрушки, а мама сделала горячий банановый «Несквик». Дедушка просунул голову в дверной проем.

– Я ничего не знаю, понятно? Ничего, – сказал он. – И ты ничего не знаешь. Уяснила? Держи варежку на замке, и я тебя не трону.

И я кое-что поняла… Поняла, что никогда больше не увижу Эми.

Я все глаза выплакала и дрожала всю ночь, но наутро наконец нашла выход.

Ничего не поделаешь… Я не могу вернуть Эми… Ее уже не спасти. Но я могу спастись сама – не убегать из дома, не умничать, не выбалтывать, что знаю. Нет… Нужно всего лишь делать то же самое, что я и делала до сих пор… Ни хрена не делать.

Мало того что я бросила Эми в тот день на игровой площадке, так еще и теперь должна сделать это снова… Как всегда… Вступить в сговор с Серым Волком… Держать варежку на замке, чтобы остаться в живых.

Он больше не трогал меня. Но Эми – она меня так и не отпустила.

Q – quiet (тишина). Молчание, в котором нет покоя.

Мои кулаки с силой колотят по матрасу. Как она могла? Предать подругу, чтобы спастись самой? Хранить тайны. Молчала, по крайней мере, до тех пор, пока не встретила Либби и Эсме. Тут-то ее и прорвало! «Человек, который не мыл посуду». Статуэтка с непрокрашенным пятном. Мои домашние прозвища. Вареньевая Бабушка. Все это они получили на блюдечке, заучили наизусть и использовали для отвратительного, жестокого обмана.

Теперь все ясно, кроме того, где сейчас Дана и что ее дедушка сделал с Эми и с ее телом. Это Дана мне сама расскажет.

R – roller coaster (американские горки).

Надо ли говорить, что я опять все испортила. В очередной раз облажалась. Конечно, Серый Волк больше не трогал меня, но ему и не надо было. Вместо него меня мучило чувство вины и кошмары, и не только во сне.

Все это смотрело на меня со стены моей спальни, как в театре теней.

Пузыри жвачки лопались на острых зубах… Две девочки прыгали с качелей, и одна каждый раз оказывалась в мягкой постели, а другая проваливалась под землю.

А еще я все время слышала утиное кряканье. Оно не шло у меня из головы. Когда мы бегали в школьном зале, это не кеды скрипели подошвами. В парке я слышала только крики детей и визг велосипедных тормозов. Дома лифт поднимался и спускался со скрежетом. Звуки были повсюду. При жизни Эми была тихой, а после смерти не умолкала ни на минуту.

Эсме была ее эхом.

Бежать было бессмысленно – от судьбы не убежишь, как ни старайся. Эсме была моей судьбой, и она догнала меня… так или иначе.

Я закрывалась в своей комнате и сидела там без света, с задернутыми шторами, но тени все равно пробивались туда. Эсме стучала в дверь. «Давай поиграем в шашки? Высушишь мне волосы?» Нет… Она говорила, что я разлюбила ее, но я отвечала, что люблю ее по-прежнему, всегда любила… и всегда буду любить.

– Что бы ни случилось? – спрашивала девочка.

– Что бы ни случилось.

Либби решила, что смена обстановки поможет мне прийти в себя. Она вытянула счастливый лотерейный билетик, да еще ей вернули какие-то деньги, потому что раньше насчитали лишних налогов. Она была так довольна собой, будто это ее заслуга. Либби, понятно, миллионершей не была, и мы не могли поехать в Диснейленд во Флориду или в круиз по Средиземному морю. Речь шла всего лишь о Блэкпуле.

Я бы не поехала, да Либби вцепилась в меня, как клещ. Видимо, перекинулась словечком с Мэгги, потому что та тоже стала ей подпевать, даже двадцать фунтов мне сунула.

– У тебя за все время здесь ни разу нормального отпуска не было, – сказала Мэгги. – Ты заслужила.

Заслужила, как же.

Но если знать, как все обернулось, похоже, я и впрямь получила то, что заслужила.

Я не очень-то люблю все эти аттракционы. Не вижу ничего хорошего в том, чтобы обделаться от страха на американских горках или крутиться вокруг столба, пока блевать не потянет или кто-нибудь другой тебя не облюет… Будто без того в жизни мало страшного или дерьма вокруг не хватает.

В общем, веселье началось, когда мы даже еще в ворота не прошли. Там этот хренов клоун сидел в стеклянной будке. Не настоящий клоун, конечно… Хотя мне и этого бы хватило. Но тут… тут было гораздо хуже. Что-то вроде механической игрушки, только огромной… с взлохмаченными седыми волосами и сумасшедшими черными глазами – и намалеванная улыбка: полный рот желтых зубов.

Он двигался… О боже ты мой, двигался… раскачивался взад-вперед, покатывался от неудержимого хохота, как ненормальный. На коленях у него сидел, раскачиваясь туда-сюда, маленький клоун. Большой клоун дергался и все смеялся, смеялся, смеялся… У маленького тоже была нарисованная улыбка… Очень веселая… И рот открывался, но молча. Ни смеха, ни слов, ничего.

Либби захотела его сфотографировать, и я оказалась между ним и Эсме. Демоны за спиной, призрак впереди. Воздух от генератора был похож на горячее дыхание, и Эсме от него передернуло так же, как и меня.

Смех клоуна преследовал меня повсюду… Даже когда я была далеко, я видела и слышала Эсме… И утку – эта хренова утка тоже была тут как тут – гудки на чертовом автодроме.

Эсме, как услышала этот звук, сразу же потащила меня туда. Ее автомобильчик все время сталкивался с моим, раз за разом, так что у меня дыхание перехватывало и шея назад выгибалась. Девочка все время смеялась надо мной… Смеялась, смеялась, смеялась…

На американских горках она тоже смеялась. Уселась в вагончик впереди, вместе с Либби, и мне пришлось садиться сзади, одной, то есть я так думала, пока какой-то нервный, ботанистого вида парень не втиснулся туда следом. Я хотела выйти, но страховочная дуга уже защелкнулась.

Мы поднялись на самый верх, высоко-высоко над землей, и вагончик завис на секунду, как будто испугался и не хотел ехать дальше. А потом накренился и покатил вниз. Я завизжала. Эсме смеялась, вскинув руки над головой, пока мы летели по рельсам.

– Теперь вон туда! – сказала она, как только мы сошли.

Там была высоченная башня с сиденьями с каждой стороны, как будто в юбке. Сиденья одним рывком взлетали на самый верх, а затем начинали постепенно спускаться. Я не могла на это решиться, сказала, что снизу посмотрю, но это оказалось ненамного лучше.

Когда Эсме прижало к креслу страховочной дугой, я увидела Эми в лапах Серого Волка. Я услышала его хрип в свисте воздуха, когда она взлетела наверх. Эсме широко раскрыла рот, но кричала Эми… Снова, и снова, и снова…

Я убежала, бросив ее там, наверху. Мне нужно было уйти, но ведь тот клоун у ворот не выпустит… Он покатывался со смеху, смеялся так, что казалось – вот-вот лопнет, и каждый раз, когда он наклонялся вперед, чудилось, что сейчас он схватит меня.

Я затаила дыхание, выждала, пока пройдет стайка девиц, и проскользнула мимо под прикрытием старомодных шляпок и ангельских крыльев из мишуры.

R – roller coaster (американские горки). Мучительный путь, с которого свернуть некуда.

S – sandcastle (песочный замок).

Пусть его и называют Золотой милей, можете мне поверить, Блэкпул в этот день не блистал. И солнце тоже. Ветер крутил пластиковые вертушки у дверей магазинов, ларьки с мороженым были закрыты. В витринах некоторых магазинов торчали розовые палочки с изображением скалы в форме члена… Я побежала оттуда со всех ног и оказалась на пляже.

Отлив был такой, что на мили вперед ничего не было видно, кроме мокрого песка и пенистых лужиц. Ноги у меня устали, но я все еще слышала смех клоуна и бежала дальше. Только убежать не могла… Он звучал в голове…

В конце концов пришлось остановиться… Сил уже не было. Я рухнула у полосы прибоя, чтобы перевести дыхание. Почти сразу позвонила Либби, спрашивала, куда я пропала. Сказала: Эсме решила, что я пошла кататься в гигантских чашках. Ага, решила она, как же. Она отлично понимала, что происходит… что она со мной делает.

Но все это обернулось против нее же.

– У Эсме слегка закружилась голова после этого аттракциона, – сказала Либби. – Мы посидим с ней немного на лавочке на бульваре. А потом найдем тебя.

Я сказала им, чтобы не торопились.

Из песка торчал закопанный до половины старый обшарпанный совок. Совсем рядом, будто кто-то специально подбросил его, чтобы мне было чем заняться, пока жду. Я взяла его в руки.

Почти не думала, что делаю, просто ковырялась совком в песке и сама не заметила, как вырыла охрененную ямищу… как раз для тела Эми. Мое-то, конечно, не поместилось бы. Я стала забрасывать яму песком – хоронила ее еще раз, на всякий случай…

Отшвырнула совок и еще немного пробежала по пляжу. Остановиться было страшно, а бежать дальше я не могла – слишком запыхалась. Тогда я просто побрела, сначала прямо, то есть я думала, что прямо, а на самом деле ходила кругами, и круги эти делались все меньше и меньше, теснее и теснее, пока я не остановилась в самом центре мишени.

Ноги подогнулись, я упала на колени… не затем, чтобы молиться… какой смысл… никто не услышит, никто не поможет, тем более – Бог.

Первый раз в жизни я порадовалась, что у меня такие ногти широкие. Не хуже совков. Скоро я построила вокруг себя стену и вырыла ров. Сидела там целую вечность… Не тронулась с места даже тогда, когда начался прилив и вода стала подступать все ближе и ближе.

Так Либби с Эсме и нашли меня – замерзшую, промокшую, на коленях.

S – sandcastle (песочный замок). В нем не спрячешься.

T – time (время).

У Эми было все: внешность, мозги, одежда… Все, чего только можно пожелать. Она стояла первой в очереди. И терпения ей было не занимать. Да и как иначе, когда имеешь дело со мной и приходится все время растолковывать, как делать то, другое, пятое, десятое.

Эсме тоже не торопилась, знала, что я никуда не денусь. Ей слишком весело было играть… просить сводить ее то туда, то сюда… помочь с уроками… порепетировать роль для школьного спектакля. Но если я отказывалась и не выходила из своей комнаты, малышка начинала капризничать.

– Что я такого сделала? – спрашивала она, сама невинность.

– Ничего, – отвечала я. – Это просто мои глупости. Ты не виновата.

Она отвечала, что их учительница говорит: если в чем-то нет твоей вины, это еще не значит, что ты за это не ответственна.

– Не за то ответственна, что так получилось, а за то, чтобы все уладить.

Она не предлагала помощь, не утешала… Она мне угрожала.

Со временем Эсме становилась капризнее… Все повторяла, что я ей уже не настоящая подруга и что Либби не ее настоящая мама. Квартира сделалась меньше и темнее… Тени на стене в спальне – больше и чернее.

В день, когда Эсме исполнилось девять лет, от теней уже деваться было некуда. На будущий год ей будет десять, столько же, сколько было мне и Эми, когда она умерла. Эми не дожила даже до средней школы, а я так жалела, что дожила.

Когда учительница Эсме сказала, что у нее есть шанс получить стипендию в Манчестерской высшей женской школе, Либби пришла в восторг: снова и снова повторяла, какая это отличная перспектива.

– Эти стипендии не часто дают, – говорила она. – Не вздумай ее упустить, как я когда-то.

Но Эсме это не особенно волновало. Она сказала, что даже если сдаст вступительные экзамены, вряд ли пойдет туда учиться.

– Что-то случится, – повторяла она каждый раз. – Я чувствую.

Либби думала, дочь имеет в виду, что стипендию не дадут или в школе мест не будет, но я знала, что она говорит о чем-то неизвестном… о чем-то плохом… Мы с Эсме обе знали, кто прав.

Эсме поступила в эту школу. Сдала экзамены, получила деньги – без проблем.

– Что я тебе говорила! – сказала Либби. – Вот же пессимистка у меня растет. Только и повторяла, что все зря.

Но Эсме ответила, что это ничего не значит… Все еще может обернуться хуже некуда. Либби даже засомневалась: может, девочка просто не хочет туда идти? Эсме сказала, что ей жалко расставаться со старыми подружками.

Мне знакомо это чувство… Кончая начальную школу, я уже знала, что мне дорога в единую среднюю на Олд-Кент-роуд, с другими такими же безнадежными тупицами. Можно было и не ждать, пока это скажут официально. И миссис Арчер не нужно было ждать, когда ей скажут, что уж Эми-то туда точно не пойдет. Эта школа не для таких девочек, как Эми. Не зря у нее фамилия на «А» и у родителей денег куры не клюют. Она будет учиться в школе, больше похожей на дорогой особняк, с хоккейными площадками, где все девочки ходят в клетчатых юбках.

Форма в новой школе Эсме была не такая пижонская, как у Эми, но и не дешевая, так что Либби пришлось копить деньги и покупать ее по частям и сильно на вырост. Она купила все, что нужно: черный пиджак, черную юбку, черный джемпер, черные туфли, черные гольфы…

Мне стало очень страшно, когда Эсме надела все это в первый раз… Я видела Эми, одетую для похорон, которых у нее никогда не было… Она ждала меня.

– Красиво? – спросила Либби.

– Нет. Вид, будто кто-то умер, – сказала Эсме. – Правда, Генри?

T – time (время). Время умирать.

U – unicorn (единорог).

«Письмена на стене». Так же говорят, когда чего-то не избежать? Ну так это неправда…

Для меня это были никакие не письмена. Да и много бы я в них поняла? Тут знак должен был быть простым, чтобы даже до такой тупорылой овцы, как я, дошло. Значит, слова не годились, и без разницы, где они написаны и какими буквами.

Нужна была картинка – и она появилась на стене у меня в спальне, среди теней, что я видела каждый вечер. Это был длинный, острый рог единорога.

Мисс Клэптон говорила нам, что единорог – символ чистоты и добродетели, а его рог такой волшебный, что может лечить всякие болезни и спасать от отравления.

На этот раз я знала, что это волшебство для меня… Так велит Закон естества – чтобы я… чтобы я все исправила.

U – unicorn (единорог). Письмена на стене.

V – vamos (идем).

Вот блин, я и забыла, что знала это слово. Раньше из всего школьного испанского я могла припомнить только одно слово – nada (ничто), и не случайно я вспомнила это именно сейчас.

Vamos. Вот что я должна была сказать Эми на игровой площадке, и не сказала.

Vamos, Дана. Идем. Nada тебе здесь делать.

W – wave (волна). Но не та волна, что в море… Я имею в виду прощальный взмах. Прощание. С Манчестером… С Эми… Со мной.

Я машу на прощание белым флагом. Я сдаюсь… Сдаюсь.

X…

X – как крест, который ставят, чтобы пометить место. То место, где я хоть раз не испорчу все, чтобы кому-то другому не пришлось разгребать.

Море… Я никогда толком не умела плавать… Я ничего никогда толком не умела.

Y…

Y – why (почему)… потому что это закон… Потому что мне не победить Эми… Потому что я больше не могу… Теперь мы в расчете.

Z – zip (застежка).

Застежка на мешке, в который положат мое тело, если только когда-нибудь его найдут. Эми ведь так и не нашли… Это она нашла меня.

12

Теперь я знаю.

Мою дочь насиловали.

Много раз.

Прямо у меня под носом.

И я ни о чем не догадывалась.

Бедная Дана мертва.

Либби и Эсме использовали ее, как и меня.

Я знаю, кто убил мою дочь.

Оттого что правда разбита на кусочки, проглотить ее не легче. Она застревает в горле. Рвется из него. Обжигающее чувство вины. Душащая ненависть. К деду Даны. К Либби и Эсме. К самой себе.

Вопросы всплывают в голове, требуют ответов, которых я, может быть, никогда не найду.

Сколько времени продолжалось насилие над Эми и Даной? Неделями? Месяцами? Годами?..

Кто еще был в стае Серого Волка?

Как умерла Эми? Мучилась ли она?

Где ее тело?

Как это могло случиться? Где была я? Где был Брайан?

Кто мы после этого?

Я могла предотвратить это. Я же матерью была, в конце концов! Ее матерью!!! Что я за женщина теперь? Что я за мать? Не такая, какой должна была быть: ласковой и всегда готовой поддержать, доброй и заботливой. Не та, которую легко целовать и которой так же легко открыть все секреты. Не та, что хочет своему ребенку только добра и все для этого делает. Не та, какой я себя считала.

С такой матерью, как я, Эми была обречена задолго до того, как ее похитили.

Горькая правда расползается темным пятном – сначала медленно, постепенно, как чернила в банке с водой. Затем пальцы тени сплетаются, закрывают собой свет. Вырывают из сердца всякую надежду на избавление.

Я испытала бы парадоксальное чувство облегчения, если бы Эми похитил просто какой-нибудь педофил. За случайность меня нельзя было бы винить. Ее невозможно предотвратить. Что бы там ни трещали в прессе.

Просто педофил? Просто? Только чудовищу может прийти в голову такая мысль. Настоящей матери – никогда. А мне вот пришла. Я ничем не лучше тех извращенцев, что ее убили. Стыд обжигает…

Прости меня, Эми. За все. За то, что позволила тебе думать, будто я люблю тебя и мне можно верить. Будто я знаю, что для тебя лучше. За то, что была не такой матерью, какой ты меня считала. За то, что была не такой матерью, какая была тебе нужна, – и сейчас не такая.

Закрываю глаза.

Чувствую, как меня хватают их грубые руки. Чувствую их тяжелое смрадное дыхание. Изгибаюсь под ними, корчусь от боли. Слышу их удовлетворенные стоны, увещевания: будь хорошей девочкой. Молчи. Пусть все останется по-прежнему.

Лихорадочно роюсь в памяти, ищу знаки беды, вслушиваюсь, ловлю намеки. Но не слышу крика Эми: «Волки!» Ни фраз, оборванных на полуслове, ни неловкого пожатия плечами, ни покрасневших щек. Ни волнения, ни подозрительной осведомленности, когда я объясняю ей, как это бывает у птичек и пчелок. Никаких физических признаков.

Порезы и ссадины на руках и ногах – просто следы буйных игр и беготни подвижного ребенка. Я бы скорее заподозрила неладное, если бы их не было. Она не старалась прятать свое тело, дай волю, разгуливала бы целыми днями в танцевальном трико. Когда дочка бегала в купальнике в Занте, ее открытая кожа казалась нетронутой ничем, кроме солнца.

Я думала, что Эми так любит мыться в ванне из-за запаха жевательной резинки от ее пены для ванн – такого резкого, что ноздри щипало, – и из-за уютного пушистого халатика. А на самом деле она каждый раз старалась соскрести с себя грязь, которую ощущала, но не могла отмыть. Она была внутри, несмываемая, вечная.

Из школы тоже не слышно было ничего настораживающего, никаких жалоб на дурное настроение, истерики или агрессию. По оценкам тоже ничего нельзя было заметить. А у Даны оценки даже получше стали.

Помню, как сияла мать Даны, когда та выбилась из отстающих. Я считала, все дело в том, что Эми дает ей списывать, говорила, что так нельзя, что это на самом деле никакая не помощь. Рано или поздно это обнаружится. Дане было бы полезнее справляться самой.

На самом деле они как раз помогали друг другу. Решали уравнения. Таблица умножения у них от зубов отскакивала. Лучшие подруги, охотно тянущие руку, чтобы ответить на вопрос учителя, но не для того, чтобы ябедничать.

Лучшие подруги.

Их имена стояли рядом на картинке с улиткой, выложенной из мелких камешков и покрытой лаком. Они выиграли состязание в беге «на трех ногах», – помню, локоть Даны мелькал на бегу, как спица в колесе римской колесницы. Они перешептывались, хихикали, обменивались сладостями и школьными завтраками, разом подхватывали ветрянку и простуды.

Дана всегда была вместе с Эми. Не считая той минуты, когда была больше всего ей нужна. Именно тогда, когда подруга рядом сделала бы из нее не столь легкую добычу, а лишняя пара глаз могла бы заметить опасность, Даны не было.

Рассуждая логически, я должна бы винить ее, но инстинкт восстает против этого. Было бы легко – и даже простительно – осыпать ее проклятиями за то, что завела мою дочь в ловушку лживого извращенца. За то, что бросила Эми одну на площадке. Купила себе безопасность ценой молчания. Дала своему дедушке остаться на свободе и погубить еще неизвестно сколько детей.

Но Дана была ребенком, просто ребенком. Таким же, как моя девочка. Обе невинные, обе запуганные настолько, что не могли ничего рассказать. Понимаю почему.

Дана и ее родители жили в его доме. В школе Эми и Дана оказывались в его владениях. Учителя распоряжались в классах, но школа принадлежала ему. Ни одно окно нельзя было открыть без ключа, что лежал у него в кармане. Он давал тепло и свет. Он заставлял волшебным образом исчезать пятна рвоты и вытирал лужи мочи. Он был героем. Команда «А» в одном лице. Ему доверяли, его уважали. Он был неуязвим. Вне подозрений. В полной безопасности.

Не могу отделаться от мысли, что Дане пришлось терпеть дольше, чем Эми. Не знаю, как долго Эми была жертвой, – это одновременно и утешительно, и мучительно, – но Дана страдала дольше.

У Эми отняли жизнь. Дане нанесли незаживающую рану. Она несла страшный груз, считала себя предательницей, подруга не отпускала ее – всю жизнь, ни на миг. Память об Эми помутила ей разум и затуманила зрение. Когда Дана увидела Эсме, раскаяние, паранойя и чувство вины добили ее окончательно. Это я тоже могу понять.

Теперь ясно: Иан, может быть, и не соучастник, а настоящий экстрасенс. Должно быть, это Дана пробилась ко мне через него, пыталась предупредить. Крупный мужчина, сказал он, с короткими черными волосами, губы шевелятся, но ничего не произносят вслух. Эта Дана показывала ему дорожный знак: внимание! осторожно! берегись! Дана предупреждала меня об опасности, исходящей не от Эми, а от Либби и Эсме. Может быть, и картинка с Иисусом тоже была отсылкой к ней. Дана Бишоп. Возможно, это даже намек на епископа.

Вина, с которой я жила последние десять лет, становится вдруг еще тяжелее от нового осознания. Новая тяжесть – еще одна погубленная девочка.

Если бы я не закрывала глаза, была рядом, сделала бы то, что должна была сделать, а не тратила время на всякую чепуху, я могла бы спасти и Дану тоже.

Сколько раз я жаловалась на нее Брайану? Не сосчитать. Все сокрушалась, что она тянет Эми назад, требовала, чтобы муж согласился перевести дочь в другую школу. Получше. А он – ни в какую. Говорил, что хочет, чтобы Эми была нормальным ребенком, чтобы у нее были друзья из всех слоев общества, и нечего растить из нее человека, который, кроме своей узкой специальности, ничего вокруг не видит.

Я говорила, его больше волнует, что, если его дочь будет учиться в частной школе, это повредит контактам его агентства с Лейбористской партией. Он не имеет права рисковать будущим ребенка. Он же утверждал, что это я им рискую, когда претендую на то, чтобы выбирать ей друзей. Да и глупо рассчитывать, что мне это удастся, добавлял он: чем больше я буду им мешать, тем больше они будут тянуться друг к другу.

Теперь-то я понимаю, что муж был прав. И понимаю, почему другие девочки из класса Эми никогда не удостаивались ее дружбы. Иначе Дана осталась бы одна. Общая тайна связала их.

Мы с Брайаном тоже толкали их друг к другу. С самого начала мы ссорились. Еще до рождения Эми самые счастливые моменты уже были чем-то омрачены. Ничего такого, что можно было бы заметить или назвать по имени. Ничего, что можно было бы обсудить и попытаться исправить.

Не исчезала тень беспокойства, тонкая непрерывная струйка пороха, только и ждущая, чтобы к ней поднесли спичку. Большого взрыва мы так и не дождались. Так, кассетные бомбы, взрывающиеся глухо, в замедленном режиме. Вместо откровенных разговоров и доверительной обстановки дома Эми приходилось терпеть многозначительное молчание и язвительные резкие споры, из-за которых она предпочитала отсиживаться у Даны. Взрывная волна докатилась до меня только сейчас.

На словах мы утверждали, что любовь – это чудесная невидимая сила, ведущая к добру, что мама с папой по-настоящему любят друг друга, но на собственном примере убеждали ее, что любовь приносит боль и горечь. Что ее приходится терпеть, мириться с ней.

Представление Эми о любви застряло в полутьме, на нейтральной полосе, где правда так перепуталась с ложью, что она готова была терпеть насилие, потому что верила, что так будет лучше.

Это называется – учили дочь хорошему, прививали правильные ценности, делали все, что могли. Мой ухоженный, всегда занятый интересными делами, счастливый ребенок, со всеми этими дополнительными уроками, занятиями, поездками и впечатлениями, оказался беззащитным, не унаследовав от нас правильного представления о любви. Я была плохим примером – уродом, мутантом. Калекой.

Наша дочь не могла бы желать себе лучшей подруги. Только лучших родителей. От этой пощечины лицо у меня будет гореть до конца жизни.

А родители Даны?

Когда-то я им завидовала. Тому, что они все еще вместе – все вместе, как настоящая семья. Тому, что их дочь жива. Не могу сказать, что никогда не желала другим родителям тех мук, которые перенесла сама, – желала. Если бы я могла поменяться с ними местами, тогда сделала бы это без колебаний.

Теперь-то нет. Наши девочки обе мертвы. Горе и боль, которые я переживала десять лет, для них только начались. Мою семью, по крайней мере, не в чем винить. Не до такой степени точно: у нас хоть извращенцев в доме не было.

Пытаюсь представить себе дедушку Даны, но вижу только его смутный силуэт на фоне тускло-коричневой кирпичной стены школы или бесцветной игровой площадки. Он сливается с фоном – грязное пятно комбинезона цвета хаки, пыльный клок пепельно-серых волос, похожих на старую швабру.

Эми никогда не говорила о нем, разве что упоминала, что он покупал ей какие-то сладости по пути с игровой площадки или хвалил ее танцы. Самые обычные дела, все бабушки и дедушки это делают. Мы с Брайаном делали то же самое.

И о его изуродованном пальце она тоже никогда не упоминала. Если бы я сама его заметила, то удивилась бы, что она ничего не сказала. Такие зловещие детали дети всегда обыгрывают в своих рассказах. Сочиняют разные истории: то ему акула палец откусила, то в драке отрезали. А отрезанный кусок пальца он теперь хранит у себя в сторожке, чтобы грозить им непослушным детям.

Если бы Эми и заикнулась об этом, я бы из политкорректности ее одернула. Сказала бы, что неприлично таращиться на человека из-за таких вещей, люди бывают разными. Не все здоровы телесно или душевно. Если человек не похож на других, это еще не значит, что его надо бояться.

Отчаяние вонзается под ребра.

Этот человек убил мою дочь. Я не знаю его имени. Не помню его лица. Через столько лет мне не на кого закричать, не в кого вцепиться. Нет мишени для плевков и пинков. Но будет.

Я получу око за око, и ничто и никто не встанет у меня на пути, если только Бог не прибрал его к себе на небеса, чтобы наказать меня еще раз.

Мой взгляд перебегает от экрана ноутбука к фотографии Даны в телефоне. Пальцы гладят ее обрюзгшее лицо.

– Я за тебя отомщу. Обещаю. Не успокоюсь, пока не отомщу. Я заставлю его ответить за вас обеих.

Охватившая меня жажда мести и справедливости заставляет вскочить с кровати и натянуть одежду. Нужно убраться из этой квартиры как можно скорее, пока Либби и Эсме не обнаружили, что я раскрыла их аферу.

Захлопываю ноутбук и укладываю его обратно в чемодан. Флешку кладу в карман пальто. Выхожу – и дверь за мной захлопывается.

Я не жду, пока таксист даст мне сдачу. Даже и не вспоминаю, что она мне причитается… Выйдя из квартиры на улицу, я думала, не позвонить ли Дэйву, но он и так уже достаточно для меня сделал, да, может, он сегодня и не работает. К тому же это означало бы слишком много вопросов, слишком много разговоров, а у меня и так голова вот-вот лопнет.

Я не знала, куда идти. Спросить было не у кого. Разве что у шумной компании, выходящей из клуба, но они все были явно не в состоянии указать дорогу. Я вышла на главную улицу и двинулась по ней. Может быть, лучше было позвонить в «999» – тогда полиция, наверное, была бы уже в квартире. Но вряд ли я сумела бы изложить свою историю дежурному по телефону. Это не убийство, не изнасилование, не мошенничество – это коктейль из трех преступлений сразу, а в придачу еще и реинкарнация, и экстрасенсы. Они бы приняли это за розыгрыш. Я должна сообщить обо всем лично.

В двадцать минут четвертого ночи движение было оживленным, но такси не было. Целых пятнадцать минут я шла пешком, пока наконец не показался черный кеб. Конечно же, оказалось, что я шла не в ту сторону.

«Спасибо» и «спокойной ночи» водителя скользят по уголку сознания. Почти мимо. Захлопываю дверцу, ступаю на тротуар. Замираю, увидев знак у полицейского участка. «Полиция». Это выглядит так солидно, так надежно… Только не для меня. Однако выбора нет, придется довериться им еще раз.

Открываю дверь – и меня обдает потоком горячего воздуха. Лампочки слишком яркие, стены увешаны кричащими плакатами, а в воздухе – запах застарелого пота, сигаретного дыма, перегара и отчаяния. Должно быть, во всех полицейских участках пахнет одинаково. Эта теплая зловонная атмосфера напоминает мне все остальные полицейские кабинеты, в которых я побывала за эти десять лет.

Возмутительно! Приходится ждать! С талончиком в руке. Словно это какая-то лотерея. Мне нужен только один приз – правосудие, и я слишком долго его ждала. Мое время пришло, и ничто меня не остановит. Уж во всяком случае, не этот прыщавый парень в толстовке с капюшоном и не два пьяных водителя. Даже пропавший мальчик не остановит. Моя пропавшая девочка дольше ждала. Я первая в этой очереди, остальные потерпят.

Однако женщина за столом пытается отделаться от меня талончиком и обещанием, что ждать придется недолго. Я скручиваю талон в пальцах.

– Я и так долго ждала. Десять лет – это очень долго.

– Прошу прощения?

– Вот это правильно. Нам всем есть, за что попросить прощения. А мне особенно.

Она вздыхает и вертит в пальцах ручку:

– Я уже сказала, мадам, присядьте, пожалуйста. Мы вызовем вас, как только сможем.

– Нет. Сейчас. Я хочу заявить об убийстве.

Вместо того чтобы ждать в приемной с вином и пирожными, приходится дожидаться внутри, одной, не считая полицейского у двери. Это не камера. Я не арестована. Даже не знаю, поверили мне или нет. Но поверят. Не могут не поверить.

Стрелка на часах переползла еще на пятнадцать минут вперед с тех пор, как я смотрела на нее последний раз. Голоса и торопливые шаги мимо – к следующей двери или еще дальше. Заняты другой бедой. Делом, которое в полиции считают важнее убийства. Ничего не видят прямо у себя под носом. Опять. От них не больше толка в расследовании преступлений, чем от меня в роли матери. Но на этот раз нам нельзя потерпеть неудачу.

Шаги за дверью. Медленные, шаркающие. Дверь открывается. Мужчина лет двадцати с небольшим входит и слабо улыбается мне:

– Миссис Арчер? Сержант Эрншоу. – Он садится напротив и складывает руки на столе. – Насколько я понимаю, вы хотите сообщить об убийстве.

Голос у него ровный, скучающий, глаза пустые и заспанные.

Слишком молодой и сонный, чтобы я могла ждать от него правосудия. Эсме его вокруг пальца обведет. Но выбирать не приходится.

– Да, верно, – говорю я, придвигая свой стул ближе к столу. – Убийство. Инцест. Изнасилование ребенка. Мошенничество. Сокрытие улик. – Тычу в него пальцем при каждом слове, чтобы он точно ни одного не пропустил. Парень выпучивает глаза. Я достаю из кармана флешку и кладу на стол. – Тут все.

Он берет флешку и покачивает на ладони:

– Давайте уточним. – Откашливается. – Это признание? В убийстве?

Он сам не знает, как близок к истине.

– Нет, конечно! – восклицаю я. – Делом будете заниматься вы? Мне нужен следователь, а не клоун.

– Миссис Арчер, я…

Хлопаю ладонью по столу:

– Помогите мне! Пожалуйста. Вы должны мне помочь.

– Я не могу помочь, пока не знаю, о чем речь.

Сквозь мои стиснутые зубы прорываются рыдания.

– Речь о том, что двух десятилетних девочек насиловали. Много раз подряд. Речь об убийстве моей дочери, Эми. Помните? Эми Арчер. Нет. Вы слишком молоды, где вам что-то знать, а тем более забыть. Я хочу поговорить с кем-то более опытным. О том, что Эми воскресла из мертвых. О том, что полиция позволяет убийцам разгуливать на свободе. – Я резко встаю, стул опрокидывается и с грохотом падает на пол. – Сделайте что-нибудь!

Дверь открывается.

– Все в порядке?

Этот старше – седоватый, под глазами темные круги после ночной смены. Эрншоу пожимает плечами и встает.

– Это миссис Арчер, – докладывает он. – Дело Эми Арчер. Знаете, та самая девочка, которая…

– Мне не надо рассказывать, кто она такая, Эрншоу.

Меня успокаивает эта тяжелая властная нотка в голосе старшего. Он входит в комнату и закрывает дверь. Приближается ко мне сзади, чтобы поднять стул, и я ощущаю запах сигарет и жира. Указывает головой мне на стул, сам садится рядом с Эрншоу:

– Миссис Арчер, я инспектор сыскной полиции Хардинг. Чем могу помочь?

Я сажусь, делаю глубокий вдох.

Несколько ободряет то, что этот коп знаком с делом Эми, и его искреннее удивление, когда я начинаю рассказывать об обмане Либби, о предсказаниях Иана Пойнтона и спектаклях Эсме.

– Звездная девочка, перелетающая с небес на землю и обратно? Девочка, которая заглядывает в прошлое во время припадков, у которой в ушах звучит голос моего ангела? Должно быть, она думала, что я полная идиотка. Или сумасшедшая. Или рассчитывала свести меня с ума. Как свела Дану. Я не вчера родилась, инспектор. И вы, полагаю, тоже.

– Признаюсь, с таким я еще не сталкивался. – Хардинг облегченно вздыхает.

– И провернуть такое непросто, – добавляет Эрншоу. – Для кого угодно, тем более для десятилетней девочки.

– О, она мастер своего дела, в этом ей не откажешь. Сыграла как по нотам, и с большим чувством. А припадок – это был просто шедевр актерского мастерства. На уроках драмы она времени даром не теряла. Прирожденная актриса. А за ней стоит властная мамаша-режиссер, которая и сочиняет реплики.

– Может быть, это Дана их надоумила? – спрашивает Эрншоу.

Я вспоминаю, как под неуклюжими пальцами Даны со стуком раскатывались мраморные шарики. Она все роняла, для «Клуэдо» ей не хватало логики, в шашках она не умела рассчитывать хотя бы на ход вперед.

– Нет.

– Вы не можете знать точно, – настаивает Эрншоу. – Такой сложный план явно сочинил не ребенок.

– Послушайте рассказ Даны и поймете, что она не замешана ни в каком мошенничестве. К тому же вы не знали Дану. Для нее это слишком сложно. Это совсем не для таких, как Дана Бишоп.

– Тогда у Либби должна быть веская причина, чтобы ввязываться в такое хлопотное дело, – говорит Хардинг.

– Причина – сто тысяч.

– Прошу прощения?

– Награда, – веско произношу я. – Не так много за жизнь моей дочери, но больше того, что мы могли собрать. Либби наверняка хватило бы, чтобы устроить Эсме в частную школу и какое-то время жить безбедно. А еще мое завещание. Она могла разглядеть меня: довольно состоятельная женщина без мужа и детей; даже собаки и той нет. Лакомый кусок для матери-одиночки, живущей работой на полставки и подаяниями, как по-вашему?

Хардинг кивает и наклоняется ближе.

– А если Дана поверила, что Эсме – это Эми, – продолжает он, – значит есть шанс, что и вы тоже поверите.

– Именно. Будем смотреть правде в глаза. Я была легкой добычей. Постарела раньше срока, обезумела от горя, вымаливала у экстрасенсов хоть какое-то утешение. Я стала податливой. Внушаемой. Поначалу думала, может, Иан Пойнтон и вправду настоящий экстрасенс. Может, так и есть, хотя… Если не так, он бы с первого взгляда понял, что меня легко сломать. Он слышал только один голос – Даны, и не с «той стороны», а в компьютере Эсме. – Показываю пальцем на флешку. – Данина азбука стала инструкцией по обработке меня. Вместо того чтобы отнести ее сюда, они, никому ничего не говоря, разработали свой план. Покрывали убийцу и целую банду педофилов.

Хардинг берет флешку в руки:

– Мы должны это прослушать, сделать текстовую запись.

– Я подожду.

Он кивает и встает. Эрншоу идет к двери следом.

– Я распоряжусь, чтобы вам принесли чая, – говорит Эрншоу.

– Не надо, спасибо.

Дверь закрывается. Удаляющиеся шаги. Из коридора – тихое бормотание. Не могу разобрать слов, но не думаю, что они смеются надо мной и моим рассказом. Я изложила все, как могла, подробно, но, перебирая в памяти то, что рассказала, понимаю: я не выдвинула еще одного обвинения против Либби и Эсме.

За это нет отдельной статьи, но они разбили мне сердце – и это худшее из всех их преступлений. Это невидимое злодеяние. Они ограбили, обобрали мою душу, похитили, разорили и изуродовали мои воспоминания. Это приговор, не подлежащий отмене или обжалованию. Я приговорена к пожизненному заключению. До самой смерти мне не обрести свободы.

Хардинг и Эрншоу ничего не могут с этим поделать, но могут запустить машину правосудия. Это их шанс прогреметь на всю страну. Получить признание. Прославиться как спасители Эми. Шанс стать моими героями.

Потому что, хоть Дана и рассказала, что именно сделал с Эми Серый Волк, я все еще не знаю, что он сделал с ее телом. Десять лет ее могила была в моем сердце. Она заслуживает лучшего места для погребения.

Не такого глухого и страшного.

Они должны ее найти. Должны дать мне похоронить мою девочку с миром и позволить прошлому уснуть.

Должны.

Когда Хардинг возвращается в кабинет, лицо у него непроницаемое. У Эрншоу растерянный вид.

– Что? – спрашиваю я.

Они садятся, кладут на стол флешку и папку.

– Это очень серьезное доказательство, – говорит Хардинг, – если оно подлинное. Мы переслали копию текста в лондонскую полицию, посмотрим, что они скажут.

– Но этого достаточно, чтобы арестовать Бишопа? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Не будем забегать вперед, – начинает Эрншоу. – У нас имеется подозреваемый, и не более того.

– Десять лет не было таких улик! А теперь вот они! – Я указываю на папку. – Черным по белому.

– Мы должны все проверить, прежде чем обвинять людей, миссис Арчер. – Эрншоу открывает папку. – В частности, должны убедиться, что вы та, кем назвались.

Он показывает мне фото, сделанное на одной из пресс-конференций. На нем я бледная, осунувшаяся, глаза заплаканные. Как сейчас.

– Почему вы собираете сведения обо мне? Я ничего плохого не сделала.

– Нет, но мы должны проверить все детали, – говорит Хардинг. – Например, убедиться, что все являются теми, за кого себя выдают. Вы ведь наверняка, учитывая обстоятельства, понимаете это, как никто?

Я опускаю голову и признаю, что он прав.

– Вы выяснили еще что-нибудь?

– Немногое. Пока, – произносит Эрншоу. – Ждем, не обнаружится ли кто-нибудь в списках, связанных с сексуальным насилием. Вряд ли там найдется много людей с отрубленным до половины пальцем.

Быстрые взгляды, которыми обмениваются Эрншоу и Хардинг, вызывают у меня беспокойство. Будто тут какая-то шутка, а я ее не понимаю, не говоря уже о том, чтобы смеяться вместе со всеми.

– Кое-что все же выяснилось, – говорит Хардинг, перелистывая страницы в папке. – Насчет награды.

– А что такое?

– Сто тысяч фунтов, вы сказали.

– Так и есть. Мой бывший муж ради этого продал часть акций в своем бизнесе.

– А-а, – медленно произносит Хардинг. – Тогда понятно.

– Что понятно?

– Нет никакой награды, миссис Арчер, – говорит Эрншоу. – Больше нет. Я заметил это, когда просматривал материалы дела в компьютере.

– Чепуха! При мне было объявлено. На одной из этих чертовых пресс-конференций. – Я стискиваю кулаки. – И этих денег совершенно точно никто не получил.

– Нет, награду просто отозвали. – Эрншоу едва заметно пожимает плечами.

– Отозвали?

– Да. Лет пять назад.

– И кто же?

– Это мог сделать только ваш муж, миссис Арчер. – Хардинг покашливает. – Ваш бывший муж.

Не может быть, чтобы Брайан сотворил это, не сказав мне. Не мог он вообще такое сделать. Он не меньше моего хотел, чтобы Эми нашли, и продал акции дешевле их настоящей цены, лишь бы скорее получить деньги. Ничего не понимаю.

Если только он знал что-то такое, чего не знала я. Нечто такое, что хотел скрыть. Отвратительная картинка с Иисусом вспыхивает у меня в мозгу.

ЧТИ ОТЦА ТВОЕГО И МАТЕРЬ ТВОЮ.

Отче наш, иже еси на небесех. Ее родной отец – у нее в постели…

Невыразимый ужас вползает в меня, высасывает остатки души, пожирает каждую крупицу доверия и надежды, веры в лучшее. Я сама почти не верю, что могла подумать такое – что Брайан был одним из них. Это омерзительно. Чудовищно. Смешно. Человек, которого я любила, способен на это?

Тут же просыпается инстинкт и подсказывает, что это неправда, но я уже не знаю, могу ли доверять своим инстинктам. Они оказались такими неверными, такими ненадежными и обманчивыми! Мысль о возможной причастности к этому Брайана укоренилась в мозгу и не отпускает.

Дана не назвала его в своей азбуке, но она ведь не назвала никого, кроме собственного дедушки. А возможностей у Брайана было сколько угодно – он проводил с Эми и Даной больше времени, чем я.

Поездки в Далвич по утрам в воскресенье, когда я валялась в постели с газетами. Дневные сеансы в «Брикстон Рици», а затем чай в «Пицца хат». Он даже ролики Дане купил. И предлагал купить ей морскую свинку и держать вместе со свинкой Эми, чтобы Дана почаще приходила к нам в сад. И всегда так бросался на ее защиту.

Говорю Хардингу, что мне нужно глотнуть свежего воздуха. Он отвечает, что я могу не торопиться.

– Сейчас вы нам мало чем можете помочь. Лучше придите в себя, а еще лучше, наверное, поезжайте обратно в ту квартиру.

– А Либби с Эсме еще там?

– Мы их скоро заберем, – говорит Эрншоу.

– Поеду с вами. – Я встаю.

– К сожалению, это невозможно.

– Я просто хочу забрать свои вещи. Больше ничего. Я не буду мешать.

Хардинг смотрит на меня с сомнением.

– Послушайте, – говорю я, – мне больше всего на свете хочется разорвать мошенниц на кусочки. Но я не хочу давать им возможность выкрутиться. Например, если я накинусь на них, это будет готовая слезливая история, чтобы разжалобить судью. Поверьте мне. Я даже видеть их не хочу.

Отправляемся туда в разных машинах, без сирен. Женщине, которая везет меня, приказано ждать за углом, пока Эрншоу с Хардингом не заберут Эсме и Либби. Мне велено забрать только те вещи, что я привезла с собой, и больше ничего.

Я и не собираюсь прихватывать там сувениры. Вообще все бы бросила. Подумаешь, одежда, туалетные принадлежности и косметика. Ничего такого, что мне дорого или что нельзя было бы заменить, разве что камешек-талисман, который привел к правде.

Прошу женщину остановиться у вереницы магазинов:

– Есть дело.

– Без проблем, – отвечает она. – Даже лучше задержаться на несколько минут. Тогда вы точно не встретитесь.

Я вхожу в мини-маркет, беру последний букетик нарциссов. Просто зеленые стебли, чуть утолщенные с одного конца, с желтыми прожилками. Как карандаши, которые давно не точили.

Это не мои любимые цветы, я бы скорее выбрала другие. Но когда я кладу их у подъезда Либби, уже кажется, что нужны именно они. Первые предвестники весны после долгой, лишенной красок зимы. А Джилл, когда покупала их для церковных мероприятий, говорила, что нарцисс – символ дружбы.

Друзья. Верные, преданные. Как Эми и Дана. Не то что Дана и я. Кладу цветы на землю и, склонив голову, поминаю Дану.

В квартире пахнет тостами и зубной пастой. Кружка Либби стоит на столе, в ней недопитый, еще дымящийся чай. В миске Эсме раскисли шоколадные шарики и торчит ложка. Собирая свою косметику с полки в ванной, я улавливаю запах дезодоранта Либби.

Пока я собираю вещи, женщина из полиции ходит по пятам. Замечаю: ноутбука Эсме уже нет на столе в гостиной, где я оставила его. Камешек лежит, как лежал, в моем чемодане. Он со стуком перекатывается, когда я открываю чемодан, словно эхо той дрожи, что сотрясает меня: звук надежды. Камешек, что безостановочно, неумолимо катится к цели.

Опускаю камешек в карман пальто. На обратном пути мои пальцы сжимают его, словно лепестки – открывающийся бутон.

13

Я пригибаю голову под горячими, тугими струями воды и тянусь к крану, чтобы сделать еще горячее. Задыхаюсь от пара. Под ногами пузырится пена с цитрусовым запахом.

Но все равно кажется, что ноги чистыми не становятся. Только ошпаренными. Я закутываюсь в белый махровый халат и бреду к кровати. Кажется, кожа у меня такая тонкая, что пульс вот-вот прорвет ее.

Отель хороший, сказал Хардинг. Здесь останавливаются депутаты и поп-звезды, примадонны и дирижеры из Бриджуотер-Холл. А главное, до полицейского участка всего несколько минут на трамвае.

Часы на DVD-плеере показывают половину первого. Значит, Либби уже больше четырех часов за решеткой. Достаточно, чтобы во всем признаться и чтобы лондонская полиция арестовала Серого Волка. Это пугает: значит, и тело Эми скоро найдут. Должны найти.

Я беру телефон с туалетного столика. Номера Брайана в контактах, конечно, нет, приходится искать его на сайте агентства. Цифры незнакомы, а вот мелодия, которая начинает играть, когда я набираю номер, сразу всплывает в памяти. В этом ритме когда-то слышалась привязанность, в порядке нот – потребность друг в друге. Шифрованное послание из прошлого, которое я так старалась забыть. Теперь это призыв к познанию истины.

После трех звонков трубку берет его секретарша. Отвечает веселым, оживленным голосом:

– Брайана нет, у него весь день совещания, что ему передать?

– Просто вытащите его с этого чертового совещания и дайте ему трубку.

– К сожалению, это невозможно…

– Возможно. Скажите, что дело касается его дочери.

– О господи. С ней что-нибудь случилось?

– Умерла.

В трубке слышится ее резкий вдох.

– Я скажу, чтобы он немедленно перезвонил вам.

– Нет. Просто дайте ему трубку. Я подожду.

Во рту у меня горечь, он пересох, губы слипаются. Через несколько секунд слышу на том конце линии торопливые шаги.

– Алло! Кто это? Что случилось? – Он задыхается от ужаса. – Скажите, что мои девочки живы!

– Это не твои девочки. Или не совсем твои. А вот Эми была твоя. Тебе и в голову не пришло, что речь может идти о ней?

– Что? Бет? Это ты? – Его голос переходит в рычание. – Охренела? Ты хоть соображаешь, что я из-за тебя пережил?

– Некоторое представление имею, да. Не забывай, я тоже потеряла дочь.

– Ну, блин, Бет, хватит уже!!! Ты больна. Тебе нужна помощь.

– В полиции так не думают, – говорю я, триумфально вскидывая голову.

– Где?

– В полиции. Они мне поверили. И тебе придется поверить.

Рассказываю ему о предсказании Иана, о том, как появились Либби и Эсме, о том, в чем они пытались меня уверить.

– Но это же смешно, Бет! С какой стати им придумывать такую… нелепую, чудовищную историю?

– Например, из-за денег?

Тон у меня настойчивый. Может, теперь он скажет правду насчет вознаграждения.

– Из-за денег?

– Ну да. Из-за вознаграждения.

Мой бывший переводит дыхание.

– Слизняк ты паршивый, Брайан! – рявкаю я. – Даже сейчас не хватает духу признаться, что ты его отозвал.

Он хочет что-то сказать, но тут же умолкает. Вместо проглоченных слов у него вырывается только вздох. Я жду.

– Послушай, Бет, за пять лет никто так и не объявился. Ясно было, что уже и не объявится. Пора было смириться… нам обоим. Я так и сделал… без шума.

– Ты должен был мне сказать! – ору я. – Да какого там… Ты должен был меня спросить!

– Ты бы ни за что не согласилась.

– Вот именно. – Я энергично киваю. – Ты слишком легко сдался. Как всегда.

Не могу сдержать злорадства.

– Я… Извини, Бет. Я думал, так будет лучше.

– Зря думал.

– А в полиции, значит, считают, что ты права? – Он раздраженно повышает голос. – Они там что, с ума посходили? Принимать всерьез всю эту чушь про реинкарнацию? Цирк какой-то.

– Эсме многое знала, Брайан. Всякие мелочи. И важные вещи тоже. То, чего она знать никак не могла.

– А именно?

– Например, как Эми в Занте обожгла медуза и ты помочился на нее, чтобы жжение прошло. Как она скатывалась на роликах в подземный переход возле «Слона и замка». Даже знала, что я пью кофе без молока и что раньше ела грейпфруты на завтрак. Это было необъяснимо. Но я выяснила, откуда она все это знает. От Даны.

– От Даны?

Я рада, что он молчит, пока я рассказываю. Раньше его молчание означало, что он печатает на компьютере или проверяет почту, а мой голос льется из трубки, прижатой к уху плечом. Теперь же он держит ее так близко, что я слышу его дыхание, тяжелое, застревающее в горле, словно он хочет что-то сказать, но молчит и слушает, и мой голос отвечает на его невысказанные вопросы.

Договариваю до конца. В трубке слышится молчание, затем сдавленный всхлип.

– Господи… Бет… Я не… Через столько лет… – Его слезы – эхо моих. – Бедная Эми! Как же мы проглядели… прямо под носом? – Он громко шмыгает. – Почему ты до сих пор не рассказала мне об этих двух психопатках? – говорит он уже другим тоном.

– А ты что, стал бы слушать? Сомневаюсь. Не прими я их всерьез, ничего бы не было.

Он всхлипывает, но меня это не трогает.

– Мы… виноваты перед Эми, Бет.

– Мы перед ними обеими виноваты.

– И родители Даны тоже. – Брайан будто ищет себе оправдания. – Как они могли не знать, что происходит?

– Мы же не знали. – Я вытираю лицо рукавом халата.

– В нашем доме детей не насиловали!

Напрягаюсь так, что дыхание останавливается.

– Точно?

Молчание. В трубке потрескивает.

– Господи, – произносит он едва слышно. – Думаешь, я в этом замешан?

Я хочу ответить, но слова не идут с языка.

– Я уже ничего не знаю, Брайан, – сглотнув, кое-как выговариваю я.

Будто вижу, как он покачивается на каблуках взад-вперед, онемев от потрясения.

– Господи! Я не могу… не могу поверить, что тебе пришла в голову такая мысль!

– Не пришла бы… если бы ты не отозвал вознаграждение. Это выглядит так, как будто ты не хотел, чтобы Эми нашли. Будто знал: искать бесполезно.

– Но я же сам дал эти деньги!

– Вероятно, для маскировки.

– Ты же это не всерьез? – Он делает паузу. – Это… Это ты и сказала в полиции? Что я предложил награду, чтобы отвести от себя подозрения?

– Они сами сделали выводы.

– Бет, клянусь… Я тут ни при чем… Ты должна мне поверить…

И я верю, хотя и не могу простить его за то, что он отозвал вознаграждение.

– Я вылетаю, Бет, – говорит мой бывший муж. – Сейчас. Первым же самолетом.

– Мы тут ничего не можем сделать. Только ждать. А тебе это не очень-то хорошо удается.

– С тобой будет легче. – Он собирается повесить трубку. – Бет? Скажи полицейским, что я уже вылетаю! Не хочу, чтобы они думали, будто я скрываюсь.

Я рада, что он будет рядом. Нужно на кого-то опереться, даже если это будет всего лишь Брайан. Жду не дождусь, когда окажусь в его объятиях. Я снова беру телефон и звоню Джилл.

– Бет! Ой, я так рада, что ты позвонила! Сама бы сделала это, но я же… Ладно, я глупая старуха, пора бы уже отучиться дуться и капризничать. И упрямая к тому же. Ты это знаешь лучше всех.

– Все неважно. Теперь не до того.

– Я просто пыталась тебя защитить. Ты же понимаешь?

– Да, знаю. Но ты была неправа.

– Желая защитить тебя?

– Насчет Либби и Эсме. Благодаря им я теперь знаю, что случилось с Эми.

Рассказываю Джилл обо всем. В трубке с ее стороны стоит такая тишина, что я то и дело спрашиваю, слушает ли она меня. Подруга каждый раз выдыхает «да» и велит продолжать.

– О, Бет… это так… ужасно. Мне очень жаль, – говорит она, дослушав до конца. – Даже представить не могу, что ты сейчас чувствуешь.

– Оттого что я узнала правду, легче, как бы она меня ни терзала. – Я прижимаю руку к сердцу.

– В самом деле? Не уверена, что мне было бы легче.

– Ты не жила десять лет в ожидании.

– Нет, конечно. – Она шмыгает носом. – Дэн Бишоп. Кто бы мог подумать?

Дэн Бишоп. Вот я и узнала имя. Теперь понятно, в честь кого назвали Дану. Заклеймили с самого рождения.

– Ну конечно! – говорю я. – Ты его знала.

– Очевидно, нет. Никто его не знал… по-настоящему.

– Но ты же каждый день видела его в школе!

– Он почти все время был внутри, – говорит Джилл. – А я у перехода… и то каких-нибудь пару часов в день.

– Не замечала ли в нем ничего пугающего? – Я ерзаю на кровати. – Он никогда не говорил странных вещей… о детях?

Джилл отвечает не сразу.

– Я даже не помню, говорила ли с ним вообще, – уклончиво произносит она, – разве что здоровались по утрам и еще какие-то пустяки… Мы же оба были… на работе. О господи, тут задумаешься, кто еще был в этом замешан.

– Викарий, например?.. Вот видишь. Я была не так уж далека от истины. Картинка, которую прислал мне Иан, – подсказка. Может, она указывала на Бишопа, а может – на викария.

Джилл втягивает воздух сквозь зубы.

– В полиции тоже так думают? – быстро спрашивает она.

– Им придется проверить эту версию. – Я прижимаю телефон плечом к уху и затягиваю пояс халата.

– Нет… просто не могу поверить… чтобы викарий был к этому причастен.

– Почему? Потому что он служитель Божий? – раздраженно переспрашиваю я. – Посмотри, что творится в Католической церкви в последние годы.

– Но викарий же не католик.

– Ну да! Англиканцы, конечно, детей не насилуют!

– Я не это хотела сказать, – твердо произносит Джилл. – Просто у них… ну, понимаешь… не такая репутация.

– Это не значит, что они не запятнаны. Просто лучше умеют скрываться.

Моя верхняя губа презрительно вздергивается. Вжимаюсь в кровать и стараюсь сдержать слезы.

– Там был один учитель, – говорит Джилл. – Не помню фамилию… Сандерс? Андерсон? Какой-то… странный. Скользкий. Ну, знаешь, такой тип, на которого можно подумать. Скажи ты, что это его рук дело, я бы так не удивилась.

– Дана больше никого не назвала. – Я вытираю глаза. – Полиция узнает все имена от Дэна Бишопа.

– Значит, его еще не нашли?

– Теперь наверняка скоро найдут. Только сначала им надо разобраться с Либби. С тобой, наверное, тоже захотят побеседовать.

– Со мной? – В ее голосе звучит растерянность. – Но… мне нечего сказать, кроме того, что уже поведала тебе.

– Все равно. Я назову им твое имя. – Я медленно выпрямляюсь. – А еще лучше – может, приедешь? Ты мне нужна.

– Ох, Бет, если бы я могла! Но мне нужно ухаживать за сестрой в Эссексе. Ее только что выписали из больницы после приступа.

– А никто не может тебя подменить?

– Нет, к сожалению. Она после смерти мужа осталась одна. Извини. Я буквально уже убегаю. Даже думала, это не ты звонишь, а диспетчер, сказать, что такси подъехало.

– Надолго ты туда?

– Пока точно не знаю. Посмотрим, как пойдут дела.

Так и вижу Джилл: она трет рукой лоб, словно пытается договориться об очередной благотворительной распродаже с не особенно рьяными добровольцами.

– Но постараюсь освободиться пораньше. Обещаю.

– Может быть, полицейские поговорят с тобой по телефону?

– Ну конечно… Только вот связь в тех местах не очень. Захолустье… Но попробовать можно.

– Какой там домашний номер? – Я оглядываюсь в поисках ручки.

– У сестры нет телефона. Она такая старомодная. Считает, что все эти современные удобства – пустая трата денег. У нее даже центрального отопления нет. И телевизора! Обходится радиоприемником. Так что если звонить, то на мой мобильный. – В трубке слышится шорох. – Извини, – говорит Джилл, – мне надо идти, Бет. Машина уже возле дома.

– Еще одно, Джилл.

– Да?

– Не говори никому, пожалуйста. Даже сестре.

– Ну конечно. Ни словечка не пророню.

Такое чувство, будто этих десяти лет вообще не было. Брайан сидит рядом со мной в синем пластмассовом кресле в тесной, душной комнате: решетки на окне, вид на полицейские машины, что стоят на улице. Дверцы авто то и дело хлопают, воют сирены, шины скрежещут по асфальту. Где-то все время требуется срочная помощь.

А мы ждем. Стрелки часов над дверью медленно, тягуче отсчитывают минуты.

Помню, как мы поддерживали друг друга после исчезновения Эми. Как шептали ободряющие слова сквозь слезы и поцелуи, гладили друг другу руки и по очереди притворялись сильными.

Помню, как все труднее становилось подобрать слова, пока даже удушающее молчание не стало даваться легче. Однако оно было таким же невыносимым. Помню отвратительный запах выпрошенных сигарет, все сгущающуюся тень от щетины на подбородке Брайана, отяжелевшие веки, пульсирующие цифры на его электронных часах.

Помню, как открывались двери и сердце у меня останавливалось, а голова поворачивалась, чтобы посмотреть, кто там и что можно прочитать по выражению его лица. Помню, что простое покачивание головой вдруг обрело разные значения.

«Нет, никаких новостей. Но это значит, что еще осталась надежда».

«Мы ее нашли. Нет. Сожалею. Обещаю, мы найдем тех, кто это сделал».

«Нет. Ни новостей, ни тела, ни улик. И времени больше нет. И следователей больше не будет. Ни расспросов, ни объявлений, ни призывов. Нет надежды. Нет будущего. Нет конца».

Грибного цвета кофе в пластиковых стаканчиках почти остыл, на вкус – как вчерашний, но Брайан все равно пьет. Проводит руками по волосам. Они поредели с тех пор, поседели. Кажется, они все белели у меня на глазах, с каждой минутой, пока он слушал показания Даны. А потом он лежал на кровати у меня в номере, сжавшись в комок, и рыдал в одеяло, прижимая к себе компьютер.

Каждое слово Даны пронзало его насквозь, но он все равно прослушал запись несколько раз подряд, говорил, если бы десять лет назад не был так занят собой, может, девочки сейчас были бы живы.

Мой бывший муж берет стаканчик со стола и отпивает глоток:

– Возьму еще. Ты хочешь чего-нибудь?

Я качаю головой. Не успевает он встать, как дверь открывается.

Лицо Хардинга непроницаемое. У Эрншоу – почти скучающее, отчужденное. Они садятся за стол. Хардинг снимает пиджак и вешает на спинку стула. Эрншоу ставит локти на стол и соединяет ладони перед собой, словно в молитве.

– Ну что? – Голос Брайана напряженный. – Нашли Бишопа?

Хардинг кивает.

– Живого? – спрашиваю я.

Хардинг кивает снова:

– Бишоп арестован.

Охота окончена. Я нашла убийцу Эми. Теперь она упокоится с миром.

Смотрю на Хардинга, недоумевая не по поводу того, что он сказал, а по поводу своей реакции. Я мечтала об этом десять лет. Конец – пускай не мучений, но ожидания. Торжество правосудия. Надежда на новую жизнь.

Но вот свершилось… и я ничего не чувствую. Пустота. Взгляд Хардинга тревожит меня.

– Он признался? – спрашиваю шепотом.

– В изнасиловании – да, – говорит Эрншоу. – Но не в убийстве Эми.

– Ну еще бы, – нетерпеливо говорю я.

Эрншоу покашливает.

– Я не уверен, – отвечает он.

– Не думаете же вы, что он невиновен? – Я хмурюсь, злясь и недоумевая. – Неужели нельзя было надавить как следует?

– Он виновен в изнасиловании – по меньшей мере. Но в убийстве? – говорит Хардинг, ссутулившись. – Не все так просто.

– Но…

– Бишоп был довольно откровенен, миссис Арчер, – продолжает Хардинг. – Даже удивительно, учитывая, что единственное показание против него дала покойница. Видимо, даже у извращенцев есть совесть.

Звучит это не очень уверенно.

– Бишоп – пожилой, не слишком здоровый человек, раздавленный чувством вины. Он был чуть ли не рад, что мы его поймали и дали шанс примириться с самим собой. Думаю, если бы он убил Эми, он бы нам сказал.

– Но как же показания Даны? – спрашиваю я. – Бишоп сказал ей, что это он. Вы же сами слышали. – Я оглядываю всех в полнейшем недоумении.

– А-а. – Хардинг опускает голову. – Да нет, как раз не сказал.

Он придвигает ко мне распечатку азбуки Даны. Страницы испещрены пометками от руки, подчеркиваниями и вопросительными знаками. Хардинг проводит пальцем по строчкам.

– Я ничего не знаю, понятно? Ничего, – сказал он. – И ты ничего не знаешь. Уяснила? Держи варежку на замке, и я тебя не трону.

– Но он же не сказал, что не убивал ее! – кричу я.

– Нет, но, по словам Даны, он в этом и не признался. – Хардинг отодвигает стул и встает. – Собственно говоря, наоборот.

– Это смешно! – Руки у меня от волнения сжимаются в кулаки. – Он просто велел девочке молчать.

– Это мы так поняли. Надеюсь, присяжные поймут так же, – говорит Эрншоу. – Но высказывание достаточно неопределенное, чтобы адвокаты сумели найти лазейку.

– Так кто же, по его словам, убил Эми? – Брайан берет меня за руку.

– Саймон Палмер, – отвечает Эрншоу.

Он смотрит на меня так, будто ждет, что я вспомню это имя, но мне оно незнакомо.

– Работал в передвижной библиотеке, – говорит Хардинг. – Приезжал к Эми в школу.

Я вспоминаю, как он в своем тесном фургончике выдавал книжки. Маленький, но жилистый, светлые, будто пыльные волосы; очки вечно съезжали на кончик носа, и книжник смотрел поверх них. Это он окрестил Эми Девочкой, Которая Больше Ничего Не Читает. Мы с ним вместе шутили над тем, что Эми каждый раз берет одну и ту же книжку, и я помогала ему в попытках заинтересовать ее чем-нибудь еще.

Теперь-то я понимаю, что дочке хотелось поскорее убраться из фургона и подальше от Палмера. Легче всего было просто взять ту же самую книгу. Да и сама сказка могла бы мне кое-что подсказать. Человеку, который не мыл посуду, пришлось жить в собственной грязи, пока тарелок не стало так много, что он уже не мог выбраться из ловушки и остался в ней навсегда.

Закрываю лицо руками. Как я могла все это проглядеть? Как он мог убить мою девочку? Неужели это сделал тот тихий, любезный джентльмен, так хорошо ладивший с детьми? Вздрагиваю, увидев под этой маской настоящее лицо. Извращенец. Убийца. С которым я обменивалась шуточками каждые две недели, когда Эми снова брала свою книжку.

Чувствую себя униженной, обманутой. Я должна отомстить. Поднимаю взгляд на Хардинга:

– Он должен сесть в тюрьму. – Слезы бегут у меня по щекам. – Пожизненно. Пообещайте, что не дадите ему выкрутиться.

– Не дадим, – говорит Хардинг. – Главное – найти.

Брайан вскакивает.

– Так его не арестовали? – кричит он. – Чего вы ждете, черт возьми? Особого приглашения?

– Мы делаем все возможное, уверяю, – отвечает Хардинг. – Бишоп не знает, где он. Они не виделись с тех пор, как Бишоп переехал в Бирмингем.

Я всхлипываю от отчаяния. Неужели это опять сойдет ему с рук?

– А Бишоп сказал вам, что случилось с Эми? – спрашиваю я.

Хочу узнать наконец, чтобы успокоиться, хотя, конечно, покоя это знание не принесет. Только новый ад. Новый оттенок черноты.

– Он говорит, что не видел. – Эрншоу слегка пожимает плечами, словно не знает, что ему делать с этим объяснением.

– А тело? – спрашиваю я едва слышным шепотом. – Где она? Где моя девочка?

Эрншоу вздыхает:

– Мне очень жаль, миссис Арчер. Бишоп говорит, что не знает. «Откуда мне знать, если я не видел?» Но мы найдем Палмера и узнаем все от него самого. Обещаю.

Я представляю, как Палмер злорадно, по-собачьи скалится над погребенным телом, радуясь, что он один знает о нем. Его, и только его, награда.

– Вы должны его найти. – Голос у меня замирает. – Должны. Мне нужно попрощаться.

– Мы найдем вашу дочь, миссис Арчер. – Хардинг наклоняется надо мной и, успокаивая, кладет руку мне на плечо. – Что бы там ни было. Можете на это рассчитывать.

Брайан пододвигает мне стакан. Подтаявшие кубики льда всплывают, как плевки. Бывший сидит рядом, быстрыми маленькими глотками пьет виски без льда – уже второй за пятнадцать минут. В комнате пахнет дымом – его втянуло обратно в комнату через окно, когда Брайан выглянул, чтобы позвать менеджера.

Он потерял надежду много лет назад – мы оба ее потеряли, – но я до сих пор не сдалась. Не сломалась, как в первые дни после исчезновения Эми. Вонь все не уходит, липкая, как отчаяние. Только отчаяние, в отличие от нее, можно заглушить или скрыть под маской утешения.

Из пачки «Мальборо голд» торчит последняя сигарета. Я закусываю губу и торопливо отвожу взгляд. Звонит Хардинг. Просит нас приехать в участок. Брайан вытаскивает эту последнюю сигарету из пачки. Когда мы возвращаемся, у меня в кармане уже новая пачка, своя.

Палмера так и не могут найти. Он все еще не ответил за совершенное убийство.

Бишоп обеспечил себе безопасность, чистосердечно признавшись в изнасиловании и сотрудничая со следствием.

Либби, Эсме и Иана отпустили. Видимо, за недостаточностью улик. Снова полиция не оправдала моих надежд.

Мать твою! Инспектор, тоже мне! Как ты мог поверить в россказни Либби, а не собственным глазам? Оказывается, файл в компьютере – еще не доказательство того, что она знала о его существовании. Мало ли что там, внутри компьютера, с которым она и обращаться-то не умеет.

Неужели непонятно, что она притворялась, когда просила включить его и ввести пароль? На что угодно спорю, притворялась. Пароля не знает, электронной почты в глаза не видела, так же как и Интернета, и загадочных голосовых файлов? Ну да, конечно!

А как она плакала над записью Даны! Что же еще остается, когда на вранье поймают! Конечно, она не на компьютере ее слушала – не такая она дура. Не в силах справиться с курсором и мышкой, попросила распечатку. Старая добрая бумага. С ней проще, и пятна от слез остаются убедительные. Океан слез, бездонный колодец. Столько слез, столько соплей… Конечно-конечно, все это искренне.

Даже психолога она убедила. Этим уже все сказано. Кто после такого стал бы сомневаться, что все предрешено, – и психолога провела, и следствие обманула? Я не сомневалась. Брайан тоже. Как мы ни старались верить в лучшее.

Сокрытие улик? Не доказано. Дело закрыто.

Мать твою, инспектор! Это же надо – не разглядеть жажду наживы Либби, поверить, что она не знала о вознаграждении! Сделала круглые глаза, потеряла дар речи, когда услышала про деньги? Еще бы! В принципе, это ее незнание и нежелание претендовать на награду можно было бы оспорить в суде, а вот выиграть… вряд ли.

Дело закрыто.

Мать твою, инспектор! Ты ведь так и не нашел могилу Эми! Снова разбил мне сердце и отнял надежду.

И будь ты проклят, инспектор, за то, что не сумел расколоть десятилетнюю девчонку. Она обезоружила и тебя, и психолога одним простым, непоколебимым оправданием: «Мне не нужны никакие инструкции. Я про нее даже не знала. Я знаю то, что знаю, потому что я Эми».

Ни один суд на свете не вынесет ей приговор за детские фантазии, сколь угодно неприятные или странные. Она еще маленькая, не понимала, что делает. Это что-то вроде рассказов о воображаемом друге, в конце концов девочка это перерастет – и тем быстрее, чем меньше обращать на это внимания.

Дело закрыто.

Зажигаю сигарету, распахиваю окно в номере. Дым идет у меня из ноздрей, как эктоплазма. Брайан пристраивается рядышком, чиркает спичкой.

– Самому не верится, что я так говорю, – бормочет он, – но, может быть, это и к лучшему.

Я сбрасываю его руку со своего плеча:

– Не понимаю, что тут хорошего.

– Бог свидетель, я не меньше тебя хотел бы, чтобы эти гадины получили по заслугам. – Он снова кладет руку мне на плечо. – Но Хардинг прав. В суде дело все равно развалилось бы.

– Можно было бы все же попробовать.

– Ты имеешь в виду частный иск? – хмурится Брайан.

– А что тут такого?

Он медленно выдыхает. Дым уносит ветром.

– Не думаю, что так нам больше повезло бы. Даже Бишопа засудить будет нелегко. И его адвокатам очень понравится, если мы заявим отдельные иски против ключевых свидетелей. Лучше выйти из игры, пока мы в выигрыше.

– В выигрыше? – Мой смех тут же обрывается. – Что-то я этого не ощущаю.

– Мы знаем, что случилось с Эми. Поймали одного из виновников. Возможно, поймают и другого. И все это благодаря Либби и Эсме.

Его ровный, рассудительный тон отвратителен.

– Извини, но мне что-то трудно испытывать благодарность. – Я глотаю последнюю затяжку дыма. – Мы так и не узнали, где Эми.

– Еще не вечер. Может быть, Хардинг вытянет это из Бишопа или Палмера.

Я швыряю окурок в окно:

– Хардинг твой и «Отче наш» из монашки не вытянет.

Не могу даже получить удовлетворения от вида Бишопа в суде. Все еще не могу. Хардинг постарался, чтобы его задержание не просочилось в прессу, иначе Палмер заляжет на дно.

Эта тактика оказывается верной. Через два дня Палмера арестовывают у него на квартире в Ипсуиче. Он работал библиотекарем, а в свободное время тренировал подростков в секции плавания. На жестком диске его компьютера обнаружили тысячи порнографических картинок с маленькими девочками и тексты с описаниями его чудовищных фантазий.

Однако откровенничать с полицией маньяк не стал.

– Он ни слова не сказал об Эми, – говорит Хардинг. – Не признается. Не отрицает. Просто смотрит на нас как на пустое место, ухмыляется хитро так, презрительно, меня из себя выводит. Еле сдерживаюсь, чтобы ему не врезать.

– Если не врежете, так я врежу! – восклицает Брайан.

– Нет, – возражаю я. – Нам нужно сломать его морально, а не физически.

– Ваша жена права, мистер Арчер, – соглашается Хардинг. – Мы не можем делать таких подарков его адвокатам. Погодите немного. Расколем.

Но расколоть преступника не удается. Его надменное молчание приводит в бешенство и отчаяние Хардинга, а у меня вызывает еще более свирепую ненависть. Детектив меняет тактику и начинает допрашивать Бишопа. Тот с большой охотой делится всеми известными ему чудовищными подробностями.

– Боюсь, этого не хватит, чтобы доказать вину в убийстве или даже в соучастии в убийстве, – говорит Хардинг, – но мы засадим его за изнасилование и растление малолетних, это уж наверняка.

– Значит… он легко отделается. – Я заламываю руки, голова у меня опускается. – И я так и не знаю, где тело Эми.

– Понимаю, вы расстроены, миссис Арчер. – У Хардинга виноватый вид.

– Ничего вы не понимаете.

– По моему опыту, – твердо говорит он, – попав за решетку, они уже не видят смысла молчать. Думают, если выдадут то, что раньше скрывали, это поможет скостить срок. Так что мы еще можем найти Эми… когда-нибудь. – Он покашливает. – Если повезет.

Я уничтожена, разбита, от усталости больше не могу говорить. Палмер сказал последнее слово. Я уже хочу встать, но задерживаюсь и поворачиваюсь к Хардингу:

– А с Даной что?

Он кладет руки на стол и склоняет голову набок. Видимо, тоже чувствует себя побежденным.

– Наши люди проверили базы данных по неустановленным утопленникам, расспросили спасателей и так далее. Но пока не нашли никого подходящего под словесный портрет Даны. Она сказала, что собирается утопиться, а где, не сказала. В море – и все. Не так много информации. – Он вздыхает. – Остается только ждать. Может, тело еще выбросит на берег. Но там столько судов, столько течений… Возможно, мы ее никогда не найдем.

Я глотаю слезы. Родителям Даны тоже нечего будет хоронить. Надеюсь, их хоть немного утешит то, что судьба дочери известна. Надеюсь, Дана наконец обрела покой.

– Отвези меня домой, – говорю я Брайану.

Он встает и берет меня под руку.

Нужно попасть домой, надежно забаррикадировать дверь и ждать вестей о новых арестах.

– Уверена? – спрашивает Брайан по пути в отель. – Журналисты будут днем и ночью торчать у тебя под дверью. Может, лучше к родителям поедешь? Или ко мне?

– Нет.

Мой дом десять лет был моим убежищем. Там я ничего не боюсь. Укладываю чемодан, бросаю камешек-талисман в карман пальто. Брайан тащит чемодан к лифту. Говорит, что попросит консьержа вызвать такси.

– Не надо, – отвечаю я.

Однако телефон Дэйва все время переключается на голосовую почту, и мы все-таки берем черный кеб до аэропорта. По пути я снова набираю номер Дэйва. Он так и не отвечает. Оставляю сообщение.

– Дэйв, это Бет. Я еду в аэропорт. Сожалею, что вы упустили свою выручку. Но у меня есть чем вас утешить. Пока мы катались, вы хвастались, что Манчестер – это город, где Джек встретился с Верой, Энгельс – с Марксом, а Роллс – с Ройсом… Ну а теперь это еще и город, где я встретилась с вами… а вы помогли мне встретиться с Генри Кэмпбеллом Блэком… Я пока не могу сказать, почему это так важно, но скоро вы все узнаете. Помните, вы приняли меня за миллионершу инкогнито? Приехавшую сюда, чтобы оказать кому-то услугу? Нет, вы не угадали… во всяком случае, не в том смысле, в каком подумали. Не потеряйте конверт, который придет для вас на адрес диспетчерской. До свидания. И спасибо.

Брайан склоняет голову набок:

– Что это значит?

– Это значит, что теперь ты исправишь свою ошибку с вознаграждением, выслав чек тому, кто его заслужил.

14

Я спускаюсь вниз и вздрагиваю, увидев Брайана. Он стоит у камина, спиной ко мне, и всматривается в фотографию Эми на каминной полке.

Так странно снова видеть его здесь. Это успокаивает и в то же время тревожит. Его утешительное присутствие рядом отравлено воспоминаниями о прошлом. О том наследстве, что мы передали Эми.

Вхожу в гостиную. Бывший муж оборачивается, и я почти жду, что он сейчас выйдет из комнаты или скажет что-нибудь язвительное. Но мужчина горько улыбается, нижняя губа у него вздрагивает.

– Как ты, ничего? – спрашивает он.

Я киваю и подхожу к нему. Сдуваю пыль с полки и кладу камешек-талисман возле дочкиной фотографии.

– Что это?

– Так, вроде амулета на счастье, – вздыхаю я. – Вечный огонь в память Эми.

Брайан берет камешек, катает на ладони.

– Я всегда любил эту фотографию. – Он указывает подбородком на фото Эми. – У меня дома такая же стоит в гостиной на подоконнике.

– Правда? Не знала.

– Я никогда не переставал любить ее, Бет. Никогда не забывал ее. Что бы ты ни думала.

– Я знаю. Прости.

Он целует камешек и снова кладет на полку, только не прямо перед фотографией, как раньше, а слева. Я передвигаю его обратно и чувствую тепло.

Рука Брайана ложится мне на плечи. Я закусываю губу.

– Господи… как я боюсь этого суда.

– Справимся, – говорит он, прижимая меня к себе. – До сих пор держались.

– Еле-еле. – Я склоняю голову ему на грудь. – И нельзя сказать, что вместе.

– Прости, Бет. Мне стоило быть терпеливее. Проявить больше понимания.

– Да… Но со мной было нелегко. Я… зациклилась на этом. Потеряла рассудок.

Брайан крепче сжимает объятия:

– Ты была права. Ты никогда не узнаешь, как это – не спасти Эми, пока она была жива, а потом сдаться, когда она пропала.

– Я сама уже готова была сдаться. Если бы не последний разговор с экстрасенсом… Странно, да? Мы никогда бы не узнали правды, если бы не ложь Либби и Эсме.

Муж выпускает меня, садится на диван, и я сразу чувствую, как мне не хватает утешительного тепла его рук.

Он смотрит на часы.

– Тебе пора идти. Фиона ждет.

– Да нет, не ждет, – бодро говорит он. – Я позвонил ей, пока ты была в душе. Побуду здесь несколько дней… Можно?

– А Фиона не против?

– Нисколько. Она практически сама убеждала меня остаться. По ней ведь это тоже ударило. И по девочкам тоже. Они несколько дней в школу не ходили. – Мой бывший покашливает. – Говорят, это все было в новостях, насчет пресс-конференции. – Он снова смотрит на часы. – Уже скоро. Часа не пройдет, как журналисты будут толпиться у двери, вот увидишь.

Мы сидим молча и смотрим, как часы на DVD-плеере отсчитывают новый этап кошмара. В час Брайан встает и включает телевизор.

Под барабанную дробь врываются заголовки новостей Би-би-си: «Четверо солдат в Афганистане подорвались на фугасной бомбе», «Двум подозреваемым предъявлены обвинения в причастности к исчезновению Эми Арчер десять лет назад».

Мы оба отшатываемся – на экране появляется фото Эми. То самое, в школьной форме, которое полиция выбрала когда-то для розысков. То, что я видела в этих омерзительных галереях портретов пропавших людей на сайтах, посвященных нераскрытым убийствам.

Оно же висит за спиной у Хардинга на пресс-конференции. Детектив, моргая от вспышек фотоаппаратов, зачитывает заявление, иногда поднимает взгляд, чтобы подчеркнуть какие-то слова.

Сердце у меня замирает, когда появляется фотография Бишопа. Вот он. Тот, кто насиловал мою дочь. Серый Волк. Шевелюра редкая, но лохматая, почти белая, на висках слегка серебрится. Глаза жесткие, голодные, темные, как пули. Я почти слышу рычание, что вырывается из его полуоткрытого рта, чувствую его дыхание.

Лицо Палмера с тех пор, как я его помню, заострилось, волосы поредели. Но больше всего потрясает меня выражение этого лица: невозмутимое, вызывающее. Ни тени раскаяния. Фотографию уже давно убрали с экрана, но она так и стоит у меня перед глазами. Теперь это навсегда, я знаю. Стоит взглянуть на собственное отражение – и он будет тут как тут, будет насмехаться надо мной.

Брайан встает и выключает телевизор. Выглядывает в окно:

– Боже ты мой! Они уже здесь. Паразиты чертовы!

В дверь звонят.

– Не открывай, – торопливо говорю я. – Задерни шторы.

Когда муж задергивает шторы, его ослепляет вспышка фотоаппарата. В комнате воцаряется полумрак. Вот в таком же мы провели несколько страшных недель после исчезновения Эми. Ни живительного света, ни скорбной тьмы. Только бесконечные грязно-серые сумерки.

В дверь снова звонят. Потом звонит телефон в прихожей. Я выдергиваю шнур из розетки. Оживает мой мобильный. На экране всплывает имя Джилл.

Связь такая слабая… Я еле разбираю, что она говорит. Шорох в трубке на секунду стихает, и голос подруги искажает эхо, как в туннеле. Затем связь обрывается.

За дверью слышится женский голос:

– Миссис Арчер? Вы дома?

Снова звонок. В голове у меня всплывают воспоминания о том, как Либби звонила мне в дверь перед Новым годом. Как я впустила в дом призраков и стервятников.

– Уходите! – кричу я из прихожей. – Оставьте нас в покое! Нам нечего сказать!

– Миссис Арчер? Я Лоис Шонесси. Сотрудник по работе с семьями потерпевших. – Рука просовывает бейджик в щель почтового ящика. – Можно войти?

– Что вам нужно?

– Я пришла помочь.

Брайан открывает дверь. Щелкают затворы фотоаппаратов. Журналисты, расталкивая друг друга, тычут в него микрофонами. Женщина быстро входит и закрывает за собой дверь.

Лет тридцать, невысокая, даже коренастая. Голова прячется где-то между шеей и копной кудрявых рыжеватых волос.

– Извините за это сборище. Мы их разгоним. – Она протягивает руку. – Я Лоис. Меня прислал инспектор Хардинг из Манчестера, чтобы помочь вам все это пережить.

Брайан пожимает ей руку. То же делаю я, хотя и неохотно.

– Может, присядем? – предлагает гостья. – Поговорим.

Женщина идет за Брайаном в гостиную. Я следом. У нее дырка на колготках, чуть выше пятки.

– Хардинг не предупреждал, что вы приедете. – Брайан указывает ей на кресло.

– Не предупреждал? – Она корчит гримасу. – Извините. Ему стоило бы это сделать. В идеале нам с вами надо было встретиться еще в Манчестере, но… В общем, события развивались слишком быстро. – Лоис расстегивает пальто и улыбается. – Наверное, лучше всего начать с того, зачем я здесь.

Брайан кивает.

– Я участвую в расследовании, – говорит она, – но моя роль в основном сводится к тому, чтобы наладить неформальное общение между вами и полицией. Сгладить углы по возможности. Держать вас в курсе событий, беседовать с прессой от вашего имени, объяснять, что будет происходить дальше с этой минуты и до суда, и прочее в этом роде. В общем, все, что угодно. Все, чем могу помочь.

– Когда Эми пропала, из ваших никто не приходил, – бросаю я.

Чувствую некоторую враждебность, сама не понимаю почему. Может, ее прислали, чтобы наблюдать за нами?

– Да, – кивает женщина. – Видите ли, тогда этой должности еще не существовало. Ее ввели после расследования убийства Стивена Лоуренса. Помните? Ужасное дело. Единственное, что было хорошего, – после этого и появились сотрудники по работе с семьями потерпевших. Уверена, вы сами увидите, что это бывает полезно, когда…

Ее прерывает звонок моего мобильного.

– Бет? Слышишь? – Это Джилл.

– Еле-еле, – отвечаю я, затыкая пальцем другое ухо, чтобы лучше слышать. – Связь ужасная. Можешь перезвонить?

– Разницы никакой, – говорит подруга. – Тут всегда так. Я только что услышала новости по радио и позвонила сказать, что думаю о тебе. И о Брайане. Это все ужасно! Мне так жаль, что я далеко и не могу помочь. Не нравится мне, что вы там одни.

– А мы не одни. Из полиции прислали… ну, вроде посредника.

– А, Лоис! Я с ней уже говорила. Кажется, она очень милая. Вряд ли я смогла ей сообщить что-то полезное… но она, кажется, была рада, что я позвонила.

– Ты ей звонила? – в недоумении переспрашиваю я.

– Я звонила в манчестерскую полицию. Ты же сказала, что они, возможно, захотят со мной побеседовать, а я понимала, что до меня будет нелегко дозвониться, вот и позвонила сама, как только сигнал появился. Ненадолго, конечно, но успела сказать все, что хотела.

– Понятно.

В трубке начинает трещать. Я верчусь в кресле, стараюсь поймать сигнал.

– Похоже, везение кончается, – говорит Джилл. – Если захочешь поговорить, шли эсэмэски, я поищу нормальный телефон. Приеду, как только смогу. Не пропадай.

– Ладно, – отвечаю я. – Надеюсь, твоей сестре лу…

Телефон смолкает – связь оборвалась.

Лоис прищелкивает языком:

– Когда я говорила с миссис Редферн, было то же самое. С ума сойти, сколько до сих пор мест, куда мобильная связь не доходит! Но побеседовать с ней было полезно. Она назвала еще нескольких людей, с которыми нам надо бы пообщаться.

– Например? – спрашивает Брайан.

– С некоторыми учителями из школы Эми. С некоторыми знакомыми миссис Редферн из местной общины. Мы с ними еще не связывались, но это впереди. Люди сами хотят помочь. – Она откашливается. – И я тоже, миссис Арчер. Знаю, вы рассержены и расстроены, но помните: я на вашей стороне.

Мы обмениваемся улыбками. У нее улыбка сочувствующая, у меня настороженная.

– Итак, – говорю я, – что дальше?

– Будем готовить дело. Тщательно. Давить на Палмера. Неустанно. И ждать. Терпеливо. Вероятно, пройдет какое-то время, прежде чем дело передадут в суд. Но оно того стоит. Результат будет.

Однако Бог рассудил иначе. Решил наказать меня еще раз. Через три недели после ареста Бишопа и Палмера Бог принял обличие приговоренного к пожизненному заключению арестанта и, умело сработав ножом, забрал Палмера к себе. Навсегда отнял у меня тело Эми, даровал Палмеру вечный покой на небесах, а меня осудил на вечные муки.

Лоис и Хардинг не могут смотреть мне в глаза.

– Его должны были изолировать! – всхлипываю я. – Чтобы ему ничего не угрожало!

– Так и было. – Хардинг качает головой. – Но нельзя же было держать его в камере двадцать четыре часа в сутки. А у тюремных охранников глаз на затылке нет. Не могу выразить, как мы сожалеем, миссис Арчер. Тюремное начальство проводит проверку.

Я падаю на диван, всхлипываю, закрыв лицо руками. Брайан сидит рядом. Его рука, обнимающая меня за плечи, не приносит утешения. Вместо тела моей дочери – в лучшем случае бюрократическая проверка, в результате которой выяснится, что никто не виноват, и все забудут об этом.

– Эта сволочь легко отделалась, – говорю я. – Его-то похоронят по-человечески. Где же справедливость? Это нечестно. Чем я заслужила такую кару? Неужели я мало страдала?

Лоис втискивается на диван рядом со мной. От нее пахнет кофе и сигаретами.

– Обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам пережить это. Мы не отступимся так легко и не бросим вас. Организуем для вас сеансы психотерапии – столько, сколько понадобится. У нас есть очень хорошие специалисты.

– Уже проходила. – Я стискиваю кулаки. – Не помогает. Ничего не помогает.

Брайан встает:

– Думаю, вам лучше пока оставить нас вдвоем.

Слышу, Лоис в прихожей говорит ему, что, если мы передумаем, стоит только позвонить.

– И еще одно, – добавляет она. – Родители Даны хотят встретиться. Когда вы будете готовы.

– Не знаю, – отвечает Брайан. – Посмотрим.

Дверь открывается навстречу вопросам журналистов и вспышкам фотоаппаратов, затем закрывается, и снова тишина. Брайан покашливает и возвращается в гостиную.

– Не хочу видеть родителей Даны, – говорю я, когда он садится рядом.

– Они тоже потеряли дочь.

– Знаю. Понимаю, если мы встретимся и поговорим, это может помочь – всем. Только не сейчас. Я пока не могу взвалить на себя еще и их горе в придачу к своему.

– А твои родные? – спрашивает Брайан. – Они начнут звонить, когда услышат новости.

– Может быть. Мама, во всяком случае. И пожалуй, кто-то из так называемых подруг. – Я не могу сдержать злобную усмешку. – Я не хочу сейчас иметь с ними дело. Если кто-нибудь позвонит или приедет…

– Как хочешь, – кивает Брайан.

Несколько дней мы слоняемся по дому, почти не разговаривая друг с другом. Я провожу большую часть времени в комнате Эми, спиной к зеркалу, чтобы отгородиться от воспоминаний, которые могут там отразиться. Пятна краски, оставшиеся от моих экспериментов с цветами, похожи теперь на могильные камни.

Брайан предлагает перекрасить комнату, но я говорю ему, чтобы не вмешивался.

– Ты в прошлый раз избавился от всего, что напоминало о ней. Больше тебе тут делать нечего.

– Я скорее о том, чтобы избавиться от всего, что напоминает об Эсме и Либби. – Он указывает на стены.

– Они здесь. – Я стучу пальцем по виску. – И от них теперь никуда не деться. Они все у меня отняли. Господи… Багпусса и того больше нет.

Я оставила его в квартире Либби, когда в спешке собирала вещи. Можно было бы попросить Лоис, она бы привезла, но я не хочу больше его видеть. Он осквернен лицемерными поцелуями Эсме. Он очередная личина Серого Волка.

Брайан внизу говорит по телефону с Фионой. Я закрываю дверь, но успеваю ухватить обрывки фраз.

– Бет отдыхает… Я тоже соскучился… Скоро буду дома… Скажи девочкам, что я люблю их.

Я говорю, что ему лучше вернуться к семье, но он отвечает, что не может, пока не уверен, что со мной все будет в порядке.

– Тогда ты никогда не уйдешь, – откровенно признаюсь я. – Уж лучше исчезни сейчас.

– Не хочу бросать тебя одну. Может, поживешь немного у родителей?

– Может быть, потом.

Сейчас я хочу быть здесь. Снова остаться одной со своими воспоминаниями, что живут в этом доме. Со своим раскаянием. Может быть, я уеду отсюда. Вероятно, возле дома и правда появится знак «Продается», как Иан обещал.

– Твои родители могли бы приехать сюда, – говорит Брайан.

Мама будет переживать и суетиться, без конца кипятить чайник, натирать полы, пылесосить и готовить. Отец – сидеть в кресле и стоически молчать, морщиться от моих слез и все еще сомневаться в моей невиновности.

Брайан уже собирается им звонить, но тут мне на выручку приходит Джилл.

– Сестра поправляется, – сообщает она по телефону, – а в больнице навели наконец порядок и выделили ей сиделку. Завтра я возвращаюсь.

Брайан не оставляет меня до ее приезда.

– Очень мило, что ты приехала, Джилл, – говорит он, открывая дверь.

– Жаль только, что раньше не смогла. Где Бет?

Я приподнимаюсь на диване навстречу им. Вид у Джилл бледный и усталый, но она находит в себе силы улыбнуться.

– Не вставай, Бет.

Подруга садится рядом – и я падаю ей на руки. Ее объятия будто крепость, надежная, неприступная. Так спокойно я себя не чувствовала уже много недель.

– Хотела бы я взмахнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы ничего этого не было! – говорит она. – Невообразимая жестокость!

Брайан заваривает нам чай и садится. Вид у него беспокойный.

– Если хочешь уйти, иди, – говорю я. – Джилл же здесь.

– Нет, я не о том, – задумчиво произносит он. – Просто… я тут подумал. О том, что сказала Джилл: взмахнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы ничего этого не было. – Он трет глаза тыльной стороной ладони. – Самому не верится, что могу выговорить такое, но… может, попробуем попросить экстрасенсов найти тело Эми?

– Что? – переспрашиваю я и сажусь прямо.

– Вы же это не серьезно? – Джилл кладет мне руку на плечо и наклоняется к Брайану. – Ведь они уже достаточно напортили?

– Все эти годы – да, – соглашается он. – Но вот этот… Он ведь, кажется, многое угадал. Может быть, сумеет помочь.

– Кажется, – повторяет Джилл, качая головой. – Этого слишком мало… особенно в таком деле. Будете тыкаться наугад без толку, а Бет и так уже слишком долго гонялась за призраками… Если бы вы видели, в каком она была состоянии после той жуткой картинки с Иисусом, после всех этих ложных надежд десять лет подряд, то и думать не стали бы о том, чтобы предлагать такую нелепую, опасную затею… И вы же еще не знаете, причастен ли он к делам Либби и Эсме.

– В полиции не могут найти связей, – отвечает Брайан.

– Может, им стоило бы позвать на помощь экстрасенса, – фыркает Джилл и прихлебывает чай. – Извините. Не надо было мне так легкомысленно шутить. Вообще ничего не надо было говорить. Это не мое дело. Решать вам.

– Бет? – спрашивает Брайан, наклоняя ко мне голову.

– Я не знаю.

– Но картинка… Дана. Книга эта, – перечисляет он. – Даже то, что Эсме появилась. Это все слишком…

– Продуманно? Убедительно? – бормочет вполголоса Джилл.

– Слишком близко к правде.

– Раньше ты был другого мнения. – Я откидываюсь назад. Мне хочется провалиться в диван.

– Все меняется, Бет. Слушай, я не говорю, что поверил в это до конца, на все сто процентов, но… появились сомнения. Колебания. Может, стоит попробовать? Может, это наша единственная надежда найти Эми.

– Когда я просила его найти телефонный номер Либби, у него ничего не вышло.

– Ну что ты! Это же разные вещи все-таки.

– Разные? – Джилл опускает чашку. – Что-то на ум приходит иголка в стоге сена.

– Тогда он не мог помочь, потому что это был конкретный вопрос, требующий точности. – Я закрываю глаза. – Не уверена, что то же не повторится и в этом случае.

– Нельзя же обращаться на «ту сторону», как в справочное бюро. – Таким же язвительным голосом Брайан когда-то говорил об экстрасенсах.

– И вряд ли можно подать туда заявление о пропаже человека, – произносит Джилл. – За все эти десять лет они ведь ничего так и не узнали? Если бы Иан и правда был настоящим экстрасенсом, его «дар» давно помог бы ему узнать, где похоронена Эми, и он не стал бы мучить вас все это время. Зачем растягивать страдание? Я очень не хочу быть жестокой, но пора взглянуть правде в глаза. Скорее всего, мы никогда не узнаем, где она.

– Может быть, Бишоп скажет… в конце концов. – Даже я сама в это не верю.

– Это не более вероятно, чем то, что скажет Иан, – говорит Джилл. – Но я, разумеется, скорее поверю Бишопу, чем ему.

Я вспоминаю то, что Иан сказал в последнюю нашу встречу: нельзя выбирать, какому предсказанию верить, а какому нет.

Допустим, мы спросим у него и он назовет место. Что тогда? Придется убеждать полицию, добиваться, чтобы они копали в этом месте, пока журналисты будут лезть под руки, превращая собственные выдумки в броские заголовки. А если Иан ошибется, а потом скажет нам посмотреть в другом месте, а потом в третьем… На сколько хватит терпения полицейских? Как мы переживем эту тревогу, эту пытку проклятой надеждой? Это будет словно многократное повторение той ночи Миллениума, струп на ране, которая никогда не затянется.

Иану уже случалось ошибаться: из-за той «связи» со мной, которую он увидел в изображении Иисуса, я уже бегала по улицам как бешеная и бросалась на людей с дикими обвинениями. Ничем не подтвержденными. Нет доказательств, что к насилию над Эми причастен викарий. Пока нет. И я не представляю, откуда им взяться. Но, может быть, это я ошиблась, когда увидела в этой картинке указание на викария, а не на Бишопа или Дану.

Слова Иана можно интерпретировать как угодно, и это способно завести нас в тупик. В еще более беспросветное отчаяние. Я слишком устала, не могу больше…

– Давайте подождем, может быть, у Бишопа проснется совесть. – Плечи у меня горбятся.

– Но он же говорит, что не знает! – Брайан протягивает ко мне руки.

– Может, врет.

– А Иан соврет, если скажет, что знает. – Джилл берет меня за руку. – Как бы там ни было, надеюсь, вы примете правильное решение.

– Я тоже, – говорю я.

Брайан падает обратно в кресло и тяжело вздыхает:

– Ты уверена, Бет?

– Совершенно. Ты же не станешь встречаться с Ианом или звонить ему? За моей спиной, как было с вознаграждением?

– Нет. Клянусь. – Он смотрит на часы и встает.

– Пока вы не ушли, – говорит Джилл, – у меня есть еще одна идея, может, решите обдумать. Я все время вмешиваюсь в ваши дела, так что, если хотите послать меня куда подальше, не обижусь.

– В чем дело, Джилл?

– Я тут по пути зашла в церковь Святого Ансельма. Ну, знаете, помолиться за вас и за Эми, и мне пришло в голову… В общем, вы не думали о том, чтобы провести погребальную службу?

Брайан предлагал сделать так через год после исчезновения дочери, но для меня это было слишком – конец всему, точка. Может быть, она еще жива. И хотя на протяжении этих лет надежда постепенно умирала, я не могла расстаться с ней окончательно.

«Если мы когда-нибудь закажем по ней поминальную службу, – думала я, – это будут настоящие похороны, тело в гробу торжественно пронесут к могиле, поставят надгробный камень, положат цветы, которые я буду менять каждую неделю». Теперь надежда на это утрачена навсегда. Последнее, что мне осталось, – это поминальная служба.

– Я и сам об этом думал, – говорит Брайан. – Но не хотел предлагать сейчас, считал, Бет нужно время.

– Простите, – произносит Джилл. – Вы совершенно правы. Мне стоило держать язык за зубами.

– Нет, ничего. Я тронута, что ты об этом подумала. – Я поднимаю взгляд на Брайана. – Ты этого хочешь?

Он кивает:

– А ты?

Я опасаюсь церковных обрядов. Бог играл со мной в долгую, жестокую игру-месть: позволил поверить, что есть еще надежда, шанс начать все сначала и прожить хорошую, достойную жизнь.

Теперь я жалею, что смогла поверить.

Ни одно место, где можно было бы провести условный погребальный обряд, мне тоже не по душе. Парк – слишком людно и слишком больно. Призраков оттуда не изгнать. О том, чтобы прийти в школу Эми, даже думать не могу. Здание, где проходили скаутские сборы или уроки танцев, – слишком формально, и воспоминания о них слишком легковесные.

– Может, стоит поговорить с викарием, – произношу я и содрогаюсь, вспомнив о своих подозрениях.

– Я уже обсуждала это с Филипом, – говорит Джилл. – Он сказал, что с радостью возьмет на себя руководство службой. Предложил подумать, не хотите ли вы заказать и мемориальную доску.

Такой вот утешительный приз для мужественных спортсменов, что не смогли добиться призового места.

То же чувство было у меня много лет назад, когда я хотела посадить дерево в память об Эми. Назвала бы его ее именем, и оно стало бы живым памятником, украшением парка. Было бы где посидеть. Было бы о чем заботиться.

Но я не могла избавиться от мысли, что у других безутешных родителей, что сажают деревья в парке, есть могилы, куда можно прийти, есть места, где покоится священный для них прах. Дерево – просто дополнение, необязательная виньетка.

Мысль о мемориальной доске в церкви тоже вызывает двойственные чувства. Это будет не просто признание моего поражения перед лицом Господа – ее повесят на стене, выставят на всеобщее обозрение. Световое табло с очками, шкаф с призовыми кубками. Но если я откажусь от этой доски, то снова поступлю нечестно по отношению к Эми. Пусть это лишь эрзац могилы, большего мы дать ей не можем.

Назначаем на апрель. Великий четверг. День Тайной вечери, когда Иисус ожидал предательства и распятия. Самый подходящий для моего прощания с дочерью.

Брайан заниматься организацией отказывается. По его словам, не потому, что ему все равно, а потому, что это поможет мне залечить раны. Вот только мои раны ничто и никогда не залечит.

Я заменяю популярными песнями церковные гимны, стихами – молитвы и долго не могу определиться с выбором доски. Нержавеющая сталь – слишком холодно и официально, мрамор – слишком вычурно и солидно. Песчаник – теплее, но очень тусклый, а дерево – слишком просто. Останавливаюсь на серебряной дощечке – за ясный блеск, за то, что она как раз на грани между светлым и темным.

Надпись выбрать еще труднее. Варианты, которые предлагает компания-изготовитель, слишком общие, банальные. Для эпитафии Эми не годится ширпотреб, который уже повторялся бесчисленное количество раз. Некоторые из этих вариантов вызывают не те чувства, на которые были рассчитаны.

Ступай осторожно. Здесь покоится мечта. Это не надгробный камень. Эми покоится не здесь.

Ее призвал к себе Тот, кто любит ее всем сердцем. Будто речь идет о Сером Волке.

Наш маленький ангел вернулся на небеса. А потом обратно на землю в виде Эсме.

– Вот, – говорю я Джилл. – Такую хочу.

Она сдвигает очки повыше и вглядывается в то, что я написала в блокноте.

Эми Элизабет Арчер

1989–1999

Пусть ведет тебя любовь

– Это из песни «Spice Girls», – поясняю я.

– Ах вот оно что. Замечательно.

День службы по-весеннему ясный, но даже теплые солнечные лучи не могут согреть церковные стены. Розовые розы в вазах по всей церкви совсем не пахнут, и фотография Эми на алтаре словно коробится в дрожащем пламени свечей. Музыка в динамиках сопровождается беспрестанным шипением, а стихи не звучат из-за плохой акустики.

Когда мы гуськом выходим из церкви, чтобы открыть мемориальную доску, солнце скрывается. Господь снова отвернулся от меня. В шуме деревьев на ветру слышится тихий смешок.

15

Джилл держится за мою руку, пока мы с ней переводим дыхание, взбираясь на холм к Королевской обсерватории. Солнце сверкает над Кэнэри-Уорф на другой стороне Темзы.

Джилл вздыхает:

– Чувствуется, что весна идет.

Я ничего не чувствую, но киваю. Кажется, я никогда уже не смогу ощущать тепло. Попугаи пронзительно орут на деревьях в парке.

– И как только они тут выживают? Холодно же, наверное, – говорит Джилл. – Слышали, они теперь и у нас в Кеннингтонском парке есть?

Я качаю головой.

– Приспособились. Научились выживать. – Она прижимается ко мне. – Совсем как ты.

– У них лучше получается.

– И ты, Бет, научишься. – Джилл делает глубокий вдох и продолжает подъем. – Идем дальше?

Мы поднимаемся. Уклон становится все круче. Двое мальчишек на велосипеде с гиканьем несутся вниз, к подножию, разбрызгивая гравий из-под колес. Подскакивают на кочках, виляют, объезжая выбоины. Эми тоже любила кататься с горы. Я смотрела на нее и завидовала: она, обмирая от восторга, летела с горы на полной скорости – и в то же время волновалась, не чересчур ли опасна такая гонка.

– Даже шлемы не надели! – замечаю я.

– По-моему, это прекрасно.

– Вот свалятся, тогда узнают.

– Но мне как раз нравится их уверенность, – говорит Джилл. – Они и не думают, что могут упасть.

– Все дети падают. – Меня пробирает дрожь. – Матерям нужно быть осмотрительнее.

Мы подходим к Гринвичской обсерватории. Красный шар скользит вверх по штырю, торчащему на одной из башен, и останавливается на середине.

– Должно быть, уже почти час. – Джилл отворачивает рукав, чтобы взглянуть на часы.

Через несколько секунд красный шар поднимается до самого верха, выжидает пару минут, а затем одним легким движением соскальзывает вниз. Я вспоминаю, как Эсме взмывала вверх на «Ледяном ветре» в Блэкпуле, а затем снова падала на землю, вся опутанная ложью.

Наверное, в полиции их предупредили, чтобы не пытались встречаться со мной, но я никак не могу помешать им влезать в мои мысли, сколько бы ни сопротивлялась. Если они и пытались как-то со мной связаться, я об этом так и не узнала. Компьютер не открывала с тех пор, как вернулась из Манчестера, мобильный был отключен. Но они пробивались в любое воспоминание об Эми, как сорная трава. Стоило мне представить лицо Эми, как его заслоняла Эсме – хитренькая, не по годам развитая. Живая.

Меридиан простирается перед нами, как трамвайный рельс. На табличке написано, что он разделяет восток и запад и обозначает точку, с которой отсчитывают время во всем мире. Официальная точка отсчета нового тысячелетия. У меня посасывает под ложечкой.

Два японских туриста просят их сфотографировать, становятся одной ногой по одну сторону меридиана, другой по другую – перешагивают время. Один стоит позади другого, выглядывая у него из-за плеча.

Двое сливаются в одно.

Снимок выходит смазанным – фотоаппарат дрогнул у меня в руке, – но туристы улыбаются и благодарят. Отходя, я слышу, как они просят кого-то сделать фото заново.

– Давайте и мы переступим, – предлагает Джилл.

Я беру ее за руку и пересекаю линию. Когда моя нога касается земли на другой стороне, пытаюсь убедить себя, что вышла из тьмы прошлого. Перешла в сияние нового мира, нового времени.

Но серебристая линия, прямая и твердая, уходит вдаль. Ее можно перешагнуть, но нельзя ни согнуть, ни изменить. Как правду. Эми нет ни с какой стороны от этой линии, а я заклеймена как недостойная мать.

– Хочу домой, – говорю я. – Устала.

Когда мы возвращаемся, у моего дома стоит полицейская машина. Дверь отворяется, и нам навстречу поднимается Лоис. Лицо у нее раскрасневшееся, взволнованное.

– Слава богу, вы пришли, – выпаливает коп. – Мы уже несколько часов вас разыскиваем.

– У меня телефон отключен. – Я хмурюсь. – А в чем дело? О господи… Это Бишоп? До него тоже добрался кто-то из заключенных. Или с ним случился сердечный приступ или еще что-нибудь. Не может быть. Не может быть! Его должны осудить!

Лоис подходит ко мне и берет за руку:

– Это не Бишоп, Бет. Суд еще впереди… Но… кое-что случилось. – Она сжимает мою руку. – Похоже, мы нашли тело Эми.

Я так долго ждала этих слов, что теперь только моргаю. Мысль просачивается в сознание медленно, как вода в песок.

– Что?

– Мы нашли тело, – повторяет Лоис, стараясь казаться спокойной. – Пока не можем с точностью утверждать, что это Эми, но уверены, что это так, судя по месту обнаружения.

– Где? – истошно кричу я. – Где она?!

– Тело нашли сегодня… под учебным корпусом в школе Эми.

Я бросаю ладонь Лоис, отталкиваю протянутую руку Джилл, не слушаю, когда они зовут меня в дом. Шаги сначала медленные, неуверенные, но быстро ускоряются, и вскоре я уже бегу со всех ног к школе.

– Бет! – кричит мне вслед Лоис.

Я все бегу. Под ребрами колет. Сворачиваю за угол – небольшая группка людей топчется у школьных ворот, стараясь рассмотреть, что там за ними.

– Ой! Прошу прощения, – говорит один из них, когда я проталкиваюсь вперед. – Мы первыми пришли.

Я сбрасываю его руку со своего плеча и дергаю ворота. Двое полицейских по ту сторону качают головами.

– Не на что тут смотреть, – говорит один из них. – Шли бы вы все по домам!

– Это моя дочь там похоронена! Вы должны меня пропустить!

Сзади ахают и перешептываются, прижимаются к самым воротам, чтобы получше разглядеть. Ворота скрипят и лязгают.

– Бет!

Я оборачиваюсь и вижу Лоис, выходящую из полицейской машины. Она проталкивается свозь толпу и отдает распоряжение открыть ворота. Полицейские отходят в сторону, и я вижу школу.

Она почти не изменилась. Кажется, будто стала меньше. Стены обшарпанные, краска облупилась. Окна разрисованы пошлыми нарциссами, гигантскими яйцами и уродливыми цыплятами. Кривыми разнокалиберными буквами выписано: «Поздравляем с Пасхой!» Рядом нарисованный Иисус с выпученными глазами возносится в небо, окруженный неровными мазками «сияния».

Одноэтажный учебный корпус притулился в углу игровой площадки. Окна затянуты шторами, от двери до стоящих рядом полицейских фургонов тянется брезентовый туннель. Бегу туда, но Лоис меня останавливает.

– Нельзя, Бет. Это место преступления. – Она берет меня за руку и ведет к главному зданию школы. – Мы можем подождать в кабинете директора.

– Брайан там?

– У него было совещание в Оксфорде. Но он уже едет сюда. – Она смотрит на часы. – Должно быть, скоро будет. Давайте подождем внутри?

Я неотрывно смотрю на учебный корпус, жалея, что не могу видеть сквозь стены, и в то же время боясь того, что открылось бы за ними. Представляю людей в белых спецкостюмах и масках – они тщательно просеивают слои щебня, – вспышки импульсных ламп, фиксирующих каждую стадию.

Помню, как от директрисы мне пришло письмо, в котором говорилось, что классы переполнены и необходим новый учебный корпус. Она сожалела, что ради этого придется пожертвовать частью игровой площадки, но выражала уверенность, что родители поймут необходимость такого шага, и заверяла нас, что он пойдет школе на пользу.

Эми это известие обрадовало: в том корпусе должен был расположиться ее новый класс. Дочка так и не увидела его достроенным. Когда их распустили на рождественские каникулы, корпус был просто канавами в земле, окруженными проволочным ограждением, знаками опасности и бетономешалками. Готовая могила.

Я опускаюсь на землю:

– О господи! Смотрите!

Дрожащей рукой указываю на дорожку из больших разноцветных следов, нарисованных, чтобы дети прыгали с одного на другой. Она тянется через всю игровую площадку и раздваивается, прежде чем исчезнуть под учебным корпусом.

– В точности, как он говорил! – кричу я.

– Кто? – испуганно озирается Лоис.

– Иан Пойнтон. Он видел разноцветные следы. Тарелки, сказал сначала. Отпечатки ног. – Я в полном смятении оборачиваюсь к ней. – Так, может быть… может, он все время говорил правду? Или… возможно, он тоже из банды Бишопа?

– О нем как об экстрасенсе я ничего сказать не могу, но очень маловероятно, чтобы он входил в банду, Бет. Ему в то время лет пятнадцать было, не больше. Кроме того, он не здешний. Из Уэстон-сьюпер-Мэр, кажется.

– Значит, он тоже жертва. Это единственное объяснение. Откуда бы еще парню знать, где похоронена Эми?

Впадаю в ступор. Из-за плеча Лоис вижу: возле пластмассового туннеля появляется призрак Эми. Она стоит там, бледная, бесплотная, неподвижная, словно туман. Теперь, когда тело моей дочери достали из могилы, ее дух тоже вырвался на свободу. Глаза мне застилает слезами. Девочка раскачивается взад-вперед, засунув в рот большой палец, глаза у нее затравленные.

За призраком Эми стоит еще кто-то. Женщина. И мужчина. Я моргаю и вытираю слезы. Вижу Либби и Хардинга. Всматриваюсь опять. Это не призрак Эми. Это Эсме, живая, из плоти и крови. Настоящая.

– Я… не понимаю, – всхлипываю я. – Что они здесь делают?

Все трое пепельно-бледные, молчаливые, стоят, опустив взгляды в землю. Хардинг поднимает голову и видит меня. Что-то говорит Либби и Эсме, показывает им рукой, чтобы отошли назад, в пластмассовый туннель, затем делает знак Лоис, чтобы она вела меня к главному входу.

Лоис хватает меня за руку:

– Нам не Иан сказал, что искать надо здесь. Это Эсме.

Ошеломленная, я оборачиваюсь к ней:

– Нет… Я не… Не может быть…

С помощью полицейского Лоис не то ведет, не то несет меня в школу. Я будто оцепенела. Они проводят меня по коридору и усаживают на диван в кабинете директора. Диван проседает подо мной. Кажется, сейчас провалюсь до самого пола, а потом под землю, в могилу.

Офицер наливает в стакан воды из бутылки на столе и пытается вложить мне в руку. Меня так трясет, что удержать его получается не сразу. Когда мне это наконец удается, вода проливается на пол. Я откидываюсь назад и протираю глаза.

– Не понимаю, – повторяю я. – Откуда она узнала?

Лоис садится рядом. Диван проседает еще сильнее.

– У Эсме опять был припадок. Самый тяжелый за все время. Придя в себя, девочка все кричала и кричала матери: «Вытащи меня отсюда!» Либби решила, что она просто хочет выйти из дома, и повела ее гулять, но Эсме опять начала кричать, что ей нечем дышать, что нужно разрыть могилу. Под классом. Либби рассказала Хардингу. Тот сообщил в лондонскую полицию. Там отдали приказ и начали копать.

– Но…

– Инспектора Хардинга это потрясло, – говорит Лоис. – Не сам припадок – он его не видел, а настойчивость Эсме. Говорит, это было невероятно… Подробности, которые она называла, настолько… убедительны, так точны, что он просто не мог отмахнуться от ее слов. – Она трет глаза, словно ее ослепило. – И все детали – прямо в яблочко.

– Какие именно?

– В каком месте копать. Цвет ковра, в котором нашли тело. То, что оно лежало лицом вниз.

Моя рука взлетает ко рту.

– О господи! Эми…

Лоис прижимает меня к себе. Я рыдаю у нее на плече.

– Простите, – говорит она, – но вы с самого начала говорили, что хотите знать.

– Десять лет я ничего другого не хотела. А теперь это маленькое чудовище отняло у меня последнюю крупицу утешения. – Мои пальцы сжимаются в кулак.

– Мы никогда не нашли бы тело Эми, если бы не Эсме.

– Именно об этом я и говорю, – отвечаю я, стуча кулаком по дивану. – Вместо… облегчения, что мы наконец нашли Эми, я могу только злиться на Эсме за то, что она опять разыгрывает этот жестокий спектакль. Неужели она не видит, как это больно? Почему не сказала сразу? Почему не признается, откуда узнала?

– Девочка уверяет, что сказала все, – качает головой Лоис. – Мы рассматриваем все альтернативные версии. Но пока настолько озадачены, что реинкарнация кажется самым вероятным объяснением. – Она вздыхает. – Господи, вот уж не думала, что услышу от самой себя такое.

Я отталкиваю ее:

– Нет! Смешно, что вы можете даже думать об этом! – Мой звенящий от ярости голос кажется незнакомым. – Объяснение есть, оно у вас под самым носом. Нужно его найти.

Полицейская машина въезжает в школьные ворота и останавливается у главного входа. Из нее выходит Брайан. Лицо измученное, плечи сгорблены, будто кто-то высасывает из него душу по частям. Полицейский ведет несчастного отца в школу. Через несколько секунд бывший муж уже у меня в объятиях, и все, что он пытается сказать, тонет в мучительных слезах.

Брайан охает и отстраняется. Поднимаю взгляд. Он видел Эсме и Либби, идущих через игровую площадку. Отходит к окну, медленно, словно во власти каких-то чар. Прикасается пальцами к стеклу с какой-то отчаянной нежностью:

– Эми… О господи, это же Эми…

Он не видел Эсме в Манчестере, не хотел – боялся наброситься на нее. Теперь мужчина до глубины души потрясен ее сходством с нашей дочерью. Она смотрит вверх, на окно. Глаза у нее распахиваются, рот приоткрывается.

– Папа! – кричит девочка и бежит к двери.

Брайан отступает от окна и, дрожа, оборачивается ко мне. В коридоре слышатся шаги. Дверь с грохотом распахивается, и Эсме бросается отцу на шею.

– Папа! Я так соскучилась! – кричит она.

Он медленно опускает руку, касается головы Эсме.

– Эми… – прижимает девочку к себе.

Либби стоит в дверях и всхлипывает.

– Ее больше нет, – стонет она. – Моей малышки больше нет…

Я хватаю Эсме за волосы и оттаскиваю от Брайана:

– Откуда ты узнала, где похоронена моя дочь? Хватит выкручиваться, тварь психованная! Говори правду!

Эсме кричит и отбивается ногами.

– Бет! Отпустите! – кричит Либби. – Ей же больно!

– Ей больно?

Лоис разжимает мою руку, что держит Эсме за волосы, и оттаскивает меня. Девчонка снова бросается в объятия Брайана. Либби становится между нами, заслоняя ее от меня. Все трое медленно идут к двери.

– Никуда вы не пойдете! – кричу я. – Никто никуда не пойдет! Пока не ответите мне. Лоис, не выпускайте их!

Но она дает им выйти и следом закрывает дверь.

– Как ты узнала? – летит вдогонку мой крик. – Как ты узнала?

Дверь открывается снова. Я бросаюсь к ней – и сталкиваюсь с Хардингом. Он отводит меня к дивану, усаживает на него.

– Вы не можете допустить, чтобы это сошло им с рук! – кричу я. – Не можете! Они знают все. И я должна узнать.

– Разумеется. – Голос инспектора спокойный, решительный. – Мы все хотим знать. Но, думаю, есть способ разобраться с этим и выяснить правду раз и навсегда.

В комнате для допросов в полицейском участке жарко и душно. Серые жалюзи не пропускают свет в окна из армированного стекла. За ними слышны голоса, шаги, тяжелое хлопанье автомобильных дверей, сирены. Из школы сюда нас везли без сирен, но в разных машинах. Наручники на Либби и Эсме не надели, хоть я и настаивала.

Либби слушает Хардинга, сжав губы. Дослушав, моргает.

– Регрессионная терапия? – переспрашивает она.

– Совершенно верно. Человека гипнотизируют, и у него открывается доступ к памяти прошлых жизней.

Женщина смеется:

– Думаете, я не знаю, что это означает? После всего, что творилось с Эсме?

– Хотите сказать, вы изучили теорию реинкарнации? – спрашиваю я. – И по пути нахватались кое-каких деталей, чтобы придать своей истории побольше правдоподобия?

– Не совсем, – коротко отвечает Либби. – Я наткнулась на это, когда еще только пыталась осмыслить то, что Эсме – чье-то перевоплощение. Но я не хотела подвергать ее такому. И сейчас не хочу.

– Не сомневаюсь, – выговариваю я сквозь зубы.

– То есть?

– То есть мы заглянем в ее пакостную душонку, а там – угадайте что? Пусто. Ничего от Эми и близко нет.

– Если считаете так, почему настаиваете? – спрашивает Либби. – Вы же сказали, что хотите выяснить, откуда Эсме знает то, что знает.

– Да, хочу.

– Ну а если вы так уверены, что Эми там нет, зачем же подвергать девочку такому? – Либби встает и упирает руки в бока, глядя на меня с вызовом.

– Потому что пора уже положить конец вашим уловкам. Тут уж Эсме не отвертеться. Пусть все убедятся, что она лгунья. И вы тоже. Если нам посчастливится, вас надолго засадят за решетку, а она пойдет в приемную семью. Тогда и вы узнаете, что это, когда у вас отнимают дочь.

– Бет, прошу тебя, – говорит Брайан. – Это не поможет.

– Много ты понимаешь, что такое помощь! – со злостью отвечаю я.

Бывший муж бросает на меня гневный взгляд через весь кабинет. Стены здесь серые, обшарпанные. Единственные вкрапления цвета – оранжевые пластиковые кресла.

– Давайте постараемся держаться в рамках, – спокойно говорит Хардинг, неторопливо расхаживая по комнате. – Ситуация сложная. И не стоит делать ее еще хуже.

– Куда уж хуже-то? – Смешок у меня выходит принужденный, сухой.

– Есть куда, – кивает Либби. – И так и будет. Поэтому я не дам согласия на терапию.

– Вы не имеете права! – ору я.

– А вы не имеете права принуждать Эсме. Она моя дочь. Ни одному хирургу не позволили бы делать ей операцию без моего согласия. Здесь то же самое.

– Ничего общего. – Я поворачиваюсь к Хардингу. – Ведь так, инспектор?

Хардинг вздыхает.

– Либби, если бы для спасения жизни вашей дочери нужна была операция, а вы бы отказались, – говорит он ровным, рассудительным тоном, – хирург мог бы обратиться в суд и оспорить ваше решение… Я готов сделать то же самое.

– И выставите себя на посмешище, – ухмыляется Либби.

– Известны случаи, когда полиция прибегала к помощи экстрасенсов. Это несколько необычно, но… прецеденты есть.

– Это смешно. – Глаза у Либби мокрые и злые. – Так или иначе, Эсме не умирает!

– Нет, – соглашается Хардинг, – но это, возможно, единственный способ решить проблему. И единственный способ узнать, причастен ли Бишоп к убийству Эми. Речь идет о правосудии.

– Это еще не самое важное по сравнению с благополучием моей дочери, – с вызовом говорит Либби и поднимает палец вверх.

– Для меня это не менее важно, – встреваю я. – И даже более.

Либби начинает плакать.

– Не принуждайте ее, Бет. Пожалуйста! – кричит она. – Вы же сами сказали, какая мука, когда у тебя отнимают дочь. Если Эсме это сделает, она уйдет навсегда. Я знаю… Моей девочки больше не будет.

Я стараюсь отмахнуться от ее слов, но они обжигают.

Хардинг смотрит на меня, затем на Либби:

– Почему бы не спросить саму Эсме? Я скажу терапевту, чтобы объяснил ей все хорошенько, ответил на все вопросы…

– Вы же не обратитесь к Иану Пойнтону? – спрашиваю я. – Его трудно назвать незаинтересованной стороной.

– Нет, хотя мы так и не обнаружили свидетельств того, что он связан с Либби или Эсме, и не доказали, что он мошенник.

– Конечно не обнаружили, – всплескивает руками Либби. – Мы ведь даже не знаем, кто он такой.

– Но он в любом случае не годится, – продолжает Хардинг. – У него нет квалификации. Я уже нашел подходящего человека. Ингрид Уильямс – очень опытный психотерапевт и гипнотизер. Профессионал. Весьма уважаемый. Эсме будет в хороших руках.

– А эта Ингрид знает, зачем все это? – спрашиваю я, ерзая на стуле. – Не хочу, чтобы она как-то влияла на девчонку, подсказывала ей ответы.

– Ситуация известна ей в общих чертах, – поясняет Хардинг. – Никаких имен, никаких точных деталей, но она понимает, насколько случай щекотливый, и согласилась помочь при одном условии. – (Мы с Либби разом поднимаем головы.) – Ни одной из вас во время сеанса не будет в комнате… Обычно, в норме, с ребенком сидит кто-то из родителей. Считается, что события прошлой жизни ребенка каким-то образом связаны с проблемами его родителей здесь и сейчас. Я сказал, что в данных обстоятельствах это может помешать. И она согласилась: они с Эсме должны быть только вдвоем.

– Где это будет? – спрашивает Либби. – Если у Бет, то я не согласна.

– Здесь, в участке, в крыле, где мы обычно работаем с жертвами изнасилования. Там есть специальная детская комната, с мягкими игрушками, с рисунками на стенах. Это помогает детям успокоиться и рассказать все, что мы должны знать. В комнате установлено двустороннее зеркало, и мы сможем видеть все, что будет происходить. Я посижу в задней комнате с Либби. Бет, Брайан и Лоис будут наблюдать из другой комнаты, через камеры. Согласны?

– Да, – отвечаю я без колебания.

Мы с Хардингом смотрим на Либби. Она скрещивает на груди руки и щурится.

– Либби? – Инспектор приподнимает бровь.

– Согласна, – неохотно отвечает она. – Если Эсме не откажется.

– Уверен, что нет. – Хардинг успокаивающе кивает. – Девочке, судя по всему, тоже хочется разобраться с этим раз и навсегда. Ингрид поговорит с Эсме наедине, чтобы снять напряжение. И если она не откажется, будем действовать дальше.

16

Высокая, крупная женщина. Не толстая, просто ширококостная. Занимает всю короткую часть дивана в форме буквы «Г», что стоит в комнате для допросов. Ее серо-желтый костюм и красновато-коричневая блузка гармонируют с оранжевой обивкой дивана. Большие карие глаза смотрят из-за круглых очков, широкое лицо кажется еще шире оттого, что мышиного цвета волосы уложены на затылке в тугой узел, заколотый серебряной заколкой.

Она чем-то напоминает мудрую осторожную сову и одновременно – прочную, солидную кирпичную стену. Ее Эсме не проведет.

Эсме сидит на длинном конце дивана, улыбается и всем своим видом показывает, что готова помочь, словно не замечая опасности для себя. Я придвигаю стул ближе к экрану. Брайан тоже. Его рука, сжимающая мою, горячая и потная. Он похож на старательного ученика, который жаждет угодить учителю, готов впитывать все, что скажут, верить безоговорочно. Я выпускаю его руку.

– Готова, Эсме? – спрашивает Ингрид. Девочка кивает. – Молодец. Вот и хорошо. Устраивайся поудобнее.

Эсме вытягивается на диване и подкладывает под голову подушку. Ингрид откашливается и подвигается ближе к ней:

– Представь, что ты лежишь на огромном листе водяной лилии. Как большая лягушка. Кругом вода, а тебе хорошо, сухо и спокойно… Теплое солнце греет спину… Ты слышишь плеск воды… Видишь, как бегают по воде солнечные блики. Теперь пусть их блеск сольется и превратится в ослепительно-яркий свет. Тебя относит течением… Медленно-медленно… Все ближе и ближе к свету… Тихонько, плавно… Свет уже совсем близко. Он теплый и яркий – такой сильный, что тебе хочется войти в него… Вставай со своего листа и иди на свет. Тебе хорошо и спокойно. Ты медленно идешь… в прошлое. Когда захочешь задержаться, сядь и передохни… Дыши легонько… Легонько… А теперь… рассказывай, что ты видишь, что слышишь, что чувствуешь.

Я сижу на качелях на игровой площадке, но не качаюсь. Только отталкиваюсь ногами и чуть-чуть раскачиваюсь взад-вперед. Дана сидит рядом, на других качелях, и взлетает все выше и выше.

Она говорит, что «All Saints» ей нравятся больше, чем «Spice Girls», что они лучше и красивее. Тоже мне!

– Ты просто завидуешь, потому что я больше похожа на Беби Спайс, – говорю я ей. – Тебя, неуклюжую уродину, вообще ни в одну группу не возьмут, а уж в мою тем более!

Не надо было так говорить, знаю. Она же моя подруга. Лучшая. Вот если бы только у нее не было дедушки! Но так тоже нельзя, у меня ведь есть дедушка, почему же у нее не должно быть? Да, но мой-то дедушка не делает так, как тот. Он-то не Серый Волк.

Дана тут не виновата. И я тоже. Дана говорит, просто так вышло. Ничего не поделаешь. Наверное, она права, но мне очень хочется, чтобы все было иначе.

Я постоянно твердила ей, что надо рассказать кому-нибудь про Серого Волка. Он скоро придет и заберет нас домой, и я останусь ночевать у Даны. Мы долго не ляжем спать и будем смотреть фейерверк по телевизору. А может, и с балкона будет видно – у нее же квартира на десятом этаже! И пиццу нам дадут, и кока-колу, и конфеты. Все замечательно… Так всегда бывает после этого… того, что я так не люблю. Это… страшно и… и больно.

Не хочу туда… Хочу сказать кому-то, чтобы это все прекратилось. Сегодня канун Миллениума, а миссис Клэптон говорит, как встретишь Миллениум, так весь год и проведешь. Если не расскажу кому-нибудь о Сером Волке сегодня же, то целый год потом буду делать то, что он хочет. И еще тысячу лет.

Дана спрыгивает с качелей. Говорит, что у нее будет своя группа, получше моей. Ее будут показывать в «Самых популярных», а я буду только по телевизору на нее смотреть.

Не будет у нее никакой группы. Где она наберет таких же, как сама?

– С тобой дружат только потому, что я с тобой дружу. – Этого тоже не надо было говорить, но это правда. – А если бы ты даже и набрала группу, все равно она была бы хуже моей, потому что меня бы там не было.

Она говорит: вот как раз поэтому ее группа и будет лучше, и вообще она не хочет меня больше видеть.

– Ну и на здоровье! – Я спрыгиваю с качелей и хочу уйти с площадки.

– Эми, ты куда? – окликает меня Дана. – Не уходи! Мы же должны дождаться дедушку!

– Домой пошла! – кричу я. – А к тебе не приду.

– Как это не придешь! Договорились же. Твоих мамы с папой не будет дома.

Она права. Но если я расскажу про Серого Волка, они никуда не пойдут, останутся дома, со мной. Может быть, заявят на дедушку Даны в полицию и его заберут.

– Я никогда больше к тебе не приду! Никогда!

Слышу смех Даны.

– Придешь. Сегодня же придешь. Куда денешься! Твои мама с папой тебя заставят.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Она опять садится на качели и тихонько раскачивается.

– Минут через пять увидимся, Эми, – говорит она нараспев. – Я здесь подожду. И не тяни. Сама знаешь, дедушка ждать не любит.

Бегу домой. Срезаю путь, пролезаю между прутьями забора, вместо того чтобы идти к ближайшим воротам. Дома горит свет, хотя еще не стемнело, – значит, мама, скорее всего, делает уборку. Она любит, когда светло, чтобы каждую пылинку разглядеть. Роюсь в кармане, ищу ключ, потом вспоминаю: я же его с собой не брала. Ни к чему было. Завтра, когда я должна была вернуться от Даны, мама с папой были бы уже дома.

Звоню и жду… Может быть, у мамы там радио включено. Звоню снова. Подольше. Прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь. Пылесоса не слышно. И радио тоже. Изо всех сил давлю на кнопку. Один длинный звонок, пять коротких. Заглядываю в щель почтового ящика, зову маму. Вижу, как она спускается по лестнице: в халате, волосы укутаны полотенцем.

Мама открывает дверь. Кожа у нее блестит, на ковре остаются мокрые следы. Вид у нее удивленный. Спрашивает, не забыла ли я что-нибудь. Говорит, она вроде бы все необходимое сложила в сумку и уже давно отдала маме Даны.

– Не пойду к Дане, – говорю я.

Прохожу мимо нее в кухню. Говорю, что хочу пить. Открываю холодильник и спрашиваю, можно ли взять кока-колы и чего-нибудь поесть.

Мама стоит в прихожей, на полпути между кухней и входной дверью. Туже затягивает на себе халат, поправляет пояс.

– Что значит – не пойдешь? – спрашивает она. – Родители Даны заболели или еще что-нибудь?

«Нет, – хочу сказать, – родители-то у нее здоровы, а вот дедушка больной. На всю голову».

Но не могу. Храбрости не хватает. Она не поверит мне. Не поверит.

– Мы поссорились, – говорю я. – Не хочу иметь с ней никаких дел.

Мама спрашивает, из-за чего вышла ссора, а когда я рассказываю, смеется. Но это не настоящий смех. Вот так же она смеется, когда я говорю, что устала и не могу мыть посуду или идти в магазин. Больше похоже на фырканье. Немного сердитое.

Она идет на кухню. Достает из холодильника банку кока-колы, отдает мне и закрывает холодильник.

– Поешь попозже, у Даны. Ее мама приготовит. А мы с твоим отцом уходим.

Открываю кока-колу.

– Я здесь побуду. Ничего не натворю. Буду телевизор смотреть.

Она говорит, что мне нельзя оставаться дома одной.

– Мне десять лет! – говорю я.

– Вот именно.

Мама кладет мне руку на плечо:

– Давай, давай, милая! Беги обратно на площадку, пока Дана там. – Она выглядывает в окно. – Еще светло, ничего с тобой не случится. Я бы тебя сама отвела, но, пока я оденусь, дедушка Даны уже уйдет.

– Ладно, – говорю я.

Она подталкивает меня к двери. Я упираюсь.

– Эми, не упрямься! – говорит мама. – Мне некогда. Ванна остывает, и дел еще куча, отцу твоему ужин готовить – куда он запропастился, кстати…

– Не надо, не заставляй меня туда идти! Пожалуйста!

Она говорит, что так нельзя. Нельзя подводить людей. Все уже спланировано. Мама Даны специально накупила продуктов. У них с папой уже заказано такси. Не пойти на вечеринку им нельзя – это очень важно для папиного бизнеса. И часто ли ей удается куда-то вырваться в последнее время?

– А ты бы нашла кого-нибудь со мной посидеть.

– Ну конечно! Думаешь, так кто-то и бросит все в последнюю минуту в главный праздник года? В главный праздник века? И все потому, что вы поссорились из-за «Spice Girls»? Вряд ли, Эми. Я вроде бы не воспитывала из тебя эгоистку.

Она хочет открыть дверь. Придерживаю ее ногой… Говорю, что не хочу идти. Мама отвечает: все равно пойдешь, истерики тут не помогут; ты уже большая, должна понимать.

Губы у нее сжаты, щеки подергиваются. Если сейчас рассказать о Сером Волке, она меня пожалеет, а злиться будет на него, а не на меня. И к Дане не надо будет идти.

– Он меня трогает, – шепотом говорю я. – Волк. Ее дедушка.

Она отступает на шаг. Резко. Как будто я ударила ее.

И вдруг становится непохожа на маму. Лицо вытягивается, рот округляется большой буквой «O», как у победителей на шоу «Звезды в глазах», которые не могут поверить, что заняли первое место.

Не могут поверить…

– Что ты сказала? – переспрашивает мама.

Голос у нее дрожит, руки тоже. Никогда не видела ее такой расстроенной.

– Нет. Этого… не может быть.

Она хватается за лоб. Смотрит на меня. Ошеломленно моргает, будто только что проснулась.

– Не может – и все. Неужели опять… Это… несправедливо. За что… За что мне опять такое?

Может быть, Серый Волк и ее тоже трогал. А может, это значит – за что ей, такой хорошей матери, досталась противная, непослушная девчонка, которая так расстраивает маму, чуть что не по ней.

– Мама, я просто так сказала! Правда, – говорю я. – Я все выдумала. Чтобы к Дане не идти.

Мама бесстрастно отворачивается от меня и быстро идет вверх по лестнице. В ванной хлопает дверь, щелкает замок.

Она всегда сердилась на меня за вранье, но так – никогда. Какая я дура, что сказала! С чего бы она вдруг мне поверила? Это звучало так глупо. Как самое настоящее вранье.

Я стою внизу у лестницы. Не знаю, что делать: идти в парк или подняться к маме и попросить прощения за то, что наврала, и за то, что расстроила ее. На цыпочках поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь на верхней площадке.

В ванной раздается треск. Как будто стекло разбилось или еще что-нибудь. Слышу, как мама бормочет что-то про ложь, что-то про то, что хорошие девочки так не делают.

– Ненавижу тебя, – повторяет она снова и снова.

Опять звон разбитого стекла. Это не стакан с зубными щетками – он там всего один и уже разбился, я слышала. Должно быть, зеркало.

Мне так плохо, что даже плакать не могу. Мама меня ненавидит. Нельзя здесь оставаться… Она не хочет. Я и сама не хочу… если она меня больше не любит.

Спускаюсь вниз. Мамин голос делается громче. И плач тоже, поэтому трудно разобрать, что она говорит. Но я выхватываю отдельные слова. Что-то про воскресную школу, про любовь к Богу – что это больно и вообще неправильно. Про то, что история всегда повторяется. Про порочный круг.

Открываю дверь. Вспоминаю, какое было у мамы лицо, когда мы стояли на этом самом месте всего пару минут назад. Нет, не такое, как у победителя в телешоу… Скорее… будто она увидела привидение.

Перебегаю через дорогу, протискиваюсь между прутьями ограды и со всех ног мчусь к детской площадке.

Даны там нет. Никого нет. Я одна.

К Дане идти не хочется. А домой нельзя. Была бы я поумнее, взяла бы ключ со стола в гостиной и вернулась, когда мама с папой уйдут. А теперь поздно. Может, потом схожу, посмотрю, вдруг они окно открытое оставят или еще что-нибудь. Мало ли.

Несколько минут я сижу на качелях и думаю о маме. Как она на меня рассердилась. Они с папой тоже иногда ссорятся, но никогда так, как в этот раз. Когда они с папой ссорятся, они, кажется, никогда не мирятся по-настоящему. Хоть бы мы с мамой помирились! Надеюсь, она хоть папе не расскажет, как я наврала про дедушку Даны, а то мне здорово достанется. В доме и так ссор хватает… Обычно мама с папой ссорятся из-за меня.

Иногда я думаю: какими они были, пока не поженились? Знаю, они работали вместе, придумывали рекламу. Мама – рисунки, а папа – слова. Как в тех книжках с картинками, что я читала, когда была маленькой. Вот если бы они написали книгу, тогда мама нарисовала бы принцессу в волшебном замке, как она смотрит из окна и ждет принца. А папа сочинил бы сказку, как они полюбили друг друга на всю жизнь и какая у них была свадьба – с белыми лошадьми, запряженными в хрустальную карету.

Мама как-то показывала мне, где жила раньше, когда еще не вышла замуж за папу. Это была квартира над прачечной возле парка Финсбери. Мне она не очень-то понравилась. Серая, темная. Мама сказала, что, пока жила там, все время пахла мылом и паром, но чистой себя не чувствовала.

Мимо папиной старой квартиры мы проходили, когда смотрели кино в Брикстоне. Вот она была классная! Раньше там было пожарное депо, а потом сделали квартиры. Там были большие окна и сверкающие красные водосточные трубы. Папа рассказывал, что в гостиной у него была синяя мигалка, а дверной звонок – как сирена. Мама назвала это холостяцкой берлогой. Каждый раз, когда мы там проходили, лицо у папы делалось грустное.

Оно у него часто грустное – почти все время, пожалуй. Когда мы играем в шашки или смотрим телевизор, когда мама опять заговаривает о том, чтобы перевести меня в другую школу, и о том, что со мной нужно быть построже.

Даже если у меня что-то получается, мама все равно будто недовольна. Неудивительно, что сегодня она вышла из себя. Я еще и наврала ей в придачу ко всему остальному, например к тому, что набрала всего семьдесят девять баллов из ста за годовой тест по математике. Всего. Больше всех в классе! А ей всегда мало. И с уборкой то же самое – не угодишь. Всегда что-то могло бы быть побелее, а что-то блестеть ярче.

Она заставляет меня ходить на все дополнительные уроки и занятия. Считается, что это жутко увлекательно, но иногда мне кажется, что она просто хочет от меня отделаться. Это все равно что каждый день после уроков оставаться. Мама говорит, что хочет предоставить мне как можно больше возможностей. Расширить кругозор – так она это называет. Говорит, что ее материнский долг – добиться от меня лучшего, на что я способна. А значит, мне не пристало наговаривать на дедушку лучшей подруги, лишь бы не делать что-то, что мне делать не хочется, и срывать людям планы.

Нельзя было ничего говорить. Дана была права.

Я встаю с качелей и забираюсь на горку. Металл под ногами дребезжит.

Собака!

Она выскакивает из кустов и бежит ко мне. Черно-белый бультерьер машет хвостом, но не от радости. Когда он лает, видно зубы. Острые и блестящие.

Сижу на горке и рычу на собаку в ответ. Это злит ее еще больше, и она пытается забраться на горку. Ищу взглядом хозяина, но вокруг никого. Только я и пес. Он сидит под горкой. Я пытаюсь его прогнать, но он только снова заливается лаем. Убежать я от него не могу. Придется ждать.

Темнеет. Мне холодно и страшно. За высоким забором видны фары машин, проносящихся по Камберуэлл-роуд. И автобус номер тридцать шесть. В нем все окна запотели. Интересно, видят ли меня люди со второго этажа, если я их не вижу. Машу рукой, и собака опять начинает лаять.

Не будь Дана такой врединой… Если бы я не пыталась хитрить, а честно рассказала все маме… Если бы она мне поверила… Я сейчас не сидела бы здесь. Одна, в ловушке. В канун Нового года. Нового тысячелетия. Вот так я и проведу теперь остаток жизни.

Кто-то идет по переулку, но в темноте я не вижу кто. Подходит ближе и останавливается в свете фонаря. Мужчина. На нем вязаная шапка, он ест чипсы из пакета «Кентукки фрайд чикен». Собака поднимает голову и принюхивается.

– Помогите!

Он подходит к горке и улыбается. Губы у него сальные.

– Привет, Эми. Нашла себе нового друга? – Он показывает на собаку и подходит ближе. – Похоже, тебе не помешает помощь старого.

Он снимает шапку. Это мистер Палмер из передвижной библиотеки, друг Серого Волка. Это он любит, когда я надеваю балетную пачку, только без колготок и трусиков.

– Я отгоню собаку. Моя машина за углом.

Слишком холодно сидеть и ждать, пока пес уйдет. Да если и уйдет – вдруг вернется? Мистер Палмер может меня спасти. Спасти от целого года – от тысячи лет – одиночества и злости.

Собака рычит, когда он подходит ближе. Мистер Палмер помахивает у нее перед носом кусочком цыпленка и швыряет его в дальний конец площадки. Пес бежит за ним, а мистер Палмер подходит к горке и протягивает руки.

Я тянусь к нему, но он убирает руки и поворачивается ко мне спиной. Велит сесть ему на плечи и обхватить ногами за шею. Быстро! Собака уже почти доела брошенный ей кусочек. И кричать не надо, а то пес снова бросится.

Я слушаюсь – как всегда. Иначе хуже будет.

Мужчина велит посильнее сжать его шею бедрами и берет меня за руки. Я оглядываюсь, чтобы проверить, не бежит ли собака за нами. Но она все обнюхивает траву – ищет.

Он уносит меня с площадки по дорожке, к зеленой машине. Отпирает дверцы, сажает на заднее сиденье и сам садится рядом.

Говорит, теперь его принцесса спасена. Он принц, освободивший Рапунцель, и заслуживает награды.

Тянет ко мне руки, но останавливается, вздыхает и снова садится. Говорит, что канун Миллениума все празднуют по-особенному, делают то, чего не делали раньше. И мы тоже должны. Он барабанит пальцами мне по колену. Хочет, чтобы на этот раз все было по-особенному. Чтобы на этот раз я сопротивлялась. Берет меня рукой за шею.

– Хочу почувствовать, как ты извиваешься.

Выходит из машины, захлопывает дверцу. Достает что-то из багажника. Когда возвращается, у него в руках длинная веревка. И еще что-то… Эластичные ремни, такие же, какими папа приматывает всякие вещи к багажнику велосипеда. Связывает мне руки за спиной. Я вырываюсь и отбиваюсь ногами.

– Хорошая девочка, – говорит он, стягивая мои лодыжки ремнями.

Я кричу, а он хихикает.

Лежу связанная на полу машины… зажатая между задними и передними сиденьями. Он затыкает мне рот жесткой замшевой тряпкой… перебирается на переднее сиденье. Заводит мотор.

Кричу, задыхаюсь… пытаюсь глотнуть воздуха.

Не могу дышать…

Пытаюсь выплюнуть тряпку изо рта, но только еще сильнее задыхаюсь. Во рту вкус бензина и грязи. Тряпка забивает горло.

Я… не могу… дышать!

Не могу дышать!

Сердце колотится сильно… громко. Глаза словно вот-вот лопнут… Рвота бьет струей из носа. Чувствую ее в горле. Она горячая, густая. Не могу ни проглотить, ни выплюнуть. Все больше… сильнее… захлебываюсь. Тону в ней… тону… задыхаюсь.

Фонари проносятся мимо. Они все сильнее расплываются… расплываются и мигают. Гаснут. Гаснут…

Темно и тихо…

Холодно…

Поднимаюсь в воздух… Медленно. Как воздушный шарик на празднике. А теперь взмываю, как ракета. Со свистом! Прямо в небо! Делается еще темнее… еще холоднее.

Чувствую, как меня накрывает что-то мягкое и легкое. Прозрачное, как вуаль.

Смотрю вниз и вижу землю – далеко-далеко внизу. Она такая маленькая. Но вот становится все больше и больше. Лечу к ней. Быстро. Вижу Лондон – как в начале «Мэри Поппинс». Он все ближе и ближе.

Вот он, мистер Палмер.

Вытаскивает мое тело из машины и засовывает в багажник. Приходится согнуть мне колени, чтобы я вошла, а потом он накрывает меня клетчатым пледом. Прижимает его с одного конца ящиком с инструментами, а с другого – лопатой.

Снова куда-то едет, потом останавливается у запертого гаража. Отпирает дверь, загоняет машину в гараж, закрывает дверь и уходит.

Возвращается. Заматывает меня в красный ковер. Снова уходит. Оставляет меня там. Одну.

Теперь он едет… к складу. Засовывает меня в свой библиотечный фургон. Кто-то спрашивает про ковер, он отвечает – это чтобы дети не пачкали фургон грязными ногами, как всегда бывает зимой. И чтобы никто не поскользнулся. Говорит, в этом году без ковра вообще никуда – в одной из школ на его маршруте идет стройка.

Мы едем по дороге… по дороге к школе. Школьные ворота открыты, хотя занятия еще не начались, – для строителей. А вот полицейских я что-то не вижу… Наверное, они ищут только хороших девочек.

Серый Волк! Вот, идет через игровую площадку! Думаю, приехал помочь мистеру Палмеру, но он идет прямо в школу. Мужчины даже не здороваются.

В учительской сидят учителя. Пьют кофе и просматривают какие-то записи. Планы уроков и экскурсий, на которые я уже не попаду. Но у них такой серьезный вид, что я понимаю: обо мне тоже говорят.

– Вот вам и с Новым годом, с новым счастьем! – говорит мистер Палмер, когда несколько учителей выходят покурить. Он вылезает из фургона. – Есть новости? – Вздыхает и качает головой, услышав «нет». – Будем держать кулаки, чтобы нашлась поскорее живой и здоровой.

Он идет в школу и возвращается полчаса спустя с мистером Слэйтером, учителем английского. У мистера Палмера в руках листок бумаги. Он говорит мистеру Слэйтеру, что привезет все книги, которые тот заказывал на эту четверть.

Палмер для вида что-то записывает, переставляет книги в фургоне. Первой снимает с полки и убирает в коробку… «Человека, который не мыл посуду». Он сидит там, пока из школы не уходят все учителя. Я пытаюсь закричать, но не могу.

На игровой площадке уже темно. Убийца вытаскивает меня из фургона, несет к канаве, туда, где будет наш новый класс. Берет лопату… Роет яму… Кладет меня туда. Лицом вниз.

Нет!.. Нет!

На меня сыплются земля и камни. Камни барабанят по ковру… Я чувствую страшную тяжесть.

Выпустите меня! Выпустите!!!

Он ушел. Снова тихо. Темно и сыро.

Наступает первое утро после моих «похорон». Приходит строитель в ярко-желтом жилете и белой пластмассовой каске. Заливает бетон – прямо на меня. Я уже ничего не вижу, но чувствую, будто я внутри чего-то. И это что-то окружает меня. Не земля и не бетон. Там тепло и влажно… и бьется… будто у кого-то в сердце…

Эсме, дрожа, обхватывает себя руками. Ингрид смотрит в зеркало на стене напротив. Женщина бледна, взволнована, но в ее глазах заметна и искорка гордости.

– Хорошо, Эсме. Теперь представь себе большое улыбающееся, веселое оранжевое солнце вдалеке. Оно становится все больше и больше, все ближе… все теплее и теплее. Улыбка все ярче… и радостнее. Почувствуй его тепло. Протяни к нему руку.

Девочка вытягивает руку вперед.

– Почувствуй его у себя на руках, на ногах, – продолжает Ингрид. – Почувствуй, как расслабляются мускулы.

Эсме ерзает на диване.

– Тепло. Приятно… спокойно. Тебя несет течением… Мягко-мягко… Почувствуй диван под собой, как он поддерживает тебя… Тебе ничто не грозит.

Эсме открывает глаза и потягивается. Садится и смотрит, прищурившись, в зеркало. Зевает. Улыбается.

– Молодец, – говорит Ингрид. – Думаю, на сегодня хватит.

Лоис, двигаясь, как в замедленной съемке, выключает камеру и монитор. В комнате тихо. Я смотрю перед собой не мигая, чувствую, что вот-вот потеряю сознание, и усилием воли заставляю себя дышать. Глотки воздуха перемежаются тихими всхлипами.

Брайан плачет, закрыв лицо руками, вытирает нос рукавом рубашки. Лоис подает ему платок из коробки на столе, затем достает еще один – для меня.

Она думает, я плачу, потому что поверила словам Эсме, но я не верю. Я плачу, потому что с Эми действительно произошло что-то похожее. А Эсме опять все выдумывает – о том, как умерла моя дочь. Обо мне.

Хочется, чтобы Брайан протянул руку и обнял меня, но боюсь, что я распадусь тогда на тысячу осколков. Но взгляд его действует так же.

– Она приходила домой, – шепчет мой бывший муж. – Эми приходила домой. Рассказать тебе… об этом… А ты… ты… отправила ее обратно на площадку… к нему.

Я подскакиваю. Он грохает кулаком по столу, а потом падает на него и рыдает.

– О чем ты думала?! – кричит он. – Как ты могла? Оттолкнуть ребенка, когда она просила о помощи?

Я хочу обнять его за плечи:

– Брайан, я…

Он отскакивает от меня, шатается и падает на пол:

– Не подходи ко мне, ты… чудовище!

Отползает в угол и сидит там сгорбившись, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Брайан, пожалуйста! Как ты можешь думать, что это правда? – кричу я. Пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, и я падаю обратно на стул. – Что тут есть хоть слово правды? А тем более то, что она приходила домой и я не стала слушать, когда она рассказывала… такое. Это все ложь! От первого до последнего слова. Как ты не понимаешь?

Смотрю через стол на Лоис. Вид у нее взволнованный, настороженный. Женщина содрала с ногтей весь лак, и кожа вокруг них кровоточит.

– О господи, – стону я, сжимая кулаки. – Неужели вы тоже ей поверили?

– Ну, – говорит она тихо, не глядя мне в глаза, – некоторые детали выглядят… убедительно.

– А, значит, у вас есть доказательства, что Эми приходила домой? – кричу я. – Свидетели? Запись камеры наблюдения?

– Нет, но если она пролезла между прутьев в заборе, как она говорит…

– Как Эсме говорит!

Лоис кивает:

– Как Эсме говорит, то камера над воротами ее все равно бы не зафиксировала.

– О боже! Ушам не верю! – Я протягиваю к ней руки, ладонями вверх, умоляюще.

Лоис склоняет голову набок:

– Эсме права еще кое в чем.

– В чем же? – с вызовом спрашиваю я.

– Машина Палмера действительно была зеленой. Это мы проверили, когда пытались восстановить детали происшествия.

– Совпадение, – говорю я. – Или догадка.

– И то, как умерла Эми. – Лоис листает свои записи. – Мы еще ждем официального заключения о причине смерти. Это нелегко установить по прошествии такого времени, но первоначальная экспертиза не выявила признаков травмы или насилия. Так что удушье весьма вероятно.

– Или удушение.

Молчание.

– Или удушение, – произносит наконец Лоис. – Должна сказать, в каком-то смысле это выглядит правдоподобно, но с другой стороны… – Она смотрит в потолок и качает головой.

– На самом деле все просто. – Я сверлю ее взглядом. – Любой настоящий следователь сразу бы во всем разобрался. Дане было известно больше, чем она рассказала в своих воспоминаниях, и она поделилась этим с Эсме. Вот и весь секрет.

Лоис поднимает брови и вздыхает:

– Я думала об этом. Возможно, конечно, но…

– Но – что?

– Дана боялась Эсме, боялась ту, кем ее считала. Слишком боялась, чтобы заговорить с ней прямо и заставить вспомнить то, что она хотела забыть.

– Насколько нам известно. – Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и смотрю на нее с вызовом.

– Насколько нам известно, – неохотно соглашается Лоис.

Брайан перестает раскачиваться и поднимает взгляд. Глаза у него красные и мокрые.

– Но… как же то, что Эсме рассказала Бет и о чем Дана вообще не упоминала?

Я изумленно поворачиваюсь к нему:

– О чем именно?

– Ну… Дана ведь не говорила о том, как Эми ужалила медуза в Занте и я помочился ей на ногу, чтобы нейтрализовать ожог? Или о том, как она скатывалась на роликах в переход возле «Слона и замка». А про то, где мы жили, пока не поженились? И разбитое зеркало в ванной… Помню… Ты сказала, что разбила, когда там убирала.

– Тогда и разбила! Нечаянно!

Мысли лихорадочно мечутся у меня в голове.

Вспоминаю о других несоответствиях. Я тысячу раз перечитывала азбуку Даны и все равно проглядела недостающие детали. Там есть и другие пробелы, понимаю я. Откуда Эсме узнала о том, что я пью именно черный кофе и что раньше ела грейпфруты на завтрак? О том, как Эми хотелось, чтобы от ветрянки у нее были не пятна, а полоски, как у Багпусса? Раньше я не обратила на это внимания, ослепленная гневом, горем и смятением.

– Это означает вовсе не то, что ты думаешь. Не то, что Эсме – это Эми. Фактически это доказывает, что я права и Дана действительно рассказывала Эсме об Эми. Выходит, она с самого начала знала, что случилось с нашей девочкой. А значит, и Эсме знала!

– Тогда выходит, что все показания Даны – ложь, – медленно произносит Лоис, что-то записывая. – Я не знала об этих несоответствиях. Нужно было сказать нам раньше, Брайан.

Он качает головой:

– Я сам не знал, что знаю. Только что осенило, когда мы стали искать не то, что есть, а то, чего не хватает.

Лоис откашливается и обводит кружком недавнюю запись.

– Вообще-то, я не уверена, что Дана в чем-то солгала. Подумайте. Зачем бы она стала так подробно рассказывать обо всей своей жизни, о дружбе с Эми, о насилии над ними и так далее, но упустила бы такие важные детали? Она прямо заявила, что хочет рассказать все, что знает. Думаю, что и рассказала. Девушка была в отчаянии, ей хотелось загладить вину перед Эми. Если бы она знала все, то и выложила бы все начистоту. Это же был ее последний шанс получить прощение за то, что все это время молчала.

– Это просто догадки, – резко говорю я.

– Нет, это расследование, – отвечает Лоис. – А кроме того, Дана наверняка ненавидела своего деда. Она рассказала бы все до мельчайших подробностей, все, что могло бы доказать его вину. Если бы то, что она рассказала, было неправдой, Бишоп вообще не стал бы признаваться, тем более с такой готовностью.

Брайан кивает:

– Итак, мы вернулись к тому, с чего начали. Единственное объяснение, откуда Эсме известно, что случилось с Эми, – она та, за кого себя выдает. – Муж смотрит на меня, и глаза его горят от ненависти. – А значит, мы должны поверить и тому, что она приходила домой, и тому, что ты просто сбежала и спряталась в ванной. Как ты могла? Ты же мать! Не могу поверить… Газеты были правы с самого начала: смерть Эми на твоей совести.

– Нет!

– Да! – Палец, которым он тыкает в меня, похож на кинжал. – И все эти годы изображала из себя мученицу. Убитая горем мать в тоске заламывает руки. Только для того, чтобы скрыть собственную вину.

Он останавливается, переводит дыхание. И застывает с широко раскрытым ртом. Потрясенный. На лице все явственнее проступает понимание.

– Ты… – шепчет он. – С тобой было то же самое?

– Что – то же самое?

– То, что Бишоп делал с Эми.

Кажется, моя голова потеряла связь с телом и мотается из стороны в сторону сама по себе, сначала едва заметно, потом все быстрее, отчаяннее. Я хлопаю ладонью по столу и вскакиваю:

– Не смеши людей, черт тебя возьми, Брайан! – Мой взгляд мечется по комнате, ищет, за что бы зацепиться, чтобы не сорваться. – Думаешь, я позволила бы Бишопу до меня дотронуться?

– Не Бишопу, – всхлипывает Брайан. – Другому такому же. Когда была маленькой. – Голос у него звучит тверже, увереннее. – Вот о чем ты говорила Эми: «Неужели опять?» Не сказала: «За что это Эми?» Сказала: «За что мне опять такое?..»

– Нет! – Снова хлопаю по столу. – Я ничего подобного не говорила. Эсме все это придумала, пойми ты, ради бога! – Я обхватываю голову руками. – Как ты не видишь, – выкрикиваю я, меря шагами комнату, – что это все – часть ее спектакля?

– Потому что это правда.

Я вскидываю голову, вытираю со щек слезы и сопли:

– Вот как, Брайан? Правда? А тебе не кажется, что, если бы меня изнасиловали в детстве, я бы как-нибудь об этом упомянула? Тебе, своему мужу, человеку, которому доверяла? Лучшему другу, который знал обо мне все? Который любил меня за это? Или психиатру, к которому ты меня так настойчиво уговаривал пойти?

– Эми тоже ничего не сказала!

– Эми была ребенком.

Я так зла, что с трудом нахожу в себе силы продолжать спор. Но я должна довести его до конца.

– И Дана ничего не говорила, – продолжает Брайан. – Даже потом, когда выросла.

Лоис не сводит с меня испытующего взгляда:

– Люди, пережившие насилие в детстве, нередко молчат об этом, когда вырастут. – Ее голос звучит мягче, чем прежде, более сочувственно, словно она хочет вызвать меня на откровенность. – Случается, что они так ничего и не рассказывают.

– О боже! – Я подхожу к стене, прислоняюсь к ней головой. – Мне нечего рассказывать.

– Это многое могло бы объяснить, – задумчиво говорит Брайан.

Я оборачиваюсь. Он кивает сам себе, словно детектив из дурацкого фильма, напавший на важный след.

– Она всегда была немного…

– Она? То есть я? Я, вообще-то, здесь, Брайан.

– Ты… ты была… ну, не знаю… равнодушной. – Он вздрагивает. – Холодной.

– Ты же всегда говорил, что я слишком эмоциональная!

– Я имею в виду – в постели.

Меня отшатывает, как от удара.

– Фантастика! Все веселее и веселее. – Я закусываю губу с такой силой, что чувствую привкус крови. – Господи, как со мной могло случиться такое? Десять лет назад я пережила самый страшный для любого родителя кошмар. Мой ребенок пропал. Исчез. Вероятно, погиб… Десять лет я провела в настоящем аду, какого никому не пожелаю. – Я расхаживаю по комнате, перевожу взгляд с Брайана на Лоис, словно адвокат, представляющий дело в суде. – И тут появляется Эсме, чтобы еще раз повернуть нож в ране. Отнять у меня все воспоминания об Эми, одно за другим… надругаться над ними… уничтожить меня. А как только мы наконец узнаем правду – благодаря моим же усилиям, могу добавить, потому что от полиции толку ни хрена не было, – настоящий преступник уходит от ответственности и все сваливают на меня. По наговору злобной, испорченной девчонки, охотницы за наживой. – Тычу пальцем в Лоис. – Это Эсме вы должны засадить за решетку, а не меня. Но нет, наша сонная полиция, которая и шлюху в борделе не выследит, ведется на дурацкие сказки, и притом без четких, прямых доказательств. Или я не права? Продолжайте, внимательно слушаю.

Лоис вертит ручку в пальцах:

– Как я уже сказала, мы не утверждаем, что в этом случае кто-то должен понести наказание.

– То есть я могу уйти хоть сейчас?

– Да.

– Нет! – вмешивается Брайан. Он встает в дверях, скрестив руки. – Она виновата. Вы должны выдвинуть против нее обвинение.

– Я ни в чем не виновата, – говорю я прямо ему в лицо. Стоя в каком-нибудь дюйме от Брайана, выдерживаю его немигающий взгляд. – А если бы и была, то я не вижу, какое обвинение мне можно было бы предъявить. Вина и преступление разные вещи, насколько я знаю. К тому же доказательств по делу нет. – Я отхожу от него и надеваю пальто. – Даже жаль немного. Могу представить, как заинтересовал бы газеты такой прецедент – дело о реинкарнации. Это все равно что доказывать существование Санта-Клауса. Ну что ж, удачи.

– Вы же ее не выпустите? – спрашивает Брайан, наваливаясь на дверь.

– Она не под арестом, – просто отвечает Лоис.

– Нет, – подхватываю я, – всего лишь под подозрением. Бог свидетель, мне не привыкать.

– Но вы не можете ее отпустить! – Брайан стискивает руками голову. – Слышали же, что сказала Эсме!

– В том-то и дело, – говорит Лоис. – Это сказала Эсме. Не Эми.

– Значит, вы не думаете, что Эсме и есть Эми? – спрашиваю я и удовлетворенно киваю.

Лоис смотрит на меня. Я выдерживаю ее взгляд. Она моргает:

– Дело не в том, что я думаю. – Лоис кладет ручку на стол. – Дело в том, могу ли я это доказать.

Я иду к двери.

– Отойдите, Брайан, – говорит Лоис.

Глаза у моего бывшего жесткие от ненависти.

– Я никогда не знал тебя по-настоящему. Все эти годы ты… Что ты за женщина?

Я кусаю нижнюю губу, сдерживая слезы:

– Очевидно, я женщина, которая вышла замуж за идиота, способного поверить в эту чушь… Женщина, которая была предана своей дочери и никогда от нее не отступалась… даже когда отступился ты, ее отец. Женщина, которая… которая, узнав правду, приняла твое равнодушие за тайную вину и в момент… безумия обвинила тебя в причастности. Женщина, которая в душе понимала, что это совершенно нелепая мысль… которой было очень нужно, чтобы ты опроверг ее подозрения, доказал, что она неправа. Та, которой ты разбил сердце тысячу раз… но ни разу еще так безнадежно, как теперь.

Лоис встает из-за стола и отстраняет Брайана от двери.

Дверь захлопывается за мной, и я иду по коридору к выходу из полицейского участка.

Увидев на стоянке Либби и Эсме, застываю как вкопанная. Они уже садятся в патрульную машину – и тут замечают меня. У Эсме подергиваются губы, словно она хочет что-то сказать или заплакать, но сдерживается. А может, подавляет улыбку.

Меня трясет.

У Либби дрожит рука, лежащая на плече Эсме.

– Садись, Эсме, – говорит Либби. – Поехали.

Девочка смотрит на меня еще мгновение, а потом отворачивается и садится в машину.

– Меня зовут Эми, – огрызается она. – Понятно? Эми.

Я ухожу не оглядываясь. Щурясь от яркого света, пускаюсь в долгий путь домой мимо школы Эми. Ворота крест-накрест затянуты пластиковой лентой, на игровой площадке все еще стоят полицейские машины.

Прислоняюсь к воротам, вцепляюсь руками в прутья решетки. С той стороны подходит полицейский.

– Я могу вам помочь?

– Помочь? – Я начинаю смеяться. Истерически. – Конечно нет! От вас никогда не было никакой помощи. Никто мне не поможет.

Он хмурится и проверяет замок на воротах.

Замок. Есть вещи, которые запирают на замок.

– Знаете, шли бы вы своей дорогой, – говорит полицейский. – Не на что тут смотреть.

– Да. Правильно, – говорю я. – Тут смотреть не на что.

Отцепляюсь от решетки и ухожу. Смотреть не на что. Правды тут точно не увидишь.

Возле моего дома – целая ватага журналистов. Подхожу. Они все бросаются ко мне. Осыпают вопросами, ослепляют вспышками, толкают и преследуют до самой двери. Захлопываю ее за собой, делаю глубокий вдох, затем бегу в гостиную и задергиваю занавески.

Я рада укрыться в темноте, но шум все равно прорывается в дом. Репортеры повторяют мое имя и выкрикивают вопросы об Эми и Эсме.

Миссис Арчер. Эми. Эсме. Эми. Миссис Арчер.

Эсме.

Эми.

Я чувствую, что вот-вот взорвусь, хватаюсь руками за голову, сжимаю ее, стараясь сохранить самообладание.

Медленно подхожу к камину. Эми смотрит на меня с фотографии на каминной полке. Мое отражение колеблется в зеркале над ней. Над Эми. Я похожа на ее призрак. На ее эхо. Или она – на мое.

Хватаюсь за каминную полку, чтобы не упасть, и чувствую, как что-то скользит под рукой. Мой камешек. Камешек-талисман. Символ любви, надежды и истины. Беру его в руку. Когда-то он был круглым и гладким, а сейчас кажется угловатым, шершавым, как пемза.

Миссис Арчер.

Эми.

Миссис Арчер.

Камешек отлетает от зеркала. Расползаются трещины.

Благодарности

Спасибо многим и многим, кто помог мне дойти до конца моей радуги.

Оли Мансон из агентства «A. M. Heath», которая отправила меня вперед по дороге, вымощенной желтым кирпичом, и помогла не сбиться с пути. Благодарю также всех сотрудников «Blake Friedmann».

Джемайме Форрестер из «Orion» – за то, что взмахнула волшебной палочкой и повернула мой мир другой стороной. Ваш опыт и интуиция превратили редакторскую работу в волшебство – и книга стала намного лучше. Также спасибо всем обитателям Изумрудного города (он же – издательство «Orion»), в особенности Кейт Миллс, Габи Янг, Луизе Макферсон, Джону Вуду, Джейн Селли и Лоре Бретт.

Мариетте Кричтон Стюарт, Джин Добсон, Ребекке Хоу, Сьюзанн и Бетти Дженсен, Гордону и Джилл Джонстон, Диане, Грэму и Эйдену Мэй, Энту Паркеру, Кэтрин Пенн-Симкинс, Марку Роджерсу, Марни Серчуэлл, Дэйву Селлерсу, Клэр Диссингтон и Альберту, Хлое Томас, Джинни Тим, Элен де Ван и Джудит Уэйр – за то, что сделали Кеннингтон менее похожим на Канзас и более – на страну Оз.

Джадзии Копьел, выдающемуся инструктору по личностному росту, которая помогла разобраться с ураганом. Марку Расселу и Ричарду Весси – за то, что изгнали львов, тигров и медведей.

Всем членам литературной группы «NIBS» – за поддержку в форме ядовитой критики. Саре Эванс – за бесконечные перечитывания и содержательные комментарии, которые направили меня на верный путь. Клэр Коллисон и Саре Уотерс, доказавшим, что это возможно.

Полли Бил, Кэнди Боуман, Джудит Бак, Жаку Кристену, Лену Диктеру, Керри Финч, Линн Фостер, Рику Джему, Джо Хадфилд, Полу Киткатту, Морин Ландел, Лорне, Патрику, Оскару и Мэдди Миллс, Джейн, Лоре и Элен Морган, Консальво Пелеккья, Найджелу Рису, Энди Тафу и Кэти Брир, Кэролайн Йейтс – и всем остальным членам «Lollipop Guild».

Белле, моему пушистому Тото, несколько увеличенному в размерах.

Моей маме Джоан, сестре Сью и племяннице Елене. Дома и стены помогают.

Моему отцу Джиму – моему Железному Дровосеку, Страшиле и Льву в одном лице. Я скучаю по тебе.

Бузи. За… за… за все чудесное.

Примечания

1

Трейси Бикер – героиня повестей современной английской детской писательницы Жаклин Уилсон. – Здесь и далее прим. ред.

2

Кот Багпусс – один из самых любимых мультяшных героев английских детей, созданный знаменитым мультипликатором Оливером Постгейтом.

3

Почтальон Пэт – герой популярного английского мультсериала с одноименным названием.

4

Фирменное кондитерское изделие, светло-желтая карамель.

5

«Миссис Даутфайр» – комедия американского режиссера Криса Коламбуса.

6

Блэкпул – город на северо-западе Англии, на побережье Ирландского моря. Один из немногих городов мира, где сохранились в первозданном виде электрические трамваи. В мае здесь проходит знаменитый Блэкпульский танцевальный фестиваль, а в начале осени – Blackpool Illuminations, фестиваль света мирового масштаба.

7

Имеется в виду восьмибалльная система оценок, практикующаяся в некоторых учебных заведениях Великобритании: A, B, C, D, E, F, G и U («неуд», от англ. Unclassified) по нисходящей.

8

«Петя и волк» – симфоническая сказка Сергея Прокофьева, сочиненная в 1936 году.

9

Туалетная вода «Беспорядок» (фр.).

10

Группа спортивных телеканалов компании British Sky «Broadcasting».

11

«Бейбишам» – фирменное название газированного грушевого сидра.

12

Пинающая К. (англ.).

13

Эдвард Дженнер – английский врач, разработал первую в мире вакцину против натуральной оспы, прививая неопасный для человека вирус коровьей оспы.

14

Британско-канадская поп-группа. Образовалась в 1993 году. Долгое время считалась самым успешным женским коллективом Британии после «Spice Girls».

Content

Р. С. Пейтман
Вторая жизнь Эми Арчер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Благодарности

Примечания