Валерий Александрович Залотуха

Свечка: Роман в четырех частях с приложениями и эпилогом. Том 1

«Был человек в земле Уц».

Книга Иова

«Слаб и робок человек, слеп умом и всё тревожит».

А. С. Пушкин

часть первая

Три дня и три ночи, или За други своя

Первый и первая

…нет, приятно, что и говорить, чертовски приятно, просто большое удовольствие получаешь, когда сидишь перед телевизором с банкой чая или с чашкой… ну да, с чашкой чая или с банкой пива, с длинненькой такой прохладной баночкой «Holsten» – вечерком в кресле, а ноги в тапочках на табурете пристроены, и ты уже не сидишь, а лежишь – съехал, так, что даже и не очень удобно, но ты не шевелишься, ты неколебим, – потому что тебе хорошо, потому что ты смотришь, как его берут. КАК ЕГО БЕРУТ! Омоновцы, крепкие такие парни в камуфляже, бронежилетах и черных масках с коротенькими такими автоматами… Вот «мерс» по улице мчится, кажется, никто не может его остановить, но вдруг «жигуль» из соседнего ряда подрезает и к обочине – стоп! А второй «жигуль» сзади блокирует и оттуда, как горох, как черти из бочки, омоновцы – шах! Автомат в окно, дверца нараспашку, за шкирку его из салона, «руки на капот!» – мат! Несколько секунд сюжет всего длится, а сколько удовольствия получаешь! Там уже другой сюжет, что-нибудь про культуру, про театр например, а мысль твоя – назад, вдогонку прежнему, мысль правильная, тягучая, приятная: еще одного взяли… сколько веревочке ни виться… так ему, голубчику, и надо… нет, все-таки милиция иногда мышей ловит… молодец Лужков – Москву отстроил, может, и порядок наведет… И хотя последняя, замыкающая, так сказать, часть этой во всех отношениях приятной мысли одна и та же, и она фактически отрицает самоё мысль, попросту ее зачеркивает: все равно отпустят, хоть он там и сто человек убил – отпустят, за деньги отпустят, за миллион, допустим, долларов отпустят, кто же устоит перед миллионом долларов, – ты отмухиваешься, то есть, ха-ха, отмахиваешься от подобного завершения мысли, как от мухи, от назойливой мухи… цеце, потому что удовольствие от того телесюжета получаешь несомненное, и удовольствие оказывается выше правды. Удовольствие выше правды – забавная постановка вопроса, не правда ли? И если бы не болело горло – фарингит, – всё бы ничего, бывают болезни и пострашней, но нередко дело заканчивается ангиной с температурой под сорок – фарингосепт! – так вот, если бы не болело горло, я бы с удовольствием поделился своим открытием со всеми вами, милостивые государи и милостивые государыни… Удовольствие выше правды, не правда ли? Да-да-да! УДОВОЛЬСТВИЕ ВЫШЕ ПРАВДЫ!

Я слышу свой голос, но не сразу понимаю, что он мой – высокий, жалкий. Жалкий, вот именно – жалкий… Я понимаю, что то был сон, бред, сонный бред, а теперь начинается явь…

И мне ее почему-то не хочется…

Глаза сами открываются, и я вижу сидящего рядом незнакомого парня. Он улыбается. Один глаз у него черный, заплывший, подбитый, зато другой – блестящий, живой, дружелюбный.

– Ну вы даете! Вы сейчас такое говорили, – сообщает парень.

Получается, что он подслушивал, и это меня раздражает:

– Какое? Что я говорил?

Парень чешет в затылке, смущенно пожимает плечами и уходит от ответа:

– Да так…

«Да так…»

Я молчу.

И он молчит, и я начинаю сознавать, что обидел его, не сильно, но обидел.

Парень смотрит на свои наручные часы и сообщает время.

– Четыре… – и снова улыбается.

А он и не обиделся нисколько…

Сколько-сколько? Четыре? Самое страшное, самое ненавистное мое время – четыре…

А где Гера? Где Женька, где Алиска? Где Даша?

Да, где моя Даша?

Я задаю себе эти вопросы, как будто не знаю, где все они.

Они – у себя дома, в своих кроватках.

(Впрочем, Гера, возможно, и в чужой.)

Спят.

А вот где ты, Золоторотов, где ты?

Где я?

Я лежу на голом деревянном полу в берете, куртке, ботинках, и у меня затекли ноги и болит спина…

И горло, главное горло…

Фарингосепт!

Я в КПЗ.

Чёрт! Чёрт побери, да ведь это меня вчера брали! Омоновцы в масках… Меня! На Ленинском, около железного истукана. Один «жигуль» подрезал и заставил остановиться, хорошо, что скорость была небольшая, а то я, водила аховый, точно в него бы въехал… А второй, красный, грязный весь, блокировал сзади. И – началось! Страха не было, нет, страха совсем не было. И первая мысль: «Гера!» Это они его берут! Машина его, документы его…

Чёрт…

Чёрт бы драл этого Геру с его бизнесом.

РУССКИЙ БИЗНЕС:

Я покупаю вагон сахара.

А я продаю.

И один бежит искать деньги, а другой бежит искать сахар. Русский бизнес – бессмысленный и беспощадный. Но я сразу решил молчать! Не колоться! Прикинуться валенком! Шлангом! А Гера не дурак, ох, Гера не дурак, он скоро почует неладное, вот именно – почует и рванет куда-нибудь подальше – в Харьков к тетушке или в Америку к дядюшке… То есть не к дядюшке, конечно, а к родственникам, в Америку, туда, где его никто уже не достанет. Отсидится там, пока здесь все утрясется, уконтрапупится… Не может же быть, чтобы у Геры было что-то серьезное, этого не может быть, потому что не может быть никогда, а раз так, то, значит, утрясется, у нас со временем все утрясается. А я пока буду молчать! И, может быть, даже поведу их по ложному следу, чтобы потянуть время, поелику это будет возможно – день, два, три… Как говорится, «за други своя». Откуда это? Не важно – откуда, важно – за кого! «Слово о полку Игореве»? Может, и оно. День, два, три… Да, поелику это будет возможно, а потом скажу:

– Извините, но вы ошиблись!

Или:

– К моему глубокому сожалению – вы ошиблись!

А еще лучше:

– Мне очень жаль, но вы ошиблись!

Представляю, как вытянутся их физиономии… «Руки на капот! Ноги шире!» (Неприятно, я вам доложу.)

А если бы там был Гера?

Он ведь без пистолета из дома не выходит.

Ты, Герка, всегда был везунчик.

И я, конечно, буду молчать, пока ты, скотина, не смоешься, как ты говоришь, «из Рашки»…

Буду молчать!

А они и правда шустрые ребята, эти омоновцы… Не такие, конечно, как в телерепортажах: когда меня брали, один другого нечаянно автоматом в бок ткнул, и тот ойкнул и ругнулся – смех… (Накладочка вышла.) Но все равно, шустрые они ребята, и брали меня лихо. Непонятно, правда, – брали, можно сказать в торжественной обстановке, а засунули в банальный милицейский «обезьянник». Нет, это хорошо, что простое отделение милиции, для Геры хорошо – значит, ничего серьезного. (Но будет, будет что тебе рассказать!)

Кроме меня и этого паренька, которому очень хочется со мной разговаривать, лежит посредине дурно пахнущий бомж.

Лежит и храпит!

А в дальнем темном углу сидят на корточках двое… Как грифы из американских мультиков. Уголовные рожи. Последний раз со мной случилось подобное двадцать лет назад… Когда меня посадят в КПЗ в третий раз, мне будет уже за шестьдесят, и я скажу: «А что? Жизнь прожита не зря». Иные за всю жизнь в КПЗ ни разу не побывали, не знают, небось, даже, как эта аббревиатура расшифровывается. КПЗ…[1] А ничего за эти двадцать лет не изменилось. Тот же «обезьянник», те же стальные прутья решетки. Вот только бомжей тогда, кажется, не было. Точно – не было! То есть они были, конечно, где-то были, но термина такого тогда не существовало: БОМЖ. «Когда мы были молодые»… В те достопамятные времена наше социалистическое общество дружно боролось с пьянством, а мы лежали на траве в скверике напротив китайского посольства и пили портвейн. Портвейн мы любили и называли его ласково: портвешок, портвуша. Нас было четверо: Гера, Федька Смертнев, Мустафа и я. Дружинники нас и накрыли! Между прочим – студенты МГУ, сволочи… Гера, кажется, учился уже в МГУ, на филфаке, кажется. (Да где он только не учился!) И еще был мент; дружинники и с ними – мент. Нет, ментов тогда тоже не было, то есть они так тогда не назывались. А как? Мильтоны? Легавые? Не помню…

Все убежали, а я остался – замешкался… Даже Мустафа убежал, хотя это ему ничем не грозило, его исключить не могли, он был иностранец, негр. Сенегалец. Матерый такой негритос, блестел, как хорошо начищенный хромовый сапог. «Взяли меня за белые руки», – рассказывал он о своем очередном приключении, и мы покатывались со смеху. А когда напивался – плакал и жаловался: «Ох, обрусел я, обрусел!» – умереть можно было. Несколько лет назад кто-то из наших сказал мне, что Мустафа умер в своем Сенегале то ли от тоски по России, то ли от цирроза печени… Мустафа милиции не боялся и убежал, а я боялся и остался. А за это выгоняли из академии автоматом. Автоматом в бок… Гера спас. Переспал с секретаршей декана, причем не просто переспал, а сначала разыграл любовь… Жанна Борисовна – как сейчас помню… Старая и страшная… Впрочем, не такая уж и старая, помоложе нас теперешних… Но тогда она казалась старой. (Да и не такая уж страшная! Она мне даже нравилась…) Жанна вытащила милицейскую «телегу» из почты декана и отдала Гере, и мы торжественно сожгли ее и пепел залили портвейном. Там такое было написано – меня бы точно отчислили. Ну что ж, старик, долг платежом красен? Теперь я буду тебя выручать. («Однажды двадцать лет спустя». Кино такое было. Плохое? Да, плохое.)

– Ну ты, морда, кончай храпеть! – Мент. Сонный и злой. – Ну ты, морда! – И стучит резиновой дубинкой по прутьям решетки. А это, оказывается, не прутья, а трубы – они гулко отзываются своей внутренней пустотой. А бомж как храпел, так и храпит. Мент смотрит на меня, потом переводит взгляд на сидящего рядом парня, и приказывает:

– Толкни его.

Парень медлит, смотрит на бомжа, на мента и вдруг говорит – напряженно и глухо, в общем-то не скрывая своей неприязни к этому представителю власти:

– За отдельную плату. – И отворачивается к стене, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Мент просыпается окончательно, буравит затылок парня маленькими злыми глазками и стучит по трубе громче: бух! бух! бух! а она отзывается гулко и протяжно: у-ух… у-ух… у-ух… Вот вам и «ноктюрн на флейте»… водопроводных труб… в исполнении злого сонного мента. (Когда-то я любил Маяковского. Интересно, люблю ли я его сейчас? Надо бы перечитать.) А мент опять на меня смотрит… Но ничего не говорит. Нет, я, конечно, могу разбудить этого несчастного вонючего бомжа, но… Не будет ли это своего рода штрейкбрехерством? Ситуация разрешается неожиданно быстро, так быстро, что я не успеваю сразу все понять и оценить: один из «грифов» вдруг вскакивает, пружинисто, по-спортивному (он, кстати, в спортивном костюме), и коротко и очень сильно бьет бомжа ногой в бок. У того что-то екает внутри, я отчетливо это слышу. Селезенка? Бомж вскрикивает, садится, трет грязной ладонью бок и обводит всех полным боли и страдания взглядом. А глаза у него маленькие, красные.

– Кончай храпеть, морда! – Это опять мент. У них, наверно, любимое слово – морда. Меня ведь тоже вчера назвали мордой… Когда усадили в красные «Жигули» – сзади, а по бокам сели двое с автоматами. Первый шок (а это был именно шок), – первый шок прошел, и я уже отчетливо понимал, что они меня с Герой спутали, и здесь у меня вырвалось, клянусь, это не было трусостью или приступом малодушия, да я и не собирался говорить, что я – ты, я просто высказал вслух предположение, просто так высказал:

– Может, вы меня с кем-то спутали?

Мы ехали мимо «Баррикадной» (машину покачивало на брусчатке, я это отчетливо помню), и вдруг тот, кто сидел впереди рядом с водителем, заорал:

– Молчать, морда!

Вообще, все они были чем-то раздражены. Складывалось впечатление, что я (то есть ты) им, в общем, не так уж и нужен… И даже совсем не нужен.

НАС НЕ ПРИНИМАЛИ!

Это, знаешь, как бывает: заберет «скорая» больного и начинает его возить из больницы в больницу, а там или мест нет, или карантин, или просто принимать не хотят. Мы останавливались у двух или трех отделений милиции, и тот, кто меня мордой назвал, – уходил раздраженный и еще более раздраженный возвращался. Не принимали. Смешно и грустно, грустно и смешно…

Но…

Часы.

Мои часы!

Они у этого противного мента на руке, я их вижу!

Я цапаю себя за запястье – пусто, – мои, точно мои! Но как, как они к нему попали? Ах ну да, я же забыл, совсем забыл, их сняли, когда обыскивали, когда все забрали – документы Герины и деньги, мои… Впрочем, какие там деньги, а вот ножичек, любимый швейцарский «Victorinox», который мне Даша подарила, где он? Был и нету, пропал, исчез, мистика какая-то, с ним всегда какая-то мистика происходит, с моим ножичком, сколько раз я его терял, столько же находил.

А мент уходит… Уходит, уходит, уходит. «Врешь – не уйдешь!» – кажется, так Чапаев кричал? И я кричу ему вслед – насмешливо и дерзко:

– Скажите, пожалуйста, который сейчас час?

Он останавливается, оборачивается и смотрит… Как бы недоумевая… Пухлый, лупоглазый, губки бантиком. На него без улыбки смотреть невозможно, и я с трудом сдерживаюсь. А он выдерживает многозначительную паузу, смотрит на МОИ часы и твердым голосом сообщает время:

– Четыре. Ровно.

Четыре! Опять четыре!

– Есть еще вопросы? – спрашивает он, чтобы оставить за собой последнее слово. Я только пожимаю плечами – его ответ мгновенно выбивает меня из колеи. Мент усмехается, поворачивается и уходит. И тут меня осеняет, и я кричу ему вслед:

– Отличные у вас часы!

И он – смущается на ходу, явно смущается, и я провожаю его взглядом… А это хорошо, если человек еще не разучился смущаться. (Тем более, если этот человек – мент.) И он, конечно, прекрасно понял, что я не позволю ему прикарманить мои часики! Беспардонная все-таки наглость…

Паренек с подбитым глазом трогает меня за локоть и говорит громким шепотом:

– Вы с ними поосторожней.

Я не понимаю – в каком смысле?

– В каком смысле?

– Они вежливость любят. – Паренек говорит это так серьезно, что я невольно улыбаюсь.

Мало ли что они любят.

«В самом деле, мало ли что они любят!» – думаю я и повторяю:

– Мало ли что они любят.

Паренек молчит.

Славный… Как он здесь оказался? Подрался с кем-нибудь? Честь защищал? Ну это вряд ли… Честь в наше время не в чести, извиняюсь за каламбурчик, как Гера говорит.

– А вас за что посадили? – спрашивает он, и я смотрю на него, улыбаясь, не зная, что ответить. Как там у Анатолия Жигулина? «Ни за что!» Хотя вряд ли он знаетАнатолия Жигулина. И откуда он взял, что меня посадили?

– Откуда вы взяли, что меня посадили?

Паренек пожимает плечами и растерянно улыбается.

– Вы же сидите…

– Ну во-первых, я не сижу, а практически лежу, полулежу, как Стенька Разин на челне, а во-вторых, меня не посадили, а взяли, всего-навсего взяли, да и не меня, кстати, а…

– А я милиционера избил, – сообщает вдруг паренек. Он делает это, как пионер на торжественной линейке: выпрямляется, расправляет плечи, и глаза при этом радостно светятся.

До меня не сразу доходит смысл услышанного.

– Что?!

– Милиционера избил, – повторяет паренек и улыбается.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать, а он расценивает мое молчание то ли как поощрение его безрассудного поступка, то ли как желание знать подробности. Он чешет свой вихрастый затылок и, смущенно улыбаясь, начинает их выдавать:

– Да все из-за Настьки… Это сестренка моя младшая. У нас еще старшая есть – Галька, а Настька – младшая, ей семнадцать четырнадцатого мая исполнилось. Мы вчера на концерт с ней пошли, на Анастасию, я Анастасию уважаю – душевно поет, и без фонограммы. А там давка была, народа полно, сзади давят… И нас с Настюхой – прямо на сержанта этого… Ну мы же не виноваты, правильно? А он на Настюшку: «Куда прешь, дура!» А она, между прочим, в школе отличница была. Заплакала… Я ему: «Извинись!», а он: «Ща-ас. Много вас таких». Ну, я ка-ак дал ему! Вырубил сразу… Нос сломал… Я ему нос сломал. – Паренек замолкает наконец и смотрит на меня, ждет, что я ему скажу. А что я могу ему сказать? Юридически я совершенно безграмотен, но откуда-то знаю, что за драку с милиционером срок дают автоматом, и срок немаленький. Что я могу ему сказать?

– Пятак мне светит, – сообщает он убежденно и спокойно.

– Что?

– Пять лет мне дадут.

– Пять?!

– Ага, пять. Они мне сразу сказали: «Пять лет тебе гарантированы».

– Как тебя зовут?

– Толик.

Толик… Улыбается. Совсем еще ребенок. А впереди – пять лет тюрьмы. За что? Я спрашиваю – за что?! Только за то, что вступился за честь своей сестры? А ты говоришь – честь нынче не в чести. В чести! Только не у всех и уж, во всяком случае, не у государства этого! Все эти Мавроди, «Хопры», все эти жулики, награбившие у простых людей миллиарды, гуляют на свободе (и как гуляют!), а за ними, через прессу и телевидение вся страна наблюдает! Как в щелочку… Зырит, как Гера говорит… Пуская слюни, замирая от восторга и зависти! А этот мальчик… Убийцы, киллеры, бандиты разъезжают на джипах! Киллеры – главные герои литературы и кино, их все любят, ими все восхищаются, а этот паренек, в сущности ребенок, глупый, как все дети, глупый и искренний… Честь своей сестры защищал…

– Может, еще обойдется, – бормочу я, не глядя ему в глаза.

А он улыбается, бравирует – мальчишка.

– Я тюрьмы не боюсь, только родителей жалко.

– Еще бы ты ее боялся, что ты знаешь о тюрьме?

– Мне сейчас двадцать один! – говорит он с азартом.

Я так примерно и думал.

– Двадцать один, так?

Я киваю.

– Через пять лет мне будет двадцать шесть, так?

Я снова киваю.

– Не старик ведь еще, правильно?

Я улыбаюсь. Да уж, действительно, не старик.

– У меня друг был, четыре года отсидел… Так он на зоне техникум закончил, представляете?

– Представляю.

– А я за пять лет институт там закончу!

Дурачок ты…

– Какой институт? – спрашиваю я как можно более серьезно.

– Я еще не придумал, – тут он немного смущается.

Не придумал – придумаешь… Я хлопаю его по плечу и говорю:

– Ничего, может, еще обойдется, – хотя, глядя на него, понимаю, что не обойдется, у таких, как он, не обходится. – Знаешь что, – говорю я, – ты лучше побольше читай книжек. Прочитать книжку – это поступок, а прочитать хорошую книгу – хороший поступок. А каждый хороший поступок делает мир лучше. Немного, но лучше…

– Вы это во сне говорили, – смущенно улыбаясь, сообщает паренек.

– Повторяюсь, значит… – Я еще больше смутился.

– Да меня сеструха старшая, Галька, замучила в детстве этими книжками: «Читай, читай!» Училкой в школе работает. Ну, я назло не читал, самостоятельность свою отстаивал. А потом некогда было… Посадят – буду читать…

– Ну да, там времени много…

– Родителей жалко, а так я тюрьмы не боюсь, – в который раз повторяет он, – я другого боюсь. Они меня вчера бить не стали, не захотели себе праздник портить.

– Праздник? Какой праздник?

– День милиции! Вчера же день милиции был, десятое ноября…

В самом деле, есть такой праздник. Десятое ноября… 1997 года… День, когда меня взяли… Надо будет запомнить. Я задумываюсь о чем-то своем, и до меня не сразу доходит смысл услышанного.

– «Мы тебе яйца отобьем!»

Я не понимаю.

– Кому?

– Мне, кому же еще, – втолковывает паренек, но я все равно не понимаю.

– Зачем?

– «Чтоб не женился никогда!» И смеются… А я знаю, как это делается, в Чечне видел. Пристегнут руки в наручниках повыше, чтоб согнуться не мог, и бьют там – ногами…

В Чечне? Врет или не врет? После Афгана, помнится, все в афганцы записались.

– А я жениться хочу. На хорошей девушке. И чтобы трое детишек было, не меньше… У чеченцев детей много…

– Вы действительно были в Чечне?

– Ага. Я сразу туда просился, но меня не брали, у меня родители инвалиды по зрению. И брат Васька в Афгане погиб… Вроде как нельзя, но я все равно… Добровольцем… Да там уже не смотрели: родители не родители, брат не брат… Прямо из учебки в Чечню кинули… А там же день за два шел. Приказ министра обороны – и по домам…

– Ты где работаешь?

– На АЗЛК.

– Где-где?

– Завод Ленинского Комсомола, не знаете разве? «Москвичи» выпускает.

Удивляется.

– Да нет, знаю, конечно, просто я был уверен, что он совсем уже заглох.

– Не, не заглох. Работает. Правда, три дня в неделю только. И денег не платят. Мне все говорят: «Уходи», а я: «Нет, я на нем до армии работал». Мне охранником сколько раз предлагали, и бандиты подкатывались. Они нас, кто с «чехами» воевал, уважают: «Иди к нам: бабки, телки, все будет» Не-е… Я все равно верю…

– Чехи? При чем тут чехи?[2]

Он неожиданно замолкает и опускает глаза.

Брат в Афгане погиб, а ты в Чечню добровольцем пошел, родителей инвалидов не пожалел… Но во что же ты, интересно, веришь?

– Во что ты веришь?

– Ну как… – Паренек вскидывается и говорит убежденно: – Что Россия с колен поднимется.

Да-а… Да, старик! Услышать такое, в таком месте, от такого вот паренька – это, я скажу, дорогого стоит! Ради этого можно провести в КПЗ бессонную ночь. Он смотрит на меня в ожидании поддержки. «Россия с колен»… А может быть, он – сокол Жириновского или какой-нибудь баркашовец? Ждет… Я поднимаюсь и разминаю затекшие ноги.

– А вы верите?

Вот пристал… Не люблю я, не люблю подобный пафос: Россия, колени и прочее.

– Она на это просто обречена. – Где-то я слышал эти полные самодовольства слова и повторил их, чтобы не развивать скользкую тему.

– Ну вот. – Он удовлетворенно кивает, не замечая в моем голосе иронии.

Но что же это такое? Нет, я спрашиваю: что это такое?! Что же это за страна такая? И что за народ? (А парень этот, вне всякого сомнения, тот самый народ и есть!) Нет, если с приятелями за бутылочкой в теплой компании – на это все мы горазды – поговорить, подискутировать: поднимется Россия с коленей (или все-таки с колен) или нет, но здесь, в КПЗ, с подбитым глазом, когда «пятак светит»… Нет, надо ему помочь… Надо будет обязательно ему помочь! Он не должен садиться в тюрьму, и я просто обязан ему помочь.

– Как тебя зовут, я забыл, извини. Ничего, что я на ты?

– Ничего, конечно, я же моложе… Толик меня зовут.

Толик, да, Толик.

– А фамилия?

– Куставинов, а что?

Куставинов, Куставинов, Куставинов… Трудная для запоминания фамилия. Куст и вино… Нет, скорее – вина.

– Послушай, Анатолий… Завтра, то есть уже сегодня утром меня выпустят, потому что попал я сюда по ошибке, и я постараюсь тебе помочь. Ты только не отчаивайся и не теряй присутствия духа. И не дерзи им лишний раз. Я ничего не обещаю, но обязательно постараюсь тебе помочь!

Он смотрит на меня удивленно.

– А вы кто?

– Какая разница, кто я…

– А то я смотрю и не пойму…

– Что не поймешь?

– Вы какой-то не такой. Не такой, как все… И говорите так…

Мне становится смешно, и я улыбаюсь.

– Какой – не такой? – Может, он меня за какого-нибудь начальника принимает? – Я что, на начальника какого-нибудь похож?

– Нет, не похожи. Просто вы – другой… И вы такое во сне говорили…

Другой – не другой, говорил – не говорил: это все не важно, это совершенно не важно! А важно, что… Да что ж это за страна такая проклятущая! Вот он, этот мальчик, ее золотой фонд, ее будущее. А что, что она с ним делает?! Он безропотно отправился на несправедливую и бессмысленную войну – прикрывать своим мальчишеским телом разжиревших, вконец обнаглевших генералов. Повезло – не убили! «Повезло»… Да-а… Вернувшись с войны, идет работать на завод, – не в ларек, не в рэкетиры, куда все они сейчас идут, а на АЗЛК! За бесплатно, за так! Зарплату не платят, потому что начальство переводит рубли в доллары и прячет их за границей, а он – верит… Верит! Что… РОССИЯ С КОЛЕН ПОДНИМЕТСЯ! (Или с коленей?) А его за это – в тюрьму! И первым делом – отбить… Мы не рожаем, мы отбиваем. Отбить, все на свете отбить, а потом – в тюрьму! За то, что честь защищал! В тюрьму! А что такое наши тюрьмы, мы знаем! И про то, что в камере на десять человек сто сидит, и про то, что спят там в три смены, про то, что кормят, как скотину, про произвол администрации и беспредел уголовников – все это мы знаем! Ведь он погибнет там, этот искренний мальчик, погибнет…

– Мне вчера один мент сказал: «Дашь десять тысяч – отпустим», – сообщает он шепотом.

– Десять тысяч чего?

– Долларов. – Улыбается. – А я и сто в руках еще не держал.

Сволочи… Что же вы делаете, сволочи! Я попрошу у Геры, не попрошу – потребую! Для него десять тысяч – не деньги… А если даже и деньги? Здесь человек, живой молодой человек, полный сил, энергии, веры в будущее. Я скажу: «Гера, ты мне друг?» И он ответит: «Друг». Десять тысяч, сволочи! А он сидит, улыбается, думает… О чем, интересно? О чем, о чем – о России! Никак не меньше… А может, зря ты, парень, в нее веришь? Не потому, что она такая плохая, просто потому, что ее нет, давно уже нет. Потому что все происходящее вокруг – абсурд, и страна соответственно называется – Абсурдистан! А президентом ее должен быть… да тот же король абсурда Жириновский! Или любой из тех, кто лезет на трибуну Думы, чтобы покрасоваться перед телекамерами. Перед телекамерами… Так… Так! А ведь меня вчера снимали. МЕНЯ СНИМАЛИ! Так вот почему там было так светло! Я еще подумал, успел подумать: «Почему так светло?» Прямо напротив стоял микроавтобус, его боковая дверь была отодвинута, и оттуда, из широкого такого проема светила яркая белая лампа. Какой-то парень держал ее в руке. А другой держал на плече телекамеру. Телеоператор. Та-ак… Это уже интересно! Но как же я мог забыть? Неужели все-таки испугался? Но я бы помнил свой страх, страх – чувство запоминающееся, а я забыл… Но что же все это значит? Что же такое Герка сотворил, что его берут, как какого-нибудь Япончика? Гера, Гера… Правда, там, в Америке взяли именно Япончика, а здесь перепутали и взяли не тебя, а меня. Ну, что же ты хочешь – Абсурдистан! И вот, значит, почему мне приснился этот сон, точнее не сон – бред, сонный бред: как будто я сижу в кресле, ноги на табурете, и смотрю по телевизору, как его берут. А это не его, это меня берут! И это что же, меня теперь покажут по телевизору? Или уже показали? Любопытно – по какому каналу? «Московский»[3] наверное, у них много подобной чепухи проходит. Удивительно провинциальный канал. Москва, как к ней ни относись, это все-таки Москва. Десять миллионов человек – целая европейская страна. А то и две… А смотришь московское телевидение и думаешь – какой унылый городишко, Урюпинск какой-то… Нет, это надо умудриться! А вот «Свободный» – наоборот. Там самое маленькое событие в том же Урюпинске вырастает до масштаба почти международного. И вроде такие же люди, и техника такая же. Удивительно! На «Свободном» передача называется… «Криминал», да… А на «Московском»? Не помню как, впрочем, это не важно… А что, если вчера уже показали? Видели ли мои? Алиска только «Свободный» смотрит, мечтает быть телеведущей, ее вообще политика интересует, что редкость для девочки. Женька, конечно, висела на телефоне, она не любит новости и всегда в это время висит на телефоне. А Алиска смотрела… «Мама, иди скорей, нашего папу берут!» Бр-р-р… Важно еще, какой комментарий. Фамилии они обычно не называют. «В интересах следствия». А вот за что взяли – говорят. Так что же, Герка, ты натворил? Не убил, не изнасиловал, не расчленил, это понятно. Налоги? Это может быть. «Если бы я их платил, то ходил бы сейчас без штанов». «Этому государству – ни копейки!» – Герман Штильмарк. «Не было в этой стране порядка и никогда не будет» – это тоже ты. «Россия – проигранная война» – звучит красиво, но я не согласен… Значит, все-таки налоги… Да, сейчас кампания какая-то по сбору налогов идет, чуть ли не ФСБ подключилось, я где-то читал… А тогда, кстати, когда я в КПЗ первый раз попал, тоже была кампания – по борьбе с пьянством. Так и живем – от кампании до кампании! Абсурдистан… И тут ты, старик, прав: в России можно поменять общественную систему на сто восемьдесят градусов, но это ничего не изменит. Люди-то остаются те же, людей-то не поменяешь. Беги, Гера, беги! А кампания кончится – вернешься. Они у нас бурно начинаются, но быстро скисают. Строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения! Это точно. Интересно, кто первым это сказал? Кто-то сказал…

Второй

А случалось ли вам, милостивые государи и милостивые государыни, случалось ли вам кататься по осенней Москве одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года на автомобиле марки «Hummer»? Нет? Мне вас искренне жаль. Эх, был бы я писателем, то взял бы его и описал! Однако не так, как это делают в наше время, – читаешь и не понимаешь, нравится писателю описываемый им предмет, или он его презирает, шутит или всерьез, возвышает или принижает, да всё с насмешкой, с подковыркой, – нет, не так, а как, к примеру, в девятнадцатом веке описывали: ясно, просто, открыто, с милыми сердцу подробностями и радостными восклицаниями. Знаю, знаю – чукча не писатель, чукча читатель, и все-таки:

Что за прелесть этот «Hummer»!

Внутри – как в кабине космического корабля, но не нашего кондового «Союза» или, как он там теперь называется, а их американского «Аполлона-Шаттла». Двигателя практически не слышно, а ведь это военная машина! Кожа, всюду белая мягчайшая кожа. А мой Хворостовский – как астронавт Армстронг. «Один маленький шаг человека – большой шаг человечества». Морда у Хворостовского, конечно, наша, а вот затылок… Ровный, прямой, аккуратный, словно только из парикмахерской – самый что ни на есть американский! Джи ай![4] И все время говорит с Землей. По мобильному. Правда, матерится при этом ужасно… Но ведь для них, американцев, мата, как известно, нет, они его, как известно, отменили! То, что раньше у них считалось матом и было запрещено, теперь разрешено и матом не считается. «Есть запрет – есть проблемы, нет запрета – нет проблем». Кто сказал? Какая разница – кто? Все сказали! Для них теперь публично выматериться, что для нас произнести: «С добрым утром!»

– С добрым утром, дорогие товарищи!

– С добрым …

Совершенно не помню, как я снова заснул, но зато хорошо помню, как проснулся. Быстро и легко! Голова была чистой и свежей, и я чувствовал себя на удивление отдохнувшим. Минуту или чуть больше я вспоминал сон, увиденный перед самым пробуждением, что-то очень яркое, радостное, весеннее: синее небо, зеленые деревья, ласковое солнце, кавалеристы на конях и длинные, развевающиеся на ветру узкие разноцветные флаги на высоких древках пик… Было реальное ощущение праздника, которое испытываешь только в детстве. Причем, неважно какой: Новый год, Первое мая, полет Юрия Гагарина или твой день рождения, все равно – ПРАЗДНИК! И так не хотелось, чтобы это ощущение уходило, что я прокрутил увиденный сон в памяти два или три раза, наблюдая с легкой грустью, как он тускнеет, гаснет, исчезает, и вдруг услышал шаги – уверенный стук крепких каблуков по гулким дощатым половицам, и голос – сильный, властный, громкий, я бы даже сказал, театрально громкий, забивающий и отрицающий чье-то унылое бубнение или бубнеж.

– Ты поговори мне еще, поговори!

И я сразу почему-то почувствовал, что это ко мне, а точнее – за мной, и успел подумать, что мой невольный обман раскрылся, и немного даже пожалел, что все так быстро кончилось. Поднимаясь, я заметил также, что того славного паренька в нашем «обезьяннике» уже нет, а бомж и два грифоподобных уголовника продолжают присутствовать. И тут он вошел! Нет, не вошел – ворвался, стремительно влетел, и длинные полы его белого, да-да, белого в эту грязюку плаща картинно развевались! И уже тогда мне показалось, что он похож на Дмитрия Хворостовского, на нашего знаменитого певца. Вообще-то, в жизни я Хворостовского не видел, только по телевизору, да и то мельком, раза два или три, кажется, да и не слышал толком, может, он вовсе и не похож, но мне так показалось… У этого моего Хворостовского был вид человека, которому всегда и во всем везет. Так ведь и тому, настоящему Хворостовскому, сказочно повезло – с голосом, внешностью и карьерой. Такая, наверное, получилась аналогия. Повезло… Везение вообще интересная штука, у Геры на этот счет целая теория. Везение, оно же пруха – своевольна и горда. Любит лесть. Но при этом мнительна и пуглива. Обидчива. Нельзя, например, говорить: «Мне не везет» – этим ты ее обидишь. Гера утверждает, что я не ищу везения. А я в самом деле его не ищу, оно мне попросту не нужно. Потому что у меня всё есть! И это не привычка довольствоваться малым. Не малым, старик, не малым, а достаточным! У меня есть жена, дочь, квартира, любимая работа по профессии. А теперь еще и Даша! Но я отвлекся, извини. Значит – моя встреча с Сокрушилиным (хотя я не знал еще тогда, что его фамилия Сокрушилин) была следующей: мент все продолжал бубнить (тот же самый, кстати, с моими часами) что-то вроде «не положено», «начальство придет, а я что скажу», «мне тоже неприятности не нужны», но Сокрушилин не слушал, а смотрел на меня с охотничьим азартом во взгляде, словно он пес, охотничий, англо-русская гончая какая-нибудь, а я – дичь, простой серенький зайчишка. Против азарта я, вообще-то, ничего не имею, я и сам человек азартный, только вот охоту – как род занятий не принимаю, и не просто не принимаю, а, будь моя воля, я бы ее запретил! Видимо, Сокрушилин почувствовал такое к себе отношение, белозубо, как в рекламе зубной пасты, улыбнулся и громко с иронией в голосе поприветствовал:

– Привет, Чикатило!

Верно, вид у меня был действительно жалкий… Но хотел бы я на вас посмотреть, как бы вы выглядели после ночи, проведенной в КПЗ в компании с бомжами и уголовниками? Однако растерянность моя была недолгой, можно сказать – мгновенной, и я задал вполне уместный вопрос: «А почему…» – точнее, начал его задавать, потому что этот тип в белом плаще после первого слова меня перебил, и наш скомканный диалог выглядел следующим образом:

Я: А почему…

Он: А потому!

Не просто перебил, а, я бы сказал, – передразнил, он смеялся, он явно надо мной смеялся. И тут у меня родилось сравнение… Точнее, даже не сравнение… Глядя на этого человека в белом плаще, я мгновенно подобрал ему его двойника – Хворостовского, и мне сразу стало легче с ним общаться. Есть одна (правда, ненаучная) теория, что у каждого живущего на нашей планете человека есть свой двойник. Он не просто похож на тебя, как две капли воды, он с тобой, что называется, одной группы крови, у вас одинаковый генетический код, словом – двойник. Правда, при этом он не знает русского языка, потому что живет в Австралии, где и родился, и у него не один ребенок, а пятеро, а жена – вообще папуаска…

Признавая ненаучно-теоретический характер данной теории, я не просто ей симпатизирую, я по этой теории уже многие годы живу! (Правда, об этом никто, кроме Алиски, не знает.) С подтверждением ее я сталкивался еще в детстве: идешь, бывало, летом по улице – жара, тоска, одиночество, а навстречу идет мальчишка, такой же, как ты, белобрысый, востроносый, такой же, как ты, худой, и смотрит на тебя, так же, как ты смотришь на него – удивленно и радостно, и вы вдруг понимаете, что вы страшно, просто страшно похожи, что вы – двойники… Подрастая, взрослея, постепенно превращаясь из мальчика в подростка, а из подростка в юношу, я практически забыл о тех своих ощущениях, но, прочитав однажды в журнале «Знание – сила» статью о теории двойников – вспомнил. И вот – мне уже за сорок, на макушке хотя и маленькая совсем, но лысина, а на руках почти взрослая дочь, но я по-прежнему в эту теорию верю, как верю в то, что он, мой двойник, существует, как и я существую, и думает обо мне, как и я о нем думаю. Увидимся ли мы когда-нибудь? Возможно, хотя вряд ли. Да и нужно ли? Эта красивая, я бы даже сказал – поэтическая теория («Я знаю – есть мальчишка где-то»[5] – это ведь тоже о двойнике!) имеет для меня и прикладной, так сказать, характер – помогает быстрее понять незнакомого человека, способствует общению с ним, вот и тогда, как только я его Хворостовским про себя назвал (раскусил?), он нахмурился, стукнул кулаком по трубе «обезьянника» и приказал:

– Выходи!

«Сколько тебе лет?» – подумал я и решил, что никак не больше тридцати. Мальчишка… Я хотел сразу предложить ему не тыкать, жестко и определенно предложить, но… Как говаривал президент Рейган, «есть дела поважнее мира», – за спиной Хворостовского переминался с ноги на ногу и недовольно кривил морду мой мент. Не знаю, не уверен, смог бы я подобным образом себя вести, если бы говорил, так сказать, от себя. Но я говорил от тебя. А ты у нас крутой! (Плебейское, кстати, понятие.) Вот я и решил вести себя круто! В конце концов, когда подобная возможность еще представится?

– Я выйду отсюда только после того, как он вернет мне мои часы, – проговорил я твердо и перевел взгляд на мента.

Обтрепанный рукав его дерматиновой куртки был опущен, я не видел в тот момент свои часы, но меня не оставляла уверенность в том, что они находятся на его запястьи. Физиономия у мента была такая, как будто его изводил приступ изжоги.

– Часы? – спросил Хворостовский, полуобернувшись и глядя искоса на мента. Того еще сильней перекосило.

– Да я побоялся в сейф положить, украсть могут… – мент бормотал еще что-то невразумительное, пока снимал со своей руки мои часы.

Я невольно усмехнулся: ну разумеется, в милиции и из сейфа могут украсть. И еще я подумал: «А хорошо быть Герой!» Мент протянул часы, но не мне, а Хворостовскому.

– О, «Rollex!» – удивился он. – Сколько стоят?

Я хотел ответить, что не знаю, что это подарок, подарок друга, а когда подарки получают, о стоимости не спрашивают, но я знал – шестьсот долларов, Гера сказал это по секрету Женьке, та – Алиске, а Алиска мне.

– Восемьсот, – сказал я и разозлился на себя за то, что сказал, да еще и приврал, от чего покраснел и еще больше на себя разозлился. (Хорошо, что в тот момент Хворостовский на меня не смотрел.)

– У-у-у, – кривясь, протянул он и, вскинув руку, показал свои часы. Это тоже был «Rollex». – А мои восемь тысяч!

Наверное, он думал, что, услышав такую цифру, я упаду в обморок. Разумеется, я не стал этого делать, а только лишь снисходительно улыбнулся, и тут же в моем мозгу родилась шутка, может, и не такая уж остроумная, но, во всяком случае, своевременная и уместная. Я спросил:

– Вы хотите сказать, что ваши часы идут в десять раз точней моих?

И тут он меня еще раз удивил: засмеялся так, что в первый момент я даже растерялся – прямо-таки залился смехом.

– А… ты… мне… нравишься… – продолжая смеяться, с трудом выговаривал он.

«А ты мне нет», – проговорил я про себя.

Первый раунд был, несомненно, за мной, не знаю, понял ли он это, но, надеюсь, почувствовал. Теперь он уже не смеялся, а, держа мои часы за ремешок, выжидающе с прищуром на меня смотрел. Странная картина получалась: сыр, то есть мои часы – снаружи, а я – внутри в мышеловке, то есть – в «обезьяннике».

– Выходи, – повторил он свое предложение.

И тут меня охватило раздражение, если не сказать больше. (Видимо, сказывался вчерашний шок.)

«Дверь закрыта, а он говорит: “Выходи”. Он что, издевается?» – так, примерно, я подумал и посмотрел на мента. Надо признать, в тот момент он не казался таким уж плохим. Ведь только он мог мне в тот момент помочь.

– Да открыто! – заорал мент. Он тоже психовал.

И тут я наконец понял свою оплошность! Я совсем несильно толкнул дверь, только до нее дотронулся, а она и отворилась. Наверное, мент открыл замок и не закрыл тогда, когда я спал. Спал и не слышал… Возможно, когда выводил того славного паренька.

Хворостовский хмыкнул. В том не было его заслуги, но второй раунд остался за ним. Однако третий! Мы прошли по длинному коридору: впереди Хворостовский, я – второй, последний – мент, до двери, на которой была прикреплена табличка, каких я сто лет не видел, их давно уже не производят: прямоугольник толстого стекла, черный фон и строгие блекло-золотые буквы: «Начальник отделения милиции тов. Захарик В. К.»:

– Открывай! – приказал Хворостовский, и мент неохотно стал вертеть в скважине большим скрежещущим ключом. Когда дверь наконец открылась и мы вошли в кабинет, я очень удивился, потому что никак не предполагал увидеть подобное. Я даже не представлял, что такое сегодня может быть! Там буквально застыло время. Достаточно сказать, что над начальническим креслом висел на стене большой написанный маслом портрет… Дзержинского… И все остальное: мебель с инвентарными номерками на видных местах, телефонный аппарат (это был не телефон, а именно – телефонный аппарат, в него не говорят «алло!», а докладывают: «У аппарата»), пыльные шторы на окнах и блеклые обои на стенах – все здесь было унылое, казенное, советское! На столе стоял граненый графин сталинских небось времен, на полке – книги и брошюры издательства «Юридическая литература», а крайняя называлась «Ленин и закон». «Ну, – подумал я весело, – приплыли!» Среди всего этого Хворостовский выглядел белой вороной, однако и здесь он ощущал себя хозяином. (По-моему, он везде ощущает себя хозяином – правила нарушает, а гаишники ему честь отдают.) Он бросил на спинку стула плащ, расстегнул пиджак (я заметил желтую кожу пистолетной кобуры под мышкой), положил на стол мобильный телефон, который до этого все время сжимал в ладони, поставил на ребро маленький диктофончик и, взглянув на меня, спросил:

– А ты чего не садишься?

И тут я подумал, что мне это, вообще-то, надоело. Я вспомнил, что я крутой, что я – Гера.

– Могу поинтересоваться, почему вы мне все время тыкаете? – спросил я. Гера, конечно, сформулировал бы жестче, но и этого оказалось достаточно, – Хворостовский смотрел на меня с пытливым, я бы сказал, интересом.

– Вот так, да? – спросил он.

– Да, вот так, – сходу ответил я.

Так среагировать мне неожиданно помог один из бесчисленных Гериных анекдотов, которые я обычно сразу забываю, но иногда в самые неожиданные моменты они вдруг всплывают в памяти. Так и получилось… Это – филологический анекдот… У Геры они все по разделам: филологические, гинекологические, еврейские (последние я принципиально не запоминаю) и т. д. «Муж и жена проводили кучу гостей, время за полночь, в раковине гора грязной посуды; жена подходит к мужу, кладет ему на плечи руки и, глядя прямо в глаза, шепчет: “Ты мой”. В ответ муж отрицательно мотает головой и говорит: “Мой ты”».

– Ты мой.

– Мой ты.

Интересно, что когда я рассказал этот анекдот Женьке, она только пожала плечами – не поняла, и потом я сообразил почему: после гостей посуду мою обычно я, Женьке это чаще всего не удается. Дело в том, что за столом она нередко перебирает, и я довожу ее до кровати. Наверное, это может показаться странным, но я люблю перебравшую Женьку: она бывает тогда такой славной, такой беззащитной и спит, как ребенок, с улыбкой на устах… А я иду мыть посуду. Не могу сказать, что занятие это мне так уж нравится, но, во-первых, если в раковине возвышается гора грязных тарелок, я все равно не засну, а во-вторых, как всякое дело, оно трезвит и упорядочивает мысли, приведенные застольем в больший или меньший беспорядок. А Женька спит с детской улыбкой на устах, даже специально хожу на нее смотреть. Еще что мне в Женьке не просто нравится, а, я бы сказал, восхищает, – это то, как мужественно она переносит утром похмелье: выпив в постели чашку кофе, она разгадывает от начала до конца кроссворд, после чего принимается пылесосить квартиру – но тут уже к ней лучше не подходить. Так что понятно, почему Женька этот анекдот не поняла. (А когда я Даше рассказал, она смеялась… «Ты – мой». «Мой – ты».)

– Вот так, да?

– Да, вот так.

И – он сломался! Помолчав (видимо, в борьбе с собой), он неохотно выдавил:

– Я могу и выкать.

– Сделайте милость, – с улыбкой подбодрил я его и отметил про себя это забавное слово – выкать.

– Как ВЫ себя чувствуете? – спросил он, делая ударение на «вы».

– Отлично, – ответил я, сел и закинул ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя, что чувствую себя отлично.

– ВАМ мои ребята бока вчера не намяли? – поинтересовался он.

Я пожал плечами.

– Да нет, вполне вежливо себя вели.

В самом деле, не стал бы я жаловаться на то, что один из них назвал меня мордой.

– Эх, знал бы ты, что это за ребята, в каких местах они побывали, – доверительно поделился он.

И тут я все понял! Что это не я, то есть не ты их, собственно, интересовал, а эти самые ребята, какой-нибудь ОМОН или СОБР, спецназовцы, прошедшие Афган, Чечню и другие «горячие точки»! Ради них все это и было затеяно! Видимо, снимался про них фильм, а я, то есть ты, конечно, мы – были всего лишь поводом, своего рода статистами.

– Разрешите представиться? – спросил Хворостовский, явно ерничая, но тут я не смог оценить юмор, потому что подумал, что, если он назовет сейчас себя, я не смогу назвать тебя. То есть я готов выдавать себя за тебя сколь угодно долго, но – ровно до того момента, когда ко мне обратятся с прямым вопросом: «Как вас зовут?» Я не смогу ответить, ни за что не смогу сказать: «Герман Штильмарк», у меня просто язык не повернется. («Кому нужна твоя правда?» – говорит мне время от времени Женька, и я совершенно с ней согласен. Никому. Потому что от нее всем плохо. Даже не знаю, откуда это у меня? Мама?

Ложь унижает человека, – сказала она мне, когда я был еще ребенком и безуспешно пытался выдать за правду какое-то свое детское вранье.

– А правда? – спросил я.

– Правда делает человека сильнее.

Я рос хилым и слабым и, видимо, понял маму буквально. А в результате – патология! Если бы Женька спросила: «У тебя есть кто-нибудь?» – я бы, несомненно, рассказал ей про Дашу. Хорошо, что не спрашивает.)

– Сокрушилин, слышал? – спросил он и расправил плечи. Похоже, он очень гордится своей фамилией, а точнее – собой, носящим такую выразительную фамилию. Тоже мне – Сокрушилин. Нет, не слышал! Хворостовский – слышал, Сокрушилин – нет. Я уже собирался его разочаровать, как вдруг – вспомнил! Не слышал – читал. Совсем недавно, в «Столичном молодежнике»[6], огромную, чуть не на целую страницу, статью о провинциальном следователе (а он, конечно, из провинции, произношение у него явно не московское), из Сибири, кажется, из Сибири, да, о том, как он распутывает там самые запутанные дела, бесстрашно внедряется в преступные группировки, устраивает засады и погони, стреляет без единого промаха – этакий сибирский Робин Гуд. И еще там была фотография – он в одной белой сорочке (без пиджака и галстука), а под мышкой пистолет в светлой кобуре, благодаря которой я и вспомнил… Он, именно он! Статья называлась как-то очень броско, хлестко, но как – сейчас уже вряд ли вспомню.

И я уже хотел сказать, что не слышал, но читал, однако Сокрушилин моего ответа не дождался, он, похоже, совершенно не умеет ждать.

– Не слышал, так услышишь! – выкрикнул он и неожиданно громко и довольно неприятно засмеялся.

Нет, это даже хорошо, что я не сказал, не надо поощрять в человеке его бахвальство. Сокрушилин оборвал смех так же неожиданно, как и начал смеяться, посмотрел на меня удивленно и решительно и решительным же жестом нажал на кнопку диктофона. Мгновенно в его правом углу загорелся маленький красный квадратик. Я смотрел на него и не находил в себе сил отвести взгляд. Этот КРАСНЫЙ КВАДРАТ действовал на меня совершенно странным образом: он подавлял меня, обезволивал, гипнотизировал. Я ощущал себя кроликом, заглянувшим в глаза удаву, я был готов ответить положительно на любой, даже самый нелепый вопрос:

– Вы Марк Аврелий?

– Я.

– Вы убили старуху процентщицу?

– Убил.

Хотя дело не в гипнозе, конечно, никто меня не гипнотизировал, думаю, это происходило оттого, что я страшно не люблю, просто терпеть не могу, ненавижу – фотографироваться, а тем более записываться на всякие так называемые аудио– и видеоносители. На позапрошлый, кажется, Новый год, когда я не захотел вместе со всеми фотографироваться, Женька прямо меня спросила: «Боишься оставить след в истории?» – «При чем здесь история?», – хотел возразить я, но неожиданно признался: «Боюсь». Да, боюсь! Боюсь, потому что… стыдно…

Сокрушилин не спросил про убитую старуху-процентщицу. Его вопрос прозвучал для меня, как гром среди ясного неба.

– Фамилия. Имя. Отчество, – произнес он громко и раздельно.

Нет, я не проигрывал третий раунд, я его уже проиграл, а значит, и весь поединок в целом. Это был не проигрыш, это была КАТАСТРОФА.

Уставившись в этот красный квадрат, как идиот, я уже разинул рот, чтобы выложить все как есть. Как вдруг… (Как Алиска говорит, принося из школы приличную отметку, «его величество случай».) Сначала в коридоре загрохотали шаги, а потом открылась дверь. Да нет, не открылась – распахнулась, чуть с петель не слетела, и, если бы это произошло, нас с несчастным Сокрушилиным на том же самом месте просто сокрушило бы! (В этот самый момент я взглянул на Сокрушилина. Он сильно побледнел. Где-то я читал, что в минуту страшной опасности все люди либо бледнеют, либо краснеют. Бледнеющие – по сути своей бойцы, и именно таких, говорят, отбирал в свое войско Александр Македонский. Я – краснею. Он бы меня не взял. Но не обо мне сейчас речь!) На пороге стоял Захарик. Вне всякого сомнения – Захарик. Захарик, но какой! Захар! Захарище! Здоровый, как медведь, дядька, с густой сивой шевелюрой. На нем была расстегнутая шинель с полковничьими погонами, а из-за его спины выглядывали испуганные физиономии двух ментов: один – знакомый, мой, другой – чужой, незнакомый.

– Ты! – заревел медведь Захарик, громко топоча и наступая. – Ты… что… тут это, а?!

– Я веду допрос, – с достоинством ответил Сокрушилин. (Он, видимо, все еще рассчитывал разойтись миром. Для меня же это было неочевидно с самого начала.)

– А ну вон из моего кабинета!!! – еще громче заревел Захарик.

Тут и Сокрушилин, кажется, понял, что мир с этим человеком невозможен.

– Что-о-о?! – протяжно завопил он, приподнимаясь из-за стола и как бы увеличиваясь в размерах. Хотя Захарику он проигрывал: и голосом, и статью. Если тот – медведь, то этот… даже не знаю кто: олень какой-нибудь, марал?

– Па-шёл вон, сопляк! – заорал Захарик, «включая громкость» на полную катушку.

– Ты! – закричал в ответ Сокрушилин, тоже прибавив звук. – Коммунист! Железного Феликса за спиной держишь?! А на другой стороне кто нарисован?! Ленин?!

– Сталин!! – хрипло проорал в ответ Захарик.

Ну а дальше совсем паноптикум начался! Пинг-понг, в котором вместо шарика летало чугунное раскаленное ядро: туда-сюда, туда-сюда… А я вместо сетки. То есть мне совершенно не было страшно, наоборот, мне было весело, жутко весело! Дальше в ход у них пошли фамилии. Фамилий было много, и я ни одной не запомнил.

Один кричит:

– А ты Иванова знаешь?

(Это как пример.)

Другой в ответ:

– А ты Петрова знаешь?

(Это тоже как пример.)

– А мой Сидоров твоего Петрова!

– Да с твоим Сидоровым мой…

А одна фамилия – то ли Копенкина, то ли Опенкина – полковника неожиданно развеселила, и он стал хрипло, одышливо смеяться, приседая и хлопая себя ладонями по ляжкам, повторяя ее на разные насмешливые лады.

Сокрушилина такая реакция обидела.

– А хочешь, я ему сейчас позвоню, и через пять минут ты не будешь здесь работать? – с таким вопросом обратился он к Захарику и снял с телефонного аппарата трубку.

Полковник подпрыгнул на месте, от чего в кабинете все вздрогнуло, и закричал:

– Положь!

В первый момент я подумал, что он испугался этого самого то ли Копенкина, то ли Опенкина, но тут же понял, что Захарик не был против, чтобы Сокрушилин звонил, он был против, чтобы тот пользовался его телефонным аппаратом.

– Положь, я сказал! Бери свою погремушку и звони! Хоть черту лысому звони! – Захарик имел в виду сокрушилинский мобильный, и я успел подумать: какая все-таки образная у него речь – владельцы мобильных телефонов носятся с ними, как грудные дети с погремушками, никогда не выпуская их из рук[7]. Сокрушилин дважды встряхнул свой мобильник, но звонить почему-то не стал, а спрятал в карман пиджака. Видимо, Захарик расценил данное действие как выброшенный белый флаг и стал обличать – негодующе и громогласно:

– Ворье! Разворовали страну! Набили карманы! Дерьмократы!

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – поинтересовался Сокрушилин, натягивая плащ.

– Да тебя первого!

– А еще кого?

– Кого? Да всех вас, таких, как ты!

– А конкретно? – Сокрушилин сделался вдруг сухим и деловитым.

– Конкретно? Да хотя бы твоего Иванова!

Сокрушилин удовлетворенно и деловито кивнул.

– Вы говорите, говорите, а то пленка кончается, – и он показал пальцем на работающий диктофон, про который я совершенно забыл. Захарик посмотрел на него, развел руками и засмеялся. Смеялся он неумело, но искренне и хорошо – глядя на него смеющегося, сам не знаю почему, я испытывал радость.

– Хах! Испугал! Хах-хах! Испугал ежа, хах, голой ж…й!

Я, конечно, извиняюсь, но тут, как говорится, из песни слова не выкинешь. Разве что несколько букв.

Однако этого довода товарищу Захарику показалось мало и он прибавил:

– На…ть, – я опять очень извиняюсь, но именно так он и сказал, – мне на твоего Иванова!

Но и этого мало! Полковник наклонился к диктофону и проговорил отчетливо и громко:

– На…ть!

(Повторяю – это голая цитата.)

– А на Петрова?

Ответ был аналогичный. Они прошлись еще раз по тем же самым фамилиям, но уже в новом, так сказать, их состоянии… Потом возникла короткая пауза, потому что фамилии, как мне показалось, кончились, но на самом деле оставалось еще одна, главная, Сокрушилин готовился произнести ее вслух, и именно поэтому возникла пауза.

– А на Копенкина-Опенкина? – холодно и жестко потребовал ответа Сокрушилин, и до меня стало доходить, что этот человек совсем не так прост.

Это был удар… Захарик замялся, закряхтел, все больше и больше краснея, стрельнул затравленным взглядом на дверь, где торчали уже не две, а четыре ментовские физиономии, и задушенно и обреченно просипел:

– Тоже на…ть…

Да, Александр Македонский был прав: на моих глазах бледнеющий марал победил краснеющего медведя. Сокрушилин артистично подхватил со стола диктофон, поднес ко рту и озабоченно и деловито проговорил:

– Записано верно, одиннадцатое ноября 1997 года, – и, взглянув на свои восьмитысячедолларовые часы, назвал время: – Девять часов пятнадцать минут утра, кабинет полковника Захарика, в присутствии свидетелей.

Вот, брат, как рождается компромат! Можно сказать – играючи. Сокрушилин щелкнул кнопкой – красный квадратик наконец погас, – опустил диктофон в карман плаща и широко, я бы даже сказал, победно шагая, направился к двери. Менты, которые все время там торчали, куда-то испарились. На пороге Сокрушилин остановился. Я, признаться, подумал, что он вспомнил обо мне, но не тут-то было! Знаешь, что он Захарику на прощание сказал?

– Мы к вам еще с шаболовскими завалимся. Мы вам тут кровавую баню устроим.

Ты понял? Нет, ты понял?! Раньше бы я подумал, что речь идет о бандитах, солнцевских там всяких и прочих, но шаболовские – это ведь РУБОП! Есть даже поговорка: «Круче солнцевских только шаболовские». Где-то я ее слышал, кто-то мне ее говорил. Кто? Да ты же мне ее и говорил, от тебя же я ее и слышал! Ну, значит, ты сам все сразу понял. «Мы к вам с шаболовскими завалимся, мы вам кровавую баню устроим». Каково?

Но эту угрозу Захарик воспринял неожиданно индифферентно. Он вяло махнул рукой в спину уходящему Сокрушилину и проговорил тихо, на сиплом выдохе:

– Валяйте. У нас на всех патронов хватит.

Такое вот, Гера, было цирковое представление… Но как тебе нравятся взаимоотношения наших правоохранительных органов? Это же просто беспредел, настоящие криминальные разборки! Абсурдистан! Абсурдистан…

А между тем я продолжал сидеть там же, где и сидел, испытывая странное чувство. Я как бы был, и меня как бы не было… Для Сокрушилина я, похоже, кончился, а для Захарика не начинался. Причем он меня не игнорировал, нет, он действительно меня не замечал! Этот настоящий полковник тяжело подошел к столу, неловко, боком пристроился на стул и, наклонившись и тупо глядя перед собой, стал шарить в столе рукой. Была в Захарике при этом такая сосредоточенность, что я с веселым ужасом подумал вдруг: «Вот вытащит сейчас оттуда гранату, выдернет чеку и швырнет в коридор, вслед Сокрушилину». Но он вытащил оттуда лишь початую бутылку боржома. Выпив залпом два неполных стакана, полковник вытер ладонью рот, гулко и протяжно рыгнул и, наконец, заметил меня. Я улыбнулся. С моей стороны это было бестактным и даже жестоким, но я ничего не мог с собой поделать – смотрел на него и улыбался, но в той моей улыбке не было ни капли насмешки, даже иронии не было – этот человек, полковник Захарик, несмотря на его несомненные прокоммунистические убеждения, вызывал у меня симпатию.

– А ты чего тут делаешь? – устало спросил он.

На данный вопрос ответить мне было нечего, поэтому я только пожал плечами.

– Кто такой? – кривясь и потирая под ложечкой ладонью, задал Захарик второй вопрос, на который я также затруднился ответить.

На помощь неожиданно пришел тот самый мой мент.

– Это задержанный, Виктор Кузьмич. Сокрушилинский…

– За что задержан? – равнодушно спросил меня Захарик.

А этот ответ дался мне легко и просто:

– Ни за что.

Полковник громко вздохнул, задумался о чем-то совершенно ко мне не относящемся и сказал совсем негромко, но я услышал:

– А тогда чего здесь сидишь?

Я поднялся и вдруг увидел оставленные Сокрушилиным мои часы на столе.

– Мои, – объяснил я Захарику.

– Забирай, если твои, – равнодушно проговорил он.

Я взял часы, подошел к двери, и сказал:

– До свидания.

Захарик не ответил. Я вышел.

«Ну вот и всё, – подумал я. – Очень неожиданно началось и еще более неожиданно кончилось». Миновав длинный коридор и открыв тяжелую железную дверь, я вышел на высокое кирпичное крыльцо. Странно, вчера мне казалось, что нахожусь я где-то в центре, в районе ГУМа, но ГУМом здесь и не пахло. Предстояло выяснить, где расположена ближайшая станция метро, но это было пустяком в сравнении со всем произошедшим. (Я даже не подумал, на что я куплю жетон, у меня совершенно не было денег.)

Я улыбнулся, вздохнул полной грудью и подумал: «Свобода!» и даже, кажется, произнес это слово, впрочем, без пафоса, и очень хорошо, что без пафоса, потому что в тот самый момент увидел стоящего внизу Сокрушилина. Вид у него был задорный и деловитый. Он призывно махнул рукой и крикнул:

– Ну что стоишь? Поехали!

За его спиной возвышались темно-зеленые квадраты металла и стекла. Это был «Hummer»! Ты знаешь, что к технике я отношусь с безразличием, для меня проблема – отличить «девятку» от «шестерки», все эти железяки меня ни капельки не волнуют, но «Hummer», Гера, «Hummer»… Когда этой весной я увидел его стоящим на тротуаре рядом с магазином «Triniti Motors», что на улице Горького (то есть теперь уже на Тверской), то встал как истукан и стал смотреть на эту, в общем-то, конечно, железяку, как… на чудо природы, как на Гранд Каньон, на тиранозавра какого-нибудь… Я стоял, обалдевший, и рядом стояли несколько таких же обалдевших, как я. Мы даже мнениями не обменивались – молчали. Один только высказался:

– Они на таких Саддама сделали.

И все сразу поняли, что имеется в виду операция «Буря в пустыне», и продолжали молча глазеть. На дверце «Hummer’а» скотчем была приклеена бумажка с выходными, так сказать, данными: скорость, количество лошадей и прочее, а внизу цена – 113 000 USD. И хотя в тот момент в моем кармане лежал один жетон на метро, я был согласен с этой ценой. ТАКОЕ и должно СТОЛЬКО стоить. И, сознаюсь, я представил себя за рулем «Hummer’а». Да, помечтал… Но совсем немного, можно сказать, чуть-чуть. Вероятно, это не такое уж стыдное занятие – мечтать, но я почему-то стыжусь. Мечтаю и стыжусь, стыжусь и снова мечтаю. Да и в самом деле, когда тебе перевалило за сорок и ты начинаешь стремительно катиться к полтиннику, мечтать поздно, а я все мечтаю… Ну да, а ты, конечно, нет? Врешь! Помнишь, как я предлагал тебе встретиться – пивка попить, а ты: «Не могу, старик, извини, идут живые деньги». «Идут живые деньги». Они идут, а ты уже мечтаешь, как будешь их тратить. Разве это не мечта? Мечта! (Никогда не смогу понять, как деньги могут быть живыми? Книги, я понимаю, – живые, а эти жалкие замусоленные бумажки с цифрами? Нет, никогда не смогу я этого понять!) А помнишь, как ты мне проиграл бутылку французского коньяка? Ты утверждал, что у Пушкина: «Мечты, мечты, в чем ваша сладость?» А я – что «где». «Мечты, мечты, ГДЕ ваша сладость?» Разумеется, я оказался прав. Но вот какая мысль родилась сейчас: если следовать Пушкину, получается что наши мечты существуют отдельно от удовольствия, ими доставляемого? И довольно далеко! «Где»? И где, кстати, проспоренный коньяк? Нет, старик, мечта мечте рознь. Я ведь не мечтаю о благосклонности Клаудии Шиффер. (Тем более что она совершенно не в моем вкусе, и если уж говорить о топ-моделях, то Линда Евангелиста, по-моему, вне конкуренции. А если уж совсем серьезно, то, когда в моей жизни появилась Даша, про Линду я и думать забыл.) Так что, если я и мечтал посидеть за рулем «Hummer’а», то совсем-совсем недолго, и тут же, с юмором – подумал, что я не только за руль «Hummer’а» никогда не сяду, меня и в салон его никто никогда не пустит. Никто и никогда, да. Ну и что?! Как Жванецкий говорил в одном своем блестящем монологе: «Никогда не буду узбеком». Да, не буду, и что? Но в самом деле – кто? где? когда? Кто, где и когда стал бы катать меня на «Hummer’е»?

Так неожиданно сбылась моя мечта…

А маршрут-то у нас крутой! Три раза по Садовому кольцу, как вам это нравится? Сокрушилин ведет себя так, как будто там, в ментовке, ничего не случилось. Я бы на его месте полведра валокордина выпил, а с него – как с гуся вода! Музычку включил, по телефону болтает… Музычка, между прочим, зубодробительная, бьет изо всех углов, не прислониться. Остановившись на Краснопресненской напротив «Макдоналдса», Сокрушилин сделал мальчишкам знак рукой, и они мгновенно приволокли два бумажных пакета, набитых американской едой. Один пакет Сокрушилин оставил себе, а второй бросил мне на заднее сиденье. (Впрочем, сделал он это для меня не обидно, а опять же по-американски, если судить по американскому кино, у них все так делают: один неожиданно бросает, а другой ловко ловит. Я тоже поймал, правда, совсем не по-американски, неловко, наверное, со стороны это выглядело даже смешно.) «Ешь», – приказал Сокрушилин. В пакете лежали два больших бигмака и два обжигающе-горячих пирожка с повидлом, сделанным невесть из чего. Терпеть не могу эту американскую еду (Женька тоже, а Алиска обожает), но съел всё, даже пирожки с этим ужасным повидлом, потому что, как выяснилось во время еды, здорово проголодался. Сокрушилин тоже ел с аппетитом и при этом беспрерывно болтал по мобильному. Запили клубничным коктейлем, который тоже принесли мальчишки. Это единственное, что мне в «Макдоналдсе» нравится, и я бы выпил его с удовольствием, если бы не горло, пил и думал: «Напрасно я это делаю». Поев и выбросив пустой пакет в окно(!), Сокрушилин рванул на Котельническую мимо высотки и, выехав на пустынную набережную Яузы, так стал гонять! В какой-то момент я даже испугался, решив, что никакой он не следователь, а самый настоящий бандит, но тут же вспомнил КПЗ, мента, Захарика и успокоился, а увидев отдающего честь гаишника, успокоился окончательно: гаишники бандитам честь пока еще не отдают. И вот что я понял:

а) он катается, он просто катается! (Наверное, недавно купил этот «Hummer» и теперь наслаждается ездой.)

И б) (это главное) он чего-то ждет. Чего-то очень важного, от чего зависит вся его будущая карьера и, может быть, жизнь. Он ждет звонка. Звонок ценою в жизнь, как тебе?

И вот почему я это понял… Все свои телефонные разговоры, дурацкие, бессмысленные, то и дело перемежающиеся матерными словечками и дурацким бессмысленным хохотом, он заканчивает одной и той же фразой, вдруг становясь в этот момент предельно серьезным и собранным:

– Жду. Молчит.

Или так:

– Жду! Молчит.

Или еще так:

– Жду – молчит…

Теперь, с позволения сказать, о персоналиях, то есть о тех, с кем он разговаривал. Собственно, имен собственных, как таковых, не было, одни прозвища, клички. (Вот почему я еще подумал, что он бандит.) Разумеется, ни одной кликухи я не запомнил, но две в памяти почему-то задержались: Дед (он же Дедушка) и еще Наум. Не могу сказать, что эти, с позволения сказать, имена упоминались чаще других, скорей реже, просто интонация, с какой они произносились, несомненно, выделяла их из общего ряда. Это была интонация не уважения даже, а, я бы так сказал, – подчинения; на иерархической лестнице, на которой все они пребывают (и наш Сокрушилин в том числе), Дед и Наум находятся на самой верхней ступеньке. Причем главный – Дед, он – бугор, пахан, начальник, Наум же стоит ниже. Но вот что интересно: говоря о Деде, Сокрушилин позволяет себе интонацию насмешливую, о Науме же говорит с несомненной любовью, причем не скрывая ее, а всякий раз интонационно ее подчеркивая. (А что, если Наум – она, женщина, которую любит Сокрушилин? Тогда Дед – это ее отец, и от него зависит, будут они вместе или нет? По-моему, эта версия имеет тоже право на существование.)

Так вот, продолжаю свое донесение: будущее Сокрушилина зависит от того, видел Дед или не видел: если видел – хорошо, не видел – плохо. Очень плохо! Что видел? Не знаю. И этого пока никто не знает. А узнать это может только Наум: видел Дед или нет. А Наум молчит. «Жду. Молчит… Жду, молчит». Я, конечно, испытываю неловкость от того, что, получается, подслушиваю чужие телефонные разговоры, но, во-первых, делаю я это в буквальном смысле слова – невольно, а во-вторых, не ради себя, а ради тебя, быть может, эта информация тебе еще пригодится… Да, а последний свой разговор Сокрушилин закончил со столь многозначительной интонацией, что я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Он сказал: «Ждать и догонять хуже нет». Это, кажется, из фильма «Ошибка резидента»? Как фамилия того актера, уютная такая… Ручкин? Нет, Ножкин! А сентенция, по-моему, выеденного яйца не стоит. Я, правда, в жизни никого не догонял и ни от кого не убегал, но, думаю, убегать даже хуже, чем догонять. Догонял и не догнал, ну и что? А вот убегал и поймали – это уже… (Беги, Гера, беги!) Да и ждать тоже… Особенно – стоя…

Больше всего на свете не люблю стоять. Просто – стоять: на ногах, на ножках, на своих двоих… Мне просто плохо становится от любого вынужденного стояния. Возможно, это происходит оттого, что в детстве иногда мама ставила меня за шкафом в угол. Это было страшное наказание, означавшее, что я очень сильно ее огорчил, и, видимо, осознание данного факта, а не само как таковое стояние приводило меня в ужас, заставляло страдать и раскаиваться. Прошли годы, и сегодня никто, даже мама, не может меня таким образом наказать, но с тех самых пор я стараюсь не стоять! Нигде и ни при каких обстоятельствах. Сидеть, лежать, идти, бежать (рифма!) – это пожалуйста, но – не стоять. И не то чтобы я устаю, я вообще-то выносливый, просто сначала возникает какой-то внутренний дискомфорт, а потом начинает расти непонятная внутренняя тревога… Я неоднократно анализировал этот процесс и сделал вывод, что в такой момент во мне включается психологическая цепь, сохранившаяся еще с детства, но со временем ее конечные звенья как бы поменялись местами – если в детстве она выглядела, как голова – ноги, то теперь ноги – голова. А вот сидеть люблю! А еще больше – ходить. Просто ходить. Ходить и думать… Думать – что это вы, Герман Генрихович, там натворили? И кстати, что это Сокрушилин, как только меня увидел (я еще в «обезьяннике» торчал), назвал меня Чикатилой? Или, ха-ха, Чикатилом? («Фамилии с окончанием на – о – не склоняются». Я помню, мама, это я просто пошутил!) Я его – Хворостовским, а он меня, значит, Чикатило? Похож? Странная штука: когда я впервые увидел в газете портрет этого, с позволения сказать, человека, мне тоже показалось, что я на него похож, и, надо признать, неприятно стало от одной этой мысли. Я Женьке даже тогда ту фотографию показал и спросил: «Похож?» «Ничего общего», – ответила Женька и поинтересовалась: – «А кто это?» «Композитор Гуно», – сказал я почему-то, сам даже не знаю почему, возможно, слышал перед тем по «Эху Москвы» передачу Артема Варгафтика, я всегда его слушаю, он очень интересно про композиторов рассказывает. «Гуна нам только не хватает», – сказала Женька, она тоже любит пошутить с фамилиями, которые на – о оканчиваются. Никто и никогда не говорил мне об этом моем мнимом сходстве, и я напрочь о нем забыл, но Сокрушилин заставил вспомнить. Или?.. Что – или? Или – никакого сходства нет, а есть происшествие на сексуальном фронте? Но этого не может быть, потому что не может быть никогда! По логике вещей, если бы тебя заподозрили в чем-либо подобном, меня бы не посадили в банальный милицейский «обезьянник», с такими обращаются куда как более серьезно. Это – во-первых. А во-вторых, таких не катают на «Hummer’е» и не кормят гамбургерами… (Нет, гамбургеры лучше не вспоминать, а то меня что-то подташнивает, хотя, скорее, это не гамбургеры, а повидло в пирожках – стопроцентно химический продукт.) Да… Да, и в-третьих, и это главное, это, можно даже сказать, во-первых: Гера и сексуальное преступление – вещи несовместные! «Нет такой вершины, которую не могли бы покорить большевики, нет такой женщины, которую не мог бы покорить Герман Штильмарк». Это не я сказал, а ты, без ложной скромности. (Хотя я-то так не считаю!) Но один случай мне запомнился, я тогда на какое-то время поверил, что действительно нет такой женщины… Дело было в приснопамятные застойные годы, Гера заработал какие-то деньги (он приторговывал тогда пластинками), и мы пошли в ресторан. Ни много ни мало, это был «Националь»! А мы были студенты. Неплохо, да? А в углу сидела за чашечкой кофе женщина, в которую я сразу же влюбился. Влюблялся я тогда часто, чуть ли не каждый день, но тот случай был особенный. То была женщина моей мечты! Похожая на молодую Татьяну Доронину, в которую, кстати, я тоже был влюблен, заочно разумеется, – по фильмам, спектаклям и фотографиям. Гера насмешливо называл таких женщин продавщицами. Куда, кстати, они делись, те невысокие, крутобедрые, пышнотелые блондинки с мягким грудным голосом и влекущим воркующим смехом? Продавщица… А у самого глаза загорелись! В ней была тайна… И я сказал:

– Старик, выключи дальний свет.

– Ты уверен? – спросил Гера.

– Уверен.

– Точно?

– Точно.

Тогда он взял салфетку, что-то на ней написал и попросил официанта ей передать. Да-а… В общем, Гера ушел с той женщиной и вернулся утром. Утомленный и как бы разочарованный, каким он всегда выглядел в подобных ситуациях. Я понимал, что не имею права на него обижаться, что я сам виноват – сам первый начал, фактически спровоцировав ситуацию, но все равно – в тот день с Герой я не разговаривал. Однако так хотелось знать, какие он там слова написал, я просто не мог их себе представить! Анна Петровна Керн, как известно, не устояла, когда прочла: «Я помню чудное мгновенье…»[8]. Неужели в самом деле – стихи? Но Гера не только не писал стихов, он, по-моему, их никогда не читал. Я терялся в догадках, но держался. Вечером Гера сам спросил:

– Хочешь знать, что я ей написал?

У меня не хватило сил сказать «нет», я просто промолчал.

– «Сколько?» – сказал Гера.

– «СКОЛЬКО?»

Гера убежден, что можно купить любую женщину. «Все дело в сумме, старик, одна удовлетворяется сотней баксов, другая тысячей, а на третью нужно потратить десять штук». Любую? Нет, старик, не любую, лично я знаю по крайней мере двух. (А сколько тех, кого я не знаю?) Да, по крайней мере двух! Ну хорошо, Женька – моя жена, ее мы трогать не будем, хотя я убежден, на все сто процентов уверен, что с ней этот номер не пройдет. А знаешь, почему я так говорю? Я ее спросил однажды, когда Алиски дома не было: «Что ты сделаешь, если к тебе на улице подойдет мужчина и предложит деньги?» (Почему-то вспомнились эти твои слова, и я решил спросить.) Так, знаешь, что моя Женька ответила? «Дам в морду». Мрачно так: «Дам в морду». И даст, обязательно даст, я мою Женьку знаю. Хорошо, Женька – моя жена, а Даша (с которой я тебя пока не познакомил, и, иногда мне кажется, никогда не познакомлю, ну тебя к черту!), так вот – Даша… Сначала я просто предлагал ей деньги, потом оставлял, как бы забывая, но всякий раз Даша была непреклонна и неизменно их мне возвращала. Разумеется, я давал ей деньги не с той целью, с какой ты это делаешь, я просто пытался ей как-то хоть немного помочь, потому что живет она с Тотошкой одна, и живет трудно, но, согласись, в подобной ситуации их даже легче принять. «Нет». Всякий раз я слышал в ответ ее решительное и твердое «нет». Нет, старик, хоть ты мне и друг, сволочь ты порядочная! Я ведь давно тебя раскусил, понял, почему получаешь ответ только положительный. Потому что ты никогда не обращаешься к тем женщинам, которые могут сказать «нет», а только к тем, от которых, ты уверен, услышишь в ответ «да». Ну что, раскусил я тебя? Раскусил, раскусил!

Ой, что-то меня действительно подташнивает… Нет, эта Америка не для наших желудков, к этому надо с младых ногтей привыкать. Как мой Сокрушилин-Хворостовский… Чем-то он мне все-таки симпатичен! На светофоре у магазина «Армения» (я даже не заметил, как мы вновь оказались в центре) мы покупаем (мы покупаем – это неплохо) – Сокрушилин покупает у мальчишек свежий номер «Столичного молодежника» и запечатанный в целлофан «Playboy». У мальчишек, да… (Хорошо помню, с какой надеждой и нетерпением я ждал обещанный Гайдаром рынок, но теперь, в такие вот моменты, когда вижу торгующих детей или копающихся в мусорных баках старушек, я его, этот рынок, просто ненавижу!) Кстати, впервые на моих глазах человек покупает «Playboy». Сам я никогда не смог бы это сделать. Надеюсь, во мне говорит не ханжество, я умею восхищаться красотой женского тела и никогда не забуду обнаженную Жанну Болотову в фильме «Подранки», но, во-первых, пятьдесят тысяч рублей за журнал – сумма несоразмерная, я бы даже сказал – неприличная, – когда для многих, для тех же мальчишек и старушек, и тысяча – огромные деньги, а во-вторых, я просто не представляю, как в том же самом киоске «Союзпечати», в котором ты когда-то покупал сначала «Пионер», потом «Технику – молодежи», потом «Юность», наклонившись к этому маленькому уютному окошечку, сказать: «Дайте, пожалуйста, “Playboy”». Не представляю, просто не представляю! (Это все равно что прийти в свою родную аптеку и попросить не фарингосепт, а… Я, кстати, так и не смог, и в конце концов эту нелегкую миссию благородно и мужественно взяла на себя Женька…)

Сокрушилин бросает «Playboy» на заднее сиденье рядом со мной, а сам углубляется в чтение «Столичного молодежника». Да, симпатичная, я бы даже сказал – красивая… Но и вульгарная, конечно. К тому же худые брюнетки всегда оставляли меня равнодушным. «Ни дня без оргазма». (Просто помешались все на этом оргазме!) Я, кстати, как-то спросил Геру (просто хотел проверить свои наблюдения и рассуждения), покупал ли он когда-нибудь «Playboy». «Я давно вырос из этого возраста», – насмешливо ответил мой друг. А вот мой Сокрушилин, еще, значит, не вырос. Испытывает бурный период полового созревания. Что ж, он и у меня был бурным! Однажды (в конце восьмого класса) я притащил домой польский журнал «Экран» – на ужасной бумаге с ужасного качества фотографиями, но там действительно были какие-то полураздетые красотки. Вообще-то (как мне казалось), я принес его не для того, чтобы на них глазеть, а для того, чтобы начать изучение польского языка, о чем с гордостью и сообщил маме, но она поняла это по-своему, то есть – правильно поняла, и на следующий день я с удивлением обнаружил лежащую на моем письменном столе тоненькую брошюрку синего больничного цвета. У нее было два автора: И. И. Райхельштокк и Т. В. Нефедкина. Издательство медицинской литературы, 1971 год. Называлась она коротко и страшно: «О вреде онанизма». Я испытал сильнейшее потрясение! Потрясло даже не то, что мама может это про меня знать, а то, что она может это про меня предположить! Я прочитал брошюру три раза подряд, а потом, взяв из кухни довольно-таки острый топорик для разделки мяса, которым на моей памяти мы никогда не пользовались, положил его в своей комнате на видное место, предполагая отрубить себе руку, если вдруг… Интересно, что мама так и не спросила, почему в моей комнате кухонный топорик? Но он действительно мне помог. (Ну и Колька Золотоносов помог, конечно, тоже: это пагубное занятие привело его к нервному и физическому истощению, о чем предупреждали крупные в этой области специалисты Райхельштокк и Нефедкина.) А Сокрушилин меж тем читает газету, водя по строчкам указательным пальцем. Читает по слогам? Я не удивлюсь… Но неудобно перед людьми: на светофоре давно зеленый, а сзади машины стоят, ждут, сигналят… Нет, он что-то ищет там, выискивает какую-то чрезвычайно интересующую его информацию…

– Есть! – восклицает он, и я надеюсь, что мы наконец тронемся, в самом деле – неудобно перед людьми, но не тут-то было…

– Есть… – повторяет Сокрушилин удовлетворенно и откидывается на спинку сиденья. А сзади уже не сигналят, а просто начинают нас объезжать. Причем – никакого крика, ругательств, никто не крутит у виска пальцем, лишь поглядывают недовольно. Вот что такое «Hummer»! (Попробовал бы я устроить подобное на твоем «эсэре»…) А Сокрушилин меж тем все смотрит в газету. Это первая страница, где внизу печатаются коротенькие заметки о разного рода имевших место в Москве происшествиях, чаще всего – кошмарных, но иногда забавных и познавательных, я их тоже всегда прочитываю, если уж попадает в руки «Столичный молодежник». (Не люблю данный печатный орган за его развязный и агрессивный тон.) Нет, он действительно читает по слогам? Уже снова красный загорается, и за нами выстраивается новый хвост. Ну, кажется, наконец прочитал… Поворачивается ко мне, заговорщицки подмигивает и, улыбаясь, спрашивает:

– Хочешь про себя прочитать?

Вопрос, конечно, интересный, если не сказать – дурацкий; не знаю, как бы я ответил, если бы там действительно было написано про меня: «хочу» – глупо, «не хочу» – еще глупее, но про тебя, старик, я должен знать, чтобы наконец сориентироваться, как в данной ситуации себя вести…

– Вот здесь, – не дожидаясь моего согласия или отказа, Сокрушилин тыкает в газетный лист пальцем и одновременно срывает «Hummer» с места. Меня откидывает назад, но я успеваю прочитать заголовок: «От 5 до 10». Ого, это уже серьезно! Видимо, чтобы я не ошибся, Сокрушилин даже проткнул заметку пальцем. Усаживаюсь поудобнее, разглаживаю бумагу на колене и внимательнейшим образом прочитываю. Раз… Два… Три… И ничего не понимаю, решительно не понимаю. Я выучиваю текст наизусть, но все равно ни фига не понимаю!

От 5 до 10

С будущего года департамент народного образования Москвы вводит в школах города следующее нововведение. На выпускных экзаменах преподаватель сможет теперь поинтересоваться у школьника его знанием библейских заповедей, коих, как известно, имеется числом десять. Но знать первые четыре почему-то совершенно необязательно и только за незнание заповедей от № 5 до № 10 включительно можно схлопотать двойку. При сегодняшней моде на православие подобное рвение наробраза неудивительно, но имеет ли он право требовать знания Библии от мусульманина, иудея или кришнаита? А если школьник – атеист?

– Ну – как?! – Сокрушилин ведет машину, но не смотрит на дорогу, а смотрит на меня, открыв рот, и ждет ответа.

Я смотрю на него внимательно, очень внимательно – может, он сумасшедший? Но и я, конечно, в идиотском положении…

– Нормально, – говорю я сдержанно, и сдерживаю себя, чтобы не сказать больше. Почему-то мой ответ его страшно радует и веселит.

– Нормально, Григорий! Отлично, Константин! – кричит он и хохочет тем своим дурацким и довольно неприятным хохотом. «Смех без причины – признак дурачины». Ты, Алиска, как всегда, права, но мне от этого не легче. Настроение портится окончательно. Нет, я не ищу во всем логику. Я никогда не пытался знать все и все понимать, но хотя бы что-то знать, хоть немного понимать в этой, мягко сказать, необычной ситуации я имею право? Да, я не знаю, что натворил Гера. Я не знаю, почему Сокрушилин колесит по Москве. Я не знаю, чего ждет Сокрушилин, и не знаю, кто молчит… Но могу я знать, что означает сия дурацкая заметка?! Постой, а что если это намек? Ведь он не так прост, этот Сокрушилин. Ты видел, как он оставил в дураках беднягу Захарика? На что-то он намекает… Где ключ, где зацепка, где собака зарыта? Ой, а эту улицу я знаю! Помню… Тут раньше была маленькая комиссионка, в которой я однажды купил Женьке французские духи. Они назывались «Diorissimo» и стоили восемьдесят рублей – тогда это были большие деньги.

– Кому же такая роскошь? – спросила продавщица и прибавила, как бы извиняясь: – Если не секрет…

– Не секрет, – сказал я и ответил: – Жене.

– Любите же вы свою жену, – сказала продавщица.

Даже жалко ее стало – так она это сказала… И если были бы еще деньги, я бы наверняка купил еще один флакон и подарил бы его той милой женщине. Но денег больше не было, да и духов таких тоже, это же была комиссионка – кто-то привез из-за границы и сдал. А деньги одолжил мне Гера. Он жил тогда в Доме аспиранта, сокращенно – ДАС, но в тот день я придумал этой аббревиатуре другую расшифровку: ДАС – День Абсолютного Счастья. И это действительно был день абсолютного счастья! Не помню ни число, ни месяц, ни год, но помню тот день в мельчайших подробностях. Я тогда очень любил Женьку! А Алиски не было еще даже в проекте… То есть была, еще как была, – именно в проекте, но почему-то никак не хотела получаться… А та моя комиссионка теперь, оказывается, называется «Siemens – Bosh». Ну что ж, Siemens так Siemens, Bosh так Bosh… В тот день Женька сказала слова, сделавшие меня абсолютно счастливым: «Кажется, я наконец залетела». ДАС – День Абсолютного Счастья.

А мой Хворостовский между тем припарковался, напрочь перегородив тротуар, из-за чего бедным пешеходам придется обходить «Hummer» по грязной и небезопасной проезжей части. Разумеется, это его нисколько не волнует, он птица высокого полета, что значат для него какие-то жалкие пешеходы? (А кого-то он мне еще напоминает, не только Хворостовского…) Он распахивает передо мной дверь и, шутовски улыбаясь, предупреждает вдруг:

– Шаг влево, шаг вправо – стреляю без предупреждения.

Шутит или смеется? То есть, ха-ха, шутит или всерьез? Горло болит… «Фарингосепт».

На вывеске рядом с небольшой дверью среди десятка казенных незапоминающихся слов я успеваю прочесть главное: «Прокуратура».

Прокуратура и прокуратор (Иудеи) – слова, несомненно, одного корня, но почему-то эта мысль не приходила раньше в голову. Может, чтобы это понять, надо туда попасть? Однако сделать это не так просто… Нас не пускают. (Снова не пускают!) Точнее – пускают, но не дают ключ от кабинета Писигина. Сначала все происходящее меня веселит, а потом начинает злить. (Кстати, а почему это у моего Сокрушилина нет своего кабинета? «Hummer» есть, мобильник есть, пистолет под мышкой есть, а кабинета нет?) Ладно, потом узнаю, а сейчас: пустите меня в кабинет Писигина! Мент мнется, кривится, мямлит что-то невразумительное, и я начинаю его ненавидеть. (Наверное, это уже синдром заложника.) Сокрушилин разговаривает по мобильному и одновременно протягивает за ключом руку.

– Ну что вы на меня наезжаете? – жалобно тянет мент.

«Наезжаете»… Уголовная лексика стала лексикой правоохранительных органов. Абсурдистан. Как, кстати, зовут того славного паренька, с которым познакомился в обезьяннике КПЗ? Кущеватов? Сущеватов? Нет, нет… Я не успеваю вспомнить, потому что вновь слышу ту фразу.

– Жду. Молчит, – говорит Сокрушилин в трубку и с какой-то загадочной укоризной смотрит на меня.

А ты знаешь, он вновь побеждает: мент все-таки выдает ключ, и вот мы премся пешком на четвертый этаж. Сокрушилин ломит, как буденновский конь, я едва за ним поспеваю. Фу-у… Кабинет Писигина – это вам не кабинет Захарика: здесь прошел евроремонт. (Ненавижу, кстати, это слово: какое-то оно корявое… Корявое и унизительное! А в результате та же безликость и казенщина, царящая во всех наших официальных кабинетах.)

– Садись, – предлагает Сокрушилин, вновь забыв о своем обещании «выкать», но мне не хочется больше об этом напоминать, надоело. Что ж, будем на ты! На экране компьютера застыла картинка из «покера». Ну разумеется, чем здесь, в прокуратуре, еще заниматься, когда на улицах гремят выстрелы и взрывы… Я пытаюсь устроиться поудобнее в неудобном кресле и никак не могу это сделать. А мой Сокрушилин между тем активно что-то ищет: распахивает дверцы шкафов, ворошит лежащие на столах бумаги… Кого же он мне еще напоминает? Шуру Балаганова? Тот так же искал деньги в квартире Корейко. Смотрит на старый советский сейф и чешет в задумчивости затылок. (Ты бы сказал – репу). Как там у классиков? «На широком невспаханном лбу Шуры прорезалась первая борозда»? Пожалуй, я прав – Шура Балаганов. А еще мне нравится у Ильфа с Петровым, кажется, это уже в «Золотом теленке», там ко всяким дурацким объявлениям добавлялись еще более дурацкие приложения. А в одном последнем: «Приложения: без приложений». «Приложения: без приложений» – Гера любит часто так свои послания заканчивать… Сокрушилин меж тем вытаскивает из кармана связку ключей и выбирает подходящий. Первый не подходит, второй… Мы берем кассу! Но денег там, кажется, нет, а есть толстая папка. «Дело»? Ну конечно, что же еще, это ведь прокуратура, а не консерватория. Листает, читает, снова листает… Ищет какую-то информацию? Меня нет, меня для него сейчас нет. Нашел? Да, кажется, нашел… Но что он делает, что он делает, товарищи? Он выдирает из «Дела» несколько листов, после чего достает из кармана золотую (!) зажигалку, щелкает и, держа в руке горящую исписанную бумагу, смотрит на огонь – сосредоточенно и печально. Когда пламя касается его пальцев, Сокрушилин испуганно вздрагивает, болезненно морщится и выбрасывает горящий клочок бумаги в форточку. Нет, это уже не Шура, это уже сам Остап Бендер. Остап-бей Сулейман Мария или как его там? «Приложение: без приложений». Я смотрю на этого человека и думаю о том, что долго, ох как долго придется еще ждать, пока Россия станет нормальной цивилизованной страной. Вот оно – наше сегодняшнее реальное правосудие! А ночь сегодня у тебя была бессонная, вон какие круги под глазами. А на воротничке сорочки – след от губной помады. Ну да, вы же вчера День милиции отмечали. Где-нибудь в «Метрополе», в Боярском зале, Гера рассказывал, какая там роскошь. А рядом была длинноволосая девица с ногами, растущими из шеи, и с маленькой куриной головкой. (И с соответствующим количеством мозгов!) Откуда только они взялись: безмозглые, бессловесные, бездушные? Где молодые Татьяны Доронины? Нет, сейчас не Тани, сейчас – Иры… Это в том же «Молодежнике» в рубрике «Досуг» я прочитал как-то объявление следующего содержания: «Иры». И всё! «Иры»! И номер телефона. Ее тоже звали Ира? А потом был роскошный номер в «Метрополе» за казенный, разумеется, счет… А утром: «Наша служба и опасна и трудна»! А ведь я понял наконец, на кого он похож в действительности, да и не просто похож, а является таковым по самой своей сути… Хлестаков! Вечный российский тип. Хлестаков ты мой, Хлестаков… Наконец-то я все понял! Абсолютно все! ВЗЯТКА! (А в том, что он взяточник, нет никакого сомнения. Откуда у простого советского следователя «Hummer»? И часы за восемь тысяч долларов? Может, как Чубайс, лекции читал – неведомо где, неизвестно кому?) Поэтому и брали меня – как чеченского террориста, чтобы шокировать, оглушить, подавить. А телевидение для того, чтобы показать свою безграничную власть, мол, мы везде, мы все можем и если что – вымажем дегтем, ославим на весь белый свет. Но так как «Дела» как такового нет, меня кинули в банальный милицейский «обезьянник», а не поместили в тюрьму, потому что тюрьма – это уже серьезно, там своя канцелярия, свои законы. И допрашивать меня в своем кабинете он не может, потому что боится засветиться. «Жду, молчит, жду, молчит…» Так это же я, я молчу! (Вот почему он так выразительно на меня посмотрел, когда произносил последний раз эту фразу.) А он ждет, когда я сам взятку ему предложу, и это принципиально важно, я где-то читал, принципиально важно, потому что тогда он будет чист перед законом. А по городу колесил, потому что проверял – нет ли хвоста, боялся слежки, у них там тоже один другого подсиживает, да есть к тому же служба собственной безопасности – специально для этой цели. Нет, ты понял? А «От 5 до 10» – это уже совсем просто! Просто, как всё гениальное! Это сумма, сумма взятки. Не больше десяти. Но и не меньше пяти. Тысяч. Долларов, разумеется. Как говорится – торг уместен. Мол, заплатишь, и мы твое «Дело» уничтожим, вырвем нужные листочки… И сожжем! Так ты понял? Понял, с кем мы имеем дело? Хлестаков ты мой, Хлестаков!

– Почему вы все время улыбаетесь?

В его голосе слышится уязвленное самолюбие. А ведь я в самую точку попал! Типично хлестаковская черта – страх выглядеть смешным. И сразу, заметь, перешел на «вы»!

– А почему бы мне не улыбаться?

В самом деле – почему бы мне не улыбаться, когда я, наконец, все понял! Когда вижу тебя, голубчика, насквозь! Усмехается… Ну, усмехайся, усмехайся. Прячет глаза… Не спрячешь! Бросает «Дело» на подоконник. (Точно таким же движением он бросил «Playboy» на заднее сиденье «Hammer'а». Тебе, конечно, все равно, что судьба человека, что «Ни дня без оргазма».)

– А ведь ты попал… Ты даже не представляешь, как ты попал!

Ой-ой-ой! Меня пугают, а мне не страшно. (Тебя пугают, а ты, старик, об этом даже не догадываешься!) Что, Хлестаков, занервничал? Ждешь, когда я сам? Когда сам взятку тебе предложу? Не дождешься! Каким угрожающим шагом, какой свинцовой поступью он направляется ко мне… Шаги командора! Садится за стол напротив, буравит взглядом. Ну, говори же! Говори – сколько: пять, шесть, восемь? Или все десять? По максимуму? Говори! («Говори!» – пьеса была такая, перестроечная, наивная, если из сегодняшнего дня смотреть, но все равно свою положительную роль она сыграла.)

– Где вы были и что делали пятого апреля сего года?

Неожиданный вопрос. И странный… Очень странный.

– Что?.. Где я был когда? Что делал когда?

– Пятого апреля сего года.

«Сего года»… Нет, мне нравится: СЕГО года… Не имею ни малейшего понятия, где я был пятого апреля сего года! У меня память так устроена. Я бы не назвал свою память на даты плохой, она не плохая, ее просто нет! (Причем не было никогда.) Мозги, видно, у меня такие, и ничего с этим не поделаешь: помню – что, но не помню – когда. Вот, например, я прекрасно помню, что было вчера – меня брали, но совершенно не помню, какое вчера было число… Впрочем, в данном случае я как раз помню, вчера был День милиции, десятое ноября, но это исключение из правила, редкое, можно сказать – редчайшее исключение.

– Я не помню…

(…и не вспомню никогда!)

– Вспомнишь!

Улыбается, а глаза недобрые. Да не боюсь я тебя, Сокрушилин, не боюсь! Лично мне тут бояться нечего, а Геру вообще не так просто испугать. Что он делал пятого апреля сего года? Откуда же я знаю, что он делал пятого апреля сего года?

– А если не вспомню?

– Обязательно вспомнишь. Это я тебе обещаю.

Нет, это даже смешно!

– Ну хорошо… Если вы называете конкретную дату, значит, в этот день что-то случилось? Что-то такое случилось? Что?

Он смотрит на меня насмешливым взглядом, решая: говорить или не говорить?

– А ты не знаешь?

– Не знаю.

– Узнаешь, не торопись… Много будешь знать… – говорит он, усмехаясь и отворачиваясь.

Скоро состарюсь? А старости-то я и подавно не боюсь! Мне нравится в стариках их спокойствие, отсутствие бессмысленных страстей и, как это ни покажется странным, уверенность в завтрашнем дне. Могу сказать больше – иногда я завидую старикам! Только и слышу – на улице, в метро, в магазине: «Молодой человек!» Или того хуже: «Паренек!» И уже совсем ни в какие ворота не лезет: «Мальчик!» Ну какой я, на фиг, мальчик, если на меня уже полтинник накатывает! Нет, я не заставляю себя уважать, уважать меня как раз не за что, но это несправедливо, в конце концов, по отношению к моим близким: когда иду с Женькой – думают, что я ее сын, когда с мамой – внук, а когда с Алиской – вообще чёрт знает что думают! Алиска, кстати, недавно говорит: «Я тебя со спины с Аркашкой Астраханцевым спутала». Каково мне это слышать, если этот Астраханцев – ее одноклассник и последняя любовь? Женька иногда надо мной подтрунивает: «Папа у нас моложавый», но я же вижу, что ей обидно, она – женщина и должна выглядеть моложе своего мужа. И вот – все вокруг худеют, а я толстею… То есть все вокруг пытаются худеть, а я – толстеть, чтобы выглядеть старше. Бесполезно! С трудом, преодолевая отвращение, я ежедневно выпивал перед сном сырое яйцо, разболтанное в стакане теплого пива с ложкой сахара и двумя ложками сметаны, – рецепт дала Мира, авангард прогресса в нашей семье, Женькина подруга, работающая кем-то в Доме кино. Спустя пару-тройку месяцев я действительно начал поправляться, но не так, как хотелось: у меня стал расти похожий на куриное яичко животик, прохожие поглядывали удивленно, видно в этом было что-то противоестественное. И когда Женька в сердцах обозвала меня беременным мальчиком, я с радостью прекратил употребление тошнотворного пойла и, что интересно, вернулся в свое обычное состояние чуть ли не на следующий день. Не сумев изменить свой вес, я решил изменить имидж – прибегнуть к помощи очков, хотя со стороны зрения никаких показаний к ним не было. Купив в метро недорогие без диоптрий очки, я принес их домой, надел, посмотрел в зеркало – крокодил. Хотя, когда примерял в метро, мне так не казалось, да и продавщица одобрила. Потом в комнату вошла Женька и усилила сравнение: «Вылитый крокодил!» Видимо, услышав, из своей комнаты прибежала Алиска и, коротко взглянув на меня, добавила: «Гена» – пожалела. Да это не беда, что крокодил, беда состояла в том, что крокодил оставался молодым, юным, это был зеленый крокодил! Мною предпринималась также попытка отращивания и ношения бороды, и тоже безуспешная: Хо Ши Мин, вылитый Хо Ши Мин. Да и с ростом проблемы… То есть, с одной стороны, никаких проблем: сто семьдесят – вполне средний рост, а когда кто-то смотрит на меня совсем уж свысока, я вспоминаю Пушкина и становится легче – его сто шестьдесят пять успокаивают меня и возвышают, однако Женькины метр восемьдесят четыре значительно усложняют ситуацию, и тут я просто не могу не чувствовать своей вины. Да это бы ладно – внешность, фиг с ней, с внешностью, внутренность остается та же – инфантильная, детская, глупая, и не надо меня убеждать в обратном, я-то знаю, что это так! Взять хотя бы мою многолетнюю мечту о ножичке… А ножичек?

– А НОЖИЧЕК? – В самом деле, как я мог о нем забыть?

– Какой ножичек? – удивленно спрашивает Сокрушилин.

– У меня вчера отобрали ножичек. Где он?

– Какой ножичек?

– «Victorinox», швейцарский!

Сокрушилин смотрит на меня удивленно и озадаченно, опускает руку в карман пиджака и вытаскивает оттуда… «Victorinox»! Но не мой, конечно, мой раза в два тоньше: в моем только два лезвия, шильце и отвертка, а в этом чего только нет, лупа даже… Я видел такие, они дорогие страшно.

– Такой? – спрашивает Сокрушилин.

– Почти, – отвечаю я гордо и независимо.

– Где покупал?

– В ГУМе, – отвечаю я по-прежнему гордо, хотя и начинаю злиться – не могу же, в самом деле, сказать, что нигде я его не покупал, что подарила мне его Даша!

Сокрушилин усмехается.

– В этой стране нет настоящих швейцарских ножей. Настоящие швейцарские ножи есть только в Швейцарии. Я купил его в Женеве. Нравится?

Нравится, конечно. Только мой все равно лучше.

– А хочешь, я его тебе подарю? – неожиданно спрашивает он и протягивает нож мне. А сам заглядывает в глаза, чуть ли не в душу пытается заглянуть.

Нет, брат, туда я тебя не пущу! А если и пущу, что ты там поймешь, американец?! Разве ты, уверенный в том, что можно купить всё и вся, знаешь, что такое мечта? Как я мечтал – как он будет лежать у меня в кармане, тяжеленький такой, гладенький, пристегнутый к поясу специальной цепочкой? Как в каждом свежем номере «Огонька» я первым делом прочитывал очень оригинальную рекламу ножей «Victorinox»: небольшие и очень интересные истории о том, как эти ножи в самый нужный момент оказывались вдруг под рукой и спасали людей – на пожаре, в остановившемся лифте, при землетрясении? Конечно, вряд ли я купил бы его сам, потому что дороговато, да и Женька бы не поняла, сказала бы: «Совсем впал в детство», но я – мечтал, и этого мне было достаточно. И вдруг однажды, прихожу к Даше, а она просто так, безо всякого повода – протягивает его мне. А ведь я ничего ей о своей мечте не говорил и даже не намекал! Мистика! Да уберите вы ваш нож, господин Сокрушилин, не нужен мне ваш нож! Но без своего я отсюда не уйду… А он смотрит на меня, улыбается и, подцепив ногтем, вынимает большое лезвие, блестящее и острое. Острое, очень острое, я уже несколько раз порезался – зазеваешься, отвлечешься, и вот – кровь, причем еще до боли, ты еще боли не почувствовал, а уже кровь, откуда она, недоумеваешь – как бритва, острый.

– Острый, – говорит Сокрушилин. (Эта его улыбка начинает меня раздражать.)

– Я знаю…

– Острый, – повторяет свою мысль Сокрушилин и вдруг хватает меня за ладонь и, с силой придавив ее к столу, приставляет холодное лезвие к моему обнаженному запястью. Я не понимаю! Ах вот оно что! Я внимательно смотрю на Сокрушилина: передо мной аффектированная личность, типичная аффектированная личность. (Я хоть и ветеринарный, но все-таки врач и кое-что в психологии понимаю, книгу «Психология личности» два раза прочитал.) Да тут и не нужна никакая психология, тут любой дурак поймет, что личность аффектированная… Значит, так, не надо напрягаться, не надо тянуть руку к себе, не надо бояться. А я боюсь? Да ничего он мне не сделает! А если и сделает – кровь здесь венозная, это не так опасно. Вид крови мгновенно приведет его в чувство, и он сам кинется меня перевязывать. Но надо улыбнуться, надо обязательно улыбнуться! УЛЫБАЮСЬ…

А Сокрушилин неожиданно отпускает мою руку и приставляет лезвие ножа к своему собственному запястью.

– А может, так? Так лучше?

Аффектированная личность, отягощенная суицидальным синдромом? Вон у него там шрамы… Резал уже не раз?

А он вновь хватает меня за руку, которую я так непредусмотрительно оставил лежать на столе и вновь приставляет к ней лезвие, уже не такое холодное – согрелось.

– Выбирай: тебя или меня?

А об этом в «Психологии личности» не было написано… Психологический тест такой? Или следственный прием? Ничего себе прием! Приемчик…

Выбирай!

Хорошо. Тогда меня. Лучше меня, потому что я быстро себя перевяжу, а спросят – кто, скажу – сам, потому что все равно не поверят, если скажу – он, так что, конечно, лучше меня.

– Меня!

Только не сильно… Не очень, то есть, глубоко. Не до кости. Там важные сухожилия, их сшивать придется… Я зажмуриваю глаза, верней они сами зажмуриваются. А он отпускает вдруг мою руку, резко поднимается, подходит к окну и смотрит вниз.

А в коридоре за дверью – шаги… Громкие… Как будто кто стучит по полу большой деревянной колотушкой: ТУК! ТУК! ТУК! Дверь приоткрывается, и, до половины туловища, в кабинет всовывается человек. Лицо знакомое. Где-то я его видел… Курьер? Точно – курьер. Помнишь, фильм «Курьер», там один московский школьник главную роль исполнял, он потом еще в Израиль эмигрировал: мы как-то ехали с тобой в машине и слышали с ним интервью по «Эху Москвы», он тогда как раз из Израиля приехал, и ты пошутил: «Думали – курьер, а оказалось – еврей», ты вообще часто на эту тему шутишь, я бы даже сказал – слишком часто, так вот, этот молодой человек, пришедший сюда с таким необъяснимым грохотом, всунулся в наш кабинет, то есть не в наш, конечно, а в кабинет Писигина до половины туловища, и громко и отчетливо объявил:

– Ад!

Услышав это слово, Сокрушилин вскочил вдруг на ноги, прямо-таки подпрыгнул, а тот опять:

– Ад!

И, словно по мановению волшебной палочки, Сокрушилин оказался у двери кабинета.

А курьер в третий раз:

– Ад!

И исчез. И Сокрушилин исчез. Курьер исчез. Оба исчезли. Ты можешь мне не верить, но именно так оно все и было, я готов поклясться на «Войне и мире»! Исчез. Но ты что-нибудь понял? Я – нет. Что, собственно, имелось в виду? Какой такой «ад»? Тот самый? Тогда, выходит, мы – в раю? Прокуратура – рай? Скорее – чистилище. – Точно! А курьер с колотушкой, ха-ха, Харон? «К Харонам! Вход всем посторонним»[9]. (Сегодня принято не любить Вознесенского, но я по-прежнему его люблю.) Но ничего не понимаю!

ЕСЛИ ЖИЗНЬ ТВОЯ В ЛОМ, ПОЧИТАЙ ЛУЧШЕ СТОМ!

Вот именно – «в лом», моя – в лом…

АЛЛА РОДИЛА ОТ ФИЛИППА

ПЯТЕРЫХ

Что-что? Не понял, когда ж это они… А-а, понял – собачек так зовут. Алла и Филипп – собачки, болонки… Шутники в этом «Молодежнике» работают.

У ЖЕНЩИНЫ В УХЕ ЖИЛ

ТРЕХМЕТРОВЫЙ ЧЕРВЯК

Из Таиланда привезла… Понятно.

Со мной такое бывает, редко, но бывает – когда вдруг наступает предел психологической усталости, и я перестаю понимать происходящее вокруг. Даже «Война и мир» не помогает, то есть нет, помогает, конечно, «Война и мир» всегда помогает, просто в такие минуты не хватает сил удержать том Толстого в руках. И тогда я беру первую попавшуюся газету и читаю все подряд… «Столичный молодежник» подходит для этой цели идеально, спасибо Сокрушилину. Читаешь, читаешь так, и постепенно голова проясняется, и начинаешь понимать: главное – ничего не понимать. И тогда твой внутренний хаос уравновешивается хаосом внешним, хаосом московским, хаосом российским, хаосом мировым. И, удивительное дело, становится легче!

РУБЛЬ ПРОДОЛЖАЕТ ОПУСКАТЬСЯ

Правительство намерено сдвинуть курс доллара с нынешних 5 898 рублей до 7 150 к концу года.

Что ж, поживем – увидим.

МОСКВИЧИ ПЕРЕХОДЯТ С МЯСА НА КАРТОШКУ

Заменить в своем рационе мясо на картошку вынуждена средняя московская семья. За последний год потребление говядины и телятины сократилось на 15 процентов, животного масла столичные жители стали позволять себе меньше на 12 процентов, яиц в рационе стало меньше на 10 процентов. Потребление хлебопродуктов сократилось на 7 процентов, молока…

Трудно, да. По себе знаю, что трудно жить. Но можно. Главное – знать, ради чего живешь… Я знаю… А вот интересно, ради чего живет Сокрушилин? И до сих пор не могу понять: испугался я или нет, когда он с ножичком? Определенно – не испугался, хотя и испугался, конечно. Хотя после Ахтубы меня трудно чем-либо испугать… Как там в песне поется: «Мы смерти смотрели в лицо». Или – «в глаза»? Нет, все-таки «в лицо», потому что: «вперед продвигались отряды спартаковцев смелых бойцов». – Это фанаты что ли спартаковские? – Ну да, смелые же… отвязанные… отмороженные… Никогда не понимал смысла футбольного «боления»! Прав был Аркадий Райкин: «двадцать два бугая»… Нет, в (на) Ахтубе я не испугался, а вот когда первый раз чуть не отправился в «ад» – это когда в детстве мне вырезали в больнице гланды, и у меня ночью открылось горловое кровотечение, тогда действительно испугался… А ведь интересно, между первой ночью – больница, и второй – Ахтуба довольно много общего. Во-первых, и там и там я был одинок. И в (на) Ахтубе, и в детстве. В детстве даже больше. Кажется, во всей моей взрослой жизни я не испытывал одиночества большего, чем то, которое испытывал в детстве, во всем моем бесконечно долгом детстве. И самое страшное одиночество испытал, когда медсестра Рая привела меня в больничную палату, показала на «мою» кровать и оставила одного. Я помню медсестру Раю – она была большая, полная, с пышными рыжими волосами, которые плохо укладывались в пышную прическу, выбиваясь из нее. Медсестра Рая была в ореоле, нимбе или венце своих золотых волос. Мне не хотелось от нее отлипать (от страха и одиночества я буквально к ней прилип), но медсестра Рая отлепила меня от себя, толкнула легонько и сказала – мягким медовым голосом: «Вон твоя кровать. Иди и ложись». Палата была огромная, с высоченным потолком. Там стояло кроватей двадцать, и многие их них были заняты. Почему-то никто не обратил на меня внимания… Ну да, палата была взрослая, а разве есть взрослым дело до какого-то сопливого мальчишки? Вот если бы палата была детская, то дети не лежали бы так безразлично, а сбежались бы знакомиться, хвастаться игрушками, делиться сладостями… Здесь же на меня никто не смотрел. Я подошел к «своей» кровати и лег. Сетка громко скрипнула, но спящий на соседней кровати дяденька (Николай Иванович, бывший фронтовик) не проснулся. Я лежал на спине и смотрел в высокий белый потолок, на котором не было ни одной трещинки, наверное, провели ремонт, не евро, конечно (и слова такого тогда не было), но трещины на потолке отсутствовали, видимо, недавно ремонт провели… А я любил (да и сейчас люблю) трещины на потолке, потому что, если долго на них смотреть, они превращаются в разные фигурки, становятся рыцарем, собакой, деревом, и тогда уже не так одиноко, но трещин там (как и здесь) совершенно не было, и мое одиночество продолжилось. В груди сжималось что-то, давило, хотелось плакать, но к тому моменту я уже не плакал. И вдруг, откуда-то издалека, сверху, потрескивая и шурша, ко мне стал пробиваться далекий-предалекий звук… Я поднял глаза: в самом изголовье на блестящей кроватной трубе висели наушники, маленькие, черные, со стальной проволочной дужкой, такие теперь не только не купишь, но и не увидишь нигде. Я взял их, повертел в руках и осторожно надел на голову. И услышал голос, мужской:

Вода, вода, кругом вода,

Вода, вода, везде вода…

Я слышал эту песню впервые в жизни и запомнил ее с тех пор на всю жизнь.

Вода, вода, кругом вода,

Вода, вода, везде вода.

ИЗНАСИЛОВАВ В ЛИФТЕ ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЮЮ ДЕВОЧКУ, МАНЬЯК УКАТИЛ НА ШЕСТИСОТОМ МЕРСЕДЕСЕ

А такое я читать не буду! Такое я никогда не читаю!

Гера всегда зовет меня с собой, когда едет, как он говорит, оттянуться за бугор, вернее, раньше звал, сейчас уже не зовет, потому что знает, что это бесполезно, все равно я никуда не поеду. Это – во-первых, а во-вторых, он теперь ездит за бугор со своей молодой женой. А я отказываюсь не только потому, что заграница меня не очень, в общем-то, интересует, но и из-за денег, конечно, тоже. Ведь если я куда-нибудь поеду с Герой, тогда никуда не смогут поехать Женька с Алиской, так? Но им-то это гораздо нужней, чем мне, двух мнений тут быть не может: Женька – женщина, Алиска – ребенок, а я все-таки мужчина. А главное – я убежден: один день, проведенный в подмосковном осеннем лесу, равноценен недельному отдыху в Анталии. (А если еще удастся найти парочку белых!)

Но весной прошлого года Гера меня все-таки вытащил. В (на) Ахтубу. Я согласился. Во-первых, потому, что Ахтуба – не заграница, а во-вторых, Гера обманул меня, сказав, что там растут во множестве какие-то особенные «майские» грибы, а я, дурак, поверил. Уже на второй день нашего путешествия я проклинал себя, Геру и всю эту пропахшую рыбой Ахтубу! Хорошо, что ехали мы туда всего на три дня, да плюс два дня дорога – на Герином «Ягуаре» на бешеной скорости. Кстати, только там, в дороге, я узнал, что Ахтуба – это не город, а река в Астраханской области. С географией в школе у меня отношения не складывались, да и во взрослом возрасте географических знаний в моем интеллектуальном багаже прибавилось немного: еще садясь в машину, я был уверен, что Ахтуба – это провинциальный городок, находящийся там же, где и Елабуга, в которой закончила свой жизненный путь великая Марина Цветаева, а оказалась – река, так что ехал я в, а приехал – на, и с тех пор эти два предлога в сочетании с названием Ахтуба существуют в моем сознании одновременно.

На протяжении всех трех дней Гера не спал ни минуты: днем он ловил в каких-то промышленных количествах рыбу, а по ночам пил пугающими дозами водку и рассказывал анекдоты про новых русских, из которых я не запомнил ни одного. Все это мероприятие именовалось мальчишником, потому что вскоре должна была состояться Герина свадьба. (Очередная.) В Москве его дожидалась невеста – Катя, милейшее создание, непорочное дитя, не ведавшее, по-моему, ни сколько Гере лет, ни – какая по счету она у него жена. (Если не ошибаюсь – четвертая или пятая?) Мальчишник для Геры – это святое, и сценарий у всех примерно одинаковый: на третий день, а вернее на третью ночь «в расположение нашей части проник условный противник». Как Гера выразился – «из пены морской» (а по мне так из речной тины) появились две развязные особы, имена которых я забыл сразу, как только услышал. Гера сходу назвал их Блэк энд Вайт, действительно, одна была блондинка, другая брюнетка. Рыбалку я не люблю, наверное, потому, что не люблю есть рыбу, исповедуя ту простую истину, что лучшая рыба это колбаса, к тому же очень боюсь подавиться костью, наверно, это у меня от мамы, кажется, это единственное, чего она в жизни боится, никакие грибы в камышах, разумеется, не росли, так что на том мальчишнике я тихо зверел, а когда появились Блэк энд Вайт, озверел окончательно. Даже хотел уехать поездом или улететь самолетом, но Гера давил на жалость, повторяя то и дело о своем прощании со свободой, и я остался. (Меня всегда поражало и продолжает поражать Герино умение убеждать – в том даже, во что он сам не верит. Тебе, старик, не бизнесом заниматься, а политикой. Баллотируйся в Думу!) Но в одном убедить он меня не сумел, и я верю – никогда не сумеет. У моего друга какая-то непонятная страсть или мания, или… не знаю даже, как это назвать, но целенаправленно и изощренно он добивается того, чтобы я изменил Женьке. Многократно, в красках он описывал мне сладость супружеской измены, это продолжалось и в (на) Ахтубе, до тех пор пока я прямо не спросил: «Так ты женишься для того, чтобы вновь испытать эту сладость?» Гера расхохотался и послал меня к чёрту, назвав вдобавок лишенцем, он любит это словечко из лексикона Остапа Бендера. Да, это случилось на третий день, или, точнее, на третью ночь, но спросите, какое было число, какого месяца – убейте меня – не вспомню, разве только год, прошлый, тысяча девятьсот девяносто шестой, хотя, впрочем, была весна, май (грибы-то «майские»!), а вот год, возможно, и не прошлый, а как раз позапрошлый, хотя год можно и уточнить, но только не число, оно безвозвратно утеряно для истории, хотя, казалось бы, я должен, обязан помнить то число, потому что оно едва не стало датой… Датой моей смерти. (Это к вопросу о том, где я был и что делал пятого апреля сего года. Нашли, у кого спрашивать. Вот если бы Геру спросить, когда я чуть не утонул, то он назвал бы не только число, но и день недели. Память на даты у моего друга просто феноменальная.)

Итак, Гера сварил уху, целое ведро – по какому-то особому «монастырскому» рецепту, когда рыбу кладут в бульон от сваренного петуха (именно петуха, а не курицы), а перед тем как снять уху с огня, в нее вливается стакан мадеры – получилось действительно вкусно, мы хлебали ее, сидя на прогретой за день земле на берегу одного из бесчисленных речных протоков, среди шуршащего от теплого ветра камыша, под ночным небом, которое назвать ночным можно с большой натяжкой, потому что ночного, черного там практически не оставалось: звезды набились почти впритык, никогда в жизни я не видел такого звездного неба, это было какое-то звездное безумие, нельзя было различить ни одного знакомого созвездия, ни о какой Большой Медведице не могло идти и речи, нет – никогда в жизни я не видел такого звездного неба! И все бы хорошо, если бы не одна маленькая деталь, точнее, не одна, а две: Блэк энд Вайт… (И не такие, кстати, маленькие, особенно «моя» Вайт, она была даже больше моей Женьки.) Положение усугублялось еще и тем, что Вайт мне, вообще-то, нравилась. Гере хорошо известны мои, так сказать, типологические пристрастия – она отдаленно напоминала молодую Татьяну Доронину. Девушка старалась вовсю: бросала томные взгляды, то и дело дотрагивалась до моей руки и без конца подливала в мой стакан вино, считая, видимо, что пьяный я буду сговорчивей. Тут Гера допустил оплошность, забыв рассказать ей об одном моем странном, на первый взгляд, качестве – чем больше я пью, тем больше укрепляюсь в своем первоначально принятом решении. Я напивался и мрачно просчитывал пути отхода, предполагая уйти незаметно, по-английски, не прощаясь, но, когда девушки решили устроить «знаменитый астраханский стриптиз», я решительно поднялся и, сказав, что хочу искупаться ОДИН, направился к воде. Зная мой характер, Гера даже не попытался меня остановить, бросив насмешливо, но довольно зло: «Станешь тонуть – не зови». «И не подумаю», – буркнул я (а ведь звал потом, звал!) «Утонешь – не жалуйся!» – прокричала Вайт и засмеялась, а следом и Блэк, и Гера тоже засмеялся, и под их общий смех я вошел в воду. Наша турбаза (турбаза как турбаза, а по ценам – пятизвездочный отель, любят у нас три шкуры драть, не имея на то никаких оснований, как Гера говорит: «В этой стране все хотят хорошо жить, ни черта для этого не делая»), так вот, наша турбаза располагалась ниже по течению, и я решил добраться до нее по воде – сплавиться. Я лег на спину, течение медленно повлекло меня, и, не прилагая ни малейших усилий, я стал перемещаться из пункта Б в пункт А. В воде я чувствую себя, как рыба, мама научила меня плавать еще в дошкольном возрасте классическим приемом – жарким летним днем в Серебряном Бору бросила с лодки в воду, и, немного побарахтавшись, я поплыл. Если бы она тогда этого не сделала, я и сейчас, наверное, не умел бы плавать. Вода была теплая, она расслабляла и усыпляла. Я лежал на спине, полузакрыв глаза, и вспоминал вслух любимые строчки:

Я ждал тебя в Серебряном Бору,

Полумальчишка и полумужчина…[10]

По правде сказать, никогда и никого я там не ждал, но после того, как впервые прочел то замечательное стихотворение, всегда этого хотелось… Наверное, я все-таки заснул, хотя до сих пор не представляю, как это возможно – заснуть в воде? Но, значит, все-таки заснул… А потом проснулся… Перевернулся на живот, посмотрел по сторонам, прислушался… Нигде не было ни огонька… Тишина стояла абсолютная… – Мертвая. – Что? – Мертвая тишина. – Да-да, мертвая, вот именно, мертвая, только время от времени с разных сторон доносились неприятные чмокающие звуки. Когда я впервые их услышал, они мне очень не понравились, и я спросил у Геры: «Гера, что это?» – а он ответил, спокойно и невозмутимо, как он это умеет: «Сомы утопленников объедают». И я поверил! Сколько раз попадался на эту его интонацию и снова… «Здесь часто тонут?» – спросил я, видимо, дрогнувшим голосом, хотя раньше никогда не боялся утонуть. (Теперь боюсь.) Гера засмеялся и дал правильное объяснение: «Сазаны камыш сосут». «Сазаны камыш сосут», – подумал я, вслушиваясь, но и про сомов тоже вспомнил. И понял – заблудился, я заблудился, меня куда-то занесло… Кругом была вода, вода… Хотя не испугался! Не испугался, потому что прекрасно понимал: Ахтуба – не мировой океан, и, если плыть строго в одну сторону, обязательно и непременно достигнешь берега. Оставалось выбрать направление движения, но это оказалось непросто, так как по сторонам не обнаруживались никакие видимые ориентиры, а ориентироваться по звездам не было возможности, по тем, повторяю, звездам… Я все же попытался отыскать вверху какое-нибудь созвездие и вдруг наткнулся взглядом на ползущий спутник, один вид которого прибавил оптимизма – цивилизация! – и он же подсказал мне направление движения. Где-то я читал, что все без исключения спутники, в целях экономии топлива, движутся вокруг Земли по ходу ее вращения[11]. И я пошел за ним. Это была первая моя ошибка. Всего я совершил три ошибки, именно три, я неоднократно потом ту ситуацию анализировал, и именно с первой ошибки все началось. Мой путеводный спутник скоро исчез, растворившись в мириаде звезд, и я продолжил движение один, стараясь не сбиться с курса. И, разумеется, сбился! Я был уверен, что плыву прямо, но на самом деле заворачивал на круг – срабатывал так называемый эффект правой руки, которая, как известно, сильнее – пловец всегда уходит вправо, я же уходил влево, потому что у меня сильнее левая рука, я – левша (как ни старалась мама, ей так и не удалось сделать из меня «правильного человека», это, пожалуй, ее единственная неудача в моем воспитании, да и то – неудача относительная: когда я дома, то есть когда прихожу к маме в гости, я держу ложку в правой руке, причем это само собой получается, во всех других местах я, правда, ем левой), но тогда я об этом не думал и все больше и больше удалялся влево. Я плыл долго и упорно, пока силы меня практически не оставили, и, когда они меня практически оставили, я совершил вторую ошибку, которую по статистике совершают восемьдесят пять процентов утопленников, то есть, ха-ха, не утопленников, конечно, а утопающих – я запаниковал. Запаниковал и закричал. Нет, кричал я правильно, надо было кричать, но не паникуя, а я запаниковал, и все это – крики вкупе с паникой отняли у меня последние силы. И, наконец, третья ошибка, последняя и главная, которая чуть не стала роковой: Я ПОСМОТРЕЛ НА ЧАСЫ. Не в том смысле посмотрел – сколько тут у нас натикало? – а в том, что наткнулся взглядом на светящийся циферблат своего водонепроницаемого «Rollex’а» и увидел – четыре, и понял, – всё… Нет, я знаю, что это бзик, фобия, хронофобия, но не боязнь времени вообще, а боязнь одного конкретного часа – именно четырех часов утра, я понимал это раньше, понимаю и теперь, но в тот момент я, конечно, ничего уже не понимал: видел на часах – ЧЕТЫРЕ, и – ужас! (Здесь просто необходимо отступление, хотя далеко не лирическое. Дело в том, что, когда в детстве я лежал в больнице по поводу операции по удалению гланд, однажды ночью у меня открылось горловое кровотечение, и, боясь потревожить спящих, стесняясь, я лежал неподвижно и глотал собственную кровь, пока меня не стошнило кровью же, и я уже не мог больше ее глотать, а она все шла и шла, выползая изо рта на подбородок и грудь, напитывая подушку и простыню, а я все лежал, стесняясь и понимая, что умираю, а на соседней койке храпел Николай Иванович, бывший фронтовик, не старый еще, как все бывшие фронтовики тогда, а на его руке тикали часы, которые он снял с убитого им немецкого унтер-офицера, я посмотрел – на них было ровно четыре (с того самого момента моя хронофобия и началась.) Нет, когда все нормально, в порядке, я ничего не замечаю, но если вдруг наступает предел психологической усталости, эти четыре часа утра начинают меня преследовать. Просыпаешься среди ночи от боли в сердце или от какого-нибудь кошмара, бросаешь ошалелый взгляд на часы, а там – четыре! (А однажды мама, когда я уже был взрослым, сообщила, что родила меня ровно в четыре утра, и ее сообщение как бы подтвердило мои самые худшие опасения…) Вот и тогда в (на) Ахтубе, я посмотрел на часы – четыре, и понял, все сразу понял… И, как говорится, пошел ко дну, хотя, как я теперь знаю, неправильно говорится, туда не идешь, а опускаешься, довольно медленно и довольно плавно, глотая по пути воду, как в детстве кровь. Неожиданно это движение вниз замедлилось, остановилось, и, не достигнув дна, я начал вдруг подниматься, видимо, масса воды еще влияла на массу моего тела, на мгновение я оказался наверху, но, не успев глотнуть воздуха, снова стал опускаться… А страха не было, нет, страха совершенно не было, как, впрочем, не было и никакого света в конце тоннеля, никакой «жизни после смерти», никаких светящихся человечков, только темнота и тишина – МЕРТВАЯ… Но это было уже потом, в конце, в самом конце, а до того случилось нечто совершенно неожиданное, что спустя какое-то время я назвал коротким и легкомысленным словом кино… И вот – я опускался ко дну и поднимался наверх, как пустая бутылка, или, нет, не пустая – полная – наполовину, на две трети, на три четверти, когда еще немного, еще чуть-чуть и окончательно и бесповоротно она пойдет ко дну – поднимался и опускался, поднимался и опускался, поднимался и опускался: и ра-аз, и два-а, и три-и-и, и четы-ыре… Именно тогда мне его и показали – кино. Мое кино. Хотя сначала я ничего не увидел, увидел же только в конце, когда опускался в последний и окончательный третий раз, во второй услышал, а в третий почувствовал – то, что случилось однажды именно в кино, на детском киносеансе с Алиской (видимо, поэтому я и назвал все произошедшее со мной этим коротким и легкомысленным словом), – почувствовал на своей щеке стыдную и жгучую боль, которую, думал, совершенно забыл, а оказалось, помнил, и еще как помнил, это и было – раз; а два – я услышал… услышал те самые слова, которые однажды ночью во сне произнесла Женька, причем так услышал, как будто Женька в тот момент находилась рядом и повторила мне их в самое ухо; а в третий раз я увидел бегущую в сторону открытой книги СЭВа[12] маму… Как в кино, да… Но я и сейчас думаю, и тогда понимал – это жестоко и несправедливо, это чистой воды произвол – в такой ответственный момент жизни, когда надо вспоминать все прекрасное и светлое, заставлять человека смотреть, хуже того – пересматривать самое из его жизни больное, горькое, стыдное, – понимал, но не возмутился, хотя, если подумать, на кого возмущаться, кто режиссер этого фильма и кто киномеханик, который его крутит в самый неподходящий момент? Если можно так выразиться, я просто махнул рукой: если так, подумал я, если это именно так, то тогда все равно…

Когда мы возвращались на следующий день в Москву, где-то уже к концу пути, я рассказал все Гере – просто не мог это в себе удержать. Точнее, не все, про кино я не стал рассказывать, а только то, что чуть не утонул. Признаться, я думал, что, услышав это, Гера остановит машину, обхватит руками голову и будет сидеть так – друг чуть не утонул, но он рассмеялся и прибавил скорость, словом – поднял меня на смех, сказав, что в тех местах утонуть невозможно, потому что там на одном квадратном метре сидят по три рыбака, и, в общем-то, Гера был недалек от истины – рыбаки меня и спасли, вытащили, откачали и даже отвезли на турбазу, так что когда утром Гера вернулся в номер – злой и деловитый, каким он всегда после интимного общения с женщиной бывает, я лежал в своей кроватке и спал, а, по правде, делал вид, что спал. Но я даже рад, что Гера поднял меня на смех, подверг иронии мою драму на рыбалке, благодаря ему я сам стал смотреть на происшествие с иронией и сейчас вспоминаю об этом с улыбкой. Вот только четыре часа иногда всплывают. Сколько, кстати, у нас натикало? А впрочем, какая разница… Гад отправился в ад и возвращаться не торопится… Несомненно, Сокрушилин – гад, ну а ты, Золоторотов, кто ты? Как говорит Алиска, на себя посмотри! Посмотрел и что увидел? Гад! Гад и сволочь! (И еще скотина и свинья впридачу!) Трагическим воспоминаниям предался, разнюнился… Твой друг по лезвию ножа где-то ходит, домашние с ног сбились, голову потеряли, не знают уже, что и думать, а ты? Вот же стоят два телефона, целых два – бери трубку, набирай номер и… Ну, один аппарат, допустим, для внутренней связи, номер на нем написан коротенький, всего из трех цифр: 3-68, а на другом-то номер городской! 200-…-… Подними трубку – и! И я поднимаю трубку и замираю, вновь почувствовав на себе знакомый гипнотический взгляд… КРАСНЫЙ КВАДРАТ! Ай да Сокрушилин, ай да сукин сын! Полковника Захарика, как мальчишку, на этот простой приемчик поймал, а теперь, значит, решил меня? Врешь, не возьмешь! Ты, Сокрушилин, конечно, не прост, но и мы тоже не лыком шиты! Что ж, звонить не будем, а, пока есть время, все обдумаем, взвесим и проанализируем – что нам делать… – И кто виноват! – Не ерничай! Конечно, если бы я знал, где был Гера пятого апреля – где был и что делал – мне было бы легче выстраивать тактику и стратегию своего поведения… Гера, Гера, сказать по правде, мне давно не нравится, как ты живешь. Окружил себя ореолом таинственности. Тоже мне граф Монте-Кристо… «Пригони “эсэра” на Гагаринскую площадь, припаркуй около железного истукана и уходи». (Да, насчет “эсэра” не волнуйся, он стоит около отделения милиции, где я провел эту ночь, надо будет только узнать, что это за отделение милиции.) «Пригони “эсэра” на Гагаринскую площадь, припаркуй около железного истукана и уходи. Мне это очень нужно». А мне? Ты спросил, нужно ли это мне? Женька так прямо и говорит: «Зачем тебе это нужно?» – «Затем, что Гера – мой друг». Да там и парковки-то нет – возле железного истукана! Подарил машину, называется… Женька так прямо и говорит: «Он не тебе, он себе ее подарил. Вместе с бесплатным шофером». Женька, конечно, неправа, но правда, Гер, надоело… А вчера? Мне совершенно никуда не хотелось ехать! Как говорится, в такую погоду собаку на улицу не выпускают. Собаку нельзя, а друга можно? – «Очень нужно, старик. Речь идет об очень важных для меня вещах, о которых я не могу говорить по телефону». – Не можешь? Ну вот и я не могу! А когда вернется Сокрушилин, возьму и все ему расскажу! Все как есть! (Я, конечно, пошутил, ты понимаешь.)

Второй (продолжение)

…И вот, как только я это подумал – когда Сокрушилин вернется, он взял и вернулся, – предчувствия меня никогда не обманывают. Я взглянул на него и тут же все забыл: всю эту нервотрепку и все свои обиды. Дело в том, что это был уже не тот Сокрушилин, которого я знал, а другой, новый, обновленный, вот именно – обновленный! Хотя внешне он ничуть не изменился. Если не считать гитары в руках. Это была обычная старенькая гитара с наклейками, которые мы в детстве называли переводилками. Переводилки привозили из ГДР служившие там наши солдаты. Я смотрел на Сокрушилина с изумлением. Как я мог назвать его американцем? Никакой он не американец, а наш, простой русский парень, а то, что раньше я про него говорил – «джи ай», «кожаный затылок», – это все, конечно, чепуха, это все наносное, форма, не имеющая ни малейшего отношения к содержанию. Плечи его были опущены, прядь волос упала на лоб, глаза немного печальны, или нет, не печальны, скорее грустны и рассеянны. Как будто он с кем-то прощался… С кем-то или с чем-то… Он поднял на меня глаза и в первое мгновение как будто удивился, не ожидая меня увидеть, забыл, а теперь вспомнил.

– Ты… – проговорил он тихо.

Я немного смутился и молча пожал плечами. (Не мог я, в самом деле, сказать: «Я».)

– А ведь я с тобой попал, – сообщил он громко, возвращая себе прежние интонации, и, усмехнувшись, прибавил: – Ну и ты тоже… Сам с собой…

Я не понимал смысла сказанного, это имело смысл и значение для него одного. Он ткнул в мою сторону пальцем и проговорил убежденно, в чем, кажется, уговаривал себя недавно у окна:

– Ты! Это ты, ты, ты!

Я еще раз пожал плечами и, чтобы его не разочаровывать, сказал на всякий случай:

– Я…

– А хочешь, я тебе сейчас спою! – совершенно неожиданно, искренне и как-то даже радостно предложил Сокрушилин.

От смущения я не смог даже пожать плечами. Никто и никогда мне так не пел. Никто и никогда. А он взял и запел… Подстроил дребезжащую гитару и запел… Старик, что тебе сказать! Давно я не слышал такого пения, а может статься, никогда не слышал. Как бы точнее его передать… Голос у него горький… И одновременно сладкий! Это что-то среднее между Александром Розенбаумом и Карелом Готтом. Ты знаешь: я люблю хорошее пение: не концертно-попсовое, оно просто вызывает у меня идиосинкразию, все эти Маши, Кати и Влады, а такое – душевное, когда человек не для кого-то и не для чего-то поет, не ради славы и денег, а просто потому, что не может не петь. Он пел, поверь мне, замечательно, но главное даже не то, КАК, а то, ЧТО он пел… Думаешь, что-нибудь из Окуджавы или Юлия Кима? Из Визбора или Клячкина? Нет! Это был романс! Я не знаток и не любитель этого, как мама говорит, упадочного искусства, тут я не во всем с ней согласен, но, как и она, романсы не люблю, разве только «Гори, гори, моя звезда» да «В лунном сиянии» – певица поет волшебным таким голоском, большая рыжая красавица, забыл фамилию, не могу вспомнить, все в ней красивое, в той певице: и голос, и внешность, и все! Но и романс необыкновенный, слова… Это Лермонтов, я сразу вспомнил то стихотворение, хотя наизусть его не знаю и не знал никогда, там первые строки: «Когда волнуется желтеющая нива…». Жаль, что не могу его сейчас тебе прочитать, но, когда приду домой, первым делом сниму с полки томик Лермонтова и прочту – вслух – и Алиске, и Женьке, и тебе. И Даше. (Но последние слова я запомнил и вряд ли забуду: И В НЕБЕСАХ Я ВИЖУ БОГА.) Но как же ту певицу звали, зовут… Конечно, Сокрушилин не так хорошо, как она, пел, но по-своему тоже очень хорошо, но самое замечательное было не это, а то, как, произнося эти слова, он смотрел вверх, «в небеса» – так, что казалось – видит, и не просто казалось, а складывалось полное впечатление – видит! Это было настолько очевидно, что я не удержался и посмотрел туда же и, разумеется, ничего, кроме белого европотолка, не увидел, но это я, а он – видел, видел! А потом наступила тишина, которая случается иногда на концертах, на замечательных концертах, когда музыканты уже закончили свое выступление, а восторженные слушатели на какое-то время буквально онемели и окаменели и не могут ни аплодировать, ни кричать «браво», вот и я тоже буквально онемел и окаменел (я даже боялся на него смотреть!), и это состояние длилось довольно долго и начало даже затягиваться – он сидел совершенно неподвижно, возможно, дожидаясь моих аплодисментов и криков «браво», но теперь я не мог на них решиться, вспомнив, что нахожусь не в концертном зале, а в прокуратуре. Сокрушилин посмотрел на меня долгим доброжелательным взглядом и, смущенно улыбнувшись, сообщил:

– Я недавно в самолете книжонку одну полистал. Там следователь подследственному говорит напоследок: «Добрых мыслей, благих начинаний»! Хорошо, правда?

– Хорошо, – соглашаюсь я, пытаясь вспомнить, кто мог это сказать и где[13].

Поднимаясь, он ободряюще хлопает меня по плечу, подхватывает звякнувшую гитару и уходит…

Второй (продолжение-2)

Я не подумал даже, что Сокрушилин больше сюда не придет. Плащ и диктофон он, правда, забрал, а «Дело»-то оставил – оно продолжало лежать на подоконнике… Нет, я был уверен, что Сокрушилин вернется, и эта мысль меня успокаивала и убаюкивала… Потом как-то незаметно и неслышно в кабинет вошел человек, я бы даже сказал – человечек, маленький, серый, невзрачный, типичный советский делопроизводитель, не хватало лишь синих нарукавников на рукавах серого пиджака. То ли не замечая, то ли не обращая на меня внимания, он подошел к окну, взял в руки «Дело» и с видимым интересом стал его перелистывать. Я затаенно за ним наблюдал. Прическа у него была, как у нашего декана. Это, знаете, когда некоторые мужчины, чтобы прикрыть свою лысину, отращивают сбоку волосы подлинней и укладывают их от уха до уха продолговатой нашлепкой. Однажды декан делал доклад, посвященный Дню советской конституции (кто не пришел, того лишили стипендии), и, говоря о преимуществе социалистической демократии, так увлекся, что не сразу заметил, как эта штука свалилась ему на плечо! Этаким волосяным эполетом. Некоторое время он еще говорил… Я декана не любил, и это мягко сказано, но в тот момент мне стало нехорошо. Поняв наконец, что произошло, он смертельно побледнел. (Вот именно – смертельно.) Тишина стояла гробовая. (Вот именно – гробовая.) Бедняга вскоре умер. Не от того случая, конечно – от рака. Хотя некоторые потом утверждали, что рак развился именно от того случая, и это, на мой взгляд, так могло и быть – человек пережил тяжелейший стресс. Но я одного не понимаю, как можно стесняться своей лысины? Как можно от этого комплексовать? Вот я, например, ни капельки не комплексую! Сие ведь не от нас зависит. Я, например, совершенно не обижаюсь, когда Алиска подкрадывается сзади неслышно (на самом деле я, конечно, слышу) и звонко шлепает меня сверху ладошкой, – нисколько не обижаюсь.

Привет, доктор Плейшнер!

Это когда у Алиски плохое настроение – с подружкой, например, поссорилась. Зато, когда хорошее – с мальчиком познакомилась, – она говорит: «Здравствуй, доктор Айболит!» Правда, при этом тоже шлепает. Ну и что? Женька выражается, на первый взгляд, жестко: «Ненавижу плешивых мужиков». Но при этом она тут же делает поправку: «Кроме тебя, Желторотов». Когда у Женьки хорошее настроение, она так меня называет: Желторотов или просто Желт. Мне это не очень нравится, но если это нравится моей жене? Супружеская жизнь – цепь компромиссов, не так ли? Когда я поделился этой глубоко прочувствованной мыслью с Герой, он мрачно спросил: «Твоих?» Но какая разница – чьих, если есть семья и ребенок? Разве я не прав? А с Дашей вообще интересно получилось! Я сидел на корточках перед Тотошкой, а она подошла сзади и вдруг удивленно воскликнула: «Ой, лысинка!» Несмотря на мой не очень высокий рост, ее не так просто увидеть, потому что она скрывается среди растущих вверх волос, они у меня мягкие, светлые, но растут почему-то вверх – как антенки, между ними-то она и скрывается, ее увидишь, если только сверху посмотришь, вот Даша сверху и посмотрела. В первый момент я даже подумал, что Даша, как и Алиска, шлепнет меня, сжался – условный рефлекс сработал, но случилось то, чего я никак не ожидал… Даша меня поцеловала! Туда, в то самое место… От неожиданности я резко выпрямился и ударил ее головой в подбородок – БУМ! И маленький серый человек себя по лбу – «Делом» – БУМ! А это не он, это я – БУМ! Вот смех, хорошо, что никто не видел… А человечек? А человечка никакого нет и не было, он тебе приснился! И во сне – головой об стол – БУМ! Шишка, наверно, вырастет. Гера спросит: «Откуда?», скажу: «Допрашивали…» Многозначительно так, ха-ха: «Допрашивали…» А у тебя, брат, просто железные нервы! И что с того, что омоновцы в масках, с автоматами брали тебя, что с того, что ты ночь в камере с уголовниками провел, что следователь собирался вены резать – с тебя все, как с гуся вода… Наполеон, кажется, вот так же выспался под Ватерлоо. (А я действительно прекрасно выспался, все-таки в КПЗ был не сон.) Но неужели этот маленький серый человечек с прической нашего покойного декана мне приснился? Ну конечно же приснился, вон и «Дело» лежит на подоконнике там, где Сокрушилин его оставил. «ДЕЛО»! Помнится, Гера утверждал, что на каждого из нас, на каждого советского человека (это когда еще все мы были советскими), на каждого из нас заведено «Дело». Я не соглашался, спорил, хотя чувство испытывал двойственное: с одной стороны, это меня тревожило и унижало, с другой – льстило и возвышало. В качестве последнего аргумента я вспомнил Герин же анекдот про Чапаева и Петьку, который пишет оперу, но не про всех, потому что про всех опер не прочитает. Геру это не смутило, и он проговорил убежденно и мрачно:

– Нет, значит, будет.

– А вот и не будет, – упирался я.

А ты тогда сказал:

– Когда-нибудь ты сам его увидишь.

Я разозлился и спросил:

– Что – увижу?

– Свое «Дело»! – крикнул Гера.

(Странно, что я так хорошо помню тот давний и довольно-таки бессмысленный спор, в деталях и подробностях помню.)

Услышав это, я еще больше разозлился и тоже проорал:

– А на тебя есть «Дело»?

Гера скривился и махнул рукой. Насчет себя он оказался прав: спустя пару месяцев его отчислили из института «за поведение, несовместимое со званием советского студента». Приказ об отчислении декан подписал перед самой своей смертью, кажется, это был его последний приказ. Гера потом удачно пошутил: «И в гроб сходя, благословил». А сильно мы тогда поспорили – чуть не поссорились – на ровном месте, из-за ничего.

– Ну, допустим, на меня есть «Дело», ну и где оно лежит? – выкрикнул я, теряя терпение. (Почему же мы так кричали?)

Гера усмехнулся и сделал загадочную физиономию:

– Где-нибудь лежит.

Что и говорить, Гера – мастер таинственных фраз. А я знаю, почему я этот разговор вспомнил – потому что вот оно, «Дело» – ЛЕЖИТ, и это, может быть, как раз мое «Дело», то есть не мое, конечно, а Герино. – Так чего проще? – Встань, подойди и посмотри… И кончится эта пытка неизвестностью! Можно даже не брать в руки, не листать, а просто глянуть… И если там написано: «Штильмарк Герман Генрихович», тогда… – И что тогда? – Тогда… – Ну и что, что тогда? Что, Гера уполномачивал? (Или уполномочивал, как правильно, мама?) Он что, просил тебя это делать?

– А вдруг от этого зависит его судьба?

Судьба… А если там написано то, чего ты не должен знать? Помнишь знаменитый, если так можно выразиться, тест Достоевского: «Представьте себе, что вы случайно подслушали разговор двух бомбистов, которые договариваются, в каком месте и в какое время они бросят свою бомбу в царя. Пойдете ли вы доносить на них в полицию?». Федор Михайлович задавал этот вопрос многим своим современникам, и все они, все, как один, с гордостью отвечали: «Нет!» (Вот что значит девятнадцатый век!) И Достоевский тоже сказал: «Вот и я не пошел бы!»[14] Кстати, о Достоевском, с которым забавная у меня история приключилась. Достоевского раньше я любил и уважал, а потом осталась только любовь – без уважения, но, видимо, эти два чувства сильно переплетены, и без уважения моя любовь не то чтобы совсем исчезла, но как-то умалилась, сравнялась с любовью к писателям, если так можно выразиться, рангом ниже, к Андрею Битову, например, которого я и люблю и уважаю, однако признаю, что он не Достоевский. А виной всему пресловутый «Дневник писателя», который я читал мучительно и долго. Читал и диву давался, просто глазам своим верить отказывался, думая все время: «И это тот же самый Достоевский, написавший “Бедных людей”– одно из самых любимых моих литературных произведений?». (А его «милостивый государь», ведь это там, в «Бедных людях» я впервые это обращение встретил!) А тут… Такой шовинизм, такой обскурантизм (надо будет найти в словаре точное значение этого слова)[15] и, самое главное, такой махровый антисемитизм! (До сих пор не верю и не понимаю, как в одном человеке могут сочетаться столь несочетаемые качества? С одной стороны – такая к людям любовь и снисходительность, а с другой – «полячишки», «жидки»…) И все же мое примирение с Федором Михайловичем состоялось! А помогли мне в этом, выражаясь языком героев Достоевского, падшие женщины, а если современным языком выражаться – путаны и «ночные бабочки», называя же вещи своими именами – проститутки. Раньше я их, опять же, любил, всех этих «соблазненных и покинутых» героинь Федора Михайловича, которые с «горсточкой крови» в груди, иконкой в руках и с желтым билетом в кармане идут на панель единственно для того, чтобы семью от нищеты спасти, больной матери на лекарства заработать. Да и независимо уже от Достоевского я был убежден в том, что женщины торгуют своим телом либо из возвышенных соображений (тоска по настоящей любви, обида, месть), либо от бытовой безысходности; но в любом случае в основе их падения лежит, конечно же, самопожертвование. Они, конечно, и тогда были, но я их не видел, ни разу не видел. И вот, наконец, они открыто появились на улицах Москвы, и с пристальным интересом я стал вглядываться в их лица, пытаясь найти в них черты Сонечки Мармеладовой. Искал – и не находил, решительно не находил! Девчонки, наши простые девчонки, вчерашние десятиклассницы, немного глупые, немного испорченные, немного жадные. Как-то мы с Герой застряли в пробке на Садовом, а там их, ночных этих бабочек, буквально целые тучи порхают. Улыбаются, смотрят призывно и многообещающе, распахивают свои пальтишки – всё на продажу, и я спросил тогда Геру, что он о них думает.

– Да ничего я о них не думаю, – пытался отмахнуться от меня мой друг.

– Ну все-таки! – настаивал я. – Ты можешь охарактеризовать их несколькими словами?

– Могу одним, – мрачно сказал Гера и произнес это слово – грубое, короткое, непечатное, возможно имеющее к этим девушкам отношение, но, пожалуй, только в последнюю очередь. На этом наш разговор закончился. Прошло немного времени, и неожиданно я увидел подтверждение своей правоты, как ни странно – по телевизору. А дело было так. Однажды мы сидели всем нашим благородным семейством перед телеэкраном, как говорится, коротали вечерок. Время было не позднее, где-то часов восемь, но в присутствии Алиски и в это детское время я смотрю телевизор с напряжением и опаской, потому что в любой момент такое могут показать, что со стыда сгоришь. Так оно поначалу и случалось, а потом я приспособился: если вижу, что к этому все идет, смотрю на часы и с озабоченным видом ухожу в кухню, как будто по каким-то там своим делам, Женька с Алиской провожают меня насмешливыми взглядами, но я делаю вид, что не замечаю. Раньше в подобных ситуациях уходила Алиска, причем сама, никто ее этому не учил, всегда, правда, демонстративно, иногда даже громко хлопая дверью, но однажды не ушла, осталась сидеть, продолжая с интересом смотреть в экран… Я покосился на Женьку, но она отмахнулась: «Успокойся, она уже все знает». И тут же Алиска подключилась: «Папа, успокойся, я уже все знаю!» Растерянность моя длилась на удивление недолго: находчиво глянув на часы и придав лицу предельно озабоченный вид, я заторопился в кухню. Да нет, я прекрасно понимаю, что Алиска все знает, и ничего против знания не имею, знание всегда позитив, знание – сила, но я сейчас совершенно о другом – о том, что нельзя, просто невозможно смотреть некоторые фильмы и передачи вместе с детьми! И это не ханжество, никакое не ханжество, а элементарный здравый смысл, забота о подрастающем поколении. Так вот, показывали милицейскую облаву на этих самых ночных бабочек. – Их тоже брали? – Да, ха-ха, их тоже брали… Причем всех сразу. – И тоже снимали, между прочим. А потом, уже поодиночке, интервьюировали. Понимая, что девушки начнут сейчас, как Гера говорит, выдавать и заворачивать, я сделал озабоченное лицо и хотел уже подняться и уйти, как вдруг зазвонил телефон, и Алиска со всех ног рванула в кухню – она ждала какого-то «важного» звонка. И, таким образом, я остался, и очень рад, что остался. Женька смотрела в экран с плохо скрываемым презрением и, бросив в адрес несчастных путан одно непечатное слово (Женька вообще за словом в карман не лезет, но, что интересно, это было то же самое слово, которое сказал Гера), поднялась и направилась к Алиске, – с некоторых пор все «важные» звонки представляют для дочери и матери обоюдный интерес, что опять же понятно и объяснимо. А я, таким образом, остался, и очень рад, что остался… Так вот… «Ради чего вы этим занимаетесь?» – спрашивает корреспондент одну из «героинь» репортажа, и та с ходу, без запинки, бодро и с некоторым даже вызовом бросает нам, зрителям в лицо: «РАДИ БОЛЬНОЙ МАТЕРИ!»

Я так и подскочил на своем табурете! Достоевский был прав! Сонечка Мармеладова жива! Нет, конечно же врала, без зазрения совести врала и скрывать не собиралась, что врет, и никто ей, разумеется, не поверил (а я тем более не поверил!), но дело совсем не в этом… Да и на Сонечку Мармеладову она нисколько не походила: крепкая, скуластая, кровь с молоком, училась, видно, плохо, и улицей испорчена, но и не в этом, не в этом дело! «Ради больной матери», – говорила Соня Мармеладова, «падшая женщина» девятнадцатого века, и – наша современница – «ночная бабочка», «путана» конца двадцатого говорит те же самые слова! Не важно, с какой интонацией, не важно, что врет, важно, что слова те же самые! Это для меня и есть неоспоримое доказательство того, что Достоевский был и остается прав, и Сонечка Мармеладова жива! А ее наглая ложь – это только симптом, тревожный сигнал, напоминающий о том, насколько она изменилась, и, к сожалению, не в лучшую сторону. Согласен, изменилась, но ведь и не исчезла вовсе! А ведь могла бы… Лично же я очень благодарен создателям телепередачи за то, что они, сами того не подозревая, примирили меня с нашим великим классиком. Могут, наверное, сказать, что девочка в школе успела «Преступление и наказание» прочитать… Но что же в этом плохого, господа хорошие? К этому могут также присовокупить расплодившиеся ныне модные суждения о том, что во всех-де наших бедах великая русская литература виновата. (Вот уж действительно – с больной головы на здоровую.) Всех, всех перевиноватили: царей, начиная с Рюрика и кончая Николаем II (включая Петра I), крепостное право и его отмену, крестьянство и аристократию, декабристов (!) – вроде некого больше уже, и вдруг нате вам – русская литература виновата. Мол, русские писатели слишком серьезно к своему делу относились, чересчур хорошо писали, а русские читатели очень внимательно их читали, принимая написанное слишком близко к сердцу. Даже термин такой появился – литературоцентризм. (Интересно, кто его придумал? Уж не все тот самый Веничка Малофеев, автор печально знаменитой на эту тему статьи?) Так они могут договориться до того, что Достоевский своими произведениями девушек на панель подталкивает. Да он возвращал их оттуда, понимаете вы, возвращал и возвращает! Литературоцентризм… Убейте меня, что же плохого в том, что, прочитав «Повесть о настоящем человеке», мальчишка начинает мечтать о небе? И никто литературу с жизнью не путает, потому что литература и есть жизнь! Или не было в реальности Маресьева? Был! То же и с Сонечкой Мармеладовой. Она была, это несомненно, то есть я хочу сказать, я уверен – у нее был реальный прототип. Какая же в таком случае это выдумка? И та вчерашняя десятиклассница прочитала «Преступление и наказание», правильно, всего несколькими словами выразив одно из главных его составляющих: «Ради больной матери». И, по правде сказать, за будущее этой «путаны» я не сильно беспокоюсь: запуталась – выпутается, упала – поднимется, а знаете, почему я так в этом уверен? «Родная мать» выпутает и поднимет! И вот, когда я это понял – в тот самый момент, перед телевизором (я даже подпрыгнул на своем табурете!), в тот самый момент я с Федором Михайловичем и примирился! Очень необычные отношения с Достоевским у Геры сложились: Гера его знает и ненавидит. Знает досконально и ненавидит люто, говорит даже, что лучше бы его казнили. «Для кого лучше?» – спрашиваю я. «Для всех. Своим творчеством он увеличил в стране процент параноиков, психопатов и маньяков», – отвечает Гера. «Ну хорошо, про психопатов я понимаю, но при чем тут маньяки?» – спрашиваю я.

«Он изнасиловал девочку!» – орет Гера[16].

Я:???

Гера: Перечитай в «Бесах» главу «У Тихона».

Я: Мне не надо перечитывать, я и так знаю, что Достоевский – гениальный писатель.

Гера: Никакой гений не может такое написать, если он это сам не пережил!

Я: Этого не может быть уже хотя бы потому, что он верил в Бога – искренне и бескорыстно. Достоевский – самый верующий из всех больших русских писателей.

Гера: Искренне, но совсем не бескорыстно! Из чувства вины верил, прощения просил, ада боялся твой Достоевский!

Я: Он не мой, он – наш.

Гера: Ада боялся ваш Достоевский! И если бы ад был, он бы сейчас в нем горел!

Гера читать не любит, но Достоевского очень хорошо знает, потому перечитывает постоянно. Знает и ненавидит – я даже представить не могу, как такое может быть! Вот я, к примеру, Венедикта Малофеева ненавижу – из-за мамы и русской литературы, но, за исключением той злополучной статьи в «Литературной литературе» его не читал, а не читал я его потому, что, как мне кажется (такое вполне может случиться и скорее всего случится), прочту, узнаю и перестану ненавидеть или, того хуже – полюблю. Надо честно признать – я не читаю Веничку Малофеева, или, как остроумно назвал его в одной своей статье Юлий Кульман, Веничку Ненастоящего, не потому, что не люблю, а потому, что боюсь полюбить. Кого читаю, того люблю, и, чем больше читаю, тем больше люблю… У меня и с Женькой так же: чем больше с ней живу, тем больше ее люблю. Это элементарная диалектика, правило жизни, которое, конечно, не бывает без исключений; таковым исключением и является мой друг Гера и его отношение к Достоевскому – знает и ненавидит. Хорошо, что лично для меня на Достоевском свет клином не сошелся, лично для меня свет клином сошелся на Толстом, но Гера к нему равнодушен. Однако тот тест подарил мне не Толстой, а именно Достоевский, и за это ему, как говорится, отдельное спасибо. Если бы не он – стоял бы я сейчас у окна и листал чужое «Дело» украдкой… Кстати, мама эту проблему гораздо короче и проще сформулировала: «Читать чужие письма подло». Мама. Она буквально вбивала в меня прописные истины, и за это я буду благодарен ей до конца своих дней. А то, что это вот «Дело» – не чужое письмо, дела, извиняюсь за каламбурчик, не меняет! На деле это больше чем письмо! Серьезней. Страшней. Опасней. «Дело» есть «Дело»… Почитай-ка ты лучше газетку! Потому что все, что не разрешено – запрещено, то есть, ха-ха, все, что не запрещено – разрешено. В самом деле, почитаю-ка я лучше газетку!

В № 96 от 6.4.97 г. СтоМ сообщал о зверском преступлении, совершенном накануне в одном из спальных районов Москвы, когда в лифте своего дома была изнасилована двенадцатилетняя девочка.

Зачем я это читаю?

Маньяк подкараулил несчастную жертву в час, когда школьница возвращалась с занятий. Несмотря на все ее мольбы и уговоры, насильник совершил половой акт с ребенком в особо развратной форме.

Нет, зачем я это читаю?

Но этого ему показалось мало: на прощание изувер отрезал бедняжке ухо.

Нет…

На поиски преступника были брошены все силы правоохранительных органов. Но результат пришел только вчера. Маньяк пойман! Им оказался безработный Козлов (фамилия в интересах следствия изменена). Он уже сознался в совершении этого злодеяния, и сейчас проверяется его причастность к другим подобным преступлениям. Любопытно отметить, что насильник оказался обладателем новенького шестисотого «Мерседеса», на котором он раскатывал по городу в поисках своей очередной жертвы.

Нет, расстреливать, только расстреливать! Я решительный противник смертной казни, и отнюдь не только потому, что, если мы ее наконец не отменим, нас не пустят в цивилизованную Европу, а просто это действительно дикость – в наше время, в самом конце двадцатого века применять смертную казнь, но всех этих гадов, этих сволочей я бы не то что расстреливал, я бы их собственными руками душил! Раньше я всего этого не замечал, подобная информация проходила мимо моих ушей, но когда подросла Алиска… И откуда только эти сволочи берутся? Причем раньше такого не было, нет, то есть было, конечно, просто о них не писали в газетах, но все-таки, кажется, не в таком количестве, как сейчас, все-таки не в таком… Ой, как громко он звонит!

– Алло?

– Алло, это прачечная?!

Что он так кричит?

– Нет…

И почему смеется? Разве я сказал что-нибудь смешное? Ведь это действительно не прачечная.

– А что?

– Это прокуратура.

Опять смеется…

– Прокуратура, говоришь? А ты кто?

– Я? Золоторотов.

– А Костя где?

– Костя?

– Постой, ты там кем работаешь? Новичок, что ли? Стажер?

– Нет…

– А что ты там делаешь?

– Ничего… Сижу.

– Посадили, что ль? – смеется.

– Нет, просто сижу.

Голос неизвестного мне человека тускнеет, как бывает, когда к собеседнику теряется интерес. А мне, наоборот, интересно – что значит «прачечная»? Он произнес это слово как пароль, а я не знаю отзыва.

– Это Копенкин.

Копенкин? Я напрягаюсь, вспоминая, всего одно мгновение – и вспоминаю: Копенкин! Не Опенкин, а Копенкин[17], именно на него опирался Сокрушилин в их словесном поединке с Заха-ха-ха…

– А ты чего смеешься?

– Извините, я просто вашу фамилию сегодня слышал.

– Меня все слышали. Так ты не знаешь, куда делся Михалыч?

– Его вызвали.

– Куда?

– В ад.

Смеется. С чувством юмора Копенкин.

– Там ему и место! Ну ладно, вернется, скажи, что я его искал, хорошо?

– Хорошо.

– И спроси его, как надо отвечать, когда прачечную спрашивают. Хорошо?

– Хорошо.

Далась ему эта прачечная! Но интересный человек этот Копенкин, сразу видно – интересный и с чувством юмора, что в наше время редкость. А Сокрушилин, значит, у нас Костя? Константин… Константин Михайлович… Спасибо старине Холмсу – старый добрый метод дедукции по-прежнему выручает. (Кстати, когда-то я мечтал о карьере следователя. Кажется, это было после того, как я расстался с мечтой стать пожарником, но еще не думал о теплом местечке продавца мороженого.) Константин Михайлович Сокрушилин – это звучит гордо! Его зовут, как Циолковского… Впрочем, Циолковского звали – Константин Эдуардович. А Константином Михайловичем звали Станиславского. Кажется… Вот именно – кажется!

Так, что там еще у нас? «От 5 до 10» – это мы уже проходили, а еще что?

На нары в домашних тапочках

В домашних? Забавно!

Прямо в домашних тапочках был отправлен в изолятор временного содержания лидер воронежской преступной группировки Эдуард Мотовцов по кличке Мотя, уже давно осевший в первопрестольной. На счету “воронежцев” – рэкет, разбой, вымогательство. Бандиты отличались от своих коллег по “бизнесу” известной интеллигентностью. Так, прежде чем вставить своей очередной жертве в задний проход паяльник, подопечные Моти заботливо смазывали его вазелином. Следствие опасается, что предъявить обвинения Мотовцову будет совсем непросто, так как сам он непосредственного участия в экзекуциях не принимал.

«Известная интеллигентность» – это неплохо, это стоит запомнить… Но – «От 5 до 10» – что же это все-таки такое? Ведь Сокрушилин не только проткнул эту заметку пальцем, он еще и подмигнул – отгадай, мол. Хорошо, не взятка, но тогда что? Герино преступление относится к тем самым библейским заповедям? А что, это мысль! Что там… «Не убей, не укради, не прелюбодействуй» – так, кажется? Ну разумеется, Гера никого не убил! Это невозможно! Мой друг – убийца? Нет! Но если бы вдруг… тогда… разве бы со мной так обращались? Кормили бы «биг-маками»? Катали бы на «Hummer’е»? Пели бы романсы? Тоже нет. Извини, старик, что я мог такое про тебя предположить. Даже гипотетически. Просто я провожу свое расследование, и это – версии. Дальше! «Не украдè…» Или, кажется, так: «Не укрàди». Тут сложней, тут сложней… Нет, Гера никогда чужого не брал и не возьмет, но – русский бизнес, русский бизнес… Подставили, могли подставить… «Не прелюбодействуй», да? По этой части, старик, тебе нет равных на всей территории бывшего СССР, но ведь за это уже не сажают! Что еще? «Не лжесвидетельствуй», кажется? А это, пожалуй, актуальнее для меня самого… Но я ведь не лжесвидетельствую, я просто молчу, молчание пока еще не лжесвидетельство?

– Молчание – золото, Золоторотов.

Итак, что у нас? Раз, два, три, четыре…

– Четыре?

Ну да, четыре, остается шесть… Что же еще там может быть? Ладно, разбираемся с тем, что у нас есть. Значит, Геру могли взять по второй заповеди, за третью не берут, за четвертую могут взять меня, но это только если я начну давать ложные показания. Надо быть осторожнее, хотя не обо мне сейчас речь. (Нет, в принципе, Гера мог и убить. Если человек из дома без пистолета не выходит, значит, он морально к этому готов?) Раз, два, три, четыре… А там «Пять из десяти» или как? «От 5 до 10». Да-а… А сколько у нас натикало? Скажи мне, мой «Rollex»… ЧЕТЫРЕ?! – Да не пугайся ты, не четыре, а шестнадцать, шестнадцать ноль-ноль… – А я и не пугаюсь. Ничего, время тикает, солдат спит – служба идет. А я, кстати, не сплю, я уже выспался и теперь снова выручаю друга из беды. Выручаю, выручаю, выручаю… Гера, я тебя уже выручил? И когда же, наконец, вернется Константин Михайлович? Сокрушилин. Товарищ Сокрушилин. Господин Сокрушилин. Мистер… Но – как? В самом деле – как? Как вас теперь называть? Это ведь только на первый взгляд кажется незначительным, неважным, а на самом деле… На самом деле – еще как важно! (Я думал об этом неоднократно.) Сейчас все ломают головы, спорят: с чего начать исправление пошатнувшихся в России нравов? (Пошатнувшихся? Нет – поверженных!) Сейчас все идеологию ищут. Идеологию, которая, как локомотив, ну и так далее… По моему же глубокому убеждению, надо начинать с малого! Ну вот хотя бы с принятой и узаконенной формы обращения одного российского гражданина к другому. Потому что общество, в котором запутана (а фактически отсутствует) форма обращения одного гражданина к другому – это общество изначально запутанных, а то и отсутствующих гражданских, социально-политических, да каких угодно связей! Мы перестали быть товарищами (давно, кстати, много раньше того времени, когда кончилась советская власть), но так и не стали господами. (И вряд ли когда станем!) Сегодня первое звучит, как насмешка, второе – как издевка. Но как? Как нас теперь называть? Понятно, что ни месье («Послушай, друг, мусью» – Лермонтов!), ни сэр, ни леди, ни джентльмен – ничто подобное у нас не привьется, сколько бы сил и средств мы на это ни тратили. А если так: милостивые государи! (И милостивые государыни, разумеется). Вы скажете – Солоухин[18]. И я скажу – Солоухин! Я и не претендую на пальму первенства. Пальма первенства у Достоевского, который в своих «Бедных людях» подобное обращение применил, когда бедные люди бедных людей милостивыми государями и милостивыми государынями называют. Так что Солоухин не первым был, он просто вспомнил забытое старое. Правда, тогда вспомнил, когда это, мягко говоря, не поощрялось. Но и сейчас невозможно пробиться сквозь панцирь цинизма, равнодушия и своекорыстия. (Я, кстати, всегда хорошо относился к писателю Владимиру Солоухину, исключая, конечно, его самодержавно-православные закидоны. А книжка про грибы у него вообще замечательная, я перечитываю ее перед каждым новым грибным сезоном.) Так вот! Надо плясать от печки:

МИЛОСТИВЫЕ ГОСУДАРИ И МИЛОСТИВЫЕ ГОСУДАРЫНИ!

Причем это может войти в нашу жизнь только сверху. Все настоящие реформы в России всегда спускались сверху и постепенно прививались внизу, как, например, Екатерина заставила русский народ картошку сажать, чем спасла его от голода. Трудно, да, трудно, но кто сказал, что должно быть легко? Петру Первому было труднее боярам бороды брить, они к ним привыкли, можно сказать, приросли, и ничего – сбрили, как миленькие сбрили, и мы, потомки, с удовольствием теперь бреемся. А здесь никаких особенных усилий предпринимать не надо, надо просто нашему первому законно избранному Президенту прийти в Думу и обратиться к депутатам со словами: «Милостивые государи и милостивые государыни!». И всё! Ничего больше не надо! И пусть коммунисты шумят! Пошумят, пошумят и успокоятся. И еще, конечно, гимн, гимн нашей страны… Тот, который был, советский, никуда не годился, особенно слова, и это очень хорошо, что историческая справедливость восторжествовала, что глинковский гимн вернулся. Но ведь слов-то нет, да и музыка, сказать по правде, не очень… А что если: «Я люблю тебя жизнь»? Согласен – песня, но какая! А какая актуальная! Ведь самое страшное, что с нами за годы советской власти случилось, – мы жизнь, жизнь, как таковую, разлюбили… А эта песня, став гимном, поможет эту любовь вернуть. Я, можно сказать, с этой песней засыпаю и просыпаюсь, она давно мой личный гимн, и если бы не она, не знаю, что было бы… Там можно немножко сократить и некоторые слова заменить, и вот вам готовый гимн! Гимн новой счастливой России… И третье, это улыбка, это, конечно, улыбка, я в этом уверен – улыбка! Гера много ездит, говорит, все улыбаются, во всем мире улыбаются, и только наши… «Если видишь: идет, стреляет крысиными глазками, значит, наш»… Но мы не виноваты, это жизнь виновата, которую мы разлюбили, а как ее можно было любить? Если бы я был Президентом, то выступил бы по телевидению со специальным обращением к народу, состоящим всего из двух слов: «РУССКИЕ, УЛЫБАЙТЕСЬ!». (Не в смысле русские как национальность – никакого национализма, – а как народ, нация. И даже орден учредил бы – орден Улыбки – высшая награда страны, и вручал бы его героям за подвиги. Ведь самая большая человеческая радость – радость жизни выражается улыбкой… Глупость? Может быть, согласен, но я так думаю…) Я так думаю, милостивые государи и милостивые государыни…

Второй (продолжение-3)

…А коммунисты пошумят, пошумят и успокоятся. Вот именно – успокоятся. И ты тоже успокойся! – Почему? – Потому! Потому что потому, как Алиска говорит, оканчивается на у, понятно? Ты сволочь и гад, понятно? И не только сволочь и гад, но еще скотина и свинья в придачу! Теоретизируешь тут, исправлением общественных нравов занимаешься, а диктофончика-то включенного здесь нет уже, его Сокрушилин выключил и в карман себе положил. Звони! Звони немедленно! – Звоню! – Только быстро и аккуратно, Сокрушилин имеет обыкновение появляться внезапно. Быстро и аккуратно! – А что, если в телефоне «жучок»? – Какой жучок? – Подслушивающая аппаратура. – Ага, подслушивающая и еще подсматривающая, ха-ха! Да кому ты нужен! Быстро и аккуратно… Первому – Гере, ему нужней всех. Если его телефоны не будут отвечать, значит, он уже в Америке. И тогда не надо будет больше валять дурака и тянуть резину. Сокрушилин вернется, и я ему все объясню. Извинюсь. Он человек широкий, он поймет. Я думаю, он просто рассмеется. А я попрошу его еще раз спеть тот замечательный романс, я думаю, он не откажет, я почему-то в этом уверен. Но какой же у Геры мобильный? 949 или 994? А дальше вообще никогда не вспомню. Значит, надо звонить домой. Правда, дома он редко бывает, а вдруг… Вдруг… Удача!

– Гера!

– 200-…-…

– Гера, это я!

– 200-…-…

Что за черт, откуда он знает этот номер? А, понял… Это он оставил автоответчик, называющий номер телефона, с которого звонят. Я про такие слыхал, но еще не слышал.

– 200-…-…

Ну и мерзкий же голосок у этого автоответчика: синтетический, вибрирующая стальная пластина, робот Арс из какого-то старого фантастического фильма.

– 200-…-…

Спасибо, я запомнил, долго теперь не забуду. Фу-у… Ну всё – Гера в Америке. Конечно, если бы я позвонил по мобильному, это была бы стопроцентная гарантия, а так – процентов шестьдесят или семьдесят… Даже восемьдесят. Потому что Гера не дурак, у него уже была подобная ситуация, он уже сматывался однажды в Харьков, к тетушке. Рэкетиры тогда его сильно достали. Кстати, как правильно: рэкетёры или рэкетиры? – Что ты гадаешь, когда есть хорошее и точное русское слово – вымогатели! Оно выражает суть явления, и в нем же отношение к явлению. Хорошее и точное… А все говорят: рэкетёры (или рэкетиры? Как же все-таки правильно?[19]). А почему, для чего? Чтобы облагородить преступников! – Да звони же ты, дальше звони!

– Алло, Даша?

– Алло, кто это?

Как хорошо, что я не назвал ее Женькой! А ведь я набирал, как я думал, свой дом, Женьку, а сказал: «Алло, Даша». И набрал Дашу! (Значит, я все-таки ее люблю!)

– Даша, это я!

– Алло, кто?

– Это я, Женя, твой Женя.

– Женя?

Но почему она говорит шепотом? Она простудилась? Но ей ни в коем случае нельзя простужаться!

– Дашенька, почему ты шепчешь? Ты простудилась?

– Нет. Папа приехал. Он сейчас спит. Ты звонишь с работы?

– Нет. Я…

– Ты мне не звони. Я сама… Откуда ты звонишь?

– 200-… -…

Зачем я это сделал? А если она позвонит, когда вернется Сокрушилин? Он спросит: «Это ваша жена?». Я скажу: «Нет». – «Любовница?» – «Тоже нет». – «А кто?» Он, конечно, спросит: «А кто?» Что ж, тогда я отвечу, я просто отвечу: «Даша. Моя Даша!» Папа у нее бывший хоккеист. Играл за команду «Сибирь», теперь работает в профсоюзах, зовут – не помню как… Ну да, Алексеем, Даша ведь, как и я – Алексеевна. Папа спит – и Даша разговаривает шепотом. Как же она любит своего папу! Но надо звонить домой, надо. – Только снова не перепутай! – 452…-… Занято! Еще раз… 452-…-… Снова занято! Эй, кончайте там болтать! Хороши, нечего сказать, мать и дочь – хороши: ваш муж и отец неведомо где, и с ними (то есть с ним, конечно) неизвестно что, а они по телефону болтают… Есть! Ну наконец-то… Что же вы теперь трубку не берете? Поболтали и поскакали? Или это кто-то до вас дозванивался, а вас нет дома? Пожалуй, этот вариант предпочтительнее. А кто дозванивался? Гера? Неужели он так и не уехал? Да, но куда вы можете пойти, когда отец и муж… ваш отец и муж, можно сказать, в заточении, как, ха-ха, Мцыри… можно сказать, кандалами гремит… Ну хорошо – одна уходит на поиски: милиция, бюро находок, ха-ха! морг (не смешно), одна уходит, но другая должна же в подобной ситуации дома на телефоне сидеть? Не понимаю! Может, позвонить на работу? Марик сегодня на вызовах, а то бы он все сразу понял и все устроил, а Цыца не поймет и перепутает. Она однажды кошку с собакой перепутала: «Ну, что с вашим Барсиком?» А это никакой не Барсик, а Шарик. Смех! Нет, с Цыцей лучше не связываться. Может, попросить отпуск за свой счет? На три дня, чтобы потом проблем на работе не было? Ни за что! Они будут обязаны выдать мне справку! И извиниться! Без извинения я эти стены не покину! Но кому же тогда еще позвонить? Выходит – некому… Это что же получается – во всем огромном десятимиллионном городе нет больше человека, которому ты можешь позвонить в трудную минуту? – Ну конечно – некому, и ты знаешь – почему. – Почему? – Потому что ты – свинья. Скотина и свинья! Самая натуральная скотина! И свинья! – И сволочь и гад в придачу!

– Алло, мама!

– Евгений?

– Мамочка, как я рад слышать твой голос!

– Евгений, не сюсюкай.

– Я не сюсюкаю, мама!

– Нет, сюсюкаешь!

Вот всегда, всегда она так…

– Мама!

– Я слушаю тебя, Евгений.

– Мама, как ты себя чувствуешь?

– Евгений, я тебя слушаю.

– Мама!

– Если ты сейчас не заговоришь по делу, по которому ты позвонил, я положу трубку. Говори – тебе нужна моя помощь?

– Да, мне нужна твоя помощь!

Помощь! Идиот, как я не догадался употребить это слово сразу? Есть несколько слов, которые, как волшебный ключик, отпирают сердце моей мамы. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА! Одно из таких слов – ПОМОЩЬ.

– Я слушаю тебя, Евгений.

– Мама, не могла бы ты дозвониться до Женьки и попросить ее…

– Евгений, ты прекрасно знаешь, что я не стану звонить погрязшей в мещанстве женщине, даже если она твоя жена.

Есть также несколько ключевых слов, которые наглухо запирают сердце моей мамы. Одно из таких слов – мещанство. А у Женьки фамилия – Мещанинова, и она ею гордится. Вот и не сложилось…

– Хорошо, мама, не могла бы ты позвонить своей внучке Алиске и попросить ее найти в нашей телефонной книге номер мобильного телефона Геры…

(Молодец!)

– Разумеется, я могу это сделать, но почему ты не можешь это сделать сам?

(Идиот!)

– Евгений!

– Я застрял в дороге.

(В какой дороге? Ты точно идиот…)

– В дороге?!

Как же я мог забыть – это еще одно ключевое мамино слово – ДОРОГА! Теперь она сделает всё. Нет, старик, ты гений!

– Да, мама, я в дороге. И у меня сломалась машина.

– В это трудное для всех честных людей время ты купил себе машину?

– Это Герина машина, мама… Я ехал к нему, но машина сломалась. Я звоню из автомата, у меня один жетон, скоро кончится время…

– На какой ты улице?

– Это загородное шоссе.

– Загородное шоссе, какой километр?

– Это далеко, мама, общественный транспорт здесь не ходит.

Попробовал бы я назвать этот самый километр – через пять минут мама будет уже – В ПУТИ. Потому что: ЧЕЛОВЕК ПОПАЛ В БЕДУ.

– Евгений, ты попал в беду? Ты в опасности?

– Нет, мама, просто машина сломалась. Я в полной безопасности! В полной… Но мой друг Гера…

– Твой друг Гера отмывает грязные деньги.

Я знал, что она скажет именно так, я много раз это слышал.

– Мама, мой друг Гера в опасности! В очень большой опасности. Только, пожалуйста, не говори: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты», я слышал это много раз. Мама! Женька должна срочно до него дозвониться по его мобильному, номер записан в телефонной книге, дозвониться и сказать ему, чтобы он срочно уезжал. К своей тете в Харьков или к родственникам жены (если я скажу – в Америку, всё пропало, она не позвонит) – к родственникам жены, он знает куда. Срочно! Ему грозит опасность! Очень большая опасность! Моему другу грозит опасность!

Всё! Время кончилось, «жетон проскочил». Мама, это был вынужденный обман. Обман во благо. Мама… Если бы кто слышал наш разговор со стороны, то, наверное, подумал бы, что моя мама – жесткий, черствый человек, одним словом – сильная женщина. Но это совершенно не так! Моя мама – добрый мягкий человек, если одним словом опять же – слабая женщина. Но об этом никто не знает, никто даже не догадывается! Кроме меня. Хотя, мама, ты уверена, что и я этого не знаю. Ты ведь считаешь себя сильной, очень сильной. Потому что всю свою жизнь была вынуждена играть эту роль. Конечно, если бы был жив отец… Или, хотя бы, если бы ты еще раз вышла замуж. Или даже не замуж, пусть у тебя был бы друг – мужчина, даже, не побоюсь этого слова, – любовник, я на все согласен, лишь бы ты была самой собой (или самою собой, как правильно, мама?) – доброй, мягкой, беззащитной… Но ты не могла этого себе позволить. А что вы хотите – сорок лет учительствовать! Сотни, да нет, тысячи! Тысячи и тысячи неблагодарных кровопийц, один из которых – собственный сын. Вредный, въедливый, противный! Че Гевара сопливый… Никто и никогда не видел (двойное, даже тройное отрицание, я знаю, мама, но как еще сказать?), никто и никогда не видел твоих слез, я – видел. Ночью, когда притворялся, что сплю или просыпался вдруг среди ночи, а ты сидела над тетрадками и… Да, ты была строгая учительница, да, тебя боялись, но, что замечательно, прозвище у тебя было совершенно не обидное. Среди всех этих Уток, Волчиц и Черепах – Скобки Круглые. «Атас, Скобки Круглые идут!» (Интересно, что мама никогда не знала об этом своем прозвище, не догадывалась даже, а когда я, уже во взрослом возрасте, поведал ей эту тайну, она нисколько не удивилась, заметив лишь, что скобки помогают усваивать материал, причем не только круглые, но также еще квадратные и фигурные.) Как бы я ни готовился к твоим урокам, больше тройки ты мне никогда не ставила. Принципиально. А если наказывала, то первого – меня. Тоже принципиально. Одноклассники меня жалели. Зато никто ни разу не назвал маменькиным сынком! Да у меня лучшая мама на свете, а в том, что у нее не сложились отношения с моей женой и с моим другом, в этом виноват я сам! Сам! Моя душевная лень, мой внутренний конформизм, моя надежда на то, что все само собой рассосется. Не рассасывается! С какой стороны ни посмотри, во всем виноват я сам. Кроме сегодняшнего… То есть вчерашнего… Кроме сегодняшнего и вчерашнего. Это, старик, как ты любишь говорить, уже твои проблемы. Которые на время стали моими. Потому что ты мой друг. В противном случае здесь сейчас сидел бы ты. Как я сижу… И ждал бы Сокрушилина… Как я жду… Ага, вот он, кажется, идет! Ну, наконец-то, милостивый государь! Нет, это не он… Не он. Он не Сокрушилин, он другой… Не он. А кто? Грузин стоит под окнами роддома (там его жена родила), стоит и кричит ей: «Мальчик?». А она: «Нет». А он: «А кто?» Ха-ха! А кто? Не знаю кто, но со стопроцентной уверенностью могу утверждать, что не Сокрушилин. Нисколько не Сокрушилин, ни капли не Сокрушилин, просто полная его противоположность! Сокрушилин – это, если угодно, новая Россия, бесшабашная и щедрая, искренняя и непредсказуемая. Взял гитару и запел! В прокуратуре! Не побоялся, что в соседнем кабинете услышат. А этот – совок, осколок империи, мельчайший ее, микроскопический, можно сказать, осколок. Маленький, серенький, привыкший сгибаться перед начальством, а на голове, как у нашего покойного декана, нашлепка из волос. Нарукавников только не хватает… А, я понял, кто это! Это хозяин кабинета! Писигин! Типичный Писигин. (Как только я слышу эту фамилию, мне сразу хочется в туалет.) Интересно, он действительно меня не замечает или просто делает вид? Но у меня такое чувство, что где-то я его уже видел… Эта осанка, эта прическа… Где-то видел, где-то видел, где-то видел…

– Где-где? Во сне!

А точно, во сне! Я видел его совсем недавно, когда заснул здесь и спал, пока не стукнулся во сне лбом об стол! Ты медиум, старик, Вольф Мессинг, граф Калиостро, в своих снах ты видишь будущее вплоть до мельчайших его деталей! Та-ак… Все правильно, именно так оно все и было: он заметил лежащее на подоконнике «Дело» и удивился… Подошел, взял его в руки и стал читать… Все правильно, именно это я и видел во сне! Качает головой – правильно! А сейчас стукнет «Делом» себя по лбу! Не стукнул… Нет, брат, ты не граф Калиостро… И даже не Кашпировский. Посмотрел на меня (значит, увидел) и не поздоровался. Что ж, и я не буду здороваться. Молчит… Что ж, и я буду молчать!

– Простите, скоро вернется Константин Михайлович?

Это ты сказал? Это я сказал. И не сказал, между прочим, а спросил! А что, нельзя уже и спросить? Он смотрит на меня своими маленькими бесцветными глазками и спрашивает тихим, задавленным голоском:

– Какой Константин Михайлович?

Ну, не Станиславский, разумеется, – Сокрушилин!

– Сокрушилин.

– А кто вам сказал, что Сокрушилина зовут Константин Михайлович?

Никто. Я сам такой вывод сделал (методом дедукции). А, я все понял, я все наконец понял! Эврика! Нашел! Копенкин звонил не Сокрушилину, Копенкин звонил Писигину! Потому что кабинет – не Сокрушилина, кабинет – Писигина. Значит, это его, Писигина, зовут Константин Михайлович, и вот он и есть Константин Михайлович Писигин – собственной персоной! Что ж, очень приятно, хотя вы и не представились. И я «свое» имя назову только тогда, когда вы об этом меня попросите… А пока буду молчать! И я молчу и молча же наблюдаю, как он набирает на местном аппарате короткий местный номер. Занято? Но зачем же нервничать по подобным пустякам? Лично я по подобным пустякам никогда не нервничаю. Значит, так: на кого вы похожи, я выяснил, как вас зовут – тоже, и то, что вы человек нервный – к бабке ходить не надо. Сказать по правде, лично вы не очень-то меня и интересуете, а вот где Сокрушилин, хотелось бы все-таки выяснить.

– Простите, вы не можете мне сказать, где Сокрушилин?

Смотрит озадаченно. Сам не знает?

– Сокрушилин? Сокрушает…

Пошутил? Выходит так – улыбается. Пошутить и улыбнуться, чтобы было понятно, что – шутка. Декан наш тоже так шутил.

«Сокрушилин – сокрушает». А если собственную шутку повторить, можно и посмеяться? Полное эмоциональное самообслуживание! Приходится признать: «милостивый государь» пока еще не для всех, есть у нас еще «товарищи», стопроцентные товарищи! (Я человек терпимый, меня не тронешь, и я не трону, но есть люди, с первого взгляда вызывающие у меня активную неприязнь.) Ну что, дозвонились, товарищ Писигин?

– Алло, Валь, я его нашел… Да, здесь… Приходи – посмотришь.

Нашел – кого? Меня? (Тебя?) Посмотреть на кого? На меня? (На тебя?) А я, между прочим, никуда не прятался! И невежливо, между прочим, говорить о присутствующем человеке в третьем лице. И зачем на меня смотреть? Я что, зверь какой-нибудь? Я не зверь… «Валя, Валентина, что с тобой теперь?» – А почему ты решил, что Валентина, может, Валентин? – Да ничего я не решал, просто поэму Эдуарда Багрицкого вспомнил. Валентин конечно, откуда здесь, в прокуратуре, Валентина? А вообще – терпеть не могу все эти мужско-женские имена! В том числе и свое. И в первую очередь – свое… – «Терпеть не могу!» А вспомни, как вы с Женькой собирались Алиску назвать, когда она еще не стала Алиской… Вам казалось – будет оригинально: Женя, Женя и… Женя! Спасибо Гере: «Народ, не сходи с ума!» И предложил: «Алиса!» Я еще у него спросил почему-то, непонятно почему, хотя, наверное, потому, что очень люблю эту актрису: «В честь Алисы Фрейндлих?» А Гера ответил: «В честь Алисы в Стране чудес, болван». (А страна чудес называется Абсурдистан!)

Нет, этот Писигин вызывает у меня не просто неприязнь. Это уже больше, чем неприязнь!

– Вы давали уже Сокрушилину показания?

Это он мне? Это вы мне? Ну да, кому же еще…

А какое, в сущности, уродливое словосочетание – давать показания.

– Что?

– Сокрушилин задавал вам вопросы?

– Задавал…

– Вы отвечали письменно или устно?

– В диктофон.

– Какие вопросы?

– Один.

– Что – один?

– Один вопрос. Он задавал один вопрос.

– Какой?

– Что?

Как тихо он все-таки говорит.

– Какой вопрос вам задал Сокрушилин?

Ага, я сейчас скажу, и ты тоже станешь заставлять меня вспомнить то, что вспомнить в принципе невозможно. Ну, ладно…

– Сокрушилина интересовало, как я провел пятое апреля… сего года.

– Сего?

– Да, сего…

Он даже не чувствует моей иронии! Он серьезен, а я с трудом сдерживаю улыбку… Кажется, я сейчас засмеюсь… Телефон? Спасибо тебе, телефон! Низкий тебе поклон, телефон! Валентин звонит? Не придет на меня посмотреть? Впрочем, это уже не местный, это уже городской, тот самый, по которому я недавно разговаривал с Дашей… Писигин поднимает трубку, прижимает ее к уху и слушает… (ДАША ОБЕЩАЛА ПЕРЕЗВОНИТЬ!) Я смотрю на Писигина, и – я не вижу Дашу и не слышу ее, но это больше, чем видеть и слышать, – я чувствую ее, я знаю, что это она, и что она сейчас говорит, Даша, моя Даша!

– Здравствуйте, простите, можно Женю? – говорит она робко, с надеждой.

Писигин морщится.

– Кого?

– Женю… Евгения Золоторотова, он дал мне этот номер. – В ее голосе появляется растерянность.

– Здесь нет таких! – раздраженно бросает Писигин и бросает на аппарат трубку, и мне хочется броситься к нему, выхватить ее и прокричать ВО ВЕСЬ ГОЛОС: «Даша! Дашенька, я здесь! Я здесь, и я люблю тебя!» Но – поздно… Я смотрю на него, уже не скрывая своего негативного к нему отношения… Как?! Как можно говорить: «Здесь таких нет», – не спросив у сидящего напротив человека: «Вы, случайно, не Золоторотов?»

– И вы вспомнили?

Нет, я его просто ненавижу! Неужели он не видит? Неужели он не понимает? И я уже буквально открываю рот, чтобы сказать ему все, как вдруг до меня доходит, внутренний голос говорит мне: «Запомни, Женя, ты здесь не Женя! Запомни, Золоторотов, ты здесь не Золоторотов! Ты – Гера, ты – Герман, ты Герман Генрихович Штильмарк! Запомни это!»

– Так вы вспомнили? Что вы делали пятого апреля сего года?

Я хотел ответить, что не успел ответить, но не успел ответить, потому что вошла она… Не Валентин, но – Валентина!

– Здравствуйте, – сказала она, улыбаясь, и я вскочил и, не помню даже, сказал «здравствуйте» в ответ или не сказал – настолько ее появление здесь было неожиданным.

– Сидите-сидите, – сказала она, продолжая улыбаться.

И я сел. И сижу. И смотрю на нее. И думаю: «Ну вот, а ты говоришь – не граф Калиостро! Только сегодня вспоминал этот тип женщин и сетовал, что они куда-то подевались. Да вот же она! Татьяна Доронина в молодые годы. Ну, где-то средних лет… Валентина. Простое русское имя. Скромное. И очень в наше время редкое. Интересно, какое у нее отчество? Может быть – Ивановна? Очень часто Валентины бывают именно Ивановнами. Она следователь? Ну конечно, кто же еще? Бесстрашная, честная, красивая. – Как Александра Маринина? – При чем здесь Александра Маринина? Вот если бы она вела мое дело! То есть твое, старик, конечно же твое, но я бы тоже хотел с ней пообщаться. Хотя бы… один… допрос… Гера, никуда не уезжай! Приходи и сдавайся! Ты закрутишь с ней роман. Прямо в тюремной камере! Как тот цыган, о котором все газеты писали. Она пронесет тебе пистолет, ты совершишь побег, и вы станете грабить банки, как Бонни и Клайд. И, конечно, она не Татьяна Доронина, Татьяна Доронина с Зюгановым целовалась, я бы в это никогда не поверил, если бы сам не видел по телевизору. Татьяна Доронина, ха! «Скажите, пожалуйста, как пройти во МХАТ?» – «Вам в какой, в мужской или в женский?» Лично я предпочитаю мужской, в женском не был с тех пор, как Татьяна Доронина его возглавила, то есть с тех пор, как он, собственно, и стал женским… Вот! Нашел! Эврика! Валентина Ивановна похожа на эту депутатшу из Думы, она еще, кажется, министром была, социального, если я не ошибаюсь, обеспечения, а может, и сейчас еще министр, я это как-то упустил, – Элла Памфилова. Не Панфилова, а Памфилова. Только волосы не белые, а каштановые. – Крашеные, наверно. – Ну и что? У Памфиловой они, может, тоже крашеные. А ты вообще плешивый! И молчи! – И молчу.

Второй (продолжение-4)

…Зря, старик, мы с тобой волновались… Он ее муж… Он ее муж, представляешь?! Сморчок женат на королеве. Ты скажешь, что подобное обстоятельство никогда не было для тебя препятствием? А на это я тебе скажу: старик, выключи фары, тебе здесь ничего не светит, потому что она его любит. А тот, кто любит, изменить не может. Кто сказал? Да хотя бы я! Или тебе этого мало? А знаешь, как я понял, что она его любит? По одной простой, но стопроцентной примете – она его нюхает. Понимаешь? Не понимаешь! Сейчас объясню. Войдя в кабинет и подойдя к Писигину близко-близко, нисколько меня, постороннего человека, не стесняясь, Валентина Ивановна стала его нюхать… Я смутился, но, по правде сказать, не отвернулся, потому что это очень трогательная картина, когда женщина нюхает своего мужчину. (Еще так же трогательно бывает, когда женщина собирает с лацканов пиджака и плеч своего мужчины невидимые пылинки и ворсинки и даже сдувает их иногда.) И, глядя на них, я вспомнил, как однажды, в самом начале нашей семейной жизни, Женька вот также понюхала меня и сказала: «Запомни, Золоторотов, о твоей измене я узнаю по запаху». Но, видимо, Писигин дает основания ему не доверять, потому что Валентина Ивановна не просто нюхала, она его буквально обнюхивала, как, если помнишь, в фильме «Вызываю огонь на себя» немец обнюхивал нашего партизана, от которого пахло лесом, костром, партизанским отрядом, и унюхал-таки, фашист… Ты, я знаю, попытаешься мне возразить: а что, если она ему не жена, а любовница? А вот это, старик, абсолютно исключено! Чтобы сделать данный вывод, достаточно на Валентину Ивановну посмотреть, и сразу становится ясно, что она не из тех женщин, которые соглашаются на роль любовницы. Это – во-первых, а во-вторых – подумай своей башкой, станет ли любовница обнюхивать своего любовника, для чего? Чтобы унюхать запах его законной жены? Это же смешно! Итак, хорошенько обнюхав и не унюхав ничего подозрительного, Валентина Ивановна взглянула на МУЖА благодарным, счастливым взглядом (как, в сущности, мало нужно нашим женщинам для счастья!) и, облегченно вздохнув, спросила: «Где ты его нашел?» Не меня, старик, и не тебя, не меня и не тебя, а, увы, – «Дело»! «Здесь лежало», – ответил Писигин, видимо смущенный этим публичным, но законным актом женского недоверия, за которым скрывается конечно же – любовь.

Согласно классификации Л. Н. Толстого, любовь бывает трех типов:

Любовь красивая.

Любовь самоотверженная.

Любовь деятельная.

Что касается меня, то, как я думаю, я люблю Дашу по первому типу, Женьку по второму, Алиску по третьему – так я думаю, а вот Валентина Ивановна, это очевидно, это бросается в глаза, – любит своего мужа по всем трем типам сразу! И пока они – плечо к плечу, голова к голове – читают «Дело», я смотрю на них и любуюсь их любовью, ибо нет на свете более прекрасной картины, чем двое влюбленных вместе. Они читают «Дело», как врачи историю болезни. Странное, согласись, словосочетание – история болезни. История КПСС… История болезни в детстве была у меня довольно толстая – болел часто. Ангины, бесконечные ангины. Не такая, правда, толстая, как это «Дело», но тоже довольно объемистая. И вот так же, помню, два врача, мужчина и женщина, тоже читали мою историю болезни и так же многозначительно поглядывали друг на друга, и так же обменивались короткими малопонятными фразами. А мы сидели с мамой и смотрели на них. Снизу вверх. Мама была испуганная, притихшая, маленькая – едва ли не меньше меня, – никогда ее такой маленькой я потом не видел. Врачи решали – вырезать мне гланды или не вырезать. Вырезали – от чего потом открылось горловое кровотечение, и я чуть не умер. А потом стал мучить фарингит. «Фарингосепт»!

– Ты глянь, да тут листы выдраны! – восклицает Валентина Ивановна. – Шестьдесят, и сразу – шестьдесят шесть.

– Да я видел уже, – кивает он и прибавляет: – Пятое апреля как раз…

Что? Что вы сказали? Я не ослышался? Писигин и так тихо говорит, а тут просто шепчет.

– Ну дела! – смеется Валентина Ивановна, закрывая рот ладонью. Он тоже улыбается, они тихо по-семейному смеются, переглядываются, а потом… вдруг… смотрят на меня… Смотрят вопросительно. Но я не скажу! Даже если вы, Валентина Ивановна, спросите, даже вам не скажу, кто это сделал. Я не должен этого говорить, понимаете, не должен! Ну что вы на меня так смотрите? Или думаете, что это я? Я? Я это сделал? Да я даже не поднялся с этого кресла, чтобы просто посмотреть! Хотя мог, сто раз мог! Но не стал этого делать. «ВОТ И Я ТОЖЕ НЕ СТАЛ БЫ». Нет, отдельное, отдельное спасибо Федору Михайловичу! Фу, меня даже в пот бросило. Значит, я и покраснел – потея, я автоматически краснею. Женька моя иногда говорит «Золоторотов» – когда сердится, она обращается ко мне исключительно по фамилии, а когда злится – даже немного ее изменяет: Золотомордов или Золоторылов, но это редко, Женька моя горячая, но отходчивая. Так вот: «Золоторотов, своим присутствием ты отягощаешь мир». (Не тот мир, который «во всем мире», а тот, который в «Войне и мире», который писался раньше с палочкой и точкой – мiр, в смысле – общество.) Я с ней согласен. И все из-за моей дурацкой привычки краснеть! То есть это даже не привычка, а чистая физиология, мерзкая особенность организма, за которую я себя просто-таки ненавижу! Причем я изучил все стадии этого крайне неприятного процесса, но ни предотвращать его, ни даже приостанавливать так и не научился. Сначала я краснею – все сильнее и сильнее, а потом, когда морда становится малинового цвета, начинается отвратительный процесс потоотделения… Особенно сильно при этом потеет шея, иногда даже капельки за шиворот ползут… (Хорошо, что они вновь «Делом» увлеклись, можно незаметно достать из кармана платок и незаметно вытереть шею…) После последнего Нового года Женька со мной целых две недели не разговаривала. Ивановы подняли тост за любовь и верность, все благополучно выпили, а я подавился, закашлялся и вдруг почувствовал, как сильно вспотела шея… Женька тут же попросила меня выйти из-за стола и в кухне все высказала. Дело в том, что Ивановы давно не любят друг друга, это всем известно, изменяют направо и налево, и я до сих пор не понимаю, зачем в таком случае поднимать тост за любовь и верность? Хотя Женька, конечно, права: так тоже нельзя! В конце концов, может быть, у Ивановых какая-то особенная любовь, может быть, их бесчисленные измены им как раз для их любви и нужны? А верность, как верно подметила однажды Женька, понятие растяжимое; правоту ее слов я оценил, когда в моей жизни появилась Даша. Я незаметно вытираю шею, но незаметно не получается, Писигин поднимает на меня глаза и спрашивает:

– У вас дети есть?

– Есть, – автоматически отвечаю я и автоматически же прибавляю: – Дочь.

И только потом до меня доходит, что говорю об Алиске, а значит, и о себе, а не о Гере, но тут же вспоминаю, что у Геры тоже есть дочь, от второго, что ли, брака; вот ведь как получилось: правду не сказал, но и не соврал; точнее даже: соврал и одновременно сказал правду и, таким образом, Геру не подвел, правда, в этом моей заслуги нет, просто так получилось, и я рад, что так получилось…

– Вы любите детей?

Странный вопрос. Кто же их не любит? Но отвечать надо…

– Люблю…

– А в чем это выражается? В каких-то конкретных ваших действиях?

Вопрос еще более странный, но я могу на него ответить.

– Я председатель родительского комитета в школе. Бессменно уже много лет… Выпускаем стенгазеты… И во дворе – детскую спортивную площадку организовал…

– Дети наше будущее, – говорит он, и я смотрю на него: он это серьезно говорит или иронизирует. Кажется, серьезно. Тогда ладно…

– Сколько ей? – спрашивает он вдруг.

– Что? Кому? – не понимаю я.

– Сколько лет вашей дочери?

– Тринадцать…

Да, Алиске уже тринадцать, и Гериной дочери примерно столько же. Но как же ее зовут? Вероника? Она в Ленинграде живет, то есть в Санкт-Петербурге, Гера практически с ней не встречается и никогда о ней не говорит, поэтому я точно не знаю, но, кажется, Вероника… Однако, если Писигин сейчас спросит, как зовут мою дочь, я не смогу сказать, что ее зовут Вероника. Но, простите, при чем здесь моя дочь? Может, вы еще спросите, что она делала пятого апреля сего года? При чем здесь моя дочь?!

– Послушайте, товарищ Писигин…

Я не успеваю договорить – так и стою с открытым ртом, потому что Валентина Ивановна вдруг начинает смеяться. Она смеется, а я стою с открытым ртом и смотрю на Валентину Ивановну. Я уже понял, в чем дело – дело в «товарище». Лично у меня это совковое обращение ничего, кроме раздражения и злости, не вызывает, но приходится признать: и раздражение, и злость не являются выражением высоких человеческих качеств, иное дело – смех… Я стою с открытым ртом и смотрю, как – на неверных, подгибающихся ногах, беспомощно ломаясь в пояснице, терзаемая смехом, неотвязно и сладко смеется моя Валентина Ивановна, то беззвучно, глубоко, затаенно, словно стыдясь собственного смеха, то прилюдно им упиваясь, заливаясь во весь голос, весело и вольно…

Я смотрю на Валентину Ивановну и сам улыбаюсь и радуюсь за нее – счастливы люди, которые умеют так смеяться, так хохотать, как Пушкин, по свидетельству современников, хохотал.

– Товарищ… Ой, мамочки, не могу, товарищ… – Валентина Ивановна пытается сквозь смех выговорить фамилию мужа, пытается – и ничего у нее не получается! Я перевожу взгляд на Писигина, уверенный в том, что он, если и не смеется, то, по крайней мере, улыбается, и обнаруживаю картину диаметрально противоположную, и почти сразу Валентина Ивановна обрывает свой смех, потому что тоже обнаруживает ту же диаметрально противоположную картину: у Писигина белое бескровное лицо, синие губы и черные ямки закрытых глаз – ему ПЛОХО. Сердце? Спазм? Я врач. (Хотя и ветеринар.)

– Миленький, – говорит вдруг Валентина Ивановна, тихо, нежно и виновато. – Миленький, миленький… – И целует его в лоб – бережно, с какой-то даже опаской. (Так целуют покойников?) И тут, старик, на моих глазах происходит чудо: словно мертвая царевна, Писигин оживает: лицо его розовеет, губы светлеют, глаза открываются.

– Миленький, миленький, миленький, – продолжает повторять Валентина Ивановна нежно и виновато, очень виновато, хотя, убей меня – не понимаю, в чем ее вина? (Как мама меня учила: «Если над тобой смеются, сам смейся громче всех», но, видно, его никто этому не учил.) А Валентина Ивановна стоит рядом с ним (она выше его, не как Женька выше меня, но тоже – выше) и собирает с его плеч и сдувает невидимые, несуществующие пылинки. Очарованный этой удивительной картиной, я вспоминаю, когда последний раз Женька сдувала с меня пылинки, вспоминаю и вспомнить не могу, и от этого мне становится грустно, и тут же вспоминаю, что и не нюхала Женька меня уже много-много лет, и от этого становится еще грустнее…

– ТУК! ТУК! ТУК!

Я сразу понимаю – кто, шаги Харона возвращают меня в реальность. (Пожалуй, это самая большая загадка во всей этой истории, которая сплошь состоит из загадок.) По своему обыкновению, Харон в кабинет не входит, а лишь всовывается к нам до половины, свою нижнюю часть оставляя за дверью, открывает рот, и, пожалуйста, еще одна загадка, но – стоп! – этому предшествовала следующая картина: когда Харон – «ТУК! ТУК! ТУК!» – шел по коридору, Валентина Ивановна отскочила вдруг от Писигина, поправляя на ходу волосы и придавая своему лицу строгое, деловое выражение, выражая произошедшее одним словом, Валентина Ивановна от Писигина – дистанцировалась. Я думаю, тут одно из двух: или он не ее муж, или она не его жена… Но не исключаю и третьего: курьер, которого я в шутку прозвал Хароном, он ведь, в сущности, еще мальчишка, ребенок, которому рано еще видеть подобную, практически интимную сцену, тем более, в рабочее время и на рабочем месте. Данный вариант представляется мне наиболее вероятным. А Харон смотрит на них озорно и лукаво (точь-в-точь, как Алиска: «Да я все знаю!»), переводя взгляд с Писигина на Валентину Ивановну и с Валентины Ивановны на Писигина.

– Тебе чего, Вань? – спрашивает его Валентина Ивановна как ни в чем не бывало. (Сколько лет живу на свете, не перестаю удивляться женскому самообладанию – вон как Писигин нервничает, места себе не находит, а она – как ни в чем не бывало!)

– Так тебе чего, Вань? – повторяет свой вопрос Валентина Ивановна и улыбается. В ответ Харон закидывает назад голову (шея цыплячья, детская совсем), вскидывает длинный и острый подбородок и громко возглашает:

– Ва-ал!

И во второй раз:

– Ва-ал!

И в третий то же самое:

– Ва-ал!

Ты, наверное, вспомнил твоих любимых Ильфа и Петрова: «Ваал и Молох капитализма»? Нет, старик, все гораздо проще: наш Харон – заика, и его «Ваал» – всего лишь неудачная попытка назвать имя Валентины Ивановны. Она понимает это раньше меня и приходит ему на помощь:

– Валентина Ивановна.

Курьер смотрит благодарно и мотает головой, подтверждая, что именно ее имя он и пытался выговорить, а дальше продолжает уже без малейшей запинки – такая редкая форма заикания.

– Писигин приехал! – сообщает он и, широко разведя руки, восторженно прибавляет: – С во-от таким букетом цветов! Ва-ам!

По правде сказать, мне становится немного не по себе: Писигин-то – не Писигин, то есть тот, кого я Писигиным назвал, Писигиным не является, и, наверное, из-за этого он так расстроился.

– Он сейчас у Константина Михайловича, – прибавляет курьер, и мне еще больше становится не по себе – к тому же Писигин еще и не Константин Михайлович. Однако эта мгновенная досада на себя тут же сменяется законной за себя же гордостью: Валентина-то Ивановна! Угадал! Угадал? Что ты, бабка Угадка какая-нибудь? Ты не бабка Угадка, ты медиум, старик, граф Калиостро! Дедуктивный метод Шерлока Холмса, помноженный на интуицию майора Пронина, дает потрясающие результаты! Решил, что ее зовут Валентина Ивановна, и вот, нате вам, пожалуйста, – Валентина Ивановна! А что такое Харонов АД? Нет ничего проще! Ну, например, «Адидас»… Сокрушилин услышал и рванул. Впрочем, это раньше наш человек вот так мог рвануть за «адидасами». («Тот, кто носит “Адидас”, завтра Родину продаст», – любил, помнится, говаривать Гера, а сам, гад, в них красовался… Кроссовался, ха-ха!) Да нет, это я так про «Адидас» сказал, для примера, но, надеюсь, ты теперь понял, что за тем Хароновым адом стоит совсем не то, что мы имели в виду?

– Букет? Мне? – От удивления глаза Валентины Ивановны округляются.

– Ва-ам! – мотает головой Харон.

– Интересно, по какому поводу? – задумывается она и восклицает вдруг звонко и радостно: – Ах, ну да… Как же я забыла, сегодня же восьмое марта!

А как я мог забыть? И никому из своих женщин не подарил цветы: ни Женьке, ни Алиске, ни Даше… И маме, главное, маме, это ее самый любимый праздник! Я растерянно смотрю в растерянные глаза того, кого я считал Писигиным – тоже никого не поздравил? – перевожу взгляд на окно и вижу, что там не весна, а осень, и понимаю, что сегодня не восьмое марта, а какое-то ноября… И тот, кто не Писигин, тоже смотрит в окно… А Валентина Ивановна смеется, видя, что мы поверили, но не так, как недавно, когда я назвал не Писигина Писигиным, а иным, воркующим голубиным смехом, и, смеясь так, плавной походкой выходит из кабинета, вновь оставляя нас вдвоем с этим маленьким серым человечком, с этим Неписигиным. Он смотрит на меня, показывая всем своим видом, что больше шутить не намерен.

– У вас есть жена?

От этого вопроса мне становится просто смешно: если у меня есть дочь, то, наверное, есть и жена?

– Есть, – отвечаю я, с трудом скрывая усмешку.

Кто-то звонит. Даша? Неужели снова Даша? Если он снова ей нахамит, я не знаю, что с ним сделаю! Даша, я вижу по его лицу – Даша!

– Нет здесь никакого Агаджанова!

Нет, кажется, не Даша…

– Нет, не прачечная!

А он тоже не знает, как надо отвечать, когда прачечную спрашивают?

Вам лучше не знать, что это!

А я знаю – это прокуратура.

Смотрит на меня.

– У нас с прачечной номера похожи. А директор там Агаджанов. Звонят все время.

Спасибо за объяснение. Значит, и в первый раз не Даша звонила, и я очень рад, что не Даша… А в том, что я услышал ее голос, нет ничего странного, это для меня еще одно доказательство моей любви.

– Я хочу в туалет. – Это ты сказал? – Это я сказал. А что, нельзя? Хочу, давно хочу, но то стесняюсь спросить, то забываю.

– В туалет? – Неписигин криво улыбается. Что это значит? Не понимаю…

Да нет, это даже хорошо, что я ничего не понимаю, очень хорошо, потому что рано или поздно он все равно сработает, мой закон всемирного понимания (он же закон всемирного непонимания). Я открыл его однажды ночью, когда не мог заснуть, а заснуть не мог потому, что не мог понять всего, что вокруг меня тогда происходило, и как только я его открыл, так сразу и заснул! А утром поработал над формулировкой. «Количество непонимания рождает качество понимания». Или (это научнее и точнее): «Количество непонимания прямо пропорционально качеству понимания». Я не скажу, что после открытия данного закона мне стало легче жить, но проще, несомненно, проще. Со мной такое не раз бывало: не понимаю, не понимаю, не понимаю, а потом – БАЦ – и понимаю! Всё. Абсолютно всё. Да еще как понимаю! (Как Гера говорит, вижу вглубь на три метра, правда, это он про себя говорит.) Только не надо торопиться, не надо делать скоропалительных выводов, как, например, с Писигиным у меня получилось: думал – Писигин, а оказалось – нет. Должна образоваться критическая масса непонимания, а с ним этого, видно, не произошло.

…А ты знаешь, я сделал сейчас открытие: евроремонт пахнет точно так же, как наш простой тяп-ляп. Неписигин идет впереди, я сзади. (Кажется, должно быть наоборот? Хотя Сокрушилин тоже впереди меня всегда шел.) Молчит. И я буду молчать. Навстречу нам такой же молчаливой цепочкой идут трое. Из туалета? Три товарища, три мушкетера, три богатыря – похожи… Как их там звали? Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович. Поравнявшись, молча здороваются за руку. Сначала со мной, потом с ним… И идут дальше. Ну скажи, разве это можно понять? Нельзя! Лучше давай разгадывать шарАДы! – АДольф Гитлер! – А он-то здесь при чем? – Ни при чем, просто первый в голову пришел. – АДвертайзинг! – А это еще что такое? – Не знаю. – А я знаю. Это остаточное явление от изучения английского языка: пять лет в школе, пять лет в вузе, а остался один адвертайзинг…

Второй (продолжение-5)

Ну вот, как только я вспомнил закон всемирного понимания (он же – закон всемирного непонимания), как он тут же дал о себе знать! Во-первых, я понял, почему Неписигин скривился, когда я сказал, что хочу в туалет. Потому что в туалете (куда евроремонт еще не скоро дойдет) за старой грязной батареей была спрятана початая четвертинка водки, которую он оттуда вытащил и там же добил. Из горлышка и без закуски, вместо нее пшикнул в рот какой-то гадостью – я увидел это на выходе из кабинки, – он в это время делал последние глотки. Я опешил, конечно, но как интеллигентный человек сделал вид, что ничего не замечаю, и он соответственно вел себя так, как будто меня здесь нет. Так вот, пшикнув себе в рот какой-то гадостью, Неписигин облегченно выдохнул и сам себе сказал… Однако здесь я должен обратно в кабинку вернуться, иначе непонятно будет. Кстати, ты помнишь наш с тобой спор на тему о том, что литература и жизнь – вещи несовместные, одна к другой отношения не имеющие: жизнь – это жизнь, а литература – это литература. Это ты так считаешь. «В жизни человек ест, спит и испражняется, а в литературе, особенно в русской, он только вопрошает: “Тварь я дрожащая…?” или “Почему люди не летают”, ни разу при этом не пописав». Знаешь, я даже растерялся от такого твоего хамства, ты же все-таки мой друг, настоящий друг, а не какой-нибудь Веничка Ненастоящий, который отрицает Льва Толстого, всю русскую литературу отрицает только потому, что, как он в своей отвратительной статье написал, «образ Наташи Ростовой нереалистичен, потому что она не писает и не какает». Ну вот смотри, я сказал: «Я зашел в кабинку», ну, разве тебе непонятно, что я там делал? Понятно? Тогда поехали дальше. Итак, я зашел в кабинку и, стоя там в задумчивости, произнес вслух одно слово. Хотя, возможно, и не произнес. Со мной такое бывает, редко, но бывает, недавно, например, выхожу из ванной (что-то там подстирывал), а мимо Женька проходит и спрашивает: «Ты что-то сказал?» И смотрит на меня удивленно, и я тоже на нее удивленно смотрю, потому что сам не знаю, сказал или нет. Вот и там, в кабинке, слово у меня вырвалось, хотя, возможно, и не вырвалось, словом, вырвалось или не вырвалось – не знаю, зато знаю точно, какое это было слово, – я ведь все продолжал про себя сокрушилинскую шараду разгадывать. «АДвокат!» – такое слово мне в голову пришло, и, возможно, я его невольно озвучил, хотя, повторяю, возможно, и не озвучил, но вот что абсолютно точно, за что я ручаюсь, именно это, это же слово Неписигин произнес практически одновременно со мной, громко и отчетливо произнес:

– Адвокат!

Почти как в детской игре в «города» получилось, мы с Алиской раньше часто в нее играли, а сейчас, к сожалению, нет, ей это уже неинтересно, и вот иногда у нас точно так же получалось: и мне, и ей один и тот же город в голову приходит, Астрахань, например, и я: «Астрахань!», и она: «Астрахань!», а потом спорим до хрипоты, кто первый сказал. И у нас с Неписигиным так же почти получилось.

Я: Адвокат!

И он: Адвокат!

И еще он что-то там сказал, но я не стал в это вдумываться, его «адвокат» меня буквально потряс. Я подумал, что он тоже разгадывает тайну сокрушилинского ада! (АДдис-Абеба, кстати). Я просто опешил от этой мысли и в таком состоянии вышел из кабинки, а он, Неписигин, стоит прямо напротив, закинув голову и отставив в сторону под острым углом локоть – как пионер с горном, только вместо горна четвертинка и – буль-буль-буль! Разумеется, увиденное напрочь забило услышанное, о его «адвокате» я мгновенно забыл! И сделал вид, что просто его не замечаю и тут слышу: ТУК! ТУК! ТУК! Стук приближался, и я очень обрадовался, потому что, во-первых, этот забавный паренек мне очень симпатичен (да и фильм хороший был – «Курьер»), а во-вторых, его приход разряжал создавшуюся на тот момент в туалете напряженную атмосферу: мы стояли буквально в метре друг от друга и при этом делали вид, что друг друга не замечаем. Правда, сперва атмосфера сделалась еще более напряженной, а мне стало еще более неловко, потому что на моих глазах Неписигин испуганно кинулся к батарее и стал за нее засовывать пустую уже четвертинку. (Из чего я сделал вывод, что и полную он там прятал.)

Итак, входит курьер, и уже не до половины появляется, а целиком… Я уже начал догадываться, чем он там, бедняга, стучит, и только немного, как выяснилось, ошибся: я думал, что у него палочка, костылик, а оказалось – протез. И даже не протез, а как это… ортопедический – вот! – ботинок, здоровый такой, тесно зашнурованный башмак. Мне сразу нехорошо стало. Мне сразу нехорошо становится, когда вижу таких обделенных судьбой бедолаг. Просто хочется сразу все им отдать. (А ведь он к тому же еще и заикается.) А парнишка забавный, хотя, как потом выяснилось, не курьер, а стажер, и даже не совсем стажер, а практикант на стажерской ставке – в юридическом учится. Он принес мне тайну сокрушилинского АДа и сам же ее раскрыл. Знаешь, что такое АД? Только не падай в обморок. АД – это АДминистрация Президента! А? Каково? Значит, так: сюда, в прокуратуру, позвонили по «вертушке» из администрации Президента и потребовали срочно найти Сокрушилина, и все, конечно, кинулись его искать, и первым нашел он – практикант Ваня, я тому свидетель. Немаловажно также (не мало, а много очень даже важно!) – кто звонил. Звонил тот, кто молчал. «Жду, молчит, жду, молчит» – помнишь? Так вот, тот, кто молчал, тот наконец, позвонил! Наум! Как же я сразу не догадался, что Наум – это Наумов, да-да, тот самый всемогущий Наумов: олигарх, кукловод, серый кардинал и прочее, прочее, всё, что о нем плетут, ты прекрасно знаешь, а по-моему, так очень умный, образованный, интеллигентный человек, оставивший родную и любимую науку ради неродной и нелюбимой политики. Я давно и внимательно за ним наблюдаю, и не просто отдаю должное, но нередко и восхищаюсь. Единственное, с чем я не согласен, так это с одной фразой, сказанной недавно им в интервью «Демократическому наблюдателю»: «Я чист перед своей совестью». На первый взгляд, ничего особенного в этой фразе нет, но только на первый взгляд. Ведь это же очевидно – не бывает своей, только своей совести! То есть нет, конечно же есть – у каждого есть своя личная совесть, но она существует и функционирует только как часть общей, человеческой… Общечеловеческой, да. А общая она потому, что законы совести общие… Наум же утверждал как раз обратное: раз совесть моя, то и законы для нее тоже соответственно мои. Это меня насторожило. Это же страшно представить, что было бы, если бы каждый для своей совести сам свои законы устанавливал! Что было бы? Да ничего бы уже и не было. Дикие джунгли, ранний мезозой… Возможно, Наумов оговорился? Возможно. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Так вот, он сюда позвонил и сказал, что его, Сокрушилина, срочно желает видеть сам… Надеюсь, теперь тебе не надо объяснять, кто такой Дед? Но и это даже не главное, старик, ты только снова не падай в обморок, главное же то, что Сокрушилина назначают Генпрокурором! (Правда, пока это конфиденциальная информация.) Ты представляешь? Нет, ты представляешь?! На какой уровень мы с тобой вышли? Даже дух захватывает! А я, сказать по правде, рад. Не за себя, а, как говорится – за державу. Рад! Потому что, если таких, как Сокрушилин, там наверху будет больше, значит, за будущее нашей страны мы можем не беспокоиться. Белый плащ, мобильник, «Hummer» – это ведь все внешнее, наносное, это все со временем пройдет, но остается главное – его беспокойное горячее сердце! Ведь он пел свой романс, когда все здесь, образно говоря, на ушах стояли. А он сидел и пел! А что его, как говорится, заносит на поворотах, то это неизбежные издержки возраста. Ему нет еще и тридцати, а он уже без пяти минут Генпрокурор. Нет, здорово, очень здорово! Вообще-то, практикант Ваня зашел в туалет не для того, чтобы эти сенсационные новости сообщить, а чтобы сказать Неписигину, что его срочно вызывает к себе Константин Михайлович. (Когда тот услышал про Константина Михайловича, то достал из кармана свою пшикалку и еще раз пшикнул себе в рот, уже не обращая внимания и на Ваню.) И вот мы идем по длинному пустому еврокоридору – молчаливой цепочкой, как те три богатыря, только, по правде сказать, на богатырей не очень похожи: Илья Муромец хромает и заикается, Добрыня Никитич добил в сортире «четвертинку», а, ха-ха, Алеша Попович вообще неизвестно кто. (И неизвестно, за что!) Но ты знаешь, старик, что мне особенно понравилось во всей этой истории с «адом»? В ней еще раз нашел для меня свое подтверждение так называемый закон коротких рукопожатий. Точнее, он не так называемый, это я его так называю, называется он как-то иначе, но не это важно. Важно то, что не я сам открыл и сформулировал этот закон, его открыл и сформулировал довольно давно довольно известный ученый, лично я прочитал его статью еще в детстве в журнале «Знание – сила» и был буквально потрясен. (Помню, как прибежал к маме, чтобы поделиться с ней своим новым необыкновенным знанием.) «РУКОПОЖАТИЕ – ЭТО ВРЕМЯ, СПРЕССОВАННОЕ В ПРОСТРАНСТВЕ». В чем суть закона? Мир тесен, это известно всем, но мало кто догадывается, насколько он тесен на самом деле! Вот, например, Гера летит в Америку и здоровается там за руку с каким-нибудь негром (хотя Гера терпеть не может негров, и мне это в нем очень не нравится, но я так сказал, для примера, просто пример такой в голову пришел – негр), так вот, Гера летит в Америку и здоровается за руку с негром, и – получается, что от этого, совершенно неведомого мне негра меня отделяет всего-навсего одно рукопожатие! (С Герой.) А дальше уже легко представить…

Нет, мир ужасно, нет, мир прекрасно, просто-таки восхитительно тесен! (Со «Знанием – силой» в руках я прибежал к маме и восторженно и сбивчиво стал объяснять ей суть закона. Мама, как всегда, читала книгу. Она нисколько не удивилась, а только улыбнулась и сказала: «Вот видишь, это еще одно подтверждение того, что все люди – братья». И продолжила свое чтение. А мне так хотелось об этом законе еще поговорить, и я спросил: «Если все люди – братья, то кто же тогда их отец?», – созорничал, пытаясь отвлечь ее от книги. «У них нет отца», – ответила мама, поднимая на меня глаза. Я видел, что ей не понравился мой вопрос, об этом свидетельствовала появляющаяся в такие моменты складка над переносицей, но меня уже нельзя было остановить, меня просто несло: «А мама у них есть?» – «Есть». – «А как ее зовут?» – «Природа», – сказала, как отрезала, мама и вновь углубилась в чтение, всем своим видом показывая, что более полемизировать со мной она не намерена.)

А уже у самой двери кабинета Писигина я узнал, что наш курьер – стажер, и даже не совсем курьер и не совсем стажер, а практикант на стажерской ставке, и узнал это следующим образом: «ТУК! ТУК! ТУК!» – он уходил вперед, а мы с Неписигиным задержались у кабинета Писигина, и тут я решил выяснить, курьер он все-таки или не курьер?

– Курьер? – спросил я, глядя ему вслед.

– Практикант на ставке стажера, – неожиданно обстоятельно и благожелательно ответил Неписигин.

А Ваня как раз сворачивал за угол, обходя его по окружности, выбрасывая вбок свою больную ногу: ТУК! ТУК! ТУК! – сильно припадая при этом на ногу здоровую, и мне просто нехорошо стало, как всегда нехорошо становится, когда вижу таких вот бедолаг, и у меня невольно вырвалось:

– Хромает…

А Неписигин ухмыльнулся как-то подленько и сказал, и даже не сказал, а, я бы сказал – уточнил:

– И еще – стучит.

А Ваня действительно стучал, видно его уже не было (он скрылся за углом), а слышно еще было: ТУК! ТУК! ТУК! И тут я буквально чуть не взорвался, меня просто вывело из себя это его «стучит», еще немного, и я бы сказал, я бы сказал все, что думаю об этом человеке: «Да, он стучит, а ты? Что ты делаешь? Четвертинку за батареей прячешь? Из горлышка пьешь в рабочее время на рабочем месте?!» Не сказал, да, но одно могу сказать точно: если бы Неписигин протянул мне в тот момент руку, я бы отказался ее пожать, просто не стал бы этого делать, и всё! – И разомкнулась бы цепь всеобщего человеческого братства? – Знаешь что, братья тоже бывают разные: бывают родные, а бывают, как говорится, седьмая вода на киселе! Вот, например, мы с Герой совершенно разные люди, по всем параметрам разные, но он мне брат, и даже больше, чем брат, а этот… Нет, не подал бы я ему руки и никогда не подам!

Второй (продолжение-6)

Но согласись, старик: мир невероятно тесен. Смотри, что у нас получается: я поздоровался с тем, кого назвал Хворостовским, Хворостовский – с тем, кого он назвал Наумом, Наум же, как известно, чуть не каждый день встречается с тем, кого они называют Дедом, и при этом, естественно, здоровается с ним за руку. То есть от первого лица нашего государства меня отделяют всего-навсего два рукопожатия! Дальше – больше: Дед летит на встречу Большой семерки (или восьмерки?) и здоровается там со всеми сильными мира сего, от которых меня отделяют каких-то три жалких рукопожатия! Только ты не подумай, что я от данного обстоятельства возгордился, я просто наглядно объяснил тебе суть закона рукопожатий. Но это еще не все. Ты, наверное, забыл, рукопожатие – это время, спрессованное в пространстве, то есть что я хочу сказать: мир не только тесен в пространстве, он невероятно короток во времени! Я, например, знал одну старушку (лечил от облысения ее болонку), которая была знакома с дочерью А. П. Керн. То есть от солнца русской поэзии, от нашего всего меня отделяют всего-то два рукопожатия! Ну, хорошо, теперь три: старушка умерла, но я знаю ее дочь, у нее, кстати, тоже болонка, и, кстати же, болонок любила сама Анна Петровна, собственно, от нее в их роду мода на болонок и пошла! Не знаю, как у тебя, а у меня от этого дух захватывает, просто захватывает дух!

А Неписигин все продолжает испытывать мое терпение. Выпитая в сортире четвертинка придала ему уверенности, я бы даже сказал, нахальства. Он совершенно не торопится идти к Константину Михайловичу, хотя Ваня три раза повторил слово «срочно». Неписигина по-прежнему интересует пятое апреля сего года: достал из стола стопку бумаги, положил сверху шариковую ручку и говорит: «Пишите». Я говорю: «Что?» Он говорит: «Сочинение». (Шутит?) Я говорю: «На тему: “Как я провел лето”»? (Шучу.) Он: «Нет, как вы провели пятое апреля сего года». (Серьезно.)

Тут я наконец почти взорвался:

– Но я не помню, как я провел пятое апреля! Равно как и шестое, и двадцать девятое! У меня память так устроена, понимаете? Я не помню, не запоминаю даты, понимаете? У меня в школе была по истории тройка, но фактически – двойка, я всего две даты из истории помню: семнадцатый и сорок первый… Да еще 18 февраля 1831 года.

Смотрит удивленно.

– А тогда что было?

– Пушкин венчался с Натальей Гончаровой. – Зачем, зачем я ему это говорю?!

Смотрит удивленно.

– Вон вы что помните… Если захотеть, все можно вспомнить. Главное, чтобы при этом были свидетели.

– Свидетели? А если свидетелей не было?

Улыбается, смеется.

– Так не бывает, чтобы свидетелей не было. Свидетели есть всегда и везде. Это не обязательно люди. И не только стены имеют уши…

Теперь уже я улыбаюсь, хотя мне совершенно не смешно. Просто дуболомство какое-то!

– Вот мы сейчас с вами вдвоем разговариваем, и у нас нет никаких свидетелей.

– Это вам так кажется. – Опять смеется. – Вон муха летает… Не спит, наш разговор слушает…

И дальше все в том же духе, как Алиска говорит: «И тэдэ и тэпэ», и в какой-то момент я не выдержал и напомнил:

– Вас Константин Михайлович ждет.

Невежливо, конечно, было с моей стороны, но он меня достал, он просто меня достал! (Это, кстати, тоже из Алискиного лексикона.) Знаешь, что он ответил?

– Ничего, подождет.

Пришлось дальше объясняться:

– Я живу, как все: в будни работаю, по выходным отдыхаю. Зимой – лыжи, летом – «тихая охота».

Тут он почему-то насторожился.

– Какая охота?

– Тихая. Грибы люблю собирать. Это и называется «тихая охота», разве вы не слышали?

Смотрит так, что непонятно – слышал или нет.

– Так и живу. Пятое апреля, это какой день недели?

Смотрит в настольный календарь, шуршит листочками.

– Это среда.

– Значит, был на работе. А вечером пришел домой…

– Ну вот, уже и начали вспоминать! – обрадовался. Подбадривает. Да не надо меня подбадривать!

И тут я пошел ва-банк. Не сознательно, само так получилось. Я практически взорвался.

– Да ничего я не начал вспоминать! Чтобы что-то вспомнить, даже из ряда вон выходящее, нужен повод, ассоциация. Вы предлагаете мне вспомнить какую-то среду, одну из тысяч прожитых мною сред, а мне даже не за что зацепиться! Вы хоть скажите, в чем меня обвиняете? Может, тогда я что-то и вспомню?

Я фактически припер его к стене, загнал в угол. Но, знаешь, как он из этой практически безвыходной для него ситуации вышел? Очень просто! Просто взял и вышел…

Второй (окончание)

– Здравствуйте, доктор. У меня что-то с памятью…

– Что?

– Провалы. Все помню, помню, а потом ничего не помню.

– Очень интересно. И часто они у вас бывают?

– Что, доктор?

– Эти ваши провалы.

– Какие провалы?

Ха-ха! Значит, так! Встал я наверняка рано. («В шесть часов», – Гера!) Ну, не в шесть, в половине седьмого, я уже много лет так встаю. Люблю рано вставать! (Вообще-то, не очень и даже совсем не люблю, но в совином гнезде кому-то надо быть жаворонком.) Женька – сова, но какая! Если, допустим, ее разбудить в семь… Да не в семь, а в десять, и спросить, как ее зовут, она не ответит – она сама еще этого не знает. Природа есть природа, против нее не попрешь. Делаю зарядку, принимаю душ и даже успеваю немного почитать. Потом бужу Алиску, что тоже, надо сказать, непросто, готовлю завтрак, кормлю ее и отвожу в школу. Так заведено с первого Алискиного класса: я отвожу, Женька приводит. Я понимаю, сейчас она уже большая девочка, ей это не нравится, но что сделаешь, если маньяки на шестисотых «мерседесах» по Москве раскатывают, сволочи, расстреливал бы, душил бы собственными руками. Да, значит, возвращаюсь домой, варю Женьке кофе – большую чашку молотого без сахара, со щепоткой соли. Это, наверное, смешно со стороны выглядит: Женька сидит в постели, глаза закрыты, покачивается – спит еще, а я пою ее с ложечки и одновременно краем уха слушаю «Эхо Москвы». Оно для меня как кофе для Женьки. И даже больше. Если по какой-то причине я не послушаю с утра «Эхо Москвы» (заметил такую закономерность), у меня весь день потом идет наперекосяк. «Эхо Москвы» с утра – это мой ритуал. Хотя почему мой? Наш! «Эхо Москвы» – любимая радиостанция нашей семьи. Мы полюбили ее в дни первого путча, и сейчас все ее ведущие нам как родные. Можно сказать – члены семьи. Женька любит Бутмана, Алиска обожает Матвея Ганапольского, а я Натэллу Болтянскую… (Не то чтобы обожаю, но как она выглядит – хотелось бы увидеть, хотя и немного страшновато: вдруг с Натэллой Болтянской у меня то же произойдет, как произошло с Алексеем Венедиктовым?) Да, Женька, наконец, просыпается и для окончательного просыпания начинает названивать подругам. А я, наконец, еду на работу. Признаться, когда мы собрали на кооператив и стали жить на «Пражской», мне сперва не хватало центра, моего родного Тверского, но потом я не то чтобы привык, но нашел в этом свою положительную сторону. На работу час, и с работы час – целых два часа свободного времени! Два часа, когда никто не может вырвать у тебя книгу, шлепнуть по лысине или куда-нибудь послать. Еду и читаю – хорошо! Эти новые книжки в кричащих глянцевых обложках мы с мамой не признаем, и по-прежнему, как бы это ни было трудно, выписываем толстые журналы. Я получаю «Новый мир», «Знамя», «Иностранку», а мама – «Октябрь» и, по старой привычке, «Наш современник». «Литературку» я покупаю в киоске. Периодически мы с мамой встречаемся, чтобы обменяться журналами и своими мнениями о прочитанном. По-моему, слухи о смерти советской литературы очень сильно преувеличены. Именно – советской! Я ничего не имел и не имею против распада коммунистической империи, я его первым приветствовал, убежден, что советский человек, или так называемый homo soveticus – это ужасно, но советская литература – извините! Хорошо помню чувство охватившего меня негодования, когда прочитал в «Литературе» статью Венички Малофеева о смерти советской литературы. (Он говорил о советской, но подразумевал, без сомнения, русскую. Как-то она называлась? Не помню, не хочу вспоминать!)[20] Я прочел ее в обеденный перерыв на работе и сразу подумал: «Мама!» Набрал номер – не отвечает. У меня упало сердце. Отпросился у Марика, поймал машину, рванул на «Рижскую». «Мама!» Тишина. «Мама!» Опять тишина. Я чуть с ума не сошел. Она сидела за столом, обхватив голову руками, а перед ней лежала та самая злосчастная статья.

– Мама!

Она медленно повернулась и проговорила сквозь зубы:

– Он похоронил советскую литературу…

Я хотел сказать: «И не только советскую…» – но предусмотрительно промолчал.

Защемило сердце, я пошел на кухню, накапал валокордина. Мама вошла следом и вылила капли в раковину. (За всю свою жизнь она не выпила ни одной таблетки, а валокордин держит для подруг.)

– Ты помнишь свои слезы, когда прочитал у Константина Федина про собачку?

– Помню, мама.

«Женские слезы – это слабость, а мужские – позор». Мама. И еще: «Слезы – это духовная нищета». Мама. Помнил ли я? Я и сейчас помню, и еще как помню! В «Городах и годах», на второй странице, я был тогда мальчишкой, мне было лет двенадцать-тринадцать, и мама дала мне том Константина Федина – я прочитал про собачку, которую хозяин не пускает в дом, и она скребется своими лапками, скребется; зима, вьюга, мороз, снег, и на снегу – кровавые отпечатки ее лапок. Константин Федин употребил там редкое и точное слово, которое я впервые тогда прочитал, и оно меня потрясло, да и сейчас потрясает: РАСКРОВЯНИЛА! Я прочитал и зарыдал, и проплакал до самого вечера, пока мама не пришла домой. Собачка скребется и скулит, у нее уже все лапки в крови, а хозяин – не пускает…

– Почему ты плакал? – спросила мама и нахмурилась.

Я взял «Города и годы» в руки, хотел объяснить, и снова заплакал.

Мама положила мне руки на плечи и, заглядывая в глаза, спросила:

– Вспомни, плакал ли когда Павка Корчагин?

– Нет.

– А Алексей Мересьев?

– Нет.

– Вот и твой отец тоже никогда не плакал! Запомни это. Запомни на всю жизнь!

И я запомнил.

…Мама рвала малофеевскую статью на мелкие клочки и приговаривала: «Русская литература научила людей плакать, советская научила не плакать. А чему может научить это литературное ничтожество?»

Даже не помню, когда последний раз я плакал… Тогда, в детстве я поклялся, что никогда больше не заплачу, но, возможно, нарушал клятву, возможно плакал утайкой – не только ото всех, но даже и от себя, настолько утайкой, что сам точно не знаю – плакал или нет. Но что точно – несколько раз в детстве я просыпался оттого, что лицо было мокрое и подушка, и в груди тяжесть – неизбежные мальчишеские слезы находили свой выход во сне. (Что интересно, эти слезы вызывал всегда один и тот же сон, СТРАШНЫЙ СОН, страшнее для меня не было и нет: я проспал Новый год! Как будто мы с мамой собираемся его встречать, нарядили елку, накрыли стол, и, устав, я прилег отдохнуть, буквально на пять минут, но заснул, просыпаюсь, а Новый год уже пришел, его уже без меня встретили – очень страшный сон.)

Потом придумал (точнее – само как-то придумалось, само стало получаться), – смеяться! «Когда хочется плакать – не плачу», ну а я, когда хочется плакать – смеюсь. Оказывается, смех прекрасно замещает слезы! Это объяснил мне наш факультетский врач, после того как я засмеялся на похоронах декана… Во время гражданской панихиды, когда «от комсомола» выступал Дерновой, а декан, бедняга, лежал в гробу со своей злосчастной волосяной нашлепкой на голове… Меня чуть не отчислили вслед за Герой, хорошо, что вмешался наш факультетский доктор и все объяснил им, а заодно и мне… Вспомнил! Последний раз я плакал, то есть, конечно же, смеялся в Московском доме книги на Калининском, в прошлом году, под самый, как раз, Новый год. По заведенному в нашей семье обычаю все дарят друг другу подарки, а мне Женька просто выдает энную сумму, чтобы я потратил ее «по своему усмотрению». Она-то знает, что «усмотрение» у меня одно – книги! Поход в книжный всегда для меня был праздником, а сейчас, когда книг выпускается так много – это праздник вдвойне, праздник втройне, это праздник с большой буквы: Праздник! И вот стою я среди всего этого книжного изобилия, и меня вдруг посещает одна мысль (даже странно, что раньше она меня не посетила) – НЕ ПРО-ЧИ-ТА-Ю! Не смогу, не осилю, просто не успею… Читаю я быстро, это правда, но все равно, если сесть и сосчитать оставшиеся годы, с запасом, с нахальным, я бы сказал, запасом до ста, например, лет – все равно не успею. Действительно, странно, что эта мысль не пришла мне в голову раньше, хотя, наверное, это хорошо, ведь, чтобы ее пережить, требуется возрастная, если можно так выразиться, крепость, жизненная закалка, которая теперь, на пятом десятке, у меня, несомненно, появилась, да и то – после того случая недели две я не брал в руки книги, даже Женька удивилась и спросила: «Золоторотов, ты что, заболел?» И вот, значит, стою я среди всего этого книжного изобилия и смеюсь, смеюсь, да так, что на меня внимание уже обращают, а какая-то проницательная, несомненно, начитанная женщина подошла и спросила: «Вам плохо, молодой человек?» От «молодого человека» я пуще засмеялся и, извинившись, ушел из магазина, так ничего и не купив… Но я отвлекся, я, как всегда, отвлекся, что за дурацкая привычка отвлекаться! Работа. Работа как работа…. Хотя кому-то она кажется даже экзотической. «Профессор Плейшнер работает доктором Айболитом» – Алиска. Считается почему-то, что ветврачи хорошо живут. Я на это сразу отвечаю: далеко не все, а только те, у кого есть соответствующая клиентура. Тут не надо знать или уметь что-то, чего другие не знают или не умеют, просто надо себя поставить. С этой целью Гера мне «Rollex» и подарил, он сам потом мне это сказал. Не помогло. А вот у Марика нашего обычные, по-моему, часы, а клиентура – сплошь новые русские. Сумел себя поставить. Но я ему не завидую, а иногда даже жалею. Один его новый русский укусил своего бультерьера, и довольно сильно укусил. Марик разозлился и спрашивает: «Так кого я здесь должен лечить?» А тот пистолет достает…Что было дальше, Марик не рассказывает. Он славный – наш Марик. Он пришел в ветеринарию из человеческой медицины – работал много лет на «скорой». «Если бы вы знали, сколько я отправил на тот свет жидов и коммунистов!» – любил повторять он в наших коллективных застольях, каковые раньше случались частенько, а сейчас почему-то не очень. Изображал из себя циника. Однажды он вот так же сказал про жидов и коммунистов, а я – возьми и спроси: «А сколько спас?» Он смутился и больше уже свою коронную фразу не повторял. Я же говорю – он славный, наш Марик… Но, между прочим, я тоже пришел в ветеринарию из человеческой медицины (правда, так до нее и не дойдя). Твердо решив стать врачом, я собрал после окончания школы документы и поехал сдавать их в Первый мед, посмотрел на тех, кто туда поступает, и направился во Второй, оттуда в Третий и уже вечером оказался в ветеринарном, – называя вещи своими именами, испугался ответственности, решил, что со зверюшками проще, чем с людьми. Нет, старик, не проще, не проще, а в чем-то даже и посложнее! Да и ответственность практически та же, ведь за каждой кошкой, за каждой мышкой, за несчастной морской свинкой стоит человек… А как больно кусаются хомячки! Мама мой выбор одобрила, хотя она практически не ограничивала меня в плане выбора профессии: «Тебе открыты все дороги, кроме одной». По правде сказать, именно о той дороге я мечтал, с шестого класса средней школы – быть учителем русского языка и литературы. Как мама, конечно как мама. «Ты пишешь с ошибками», – у мамы врожденная стопроцентная грамотность, как зрение – она и сейчас не знает, что такое очки. «Но я научусь писать без ошибок!» (Мама была права – так и не научился, особенно – он, – ен в прилагательных.) Нет, в устах моей мамы слово «нет» означает только нет. Да, у меня нет богатых клиентов, но у меня есть Даша, и если бы не моя профессия, в которой, как Женька говорит, я звезд с неба не хватаю, у меня сейчас не было бы Даши… Да и зачем, почему, по какому такому праву я должен хватать с неба звезды? Я понимаю, про звезды говорится в переносном смысле, но слово ХВАТАТЬ, извините, не переносное, а буквальное и недвусмысленное. Так вот, Женечка, я никогда ничего не хватал и хватать не собираюсь! Извини, я, кажется, погорячился… И что есть в моей профессии успех? Вчера – это вылечить собаку какого-нибудь члена политбюро, какого-нибудь Кириленко, а сегодня – собаку Брынцалова? Что есть успех в профессии ветеринара? Я давно ответил для себя на этот вопрос: успех в профессии ветеринара есть любовь. Вот, например, ко мне на прием как-то пришли мама, бабушка и внучка. Все рыдают, слезы в три ручья, горе безутешное: «Кошечка выпала из окна, а мы живем на шестом этаже…» Я говорю: «Что же вы плачете? Радуйтесь, что живете на шестом, а не на третьем. Четный этаж для кошки спасение. Будет жить ваша Муська». Как же они радовались! Как они на меня смотрели! Любовь – вот что было в их глазах – ЛЮБОВЬ!

И все же главный мой успех, самое большая моя победа и, если угодно, награда – это Даша, моя Даша. Теоретически я мог бы встретиться с ней где угодно: на улице, в метро, в библиотеке, но, во-первых, я бы ни за что не решился подойти и познакомиться, а во-вторых, я полюбил Дашу в тот самый момент, когда она сказала: «Тотошка умирает». А он действительно умирал. После удаления грыжи у него развился чудовищный пародонтоз, из-за чего пришлось удалить сразу восемнадцать зубов, но и это не помогло. Впрочем, это все было еще до меня. А потом… Вызов! На Бабушкинскую. Заплутал. Долго искал дом, потом подъезд, потом квартиру. Нажимаю на кнопку звонка. Дверь стремительно открывается. Ты! Я помню тот день в мельчайших подробностях. (Но не помню опять же число и день недели, месяц даже не помню. Такой день – и не помню!) Ты стояла босиком на холодном полу в легком ситцевом платьице – белое с синим, тонкая талия, длинная шея и – глаза! Как все было – помню, а когда – нет… Раньше я считал дни, любил их считать, но это было давно, в детстве – считал, сколько дней остается до двухтысячного года… Сначала было десять тысяч, потом девять, и каждую относительно круглую цифру я отмечал каким-нибудь положительным поступком. Ну, не только там старушка, переведенная через улицу, или рекордное количество сданного металлолома, но и что-то более важное, значительное… (Во всяком случае, так мне тогда казалось.) Потом я перестал считать дни, но помнил про двухтысячный год всегда. Всегда. И, между прочим, хорошо помню, как все это началось… Мне было лет девять, и я сидел и мечтал. Делал вид, что делаю уроки, а сам мечтал. Напротив сидела мама и проверяла тетради, мечтать было трудно и опасно, но я все равно мечтал. О чем? О чем мечтают все дети: о будущем и о себе в нем. И мне вдруг открылось, что когда-нибудь наступит двухтысячный год. Да не просто когда-нибудь, а определенно наступит, в определенный день и час! И я буду его встречать. Я буду взрослым. Я часто представлял себя взрослым: высоким, как наш сосед по лестничной площадке – морской офицер, капитан какого-то ранга (надо честно признать – мой рост все же ниже среднего), с зычным командирским голосом (и голос довольно жалкий. А эта привычка запинаться, как бы задумываться не только перед каждым произнесенным предложением, но и посреди него… – Вот именно – как бы!). Я также представлял себя с пышной шевелюрой, с бородой и усами. Причем видел себя в будущем жгучим брюнетом, не имея на то ни малейшего основания, в детстве волосы у меня были, как говорила моя няня Варвара Васильевна, «льняныя», но капитан какого-то ранга был жгучим брюнетом, носил бороду и усы… Я списывал, «сдирал» с него свой взрослый образ – бессовестно и подобострастно, оставив лишь свои имя и фамилию. (А вот как звали его – не помню, нашими соседями они были совсем недолго.) Он казался мне идеалом мужчины и на какое-то время даже затмил образ моего отца. Причем его морская форма меня совершенно не прельщала, даже кортик в черных с золотом ножнах не так волновал. (Никогда не хотел быть военным!) Я видел себя взрослым, одетым в строгий темно-синий костюм (как мамина юбка, в которой она всегда ходила на работу), с золотыми часами «Полет» на руке (у мамы тоже был «Полет», но простые, а мне хотелось почему-то золотые.) А еще, это я тоже отчетливо помню, я свято верил в то, что в будущем во всем мире прекратятся войны, что Африка станет свободной, а у нас в Советском Союзе наступит коммунизм. Уже мало кто верил, Хрущева, который эту веру подкосил, уже, кажется, сняли, никто не верил, а я – верил. В то, что коммунизм все-таки наступит и будет много котлет. Любил котлеты. Наверное, потому, что мама никогда их не жарила? Я вообще не помню ее стоящей у плиты. Мы питались из кулинарии: манные биточки – не любил, а творожная запеканка – любил. А также жареная гидрокурица, она же камбала – не любил, и хек в маринаде – ненавидел. Мяса мама не ела – не из принципиального вегетарианства, а просто не ела, и всё. Не помню ее стоящей у плиты, но отчетливо вижу стоящей у окна с книгой. Она всегда читала, стоя у окна, долго-долго, до глубоких сумерек, не включая света.

– Ты живешь, чтобы читать, и читаешь, чтобы жить, – сыронизировал как-то Гера, застав меня с книгой.

– Боюсь, что ко мне это не относится, – проговорил я, усмехнувшись, и с гордостью подумал о маме.

«Если я перестану читать, я умру», – сказала она однажды.

А я про себя так до сих пор точно не знаю…

Книги – вся учительская зарплата уходила на книги, – в кулинарию я бегал с зажатой в кулаке мелочью… Котлеты продавались в нашем школьном буфете: отдельно – по десять копеек, на кусочке черного хлеба – по двенадцать, и – верх кулинарного мастерства и гурманства – котлета в тесте за пятнадцать копеек! Котлеты… Они были совсем небольшие, с концов такие остренькие, холодные и твердые, как камушки. Да, я их очень любил, но, признаться, представлял двухтысячный год с другими котлетами, и я знал, с какими… Однажды тот сосед – капитан какого-то ранга и его красавица-жена ими меня угостили. Почему-то я не мог попасть домой: то ли ключ потерял, то ли еще что, – сидел под дверью, пригорюнившись, а тут они – «Ну-ка, заходи!» – приказал он громко и дружелюбно. Во всей их квартире пахло чем-то одуряюще вкусным, а на столе в кухне стояла большая тарелка, в которой высокой горкой лежали котлеты – они-то так и пахли!

– Садись и ешь!

Я съел две или три штуки, больше не успел, потому что пришла мама и забрала меня, почему-то очень сердито забрала… Но я потом долго не мог есть школьные котлеты, и даже не называл их котлетами. Настоящие котлеты – это такие довольно большие, в пол-ладони круглые лепешечки с твердой поджаристой корочкой, при этом они очень легко разламываются пополам, и тогда густой теплый запах лука и чеснока, а также горячего сочного смешанного с мясом хлеба ударяет в нос так, что слюнки текут. И вот такая же точно тарелка с котлетами, как у соседа – капитана какого-то ранга, представилась мне стоящей на нашем праздничном столе во время встречи двухтысячного года, – я мечтал, а мама в это время проверяла тетради, уверенная в том, что я честно делаю уроки. Смешно? Конечно же смешно! Вместо котлетного коммунизма – бигмаковский капитализм. А Даша хорошо готовит… – Ты что, уже проголодался? Ты же сегодня два биг-мака слопал! – Сам ты слопал! Да я и не о еде вовсе, я – о Даше… Вареники, которые она приготовила в мой день рождения, были просто превосходны! Никогда в жизни не ел более вкусных вареников! (Правда, Даша сказала, что они из пачки, но я уверен, что это от скромности.) Но я все-таки хотел бы, чтобы, когда мы будем встречать двухтысячный год, на нашем праздничном столе были жареные котлеты. Я понимаю, что это блажь, блажь и нахальство, но мне все же кажется, что мечты должны иногда сбываться. – Значит, ты хотел бы встретить двухтысячный год с Дашей? – Да, хотел бы… А что, нельзя? – Ну почему, можно… Как Женька говорит: «Хотеть не вредно». – Вот именно. – А как же Алиска? – Алиска? А она прошлый Новый год дома встречала? Ей с ровесниками интересней. – И ты оставишь Женьку одну? – Почему одну? Мы никогда не встречали Новый год только вдвоем, всегда с соседями по подъезду: с Ивановыми или Глоцерами, у себя или у них поочередно. Я посчитал – двухтысячный год мы должны будем встречать у Глоцеров. Не хочу. И вообще! Я не собираюсь оставлять Женьку… И не собираюсь бросать Алиску! Просто… Я люблю Дашу, я просто люблю Дашу!

«– Это любовь с первого взгляда?

– А разве бывает другая любовь?»

Ну и что, что из «Человека-амфибии», зато какие прекрасные слова!

Даша вернула мне не только мою детскую мечту, Даша вернула мне веру. Да, да, – Даша вернула мне веру! В детстве я верил, что с приходом двухтысячного года наступит та самая «эра светлых годов», про которую пелось в пионерском гимне, и потом, когда вырос из пионерского галстука, – верил, иначе, конечно, но все равно верил – во что-то уже не пионерское, но все равно светлое! А потом, как-то незаметно, моя вера исчезла. Не могу сказать, что без этого моя жизнь потеряла смысл: семья, работа, мама, друг – это ли не смысл? Так что – и смысл был, и все было, не было лишь веры, моей личной веры. Я перестал ждать Нового года, и, когда вечером тридцать первого декабря ложусь вздремнуть полчасика, уже не боюсь проспать его встречу. Кто в этом виноват? Ивановы и Глоцеры? Нет, конечно, Ивановы не виноваты, а тем более не виноваты Глоцеры, просто, как мне кажется, нам не следует больше вместе встречать Новый год, но я не представляю, как об этом сказать Женьке, больше всего на свете Женька любит традицию, то есть «чтобы было, как было». Я тоже люблю традицию, но, понимаешь, Женечка, бывают традиции хорошие, а бывают традиции плохие, и вот от них надо решительно отказываться!

– А почему эта традиция плохая?

– Потому что мне от нее плохо.

– А мне хорошо!

Я знал, что именно так ты скажешь, наверное, ты права, да нет, ты, конечно, права, а я не прав, потому что, если одному члену семьи хорошо, другому не может быть плохо, ведь семья – это одно целое, так что мне не плохо, совсем не плохо, а очень даже хорошо, но только не с Ивановами и Глоцерами, когда мы встречаем с ними Новый год. – Так значит, ты хочешь встретить двухтысячный год с женой и любовницей одновременно? Интересно… – При чем тут жена? И никакая Даша мне не любовница! Я хочу встретить двухтысячный год так, как хочу его встретить – с котлетами, с настоящими котлетами, какие ел однажды в детстве, и с самыми дорогими и близкими мне людьми! Разве это много? – Мало. – Ну вот… А что касается Даши, то с ней мне хорошо всегда, в любую минуту, в любую секунду нашего общения. Снова и снова я вспоминаю тот момент, когда я позвонил, ты открыла дверь, и я увидел твои глаза, огромные, бездонные. Глаза – зеркало души. Кто сказал? Не знаю, и знать не хочу! Я знаю лишь одно – душа у тебя такая же огромная и такая же бездонная! И еще, конечно, голос… У Даши – голос. Который год она поступает в Гнесинку по классу вокала и, я верю, обязательно поступит. Правда, я не слышал, как она поет, – голосу нужна сцена, а о какой сцене может идти речь в маленькой однокомнатной квартирке? Не слышал, но знаю – голос у нее удивительный, голос уникальный, достаточно слышать, как она говорит. Это голос ребенка, одинокой маленькой девочки, у которой нет в огромном городе никого, кроме маленького Тотошки… Никогда не забуду, как ты тогда сказала: «Тотошка умирает…» Он держится на Дашиной любви и, отчасти, на моих визитах. По средам. «Дашины среды»… Мне хорошо во все дни недели, а по средам я просто счастлив! Так что успех в профессии ветеринара – понятие относительное. Я, например, знаю кое-что, чего не знают многие, например, про собак. Когда говорят, что собаки – те же люди, только лучше, они, конечно, преувеличивают. Собаки есть собаки. Но есть в них кое-что, что, несомненно, сближает их с людьми, и не просто сближает, а ставит в один ряд. ОНИ ВЗДЫХАЮТ! Они вздыхают, как люди, а это значит много больше, чем если бы они, как люди, пили, курили и сквернословили. Или разгадывали кроссворды… Нет, нет, что бы мне ни говорили, собаки сегодня ближе к людям, чем даже сами люди… Но как же я тебя ненавижу, как же я тебя ненавижу, Золоторотов! Нет, права, тысячу раз права Женька, когда говорит: «Запомни, Золоторотов: любовь – не слова, а поступки». Твоя любовь всегда абстрактна: любовь к семье, любовь к матери, любовь к Даше… Да и дружба твоя не выдерживает испытаний! И сам ты, Золоторотов, не выдерживаешь испытаний! Ведь ты уже несколько раз порывался сказать, что ты не Гера, и таким образом мог предать друга. Три дня и три ночи, как же… А сам уже сейчас готов спрятаться в кусты! «Дашенька, я люблю тебя!» Сволочь и гад, свинья и скотина!

– Алло, Даша!

– Угу.

Нет, это точно не Даша, это мужик какой-то, голосище, бас, и жует что-то…

– Извините, это 372-…-…?

– Угу.

– Простите, а можно Дашу?

– А Машу не хочешь?

Ошибся номером? Но он же сказал «угу».

– Нет, мне именно Дашу.

– Зачем она тебе?

А-а, я понял, это Дашин папа! Приехал из Сибири погостить, она говорила сегодня, а ты уже забыл. Дашин папа. Играл в хоккей за «Сибирь», теперь в профсоюзах работает. Проснулся. Голосище – сибиряк!

– Простите, вы Дашин папа?

– Папа, угу.

Обедает, наверное.

Смех, звонкий детский смех! Даша! Я узнаю ее голос среди миллиона других голосов.

– Это Женя Золоторотов, Дашин… близкий друг, дело в том, что она мне сюда звонила, а я…

– Слушай, ты, близкий друг, шел бы ты знаешь куда?

И снова смех, детский, заливистый. Дашин?

Гудки… Я не понял, я ничего не понял… Одно из двух: или Дашин папа – грубиян, этакий сибирский Собакевич, или… – А почему, кстати, сразу – грубиян, ты сначала думай, а потом говори! – Что? – То! «Близкий друг». Думаешь, приятно родному отцу такое про свою дочь слышать? Это же намек на интимную близость! – Какая интимная близость? Ни на что я не намекал! И что я мог сказать? Жених? Любовник? Ведь это все не так! И вообще, откуда ты взял, что это был ее отец? – А кто? – А никто, я вообще не туда попал! Ошибся номером, понимаешь? – Но он же сказал «угу»? – Сказал. Чтобы покуражиться. Хам! Пьяный хам! Сидит пьяный за грязным столом в майке и трусах, на столе водка и пиво, кильки в томате, окурки, грязь, вонища, скукотища, и вдруг – звонок… Как тут не покуражиться? Бесплатное развлечение… – А голос? – Что – голос? – Дашин… – Не трогай Дашу! Даша здесь ни при чем! Голос – детский, у всех детей детские голоса. Ребенок этого хама, несчастное дитя пьяного разврата, а мать, она же сожительница, пьяная тоже, лежит на железной кровати, вырубилась, спит. Так и вижу эту картину, так и вижу! Может, еще раз Дашин номер набрать… Чтобы снова не туда попасть? Нет уж, не надо! И вообще, в какой стране мы живем, что происходит со связью? Каменный век, Абсурдистан! Так можно человеку всю его личную жизнь переломать! Не мне, конечно, ее мне никакая связь не переломает, я не мальчик какой-нибудь, а взрослый мужчина, я сам вам могу такое выдать и завернуть, что у вас уши завянут! В письменном виде причем!

Докладная записка

Докладываю: я не помню, как я провел пятое (5) апреля СЕГО года. (Потому что у меня память так устроена. [А еще потому, что я не мальчик и не собираюсь ни перед кем оправдываться.] {И вообще, я не тот, за кого вы меня принимаете. })

Вот так! Чтобы материал лучше усвоили! Скобки круглые, скобки квадратные, скобки фигурные. Мысль, а в ней еще мысль, а в ней еще! В море – ларец, в ларце – утка, в утке – яйцо… («А на яйце написано: “Смерть Кащею Бессмертному!”» – Алиска придумала, очень остроумно, молодец!) А число, а подпись? Значит, вчера у нас был День милиции, десятое ноября, сегодня, значит, одиннадцатое, одиннадцатого, значит, одиннадцатого девяносто седьмого года: 11.XI.97 г. А теперь подпись! Подпись свою я сочинил в детстве, когда мечтал иметь строгий темно-синий костюм и золотые часы на руке, и она получилась очень необычная… Гера увидел и прокомментировал: «Так расписывается директор лесопилки, выписывая погорельцам кубометр теса». Да я и сам знаю: чем меньше, мельче человек, тем претенциознее у него подпись. Уже в зрелом возрасте я пытался ее переделать, упростить, но без малейшего успеха. Видимо, вошла в привычку, а, как говорят, привычка – вторая натура. – Ладно, расписывайся. – Ладно, расписываюсь… Расписываюсь и не вижу, точнее, вижу его, когда он уже сюда вошел, – стоит и смотрит на меня, а я все веду себя так, как будто он только сюда входит и не видит, чем я тут занимаюсь, и я торопливо сминаю лист в кулаке и незаметно бросаю его в урну, – я думаю, что незаметно, хотя уже и не думаю, это невозможно уже думать, потому что он стоит и смотрит, а я сминаю лист и бросаю его в урну… Я его ненавижу, этого Неписигина, и нисколько не скрываю своих чувств! Я смотрю на него, и он смотрит на меня. Он смотрит на меня укоризненно и насмешливо, вот точно с таким же взглядом он сказал про курьера Ваню: «Стучит», а сам-то… Но сейчас он ничего не говорит. Нечего сказать? Нечего сказать…

– Вы бы лучше съели, – говорит он мне и прибавляет: – Это было бы надежнее…

Это шутка, понимаю, и я, понимаю, должен улыбаться? Не буду я улыбаться!

Он подходит к урне, наклоняется, извлекает из нее мой несчастный листок, разворачивает и читает. Долго читает, внимательно читает, сосредоточенно читает. Да улыбнись же, это же шутка, понимаешь, шутка!

– А это мы подошьем к вашему «Делу», – говорит он, а сам складывает мой несчастный листок и прячет его в карман.

Ну подшивайте, что же вы? Подшивайте! А-а… Да знаю я, нет у вас никакого моего «Дела»! А когда спрашиваю, в чем меня обвиняют, уходите от ответа. Не знаете? Не хотите сказать? Боитесь? Вы боитесь! Сокрушилина боитесь! Потому что у него и «Hummer», и мобильник, и пистолет под мышкой! Потому что он без пяти минут Генпрокурор, а может, уже и сейчас Генпрокурор, а вы вообще неизвестно кто! «Пятое апреля сего года»! Оно вам нужно, это пятое апреля сего года? Сокрушилин сказал: «Пятое апреля сего года», и вы повторяете: «Пятое апреля сего года». А если бы он сказал не пятое, а двадцать пятое? Ноября! И вы бы повторяли: «Двадцать пятое ноября». Как попка! Повторяете, как попка! В то время, когда в стране – разгул преступности, когда на улицах гремят выстрелы и взрывы, вы повторяете, как попка!

– К сожалению, мы вынуждены вас задержать на срок до трех суток, – говорит он, как-то криво улыбнувшись, и уходит. И всё…

Но ты слышишь, старик, – до трех суток! А что это значит? Это значит то, что я решил для себя сразу, как только все это началось, точнее, не сразу, а когда проснулся среди ночи в КПЗ, это значит – три дня и три ночи! За други своя. Но откуда же это? Не помню. Ну вот и всё… Нет, не всё, далеко не всё, совершенно не всё! Как-то жалко улыбнувшись, он подошел ко мне и вдруг протянул узкую ладонь. И, ничтоже сумняшеся, мгновенно забыв о твердом решении никогда и ни при каких обстоятельствах не подавать ему руки, я подал и пожал! Но почему, почему, Золоторотов, всю свою жизнь ты делаешь то, что не хочешь, и не делаешь того, что хочешь? Говоришь, когда надо молчать, и молчишь, когда надо говорить? И всем, абсолютно всем пожимаешь руку – почему?!

Вторая

А в положении арестованного, милостивые государи, есть и свои положительные стороны. Тебя – охраняют! Ты – в безопасности! Ты идешь по длинному коридору, как по подземному переходу, – очень похоже, очень похоже… Так вот! Там, в подземном переходе на вас запросто могут напасть: панки какие-нибудь, скинхеды бритоголовые (а если просто шпана, банальная шпана, хулиганье – разве от этого легче?), вас там (в подземном переходе) могут ограбить, избить и даже убить… Здесь же (где здесь?) подобное безобразие абсолютно исключено! Во-первых, ты здесь (где здесь?) совершенно один (если не считать охранника), а не бояться одиночества еще в детстве меня научили мама и мужественный Бен из фильма «Последний дюйм»: «Никогда ничего не бойся, когда ты один». А я как раз один! (Не считая охранника.) Это – во-первых. А во-вторых – почему же его не считать? Ведь он меня охраняет! Он фактически тот же телохранитель. Бесплатный, замечу. Гера рассказывал, что, когда на него рэкет наезжал, он нанял телохранителей из частного агентства и платил им – а это когда еще было! – по сто долларов в час! Они его чуть не разорили. Гера потом рассказывал, что они натренированы только на то, чтобы успеть спрятаться самому, когда в тебя стрелять станут. (В конце концов Гера рванул в Харьков к тетушке и там благополучно отсиделся.) А вот у меня – телохранитель бесплатный. Он бережно хранит мое тело и, если я сейчас споткнусь, он не даст мне упасть, подхватит, поставит на ноги… А ты помнишь, как мы ехали, как застряли в пробке на Брестской улице, и на тротуаре (а было холодно, промозгло, сыро), на тротуаре лежал старик, и все его обходили, испуганно и брезгливо – стороной. А мы сидели в твоем красном «Ягуаре», в двух метрах от него, и я решил выйти посмотреть, мы ведь все равно стояли, а ты пошутил, очень остроумно пошутил: «Думаешь, у него чумка?» Оказался просто пьяный… О чем это я?.. Так вот! Если ВЫ упадете вдруг на улице, как тот бомж, к вам никто не подойдет, а мне здесь и споткнуться не дадут! Вон он какой у меня симпатяга – спиной чувствую… Только неправильно поет… Надо: «Зайка моя, я твой зайчик!..» «Алла родила от Филиппа пятерых». Армянское радио спрашивают: «Кто такой Леонид Ильич Брежнев?» Армянское радио отвечает: «Мелкий тиран эпохи Аллы Пугачевой». Ха-ха! А что, сбылось пророчество! Как там дальше-то? «Зайка моя, я твой пальчик!» Дурацкая песенка… Но забавная, между прочим, мысль просматривается: чтобы твое тело (то бишь ты сам) стало (стал) настолько ценным, чтобы к нему (к тебе!) приставили телохранителя, для этого надо! совершить! преступление! (А лучше, как я, не совершить.) И будет тогда у вас свой собственный телохранитель! За государственный, замечу, счет. Оплаченный налогоплательщиками. Да меня сейчас фактически (и юридически!) вся Россия охраняет! Вся Россия!

Я люблю, тебя жизнь,

Что само по себе и не ново!

А ты говоришь – не везет.

Я люблю тебя жизнь,

Я люблю тебя снова и снова!

Еще как везет…

Вот уж окна зажглись…

№ 4? Ну и что?!

Раз…

Я шагаю с работы устало…

Два…

Я люблю тебя, жизнь…

Три.

И хочу, чтобы лучше ты стала…

Четыре!

Я вхожу, а он сидит.

(Один!)

За мною дверь уже прогремела и затихла, и шаги, а он – сидит.

(Один.)

Я стою, а он сидит.

(Один, один, один… Один, был такой бог, кажется, у викингов.)

Сидит и пишет…

«Мы писали, мы писали, наши пальчики устали». (Алиска – когда была маленькая.)

Да что он там пишет-то? Оперу? Так опер, ха-ха, столько не прочитает.

– Здравствуйте, – я.

Не отвечает… Глухонемой? Не похож на глухонемого. Глухонемые, они и выглядят, как глухонемые. (Герасим, например.)

– Здравствуйте! – это опять я.

Ну прямо Пушкин в Михайловском! Или Ленин в Разливе.

– Здравствуйте, Владимир Ильич!

– Здравствуйте, Феликс Эдмундович!

Ленин в тапочках. В тапочках… В ТАПОЧКАХ? В ТАПОЧКАХ!

Он: Извините, я заканчивал фразу. Когда я пишу, не вижу ничего и не слышу. – Улыбается. – Как глухарь.

Ну почему же как глухарь? Глухарь все видит. Не слышит, это правда. Да и не пишет он в это время, а поет. Токует. Он или не он? Он или не он? Он или не он? Улыбается. Он, он, конечно, кто же еще!

– Дмитрий.

– Герман. – Что ты сказал? – Что слышал! Герман! – Но мы же не на допросе? – Не твое дело! И молчи! – Молчу.

А у тебя тут не номер, то есть не камера, а номер, прямо номер гостиничный… А точнее – вагонное купе, только стены каменные и окно маленькое, и высоко. «Небо в крупную клеточку»? Кто сказал? Может быть, тоже Юз Алешковский? Это ведь он, оказывается, написал «Товарищ Сталин, вы большой ученый». (А я думал – народная.) А вот и удобства… Ну тогда лучше, чем в купе, в коридор, ха-ха, не надо выходить и в очереди стоять не надо… И – не качает! Все правильно, такие в таких номерах и прохлаждаются… «Срок мотают»! Что ж, так «мотать» можно. В тапочках. – Ну, этот, понятно, а тебе-то за что такая честь? – Мне?! – Ну, не тебе – Гере… – А это ты у Геры спроси… Ну что, будем в молчанку играть? Пожалуйста, я могу и в молчанку…

– Горло болит.

– Это я сказал?

– Ты, кто же еще…

Он: Что? Извините, я не расслышал.

Я: Да нет, ничего, просто… горло болит.

Он: Ангина.

Я: Фарингит, знаете?

Он: Знаю, конечно. Моя жена им часто болела. Ей «Halls» в последнее время помогал, импортное средство, его Виктор Тихонов рекламирует по телевизору, знаете?

Я: Знаю, конечно. Но мне только фарингосепт помогает. Старый добрый фарингосепт. Болгарский. Знаете?

Он: Знаю, конечно. Жена его раньше употребляла, а потом перешла на «Halls».

Я: А потом – что?

Почему-то так бывает, что, когда что-нибудь у тебя болит, чтобы поскорей болеть перестало, надо обязательно об этом кому-нибудь сказать. Не серьезное, конечно, серьезное – разговор особый, там говори не говори, а если просто: горло, голова, нога… Скажешь, и все проходит, причем быстро и как-то совершенно незаметно. Мама в детстве подобные мои жалобы не приветствовала, и это мягко сказано – не приветствовала. Во-первых, мама считала, что жаловаться – это не по-мужски, а во-вторых, она всегда подозревала меня в симуляции болезни (и, надо признать, справедливо подозревала), поэтому этот номер у меня не проходил. Так что в детстве я не жаловался, а вот повзрослев, сделавшись семейным человеком, подобное стал частенько практиковать. Горло заболело, и я сразу Женьке: «Горло болит». Нет, не специально, это само собой вылетает, я сперва даже не замечал, а потом как-то заметил и жаловаться перестал. Мама права: есть в этом что-то не мужественное – жаловаться по всякой пустяковой болячке близкому человеку, отвлекать его, обременять по мелочам, но, когда я не жаловался, то и болеть не переставало. То есть переставало в конце концов, но очень нескоро, да и то после того лишь, как опять, незаметно для себя, пожалуешься… «Горло болит», и – будь уверен, на следующий день пройдет. У меня горло, у Женьки голова, у Алиски ухо. Так и живем. Но это не потому, что мы ближайшие родственники. Дашу тошнило, а сказала мне, и перестало тошнить. Правда, Даша тоже родной человек, но это совсем не обязательно, чтобы был родной, и это я тоже на себе проверял, когда не было дома Женьки с Алиской (в Анталии отдыхали), Гера в Америке, у Даши занято, а маме жаловаться бессмысленно, и тут вдруг сантехник пришел – унитаз лил без остановки, шумел, как Ниагара, и я ему, сантехнику, не специально опять же – вырвалось: «Горло болит» (он на меня посмотрел, как на идиота), а на следующий день про свое горло я и не вспомнил. Загадка, конечно. Человек – одна большая загадка. Кто сказал? Я. (И еще, кажется, Достоевский[21].) Когда я впервые в разговоре с Женькой эту мысль сформулировал, она сразу со мной согласилась, что, надо сказать, бывает крайне редко, – кивнула, усмехнулась и прибавила: «Особенно ты, Золоторотов». А вот этого я уже не понял и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Булки с изюмом, – сказала Женька и пошла в ванную.

Правильно! Булки с изюмом! Мое отношение к булкам с изюмом Женька называет бзиком, однако никакой это не бзик! Это, если угодно, – позиция, как с теми же шампиньонами. Никто и никогда не заставит меня считать шампиньоны грибами! Так же и тут… Изюм, да – люблю, и против булок ничего не имею, но – по отдельности! Потому что изюм в булке – это уже не изюм, а что-то склизкое и совершенно не сладкое, и соответственно булка, в которой внутри изюм, это не булка, а вообще чёрт знает что! И чтобы я это ел? Один раз в детстве попробовал, и мне хватило на всю жизнь. Нельзя соединять несоединимое, вот что я хочу сказать, в этом моя принципиальная позиция и заключается! На том и стою… Постой, но это что же, ты жалуешься? Бандиту жалуешься? – Нет, я просто общаюсь…

Я: А потом что?

Он: Что – потом?

Я: Вылечилась? Ваша жена вылечилась?

Он: Нет, умерла.

От фарингита? Не может быть…

Я: Извините.

Он: Ничего.

Но неужели действительно от фарингита? Спросить? Нет, нельзя, неудобно…

Он: Машиной задавило.

Машиной… Бедняжка… Как-то он это сказал… Но имею ли я право ему сочувствовать? Нет, я бы, конечно, посочувствовал! Если бы был уверен, что это правда. Но даже если это и правда, то наверняка один ты не остался, такие, как ты, одни не остаются. Жену жалко, а тебя нет. А рожа мерзкая… Особенно не нравится мне эта так называемая трехдневная щетина – современный признак мужественности. Женьке нравится. И Алиске тоже. (А Даше – нет!) На самом деле они второй подбородок таким образом скрывают! «Мужчина должен бриться каждый день». Мама сказала это, когда я перешел в девятый класс, и я разбил свою свинку-копилку и за пять рублей купил первую в своей жизни электробритву. «Нева». Не «Нева», а Т-34… Как будто гусеницами танка по лицу… (Единственное, чего мне здесь пока не хватает, это моей старушки «Агидели».) А его очки в золотой оправе, сидящие на кончике носа, меня просто умиляют. Ну прямо профессор. «Кислых щей». Да не щей, Алиска, а тюремной жизни!

Он: Как там погодка… на воле?

«На воле»… На воле, браток, хорошо, на воле – малина!

Я: Да мерзкая погодка. Снег с дождем.

Он: Ну, тогда тут лучше.

Смеется. Тоже на самообслуживании, как Неписигин. Как все-таки много общего между представителями правоохранительных органов и преступного мира!

Я: Во всяком случае – теплее.

Он: Топят хорошо.

Я: Хорошо топят?

Он: Топят хорошо.

Я: А кормят?

Он: А кормят хреново.

Я: Хреново?

Он: Хреново.

А собственно, почему я тебя боюсь? Что ты мне можешь сделать? Здесь… Оружия-то у тебя нет. Да если бы не тапочки, я бы и не подумал! («Настоящий шпион не должен быть похож на шпиона». Кто сказал? – Не знаю. – «Настоящий бандит не должен быть похож на бандита». Кто сказал? – Опять ты!) В «Молодежнике» так и было написано: «известная интеллигентность». С ума сойти – интеллигентный бандит! МОТЯ! Но надо же, какое совпадение, прочитал, и вот он – Мотя! Утром в газете, вечером, ха-ха, в камере…

– Курите? – он.

Я: Нет, не курю.

Он: И не курили?

Я: Практически нет.

Он: А теоретически? – Смеется. Неужели смешно…

Я: Я учился в школе, где преподавала моя мама.

Он: Понятно. Вы любили свою маму?

– Я и сейчас ее люблю.

Он: Ваша мама жива?

Я: Да, жива… Конечно жива! – Моя мама…

Он: А моя умерла.

Все-то у тебя умерли, бедняжка. Скорбь людоеда – скушал всех своих родственников и сидит, плачет: «Ах, я сиротинушка!» (А на самом деле – голодный.) Ждешь, что посочувствую? Не дождешься! Мотя… Хотя маму, конечно, жалко… Мама – это мама…

Он: А потом так и не начали?

Я: Что?

Он: Курить?

Да что он привязался с этим курением?

Я: Нет. Даже в армии.

Он: Вы служили? – удивляется.

Почему-то все удивляются. Да, служил! Как говорится, отдал Родине долг. Хотя не помню, чтобы что-то у нее одалживал. Это уже Герины слова. И еще по этому поводу, из Геры: «Лучше две недели в психушке, чем два года в казарме». А вот тут я с ним категорически не согласен! Конечно, решающую роль сыграла мама. Когда я получил из военкомата повестку, она сказала: «Мужчинами не рождаются, а становятся». Не знаю, стал ли я там мужчиной, это уж, как говорится, не мне судить, но те два года не считаю безвозвратно потерянными и вспоминаю о них с теплотой.

Я: Служил.

– Только не говори, что в спецназе! – И не собираюсь!

Он: В каких войсках?

Я: В железнодорожных. За два года стрелял два раза.

Он (смеется): А, ну понятно…

Интересно, что ему понятно? Что он знает о железнодорожных войсках? Там, между прочим, даже бронепоезда были. А я, между прочим, БАМ строил, восточный участок! Спроси – расскажу, как с одного удара вогнать в шпалу костыль.

Он: А я трубку курю.

Ах, вон оно что! Это ты так плавно подводил. Мол, вот какой я интеллигентный. Только это меня не убеждает! Я заметил: трубку в наше время курят люди ущербные, у кого как раз интеллигентности не хватает. Как, например, наш спикер бывший, как его… чеченец этот… как его… Хасбулатов… Тоже «известной интеллигентностью» обладал…

Он: Не успел с собой захватить, забыл.

Что? Трубку? Зато тапочки не забыл. Но надо как-то на это сообщение прореагировать, кивнуть, может? Киваю.

Он: Вы сегодняшние газеты не читали?

Я: Только «СтоМ».

Он: «СтоМ»?

Я: «Столичный молодежник».

Он (удивленно): Вы читаете эту газету?

Я: Изредка. От случая к случаю.

Он: Я «Ежедневный бизнесмен» читаю. И еще «Демократический наблюдатель».

Подумаешь – доблесть. Я тоже их читаю. Но неужели правда читает?

Он (усмехается): А-а… Ну и что там пишут? В «СтоМе»?

А бандиты наши, оказывается, еще и тщеславны! Жадность, жестокость, глупость… И к этому еще и тщеславие. Впрочем, тщеславие всегда там, где глупость. А как он это спросил, а? Как бы между прочим! Артист! Плохой…

Я: Да разное пишут. У одной бабы в ухе завелся трехметровый червяк. – Что за развязный тон, приятель? Почему – баба, а не женщина?

Он: Какой ужас. Откуда он там взялся?

Я: Из Таиланда привезла.

Он: Оттуда еще не то можно привезти. – Смеется.

Я: Это точно!

И я смеюсь? Смеюсь? А что, нельзя?

Он: Были в Таиланде конечно?

Я: Ну конечно был.

Ты что, сбрендил? – А что? Гера же был! Не один раз! А ты что, совсем уже Гера? – Какая столица в этом чертовом Таиланде? – Идиот, убить мало…

Он: Сказочная страна, сказочная…

Я: Да-а… – Туда только бандиты и ездят. Оттягиваться…

Надо срочно менять тему! Как, кстати, его зовут? – Мотя. – Да не кличка, а имя, которое он назвал, когда мы знакомились. Я – Гера, а он… Борис? Нет, это бы я запомнил, по аналогии с Ельциным запомнил бы, а тут никаких аналогий не возникло.

Он: А еще что пишут?

Вот спасибо, браток, подсобил, выручил! Но, извини, заметку про тебя я пересказывать не стану. Технология введения паяльника в задний проход меня как-то не греет. Однако какой тщеславный! Это у Гоголя герой был или у Чехова? Газетной заметкой про себя все восхищался. Кучер Селифан? Или все-таки у Чехова? Но что же еще там пишут? А, вот! Сокрушилинская загадка.

Я: Пишут… Теперь в московских школах на экзаменах учитель может потребовать у школьника знание библейских заповедей. – Зачем я это ему говорю. Разве ему это интересно?

Он: Что вы говорите! – От удивления он даже привстает.

Я: Действительно.

Он: Потрясающе!

Потрясающе, конечно, но не настолько. Почему бандит этот так разволновался? Да что же это все значит? Не понимаю!

Он: Две беды у нас в России – дураки и плохие дороги.

Это кто сказал? Гоголь или Салтыков-Щедрин? По-моему, все-таки Гоголь. Но у него дороги расползаются, как раки… А дураки? Что у нас делают дураки?

Он: Вы помните, как Руцкой в церкви со свечкой стоял? По телевизору показывали.

Я: Помню конечно.

Он: А про то, что он губернатором Курской области стал, конечно, знаете?

Я: Знаю конечно.

Он: А про то, что он там в школах ввел обязательный предмет – Закон Божий, слышали?

Я: Нет, не слышал.

Он: Ввел! С прошлого года начали изучать. Как вам это нравится?

Мне вообще Руцкой не нравится. То есть сначала нравился, а потом – нет, после известных событий. Женька, та вообще была в него влюблена, тогда все женщины были в него влюблены… «Взлетели с рулежки», – повторяя эти его слова, Женька закатывала глаза и стонала… Это в девяносто первом… А в девяносто третьем он Москву призывал бомбить… А теперь, значит, Закон Божий в обязательном порядке…

Он: Разумеется, знание, как таковое, не бывает лишним, лишнее, в конце концов, память сама отбросит, да и этический аспект христианства я бы не стал сбрасывать со счетов. Если, правда, забыть про инквизицию, отлучение Льва Толстого и прочее церковное мракобесие.

Про Льва Толстого он верно подметил. Этого я тоже никогда не мог понять.

Он (продолжает): Но! Но кто там в курских лесостепях этот предмет будет преподавать? Попов столько не наберешь, да их и самих учить надо, они в основном из вчерашних партработников…

Это точно! Надо будет потом рассказать про английских священников!

Он (продолжает): Думаете, за что народ выбрал в губернаторы Руцкого? За то, что в Афганистане воевал? За то, что сбивали его там? За Белый дом? За усы? Нет, конечно! За то, что со свечкой стоял! Только за это, я вас уверяю! Но помяните мое слово! – Он торжественно поднимает палец вверх и повторяет: – Помяните мое слово: скоро они все там со свечками будут стоять!

Он смеется. И я тоже смеюсь. Потому что это действительно смешно, если представить…

Он (делаясь серьезным): Выбирая Руцкого со свечкой, народ… куряне эти самые – совсем не рассчитывали на то, что он их, извините, к храму поведет. Им достаточно того, что он сам туда сходил. У нашего народа вырабатывается, наконец, инстинкт самосохранения.

Я: Но ведь как сейчас говорят? «Народу нужна вера».

Он: Кто говорит? Скажите мне, кто говорит, и я скажу вам, зачем это ему нужно. Дорогой мой! Сейчас, на излете второго тысячелетия, вера не просто не нужна, она опасна, смертельно опасна. Знаете, что такое вера сегодня? Вера сегодня – это тридцать восемь американцев, которые, как тридцать восемь попугаев, одновременно принимают яд и укладываются в кроватки – дожидаются, когда на хвосте кометы Хейла-Боппа[22] прилетят инопланетяне и на своих летающих тарелочках увезут их души – заметьте, души! – в иные миры. Американцы! Прагматики до мозга костей! Причем там были самые разные социальные слои: фермеры, учителя, ученые. Они – верили! Вот что такое вера сегодня. Вы, конечно, знаете эту историю? Читали?

Я: Знаю. Читал.

Только, по-моему, их не тридцать восемь было, а тридцать девять, этих несчастных американцев. А вот название кометы никак не могу запомнить, хотя ходил смотреть на нее вместе с Дашей. И с Алиской… И с Женькой ходил смотреть, вместе с Алиской. (Как-как она называется? Ну у тебя и память!) Кажется, на Мотю он не похож. То есть он, наверное, и есть Мотя, но на бандита не похож. А на кого? Все-таки на профессора! И почему профессор не может быть бандитом? Запросто может. Жил-был профессор. Тихо-мирно работал в своем академическом институте, потом начались все эти пертурбации, институт закрыли, зарплату не платили годами, победствовал, поголодал и – кончилось терпение, надоело! А мозги есть, интеллект требует применения: собрал вокруг себя крепышей из спортивной секции, и – пошло-поехало. А что? Сегодня артисты – бандиты, спортсмены – бандиты, политики – бандиты, милиционеры – бандиты. Почему профессор не может, чем он хуже других? Да и надо же, наконец, про английских священников рассказать, а то потом не получится.

Я: Я как-то читал в одном журнале… Небольшая такая заметочка была. В Англии проверили священников на знание тех самых десяти заповедей. И результаты оказались просто удручающими…

Он: Это было напечатано в «Итогах»! «Sunday Times» проводила опрос, и две трети англиканских священников не смогли вспомнить заповеди Божии. Две трети! Там, кстати, были приведены слова одного из членов палаты лордов: «Это безобразие! Они обязаны их знать, потому что это их работа». Действительно, безобразие – с точки зрения налогоплательщика, на чьи средства англиканские священники существуют. Однако если взглянуть на вопрос шире, то не такое уж безобразие, а даже наоборот… Извините, я забыл ваше имя…

Забыл? И ты забыл?

– Евгений! Женя…

Вот так удача! Он смотрит на меня с коротким удивлением, ему что-то такое кажется, но поздно – я вернул себе имя. Извини, старик! А то как бы не получилось, как у Льва Толстого в «Хаджи Мурате»: один крестьянин пожалел своего брата, пошел вместо него служить, на войну, а его там убили. И всё. ВСЁ! А мы так не договаривались. Впрочем, мы ни о чем не договаривались, все это чепуха, минутная слабость, извини, старик… Просто ты – Гера, а я – Женька, и здесь я могу быть самим собой. Могу и хочу. Но вот как его зовут? Может, тоже спросить? Неудобно…

Он: Понимаете, Евгений… Вот вы заговорили об Англии. Вы были в Англии?

Я: Нет!

Он: Обязательно поезжайте! Чудесная страна! Монархия! Традиции. А библейские заповеди не знают даже священники. Забыли! Знали… Но забыли. А как при этом живут англичане? Как говорят в Одессе: чтоб нам так жить! – Смеется. – Взаимосвязь очевидна. И то же самое, уверяю вас, во всей Европе. И наоборот. Возьмите Иран с его фундаментализмом, Афганистан с талибами… Везде нищета и озверение.

Я: Но то мусульмане…

Он: А какая разница? Мы говорим о вере как таковой.

Я: Вы хотите сказать, что на Западе уже не верят?

Он: Нет, почему же, на Западе верят. Но как? Как говорила мне одна очаровательная француженка: «На всякий случай». Так верить можно! Пожалуйста! На здоровье! Но у нас же… Архиерейский Собор отлучил Глеба Якунина. Анафема! Им что, Льва Толстого было мало? Забыли, чем все это кончилось, когда русская интеллигенция отвернулась от них окончательно!

Да, Льва Толстого! В моей голове это тоже совершенно не укладывается. Это больше чем ошибка! Это – преступление. А он смотрит на меня поверх очков – спокойный, интеллигентный взгляд. – А ты, все-таки, идиот… – Идиот, согласен…

Молчит. И я молчу. Молчим. (Гера в таких случаях говорит: «Милиционер умер». Смеется. А если он действительно в эту минуту умер, и не просто умер, а героически погиб? Все равно смешно?)

Он (оживляясь): Так сколько, говорите, библейских заповедей должен знать московский школьник?

Я: Пять. Из десяти.

Он: Пять? Много. Недопустимо много! Я был в прошлом году в Египте, на горе Синай, где Моисей эти самые заповеди получил.

Не спросил. Не спросил про Египет!

Он: Вы были в Египте?

Спросил. Мотаю отрицательно головой.

Он (продолжает): На пути от подножия к вершине там когда-то стояли десять каменных ворот – по числу заповедей, и у каждых из ворот сидел священник. И каждый поднимающийся на вершину, перед каждым этим священником за каждую заповедь отчитывался. Так вот, ворот осталось только три. (Показывает на пальцах.) Три! Три, а не пять!

Я так и думал – три: не убий, не укради, не прелюбодействуй.

Я: А что, действительно там священники перед воротами сидят?

Он (машет рукой): Какие священники? Бедуины, верблюды, вонища. И деньги, деньги!

Я: Да, интересно…

Он: Да ничего интересного!

Я: У меня вопрос к вам немного неожиданный… Из другой, как говорится, оперы… Втемяшилось, знаете ли, и никак не вспомню…

Он: Да-да…

Я: Вы не помните, как звали Хлестакова?

Всё! Если скажет, значит, точно – не Мотя, точно не бандит…

Он: Какого Хлестакова?

Я: Ну того самого, гоголевского, из «Ревизора». Втемяшилось, знаете ли, и никак не вспомню…

Он: Иван Александрович.

Он задумался всего лишь на секунду. На секунду, не больше! Иван Александрович, конечно же!

Всё – не Мотя! Точно не Мотя!

Я: А вас? Вылетело, извините, из головы.

Он: Меня? Дмитрий… Дмитрий Ильич Слепецкий.

Ну вот… Как замечательно получилось: «А вас?» Значит: Дмитрий – Князь, Ильич – Ленин, Слепецкий – плохо видит.

Я: Да-а…

Он: Да-а…

Я: Несколько неожиданный разговор…

Он: Ну почему же неожиданный? Скорее злободневный.

Я: Да-а… – Нет, а ты определенно идиот! Не мог сразу отличить интеллигентного человека от уголовника. – Но он же сидит! – А ты, ты что здесь делаешь? – Я по ошибке. – А откуда ты знаешь… может, и он по ошибке? «Сидит…» Сейчас все сидят: генерал Дима сидит, подводник какой-то сидит, Властилина сидит, поэтесса… Алина Витухновская… (Почему-то запомнилось ее имя, хотя ни одного стихотворения я не читал. Наверное, потому и запомнилась, что сидит.) И это только те, кто на виду, кого мы знаем. А кого не знаем? Время сейчас, видно, такое – сидеть. Время сидеть! Все или сидели, или сидят, или скоро сядут. Вот так-то! – Да я сразу сказал, что он на профессора похож, но тапочки… – Заткнись со своими тапочками!

Он: Вы правильно меня поймите! Я не против религии, но только в ее современных, цивилизованных формах. Я сам могу зайти в церковь, полюбоваться росписью, послушать пение. Кое-где даже очень прилично поют. Могу даже поставить свечку! В простодушном, так сказать, смысле.

Смотрит на меня открыто, прямо и широко улыбается. Ну просто в душу мою заглядывает, просто мысли мои читает. Сказать? Скажу!

Я: Да-да, я тоже однажды зашел в церковь и поставил свечку… В простодушном тоже смысле.

Он: В какой церкви?

Я: В которой Пушкин венчался, знаете?

Он: У Никитских ворот? Ну конечно! Так называемое Большое Вознесение. Там не только Пушкин венчался, там еще и Ермолову отпевали. И мальчишек-юнкеров, которые Кремль от большевиков защищали… Между прочим, этот храм до революции считался храмом русской интеллигенции…

Я: Действительно?

Он: Ну разумеется.

И смотрит на меня и улыбается. И я смотрю на него и тоже улыбаюсь. И так смотрим и улыбаемся. Даже немного неловко.

Он: А я наконец вспомнил, где я вас видел!

Я: Меня?

Он: Вас.

Видел? Где? В клинике – приходил на прием? Возможно… К сожалению, я плохо запоминаю лица хозяев животных. Кто у него? Кошка? Собака? Морская свинка? Может быть. В данном случае все может быть. Может быть, даже – попугай, интеллектуалы любят попугаев.

Он: Я подумал, что где-то вас видел – сразу, как только вошли, и эта мысль все это время не давала мне покоя.

Но где? Где он мог меня видеть?

Он: В телевизионном репортаже. Вас брали. Ведь это вас вчера брали?.. Омоновцы в масках, с автоматами… Это были вы?

Я: Я.

«Я»! Кажется, нескромно, чёрт побери, получилось…

Он: Ну вот! Все правильно!

Я: А по какому каналу?

Он: По-моему, «Свободный». Да, точно, «Свободный».

Все-таки «Свободный»! Значит, мои видели…

Я: Наверное, в программе «Криминальная хроника»?

Он: Нет, по-моему, в новостях.

В новостях? За что же такая честь? – Ну, старик, ты теперь звезда экрана! – Да ладно…

Я: В новостях? Это неожиданно…

Он: Да, точно, в новостях, в программе «Тудэй».

Я: Вот как? И как же все это выглядело?

Он: Впечатляюще.

Я: У меня, наверное, был жалкий вид? Я выглядел растерянным?

Он (смеется): А вы что, не помните?

Я (тоже смеюсь): Помню, конечно… Но ведь со стороны себя не видишь… Я даже не заметил сначала, что меня снимают.

Он: Вполне достойно выглядели, вполне – достойно.

Ну, вот и кончилась наконец эта ужасная пытка неизвестностью, сейчас я все узнаю!

Я: И какой же там был комментарий?

Он: Комментарий? А комментария не было.

Я: Не было??

Он: Следователь выключил телевизор.

Следователь? Какой следователь?

Я: Следователь? Какой… следователь?

Он: Не какой, а чей. Мой следователь. Это происходило в его кабинете. Вас взяли вчера, а меня позавчера.

Он вдруг замолкает и смотрит на меня вопросительно. Улыбается? Или усмехается? Смотрит добрыми понимающими глазами из-под посаженных на кончик носа очков. Конечно, ему интересно… Да мне и самому интересно, я бы сам хотел узнать, за что меня взяли?

Он: Так за что вас взяли?

«Ни за что!» – говорю я в ответ, и даже не говорю, а декламирую – немного грустно, и он сразу меня понимает и продолжает в тон, но делано-грубо: «Не бреши, ни за что не содят!» И он смеется. И я смеюсь. И мы смеемся. Удивительно все-таки, удивительно! «Любите Жигулина?» – спрашиваю я. «Скорее, отдаю должное», – отвечает он. «А я люблю, – говорю я. – “Кострожоги” особенно». – «Да, это хорошее стихотворение», – соглашается он[23].

И я – смеюсь.

И он – смеется.

И мы смеемся.

И я отчетливо понимаю, что надо, пора рассказать, как все на самом деле было. Он смотрит на меня с благожелательным интересом и терпеливо ждет. Но я не знаю, с чего начать!

– Не знаю, с чего начать, – признаюсь я.

– С начала! – ободряет он.

И мы снова смеемся.

Я: История запутанная, я сам пока многого не понимаю. Точнее – ничего не понимаю. Мне на работу позвонил мой друг. И попросил, чтобы я срочно пригнал к нему «эсэра». Понятно?

Он: Нет.

Я: Вот и мне тоже… Ну, в общем… Мой друг Гера…

Он: Гера?

Я: Да, Гера, Герман.

Он: А вы Евгений?

Я: А я Евгений.

Он: Прямо по Пушкину!

Я: Все так говорят. Мой друг Гера, он… новый русский. Вообще-то, мне не нравится это понятие.

Он: Мне тоже, но вы, пожалуйста, не отвлекайтесь.

Я: Гера не типичный новый русский. Он не похож на этих – пальцы веером… Нормальный человек, может быть, несколько экстравагантный – патлатый такой, с бородой. Оперу любит.

Он: Оперу?

Я: Да, оперу. Он в Ла-Скала летал на Паваротти. На один вечер – только послушать.

Он: Вы давно знакомы?

Я: Сто лет.

Он: Он торгует?

Я: Ну конечно, сейчас все торгуют.

Он: Чем?

Я: Всем. Компьютерами, продуктами, бензином. У него несколько фирм зарегистрировано…

Он: Продолжайте, пожалуйста…

Я: Так вот… У него две машины: «Ягуар» новый, красный, шикарный и… «Опель-Кадет», он уже старенький, и мы в шутку называем его «Опель-эсэр», или просто «эсэр».

Он: «Эсэр»? Социал-революционер? Остроумно.

Я: Он у нас на двоих.

Он: Как это?

Я: Гера мне его отдал по доверенности, но сам иногда им пользуется… Он стоит у меня на работе, у нас ворота запираются, очень удобно.

Он: Кому?

Я: Что – кому?

Он: Кому – удобно?

Я: Нам. Мне и Гере. Ну вот… На прошлой неделе он заехал ко мне. Жены с дочкой дома не было, мы посидели, повспоминали… Выпили… А потом я смотрю (это уже когда он уехал), пиджак забыл, а в нем бумажник с документами…

Он: Наверное, много выпили?

Я: Да я бы не сказал… Я вообще не умею много выпивать. Знаете, ужасно страдаю на следующий день, а похмеляться так и не научился. А Гера может сколько угодно. И всегда садится за руль, каким бы пьяным ни был. А утром, как он сам говорит, копытом землю роет.

Он: Не отвлекайтесь, пожалуйста.

Я: Ну вот. Я сразу позвонил ему на мобильный телефон, говорю, вернись, забери… Он: «Я завтра заеду. Ты на работу возьми, а я заеду». Но не звонил, не заезжал, а вчера позвонил и попросил привезти все: пиджак, документы и «эсэра»… Я сел, поехал и меня остановили…

– Автоматчики в камуфляже?

– Автоматчики в камуфляже.

– В масках?

– Всё, как положено.

– Полный набор?

– Полный…

– Били?

– Кого?

– Вас.

– Нет… Мордой только назвали.

– Просто мордой?

– Просто мордой.

– Это еще ничего.

– Ничего, конечно…

Вторая (продолжение)

Вот тебе и ничего! Не ничего, а всё! Всё!!! Всё ясно. «Казачок-то засланный оказался». Откуда эта фраза? Из «Неуловимых мстителей»? Какая все-таки чушь держится в твоей голове! Именно чушь там и держится, а хорошее, дельное – нет. Как говорила Алискина первая учительница: «В одно ухо влетает, в другое вылетает». (Забавно, что и моя первая учительница так же говорила. Ее звали Елена Степановна.) А Алискину? Не помню… Странно… – А чего странного, это же Алискина первая учительница. – А мою первую учительницу звали Елена Степановна. А мою первую «наседку» зовут Иван. А фамилия у него Визиров. То есть я не знаю, как его зовут и какая у него фамилия, он так подписывается – ИВАН ВИЗИРОВ. Визир – это, по-моему, видоискатель или прицел, или что-то вроде этого… А есть еще визирь – персидский министр. А заседание у них называется – диван. Они, значит, на диване, а ты, идиот, на нарах. А он спит. Сном праведника. Сном младенца. Правда, храп у него не младенческий. Кстати, сколько ему лет? Сорок, но выглядит на шестьдесят… Или шестьдесят, но выглядит на сорок… Храп мерзавца! А может, в еду что-нибудь подсыпали? Я ведь ел, наворачивал с аппетитом, а он не притронулся. Хотя тушеная капуста была вполне приличная, не хуже той, что Женька готовит, даже, пожалуй, лучше, я вообще люблю тушеную капусту: вкусно, недорого и полезно. А что, могли подсыпать! Ты помнишь, какая усталость вдруг навалилась? А он сидел, как огурчик, и всё задавал свои вопросики, задавал…

Он: Ваш друг просил вас приехать в какое-то определенное время?

Нет, он сформулировал вопрос не так. Он сформулировал вопрос точнее, то есть подлее, если бы он сформулировал вопрос так, я бы, конечно, подвох почувствовал… – «Почувствовал…» Ты бы почувствовал! Да ты лох! Ты льстишь себе, когда идиотом себя называешь, ты хуже идиота, ты – лох! Лох, вот ты кто!

Я: Гера сказал: «Приезжай немедленно».

Он: И вы бросили все и поехали?

Я: Да. Он же мой друг.

Он: А на метро вы могли поехать?

Я: Мог! На метро мне было даже удобнее. Да и вожу я плохо, боюсь…

Он: Почему же вы не поехали на метро?

Я: Так я же говорю, Гере был срочно нужен «эсэр».

Он: А как же его «Ягуар»?

Я: А он сломался.

Он: Новый «Ягуар» сломался?

Я: Да. Гера сказал…

Он: А он не мог приехать на такси и…

И все его вопросы были такими – скользкими, обтекаемыми, подлыми! Он загнал тебя в угол, а ты, вот что самое ужасное, ты не пытался из этого угла вырваться! Я уже не слышал его вопросов, смотрел на него, видел его еще, правда, как в тумане, но практически уже не слышал. Подобное со мной случается, правда, очень редко и всегда в экстремальных ситуациях: словно твой скелет, костяк, основание, на котором все держится, вынимают – и ты начинаешь валиться, валиться… Спустя какое-то время я проснулся; со мной всегда так бывает – засыпаю, а спустя какое-то время просыпаюсь, думаю о чем-нибудь, о том, как прошел день, о том, что предстоит сделать завтра, и снова засыпаю… Я проснулся, открыл глаза, увидел, что он пишет, сидит за столиком и пишет, и снова заснул, только успел подумать, что интеллигентный человек – он и в тюрьме интеллигентный человек. (Нет, не случайно я, все-таки, подумал, когда в камеру вошел, что он «оперу» пишет. В шутку, но не случайно!) «Наседка» цыпленочка высидела… Впрочем, это во времена солженицынского сидения они так назывались, сейчас, наверное, иначе, все течет… «Наседка» не «наседка» – суть от этого не меняется! А суть заключается в том, что, когда ты проснулся во второй раз, он уже не писал, а спал. А проснулся ты от того, что услышал:

– Адмирал!

Властно и громко – нельзя было не проснуться: «Адмирал!»

Я подскочил на кровати, или нарах, не знаю, как уж они тут у них называются. Сердце колотилось. Потом оно немного успокоилось, и я стал соображать. Это, конечно, подсознание, подкорка мозга, где идет работа даже тогда, когда человек спит. Так было у Ломоносова, то есть, конечно, у Менделеева: ба-бах ночью – и периодическая система… Менделеева… (Я, конечно, упрощаю, но суть от этого не меняется.) – Ага, у Менделеева периодическая система, а у тебя – адмирал… – Ну что ж, каждому свое… То есть, как я понимаю, пока я спал, мой мозг отыскал в закромах памяти еще одно слово на АД, и тут же кто-то там в мозгу это слово озвучил. Хорошо, адмирал так адмирал, хотя и с опозданием, но, как говорится, и на том спасибо, и я с удовольствием вытянулся на жестком моем ложе, я вообще люблю спать на жестком, а Женька, наоборот, на мягком – привезла из Тамбова перину своей бабушки, – я понимаю, у Женьки ностальгия по детству, ничего ей не говорю, но я совершенно на этой перине не высыпаюсь, прямо задыхаюсь там, и чешется все, так вот, я с удовольствием вытянулся на жестком моем ложе и вспомнил почему-то, как этой весной встретился с адмиралом… Был чудный вечер, я брел по родному Тверскому, с легкой грустью глядя на дом, в котором мы с мамой когда-то жили, на два наших окна на третьем этаже… Я случайно, по вызову, оказался в центре – в Трехпрудном ощенилась фоксиха, брел, отдыхая, наслаждаясь весной и думая рассеянно о том о сем, как это обычно весной бывает, и вдруг – навстречу мне идет адмирал со своей женой-адмиральшей. (Или, может, контр-адмирал с женой, ха-ха, контр-адмиральшей; никогда, наверное, не узнаю разницы между адмиралом и контр-адмиралом: спросить не у кого, а вопрос не тот, чтобы специально его выяснять.) Я взглянул на него и подумал: «А что если он – тот самый капитан какого-то ранга, который однажды в детстве котлетами меня кормил?» Узнать, конечно, было невозможно: тот был черноволосый, а этот совершенно седой, но сколько лет прошло? А стать та же, и кортик, и якоря, и награды… (Это произошло напротив МХАТа, женского разумеется, он был для меня слева, а справа, опять же – для меня, был этот пошловатый памятник Сергею Есенину, который появился там неведомо когда и неизвестно, почему. Эх, если бы нашему Юрию Михайловичу побольше художественного вкуса и поменьше друзей вроде этого ужасного Церетели!) Я, видимо, так глазел на адмирала, пытаясь понять: не наш ли с мамой это бывший сосед, что он не мог этого не заметить… Он посмотрел на меня, улыбнулся и зычно, по-командирски объявил:

– Отличный денек!

От неожиданности я растерялся, но тут же нашелся и ответил – видимо, вспомнилось мое армейское прошлое.

– Так точно!

А что, я ответил по уставу, и товарищу адмиралу (или контр-адмиралу) наверняка понравилось. И мы пошли дальше: они – в сторону Тверской, а я – в сторону Никитских ворот. На скамейке под фонарем сидела женщина, бомжиха, худощавая, смуглая, в черном суконном пальто и с ленточками в волосах, сделанными из полосок сукна, оторванных от рукавов того же пальто. Даже не так бомжиха, как дурочка – если судить по ленточкам и выражению ее лица. С ней была собачка, беспородная, маленькая, черненькая, с такой же, как у хозяйки, ленточкой на шее. Собачка смирно сидела у женщины на коленях, и та гладила ее по головке и задумчиво смотрела куда-то вдаль. Туда же смотрела и собачка. Им было хорошо, это было очевидно, всем в тот день было хорошо! У памятника Тимирязеву я остановился и присел на скамейку – не по причине усталости, а чтобы полюбоваться одним из самых любимых моих в Москве памятников (несмотря на его конструктивный недостаток, который для меня вовсе не недостаток, скорее, скульптурная особенность, придающая фигуре борца и мыслителя редкую мужественность и одновременно трогательность и незащищенность). Я люблю памятник Тимирязеву с раннего детства, два строгих и емких слова на его постаменте стали одними из первых прочитанных в моей жизни слов: «Борцу и мыслителю». Мы проходили мимо с мамой, а я только-только научился читать и, прочтя эти слова, подумал: «Мыслить я уже умею, осталось научиться бороться», но о той, отчасти забавной особенности памятника узнал, уже будучи взрослым – от Геры, именно он указал мне на нее, почему-то сравнив при этом Тимирязева с Дерновым[24]. «Ты не находишь, что так они похожи?» – меланхолично поинтересовался мой друг, отхлебывая из бутылки пиво. «Не нахожу», – ответил я, испытывая чувство горечи и обиды за один из самых любимых моих в Москве памятников, хотя на первом месте конечно же памятник Пушкину. Отличный денек продолжался, я сидел на скамейке, смотрел на гранитного Тимирязева, думая о том о сем, как это обычно весной бывает, вспоминая с улыбкой, как шли мы с мамой мимо, мама куда-то торопилась, тащила меня за руку, а я едва за ней поспевал, складывая на ходу буквы в слова; как спустя много лет на этой же самой скамейке пили с Герой бутылочное «Московское», потому что «Жигулевское» кончилось, – дело происходило в стране двух сортов пива (и «вечно зеленых помидоров» – Жванецкий), и Гера безуспешно попытался сравнить Тимирязева с Дерновым; вспомнил, как неожиданно встретился с ним на Садовом кольце в дни второго путча, и тут же, решив не думать о плохом, вспомнил, что забыл, какой сегодня день – тысяча дней до двухтысячного года, ДДД, но ход моих мыслей прервали устроившиеся по соседству сборщики стеклотары, их было двое, и они делили между собой собранные на бульваре бутылки – сначала мирно, под мелодичное «звень-звень», потом стали спорить, ругаться, угрожать друг дружке, и вдруг один вскочил и… – тут уже мне ничего не оставалось, как вмешаться, точнее не вмешаться, а сделать замечание, правда, очень строгое, которое мгновенно возымело действие, и в результате этих и других последующих событий спустя какое-то время, довольно неожиданно для себя, я оказался в храме, в котором Пушкин венчался, и совершенно неожиданно для себя поставил там свечку… (А я ему еще про свечку! В простодушном, так сказать, смысле, тьфу!) Но дело не в этом… А дело в том, что… Дело в том, что, лежа на жестком бутырском ложе, я вдруг понял, что в тот день, когда в Трехпрудном переулке ощенилась фоксиха (вспомнил, как ее зовут – Луша), когда адмирал или контр-адмирал объявил: «Отличный денек!» и когда я поставил в церкви, в которой Пушкин венчался, свечку, – это был день пятое апреля… Сего года… Я даже не знаю, почему я это понял, просто понял – и всё… Но если это так, подумал я, то тот день я помню в деталях и подробностях, имея множество свидетелей: это и счастливые хозяева фоксихи, и адмирал с женой, и дурочка с собачкой, и многие-многие другие, я всех их могу назвать, если не по именам и фамилиям, то описать портретно. (За исключением сборщиков стеклотары, конечно, где же их теперь найти?) А все дело в том, что то был… тысячный день до двухтысячного года, то есть, я хочу сказать, в тот день до начала двухтысячного года оставалась ровно тысяча дней. Это я услышал утром по «Эху Москвы», когда поил Женьку с ложечки горячим кофе, в передаче «Ну и денек», я, кстати, очень ее люблю – познавательная, и исторический материал живо подается, и вот ведущий передачи (правда, не помню, кто это был) объявил вдруг: «До двухтысячного года осталась тысяча дней!» У меня рука дернулась, Женька обожглась и что-то сказала. А я подумал: «Может, как-то этот день отметить?» Нет, про ДДД я тогда не подумал, а если и подумал, то тут же забыл, но потом, когда в центре оказался, на улице Горького, то есть, конечно же, на Тверской, рядом с магазином «Trinity Motors» и увидел на доме напротив (где магазин «Наташа») наверху, на крыше световую рекламу, на которой было написано: «До 2000 года осталась 1000 дней», – увидел и подумал, точно подумал про ДДД. Тут надо еще отступить назад и вспомнить, что раньше у нас с Алиской была игра, которую мы называли ДДД. Алиске было тогда десять лет, да, десять, точно, десять как раз в тот день и исполнилось, мы отметили ее день рождения, гости разошлись – одноклассники и соседские ребята, и мы остались вдвоем… Женька уехала к подруге, она не выносит детских сборищ, от крика и мельтешения у нее болит голова; я Женьку понимаю, голова действительно может разболеться, но ведь кому-то из взрослых надо находиться поблизости, а то они все что угодно могут устроить, от пожара до потопа, да и интересно, познавательно, они ведь очень непосредственные и формулируют иногда так неожиданно, что просто диву даешься! Раньше во многих печатных изданиях были специальные рубрики и на радио передача: «Говорят дети», а сейчас почему-то нет, жаль… Я даже, помню, однажды посылал на радио одно Алискино изречение, года три ей было или четыре, когда она подошла ко мне, грустная такая, и говорит: «А в этом году грибов не будет». Я очень удивился, почему, Алисуш, спрашиваю. А она отвечает: «Потому что год лесокосный. Лес будут косить». А год был как раз високосный, она слышала, но по-своему поняла, по-детски. Високосный – лесокосный, надо же такое придумать! По радио, правда, не передали, жаль… Но тогда она маленькая была, а тут уже десять лет стукнуло; мы остались вдвоем за столом, заставленным бутылками из-под всех этих фант и пепси-кол, с кусками недоеденного торта на тарелках, и ты вдруг посмотрела на меня грустно-грустно, серьезно-серьезно и спросила:

– Папа, а зачем мы живем?

(До одиннадцати лет включительно наши отношения с Алиской я не могу назвать иначе, как замечательными, это была даже не любовь отца к дочери и соответственно дочери к отцу, это была дружба, самая настоящая дружба, которую никогда ничто не омрачало, если не считать маленького казуса, случившегося однажды на дневном сеансе в кинотеатре «Ашхабад», да я и не считаю, я давно и благополучно о нем забыл, а Алиска и вовсе не помнит, она еще совсем маленькая была, – да, до одиннадцати включительно, до двенадцати даже, до того самого момента, когда Алиска перестала выходить в кухню, когда по телевизору начинают выдавать и заворачивать, и стал выходить я. Что ж, девочка превращается в девушку, теперь ее лучший друг – Женька, женщина, мать, это понятно и объяснимо, и я ничуть об этом не жалею, хотя, конечно, немного жаль.) Так вот:

– Папа, а зачем мы живем?

Я не просто растерялся, я испугался. Ничего себе вопросик! А надо было что-то отвечать. И не просто отговориться, отболтаться, отшутиться, а отвечать серьезно и точно. Потому что вопрос был задан серьезно! Это же на всю жизнь! Ведь как я сейчас скажу, так она и будет дальше жить. В ту минуту в моей голове пронеслись все формулировки смысла жизни, которые там за всю мою жизнь скопились: от эпикурейцев до Николая Островского. И я вдруг понял: горю, пропадаю! Сам себе этот вопрос я никогда не задавал и ответа на него не искал: живу и живу, а дочка смотрит, и глаза у нее такие грустные и такие не по-детски серьезные, и вдруг как-то само собой сформулировалось, и я сказал:

– Мы живем для того, чтобы не делать зла.

Алиска подумала и спросила:

– Никогда и никому?

Я сказал:

– Никогда и никому.

Это я сказал, уже приободрясь, потому что видел, что грусть в ее глазах сменяется радостью, но это была уже не та безмятежная детская радость, не пресловутое счастливое детство («счастливое детство» – был такой штамп в нашей советской жизни – в газетах, на телевидении, везде: «счастливое детство», и больше ничего, «у матросов нет вопросов» – дуболомство какое-то, нет, не такая радость была в тот момент в Алискиных глазах, это была… осмысленная радость. Вот именно – осмысленная!) Она улыбнулась и спросила:

– А что делать?

(В том смысле, что если не делать зла, то что тогда делать?) Но тут уж было легко! Тут уж было просто! Я засмеялся и сказал:

– Добро!

И Алиска засмеялась, залилась прямо-таки звонким колокольчиком: оказывается, так все в жизни просто! Но самое интересное началось потом! На следующее утро Алиска подходит ко мне и говорит:

– ДБЗ!

(А у нас была еще такая игра – в аббревиатуры: один аббревиатуру называет, а другой ее разгадывает. Началось все с того, что Алиска спросила однажды, что значит СССР? Я расшифровал, ей страшно понравилось, так появилась эта игра, мы так и говорили: «Давай поиграем в СССР». Алискины аббревиатуры всегда ставили меня в тупик. Ну, например – КПД. Вы думаете, коэффициент полезного действия? Как бы не так! «Каша подгорела. Дрянь». КПД… Попробуй, отгадай!) А тут, значит:

– ДБЗ!

Я напрягся, но Алиска сразу пришла на помощь:

– День без зла!

Я сразу все понял и стал объяснять ей, что зло нельзя причинять никому на протяжении всей жизни, но она меня перебила, резонно заметив, что на протяжении всей жизни об этом можно и забыть, а в определенный, назначенный нами же день мы точно будем об этом помнить. Пришлось согласиться… Разговор наш произошел утром, а вечером мы докладывали друг другу о прожитом дне. Но просто не делать зла оказалось недостаточным, и скоро ДБЗ превратился в ДСД – День с добром, и, наконец, процесс поиска формы эволюционировал в ДДД: День Добрых Дел. Утром мы их намечали, днем выполняли, вечером друг перед дружкой отчитывались. Это продолжалось у нас два года, потом Алиске надоело, точнее, не надоело, просто она как бы выросла из этой игры, и у нее стали появляться другие интересы: наряды, мальчики, вечеринки, хотя, мне кажется, еще рановато, напрасно Женька это поощряет… Словом, ДДД из наших с Алиской отношений исчезли, но я так привык к этой игре, что некоторое время играл в нее один, а потом тоже забыл. А тут вспомнил! Вспомнил, потому что как еще отметить эту круглую дату? Тысяча дней до двухтысячного года. Первый день последней тысячи. Конечно, со стороны это выглядит глупо, но, извините, кто про это знает? Это тайна, моя личная тайна. Мы живем в такое время, когда существование простой человеческой тайны становится практически невозможным. «Алла родила от Филиппа пятерых» – пожалуйста! Тайны озвучиваются еще до их появления! А между тем каждый человек не только имеет право на тайну, на свое, так сказать, сокровенное знание, он просто обязан ее иметь! Для психического здоровья хотя бы, это я как врач говорю (хотя и ветеринар). Да, ДДД – моя тайна, о которой никто и никогда не узнает. И только я сказал про себя, объявил себе же «ДДД!», как – нате вам, пожалуйста, – у памятника Тимирязеву чуть не завязывается драка: устроившиеся по соседству два мужика или, как позже я их про себя назвал, два сборщика стеклотары делили между собой собранные на бульваре бутылки: сначала мирно, под мелодичное «звень-звень», потом стали спорить, ругаться, и вдруг один вскочил, ударил бутылкой о каменный край скамейки и, подняв над головой страшную стеклянную розочку, заорал на второго противно, истерично:

– Я тебе щас всю морду исковыряю!

Может, потому, что много книжек прочитал, у меня богатое воображение, я мгновенно увидел, как впиваются острые стеклянные края в большое одутловатое лицо несчастного, разрывая мышечную ткань и обнажая кости лицевой части черепа; промедление было смерти подобно, и я закричал со своей скамейки чужим, неожиданно высоким голосом то, что никогда не кричал и кричать не собирался:

– Я сейчас милицию позову!

Любопытно также, что в момент, когда до моего слуха донесся звон разбиваемой бутылки, я думал про ДДД, про то, что в такой Д надо еще какое-нибудь ДД совершить, и вот – нате вам, пожалуйста: «Я сейчас милицию позову» – смешнее и глупее этой фразы в подобной ситуации придумать трудно. Но факт остается фактом – нападавший испуганно на меня зыркнул, отбросил в сторону свое кошмарное оружие и сел на скамейку. (Что интересно, его потенциальную жертву – большого грузного мужика слово «милиция» испугало больше, чем обещание товарища исковырять ему морду.) Примерно с минуту было тихо, а потом я вновь услышал мирное «звень-звень». Быстро холодало и темнело, но я продолжал сидеть, пытаясь унять постыдную дрожь в руках и коленях, хотя это было бы легче сделать на ходу, при быстрой пешей прогулке, однако я не мог встать, просто не имел на это права, так как, во-первых, окончательно ситуация еще не разрешилась, а во-вторых, я не мог позволить им подумать, что я испугался. Я не испугался, у меня просто не было на это времени – так быстро все произошло, а дурацкая дрожь являлась всего лишь запоздалой реакцией на неожиданную ситуацию. (И плюс мое богатое воображение, конечно.) Я не смотрел в их сторону, а только слышал, как, хмуро и негромко переговариваясь, собутыльники закончили дележку, поднялись и – звень-звень – удалились. Я облегченно выдохнул, встал, мгновенно забыв о произошедшем, спустился по каменным ступенькам на тротуар, перешел на противоположную сторону улицы, туда, где раньше был кинотеатр повторного фильма, а сейчас, к сожалению, нет. У меня был выбор: идти вниз по Герцена или побродить по переулкам, двигаясь в сторону Арбата, – выбрав второе, я прошел примерно сотню метров и вдруг услышал за спиной знакомое «звень-звень»… Первым моим желанием было повернуться и посмотреть, но я успел остановить себя, ведь это означало бы, что я вспомнил их и испугался. А, повторяю, я не испугался, нисколько не испугался, в конце концов – смешно бояться тех, кто боится слова «милиция». И я продолжил движение, слыша за спиной однообразное стеклянное позвякивание, оно не приближалось и не отдалялось, так что становилось даже интересно: я замедлял ход, и сзади тоже его замедляли, прибавлял – и сзади прибавляли. Долго так продолжаться не могло, следовало, наконец, проверить: специально они движутся за мной или наши маршруты случайно совпали? (В какой-то момент меня даже азарт охватил.) Рискуя попасть под машину, я перебежал через Никитский бульвар, но не успел перевести дух, как вновь услышал хорошо знакомое «звень-звень». Нет, конечно, я мог обернуться и посмотреть, подойти спросить, что им от меня нужно, в конце концов, повторить слово, мгновенно вызывающее у них страх и трепет, – мог! Но… не мог, то есть, я хочу сказать, я не должен был этого делать, не имел на это права, потому что это означало бы, что я испугался, а это, в свою очередь, означало бы, что день, такой день своими собственными руками я сунул псу под хвост. Извините… Какой уж тут ДДД! Однако я опять стоял перед выбором: идти по освещенной улице или свернуть в темную подворотню, но первое означало поражение, и, без малейших колебаний, я шагнул в темноту. Какое-то время я шел в абсолютной тишине, но вдруг опять услышал становящееся зловещим «звень-звень»…

Так до сих пор не знаю: шли они за мной, или это мне казалось, а если все-таки шли – замышляли ли что нехорошее или просто проверяли крепость моей нервной системы? Если это так, то думаю, они убедились: нервная система у меня в порядке, но в какой-то момент блуждание по переулкам в районе Никитской площади мне решительно надоело, и я вошел в первую же открывшуюся передо мной дверь, тем более это была та дверь, в которую я давно хотел войти, но раньше она была закрыта, а когда открылась, все как-то не складывалось, а тут вдруг сложилось, и я, не раздумывая, вошел! (Это была церковь, в которой Пушкин венчался.) И поставил там свечку. (В простодушном смысле.) Даже не знаю, почему и зачем я это сделал (в смысле – поставил свечку), потому что добрым делом это никак не назовешь, в самом деле, заплатил денежку, запалил, поставил – какое же это доброе дело? Но это все к слову, по поводу… По поводу того, что если все же это было пятое апреля, то я тогда все вспомню! И, глядя в потолок, я стал считать… (У нашей математички была такая присказка: «Ты не Лобачевский». Это относилось ко многим, но когда очередь доходила до меня, Алла Рафаиловна восклицала: «А ты, Золоторотов, и подавно не Лобачевский!») Сначала было легко и просто: будущие девяносто восьмой и девяносто девятый – не високосные (не лесокосные), и я в уме сосчитал – триста шестьдесят пять и триста шестьдесят пять – получается шестьсот, и сто двадцать – семьсот двадцать, и два раза по пять – семьсот тридцать. От тысячи отнять семьсот тридцать – это будет триста… нет – двести семьдесят. Теперь предстояло отсчитать в нынешнем году двести семьдесят дней, но тут я вспомнил Аллу Рафаиловну и понял, что в уме такое не сосчитаю – нужна ручка и хотя бы клочок бумаги. И это все было рядом, только руку протяни. Сокамерник храпел. Я сел, взял его ручку и лежащий сверху лист бумаги и стал записывать и складывать – янв. 31 + февр. 28 + март 31 + апрель 30 + май 31 + июнь 30 + июль 31 + август тоже 31 + сентябрь 30.

31

28

31

30

31

30

31

31

30

___

273)

Теперь надо было отнять 13, и получится 260. Но я не стал даже этого делать, потому что и так все было ясно – в сентябре, где-то в середине. «Странно, – подумал я, – а мне казалось, что это было весной». Но математика – наука точная, с ней не поспоришь, особенно если ты «и подавно не Лобачевский», я и не стал спорить, а только подивился такой аберрации моей памяти: осень поменялась на весну. И тут я повернул листок и обнаружил, что на другой его стороне написано… Уверенным размашистым почерком там было написано:

Оперуполномоченному Васькину А. А.

Информатора Визирова Ивана

ЗАКЛАДНАЯ

Дальше шел текст этой самой закладной, который я, разумеется, читать не стал, а торопливо положил листок на место, опрокинулся на кровать и стал лихорадочно соображать: что я ему скажу, как объясню написанную мной дурацкую цифирь на его докладной? Первый импульс, первая мысль была – сказать правду. Но как совершенно справедливо говорит Женька: «Кому нужна твоя правда?» Тем более такая глупая… В самом деле, человек на пятом десятке, с высшим образованием и большим стажем работы по специальности, имеющий жену и дочь, – ждет двухтысячного года, как какой-нибудь детсадовец! Дни считает… Хорошо, что ты там письмо Деду Морозу не написал. Самое ужасное, что порвать, уничтожить тот листок – как вещественное доказательство моей глупости, моего идиотизма – я не имел права. Я стал придумывать объяснение и ничего лучшего не смог придумать, как то, что это дни, которые мне предстоит пробыть до двухтысячного года, если вдруг придется здесь задержаться. ДА НЕ СОБИРАЮСЬ Я ЗДЕСЬ ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ! Я перебрал множество вариантов своего объяснения этой дурацкой цифири и остановился наконец на том, что это не дни, а деньги, долги, мои долги. Занимал по маленькой у сослуживцев, и вот – не спится – решил общую сумму подсчитать. Конечно, тридцать рублей – сумма слишком мизерная, чтобы думать о ней ночью, и это может вызвать недоверие с его стороны. А если сказать – доллары? Доллары – это доллары, и общая сумма выглядит внушительно. А если он спросит, откуда она у меня, кем вы работаете? «Ветеринаром». «Ветеринары так много получают, не знал». Вот и я тоже не знал… Да не будет он, чёрт побери, спрашивать, потому что он – интеллигентный человек! И как только я это подумал, до меня наконец дошло! («Как до жирафа» – Женька. «Как до утки, на четвертые сутки» – Алиска. Вы правы, мои родные, вы совершенно правы!) До меня дошло наконец, что представлялся он мне не как Иван Визиров, что, вообще-то, он: Дмитрий – Лже, Ленин – Ильич, плохо видит – Слепецкий. Дмитрий Ильич Слепецкий он! И мне стало не по себе, у меня буквально в глазах потемнело и стало противно, очень противно, как будто меня обокрали. Меня не раз в жизни обкрадывали: в поезде, в гостинице, в очереди в обменный пункт, и каждый раз я испытывал это противное чувство, как будто меня исподтишка испачкали, мазанули сзади какой-то вонючей гадостью, отчего я бежал не в милицию, чтобы написать заявление, а – в душ, чтобы скорей отмыться! (Однажды я поделился этими своими ощущениями с Герой, но он даже не захотел меня понять. «Ты, старик, чересчур чувствителен. Меня столько раз кидали и кидают партнеры, что я из душа должен не вылезать». – «То есть ты этого не замечаешь?» – «Ну почему же? Я их тоже кидаю». Вот-вот! В этом и заключается русский бизнес: выигрывает тот, кто кидает последним. Русский бизнес – бессмысленный и беспощадный.) Гера, но что? Что же это, что? Что ты наделал? Ведь это же серьезно, раз они подсунули мне «наседку»! Причем квалифицированную «наседку», образованную, с энциклопедическими знаниями, с современными взглядами, парадоксально мыслящую! «Осталось только трое ворот». Мыслящая «наседка», с ума сойти! Он взял меня на парадоксе, вел себя так, как не должен себя вести. По логике, он должен был сначала о себе рассказать, в доверие втереться, вывернуть, как говорится, свою душу, чтобы я в ответ свою стал выворачивать. Но он ни слова, ни полслова о себе не сказал, только лишь назвал имя (которое, кстати, сразу вызвало у меня подозрение). Но надо отдать ему должное: он, конечно, настоящий профи. На моем месте и Рудольф Абель раскололся бы… Высший пилотаж! А как, когда я рассказывал про Геру, про то, что Гера оперу любит, он со значением переспросил: «Оперу?» Он играл со мной, как кошка с мышкой. – А что, если это ФСБ? – ФСБ? – Да, ФСБ! – Да нет, это бред, ночной бред, спи! – Сколько, кстати, сейчас времени? – Какая тебе разница, спи давай, завтра день тяжелый. – Гера и ФСБ? – Спи! – Гера продал государственную тайну? – Ну, во-первых, он не знает никаких государственных тайн, а во-вторых… – Что – во-вторых? – Во-вторых: в нашей, ха-ха, несчастной державе их попросту не осталось. Всё разнесли! Пятачок – кучка. Осталась тайна русской души, да и та только у Достоевского. Правда, я читал, ФСБ стало заниматься финансовыми аферами и организованной преступностью. Нет, я, конечно, не верю, что Герин бизнес – на таком уровне, хотя, конечно, все может быть… Но как бы там ни было, я сделал все от себя зависящее. Ну, или почти все. Я молчал три дня… Ну – два. Неполных. А может, посмотреть, сколько сейчас времени? – Да, посмотришь, а там – четыре! Спит стукач, храпит стукач… – Но почему сразу – стукач? Стукач – это когда политика, инакомыслие, диссидентство. А здесь – человек делает свою работу… – Подлую! – Почему подлую? Скорее, грязную… Но необходимую. Страну захлестнула волна преступности, и в борьбе с ней все средства хороши. На том же самом Западе, я читал в «Литературке», не считается зазорным на своего соседа настучать. В Америке нашего шпиона так поймали, как его… Эймса – соседи настучали: им показалось подозрительным, что их сосед живет не по средствам и разъезжает на «Ягуаре»… – На «Ягуаре»?! – А ведь действительно на «Ягуаре»… Ну и что – на «Ягуаре»? А те его соседи теперь в Америке национальные герои. А в Германии, я там же читал, в «Литературке», существует специальный телефон доверия! Снял трубку, набрал номер, и – одним негодяем меньше! А мы все живем по принципу: «Моя хата с краю, я ничего не знаю»! Нет, чтобы заснуть, надо не раздражаться, а вспоминать что-нибудь хорошее, теплое, родное… Даша – да. Алиска – да. Женька… тоже, конечно, да. – И всё? – И всё. – Всё? – Всё… – Сволочь ты, вот ты кто! Сволочь и гад, и еще скотина и свинья! Про маму опять забыл? – И мама, конечно же – мама! Мама… А еще – ДДД! Последний мой ДДД… Мне почему-то все равно представляется, что это было не осенью, а весной, хотя математика – наука точная, с ней не поспоришь, да я и не собираюсь спорить – весной так весной, то есть, ха-ха, я хотел сказать – осенью так осенью; так вот, мой последний ДДД по количеству ДД был на редкость удачным. Да и по качеству, пожалуй, тоже. В тот день я не только предотвратил назревающую драку, но и отремонтировал лифт. Никогда в жизни я не отремонтировал ни одного лифта, а тут взял – и отремонтировал! Это случилось утром. (Накануне вечером мне домой позвонила Цыца и сказала, чтобы я не ехал с утра на работу, а сразу отправлялся по вызову на «Чертановскую», благо от меня это две остановки на метро.) Я вышел из дома в приподнятом настроении: шутка ли – тысяча дней до двухтысячного года! – доехал на метро до «Чертановской», оттуда на автобусе до Суминской улицы, нашел дом, подъезд (кодового замка не было, точнее, он когда-то был, но его выломали. Вообще, с этими кодовыми замками и домофонами столько мороки, что лучше бы их вообще не ставили!), вошел в лифт, в большой, потому что тот, что поменьше, – не работал, нажал пятый этаж, поехал, и вдруг – БАЦ! – встало… И я почему-то сразу почувствовал, что это всерьез и надолго. Хорошо еще, что вызов в Чертаново не был срочным, а то бы я еще больше нервничал. Хорошо также, что лифт был большим. Признаться, не люблю замкнутого пространства, легкая степень клаустрофобии у меня, без сомнения, наличествует, но, сохраняя спокойствие и хладнокровие, я нажал на кнопку с надписью «Диспетчер».

– Ну чего, застрял? – спросил тот с ходу, хотя я еще ничего не сказал. Я даже вздрогнул от неожиданности! А если бы вместо меня в лифте находилась женщина? Не мог же, в самом деле, он меня видеть? И я только и смог ответить:

– Застрял…

– Какой подъезд?

Я назвал. Кажется, подъезд был четвертый, да, чёрт побери, четвертый!

– Ничего не делай и жди, – приказал он.

– Ничего не делаю и жду, – только и смог сказать я.

Ждал я минут пятнадцать, а когда стены, пол и потолок лифта начали, как мне показалось, сближаться, я снова нажал кнопку с надписью «Диспетчер». В ответ – молчание. А потом вдруг:

– Ну, чего молчишь?

А молчал я потому, что думал – он снова первым заговорит. Я растерялся, даже пожал от растерянности плечами.

– Молчу… потому что жду вас…

И он снова замолчал. Я прислушался и услышал его сердитое сопение.

– Ты где? – наконец спросил он.

– В четвертом подъезде, – напомнил я.

– В четвертом тебя нет, – обиженно проговорил он.

Я тоже хотел обидеться, но в процессе дальнейшего обсуждения проблемы выяснилось, что он прав. Я ошибся подъездом. (Со мной такое иногда случается, но, в общем-то, это с каждым может случиться.) Потом также выяснилось, что я не только подъезд перепутал, но и дом, и улицу… Прямо по Булату Шалвовичу: «Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век»! Хотя город я, конечно, не перепутывал, а век и подавно, но все равно неприятно – висеть между небом и землей неведомо где, и неизвестно, когда все это кончится… Да это Цыца во всем виновата! У нее не дикция, а самая настоящая фикция! Картавит и шепелявит одновременно. Однажды я ей об этом сказал, в мягкой, конечно, в очень мягкой форме. И знаешь, что она мне ответила? (Шевеля усами.) «Я так говорю, чтобы больше нравиться мужчинам». Я чуть со стула не упал! Так она мне адрес на Чертановской продиктовала, удивительно, как я еще на «Чертановской» вышел, а, например, не на «Площади Ильича»… Хотя, конечно, не одна только Цыца во всей этой путанице виновата, да и не виновата она вовсе, потому что телевизор у нас так орал, что если бы адрес мне диктовала сама Анна Шилова, я бы все равно записал неправильно. Показывали клип «Зайка моя», и Алиска с Женькой врубили на полную громкость и вместе с Аллой и Филиппом пели…(Хотя я не имею права обвинять жену и дочь за то, что они любят Аллу и Филиппа. «Алла родила от Филиппа пятерых», ха-ха! В конце концов, их вся страна любит! Получается, страна не права, а ты прав? Такого просто не может быть.) Но я точно знаю – кто, точнее – что, что стало причиной того происшествия в лифте. Причина в нашей глупости, в нашем неистребимом совковом дуболомстве! Нет, вы только подумайте – на одной станции метро, в непосредственной близости друг от друга находятся Суминская улица и Суминской проезд! Не хватало еще Суминского проспекта, Суминского переулка и Суминского тупика! Фантазия наших чиновников просто поражает своей ограниченностью! В конце нашего разговора диспетчер выматерился и отключился. Я не обиделся. В общем-то, он был прав – нельзя так запутывать человека. В тот момент я попытался его себе представить, точнее, он сам представился мне, сидящий в маленькой прокуренной диспетчерской: худощавый пожилой дядька с седыми, желтоватыми на концах усами, в спецовке, из нагрудного кармана которой торчит химический карандаш, в кирзовых сапогах и старомодной полотняной кепке. А зовут его все не по имени, а по отчеству – Иваныч, например. Его уважают, потому что есть за что уважать. Таким он мне представился сразу после того, как отключился, а может, и не сразу представился, а потом, уже когда я, как пробка, выскочил из подъезда на улицу, да, именно потом, потому что, когда диспетчер отключился, мне было не до того – моя глубоко скрытая клаустрофобия напомнила о себе, – ограниченное пространство лифта вновь начало угрожающе сжиматься. Стало вдруг трудно дышать. Я сунул руку в карман (не знаю, зачем и почему), и вдруг – о чудо, нащупал там свой «Victorinox»! Нет, это все-таки какая-то мистика: как добрая фея, Даша приходит ко мне в критические минуты моей жизни в разном обличье, – тогда она пришла мне на помощь в виде ножа… Я сразу вспомнил многочисленные рассказы в «Огоньке» про чудо-нож и подумал с азартом: «А чем я хуже?» Я вынул отвертку и быстренько открутил винты, на которых держалась металлическая пластина с указанием этажей, снял ее и задумался… Передо мной было переплетенье проводов и какие-то контакты или, не знаю, как они называются. В технике, как говорит Женька, я – ноль, а как Алиска говорит – «минус единица», и это правда, тут ни отнять, ни прибавить… (А очень трудно было его легализовать. Я придумал, что скажу: «Нашел на улице», когда Женька увидит и спросит: «Ого! Откуда он у тебя?» – главное, чтобы она не видела при этом мою покрасневшую врущую физиономию. Я решил произнести эту фразу, закрывшись газетой или уйдя внезапно в туалет, и так и сделал: схватил газету и бросился в туалет, когда Женька, обнаружив «Victorinox» в кармане моего пиджака, спросила: «Ого! Откуда это у тебя?» К сожалению, это была только часть вопроса, первая часть, а я, к сожалению же, до туалета не успел добежать… «Только не говори, что нашел». Такова была вторая часть. И тут я взорвался! Самое странное, что я искренне взорвался. «Почему ты думаешь, что я не мог его найти?» – взорвался я. «Потому что ты в жизни никогда ничего не находил. Ты всегда только теряешь». Логика, тоже мне… Не находил, и нашел! Как там: «Не было ни гроша, да вдруг алтын». – Не было ни шиша, да вдруг шиш! – Не смешно… Но, что интересно, этот разговор с Женькиной стороны продолжения не имел, но, видя мой «Victorinox», она почему-то всегда усмехается… А Алиска поверила, сразу поверила, потому что это же нормально: шел, шел человек и нашел!). Я нашел, как мне показалось, главный контакт (он был красного цвета), убрал отвертку, вынул шильце и ткнул в него… Нет, не так! Вытаскивая шильце, я поранился, хотя это громко сказано – поранился, просто порезал руку, – вместо шильца вывернулось вдруг второе (малое) лезвие (очень острое, даже более острое, чем большое, просто бритва опасная), оно и чиркнуло меня по ладони довольно-таки больно и кроваво, впрочем, не так больно, как кроваво, одним словом – было неприятно, хотя я сейчас думаю, это даже хорошо, что я в тот момент поранил руку, потому что кровь и боль моментально избавили меня от приступа клаустрофобии, я просто о ней забыл. Вытащив из кармана носовой платок, я перетянул раненую ладонь и все-таки ткнул в красный контакт. Метод научного тыка! (Я вспомнил в тот момент прекрасный фильм режиссера Михаила Ромма «Девять дней одного года», где один из героев бьет по какой-то сломавшейся электронной штуковине кулаком и она начинает работать.) Да, искрило, да, трещало, да, было страшно, потому что несколько раз в жизни меня било током, но, извините, что еще мне оставалось делать? Лифт дернулся, я поехал. Сначала вверх, потом вниз, остановившись сначала на восьмом этаже, потом, кажется, на третьем или даже на втором. Почему я думаю – на втором? Да потому, что, когда дверь открылась, я услышал снизу, совсем рядом, громкий стук (стучали кулаком по двери лифта) и громкие возмущенные голоса:

– Прекратите безобразничать!

– Совсем эти чёртовы дети обнаглели!

И что-то еще в этом роде… Голоса были, если можно так сказать, пенсионерские, то есть принадлежали они, несомненно, пожилым людям. Лифт пошел вверх, и очень хорошо, что вверх, а не вниз, а то представляю картину: стоят бедные пенсионеры, дверь открывается, и они видят раскуроченный лифт и меня, окровавленного, с ножом в руке – ужас! И работа закипела – я торопливо поставил на место пластину, прикрутив ее большими шурупами. (Для этого пришлось поменять шильце на отвертку.) За это время лифт поднимался и опускался дважды или трижды, и, приближаясь к первому этажу, я явственно слышал, как мне обещали надрать уши и даже, ха-ха, снять штаны и всыпать. Нет, о том, чтобы выйти на первом этаже, не могло быть и речи, попробуй потом докажи, что ты не верблюд? Я вышел на пятом, на котором, собственно, и собирался выходить. (Если, правда, не считать, что это был не тот дом и улица тоже не та.) Но напоследок я постарался стереть, где носовым платком, а где подошвой ботинка, капли крови на полу, потому что, конечно, людям неприятно входить вот так в лифт и видеть кровь, во всяком случае, мне это было бы неприятно. В последний момент я чуть было не забыл в лифте свой «дипломат», который подарила мне Женька в день, когда я сделал ей предложение. Сейчас, конечно, вид у него неприглядный, да и замок барахлит, открывается в самые неподходящие моменты, а тогда это был жуткий дефицит, и я был страшно благодарен ей за такой роскошный подарок. Я успел его подхватить, выскочил на лестничную площадку и прислушался… Лифт опустился на первый этаж, люди вошли в него, нервно, наперебой между собой разговаривая. Когда лифт проходил мимо пятого этажа, до меня донеслось одно, громче других сказанное слово: «…демократия!». Ну, разумеется, подумал я, разумеется – демократия. В том, что лифт застрял, виновата демократия, а точнее – демократические преобразования, произошедшие у нас в стране за последние годы. Как будто при советской власти лифты в домах не застревали! Знакомые речи… Знакомые и смешные. Выходя из лифта, я вспомнил, какой сегодня день: до начала двухтысячного года осталась ровно тысяча дней, и по этому поводу у меня сегодня – ДДД… И тут же до меня дошло, ЧТО я могу занести в свой актив ДД! Я отремонтировал лифт! А что, не всякий может похвастаться тем, что САМ (!) СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ ОТРЕМОНТИРОВАЛ ЛИФТ! Отремонтировал лифт… А еще та странная старуха… Забыл… Удивительно – был день как день, один из тысяч прожитых, обычный рядовой будний день, но вот пришлось его вспомнить (а прав был Сокрушилин), и оказывается, как много в нем всего было, не день, а прямо-таки целая жизнь! Столько событий, столько впечатлений, встреч… Одна странная старуха чего стоит! Хотя так и осталась для меня непонятной… Я с ней чуть не столкнулся, да, практически столкнулся – ткнулся в ходунки, которые она выставляла перед собой при каждом шаге. Ходунки – что-то вроде табурета на тонких ножках, но без сиденья, и, если бы не они, я мог ее бедную уронить. Страшно даже подумать… Стал извиняться, но тут же замолчал, потому что старуха (хочется назвать ее старушкой, это было бы гуманнее, но почему-то не получается, не старушка она была, а именно старуха – седая, худая, недобрая) молчала и внимательно, не моргая, смотрела на меня выпученными глазами. Сколько ей лет, утверждать не могу, но не удивлюсь, если все сто. Она была высушена многими годами, десятилетиями, а может, и столетием жизни и была скорее мертвая, чем живая. Хотя еще живая… Высушенные кости, обтянутые пергаментом кожи, напоминали цветки, заложенные между страниц книги и забытые там. Она была в грязновато-сером шерстяном платье и теплых меховых тапках. Личико немного лисье, с острым носиком и заостренным подбородком, волосы редкие и совершенно седые, подстриженные в скобку, так стриглись женщины перед войной или даже раньше. Да, необычная старушка, особенно глаза – неопределенного белесо-лилового цвета, они неожиданно напоминали глаза маленького ребенка, который только-только начал различать детали зримого мира, ничего еще не понимая и всему удивляясь, потому что находится в самом начале жизни. И она, похоже, ничего уже не понимала и всему удивлялась, находясь в самом ее конце…

Она стояла, полусогнувшись и опираясь на ходунки, и, опустив голову, тем же удивленным взглядом провела по полу лестничной площадки… Как на всех наших лестничных площадках там было не очень светло, но я сразу увидел лежащие в разных местах черные шарики. Я не понимал, что это такое, и у меня вырвался удивленный вопрос.

– Что это?

– Бусы, – ответила старуха довольно неприятным скрипучим голосом.

Я не понимал, как бусы оказались на полу, но тут же до меня дошло, что они рассыпались.

– Рассыпались? – спросил я.

– Рассыпались, – кивнула старуха.

– Собрать?

– Собрать! – неожиданно повелительно приказала она.

Ну и я, конечно, стал собирать… Бусины были крупные, холодные и очень тяжелые, как будто каменные… И мне почему-то вспомнилась Варвара Васильевна, моя единственная в жизни недолгая няня, вспомнилась тогда, и сейчас вспоминается… И я понимаю почему – она ведь тоже была старая, и там тоже фигурировали бусы… Хотя Варвара Васильевна была другая, совершенно другая… Мама запрещала называть ее бабушкой или бабой Варей, потому что бабушкой она мне не была, мама наняла ее, чтобы Варвара Васильевна со мной сидела. Она и сидела… И беспрерывно смотрела телевизор. А я сидел у нее на коленях и тоже, разумеется, смотрел. Может, потому я и не запомнил ее лицо? Я запомнил Варвару Васильевну спиной – она была большая и теплая. Как печка. Она сидела неподвижно и, почти не закрывая рта, комментировала происходящее на телеэкране, постоянно находясь в диалоге с ведущими, удивляясь новостям, которые они сообщали, соглашаясь или споря. А еще она всех жалела: проигрывающих хоккеистов, даже если те были нашими противниками, а в фильмах про войну жалела убитых немцев, шепча что-то неразборчивое и крестясь, и получалось так, что она крестила или, наверное, правильнее сказать – перекрещивала заодно и меня, тыча большими твердыми пальцами, попадая мне то в лоб, то в грудь, то в живот – это меня смешило и почему-то нравилось. Надо честно признать: Варвару Васильевну я любил тогда больше, чем маму, и понятно почему – мама разрешала смотреть по телевизору только редкие в те времена мультфильмы, а с Варварой Васильевной я смотрел всё подряд. Потом что-то случилось. Какая-то неприятная история. Я заболел скарлатиной, очень сильно заболел, так что ничего вокруг не видел и не понимал, а когда пришел в себя, Варвары Васильевны у нас уже не было. Случилась какая-то неприятная история… Говорили, она украла МАМИНЫ БУСЫ. Хотя никаких бус я у мамы не помню, она вообще их не признавала, утверждая, что ювелирные украшения превращают женщину из личности в предмет потребления, однако почему-то всем говорила: «Варвара Васильевна украла мои бусы». Мама была так сердита, что даже запретила мне ее вспоминать, но я конечно же вспоминал – ребенок есть ребенок; да и потом, став взрослым, иногда вспоминал, и вот надо же – снова старушка и снова бусы… Не помню, говорил ли я что, ползая на коленях и собирая раскатившиеся шарики, наверное, говорил, но что-то совершенно несущественное, чтобы как-то занять старушку, но она заговорила, что заставило меня замолчать и прервать сбор черных бусин на сером бетонном полу. Она сказала (странно, я это совсем забыл, а сейчас вдруг вспомнил, как будто она только сейчас это сказала), итак, она сказала, произнесла странную фразу:

– В Городище детки – безручки, безножки, безглазки, безголовки – плачут, безбожную Клару зовут, но Клара не дура, Клара в Городище больше ни ногой!

Абракадабра, понятно, но страшная абракадабра, таинственная абракадабра, впрочем, абракадабра всегда таинственна. Какое Городище, какие детки-безголовки, какая безбожная Клара? Но так, именно так, слово в слово, и интонация плачущая, страдающая: «В Городище детки – безручки, безножки, безглазки, безголовки – плачут, безбожную Клару зовут, но Клара не дура, Клара в Городище больше ни ногой!»

И еще она то и дело повторяла: «Если не он, то кто?» Если не он, то кто?

– Это куда-то… отнести?.. Положить?.. – собрав наконец бусы, напомнил я осторожно, чтобы поскорей закончить это не очень приятное общение.

– Отнести… Положить… – недовольно проскрипела старуха и, приподняв ходунки, двинулась к двери дальней квартиры: ходунки вперед – два шага, еще вперед – еще два…

Я шел за ней, с дурацкими бусами в руках, медленно, как на похоронной процессии. Она жила в однокомнатной, просто, если не сказать аскетично, обставленной квартирке, в которой я не заметил ничего, что могло бы пролить свет на прошлое моей странной собеседницы, там, кажется, даже не было на стенах фотографий, которые я так люблю в чужих квартирах разглядывать. Мне не удалось сразу от нее вырваться, потому что дальше начался рассказ про какого-то человека, мужчину, который несколько минут назад встретился ей на лестничной площадке и, крикнув «И ты, старая сука!» – сорвал с шеи бусы. Я предложил пойти поискать хулигана или позвонить в милицию, но старуха помотала головой и, неожиданно улыбнувшись, обозначив улыбкой несуществующие губы, в который раз повторила:

– Если не он, то кто? – И я понял, что она имела в виду этого негодяя.

Жалко было эту дряхлую полубезумную женщину, но я ведь не геронтолог, не психиатр, я всего лишь ветеринар и, между прочим, тоже человек… Не помню, как я оттуда вырвался или выскользнул, и только на улице вздохнул с облегчением… Но как все-таки странно устроена наша жизнь! Прямо-таки сплошняком она набита ненужными встречами с ненужными людьми, которые ничего для нас не значат и ничему не учат, она, наверное, наполовину, на три четверти, на четыре пятых даже из таких встреч состоит. И вот эта старуха, настолько неприятная, что встречу с ней я напрочь забыл и вспомнил только под давлением обстоятельств. Кто она? Как ее зовут? Сколько ей лет? Чем она занималась в прожитой жизни и почему ведет такие странные разговоры? Это вопросы, на которые я никогда не получу ответа, а раз так, зачем они мне? Но что-то ты расфилософствовался… Что было потом? Потом… Потом я отправился на работу, провел прием (РЫЖИКОВА!), а в конце дня поехал по срочному вызову в центр, в Трехпрудный переулок, где благополучно ощенилась фоксиха Луша (почему-то фоксих очень часто называют Лушами), там тоже была очень интересная встреча и очень интересный разговор, который, в отличие от встречи со старухой, я не забывал и, думаю, еще не скоро забуду. Итак, в приподнятом настроении я вышел на Тверскую, но почему-то не пошел, как собирался, в книжный магазин «Москва», а стал глазеть на выставленный прямо на улице «Hummer» за 113 000 USD (значит, это тоже было пятого апреля? Фантастика!), после чего прогулялся по родному Тверскому, на котором встретил адмирала (или контр-адмирала) с женой и даже немного с ними пообщался, а у памятника Тимирязеву «пообщался» со сборщиками стеклотары и, отчасти в результате этого, спустя какое-то время оказался прямо напротив церкви, в которой Пушкин венчался, где и остановился в раздумье: входить или не входить, и раздумье это было столь глубоким, что я напрочь забыл о моем, так сказать, музыкальном сопровождении, до боли знакомое «звень-звень» уже не звучало в ушах, кажется, оно исчезло еще за квартал до того места, на котором я теперь стоял. А стоял я, как избушка на курьих ножках, к храму, где Пушкин венчался, – передом, а к сидящему Алексею Толстому (к памятнику его) – задом, стоял и думал: могу ли я туда войти? С одной стороны – нет. По причине собственной некрещенности. Именно по этой причине я никогда не заходил внутрь действующих храмов. Даже когда на третьем курсе мы плавали на байдарках по рекам К-ской области и сделали остановку рядом с монастырем, в котором, как говорили, на пути в ссылку был Достоевский. Говорили, что в том монастыре Достоевский видел того отрицательного монаха, которого классик в «Братьях Карамазовых» описал, как-то его звали? Ферапонт, кажется, я эти смешные церковные имена с трудом запоминаю. К нашему удивлению, вместо монастыря там была тюрьма, зона, нас к ней близко не подпустили. Действующую церковь мы обнаружили позже, когда сплавились по реке Неверке ниже, и все наши пошли «службу смотреть», а я остался снаружи, у открытых дверей. (Где наблюдал картину просто возмутительную!) Наши потом допытывались: «Неужели тебе не интересно?» – а я ответил, что мне интересней зона, потому что живая жизнь, а в церкви что… Но что я мог ответить? Это как если бы мужчина в женское отделение Сандуновских бань собрался, там тоже интересно, но ведь ты не женщина… Так и здесь: раз ты не крещеный, то и нечего тебе в церкви делать! Порядок есть порядок, принцип есть принцип! Но это с одной стороны, и вообще… А с другой и в частности, я давно хотел в этот московский храм попасть, потому что ровно за сто двадцать пять лет до моего рождения, день в день, в нем венчался Александр Сергеевич Пушкин, который лично для меня даже больше, чем всё. Мне всегда хотелось увидеть, а может быть, даже и постоять на том самом месте, где стоял ОН – «солнце русской поэзии», чернявый, смешливый, на пять сантиметров ниже меня, а рядом она – «гений чистой красоты», юная глупышка ростом с мою Женьку; постоять и представить, как все это было: как, звеня, упало кольцо и покатилось по каменному полу, как побледнел Александр Сергеевич, а Наталья Николаевна улыбнулась, еще ничего не поняв…[25] Наверное, я бы долго еще сам с собой боролся, но вдруг большая церковная дверь со скрипом отворилась, из темноты вышла тетенька в сером халате и белом платке и, нагнувшись, подложила под дверь деревянный клинышек, чтобы дверь не закрывалась, и, выпрямившись, прежде чем уйти в свою темноту, посмотрела на меня удивленно, точнее, не удивленно, а, я бы даже сказал – укоризненно. Видимо, ее взгляд и перевесил чашу весов в пользу того, чтобы я вошел, а может, обошлось и без взгляда – просто моя любовь к Пушкину взяла верх над моими же принципами. Надо сказать, вошел я в храм, можно сказать, с благоговением, но почти сразу испытал страшное разочарование. ФАНЕРА! Банальная фанера превалировала во всем его внутреннем убранстве. Собственно, для посетителей была отгорожена лишь небольшая часть (фанерой же и отгорожена), из-за которой раздавался частый стук молотков и какие-то тяжелые, неритмичные, неприятно тревожащие удары. Но это ладно, на это можно закрыть глаза, точнее, уши, а вот фанера, тут уж как глаза не закрывай, фанерой и останется. Одно слово чего стоит – фанера. Да, я понимаю, идет ремонт, понимаю, что это временно, но кто же не знает, что нет ничего более постоянного, чем временное? И это при том, что неподалеку, здесь же, в центре, возводится эта громадина, которая никому не нужна – храм Христа Спасителя. Уж туда-то денег вбухивают! Я даже хотел сразу уйти – так мне все это не понравилось. Но тут внимание мое привлекла исповедь, хотя я даже не понял сразу, что это исповедь. Мне всегда казалось, я был уверен, что существует специальное помещение, где все это происходит. Как в кинофильме «Овод», где Сергей Бондарчук играет святого отца. И еще в каком-то фильме, в «Красном и черном», кажется, там такие специальные, разделенные надвое кабинки: сидит священник, а рядом за перегородкой, у окошечка, сидит тот, кто пришел исповедоваться. Очень удобно: священник не видит тебя, но слышит, а ты можешь все ему рассказать, не стесняясь. Очень удобно, действительно. Да и сидя тоже удобнее… Так вот, я даже не сразу понял, что это такое, и только потом догадался – исповедь. Но сначала я увидел очередь! Меня это даже развеселило: вроде избавились от очередей в магазинах, а они вот куда переместились! Причем очередь была не вчерашняя и не позавчерашняя даже, а, я бы сказал, времен Гражданской войны – серая, скорбная, унылая. В основном, женщины стояли, что усиливало сходство с очередью времен Гражданской войны. Интересно, что стояли они совсем недалеко от места, где производилась исповедь, всего в каких-то двух-трех шагах, и я не уверен, что они не слышали… Женщина, которая исповедовалась, была накрыта блестящей церковной тряпицей, и это тоже выглядело странно. Священник, правда, мне понравился: невысокий, с большой блестящей лысиной, в очках, интеллигентного вида. Но это даже не главное, главное – глаза, глаза его мне понравились, очень уж они у него были добрые… Впрочем, глаз его я как раз и не видел, глаза у него были все время закрыты, но представлялось несомненным, что они там – добрые, очень добрые. Он слушал женщину с закрытыми глазами, с мягкой улыбкой на полноватых губах, которые не могла скрыть довольно большая и мягкая (я почему-то уверен, что мягкая) золотистая борода, – склонив голову набок и плавно ею покачивая. Со стороны глядя, можно было подумать, что он слушает не перечень чужих грехов, а чудесную сказку, которую прекрасно знает, но любит слушать вновь и вновь. Сказку в стихах – он покачивал головой не только плавно, но и ритмично, как будто это было стихотворение, «У Лукоморья дуб зеленый» например… (Ну конечно же «У Лукоморья дуб зеленый», храм-то – пушкинский!) В какой-то момент я даже позавидовал женщине, накрытой блестящей церковной тряпицей, и мне даже немного захотелось оказаться на ее месте, но когда представил, что придется всё про себя рассказывать (это же со стыда сгореть можно!), – сразу расхотелось, а увидев, как после данной процедуры женщина стала целовать священнику руку – подобострастно, я бы даже сказал – униженно-подобострастно, – совершенно расхотелось! Гера шутит, когда видит, как мужчина женщине руку целует: «Салон Анны Павловны Шерер». Но то – мужчина женщине, а это – женщина мужчине! Да еще с таким подобострастием, с униженным, я бы сказал, подобострастием, – я не смог на это смотреть и отвернулся. К тому времени я уже понимал, что место, где стояли когда-то Александр Сергеевич и Наталья Николаевна, находится за фанерной перегородкой, откуда раздавался частый стук молотков и тяжелые, неритмичные, неприятно тревожащие удары. Общее разочарование нарастало, исходя из здравого смысла, мне следовало немедленно покинуть помещение, но что-то, какое-то несделанное дело не давало мне уйти. И я вдруг вспомнил: «Свечка! Надо же поставить свечку!» Насколько я знаю, каждый входящий в церковь должен поставить там свечку – это обычай, ритуал, если угодно – плата за вход, и, в конце концов, это просто красиво, и я ничем не лучше и не хуже других… Но чтобы поставить свечку, надо ее купить. Я посмотрел налево, посмотрел направо и, обнаружив отгороженный фанерой уголок, где продают свечки, сделал в том направлении шаг, как вдруг услышал:

– Морда жидовская, девочку ему подавай!

От неожиданности я остановился и прислушался… Да нет, не прислушался, в том не было никакой необходимости, эти слова были произнесены громко, демонстративно громко, однако никто, кроме меня, на них, кажется, не прореагировал. Я продолжил свой путь, слыша то, что слышал во время путча перед Белым домом: весь этот антисемитский бред про проданную евреям Россию. Ненавижу антисемитизм! У меня с Герой по этому поводу главные в жизни разногласия. Нет, не то чтобы Гера – антисемит (в таком случае я не имел бы с ним ничего общего), просто он, как он сам говорит, их не любит. Хорошо, не люби, никто не заставляет тебя любить евреев, но зачем же про народ гадости говорить? Про народ, про целый народ! «Ты не работаешь с евреями». Я не работаю с евреями? А Марик, а Цыца, они, по-твоему, кто? (Хотя Цыца, кажется, айсорка). Так вот, между нами, девочками, говоря, если меня, твоего друга, сравнить с Мариком, и даже если с Цыцей меня сравнить (не важно, еврейка она или айсорка) – как профессионала, как товарища по работе, как просто человека, – сравнение будет не в мою пользу, поверь – не в мою, потому что они лучше, чище, умнее! (Не мне ли об этом судить, я ли себя не знаю?) Антисемитизм – заразная болезнь, я тоже в детстве чуть не заразился, и неизвестно, что сейчас со мной было бы, если бы не мама. (Опять – мама!) Это случилось в детстве, в моем школьном детстве, в четвертом, кажется, классе, – я прибежал домой и сказал какую-то гадость про какого-то своего одноклассника. (Причем интересно, что этого я совершенно не помню, наверное, сказал про него, что он плохой, потому что он еврей, – реконструирую сейчас то событие). А потом (это я уже отлично помню) мама поставила меня прямо перед собой, очень серьезно посмотрела мне в глаза и спросила:

– А что, если твой отец – еврей?

– Мой отец – еврей? – растерянно пролепетал я.

– Я не знаю, – улыбнулась мама. – Я просто никогда не интересовалась его национальностью.

Я тоже улыбнулся, но – растерянно.

– Но если он еврей, тогда и ты тоже еврей? – В маминых глазах появился знак вопроса.

Мне нечего было на это сказать, и мама закончила:

– Поэтому, прежде чем назвать кого-то евреем, подумай – не еврей ли ты сам?

И – всё! Мой детский антисемитизм как рукой сняло! Тебе, старик, тоже не мешало бы получить такую прививку. Да, я знаю, твой папа – немец, ну а вдруг? Нет, я понимаю, что это практически невозможно, а теоретически? То-то же, старик, то-то же… (Нет, все-таки, мама – гениальный педагог!) Но я хочу спросить: почему там, где церковь, там и антисемитизм? Я читаю «Наш современник», по старой привычке читаю, и с прискорбием замечаю эту ужасную тенденцию. Православие, антисемитизм, народность – вот! Раньше было: православие, самодержавие, народность, а теперь – православие, антисемитизм, народность… Я остановился и прислушался, да, все-таки прислушался и услышал…

– Всю Россию себе захапали, теперь им девочек наших подавай!

Я обернулся. Это была женщина, одетая ярко, но безвкусно и грязновато, я бы сказал, убого. Яркая и убогая… (Именно таких, непонятного социального статуса, неведомо откуда взявшихся сразу в большом количестве женщин и мужчин я видел возле Белого дома во время второго путча.) Она посмотрела на меня с подозрением, продолжая нести свою злобную ахинею. Стоявшие рядом старушки слушали, открыв рты. А она, кстати, была не старая, ей было не больше сорока, и, всмотревшись в ее очень подвижное лицо, я обнаружил, что она – красивая, я бы даже сказал, чрезвычайно красивая женщина. У нее очень правильные черты: высокий лоб, прямой нос, большой хорошо очерченный рот и ровная линия подбородка. Из-под грязноватой шелковой косынки выбивались пышные каштановые пряди волос. Глаза ее было трудно разглядеть, да и не хотелось этого делать, так как под одним, левым, кажется, расплылся ужасный синяк. Кроме часто звучащего в ее речи слова «жиды», женщина употребляла также во множестве чисто церковные выражения, которые (видимо, в силу своей неконкретности) у меня в голове перемешались – все эти архангелы и архимандриты, но была одна фраза, которая запомнилась – своей необычностью и загадочностью: «Чрево отроковицы Богородица запечатала». Именно так – ЧРЕВО ОТРОКОВИЦЫ БОГОРОДИЦА ЗАПЕЧАТАЛА. (?!) Фраза эта запомнилась мне еще, наверное, и потому, что рядом стояла, видимо, та самая отроковица, без сомнения – дочь. Лет ей было двенадцать-тринадцать, не старше моей Алиски. Одета девочка была, как и ее мать – ярко, безвкусно и грязновато. Скромный белый платочек, повязанный, как видно, наспех перед самым входом в храм, на фоне химических, ярких цветов ее одежды выглядел чуждо и нелепо. У девочки были большие, я бы сказал – неправдоподобно большие, как на картинах Ильи Глазунова, красивые синие глаза, но при этом они были так жирно и безвкусно подведены, отчего красота их сводилась на нет, а губы были ярко накрашены, что превращало лицо ребенка во что-то ужасное. (Если бы я увидел такой мою Алиску, просто не знаю, что бы со мной было!) Внешний вид этой девочки вызывал сочувствие – ребенок, но одновременно и тревогу – очень испорченный ребенок, я бы даже сказал – порочный ребенок, хотя и страшно такие слова произносить. Да, еще… Одна щека девочки была залеплена от уха до скулы полоской бактерицидного пластыря, что усугубляло общее негативное впечатление. Медленно, лениво, напоказ она жевала резинку и покачивалась взад-вперед… У Геры есть выражение, вернее, характеристика определенной категории женщин: «Она ходит лобком вперед». Грубо, конечно, но Гера, как всегда, точен, я бы сказал – цинично точен. Это не только манера некоторых женщин ходить, но в некотором смысле их отношение к жизни и, в первую очередь, – к мужчинам… Девочка стояла на месте и двигала определенной частью своего тела взад-вперед, взад-вперед… (Как же неприятно всё это вспоминать!) Ту определенную часть тела прикрывала икона, которую держала девочка в опущенных руках. Это была довольно большая и, видимо, тяжелая икона в массивной раме, под толстым стеклом, но не старинная, а новодельная, может, даже фотографическая, украшенная мертвыми вощеными цветами и блестящей мишурой. Икона покачивалась в такт с движениями взад-вперед, и в ней, точнее, в закрывающем ее стекле дрожали, отсвечивая, огоньки свечей и лампад. Это выглядело неожиданно красиво, я бы даже сказал – завораживающе красиво, и я не сразу разглядел за бликующим стеклом саму икону. Там была изображена Дева Мария с направленными в ее грудь то ли шпагами, то ли кинжалами. Ничего подобного я нигде и никогда не видел. Та странная женщина в своем потоке малопонятных незапомнившихся слов не раз повторила малопонятное опять же, но запомнившееся слово – «семистрельная». Что-то вроде «Владычица семистрельная чрево отроковицы запечатала», из чего я сделал вывод, что имеется в виду эта самая икона. Да, возможно, их было именно семь, не знаю, не считал, но утверждаю, что это были никак не стрелы, а именно холодное оружие: шпаги или даже кинжалы. Язычество какое-то, а не христианство. (Я так и подумал в тот момент: «Язычество какое-то, а не христианство».) «Язычество какое-то, а не христианство», подумал я и ПОЧУВСТВОВАЛ, что она на меня смотрит. Девочка. Девочка на меня смотрела… Изучающе и насмешливо. Очень изучающе и очень насмешливо. (Практически презрительно. Это я тоже почувствовал.) Она хотела, чтобы я на нее посмотрел, но не просто посмотрел, не как взрослый человек на ребенка, а как мужчины на женщин в определенные моменты смотрят, она вызывала во мне именно такой взгляд. Видимо, мужчины уже смотрели на нее так, это ей понравилось, и теперь она хотела, чтобы и я тоже… Девочка, ребенок – она требовала, чтобы я, взрослый мужчина, посмотрел на нее, как на женщину! И даже не требовала – знала, она знала, была уверена, что я так на нее посмотрю, и эта уверенность и рождала ее ко мне презрение. И я понял – надо уходить, надо срочно уходить! Не поднимая головы, я торопливо направился к выходу, и уже взялся за ручку двери, когда вспомнил про свечку. Мне страшно не нравится в себе одна черта. Эта черта – нерешительность. Хотя в моем случае это не совсем точное определение. Нерешительность – это неспособность или нежелание принимать какое-либо решение из страха перед последствиями, я же принимаю его с легкостью, но любое, самое малое препятствие на пути моего самого твердого решения может изменить его до неузнаваемости, а то и просто отменить. С одной стороны, кажется, что так легче, так проще жить – как речка или ручеек огибает препятствия и течет себе, весело журча, однако это кажущаяся, обманчивая легкость! Я взялся за ручку двери, за медную холодную ручку, и мгновенно остыл, охолонул, как будто прислонился к ней не рукой, а лбом, но главное – я разозлился! О, великая злость, иногда ты приходишь мне на помощь! В этом состоянии я все могу преодолеть! «Я решил поставить свечку, значит, я поставлю свечку», – сказал я себе и направился к фанерной выгородке, где этими самыми свечками торговали. По пути я взглянул на святого отца, на его бороду, на его рясу или ризу, не знаю, как этот балахон называется, и подумал: «Какая это все-таки архаика, как это все-таки несовременно!» Я включил свою злость, как летчик включает форсаж, и подошел к столу, на котором лежали свечки. Они там были разные – от тысячи рублей самые большие, до ста – самые маленькие. Назло всем я решил купить самую большую и дорогую. Памятуя о том, что счастливые хозяева ощенившейся фоксихи отвалили мне кучу денег, я полез в карман и, к своему удивлению, обнаружил там лишь пластмассовый жетон на метро и какую-то мелочь. (В самом деле, куда делись в тот день деньги? Потерял? Страшно не люблю, когда что-нибудь теряю, но именно это происходит со мной чуть ли не ежедневно.) Женщина, торговавшая свечками, та самая, которая открыла дверь и подложила под нее деревянный брусок, смотрела вопросительно. Когда на меня так смотрят, я еще больше начинаю на себя злиться, я вытащил из кармана всю мелочь, стал считать ее на ладони и насчитал чуть больше ста рублей. У женщины было серое лицо и бесцветные глаза, которые по-прежнему смотрели на меня вопросительно.

– На все! – сказал я зло и сам взял свечку, самую маленькую, как раньше говорили, копеечную. (Копеечная свечка за сто рублей – подумать только! Как будто сто рублей, а по сути – копейка! В какой стране мы живем? Конечно же – в Абсурдистане!) А ведь я не только «на все» сказал, я еще и «сдачи не надо» прибавил – стыдно! И потом было стыдно, и теперь… А тогда нет. Но я знаю, почему я так себя вел. Я дал слишком много форсажа, я чересчур разозлился, и моя злость на себя автоматом перекинулась на всех, кто там был: на священника, на очередь времен Гражданской войны, на эту женщину с серым лицом и даже на ту неприятную девочку. Решительным шагом я подошел к ближайшей иконе и с возмущением обнаружил, что это не икона – репродукция, плохая глянцевая репродукция, вырезанная, может, даже из «Огонька», фактически тоже фанера. В прямом и переносном смысле – фанера! И я остановился, готовый уже сунуть свечку в карман или положить ее куда-нибудь незаметно и уйти, и вдруг:

– Тише!

Это был голос того священника. Он произнес это слово негромко, но требовательно и властно. Вмиг в храме стихло. Перестали шушукаться по темным углам старушки, замолчала та неприятная женщина, даже за фанерной перегородкой перестали стучать. Только сгустился церковный запах не знаю чего, ладана, кажется… И я пошел дальше, и, конечно, напрасно… Я вообще не люблю, когда на меня смотрят, а когда смотрят мне в спину, и подавно не люблю. (Хотя вряд ли все смотрели мне в спину, но тогда мне так казалось.) Итак, все смотрели мне в спину и ждали, что я дальше буду делать. Ближе всего стояло большое, в человеческий рост, распятие: Христос на кресте, а под ним жутковатые, как на столбах высокого напряжения, череп и перекрещенные кости. Я шел, боясь споткнуться и упасть, невольно при этом желая, чтобы тишина скорей нарушилась, чтобы зашушукались вновь по углам старушки, застучали молотки строителей, и пусть бы даже та неприятная дама несла свою антисемитскую ахинею. Но было тихо. Не помню, как я дошел до распятия, но дошел. Прямо напротив него стояла (не знаю тоже, как называется) блестящая подставка для свечей[26], но свечей в ней не было ни одной. Я рассказываю это для того, чтобы было понятно: мне не от чего было поджечь свою свечку, если не считать еле тлеющего огонька на лампаде посредине. (Лампада – знаю.) И я решил поджечь свою свечку от нее, хотя понимал, что могу и свечку не зажечь, и огонек в лампаде погасить. (Не представляю даже, что бы я делал, если бы это действительно произошло?) Я поднес свечку к крохотному зыбкому пламени и с раздражением обнаружил, что рука у меня дрожит. Вновь включив форсаж, я справился с волнением, поджег свечку и с силой вставил ее в латунную гильзочку. Потом поднял глаза на распятие и обнаружил, что оно тоже фанерное. (Фанерный Христос, как вам это нравится?!) За моей спиной по-прежнему стояла гнетущая тишина, как будто они все там смотрели на меня и ждали. Я знал, чего они ждали. Они ждали, когда я перекрещусь. (Когда ставят свечки – крестятся.) Но я совершенно не собирался этого делать! К тому же я не имел на это права! «Ну нет, голубчики, не дождетесь!» – мстительно подумал я, решительно повернулся и решительно же направился к выходу. И вот что интересно, как только я сделал первый шаг, все гулкое пространство храма вновь наполнилось звуками: священник стал что-то громко выговаривать женщине, которая только что поцеловала ему руку, неприятная дама вновь понесла свою ахинею, за фанерной перегородкой что-то, упав, загремело, и где-то стал робко распеваться невидимый хор, состоящий из нескольких слабых голосков. Я шел к выходу, как победитель, я сделал то, что хотел сделать, несмотря на возникавшие препятствия, и я не огибал их, как робкий ручеек, а, как бурный поток, пер напролом! Пер напролом, пока не случился облом. (Тоже рифма, хотя и неважная.) А он случился. Облом. Уж лучше б я не пер напролом. А дело вот в чем: я всегда твердо знал – есть вещи, которые делать нельзя. Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Потому что, если ты это сделаешь, тогда пиши пропало. Назад возврата нет. А впереди пропасть. И ты в нее уже падаешь. Например? Например, нельзя говорить «нет», если у тебя есть. Деньги, например. Нельзя смотреть на жену друга как на женщину. Женщин нельзя бить. И детей тоже. Нельзя расстраивать маму. Вообще, их много, этих самых НЕЛЬЗЯ, причем не только общего порядка, но есть еще и частные, единоличные, одноразовые нельзя, когда в данный конкретный момент лично тебе нельзя делать то-то и то-то. Причем это сразу понимаешь, как будто кто-то говорит: «Тебе это нельзя». Может даже прибавить: «Ни в коем случае!». И когда я шел (пер) от своей горящей свечки на выход, я знал, что – нельзя. Нельзя смотреть на ту девочку. А я посмотрел…

Вторая (окончание)

А знаешь, старик, что самое неприятное в автозаке? Ты спрашиваешь, что такое – автозак? Ну, старик, надо знать. Автозак, это… автозак… Я вот тоже – который день нахожусь на положении арестованного, а только впервые еду в автозаке. То на «Жигулях», то, понимаешь, на «Hummer’e». А вчера вечером на «Волге», на черной, между прочим. Так вот – автозак. Устроен он следующим образом: эта его, скажем так, будка разделена надвое. В одной половине сижу я, в другой – мой охранник. Его я наблюдаю сквозь зарешеченное без стекла оконце, в которое, кстати, немилосердно дует. Охранник – милейший молодой человек. Всю дорогу спит, причем спит по-настоящему, а не делает вид. Даже всхрапывает… Вторая моя ночь, за тебя, друг, почти сплошь состояла из разговоров. Причем если до перерыва в основном говорил я, то после это был уже он, мой сосед, сокамерник, Дмитрий Ильич Слепецкий. Он начал говорить, когда я еще спал, – шепотом, вполголоса. Он повторял на разные лады одну и ту же фразу, которую мне совсем не хочется повторять, но ради правды жизни я готов это сделать… На разные лады: то рассеянно, то удивленно, насмешливо, презрительно, а то и вдруг зло… Она не матерная, но какая-то противная, я бы даже сказал – мерзкая, и мерзости этим трем словам прибавляет, конечно, ситуация, в которой они произносились: ночь, камера Бутырки, сосед Дмитрий Ильич Слепецкий, интеллигентный человек, и этот интеллигентный человек бубнит без остановки: «Орально, анально и, наконец, вагинально». Не три, а четыре слова, но это все равно, смысл не меняется, точнее, никакого смысла в них нет, а мерзости хоть отбавляй… И конечно, я ничего не мог понять и от этого непонимания, как обычно со мной бывает, засмеялся. Не сразу, нет, я долго крепился, сдерживался, не дышал, потому что, как только начнешь дышать, то сразу и засмеешься, но ведь нельзя долго не дышать, и я задышал, и сразу засмеялся. Не над ним – над собой, потому что решительно не мог понять, что же за человек этот Дмитрий Ильич Слепецкий? Последний раз я смеялся так среди ночи, когда Женька во сне разговаривала, и тоже не над ней, а над собой, а Женька тоже решила, что над ней, забрала одеяло и подушку и ушла к Алиске досыпать. Почему-то, когда я смеюсь, все думают, что я над ними смеюсь, как будто мне не над кем больше смеяться? И обижаются… Вот и Дмитрий Ильич тоже обиделся и закричал.

– Так вы не спите? Вам смешно?! Смешно, да?! Смешно дураку, что рот на боку! Вы – дурак! Вы знаете, что вы дурак? – Произнесено все это было возмущенно, но совершенно не обидно, и я не обиделся.

– В каком смысле? – спросил я и сел. Мне хотелось в ответ его тоже как-нибудь так назвать, но я не знал как, потому что так и не мог понять, что же это за человек.

– В каком смысле? – строже повторил я свой вопрос.

– В прямом и полном! – выкрикнул он. – Ваш друг вас кинул, подставил, разве вы не понимаете?

Я: Не понимаю.

Он: Не понимаете? Объясняю! Ваш друг вас кинул, подставил. Он купил этого продажного следователя, и вас взяли вместо него!

Мне снова стало смешно.

– Какого из следователей? – спросил я, кусая губу, чтобы не рассмеяться. – Какого из следователей вы имеете в виду? У меня их двое.

– Обоих! – закричал он. – И вас взяли вместо вашего друга!

Я: Как это – вместо, не понимаю.

Он: Вы помните, у Толстого в «Хаджи Мурате», где брат пошел служить на Кавказ вместо призванного в армию брата и его там шлепнули… Читали?

Я: Ну, допустим, читал.

Он: Это вам ничего не напоминает?

Я: Ничего не напоминает.

Он: Да это то же самое, только наоборот! Там брат брата спасает, а тут друг друга… кидает! Что вы молчите? Думаете, я вас не понял? Не раскусил? Да прекрасно я вас раскусил! В благородство решили играть? Молчать, чтобы он успел за границей скрыться? Поэтому не говорите им, кто вы есть на самом деле?

Я: Меня просто об этом не спрашивают.

Он: А вас и не будут спрашивать! Им на руку то, что вы молчите! Вас посадят и фамилию не спросят!

Тут я ничего не понял и даже руками развел.

– Но за что меня посадят?

Он: Не за что, а за кого. За други своя, понимаете?

Я: Нет, не понимаю.

(Я поразился проницательности моего сокамерника, но сделал вид, что ничего не понял.)

Он нахмурил брови и раздраженно махнул в мою сторону рукой.

– Да всё вы понимаете! Знаете, вы кто? Вы – «говядина»[27]. Знаете, что это такое?

– Знаю.

– Так вот, вы – новая русская «говядина»!

Извини, старик, я прерву свой рассказ, потому что наш автозак остановился и мой охранник куда-то торопливо отлучился. Куда, не знаю, улицу отсюда не видно, остается только догадываться… Можно ли отсюда убежать? Теоретически можно, но практически нельзя. Да, я так тебе и не рассказал, что в автозаке самое страшное… Возвращается, кажется… Точно. За сигаретами бегал. Что же курят славные наследники графа Лаврентия Берии? «Ява» явская – «Наш ответ Америке»[28]. Поехали дальше? Поехали дальше… А дальше было следующее! Мне не хотелось возражать на его несправедливые и неприятные доводы, просто не хотелось, и я согласился.

– Ну хорошо, пусть я дурак, я дурак, а вы – кто? Кто вы, человек, который вечером говорит одно, а ночью, в одиночестве, совершенно другое?

Сосед непонимающе моргает.

– Что? Что я говорил?

– Вам повторить?

– Сделайте милость.

– Орально, анально и, наконец, вагинально! – выпаливаю я и смотрю – прямо и требовательно.

Слепецкий неожиданно смеется – негромко, смущенно и как-то очень хорошо.

– Ах это… – говорит он, продолжая смущаться. – Это, знаете, когда не выспишься, прицепится какая-нибудь мелодия, «Зайка моя» какая-нибудь, и всё крутится и крутится в голове. А бывает, слова, фраза какая-нибудь, а это заголовок.

– Заголовок? – как похожи мы со Слепецким.

– Ну да, газетный заголовок. Заметка называлась: «Орально, анально и, наконец, вагинально». Она меня так поразила, что я целый день потом повторял. И вот вдруг всплыла и дергается, как поплавок на воде.

Наверное, на моем лице тоже сейчас улыбка. Дурацкая, разумеется…

– Ну и про что же там было написано? – осторожно спрашиваю я.

– А вы думаете, я ее читал? – с насмешливым вызовом отвечает Слепецкий. – Мне вполне хватило заголовка. Но вы спрашивали, кто я. Отвечаю: я заказчик.

Произнеся последнее слово, он как-то вдруг потух.

– В каком смысле? – не понял, а точнее, не поверил.

– В прямом и полном, – вновь ответил мне Слепецкий и прибавил: – Я заказал человека, жертву… – В голосе его вновь появилась твердость и, как мне показалось, даже зазвучала гордость за себя, заказчика.

И тут у меня опустились руки. Я лег и лежал неподвижно, глядя в потолок и размышляя…Вот так: не Мотя и не профессор, а коротко и ясно – заказчик. Страха не было, нет, страха не было ни капли, просто стало внутри как-то пусто. Я много раз читал в газетах про заказные убийства, и всегда в них говорилось, что киллера еще можно поймать, а заказчика – никогда. Я пытался их себе представить… Они виделись этакими Донами Корлеоне, таинственными и могущественными Карабасами Барабасами, которые дергают за невидимые миру ниточки и – пиф-паф! А они, оказывается, вот какие… Меня все это так поразило, что я даже забыл про Визирова. Я закрыл глаза и лежал так довольно долго.

– Евгений, вы спите? Евгений… – голос у него был печальный и виноватый.

Раз не отвечаю, значит, сплю. (Спу, как говорит Алиска.)

А он вздыхает громко и протяжно.

– Простите, я, кажется, погорячился… – говорит он и молчит, дожидаясь, видимо, что я все-таки заговорю. Не дождешься! Заказчик несчастный…

– Хотите, я вам все расскажу?

Не хочу.

Он вновь вздыхает и продолжает – тихо, примирительно:

– Ну, спите, спите… А я все равно буду рассказывать… Но с чего же мне начать? Представьте себе, вам пятьдесят лет, вы относительно здоровы, обеспечены, окружены привычными вещами, и не потеряли жизненный смысл…

Он прислушался, и я задышал ровно и глубоко, как во сне. Но он продолжал.

Он (продолжает): И в один прекрасный день на вашей лестничной площадке поселяется новый сосед. Как в песенке: «В нашем доме поселился замечательный сосед». И вот… он… начинает… сживать… вас… со… света… В буквальном смысле. А когда он отравил Изольду, я…

Изольда – жена? Но она умерла… От фарингита! Да не от фарингита, чёрт тебя дери, погибла в автокатастрофе! Значит, дочь? Он вполне мог назвать свою дочь таким экзотическим ОПЕРным именем. Сосед отравил его дочь? Неужели такое в наше время возможно? От возмущения я сел и посмотрел взглядом, требующим немедленного объяснения.

– Изольда – кто?

Он не торопился с ответом, громко и противно высморкался в носовой платок, жалобно вздохнул и наконец ответил:

– Персианка. Кошка.

Чёрт! Почему я сразу не подумал. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что он любит кошек. Типичный кошатник.

Он (продолжает): Любимая… Мне подарили ее после смерти Иоланты.

Иоланта – жена!

Он (продолжает): Она была маленьким пушистым комочком, а когда выросла… Белоснежка, снега Килиманджаро… Никогда не думал, что животное можно так любить. Весной, когда Изольда начинала требовать кота, я брал градусник, смазывал его вазелином и… – Он грустно улыбается. – Да, я заменял ей кота! Я просто не мог себе представить, что какой-то драный Васька будет взбираться на мое белоснежное чудо и впиваться своими когтищами в ее нежную спинку! Брал градусник – смазывал вазелином и… Вот что делает любовь к животным! Знаете…

Знаю. Любовь к животным не то еще делает. Это я понимаю, я не понимаю одного – кто такой Иван Визиров? Меня подмывало задать этот вопрос, и я уже открыл рот, но он меня опередил, сказав такое, что, однако, не позволило моему рту закрыться.

– Я – писатель, – сказал он просто.

Меня словно обухом по голове стукнуло. Писатель! Вот оно что! А я чувствую… Что-то подсказывало мне, что передо мною не простой человек, не обычный, а – необычный. Одно слово – писатель! (Тот, что в Трехпрудном переулке живет, он только собирается, он еще не писатель, а этот – писатель состоявшийся, настоящий… А как он сразу: «За други своя?» – вот что значит писатель…) Дмитрий Ильич Слепецкий. Дмитрий Слепецкий. Прочитать книгу – поступок, прочитать большую книгу – большой поступок. В наше время, когда жизнь расписана по дням и часам и на поступки не остается ни времени, ни сил, чтение выходит на передний план. Трудная книга – трудный поступок (кажется, вчерашней ночью я говорил это тому славному пареньку, как его фамилия…), но куда более трудный и значительный поступок книгу написать – многократно, неизмеримо более трудный и значительный. Тот, из Трехпрудного, я уверен почему-то, не напишет, а этот уже написал, без сомнения, написал, иначе он не сказал бы так: «Я – писатель». Нет, «человек» уже не звучит гордо, а «писатель» по-прежнему – звучит. Я читал писателей, видел их издалека и довольно близко (Андрей Битов в ночь путча), но никогда, ни разу, вот так не общался. И вдруг… Спасибо, друг! Нет, только ради этого стоило на всё это идти… Дмитрий Слепецкий, жалко, что не читал, обидно. Кого я только не читал, а его не читал. Обидно…

Он: Что же вы замолчали?

Я: Ничего, неожиданно просто… Очень неожиданно.

Он: Обычно, когда говоришь, что ты писатель, сразу спрашивают: «А что вы написали?» – а вы – нет.

Писатель смотрит на меня с задумчивым интересом, и я смущенно пожимаю плечами, радуясь тому, что не успел этот вопрос задать. Он сам задает вопрос.

– Вы не читали мой роман «Счастливые воды»?

– «Счастливые воды»? Какое красивое название.

– Да, у Тургенева «Вешние», а у меня «Счастливые».

– К сожалению…

– К сожалению, да или к сожалению, нет?

Глядя на меня, Слепецкий засмеялся.

– К сожалению, он еще не вышел. Но вот-вот должен выйти. Я обязательно вам его подарю. Мне важно ваше мнение. К сожалению… К сожалению, мы живем не в тургеневские времена, и писательство сейчас не кормит, приходится пробавляться журналистикой. Вы читали журнал «Мокба»?

– Да, читал однажды, – отвечаю я уклончиво, и он это замечает.

– Ну и как вам?

Я пожимаю плечами, подбирая подходящее слово.

– Не знаю, как сказать…

Он усмехается, подбадривает:

– А вы попробуйте…

– Он… опасный…

– Опасный?

– После него вообще читать не хочется. Я прочитал там одну фразу и бросил, испугался.

Он: Какую же?

Я: «Рубенс – художник для армян». – Я прочел это собственными глазами и запомнил на всю жизнь.

Он смеется и даже бьет себя ладонью по колену.

Он: Обиделись за армян?

Я: А еще больше за Рубенса…А потом, там, я видел, печатается Венедикт Малофеев, он там, кажется, литературный обозреватель…

Он (улыбается): Тот, который советскую литературу похоронил, а заодно и русскую? Я с ним лично знаком. Напрасно вы – интеллигентный человек… Но мы сейчас о другом… А как вам такая фраза: «Сегодня никому не нужно доказывать, что Шекспир – дрянной драматург». И это всё он, он написал…

Я: Кто?

Он: Матвей Голохвостов, редактор «Мокбы», не знаете? Тот, который предложил в Москве памятник мужскому члену поставить. Открываю январский номер, а там его редакторская статья. Знаете, как называется? «Им бог, нам…» Ну, сами понимаете что… Мужской половой орган… Скандал был ужасный! Лужков обиделся, церковь утерлась в очередной раз. И о скандале не слышали?

Я: Нет.

Он: Ну, знаете ли, Евгений Алексеевич, вы живете, под собою не чуя страны. – Вы что, не смотрите телевизор?

– Почти не смотрю.

– Да я тоже его почти не смотрю! Интеллигентные люди не смотрят телевизор. Но вы и глянцевые журналы не читаете?

– Не читаю.

– Почему? Из принципиальных соображений или из-за цены?

Я улыбаюсь дурацкой улыбкой и киваю, сам не понимая, что это означает, но Слепецкого мой ответ неожиданно удовлетворяет.

– Да я бы сам с удовольствием их не читал, но приходится…. Ведь я в них печатаюсь… Жить-то надо…. Тут колоночка, там заметочка, а здесь строчечка… Курочка по зернышку клюет… Деньги нынче в глянце… Так он там везде!

– Кто?

– Голохвостов? А началось все с одной его книги «Евангелие от Матвея». Не читали, не видели?

– Видел, но не читал… Но я подумал, что это то…»От Матфея»…

– То от Матфея, а это от Матвея. В том-то и фишка. Знаете, как она начинается? «Во мне нет ничего святого, и это главное мое достоинство». Неплохо, не правда ли? Именно эта фраза зацепила Наума, я надеюсь, вы знаете, кто такой Наум?

– Наум?

– Да, Наум, Александр Иович Наумов…

– Знаю, конечно, знаю…

– Ну слава богу… Так вот… Книжку прочитал Наум, восхитился и дал ему денег на издание журнала. А какую редакцию отгрохал в Доме Свободной Прессы – фантастика, двадцать первый век.

– «Мокба»?

– Она самая…

– Да-а-а – снова тяну я. – А я ничего этого не знал.

– Вы счастливый человек, Евгений. А тут… – Он задумывается и вздыхает. – С волками жить, по-волчьи выть. Знаете, сколько в этой «Мокбе» платят? Тысяча долларов страница.

«Не может быть!» – проносится у меня в голове, и тут же эта мысль вылетает наружу:

– Не может быть!

– Я вам говорю! – Слепецкий подтверждает свои слова кивком. – Нет, вы его еще узнаете! Вы его еще узнаете. Это не человек – чёрт! Самый настоящий! Голохвостов – подумать только! Между прочим, он утверждает, что его родной отец – хвостатый мальчик.

Я: Какой хвостатый мальчик?

Он: Тот самый! Мы с вами примерно ровесники, помните, в каком-то учебнике был нарисован хвостатый мальчик?

Я: Помню…

Он: Как доказательство того, что мы произошли от обезьяны.

Я: Помню, прекрасно помню!

Он: Глупейшее доказательство, но било в самую точку. Детям обезьяны ближе, чем какой-то бог. В сущности, дети те же обезьяны. Веселые, непоседливые и безответственные животные.

Я смотрю на Слепецкого с удивлением. Как же это точно. Вот что значит писатель! А он всё про Голохвостова:

– Мало того, он и на себя намекает!

– Что намекает?

– Что у него тоже…

– Что тоже?

– Хвост!

– Хвост?!

– Хвост! Да мне и не нужно знать про его хвост, мне достаточно слышать его смех. Я вам говорю – это чёрт, самый настоящий чёрт!

Я вспоминаю наш предыдущий разговор, и мне становится весело.

– Выходит, бога нет, а чёрт есть? – спрашиваю я.

Слепецкий опять смеется.

– Имеем то, что заслуживаем. – Но тут же мрачнеет и прибавляет: – Но там очень хорошо платят.

– Где? – не понимаю я.

– В «Мокбе».

– Но почему «Мокба», что за странное название?

– Так там же на первой странице объяснение печатается, не прочли?

– Не прочел.

Дурацкая привычка – читать газеты и журналы с конца. И нередко до начала не дохожу, если что-нибудь такое попадается…

Я: Не прочел.

Он: Не прочли? Один негр летел в Москву учиться. В Москву, to Moscow. Заснул в самолете, проснулся – самолет стоит. Смотрит в иллюминатор: написано – «Мокба». То есть написано Москва, но он-то читает: «Мокба»! И снова заснул! В честь этого случая и назвали журнал!

Я: А негра звали Мустафа?!

Он: Не знаю, как его звали, да и был ли негр… Всё есть, и ничего нет. Ничего настоящего, ничего святого. Законы стеба. Знаете, что такое стеб? Сейчас не пишут – стебаются, и Голохвостов в этом деле первый. И мне предложили нечто подобное написать. А что? Никто еще не стебался из-за тюремных застенков. Вот я и придумал подобную статью. В виде докладной записки некоего Визирова…

И тогда мне стало стыдно, как же мне стало стыдно! Заподозрить порядочного человека, и в чем заподозрить… Скотина и свинья, скотина и свинья! И еще сволочь в придачу…

Он вертит первый лист своей рукописи, с моей корявой цифирью на обратной стороне, сейчас спросит. Сейчас …

Он: А я гляжу, вы что-то свое здесь считали?

Спросил… А что отвечать? Врать? Но сколько можно врать? Тем более писателю…

Он: Долги?

Я киваю и незаметно вытираю со лба пот.

Он (улыбается): Я так сразу и подумал – долги… «Долги построились в полки». Так, кажется?

Я: «Приказа ждут и крови просят», – заканчиваю я строфу из еще одного любимого поэта.

Он: Любите Шпаликова?

Я: Люблю, конечно.

Он: Как мы все похожи.

Я: Мы?

Он: Ну да, мы, интеллигентные люди… А вы, случайно, не пишете?

Я: Нет.

Не случайно и никак.

Он: И никогда не писали?

Опять придется врать… Писал! В детстве… Когда посмотрел впервые фильм «Коммунист» и увидел, как разительно похож на моего отца главный герой в исполнении Евгения Урбанского. Меня это буквально потрясло, и я решил написать киносценарий художественного фильма под названием «Пожар в тайге». Главную роль в нем должен был сыграть, разумеется, Евгений Урбанский. (Его уже не было в живых, но этого я тогда не знал.) Весь во власти художественного замысла, я побежал к маме и поделился с ней своими творческими планами. Мама отнеслась к ним на удивление серьезно, посоветовав, правда, написать не сценарий, а рассказ. «Потом, – сказала она, – когда рассказ напечатают, ты сможешь его экранизировать». Энергия моего заблуждения утроилась, и, засучив рукава, я взялся за дело. В процессе работы, а точнее – в процессе подготовки к работе, выражавшейся в покупке пачки писчей бумаги приличного по тем временам качества и пузырька чернил (почему-то обязательно черных), росли мои творческие амбиции: рассказ превращался в повесть, которая, в свою очередь, раздувалась до романа толстовских размеров. Озирая наши бесчисленные книжные полки, я загодя подыскивал там место для себя… В конце концов пришлось согласиться с алфавитным порядком, в котором всегда пребывали в нашем доме книги, и я нашел свою нишу – где-то между Леонидом Зориным и Сергеем Залыгиным. Однако пришло время творить… Я подходил к письменному столу бесчисленное количество раз – решительно и твердо, как подходит штангист к заведомо неподъемному весу, и тут же отходил. Очень быстро огромный роман сдулся до размера повести, повесть скукожилась до маленького рассказа, который, в свою очередь, свелся к одному коротенькому предложению, с которого, собственно, всё и началось: «В тайге был пожар». Понаблюдав за моими творческими муками, мама одномоментно их прекратила, сделав следующий однозначный вывод: «Это означает, что ты не писатель». Заметив, что я расстроился, она подозвала меня к себе и спросила: «Если бы все были писателями, кто бы тогда их читал?» Эта простая, на первый взгляд, мысль буквально меня потрясла и перевернула мое сознание на годы вперед: мне стало стыдно перед писателями за собственное самозванство, и одновременно я почувствовал собственную же ответственность: если не я, то кто? С тех пор я стал читать даже больше, чем читал раньше. А спустя много лет, рассказывая очередной анекдот про чукчу, Гера подарил формулировку, ставшую для меня, можно сказать, девизом жизни: «Чукча не читатель, чукча – писатель». Правда, пришлось немного переиначить: «Чукча не писатель, чукча – читатель». Хотя где-то я читал, или кто-то мне сказал, или сам придумал, а может, и не придумал даже, просто так показалось – читатель всегда немножко писатель, он домысливает прочитанную книгу, незримо ее дописывая. Показалось так…

Он: Так никогда и не писали?

Я: Никогда.

Он: А то вы так задумались, что я уже решил, что вы тоже…

Я: Нет, что вы, какой писатель? Ну какой я писатель… Это просто смешно…

Нет, полправды хуже целой лжи… Какие-то амбиции у меня остались… Не амбиции даже, а некоторые, если можно так сказать, идеи или (пусть!) – идейки, а вообще-то – мечты, хотя и не совсем мечты, больше, чем мечты – мечты, имеющие под собой основание… Можно даже назвать их планами, но пока я бы не хотел их так называть. Так вот: «Роль домашних животных в межличностных отношениях». Или, я в последнее время к этому больше склоняюсь, потому что это не только ярче, но, если угодно, и художественнее, а самое главное, точнее: «СОБАКИ И КОШКИ КАК ФАКТОР ЛЮБВИ» – безусловно, точнее! Нет, это, конечно, не литература, но и не чистая наука, скорее теоретическое исследование, не научное, правда, что-то вроде эссе, хотя до сих пор не знаю точно, что это слово означает; подобные произведения издавались, например, хорошо известные книги психолога Леви, которыми мы в свое время зачитывались, то же «Искусство быть другим» (а ведь это то, чем я сейчас занимаюсь – я учусь быть другим, – я учусь быть тобой, старик!); или знаменитая публикация в «Октябре» о Тибете известного в свое время махатмы Сидорова, у него тоже было что-то вроде эссе – «Семь дней в Тибете». И хотя я на такой успех не рассчитываю, надеюсь все же, что своего читателя моя книга найдет. У меня на эту тему уже целая толстая тетрадь исписана. Там всё – наблюдения, анализ, выводы. Так вот, по моим наблюдениям выходит, что люди, имеющие в домашнем содержании собак и кошек, от всех остальных людей отличаются, и всё больше и больше отличаются, непонятно, правда, пока, в какую сторону. В лучшую? Не знаю… В худшую? Точно нет! Могу сказать одно – в другую.

Он: Деньги здесь гораздо нужнее, чем там.

Я (улыбаюсь): Зачем они здесь? Кормят, охраняют… За государственный, между прочим, счет…

Он: А адвокат? Хороший адвокат нынче дорог…

Откуда это? Островский? «Волки и овцы»? А может просто: «Собаки и кошки»? Нет, могут не понять. «…как фактор любви» конечно же – как фактор любви! Да взять хотя бы историю с вывалившейся из окна кошкой, с этой несчастной Муськой! В своей жизни я, кажется, не видел большей любви, чем та, которая появилась в глазах убитых горем бабушки, мамы и внучки, когда я сказал: «Жива будет ваша Муська!» Меня просто потрясла любовь в их глазах, если бы вы ее видели! ЛЮБОВЬ!!! Это длилось всего одно мгновение, и даже меньше, чем мгновение, но я увидел, потому что невозможно было не увидеть, потому что это было, как бы поточнее сказать, это было – ослепительно – вот! (Как какая-нибудь вспышка сверхновой.) В этот момент, мне кажется, они были готовы весь земной шар расцеловать, все человечество облобызать, и не только его прогрессивную часть, но и реакционную тоже – всех скопом, вплоть до самого последнего какого-нибудь Ким Ир Сена. А кто тому виной и что тому причиной? Муська! Вот вам и кошка как фактор любви! Я однажды поделился этими своими мыслями с одним онкологом с Каширки (у него и собака, и кошка) и спросил: встречал ли он в своей практике что-либо подобное, ну, когда, например, оказывалось, что человек был смертельно болен, а теперь – здоров, фактически, был к высшей мере приговорен, и вдруг приговор отменили? Ответ его был тверд: «Нет». Нет, радость, конечно, бывает, и радость огромная, но не любовь, ее не было, а если и была, то совсем немного, практически не видно, а то, бывает, кивнут и уходят, спасибо забывают сказать. Вот и сравните: на одной чаше весов – человек, царь природы и все такое прочее, а на другой – простая беспородная Муська. И она перевешивает! Именно она является сегодня фактором любви. Но речь в моем исследовании пойдет не о кошках и собаках, речь, как вы уже догадались, о людях! Люди, имеющие в домашнем содержании собаку или кошку, могут любить и любят так, как не могут уже любить и не любят не имеющие у себя вышеназванных животных. Это новые люди! Они идут! Они пришли! И их все больше и больше! А новые люди (вспомним того же Тургенева) требуют для себя новых времен. Грядут новые времена – таинственные, большие и прекрасные, и как бы я хотел взглянуть на них хотя бы одним глазком… Возможно, конечно, что все это чепуха, бред сивой кобылы, скорее всего, так оно и есть, но как теория, по-моему, имеет право на существование. В конце концов, есть теория, что на Солнце живут разумные существа, и в Америке (я где-то читал) существует даже общество, члены которого в этом убеждены. Тем более, у меня не научный труд, а, повторяю, что-то вроде эссе… А эпиграф я давно уже подобрал: «ВСЁ, ЧТО У НАС ЕСТЬ – ЭТО ЛЮБОВЬ» – тут не поспоришь, с Эразмом Роттердамским не поспоришь, это ведь он сказал, человек, похваливший глупость. В последнее время я, правда, перестал вести свои записи, ленюсь, наверное, но все же мечтаю (мечтал?), да нет – мечтаю: когда выйду на пенсию, то в перерывах между нянченьем Алискиных внуков, то есть, ха-ха, конечно же моих внуков, Алискиных детей, систематизировать свой труд, написать и издать. Пусть даже за свой счет. Я просто вижу эту книгу, можно сказать, держу ее в руках! Бумага может быть какая угодно, хоть самая плохая газетная, а вот обложка, извините, только твердая, темно-синего или темно-вишневого цвета, и никаких там картиночек, ни малейшей аляповатости, простые и строгие буквы (лучше золотом):

СОБАКИ И КОШКИ

КАК

ФАКТОР ЛЮБВИ.

А вверху, буквами поменьше – ваш покорный слуга – Е. Золоторотов. (Или все-таки Евгений? А что если – Евг.? Но не будет ли это подражанием Евгению Александровичу?)

– Адвокат. Вам нужен адвокат! – прямо-таки настаивает Слепецкий, и я задумываюсь: где-то я уже слышал эти слова? Именно эти! «Адвокат. Вам нужен адвокат». И вдруг вспоминаю – Неписигин! В сортире он произнес именно эти слова! Он сказал: «Адвокат. Вам нужен адвокат», а я услышал одно только «адвокат», да и не «адвокат» даже, а «Адвокат», вот уж правда – мы слышим только то, что хотим услышать. А ведь он не только это сказал, он сказал еще: «Ничего у них не подписывайте». Именно так – «у них». У кого у них? Чёрт! Чёрт побери, что это значит, что, в конце концов, все это значит?!

Он: Значит, вам не нравится «Закладная»?

Я: (уклончиво) Да нет, почему…

Он: По-вашему, «Записки заказчика» было бы лучше?

Я: Лучше.

Он: Интереснее?

Я: Интереснее. Только непонятно, какого заказчика…

Он горько усмехается.

– Какого…Того самого. Вы забыли, я заказал убийство человека.

Забыл. Отвлекся. На себя, любимого, как всегда.

Он: Что же вы молчите?

Молчу.

Он: Что же вы не спрашиваете, убил или нет?

Не спрашиваю.

– Убил, – успокаивает он меня и улыбается. (Самодовольно?) – А теперь спросите, сколько сегодня стоит заказное убийство?

– Не хочу.

Он: Нет, вы спросите…

– Да не хочу я про это спрашивать!

Он: Нет, вы спросите, спросите!

Ну хорошо… Пожалуйста…

– Сколько сегодня стоит заказное убийство?

Он: Сколько?

– Это вы меня спрашиваете? Не знаю и знать не хочу!

Он: Ну сколько? Сколько?

Вот привязался! Сначала я должен спрашивать, а теперь сам отвечать?

Я: Ну не знаю, миллион… Может, два…

Он: Чего? Рублей? Долларов?

Я: Не знаю… Мне все равно…

Он: Все равно? А если я скажу – две бутылки водки, все равно вам будет или нет?

Что? Две бутылки водки? Не может быть…

Он: Вы, я вижу по глазам, не верите? А между тем – это правда, это горькая правда нашей сегодняшней жизни! Я похоронил Изольду и пошел в милицию. Они прочитали мое заявление и стали ржать. Натурально – ржать! Я говорю: «Почему вы смеетесь?» Перестали, молчат… И тут один спрашивает: «Вы уверены, что это не самоубийство?» И снова ржут! Но это уже потом, когда переполнилась чаша моего терпения! А все началось с того, что в нашем доме в моем подъезде на моей лестничной клетке поселился… замечательный сосед… Сначала ничего: «Здравствуйте». – «Здравствуйте», а однажды разговорились, и я сказал, что я писатель… Обычно относятся с уважением, а тут… Усмехнулся злобно… И началось… Воровать из почтового ящика корреспонденцию – это еще мелочи. И телефонные звонки с гавканьем в телефонную трубку тоже опустим. Но когда он наложил перед моей дверью кучу, а я в нее… вступил… Вляпался… О, как же я вляпался! – Он горько усмехается.

Я: Он что, не любит писателей? За что?

Он: Не знаю… Сейчас в моде теория, что Россия – литературоцентричная страна и все зло от литературы, то есть от писателей… Может быть, ту печально знаменитую статью Венички Малофеева прочитал. Ее ведь не только «Литературная литература» напечатала, но и «Культурная культура» перепечатала. «Смерть советской литературы, или русише литературен шнель капут?» – так, кажется, называется? Прочитал и поверил. А вера, как они там говорят, горами ворочает. Вот он и навалил мне кучу… Фу!

Фу, вот именно, фу! Литература виновата…Советская, а значит, и русская… Да, ужасная статья Малофеева… Мама ужасно возмущалась… «Я готова его убить!»

Он (продолжает): Вы меня слушаете?

Я: Да-да…

Он: По дороге из милиции я встретил нашего сантехника. Он все время у меня закурить просит, а я ему объясняю, что курю только трубку, но это обстоятельство почему-то не держится в его памяти. А потом спрашивает: «Чего грустный такой?» Татарин обрусевший… Я и рассказал. А он предложил: «Ставь бутылку, я с ним поговорю». Я тут же зашел в гастроном и купил ему бутылку. Вечером приходит ко мне вместе с нашим дворником. «Дай еще на бутылку, мы с ним вдвоем поговорим»… Не хотел, но пришлось дать, чтобы отвязались. Я уже пожалел, уже тогда пожалел. Пошли к нему, выпили с ним мою водку и все ему рассказали. Ему это почему-то очень понравилось, и он захотел отблагодарить этих дураков. Но дома спиртного не было, и они втроем пошли в магазин. А по пути он позвонил какой-то своей женщине, мол, так и так, представляешь – меня заказали… А утром его нашли в подворотне с простреленной головой. Кто, что, за что – неизвестно… А женщина позвонила в милицию, сказала про заказчика…

И меня взяли… Только проснулся, ноги в тапочки сунул, вдруг – дверь нараспашку: маски, каски, автоматы, пулеметы – ужас! А если бы вы видели, сколько их собралось на моем первом допросе: полковники, генералы. Как же – первый арестованный заказчик…

Он плачет? Да, плачет, а я смотрю на него и думаю: а что если он и есть – Колька Золотоносов? Неужели я с ним все-таки встретился? Колька Золотоносов – человек, которому хуже, чем мне. Хорошо помню, как он появился, хотя было это очень давно – я учился то ли в первом, то ли во втором классе, и у меня разболелся зуб, верхний справа. Я ужасно разнервничался, но мама быстро меня успокоила, предложив представить себе мальчика, которому сейчас хуже, чем мне. Еще хуже. «Представь, у него болит сейчас не один зуб, а целых два: верхний и нижний. И не только справа, но и слева». Я представил, и сразу стало легче. Так родился мой Колька Золотоносов. (Имя и фамилия придумались позднее.) Он был на год младше меня и выглядел, как пародия на меня: еще более щуплый, еще более белобрысый, а нос торчал, как у Буратино! У него тоже не было отца, а мать работала продавцом в гастрономе, торговала колбасой и ветчиной и сама походила на ветчину – огромная, с красным бородавчатым лицом, крикливая, злая. Она била сына. Разумеется, Колька учился хуже меня: там, где у меня были четверки, у Кольки стояли трояки с минусом, у меня была всего лишь одна двойка (по математике), у него – четыре. Во всем, абсолютно во всем Колька Золотоносов был хуже меня: я прыгал в высоту метр пять сантиметров, что было самым плохим результатом в классе, но Колька не мог взять и метра; меня долго не принимали в пионеры, его, кажется, так и не приняли; наша школьная красавица Павлинова со мной иногда даже разговаривала, его же совершенно не замечала. Дружбы между нами быть не могло – мы просто «сидели» за одной партой, ни разу, правда, не попросив учителя нас рассадить. Уже став взрослым, я понял: мой эфемерный двойник помогал мне в детстве, которое, вопреки расхожему мнению, было не счастливым, а трудным и даже жестоким. Теперь я понимаю – если бы был жив мой отец, Колька Золотоносов не родился бы… О, как я завидовал всем дворовым пацанам, у которых были отцы! Те пили, матерились, по целым воскресеньям забивали во дворе «козла», обижали жен и лупили детей, по сути своей они были жалкими, никчемными мужичками, но они – были! Однажды (втайне от мамы) я пил газировку из уличного автомата (это запрещалось категорически), а рядом пили газировку до смешного похожие отец и сын – оба рыжие, оба с зелеными глазами, только у отца топорщились под носом проволочные усы. Я пил свою газировку без сиропа и, не отрываясь от стакана, скосив взгляд, утайкой за ними наблюдал. Они выдули по три стакана с двойным, удовлетворенно погладили животы, рыгнули, и отец сказал – серьезно и деловито:

– А теперь завязывай конец и пошли дальше.

Нет, о таком я даже не мечтал… Однажды, помню, додумался до того, что пусть бы он, мой отец, был даже не человеком, а, например, лягушонком, пусть даже лягушонком, хотя бы лягушонком – простой лягой, холодной, безмолвной, неподвижной. (Только, чур, чтобы точно знать, что это мой отец!) Он сидел бы у меня на ладони и молча смотрел бы на меня, а я смотрел бы в его выпуклые лягушачьи глаза и гладил по холодной влажной спинке. Отец, мой отец…

Несомненно, мама – гениальный педагог: вовремя заметив эти «страдания юного Вертера», она сказала: «Когда мне трудно, когда мне плохо, когда хочется упасть, я вспоминаю об отце и иду дальше». Отец смотрел на нас с единственной оставшейся фотографии: высокий, плечистый, в расстегнутой на груди клетчатой ковбойке – смотрел и улыбался широко и белозубо… За ним стояла брезентовая палатка, а дальше – тайга. «Он в этой палатке сгорел?» – спросил я у мамы. «В другой», – ответила она и отвернулась… Среди ее документов особое место занимала справка. Документы лежали в папке, а она в отдельной коробочке из папье-маше. «СПРАВКА О СМЕРТИ ЗОЛОТОРОТОВА АЛЕКСЕЯ АЛЕКСЕЕВИЧА, погибшего при исполнении служебных обязанностей в геологической экспедиции… Справка выдана его жене ТВЁРДОХЛЕБОВОЙ АННЕ АНДРЕЕВНЕ». Камни – образцы пород, которые отец привез из последней экспедиции, трогать разрешалось, и я трогал их, гладил, целовал, иногда даже засыпал с ними, а потом обнаруживал среди ночи под боком; а вот геологический молоток отца снимать со стены запрещалось. Он был укреплен на вбитых в стену гвоздях почти под самым потолком, и я стоял внизу часами и, задрав голову, смотрел… Увидев впервые художественный фильм «Коммунист», я побежал сперва к фотографии, а потом к маме. «Они похожи?» – спросил я. Мама улыбнулась и кивнула. Потом, уже много позже, я прочитал у Евгения Александровича:

Урбанский Женька,

чёрт зубастый,

меня ручищами сграбастай! —

и мурашки побежали у меня по спине, как будто это не Евтушенко говорит Урбанскому, а я говорю своему отцу. Нет, все-таки Евгений Евтушенко – мой поэт! Что бы там о нем ни плели… Стоп? Приехали? Точно… Вот и прокатился на автозаке. Да, я так тебе и не сказал, что самое плохое в автозаке? Ни за что не догадаешься! Самое плохое в автозаке – это его железное сиденье. Оно просто ледяное. Никакой фарингосепт мне уже не поможет. Кажется, сегодня вечером я слягу… Пора отправляться домой… Да, все точно: Siеmens-Bosh, а раньше была простая комиссионка… А ты все-таки сволочь, Золоторотов! Сволочь и гад! И еще скотина и свинья! Горлышко у него болит! А ты забыл, что сегодня утром, нет, вчера, вчера ночью ты говорил тому славному пареньку, что поможешь ему? Обещал! Что-то ты имел в виду, когда обещал? Его там, может, сейчас избивают, а он молчит и думает о твоем обещании… Ждет, верит, надеется… А ты забыл! Ведь ты же мог еще Сокрушилину о нем рассказать, и Сокрушилин наверняка бы все понял. Когда «биг-маки» в машине ели или лучше, когда он спел. Да, именно тогда, когда он спел свой замечательный романс, когда открыл тебе свою душу. Не за себя ведь – не за себя просить легко. И даже не за друга, а за незнакомого практически человека, а это еще легче! А Сокрушилину стоит пальцем пошевелить, и паренька сразу выпустят! Но где он теперь, мой Сокрушилин, как до него добраться? Конечно, Неписигин – не Сокрушилин, совсем не Сокрушилин, но в моем положении выбирать не приходится. Плохо только, что не знаю, как Неписигина зовут – когда к человеку обращаешься по имени-отчеству, он делается отзывчивей. Что ж, придется без имени-отчества, просто на вы:

– Я обращаюсь к вам с просьбой. Почему именно к вам? А к кому я могу еще здесь обратиться? – (Нет, так нельзя, это может его обидеть.) – Вот почему… После того, как я все вам расскажу и покину этот кабинет навсегда, я не смогу ни к кому обратиться, потому что у меня нет связей и знакомств… в правоохранительных органах. (Это хорошо – «в правоохранительных органах».) Дело в том, что вчера, то есть уже практически позавчера, в милиции, в КПЗ со мной сидел паренек, или я сидел с ним, что, впрочем, одно и то же. Дело в том, что он подрался с милиционером. Согласен, это ужасный проступок и даже преступление, за которое автоматом неизбежная статья, и именно эта неизбежность наказания побуждает меня к вам обращаться. В милиции его не били, помешал профессиональный праздник – решили не портить. (Десятое ноября – День милиции, как вы, конечно, знаете.) Но пообещали избить сегодня, отбить… всё на свете… Пожалуйста, не улыбайтесь, это не смешно, это совершенно не смешно! Понимаете… Это замечательный парень! Я даже представить себе не могу, откуда сейчас такие берутся! Их не должно быть, а они – есть. Вот и он – есть тоже! Он – есть! Во-первых, он подрался с милиционером, потому что защищал честь сестры. Милиционер ее оскорбил, а паренек (он же ее брат!) вступился, завязалась перепалка, потом драка… Он говорит, что сломал милиционеру нос, но может, еще и не сломал? И, в конце концов, человеческая честь дороже носа милиционера! Он не знает, возможно, что такое честь, но именно ее он защищает! Его послали в Чечню… послали в Чечню, а мы хорошо знаем, что там, в этой Чечне, было… Вы думаете, он что-нибудь такое рассказывал? На что-нибудь жаловался? Ничуть! Наоборот! «Повезло!» А о том, что его могли там запросто убить, не задумывается. Потому что он относится к этому как к своему гражданскому долгу. А вернувшись домой, идет не в коммерческую палатку торговать, не в охранники, не в рэкетиры, куда они все сейчас стремятся, а, представляете, – на АЗЛК! Слесарем! Я говорю: «Но он же стоит, не работает». А он уверен, что заработает, когда-нибудь заработает. Знаете, что он мне сказал? «Должна же Россия с коленей подняться!» Вы представляете? «С коленей…» Ему двадцать один год всего… Мечтает о семье, о детях. Его ровесники мечтают о «бумере» и пистолете, о путанах, а он – о жене и детях. И чтобы четверо, не меньше. А знаете, почему? Потому что «у чеченцев семьи большие». А в милиции ему обещали отбить… всё на свете…

– Фамилия.

– Чья? Его или моя?

– Его, конечно.

– Его? Его фамилия?

Он спросит его фамилию, а я, а я… Ах, Валентина Ивановна!

Третий

«Я на солнышке сижу и на солнышко гляжу!» Правда, сейчас я на него не гляжу, но только что глядел, пока оно не зашло, то есть вышло – за чаем, оно (она) скоро вернется, и я опять буду глядеть и радоваться, и любоваться… А сидеть на солнышке я продолжаю – отогреваюсь после автозака – хорошо! Когда меня ввели в кабинет Писигина, Неписигина там не было, но была Валентина Ивановна. Одна. На том же самом месте стояла, где и вчера – с «Делом» в руках, только теперь без «Дела». Стояла, смотрела на меня и улыбалась. Я так и ахнул про себя: Валентина Ивановна! За ее спиной было окно, и солнечные лучи пробивались сквозь пышные рыжеватые волосы, устроив над головой самый настоящий нимб. Как прекрасна, как восхитительно прекрасна была в то мгновение Валентина Ивановна!

– Замерз… Козлов?

– Нет, – ответил я с готовностью, не понимая, почему она меня Козловым назвала, но тут же догадался: по всей вероятности, она недавно занималась «Делом» какого-нибудь Козлова и, глядя на меня, но думая о Козлове, назвала меня Козловым; со мной такое тоже случается, например, однажды за обедом я назвал Женьку Наташей, и Женька такое устроила, что вспоминать стыдно, хорошо, что Алиски не было дома (присутствие Алиски никогда Женьку не останавливает), – а ведь я просто читал накануне «Войну и мир», вернее – перечитывал, я этот роман периодически перечитываю, и, находясь под впечатлением бессмертного образа Наташи Ростовой, назвал жену именем моей любимой литературной героини. Объяснению моему Женька решительно не поверила, но, извините, я все-таки немножко не Женька, мне не надо все объяснять, я и так понял, почему – Козлов. А на вопрос: «Замерз?» я ответил «нет», потому что в моем понимании на подобные женские вопросы мужчина так и должен отвечать, если, конечно, он мужчина, а не нюня какая-нибудь.

Например:

– Замерз?

– Нет.

– Устал?

– Нет.

– Тебе больно?

– Нет.

(Хотя, признаться, в железном мешке под названием «автозак» я ужасно замерз.)

– Замерз?

– Нет.

Я ответил так, как должен отвечать настоящий мужчина.

Валентина Ивановна улыбнулась и спросила:

– А чаю хочешь?

Тут уж я не смог отказаться, да и не должен был отказываться – если женщина что-то предлагает, значит, она этого хочет, а исполнение женского желания – закон для мужчины.

И я ответил:

– Да, вообще-то…

– Посиди, сейчас принесу, – сказала Валентина Ивановна.

Как-то просто сказала это Валентина Ивановна, просто и тепло – по-домашнему. И вышла. (Зашло.) И вот я на одном солнышке сижу, про другое солнышко вспоминаю и думаю… Думаю о том, что, наверное, я бабник. Даже, наверное, еще больше, чем Гера. Гера что – Гера простой потребитель. Пришел, увидел, потребил. (И далеко, кстати, не всех, а только тех, кто на это пойдет. Он говорит: «Со мной пойдет любая, на кого я посмотрю». Правильно – на кого посмотришь. А на ту, которая не пойдет, ты не посмотришь. На всякий случай, чтобы, ха-ха, не оконфузиться!) Так что Гера любит женщин избирательно, а я люблю их всех. Всех! Без исключения. И сколько себя помню – всегда любил, с младых, как говорится, ногтей. Они казались мне красивее мужчин, умнее, лучше! Лучше – несомненно! На том и стою. И по сей день уверен, что это так. И всегда буду уверен! Женщины – существа высшего, высшего порядка! (Я вообще долго не понимал, да и сейчас не совсем понимаю, как они – с такими красивыми руками, с такими красивыми глазами, с такими красивыми волосами, пахнущие духами и пудрой, и – мужчины, отвратительные, плешивые, небритые, грубые, пошлые, плохо пахнущие, – как они… соединяются? Как плюс и минус? Разве что… И все равно не понимаю! То есть мужчин понимаю – сам мужчина, а женщин – нет.) У мамы были духи – «Красная Москва» – в красивой красной с золотом коробочке, тонкой и прямоугольной, как записная книжка, и пудра тоже была – в круглой картонной баночке под слегка выпуклой крышечкой, с нарисованным белым лебедем… (Лебедь – слово мужского рода, я помню, мама.) Иногда, когда мамы не было дома, я осторожно, чтобы не просыпать (всегда немного просыпал), открывал ее и нюхал… (До первого похода в зоопарк я был уверен, что лебеди именно так и пахнут. Какое же, помню, меня постигло разочарование!) Вот только не помню, как она называлась. – Что? – Пудра. – Как называлась, как называлась, как все тогда называлось? Так и называлось: «Белый лебедь». – Да, пожалуй… Стоял и нюхал. Пудра не пахла мамой, так как мама ею практически не пользовалась, во всяком случае, я не помню, чтобы она когда-нибудь пудрилась. Пудра не пахла мамой, пудра пахла женщиной… Аромат женщины – вот что это было! Наверное, так зарождалась моя сексуальность. Фрейд утверждает, что она очень рано зарождается, и в этом я с ним согласен. Хотя не хотел, сопротивлялся… Когда пацаны во дворе рассказали мне однажды, что делают между собой по ночам мужчины и женщины, я просто не поверил. Не поверил и ушел. Может, даже обругал их. Когда же в качестве доказательства они приволокли и сунули мне под нос порнографическую игральную карту, я испытал двойственное чувство. Сначала ничего не понял, вертел ее, разбираясь, под хохот пацанов, – где руки, а где ноги, но когда понял, что-то вдруг такое почувствовал… Что-то такое… Это была фотография, а значит, несомненно, правда. Правда не бывает плохой или хорошей, правда – это правда, но… Я ее не хотел! Мне не нужна была ТАКАЯ правда. В тот момент я, видимо, еще не понимал, что прощаюсь со своим детством… Я отдал пацанам их дурацкую карту и, ничего не сказав, пошел домой. За углом меня вырвало. А придя домой, слег и проболел неделю или две. Мама всегда с иронией относилась к моим недомоганиям, подозревая, что я увиливаю от школы, симулирую (слово «симулянт» в моем школьном детстве было едва ли не самым употребимым), но в те дни мама его не произносила, смотрела сочувственно, и даже, как мне теперь кажется, виновато. Понимала? Конечно, понимала! Моя мама все всегда понимает… Она заботливо ухаживала за мной, каждый день покупая по бутылке лимонада и по пирожному «корзиночка» и ежедневно по несколько часов читая вслух «Живых и мертвых» Константина Симонова. (Не знаю, помогли ли мне тогда Синцов и Серпилин? Да, конечно, помогли!) Вообще, это была мамина любимая метода, ее педагогическое «ноу-хау»: читать ребенку книги, которые читала сама. Когда маме говорили, что ребенок (то есть я) не поймет, она соглашалась: «Да, многое не поймет, но то, что поймет – перевесит всех ваших утят, поросят и котят вместе взятых». (Однажды мне в голову пришла шальная мысль: «А что, если дефицит всей этой живности в моем детстве повлиял на выбор профессии?») В дни болезни я прощался с детством, и это было трудное прощание. О, как я благодарил тогда судьбу за то, что у меня нет отца! Потому что, если бы он был, я бы подошел к нему и сказал: «Я тебя ненавижу!» Потом, когда рана затянулась, я пришел к мысли, что женщины делают это, во-первых, ради продолжения рода, то есть ради будущего человечества, а во-вторых, они просто жалеют мужчин. Они нас жалеют, вот! Нисходят, спускаются с небес! Женщины терпят мужчин как неизбежное зло – понял я тогда, и с этим пониманием сути вещей прожил довольно долго – аж до третьего курса ветинститута, когда мы отправились в поход на байдарках по рекам К-ской области. Нет, это могло случиться и раньше, и не один раз, а два или даже три: на выпускном вечере в школе, точнее, после выпускного, и потом еще один раз… Но всегда меня что-то останавливало. Что? Наверное, я не хотел, чтобы меня терпели. – Ты хотел, чтобы тебя любили? – Да, хотел, и не вижу в этом ничего зазорного! Ведь я их так любил! Они были так прекрасны! Недоступно прекрасны… Все. Даже Жанна Борисовна, секретарша нашего декана. Все говорили, что она страшная, и я не спорил, но в глубине души знал, что и Жанна Борисовна тоже прекрасна. Когда, выручая меня, Гера с ней переспал, я был ему, конечно, благодарен, но утайкой обижался, потому что ревновал… Когда Гера говорил про женщин, мне частенько хотелось его ударить. Разумеется – не бил, но говорил очень серьезно: «Гера, замолчи». И Гера замолкал. Гера, кстати, был категорически против нашего брака с Женькой, он всегда относился к ней отрицательно, и даже не пошел в поход на байдарках по рекам К-ской области, когда узнал, что там будет Женька. Хотя, я думаю, не из-за Женьки, а из-за Дернового – Дерновой поход организовывал. К тому времени Гера у нас уже не учился, его отчислили, но в институте продолжали ходить слухи, что к отчислению имеет отношение Дерновой, Гера и сейчас в этом убежден. А я нет. Иначе зачем Дерновому было приглашать Геру в поход? А он пригласил, попросив меня передать приглашение. Я передал. Гера удивился и спросил, кто еще там будет. Я стал перечислять имена и фамилии, и, как только назвал Женьку, он отказался. «Почему?» – удивился я. Герин ответ вызвал у меня еще большее удивление. «Потому что не испытываю ни малейшей ностальгии по ветеринарии». – «Зачем же ты туда поступал?» – «Чтобы за Москву зацепиться», – неожиданно зло ответил Гера. – «Думаешь, с моей фамилией меня приняли бы в приличный вуз? Только в ветеринарный, на отделение племенного животноводства». Я немного обиделся за ветеринарию, но продолжать разговор не стал, и к нему мы больше не возвращались. А что касается Дернового… Что-что, а организовывать он умеет. А когда стали укладываться на ночлег, мы с Женькой оказались в одном спальном мешке… Я и не догадывался, что участники похода парны: мальчик – девочка, мальчик – девочка, и понял это только тогда, когда стали раскатывать спальные мешки. Оказалось, что их в два раза меньше, чем участников похода. Все как-то быстро, без лишних разговоров разобрались (наверное, они еще раньше, в Москве разобрались), а мы с Женькой остались вдвоем… Деваться мне было некуда… Но сначала я думал, я был в этом уверен, что сразу засну. Во-первых, я очень в тот день устал, а во-вторых, это надо признать, Женька мне не нравилась, единственная из всех женщин мира, – не нравилась совершенно. (Наверное, это и есть судьба?) Да, я честно собирался спать, но когда там, в мешке нечаянно вдохнул запах ее волос… Аромат женщины! И сразу понял, что люблю Женьку. Все случилось быстро, очень быстро, то есть не в том смысле (хотя и в том тоже), а в том, что утром я предложил ей быть моей женой. Потому что ЖЕНЬКА ОКАЗАЛАСЬ ДЕВУШКОЙ! Гера любил на эту тему разглагольствовать, и даже сейчас иногда пытается. Почти серьезно, он утверждает, что в наше время девственницами не рождаются, иначе почему же он не встретил ни одной среди десятков и сотен тех, с кем переспал… Не встретил? А я встретил! Сразу! (Это удивительно, конечно, но в своих мечтах я почему-то никогда не сомневался, что именно так и случится, что я буду у нее первый, и она у меня тоже первая будет.) Еще больше я оценил Женьку, когда узнал, что ей уже двадцать семь лет: это ведь непросто – сохранить себя до двадцати семи. Мама была категорически против нашего брака. Про Геру я уже говорил. Я прямо спросил: «Почему?» – и он прямо ответил: «Съезжать от вас не хочу». (Геру выгнали тогда из общежития «за аморалку», и он жил у нас, спал в моей комнате на моей кровати, а я рядом на раскладушке, я вообще на раскладушке спать люблю.) Мы с Герой дружно, весело жили, но уезжать ему все равно пришлось бы, потому что отношения с мамой у него не заладились. Из солидарности я должен был уйти вслед за Герой, и наверняка ушел бы, хотя не представлял тогда своей жизни вдали от мамы. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло… А нам, вопреки пословице, помогло счастье! Мы с Женькой поженились! Гера съехал, а Женька стала жить у нас. В первую брачную ночь мама деликатно оставила нас в квартире одних – уехала ночевать к своей подруге. Мама, мама… Я боялся, что будут проблемы из-за прописки, что мама будет против, но и тут она удивила, как удивляет меня всю мою жизнь. Приехав на следующий день домой, она взяла Женьку за руку и повела прописывать. Мама! Правда, втроем под одной крышей мы прожили совсем недолго – отношения у мамы с Женькой не сложились, я, конечно, ужасно страдал, а теперь понимаю, что так и должно было быть: слишком уж они яркие женщины, слишком сильные у них характеры. Мы с Женькой стали снимать квартиру, точнее, не квартиру, а комнату в коммуналке, так как квартиру я не тянул, хотя подрабатывал дворником и санитаром на Россолимо[29]. Да, это была трудная, но очень счастливая жизнь! Два раза в неделю я приезжал домой, и мы садились с мамой в кухне, пили чай и ели наши любимые конфеты «Школьные» – жестковатые такие, тверденькие, и словно иней проступает на них тонким белым слоем, а когда дотрагиваешься до него пальцем – исчезает. И – разговаривали! Разговаривали решительно обо всем, у нас не было запретных тем, кроме одной единственной, да и она не была, в общем-то, запретной, просто ее как бы не было, она как бы не существовала. Я бы сформулировал ее так: мама и отец. Мама словно интуитивно чувствовала, когда разговор подходил к запретной черте: когда я собирался спросить, как они с отцом познакомились и как появился я на свет – она поднималась, снимала с полки книгу, открывала наугад и начинала читать вслух. Чаще это был кто-нибудь из «трех К»: Константин Федин, Константин Симонов или Константин Седых – любимые советские писатели мамы. Сегодня советские писатели в загоне, а кое-кто объявил по ним поминки, но я уверен – время все расставит на свои места. («Нет плохих писателей, есть плохие читатели». Мама.) Уже тот писатель, по-моему, хороший, у которого ты запоминаешь имя героя, одну фразу и даже одно только слово. Одно слово! Взять того же Константина Федина. Да за одно единственное слово я бы ему памятник поставил! «РАСКРОВЯНИЛА». У Константина Федина в «Городах и годах» собачка лапы РАСКРОВЯНИЛА. Когда я слышу это слово, мне сразу страшно становится, мурашки по спине бегут… РАСКРОВЯНИЛА! Только потом я понял, что чтение советских писателей вслух – тоже был тонкий (тончайший!) педагогический прием. (Однажды, помню, я предложил почитать вслух какой-то модный западный роман, опубликованный в «Иностранке», но мама начала читать не помню уже какого писателя, но советского. «Почему?» – спросил я. «Потому что советские писатели плохому не научат», – ответила мама и начала читать. Я слушал и соглашался.)

Мама никогда не говорила мне, что в жизни мужчины должна быть только одна женщина, а в жизни женщины соответственно один мужчина, – никогда не говорила, но я видел это воочию, являясь свидетелем того, как достойно она хранит память об отце, как бережет свою единственную любовь, и ее неозвученное жизненное кредо стало для меня аксиомой: У МУЖЧИНЫ ДОЛЖНА БЫТЬ ОДНА ЖЕНЩИНА! (Когда в моей жизни появилась Даша, я, с одной стороны, был очень счастлив, но с другой – ужасно страдал, потому что получалось: я изменял не только Женьке и своим принципам, самое страшное – я изменял маме! Но… ведь… самого главного, того, что венчает отношения мужчины и женщины, у нас с Дашей не было, был только поцелуй, один, тот самый, такой трогательный – в голову, который Даша так остроумно назвала потом контрольным. Не знаю, может, и не будет у меня с Дашей того, что венчает отношения мужчины и женщины, что ж, пусть будет так, но, признаться, в глубине души я все-таки верю… У Михаила Ромма был такой прекрасный фильм «И все-таки я верю…», вот и я тоже все-таки – верю! И я даже знаю, когда это случится – в новогоднюю ночь, когда мы будем встречать Новый двухтысячный год! И ты будешь такая красивая, такая же красивая, как…)

– Любишь баб, Козлов?

Валентина Ивановна смотрит на меня и улыбается. Я смотрю на нее, лихорадочно соображая, откуда она это знает (только, разумеется, не баб, а женщин), и вдруг ощущаю, как за шиворот ползут противные капельки пота, а это значит, что я уже красный, как рак красный. Заметила, все ясно – заметила… Я не заметил, как на нее засмотрелся, а она заметила… Как же стыдно! Да, так оно и было: я сидел вот так же, как сижу, а Валентина Ивановна наклонилась над низеньким столиком, наливая чай, и в вырезе ее платья на груди увидел, нет, ничего особенного я там не увидел, – одну лишь полосочку, малюсенькую полосочку у самого основания, но мне и этого достаточно, и даже больше, чем достаточно, потому что эта полосочка – самое прекрасное, что, на мой взгляд, есть в женщине, – увидел и не заметил, как засмотрелся, а Валентина Ивановна заметила… Стыдно, как же стыдно! Стыдно и нехорошо… Но в свое оправдание, в свое единственное оправдание хочу сказать, что смотрел я на Валентину Ивановну не как на конкретную женщину, а как на женщину вообще, как на женщину – существо высшего порядка; в моем взгляде не было ничего, что могло бы обидеть ее или оскорбить, потому что точно так же я смотрел на копию скульптуры Венеры Милосской древнегреческого скульптора, кажется, Праксителя, в Пушкинском музее или портрет Иды Рубинштейн русского художника Перова или Серова, я смотрел на Валентину Ивановну как на женщину с большой буквы – на Женщину, которую любил, люблю и буду любить и не собираюсь от своей любви отрекаться!

– Люблю…

– Я вижу…

(Точно – увидела!)

– Только… Я не Козлов…

– Да я знаю, что не Козлов. Я вообще все про тебя знаю.

– Откуда?

– Оттуда.

Из «Дела»? Но – что? Что она может про меня знать?

– Что? Что вы про меня конкретно знаете?

Улыбается.

– Скобки круглые, скобки квадратные и какие там еще?

Ах это! Неписигин показал ей ту дурацкую бумажку, которую я бросил в урну, а он подобрал, прочитал и спрятал в карман. А потом дал прочесть ей? Ну, конечно! Но это нечестно, ТОВАРИЩ Неписигин!

– Так какие там еще?

– Фигурные…

– Фигурные, – повторяет она и смеется. И ямочки, опять эти ямочки! А наверное, это правда смешно – фигурные скобки…

– Да вы пейте чай, пейте!

Спасибо, но он очень еще горячий.

– Спасибо, но очень еще горячий. У меня горло. Фарингит, знаете? Для него горячее даже хуже, чем холодное…

Она отходит от нашего маленького столика к письменному столу, снимает трубку местного телефона, набирает короткий номер.

– Алло, это Дудкина. Ну что, еще не приехал?

Кладет трубку. Смотрит на меня. Но меня не видит. Расстроена? Кто-то еще не приехал, и это ее расстроило… Какие они все-таки ранимые, наши женщины! А меня другое расстроило. Дудкина. У Валентины Ивановны фамилия – Дудкина? Не могу поверить. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Есть такая теория, что фамилия случайно человеку не дается. А я смотрю на Валентину Ивановну и вижу – случайно! Ну какая же Валентина Ивановна – Дудкина? Эта фамилия противоречит ее голосу, ее глазам, ее ямочкам на щеках. Ничего не понимаю! – Не понимаешь? А то, что она – женщина, понимаешь?! – Понимаю… – А ты понимаешь, что, выходя замуж, женщина берет фамилию своего мужа? Если твоя жена не захотела менять свою фамилию, это не значит, что все такие. Валентина Ивановна – не такая! – Да, Валентина Ивановна не такая. Фамилия мужа… Но как же мне сразу в голову не пришло… Постой, но это же значит, что ее муж – Дудкин? Значит, Неписигин – Дудкин? Тоже не похож. Человек, носящий фамилию Дудкин, никогда не стал бы прятать в туалете четвертинку. Нет, я не хочу сказать, что Дудкин – это хорошо, Дудкин – это плохо, но пить в туалете Дудкин не стал бы. И лысину свою он не станет прятать, а будет носить гордо. Но какими грустными стали у Валентины Ивановны глаза… А они у нее зеленые! Вот интересно, никогда не замечал. Как у козы… «Отчего у козы глаза грустные? Оттого что муж козел». – Женька. А грустные глаза Валентине Ивановне даже больше идут, чем веселые. Красивая женщина – красивая всегда, веселая она или грустная… А может, это я ее обидел – своим неосторожным взглядом (засмотрелся!), стыдно и нехорошо…

– Валентина Ивановна, я вас чем-то обидел?

– Обидел! – удивляется. Смеется. – Ты посмотри на себя, кого ты можешь обидеть? Разве что свою жену? С ума там небось сейчас сходит… Или уже сошла… Ты бы позвонил ей… Скажи, что сегодня тебя отпустим, вот только опознание проведем.

– Опознание? А кого я должен буду опознавать?

– Не ты, а тебя.

– Меня? Меня опознавать? Кто?

– Девочка.

– Какая девочка?

– Ну, какие бывают девочки… Хорошая, с косичками. Звони жене.

Улыбается. Уходит. Ушла.

Уже сегодня… Вот, значит и всё… Но надо звонить, надо срочно звонить, потому что Женька там действительно с ума сходит…

Да!!!

Женька, моя Женька, ее ни с кем не спутаешь, только она одна говорит в трубку «Да!!!» так, что иногда даже бывает трудно начать разговор, сразу чувствуешь себя виноватым. Но ведь действительно я виноват…

– Это я, Жень…

– Ну ты козе-ел!

Женька… Моя Женька… Как люблю я этот, ставший родным, голос… Если бы кто со стороны нас сейчас услышал, то, наверное, подумал бы, что Женька хочет обидеть меня, оскорбить, но это не так, а совсем даже наоборот! С этим «козлом» вот какая история приключилась: года три назад я решил отпустить бороду – чтобы солиднее выглядеть и меня, наконец, перестали называть пареньком, но борода росла медленно и жидко, и однажды вечером я посмотрел в зеркало и вслух прокомментировал эту нелицеприятную картину:

– Хо-ши-мин!

Женька в этот момент пришла откуда-то и проходила мимо. (Как сейчас помню – курила.) Остановившись напротив открытой двери ванной, она выпустила дым – пф-ф-ф – и выдала свой вариант:

– А по-моему, просто козел!

Меня это ужасно развеселило, и, отсмеявшись, я стал убеждать ее, что козел – вполне достойное и полезное животное. (Чуть не сказал «общественно-полезное».) Дальше Женька поинтересовалась, где Алиска, и я сказал, что отпустил ее на дискотеку.

– Тогда ты не просто козел, а козел отпущения, – сказала Женька.

Дальше мы немного поссорились (из-за Алиски), и бороду я в тот вечер сбрил. А прозвище осталось. Не то чтобы оно стало моим постоянным семейным прозвищем, но в какие-то моменты всплывает…

Пф-ф, – Женька курит и молчит. Пф-ф, – курит и молчит.

– Я вам звонил, Жень, но не мог дозвониться, занято было все время.

– Ты мне только одно скажи, что ты там задумал?

Я? Задумал? Что задумал?

– Что я задумал, Жень?

– Не прикидывайся дураком, Золоторотов, я по твоим глазам видела – ты что-то задумал.

– Видела? Меня? Когда?

– Вчера. По телевизору.

Вчера? Наверное, позавчера?

– Наверное, позавчера?

– Ты никогда в жизни так не смотрел! Даже когда делал мне предложение – так не смотрел!

Интересно…

– Как? Как я смотрел, Жень?

– Как Павлик Матросов! Я сразу поняла – он что-то задумал…

Ну, во-первых, Женечка, Павлик – Морозов, а Матросов у нас – Александр. «Закрыл амбразуру грудью своего отца». Гера. А Гера видел? Это же самое главное – видел Гера или нет?

– Слушай, Жень, а Гера видел?

– Все видели.

– Скажи, он вам звонил? Гера вам звонил?

– Звонил.

– И что?

– Ничего. Насчет своей машины очень волновался.

– С машиной все в порядке, Жень! Она во дворе отделения милиции стоит. Ее там никто не тронет. А мама? Мама звонила?

– Звонила.

– Что она сказала?

– Что может сказать сумасшедшая маразматическая старуха? – Пф-ф-ф…

Курит. Волнуется. Я знаю свою Женьку. Я хорошо знаю свою Женьку. Она курит так – пф-ф-ф, когда волнуется, а когда волнуется, может наговорить невесть что, но это совершенно не значит, что она так думает, скорее даже наоборот – она говорит то, что не думает. К тому же она устала, дожидаясь меня, измучилась в неведении. Как точно выразилась Валентина Ивановна, «с ума сошла». Сойдешь с ума, если твой близкий, твой родной человек исчез, и от него ни слуху, ни духу…

– Женька, я просил маму, чтобы она позвонила вам, потому что я не мог вам дозвониться… Чтобы она позвонила вам, чтобы вы позвонили Гере и сказали ему, чтобы он срочно уезжал. Скажи, Гера уехал?

– Куда?

– Куда-нибудь: в Харьков к тетушке или в Америку к дядюшке.

– У него есть в Америке дядя?

– Да нет, это я просто так выразился. Фильм «Мой американский дядюшка» помнишь? Я имел в виду родителей его новой жены, которые там живут.

– Ага, я знаю, на Брайтоне. К своим евреям?

А с евреями вот какая история приключилась. Еще до нашей свадьбы я рассказал Женьке про отца, показал его фотографию и к этому присовокупил зачем-то историю про то, как мама излечила меня от моего детского антисемитизма. Никогда она об этом не вспоминала, а тут вдруг (пару лет назад) во время какой-то глупой ссоры неожиданно назвала меня евреем. Я удивился и спросил, откуда она это взяла, и Женька напомнила, мол, с чего бы твоя мать стала это говорить. А Геру она давно евреем называет. Вообще-то, я не считаю это ни малейшим оскорблением и никак на это не реагирую, но Гера-то точно не еврей, по-моему, русский еще может быть евреем, но немец – никогда! (Женька нас так теперь и называет – два еврея).

– Два еврея спасают друг друга. Пф-ф-ф…

– Что?

– Ты спасаешь его, а он спасает тебя.

– Меня?

– Он нашел тебе адвоката в Австралии.

– В Австралии? Австралийский адвокат?

– Не знаю, австралийский или какой. Знаменитый какой-то… Мошонкин.

Мошонкин? Какая странная фамилия. Так это что же, Гера в Австралию рванул?

– Гера в Австралии? Скажи, Жень, Гера сейчас в Австралии?

– Не знаю, где сейчас твой Гера. А ты, значит…

Смеется? Женька смеется? Разве я что-нибудь смешное сказал?

– Я все поняла, Золоторотов, я все про тебя поняла! Тебя ведь не за что сажать совершенно! Ты мухи в своей жизни не обидел. Ты за всю свою жизнь «зайцем» в трамвае ни разу не ездил!

Понимаешь, Жень… Что я могу на это возразить… Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что значит – обидеть муху? Отрывать ей лапки и крылышки? В таком случае, мух я действительно не обижал. Но убивал их во множестве – большой хлопушкой, которую сделали по заказу мамы старшеклассники на уроке труда; дело в том, что она терпеть не может мух и не засыпает, если в квартире летает хоть одна. Это что касается мух…

– Я все поняла, Золоторотов, ты решил прикрыть его своей грудью! Как Павлик Матросов…

Ну, это уже слишком!

– Извини, Жень, но не Павлик Матросов, а Павлик Морозов. Но он не шел на амбразуру. На амбразуру шел Александр Матросов. А Павлик Морозов предал своего отца…

– Да знаю я! Все я про тебя знаю… Библии начитался? «За други своя»?

Библия – точно! А я все мучаюсь – откуда это? А это, точно, из Библии…

Но как же хорошо знает меня моя Женька! Даже слишком хорошо… Помнит, все помнит! Помнишь, как мы читали с тобой Библию? Ты читала, а я слушал. Для этого важного дела ты даже завела очки, которыми до того никогда не пользовалась. Очки были старомодные, круглые и, по-моему, без диоптрий. Ты важно водружала их на нос, устраивалась поудобнее на своих огромных тамбовских подушках и, поставив Библию на колени, начинала читать: громко, торжественно и… монотонно… «Ты просто монотонно читаешь», – сказал я Женьке однажды – после того, как она меня локтем в бок разбудила, на что она возразила: «Так читают Библию священники, и именно так ее и надо читать». Моя Женька знает, моя Женька все знает… Это происходило довольно давно, в эпоху ранней перестройки, когда Горбачев начал заигрывать с церковью. У Женьки есть подруга, работала в Доме кино, да она и сейчас там работает, Мира, я прозвал ее авангардом прогресса, потому что все новое, прогрессивное: будь то новая диета, ультрасовременная философия или модная тряпка, которые периодически появлялись и появляются в нашем доме, – все это идет от Миры. Так вот, якобы сам Патриарх подарил Дому кино партию Библий, и по старой дружбе Мира достала Женьке одну. За сто рублей. (По-моему, она ими просто спекулировала. Сто рублей в те времена были деньги не маленькие.)

«От Патриарха Всея Руси!» – торжественно и очень серьезно объявила Женька, внося Библию в дом. Женька всегда бывает очень торжественной и серьезной, когда начинает увлекаться чем-то новым. Так было с Кастанедой, Блаватской и китайской «Книгой перемен». Точно с такой же серьезной торжественностью Женька внесла в дом вышедший на русском языке первый номер журнала «Women’s Religion». «Это – религия современности, улыбайтесь!» – воскликнула Женька и, не дожидаясь, когда улыбнусь я, улыбнулась сама. Нет, я не против улыбки, обеими руками за («Русские, улыбайтесь!»), но при условии, что она искренняя, живая, от души… И та улыбка – застывшая, твердая, вымученная не сходила с Женькиного лица ни на минуту. Она улыбалась, даже когда ела. Я не узнавал жену, пугался и утром, когда Женька еще спала, всматривался в ее ставшие родными черты, чтобы удержать их в памяти на весь наступающий день. Но если бы только это! Улыбка – лишь внешнее выражение women’s religion, но есть еще и его содержание: секс и здоровое питание. Против второго я ничего не имею, но магазин «Седьмой континент» слизывал мою зарплату за здорово живешь. Я ничего не имею и против первого, но все же в разумных пределах. Самым обиходным и ключевым словом в наших с Женькой отношениях в тот период стало слово… «оргазм». В тот период Женька могла за обедом сказать: «Вчера я так и не испытала оргазм». Или: «Вчерашний оргазм был недостаточно бурным». Отрываясь время от времени от чтения свежего журнала «WR», Женька смотрела на меня, улыбаясь, и напоминала: «Современная женщина должна получать как минимум один оргазм в день». (Есть еще два слова, которые уже почти стали общеупотребительными, но к которым я так и не могу привыкнуть, из-за них я не могу вместе с Алиской смотреть телевизор, потому что в любой момент эти слова могут не только произнести во всеуслышание, в любой момент могут пустить какую-нибудь глупейшую рекламу первого или второго![30]) Женская религия плохо совмещалась с бытом. Женька – не самая великая кулинарка на свете, но в тот период она вообще не подходила к плите. Я стал худеть. Как-то (когда Женьки не было дома) Гера зашел к нам и увидел на столе стопку «Women’s Religion».

– Она этим увлекается? – поинтересовался он. (Интересно, что Гера никогда не называет Женьку Женькой, а только местоимением, даже в ее присутствии он умудрялся обращаться к ней в третьем лице: «Не угодно ли нашей даме стряхивать пепел в пепельницу?»

«“Женская религия” – религия современности», – бодро процитировал я Женьку.

– Религия паучих, пожирающих своих самцов сразу после совокупления, – раздраженно бросил Гера.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. От постоянной, намеренной улыбки где-то в районе носа у Женьки стала образовываться морщина, и сначала она перестала улыбаться, а потом забыла и про свою новую религию. Моя Женька – женщина, женщина до мозга костей, и это меня в конце концов спасает. Никакая религия или философия, да, пожалуй, вся мудрость мира не устоит перед вскочившим на ее лбу прыщом. Конфуций и Будда мгновенно отправляются в отставку, и начинается всемерное истребление прыща. А тут был не прыщ – морщина! Чуть погодя на смену Women’s Religion пришла какая-то редкая разновидность буддизма, и во время своего нового увлечения Женька не просто оставила меня в покое, а вообще забыла о моем существовании, потому что «буддизм – это уединение». (Тогда-то в моей жизни и появилась Даша.) Сейчас Женька читает какую-то толстенную книгу про масонов, и я пока не знаю, чего от нее ждать. А тогда (когда это было!) Женька читала Библию! Она насаживала на нос очки-велосипед, устраивалась на взбитых подушках поудобнее и начинала читать. Женька – сова, в полночь она плотно ужинает, потом курит и болтает по телефону с Мирой, потом начинает просвещаться, одновременно просвещая меня. И даже – в первую очередь просвещая меня. (Хорошо, что Алиска в это время уже спит.) Должен, однако, заметить, что тот, так сказать, библейский период Женькиной, а значит, и моей жизни был не самым трудным, хотя приходилось нелегко. Во время чтения Библии я должен был лежать рядом и не просто слушать, а, я бы даже сказал – внимать, что удавалось плохо. Время в денежном отношении было тяжелое, я работал на трех работах и буквально приползал домой… Когда я засыпал, Женька возмущенно меня будила (разве что не стукала Библией по башке) и продолжала чтение до той счастливой минуты, пока не засыпала сама. Нет, не скажу, что слушать было неинтересно, хотя многое там скучно и непонятно, а некоторые места просто вызывали смех, как то: «инструкция» по постройке скинии или рецепт по приготовлению жертвенного быка. Женька реагировала по-другому и всегда неожиданно. «Ну, они дают!» – восклицала она так, что я иногда даже вздрагивал. «Кто?» – спрашивал я, хотя уже точно знал – кто. (Если по какой-то причине я не спрашивал – задумывался о чем-то или засыпал, Женька ужасно злилась: получалось, что я прерывал наш диалог.) «Кто?» – спрашивал я, и Женька с жаром восклицала: «Иудеи!» Интересно, что тогда она не употребляла слово «евреи». Женькин антисемитизм более чем избирателен и распространяется только на нас с Герой, а не на ее многочисленных подружек, взять хотя бы ту же Миру. А вот кого Женька действительно ненавидит, так это кавказцев, особенно чеченцев, и сколько я ей не объяснял, что нет плохих народов, но есть плохие их представители, что процент плохих и хороших людей у всех наций примерно одинаков, она остается при своем, считая, что чеченскую проблему можно решить только при помощи «маленькой атомной бомбочки». Женька шла к Новому Завету через Ветхий, но двигались мы такими темпами, что, наверное, и сейчас бы еще топтались на каком-нибудь Левите. Пришлось кое-что пропускать… Правда, Экклезиаст прочитали целиком и с энтузиазмом, а Песнь песней просто вызвала восторг. Это и впрямь чудеснейшая поэзия, которая к религии конечно же никакого отношения не имеет. Это всё о любви. О любви мужчины и женщины. (В день знакомства с Дашей, уже потом, вечером, я снял Библию с полки, перечитал Песнь песней и еще раз убедился в этом своем мнении.) Видимо, чувствуя, что ее религиозный пыл иссякает, Женька перескочила с Ветхого Завета на Новый. (Вообще, во время чтения Библии Женька здорово нервничала и злилась, я же оставался спокойным и иногда даже позволял себе иронию. Я объясняю это тем, что Женька – человек крещеный, а я – нет. Мне было легче, я ощущал себя как бы человеком со стороны.) На Новом Завете мы поссорились… Читая про левую и правую щеку, Женька посмотрела на меня таким взглядом, как будто я тупой дикий туземец, а она проповедник, жертвующий всем ради моего духовного пробуждения. Болела голова, и жутко хотелось спать. «Я слышал», – сказал я. Только и всего. Что тут началось! «Вот когда крестишься, тогда я к тебе вернусь!» – бросила она напоследок и, держа в одной руке Библию, а в другой подушку, ушла спать к Алиске. Ничего страшного конечно же не произошло: я не крестился, а Женькино увлечение христианством как-то само собой сошло на нет. Правда, был еще один всплеск – это когда случился Чернобыль. Женька откуда-то прибежала домой, схватила Библию и стала листать ее с конца – искать Апокалипсис. «Вот, нашла!» – воскликнула она и дрожащим от волнения голосом прочитала вслух про звезду Полынь[31]. Сейчас это известно каждому, но тогда, признаться, произвело впечатление даже на меня. Тот период нашей с Женькой жизни я назвал в шутку апокалиптическим, она регулярно читала Апокалипсис вслух и объясняла мне, что все это означает конец света. К счастью, и у конца света есть конец…

– Пф-ф-ф… Алло, ты чего там замолчал?

– Ты молчишь, и я молчу.

– Тебя сегодня выпустят?

– Сегодня… Откуда ты знаешь?

– Знаю. Гадала по Книге Перемен… А знаешь, что тут без тебя Алиска учудила? Вчера их классная руководительница…

– Виктория Вольфовна?

– Ну да – Волчиха, – подняла Алиску перед всем классом и спрашивает: «Это был твой отец?».

– Виктория Вольфовна тоже видела?

– Я же говорю – все видели. Тебя же все там знают. А Алиска, знаешь, что ответила? «Он и сейчас мой отец». Представляешь?

Чёрт! Так у Алиски теперь из-за меня неприятности?

– У Алиски теперь из-за меня неприятности?

– Наоборот! Она теперь герой школы.

Алиска… В последнее время мы отдалились, почти перестали друг друга понимать. Я понимаю – возраст переходный, но все равно… Может, эта дурацкая история сделает нас ближе?

– Слушай, Желторотов, как там твое горло? Я посмотрела – фарингосепт лежит на столе. Ты его опять забыл…

– Женька, скажи, в чем меня обвиняют? – успел вставить я, а в ответ моя жена неожиданно смеется: «А ты не знаешь?»

– Ой, – восклицает вдруг она, – тут ко мне межгород пробивается! Алло, Тамбов? Это мама звонит, там тебя тоже видели. Ну пока, мы тебя ждем!

Женька! Я люблю тебя, Женька! Я благодарен тебе за каждый прожитый со мной день из многих тысяч дней нашей совместной жизни. Спасибо за дочь! Живя с тобой, я очень многое узнал. Я прочитал такие книги, какие вряд ли прочитал бы без тебя. И не встречал в жизни человека, более цельного, чем ты. (Разве только мама? Но вы слишком разные, чтобы вас сравнивать.) Я всегда знал, и сейчас знаю, что недостоин тебя, что ты выше меня – в прямом и переносном смысле, и что я никогда уже до тебя не дорасту. Ты снизошла до меня, Женька, спустилась ко мне со своих женских небес… Одного я не понимаю – как такой человек, каким являешься ты, как такая женщина, как ты, не любит собак? И даже кошек не любишь. Ты помнишь, как мы с Алиской мечтали о собаке? Сначала это была нюфа, потом бобтэйл, потом боксер… Порода нашей собаки-мечты постепенно уменьшалась вплоть до тойтерьера, но ты была непреклонна. Сначала говорила, что в детстве тебя искусала собака, но где шрамы, Женечка? Потом – что у тебя аллергия на собачью шерсть… Нет у тебя никакой аллергии, в Тамбовской области, где ты родилась и выросла, и сейчас не знают, что это такое.

И будка, и миска,

и в желудке сосиска.

Эта песня из репертуара Татьяны и Сергея Никитиных долгое время была нашим с Алиской гимном, а теперь, это самое для меня горькое, – Алиска разделяет твои взгляды. Недавно я подарил ей шоколадку «Милка», со смыслом подарил, с намеком, а она съела и, как говорится, ни один мускул не дрогнул на ее лице – забыла, как мы с ней собирались назвать нашу будущую собаку, причем независимо от породы: МИЛКА! «Милка, только Милка и ничего, кроме Милки!» Милка – любимая собака Льва Толстого и в «Детстве», и в «Войне и мире». Нет, собака нам нужна, нужна как воздух, как фактор любви, что же касается Библии, то, несомненно, это великое творение человеческого разума. (Как, например, «Бхагават-Гита», с которой я тоже познакомился благодаря Женьке, или Коран, который я, правда, не читал.) Утверждать же, что с Библии все началось, по меньшей мере, самонадеянно. Нет, это хорошая книга, замечательная книга, великая книга, но – неактуальная! Вот! Эврика! Нашел! БИБЛИЯ СЕГОДНЯ НЕАКТУАЛЬНА! А в споре на тему «было – не было» я любого готов поставить на колени, то есть не любого, а того, кто утверждает, что – было. У меня есть всего один аргумент, но какой! Всего одно слово, и я готов этим словом любого богослова (рифма!) поставить на колени! Это слово – «динозавры». ДИНОЗАВРЫ! Динозавры – исторический факт, где только их кости не находят, от них просто некуда деться. А между тем в Библии о динозаврах – ни слова! Все это – мифы. Великие, но мифы! Да взять того же Голиафа, который с Давидом сражался: ученые подсчитали, что его огромные размеры и вес просто невозможны, они бы просто раздавили его своей тяжестью. И то, что жили они по восемьсот лет и рожали детей в сто двадцать, это тоже конечно же мифы или, если угодно, сказки. Это что касается Ветхого Завета, с Новым, конечно, посложнее. Я думаю, что Христос все-таки был, хотя Женька считает, что и Христос тоже миф. Миф не миф, а Валентина Ивановна стоит у двери и смотрит на меня, я даже не заметил, как она вернулась, видно, Давид с Голиафом меня сильно увлекли. А она между тем стоит и смотрит на меня, как женщины смотрят на мужчин, когда… Только женщины на меня никогда еще так не смотрели, даже Женька, даже Даша… А она смотрит… Зачем вы так, Валентина Ивановна? (Наверное, я смотрел так на Женьку, когда влюбился в нее, и на Дашу, когда влюбился в нее…) Теперь вы, Валентина Ивановна? В меня?! Но этого не может быть, потому что не может быть никогда… Да? Да, Валентина Ивановна? Вы вон какая, а я вот какой… Внешность не имеет значения? Я тоже так считаю, но все-таки… Вы идете ко мне… Вытянув руки и закрыв глаза, вы идете ко мне? Ко мне… Как в омут, да, Валентина Ивановна, как в омут? Валентина Ивановна! Вы приближаетесь ко мне вплотную, вы прижимаете мою голову к своему животу…

– Женька…

– Что вы сказали?

– Женька мой, Женька…

Ваш, Валентина Ивановна, ваш! Какая вы теплая, Валентина Ивановна, и какая нежная кожа у вас на руках…

«Кожа тоже ведь человек,

с впечатленьями, голосами…»

Это Вознесенский? Да, кажется, Вознесенский, надо бы перечитать…

Продолжая сидеть, я обнимаю вас руками за талию и вдыхаю ваш аромат, аромат женщины… Валентина Ивановна! Вы смеетесь там, наверху, и смех у вас такой… голубиный… Голубка вы, Валентина Ивановна! Мне хорошо, мне давно не было так хорошо, мне никогда не было так хорошо… Я знаю, что это. Это – ЛЮБОВЬ! Я полюбил вас сразу, Валентина Ивановна, сразу, как увидел, с первого взгляда полюбил, но не решался себе в этом признаться… Я не знаю сейчас, что мне делать с Женькой и Дашей, потому что их я тоже люблю, но не так, совсем не так, как вас, Валентина Ивановна, как люблю я вас – я еще никого никогда не любил! Мы будем жить с вами вместе, вдвоем: я буду лечить животных, а вы будете карать невиновных, точней – виновных, а невиновных будете отпускать. Таких, как я… Помните, как вы мне сказали: «Сегодня отпустим…» Но не надо меня отпускать, не надо меня никуда отпускать, даже если вы меня от себя погоните, я все равно никуда не уйду! Я буду сидеть здесь всегда, а вы будете меня прижимать к себе своею твердою рукой. Какая она у вас все-таки твердая, прямо-таки железная… Конечно, она и должна такая быть – железная рука закона, но просто нечем дышать, совершенно нечем ды…

ТУК! ТУК! ТУК!

Харон? Он идет сюда?

– Ва-ал!

Точно – Харон!

Валентина Ивановна бросается к двери, хватается за ручку и захлопывает ее, оставляя Харона с носом. Но все равно – он нас ЗАСТУКАЛ! Никогда еще меня не застукивали, и вот – Харон… «Стучит», – сказал Неписигин. Так вот что он имел в виду!

– Ва-ал! Ва-ал! Ва-ал! – заикается он там и пытается открыть дверь, но Валентина Ивановна не пускает.

– Валентина Ивановна, откройте!

– Пожалуйста, Валентина Ивановна, откройте!

– Валя! Валюша!

Там уже не один Харон? Их там много! (Кого – их?).

– Не-ет!! – страшно кричит вдруг Валентина Ивановна. – Я не могу вас видеть! Я вас не-на-ви-жу!

(Впервые в жизни до меня доходит смысл этого слова: ненавижу означает – не могу видеть.) А они там дергают дверь – все сильней и сильней. «Да что же это я сижу?» – думаю я, а сам продолжаю сидеть… Я смотрю на Валентину Ивановну… Лицо у нее теперь – красное и черное, нет – черное и красное, потому что черного больше. Тушь потекла. (Так моя Женька иногда говорит: «Тушь потекла».) И помада размазалась. (Так моя Женька иногда и говорит: «Помада размазалась».) Так вы плакали, Валентина Ивановна, когда меня к своей груди прижимали? А я думал – смеетесь…

– Вы убийцы! – кричит Валентина Ивановна. – Вы его убили!

Убийцы? Там – убийцы? Я помогу вам, Валентина Ивановна, я не пущу их сюда, я защищу вас! И я пулей вылетаю из этого дурацкого кресла, как эстафетную палочку, перехватываю у Валентины Ивановны ручку двери, вцепляюсь в нее обеими руками и держу, держу! А Валентина Ивановна отбегает к окну и, пытаясь его открыть, возится со старым проржавевшим шпингалетом. (Вот тебе и евроремонт – двери новые, а окна старые – всё у нас так!) А их там много, и они сильно дергают с той стороны дверь, и когда она на короткое мгновение приоткрывается, я успеваю увидеть то одну, то другую физиономию. Один, красный, полноватый, с редкими всклокоченными волосенками, кричит:

– Пустите! Немедленно пустите! Это мой кабинет! Я Писигин!

Писигин! От неожиданности я чуть не выпускаю из рук ручку. Вот ты какой, Писигин…

– Здесь моя жена, откройте! – взрывается он.

Валентина Ивановна? Писигина? Или все-таки Дудкина? Вы хотите меня обмануть? Не выйдет!

– Отпусти дверь, сволочь! – угрожающе глядя, требует из-за спины Писигина какой-то мужик.

А я не люблю, когда мне грубят!

– Ат! Ат! Ат! – Харон.

Я знаю, что ты, Харон, хочешь сказать, все твои загадки для меня теперь не загадки, ты хочешь сказать: «АТкройте». А вот и нет, не АТкрою! Я оглядываюсь: Валентина Ивановна уже распахнула одну раму и теперь пытается справиться со второй. Скорее, Валентина Ивановна, скорее! Мы убежим от этих чудовищ! Через окно! – Четвертый этаж?! – А мы, как в кино, по крышам! Р-р-ручка! Она предательски обламывается, дверь распахивается, и все те, от кого я защищал мою Валентину Ивановну, вваливаются к нам гурьбой, Харон падает – с железным грохотом, как Дровосек из «Волшебника Изумрудного города», тот тоже всегда так падал, – бедный Харон! – перепрыгивая через него и на него наступая, все кидаются к Валентине Ивановне, а один кидается ко мне… Но я сам, конечно, виноват: стоял, как дурак, с этой дурацкой евроручкой в руке, выставив ее перед собою, как пистолет, а мужик, наверно, подумал, что это и есть пистолет, – хвать меня за запястье и так его крутанул, что в глазах потемнело – приемчик! – а дальше: евроручка на пол – звяк! меня в угол – хряп! на стул – шмяк! и его лицо почти вплотную:

– Ты кто такой?

Молчу. Морщусь. Больно, вообще-то…

– Кто такой, спрашиваю!

Привязался… А может, сказать, наконец, и закончится вся эта комедия?

– Это сокрушилинский задержанный, тот самый, – Харон.

Встал, бедняга? Ничего себе не повредил? Да, я сокрушилинский, да, задержанный и, если угодно, – тот самый!

Мужик смотрит на меня и, улыбаясь глазами, тянет, как будто мы с ним знакомы:

– А-а…

Я не понимаю!

– Сиди тихо и не рыпайся, – говорит он, забывая обо мне.

Сижу тихо. (И что такое рыпаться – я тоже не понимаю!) Рука болит. Хотя, конечно, сам виноват, не надо было с этой дурацкой евроручкой, как с пистолетом, стоять. Но больно, вообще-то… Больно… Тебе больно, сволочь и гад, скотина и свинья, тебе больно… А Валентине Ивановне не больно? Как же больно Валентине Ивановне! Бедная, бедная моя Валентина Ивановна!

– Убили! Вы его убили! – закатывая глаза, кричит Валентина Ивановна, заваливается на спину, с глухим стуком падает на пол и бьется там, выгибаясь страшно и некрасиво.

– Никто, Валя, никто его не убивал! – Писигин.

– Он сам туда упал! – Харон.

– Растащило! – выкрикивает Валентина Ивановна непонятное страшное слово, от которого у меня по спине бегут мурашки. – РАС-ТА-ЩИ-ЛО! – И бледнеет, белеет на глазах – это сердце…

– Это сердце! Я врач! (Хотя и ветеринар.)

– Сидеть! – рявкает в мою сторону мужик, хватает трубку местного телефона, набирает короткий номер.

– Это Копенкин! «Скорую» к Писигину, срочно!

Копенкин… Так вот ты какой, Копенкин! (А, кажется, наконец, начинает срабатывать закон всемирного понимания, он же закон всемирного непонимания – то ничего-ничего, а то сразу: нате вам Писигин, нате вам Копенкин! Я же говорю, надо набраться терпения и ждать, ждать терпеливо и мудро, и все в конце концов прояснится!) «Обо мне все слышали». А ничего выдающегося. Лицо простое, глазки маленькие, глубоко спрятанные, с хитрецой. Над губой шрам. Дрался в детстве? Или заячья? Да нет, конечно, дрался. Наверное, я слишком пристально и чересчур удивленно на него смотрю, в его глазах появляется вдруг насмешливая ирония.

– Ну что, узнал, как надо отвечать, когда прачечную спрашивают?

– Не-ет.

Усмехается.

Он наклоняется ко мне и произносит на ухо слово. Матерное. Не люблю мат… Он подходит к Валентине Ивановне, подхватывает ее на руки, как маленького ребенка, как внезапно заболевшую девочку, и несет к двери, а за ним все остальные, и последний – Харон: тук-тук-тук… И снова тихо. Как будто ничего не было… Не люблю мат. Не люблю. Иногда, и даже довольно часто некоторые люди говорили мне, что я какой-то не такой, в смысле – не такой, как все, да те же конюхи на ипподроме мне это говорили, и меня это очень веселило. Они не могли понять – в чем дело, а дело заключалось в том, что я не ругался матом. Никогда. И не ругаюсь. И не буду. «Мат – это словесная грязь». Мама. Я за свободу слова, но если можно – без мата. И я уверен, что можно. И нужно. Нужно – ввести не цензуру, нет, но – запрет на публичное употребление и использование в печати непечатных слов. А за использование – штраф. (И довольно значительный.) А деньги, вырученные от этих штрафов, пустить на развитие русской словесности, направить в Пушкинский дом в Ленинград, да тем же толстым журналам отдать – стыдно ведь, что богатый заморский дядя их кормит. Непечатное не должно печататься именно потому, что оно – НЕпечатное. И свобода слова здесь совершенно ни при чем! Из-за этого мата, кстати, я потерял своего любимого кинорежиссера Сергея Соловьева. Его «Сто дней после детства» – это нечто… А «Спасатель» я смотрел целых три раза… Казалось бы, Сергей Соловьев как художник выстрадал свободу слова. Но как он эту свободу использовал? «Дом под звездным небом» – мат! Я вышел из кинотеатра убитый. Все последующие фильмы этого режиссера я уже не смотрел. И смотреть не буду. А если посмотреть с другой стороны? Сергей Соловьев меня как зрителя тоже потерял. Кому от этого лучше? Мне? Сергею Соловьеву? Государству, которое с меня за билет денег не получило? Никому! То есть всем. Всем хуже. Кстати, а кто является режиссером фильма «Курьер»? – Кто-кто, ну конечно же – Сергей Соловьев![32] Рука чувствуется. – Странно, что раньше мне это в голову не приходило. А рука действительно чувствуется. Хороший фильм. Хороший. А главное – без мата. На эту тему мы с Герой однажды поспорили – на тему мата, но только не в кино, а в литературе. Гера утверждал, что литература не имеет никакого отношения к реальной жизни, потому что в жизни сплошь и рядом матерятся, а в литературе – нет.

– Ну почему же нет, – сказал я, – почитай современных писателей, того же Вениамина Малофеева.

Я, конечно, блефовал, потому что сам не читал данного автора, а вдруг в его произведениях мата нет, хотя я не думаю, что нет, я почему-то уверен, что есть, потому что писатель, который говорит, что русская литература умерла, не может не употреблять данные слова и термины в своих произведениях.

Гера отмахнулся:

– Это всё не то…

Я возликовал:

– Ага, значит, это плохая литература! А может, она потому и плохая, что не имеет внутренних запретов? Можно всё, а написано плохо! А может, потому и плохо, что можно всё? А есть литература огромная и прекрасная, где нет и духа всей этой гадости! Перечитай «Войну и мир», все его четыре тома, и попробуй найти там хоть одно подобное слово. И снова я блефовал. Сцена охоты, сцена охоты…[33]

Хорошо, что Гера Толстого не любит и «Войну и мир», кажется, до конца не дочитал. Но, что мог позволить себе Лев Николаевич, не позволено больше никому. А однажды Алиска… Я услышал от нее подобное слово… Она произнесла его тихо, но я услышал… А дальше не знаю, что со мной случилось.

– Прости меня, Алисуш! – сказал я.

– За что, папа?

– За то, что я не смог оградить тебя от этой грязи.

Алиска все поняла и залилась краской стыда. Больше от нее я таких слов не слышал. Женька матерится. Но у нее действительно нервы ни к чёрту! (А Даша – никогда, никогда!)

Третий (продолжение)

Человека убили,

Человека убили…

Как-то там дальше… Убили? Или сам упал? Нет, не понимаю и не пойму – как? Как это? Был человек, и нет человека…

Человека убили,

Человека убили…

Как же все-таки дальше? Был бы здесь Слепецкий, он бы наверняка подсказал… А все-таки умнейший человек этот Слепецкий… Дмитрий Ильич. А покажите мне человека, который бы вот так, с ходу, сказал, как зовут Хлестакова! А как он афористичен! «Если бы смерть была благом, боги не были бы бессмертны». Потрясающе. Неужели сам сформулировал? А если и не сам, это нисколько его не умаляет. Ведь все это надо в голове держать и уметь вовремя оттуда достать! В моей памяти, например, так называемая мудрость веков совершенно не задерживается, а если оседает что, то всплывает почему-то не в нужное время и не в нужном месте. Ведь даже то стихотворение, оно же потрясло меня, так потрясло, что читал я его потом много раз, а помню лишь:

Человека убили,

Человека убили!

Но самое интересное, что по всем основам бытия, как-то: жизнь, смерть и прочее, я точно так же думаю, только Слепецкий опирается при этом на себя, а я на маму. Быть может, мама упрощает, и даже огрубляет, но и здесь я с ней согласен. «Человек придумал бога из страха перед силами природы, а из страха смерти он придумал загробную жизнь». Кстати, мама совершенно не боится смерти – когда в прошлом году умерла ее лучшая подруга, она даже на похороны не пошла. «Зачем? Чтобы смотреть на мертвый труп? Но это уже не моя Зина». (Подругу звали Зинаида Ивановна, она работала всю жизнь судьей.)

«Пусть оттуда кто-нибудь вернется, безразлично – из ада или из рая – и расскажет, как там всё. Причем в деталях. Тогда я поверю. Сперва в загробную жизнь, а потом и в бога!» – Слепецкий под утро так разошелся, что даже страшно стало. Страшно, но и радостно, потому что я точно так же думаю, этот умнейший человек говорит так, как я хотел бы говорить, но не могу (чукча не писатель, чукча – читатель, а тут – писатель, самый настоящий писатель, он читает мои перепутанные мысли, распутывает их и облекает в отточенные страстные фразы.) «Уж как древние египтяне в загробную жизнь верили, целых пять тысяч лет, сами в глинобитных хижинах ютились, а город мертвых – из гранита, пирамиды, набитые золотом, секрет мумифицирования наука до сих пор разгадать не может, и что? Пирамиды давно разграблены, по городу мертвых бродят толпы туристов, а бывшие фараоны лежат в музеях с инвентарными номерками, школьники смотрят на них и хихикают». «Знаете, что сказал Борхес в одном из последних интервью? “Там ничего нет”». О! «Там ничего нет!» Нет-то нет, милейший Дмитрий Ильич, я с вами совершенно согласен, но ведь от этого не легче… Вон Валентина Ивановна как убивалась… Но, с другой стороны, – если бы она знала точно, что тот человек, которого убили, теперь в раю, разве ее горе от этого уменьшилось бы? Ад, рай или ничто? С одной стороны, кажется, выбор, а с другой – никакого выбора и нет.

Человека убили,

Человека убили…[34]

И кто он, тот человек? Муж? Муж Валентины Ивановны? Но муж – Писигин, это следует признать, он утверждал это при свидетелях, и никто его не опровергал. (Хотя вот оно сразу и сомнение: Писигин – муж, а на руках ее нес Копёнкин… Начало вроде проясняться и опять затуманивается.) А может быть, Дудкин? Дудкин, конечно же Дудкин! Дудкин – муж, бывший, ну и что, это как раз ничего не меняет, сглупил однажды, ушел (от такой женщины ушел!) и скоро понял, что сглупил, но из гордости, из глупого мужского самолюбия так и не вернулся; и она все эти годы любила его и только его, а за Писигина вышла из жалости (любит, страдает, каждый день – цветы), и гордость, конечно, тоже сыграла свою роль, да и не выходила она за него фактически, расписываться не стала, оставила себе фамилию любимого – такую не женскую, такую неблагозвучную, назло всем оставила – вот как оно все было! Если не на сто, то на девяносто девять процентов я уверен, что не Дудкина – Валентина Ивановна, в девичестве – не Дудкина, родись она Дудкиной, она бы и выросла другим человеком, оформилась бы в совершенно другую женщину: это так же очевидно, как то, что она – Валентина Ивановна, я это с первого на нее взгляда понял, и точно так же – не Дудкина она! А вот взяла и стала, а главное – осталась Дудкиной, и это для меня еще одно подтверждение того, что женщины – существа высшего порядка, и нам, мужчинам, никогда их не понять! А на это, между прочим, далеко не каждая женщина пойдет, моя Женька, например, категорически сразу отказалась – как была, так и осталась Мещанской, хотя я не понимаю, чем Мещанская лучше Золоторотовой? «Мещанская – фамилия дворянская!» Что-то не слышал я про такой дворянский род. И Алиска тоже Мещанская, Женька ее на свою фамилию записала, как только из роддома выписалась. Признаться, это для меня было довольно болезненно, потому что, как рассказывала мама, когда она была беременна мной, отец (это было незадолго до его гибели) сказал: «Я хочу, чтобы родился мальчик и чтобы он продолжил славный род Золоторотовых». Родился мальчик – я, а дальше… Конечно, Алиска – девочка, выйдет замуж и возьмет фамилию мужа, это нормально, поэтому я кроме дочери хотел еще и сына. А может, и не одного… Я очень просил Женьку родить второго ребенка (а я почему-то уверен, что это был бы именно мальчик), но она категорически, категорически… «Ты не рожал». Это – довод, с этим не поспоришь, я и не спорю, потому что понимаю, но и она должна меня понять, как я понимаю моего отца – почему его так волновало будущее нашего славного рода. Понял, правда, я это не сразу, а только когда увлекся своей родословной – после просмотра замечательного фильма тогда еще любимого мною Сергея Соловьева «Наследница по прямой». Девичья фамилия мамы – Твёрдохлебова, причем именно так, с буквой «ё», мама всегда на этом настаивает. Свое «Ё» она несет по жизни гордо. Есть такая присказка, она словно для мамы создана: ё-мое. Ё-твое, мама… Она не стала ее менять и, когда встретила моего будущего отца, так и осталась Твёрдохлебовой, и в этом я тоже нахожу сходство характеров мамы и Женьки.

Мне всегда нравилась мамина фамилия, правда, без «ё», в детстве я хотел быть Твердохлебовым и признался однажды в этом маме. «Но Золоторотов – это фамилия твоего отца, – строго сказала она и, улыбнувшись, прибавила: – И потом, назови мне еще фамилию, в которой пять гласных и все о». Я подумал и не смог и менять фамилию больше не собирался. Меня всегда интересовали мои корни, но мама не любила вспоминать свое детство, повторяя одну и ту же фразу: «Прошлого нет, это не я сказала, это сказал Чехов». И хотя я так и не узнал, где и когда он это сказал, не верить маме я не мог[35]. Так что по маминой линии мое прошлое представляет из себя одно сплошное белое пятно, но зато родословную отца в общем виде удалось восстановить. Должен, правда, признать, что исторические источники, которыми я пользовался, – весьма зыбкие, кое-что приходилось домысливать, все это еще не окончательно, но на сегодняшний день генеалогическое древо рода Золоторотовых выглядит следующим образом… (Точнее даже, не целиком древо, а отдельные его наиболее крупные, значительные ветви.) Моего далекого полумифического предка звали Кукша Золотые Рога. Скорее всего, он был татарин или служил у хана в Орде – как известно, золотые рога были там знаком отличия. В шестнадцатом веке в Москве, в Горшечной слободе, появляется и оседает некто Тимофей Золоторогов. Видимо, дела у новоявленного горшечника шли неплохо: росло его богатство, и множился род. Следующее упоминание нашей фамилии относится уже к восемнадцатому веку: бывшие горшечники стали дворянами, потеряв в фамилии одну букву, но взамен получив другую, – теперь мы Золотородовы. В девятнадцатом веке мои предки увлеклись народничеством, революцией, а в начале двадцатого столетия толстовством (я их понимаю, живи я тогда, и я был бы толстовцем. Понимаю и завидую – жить в одно время с великим писателем и даже, быть может, видеть его! Если угодно, я и сейчас толстовец). К этому времени мы, правда, разорились и революцию встретили в бедности. Встретили на ура, но, конечно, скоро разочаровались… С дворянством пришлось расстаться, да и фамилия претерпела изменение, небезопасно было при советской власти именоваться Золотородовыми, и «д» сменилось на «т». Вообще, онтология фамилий – очень интересная наука! У нас в армии был старшина украинец (терпеть не могу, когда украинцев называют хохлами, и одновременно приветствую тот факт, что Украина стала независимым государством), так вот, у него была смешная и непонятная фамилия – Растащило…

– Алло. – А я уже снимаю трубку и говорю «алло» так, будто это не Писигина, а мой кабинет, как же быстро человек ко всему привыкает! – Алло.

– Могу я поговорить с Евгением Золоторотовым?

Гера!!! Как он меня нашел? А голос какой важный… Надо его разыграть!

– Могу я поинтересоваться, кто его спрашивает?

– Моя фамилия Штильмарк.

– Да это я, старик, извини, решил тебя немного разыграть!

– Жека, ты? Это ты, Жека?

– Да я, я…

– Жека…

Гера, это Гера! Это мой друг Гера… Только он один так меня называет. Я всегда, с самого детства хотел, чтобы меня так называли, но только ты один сразу, как только мы познакомились, спросил: «Ты не против, если я буду называть тебя Жекой?» Я пожал плечами, сказал, что мне, вообще-то, все равно, хотя всегда хотел, чтобы меня так называли, и спросил, как его называть, и ты сказал: «Гера».

Жека: Как же здорово, что ты меня нашел! Только я не понимаю – как? А, дошло! Твой робот Арс записал этот номер?

Гера: Какой робот Арс?

Жека: Ну этот у тебя… Автоответчик. У него голос, как у робота. Я звонил тебе, а он этот номер называет – я чуть со стула не упал!

Гера: Нет, я не из дома. Звоню по мобильному.

Я так и думал… Но как же ты узнал этот номер?

Жека: Но как же ты узнал этот номер?

Гера: Это не важно. Слушай, ты можешь сейчас разговаривать?

Жека: А я что делаю? Да, самое главное! «Эсер» в порядке, так что не волнуйся. Он припаркован во дворе отделения милиции, и документы там же…

Гера: Откуда ты взял, что я волнуюсь насчет «эсера»?

Жека: Женька моя сказала.

Гера: Понятно. Слушай, старик…

Жека (одновременно): Слушай, старик, ха-ха-ха, скажи, ты оттуда по мобильному звонишь? Там же, я слышал, пять долларов минута?

Гера: Вот только не экономь мои деньги.

Жека: И не собираюсь!

Гера: Так ты можешь спокойно говорить? Никто над тобой сейчас не стоит?

Жека: Никто надо мной не стоит, успокойся. Но ты сначала скажи – откуда ты звонишь? (Понизив голос.) Можешь не называть место, просто скажи: ты у дяди? Или у тети?

Гера: У кого?

Жека (шепотом): Только одно слово. У дяди?

Гера (нетерпеливо): Ну хорошо, у дяди…

Все ясно, Гера в Америке! И это значит, что теперь я могу, наконец, назвать им себя и выйти на свободу С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ! Но все-таки невозможно привыкнуть к современным техническим чудесам: закинул Гера ногу на ногу где-то там в Америке, достал из кармана мобильный и: «Жека, привет!» Это, кажется, называется «роуминг». Да, кстати, а что такое – «адвертайзинг»?

Жека: Старик, скажи, пожалуйста, как переводится слово «адвертайзинг»?

Гера: Что?!

Жека: Как переводится слово «адвертайзинг»? Если сам не знаешь, спроси там у кого-нибудь…

Гера: Зачем тебе?

Жека: Интересно просто.

Гера: Реклама…

Жека: Реклама? И всё? Реклама, и всё? Никогда бы не подумал…

Гера: Ну, не совсем реклама… Объявление в газете… А если точно – объявляющий в газете. Ты удовлетворен?

Жека: Вполне.

Гера: Всё спросил, что хотел?

Жека: Ха-ха! Еще не всё. Столица Таиланда!?

Гера: Бангкок. Ты что, кроссворды там разгадываешь? Других вопросов тебе не задают?

Жека: Точно – кроссворды! И головоломки!

Гера: И никаких вопросов по делу?

Жека: По «Делу»? Никаких… Нет, один задают все время. Один и тот же. «Что вы делали пятого апреля сего года?»

Гера: Вы?

Жека: Ну да, мы…

Гера: Что мы делали пятого апреля? Мы? Ты и я? Но, при чем здесь я?

Да как тебе сказать, старик… Долго объяснять… Но поверь – ты здесь при чем, и очень даже при чем…

Жека: Нет, конечно, ни при чем, но все-таки: где ты был пятого апреля? Просто интересно…

Гера: Пятое апреля я провел в самолете. Летел в Таиланд. Весь день. Одиннадцать часов.

Жека: Пятого апреля сего года?

Гера: Да, в этом году.

Меня потрясает Герина память! Если бы я спросил его про любой другой день сего года, да и не только, думаю, сего, он ответил бы с такой же стопроцентной уверенностью! Значит, пятое апреля Гера провел в самолете, а это в свою очередь значит, что он ни в чем, ни в чем не виноват! Но тогда зачем он улетел в Америку? – А на всякий случай! Как у них там в органах любят говорить: «Был бы человек, а статья найдется». А человека-то как раз и нет! И правильно сделал, что уехал!

Гера: Ты задал все свои идиотские вопросы?

Жека: Ага!

Гера: Теперь ответь на мои…

Жека: Тоже, ха-ха, идиотские?

Гера: Не идиотничай. Тебе предъявили обвинение?

Жека: Они сказали, что в течение трех дней они имеют право этого не делать.

Гера: Они имеют право на всё. Так предъявили? Да или нет?

Жека: Нет.

Гера: Ты что-нибудь подписывал? Да или нет?

Жека: Нет.

(Если не считать ту дурацкую бумажку. Но о ней я не стану говорить моему другу. Засмеет. Или орать начнет.)

Гера: Еще вопрос: фамилия следователя, который ведет твое дело.

Жека: Тебе которого?

Гера: Их что, двое?

Жека: Трое!

Гера: Всех. Фамилии всех.

Жека: Первый – Сокрушилин.

Гера: Что?!

Гера закричал так, как будто меня змея укусила. Или его.

Жека: Ты с ним знаком?

Гера: Лично нет. К счастью. Это – гад. Гад, каких поискать.

«Гад спускается в ад». Вот какие мы с Герой друзья – мы и думаем одинаково!

Жека: Ты знаешь, я бы так не сказал. Очень интересный и своеобразный человек.

Надо бы спросить, не назначили ли Сокрушилина генпрокурором… Хотя вряд ли он может это знать в своей Америке.

Гера (задумчиво): Кажется, ты действительно попал под каток.

Под каток? Не понимаю. Ты анекдот какой-то рассказывал на эту тему…

Жека: Успокойся, старик, меня давно передали другому следователю.

Гера: Фамилия.

Жека: Не знаю.

Гера: Как зовут?

Жека: Тоже не знаю.

Гера: Как он выглядит?

Жека: Никак. Но он тоже долго не задержался, исчез. У меня теперь Валентина Ивановна!

Гера: Баба?

Жека: Женщина. Но какая! Старик, ты много потерял! Хотя… У нее сегодня погиб какой-то близкий человек. Она утверждает, что его убили. «Толкнули…» А они говорят: «Сам упал…»

Гера: В метро?

В метро?

Гера: Только что по «Эху Москвы» передали: «На станции “Маяковская” неизвестный бросился под поезд метро».

Под поезд метро? Так вот что значит «растащило»!

Жека: Дудкин? Его фамилия – Дудкин?

Гера: Фамилию не называли.

Ну да, конечно, «в интересах дела»… Значит, не упал и не толкнули, а сам бросился? Самоубийство? А может, «Эхо Москвы» ошиблось? Нет, «Эхо Москвы» не ошибается. А мою любимую радиостанцию, значит, уже и в Америке принимают?

Жека: Слушай, старик, а что, «Эхо Москвы» у вас там принимают?

Гера: Где – там?

Жека: Там, где ты сейчас находишься.

Гера (раздраженно): А где я сейчас нахожусь?

Жека: У дядюшки…

Гера (кричит): У какого, к чёрту, дядюшки!

Жека (неуверенно): У американского… Ты в Америке? Ну чего ты молчишь? А теперь слушай меня внимательно – ты можешь спокойно возвращаться…

Гера (кричит): В какой, к чёрту, Америке?! У меня что, дел здесь нет? У меня друг в беду попал, а я полечу в Америку?

ДРУГ ПОПАЛ В БЕДУ! Ключевые слова! Я все понял. Мама. Моя мама! Она переступила через собственную гордость и позвонила Гере. Мама…

Жека: Слушай, этот номер телефона тебе дала мама? Моя мама?

Гера: Этот номер телефона мне дала твоя телка.

Телка? Телками Гера называет женщин до двадцати, после двадцати пяти они у него мочалки. Моя телка? Какая моя телка?

Жека: Какая моя телка?

Гера: Ну как ты там ее зовешь? Даша, что ли?

Жека: Даша?! Моя Даша? Но… как ты ее нашел?

Гера: Твоя жена…

Жека: Что – моя жена?

Гера: Твоя жена дала мне ее телефон.

Женька? Женька знает Дашин телефон.

ЖЕНЬКА ЗНАЕТ О ДАШЕ?!

Гера: А теперь слушай меня внимательно. Я включил все свои связи: от шаболовских до солнцевских, я нашел Мешанкина, все говорят – ты попал под каток. Мешанкин летит в Россию…

Мешанкин? Знаменитый адвокат Мешанкин взялся вести это дело? (А Женька: «Мошонкин»…)

Жека: Летит из Австралии?

Интересно, что он там делал?

Гера: Из Новой Зеландии.

Жека: А там что он делал?

Гера: Ловил акул.

Жека: Понятно…

А Женька: «Из Австралии»… Но я одного не пойму – как Женька узнала Дашин телефон?

Жека (сам себе): Я одного не пойму: как Женька узнала Дашин телефон?

Гера: Он был записан в твоей записной книжке на букву «л». Тебе понятно?

Да, у Женьки есть такая особенность – заглядывать во все мои бумажки, поэтому Дашин телефон пришлось зашифровывать. Даша, я люблю тебя! Но какая же все-таки моя Женька… благородная! Знала и виду не подавала. Я бы на ее месте не удержался. Нет, все-таки женщины – существа высшего порядка!

Гера: Ты чего замолчал?

Жека: Думаю…

Гера: Ты не думай, а оторви свою задницу от стула, подойди к окну и посмотри вниз. Только не клади на аппарат трубку!

Я встаю, подхожу к окну, смотрю вниз и вижу…

На противоположной стороне улицы стоит Герин красный «Ягуар». Прямо на тротуаре, перегородив проход. (А есть что-то общее между Герой и Сокрушилиным. И я знаю – что. Они – хозяева этой жизни. Впрочем, хорошо, что у нее такие хозяева!) Я прижимаюсь к окну, всматриваясь, и вижу за затемненными стеклами сидящего внутри Геру… Он набирает на мобильном номер и ругается… Но, видимо, почувствовав мой взгляд, прекращает это занятие, поднимает глаза и смотрит на меня… ДРУГ… Как никогда раньше ясно и отчетливо я понимаю значение и смысл этого великого слова. И как никогда ясно и отчетливо понимаю значение и смысл слов, которые я нигде и никогда не читал и ни от кого не слышал, даже от мамы: «ДРУГ МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛЬКО ОДИН». Только один, именно один, потому что два, или три, или больше – это уже друзья, приятели, друзья-приятели, что само по себе не так уж плохо, но в данном случае количество не переходит в качество, а наоборот, размывает и девальвирует высокое понятие дружбы. Большого, значительного, великого не может быть много: один Пушкин, один Толстой, одна жена, один друг… И я счастлив, старик, что ты у меня один, и другому другу в моей жизни уже никогда не бывать! За спиной звонит телефон, но я не стану подходить, а буду стоять и смотреть на своего друга… А друг будет смотреть на меня… Гера что-то кричит и крутит у виска пальцем. Это ты мне? Извини, там телефон звонит.

Алло…

Гера (кричит): Идиот, я же тебя просил: не клади трубку на аппарат!

А, вот в чем дело. Виноват, но зачем же сразу орать?

Жека (обиженно): Зачем сразу орать? Извини…

Гера: Ты в кабинете Писигина?

И это он знает? Воистину, мой друг знает всё! Но откуда?!

Жека: Откуда ты… знаешь?

Гера: Приходилось бывать.

Приходилось бывать? Интересно…

Гера: Скажи, тебя охраняют?

Жека: Да никто меня не охраняет! Здесь у двери даже ручки нет.

Гера (растерянно): Ручки нет? А где же она?

Жека: Я ее отломал.

Гера: Ты? Отломал ручку? Как? Тебя били?

Жека: Попробовали бы они меня бить. Но была заварушка. Вообще, есть что рассказать.

Гера: Расскажешь, старик, обязательно расскажешь! Сегодня же! Мы с тобой вечером в «Метрополь» завалимся! В Боярский зал. Но сначала ты должен оттуда выйти. И тебя никто не станет искать, потому что дело не в тебе. Слушай меня внимательно! Значит так – выходи сейчас из кабинета и спускайся вниз…

Жека: Там милиционер стоит… На входе… На выходе то есть.

А что значит – не во мне дело? А в ком же?

Гера: Милиционера уведет Анжелика.

Анжелика? Какая еще Анжелика?

Жека: Какая Анжелика?

Гера: Подойди снова к окну и ты ее увидишь. Твоя Анжелика.

Одной рукой я прижимаю трубку к уху, другой беру аппарат и подхожу к окну – благо провод длинный. Рядом с машиной стоит Анжелика. Настоящая Анжелика: смесь Клаудии Шиффер и Линды Евангелисты, причем от каждой она взяла все самое лучшее. И где только, в каком заповеднике красавиц Гера таких находит? Длинная шуба расстегнута, под ней кожаная миниюбка. Анжелика смотрит на меня и улыбается… Наверно, я тоже улыбаюсь? Наверно…

Гера: Слушай меня внимательно! Ровно через минуту Анжелика забежит в эту гнусную контору и скажет милиционеру, что только что в этой подворотне бомж выдернул у нее из рук сумочку с тремя тысячами долларов. Мент побежит за ней…

Жека: А если не побежит?

Хотя, старик, ты прав, побежит. За такой любой побежит…

Гера: Побежит, за полторы тысячи побежит, не перебивай! Но долго задерживать его она не сможет. Две-три минуты, не больше. За это время ты должен выйти в коридор, спуститься по лестнице и… Не нервничай, не торопись и не беги. Ни в коем случае не беги! Вежливо здоровайся с каждым, кто встретится… Спускайся по лестнице, выходи на улицу и садись в машину.

Жека: В какую машину?

Гера (кричит): В мою, идиот!

А я подумал – в «автозак». Привычка, знаете, ли…

Значит, так? Ну что ж, значит, так! Хотя я думал, что все будет не так… Я думал, когда все выяснится, они принесут мне свои извинения, хотя и не сразу, но я их приму, и мы все вместе посмеемся. И я скажу шутливо: «А был ли мальчик?» А был ли мальчик… А мальчик действительно был, но ты, скотина и свинья, о нем совершенно забыл! Он был и есть!

Жека: Старик, надо помочь одному человеку.

Гера (кричит): Ты, как всегда, думаешь обо всем, кроме того, о чем нужно думать в данный момент! О себе думай, а не о других!

Жека: Паренек… Славный… Знаешь, как он сказал: «Я верю, что Россия с колен поднимется».

Гера (кричит): Достали вы меня со своей Россией! И с ее коленями! Заколебали…

Что ж, Гера имеет право так говорить. Он немец, и он имеет право так говорить.

Гера (кричит): Они пошли!

Можешь не кричать, я сам вижу, что они пошли… Анжелика – первая… (А она хорошая актриса!) Мент трусит за ней и растеряно вертит головой.

Жека: Ему нужны деньги.

Гера: Кому?

Жека: Ему… Пареньку…

Гера: Сколько?

Жека: Десять тысяч. Долларов.

Гера: Хорошо. Все будет. Только выходи!

Я знал, что Гера не откажет, я знал! Это Гера, это мой друг Гера…

А это совсем не тот милиционер, который нас с Сокрушилиным не хотел пускать, другой. Добродушный здоровяк. Но жадный, конечно, – услышал про три тысячи долларов и бросил всё, вверенный пост оставил. Хотя почему жадный? Почему ты, Золоторотов, всегда думаешь про людей плохо? Человек защищает женщину, спасает ее честно нажитые сбережения, бежит в неизвестность, навстречу опасности, в темную подворотню… А там его, может, бандит подкарауливает? А в руке у него нож. Ножик… НОЖИЧЕК!

А Гера сидит в своем красном «Ягуаре», сам красный, как его «Ягуар», и кричит в свой мобильник. Трубка лежит на подоконнике, но я слышу:

– Беги, Жека, беги!!!

Это мой друг. Один единственный друг. Я бы всем пожелал иметь такого друга. А я вспомнил, старик, твой анекдот про каток! Кстати, он не про каток, а про русского интеллигента. Из серии анекдотов про русских интеллигентов. В общем, попал русский интеллигент под каток. Отлепили его, ха-ха, от асфальта и думают: на что бы его теперь употребить? Положили как коврик под дверь. Лежал он там долго, и все об него ноги вытирали, а потом решили постирать – загрязнился. Постирали. В стиральной машине, отжали и повесили на веревочке сушить. А была весна, ветерок свежий, дунул, простудился русский интеллигент и умер. Глупый анекдот. Глупый и несправедливый. А Гера так орет в своем «Ягуаре», что прохожие оглядываются. Надо его успокоить.

– Алло, старик, успокойся…

– Ур-род, ну какой же ты урод!!

Называй меня, как хочешь, я не обижусь. Никогда и ни за что я на тебя не обижусь. А интересно, ему понравилась моя Даша?

– Старик, тебе понравилась моя Даша?

– Какая Даша? Какая, к чёрту, Даша? А, эта? Кстати, по паспорту она Оксана. Из Кировограда.

– Какая Оксана, старик, ты был у какой-то другой девушки…

– И она дала мне твой телефон? Обычная украинская проститутка. «Иры»! Я стащил с нее пьяного клиента, рыжего хама, настучал ему по башке, да и ее пришлось встряхнуть. Обкурилась и хохотала все время… Обычная хохляцкая дрянь!

– Старик, извинись! Немедленно извинись!

– Жека, я тебя умоляю, выходи из кабинета, спускайся по лестнице и…

– Извинись!

– Урод! Ну какой же ты урод! Разве ты не понял, они искали лоха, чтобы повесить на него всех собак!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь? Каких всех собак? Каких всех?

– Ну не всех – одну. Но самую шелудивую. Искали и нашли… Главного лоха Москвы

– Я требую – извинись.

– Кретин! Идиот! Лох!

Нет, это надо прекращать! Я бросаю трубку и отхожу от окна. У меня дрожат руки, это видно невооруженным взглядом. Это нервы! А расшатались они у меня здесь… Но я прав! Тот редкий случай, когда я прав. Хотя… Я вытягиваю шею и смотрю вниз. Разбрасывая ошметки грязи, «Ягуар» срывается с места и исчезает за углом. Скатертью дорожка, Герман Генрихович! Спасибо вам, Герман Генрихович, большое русское спасибо! А за лоха – спасибо отдельное! Вот уже порадовал, вот уж повеселил! Только, извини, не ты первый, дома этим словом частенько меня величают. А Женька недавно (не помню, правда, по какому поводу) сказала даже: «Лох всея Руси». Так что, извини, твой «главный лох Москвы» просто отдыхает! Только объясните мне, что сие слово значит? Алиска однажды так сформулировала: «Лох – это человек, которого легко обмануть». Тогда, братцы, это не про меня, обмануть меня совсем нелегко, я, между прочим, всегда проверяю сдачу, не отходя от кассы, и дважды устраивал скандалы, когда меня пытались обсчитать, правда, в первом случае кассирша просто ошиблась, а во втором я сам себя обсчитал и долго потом извинялся, но сути это не меняет – считать себя лохом я не имею права, а вот в отношении кретина и идиота ты, скорее всего, прав. «Некоторые люди постоянно читают, чтобы не думать», – сказал ты однажды, имея в виду одного человека. На что этот человек возразил: «Но невозможно думать, не присев в одиночестве хотя бы на минутку». Вот я присел, и знаешь, что понял? Да, друг может быть только один. Но это не всё, это еще не всё… Наберись мужества и слушай дальше: ИЛИ НИ ОДНОГО!

А руки по-прежнему дрожат.

– Золоторотов?

– Я?

– Вы – Золоторотов?

– Да, я…

– Руки.

Третья

Когда мне страшно, когда мне трудно, когда хочется упасть, я вспоминаю ту ночь… Тогда тоже был такой же или почти такой же влажный, осязаемый воздух и такое же скопление и беспрерывное движение, такое же роение людей, жаждущих свободы, только там их было еще больше – в десятки, в сотни, в тысячи раз! А первый, кого я там увидел, был тот убогий человечек… И даже не человечек, а полчеловечка! Его кажущаяся очень большой голова сидела на узких плечах, прикрепленных прямо к тазу, туловище практически отсутствовало – такой вот несчастный убогий калека. Он шел сквозь толпу медленно, с трудом переставляя свои несоразмерно длинные ноги. Он был меньше меня вполовину! Я встретился с ним взглядом. В его глазах была жажда свободы. Мне кажется, если бы в тот момент ему предложили выбор: его недостающее туловище или свобода, свобода России – он выбрал бы последнее. (Будь я скульптором, я бы поставил ему там же, перед Белым домом памятник, как памятник Свободе! И никаких излишеств, никакого ложного пафоса – одна простая бронзовая фигурка несчастного, да нет, счастливого уродца!) В его глазах была жажда свободы, а я смотрел на него и думал: «Зачем ты сюда пришел, ведь если начнется паника, тебя сразу затопчут». А паника была вполне возможна, особенно под утро, когда все устали и изнервничались и началась самая настоящая шпиономания, и когда меня взяли… Да! Чёрт! Чёрт побери, меня там тоже взяли! (Им не понравилось, что я в плаще и берете, подумали что «альфовец», тоже мне, нашли «альфовца».) Взяли… – Тебя периодически берут, пора бы уже и привыкнуть! – А потом я увидел Андрея Битова и от растерянности остановился – в двух шагах, прямо напротив. (У него были закрыты глаза и он меня не видел.) Он был очень красив, как, наверное, бывают красивы только писатели в минуты творческого вдохновения. Я не могу сказать, что Андрей Битов – мой самый любимый писатель, видимо, он все-таки для меня сложноват, «Пушкинский дом» пришлось прочесть дважды, прежде чем понять, но сути это не меняет, он – писатель, настоящий писатель! Это для меня, как чудо, – он сидит в своей каморке, в своей кухоньке, в своем кабинетике и – разговаривает со мной… Он не знает меня, Евгения Золоторотова, он даже не догадывается о моем существовании, а разговаривает именно со мной – вот что меня всегда в писательстве поражало! А он стоял, не открывая глаз, красивый и загадочный, и, как мне кажется, тоже что-то такое чувствовал…

Я помню ту ночь в деталях, а вот последовательность событий почему-то путается. Не помню уже, когда встретил решительную, насупленную Цыцу с изящной узорчатой палкой для выбивания ковров (я сразу понял – это чтобы сражаться с «Альфой», но и не подумал на эту тему пошутить, видимо, жажда свободы отменяет юмор, наоборот, я подумал: «У Цыцы хоть что-то, а я вообще с голыми руками».) Но первым, это совершенно точно, я встретил там Геру! С мокрыми взлохмаченными волосами и с всклокоченной бородой, он волочил за собой гремящую, скрежещущую по бетонным плитам, длинную, тяжелую арматурину к одной из окружавших Белый дом нелепых и бессмысленных баррикад. «Скажи – моя лучше всех!?» – крикнул он, горделиво указывая взглядом на сооружаемую под его мудрым руководством баррикаду – одно время мой бывший друг учился в архитектурном. Это было что-то в стиле Фернана Леже, и при первом взгляде творение Гериного гения заставило меня содрогнуться: если действительно здесь что-нибудь начнется, то торчащие во все стороны арматурины станут чудовищными шампурами. К счастью, не началось, и, как я сейчас понимаю, не могло начаться…. Удивительным образом, все обошлось, насколько я знаю, во всей той огромной неорганизованной толпе нервных, взвинченных людей не произошло ни одного несчастного случая, не было ни одного сердечного приступа, никто даже не простудился! В том числе и я. Хотя вначале был уверен, что этого не избежать, горло болело, а я, как назло, забыл дома фарингосепт. Собирался впопыхах, Алиска, маленькая еще, плакала, и Женька прикладывала платок к глазам, как будто провожала меня на войну. Оделся-то я тепло: свитер, плащ (из-за которого меня взяли), мой любимый черный берет, а вот с обувью сплоховал, просто не обратил на нее внимания: как был в старых любимых сандалиях, так в них и пошел. И ноги от дождя промокли еще до того, как добрался до Белого дома. А возвращаться было нельзя: во-первых – комендантский час, во-вторых, во второй раз Женька могла не отпустить, а в-третьих (в этом стыдно себе признаться и страшно сейчас представить), я мог сам остаться дома… А фарингосепт, как всегда, забыл… И, чтобы окончательно не простудиться, вынужден был почти безостановочно ходить, и я ходил, ходил, вглядываясь и вслушиваясь… Периодически Руцкой, которого все тогда любили, делал по радио страшноватые объявления, что-то вроде: «Тот, кто приблизится ближе, чем… Стреляем без предупреждения», а я все ходил и ходил, делая иногда кратковременные остановки: съел бесплатный бутерброд с колбасой и запил бесплатным же кофе (их раздавали всем желающим), поболтал с «вооруженной до зубов» Цыцей, постоял напротив Андрея Битова (тогда же возникла надежда, что, возможно, встречу и Евгения Александровича, но этого не случилось, так до сих пор не знаю, был ли он там в ту ночь), мысленно попросил прощения у мамы за свой вынужденный обман (пришлось сказать, что еду к друзьям на дачу), встретил еще несколько знакомых: с кем-то перемолвился словечком, кому-то только кивнул, а дождь все сыпал и сыпал – мелкий, но совершенно не раздражающий, а я ходил и ходил, пока не почувствовал, что что-то такое происходит…. Я уверен в этом, я это утверждаю – там что-то происходило! Там воздух светился! Над всем пространством, где стояли, сидели, ходили люди, пришедшие защищать в России свободу, – воздух светился, и это был совершенно необыкновенный свет, ничего подобного я никогда не видел. Да, возможно, – озоновое свечение, так называемое озоновое свечение, я где-то читал, как раз во время летнего дождя, переизбыток озона в воздухе создает подобный эффект, возможно, возможно, но и не только оно… Что-то такое было…

Я понял это не тогда, а уже позже, чуть ли не через несколько лет: все боялись, а не надо было бояться, все паниковали, а не надо было паниковать, все ждали «Альфу»», а не надо было ее ждать, она бы не появилась там, ни при каких обстоятельствах! Как будто кто-то нам говорил: «Не бойтесь. Все будет хорошо. Я с вами. Вот и дождик – чтобы вы не заснули. Но он теплый, чтобы не простудились. А воздух светится, чтобы вам не было страшно». Я, возможно, выдумал это все, да, наверняка выдумал, и не несколько лет назад, а прямо сейчас здесь и выдумал, это следует признать – прямо сейчас, и даже знаю почему: Сокрушилина вдруг вспомнил – как он пел, последние слова романса и взгляд его, устремленный в потолок… Видел он там кого-то? Или нет? Вот бы встретиться с ним и спросить… Напрямую! Без посредников! Прав, прав Слепецкий: «Я бы поверил в Бога, если бы не толпа небескорыстных посредников».

Там, кстати, тоже был священник – длинный, худой, жалкий, – поставил бумажные иконки прямо на мокрые бетонные плиты и монотонно тянул что-то свое. Мы, защитники Белого дома России, – кто вежливо, кто снисходительно улыбаясь, обходили его стороной, а некоторые просто отворачивались, и я тоже отвернулся и больше в его сторону не смотрел, потому что его присутствие коробило и даже, не побоюсь этого слова – оскорбляло. Почему? А вот почему: нас позвали защищать свободу, и мы пришли и защищали, мы делали то, что было нужно всем, а он делал то, что было нужно ему. Они всегда делают то, что нужно только им.

А один случай меня просто возмутил, хотя и давно это было, сколько лет прошло, а возмущение до сих пор осталось. Это случилось еще во времена моего студенчества, когда мы ходили на байдарках по рекам К-ской области. Устроив привал поблизости от расположенного в тех местах монастыря, в котором, по преданию, Достоевский по пути на каторгу свечку поставил, мы отправились туда, но обнаружили не монастырь, а тюрьму, точнее лагерь, местные почему-то называли его «четверкой». Позднее мы все же встретили церковь, где в это время шла служба, а я, как некрещеный, не пошел. И вот, стоя у железных ворот на высоком каменном крыльце, я наблюдаю следующую картину (но вот что возмутительно: там не только один я был, там и другие люди стояли, но никто даже не обратил на это внимания, как будто это нормально, никто, кроме меня, не возмутился, и это вдвойне, втройне возмутительно!): он – лоб здоровый, ему ничего не будет, небось еще недавно портвейн стаканами заглатывал, что ему от крошки грязи, а ребенку? А главное – серьезно так! У них вообще все серьезно, и эта их серьезность меня и убивает! Серьезно. Лоб здоровый такой, в стеганой безрукавке поверх толстого, домашней вязки свитера, в сапогах, сейчас точно не помню, но, кажется, в сапогах, однако, если даже их не было, их следовало бы придумать, в кирзовых, разумеется, в «смазных», как Бунин в «Антоновских яблоках» писал, и вот – несет он из церкви, из-за приоткрытых железных ворот сюда, к нам, на крыльцо булочку эту на ладони, а другой рукой ту ладонь поддерживает, чтобы вроде как не уронить… Ну не булочку, знаю, просфору или просвиру, это, кажется, одно и то же, и в принципе ничего не меняет, я о другом – к чему вообще такие демонстративные меры предосторожности? А дальше – он садится прямо напротив меня на грязную ступеньку (было сыро) и начинает эту булочку поглощать! Что называется – с видимым удовольствием на лице. Нет, он не положил ее в рот и не сжевал, как это сделал бы на его месте всякий нормальный человек, а ел медленно и долго, да так, как нормальному человеку и в голову не придет! Он ел, не приближая еду к себе, а держа ее на ладони на расстоянии почти вытянутой руки, и тянулся к ней туловищем, шеей, губами – не по-человечески, а, я бы сказал, по-звериному! И ел тоже, я бы сказал, по-звериному, склоняя голову то влево, то вправо. А церковная эта булочка была черствая совсем, сухая, даже на вид сухая, у меня горло царапало, когда он ел, а на лице его при этом было не удовольствие даже – блаженство. (Я все-таки думаю, что это для меня он блаженство изображал, так сказать, для публики, видел, что мне не нравится, вот и изображал, один раз даже глаза на меня поднял, и я их увидел, недобрые они у него, ох недобрые… Какое уж тут блаженство, если глаза такие недобрые? Я выдержал его взгляд, и больше он на меня не смотрел.) А рядом жена его стояла, этакая клуша с сонным лицом, в китайском пуховике и теплом платке (помню, всё помню, в деталях помню – вот как меня этот случай возмутил!) И тут же ребеночек их маленький, то ли мальчик, то ли девочка, одет так, что не разберешь, лет трех – трех с половиной, тоже сонный, ко всему безразличный, – просто стоит и смотрит. А папаша закончил наконец свою трапезу, крошки с ладони языком слизнул, перекрестился (они всегда крестятся: зевнут – крестятся, икнут – крестятся, это я там тоже наблюдал), перекрестился, значит, и вдруг – на сырых и грязных каменных плитах паперти (а ведь это была паперть!) замечает две упавшие крошки… (Я даже думаю, что не было крошек вовсе, и он проделал это, чтобы еще больше меня возмутить, а может, и были.) И вот, он, значит, одну поднял и себе в рот положил, а другую – ребеночку в ротик запихнул!

Помню также, в руки мне попала брошюрка православная, каких теперь полно везде (недавно даже в булочной видел, лежали стопочкой в кассе, на сдачу, что ли, ха-ха, стали давать?), брошюрка, значит, какого-то митрополита или архимандрита, во всей их иерархии я совершенно не разбираюсь, а как она ко мне попала – вот как: Цыца мне ее подсунула; Цыца крестилась, за что родная бабушка отказала ей в наследстве, «Было бы наследство», – хладнокровно прокомментировала ситуацию Цыца, а крестившись, решила окрестить всех нас, некрещеных, и частенько, когда не было пациентов или просто в обеденный перерыв, стала ко мне заходить – поболтать, а на самом деле – «охмурять», это Марика выражение, он так ситуацию комментировал: «Ну что, охмурили ксендзы Козлевича?», а я ему в ответ: «Нет, Марк Израилевич, не охмурили. Не охмурили и не охмурят!» Так вот, эту брошюрку Цыца мне и подсунула! Так я даже в угол ее запулил, когда это прочитал! (Запулил и сам испугался, потому что впервые в жизни с книгой так поступил. Я ведь любил их и люблю – целовал в детстве каждую новую книгу, да и сейчас иногда целую, а «Войну и мир» – всегда, всякий раз, как с полки снимаю. Это мама меня научила – нет, не целовать, а уважать, обязательно дочитывать до конца начатую книгу, даже если она совсем не нравится, а тут не то что не дочитал – запулил!) Цыца, конечно, этого не видела, и я ничего ей не сказал, она не спросила, а я не сказал, зачем расстраивать человека, сорокалетнюю девицу в центнер весом со сросшимися черными бровями и с черными же усами под кавказским носом, с сумасшедшей бабушкой на руках, полностью – Суламифь Ираклионовну Цыцынашвили, или просто Цыцу, путающую кошку с собакой и недавно крестившуюся, – зачем ее расстраивать? Так вот, там у этого митрополита-архимандрита была написано: «Любовь и свобода неразделимы». То есть, как я понимаю (а я думаю, я правильно понимаю), – без любви не бывает свободы, а без свободы не бывает любви? Чушь! Чушь и бред, и это я вам сейчас докажу, на одном простом примере докажу. Любил ли советский народ Сталина? Любил, и еще как любил! А был ли советский народ свободен? Э-э, то-то и оно… Вам как пример народ не нравится, вам нужен один отдельно взятый человек? Хорошо! И за этим примером далеко ходить не буду, а возьму себя. Разве я никого не люблю? Люблю, и еще как люблю! Но почему же я сейчас здесь нахожусь, перед этой ужасной дверью, которую готов, как собачка, лапами царапать, чтобы она открылась, почему я здесь? Дашу люблю. Женьку люблю. Алиску, как я люблю мою Алиску! Со всеми по телефону поговорил, а с ней нет. Всех люблю, все человечество плюс домашних животных, собак и кошек, в великом множестве прошедших через мои лапы, то есть, ха-ха, через мои руки, всех волнистых попугайчиков, хомячков и морских свинок, – но почему же я сейчас здесь сижу? «Любовь и свобода неразделимы!» – как бы не так, держи карман шире, наоборот, любовь несвободу рождает, вот именно – любовь рождает несвободу! – А ты всех назвал? – Кого – всех? – Всех, кого любишь? Никого не упустил? Черепашку с вывихнутым хвостиком почему не назвал? – Черепашку? Черепашку… Только не надо мне указывать! Я не назвал маму среди любимых мной существ только потому, что мое чувство к маме в слово «любовь» не умещается, оно больше, чем любовь, оно, если хотите – ЛЮБОВЬ! И даже еще больше! (Скотина и свинья, скотина и свинья, и еще сволочь в придачу.) Я люблю всех, но маму я люблю больше всех. Возможно, я забываю о ней в суете будней, но в роковые минуты всегда вспоминаю. В больнице в детстве – раз, когда глотал собственную кровь – «за маму», и это придавало мне мужества, хотя, конечно, было страшно, очень страшно (а что вы хотите – ребенок!), и я вскочил, побежал, сам не знаю куда, и уже на втором шаге, теряя сознание, упал головой об угол кровати Николая Ивановича – бум! и окончательно потерял сознание, и это меня спасло – не то, что потерял сознание, а то, что Николай Иванович проснулся и поднял тревогу – бывший фронтовик; и в (на) Ахтубе, когда тонул, тоже вспомнил, – это уже два, а три… Где же три? А три – это когда я проснулся в одно прекрасное воскресное утро, включил «Эхо Москвы», а Алексей Венедиктов говорит: «На Садовом – баррикады», и я сразу подумал: «Мама!» И я встал и, ничего не сказав своим домашним, пошел. Хотя совершенно не собирался туда идти! Но встал и пошел. Тревога носилась в воздухе. Напряжение росло. Я шел по старому Арбату, тесно забитому жаждущим праздника народом, и явственно ощущал, как носится в воздухе тревога и растет напряжение. В тот день Лужков объявил какой-то очередной городской праздник, и там, на Арбате, буквально на каждом шагу были устроены сцены, с которых выступали певцы, клоуны и фокусники. Народ жадно тянулся к артистам. Да нет, я совершенно не хочу сказать, что я чувствовал что-то, чего остальные не чувствовали, просто, возможно, они не слушали «Эхо Москвы», а я в те дни постоянно его слушал: тревога и напряжение постоянно присутствовали в голосе дикторов, а когда Алексей Венедиктов сказал: «На Садовом баррикады», сразу понял – сегодня что-то будет. Я тогда доверял Алексею Венедиктову больше, чем себе, я и сейчас ему доверяю, но все же не так, как тогда: дело в том, что позже я увидел Алексея Венедиктова по телевизору, впервые увидел и немного в нем разочаровался, особенно подтяжки разочаровали, почему-то я представлял его другим, не знаю даже каким, но, во всяком случае, без подтяжек…

(Вот ведь как: я представлял, а Алексей Венедиктов виноват, и вот всё, всё у тебя так: представишь себе человека, напридумываешь про него, нафантазируешь, а потом разочаровываешься!) «На Садовом – баррикады», – сказал Алексей Венедиктов, и я встал и пошел. Правда, не на Садовое, и даже не на Арбат, а совершенно в другую сторону – на «Рижскую», которую она получила взамен комнаты на Тверском. Оттуда, с «Рижской», по неделям и месяцам мама мне не звонила, разрешая звонить ей только в крайнем случае. Это был как раз такой случай, и я ей сразу позвонил, но телефон не отвечал. Я – туда. Квартира закрыта, соседи доложили: «Собралась по-походному, с рюкзаком», «Надела красный берет…» Почти осуждающе. (Как будто береты имеют право носить только десантники и всякие омоны, а обычному интеллигентному человеку уже и не надеть. Между прочем, из всех головных уборов мы с мамой признаем только береты, сколько себя помню, они у нас всегда были: у меня – черный, у мамы – красный.) И вот: старый Арбат, тесно забитый жаждущим праздника народом… Я шел от «Праги» к Садовому, с трудом пробираясь в толпе. Певцы пели, фокусники показывали фокусы, клоуны валяли дурака, народ смеялся. (Теперь я понимаю, а тогда не понимал: этим праздником Лужков хотел снять напряжение и тревогу, – мудрое и правильное решение!) И так дошел до Смоленского универмага, а там – никого. Как отрезало. Пустота, мертвая зона. А на Садовом – прямо вот она – баррикада. Высокая, гораздо выше той, что когда-то возле Белого дома построил Гера. И наверху – человек, парень, грязный какой-то, полубомж-полупанк, с завязанной черным платком нижней частью лица, «революционер» (так и хочется выругаться!). А рядом флаг. Красный, разумеется. И густой черный дым от лежащих на асфальте подожженных автомобильных скатов. Стало страшно, и я пошел вперед. Я никогда не видел Москву такой и никогда не представлял ее такой увидеть… Искореженные военные грузовики, битое стекло, какие-то тряпки, кровь – здесь только что была война. Стало страшно, я остановился и посмотрел туда, откуда пришел. Там жила своей жизнью густая праздничная толпа, она двигалась, не заходя, однако, за какую-то видимую ей запретную черту. Она (они) даже не смотрела (не смотрели) в нашу сторону. (В тот самый момент я понял, как устал наш народ от революций, от всех этих «великих потрясений», понял, как хочется ему праздника, любого, пусть даже такого, в спешном порядке объявленного.) А тот революционный негодяй уже спустился с баррикады, побежал по Садовому, подхватив на ходу с асфальта камень и, крикнув «Бей!», швырнул в стекло грузовика. «Бей? – подумал я. – Кого?» И тут я увидел Дернового! Он не встречался мне ни разу со времени окончания института, но, что удивительно, остался точно таким же, только волосы поседели: высокий, худой, горбоносый, в черном кожаном пиджаке, в каком всегда ходил в годы нашей учебы. С ним были мужчина и две женщины: друг, жена и жена друга, я так думаю. Нарядные – то ли на лужковский праздник шли, а потом сюда, то ли сюда, как на праздник, прямиком отправились… Дерновой был приметной фигурой не только у нас на курсе, но и в масштабах института – сначала секретарь комитета комсомола, а потом и парткома, фактически второй после декана человек. Редкая сволочь… Хотя я благодарен ему за Женьку… А как он издевался надо мной на бюро, когда в очередной раз потерялся мой комсомольский билет, а разве я виноват в том, что он все время терялся? После окончания института до меня доходили слухи, что Дерновой делает очень успешную партийную карьеру в Московском горкоме партии, и если бы не перестройка и все, что за ней последовало, был бы он сейчас каким-нибудь Гришиным (на которого, кстати, очень похож), а я бы таскал на октябрьских и первомайских демонстрациях портрет с его дубовой рожей. Но, заметив его тогда, я ничего этого не вспомнил и ничего такого не подумал, а даже обрадовался в первый момент, но, когда увидел его искаженное злобой лицо, до меня наконец дошло… Дерновой подхватил с асфальта какую-то железяку и стал остервенело колотить ею по кабине ни в чем не повинного грузовика. (Что интересно, и его друг к этому подключился, и их жены: били, ломали, кричали что-то и смеялись – праздновали победу.) Не в силах больше наблюдать эту варварскую картину, я отвернулся… Нет, это был не страх, это было что-то другое, – здравый смысл, допустим… Ну, допустим, подошел бы я к нему и он меня бы узнал (конечно узнал бы, я ведь тоже не очень сильно изменился), и что? Что дальше? Поблагодарил бы его за Женьку? Так я сделал это давно. Еще на свадьбе, на нашей студенческой свадьбе. В самом деле, о чем бы мы с ним говорили? Я знаю его политические взгляды, и он, думаю, догадывается о моих. Поспорили бы? Сцепились бы в смертельной схватке как два классовых врага? Глупо. А потом (и это главное!) у меня была совершенно другая цель – я искал маму. (Только, пожалуйста, не надо думать, что мама могла оказаться там, так сказать, по идейным соображениям. Как Дерновой. Нет! Моя мама всегда там, где борьба, где в любую минуту кому-то может понадобиться помощь. А тот факт, что она читает «Наш современник», совершенно ничего не значит. Она и газету «Завтра» читает, ну и что? Моя мама всё читает! Так что не надо и пытаться обвинить ее в красно-коричневости, не надо!) Оставив Дернового со всей его компанией за спиной, я пошел по совершенно пустому Садовому кольцу, держа направление к Белому дому. На обочине дороги стояли искореженные легковушки с разбитыми стеклами. Было тоскливо и горько… И еще двое таких же, как Дерновой, встретились на моем пути: он и она (он, странное дело, как и Дерновой, был в черном кожаном пиджаке): муж и жена пенсионного возраста, полноватые и розовощекие. В этот момент, скрываясь за домами, пробежал взвод солдат. Солдатики выглядели растерянными, испуганными даже. Розовощекий глянул на меня победно и доверительно, как на своего, с желанием задать мне какой-то вопрос, но я не собирался с ним общаться и отвернулся. Тут же проходили двое мальчишек старшеклассников, и он задал свой вопрос им:

– Куда побежали эти негодяи?

Как мне тогда показалось, ответить на этот вопрос было невозможно, я бы точно не смог, но один из школьников ответил, и замечательно ответил (нахмурив брови и очень серьезно):

– Это не негодяи, а солдаты.

Но было полное ощущение, что наступило их время, что они победили: Дерновой, розовощекий и иже с ними. Было полное ощущение… На мосту перед Белым домом расположились кучками милиционеры. Наверное, они не получили приказа отступать и не знали, что делать дальше. В шинелях, касках, бронежилетах – нелепые. Судя по лицам – не москвичи. Они сидели прямо на асфальте, курили, переговаривались негромко и устало. В глазах их были растерянность и одиночество. Мимо шли торопливо к Белому дому припоздавшие победители. Милиционеры на них даже не смотрели. Они никого не трогали, и их тоже никто не трогал. Только один был случай, смешной по-своему: кто-то из победителей подбежал к брошенному милицейскому грузовику, забрался в кабину и попытался завести мотор, но сидящий неподалеку большой круглолицый милиционер крикнул:

– Эй, ты чаво туда залез?

Победитель смутился, выпрыгнул из кабины и побежал к своим.

– Ишь ты, чаво захотел, – устало прокомментировал ситуацию милиционер, и его товарищи устало улыбнулись. У всех милиционеров были автоматы, наверняка заряженные, но они и не думали их применять, получалось, побежденные – вооружены, а победители – безоружны. (Два пацана нашли милицейскую дубинку и пытаются ее спрятать: то под рубашку засунут, то в штаны, а она отовсюду выпирает – смешно.) Я направился к Белому дому, но неожиданно пришлось остановиться, потому что стали стрелять. Непонятно кто, непонятно откуда и в кого, – из крупнокалиберного пулемета, гулко и раздельно: дум! дум! дум! Читая потом репортажи с места события, я узнал, что стреляли холостыми, но в тот момент я этого не знал и укрылся за брошенной поливальной машиной. Наклонив голову, стояла рядом девушка, очень милая, а также два японца. Японцы не только пригнулись, но и присели. Потом… Что же было потом? А, вертолеты! Два грузных и очень громких вертолета, заставивших всех поднять головы. Я смотрел на вертолеты и думал, что сейчас они станут стрелять по Белому дому, кажется, я этого даже желал, но вертолеты сделали полукруг и полетели в сторону Кремля. Потом, опять же из газет, я узнал, что в одном из вертолетов находился Ельцин. К тому времени стрелять уже перестали, я покинул свое укрытие и направился к Белому дому, к самому ближнему его подъезду, у которого стояла плотная людская толпа. Я не был здесь с той самой ночи, когда сыпал мелкий теплый дождь и светился плотный осязаемый воздух, шел по тем самым плитам, где когда-то с трудом передвигал ноги мой героический калека, где, похожий на изваяние, красивый и загадочный, стоял Андрей Битов, а теперь я шел и думал: «Как, в сущности, безразлично к нам окружающее нас пространство, я бы даже сказал – враждебно-безразлично!» В ту ночь я любил эти бетонные квадраты под ногами, и, как мне тогда казалось, они отвечали мне любовью, хотя были мокрыми и холодными. Как в одной глупой молодежной песенке поется: «Я готов целовать паркет, по которому ты ходила». Но целуй его или не целуй, паркетуна это наплевать! Я шел по тем же самым бетонным квадратам и, хотя теперь они были сухие и теплые, ненавидел их. Вот здесь ходил калека-герой, а теперь ходит мордоворот с антисемитским плакатиком, здесь стоял с закрытыми глазами Андрей Битов, а теперь стоит молодчик с остро заточенной арматуриной в руках. Я шел… «Земля горела у него под ногами»? Да нет, я бы не сказал, но, следует признать, удовольствия не испытывал… Вообще, это очень интересная тема: человек и место, вот еще одно на эту тему наблюдение… Однажды в глухую советскую пору я ехал в метро, была осень, серая слякотная советская осень, и мы сидели в тускло освещенном вагоне метро – серые советские людишки. На очередной станции дверь открылась и в вагон вошел иностранец. (А надо сказать, это был не центр, далеко не центр, куда редко забредали иностранцы, непонятно даже, что того то ли шведа, то ли немца туда занесло?) Это был то ли швед, то ли немец, здоровенный, как бык, и рыжий. Огненно-рыжий, победно-рыжий! И в его хорошо промытом большом мужском ухе блестела невиданная и неслыханная в те времена золотая серьга. Он был в пальто ярко-песочного цвета (в каких никто из нас тогда не ходил, и если бы даже и имел такую возможность, не вздумали бы ходить, мы были уверены, что мужское пальто должно быть черным или, как исключение, серым) и в теплых ботинках из желтой телячьей кожи на толстой рифленой подошве, какие мы не могли купить нигде, даже в «Березке». Ладони у него были как лопаты, пальцы как импортные сардельки, голова блестела, как медный котел, глаза горели зеленым светом абсолютного над всеми нами превосходства. Во всем, во всем этот то ли швед, то ли немец превосходил нас, и, что самое обидное, он сознавал свое над нами превосходство! Он смотрел на нас сверху, как Гулливер на лилипутов, как Миклухо-Маклай на зачуханных папуасов, как бог викингов Один на своих поверженных врагов. Но самое страшное заключалось не в том, как он на нас смотрел, а в том, как мы на него смотрели: мы смотрели на него, как лилипуты на Гулливера, как папуасы на Маклая, как поднявшие руку на бога и поверженные за это ниц варяги, даже не смотрели – подсматривали, – сжавшись, одним глазком. Наверное, это может показаться странным, но после того случая я перестал мечтать о поездке за границу, о чем почти все советские люди в те глухие времена тайно мечтали. Расхотел, совершенно расхотел! И не был. Нигде. Даже в Турции. (Когда об этом узнают, очень удивляются: «Не был?»… «Нигде?»… «Даже в Турции?»… «А почему?» На этот вопрос я не отвечаю.) Наверное, кто-то думает, что я скуплюсь, но с тех пор, как стало можно выезжать, все наши семейные деньги уходят на загранпоездки, – лишь скапливается достаточная сумма, я сразу отправляю Алиску с Женькой в Турцию, в Анталью (они эту Анталью как свои пять пальцев знают), а я никуда не еду, сижу дома, и я не оригинальничаю, как некоторые, возможно, считают, я просто не хочу. Не хочу! Кому-то это может показаться странным, но мне и здесь хорошо! Я свою родную страну недостаточно изучил, например, в воспетом Константином Паустовским Мещерском крае так еще не побывал. И языков я не знаю, а разве поймешь другой народ, не зная его язык? А главное (хотя это может показаться глупостью, да я и сам понимаю, что это глупость, но тем не менее – это как раз и есть главное), я не испытываю ни малейшего желания там, за границей, встретиться с тем рыжим иностранцем с золотой серьгой в ухе… Я понимаю, вероятность встречи невелика, мала, мизерно мала, но тем не менее она существует? И кто мне может поручиться, что я там с ним не встречусь? – Никто. – В том-то и дело, что никто! И вот: приезжаю я туда… Еду в тамошнем метро… Сижу… И вдруг входит он и смотрит на меня так, как тогда смотрел… Нет уж, увольте! Хотя как врач (хотя и ветеринар) я вынужден признать, что это, конечно, не совсем нормально, что это определенный у меня пунктик, можно сказать, бзик, фобия, ксенофобия, очень своеобразная и редкая форма боязни иностранцев, а точнее – иностранца. Истоки ее, корни (я неоднократно об этом думал, много анализировал и убежден, что это именно так) скрыты в моем прошлом, в моем советском прошлом, куда я ни при каких обстоятельствах возвращаться не желаю, но, если я того то ли шведа то ли немца еще раз увижу, и он еще раз так на меня посмотрит, я стопроцентно туда вернусь. Да, я был совком, но больше быть им не хочу. Не хочу! Но я сейчас не о том, я о другом совершенно! На одной из остановок иностранец наконец-то вышел, и до следующей остановки мы ехали без него, униженные и оскорбленные. Настроение было отвратительное. Все сидели мрачные с неподвижными лицами. Двигаясь рывком, визжа и скрежеща, поезд трепал нервы, обида – непонятно на кого и неизвестно за что – выматывала душу. Я смотрел на место, где он только что стоял: на мокрые следы, оставленные рифлеными подошвами ботинок, на дверь с повелительной надписью «Не прислоняться!», на сочащийся мутным желтым светом плафон и впервые тогда подумал о том, как, в сущности, безразлично к нам окружающее нас пространство: эти стены, этот пол, этот потолок, эта дверь… А на следующей остановке в наш вагон вошел человек и встал аккурат на то же самое место. Да не человек, – человечек, человечишко! Наш. Наш в доску, хуже не придумаешь! Маленький (меньше меня), в демисезонном пальтишке, в черных, ни разу не глаженных брюках, в войлочных ботинках и в жалкой заячьей шапчонке. Лица его я совершенно не запомнил, да и нельзя запомнить то, чего нет, бесцветный замухрышка, вот – бесцветный замухрышка! В руке его была сумка, серая, матерчатая с нечетким изображением Вероники Маврикиевны и Авдотьи Никитичны – эстрадных кумиров той глухой советской поры. Сравнение напрашивалось само собой, и сравнение было не в нашу пользу. Мы проигрывали безнадежно, со счетом 101:0, отыграться невозможно. И вдруг! Он вытаскивает из кармана свою худую с обкусанными ногтями руку, запускает ее в эту советскую торбу и вытаскивает на свет книгу. Я немного приободрился. Толстую. Еще лучше. Открывает ее на заложенной странице и начинает читать. Хорошо, но для победы маловато. «Что? Что он читает?» – вот в чем вопрос, и, чтобы на него ответить, я наклонился и посмотрел снизу на обложку. Подсмотрел… И чуть не свалился на пол! Победа! Окончательная и бесповоротная! Это была «Война и мир»! (И, спрашивается, зачем мне ехать за границу, разве такое я там увижу? Это к вопросу о моей ксенофобии, может, это и не ксенофобия вовсе, а, извините, патриотизм?) Так вот, милостивые государи и милостивые государыни, подводя итог всему вышесказанному, сделаем вывод: наш человек иностранца бьет, пока «Войну и мир» в руках держит, не выпускает. Оптимистичная история, я всегда ее вспоминаю, когда мне плохо…

А вот интересно, когда мне было хуже: когда меня взяли в первый раз или когда во второй? В девяносто первом или девяносто третьем? Конечно в девяносто третьем! Очень уж было противно! В первый раз было просто обидно, а во второй… Одна из их толпы, красивая девушка в красной кумачовой косынке, повязанной на голове, как повязывали комсомолки двадцатых, хмуря брови (но глаза при этом оставались веселыми), глядя на меня, крикнула:

– А может, ты шпион?

И я тогда вспомнил, как во время первого путча на этом же самом месте мне задали точно такой же вопрос, правда, там была не девушка в кумачовой косынке, а солидная дама с целлофановым пакетом на голове. Это случилось уже под утро, когда все устали – физически, а главное – психологически, и я к тому же понимал, что простудился. (Кстати, совершенно не простудился!) Чуть не падая с ног от усталости, я все ходил взад-вперед перед выделенным нам для охраны сектором Белого дома; уже выступил Ростропович (жаль, что у него не было с собой виолончели), и славные ребята из «Взгляда» уже сказали свои простые и мужественные слова поддержки, уже у Руцкого сел голос от постоянного предупреждения невидимым врагам, уже, наконец, светало, а я все ходил-ходил, и вдруг – меня взяли! И не просто взяли – схватили, – грубо, внезапно схватили сзади и стали выкручивать там руки. Я оглянулся, чтобы посмотреть – кто, и увидел сухощавого старичка с седой бородкой-клинышком (институтский профессор? думаю – да) и прыщавого молодого человека с длинными сальными волосами (его студент? скорее аспирант). А руководила этим дама в летах, полноватая, в нарядном кримпленовом пальто с надетым на пышные волосы целлофановым пакетом, чтобы не испортить под дождем прическу (жена профессора, несомненно). С мужчинами разговаривать было бесполезно, поэтому я обратился к ней с вопросом:

– Что они делают?

– А может, вы шпион? – вопросом на вопрос ответила дама. Интонация была строгой и назидательной. Меня повели сквозь толпу, и все (я это видел) видели во мне шпиона. Было неловко – за себя, за даму, за профессора с аспирантом, и я попросил их отпустить руки, но те в ответ сильнее вцепились в мои запястья и стали пуще их выкручивать. В штабе нашего сектора меня обыскали и, извинившись, отпустили. На то, чтобы посмеяться или даже улыбнуться, сил ни у кого уже не было – все устали психологически. (Тогда я понял – жажда свободы отменяет юмор.) А всему виной был мой плащ, под которым, действительно, не то что автомат – пулемет можно незаметно пронести, я под ним свою большую грибную корзину прячу, когда с тихой охоты возвращаюсь, и ее совершенно не видно! (Когда корзина пустая – прячу, когда же она полная – несу напоказ, положив сверху самые красивые белые, лишь слегка прикрыв их ветками.) Так что плащ, я понимаю, он не мог не вызвать подозрения (и берет, конечно), но что вызвало подозрение, когда меня взяли во второй раз? День был теплый, сухой, и никакого плаща и берета на мне не было. Сандалии? Да, на мне были те же самые любимые мои сандалии, но что сандалии?

– А может, ты шпион? – сказала девушка в красной косынке. Она хмурила брови, но глаза ее при этом смеялись.

И я улыбнулся и просто сказал:

– Я не шпион.

– А кто? – продолжила свой допрос девушка.

Я подумал, пожал плечами и ответил:

– Человек.

Сказать по правде, она мне нравилась, эта комсомолка девяностых, у нее были хорошие глаза и лицо, и красивая фигура, и вообще, она чем-то напоминала Татьяну Доронину в молодые годы, но в тот момент я испытал досаду и даже раздражение. Что я мог сказать ей в ответ? «Я ищу маму»? Нет, я бы мог ей это сказать, если бы она была там одна, но она была там не одна, она была одна из многих, их были десятки, если не сотни, стоявших у подъезда плотной неподвижной толпой. Я прекрасно понимал, как прореагируют они на эти слова, как засмеются, заржут в тысячу глоток, в принципе, я и к этому был готов – пусть, пусть смеются, пусть ржут, но – надо мной, только надо мной, а не над мамой! И я молчал. А они ждали ответа. А я молчал.

– Да у него на лице написано, что он не наш, – высоким голоском выкрикнул из толпы какой-то старичок, но его слова остались неуслышанными, потому что тут же выступил вперед русич – высокий, широкоплечий, в косоворотке, с русыми до плеч волосами, которые стягивал на лбу узкий кожаный ремешок. Он вышел вперед (толпа расступилась), встал рядом с комсомолкой и спросил угрожающим тоном:

– Говори прямо, ты русский или еврей?

Но и на этот вопрос я не мог ответить, потому что не имел права на него отвечать! Да, я русский, я ощущаю себя русским, я вырос в лоне русской культуры, я воспитан на книгах великих русских писателей, я – русский, но я не могу ответить на так поставленный вопрос, просто не имею на это права. («А что, если твой отец – еврей?» Мама.)

– Если ты русский, то оставайся с нами, а если еврей… – При слове «русский» лицо русича светлело и становилось красивым, при слове же «еврей» принимало брезгливое и презрительное выражение, что совершенно ему не шло. – Бери руки в ноги и беги отсюда.

Он, наверное, думал, что поставил меня перед выбором, но выбора-то у меня как раз и не было! В какой-то момент я даже пожалел, что не сказал о маме, я, кажется, готов был уже о ней сказать, как вдруг из толпы выступил мой третий собеседник. (Хотя он так ничего и не сказал.) Это был браток, типичный браток, я бы сказал – карикатурно-типичный: низкорослый, широкоплечий, с короткой, ежиком, стрижкой, в хорошо отглаженных брюках и в блестящих щегольских туфлях. Он был в красном пиджаке! А на квадратном с крепким подбородком лице были черные очки. В опущенной руке он держал новенький короткоствольный автомат. Подняв его, он демонстративно передернул затвор. Стало противно. Я не желал иметь с этими людьми ничего общего и повернулся и пошел… В какой-то момент страстно захотелось побежать, но: «Я не доставлю вам такого удовольствия», – подумал я, а еще я подумал, что, если я побегу, он выстрелит. И в тот же момент, словно по команде, все они за моей спиной закричали, засвистели, заулюлюкали в сотни, тысячи глоток:

– Держи жида!

– Лови пархатого!

– В Израиль побежал!

– Ату его, ату!

– Улю-лю-лю-лю-лю-лю…

Я бежал как еврей, но, кажется, никогда в жизни не ощущал себя русским более, чем в те минуты, испытывая от этого раздвоения стыд и гордость: стыд за русских, которые здесь оказались, и гордость за евреев, которых здесь не было. Добравшись до угла, я продолжил свое движение в направлении следующих ворот, но, немного до них не доходя, остановился, и очень хорошо сделал, что остановился, потому что неожиданно, вдруг, безо всякого предупреждения, на свободное пространство улицы выплеснулась из ворот и понеслась огромная и чрезвычайно плотная темная толпа. Пройдя еще буквально десяток метров, я бы непременно с ней столкнулся, и она понесла бы меня с собой… Мое положение напомнило мне положение Николеньки Ростова под Аустерлицем, когда его чуть не затоптал и не унес с собой полк кавалергардов. Начинался штурм мэрии, но тогда я этого еще не знал… Штурмующие бежали быстро, на удивление слаженно и, что еще более удивительно, совершенно беззвучно, никто не кричал «ура», никто вообще ничего не кричал. Лица различить было невозможно, это были массы, те самые НАРОДНЫЕ МАССЫ, о которых я знал из «Истории КПСС», но никогда не предполагал, что придется с ними встретиться и увидеть среди них маму.

Третий (продолжение-2)

Вот и подошли к концу мои три дня и три ночи. Друг! Я прожил их за тебя. Это было трудное время, трудное, но интересное, и уже сейчас я знаю, что буду вспоминать его с благодарностью и теплотой. Согласись, не каждый мой современник может похвастать тем, что провел ночь в КПЗ, дискутировал в Бутырке о тайнах мироздания и вел себя на допросе, как партизан. Я познакомился с интересными людьми и вообще узнал много нового. Согласись также, не всякому известно, что ощущает человек, на руках которого застегиваются наручники и которого подталкивает в спину вооруженный охранник. Это чувство унижает, но одновременно и возвышает, это свидетельствую я, Евгений Золоторотов. Кстати, о Золоторотове! Когда вчера в кабинет Писигина (почти сразу после того, как мы с тобой так не по-дружески расстались) вошел милиционер и назвал мою фамилию, я даже удивился: за эти три дня и три ночи настолько от нее отвык, что некоторое время размышлял: «Какой такой Золоторотов?» Но потом был, конечно, шок, самый настоящий шок: как они узнали? А дальше наручники (интересно, что, как только их надели, руки совершенно перестали дрожать), автозак (который я тебе уже описывал) и короткий путь до Бутырки. (Автозак въехал во двор, где меня выпустили, спрыгнув на асфальт, я сразу обратил внимание на знаменитую кирпичную башню, в которой провели остаток своей жизни многие известные деятели российской истории и культуры, включая Емельяна Пугачева, и подумал: «Бутырки!» или «Бутырка»? Да какая разница?) Дальше тоже было очень интересно: фотографирование, отпечатки пальцев и прочие процедуры, я бы подробно их тебе описал, но при двух, к сожалению отсутствующих ныне условиях, а именно: а) это был бы не третий день моего пребывания в «местах не столь отдаленных», то есть я хочу сказать, способность воспринимать новые впечатления у меня несколько притупилась, да и сами события стали утрачивать свою новизну, и б) (это главное) все было бы по-прежнему, если бы я по-прежнему оставался тобой, то есть по-прежнему выдавал бы себя за тебя. По-видимому, это что-то вроде писательского псевдонима: я убежден: если бы Алексей Пешков не назвался Максимом Горьким, он не написал бы «На дне». Штильмарком, старик, быть интереснее, чем Золоторотовым! (Шутка.) Но если серьезно, вопрос «откуда они узнали?» давил меня, душил и грыз. Но я сразу хочу тебя поздравить – в нашем многолетней давности споре о том, что на каждого из нас есть «Дело», ты оказался прав! Я собственными глазами видел мое «Дело» – это такая серенькая тоненькая папочка. Ее небрежно нес мой сопровождающий (примерно так же я носил в школе свой набитый тройками дневник) и открывал его всякий раз при прохождении мной очередной процедуры (см. выше). Признаю – я проиграл тебе бутылку коньяка, но сразу предупреждаю: получишь ты его только после того, как поставишь мне бутылку аналогичного напитка за Пушкина. «Мечты, мечты, в ЧЕМ ваша сладость», помнишь? Это я опять шучу, но вчера, признаться, мне было не до шуток, особенно когда я услышал слово «общая» и понял, что речь идет о камере. (В тот момент я даже не вспомнил о Слепецком, на новую встречу и продолжение интереснейшего разговора с которым в его теплой уютной камере до того очень рассчитывал.) По правде сказать, меня не пугали (точнее, не очень пугали) условия содержания в общей камере Бутырской тюрьмы: быт, питание и прочее (к этому я уже начал привыкать) – пугало, страшило, приводило в состояние, близкое к паническому, ожидание того, как меня там встретят? И с интеллигентнейшим Дмитрием Ильичем встреча была непростой, а когда тебя встречают десятки собранных в одно место уголовников?

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

А дальше? «Не жди, не верь, не надейся»? Когда это было? «Пасть порву, буркалы выколю» – смешно, но не более. То-то и оно, то-то и оно, старик, – а дальше? Я категорически не мог сформулировать свой ответ на их неизбежное «за что?». Ответ «за други своя» исключался по всем возможным причинам, его я не сказал даже Слепецкому, но здесь я уже не мог ответить и словами Анатолия Жигулина в его прекрасном стихотворении «Кострожоги»: «Ни за что». Маловероятно, чтобы в общей сидели знатоки поэзии, но, главное, этот ответ мог законно их обидеть. В самом деле: если я – ни за что, почему они – за что-то? Теоретически это возможно? Возможно? Ты хорошо знаешь – я никогда не питал иллюзий в отношении своих физических кондиций и душевной стойкости, но действительность превзошла все мои ожидания. Это был не страх, а трепет: я был ни жив ни мертв, у меня буквально подгибались колени; когда охранник вел меня по длинному гулкому и страшно обшарпанному коридору, я даже остановился, и, чтобы придать мне требуемую скорость, охраннику пришлось ткнуть меня пару раз в спину своей резиновой палкой (впрочем, совсем не больно). И так шли мы, шли и наконец пришли…И вот как, ты думаешь, меня там встретили? А никак! Мой приход в общую в общей никто не заметил. Просто не обратили внимания! Я вошел, дверь за мной закрылась, и я остался там стоять. Потом сел и просидел так до утра. Никто, подчеркиваю, никто ко мне не подошел, никто не задал мне ни одного вопроса, никто даже, кажется, в мою сторону не посмотрел. Там каждый занят исключительно собой, вот какое открытие я сделал. И еще – я понял значение и смысл расхожей поговорки: «Не так страшен черт, как его малюют». То есть страшен, еще как страшен, но совершенно не так, как нам кажется. (Но об этом ниже.) Итак, я сел и тоже занялся собой – стал думать. Ты называешь это мозговой атакой, и она у тебя всегда имеет локальную и конкретную цель, носит характер планомерный и последовательный, я же просто вспоминал, всё вспоминал… Как в старинных романах писали: «Перед его мысленным взором пронеслась вся прошедшая жизнь». Вот и моя тоже пронеслась, причем не один раз: то, как на видике, в быстрой перемотке, то в замедлении, то в покадровом просмотре. Извини за красивость, но почему-то именно так хочется мне сейчас сказать: ночь напролет я перетирал свою жизнь, как муку между пальцами. (Или между пальцев? Как правильно, мама?) А муки той было немало, а что ты хочешь – жизнь взяла направление к полтиннику! Перетирал и все искал ту единственную крупицу, которая помогла бы мне ответить на вопрос: за что? За что меня, Золоторотова Е. А., привезли в Бутырку и посадили в общую? Искал и не находил, решительно не находил! То есть нет – нашел, много, причем такого, за что, как говорится, убить мало! (Но – во внесудебном порядке.) Даже за эти три дня и три ночи я такого нагородил и наворотил, что, как ты любишь повторять, мне впору дать десять лет расстрела с ежедневным приведением приговора в исполнение. И искать не приходилось – само ломилось во все окна и двери, беспрерывно кричало о себе, напоминая: «Ты сволочь и свинья, Золоторотов, сволочь и свинья!» И скотина в придачу. Вот, например, по времени самое близкое:

Слепецкий: Прямо по Пушкину.

Я: Все так говорят.

Это когда я сказал, что меня зовут Евгением, а тебя Германом, а он улыбнулся и очень доброжелательно прокомментировал: «Прямо по Пушкину». А я, недолго думая: «Все так говорят». Как пощечина – бац! Нет, это правда, все так говорят, когда я говорю, что меня зовут Евгением, а моего друга Германом, но мог же я, черт меня дери, промолчать, ведь получилось, что такого в высшей степени незаурядного человека, каковым, несомненно, является Дмитрий Ильич, я поставил в один ряд со всеми остальными. Думаешь, не услышал? Не заметил? Нет! Слепецкий все слышит! Слепецкий все видит! Ведь он же – писатель! А от одной мысли о том, что было между мной и Валентиной Ивановной, от одной только этой мысли у меня темнеет в глазах! Я действительно подумал, поверил (себе), что Валентина Ивановна влюбилась. (В меня.) Подумать только! Готов был от счастья по крышам бегать. Как Карлсон. (Единственное, что меня оправдывает – имя, которое она произнесла дважды или трижды, прижимая мою голову к своему животу. «Женька, – говорила она, – Женька!» – Не ищи оправдания! – Не ищу, просто вспомнил…) И этот человек смеялся над Цыцей, когда она приняла собаку за кошку! А ты горе за счастье принял, вот горе-то! Не-ет, за такое десяти мало, тут надо пятнадцать лет ежедневно расстреливать! Пулей «дум-дум»… А как я подал Неписигину руку? Говорил же себе, слово давал, клялся: не подам, и – подал! (Как в Саудовской Аравии: «с отсечением руки»!) Вот какой у тебя друг, старик, стреляй в меня, ежедневно стреляй! А настрелявшись, прости. Или хотя бы постарайся понять… Ты пойми одно – дело тут вовсе не в ножичке, хотя и в нем тоже. (Нет, это какая-то мистика – мой «Victorinox», одна сплошная мистика!) Пойми, старик, «оформили» они меня или «не оформили» – сути не меняет, как ни крути, с моей стороны это было бы предательство. И меня совершенно не волнует, что меня не стали бы искать и мне ничего бы за это не было, – меня волнует, что было бы за это Валентине Ивановне? Нет, не мог я оставить Валентину Ивановну, тем более в том плачевном состоянии, в каком она в тот момент пребывала. Согласись, с моей стороны это было бы подло, и на моем месте, я уверен, ты поступил бы точно так же, причем без моих сомнений и колебаний, – ведь я уже готов был бежать, хорошо, что ножичек заставил меня остаться. Без него я отсюда не уйду. Но ты здорово, гениально, красиво все придумал, почти как граф Монте-Кристо! И про Дашу тоже неплохо придумано, хотя и жестоко, но тут, я понимаю, придумывал на ходу, экспромтом, а всякий хороший экспромт, как говорят англичане, требует как минимум двухнедельной подготовки. Говоря о моей Даше гадости, ты справедливо рассчитывал на то, что я тут же выскочу на улицу, чтобы морду тебе набить, что и говорить, придумано лихо, однако ты не учел одной маленькой детали, а, как говорят теперь уже французы, – бог в деталях. Нет, ты все придумал талантливо и живописно: профессию проститутки, клиента, наркотики (хотя с наркотиками явно переборщил – за время нашего с Дашей знакомства она даже рюмки вина не пригубила). Но допустим, я тебе поверил (допустим!) и про профессию ее (про «Иры», кстати, я тебе рассказывал, мог бы и свое что-нибудь придумать. Некогда было? Понимаю), и про клиента – рыжего хама, и про все такое прочее, но, поскольку ты не собачник, никогда собак не держал и даже их не любишь (?!), ты и представить себе не можешь, что главное существо в доме каждого собачника – его собака, на первом плане всегда она. Ты еще не понял, о какой детали я говорю? Тотошка! Что же ты о нем ни слова не сказал? Не заметил? Рыжего хама разглядел, а Тотошку «не приметил»? Да он каждого входящего в дом мужчину облизывает с головы до пят! Оценивая твои слова трезво, скажу прямо: это был удар ниже пояса. Но в рамках правил. Потому что ты пошел на это «за други своя». Но вот за что при первой же встрече я потребую от тебя извинения, так это за «обыкновенную хохляцкую дрянь». Знаешь, старик, что это такое? Не обижайся, но это – обыкновенный фашизм! Вспомни, как в минуты доверительных бесед ты рассказывал мне о своих детских страданиях, когда в твоем родном Харькове тебя во дворе и школе дразнили фашистом. Решил отомстить? Не поздно ли, старик? Так вот… Сидя перед закрытой дверью, перетирая, как муку, между большим и указательным пальцами левой руки всю свою жизнь, я все больше и больше утверждался в мысли о том, что сажать меня не за что. Ежедневно вот так расстреливать – сколько угодно, но не сажать. Виновен, но неподсуден. НЕ-ПОД-СУ-ДЕН! Кстати, я недавно прочитал в «Литературной литературе»… (Ты не читал? Ну да, ты же не читаешь «эти интеллигентские сопли». А зря!) Так вот, с одним интеллигентным человеком случилась одна неприятная история. (Вот уж кто действительно попал под каток!) Не заплатил в трамвае за проезд. Ученый, два года зарплату не получал, за проезд до места работы в трамвае не платил, и вдруг – на тебе – контролер! «Платите штраф». – «Денег нет». Милиция, протокол. «Платите штраф». – «Денег нет». Милиция направляет протокол в суд, судья вызывает его повесткой раз – игнорирует, два – игнорирует, на третий (все, между прочим, по закону) судья дает санкцию на арест. В наручники и в Бутырку! А судья (это тоже между прочим) – не какой-нибудь там Угрюм Бурчеев, судья – женщина, мать, и всё с этим связанное сострадание у нее в крови, но выше всего, конечно, закон. Посадили, и сидит. Сколько-то он там просидел? Месяц? Два? Три? Во всяком случае – не больше. Но какую же «Литература» подняла бурю! (В стакане воды.) «Свободу Юрию Деточкину!», «Руки прочь от русского интеллигента!» (если я утрирую, то совсем немного) – примерно такие заголовки аршинными буквами печатались на первой странице данного издания на протяжении нескольких номеров. Я просто покатывался со смеху, когда читал! (Хотя человека жалко.) Но! Если ты интеллигентный человек, ты уж, будь добр, плати в трамвае за проезд. А денег нет – ходи пешком. А если для тебя это неразрешимая дилемма, значит, ты человек не интеллигентный. И если попал в Бутырку по справедливости, к справедливости не взывай! Хотя, повторяю, я искренне ему сочувствую, ничего хорошего там нет, туберкулезом заразиться – раз плюнуть, палочка Коха висит над твоей головой, как дамоклов меч, но «Литература» взывала именно к справедливости, и я именно про справедливость сейчас говорю! Опять отвлекся… Так вот, к утру (когда муки фактов в мешке моей жизни совсем не осталось) я сделал следующий вывод: сажать меня не за что. Моя Женька абсолютно права – ни разу в жизни я не проехал в общественном транспорте зайцем. (Кстати, откуда она это знает? Этого я ей не говорил. Женька, Женька, ты знаешь обо мне всё!) В нетрезвом виде на улице я появился всего один раз в жизни и тогда же понес за это наказание – провел ночь в КПЗ. (Помнишь, в наши студенческие годы я, ты, Федька Смерть и негр Мустафа, который, когда напивался, плакал и жаловался: «Ох, обрусел я, обрусел» – помнишь, как мы напились? Да помнишь, конечно помнишь!) Взяток я не беру (хотя, по правде сказать, мне их никогда не предлагали), нал с пациентов за прием в клинике не принимаю – только через кассу… Что еще? Нецензурно не выражаюсь даже в собственном туалете, так что не за что! «Так что не за что» – подвел я под утро итог своей мозговой атаки, но тут же мой внутренний голос резонно возразил: «Не за что, а сидишь. В Бутырке. В общей». Факт, от которого не отмахнешься. «Золоторотов Е. А.» – было написано на «Деле»». Как, откуда они узнали, что я – Золоторотов Е. А.? Я стал искать и, ты представляешь, – нашел! Подпись. Моя подпись. Подпись начальника лесопилки о выделении погорельцу кубометра теса, как ты остроумно шутишь. Не рассказать, как я с этой подписью боролся, даже правой рукой пытался расписываться – бесполезно. (Если судить по подписи, какие все-таки в моем характере скрыты амбиции!) И тогда я приучил себя в обязательном порядке после своих, как Женька говорит, финтифлюшек писать внизу в скобках расшифровку: (Золоторотов Е. А.). Это давно вошло у меня в привычку, и в той своей «докладной записке», которая во всех отношениях является хотя неудачной, но шуткой (скобки круглые, скобки квадратные, скобки фигурные), я сначала расписался, а потом, естественно, расшифровал. Вот вам и «Золоторотов Е. А.»! Ты понял? Нет, ты понял, как просто раскрывается ларчик? (Который, кстати, я сам и закрыл.) Но это еще не всё, далеко не всё! Самое главное! Я понял, что я неправильно считал. Надо было не вперед, а назад. Сам того не ведая, охранник мой мне это подсказал. Дело в том, что, когда он вел меня к общей и у меня буквально ноги подкашивались, я остановился, а он: «Вперед!» – и в спину концом дубинки, я как рванул, а он: «Назад!» Возможно, это мне как раз подсказало, что считать оставшуюся до двухтысячного года тысячу дней надо не вперед, а назад. (Сами подсчеты я провел уже в общей, когда муку жизни перетирал.) Ты помнишь, когда я считал в камере Слепецкого, вышло, что день этот был осенью, хотя я явственно помнил, что была весна, но математика – наука точная, с ней не поспоришь, и я, скрепя сердце, согласился. А дело-то в том, что я неправильно считал (не Лобачевский, права была Алла Рафаиловна), я считал вперед, а надо было – назад! То есть девяносто восьмой и девяносто девятый годы мы считаем так же: триста шестьдесят пять и триста шестьдесят пять, итого – семьсот двадцать, то есть семьсот тридцать, отнимаем их от тысячи, остается двести семьдесят. (Сего года, как любят здесь говорить.) Так вот, я считал их от первого января – вперед, и получалось – осенью, а надо от тридцать первого декабря – назад (двести семьдесят-то остается!), и получается, как я явственно помнил – весна, весенний день. Но этого мало, что весенний день, это был день, ты не поверишь, именно пятое апреля! Сего, сего года! День, который их всех так интересует! Ты видишь, сколько открытий я сделал всего за одну ночь? Хотя моей заслуги тут никакой, просто на полную катушку заработал мой закон всемирного понимания (он же закон всемирного непонимания). Раскрутился маховик, теперь только держись. Я даже вспомнил, куда делись деньги и почему я пошел не направо, а налево. Потому и пошел, что они – делись! Это когда фоксиха Луша в Трехпрудном переулке ощенилась. Причем там еще одна собака была, но я ее не видел, ее заперли в соседней комнате, какой-то крупной породы, все время в дверь ломилась, любопытствовала, а звали ее… звали ее… вот именно – Груша! Груша и Луша – рифма, благодаря ей и вспомнил. Хозяева их, муж и жена, наперебой объяснили мне, что Луша названа в честь Лушки из «Поднятой целины», а Груша в честь Грушеньки из «Братьев Карамазовых», чем сразу меня к себе расположили, правда, как зовут самих хозяев, я уже не вспомню. Он излишне волновался, мужчины в такие моменты всегда излишне волнуются, она вела себя гораздо более сдержанно, что, опять же, для женщин характерно. Кажется, он, сам говорил, был детдомовский и Груша – его первая собака в жизни, он еще сказал: «Первая и последняя» – и многозначительно посмотрел на жену. Между тем фоксиха ощенилась пятью здоровенькими фоксиками, и, тесно прижавшись друг к дружке, они припали к щедрой материнской груди. Радости хозяев не было предела: муж тут же предложил «это дело отметить», он, кстати, был выпивши, а жена – «просто попить чайку», из чего я сделал вывод, что он неравнодушен к спиртному, и она с этим его неравнодушием борется. Между прочим, очень интересная семья и очень интересный разговор состоялся. Она сказала замечательную фразу, которая мне запомнилась: «Бог не дал нам детей, но мы счастливы в собаках». Правда замечательно? А он, между прочим, собирается написать роман, в чем я совсем не уверен, потому что он не только не писатель, но по-настоящему даже и не читатель – эпилог «Войны и мира» до сих пор не прочел. Но тему интересно сформулировал. Я спросил: «Ну и про что будет ваш роман?» – а он ответил: «Про то, как один интеллигентный человек пошел защищать демократию и встретил Бога». Он был в девяносто первом у Белого дома и схожие с моими чувства испытал. Кстати, и в девяносто третьем он тоже там был, правда, не знаю, в каком качестве и на чьей стороне… Но интересная, в самом деле, пара, совершенно друг на друга не похожие: она – коренная москвичка, как она сказала: «Мои предки жили в Москве до пожара восемьсот двенадцатого года», – большая, спокойная, как копна, как пшеничная копна, стоящая где-то на лесной поляне, а он – черный, нервный и острый, как опасная бритва, которую взял в руки и не знает, что в следующий момент с ней сделает, нет, он совсем не похож на писателя и вряд ли у него что получится… Как я понял, он детдомовский, он сказал: «Она (жена) все знает о своих предках до седьмого колена, а я даже о своей матери ничего не знаю. Я не понимаю, что такое – любить мать». И еще почему они мне запомнились – потому что они очень-очень разные, даже еще более разные, чем мы с Женькой, а вот живут, и хорошо живут, «счастливы в собаках». Но роман он, конечно, не напишет… Тема сложная, непривычная, да и не его она. Вот – не его она! Теперь про деньги… Согласно действующим расценкам, данный вид услуг населению (с выездом на дом) является одним из самых дорогих, а сейчас, когда цены растут, как на дрожжах, даже неудобно называть сумму. Но приходится. Как говорится – со вздохом. Я вздохнул и назвал сумму: «Пятьдесят тысяч. Рублей». Хозяева Луши и Груши, однако, не смутились, и женщина решительно протянула мне денежную купюру. Я сосчитал нули и посмотрел на цифру впереди. Это было не пятьдесят тысяч, а сто[36]. А дальше произошел следующий диалог:

– У меня нет сдачи, – я.

– Сдачи не надо, – хозяйка Луши и Груши.

– Но это очень много, – я.

– Нормально, – хозяйка Луши и Груши.

– Я не могу, – я.

Хозяин Луши и Груши развел руками, умывая руки. Но я действительно не могу, потому что это мой принцип – не принимать к оплате суммы сверх действующих расценок. Я понимаю, что это несовременно, глупо, неправильно – потому что, если все так будут поступать, ничем хорошим это не кончится, рыночные отношения никогда не победят проклятый совок, но мне уже поздно переучиваться, только поэтому: «Я не могу». Однако в тот момент в моей душе что-то дрогнуло, хотя я не помню точно – дрогнуло или нет, но совершенно точно помню, как в моем мозгу мгновенно пронеслись волнующие душу расчеты: пятьдесят тысяч – в кассу, тридцать – Женьке с Алиской на Анталью, и двадцать – мне на книги. Я даже успел увидеть, как прохожу по переходу на Пушкинской и поднимаюсь направо, в сторону книжного магазина «Москва», который, по непонятным и необъяснимым причинам, люблю даже больше, чем Дом книги на Калининском, но:

– Я не могу.

И тут хозяйка Луши и Груши буквально сразила меня наповал. Она сказала:

– Сделайте доброе дело, возьмите.

И тут же в бой вступила «тяжелая артиллерия»:

– Если не возьмете, мы вас отсюда не выпустим, – многозначительно проговорил хозяин Луши и Груши, очевидно, он все еще надеялся со мной выпить.

Я пробормотал невнятные слова благодарности, сунул деньги в карман и торопливо ушел. Что интересно, стыда я не испытывал и угрызений совести тоже – право имею! Такой день – тысяча дней до двухтысячного года – право имею! К тому же женщина сказала прямо: «Сделайте доброе дело» – а чем я сегодня занимаюсь? А в мозгу в это время проносились все более волнующие душу расчеты: пятьдесят – в кассу, двадцать пять – Женьке с Алиской и двадцать пять – мне. На книги. «Страх и трепет» Кьеркегора, хотя не уверен, что пойму, но давно хочу ее купить и прочитать, даже не знаю почему, из-за названия, наверное.

Выйдя по узким переулочкам к Пушкинской, я спустился в переход, чтобы, как мне живо представлялось, подняться в сторону книжного магазина «Москва» – направо, но я поднялся налево, в сторону автомобильного магазина «Trinity Motors», где остановился рядом с другими зеваками и стал глазеть на стоящий прямо на тротуаре красавец «Hummer», без грусти думая, что никогда мне не удастся на нем прокатиться. На тот момент в моем кармане лежали только лишь пластмассовый жетон на метро да горсточка мелочи. А купюры не было – на удивление легко она отлепилась от моей руки и улетела к сидящему в переходе в инвалидном кресле безногому мальчику… А с этими деньгами, точнее, с теми, кто их просит, вот какая история: понятно, что давать нельзя, потому что это подачка, этим ты только развращаешь, к тому же если бы на хлеб, а то ведь пропьет или, того хуже, пойдут твои деньги на мафию, недавно в «Столичном молодежнике» читал, что все эти расплодившиеся в последнее время инвалиды, клянчащие деньги на каждом углу, – это всё мафией организовано. Аргументированная статья, между прочим. Женька моя тоже ее читала и теперь, когда меня за этим делом застает, спрашивает:

– На мафию?

Возразить мне нечего, как и раньше нечего было возразить, когда Женька в той же самой ситуации спрашивала:

– Откупаешься? – И в ответ на мое молчание, насмешливо прибавляла: – Не откупишься…

Как всегда, Женька бьет не в бровь, а в глаз, как всегда, она права – не откупишься! Все правильно, Жень, от того, что ты безногому денег дашь, ноги у него не вырастут, но если у него нет ни ног, ни денег, а у тебя и первое, и второе в наличии, то как же не поделиться? Хотя бы деньгами! Конечно, когда они есть. А когда нет, я не даю, прохожу с гордо поднятой головой. Правда, пряча глаза… Мимо того мальчика именно так один раз я уже проходил – там же, в переходе на Пушкинской, а потом прочитал про него в «Демократическом наблюдателе» статью Юлия Кульмана про то, как он потерял под трамваем ноги, про то, что он не из мафии, а сам по себе, и про то, что у него собака овчарка… Нет, конечно, если бы в моем кармане лежали две купюры, я бы одну отдал, а другую непременно себе оставил, но, с другой стороны, получилось как бы за два раза. Разумеется, в список совершенных в тот день ДД я не включил мальчика из перехода, потому что никакое это не ДД, а обычная вынужденная необходимость: он просит то, чего нет у него, но есть у меня, и я даю ему то, что могу дать. ДД же, по моему глубокому убеждению, когда ты даешь то, чего у тебя нет, и делаешь то, о чем тебя не просят (как, например, лифт, который я в тот день отремонтировал). Так что день пятое апреля я помню вплоть до мельчайших подробностей, а потребуются свидетели, всех привлеку, начиная с дурочки с собачкой, у которой в голове был бантик, сделанный из полосок ткани, оторванных от рукавов ее же пальто, – не у собачки бантик – у дурочки. (Надо будет, я и адмирала того найду!)

Валентина Ивановна сказала что-то про девочку, так и девочек всех, с какими общался я в тот приснопамятный день, я тоже вспомнил, не считая Алиски, которая сидела дома с воспалением среднего уха, а подружки в тот день к ней не приходили. Так вот, девочек было числом три, и все они были у меня на приеме, причем первую я никогда не забуду: приходит девочка, девица почти, лет шестнадцати, выше меня на две головы, села и сидит. Я говорю: «А где же ваш друг?» – имея в виду ее питомца, а она неожиданно вспыхивает, как маков цвет, и вопросом на вопрос отвечает: «Какой друг?» Я растерялся и говорю: «Кого мы будем лечить?» «Меня, – говорит, – меня вчера собака укусила». Нет, ты мне скажи, откуда эта девочка взялась, в какой школе училась или учится, если думает, что от укусов собак лечат в ветлечебнице? Даже рассердился сперва, а потом вспомнил, какой сегодня день, осмотрел укус – чуть выше колена, пустяк, даже кожа не прокушена, но для вида – зеленкой помазал. «Всё», – говорю. Сидит! Молчит. Что-то здесь не то, думаю, и тоже сижу, молчу. «А вы мне справку выпишете?» – «Какую справку?» – «Что я не бешеная… А то Гарик со мной на дискотеку отказывается идти, боится заразиться». Меня это рассмешило, конечно, но и возмутило. Гарик этот возмутил, но виду я не подал, справку выписал, хотя и не имел на это права, и она ушла, счастливая, так вот этой девочки фамилию я запомнил, причем на всю жизнь: Рыжикова! (Разве старый опытный грибник такую фамилию забудет?) Фамилии двух остальных девочек я, правда, не помню, помню лишь, что у одной был хомяк кусачий (запоры – перекорм), а у другой – волнистый попугайчик болтливый (облысение – авитаминоз), но найти этих девочек тоже не составит труда – по записи в журнале приема. (Так что к сегодняшнему опознанию я прекрасно подготовился.)

Моя ночная мозговая атака закончилась тем, чем всегда заканчиваются атаки победителей – крепким здоровым сном. Я заснул. Сидя. У двери общей. И проснулся я совершенно другим человеком, как бы точнее выразиться, обновленным, что ли, хотя и это неточно. Потеряв ощущение времени, я автоматически взглянул на часы, чего на протяжении этих трех дней и трех ночей по определенной причине не делал. На часах было четыре, но меня это нисколько не испугало, я же говорю – проснулся другим. (И никогда больше не испугает!) Спустя некоторое время я вновь посмотрел на часы и, увидев на циферблате все те же четыре часа, понял – сломались или кончились батарейки. И это тоже нисколько меня не расстроило! Мои новые знания и мой удивительный сон давали мне силу и какую-то необыкновенную легкость бытия, которую я ощущаю и по сей час, когда меня везут на опознание. И еще я понял: со всеми моими бзиками, фобиями и пунктиками надо кончать. Никаких больше вам красных квадратиков! – Что? – Всё! Проехали! Я знаю (я просто в этом уверен), с чего все это у меня началось: с булки с изюмом в детстве, с банальной булки с изюмом, которая мне почему-то не понравилась, а я под это сразу теоретическую базу подвел. Как говорил, кажется, Воланд, подобное лечат подобным, и сегодня же, еще не заходя домой, я куплю в булочной булку с изюмом и прямо на улице ее съем! И еще – оформлю заграничный паспорт и поеду за границу. В Анталью, да, в Анталью! А встречу там того рыжего иностранца, подмигну ему, как старому приятелю, и скажу: «Адвертайзинг!» (А что я могу еще сказать?) Но это потом, позже, а сегодня поеду к тебе, друг, и ты меня научишь, как надо отвечать, когда по телефону прачечную спрашивают, – на данный момент это единственное белое пятно во всем багаже знаний, законно нажитом мной за эти три дня и три ночи.

Единственно, о чем жалею, так это о том, что за отчетный период я не прочитал ни одной книжки. Что ж, вернусь домой и начну наверстывать упущенное. Прямо сегодня! Слепецкого… Пойду в книжный и куплю Дмитрия Слепецкого. Единственный писатель, с кем я лично знаком и при этом не прочел ни одной его строчки. А чтобы понять, люблю ли я Маяковского, перечитаю Маяковского. И Андрея Вознесенского. И Лермонтова, конечно, «Когда волнуется желтеющая нива…». Да, чуть не забыл – заповеди! Не только «От 5-й до 10-й», с чего все началось, но и с первой по пятую. Включительно. Что еще? Всё. А горло-то не болит, совершенно не болит! И никакой фарингосепт мне уже не нужен! Нет, не потерянное это время, а приобретенное. Эх, был бы я писателем – как бы я все это описал, с какими радостными подробностями! РОМАН. И посвятил бы его тебе, старик! Или Даше… Или Женьке… с Алиской. Или маме… Маме, конечно же, маме! И назвал бы его: «Три дня и три ночи». Или «За други своя». Тоже неплохо. Но чукча не писатель, чукча – читатель. А жаль!

Третий (продолжение-3)

Я сразу его узнал. Хотя фотография была плохая, бледная, «с уголком», взятая из паспорта или служебного удостоверения и во много раз увеличенная. По прическе узнал – как у нашего декана. Сколько лет прошло, а ничего не изменилось. Уже и общественная формация не та, что была, и сама страна – другая, по-другому даже называется, все изменилось, а это вот – нет: такой же прикнопленный к стене лист ватмана, увеличенная фотография и текст, написанный ровными черными буквами, как будто пишет их один и тот же человек. И текст почти одинаковый, только там было: «после тяжелой болезни», а здесь: «трагически погиб». И те же белые гвоздики в вазочке на полу. Мой сопровождающий задержался – милиционер проверяет пропуск, и я могу стоять и смотреть…

– Вперед!

Я иду вперед и с ужасом осознаю, что так и не узнал, как его зовут! И не узнаю, если не оглянусь и не посмотрю!

ЦЫШЕВ

Евгений Георгиевич

– Не останавливаться!

Впереди двое: большой и поменьше. Идут. Большой – первый, поменьше – отстает, начальник и подчиненный – понятно.

Большой (недовольно): Приличную фотографию найти не могли?

Поменьше (оправдываясь): Не могли, Константин Михайлович. Не любил фотографироваться…

Большой (недовольно): Не любил фотографироваться.

Поменьше: Вы ведь сами знаете, какой он был – не высовывался, в глаза не бросался…

Большой (недовольно): Не высовывался, не бросался…

– Направо!

А ведь и я тоже не люблю фотографироваться! И какая фамилия у него оказалась неприметная, скрытная, громко не произнесешь, легче шепотом: Цышев. Не высовывался, в глаза он не бросался, входил в кабинет, а я его не замечал. Не бросался… И БРОСИЛСЯ! Но что же ты за человек, Золоторотов, что сразу не понял – кого Валентина Ивановна ждала, о ком волновалась, по кому так убивалась! Дудкин, блин! – Не ругайся. – Я не ругаюсь, Дудкин, блин, которого в глаза не видел, выдумал от начала до конца, ты о нем больше думал, чем о реальном человеке, который был с тобой рядом и хотел тебе помочь. «Адвоката, требуйте адвоката. Ничего у них не подписывайте». С риском для себя подсказывал, потому что – «стучат»… Так вот оно что, так вот оно что! А ты, а ты… Ты не любишь тех, кто тебе не нравится! Что-нибудь тебе в человеке не понравилось, и вот ты его уже не любишь. Нашлепка, как у декана, – и для тебя этот человек не существует! Зачем думать о неприятном, когда можно думать о приятном, да? За эти три дня, Золоторотов, я узнал о тебе много нового, но ничего утешительного. О неприятном ты должен думать, только о неприятном! И любить тех, кто тебе не нравится, и, чем больше не нравится, тем больше любить! (Если ты не скотина и свинья, конечно, а человек, если ты не гад и сволочь, а человек опять же!)

– Налево.

Где-то я читал, кажется, в «Демократическом наблюдателе» Юлий Кульман пересказал разговор Сталина с английской журналисткой, которая ужасалась миллионам наших жертв, какая, мол, это трагедия, но Сталин с ней не согласился:

– Трагедия – когда погибает один человек. Когда погибают миллионы – это статистика.

А я бы поспорил со Сталиным: трагедия – когда погибает тот, кого любят… Как Валентина Ивановна убивалась, какая это была трагедия. А без Валентины Ивановны это был бы несчастный случай. Вот я здесь иду, мне хорошо, а кто-то сейчас на Каширке от боли корчится, и, если есть у него родные и близкие, если любит его хоть одна живая душа, тогда это трагедия, а если нет – статистика? Но человеку-то больно, как же ему было больно! «Честного захотела» – и это всё о нем, о ком же еще? На таком месте честным быть равносильно самоубийству! Это ты, Золоторотов, взяток не берешь, потому что никто их тебе не предлагает. Он и пил оттого, что честным был, честные в России пьют всегда, а ты только по праздникам. По праздникам честный, ДДД у него, тимуровец плешивый! Так вот почему Валентина Ивановна его нюхала, а я… А ты! Скотина и свинья ты, скотина и свинья, и еще сволочь в придачу, сколько раз я тебе говорил: не смей, не пытайся даже думать о людях плохо! О тех, кого знаешь хорошо, о тех, кого знаешь плохо, а о тех, кого не знаешь, и подавно! О тех, кто тебе нравится, не смей, а о тех, кто не нравится, и подавно! Не смей! И ведь сколько раз зарекался, слово себе давал: «Больше никогда! Ни разу в жизни!», а спустился в метро, толкнули и… Толкнули? Или сам бросился? А этого ты не узнаешь никогда, но пусть этот страшный случай, эта трагедия – научит тебя любить людей. Всех, всех без разбора, с нашлепками и без, далась тебе эта нашлепка! Неужели, Золоторотов, тебе и этого будет мало? Подумай, какую страшную цену человечество платит за то, чтобы ты любил людей.

– Стоять!

Клянусь! (Последний раз и навсегда.) Всегда, везде и всех! Любить людей. И начать прямо сейчас. Я люблю вас, люди!

– Заходи.

Захожу. (А точнее – вхожу.) Большая пустая комната. Четыре стула у стены. (Значит, уже не пустая.)

– Садитесь.

(Форма обращения показательная: то на ты, то на вы, что характеризует у говорящего неуверенность в себе. – Селивестров М. В. «Основы человеческой психологии. Для студентов ветеринарных вузов». Не знают, как себя со мной вести? А почему? А потому!) Сажусь, конечно. На самый ближний ко мне стул, который самый крайний. (А это уже не позиция старик, просто так удобно.) А на оставшиеся три, как я понимаю, сядут еще трое таких же, как я, гавриков, а потом войдет девочка и начнет выбирать: «Аты-баты, шли солдаты…». Хотя, впрочем, это они в моем детстве шли самовар покупать, сейчас все другое. Алиска с подружками считалась:

Рельсы, рельсы, рельсы,

Шпалы, шпалы, шпалы,

Ехал поезд запоздалый…

Запоздалый вы были человек, Цышев Евгений Георгиевич, запоздалый, вот… «Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век!» Родились бы вы в девятнадцатом веке, родились и жили бы спокойно, и никто бы вас там фотографироваться не заставлял. Я где-то читал (кто-то писал): «Проживи Александр Сергеевич еще несколько лет, и у нас была бы его фотография». Не надо! То есть проживи – надо, еще как надо, я вообще считаю, уверен и убежден: если бы Пушкин дожил до возраста старого хрыча, мы бы жили сейчас в другой стране, не в Абсурдистане – в Лукоморье! И Ленина не было бы, и Сталина не было бы, и всей этой гадости не было бы, так что проживи – да! А фотографии его не надо. (Лично мне портрета работы Кипренского больше чем достаточно.) А с этими фотографиями беда, особенно в последние годы, когда «мыльницы» появились, и все моду взяли: в гости, куда ни придешь, – наелись, напились и давай фотографироваться, Глоцеры за Новый год по две пленки исщелкивают! Когда это начинается, я стараюсь куда-нибудь скрыться, чаще всего в кухню, мою там посуду. «Мой ты». Мою. Но в позапрошлый Новый год Женька пришла туда за мной следом и устроила скандал, а потом подтянулись Глоцеры и Ивановы и перевели скандал в русло диспута. Они все мне доказывали, что это память (это – память?), что, когда мы станем старыми и врачи запретят нам всё, мы будем «сидеть на печке», как сказал Глоцер, и перебирать там фотки, как сказал Иванов. Но я не хочу сидеть на печке и перебирать фотки, я надеюсь, в старости у меня найдутся дела и интереснее, и важнее! Тогда Иванова сказала, что это останется детям, дети будут смотреть, «и завидовать!» – прибавил Иванов. Но неужели Алиска, став взрослой, будет это смотреть? Разве что со стыдом за меня, за нас, потому что, я не сомневаюсь, – они будут лучше нас, как всякое предыдущее поколение лучше последующего, то есть наоборот – всякое последующее лучше предыдущего – такова диалектика жизни. Нет, я хотел бы оставить Алиске другие о себе воспоминания! Тогда Женька спросила (в позапрошлый Новый год она выпила даже больше, чем в прошлый), глядя на меня в упор, спросила: «Боишься оставить след в истории?» Я хотел резко возразить: «При чем здесь история?» – но сказал почему-то: «Боюсь», и я знаю, почему я так сказал, – потому что действительно боюсь. Мне кажется, история совершенно не нуждается в подобных наших следах, это напоминает мне модные ныне «шашлыки», после которых в лесу остаются черные кострища, поломанные деревья и бутылки, стеклянные, а также пластиковые, которые, с точки зрения экологии, еще хуже стеклянных. Нет, Женечка, лучше никаких следов в истории не оставлять, а проскочить в ней незаметно, нигде не наследив и ничего не испортив. Разумеется, ничего этого я не сказал и пошел, как миленький, фотографироваться, а посуду домыл, когда гости разошлись, и Женька спала уже сном младенца.

Цышев

Евгений Георгиевич

Имя. Я заметил, давно заметил, нам, Евгениям, не очень-то везет, причем данная закономерность всегда относится к Евгениям мужчинам и никогда к Евгениям женщинам, потому что женщины – существа высшего порядка, но сколько раз так было: идем мы с Женькой по улице, и я обязательно обо что-нибудь споткнусь, или упаду, или на меня что-нибудь упадет, и хотя это мелочи, они ведь тоже надоедают, даже жалко становится Женьку. «Золоторотов, когда это кончится?» «Золоторотов, когда я от тебя отдохну?» Отдохнула хоть немного, Жень? Сегодня вернусь, и снова все начнется… Закономерность… Я не жалуюсь, нисколько не жалуюсь, это просто голые факты, если можно так выразиться – статистика жизни, к сожалению, не только моей… Однажды на тихой охоте я искал в сосенках рыжики и попал под ружейный выстрел другого охотника, громкого, так сказать, который принял меня за зайца. Дробь прошла над головой, но как же он, бедняга, извинялся, он чуть не плакал, так что мне пришлось его успокаивать, а когда узнал мое имя, успокоился: «Нам не везет», – проговорил он горестно, его тоже звали Евгений.

Я – Евгений,

Ты – Евгений…[37]

Для кого-то это эпиграмма – озорная и веселая, а для меня печальная история двух талантливых поэтов, которым не повезло, потому что не они выбирали время, но время выбрало их и распорядилось ими по собственному усмотрению. А Евгения Александровича я видел трижды. Первый раз – в студенческие годы в кафе «Космос». Мог взять автограф, но постеснялся, о чем жалею по сей день. Второй раз, уже с Женькой, – в парке Горького на вечере вьетнамской поэзии. Народу было полно. Не из-за вьетнамцев, конечно, – из-за Евтушенко. Он был в голубом костюме и в белых шелковых носках, какие тогда никто не носил. Когда вьетнамцы читали свои стихи, все давились от смеха, потому что, действительно, это напоминало кошачье мяуканье, но когда встал Евгений Александрович, все затихли. А последний раз – на балконе Белого дома, в первый путч, накануне той ночи. Он читал стихи. Возможно, это были не самые лучшие его стихи, но зато своевременные! И еще – уместные… Вот именно – уместные! «Евтушенко исписался…» А я считаю – еще не вечер! Я считаю, что если у поэта есть хотя бы одна строка, которую ты вдруг вспоминаешь или по случаю цитируешь, и если эта строка греет тебе душу, значит, поэт – хороший! А таких строк у Евгения Александровича более чем достаточно, и даже эта эпиграмма всегда поддерживала меня в трудную минуту:

Я – Евгений,

Ты – Евгений.

У меня сейчас такое чувство, что я очень давно Евгения Цышева знал, с самого раннего детства, знал не хуже, чем себя, и я, кажется, знаю, нет, не кажется, а точно, я точно знаю, почему у меня сейчас такое чувство – потому что это он и есть, он и есть Колька Золотоносов! Дверь распахивается, и я вздрагиваю – Женька! Нет, не Женька, но как похожа, как похожа на мою Женьку эта женщина в черном. Она входит быстро и деловито, громко стуча острыми каблуками, держа на отлете дымящуюся сигарету. Черные туфли, черные колготки, черная юбка, черная под самый подбородок водолазка, завязанный на затылке черный платок, черные очки. И сигарета тоже черная!

– Вы уже здесь?

Вопрос, на который у меня нет ответа. Голос прокуренный, тоже как у моей Женьки. Женька, Женька, ты курила всегда: когда носила под сердцем Алиску, когда болела воспалением легких и даже когда занималась йогой. «Йоги разрешают до пяти сигарет в день». Когда и где, Женечка, они это разрешали? Курение не полезно, совершенно не полезно, это я тебе говорю, врач, хотя, конечно, и ветеринар.

– Ну, где эти остолопы?

Если на первый вопрос у меня нет ответа, то на второй я его просто не знаю. Остолопы – гаврики? Впрочем, эта женщина в черном, кажется, и не ждет от меня ответа, она меня не спрашивала, а самоутверждалась так на публике, если считать публикой опять же меня. Ходит, выставляя свою худобу напоказ, как будто только вчера похудела… Но что же я молчу? Я должен, говорить! «Говори!» У меня заявление! То есть я хочу сказать, что я вспомнил все, что было пятого апреля сего года, где я был и что делал. И с кем встречался. А если вас интересуют именно девочки, то в тот день я знал их в количестве трех штук, то есть, ха-ха, пятого апреля я общался с тремя девочками. Фамилия первой Рыжикова, а двух остальных можно узнать по журналу приема… Уходит так же, как и пришла. (Лобком вперед.) – Не хами. – Я не хамлю, а цитирую друга. – Ты бы лучше не цитировал, а сказал то, что сказать собирался. – Не сказал, согласен. Но как говорить в эти черные очки – как в пропасть, точнее, как в две пропасти, – не то что отклика не услышишь – эха не дождешься! Подлая придумка эти черные очки: человек смотрит тебе в глаза, все видит и все про тебя понимает, а ты смотришь в его черные очки, ничего не видишь и ничего не понимаешь. Забавно, что женщиной в черном я назвал мою Женьку сразу, как только ее увидел (по аналогии с романом Коллинза, который тогда читал) – так про себя тогда и сказал: «Женщина в черном», хотя, конечно, понимал, что передо мной не женщина, а девушка (и позже в этом убедился!), но, что особенно интересно, это был тот редкий, можно сказать – редчайший, и более того – единственный случай в моей жизни, когда женщина (девушка конечно же) не только мне не понравилась, но вызвала прямо противоположное чувство, и я (я это точно помню!), я даже подумал, что никогда на ней не женюсь. «Если я когда-нибудь на ком-нибудь женюсь, то только не на ней», – подумал я. (А слово «судьба» не пустой звук?) «Ну, что с ним будем делать?» – спросил Дерновой, обводя взглядом всех членов комсомольского бюро. Это случилось «на бюро», когда меня разбирали за то, что я второй раз за год потерял комсомольский билет; их сидело там человек семь мужиков и она одна – девушка, секретарь – вела протокол. Она была в черной водолазке под самый подбородок. «Ну что…» – повторил Дерновой начало своего вопроса, прерывая общее молчание, это был у них почти ритуал, я потом еще два раза терял этот несчастный билет и хорошо изучил этого человека: сначала Дерновой задает вопрос целиком, и все молчат, а потом повторяет только первую его часть, и начинается обсуждение. Речь шла об исключении из комсомола, чего я очень боялся – исключение из комсомола влекло за собой исключение из института. Автоматом. Хотя, как я сейчас понимаю, исключать меня они не собирались, хотели лишь попугать, поэтому говорили исключительно об исключении. Наконец все сказали, что должны были сказать, и, замолчав, разом посмотрели на Дернового. А он взглянул на меня, усмехнулся (видимо, вид у меня был жалкий), потер свой горбатый нос, улыбнулся, обнажая длинные желтые зубы, и обратился к членам бюро:

– А может, женим его? Женатые комсомольцы билетов не теряют.

(Два раза потом терял!) Члены бюро оживились, а Дерновой загадочно и важно продолжал:

– Вот наш секретарь – Мещанская Евгения. Учится на заочном, переводится на дневное. Надежный товарищ, в трудную минуту всегда подставит… плечо…

Члены бюро засмеялись, а я с облегчением подумал: «Не исключат!» И в тот самый момент Женька оторвалась от протокола, подняла голову и посмотрела на меня – неожиданно пристально и серьезно, так, что я даже растерялся и подумал во второй раз: «Никогда не женюсь на этой женщине в черном». И женился! И прожил много долгих счастливых лет, и еще проживу, нет, все-таки слово «судьба» – не пустой звук! Второй раз женщиной в черном Женька была недавно – когда погиб Влад Листьев. Она его очень любила (а кто его не любил?) и, наверное, немного подражала его жене, то есть уже вдове, но все равно красавице (Альбина?) Да, Альбина Листьева. После гибели мужа она появлялась на телеэкране исключительно в черном, вот и Женька стала так же, как она, одеваться и так же, как она, завязывать на затылке черный шелковый платок, и даже дома не снимала черные очки. Наши семейные обеды в те дни проходили в тягостном молчании. Я испытывал непонятное чувство вины и ощущал собственное присутствие неуместным. Ситуацию неожиданно разрядила Алиска, за что я очень ей благодарен. За одним из таких «траурных» обедов, она вдруг обратилась к Женьке с вопросом: «Мама, а если убьют нашего папу, ты так же будешь переживать?» Женька бросила вилку, резко встала и ушла, громко хлопнув входной дверью. Вечером она вернулась – немного выпившая и такая, какой я ее всегда знал – веселая и жизнерадостная. Моя Женька! Нет, все-таки удивительная она у меня: сколько лет с ней живу и не перестаю удивляться. И восхищаться… Моя тамбовская казначейша, мой идеал женщины, мой гений чистой красоты! Я не знаю у моей жены недостатков. Я их не вижу, потому что их попросту нет, если не считать походки, да это и не недостаток, а, скорее, особенность, – когда Гера сформулировал тот своеобразный тип женской походки, я присмотрелся к Женьке и с некоторым удивлением обнаружил, что именно так она и ходит (вот почему еще я увидел ее в женщине в черном!), но это не такой уж большой недостаток, не такая страшная особенность, тем более что со временем, с годами, это обязательно пройдет, с годами все проходит. По правде сказать, я даже испугался, когда Гера сказал, что Женька знает о Даше. «Женька знает о Даше!» – потрясенно подумал я. А ведь это хорошо, что Женька знает о Даше, это значит, что мне не придется начинать разговор, на который, наверное, я бы так никогда и не решился. Но и это даже не главное! Ведь если Женька о Даше знала, знала и вида не подавала, продолжая со мной жить, и хорошо, замечу, жить: последнее время мы жили хорошо, не помню даже, когда последний раз Женька на меня ругалась, – это вселяет в меня уверенность, что и дальше мы будем жить хорошо, и даже еще лучше, потому что теперь не только Женька знает, но и я знаю, что она знает, открыто, честно, без оскорбляющего обмана, недомолвок и недоговоренностей – жить! – зная все друг о друге, а самое главное – зная друг друга! Я познакомлю Дашу с мамой, познакомлю с Женькой, познакомлю с Алиской (я, кстати, не удивлюсь, если выяснится, что не одна Женька, но и Алиска знает тоже: последнее время мать с дочерью то и дело в кухне шепчутся, а как только я туда вхожу – замолкают и хитренько так, лукаво улыбаясь, переглядываются, – смешные и славные они у меня, смешные и славные!), – и тогда, поелику это будет возможно, с минимальными для всех сторон потерями, я смогу вплотную подойти к осуществлению моей самой главной, самой великой мечты – встречи двухтысячного года… Вместе! Вместе со всеми, кого я так люблю: вместе с мамой, вместе с Дашей, вместе с Женькой и Алиской, вместе с Герой, но только, чур, без Ивановых и Глоцеров. (И чтобы не фотографироваться!) А я нажарю котлет… Не котлет как котлет, а котлет – как память о моей детской мечте. О, что это будут за котлеты! А когда часы на Спасской башне пробьют двенадцать раз, я подниму свой бокал и громко и торжественно скажу:

– С Новым годом, милостивые государи!

И будем мы жить до глубокой старости… Как Пушкин Пущину писал: «И будем мы старые хрычи, а жены наши старые хрычовки». Замечательно! А Женька не поняла, обиделась, за хрычовку обиделась… Но разве плохо быть стариками? Старикам ничего не нужно и ничего не страшно – разве это плохо?

Но… Какие же это остолопы? Это три богатыря, мои старые знакомые! Увлечены беседой, да так, что меня не видят.

Илья Муромец: Сегодня в стране единственный стоящий лидер – это Лужков!

Добрыня Никитич: Не лидер, а просто крепкий хозяйственник. Ему с Москвой повезло…

Илья Муромец: А кольцевая дорога? Построил? Построил!

Добрыня Никитич: Я же говорю – повезло. Москва – деньги шальные… Построил бы он что-нибудь в провинции…

Илья Муромец: Да за одну кольцевую ему памятник при жизни надо поставить!

Добрыня Никитич: Ну вот и ставь. А до президента он еще не дорос.

Илья Муромец: Дорос!

Добрыня Никитич: Не дорос!

Узнают? Нет, не узнали. Да и неудивительно – когда мы встречались в прошлый раз, нас тоже трое было, поодиночке и я бы их не узнал. Поздороваются? Нет. Кто же здоровается с незнакомым человеком? Садятся на свободные стулья в том же порядке, в каком шли: рядом со мной Алеша Попович, посредине Илья Муромец, Добрыня Никитич, как и положено, справа от него. Судя по выражению лица, Алеше Поповичу этот спор неинтересен.

Илья Муромец (Алеше Поповичу): А ты что думаешь?

Алеша Попович (равнодушно): А я давно уже ничего не думаю.

Плохо! Очень плохо. Из-за такого вот равнодушного большинства в нашей стране происходит то, что происходит. Типичный пофигист этот Алеша Попович, так и разит от него гражданской индифферентностью!

Илья Муромец: Лужков – президент!

Я совершенно с вами согласен! Надо смотреть правде в глаза: Ельцин свою историческую роль исполнил, поднял Россию на дыбы, разворошил все, что было можно и нужно, – после стольких лет брежневского застойного болота и бесплодных горбачевских попыток улучшить социализм. Ельцин разбросал камни, Лужков их соберет! И построит из них дома, больницы, ветлечебницы. Единственный недостаток Лужкова, я это повторяю и никогда не устану повторять, единственный недостаток Лужкова – это Церетели! (И Храм Христа Спасителя, конечно.) Стоп, – женщина в черном! Смотрит на трех богатырей и недовольно кривит свои синие губы. Неужели и в глаза назовет их остолопами?

Женщина в черном: Ну наконец-то… Я вас обыскалась… Значит, так, сейчас здесь будет проведено опознание. Сидите прямо и не двигайтесь. Смотреть вперед, выражения лица не менять…

Илья Муромец (весело): Рожи не корчить!

Женщина в черном (строго): Опознание будет проводить ребенок. Девочка…

Услышав слово «девочка», я начинаю слышать собственное сердце. Оно колотится в груди тяжело и гулко. Почему? Не понимаю.

Илья Муромец (Алеше Поповичу): Фильм «Прошу слова» помнишь?

Алеша Попович: Ну?

Илья Муромец: У нее сына убили, а она на следующий день на работу вышла.

Алеша Попович: Ну?

Илья Муромец: Баранки гну!

А что, действительно, отличный фильм! А Чурикова просто гениальная актриса. (Хотя и не мой тип женщины.) Только не понимаю, почему он его вспомнил.

Женщина в черном: Тише!

Илья Муромец (шепотом): Дурацкое занятие это опознание: сидишь, как Ленин в Мавзолее, а мимо тебя идут и смотрят.

Добрыня Никитич: Ленин лежит.

Илья Муромец: А это уже одно и то же…

Я (шепотом): Я тоже считаю, что следующим президентом будет Лужков. По одной простой причине: ему просто нет альтернативы!

В ответ – молчание. Глупо вышло. Еще один милиционер умер. Не смешно. Да и не беда – на его место в строй встанет другой! Все равно не смешно… Какая-то удивительная мысль пришла мне в голову, когда я сидел здесь один, я даже помню ее на вкус: она была горькая и сладкая; нет, не так: она была сладкая и горькая, – откуда-то прилетела, а когда вошла женщина в черном – вылетела… Сладко – это Колька Золотоносов, когда я про него, непутевого, думаю, мои бесконечные недостатки превращаются в достоинства, и от этого я начинаю ощущать в душе приятную сладость. Про Кольку Золотоносова я думал потому, что думал о Цышеве… Я думал о Цышеве, все больше и больше сознавая, что именно он и есть мой Колька Золотоносов, по всем приметам – он, а потом до меня дошло, что если нет больше Цышева, то, значит, и Кольки тоже больше нет…Отсюда и горечь. Причем сначала я почувствовал горечь, и только потом до меня стало доходить… Какое же у Кольки было отчество? Алексеевич, как у тебя! Алексеевич, конечно…

Золотоносов

Николай Алексеевич

Значит, я буду дальше жить один? Выходит так… Как сказал товарищ Сталин: «Других писателей у меня для вас нэт». Других двойников у меня для вас тоже нэт. (А интересно: когда погибает твой двойник – это трагедия или статистика?) Прощай, друг мой Колька, мы прожили с тобой долгую и счастливую жизнь. А вот наконец и девочка… Косички! Как давно я не видел обычных девичьих косичек. (Алиска с Женькой категорически против косичек, а я за. И против школьной формы они, а я и тут за!) Как давно я не видел ребенка, одетого в школьную форму! С ней беда, с этой школьной формой, точнее, с нашей швейной промышленностью беда: то гнали ширпотреб, а то вообще ничего, я даже хотел в Минлегпром письмо написать, напомнить важным дядям и тетям, что школьная форма нужна, школьники должны выглядеть как школьники, а не как неизвестно кто, просто надо не забывать, что современные дети совсем не такие, какими были мы, они не безликая серая масса, а личности и индивидуальности, и к тому же все время растут, причем по отдельным своим частям, и это тоже надо учитывать: то руки, то ноги, а у моей Алиски ни с того ни с сего стал расти нос, откуда что берется? Девочка с косичками проходит мимо как-то странно, боком, и походка странная, на цыпочках, и идет, опустив глаза, как грузинская девушка в народном танце. А школьная форма ей велика. Нет, я не видел эту девочку! Ни пятого апреля и ни в какой другой день. Это у меня на фамилии памяти нет, а на зрительную я пока не жалуюсь. Тем более – на девочек. Возможно, для кого-то они все на одно лицо, но не для того, у кого ребенок – девочка. Как кто-то сказал: «Только живя в Китае, различаешь китайцев по лицам». Нет, я не видел этой девочки. Никогда и нигде. Уходит. Прощай, девочка.

Илья Муромец (Алеше Поповичу): Ну, что ты думаешь?

Алеша Попович: А я ничего не думаю.

И снова тягостная тишина. Это уже не милиционер умер, а целый взвод ОМОНа взлетел на воздух. Где же женщина в черном? Заявляю со всей ответственностью: никогда и нигде я не видел этой девочки!

Илья Муромец: Ты вчера телевизор смотрел?

Добрыня Никитич: А как же!

Илья Муромец: А ты?

Алеша Попович: Естественно.

Ну вот… Такие замечательные люди, три богатыря, а «а как же», «естественно»… Неестественно! Телевизор я тоже иногда смотрю, но в целом отношусь к телевидению отрицательно, видя, как беззастенчиво и нагло ворует оно у людей время, которое те могли бы потратить на чтение книг, злодейским образом превращает читателей в зрителей, лишает их какой-либо возможности внутреннего роста, а по большому счету, обессмысливает процесс человеческого существования. (Я много на эту тему размышлял.) К сожалению, за примерами далеко ходить не приходится: Алиску читать не заставишь, а от «ящика» не оторвешь; Женька умудряется смотреть сериалы, даже когда с подругами по телефону болтает. «Без телека я умру», – Женька. Просыпается и сразу врубает. И не только я, каждый читающий человек может сколько угодно таких примеров привести. Однако не все так плохо, как всем сегодня кажется… Я много размышлял на эту тему и пришел к совершенно парадоксальному выводу, которым ни с кем, даже с самыми близкими мне людьми, не могу пока поделиться, потому что ни они, ни общество в целом не готовы еще это услышать. Это не просто вывод, это, не побоюсь значительного слова, – пророчество. Но, как известно, нет пророка в своем отечестве, потому и молчу. А заключается оно в следующем: не за горами то время, когда люди окончательно отвернутся от телевизора и вновь возьмут в руки книгу! Что позволяет мне это утверждать? Факты и только факты. Я встречаю все больше и больше людей, которые все меньше и меньше смотрят телевизор – Марик, Цыца, некоторые его совершенно не включают (мама), а кое-кто и вовсе от него отказался, как, например, мой друг Гера, который в прошлом году во время трансляции футбольного матча выбросил свой огромный и дорогущий телеприемник в окно. И этим примерам – несть числа. Я слышал недавно шутливую, но очень симптоматичную фразу: «Если у вас нет телевизора, это еще не значит, что вы интеллигентный человек». Ее сказала та женщина с Трехпрудного переулка, сказала и прибавила с улыбкой: «Но, тем не менее, телевизора у нас нет». Конечно, не значит, но это значит, что человек, добровольно отказавшийся от телевизора, может в скором времени начать читать, а это-то и есть первейший признак интеллигентности. У нас даже небольшая дискуссия потом на эту тему состоялась, кого считать интеллигентом, кого нет, а вышли мы на нее из-за формулировки романа, который ее муж хочет написать, но, по-моему, не напишет: «Один интеллигентный человек пошел защищать демократию и встретил Бога». Так вот, она, эта, несомненно, интеллигентная женщина – по речи, по взгляду, по поведению, по всему – высказала мысль, которая в голову мне как-то не приходила: «Интеллигентный значит рефлексирующий». Интересная мысль… Я сказал, что интеллигентный значит читающий. Человек, ни разу не прочитавший целиком «Войну и мир», не может считаться интеллигентным. Всегда так считал и сейчас считаю. Это был и камушек в огород «писателя», но он его не заметил. Он сказал неожиданные и смутившие меня слова, он сказал: «Интеллигент тот, кто готов жизнь положить за други своя…» Интересная пара… Совершенно разные, совершенно друг на друга не похожие, и вот – живут… Счастливы в собаках… Луша и Груша… А как же их самих звали? Не помню, не знаю… Не знаю, но как бы то ни было, я убежден – нас ждут времена трудные, но прекрасные! Трудные – потому что многие будут бешеными темпами наверстывать упущенное, возвращать украденное телевидением время, а кому-то придется просто начинать с азов… Прекрасными же те времена я называю потому, что нет ничего прекраснее чтения книг! И полезнее! И нужнее! По природе своей человек одинок, но когда он смотрит телевизор (даже в кругу близких людей), его одиночество становится невыносимым. Телевидение разобщает, чтение объединяет. Тупо глядя в телеэкран, ты даже себе не принадлежишь, а переворачивая прочитанную страницу, ощущаешь себя частью человечества. Я верю, я знаю – человек вновь возьмет в руки книгу, и тогда возродятся совершенно забытые в наше время семейные чтения, коллективные обсуждения книжных новинок, публичные диспуты, встречи с писателями, вечера вопросов и ответов…

Добрыня Никитич: Такая сама кого хочешь изнасилует.

Что? Что он сказал? Он сказал это о девочке? Ее он имел в виду?

Бедный ребенок! Если это правда, то бедный ребенок! Бедная девочка! Неужели это правда? Как она шла, как на нас не смотрела – боится, она теперь людей боится! Кто там шумит за дверью? Кто кричит? Ей плохо? Ей там плохо! Дверь распахивается, и я вижу женщину, которую сразу узнаю, точнее, я узнаю не женщину, я узнаю икону, которую держит в руках женщина, – это та самая икона – большая, тяжелая, в массивной раме за толстым стеклом, где среди мертвых вощеных цветов можно разглядеть изображение Девы Марии с нелепыми кинжалами у груди (как-то она там называлась?), – узнаю икону и через нее узнаю женщину, несомненно, это та самая женщина, которую я видел пятого апреля сего года в храме, в котором Пушкин венчался, где она несла свою антисемитскую ахинею.

– Матерь непосты-ыдная! Невеста неневестная, де-ев-ство сохранившая дочери моей! Влады-ычица семистрельная! – тянет она, то ли плача, то ли смеясь.

Семистрельная! Точно! Так она ее и тогда называла – семистрельная.

Продолжая в том же духе, женщина решительно направляется к нам. А она красивая…

– Аида Диомидовна, поспокойней, пожалуйста… – предупреждает ее стоящая у двери женщина в черном.

Аида… Я это женское имя слышал, но впервые вижу женщину, которая его носит. Красивая, очень красивая. Она и тогда была красивая, но тогда она была грязноватая какая-то, и синяк под глазом мешал ее красоту оценить, а сейчас одета чисто и прилично, и синяка нет – красивая, очень красивая. И злая. Даже страшно смотреть. Очень злая. Хочется смотреть – такая красивая, но страшно – такая злая. В глазах – злость, в ее удивительно красивых глазах одна только злость! Лучше на икону смотреть, хотя и это трудно, просто смех разбирает – какая же она семистрельная, если там не стрелы, а кинжалы, именно кинжалы, не христианство, а язычество какое-то! Прав, прав Слепецкий, он под утро так разошелся (или расходился? Как правильно, мама? И так и так?) – так разошелся, так расходился…

Католичество сгубили крестовые походы. Сказано же: «Кесарю – кесарево» – нет! Политика сгубила. «А жаль…» – проговорил Слепецкий и замолчал.

– А ислам? – помолчав вместе с ним, спросил я.

– Ислам – это христианство, подслушанное из-за закрытой двери. – Слепецкий засмеялся, и я тоже – а что, смешно, потому что остроумно. Иудаизм – религия национальной ограниченности: «Только мы, евреи, и больше никто». По сути – сектантство, национальное сектанство… Индуизм – детский лепет: коровки, слоники… – Слепецкий задумался. – Буддизм, пожалуй… Он наиболее приемлем для современного человека, да и то лишь потому, что это, строго говоря, не религия, а скорее философское учение.

– Ну а православие… наше? – собравшись с духом, спросил я.

– А православие, как вы изволили выразиться, наше на ногах не устояло.

– На ногах?

– Именно! Нигде в мире всю службу верующие на ногах не стоят, и только здесь… Отцы православия – греки придумали специальные подставки, на них хотя бы опираться можно, а наши гордецы: «Мы так стоять будем!» Сами же: «В ногах правды нет» и сами же… Достоялись…

– Это вы серьезно? – спросил я, не до конца поверив в то, что услышал.

– Почти, – ответил он и улыбнулся.

– А если серьезно?

– Варварская религия! – сказал как отрезал Слепецкий, и я мгновенно с ним согласился, вспомнив, как тот здоровый лоб ребеночку грязь в рот запихивал, – возмутительно.

Так разошелся, так расходился, что даже страшно стало… Не за себя, не за него, а вообще, вообще! Как в детстве в пионерском лагере ночью: забьешься от ужаса под одеяло, укутаешься, но дырочку для уха все же оставишь и дальше слушаешь: «В черной-пречерной комнате стоит черный-пречерный гроб!» Страшно до жути, а все равно слушаешь… Хотя я сам этот разговор завел, когда мы уже со всеми религиями разобрались: получалось, что ничего такого нет, а есть только мы со Слепецким, сидящие в двухместной камере безмолвного ночного СИЗО, и это нас еще больше объединяло, укрепляло и возвышало, и тут я вдруг вспомнил Сокрушилина – как он пел и как смотрел вверх, и, как мне показалось, видел там кого-то – вспомнил и, испытывая сильное смущение, завел этот разговор… Я не стал рассказывать Слепецкому про Сокрушилина, про великолепно исполненный им романс, про слезы на его глазах, я просто сказал – с удивлением, которое испытываю, вспоминая поющего Сокрушилина, и со смущением, которое все больше мной овладевало и мешало говорить:

– Один раз я видел… как один человек, кажется, видел…

Это все, что я смог сказать, но Слепецкий понял. Вопреки моему ожиданию, он не засмеялся и не улыбнулся даже, а как-то очень деловито поинтересовался:

– Вы лично при этом присутствовали?

Я кивнул. Он тоже кивнул, и лицо его приняло вид взволнованный и озабоченный.

– Да, что-то такое, несомненно, есть… Нечто… И может быть даже, некто… Знаете, как я стал писателем? – спросил он, испытующе глядя на меня поверх очков. Разумеется, я этого не знал, но, на радость мне, Слепецкий не стал требовать продублировать свой вопрос, а продолжил: – Я ведь закончил иняз, работал в АПН. Семья, коллектив, местком, в партию собирался вступать – кандидатский срок подходил к концу. И вдруг… Я услышал голос!

У меня даже волосы на голове зашевелились – так Слепецкий это сказал, глаза его округлились, а рот остался приоткрытым в форме буквы «О»: гОлОс!

– Вам приходилось слышать голоса? – живо поинтересовался он.

Тут я совершенно смутился. Конечно, приходилось – в минуты предельной усталости, во время беспокойного сна, «адмирал», например, а то, бывает, какая-нибудь дурацкая песенка привяжется: «Оранжевое небо, оранжевый верблюд», но я понимал, что это совсем не то, что имел в виду Слепецкий. (В прекрасном фильме «Начало» инквизиторы спрашивают Жанну Д'Арк: «Вы слышите голоса или голос?». Это принципиально важно – голоса или голос, таким, как я, – голоса, а Слепецкому и Жанне д'Арк – голос. Она и ответила: «Голос», и как ответила! Все-таки Инна Чурикова – гениальная актриса, хотя и не мой тип женщины.) Так что мне известно, что такое голоса, но я решил об этом не говорить, потому что это, конечно, всё пустяки в сравнении с тем, что имел в виду Слепецкий, но вдруг, совершенно для меня неожиданно, у меня вырвалось:

– Мне кино показывают!

Слепецкий не удивился, хотя и насторожился немного, и поинтересовался:

– Без названия и титров?

Я улыбнулся и кивнул.

– Про то, что будет? – продолжал интересоваться Слепецкий.

Нет, про то, что было.

– Воспоминания? – Снисходительная улыбка появилась на лице Слепецкого.

– Воспоминания, – согласился я, хотя это не совсем воспоминания, – воспоминания – когда вспоминаешь то, что вспоминать хочешь, а я совершенно не хочу это вспоминать, а меня, фактически, заставляют…

– Это не совсем то, что я имею в виду, согласитесь, – сказал Слепецкий, и я снова согласился. Слепецкий смотрел на меня в ожидании вопроса, и я с готовностью его задал:

– И как это все было?

– Буднично, – буднично ответил Слепецкий и, помолчав, прибавил: – Шел из гастронома домой, нес в авоське две бутылки кефира и три калорийные булочки и вдруг – гОлОс!

Слепецкий переменился: волосы его торчали в разные стороны, глаза горели, он ждал еще одного вопроса, задавать который мне было жутковато, но я набрался храбрости и спросил:

– И… что он вам сказал?

– «Будешь писателем».

– И всё?

– И всё.

– И всё…

– Так я стал писателем… Нечто и некто… – задумчиво закончил Слепецкий и, на глазах возбуждаясь, вновь принялся за старую тему: – Знаете, что такое храм Христа Спасителя? Памятник православию, которого нет. Лужков сам не знает, что делает. «Не ведают бо, что творят». Вот что я вам скажу: без аффектации и истерик сегодня следует признать, что христианство – это тупик, промежуточный этап в истории человечества!

– Промежуточный этап длиною в две тысячи лет? – спросил я недоверчиво.

– Для человечества две тысячи лет не срок, – смеясь, ответил Слепецкий и тут же, становясь серьезным, добавил: – По-настоящему, оно только сейчас начинает жить.

Мне почему-то стало обидно за человечество, жалко его потраченного впустую времени, но возразить по существу я не мог.

– Вам знакомо такое словосочетание «Нью эйдж»? – не давая мне опомниться, наседал Слепецкий.

Я не знал и честно в этом признался.

– Даже этого вы не знаете! – сокрушенно покачал головой Слепецкий.

Мне стало стыдно, и я напрягся и попытался перевести:

– Нью – это новый… А…

– А эйдж означает век, эпоха, если угодно – эра.

– Новый век? – повторил я так, как будто никогда не слышал сочетания этих двух слов.

– А по сути – вера, новая вера двадцать первого века!

– Новая вера? – пробормотал я, стараясь на Слепецкого не смотреть, чтобы не выглядеть совсем уж смешным, ощущая вдруг, как закипает в моей груди радость – как вода в чайнике – миллионом маленьких пузырьков, и даже больше, чем радость, – ликование, да такое, что я, сам того не заметив, зашагал по камере, как только что шагал Слепецкий. «Так вот, так вот почему я жду встречи двухтысячного года, с самого детства жду – это не просто игра в цифры, преклонение перед нулями, это ожидание веры, новой веры! И она наступит, скоро наступит, тысяча дней осталось всего, да уже и не тысяча – меньше!» – И как это у меня часто бывает, вслед за душевным ликованием родилась мысль, чайник вскипел, прошу к столу, – мысль, да такая, что я даже споткнулся, на ровном полу камеры споткнулся и, испугавшись, сел. Сел и сижу. Сижу и смотрю. Слепецкий улыбнулся:

– Вижу по глазам: у вас родилась какая-то мысль.

Я скромно пожал плечами.

– Ну, говорите, – подбодрил он, но я почему-то не решался.

Слепецкий заерзал нетерпеливо и воскликнул:

– Да говорите же!

– И тогда придет некто? – испуганно выпалил я.

Он громко захохотал.

– А вот это вряд ли, на это лучше не рассчитывать! Впрочем – не страшно, потому что все равно его выдумают. А потом будут верить, что был, как вы сказали, некто… – Слепецкий еще раз хохотнул. – И найдется некто, кто кого-то видел и даже кое с кем общался… Немного, человек этак двенадцать. Кстати, совсем не обязательно, что он будет, так сказать, человекообразный, совсем не обязательно! Пришелец, например. Вы знаете, что в Америке официально зарегистрирована религия, основанная на фильме «Звездные войны»? Бог-пришелец! А что, красиво. Или компьютерный бог! Во все времена боги были виртуальны, а этот и есть сама виртуальность. Вы еще не завели компьютер? О, вас ждут новые времена, они всех ждут. Компьютерный бог… Ему будут молиться в виртуальных храмах, приносить виртуальные жертвы и его будут призывать на помощь в борьбе с компьютерными вирусами. Тоже вполне вероятно. Впрочем, я не думаю, что это окончательный вариант. Богами в новом веке будут те, кого люди больше всего полюбят. Так было. Так будет, – уверенно закончил Слепецкий. – И этого никто пока не знает.

– Я знаю! – воскликнул я.

Он бросил на меня удивленный взгляд, но не успел даже спросить: «Кто?»

– Животные, – прошептал я.

Слепецкий смотрел на меня с сомнением и некоторым даже разочарованием.

– Животные? Но это уже было. В том же Древнем Египте. Анубис, например, собакоголовый бог смерти… Хотя… В этом что-то есть… Вы хотите сказать, что человеческая история – это круг и…

– Это метампсикоза, – вырвалось вдруг у меня.

– Что? – не понял Слепецкий и нахмурился.

– «Война и мир», вспомнилось, разговор Наташи и Сони. Соня сказала: «Метампсикоза». Древние египтяне верили, что наши души были в животных и к ним вернутся, – объяснил я не без смущения.

Слепецкий внимательно на меня взглянул.

– Так хорошо помните «Войну и мир»?

Я пожал плечами.

– Перечитываю на досуге.

Он усмехнулся.

– И что сказала Наташа?

– «Мы были ангелами».

– Ангелами… – задумчиво повторил Слепецкий.

Мне показалось, что его расстроили мои последние слова. А ведь я совсем не это хотел сказать!

– Совсем не то я хочу сказать! Я хочу сказать: СОБАКИ И КОШКИ!

– Собаки и кошки? – ничего не понял Слепецкий.

– Собаки и кошки, я это вижу каждый день и точно знаю: их сейчас больше всего на свете любят, больше всех и больше всего! Понимаете?

Слепецкий сидел неподвижно, но глаза его округлились, а рот вновь принял форму буквы «О».

– ИзОльда! – потрясенно прошептал он и заговорил так, как будто меня с ним не было. – Ее икона…

Поводя иконой из стороны в сторону, женщина с именем Ада смотрела на нас, переводя взгляд с одного на другого, как бы выбирая, с кого начать, распевая при этом грозным речитативом:

– Про-освети-и Всевидящая, укажи-и и нака-ажи-и…

Три богатыря смотрели на происходящее с насмешливым любопытством, а я вдруг вспомнил, какую антисемитскую ахинею она несла в храме московской интеллигенции, подумал, что это может сейчас повториться, и внутренне сжался от стыда и ужаса. К счастью, не повторилось. Женщина с именем Ада допела, подняла икону над головой и, чуть покачиваясь, направилась ко мне. Она так ко мне приблизилась, что ее колени почти касались моих, и я явственно ощущал ее запах: от нее резко пахло парфюмерией и чем-то церковным. Продолжая держать икону над головой, она наклонилась ко мне и задала вопрос… Это явно был вопрос – по выражению ее лица и интонации голоса я это понял, но совершенно не понял его смысла и даже не разобрал слов, потому что задала она его очень привычно, скороговорно, как бывает, когда одни и те же слова повторяют подряд много-много раз и уже не разобрать, где начало их, а где конец, но я не только их не разобрал, а практически не услышал, потому что я был оглушен, буквально оглушен красотой этой женщины, я теперь знаю: красота не ослепляет, а оглушает – когда ее видишь, перестаешь что-либо слышать. Такие синие глаза я видел только на картинках, но там увеличивают и подкрашивают, а здесь они были живые, большие, влажные – глаза женщины с именем Ада. Хотя скорее не это вырубило на время мой слух, не красота глаз, а злость, которая в них была. Такие красивые и такие злые! Я даже рта не открыл, чтобы попросить повторить вопрос, а лишь успел подумать: «Разве может такая красота сочетаться с такой злостью?» – как она переключилась на моего соседа и задала ему тот же самый вопрос. Моя внезапная глухота стала проходить, и я успел услышать два последних слова.

– …отроковицы запечатала?

Неподвижный Алеша Попович смотрел удивленно на нее, мне показалось, что в тот момент в его голове были мысли, схожие с моими, и переживал то же, что только что пережил я. Он тоже не ответил, и, так же мгновенно о нем забыв, женщина по имени Ада обратила свой взор на Илью Муромца. Тут я уже услышал вопрос полностью и сразу вспомнил, что слышал его из уст этой женщины в храме, в котором Пушкин венчался, пятого, кстати, апреля, только там это был не вопрос, а решительное утверждение:

– ЧРЕВО ОТРОКОВИЦЫ БОГОРОДИЦА ЗАПЕЧАТАЛА!

Здесь же был именно вопрос, и Илья Муромец охотно на него ответил, безуспешно стараясь сохранить серьезность:

– Запечатала!

– Девочку захотел? – язвительно осведомилась женщина и, крикнув вдруг истерично: – Вот тебе девочка, жидовская морда! – изо всех сил ударила Илью Муромца иконой в лоб. Оглушительно звеня, полетели во все стороны осколки, как игрушечный, Илья Муромец опрокинулся вместе со стулом навзничь и, зажимая ладонями кровавую рану, давясь ругательствами, превозмогая боль, скреб по полу каблуками ботинок, елозил на спине по скрежещущему стеклу. Алеша Попович подскочил к женщине, схватил ее за руку, но она в ответ таким дурным голосом завопила, так пронзительно заверещала, что он тут же отскочил. В это время Добрыня Никитич стоял склоненный над поверженным товарищем, задавая торопливые вопросы и не получая ответов.

– Мы тебе, тварь, срок намотаем! – зло пообещал он, подняв на женщину глаза, и объяснил, как они это сделают: – При исполнении служебного… За нанесение тяжких телесных…

А женщина с именем Аида словно ждала это услышать – она расправила плечи, набрала в грудь воздуха и громко и радостно запела что-то церковное, но в ритме армейского марша, даже отбивая при этом такт ногой. У стены за ее спиной стояла женщина в черном, смотрела на страдающего Илью Муромца и беззвучно смеялась. А женщина с именем Аида пела все громче и торжественней. Это становилось невыносимым, и Добрыня Никитич не выдержал первым.

– Молчать! – рявкнул он, схватил ее за плечи и стал трясти, но та упрямо продолжала петь, малопонятные слова песни смешно раздробились и стали совершенно непонятными. Я даже не заметил, как в нашей комнате появились еще люди: милиционер и девочка.

– А ну убери свои лапы! – решительно подходя, потребовала девочка сердито и неожиданно басовито, так, что Добрыня Никитич опешил и опустил руки. Женщина с именем Аида между тем заканчивала свою непостижимую для всех песню, причем уже негромко, шепотом, а последние слова и вовсе проговаривала про себя, едва заметно шевеля губами, – видимо, принципиально важным было допеть ее до конца. При этом она одной рукой прижимала дочь к себе, а другой гладила по голове. Девочка смотрела на нас победно и изучающе, дожидаясь, когда мать допоет. А та допела и объявила почти так же, как объявляют на концерте, повторив те три слова: «взбранной воеводе победительная!» Дочь посмотрела на нее снизу и вдруг закричала неожиданно капризно и нервно:

– А ты не знаешь и не лезь! Старая дура, не знаешь и не лезь! Это не он, а он! Я сразу его узнала, только говорить не хотела. Он это, он, он, он! – кричала девочка, тыча в мою сторону пальцем, и, зарыдав, уткнулась женщине в грудь. МАТЬ И ДИТЯ! Женщина гладила ее голову, целовала, и смотрела на меня – уже без зла, а с живым интересом, не смотрела даже – присматривалась. И все остальные с интересом ко мне присматривались: милиционер, женщина в черном, богатыри, и даже Илья Муромец, перебравшийся с пола на стул, прижимая боковую часть ладони ко лбу, смотрел на меня из-под руки, почти как на известной картине художника Васнецова.

– Он потом еще в церковь за мной пошел и свечку там поставил. И потом еще на меня так посмотрел, – прибавила девочка и вытаращила глаза, показывая, как я на нее тогда смотрел…

Третий (окончание)

Я думаю, что я сейчас умру, и вот почему я так думаю: потому что, когда там, в (на) Ахтубе, я умирал (тонул), я увидел то же самое, что сейчас увидел… Кино. Без названия и титров. Я знаю, что оно есть, давно снято, но я не хочу его смотреть, поэтому, как только оно было снято, засунул пленку на самую дальнюю полку своей памяти, забросил в пыль и паутину, чтобы забыть навсегда, но время от времени появляется непонятный злой киномеханик, забирается туда, заползает, вытаскивает, сдувает, посмеиваясь, пыль, вставляет в проектор и начинает крутить… А я сижу в зале один и смотрю… Но тогда я был не один, а с Алиской, я вообще люблю с ней в кино ходить, точнее – любил, когда она со мной любила – ходить на детские сеансы, но это доставляло и неудобство, в том смысле, что если за тобой, здоровым дядей, ребенок сидит, то как он из-за твоей плешивой башки экран увидит? Хорошо, что рост у меня ниже среднего, и то приходится в кресло вжиматься, ты уже не сидишь, а лежишь, полулежишь, и сам мало что видишь, и шея потом болит, а что сделаешь – ребенок; а тут, значит, бабища здоровая в огромнейшей шляпе, и хоть через два ряда сидит, а ничего не видно, я же вижу, как Алиска тянет шейку, а пересесть некуда – сеанс детский, зал битком. (И ведь одна пришла, без ребенка, ненормальная!) Наверное, наверное – да, мне самому надо было к ней обратиться, но я хотел как лучше, а получилось хуже, я это и тогда про себя знал: когда хочу как лучше, получается всегда хуже, знал, но в очередной раз забыл и предложил Алиске подойти «к тетеньке» и попросить ее снять свою шляпу; нужно было, конечно, самому, а я переложил эту нелегкую ношу на хрупкие Алискины плечи, хотя в свое оправдание скажу, что я совершенно не знал, как к той бабище обратиться, я тогда еще не решил проблему обращения одного человека к другому в масштабах всей страны, и потом – слово «снимите» из уст мужчины всегда звучит несколько двусмысленно: «Женщина, снимите шляпу», так? Ну, пожалуйста – «пожалуйста», только это мало что меняет, да и не помогло бы там никакое «пожалуйста», и от безвыходности я свалил всё на Алиску, не понимая, что для нее это еще более невыполнимая миссия. Алиска посмотрела на меня удивленно и пошла по ряду (мы сидели недалеко от края), пошла и вернулась, и снова смотрит удивленно. Я шепчу: «Ну что ты, Алисуш, подойди и скажи: “Тетенька, пожалуйста, снимите шляпу, а то нам с папой не видно”». (А было ей тогда лет шесть.) Она снова пошла и снова вернулась. И в третий раз – как в сказке, только это была совсем не сказка, это уже кино начинается, мое кино, без названия и титров: Алиска смотрит на меня, смотрит и вдруг размахивается и бьет меня по щеке, да так громко, так звонко, что все в зале слышат, однако не это самое страшное – самое страшное то, что мне больно, очень больно, так больно, что хочется за щеку схватиться и заойкать, но нельзя – все вокруг смотрят, и я улыбаюсь притворно и спрашиваю: «Что случилось, Алисуш?» – а она отвечает громко и четко: «Я тебя ненавижу», и это не просто слова, в глазах и правда – ненависть, сплошная ненависть. Тогда в (на) Ахтубе мне это кино первым прокрутили, и я подумал, что умираю, но не умер, значит, и сейчас не умру, правда, потом было второе кино, и я пожалел, что после первого не умер…

Женщина в черном: Скажите, Золоторотов, вы когда-нибудь видели эту женщину?

Я: Нет.

Женщина в черном: Скажите, Золоторотов, вы когда-нибудь видели эту девочку?

Я: Нет.

Вру и не краснею, вру и не краснею!

Женщина в черном: Прочтите и подпишите.

Я: Я ничего не буду читать и ничего не буду подписывать.

Женщина в черном: Вас кто-нибудь научил так отвечать?

Я: Нет, то есть да. Научил. – Всё, шея мокрая…

Женщина в черном: Кто?

Я хочу произнести его фамилию громко и отчетливо, как только что произносил слово «нет», но почему-то делаю это практически шепотом, видимо, фамилия такая, ее лучше шепотом произносить.

Я (шепотом): Евгений Георгиевич Цышев.

И тут на моих глазах с женщиной в черном происходит метаморфоза странная и страшная: она стоит, как стояла, и смотрит из-за черных очков, как смотрела, но шея ее вдруг начинает раздуваться, на ней выступают тугие толстые жилы и угрожающе набухают синей кровью трубки вен, а на ее запорошенном пудрой лице проступают багровые пятна. Я знаю, что надо делать, чтобы это остановить – надо не смотреть на нее, и я не смотрю – поворачиваю голову и смотрю на трех богатырей, но и они переменились: они теперь не три богатыря – богатыри не могут быть такими растерянными, а Илья Муромец просто жалок – голова обвязана, кровь на рукаве – Щорс в период отступления. Щорс и два его замполита. – Но замполит, кажется, бывает только один? – А у Щорса два! Я слышу, как женщина в черном громко протяжно выдыхает. Кажется, теперь можно снова смотреть, и я осторожно поворачиваю к ней голову. Почти никаких следов, если не считать красных пятен на шее. Надо что-то ей сказать, надо чем-то ее занять, отвлечь, тогда и это пройдет.

Я: Я не буду отвечать на ваши вопросы до тех пор, пока здесь не появится мой адвокат.

Она: У вас есть адвокат?

Я: Есть. Мешанкин, то есть Мошонкин, то есть Мешанкин…

Она: Он сейчас в Австралии.

Я: Во-первых, не в Австралии, а в Новой Зеландии, он ловит там акул, а во-вторых, уже не ловит, а летит сюда.

Она: Чтобы защищать вас?

Я: Чтобы защищать меня.

Уголки ее губ ползут вверх, как тогда, когда Илья Муромец получил по башке. Смеется? Она надо мной смеется? Напрасно…

Я: Напрасно вы надо мной смеетесь… Думаете, не понял, чем вы тут занимаетесь, когда на улицах гремят выстрелы и взрывы? Все эти Мавроди, «Хопры», все эти жулики, награбившие у простых людей миллиарды, гуляют на свободе, а вы человека на улице взяли ни за что и всех своих собак на него вешаете! Думаете, не знаю, чем вы тут занимаетесь? Еще как знаю! Вы всех своих собак на меня вешаете!

Щорс: Не всех, а только одну.

2-й замполит: Но самую паршивую.

Смеются. Надо мной? «Если над тобой смеются, сам смейся громче всех». Я смеюсь, мама, смеюсь, только не знаю, громче ли… А вот снова кино, второе, пущенное почти сразу после первого, и совершенно, между прочим, без повода, впрочем, почему без повода, я тогда тоже смеялся, громко, хотя и не громче, чем сейчас, правда, тогда я сдерживался и смеялся в подушку, но Женька все равно услышала и проснулась и стала допытываться – почему смеюсь, а когда я не ответил, забрала одеяло и ушла спать к Алиске, а я уже один смеялся, да и как не смеяться, если Женька сказала во сне: «Что ты делаешь, Ахмет, со мной такое даже муж не делает», нет, я понимаю, откуда Ахмет – они с Алиской только из Антальи тогда вернулись, я не понимаю – зачем Женька на меня сослалась, ничего такого особенного я никогда не делал, просто старался честно исполнять свой супружеский долг, это-то меня и рассмешило – что Женька так меня возвысила, так что смеялся я над собой, а она подумала, что над ней, и обиделась… Но я не понимаю, зачем мне это сейчас показали, за что, по какому, собственно, праву, заставили снова смотреть да еще звук врубили на полную громкость: «ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, АХМЕТ, СО МНОЙ ТАКОЕ ДАЖЕ МУЖ НЕ ДЕЛАЕТ!» А они уже не смеются и смотрят на меня, молчат и чего-то ждут… Когда я перестану смеяться? Так я уже не смеюсь, я молчу! И они молчат… И я молчу… И они молчат… Нельзя так долго молчать, так в стране милиционеров не останется, кто же тогда будет за порядком следить?! Шаги… За дверью шаги… Решительные и твердые. Я знаю, кто это! Это Захарик, полковник Захарик, настоящий, самый настоящий полковник! Он порядок наведет! Сейчас он откроет ударом ноги дверь, встанет на пороге в расстегнутой шинели, огромный, как медведь, и заревет: «Вы кто такие?! А ну вон отсюда!!!» И, когда они исчезнут, посмотрит на меня, уже остыв, и спросит: «А ты здесь что делаешь?» – а я отвечу: «Ничего», и он скажет устало: «Иди отсюда». И я пойду… Вот он – Захарик! Нет, не он, совсем не он, а Харон. (Который стучит.) Всовывается до половины и кричит:

– Ва-ал! Ва-ал! Ва-ал!

Женщина в черном нетерпеливо подсказывает:

– Валентина Ивановна.

Валентина Ивановна? Какая Валентина Ивановна? Моя Валентина Ивановна?

Харон: Звонили из Ад…

Из Администрации Президента – знаю.

Харон: Наумов…

Наум – знаю.

Харон: Президент…

Дед – знаю.

Харон: Назначил Сокрушилина…

Генпрокурором – знаю! Я даже знаю, как это было: Наум адветайзинг, а Дед прочитайзинг, ха-ха! По телевизору показали, как меня берут, а он посмотрел и Сокрушилина должностью наградил, Генеральным прокурором заделал. И всем хорошо! Всем? Всем, всем, ха-ха-ха! Так что да здравствует закон всемирного понимания (он же закон всемирного непонимания)!

Всё знаю, всё понимаю, только одно не могу понять: женщина в черном и Валентина Ивановна – одно и то же лицо? Нет, про лицо я как раз понимаю: черные очки – глаза долой, толстый-толстый слой пудры – и никаких вам ямочек на щеках, платок на голову – волос не видно, а голос чужой – вчера кричала – связки порвала, так что вполне может быть, что лицо одно и то же, но фигура… Куда, извините, делись бедра, куда, извините, делась грудь? Где та полоска, которая вчера меня чуть с ума не свела? Вот чего я не понимаю, решительно не понимаю!

– Вы – Валентина Ивановна?

– Я – Валентина Ивановна. Вам знаком данный предмет, Золоторотов?

Знаком ли он мне? Эх, Валентина Ивановна, Валентина Ивановна… Да этот, как вы выразились, предмет, я из тысячи точно таких же предметов выберу! Чтобы различать китайцев, совсем не обязательно жить в Китае, достаточно хотя бы с одним китайцем дружить, а еще лучше полюбить его, хотя, наверное, это и непросто – полюбить китайца, почему-то никогда эта мысль в голову не приходила…

– Так вам знаком данный предмет, Золоторотов?

– Это… мой… ножичек… Мой любимый ножичек! Знаете, с ним какая-то мистика всегда происходит: сколько раз я его терял и столько же находил! Ножичек… Мой…

Я протягиваю к нему руку, но Щорс ее перехватывает:

– Был твой, стал наш.

– В каком смысле – ваш? Предупреждаю – я без него отсюда не уйду.

1-й замполит: Только не надо нас пугать.

2-й замполит: Мы и так пуганые.

Валентина Ивановна: Так вы признаете этот предмет своим?

– Конечно признаю!

Валентина Ивановна: Хорошо. Прочтите и распишитесь.

Я беру у нее ручку и снова вспоминаю, что мне Цышев говорил:

– Нет!

Валентина Ивановна (читает): «Я, Золоторотов Е. А., проживающий по адресу: Москва, Братиславская улица, дом …, квартира …, пятого апреля сего года выследил на улице девочку Мамаеву-Гуляеву Кристину, 13 лет, вошел с ней в лифт по адресу: Суминский проезд, дом …, и, угрожая ножом швейцарского производства с крестом, совершил с ней половой акт в особо развратной форме. После совершения полового акта в особо развратной форме я приказал ей молчать под страхом неминуемой смерти и в подтверждение своих слов сделал ножом надрез на щеке Мамаевой-Гуляевой Кристины длиною четыре сантиметра. Покинув лифт, я убежал. С моих слов записано верно». Вы поняли, Золоторотов?

– Что?

– Вы всё поняли?

– Нет.

– Почему?

– Я не слышал.

– Почему вы не слышали?

– Я кино смотрел.

– Какое кино?

Такое. Страшное. Самое страшное в моей жизни кино.

…Мама бежала у края толпы, которая еще недавно кричала мне вслед и улюлюкала, и я сразу ее узнал: синие спортивные бриджи, выцветшая штормовка, малиновый берет и маленький рюкзачок, который весело подскакивал за ее спиной. (Никогда не думал, что моя мама так быстро бегает!) Она удалялась вместе с толпой, стремительно приближаясь к раскрытой «книге» СЭВа, штурмуя мэрию, исчезая, возникая и вновь исчезая, и, чтобы она не исчезла совсем, я закричал изо всех сил:

– Мама!!!

– Что с вами, Золоторотов? Вам плохо?

– Мне хорошо.

Мне очень хорошо, Валентина Ивановна, только, пожалуйста, не задавайте больше ваших вопросов, потому что я должен сам с собой сейчас поговорить, сам себе на свои вопросы ответить. – Почему эта девочка указала на меня? – Потому что она видела меня в церкви, в которой Пушкин венчался. – Там было много людей, почему же она указала именно на меня? – Потому что я на нее посмотрел. – Почему ты на нее посмотрел? – Потому что я поставил свечку. – А если бы ты не ставил свечку, ты бы на нее не посмотрел? – Ну конечно же! Я бы сразу ушел, если бы не свечка!

– Что вы сказали, Золоторотов?

– Я? Ничего…

– Вы сказали «свечка». Какая свечка?

Копеечная! От которой Москва сгорела (шутка). Улыбнитесь, Валентина Ивановна, вам так идет улыбка! А вы, значит, на следующий день после смерти любимого на работу вышли? Как Инна Чурикова в фильме «Прошу слова» после смерти своего сына. И я прошу слова, Я ПРОШУ СЛОВА! Я просто обязан это всем сказать, до всех донести: ЛЮДИ! БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ! НИКОГДА НЕ ХОДИТЕ В ЦЕРКОВЬ! НИ В КАКОЙ ПУШКИН ВЕНЧАЛСЯ, НИ В КАКУЮ ДРУГУЮ! НО ЕСЛИ УЖ ВЫ ТУДА ЗАШЛИ, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ СТАВЬТЕ ТАМ СВЕЧКУ! НИ В ПРОСТОДУШНОМ СМЫСЛЕ, НИ В КАКОМ ДРУГОМ! Потому что как только вы это сделаете, так сразу всё и начнется! Или девочка будет стоять, и вы на нее посмотрите, как нельзя на девочек смотреть, или что еще… И сразу виноваты будете! Потому что ваша вина всегда с вами, она здесь, рядом, как говорится, в кустах! А фамилия его КУСТАВИНОВ! Он славный паренек, он честь своей сестры защищал! В Чечне воевал, потому что повезло! На АЗЛК за так работает, за бесплатно, потому что деньги начальство ворует, переводит в доллары и прячет за границей, а он верит! ЧТО РОССИЯ С КОЛЕН ПОДНИМЕТСЯ! Никто не верит, а он верит! А ему за это – отбить не скажу что, всё на свете отбить! А знаете, как они это делают? Наручниками за трубу повыше, вот хоть за ту, чтобы на цыпочках стоял, и ногами в пах, ногами в пах! Одному отбить всё на свете, а на другого собаку повесить! А знаете, как ту собаку зовут? ЕЕ МИЛКА ЗОВУТ! Да, я виновен, можете расстреливать меня ежедневно и ежечасно сколько угодно лет, только Милку не трогайте, пощадите собачку! А вам, Валентина Ивановна, я вынужден сказать, что вы очень переменились, очень переменились… Про лицо я понимаю, но фигура… Куда, извините, делись ваши бедра? Куда, извините, делась ваша грудь? А самое главное – где та восхитительная полоска, которая меня буквально с ума свела?

– Я бы таких, как ты, не расстреливала, а собственными руками душила, мразь!

Это вы мне? Но куда же вы, Валентина Ивановна? Разве я не правду говорю? Правду! Только правду, и ничего кроме правды! Хотя, сказать по правде, перед той полоской никакая правда не устоит, потому что, как ни крути, удовольствие выше правды! Удовольствие выше правды, не правда ли?

Его били, а он смеялся.

Тебя били, а ты смеялся.

И все удивлялся, спрашивая: «Но как же так, милостивые государи, как же так?»

Приложение поэтическое[38]

Анна Твёрдохлебова

Родина и мать

Поэма

Был у одной матери

Один неудачный сын.

Хоть она его и любила —

Ведь был у нее он один.

Родился он ранним утром

Студеным февральским днем,

Порвав все, что можно было,

Ведь выходил он вверх дном.

Она его грудью кормила

Сытным своим молоком,

Лелеяла и любила,

Не знала, что будет потом.

А мальчик рос понемногу,

Учился читать и писать,

Чтоб правильную дорогу

В жизни себе отыскать.

Однажды спросил он маму:

«Мама, где мой отец?»

Ему ответила прямо,

Какой у отца был конец:

«Отец, сын, твой был геолог,

В тайге проводил круглый год.

Искал для страны железо

И марганец, калий и йод.

Однажды заснул в палатке

У догорающего костра,

И искра, одна лишь искра

Жизнь его унесла!»

Так рос его сын-мальчишка,

Не лез за хлебом в суму,

Пуста была их сберкнижка —

Мать всё отдавала ему.

Потом он закончил школу

И армию он отслужил,

Потом институт закончил

И как семейный зажил.

Теперь он жил отдельно,

И видел он редко мать

И, несмотря на все, что было,

Стал ее забывать.

И в те же самые годы

Жила своей жизнью страна,

Шумели вешние воды,

Как в прежние времена.

Но и враги не дремали,

Всё ждали – когда, когда

Они нанесут народу

Свой коварный удар.

И это случилось однажды.

А план их был таков:

Чтобы страна развалилась

На пятнадцать отдельных кусков.

И вот все однажды проснулись —

И нет уже той страны!

В какую даль ни глянешь —

Границы везде видны.

Но есть и еще граница —

Невидимая она, —

Меж матерью и сыном

Невидимо пролегла,

И их навсегда разделила,

Как острый бандитский нож.

Мать осталась жить в стране Правда,

А сын теперь жил в стране Ложь.

В стране по имени Правда

Все счастливы и равны,

Все молоды и красивы

И травы всегда зелены.

За это их ненавидят

Жильцы самой лживой страны.

В холодных огнях рекламы

Их лица почти не видны.

Девиз страны Правда известен:

«Что есть у тебя – отдай!»

У соседей же он неуместен.

Там только: «Купи-продай».

Купить, конечно б, неплохо,

Да только было б на что,

Когда голодные блохи

Скачут по твоему пальто.

Лишь куст зеленой смородины

Растет во дворе под окном.

«А может, продам я Родину? —

Решил он. – Что будет, то будет потом!»

Потом что было, то было,

Закон справедлив, но суров —

Взяли и посадили.

«Сиди, друг, и будь здоров».

Сидеть все сегодня рады,

И он был немного рад.

Небось, не осадный город,

Не голод, не Ленинград.

Затем он забыл, как водится.

Ведь принято теперь забывать,

Что кроме проданной Родины

Есть у него и мать!

Наверно, он многое понял,

Одно лишь не мог понять,

Что если ты предал Родину,

То, значит, ты предал и мать!

«Мама, что теперь делать? —

Вскричал он. – Дай мне ответ!»

Но встала мать и сказала:

«Ты умер. Тебя для меня нет!»

Опубликовано в газете «Русская Правда» 13.07.98 г.

Часть вторая

Дело 329

№ 1

Орально, анально и, наконец, вагинально

Ходят слухи, что в Москве появился новый сексуальный маньяк, который, возможно, будет покруче ростовского Чикатило. Одни называют его Лифтером, потому что он предпочитает насиловать девочек в лифтах, другие – Отоларингологом, так как первый удар своей жертве злодей наносит в нос, развратные действия начинает с орального секса, а кончает вагинально. Однако на этом маньяк не успокаивается, а, отрезав изнасилованной ухо, забирает его себе на память.

«Столичный Молодежник»

1 апреля 1997 г.

№ 2

В Москве орудует сексуальный маньяк?

Из разных районов столицы приходят тревожные сообщения об участившихся случаях изнасилования малолетних девочек. Почерк один и тот же – преступник садится с будущей жертвой в лифт и, угрожая ножом, совершает развратные действия. Если ребенок пытается закричать или оказать сопротивление, в ход идет холодное оружие. Милиция не подтверждает и не опровергает эти сообщения. Наша газета будет внимательно следить за развитием событий и своевременно сообщать читателям о деле «московского Чикатило».

Иван Жуков, отдел расследований, «Ежедневный бизнесмен»

3 апреля 1997 года

№ 3

В ОВД «Чертаново-Центральное»

от Мамаевой-Гуляевой А. Д., проживающей

по адресу: Москва, Суминская ул., д. 19-1-130,

Копия: в Комиссию по чудесам РПЦ

Заявление

По факту изнасилования моей дочери и случившегося при этом Чуда заявляю: сегодня, пятого апреля, моя дочь Гуляева Кристина 1984 г. р. ехала в лифте домой примерно в десять часов утра и вместе с ней неизвестный мужчина приятной наружности, хотя и похож на еврея. Нажав на кнопку «СТОП» и остановив лифт между этажами, он спросил, знает ли она, что такое минет, и предложил сделать ей ему его прямо там в лифте. На этот вопрос моя дочь Гуляева Кристина 1984 г. р. ответила, что про минет она все знает, так как его сейчас по телевизору вместо «Спокойной ночи, малыши» показывают, но делать не будет по причине своего несовершеннолетия, а если ему так хочется, пусть поднимется на шестнадцатый этаж в квартиру № 130, там ее родная мать лежит отдыхает, то есть я, Мамаева-Гуляева А. Д., это я ее научила на подобные вопросы так отвечать, – сунулся бы он ко мне, я бы ему такой минет сделала, его бы мама родная не узнала! Но этот еврей засмеялся и сказал, что старуха его не устраивает, ему девочка нужна, причем не только минет, но и секс в разных позициях, в том числе в извращенной форме, и в подтверждение своих слов вынул ножик из кармана и потребовал немедленно раздеваться. Делать нечего – стала раздеваться. Моя дочь Гуляева Кристина 1984 г. р. сняла: шапочку шерстяную «Адидас», шарф тоже фирменный, куртку демисезонную на синтепоне пр-ва «Китай», кофточку п/шерстяную самовяз, футболку х/б с рисунком «Пальмы» и осталась по пояс голая стоять, так как лифчик не носит, хотя груди уже большие, я говорю: «Отвиснут – что будешь делать, в футбол играть?», но она все равно не слушает, хоть говори, хоть не говори, правда и я в ее годы точно такая же была вплоть до лифчика. Тут и случилось Чудо – пришла очередь джинсы снимать, а молния не расстегивается! А джинсы, надо сказать, очень хорошие, «Левис» настоящий, а не фуфло какое-нибудь, такие в гуманитарке очень редко попадаются, бывает, всю кучу перероешь и ничего, а тут прямо сверху лежали, я первым делом молнию проверила – работала как часы, да и потом ни разу не подводила, а тут – ни туда, ни сюда, я же говорю – Чудо! Но этого я еще не знала, я в это время на кровати лежала, отдыхала с ночной смены и то ли задремала, то ли еще что, но вижу – стоит моя доченька в чистом поле одна, как березка, и держит в руках икону «семистрельную», ее еще называют «Умягчение злых сердец», она мне от моей покойной матери по наследству досталась, а ей от ее, а ей от ее и так далее… Смотрю я во сне и думаю: «Богородица чрево отроковицы запечатала», сама не знаю, откуда такие слова взялись, ни от кого я их не слышала и нигде не читала вроде. Дальше смотрю – лицо у моей девочки кровью все залито, рот открывает, хочет «мама» сказать, а сил уже нет. Тут я и проснулась, села и сижу, не знаю, на каком я свете, на этом или уже на том? Вдруг слышу – лифт загудел. Сам поехал! Ну это-то уж точно Чудо! Если насчет джинсов могут быть сомнения, – американские все-таки, то лифт наш, отечественный, производства Карачаровского завода, он если встанет, то встанет, никаким чертом его не сдвинешь, пока механик не притащится и начнет по нему кувалдой долбить, так что весь дом трясется, а тут сам заработал, причем сразу вверх поехал, на шестнадцатый этаж к нам. Еврейчик, конечно, в наши чудеса не верит, на кнопку жмет, да только бесполезно – «осторожно, двери закрываются». Но перед выходом предупредил: «Молчи. Никому не говори. А то убью» – и в подтверждение своих слов ударил ножом прямо в лицо рядом с ухом, справка из травмпункта прилагается. И скрылся в неизвестном направлении. Найдут его или нет – не знаю, я сейчас хочу о другом спросить: «Когда же кончится весь этот беспредел, они уже всю власть в стране захватили, все деньги себе захапали, им теперь наших русских девочек в лифтах подавай?!» И вот сижу я на кровати и ничего не понимаю и вдруг слышу – дверь стукнула. Материнское сердце не обманешь – вскочила я, побежала прямо босиком в коридор, а там дочь моя стоит Гуляева Кристина 1984 г. р. – все лицо в крови, по пояс голая, и одежку свою к груди прижимает. Тут я сон свой и вспомнила и даже спрашивать ничего не стала – схватила за руку и сперва в травмпункт за справкой, а потом в милицию заявление писать. Но к милиции я еще вернусь, а сейчас хочу с Чудом все прояснить. Я слышала от одной бабушки, что в патриархии есть специальная комиссия по чудесам, вот я и прошу – признать наше Чудо в официальном порядке с последующим опубликованием в ежеквартальном альманахе «Православные чудеса в современной России», который я однажды читала и мне очень понравилось. Это не одной мне надо, а всему русскому народу, так как веры без чудес не бывает, а чудес без веры, вот и получается замкнутый круг, мы должны за каждую соломинку хвататься, а тут уже не соломинка, тут целое бревно перед носом плавает. А что касается милиции, то про нее сейчас всякое говорят, но лично я нашу милицию уважаю, во всяком случае чернож… в Москве прижали, да и евреев в ваших рядах не так уж много, лично я пока ни одного не видела. А если попытаетесь мое заявление отфутболить – горько пожалеете – маньяка в Москве ловить – это вам не мандарины у хачиков на базаре тырить.

Подпись: 5 апреля 1997 г. Мамаева-Гуляева А. Д.

Зарегистрировано

в единой книге учета происшествий за № 117.

Мл. лейтенант Лютиков.

№ 4

Сокрушилин: «Я очищу Россию от мрази»

Он в Москве! Трепещите, воры и бандиты, вымогатели и маньяки! Нишкните, взяточники и казнокрады! Да и простым карманным воришкам теперь не поздоровится – к нам приехал Сокрушилин, тот самый Сокрушилин, с кем встречался Президент во время своей недавней поездки по Сибири и вместо запланированных по протоколу тридцати минут проговорил всю ночь.

В кулуарах рассказывают, как все было. Когда готовилась поездка в Сибирь, Президент спросил своих советников, как там обстоят дела с преступностью? Советники поникли головами.

С преступностью как везде…

И даже хуже…

Сибирь, знаете ли, беглые каторжане…

Внуки декабристов, знаете ли…

И вдруг один, самый маленький советник, глядя в сводки состояния преступности в регионах Сибири, округлил глаза и произнес загадочное слово:

– Ноль.

Советники покрупнее удивленно смотрели на своего коллегу, а тот повторил то же самое слово, водя дрожащим пальцем по простыне сводки:

«Ноль… Ноль… Ноль…»

Советники озабоченно переглянулись. С Президентом приходится работать буквально круглые сутки и далеко не все этот режим выдерживают. Маленький советник поднял на своих больших коллег испуганные глаза и прошептал:

– Там нет преступности…

Так в Кремле узнали о далеком Усть-Кедровске и его молодом прокуроре Александре Сокрушилине, который свел в своем районе преступность к нулю, наметили «для галочки» короткую встречу, а закончилась она в далекой таежной заимке, в кедрачах, и прождали советники целую ночь, пока мужики наговорятся. Это я уже знаю не понаслышке. Сама там была, правда мед-пиво не пила, а только местную водку «Кедровку», согреваясь с коллегами-журналистами в холодном автобусе. На следующий день я пообщалась с Сокрушилиным, и в разговоре он буквально поразил меня фразой, которую я вынесла в заголовок этой статьи. «Я очищу Россию от мрази». Он произнес эти слова как клятву пионера, как «Отче наш», как дважды два – четыре. Потом Президент улетел, но, как говорят, уже в самолете вспоминал таежного Робин Гуда, который освободил свой район от преступного элемента. Поговаривали даже в Кремле: а не сделать ли районного прокурора Генеральным – место-то по-прежнему вакантно, да побоялись молодости, как бы дров не наломал сибиряк. Впрочем, это всё слухи, сама я при этих разговорах не присутствовала, свечку, как говорится, не держала, но вот что знаю доподлинно – Сокрушилин сейчас в Москве. Приехал он сюда инкогнито, но я, ваша Катя Целовальникова, все разнюхала и разузнала. Когда Саша услышал в телефонной трубке мой юный звонкий голосок, он не поверил своим ушам и даже не хотел разговаривать, но после того, как я напомнила сказанную им в Сибири фразу, назначил мне встречу… в метро. На станции «Белорусская кольцевая». В центре зала, разумеется.

Я узнала его издалека и сразу, да это и нетрудно – таких мужиков в Москве уже не осталось. Я открыла рот, чтобы его поприветствовать, но Сокрушилин вдруг схватил меня в охапку, и мы буквально вломились в закрывающиеся двери вагона. Ни одно интервью у меня еще так не начиналось.

– В чем дело, Саша?

А он улыбается в ответ белозубо, сияя своими голубыми глазами, и предлагает:

– Покатаемся?

Ну, что же, кататься я с милым согласна, но…

– Почему в метро?

– Люблю! Не забывай, я родился и вырос в глуши. Для меня метро – это мечта. А эскалатор – лестница-чудесница. Я иногда часами по кольцу катаюсь.

– Так ты предлагаешь здесь, в вагоне провести с тобой интервью?

– А почему бы и нет?

А в самом деле – почему нет?

Под удивленные взгляды стоящих рядом пассажиров достаю диктофон и включаю. Приходится, однако, орать, а чтобы записался ответ, передавать его Сокрушилину.

– Так о чем же всю ночь с Президентом говорили?

– Ты, Катя, девушка, и вопрос твой очень наивный…

– Поняла, а за девушку спасибо. Тогда следующий вопрос: что привело тебя в первопрестольную?

– Можно я не буду отвечать?

– Нет, нельзя! Говорят, после приватного разговора с Президентом у тебя появились там завистники, недруги.

– Мне горько об этом думать, а тем более говорить.

– Скажи честно, Сокрушилин, ты приехал в Москву искать правду?

– Правду? Мне не надо ее искать. Моя правда всегда со мной. Всё проще. Я приехал в Москву к своим «годкам», с которыми служил срочную службу на флоте. Они теперь тоже в органах.

– Так ты приехал в Москву отдыхать?

– Я приехал в Москву служить. Чем в данный момент занимаюсь, и ты, Катя, мне в этом помогаешь.

– ???

– В этом вагоне находится опасный преступник. Как все преступники, он на всех смотрит с подозрением. Но, согласись, у него не может вызвать подозрение идиот, дающий в метро интервью.

– Он вооружен?

– Естественно.

С трудом преодолевая поразившую меня немоту, я шепчу в ухо Сокрушилину:

– А ты… мне его покажешь?

– Нет, конечно, – отвечает Саша, улыбаясь и глядя на меня, как на дуру, и этот взгляд меня не оскорбляет.

Но, в самом деле, на чем же мы остановились?

– Как вы думаете, что самое главное в борьбе с преступностью? – задаю я глупейший вопрос, почему-то обращаясь к Саше на вы, хотя еще в Сибири мы перешли на ты, а сама при этом озираюсь, пытаясь понять, кто же из находящихся в вагоне – преступник. Опасный преступник!? Значит так, женщин и детей отметаем сразу. Кто? Этот дедушка с сумкой на колесиках? Нет, конечно. Мужчина со свежим номером «Молодежника»? Среди наших читателей преступников нет! Стайка рэпперов? Но ведь он один. Усатый южанин в кожаной куртке? Не хочется об этом думать… Мужчина в очках и с портфелем? А в портфеле бомба?! Я нервно смеюсь.

– Самое главное в борьбе с преступностью – ловить преступников, – обстоятельно и исчерпывающе отвечает на мой вопрос Сокрушилин.

– А кого ловить труднее?

– Трудно всех, но труднее всех – сексуальных маньяков. Подлы, изворотливы, коварны.

– Но ты их ловил?

– Конечно. Чтобы «клюнул», даже приходилось надевать женское платье и парик.

– И что, «клюнул»?

– Сразу несколько мужчин. Правда, маньяка среди них не было.

Я смеюсь, забыв на мгновение об опасности. Сокрушилин, наоборот, серьезен. Как трудно этого сибиряка понять…

– А ты слышал, в Москве появился новый маньяк. Говорят, будет покруче Чикатило. Ты мог бы его поймать?

– Попросят – поймаю.

– А не попросят?

– И не попросят – тоже. Я привык держать свое слово…

– Какое?

– Очистить Россию от мрази.

Я смотрю в его глаза и верю в то, что так оно и будет.

– Так значит, ты теперь частный детектив?

– Мне не нравится слово «частный». Я государственный детектив. Правда, вне штатного расписания и без зарплаты. Но это не так уж и важно…

– Робин Гуд? Зорро? Бэтмэн?

– Просто – Сокрушилин.

Я совершенно забываю о том, что где-то рядом находится вооруженный преступник. Это случилось на «Новослободской». «Осторожно, двери закрываются», – сказал машинист, и в этот момент из вагона выскочил рослый детина с бритым затылком, которого я раньше не замечала. В руке его тяжелая сумка. Я не успела ничего подумать, а Сокрушилин, словно по волшебству, преодолев в полете несколько метров, оказывается за его спиной. Двери захлопываются, поезд начинает движение, и, прислонившись к стеклу с надписью «Не прислоняться», я вижу, как одной рукой Сокрушилин бьет «быка» по загривку, а другой выбивает пистолет. Сумка тяжело падает на пол. Там оружие! Сокрушилин припечатывает бандита к мраморному полу и защелкивает наручники. Вагон скрывается в тоннеле, но в последний момент я успеваю увидеть счастливый, полный осознания исполненного долга взгляд Сокрушилина и понимаю – он очистит Россию от мрази! И вдруг вспоминаю – мой диктофон остался у Саши. Чёрт! Как же я восстановлю интервью? – проносится у меня в мозгу, и тут же я отбрасываю эту глупую мысль. Легко! По памяти! Такое не забывается!

Ваша К. Ц-ва

«Столичный молодежник»

16 апреля 1997 г.

№ 5

Начальнику ОВД «Чертаново-Центральное»

майору Найденову И. Г.

от мл. лейтенанта Лютикова Л.

Объяснительная записка

Иван Григорьевич, вы на меня сегодня так орали, что одному из задержанных, который это слышал, стало плохо. Еще раз повторяю, я не мог не принять заявление гр. Мамаевой-Гуляевой ни по закону, ни по-человечески!

5-го апреля этого года я вышел по Вашему приказанию на службу дежурным по отделению, хотя мог и не выходить, так как был на больничном, имея температуру тела 38,5 °C. Но так как Вы сказали, что больше дежурить некому, вышел. За время моего дежурства ко мне в дежурку никто не заходил, боясь заразиться, так как я все время чихал. Около 17.00 пришла женщина с заявлением и синяком под глазом – Мамаева-Гуляева А. Д. Я сперва подумал, что по поводу синяка, но оказалось, по поводу попытки изнасилования ее дочери Кристины 1984 г. р., но дочери не было, так как она отказалась идти в милицию из-за полученного стресса, и в результате возникшей ссоры мать получила от нее синяк. К заявлению была приложена медицинская справка о нанесении дочери легких телесных повреждений. В заявление я не вчитывался, так как физически не мог этого сделать – всё плыло перед глазами, поэтому антимилицейские, антикавказские и антисемитские выпады в нем пропустил. Я зарегистрировал заявление и попросил женщину поскорее уйти, чтобы она от меня не заразилась. К сказанному прошу вернуть мне мое служебное удостоверение, т. к. паспорт у меня украли раньше, и получается, что я никто.

Подпись:

17.04.97

Мл. лейтенант Лютиков Л.

Резолюция: А ты и есть никто! И звать тебя никак!

Подпись: Найденов

№ 6

Письмо личного характера мл. лейтенанта Лютикова

подполковнику Найденову

Уважаемый Иван Григорьевич!

Обратиться к Вам с этим письмом и по имени-отчеству меня вынуждает важность того, что я хочу рассказать. После того, как вы на меня наорали и отняли служебное удостоверение, я в тот же день направился к гр. Мамаевой-Гуляевой А. Д., у которой пятого апреля сего года принял заявление по поводу попытки изнасилования ее малолетней дочери с твердым намерением убедить заявительницу забрать свое заявление, как неприемлемое, согласно Вашему требованию.

Я пришел по указанному в заявлении адресу после того, как не мог дозвониться по указанному в заявлении телефону, который, как выяснилось, был отключен за неуплату. Было 20.00, на улице моросило. Я позвонил, и мне сразу открыли, не спросив, кто там. Согласитесь, Иван Григорьевич, в наше время это немаловажная деталь. А если вспомнить, что еще недавно случилось с ее дочерью, тем более. Понять, что я милиционер, она не могла, так как я был в «гражданке». Она меня не узнала, но и я ее тоже.

– Ой, да вы весь мокрый, – сказала она. – Я сейчас вас чаем напою.

Не спросив кто я, что я и зачем пришел.

Но заварки дома не было, и она пошла к соседке за заваркой, оставив меня дома одного. Тоже, согласитесь, в наше время редкость. Хотя брать там совершенно нечего. Из ценных предметов обихода выделяется большая икона в старинном окладе, на которой изображена Богородица в окружении холодного оружия. Скоро она вернулась и спросила, заваривая чай:

– Вы пришли услышать о чуде?

Я в чудеса не верю, но в интересах дела ответил: «Да».

И она стала рассказывать случай, описанный в заявлении, упирая не на попытку изнасилования ее дочери, а именно на чудо. Ученые подсчитали, что человек получает через написанное только десять процентов информации. То есть самую великую истину, если ее прочитали, мы только на десять процентов усвоили. Важно, оказывается, не что говорится, а кто и как говорит. А как она говорила, Иван Григорьевич! Я смотрел на нее, слушал и понимал – она. Это была она! Все-таки я видел эту женщину и даже был в нее влюблен, мальчишеской, правда, любовью, потому что и был еще мальчишкой, учеником 9-го «Б» класса Ногинской средней школы № 38. К нам в Ногинск приезжал тогда на гастроли Московский областной театр драмы им. Чебутыкина с пьесой Островского «Гроза», где роль Катерины играла актриса Аида Гуляева, как было написано в программке, которую я до сих пор храню. Ходили по программе всем классом, а Вы помните, конечно, что значит ходить в театр всем классом. Я готов был убить своих одноклассников, но когда на сцену выходила Катерина, даже двоечники переставали шуметь и стрелять жеваной бумагой. Когда она стояла на обрыве перед тем, как броситься в Волгу, я заплакал, и этого никто не заметил, потому что все смотрели на сцену. Актриса Аида Гуляева впрямую повлияла на выбор моего жизненного пути, именно после того спектакля я твердо решил стать милиционером. Ведь если бы там, в маленьком поволжском городке находился милиционер или, как раньше называли, околоточный надзиратель, беда могла и не случиться, а если бы там был я, ее бы точно не было! Закончив школу, я поступил в Высшую школу милиции, но о том, вернее, о той, кому я этим обязан, я никогда не забывал. Как выяснилось в ходе нашего дальнейшего разговора с Аидой Диомидовной, в скором времени ее артистическая карьера трагически оборвалась. На последнем спектакле «Грозы» обрыв, с которого Катерина произносила свой знаменитый монолог, обвалился, то есть рухнула декорация, в результате чего она получила компрессионный перелом бедра. А потом и театр сгорел, бандиты подожгли, чтобы получить помещение для казино. Вот откуда эта бедность, не от пьянства, а от гордости. Каково той, кому рукоплескали и бросали на сцену цветы, таскать в метро поломоечную машину? Да тут и выпить не грех… Поэтому я так и не увидел ее дочь, потерпевшую Кристину, так как девочка остается ночевать на «пятидневке», ведь там бесплатно кормят. Так Аида Диомидовна стала, как она сказала, монахиней в миру. Цель ее жизни теперь, чтобы как можно больше людей узнали о случившемся с ней и ее дочерью чуде. Потом пришли еще слушатели, и она снова им рассказывала, и так каждый день, каждый вечер. И мы ни в коем случае не должны заставлять ее забрать заявление – наоборот! Пусть для нее это чудо, а для нас преступление, которое мы должны расследовать и найти преступника! Во что бы то ни стало. Этим мы к ее вере в бога прибавим веру в наши правоохранительные органы. Мы живем в эпоху становления новой российской государственности, но, согласитесь, Иван Григорьевич, нет будущего у государства, граждане которого в бога верят, а в милицию нет.

Я готов участвовать в группе по расследованию данного преступления, и, между прочим, уже есть за что зацепиться. Соседка снизу, к которой Аида Диомидовна ходила за заваркой, видела предполагаемого преступника. Я с ней поговорил. Клара Ивановна Шаумян 1899 г. р. Пятого апреля сего года примерно в 11 часов дня она вышла из своей квартиры и встретилась на лестничной площадке с мужчиной, который, сбегая вниз, сорвал с шеи женщины коралловые бусы черного цвета, отчего нитка порвалась и они все рассыпались. Клара Ивановна очень точно его описала: брюнет, волосы темные волнистые, лицо округлое, так она сказала, одет в длинное черное пальто, черный костюм и белую сорочку с галстуком. Можно уже составлять фоторобот. Гр. Шаумян не устает повторять: если не он, то кто? Так что кое-что есть, можно браться за дело. Потом был еще один, который бусы собрал, но он к делу не относится. А что касается антисемитизма, то тут также любопытные и много объясняющие детали. Дело в том, что зав. труппой театра, где работала Аида Диомидовна, был Мельтцер Михаил Аркадьевич, еврейской национальности, который сожительствовал с ней на глазах у всех, а когда случилось несчастье в виде компрессионного перелома бедра, в больницу ни разу не пришел. Я думаю, что точно так же можно найти истоки ее антикавказских и антимилицейских настроений. Этот случай учит всех нас, Иван Григорьевич, как внимательно мы должны относиться к собственным поступкам, а то сделаешь что не так, и получается – все сделали, плюнешь куда не надо, и получается – все плюнули. Сейчас вся страна ищет национальную идею, а ее и искать не надо, она на поверхности лежит – надо вести себя хорошо.

С уважением,

мл. лейтенант милиции Лютиков Л.

№ 7

Молитва московских демократов

В актуальной своим антисемитизмом книге «Россия перед вторым пришествием» я прочитал о забавном происшествии, случившемся в самом начале нашего века в знаменитом православном монастыре, когда во время богослужения в храм вошел голый мужик. Совершенно голый. Вошел, не таясь и не прикрывая руками причинное место, как заходят в парную. Ужас, охвативший в тот момент многочисленных молящихся, описанию не поддается, но мужик не стал задерживаться в толпе православных, а хозяйским шагом направился к клиросу. Певчие к тому времени уже не пели, а разбежались кто куда, один даже под лавку забрался. Нетрудно представить, кого он видел в том голом мужике, да, впрочем, и все остальные… Молча постояв на клиросе, «посланник преисподней» направился к царским вратам, ударом ноги открыл их, подошел к алтарю, с невообразимой легкостью на него запрыгнул и стал сбрасывать на пол все, что на нем должно находиться: уменьшенную копию несуществующего иерусалимского храма, семисвечник, служебное Евангелие, алтарный крест, потир и прочие литургические принадлежности. Служившие литургию священники к тому времени тоже разбежались…

Эту холодящую кровь историю я вспомнил, когда в минувший понедельник в помещении нашей редакции непонятно откуда и как появилась странная дама «со взором горящим» и огромной иконой в руках, которой она размахивала то как щитом, то как мечом. Сотрудники редакции в ужасе разбежались кто куда, напоминая тех перепуганных служителей культа. Под стулья и кресла, правда, не прятались, но в кабинетах и туалете запирались. Не отвлекаясь на второстепенные цели, женщина двигалась к главной – к двери с табличкой «Главный редактор». Распахнув редакционные «царские врата» ударом ноги, она оказалась в нашем «алтаре», где в тот момент совещались члены священного синода, то есть, я хотел сказать, члены редколлегии и среди них автор этих строк.

– Молитесь! – грозно потребовала женщина, вознеся над нами икону, как орудие возмездия. Но было так страшно, что молитвы не вспоминались.

– Понимаете ли… Дело в том… – привычно попытался заболтать вопрос наш главный, но женщина положила икону на стол, схватила со стола наше «святая святых» – малахитовый бюст Пушкина, подаренный когда-то редакции делегацией одной африканской страны, и грохнула его об пол, расколов на бесчисленное количество осколков.

«Александра Сергеевича-то за что?» – успел подумать я, и тут же пришел ответ: «Видимо, за “Гаврилиаду”»…

Там, в монастыре, монахи всё же взяли ситуацию под контроль, скрутили нечестивца и сдали в «желтый дом», как в те времена называли психушку. При ближайшем рассмотрении «антихрист» оказался братом во Христе, насельником той же самой обители, у которого, выражаясь современным языком, поехала крыша, что, впрочем, нередко случается там, где со дня на день ждут конца света. Нечто подобное было и здесь: гражданка с иконой говорила о том, что грядут последние времена, которые наступят, разумеется, в двухтысячном году, что всем надо каяться, но только не евреям, потому что им уже никакое покаяние не поможет. Что ж, не поможет так не поможет, во всяком случае, не придется зря тратить время, спасибо за предупреждение, но приходится признать, что интеллигент-демократ гораздо менее решителен, чем монах-ортодокс. Мы сидели, повесив носы и пряча от стыда глаза: применить к женщине физические усилия нельзя, а остановить кликушу было невозможно. Но она остановилась сама, неожиданно разрыдавшись. Вот тут мы оказались востребованными: кто-то наливал в стакан воду, кто-то капал валокордин, кто-то подыскивал успокаивающие слова…

А ларчик открывался просто – перед нами была типичная жертва общественно-институционального невнимания. Мне приходилось об этом неоднократно читать и самому писать – журналисты свободной российской прессы с ностальгией вспоминают несвободные советские времена, когда на каждое критическое выступление газеты в обязательном порядке следовал ответ. Даже рубрики такие были: «Газета выступила. Что сделано?» Или «По следам критических выступлений». Сейчас, увы, этого нет. Напишешь, к примеру, что министр – взяточник, а олигарх – убийца, и никому от того ни горячо, ни холодно, а в первую очередь министру и олигарху. Не слышат, не видят, не замечают. И ведь это слово, написанное пером, растиражированное к тому же в десятках тысяч экземпляров! А тут всего-навсего – одинокий голос человека… У Аиды Диомидовны, как оказалось, зовут нашу незваную гостью, в прошлом актрисы, а ныне, как она себя называет, православной монахини в миру, случилось несчастье – ее единственная дочь-подросток подверглась нападению сексуального маньяка. Самого страшного, правда, не случилось, как образно выразилась женщина и мать: «Чрево отроковицы Богородица запечатала», но преступление меж тем было, есть жертва, есть свидетели и где-то бродит преступник. Надо что-то делать, а если конкретно, его следует искать. В ОВД «Чертаново-Центральное», куда она обратилась, заявление вначале приняли, но потом стали делать всё, чтобы она забрала его обратно. И ни о каких розыскных мероприятиях речи, разумеется, не идет. То есть общественный институт, называемый МВД, не желает заниматься своими прямыми обязанностями. Маньяков ловить наша милиция не любит, потому что у них на лице не написано, что они маньяки. То ли дело лица кавказской национальности – окружил рынок: «Всем на землю!» – и пока они лежат, рядовой состав может поживиться у опустевших прилавков, а начальство провернуть дырочку для новой звездочки на погонах.

Вообще-то, несчастная женщина шла не к нам. Она направлялась в редакцию журнала «Мокба», знаете такой? Сами-то они уверены, что их все знают, да, сказать по правде, и я так думал. Эпатаж сегодня в моде, эпатаж сегодня в фаворе, и никто не умеет эпатировать публику так, как делает это «Мокба». Но, проведя на днях опрос на улице, я с удивлением обнаружил, что это не так? «Мокба?» – опрашиваемые смотрели на меня, как на сумасшедшего… Впрочем, это к слову… Аида Диомидовна знала «Мокбу», прочитав в его мартовском номере провокационную статью под названием «Им Бог, нам х…» – дальше продолжать не стану, тем более что многие ее читали и комментировали, в том числе и ваш покорный слуга. Наша гостья, в прошлом, напомню, актриса, принесла выдранный из журнала опус первого провокатора новой российской журналистики Матвея Голохвостова, громко, с выражением зачитывала нам целые куски из него, не соблюдая отточий и называя вещи своими именами, и если при первом знакомстве с Аидой Диомидовной мы бледнели, то теперь стали краснеть. Как сказала она, я хотела его, Голохвостова, покарать, но охрана Дома свободной прессы не пустила. Возвращаясь домой мимо нашего особняка на Божедомке, она увидела вывеску нашего журнала и, так как никакой охраны мы не имеем, сгоряча чуть было не покарала нас.

Итак, то было МВД. Другой общественный институт, решивший не замечать Аиду Диомидовну, также умещается в короткую трехбуквенную аббревиатуру – РПЦ. Дело в том, что «монахиня в миру» убеждена, что только чудо, и именно чудо не позволило случиться страшному. Но точно так же, как блюстители порядка, служители культа не желают со всем этим разбираться. Как образно выразилась гражданка Мамаева-Гуляева: «Гоняют меня, менты – к попам, а попы – к ментам, как ср… кошку». На первый взгляд, такая реакция РПЦ кажется странной. Чудес в современной религиозной жизни катастрофически не хватает. Я прочитал на днях последний выпуск альманаха «Православные чудеса в современной России», и единственное запомнившееся мне чудо состояло в том, что у какого-то архиерея, посетившего однажды все тот же знаменитый монастырь, с которого я начал свой рассказ, рассосался на спине желвак, а говоря на медицинском языке – жировик. Растрясло, думаю, в дороге… Но, видимо, не те чудеса интересуют руководство РПЦ. На глазах изумленной публики она творит великие чудеса, торгуя безакцизными сигаретами, превращая табачный дым в колокольный звон. Когда Аида Диомидовна окончательно успокоилась и даже улыбнулась, мы объяснили ей, что нет нашей власти ни над МВД, ни над РПЦ. Нет, мы, конечно, можем выступить. Но вряд ли что будет сделано. И тут мне пришла в голову мысль обратиться в организацию, призванную надзирать над органами правопорядка – прокуратуру. Правда, Генеральная прокуратура по-прежнему без Генерального, но есть гораздо более близкая к нам прокуратура – Московская, которой руководит большой друг нашей редакции Константин Михайлович Копёнкин, с которым мы познакомились в девяносто первом, на баррикадах у Белого дома. Тогда он был простым следаком, а теперь Прокурор Москвы. Так что, Константин Михайлович, если возможно, дайте этому делу ход! На этом можно было бы поставить точку, но дело, однако, этим не заканчивается, потому что остаются мысли, а от них никуда не деться. Христиане идут. Православные наступают. И требуют, требуют, требуют! Поймать маньяка, признать чудо, отдать церкви чуть не половину пахотных земель страны, построить храм Христа Спасителя «точь-в-точь как было». Да что далеко ходить – здание нашей редакции на Божедомке находится под угрозой выселения: по каким-то допотопным документам оно якобы когда-то принадлежало церкви. Боюсь, что придется переезжать. Московское начальство целует духовенству ручки, а все судебные процессы выигрывает церковь, видимо, судьи считают, что так им будут прощены грехи по другим делам.

Что же нам делать? Молиться, как призывала нас при первом знакомстве гостья. Но как? Есть, как известно, молитвы общие, для всех, но есть и частные, можно сказать, корпоративные. Пора и нам завести свою. Можно даже конкурс объявить на лучшую молитву московских демократов. Для зачина предлагаю следующий вариант: «Защити нас, Господи, от верующих, а от неверующих мы сами как-нибудь защитимся».

«Демократический наблюдатель»

Юлий Кульман, наблюдатель

12 июня 1997 г.

№ 8

В редакцию газеты «Демократический наблюдатель»

Статья журналиста Ю. Кульмана «Молитва московских демократов», опубликованная в № 24 от 12 июня 1997 г., была зачитана вслух на общем собрании всего личного состава ОВД «Чертаново-Центральное». Критика, высказанная в статье, признана в целом правильной. Задержка с открытием дела по заявлению гр. Мамаевой-Гуляевой А. Д., а также затяжка с расследованием произошли исключительно по вине одного человека – младшего лейтенанта Лютикова Л. За этот недопустимый проступок он уволен из рядов милиции. Таким среди нас места нет! За недостаточную профилактическую работу по предотвращению преступлений объявлен строгий выговор с последним предупреждением участковому инспектору Мухаметзянову Р.

Руководством ОВД «Чертаново-Центральное» разработан комплекс мер по поиску и поимке предполагаемого преступника, а именно:

1. На немедленную поимку преступника ориентирован весь личный состав подразделения, друзья и помощники милиции, добровольцы и общественность.

2. Намечено осуществление проведения профилактических бесед с учащимися близлежащих учебных заведений, особенно с девочками, но также и мальчиками по вопросам поведения насилуемых в процессе изнасилования.

3. С целью обнаружения и оперативного силового захвата преступника организовано физическое прикрытие детских учреждений и мест концентрации детей различного возраста и пола, выставлены оперативно-поисковые группы, ГНР, ПНР, УКС и ТД, а также осуществляется скрытое патрулирование подведомственных территорий с применением переодетых работников милиции, выдающих себя за женщин, детей, пьяных, бомжей и пр.

Сразу после выхода статьи в газете «Демократический наблюдатель» уголовное дело по заявлению гр. Мамаевой-Гуляевой А. Д. о попытке изнасиловании ее дочери Гуляевой К. было открыто.

Ну что, теперь довольны? Уроды очкастые…

Начальник ОВД «Чертаново-Центральное» ЮАО г. Москвы

майор милиции Найденов И. Г.

№ 9

Из записок русского националиста-одиночки

Как трудно у нас что-нибудь получить и как легко все потерять. Еще вчера я был мл. лейтенант милиции, а теперь никто. И всего лишь за то, что зарегистрировал заявление. У меня отобрали форму, место в общежитии, а главное – служебное удостоверение. Утерянный паспорт мне никак не сделают, а справка, которую дали в паспортном столе, куда-то затерялась. Так что Найденов прав – я никто. Наверное, так становятся бомжами. Хорошо, что Равиль, который в этом деле тоже пострадал, получив выговор, взял меня на временное проживание в комнату, которую снимает на Малой Бронной.

Проходя вчера по улице Правды, я увидел группу людей со знаменами, на которых было написано «Партия Правды». Название мне понравилось, и я подошел. Там же стоял стол, на котором шла запись в партию. Я надеялся, что запишусь и мне выдадут удостоверение или, точнее, членский билет, но из-за отсутствия у меня паспорта записывать отказались, да и тем, кого записывали, никаких членских билетов не вручали. Но без «корочек» я не могу, просто чувствую себя несчастным, и вдруг увидел в переходе в ларьке «корочки» на любой вкус и все красные с золотыми буквами. Там было и удостоверение милиционера, и агента ЦРУ, и даже начальника земного шара, но я выбрал себе удостоверение русского националиста, вклеил туда свою фотографию, вписал ФИО, а печать там уже была. И как-то стало вдруг спокойнее.

№ 10

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о создании следственно-оперативной группы

Прокурор города Москвы старший советник юстиции Ко-пен-кин К. М., рассмотрев материалы уголовного дела № I-234/5678-9 по ст. 117 ч. 4 УК РСФСР постановил:

1. Для расследования настоящего уголовного дела создать следственно-оперативную группу в составе:

Следователя по особо важным делам прокуратуры г. Москвы юриста 2-го класса Писигина К. М.

Следователя по особо важным делам прокуратуры г. Москвы Дудкиной В. И.

Старшего оперуполномоченного 2-го отдела УУР ГУВД г. Москвы майора милиции Хандожко Н. Т.

Оперуполномоченного 2-го отдела УУР ГУВД г. Москвы капитана милиции Кострыкина И. Ф.

Оперуполномоченного 2-го отдела УУР ГУВД г. Москвы ст. лейтенанта милиции Поповича С. С.

2. Руководство следственно-оперативной группой возложить на следователя по особо важным делам прокуратуры г. Москвы юриста 2-го класса Писигина К. М.

Просил, Костян, резонансное дело? Вот тебе резонансное дело!

Прокурор г. Москвы

Копенкин К. М.

№ 11

Распечатка

телефонного разговора следователя по особо важным делам, советника юстиции II класса Писигина К. М. с Наумовым А. И. от 17.06.97 г.

Наумов: Алло, Костя!

Писигин: Здравствуйте, Александр Иович.

Наумов: Узнал?

Писигин: Секретарша ваша сказала. Слушаю вас, Александр Иович.

Наумов: Слушай, Константин Михайлович, я узнал, что тебя назначили расследовать дело так называемого московского Чикатило?

Писигин: Да-да…

Наумов: Думаю, после успешного расследования ты будешь советником юстиции первого класса. И я первый тебя поздравлю.

Писигин: Спасибо, Александр Иович.

Наумов: Рано благодарить. Короче, дело простое, но важное. За ним наблюдает сам… Ты понимаешь, о ком я говорю… Понимаешь?

Писигин: Понимаю, Александр Иович.

Наумов: Я не сомневаюсь, что преступник будет найден и осужден.

Писигин: Я тоже так думаю.

Наумов: Вот и отлично. Да, ориентируйся во всем на Сокрушилина. Это мой человек.

Писигин: На кого?

Наумов: На Сокрушилина.

Писигин: Да-да…

Наумов: У тебя есть какие-то просьбы, пожелания?

Писигин: Нет-нет…

Наумов: Ну, желаю успеха.

Писигин: Спасибо, Александр Иович.

№ 12

МП РПЦ

Отдел общественных отношений

Многоуважаемый Юлий Юрьевич!

На моем служебном столе находятся два документа: копия заявления гр. Мамаевой-Гуляевой, а также Ваша статья «Молитва московских демократов», в которой содержится упрек в адрес нашей церкви за то, что здесь-де к ней должным образом не отнеслись. Но прежде чем все обвинения отмести, позвольте напомнить, что сравнение просительницы с известным домашним животным не только не корректно, но и неточно. В православной традиции кошка – животное желанное, можно сказать, любимое, которому не возбраняется находиться внутри храма не только в ночные часы, но и во время богослужений. Больше того, кошке не возбраняется даже входить в алтарь, в отличие, кстати, от собаки, после появления которой в храме его необходимо вновь освящать.

Неудивительно, что гр. Мамаева-Гуляева не нашла у нас, как она изволила выразиться, комиссии по чудесам. Таковая попросту отсутствует, а если возникает необходимость в определении какого-то чудесного события, создается комиссия разовая, так сказать, чрезвычайная, как чрезвычайно всякое произошедшее чудо.

Наши новообращенные православные христиане ищут знамений, требуют чудес, но вновь и вновь приходится напоминать: не вера от чуда, но чудо от веры. Веруйте, молитесь, поститесь, и чудеса не заставят себя ждать.

Глубоко сочувствуя и сопереживая материнскому горю, мы можем лишь молиться о том, чтобы Господь укрепил поруганную юную душу на ее дальнейшем жизненном пути, и пожелать следствию найти преступника, чтобы ущерб, нанесенный целости Божественного миропорядка, был возмещен через его страдания.

О церкви сегодня пишут многие и много, но Ваши статьи, исполненные если не понимания, то искренней попытки понять позицию церкви, стоят особняком. Я помню, да и многие помнят вашу большую статью, опубликованную в самом начале девяностых, под названием «Второе крещение Руси». Она обсуждалась и среди простых прихожан, и в епископате. Я тоже считаю, что мы присутствуем при втором крещении Руси, и уверен, что оно будет более чем успешным.

Мне доставила большое удовольствие, многоуважаемый Юлий Юрьевич, Ваша статья «Молитва московских демократов», особенно то ее место, где вы вспоминаете случай вековой давности из жизни знаменитого монастыря. Что ж, мы вольны вспоминать то, что нам ближе: подлинно важный и поучительный случай или нелепицу, и, более того, рассказывать о ней во всеуслышание. Лично мне ближе другие гости знаменитого монастыря. Не голый сумасшедший, а лучшие умы России, разумеется, одетые, полные душевного трепета и благоговения. Гоголь, Достоевский, Толстой и многие другие приходили туда со своими вопросами. «Молитесь!» – говорили им старцы. В своей статье, Юлий Юрьевич, вы тоже призываете своих читателей молиться и даже предлагаете текст написанной вами молитвы. Составлять подобные тексты не возбраняется, следует лишь помнить, что молитв много, и созданы они были людьми, имеющими прямое отношение к Тому, к Кому они обращались. Следует помнить также, что всякое наше обращение к Богу бывает всегда услышано и непременно правильно понято… В своей остроумной молитве Вы призываете Господа защитить вас от верующих, а от неверующих вы защититесь сами. Но с кем же Вы тогда останетесь, ведь мир состоит из верующих и неверующих? Я призываю Вас хорошенько подумать, прежде чем прибегать к сочиненной Вами молитве, а использовать старую проверенную «Отче наш». Но одновременно не хочу Вас неволить, ибо, как гласит русская поговорка, невольник не богомольник.

Читая «Демократический наблюдатель», особенно Ваши статьи, я испытываю иногда желание переименовать уважаемый печатный орган в «Московский интеллигент». Это комплимент, но не только… Меньше сомнений, уважаемый Юлий Юрьевич, меньше рефлексии, больше доверия церкви! (Говорю это, уверенный в том, что мое письмо опубликовано не будет.)

Пусть Божье благословение пребывает с Вами и со всеми Вашими читателями.

Аминь!

С уважением,

Епископ Иоанн (Недотрогов)

Опубликовано в еженедельнике «Демократический наблюдатель» 20 июля 1997 года вместе с нижеследующим комментарием Ю. Кульмана.

№ 12а

А вот и опубликовали!

Я не пророк, но нисколько не сомневался в том, что редакции ответит именно епископ Иоанн. И дело даже не в том, что уважаемый иерарх по должности своей обязан это делать – сколько мы знаем чиновников, которые этого не делают, а в том, что его ответ, как всегда, больше чем ответ, это своего рода проповедь, а иногда, как в данном случае, отповедь. Но из проповеди-отповеди мы не узнали главного: что же такое чудо? «Род лукавый и прелюбодейный», мы не ищем знамений и не требуем чудес, мы просто хотим знать, что же это такое – чудо? Недавно на день рождения друзья подарили мне дорогой подарок – персональный компьютер. Для меня, до мозга костей гуманитария, он несомненное чудо, но позволю себе задаться вопросом: при чем здесь Бог? Мне сказали, что он может ответить на любой вопрос, и я, волнуясь, «забил» в поисковик короткое слово «чудо». Пришло пять миллионов ответов, повторяю, пять миллионов! Не прочитав и малой толики, я выбрал наиболее близкое мне определение, принадлежащее известному шотландскому философу-агностику XVIII века Давиду Юму: «Чудо это то, что нарушает законы природы». Размышляя на тему чуда, я подумал вдруг, что чудо уже то, что сегодня я могу рассуждать о нем публично, полемизируя с церковным иерархом. Это то, что нарушает законы жизни, в которой мы родились и прожили многие годы, я имею в виду, конечно же, советскую жизнь и советские законы. Казалось, они навсегда, ан нет… Чудо – эти подходящие к концу девяностые годы двадцатого столетия, самые свободные не только в этом веке, но, может быть, и во всей русской истории. И если говорить о моих личных ощущениях, то что-то такое я чувствовал в ночь на двадцатое августа девяносто первого года на мокрых от теплого дождя бетонных квадратах площади перед нашим Белым домом.

И еще одну цитату с экрана моего компьютерного чуда позволю себе здесь привести: «Нет такого чуда, которое не мог бы подделать сатана». Они принадлежат кому-то из отцов церкви, епископ Иоанн их, несомненно, знает… То есть – не надо никаких чудес. Вот и я согласен – не надо!

Радует уже то, что письмо православного архипастыря написано современным русским языком и не перегружено, как это обычно бывает, ссылками на священные тексты, из-за которых перестаешь понимать, о чем идет речь, испытывая при этом чувство вины и досады.

«Иоанн – священник карьерный, епископ продвинутый», – слышал я недавно фразу в одном кулуарном разговоре, а в ответ на нее прозвучали слова: «Все бы были такими…»

В церковных кругах епископа Иоанна, начальника отдела общественных отношений РПЦ МП шутливо зовут Связистом. Прозвище как прозвище, во всяком случае, необидное, меня, например, зовут в редакции Кульком. Но есть прозвища, а есть служебные псевдонимы или попросту – клички, которые, как утверждают наши источники, еще совсем недавно имелись у многих наших священнослужителей и почти поголовно у епископата… Например – Пионер… Подобными псевдонимами они подписывали доносы в ведомство, от которого мы все, так или иначе, зависели. Мне очень приятно, Владыка, что мои скромные опусы находят отклик среди тех, к кому обращены, и особенно приятно, что Вы помните статью, опубликованную много лет назад. Но с большей радостью я поговорил бы с Вами о другой своей, обращенной к нашей церкви давней статье под названием «Покайтесь первыми, и за вами покаются многие!» Мы так и не услышали от церкви покаяния в сотрудничестве с преступной властью. Что нужно, Владыка, чтобы это чудо все же произошло? Не знаю, будет ли оно опубликовано в альманахе «Православные чудеса в современной России» – не уверен, но в «Демократическом наблюдателе» оно будет вынесено на первую страницу, это я вам обещаю.

Юлий Кульман

№ 13

Прокурору г. Москвы

старшему советнику юстиции Копенкину К. М.

от следователя по особо важным делам,

советника юстиции II класса Писигина К. М.

Заявление

В связи с неожиданным ухудшением состояния здоровья и срочным выездом на лечение в г. Карловы Вары прошу сложить с меня полномочия руководителя группы по расследованию дела № I-234/5678 и вывести из состава данной группы.

Писигин К. М.

№ 14

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

об изменении состава группы по расследованию уголовного дела № I-234/5678-9

г. Москва 20.09.1997 г.

1. Вывести из состава группы по расследованию уголовного дела № I-234/5678-9 следователя по особо важным делам Писигина К. М.

2. Руководство следственно-оперативной группой возложить на следователя прокуратуры г. Москвы Цышева Е. Г.

Трус ты, Костян, трусом был, трусом и остался!

Прокурор г. Москвы

Копенкин К. М.

№ 15

Распечатка

телефонного разговора А. И. Наумова со следователем Цышевым Е. Г.

21.09.1997 г.

Секретарь-референт: Алло, Евгений Георгиевич? С вами говорят из приемной Александра Иовича Наумова, секретарь-референт Эвелина, с вами хочет поговорить сам Александр Иович.

Цышев: Какой Александр Иванович?

Секретарь-референт: Не Александр Иванович, а Александр Иович. Александр Иович Наумов!

Цышев: А кто это?

Секретарь-референт (смеется): Вы не знаете Наумова? Его все знают…

Цышев: А, этот…

Секретарь-референт: Я вас соединяю.

Наумов: Евгений Георгиевич, здравствуйте! К сожалению, мы не знакомы лично, но это дело поправимо, не так ли? Я знаю, что вас назначили следователем по делу о так называемом московском Чикатило?

Цышев: Ну…

Наумов: Я понимаю, для вас как для опытного следователя оно не составит труда. Тем более что поймавший маньяка Сокрушилин, несмотря на свой возраст, опытнейший следователь, вы, конечно, будете действовать в связке. Алло, вы меня слышите?

Цышев: Ну…

Наумов: Я должен вам сказать, что за этим делом наблюдает сам Президент. И дело, как говорится, не в маньяке, а в Сокрушилине. Он без пяти минут Генеральный прокурор, и для нас очень важно, чтобы всё, за что он ни брался, получалось в самом лучшем виде.

Цышев: А я тут при чем?

Наумов: Что вы сказали?

Цышев: Ничего…

Наумов: С нашей стороны мы обещаем вам всяческую помощь и поддержку. Я знаю, что вы приехали из другого города и у вас нет своей квартиры. Мы можем вам помочь. У нас есть несколько очень хороших квартир площадью от двухсот метров в центре города, вы можете выбрать любую.

Цышев: Пошел ты знаешь куда…

Наумов: Что-что?

Разговор обрывается.

№ 16

Изнасиловав в лифте двенадцатилетнюю девочку, маньяк укатил на шестисотом «мерседесе»

В № 90 от 1.04.97 наша газета первой сообщила о появлении в Москве нового сексуального маньяка. Тогда это были только слухи, но буквально через несколько дней слухи, увы, подтвердились. Пятого апреля в одном из спальных районов Москвы в лифте своего дома была изнасилована двенадцатилетняя девочка. Маньяк подкараулил несчастную жертву в час, когда школьница возвращалась с занятий, несмотря на все ее мольбы и уговоры, насильник совершил половой акт в особо развратной форме. Но этого показалось мало: на прощание изувер отрезал бедняжке ухо. Подобные преступления стали повторяться в городе с пугающей частотой, и почерк был один и тот же: оральный секс, анальный, вагинальный и отрезанное ухо в качестве сувенира. На поиски преступника были брошены лучшие силы правоохранительных органов, но все их усилия оказывались тщетными до тех пор, пока за дело не взялся известный борец с преступностью Александр Сокрушилин. Маньяк пойман! Им оказался безработный Козлов, фамилия в интересах следствия изменена. Он уже сознался в совершении последнего злодеяния, и сейчас проверяется его причастность к другим подобным преступлениям. Любопытно отметить, что насильник оказался обладателем нового шестисотого «мерседеса», на котором он раскатывал по городу в поисках очередной жертвы.

«СтоМ», 11 ноября 1997 г.

№ 17

Московский Чикатило взят?

Вечером десятого ноября телезрители канала «Свободный» могли наблюдать волнующую картину захвата спецназом особо опасного преступника. Операцией руководил Александр Сокрушилин, ставший в последнее время культовой фигурой в борьбе с криминалитетом.

Задержанный обвиняется в серии изнасилований малолетних девочек.

По мнению экспертов «Ежедневного бизнесмена», дело вряд ли будет простым – виновность сексуального маньяка будет очень трудно доказать, так как потерпевшие крайне неохотно дают показания и очень часто от них отказываются.

Дело московского Чикатило только началось, а вокруг него уже громоздятся домыслы и сплетни. Так, одна из столичных газет, склонная к публикации непроверенных фактов, сообщила, что преступник разъезжал на новом шестисотом «мерседесе», тогда как тот находился за рулем «опеля» старой модели – это отчетливо было видно на телеэкране.

Наша газета будет внимательно следить за перипетиями данного дела и сообщать о них своим читателям.

«Ежедневный бизнесмен»

И. Жуков

11 ноября 1997 г

№ 18

Текст электронной переписки К. М. Копенкина с Ю. Ю. Кульманом 12.09.97 г.

Копенкин: Привет, старик. Ну как, осваиваешь компьютер?

Кульман: Сказать по правде, бумага и ручка мне милее. Но осваиваю…

Копенкин: Запомни мои слова: лет через десять все будут жить в сети.

Кульман: Ты пророк?

Копенкин: Я прокурор.

Кульман: Слушай, прокурор, как тебе нравится появление на нашем политическом небосклоне новой звезды по фамилии Сокрушилин?

Копенкин: Парень яркий, но, по-моему, немного привирает.

Кульман: Немного. А ты видел, как он маньяка поймал?

Копенкин: Видел…

Кульман: Ну и что?

Копенкин: Ничего.

Кульман: Ты такой сдержанный, потому что он скоро будет твоим начальником?

Копенкин: Боюсь, что он уже мой начальник… Но ты пойми, Деду нужен свой человек на месте Генерального. Те, кто на виду, кого знают, не имеют шансов, коммунисты не пропустят. А тут даже они ошалели…

Кульман: От такой наглости?

Копенкин: Ну да… Ты пойми, старик, на кону стоит слишком многое – быть демократии в России или нет. Ради этого можно и потерпеть и Сокрушилина…

Кульман: Я тут одну церковную книжку читал. Там есть следующие слова: «Потерпите Господа!»

Копенкин: Это бога, что ли?

Кульман: Ну да. Замечательно, правда?

Копенкин: Замечательно. Читаешь церковные книжки – готовишься к дальнейшей полемике с епископом Иоанном?

Кульман: Да не о чем мне с ним полемизировать. Знаешь, какая у него в КГБ была кличка?

Копенкин: Какая?

Кульман: Пионер. И он знает, что я это знаю. Я видел его «Дело».

Копенкин: Я это из твоей статьи понял. Тонкий намек на толстые обстоятельства. А почему впрямую об этом не напишешь? Ждешь, когда покается?

Кульман: Да, пожалуй, уже не жду…

Копенкин: А тебе не кажется, ждать, кто первый покается, все равно что концами меряться…

Кульман: В чем я должен каяться? В том, что неверен своей жене?

Копенкин: Почему бы нет? Люся все поймет и простит. Начнешь честную жизнь.

Кульман: Слушай, а это правда, что электронную переписку невозможно ни подслушать, ни подсмотреть?

Копенкин: Да вроде правда. Не забывай только стирать.

№ 19

Попал под поезд

Вчера вечером на станции метро «Маяковская» под колесами выехавшего из тоннеля поезда оказался человек, которого буквально на куски растащило. Им оказался следователь московской прокуратуры Цышев Е. Г. Что это – несчастный случай или самоубийство, предстоит выяснить следствию.

«СтоМ», 13 ноября 1997 года

№ 20

Несчастный случай или самоубийство?

По факту вчерашней смерти следователя московской прокуратуры Евгения Цышева под колесами метропоезда на станции «Маяковская» возбуждено уголовное дело.

«Ежедневный бизнесмен»

13 ноября 1997 года

№ 21

Журналисту журнала «Демократический наблюдатель»

Ю. Кульману

Многоуважаемый Юлий Юрьевич!

К Вам обращается в недавнем прошлом мл. лейтенант милиции, а ныне временно безработный русский националист-одиночка Лютиков Лев Львович. Во первых строках своего письма спешу сообщить, что являюсь горячим поклонником Вашего таланта и о Вашем имени-отчестве мне даже не пришлось справляться, так как в позапрошлом месяце лично присутствовал на Вашей встрече с читателями, где Вас именно так по имени-отчеству представляли. Сказать по правде, ваша газета для меня скучновата, если не считать раздела уголовной хроники, но я всегда ее покупаю, так как надеюсь обязательно встретить там Вашу статью, и как только вижу, сразу начинаю читать. Особенно мне понравилась Ваша статья «Молитва московских демократов», особенно про то, как она всех вас там гоняла. Смеялся до слез. Дело в том, что Аиду Диомидовну я знаю лично – она может. Сроду никаких молитв я не знал и не учил, а Вашу почему-то запомнил сразу. «Избавь нас, господи, от верующих, а с неверующими мы сами разберемся».

Но я обращаюсь к Вам, многоуважаемый Юлий Юрьевич, не по религиозному вопросу, а по национальному, так как в своих статьях вы тоже уделяете им значительное внимание. Сейчас ночь, половина четвертого, двенадцатое ноября, точнее, уже тринадцатое, но я не могу заснуть после того, что случилось, к тому же я должен все, что произошло, описать. Вчера вечером погиб Цышев Евгений Георгиевич, чему я был прямой свидетель, но свидетельские показания у меня не взяли, отказались, когда узнали, кто я. Мой бывший начальник майор Найденов, когда меня увольнял, сказал: «Если хочешь быть жив, держись от органов подальше». Я спросил: «Это угроза?» Он ответил: «Не угроза, а констатация факта. С нашими органами ты несовместим». Может, и вправду несовместим, потому что не хочу, чтобы мне было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, а тому же Найденову уже давно всё равно. Поэтому хочу дать показания вам – самому честному журналисту нашей эпохи.

С Цышевым Евгением Георгиевичем я познакомился 12 ноября 1997 года в 16.00, ровно за 45 минут до его трагической смерти, но и за этот короткий промежуток времени он преподал мне урок, который не забуду всю свою жизнь. Запоминание времени и номеров автомобилей у меня профессиональное, я выработал у себя такую привычку еще до учебы в высшей школе милиции – на всякий случай отмечать все свои встречи по часам и запоминать номера автомобилей, которые в это время останавливаются поблизости. Проходя через сквер, вплотную примыкающий к Садовому кольцу, я увидел сидящего на скамейке и согнувшегося в три погибели человека. Я в этот момент направлялся к станции «Маяковская» с улицы Малая Бронная, где в настоящее время снимаю часть комнаты у своего бывшего сослуживца Мухаметзянова Равиля по прозвищу Муха. Так как обратно в органы меня не берут, а ничем другим, кроме как охраной общественного порядка заниматься не могу и не хочу, я направлялся на станцию метро «Маяковская», чтобы доехать до станции «Каширская» для возможного устройства на работу в частное охранное агентство «Мисс Марпл», где мне была назначена встреча на 17 часов. По времени я всё рассчитал, но в сквере у Садового кольца увидел сидящего на скамейке Цышева Евгения Георгиевича, хотя в тот момент еще не знал, как его зовут, да и не собирался с ним знакомиться и даже просто останавливаться, но все-таки остановился, потому что, глядя на него, впервые понял, что значат слова «согнуться в три погибели». Не одна и не две, а именно три – три погибели. Вообще, этот сквер мне не нравится, несмотря на то что находится в центре, вид у него какой-то запущенный. Там днюют и ночуют бомжи, пахнет мочой и криминалом. Было трудно понять, кто этот человек – бомж или не бомж, да и не поэтому я остановился, меня остановили его три погибели.

– Вам плохо? – спросил я. Он не ответил, продолжая сидеть, как сидел.

Тогда я присел рядом и задал еще один вопрос.

– Может быть, у вас язва желудка или двенадцатиперстной кишки? В таком случае я могу вам помочь. У меня с собой есть лекарство.

Говоря это, я не кривил душой, лекарство действительно лежало у меня в кармане, великолепное, французское, называется «Огаст», у меня вследствие последних событий жизни открылась язва после того, как моя невеста Иришка с подачи своей мамы Ирины Борисовны променяла мои лейтенантские погоны и велосипед на малиновый пиджак и джип «чероки».

Он повернул голову, посмотрел на меня и спросил:

– Вы кто?

Я представился:

– Лютиков Лев, русский националист-одиночка.

В последнее время я так везде представляюсь, хотя, возможно, это звучит непривычно, но у меня на этот счет даже удостоверение есть. Он посмотрел на меня с интересом и немного выпрямился, теперь это были не три погибели, а примерно две с половиной.

– Цышев Евгений Георгиевич, – назвал он себя, и я запомнил это имя.

Помолчав, он задал вопрос или загадку, которая звучит довольно-таки странно и, может быть, даже бессмысленно, но, согласитесь, Юлий Юрьевич, если человек загадывает тебе загадку – долг вежливости попытаться ее отгадать, и я попытался.

– Что делать, если козел оказался безвинной овечкой? – вот как звучала эта загадка.

– Отпустить! – сказал я, ни секунды не думая.

Он еще больше распрямился и сказал вдруг:

– А вы, Любиков, молодец. – Видимо, он не расслышал, когда я представлялся, так и называл меня Любиковым. Поправить – значит перебить, а перебить я его не мог, – так и умер, думая, что я Любиков.

Он заговорил, и говорил, практически не переставая, даже тогда, когда мы шли к станции метро «Маяковская». Оказывается, ему надо было выговориться, а его никто не слушал, я знаю это по себе, у меня также был в жизни такой период, только выговорился я не неизвестному прохожему, а хорошо мне знакомой и горячо любимой теще, после чего пришлось уйти из семьи… Мне трудно пересказать, что говорил Евгений Георгиевич, так как он не называл ни имен, ни фамилий, да и последовательность событий, как мне показалось, тоже нарушал, а картина вырисовывается следующая: жили-были три друга или, может быть, приятеля, а скорее, три однокурсника – учились в одном вузе. И там же была и училась одна прекрасная девушка Валентина, которая дружила с одним из них, но не с Евгением Георгиевичем, который был в нее влюблен, но когда они закончили учебу и пришло время распределяться, она вышла замуж не за того, с кем дружила, и не за Евгения Георгиевича, а за третьего, который был москвич и папа начальник по профилю вуза. Тот, с кем она дружила, женился на другой девушке и тоже остался в Москве, а Евгений Георгиевич поехал по распределению в город Курган, что, как сказал мне Евгений Георгиевич, в переводе с древнеславянского означает могила. Но он там жил и работал, женился, и у него родились дети. Он бы и сегодня там жил и работал, но в прошлом году его неожиданно перевели в Москву, но не потому, что заметили, – как сказал Евгений Георгиевич: «Из Москвы Курган не видно», просто один из трех друзей, не тот, за кого она замуж вышла, а тот, который на другой женился, стал в их системе большим начальником, пригласил его на работу в Москву. Я понимаю, Юлий Юрьевич, это трудно понять, я и сам не понимаю, но надо пытаться, потому что речь здесь идет об очень важных вещах, может быть, самых важных, какие только могут быть. Они, конечно, встретились – Евгений Георгиевич и Валентина, и она рассказала, что личная жизнь не сложилась, – муж оказался личностью мелкой, трусливой и к тому же порочной – изменял даже такой женщине, как она. И тогда Евгений Георгиевич признался ей, что раньше он ее любил. А она возьми и спроси: «А сейчас?» Евгений Георгиевич промолчал в ответ. А она грустно улыбнулась и сказала: «Так всю жизнь промолчать можно, а она у нас одна». И поцеловала. И началась у них тайная жизнь любовников, но этого, конечно, было мало, потому что если любишь человека, с ним хочется не только ночью быть, но и днем, это я по себе и Иришке знаю. И она, эта Валентина, опять же сказала: «Лучше поздно, чем никогда. У тебя дети выросли, у меня их никогда не будет, давай вместе жить». А почему у нее детей не будет – ее муж не хотел, хотел «пожить для себя», пока проживал папочкино наследство, всё заставлял аборты делать, а потом сам же упрекал, что «нет продолжателя рода». Но Евгений Георгиевич хотя и всегда любил эту женщину, все же колебался, так как жалел свою жену, которая его любила и была ему верна и ни в чем не виновата. И вдруг тот, первый друг, который стал большим начальником, сводит всех в одну команду и поручает им очень важное и ответственное дело, за которым следят на самом верху. Когда я услышал слово «дело», я понял, что Евгений Георгиевич тоже работает в правоохранительной системе. Руководителем же был назначен муж той женщины, существо, как я уже говорил, трусливое. Он и струсил – написал заявление «по состоянию здоровья» и улизнул – в Карловы Вары, якобы лечиться. А Евгений Георгиевич остался, и его назначили главным. Вот на каком жизненном перепутье оказался Евгений Георгиевич, вот на какой страшной развилке застал я его, согнувшегося в три погибели. Потом он помолчал и спросил:

– А трудно быть русским националистом?

– Очень, – ответил я.

– Почему?

– Потому что надо жить честно.

– А может быть это невозможно? – спросил он.

– Возможно, но очень трудно, – ответил я.

– А я не могу быть русским националистом, – засмеялся Евгений Георгиевич.

– Почему? – не понял я.

– Потому что у меня отец осетин, а мать молдаванка.

Теперь я засмеялся.

– Русским националистом может быть каждый, лишь бы человек был хороший. Образованный и хороший.

– Но тогда, может быть, лучше называться не националистом, а интеллигентом, – спросил он и торопливо посмотрел на часы, и я посмотрел на свои, было 16.55, и я очень удивился, потому что менее чем за час я узнал его жизнь, а он мою, и не только жизнь, но и жизненные принципы.

– Я на метро, только по пути мне нужно позвонить, – сказал он.

– Я тоже на метро, – сказал я, хотя оно мне было уже не нужно – на встречу я опоздал. До ближайшего телефона-автомата мы шли молча, он был очень сосредоточен, как говорится, весь в себе. Он вошел в будку и что-то сказал в трубку, и выражение лица у него было решительным и твердым. Я даже удивился, каким может быть человек, который еще недавно сидел, согнувшись в три погибели, и совершенно не знал, как жить. Конечно, я не слышал, что он говорил, но иногда выражение лица оказывается важнее слов, какие в этот момент произносятся. Мне кажется, что он сделал свой выбор, свой окончательный, решительный, главный выбор. И я вошел с ним в метро. Хотя в частном сыскном агентстве «Мисс Марпл» меня наверняка уже никто на ждал, я все-таки решил туда ехать и, пожав на прощание руку Евгению Георгиевичу, пошел на другую сторону. По пути я оглянулся. Евгений Георгиевич стоял почти у самого тоннеля, откуда выезжают поезда. В нескольких шагах от него стояли двое мужчин. На часах было ровно восемнадцать. Я пошел дальше и вдруг услышал страшный женский визг и скрежет металла по металлу – машинист включил экстренное торможение, но состав продолжал идти. Продолжал идти, разрывая Евгения Георгиевича на куски. Его буквально растащило!

Теперь о том, что это – убийство, самоубийство или несчастный случай. Несчастный случай я отметаю сразу, так как Евгений Георгиевич был совершенно трезв. Остается самоубийство или убийство. Самоубийство я решительно отвергаю, потому что такие люди, как Евгений Георгиевич, самоубийством жизнь не кончают. Остается одно – убийство. Когда мы подходили к станции метро «Маяковская», неподалеку остановилась черная «Волга», из нее вышли двое мужчин и вошли в метро прямо перед нами. Я еще подумал: «Странно – люди оставляют машину и идут в метро». Они даже не поставили ее на сигнализацию. Я не могу со стопроцентной уверенностью утверждать, что вышедшие из «Волги» и вошедшие в метро мужчины те же, что стояли рядом с Евгением Георгиевичем на перроне, но в первом и во втором случае их было двое. А номер у машины был: У004ПН77.

И последнее, что, может быть, прольет свет на страшную трагедию. Это «Докладная записка», которую я подобрал на рельсах, но не отдал следственным органам. Данная «Докладная записка» попала ко мне следующим образом: когда завизжала женщина и заскрежетали тормоза, я понял, что кто-то упал на рельсы, я не подумал в тот момент о Евгении Георгиевиче, а просто о человеке, и, как только поезд закончил экстренное торможение, прыгнул вниз, чтобы поднять упавшего или там же оказать ему первую медицинскую помощь, но тут же все увидел и все понял… Тогда же я увидел лежащий на шпалах сложенный листок бумаги и, находясь в шоковом состоянии, автоматически положил в карман. Уже дома я обнаружил там листок, прочитал, что написано, и решил вместе с этим письмом послать ее Вам в качестве приложения, надеюсь, это поможет Вам в Вашей борьбе за правду и установление истины.

С уважением, Лютиков Лев, русский националист-одиночка

№ 21а

Докладная записка

Докладываю: я не помню, как я провел пятое (5) апреля сего года. (Потому что у меня память так устроена. [А еще потому, что я не мальчик и не собираюсь ни перед кем оправдываться]{И вообще, я не тот, за кого вы меня принимаете})

Е. Золоторотов

№ 22

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

об изменении состава группы по расследованию уголовного дела

№ I-234/5678-9

г. Москва 13. 11. 1997 г.

1. Вывести из состава группы по расследованию уголовного дела № 1-234/5678 следователя Цышева Е. Г. в связи с его внезапной смертью.

2. Руководство следственно-оперативной группой возложить на следователя по особо важным делам Московской городской прокуратуры Дудкину В. И.

Ну, Валя, покажи, на что наша женщин способна!

Прокурор г. Москвы Копенкин К. М.

№ 23

ПРОТОКОЛ

опознания лица

Следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры Дудкина В. И., руководствуясь ст. ст. 164–166 УПК РСФСР, в присутствии понятых Лисина И. И. и Крышкиной К. И. в помещении клуба Мосгорпрокуратуры предъявила потерпевшей Гуляевой Кристине для опознания Золоторотова Е. А. вместе с тремя статистами:

Хандожко Н. Т.

Кострыкиным И. Ф.

Поповичем С. С.

Все предъявленные для опознания – среднего роста, шатены, сходны по телосложению и не имеют каких-либо резко отличающихся черт внешности. В одежде также отсутствуют ярко выраженные предметы и детали.

Перед началом следственных действий Золоторотову Е. А. было предложено занять любое место, чем он и воспользовался.

После этого потерпевшей Гуляевой Кристине было предложено осмотреть предъявленных для опознания лиц и, если среди них есть тот, который пятого апреля 1997 г. находился вместе с ней в лифте по адресу: Суминская ул., д. 19, корп. 1, указать на него.

После внимательного осмотра всех лиц Гуляева Кристина указала на Золоторотова Е. А., который 5 апреля 1997 года примерно в 10 час. 30 мин. вошел в лифт к Гуляевой Кристине и, застопорив кабину, предложил ей там же совершить половой акт в развратной форме. Получив отказ, Золоторотов достал из кармана нож и, нанеся колото-резаную рану лица, стал срывать с Кристины одежду. По словам Кристины, он, несомненно, совершил бы задуманное, если бы лифт внезапно не включился, после чего Золоторотов испугался и убежал. Гуляева Кристина убеждена, что лицо, предъявленное для опознания, и мужчина, пытавшийся изнасиловать ее в лифте, одно и то же, в связи с чем от опознания других подозреваемых категорически отказывается.

Опознание провела:

Следователь по особо важным делам

Московской городской прокуратуры

Дудкина В. И.

№ 24

Юлий Кульман

член редколлегии газеты

«Московский демократ»

15 ноября 1997 г. г. Москва

Дорогой Костя!

Посылаю тебе с курьером письмо одного из своих читателей-почитателей, а к нему присовокупляю странную «докладную записку». Я, конечно, знал, что нам не дано предугадать, чем слово наше отзовется, однако не думал, что настолько… Я написал свою молитву шутя, а парень молится всерьез. Кажется, он не в себе, но речь идет о твоем бывшем сотруднике, который недавно погиб в метро. Поэтому я счел своим долгом и т. д. Вообще, странная история. И мутная…

№ 25

Запись электронной переписки Ю. Ю. Кульмана с К. М. Копенкиным 19.11.1997 г., 3 часа 30 минут, г. Москва

Копенкин: Хочется напиться.

Кульман: Приезжай, сделаем это вместе.

Копенкин: Я сегодня на кладбище был.

Кульман: Понятно…

Копенкин: Там все наши ровесники или моложе. Другие без очереди, а мы в очереди… Похоронили Женьку в закрытом гробу. Его там буквально растащило…

Кульман: Это тот, который в метро?

Копенкин: Или которого…

Кульман: Ты это серьезно?

Копенкин: Хочу думать, что нет… Я сегодня не только с Женькой прощался, я со всем своим прошлым прощался, с юностью… Из всех нас Женька был самый лучший… И он сохранился в своем Кургане, хотя и стал там пить. Назначение на это дело было шансом для всех и в первую очередь для него самого.

Кульман: И для того несчастного, которого обвиняют чёрт знает в чем?

Копенкин: Естественно… Я, кстати, видел его, общался даже, когда Валя узнала, что Женька погиб. Странный мужичок, и вел себя странно… Защищал ее от нас…

Кульман: Думаешь, Сокрушилин в него попал?

Копенкин: Боюсь, мы все попали… Этот сибиряк поставил всех раком…

Кульман: Ты прочитал письмо, которое я тебе послал?

Копенкин: Националист-одиночка? Да он, похоже, сумасшедший. Хотя история наших отношений пересказана довольно точно. Представляешь, Писигин не пришел на кладбище!

Кульман: А записка подозреваемого?

Копенкин: Какая записка?

Кульман: Скобки круглые, скобки квадратные…

Копенкин: А, ты всё про этого… Так девчонка потерпевшая его опознала…

Кульман: Ты так считаешь?

Копенкин: Ниже пояса с человеком творится много непонятного. Впрочем, и выше тоже…

Кульман: Это уже Фрейд… И Достоевский. Первый внизу, второй вверху.

Копенкин: Вспомнился стишок, дурацкий, от одного зэка на допросе слышал.

Если вас поставить раком,

Вы сначала вскрикнете.

День стоите, два стоите,

А потом привыкнете.

Кажется, снова не получается жить честно…

Кульман: О чем ты?

Копенкин: Ни о чем. Надо бы поспать хоть пару часов.

№ 26

Прокуратура г. Москвы

25 ноября 1997 г.

и. о. Генерального прокурора РФ

г-ну Сокрушилину А. И.

Уважаемый Александр Иванович!

Направляю Вам письмо некоего Лютикова. Вряд ли оно заслуживало бы внимания, если бы не указанный в нем номер автомобиля. Насколько я знаю, данная серия номеров принадлежит возглавляемой Вами организации. Быть может, находившиеся в момент преступления рядом с местом трагедии Ваши сотрудники могут помочь в расследовании, которое Вы взяли под свой личный контроль.

С уважением,

Копенкин

№ 27

И. о. Генерального Прокурора РФ

Александр Иванович Сокрушилин

30 ноября 1997 г.

г. Москва

Уважаемый Константин Михайлович!

Спасибо за письмо Лютикова, давно так не смеялся. Что же касается автомобиля «Волга» госномера У004ПН7, то он действительно принадлежит Генеральной прокуратуре. Более того, его пассажиром в тот вечер был я сам. Ты, наверное, знаешь, что в одном здании со станцией метро «Маяковская» находится концертный зал им. Чайковского. В тот вечер там выступал ансамбль Игоря Моисеева со своим спектаклем «Пляски на Лысой горе». Еще в Сибири я мечтал побывать на выступлении этого знаменитого коллектива, и вот, наконец, моя мечта сбылась! Впечатления незабываемые! А какие черти? Залюбуешься! Если не видел – обязательно сходи посмотри.

Что же касается гибели Цышева, то служебное расследование по нему заканчивается, и мнение всех членов комиссии однозначно – несчастный случай. Знаю, что он твой бывший однокурсник. Скорблю.

Всегда твой Сокрушилин

№ 28

Из записок русского националиста-одиночки

Найденов оказался прав: наши органы меня исторгли, и меня нигде не берут. Равиля жена простила, поэтому он съехал из комнаты на Бронной, и мне тоже пришлось. Живу пока в общежитии, но на птичьих правах, прячась от коменданта, и пока кто-нибудь не настучал. Хотел найти единомышленников, побывал в «Союзе русского народа», в «Русском национальном движении», а также в патриотической организации «Гей, славяне!». Из двух первых меня выгнали после того, как я им объяснил, что значит быть русским националистом, а в третьей по шее чуть не надавали, так что я бы переименовал их в «Бей, славяне!». Что ж, буду националистом-одиночкой, о чем сделал соответствующую запись в своем удостоверении. Зато с деньгами проблем теперь не будет – устроился на оптовом рынке грузчиком. Хозяйка, Антонина, торговка бананами, хорошая, даже документы не стала просить, только посмотрела и рукой махнула. Кажется, я сделал ошибку, когда написал Юлию Кульману письмо и приложил к нему таинственную записку, он не стал с этим разбираться, а отправил все это в прокуратуру… Американская народная поговорка, которую в кино однажды слышал, гласит: «Если хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай сам», поэтому американский народ так многого добился. Я тоже теперь буду делать все сам, ни на кого не надеясь.

Вчера у нас на оптовке купил папку, на которой, словно специально для меня, написано: «Дело». Буду собирать в нее все, что к моим вопросам относится, пока на них не отвечу. А потом… А потом, когда правда восторжествует, меня снова возьмут на службу в милицию и я приду к Иришке и ее маме и скажу… Пока не знаю что, но что-нибудь скажу! Пишу под копирку, на всякий случай, мало ли что…

№ 29

Адвокат Мешанкин считает, что в деле «московского Чикатило» пока слишком много вопросов

Так называемое дело московского Чикатило набирает обороты. Невинные жертвы начинают узнавать его в Евгении З., москвиче сорока одного года, по профессии ветеринара, имеющего жену и дочь. Неожиданно для всех его взялся защищать известный адвокат Михаил Мешанкин, любезно согласившийся дать короткое интервью нашей газете.

– Говорят, ради этого дела вы прервали своей отдых в Новой Зеландии, бросили свое любимое занятие – охоту на акул?

– Действительно, охота на акул – мое любимое занятие, но то, что я прервал свой отпуск, действительности не соответствует. Он просто закончился, и я прилетел в Москву. Однако я бы предостерег всех называть это дело так, как вы его называете. В нем слишком много вопросов. Взять хотя бы задержание. Все это напоминало хорошо свежесрежиссированный спектакль. И его главный герой чуть не на следующий день становится Генеральным прокурором. Что касается моего подзащитного, то он как будто выступал в роли статиста, причем случайного статиста. Это, знаете, как если бы идет человек по улице и к нему обращаются киношники: «Товарищ, вы хотите сняться в кино?» – «Нет, спасибо, я тороплюсь». – «А мы вас уже сняли». Не правда ли, похоже? Удивляет и неадекватный, я бы сказал, интерес к этому, в общем-то, банальному делу. Сексуальные маньяки для современного большого города вещь такая же обычная, как крысы или тараканы. С ними нужно бороться, но их нельзя победить. А средства массовой информации пишут о нем взахлеб, я бы даже сказал, с опережением. Так, ваши коллеги из «Столичного молодежника» в номере от 11 ноября объявили, что маньяк арестован. Напомню, взяли его в 18.30. А газета, я специально узнавал, подписывается в печать в 17.00. Они там что, предсказатели, пророки?

– Вы известны как адвокат миллионеров. И вдруг среди ваших богатых клиентов оказался простой ветеринар, который вряд ли сумеет обеспечить привычный для Вас гонорар.

– Не хлебом единым жив человек…

«Ежедневный бизнесмен»

Интервью провел

16 ноября 1997 г.

И. Жуков

№ 30

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Старик, это я, привет. Первое и главное – человек, который будет передавать тебе письма и записки, или как там у вас говорят, малявы, – наш. Я не призываю ему доверять, как себе, но он сейчас главный и единственный канал связи. Прочтя письмо, немедленно его уничтожь. Порви и спусти в унитаз, сожги, проглоти, в конце концов, но оставаться у тебя оно не должно, даже если это будет признание в любви к тебе Клавдии Шиффер. Или, помнится, тебе больше нравилась Линда Евангелиста? Напиши, что тебе там нужно.

№ 31

Мысли Евгения Алексеевича Золоторотова от 14.11.1997 г. о грибах

Тихую охоту (ее еще смиренной иногда называют) можно начинать уже в апреле, когда земля еще холодная и сырая и только в некоторых местах, на бугорках под большими деревьями пробиваются пучки нежно-зеленой травки – дикого лука, заячьей капусты и какой-то еще, названия которой не знаю…

Березы имеют еще совершенно зимний вид – дотронешься, а береста холодная, как лед, и ветки, хотя уже и гнутся, на вид совершенно мертвые… И вот чаще всего под ними, под как будто безжизненными березами, в слежавшейся за зиму листве можно найти грибы, которые с первого взгляда вызывают отталкивающее впечатление: какие-то сморщенные лягушки на палочках или хвощи, ровесники мезозоя, которыми динозавры питались, но динозавры давно вымерли, а они до сих пор живут…

Но это не лягушки, и не хвощи, это – сморчки!

Вот интересно, людей не называют подосиновиками или, например, опятами, а сморчками называют, и меня называли два или три раза женщины в очереди, но я не обижался, а даже где-то внутри себя, в глубине души, радовался. Эх, люди, люди, если бы вы знали, что это за гриб такой – сморчок, это же чудо, а не гриб!

Я знал о них, собирал, готовил и ел еще до того, как прочитал у Владимира Солоухина в его знаменитой книге о грибах, как он поел их впервые и лег умирать… Я так смеялся, когда читал, да и как не смеяться, если сморчок – гриб совершенно безвредный, его и отваривать не надо, а Владимир Солоухин отваривал полчаса и, разумеется, вместе с водой выплеснул их волшебный аромат и таинственный вкус.

Знаменитый писатель и грибник сравнил их с жареными бараньими кишками. Не знаю, не пробовал бараньих кишок и пробовать не собираюсь, но думаю, что и тут он не совсем прав. Быть может, хотел возвысить грибы до мяса, а ведь они в этом совсем не нуждаются!

Несколько лет назад я прочитал один удивительный рецепт приготовления сморчков, и не где-нибудь, а в книге «Рассказы о писателях». И там было написано, как Тургенев, Иван Сергеевич Тургенев, живя в Париже, обедал однажды в ресторане вместе с Эмилем Золя и еще одним знаменитым писателем, точно не помню, но, кажется, это был Альфонс Доде, к сожалению, ничего его не читал, даже «Тартарен из Тараскона», надо бы прочитать… И вот они устроили между собой турнир кулинарных рецептов, каждый предложил свой, а потом, после обсуждения, было присвоено первое место – кому? – конечно же русскому писателю И. С. Тургеневу. Но самое главное не это, самое главное то, что это был рецепт приготовления сморчков. (Я же говорю – сморчок великий гриб, великий русский гриб! И хотя они растут, наверное, в других странах, никто не умеет их готовить так, как у нас когда-то готовили, и это не квасной, сморчковый то есть патриотизм, а трезвая констатация фактов.)

Итак, тургеневский рецепт приготовления сморчков. Берем сморчки и очень-очень тщательно их промываем, потому что в их складках может быть песок. После этого берем в руки сливочное масло и, согрев и размягчив, втираем в каждый гриб – и внутри, и снаружи, так что получается такой симпатичный же сливочный шарик. И так с каждым грибом… После этого берем хрустящую корочку французской булки, натираем ее чесноком, следом – хороший кусок пармезана и натираем на терке целую горку этого замечательного сыра.

После этого начинается укладка наших сливочных шариков в глиняный горшок или обливной чугунок в следующей последовательности: сморчки, сверху булка, потом посыпаем это пармезаном, и снова сморчки, булка, сыр, и так до самого верха. Но это еще не всё! Все это заливается сливками и ставится в русскую печь.

Можно представить, как это вкусно! Золя и, кажется, Доде представили и отдали пальму первенства русскому писателю. Наш победил!

№ 32

В прокуратуру!

Да будет вам известно, господа прокуроры, ветеринарная лечебница «Айболит-2000» является частным предприятием, здесь нет парткомов, месткомов и прочих милых вашему сердцу организаций, которые составляют на своих подчиненных характеристики, поэтому на вашу просьбу охарактеризовать Евгения Алексеевича Золоторотова откликнулись все наши сотрудники вплоть до уборщицы, но в конце концов это право получила я – врач-ветеринар Суламифь Евлампиевна Цыцынашвили. Я взялась за это дело с великой радостью и тщанием, потому что прекрасно знаю Евгения Алексеевича, с которым работаю с первого дня существования нашей клиники. Между прочим, это Евгений Алексеевич придумал название: «Айболит-2000».

Знайте же, господа прокуроры, Женечка, а именно так мы зовем Евгения Алексеевича в нашем узком кругу, – святой! Знаете ли вы, что Евгений Алексеевич приходит на работу на полчаса раньше, а то и больше, а уходит на полчаса позже, а то тоже и больше? Знаете ли вы, что он лучший диагност нашей клиники? Он смотрит на животное и с девяностопятипроцентной точностью определяет болезнь, и уже не надо мучить животное анализами, рентгеном и другими малоприятными процедурами. Он разговаривает с собаками и кошками на их языке… Вы, конечно, ехидно спросите: «А как же остающиеся пять процентов?» Отвечаю: они падают на грызунов, земноводных и рыб, контакт с которыми затруднен.

Не бывает золота стопроцентной пробы, но наш Евгений Алексеевич – стопроцентный золотой человек! Если у кого случились неприятности, Евгений Алексеевич приходит на помощь первым. Когда у меня в троллейбусе вырезали кошелек с деньгами и нам с бабушкой буквально не на что было жить, Евгений Алексеевич отдал мне свою зарплату. Быть может, кому-то из вас покажется, что это пустяк, зарплата для вас не главное, вы имеете и другие источники дохода, однако есть еще в нашей стране люди, которые живут на одну зарплату. А если бы вы знали жену Евгения Алексеевича, вы бы согласились со мной, что это был с его стороны подвиг…

Идя на нарушение приказов и вызывая нарекания товарищей по работе, Евгений Алексеевич лечит животных бесплатно, если у его хозяина в данный момент нет денег. При этом Евгений Алексеевич из своего кармана оплачивает лекарства и медикаменты. К сожалению, этим иногда пользуются те, кто любит поживиться за чужой счет. Но Евгений Алексеевич ничего этого не замечает. Он горит на работе, он днюет там и ночует, но вместе с тем успевает расширять свой культурный кругозор, ходит в кино, театры, консерваторию и очень много читает. Каждую свободную минуту Евгений Алексеевич посвящает чтению! «Войну и мир» он знает чуть ли не наизусть, вспомните, когда вы читали эту книгу? И такого человека вы обвиняете в преступлении, назвать которое у меня не поворачивается язык. С презрением и гневом смотрела я по телевидению репортаж, в котором здоровые и бестолковые лбы арестовывали нашего Евгения Алексеевича, – и сейчас перед моим мысленным взором стоят его огромные, полные удивления и непонимания глаза. А этот хлюст, который его арестовал… Что он говорил, какую ахинею он нес? Кто – «мразь»? Да он сам мразь последняя! От его поганых слов у меня уши свернулись в трубочки и до сих пор не разворачиваются. Он обвинил нашего Женечку в преступлении сексуального характера… Ха! Ха! И еще раз – ха! Евгений Алексеевич – настоящий полноценный мужчина, женат, у него дочь, но его нравственный облик столь высок, что обвинять его в чем-либо подобном может либо больной на всю голову, либо подлец! Для доказательства своих слов поведаю вам следующую историю. У нас в лечебнице есть душевая кабина, где каждый желающий может освежиться до или после трудового дня, чем лично я пользуюсь и до, и после. Но в силу своей природной рассеянности частенько забываю закрыть дверь на крючок, и неоднократно случалось, что Евгений Алексеевич, человек тоже рассеянный, входил туда, когда я там мылась. Так вот, ни разу, слышите, ни разу Евгений Алексеевич не воспользовался этим как мужчина, ни на минуту не задержался, а вылетал как ошпаренный, со страшными извинениями. И этот человек изнасиловал в лифте девочку? Тьфу на вас! Тьфу! И еще раз тьфу!

Господа прокуроры, это письмо – первое и последнее предупреждение. Если вы немедленно не отпустите Евгения Алексеевича Золоторотова, на его защиту встанут тысячи любителей животных вместе со своими питомцами. Руки прочь от нашего Женечки!

Козлы! Какие же все мужики козлы!

(Кроме Вас, Женечка! Вы один на свете мужчина, один человек. Я любила вас и люблю все эти годы, и все ждала, что поймете… Не поняли, но я не в обиде, сама виновата, женщина должна быть активнее… Но я все равно люблю Вас, и буду любить всю жизнь! И если они сделают с вами то, что хотят сделать, – опозорят на весь белый свет и посадят на всю оставшуюся жизнь, я или убью кого-нибудь из них, или уйду в монастырь.)

Суламифь Цыцынашвили,

гражданка свободной России

№ 33

Мысли Евгения Алексеевича Золоторотова от 25.11.1997 г. о грибах

Грибы, как и люди, бывают разные, знаменитые и прекрасные: белые, рыжики, грузди, бывают злодеи вроде бледной поганки, но есть такие, какие мало кто знает и почти никто не ценит, но их-то в лесу больше всего. А ведь они ничуть не хуже… Я, например, зеленушку и серушку ценю едва ли не выше груздя – черного и даже белого. На вкус они не хуже, а собирать проще… А есть один гриб, который никто не берет, а зря! Рядовка. Название само за себя говорит. Без них осенний лес, как армия без рядовых, а разве это армия?

Рядовые всем, даже самым маленьким командирам должны подчиняться и вынуждены первыми идти в бой. Лев Толстой в «Войне и мире» об этом много рассуждает, хотя слово «рядовка» не упоминает ни разу. У него другое слово любимое – «народ». Его знаменитая дубина народной войны именно из рядовых состояла… Рядовые – рядовка. И цвет у этих грибов трудно определить, и форма у них поганочья, да, сказать по правде, и вкус не очень… Но я их все равно люблю, даже не знаю почему. Может, потому, что любить не за что и больше их никто не любит?

№ 34

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Ситуация проясняется, ты действительно попал под каток, но все не так страшно, как может показаться на первый взгляд. Дело, разумеется, не в тебе, как говорили во времена нашей юности, на твоем месте мог бы оказаться каждый. С одной стороны, это плохо – они будут стараться во что бы то ни стало тебя посадить, с другой – хорошо, потому что у них нет доказательной базы. Мешанкин убежден, что выиграет это дело еще до суда. Он эту фразу часто повторяет: «Я выиграю это дело еще до суда». Он лучший адвокат этой страны, беда только, что педик, а ты знаешь, что я их на нюх не переношу. Но ради тебя буду зажимать нос.

Если ты сексуальный маньяк, то кто тогда я? Как говорила старая бандерша в борделе: «Ужас!» – «Да, ужас, но не ужас, ужас, ужас». Помнишь этот анекдот? Если нет – расскажу при встрече, которая случится скоро. Я в этом уверен.

Гера

Почему не написал, что тебе нужно?

№ 35

По запросу Мосгорпрокуратуры

Семья Золоторовых проживает на территории нашего РЭУ пятнадцать лет и заслуживает самых добрых слов, особенно ее глава – Золоторотов Е. А. Дело в том, что несколько лет назад он стал инициатором строительства детской спортивной площадки «Олимпийские надежды – 2000», а так как централизованное финансирование в тот момент практически отсутствовало, сам собрал требуемую сумму, возглавил строительство и практически его осуществил. Причем на этой территории автовладельцы собирались строить свои гаражи, но Золоторотов Е. А. буквально отвоевал у них данную территорию. Благодаря усилиям Золоторотова Е. А. спортивная площадка никогда не пустует, так как он организует разнообразные турниры и сам принимает в них участие. Отдельно следует сказать, что Золоторотов Е. А. возродил на территории РЭУ старинную русскую забаву, любимую игру Льва Толстого – городки, организовав клуб «Меткая бита».

Мы верим и надеемся, что произошло недоразумение, и Золоторотов Е. А. вновь вернется в наш двор, и мы снова услышим звуки ударов по мячу, крики передающих эстафетную палочку малышей и грохот разлетающихся от меткого удара городков.

Бедный, бедный Евгений Алексеевич!

27.11.1997 г. Начальник РЭУ-17

Кормушкин Н. И.

Секретарь: Зорькина Н. И.

№ 36

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

«Войну и мир» передаю, «Счастливые воды» ищу, но не могу найти. Старик, тебе действительно ничего больше не нужно?

№ 37

В Московскую городскую прокуратуру

Уважаемые товарищи!

Несмотря на то, что в нашу школу не поступала официальная просьба охарактеризовать товарища Золоторотова, являющегося родителем одной из наших учащихся, мы сами идем на этот шаг, так как не можем оставаться в стороне от процесса восстановления справедливости. Дело в том, что товарищ Золоторотов является председателем родительского комитета нашей школы. Вот уже шестой год он несет на себе это нелегкое бремя. Причем он не ищет постов и званий, каждый год просит его не переизбирать, и мы хотели бы пойти ему навстречу, видя какие огромные нагрузки приходится ему выдерживать, но, так как ему просто нет альтернативы, единогласно переизбираем его вновь и вновь.

Благодаря неустанной деятельности Евгения Алексеевича был переоборудован актовый зал, в котором расположилась теперь галерея классиков великой русской литературы. Он также стал инициатором выпуска рукописного журнала: «Родная речь – 2000» и сам принимает в этом активное участие. Совместно с ребятами Евгений Алексеевич оформил шесть стенных газет, посвященных творчеству Л. Н. Толстого и одну – творчеству Ф. М. Достоевского.

Надо ли говорить, что все школьники и весь учительско-преподавательский состав пережили шок от сюжета в новостях, показанных по каналу «Свободный», где товарищ Золоторотов был назван нехорошими словами. Может быть, наш будущий Генеральный прокурор в тот момент просто погорячился?

Все это требовало разъяснений, которые, к сожалению, так и не последовали. Надо также учитывать, что в нашей школе учится дочь Евгения Алексеевича – Алиса, которая переживает данную коллизию очень остро. Да, она окружена заботой и вниманием со стороны школьников и учителей, но легко представить, что творится сейчас в ее детской душе.

Мы горячо верим в наши правоохранительные органы и верим, что в скором времени товарищ Золоторотов будет оправдан и отпущен, благодаря чему в семью вернется отец и муж, а в школу – председатель родительского комитета.

Мы все-таки верим!

28.11.1997 г. Директор школы №…

С. И. Пятидверная

и еще пятнадцать подписей

№ 38

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Я не стал тебе сразу рассказывать, но на четвертый день я пошел в прокуратуру и стал требовать свои документы, которые были у тебя, когда тебя брали. «Вы взяли человека с моими документами, других у него не было. Значит, вы меня взяли», – сказал я им. – «Вы хотите, чтобы мы вас тоже взяли?» – сказали они мне. – «Не тоже, а вместо него». Ты извини, старик, что я сказал им это, но поверь, эту ситуацию я бы разрулил изнутри и уже был бы на свободе. Знаешь, что они мне на это сказали? «Нам нужен он». Им нужен ты. Почему-то им нужен именно ты. Документы и машину мне вернули. Ничего не понимаю, тот редкий случай, когда я ничего не понимаю…

Речь Достоевского на открытии памятника Пушкину передам в следующий раз. Где и перед кем выступать готовишься?

№ 39

Мысли Евгения Алексеевича Золоторотова

от 28.11.1997 г. о грибах

Грибов существует сотни видов и подавляющее большинство – съедобные и полезные. А ядовитых всего лишь два-три, то есть по-настоящему ядовитых, ведь даже мухомор не ядовит по-настоящему.

Но есть один гриб по-настоящему ядовитый, смертельно ядовитый, от которого нет противоядия, съевший его гарантированно стопроцентно умрет.

Однажды жарким августовским днем, возвращаясь из леса к станции, я встретил на лесной тропе бледную поганку. Обычно их внешний вид соответствует названию: они бледные и поганые, слабые, хилые, растущие поодиночке вкривь и вкось, но та была иной… Она была крупная, сильная, совершенно не бледная, в самом расцвете своей ядовитой силы. Я даже подумал сперва, что это молодой зонтик или крупный шампиньон, но то была она – бледная поганка, самая что ни на есть бледная поганка! Попади она к грибнику в корзину, приготовь ее грибник вместе с другими грибами, и тогда жди беды, очень большой беды…

Обычно, встретив в лесу бледную поганку, я безжалостно вдавливаю ее сапогом в землю, но тут даже мысли такой не возникло… Я снял с плеча свою тяжелую корзину, поставил на землю и сам присел, отдыхая и глядя на нее. А она смотрела на меня. Говорят, в Рязани грибы с глазами. Не знаю – не был, не видел. У нее не было глаз, но она тоже смотрела на меня. Она была стройной и красивой, да-да, красивой: стройная ножка, широкополая кокетливая шляпка и ажурный темный воротничок на длинной шейке… Я прилег рядом на бок, положил голову на теплую щекотливую траву и продолжил ее рассматривать. Солнце пробивало шляпку, выделяя темные пластины, как спицы в индийском колесе.

До меня доносился ее запах, он не был ядовитый, это был приятный чистый грибной запах, самый желанный запах в лесу. Она стояла в десяти сантиметрах от меня – очаровательная смерть на ножке, и, пожелай я тогда умереть…

Она притягивала к себе, так притягивала, что я даже немного испугался, и, чтобы не бояться, приблизился к ней еще ближе и стал считать спицы в колесе, потом закрыл глаза и заснул, прямо-таки провалился в сон, потому что лег спать в час ночи, а проснулся в четыре, чтобы успеть на первую электричку. Когда я открыл глаза, она продолжала так же безмолвно и неподвижно стоять, словно ожидая, что я буду дальше говорить и делать. Я сел, прогоняя сон, провел ладонью по лицу и заговорил громко и укоризненно:

– Поганка! Ну как же тебе не стыдно быть поганкой? Тем более – бледной! Неужели тебе нравится быть такой ядовитой? Ты не можешь исправиться? Может быть, тебе нравится сознавать свою страшную смертельную силу, ощущать распространяемый тобой страх? Клыки, когти и колючки лесным жителям даны для того, чтобы защищать своих детенышей от врагов и самим защищаться, а у тебя твой яд для того, чтобы убивать. И ты убиваешь! Ты делаешь это ради удовольствия, да? Ты что, маньяк? Ах вот оно что! Я понял, ты – маньяк!

Что это со мной было? Никогда ни с кем так не разговаривал, никогда никого так не укорял, и, главное, никогда не употреблял в своей речи это слово… А тогда произнес не один раз… И я поднялся и ушел. Ушел, оставив ее стоять на лесной тропе, у меня не поднялась на нее рука, точнее нога. И, уходя, оглянулся… Она смотрела мне вслед – прощально и благодарно, – поганка, очаровательная и ядовитая бледная поганка.

Дома ночью я проснулся в холодном поту: мне представилось вдруг, что по той же самой тропке возвращается со своей тихой охоты какой-нибудь начинающий неопытный грибник, срезает ее, кладет в корзину и несет домой, где его ждут жена, дети, мать…

№ 40

ХАРАКТЕРИСТИКА

на уборщицу станции метро «Чертановская» Мамаеву-Гуляеву А. Д.

Мамаева-Гуляева А. Д. работает у нас меньше года, но за этот короткий срок успела зарекомендовать себя как плохой, недисциплинированный работник. Постоянные опаздывания, бесконечные перекуры, с импортной моечной машиной обращается по-варварски, во время движения электропровод не перебрасывает, что создает опасность короткого замыкания. Мы были вынуждены поставить работать ее только в ночную смену, когда на станции нет пассажиров, так как, работая в дневное время, Мамаева-Гуляева постоянно создавала конфликтные ситуации с пассажирами, наезжая на них моечной машиной. На устные замечания начальства огрызается, на письменные плюет в буквальном смысле слова. Неравнодушна к спиртным напиткам. Неоднократно решался вопрос о ее увольнении, но всякий раз безрезультатно, так как она упирает на то, что больше ее никуда не возьмут и чтобы не умереть с голоду, ей придется отправить свою малолетнюю дочь, как она выражается, на панель. Вот и мучаемся!

Характеристика выдана по требованию прокуратуры.

28.11.1997 г. Бригадир уборщиков

ст. метро «Чертановская»

Родионова М. И.

Начальник станции Жмуров А. Б.

№ 41

Из записок русского националиста-одиночки

Не понимаю женщин и никогда не пойму. Вчера Антонина предложила после работы выпить и поговорить. Я сразу понял, куда дело клонится, но согласился, хотя перед Иришкой было совестно, ведь я поклялся ей не изменять, пока она ко мне не вернется. Сидели, выпивали, закусывали, Антонина картошки на плитке пожарила с солеными огурцами, и никаких бананов – я их видеть уже не могу. Она веселая, смеялась, хотя положение у нее похуже моего: муж – инвалид первой группы со сломанным позвоночником, двое детей и старуха-мать, которая за ними ходит, а она отсюда кормит их всех, деньги посылает в Кировоградскую область, или как она там теперь называется. А я о себе немного рассказал. А потом водка взяла свое, я к Антонине полез, забыв об Иришке. Так она меня так связкой бананов по башке огрела и такими словами на меня наорала, из которых «мент поганый» – самые ласковые. Но я даже рад и благодарен Антонине за то, что в результате Иришке не изменил.

А «Дело» пока стоит…

№ 42

ХАРАКТЕРИСТИКА

на проживающих по адресу: Суминская ул., д. 19, корп. 1, кв. 130 Мамаеву-Гуляеву А. Д. с несовершеннолетней дочерью

Проживание данных жильцов по вышеуказанному адресу является для их соседей и руководства РЭУ-7 суровым испытанием. За жилплощадь не платят, электричество воруют при помощи многочисленных «жучков», которые ей делают многочисленные собутыльники. Несколько раз мы пытались ее оштрафовать, но Мамаева-Гуляева умело пользуется правами матери-одиночки. Заливали соседей вплоть до первого этажа, но никогда не платили за ремонт. Пожарные уже замучались приезжать – то матрас от сигареты загорится, то яйца в кастрюле забудут выключить. На субботники не выходит принципиально, в посадке деревьев и кустарников ни разу не участвовала.

Дочь Мамаевой-Гуляевой несовершеннолетняя Кристина своим внешним видом и поведением привлекает весь хулиганствующий элемент района, а по ночам такие концерты устраивают, что в доме никто не спит.

Заберите их от нас куда-нибудь подальше!

Характеристика выдана по требованию органов прокуратуры.

29.11.1997 г. Начальник РЭУ-7

Шило Г. С.

№ 43

Из записок русского националиста-одиночки

Как много на свете женщин, и какие они все разные! Аида Диомидовна все время крестится. Не понимаю, зачем люди верят в бога, вот я не верю, и мне хорошо, а если и не очень хорошо, то это не от бога, а от моего бывшего начальника и от моей бывшей тещи.

Когда Кристина поняла, что меня интересует дело о попытке ее изнасилования, то закрылась, как улитка, спряталась в раковину. Мне кажется, что она чего-то или кого-то боится. Это еще предстоит выяснить. Но пока я взял неофициальные свидетельские показания у Клары Ивановны Шаумян. Интересная старушка. Но когда я узнал, что ей девяносто девять лет, я чуть со стула не упал! Она, конечно, не совсем в себе. У нее одна присказка: «У них в Городце молодец на молодце». Скажет и смеется. А еще повторяет странные слова: «В Городище детки безручки, безножки, безглазки, безголовки – плачут, Клару зовут, но Клара не дура, в Городище ни ногой». Поди пойми, что это значит, но, скорей всего, ничего не значит. Но того мужика на лестничной площадке запомнила хорошо, я думаю, он и есть маньяк… Клара Ивановна все время повторяет: «Если не он, то кто?»

И я тоже так считаю. Меня эти маньяки по жизни преследуют в прямом и переносном смысле. Например, моя бывшая теща Ирина Борисовна, которая мне не раз говорила, что в этой жизни нужно быть маньяком, а иначе ничего не добьешься. Я спросил: «Вы тоже маньяк?» – на что она ответила: «Конечно, я маньяк своей дочери, хочу, чтобы она не повторяла моих ошибок и жила с тем мужчиной, кто ее достоин». А с другой стороны – мой бывший начальник майор Найденов. Он ведь тоже маньяк. Вор, каких мало, всех торговцев в округе данью обложил, но даже мелочью, которую у задержанных отбирают, не брезгует. Про таких говорят: «Далеко пойдет, если милиция не остановит». А кто его остановит, если он сам – начальник милиции?

№ 44

ХАРАКТЕРИСТИКА

на ученицу 8-го «Б» класса средней школы №… г. Москвы Гуляеву Кристину

Наша школа не первая, в которой училась Кристина, и мы надеемся, что не последняя. Когда Кристина прогуливает уроки, учителя отдыхают, потому что каждый урок в ее присутствии для учителя превращается в ад. На каждый вопрос она отвечает вопросами, на которые либо невозможно ответить, либо отвечать нельзя. Например, отказывается читать произведения русских писателей, потому что они ничего не писали про пиратов.

Дерзка, упряма и груба, чем завоевывает у одноклассников незаслуженный авторитет. Развита не по годам, но это не то развитие, которое нам нужно.

К сожалению, в деле воспитания данного ребенка из двуединого понятия «семья и школа» – семья практически исключена, так как Кристина растет без отца, а мать ее совершенно не воспитывает. Единственный раз мама Кристины была вызвана в школу по поводу дочери, но бывшая актриса погорелого театра такой спектакль устроила, что вызывать ее в школу запрещено приказом.

А что вы хотите: от осинки не вырастет апельсинка!

30.11.1997 г. Директор школы №…

Спасская-Лутовинова М. И.

Классный руководитель Сыч В. В.

№ 45

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Прочти и сразу уничтожь. Знаешь, кто такой Дед? Тот, кто сидит на самом верху и руководит. Это он так думает и лохи вроде тебя. Его еще некоторые Президентом России называют. А есть еще Наум, он же Наумов. Разводит Деда по полной. Сейчас он занимается тем, что рассаживает, где только можно, своих людей. Генпрокурор в этом смысле не последняя должность. Схема примитивная, но, как видим, весьма успешная. Сначала надо было убедить Деда, что честных и смелых людей в Москве не осталось. Он охотно в это поверил, тем более что сам – провинциал. А тот – сибиряк, – молодой, полный энергии и сил. Дед зовет его с собой в Москву, но тот отказывается, мол, и в Сибири много дел. Девушка не должна давать с первого раза – мужчинам это нравится. Параллельно разрабатывается образ злодея, которого наш герой должен взять. Не знаю, был ли маньяк на самом деле, но ежедневно Деду докладывали об очередной поруганной чести юной москвички. Дед, естественно, в ярости, и когда его ярость доходит до состояния кипения, из Сибири в Москву приезжает знакомый герой, которого там якобы стали съедать враги и завистники. Дед и это понимает, сам от них много страдал. Наум знает что делать, – если у человека что болит, надо говорить с ним только о его болезни и о том, что где-то есть врач, который именно эту болезнь лечит на раз. И на глазах изумленной публики наш герой берет злодея. Тут я не понимаю только про шестисотый мерс, ну да и чёрт с ним! Однако вышла накладочка. Герой взял злодея в тот момент, когда Дед был неспособен воспринять даже самую позитивную информацию. Тут уже было не до злодея. Поэтому ситуация у них зависла. Уйди ты тогда, как я тебя просил, никто бы тебя не вспомнил, нашли бы другого. Ну да ладно, что уж теперь… Когда до Деда наконец достучались и растолковали ему все это дело, он очень растрогался. Известно, что после выпадения из реальности он становится скор на расправу и щедр на награды. Награда наконец нашла героя. Дело сделано. Правда, коммунисты уперлись, и поэтому наш герой – и. о. героя. Но это они так думают – Наум и вся его жидовская компания. Извини, старик, я знаю, ты этого не любишь, но это так…

№ 46

Мысли Е. А. Золоторотова не о грибах

Вот как надо говорить – как Достоевский говорил!

«Смирись, гордый человек!»

Это не про меня. Увы, я не гордый. О, если бы я был гордым!

А Гера был, пожалуй, прав: на каждого из нас есть «Дело», и в нем – все наши дела, слова, поступки, мысли, весь этот мыслительный сор вроде моего…

– И где же они все хранятся?

– Где-то хранятся…

– А что с ними происходит, когда человек умирает?

– Что происходит? Сдаются в архив! И вверху написано: «Хранить вечно».

№ 47

ПРОТОКОЛ

допроса несовершеннолетней потерпевшей

гор. Москва 5 декабря 1997 г.

Следователь по особо важным делам прокуратуры г. Москвы Дудкина В. И. в присутствии педагога средней общеобразовательной школы №… Сыч В. В., которой разъяснены права и обязанности, предусмотренные ст. 159 УПК РСФСР, в помещении прокуратуры с 12 часов 55 мин. до 14.10 без перерыва с соблюдением требований ст. ст. 72–74, 157–160 УПК РСФСР допросила в качестве потерпевшей Гуляеву К. И.

Потерпевшей Гуляевой К. И., не достигшей шестнадцатилетнего возраста, разъяснена необходимость правдиво рассказать все известное по делу.

…На вопрос, что случилось с ней 5 апреля 1997 года, Кристина ответила, что в тот день она пошла в школу, но вернулась домой, так как по дороге у нее заболела голова. Она вошла в лифт вместе с мужчиной, который стоял в подъезде.

…На вопрос, может ли она описать мужчину, Кристина ответила, что он был невысокий, светловолосый, как две капли воды похожий на того, который был на опознании. Он достал нож и приказал раздеться.

…На вопрос, что было дальше, Гуляева Кристина отказалась отвечать, так как ей неприятно это вспоминать.

…На вопрос, какой это был нож, Кристина взяла карандаш и нарисовала.

15—20 см.

На вопрос, какая у ножа было ручка, Кристина ответила, что ручка была деревянная, дубовая, какие были раньше у пиратов.

№ 48

Маньяк насиловал всех!

На свете много мирных профессий, но, может быть, самая мирная – профессия ветеринара. В самом деле, что может быть прекраснее – перевязать котенку лапку или залечить утенку крылышко. Раньше при слове «ветеринар» я сразу вспоминала Айболита:

Добрый доктор Айболит,

Он под деревом сидит.

Приходи к нему лечиться

И корова, и волчица,

И жучок, и паучок,

И медведица.

Всех излечит, исцелит

Добрый доктор Айболит!

Но теперь при слове «ветеринар» на ум приходит другое имя – Золоторотов. Маньяк! Будь его воля, он бы всех их изнасиловал: и корову, и волчицу, и медведицу. И жучком с паучком не побрезговал бы!

Итак, Золоторотов. Я, Катя Целовальникова, первая называю это имя для читателей, не желая больше прятать его за отточием или наспех придуманным псевдонимом. Не Козлов – Золоторотов! В конце концов, народ должен знать не только своих героев, но и своих маньяков.

15 сентября 1997 года две двенадцатилетние жительницы Кунцева возвращались из школы домой. Девочки не придали значения тому, что вместе с ними в лифт вошел мужчина. Неожиданно он нажал на кнопку «стоп», остановив кабину лифта между этажами. Девочки удивленно переглянулись. Незнакомец вытащил из кармана огромный нож, на глазах превращаясь в чудовище, в этакого современного Вия. «Поднимите мне веки!» – требовал тот. «Снимите мне трусы», – потребовал этот. Под страхом смерти девочки подчинились. Тогда он приказал им раздеться догола, а сам, глядя на них, стал мастурбировать. Боже, двенадцать лет, на что там смотреть! Наконец пришла эрекция…

Когда кто-то из следаков в процессе следствия назвал маньяка «отоларингологом», он имел в виду особую слабость преступника к оральному сексу. Действительно, негодяй всегда начинал с него. Марина и Света были вынуждены взять в рот. Но маньяк был не только «отоларингологом», но также «гинекологом» и даже «проктологом». Насилуя Марину анально, он заставлял ее рассказывать подруге о своих ощущениях. Потом девочки поменялись ролями, и уже Света делилась со своей подругой тем, что она при этом чувствует. Надругавшись над детьми, подонок приказал им идти домой и делать уроки!

Две девочки, подумаешь! А три не хотите? А мальчика? А двух мальчиков? Это случилось на улице Лизы Хреновой восьмого марта – в день, когда мужчины дарят женщинам цветы и посвящают им стихи. Три девочки – Ася, Катя и Юля и с ними два мальчика – Миша и Костя ехали в лифте. Ребята только что поздравили девочек с Международным женским днем, подарили им открытки и книжки и теперь собирались вместе делать у Кости уроки, когда в лифт ворвалось это чудовище. Дальше все по схеме: «Снимите мне трусы, раздевайтесь сами», изнурительная мастурбация. Но теперь Золоторотов делал это не один – он приказал мастурбировать и бедных мальчишек. Дальше было еще страшнее – насиловали девочек «хором». Первым – дяденька, за ним – ребята. Плакали, но насиловали…

Отрываясь от чтения будоражащих кровь сцен, я иногда задумывалась, задавая себе один и тот же вопрос: «В каком обществе мы живем? В какой стране?» – ведь как только маньяк был пойман – публично, гласно, на глазах у всей страны, тут же раздались сочувствующие преступнику голоса. Высказывались даже сомнения: «А был ли маньяк?» В одной респектабельной газете меня уязвили за то, что я назвала «Опель» «Мерседесом». А если я спрошу написавшего это журналиста, знает ли он разницу между тенями для глаз фирмы «Ланком» и «Этуаль»? Не знает, конечно, ведь он мужчина. Ну а я, Катя Целовальникова – женщина, и для меня все машины на одно лицо, я различаю их только по цветам: красная – хорошая, зеленая – хуже, синяя – дерьмо.

Вызвавшийся защищать маньяка адвокат Мешанкин чуть ли не обвинил меня в сговоре со следствием. А может быть, с самим преступником? Видите ли, Золоторотова взяли в 19.30, а газета подписывается в печать в 18.00. «Я справлялся», – сказал он в своем интервью. Плохо справлялись, господин Мешанкин! Ибо если бы вы справлялись хорошо, вам рассказали бы, что в нашей газете существует так называемая дырка – место, куда вставляется в последний момент самый острый, самый горячий материал. «Дырка» остается незанятой до 20. 00, то есть было еще целых полчаса, чтобы передать материал в типографию. В ответ на вопрос, зачем ему нужно бесплатно защищать маньяка, этот адвокат дьявола скромно ответил: «Не хлебом единым будет жив человек». Духовности возжелали, Михал Михалыч? Но где же ей взяться там, где льются сперма и кровь? Господин Мешанкин знает – реклама двигатель торговли. Благодаря этому бесплатному клиенту он сможет прибавить еще один нулик к своим баснословным гонорарам, которые дерет с богатых уголовников. Бросить нищему сто баксов, но так, чтобы все видели… Пусть это останется на вашей совести, адвокат Мешанкин! Пока вы занимаетесь бесстыдной саморекламой, у входа в Мосгорпрокуратуру выстроилась очередь: девочки и мальчики спешат поделиться со следствием своими жизненными впечатлениями. Сколько их? Десять? Пятнадцать? А может быть – тридцать восемь?

«СтоМ»

Кат. Цел.

7 декабря 1997 г.

№ 49

Заместител началник

ИЗ ЦИВС

рыжым маера

Грыжын Генади Валадимыравыч

кантрарела

Бердымухамедова

Служэбный запыска

8 дикабра 1998 г. за врема маея дежурства камыра 32 случылся папитка сама убыйства.

8 д. 1998 г Кантрарел Бердымухамедов

№ 50

Заместителю начальника ИЗ ЦИВС

начальнику по режиму майору Грыжину Г. В.

от председателя совета актива камеры № 32

заключенного Остроухова Н. И.

Заявление

13 ноября этого года в нашей камере появился подследственный Золоторотов Е. А. В течение всего этого времени он ни с кем не общался. Принимать участие в общественной жизни камеры, в художественной самодеятельности, а также в оформлении стенгазеты «На свободу с чистой совестью» отказывался. Вчера, восьмого декабря, Золоторотов зашел в туалет и ковырял стержнем от авторучки свой висок, пока его там не застукали. Обращаю Ваше особое внимание, что никто из личного состава нашей камеры не имеет к этому отношения. Когда я спросил подследственного Золоторотова, почему он это сделал, он ответил: «Потому что стыдно». Подследственному Золоторотову есть чего стыдиться, а нам стыдиться нечего, но из-за него нас могут расформировать. Совет актива и весь наш дружный сплоченный коллектив камеры просят нас не расформировывать, а подследственного Золоторотова перевести в другую камеру.

Председатель совета актива камеры № 32

Остроухов Н. И.

№ 51

Начальнику ИЗ ЦИВС подполковнику Баранову Н. И.

от майора Грыжина Г. В.

Служебная записка

Николай Иванович, направляю тебе заявление контролера Бердымухамедова и 32-й камеры. Обращаю твое внимание на грамотные действия Берды, который фактически спас человека. Парня этого, Золоторотова, я видел и пытался общаться, но он молчит. Врач говорит, что он находится в психологическом ступоре и то, что случилось, – цветочки, а ягодки впереди. В 32-й ему нельзя оставаться, там сволочи подобрались один к одному. Наказывать его не надо, 32-ю расформировывать тоже не надо. Так я думаю, а тебе решать.

Грыжин

№ 52

Прокурору г. Москвы

Г-ну Копенкину К. М.

Уважаемый Константин Михайлович!

Десятого ноября этого года с нарушением всех процессуальных норм был задержан и заключен под стражу Золоторотов Е. А., обвиняемый по статье 117, интересы которого я защищаю. Он был помещен в общую камеру ИЗ ЦИВС, где одновременно содержатся несколько десятков человек. Памятуя о том, по какой статье обвиняется мой подзащитный, это совершенно недопустимо. Думаю, вам известны случаи, когда обвиняемые по данной статье были изнасилованы в общей камере еще до приговора. Сегодня мне стало известно, что Золоторотов Е. А. совершил в камере попытку самоубийства, пытаясь себе вскрыть височную артерию. Я убежден в абсолютной невиновности моего подзащитного, а также в том, что он будет освобожден на этапе следствия, но пока этого не произошло, он должен быть переведен из общей камеры в отдельную. В категорической форме я прошу Вас предложить начальнику ИЗ ЦИВС Баранову Н. И. немедленно перевести Золоторотова Е. А. в одну из таких камер.

Уф-ф!

10.12.1997 г. Адвокат Московской коллегии адвокатов Мешанкин М. М.

№ 53

Секретно

Начальнику ИЗ ЦИВС

подполковнику внутренней службы Баранову Н. И.

от начальника оперативной части майора Светляка С. М.

Служебная записка

Анализ оперданных о попытке самоубийства подследственного Золоторотова занял больше, чем обычно, времени по той причине, что из 62-х заключенных камеры № 32 пятьдесят восемь человек сотрудничают с оперчастью. Анализ данных однозначно доказывает: Золоторотов симулировал попытку самоубийства для того, чтобы привлечь внимание к своей жалкой персоне. Доказательством этого служит следующее: Золоторотов зашел в туалет, когда за ним была очередь из двух человек, то есть у него просто не было времени умереть, что и случилось. Он разыграл весь этот фарс, чтобы его перевели в камеру покомфортнее. Мое мнение – этого делать нельзя. Сексуальные маньяки должны нести суровое наказание уже на стадии следствия. Обращаю также ваше внимание на мягкотелое поведение надзирателя Бердымухамедова, как будто здесь у нас не тюрьма, а балет «Лебединое озеро». Всякий, кто симулирует самоубийство, должен на своей шкуре почувствовать, чем это могло кончиться. Надо было дать Золоторотову там помучаться, а не тащить сразу на руках в санчасть, как девушку на сеновал!

12.12.97 С. Светляк,

начальник оперативной части

№ 54

Прокурору г. Москвы

Копенкину К. М.

от начальника ИЗ ЦИВС

подполковника внутренней службы Баранова Н. И.

Уважаемый Константин Михайлович!

В ответ на направленное нам письмо адвоката Мешанкина М. М. о переводе подследственного Золоторотова из общей камеры в одиночную сообщаю, что такой перевод невозможен из-за отсутствия в данный момент таких свободных камер. После выхода из больницы подследственный Золоторотов будет помещен в камеру, где находится небольшой контингент обвиняемых и осужденных по легким статьям.

С уважением, Баранов

№ 55

Евгения Мещанская – Евгению Золоторотову

18 дек. 1997 г.

Здравствуй, Желт.

Ну ты даешь! Чего-чего, а этого я от тебя не ожидала. Да если бы я по каждому пустяку руки на себя накладывала, ты бы меня уже сто раз похоронил. А семья? А ответственность? А мама? Я имею в виду, конечно, твою маму. Что бы я ей тогда сказала? Как ты себе это представляешь? А меня ты спросил – хочу ли я быть вдовой самоубийцы? Я читала, что суицид передается по наследству, ты что, хочешь, чтобы я потом боялась за дочь? Да, Желт, ты учудил. Заканчивая эту неприятную тему, процитирую Маяковского, ты его, кажется, любил: «В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней!» И мы ее сделаем, Желт, мы ее обязательно сделаем! Но мне обязательно нужен мужик, одна я не потяну. Думаешь, легко идти по жизни одной?

У нас с Алиской все хорошо, если бы не проблема с деньгами – купили по свитеру «Балдини», мне – желтый, Алиске – красный. Назло всем – нарядимся и пойдем! «Балдини» очень дорогая фирма, даже Мира из Дома кино не может себе позволить. Правда, вчера позвонил Гера и предложил матпомощь. Я согласилась, в конце концов, он твой друг. Весь вечер с Алиской гадали, сколько привезет. Скоро должен подъехать.

Алиска знает про твой суицид, но мы договорились, что как будто не знает – так будет лучше для всех. Она становится взрослой. Впервые в жизни ты внес реальный вклад в ее воспитание, может быть, сам того не желая. Выздоравливай!

Эх, Желт, Желт, знал бы ты всё, тогда бы точно повесился!

Твоя любящая супружница

№ 56

Алиса Мещанская – Евгению Золоторотову

Здравствуй, папка!

Как-то дико писать письмо и знать, что его будут читать. Тем более ты.

И будешь смеяться над моими ошибками, ведь ты всегда над ними смеешься.

У меня все хорошо и даже лучше, чем ты думаешь. Учителя меня жалеют, по всем предметам завышают оценки, как минимум на один балл, так что по алгебре у меня выходит четыре, а по физике вообще пять. Представляешь?

Вчера Виктория Вольфовна подошла ко мне и дала две книжки для прочтения. Одна – «Записки из мертвого дома», а вторая – «Воскресение». На меня все, как на дуру, смотрели. «Записки из мертвого дома» Достоевский написал, и я ее постараюсь прочитать, потому что название понравилось, а «Воскресение» я читать не буду, она такая толстая, и мама говорит, что мне еще рано.

В личной жизни у меня тоже все хорошо. Мальчишки стоят в очереди, чтобы домой меня проводить. Оказывается, это очень круто, если твой отец сидит в тюрьме. Ромик, только не Мухин, а Тараканов, сказал, что у вас в тюрьме делают всякие оригинальные поделки, например авторучки. Когда будешь выходить на свободу, захвати с собой хотя бы одну.

Эх, папка, папка…

Твоя любящая дочь Алиса

№ 57

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Понимаешь, старик, какое дело… Ты можешь, конечно, навсегда уйти, это твое право, вопрос заключается в другом. Кем уйти, в каком качестве? Ведь если бы тебе это удалось, на тебя бы точно повесили всех собак. А в «Молодежнике» бы написали: «Московский Чикатило вскрыл себе вены в тюремной камере». Ты этого хотел, да? А знаешь, как рассуждает горячо любимый тобой народ? «Невиновные вены не вскрывают». Кстати, в этом есть резон. Вспомни Иуду, того самого. Если бы он тогда не повесился, и сейчас бы гадали, кто из двенадцати апостолов заложил Христа, каждый был бы под подозрением. То есть ты бы все окончательно запутал, а мало тебе в твоей жизни путаницы? Ты опять вынуждаешь меня говорить о вечном, а ты знаешь, как я это не люблю. Я признаю локальные задачи и конкретные цели: купил – продал, налил – выпил, понравилась – трахнул. Давай договоримся – ты выходишь оттуда и делаешь с собой все, что хочешь – режешь, отрезаешь, обрезаешь. А пока слушайся меня и Мешанкина. Отдыхай там и не нервничай. О жене и дочери не беспокойся – их материальное положение я взял на себя. Знаю, что ты сейчас подумал, хорошо, хорошо, – в долг. Теперь главное – твоя мать. Как я понял, она не читает газет, в которых пишут про тебя, а те, что она читает, пишут про других и о другом. Так что она пока не в курсе. Но шила в мешке не утаишь, так, кажется? Я придумал, как все устроить. «Князево-Голицыно» – санаторий старых большевиков, есть, оказывается, и такой. То есть он и раньше был, но потом его прикрыли, а недавно открыли снова. Дело в том, что три четверти новых хозяев жизни – дети и внуки этих самых старых хозяев-большевиков, и чтобы те привычно доживали свой век и не задавали ненужных вопросов, вновь это дело организовали. Я там уже был, как вспомню – по спине мурашки. Там ничего не изменилось! Утром партсобрание, на обед борщ и котлеты, вечером просмотр эротического фильма «Член правительства». Думаю, там твоей маме будет хорошо. Разумеется, от меня она такой подарок не примет, ее направит туда редакция газеты «Русская Правда», активным распространителем и подписчиком которой она является. С ними я тоже договорился, так что завтра-послезавтра она туда отправится. Старая дура…

Будь здоров, не кашляй.

Твой Гера

№ 58

Сексуальный маньяк скоро окажется на свободе?

Известный московский адвокат М. Мешанкин отвечает на вопросы нашего корреспондента К. Целовальниковой.

– Михал Михалыч, как идет следствие по делу Евгения Золоторотова, которого жители нашего города уже прозвали московским Чикатило?

– Я бы предостерег «жителей нашего города» давать кому-либо подобные прозвища, пока суд не вынес свое решение. Такая практика отбрасывает нас прямиком в тридцать седьмой год. Что касается следствия, то я не вправе раскрывать детали. Если же говорить в общих чертах, то оно успешно разваливается.

– ???

– Да, да, да! Многие из потерпевших забирают свои заявления, отказываются от показаний, так как видят – Золоторотов не тот человек, каким хотят его представить.

– А что думает по этому поводу следствие?

– Не знаю, что думает, но делает вид, что все в порядке. Валентина Ивановна Дудкина, которая ведет это дело, – опытный следователь, милейшая женщина, но специально для нее я рискнул бы выстроить следующую логическую цепь: «Все маньяки – мужчины, но не все мужчины – маньяки».

– Кого бы вы могли привести в качестве примера?

– Себя.

– Ха-ха-ха! Кроме шуток, Михал Михалыч, что же будет дальше?

– Дальше… Дело будет закрыто, и Золоторотов окажется на свободе. Но мы будем добиваться компенсации за моральный ущерб.

– Во сколько же вы его оцениваете?

– Во сколько… Например, в миллион долларов.

«СтоМ», 15.12.1997 г.

№ 59

Из допроса несовершеннолетней Гуляевой Кристины от 16.12.1997 г.

На вопрос, каким ножом ей угрожал Золоторотов, Кристина взяла карандаш и нарисовала изображение ножа:

5—10 см.

…На вопрос, из какого материала было сделана рукоятка ножа, Кристина ответила, что она была пластмассовая. На вопрос, какого рукоятка была цвета, Кристина ответила, что не помнит.

№ 60

Алиса Мещанская – Евгению Золоторотову

Милый папка!

Мы с мамой поздравляем тебя с наступающим Новым годом. Пусть этот, 1997 год останется в твоей памяти кошмарным сном, а новый 1998 год озарится солнцем свободы. Кошмарный сон – это мое, а про солнце свободы мама подсказала.

Папка, Виктория Вольфовна поручила мне сделать доклад «Образ чёрта в русской литературе», а так как ты знаешь русскую литературу лучше всех на свете, у меня к тебе вопрос: какой у черта хвост – голый совсем или с волосками? А может, с кисточкой? Если не знаешь сам, спроси у своих товарищей, они небось всё видели и всё знают. Это тоже мама мне подсказала.

Твоя дочь Алиса

№ 61

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Новый год – праздник цифр, а цифры безжалостны, если не веришь, сходи на кладбище. Впрочем, куда ты можешь сейчас сходить… Прости, но настроение у меня гнусное, чем не могу не поделиться. С Новым годом, урод!

Твой всегда друг Гера

№ 62

Оксана (Даша) – Евгению Золоторотову

Дорогой Евгений Алексеевич!

Поздравляю Вас с наступающим Новым годом, желаю крепкого здоровья, успехов в труде и счастья в личной жизни. Я очень долго выбирала поздравительную открытку и наконец купила эту, с ангелочком, чтобы ангел-хранитель всегда был с Вами в новом году.

Евгений Алексеевич, у нас на Украине люди добрее, чем в Москве, но даже на родной кировоградщине я не встречала такого доброго, как Вы.

Когда Вы перестали по средам приходить, я за Вами очень скучала, а Тотошка сидел у дверей и выл. Две среды выл, а на третью издох. Прямо возле двери. Значит, он не смог без Вас жить. Но это было ужасно, потому что я совершенно не знала, что делать с трупиком. Если бы на родине это произошло, я бы его в садике под яблонькой закопала, а здесь станешь копать, а соседи милицию вызовут. Я его в холодильник положила и целую неделю ничего не кушала, пока один мужчина его не унес.

Евгений Алексеевич, я Вам так благодарна, что Вы ничего про меня не сказали, даже страшно представить, какие бы это были неприятности. Евгений Алексеевич, я не знаю, что Вам говорил про меня Герман Генрихович, но Вы не верьте! Вы не будете верить про меня, а я про вас не буду верить.

Ваша Даша

№ 63

Евгения Мещанская – Евгению Золоторотову

Привет, Желт. Значит, так, слушай меня внимательно. Я была у экстрасенса. И не какое-нибудь фуфло, а сама Ксения Кобылка. Из Кемерово. Перед самой своей смертью Ванга сказала: «Новую Вангу ищите в Кемерово». Ее и нашли. Тоже слепая, правда, только на один глаз. Простая русская женщина. Живет у чёрта на рогах, у кольцевой, в «хрущевке». А в очереди – «мерсы», охрана, артисты, политики, все морды знакомые. Но меня провели без очереди, это Мира устроила. Сколько денег я за это отдала, лучше не спрашивай, придется снова просить у Геры, но, в конце концов, он твой друг, а я это делаю ради тебя. Пока нашла дома твою фотографию – замучилась. Так что твои выкрутасы и капризы на этот счет мне теперь боком выходят. Посмотрела она на тебя и заплакала одним глазом. Я тоже заревела, но она сразу меня осадила:

– Рано плачешь, наплачешься еще.

У меня матка опустилась. Но сначала она рассказала про меня все, даже то, чего я сама не знала. Желт, пишу сейчас, а у самой волосы на голове шевелятся. Потом взялась за тебя… Надо правде в глаза смотреть, в этом смысле я за американцев, которые не шепчутся за спиной, если у человека рак, а прямо в лицо говорят: «У тебя рак, дорогой!» Вот и я говорю: «У тебя рак, дорогой!» – но не в смысле болезни, а в смысле твоего дела, если не принять срочных мер. Самое главное, что я успела к ней прийти до Нового года, и теперь ты встретишь его как надо. Вот что сказала Кобылка слово в слово: «На него навели порчу на церкви, и сейчас он находится во власти женщины, которая находится во власти мужчины». Ну как, у тебя тоже волосы зашевелились? Короче, ты находишься в центре заговора злых сил. Тут я немного сомневаюсь, почему они выбрали именно тебя, за какие такие заслуги, но я ей столько денег отвалила, что приходится верить. Теперь – как ты должен встретить этот Новый год. Во-первых, надо положить на стол зажаренного целиком черного петуха. Я сперва скисла, когда она это сказала, думаю, где это я достану черного, но она меня успокоила, сказала, что у нее заготовлен, причем уже ощипанный лежит в холодильнике, и денег за него не взяла. Так что не смотри, что он синий, в жизни он был черным. Только ничего не перепутай, а то я тебя знаю. Туловище отдай тем, кто будет сидеть с тобой за столом, а голову никому не давай, съешь сам. И первым делом высоси мозги! А потом три раза прочти заговор. Ты понял, ты все понял, Желт? Я все сделала, что могла, теперь дело за тобой. Сколько раз я тебе говорила: «Не будь козлом!»

А как ты можешь им не быть, если ты им родился…

№ 63а

Заговор от порчи, что сделана на церкви

Стоит церковь белокаменная, купола золотые, иконы расписные, ограды кружевные, колокола серебряные. Подошла сила окаянная, охалила мою душу, свечу зажгла, забрала волю. Приди, Господь, подсоби рабу Евгению, поклонюся я, помолюся я, выпрошу назад себе волюшку, Божьему рабу Евгению душе покоя, сердцу радости, ногам резвости, жизни долгих лет. Божьим наказам, всяким заразам, ни злой резвице, никакой колдунице отныне и довеку не испортить раба Евгения и в гроб не уложить. Слово будет крепким, наказ будет вечен. Аминь.

№ 64

Фрагмент электронной переписки Юлия Кульмана с Константином Копенкиным от 31.12.1997 г.

Кульман: С наступающим, старик!

Копенкин: С наступающим. Пусть он будет лучше, чем этот.

Кульман: Ты имеешь в виду смерть своего друга?

Копенкин: В первую очередь, хотя не только…

Кульман: Кажется, наступающий год будет для тебя лучше, чем этот…

Копенкин: Что ты имеешь в виду?

Кульман: Ходят разговоры о твоем назначении на должность министра.

Копенкин: Вот как?

Кульман: Все говорят.

Копенкин: Один я не слышал…

Кульман: Ну да, жена узнаёт последней…

Копенкин: Ты уверен, что твоя Наташа ничего не знает?

Кульман: Про твое назначение?

Копенкин: Нет, про твою Вику.

Кульман: При чем тут моя Вика?

Копенкин: Извини… Это все из-за Цышева. Трудно терять друзей…

Кульман: Да, трудно терять друзей…

№ 65

Заместител началник ИЗ ЦИВС

рыжым маера Грыжын Генади Валадимыровыч

кантрарел Бердымухамедова Б.

Служэбный запыска

7.1.98 врема моея дежурства камера 117 случился драк с перелом два рука.

Кантрарел Бердымухамедов Б.

№ 66

Как арестант протестанта избил

Реплика

Весьма примечательный случай произошел в Центральном изоляторе временного содержания в прошлое воскресенье, куда в последнее время зачастили проповедники и религиозные деятели самого разного толка, – один из сидельцев этого славного учреждения избил американского проповедника. Ничто не предвещало столь драматической развязки – обитатели тюрьмы привыкли к подобного рода визитам и относятся к ним, как к неизбежному злу, с нетерпением дожидаясь окончания мероприятия, когда начинается раздача мелких подарков и ритуальной пищи. На сей раз до подарков дело не дошло – один из арестантов набросился на протестанта с кулаками. Драка возбудила многочисленных постояльцев общей камеры и чуть было не приняла характер всеобщего побоища. Результатом той воскресной проповеди стали сломанные ребра, разбитые носы и сотрясенные мозги. Во всяком случае, так утверждает мой источник.

Произошедшее в прошлое воскресенье в ЦИВС заставляет вновь задуматься о порядках, царящих в наших тюрьмах, администрации которых вместо хлеба насущного обильно снабжают своих подопечных так называемой духовной пищей – кипами религиозной литературы, которую в камерах не читают, используя по преимуществу для бытовых нужд. Любопытно, что в отличие от протестантов, кришнаитов, адвентистов седьмого дня и прочих, представители РПЦ обходят тюрьмы стороной. По всей видимости, бородатым батюшкам недосуг заниматься «заблудшими» овцами, отбывающими срок. Но может, оно и к лучшему?

Ау, епископ Иоанн!

«Демократический наблюдатель»

15 января 1997 г. Юлий Кульман,

наблюдатель

№ 67

Секретно

Начальнику ИЗ ЦИВС

подполковнику внутренней службы Баранову Н. И.

от начальника оперативной части майора Светляка С. М.

Служебная записка

Драка, которая случилась 7 января в камере № 117 – это не просто драка… И совсем не случайно в газете «Демократический наблюдатель» в очередной раз появилась статья, в очередной раз поливающая грязью работников правоохранительных органов. Мы должны требовать от редакции опровержения, имея для этого много оснований. Во-первых, Ник Шерер, фамилия которого в статье почему-то не названа, никакой не протестант, а сотрудник американской неправительственной организации «Евреи – проповедники христианства», которая, помимо всего прочего, якобы помогает заключенным в разных странах. Себе бы помогли, а не лезли к нам. Во-вторых, никакого «побоища», как выразился в своей статейке «господин» Кульман, не было, и ОМОНа тоже не было, хотя, если бы не сотрудник оперативной части ст. сержант Курский, возможно, это пришлось бы сделать. И в-третьих, где этот писака видел сломанные ребра и носы, какие такие «сотрясенные мозги»?

За всем этим прослеживается хорошо продуманная, невидимая простому глазу игра. Никто почему-то не задался вопросом, откуда этот мистер Шерер так хорошо знает русский язык? Из наших бывших? Организации типа «Евреи за Иисуса», или как там она называется, именуются неправительственными, но на деле финансируются из одного центра, причем известно из какого… По некоторым данным, и журнал «Демократический наблюдатель» финансируется из того же самого центра.

Перехожу к фигурантам. По данным находящихся в 117-й камере агентов, вначале все шло нормально, слушали американца вежливо, недовольство вызвала лишь фраза «Бог вас любит», ее все проповедники говорят, но заключенным она не нравится. Закончив проповедь, в которой, между прочим, было немало нелестных слов в адрес нашей страны, как-то «бедность», «нищета» и даже «произвол государственных органов», американец спросил, есть ли здесь евреи? Все, конечно, промолчали, но зато откликнулся Золоторотов, обвиняемый в изнасиловании малолеток, переведенный в 117ю после того, как в 32-й он разыграл покушение на самоубийство, – вышел и сказал: «Я». Мое личное мнение – этому Золоторотову место не в 40-й, а в 44-й, надо его к отморозкам на одну ночь отправить, и больше мы о нем не услышим. Золоторотов косит под невинную овечку, а, по оперативным данным, за него отвечают три вора в законе, отбывающие у нас срок. Значит, кто-то хорошо им платит, за бесплатно эти сволочи пальцем о палец не ударят. Золоторотов это, конечно, знает и умело пользуется. По всем документам и по внешнему виду он русский, ФИО тоже в порядке, спрашивается – зачем сказал, что он еврей? Шерер очень обрадовался, говорит, я во многих русских тюрьмах бывал и уже стал думать, что в России евреев в тюрьму не сажают. Разве это не провокация? Дело кончилось тем, что Золоторотов замахнулся на Курского книгой «Война и мир», которую вследствие ее веса и размера можно рассматривать как оружие ближнего боя. В этой ситуации применение штатного средства в виде дубинки считаю правомерным и оправданным. А почему Курский бил только нашего, это у Курского надо спросить. Но пожар был погашен в зародыше. Вот и весь конфликт. Казалось бы, тут достаточно внутреннего расследования, но это становится достоянием широких кругов общественности, попадает в прессу, и я не удивлюсь, если еще и в иностранную.

Предложения по оргвыводам

Первое: ходатайствовать перед вышестоящим начальством о запрете посещения иностранцами наших исправительных заведений и исправительных учреждений, за исключением тех случаев, когда они сами будут поступать к нам как арестованные.

Второе: назначить заключенному Золоторотову 10–15 суток ШИЗО с последующим переводом в камеру, где он осознает свое место в жизни.

Третье: потребовать от редакции газеты «Демократический наблюдатель» опубликовать опровержение на статью Ю. Кульмана «Как арестант протестанта избил».

Четвертое: объявить благодарность сержанту Курскому за проявленную решительность.

Пятое: уволить контролера Бердымухамедова из личного состава ЦИВС.

Будь моя воля, я бы их всех! Развели в стране бардак: плюнь – или в шпиона попадешь, или в чурку!

Начальник оперативной части ИЗ ЦИВС

майор внутренней службы Светляк С. М.

№ 68

Начальнику ИЗ ЦИВС

подполковнику внутренней службы Баранову Н. И.

от ст. контролера сержанта Курского И. И.

Объяснительная

Применяя 07.01.98 г. штатное средство в виде резиновой дубинки, я обрабатывал только нашего, а американца не трогал, так как понимал, что от этого может начаться обострение отношений с Америкой, которое нам сейчас ни к чему. Руки переломать я не мог, так как бил в щадящем режиме, по касательной. Возможно, у заключенного Золоторотова не хватает в организме кальция и от этого кости хрупкие, тогда я тем более не виноват. Да если бы я бил напрямую и в полную силу, да еще по голове, вы бы по нему бы уже справляли поминки. Про меня еще в армии говорили: «Курский бьет два раза: один раз по голове, а второй по крышке гроба».

17.01.98 Ст. контролер

ст. сержант Курский И. И.

№ 69

Начальнику ИЗ ЦИВС

подполковнику внутренней службы Баранову Н. И.

от оперуполномоченного ст. лейтенанта Рядовкина

Рапорт

Применение штатного средства ст. сержантом Курским 7.1.98 в 117 камере считаю правильным.

Ст. лейтенант Рядовкин

№ 70

Начальнику ИЗ ЦИВС Баранову

от начальника по режиму Грыжина

Служебная записка

Николай Иванович, на мой взгляд, не надо делать из мухи слона, видели мы драки и похлеще, но в газетах про них не писали. Хотя что касается статьи, если не считать нескольких фактических ошибок, в ней все правильно. Ходят к нам все кому не лень, разве что ведьмы на помеле не прилетают. Были на моей памяти и наши русские попы, но они такие же нищие, как мы. Мы смотрим, чего они принесли, а они смотрят, чего бы от нас поиметь. Говорят все примерно одно и то же, лично я разницы большой не вижу, и там бог, и тут, разница только в том, что у кого в кармане. Этот американец привез от своей конторы фуру туалетной бумаги, за что ему низкий наш поклон, какое-то время канализация не будет засоряться газетами и прочей дрянью.

Что касается Бердымухамедова, то его не наказывать надо, а благодарность объявить. Если бы все у нас были, как Бердымухамедов, то про алкоголь и наркотики наши заключенные забыли бы. А то всё им несут наши работнички, вплоть до резиновых женщин, а если хорошо заплатить, и собственных жен поволокут. А этот Бердымухамедов честный, как собака, а что миром все пытается решить, а не дубинкой, чего ж в том плохого? Американец улетел, жаловаться не стал, вот и хорошо, и нам не надо искать виновных и тем более наказывать, в том числе и Золоторотова, он уже свое получил. Если он действительно еврей, то молодец, а если нет, то, по правде сказать, не понимаю… Расформировывать 117-ю ни в коем случае нельзя, она у нас самая спокойная, кого ж тогда в пример другим ставить?

А в газету, я считаю, можно и не отвечать, а если отвечать, то виноваты, мол, исправимся, все равно у них своя жизнь, у нас своя, и нам друг друга не понять.

Мои такие соображения, а решать тебе.

18.01.1998 г. Грыжин

№ 71

ИЗ ЦИВС

ГУИН

Приказ № 31

от 25 января 1998 г.

Согласно проведенному служебному расследованию по факту случившегося 7 января 1998 г. в камере № 117 конфликта между подследственным и посетителем ИЗ ЦИВС, приказываю:

За неправомерное применение штатных средств, повлекшее за собой тяжкие телесные повреждения подследственного, уволить из личного состава персонала ИЗ ЦИВС ст. контролера Курского И. И.

За намеренное искажение описаний событий данного конфликта объявить строгий выговор ст. лейтенанту Рядовкину А. С.

За плохую работу с подчиненными объявить выговор начальнику оперчасти майору Светляку С. М.

За хорошую работу с подследственными и осужденными объявить благодарность мл. контролеру Бердымухамедову Б. Б.

Начальник ИЗ ЦИВС

подполковник внутренней службы Баранов Н. И.

№ 72

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Дурная голова рукам покоя на дает… Или ногам? Если верить Федору Михайловичу, у немцев большие проблемы с русскими поговорками – путают и перевирают. Значит, я действительно немец. С немецкими поговорками у меня проблем нет, так как я их не знаю вообще. Твоя дурная голова, старик, не дает покоя именно рукам. Самое печальное, все эти истории работают против тебя. Мешанкин меня так и спросил: «Он что, с ума там сошел?», а я переадресую вопрос тебе. Старик, ты что, с ума там сошел? Откуда это пристрастие к богословским диспутам? Что за всеобщая странная болезнь – о Боге на досуге поговорить? И если бы только поговорить… Пригласил я тут свою новую секретаршу в ресторан поужинать, заказываю себе мясо, а она: «Герман Генрихович, а разве вы не поститесь?» Думаю, не надо тебе объяснять, что теперь она уже не секретарша, а снова у шеста в стрипбаре крутится. Новая русская зараза! Говорят, марксизм не был бы всесилен, если бы не был моден. Знаешь, эта новая мода мне еще больше не по душе. При коммунистах можно было есть мясо круглый год, хотя его не было, сейчас полно, но есть нельзя – пост. Это мне моя бывшая секретарша сказала. Знаешь, раньше я мог легко обходиться без мяса, а теперь без хорошей отбивной за стол не сажусь. Дух противоречия! И что тебя так взволновали десять заповедей? Когда они были актуальны? Ты человек двадцатого века, и тебя не должны волновать ветхозаветные глупости. «Религия – это ограничение» – где-то я это слышал или читал. В таком случае современный человек очень религиозен. «Мойте руки перед едой». «Переходите улицу на зеленый свет». Туда нельзя, сюда нельзя, проезд запрещен. Да я сотню таких вот заповедей современного человека наковыряю. «Пользуйтесь презервативом». О, какое это ограничение, это прямо-таки вериги конца двадцатого века. А ты ешь, слушай умного человека и ешь, хаши и мужужи, их тебе в больницу будут доставлять каждый день из соседнего ресторана. По себе знаю – от этой грузинской пищи кости срастаются, как у собаки. Правда, мучают эротические сны, столбняк по утрам страшный. Как у тебя с этим делом? Если есть проблемы, их можно решить. В вашей больничке работает тургеневская девушка Ася. Ну, не девушка – женщина. И не тургеневская, согласен. Не молода и не красива, но я скажу тебе, старик, молодость и красота любят себя и собой же любуются и в этом эгоистичном самолюбовании отбирают очки у страсти. А тут хвастаться нечем – одна голая страсть. Самая страстная женщина в моей жизни – секретарша декана в ветинституте, Жанна, кажется, Борисовна. Вспомни ее лицо, фигуру, волосы – и ты меня поймешь. А что, старик, может, сделаешь в неволе то, что так и не решился сделать на воле? А то, что руки у тебя переломаны, то это не беда, руки в этом деле нам пока не так нужны… Ну, ладно, ладно, не сердись – шучу. Шучу, но продолжаю об эротике, я бы сказал – о высоком эротизме. Так вот, Мешанкин в меня влюблен. Приглашал меня на днях в Большой на Хворостовского, у него там ложа. Сидим мы вдвоем, а он смотрит на меня и вздыхает. Старик, ради тебя я согласен на всё, но этого сделать не смогу… Хотя разговоров не избежать, они уже пошли, а в «Ежедневном бизнесмене» в разделе «Светская хроника» написали: «В Большом на Хворостовском был замечен также известный адвокат Михаил Мешанкин со своим новым другом». Новый друг – это я. Парился вчера в бане с коллегами по бизнесу – они смотрели на мен, я как на холерного больного. Да черт с ними всеми, я знал, на что шел, в Большом в тот вечер была вся наша вшивая элита и среди них тот, кто тебя взял. И. о. Генпрокурора сидел внизу прямо подо мной, и когда Мешанкин вздыхал особенно страстно, я примерялся сбросить его вниз так, чтобы он упал на голову Сокрушилина. Одним ударом двух зайцев, вот видишь, знаю. А еще я видел там Наума. О, это была картина! Представь, он сидел в царской ложе. Один. Совершенно один. Но не по центру, под гербом, а немного сбоку, скромненько так… А в глазах у этого первого российского скромника было написано: «Мое. Это все мое». Что правда. Он Хворостовского в Москву пригласил, он же концерт в Большом устроил. Так что слушали Хворостовского, а смотрели на Наума. Дамы лорнировали, как в твоей любимой «Войне и мире». В перерыве Сокрушилин увидел меня и исчез, во втором отделении его уже не было. Не могу утверждать, что он меня боится, но недавно прилюдно я поклялся на Коране, что при встрече набью ему рожу. Почему на Коране? Там были чеченцы и Коран. А вот к Науму я не пробился, охрана не подпустила. Однако не думаю, что я пожертвовал репутацией впустую. В первом отделении рядом с Сокрушилиным сидела женщина. Фамилия у нее не очень благозвучная, зато имя красивое, я знаю, ты любишь такие простые русские имена. Дудкина Валентина Ивановна. Так вот, старик, записочку я ей передал, и это вселяет в меня оптимизм. А в тебя?

№ 73

Из протокола допроса несовершеннолетней Гуляевой Кристины от 12 января 1998 года

…На вопрос, каким ножом угрожал ей Золоторотов, Кристина взяла карандаш, нарисовала изображение и описала его.

5 см.

Нож складной фирмы «Victorinox» с ярко-красной пластмассовой ручкой и изображением креста.

№ 74

Из записок русского националиста-одиночки

Не притрагивался к «Делу», потому что сильно болел. Опять этот проклятый грипп. Если бы не Антонина, не знаю, как бы жил. Дала денег на лекарства.

Снова взялся за «Дело».

Около метро «Чертановская» встретил Гуляеву Кристину в компании выпившей и агрессивной молодежи. Надо было ее оттуда вытаскивать, и я подошел и поздоровался. Она даже меня не узнала, настолько была пьяна, а когда узнала, громко засмеялась, указывая пальцем, и смеялась так довольно долго, после чего плюнула.

Что-то очень страшное происходит…

№ 75

15. 01. 98 г. Секретно

Оперуполномоченному

Рядовкину А. С.

от доверенного лица № 323

Находясь на излечении в больнице ИЗ ЦИВС, я вошел в доверие к заключенному Золоторотову и получил от него следующую информацию: в лифте дома по адресу: Суминская ул., д. 19, корпус 1, где произошла неудачная попытка изнасилования малолетней девочки, могут находиться следы крови самого Золоторотова.

№ 76

Секретно

Следователю по особо важным делам

Московской городской прокуратуры Дудкиной В. И.

от начальника оперативной части ИЗ ЦИВС Светляка С. М.

Уважаемая Валентина Ивановна!

У нас появилась новая информация по расследуемому Вами уголовному делу I-234/5678-9. В лифте дома по адресу: Суминская ул., д. 19, кор. 1, где Золоторотов пытался изнасиловать малолетнюю девочку, могут находиться следы крови самого Золоторотова и, возможно, фрагменты его одежды.

№ 77

Приказ № 19 по оперативной части ИЗ ЦИВС от 20 января 1998 г.

Перевести доверенное лицо № 323 из разряда доверенных лиц в разряд агентов с выплатой премиальных за добытую информацию. Псевдоним – Пионер.

Начальник ИЗ ЦИВС

майор Светляк С. М.

№ 78

Секретно

Начальнику оперативной части

майору Светляку С. М.

Отчет от 21.01.98

Продолжая разработку подследственного Золоторотова Е. А., сообщаю с его слов, что Золоторотов Е. А. инициировал попытку самоубийства, а также спровоцировал драку с американским проповедником, с тем чтобы привлечь к своей персоне больше внимания, чтобы создать себе положительный имидж и вызвать негативную реакцию общественности к судебно-правовой системе нашей страны. Золоторотов настроен в адрес администрации очень агрессивно, мечтает мстить всем начальникам, вплоть до начальника ИЗ ЦИВС Баранова Н. И. Очень много рассуждает о побеге, когда и как отсюда можно бежать, обсуждал со мной варианты побега и предлагал бежать вместе. Интересовался, кого из администрации можно подкупить на предмет побега. У Золоторотова есть друг из новых русских, некто Штильмарк Герман, который может финансировать побег.

Агент Пионер

№ 79

«Ежедневный бизнесмен» 24.01.1998 г.

Анонс!

В завтрашнем номере нашей газеты будет опубликовано эксклюзивное интервью следователя по особо важным делам Валентины Дудкиной, расследующей известное дело «московского Чикатило».

№ 80

Начальнику по режиму

майору Грыжину Г. В.

По оперативным данным, находящийся сейчас на излечении в больнице ИЗ ЦИВС заключенный Золоторотов ищет возможность для побега. Предлагаю усилить режим его содержания.

Начальник оперативной части

майор Светляк С. М.

№ 81

Дело московского Чикатило: следствие продолжается

Эксклюзивное интервью следователя по особо важным делам В. И. Дудкиной, расследующей дело Евгения Золоторотова, обвиняемого в изнасиловании почти сорока несчастных жертв

Так уж повелось – интервью следователи не дают. Особенно в процессе следствия. Понять их легко: следствие – процесс мучительный и трудный, сходный с рождением ребенка, когда арест – это зачатие, следствие – беременность, суд – декретный отпуск, а оглашение приговора – рождение нового человека. На этом длинном и трудном пути возможны выкидыши и преждевременные роды, а главное, неизвестно, кто родится – девочка или мальчик. Вот и боятся следователи говорить раньше времени, суеверно боятся. Валентина Ивановна Дудкина – женщина, и кому, как не ей, понятны эти, может быть, неуклюжие мужские сравнения. Она отказывалась от интервью категорически, бросала трубку, как только слышала мой голос. Я не обижался, хорошо ее понимая, но у меня не было другого выхода, кроме как добиваться интервью.

Дело «московского Чикатило» приобрело большой общественный резонанс, а наша газета обещала своим читателям держать их в курсе. Пришлось провести «обходной маневр», в результате которого прямое начальство следователя Дудкиной приказало ей дать нам интервью. Валентина Ивановна позвонила сама, сухо и сдержанно представилась и назначила встречу в здании прокуратуры в своем кабинете на четвертом этаже. Валентина Ивановна встретила меня в дверях – строго одетая женщина с красивым лицом и большими печальными глазами. В небольшой комнате три стола, два, как видно по лежащим на них бумагам, – рабочие, третий – пустой. Над ним фотография мужчины в черной рамке. Валентина Ивановна предлагает мне чаю. Устраиваемся за маленьким низким столиком в углу. Я усаживаюсь в старое удобное кресло. В нем хорошо дремать после обеда или слушать о деле московского Чикатило.

– Валентина Ивановна, как идет следствие?

– Нормально.

– Свидетели дают показания на подозреваемого, а он от них отказывается?

– Не только отказывается. Со многим соглашается. Приходится соглашаться.

– Но, говорят, когда было объявлено о поимке преступника, к вам потянулись многочисленные жертвы маньяка с заявлениями, а едва на него взглянув, они забирали свое заявление и уходили.

– А потом возвращались вновь.

– Чем вы это объясняете?

– Особенностями человеческой памяти. И психики. У страха глаза велики. В момент насилия маньяк казался им огромным чудовищем, а на опознании они видели плюгавого, тщедушного человека. Первая реакция: «Нет, это был не он». Но потом приходит осознание того, что все-таки он. Взять, к примеру, нож, которым орудовал преступник. Одна из жертв нарисовала его таким, каким он является на самом деле, только с третьего раза.

– Что он за человек, этот Евгений Золоторотов?

– Страшный… То есть внешне – обычный. Обычный человек с московской улицы. Но если его остановить и заглянуть в глаза… Там пропасть, бездна, в которую он сам добровольно упал.

– Оттуда не возвращаются?

– Вот именно, оттуда не возвращаются.

– Валентина Ивановна, зачем вам весь этот мрак и кошмар? Ведь вы могли отказаться от ведения этого дела.

– Могла. Но не имела права. Более того, я сама попросила начальство назначить меня ведущим следователем.

– Что же заставило вас это сделать?

– Память. Память и долг.

Валентина Ивановна опускает голову и молчит. Я знаю причину этого молчания и поэтому не задаю вопросов, а только смотрю на фотографию на стене. Это – следователь Евгений Цышев, трагически погибший под колесами метропоезда в первый день расследования этого дела. Тогда он его вел… Не дожидаясь моих вопросов, Валентина Ивановна взволновано говорит:

– Я знала Женьку сто лет. Мы вместе учились на юридическом. Жили в одной общаге, ели жареную картошку из одной сковороды. Он не остался в Москве, а уехал по распределению в далекий Курган. Он не делал карьеру, он просто служил закону.

– Что это было? Рок? Несчастный случай?

– Так утверждает официальное расследование. Но у меня есть свое мнение. Золоторотов угрожает всем. Угрожал он и Женьке… К сожалению, я не могу ничего утверждать, у меня нет для этого доказательной базы. Медленно, но верно Золоторотов признается во всем им содеянном. Возможно, когда-нибудь он сознается и в этом злодеянии…

– С самого начала вокруг дела московского Чикатило стали роиться домыслы и слухи, многих смущало, да и сейчас смущает, так сказать, публичность этого дела.

– Публичность создаете вы, пресса. И если вам отказывают в интервью, вы заставляете его вам давать при помощи начальства.

Я молча глотаю «пилюлю» и развожу руками – что правда, то правда. А Валентина Ивановна продолжает говорить:

– А что касается телерепортажа, где наш будущий и. о. Генерального прокурора берет будущего преступника…

– Вы сказали – будущего?

– Будущего, который стал настоящим. Лично я не вижу в том репортаже ничего плохого. Когда-то мы требовали «больше света», гласности, свободы, свободы слова. Даже спектакль был такой «Говори», помните? А теперь стали пугаться собственного голоса. Сокрушилин взял того, кого должен был взять. Ему нужен был Золоторотов, и он взял Золоторотова. Может быть, слова, которые сказал тогда Александр Иванович, кого-то шокировали своей резкостью. Но следствие подтверждает его правоту. Мой подследственный – мразь, от которой надо очищать Россию.

– Следит ли Генеральная прокуратура за ходом этого следствия?

– Конечно.

– Оказывает ли она давление?

– Это наивный вопрос.

– Вернемся к Золоторотову. Его адвокат Михаил Мешанкин говорил мне, что до сих пор не допрошена свидетельница Шаумян, чьи показания могли бы оказаться в этом деле ключевыми.

– Как все адвокаты, Михал Михалыч преувеличивает значение свидетельских показаний. Сейчас дают показания другие свидетели. Дойдет очередь и до Шаумян. К тому же Золоторотов требует привлечь других свидетелей, которых совсем непросто разыскать. Например, адмирала или контр-адмирала, который в детстве Золоторотова был капитаном какого-то ранга и однажды угощал его домашними котлетами. Или бомжиху с Тверского бульвара. С черненькой собачкой, как вам это нравится? Во всем, я подчеркиваю, во всем мы идем навстречу Золоторотову, а в это время адвокат кричит, что мы нарушаем права его клиента.

– Клиента или подзащитного?

– В данном случае больше подходит слово «клиент». Золоторотов пытается завести следствие в тупик, но при этом не может объяснить, откуда в лифте, в котором он пытался изнасиловать малолетнюю Кристину Г., следы его крови и ворсинки шерсти с его, Золоторотова, берета. Не понимаете, о чем идет речь? Угрожая девочке ножом, он сам порезался и пытался вытереть кровь со стен лифта своим беретом. А следы-то остались… Казалось бы, это улика, против которой нельзя возразить, но и здесь Золоторотов пытается вывернуться. Знаете, как он это объясняет? Лифт сломался, и он пытался его отремонтировать.

– Довольно неуклюжее объяснение.

– Золоторотов утверждает, что при этом он разговаривал с диспетчером по ремонту лифтов. Теперь ищем диспетчера… Понимаете, сложность этого дела не в недостатке улик или свидетелей, этого как раз более чем достаточно. Сложность в другом. Золоторотов – новый тип преступника. Он много читал и прикрывается прочитанными книгами, как щитом.

– Не может быть! Что же, получается: книги – зло?

– В данном случае – да. Добро этот человек превратил в зло. Не сумев изнасиловать девочку в лифте, он выследил ее и настиг, где бы вы думали? В церкви!

– Возможно, мой вопрос покажется некорректным, можете на него не отвечать. Если бы вы были судьей, какое наказание вы считали бы для Золоторотова достаточным?

– Ваш вопрос действительно некорректен, но я на него отвечу. Только не как следователь, а как женщина. Для такого чудовища, как Золоторотов, и высшая мера представляется недостаточной.

«Ежедневный бизнесмен», 25.01.1998 г.

Интервью провел И. Жуков

№ 82

Из записок русского националиста-одиночки

Сегодня видел мою Иришку! Я стоял на переходе, а их черный джип «чероки» проезжал мимо и замедлил ход. За рулем сидел ее «малиновый пиджак». Ну и рожа! Рядом сидела Ирина Александровна, очень довольная. Мать – маньяк своей дочери… Что-то «пиджаку» рассказывала, и они оба смеялись. А моя Иришка сидела сзади грустная, увидела меня и даже не улыбнулась, а только подняла ладонь и покачала. Так и так…

Я докажу, что Золоторотов невиновен, а он невиновен, я в этом уверен. Клянусь! Клянусь своей любовью.

После болезни снова стал читать газеты и такое прочитал… Одно интервью следователя Дудкиной чего стоит! Там между строк написано: «Я получила заказ его посадить, и я его посажу», даже удивительно, что это никто не прочитал. Цышева не вернешь с того света, а Золоторотова можно остановить по пути на тот свет. И никто, никто этого не сделает, кроме меня. Мне его очень жалко, я бы, наверно, не выдержал.

В общежитии я узнал от ребят, что в Москве снова совершаются преступления, идентичные тем, в каких обвиняют Золоторотова, а это косвенно означает, что он невиновен. Но об этом Целовальникова ни гугу, она все Золоторотова мучает. И я ей позвонил в редакцию и сказал об этом. Она сперва стала оправдываться, сказала, что у Золоторотова появились подражатели после публикации в газетах. «Значит, вы плодите маньяков?» – спросил я. «А вы кто?» – спросила она после долгой паузы. Я назвал свою фамилию. «Это мне ничего не говорит, но я ее запомню», – сказала она и повесила трубку.

№ 83

Из протокола допроса диспетчера по лифтам РЭУ Чертаново-Центральное Закускина Виктора Ивановича

Вопрос: Вы дежурили в диспетчерской пятого апреля прошлого года?

Ответ: Я дежурил.

Вопрос: Вы хорошо помните тот день?

Ответ: Конечно, хорошо. Я все дни хорошо помню.

Вопрос: У вас был в тот день вызов с Суминской улицы д. 19 корпус 1?

Ответ: Нет. Не было.

Вопрос: Но обвиняемый утверждает, что общался с вами, разговаривал из лифта несколько раз. Он вас даже описал.

Ответ: Как описал? Он что, видел меня?

Вопрос: Нет, не видел. Он вас по голосу описал, по представлению.

Ответ: И что, похож?

Вопрос: Да есть некоторое сходство.

Ответ: Не разговаривал я с ним.

Вопрос: Как вы можете это доказать?

Ответ: Да тут и доказывать нечего. Если бы был вызов с Суминской, он был бы в журнал записан.

Вопрос: Но в журнале эти страницы выдраны. Как вы думаете, кому они могли понадобиться?

Ответ: Не знаю кому.

Вопрос: А зачем?

Ответ: Как зачем? Может, чего завернуть, может, для чего еще… Бумаги нет под рукой, вот и выдирают. Журнал за прошлый год, мы его хранить не обязаны.

Вопрос: Виктор Иванович, обвиняемый хотел бы с вами встретиться, чтобы на вас посмотреть…

Ответ: Нечего на меня смотреть. Я с обвиняемыми не встречаюсь.

№ 84

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Передаю, как ты просил, речь Достоевского на открытии памятника Пушкину. Ты что там, диссертацию пишешь или человечество собираешься спасать? «Счастливые воды» Слепецкого найти так и не могу.

Гера

№ 85

Начальнику ИЗ ЦИВС

подполковнику внутренней службы Баранову Н. И.

от оперуполномоченного ст. лейтенанта внутренней службы

Рядовкина А. С.

Рапорт

В ночь с первого на второе февраля я был дежурным и примерно в четыре часа утра услышал шум, который доносился из камеры № 117. Дверь камеры была приоткрыта, я туда заглянул и увидел следующую картину: подследственный Золоторотов избивает всех железным сегментом от шконки, не подпуская никого к подследственному Слепецкому, который что-то кричит. Лежащего на полу контролера Бердымухамедова я не заметил и, согласно инструкции, вызвал отряд охраны. Прибывший вскоре отряд охраны некоторое время не мог попасть в камеру, так как подследственный Золоторотов с железным сегментом от шконки их туда не пускал. Прорвавшись наконец в камеру и скрутив Золоторотова, мы обнаружили также лежащего на полу контролера Бердымухамедова с шишкой на лбу размером с куриное яйцо. В настоящее время Золоторотов находится в камере ШИЗО.

02.02.98 Ст. лейтенант Рядовкин

№ 86

Началник ЦЫВС

Полковник Баранов – кантрарел Бердымухамедов

Заявление

Залатаротав невыноват, Бердымухамедов выноват.

Бердымухамедов

№ 87

Начальнику ИЗ ЦИВС подполковнику Баранову Н. И.

от майора Грыжина Г. В.

Служебная записка

Предварительное расследование показало следующее: лежавшие на соседних шконках Золоторотов и Слепецкий шепотом разговаривали между собой. Короче, перетирали свои интеллигентские вопросы, потому как оба из той среды к нам попали. Спорили, ссылаясь на свои авторитеты: на Достоевского, Толстого и кого-то там еще, как наши урки на лично им знакомых воров в законе упирают. Одновременно в камере стало известно, что Слепецкий работает на оперчасть и даже его кличка – Пионер. И хотя там каждый второй на оперчасть работает, они решили со Слепецким по-своему разобраться, но тут Золоторотов выступил в его защиту, выломал из шконки железный сегмент и стал им во все стороны размахивать. В это время мимо проходил Бердымухамедов, услышал шум, в нарушение инструкций вошел в камеру один и в суматохе получил на отмашке железякой в лоб. То есть я хочу сказать, что в данном моменте происшествия Золоторотов скорее не виноват, чем виноват.

А Слепецкого тоже по-своему жалко. Он такой же заказчик, как и Филипп Киркоров – мужчина. Следствие это понимает, но пытается лицо сохранить, вот и держит его у нас. А тут еще на крючок оперчасти попал. Правильно сказано – гнилая интеллигенция, хотя этот Золоторотов – мужик крепкий, ты попробуй от шконки что-нибудь отломать. Хотя впереди у него жизнь невеселая. Но наказать придется. Так я думаю, а решать, как всегда, тебе.

Грыжин

№ 88

Секретно

04.02.98

Начальнику ИЗ ЦИВС подполковнику Баранову Н. И.

от начальника оперативной части

майора Светляка С. М.

Рапорт

Случившееся в ночь с первого на второе февраля ЧП в камере № 117, подтверждает то, что предлагалось в моих рапортах Вам от 12.12.97 г. и от 16.1.98 г. – направить Золоторотова туда, где ему место, а Бердымухамедова уволить. Если бы не мой Рядовкин, неизвестно, что бы мы сегодня имели: два трупа или даже больше. Возможно, вы не знаете или забыли систему современной агентурной работы, позволю себе ее напомнить. Она у нас двухступенчатая: на первой находятся доверенные лица – дээлы, на второй уже собственно агенты. Но есть еще третья ступень, о которой мечтает любой оперативный работник – идейные агенты. Они ненавидят преступный мир и работают не за страх, а за совесть. Благодаря их неустанной деятельности раскрыты десятки преступлений, заведено и доведено до суда соответствующее количество уголовных дел, в местах заключения отбывают срок и отдельные фигуранты, и большие преступные сообщества. Роль Слепецкого в расследовании дела московского Чикатило очень велика. Из него мог получиться прекрасный идейный агент, а из-за этого Золоторотова все пошло прахом. Очень трудно работать в такой обстановке.

Начальник оперчасти

майор Светляк С. М.

№ 89

ИЗ ЦИВС

ГУИН г. Москвы

Приказ № 35 от 04.02.1998

В связи с пограничным психическим состоянием направить подследственного Золоторотова Е. А. в специальное лечебное учреждение для дополнительного обследования.

Начальник ИЗ ЦИВС

подполковник внутренней службы

Баранов Н. И.

№ 90

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову

Урод, я тобой горжусь. Всегда знал, что где-то очень глубоко в тебе спрятана со страшной силой сжатая пружина, маленький термоядерный заряд, но, конечно, не предполагал, что он взорвется там, где взорвался. Уголовничков решил погонять? Молодец! Думаю, в Бутырке о тебе станут слагать мифы и легенды, и, мелкий недотепа, ты вырастешь до размеров богатырских и фантастических. У моих немцев, если я не ошибаюсь, был такой Кухулин… А скажи, дорогой мой Кухулин, за что ты человека чуть жизни не лишил? Совершенно не зная его, но зная тебя, я понимаю, что он этого заслуживает, но я сейчас не о нем, а о тебе. Ты знаешь, что подобными поступками все больше усложняешь дело, попросту говоря, затягиваешь петлю на своей шее. Могу подсказать, как затянуть ее окончательно. Для этого ко всему тобой на данный момент содеянному надо: а) симулировать сумасшествие, и тогда тебя сгноят в психушке и б) совершить побег, и тогда тебя посадят лет на двадцать. Это же просто счастье, что на тебя не завели отдельное дело по факту покушения на убийство. Наверное, он дурно отзывался о женщинах? Не согласился с тем, что они существа высшего порядка? Не соглашаясь с этой твоей жизненной максимой, я всегда ощущал исходящую от тебя опасность физического насилия. Помнишь, ты чуть с кулаками на меня не бросился, когда я сказал, что Наташа Ростова за все четыре тома «Войны и мира» ни разу не пописала и не покакала? Хотя я не от себя это сказал, прочитал где-то, кто-то из современных писателей написал. Этот бедняга что-нибудь подобное выдал? Ну, колись! Не колешься, молчишь, не отвечаешь на мои записки, но зато на допросах у Валентины Ивановны Дудкиной охотно вешаешь на себя всех собак. Или, извини, кошек. Впрочем, кошек ты тоже любишь, поэтому буду называть вещи своими именами, ты вешаешь на себя всех изнасилованных москвичек и москвичей. И тех, кому хочется, чтобы их считали изнасилованными. Женщины – существа странные, увидят в кино, как ведет себя, допустим, Клеопатра, и начинают вести себя точно так же в убогой нашей реальности. Я встречал таких пару раз и сразу предупреждал: «Я не Антоний, дорогая». Это не просто подражание, это вера, старик, самая настоящая вера! Сначала они придумывают себе что-то, сами начинают в это верить, а потом заставляют верить в это всех окружающих. И счастливо проживают жизнь! А в старости, как моя мамочка, живут воспоминаниями о том, чего не было. Пойми же ты, наконец, что мы с ними такие же разные, как горячо любимые тобой собаки и кошки… Или как Россия и Америка… Еще на заре нашей демократии меня умиляло это наше общее устремление к Америке и американцам, мол, они такие же, как мы – великий народ, открытые и пр., пр. Все вроде правильно, все так, но одна деталь мешает. Когда мы тут у себя спим, американцы там у себя бодрствуют. Между нами и американцами столько же общего, сколько между собаками и кошками. И если мужчину к женщине двигает желание, то женщину к мужчине – ненависть. Они ненавидят нас за то, что у них нет члена. За то, что мы – их, а не они – нас, за то, что не мы рожаем, что у нас месячных нет. Ненависть, брат, стопроцентная ненависть! А теперь признайся, ты в нее влюблен? Смотришь на нее, как кролик на удава, и прешь в открытую пасть. За один ее пальчик, за один мизинчик, за какую-нибудь чёртову полосочку на груди готов на всё? На край света, на каторгу, в рудники? Ты не Митя Карамазов, старик, но это еще полбеды. Беда в том, что она не Грушенька. Я знаю, что говорю, я с ней встречался. Самое страшное, она в самом деле убеждена, что ты – «московский Чикатило». Или это не ты ее убедил, а она себя? Выдумала и поверила? Тогда прости. Знаю, тебе там туго, очень туго, но временами я перестаю тебя понимать, вот что страшно и опасно. Всегда понимал, а теперь – провалы. Или ты не веришь мне? Ну что же, слушай правду о своей Дульсинее. Я, кажется, говорил, что они нас ненавидят – за член, за храп во сне, за то, что пьем водку и орем на футболе. Но не потому, что это им не нравится, а потому, что они сами так не могут. Они ненавидят нас не за то, что мы мужчины, а за то, что они – не мужчины. Прикинь, старик, моя нынешняя жена Катя по совместительству оказалась лесбиянкой. Я, конечно, сперва возмутился, а потом очень смеялся. Над собой, разумеется. Это ведь не патология и даже не разврат, а что-то вроде модного ныне фитнеса, девичьи посиделки конца двадцатого века. Полежалки-полизалки. Когда я возмущался, Катя горько плакала и никак не могла взять в толк – за что? «Этим сейчас все занимаются». «Все» – в устах моей Катишки не преувеличение: Садовое кольцо, салоны, бутики и презентации – это для нее действительно все – вся Москва, вся страна, весь мир. «Этому целый номер журнала “Women’s Religion” посвящен», «это просто мода». Это не мода, старик, точнее, не только мода, это, старик, – тенденция, очередной этап все той же беспощадной войны между мужчинами и женщинами, в которой они всё больше и больше берут верх. «Мы и без вашего члена обойдемся!» – вот что написано на их знамени. Без члена, может, и обойдутся, а без кошелька вряд ли. Мужчины дряхлеют скорее и умирают раньше, это – факт, и этот факт вселяет в наших женщин гигантский оптимизм. Ты никогда не наблюдал, как вдруг расцветают вдовы? Ей уже за шестьдесят, ей бы голову в черный платочек, а она цветет, как майская роза: «Подходите, нюхайте!» Нет, опять же это не порок и не разврат, это – месть! Он уже давно в земле, а она ему: «Получай, гад, получай! За все те годы, что мы прожили вместе, когда не я тебя, а ты меня!» В конце концов моя мамочка смирилась с загулами и самодурством папаши, но только внешне. А потом отца стукнул по башке инсультик, этот бич мужского населения нашей страны и отрада женского. Инсульт предпочтительнее инфаркта, хлопотно, конечно, но удовлетворение больше. Уж тут-то мамочка оттянулась, уж тут-то поцарствовала. Он «утку» просит – жестами и глазами, а она делает вид, что не понимает. «Чего тебе, Гена, – теперь она его так называла, раньше папаша запрещал. – Пить? Да что же, что?!» В ее голосе слышалось неподдельное ликование. На папиных похоронах я наблюдал триумф женщины. «Он в гробу, а я живу» – жизнь удалась! А потом цвела и пахла, цвела и пахла, и сейчас еще цветет. Дружит с такими же цветущими вдовами, предаваясь воспоминаниям и доступным радостям жизни. Иногда мне кажется, что они вместе пишут книгу о нас мужиках, впрочем, почему кажется… Все женщины пишут эту книгу. Знаешь, как она называется? «Мужчины как домашние животные». Завести, потешиться, погордиться, а потом в ямку закопать и забыть. Вообще, нет более разных существ, чем мы и они. В детском саду девочки были кем-то вроде марсиан, они писали сидя. Нас соединяет только секс. Старики и старухи разбегаются по углам и в одиночестве ждут смерти. Ты так не думаешь? А я уверен, что это так. И вообще, знаешь, что я тут подумал: мужики – это собаки, бабы – кошки.

Чтобы лишить Катишку удовольствия закопать меня и забыть, я напихал ей пинков, надавал подзатыльников и вытолкал за дверь. А потом долго смеялся над собой, потому что эта история ничего в моей жизни не меняет, я всегда это про них знал, но надеюсь, что что-то изменит в жизни твоей, которая, странным образом, стала для меня важней, чем моя собственная. Я знал миллион баб, и все худшее, что было в них по отдельности, собралось воедино в одной твоей Валентине Ивановне. Сперва она заставила себя поверить в то, что ты московский Чикатило, а теперь пытается заставить поверить в это всех. Даже меня! Утром, за чаем, она стала объяснять мне психологию твоего поведения, как ты коварен и хитер. Впервые в жизни, общаясь с женщиной, я растерялся. Я только спросил: «Что же ты, сука, делаешь?» Голодная, расчетливая, злая сука. Я слышал не один раз и даже читал: «Россию спасут женщины». Нет, старик, они ее погубят.

№ 91

Главному врачу спецпсихбольницы № 1

Горелику И. С.

Докладная

Во время планового обыска в палате № 6 у подследственного Золоторотова была обнаружена записная книжка под названием «Собаки и кошки как фактор любви». Золоторотов всячески препятствовал изъятию и успел проглотить значительную часть, вследствие чего пришлось применить меры физического воздействия.

Я ему: «Открой пасть, падла», а он ни в какую!

27.01.1998 г. Ст. санитар Курский И. И.

№ 92

«Все, что у нас есть, это любовь»

Эразм Ротердамский

Введение

Есть один ученый, математик, всемирно известный, но фамилию не помню – не наш, то ли австриец, то ли американец, впрочем, это не так уж и важно, важно, что он есть и что он математик. Математика – наука точная, рабочий инструмент математиков – карандаш и бумага, а на бумаге – цифры. То, что в основе всего лежит цифра, сказал еще Аристотель, и это вызывало раньше сомнения, но теперь приходится полностью согласиться, потому что и звук – цифра, и изображение – цифра, всё – цифра. (Кроме буквы, конечно.) Так вот, тот великий математик с карандашом в руке и цифрами в голове доказал, что наблюдение за Вселенной изменяет Вселенную. Поначалу, да и сейчас еще, в это невозможно поверить, но, тем не менее, это так! В математическом мире это доказательство вызвало замешательство и переполох, лучшие математики, в том числе уже и наши, с карандашом в руке и цифрами в голове кинулись проверять доказательство, и их проверки показали – прав, он прав.

Но что же из этого следует, какие выводы мы для себя можем сделать, зачем нам это нужно? О, из этого следует очень многое, если не всё, и – выводы далеко идущие, может быть, даже – бесконечно далеко идущие…

Но прежде чем все это объяснить, отвлечемся от скучных цифр, забудем о непонятных математических расчетах, дождемся ночи, поднимем глаза и посмотрим на звездное небо. Понаблюдаем… Это не значит, что от нашего наблюдения звезды начнут сближаться или разбегаться, а Луна, если она в этот момент на небе присутствует, побежит вокруг Земли не однобоко и быстрей, – нет, конечно, но что-то изменится, что-то там изменится – вот в чем дело! Невидимо, микро-микроскопически, но – изменится, это доказано математикой, а математика наука точная! И это сложно для нас сегодня просто потому, что мы до этого еще не доросли. Но то, что дважды два – четыре, тоже было когда-то знанием избранных, а сейчас это очевидно и первоклашкам, никто не решится доказывать, что дважды два – пять, хотя доказательство того великого математика для большинства сегодня именно так выглядит.

Развивая данную мысль, позволю себе вспомнить одну историю из своей врачебной практики (автор этих строк – врач-ветеринар), хотя напрямую эта история к моей профессии отношения не имеет, впрочем, как посмотреть…

Итак, в моей врачебной практике имела место встреча с ученым-микробиологом, работавшей (это была женщина) в тот момент над диссертацией, посвященной какому-то одному единственному микроорганизму, безвредному микробу простейшему, как говорится, проще не бывает. Так вот, эта женщина рассказывала мне, что, приходя каждый день в лабораторию, она приникала взглядом к окуляру микроскопа, наблюдая за тем простейшим из простейших, и одним лишь своим взглядом могла оживить его поведение, а могла и убить. Это если она была в плохом расположении духа, испытывала неприязнь к начальству или к своему бывшему мужу… И это не просто женский рассказ, это, если угодно, научный факт. (Диссертацию она, кстати, успешно защитила и теперь является кандидатом биологических наук.) Вы еще не поняли, что я имею в виду, связав математика и биолога воедино? А ведь все очень просто: и там и там присутствует наблюдение, в первом случае это макрокосмос, во втором микрокосмос – небольшая, в сущности, разница, и если в макромире изменения, следующие за наблюдением, не видны даже сильно вооруженному глазу, то в микромире достаточно посмотреть в микроскоп. (Биология подтверждает математику, как и должно быть в науке.)

Впрочем, мое ненаучно-теоретическое исследование (эссе) посвящено не тому что, а тому как, на мой взгляд, это сегодня гораздо важнее. Вот мы посмотрели в микроскоп на несчастного микроба, пребывая при этом в раздражении или даже в злобе, и, недолго помучавшись, бедняга на наших глазах в своих простейших муках умирает… Но что происходит среди небесных светил, когда мы смотрим на них в том же недостойном интеллигентного человека состоянии – то есть в злобе, раздражении или даже скуке? Планеты замедляют свой ход, звезды холодеют и Луна тускнеет? Нет, конечно, но происходит что-то нехорошее.

Глава первая

Из истории вопроса

Раскопки стоянок первобытного человека во всех частях света показывают, что с самого начала его существования рядом с человеком находилась собака, то есть она эволюционировала вместе с нами, современными людьми, и, видя, наблюдая за нами со стороны, не только знает и понимает о нас больше, чем мы можем себе представить, но своим наблюдением за нами изменяет нас.

Современные ученые-генетики говорят об удивительной генетической гибкости этого удивительного животного. Собаки как бы говорят человеку: «Делай с нами что хочешь: уменьшай, вытягивай, сплющивай, придавай любую форму и размер, раскрашивай в какой угодно цвет, только не прогоняй от себя, корми и не бей, а мы будем на тебя смотреть, слушать, любить. И наблюдать…» (Немного сложнее с кошками, что объясняется, возможно, их более поздним сращиванием с человеком. Да, в Древнем Египте кошка уже священное животное, но на стоянках первобытного человека кошачьих косточек, к сожалению, пока не обнаружено. Впрочем, наука не стоит на месте.)

Но далеко не всегда и не везде отношения человека и собаки характеризовались так, как они характеризуются в наше время, за примером далеко ходить не надо, возьмем средние века. Мы хорошо знаем, сколь много в те времена было разнообразных способов пыток и казней человека, среди которых отрубание головы топором представляется едва ли не самым гуманным. Но мало кто знает, что в той же средневековой Европе практиковалось наказание, которого жители средневековой Европы боялись едва ли не больше, чем четвертования. Оно называлось (внимание!): избиение дохлой собакой. Привязанного к столбу преступника на центральной площади прилюдно избивали несчастным мертвым животным, держа его за хвост или за задние лапы. После такого наказания, которое правильнее назвать казнью, человек делался отверженным, последним из последних, с ним не общались, не ели из одной посуды, ему не подавали руки. Он делался пораженным не только в гражданских, общественных, но и в человеческих правах, для многих такое наказание было страшней смертной казни на плахе или дыбе. (Кстати, и кошкам в те времена было нелегко: одной из любимых игрушек средневековой детворы была привязанная за хвост веревочкой дохлая кошка, которую они раскручивали над головой, как раскручивают над головой современные дети модель самолета.)

Подводя итог первой главы, можно сказать, что история отношений человека и собаки, а также человека и кошки далеко не всегда развивалась по восходящей – были огромные провалы, – важно, однако, отметить, что все они происходили исключительно по вине человека.

Глава вторая

История и современность

Современный человек хватается за собачий или кошачий хвост, как утопающий хватается за соломинку. В современном мегаполисе собак, кажется, столько же, сколько людей, а кошек еще больше. Как говорит мой друг: «И шага не ступишь, чтобы в собачье дерьмо не вляпаться». Впрочем, мы сейчас не о собачьем дерьме, хотя это тоже отдельная проблема, и проблема немалая. Но здесь мы должны ответить на вопрос: почему? Почему в современном городе собак столько же, сколько людей, а кошек еще больше, хотя, конечно же, к сожалению, это пока не так.

Казалось бы, ответ на этот вопрос лежит на поверхности: лишенный связи с природой, горожанин пытается эту связь восстановить, заведя в своей квартире домашнее животное. (За неимением времени и места грызунов, земноводных, канареек, попугайчиков и аквариумных рыбок мы вынуждены вывести за пределы нашего исследования, хотя они тоже подразумеваются. Назвать наше исследование «Собаки и кошки и др. домашние животные» было бы точнее, но оставим всё как есть, как назвали так и назвали.)

Но этот лежащий на поверхности ответ мы сходу отвергаем, так как подвох содержится в самом вопросе. Современный горожанин тоскует по дикой природе, но при этом держит у себя в квартире животных домашних. Собаки и кошки – существа едва ли более дикие, чем сам человек, что уж говорить о белых мышах, которым нет места в поле, как и искусственно выращенным канарейкам в лесу, я уже не говорю об аквариумных рыбках.

Нет, все они, братья наши меньшие, нужны нам не для того, чтобы, глядя на них, мы смотрели в глаза дикой природы, а для чего-то другого. Для чего? Этому и посвящено мое… (рукопись обрывается).

…Фотографии совокупляющихся животных, появляющиеся в так называемых глянцевых журналах, а также видеозапись совершаемых половых актов, которую без зазрения совести показывают не только в эротических, юмористических, но даже и в детских передачах, – явление постыдное, возмутительное, недопустимое! Животные, и прежде всего собаки и кошки, это личности, что доказывают не только клички и паспорта животных, но и совершенно индивидуальное поведение каждого из них, ни на кого не похожая психология. Причем личностями они уже рождаются: в помёте или окоте каждый щенок или котенок ведет себя отлично от других, в своей врачебной практике я это неоднократно отмечал.

А если так, если они личности, это означает, что все они (но в первую очередь собаки и кошки) имеют право на личную, скрытую от посторонних глаз жизнь. Я считаю, что подобное право должно быть оформлено законодательно! Разумеется, невозможно ограничить в живой русской речи использование привычных идиом, таких как «собачья свадьба» или «мартовский кот», но следует помнить, что они были рождены скорее всего тогда, когда людей на площадях избивали дохлой собакой, а дохлые кошки служили детям игрушками. Времена изменились, человек изменился не в последнюю очередь благодаря тем же собакам и кошкам, и, может быть, даже и уцелел, а значит, должно измениться и наше отношение к домашним животным в целом.

Сейчас все обо всех всё знают. Человек практически лишен права на личную жизнь, которая по определению должна быть приватной, тайной. Причем человек сам себя лишил этого права. Конечно, в первую очередь это известные люди – артисты, певцы, художники, но и неизвестные хотели бы, чтобы о них все знали и все говорили, ежевечерне мы наблюдаем это в разнообразных так называемых ток-шоу. Все обо всех всё знают, но почему-то никому не становится от этого лучше. Не счастливы, а несчастливы, причем все несчастливы по-своему.

Я верю, что в конце концов человек задумается, одумается и скажет всем, но в первую очередь себе твердое и решительное «нет». Моя личная жизнь – это моя личная тайна! К сожалению, все братья наши меньшие не могут осмысленно произнести данное слово, за них это должны сделать мы, причем не когда-нибудь, а уже сегодня. Личная жизнь животных – это их личная тайна!

(Рукопись обрывается.)

Глава десятая

Проблема человеческого бессмертия

Человечество озабочено проблемой продления человеческой жизни, и это понятно и объяснимо, но, на мой взгляд, как это часто бывает, оно (человечество) подходит к проблеме не с того конца.

Люди хотят жить долго, бесконечно долго, но почему-то никто не задается вопросом, что будут они делать в той бесконечно долгой жизни, что будут из себя представлять? Жалкое ведь может оказаться зрелище… Нет, не человеческую жизнь надо продлевать, она и так немаленькая, не человеческую, а собачью и кошачью!

Кто не видел человеческого горя, вызванного кончиной его четвероногого питомца, тот не знает, что такое человеческое горе! В силу своей профессии я это знаю, видел, к сожалению, не раз. Оно может быть большим, чем горе, связанное с человеческой смертью. Казалось бы – странность, казалось бы – дикость: с одной стороны, человек – венец творения и вершина эволюции, с другой – маленькая зверушка – четыре лапки, мордочка и хвостик. Где же здесь гуманизм, если последнее оказывается больше первого? Не дикость ли это? Нет, милостивые государи, не дикость. Прощаясь навсегда с животным – домашним любимцем, мы всегда прощаемся с любовью, а ведь всё, что у нас есть, это любовь, это сказал тот, кто произнес свое знаменитое «Похвальное слово глупости». Прощаясь навсегда с человеком, даже близким, мы теряем многое, но, к сожалению, это не всегда бывает любовь, любовь, ничего взамен не требующая, любовь радостная и необременительная. А здесь она именно такая. Просто любовь.

И кто не видел человеческого счастья, вызванного спасением приговоренного болезнью или несчастным случаем питомца, тот не знает, что такое человеческое счастье!

К счастью, я это знаю, знаю очень хорошо, видел не раз…

В Китае и некоторых других восточных странах существует замечательная традиция содержания в доме семейного карпа. Пребывая в атмосфере спокойствия и заботы, они живут очень долго, по некоторым данным, до ста лет, являясь бессловесным, но живым центром не одной семьи, а целого рода на протяжении нескольких поколений. И это карп, рыба! А если бы это были собака и кошка? Если бы они жили не десять-двадцать лет, как сейчас, а сто, двести, триста, тысячу, да-да, тысячу лет, в каком ином мире мы сейчас бы жили, каким иным в хорошем смысле этого слова был бы человек! Как мало, до обидного мало живут те, кто любит нас, не требуя за это ничего! Вся современная наука – генетика, медицина, физика, химия и, конечно же, математика – должна сегодня сосредоточиться на этой проблеме, потому что каждый продленный год собаки или кошки – это шанс спасения человека и человечества. Вы прямо спросите: от чего? И я так же прямо отвечу: от одиночества и одичания, вызванных отсутствием любви.

Собаки и кошки – фактор любви, и без этого фактора человек не человек сегодня, не вполне человек. Разумеется, есть еще больший, еще более значительный, можно сказать, веский фактор – дети, но отношение к детям как к будущим взрослым искажает его, нередко превращая в свою полную противоположность. Мне приходилось слышать фразу: «Дети – лучшее вложение в будущее». Это была телевизионная реклама каких-то банковских вкладов, и что тут можно сказать, комментарии, как говорится, излишни. Дети не будущие люди. Дети – отдельные люди. Да, дети – величайший фактор любви, однако они имеют один существенный недостаток – рано или поздно они становятся взрослыми со всеми вытекающими отсюда последствиями. Собаки и кошки лишены этого недостатка, взрослая собака обладает интеллектом двухлетнего ребенка, и бесполезно в них что-то вкладывать в надежде в будущем получить так называемую отдачу. Всё, что у них есть – это любовь, любовь к нам – людям. И только это, по самому большому счету, нужно человеку.

Я верю, современной науке это по силам: столетние, трехсотлетние, тысячелетние собаки и кошки станут центром разрушающегося института семьи, спасут человека и человечество. Они будут нести в себе знание о далеких предках, делая человеческую жизнь не длинной, но бесконечной, если понимать под бесконечностью не количество, а качество, – мудрость. О них будут заботиться, их будут любить, им будут служить, но это их не испортит – нельзя испортить рожденных для любви. А так – все останется на своих местах, столетние псы будут так же охранять дворы, а тысячелетние коты ловить в квартирах мышей, и кто знает, может быть, хозяева тех дворов и квартир будут носить фамилии Жучкиных и Муркиных, Барсиковых и Трезоркиных, да и фамилия Шариков уже не будет постыдной (рукопись обрывается).

Глава 11

Жизнь и смерть великих идей

«Великие идеи безжалостны». Прочитав однажды эти слова у известного современного писателя Венедикта Малофеева в статье о смерти русской литературы, я искренне думал, что это его слова. Но, как выяснилось здесь, в общей палате спец-психбольницы, где я сейчас нахожусь не по своей воле и пишу эти строки, слова эти принадлежат не Венечке Ненастоящему, а известному и крупному французскому писателю двадцатого века Анри де Монтерлану. Противоречивость, если не сказать сомнительность, этой хлесткой фразы доказывает своевольный уход француза из жизни – он не только принял цианистый калий, но еще и застрелился.

Нет, милостивые государи, великие идеи добры, милосердны, великодушны!

Не хотел говорить здесь о художественной литературе, но, упомянув сразу двух писателей, придется сказать. Известным и общепринятым стало ныне утверждение, что художественная литература никак не влияет на человека и человеческое развитие. Но, позвольте, не является ли художественная литература формой наблюдения за человеком и человечеством? Писатель – это микроскоп и телескоп в одном лице. И если наблюдение за Вселенной даже невооруженным взглядом изменяет Вселенную, то насколько сильнее изменяется человек, общество, как сказал бы Л. Н. Толстой, «Мiр». Конечно, далеко не всякий писатель изменяет его в хорошую сторону, а только хороший писатель, выдающийся писатель, а еще лучше, великий писатель, и совершенно не случайно, начав эту главу с печально известного Венедикта Малофеева, я заканчиваю ее великим Львом Толстым.

Глава 12

Утопическая

Люди никогда не будут счастливы, а мир гармоничным до тех пор, пока правила игры в жизни определяют взрослые. Я бы назвал их – половозрелые, потому что так называемая сексуальность играет в их поведении главную и определяющую роль. Не работа ума и не душевный труд двигают их поступками, а движение тестостерона в организме. Половые органы правят ими, а заодно и миром. Но куда они могут завести? Правильно – в тупик, что мы и наблюдаем. Культ молодого тела и секс. Секс ради здоровья и здоровье ради секса. Кажется, что из этого нет выхода, но на самом деле выход есть!

Существуют две категории народонаселения, которые могут вывести нас из современного цивилизационного тупика. Это – дети и старики. Старики и дети живо чувствуют дыхание вечности – у первых она перед лицом, у последних за спиной. И это-то дыхание определяет их мысли и поступки, а потому они не могут быть неверными или ошибочными. Первенством в этом ареопаге подлинной человеческой гармонии должны, конечно, обладать старики, но вовсе не потому, что дети глупы и несмышлены, наоборот – дети гениальны, они не только гениальные художники, но и просто гениальные люди – всего лишь за несколько лет своей крошечной жизни они проходят путь, который человечество прошло за несколько тысячелетий. И все же – первенство старикам, потому что они знают, какой это тяжкий труд – быть взрослыми, а детям это только предстоит.

Но что же делать со взрослыми, куда нам их деть? Не надо никуда девать – пусть работают днем, а по ночам занимаются своим сексом. Они ведь и впрямь думают, что жизнь – это работа и секс. Но от власти взрослые должны быть отстранены. И не будет войн – дети и старики не воюют, не будет вражды, не будет ненависти, не будет страха.

Старые, малые и братья наши меньшие – счастье и любовь. Но не та любовь, которую имеют в виду взрослые – хотенье, кряхтенье, пыхтенье – все эти недостойные человека звуки, а любовь как радость и свобода. Радость общения и свобода в любой момент от нее отказаться. Играл ребенок, играл и заснул… Или убежал к другим детям играть, а бабушка в это время дремлет.

Настоящая любовь никого ни к чему не обязывает, она бескорыстна, необременительна и никогда не наскучивает – как природа.

Деревья, цветы, вода водоема и – собаки и кошки, собаки и кошки…

№ 93

Сто дней после детства

Сто дней… Много это или мало? С одной стороны, не так уж и много – чуть больше трех календарных месяцев, но если считать не дни, а убийства, грабежи и изнасилования, совершенные в это время в нашей стране? В борьбе с преступностью дорог каждый день, каждый час. Кажется, еще вчера Россия обрела нового Генерального прокурора (с обидной приставкой и. о., но мы верим, что это временно), а между тем с момента его назначения минуло сто дней. Сегодня гость страницы «Право и порядок» – и. о. Генерального прокурора Российской Федерации Александр Иванович Сокрушилин. С ним беседует наш корреспондент Екатерина Целовальникова.

– «Остановиться, оглянуться»…

– Останавливаться нельзя ни в коем случае! А оглянуться… Что ж, давай попробуем!

– Что удалось сделать «за отчетный период»?

– Многое. Но хотелось бы больше.

– Ваше назначение на столь высокий пост для многих было неожиданным. Если не секрет, как все происходило?

– Этого, Катя, я не знаю. Не я же сам себя назначал.

– Назначал Президент. Кстати, вы часто с ним встречаетесь?

– Регулярно.

– Какие у вас с ним отношения?

– Рабочие.

– О вашей встрече с Президентом в Сибири ходят легенды. Раньше вы отказывались сообщить подробности. А сейчас?

– Мы говорили о борьбе с преступностью, и я рассказывал о своем видении проблемы.

– Не могли бы вы сформулировать это свое видение. В двух словах…

– В двух словах? Пожалуйста! «Ловить и сажать!»

– А что говорил Президент?

– Вам как, в общих словах или цитату?

– Если можно, цитату.

– Президент сказал: «Свежая кровь нам нужна, как живая вода».

– И тогда вы сказали свою знаменитую фразу: «Я очищу Россию от мрази».

– Я сказал ее днем, на совещании руководителей правоохранительных органов Сибири, а на встрече с Президентом я ее повторил.

– Я знаю, она дорого вам стоила. Вы нажили кучу врагов, из-за чего пришлось уехать в Москву.

– Самое обидное, что я считал их своими друзьями. Но я всем прощаю. Так и напиши: «Сокрушилин всем прощает».

– Вы жили тогда в общежитии, действовали на свой страх и риск. Романтический период остался в прошлом?

– Романтиком я был, романтиком и умру. А в общежитии я и сейчас частенько ночую.

– Неужели у исполняющего обязанности Генерального прокурора до сих пор нет квартиры?

– Есть. Недавно получил. Хорошая квартира – теплая, светлая. Но теперь надо мебель покупать. А времени нет.

– Сколько комнат?

– Две. Теперь про машину спросите?

– Да.

– Предлагали «вольво», но я предпочитаю «Волгу»! Служебная, разумеется, на лучшую пока не заработал. Почти всю зарплату отправляю своим многочисленным родственникам в Сибирь. Себе оставляю только на орешки. Кедровые. Без них я не могу и дня прожить. У меня и сейчас в кармане. Будешь?

– Спасибо, нет, говорить трудно, когда орехи грызешь.

– Да, Кать, а что касается машины, то я по-прежнему предпочитаю метро.

– «Встретимся в метро»? Это было прекрасно! Сейчас, конечно, такого вы себе не можете позволить. Кабинетная работа, бумаги…

– Да как сказать, как сказать. Видишь, ссадина на скуле…

– Вижу…

– Брал вчера одного. Оказал сопротивление. Бутылкой из-под нарзана ударил.

– Вам было больно?

– Скорее горько. Это ведь был коллега, милиционер, полковник. Начальник отделения милиции.

– За что?

– Да там целый букет. Взяточничество, вымогательство, наркотики…

– Даже так?!

– В его рабочем столе лежал сверток с килограммом героина и сто тысяч долларов. А над столом портрет Дзержинского. Коммунист, между прочим. Коммунист-наркоторговец, неплохо, да? Не стану пока называть его имя. Жалко родных…

– Почему вы брали его лично?

– Я давно шел по его следу.

– Что с ним теперь будет?

– Получит срок на полную катушку. Надо начинать чистить наши правоохранительные органы. Здесь тоже скопилось некоторое количество мрази. Я очень рад, что министром юстиции назначен наш человек, из прокурорских, Константин Михайлович Копенкин, мой друг. Пользуясь случаем, еще раз его поздравляю. Вместе мы многое сумеем сделать.

– А знаменитое дело «лифтера»?

– «Лифтера»? Не помню…

– Ну тот, который оказался ветеринаром! Золоторотов, «московский Чикатило»? По телевизору показывали, как вы его брали.

– А, этот… У меня много подобных дел, Катя. Просто их не показывают по телевизору. Не люблю я всю эту шумиху.

– А как же вышло тогда?

– Случайно. Болтанул приятелю, что еду брать серьезного преступника, а он позвонил своему приятелю на телевидение. Им позарез был нужен свежий динамичный материал. Это же был День милиции. Я ничего не знал. Только в дороге заметил, что на хвосте сидят телевизионщики. Ребята из спецназа хотели их отогнать, но я попросил этого не делать. Ведь это их работа.

– Не могли бы вы рассказать об этом деле подробнее?

– Московская милиция буквально стояла на ушах в поисках маньяка. Оказывается, дело было на особом контроле Президента. Кстати, о маньяке он узнал не из закрытых сводок, а из твоей газеты. Отрезанное ухо девочки его буквально потрясло. И он сказал милицейскому начальству со свойственной ему прямотой: «Если к своему профессиональному празднику не поймаете этого гада – полетят ваши головы вместе с форменными фуражками». Надо было выручать ребят.

– Бэтмэн пришел на помощь?

– Брось, Катя… Хотя я очень рисковал. Ориентировки на преступника были очень расплывчаты. Но я не имел права на ошибку. Именно поэтому и не прогнал телевизионщиков. Он был один в огромном десятимиллионном городе. И я тоже был один. Несколько часов мы колесили по Москве, и я всматривался в лица пешеходов и водителей автомобилей и мысленно задавал каждому один и тот же вопрос: «Кто? Ты? Ты? А может быть, ты?» И потом я его увидел.

– Его величество случай?

– Как говорит великий русский режиссер Никита Михалков: «Кто верит в случай, тот не верит в Бога». Хотя сомнения были. Но ровно до того момента, как он протянул мне свои документы. Левой рукой.

– Как вы узнали, что он левша?

– Так ухо-то было отрезано правое! Ты попробуй отрезать кому-нибудь правое ухо правой рукой… Ничего не получится.

– Кажется, ухо удалось пришить.

– Да, он его не совсем… И представь себе, даже это стало аргументом для защиты. «Где ухо? Где отрезанное ухо?» – вопят они. Кстати, вчера я получил письмо от адвоката Михаила Мешанкина, в котором он критикует следствие.

– Все адвокаты критикуют следствие…

– Да, все адвокаты критикуют следствие, и нередко правильно, но в данном случае… Валентина Ивановна Дудкина – один из лучших следователей страны, если не лучший. Пусть это не обидит следователей мужчин. Вокруг дела Золоторотова роятся домыслы и сплетни. Их распускают те, кому выгоден разгул преступности, кто как огня боится наведения в стране порядка. Мразь прячется по щелям. Но я и оттуда ее выскребу. А что касается дела Золоторотова… Медленно, но верно оно движется к суду. А чтобы вырвать с корнем все эти разговоры, я решил, что буду сам на суде государственным обвинителем. Посмотрим, кто кого, господин Мешанкин!

– Не будем больше о неприятном. Вернемся к вашим ста дням. Вы молоды, удачливы, знамениты. Вам всего тридцать лет, а вы уже и. о. Генерального прокурора России…

– Хочешь орешков, Кать?

«СтоМ» 26 февраля 1998 г.

№ 94

Маньяк пустился в бега!

Евгений Золоторотов, обвиняемый в изнасиловании тридцати восьми жертв, бежал вчера из-под стражи и сейчас находится в неизвестном месте. Подробности в завтрашнем номере.

«Ежедневный бизнесмен»

01.04.1998 г.

№ 95

Из записок русского националиста-одиночки

«Маньяк пустился в бега!» Не верю я в это. Наши на всё способны – устроили провокацию, чтобы человека с гарантией посадить. Но не могу исключать, что это и вправду побег, просто не имею права… Буду его искать. У Антонины взял на три дня отпуск. Буду курсировать по вокзалам, потому что если он и вправду сбежал, то, скорее всего, захочет покинуть город. И никто его не ищет, знаю я, как все эти «Вулканы» и «Перехваты» работают, это просто смешно!

№ 96

Сто долларов за голову маньяка!

Уж и не знаю, пророк я или кто, но однажды, кажется, накаркала. Это случилось год назад, первого апреля. Накануне Дня дураков редакции всех газет стоят на ушах, кто круче всех стебанется и разыграет читателей. Обмануть не фокус, этому нас не учить, надо обмануть так, чтобы взбудоражить, заставить говорить о своих враках, как о подлинной, настоящей, всамделишной правде, читателей газеты, а лучше – всю Москву. Чтобы «разогреть» на это дело журналистов, в редакциях объявляются закрытые конкурсы с непременным денежным вознаграждением. В прошлом году победила я, Катя Целовальникова. И получила приз – сто баксов. Заметка называлась: «Орально, анально и, наконец, вагинально» и сообщала о том, что в Москве появился новый сексуальный маньяк, совершающий надругательство над жертвой именно в такой последовательности, после чего отрезает у нее ухо и забирает себе. На память. Ну шутила я, стебалась, придуривалась… Правда, не могу сказать, что эта идея появилась ниоткуда, идеи, как известно, носятся в воздухе. Что-то такое навеяло скандальное предложение несравненного Матвея Голохвостова поставить в Москве памятник мужскому половому органу. В его на этот счет заметке в «Мокбе» была фраза о том, что героем нашей жизни должен стать маньяк. «Почему бы и нет?» – подумала я… О том, что шутка удалась, я поняла в тот же вечер: мой парень решил отменить назначенное свидание – прочитав мою заметку, испугался за мою же честь. Я ему: «Милый, сегодня первое апреля». Ну и что, говорит. Да я сама, говорю, это все из пальца высосала и эту заметку написала. У меня есть теперь сто баксов, и я приглашаю тебя в «Пекинскую утку». Не поверил! Сиди дома, говорит, никуда не выходи. Не знаю, надо ли говорить, что у меня теперь другой парень. Как известно, в каждой шутке есть доля шутки, а все остальное правда. Как выяснилось позже, маньяк действительно был и действовал примерно по той же схеме, но насмерть запуганные им жертвы не заявляли в милицию, или милиция не принимала заявления потерпевших, чтобы не портить статистику. Их было тридцать восемь, несчастных жертв… На тридцать девятой московский Чикатило, как я его назвала, споткнулся. Тринадцатилетняя девочка Кристина и ее мама не испугались угроз изувера и отправились в милицию. Там им встретился человек, принявший чужую боль к своему сердцу, без промедления взявшийся за расследование данного дела начальник ОВД «Чертаново-Центральное» майор И. Г. Найденов. Он достучался до самых верхов, после чего была создана специальная следственная группа. Но поймать преступника никак не удавалось. Это сделал сибирский Робин Гуд, а ныне исполняющий обязанности Генерального прокурора России Александр Иванович Сокрушилин. В тот вечер десятого ноября прошлого года телезрители увидели маньяка в лицо. Чуть позже стала известна его фамилия – Золоторотов.

Дальше началась чертовщина. Назначенный руководителем следственной группы опытнейший следователь серьезно заболевает и отказывается от ведения этого дела. Назначенный вслед за ним буквально в тот же день погибает под колесами метропоезда. Правда, знающие люди говорят, что никаких потусторонних сил здесь нет, а есть друзья, дружки, а может, и подельники маньяка, способные на все ради его освобождения. Я знала это не понаслышке. Начав освещать это дело, опубликовав первый материал о московском Чикатило, я почувствовала на себе чье-то пристальное внимание – мой служебный телефон буквально разрывался от звонков. В трубку свистели, плевали или говорили такое, что даже у меня, Кати Целовальниковой, вяли уши. Сейчас они молчат. Затаились? Притихли? Ждут беглеца? Готовят ему заграничный паспорт? Не знаю, пока не знаю… Но это сейчас, а тогда следствие возглавила женщина – Валентина Ивановна Дудкина. Можно только догадываться, чего ей стоило общение с этим, с позволения сказать, человеком, сколько седых волос прибавилось на ее голове, сколько новых морщин на лице. Увидев, какие преступления совершил обвиняемый, следователи-мужчины ужаснулись и предложили перенести груз этого дела на их широкие плечи. «Нет, – твердо сказала Валентина Ивановна, – я доведу это дело до конца». И довела! Вот-вот дело должно отправиться в суд. И вдруг, как гром среди ясного неба – Золоторотов бежал! Бежал из-под стражи, убив одного из охранников и захватив с собой его личное оружие. Милицейское начальство в шоке, молчит, как рыба об лед. Но кое-что я все-таки узнала. Убитый – Алексей Медведев, 23-х лет. Служил в армии, воевал в Чечне, имеет боевые награды. Заочно поступил в юридический. Женился недавно, жена ждет первенца. Мечтал быть следователем. По знаку зодиака Лев, любимый фильм «Менты», любимые конфеты – грильяж в шоколаде, любимый цвет – темно-синий. И вот теперь его нет… А Золоторотов есть. И дело его, как это ни страшно звучит, – живет. Уже появляются сообщения о насилиях, совершенных в разных концах города. Почерк тот же…

Я убеждена – преступник будет пойман и наказан по всей строгости закона. А мы будем отслеживать каждый его шаг и сообщать о них читателям до того момента, пока богиня правосудия не опустит на голову преступника свой карающий меч. И тогда мы его забудем. Навсегда. Как страшный сон.

«СтоМ»

Ваша К. Ц.

02.04.1998 г.

№ 97

Сексуальный маньяк вырвался на свободу

Наша газета первой сообщила, что вчера из-под стражи сбежал сексуальный маньяк Евгений Золоторотов, известный под прозвищами Лифтер и Ветеринар. Сегодня стали выясняться подробности побега. Преступник бежал из «автозака», когда возвращался с допроса в прокуратуре в Центральный изолятор временного содержания. В дороге Золоторотов разыграл сердечный приступ. Видимо, сделал он это очень правдоподобно, так как опытные конвоиры прапорщики Сизов и Осадчук ему поверили и открыли дверь бокса, в котором во время движения «автозака» находится заключенный. Проявив недюжинную силу и быстроту реакции, Золоторотов разоружил двоих охранников, приковал наручниками к решетке и приказал одному из них сказать водителю по рации, чтобы он остановился и открыл снаружи дверь. Как только водитель произвел все эти операции, Золоторотов ударил его в лоб рукояткой пистолета. Это был сержант Алексей Медведев, только недавно поступивший служить в конвойную службу. Некоторые органы печати, в том числе одна бойкая молодежная газета, поторопились объявить о его смерти. К счастью, это не так. Алексей Медведев жив и находится в госпитале. Кстати, в той же молодежной газете утверждается, что это они, «молодежники», первыми назвали Золоторотова московским Чикатило, но достаточно поднять подшивки газет, чтобы убедиться, что первенство принадлежит «Ежедневному бизнесмену».

Выскочив из «автозака», Золоторотов проявил поистине дьявольскую хитрость: надев фуражку и китель Алексея Медведева, он сел за руль и, включив мигалку и сирену, в считаные минуты добрался до окраины Москвы. Бросив машину на подъезде к Битцевскому парку, Золоторотов скрылся в его чаще. С собой он прихватил три пистолета Макарова и шесть обойм с патронами. Уходя, он сказал милиционерам: «Я ухожу мстить». Милиция забеспокоилась, когда «автозак» перестал выходить на связь. Были введены в действие планы «Перехват» и «Вулкан-5», но результатов они не дали. Сейчас поиски маньяка сосредоточены вокруг Битцевского лесопарка, который со всех сторон блокирован, и его прочесывают автоматчики и кинологи с собаками. В поисках преступника задействован вертолет. Все это рассказал журналистам на специальном брифинге майор Найденов, назначенный руководителем штаба по поимке московского Чикатило. Он призвал москвичей, а особенно москвичек, сохранять бдительность и пообещал, что преступник будет пойман в ближайшие двадцать четыре часа.

«Ежедневный бизнесмен»

И. Жуков, редактор отдела расследований

2 апреля 1998 г.

№ 98

39, 40, 41

На пульте дежурного «02» то и дело загораются тревожные красные огоньки. То из одного района Москвы, то из другого раздаются крики о помощи: «Караул, насилуют!» А точнее, уже изнасиловали. Золоторотов? Тот самый, на чьем страшном счету – тридцать восемь изнасилованных несчастных? Почерк его – изнасилования совершаются в лифтах все в той же последовательности: орально, анально и, наконец, вагинально. После чего преступник «расписывается» на лице своей жертвы острым, как бритва, ножом. Непонятно одно – как ему удается так быстро и скрытно перемещаться из одного района города в другой. У беглого маньяка выросли крылья? В это не хочется верить. И что означает его фраза: «Я ухожу мстить». Мстить – кому?

«СтоМ»

Ц. Катина

3 апреля 1998

№ 98а

В том же номере чуть ниже:

Родные и близкие, соратники и сподвижники, товарищи по борьбе за светлые идеалы будущего с глубоким прискорбием извещают о безвременной кончине видного деятеля рабочего и коммунистического движения Клары Ивановны Шаумян.

О месте и времени похорон будет сообщено позднее.

№ 99

Из записок русского националиста-одиночки

Нашел себе друзей в «Союзе русского народа», интересные люди. Им, конечно, не нравится, что я националист-одиночка и что в бога не верю, а то, что я милицейскую школу закончил и в органах служил, нравится. Позвали меня на выставку – топор носить. Не понимаю, зачем на выставке топор, но лучше я его буду носить, чем кто-то другой. Все-таки топор – холодное оружие, а с оружием я умею обращаться.

№ 100

Ты будешь жить долго, Алексей!

Есть добрая примета – если о человеке сказали, что он умер, а он на самом деле жив, то он будет жить долго. В «СтоМе» от 02.04.98 г. сообщалось о том, что в единоборстве с озверевшим маньяком Золоторотовым старший сержант милиции Алексей Медведев был убит. Но вдруг – радостная весть – Алексей жив и будет, будет жить! Так сказал мне его лечащий врач. К самому больному меня не пустили, но не потому, что с ним нельзя общаться, просто в больнице был тихий час. Утром у него в палате был его отец – майор Иван Найденов, назначенный главой штаба по поимке маньяка. Попросив нянечку передать больному коробку его любимого грильяжа в шоколаде, я случайно познакомилась с Анатолием Куставиновым, который был сегодня у постели больного. Анатолий – фронтовой друг Алексея, они вместе отстреливались однажды от наседавших со всех сторон чеченских моджахедов. Он рассказал, что Леша чувствует себя как после легкой контузии, головокружения прошли, и он сегодня даже покурил, по солдатской привычке выпуская дым под одеяло. На вопрос, что он думает о сбежавшем маньяке, Толик, как он представился при знакомстве, ничего не ответил, но лишь нахмурился, и по его острым скулам пробежали стальные желваки. Да, существование таких выродков позорит весь мужской род. Анатолий работает на АЗЛК, но Алексей агитирует его идти в правоохранительные органы. «Надо сперва порядок в Москве навести, а потом “москвичи” выпускать», – так сказал Алексей, и я с ним полностью согласна. Пока московский Чикатило разгуливает на свободе, москвичам не до «москвичей». Кстати, о московском Чикатило. Некоторые органы печати, в том числе напрямую связанные с бизнесом, обвиняют нас в том, что мы присвоили себе пальму первенства в том, кто первый назвал Золоторотова московским Чикатило. Однако мы не станем спорить, потому что твердо знаем – мы первые. И нам не нужно для доказательства поднимать подшивки газет, как предлагает уважаемый печатный орган, мы просто знаем, как это было на самом деле.

Ровно год назад я сидела в ресторане «Домжур», угощая приятелей вином на гонорар, полученный за лучший розыгрыш года. Мы веселились, смеялись, а за соседним столом мрачно хлебал постные щи корреспондент той самой бизнес-газеты. Услышав из моих уст словосочетание «московский Чикатило», он вдруг вскочил и выбежал вон, не заплатив. На следующий день я увидела свои слова в заголовке статьи, подписанной тем любителем постных щей… Что ж, мы не жадные, правда, Алексей? Как говорится, не бери в голову! Жуй грильяж в шоколаде, да только зубы береги. Они тебе еще пригодятся. Теперь ты будешь жить долго!

4 апреля 1998 г.

Вся твоя Катя Целовальникова

№ 101

Полковник Найденов: «Маньяк будет пойман!»

Эксклюзивное интервью руководителя оперативного штаба по поимке сбежавшего сексуального маньяка

– Иван Григорьевич, на вчерашнем брифинге вы обещали, что Золоторотов будет пойман в течение 24 часов…

– Обещал.

– Не поймали?

– Как только истек названный мною срок, я сразу написал заявление о собственной отставке. Однако оно не было принято. Начальство попросило меня не горячиться и продолжать поиск. Я по-прежнему с полной уверенностью заявляю: «Маньяк будет пойман».

– Я в этом тоже не сомневаюсь, и все же хотелось бы знать, откуда вы черпали оптимизм, обещая его поймать в первые сутки после побега?

– Посмотрите на карту. Это – Битцевский лесопарк. Здесь брошенный «автозак». Он пошел сюда. Собака уверенно взяла след, а потом – обрыв…

– В каком смысле?

– В любом. Под обрывом протекает речка Чертановка. Золоторотов ушел по ее руслу. Перед нами настоящий профессионал. Может быть, и хорошо, что дело не дошло до прямого боестолкновения. Говорят, что Золоторотов великолепно стреляет с двух рук.

– Откуда же такие таланты? Кажется, простой ветеринар…

– Ветеринар, да не простой. Сейчас выясняется, что он служил в спецназе. Он готовил себя к этому. И вот подготовка пригодилась…

– Золоторотов бросил машину около Битцевского лесопарка. Почему именно там?

– Это просто. Он живет в Чертанове и знает те места, как свои пять пальцев. Его дочь рассказывала мне, что в детстве они часто там гуляли.

– Значит, он мог прийти домой? Его домашние не боятся?

– Наоборот. Жена Золоторотова сказала мне: «Если он сюда заявится, я задушу его собственными руками». Мужественная женщина.

– Вернемся к факту побега. Как вообще он стал возможен?

– Конвоиры не виноваты. Они все делали по инструкции. Маньяк их перехитрил.

– А что, действительно там был ваш сын? Я прочитал об этом в одной молодежной газете.

– Сын? У него фамилия Медведев, а у меня Найденов. Думать надо. Не сын он мне, а зять.

– Вы были у него в больнице?

– Конечно.

– И что вы ему сказали?

– Больше лоб не подставляй.

– Об ударе в лоб… Вчера при таинственных обстоятельствах погибла госпожа Шаумян, ключевая фигура среди свидетелей в деле Золоторотова. Говорят, тоже от удара в лоб.

– Да не говорят, а на самом деле. Почерк похож. Но я должен сказать, что дело здесь не в одном маньяке, а во всей нашей системе содержания преступников. Я не предлагаю менять систему. Но людей менять надо. Взять тот же «ЦИВС». Сейчас выясняется, что Золоторотов находился там в тепличных условиях. В отдельной камере с телевизором и душем. Что хотел, то и делал. Остается удивляться, как он раньше не сбежал. Вы можете не поверить, но контролером в «ЦИВС» был бомж.

– Что такое контролер?

– Если понятно – надзиратель. Самый настоящий бомж! Можете себе это представить? Причем, не просто бомж, а бомж из Туркмении. Причем его разыскивали правоохранительные органы Туркменистана. Здесь он бомж, а там преступник. Мы уже передали его нашим туркменским товарищам.

– Иван Григорьевич, вернемся все же к нашим баранам…

– К барану. Одному. Я бы даже сказал – к козлу.

– Когда же, Иван Григорьевич, когда?

– Скоро. Очень скоро.

«Ежедневный бизнесмен»

Интервью провел 4 апреля 1998 г.

И. Жуков

№ 102

Взять живым или мертвым

Он стал мстить. Как обещал. Теперь он не только насилует, но и убивает. Почерк фирменный, золоторотовский: двенадцатилетняя девочка со спущенными трусами и исполосованным ножом лицом. Но если раньше, кончив, он трусливо убегал, то теперь стоял, смотрел, ждал, – когда истечет кровью. Курил. Говорили, что Золоторотов не курит. Значит, закурил. Когда сегодня утром на разводе в московском ОМОНе читали об этом происшествии, здоровые мужики, прошедшие многие горячие точки, с трудом сдерживали слезы. Я, Катя Целовальникова, видела их своими глазами. Потом разговаривала о Золоторотове. Все они едины во мнении, что он не просто маньяк, он враг. Враг всего живого, всего светлого и чистого. Что обычно делает сбежавший преступник? Правильно – ложится на дно. Золоторотов не такой. Он не просто коварен, а агрессивно-коварен. Он не затаился, а открыл свой новый страшный сезон охоты на несчастных девчушек. И не только девчушек. Кто убил столетнюю старуху? Золоторотов? Он единственный, кто был заинтересован в ее смерти, потому что она могла дать против него показания. Что же впереди? Новые изнасилованные, истекающие кровью девчонки? Убитые ударом в лоб беспомощные старушки? Нет! Вольно или невольно, я, Катя Целовальникова, предсказала появление Золоторотова. И теперь я же предсказываю, что он будет взят сегодня. Он пробыл на свободе три дня и три ночи. Всё! Баста! Хватит! Так думаю не только я, так думает весь сводный отряд московского ОМОНа. Эти парни не любят светиться на экранах телевизоров, они не умеют красиво говорить, но зато всегда делают то, что говорят. Они держат слово. Сегодня на разводе командир сказал: «Взять живым или мертвым». И я слышала, как разговаривали между собой два стоящих в строю богатыря.

– Если у тебя будет выбор, как ты будешь его брать: живым или мертвым? – спросил один другого.

– Мертвым, – твердо ответил тот.

И я про себя подумала: «Мертвым, только мертвым».

«СтоМ»

Просто Катя, 4 апреля 1998 г.

№ 103

Из записок русского националиста-одиночки

Одно вранье кругом! Прочитал в «СтоМе» интервью с Найденовым. Назвали его полковником, хотя он майор пока и, надеюсь, подполковником не станет… Ну почему у нас так: если начальник, то врун. А первый – Найденов. Ведь он же вор из воров, врун из врунов и трус из трусов, а почитаешь в газете – герой. И еще он любит говорить: «Я живу ради дочери». Видел я эту дочь. Ей было уже тридцать, но никто не хотел на ней жениться, даже ради особняка на Рублевке. Я однажды приезжал к ним, привозил на патрульной машине ночью виски, когда они всё уже выжрали. Она в меня вцепилась, хотя и не пьяная была. Я говорю: «У меня невеста», а она: «Я буду твоей невестой». Я: «Не будешь!», а она: «Тогда ты из милиции с волчьим билетом вылетишь». И вылетел… А она вышла за этого Медведева. Все знают, что он наркоша, что у него в Чечне крыша поехала, ему нельзя в органах служить, а он служит и растет… Что-то там в автозаке случилось…

Неужели действительно правды нет?

№ 104

Правда есть!

(Не на правах рекламы)

На российском политическом поле появился новый игрок, чьи шансы на успех на предстоящих выборах очень велики. Партия Правды. Сегодня она у всех на слуху. Она предлагает продукт, которого очень не хватает в нашей политике – правду. Ее призыв «За правду!» нашему народу близок и понятен. Предвыборный слоган близок и понятен разуверившемуся избирателю: «За демократию без демократов, за коммунизм без коммунистов». И, наконец, лицо партии – Виктор Дерновой. Лицо сильное, мужественное, волевое. Вообще-то, в редакции я отвечаю не за политику, а за преступность, поэтому звонок Дернового меня удивил.

– Я знаю, что в редакции вы отвечаете не за политику, а за преступность, но именно с вами я хотел бы встретиться, – сказал он.

Дело было в половине двенадцатого ночи. Рабочий день у нас ненормированный, а тут еще этот сбежавший из тюрьмы московский Чикатило, кажется, моя жена скоро забудет, как меня зовут.

– Хорошо, – сказал я. – Когда? Где?

– Я недалеко от вас, – сказал он.

Через пять минут Виктор Дерновой, лидер Партии Правды, вошел в мой кабинет. Сказать по правде, я думал, что первыми ворвутся секьюрити – осмотрят всё, обнюхают, но он вошел один. Вежливо постучал и вошел. Высокий, с чуть длинноватым лицом, орлиным носом, твердым и цепким взглядом. Обычно тот, кого часто видишь на телеэкране, при личной встрече разочаровывает, здесь же все было не так. Пожалуй, телевидение не отражает всей фактурности этого человека. Только кожаный пиджак, над которым любят смеяться политические противники и подтрунивать журналисты, точно такой, как на экране – старый, во многих местах потертый.

– Можно курить? – спрашивает он.

– Не можно, а нужно! – восклицаю я.

Я недавно бросил и теперь с удовольствием провожу время в компании курящих. Он закуривает мой любимый «Житан». С удовольствием втягиваю ноздрями его густой мужской запах… Теперь можно и за работу!

– Я весь внимание.

– Я хотел бы поговорить с вами о том, кого называют Лифтером и Ветеринаром.

От растерянности у меня выпадает из руки ручка.

– Дело в том, что я хорошо его знал. Я учился с ним в одном вузе…

Мой ночной гость говорит взволнованно и страстно, и я не замечаю, как во рту у меня оказывается дымящаяся «житанина», время от времени звонит жена, но я просто поднимаю и опускаю трубку. Потом жена перестает звонить, и я курю уже одну за другой и слушаю, слушаю, слушаю…

Наконец он замолкает.

– Зачем вы это мне рассказали? – спрашиваю я.

– Чтобы все знали правду.

Когда он ушел, а я остался в одиночестве, я стал думать, как мне рассказать о человеке, рассказывать о котором очень не хочется. К тому же это, оказывается, очень непросто.

Итак, жил-был мальчик, который ничем особенным не выделялся из среды своих сверстников. Стоп! «Ничем не выделялся»… Люди яркие, лидеры вынуждены были это делать, потому что система стригла всех под одну гребенку и тем, кто высовывался, с удовольствием отрезала голову. Здесь же другое – серость, посредственность. Мой ночной гость рассказывал, что проучившись в институте пять лет, Золоторотов не оставил там о себе никакого следа. «Даже надписи в туалете», – невесело пошутил мой ночной гость. Золоторотов был, и его не было. Оценки – тройки. Длинные унылые хвосты. Стоп! А впрочем, пошли дальше… Общественная активность – ноль. Стоп? Нет, дальше… Постоянно терял свой комсомольский билет, но это не была форма протеста, с тем же постоянством он получал новый. «Однажды, – вспоминал Виктор Дерновой, – мы путешествовали на байдарках по рекам К-ской области – еле вытянули его с собой. Он не пел у костра песен, не гулял до зари с девушкой, он ничего не хотел. А когда остановились у храма вблизи знаменитого в свое время монастыря, он не пошел внутрь, чтобы посмотреть, как идет служба. Все пошли, а он нет».

А вот здесь действительно стоп, хотя дело, разумеется, не в храме. Не хочется, неинтересно… Женился на самой некрасивой девушке курса с очень скверным характером. Сделал это не от любви и даже не из корысти, а потому что все равно: надо учиться и учился, надо жениться и женился. Человек без желаний, порывов и устремлений, человек без свойств. Непонятно, почему Золоторотов пошел в ветинститут, впрочем, нет, понятно – туда было легче поступить. Понятно, что профессию свою он не любил; казалось бы, пойди смени, выбери ту, что по душе, ан нет. Зачем, если можно жить и так: нелюбимая работа, нелюбимая жена, нелюбимая страна… Стоп, стоп, стоп! Из всех рассказов моего гостя я бы выбрал один, главный. Это была их последняя встреча. Девяносто третий год. Путч. На Садовом кольце – баррикады. А наверху он – наш будущий маньяк.

– Бей жидов, спасай Россию, – кричит он, сжимая в руках какую-то железяку.

– Я не поверил своим глазам! – потрясенно восклицает мой ночной гость.

Опять, опять антисемитизм, эта оборотная сторона патриотизма. Лев Толстой говорил, что патриотизм – прибежище негодяев. Что же в таком случае антисемитизм? Философия неудачников? Религия ничтожеств? Они исповедуют ее втайне, про себя, но в дни великих исторических переломов выползают наверх, на баррикады. Золоторотов – это путч. Путч посредственности, девятый вал серости, торжественный марш микробов. Золоторотов – мразь, от которой надо очищать страну, иначе она эту страну поглотит. Говорят, что пускаясь в бега, маньяк пообещал мстить. Нет, мстить он начал раньше – когда впервые приставил нож к горлу девочек. Он мстил за то, что мал и бесцветен, сер и бездарен, мстил за то, что не вписался в новую жизнь.

Ну вот, теперь мы знаем всю правду о маньяке. Но не на этом закончился наш ночной разговор с Виктором Дерновым. Он пришел не только для того, чтобы сказать всю правду, он пришел, чтобы по правде поступить.

– Я хочу через вашу газету обратиться к Золоторотову, я знаю, он читает «Ежедневный бизнесмен»… Золоторотов, сдайся! Сдайся добровольно. А если тебе мало крови, мало загубленных жизней, возьми мою жизнь. Я согласен на любые твои условия, ты знаешь мой телефон. Знаешь, где я живу. Приходи и делай со мной, что хочешь, только не трогай больше наших безвинных девочек и мальчиков.

В том же номере, ниже:

№ 104а

Правда есть!

(на правах рекламы)

Правды нет, – слышим мы сегодня на каждом шагу.

Правды нет, – говорим мы себе в минуты неудач и горьких разочарований.

Но это неправда – правда есть!

Правда – это Россия! Правда – это мы с вами!

Новая партия – Партия Правды собирает под свои незапятнанные знамена всех обманутых.

Вместе – мы сила!

«Придите ко мне, все обманутые, и я покажу вам всю правду!» – говорит лидер партии Виктор Дерновой. Правда состоит в том, что политическую жизнь страны, загаженную ложью ныне действующих политиков, надо начать с чистого листа. Собравшись вместе, жаждущие правды скажут всем вцепившимся во власть и присосавшимся к власти: «Уйдите! Уйдите подобру-поздорову!»

Народная мудрость гласит: «Правда весь мир победит», поэтому мы уверены в своей победе.

За демократию без демократов, за коммунизм без коммунистов!

За правду!

«Ежедневный бизнесмен»

4 апреля 1997 г.

№ 105

Мораторий на веру?

Реплика рассерженного

Все, кто имел несчастье оказаться вчера в известной художественной галерее «ХХХ», с содроганием вспоминают увиденное там. Мерзкая выставка и ее ужасный погром. Что хуже? Все отвратительно! Осенить себя крестным знамением и махнуть сплеча мясницким топором по кошачьей мордочке…

В нашей стране объявлен мораторий на смертную казнь, что, по мнению многих, является причиной разгула преступности. То есть не было бы моратория, не было бы маньяка, который бежал из-под стражи и которого журналисты «Столичного молодежника» и «Ежедневного бизнесмена» Е. Целовальникова и И. Жуков ловят с таким громким усердием, как будто хотят лично получить обещанное за поимку беглеца вознаграждение…

Я же глубоко убежден: мораторий на смертную казнь спасает нас от дальнейшего ожесточения, если не сказать – озверения.

К слову, мне, старому кошатнику, хочется спросить: почему кошки? Или почему только они? В том же интервью Рубель-младший ссылается на слова епископа Иоанна, опубликованные, кстати, в нашем журнале, о том, что в отличие от кошек собака – животное неправославное, что если собака забежит в церковь, ее нужно потом освящать, а кошка может даже в алтаре находиться. То есть художники не хотели обидеть нашу церковь, потому и поместили на «икотах» не собак, а кошек. А православные хоругвеносцы по ним топором?

Мне скажут: «Они верят». Верят, конечно… А спроси Рубеля-младшего, он тоже скажет: «Верю». Те – в величие святой Руси, этот – во всемогущество чистого искусства.

Еще недавно мы страдали от общего безверия, сегодня мучаемся от избытка веры. Все во что-то верят, но почему-то всем от этого плохо, хотя, казалось, одному Матвею Голохвостову хорошо, он-то ни во что и ни в кого, кроме себя, любимого, не верит.

А что, господа, если мы объявим мораторий на веру? Каждый запретит себе «веру в невидимое», высокое, непостижимое и будет делать нужные и правильные дела изо дня в день, изо дня в день.

Лично я запрещаю себе верить в демократию.

Юлий Кульман, наблюдатель

«Демократический наблюдатель»

№ 106

Московский Чикатило мертв!

Глубокой ночью на окраине столицы была проведена операция по захвату одного из опаснейших преступников последних лет – сексуального маньяка Евгения Золоторотова. В завязавшейся перестрелке ранены два сотрудника милиции, а тот, кого жители столицы прозвали московским Чикатило, выстрелом снайпера в голову – убит.

Подробности – завтра.

«СтоМ» 5 апреля 1998 г.

№ 107

Срочно! Московский Чикатило взят!

На рассвете утром в центре Москвы был взят и вновь заключен под стражу маньяк и насильник Евгений Золоторотов. В результате короткой перестрелки преступник получил ранение. Подробности захватывающего захвата читайте в завтрашнем номере.

«Ежедневный бизнесмен»

5 апреля 1998 г.

№ 108

Три страшных дня, три кошмарных ночи

Даже не верится теперь, что Золоторотов был на свободе всего лишь три дня и три ночи. Время растянулось в длинную-предлинную веревку и обернулось мертвой петлей вокруг пораженной страхом Москвы. Матери плакали, отправляя своих детей в школу, а многие и вовсе их туда не отпускали. Учились дома. Опустели парки и скверы. Милиция, ОМОН, спецназ не смыкали глаз. Работники ЖЭКов проверяли подвалы и чердаки, жильцы устраивали добровольные дежурства. Худа без добра не бывает – за трое суток были пойманы полтора десятка бандитов, которых ловили годами, были выявлены и уничтожены несколько очагов преступности, но все же главной целью был он – Золоторотов…

Теперь могу признаться – мне было страшно. Ведь я первая из журналистов назвала его по имени. Уходя с тремя пистолетами и шестью обоймами, он сказал: «Я буду мстить». Опасаясь за меня, наш главный редактор нанял дюжих охранников из частного агентства. С ними я чувствовала себя спокойнее. Но не везде. В туалете я снова становилась беззащитной. Последнюю ночь пришлось провести в своем рабочем кабинете, причем даже не в своем, а у соседей, в редакции «Ежедневного бизнесмена». На моем рабочем столе несколько раз звонил телефон. Я поднимала трубку и слышала громкое прерывистое дыхание маньяка. Он звонил из автомата. Служба слежения засекала его, высылала группы захвата, но он успевал уйти. Он метался по Москве, как зловещая обезумевшая птица. Во всех местах его возможного появления были устроены засады: в квартире самого Золоторотова, у его матери, у его друга и, наконец, у его любовницы, которая сама позвонила в милицию и попросила об этом. Вот так – у наших маньяков есть еще и любовницы!

Но он ни к кому не пришел. Ветеринар по профессии, он был хитер, как старый, уже попадавший в капкан лис, и опасен, как бешеный волк со стекающей с зубов ядовитой слюной. И вот – он взят! Сегодня надо сказать спасибо всем сотрудникам правоохранительных органов, но в первую очередь руководителю штаба по поимке маньяка И. Г. Найденову.

Во вчерашнем номере нашей газеты было сообщено, что маньяк мертв. Мы выдали желаемое за действительное. К сожалению, он жив. Смертная казнь у нас запрещена, но есть пожизненное заключение. Москвичи верят, что больше никогда-никогда не увидят Золоторотова на воле. И тогда – любимый город может спать спокойно. А я, ваша Катя Целовальникова, хожу по улицам одна и без охраны.

6 апреля 1998 г.

Катя Цел-а

№ 109

«Его остановила рука Бога»

Сенсационное интервью иеромонаха отца Матфея, в недавнем прошлом известного журналиста, главного редактора журнала «Мокба» Матвея Голохвостова

У кого только и где только не брала я в своей журналистской жизни интервью: у бомжей и министров, проституток и оперных див, но, пожалуй, никогда не волновалась так, как перед интервью с человеком, которого знаю много лет, и знаю хорошо… Известие о том, что наш Мотя Голый Хвост в одночасье превратился в иеромонаха отца Матфея, прогремело в журналистской тусовке, как гром среди ясного неба. Я не знала, что делать: плакать или смеяться, верить или нет? Я лично знаю тех, кто после этого перестал ходить в церковь, но также и тех, кто впервые туда пошел. Воистину не мир принес нам отец Матфей, но меч…

Брать у него интервью не входило в мои планы, но, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает. Появление в медийном пространстве человека по фамилии Золоторотов спутало все планы, смешало все карты. Дерзкий побег московского Чикатило из-под стражи поставил на уши не только сотрудников милиции, но и нас, журналистов. Пока никто толком не знает, где был и что делал в прошедшие три дня и три ночи этот страшный человек. Мой коллега Иван Жуков из «Ежедневного бизнесмена» опубликовал посвященную этому свою «Попытку журналистского расследования», которую я назвала бы «пыткой», потому что понять, где был в эти дни маньяк, невозможно. Я не удивлюсь, что Золоторотов – некрофил, но где доказательства? Мой коллега из «ЕБ» запутал всё до чертиков, а что касается главного – как был пойман маньяк, то тут у него не хватило фантазии. «Никто не знает, как он был пойман» – написал Иван Жуков. Ну почему же никто? Я, Катя Целовальникова, знаю…

В своей пытке расследованием Иван Жуков утверждает, что последними, с кем общался маньяк, были сотрудники ЧОП «Санта Русь V» Равиль Мухаметзянов и Виктор Кривоносов. В завязавшемся поединке с маньяком бывший милиционер был ранен и сейчас находится в больнице. Иван Жуков разговаривал с ним, но так ничего толком и не выяснил. Ну, а где же Виктор Кривоносов? Этого, как оказалось, не знает не только его начальство, но и семья. Пережитый стресс заставил бесстрашного чоповца уйти в глубокое «подполье», и только мне, Кате Целовальниковой, удалось его откопать. Он не хотел давать интервью, не собирался раскрываться, но одну фразу удалось разобрать: «Если бы не этот поп…»

Какой поп? Поп мог быть только один… Золоторотов был задержан на седьмом этаже ДСП, где находится редакция журнала «Мокба», где в ту ночь находился иеромонах Матфей… Сам он о случившемся ничего никому не говорил? Теперь понятно, почему я так волновалась перед интервью: посредством его мне предстояло не просто добыть информацию, но узнать тайну… Чтобы потом рассказать ее вам.

Итак, надев длинную юбку и повязав бабушкин платочек, я отправилась в храм, где совершает свое служение мой бывший коллега. Не буду больше ничего говорить от себя, включаю диктофон.

– Благословите, батюшка, интервью у вас взять.

– Бог благословит.

– Мне стало известно, что вы были непосредственным свидетелем, а может, и участником задержания особо опасного вооруженного преступника, известного нашим читателям как Ветеринар и Лифтер.

– Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

– Расскажите, батюшка, как дело было?

– Увидев его, я сразу понял, что это человек, совесть которого отягощена множеством страшных грехов. Они буквально рвались наружу и вопили, как в евангельской притче о бесах и стаде свиней.

– Вы подошли к нему первым?

– Нет, это он ко мне подошел.

– Существует множество версий того, с какой целью маньяк оказался в Доме свободной прессы, что, на ваш взгляд, его сюда привело?

– Пути Господни неисповедимы…

– Видимо, он хотел здесь с кем-то встретиться? Он не говорил Вам – с кем?

– Говорил, но я не могу назвать имя этого человека.

– Почему?

– Это было бы нескромным с моей стороны…

– Понятно… Вы долго общались?

– Несколько часов.

– Это была исповедь?

– Это не могло быть исповедью уже потому, что этот по-своему несчастный человек не крещен. Нет, это не было исповедью, скорей наоборот… Думая о Золоторотове, я вспоминаю слова Иоанна Златоуста: «Какого только зла не делает плотское греховное сладострастие! Из человека оно делает свинью, и даже нечто худшее свиньи…

– Вы сразу поняли, с кем имели дело?

– Почти сразу…

– Каким вы его увидели?

– В качестве ответа на этот вопрос я бы вновь процитировал Иоанна Златоуста: «Такой человек ничем не отличается от бесноватого или даже от самого беса, ибо он так же бесстыден, так же яростен, так же злобен, как бес».

– И вам не было страшно?

– Страшно? Нет. Мне было больно…

– Сейчас почти стопроцентно известно, что, прежде чем оказаться в Доме свободной прессы, маньяк был на похоронах известной гонительницы православных в нашей стране Клары Шаумян, или как ее еще называли, безбожной Клары, сфотографировался с первым атеистом страны академиком Бассом, устроил на кладбище шабаш вместе с представителями кладбищенской мафии, возглавляемой находящимся в розыске уголовным авторитетом по кличке Смерть, и, наконец, отметился на скандальной богохульной выставке «Икоты», закончившейся погромом…

– Да, и при этом он не выпускал из рук большой атеистический словарь под редакцией того же Басса.

– Говорят, в нем были спрятаны два пистолета?

– Этого я не знаю… Но знаю, что при задержании он оказал охранникам сопротивление, после которого один оказался в больнице, а другой непонятно где…

– Золоторотов мог уйти? Кто же его остановил?

– Его остановила рука Бога.

– Впереди суд. Каким вы его видите?

– Пусть ответом на ваш вопрос станут слова апостола Павла: блудников же и прелюбодеев судит Бог. Я не знаю, каким будет наказание Золоторотову, но знаю, что я буду за него молиться.

– Спаси Господи, батюшка.

– Во славу Божию.

«Столичный Молодежник»

12 апреля 1998 г.

№ 110

Умерла бабушка русского атеизма

В разгар всеобщей паники и суматохи, связанной с православным погромом в художественной галерее «ХХХ», случилось событие, не замеченное нашей общественностью как на левом, так и на правом ее фланге, – умерла Клара Ивановна Шаумян. Вышло, как на картине Брейгеля «Падение Икара» – какой человечище в воду бухнулся, а никто этого не заметил. Там, у Брейгеля, пахарь продолжал пахать, а у нас продолжали обсуждать погром да еще поимку очередного сексуального маньяка. Но удивительным образом и погром, и поиски маньяка, а вернее, сам маньяк в определенном смысле этого слова соединился с «безвременно ушедшей от нас» Кларой Ивановной, – об этом свидетельствует весьма неуклюжий «опыт журналистского расследования», опубликованный на днях в «Ежедневном бизнесмене», к которому мы еще обратимся.

В тот самый день, когда стараниями моих коллег Екатерины Целовальниковой и Ивана Жукова сбежавший маньяк вновь стал наводить ужас на москвичей, к нам в редакцию пришли, поддерживая друг друга, два ветхих старичка. Мой кабинет в редакции на пятом этаже Дома свободной прессы, куда была вынуждена переехать редакция нашего журнала после того, как старое здание заняли структуры РПЦ, – по коридору первый, видимо, поэтому они оказались у меня, до следующей двери, пожалуй, и не дошли бы… Шамкая беззубыми ртами, эти в буквальном смысле слова дедушки русской революции что-то пытались мне втолковать, но понять их было решительно невозможно. Я уже начал терять терпение, когда один из старичков дрожащей рукой протянул мне смятый листок. Я взглянул на него и обомлел: обведенный черной траурной рамкой текст гласил, что умерла бабушка русского атеизма! Старички ходили по редакциям, чтобы пристроить эту пугающе многословную эпитафию, но все по разным причинам отказывались. О, если бы они знали, кто эти старички! Ведь это были бывшие секретари ЦК КПСС Земляничкин и Курилко. Впрочем, нынешней журналистской поросли эти имена ничего не говорят, а когда-то при одном их упоминании редакторы газет бледнели, а когда те звонили по «вертушке» – нередко падали в обморок. В «Ежедневном бизнесмене» согласились напечатать некролог, но назвали за это такую сумму, что бывших пенсионеров союзного значения отпаивали валокордином. Наш еженедельник не подошел по причине своей еженедельности, дедушки об этом знали, но в последний момент забыли. Каюсь, я предложил отнести некролог в «Правду» или какой другой коммунистический листок, на что товарищ Земляничкин прокричал вдруг задорно: «Современные коммунисты лижут задницы попам!», а товарищ Курилко подтвердил: «Лижут, и еще как лижут». Каюсь вновь, я же предложил им пойти в «СтоМ», рассудив про себя, что в газете, где печатают всё, напечатают и это. Так оно и вышло. Однако я недооценил иезуитский талант молодежников. Во-первых, они безбожно сократили текст, оставив лишь первый абзац, а во-вторых, поместили некролог на странице объявлений в рубрике «Досуг» между рекламой «виагры» и телефоном борделя с коротким названием «Иры». К тому же лукавые молодежники пропустили несколько очень важных, может быть, самых важных в этом абзаце слов. После «видного деятеля рабочего и коммунистического движения» там было написано еще кое-что, а именно: «беспощадный боец с религиозным мракобесием». Типичная для нашего времени купюра. И вы, молодежники, туда же? Как говорил Владимир Ильич, которому вы еще недавно присягали, «боженьку испугались?» Или власти, которая нынче без батюшкиного благословения лишнюю рюмку не выпьет? Ну да пусть их, впрочем, и не о них в данном случае речь. Вот полный текст некролога, а потом я кое-что еще расскажу…

«Родные и близкие, соратники и сподвижники, товарищи по борьбе за светлые идеалы будущего с глубоким прискорбием извещают о безвременной кончине видного деятеля рабочего и коммунистического движения, беспощадного бойца с религиозным мракобесием – Клары Ивановны Шаумян.

Приемная дочь одного из двадцати шести бакинских комиссаров, Клара Ивановна начала свою революционную деятельность в четырнадцатилетнем возрасте, пронося на своем теле листовки и прокламации в фабричные цеха Иваново-Вознесенска. В шестнадцать лет вступила в ВКП(б). Неоднократно арестовывалась царской охранкой. Революцию встретила в Петрограде. Участник штурма Зимнего. В Гражданскую воевала на Царицынском фронте, была награждена орденом Боевого Красного знамени.

После победы в Гражданской войне Клара Ивановна Шаумян была направлена партией на борьбу с религиозным мракобесием. Являясь первым заместителем “первого безбожника” Емельяна Ярославского, она была, по образному выражению В. И. Ленина, его “правым кулачком”, лично карая контрреволюционную деятельность, центрами которой являлись в те годы монастыри и церкви. Вместе с тем Клара Ивановна не чуралась агитации и пропаганды, безжалостно доказывая, что под парчовыми ризами “батюшек” скрываются жирные и трусливые тела приспешников буржуазии, а под серебряными крышками так называемых рак хранятся не мощи святых, а гнилые кости умерших попов. Благодаря неустанной деятельности Клары Ивановны, по всей стране были закрыты тысячи церквей и монастырей и перепрофилированы в клубы, складские помещения и исправительные заведения, благодаря ей миллионы граждан Советской страны навсегда освободились от религиозного дурмана.

В 1936 году Клара Ивановна принимала непосредственное участие в сносе храма Христа Спасителя, за что была награждена орденом Трудового Красного Знамени.

Именно Клара Ивановна Шаумян стала инициатором и разработчиком грандиозного плана, по которому в 1942 году на территории Советского Союза не должно было остаться ни одного культового учреждения и ни одного служителя культа, но коварное нападение фашистов на нашу страну помешало осуществлению ее мечты.

В годы войны Клара Ивановна ушла работать в подполье, лично организовав и осуществляя руководство диверсионным отрядом, основной задачей которого была борьба всеми возможными способами с возрождавшейся на оккупированной территории религиозностью.

С 1964 по 1975 год Клара Ивановна Шаумян была бессменным заместителем председателя Госкомитета по делам религий, являясь фактическим руководителем этого органа и продолжая вести свою борьбу в новых условиях.

До конца своих дней, до последнего дыхания Клара Ивановна беззаветно верила в то, что русский народ станет первым народом в мире, раз и навсегда отказавшимся от веры в бога.

Светлый образ Клары Ивановны навсегда сохранится в наших сердцах, останется в памяти потомков.

Соратники и сподвижники».

Вот так… А ведь я ее видел! Своими собственными глазами… Было это в том самом 1975 году, в котором Клара Ивановна покинула свой последний ответственный пост, вот только не помню, была ли она пенсионеркой. Но что касается внешнего вида – точно нет, скорее пионеркой. Узнав, что стоящей за кафедрой женщине семьдесят пять лет, я в изнеможении опустился на пол. Мой приятель Фимка Голодец, теперь министр финансов, а тогда страстный поклонник разнообразных эзотерических учений, глядя на нее, глубокомысленно произнес: «Она заключила договор с дьяволом». Коммунистическая аудитория журфака была до отказа забита неконвертируемой зеленью бойцов студенческих строительных отрядов, они напоминали отправляющихся на фронт новобранцев, но без тревоги в глазах.

Коммунистическая аудитория гудела, жадно разглядывая «безбожную Клару», как называл ее Маяковский. Там же был и заведующий кафедрой научного атеизма, как две капли воды похожий на Карла Маркса, остроумный и артистичный Израиль Исаакович Басс, ставший затем академиком. Представляя нам безбожную Клару, он всячески подогревал наш к ней интерес. Впрочем, и сами мы кое-что о ней знали… Говорили, что Троцкий ее домогался, но был решительно отвергнут, что потом ее и спасло. Фамилию Троцкого при этом произносили шепотом. Говорили даже, что она дала себе обет безбрачия до того времени, когда в стране не останется ни одного попа. Некоторые горячие головы спорили о том, девственница она или нет, не задумываясь, как можно это доказать. Сталин ее опасался. Так и говорили: «Сталин ее опасался». Имя Сталин произносилось тише, чем соседние слова, но громче, чем Троцкий. Ленин ее обожал и трепал за щечку. А Карл Радек, про которого мы тогда ничего не знали и поэтому произносили его имя спокойно, подарил ей черные коралловые бусы, и Ленин на заседании ВЦИКа прокомментировал это событие так, что все долго и весело смеялись. Со своей милой картавостью Владимир Ильич якобы сказал: «Карл у Клары не крал кораллы, он ей их подарил». Было ли это на самом деле – не знаю, но мы видели эти кораллы на шее стоящей на подиуме Коммунистической аудитории семидесятипятилетней пионерки, даже не пытаясь представить, сколько они могут стоить. Они были огромные, каждая бусина размером с каштан, таинственного и тревожного черного, как ночь перед расстрелом, цвета.

Знаете, какими были ее первые обращенные к нам слова?

– Бога нет! – воскликнула Клара Ивановна решительно и звонко, и мы подхватили радостным эхом.

– Не-ет!!!

Она говорила час и еще час отвечала на вопросы. Мы тоже были не лыком шиты – по программе прочли «Божественную комедию», а вне программы «Мастера и Маргариту», но всякий имевший надежду на существование Бога, выходя из Коммунистической аудитории, оставил ее навсегда.

Я, к сожалению, не конспектировал, но главное, суть, как мне кажется, отложилась в памяти навсегда. Она заключается в том, что атеизм не цель, а средство, краеугольный камень существования современного цивилизованного человека. Сначала «бога нет», а потом уже все остальное.

– Когда все мы, наконец, это поймем, в стране начнется бурное развитие сыроваренной промышленности, – под наш дружный смех и бурные аплодисменты закончила Клара Ивановна свою блестящую лекцию.

– А что, Христос… – попытался умничать Фимка, но безбожная Клара срезала его на взлете мысли:

– А что Христос?

И снова смех и аплодисменты.

И наконец, последний вопрос, его задала первая красавица факультета Катя Зайкина, которую сегодня все знают как телеведущую под фамилией Кэт Зайкин.

– Как вам удалось так хорошо сохраниться? – нервно прокричала Катя.

Бабушка удивленно посмотрела на девушку.

– А ты еще не поняла? – Она со всеми была на ты, но это не обижало, а почему-то радовало и возвышало.

– Что я говорил! – прохрипел красный от волнения Фимка. С того самого дня он завязал с эзотерикой и занялся финансами.

Выступление К. И. Шаумян на факультете журналистики МГУ в мае 1975 года – это была победа атеизма в отдельно взятой аудитории, еще более окончательная и бесповоротная, чем победа социализма в одной отдельно взятой стране. И вот – теперь ее с нами нет… Девяносто девять – каждому бы столько, а все равно грустно. Но дело даже не в смерти, с которой человек никогда не сможет примириться. С уходом этой мало кому известной ныне старушки уходит великая эпоха. Вольтер, Руссо, Дарвин, другие великие умы нашли в себе силы и мужество произнести вслух: «Бога нет» и этим так раскрутили маховик истории, что у человечества до сих пор захватывает дух. Фактически вся современная жизнь – экономика, наука, техника, искусство, медицина, образование – покоится на этом фундаментальном утверждении, а точнее, отрицании. И вот снова встало… Во всяком случае, в отдельно взятой стране. Теперь слово «Бог» надо писать только с прописной, иначе – анафема! Никто точно не знает, что это такое, а все равно страшно. Никто не решается сказать, что бога нет, потому что боятся. Но не бога, нет, – начальства, которое может косо на это посмотреть. Начальство нынче красуется в церкви со свечками в руках. А что же церковь? А что церковь… Мы обменивались любезностями с епископом Иоанном, дискутировали, пикировались, являясь почти друзьями, но как только речь зашла о собственности… Думаю, уместно будет вспомнить старую поговорку: «дружба дружбой, а табачок врозь». Нас выгнали из давно обжитого дома в Кривоколенном переулке, как тех самых котов, которых епископ Иоанн по какому-то недоразумению назвал православными животными. Судя по сегодняшнему поведению РПЦ, самыми яростными и безжалостными материалистами сегодня у нас являются лица духовные.

Заработав на торговле безакцизными сигаретами и спиртным баснословные барыши, церковные иерархи озаботились вдруг детским воспитанием. Сегодня они требуют ввести в школах в качестве обязательного Закон Божий, который, судя по всему, не является законом даже для служителей культа, а также Священную историю, в которой всё, что угодно, но только не история. Требуют! Не приходится сомневаться, что их требования будут поддержаны. Грядет, грядет новая православная пионерия…

По какому-то недоразумению или злому умыслу атеизм у нас связывают с идеологией коммунизма, а ведь это совершенно не так! Доказывается это просто, методом от противного: наши современные коммунисты во всем поддерживают церковь, а церковь практически во всем соглашается с коммунистами, даже против лежащего на Красной площади «антихриста» не очень-то возражает.

Церковники говорят, что атеизм – это тоже религия. Пусть так, но в сегодняшней России это религия свободных людей. Неорганизованных, растерянных, испуганных даже, но – свободных! И вот на зыбком «западном» фронте современного российского мироздания произошли печальные перемены – тот, кто был когда-то «впереди на лихом коне», ушел в небытие. Точнее – ушла. И некому теперь выйти на подиум и на весь белый свет крикнуть звонко и радостно: «Бога нет!» Некому… Вспоминал имена, перебирал в памяти знакомых и незнакомых людей – нет сегодня такого человека. Разве что московский Чикатило мог бы, ему уже терять нечего. К тому же он каким-то таинственным образом связь с Кларой Ивановной, если верить, конечно, опубликованному в «Еженедельном бизнесмене» расследованию. Маньяк убил старушку? Вполне может быть. Но зачем же насиловать труп? Тут уже вопросы не к маньяку, а к журналисту Ивану Жукову…

Я не атеист, но грустно, господа, грустно…

Юлий Кульман, наблюдатель

№ 111

Фрагмент допроса подследственного Е. А. Золоторотова следователем по особо важным делам В. И. Дудкиной

Дудкина: Где же вы все-таки были эти три дня, Золоторотов? Вы понимаете, что этим своим молчанием увеличиваете срок своего будущего наказания? Вы понимаете, что мы можем повесить на вас все совершенные в эти дни в Москве преступления? Вы этого не боитесь?

Золоторотов: Нет.

Дудкина: Какой-то вы другой из побега вернулись, загадочный, интересный… Вы таким не были… Прямо самой хочется сбежать куда-нибудь… Ну все-таки, Золоторотов… Где был, чего видел, что ел, пил, где спал? А?

Золоторотов: Этого вы никогда не узнаете.

Дудкина: А кто узнает?

Золоторотов: Никто не узнает.

Дудкина: Никто и никогда?

Золоторотов: Никто и никогда.

№ 112

В Московский городской суд

«Кипучая» деятельность, которую развил в нашем дворе Золоторотов Е. А. по строительству детской спортивной площадки «Олимпийские надежды – 2000», на поверку оказалась плохо рассчитанным трюком. Этим Золоторотов собирался убить сразу двух зайцев. Во-первых – поживиться за общественный счет. Сейчас идет проверка финансового состояния спортплощадки, и уже есть основания считать, что энную сумму от ее строительства Золоторотов положил себе в карман. Во-вторых, во время различных состязаний он постоянно общался с тем контингентом, который его интересовал с точки зрения его порочных наклонностей. Все связанное в нашем дворе с именем Золоторотова вызывает у жильцов острое неприятие, поэтому принято решение о демонтаже детской площадки и возведении на ее месте гаражного городка.

Нам горько сознавать, что, прожив с этим человеком в одном дворе столько лет, мы не увидели его подлинную сущность.

Ну кто же знал!

12.05.97

Начальник РЭУ-1 Кормушкин Н. И.

Секретарь Зорькина З. И.

№ 113

В Московский городской суд

Время, прошедшее со дня ареста гр. Золоторотова, на очень многое открыло нам глаза, мы буквально прозрели.

Школьники двенадцати-тринадцати лет – вот с кем больше всего общался Золоторотов во время своих визитов в школу. Именно с ними он проводил больше всего времени, именно с ними рисовал свои стенгазеты. Но в том, что произошло в Москве с другими тридцатью восемью их ровесницами, есть и доля нашей вины. А ведь первый сигнал прозвучал давно, на уроке литературы, когда дочь Золоторотова Алиса, учившаяся тогда в шестом классе, спросила учительницу литературы Викторию Вольфовну Сыч, правда ли, что Достоевский изнасиловал малолетнюю девочку? Учительницу, естественно, возмутила данная информация, и она спросила, откуда та ее взяла? Оказалось, Алиса слышала, как ее отец обсуждал эту тему со своим другом. Хорошие же темы для обсуждения выбирал Золоторотов, причем в присутствии собственной дочери!

Не только у учителей, но и у учеников открылись глаза на этого страшного человека, и они буквально уничтожают всю память о нем, срывая со стен его стенгазеты, а так называемый зал классиков по просьбе преподавательского состава был ликвидирован приказом директора.

Теперь уже никто ничего хорошего о нем не скажет.

13.05.98

Пятидверная С. И., директор школы № 1768

и еще пятнадцать подписей

№ 114

ХАРАКТЕРИСТИКА на уборщицу станции метро «Чертановская» Мамаеву-Гуляеву А. Д.

В нашем коллективе Аида Диомидовна работала полтора года, но за этот небольшой срок она успела зарекомендовать себя как трудолюбивый добросовестный работник и отзывчивый товарищ.

Мамаева-Гуляева А. Д. на работу приходила вовремя, норму перевыполняла, моечные работы производила с оценкой «отлично». К технике относилась бережно, постоянно совершенствуя производственный процесс. Так, например, Аида Диомидовна предложила проводить моечную операцию, не перебрасывая шнур, что помогло сэкономить большое количество электроэнергии.

С посетителями метро вела себя вежливо, культурно, никогда не отказываясь от работы в ночную смену.

Характеристика дана для предъявления в суд.

Ну так? Хрен ли вам еще от нас надо?

14.05.98 г.

Бригадир уборщиков ст. метро «Чертановская»

Родионова М. И.

Начальник станции Муркин Б. Б.

№ 115

В Мосгорсуд

ХАРАКТЕРИСТИКА

на Мамаеву-Гуляеву А. Д. проживающую с малолетней дочерью по адресу: Суминская ул., д. 19, корп. 1, кв. 130

Мамаеву-Гуляеву А. Д. и ее дочь Кристину жильцы дома знают и ценят за домовитость и способность прийти на помощь соседям в любое время дня и ночи.

Этой весной они первыми вымыли окна в своей квартире, чем стимулировали других жильцов к активному участию в общегородском конкурсе на лучший фасад дома под девизом: «Мир дворцам, война хижинам».

Мамаева-Гуляева А. Д. регулярно оплачивает все счета, экономит воду, площадку рядом с мусоропроводом поддерживает в идеальном состоянии.

Вместе с дочерью Кристиной Мамаева-Гуляева А. Д. принимает активное участие в жизни двора, они первыми выходят на субботники по благоустройству, собственными руками посадили несколько деревьев и множество кустарников, бдительно следят за порядком во дворе.

Врать нехорошо, а что сделаешь, если начальство требует.

15.05.98 г.

Начальник РЭУ-13 Шило Т. М.

№ 116

В Московский городской суд

ХАРАКТЕРИСТИКА

на ученицу 8-го «Б» класса средней школы №… ЮАО г. Москвы Гуляеву Кристину

Кристина учится в нашей школе всего второй год, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что перед нами не ребенок, а уже вполне сформировавшаяся личность. На все, в том числе и на учебный процесс, у нее есть свой, отличный от других взгляд. Конечно, привыкшему к шаблонным педагогическим схемам преподавателю с ней непросто, зато современно мыслящему учителю с ней очень интересно и познавательно.

Кристина имеет очень своеобразный взгляд на русскую литературу. Натура глубоко романтическая, она очень любит книги про пиратов. По призванию – лидер, в классе верховодит, пользуется заслуженным авторитетом у одноклассников.

Мама Кристины Аида Диомидовна Мамаева-Гуляева бывает в школе нечасто, но в этом и нет необходимости, обычно к нам частят родители неблагополучных детей. Весь педагогический коллектив говорит Аиде Диомидовне: «Спасибо за дочь! Побольше бы таких девочек!»

И пусть кто-нибудь чего-нибудь попробует сказать!

16.05.98

Директор школы Спасская-Лутовинова М. И.

Классный руководитель Сыч В. В.

№ 117

По требованию московской городской прокуратуры

На ваш запрос по месту прописки Рыжиковой Аллы Романовны 1981 г. р. по адресу 3-я Коммунистическая ул., д. 63, кв. 363 сообщаем, что данная гражданка по данному адресу не проживает в связи с отъездом на постоянное место жительство (ПМЖ) в республику Перу в г. Мадро-де-Дьес, область Пуэрто Мальдонадо, тьфу! вместе со своими родителями Рыжиковым Р. Б., Рыжиковой О. Г., а также младшим братом Рыжиковым А. Р., а также бабушкой Рыжиковой М. П., в связи с чем не может явиться в прокуратуру для дачи свидетельских показаний.

Начальник паспортного стола ОВД «Ленинское»

Тютина Т. И.

Ну и правильно, скоро все отсюда уедут и правильно сделают!

№ 118

Из записок русского националиста-одиночки

Я же видел его, видел! И даже закричал: «Золоторотов!» А он посмотрел на меня и побежал… Что он делал на вернисаже, почему там оказался? Для меня еще более очевидно, что он не преступник, бежавший из-под стражи, преступники, бежавшие из-под стражи, по вернисажам не ходят. У него хорошее лицо и хорошие глаза… Почему же он побежал? Я уже почти опустил руки, но никогда не надо опускать руки. Вчера вечером в общежитии ребята сидели выпивали, а я лежал на кровати с опущенными руками. Хорошо, что уши не опустил… Один из них рассказывал, что после неудачной попытки изнасилования малолетней был задержан по горячим следам мужик, но когда его привезли в отделение, он потребовал позвонить по одному телефону, который начинается на двести. Позвонили. Это был начальник всей оперативной системы. Услышав фамилию задержанного, он наорал на милиционеров. Оказывается, задержанный – очень крупный их агент, своего рода Рихард Зорге, и если он что-то делает, то значит, так и надо. Его сразу отпустили и извинились даже. Хотя все были уверены, что он маньяк. Но они обязаны это делать, потому что на службе, а я нет, потому что я сам по себе. Маньяк сам по себе, а я сам по себе… Он насилует, а я его ловлю и скоро поймаю. Его фамилия Космачев.

№ 119

ХАРАКТЕРИСТИКА

На заключенного ИЗ ЦИВС ГУИН ГУВД г. Москвы Золоторотова Е. А.

В ИЗ ЦИВС Золоторотов поступил 13.11.97 г. За время пребывания здесь зарекомендовал себя с очень плохой стороны. Имел неоднократные нарушения режима, выражавшиеся в нарушении распорядка дня.

На мероприятия воспитательного характера реагировал неадекватно. С администрацией вел себя нетактично.

Ленив – чтобы избежать уборки камеры, симулировал самоубийство. Жесток – на критическое замечание соседей по камере ответил их жестоким избиением.

01.04.98 г. Золоторотов Е. А. совершил побег по дороге из прокуратуры в «ЦИВС», нанеся тяжкие телесные повреждения одному сотруднику милиции и забрав табельное оружие двух сотрудников милиции.

После повторного водворения в ЦИВС вел себя еще хуже, практически не вылезая из ШИЗО.

Характеристика выдана для представления в суд.

Ну наконец-то!

17.05.98 г.

Начальник ИЗ ЦИВС

подполковник внутренней службы Светляк С. М.

№ 120

Евгения Мещанская – Евгению Золоторотову (внутренний монолог за кофе и сигаретой)

Привет, Желт.

Сегодня утром позвонил твой Гера, сказал, что завтра начнется суд. Он всегда по утрам звонит, когда я ни черта еще не соображаю. Про деньги ничего не сказал – привезет, не привезет, весь день потом в напряжении. Я его прямо спросила: «Ты веришь?» Он не ответил, сделал вид, что не услышал, а я сказала: «А я верю». Да и как не верить, Желт? Не был бы ты виноват, никуда бы не побежал. Вот и Мошонкин сказал, что ты во всем сознался. Я говорю: «А ты-то куда смотрел, адвокат хренов?» – «Как вы со мной разговариваете!» Я говорю: «За такие деньги, какие ты гребешь, я тебя посажу, оправдаю и снова посажу!» Трубку бросил, скотина… А ты, значит, во всем сознался? Тоже скотина, да еще какая! Безрогая, как моя мама говорит. Хотя это уже не про тебя… Желт, Желт, что ты наделал! За окном лето, солнце светит, воробьи чирикают, люди улыбаются, а я сижу и плачу, как твоя Ярославна, помню, ты Алиске вслух читал… Мы теперь телевизор не смотрим, газет не читаем, зато все остальные в подъезде читают и смотрят, а потом на нас смотрят так, что хочется в глаза им плюнуть. Звонила на днях твоя зазноба Дашенька, как ты ее называл, хохлушка, мол, уезжает в свою Жмеринку. Уезжает, как же, высылают небось. Постеснялась бы законной жене звонить, проститутка. Она ведь проститутка, Желт, а ты и не знал? Я ее сразу раскусила. Он, говорю, к тебе по средам захаживал. «Откуда вы знаете?» От верблюда! У него на лбу было написано в среду: «Сегодня пойду к Даше. Сегодня был у Даши». Лампочка загоралась, как в рентгенкабинете. Ну, проследила я за тобой, пошла следом, ты ведь не оборачиваешься, ты никогда не оборачиваешься, идешь и идешь… Но я чуть не оборжалась. Желт, ты выглядел как дурак! С букетиком нарциссов. Дурак с букетиком нарциссов. Кто же девушкам желтые цветы дарит, это же к разлуке, ты даже этого не знаешь? Но когда я ее в окне увидела, сперва взбеленилась, хотела в дверь позвонить, глаза ей выцарапать, а тебе вообще голову оторвать, а потом гляжу – ты не ее, а собачку ее целуешь, и сразу все поняла, что ты ей не как мужик нужен, а как доктор Айболит для ее Жучки. Я это все видела из дома напротив, с лестничной площадки пятого этажа. А потом с бабками на лавке внизу поговорила и совсем успокоилась. У нее, сказали, до десяти мужиков за день бывает, по три грузина за раз заходят. Так что для тела она имела больше, чем достаточно, а ты ей для души был нужен, девочку-целочку из себя представляла, все женщины это любят. Так что вы там чай сели пить, а я со спокойной душой домой поехала. Сам-то ты не решишься попросить, пока баба перед тобой ноги не раздвинет. Да и то не уверена… Я и тогда не уверена была, когда в одном спальном мешке с тобой оказалась. Все уже кончили давно, храпят, я тоже засыпаю, а ты все никак не решишься, лежишь рядом, не дышишь, думаю – не помер бы со страху… Решился все-таки! А когда утром спросил: «Так ты девушка?» – я чуть в обморок не упала. Менструация была, Желт, вот откуда кровь! Ну и поойкала для приличия, как же без этого… Хотела засмеяться, но ты так смотрел – удержалась. Я тогда поняла, что ты был девственник, и решила тебя на свой счет не разубеждать, чтобы травму не нанести. Извини, конечно, но раз ты там во всем сознался, то и я сейчас тоже … Ты все удивлялся, откуда у Алиски такой нос. Оттуда, Желт, оттуда… Ты же помнишь, я никак не могла от тебя забеременеть. И меня зло взяло и я на недельку «поехала к маме», а на самом деле на Истре была, в цековском санатории. А по ночам ко мне приезжал Витька Дерновой. Я, еще когда в комитете комсомола у него работала, два раза от него залетала, ну и тут сразу… И в результате двух зайцев убила: и дочку родила, и мужу крылья расправила. Так что, когда ты начинал просить второго ребенка, меня и смех разбирал, и зло брало. Опять к Витьке обращаться? Или другого донора спермы искать? Честно, Желт, я не собиралась рассказывать это Алиске, но когда Мошонкин сказал, что ты во всем сознался, меня прорвало. Я думала, будет истерика, а она даже не заплакала. Нашла старую фотографию, где мы в поход на байдарках ходили и втроем сфотографировались: Витька, я и ты, и то на него посмотрит, то на себя в зеркало и все нос свой трогает. «Ты меня с ним познакомишь?» Познакомлю, говорю, а как? Он теперь большой человек, на сраной козе не подъедешь. «Партия Правды», как же… Знаем мы эту правду…

А знаешь, что Алиска сказала? «А я догадывалась, ведь мы с Золоторотовым были совершенно разные». А представляешь, если бы она действительно была твоей дочерью? И я как чувствовала, когда записывала ее на свою фамилию. Что бы мы сейчас с ней делали, если бы были Золоторотовыми? Это только соседи знают, а по городу я спокойно хожу и паспорт, где надо, спокойно показываю. Так что вот так, Желт.

В газетах писали, что ты разыграл самоубийство. Почему разыграл, почему не по-настоящему? Лучше быть вдовой самоубийцы, чем женой маньяка. И это благодарность за все мои муки и страдания. Ведь это была не жизнь, а ад, самый настоящий ад! Я ведь из жалости жила с тобой, Желт, как сиделка с идиотом, мне за вредность надо было платить, а я жила на твои жалкие гроши. А секс, ведь это был не секс, а мучение! Ни одного полноценного оргазма. Лежишь и думаешь: «Кончал бы уже сопли размазывать». Охнешь, а ты и рад… А я охала – мне плакать хотелось. Вот опять слезы… Вот так сижу и плачу, твоя Ярославна…

Гера позвонил по мобильному, сказал, что везет деньги, а я его жидовскую рожу видеть больше не могу. Да если бы не Алиска, разве бы я их у него брала? Ты оставил нас голыми, нищими, без средств к существованию, из-за тебя я ни одного дня не работала, совершенно потеряла квалификацию. Кому я теперь нужна? А мне еще Алиску поднимать, кто мне поможет? Мама старенькая, пенсия нищенская, один огород, а я сроду не люблю в земле копаться. Я уже думала, возможно, придется сменить МЖ, а возможно, и уехать на ПМЖ. Мира обещала узнать насчет Израиля. А что, там уже полно русских, живут евреями. Надо только сказать: «Я еврей» – и всё, и они, дураки, верят. Жилье дают и деньги. Мира обещала также помочь с судьей, только не по твоим делам, а по нашим с Алиской. Как только объявят приговор, я сразу с тобой разведусь и тебя выпишу. Думаю, ты не будешь против, да если бы и был, кто бы тебя спрашивал? Единственное, чем бы ты мог мне сейчас помочь, это умереть. Умри, Желт, а? Ну почему ты не умер раньше, сколько раз ты мог это сделать и не сделал. А мы бы с Алиской на могилку к тебе приходили, ребенка ведь легче воспитывать на примере мертвого отца. Кстати, о мертвом отце… А я тут как-то в церковь зашла, свечку за тебя поставила к какому-то железному кресту. Бабка какая-то рядом стоит, за кого, говорит? Я говорю – за мужа. Давно помер? – спрашивает. Тут до меня только дошло, что здесь за покойников свечки ставят. Недавно, говорю. Так что для Бога ты уже умер, осталось для людей… Последний раз прошу, Желт, умри как можно скорее… Вот опять слезы, что-то я сегодня расклеилась… А Алиска за стенкой смеется, что значит ребенок… А вот и твой Гера в дверь звонит…

№ 121

Плач твоей Ярославны

Зачем, скажи, ты родился, зачем появился на белый свет?

Почему твоя мамаша не абортировала тебя, ведь невесть от кого родила!

Почему не выскребли тебя скребком и не бросили в таз, когда не то что имени, но и пола еще нет!

Ну ладно, родился, но почему в детстве не умер, когда гланды вырезали, ведь сам рассказывал, что чуть не умер, чуть кровью своей не захлебнулся! Почему не захлебнулся?

А почему не утонул в этой гребаной Елабуге, ведь утонул же практически! Рыбаки спасли, откачали, – знали бы кого спасли, знали бы кого откачали, меня там не было…

Охотник косой промахнулся, когда ты свои поганые грибы собирал, я бы не промахнулась!

Даже покончить с собой не смог, ничтожество!

Ничтожество!!!

Но мне не в чем себя винить. Я отдала тебе все, что у меня было – молодость, красоту, талант, а что я за это имею?

Будь ты проклят!

№ 122

Из записок русского националиста-одиночки

Ребята из отделения, где был задержан Космачев, узнали его домашний адрес. Это оказалось не очень далеко. Внешность полностью соответствует той, что дала мне в своих показаниях Шаумян К. И.: высокий, черноволосый, курносый. Живет один. Числится охранником в какой-то фирме, но, судя по хорошей одежде, мобильнику и имеющейся у него иномарке, имеет нетрудовые доходы. Космачев Борис Сергеевич. Очень осторожен. Выходя из дома, проверяет, нет ли слежки. В «Доме книги» купил целую стопку детективов в мягкой обложке. Судя по общению с продавцом, он часто их покупает. В гастрономе берет хорошие продукты, ликер «Бейлис» и белый шоколад. Осмотр выброшенного им мусора показал, что кушает хорошие продукты и читает газеты «Столичный молодежник» и «Ежедневный бизнесмен».

№ 123

Алиса Мещанская – Евгению Золоторотову (перед зеркалом)

Ну здравствуй, папка!

Я так рада и счастлива, хотя тебя и поймали. Знаешь, за тебя вся наша школа болела. Мальчишки ходили – руки крест-накрест, девчонок пугали. А у кого черный берет есть, тот вообще король. Но хоть тебя и поймали – все равно я тобой горжусь, папка! Эх, папка, папка… Мама мне все рассказала про себя, дядю Витю и меня, и хотя она просила сделать вид, что я ничего не знаю, я не хочу делать такой вид. Потому что я все, все знаю! И хочу об этом со всеми говорить! В том числе и с тобой. Ведь это так прекрасно – делать то, что хочешь. А я хочу, хочу! И разве это плохо, что мой отец – дядя Витя? Он очень приятный мужчина и к тому же большой человек. Только мне не нравится, как он свою партию назвал. Ну какая правда, ведь мы же взрослые люди! А я теперь смотрюсь на себя все время в зеркало не как на себя, а как на дочь дяди Вити. Нос, конечно, явно его, а вот насчет остального не знаю. Как ты думаешь, у него тоже может быть родинка на правой ягодице, или это не передается? Но в классе мне все говорят, что я на него ужасно похожа, а Виктория Вольфовна сказала, что если девочка похожа на отца, она будет счастлива. А я уже счастлива! И ты не расстраивайся, папка, потому что, когда ты выйдешь из тюрьмы, ты будешь уже старенький и тебе будет все равно. А я попрошу дядю Витю, чтобы он тебя не обижал. Я его папой буду называть, но и тебя тоже. Я бы всех мужчин папами называла, даже дядю Ахмета. Мама меня с ним недавно познакомила, у него ларек около метро. Он такой веселый! Я даже не думала, что узбек может быть такой веселый. Или киргиз. Чурка, но такой лапочка. У нас теперь на столе не переводятся свежие фрукты и овощи, а мне очень нужны витамины, ведь я еще расту. Мама мне все про себя рассказала, и, хотя я дала слово тебе не говорить, я все равно расскажу. Потому что я так хочу! Их было одиннадцать человек, любовников у нашей мамы. Целая футбольная команда, хотя футболистов не было, был один хоккеист. Она думала, что я в обморок упаду, а я и не собиралась, не так уж это и много для ее лет. Я только спросила: «А дядю Володю ты посчитала?» Это командир ОМОНа, который три ночи у нас ночевал, когда тебя ловили. Они так смеялись, когда говорили о твоем побеге. Но мама на мой вопрос ответила: «Любовник – это когда с любовью, а это так, для здоровья». Вот тут я ее зауважала. Но ты не расстраивайся, папка, и не обижайся, потому что на правду нельзя обижаться. Ты же сам говорил: «Надо смотреть правде в глаза». Или это дядя Витя говорил в рекламном ролике? Да, точно, это он. Как ты думаешь, у него и в жизни такие хорошие зубы или это на телевидении так сделали? Хотя, конечно, иногда человека надо к правде готовить, а то может быть шок. У меня, например, был шок, когда я всю правду про тебя узнала. Мне ничего не хотелось, даже мороженого. А когда мама про своих любовников рассказала – уже нормально. Я ей в ответ хотела про своих рассказать, но поняла, что с ней будет шок, и не стала рассказывать. А тебе я расскажу, потому что тебя я уже подготовила. Вы с мамой думаете, что я еще девочка, а у нас в классе уже все с этими глупостями распрощались. А знаешь кто? Ромик! Только не Тараканов, а Мухин! Хотя и Мухин тоже! Ха-ха-ха-ха!

№ 124

Из записок русского националиста-одиночки

Вчера Космачев отправился на другой конец города, подошел к школе и, высмотрев там школьницу лет тринадцати-четырнадцати, пошел за ней. Я держал их в поле зрения и был готов вмешаться. К счастью, этого не потребовалось, так как девочка села в остановившуюся машину и уехала. На лице Космачева в тот момент были досада и злость. Очень хотелось подойти к нему и… Но, подумав, что будет дальше, не стал… Ведь дальше – отделение милиции, а там его снова отпустят…

№ 125

Гуляева Кристина – Евгению Золоторотову (глядя в окно)

Здравствуйте, товарищ Золоторотов!

Это я, Кристина, та самая… Не знаю, зачем я это делаю, зачем с вами разговариваю, ведь вы все равно меня не слышите и никогда не услышите и не увидите, теперь уже никогда, но я никогда не знаю, зачем все в жизни делаю. Делаю – и не знаю, что делаю, а потом, когда сделаю – знаю, но уже поздно. Также и с вами случилось, когда вы в церковь зашли, и я сразу вас возненавидела, хотя видела первый раз в жизни. Просто за то, что вы мужчина, я тогда всех мужчин ненавидела, да и сейчас тоже ненавижу, если не считать вас. А что попик там был толстенький такой, так я его за мужчину не считаю, это же просто смех, мне всегда смешно становится, когда я на этих бородатиков смотрю. У меня тогда была такая игра – тот человек, на которого посмотрю, должен тоже на меня посмотреть, и чем скорей, тем лучше. Только мужчины, конечно, а не женщины, потому что женщины меня совершенно не интересуют. Я недавно читала свой сексуальный гороскоп, и оказалось, что у меня нет никаких лесбийских наклонностей. Это меня ужасно обрадовало, потому что эти лесбиянки уже задолбали. Но это было еще до гороскопа, хотя гороскоп тут ни при чем. Просто день был такой, что я всех мужиков на свете ненавидела и готова была убить, а тут вы заходите и топчетесь со своей свечкой. И я решила – он сейчас на меня посмотрит. То есть вы. И стала считать. Раньше, когда я так решала и начинала считать, – редко, когда до ста досчитывала, а тут считаю, считаю – и ни фига. А вы все топчетесь со свечкой, как дурак. Извините, товарищ Золоторотов, но у меня что на уме, то и на языке, в этом я вся в мамашу. А вы топчетесь, как медведь в цирке, и на меня ноль внимания. Я уже передок стала раскачивать, Вы извините, конечно, это я у проституток подглядела, они все так делают, когда клиентов к себе подманивают. Раскачиваю, раскачиваю, вы все равно не смотрите. Хотя мне икона мешала, тяжелая она. Простите меня, товарищ Золоторотов! Но вы сильно меня разозлили. Я уже до четырехсот досчитала, а вы все куда-то смотрите, только не на меня. А на опознании опять меня разозлили, потому что вели себя не как все. Я же до вас тысячу мужиков пересмотрела на опознании. Или не тысячу, но сто точно. Или десять, но тоже много. И все смотрят как кролик на удава: «Это не я, это не я!» А вы наоборот: «Я!» А еще меня разозлило, что вы меня не узнали. Хотя мамаша меня так нарядила на это опознание, что я сама себя не узнавала, но все равно неприятно. Мне, конечно, хотелось на опознании того встретить, кто действительно со мной в лифте был, вот бы я тогда оттянулась! А мне надоело уже на опознания эти таскаться и анализы сдавать… И все удивляются, что я девочка. А я лучше девочкой помру, чем с такими сволочами в койку ляжу. А тут вы поднимаетесь, глазки свои голубенькие таращите: «Я!» Вот я на вас и указала… Но я же не знала, что всё так сильно закрутится. Не знала, что делала. А сейчас, думаете, знаю? Но всё уже насчет вас решено. Так мне Валентина Ивановна сказала, когда я ей все рассказала, как вам сейчас рассказываю. Она сначала побелела, что я даже испугалась – или помрет, или на меня бросится. А она вдруг улыбнулась и говорит: «Девочка, уже все решено. И ты в этом деле не одна такая. Есть еще тридцать семь девочек». Я говорю: «Вот пусть они и дают показания, а я не буду». А она говорит: «Будешь, сучка молодая, еще как будешь». Вот тут я испугалась, даже подумала, что она лесбиянка – за колено схватила и жмет. А сама вливает: «Это не тебе нужно, а всем. Всей Москве, всей стране. Чтобы матери спокойно спали, а дети не боялись ходить в школу. Даже если он не виноват, он – один, а мы – все. Что больше – один или все?» Арифметика, блин! Я сказала: один. Тут она засмеялась, поднялась и говорит: «Смотри, как бы тебе самой в колонию для малолетних преступниц не загреметь. Они тебя там быстро в лесбиянки определят». Тут я, правда, испугалась, хотя вида не подала, подпишите, говорю, пропуск. Она подписала. Я ей сказала только, что если я сучка молодая, то она сука старая, и ушла. За дверью стоял урод на протезе – подслушивал. Я ему сказала, что он урод на протезе, и дальше пошла. Но потом, правда, снова стала давать показания и ножик с крестиком, как она хотела, нарисовала. Потому что я не хочу в колонию и лесбиянкой быть не хочу. А даже если я от своих показаний откажусь, это ничего не изменит, я откажусь, а тридцать семь не откажутся. Товарищ Золоторотов, у вас нет шансов! Вы – хороший, вы – правильный, вы – настоящий, вы один такой на свете остались! Я понимаю, что вам от этого легче не станет, но на вашем месте мог оказаться кто-нибудь другой, ненастоящий, и если вам, настоящему, там так плохо, каково бы было ненастоящему? А если бы сам этот попался, который со мной в лифте ехал? Я вам еще не рассказывала, как все на самом деле было, сейчас расскажу, слушайте. Пятого апреля 1997 года, я на всю жизнь тот день запомнила, утром мать приползла с работы пьяная в лоскуты. То есть она не на работе пьет, где в метро грязь по полу размазывает, а после работы, в пункте приема стеклотары, там у нее хахаль, они вместе пьют, а потом дерутся, то она ему фингал подвесит, то он ей. Упала в прихожей, обоссалась, так противно было дома оставаться, что я в школу пошла. Но там тоже противно. Хотела уйти, а что потом одной делать? Решила своего соседа по парте Валерика с собой утянуть, а как – не знаю. Повод же должен быть, правильно? Говорю: «Какой сегодня день?» Он говорит: «Пятое апреля 1997 года». Я говорю: «Сегодня какой-нибудь праздник есть?» Он говорит: «Ага, сегодня тысяча дней до двухтысячного года остается». Валерик у нас под крутого косит, прикид и все такое, но это он от страха, чтобы не разглядели, что он на самом деле ботаник. Он даже газеты читает, представляете? Вот и вычитал где-то про тысячу дней. Но мне понравилось. А про то, что он ботаник, я еще в шестом классе поняла, когда он на улице ко мне подбежал, за грудь цапнул и убежал, но я успела бейсболку с него сорвать, красивая, дорогая, наверно, американская, но я не из-за бейсболки, просто он мне тогда нравился, хотелось отношения продолжить, я думала, он сам ко мне придет, а он свою мамашу прислал, мымру. А та сразу: «Отдай бейсболку, хулиганка». А я орать не стала, протягиваю вежливо и говорю: «Возьмите, пожалуйста, и засуньте Валерику своему в задницу». Она за сердце – нежная, а тут мамаша моя проснулась, с бодуна, сперва не разобралась и на меня, а потом разобралась – и как на Валерикову мамашу пасть откроет! Та быстрей лани бежала со своей бейсболкой обкаканной. Короче, я этому Валерику цену знаю, но остальные-то еще хуже. Короче, сказали мы учительнице «чао, бамбино» и пошли гулять. И тут он мне еще одну фишку рассказал, которая мне понравилась, – что в Москве маньяк появился, который девчонок, таких как я, трахает, орально, анально, а потом вагинально, а потом одно ухо отрезает себе на память, он это тоже в газете прочитал. И ножичек достает кнопочный, типа «давай ухо отрежу». Он мне сперва понравился, немного похож на пиратский, а потом смотрю – дерьмо китайское. Но я все равно его себе забрала. Просто так – делать нечего было. Валерик чуть не плачет: «Криста, отдай». Я говорю: «Ты мамочку свою пришли, обычно я ей твои вещи отдаю». И пошла домой, настроение совсем поганое. А в лифте мужик. Брюнет, одет во все черное, на руках перчатки. Короче, сразу мне не понравился. То есть понравился. Короче, решила я его завести. Начинаю считать, а он уже смотрит, и не просто смотрит, а прямо трахает глазами. А тут еще лифт этот гребаный, как мамаша говорит, встал. А он даже слова не сказал. Ну типа «надо диспетчера вызвать». Стоит и смотрит, как кролик на удава. Меня зло взяло! Ну, думаю, ты сейчас у меня здесь кончишь! Я стриптиз дома изображала уже, как в фильме «Стриптизерша», но одна перед зеркалом дома и в раздевалке перед девчонками, а перед мужиками никогда… Решила топлес. А он смотрит и ногами сучит. А внизу народ орет, – стриптиз по-русски, меня смех разбирает, а этот сейчас майонезик свой выплюнет, ну, я уже топлес стою, а он не выдержал, руки развел и ко мне. Тут я, правда, испугалась, думаю, а то правда сейчас изнасилует, даже не помню, как ножичек Валериков в руке оказался, щелкнула… А он от страха как ломанулся назад, лифт тряхнуло, и он наверх поехал. А тот к двери прижался, на нож все смотрит. На нашем этаже дверь открывается, он на лестницу и вниз кинулся, вонючка. Там еще наша соседка, бабка столетняя, встретилась, и он зачем-то бусы с нее сорвал. А я стою, и так мне противно, что жить не хочется. Тыкнула я себя два раза в живот Валериковым ножом, а только холодно и щекотно. И тогда я решила ухо себе отрезать, чтобы на меня больше никто никогда не смотрел. Как вы думаете, если бы я его все-таки отрезала, его потом смогли бы пришить? А оно бы приросло? Говорят, если сразу пришить, то прирастает. Но когда кровь пошла, я очень испугалась, бросила нож в шахту, подхожу к своей двери, а там мать стоит. «Изнасиловали?» – спрашивает. Она, оказывается, тоже эту заметку читала. А дальше вся эта комедия началась. Мамаша икону достает: «Целуй, она чудотворная». Она эту икону сто раз хотела продать, но ее и за бутылку никто не брал, а тут сразу – чудотворная. Но даже интересно сперва было – идем с этой иконой по улице, а на нас все пялятся. Если б мы голые шли, так бы небось не смотрели. Мать говорит: «Давай я понесу», а мне отдавать неохота. А в церкви вы со своей свечкой. А вы знаете, что в той церкви Пушкин венчался? Круто, правда? А у мамаши с того дня крыша совсем поехала. Пить бросила, курить бросила, мясо не ест. Всё грех, всё нельзя, даже слово «хрен» сказать нельзя. Все мои постеры со стен сорвала, иконки бумажные развесила, а по центру – ту самую. Долбанутая совсем стала, но одну ее я б еще вытерпела, а то каждый день табунами стали ходить такие же долбанутые. И на меня смотрят, как на святую какую-нибудь, – дома невозможно стало находиться. В школе еще хуже – учителя все улыбаются, как будто мармелад во рту, а глазами ненавидят. Когда в церковном журнале напечатали про чудо, я чуть со смеху не описалась и матери рассказала, как все было на самом деле, но она как будто не слышала – рукой махнула и перекрестилась. Я ей потом еще раз рассказала, а она снова, как в первый раз, опять рукой махнула и опять перекрестилась. Не держит в голове и не будет держать, забывает сразу. «Богородица запечатала», и всё. А когда узнала, что я девственница, чуть с ума от гордости не сошла. Она ведь думала, что я трахаюсь вовсю на ее кровати, пока она по ночам моечную машину в метро возюкает, я сама ей это говорила, а она верила. Тогда верила, что я трахаюсь на ее кровати, а теперь верит, что бог есть, и меня им пугает. Только мне не страшно, потому что нечего бояться того, кого нет. Говорят, бог делает для людей только хорошее, а вы покажите мне хорошее! Нету! А плохого я вам сама сколько угодно покажу. Да вы и сами всё видите…

У вас нет шансов, товарищ Золоторотов. Я раньше желала, чтобы вы из тюрьмы сбежали, и когда это случилось, для меня это был самый большой праздник в жизни. Я почему-то думала, уверена была просто, что вы ко мне придете, и по улице рядом с домом ходила, потому что дома у нас засада все время сидела. Три дня водку жрали, ну и мать с ними в две глотки. Их командир допился до того, что стал матери кричать: «Убери эту икону! Эти кинжалы мне чеченцев напоминают. Они такими кинжалами нашим ребятам глотки перерезали!» Мать ее в шкаф спрятала, а тот – нет: «Я ее все равно чую». Отнесла соседке, старухе столетней, сумасшедшей. Та стала на шкаф ее пристраивать, а икона свалилась и бабку в лоб, а она, я ж говорю, тяжелая – и насмерть. Мать испугалась, говорит, нас за эту икону привлекут, надо ее куда-нибудь деть. Понесла в церковь, а там говорят, у нас своих полно. В антикварку: «Она не ценная». А тут от ихней церкви автобус отправлялся в К-скую область с этими, как их, паломниками, в монастырь какой-то, и мать с собой ее взяла, а вернулась без нее, говорит, она ее там на какие-то кирпичи поставила, чтобы повыше, кто захочет – возьмет… Да что это я вам рассказываю, зачем это вам…

Я знаю, я перед вами виновата, как ни один человек перед другим не может быть виноват, но я не знаю, что делать, тьфу! Это я не в вас плюю, а в себя – тьфу, гадина!

№ 126

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову (написанное, но не отправленное)

Проснулся я сегодня в чем лег – в ботинках и пальто, открываю глаза, а с телеэкрана поп что-то втирает. Никогда их не слушал, а тут прислушался. Верить не верю, а слушаю, потому что вижу – сам не верит в то, что говорит. То есть умом, может, и верит, а сердцем – нет. Ум заставить врать легко, сердце… Глаза врут. А как я могу словам человека верить, если глазам его не верю? Успех моего бизнеса в том и заключается, что я в глаза партнера или контрагента время от времени заглядываю и, если не верю, договор не подписываю. Но рассказывал интересные вещи… Про какую-то шлюху, перед которой все нынешние путаны отдыхают. Представляешь, напросилась на корабль, на котором монахи из монастыря в монастырь плыли, и всех их там по пути перетрахала. Вот это баба! Ну а потом, понятно, покаялась, ушла в пустыню и прожила там одна сорок лет. Было, не было – не мое дело, иной раз то, чего не было, в тысячу раз важней того, что было…

Но смотрю я на этого попа, смотрю ему в глаза… А это даже не просто поп, а епископ, епископ Иоанн, я про него знал, конечно, видел на тусовках, но не слушал никогда. А тут слушаю и думаю: что будет, если монастырь возглавит бывшая бандерша? Я не в том смысле, что она будет своих монахинь призывать клиентов обслуживать, всё гораздо тоньше или, как теперь говорят, духовней. Она – настоятельница или, как там, игуменья, и все, что положено ей, игуменье, делать – делает. То есть телом она – монахиня, а в душе – бандерша.

А ведь, как они сами без конца повторяют, главное то, что в душе.

Первые сорок лет я прожил в этой стране. Последние сорок или сколько там осталось я хотел бы прожить, как та баба, в пустыне…

№ 127

Из записок русского националиста-одиночки

На лекциях в Высшей школе милиции нам рассказывали, что по делу Чикатило расстреляли двух невиновных, а сколько народу посадили – вообще неизвестно. Жалко! Жалко мне этого Золоторотова, а помочь пока не могу. А Космачев – трус! Кошка черная дорогу перебежит – останавливается, а если видит, что навстречу идет компания подростков, переходит на другую сторону улицы. На этом, на его трусости я решил сыграть. Испугать и заставить самого во всем сознаться. Мне не поверят, а ему-то поверят, никуда не денутся, когда он с повинной явится. Я узнал его телефон в телефонной книге и позвонил… Он спросил, кто я. Я ответил: русский националист, правда, не сказал, что одиночка, чтобы он не подумал, что я один. «Что вам от меня нужно?» – «Мы всё про вас знаем». – «Что?» – «Всё». У него голос дрожал от страха. Завтра я с ним встречаюсь. Покажу ему его «Дело» и, не дав опомниться, заставлю там же написать явку с повинной.

№ 128

Герман Штильмарк – Евгению Золоторотову (в ресторане «Распутин», ненаписанное)

Здравствуй, друг!

Уж ты-то знаешь, как я ненавижу пафос и, вот на тебе – друг! Кто-то где-то сказал когда-то, что разрушенное пафосом восстанавливает юмор, но на юмор у меня нет уже ни сил, ни средств. Не помню, называл ли я когда тебя другом, разве что пару раз, но советско-китайское слово «дружба» точно не употреблял. Мне и сейчас легче назвать тебя уродом, тем более что ты и есть урод. Ты сделал все, чтобы прийти к такому финалу: молчал, когда надо было говорить, и говорил, когда надо было молчать, а если что-то делал, то всегда во вред себе… Впрочем, это уже не имеет значения. Думаю, если бы ты вел себя наоборот, финал был бы тем же самым. Эх, если бы ты послушал меня тогда и вышел, выбежал из той поганой конторы, что в Благовещенском! Последнее дело – писать письма в прошлое, но именно этим я сейчас занимаюсь. А что делать, если будущего у нас с тобой нет. Опять пафос, чёрт его дери!

Не знаю, уезжал ли кто в твоей жизни за бугор в те времена, когда этот самый бугор был непреодолимой преградой. В моей жизни это случалось не раз, когда приятели или просто хорошие знакомые с великим трудом переваливали за него, оседая в какой-нибудь Америке, в какой-нибудь Германии или в каком-нибудь Израиле. Оседали, и с концами! Их не пускают сюда, тебя не пускают туда, телефонный разговор запишут и прослушают, а найдя что-то для себя интересное, напечатают и подошьют к «Делу». Уезжали – как умирали, поэтому, когда стали теперь возвращаться оттуда пачками – кто из любопытства, кто покрасоваться, а в основном зернышек на бывшей Родине поклевать, на них смотрят, как на восставших из гроба мертвецов, удивляясь, что хорошо сохранились, впрочем, редко, чаще сокрушаясь, что от человека ничего не осталось. Заграница как кладбище. Но, что любопытно, и они смотрят на нас с тем же пытливым интересом эксгуматоров. Россия – мать сыра земля. Они для нас умерли, а мы для них сдохли. Ты находишься сейчас в суде в двух кварталах от меня, но между нами тоже бугор, куда более непреодолимый, чем нынешний бугорок госграницы. И мы с тобой друг для друга умираем – одновременно и скоропостижно. Недавно я узнал, как уезжал из этой страны Глинка, композитор, тот самый, который «Жизнь за царя» и гимн демократической России сочинил. Разделся старичок на границе догола, до самого гола, бросил на землю, как тогда говорили, платье, чтоб и духу русского с собой случайно не прихватить, плюнул, крикнул: «Ноги моей больше здесь не будет!» – и шагнул под шлагбаум. Не Глинка – гранит. Я бы так не смог. Да и не захотел бы. Я тут недавно с одной вечеринки домой возвращался, пьяный вдребадан. Меня гаишник тормознул. Увидел и сходу: «Триста баксов». Я расплачиваюсь, он – под козырек. На следующем посту меня чуть не с хлебом-солью встречали. Правда, тоже за триста. Приехал, можно сказать, без штанов, но ведь приехал! Нет, я другой такой страны не знаю, где все люди братья и в любой момент готовы друг друга убить… Да и куда, куда ехать? В Китай, чтобы раствориться среди полутора миллиардов китайцев? Так ведь не растворишься! В Австралию – висеть вниз головой? Мы и здесь на ушах стоим. Франция, Германия, Америка? Бывал неоднократно и вынес твердое убеждение – все сидят в своей заднице. Французы – во французской, американцы – в американской, далее по списку. Мы, разумеется, тоже в заднице, но в своей, микрофлора привычная, а к чужой привыкать уже поздно… «Остается одно – только взять умереть…» Я тебе не говорил, но тяга к суициду у меня наследственная, все мое детство мамаша заглатывала горстями просроченные таблетки – ей казалось, что папаша недостаточно ее любит. По той же самой причине папаша периодически пытался застрелиться из духового ружья. На самом деле они любили только себя, меня же ненавидели, я мешал им жить полнокровной жизнью мужчины и женщины. Наследственность – страшная сила, дважды я это уже пробовал. Первый раз, когда заработал свой первый лимон. Новый русский миллионер решил сыграть в старую русскую рулетку, оставил в барабане один патрон, крутанул, нажал… Правда, был пьян. Но второй раз – трезв. Меня кинули на тот самый миллион и еще на три чужих. Не то что из-за денег, просто меня всё равно заказали. «Живым не дамся», – сказал я, вытащил один патрон, крутанул, нажал… Через месяц у меня было три лимона, а три – мое любимое число, ты знаешь. Сегодня третье июля, мой день рождения, мне сорок лет, не отмечают – праздную один, с полным барабаном. Тем более что денег у меня снова нет. На билет, допустим, хватит, а там придется начинать с нуля. Но я не хочу начинать там, да и здесь продолжать не хочу! Это проклятая земля, на которой никогда ничего живого не вырастет! Это проклятая страна, где никогда не будет нормальной человеческой жизни! Это пустыня – Рашка, здесь выживают только пресмыкающиеся. В ней был один человек, мой друг, урод, один на сто пятьдесят миллионов, я много по ней поколесил, со многими, очень многими, слишком многими знаком и, пребывая в здравом уме и трезвой памяти, заявляю: ты здесь не просто лучший, единственный, ты – последний. Ты – сокровище, реликт, живой динозавр. Травоядный. По счастливому для меня совпадению – мой друг. Или не по счастливому – не знаю. Вообще-то, с тобой трудно, а иногда невозможно. Потому что, урод, ты всегда прав! Прав, когда требуешь остановить машину рядом с лежащим на тротуаре пьяным, чтобы проверить – пьяный он или умирает, потому что девяносто девять – пьяные, а сотый – умирает, и его можно еще спасти. Трудно дружить с мальчиком, который не дрочил, – нельзя поспорить, как это лучше делать.

Ты не делал того, что все делают, делал то, чего никто не делает, и всё делал так, как никто не делает, и фокус в том, что именно так и надо делать. Ты делал и был прав! Любил жену, с которой в этой стране не переспал разве только твой друг, да и то пришлось буквально отбиваться, любил – и был прав! Души не чаял в дочери, которую не признавали твоей даже дети. Смотрел на шнобель, которым ее Дерновой одарил, и находил в нем собственную курносость. И опять был прав! А в собственной матери, помешавшейся на коммунистической идее, маразматической, злобной, ненавидящей всех старухе, находил интеллект Софьи Ковалевской и добродетельность матери Терезы. И в этом ты, конечно, прав. Дешевую проститутку считал королевой, не смея дотронуться до нее пальцем. И опять прав! И называл другом изолгавшегося, испаскудившегося, ничтожного человека, который уже давно не человек, а дерьмо собачье…

Знаешь, а ведь я тебе завидовал, сколько тебя знал – завидовал. Кажется – кому, казалось бы – чему? Я – тебе, твоей способности любить. Я никогда никого не любил, не мог, не получалось, видел по тебе, как это… Как это прекрасно…

Свою неспособность любить я компенсировал способностью купить… Но я пытался, пытался…

Под твоим благотворным влиянием я даже пытался заниматься благотворительностью. Детским домам, например, помогать… Я в детстве завидовал детдомовским, тому, что у них ни папы, ни мамы… Так вот – воруют! Приносишь деньги директору – ворует директор, приносишь вещи воспитателям – воруют воспитатели. А дети, которым от всех твоих даров досталось по петушку на палочке, лижут этого петушка, смотрят на тебя и ненавидят. После того, как они прокололи в моем «ягуаре» все четыре колеса, я оставил благотворительность, а тебе ничего этого не рассказывал, чтобы не травмировать. Нет, я не требую любви, не жажду благодарности, но ненавидеть-то меня за что?

Я лично общался с миллионом отечественных чиновников, и ни один, я подчеркиваю, ни один ни разу не отказался от взятки. И не то чтоб я так предлагал, что нельзя отказаться, наоборот, сами просили, клянчили, требовали: «Дай! Дай! Дай!» В девяносто четвертом, что ли, году, Верховная Рада Украины приняла под мой бизнес закон. Из-за моего харьковского детства они считают меня своим, правда, не знаю кем: хохлом, немцем или жидом. Так знаешь, сколько мне это стоило? Десять тысяч долларов. Я собственными глазами видел, как перед входом в их вшивый парламент депутатам раздавали тощие конвертики. По сотне, я думаю, на рыло. Ты, конечно, скажешь, что то Украина, а это – Россия. А я на это у тебя спрошу: Гоголь чей писатель? Все мы одним миром мазаны. Русским. Рашка по-прежнему занимает 1/6 часть суши. Мы всех проглотим, переварим и выкакаем, и будет одно русское дерьмо.

Знаешь, почему я не посвящал тебя в свой бизнес? Казалось, чего проще – сделать тебя президентом одной из моих гоп-компаний, положить оклад в пару-тройку тысяч баксов, одеть в приличный костюм, и живи, друг, не бедствуй. Хотел, но вовремя одумался. Ты же не будешь, как все остальные мои президенты, болванчиком сидеть. Ты же будешь все время удивляться: «А это что? А это зачем? А почему? А почему?» То, чем ты являешься, находится в непримиримом противоречии с тем, чем я занимаюсь. Ты бы разрушил весь мой бизнес изнутри. Он бы рухнул. От стыда. К тому же он у меня не такой большой. Был. Другое дело – бизнес Наума. Ты бы затерялся в его блуждающих по свету ворованных миллиардах, в толпах жаждущих хоть как-то услужить хозяину, за что он допустит к корыту и можно попытаться сунуть в него хотя бы одно копытце, а лучше присосаться к последнему, недоразвитому сосочку и – развивать его, развивать! Но дело-то в том, что ты к нему не пойдешь, с голоду будешь подыхать, газетами станешь торговать в переходе, а не пойдешь к нему. Потому что тебе стыдно. Потому что у тебя есть совесть. Знаешь, на чьи деньги существует так называемая партия «Чистые руки»? Угадай с трех раз. Наш бывший однокурсник, отец твоей дочери, присосался и развивает…

Но совесть – болезнь заразная, они очень боятся заразиться, поэтому решили подвергнуть тебя санобработке. Формалином. Ты прав был там, у Белого дома, когда произнес на первый взгляд загадочную фразу: «Здесь что-то происходит». Тогда действительно что-то происходило, казалось, все в нас действительно может измениться. Но это продолжалось совсем недолго… Мы профукали свою надежду… А знаешь, что я понял недавно? Советское значит русское. Раньше я был уверен, что это не так, что с концом советской власти кончится и советский человек. Ничего подобного – он жив, он цветет и пахнет. Теперь же я думаю, что советский человек жил здесь еще до прихода советской власти, а когда она пришла, просто стал называться своим именем. «Здесь что-то происходит», – сказал ты, глядя на меня своими овечьими глазами. Ты знаешь, баран, что глаза у тебя овечьи? Был я как-то в одном загородном ресторане, там небольшой загон, в нем стоят овечки, ты подходишь, выбираешь, и спустя некоторое время тебе приносят шашлык. Чеченцы держат ресторан. Так вот, стал я выбирать и заглянул в глаза… Смотрю и думаю: «Где-то я их уже видел?» У тебя овечьи глаза, баран. Остался я в тот вечер без шашлыка и напился.

Раньше ты говорил, что я слишком много пью. Интересно, что бы ты сказал теперь. До чертей, старик, до самых настоящих… Я бы многое мог тебе о них рассказать, но ведь они тебе совершенно неинтересны. И тут ты прав. Ты всегда и во всем прав, и я тебя за это ненавижу, ох, как я тебя за это ненавижу! Так вот, на прошлой неделе, сразу после того, как я плотно пообщался с чертями, приходят ко мне двое. Или трое? Не помню, да это и не важно. Открывает один свой, как я его потом назвал, ядерный чемоданчик, вынимает довольно толстую папку, открывает и начинает доставать листочек за листочком, а на них – история моего бизнеса, начиная с первых ста тонн вывезенного из Германии армейского бензина. Я удивился и спрашиваю: «Неужели моя скромная персона привлекла внимание таких серьезных товарищей? Неужели вы за всеми следите?» – «Ну что вы, Герман Генрихович, за всеми следить – это какие же штаты надо иметь. Только за теми, кого нам заказывают». – «Чего же ваш заказчик от меня хочет?» – «Хочет, чтобы убирались вы куда-нибудь подальше». – «Понятно, – говорю, – а не проще было бы пиф-паф?» – «Проще, – говорят, – но наш заказчик этим не занимается». – «Хорошо, а если я поступлю иначе?» – «Тогда эти материалы появятся в газетах». – «В каких газетах?» – «В разных. В “Ежедневном бизнесмене” для элиты и в “Столичном молодежнике” для народа». Короче, дали они мне неделю, чтобы я убирался из родимой Рашки ко всем чертям. И неделя эта подходит к концу завтра. Или сегодня? Ну да, сегодня. До Сокрушилина я так и не смог добраться, секретари и референты к нему не подпустили, а вот с Наумом мне пообщаться удалось. На приеме в английском посольстве по случаю дня рождения английской королевы. Он очень удивился и очень убеждал меня в том, что не имеет к этому делу ни малейшего отношения. Я почти поверил, а через неделю пришли эти черти с ядерным чемоданчиком. Но сколько же их в действительности было?

Как будто всё случайно и ничего случайного. Ехал Сокрушилин, ткнул в тебя пальцем, и вот… Как бы не так! Тебя искали! Тебя выискивали, высчитывали, вынюхивали. Я тебе сейчас скажу, а ты не слушай… Да хоть и слушай, все равно не поймешь. Ты ангел, урод, последний ангел этой чёртовой державы. Им нужен был именно ты, и они тебя взяли. Сперва они даже не поверили своему счастью. «Неужели это он и есть – этот баран с овечьими глазами?» И когда это поняли, впились в тебя зубищами так, что кости затрещали.

Наверное, я бы давно это сделал, если бы не ты. Ты придавал моей жизни не только смысл, но и вкус. Она была мне желанна! При тебе понятие добра не было абстракцией, потому что ты и был добро среди всеобщего зла. Ты жил, под собою не чуя страны, парил и порхал, одно слово – ангел, а они – железными палками по твоим ангельским розовым пяточкам! Вот как я заговорил, друг, вот как прихватило! Я говорю о нас с тобой в прошедшем времени, но это так и есть – нас уже нет. Я выкопал себе могилу сам, а тебе ее вырыли все эти Кати Целовальниковы и Ваньки Жуковы – искренне и одновременно за деньги, непонятно даже, как это у них сочетается?

Но до Мешанкина им далеко. Он кинул меня, как последнего лоха. Я прекрасно знал, что наше правосудие делается за деньги, но питал иллюзии насчет двух-трех человек, среди которых Мешанкин. Там действительно не деньги, там очень большие деньги. Он высосал из меня все. Но говорит при этом – заслушаешься. И так смело, так точно, так правдиво! «Пусть говорят то, что хотят, но делают то, что нам нужно», вот она – российская демократия в действии. Представляю, каким соловьем он заливается сейчас на суде. «Адвокат – продажная совесть» – это у Достоевского. А ты не находишь, что герои Достоевского сплошь советские люди?

На человека, который все это время передавал тебе письма, я вышел через одного вора в законе. За это я вору заплатил и ему давал за каждое переданное тебе письмо по сто баксов. Он брал деньги, потом брал под козырек, потом ксерокопировал письмо, сдавал копию начальству и снова брал под козырек. Я видел копии – они лежали в ядерном чемоданчике у этих чертей. Чёрт, но сколько же их было?! Впрочем, это не важно, а я все про русского советского человека. Старший лейтенант Рядовкин. Точнее – уже капитан. Растут люди. Тебя, друг, засудят по полной. Расстрелять не могут, да это в их планы и не входит. Им нужно, чтобы твои овечьи глаза превратились в крысиные, как у всех нас. Это обязательное, непременное условие, чтобы у всех, у всех… Прочитал вчера в газете: «У России нет другого выхода, как избрать следующим Президентом Александра Наумова». Прочитал и чуть не заплакал – не чужая ведь страна. Глинка завещал быть похороненным в Германии, что и было исполнено, но спустя двести лет приехали наши товарищи, выкопали, привезли обратно и закопали – лежи здесь, сволочь! Отомстили за ту выходку на границе… Вот за это я нашу Рашку люблю, за последовательность – не может при жизни, так после смерти отомстит! Люблю. Но жить здесь больше не могу. Тебя нет, и меня не будет. Но лучше наоборот – справедливее. Как там твои зэки говорят: умри ты сегодня, а я завтра? Нет уж, лучше я сегодня.

№ 129

Одним русским националистом стало меньше

На улице Володи Тейтельбойма в мусорном баке вчера был обнаружен обгоревший труп молодого мужчины. В кармане убитого находилось удостоверение русского националиста на имя Льва Лютикова.

«СтоМ» 12.07.98 г.

№ 130

Фрагмент закрытого судебного заседания по делу № I-234/5678-9

Защитник: Противоречия, несовпадения, нестыковки попадаются на каждом шагу, прямо-таки бьют в глаза! Например, в заявлении, написанном матерью потерпевшей и принятом в день совершения преступления, преступник описан как черноволосый, с бородкой, как указывается в заявлении, «похожий на еврея», но в показаниях потерпевшей девочки он совсем другой. Достаточно посмотреть на Золоторотова мельком, чтобы понять, что он не похож на еврея.

Обвинитель: Но Золоторотов сам настаивает на своем еврейском происхождении. Достаточно вспомнить известный случай с американским проповедником, проповедовавшим в камере Бутырской тюрьмы, когда тот спросил, есть ли здесь евреи, Золоторотов вышел первым.

Защитник: И последним.

Обвинитель: Да, и последним. Но если человек считает себя евреем, значит, он еврей, а если он еврей, значит, он не может не быть похожим на еврея.

Защитник: У меня есть несколько друзей евреев, которые совершенно не похожи на евреев.

Обвинитель: Фамилии у них русские?

Защитник: У некоторых – да.

Обвинитель: И в паспорте у них записано, что они русские?

Защитник: Да.

Обвинитель: Откуда же вы знаете, что они евреи? Вот видите, это невозможно скрыть. Если человек считает себя евреем, он не может не быть похож на еврея. Что же касается роста преступника, то тут сработала свежесть восприятия. У страха, как известно, глаза велики.

Защитник: Вызывает также удивление изображение ножа, которым якобы угрожал мой подзащитный Кристине Гуляевой. Из страшного, пиратского кинжала он превратился в фирменный швейцарский нож.

Обвинитель: И что касается ножа, в этом тоже нет ничего удивительного. Кристина – девочка, будущая женщина. Любое техническое изделие является для женщины общим местом. Всякая нормальная женщина не может отличить не только «мерседес» от «опеля», но и «москвич» от «запорожца». Машины для них различаются по цветам окраски. Если этот цвет женщине к лицу, то значит, машина хорошая. Поэтому совершенно не удивительно, что Кристина не сразу вспомнила форму ножа. Что девочка может знать про ножи? Но прошу обратить внимание, что во всех своих показаниях указывала на цвет ручки – красный.

Защитник: Ее любимый цвет?

Обвинитель: В данном случае это не имеет значения.

Защитник: Интересно, как она могла ее различить, если обвиняемый сжимал нож в кулаке. Вот нож, точно такой же, какой присутствует в деле в качестве вещественного доказательства. Я сжимаю его в кулаке. Вы видите, какой у ручки цвет? Я уже не говорю о том, можно ли здесь увидеть крест.

Обвинитель: Уважаемый защитник заставляет усомниться в том, читал ли он «Дело»? Обуреваемый похотью, Золоторотов порезался о свой нож. Об этом свидетельствуют пятна крови на стенке лифта и в пазах ножа, а также на берете Золоторотова, которым он вытирал кровь. В этот момент Кристина видела и цвет, и крест. Хотелось бы напомнить, что на последнем допросе Золоторотов полностью признал свою вину.

Защитник: Этот процесс отбрасывает нас назад, в тридцать седьмой год. То что Золоторотов признал вчера свою вину – еще ничего не значит. Тогда тоже признавали, что пытались отравить воды Тихого океана, чтобы лишить советский народ тихоокеанской сельди…

Обвинитель: Заявляю решительный протест!

Судья: Защитник, вы что себе позволяете?

Защитник: …С таким же успехом мой подзащитный изнасиловал тридцать восемь девочек. Посмотрите на него – какие тридцать восемь девочек?!

Обвинитель: Как говорит одна моя знакомая – маленькое дерево в сук идет.

Защитник: Я протестую!

Судья: Подсудимый, почему вы смеетесь? Прекратите смеяться, подсудимый!

№ 131

Заключительное слово государственного обвинителя и. о. Генерального прокурора России А. И. Сокрушилина на закрытом заседании суда по делу № I-234/5678-9

Товарищи!

Я обратился к вам так, как не принято сейчас обращаться в нашем кругу, не для того, чтобы спровоцировать дискуссию или вызвать чье-то недовольство, и даже вижу, как недоволен господин защитник, наш знаменитый адвокат Михал Михалыч Мешанкин. Но это возврат не к временам коммунистического прошлого, а к еще более далеким временам, из которых, кстати, коммунисты и выкрали данное обращение. Как, впрочем, и многое другое. В дореволюционной России данное слово существовало в союзе с такими словами, как министр и прокурор: товарищ министра и товарищ прокурора. Я, прокурор, считаю всех здесь собравшихся своими товарищами и поэтому так к вам обратился. В данном случае вы все здесь – товарищи Генерального прокурора, так как именно я сам по своей воле вызвался быть государственным обвинителем.

Почему я это делаю, есть, как говорится, дела поважнее. Да, отчасти я это делаю вынужденно. Мне приходилось уже реагировать на намеки, что дело Золоторотова как-то связано с моим назначением на высокий пост. Если и связано, то только хронологически. Десятого ноября прошлого года я взял Золоторотова, тринадцатого ноября Президент подписал указ о моем назначении. Но здесь, на закрытом судебном заседании, в узком, так сказать, кругу я могу рассказать, что подобные указы быстро подписываются, но долго готовятся и ждут своей очереди. Указ о моем назначении Генпрокурором был составлен еще в Сибири, задолго до появления Золоторотова в поле зрения правоохранительных органов, и просто ждал своей очереди в так называемой Красной папке. Очередь подошла, Президент подписал указ, и Золоторотов здесь ни при чем. Теперь о самом Золоторотове. Почему-то все решили, что я взял его наугад. Ехал, увидел, остановил… Так все это выглядело в известном телерепортаже, когда я его брал, для широкой, так сказать, публики. Но здесь собрались профессионалы, и между нами я могу сказать – этому предшествовали месяцы кропотливого труда следователей и криминалистов. Приходится сожалеть, что дело московского Чикатило перестало волновать широкую общественность еще до вынесения приговора, ушло в тень более шумного дела о милицейском наркобароне. Кстати, я тоже брал полковника Захарика, но уже в роли Генерального прокурора. Какой же интерес я мог преследовать здесь? Тут мои недоброжелатели стыдливо замолкают. Но чтобы окончательно заткнуть им рот, я готов и в деле милицейского наркобарона быть государственным обвинителем. Там, кстати, суд будет открытым, и тогда уже вся страна узнает, кто находится на стороне закона, а кто преследует свои корыстные, эгоистические интересы. Я заинтересован только в одном – в главенстве закона в любом деле, начиная от неуплаты за проезд в общественном транспорте и кончая тяжкими преступлениями. Имей я такую возможность, я бы выступал в качестве обвинителя в каждом рассматриваемом в суде деле.

Наблюдая сегодня за тем, как в зал вносят все тридцать восемь томов уголовного дела, я испытал ни с чем не сравнимое наслаждение: вот они, итоги кропотливого труда следственной группы, возглавляемой следователем по особо важным делам Валентиной Ивановной Дудкиной. Остается только догадываться, чего ей это стоило! На днях я выступал на телевидении в авторской передаче прекрасного современного русского писателя Вениамина Малофееева «Скрижали», где он меня спросил, какую последнюю книгу я прочитал. Я ответил: «Дело Золоторотова, тридцать восемь томов». – «Я не читал». – «И не советую», – сказал я. В самом деле, я испытал непреходящее чувство омерзения от знакомства с подробностями этого дела. Когда я заявил на всю страну, что очищу Россию от мрази, я еще не знал Золоторотова, но, читая его «Дело», понял, что имел в виду именно его. Меня тогда спрашивали, да и сейчас еще спрашивают: «А что такое мразь?» Не что, а кто! Посмотрите на этого тщедушного человечка с бегающими глазками и блуждающей улыбкой, вслушайтесь в этот ни с того ни с сего возникающий смешок, и вы получите ответ на свой вопрос. Я подсчитал – в ходе следствия он девятнадцать раз признавал свою вину и столько же раз отказывался от признания. Девятнацать да и столько же нет. Если их сплюсовать, получим тридцать восемь… Вам ничего не говорит эта цифра? Остается гадать, что он скажет сегодня… Во всем – неуверенность, неопределенность, зыбкость – одна сплошная рефлексия. Мужчина не может и не должен так себя вести! И сейчас, сидя напротив и глядя ему в глаза, я говорю: «Золоторотов, вы не мужчина!» Неуверенность в себе, нерешительность и все та же рефлексия несовместимы с таким понятием, как мужской характер, это и стало причиной мстительного, звериного отношения к жизни. Именно – звериного! Находясь на психиатрическом исследовании, Золоторотов написал псевдонаучный трактат «Собаки и кошки как фактор любви», в котором ставит животных выше человека. Для него собака и кошка значат больше, чем человек! Недавно на одну мою знакомую напала кошка. Не улыбайтесь, пожалуйста… Хотел бы я на вас посмотреть, когда бы вы увидели то, что открылось моему потрясенному взору. Пытки средневековой инквизиции меркнут в сравнении с тем, что я увидел. Когти и зубы, зубы и когти! Чудовищные кровоподтеки. Вот вам и кис-кис-кис! Девушка в шоке, с ней работают не только хирурги, но и психотерапевты. Вам мало этой истории? Что ж, расскажу еще одну. В прошлом месяце в одном старом московском доме умерла древняя старушка, говорят даже, троюродная прапрабабушка Пушкина, жившая с двумя своими любимыми пуделями, деля с ними последнюю ложку манной каши. Она давно не выходила из своей квартиры, поэтому соседи не подняли тревогу. И пока старушка лежала на полу в прихожей, собачки продолжали вполне сытное существование, откусывая от своей мертвой хозяйки лакомые кусочки, а в перерывах балуясь косточками. А нужду, большую и малую, пудельки справляли на кровати хозяйки. Больше не продолжать? Хорошо, не буду. Но они звери, господа, звери, все эти Шарики и Жучки! Золоторотов, однако, утверждает обратное. Он ставит Шарика выше товарищ Шарикова, я не имею в виду известный литературный персонаж, в данном случае это имя нарицательное, как товарищ Иванов. Вот откуда истоки его звериного отношения к людям, детям, жизни! И я бы обратился к вам, Золоторотов, с призывом любить человека, если бы вы были человек. Но вы не только не мужчина, вы не человек. Вы зверь, Евгений Золоторотов! Железная клетка, в которой вы сейчас сидите, напоминает мне грамматические скобки, вы выведены за железные скобки нормального человеческого существования! И не случайно он сожрал почти целиком толстую записную книжку, что невозможно для обычного человека.

Но тогда получается, что мы должны судить зверя по человеческим гуманным законам? Да, должны! Потому что мы гуманисты. Когда я отправлялся на это заседание, родные и близкие спрашивали меня: «Ты будешь требовать для него смертной казни?» Приходилось всякий раз напоминать, что в новой демократической России действует мораторий на применение смертной казни. Финалом жизни московского Чикатило не может стать точка, поставленная в жизни его ростовского крестного отца. Мы не можем поступить с ним так, как поступил с двумя озверевшими пуделями милиционер. Я не зверь и не жажду крови. Я Генеральный прокурор и не требую для Золоторотова смертной казни. Я требую для него срока заключения. Какого? В замечательном фильме прекрасного режиссера Никиты Михалкова есть такие слова: «Вор должен сидеть в тюрьме». Тем более очевидно, где должен находиться маньяк. Сколько? Это должен решить суд, но если вам интересно мое мнение, скажу: маньяк должен сидеть в тюрьме всегда!

№ 132

Речь защитника, адвоката М. М. Мешанкина на заседании суда по делу № I-234/5678-9

К сожалению, не было и нет должности товарища адвоката, поэтому в обращаюсь ко всем, как положено обращаться там, где вершится правосудие.

Высокий суд!

Ваша честь!

Далеко не во всяком процессе в роли государственного обвинителя выступает исполняющий обязанности Генерального прокурора страны. Причины этого могут быть разные, в том числе и те, о которых говорил уважаемый Александр Иванович, но, я думаю, все с этим согласятся, один лишь этот факт выделяет данный процесс из всех судебных процессов, идущих сейчас на просторах нашей бескрайней Родины. Надеюсь, вы не заподозрите меня в непатриотизме, но я не могу сегодня ответить на вопрос: «С чего начинается Родина?» – так как не знаю, о какой родине идет речь. Мы живем в стране под названием Россия, а ведем судопроизводство по Уголовному кодексу РСФСР, страны, которой нет, и, надеюсь, больше никогда не будет. Возможно, называя нас товарищами, уважаемый государственный обвинитель так тонко обозначил этот вынужденный дуализм существования современного российского общества?

Уже давно стала общим местом фраза, принадлежащая то ли Конфуцию, то ли Лао-цзы: «Трудно жить во времена перемен». Мы все сегодня живем во времена перемен и ощущаем трудности этой жизни на себе. «Времена не выбирают, в них живут и умирают», – сказал поэт, а я от себя добавлю: а еще и сидят. «Нас выбирает время», – сказал другой поэт, и тут уж мне нечего добавить. В данном случае время выбрало моего подзащитного. Александр Иванович Сокрушилин предложил взглянуть, как он выразился, на «существо» в клетке глазами человека обвиняющего. Я же предлагаю посмотреть на сидящего в этом огражденном металлическими прутьями пространстве глазами человека защищающего. В речи государственного обвинителя дважды прозвучало слово «рефлексия», прозвучало так, как будто это какой-то изъян, порок, ведущий к непременному преступлению, и за него надо судить, как в сталинские времена судили за недоносительство. А между тем рефлексия – это то, что сделало образованных русских людей интеллигенцией. Чехов, Блок, Есенин и даже Маяковский, весь Серебряный век русской литературы – всё это золотые плоды рефлексии. Это красиво, но это правда. Совершенно не случайно мой подзащитный любит Евгения Евтушенко, одного из самых рефлексирующих современных русских поэтов. Евгений Золоторотов образован, воспитан, начитан. «Существо в клетке?» Нет, господа! Это тоже человек!

Обвинения, предъявленные ему, ужасны вне зависимости от того, совершал он их или нет, но даже если и совершал, – это те преступления, которые относятся к так называемой интимной сфере жизни – загадочной, таинственной, почти мистической. Что мы о ней знаем? Ни-че-го! «Хочу!» – говорит человек, и ничто не может остановить торжествующий зов его плоти, как вешние воды не знают преград. Нет, я ни в коем случае не выступаю адептом сексуального насилия, я просто прошу высокий суд отнестись к этой проблеме с должной мерой понимания. Слава богу, сегодня не судят людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией, но ведь статья, преследующая людей луны, до сих пор присутствует в кодексе, по которому будет осужден или оправдан Евгений Золоторотов, в этом кодексе также существует ужасный, оскорбительный термин «мужеложство», причем рядом со «скотоложством», как бы уравнивая венца творения с грубой бессловесной скотиной. Нет, нет, я не пропагандирую здесь сексуальную распущенность и вседозволенность, но призываю высокий суд шире взглянуть на так называемую проблему пола.

Но что же лежит в основе вышеприведенного «хочу»? Любовь! Любовь – вот что оправдывает человека, какое бы причудливые формы это великое чувство не принимало. Любовь оправдывает всё. Мир тесен до безобразия. Я знаю историю о том, как кошка напала в магазине на девушку, знакомую уважаемого Александра Ивановича, но я знаю эту историю с другой стороны, если так можно выразиться, из-за прилавка, так как в том магазине, а точнее, в модном бутике, менеджером по продажам работает один мой знакомый. Девушка была с собакой, а у кошки в тот момент были котята. Это не кошка напала на девушку, а кормящая мать защищала своих детенышей.

Я впервые слышу, что прабабушку Пушкина съели ее собаки, но кто знает, быть может, в этом состояла последняя воля умершей?

Мне тоже есть, что рассказать на тему «человек и животное». Например, о человеке, который заказал себе икону с изображением его безвинно убиенной кошечки. Вы смеетесь? Напрасно. Эта икона облегчает страдания человека, возвышает его. Человек верит, что его Мурка – святая. Он верит, понимаете – верит! Человеку надо на кого-нибудь молиться. Кто-то валится в ножки простому муравью, а кто-то создает иконографию своей кошки. На наших судебных заседаниях не принято аплодировать, но если бы аплодисменты сейчас зазвучали, я бы переадресовал их сидящему в клетке человеку. Он – автор этих мыслей и идей, его «Собаки и кошки, как фактор любви» заставили меня на многое взглянуть по-новому, и очень жаль, что от этого произведения уцелели только небольшие фрагменты. Размышляя о моем подзащитном, общаясь с ним, думаешь невольно: «Нет, это какое-то недоразумение! Не мог этот человек сделать то, в чем его обвиняют!» К тому же, и это уже точно доказано, он не убивал знаменитую, как оказалось, бабушку. Кому из нас хотя бы раз в жизни не хотелось убить бабушку, и кое-кому это даже удавалось. А он не убивал, и у него в мыслях не было это сделать. Доказано, что Клара Ивановна Шаумян умерла в результате несчастного случая. Так может, под этим углом зрения следует взглянуть и на остальные инкриминируемые моему подзащитному преступления, в том числе побег из-под стражи? Весь этот побег – одно белое пятно, и волей-неволей напрашивается вопрос: а был ли побег? И где был эти три дня и три ночи Евгений Алексеевич? Почему он молчит, не рассказывает? Быть может, он был в гостях у гуманоидов? Тогда давайте вызовем гуманоидов в суд в качестве свидетелей?

Я хотел бы обратить ваше внимание на сакраментальную цифру тридцать восемь, хотя тридцать семь пунктов фактически развалились, то есть изнасилование предполагается только в одном пункте, а там-то его как раз и не было.

В заключение своей полной блеска речи господин исполняющий обязанности Генерального прокурора сделал простительную для него ошибку, назвав режиссером фильма «Место встречи изменить нельзя» Никиту Михалкова. Неискушенные зрители, каковым, по всей видимости, является и Александр Иванович, почему-то склонны все успехи советского и российского кино приписывать этому обаятельнейшему человеку, но между тем режиссером данного фильма является совершенно другой человек – Станислав Говорухин, между прочим, депутат Государственной думы. С фразой из этого фильма: «Преступник должен сидеть в тюрьме» по своей цитируемости конкурирует лишь фраза, которой так любят украшать свои кабинеты милицейские начальники: «То, что вы еще не сели, это не ваша заслуга, а наша недоработка». Что и говорить, преступник должен сидеть в тюрьме, кто же станет с этим спорить, но чёрт в деталях. Какой преступник, как сидеть и сколько? Возможно, Александр Иванович Сокрушилин в силу своего возраста еще не читал книгу, по которой был снят фильм «Место встречи изменить нельзя». Ее написали прекрасные писатели братья Вайнеры, и называется она «Эра милосердия». Точно так же должен был называться и фильм, но в те времена подобное название казалось вызывающим, грозящим устоям коммунистической системы. Но какие же прекрасные это слова – эра милосердия! Мы дождались ее, дожили, мы ее выстрадали и вот мы, наконец, живем в эру милосердия. Так давайте же ей, наконец, соответствовать!

№ 133

Последнее слово подсудимого на закрытом судебном заседании по делу № I-234/5678-9

Подсудимый: Я очень благодарен своему защитнику господину Мошонкину… Извините, господин… Мешонкин… Опять извините, но я действительно вам очень благодарен, потому что своей речью вы возрождаете традиции великой русской литературы… То есть, я хотел сказать – адвокатуры… (Смеется.)

Судья: Подсудимый, почему вы смеетесь, вам плохо?

Подсудимый: Нет, мне хорошо. У меня не последнее слово, последний вопрос к государственному обвинителю. Скажите, Александр Иванович, когда вы меня допрашивали первый раз, год назад, там, в Благовещенском переулке, помните? Вы пели там под гитару романс на слова Лермонтова: «Когда волнуется желтеющая нива», там в конце слова: «И в небесах я вижу Бога», мне показалось тогда, что вы… Скажите, вы действительно… его видели?

Обвинитель: Вы имеете в виду Бога? Разумеется, видел! Я его почти каждый день вижу. Вот и сегодня, когда брился.

Судья: Подсудимый, у вас еще есть вопросы?

Подсудимый: Больше вопросов нет. (Смеется.)

Судья: И слов?

Подсудимый: И слов. (Смеется.)

№ 134

ПРИГОВОР

Именем Российской Федерации

20-го августа 1998 года Московский городской суд в составе председательствующего судьи Ващеватых Н. И., народных заседателей Иванова С. Г., Петровой Н. Г., при секретаре Свищовой С. С.,

с участием и. о. Генерального прокурора РФ Сокрушилина А. И.,

адвоката Мешанкина М. М.,

рассмотрев в закрытом судебном заседании уголовное дело Золоторотова Евгения Алексеевича, уроженца г. Москвы, русского, образование высшее, до ареста работавшего врачом ветеринарной клиники «Айболит-2000», проживающего по адресу: г. Москва, ул. Братиславская, д. 35, кв. 210, обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 117 ч. 215, 117 ч. 3, 117 ч. 4 УПК РСФСР,

установил:

Золоторотов Е. А. многократно совершал действия сексуального характера, соединенные с угрозой убийством в отношении лиц, не достигших четырнадцатилетнего возраста.

Золоторотов Е. А. совершил побег из-под стражи с применением насилия с угрозой убийством к конвоировавшим его милиционерам и нанесением тяжких телесных повреждений одному из них.

В соответствии с актом № 13/13 амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы Золоторотова Е. А. следует считать вменяемым, так как он не является психически больным. При производстве дополнительной судебно-медицинской экспертизы в связи с появлением «научного трактата» «Собаки и кошки как фактор любви» эксперты-психиатры Б. Л. Нефедкин и Т. И. Нефедкина-Райхельштокк также пришли к заключению о вменяемости подсудимого, все умозаключения которого носят симулятивный характер.

Учитывая, что в действиях Золоторотова усматривается особо опасный состав преступлений, он подлежит направлению для отбывания наказания в колонию строгого режима.

На основании изложенного, руководствуясь ст. ст. 301–303, 315 УПК РСФСР, суд приговорил:

Золоторотова Евгения Алексеевича признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 117 ч. 215, 117 ч. 3, 117 ч. 4 УПК РСФСР и назначить наказание в виде лишения свободы сроком на двадцать один год с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

№ 135

Фрагмент судебного заседания после оглашения приговора, не вошедший в протокол

Судья: Прекратите ржать, подсудимый!

Подсудимый: Я не ржу.

Судья: А что вы делаете?

Подсудимый: Ничего не делаю…

№ 136

ИЗ ЦИВС

ГУИН ГУВД г. Москвы

21. 08. 98

Приказ № 287

Перевести заключенного Золоторотова Е. А. из камеры № 40 в общую камеру № 44.

Начальник ИЗ ЦИВС подполковник Светляк С. М.

№ 137

Секретно

Начальнику ИЗ ЦИВС

подполковнику внутренней службы Светляку С. М.

от начальника оперативной части

капитана Рядовкина А. С.

Рапорт

По донесению агентов Маркиза и Челентано в ночь с 21-го на 22-е августа в камере № 44 был подвергнут избиению и изнасилованию заключенный Золоторотов Е. А., осужденный по ст. 117 и др.

Начальник оперативной части капитан Рядовкин А.

№ 138

ИЗ ЦИВС

ГУИН ГУВД г. Москвы

Приказ

Этапировать заключенного Золоторотова Е. А., осужденного по ст. 117 и др. в ИТУ 4/12-38 в К-ской области.

31 сентября 1998 г. Начальник ИЗ ЦИВС

полковник Светляк С. М.

Приложение прозаическое

Эдуард Сак-Саковский

Нежданно-негаданно

Рассказ-быль

Вечерело. Смеркалось. От сырой земли тянуло холодом. Далекие и близкие гудели поезда. Ноздри жадно втягивали запахи дороги – жженого угля, креозота, машинного масла и чего-то еще, от чего сжимается сердце и вспоминается детство… Но вспоминать некогда – этап! При этом слове строгими и жесткими становятся лица и конвойных, и заключенных. В камере, где в ожидании приговора приходится проводить месяцы, а то и годы, все узнают друг друга до мельчайших черт характера, а здесь, как в день ареста, – все чужие, и не только из разных камер, но и из разных СИЗО. Здесь нет смысла знакомиться и общаться – встретились на несколько часов или несколько суток и разошлись навсегда. К тому же каждый, кто отправляется по этапу, думает о том, что ждет его впереди. Позади – следствие, суд, приговор, впереди – срок, отмеренная справедливым законом новая жизнь, и как там она сложится – неизвестно. Поэтому на этапе все молчаливы, редко, когда кто с кем заговорит, а уж такого, чтобы кто-то проговорил всю ночь, я что-то не припомню.

Еще просматривая списки этапированных, я невольно споткнулся об одну фамилию – Зимородков[39]. Что и говорить – редкая фамилия, а птица, от которой эта фамилия произошла, и того реже. Кто хоть раз видел зимородка своими глазами, не забудет его уже никогда. Словно залетела эта невеликая птаха в наши суровые края с ее неброской красотой из райских тропических лесов и вопреки всему – выжила, прижилась, да еще стала яички откладывать! Говорят, зимородок – единственная птица, которая выводит своих птенцов зимой, но я специально справлялся в научной литературе – легенда. Однако не только этим привлекла меня редкая фамилия в списке этапированных, а и тем еще, что встречалась она там дважды. Проходят по одному делу? Смотрю документы – нет, дела разные. Один – закоренелый рецидивист, а у другого, как говорится, первая ходка. Годы рождения тоже разные, причем рецидивист Зимородков на двадцать пять лет старше новичка-однофамильца. А имя старшего совпадает с отчеством младшего… Загадка! Но на отгадку времени нет. На этапе находятся несколько опасных, склонных к побегу преступников, а за ними нужен глаз да глаз! Автозаки подъезжают к железнодорожным путям одновременно с поездом, к которому прицеплены наши, давно ставшие родными «столыпинские».

– Пошли! – Из открывающихся дверей автозаков выскакивают один за другим заключенные и бегут под неусыпным взором охранников. Любимый пес нашей роты немецкая овчарка Анчар натягивает поводок, скалит жемчужно-белые зубы. Анчар не знает бегущих мимо людей, но хорошо их чувствует, и стоит кому-то отклониться от заданного маршрута, готов пустить свои зубы в дело.

– Влево, вправо – я стреляю, – на всякий случай предупреждают конвойные.

Но что за чёрт! Поезд делает экстренное торможение, видимо, кто-то там сорвал стоп-кран! Пока там будут разбираться, у нас может случиться всякое.

– На колени! – эту команду я подаю редко, но сейчас иначе нельзя. «Курок аж палец свел», – вспоминаю в таких случаях любимую строчку из любимого стихотворения любимого поэта. Вон тот длинный – склонен к побегу, и тот усатый кавказской национальности, и с ним еще один – от этих можно ждать всякого.

– Перекличка!

Фамилия – номер, фамилия – номер, фамилия – номер, всё, как всегда. Буква «з» в русском алфавите стоит всего лишь на девятом месте, и вот я уже, кажется, подхожу к разгадке.

– Зимородков Петр!

– 1648

– Зимородков Павел![40]

– 3144

Головы Петра и Павла приподнимаются, ища глазами друг друга над десятками склоненных голов, ищут и не находят. Анчар грозно рычит.

Ну, наконец-то, подошел состав, и вот они – вагоны, которые на несколько дней станут нам домом. Пока открываются двери, быстро заканчиваю перекличку. Все на месте, всё сходится – номера и имена.

Теперь – погрузка! Снова: фамилия – номер, фамилия – номер, только теперь – бегом, бегом в вагон, чтобы скорей закончить эту серьезнейшую операцию, когда риск побега очень велик. И тогда можно будет закрыть дверь, положить ключ в карман и спокойно закурить. Звуки – топот кирзовых сапог, глухое рычание собак и вдруг – крик:

– Отец!

И через мгновение еще один крик:

– Сын!

И они замирают, обнявшись. Никто не знает, что делать. Заключенные переминаются с ноги на ногу, Анчар скулит, конвойные вопросительно смотрят на меня, ожидая приказа, а я не могу его отдать – предательский ком подкатил к горлу… Нет, я не смог разорвать это объятие! Да, это были отец и сын, которые не виделись ни много ни мало сорок лет! Когда-то это была счастливая советская семья: он, она, ребенок. Но она внезапно заболела и умерла. А он не выдержал жизненного испытания; запил, загулял и, чтобы раздобыть для очередного загула денег, пошел «на дело». Мальчика определили в детдом. Он вырос там, окреп, поступил в суворовское, стал офицером. Он знал, что мать умерла, но мысль об отце никогда не давала ему покоя, и он всегда его искал. Казалось бы, это просто, ведь фамилия Зимородков такая же редкая, как и птица. Но непросто найти Зимородкова, который меняет зону на зону. К тому же отец не стремился к тому, чтобы сын его нашел. Не потому, что не любил, еще как любил, просто стыдился своей загубленной жизни. Но и у сына судьба не сложилась, хотя он и не преступал закон. Афганистан, Таджикистан, другие горячие точки. Это случилось в Чечне. В бою с озверевшими бандитами погибли мирные люди. Кто-то должен был за это отвечать. И Зимородков-младший взял вину на себя. Лишение наград и званий и немалый срок. Горько, но законно.

Всю ночь, пока они рассказывали друг другу о своей жизни, в вагоне стояла тишина. Я взглянул на клетку, где сидели склонные к побегу рецидивисты. На глазах этих страшных людей стояли слезы. А рыжий, который поначалу вызвал у меня подозрения, плакал и не стеснялся этого.

Я знал, что утром они расстанутся – отец окажется в одной зоне, а сын поедет в другую, но я знал также, что теперь они не потеряют друг друга в этом таком безжалостном, но таком справедливом мире.

Оставив своего заместителя за старшего, я вышел в тамбур и наконец закурил. Светало. На востоке алела тонкая полоска зари. Колеса стучали, отмеряя километры пути и минуты жизни. И сами собой пришли на память любимые слова из любимой песни моей любимой группы «Любэ»:

Я думал о многом,

Я думал о разном,

Смоля папироской во мгле,

Я ехал в дороге по самой прекрасной

По самой прекрасной земле.

Журнал «ИУ, ИТУ, ИЗ и ИК»[41] № 11, 1998 год

часть третья

ИТУ «Ветерок» при максимально возможном к нему приближении

Глава первая

Степан и др

Когда о. Мартирий и брат его во Христе о. Мардарий на гремящем, стреляющем своем мотоцикле въезжали в открытые специально для них ворота, зона испуганно замирала и затихала, и даже воронье на крышах переставало орать. Пугались все, но пуще всех пугались обиженные.

– Фаш-ш-шисты! – шипел, бледнея и пятясь, Шиш, торопливо расстегивая мотню, – от испуга у него случалось недержание. Шиш зря не скажет – монахи и впрямь здорово смахивали на фашистов, победно въезжающих в мирный советский городок: надетые поверх телогреек зимние подрясники напоминали эсэсовские шинели, тяжелый, на цепи, наперсный крест о. Мартирия заставлял вспомнить виденные в фильмах про войну непонятные бляхи на груди немецких мотоциклистов, тоже, кстати, на цепях, а надвинутые на лоб серые суконные скуфьи были точь-в-точь ненавистные фашистские каски, разве что без рожков.

Широко, крестом расставив руки, о. Мартирий крепко держал руль старого армейского «Урала» и смотрел только прямо, ни на мгновение не отвлекаясь ни влево, ни вправо. Длинная, до пупа, сивая его борода раздваивалась от встречного ветра и болталась за плечами равными волосяными клоками, как обтрепанные концы старой боевой хоругви. И без того небольшие, непонятные глаза о. Мартирия делались на ледяном ветру совсем маленькими и совсем непонятными – никто в тот момент не решался в них заглядывать. Но страшнее глаз были его ладони – неправдоподобно большие, багрово-красные – как будто с них только что содрали кожу. Даже в лютый мороз не носил о. Мартирий рукавичек, а когда, говорят, его спросили о причине отсутствия данной детали одежды, ответил так, что подобных вопросов больше не задавали:

– Христос без рукавичек крест свой нес.

Отмахав от монастыря до зоны сотню верст по пьяной, раздолбанной тракторами дороге, с ходу форсируя наполненные черной водой вперемежку с колотым льдом ямины, вылетая на коварные, бросающие из стороны в сторону наледи, буксуя в снежных переметах, на ледяном, пробирающем до костей ветру, – если судить по прямой твердой посадке и по прямому же, твердому взгляду – о. Мартирий мог проехать еще столько, полстолько, четверть столько, и ни черта бы ему не сделалось!

А так этого хотелось…

Единогласно, единодушно, единосердечно обиженные исправительно-трудового учреждения № 4/12-38 желали о. Мартирию смерти, и смерть эта была двух видов: разбиться в дороге и там же, на месте, околеть, или подхватить на ветру двустороннее воспаление легких и уже тут, в зоне, в холодном поту, с температурой 42 сдохнуть. Они и раньше того желали, но сдержанно, про себя, даже стесняясь иногда собственных мыслей, но когда его сектанты насмерть убили их Степана, смущение как рукой сняло, и обиженные вслух пожелали о. Мартирию скорой и страшной кончины.

Первым высказался Немой, и хотя было невозможно понять, что он там сказал (что-то вроде «Топ ти тёх!») – все сразу поняли.

– Чтоб ты сдох! – крикнул Шиш, крепко на Немого досадуя, – в таких делах он любил быть первым, и тут же остальные присовокупились:

– Чтоб ты сдох!

– Чтоб ты сдох!!

– Чтоб ты сдох!!!

А потом, помолчав для порядка, одно с другим не смешивая, стали Степана добрым словом поминать. Видно, забыл Степан о запрете (он вообще забывчивый был), пошел в ленинскую комнату газетку почитать (политикой Степан интересовался), а там уже давно не ленинская, а сектантская (даже это забыл Степан, вот какой был забывчивый!), остановился и стал об железную обчищалку ботиночки обчищать, хотя грязи особой не наблюдалось, но такой человек был Степан – чужой труд уважал, и тут, на беду, из сектантских своих дверей, как черт из бочки, Игорёк выскакивает и, ни слова не говоря, беспощадным своим кулачком Степана в ухо – тык, Степан – брык, и не шевелится. Это уже потом обиженные присочинили, что следом за Игорьком сектанты, как змеи, в клубок спутанные, из дверей сектантских вывалились и ну Степана ногами месить, ну его, бедного, головой об железную обчищалку долбить, и зря, надо сказать, присочинили, Хозяин послушал-послушал и отвернулся – не поверил, хотя, если бы на самом деле так происходило, всё одно не поверил бы: кто и когда обиженным верит – никто и никогда, а так хоть душу отвели, самого Хозяина слушать себя заставили.

– Мы жалобу напишем! – крикнули обиженные в тот самый момент, когда Хозяин к ним спиной стоял, да так громко вышло, что крик тот эхом над «Ветерком» пролетел: «А-ало-у ы-ыэм!» – а тот даже не стал поворачиваться, рукой лишь махнул: «Пишите…» Знал Хозяин: написать они, может, и напишут, но когда надо будет подписи свои ставить, у каждого тут же обнаружится срочное неотложное дело, и станут жалобщики друг у дружки за спинами прятаться до всеобщего и полного исчезновения.

Нет, не месили сектанты Степана, не долбили его головой об железную обчищалку, чего не было – того не было, а были только Игорьково тык да Степаново брык… Оно правда, много ли обиженному надо – голодному, холодному, бесчисленными болезнями изъязвленному? Это кому-нибудь там весенний ветер песню поет, а обиженного он и уронить может. Не жилец был Степан – роста мелкого, веса бараньего, субтильненький, со своим скрытым туберкулезом и открытой язвой желудка – не жилец, верно, но не сектантам ведь пока решать, кто жилец, а кто нет.

– Не жилец, а жалко, – сказал Зина и заплакал, глядя, как лежит Степан у всех на виду – на бочку, коленочки под себя подобрав, будто крепким сном заснул, а в ухе его побелелом – кровь, как чернила, по самый край налитые.

– Апо… калипсический удар, – сказал тогда доктор Пилюлькин.

Так вроде – апокалипсический… А сам не нагнулся даже со своим пузом! Лепи, лепила, удар, да не тот… Сектантский был удар, Игорьков!

– Удар так удар, – сказал Хозяин и приказал заключение о смерти писать.

Что ж, писать Пилюлькин любит, как ни придешь, пишет – украденные лекарства списывает, и не спросит даже, где болит, а чтобы в уши свои лохматые трубочки резиновые вставить и послушать, как там обиженное сердце бьется – об этом даже не мечтай. Сунет ручищу жирную в картонную коробку, где у него просроченные таблетки ссыпаны, гребанет горсть, бросит на стол, разделит на две примерно равные половины и объясняет серьезно так, что аж нехорошо делается: «Эти от головы, а эти от задницы». Потом поковыряет в ухе авторучкой, подумает и даст поправку: «Нет, эти от задницы, а эти от головы». Да еще прибавит строго: «Гляди, не перепутай!» – «А принимать-то как?» – спросит обиженный, в правой потной ладони сжимая «от головы», а в левой потной же – «от задницы», хотя болит у него не там и не там, а совсем в другом месте – посередке под ребрами. «Натощак!» Натощак, как же еще, можно было и не спрашивать, всю свою жизнь обиженный натощак живет и прощается с ней исключительно на голодный желудок.

Пилюлькин не своя у доктора фамилия, своя фамилия у него Карнаухов, это они, обиженные, Пилюлькина придумали, чтобы веселей было к нему ходить. Но Степан не ходил ни к Пилюлькину, ни к Карнаухову, предпочитал лечиться сам. Заварит, бывало, в кружке траву придорожную, мусор всякий, сядет на корточки возле двери и дует. Говорили, что в прежней жизни Степан сам был доктором – то ли ушник, то ли глазник, то ли по женским болезням. «Помогает, Степ?» – спросишь, бывало, мимо проходя. «Помогает», – отвечает вежливо.

Помогало, а от Игорькова кулачка не помогло…

Руки мыл Степан перед едой, зубы зубным порошком чистил, физзарядку делал по утрам – исключительный человек был Степан! За что сектанты из жизни его и исключили. Сидел Степан по какому-то малозначащему делу: то ли он кого изнасиловал, то ли его кто – данные подробности и в своих личных «Делах» обиженных мало интересуют, а в чужих и подавно – одно дело, что было на самом деле, а другое, что в «Деле» написано.

Что еще про Степана сказать…

Немногословный был, неприметный, да, по правде сказать, – никакой! Даже погоняловом не обзавелся! Да и имя Степан – не его это имя. Как взялись обиженные после смерти одноотрядника своего поминать, как начали открывать различные его достоинства, а как звать – не знает никто. И как-то незаметно, сам по себе стал покойник Степаном. Непонятно и даже смешно – как Степан, почему Степан, но какая, в конце концов, разница? И не жалели обиженные Степана, что за прок мертвяка жалеть, не жалели, но испытывали к нему чувство законной благодарности – ведь именно благодаря ему, Степану, они могли теперь вслух, от души в адрес ненавистного монаха сказать: «Чтоб ты сдох!»

Хотя надежды не было никакой, потому что не человек был этот о. Мартирий, а монолит, один целиковый кусок гранита. Не чихнул ни разу, гад, никто даже не видел, чтобы он соплей об землю шибанул – нет, с такими ничего не случается, и умирают они только тогда, когда все вокруг уже передохли.

Сидящий в мотоциклетной коляске о. Мардарий был полной противоположностью о. Мартирия – мясной, плотяной, материальный. Прижимая к груди мешок, набитый луком, он сам был похож на мешок, набитый под самую завязку невесть чем, весь в шишках и буграх – на плечах, груди и даже голове под скуфейкой, но рожу имел при этом на удивление гладкую, без единого волоска, словно циркулем нарисованную, предельно собой довольную. Сидел о. Мардарий в коляске несолидно: ерзал и в разные стороны головой вертел, а заметив сбившихся в кучу обиженных, прокричал в их адрес какое-то обидное словцо, да еще махнул рукой в рукавице: вот тебе – кому Христос без рукавичек, а кому рыбацкие на меху!

Всегда и везде о. Мардарий был рядом с о. Мартирием, словно его обязательный довесок, по весу, впрочем, больший, чем основной продукт. Отдельной смерти ему не желали, хотя тоже скотина был приличная. Взять тот же лук: сектантам своим по три луковицы, кто понравится, тому по одной, а обиженные даже не подходи. Так что есть, есть за что, но настолько о. Мардарий представлялся несамостоятельным, что глупо было на него отдельное смертельное пожелание тратить. Оно и так ясно: перевернется мотоцикл – погибнут оба.

Не в Мардарии дело, а в Мартирии, не с Мардария, а с Мартирия началась у обиженных веселая жизнь, не Мардарий, а Мартирий объявил им войну на истребление, сказав однажды при всех: «А содомитов этих больше чем на сорок шагов к храму не подпускать».

На сорок? Хорошо! А если за сорок шагов от него – бетонная стена, на которой огромными буквами написано: «Ближе чем на пять метров не подходить!» Так что ж теперь, летать обиженным?! Оно, конечно, жить захочешь – полетишь, а если, как Степан, забудешься?

– Попы хуже спецназа, – выразился однажды Витька Жилбылсдох, и все с ним охотно согласились. Не потому, что Витька староста и от него очень многое в отряде зависит, не потому, что он раньше на зоне авторитетом был, а потому, что так оно и есть: тюремный спецназ бьет, куда попадет, а эти по самым чувствительным местам.

Никто не знал, что значит «содомиты», но все сразу почувствовали – хуже этого быть ничего уже не может. Хотя к прозвищам обиженным не привыкать: и петухи, и чушки, и испорченные они, а также говночисты, вонючки, чумазые, пердуны, козоеды – которые не тех коз едят, что на травке пасутся, а тех, что в носу заводятся, а еще неугодники: Хозяин так их зовет – неугодники, но на то он и Хозяин, а тут какой-то поп, и даже не поп, а монах, а это еще хуже, чем поп.

– Значит, сегодня суббота, – такой сделал вывод из приезда монахов в зону Стылов по прозвищу Стулов.

– Фашисты приехали, значит, суббота, – согласился родной брат Стулова по прозвищу Сутулов.

Общая беда – приезд в зону монахов – примиряла даже таких непримиримых врагов, как братья Стыловы. В любой другой день они бы уже дрались, потому что если первый говорил: «Сегодня суббота», второй тут же утверждал: «Воскресенье». Одна плоть, одна кровь, одна яйцеклетка, только Сутулов был сутуловат из-за перенесенной в детстве травмы позвоночника, последовавшей за ударом стулом родным братцем – на протяжении всей своей жизни они убивали друг дружку едва ли не ежедневно.

– Первый раз я его в матке почти уже задушил, – живо вспоминал Стулов давнее событие совместной братской жизни.

– Чего ж помешало? – лениво интересовались немногочисленные слушатели.

– Плацента! – выпаливал вдруг Стулов, тараща глаза, словно видя сейчас, как тогда, неведомую всем плаценту.

Стулов знал слова. За это к нему относились не то чтобы с уважением – данное чувство обиженным мало знакомо, здесь каждый уважал только себя да еще, пожалуй, Хозяина, но с удивлением – надо же, такой же, как я, обиженный, а какие слова знает! И в тот же день, когда о. Мартирий при всех назвал их содомитами, Стулов сказал:

– Содом…

Все разом на него посмотрели, надеясь на расшифровку, но Стулов замолчал. Он никогда не объяснял смысл известных ему слов, об этом его уже не просили, но сейчас был особый случай.

– Ну! – подхлестнул брата Сутулов.

– …и Гоморра! – выкрикнул тот второе, еще более неведомое слово.

У всех появилась надежда, что последует и третье, объясняющее, но Стулов важно нахмурился и гордо отвернулся, всем своим видом показывая, что слов сегодня больше не будет. Брат его, не раздумывая, вынес из-за спины кулак, целя молчащему Стулову в темя, но, промахнувшись, крутнулся на стесанной пятке старого кирзача и повалился плашмя в поганую лужу. Без малейшего промедления Стулов навалился сверху, пытаясь утопить Сутулова в нечистотах.

Пока братья буздались в вонючей жиже, актив 21-го отряда пытался ответить на вопрос: «Что значит “Содом”»? (А заодно и «Гоморра».)

В прениях приняли участие: Гитлер, Шиш, Слепой, Клешнятый, но особую активность, как всегда, проявил Немой. Второе неведомое слово оказалось обиженным фонетически ближе, с него и начали. Но все крутилось вокруг созвучной таинственной Гоморре не понаслышке известной гонореи. Но если это она, то тогда не страшно! Разве можно обиженного испугать гонореей, если только в прошлом году три веселых человечка из их отряда, Лук, Перец и Чеснок, были торжественно отправлены в СПИД-зону подыхать? Коснулись и геморроя, этой первой болезни всех сидельцев, но тут же данную версию отвергли, потому что если с ним, родным, это связано, то тогда вообще не на что обижаться, и снова вернулись к милой сердцу гонорее, вспоминая, кто, сколько раз и при каких обстоятельствах пересекался в своей жизни с этим забавным недугом. Но тут Стыловы разом чихнули и перестали драться – вспомнили ревматизм суставов, от которого страдали невыразимо.

«Когда у человека болит одно, это одно, а когда всё болит – совсем другое. Всё болит, когда болят суставы, потому что весь человек на них держится», – так устало и замысловато братья описывали свою болезнь. Боль примиряла – в сырую погоду Стыловы уже не дрались, а, глядя брат на брата, лишь злобно скрипели зубами. Пробовали лечиться, ходили к Пилюлькину, просили мазь, но у того из наружного имелись одни прижигания. Знали братья – от ревматизма помогает барсучий жир, но знали также, что барсуки в «Ветерке» пока не водятся. Можно было жир барсучий заменить на сучий – согласно штатному расписанию, нерезаных собак в зоне числилось аж сорок штук, и все в теле, с жирком, потому как на довольствие охранной псине наше горячо любимое отечество выделяет денег в два раза больше, чем на зэковскую пайку, – можно, если бы к каждой овчарке не был приставлен солдатик с автоматиком.

Братски мучаясь и страдая, Стыловы любили вслух помечтать о хозяйской собачке – беленькой, чистенькой, кругленькой от жира, но такой маленькой, что, как мысленно ее ни расчленяли, на двоих не хватало, а лечиться поодиночке не позволяла братская зависть. В качестве эксперимента одноотрядники предлагали попробовать жир кошачий, и Стыловы были не против, но, несмотря на обилие мышей, кошки в «Ветерке» почему-то не водились, а сектантский котяра в качестве лекарственного средства даже не рассматривался: лучше уж от охранника пулю в лоб получить за его барбоса, чем от сектантов за их кошака принимать пытки и мучения.

Бесплодные прения сами по себе сошли на нет, но чтобы это дело так не оставлять, было решено в кратчайшие сроки узнать, что такое Содом, а заодно и Гоморра. Но вот уже два года прошло, а смысла таинственных слов обиженные исправительно-трудового учреждения № 4/12-38 так и не узнали. Да и как узнаешь: начальство не спросишь, а если спросишь, такое в ответ услышишь, да только не про Гоморру, а про себя, и всё обидное, у сектантов один ответ – тык и брык, а на фашистов и смотреть страшно, не то что вопросы им задавать.

Это Шиш первым назвал монахов фашистами, и сразу всё на свои места встало, вся пирамида ветерковского мирозданья выстроилась: наверху фашисты, под ними сектанты, сбоку оглашенные и в самом низу все остальные. Хозяин в данной системе координат отсутствовал, он был выше, как, примерно, солнце, которое даже в долгую зимнюю ночь на небе незримо присутствует, небесным парадом правя. И для себя обиженные места в той системе не искали, потому что если Хозяин – солнце, то они вроде как луна со звездами, их ведь тоже днем как будто нет, а на самом деле есть, и еще как есть, это им воочию известно – со звездами у обиженных свои особые отношения однажды сложились.

Никому не дано видеть их днем, а обиженные видели!

Как дело-то было…

Хозяин находился в отпуске, в сочинском санатории «Щит и меч», от служебных дел удалившись, законно отдыхал, а те, кто его замещал, решили выслужиться и построить к его возвращению персональный дальняк – чтобы только Хозяин его посещал и больше никто – негоже, мол, орлу на одной жердочке с птицами помельче сидеть. Такой отгрохали, что хоть интуристов завози. С виду небольшой, полутораместный, модель «Теремок», но если называть вещи своими именами – дворец! А наверху орел двуглавый – символ новой российской государственности. Очко лучшие мастера вырезали по специальным лекалам, на такое очко человек сядет и по своей воле уже не слезет, только силой можно стащить. И строгали, и шлифовали, и лачили, и красили – вся столярка на ушах стояла, выполняя данный спецзаказ. Но главное в дальняке все же не очко, а то, что под ним, – выгребная яма, а это уже их, обиженных, талант, их единственное жизненное призвание. «Бери больше, кидай дальше» – не пустые это слова, нет, не пустые!

Законно и демократически выбранного бригадира в 21-м отряде в те далекие времена не было: Дед уже умер, а Жил еще не родился – не опустился то есть, – отсюда безвластие, а где безвластие, там и бестолковщина. «Как рыть?» – спросили заказчика, и получили уклончивый ответ: «Глубоко». – «Как глубоко?» – предложили уточнить обиженные землекопы, и вновь получили неопределенный ответ: «Чем глубже, тем лучше».

«Кому? – хотелось спросить. – Кому лучше?»

Не спросили, а зря…

Двадцать один рабочий день без выходных и перекуров грыз землю-матушку 21-й отряд. Сначала лопатами грунт наверх выкидывали, потом воротом в бадье поднимали, и к концу колодец безводный образовался невиданной глубины. Как космонавты вверх, уходили обиженные вниз, сперва по двое, а потом по одному, потому как двоим не развернуться… Дернет за веревку – поднимай с землей бадью, а тут так Шиш задергал, что подумали, может, газов подземных наглотался, про которые Соловей однажды заливал. Вытянули скоренько наверх – глаза по полтиннику и рот нараспашку – точно, газы, а Шиш:

– Звезды! Я видел звезды! Созвездие Гончих псов!

Не поверили, но проверили – стали других по одному спускать, и все:

– Звезды!

Только насчет созвездий вышли разногласия: кому Гончие Псы, а кому Большая Медведица.

«Это как же так – звезды днем, не может такого быть», – озадачились тогда обиженные.

– Это мы дырку до Америки прорыли, а там же сейчас ночь, – высказал внезапную догадку Прямокишкин.

Заманчиво, конечно, было так про себя думать, но не решились даже обсуждать, потому на госизмену тянуло, да и некогда – вон оно, начальство, гурьбой семенит. Глянуло начальство и ужаснулось, бросило во тьму камень и, не услышав ответного звука, ужаснулось больше:

– Вы чего, неугодные, тут натворили, каких делов наделали? Это же бездна какая-то, а не дальняк Хозяйский! Ах, вы…

– Можно переименовать в «Свободное падение», – предложил не врубившийся в ситуацию поэт на досуге Клешнятый, за что сразу же пять суток штрафного изолятора получил. Но закапывать некогда – Хозяин из Сочей уже приехал, – водрузили поверх чудо-дыры терем-дворец и разошлись по своим хатам тревожную ночь коротать.

Хозяин загорелый, как негр, здоровый, как черт, наутро увидел: «Да вы чего, мужики, совсем тут без меня рехнулись?» И не только, как просили, присесть-попробовать, – заходить не стал. Повесил на дверь амбарный замок и ключ, как Кощей, спрятал навсегда.

Никто не знает, никто не понимает – проходят мимо и посмеиваются, и только 21-й отряд носок, как умеет, тянет и равнение, как получается, держит, потому как знает: не дальняк это, а уникальный телескоп, не дерьмо внизу, а звезды…

С того самого случая стали они чушкам ближе и, если так можно выразиться, роднее, что и давало право себя, земных, с ними, небесными, сравнивать.

Неизвестно, кто первый назвал сектантов сектантами, скорей всего, все сразу и назвали, потому что с первого взгляда ясно – сектанты. Ходят кодлой, смотрят под ноги, здороваются один с другим не как все люди, за руку, а обнимаются и в плечо целуют, не пьют, не курят, не матерятся, а то еще соберутся и песни свои хором поют – по-русски вроде, а не разберешь, и мотив – одно нытье, нет бы что-нибудь веселенькое. А когда по воскресеньям из сектантской своей гурьбой на улицу вываливаются, то тут вообще противно смотреть: глазки блестят, рожи довольные, как будто ликер «Амаретто» из одного блюдечка там лакали.

Да нет, знали в 21-м отряде, как правильно сектанты называются – православные, но мало ли кто как называется, важно, кто кем на самом деле является. Их вот тоже опущенными называют, но на самом-то деле они обиженные, и разница тут очень даже большая: опущенных опустили, и они уже не поднимутся, а обиженных сегодня обидели, а завтра придут и прощения попросят.

Эти и подобные этим мысли так захватили личный состав 21-го отряда ИТУ 4/12-38, наблюдавший, как въезжают в зону монахи, что забыли они пожелать им смерти, а когда вспомнили, тех уже и след простыл.

Ветер дунул – Зина плюнул, Суслик засвистел, Стылов застыл, Стулов присел, Гнилов покачал своей последней рукой свой последний зуб, Жил закурил – Шиш забил «пяточку», Слепой засмотрелся, Немой заговорил, но его, как всегда, никто не слушал.

Глава вторая

Страсти по Игорьку

Сжигая адскую смесь из разбавленного водой бензина и старого отработанного масла, словно пытаясь рассказать о своей долгой и многотрудной жизни, двигатель «Урала» то, захлебываясь, частил, то трагически замолкал, а то вдруг выстреливал, возмущаясь и протестуя, черными оглушительными выхлопами.

Выстроившаяся в два ряда вдоль лежащей на промороженном асфальте ярко-красной, с ядовито-зелеными полосами по бокам «дорожки», община православного храма во имя Благоразумного разбойника ИТУ 4/12-38 с привычным волнением ждала встречи со своими духовными отцами и земными покровителями.

Но привычное волнение сменилось вдруг непривычным: «Урал» предательски вильнул, резко меняя направление движения, и, вместо того чтобы ехать сюда – к храму, к общине, к Игорьку, двинулся туда – к Белому дому, к начальству, к Хозяину. Не верили своим глазам, но для Игорька подобный поворот событий не стал неожиданностью, – он выматерился, перекрестился, снова выматерился, снова перекрестился, после чего повернул голову влево и попросил у стоящего за левым плечом Налёта сигарету. В ответ Налёт виновато развел руками. Тогда Игорёк повернул голову вправо и попросил сигарету у стоящего за правым плечом Лаврухи. Тот виновато похлопал себя по карманам.

– Шу-уйца и Десни-ица… – Игорёк сказал это так, как будто в третий раз выматерился, но креститься уже не стал.

Налёт и Лавруха безмолвно переглянулись: староста называл их Шуйцей и Десницей, одобряя, выделяя и возвышая над остальными членами общины, то были не погонялова, не кликухи, а, можно сказать, почетные звания. Сейчас же эти слова звучали, как оскорбление, и к волнению стала прибавляться растерянность.

Между тем мотоциклетный двигатель чихнул и заткнулся, «Урал» дернулся и остановился у самого входа в Белый дом. Несколько долгих секунд ездоки сидели неподвижно, видимо привыкая к тишине и отсутствию тряски, после чего о. Мартирий поднялся и стал помогать выбраться из коляски своему спутнику. Происходило все это долго и бестолково, а почему – издалека не понять… И тут же стало происходить еще более непонятное – из дверей Белого дома вылетели какие-то люди, и, размахивая руками, кинулись к мотоциклу.

Торопливо приложив палец к углу глаза и вытянув веко в щелочку, Игорёк подался вперед – зрение у старосты было неважное, но при занимаемом в зоне положении он не мог позволить себе носить очки.

– Кто… там? – хрипло спросил Игорёк, ничего толком не разглядев.

– Сестры, – торопливо ответил Лавруха.

– Они, – подтвердил Налёт.

Игорёк горько усмехнулся. Это тем более не стало для него неожиданностью. Сглотнув скребущую горло слюну, не оборачиваясь, он нервно крикнул, обращаясь ко всем стоящим за спиной.

– Есть у кого-нибудь закурить?!

Ответом было молчание, означавшее «нет». А между тем пачка сигарет лежала в кармане чуть ли не каждого, а у того же Лаврухи даже две: «LM» для себя, любимого, и «Прима» для «стрелков», но если бы даже Игорёк упал сейчас перед ним на колени, вымаливая сигарету, Лавруха все равно не дал бы. Себе дороже – знал Лавруха. Себе дороже – знали все. Раньше община курила, как все в зоне курят, примерно по пачке в день, но три месяца назад в один из таких своих приездов о. Мартирий произнес с амвона яростную проповедь против курения, называя табачный дым «бесовским фимиамом» и сравнивая это занятие с известным, но глубоко оскорбительным для каждого нормального зэка блудодеянием. В тот же день члены общины друг перед другом покаялись, изломали и выбросили все свои сигареты, отказывшись от курения раз и навсегда, но уже на следующий день к вечеру с неудержимой страстью закурили, и теперь курили даже больше, чем до Мартириевой проповеди. Нельзя, однако, сказать, что проповеднические труды настоятеля прошли бесследно – если раньше православные «Ветерка» курили явно, получая от этого удовольствие, то теперь процесс курения производился тайно – в страхе и покаянных терзаниях, и ни о каком удовольствии говорить уже не приходилось. Многим хотелось сейчас протянуть старосте сигарету – ведь это означало бы немедленное над стоящими в общем ряду возвышение, но знали все, что возвышение будет небольшим и коротким, а неминуемое за ним падение долгим и глубоким – память у Игорька была цепкая и злая, придет время, и он спросит: «Почему у тебя в кармане сигареты, брат? Ты куришь, брат?» А о том, что может за этим последовать, было страшно подумать.

– Так их же там только две… – проговорил Игорёк, слезящимся от напряжения глазом вглядываясь в происходящее у Белого дома.

Налёт и Лавруха не поняли, что имеет в виду староста, но спросить не решились.

– Две сестры, две… – закончил свое высказывание Игорёк.

– А-а, – поняв, закивали Налёт и Лавруха. – Две, да, две, мы и сказали – две!

– Вы сказали – сестры, а сколько – не сказали! – возмущенно напомнил Игорёк. – Их должно быть три! Кто, кто – там?

– Кума и Спица!

– Они! – торопились с ответом Налёт и Лавруха.

– А Хозяйка где? Где Фотинья?! – Игорёк требовал ответа, которого его подручные заведомо не могли знать.

Но тут же гнев сменился на милость, нотки надежды пробились вдруг в голосе Игорька. Ведь если Фотинья не вышла встречать монахов, значит, ее там нет, а без Фотиньи монахи долго задерживаться в Белом доме не станут – сядут сейчас на свой драндулет и примчатся сюда, где их ждут, встречая так, как никогда еще не встречали – по архиерейскому, можно сказать, разряду.

Монахи приезжали в зону уже два года, и поначалу все шло хорошо, но однажды сломалось. С того момента Игорёк прямо связывал каждый их приезд со вторым пришествием, говоря убежденно: «Второе пришествие я переживу легче». Недавно Игорёк заметил в своих черных, по образному выражению Славы Дуракова, жуковых волосах седину. Целых семь седых волосков вырвал из своей головы Игорёк, а ведь было ему от роду всего лишь двадцать три годка! В бытность свою на воле Игорёк мечтал о блестящей карьере телевизионного ведущего какого-нибудь шоу вроде «Угадай мелодию» и к своей внешности относился предельно бережно. «Лицо это всё!» – любил он повторять слышанную где-то фразу. Лицо. Не тело. На воле Игорёк был завзятым наркоманом, за наркотики и сел, точнее, за связанный с ними разбой, повлекший убийство, – руки и ноги его были нещадно исколоты и местами выглядели, как бритая свиная щетина, но лицо оставалось таким, что хоть сейчас на телеэкран. Когда-то Игорёк восхищался Валдисом Пельшем и открыто ему подражал, но, став старостой православного храма, не скрывал своего презрения к шоумену.

– Пельш? – кривясь, переспрашивал Игорёк, когда слышал это имя. – Да он же прибалт, католик, еретик! Нет, вы мне про него больше не говорите!

То, конечно, была ошибка – никак не следовало вырывать семь седых волосков, потому что буквально на следующий день их было уже не семь, а страшно сказать сколько. Лавруха сразу говорил, что нельзя этого делать, а Лавруха знал, что говорил – Лавруха на воле парикмахером работал. За что и сел. То есть не за профессию парикмахера сел, за это у нас пока еще не сажают, сел Лавруха за то, что в рабочее время на рабочем месте зарезал живого человека – распанахал опасной бритвой горло от уха до уха. А тот вскочил и побежал! Ох и смеялся Лавруха, сквозь стекло витрины наблюдая, как клиент, внешне похожий на выкипающий кофейник с откинутой крышкой, подбежал к своим «жигулям», сел, завел, поехал и у знака «STOP» остановился навсегда. Смеялся Лавруха и когда менты за ним приехали, и когда увозили, смеялся – смеялся до тех пор, пока в отделении не появилась его жена и, размахивая сумочкой, не заорала с порога: «Смеешься, сволочь? Я из-за тебя лучшую подругу потеряла!» – «А при чем тут подруга?» – спросил Лавруха, досмеиваясь. «А при том, – продолжала неистовствовать жена, – что ты ее любовника зарезал!» – «А разве не твоего?» – озадачился свежеиспеченный убийца.

Дело заключалось в том, что за три дня до убийства в парикмахерской Лавруха обнаружил в сумочке жены фотографию носатого мужика, насмешливое, если не сказать глумливое, выражение лица которого его, законного супруга, до глубины души оскорбило. Два дня бродил Лавруха по родному городу с опасной бритвой в кармане и с надеждой в душе встретить носатого, а на третий день обнаружил его сидящим в парикмахерском кресле. Дальше случилось то, что случилось и что так развеселило Лавруху.

И вдруг выяснилось – ошибка: жена с подругой перепутали фотки своих любовников, которые разглядывали на досуге, отмечая достоинства их и недостатки. И в доказательство своих слов Лаврухина супруга предъявила вконец обескураженному Лаврухе фотографию своего любовника. Тот был курнос, смотрел приветливо и не вызывал ни малейшего желания его зарезать. Двенадцать лет срока Лавруху не расстроили – ему, по натуре тугодуму, требовалось время, чтобы ответить на непростой вопрос: «Кто привел к нему того, кого он искал, оказавшегося не тем, кого искать следовало?». Просидев три года, Лавруха на него окончательно ответил и, так от противного уверовав, прибился к храму, где был настолько приближен к старосте, что мог давать ему советы по уходу за волосами. Лавруха просил Игорька по поводу седин не отчаиваться, потому что сейчас продаются отличные импортные краски, но Игорька это не успокаивало – краска, даже самая лучшая, остается краской, а натуральный цвет есть натуральный цвет. Ежедневно, после вычитывания утреннего правила и завтрака Игорёк садился к зеркалу, выискивая у себя новые седины и безжалостно их выдирая. Это сделалось чем-то вроде бзика, но никто в общине не решался Игорьку сказать, что если он будет так неразумно себя вести, то к концу срока вообще без волос останется. Бзик прекратился внезапно, и прекратил его Лавруха, причем уже не как парикмахер, а как чтец. В один из вечеров читали по обыкновению Священное Писание – на церковнославянском, после того как о. Мартирий сказал, что современный русский язык Богу, что людям собачий лай, а церковнославянский угоден и приятен, – только на церковнославянском и читали, и делал это Лавруха, быстро освоивший богослужебный язык и имевший приятный для слуха баритон. И вот на словах: «Вам же и власи главнии вся изочтени суть»[42] чтец вдруг замолчал, и молчание его длилось так долго, что община стала между собой переглядываться, имея в виду понятно кого, а когда Лавруха скорчил потешную рожу, став похожим на сушеную грушу, кто-то, не выдержав, прыснул смехом… Как хороший артист во время спектакля не реагирует на внезапные аплодисменты, а продолжает выступление, так и Лавруха вернул своему лицу приличествующее моменту выражение и продолжил чтение, налегая на церковнославянскую букву «ща», – при произношении напоминающую звук хряща. Когда все это безобразие происходило, Игорёк делал вид, что ничего не понимает, но, оставшись потом наедине с Лаврухой, прямо спросил, что означает его поведение. Лавруха долго не мог взять в толк, о чем идет речь, а когда наконец до него дошло, довольно правдоподобно объяснил, что в тот момент, когда читал о волосах, сочтенных на голове человека, у него вдруг страшно засвербило в носу, и он просто был вынужден замолчать, и, чтобы не чихнуть во время ответственного чтения, собрал волю в кулак, что не могло не отразиться на выражении лица. Игорёк не поверил и предложил перекреститься. Лавруха перекрестился трижды. Игорьку показалось это подозрительным, и он предложил поклясться на пидора.

– Сказано: «Не клянитесь», – робко напомнил Лавруха.

– Ты это мне говоришь? – удивился Игорёк, и Лавруха поклялся.

Из всего этого Игорёк вынес убеждение, что Шуйца копает под него подкоп, который конечно же следовало обрушить и погрести под завалами подкопавшегося. Сделать это было просто – поменять Шуйцу и Десницу местами: правого поставить слева, а левого – справа, что вызовет в их умах смятение, и им будет уже не до вожделенного места старосты. Но перемену мест слагаемых, от которых сумма меняется, пришлось отложить из-за множества более серьезных проблем, первой из которых были мыши. «Кот из дома – мыши в пляс» – это не про мышей сказано, но и про мышей тоже. Исправительно-трудовое учреждение № 4/12-38, в округе называемое «четверкой», а отбывающими в нем наказание – «Ветерком», неуклюже расплющилось на впалой макушке лысого холма, как утверждали многие – кургана, под которым, по тем же утверждениям, был погребен то ли Мамай, то ли Бабай, то ли еще какой древний хрен. Говорили также, что впадина, в которой «Ветерок» лежал, образовалась от удара огромного метеорита, а может, даже и кометы, миллион лет до нашей эры. Как бы то ни было, но дуло там страшно. Все время что-то где-то завывало, посвистывало, ухало, скребло, звенело, дребезжало и – дуло, дуло, дуло…

Легко привыкнуть к солнцу, нетрудно – к снегу, можно – к дождю, но к ветру привыкнуть нельзя, как, к примеру, нельзя привыкнуть к волчьему вою. Волки, к слову, в окрестных перелесках водились, в «Ветерке» их было иногда слышно, и выли серые не на луну – на ветер, зловеще ему подпевая.

Волки – это, конечно, неприятно, но гораздо большей неприятностью оказались мыши. С наступлением осенних холодов и бескормицы с бывших колхозных, а теперь бесхозных, давно незасеваемых полей тьмы и тьмы мелких серых тварей снимались с насиженных мест и шли туда, где был корм, он же грев, – в зону. Пройдя волной по жилым помещениям с пустыми тумбочками и по «промке» с ее несъедобными железяками, мыши якорились в трех местах – в столовой, на складе пищевых продуктов, но, главным образом, в храме во имя Благоразумного разбойника, где и был настоящий грев. Как подобает православным христианам, общинники стойко переносили это испытание, но всякие, по выражению Игорька, нехристи, могли при встрече спросить с насмешливой интонацией в голосе:

– Говорят, у вас в церкви мыши жирные?

– Ага, – отвечал на это Игорёк, не глядя на любопытствующего. – Вчера завалили самца – шесть трехлитровых банок смальца натопили. Приноси свою горбушку – намажем.

Когда подлые языки говорили про жирных церковных мышей, они имели в виду Подсобку – несколько примыкающих к храму, разделенных узким коридором комнат. В одной, самой большой, названной сухо, но произносимой нежно – продсклад, хранились запасы круп, макарон, сахара и прочей нескоропортящейся снеди, а также туалетной бумаги, зубочисток, ухочесалок и совершенно ненужной в зоне ерунды, присланной неведомыми доброхотами по принципу: «На тебе, боже, что нам негоже», – вроде домашних спиртомеров и конторских дыроколов. Чай, конфеты, печенье были рассованы под шконками еще одной комнаты, которую община уважительно именовала кельей и в которой в ночь с субботы на воскресенье почивал на персональной широкой шконке Игорёк, а на узкой двухъярусной спали Шуйца и Десница. За фанерной перегородкой находилась трапезная – длинный стол, по краям которого стояли два конторских с высокими спинками стула, а по бокам – вытертые до блеска худыми зэковскими задницами лавки. Стулья предназначались о. Мартирию и о. Мардарию, когда те участвовали в совместной трапезе после воскресной литургии. В остальные дни на стулья никто не садился, даже Игорёк. В последней комнате стояли две настоящие железные кровати с панцирными сетками, на стенах висели дешевые коврики, на окне – тюль и занавески, а на подоконнике торчал в стакане пластмассовый цветок. Комната эта называлась покоями, здесь в дни своего приезда почивали монахи. В углу, под образами, висела всегда горящая лампадка. Продуктов в покоях не держали.

Продуктовое богатство не с неба сыпалось – его присылали в зону различные благотворительные фонды, чаще закордонные, с сопровождающими лицами и непременным условием не передавать дары администрации, справедливо полагая, что та все разворует. С появлением в «Ветерке» храма и общины при нем дары принимал староста общины Зуйков Игорь Иванович. Игорёк сам не воровал, другим не давал, но почти ничего и не раздавал, а складывал и оберегал. Не из жадности – из жажды власти. Это в Китае винтовка рождает власть – Игорёк слышал однажды и запомнил известное выражение председателя Мао. На зоне же власть рождает грев.

«Грейтесь и питайтесь» – эти слова апостола Иакова были написаны крупно над входом в Подсобку, но войти в нее могли только те, кого Игорёк туда пускал. Для них слова «у Христа за пазухой» были не образом, а волшебной реальностью – столующийся в трапезной счастливчик так и писал в родную деревню старухе-матери: «Здравствуй, мама, я живу хорошо, у Христа за пазухой». Игорька уважали, Игорька боялись, на Игорька смотрели с надеждой и подобострастием, а про жирных церковных мышей спрашивали те, кто окончательно потерял надежду подсосаться к Подсобке.

На власть, рожденную гревом, раньше покушалась администрация, периодически устраивая конфискации под видом шмонов. Вертухаи так тогда разожрались, что с трудом поднимались на свои вышки. Даже в алтарь однажды ворвались, но Игорёк этого ждал и не замедлил воспользоваться. Перевернув в церкви все вверх дном и превратив шмон в погром, он сфотографировал на поляроид эту ужасающую картину и через людей с воли послал фотографии о. Мартирию. Тот увидел, взъярился, вскочил на мотоцикл и рванул в К-ск, к начальнику К-ского УИНа[43], откуда в «четверку» пришла вскоре бумага, строжайше запрещающая «производить досмотр вещей и предметов в православных храмах и других учреждениях культа, расположенных на территории исправительного учреждения», а так как никаких других учреждений культа, кроме православного храма, в «Ветерке» не было, его община получила охранную грамоту, которую Хозяин назвал ярлыком, сразу поняв, что это камень в его огород – первый, но не последний.

– Православная мафия в действии, – мрачно прокомментировал он тогда приказ вышестоящего начальства.

Это не было образом. Хозяин пребывал в искреннем убеждении, что таковая мафия существует, и приводил следующее доказательство: «Они и ручку своему бородатому целуют, как в “Крестном отце” Дону Корлеоне». Сравнение убеждало не всех, но насчет крестного отца Хозяин был прав: о. Мартирий крестил начальника К-ского УИНа, после чего у него и его жены, людей уже немолодых и бездетных, потерявших надежду на продолжение рода, ровно через девять месяцев родился мальчик. Надо ли говорить, как после этого начальник К-ского УИНа относился к своему крестному отцу? Не то что руки, а небось и ноги готов был ему целовать, и, пожалуйся ему о. Мартирий на мышей, небось такую санэпидстанцию на «Ветерок» натравил бы, что тут не только мыши – люди бы передохли. Но, видимо, с высоты своего богатырского роста о. Мартирий долго не замечал мелких грызунов и прореагировал на них только тогда, когда во время службы мышь забежала под край его священнического облачения и, выбегая, запуталась в кисее. Выразительно посмотрев на прислуживавшего в алтаре Игорька, о. Мартирий спросил:

– Мы в православном храме или в буддийском дацане?

О. Мардарий, который обычно за всех вступался, на этот раз промолчал. Известно: толстяки мышей боятся, а о. Мардарий был толстяк.

Произошедшее Игорёк посчитал для себя черной меткой и, пожалуй, слишком рьяно взялся за собственное земное спасение. Раздобыв через к-ских бандитов крысиного яда, староста разложил его где можно и где нельзя, и то, что услышал затем от о. Мартирия, было для него самой настоящей черной меткой.

– Причастников хочешь потравить, сатана! – возмущенно воскликнул иеромонах.

– Но что же мне делать? – жалобно проговорил Игорёк и получил ответ, который должен был получить, потому что других ответов о. Мартирий, кажется, не знал.

– Молиться!

Однако молиться Игорьку было некогда. По спецзаказу в промзоне или, как здесь говорили, «на промке», была изготовлена пробная, в двадцать пять штук, партия мышеловок. На промке гнули пружины для входных дверей – их и использовали для изготовления машин мышиной смерти. Для безотказной приманки Игорёк щедро выделил из своих запасов целую головку пошехонского сыра. Дело пошло. Резкие, похожие на винтовочные выстрелы щелчки заставляли по ночам испуганно просыпаться, но сладкое чувство мести тут же убаюкивало – мощные стальные скобы рассекали несчастных зверюшек, и их серые тушки разлетались, как при подрыве гранатой.

Полагая, что реакция о. Мартирия на появление в храме орудий убийства, каковыми, как ни крути, являются мышеловки, будет отрицательной, перед каждым приездом монахов в зону их убирали и прятали, да и само упоминание слова «мышеловка» было строжайше запрещено. Мышиное поголовье меж тем пошло на убыль, и даже сам о. Мартирий однажды поинтересовался, как удалось этого добиться.

– Молюсь, – смиренно ответил Игорёк, как подобает отвечать пасомому своему духовному пастырю.

Для ускорения истребительного процесса на промке был размещен заказ еще на сто двадцать пять отлично зарекомендовавших себя убийственных механизмов. Победа была близка, но тут случилась памятная история с Дураком…

Во время литургии, когда вслед за о. Мартирием все упали на колени, раздался вдруг характерный щелчок. Игорёк мгновенно сориентировался, резко выпрямился и, вывернув шею, взглянул туда, откуда донесся предательский звук. В углу, где всегда молился, стоял на коленях и прижимался к полу лбом Слава Дураков. «Поднимешься – отлучу», – мысленно пригрозил ему Игорёк, и, словно услышав угрозу, Дурак оторвал лоб от пола только тогда, когда о. Мартирий с о. Мардарием исчезли за закрытыми царскими вратами. Кожу на лбу Дурака рассекло от одного края до другого, он часто моргал и дурацки улыбался, крепко сжимая губы, – на этой литургии Дурак должен был причащаться и опасался, что кровь затечет в рот. К Пилюлькину бежать было некогда, рану наскоро перевязали Дураковой же портянкой.

– А это что еще за Чапай? – удивленно спросил о. Мартирий, глядя на стоящего в очереди причастников Дурака.

– Заставь дурака Богу молиться, – отшутился Игорёк, который стоял рядом, прикладывая полотенце к губам причастившихся, но сумел заметить во взгляде о. Мартирия живой интерес к Дураку. Именно в тот момент Игорёк понял, что Дурак – не дурак, что случайно заряженную мышеловку оставить на полу вряд ли могли, а подкладывать Дураку свинью в виде той же мышеловки ни у кого не было резона – не та фигура Дурак, чтобы разводить его на таком высоком уровне. Все это означало, что Дурак сам подложил себе мышеловку и сам сунул в нее свой дурацкий лоб с целью обратить на себя внимание о. Мартирия, чтобы потом при первом удобном случае занять место старосты. Доказательств у Игорька не было, но он не нуждался в доказательствах. В подобных случаях Игорёк всегда вспоминал Сталина, которого за всю его долгую верховную жизнь никто ни разу не предал, потому что вождь уничтожал предателей еще до того, как у тех могла возникнуть мысль о предательстве. Но, прежде чем расправиться с Дураком, нужно было время, чтобы о. Мартирий о нем забыл, и теперь в дни приезда монахов в зону Игорёк прятал его подальше от монашеских глаз – вот и сейчас в ряду встречающих Дурак стоял последним. А чтобы у того не было возможности сыграть на опережение, представив в качестве доказательства мышеловку, от них решительно избавились – сдали в к-ский хозмаг на реализацию, заказ же на новые был срочно аннулирован.

– Нужен кот! – так сформулировал тогда задачу дня Игорёк.

По-хорошему с кота следовало начинать, и тогда никаких проблем не было бы, но, оказывается, не так просто найти кота, который ловит мышей. О. Мардарий несколько раз поднимал этот вопрос, мол, «что же вы кошечку не заведете-нат, кошечка животное православное-нат, в храме уместное-нат». Игорёк согласно кивал, про себя усмехаясь, – в «Ветерке» сидели такие орлы, для кого и кошка – женщина.

– Кот, и только кот, – подтвердил Игорёк свою установку.

В результате сложных многоступенчатых переговоров с волей кота удалось найти – как и крысиный яд, его прислали в зону к-ские бандиты. Не в подарок, не за здорово живешь, а, как было сообщено в сопроводительной маляве, – в лизинг с посуточной оплатой. После дефолта девяносто восьмого года в К-ске крышевать было решительно некого, бандиты обнищали вместе с остальным народом, который еще недавно насмешливо называли терпилами. Поменяв новые «девятки» на старые «копейки», бандиты продавали по дешевке свои «голды», но их никто не покупал – не на что, да и незачем. Кот давал жить всем – и воле, и зоне. Он был серый в прозелень, с полосами не только продольными, но и поперечными, огромный, тяжелый свинцовой тяжестью. Плотно встав на своих четырех лапищах посреди продсклада, как локатором, кот повел из стороны в сторону здоровенной башкой и метнулся в дальний угол, разваливая коробки с макаронными изделиями и обрушивая на головы потрясенных общинников банки с морской капустой. Мыши панически запищали, и с того момента их никто не видел больше и не слышал. По документам кота звали Чарли, но имя это в православной среде не привилось – он стал Котаном, как окрестил его Слава Дураков – Котаном Милостивым. После известного случая с мышеловкой ко всему исходящему от Дурака Игорёк относился резко критически, но новое имя кота нравилось даже ему. Для сохранения драгоценной шкуры тигрового впрозелень котяры староста выделил двух общинников, которые пребывали при животном – кормили, расчесывали, натужась, выносили на двор гадить.

Впрочем, коту было безразлично, как его называли, Чарли или Котан, он даже на кис-кис не реагировал – настолько был горделив. Его влекла и интересовала лишь чужая плоть. Во всех живых существах кот видел кошек, и стоило только кому во время молитвы начать бить поклоны, как этот маньяк бесшумно появлялся сзади, наваливался на спину, сдавливая лапами шею, поигрывая коготком в районе сонной артерии, пресекая тем самым попытки к сопротивлению, и, похотливо урча в ухо несчастного молитвенника, начинал делать известные движения взад-вперед, по-научному именуемые фрикциями.

Смеялись, но невесело.

– Он нас здесь всех опидарасит, – прямо выразился Лавруха.

– Страшное дело, – поежился Налёт.

– Еще страшнее, если зона об этом узнает, – задумчиво глядя на нагло развалившуюся посреди трапезной тушу кота, подытожил Игорёк. Он не любил кошек. И собак тоже не любил. И даже не то чтобы не любил, просто не видел в их существовании смысла. Его интересовало только то, что имело отношение к власти, именно о ней шла сейчас речь, но никто, кроме него, об этом не знал.

– Коту нужна кошурка! – вдруг вступился за Котана Дурак.

– Коту – кошурка, а Дураку – дурка? – лихо срифмовал Игорёк.

Староста шутит – надо смеяться, но смеялись невесело – всех страшила мысль о том, что зона может узнать, что вытворяет с ними здесь этот котяра. Выход нашли: на время общей молитвы животное запирали в монашеских покоях, ставя перед ним миску со сгущенным молоком – сладкое этот гад менял только на сладкое. Вылакав сгущенку, Котан довольствовался суррогатом живой плоти – пуховой подушкой о. Мардария, – мял ее до тех пор, пока та не начинала походить на расплющенную на шоссе кошку. На подушку о. Мартирия кот почему-то не посягал.

И все бы хорошо, но третьего дня Котан пропал. Хранители тела кота были немедленно отлучены от Подсобки, но ситуацию это не спасало. В ту же ночь полчища оголодавших серых тварей ворвались в храм и стали в нем бесчинствовать, как крестоносцы в поверженном Константинополе. Уже в день пропажи кота кто-то стукнул на волю, и без промедления от бандитов прилетела малява, в которой братва выражала свою глубокую обеспокоенность пропажей эксклюзивного домашнего животного, и в случае безвозвратной потери их кормильца требовала громадную денежную компенсацию.

Котана искали в двадцати отрядах и нигде не находили. Оставался последний – 21-й, за редким исключением (Дурак) община сходилась во мнении, что именно опущенные закрысили кота, а найти у них что-либо практически невозможно – чушки знали канализацию «Ветерка», как свои пять пальцев, и могли спрятать там не кота – чёрта.

В отношении дальнейшей судьбы хвостатого спасителя община разделилась пополам. Одни – их можно было назвать оптимистами – верили, что Милостивый Котан жив и скоро через третьих лиц петухи потребуют за него выкуп чаем и сигаретами. Пессимисты же считали, что пидарасы украли кота из мести за якобы убитого якобы Игорьком якобы Степана – убили и съели, разумеется, предварительно изнасиловав.

Допытываться у опущенных правды было делом пустым, их можно только бить и бить, до тех пор пока Котан не будет возвращен – живой или тушкой. Но карательную операцию пришлось отложить из-за планового приезда монахов.

Во время последней бурной дискуссии о том, как следует покарать котокрадов, а, скорее всего, и котоедов, Игорёк молчал, но, когда община обратила на него свой внимающий взор, произнес загадочную, озадачившую всех фразу:

– Карать будем не мы, а нас…

Глава третья

Хозяин

Просто случайно совпало: Хозяин, он же начальник ИТУ 4/12-38 Марат Марксэнович Челубеев, находясь в своем служебном кабинете, направлялся от стола к окну, чтобы открыть форточку, так как после затянувшейся на два часа пятиминутки воздух в помещении сгустился и протух, и, глядя в окно, увидел, что мотоцикл с монахами, которые должны были сегодня приехать в возглавляемое им исправительно-трудовое учреждение, движется не к церкви, как обычно, а – сюда, к административному зданию. (Челубеев никогда не называл место своего служебного пребывания Белым домом и запрещал так называть его подчиненным, усматривая в этом распространившееся в последнее время низкопоклонство перед Америкой.) Чуть погодя, мотоцикл скрылся из вида, но звук заезженного двигателя был хорошо слышен, он делался громче, еще громче и, чихнув вдруг где-то совсем рядом, замолк.

Челубеев остановился у окна, заглянул вниз и увидел, что у скрытых бетонным козырьком ступеней крыльца стоит «Урал», а на нем восседают монахи. Удивляясь и недоумевая, Марат Марксэнович наблюдал за происходящим: вот бородатый крестится, встает, расправляя широченные плечи, топочет сапожищами по земле, словно проверяя ее надежность, соединяет на груди две своих бороды в одну, снова крестится и спрашивает что-то у сидящего в коляске толстяка, который не может сам оттуда вылезти, так как на коленях его лежит туго набитый мешок. Толстяк не отвечает, растирая рукавичкой замерзшее лицо так, что щеки трясутся, тогда бородатый одной рукой хватает мешок за горловину, без видимых усилий поднимает его и ставит на землю, после чего снова что-то спрашивает, но толстяк снова не отвечает – сняв рукавицу, он щупает пальцами побелевший кончик своего носа и спешно его разминает, как разминают застывший комок пластилина. На коленях толстяка, закрывая живот и грудь, стоит предмет, внешне щит напоминающий, – большой обернутый мешковиной и перевязанный крест-накрест бельевой веревкой прямоугольник. Бородатый берет его за край, пытаясь поднять, но неожиданно это не удается.

– Да пусти же, отец! – укоризненно восклицает он, да так громко, что и Челубеев за закрытыми окнами слышит. Видимо, толстяк все же отпускает с внутренней стороны веревку, за которую так крепко держался, щит взлетает над его головой, и бородатый бережно кладет его сверху на мешок.

А через мгновение из-под козырька крыльца, как две курицы, раскрылетясь, Людмила Васильевна с Натальей Васильевной вылетают и кидаются к бородатому руку его целовать. Со стороны это выглядело так комично, что Челубеев прыснул смехом, – в последнее время он воспринимал жизнь трагически, но в мелочах оставался смешлив. Неважное настроение, связанное с приездом в руководимое им учреждение ненавистных священнослужителей, мгновенно улучшилось. Марат Марксэнович распахнул наконец форточку и с удовольствием вдохнул свежий морозный воздух. А внизу разворачивалась бесплатная комедия: чмок-чмок, чмок-чмок-чмок! – чмокают женщины бородатому дядьке его здоровенную обваренную клешню. Как сидели в бухгалтерии в кофточках-туфельках – так и выскочили на мороз. Придатки простудите, дуры! Или они вам уже не нужны, жены-миноносицы? Это еще летом Светка домой прибежала, сияет вся и прямо с порога:

– Нас сегодня о. Мартирий с женами-мироносицами сравнил.

А Челубеев, хотя прекрасно все слышал, сделал вид, что туг на ухо:

– С миноносицами?

А она в ответ:

– Свинья!

Так и сказала: «Свинья». Челубеев растерялся даже – за неполные четверть века супружеской жизни жена ни разу не называла его этим словом. Разными называла – хлеще, язык у Светки острый, как этот тещин язык, – жало, а не язык, иной раз кажется – раздваивается на конце, но Челубеев никогда не обижался, потому что говорила жена всегда по делу, да так озорно, что сам иной раз про себя восхищался: «Ай да Светка! Ай да жена моя!» А со «свиньей» тогда озадачился, потому что никогда раньше этим словом его не называла. Сравнивала – да, бывало: «Напился, как свинья», но опять же – ласково почти. А здесь безо всякого «как» и без капли юмора: «Свинья!» Марат Марксэнович не понял, но спрашивать не стал – сделал вид, что не заметил, и в бурном течении семейной жизни та «свинья» больше не всплывала.

А «миноносицы» остались! Компотом, что ли, напоили они их тогда, вишневым, что ли… Летом дело было – жарища, пылища, монахи приехали грязные как черти, а навстречу все три – с холодненьким в хрустальном графинчике, вишневый, Светка варила. Компот ее коронка. Мясо жареное и компот. Бородатый выпил и выдал: «Вы как жены-мироносицы». А Челубеев переделал в миноносиц и не раз их потом так называл, даже на общих собраниях коллектива, с удовольствием наблюдая, как у Светки гневно ломаются брови, Людка вертеться начинает, как будто под ее мясистую задницу конторскую кнопку подложили, а Наташка идет красными пятнами.

А вот и их мужья – появляются на крылечке и там же остаются, не решаясь дальше двигаться. И ведь тоже теперь мафия! Его, Челубеева, заместитель Шалаумов Геннадий Николаевич и начальник оперчасти Нехорошев Николай Михайлович – зам и кум. Стоят, жмутся – противно смотреть! А ведь были нормальные мужики! И попить, и попеть, и налево сходить, а теперь ходят как в воду опущенные.

Гудя, как в пустой стакан, в форточку тянул злой простудливый ветер. Челубеев сквозняков не боялся, но недолюбливал, однако следовало еще полить цветок, и, хотя вчера его поливал, лишним не будет – тещин язык воду любит. Челубеев взял стоящую здесь же детскую пластмассовую лейку без ситечка на конце и тоненькой струйкой стал лить воду в горшок.

А женщины от бородатого не отлипают, ногами сучат от счастья.

– Благополучно доехали, батюшка? – спрашивает Людмила Васильевна и от восторга ладошки на груди складывает и разъединяет, складывает и снова разъединяет, а Наталья Васильевна руки в стороны разводит и опускает, разводит и снова опускает:

– Благополучно, батюшка?

– Вашими молитвами, сестры, – отвечает о. Мартирий, задумчиво постукивая носком сапога по переднему колесу мотоцикла.

– Перекувырнулись, два раза-нат! – радостно сообщает о. Мардарий, выбравшись наконец из коляски и счищая с подрясника прилипший ворс от мешковины.

– Как перекувырнулись? – Людмила Васильевна прижимает сцепленные ладошки к пышной груди и не расцепляет, а Наталья Васильевна бьет себя ладонями по узким бедрам и застывает:

– Как перекувырнулись?

О. Мартирий поднимает на о. Мардария укоризненный взгляд.

– Господь с тобой, отец! Что народ пугаешь? Разве это перекувырнулись? Просто набок легли. Вот в позапрошлом месяце правда перекувырнулись, целый час потом по дороге ползали, рассыпанный лук собирали.

О. Мардарий немедленно вспоминает то дорожное происшествие и весело смеется.

– Я уже думал, всё-нат, конец-нат!

– Когда о. Мардарий упал, земля вздрогнула, как при взрыве, – шутит о. Мартирий, внешне оставаясь совершенно серьезным.

Толстяк же смехом заливается, как будто его под мышками щекочут, и, вытирая слезы пухлой ладошкой, пытается передать подробности:

– Вот-вот, думаю, предстану пред Господом-нат! А меня лук-нат, по спине-нат, бум-бум-бум-нат! А я думаю – бомба-нат! Осколки-нат! Какая бомба-нат?! Какие осколки-нат?! – И так хохочет, что Людмила Васильевна и Наталья Васильевна тоже начинают смеяться, смущенно прикрывая рты ладонями.

И мужья их, стоя на ступеньке крыльца, робко улыбаются.

Но начавшееся было веселье обрывает остававшийся все это время невозмутимым о. Мартирий.

– Много бесов вокруг смерти нам желают, – просто сообщает вдруг он.

– Окрест нечестивии ходят, – подтверждает о. Мардарий, вмиг становясь серьезным, даже скорбным, и все замолкают.

О. Мартирий между тем сильно раскачивает мотоцикл и, не услышав в бензобаке ответного плесканья топлива, молча озадачивается.

– Не на бензине ездим-нат, на молитве-нат, – поняв, в чем дело, комментирует ситуацию о. Мардарий.

– Без бензина тоже нельзя, – задумчиво произносит о. Мартирий и во второй раз осаживает своего спутника. – А ты, отец, не напускай мраку, не пугай, говорю, народ. Небесная заступница с нами в пути была, разве могло что случиться? – Он переводит взгляд на завернутый в мешковину квадрат и благодарно, с чувством осеняет себя крестным знамением. И тут же, трижды, с быстрыми земными поклонами крестится в том же направлении о. Мардарий. Не вполне понимая, что происходит, женщины копируют действия своих духовных наставников, причем Людмила Васильевна крестится трижды, с поклонами, как о. Мардарий, а Наталья Васильевна только один раз, явно подражая о. Мартирию. Совсем уже ничего не понимая, мужья их на ступеньках тоже крестятся, но делают это так, что непонятно не только сколько раз, но и делали ли это вообще – может, почесались или смахнули с одежды пыль.

Какое-то время все неподвижно и безмолвно смотрят на таинственный прямоугольник в мешке, однако женское любопытство берет верх, и Людмила Васильевна спрашивает о. Мартирия громким заинтересованным шепотом:

– А что там, батюшка?

– Что, батюшка? – Наталья Васильевна тоже переходит на шепот, но поскольку голос у нее низкий, звук выходит такой, что даже Челубеев слышит.

О. Мартирий тянет с ответом, задумывается и, остановив свой взгляд на непокрытых женских головах, сам вдруг спрашивает:

– А где же ваши платы, сестры? Нехорошо…

Людмила Васильевна и Наталья Васильевна в одно мгновение сникают, горбятся, скукоживаются, опускают глаза, оправдываясь:

– Не успели, батюшка…

– Увидели вас, обрадовались…

Они готовы уже сорваться и бежать повязывать «платы», но о. Мартирий их останавливает:

– Скажите, сестры, где матушка Фотинья? Почему ее сегодня с вами нет?

Не разгибаясь, Людмила Васильевна и Наталья Васильевна переглядываются и спешно объясняют:

– Сами, батюшка, не знаем!

– Пришли сегодня на работу, а ее нет.

– Домой позвонили – никто не отвечает!

– Юлю спросили – тоже не знает.

– А Челубеев? – неожиданно спрашивает о. Мартирий.

– А Челу… – женщины начинают одновременно отвечать и, подняв глаза на окно челубеевского кабинета, одновременно замолкают, так как обнаруживают там стоящего у окна с открытой форточкой своего начальника, поливающего цветок из детской леечки, вода из которой не льется, потому что там ее нет. Вслед за женщинами вскинулись и посмотрели туда же монахи, а за ними Шалаумов с Нехорошевым вытянули с крыльца шеи, вывернули головы, любопытствуя.

Получалось – подглядывал, подслушивал…

Ситуация была на редкость неприятная, и любой другой наверняка растерялся бы – любой другой, но не Челубеев. «Я тут цветы поливаю. А вы что там делаете?» – безмолвно вопрошал сверху Марат Марксэнович, одаривая невозмутимым твердым взглядом всех, кто снизу на него смотрит: Шалаумова с Нехорошевым, Людку с Наташкой, толстяка и, наконец, бородатого…

Светка говорила, что Мартириева взгляда все боятся. Все, только не Челубеев. Смотри, бородатый, смотри! Челубеев не такие взгляды выдерживал за двадцать пять лет безупречной службы в системе исполнения наказаний. Корреспондент журнала «ИТУ, ИУ, ИЗ и ИК» Эдуард Сак-Саковский правдиво описал весь служебный путь Челубеева в своем большом, на пять с половиной страниц, очерке, его потом вся зона читала и, конечно, зачитала, неудельные небось извели, и хорошо, если только на самокрутки. Там ведь челубеевская фотография была на целую страницу – парадная, поясная. Эдуард обещал авторский экземпляр с дарственной надписью привезти, но не привез пока, закрутился в своей Москве. Но привезет, обязательно привезет или пришлет, он человек слова, и тогда Челубеев никому уже, никому! Будет внукам зачитывать, воспитывая в уважении к старшему поколению. Пишущую шушеру Челубеев не любил, корреспондентов остерегался, но Сак-Саковский оказался не такой, как все. Родственная душа! Всю ночь просидели вдвоем на кухне, по литру приняли на грудь, а утром как не пили. Умылись, зубы почистили и – по коням. Челубеев к себе, Эдуард к себе. «Человек с большой буквы “Ч”» – так очерк назывался. Когда Челубеев первый раз его прочитал, то захотел заново родиться и прожить жизнь не так, как прожил, а как там написано. Конечно, всего не напишешь, но это и не нужно, нужно главное отразить, и Сак-Саковский отразил его, Челубеева, преданность своему делу. Приукрасил, конечно, немного, но без этого тоже нельзя, как говорится, ради красного словца… От приятных воспоминаний на душе потеплело.

Снисходительно и покровительственно глянув на стоящих внизу, Марат Марксэнович вернулся к столу и, устроившись в кресле поудобней, громко крикнул:

– Юль, сделай чайку!

– Щас! – нервно отозвалась из приемной секретарша.

«Фотинью ищете? Ну ищите, ищите свою Фотинью», – насмешливо подумал Челубеев, вспомнив разговор за окном. Не хотелось думать о неприятном, однако думалось. В наше непростое время многие руководящие работники испытывают трудности со служителями культа, но у Челубеева был особый случай. Марат Марксэнович подробно тогда Сак-Саковскому свою жизненную коллизию описал, и тот ни разу не перебил, очень внимательно слушал, и, со всем согласившись, сказал, что напечатать это сейчас не дадут. «Православная мафия в действии?» – обрисовал сложившееся положение Челубеев, и Эдуард его понял: «Точно».

А рассказать было что…

Десять самых счастливых лет своей жизни – с восемьдесят третьего по девяносто третий Челубеев был начальником «Пионерки» – та зона на всю исправительную систему страны гремела. И не какой-нибудь непонятной РФ, а целого огромного СССР – была такая страна, была! Собака. Большая красная собака! У Челубеева раньше в кабинете карта СССР висела, и он любил на нее в минуты отдыха смотреть. Она напоминала несущуюся по земному шару огромную и сильную красную собаку. Москва – глаз, а отмеченные на карте места исполнения наказаний, многочисленные ИУ, ИТУ, ИЗ и ИК – лагеря, словом, зоны виделись почему-то блохами. Все правильно – какая собака без блох? Ох и много же их было! А сейчас? Когда из УИНа прислали новую карту новой страны с коротенькой, короче некуда, аббревиатурой, Челубеев ее на место старой повесил, но на следующий день снял. Не мог видеть. Кошка. И не просто кошка, а дохлая кошка, которую поперек туловища переехали, и теперь лежит она на планете Земля – жалкая, расплющенная, а один глаз вылетел и лежит в стороне – Калининградская область…

Ну и, конечно, гимн… Какой должен быть гимн? Гимн должен быть такой, чтобы, прослушав его, немедленно захотелось что-нибудь для Родины сделать! А от этого? Зевать хочется, а не для Родины упираться. Советский гимн Марата Марксэновича в целом устраивал, хотя там про коммунизм, в который давно никто не верил, очень уж много слов. Сейчас гимн должен быть другой, и Челубеев точно знал – какой.

«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Фашистов, правда, сейчас нет, но есть другие темные силы, которые можно отыскать и конкретно определить… Это до чего ж надо страну довести, чтобы заключенные в своей одежде срок наказания отбывали! У государства, видите ли, денег нет на спецодежду. Нету? Ну тогда и порядка не требуйте! Порядок начинается со страха и заканчивается в единообразии. А сейчас ни того, ни другого нет. Не зона, а бал-маскарад. Одеваются «по гуманитарке», кто во что горазд, не зэки – клоуны! (Челубеев ненавидел слово гуманитарка и связанный с ним гуманизм.)

В «Пионерке» гуманизма не знали, и порядок был, и все было! Во всесоюзном соревновании ИУ, ИТУ, ИЗ и ИК все те годы, за исключением восемьдесят седьмого, когда случился массовый побег, «Пионерка» занимала первые места. Переходящее красное знамя министерства так и стояло в кабинете Челубеева, даже после побега не стали его забирать, чтобы туда-сюда не возить. «Пионерка» располагалась на самом краю К-ской области в бывшем монастыре; стены – полтора метра толщиной – не простучишь, отсюда стопроцентная изоляция заключенных. Те, кто в «Пионерку» попадал, делали все, чтобы никогда туда не возвращаться, – вплоть до самоубийств на этапе. Говорили, что по камерам, которые были раньше кельями, бродят привидения расстрелянных в гражданскую войну монахов. Челубеев лично те слухи проверял, облазил все подвалы, ночевал в одиночках и авторитетно потом заявил: «Вранье!» Никаких привидений не было, а была планомерная и кропотливая работа коллектива.

Коллектив – вот что было! И было руководство коллективом… Не то что «не хочу», но и «не могу» Марат Марксэнович ни разу не слышал в ответ на свое «надо». И если бы ему тогда сказали, что его закадычные друзья Генка Шалаумов и Колька Нехорошев станут тем, кем стали, Челубеев ни за что не поверил бы!

И, конечно, природа тех мест активно помогала… Красота – закачаешься, воздух – не надышишься, тишина – одуреешь. Общие выезды на лоно, спортивные турниры под открытым небом, рыбалка с бредешком, песни у костра под рюмочку-другую – было время золотое! Нет, коммунистов Челубеев и тогда не любил, хотя и являлся членом партии, но иного просто быть не могло, если служишь в системе МВД, да еще на такой должности. «Я член, но не коммунист», как бы шутя, вполголоса, говорил иногда Челубеев в тесной и теплой компании, и Светка отзывалась на эту шутку звонким заливистым смехом, который так всегда любил… Но когда демократы власть в стране захватили, сдавать партбилет или сжигать его прилюдно, как некоторые, Челубеев не стал, а положил документ в служебный сейф на самый низ и взял под козырек, мол, честь имею. Как говорится, что было, то было, из песни слова не выкинешь, а если она тебе не нравится – не пой.

Советскую власть Челубеев скорее не любил, очень уж она была досужая, лезла во все дыры, но, надо признать, был при советской власти порядок, что для человека в погонах очень важно, и были в том порядке свои красота и стройность. Парады на Красной площади, первомайские демонстрации, флаги, транспаранты, пионеры. Пионеров – вот кого не хватало Челубееву в новой жизни, еще больше не хватало «Пионерки»…

«Пионерка» – слово это и сейчас звучало для Челубеева, как самые его заветные слова: мама, Светка, Родина… История «Пионерки» и была для него историей Родины. Дело в том, что когда в двадцать первом году в знаменитом на всю Россию монастыре раскрыли и разгромили подпольный контрреволюционный центр, там была создана первая в К-ской губернии пионерская коммуна, и создала ее девушка, тот заговор лично раскрывшая, – переоделась монашкой и все выведала. Звали девушку Клара, фамилия – Шаумян, говорят, была дочерью двадцати шести бакинских комиссаров, не всех, конечно, одного, да и то приемная, не армянка – русская, это Челубеев специально узнавал – русская; и вот за это ей поставили там памятник, бюст, гипсовый. В конце двадцатых коммуну преобразовали в колонию для малолетних преступников, в тридцатые там сидели политические, после войны – власовцы, потом всякое ворье, и в конце концов бывший монастырь стал зоной для особо опасных преступников, которой и руководил без малого десять лет Марат Марксэнович Челубеев. И все те годы бюст стоял… Говорят, раньше его называли «Наша Клара», потом – «Первая пионерка», а при Челубееве – «Пионерская богиня». Никто не знал – почему богиня, но всем нравилось. Гипс – материал непрочный, приходилось постоянно за ним следить, в общей смете расходов памятник был выделен отдельной строкой. Заключенные любили пионерскую богиню едва ли не больше, чем администрация. Заключенные за ней и ухаживали, сетуя только, что не в полный рост слеплена – не то что ноги, но и грудь почти не видна. Те, кому поручался ремонт скульптуры, как могли, ее украшали – то в коричневый цвет выкрасят богине волосы, то в желтый, глаза то черными сделают, то голубыми, губы были в прошлом году малиновые, а нынче цвета спелой сливы. Подобное творчество Челубеев поощрял и поддерживал, и все ходили потом к ней, смотрели и сравнивали: как было, как стало и как могло бы быть, короче – живое творчество масс. А девятнадцатого мая каждого года, в День пионерии, ровно в десять часов утра над исправительно-трудовым учреждением разносился звук горна и дробь барабанных палочек – специальным разрешением министра ворота открывались, и в зону входила колоннами детвора. И там, перед памятником, ребят принимали в пионеры, повязывали на их цыплячьи шейки алые пионерские галстуки, но первый – всегда на мощную гипсовую шею богини. Разве такое можно забыть? Потом начались непонятные поползновения: статейки в газетах, какие-то общественные комиссии, слушки-разговорчики, а кончилось все самой настоящей демонстрацией у ворот «Пионерки». С плакатами! «Верните России ее православную святыню!» С крестами и хоругвями – Челубеев впервые тогда эти самые хоругви увидел. Но главное – люди. Какие-то плачущие бабы в платках и длинных юбках, злые бородатые мужики в косоворотках – откуда они взялись, из каких пыльных сундуков повылезали? (Мнилось иногда Челубееву, что среди тех теней прошлого видел он будущего о. Мартирия со здоровенной хоругвью в руках.)

Горбачева Марат Марксэнович презирал – за болтливость и мягкотелость, Ельцина же открыто ненавидел – за предательство, проявленное лично к нему, Челубееву: одним из своих указов первый российский Президент приказал убрать «Пионерку» из, как там было сказано, «древнейшей обители православного иночества». Челубеев – человек военный, приказы выполнять горазд, но зачем же так, можно сказать, пинком под зад, в этот вонючий угол, где стояла раньше паршивая военная частишка, химдым несчастный – разбежались защитнички, всё, что можно, с собой прихватив, даже розетки повыдирали, гады, унитазы, сволочи, пооткручивали… Барачного типа казармы, заросший травой склад, мехцех, из которого всё вывезли, даже кран-балку уперли, да бесстыдно разграбленные пятиэтажки поселка – вот и все хозяйство, живи, Челубеев, как хочешь…

Начали с главного – натянули колючку, пустили напряжение, поставили вышки. Кто? Да сами же, вместе с заключенными. И опять – ни одного побега! Хотя это тоже К-ская область и расстояние от «Пионерки» – какие-то сто двадцать километров, здесь была как будто другая планета – голо, неуютно, ветрено.

Как говорили знающие люди – роза ветров неудачная. В какую сторону не повернешься – все по роже та роза бьет, и не бутонами – шипами. С ветром Челубеев совладать, конечно, не мог, зато с канализацией справился. Химики довели ее до полного развала, трубы рвало по несколько раз в день, реки дерьма появлялись в самых неожиданных местах. На восстановление системы денег не выделялось ни копейки, все своими силами, на одном голом энтузиазме, неугодники закрывали прорывы грудью, барахтались в фекалиях, как барышни в фигурном плавании, только без прищепок на носу. И вот в один из таких прорывов приезжают на черной «Волге» трое бородатых дяденек в черных платьицах до земли. Как накануне Челубееву по телефону сказали, «из епархиального управления на предмет сотрудничества». Что ж, милости просим, только идти придется по мосткам. А мостки узкие, непрочные… А под ними сточные воды капитализма… И надо же было такому случиться – на середине, в самом глубоком месте треснула тёсинка, и эти дяденьки-тетеньки один за другим в дерьмо сползли! Эх, и смеялась тогда зона, которая за ними изо всех окон и щелей наблюдала. Подобрали попы свои загаженные подолы и в обратку! Не оглядываясь и не слушая, что им Челубеев вдогонку говорил.

А жаль… Отвел тогда Марат Марксэнович душу, вспомнив все матерные слова, которые сам знал и какие от зеков слышал. А последние слова вышли, можно сказать, исторические, вроде тех, что Александр Невский псам-рыцарям выдал – насчет меча и все такое прочее. Так вот, он, Челубеев, сказал тогда: «Сотрудничать с вами станем, когда вас снова пересажают!» Долго потом на зоне те слова ходили и успехом пользовались. Думал, что никогда воронье черное больше не вернется, но вышло иначе. Спустя несколько лет, когда жизнь стала налаживаться и канализационная стихия была усмирена благодаря челубеевской программе строительства сортиров типа пудр-клозет, как одно-, так и многоочковых, или, как зэки выражаются, дальняков, в «Ветерке» появились эти двое…

Дверь кабинета приоткрылась, и в проеме показалась секретарша Юля. Без чая, конечно.

– А где чай? – спросил Челубеев, не очень, впрочем, удивляясь.

Юля наморщила носик и махнула рукой.

– Не до чая теперь, дядя Марат!

– А что такое?

– Пришли!

– Кто?

– Они!

Марат Марксэнович начал догадываться, кто пришел, но по инерции отказывался понимать.

– Да кто же?

– Они! – прошептала секретарша, озираясь и изображая руками на себе длинную бороду, камилавку и подрясник.

Рано или поздно это должно было случиться, а все равно стало неожиданностью. Первый и последний раз о. Мартирий и о. Мардарий были в кабинете Челубеева два года назад, и встреча та запомнилась в деталях. Егоровна, прежняя секретарша, в тот день отсутствовала – примеряла в К-ске новые челюсти, поэтому незваные гости вошли сами, без доклада.

Марат Марксэнович мгновенно сориентировался и как гаркнул с ходу:

– Это что за маскарад?! Быстро переоделись, побрились-постриглись и доложили, как положено! – Думал испугаются, обидятся и уберутся, как те трое.

Не испугались и не обиделись, а назвались. За дурацкие монашеские имена Челубеев зацепился, решив взять врага не на испуг, так на измор. Записал с их слов в настольный календарь:

– МОртирий и МОрдарий, так? Ну, Мордарий понятно, от какого слова происходит, на физиономию вашу глянешь – и сразу понятно. А Мортирий? От мортиры? Так? Или как?

– Никак, – глядя сердито, не согласился бородатый. – Оба наших духовных имени через букву «а» пишутся.

Решил тогда с другого бока зайти, мол, «погонялова» у нас у самих на зоне сколько угодно, меня самого иначе как Хозяином не называют, ну а нормальные человеческие имена у вас есть? Документы, одним словом. Протягивают паспорта: Коромыслов Сергей Николаевич и Творогов Серафим Серапионович. Тоже интересно, и тоже записал в календарь. А бородатый бубнит, надеясь быть правильно понятым:

– Только этих людей уже как бы нет, они умерли вместе с нашим монашеским постригом, а вместо них родились новые люди с новыми именами.

– Мало ли кто умирает, за всеми не уследишь, только как прикажете мне к вам обращаться?

– Так и обращайтесь: отец Мартирий и отец Мардарий.

А вот тут, брат, шалишь! Челубеев даже пальцем погрозил:

– Один у меня отец, мой покойный папочка – Марксэн Емельянович Челубеев, заведующий кафедрой политэкономии и научного атеизма Чебоксарского госуниверситета, и другого быть не может, так как мамочка моя, тоже покойница, была ему исключительно верной женой.

Издевался по полной, думал: плюнут и уйдут. Не ушли, хотя, судя по глазам, плюнуть хотели. Что бородатый, по сути, и сделал:

– Называйте нас, как хотите, хоть горшками, но мы должны здесь исполнять свое послушание. Мы тоже не можем вас, как все, по имени-отчеству называть, потому что и имя, и отчество ваши антихристовы, и лишний раз их упоминать все равно что призывать врага рода человеческого. Так что мы будем называть вас гражданин Челубеев и никак иначе.

И с этими словами протягивает официальную бумажку за подписью начальника К-ского УИНа… Пять раз прочитал ее Марат Марксэнович, глазам своим не веря. По ней выходило, что у этих чучелообразных на зоне одни права, а у него, Хозяина, по отношению к ним одни обязанности. Но была в том документе большой человеческой силы одна зацепочка, за нее Челубеев и зацепился.

– Тут написано: «духовное окормление». Вас ист дас? – В школе Марат Марксэнович учил немецкий, решил блеснуть полученными знаниями.

Бородатый переспрашивать не стал, значит, тоже немецкий учил:

– Есть пища телесная, без нее человек месяц может прожить, а то и больше, а есть пища духовная, без которой и дня человеку нельзя, потому как без нее он в животное превращается.

Тут Челубеева зло взяло, вскипел его возмущенный разум. Девяносто шестой год, личный состав четвертый месяц довольствие не получает, что о заключенных говорить? Те, у кого с воли «дачки», еще кое-как, а неудельные с голоду пухнут. Голодные обмороки во время поверки. «Иванов!» – кричит проверяющий, а Иванов, вместо того чтоб вперед выйти, вниз падает. И педикулез, и дистрофия – страшно вспоминать. А эти, вместо того чтобы пожрать чего привезти, духовной пищей собираются зэков насытить? Ну что ж, попробуйте!

– И когда вы собираетесь это делать?

– Сейчас.

– Отлично! Есть у меня контингентик, который очень в этом нуждается. БУР – барак усиленного режима. Они что там недавно учудили: товарища своего, сокамерника, стержнем шариковой ручки через глаз умертвили, горло ниткой перерезали и крови его по полкружки выпили. Зачем? «Витаминов не хватает». А вы им духовности на закуску!

Присочинил, но не сильно – отморозки в БУРе сидели такие, что мороз по коже. Два монашеских трупа Челубееву были не нужны, поэтому строго-настрого своим наказал: если что – немедленно вмешаться. Запустили черноризников к полосатикам, а сами за железной дверью заспорили – сколько они там продержатся: пять минут или десять. Спорили, между прочим, Генка Шалаумов и Колька Нехорошев, – разве мог тогда подумать…

Через полтора часа в дверь громко постучал вор в законе Вася-грузин, который своим авторитетом порядок в БУРе удерживал.

– Пускай уходат и болше не прыходат! Ныкогда!

Сильно взволнован был Вася, но и у духовных кормильцев вид был аховый. Один – белый, другой – красный, и у обоих в глазах – легкое безумие. Но понял тогда Челубеев – эти всерьез и надолго. И не ошибся.

– Дядя Марат, ну дядя Марат! – напомнила о себе Юля. – Ну что, я их пускаю?

– Ну, пускай, – пожал плечами Челубеев, пребывая в непривычной для себя растерянности.

Юля скрылась за дверью, но тут же вновь появилась.

– Дядя Марат, дядя Марат!

– Ну что еще?

– Спросите их про конец света! – взволнованно пискнула Юля и исчезла, хлопнув дверью.

«Какой конец света? Почему конец света?» – растерянно подумал Челубеев.

Глава четвертая

Новейшая история трех сестер

Светлана Васильевна Челубеева, Людмила Васильевна Шалаумова и Наталья Васильевна Нехорошева, хотя и имели одинаковые отчества, ни в малейшем родстве не состояли, зато подругами были такими, что, когда ни глянешь, всегда вместе, всегда рядом, всегда втроем – это и давало основание тем, кто их знал, называть женщин сестрами, тремя сестрами – называть по-доброму, хотя, возможно, иногда и не без ехидства.

Но Светлану Васильевну, Людмилу Васильевну и Наталью Васильевну мало интересовало чужое мнение, так как нрава они были независимого и цену себе знали. Они и сами нередко называли себя тремя сестрами – шутя, а иногда почти серьезно. Со стороны трудно было понять, что заставляет этих совершенно разных женщин упирать на свое мнимое родство, вплоть до того, что однажды, еще в прежние годы жизни и работы в «Пионерке», где частенько практиковались коллективные выезды на природу, вышли втроем из-за кустов для переодевания на небольшой речной пляжик пред удивленные очи товарищей по работе в совершенно одинаковых оранжевых купальниках. Притом (приходится повторяться), что были они нисколько одна на другую не похожи. Светлана Васильевна родилась блондинкой, но не скрывала, что красится, Людмила Васильевна, шатенка, клялась, что ее волосы не знают краски, Наталья Васильевна же ничего не скрывала и не утверждала: ее маленькая, с короткой стрижкой вытянутая вверх головка была цвета хорошо легированной, с легким синеватым отливом стали. Телом женщины также разнились: Светлана Васильевна была среднего роста и телосложения, хотя в последнее время склонялась к полноте, Людмила Васильевна – природная пышка, а Наталья же Васильевна за ее довольно-таки высокий рост и прямизну стана, еще с тех пор, когда работала в школе учителем физкультуры, прозывалась Спицей, почему, кстати, и муж ее, Николай Михайлович Нехорошев, сделался Спицыным. И образовательный, так сказать, ценз у женщин разнился: Светлана Васильевна не получила высшего образования – как влюбилась на студенческих каникулах в курсанта военного училища Марата Челубеева, так и бросила истфак престижного Ленинградского университета; Людмила Васильевна трижды поступала в театральный институт в Москве, но в результате закончила Саратовское культпросветучилище по специальности «организатор массовых культурных мероприятий», а Наталья Васильевна поступила с первого раза и закончила с красным дипломом Днепродзержинский институт физкультуры. У Светланы Васильевны было двое детей, они выросли и учились в Москве, у Людмилы Васильевны дочь – школьница, Наталья Васильевна же оставалась бездетной, хотя и была замужем вторым браком.

Нет, конечно же, никто вокруг не задавался вопросом, что объединяет этих столь разных женщин, ну три сестры и три сестры, прозвище как прозвище, бывают и похуже. Однако сами Светлана Васильевна, Людмила Васильевна и Наталья Васильевна такой вопрос время от времени себе задавали, и однажды в тесном женском застолье с бутылочкой шампанского, подаренного кем-то из мужчин по случаю Восьмого марта, как ни странно, не Светлана Васильевна, которая, несомненно, являлась душой компании и если не старшей (Светлана Васильевна не была старшей по возрасту), то, если так можно выразиться, главной из всех трех сестер, одним словом – Хозяйкой, и не отличающаяся неуемной словоохотливостью всегда восторженная Людмила Васильевна, а молчаливая и сдержанная Наталья Васильевна подняла вдруг чайную чашку, наполненную шампанским, и, зарозовев от возбуждения щечками, воскликнула:

– Девочки, я знаю, что нас объединяет!

Светлана Васильевна и Людмила Васильевна так и замерли в ожидании. У них тоже розовели щечки, глаза горели милым хмельным огоньком и губки от нетерпения вздрагивали. Они вдруг почувствовали, что их лучшая подруга и названная сестра объяснит наконец то, что сами не могли до сих пор никак объяснить.

– Нас объединяет любовь к жизни!

Это было так неожиданно, так точно и так уместно, что, вместо того чтобы за это чокнуться (чокнулись потом), Светлана Васильевна вдруг обняла подругу и поцеловала в щеку, а Людмила Васильевна даже не удержала слез.

Это была правда. Всегда и во всем эти, двадцать лет назад молодые, а теперь уже зрелые женщины – будь то работа, субботник или воскресник, да тот же выезд на природу – были первыми, и все делали легко, радостно, с шуткой, улыбкой, а нередко и с песней.

Надеемся, позволительно будет здесь вспомнить тех, без кого эти милые дамы не получили бы свое забавное прозвище – заглавных героинь бессмертной пьесы великого русского писателя и драматурга – наших первых и главных трех сестер. По праву считая себя женщинами культурными, Светлана Васильевна, Людмила Васильевна и Наталья Васильевна не пытались своим литературным прототипам подражать, никогда не поминали в беседах чеховских героинь, более того, они, кажется, не знали или не помнили, как их зовут. Разве что трижды поступавшая в ГИТИС Людмила Васильевна, напрягшись, могла вспомнить Ольгу, или Ирину, или Машу, но вряд ли всех троих. Однако так ли это важно? Гораздо более важным представляется другое. Почему все-таки три сестры, а, скажем, не три девицы под окном, не три, извините, поросенка – ведь и так могли назвать!

Существующая между нашими скромными современницами и прославленными героинями чеховской драматургии связь, несомненно, есть, и связь отнюдь не формальная, хорошенько подумав, ее даже можно назвать онтологической. Известно, как любили наши классики своими ли устами, устами ли своих персонажей пророчествовать о прекрасном будущем России и русского народа – так любили, что это чуть ли не вошло у них в привычку, и даже самый скромный, самый сдержанный, до застенчивости сдержанный А. П. Чехов не смог удержаться от этой разоблачительной пагубы. Почему разоблачительной? Да потому что подавляющее большинство тех радужных, прекраснодушно-оптимистических предсказаний, а точнее сказать, мечтаний решительно не сбылось. Чего стоит чеховское пророчество о духовном взлете русского человека через двести лет, когда уже через сто мы являем собой пример отвесного падения в пучину бездуховности. И обещанного неба в алмазах никто не увидел и вряд ли уже кто увидит, но что касается светлого будущего трех сестер, тут как раз попадание в десятку! Помните, Вершинин обещал Ольге, Ирине и Маше, что после них явятся шесть, потом двадцать и так далее таких же, пока, наконец, они не станут большинством? И хотя для абсолютного большинства время, видно, еще не подошло, они действительно среди нас есть, и в качестве доказательства назовем Светлану Васильевну, Людмилу Васильевну и Наталью Васильевну. И несомненно, что в России они не одни. Только в одном «Ветерке» их трое, а сколько таких «Ветерков» разбросано по бескрайним просторам нашей великой Родины?

Не родственницы, разные внешне и по характеру, Светлана Васильевна, Людмила Васильевна и Наталья Васильевна удивительно походили друг на друга в мелочах и привычках: они замолкали разом, когда по радио пел Александр Малинин, обожали конфеты «Рафаэлло», признавали качество нашей косметики, но при первой возможности пользовались импортной, любили пошутить, а иногда и друг над дружкой подшутить, чтобы не было обиды, немедленно объявляя, что то была шутка. Если речь шла о чем-то серьезном, женщины давали друг другу честное слово и непременно его держали, со знанием дела обменивались бытовыми секретами и кулинарными рецептами, и нередко кто-нибудь из них приносил на работу четвертинку испеченного дома торта в жестяной коробке из-под печенья, или холодец в судке, или судака под маринадом в целлофановом пакете – попробовать, и – с удовольствием пробовали, дегустировали то есть, и тут же обсуждали вкусовые достоинства домашнего продукта, однако, если имелись недостатки – отмечали и их.

Как всё в нашем мире, дружба трех сестер не стояла на месте, а развивалась по известной, пусть даже Марксовой, спирали – все выше и выше, правда, по одному и тому же кругу. Например, время от времени женщины начинали сюсюкать.

– Люлюсик, – пискляво восклицала Светлана Васильевна, у которой в их узком кругу, точней – в их равностороннем треугольнике, было прозвище Шустрик. – Где зе мой калькулюсик?

– Не з’аю! – делая губы трубочкой и забавно хлопая накрашенными ресницами, смотрела по сторонам Людмила Васильевна, по прозвищу, естественно, Мямлик.

Возникала пауза, и тут подключалась Наталья Васильевна, имевшая и вовсе удивительное прозвище – Лошарик. (Важно, однако, что эти свои тайные для всех остальных шутливые имена женщины выбрали себе сами.) В поисках калькулятора Наталья Васильевна смешно вертела головой, как будто она у нее крепилась на шарнирах.

– Вот зе он! Вот зе он! – радостно подхватывали Светлана Васильевна и Людмила Васильевна и хлопали в ладоши, изображая героев старых советских мультфильмов. Забавно выглядит, когда дети играют во взрослых, но когда взрослые тети притворяются милыми крошками, это зрелище на любителя. Однако подруги и не искали зрителей для своих спектаклей – они были и исполнителями, и публикой, и ни о какой критике не было речи. Это могло продолжаться долго, женщины заигрывались, казалось, ничто не может остановить эту сюсюкающую белиберду, но однажды все разом сходило на нет, когда, придя на работу, та же Светлана Васильевна обводила тяжелым взглядом кабинет и спрашивала глухо:

– Ну, где этот гребаный калькулятор?

Готовые отдать подруге последнюю ночнушку, женщины бывали при этом расчетливо мелочны. Например, Светлана Васильевна могла напомнить Людмиле Васильевне, или Людмила Васильевна могла напомнить Светлане Васильевне или Наталье Васильевне, или Наталья Васильевна могла напомнить Светлане Васильевне или Людмиле Васильевне: «За позапрошлый обед в столовой ты мне должна один рубль шестнадцать копеек». – «Я помню», – твердо отвечала одна, вторая или третья и при первом же удобном случае возвращала долг. И это была уже не игра, а самая настоящая реальная жизнь со всеми ее мелочами – если их упустить, можно упустить главное – быть может, так рассуждали в подобных случаях подруги?

Работая в мужском коллективе, женщины не терпели мужского хамства, боролись с ним, и довольно успешно – никто в их присутствии не решался употребить крепкое словцо, даже начальство, но при этом за послеобеденным чаем одна из них могла рассказать подругам виденный однажды порнографический фильм во всей последовательности и до мельчайших подробностей, называя вещи своими именами. Подруги слушали пересказ вдумчиво и очень серьезно и, допив чай и ополоснув в туалете чашки, вновь садились за калькуляторы. Пожалуй, мужчины не могли бы выдержать подобный рассказ: не то что на рабочем, но даже и в самом подходящем для этого месте – в бане, – заржали бы, забросали бы рассказчика вениками и никогда бы не узнали, чем фильм кончился, впрочем, всем хорошо известно, чем кончаются порнографические фильмы.

Но ни в коем случае нельзя сказать, что наши три сестры не ведали стыда – еще как ведали! В качестве примера можно вспомнить недавний случай, когда одна из них (кажется, это была Людмила Васильевна) читала в областной газете «К-ская правда» заметку под названием «Как сохранить гармонию семейных отношений» – вслух читала, так как данный вопрос интересует всех без исключения замужних женщин, – но, столкнувшись со словом «пенис», запнулась, замолчала, густо покраснев, и, отбросив газету в сторону, возмущенно обратилась к подругам с вопросом: «Они что, вообще там уже?» Равно возмущены были и Светлана Васильевна с Натальей Васильевной – найти ответ на этот справедливый вопрос было выше их сил, можно лишь развести руками. И ханжеством это назвать трудно, ханжество – публично, сестры же возмущались в своем узком кругу.

Но, кстати, о бане. На всех витках спирали этой беспримерной женской дружбы менялось многое: место жительства и службы, наряды и оклады, цвет волос подруг, за исключением Натальи Васильевны (впрочем, за это время у нее сменился муж), – менялось все, кроме бани. Баня была в «Пионерке», баню завели в «Ветерке». Светлана Васильевна никогда не злоупотребляла положением Хозяйки, но когда решался вопрос о переезде из родной обжитой зоны в чужую необжитую, и Людмила Васильевна с Натальей Васильевной осторожно выразили озабоченность по поводу отсутствия на новом месте бани, Светлана Васильевна улыбнулась своей фирменной улыбкой, подняла вверх пальчик и сказала многозначительно и многообещающе: «Я Челубееву так и скажу: “Или я, или баня”». Но Челубееву не пришлось ничего говорить, он и сам попариться любил. В бывшей военной части стационарной бани не оказалось – химики мылись в большой брезентовой палатке и, смываясь окончательно, сняли ее, скрутили и увезли с собой.

Так что, где что, а в «Ветерке» вначале была баня. К слову, это отняло не так уж много сил и средств – оттяпали край котельной, выгородили помещение, оббили вагонкой, поставили два тэна, наложили сверху камней, которые валялись вокруг в большом количестве, оклеили комнату отдыха фотообоями на тему «Баунти – райское наслаждение», сбили массажный стол, добыли аппарат для загара и – вот вам и баня. (Челубеев не то чтобы не любил это доброе русское слово, но чаще употреблял термин «рекреационный центр» – в докладах, отчетах и даже частных беседах, а когда кто не понимал, что это за центр такой, терпеливо растолковывал: «оздоровительно-восстановительный».)

Женщины таких слов не знали и не желали знать, для них это была баня, банька. Причем не модная нынче сауна, а наша русская парная. Несколько лет назад сестры прочитали в журнале «Women’s religion» статью о том, что в Финляндии, где, как известно, сауны на каждом шагу, самый высокий в Европе процент заболевания мужчин раком яичек. И хотя про женские болезни в статье не было ни слова, замужние женщины покончили с сауной раз и навсегда. Баня была одна на всех: три дня в неделю парились женщины, три дня мужчины и один день оставался для уборки. «Баня – это святое», – любили повторять подруги. Каких только масок для лица и обертываний для тела не перепробовали они за эти годы – от банальной простокваши до дефицитной голубой глины, какие только не делались массажи – от тайского до китайского. Знатоком и исполнителем их была Наталья Васильевна, в прошлом капитан институтской волейбольной команды, она имела крепкие сильные руки, и, поднимаясь с массажного стола, Светлана Васильевна с Людмилой Васильевной произносили всегда одну и ту же фразу: «Наташка, в Америке ты была бы миллионершей». Наталья Васильевна никогда не мечтала разбогатеть, но эти слова ей явно нравились. Невозможно подсчитать, сколько веников было исхлопано о различные части тела Светланы Васильевны, Людмилы Васильевны и Натальи Васильевны, сколько березовых рощ прорежено, сколько дубов ободрано, сколько можжевеловых перелесков сведено под корень, но, глядя на них, таких энергичных и таких женственных, можно с уверенностью сказать – оно того стоило! Массажем банный день не кончался – потом было многочасовое сидение под фиточай и долгие разговоры. Говорили обо всем, даже о политике (на последних думских выборах подруги голосовали за блок «Женщины России»), но больше, конечно же, говорили о своих мужьях. И даже не то, что все они носили погоны и служили в одном исправительно-трудовом учреждении, – само наличие их объединяло женщин больше, чем верно подмеченная однажды общая любовь к жизни.

Да и не только о мужьях… Мужья и мужчины – слова одного корня, и разговоры заходили довольно далеко в рискованные дебри прошлого, где случилась, например, одна в высшей степени романтическая встреча Людмилы Васильевны в ее еще студенческие годы с самым настоящим черным-пречерным негром… И это неправда, что там, где знают двое, а тем более трое, знают все – никто на свете, кроме Светланы Васильевны, Натальи Васильевны и, конечно, самой героини рассказа, не знал об этом захватывающем дух любовном приключении, но зато они знали всё, вплоть до мельчайших подробностей, включая запах пота и слова, которые негр при этом говорил, смешно коверкая русский язык. «Хижина дяди Тома» – под таким кодовым названием существовала эта история в тайной жизни подруг, хотя романтическое приключение Людмилы Васильевны имело место не в хижине, а в студенческом общежитии, и негра звали не Том, а, как это ни покажется странным, Мустафа. Более того, результатом того экзотического романа стало рождение очень страшненького и очень болезненного негритеночка, которого пришлось оставить в роддоме и про которого уж точно никто никогда не узнает.

И у Светланы Васильевны не существовало от подруг тайн. Историю, которую она в своем кругу вспоминала, наверное, можно было бы озаглавить: «Приключение в парке на скамейке». Особую остроту и пикантность придавало то, что об этом романтическом приключении Светланы Васильевны знал и даже определенным образом в нем участвовал супруг Светланы Васильевны – Марат Марксэнович Челубеев.

Что же касается Натальи Васильевны, то, хотя она была замужем вторым браком (первый муж Натальи Васильевны был отправлен в отставку по причине алкоголизма и связанного с этим полового бессилия), ей особо нечего было рассказывать, правда, если не считать случившегося недавно самого настоящего романа с одним московским писателем, автором двух книг.

О, это было событие в жизни подруг! Светлана Васильевна и Людмила Васильевна проявили такую активность и так настойчиво подталкивали подругу к тому, что является вершиной романтических отношений, как будто это был не ее, а их роман. При этом вели они себя так, что опять же никто-никто в «Ветерке» об этом не узнал, и в первую очередь муж Натальи Васильевны – Николай Михайлович Нехорошев. А ведь дело зашло далеко – Наталья Васильевна помышляла уже о разводе и пыталась представить свою новую жизнь. Она даже съездила к писателю в Москву. Поездка была оформлена как командировка, подруги собрали денег и отдали свои лучшие вещи, как-то: песцовую шапку Людмилы Васильевны и финские сапоги на манке Светланы Васильевны. Но для романа поездка оказалась роковой. Вернувшись и сойдя с поезда, Наталья Васильевна обняла встречавших ее подруг, заплакала, чего практически с нею не случалось, и произнесла слова, каких до этого от нее никогда не слышали: «Я люблю Нехорошева». Оказалось, московский писатель живет в коммуналке, так как квартиру у него отсудила бывшая жена, жадный – даже в кино не сводил, в постели так себе, но, главное, он оказался пьющим. Да и не писатель он был, а журналист, и две его книги составили очерки о работниках исправительной системы, ранее опубликованные в ведомственных газетах и журналах.

Но, по большому счету, подруги не очень огорчились. Сопереживая Наталье Васильевне, от души желая ей большого женского счастья, Светлана Васильевна и Людмила Васильевна при этом не могли себе представить, что она могла бы так далеко от них жить. Да и что это за три сестры, одна из которых уехала на постоянное жительство в Москву?

– Ты представляешь, что бы мы тут без тебя делали? – не раз спрашивали ее потом Светлана Васильевна и Людмила Васильевна.

– А я там без вас? – всякий раз вопросом на вопрос отвечала Наталья Васильевна.

Единственное, о чем женщины жалели, так это о том, что в случае брака с писателем можно было бы сменить фамилию. И в самом деле: Сак-Саковская – не Нехорошева. (Девичья фамилия у Натальи Васильевны была совсем никудышная – Карачун, фамилия первого мужа вполне приличная – Борисов, но Наталья Васильевна не хотела ее слышать и не по уговорам второго своего супруга, а по собственной воле сделалась Нехорошевой.)

– Зато Нехорошев хороший, – как-то не очень весело заканчивала все эти разговоры Наталья Васильевна, и сестры тут же проявляли известную женскую солидарность:

– Все они хорошие! – восклицала то Светлана Васильевна, то Людмила Васильевна, а нередко одновременно вдвоем, после чего все трое весело смеялись.

Сказать по правде, любовный список наших трех сестер был не так уж велик – он легко мог уместиться на блокнотном листке, возможно, поэтому разговоры о мужчинах, с кого бы они ни начинались – с известных всем покойного уже Алексея Рыбникова, или, дай ему бог здоровья, Александра Малинина, или неизвестного широким массам негра Мустафы, заканчивались всегда на законных мужьях. Без преувеличения: женщины знали о мужьях подруг почти столько же, сколько о своих; с небольшим допуском можно утверждать, что у каждой из них было по три мужа, и отношения со всеми развивались всё по той же вышеупомянутой Марксовой спирали, от которой бывшему советскому человеку, кажется, уже никуда не деться. В данный момент истории сестры пребывали на том ее витке, когда они называли собственных супругов исключительно по фамилиям. Выглядело это примерно так: «Вчера мой Челубеев что учудил…» – начинала рассказывать Светлана Васильевна, а Людмила Васильевна подхватывала: «И мой Шалаумов туда же…» – и, выслушав подруг, Наталья Васильевна обобщала тему, начиная свой рассказ словами: «А думаете, мой Нехорошев лучше?» В той же форме декларировались права каждой из женщин на всех троих мужчин. «А наши-то, наши…» – могла сказать каждая из них, увидев в окно идущих вместе Челубеева, Шалаумова и Нехорошева, причем интонация была неизменно ироничная.

Девичья память не исчезает вместе с навсегда утраченным девичеством, равно присуща она и женщинам зрелым. Светлана Васильевна, Людмила Васильевна и Наталья Васильевна совершенно не помнили, что когда-то называли своих мужей исключительно по имени, щедро используя при этом уменьшительно-ласкательные суффиксы, называли и по имени-отчеству, впрочем, и фамилии тоже уже были, да что тут говорить – спираль есть спираль.

А чтобы поставить окончательную точку в щекотливой теме права каждой из трех женщин на всех троих мужчин, приведем следующий факт: Челубеев, Шалаумов и Нехорошев, сами того не ведая, носили совершенно одинаковое нижнее белье китайского производства, купленное в К-ске одной из сестер, и нет смысла уточнять – кем, потому что это могла быть и Светлана Васильевна, и Людмила Васильевна, и Наталья Васильевна. И не говорили они об этом мужьям вовсе не потому, что боялись смутить их или обидеть – настолько женщины были в них уверены, но потому лишь, что свято соблюдали одну из главных женских заповедей: не говорить мужу, что где куплено и, главное, за сколько.

Такие это были три сестры и такая редкая по нынешним временам женская дружба – наверное, она продолжалась бы еще долго, если бы в один прекрасный день не появились в «Ветерке» о. Мартирий и о. Мардарий…

Глава пятая

Снова страсти по Игорьку

Но если бы только Котан, ах, если бы только Милостивый Котан, и если бы только мыши! Был еще и Авраам, закалающий собственного сына, – его присутствие в храме грозило неприятностями куда более значительными, чем мышиная возня и исчезновение бандитского котяры…

В бывшей солдатской чайной под названием «Русь», на высоченный конек которой в памятный всем в «Ветерке» день 19 октября 1997 года Игорёк водрузил православный крест, что позволило о. Мартирию высказаться кратко и афористично: «Была “Русь” чайная, стала “Русь” православная!», прямо при входе на несущей стене оставалась роспись, которая ни при каких обстоятельствах не могла находиться в церкви, и тем не менее вплоть до последнего времени она там находилась. Роспись любительская, но такая, мимо которой нельзя было пройти, чтобы не остановиться и не разглядеть ее во всех подробностях. Под размашистым утверждением «Коммунизм победит!» с детской искренней непосредственностью было помещено все, что, по убеждению автора, при коммунизме будет иметь место: аист на крыше, трактор на пашне, корабль в море, самолет в небе, ракета в космосе и – посредине – лучезарно улыбающиеся обитатели светлого будущего: женщина в ситцевом платье и мужчина в рабочем комбинезоне (женщина держала на руках ребенка – то ли негритенка, то ли нашего, но очень какого-то замурзанного). Далее шли домашние животные: корова, уткнувшаяся мордой в молочную автоцистерну, розовый поросенок, задумчиво взирающий на связки колбас, курочка Ряба, выстреливающая в корзину с яйцами еще одним, не золотым, а, как обещала, простым, кот, отдаленно напоминающий Котана, сидящий в позе караульного пса. Затем снова были люди, уменьшенные в несколько раз по сравнению с запечатленными на первом плане коммунистическими Адамом и Евой, успевшими вкусить в своем раю греха. Сначала шли военные: летчик, солдат и матрос, а в некотором отдалении стояли пшеничноволосый комбайнер со снопом пшеницы в руках, то ли маляр, то ли штукатур – непонятно, потому что в одной руке его была длинная кисть, в другой пиковый мастерок, и, наконец, шахтер с отбойным молотком на плече, чумазый, как негр, а может быть, даже и негр, отец того ребенка, – короче, чего там только не было, да и то легче сказать чего. Не было там секса, алкоголя и наркотиков, а также даже намека на то, что помимо этого самодостаточного мира может существовать какой-то другой… Это был дольний мир, заменивший собой мир горний, мир победившего человека, ежедневно празднующего по этому поводу победу.

Интересно было наблюдать, как монахи разглядывали эту прокоммунистическую стенопись. Отец Мардарий переходил нетерпеливо от сюжета к сюжету и от персонажа к персонажу, прыская по поводу каждого смехом, отец же Мартирий как уставился на шахтера, так и не сводил с него глаз, задумчиво трогая изображение рукой, пока не повернулся к Игорьку и не приказал зачистить, как он печально выразился, веселые картинки. Это оказалось неожиданностью для всех, и в первую очередь для о. Мардария.

– Да как же так-нат, красиво женат, а красота-нат, – начал было объяснять толстяк, но великан так на него глянул, что тот замолчал.

Зачистить и на зачищенном месте написать картину на сюжет Священной истории, когда по Божьему наущению Авраам должен был «закалать», то есть зарезать, своего любимого сына Исаака, но посланный Богом же ангел помешал ему это сделать – таков был приказ о. Мартирия. Никто не смел возразить, хотя всем было жаль впечатляющего и убеждающего творения безвестного Облачкина, чья подпись скромно стояла в нижнем правом углу произведения. Точней, подпись была не совсем такая, а «Облач» – окончание фамилии отвалилось вместе с небольшим куском штукатурки, но все были уверены, что фамилия художника – Облачкин. Поражал и год создания росписи – 1991-й. Когда в коммунизм уже никто не верил, Облачкин верил сам и заставлял в него верить других.

Именно такой художник требовался Игорьку для выполнения Мартириева приказа: ведь если он мог заставить поверить в то, чего не может быть, насколько легче ему убедить всех в том, что, возможно, даже и было… Кликнули клич по городам и весям, но никто никогда нигде ничего не слышал о талантливом и самобытном Облачкине. А между тем художников в «Ветерке» было ноль. Татуировки кололи по старым трафаретам: «Дедушка Калинин, век меня мотать, отпусти на волю, не буду воровать», а кто такой Калинин – не знали. Петь в «Ветерке» тоже толком не могли, но хор Игорёк сбил и петь заставил. «У меня и медведь запоет», – повторял он, потирая костяшки пальцев. Но рисовать медведя не научишь, сколько косолапого не бей. Храм стоял не расписанный, иконостас представлял собой набор прикнопленных к фанере типографских икон. «Молись, и художник появится», – приказывал о. Мартирий. Молиться Игорьку было некогда, он весь растворялся в хозяйственной деятельности, к тому же было кому вместо него молиться.

Молились, и художник появился! Фальшивомонетчик по фамилии Рубель. Говорили, что нарисованные им доллары никто не мог отличить от настоящих и, если бы не родной брат, решивший отбить у него его девчонку, он сейчас блаженствовал бы с ней где-нибудь на Канарах. Но расписывать храм Рубель отказался, объяснив это тем, что в бога не верит и верить не собирается. Игорёк бить не стал – дал послушать крики оглашенных. Рубель послушал и подкорректировал позицию:

– Расписывать буду, а верить нет.

– Это пожалуйста, – пожал плечами Игорёк. – В этом деле даже на зоне – свобода.

Рубель начал с потолка… В небесных высях преобладал зеленый цвет, а Господь Саваоф кисти Рубеля здорово смахивал на америкоса с пятидесятидолларовой купюры. Все это вызывало досаду, но художник был один, и Игорёк обращался с ним бережно. Терпеливо увещевая, староста храма убедил художника прибавить к зелени золота, а Вседержителю пририсовать бороду. Взглянув на потолок, монахи поморщились, но не сказали ни слова. Кажется, это задело творческое «я» художника. Следующим заказом стала большая, в рост, икона Благоразумного разбойника. Образца у монахов не оказалось, и о. Мардарий описал ее своими словами:

– Он стоит-нат, на фоне райских кущей-нат, с большим крестом в руках-нат. Голый-нат.

– Голый? – не поверил Игорёк.

– В набедренной повязке-нат, – уточнил о. Мардарий.

Отец же Мартирий предложил образное решение:

– Он еще на кресте, но уже в раю. Понятно?

– Понятно, – неожиданно легко согласился Рубель.

Когда монахи уехали, художник выразил заказчику опасения, что, если он будет работать по представлению, у него ничего не получится, и высказал потребность в модели, которая бы ему позировала.

– Ищи, – сказал Игорёк. – Только в «очко» не лезь. – Очком в «Ветерке» называли 21-й отряд.

– Может, объявим конкурс? – вдохновляясь на глазах, предложил Рубель.

Конкурс объявили, и на следующий день к расположившейся в Подсобке мастерской художника выстроилась очередь. Зэки оказались народом тщеславным, очень многим в «Ветерке» хотелось, чтобы на него молились. Давали художнику взятки – пряниками, чаем, сигаретами. Рубель все это брал, ел, пил, по особому разрешению Игорька курил, так как не мог без сигареты, как он выражался, осуществлять творческий акт. При этом гнал от себя соискателей образа Благоразумного разбойника, после каждого третьего мотая головой и объясняя:

– Они, может, и на кресте, но точно не в раю.

Промучившись с неделю, Рубель посмотрел на Игорька, как будто увидел его впервые, и воскликнул:

– Я понял – это ты!

Игорёк сделал вид, что удивился, хотя с самого начала был уверен в таком исходе. Данный ход Рубеля вызвал у Игорька восхищение, но одновременно и опасение за свое будущее на посту старосты церкви – в зоне появился человек, который мыслил и действовал на уровне, на котором мыслил и действовал он сам. Успокаивало только то, что Рубель не верит, – невозможно было представить, чтобы неверующий стал старостой церкви. Но ход его мыслей поражал. «Понравится монахам икона – вознесут тебя, не понравится – разнесут меня», – думал Игорёк, вглядываясь в мелкие невыразительные черты лица художника.

– А ты случайно не еврей? – растерянно спросил Игорёк.

– Показать? – решительно предложил Рубель.

– Лучше мой посмотри, – перевел все в шутку Игорёк и начал позировать. Делал он это охотно и легко, чему имелось внятное объяснение: Игорьку не надо было изображать Благоразумного разбойника, он сам был разбойником, и именно благоразумным. В самом деле, статья, по которой Игорёк отбывал наказание, квалифицировала его действия как разбой. Восемь лет «строгого» – это и есть его, разбойника, образно говоря, крест. Благоразумие же проявилось тогда, когда монахи привезли в «Ветерок» крест настоящий, православный, деревянный, здоровенный и тяжеленный – Игорёк вышел из строя, взял его и понес, вследствие чего и был назначен старостой церкви и теперь, по мнению многих, проживал в раю, причем являлся в нем первым. Провели пять или шесть сеансов позирования, и после каждого, приставив к стене специально для этого изготовленный в столярке православный крест, Игорёк делал замечания и давал поправки. От природы он был великолепно сложен и красив лицом, Рубель это все приукрашивал, но Игорёк все равно требовал сделать талию тоньше, бицепсы рельефнее, лоб шире, а волосы гуще и чернее, и чтобы ни одного седого! Главной же претензией Игорька было то, что лицу Благоразумного разбойника на иконе не доставало духовности. Если к претензиям первого рода Рубель относился, как прожженный профи, и безропотно уменьшал и увеличивал, делал гуще и чернее, то в ответ на требование духовности кривился, начиная страдать изжогой, и в конце концов огрызался:

– Где я тебе ее возьму, я же не верю!

– Извини, забыл, – успокоенно говорил Игорёк, затыкая за резинку трусов вафельное полотенце, изображавшее набедренную повязку Благоразумного.

Когда монахи смотрели на готовую икону, сердце у Игорька колотилось так, будто весь вечер накануне он гонял чифир. Рубель старательно делал вид, что мнение монахов ему безразлично, но при этом грыз ногти и сплевывал. Райские кущи за спиной разбойника подозрительно напоминали долларовую зелень, но монахи не акцентировали на этом свое внимание. Восторга не выразили, но икона им понравилась. Поняв это, Игорёк встал рядом и, напрашиваясь на похвалу, напомнил:

– А ничего, что это я?

– Ничего, – успокоил о. Мартирий и неожиданно прибавил: – тебя зарежут и забудут, а она останется.

Игорёк решил, что пастырь пошутил и неуверенно улыбнулся, но, увидев, как тот благодарит художника, улыбаться перестал. Монах ободряюще похлопывал расплывшегося от похвалы Рубеля по плечу и наказывал:

– Молодец! И дальше трудись во славу Божию.

– Да он же не верит, – робко напомнил из-за спины Игорёк.

– Поверит, куда денется, – пообещал о. Мартирий.

«Только через мой труп!» – с отчаянием подумал Игорёк.

Последним крупным заказом Рубелю и стала роспись несущей стены, но дело сразу уперлось в Хозяина, который категорически воспрепятствовал уничтожению прежней росписи.

– Варварство не допущу! – кричал Челубеев. – Христиане тоже мне… Такие же христиане Александрийскую библиотеку спалили и до сих пор не извинились! – Про Александрийскую библиотеку Марат Марксэнович слышал в детстве от отца.

Нашла коса на камень – пришлось идти на компромисс: творение безвестного Облачкина не соскоблили, а закрасили белилами, поверх которых должен был лечь библейский сюжет. Но Челубеев и тогда не унимался:

– Наши потомки не дураки будут! – кричал он. – Счистят вашу религиозную мазню, а на мечту человечества будут приходить смотреть, как в музей! История все расставит по своим местам!

Но прежде чем расставить всё по местам, история посмеялась, и не над кем-нибудь – над Игорьком… После похвалы о. Мартирия, Рубель возомнил себя великим художником и творил, что хотел. Причем делал это он скрытно, отгородившись от посторонних глаз фанерными ширмами. За три дня до планового приезда монахов, прямо накануне загадочного исчезновения кота, Игорёк прорвался в запретную зону сделать свои замечания, чтобы художник успел их исполнить. Увиденное потрясло Игорька настолько, что он сел задницей в ведро с краской. Он не знал, что делать: смеяться, плакать или убивать проклятого богомаза. Нет, там все было красиво – небо, горы и все такое прочее, да и Авраам со своим сыночком тоже ничего, и ангел (особенно крылья впечатляли) – все было хорошо, и все было бы хорошо, если бы не одно, не два, а целых три неприемлемых обстоятельства: Авраам оказался похож на о. Мартирия, ангел – на о. Мардария, а Исаак под ножом – вылитый Челубеев. Игорёк взглянул на Рубеля, чтобы спросить: «Ты что, издеваешься?» – но тот опередил, заявив с вызовом:

– А я так увидел!

Игорёк хотел сказать, что люди, вместо того чтобы молиться, будут в храме смеяться, но Рубель и по этому поводу высказался.

– Для меня это всего лишь исторический сюжет. И каждый вправе относиться к нему так, как хочет. Лично мне не смешно.

– Мне тоже, – в кои-то веки согласился с художником Игорёк, глядя на него беспомощно, а тот продолжал витийствовать:

– История всегда современна!

«Все-таки он еврей», – потерянно подумал Игорёк, впервые в жизни испытывая острый приступ антисемитизма, – в своем наркоманском прошлом этого чувства он не знал: когда игла одна – все люди братья.

Игорёк внимательно всматривался в провалившиеся от усталости и горящие нездешним огнем глаза художника, продолжая с ним безмолвную и скорбную беседу: «А не поехала ли у тебя крыша, Рубель? У нас на зоне плохо, а на психзоне еще хуже, Рубель». Не обладающий конкретно выраженными художественными способностями, Игорёк относился к творческим людям с насмешливым любопытством. Он слышал про композитора, совершенно глухого, но при этом гениального, знал откуда-то про художника, который, прежде чем нарисовать автопортрет, оттяпал себе опасной бритвой ухо, про поэтов, стрелявших в других и в себя, при этом писавших прощальные стихи своей кровью, про писателя, который бился в падучей, как Суслик, которого пришлось за это из общины перевести в петушатник, – то были признанно великие люди и так себя вели… Исходя из запросов реальной жизни, Игорёк не видел особого смысла в их существовании, но допускал, что зачем-то все-таки они нужны, однако, пообщавшись с одним из таких, вряд ли великим, Рубелем, сделал определенный и окончательный вывод: не нужны!

«Не нужны! Не нужны! Не нужны!» – повторял про себя Игорёк, глядя на возбужденно вышагивающего взад-вперед вдоль расписанной стены художника. Намеренно или случайно этот на редкость неприятный человек создал ситуацию, на которую Игорёк не мог повлиять, и это обессиливало его и обезволивало. Он не мог представить себе реакцию монахов, хотя реакцию Хозяина представлял хорошо… Но дело даже не в этом! Игорёк не понимал – хорошо это или плохо? Рисовать заново поздно, да и Рубель на это бы не пошел даже под страхом побоев, готовый стеной стоять за расписанную им стенку. Игорёк не мог даже ни с кем из общины посоветоваться, так как знал, что следом поползут слушки, а потом разговоры, и тогда всё пропало… Оставалось надеяться на чудо, но на него Игорёк никогда не надеялся. Надо было что-то делать, и он сделал то, что в этой ситуации мог – развел общину с творением притыренного художника: закрыл роспись простынями и приклеил по краям полоски бумаги, предварительно поставив на них печать с надписью в центре крупно: «Спаси и сохрани», а по краям мельче: «Православный храм во имя Благоразумного разбойника ИТУ 4/12-38».

– Игорёк… – неуверенно подал сзади голос то ли Налёт, то ли Лавруха, и, не став разбираться кто, Игорёк заорал во все горло:

– Да – Игорёк! Я – Игорёк! Что – Игорёк?! Что стоите?! Запевайте!

– Что запевать? – не поняли ошарашенные Шуйца и Десница.

– Что запевать?! – совсем страшно заорал Игорёк. – Не знаете?! По башке настучу – сразу узнаете! Акафист Иисусу Сладчайшему!

Понимая, что горит, и не просто горит, а синим пламенем горит, Игорёк решил встретить монахов по архиерейскому разряду. Осужденный за отравление не привыкшего к русской кухне японца бывший шеф-повар «Интуриста» приготовил такие блюда, от одного названия которых текли слюнки. Картофель по-архиерейски не хотите? Щи романовские с осетриной не хотите? Или, может быть, тельное из судака хотите? А на запивку морс «клюковка», кисель плодово-ягодный и, конечно, чай. Имелась для дорогих гостей и бутылочка кагора. Специальным разрешением начальника областного УИНа в храме исправительно-трудового учреждения разрешалось хранение одной бутылки вина десертного типа «Кагор», но, как любят у нас говорить: где одна, там и две… И хотя монахи в зоне никогда не пили, Игорёк надеялся, что под такую закуску не откажутся и подобреют.

– Господа в Иерусалиме так не встречали, – прокомментировал происходящее Слава Дураков, и за неимением времени Игорёк не стал выяснять, что тот имеет в виду.

За ящик макарон знакомый контролер припер из дома дорожку, ядовито-красную, с зелёными полосами по бокам, которую в общине сразу же назвали гагаринской. Но помимо этой, ведущей к пиршественному столу стези имелось нечто и для услаждения слуха – всего лишь за три дня хор общины разучил большой и сложный акафист.

За спиной старательно запели, но не сладил сладчайший акафист горькую долю старосты. Знал Игорёк – появись у него сейчас на затылке третий глаз, он бы такое увидел… Голоса высокие, да помыслы низкие. Начиная с Шуйцы и Десницы и кончая Дураком – все стоящие сзади мечтали, чтобы занять его, Игорька, место старосты. Не зная, что оно уже почти занято…

Тянула, тянула и перетянула одеяло на себя матушка Фотинья… Игорёк уже год, как старостой был, а она еще «Отче наш» наизусть не знала, о Символе Веры не догадывалась, под благословение не могла правильно встать! Да он уже сто раз причастился, когда она впервые лоб свой бабий перекрестила, она ведь еще недавно некрещеная была! С крещения все и началось… Крестил ее о. Мартирий там же, где и всех – в приспособленном под купель большом варочном котле, за фанерной ширмой, расписанной Рубелем до его последних художеств… Тогда, кстати, нехорошая рубелевская тенденция впервые проявилась, но Игорёк не придал этому должного значения, не вырвал сорняк художественного своеволия с корнем, а зря… С внутренней стороны на ширме был нарисован рай: Адам и Ева под обвитой змием яблоней. Адам был голым, с прикрытым веткой срамом, и подозрительно напоминал самого Рубеля, но Игорёк тогда подумал, что это ему показалось. Он просто не сосредоточил на Адаме внимание, потому что все его внимание сосредоточилось на Еве. На ее обнаженном теле не было даже тени. При этом Ева была поразительно похожа на актрису Наталью Варлей из фильма «Кавказская пленница» – те же синие лучащиеся глаза, короткие темно-каштановые волосы, лукавая улыбка и безупречная фигура. Прерывая затянувшееся Игорьково молчание, Рубель объяснил, что в детстве был влюблен в эту актрису и много о ней думал.

– Представляю как… – хмыкнул Игорёк, с трудом переводя взгляд с изображения голой Натальи Варлей на прыщеватое и угреватое лицо Рубеля.

– И что мы с крещаемыми будем здесь делать? Ведро с водой вешать? Ты ее как-нибудь… замаскируй…

– А если нет? – спросил Рубель, испытующе глядя на Игорька.

– Тогда я тебя замаскирую, – искренне пообещал Игорёк.

Рубель отнесся к такому обещанию серьезно и с ног до головы облепил голую женщину зелеными, словно доллары, листочками, оставив лишь глаза, отчего Ева стала походить на идущего в разведку спецназовца и никаких запретных чувств уже не вызывала.

Во время Светочкиного крещения Игорёк находился с внешней стороны ширмы, ближе, чем поющий хор, и ничего не видел, но кое-что слышал. «Всё снимать?» – спросила она, и, ни секунды не колеблясь, о. Мартирий ответил: «Всё». Змей-искуситель из рубелевского рая дважды ужалил тогда Игорька в различные части души. Первый укус заразил его завистью – за четыре года заключения Игорёк ни разу не видел голую женщину и не прочь был позырить, хотя особенно не страдал от вынужденного воздержания, потому как сам говорил: «Это не мой кайф». Но за ширмой находилась не просто голая женщина, а голая Хозяйка, увидеть ее в таком виде давало законное чувство превосходства над ней, а заодно и над Хозяином. Второй змеиный укус вызвал разочарование. «Значит и ты, о. Мартирий, такой, как все?! И ты не прочь позырить?» – безмолвно вопрошал Игорёк своего духовного пастыря, чей черный клобук с мантией возвышался над ширмой. Смешавшись, зависть и разочарование родили сомнение, а сомнение – второй после гордыни враг раскаяния. Теперь, когда о. Мартирий распекал Игорька за что-то, и распекал справедливо, он не мог, как раньше, безропотно и покаянно принимать упреки. Слушал, кивал, а сам, ухмыляясь, думал: «А мог ты, когда она спросила: “Всё снимать?” – сказать: “В рубашке останься” или “Трусы и лифчик не надо”»? Блаженны времена, когда Игорёк ничего подобного о своем духовном пастыре не мог подумать… Наверное, что-то прорвалось во взгляде Игорька, когда он посмотрел на вышедшую из-за ширмы Светочку, и она его взгляд заметила… Она была одета, как одеваются дети, толком не научившиеся еще этому занятию, ее светлые волосы мелко курчавились, как это часто бывает у детей же, да и шла она как-то неуверенно, покачиваясь, слегка переваливаясь с ноги на ногу, как ходят опять же дети, еще не обретшие твердость стопы. Никто не ожидал ее такой увидеть. Девочка! Девочка – именно это слово возникло в тот момент в мозгу Игорька, но тут же страшные предчувствия пронзили его нутро: «Сожрет тебя эта девочка. Слопает без остатка».

Девочка росла не по дням, а по часам… Хотя сперва она его как будто не замечала, можно сказать, в упор не видела, как, впрочем, и остальных находящихся во время службы в храме зэков. Вместе с сестрами она стояла на левой половине храма, куда мужчинам было запрещено заходить, молилась, как все, как все, исповедовалась и причащалась. Возможно, и сейчас все так бы и шло, если бы не опущенный, который неожиданно откинулся. Как дело-то было… Выходит староста из своего храма и вдруг видит: петух навстречу прёт как танк. Очень удивился Игорёк и даже спросил.

– Ты куда?

А тот как будто не видит и не слышит – прёт, и всё! Пришлось повторить вопрос строже:

– Куда ты?

А тот:

– Туда!

В храм, то есть…

Грубо так:

– Туда!!

– А разве ты не знаешь, что туда тебе нельзя? – вежливо напомнил Игорёк и даже про сорок метров запрета ничего не сказал.

Вот и всё! Всё, что было. А тот взял и откинулся… Подлый народ собрался в 21-м отряде, даже чужую смерть в свою подлость обращают… Но откуда о. Мартирий мог все это узнать? Какое ему дело до какого-то опущенного, который, согласно медицинскому заключению, от апоплексического удара окочурился? И он, Игорёк, даже не упомянул об этом случае на исповеди, зачем лишнее говорить? И понятно, что никто из общины не мог рассказать о том монахам, потому что вся община думала так, как думал староста.

– Это всё? – спросил о. Мартирий в самом конце исповеди, как всегда спрашивал.

– Бог знает, – ответил Игорёк, как всегда на этот вопрос отвечал.

После этого о. Мартирий должен был взять из рук Игорька листок с перечнем совершенных за отчетный период грехов, порвать на мелкие клочки и бросить в стоящий рядом закопченный таз, в котором потом ворох исписанной и изорванной бумаги сжигался, но о. Мартирий не взял листок, не разорвал и не бросил, а задал совершенно неожиданный вопрос:

– А ты не знаешь?

– Я – нет. – Ответил Игорёк твердо.

– Ты же человека убил, – напомнил о. Мартирий.

Монах повел себя тогда, как следователь на допросе, который надеется, что в ответ услышит жалкое и саморазоблачительное: «Я не убивал!» – но Игорёк такое много раз уже проходил и, строго глянув на своего духовного пастыря, сдержанно поинтересовался:

– Какого человека?

– Содомита.

– А… – вспомнил Игорёк и улыбнулся. – А я его не убивал. Он сам откинулся.

– А почему не сказал мне об этом?

– А чего говорить? Не было ж ничего. Апоплексический удар…

Отец Мартирий замолчал, впадая в привычную задумчивость, и Игорёк смог перевести дух. Он даже скосил глаза на плотно стоящую общину, пытаясь понять, кто мог настучать?

– А ты знаешь, как переводится слово «дьявол»? – неожиданно спросил монах.

– Не-а, – ответил Игорёк и изобразил готовность немедленно это узнать.

– Лжец.

Перевод Игорька разочаровал.

– И всё? – удивленно спросил он.

– А тебе мало?

– Ну да… – Игорёк чувствовал себя на удивление уверенно и легко, но вся его уверенность и легкость были повержены в прах неожиданно резким и коварным ударом монаха.

– Накладываю на тебя епитимью. К моему следующему приезду перепишешь Левит.

– Но я же не убивал! – от отчаяния чуть не закричал Игорёк.

– Дважды перепишешь.

– Не убивал… – Игорёк все еще настаивал на своем, но без малейшей надежды на прощение, а скорей по инерции.

– Трижды!

Больше Игорёк рта не раскрыл, кивнул, жалко улыбаясь, повернулся и пошел прочь. И вспомнился вдруг случай из детства, когда ему довелось недолго учиться в школе. Учительница сказала: «Наложите один треугольник на другой», и все склонились над партами, а мальчик с первой парты поднял руку и закричал: «Вера Ивановна, я уже наклал!» Учительницу звали Вера Ивановна, а мальчика – Кретинин Саша. Все засмеялись…

«А на меня наклал о. Мартирий», – подумал Игорёк, на ходу меняя улыбку на усмешку, дивясь своей памяти, которая взяла вдруг и подсластила горькую пилюлю, внезапно прописанную монахом и им же запихнутую в рот. «Саша Кретинин, где ты, Саша Кретинин, тоже небось сидишь?» – рассеянно думал на ходу Игорёк. Продолжая идти, он скосил взгляд на темную людскую массу и, задержав его на стоявшей в левом углу Хозяйке, которая уткнулась в псалтырь и как бы ничего вокруг себя не замечала, все сразу понял…

Темнота сгущалась на глазах. Или в глазах?.. Нестройно, недружно, хрипло пела община акафист Иисусу Сладчайшему. Надо было остановить их и вставить – Дураку-регенту и всем поющим, – надо, но безволие и бессилие охватили вдруг Игорька. Подобное состояние он не испытывал давно, не любил его и боялся.

Темнота сгущалась на глазах. Или все-таки в глазах?

Игорёк поморгал и повертел головой, недоверчиво глядя по сторонам, – темнота сгущалась…

Монахи не шли, ветер дул, и все больше и больше темнело.

Надо было отправляться к чушкам – надо, но подошвы Игорьковых ботинок словно примерзли к ледяному асфальту.

Глава шестая

Продолжение новейшей истории трех сестер

У них не было еще тогда мотоцикла, они приехали на красном джипе, за рулем которого сидел явный бандюган, который просидел безвылазно те несколько часов, что о. Мартирий и о. Мардарий находились в зоне. И первыми монахов увидели женщины «Ветерка», во всей их монашеской красе увидели: в длинном черном облачении, в высоких, словно старинные боярские шапки, бархатных клобуках, с развевающимися за спиной шелковыми мантиями – даже о. Мардарий казался тогда высоким и стройным, что говорить об о. Мартирии…

Накануне за ужином Челубеев сообщил Светлане Васильевне новость:

– К нам завтра из нашей «Пионерки» монахи приедут. – И, не обнаружив на лице жены какой-либо реакции, прибавил, мстительно щурясь: – Устрою я им… торжественную встречу… – Сколько лет прошло, а боль от отобранной церковниками «Пионерки» больно саднила памятливое челубеевское естество.

– Будет праздничный обед? – шаловливо поинтересовалась Светлана Васильевна, обгрызая куриную ножку. Она не страдала от той потери, лишь грустила иногда об ушедшем времени.

– Ага, мясной стол! – в тон ответил Челубеев и хохотнул.

И еще немного поболтали о завтрашнем визите, пошутили и посмеялись на тему полного отсутствия в монашеском рационе мяса и связанного с этим воздержания по женской части. (К слову, роль мяса в жизни мужчины не раз обсуждали в своем кругу сестры. Светлана Васильевна так прямо и говорила: «Если мой Челубеев вечером мяса не поест, он потом никакой!» Впрочем, для Людмилы Васильевны и для Натальи Васильевны это не было откровением, они и сами хорошо знали о положительном влиянии мясных продуктов на организм мужчины.)

Разумеется, не было на следующий день не только мясного стола, но и пустого чая – Челубеев встретил незваных гостей зверем, после чего отправил в БУР и оставил их там наедине с последними отморозками, но это было уже потом, а до того о. Мартирия и о. Мардария встретили женщины «Ветерка», и встречу ту, сама того не ведая, обеспечила Светлана Васильевна.

Придя на работу, она сказала буквально следующее: «Сегодня к нам приедут монахи, самые настоящие монахи», и этого оказалось достаточно, чтобы возбудить всеобщий женский интерес. Монахи… Женщины стали поглядывать в окна, подкрашивать губы, поправлять прически и даже пофунькались духами, хотя вряд ли предполагали, что редкие гости станут их нюхать.

И когда к зданию администрации подкатил красный джип, за рулем которого сидел явный бандюган, а сзади два самых настоящих монаха, не сговариваясь, женщины вышли (а замешкавшиеся даже выбежали) в коридор, чтобы как можно лучше разглядеть тех, о ком не раз слышали, но ни разу толком не видели. То было обычное женское любопытство, которое, однако, непременно должно удовлетворяться, так как неудовлетворенное любопытство портит женский характер и даже, говорят, влияет на физическое здоровье. Что и говорить, любопытство – мелкое чувство, и рождает оно, как правило, мелкие страсти, можно сказать, страстишки, но женское любопытство того памятного дня для трех сестер обернулось чувством большим и высоким, и родилось оно в тот самый момент, когда широко и решительно распахнулась входная дверь и в полутемный проем коридора вместе с потоком солнечного света вошли, ворвались, внеслись о. Мартирий и о. Мардарий…

Монахи шли, как все известные женщинам «Ветерка» мужчины никогда не ходили и, конечно, уже не пойдут, – прямо и независимо, но без мужской петушиной горделивости, и отмечали каждый свой шаг уверенно и твердо, а не печатали его исступленно, как это делали на плацу их мужья в дни государственных праздников. (Уместно будет здесь сказать, что в отличие от всех остальных женщин, жены военных военных не любят).

И не только видели, не только слышали, но и обоняли, а ведь всем известно, какое огромное значение в чувственном мире женщины играет нос. Что говорить, в большинстве своем мужчины пахнут неприятно, противно даже, но эти пахли так, как мужчины не пахнут. Всякий мужской запах женщину либо отталкивает, либо подчиняет, этот – возвышал.

Монахи пахли неведомо и чисто.

Женщины «Ветерка» втягивали носами воздух, смятенно предполагая, что, может быть, мимо них проходят сейчас не мужчины, хотя и мужчины тоже, но такие мужчины, которые больше, чем мужчины, лучше, чем мужчины, выше, чем мужчины…

И не только видели, не только слышали, не только обоняли, но даже, можно сказать, осязали, хотя никто, решительно никто, конечно же, не посмел коснуться даже края монашеских риз. Осязание было иным, неведомым, таинственным, чистым – когда монахи проходили мимо, по лицам замерших в волнении женщин пробежал вдруг ветерок – легкий, возвышающий, манящий…

Что касается наших трех сестер, то они стояли в общем женском ряду последними, и, когда о. Мартирий и о. Мардарий проходили мимо, Людмила Васильевна, Светлана Васильевна и Наталья Васильевна, не сговариваясь, сцепили вдруг крепко ладони, прямо как в детской игре «Цепи кованные, раскуйтесь», и стояли так, пока монахи не скрылись за поворотом в конце коридора.

Последняя деталь: ни хозяева, ни гости в те таинственные и прекрасные мгновения не сказали друг другу «здравствуйте», но тому имеются извиняющие обе стороны обстоятельства – под напором нахлынувших чувств женщины буквально онемели, и не то чтоб вымолвить слово, но и простого междометия выдавить из себя не могли; что же касается монахов, то они буквально ослепли, очутившись после яркого дневного света улицы в коридорном сумраке, и, не видя никого, шли прямо и быстро, стремясь достичь противоположного конца коридора, где в жидком свете пыльной двадцатисвечовой лампочки виднелась ведущая на второй этаж лестница.

И только когда о. Мартирий и о. Мардарий поднялись наверх и не стало слышно их шагов, безмолвные и тихие, как тени, женщины «Ветерка» разбрелись по своим кабинетам и еще долго не решались заговорить, пребывая в смущенном одиночестве.

В следующий раз монахи приехали в зону уже на мотоцикле – в обыденных подрясниках и старых скуфьях, до пояса мокрые, ниже пояса еще и грязные, так как шел в тот день бесконечный обложной дождь, – привезли с собой набухший от влаги большой пугающе-черный крест, а в один из следующих приездов открыли храм для заключенных, и, так как на десятки километров вокруг никаких других культовых сооружений не было, туда потянулся кое-кто из администрации ИТУ 4/12-38, и в первую очередь, конечно, женщины, по природе своей отзывчивые на все новое, хотя в данном случае речь шла скорее о хорошо забытом старом. Администрация располагалась как бы с внешней стороны зоны, а храм внутри, что создавало, на взгляд Челубеева, неразрешимую проблему, но строгий приказ начальника УИНа ее разрешил – в сопровождении контролеров женщины могли посещать богослужения не только в утреннее, но и в вечернее время. (Фамилия начальника К-ского УИНа была Частик, и раньше среди своих Челубеев склонял ее на все лады, погружая то в томат, то в маринад, но, прочитав в журнале о себе статью под названием «Человек с большой буквы “Ч”», без крайней нужды этого не делал – Челубеева оскорбляло то, что их фамилии начинаются на одну, такую значительную, может, самую значительную в русском алфавите букву.)

Вернемся, однако, к сестрам. Быть может, потому, что в тот памятный день, когда монахи впервые посетили «Ветерок», стояла в цепи первой, а может, еще почему, но дорожку к храму первой проторила самая легкомысленная из всех трех сестер – Людмила Васильевна Шалаумова.

– Я всё ему рассказала! – с ходу выдала она подругам, вернувшись со своей первой в жизни исповеди. Выдала и выдохнула, как будто тяпнула рюмаху.

– Всё-о-о? – не поверили Светлана Васильевна и Наталья Васильевна.

– Всё, – кивнула Людмила Васильевна и сделала еще один выдох, более короткий.

– И «Хижину дяди Тома»?

Людмила Васильевна молча кивнула.

– А он что?

– Даже бровью не повел.

– И про страшненького сказала? – Страшненьким женщины называли того негритеночка, которого Людмиле Васильевне пришлось оставить в роддоме.

– Сказала.

– А он что?

– Похвалил.

– Похвалил? – не поверили подруги. – За что?

– За то, что аборт не сделала.

Светлана Васильевна и Наталья Васильевна растерянно переглянулись: не верить сестре они не могли, но и поверить в то, что мужчина, будь он даже монах, так прореагирует на подобную тайну тайной женской жизни, было невозможно.

А на следующий день, запрокидывая голову и закрывая глаза, как делала всегда, рассказывая о своих любовных похождениях, Людмила Васильевна делилась впечатлениями, полученными до причастия, во время его и после оного, и вновь Светлана Васильевна и Наталья Васильевна озадаченно переглянулись. Быстро освоившись в церковной жизни, Людмила Васильевна уговорила своего Шалаумова венчаться, после чего рассказывала совершенно удивительные вещи о метаморфозах, произошедших в семейной жизни после совершения таинства, особенно в интимной ее части, при этом называя своего Шалаумова Гендусиком, Дусиком и еще Сладким Дусенком.

Спустя пару-тройку месяцев, когда восторги Людмилы Васильевны стали остывать, и Дусик вновь сделался Шалаумовым, никогда, даже в сильные морозы, не покрывавшая головы Наталья Васильевна подвязала вдруг под подбородком синенький скромный платочек и решительно ступила на проторенную подругой ведущую к храму дорогу. Придя после первого причастия на работу, Наталья Васильевна не стала ни с кем делиться своими не только впечатлениями, но и мыслями, которые, судя по сосредоточенному взгляду, несомненно, образовались в ее стальной головке. Однако на вопросы отвечала благожелательно, причем голосом мягким и теплым, тогда как обычно он звучал жестко и холодно. Верная себе, Наталья Васильевна предпочла не говорить, а действовать – жить православной жизнью, расписанной сверху по дням и часам, с множеством обязательных ограничений. Так, по средам и пятницам она не прикасалась к мясомолочным продуктам, достойно выдержала Успенский пост, когда даже рыбы нельзя, не ропща, как Людмила Васильевна, на то, что в современной жизни это просто невозможно.

Спица не уговаривала Спицына венчаться – взяла его за шкирку, и совершилось великое таинство. Правда, каким-нибудь Колюсиком муж после этого не стал, а как был Нехорошевым, так Нехорошевым и остался, и ни о каком благотворном влиянии произошедшего на интимную сторону жизни в кругу сестер речи на этот раз не велись, а в ответ на шутливый, но прямой вопрос Светланы Васильевны Наталья Васильевна посмотрела на нее удивленно и укоризненно и промолчала, но так промолчала, что Светлана Васильевна покраснела и больше не спрашивала.

Вполне вероятно, окажись Светлана Васильевна крещеной, несомненный среди сестер лидер, она первой пришла бы в храм, но в том-то и дело, что крещеной Светлана Васильевна не была, и вот – решила Светлана Васильевна креститься. Не то чтобы завидки взяли, и не то чтобы пыталась она так приблизиться к таинственному монаху, который при максимально возможном к нему приближении оказался не таким уж таинственным – скорее загадочным, просто ясно стало: нельзя больше оставаться некрещеной. И придя в одно прекрасное утро на работу, прямо с порога объявила, громко и звонко, с веселым отчаянием в голосе:

– Всё, девочки, крещусь!

К этому следует добавить, что ни Людмила Васильевна, ни Наталья Васильевна никакой религиозной агитации в ее адрес не вели, потому как хорошо знали свою подругу, которую особо не поагитируешь, и если она сама чего не захочет, никто не заставит ее это сделать. Но решение было ожидаемым, в русле развития нашего общества, и воспринято подругами буквально на ура.

– Ура! – закричали хором Людмила Васильевна и Наталья Васильевна, и кинулись Светлану Васильевну обнимать и целовать, и, не успокоившись, откупорили бутылочку «Советского полусладкого», хранившегося в шкафу для такого вот торжественного случая. Дальше начались заботы и хлопоты: разучивание Символа веры (как оказалось, «Отче наш» Светлана Васильевна откуда-то почти знала), чтение православных брошюр, изданных специально для крещаемых, шилась на заказ шелковая крестильная рубашечка с кружевной вставочкой на груди в виде крестика, а сам крестик – золотой, конечно, на длинной золотой цепочке долго и тщательно выбирался и примерялся из огромного количества имевшихся в наличии в К-ском ювелирном магазине «Голден ворлд», пока не был выбран и всеми тремя сестрами одобрен самый красивый и едва ли не самый дорогой. Но то были хлопоты приятные и радостные, однако имелись и неприятные, радости не сулившие, а именно – объяснение с мужем.

Сын заведующего кафедрой политэкономии, научного коммунизма и атеизма Чебоксарского государственного университета, полковник внутренних войск Марат Марксэнович Челубеев сам себя называл атеистом в законе и с насмешливым презрением относился к наблюдаемому вокруг, как он говорил, «запоздалому всплеску мракобесия». К его наследственным глубоко укоренившимся убеждениям примешивались и личные мотивы – зачастившие в зону монахи были из «Пионерки», это они фактически обобрали его до нитки, выгнали из законного, любовно обустроенного гнезда, а теперь и здесь не давали житья.

Всё это Светлана Васильевна прекрасно знала и тем не менее не очень опасалась за исход дела. Прожив неразлучно почти четверть века, сделавшись два как одно, в главном Челубеевы оставались свободными. Это никогда вслух не формулировалось, но всегда в семейной жизни присутствовало – каждый из них имел право на большой и значительный поступок, и другой не мог этому воспротивиться, а если бы даже и воспротивился, это ничего бы не изменило. То не было праздное своеволие избалованной жизнью парочки, но свобода воли двух сильных, знающих себе цену людей. Никто из них не только не злоупотреблял этим своим правом, но и не употреблял, теперь же пришло время им воспользоваться. Так что не за исход дела беспокоилась будущая православная христианка, а за последствия, не за себя боялась, а понятно за кого, и беспокойство и страх эти выражались в одной часто повторяемой Светланой Васильевной фразе: «Боюсь, как бы он не ушел в себя». Чужой человек наверняка не понял бы, что это значит и почему нужно этого бояться, но Людмила Васильевна и Наталья Васильевна чужими не были и, слыша из уст подруги такие слова, хмурились, понимая, что это едва ли не самое страшное из всего, что может с случиться с законным супругом.

Но, несмотря на все эти опасения и страхи, несмотря ни на что – крещение должно было состояться, а значит, должен был состояться разговор с Челубеевым.

И разговор состоялся…

Накормив вечером мужа его любимыми домашними пельменями и дождавшись, когда, сидя в кресле перед телевизором, он начнет сладко задремывать, Светлана Васильевна неслышно подошла сзади, мягко поцеловала родную облетевшую макушку и негромко, но уверенно объявила о своем решении:

– Маратик, я хочу креститься.

Челубеев встрепенулся, как задремавший у кормушки старый конь, которого беспричинно хлестанули вдруг вожжами по расслабленному крупу, и чуть не вздыбился от такой неожиданности, но, опамятовавшись, мгновенно оценив происходящее, вновь обмяк, прикрыл веки и пробормотал равнодушно:

– Хочешь – крестись…

Светлана Васильевна замерла – на ее глазах начинало происходить то, чего она больше всего опасалась. Подобное было уже однажды, когда Светлана Васильевна засиделась ночью в парке на скамейке – Челубеев ушел тогда в себя на несколько месяцев, и ей стоило огромного труда вывести мужа из этого губительного для семейной жизни состояния. Надо было срочно его встряхнуть, и, ни секунды не медля, Светлана Васильевна принялась за дело.

– А ты что, против? – спросила она с насмешливым вызовом.

– Я? – удивился Челубеев, как бы вспоминая о собственном существовании. – Да нет… Я же сказал: хочешь – крестись. – И вновь закрыл глаза и попытался устроиться поудобнее, чтобы продлить сладкую дрему.

Провокация не удалась, но Светлана Васильевна не думала отчаиваться. Не раз и не два она прокручивала этот разговор в своей голове, словно записывая на магнитофонную ленту, стирала, возвращалась к началу и снова записывала, причем там был не только ее выверенный текст, но и Марата Марксэновича растерянные слова. Остановив ленту, она вновь нажала ход, вышла вперед, загораживая собой телевизор, и, поведя красивыми с ямочками на локтях руками, проговорила обиженно и капризно:

– Людка крестилась, Наташка крестилась, одна я, как дура!

Это была полуправда, равная лжи: подруги были крещены еще во младенчестве и, разумеется, никого об этом не просили.

– Людка с Наташкой топиться пойдут, и ты за ними? – спросил Челубеев, огибая взглядом бедро жены и пытаясь заглянуть в экран телевизора, хотя шла там многократно повторяющаяся реклама клинского пива.

Светлана Васильевна едва сдержала победную улыбку – именно этот ответ, слово в слово, был записан на ее магнитофонной ленте.

– Это не одно и то же, – заученно ответила она.

Далее муж должен был сказать: «Как не одно и то же? И там вода, и тут», на что Светлана Васильевна возразила бы, глядя спокойно и мудро: «Это разная вода», но Марат Марксэнович выпалил вдруг нечто совершенно иное, неожиданное:

– В чан!

Она сразу поняла, о чем идет речь, но, делая вид, что не понимает, молчала.

– Для приготовления первых блюд! – прибавил Марат Марксэнович и мстительно хохотнул.

(Напомним: в «Ветерке» крестили в купели, сделанной из старого кухонного чана для приготовления первых блюд.)

Челубеев на глазах заводился, и, глядя на заводящегося мужа, Светлана Васильевна торопливо переключала звуковые дорожки своей магнитофонной ленты и не находила в ней подходящего варианта развития семейной ссоры. Не зная, что дальше делать и что говорить, Светлана Васильевна изобразила на всякий случай обиду – привычно опустила глаза и выпятила нижнюю губку. Мгновенно возникла тягостная тишина.

– Крестятся, крестятся, каждый день крестятся! – воскликнул Челубеев, поднимаясь в кресле.

Это тоже была полуправда, каждый день в «Ветерке» не крестились, крещение могло происходить в определенные церковные сроки и только в дни приезда в зону монахов, но полуправда Марата Марксэновича, в отличие от полуправды Светланы Васильевны, равнялась одной полной правде, потому что в каждый из монашеских приездов крестилось много человек, и если условно разбросать их по дням, то, наверное, вышло бы, что крестились в «Ветерке» ежедневно. Поначалу народ валом валил – о. Мартирий был мокрым от постоянного соприкосновения с водой, о. Мардарий его даже с Иоанном Крестителем сравнил, то был самый настоящий бум, но, как всякий бум, бурно начавшись, скоро закончился. Игорек и община стали тогда проводить плановые мероприятия: объяснять, обещать, убалтывать, а нередко и запугивать не только адовыми муками в будущей жизни, но и неприятностями в этой. Мерприятия стали давать результаты: в сравнении с первоначальным поток крещаемых уменьшился вполовину, зато сделался постоянным. Чтобы окончательно упорядочить жизненно важный процесс, староста подумывал уже составить сначала годовой, а потом пятилетний план по превращению «уголовных дикарей в православных христиан», но после одного неприятного случая поток чуть не иссяк вовсе. Неприятный случай заключался в том, что у крестившегося зэка по кличке Жижа чуть ли не на следующий день после этого судьбоносного события случилось событие, по мнению многих, еще более судьбоносное – обнаружился СПИД.

Жижу без проблем отправили в СПИДзону, а у Игорька начались проблемы. Старый варочный котел срочно заменили на другой, но лезть в него уже не хотели. Дело было не в котле. Привыкшие искать везде и во всем подвох – начальства, жизни ли – зэки без труда здесь его находили, рассуждая следующим образом: «Если бы Жижа не крестился, то, может, у него ничего бы и не нашли?» (Впрочем, эти полные драматизма события случились уже после крещения Светланы Васильевны, но, видя ее тогдашнюю решимость, не приходится сомневаться, что даже ВИЧ-инфицированный Жижа не смог бы ее остановить, а уж Челубеев и подавно.)

Марат Марксэнович все говорил и говорил, а Светлана Васильевна все никак не могла подобрать подходящую дорожку для продолжения разговора, и вдруг он сказал такое, что, неприятно взвизгнув, как это бывает, когда запись звучит на скорости перемотки, «магнитофон» дал сбой.

– Раздеваться будешь перед… бородатым? – неодобрительно хмурясь, спросил Челубеев.

Светлана Васильевна старалась не думать об этой детали предстоящего крещения. Она вспыхнула и тихо, сдержанно ответила:

– Буду.

– А заключенные за ширмой будут петь? – Челубеев знал, как это все происходит.

– Будут, – повторила Светлана Васильевна тем же тоном.

– И будешь с ними потом вместе в церкви стоять и с одной ложечки… – Челубеев не подобрал дальше слов и замолчал, и Светлана Васильевна представила вдруг, как она будет причащаться вместе с заключенными – из одной чаши и с одной ложицы, и ей стало страшно и радостно, но, переборов страх и заменив радость на гордость, она в третий раз пообещала.

– Буду!

Трудно сказать, как Светлана Васильевна относилась к зэкам, скорее всего, никак не относилась, они для нее были цифрами в бухгалтерских отчетах. Придя работать в зону, тогда еще совсем молодая Светлана Васильевна испытывала к заключенным искреннее сочувствие, но, прочтя по совету Челубеева несколько взятых наугад «Дел», навсегда уничтожила в себе малейшую к ним жалость. Однако при этом она их не ненавидела – невозможно ненавидеть тех, кого видишь ежедневно, а вот их ненависть на себе ощущала – одинаковые, с одинаково землистыми лицами, зэки разнились степенью ненависти и презрения к тем, кто судьбой и начальством поставлен их охранять, одевать, кормить и заботиться о них. И даже не презирала Светлана Васильевна заключенных – требуя немалых психических затрат и внутреннего напряжения, презрение не может быть обыденным, – она просто их не замечала, не выделяя из общей серой человеческой массы никого. Только одного выделила Светлана Васильевна, когда увидела его, лежащего, скрюченного на боку у дверей храма. Особенно поразила черная кровь в ухе – она почему-то напомнила чернила в школьной чернильнице-непроливайке, белой, фарфоровой, с синим цветком, которую носила в школу в специальном, привязанном к портфелю мешочке на шнурке. Вспомнив детство, Светлана Васильевна вспомнила тогда своих умерших родителей и не удержала слез, хотя не увлекалась этим излюбленным женским занятием. «В церковь шел и не дошел», – сказали сестры про убитого и еще сказали, что убил его староста. И, внимательно взглянув на Игорька, Светлана Васильевна уверилась, что этот может убить. Да все они… «Они сегодня в церкви молятся, а завтра выйдут на волю и снова убивать начнут», – подумала она тогда и с тех пор мнения не меняла.

– Раздеваться будешь совсем? – заорал вдруг муж, и, срываясь, жена в ответ закричала:

– Совсем, да, совсем! – Именно в этот момент окончательно вырубился магнитофон «Светлана» со всеми его подготовленными дорожками, но Светлане Васильевне он был уже не нужен. Заорал – значит, сдался… Казалось, это победа, самая настоящая виктория, но, как часто бывает, виктория тут же обратилась в конфузию – настолько Челубеев в тот вечер был непредсказуем.

– Не поздно, Свет? – тихо спросил он вдруг, глядя снизу, маленький и жалкий.

К горлу Светланы Васильевны подкатил ком, к глазам подступили слезы, захотелось все бросить, отменить таинство и, ткнувшись в крепкое мужнино плечо, повинно, по-бабьи расплакаться, но тут же вспомнилось, что с о. Мартирием все обговорено, Символ веры заучен наизусть, православные брошюры прочитаны, заказ на крестильную рубашечку оплачен, и совсем не дешевый золотой крестик на золотой же цепочке куплен и лежит в надежном месте в красивой бархатной коробочке, и, преодолевая себя, ответила, глядя в одной ей видимую даль.

– К Богу прийти никогда не поздно…

То были слова, неоднократно повторяющиеся в брошюрах для крещаемых, но прозвучали они так, как будто только что родились в душе Светланы Васильевны, и она сама в это поверила. Кажется, после таких слов Челубееву ничего не оставалось, как упасть на женину грудь и виновато попросить прощения, но Марат Марксэнович в тот вечер был, как никогда, непредсказуем.

– Ах ты к богу? – удивленно проговорил он и хохотнул.

Выключив пультом телевизор, Челубеев поднялся и, сунув руки в карманы, заходил взад-вперед, беседуя сам с собой: «К богу значит… Так бы сразу и сказала… Я думал куда, а она – к богу… Нет, ну если к богу, то конечно!»

Светлана Васильевна даже растерялась, не понимая, шутит муж или всерьез, и от растерянности молчала. Да и что она могла на это сказать? А к кому же еще?

Внезапно Марат Марксэнович остановился и обратился к жене с вопросом, глядя на нее с живейшим интересом.

– Слушай, а тебе после этого имя небось переменят? Будешь какая-нибудь Даздраперма… Или нет – Держиморда! А?

– Фотинья, – с вернувшимся кротким достоинством ответила Светлана Васильевна.

О. Мартирий ей сразу сказал, что никаких Светлан в православии нет, вместо них – Фотиньи. Вспомнив это, Светлана Васильевна улыбнулась – ей нравилось новое имя, она не раз примеряла его на себя, и всегда оно было в самый раз: Фотинья, Фотинья, Фотинья…

– Как-как?! – Челубеев сделал вид, что не расслышал – даже приставил к уху ладонь. – Фотинья? Это ничего… Слушай, а может, мы потом фотоателье откроем? «Фото от Фотиньи»! А?

Челубеев смеялся. Светлана Васильевна стояла молча и кротко улыбалась. Именно так стояли когда-то перед своими языческими мужьями первые христианки, объявив им о своем окончательном выборе. Так ей казалось, и она долго могла так стоять, но Челубеев сказал вдруг такое, что не лишенное горделивости и самолюбования стояние сразу сделалось бессмысленным.

– Ты к Богу, а я к чёрту. Ко всем чертям… – вот что сказал Марат Марксэнович, как-то очень потерянно сказал.

Светлана Васильевна удивленно глянула на мужа, а он повторил те же слова, неожиданно их прокричав и взмахивая при этом руками, как дирижер при последних звуках Шестой симфонии Чайковского.

– Ты к Богу, а я к чёрту! Ко всем чертям! – И тут же быстро ушел в кухню и там затих.

Светлана Васильевна растерялась, прислушиваясь к внезапно наступившей тишине. «Надо пожалеть. Надо срочно его пожалеть!» – подумала она и заторопилась следом.

Держа руки в карманах, Челубеев неподвижно стоял у окна. Светлана Васильевна подошла к нему сзади, обняла, прижалась и зашептала сочувственно и нежно:

– Ты, может, подумал, что после этого я буду любить тебя меньше? Дурачок… Ну какой же ты дурачок! Я буду любить тебя еще больше!

Светлана Васильевна говорила и другие нежные слова, крепче и крепче прижимаясь к мужу в надежде ощутить хотя бы малейшее ответное движение, но такого движения не было.

Случилось самое страшное. Челубеев ушел в себя.

Глава седьмая

Песня о сгущенке

Высунули обиженные из Большого дальняка свои синие носы с капельками росы, прикинули на глазок, где возможен затишок, и плотным табунком туда переместились, но не успели курево из карманов вынуть, как ветрило злобный следом метнулся и продолжил свои издевательства. Бежать было некуда, да и не хотелось – плюнули на ветер обиженные и принялись спички понапрасну изводить. О том, чтобы в дальняк вернуться и там покурить, речи не шло – кто же курит на рабочем месте? Да и темно там круглые сутки, а снаружи бывает иногда светло… Но не для того обиженные из тьмы на свет выбрались, чтобы друг на дружку пялиться, просто подумалось вдруг, что где светлее, там, может, и теплее, – закон природы вроде бы… А вот и нет, даже у природы в «Ветерке» свои личные законы – не только не теплей снаружи было, но и не светлей ничуть! Приблизив запястье с часами к носу, Жилбылсдох разглядел время и недоуменно проговорил:

– Что за хреновня, четырех еще нет, а уже… – даже слов бригадир не подобрал на подобное природное самоуправство.

– Темно, как у негра в одном месте, – образно выразился Зина, который принципиально не употреблял в своей речи грубых слов.

– Значит, скоро снег пойдет, – с важным видом проговорил Прямокишкин, чем подтвердил правоту сказанных о нем когда-то кем-то слов: у Прямокишкина одна кишка, одна извилина, и обе прямые. Это же любому дураку, в том числе даже и сектантскому, ясно, что, если зимним днем так вот сразу темнеет, жди осадков в виде снега.

– А может уже конец света? – подсвечивая под носом огоньком сигареты свою вековечную золотуху, попробовал пошутить Гитлер.

– Не, рано еще, – уставясь в часы, не согласился Жилбылсдох, который юмор не всегда воспринимал.

Да и ни у кого сейчас говорить на эту тему настроения не было, и даже шутить не хотелось. О конце света приятно в тепле беседовать, лучше с чайком – погадать, подискутировать: будет, не будет, если будет, то как, когда и при каких обстоятельствах.

Что там конец света – сегодняшний день выдался таким, что, кажется, хуже быть не может, с самого утра не заладился. Проснулись, как положено, в шесть и тут же поняли, что на работу надо идти, хотя и суббота, и все советские люди, или как там они теперь называются, под ватными одеялами на двухместных шконках, в женину потную подмышку уткнувшись, мирные сны досматривают, но делать нечего – построились, настроились и с песней: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы» передислоцировались на трудовой фронт. Не хочется работать, а надо, без нее пайки не получишь, зато суток десять ШИЗО вполне можешь схлопотать. Это для других в зоне работы или мало, или совсем нет, Хозяин волком по области рыскает, чтобы для промки заказик добыть, а для них, обиженных, работы хоть отбавляй – гадят все ежедневно, а то и не по одному разу.

Работа как работа, хотя кому-то может показаться редкой и даже экзотической: мороженое дерьмо на дне дальняка ломами ковырять, совковыми лопатами выгребать, ведрами наверх поднимать, наружу выносить и в тракторную тележку вываливать, а куда его везти, это уже Коля-Вася знает. Дедушке Морозу от обиженных ИТУ 4/12-38 низкий поклон, потому как благодаря ему, родному, нет той вони, какая в оттепели случается, а нос во время работы не зажмешь, потому что руки черенком лопаты заняты.

Но ветер хуже вони. Даже в дальняке, за надежными стенами, гад, достает, беспрепятственно из очка в очко шастая, а их в том же Большом ни много ни мало двадцать одно – в честь 21-го отряда. Утвержденный Хозяином план строительства предусматривал ровно двадцать, но на свой страх и риск обиженные прорубили двадцать первое. Как пророчески сказал тогда Жилбылсдох: «Передохнем, или поубивают, а память об нас останется». Но может именно двадцать первое и было лишним, потому что нигде так не дуло, как в Большом. Вот и летает туда-сюда, вот и носится, губатый падла, да все норовит обиженному в штаны ворваться и, прежде чем оттуда вырваться, терануть ледяным наждаком по холодной гусиной коже. В одну штанину залетает, в другую вылетает, и эта шутка никогда ему не надоедает! Хорошо, у кого кальсоны есть, только – у кого они есть? Как в прошлом месяце их получили, так сразу и поменяли: кто на чай, кто на курево, кто на сладкие карамельки. Хотя делать этого не собирались, потому не кальсоны были, а загляденье: белые, как платье невесты, теплые, как гусиный пух, не надеванные никем ни единого раза, с законной прорехой на пуговице. Но когда обиженные с думой о Родине благодарно их к груди прижимали, по радио выступил товарищ Гидрометцентр и твердо пообещал потепление на всей планете Земля. «Небось и мы не на Марсе живем», – здраво рассудили в 21-м и в тот же день исподнее в других отрядах для себя небесприбыльно, как казалось, оставили. Однако не успели вырученные сигареты выкурить, чай выдуть и нёбо посластить, как ударили морозы. Это в октябре-то… Много недобрых слов было сказано в те дни обиженными в адрес подлого Гидрометцентра, а Хомяк-душитель даже обещал от слов к делу перейти. Пуча красные глазки и надувая синие щечки, бил себя в грудь и клялся, что, когда кончится срок, разыщет тот центр и своими руками проклятую гидру задушит, будь она хоть метр с кепкой, хоть два с тюбетейкой, – так он это дело видел.

– Тещей-упокойницей клянусь! – сипел Хомяк, сжимая и разжимая свои цепкие лапки.

Хомяку не перечили, потому как этими самыми лапками он свою тещу и упокоил, но в исполнение угрозы не сильно верили – сидеть Хомяку оставалось восемь лет, и совсем не факт, что за это время он еще кого-нибудь не задушит, чем продлит срок своего здесь пребывания и радость ежедневного с ним общения.

– Душè не душè, а нижние конечности от этого не согреются, – сказал тогда Суслик, и Хомяк первый с ним согласился.

Так что начали день без энтузиазма, но потом забылись, увлеклись и больше чем половину дневной нормы на-гора выдали, после чего дружненько в столовую строем отправились. И уже воздуха в легкие набрали, чтобы запеть свою любимую строевую «Маруся от счастья слезы льет», как, словно черная кошка, фашисты на своем драндулете дорогу жизни переехали, и хорошее настроение снова псу под хвост.

Потому кушали без аппетита, хотя к обычной сечке прилагался кусочек совятины, мяса типа. Загадка в «Ветерке» родилась, когда Хозяин откуда-то привез и наладил станок по производству соевого мяса и молока. Молоком тем тяжелых больных в санчасти добивают, а «совятиной» по выходным здоровый контингент травят. Так вот, загадка: «От какого мяса хрен не стоит?» Ответ: «От соевого!» Все эту загадку знали, но все равно каждый раз за обедом ее друг дружке с удовольствием загадывали и тут же отгадывали, чтобы кусочек того мяса, по вкусу напоминающего размоченную фанеру, в глотке не застрял. А доктор Пилюлькин по секрету всему свету рассказал, что через три года после регулярного употребления данного пищевого продукта мужик в бабу стопроцентно преобразуется. Год всего прошел, как тот чудо-станок в столовой появился, а обиженные на свое мужское достоинство нет-нет да и поглядывают – висит еще или уже отвалилось? Правда, сидя еще никто не писал, даже Зина. Он совятину обожал, и это косвенно подтверждало правоту пилюлькинских слов.

Вернулись с обеда без командира отряда – упрыгал куда-то прапорщик Лягин. Оно понятно – фашисты пришли, в городе паника, можно помародерствовать, шухер-мухер какой-нибудь провернуть. До Лягина командиром был прапорщик Пернатый – в неизвестном направлении упорхнул, до него мл. лейтенант Костяшко – отдуплился в начстоловой и теперь по старой дружбе обиженным порции урезает, а еще раньше ст. прапорщик Ужищев был – этот уполз в неизвестном направлении по состоянию здоровья. Не держались в двадцать первом командиры, да и как удержишься, если другие такие же командиры отрядов при каждом удобном случае от тебя нос воротят. В шутку, понятно, а неприятно. А главное, что можно с обиженных взять? В том-то все и дело – нечего взять с обиженных! Вот и остаются одни без командирского присмотра и, надо сказать, данное положение дел очень даже одобряют: меньше начальства – меньше вони…

Вернулись, значит, с обеда, а трудовой энтузиазм угас, без огонька уже трудились. И не подлый ветер был тому причиной, и даже не фашисты на мотоциклете, а слово, которое прокричал им на ходу из коляски о. Мардарий – саднящей занозой торчало оно в сердце обиженных, и никто не решался первым к этой занозе прикоснуться. Стояли на ветру, хмурились, сутулились, молчали, думая только об этом. Первым начал тот, кому по чину положено первым начинать.

– Что он там кричал с драндулета своего? – Жилбылсдох так спросил, как будто всеобщий этот вопрос только сейчас и только ему в голову пришел.

– Кто? Шершавый? Он вроде молчал? – Шиш тоже как бы между прочим данного вопроса коснулся.

– Гладкий!

– А этот… Кричал чего-то, да…

(Имена монахов обиженные знали, но забывали и путались, поэтому обычно заменяли их на подобные одноразовые прозвища. Кем только не были в разговорах обиженных о. Мартирий и о. Мардарий: и длинным с пузатым, и орясиной с балясиной, и гадом с гаденышем, а в этот раз шершавым и гладким.)

– Вот я и говорю – чего?

– Слово какое-то…

– Вот я и говорю – какое слово?! – тут уже Жилбылсдох не стал от актуальности вопроса уворачиваться.

Обиженные задумались, вспоминая, что кричал им толстяк из мотоциклетной коляски.

– Голубые, может? – для затравки высказал Жилбылсдох предположение и посмотрел на всех вопросительно.

– Сами-то! – неожиданно взорвался Шиш. Лично он не собирался ничего угадывать, просто не терпел, когда обзываются.

– Да нет, не голубые вроде, – словно не услышав Шиша, отказался от своей версии Жилбылсдох.

– Пидоры? – предложил новый вариант Гнилов.

– Сами-то!!! – на это слово Шиш еще больше обиделся.

– Не, не пидоры. Слово длинней было, – не согласился Жилбылсдох.

– Как будто не знаем, чем они там в своих монастырях занимаются, – проговорил Шиш, немного остывая.

– А чего им там еще делать? Помолился и гуляй! – ухмыляясь, прибавил Соловей.

– Молятся они, как же… Дрыхнут до обеда, а потом водку жрут. А ночью бабы! – никак не мог уняться Шиш.

– А бабы-то откуда? – удивился бригадир, для которого истина была дороже Шиша.

– Оттуда! – не захотел вдаваться в подробности тот.

– У них же монастыри как на воле дальняки: этот мужской, а тот женский… Если только случайно кто забредет, – задумчиво рассуждал Жилбылсдох.

– А богомолочки на что? – забулькал смехом Соловей. – Богомолки к ним ходят?

– Ходят, – пребывая все в той же задумчивости, согласился Жилбылсдох и тут же предложил обсудить новый вариант произнесенного толстым монахом слова: – Может, гнойные?

– Сами-то! – это снова был Шиш, который всем уже своим криком надоел так, что на него замахали, даже и зашикали.

– А это вы про кого все говорите? – живо поинтересовался Прямокишкин, и второй раз за сегодняшний день все с интересом на него посмотрели. Слова о его одной прямой кишке и одной извилине иногда казались преувеличением, но сейчас это представилось буквальным. Никто на его вопрос не стал отвечать, никто даже не засмеялся.

А в лице Жилбылсдоха все прибавлялась озабоченность.

– Там было одно слово, – убежденно проговорил он.

– Одно, – согласились с ним все.

– Длинное, – вспомнил Гнилов.

– Длинное, – согласился Жилбылсдох.

Стало тихо и тоскливо. Ветер посвистывал в щелях стоящего в отдалении дальняка.

– А знаете, как в ихнем монастыре Хозяина зовут? – неожиданно оживился Шиш.

– А у них там тоже Хозяин есть? – удивились обиженные.

– А как же! У всякой зоны Хозяин есть. Это ж та же зона, только добровольная и с крестами.

– Ну и как?

– Пуд!

– Как-как? – не поверили обиженные.

– Это что ж, погонялово у них такое?

– Ну… Только у нас зона их дает, а у них Хозяин. А заместитель у него Кукум!

– Ха! У нас Кум, у них Кукум!

– Есть еще этот… Горазд! – продолжал просвещать одноотрядников Шиш. – А кто на греве у них сидит, эконом, его, знаете, как зовут?

– Ну…

– Мина!

– Какая мина? – не поверили обиженные.

– Противотанковая! – обиделся Шиш. – Имя такое – Мина!

Засмеялись обиженные, замотали головами, усыпая пространство вокруг себя удивленными междометиями и ласковыми матюками, высказываясь в том смысле, что погонялово – это целая наука и ничего в ней понять нельзя. Когда до обиженных дошел слух, что секретарша Хозяина, она же его племянница и сожительница, составляет научный доклад на тему «Кто – кто, почему и зачем», то сами этой теме посвятили многочисленные прения, закончившиеся, как всегда, ничем. Потому как – наука, и не простая геометрия, а великая наука жизни зэка.

Одному погонялово вместе с фамилией достается. Например: по паспорту Шишиморов и по жизни Шиш. Или Зинченко – Зина! А как получилось, что Витька Герберсдорф со своей нерусской фамилией стал русским Жилбылсдохом? Кто скажет и кто ответит, если сам он в ответ на этот вопрос плечами пожимает. С Хомяком все ясно: чтобы зять не пил, теща ему в еду порошок специальный подсыпала, а он пить продолжал и раздувался так, что на хомяка стал походить – и щечки, и глазки – один в один. Ну а Суслик? Он ведь на одноименное животное внешне совсем не походит, и фамилия у него Егорычев. Правда, посвистывает постоянно через дырку между передними зубами, может, поэтому? Клешнятый потому Клешнятый, что клешни имеет вместо ладоней, которые по пьяному делу отморозил, тут все ясно, а вот почему Немой – Немой, если он говорит все время, так что не знаешь, куда от него скрыться. Правда, язык у Немого до половины отсутствует от полученного в пьяной драке удара в челюсть – откусил и в горячке ближнего боя проглотил. Можно было тогда его к оставшейся части пришить, но для этого живот пришлось бы разрезать и искать там среди непрожаренной картошки, непрожеванных килек, густо смоченных жидкостью для мытья окон с лирическим названием «Синева». Знаем мы нашу медицину: разрезать разрежут, а найдут ли? Не факт, совсем не факт. А потом еще со злости ножницы там оставят и зашьют, знаем мы нашу медицину. Короче, залил огрызок языка йодом, зажило, как на собаке, и получился Немой. А назовешь его так – обижается, и в который раз начинает эту историю рассказывать, что хоть беги! А вот Гитлер на Гитлера ни капельки не обижается, откликается с удовольствием. Скажешь ему при встрече: «Хайль Гитлер», отвечает вежливо: «Хайль», руку вверх поднимешь, и он то же самое делает. А почему он, Иванов Иван Иваныч, Гитлером стал? А потому, что под носом у него, под самой пимпочкой – болячка незаживающая, как сам говорит – золотуха, из-за нее он волосы над верхней губой не сбривает, от чего и походит на Гитлера. Причем раньше совсем не был похож, потом все больше и больше и скоро будет точь-в-точь фюрер. Выходит, как человека назовешь, таким он и сделается? А на это кто ответит?

Эти и многие другие свои размышления готовы были рассказать секретарше обиженные, послужить, так сказать, науке, но пока новость та до 21-го отряда доползла, говорят, она свой доклад с других слов уже написала, Игорёк, говорят, подсуетился.

И эту невеселую историю из своей жизни вспомнили обиженные, а искомое слово все на ум не приходило, и вдруг Немой как заорет, как небось Колумб не орал, когда открывал свою поганую Америку.

– Вааханные!!!

Иные даже испугались, но, конечно, не бригадир. Жилбылсдох кашлянул в кулак и вежливо попросил.

– Повтори, только звук убавь, – потому что никто из-за громкости не понял.

– Вааханные! – повторил Немой тише, но глаза его по-прежнему горели счастливым блеском первооткрывателя.

– Аханые? – пожал плечами бригадир. – Когда это мы ахали? И с чего нам ахать?

А Немой замахал руками и зачастил, повторяя с объяснениями все то же слово, но его больше прежнего не понимали.

– Затраханные! – догадался вдруг Шиш и от радости даже на месте подпрыгнул.

Немой торопливо закивал и еще чаще заговорил, объясняя, как он это понял, но от него уже отвернулись. Перехвативший лавры первооткрывателя, Шиш чуть не лопался от гордости.

– Да, похоже… – задумчиво проговорил Жилбылсдох, но в голосе его все же присутствовало сомнение. – Ну-ка, Шиш, отбеги-ка вон туда и крикни, а мы послушаем, – предложил он.

Шиш не сразу врубился.

– Что крикнуть?

– То самое! – высказал свое раздражение староста, и, мгновенно все поняв, Шиш сорвался с места и быстро побежал в указанном направлении. Последний раз так быстро Шиш бежал ровно шесть лет назад в городе Энгельс Саратовской области, где в бродяжьей своей жизни оказался по случаю и по случаю же вытащил из открытого окна стоявшего на обочине шестисотого мерина толстую тяжелую борсетку. В ней лежали пистолет и пачка баксов, но воспользоваться ими не пришлось, потому что погоня началась сразу же. Шиш хотел бросить пистолет, но, догадавшись, что из него его тут же подстрелят, делать этого не стал, бросить же деньги мысли не возникало, потому как таких денег он сроду в руках не держал. Для спасения чужого бабла, а заодно и своей жизни Шиш забежал в отделение милиции, в котором просидел накануне в обезьяннике несколько суток и, ежедневно моя во всем отделении полы, со всеми ментами перезнакомился. На бегу Шиш все рассчитал: пистолет сдать государству, ценой половины денег купить у ментов свободу, а бандиты пусть отправляются туда, где им место, то есть в тюрьму. Менты внимательно его выслушали, но поступили иначе: деньги поделили с подбежавшими следом бандитами и пистолет им вернули вместе с Шишом, взяв слово, что на их участке его мочить не станут, потому как по мокрому делу много писанины. Бандиты слово сдержали – вывезли Шиша за город и заставили рыть могилу, но, разговорившись за этим неприятным занятием, Шиш убедил их переменить свое решение. Не стали бандиты Шиша убивать, а повесили на него одно свое дело, закрыть которое не получалось, а с потрохами купленные судьи прибавили еще и другие, и накрутили двузначный срок. Но все это было уже потом, а тогда…

Как бежал тогда Шиш и как хотелось ему крикнуть своим преследователям все, что он про них думает, но даже головы не мог повернуть – бандюки на пятки наступали, зато сейчас бежал свободно и легко, чувствуя себя чуть ли не олененком Бэмби. Дважды Шиш останавливался, чтобы прокричать товарищам слово, которого они на самом деле заслуживали, но для чистоты эксперимента староста отправлял его дальше.

– Боюсь, не услышите! – огорчался Шиш, хватая ртом воздух.

– Да услышим, услышим! – успокаивали они его.

Наконец Шиш остановился окончательно и, взмахнув рукой, как сделал это в мотоциклетной коляске о. Мардарий, крикнул громко, радостно, от души:

– Затраханные!!! – И негромко от себя добавил: – Затраханные, кто же еще…

Там повисло тягостное молчание, и все как-то вдруг сникли – слово вновь больно ударило, еще раз обидело…

В том же удрученном состоянии Шиш застал свой отряд, когда, счастливый, прибежал обратно.

– Может, повторим? – предложил он, вытирая со лба пот.

Жилбылсдох сердито мотнул головой:

– Не надо, и так все ясно.

– А он что, нас трахал? – поинтересовался Гнилов, последней рукой качая свой последний зуб.

– Он – нет, – уверенно доложил Зина.

Сразу несколько человек хотели Зине что-то сказать, жестами показать и даже дать по его вязаной с васильками шапочке, но кто-то проговорил удивленно и многообещающе:

– Коля-Вася!

И о Зине тут же забыли, как забыли и обидевшее всех слово.

Низкие, как потолок в родном бараке, облака к тому времени немного проредились, и Коля-Вася был виден как на картинке. Неладно скроенный, но крепко сшитый, в сдвинутом набекрень промасленном кепаре, он сжимал в углу рта погасшую самокрутку и многозначительно улыбался. Коля-Вася не числился членом 21-го отряда, не считался обиженным, он был работягой, мужиком, временно откомандированным начальством в очко в качестве тракториста для вывоза, как было сказано в приказе, «значительного объема каловых масс». Но при этом вел себя рискованно, даже за руку с петухами здоровался, за что был предупрежден смотрящими за порядком в зоне ворами: если будешь так себя вести, окажешься в петушатнике на постоянной основе. Однако и к этой угрозе Коля-Вася отнесся халатно, продолжая жить просто, как заблагорассудится. Тракторист на зоне, что летчик на воле, если, конечно, у него есть самолет, а у Коли-Васи был. Трактор. Все зэки, включая воров, передвигались по зоне на своих двоих, а он катался на резиновых колесах.

За исключительность персоны тракториста и исключительное же к себе его расположение обиженные относились к Коле-Васе с благодарным почтением, точно при этом зная, что подобное отношение навсегда закончится, как только тот станет полноправным членом 21-го отряда. Если сейчас обиженные смотрели на него снизу вверх, то тогда будут смотреть сверху вниз, как принято здесь друг на дружку смотреть.

– А где же трактор? – спросил Соловей и забулькал смехом, и вслед за ним все засмеялись, потому что и в самом деле смешно – тракторист есть, а трактора нет. Причем шел при этом Коля-Вася забавно – бочком, и одна его бочина загадочно оттопыривалась, видно, что-то держал он под замасленной до блеска телогрейкой. И, чтобы не томиться в ожидании Коли-Васиного прихода с его пока неведомой ношей, Соловей решил травануть историю на злобу дня:

– Я с одним попом однажды в летнем поле выпивал. Отец Эдуард, как сейчас помню. А был тогда у них пост…

– Великий? – деловито поинтересовался Гнилов.

– Великий – не великий, врать не буду, – соврал Соловей.

Соловей врал всегда, врал везде, врал даже тогда, когда говорил правду, именно за это его, Воробьева, звали Соловьем. Впрочем, в этом он не особо отличался от остальных обиженных, вранье было их естественной формой общения с миром. На своей бедной шкуре обиженные знали: правда – вещь тяжелая, неудобоносимая, на первом же жизненном мостке можно с нею неведомо куда провалиться, да к тому же неинтересная она, а очень часто просто скучная. То ли дело – едешь на вранье и враньем погоняешь, не скучно и всегда куда-нибудь вынесет.

– Пить им в это время можно, хоть залейся, а закусывать только капусткой, – продолжал врать Соловей. – А у меня с собой краковская колбаса была, целая коляска, половинку я нарезал, а другую в сторонку отложил. – За подобную сочность деталей и ценилось соловьевское вранье. – Налил по стакану, а он, гад, не чокнулся даже – тяп, цап ту половинку и трескает! Я говорю: «Ты чего делаешь, поп, тебе же нельзя!» Знаете, что он мне ответил? «Что входит в человека – чисто, а что выходит – нечисто».

Так как всех сейчас больше занимал приближающийся со своей таинственной ношей Коля-Вася, на Соловья не смотрели и слушали вполуха, но последние слова заставили всех обратить на рассказчика озадаченный взор.

– Вон как вывернулся волчина позорный, – с уважением проговорил Жилбылсдох.

– Да сам он, что ли, это придумал? В Библии своей небось вычитал, – предположил Гнилов.

– А чего они сами придумать могут? Чуть чего – сразу в Библию лезут, – поддержал Гитлер.

– А если, допустим, фрукта оказалась грязная и ты ее нечистую сгрыз? – обратился ко всем с вопросом Прямокишкин, чем всех изрядно удивил, но не остановился, еще больше удивляя: – И тебя три дня несет, и на третий день там уже чистая водичка, это как?

Ответа на тот вопрос никто не знал, и все очень пожалели, что нет сейчас здесь того несуществующего попа.

Видимо почувствовав, что интерес к нему иссякает, Коля-Вася прибавил ходу и, оказавшись рядом, не стал больше томить коллективную обиженную душу. Как фокусник в цирке с победным видом вынимает из черной шляпы белого кролика и, держа его за уши, всем демонстрирует, так и он вытащил из-под полы телогрейки трехлитровую жестяную банку с голубой бумажной полосой, огибающей ее по центру, как нашу родную планету Земля неведомый жаркий экватор огибает. На бумажке было написано много разных слов, крупных и помельче, но никто не думал их читать, потому как знали, что все это ненужная болтовня по поводу одного единственного, самого лучшего, самого сладкого, самого прекрасного на свете слова: «СГУЩЕНКА».

Подбросив банку в воздух и легко поймав, Коля-Вася поставил ее стоймя на промороженную землю, плюнул в сторону скуренной самокруткой и от всей души предложил:

– Сосите, сучата!

Несколько безмолвных мгновений обиженные смотрели на сгущенку, как дети смотрят на циркового кролика, которого фокусник передает стоящей рядом красивой женщине в длинном блестящем платье, чтобы та унесла его за сцену. Хотя, пожалуй, данное сравнение не совсем точное: обиженные знали – их кролика никто никуда не унесет, он будет сейчас изжарен и съеден, а если бы вдобавок к нему была здесь та красивая, в длинном блестящем платье женщина, с ней сделали бы то, что любой мужик сделает с женщиной, нажравшись от пуза жирной крольчатины. Но нет, это сравнение еще более неточно, потому как кролик, даже самый жирный, и женщина, даже самая красивая, в самом длинном и самом блестящем платье, не стоят одной такой банки сгущенки.

И сразу забылись обиды и горести сегодняшнего дня, и забурлило живое творчество масс: кто-то вытащил из-под подкладки ржавый гвоздь, кто-то приволок неподъемную кувалду и в несколько ударов, связанных с риском для жизни стоящих рядом, в банке были пробиты два корявых отверстия.

А Коля-Вася сел на корточки, вынул из кармана газетный прямоугольничек и кисет с самосадом, присланным родней из родной деревни, скрутил козью ногу и, с удовольствием глядя на затеянную им кутерьму, закурил.

Случилась небольшая заминка, когда встал вопрос, как делить. Сгущенка это вам не чинарик в кулаке и не чифир в кружке, тут и качество, и количество другое, к тому же это игра втемную, но, долго не раздумывая, Жилбылсдох ситуацию разрулил, в который раз демонстрируя свой высочайший уровень руководства.

– В порядке живой очереди и по одному соску, – уверенно приказал он, и все переглянулись, не зная, кого благодарить за такого бригадира. Хотя, конечно, и этот метод деления сгущенки был не до конца справедлив: одно дело у Жилбылсдоха меха, как в деревенской кузне, другое дело у Гнилова, у которого давно уже не вдох, а последний продолжительный выдох, но, как говорят, демократия несовершенна, однако остальные формы правления еще хуже. В решении бригадира присутствовала сама жизнь, потому как каждый в ней за себя отвечает, и сколько ты из нее высосал, то в ней и твое.

А очередь была живой, живой и нервной – как сороконожка, которую колют булавкой в разных частях длинного туловища, – она то сжималась, когда задние напирали на передних, то разжималась, когда передние лягали задних, то нервно дергалась, когда стоящие сзади пинали впереди стоящих. Но у этой человеческой сороконожки была не пара глаз, а целых пятнадцать пар, если считать за пару единственный и к тому же косой глаз Косыгина. И мы имеем сейчас редкую возможность разглядеть глаза обиженных, так как обычно они их либо щурят, либо хмурят, либо в сторону отводят, да иногда еще подмигивают – это когда замышляют какую-нибудь пакость. Правда, о глазах непосредственно сосущего сказать ничего нельзя, так как они крепко зажмурены от сладости и напряжения переживаемого момента, и глаза стоящего следом приходится пропустить, потому что второй вплоть до мельчайших деталей невольно повторяет все действия первого, зато глаза всех остальных на виду.

Так вот, адский огонь желания горит в глазах третьего, четвертого и пятого, начиная с шестого – к желанию примешивается нетерпение, нетерпение сменяется сомнением, сомнение выдавливается завистью, зависть замещается презрением, и все кончается ненавистью последнего ко всем стоящим впереди.

– Да не пихайтесь, хватит вам, – благодушно успокаивал очередь Жилбылсдох, на квадратном, с ямочкой, как у маршала Жукова, подбородке которого застыла, поблескивая, капелька сгущенки.

– Ясное дело, хватит, – подтвердил Гнилов, блаженно улыбаясь, и с наслаждением рыгнул.

Присев на корточки рядом с Колей-Васей, насосавшиеся сладкого млека жизни о жизни беседовали.

– Жить здесь можно, только сладкого недостает, – поделился глубоко прочувствованной мыслью Клешнятый, который ни лопату, ни ведра в клешнях своих удержать не может, а банку у него еле вырвали. Но мысль понравилась всем, все были с ней согласны. Мысли и разговоры вились вокруг сгущенки. Братья Стыловы стояли в очереди не друг за дружкой, а рядом, бок о бок, так как один другого не мог вперед себя пропустить, и Стылов, который Стулов, рассказывал историю из своего детства, про точно такую же банку сгущенки, которую родители купили к октябрьским праздникам и спрятали от детей в кладовке. Ночью, когда все спали, Стулов ее там отыскал, проковырял стамеской дырку, одну, не зная еще, что их должно быть обязательно две, и сгущенка поперла наружу, как пена из бешеной собаки, и он сосал ее, сосал, пока не стошнило. А сгущенка все перла и перла, и все из-за того, что дырка была одна, но прежде чем догадаться залепить ее пластилином, Стылов вымазал сгущенкой губы спящего родного братишки и положил ее рядом, а утром проснулся от братских воплей.

– Когда признался, волк, – проговорил Сутулов, смущенно улыбаясь, – сгущенка не давала драться, да и не хотелось.

А Коля-Вася молчал, добивая козью ногу, и, глядя на волнующуюся очередь, в который раз утверждался в путеводной своей мысли, заключавшейся в том, что жизнь устроена просто. И вот он пример: не было сгущенки – не было счастья, а появилась – и вот оно…

Когда менты законно поинтересовались, как он убил своего племянника, Коля-Вася пожал плечами и ответил:

– Просто.

– Как просто?

– Топором.

И в самом деле, что может быть проще? Пистолет, нож или какая-нибудь удавка требует знаний, расчета, изворотливости, а топорик ухватил покрепче за топорище, махнул сплеча и развалил белобрысую племянникову голову аж до четвертого позвонка. Потому не надо спорить с родным дядькой, не надо говорить, что ХТЗ лучше МТЗ, если он на тех и других с четырнадцати лет землю пашет. На своем любимом «МТЗ» Коля-Вася и в милицию сдаваться приехал.

– А где топор? – нервно поинтересовались милиционеры.

– В тележке валяется. Принести? – предложил Коля-Вася.

– Не, мы сами, – струхнули милиционеры.

Они вообще при допросе путались, оттого с именами путаница вышла. Племянников-то было двое: Коля и Вася, но Вася успел убежать, он чемпион школы был по бегу на длинные дистанции и аж до соседнего района дристнул, а то бы лежал сейчас рядом с братом. Тогда-то и стал Лёха Пыльнов Колей-Васей, и погонялово это подходило ему как нельзя точно, потому что из-за всего произошедшего он был как бы наполовину мертвый, а наполовину живой, и последнее с первым в нем все время меняется. Забыв о погасшем в углу рта разбухшем окурке, терпеливо и ласково смотрел Коля-Вася на обиженных, как щенная сука смотрит на суетящийся у своего шершавого вымени родимый помет.

Насосавшиеся не благодарили Колю-Васю, они даже не думали этого делать, убежденные уже в том, что это он должен их благодарить. Никто не спросил, где Коля-Вася эту банку сгущенки взял, потому что наверняка получил бы уклончивый ответ, а всякий, кто хоть раз приложился к ее холодному жестяному краю, брал на себя часть его вины. Обиженные даже не пытались представить, где он эту банку раздобыл, не догадывались, кто ее подлинный владелец, но точно знали, что за каждый маленький из нее глоток сгущенки бить будут, как за целую. Правда, страх неминуемого наказания никого не останавливал, и тут тоже была своя логика. Сгущенка – сегодня, а бить будут завтра, а то и послезавтра, а до этого надо еще дожить. Обиженные жили не одним днем – одной минутой. И даже не то было для них сейчас важно, где Коля-Вася сгущенку спер и почему сюда припер, а то, будет ли он ее вместе с ними сосать, потому что одно дело поделиться с обиженными гревом, но совсем другое, если ты вместе с ними из одной емкости данный грев употребишь. Тут уж точно пиши пропало, записывайся, товарищ, в наш клуб веселых и находчивых! По ряду причин обиженные очень этого желали. Во-первых, как уже было сказано, тракторист в «Ветерке» – предмет особой гордости, не в каждом отряде тракторист имеется, тем более с трактором, во-вторых – мужик Коля-Вася толковый, рукастый, тогда как обычный обиженный гвоздь в доску не вобьет, пока половину пальцев на руках не поотшибает, причем не себе, а тем, кто рядом стоит. Главное же заключалось в том, что особое Коли-Васино положение в отряде вызывало зависть, и только законный перевод его в чушки снимал эту проблему. (В данном вопросе, как впрочем, и во всех остальных в зоне, обиженные не имели права голоса, а то дай им волю, они бы весь «Ветерок» в очко зачислили.)

– А ну-кась, дай-кось якось! – поднялся Коля-Вася, кряхтя и дурачась, и, как медведь в цирке, косолапо подбежал к банке, которая находилась в тот момент в сведенных жадностью руках Гитлера, выхватил ее, высоко поднял над головой, и сгущенка сама потекла тоненькой струйкой в его разверстую пасть. Обиженные поддержали такие действия одобряющими криками, но были при этом несколько озадаченны, не понимая, достаточны ли данные действия кандидата в 21-й отряд, чтобы стать бесправным его членом – Коля-Вася губами к банке не прикладывался. Впрочем, этот вопрос больше занимал тех, кто стоял в очереди и у кого от жажды сладкого подвело живот, те же, чье брюхо благодарно блаженствовало, были благодушны и великодушны.

– Нет, сколько не ищи, ничего вкусней сгущенки не найдешь. Мед – природа, пчела – насекомое, а сгущенка – человек, – ударился в философию Гнилов.

– Человек – царь, – поддержал Клешнятый.

– Человек – это звучит гордо, – не сводя с Коли-Васи глаз и глотая слюну, совершенно неожиданно высказался Гитлер.

– Горький, – еще неожиданнее подытожил Шиш.

– Сладко! – не согласился Коля-Вася, опустив банку и переводя дух.

Неизвестно, каких философских вершин удалось бы достичь в данной беседе, но в этот момент на горизонте нарисовалась зловещая фигура Почтальона. Никто не задался вопросом, откуда он тащится, потому что все точно знали, где Почтальон с утра до вечера торчит – в санчасти у Пилюлькина таблетки клянчит. Он жрал их горстями и без разбора – от головы и от задницы и даже не запивая – сражался с поразившей его болезнью. Здоровые в 21-м отсутствовали, но, кроме них, говно некому вывозить, и хотя Почтальон и к этой работе годен не был, отсутствие его на рабочем месте никогда не оставалось незамеченным. С Почтальоном работалось веселее, потому как над кем поиздеваться, как не над ним?

– Хорошо идет…

– Одной ногой пишет, другой зачеркивает, – привычно шутили обиженные.

А он, огромный, тяжелый, стучал по мерзлой земле железными костылями, скреб по ней вывороченными ногами так, что даже отсюда было слышно.

– Каппелевец, психическая атака…

– Не, у Мавзолея караул, – продолжали шутить обиженные.

Шутки были старые, многократно бывшие в употреблении, но их повторяли без стеснения и смеялись от души, потому что смех жизнь продлевает. Хотя, зачем она им нужна, обиженные точно не знали и задумывались над этим только, когда кончался срок и вставал вопрос, как вне зоны ею распорядиться. Обиженный – это не запись в сопроводительных документах и не штамп в паспорте, а клеймо на лбу. И не «обиженный» там выжжено, а другое слово, злое и несправедливое: «пидарас». Приезжает обиженный с зоны на постоянное место жительства, а там уже все знают, что он из петушатника. Как же так получается? Да так и получается, что язык человеческий поганый бодро шагает по планете. Вот Петька Тарасов после десяти лет срока освободился и через месяц письмо прислал. «Привет с воли!» Как прочитали это его бывшие одноотрядники, так позеленели от зависти, зубами заскрежетали, а Суслик даже на полу забился, пену пуская. Хорошо что не слышал уже, как красочно живописал Тарас свою вольную жизнь, а то бы небось околел. Писал Тарас: на работу в кочегарку устроился, на заочнице с тремя детями женился, и та его каждую ночь, как маргарин на булку, на себя накладывает и сто грамм наливает потом. Многих чуть не доконало это «потом». А потом пришла с воли малява, в которой сообщалось, что повесился Тарас в своей кочегарке с вежливой отпиской в кармане: «В моей смерти прошу никого не винить». Вот вам и вольная жизнь! А остался бы на зоне, насосался бы сейчас вместе со всеми сгущенки и ржал бы над Почтальоном. Чем не жизнь? Да если подумать, разве бывает жизнь лучше? Нет, не рвутся на волю обиженные, не клянчат помиловки, не давят из людей слезу: «Двадцать лет за решеткой». Да вот тот же Гитлер тридцать лет за решеткой и не жалуется. В прошлом году освобождался.

– Ты надолго, Адольф?

– Да не, чего там делать-то? Вы мою шконку не занимайте, я скоро вернусь, – спокойно так сказал.

И действительно скоро вернулся, чтобы рассказать, как добрался на попутках до К-ска, купил в ларьке бутылку коньяка (на все заработанные за последний срок деньги), отпил там же половину и, поняв, что коньяк паленый, высадил бутылкой стекло, сокрушив весь стоящий за ним ассортимент контрафактной продукции.

Свобода тревожит, свобода нервирует, обижает свобода обиженных. Дети – цветы жизни – довели Тараса до петли, прохода по улице не давали и на стене кочегарки масляной краской так прямо и написали: «Тарас-пидарас». Поэтично, но неточно – не был Тарас пидарасом ни при каких обстоятельствах. Да если разобраться, этих самых пидарасов в отряде не так уж и много. Зина – да, но Зина почти что женщина, у нее, у него то есть, в личном деле в графе «пол» знак вопроса, говорят, стоит. А пидарасы те тоже не от хорошей жизни. Кому с воли дачки, кому на зоне подачки, а кому хрен в сумку. У него мать в деревне который год на печи лежит, помереть никак не может, чтобы соседи дом продали и одну половину пропили, а вторую из милосердия сыночку прислали, или жена, шкура, не то что посылку – себя велела забыть и детей на другую фамилию переписала. А кушать-то хочется и «примкой» на досуге подымить, и зачифирить хотя бы раз в квартал. И решает он одним махом: да чего ей от этого сделается? Не убудет небось…

Есть, правда, такие, на кого менты отморозков натравливают, чтобы утром на всю зону объявить: «Опидарасили!» Но такие никогда петухами не становятся. Да никого ты не опидарасишь, если сам человек добровольно на это дело не пойдет!

А вот обидеть можно любого… Взять того же Жилбылсдоха, он на зоне уважаемым человеком был, в бараке у окна спал, с ворами в нарды играл. Когда проигрывал – ничего, а как начал выигрывать – не понравилось, и решили они его опустить, только не ментовским звериным способом, а по своим гуманным зэковским законам. Спит себе у окна Витька, и вдруг чем-то непонятным по лицу… Открывает глаза, а рядом перепуганный шнырь стоит и мотню торопливо застегивает. А за шнырем воры – на всякий случай с заточками в руках. Все понял Жилбылсдох, перевернулся на другой бок и захрапел, а утром к Куму с заявлением: «Прошу перевести в 21-й отряд». Поговорка есть на зоне, на воле совсем неизвестная: «Хером по лбу – не больно, зато на всю жизнь». Именно, что на всю… Обиженные Витьку чуть не хлебом-солью встречали. Дед тогда старый был, сильно уже хворал и искал, кому бразды правления в отряде передать. А управлять обиженными непросто. Это как если ты начальник психбольницы, но ни таблеток у тебя успокоительных, ни смирительных рубашек, ни дюжих санитаров под рукой нет, а главное, не знаешь, кто есть кто, потому что то буйные – тихие, то тихие – буйные. Такими примерно словами Дед Витьку напутствовал, когда власть ему из рук в руки передавал.

Веселый Дед был, по веселости своей в очко и попал. Когда по прибытии с этапа в отряд определяли, он возьми да и ляпни: «Я когда молодой был, у бабки своей то самое место целовал!» Замахали руками определяющие: «В петушатник, дед, в петушатник!» Из-за бабки той, где не надо целованной, дед, между прочим, и сел: поколотил ее спьяну, а она сдуру заявление в милицию написала. Забрали Деда. Холодно ночью одной спать, прибежала бабка утром в отделение, чтобы забрать свое заявление вместе со своим дедом, а ей отвечают: «Он теперь не твой, а наш. Мы, бабушка, не жалея сил, с преступностью боремся, а ты нам статистику портишь». А тут и взрослые дети, сын и дочь, подкатывают из города и, видя такое дело, бабку в дом престарелых сдают, а дом пополам распиливают, предварительно его продав. Сыну на машину денег не хватало, а дочери на свадебное платье с фатой, хотя имела уже двоих детей от двух разных мужей. Но Дед никогда по этому поводу не печалился, удивлялся только, что таких детушек породил. Эх и веселый был! Помирал – песни народов мира исполнял, марш гарибальдийских партизан: «О белла, чао, белла, чао!» Забирать его, покойного, никто не приехал, и, между прочим, с Деда кладбище в «Ветерке» начало образовываться, он там под палочкой с бирочкой под номером один лег. Номер два и номер три тоже были из обиженных, а под четвертым номером – Степан, пусть будет земля ему пухом. Но о грустном вспоминать сейчас не стали, да и времени на это уже не было, потому что Почтальон совсем близко подсосался.

Огромный, грязный, с вываленным животом, он мерил землю железными костылями, волоча за собой слоновьи вывороченные ножищи в разбитых в лохмотья башмаках. Лет восемь назад пришел Почтальон в зону совершенно нормальный – худой, высокий и ходил, как все люди, коленками вперед. В петушатник его направили автоматом, потому что убил он свою мать и как-то очень нехорошо убил. Не жить ему было в других отрядах, но и здесь жизнь не заладилась. Пухнуть стал, и ноги стали выворачиваться. Ну, пухнуть – понятно чего: большой, жрать охота, вот он воду и дует, чтобы вакуум в брюхе заполнить – до ведра в день, тут любой опухнет. Не это удивляло в Почтальоне, а то, как его коленками назад выворачивало. Будто какой невидимый, но очень изобретательный и терпеливый палач сунул его ноги в тиски и по миллиметру в день их в обратную сторону выкручивает, и вот уже почти на сто восемьдесят градусов выкрутил. За интересным этим процессом обиженные наблюдали с большим любопытством и даже заключали между собой пари: остановятся они здесь или на полный круг пойдут?

– Ты не волнуйся, – говорил Почтальону доктор Пилюлькин. – Это ты сейчас мучаешься и страдаешь, а после смерти тебя ждет жизнь вечная. Умрешь, мы тебя в землю закапывать не станем, мы тебя в анатомический музей сдадим. Будешь там заспиртованный лежать, приносить науке пользу. Родине послужишь, Николаев… – Николаев у Почтальона была фамилия.

А тот слушал и ревел в голос – очень смерти боялся, боли не терпел, от капли крови в обморок падал. Любили над ним в отряде поиздеваться, хуже клоуна был. Как сказал ему однажды Гнилов: «Не знаю, как будем жить, когда сдохнешь». Говорили, смеялись, но и побаивались. Было в нем что-то жуткое, затягивающее в себя, как в воронку… Как глянет своими бельмами – и не спишь потом целую ночь. Почтальоном его звали не только за напоминающее почтовую сумку вывалившееся брюхо, но и за обыкновение приносить неведомо откуда взятые новости, нередко очень для всех значимые. Например, он первым сообщил, что зоны от ментов передают юристам. В позапрошлом году комета к Земле летела, но остановилась и зависла прямо над «Ветерком», и опять Почтальон рассказал о ней, когда ее еще близко не было. Не хотелось Почтальону верить, но жизнь заставляла. И по тому, как торопился к ним Почтальон, было ясно, что несет он какую-то очень важную новость. Уже два раза упал, и братья Стыловы поспорили на две сигареты: упадет в третий раз или нет…

Чтобы не падал, сзади его поддерживал Слепой, но поддержкой он был ненадежной, потому как самый хитрый человек в отряде был этот Слепой. Хотя свои пять лет получил за переход улицы на зеленый свет. Выбирал под светофором дам с формами и просил перевести на другую сторону. Пока барышня его вела, залезал ей в сумочку, а если там ничего не находил, в качестве компенсации хватал бедную женщину за ближайшую грудь.

«Нашшупался всласть», – сладко улыбаясь, и протирая очки с зелеными стеклами, вспоминал он то счастливое время.

Пробовали те очки надевать, когда Слепой спал, и сами слепли – настолько беспросветные были в них стекла, а Слепой и через них видел! Любили и умели симулировать разнообразные хвори обиженные, но как Слепой – никто. Даже окулисты из медкомиссии верили. Конечно, когда он в отряде на своих больно натыкался, было неприятно, но все понимали, что нельзя человеку форму терять. Это как если бы к немцам человек в плен попал и они его по-немецки спрашивают: «Ты по-нашему понимаешь?» – а тот мотает головой в ответ, а сам в Германии родился и детство там провел – конечно, ему легче в плену будет.

Слепой поддерживал Почтальона, а Почтальон водил по зоне Слепого, чтобы тот высматривал, где что плохо лежит.

В третий раз Почтальон все-таки упал, но не на подходе, а уже в кругу своих, чуть не придавив при этом зазевавшегося Шиша, и братья заспорили, кто кому должен две сигареты.

Пока Почтальон лежал живой грудой на земле, Слепой ткнул ногой пустую банку из-под сгущенки и обиженно отвернулся. Поворочавшись, кряхтя, Почтальон встал на свои вывороченные колени и, вытерев ладонью с одутловатого лица полосы грязного пота, хрипло выдохнул:

– Конец света!

Хотя разговоры об этом неминуемом и скором событии ходили давно, Почтальону в первый момент не поверили, но спустя минуту или чуть больше поверить пришлось. Даже Хомяк, даже такой прямолинейный человек, как Прямокишкин, который и не пытался проникнуть в извивы эсхатологической науки, даже он начал верить, потому что в тот самый момент свет померк так, что сделалось, как ночью, темно, а ведь до ночи было еще далеко. И все разом взглянули на небо – с досадой и раздражением взглянули, потому что, ну в самом деле, нельзя же так, когда же наконец пойдет этот снег, или дождь, или что там еще на небе есть?!

И вот, как только они это подумали (обиженные вспоминали потом и дружно утверждали, что думали в тот момент именно об этом), с низкого, как потолок в бараке, неба стали вылетать и падать на землю листы писчей бумаги формата А-4. Ветер тут же их подхватил, закрутил в воронку, поднял, дразня, повыше, а потом сыпанул вниз, словно призывая: «Ловите, неугодники!»

За годы жизни в зоне обиженные растеряли многое из того, что человек приобрел в процессе эволюции и в результате многих революций – социальных и культурных, но хватательный рефлекс с ними всегда был, и если что само в руки шло (а тем более с неба падало), не могло оставаться ими не схваченным. Чушки хватали листки, когда те не успевали еще земли коснуться, и с первого взгляда на них становилось ясно, что это не просто бумага, потому что они были исписаны ровным, с необычным наклоном в левую сторону почерком, но никто тогда не пытался прочесть хотя бы слово – темно было, да и некогда, и никто не мог даже предположить, что с ними, обиженными, в письменном виде говорит Бог…

Глава восьмая

Не Хозяин

Про Челубеева раньше говорили: «Хозяин метлой метет, базар в любую сторону поворачивает». Может, и теперь так говорят, но скорей по привычке. Всякая поговорка, прежде чем сгинуть навсегда, некоторое время еще в воздухе болтается, вызывая недоумение своей бессмысленностью.

Не Хозяин, нет, не Хозяин…

Челубеев это окончательно понял, когда Зуйков около своей церкви неугодника убил. Да убил он его, убил, для Челубеева это не было вопросом! И раскрутить это дело не составляло труда, испорченные сами вызывались давать показания, хотя, конечно, показаниям их грош цена: сначала наплетут с три короба, а потом от своих слов откажутся, но все равно – можно было раскрутить… И нужно! Этот Зуйков для Челубеева как заноза в правой ладони, с того самого момента, когда на плацу при общем построении на колени перед монахами бухнулся. Перед монахами на колени, а ему Хозяину – в морду фактически плюнул… «Вот и поквитаемся!» – обрадовался Челубеев, когда об убийстве ему доложили, и уже из своего кресла поднялся, чтобы на место происшествия направиться, когда начальник К-ского УИНа по фамилии Частик позвонил и вместо сухого «Здравия желаю» радостное «Христос воскрес!» в трубку прокричал.

На пасху дело было, говорили потом, что неугодник прямиком в рай полетел, мол, всякий, кто на пасху окочурится, транзитом туда отправляется – смех! Конечно, не мог он начальнику сказать, что про все это думает, но и принципам своим изменять не собирался и сдержанно в ответ поприветствовал:

– И вам здравия.

Но понял тогда – не отдаст начальник Зуйкова. Потому что свой, православный, а православный убить не может…

Да еще как убьет!

И убил.

Но потом даже был рад, что не дал делу хода. Получалось, чужими руками отомстил бы, а Челубеев хотел непременно сделать это сам.

Сам!

Срока в зоне большие, торопиться некуда. Такой случай может представиться, и представится, обязательно представится…

Как всякий руководитель советской закалки, Марат Марксэнович обладал изрядной толикой коварства, но если бы один Зуйков ему противостоял. Это он, Челубеев, был здесь один, и ввиду разницы сил и возможностей был вынужден перейти к тактике партизанских действий. Так, с наступлением морозов он начал осуществлять секретную операцию под кодовым названием «Большой взрыв». Когда неугодники стали вывозить трактором мороженое дерьмо и складировать его на берегу речки Неверки, многие недоумевали и даже с вопросами обращались: зачем, мол, это делается, с какой целью? На подобное любопытство подчиненных у хорошего начальника есть ответ: «Так надо». Скажешь построже, и вопросов больше нет. А дело заключалось в том, что Неверка течет по К-ской области, встречая на пути только заброшенные деревни – от «Ветерка» к бывшей «Пионерке». Речка ленивая, за зиму лед намерзает толстый и в ледоход забивает плотину прямо под стенами монастыря, да так, что почти каждый год саперы лед рвут. План был прост до гениальности – когда лед на реке встанет, сгарнуть на него бульдозером тонны дерьма и ждать весны, ледохода, когда оно, родимое, отдрейфует и остановится у когда-то родных, а сейчас ненавистных стен. И – получи, фашист, гранату! Нет, не граната это будет, а мина, самая настоящая мина! План операции «Большой взрыв» пришел Челубееву в голову, когда монахи крестили Светку, когда вернулась она домой, как дура, мокрая, нечесаная.

– Ну что, крестили тебя? – Челубеев делал вид, что спокоен, а сам места себе не находил.

– Я сама крестилась, – овечкой кроткой прикинулась. Сама, как же… Окрутили и крестили! Расчетливо, не торопясь, окрутили… Челубеев сразу это почувствовал. Задумчивая сделалась, молчаливая. Стоит вечером у окна и смотрит, стоит и смотрит…

Подсмотрел даже один раз из-за спины: может, видит там что, может, из стоящего напротив общежития личного состава показывают неподходящее? Было же три года назад, показали ребята из охраны кое-что спьяну, Светка пожаловалась, и Челубеев так их потом наказал, что теперь прячутся, увидев у окна Хозяйку. Подсмотрел – нет никого в окнах напротив, а она все стоит и стоит. Предложишь, бывало:

– Свет, давай порубаем?

Молчит – не слышит.

– Свет!

– Что? – Повернет голову, и по глазам понятно, что не только не слышит его, но даже и не видит! Разве это семейная жизнь?

Пытался отвлечь.

– Может, Светик, видик посмотрим? Комедия новая американская «Жареные мертвецы». Ребята смотрели – оборжались.

– Что?

«Любим мы со Светкой пожрать и поржать», – говорил раньше Челубеев. Говорил… Словно не родная теплая Светка рядом, а чужая холодная женщина, марсианка какая-нибудь, Аэлита непонятная… И никакой физической близости, какая тут физическая близость? Однажды ночью решил пойти на штурм и неожиданно легко штурмовал, но лучше бы этого не делал, потому что показалось, что она не только чужая, не только холодная, но и мертвая… Мертвая! Страшно такое про свою живую жену говорить, но как иначе скажешь, если лежала, как бревно неподвижное. Еще один такой штурм, и охота к этому делу вообще пропадет, ходи потом по врачам, глотай таблетки, какие Спицын втайне от своей Спицы глотает. Тайная мужская истина: «Пить бросишь – начнешь, курить бросишь – начнешь, а это дело бросать никак нельзя, его потом домкратом не поднимешь». Но вот ведь как: бросить нельзя и продолжить невозможно…

Самое неприятное, что подобное в их семейной жизни однажды уже случалось, и, хотя в результате семья сохранилась и двадцать лет потом прожили, по большому счету ничего хорошего это не принесло. Тогда все началось с кинофильма «Странная женщина». Сходила Светка в кино, пришла домой и стала так же вот, у окна. Стала и стоит. И вот так же спросишь что-нибудь, а она в ответ:

– Что?

Челубеев даже тайком тогда на тот фильм сходил, чтобы понять, что же такое жена там увидела, но ничего не понял, а только выспался. Нечего там было смотреть, а на Светку как подействовало.

– Что?

Но это только цветочки, ягодки были впереди. На день милиции в «Пионерке» давали концерт – артисты из областной филармонии приехали, они каждый год приезжали. В основном одни и те же, но случались и новенькие. А так – концерт как концерт, и про партию стихи, и про милицию, и песню душевную споют, а под конец что-нибудь веселенькое. А в заключение – банкет. И тоже – банкет как банкет: кто больше выпьет и на своих ногах уйдет. А разве начальник может меньше подчиненных пить? Нет. А утром в пять часов вставать, ехать в К-ск с отчетом. Короче, не остался Челубеев на банкет и даже до конца концерта не досидел, ушел домой, пару часов с отчетом поработал, завел будильник и лег спать. И проспал бы спокойно до пяти, если бы не телефонный звонок.

Ничего не понял со сна…

Голос женский, глухой, как будто через платок говорит:

– Ваша жена находится в парке «За пограничником». Она там не одна. – И отбой.

Посидел на кровати минут пять и все понял. Ведущий на концерте был – стихи о советской милиции читал. Внешне – вылитый Лановой, а фамилия то ли Цесаркин, то ли Цесарский… Так смотрела на него Светка, что неприятно делалось, отчасти еще и потому с концерта ушел. Но, конечно, даже представить себе не мог, что до такого может дойти, – не ушел бы. А сидя в трусах и майке на кровати, очень хорошо представил.

Даже слишком хорошо…

Быстро оделся, зашел на службу, взял в оружейке табельное оружие и обойму с патронами и двинулся пешком в сторону парка. Ночь стояла лунная, и, чтобы не засветиться, вошел в парк с тыла, перебрел вброд небольшой ручей, скрытно выдвинулся на огневую позицию, залег, снял пистолет с предохранителя – затвор передернул еще перед входом в парк, чтобы звуком не спугнуть…

То место называлось «За пограничником», потому что большой гипсовый пограничник с собакой прикрывал собой и как бы охранял тех, кто уединился на уютной скамейке – известное всем место. Получалось, они – видели, а их – нет. Но это если с центрального входа зайти.

А если с тыла…

Сидели, как два голубка, головка к головке, при желании можно было одним патроном обоих поразить. Впрочем, экономить патроны Челубеев не собирался. Два – им, один – себе, как говорится, в порядке живой очереди…

Почему не выстрелил? Этот вопрос Челубеев задавал себе потом не раз, и ответ выходил один – «Пионерка». Да, многое было сделано, но сколько еще предстояло сделать! Новая следовая полоса, спортгородок, радиоузел – всего не перечислишь. Челубеев был уверен – «Пионерка» Светке жизнь спасла.

Пришла под утро, растерянная, смущенная.

– Я все видел, я все знаю, не знаю только одного: было или не было?

– Не было!

– Поклянись!

Упала на колени, заплакала:

– Детьми клянусь, Маратик!

Обида грызла страшно, места себе не находил. И тут Людка Шалаумова заходит в кабинет бумаги подписать. Что-то в голову стукнуло: «Она!»

– Ты звонила?

– Я.

– Через платок говорила?

– Да, – и улыбнулась.

Если бы не было той улыбки, то, может, и ничего не было бы…

А так…

Даже сейчас тошно вспоминать. Поднялся, подошел, развернул к себе спиной, нагнул и… И главное – хоть бы посопротивлялась, недовольство высказала, наоборот – постонала даже…

А как перед Генкой неудобно потом было – в глаза не мог ему смотреть недели три. И жалко мужика – с какой сукой живет, а ведь не скажешь…

– 1:1, – сказал тогда себе Челубеев, но легче не стало, очень долго рана затягивалась. Да, по правде сказать, и не 1:1. На следующий год у Челубеева случился роман, самый настоящий, разводиться даже думал… В Сочи, в санатории «Щит и меч»…

Стюардесса по имени Жанна…

Не стюардесса, правда, подавальщица в столовой, но какая разница, главное, что Жанна! Влюбился, голову потерял…

Рассосалось не сразу, но рассосалось… Была еще пара-тройка приключений, однажды даже с неприятными последствиями, правда, быстренько залечил, и все, между прочим, на совещаниях – в системе исполнения наказаний немало интересных женщин работает. Но, как говорится, было и быльем поросло, не вернуть, не исправить, а жить дальше надо. Не мальчик уже, да и Светка давно не девочка. И вдруг снова, как много лет назад:

– Что?

И кто? Монах! В синих штанах…

Конечно, то, что монах, неопасно в смысле измены, монахам это строго запрещено, хотя мало ли кому что запрещено… Челубеев думал об этом с обреченностью, так как с недавних пор ему стал понятен механизм причинно-следственных связей в личной жизни человека. На этот счет Светка как раз просветила, точнее, не Светка, а книжка, которую сестры дали ей почитать. Фамилию писателя Челубеев не запомнил, русская и еврейская одновременно, а название сразу понравилось: «Механика судеб»[44]. Светка сначала читала про себя, а потом стала вслух целыми страницами зачитывать. Там всё на великих личностях подтверждается. Взять, к примеру, Пушкина. Гулял с чужими бабами? Еще как, оказывается, гулял! И за это получил пулю в живот. «Неужели это мне за Жанну?» – думал, слушая, Челубеев. «Или за жирную Хозяйку “Курятника”, с которой на Всесоюзном совещании начальников ИУ, ИТУ, ИЗ и ИК предельно близко пообщался, которая и одарила тогда кратковременным недугом?» – спрашивал он себя. Вот она механика судеб, получай теперь и ты, Челубеев! С мужским мазохистским упорством иногда он этого даже желал: «Пусть, пусть она мне с этим монахом изменит – за Жанну, за Людку, за тех, чьи имена уже не помню! Но потом…»

Челубеев точно знал, что будет потом.

Сначала выстрелит в него, потом в нее, а вот в себя, как тогда в парке планировал, стрелять не станет. Не дождетесь! Дадут десять лет, не больше – «чувство ревности в состоянии аффекта». Зона – «сотка» – для работников правоохранительных органов. Строго, чисто, никакого беспредела, как говорится, все свои. Начальник – Сапожков Федор Федорович, встречались на совещаниях не раз. Но главное – дядя, родной дядя срок там отбывает, дядя, которому Челубеев очень многим обязан. К нему из армии в Москву заехал, чтобы посоветоваться в выборе правильного жизненного пути, а тот посмотрел на его красные вэвэшные погоны, хлопнул по плечу и сказал: «Ты уже на правильном пути, вот и не сворачивай». Помог в училище внутренних войск поступить, а когда Челубеев закончил учебу и получил назначение, дядя дал очень дельный совет:

– Если хочешь, чтобы тебя все вокруг уважали, обращайся к каждому по имени-отчеству.

– Как? – не понял Челубеев, – Ко всем, ко всем?

– Ко всем, ко всем.

А их «всех-всех» чуть не две тысячи. Личные дела читал, по ночам зубрил, пока скрытые возможности организма не распахнулись. Зато как зэки это ценили! Закоренелые рецидивисты плакали в строю – их за всю жизнь никто по имени-отчеству не назвал, а тут – сам Хозяин… Светка поражалась: тебе, говорит, с такими способностями в цирке надо выступать, а он, усмехаясь, отвечал: мне, мол, и тут хорошо. Только неугодников не запоминал. К этим, с позволения сказать, людям Челубеев относился с презрением и брезгливостью, потому как есть части тела, к которым мужчина не должен подпускать никого! Хотя необходимость их в зоне отлично понимал. Испорченные были той реальной страшилкой, которой зэки больше всего боятся, а страх подчиненных – лучший помощник руководителя, порядок со страха начинается. Чтобы не показаться шибко умным, Челубеев не любил обобщать, но тут был готов обобщить: власть в России всегда держалась на страхе, а без страха она развалится.

На воле страх – зона, на зоне – опущенные.

А в «Ветерке» неугодники нужны были еще и потому, что вся канализация, а теперь и ассенизация держалась на них. Из всех неугодников только одна фамилия запомнилась – Золоторотов, тот, которого Зуйков убил. Пилюлькин склонился тогда над ним и прочитал на нагрудной фанерке фамилию и отряд. Самая, между прочим, подходящая фамилия для 21-го отряда. «Золотая рота» испокон веку на Руси нужники чистила. Но фамилия запомнилась еще потому, что Золоторотов тот пришел с этапа как опасный, склонный к побегу маньяк. Челубеев взял тогда его личное дело, но с первых страниц увидел – шито белыми нитками. И кто шил? Господин Сокрушилин, и. о. генерального прокурора, тот самый, кто его родного дядю за решетку на восемь лет упек. Подбросил наркотики человеку, который кроме «Столичной» никаких других напитков не признает. В газетах писали: «Конец милицейскому наркобарону» – Челубеев читал и чуть не плакал, сжимая от бессилия кулаки. Вообще, насчет того, кто виновен, а кто нет, за годы службы в системе исполнения наказаний Марат Марксэнович вывел следующий расклад: треть сидит совершенно ни за что, треть можно было сажать, а можно и на воле оставить, и только треть по праву отбывает здесь свой срок, а некоторые еще и мало получили, и каждого третьего из последней трети лучше бы не держать за решеткой, деньги государственные расходуя, а сразу после суда расстреливать. Но он не статистик, а начальник исправительно-трудового учреждения: виновен, невиновен – сиди. Досидел, дожил – выходи на волю и доказывай, если есть силы и желание, свою невиновность. Правда, тем, кто ни за что, сидеть трудней, чем тем, кто по делу. Они ведь все пытаются понять: за что, за что, а понимать нечего – система работает, и желательно в ее жернова не попадать. «Невезучий ты, видно, был парень, очень невезучий», – подумал тогда Челубеев про скрючившегося на земле неугодника и приказал писать свидетельство о смерти.

И такую вот неприятную деталь из прошлого вспомнил Челубеев в ожидании монахов, а они почему-то всё не шли.

Марат Марксэнович встал из-за стола и направился в угол, где на узорчатом коврике замерли Дуся и Фрося, которые в буквальном смысле спасли его после случая в парке. Все делал тогда механически: ел, спал, служил, и выхода из этого состояния не обнаруживалось. И вот, находясь по какому-то делу в К-ске, проходя по улице, увидел их в витрине спортмага. Две стоящие рядом чугунные гири – одна поменьше, другая поболе. Постоял, полюбовался, зашел и купил ту, которая поменьше, подумал немного и большую тоже взял. Почему-то не в багажник служебной «Волги» их положил, а поставил на заднее сиденье, и они ехали там, покачиваясь на ухабах, позвякивая, как будто переговаривались, как две барышни, и еще до приезда в «Пионерку» стали Дусей и Фросей.

То, конечно, была судьба.

Когда увлекся, втянулся, вошел во вкус, в голове стали рождаться афоризмы, которыми охотно делился с окружающими: «жизнь калечит, а гири лечат», «гири ум вправляют, на правильный путь наставляют», еще: «гири мирят». Что бы ни случилось, какое бы ни было настроение, плохое или хорошее – подходил к Дусе и Фросе, брал в руки и играл, как с малыми детьми: поднимал – Москву показывал, подбрасывал с переворотом и ловил, одним словом – тешился, и сразу плохое настроение превращалось в хорошее, а хорошее делалось отличным.

Увлекшись сам, увлек гиревым спортом зону. «Пионерка» гремела. Первое место в системе ИТУ, ИУ, ИЗ и ИК, первое место в «Динамо», второе на Спартакиаде народов СССР, даже в Болгарию должны были ехать на первенство соцлагеря, но московские выскочки подсуетились, поехали сами и всё профукали. Сейчас времена уже не те, гиревой спорт в загоне, сейчас и гирю нормальную не купишь, но для себя, для души Челубеев делал ежедневно пару-тройку подходов, особенно если требовалось снять накопившуюся усталость или принять важное решение. В первом случае лучше помогала пудовая Дуся, во втором – Фрося, двухпудовик.

Челубеев постоял над ними, посмотрел сверху вопросительно, но даже наклоняться не стал, даже они не помогали ему теперь. Через несколько дней после Светкиного крещения случилась ссора.

– Ты мне не муж, – заявила вдруг Светка.

– А кто кому муж? – поинтересовался Челубеев, понимая, куда она клонит.

– Шалаумов – Людке, Нехорошев – Наташке. Потому что повенчаны и живут в законном браке.

– А мы в незаконном?

– Да, в незаконном! Законный не в загсе, а в церкви! А ты даже не хочешь креститься! – Светка говорила на повышенных тонах, в последнее время она только так и говорила.

– Не хочу и не буду, – ответил он на это, сохраняя спокойствие, но тут же сорвался, тоже на повышенный тон перешел. – Я лучше обрезание себе сделаю! По самое некуда!

– Вот-вот, – удовлетворенно закивала Светка. – Разве муж может сказать такое? Такое может сказать только блудник!

– Я – блудник?! – возмутился Челубеев, и даже чересчур возмутился, так что подозрение могло возникнуть, хорошо, что Светка не обратила на это внимания.

– И я блудница, потому что с тобой живу! Четверть века в блуде!

– В блуде, говоришь? Значит и детей мы в блуде… завели?!

– В блуде, и еще каком! – закричала Светка и замолчала.

Челубеев смотрел на жену и думал с тоской: «Юлька все слышит». Юлька – племянница, дочь его родной сестры Жозефины, свалилась на Челубеевых, как снег на голову. Ей было двадцать лет, она училась на историко-филологическом факультете К-ского государственного университета им. М. В. Кукарекина. В университет был наспех переделан бывший филиал столичного пединститута, но к-ские гордились: «У нас теперь есть свой университет!» Кукарекин возглавлял местные демократические силы в девяносто первом и в девяносто третьем, а в девяносто шестом, будучи уже ректором, умер в расцвете своей политической карьеры от сердечного приступа. Самый знаменитый из к-ских, он оставил свое имя университету. Юля вышла замуж за сына Кукарекина, своего сокурсника, родила от него ребеночка и, слишком скоро познав вкус супружеской измены, ставшей известной всем, развелась. Оставаться в К-ске она не могла, перевелась на заочное и приехала «к дяде Марату и тете Свете» – жить и работать. Егоровна, многолетняя секретарша Челубеева, как ее увидела, все сразу поняла: собрала свои банки-склянки и ушла. А Юля села на ее место. Челубеевы отдали родственнице комнату детей, которые к тому времени уехали на учебу в Москву, и поначалу были даже рады – тишина из детской навевала тоску. Когда в жилпоселке отремонтировали еще одну пятиэтажку, Челубеев предложил ей там однокомнатную. Юля благородно отказалась в пользу более нуждающихся, но ее благородство было за чужой счет… В ванную не проскочишь, в уборной толком не посидишь. Как женщина Юля для Челубеева не существовала – фактически ребенок и к тому же родственница, но нельзя же в самом деле среди бела дня из ванной в двух полотенцах выходить, из которых одно на голове, а второе пупок едва прикрывает. Он хоть и родной дядя, но пока еще мужик. И куда ни сунешься, везде эти чертовы прокладки! Не выдержал однажды, сказал, что по этому поводу думает. А она с улыбочкой в ответ: «Что естественно, то не стыдно». Нет, милая, стыдно, и еще как стыдно! Он с тетей Светой жизнь прожил, а о ее критических днях узнавал только, когда отказывала. Вот как приличная женщина должна себя вести! Во всей этой истории Светка вела себя на пятерку. А ведь тоже живой человек: и в ванне поплескаться хочется, и в туалете по-человечески посидеть. Но один плюс был несомненный – Ванюшка, Юлькин сын, Иван Иванович. Как придет Челубеев со службы, сразу в лошадки играть: «Иго-го, запрягай Марата!» Светка даже приревновала: «Со своими так не играл». А что тут скажешь? Дурак был, вот и не играл. Светка тоже Ванюшку полюбила, но в сердце не впускала, держала его для своих будущих внуков. Нет, дома еще куда ни шло, но на работе… Как выйдешь из кабинета в предбанник – сидит и либо ногти красит, либо гороскопы читает. Чаю не допросишься! А скажешь – обижается, а то еще хуже – заплачет. А с тем дурацким письмом неудельных, в котором они требовали своему отряду присвоить имя какого-то Степана, ну разве можно было его регистрировать? А она зарегистрировала!

– Ты регистрировала?

– Я.

– Как оно к тебе попало?

– Не знаю.

Ничего не знает. Отругал, а она в слезы. А Челубеев смотрел на нее и видел родную сестру – такая же недотепа, личная жизнь совсем не заладилась, и преподаватели научного коммунизма нигде теперь не нужны.

«Но почему же они не идут? – раздраженно подумал Челубеев, рассеянно размышляя сразу обо всем: о прошлом, настоящем и будущем. – Сказали – идут, а сами не идут…»

На улице сильно потемнело, а в кабинете сделалось совсем темно. Челубеев включил верхний свет, мельком глянул на свою понурую фигуру в большом, в рост, зеркале и, не желая видеть себя такого, отвернулся.

А мы, пожалуй, задержим взгляд…

Увлеченные прошлым героя, его социально-политическими устремлениями и личными пристрастиями, мы чуть не забыли о внешности одного из главных фигурантов нашей истории. А между тем внешность у Марата Марксэновича примечательная. Говорят, не за плечи девки любят… Это надо спросить у девок. Что же касается Светланы Васильевны, то она полюбила своего будущего мужа именно за плечи, за их неизмеримую силу, в чем убедилась при первой же встрече.

Случилась она много лет назад летом в Ленинграде, где, как уже было сказано, Светлана Васильевна училась на истфаке ЛГУ, а Марат Марксэнович, курсант ВВУ МВД, оказался в числе отличников учебы, премированных поездкой «в город трех революций». В тот день курсанты побывали на крейсере «Аврора», в мемориальном кабинете Ленина в Смольном и на Марсовом поле почтили память павших в борьбе за народное счастье, как оно тогда понималось, а вечером отправились в Парк культуры и отдыха культурно отдыхать. Оказавшись у популярного в те времена аттракциона «Силомер» (это когда бьешь специальной кувалдой по основанию и вверх подскакивает планка, показывая твою силу в каких-то условных единицах), молодые люди в форме начали соревноваться с молодыми людьми в гражданском и делали это с переменным успехом, пока не подошел подвыпивший мужичок и одним ударом поднял планку на недосягаемую, как думалось, высоту. Надо сказать, что курсант Челубеев не принимал участия в состязании, а, стоя в сторонке, смотрел. Дело в том, что у него еще не совсем зажила травмированная на уроке самбо рука и он боялся ее потревожить. Группка девушек, среди которых была Светлана, посмеялась над ним, что же, мол, своих не поддержите? Марат отшутился: «Жду персонального приглашения».

– От кого?

– От вас.

Марат смотрел на Светлану, а Светлана на Марата – оказывается, любовь с первого взгляда бывает не только в кино.

– Я вас прошу, – сказала Светлана, смущенно улыбнувшись, и указала взглядом на кувалду.

Марат снял китель, расправил плечи, и только теперь все увидели, какие они у него широченные. Взяв кувалду, он ударил по силомеру так, что планка подскочила вверх и, сбив ограничитель, улетела в кусты. Все кричали что-то и смеялись, и только Светлана смотрела на смущенного Марата с немым обожанием. Наверное, лишним будет говорить, что они провели тот вечер вместе…

Так вот, возвращаясь к внешности Марата Марксэновича: плечи его были и остаются из ряда вон выходящими, отчего иногда кажется, что в ширину он едва ли не больше, чем в высоту. Именно плечи скрывают невысокий, ниже среднего, на целый спичечный коробок ниже Светланы Васильевны, рост Марата Марксэновича. И не только скрывают, но и удивительным образом возвышают – Челубеев умудрялся смотреть на свою жену исключительно сверху вниз. И руки, и торс, и грудь, и шею он имел соответствующие плечам, а вот размер ноги у Марата Марксэновича маленький, стыдно даже сказать какой, но ради правды жизни придется. Тридцать шестой. (Светлана Васильевна носила обувь тридцать девятого размера, и в первые годы замужества от этого даже немного комплексовала.) Но на своих маленьких, чуть не детских ступнях крепко стоял на земле Челубеев. Волосы – светло-русые, на макушке поредевшие, он зачесывал их назад, отчего еще больше увеличивался широкий, непробиваемо-крепкий лоб. Нос прямой, с раздвоенной пимпочкой на конце, ротик небольшой, зубы мелкие и в очень большом количестве, губы узкие, волевые и, наконец, глаза – они у Марата Марксэновича маленькие, внимательные, с холодным стальным отливом – профессиональные глаза, которые нередки в системе исполнения наказаний и которые видят только то, что для нужно для дела, остальное игнорируют.

Нет, это даже удивительно, что такой мужчина в расцвете лет с такими физическими кондициями оказался в таком бедственном положении!

Марат Марксэнович еще раз прислушался к тому, что происходит за дверью, но ничего не услышал. Прихода незваных гостей он ждал с какой-то обреченностью, и по мере того, что гости всё не шли, эта обреченность росла, ослабляя и обезволивая его могучую и волевую натуру.

Челубеев подошел к дивану, лег на спину, сложил руки на груди, вспомнил, что так лежат покойники, но продолжал лежать, глядя в потолок. Смерти Марат Марксэнович не боялся. За годы службы в системе исполнения наказаний таких смертей насмотрелся – никаких фильмов ужасов не надо. Когда по «Ветерку» прокатилась война самоубийств, чтобы остановить ее, Челубеев выступил на общем построении: «Если кто из вас еще повесится, я сам вот здесь заместо флага вздернусь». И вздернулся бы, потому что слово свое привык держать! Рисковал, конечно, но не так, чтобы очень, потому что как никто зэка знал. Зэк консервативен – не захочет старого Хозяина на нового менять, консервативней зэка только поп, да и то не факт.

Нет, не смерти боялся Челубеев, а конца жизни, которая прежде смерти может наступить. Не мог Челубеев представить себя без зоны – без утренних разводов, без лая собак, без перекличек, без специфического, для кого-то, может, и неприятного, а для него родного запаха.

Когда был молодым, думал, чего это люди пенсии так боятся? Казалось, живи в свое удовольствие, спи до двенадцати, поливай на даче помидоры. Егоровна, прежняя секретарша, фронтовичка, до семидесяти лет на трофейном «ундервуде» двумя пальцами в его приемной тюкала, смеялись коллеги, когда по обмену опытом приезжали: «Ты что же это, Марксэныч, не можешь у себя молоденькую посадить для поднятия тонуса?» – а он бабку жалел, догадывался. Егоровна так свой уход описывала: «Сяду – посижу, потом ляжу – полежу. И больше уже не встану».

Так оно и вышло – померла старуха.

Теперь Челубеев точно знал, как все будет, если его вдруг когда-нибудь от службы отставят: «Сяду – посижу, потом ляжу – полежу, потом…»

В дверь громко и решительно постучали.

Глава девятая

Игорёк и епитимья

Исповедовал о. Мартирий долго. По часу-два, а то и более. Начавшись сразу после вечерней службы, исповедь нередко заканчивалась за полночь. И все эти томительно-долгие часы исповедуемые стояли. Посидеть в храме во имя Благоразумного разбойника было негде. Когда храм обустраивали, кто-то (уж не Дурак ли?) предложил поставить у стены низенькую скамеечку.

– Зачем? – спросил тогда Игорёк.

– Посидеть…

Да, это точно был Дурак.

– Не насиделся? – усмехнулся Игорёк, и все над Дураком засмеялись.

О. Мартирий открыл эту тему на первой своей проповеди и тут же закрыл навсегда, сказав неподвижно стоящей, жадно внимающей пастве:

– Досиживать будете стоя!

И еще сказал тогда монах запомнившиеся многим слова:

– Человек – свечка Божья! И мы должны стоять перед Ним и гореть, пока в огарок не превратимся!

Так что, даже если бы были в храме скамейки, вряд ли кто решился бы на них присесть в присутствии неколебимо стоящего о. Мартирия.

– Стоит, как столб! – высказалась однажды в сердцах в его адрес Людмила Васильевна.

Светлана Васильевна подтвердила сравнение судорожным кивком головы – разговор происходил на следующий после исповеди день, и ноги у женщин безбожно болели, но вольнодумных своих сестер тут же поправила Наталья Васильевна:

– Как столп…

Людмила Васильевна и Светлана Васильевна испуганно переглянулись, поняв, что невольно осудили своего духовного отца, и покаянно затараторили:

– Как столп, как столп, ну конечно же, как столп!

Но и осуждающие, и возвышающие сравнения исповедующего о. Мартирия со столбом, со столпом ли (что, впрочем, кажется, одно и то же) не были точны. Большой, а в сумраке храма казавшийся огромным, более всего о. Мартирий напоминал вопросительный знак – суровый и неотвратимый.

С чем еще можно сравнить о. Мартирия во время исповеди? Быть может, с рыболовным крючком, на остро заточенное жало которого безжалостно насаживался кающийся грешник? Этот добычливый ловец человеков не выуживал грехи из темных омутов сердец, не применял усилий для выдавливания всякой гадости из больных загноившихся душ, не выспрашивал, не допрашивал, а, молча склонившись над кающимся, нависнув над ним грозным утесом – стоял и ждал, стоял и ждал, стоял и ждал, и это безмолвное и неотвратимое стояние и ожидание понуждало грешника начинать движение вспять – в прошлую свою жизнь, слепо там бродить, натыкаясь на забытые чуланы памяти, взламывать их забитые двери и в темноте, духоте, пыли и паутине обнаруживать то, что за давностью лет казалось несуществующим, и от этих неожиданных и неприятных находок перехватывало вдруг дыхание, начинало есть глаза так, что выступали слезы, – однако то не были еще очищающие и облегчающие слезы покаяния, а всего лишь аллергическая реакция на свое прошлое, первый шаг перед гибельным и очистительным падением в бездну собственной памяти.

Не всем подобная дотошность нравилась, кое-кто даже сравнивал исповедь с допросом, но неправомерность подобного сравнения доказывалась уже тем, что на допросе, хотя бы юридически, главенствует принцип невиновности допрашиваемого, исповедь же с самого начала предопределяла несомненную и тотальную вину исповедуемого.

Женщина мужественная, натура цельная, рассуждающая здраво и мыслящая логически, Наталья Васильевна Нехорошева попыталась однажды разомкнуть этот, как ей казалось, замкнутый круг, но все кончилось в буквальном смысле слова плачевно. Решив по своему обыкновению взять быка за рога, Наталья Васильевна подготовилась к очередной исповеди так, что ей не в чем было каяться: каждый свой день она начинала с молитвы и молитвой же заканчивала, целиком, без купюр, вычитывала утреннее и вечернее правило, строго постилась по средам и пятницам, читала только душеспасительное, телевизор же не смотрела вовсе, не завидовала, не гневалась, словом – не грешила. К сказанному не лишним будет прибавить следующую интимную подробность: когда законный ее супруг Николай Михайлович Нехорошев как-то под утро вызвался вдруг исполнить свой супружеский долг, что, надо сказать, случалось нечасто и всегда получало немедленный положительный отклик, – последовал ее твердый отказ, но, что тоже очень важно, в необидной для мужского самолюбия форме, с объяснением причины отказа – то утреннее предложение поступило как раз накануне исповеди.

Придя вечером в храм, Наталья Васильевна буквально физически ощущала собственную душевную чистоту, отразившуюся в девственно чистом листе бумаги, который она и положила на аналой перед о. Мартирием. Тот, однако, на листок не глянул, а, как всегда на исповеди, стоял и ждал. Наталья Васильевна посмотрела на него сочувственно и, чтобы не тянуть кота за хвост и никого не обременять бесплодным ожиданием, негромко, но твердо объявила:

– У меня нет грехов.

О. Мартирий вскинул густые жесткие брови.

– Совсем?

– Совсем, – ответила Наталья Васильевна с легкой улыбкой, которая ей очень шла.

– Ни единого? – дрогнувшим голосом попытался уточнить монах.

– Ни единого, – успокоила его женщина.

– Святая, безгрешная Наталья, – вдруг прошептал о. Мартирий, пятясь, не в силах в это поверить, но тут же остановился, поверил, радостно улыбнулся и, откинув туловище, так торжествующе заголосил, что закачались не только огоньки в лампадках, но и сами лампадки.

– Свя-та-ая, безгрешная Наталья!!!

Все находившиеся в тот момент в храме замерли в испуге непонимания, ожидая со страхом, что же будет дальше. А дальше – больше, дальше – страшнее! Выстрелив дуплетом коленными суставами, о. Мартирий с грохотом повалился на пол и, протягивая к Наталье Васильевне ручищи, забасил жалобно и плаксиво:

– Прости меня, святая безгрешная Наталья, что аз, недостойный иерей, рядом с тобой, как равный с равной, стоял! – И, бросив возмущенный взгляд на растерянную паству, грозно ее укорил: – Что стоите, олухи царя небесного? На колени!

В ответ на пастырский призыв все так и повалились на пол, но как-то не по-церковному, шумно, потешно – многие начали уже догадываться, что этот понарошечный спектакль устроен о. Мартирием во спасение возгордившейся Спицыной души, а первыми все поняли конечно же сестры: стоящие на коленях Светлана Васильевна и Людмила Васильевна смотрели на попавшую в ужасный просак Наталью Васильевну с любострастным интересом и, что удивительно, без малейшего сочувствия к подруге. А о. Мартирий тем временем размашисто перекрестился и сочно ударился лбом об пол у носков обуви Натальи Васильевны – как вогнал в половицу гвоздь-сотку. Следом точно так поступили остальные, и в храме словно застучали молотки на строительстве дома в большой и дружной сельской семье – весело застучали.

Уже все всё понимали, и только разумная Спица словно лишилась разума. Она покровительственно смотрела сверху вниз на рабски выгнутые спины, и ее тонкие губы кривились в усмешке. Быть может, Наталье Васильевне казалось, что стоящие перед ней на коленях маленькие грешные людишки, как холопы, ей, безгрешной, теперь по праву принадлежат, но сама себе она уже, кажется, не принадлежала. В храме сделалось тягостно тихо, что случается в природе перед страшной грозой, которая, может, будет, а может, и нет. Никто не знал, каким окажется финал этого неожиданного для всех спектакля, да и сам его режиссер – о. Мартирий вряд ли это знал, продолжая упираться в пол коленями, локтями и лбом.

И – грянула гроза!

Имевшая, как мы знаем, в кругу своих сестер шутливое прозвище Лошарик, Наталья Васильевна выпятила вдруг грудь, тряхнула головой, как если бы имела гриву и громко, совершенно по-лошадиному заржала. Это было так неожиданно, так странно и так страшно, что все, кто в тот момент находился в храме, тут же постарались все это забыть и никогда больше не вспоминать – видимо, ржание Натальи Васильевны было из разряда тех явлений, какие человеку понять нельзя и поэтому не следует помнить. Что-что, а стыд на зоне – понятие теоретическое, не до стыда, когда речь идет об элементарном выживании, но в тот момент всем было так за Наталью Васильевну стыдно, что никто не решался даже на нее взглянуть. Один о. Мартирий выпрямился и, продолжая стоять на коленях, смотрел на прихожанку глазами, полными жалости и сострадания.

– Господи, что это со мной? – не увидев, но, видимо, почувствовав этот взгляд, растерянно пробормотала Наталья Васильевна и выбежала из храма. Логичным было бы предположить, что все услышали тогда топот лошадиных копыт, но чего не было, того не было – только торопливые женские шаги и стук закрывшейся двери.

Исповедовав в тот вечер всех желающих, о. Мартирий не пошел, как обычно, в трапезную ужинать, поручив о. Мардарию одному управиться за двоих, сам же отправился к Наталье Васильевне домой – он освящал квартиру Нехорошевых и помнил, где они живут. Монах пробыл в гостях полтора часа – время отметили сестры, которые не могли спать и из своих окон видели, когда о. Мартирий вошел в подъезд и когда вышел. Женский интерес подогревался и тем обстоятельством, что мужа Натальи Васильевны в ту ночь дома не было – он находился в К-ске на двухдневном кустовом совещании оперативных работников ИТУ, ИУ, ИЗ и ИК.

Промучившись в неведении до утра, Светлана Васильевна и Людмила Васильевна еще до начала рабочего дня, не сговариваясь, ввалились в квартиру нареченной своей сестры.

– Что? – спросили они дуэтом и замерли в ожидании ответа.

Сестры ждали подробностей ночного визита, мелких, но важных деталей встречи, ее тонов и полутонов, словом, всего, что не может не интересовать в подобной ситуации нормальную женщину, но Наталья Васильевна словно не услышала вопроса. Моргая красными проплаканными глазами, хриплым от рыданий голосом (приходится напомнить, что Спица практически никогда не плакала, относясь к этому женскому средству самовыражения и достижения жизненных целей с нескрываемым презрением) она сказала, что во искупление смертного греха гордыни о. Мартирий наложил на нее епитимью, вследствие чего должна она в ближайшее время переписать от руки первую книгу Библии – Бытие.

На епитимьи о. Мартирий был щедр, накладывая их в большом количестве, но то были, если так можно выразиться, рядовые искупления грехов – сто, триста, пятьсот, редко – тысяча земных поклонов перед иконой Благоразумного разбойника. Это же была епитимья необычная, непонятная, кажущаяся даже бессмысленной – в самом деле, кому нужно переписанное от руки Бытие, если можно взять Библию и прочитать? Прямая даже в скорби, Спица так прямо и спросила о. Мартирия:

– Я, конечно, перепишу, но кому это нужно?

О. Мартирий успокаивающе улыбнулся и уложил ответ в одно короткое слово.

– Богу.

Наталью Васильевну он в целом удовлетворил, оставалось выяснить детали.

– А почему именно Бытие?

Подумав, о. Мартирий ответил и на этот вопрос:

– Женщина ты серьезная, ум имеешь зрелый, но душа твоя пребывает в диком животном состоянии, как будто не две тысячи лет от Спасителева рождения на земле прошло, а только пятый день творения наступил, когда человека еще не было, одни дикие животные скакали…

Услышав последнее слово, Наталья Васильевна вздрогнула, покрылась красными пятнами, но от слез удержалась.

Во исполнение православного наказания она раздобыла где-то прекрасную писчую бумагу с водяными знаками в виде двуглавых орлов, завела ручку с золотым пером, заправила ее черными чернилами и со свойственным большинству женщин тщанием и природной склонностью к порядку колючим, но ровным почерком переписала все пятьдесят глав Бытия без единой ошибки и помарки. И, надо сказать, это, на первый взгляд бессмысленное, занятие произвело на Наталью Васильевну поистине благотворное воздействие: после нанесенного самой себе удара, который если не сокрушил ее, то уж точно надломил, Спица снова выпрямилась, вернув своему прозвищу законность, и не то чтобы похорошела, она всегда была по-своему хороша, а как бы просветлела, наполнившись чем-то очень хорошим, важным, нужным. Начальные знания священной истории стали переполнять Наталью Васильевну еще в процессе исполнения епитимьи, и она щедро делилась ими с сестрами:

– Девочки, а вы знаете, что мы – «рёбра»? – с горящими глазами сообщила вдруг она, придя однажды на работу и не успев даже снять пальто.

– Как рёбра? – вскинулась Людмила Васильевна.

– Какие рёбра? – потребовала разъяснений Светлана Васильевна.

– Так и такие! – радостно воскликнула Наталья Васильевна и начала цитировать Библию (наиболее полюбившиеся места она заучивала дома наизусть): – «И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену и привел ее к человеку. И сказал человек – вот эта кость от костей моих и плоть от плоти моей, она будет называться женой, ибо взята от мужа»!

Пока Наталья Васильевна переводила дух, Светлана Васильевна и Людмила Васильевна внимательно смотрели на сестру, ожидая, что та еще скажет.

– Только теперь я поняла кто – мы! – вновь воскликнула Спица. – Раньше я это по-другому воспринимала…

По-другому это воспринимали и сестры. При слове «ребра» им сразу представлялись самые настоящие ребра, свиные или бараньи, крепко подкопченные, которые время от времени в большом количестве появлялись в местном магазине и, пока они были свежие и не начинали приванивать, охотно покупались хозяйками для приготовления горохового супа. Мужчины же любили погрызть их прямо так, с пивком у телевизора.

– Мы ребра, а они нас грызут, – неожиданно мрачно пошутила Светлана Васильевна, которая накануне в очередной раз поссорилась со своим Челубеевым.

– Ты покаешься, – пообещала Наталья Васильевна, поджимая и без того поджатые губы.

Светлана Васильевна чуть не вспылила в ответ, но вовремя смирилась и, усмехнувшись, согласилась:

– Покаюсь.

– Покаешься, покаешься, – настаивала Наталья Васильевна.

– Покаюсь, – вконец смирилась Светлана Васильевна.

Во все время этой чуть было не случившейся ссоры Людмила Васильевна прижимала к своей пышной груди пухлые ладошки и, вытягивая алые губки в трубочку, беззвучно целовала на расстоянии своих православных сестер, успокаивая их и примиряя.

Со своим воцерковлением сестры, несомненно, внутренне стали меняться, улучшаться, но странным образом конфликты, хотя, правда, и небольшие, стали возникать между ними чаще, чем в прежние времена, но не по бытовым, как раньше, вопросам, а по таким, почти богословским: как должно вести себя православному человеку, что можно делать, а чего решительно, решительно нельзя. (Кажется, это называется «ортопраксия».)

Так, однажды в бухгалтерии ИТУ 4/12-38 разгорелась горячая дискуссия на тему недопустимости или все же возможности в православной семье орального секса. Раскрасневшаяся от возбуждения Людмила Васильевна решительно выступала за это неограниченное выражение чувств женщины к своему любимому мужчине, Наталья Васильевна молчала, а вот Светлана Васильевна была против, причем категорически.

– Чтобы я это в рот брала? – растерянно и одновременно возмущенно говорила она. – И раньше этого не делала никогда, а теперь и подавно! – И даже плюнула в сердцах, прямо так и плюнула: – Тьфу!

Дискуссия состоялась за послеобеденным чаепитием, и последствия ее были настолько глубоки, что женщины не только не допили чай, но и чашки не пошли ополаскивать, чего за многолетнюю их дружбу не случалось. Хорошо, что недостало у них ума обратиться по этому скользкому вопросу к своему духовному пастырю, трудно представить даже, как бы он прореагировал на подобную пытливость женского ума, какую епитимью наложил бы на неразумных сестер. Но мы, кажется, отвлеклись…

Еще одну книгу Библии – Числа – о. Мартирий обязал переписать человека, к нашей истории прямого отношения не имеющего, – бывшего главного бухгалтера строительного треста, по подложным авизовкам укравшего сто миллиардов неденоминированных рублей. Звали его Константин Львович Сахарков. Лет он был преклонных, к общине никакого отношения не имел и иметь не желал, называя Игорька и его православную команду шпаной, однако прихожанином был примерным, службы отстаивал от и до, регулярно исповедовался и причащался. Никто не знал, за какой грех, а скорее даже не один о. Мартирий наложил епитимью на этого в особо крупных размерах мошенника, но факт остается фактом – Константин Львович должен был переписать Числа не один, а целых два раза, разумеется, без использования копировальной бумаги. Судя по тому, что спустя какое-то время он вновь причащался, задание было выполнено, что, впрочем, неудивительно – у Сахаркова имелись для этого все условия, в «Ветерке» он исполнял обязанности библиотекаря. Константин Львович был человек закрытый, мыслями и чувствами своими по поводу библейских Чисел ни с кем не делился, что же касается внешней его стороны, то здесь никаких изменений не произошло – как был крепенький, лысенький, с пухлыми розовыми щечками и маленькими хитрыми глазками, так таким и остался, но одновременно по зоне циркулировали слухи о последствиях произведенного им действия по двукратному переписыванию священного текста. Якобы после этого Сахарок сообщил кому надо на волю, где у него закопаны трехлитровые банки с закатанными под крышку долларами, и вся эта куча денег была по его просьбе направлена на строительство церквей: одной – на западе, другой – на востоке, третьей – на юге и четвертой – на севере. Пятая же, самая большая, должна быть построена в столице нашей родины Москве, и если их соединить на карте линией, то получится крест. Игорькова община отрицала подобные слухи категорически, чужаки же верили охотно, причем если во время рассказа этой истории в поле зрения появлялся ее герой, рассказчик направлял в его сторону палец левой руки, а пальцем правой крутил у своего виска. Сам Константин Львович слух этот не опровергал, но и не подтверждал, а на прямые вопросы отвечал уклончиво:

– В этой жизни все может быть.

Игорёк без интереса отнесся и к епитимье Спицы и тем более к епитимье чуждого общине Сахарка, никак не соотнося чужие наказания с собой, а напрасно: судьба-злодейка распорядилась так, что третью книгу Библии – Левит – должен был переписать именно он. Это стало для Игорька катастрофой. Причем требование о. Мартирия произвести данное действие не один и не два, а целых три раза уже не сильно огорчило Игорька, как вряд ли огорчило бы приговоренного к расстрелу известие о том, что он будет расстрелян трижды. Но даже если бы о. Мартирий приказал переписать Левит только один раз, Игорёк посчитал бы такой приказ совершенно для себя невыполнимым, и этому имелось как минимум два непреодолимых препятствия: во-первых, Игорёк не любил читать, а ведь, переписывая текст, волей-неволей читать его придется. Но еще больше Игорёк не любил писать – старосту тяготила даже необходимость ставить где-либо свою подпись, и он ограничивался печатью. Нелюбовь свою к чтению Игорёк объяснял общинникам тем, что в момент, когда он в школе, впервые в жизни собрав буквы в слова, прочитал первую фразу букваря «Мама мыла раму», его родная мамочка Виолетта Борисовна, моя раму в их родной трехкомнатной квартире на улице Горького в Москве, поскользнулась на обмылке и выпала с девятого этажа наружу, найдя свою безвременную смерть на асфальте, расчерченном соседскими девчонками на легкомысленные классики. Свою нелюбовь писать Игорёк никак не объяснял, хотя сама собой напрашивалась история, как в тот день, когда он вывел в своей тетради первое в букваре имя собственное, а именно Маша, его родная сестренка Машенька была изнасилована и убита тремя вонючими азерами. Возможно, Игорёк понимал, что во вторую историю братья по вере не поверят, хотя, по правде сказать, они не верили и в первую, а особенно в то, что его мать звали Виолетта Борисовна. Впрочем, никто не просил Игорька помочь их неверию, все старательно делали вид, что верят.

Здесь самое время упомянуть об особенностях практиковавшейся о. Мартирием исповеди. Дело в том, что принималась она сначала в письменном виде, и лишь после предъявления написанного следовала устная расшифровка. По указанию строгого пастыря, совершенные в течение каждого дня грехи должны были обязательно фиксироваться на бумаге, и уже перед первой в истории «Ветерка» исповедью возникло что-то вроде соревнования – кто больше напишет. На идущего к о. Мартирию с толстой стопкой исписанных листков остальные смотрели с завистью. Уже тогда у Игорька возникали трудности, но он успешно их решил, наговаривая свои грехи Налёту или Лаврухе, и те их записывали. Скоро, однако, Шуйца и Десница стали прозрачно намекать, что не с руки им слушать чужие гадости просто так, за здорово живешь, у них, мол, и своих гадостей хватает. Пришлось платить гревом, что для Игорька проблемой не было, проблемой было прочесть написанное. Когда на исповеди Игорек смотрел в свой листок и униженно что-то лепетал, со стороны могло показаться, что он кается в убийстве с расчлененкой, на самом же деле староста пытался прочесть простое безличное предложение: «Не убрал в тумбочке». Зная об Игорьке подобное, человек сторонний наверняка сделал бы вывод о его недоразвитости, что было бы непростительной ошибкой. Не написав в школе ни одного сочинения, Игорек обожал сочинять. Раньше по просьбе товарищей он такие письма заочницам надиктовывал, что, прочитав их, несчастные женщины со слезами на глазах, с пирожками в узелках и с последними деньгами в кошельках летели на зону, чтобы встретиться там с автором незабываемых строк и если не спасти несчастного арестантика, то хотя бы в меру сил и возможностей утешить. Заключенного, чья подпись стояла под душещипательным письмом, приводили на свидание, но будь то начитавшаяся Грина юная дева или дева старая, а тем более вдова, после смерти постылого мужа впервые поверившая мужчине, – никто из них не соглашался с тем, что человек, вызвавший в душе бурю чувств, воспоминаний и надежд, и есть этот ухмыляющийся хмырь с блудливым взглядом и начищенной медной фиксой под заячьей губой. И они были правы – автором всегда был другой, и звали его Игорек. Славы Игорек не искал, за свое творчество довольствуясь половиной выуженной у заочницы денежной суммы и парой-тройкой пирожков – он всегда следил за своей фигурой.

В конце концов начальству надоели потоки слез, проливаемых несчастными дурами в служебных кабинетах, автора прелестных писем легко вычислили и отправили на недельку в ШИЗО, чтоб навсегда отбить охоту к сочинительству. Как, помнится, сказал тогда Челубеев: «Небось не Достоевский, больше писать не станет», – Достоевского Марат Марксэнович не читал и читать не собирался, но о его каторжном опыте слышал. Оказавшись в холодном бетонном пенале изолятора, Игорек зарекся что-либо еще сочинять, но сама по себе в голове начала вдруг складываться сказка: «Жил-был царь, и были у него три дочери: старшая – Безноска, средняя – Безглазка и младшая – Безголовка». Что будет с ними дальше, Игорек не знал и знать не хотел если не до конца жизни, то до конца срока точно, однако с назначением его старостой храма сочинительский дар забил с новой силой, как недавно отремонтированный, хорошо прочищенный к юбилейной дате городской фонтан.

И вновь то были письма, но уже не от зэка бабе, не от физического лица физическому, а от юридического юридическому – в различные фонды, общественные организации, на заводы и фабрики – со слезной просьбой «помочь встать на ноги, окрепнуть духовно и физически для будущей свободной и праведной жизни» членов общины православного храма во имя Благоразумного разбойника ИТУ 4/12-38. Фонды были наши, не наши и совсем чужие, но не было таких, кто бы не откликнулся на просьбу, – Игорьково слово пробирало всех. Ладно «Евреи за Иисуса», но и те, кто изначально был против, даже они не могли устоять! Так, синагога города Биробиджана прислала в «Ветерок» десять килограммов старого засахарившегося меда и пять пар унтов, правда, почему-то на одну ногу. Православные фонды и организации откликались на письма такими же прочувствованными ответами с многозначительными цитатами из Писания, но материальной поддержки от них не было никакой.

– Наши добрые, но жадные, – резюмировал Игорек и перестал писать своим.

Удивляли американцы. В ответ на каждую просьбу о помощи они присылали кипы пропагандистской литературы, которую Игорек читать запрещал, футболки, которые изнашивались потом до полной негодности, но надписи на них так и оставались непереведенными, и красиво упакованный несъедобный грев. В обязательном порядке наивные америкосы укладывали в каждую посылку презервативы, как будто у русских зэков нет других проблем, кроме проблемы безопасного секса. В последнее время Игорек сосредоточил усилия не на своих и не на чужих, а, так сказать, на сторонних, отправляя письма руководителям дышащих на ладан промышленных предприятий.

«Оступились ребята, надо поддержать», – скорее всего, так формулировал задачу подчиненным ошалевший от новой шальной жизни красный директор, и подчиненные ее привычно выполняли – посылали в зону всяческий неликвид. Это могли быть и пугающего вида детские игрушки, и устрашающие предметы женской гигиены. Наверняка кто-нибудь другой выбрасывал бы подобное сразу по получении, кто-нибудь другой, но не Игорек. Отправив благодетелям горячее благодарственное письмо, все присланное актировалось и складировалось, чтобы когда-нибудь пригодиться, и почти всегда пригождалось. Похожие на крокодилов зеленые плюшевые медведи отправлялись в детский дом, откуда в ответ приходил вдруг ящик с сигаретами, неведомо как туда попавший по гуманитарке же, а женские прокладки сорок пятого размера летели в женскую зону, нежно именуемую «Курятником», откуда присылался ожидаемый мешок яичного порошка – при «Курятнике» был курятник на тысячу кур-несушек.

Это не отрицали даже враги – общинные закрома пополнялись благодаря сочинительскому дару Игорька. Сочинительскому, подчеркнем, – не писательскому. Своей рукой Игорек по-прежнему ничего не писал. А узнав, что Иван Грозный даже не расписывался за себя, потому как не царское это дело – лишь печать ставил, то заказал себе печать и расписываться перестал.

И вдруг: «Перепишешь Левит».

И не один раз, не два, а три!

Нет, наверное, скрепя сердце и сцепив зубы, Игорек сел бы за стол и переписал никому не нужный Левит целых три раза, но, только представляя себя сидящим дни напролет за столом над листом бумаги с ручкой, он испытывал желание кого-нибудь убить. При этом с авторитетом в общине можно было навсегда попрощаться. Но не потеря авторитета в чужих глазах пугала Игорька – он боялся потерять свой собственный авторитет в своих собственных глазах. Игорек не просто себя уважал, Игорек себя любил, и не собирался из-за какого-то Левита свою любовь терять. Нанесенный монахом удар был прямым в челюсть, после такого боксеры падают и, лежа, раскинув руки, вместе с судьей считают до десяти, но Игорек только качнулся.

Когда сопровождаемый пристальным общинным взглядом староста отошел от аналоя, так и не ощутив на своем темени привычной тяжести епитрахили, и на мгновение остановился, все поняли – исповедь не принята, и Игорек понял, что все это поняли. Продолжив движение, он скосил взгляд, задавая себе вопрос: «Кто?» – и, увидев стоящую в левом женском углу уткнувшуюся в псалтырь Светлану Васильевну, твердо на него ответил: «Ты!»

Игорек направлялся к Голгофе, которую нашли как они сами рассказывали, в мертвой обезлюдевшей деревне, и привезли в зону монахи. Распятый на ней Христос был словно скопирован с одного из недавно еще многочисленных деревенских мужичков, изведенных под корень беспросветной работой днем на колхозном поле, а ночью на своем огороде. Христос на кресте отдыхал. Голгофа Игорьку не нравилась, он был уверен, что Рубель сделал бы лучше, красивее, но монахи приказали поставить ее в храме. Игорек остановился в метре и, опустившись на колени, начал бить земные поклоны. Он знал, что думают стоящие за его спиной – о. Мартирий наложил на Игорька епитимью во сколько-то там поклонов, с кем, как говорится, не бывает, даже со старостой такое может случиться. Вначале он не знал, сколько их будет, но тут же решил – тысяча. Тысяча поклонов – не шутка, но Игорьку нужно было время, чтобы все обдумать. Уже на первой сотне придумалось название, и это сразу обнадежило.

«Операция Левит».

На второй сотне сложился общий план. Община не знает, какую епитимью наложил на него о. Мартирий, и не узнает, потому что епитимья была частью исповеди и о ней изначально знали только двое. Это Спица и Сахарок сами по зоне разнесли про Бытие и Числа. Левит должен переписываться секретно. О. Мартирий не знает, как, каким образом Игорек сможет переписать трижды Левит, да это его и не интересует. Он также не знает почерк Игорька, его в «Ветерке» никто не знает. То есть надо было развести о. Мартирия и общину, сделать так, чтобы об одном и том же все думали совершенно разное.

О, разводка была любимейшим занятием Игорька, задумывая ее и осуществляя, он испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие!

На третьей сотне поклонов Игорек понял, что в одиночку операцию не осуществить. Никак. Нужен тот, кто будет переписывать. Игорек мысленно разложил обитателей «Ветерка» на несколько количественно неравных частей. Первой была его, Игорька, община. Игорек называл всех общинников братьями, они и были братьями – братьями во Христе, но не могло быть и речи о том, чтобы кто-то из них переписал за него Левит. Уже хотя бы потому, что это будет всеми неправильно понято и истолковано. Подумают, что он, Игорек, чего-то не может. Да он и петь может лучше Дурака и рисовать лучше Рубеля! Может! Но не хочет. Не царское это дело – пером по бумаге водить. Игорек знал – авторитет дается не деланьем, а неделаньем. Авторитет дается молчанием. В прошлой жизни Игорек был болтлив, но в общине его таким уже не знали. Тут он был немногословен и несуетлив. Старался говорить тихо, так, чтобы все вслушивались, боясь пропустить важное слово. Был ли еще у кого такой авторитет в «Ветерке», как у него? Разве что у Хозяина. Но рейтинг Хозяина в последнее время падал, а его рос.

На всякий случай Игорек перебрал персоналии. Имелись у него два писца, их все так и называли – писцы, они составляли опись прибывающего в общину добра, писали разборчиво и без ошибок, но и помыслить нельзя поручать им это дело – разнесут по зоне в тот же день, как получат приказ. Был, правда, человек, в котором Игорек больше, чем в себе, был уверен. Налет. Игорек проверял его несколько раз – придумывал дэзу, например о скором проносе в зону энного количества алкоголя и, как бы между прочим, поверял ее Налету. Если бы Налет стучал, Кум узнал бы это сразу и немедленно вызвал бы к себе Игорька. Для проверки Игорек сам шел через пару дней к Куму, доводил до него дэзу и видел в ответ удивленные глаза человека, которому все в зоне стучат, а он главного не знает. «Ум хорошо, а Кум лучше», – говорили в «Ветерке», но Игорек ставил свой ум выше Кума. Игорек знал: Налет – могила. Это свое очень редкое и очень ценное качество он доказал еще в суде – заложенный с потрохами, Налет не заложил никого. Налет участвовал в налете на пункт обмена валюты, сам об этом не догадываясь. Только что вернувшись из армии, он встретил на улице двух школьных товарищей, которые от армии откосили и старались взять от жизни всё. Те вошли внутрь обменника, якобы сто баксов поменять, а он остался на улице с сигареткой. Услышав за железной дверью выстрелы, Налет, который не был тогда еще Налетом, верный школьной дружбе бросился на выручку. Но стреляли не в друзей, стреляли друзья – замочили охранника и тяжело ранили толстую тетку-кассиршу. Налет, однако, и этого не понял. «Побудь здесь, мы за милицией», – крикнули друзья, убегая. И Налет, как просили, остался.

Брали его торжественно: ОМОН, спецназ, два «бронника» – ментам до зарезу была нужна громкая победа над преступностью. Налет кричал: «Здесь женщина умирает!» – а те в ответ: «Огонь!» Поняв, что его не услышат, Налет поднял на руки большую и тяжелую кассиршу и распахнул ногой дверь. Видок у него был, как из фильмов ужаса, – в одних плавках, так как рубаху и джинсы пустил на перевязочный материал, с ног до головы залитый кровью, которая била из раненой тетки, как из резаной свиньи. По-прежнему верный школьной дружбе, Налет не сдал одноклассников и на суде, и менты с удовольствием повесили на него еще три ограбленных обменника. Именно тогда он, Вася Васильчиков, стал Налетом. Светило пожизненное, но обошлось восемнадцатью годами строгого режима. Из сорока тысяч долларов, добытых в обменнике, друзья не прислали Налету ни копейки, продолжая «брать от жизни всё», но, катаясь где-то в Эмиратах на гидромотоцикле, врезались в катер и разбились насмерть. Узнав это, Налет пришел в церковь.

Да, у Игорька была полная уверенность в том, что Десница его не заложит, но это ничего не меняло. Допустим, допускал Игорек, Налет перепишет Левит (а почерк у него что надо – буковка к буковке), но это означало бы, что Налет знает столько же, сколько знает он сам, а этого Игорек уже не мог допустить. Он твердо знал – тот, кто находится наверху, должен знать больше находящихся внизу, и даже если он ни черта не знает, все должны быть уверены, что он знает всё.

Но если члены общины не подходили для проведения операции «Левит», то простые прихожане храма были для этого дела еще более непригодны. Ради того, чтобы столоваться в Подсобке, они могли не то что Левит три раза переписывать, но и три ведра дерьма слопать, однако их действия будут основаны на зависти, а человек завидующий способен на любую подлость, это Игорек знал по себе.

Третьими были те, кто заходил в храм раз-другой из робкого любопытства и в надежде луковичку в подарок получить, мужики, работяги, на воле тянули лямку и здесь продолжают ишачить, они, пожалуй, и не поняли бы, что от них требуется.

Были еще оглашенные, бычьё, но этим только бы бить да орать.

А чурок Игорек даже в расчет не брал, чурки и есть чурки – ни читать, ни писать не могут, к тому же они мусульмане. Нет, это должен быть не свой, который заложит в первый же день, и не посторонний, который на следующий день заложит, а чужой, кто в церкви не бывает и быть там в принципе не может. Игорек мыслил логически и с какой стороны не заходил на цель, выходило, что это может быть только опущенный.

Игорек знал – неугодники его ненавидят.

Они ненавидели его за проведение православных зачисток, а когда ни с того ни с сего окочурился хмырь, которого они почему-то Степаном теперь называют, только и ждали момента отомстить. Как змеи, скорпионы, тарантулы – испорченные затаились и ждут, когда он к ним приблизится, чтобы вцепиться зубами в мякоть его плоти и выпустить в кровь свой смертоносный яд. (Это не образ – один из зараженных спидом чушков искал возможности покусать его, Игорька, но разведка вовремя донесла, и Бог хранил, а злодей в спидзоне уже, говорят, издох.) Но, несмотря на все эти гарантированные опасности, Игорек должен был теперь пойти в «очко», выбрать там переписчика – грамотного и с хорошим почерком, и на глазах тайно завербовать его для исполнения операции «Левит». Стоить Игорьку это будет недорого – какой-нибудь банки сгущенки, и насчет секретности тут не стоит опасаться, потому что опущенным никто не верит, а в качестве наказания за длинный язык можно применить к нему любую меру вплоть до исключительной.

Конечно, задача была архисложная, почти невыполнимая, но именно такие задачи Игорек и любил.

«Сделай невозможное», – говорил он себе и делал. Боясь высоты, он собственноручно водрузил над «Русью» православный крест, не имея средств, обустроил лучший во всех К-ских зонах храм, не умея рисовать, расписал его, не имея слуха, создал церковный хор. И все не благодаря, а вопреки. Жизнь вопреки тонизировала Игорька, добавляла в его кровь колючие пузырьки бодрящего газа. Да, он шел сейчас на обман, но это был обман, восстанавливающий справедливость, то есть вовсе даже не обман, а нечто ему противоположное, то, что больше, чем правда в ее привычном понимании – секретная правда, которую только избранные могут понять. Для того чтобы все это для себя сформулировать и рассчитать, не понадобилось даже тысячи поклонов – удалось уложиться в пятьсот, и на этом Игорек решил остановиться.

Он поднял голову, посмотрел на Христа-колхозничка и спросил: «Я прав, Господи?» – и сам же на свой вопрос ответил: «Конечно, прав, Игорек».

Что и требовалось доказать!

Не чувствуя после совершенных поклонов ни малейшей усталости, Игорек вскочил на ноги, выпрямился, расправил плечи и просто-таки спиной ощутил, что все находящиеся сзади враги – завистники, злопыхатели, клеветники – как бесы, в страхе затрепетали.

Так начиналась операция «Левит».

Глава десятая

Встреча на Эльбе

Челубеев вскочил с дивана, расправил плечи, приосанился и зычно скомандовал:

– Войдите!

Половинка двухстворчатой, обитой дерматином двери открылась, и первым, склонясь, но не из почтения к хозяину кабинета, а по привычке, чтобы не задеть головой косяк, вошел о. Мартирий. «Здоровый, черт», – невольно восхитился Челубеев, давно не видевший монаха вблизи. Но если о. Мартирий прошел по высоте легко, так как дверь была все же выше его, то о. Мардарий с трудом продрался по ширине, втягивая живот и задерживая дыхание. «Как бы сало не потекло», – озорно прокомментировал про себя Челубеев, и настроение улучшилось.

– Здравствуйте, гражданин Челубеев, – бесстрастным басом поприветствовал его монах-великан, давая понять, что все прекрасно помнит и отношение его к Челубееву не изменилось.

– Здравия желаю, граждане служители культа, – ответил Челубеев в тон, показывая, что с памятью у него тоже все в порядке.

Сделав пару шагов, монахи остановились, пристально вглядываясь вперед и вверх. Челубеев удивился, но, не оборачиваясь, понял, на что они там смотрят, и едва не улыбнулся, предвкушая удовольствие, которое мог сейчас получить. За спиной Марата Марксэновича и одновременно над его головой висел большой любовно исполненный из ценных пород дерева портрет Дзержинского. В первый визит монахов к Челубееву его там не было, потому что в кабинете тогда переклеивали обои, и сейчас они видели его впервые. Горящая трехрожковая люстра бросала на портрет желтый неверный свет, который скрывал черты лица и одновременно отражался над лысенькой заостренной головкой Феликса Эдмундовича отчетливым нимбом, отчего первочекист России шибко смахивал на первоиерарха Мир Ликийских. Не одним монахам данное сходство бросилось в глаза – забежав недавно по какому-то семейному вопросу к мужу в кабинет, Светка вот так же оторопело остановилась, глядя на портрет, подняла ко лбу сжатое троеперстие, но, вовремя опамятовавшись, взмолилась:

– Сними, Марат, Христом Богом прошу – сними, я на него сейчас чуть не перекрестилась!

На что Челубеев усмехнулся и ответил так, что жена ушла, забыв, зачем приходила:

– У каждого, Свет, теперь свои святые… У тебя свои, у меня свои…

Рождая эту мысль, особо тужиться не пришлось, потому что подарена она была Челубееву вместе с портретом его родным дядей Витей, тем самым, который когда-то определил Марату Марксэновичу правильный жизненный курс, а сейчас отбывает срок в спецзоне для бывших сотрудников правоохранительных органов.

– Повесь у себя это панно, – сказал тогда дядя, – и никогда его не снимай. И запомни – это был святой человек.

И племянник запомнил, и относился к дядиному подарку, как к святыне. Тогда он и представить себе не мог, что кто-нибудь может попросить портрет снять, тем более – родная жена.

Вовремя осознав, что обознались и чуть не приняли чужого за своего, монахи смущенно переглянулись и двинулись один за другим в глубь кабинета.

Челубеев от досады чуть не крякнул, но расстраиваться не стал. Между тем в кабинете оказались и две из трех сестер.

Людмила Васильевна с Натальей Васильевной даже успели заскочить к себе и, повязав большие серые платки, надвинули их на лоб так, что были видны одни носы. «Вороны», – раздраженно подумал о женщинах Марат Марксэнович, и тут же в открытой двери кабинета нерешительно нарисовались их мужья, державшие в руках тот завернутый в мешковину квадрат.

Шалаумов с Нехорошевым смотрели на своего начальника застенчиво и просяще.

Челубеев словно не увидел их и тут же перевел взгляд на монахов.

– Присаживайтесь, раз пришли… Или вам стоять привычнее? Вы ведь у себя все стоите… – проговорил он с интонацией многозначительности и указал на стоящие у стены стулья.

– У себя мы стоим перед образами Божьими, а перед этим антихристом не грех и посидеть, – простодушно отозвался о. Мартирий, перекрестил один из стульев и сел – прямой, большой, высокий.

«За антихриста ответишь!» – возмутился про себя Челубеев, но тут же решил, что для Дзержинского это не оскорбление, а, по большому счету, комплимент.

За это время о. Мардарий мягко подкатился к о. Мартирию, плотно уложил свой зад сразу на два стула, предварительно перекрестив каждый, после чего сам перекрестился, видимо закрепляя так прочность и надежность своего сидения на двух стульях, да еще во вражеском логове. Челубеев не смог сдержать насмешливой улыбки в адрес толстяка, тот заметил ее, смутился, вздохнул, по-бабьи оправляя на коленях подрясник, и, глядя в пол, пробормотал:

– Охо-хо, всуе мятутся земнороднии…

Не дожидаясь особого приглашения, женщины быстренько двинулись в том же направлении, мельча шаги и подшаркивая, и уселись на некотором почтительном расстоянии от пастырей, не решившись при этом осенять стулья крестным знамением.

Беззвучно просочившиеся в кабинет Шалаумов с Нехорошевым остались стоять у стены в углу, а чтобы к ним никто случайно не обратился, внимательно разглядывали свою ношу, как если бы в серой скучной мешковине был скрыт красочный загадочный узор, и никто на них не смотрел, разве что Челубеев мстительно подумал: «Стойте, стойте, подкаблучники православные».

– Какие у вас ко мне будут вопросы? – Челубеев воззрился на гостей, изо всех сил стараясь оставаться хозяином положения.

– Вопрос один, но прежде просьба, – откликнулся о. Мартирий. – Не поможете ли бензинчиком?

– На обратный путь? С удовольствием!

– Спаси, Господи, – поблагодарил большой монах, и Челубеев нашел подтверждение своим догадкам – жена переняла привычку так благодарить у бородатого: вместо «спасибо» – «Спаси, Господь». Дома Марат Марксэнович реагировал на это словами: «Я-то что – МЧС спасет», но здесь решил раньше времени ситуацию не обострять.

В кабинете повисла напряженная тишина, которую люди верующие трактуют как близкий пролет ангела, а неверующие – как смерть далекого милиционера.

«Встреча на Эльбе», – мелькнуло вдруг в голове Челубеева неожиданное сравнение.

– И скажите нам еще, гражданин начальник, где матушка Фотинья? – вновь обратился к нему о. Мартирий.

«А чего это она тебе вдруг понадобилась?» – ревниво подумал Марат Марксэнович. Вспомнились бесконечные Светкины стояния, «что?», ссоры, слезы. Монах смотрел прямо и открыто, и истолковать этот взгляд можно было по-всякому. «Шлангом прикидываешься, змей, дурака валяешь? – с ненавистью подумал Челубеев. – Я и сам дурака могу свалять». И свалял:

– В больнице Светка! – выпалил вдруг он и подтвердил с горечью: – В больнице…

От этих слов в кабинете Челубеева случился легкий переполох: Людмила Васильевна и Наталья Васильевна разом вздрогнули и переглянулись, Шалаумов с Нехорошевым скорбно нахмурились и мотнули головами, о. Мардарий прошептал что-то неразборчивое и перекрестился, один о. Мартирий остался невозмутим.

– Надеемся, ничего серьезного? – чуть ни хором проговорили женщины.

Челубеев покрутил головой, щурясь, делая вид, что размышляет, как лучше, тактичнее на такой прямой вопрос ответить. И ответил:

– Это с какой стороны глянуть. Если спереди, то еще ничего, а сзади – страшное дело…

Людмила Васильевна ахнула, Наталья Васильевна охнула, Шалаумов цокнул, Нехорошев чмокнул, а о. Мардарий воскликнул: «Матушка!» – как если бы Светлана Васильевна была его родной матерью, один о. Мартирий не почувствовал удара.

Марат Марксэнович победно расправил плечи, потому что, как сказали бы в старину – одним махом пятерых побивахом.

– А мы и не знали… Мы ничего не знали, – растерянно залепетали Людмила Васильевна и Наталья Васильевна.

– Плохо, – укорил Челубеев женщин. – Плохо, что не знали! Подруги, называется… Сестры… – И, поколебавшись, негромко напомнил: – Миноносицы…

Женщины вскинулись, скривились, но промолчали, терпя обиду, и попытались оправдаться:

– Она же ничего нам не говорила…

– Она и мне ничего не говорила, – развел руками Марат Марксэнович и прибавил негромко, но очень драматично, – пока сам не увидел… – И стал прохаживаться туда-сюда у своего рабочего стола, многозначительно замолчав и наслаждаясь замешательством в стане врага.

Замешательство то было объяснимо и понятно – далеко не обо всех женских хворях можно говорить в смешанном коллективе, где тебе и женщины, и мужчины, тем более что в кабинете Челубеева были и те, кто не совсем мужчины и одновременно больше, чем мужчины. Хотя ни монахов, ни просто мужчин – Шалаумова и Нехорошева, судя по выражению их лиц, не интересовал характер хвори Светланы Васильевны, тут все они рассуждали по-мужски односложно: «Заболел человек – вылечится». С женщинами же было все, как всегда, непросто. Наталья Васильевна, в которой мужское начало пробивалось даже во внешности, еще держала себя в руках, а вот Людмила Васильевна, женщина до мозга костей, из-за охватившего ее любопытства, почти потеряла над собой контроль. Она ничего не делала и ничего не говорила, но смотрела на Челубеева так, что он услышал ее беззвучный вопль: «Марат, если нельзя, не говори, но если можно, скажи! Да если и нельзя, все равно скажи! Что там у нее, что спереди и что сзади?!»

Челубеев прочел эти мысли и охотно пошел навстречу – Людмиле Васильевне, а заодно и всем остальным, и без колебаний выпалил:

– Лишаи!

Замешательство в стане врага сменилось смятением. Вольно или невольно, всем представилась покрытая лишаями Светлана Васильевна – спереди еще ничего, а сзади – страшное дело.

Прислонившись спиной к стене под портретом своего святого, Челубеев прикрыл глаза. Давно ему не было так хорошо. Но, правда, недолго… Из сладкой нирваны его вырвал удивленный возглас все той же Людмилы Васильевны.

– Да откуда лишаи-то взялись?

– В самом деле – откуда? – с тем же недоумением присоединилась к подруге Наталья Васильевна.

– А вот это вопрос! Это о-о-очень большой вопрос… – многозначительно проговорил Марат Марксэнович, вновь начав прохаживаться и придумывая, что бы еще такое выдать.

Это был экспромт, но нельзя, однако, сказать, что стопроцентный. Марат Марксэнович не готовился специально к очной встрече с «крестными отцами православной мафии», но никогда такую встречу не исключал, почти постоянно находясь в безмолвном и незримом диалоге со своими главными врагами. Какие-то заготовки возникали в голове, оттачивались, доводились до совершенства, но, так и не примененные, исчезали, чтобы освободить место новым. Эта была из новых. «Ну что, что бы вам еще такое выдать?» – благодушествуя, размышлял Марат Марксэнович, и в этот момент, открыв дверь ногой, в кабинет вошла секретарша Юля с подносом в руках и стоящим на нем чайным прибором, а также всем тем, что украшает русское чаепитие и делает его особенно желанным: сахарницей с рафинадом, вазочкой с вареньем и корзиночкой с сушками.

Самым первым на эти малые радости жизни прореагировал о. Мардарий – он заволновался, заерзал на своих двух стульях и даже стал приподниматься, но, видимо, присутствие большого брата заставило вспомнить, кто он, где он, – и толстяк сел, смущенно бормоча:

– Господи, искусил мя еси и познал мя еси…

– Прошу – чай! – как-то слишком торжественно объявила Юля и, изобразив на лице напряженную улыбку, обратилась к монахам с вопросом, причем произнесен он был так, будто она долго учила его по бумажке: – Наверное, намерзлись в дороге?

– Как сосульки-нат! – охотно откликнулся о. Мардарий, вновь приподнимаясь и алчно глядя на поднос; о. Мартирий же не сказал ничего, он как будто вопрос не услышал, думая о своем.

– Дядя Марат, вы уже спросили? – напомнила секретарша Челубееву.

Марат Марксэнович запрещал ей называть себя дядей на службе в присутствии подчиненных, но племянница постоянно забывала о запрете.

– О чем? – спросил он, с трудом скрывая досаду и раздражение.

– О чем я вас просила… – многозначительно проговорила Юля.

Челубеев уставился в ее возвышенно-невозмутимое лицо с вопросом: «О чем ты меня просила?»

Секретарша улыбнулась и махнула ручкой.

– Ну ладно! Пейте чай, дядя Марат, а то вы не начнете и никто не начнет. Вы же здесь хозяин.

Последнее слово прозвучало, как издевательство. Но гости не начинали чаепитие не потому, что его не начинал хозяин кабинета, а совсем по другой причине. «Молиться будете? – мысленно спросил их Челубеев. – Ну молитесь, черт с вами!» У себя дома он проходил это уже много раз, ведь Светка, как крестилась, без молитвы за стол не садилась. А он садился! И начинал есть, издавая разные аппетитные звуки: громко втягивал носом аромат горячего супа, тянул восторженно «м-м-м-м», после каждой проглоченной ложки причмокивал и даже иногда чавкал. Правда, в последнее время ситуация немного устаканилась: то ли надоела Светке вся эта тягомотина, то ли просто стала забывать – сядет безо всякой молитвы и трескает! А Челубеев рад – молчит, не напоминает.

«Эти не забудут», – сердито подумал он, наблюдая за гостями.

О. Мартирий пошарил взглядом по окнам, зацепился за торчащий вдалеке храмовый крест, поднялся крестясь, и вслед за ним заторопились подниматься и креститься остальные православные. Заскучав, Челубеев собрался уже громко зевнуть, но тут о. Мартирий громко сказал: «Аминь», и все сели.

С началом чаепития разговоры прекратились. Под непрерывно-напряженное сопение о. Мардария слышались лишь позвякивание ложечек о чашечки, постукивание чашечек о блюдце да хруст сокрушаемых сушек. В русском чаепитии всегда необходимо время, чтобы собравшиеся за столом выбрали для разговора тему, которая не только не могла никого поссорить, но и вызвать даже малейшее напряжение. Это должна быть тема успокаивающая и услаждающая, являющаяся по сути добавкой к чаю и сладостям, однако выбрать такую тему бывает непросто даже в кругу друзей-единомышленников, что же говорить о врагах-антагонистах, каковыми являлись с одной стороны Марат Марксэнович, с другой – его незваные гости, не считая идейно не определившейся племянницы-секретарши.

Молчание затягивалось, не суля, впрочем, трагической развязки. Горечь, вызываемая непримиримой позицией другой стороны, засахаривалась тающим рафинадом, обволакивалась вареньем из райских яблочек, облагораживалась ванильным ароматом сушек, и спорить, а тем более ссориться не хотелось.

Во всяком случае, пока….

На какое-то время все даже забыли о лишаях Светланы Васильевны. И когда, взяв кубик рафинада, чтобы опустить его в свою чашку, Челубеев привычно прокомментировал: «Сладкий яд или белая смерть», никто даже спорить не стал, а о. Мардарий, в потной ладони которого таяли несколько кубиков этой белой смерти, согласно кивнул и кротко согласился: «Угу-нат», после чего вновь сделалось тихо и благостно.

По своей многолетней привычке Марат Марксэнович дул чай из блюдечка, щурясь и скрытно разглядывая о. Мартирия, отдавал ему должное. Сколько мужиков за годы службы Челубеев перевидал, сколько прошло их перед ним – строем и по отдельности, но такого, как этот, пожалуй, не встречал.

Точно не встречал!

Сила этого человека ощущалась при первом на него взгляде, и при близком общении это ощущение не пропадало, а только усиливалось.

Сила подлинная, нутряная, несгибаемая! И такие природные данные переводились попусту на всякую чепуху вроде этой молитвы, как будто без нее нельзя было чаю попить, на все эти иконы и поклоны.

Полно глупостями-то заниматься, мужик!

Сорви с себя бабий наряд, сбрей бороду, подстригись, надень китель и галифе, стань мужчиной, с которым и на футбол можно сходить, водочки выпить и в баньке попариться, поговорить на разные темы, в том числе не для женских ушей. Но это, впрочем, не главное… Главное – каких вместе можно было бы наделать дел, и не где-то там, и не вообще, а здесь, в «Ветерке» – серьезных конкретных дел! Тут ведь, если по-хорошему – начать и кончить. Понятно, высокого звания новичку никто не даст, но должность Челубеев гарантирует! Вплоть до своего зама или хотя бы Кума, по большому счету ни Шалаумов, ни Нехорошев давно уже не тянут.

И мы бы с тобой…

Челубеев так об этом задумался и даже размечтался, что подавился и закашлялся, однако враги-антагонисты сочувствия не выразили, никто по спинке не похлопал, все сделали вид, что не заметили.

Интересно, что случилось бы с Маратом Марксэновичем, узнай он, что в то же самое время думал о нем о. Мартирий.

А думал он примерно то же самое, только в противоположном направлении.

Прикрывая взгляд мохнатыми бровями, о. Мартирий смотрел на Челубеева и рассуждал про себя: «Содрать бы с тебя все эти околыши и погоны, вместе с мундиром содрать, только сапоги оставить, обрядить в простой подрясник, подпоясать пояском и… в монастырь! – с молитвой, постом, послушанием. Эх, какой инок получился бы уже через год!» Сказано в Писании: «Царство Небесное силою берется» – но где она в наше время, сила, пойди найди. Такие, как Челубеев, до зарезу нужны православию, именно в монастырской жизни нужны, где сегодня не сила в кучку сбивается, сила вообще кучковаться не любит, а физическая немощь, духовная шаткость да в придачу тот или иной порок…

Глядя на Челубеева, о. Мартирий легко представлял его монахом – статным, широкоплечим, сильным, с русыми волосами до плеч и с такой же бородой в пояс – загляденье, а не монах! Была для о. Мартирия еще одна немаловажная составляющая желательности подобного жизненного выбора – несомненные организаторские способности этого сидящего под портретом антихриста сильного человека. Были в их монастыре молитвенники, случались постники, наблюдались исповедники, но организаторов не было и в помине. Нужен был Челубеев русскому монашеству, ах, как он был ему нужен!

Юлечка чай не пила – ухаживала за гостями, оставаясь при этом сосредоточенной и напряженной. Она и предложила тему для разговора, не такую уж в русском чаепитии редкую, едва ли не обычную.

– Можно задать вам вопрос? – обратилась она к о. Мартирию, волнуясь и одновременно справляясь с волнением. – Сегодня очень многие говорят о конце света, и мнения высказываются самые разные: одни говорят – будет, другие – не будет, вот я и хотела бы от вас услышать точный ответ: «Будет или нет?»

«Так вот про какой конец света ты говорила», – вспомнил Челубеев, глядя на племянницу, и вновь развеселился:

– Вот так-так, Юлька! Конец света… Да тебе-то что до него?!

Хмуря бровки и морща лобик, Юля вскинула на дядю строгий взгляд и объяснила:

– Между прочим, дядя Марат, у меня на руках маленький ребенок.

– Ванюшка, – понимающе кивнул Челубеев и улыбнулся.

– «Горе же непраздным и доящим в тыя дни», – кивая, сообщил о. Мардарий и горестно вздохнул.

– Что вы сказали? – заинтересовалась Юля. – Переведите, пожалуйста.

– Горе беременным-нат и питающим сосцами-нат, – перевел толстяк и покраснел.

Двадцатилетняя женщина восприняла евангельский текст буквально и объяснила:

– Нет, я уже давно не кормлю грудью. Да и не кормила почти. Сначала был мастит, а потом молоко пропало. Так что Ваня у меня искусственник. Но все говорят, что это даже лучше. Искусственники в жизни более самостоятельные.

– Серьезный парень, – подтвердил Челубеев слова племянницы.

– Вы так и не ответили, – требовательно обратилась секретарша к о. Мартирию. – Будет? Или нет?

Но, вместо того чтобы отвечать, о. Мартирий глянул вдруг прямо и строго и сам спросил:

– Крещена в православии?

– Нет, – дрогнувшим голосом ответила Юля – ее напугал даже не вопрос, а то, как он был задан.

– А ребенок?

Тут к Юле уверенность вернулась, и она ответила с чувством собственного достоинства и даже превосходства.

– Нет, конечно. Разве я могу за него это решать? Вырастет – решит сам.

Челубеев одобрил про себя племянницу: «Молодец, девка! Так держать!» – и с интересом посмотрел на монаха, как тот прореагирует.

О. Мартирий прореагировал, как всегда, неожиданно. После ответа молодой женщины он вдруг потерял к ней интерес, словно не видя ее больше и не слыша.

– Нет, скажите! – потребовала Юля и даже ножкой, обутой в высокий сапожок, топнула – женское упрямство и женское кокетство всегда ходят рядом.

– Будет, – буркнул о. Мартирий, не глядя на собеседницу.

– Та-ак… – протянула Юля, неожиданно удовлетворенная таким ответом, даже как будто обрадованная. И, склонив голову и заглядывая в глаза монаха, которые тот даже закрыл, всем своим видом показывая, что не желает больше об этом говорить, спросила:

– Когда?

– «О дни же том и часе никто же весть», – пришел на помощь монах-толстяк монаху-великану, вновь цитируя по памяти Писание. Юля поняла без перевода, но ответ ее не удовлетворил, она хотела знать точно.

– И все-таки!

Юлина настойчивость, переходящая в настырность, раздражала не только монахов. Молодые матери, особенно матери-одиночки, по молодости своей уверенные в том, что всё в этой жизни уже знают, именно такой, переходящей в настырность настойчивостью от остальных женщин отличаются. Людмила Васильевна и Наталья Васильевна морщились и фыркали, им давно хотелось осадить нахальную девчонку, но и им интересно было узнать точную дату конца света.

Конец света даже перебил лишаи Светланы Васильевны – о них забыли напрочь.

Однако монахи молчали. Тогда решил вмешаться Марат Марксэнович.

– Я только не пойму, как он будет выглядеть, этот ваш конец света? Выключат, что ли, его? – заинтересованно спросил он, как будто речь шла о каком-то техническом вопросе.

– Выключат, – буркнул о. Мартирий недовольно.

– Кто? – прямо спросил Челубеев.

О. Мартирий поднял на него недоумевающие глаза.

– Известно кто.

– Тот, кого нет? – предложил уточнить Челубеев, хитровато улыбаясь.

– Никак! – недовольно мотнул головой о. Мартирий.

– Для вас никак, а для меня – как. Вы мне и ответьте, как может тот, кого нет, что-нибудь выключить?

Марат Марксэнович готовился насладиться паузой, которая должна была возникнуть после такого неоспоримого, на его взгляд, довода. И пауза действительно возникла, но наполнилась иным, прямо противоположным содержанием. Как только Челубеев это сказал, где-то под потолком раздался щелчок, мгновенно в кабинете погас свет и стал быстро затихать гудящий электрочайник. Сделалось почти темно и даже немного жутковато.

– Мама, – дрожащим голосом прошептала Юля.

– Вот так и выключат, – прерывая паузу, назидательно и насмешливо негромко проговорила Людмила Васильевна, и все челубеевские враги оживились, победно переглядываясь и перешептываясь.

Марат Марксэнович смотрел на них хмуро и раздраженно: «Вот так вы и верите. Пробки выбьет, а вы верите». Пробки и в самом деле частенько выбивало, когда включали электрочайник, надо электрика вызвать.

– А мы его обратно включим! – воскликнул Челубеев, старательно насыщая голос оптимизмом. Он подошел к двери, над которой располагались пробки, встал на стул и закончил предельно оптимистично. – Скажем: «Да будет свет!»

Свет мгновенно зажегся, но это не только никого не удивило, а осталось практически незамеченным. «Вот люди, – подумал Челубеев, – погас свет – радуются, зажегся – сидят с кислыми рожами». Он спрыгнул со стула, развел руки в стороны и объявил сочувственно и язвительно:

– Конец света отменяется!

Шутка, однако, успеха не имела, а реакция племянницы даже обидела.

– Не надоело вам, дядя Марат? – раздраженно проговорила Юля и с неожиданной заботой в голосе обратилась к о. Мардарию:

– Вам чаю подлить? Давайте вашу чашку.

– Угу-нат! – обрадовался толстяк, но чашку подать затруднился, так как руки его оказались заняты: в одной было три сушки – одна в ладони, а две надеты на пальцы, в другой, как уже упоминалось, таяли кусочки рафинада, и, к слову, за щекой толстяка при этом сладко томилось райское яблочко. Как бы в благодарность за заботу, глядя печально на льющийся в чашку кипяток, о. Мардарий заговорил печально и почти обреченно:

– По всем приметам-нат последние времена наступают-нат. Братия из Печор приезжала-нат, Санаксарские были-нат, из иных святых мест отцы наведываются-нат. Все одно говорят-нат: последние времена-нат…

Видя, как все внимательно слушают непотребного толстяка, Челубеев хотел быстренько что-нибудь сморозить, свалять еще одного дурака, подложить первую попавшуюся под руки свинью, но то, что сказал дальше о. Мардарий, заставило его о своих нечестивых намерениях на время забыть.

– Время-нат короче становится-нат, – скорбно сообщил толстяк, и все замерли, осмысливая услышанное.

– Чего-чего? Ну-ка, повтори… – придя в себя, потребовал Челубеев.

– Время-нат короче становится-нат, – охотно повторил толстяк и, как в последний раз, протяжно приложился к чашке с чаем.

Челубеев засмеялся.

– Известное дело – до сорока в гору, после сорока под гору. Так и летит! – с веселым отчаянием катящегося под гору выкрикнул он.

– Так мне-нат только двадцать восемь-нат, а я давно это чувствую-нат! – не согласился о. Мардарий, обжегшись и дуя на горячий чай.

– Я здесь моложе вас всех, но даже я чувствую! – трагически воскликнула вдруг Юля.

Услышав это заявление, Людмила Васильевна и Наталья Васильевна многозначительно переглянулись, усмехнулись разом и стали смотреть куда-то вдаль – одна в одну сторону, другая в другую, но, кажется, делая одно и то же – вспоминая прожитые годы.

Стукнув чашкой о стол и расплескав чай, волнуясь, толстяк продолжил свои рассуждения:

– Мы на прошлой неделе-нат в детском приюте-нат молебен служили-нат… Так девочка одна-нат, четыре годика всего-нат, знаете, как сказала-нат?

Никто этого, конечно, не знал, но все знали, что устами младенца глаголет истина, и приготовились внимать. Толстяк поднялся, прижал руки к бокам, изображая ту самую девочку, как мог, вытянул свою круглую физиономию, скривил рот и довольно-таки противно пропищал:

– Влемя кон-ця-еця!

После чего сел и нервно потянулся за своей чашкой. Сказанное произвело впечатление на всех.

– О. Мартирий-нат тоже слышал-нат, правда о. Мартирий? – обратился о. Мардарий к великану, и тот кивнул, не меняя задумчивого выражения лица.

Марат Марксенович заволновался – все это ему очень не нравилось.

– Погоди, погоди… В сутках двадцать четыре часа, так? – обратился он к толстяку.

– Так-нат, – с готовностью согласился о. Мардарий.

– Как были двадцать четыре часа, так и остались, так?

– Так-нат.

– Ну? – Спросил Челубеев и замолчал, а глаза его при этом продолжали: «О чем тут можно еще говорить?»

– Ну так – то время-нат, а то времена-нат… Последние-нат… Последние времена-нат… – о. Мардарий вздохнул и мотнул головой, удивляясь непонятливости собеседника.

Но Челубеев не собирался делать вид, что понимает.

– Требую объяснений! – возвысил голос он.

– Объясняю-нат, – снова вздохнул толстяк. – Последние времена-нат, как последние деньги-нат. Знакомо вам это чувство-нат?

Челубеев улыбнулся, и все, исключая о. Мартирия, заулыбались.

– Ясное дело. Кому же оно незнакомо?

– Ну вот-нат, как деньги кончаются-нат, так и время наше кончается-нат.

– Ну так… – хмыкнул Челубеев. – Можно же занять…

– А не у кого занять-нат. У всех кончаются-нат. Это чувство вам знакомо-нат?

И это чувство было знакомо Челубееву. Когда в начале девяностых денежное довольствие по полгода не платили – никто уже и не просил никого одолжить взаймы, все жили впроголодь, жрали одну картошку, не зная, чем все кончится. И секретарша Юля вспомнила, как сидела в прошлом году в общежитии с маленьким Ванечкой на руках и не было денег даже на коробку детского питания, потому что оскорбленный изменой муж не только выгнал ее из дома, но и не дал ни копейки.

– Но как же дети? Они-то в чем виноваты? – взволнованно проговорила она.

По правде сказать, Юля заговорила о конце света не из-за детей вообще, и даже не из-за своего Ванечки, а из-за себя – молодая женщина решала, как жить дальше: если конца света не будет, надо ехать в К-ск и мириться, или подыскивать нового мужа, и жить правильной, без измен, семейной жизнью. Если же он неминуем – прожить остаток жизни в свое удовольствие. Сроки же волновали потому, что до тридцати ей не так уж много осталось, каких-то девять лет, после тридцати Юля себя не представляла, а после сорока все вообще теряло смысл: на тетю Свету и ее подруг она смотрела как на старух, которым ничего уже в жизни не нужно, непонятно даже, для чего они живут.

– Детки-нат безгрешны-нат… Детки по родительским грехам страдают-нат, – проговорил о. Мардарий.

И, вспомнив вдруг о своем Ванечке, Юля всхлипнула и торопливо вышла из кабинета.

Произошедшее никого не взволновало, но как-то вдруг отяготило – конец света показался той неотвратимостью, которая делает все бессмысленным, в такой ситуации бессмысленно было догонять и успокаивать Юлю – никто и не пошевелился.

Марат Марксэнович вида не подал, однако ему было едва ли не хуже, чем племяннице. На голову, плечи, на все челубеевское могучее естество навалилась вдруг откуда-то сверху такая тяжесть, наступила такая усталость, и такое ко всему возникло безразличие, что совершенно расхотелось спорить, убеждать, доказывать… Прислонившись плечом к оконному проему, Челубеев смотрел сквозь двойное стекло вдаль – туда, где на глазах убывало время. Марат Марксэнович на самом деле давно уже начал ощущать, что время теперь не то, не такое, каким было прежде, – короткое, мелкое, бесцветное, и с каждым годом, месяцем, да что там – с каждым днем становилось все более бесцветным, мелким, а главное – более коротким…

Окно выходило на внешнюю сторону зоны – где, вытягиваясь до самого горизонта, бугрилось холодное безрадостное пространство, через которое змеилось наискосок старое в ямах и трещинах шоссе.

Вдалеке в мутноватой взвеси кончающегося света возникла вдруг маленькая черная точка, какие возникают время от времени в глазах и тут же пропадают, но эта не пропадала, а продолжала быть, приближаясь, дрожа и увеличиваясь. Из черной она делалась серой, на глазах обретая форму, превращаясь в автомобиль. Челубеев смотрел на него, зная, что никакой он на самом деле не серый, а василькового цвета, за что они со Светкой и прозвали свою «Ниву» Васильком.

Машина шла ходко, подскакивая на ухабах, и скоро можно было увидеть сидящего за рулем человека. Никто другой, кто стоял бы сейчас на его месте, не смог бы сказать, что это за человек, и только он, Челубеев, знал, что там – самый родной, самый лучший на свете человек, – его жена Светка…

Но скорая встреча с супругой рождала в душе не радость, а тревогу и боль: вот доедет она, войдет сюда, и что – станет лучше?

Нет, станет хуже!

Челубеев громко вздохнул и, глядя на подскакивающую на ухабах «Ниву», потерянно подумал: «Светка, Светка, ты совсем не бережешь подвески…»

Глава одиннадцатая

Любовь матушки Фотиньи

– Пять мину-ут, пять мину-ут! – громко и радостно солировала Светлана Васильевна.

Людмила же Гурченко из магнитолы только подпевала. Полотно дороги охотно стелилось под колесами «Нивы». Рядом на сиденье, свернувшись клубочком, сладко спала Мартышка, вся в зеленых пятнышках, и при взгляде на нее казалось, что это не собачка, а маленький толстенький леопардик.

– Бьют часы на Спасской башне!

О. Мартирий призывал слушать только духовную музыку и, закрепляя свой призыв, подарил сестрам три аудиокассеты. Светлане Васильевне досталось пение монахов с острова Валаам, очень духовное, но и очень уж однообразное, усыпляющее настолько, что не решалась в дороге слушать. Да, по правде говоря, и не хотелось – сердце требовало музыки бодрой, радостной, веселой – не о жизни вечной, но об этой – короткой, живой, прекрасной.

– Пять мину-ут, пять мину-ут!

Настроение было отличное, просто отличное! Хотя поездка оказалась нелегкой. Во-первых – Мартышка. Думала ведь, что серьезно… Потрогала утром – нос сухой и глаза печальные-печальные! Ахнула, схватила, прижала к груди – в машину, в К-ск, в ветеринарную лечебницу № 1, да она и есть там на весь город одна. Но, правда, врачи хорошие, старая школа, при советской власти коров лечили, а когда всех коров в окрестных колхозах от бескормицы на мясо перерезали, переключились на собак и кошек. Хотела сестрам сказать, что на работу не выйдет, одной позвонила – занято, другой – то же самое, понятно… Челубееву записку написала (он совсем рано на службу ушел), где сама и где еда, а что еще мужику надо? Знать, где жена находится и на какой полке колбаса в холодильнике лежит.

Чуть голову от страха не потеряла, а оказалось, что Мартышка совершенно здорова, но надо кобелька, четыре годика – самый возраст, на этой почве и развился нейродермит, а никакой не лишай. Но – прекратить мыть человеческим шампунем и вообще пореже купать! Выяснилось все это быстро, но, пока записалась, пока в очереди сидела, пока гомеопатическую аптеку искала (гомеопатию прописали все-таки), стало темнеть – ноябрь месяц, фары чих-пых, то потухнут, то погаснут, Челубеев только о гостехнике заботится, на личный транспорт ему наплевать. Вот и пришлось в К-ске заночевать у золовки, не пойдешь же в гостиницу, там одни черные и бандиты, да и Жозефина обиделась бы, не говоря о Марате – любит сестру так, как она того не заслуживает. Но, переночевав у сестры мужа, Светлана Васильевна зареклась больше этого не делать.

«Ой, Свет, что с тобой, ты на десять лет помолодела!»

Ну так радуйся, что помолодела, с братом твоим живу, а не с чужим дядей. Ты вон на двадцать лет постарела, я и то не радуюсь. Стол пустой, чай без сахара, заварка позавчерашняя.

«Ой, Свет, у меня, как всегда, ничего нет».

Да у тебя магазин внизу, в тапочках можно спуститься, будешь сидеть причитать, а гость останется голодным. Светлана Васильевна хорошо знала об этой особенности своей ближайшей по мужу родственницы, но все равно удивлялась. Братец-то совсем не жадный, как говорится, последнюю рубаху отдаст. Сама хотела купить все к чаю: сыра, яиц, колбасы, они с Челубеевым никогда не ложатся на голодный желудок спать, но в магазине мымра старая: «С собаками не обслуживаем». А как Мартышку в машине оставить – двери не закрываются. Угонят – ладно, без машины Светлана Васильевна свою жизнь представляла, без Мартышки – нет. Хотела мымре в ответ сказать, что сейчас люди хуже собак, но сдержалась, промолчала, как и подобает себя вести православной христианке. Дверью, правда, сильно хлопнула… И пила потом пустой холодный чай – Жозефина его даже как следует не вскипятила. Газ, что ли экономит? И всё под охи и ахи.

– Как там моя Юлечка?! – даже за руку взяла, когда спрашивала. Как будто не знает – по два часа в день по телефону лалакают, люди по делу не могут дозвониться.

«Надоела твоя Юлечка хуже горькой редьки», – вот было бы здорово так ответить, но ведь нельзя – родня!

– Мне кажется, Свет, что у нее там появилось увлечение!

Как же, появится оно, если твой братец на весь «Ветерок» объявил: кто на племянницу «не под тем углом зрения» посмотрит, он лично тому яйца оторвет. В ее сторону и не глядят! Да и было бы на что, такая же, как мамаша, дура романтическая, книжек начиталась, принца на белом коне ждет. Но дочь хотя бы полгода в законном браке пожила, а ты-то ни дня ни с кем не была расписанная.

– Ты знаешь, моя Юлечка за курсовую получила пять!

Как же не знать, эту курсовую, можно сказать, вся зона писала, даже зэков подключали.

– И все же, Свет, почему ты так хорошо выглядишь, признайся!

Тут Светлана Васильевна и сказала, как надо такие вещи говорить: прямо, просто, с достоинством:

– Я крестилась.

Отшатнулась Жозефина, ладошку к губам прижала, смотрит на живого человека, как на покойника.

– Нет, это безумие, какое-то всеобщее безумие!

И зашагала по комнате, виски трет, бормочет, как полоумная:

– Бедный Марат… Мой бедный братик…

Ну о чем тут говорить, лучше спать лечь пораньше. А квартира однокомнатная – особенно не разбежишься. Золовка на кровать-диване в стенку носом уткнулась, Светлане Васильевне – раскладушка. Даже спокойной ночи не пожелала – интеллигенция, легла, как померла, а видно, что не спит. И в этой неприятной ситуации Светлана Васильевна как православная христианка опять себя повела: поставила на столик дорожный складень и по молитвослову все вечернее правило вычитала, а там чуть не на полчаса. И не про себя, не шепотком, а в голос и с выражением – слушай, золовушка, слушай, какие слова перед сном надо говорить!

А утром в шесть, пока Жозефина храпела, Мартышку под мышку и в «Василек». Думала домой до работы заехать, в порядок себя привести, подготовиться к приезду духовных отцов, да проклятый «Василек» кое-как завелся и еле-еле до ближайшего авторемонта дотелепал. Там до двенадцати проваландались, пока разобрались, правда, и фары заодно починили. Разнервничалась, а в дороге успокоилась, развеселилась даже.

Как дети, бывает, развеселятся…

Раньше не понимала, только теперь поняла, почему такое с ними случается.

Потому что дети – любят!

Маму, папу, дедушку, бабушку, Деда Мороза, наконец, ко-го-нибудь еще – безмерной детской любовью любят. Детские сердца не оскорблены обидами, не унижены обманами, не задавлены постылой повседневностью, в детстве каждый новый день – праздник, любить детям так же легко и естественно, как дышать полной грудью ясным летним утром.

Обещая мужу любить его по-новому, Светлана Васильевна была убеждена, что так оно и будет, потому что православный человек, конечно же, любит иначе, чем неправославный. Православная любовь другая – бурная, сильная, чистая. Так оно и вышло: как дружный весенний ледоход, буквально в одночасье родилось в душе Светланы Васильевны новое чувство, и, быстренько всю ее, женщину довольно-таки объемистую, заполнив, вешние воды любви хлынули через край неудержимым потоком, но то ли из-за рельефа местности, то ли по какой другой причине устремились не в сторону законного супруга, а в прямо противоположном направлении…

Все это случилось уже после крещения, а до него, накануне, состоялся памятный разговор с сестрами на так называемом девичнике. Слово это подруги произносили всегда с одной им понятной ироничной интонацией, но одновременно относились к мероприятию предельно серьезно. На одном из таких девичников Светлана Васильевна однажды мрачновато пошутила: «Мы такие же девицы, как мой Челубеев балерина». – «А мой Шалаумов космонавт», – подхватила Людмила Васильевна. – «А мой… а мой… а мой Нехорошев, – Наталья Васильевна никак не могла найти подходящее сравнение и, наконец, нашла, – хороший любовник!» Женщины громко рассмеялись, захлопали в ладоши, и настроение сразу поднялось. Девичники собирались не только по радостным поводам, поводы случались разные. На одном из таких тайных женских собраний сестры решали, делать Людмиле Васильевне аборт или не делать, так как плод был почти наверняка не от мужа, а от одного студента, с которым Людмила Васильевна легкомысленно пообщалась в К-ске, когда находилась там с годовым отчетом в памятном для всех кризисном девяносто восьмом. Светлана Васильевна сказала: «Делать». Наталья Васильевна – «Не делать», но решала, конечно же, Людмила Васильевна – решила и сделала. Хотя и непросто было. Первым делом следовало усыпить бдительность мужа, который, кажется, начал что-то подозревать. Чтобы подозрения отвести, наши три сестры поехали тогда туда, куда чеховские так и не выбрались – в Москву на якобы совместный концерт Аллы Пугачевой и Филиппа Киркорова. Мужья Киркорова не одобряли, но Пугачева есть Пугачева, на ее концерты не то что из К-ска – из Караганды едут. Как сказал однажды Челубеев: «Алла Пугачева – это святое» – на это и был расчет. Ни на каком концерте сестры, конечно, не были: Людмила Васильевна пролежала два дня в платном абортарии, а Светлана Васильевна и Наталья Васильевна просидели в гостинице, но пришлось потом сочинять, какой был замечательный концерт и кого из знаменитостей они на нем видели: и Кобзона, и Розенбаума, и даже поэта-песенника Илью Резника. Вспоминать об этом эпизоде своей общей биографии подруги не любили, а когда вспоминали, лица их делались серьезными и задумчивыми.

Сестры помнили все свои девичники и уж, конечно, никогда не забудут тот, который случился накануне Светланы Васильевны крещения. Обычно дружеские посиделки проходили под бутылочку любимого «Амаретто» с тонко нарезанным сервелатом и коробкой шоколадных конфет, но в тот памятный день спиртное и скоромное на столе отсутствовало. Шел Успенский пост, пили чай с сухарями, а все равно было чудо как хорошо. Сидели тихо, испытывая какую-то необыкновенную тихую радость, отчего и разговаривали тихо, чуть ли не шепотом.

– И были мы просто тремя сестрами, а станем сестрами во Христе, – с мягкой, не свойственной ее строгому, хорошо прочерченному лицу улыбкой сказала Наталья Васильевна, и такие же улыбки возникли на лицах Людмилы Васильевны и виновницы торжества.

– Как же я тебе, Светка, завидую! – воскликнула вдруг Людмила Васильевна, и на ее глазах блеснули слезы. – Ведь ты же будешь совсем безгрешная! Как маленькая девочка! Представляешь?

– Как это? – не поняла Светлана Васильевна.

– Разве ты не знаешь, что с крещением человеку отпускаются все его грехи?

Глядя на Светлану Васильевну, Людмила Васильевна час-то-часто закивала, подтверждая, что так оно и есть, но Светлана Васильевна, видимо, до конца не поверила и перевела вопрошающий взгляд на Наталью Васильевну.

– Да, – сдержанно подтвердила Наталья и отвернулась.

– Ведь человек как бы рождается заново! – продолжала убеждать Людмила Васильевна, но Светлану Васильевну уже не надо было убеждать.

– И родится… девочка… Фотинья… – замирая от восторга, прошептала она, закрыла глаза и попыталась представить будущую жизнь той маленькой девочки, но это у нее не получилось, и, видимо, не случайно не получилось, потому что, еще не покинув пределы храма после своего крещения, Светлана Васильевна трижды согрешила, как Петр успел трижды отречься еще до первого утреннего «петло-глашения».

Хотя ничто этого не предвещало.

Светлана Васильевна впервые в своей жизни исповедовалась накануне крещения, и так исповедовалась, что подруги потом отпаивали ее валокордином и прикладывали ко лбу смоченный в уксусе платок. Усилием воли и с верой в будущую безгрешную девочку Фотинью Светлана Васильевна заставила себя вспомнить все и все рассказать, и, как оказалось, случай на скамейке в парке за пограничником оказался не самым большим грехом в ее жизни. Так что к моменту крещения душа Светланы Васильевны была тщательно выметена и промыта щелоком со скребком до девственной белизны, которую оставалось зафиксировать таинством крещения.

Маленькой девочкой Фотиньей Светлана Васильевна почувствовала себя сразу, как только зашла за перегородку, отделившую ее от всего остального мира, и это чувство не покидало во все время совершения таинства, а когда о. Мартирий предложил совершить «дуновение и плюновение», рассыпалась детским смехом и с детским же тщанием и усердием дунула и плюнула. В полутемном храме густо и нежно пахло греческим ладаном и было необыкновенно красиво от зажженных разноцветных лампад – так красиво, что время от времени Светлана Васильевна, словно не веря своим глазам, их закрывала, а когда о. Мартирий взмахивал кадилом, ощущала пробегающий по телу таинственный и приятный ветерок. Где-то в отдалении пел хор – и, хотя голоса были пропитые и прокуренные, пели зэки красиво, с душой, и там же где-то стояли крестная мать Людмила Васильевна Шалаумова и крестный отец Геннадий Николаевич Нехорошев – Светлана Васильевна сама их выбрала, чтобы никого из сестер не обидеть. И муж крестной, и жена крестного были там же. Были все, не было лишь законного супруга, который в тот день уехал в К-ский УИН, чтобы, как он сказал, «быть подальше от этого безобразия».

Зато совсем рядом находился о. Мартирий…

Отгороженные, укрытые от всех, они были вдвоем, как казалось иногда Светлане Васильевне, не на земле – на небе: он крестил, она крестилась.

Когда надо было раздеться для погружения в купель, Светлана Васильевна спросила: «Всё снимать?» – о. Мартирий на удивление просто и естественно ответил: «Всё», и она сделала это так быстро и так охотно, что сама потом удивлялась. Женщина крупная, Светлана Васильевна всегда немного стеснялась своего тела, и вряд ли кто из мужчин, включая даже законного супруга, видел ее голой всю сразу, здесь же она стояла перед о. Мартирием, как Ева перед Адамом, с которой разом ссыпались зеленые листочки стыда, и, разведя в стороны руки, смотрела удивленно и вопросительно.

Ей было приятно так перед ним стоять – в этом и заключался первый грех первого дня новой жизни.

Второй грех был совершен в купели – когда она трижды опускалась в нее и, расплескивая на кафельный пол воду, поднималась во весь рост, радуясь тому, какая она красивая, большая и чистая, и что именно такой он сейчас ее видит!

Третий случился уже в конце, за ширмой, когда прошла первая и самая сильная волна поздравлений – с объятиями, поцелуями и даже слезами – и настала пора прощаться с о. Мартирием, прикладываясь к священнической длани, тем самым получая благословение на дальнейшую праведную жизнь. Грех заключался в том, что Светлана Васильевна не приложилась, а поцеловала, горячо и страстно – не ладонь иеромонаха, а руку мужчины – большую, сильную, всю в шрамах и рубцах ручищу, почувствовав при этом то, что никак не должна была чувствовать безгрешная девочка Фотинья.

Приходится с прискорбием признать – малышка умерла, едва явившись на свет, прежняя же Светлана Васильевна осталась, хотя монахи только Фотиньей ее теперь называли, да еще муж иногда, правда, с насмешкой и даже с издевкой.

То, что во время крещения был ею совершен не один грех, а целых три, Светлана Васильевна поняла очень скоро, буквально на следующий день – проснулась, открыла глаза и поняла. И тогда же поняла, что никогда не сможет в этих грехах покаяться – просто не поднимется рука их записать и не повернется язык произнести. А ведь это означало, что грехи останутся непрощенными и, если есть ад, она непременно будет там гореть, что вызывало в душе Светланы Васильевны смущение и протест, ведь не для ада она крестилась – для рая.

Если бы Светлана Васильевна была мужчиной и с ним что-то подобное произошло, положение показалось бы безвыходным – Светлан Васильевич наверняка наделал бы массу глупостей, пустился бы в такой загул, что, как говорится, святых выноси – погиб бы окончательно и бесповоротно, но, к счастью для всех, Светлана Васильевна была женщиной, а значит, умела терпеть и ждать. Да – согрешила, да – не покаялась, да – ад (если он, конечно, есть), но жизнь, эта новая старая жизнь продолжается, и неизвестно, как в ней все повернется. Так, втайне от всех и почти что от себя, рассуждала Светлана Васильевна, и ведь оказалась права – повернулось!

Однажды она пожаловалась о. Мартирию на то, что болеет ее горячо любимая собачка, хотя и знала уже от того же о. Мартирия, что собака животное неправославное, потому что, как опять же о. Мартирий сказал, первую собаку себе завел не кто-нибудь, а братоубийца Каин. А еще сказал, что у собак души нет.

«Это у моей Мартышки? Да у нее душа больше, чем у Челубеева!» – так хотелось сказать. Но не сказала, конечно.

– Прямо не знаю, что делать, – потерянно проговорила тогда Светлана Васильевна.

– Не знаешь? – спросил о. Мартирий. (Как отец со всеми своими детьми, он был с ней на ты.) – Не любить!

– Как? – Светлана Васильевна растерялась, не понимая. Пусть собака – животное неправославное, но как ее, любимую, не любить?

– А кошку? – тут же спросила Людмила Васильевна, которая при этом разговоре присутствовала, непонятно даже, зачем свой вопрос задала, так как знала со слов о. Мартирия, что кошка – животное как раз православное, хотя понятно почему: Людмила Васильевна была кошатница.

– И кошку! – неожиданно огорошил ее о. Мартирий.

Наталья Васильевна победно улыбнулась – у Нехорошева была аллергия на собачью шерсть и кошачью мочу, поэтому никаких домашних животных они дома не держали.

– Эта любит собаку! Эта – кошку! Эта – еще кого-нибудь, – громко, как на проповеди, заговорил о. Мартирий, раздувая уголья своих глаз, отчего все три женщины замерли и стали внутренне сжиматься, испытывая тайный гибельный восторг. – Мороженое, мужа, группу «Машина времени» любят, только на Бога времени не остается. Когда же мы Бога будем любить, сестры?!

При слове «сестры» женщины сжались еще больше, не решаясь смотреть не только на пастыря, но и друг на дружку.

– Кошке – плошку молока, собаке – косточку, мужу – рюмку в воскресный день, а любовь – Богу! Бога надо любить, сестры, Бога! – сказал, как отрезал, о. Мартирий и ушел, потому что куда-то торопился.

Сестры посидели вместе, помолчали и молча же разошлись, крайне озадаченные.

Светлана Васильевна не знала, не интересовалась даже, какие выводы и умозаключения сделали из той беседы для себя Людмила Васильевна и Наталья Васильевна, но сама свои выводы сделала – не зря же она часами простаивала в кухне у окна.

В те часы Светлана Васильевна думала…

И думала она даже тогда, когда муж, не спросив согласия, ночью внезапно ею овладел. Нет, Светлана Васильевна была не холодна и тем более не мертва, как Марат Марксэнович решил, просто была она тогда сосредоточена на другом. Не самое привычное для женщин занятие – думать – стало тогда для Светланы Васильевны главным и едва ли не единственным, что и повергло Марата Марксэновича в состояние, близкое к панике, заставило его делать неверные выводы, совершать скоропалительные поступки и в конце концов уйти в себя.

Ход размышлений на животрепещущую тему любви Светланы Васильевны был следующим: женщина может полюбить мужчину, что случалось за ее уже не короткую жизнь не раз, женщина может полюбить женщину, что натуре Светланы Васильевны было глубоко противно, но она знала некоторые такие истории и принимала их как неизбежный факт человеческого естества, женщина может полюбить своего ребенка еще до его рождения – с первым приступом тошноты, полюбить собачку, кошечку, группу «Машина времени», хотя к рок-группам Светлана Васильевна была равнодушна, предпочитая сольных исполнителей и преимущественно лирический репертуар, но трудно, труднее всего, да практически невозможно полюбить Бога.

Бог невидим, неслышен, неосязаем, необоняем – то есть лишен всего, без чего нормальная женщина просто не может любить.

Как любить – душой? Понятно – душой, но ведь ду-ша – в теле, и глаза этого тела хотят видеть, уши – слышать, нос – обонять, руки – осязать…

Нет, невозможно женщине полюбить Бога так, как женщина может и должна любить, но можно полюбить того, кто стоит между женщиной и Богом, так сказать, посредника! Посредник этот не совсем мужчина и одновременно больше, чем мужчина, и значит, любовь ее больше, чем любовь, – фактически это любовь к Богу, хотя и опосредованная.

Светлана Васильевна любила Бога в лице о. Мартирия, и необычная эта любовь перекрывала три ее греха, прощала и отпускала, делая жизнь бодрой, радостной, веселой – как эти «Пять минут»…

Вот какая была любовь матушки Фотиньи, но не без некоторого смущения приходится сообщить, что в своем тайном чувстве Светлана Васильевна оказалась не одинока. Однажды за утренним чаем в бухгалтерии, раскладывая по блюдечкам принесенное из дому свежесваренное айвовое варенье, она начала все это рассказывать сестрам, волнуясь, стараясь точно передать ход своих мыслей, но, бросив вдруг ложку на стол, всхлипнула, делаясь жалкой и счастливой, и со счастливой и жалкой улыбкой призналась.

– Да люблю я его, люблю!

– И ты? – удивилась Людмила Васильевна.

– И вы? – еще больше удивилась Наталья Васильевна.

И, глянув друг на дружку смущенно и счастливо, сестры обнялись и расплакались.

Глава двенадцатая

Встреча на Эльбе – 2

Светлана Васильевна не вбежала – влетела в заполненный родными и близкими людьми челубеевский кабинет. «Какая же ты у меня красивая!» – увидев ее, подумал Марат Марксэнович, невольно любуясь своей женой. Крупная, стройная, в белых облегающих крепкие икры сапожках, в черной узкой юбке до колен, в расстегнутой, на круглой, как у снегиря в мороз, груди, стеганой курточке, в съехавшем на плечи шелковом платке – розовощекая, курносая, с упрямым подбородком и большими лучащимися глазами, она остановилась на мгновение, замерла, застыла, приветствуя всех радостной белозубой улыбкой. «Глазунья ты моя, глазунья!» – мысленно умилился Челубеев, и время для него вновь стало ярким, радостным, бесконечно-большим, каким было когда-то.

Наверное, не будет преувеличением сказать: красота Светланы Васильевны спасла мир, который начал было рушиться в кабинете начальника ИТУ 4/12-38, оттянула на какое-то время ставший очевидным неминуемый и близкий конец света. Даже Шалаумов с Нехорошевым, уж какие они там мужики – и те не могли скрыть своего мужского взгляда на Светлану Васильевну – выпрямились и приосанились. Что же касается женщин, то реакция их на появление такой Светланы Васильевны была чисто женской – обесцветившиеся, посеревшие в общении с духовными лицами за душеполезными разговорами Людмила Васильевна и Наталья Васильевна при появлении Светланы Васильевны не только еще больше обесцветились и посерели, но и умалились вдруг, скукожились, пряча носы в платки, как улитки прячут свои рожки в раковину, мол, ничего не видим и видеть не хотим.

Монахи реагировали иначе.

О. Мардарий встретил матушку Фотинью, как встречает любимую мамочку баловень-сынок – вскочил со своих двух стульев, чтобы побежать навстречу, и, глядишь, побежал бы, но останавливали сидевшие по бокам, впереди мешал стол, да и руки были заняты сластями. Толстяк покряхтел, повертелся и сел, продолжая смотреть на «мамочку» с детским преданным обожанием.

О. Мартирий смотрел на матушку Фотинью как всегда на нее смотрел – не как на женщину, тем более – красивую женщину, но как на знакомого хорошего человека, притом хорошо знакомого – открыто, приветливо, но и привычно строго.

Сама же Светлана Васильевна не обращала внимания на мужа, не замечала Шалаумова с Нехорошевым, ей было наплевать на то, что подумают о ней сестры, и радостное общение с монахом-ребенком она оставила на потом – сейчас Светлане Васильевне был нужен только монах-великан, тот самый мужчина, который больше, чем мужчина.

Выбив каблучками сапог четкую дробь, она стремительно приблизилась к о. Мартирию, складывая на ходу ладони для благословения и склоняясь в поясе.

Видя это, Челубеев резко отвернулся и стал смотреть в окно, где вновь помчалось к своему близкому концу серое бессмысленное время. Ну не мог, не мог видеть Марат Марксэнович, как его любимая законная супруга чужому мужику руку лижет! У них дома состоялся на эту тему очень серьезный разговор, и Светка сказала, что в данном случае она целует не руку мужчины, а руку священника, совершающего литургию. Даже начала объяснять, что такое литургия, но тут Челубеев не стал вдаваться, а просто по-семейному спросил: «А хрен в уборной он в какой руке держит?» Светка вспыхнула. «Неужели снова свиньей назовет?» – подумал в тот момент Челубеев, осознавая, что, пожалуй, перегнул палку. Но не назвала и даже голос не повысила, а посмотрела внимательно и тихо проговорила: «Был бы ты, Марат, умнее, ты бы так не сказал». Куда уж умнее…

Глаза Челубеева невольно скосились туда, где все это безобразие происходило, и, как назло – в самый-самый момент, когда его законная жена прижималась своими губами к чужой мужицкой лапе.

«Застрелю! – выстрелила в мозгу старая мысль и, невольно залюбовавшись точеной головкой жены с детскими завитками на висках, подумал с сомнением: – Не в голову – в сердце?»

Эту опасную, чреватую смертоубийством ситуацию прервала вернувшаяся в кабинет Юля. Изо всех сил стараясь быть спокойной и даже равнодушной, моргая красными проплаканными глазами, она сообщила Челубееву, что к нему полно народу пришло.

– Кто? По какому вопросу? – раздраженно бросил Челубеев, переживая увиденное.

– Этот… Электрик… Сорока прозвище… Насчет проводки… И эти… насчет этой… как там она у вас называется, – стала объяснять Юля, забывая не нужные ей слова и раздражаясь.

Челубеев смотрел на секретаршу и ждал.

– Олимпиада? – вспомнила Юля и брезгливо поморщилась. – В здоровом теле что-то там…

– Динамиада! – поправляя, рявкнул Челубеев. – Главное не можешь запомнить? «В здоровом теле – здоровый дух!» Динамиада – поняла?

«Не поняла и понимать не собираюсь!» – таким был возмущенный, хотя и безмолвный ответ секретарши своему непосредственному начальнику. Юля оскорбленно вскинула остренький подбородочек и вновь ушла, громко хлопнув дверью.

«И ведь не уволишь, – с тоской подумал Марат Марксэнович. – Вот как родственников на службу брать».

Два слова о вышеупомянутой Динамиаде. Так назывались ежегодные соревнования, которые Челубеев сам придумал, сам организовал, сам же в них участвовал, неизменно побеждая. Сегодняшняя «пятиминутка» и была посвящена решению связанных с ней вопросов, но, как всегда в таких делах бывает, остались нерешенные.

Наверное, не стоило упоминать девиз соревнований, потому что все находящиеся в кабинете сразу вспомнили о здоровье Светланы Васильевны, что же касается сестер, то они о нем не забывали, не глядя, но подглядывая – исследуя Светку внимательно и неотрывно.

– Ну и где? Я ничего не вижу, – шептала Людмила Васильевна, и Наталья Васильевна пожала плечами, мол, и я тоже ничего.

И в самом деле ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало лишаи, на открытых участках тела Светланы Васильевны не обнаруживалось, и, судя по внешнему виду, по тем же глазам, не было у нее никаких лишаев и на закрытых участках – ни спереди, ни сзади.

Женщина в теле, но с тонкой душевной организацией, Светлана Васильевна не могла не почувствовать этого внимательного взгляда и, торопливо окинув взором себя и одернув юбку, обратилась с вопросом к сестрам:

– В чем дело, девочки?

Девочки переглянулись, всё уже поняв, усмехнулись, и бесстрашная Наталья Васильевна, ткнув презрительным взглядом в Челубеева, переадресовала вопрос:

– Это ты у своего благоверного спроси.

Светлана Васильевна перевела недоумевающий взор на мужа и потребовала ответа:

– В чем дело, Марат?

Вначале пораженный красотой своей жены, а затем ушибленный ревностью к ней, Челубеев совершенно забыл, в какие дебри забрался, стараясь насолить незваным гостям, но мгновенно все вспомнил и тут же попытался из них выбраться.

– В чем дело? – задорно переадресовал он вопрос сестрам, а заодно и всем остальным. – Не знаю, в чем дело… А, я понял! Я вам про Машку рассказывал, а вы про Светку подумали… Да? Про Светку подумали?

– Что подумали? – вновь обратилась Светлана Васильевна к сестрам.

– Что у тебя лишаи! – выкрикнула, не выдержав, Людмила Васильевна.

– Кто… Кто сказал? – никак не могла взять в толк растерянная, ничего не понимающая Светлана Васильевна.

Людмила Васильевна только развела руками, не находя в себе сил на эту тему говорить, и тогда хладнокровная Наталья Васильевна, с трудом себя сдерживая, сообщила.

– Марат Марксэнович сказал нам, что ты срочно поехала в больницу, потому что у тебя на теле высыпали лишаи.

– Спереди еще ничего, а сзади страшное дело! – возмущенно добавила Людмила Васильевна, и в подтверждение ее слов Наталья Васильевна кивнула и отвернулась от Челубеева, всем своим видом показывая, что не желает больше этого человека видеть.

Потрясенная Светлана Васильевна не успела перевести на мужа взгляд, как он сам заговорил – весело и беспечно:

– Так и подумали? Ну вы даете! Я им про Машку рассказывал, что у нее лишаи, а они подумали, что у тебя! – Марат Марксэнович говорил, не переставая, не решаясь смотреть в сторону жены и обращаясь почему-то к о. Мартирию, как будто один он мог его сейчас понять и поддержать.

Однажды Светка прибежала домой чуть ли не в слезах: «Батюшка не благословляет, собака – животное неправославное». Челубеев пожал плечами: «Да мне это как-то… Я и сам неправославный». Светка любила мопсиху без ума, она завела ее, когда дети уехали в Москву, видно, не до конца растраченные материнские чувства стали изливаться на собачку – холила ее, лелеяла, носила на руках и целовала чаще, чем мужа в молодости. Впрочем, Челубеев не ревновал, он и сам любил и баловал малышку. Против содержания собаки в квартире о. Мартирий возражать не мог – где же еще ее, такую кроху, держать, но Машкой запретил называть категорически. Подумав, Светка переименовала Машку в Мартышку, но на новое имя мопсиха не отзывалась, чему активно способствовал Челубеев – отрежет кусочек колбаски и зовет: «Маша, Маша, иди сюда! Ну где же ты, Мария?» Светка ерепенилась, вставала на дыбы, но он осаживал: «Давай я тебя буду Людкой называть? Или Наташкой? Согласна?» Светлана Васильевна была не согласна, ей нравилось свое имя.

– Это была шутка, – включаясь в общий разговор, спокойно объяснил произошедшее о. Мартирий, проявляя неожиданную мужскую солидарность.

– Шутка-нат! – весело поддержал его о. Мардарий.

– Ну! – Челубеев закрепил эту нехитрую мысль кивком головы и захохотал вдруг, как хохочут оперные басы, исполняя известную песенку о блохе. Актер Марат Марксэнович был никакой, но отсутствие таланта компенсировалось огромной внутренней энергией и неудержимым темпераментом, помноженным на сознание правильности своей жизненной позиции. Все молчали, а он хохотал, и хохотал бы, наверное, еще долго, если бы взгляд его не коснулся жениного лица, ее беззвучно выговаривающих одно единственное слово губ: «Свинья!»

Затянувшийся хохот оборвался, но оптимизм и задор Марат Марксэнович усилием воли сохранил, стараясь не думать о том, что услышал.

– Ну, что доктор сказал? – деловито и озабоченно поинтересовался он.

Светлана Васильевна ответила не сразу, как если бы муж ее говорил из далекого далека, и должно было пройти время, чтобы звуковые волны преодолели разделяющее их огромное расстояние, после чего ответила – глухо и едва слышно:

– Сказал – нервное.

Челубеев услышал и прибавил задора.

– Ну вот! А ты заладила – лишаи, лишаи… А я сразу сказал: у сучки течка, надо кобеля! Надо?

– Надо… – растерянно, из последних сил выдавила из себя Светлана Васильевна, всем своим видом показывая, что не желает больше на эту тему разговаривать.

Челубеев понял, что общаться к ней уже бессмысленно и обратился к монахам:

– Надо! А где его здесь взять, мопса? Его даже в К-ске нет! Это в Москву надо ехать, там искать. А здесь с кем спариваться? С «немцем» ее не спаришь, с «кавказцем» тоже. Ее же пополам разорвет!

Говоря это, Марат Марксэнович, похоже, был убежден, что слушатели немедленно откликнутся на его рассуждения о невозможности спаривания маленькой мопсихи с огромной немецкой или кавказской овчаркой, и недоумевал, ни малейшего отклика в ответ не получая. Трудно сказать, что думали те, кто вынужден был всю эту ахинею слушать, потому что лица их ничего не выражали – все смотрели на Челубеева, как на работающий с выключенным звуком телевизор, который нет смысла включать, потому что все равно ничего хорошего там не скажут. Одна лишь Светлана Васильевна нашла в себе силы вырваться из печального оцепенения и с тоской в голосе простонала:

– Ма-ра-ат! – что означало: «Уйди!»

Дурака Челубеев свалять мог, но дураком он не был. И вправду надо было уходить.

– Меня же ждут… – очень кстати вспомнил он. – Меня же давно ждут, – указал Марат Марксэнович в сторону двери и направился к ней. Но, открыв ее, остановился и вновь обратился к жене.

– Да, а где Машка?

– Я ее в машине оставила, – глухо, бесстрастно ответила Светлана Васильевна.

– А она там не задохнется? – в голосе мужа звучала притворная заботливость.

– Окошко открыто… – прошептала она.

– Ладно, я сейчас, – сказал Марат Марксэнович и наконец ушел, оставив в кабинете кучу незваных гостей.

…Представляется, что, оставшись одни, православные братья и сестры, как все нормальные люди в подобной ситуации, заговорят о том, кто только что вышел, кто эту неприятную и вздорную кашу заварил, – посмеются, понегодуют, перемалывая отсутствующие косточки, но, верно, плохо знаем мы наших православных и, видно, вправду есть в них что-то особенное, что отличает от обычных людей – в лучшую сторону отличает, потому что в отсутствие Челубеева они не просто не стали о нем говорить, но как бы забыли про него.

– А мы тебе, матушка-нат, подарок привезли-нат! – с этим прозвучавшим совершенно по-детски возгласом о. Мардарий, наконец, вскочил, отбрасывая стулья и отодвигая столик, и кинулся к Светлане Васильевне обниматься и целоваться. (О. Мардарий выделял Светлану Васильевну из всех трех сестер, нежно и радостно называя ее матушкой, тогда как Людмила Васильевна и Наталья Васильевна были просто «сестры-нат» и лишь иногда – «сестрички-нат».)

– Подарок! Подарок-нат! – радостно округляя глаза, повторял о. Мардарий, эмоционально пробиваясь к словно отсутствующей здесь матушке Фотинье.

– Какой подарок? – искренне недоумевала Светлана Васильевна, на глазах оттаивая, наполняясь изнутри теплым и живым светом.

– Большой-нат! О-очень большой-нат! – словно ребенок, радовался толстяк, полным таинственности взглядом указывая на завернутый в мешковину предмет.

– Что, да что же там? – с той же детской непосредст-венностью спрашивала Светлана Васильевна.

О. Мардарий прижал к груди руки и даже присел, переживая неописуемый восторг, и Светлана Васильевна замерла, разведя руки и часто и удивленно моргая, – она не знала, что это за подарок, а он не желал говорить, и, наверное, это долго еще продолжалось бы, если бы о. Мартирий не сказал вдруг строго:

– Икона.

В самом деле, какой подарок могут привезти из монастыря два монаха, что может собой представлять подобный укрытый мешковиной квадрат, а если быть точным, прямоугольник? Написанный ими на досуге пейзаж? Или увеличенная до огромных размеров и вставленная в раму парная фотография? Икона, и только икона!

– Икона? – не поверила и теперь уже по-настоящему растерялась Светлана Васильевна. – Мне? Но почему мне?

– Разоблачайте! – словно не услышав вопроса, зычно скомандовал о. Мартирий.

Команда прозвучала несколько странно, но Шалаумов с Нехорошевым, люди служивые, поняли ее правильно и тут же принялись развязывать на веревках узлы.

Если узлы завязывают мужчины, развязывать их приходится женщинам – видя, как мучаются мужья, к процессу разоблачения неведомой иконы тут же подключились Людмила Васильевна с Натальей Васильевной.

– Но… почему именно мне? – в этом продолжающемся вопросе Светланы Васильевны не было ни капли кокетства, она искренне недоумевала – за что, за какие заслуги такой ценный, нет – бесценный подарок монахи привезли из монастыря, привезли именно ей.

– Тебе нужней, – коротко ответил на это о. Мартирий.

– Нужнее-нат, – закивав, присоединился к ответу о. Мардарий, которого прямо-таки переполняла радость от происходящего, и тут же объяснил: – С римлянином живешь-нат!

– С римлянином? – не поняла Светлана Васильевна.

И Людмила Васильевна с Натальей Васильевной тоже не поняли и напряглись – о каком таком римлянине идет речь?

– Ну как женат? – удивился толстяк всеобщей непонятливости. – Сестры твои во Христе-нат, имеют мужей крещеных-нат, вот они стоят-нат, православные-нат, а твой-нат в узилище скорбном ристалища непотребные устраивает-нат, вместо покаяния-нат семена гордыни и зависти сеет-нат. Слова-то чисто бесовские-нат: «В здоровом теле-нат здоровый – дух-нат». В здоровом-нат дух мятежный и горделивый-нат, и никакой другой-нат. Римлянин-нат, одно слово, римлянин-нат!

Тут уж все поняли, о ком речь.

– Это надо же такое придумать – лишаи… – тут же, хмурясь, вспомнила Людмила Васильевна, а Наталья Васильевна с тем же выражением досады на лице лишь презрительно скривилась.

– Лишаи, – тихо повторила Светлана Васильевна и пообещала, мстительно закусывая губку: – Я ему покажу лишаи.

И еще немного поговорили про Челубеева, про его, мягко говоря, странности, и тут приходится признать, что мы, наверное, поторопились заявить о разительном отличии православных от всех остальных. Отличаются, да, но немного, совсем чуть-чуть, да и неизвестно еще – в какую сторону…

А между тем Шалаумов и Нехорошев разоблачили наконец икону и, недолго думая, водрузили ее на подоконник для всеобщего обозрения. И с первого же на нее взгляда Людмила Васильевна с Натальей Васильевной заохали, заахали, запричитали.

– Богородица Дева!

– Царица Небесная!

– Матерь света!

Людмила Васильевна с Натальей Васильевной выражали крайнюю степень восхищения, но восхищение их было искусственным и натужным – говоря языком зоны, где все это происходило, женщины гнали туфту. По всей вероятности, Людмиле Васильевне с Натальей Васильевной представлялось, что монахи привезли из монастыря что-то сугубо монастырское – необыкновенно-древнее, возвышенно-прекрасное, возможно, даже чудотворное, но икона была самая что ни на есть обыденная, чуть ли не фотографическая, убранная в тусклую мишуру, обрамленная блеклыми восковыми цветами в несоразмерно большом и грубом, не так старинном, как старом, не представлявшем не малейшей художественной ценности киоте.

А вот реакция Светланы Васильевны отличалась от реакции сестер – верно, и в самом деле эта икона больше всех была ей нужна.

Как если бы маленькой девочке подарили вдруг даже не ту куклу, о которой мечтала, а ту, о которой мечтать нельзя, которая не продается, – вынули из витрины «Детского мира», протянули и сказали: «Бери девочка, она твоя», а как взять, если от внезапного счастья даже руки не поднимаются? Как та маленькая девочка, Светлана Васильевна стояла перед иконой неподвижно и прямо – пятки вместе, носки врозь, руки опущены, а из ее широко раскрытых глаз сползали по щекам две большие чистые, искренние слезы.

О. Мардарий первым их заметил, подборок его задрожал, и он сам чуть было не захлюпал носом, но все же сдержался и срывающимся голосом умиленно прокомментировал ситуацию на чистом церковнославянском:

– От пречистого образа иконы слезы обои очию, яко струя, течаху и много благодаренья бываху от образа Матери Господней.

А о. Мартирий решительно вдруг поднялся, осенил себя крестным знамением и запел густым тяжелым басом. Просияв взглядом, о. Мардарий тут же подключился, вырвался вперед и повел своим высоким и необыкновенно красивым голосом, а за ними с запозданием и немного вразнобой запели остальные – Людмила Васильевна с Натальей Васильевной и плачущая от счастья Светлана Васильевна. Даже Шалаумов с Нехорошевым – почти не зная слов, выдавая одни лишь окончания, стали подпевать:

– Взбранной воеводе победительная,

Яко избавльшеся от злых,

Благодарственная восписует Ти,

Раби Твои, Богородице:

Но яко имущая державу непобедимую

От всяких нас бед свободи, да зовем Ти,

Радуйся, Невесто Неневестная!

Да, икона была обычная, но что-то совсем необычное, из ряда вон выходящее происходило в тот момент в кабинете начальника ИТУ 4/12-38, все это чувствовали, этого нельзя было не чувствовать, и даже вошедший на последних словах поющегося православного кондака хозяин кабинета это почувствовал, но, разумеется, по-своему.

– Поют… – прокомментировал Марат Марксэнович ситуацию, стараясь придать голосу как можно больше иронии, не теряя при этом делового настроя.

Никого, однако, челубеевская ирония не задела, его как будто не видели, продолжая ощущать редкую торжественность момента.

– Хорошо, что не пляшут. А то, гляди, или потолок обвалится, или пол провалится, – шутливо беседовал сам с собой Челубеев, направляясь к своему рабочему столу, и, усевшись на свое законное место, насмешливо воззрившись на православных, поинтересовался:

– И что это вы здесь без меня пели? Если не секрет, конечно.

О. Мардарий звонко рассмеялся и охотно объяснил:

– Какой же секрет-нат, кондак-нат, первейший византийский кондак-нат, с ним православные люди на бой шли-нат!

Данное объяснение неприятно удивило Марата Марксэновича. «Я вас, значит, принимаю тут у себя, чаем с вареньем потчую, а вы – на бой. Значит, и правда встреча на Эльбе? Сколько вас тут? Раз, два, три… семь? Семеро на одного? Думаете, один в поле не воин? А он, Челубеев – воин! На бой так на бой!» Ищущий повода немедленно ввязаться в драку взгляд Марата Марксэновича наткнулся на икону.

– Та-ак, а это что у нас такое? – спросил он, резко поднялся и крадущейся походкой зулусского воина отправился в поход.

– Икона-нат, – тем же доверительным тоном ответил улыбающийся о. Мардарий.

Челубеев подошел к иконе на расстояние протянутой руки, наклонился, сцепив ладони за спиной, как делают, когда разглядывают что-то совершенно необычное, непривычное и, может быть, даже опасное, ну, к примеру, взявшегося непонятно откуда застывшего на стенке огромного паука.

– Вижу, что не разделочная доска… – разговаривал он сам с собой, а заодно и со всеми остальными. – Только вы мне сразу скажите, от чего она у вас помогает? У вас ведь они все от чего-нибудь помогают… Одна от – пьянства, другая буйнопомешанных тихими делает… Третья… от геморроя! – Челубеев засмеялся, обрадованный такой неожиданной находкой, выпрямился, обвел всех победным взглядом и с удовольствием повторил то, что, по его мнению, должно было вызвать неудовольствие всех остальных: – От геморроя!

Светлана Васильевна закрыла глаза, жалея, что не может закрыть и уши, но Челубеев предпочел этого не замечать.

– Мне-то, вообще-то, ничего этого не нужно, – сообщил он. – Потому что я сроду никогда ничем не болел. Была дырка в зубе, да и та куда-то делась, заросла. Так что я не за себя, интересно просто!

Полный живого интереса взгляд Челубеева остановился на о. Мардарии.

Тот покосился на о. Мартирия, словно испрашивая у не-го благословения на продолжение данного разговора, и по известным только ему приметам такое благословение получив, стал объяснять, глядя на Челубеева открыто и благожелательно:

– От пьянства Неупиваемая чаша исцеляет-нат, а от многих других болезней иконе святого целителя Пантелеймона молиться следует-нат.

– А от геморроя? – уперев руки в бока, потребовал ответа Челубеев.

– От этого недуга не знаю-нат… – о. Мардарий замолчал в смущении.

А Челубеев вновь наклонился к иконе, разглядывая ее через стекло внимательным и насмешливым взглядом.

– Кинжалы какие-то… Может, она и есть от геморроя? Мужики рассказывали, геморрой – это как будто кинжал в задницу воткнули, правильно? – Челубеев бросил короткий вопросительный взгляд на Шалаумова с Нехорошевым, и в ответ те пожали неопределенно плечами, не соглашаясь, но и не оспаривая.

– Дался тебе этот геморрой, Марат! – не выдержав, воскликнула в сердцах Светлана Васильевна.

Челубеев повернул к жене голову, улыбаясь придурковатой улыбкой.

– Извини, Свет, больше не буду, – пообещал он и вновь повернулся к иконе.

– Икона эта-нат, в народе называется Семистрельная-нат, – справившись со смущением, вновь заговорил о. Мардарий, не потеряв надежду просветить блуждающую в потемках челубеевскую душу.

– А, это стрелы! А я подумал – кинжалы… – продолжал валять дурака Челубеев.

– А церковное название-нат «Умягчение злых сердец»-нат. – В голосе толстяка появилась интонация экскурсовода по святым местам.

– Как-как? – удивился Марат Марксэнович, то ли не поняв, то ли не расслышав.

– «Умягчение злых сердец»-нат! – громко и с удовольствием повторил о. Мардарий. – Молятся перед нею за врагов своих-нат, умягчая их жестокосердие-нат. По себе знаю-нат, умягчает-нат. Сестренка моя родная-нат, Фекла-нат, молилась обо мне-нат, и ум мне в голову вошел-нат и сердце умягчилось-нат. – В подтверждение своих слов толстяк приложил ладошку, как, наверное, ему казалось, к груди, хотя получилось – к животу.

Челубеев вновь выпрямился, глядя на монаха откровенно насмешливо.

«Твое сердце умягчить нетрудно, подушка промасленная. Ты мое попробуй умягчи». – подумал он и пожалел, что не может этого сказать.

– Таинственная икона-нат, – продолжил о. Мардарий, воодушевленный молчанием Челубеева, расценив его по-своему, – неизвестно, когда она появилась-нат, неизвестно – где-нат. Одно слово – таинственная-нат. День празднования-нат – 24 мая-нат, по церковному календарю-нат, а по вашему-нат шестого июня-нат.

– Какого? – не расслышал Челубеев.

– Шестого июня-нат.

Это было очень неприятно и совершенно некстати, как с тем внезапно погасшим светом – шестого июня у Челубеева был день рождения.

Марат Марксэнович осторожно взглянул на жену в расчете на то, что она ничего не поняла, но Светлана Васильевна очень хорошо все поняла и глядела на мужа кротко, но победно.

– Таинственная-нат, и в нашей обители таинственно появилась-нат, – интонация экскурсовода сменилась интонацией бабушки, которая рассказывает внуку страшную сказку, такую страшную, что сама боится. – Проснулись мы на рассвете-нат, пошли в храм полуночницу служить-нат, а она по пути стоит-нат, на каменном подножии-нат, на котором бесовка та, прости Господи-нат, сколько лет стояла-нат.

– Какая бесовка? – не понял Челубеев, насторожившись.

О. Мардарий замялся, подыскивая подходящие слова, но тут за него ответил о. Мартирий – прямо и открыто:

– Так называемая пионерская богиня.

Сдерживая себя, Челубеев сжал челюсти и кулаки. Та скульптура была ему даже дороже, чем дядино панно, и он сам не понимал как, уходя из «Пионерки», мог ее забыть. Все, что можно и нельзя, взял, а ее забыл! Монах-великан смотрел на него прямо и открыто, ожидая, что скажет оппонент, но Челубееву нечего было сейчас сказать, и он молчал.

А ничего этого не заметившая бабушка в лице о. Мардария продолжала свой рассказ:

– И никого рядом-нат! Стоим и не знаем, что делать-нат… Вот так-нат… Вот так-нат…

Пауза после его рассказа была совсем короткой.

– Так это же чудо! – завороженно прошептала Людмила Васильевна.

– Чудо! – торжественно объявила Наталья Васильевна.

– Чудо-нат, – разведя руками, буднично и просто подтвердил о. Мардарий.

– Э-э-э, – прервал общий восторг Марат Марксэнович. – Больно вы скоры на чудеса. Чужую собственность незаконно отторгли – чудо. Памятник истории страны разрушили – чудо. И это такое же чудо… Да не понадобилась она кому-то, вот и выставили, как испорченный телевизор, на видное место… Берите, если хотите… А может, кто потерял или забыл? Вы в стол находок не обращались?

– Не обращались-нат, – ответил о. Мардарий, обиженно отворачиваясь.

– Советую обратиться! – закончил тему иконы Челубеев.

Не один о. Мардарий обиделся, за исключением о. Мартирия, которого вообще трудно понять, все обиделись: Людмила Васильевна с Натальей Васильевной возмущенно переглянулись, Шалаумов и Нехорошев вздохнули, а Светлана Васильевна, терпение которой давно было на исходе и теперь уже точно изошло, широко и старательно перекрестилась на икону и проговорила громко, не скрывая уже своего возмущения:

– Умягчи, Заступница, сердце римлянина моего! Если, конечно, его еще можно умягчить…

Но, видимо, этого ей показалось мало. С горящим взором и пылающими щеками Светлана Васильевна поднялась, торопливо подошла к иконе, еще раз перекрестилась и приложилась к холодному стеклу лицом.

– Вы в следующий раз такую сюда везите, чтоб от геморроя помогло! Контингент прикладываться к ней будет! – выкрикнул вдруг Челубеев не свойственным ему вздорным высоким голосом, и этот вздорный бессмысленный выкрик всех ошеломил, все буквально онемели и застыли, а Светлана Васильевна так и осталась стоять припечатанная лицом к иконе. Такую сморозил Марат Марксэнович глупость, такого свалял дурака, что и сам, быть может, не знал, что дальше делать, хотя делал вид, что знает, – хорохорился, петушился, горделиво выпячивал грудь. Но – молчал, и все молчали, и, наверное, молчание продолжалось бы еще долго, потому что же тут скажешь, но ровным своим басом загудел вдруг о. Мартирий:

– От геморроя, гражданин Челубеев, свечи хорошо помогают. Только не те, что в церковной лавке продаются, а аптечные. И вставляются они не в аналой, а в совершенно другое место.

И как если бы вдруг провалился пол в кабинете начальника ИТУ 4/12-38 и обвалился потолок, точно так же никто не ожидал услышать подобных слов из уст хмурого немногословного монаха, и выбора – смеяться или нет, не было – смеялись все, причем каждый по-своему: о. Мардарий раскатился звонко и заливисто, Людмила Васильевна в голос захихикала, Наталья Васильевна заржала, Шалаумов с Нехорошевым старались задавить в себе смех и, взглядывая один на другого, прыскали в кулак, но самым удивительным образом смеялась Светлана Васильевна: склоненная у иконы, она закусила верхнюю губу, чтобы в голос не расхохотаться, и смеялась беззвучно, но зримо – смех сотрясал ее изнутри, отчего Светлана Васильевна часто стукалась лбом о толстое стекло киота, – как бы просясь войти: тук-тук-тук-тук…

Не смеялись двое: осмеянный Хозяин и осмеявший его монах. Марат Марксэнович часто моргал и как-то странно дергал шеей, напоминая боксера, только что пропустившего сокрушительный удар и всем своим видом пытающегося доказать, что никакого удара вовсе не было, о. Мартирий же и не думал праздновать победу, забыв об удачной шутке, он вновь погрузился во всегдашнюю свою задумчивость.

Глава тринадцатая

Операция «Левит»

Ветер дул, община пела, Игорек думал.

Общение с опущенными, буде оно не сексуального плана, означало возможное поражение в лагерных правах с последующим переводом в тот же петушатник. Разумеется, впрямую Игорьку это не угрожало – король, пожелай он спуститься в канализацию, останется королем.

Но свита начнет принюхиваться.

До описываемых здесь событий 21-й отряд Игорька не интересовал: в сексуальных услугах он не нуждался – пробежав по кокаиновой дорожке до Луны и обратно, проторчав значительную часть своей жизни в героиновом раю, Игорек был равнодушен к парным физическим упражнениям и с представительницами прекрасного пола, а с вонючим мужичьем и подавно. Без охраны и сопровождения, один, Игорек впервые отправился к чушкам недавно – в рамках проведения операции «Левит», разведя предварительно Юлечку, Кума, а заодно и свою общину, даванув перед ней психа, а до этого еще два раза он бывал в 21-м отряде вместе со своими подручными, и, чтобы разобраться во всем хитроумии Игорькова плана и его оценить, мы просто обязаны здесь рассказать о тех двух визитах.

Первый раз он был в 21-м со своей общиной, второй – с оглашенными, проводя памятные всему «Ветерку» православные зачистки. Идея православных зачисток родилась в голове Игорька в процессе глубокого размышления над полными скрытого смысла словами о. Мартирия: «А содомитов этих ближе чем на сорок метров к храму не подпускать». «Почему?» – задал себе Игорек вопрос и сам же на него ответил: «Чтобы не были осквернены святыни: Писание, иконы и прочие предметы православного культа. Да, община не пускает опущенных в храм, но ведь святыни могут находиться не только в храме», – плетя своекорыстную мысль, Игорек подгонял ее под эти неутешительные выводы. К примеру, содомиты могли взять бумажную иконку, каких в зоне теперь пруд пруди, и тому же Николаю Угоднику пририсовать рожки, а уж до каких низостей пидарасы могли дойти, попади им в руки Евангелие – об этом было страшно думать. Но Игорек думал именно о Евангелии. Оно к тому времени у него только появилось. У всех в общине имелись в личном пользовании эти небольшие разномастные книжицы, и у Игорька, пожелай он только, могла появиться, но, сознавая свое особое среди других положение и при любом удобном случае это положение подчеркивая, он не мог себе позволить иметь священный текст в том же обиходном издании, что и у всех. Подмывало иногда попросить отцов лично для него привезти из монастыря какое-нибудь подарочное или, еще лучше, старинное Евангелие, но останавливала непредсказуемость реакции о. Мартирия, которая в последнее время следовала в ответ почти на каждое к нему обращение. Поэтому Игорек не торопился – ждал, надеялся, верил, и однажды в его личном пользовании оказалось то самое, подобающее ему Евангелие – удобного формата, пухлое, с православным крестом на красном сафьяне, с золотым обрезом и шелковым шнурком-закладкой – несомненно, подарочное, оно выглядело при этом, как старинное. И что особенно в «Ветерке» ценилось – на церковно-славянском языке. Обрел его Игорек на удивление легко. Проходя однажды в своем отряде вдоль длинного ряда шконок, увидел то лежащее на тумбочке Евангелие и остановился. Рядом сидел Дурак и перебинтовывал коленку – вечно он что-нибудь обо что-нибудь себе разбивал.

– Твое? – спросил Игорек.

– Мое, – кивнул Дурак, увлеченный процессом перебинтовывания.

– Откуда?

Тут Дурак от колена своего оторвался, посмотрел на Евангелие долгим преданным взглядом, как если бы это была фотография его любимой девушки, и, глотнув от волнения воздуха, ответил:

– Не скажу.

Немыслимый в любой другой ситуации, ответ этот неожиданно удовлетворил Игорька, он пожал плечами, сунул руки в карманы и пошел дальше. А на следующее утро сафьяновый переплет празднично алел на тумбочке Игорька. Увидев его, ошалевший от поисков Дурак споткнулся, упал и разбил другое колено.

– От-от-от-куда? – спросил он, заикаясь, хотя заикой не был.

Игорек мог ответить грубо, как всякий на его месте наверняка бы ответил: «Оттуда!» Или, например: «От верблюда», а то еще грубее, но он ответил мягко, кротко, как православный православному, после чего у Дурака вопросов уже не было.

– Ты мне не сказал, и я тебе не скажу.

И, опустив дурацкую свою голову, Дурак ушел, прихрамывая на обе ноги. Не хотел, да и не мог он рассказать, что Евангелие ему прислала бабушка, которая получила его от заезжих жуликов в обмен на бывшее у нее рукописное Писание семнадцатого века.

Дабы избежать в общине кривотолков, Игорек объявил, что Дурак подарил ему Евангелие на день его, Игорька, ангела, вызвав тем самым у одних – зависть, у других – ненависть, а у третьих – первое и второе в одном флаконе, не к Игорьку, разумеется, – к Дураку.

Дальше, правда, чуть не обломилось. Сгоряча Игорек попросил о. Мартирия подарок освятить, как освящалось все появляющееся в храме извне, он ведь не знал, откуда, из чьих рук Евангелие попало в дурацкие руки.

– Ты староста или дурак? – неожиданно возмутился монах.

– Староста… – осторожно ответил Игорек, холодея от мысли, что Дурак настучал и сейчас все может поменяться.

– А если староста, что просишь? – неистовствовал о. Мартирий, переводя взгляд с Игорька на Евангелие. – Оно само кого хочешь освятит!

Может ли Евангелие, попади оно к опущенным, освятить их – об этом Игорек не думал, его целиком занимал вопрос, как чушки могут осквернить священный текст, громко над ним насмеяться, грязно надругаться, порочно натешиться. Именно тогда в голове Игорька родилась идея православных зачисток и созрел план их проведения.

Поднять массы на борьбу с нечестивцами оказалось проще простого, общине давно уже было тесно в пространстве своего храма, незаметное, а потому никем не оцененное подвижничество наскучило своим однообразием – хотелось разовых подвигов и немедленных результатов и плодов, которых не надо дожидаться в загробной жизни, а можно увидеть их и попользоваться ими здесь и сейчас, и желательно, чтобы все остальные это увидели. Ораторскому искусству Игорек учился с телеэкрана у Пельша и заводил массы с полуоборота. Зажигая общину на крестовый поход против богохульных содомитов, помимо целей, так сказать, духовных, Игорек имел еще и властные устремления – с ним и его командой в зоне считались, но нельзя сказать, чтобы сильно уважали, потому что не очень боялись. А уважения без страха не бывает – подтверждение этому Игорек встречал в своей жизни много раз.

Должны бояться!

«Ветерку» пришла пора понять, что община православного храма во имя Благоразумного разбойника – это не только помощь ближнему, но и сила, которая сметет любого, кто посмеет встать на ее пути.

Политические цели первого православного крестового похода разглядел прозорливый и циничный Рубель.

– Маленькая победоносная война? – спросил он насмешливо.

– Тише, Рубель, тише, – остановил его староста, оглядываясь на свое рвущееся в бой, кипящее возмущенным разумом воинство.

Бить, однако, Игорек никого не собирался. Перед самым выходом в поход он так и сказал: «Никого не бить, на провокации не поддаваться». Как Сталин в сорок первом: «Огонь не открывать, на провокации не поддаваться». Но какие провокации могли идти от бессильных, бесправных чушков? Дело было не в провокациях, а в твердом знании того, что страх удара страшней самого удара. Опущенных надо было напугать так, чтобы их страх распространился на весь «Ветерок», к тому же дело происходило в светлую пасхальную седмицу, когда драться не то что грешно, а просто-таки невозможно.

С хоругвями и пением тропаря «Христос воскресе из мертвых» православные пришли тогда в расположение 21-го отряда. На всю седмицу у общины имелось подписанное начальником К-ского УИНа разрешение на беспрепятственный проход по зоне, чтобы поздравлять всех с великим праздником, дарить пасхальные яйца и христосоваться.

О том, чтобы подобное совершилось в отношении опущенных, речи не шло, такое просто в голову никому не приходило, а вот самим им, похоже, попритчилось – чушки смотрели на православных так, будто те кинутся сейчас их лобызать и одаривать сваренными вкрутую разноцветными яичками.

Игорек увидел это в глазах содомитов и подивился их беспредельной наглости. «Если кто скажет: “Христос воскрес”, вмажу, – подумал он, готовый нарушить собственный приказ. – Не для вас воскрес, уроды!»

Опущенные на всякий случай молчали, а внимательно вглядевшись в глаза незваных гостей, поняли – крашеных яиц не будет.

Дело было вечером, содомиты готовились сделать баиньки, но еще не легли.

Согласно разработанному плану православные заняли пути возможного отступления, встав неподвижно и строго у дверей. (Хоругвеносцы остались снаружи – во избежание возможного осквернения внутрь хоругви решили не вносить.) Сцепив руки за спиной и ни слова не говоря, четко печатая шаги, Игорек прошел вдоль рядов двухэтажных шконок, внимательно осматривая стены. Среди обычных для всей зоны фотографий любимых артистов, спортсменов, а из политиков – Жириновского Игорек обнаружил две бумажные иконы Николая Угодника, правда, без рожек. Оторвав от стены, он отдал их кому-то из своих. Неугодники молчали, не понимая смысла происходящего.

– Православная литература имеется? – спросил Игорек, окидывая притихших содомитов озабоченным взглядом. – Предупреждаю, если кто не сдаст ее добровольно, горько потом пожалеет.

– А в чем дело, Игорек? – спросил Жилбылсдох, выходя из умывальни. Здоровый, плечистый, жилистый, он был в красной майке, с полотенцем на шее и зубной щеткой в кулаке. Появление своего старосты опущенных приободрило, «смирно» они сменили на «вольно», но продолжали молчать.

– Не Игорек, а Игорь Иванович, – насмешливо поправил Игорек Жилбылсдоха.

Еще пару лет назад Витька Герберсдорф находился в 1-м, самом привилегированном отряде «Ветерка» – спал у окна и играл с ворами в нарды, а Игорек при нем шнырил – выполнял разные мелкие поручения. Когда Игорек называл его Витькой, тот устало поправлял: «Не Витька, а Виктор Иванович». Но то, что было раньше, теперь не считалось – теперь Игорек мог свободно и без последствий для себя Витьку ударить. Обычного зэка ударить не так просто, потому что никто не существует здесь сам по себе, за каждым «семейка» – группа в несколько человек, а у каждой «семейки» – «семейка» дружественная, устанешь потом базар разводить, а уж если администрация к разбирательству подключится, тысячу раз подумаешь, прежде чем кого по морде мазануть. Но чтобы обиженному в морду заехать – на это разрешение не требуется – бей сколько влезет. У Жилбылсдоха колотушки – дай бог каждому, но применять их он может только на своих – ударить обычного зэка опущенный не имеет права, за это могут руки переломать, а то и голову отрубить.

Игорек и не думал ударить Жила. Скользнув по нему безразличным взглядом, он скомандовал подручным:

– Начинайте.

Застоявшаяся без дела община охотно рассыпалась по помещению и начала шарить в тумбочках, под подушками и матрасами. Опущенные не протестовали, помалкивая, все еще не понимая, что же такое у них ищут? Православный шмон длился недолго и принес небогатый улов: десяток брошюр о вреде абортов – это из светской литературы, а из религиозной – несколько номеров «Сторожевой башни» и стопка листовок с фотографией закутанной в белую простыню Марии Дэви Христос – все они использовалась в хозяйственных нуждах.

Светскую литературу Игорек конфисковал с целью сдать ее в библиотеку для общего пользования, религиозную же, точнее, сектантскую оставил, сказав насмешливо:

– Пусть травятся духовно.

В тумбочке Зины лежали два прошлогодних журнала «Women’s religion» с красотками на обложке.

– На спинку себе подкладываешь? – спросил Зину Игорек, брезгливо вытирая руки носовым платком.

У Зины задрожали губы и длинные будто присыпанные мукой ресницы. Община засмеялась. Игорек посмотрел на своих строго, и смех оборвался.

– Евангелие есть? – обратился он к опущенным.

Те молчали, и пришлось повторить вопрос.

– Спрашиваю последний раз и предупреждаю: если у кого имеется Евангелие, во избежание негативных последствий сдайте сейчас добровольно.

– А чего это? – храбро выкрикнул Шиш.

Игорек усмехнулся, православные между собой переглядывались и мотали головами, в которые никак не укладывалось, что кто-то может не знать, что такое Евангелие.

– Не знаете? – спросил Игорек.

– Не-ет, – отозвалось несколько робких голосов.

– Правда не знаете? – потешался Игорек.

– Правда не знаем! – дружно ответили опущенные, поверив, что бить сегодня не будут.

– Не знайте и дальше, – одобрил такое положение дел Игорек и направился к выходу. Окруженный с трех сторон соратниками, он обратился к опущенным с последним предупреждением:

– Запомните, содомиты! С этой минуты вам запрещается иметь у себя иконы и православную литературу. За это будем бить, и бить жестоко. А за Евангелие, если у кого найдем, можем и убить.

– Кто запрещает? – мрачно спросил Жилбылсдох, сознавая, что хотя никого и не побили, своих он не защитил.

«Я!» – хотелось крикнуть в ответ Игорьку, но удержался, поскромничал и сказал негромко, но твердо:

– Православная община храма во имя Благоразумного разбойника.

Свои посмотрели на него с благодарностью, а чужие еще больше напряглись.

Спустя некоторое время зачистку пришлось повторить. К Игорьку поступила оперативная информация о том, что, несмотря на запрет, священный текст у содомитов появился, они читают его на досуге и ржут во всю глотку. Информация была получена от источников в 21-м же отряде – после пасхального рейда больше половины петухов предложили себя Игорьку в качестве информаторов, причем не прося за это никакого вознаграждения, из одной лишь надежды, что, если случится второй крестовый поход, их будут меньше бить. (Как всегда чушки просчитались – чтобы отвести от стукачей подозрение, их били больше остальных.) Но ни сам Игорек, ни простые члены общины рук своих об опущенных и на этот раз не испачкали – роль экзекуторов исполнили оглашенные.

До появления в зоне монахов, храма и проведения в нем литургий само слово «оглашенные» было мало кому знакомо, а те, кого потом так окрестили, назывались ниньдьзя. Их было семеро, фанатов восточных единоборств, невысоких, очень подвижных, чудовищно-тупых, бессовестно здоровых. На воле их бригада занималась рэкетом – каратисты крышевали всех, кто попадал в поле зрения: от базарной торговки до президента крупной компании, ничего при этом не требуя, – от одного их вида, все сами лезли в карманы за деньгами. Ниньдьзя не пили, не курили, не покупали проституток, все силы и средства тратили на поддержание немыслимых физических кондиций. Во время ареста эти русские японцы вырубили вооруженный взвод ОМОНа и отправились в зону, как спортсмены-олимпийцы на сборы.

И не ошиблись – в «Ветерке» спорт приветствовался.

Хозяин заметил – с появлением спортсменов-бандитов дисциплина среди заключенных укрепилась и даже охрана стала относиться к себе строже. А что касается криков, оглашающих время от времени окрестности, то они были чем-то вроде голосов канувших в лету караулов, означавших, что власть не не спит даже ночью. Челубеев пытался перетянуть здоровяков в свою епархию, завлекая гиревым спортом, но те без раздумий отказались, объяснив, что поднятие тяжестей закрепощает мышцы и лишает удар резкости.

Били оглашенные редко, но метко.

Никто не умирал, но те, кто их удары получал, потом об этом жалели. Били пяткой, носком, внешней стороной стопы – не оставляя на теле следов, но выводя из строя внутренние органы: от удара в печень человека рвало во время еды; ударенный по почкам долго потом мочился кровью, а получивший удар в пах, наоборот, никак не мог помочиться, становился желтым, и от него несло, как от больничной утки; ушибленные легкие не позволяли человеку вдохнуть полной грудью, а убитое сердце пряталось куда-то, и его обладатель несколько дней лежал с серым лицом, синими губами и отсутствующим взглядом. Оглашенные называли свои удары анатомическими и с дотошностью патологоанатомов обсуждали их последствия. Никто не умирал, но оглашенные утверждали, что это для них не проблема, так как били они не в полную силу и не в смертельные места. Голубой же их мечтой было убивать криком, для чего, тренируясь, они периодически, как оглашенные, орали, но тут никто не думал умирать, разве что Шиш на другом конце зоны мочился в штаны, да и то не всегда.

В том, что Игорек заполучил в союзники оглашенных был, как он утверждал, промысел Божий. Некий «Союз американских спортсменов-заключенных» прислал в «Ветерок» здоровенный ящик, заполненный, как решили дубы с КПП, просроченным сухим молоком. Вложили туда отправители и стопку религиозной печатной продукции, которую не стали бы в «Ветерке» читать, даже если бы знали английский. Были там и обязательные презервативы, которые контролеры оставили себе, а пестрые, ярко-раскрашенные, как все американское, большие жестяные банки передали в общину. Игорек на банки взглянул и сразу понял, что никакое в них не молоко. Это было средство для накачивания мышечной массы. В своем наркоманском прошлом Игорек пытался однажды сварить из него мульку, но получилась блевотина. Сгоряча он чуть не отправил заокеанский подарок в Олимпийский комитет России с застенчивой просьбой «прислать энное количество комплектов формы сборной нашей страны, можно б/у – для патриотически настроенных заключенных, твердо вставших на путь исправления». Игорек представлял, как его община идет по «Ветерку», и у каждого на груди маленький золотой двуглавый орел, на спине большое золотое слово «Россия», а впереди и чуть сбоку он, Игорек, одетый просто и буднично – как Сталин ходил в скромном френче без погон в окружении разряженных генералов в орденах и лампасах, и все сразу понимали, кто есть кто. Уже запечатывая письмо, Игорек услышал крики оглашенных и в одно мгновение понял – эти люди ему нужней, чем тряпки с гербами. Для затравки он дал оглашенным три банки американской дряни, те немедленно ее заглотили и попросили еще. Теперь и они были в Игорьковой власти.

Второй крестовый поход был обставлен менее торжественно, чем первый, – без хоругвей и малым составом: за Игорьком следовали Шуйца с Десницей и еще парочка приближенных.

Дело было на промке, в рабочий полдень.

Содомиты сидели посреди просторного дощатого сарая на куче березового прутка и делали вид, что вяжут веники, которые нужны для того, чтобы потом размазывать в дальняках по полу вонючую жижу. Уже на подходе Игорек услышал смех и поделился с соратниками своими на этот счет размышлениями, немного перефразировав услышанную где-то когда-то фразу:

– Бить или не бить?

Ближе к свету сидел на связанных метлах Почтальон и, пристроив книгу на свой лежащий на коленях живот, гундосо, но громко читал, а остальные покатывались со смеху. Все были так увлечены, что не замечали остановившихся в широком проеме двери православных. Те не успели вникнуть в смысл текста, но, услышав слово «Бог», возмущенно переглянулись – даже оно веселило пидарасов!

Почтальон замолчал, так как из-за стоявших в дверях людей в сарае стало меньше света.

Смех затих.

В наступившей тишине лишь похрустывал березовый пруток под обомлевшими задницами содомитов.

– Что я вижу, что я слышу? Чтение пидарасами Священного Писания? – предположил Игорек и двинулся внутрь сарая.

Навстречу поднялся Шиш, готовый все объяснить, но, увидев за спинами общинников одетых в спортивные костюмы оглашенных, молча сделал под собой лужу.

– Сколько же в тебе мочи, – поморщился Игорек, огибая Шиша по дуге.

– Кала еще больше! – доложил тот, радуясь, что разговор завязывается.

Православные переводили взгляд с книги в дрожащих руках Почтальона на неподвижно стоящего старосту, недоумевая, почему он медлит. А Игорек медлил, потому что не знал, как повернуть разговор, если книга окажется не той, на какую он рассчитывал.

Но она оказалась не просто той.

Удача в виде книги упала в его ладони из вконец ослабевших рук Почтальона. Игорек бросил взгляд на название, улыбнулся и, прикрыв верхнее слово, показал всем, и все прочитали:

– Библия.

Игорек сунул книгу за край куртки и еще раз усмехнулся.

– Что же они там смешного нашли? – спросил бледный от негодования Налет.

– Эти найдут, – скривился Лавруха, плюнул в сторону опущенных и отвернулся.

Глядя в тот самый момент на Шуйцу и Десницу, Игорек в который раз убедился в правоте давно им познанного закона существования человеческих сообществ: неправду надо обязательно разбавлять правдой, наилучший же эффект, влияющий на массы, достигается в пропорции пятьдесят на пятьдесят. В данном случае так буквально и получилось – то была не Библия, а глумливый ее пересказ, «Забавная…» – именно это слово староста и прикрыл пальцами руки, демонстрируя убийственный вещдок. Сам Игорек «Забавную библию» слушал, когда находился в тюрьме под следствием, – точно так же ее читали тогда в переполненной камере и точно так ржали.

– Я же вас предупреждал, – укоризненно глядя на опущенных, заговорил Игорек и, лишая их возможности объяснить, что читать именно эту книгу запрета не было и бить тут не за что, решительно направился к выходу, а поравнявшись с оглашенными, дал команду:

– Бить!

Закрыв дверь сарая снаружи, Игорек и сопровождающие его лица молча покурили (то было еще до знаменитой Мартириевой проповеди о недопустимости курения), задумчиво слушая доносившиеся изнутри звуки ударов, крики, стоны и всхлипы.

Разрабатывая операцию «Левит», Игорек вспоминал и первый, и второй визит к опущенным, дивясь промыслительности всего произошедшего. Но третий, в рамках проведения операции «Левит», ни в какое сравнение с ними не шел ни по высоте поставленной задачи, ни по глубине ее исполнения. Для подготовки этого визита были проведены три большие разводки, не считая малых, вспомогательных, о них тоже следует здесь упомянуть.

Через несколько дней после того, как о. Мартирий наложил на Игорька несправедливую, неподъемную, похабную, как Брестский мир, епитимью, прямо перед самой трапезой, в общину влетел запыхавшийся шнырь и сказал, что его вызывает к себе Кум. Вызов был неплановым, общину это насторожило, а Игорек попросил, чтобы кушали без него, и отправился в кумовку.

Планово к Куму ходили все, в том числе и Игорек.

К Куму ходили стучать.

Стук был системой. Система работала, как часы без стрелок – исправно, но бессмысленно. Перед каждым плановым визитом двое, трое, а то и несколько человек договаривались, кто, что и на кого будет стучать по следующей простой схеме: «Я стучу на тебя, а ты стучишь на меня». Или: «Я стучу на вас, а вы стучите на меня». Тут же придумывался «криминал» – безвинный, без особых последствий, что-нибудь вроде выноса миски из столовой с последующим возвращением ее в оную, подобные мелкие провинности Кумом приветствовались – ведь у него тоже была своя отчетность.

Плановые визиты к Куму чем-то напоминали исповедь – грех должен быть обязательно, правда, не у тебя, а у твоего ближнего. Словом, то была простая формальность, которой все немного тяготились, но и сомнений насчет ее необходимости никто не высказывал: не нами заведено, не нам и отменять. Обычно Кум слушал очередного стукача, позевывая, но в случае с Игорьком был собран и серьезен.

– Читать умеешь? – спросил он, даже не предложив сесть, и протянул Игорьку тетрадный листок.

Игорек прочел написанное и поднял на Кума глаза, которые спрашивали: «Что я должен сделать?»

Но Кум с ответом медлил, предлагая сначала вопрос размять.

– Ты понял, на что они намекают? – спросил он, усмехаясь.

– Понял, – ответил Игорек.

– А куда клонят, понял?

– Понял.

– А чем это грозит?

Чтобы не повторять, как попка, одно и то же слово, Игорек промолчал, но Нехорошев потребовал ответа:

– Понял?

– Понял. Что я должен сделать?!

– Пойти в 21-й отряд и…

– И засунуть это заявление им в …

– Зачем засовывать?.. Попросить забрать его обратно. Вежливо попросить, но так, чтобы не отказали. Понял?

– Понял.

– И лучше, если пойдешь туда один. Шум и разговоры нам ни к чему. А теперь садись, попьем чайку с пончиками, – предложил Кум, превращаясь из начальника Игорька чуть ли не в подчиненного Игорька: это на зоне он Кум, а Игорек зэк, в общине же Кум – простой прихожанин, а Игорек – староста. Теперь они были братья, причем Игорек старший.

За чаем православные мирно побеседовали о нуждах храма и делах прихода – закон разделял, церковь объединяла. Игорек рассказывал Куму о предстоящем Рождественском посте, учил правильно поститься, а сам в это время прикидывал, как бы получше давануть психа.

Психом Игорек не был, но за свою насыщенную экстремальными встречами жизнь перевидал их достаточно – было у кого поучиться. Вернувшись от Кума в трапезную, он выглядел озабоченным, но первым делом осведомился с той же интонацией старшего брата, любящего всех своих младшеньких и оберегающего их.

– Покушали?

– Нет.

– Почему?

– Да без тебя как-то… – замялся Лавруха.

– Вы что, так и сидите голодные? – расстроился Игорек и строго приказал: – Немедленно садитесь кушать!

– А ты?

– Я потом, – скорбно и кротко ответил Игорек и скрылся в своей келье. Умяв у Кума шесть пончиков с заварным кремом, он действительно не хотел есть, но дело было не в этом.

Община вновь помолилась, села за накрытый стол, однако трапезничали без обычного энтузиазма, проще говоря, кусок не лез в горло, потому что за фанерной перегородкой староста нервно вымерял келью шагами и громко вздыхал. Сам не свой, Игорек наконец вышел, сел за стол, пребывая в глубокой задумчивости, проглотил пару ложек холодного супа с фрикадельками, но бросил вдруг ложку, вскочил и кинулся по узкому коридору к двери, через которую можно было попасть в храм, как говорили в общине, «со служебного входа». Дверь оказалась закрытой, Игорек вернулся бегом в свою келью, схватил связку ключей и без разбору стал тыкать ими в скважину, как нож вонзать в неведомого врага. К этому времени Игорек так разыгрался, что испугался сам – еще немного, и его начало бы плющить и колбасить, как Суслика с его падучей.

Дверь наконец открылась.

Игорек размашисто перекрестился и шагнул внутрь храма, как в огонь, но тут же выглянул и потребовал к себе Лавруху.

Чуть не подавившись фрикаделькой, Лавруха кинулся на зов, но на полпути вынужден был остановиться и вернуться, потому что последовало уточнение приказа:

– Со «Щитом»!

Схватив со стола «Молитвенный щит православного христианина», размером и весом напоминающий боевой щит православного воина, Лавруха скрылся за дверью, не до конца ее закрыв.

Спустя минуту из храма стал доноситься глухой от волнения Лаврухин голос:

– «Первее в Муроме святительством почтен был еси, из негоже неправедно изгоняем…»

Все сразу узнали молитву святителю Василию Рязанскому от оклеветания и поняли: старосту кто-то подставил. Затем Лавруха прочел молитву всем святым и бесплотным небесным силам, а также оклеветанной Ефросинье, великой княжне московской, и стало ясно – подставили по-крупному.

Оставалось узнать – кто.

Ждать пришлось недолго – дверь открылась, и Игорек вернулся.

По лицу его было видно – молитвы помогли.

Ни слова не говоря, он протянул своим сложенный тетрадный листок, тот самый, который передал ему Кум. И каждый прочитавший написанное в нем произносил одно лишь слово, вложив в него всю свою ненависть, ярость и презрение:

– Содомиты…

– Содомиты.

– Содомиты!

Оказалось, опущенные все-таки осуществили свою угрозу написать на Игорька жалобу, но сделали это в свойственной петухам изощренно-подлой форме:

Начальнику (Хозяину)

ИТУ 4/12—38 (ветерок)

От личсостава xxi отр.

(обиженные)

Жалоба

В целях увековечивания памяти и восстановления исторической справедливости требуем присвоить нашему отряду имя безвинно убиенного кое-кем Степана и называть нас впредь исключительно степановцами.

В случае отказа данная жалоба будет направлена в вышестоящие организации с требованием расследования убийства Степана с непременным осуждением кое-кого на дополнительный срок, а также кое-кого еще, кто это грязное дело спустил на тормозах.

Под заявлением стояло почти два десятка подписей, которые кончались коротким «и др.».

Написано все было корявым почерком, с ошибками и на первый взгляд не вызывало доверия, но только на первый взгляд.

Подлость чушков потрясала!

Они никого конкретно не обвиняли и оставались как бы ни при чем, но дай их заявлению ход, пусти его по инстанциям, начнется расследование и горячие уголья посыплются на головы Игорька, Хозяина, всех – кроме самих опущенных.

– Нет, вы поняли, на что они намекают?!

– А куда клонят?!

– А чем это грозит?!

Возмущенные общинники задавали друг дружке те же вопросы, что Кум задавал Игорьку, и не могли подобрать слов для ответа.

Игорек смотрел на негодующих своих товарищей и, может быть, впервые сформулировал давно не дающую ему покоя мысль: настоящая власть умеет заставить своих подчиненных поверить в то, во что не верит сама.

Заявление было зарегистрировано в приемной, где секретарша Юля шлепнула продолговатую печать «Зарегистрировано», поставила дату и расписалась немудрящей своей подписью. Ниже шла резолюция Хозяина: «Тов. Нехорошеву. Немедленно разобраться!» и его заковыристая подпись с огромной буквой «Ч».

В трапезной поднялся немыслимый для этого места шум и гвалт – каждый член общины имел свой взгляд на заявление опущенных, но действия предполагались примерно одинаковые: надо засунуть это заявление пидарасам в задницу и до конца света не разрешать его оттуда вынимать. Пользуясь всеобщим возбуждением, Катан (данные события происходили до исчезновения раритетного домашнего животного) взобрался на стол, начал вылавливать лапой из супа фрикадельки и, чавкая, их пожирать.

Игорек не протестовал ни против шума и крика, ни против вконец обнаглевшего кота, глядя на всех задумчиво и доброжелательно. Дождавшись, когда община наорется, а Катан нажрется, Игорек заговорил – негромко, раздумчиво, как бы размышляя вслух – эту манеру говорить он позаимствовал у Сталина из фильма «Освобождение» и, только начав применять, почувствовал, как многократно вырастает для всех значение каждого сказанного им слова.

– Они хотят войны… – заговорил Игорек и в наступившей тишине замолчал. Выдерживая паузу, он бросил взгляд на Дурака, который в общем базаре не участвовал, а стоял в углу у иконы и молился. «С Дураком надо кончать», – в последний раз подумал Игорек и перевел взгляд на соратников. Тем не терпелось услышать легко предсказуемый конец фразы: «И они ее получат!» – но так же тихо и раздумчиво, как начал, Игорек неожиданно закончил: – Но они ее не получат.

Дурак глянул через плечо и одобряюще улыбнулся. Остальные не согласились категорически, утверждая, что зло должно быть немедленно наказано и, если Игорек не хочет пачкать свои и их чистые руки, можно снова зарядить оглашенных. Выслушав, Игорек усмехнулся и помотал головой.

– Никаких оглашенных.

– Тогда мы сами пойдем! – защищая своего лидера, община даже была готова нарушить его же волю.

– И вы не пойдете, – тихо, но очень серьезно запретил это делать Игорек и, помолчав, прибавил: – Я пойду один.

Наступила пауза, та самая, ради которой, по большому счету, пишутся пьесы и играются спектакли – когда в финале актеры выдыхают, а зрители не могут вдохнуть, ради нее, а не ради аплодисментов, хвалебной прессы и гонораров, которые к ней, паузе, автоматически прилагаются. Ни разу в жизни Игорек в театре не был, но как человек публичный значение паузы ощущал и внутренне ликовал, когда она наступала. Весь этот спектакль был ему нужен, чтобы, как он говорил, «замутить поляну», на современном политическом языке – взбудоражить общественность. Ведь взбудораженная она теряет возможность логически рассуждать, не зная, по сути, ничего, начинает думать, что знает всё, делаясь бессильной, безвольной, бессмысленной.

Это и есть разводка!

Развести человека с человеком – это просто, развести человека со всеми – это разводка высокая, но самая высокая – это развести всех с реальной действительностью.

Именно это и сделал Игорек со своей общиной, всего навсего-то даванув психа.

Теперь предстояло главное – развести опущенных, а это было не таким простым делом, как кому-то может показаться. Тут была не поляна, а омут, где всегда стоит неосаждаемая муть, в которой сами чушки, как рыба в воде, посторонний же ни зги не увидит, только извазюкается, поэтому идеальным было бы с бережка удочку забрасывать, что Игорек и собирался сделать. Удочка у него имелась – трехколеночка, длинная, гибкая и чувствительная. Первое колено – его, Игорьков, ум, второе – расчетливость, и третье – хитрость. Леска – речь, какую он с чушками поведет – тонкую, со всякими шутками-прибаутками. Поплавком выберет кого-нибудь из чушков – наиболее для этого подходящего, того же Шиша, – как задергается, тут и подсекай! Одного крючка со стальным цевьем и острым жалом будет, пожалуй, мало, не один тут нужен, не один, а три… Первый – интерес, второй – лесть, а третий – страх. Ну, а наживка понятно какая – само заявление пидарасов с их неразборчивыми подписями и резолюцией Хозяина. Петухи кинутся на нее, как оголодавшие пираньи на опущенного в воду козленка.

Все было просчитано, но Игорек знал: главное на рыбалке – удача.

Постоянно имеющие дело с человеческим дерьмом, чушки ничего иного от людей не ждали, что же касается Игорька, то тут был особый случай – они его ненавидели. Любого другого это лишало бы малейшего шанса на успех, но именно ненависть и давала старосте храма убежденность в победе. И по себе, и по другим Игорек знал – ненависть глаза застит, ослепляет, а слепого развести намного легче, чем зрячего.

В тот день чушки работали на Дальневосточном – так назывался самый дальний дальняк, построенный на краю зоны за промкой. Каждый общественный сортир в «Ветерке» имел свое имя: Центральный, Большой, Юбилейный, Дальневосточный. Неизвестно, кто так их поименовал, Хозяин определял только местонахождение и количество очков, но не название. Об этом в «Ветерке» думали и, вслух рассуждая, пришли к выводу – никто, то есть все, то есть народ. Кто Москву назвал Москвой, а Кимры Кимрами? То-то и оно! Ненадолго ощутив себя народом, сидельцы «Ветерка» испытали тогда законную за себя гордость.

Двигаясь к Дальневосточному, Игорек без проблем миновал переходы локальных зон. В других случаях он брал с собой несколько пачек сигарет, чтобы кинуть их, как собаке кость, сидящим наверху в «стаканах» контролерам, но бумага с резолюцией Хозяина, лежащая в красной папке Кума, открывала автоматические замки на решетчатых калитках лучше блока «Явы золотой».

Не увидев еще Дальневосточный, Игорек его услышал – «Беларусь» без глушителя трещала так, что даже вдалеке хотелось заткнуть уши. На фоне серого кособокого сортира стоял покрашенный красной краской трактор «Беларусь» без дверей и стекол. В насквозь продуваемой кабине сидел, откинувшись, Коля-Вася и с наслаждением курил. «Неужели ему не холодно?» – удивился Игорек, одетый, почти как космонавт на Луне: на нем были теплые ботинки на толстой рифленой подошве и серебристый плотный комбинезон, не хватало только скафандра, а жаль – невыносимое зловоние ударяло в нос. Для чувствительного к запахам Игорька это было хуже холода и ветра, он торопливо вытащил из кармана чистый носовой платок, предусмотрительно смоченный одеколоном «Шипр», и прижал к лицу. Подойдя к трактору, он жестами потребовал от Коли-Васи, чтобы тот заглушил мотор. Жестами же тракторист ответил, что это невозможно, потому что если он его сейчас заглушит, то никогда уже не заведет.

– Где Жилбылсдох?! – закричал Игорек, надрываясь, но Коля-Вася похлопал себя черными промасленными ладонями по лохматым ушам – мол, не слышу, и продолжил курить, наслаждаясь звуками и ритмичностью работы двигателя МТЗ.

– Всё, ты петух! – мстительно приговорил его Игорек, а этого Коля-Вася и подавно не услышал.

В тот же момент из-за дощатой стенки, прикрывавшей вход в уборную, выползла унылая фигура Шиша. Спотыкаясь о замерзшую землю и оскальзываясь, Шиш брел и, как опущенный собачий хвост, тащил за собой по земле штыковую лопату, держа ее за спиной привычно сцепленными руками, и, глядя на него, Игорек подумал, недоумевая: «Зачем живут эти люди? Ведь они уже не люди, давно не люди!»

Накануне вечером, когда Игорек обдумывал детали своего визита к опущенным, Лавруха читал вслух «Апостола». Под такое чтение всегда хорошо думалось, разводки выстраивались легко, без напряжения. Случалось, Игорек так глубоко уходил в свои мысли, что не только переставал понимать слышанное, но даже слышать, а тут вынырнул из глубин сознания, выслушал и попросил повторить.

«…исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы».

Община напряглась после второго прочтения этих слов и выжидающе смотрела на старосту: «Кого имеешь в виду?»

Но Игорек не сказал кого.

Власть должна создавать в массах напряжение, чтобы они, массы, всегда чувствовали себя перед властью виноватыми. Глядя на Шиша, Игорек вспомнил это и сделался снисходительнее. Шиш тоже заметил Игорька, остановился, подумал и, еще не получив приказа подойти ближе, направился к нему.

«Собака хозяина знает», – одобрительно подумал Игорек.

– Какие люди и без охраны, – с напряжением в голосе поприветствовал его Шиш и вопросительно воззрился снизу вверх, всем своим видом готовый ответить на любой вопрос, исполнить любой приказ. Под носом его буднично висела сизая сопля, и, чтобы не раздражать высокого гостя, Шиш слизнул ее большим белым языком.

Усилием воли Игорек подавил рвотный позыв и выдохнул.

– Шиш…

– Я! – с готовностью назвался тот.

– Как жизнь, Шиш? – сдержанно поинтересовался Игорек.

– Да какая жизнь, – махнул тот рукой. – Мы говорили – рано! А начальство – пора! А где пора, если оно сверху только схватилось, а внизу жидкое. Два лома утопили, – расстроенно проговорил чушок и замолчал.

Игорек понял, о чем идет речь, и вновь испытал приступ тошноты, поняв, почему вокруг такое зловоние.

– Где Жил, Шиш? – спросил он, переводя разговор в деловое русло.

– Где жил, там и живу, – застенчиво пожал плечами Шиш и указал на дальняк.

– Я спрашиваю, где Жилбылсдох! – заорал Игорек, теряя терпение, хотя, направляясь сюда, призывал себя терпеть.

– Там… – Шиш испуганно мотнул головой в сторону уборной.

– Позови!

Шиш кивнул, повернулся и, спотыкаясь и оскальзываясь, понуро пошел туда, откуда только что вышел, со своим собачьим хвостом.

…Время шло, а Шиш нет.

Ветер дул, Коля-Вася курил, Игорек ждал, а Жилбылсдох не шел. Шиш пропал с концами со своей привязанной к заднице лопатой.

Игорек усмехнулся в адрес самого себя: культурно удить с бережка не получилось, придется зайти по колено в воду.

Войдя в сортир, Игорек сразу же наткнулся на Жилбылсдоха, который сидел у самого входа на корточках и курил.

– Здоров, Игорек, – проговорил он дружелюбно. – Ты чего здесь? Ищешь кого?

Игорек нахмурился, изображая предельную озабоченность.

– Шиша…

– Шиша все ищут, – с загадочным видом проговорил Жилбылсдох, поднялся, выпрямился, расправил плечи.

Игорек всматривался в темный прямоугольник уборной, где, как смертные тени, замедленно и беззвучно двигались опущенные.

– А там его нет? – Игорек негромко спросил, там никак не могли его услышать, однако услышали.

– Не-ету! – радостно отозвались тени и задвигались быстрей.

– Ну что ж, придется без Шиша поздравлять, – с тем же озабоченным видом проговорил Игорек.

– Кого? – не понял бригадир опущенных.

– Вас.

– С чем?

– С профессиональным праздником.

– С каким?

– С Днем ассенизатора.

В глазах Жилбылсдоха появилось сомнение, но Игорек так серьезно это сказал, что оно тут же рассеялось.

– Думаете, я сам к вам пришел? Хозяин прислал. Хотел унизить, а я с радостью. Потому что справедливость должна быть во всем. У всех свой праздник есть, даже у пожарников, а что они делают, только спят. А без таких, как вы, Россия в дерьме утонет.

Игорек говорил это и наблюдал краем глаза, как приближаются смертные тени, постепенно превращаясь в ничтожных, но живых людей.

– А Шишу почетное звание присвоено, вот указ.

Он раскрыл красную папку, поправил лежащий в ней листок и сделал вид, что вчитывается в написанное. Чушки ждали, что Игорек будет читать вслух, но он читал про себя – с видимым удовольствием и живым интересом.

– Какое звание?! – первым не выдержав, прокричал из толпы невидимый Шиш.

– Почетный говночист России.

Чушки ахнули, ухнули, заржали.

– Сам-то! – запоздало завопил Шиш, проявляя в серой человеческой массе свою красную от возмущения моську. Чушки заржали еще громче, но Игорек даже не улыбнулся.

– Сами перед Хозяином об этом ходатайствовали, заявление ему писали, а теперь ржете…

– Кто? – не поняли вонючие и перестали смеяться.

– Вы?

– Мы?!

– Да вот же – подписи ваши. И первая – Жила.

– Моя? – Жилбылсдох взял листок, подошел к висящей у входа лампочке, глянул и тут же отверг подобное предположение.

– Не моя!

Обиженные приблизились, сгрудились вокруг бригадира, заглядывая в листок, выискивая «свою» подпись.

– Не моя!

– И не моя тоже!

– Я не так расписываюсь! – возмущенно затараторили чушки.

Не нашлось ни одного человека, который бы признал подпись своей. Этому Игорек не удивлялся. Он удивлялся тому, что никто до сих пор не поинтересовался, под каким же текстом стоит его грубо подделанная подпись. Но надо было ковать железо, пока горячо.

– А как вы докажете? – обратился он ко всем обиженным, глядя на их бригадира.

– Что докажем? – До Жилбылсдоха по-прежнему не доходило.

– Что подписи не ваши.

– Да так и докажем…

– Как?

– Можем показать, как мы расписываться умеем?

– Ну давай, – равнодушно пожал плечами Игорек.

В большинстве своем малограмотные, а то и неграмотные вовсе, чушки очень любили расписываться, подписями своими гордились, и, попадись кому ручка или карандаш, а в придачу бумажка, он тут же начинал свою фамильную финтифлюшку выводить, любуясь на ходу и тренируясь на будущее – мало ли где, когда и по какому поводу придется расписаться. (Замечено – чем мизерней человек, тем величественней его подпись.)

Игорек положил папку на чью-то услужливо подставленную спину, дал ручку и велел каждому расписаться напротив подписи в заявлении. Первым расписался бригадир, вторым подошел Шиш, который вконец осмелел, поняв, что Игорьку сейчас не до мести за невыполненное поручение. Кстати, две первые подписи перещеголяли все остальные по числу завитушек и стремительно рвущихся вверх линий – такие фамилии, как Герберсдорф и Шишиморов, требовали к себе творческого отношения. Но, глядя на расписывающихся чушков с вытаращенными от усердия бельмами, открытыми, дурно пахнущими пастями и ржавыми язычищами, Игорек вдруг с ужасом ощутил, что операция «Левит» находится на грани провала. Среди всего этого человеческого сора не было ни одного, кому он мог бы доверить переписывание библейского текста.

– А теперь я вам прочитаю, что здесь у вас написано, – сочувственно проговорил Игорек.

Чушки мгновенно осознали собственную оплошность, восхищенно глядя на Игорька, подобострастно заматерились. Он усмехнулся и, посматривая в листок, заученно произнес текст заявления.

Чушки потрясенно молчали.

Жилбылсдох кашлянул в кулак и заговорил:

– Степана мы, конечно, помним и память о нем чтим, но зачем нам «степановцами» называться – не понимаю… – Недоумение было в глазах бригадира.

– Нам и жилбылсдоховцами быть хорошо! – крикнул Шиш, и все засмеялись. Слово это – «жилбылсдоховцы» – звучало впервые, но всем понравилось. Вроде как чапаевцы.

Жилбылсдох смутился, но продолжал недоумевать.

– Кто ж такое мог написать?!

– 21-й отряд, – насмешливо глядя, ответил на этот вопрос Игорек.

– Мы не писали.

– А подписи чьи? – спросил Игорек, помахивая листком, и засмеялся. И до обиженных наконец дошло, как ловко Игорек их развел, и они тоже засмеялись, указывая пальцем друг на дружку.

Самым любимым словом Игорька в последнее время было слово «массы».

Всех находящихся в поле зрения людей он разделял на три категории, на три массы.

Первая в его табели о рангах масса именовалась народом, и к ней принадлежало лагерное мужичье, рабочая скотина, быдломасса.

Массу номер два он называл рвотной и причислял к ней умников вроде Рубеля, Хозяйки или секретарши Юлечки. Все они считали себя умными, не понимая, что ум сам по себе еще ничего не значит.

Третья масса была каловой, и именно с ней приходилось сейчас общаться.

– Хозяин сказал: «Найди автора живого или мертвого».

Чушки вмиг тоже посерьезнели, Жилбылсдох развел руками, мол, где же мы тебе его найдем?

– Сколько у тебя сейчас народа? – обратился к нему Игорек.

– Около сорока.

– А точно?

– Точно – тридцать восемь.

– С тобой или без тебя?

– А какая разница?

Игорек усмехнулся.

– Я в приемной у Челубеева список твоего отряда смотрел, там двадцать один человек.

Жилбылсдох, усмехнувшись, сплюнул.

– Везде бардак… Двадцать один только здесь, остальные на других объектах.

– А подписей в заявлении семнадцать.

– Так там у тебя внизу «и дэрэ» написано.

– Ну и где они?

– Кто?

– И дэрэ.

– А, – понял бригадир, и, усмехаясь, ткнул пальцем в дощатый пол.

Теперь не понял Игорек.

– Да там чурки, чего они написать могут. Работают… – равнодушно проговорил Жилбылсдох.

– Прикажи, чтоб поднялись.

Жилбылсдох коротко глянул на Игорька и дал команду. Кто-то, кажется Хомяк, наклонился и сипло прокричал в вырезанную в толстой доске круглую дыру. Чуть погодя из нее показалась голова восточного человека. В узких его глазах стоял немой непереводимый вопрос.

– Вылезайте, черти нерусские! – закричали со всех сторон, и еще через минуту один за другим наружу вылезли требуемые Игорьком лица через прорезанный сбоку люк.

Они были грязные, вонючие, неотличимые друг от друга и смотрели одинаково приветливо.

– Как же они там пролезали? – высказал брезгливое удивление Игорек.

– Эти где хочешь пролезут. – засмеялись обиженные. – Такие черти нерусские!

– Двадцать, – сообщил Игорек Жилбылсдоху.

– Двадцать, – согласился тот.

– А ты сказал – очко…

– Тьфу ты! – плюнул в сердцах Жилбылсдох. – Забыл! Там этот, как его, я про него все время забываю… Самый последний…

– Позови.

– Сам позови.

– Почему я?

– А почему я?

– Ты староста или кто? – прямо спросил Игорек Жилбылсдоха, и, подумав, тот так же прямо ответил:

– Потому и староста, что не даю приказов, какие не станут выполняться. Это тебя там назначали, а меня тут выбирали. У нас демократия.

Игорек внимательно посмотрел на Жилбылсдоха – шутит он или всерьез. О. Мартирий говорил недавно во время проповеди: «Это в аду демократия, а в раю иерархия и порядок». Игорек тогда не понял, а теперь стало понятно. «Добро пожаловать в ад?» – спросил он сам себя.

– А он не цыган?

– Кто?

– Ну этот, который там…

– Вроде нет, а там кто его знает. Тут про себя не знаешь.

– Ну, он по-русски читать и писать умеет? – вновь начал терять терпение Игорек.

– Лучше всех. – Жилбылсдох почему-то засмеялся.

«Вот она моя рыбка, клюнула!», – подумал Игорек с надеждой и спросил:

– Мог он это написать?

– Мог, только зачем ему это надо? – резонно заметил Жилбылсдох.

«Знал бы ты, зачем я тут с вами, вонючими, базар развожу», – снисходительно подумал Игорек. Рыбка сидела на крючке, оставалось выудить ее на берег.

Сжимая под мышкой красную папку, он заговорил властно и нетерпеливо:

– Значит так, Жил. Я должен с ним поговорить.

– Иди и говори, – равнодушно согласился Жилбылсдох, глядя в пол, и Игорек понял, что опущенные предлагают ему туда спуститься и там разговаривать.

Игорек нервно засмеялся:

– Ты предлагаешь мне туда… спуститься?

Жилбылсдох пожал плечами и ничего не сказал. Если бы не Операция «Левит», Игорек вмазал бы сейчас Жилбылсдоху и пошел по своим делам.

– Ладно, – неопределенно бросил Игорек и, подойдя к квадратному отверстию, из которого только что вылезли последние чурки, осторожно туда заглянул.

Там было темно и смрадно…

Игорек повернул голову и, пересилив себя, улыбнулся и прокричал:

– Ну что, мужики, кто мне его оттуда позовет…

Чушки молчали, ждали, что он еще скажет, и Игорек сказал, продолжил тем же тоном:

– … тот блок сигарет получит!

Но те продолжали молчать, не клюнув не только на блок сигарет, но даже и на «мужиков».

– Курить вредно, – напомнил Шиш и печально вздохнул, потому что курить хотелось, а сигаретки не было ни одной.

– Эй! – крикнул Игорек вниз и вновь не получил никакого отклика.

Прислоненная к краю, стояла лестница.

«Неужели я сейчас туда спущусь?» – задал себе Игорек совершенно невероятный вопрос, и вдруг из-за спины кто-то крикнул – высоко и издевательски:

– Христос в ад спускался, а ты чем лучше?

Игорек резко повернул голову, выпрямился и потребовал ответа.

– Кто сказал?

Но ответа не последовало, никто, кажется, и вопроса не понял, чушки не слышали того, что он услышал.

Игорек нюхал клей, глотал колеса, сидел на дури и игле – улетал, балдел, торчал, тащился, но никогда не видел никаких видений и не слышал никаких голосов, а тут – на свежую голову, средь бела дня…

И главное, непонятно откуда: сверху или снизу?

«Христос в ад спускался, а чем ты лучше?»

«Чем я лучше?» – растерянно спрашивал себя Игорек, начав свой спуск по шаткой склизкой лестнице, и чуть не сорвался, когда услышал снизу глухие удары и жизнерадостный голос поющего человека:

– Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново.

Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова!

…Монахи всё не шли, ветер дул, не по времени темнело.

Надо было вновь отправляться к чушкам – надо, но подошвы Игорьковых ботинок словно примерзли к ледяному асфальту.

Глава четырнадцатая

Встреча на Эльбе – 3

Светлана Васильевна говорила иногда мужу: «С тебя, Марат, как с гуся вода». То всегда был упрек, но Челубеев воспринимал его как комплимент. «Гусь – птица серьезная», – отвечал он на это, зная, что отвечает, потому что в детстве жил у бабки в деревне и этих самых гусей пас. Умная, сильная и бесстрашная птица – гусь. Не могла задеть Марата Марксэновича явно неудачная шутка монаха про какие-то там свечи, которые надо куда-то зачем-то вставлять, над ней Челубеев не стал смеяться даже из вежливости. К тому же, когда, тратя попусту время, все смеялись, он думал…

Думал про встречу на Эльбе, ту самую, историческую, с которой, теперь это уже ясно, все началось. Марату Марксэновичу вдруг открылось, какую наши тогда сморозили глупость. Надо было не брататься в сорок пятом с американцами, не винчишко с ними дуть под майским солнышком, а врезать, пока были силы и кураж, и гнать до британских морей, а то и дальше. И зубрили бы сейчас янки в своих школах русский язык, как чехи и поляки еще недавно зубрили, и не было бы всемирного позора, который наша страна пережила во время перестройки и сейчас продолжает переживать!

Не было бы той встречи на Эльбе, не было бы и этой – вот какую мысль вынес Марат Марксэнович из своих раздумий. И пока враги в его присутствии над ним досмеивались, принял стратегическое решение – не повторять исторических ошибок и дать бой, немедленно дать бой!

– Смотрю я на вас и удивляюсь! – заговорил Марат Марксэнович громко и решительно, так громко и так решительно, что хорошо знающая своего мужа Светлана Васильевна тихо, но строго предупредила.

– Марат…

Но Челубеев поднял вверх ладонь, как римский патриций в сенате, призывающий всех замолчать, потому что сейчас будет говорить он.

И он заговорил:

– Да, я Марат! И был Марат, и останусь Марат! А ты была Светланой, стала Фотиньей и неизвестно еще кем будешь. Поэтому – молчать! И вы… – Челубеев выразительно глянул на Шалаумова с Нехорошевым, которые и так молчали и не собирались что-либо говорить.

На Людмилу Васильевну и Наталью Васильевну он даже не глянул, пренебрежительно лишь махнув в их сторону рукой.

– Я сейчас обращаюсь к ним. То есть к вам. – Марат Марксэнович повернулся к монахам и остановил на них свой испытующий взгляд.

– Ответьте мне на один простой вопрос. Зачем вам все это нужно?

О. Мартирий и о. Мардарий переглянулись и, видимо посчитав вопрос слишком общим, а значит, бессмысленным, решили на него не отвечать – как молчали, так и продолжали молчать.

Молчание длилось, однако, недолго.

– Хорошо, – согласился Челубеев с этой безмолвной претензией. – Зайдем с другого бога, то есть бока. – Многозначительная в общем контексте беседы оговорка его не смутила, а, наоборот, подстегнула. – Зайдем с другого бока. Вот я, к примеру, начальник исправительно-трудового учреждения. Контингент заключенных охраняю, кормлю, одеваю, обуваю, работой обеспечиваю, перевоспитываю по мере сил и возможностей. Не один, конечно, с коллективом. С коллективом! Это понятно, да? Моя общественная, извиняюсь, функция. Есть и личная, и я ее тоже не стыжусь! Вот жена моя, вы все ее знаете, была Светлана, стала Фотинья, дети есть, парень и девка, в московских вузах обучаются. Будут внуки потом, это тоже ясно. Жизнь! Жизнь – одним словом… Я знаю, зачем я живу, а вот вы, с позволения сказать, отцы, зачем живете вы? Чтобы мяса не есть? Креститься каждую минуту? Талдычить без конца одно и тоже? Петь непонятное? Зачем?

Челубеев задавал эти вопросы, как гвозди в гроб вколачивал, потому знал – нет у монахов на них ответа, нет, и не может быть! Вот и жена, и сестры ее, и мужья их о том же подумали – кончив говорить, Челубеев бросил на них победный взгляд и отчетливо увидел в глазах растерянность, а может быть, даже и страх.

Но сокрушительные эти вопросы не застали врасплох монахов. Они снова переглянулись, как бы решая между собой, кто будет отвечать, при этом каждый уступал право другому.

– Ты знаешь, зачем ты живешь, а мы знаем, зачем мы умрем, – ответил первым о. Мартирий.

Ответ был неожиданным, очень неожиданным, для всех неожиданным, даже для Челубеева.

– Ну-ну, и зачем вы… это самое… умрете? – спросил он смутившись, потому что нехорошо же говорить с живым человеком о его смерти.

О. Мартирий тяжело вздохнул, посмотрел на о. Мардария и попросил:

– Теперь ты, отец, ответь, пожалуй…

Толстяк заговорил неожиданно охотно, дружелюбно глядя на Челубеева, изо всех сил стараясь быть им понятым.

– Все иноки-нат, после земной своей кончины-нат, подвизаются стать ангелами-нат…

А к такому ответу Марат Марксэнович оказался совершенно не готов – очень уж неожиданно вылетели эти самые ангелы, он прямо-таки растерялся и от растерянности не знал, что сказать. То же и с остальными – судя по выражению лиц, подобный исход монашеской жизни и для них оказался новостью. Привыкшие в присутствии жен и начальства ни о чем не думать, Шалаумов с Нехорошевым впервые задумались. А сестры сделали вдруг непроизвольные движения, причем каждая свое: улыбающаяся, смешливая Людмила Васильевна вмиг посерьезнела и поправила на плече под кофточкой невидимую бретельку, Наталья Васильевна нервно потрепала пальцами узел платка на подбородке, а Светлана Васильевна мотнула туда-сюда головой, как если бы отгоняла назойливую муху, хотя ни о какой мухе в ноябре месяце речи быть не могло. Ее шелковый платок сполз на плечи, демонстрируя в присутствии духовных лиц недопустимую простоволосость, но никому до этого дела сейчас не было, да и ей самой не было дела ни до себя, ни до своего мужа, ни даже до монахов – она пыталась представить себе тех ангелов.

А Челубеева зло взяло, в первую очередь на себя за свою растерянность. «И тут обштопать собираетесь? – мысленно возмутился он, усилием воли выводя себя из ступора. – Вы, значит, в ангелы – наверх, а мы в землю – вниз». И в памяти непрошено всплыла вдруг могила того неудельного, которого убил Зуйков. Как опускали грубый гроб из неструганых досок в глинистую холодную жижу, как, сорвавшись с веревки, он бухнулся туда, расплескивая грязь. «Так что же это я, верю? – удивился Челубеев. – В загробную жизнь верю? В ангелов верю? В конец света верю? – Вспомнилось вдруг и неприятное совпадение с днем его рождения, которое, конечно, не более чем совпадение, но все равно неприятное. И уже в который раз взяв себя в руки, решительно и однозначно Марат Марксэнович себе ответил: – Нет! Нет, нет и еще раз нет!»

– Ангелы, говоришь? – по-чапаевски усмехнулся он. – Ну а кто их, этих ангелов видел?

– Во святых отцы-нат, очень даже многие-нат, неоднократно-нат…

– Только не надо мне здесь про святых, – раздраженно оборвал толстяка Марат Марксэнович. – Сами-то вы их видели? Только честно, без вранья! Вот ты – видел? – Он ткнул в о. Мардария пальцем.

– Не сподобился-нат, – виновато признался тот.

– А ты? – Челубеев потребовал ответа от большого монаха.

– Марат! – судя по строгой интонации, в последний раз предупредила мужа Светлана Васильевна. Ее коробило панибратское «ты» в отношении духовного пастыря, но ведь и то правда, что и о. Мартирий обращался к ее мужу на ты. Но женщина есть женщина, в ее уме излишествует внимание к частностям и отсутствует широта охвата – Светлана Васильевна просто этого не замечала. На самом же деле для Марата Марксэновича и о. Мартирия называть друг друга на ты было в порядке вещей, потому что каждый из них видел в своем оппоненте себе равного, в определенном смысле – свое отражение, а как нормальный человек, здоровый мужик, может к самому себе обращаться? Неужели на вы? Нет, конечно! Говоря же друг другу «вы», они обобщали, имея в виду всех тех, кто зримо и незримо за каждым из них стоит. Этого Светлана Васильевна и подавно не понимала (нельзя от женщины требовать невозможного), поэтому на ее окрик Челубеев даже не прореагировал. Он ждал прямого ответа на свой прямой вопрос, не сводя требовательного взгляда с монаха-великана.

– И я не видел, – ответил тот спокойно, не находя в том ни вины своей, ни беды.

«А теперь наконец берем быка за рога!» – решительно подумал Марат Марксэнович и – взял.

– А знаете почему? – спросил он и, уже не дожидаясь, ответил на свой вопрос сам: – Потому что бога нет!

Решительное это заявление мгновенно вызвало в стане врага переполох: Людмила Васильевна и Наталья Васильевна ахнули и возмущенно зашептались, Шалаумов с Нехорошевым нахмурились и закачали головами, а Светлана Васильевна перекрестилась. Монахи же неожиданно оживились и почти обрадовались: толстяк рассыпался мелким смешком, и великан едва ли не улыбнулся.

– Вот зачем, гражданин Челубеев, ты это сейчас сказал? – обратился о. Мартирий к Челубееву, продолжая едва ли не улыбаться.

Тот удивился, но сделал вид, что не понял вопроса:

– Как зачем? – Про себя же Марат Марксэнович в тот момент думал: «Чтобы тебя, козла бородатого, в лужу здесь посадить, чтобы не пудрил ты людям мозги, не морочил бабам головы», – но при ответе проявил дипломатичность: – Затем, чтобы вопрос прояснить.

– Значит, в твоей душе есть сомнения? – сделал неожиданный выпад о. Мартирий.

– Да нет у меня никаких сомнений, – отмахнулся Челубеев. – «И души тоже нет?» – подумал он тут же, и сомнение в нем шевельнулось, но усилием воли он его задавил, вскинулся и заявил, горделиво улыбаясь: – И души тоже нет! – И, еще немного подумав, прибавил: – Только мясо и кости. – Но надо было довести мысль до конца, и Марат Марксэнович с удовольствием это сделал: – Ну и кишки там, и все остальное…

Светлана Васильевна брезгливо поморщилась, а Людмила Васильевна и Наталья Васильевна посмотрели на нее с сочувствием и превосходством и переглянулись, усмехаясь, – наши, мол, тоже никудышные, но хотя бы молчат.

– «Рече безумец в сердце своем: “Несть Бога”»… – тихо и печально проговорил на это о. Мардарий.

– Что он сказал? – заинтересовался Челубеев, обращаясь ко всем, кроме сказавшего.

Толстяк опять меленько засмеялся и, разводя руками, объяснил:

– То не я сказал-нат, Царь Давид-нат в своем псалме-нат…

– Царь Давид-нат. Не знаю такого, – гордо мотнул головой Челубеев.

– Постой, отец… – обратился о. Мартирий к брату во Христе. – Почему же не прояснить. Значит, ангелов нет, потому что их не видно, души нет, потому что хирурги не обнаружили, а Бога нет, потому что…

– Нет! – обрадованно закончил Марат Марксэнович.

– Нет, – удовлетворенно кивнул о. Мартирий. – Но как же вы, гражданин Челубеев, можете отрицать то, чего нет? На нет, как говорят, и суда нет, а вы всё: «Бога нет, Бога нет!» – тут поневоле закрадывается сомнение.

Сказанное произвело на православных впечатление.

– Боже, как просто! Как все просто, – прошептала Светлана Васильевна и даже обхватила руками голову.

«Всё… – мелькнуло в ослабевшем челубеевском мозгу, но он тут же взял себя в руки. – Спокойно, Марат, без паники. Сейчас скажу… Сейчас…»

– А все очень просто: вы утверждаете, я отрицаю, – объяснил он и облегченно выдохнул.

– Да ничего мы не утверждаем, – спокойно возразил о. Мартирий. – Утверждать, что Бог есть, это как говорить, что воздух прозрачный…

– А сахар сладкий-нат! – вставил свое толстяк.

– А вода мокрая! – выкрикнула Людмила Васильевна так, как будто большое физическое открытие сделала.

«Тебя-то кто спрашивает, курица», – зло на нее зыркнув, подумал Челубеев и встретился глазами с женой.

Она смотрела на него, скорбно качая головой.

«А ты, Марат, – дурак» – такой горестный вывод делали ее глаза, и это оскорбляло больше всего.

«Стрелять не стану – удавлю! Сегодня же ночью удавлю», – окончательно решил Марат Марксенович.

– Так что, гражданин Челубеев, мы не утверждаем, а всего лишь подтверждаем, – закончил о. Мартирий. – Жизнью своей и своим в ней служением.

– Утверждаем, подтверждаем, какая разница? – отмахнулся Челубеев. – Вы мне тогда скажите, что было первым: яйцо или курица? – обращался он теперь не только к священнослужителям, но ко всей противоборствующей стороне.

– Яйцо! – тут же ответила Людмила Васильевна.

– Курица! – не согласилась с ней Наталья Васильевна.

Челубеев хмыкнул. Это была старая домашняя заготовка, и она сработала. Надо было врага запутать, и это наконец удалось.

– А-а, не знаете! – засмеялся он и погрозил православным пальцем.

– Никак! – не согласился о. Мартирий. – Бог был первым. Он все на свете создал, если не ошибаюсь, в третий день творения… – Монах вопросительно посмотрел на Наталью Васильевну как на знатока Бытия, и та подтвердила кивком головы, сделавшись в одно мгновение важной и значительной: мол, не ошибаетесь, именно в третий день это и было, а о. Мардарий закивал так, будто сам при этом присутствовал и, может быть, даже держал в руках ту курочку, щупая ее на предмет яичка.

– И она снесла яичко-нат! – радостно закончил он.

– Боже, как просто, как все просто! – вновь вырвалось у Светланы Васильевны откуда-то из душевных глубин.

Казалось бы, поражение, окончательное поражение, но с Челубеева опять как с гуся вода – засмеялся, переводя все в шутку:

– После того, как петушок ее потоптал! Ничего вы мне не доказали, ни в чем меня не убедили!

– Мы тебя не убедили, Марксэныч, а ты нас и подавно! – совершенно неожиданно заговорил Шалаумов, интонацией, глазами и лицом показывая, что всему должен быть предел.

– Точно! – рубанул ладонью воздух Нехорошев, обозначая существование того самого предела.

Людмила Васильевна и Наталья Васильевна посмотрели на своих супругов удивленно, но с явным одобрением.

– Вот вам к вашей иконе еще одно чудо – немые заговорили! – хохотнул Челубеев и персонально обратился сначала к Шалаумову, а потом к Нехорошеву: – Лично тебе, Геннадий Николаевич, и тебе, Николай Михайлович, я сейчас продемонстрирую данный предел. Влеплю вам по выговорешнику за развал работы и соответственно премии лишу по итогам года!

Услышав это, Шалаумов с Нехорошевым растерялись и вмиг сникли. Удивление и даже гордость за них в глазах их жен сменились досадой и негодованием. «Ну кто вас просил рты открывать?» – читалось в осуждающем взгляде Людмилы Васильевны и Натальи Васильевны.

– Римлянин, – качая головой, едва слышно прошептала Светлана Васильевна и повторила это слово так, что его услышали все. – Рим-ля-нин! – В голосе челубеевской жены причудливо смешивались изумление и возмущение, но, как в самом начале дискуссии, Марат Марксэнович поднял руку и тем же тоном заговорил:

– Не римлянин! Не римлянин, а русский человек, для которого дороже всего на свете правда! Да успокойтесь, получите вы свою премию. Это я для примера сказал. А пример заключается в том, что я в бога не верю, а вы верите, но делать будете то, что я, неверующий, вам скажу. Потому что вы все тут находитесь подо мной!

– Марат, – попробовала остановить его Светлана Васильевна, но, в данном контексте, зря.

Челубеев ткнул в ее сторону пальцем и хмыкнул:

– А ты и подавно подо мной! И днем, и ночью, между прочим…

Светлана Васильевна прижала ладонь ко рту, закрыла глаза и безмолвно замерла.

Стало тихо. Кажется, у всех было такое чувство, что разговор зашел в окончательный тупик, однако Челубеев так не думал. По тактике и стратегии боя перед последним решающим наступлением надо сделать вид, что собираешься отступить, перед рывком вперед сделать шаг назад, и Марат Марксэнович его сделал.

– Ну, допустим! – воскликнул он и, замерев, замолчал.

В детстве у Челубеева была любимая книжка под названием «Занимательная математика», автор – Перельман[45]. Книжка давно потерялась, и больше такой он никогда не видел, но фамилию автора не забудет никогда и, разбуди Марата Марксэновича посреди ночи и спроси: «Кто автор “Занимательной математики”?» – без раздумий ответит: «Перельман!» Маленький Марат особо выделял в книге одну страничку, а на ней одну задачку, в которой доказывалось, что дважды два пять. Деталей, арифметических расчетов Челубеев уже не помнил, но помнил главное. Доказательство начиналось со слова «допустим». Допустим, говорил автор, что два это не два, а, допустим, полтора – что-то в этом роде. Допустим, а дальше все пошло, как по маслу, – легко и убедительно доказывалось то, что всегда представлялось невозможным, ох и ловок этот Перельман! В наше смутное время на своем доказательстве он сделал бы большие деньги, но в советские, в этом плане правильные, времена после демонстрации фокуса обязательно следовало его разоблачение, чтобы ни у кого сомнений в законности материального мира не возникало, вот и товарищ Перельман на следующей странице вынужден был объяснить читателям, как это у него вместо положенных четырех вышло пять. А фокус заключался в том самом слове. Математика – наука точная, здесь невозможен и малейший допуск: два это только два, и именно поэтому дважды два всегда только четыре. Для кого – мимолетная головоломка, математическая шутка, для Челубеева данное доказательство стало жизненной установкой.

Да, математика – наука точная, но куда точней наука жизни, если, конечно, к ней серьезно относиться. Именно так к ней Марат Марксэнович и относился. «Теорема Перельмана» помогала ему расти морально и физически, духовно и карьерно, потому что всегда и везде начальство ценит последовательность и принципиальность. И когда кто-нибудь из подчиненных, оправдывая свою нерадивость, говорил: «Допустим…», Челубеев тут же строго его обрывал: «А вот этого не надо!» И если попадались непонятливые, которые спрашивали почему, коротко, но доходчиво объяснял: «Из-за такого вот “допустим” самолеты на землю падают и дети потом сиротами остаются».

Множество разных слов допускал в своей речи Марат Марксэнович, но только не это, и вдруг – «допустим».

Челубеев сам смутился на мгновение, потому что не ожидал этого от себя, но тут же все себе объяснил. А разве его враги ничего не допускают? Уж у них-то допуск – всем допускам допуск! Они с этого допуска каждый новый день начинают и всю свою жизнь, а заодно и жизнь окружающих под нее подстраивают, у них дважды два даже не пять, а все пятьдесят пять, и такой немыслимый результат им очень по душе приходится!

Допустим, говорят они, бог есть, и дальше пошло-поехало…

Им-то что, а у Челубеева от этого допуска личная жизнь рушится, карьерная лестница заваливается и время на глазах кончается. Ради собственного и близких ради спасения, ради будущего своих детей и грядущих внуков Марат Марксэнович произнес запретное слово и дважды его повторил:

– Допустим!.. Допустим, бог есть…

Враги приободрились и зашевелились, жалкая надежда появилась в их глазах – вот что значит стратегический маневр!

– Ты, Свет, извини, я на досуге без спросу книжонки твои полистал. Там все время говорится, что без бога – никуда. А я – куда. Куда хочу, туда иду, что хочу, то и… Вот вам живой пример… Вот я подхожу к подругам дней моих суровых, для тех кто не знает, представляю: одну зовут Дуся, а другую Фрося. – Тут Челубеев посмотрел на монахов, потому что все остальные знали, что так именует он две свои чугунные гири, которые всегда стояли на коврике в углу кабинета. – И вот я, без бога, совершенно в одиночку беру мою милую Дусю и поднимаю. – Марат Марксэнович сделал, как сказал, – взял и поднял. – А теперь подбрасываю. – Подбросил. – А теперь с переворотом! – Подбросил с переворотом. – А теперь, Фросенька, иди, девочка, ко мне. (В ней, между прочим, не один пуд, а два.) – Па-аднимаю! – Поднял. – Па-адбрасываю! – Подбросил. – А теперь с переворотом! – Фу! – удовлетворенно выдохнул Челубеев, опуская вторую гирю на коврик рядом с первой, и, скромно улыбаясь, обратился ко всем: – Вот так. Все это я без вашего бога сделал! Один! А теперь вы со своим попробуйте… Женщины – не в счет, а вы, мужики! Николай Михайлович, Геннадий Николаевич, кто первый? Ну, не бойтесь, не один ведь – с богом! Ну?

Шалаумов с Нехорошевым опустили глаза. Челубеев знал, что так оно и будет, потому что у первого грыжа позвоночная, у второго пупочная, но подчиненные были нужны ему для отвлекающего маневра. Презрительно хмыкнув и посмотрев на толстяка, он объявил, как на соревнованиях:

– Весовая категория – свыше ста килограмм!

О. Мардарий смущенно улыбнулся и покраснел.

– Ну! – подбодрил его Челубеев. – С таким весом… Да еще и с богом!

– Вес не от здоровья-нат, а от нездоровья-нат… Наследственное-нат… – оправдывался, пряча глаза, о. Мардарий. – Матушка моя-нат, царствие ей небесное-нат, большой телесной полнотой обладала-нат…

Челубеев хлопнул себя по колену.

– Так там же у вас написано – горы будете передвигать, если верите! А вы талдычите: «Верим! Верим!», а сами не то что гору – гирю не можете поднять!

Когда Марат Марксэнович все это говорил, он не смотрел на того, в кого целил, но попадание оказалось стопроцентным – о. Мартирий молча поднялся, подошел к гирям, взял в ладонь за заушину Дусю, присоединил к ней Фросю и, держа обе гири в правой руке, выпрямился. После чего легко, широко, размашисто трижды ими перекрестился, приговаривая:

– Во имя Отца, – раз! И Сына, – два! И Духа Святаго! – три.

Опущенные на коврик, Дуся и Фрося жалобно звякнули и повалились на бок, поверженные.

– А вот тебе с Богом! – азартно и даже зло бросила в лицо мужу Светлана Васильевна, и любой другой на месте Челубеева, услышав подобное, побежал бы заявление на развод подавать, но у Марата Марксэновича были сейчас дела поважней. К тому же он искренне восхитился таким подходом к снарядам и таким исполнением. Сам он так не мог. Точнее, не пробовал.

– А здоровый из тебя ангел выйдет! – выразил Челубеев свое искреннее восхищение, эти его слова всем понравились, все примиряюще засмеялись, а Людмила Васильевна даже захлопала в ладоши.

Далее последовал невозможный еще минуту назад диалог силачей, как нельзя лучше иллюстрирующий широко известное высказывание основателя олимпийского движения Пьера де Кубертена: «О спорт, ты мир!».

– За какое общество выступал? – живо поинтересовался Марат Марксэнович, глядя на монаха.

– «Трудовые резервы», – тем же дружеским тоном отвечал о. Мартирий.

Челубеев скривился, но тон оставил прежним.

– Занимался гиревым спортом?

– Приходилось.

– А почему бросил?

– Штангой увлекся.

– Зря! Штанга вгоняет человека в землю, а гири поднимают ввысь. А знаешь, что раньше гири спортом номер один в России были? Детям – лапта, подросткам – городки, а взрослым – гири. Так и проводил русский народ свой досуг. А вы знаете, что гирю сейчас не купишь? Не производят! Это же подумать только – в России не производят гирь! Кому это надо? Понятное дело кому… Но я верю – гири спасут Россию!

Много подобной чепухи нес еще Марат Марксэнович, как еще говорят, гнал пургу, пока само собой не стало утихать.

– Только одному тяжело здесь это дело поднимать, – нахмурился в конце своего спича Челубеев. – Гири – не шахматы, соперник нужен, равный соперник. А где его взять? Мельчает народец…

О. Мартирий слушал Марата Марксэновича с прежней доброжелательностью, не понимая, да и не пытаясь понять, куда тот клонит.

– А вот, допустим, мы устроим соревнования: «Динамо» против «Трудовых резервов»! – выпалил Челубеев и даже зажмурился, боясь, что собравшиеся увидят в его глазах расчет.

О. Мартирий, однако, не собирался ничего замечать, но и соревноваться тоже не собирался.

– Бессмысленное занятие – спорт. Бессмысленное и пустое, – спокойно и убежденно проговорил он, не став больше делиться на этот счет своими мыслями.

А мысли были, не раз он на эту тему думал. Что такое спорт, особенно сегодняшний спорт? Религия, не знающая границ религия века сего. И подвижники у нее свои, и мученики, и святые. Религия гордой плоти. Олимпиады – вселенские соборы накачанной мышечной массы: быстрее, выше, дальше, больше, да еще кто кого сильней стукнет – вот что такое спорт.

– Потому ты штангу на это сменил? – словно прочитав его мысли, с трудом сдерживая раздражение, Челубеев ткнул взглядом в наперсный крест о. Мартирия.

Монах и раздражения не почувствовал и, благодарно посмотрев на крест, ответил.

– И поэтому тоже.

– Жаль! – выдохнул Челубеев. – Был у меня шанс, последний шанс.

– Какой? – не понял о. Мартирий.

– В бога поверить шанс! – выдал Челубеев и насупился.

Все еще не понимая, монах смотрел удивленно и молча. Поднаторев в спорах с атеистами, приезжающими в монастырь подискутировать о существовании Бога, выдвигающих в качестве аргументов все ту же курочку и яичко, о. Мартирий знал, как себя в подобных случаях вести, но в монастырской жизни он совсем растерял необходимые человеку навыки житейской хитрости, которых, по правде сказать, и до монастыря не имел.

– Не понимаешь? – спросил Челубеев и усмехнулся.

– Никак, – мотнул головой о. Мартирий.

– Что же тут непонятного? Если я, допустим, побеждаю, то это для меня одно будет, а если, допустим, ты – другое, прямо противоположное…

Зная своего мужа как облупленного, Светлана Васильевна видела, что он хитрит и затягивает о. Мартирия в какую-то ловушку. «Не делай этого!» – рвался из ее груди крик, обращенный одновременно к мужу и к монаху.

О. Мардарий пребывал в еще большем смятении. Толстяк хотел вмешаться в разговор, но не знал, как это сделать, отчего ерзал на стульях, громко пыхтел и ломал пальцы, но, одинаково толстые и, как сосиски, бескостные, они не желали ломаться.

Людмила Васильевна и Наталья Васильевна возмущались безмолвно, обмениваясь многозначительными взглядами, мужья же их возмущенно уставились в пол, боясь еще что-нибудь сказать, за чем могла последовать расплата в виде лишения премии.

А о. Мартирий ничего этого не замечал – ему было интересно, что еще скажет его собеседник.

– Кто победит, того и правда! – уточнил свой тезис Челубеев. – Ты побеждаешь – бог есть! Я – нету!

О. Мартирий вздохнул, собираясь возразить, но Марат Марксэнович его перебил:

– Ладно, не так! Давай так… Если ты будешь победитель, я все тут бросаю, крещусь и иду к тебе в монастырь!

Не в силах происходящее остановить, Светлана Васильевна нервно поднялась, подошла к окну и стала смотреть вдаль, выключая себя из происходящего.

– А если я побеждаю, тогда ты все это с себя снимаешь и идешь служить сюда, к нам, в мое подчинение! – закончил Марат Марксэнович свои апрельские тезисы и облегченно выдохнул, как выдыхает начинающий автолюбитель, успешно совершивший опасный обгон.

И после гораздо более простых, лично для него ничего не значащих предложений о. Мартирий надолго задумывался, услышав такое, он, казалось, задумается навсегда. Но тут склонный к задумчивости монах не думал ни секунды и решительно кивнул:

– Согласен!

Чтобы не упустить момент, Челубеев торопливо протянул монаху руку с целью закрепить договор и узаконить. И вновь, нисколько не медля, не раздумывая, о. Мартирий протянул свою монашескую длань…

– Нет!!! – закричала Светлана Васильевна.

– Нет-нат, нет-нат, нет-нат! – затараторил о. Мардарий.

– Нет! – взвизгнула Людмила Васильевна.

– Нет! – взбрыкнула Наталья Васильевна.

– Ну нет, – не согласился Шалаумов.

– Никак нет, – согласился с Шалаумовым Нехорошев.

Вот и мы тоже скажем дружное «нет», потому что не бывает так в жизни, чтобы ни с того ни с сего, вдруг тюремщик отправился в монастырь, а монах в тюрьму. Такое только в кино случается, да и то в плохом. «Хочу в тюрьму», «Хочу в монастырь», боже, какой вздор…

Нет, конечно, в жизни и не такие метаморфозы случаются, но – постепенно, не сразу, а если и сразу, то этому предшествует такой скрытый от глаз процесс, что терпения не хватит за ним наблюдать.

Но как же мы могли?

Как могли на подобный поворот событий решиться?

«Допустим!»

Этот коварный безличный глагол завел нас в дебри недопустимого – слушая Челубеева и глядя на него, мы позволили себе выдумать то, чего на самом деле не было. Извиняет одно: все происходившее затем в кабинете Челубеева в реальности было скучным и неинтересным. Реализм действительной жизни имеет свои унылые параграфы, пункты и подпункты – поднаторевший в них за годы службы Челубеев устроил тогда такой торг, что пересказывать его здесь у нас нет ни желания, ни сил. В конце концов устный договор был заключен на следующих условиях: если в предстоящем силовом единоборстве победит о. Мартирий, то Челубеев снимет со стены портрет Дзержинского и на освободившееся место поместит ту самую, описанную в деталях икону и никогда ее оттуда не снимет. (Причем, что интересно, о. Мартирий не вспомнил, что совсем недавно собирался подарить икону Светлане Васильевне. «Ей нужнее». А теперь, выходит, нужнее Марату Марксэновичу? Что ж, лицо духовное – ему виднее, впрочем, это сам Челубеев предложил.)

Но мы отвлеклись…

Если же верх берет Марат Марксэнович, то о. Мартирий никогда больше не появится на территории ИТУ 4/12-38, а с ним, разумеется, заодно и о. Мардарий, и это условие было выдвинуто Челубеевым.

– Другого пришлют, – оторвавшись от окна, у которого все это время стояла, бросила в сторону мужа Светлана Васильевна, хотя по тону ее было ясно, что это для нее неприемлемо.

– С другим разберемся по-другому, – по-волчьи зыркнув на жену, пообещал Челубеев.

Встревоженный, перепуганный даже о. Мардарий подавал брату во время мировозренческого торга всяческие напоминающие о себе знаки, как то: сопел, кряхтел и даже сдавленно стонал, но о. Мартирий не слышал и в сторону толстяка ни разу не глянул.

Перекрестившись трижды челубеевскими гирями, монах-великан на глазах стал меняться – благодушие, мягкость и плавность появились вдруг в его взгляде и жестах, и эти такие чуждые, не свойственные ему внешние проявления больше и больше захватывали все его жесткое бескомпромиссное естество.

– Ну что, по рукам?! – притоптывая в радостном нетерпении, предложил Челубеев, и о. Мартирий поднялся и протянул свою ладонь.

А дальше случилось любопытное: в атмосфере тягостной тишины и неодобрительного со всех сторон молчания скованные железным своим рукопожатием тюремщик и монах замерли, глядя один другому прямо в глаза, как делают это перед важным поединком боксеры-профессионалы. (Причем, что интересно, несмотря на значительную разницу в росте, глаза их находились на одном уровне, и как, почему это происходило, понять решительно невозможно, потому что о. Мартирий, кажется, в тот момент не приседал, а Челубеев точно не взлетал. Но – что было, то было.)

И – замерли, надолго замерли, и пока они так, замерев, стоят, мы можем попытаться проанализировать, кто в результате заключенного договора выиграл и кто проиграл.

Все без исключения договоры называются равноправными и обоюдовыгодными, но никогда таковыми не являются, в выгоде большей или меньшей пребывает партнер более сильный или более хитрый, что и выясняется по мере выполнения договора.

Вначале рассмотрим нежелательный для обеих высоких договаривающихся сторон исход – поражение. О приобретениях тут говорить не приходится, а только о том, кто больше потеряет. Начнем с инициатора или, если угодно, зачинщика. На первый взгляд, Челубеев не теряет ничего. Ну, подумаешь, икона в кабинете будет висеть, у кого они теперь не висят? У того же начальника К-ского УИНа целый иконостас в углу нагроможден, а на церковные праздники он еще и лампадку запаляет.

Значит – ничего?

Ничего…

А измена жизненным принципам, которые для Челубеева не просто слова? А память об отце, заведующем кафедрой научного атеизма? А завет томящегося в неволе родного дяди никогда не снимать со стены портрет святого чекиста? Вот вам и ничего…

Теперь возьмем о. Мартирия. Тоже, кажется, немного теряет. Вернется в свой монастырь, бухнется в ноги настоятелю: так, мол, и так – согрешил. Ну пожурят, ну поругают, ну епитимью наложат, которая по своей строгости даже на пятнадцать суток не тянет.

Тоже вроде ничего?

А община храма во имя Благоразумного разбойника, для которой он является цементирующим раствором, она без него, скорее всего, рассыплется, упадет, как карточный домик. А сестры, которые от него без ума? А Светлана Васильевна? Не ничего, а тоже очень даже чего!

Так что в случае своего поражения каждая из договаривающихся сторон теряла всё или почти всё.

Победа же только на первый взгляд давала какие-то привилегии победителю.

Ну не будет о. Мартирий больше появляться в «Ветерке», разве тем самым Челубеев приблизит к себе опасно отдалившуюся супругу? Да еще больше отдалит!

Или что с того, что в кабинете воинствующего атеиста появится икона? Он что, креститься на нее будет, прежде чем очередной приказ подписать? Нет, конечно.

Нет, нет, сложившееся на момент заключения неразумного этого договора положение (по латыни – статус-кво) для обеих сторон было бы предпочтительнее, но… Ясно, как же прав был незаслуженно ныне забытый Николай Алексеевич Некрасов, когда еще отметивший одну характерную черту русского мужика, каковыми по сути своей были и остаются полковник внутренних войск Марат Челубеев и православный иеромонах о. Мартирий (Коромыслов), несмотря на все их звезды и кресты:

Мужик, что бык, втемяшится

В башку какая блажь

Колом ее оттудова

Не выбьешь…

Стальным своим рукопожатием Марат Марксэнович и о. Мартирий бездумно и безжалостно сложившееся положение разрушили, хрустнуло несчастное статус-кво меж их мужицких лап, как то куриное яичко, и докажи теперь, что было первым.

Ну, вот мы уже все варианты рассмотрели, а ладонь Хозяина по-прежнему мертво сцеплена с ладонью гостя из монастыря.

Сила встретила силу и замерла от восторга.

Боюсь, что они и сейчас так стояли бы, если бы не Светлана Васильевна.

– Я убью тебя, – слова эти она произнесла тихо, шепотом, но все находящиеся в кабинете их услышали, потому что, согласитесь, особенные это слова. Их произносят довольно-таки часто, и далеко не всегда они означают желание и готовность убить. Их, к примеру, произносят нередко любимые своим любимым и даже матери детям, но означать они могут лишь одно: «Я люблю тебя».

Однако в данном случае речь шла не о любви.

Светлана Васильевна произнесла эти слова так, будто в самом деле хотела сейчас кого-то убить. Представилось, что относятся они к одному из застывших в рукопожатии, вот только непонятно – к кому, потому, пытаясь понять, все разом на них глянули. Сами же Марат Марксэнович и о. Мартирий повернули головы к Светлане Васильевне и вопросительно на нее посмотрели.

А она стояла ко всем спиной и смотрела в окно вниз, на площадь, где недавно встречали монахов.

«Может, послышалось?» – с надеждой подумали все, но:

– Я убью тебя!!! – теперь уже прокричала Светлана Васильевна, развернулась и, не глядя ни на кого, да, похоже, и не видя, опрометью выскочила из кабинета.

Только тогда разомкнулось историческое рукопожатие двух великих мужей новейших российских времен, и мгновение погодя все, за исключением, правда, о. Мартирия, который, в силу своего роста, и так видел происходящее за окном, кинулись к тому месту, где только что стояла Светлана Васильевна, и посмотрели туда, куда она только что смотрела…

Наверное, можно было бы попытаться реакцию всех на видимое за окном описать, переходя от лица к лицу, от одного нашего героя к другому, фиксируя их мимику и жесты, и, художественно приукрашивая, нагнетая атмосферу и сгущая краски, но и подобные творческие усилия вряд ли передадут суть происходившего в тот момент в кабинете начальника ИТУ 4/12-38. И дело даже не в немощной руке автора, не в корявости его пера, что, как говорится, на виду, но в том, что все неоднократно вышеупомянутые персонажи, которых, вследствие важности описываемого момента, необходимо еще раз перечислить, все: Геннадий Николаевич Шалаумов и Николай Михайлович Нехорошев, их законные супруги Людмила Васильевна и Наталья Васильевна, соратник и сподвижник о. Мартирия – о. Мардарий, сам о. Мартирий и его и всех здесь противник и антипод – Марат Марксэнович Челубеев видели в окне то, чего не может быть, что исключают законы природы и теория Дарвина, по сути – невозможное, и тем не менее это было, и они это наблюдали – какой может быть реакция на невозможное?

Только невозможная…

Но ведь невозможное и описать невозможно.

Это, знаете, как если бы воздух вдруг перестал быть прозрачным, сахар сладким, а вода мокрой.

Тут вы можете, конечно, заявить: «А не проще ли вместе с нашими героями выглянуть в окно и в глагольной конкретике зафиксировать происходящее на площади перед зданием администрации исправительно-трудового учреждения?»

А вот это увольте, это пусть те, у кого перо совсем уж стыда не ведает, к Венечке Малофееву, например. Мы же прибегнем к помощи спасительной метафоры, ухватимся за последнюю эту соломинку, не имея ни сил, ни желания называть вещи своими именами. И тут не нужно подбирать синонимы, потому что единственно верную, да и единственно возможную метафору подарила нам в тот самый момент Людмила Васильевна Шалаумова, а все остальные, включая даже духовные лица, подтвердили ее точность судорожным кивком головы. Всего в два слова уложилось недопустимое, невозможное, немыслимое, что происходило в тот момент в «Ветерке» на площади перед административным зданием, называемом многими Белым домом, у всех на глазах, и вот они, эти два слова:

– Конец света!

Глава пятнадцатая

Конец операции «Левит»

Ровно в 16. 00 разведка донесла: сидят у Хозяина, пьют чай с сушками, говорят про конец света. Источник надежный – хозяйская секретарша. Уже три месяца, сама того не подозревая, Юля работала на Игорька. Как таковой вербовки не было, Игорек играючи влюбил в себя юную мать-одиночку, когда та писала студенческий реферат на тему «Этимология прозвищ (кличек) на примере заключенных ИТУ 4/12-38». Игорек консультировал – врал как сивый мерин про чужое погонялово и, время от времени переводя разговор на себя, давил на жалость. Давил, давил и додавил – влюбилась Юлечка.

«Любовь как костер – палку не кинешь, не разгорится» – эту простую мужскую истину Игорек знал с детства, и у него имелась возможность подбросить дровишек в костер Юлечкиных чувств – когда она читала ему вслух текст своего реферата в приемной Хозяина, а самого Хозяина срочно куда-то вызвали. Игорек не сделал этого, потому что знал и другую мужскую истину: из хера сала не натопишь – костер вспыхнет и прогорит, а ему нужен был огонек пусть маленький, но постоянный, – сидеть еще долго. Подкладывая по щепочке с подветренной стороны, втирал секретарше про оставшуюся на воле девушку, тоже красивую, но глупую и алчную. Имя подходящее на ходу придумалось – Вероника. Веронике нужна была не Игорькова любовь, а бабки его отчима – нового русского. Тот – мужик неплохой, но слабохарактерный – деньгу зашибать умеет, а в отношениях с женщинами – тряпка тряпкой. С будущей Игорьковой матерью он учился в одном классе и тогда же безнадежно в нее влюбился. Но мама отдала себя другому – курсанту летного училища, который и стал Игорьковым отцом. Отец разбился во время планового ночного полета – засланные в часть чеченцы подлили в топливо воды. Отец мог катапультироваться, но внизу лежал спящий город. Мать вышла за бывшего одноклассника не из корысти, из-за сына, но лучше бы она этого не делала! А чуть позже появилась Вероника, она танцевала в стрипбаре у шеста и отдавала свою любовь за деньги. Игорек увидел ее на улице и влюбился с первого взгляда. Он еще не знал, чем она занимается, но если бы и знал, это ничего бы не изменило. Чтобы любовь не отдавать другим, Вероника требовала денег у Игорька. Отчим жадным не был, но брать их у него Игорьку не позволяла гордость. Он решил добыть деньги сам и пошел на дело… (Еще по своим прелестным письмам заочницам Игорек заметил – чем больше бабам гонишь, тем больше они верят, и, видя перед собой широко раскрытые, полные слез Юлечкины глаза, гнал азартно и легко.) Завистливые конкуренты несколько раз покушались на отчима, но, не сумев до него добраться, отыгрались на жене – один отморозок плеснул в лицо Игорьковой матери соляной кислоты. Это случилось уже тогда, когда Игорек был под следствием. Теперь его красавица-мамочка выглядит, как будто по ее лицу проехал гусеницами танк, а отсутствующие глаза она скрывает большими черными очками, как певица Диана Гурцкая. Вероника же этим воспользовалась: устроившись к отчиму домработницей, залезла к нему в постель и теперь фактически им руководит. Нередко случается, что несчастная Игорькова мамочка входит в спальню мужа, а они лежат там голые. Мама не видит, но все чувствует и ужасно страдает. Но, может быть, не меньше страдает Игорек, ведь он по-прежнему любит Веронику.

– Но как же ты можешь ее любить?! – восклицала Юлечка, сжимая потные ладошки в кулачки.

Игорек молчал, вздыхал и неохотно отвечал:

– Любовь не картошка, не бросишь в окошко.

– Да, да, да! – соглашалась Юлечка, глотая слезы, и отворачивалась, чтобы скрыть свои чувства – ведь и она теперь любила того, кого любить не должна.

…Информацию о дружеском чаепитии и эсхатологических изысканиях в кабинете Хозяина принес на хвосте шнырь Сорока. Электрик по профессии, Сорока частенько бывал в Белом доме, ремонтируя старую проводку, попутно выполняя роль курьера между секретаршей и старостой. Не бесплатно, но конфиденциально. «Сидят, пьют чай с сушками, говорят про конец света». Игорек замерз до кишок, его колотило изнутри и покачивало. Всю общину колотило изнутри и покачивало.

Уже не пели.

Пробегающие мимо зэки не останавливались, чтобы поглазеть на замерзающих православных – скользили на ходу равнодушным взглядом и торопливо скрывались в подъезде жилого корпуса, прячась в тепло.

«Они от мира сего, а вы должны быть не от мира сего», – не раз говорил о. Мартирий.

От мира, не от мира – мерзнут все одинаково!

Хорошо вам в тепле, с чайком о конце света рассуждать…

И с кем?!

С Хозяином, который хуже Иуды, хуже Пилата, хуже книжников и фарисеев, вместе взятых, веру православную ненавидит! Что он может знать про конец света, что может понимать? В общине данный вопрос неоднократно обсуждался, особенно, когда читали вслух поразившую всех книгу «Россия накануне второго пришествия». Все были согласны – будет, причем скоро, а возможно, и очень скоро. Игорек в обсуждении не участвовал, а когда община вежливо поинтересовалась мнением старосты, сказал первое, что в голову пришло.

– У каждого свой конец света.

Сказал-мазал, а как в воду глядел – лично для него конец света может наступить уже сегодня, причем по следующему сценарию: сначала мыши, которые снова в православном храме, как в буддийском дацане, хозяйничают, потом Авраам с лицом о. Мартирия, закалающий собственного сына с лицом Хозяина под сенью крыл десятипудового мордатого ангела о. Мардария, и, наконец, самое главное и самое страшное – «Левит»…

– Дура-ак! – не оборачиваясь, закричал Игорек срывающимся голосом.

Община за спиной вздрогнула, заволновалась, загудела, и из гула родился гулкий топот кирзовых сапог. Дурак подбежал и встал напротив, ожидая приказаний своего старосты. Худой, как велосипед, одетый кое-как, с застегнутыми через одну пуговицами, он наверняка замерз больше Игорька, одетого предусмотрительно тепло, но при этом широко улыбался. Это вызвало у Игорька раздражение. Но еще больше его раздражал розовый шрам от памятного удара мышеловкой на лбу Дурака – там тоже получалась улыбка. Две улыбки на одной роже – это уж слишком.

– Чего радуешься? – спросил Игорек, с трудом сдерживаясь.

– Как же не радоваться – отцов встречаем! – объяснил Дурак причину своего приподнятого настроения.

Игорек скривился – он задал свой вопрос, чтобы осадить не в меру ретивого подчиненного, а не для того, чтобы слушать его дурацкие ответы.

– Вонми, Дурак, – предложил Игорек, глядя в мутную даль. – Я вас сейчас покину. Мне нужно сходить в одно место по одному делу. Останешься за главного. Вопросы есть?

Дурак не удивился и не обрадовался, и вопросов у него не было, в самом деле – какие у Дурака могут быть вопросы? Разве что дурацкие…

А вот Шуйца и Десница тут же проявились за спиной – закряхтели, засопели, закашляли.

– Игорек, а как же… – заговорил Лавруха.

– Что? – спросил Игорек, поворачиваясь.

– …если отцы подъедут? – закончил вопрос Налет.

– А это уже не ко мне, он теперь главный.

Игорек указал взглядом на Дурака и усмехнулся, представив, как удивится ничему не удивляющийся о. Мартирий, когда увидит на законном Игорьковом месте не Игорька, а Дурака. А тот все перепутает, превратит торжественную часть в дурацкую. «Не нравится с Игорьком? Попробуй с Дураком! Попробуй, попробуй…» – мысленно адресовал он несправедливому монаху свое мстительное послание.

– А ты куда? – потерянно спросил Лавруха.

– Закурить у кого-нибудь стрельну, – насмешливо ответил Игорек и двинулся в сгущавшуюся до предела предвечернюю мглу, оставляя общину наедине со своей растерянностью и Дураком.

Надо было спешить, но спешить было нельзя. «Ходить спокойно, размеренно, говорить тихо, уверенно», – приказал себе однажды Игорек. Сталин так говорил и ходил. Игорек уже собирался и трубку завести, но помешала та Мартириева проповедь о вреде табакокурения. Шел спокойно, размеренно, а так хотелось рвануть и побежать, как только может бежать смертельно испуганный человек.

Игорек боялся, страшно боялся…

Игорек не боялся голода, не боялся холода, да и самой смерти он не так боялся, как боялся потерять власть. Он знал толк в кайфе, мог сотворить мульку из банановых шкурок и заторчать, но теперь знал точно – ни от какой дури не торчишь так, как от власти. Была в его наркоманском прошлом одна девушка, грузинка, Наргиза, красивая, сидели вдвоем на одной игле. Однажды Игорек сварил мульку и отошел куда-то ненадолго, а она за это время укололась и отошла насовсем.

Лежала, как живая.

Игорек набрал шприц, лег рядом и укололся…

Нет, он не хотел смерти, он хотел кайфа. Жажда кайфа сильней страха смерти, но жажда власти сильней жажды кайфа. Да, он не любил читать и писать, не умел петь и рисовать, не любил трудиться, но он умел властвовать, и от этого редчайшего во все времена умения все вокруг читали и писали, пели и рисовали, и трудились, трудились, трудились!

Власть – понятие это чрезвычайно занимало Игорька.

Откуда она берется и куда исчезает?

Он даже задал однажды этот вопрос о. Мартирию.

– От дьявола и к дьяволу, – ответил тот и удивился: – Зачем тебе?

– Да так… – уклончиво проговорил Игорек. Это был один из тех многочисленных случаев, когда он не был согласен со своим духовным отцом.

Власть приносит порядок, разводит и строит.

Так Мао целый миллиард китайцев развел и построил.

Власть заставляет подвластные ей массы верить. Верить в то, во что не верит сама.

Так Сталин заставил всех в себя поверить. Развел, построил и заставил. Вот и Игорек – разводил и строил, и заставлял верить в то, во что не верил сам. Конечно, «Ветерок» не Китай, народу тут меньше, но ведь и здешние архаровцы – не послушные китаезы, которые, что ни прикажешь, – хоть воробьев руками ловить, хоть сталь варить у себя на кухне, сделают – переловят и сварят. А у Сталина был Берия, да и народ был еще не такой испорченный.

А Игорек тут один, один на один с теми, кто спит и видит власть у него отхватить.

Он часто сравнивал себя с отцом всех народов. С царями – нет, царями рождаются. Иван Грозный, оказывается, с семи лет был на троне, и его тоже все хотели сожрать. Сравнивать нельзя, но учиться у царей можно. Игорьку очень понравился фильм «Иван Грозный», особенно то место, где царь посадил на трон дурака и стал смотреть, что дальше будет.

Ударивший в затылок порыв ветра вместе с ледяной пылью принес и слова акафиста:

Иисусе пречудный, ангелов удивление,

Иисусе пресильный, прародителей избавление,

Иисусе пресладкий, патриархов величание,

Иисусе преславный, царей укрепление.

«Хорошо без меня поют, – горько усмехнулся Игорек. – Быстро ты, Дурак, на новом месте освоился. Посмотрим, как освоишься в петушатнике».

Теперь можно было идти быстрее, и Игорек пошел быстрее. Он шел на «промку», где был уже сегодня утром, уверенный в том, что переписанный в трех экземплярах Левит лежит и ждет его в его персональном шкафчике. Он был настолько в этом уверен, что даже взял с собой трехлитровую банку сгущенки в качестве премии переписчику, но шкафчик оказался пуст. Это было настолько неожиданно, что на какое-то время Игорек забыл про сгущенку, которую тут же кто-то закрысил. О. Мартирий не спрашивал про Левит, и Игорек не напоминал, но месяц прошел, сегодня ровно месяц исполняется с того дня, как была наложена проклятая епитимья, и больше он тянуть не мог, кровь из носа Игорек должен завтра причаститься. Раньше он причащался раз в две недели, два раза в месяц, шесть раз в квартал. «Мы народ больной и лекарство должны почаще принимать», – не раз говорил о. Мартирий. Игорек не считал себя больным, но, утверждая в общине свое первенство, причащался чаще всех. Шуйца с Лаврухой – раз в три недели, остальные – ежемесячно. Так Игорек решил и строго следил за выполнением установленного правила. А тут сам целый месяц не причащался. Никто ничего не говорил, но, без сомнения, все об этом думали.

Сегодня ночью Игорьку приснился сон: он весь седой-седой – паче снега убелился, и настолько это было реально, что Игорек проснулся, вскочил и кинулся к зеркалу. О. Мартирий приказал снам не верить, даже запрещал их другим рассказывать. «Увидел и забудь!» Конечно, смотреть сны он запретить не может.

Никак…

Да как их забудешь, если они из головы не выходят?

И как не верить, если сбываются?

Игорек видел сны редко.

Но метко.

Так, еще в тюрьме, накануне оглашения приговора он съел во сне девять бубликов: пять с маком, четыре без. Дали девять лет. Пять отсидел – с маком, остались – без, и скоро он узнает, что это значит.

А накануне того дня, когда неожиданно для всех, а главное, для себя, Игорек оказался сидящим на коньке крыши солдатской чайной, ему приснился следующий сон: червяк не червяк, мокрица не мокрица, сороконожка не сороконожка – хилое ничтожное насекомое одним своим концом прилипло к серой доске, а другим бьется в разные стороны, извивается, сворачивается, живые петли образуя.

«Может, седые волосы приснились к пропаже сгущенки?» – подумал Игорек, набирая ход, и тут же отверг такое предположение как слишком мелкое, не заслуживающее внимания. Несомненно, сон этот относился к операции Левит, и очень скоро он узнает, что означали седые волосы.

Перед мысленным взором Игорька прошли все этапы операции – не было ли где ошибки?

Нет, не было!

Хозяин с Кумом со стульев попадали бы, если бы узнали, что заявление чушков о переименовании их отряда в отряд имени Степана написал сам Игорек. И подписи намеренно плохо подделал. Правда, не все успел переписать из общего списка, написал внизу «и др», но это тоже пригодилось. А потом подсунул его раззяве Юльке. Про коварную Веронику втирал и подсунул, когда та входящие регистрировала. Да у нее в делопроизводстве такой бардак, что можно чёрта подсунуть – зарегистрирует и подошьет!

А как он развел опущенных?

Разве мог кто из них подумать, что Игорек будет иметь дело с самым из них последним?

Чтобы никто не видел, что тот делает, и чтобы никто не мешал, Игорек устроил его в санчасть в отдельную палату, так как рядом с опущенным никто лежать не согласится. За деньги Пилюлькин клал в санчасть любого и если не лечил, то лежать не мешал. Поэтому санчасть называли в «Ветерке» платным санаторием. Такса опущенного была выше обычной втрое, но Игорек за ценой не стоял. И там он нисколько не засветился, даже Пилюлькин не догадывался, что за мнимым больным чушком стоит Игорек. В том, что он устроил кого-то в санчасть, не было особого криминала, если бы это был кто-то из общины и даже из другого отряда, но не из 21-го. «Игорек свою зазнобу в санатории обхаживает», – примерно так могли описать ситуацию поганые языки, и это, конечно, Игорьку было не нужно. Санчасть была хороша еще и тем, что Игорьку не приходилось давать в руки чушка священный текст – Библия лежала там в каждой палате, их прислали туда какие-то баптисты.

Не хотелось верить, что чушок его кинул.

Хотя такой может кинуть.

Да любой может кинуть!

Тоска и безысходность схватили Игорька за горло еще утром и весь день не отпускали. Подобное в его жизни случалось, и тогда он бросал всё и уходил. Впервые он бросил всё и ушел, а точней – уехал, когда ему не было еще тринадцати лет: вскочил на подножку проходящего мимо товарняка, вытащив предварительно у матери все ее деньги. Мать звали не Виолеттой, ее звали Зиной – Зинкой. «Зинка – честная давалка» – так в округе называли Игорькову мать. И умерла она не потому, что выпала из окна в процессе мытья рамы, а, как было написано в рапорте участкового, «вследствие отравления рвотными массами», попросту – захлебнулась, пьяная, собственной блевотиной. И жили они не на девятом этаже многоэтажного дома, а в длинном одноэтажном бараке, в комнате с одним никогда не мытым окном. Когда-то барак принадлежал железнодорожному ведомству, но со временем стал бесхозным, никогда не ремонтировался и нигде не числился. Он стоял чуть не у самых рельсов на краю большой узловой станции. (Если в тех местах про человека говорили: «Он с узловой», это означало, что человек это последний, опасный, ни на что хорошее негодный, одним словом – конченый.) Одну половину барака со своим входом занимала многочисленная цыганская семья Череповских, промышлявшая гаданием, смертельно опасными лудильными работами, торговлей порнографическими картами, ну и, конечно, воровством, вторую – спившиеся машинисты, туберкулезники-кочегары и одноногие сцепщики вагонов, время от времени дравшиеся меж собой костылями. Матери комната досталась по наследству от ее отца – составителя поездов и располагалась у самого входа в барак, поэтому Игорькову мать называли еще «Зинка – мимо не пройдешь». Но на это прозвище мать обижалась, а честной давалкой сама себя не без гордости называла. Она зарабатывала на жизнь предоставлением всем желающим сексуальных услуг, никогда не называя за них цену. «Сколько не жалко», – говорила Зинка, привычно распахиваясь. Мать была невысокая, круглолицая, светловолосая, пышногрудая и на отсутствие клиентов не жаловалась.

Особенно в период отпусков.

Узловая стояла на южном направлении, а направление то праздное – на юг ехали не за туманом и за запахом тайги, а за дешевым советским развратом. Для нетерпеливых по своей природе мужиков юг начинался уже тогда, когда поезд покидал перрон своего вокзала и с глаз скрывались трубы постылого завода. И не только для холостых и тех, кому удалось оторваться на время от семьи, но и для обремененных в пути женой, детьми, а то еще и тещей… Помимо пышной груди и всегдашней распахнутости было в Зинке что-то, что заставляло мужиков отставать от своих поездов, чтобы потом их кое-как догонять, а иной раз и задерживаться в барачной комнатухе на недельку-другую, пока не пропивались до конца отпускные и заначка.

Детей у честной станционной давалки было семеро – пять мальчиков и две девочки, еще одна девочка умерла во время родов, и одну мать нечаянно заспала. На вопрос: «Зачем ты их рожаешь?» – Зинка отвечала охотно и доверчиво: «Чтоб за проституцию не посадили».

Ее и не сажали.

Время от времени на мать что-то находило – она покидала перрон и целиком посвящала себя семье: усаживала всех своих детей в ряд, указывала на одного пальцем и, напрягая память, утверждала: «Ты от генерала!» – а потом на другого: «А ты от кочегара!» И все вокруг начинали хвалить первого и хулить второго; в отместку сын кочегара тут же давал затрещину мнимому генералову отпрыску, а тот не задерживал сдачу, делалось весело и шумно, возникала куча мала, и, умильно глядя на свое расшалившееся потомство, Зинка счастливо смеялась, смущенно закрывая лицо ладошками.

Чернявый, как кочегаров, и головастый, как генералов, сызмала сознающий собственную исключительность Игорек не дорожил своей семьей и уже к десяти годам готов был покинуть родовое гнездо. Он ненавидел мать, терпеть не мог сестер и презирал братьев. И так называемая малая родина вызывала у него недетское отвращение. Любимым занятием его было наблюдать за соседями-цыганами, при всей внешней бестолковости их жизнь подчинялась строгому порядку: мужчины пили водку, играли в карты, шумно ссорились и время от времени дрались на кнутах – кто кого сильней посечет. По вечерам со своего отхожего промысла возвращались их носатые крикливые жены, и тех, у кого день оказался неудачным, мужья громко и показательно лупили. Игорькову мать цыганки открыто презирали и часто говорили об этом вслух, а ее детей предпочитали не замечать. Впрочем, и своих они не очень жаловали. Цыгане-мужчины относились к Зинке снисходительно и не без мужского интереса, впрочем не пытаясь ее купить. Говорили, что это запретил делать Гриша – глава рода Череповских, иногда его даже называли бароном. Он был длинный, худой, очень смуглый, с орлиным носом и нездешним гортанным голосом. Лохматый, нечесаный Гриша любил бродить по двору босиком, приветливо оглядывая свои владения. Вообще, он был миролюбив, но родом своим правил жестко – по его приказу однажды до смерти забили цыганку, которая попыталась поправить свое материальное положение известным женским местом. В бараке держался устойчивый слушок, что Игорек от Гриши, хотя, кроме черных волос, никакого внешнего сходства не обнаруживалось. Но и то правда – Гриша к Игорьку благоволил: то даст щелбана, то взъерошит на голове волосы, а то и карамелькой одарит.

Сам же Игорек категорически возражал, если его называли цыганенком. С теми, кто был слабее, расправлялся в ответ напрямую, более сильным мстил исподтишка, взрослым делал гадости. А когда цыганенком его назвала двенадцатилетняя Гришина дочь Анютка, повалил ее на огороде в цветущую картошку и сделал то, что на его глазах делали с матерью проезжие мужики. Правда, делать это Игорек не собирался – он только хотел ее повалить, а сам встать и пойти дальше.

Но не встал и не пошел.

Анютка нравилась Игорьку, и он ей тоже нравился.

Игорек окончательно понял, что произошло, когда поднялся на колени и увидел, что его белая майка на животе вымазана кровью.

Они лежали в теплых от солнца и мягких, недавно окученных грядках цветущей картошки, резко пахнущей чем-то запретным, как то, что сейчас произошло, боясь поднять головы, чтобы не быть замеченными, и решали, как жить дальше.

Анютка плакала.

Цыганские девочки начинали заниматься сексом в ее возрасте, и взрослые цыгане смотрели на это, как на досадную неизбежность, при одном непременном условии – только с цыганом. Игорька цыганенком дразнили, но не считали.

Он был чужим, русским. Но это не все… Светловолосая, голубоглазая Анютка была Гришиной любимицей, и он объявил однажды, что отрубит голову тому, кто к ней притронется, и было очевидно, что отрубит.

– А если мы правда брат с сестрой? – всхлипывая, спрашивала Анютка, еще больше заливаясь слезами.

И на это Игорьку было нечего сказать. Бежать решили не мешкая, пока не вернутся цыганки и с первого взгляда на Анютку всё поймут. Прежде чем расползтись на четвереньках в разные концы огорода, договорились встретиться через час на станции и сесть в любой поезд дальнего направления. Игорек пришел домой, вытащил из лифчика пьяной спящей матери завязанные в носовой платок деньги и побежал на вокзал. Он не стал дожидаться Анютку, прыгнул на ходу в товарняк, проревел с час, сидя на подножке, прощаясь со своей первой и, как оказалось, единственной в жизни любовью, унося в себе патологический, на всю жизнь, страх перед цыганами.

Так кончилось детство, которое Игорек не любил вспоминать, похоронив в памяти непутевую мать прежде ее смерти. Ни братьев, ни сестер своих он не искал, как, впрочем, и они его: неведомые, но определенно разные отцы психологически превалировали над общей матерью, и, будучи еще детьми, они не ощущали братского родства, а став взрослыми, и подавно.

А вот мать неожиданно о себе напомнила. Еще в тюрьме, находясь под следствием, он получил письмо, написанное круглым, с завитками почерком.

Читая его, короткое и легкомысленное, Игорек не верил, что это написала непонятно как его обнаружившая мать, но, увидев на обратной стороне тетрадного листа обведенную карандашом маленькую детскую ладошку, под которой было написано: «А это твой новый братик Ванюшка передает тебе привет», понял – она.

За проституцию уже не сажали, но мать продолжала рожать.

Спустя полгода, когда Игорек был в «Ветерке», его вызвал Кум и сказал, что к нему приехала его мать.

Игорек не поверил.

Кум повел его в комнату для встреч с родственниками.

На удивление, мать почти не постарела – улыбалась розовым губатым ртом, приветливо таращила большие навыкате светлые глаза.

Именно тогда Игорек сказал слова, которые потом его самого удивляли, ведь он не читал еще Евангелие:

– Кто? Она? Она моя мать?[46]

Мать заплакала, а Кум растерялся. Такое на его служебном пути еще не встречалось – к матерям зэки относятся с фальшивым уважением и демонстративным пафосом.

Порвав со старой жизнью и начав новую, Игорек ничего хорошего от нее не ждал и, как оказалось, правильно делал: его ловили, били, заставляли на себя работать, пытались изнасиловать, снова били и обманывали, обманывали, обманывали.

И, чтобы не быть обманутым, Игорек обманывал сам – в большом и малом, в мелочах, во всем.

Правда оказалась опасной и страшной, как сама жизнь.

Та страшная и опасная жизнь-однодневка вошла в относительно спокойное русло и сделалась даже отчасти приятной, когда в Ростове-на-Дону Игорек прибился к компании взрослых наркоманов, которые один за одним на его глазах отправлялись, как сами с горькой усмешкой говорили, «в края лучшей охоты». Глядя на них, Игорек отпустил себе года три жизненного срока, но жизнь распорядилась иначе – бросила на зону, чем сняла с иглы, и Игорек долго недоумевал, не понимая, зачем он ей нужен, пока не почувствовал в своих руках власть.

И вот теперь власть, а значит, и жизнь уходила из его рук, утекала, как вода из ладоней, просачиваясь сквозь пальцы. Игорек страшно не любил те ситуации, в которых он не понимал смысла и значения вещей, ситуацию составляющих. Вот и с Левитом – не понимал, почему Левит, а спросить было не у кого. Дважды Игорек просил прочитать ему этот библейский текст – один раз Шуйцу, другой Десницу, и те читали, недоумевая, потому что Игорек не любил Ветхий Завет, говоря: «Ветхий он и есть ветхий». Игорек слушал, внимательно слушал, но ответа так и не нашел. «Пособие для ветеринара, а не священный текст», – подумал он тогда, но вслух этого не произнес, чтобы соратники не заподозрили его в богохульстве. Игорек надеялся завтра, после сдачи трижды переписанного Левита, исповеди и причастия спросить о. Мартирия: «А все-таки, почему Левит?» – и получить наконец ответ, правда, совсем слабой надеждой надеялся. Было время, когда он легко общался со своим духовным отцом, но мыши, Рубель с его художествами и, наконец, Левит превратили духовного отца в чужого дядьку. И страшно представить, чем закончатся их отношения, если, придя на промку, он откроет свой шкафчик, второй ключ от которого дал переписчику, а там ничего нет…

Шкафчик под номером 33 числился за Игорьком с тех пор, когда он еще работал на промке и оставил его за собой для таких вот полуконспиративных дел, платя по мелочи начальнику мехцеха за аренду.

Два года назад Игорек там еще трудился – зажимал в тисках грубо вырубленную железную пластину и обрабатывал рашпилем края.

Норма – сто штук в день.

За невыполнение наказывали урезанной пайкой, грозили ШИЗО.

Это продолжалось целых три года, отчего жизнь сделалась сторонней и бессмысленной.

И однажды Игорек заметил, что начал петли вязать.

О, петля, лучший друг заключенного! Не будь тебя, что бы ты делал, о чем бы думал и мечтал в такие вот беспросветно-серые, бесконечно-долгие осенние вечера?

В безысходности зэковской жизни петля очень часто представляется единственным и желанным выходом.

И в самом деле – чем не выход?

Проигрался в карты – получите, дружки, должок!

Прислала жена письмо, что сошлась на воле с другим, – поздравляю, дорогая, совет тебе и любовь!

Заныкали дачку на КПП – подавитесь, сволочи!

Закрысили в отряде пачку сигарет – курите, гады!

Сколько перевидал их Игорек – посиневших, с вываленным языком и залитой слюной грудью, обделавшихся по полной – поганая смерть, позорная, грязная! За свою короткую жизнь Игорек имел множество разнообразных возможностей с ней навсегда проститься: от иглы, заточки, пули, спецназовского башмака, от чего угодно, но не от петли. Причем он прямо так и формулировал: «От чего, от чего, но только не от этого».

И вдруг петельки стал вязать…

Даже не заметил, как это началось, а заметив, удивился.

Попадет в руки какая веревочка, ниточка или мягкая проволочка, и тут же им какая-то непонятная задумчивость овладевает, и, весь во власти этой задумчивости, петельку вяжет для маленького какого-то человечка.

Усилием воли запретил себе Игорек подобные действия совершать, да видно, от личной его воли уже мало что зависело.

И в целом атмосфера в «Ветерке» была тогда соответствующая, что-то вроде эпидемии самоубийств, а когда кран-балку в мехцехе поставили, начался самый настоящий бум. Кто-то, не припомнишь уже кто, первым догадался поставить технику на службу человеку. Легко и просто – опустил перемычку, привязал петлю, пульт в руки – и на подъем! Зэки – народ азартный, соревнование устроили – кто выше поднимется. И тщеславный – посмертная, но слава. Комиссии, то-сё, Хозяин рвал и метал, но без кран-балки в мехцехе тоже нельзя. Ключи оставили только начальнику, строго-настрого ему было запрещено кого-либо рядом с кран-балкой одного оставлять, он и не оставлял, зато сам однажды остался, выше всех начальнику мехцеха подняться удалось – два метра двадцать два сантиметра – в книгу рекордов «Ветерка» был записан, посмертно, разумеется.

Уже потом, когда, так же неожиданно, как началось, наваждение закончилось, Игорек анализировал то свое состояние и сделал вывод, что регулярная трудовая деятельность для него неприемлема – как если бы горного орла заставили ежедневно вместе с курами в тесной придорожной пыли и теплом навозе ковыряться и довольно с ними кудахтать. А еще позже нашел в Писании соответствующие слова: «Где будет труп, там соберутся орлы».

Верно, трупа Игорьку не хватало, отчего сам чуть трупом не стал.

«Ну, так – значит так», – согласился тогда он.

Всех повесившихся в зоне можно было разделить на публичных и приватных, на явных и тайных.

Первыми были те, кто факт своего самоубийства делал фактом общественной жизни – они уходили в небытие так, чтобы все потом ахали и охали, горячо обсуждая предсмертную записку на четырнадцати страницах, как будто сами собирались при этом обсуждении присутствовать, в президиуме восседая. Такие и вешались на кран-балке, чтобы пришедшие из столовой с обеда увидели, как тот, кто еще час назад вместе с ними поганую землю топтал, пребывает теперь на недосягаемой высоте.

Самоубийц непубличных, тайных, общественное мнение не интересовало – эти вешались где попало: в сортире или каком закутке – свяжет бедолага пару длинных шнурков, прихватит один конец к батарее отопления, просунет кое-как башку в петлю, сцепит привычно руки за спиной и – падает вперед лицом, не боясь нос расквасить.

Образно говоря, первые уходили, громко хлопая дверью, вторые ее тихо за собой прикрывали, но в основе того и другого лежало одно. Это на воле наивные люди, узнав, что такой-то в тюрьме повесился, делают сочувственно-торжествующий вывод: «Совесть замучила». Но совесть здесь ни при чем, с совестью всегда можно договориться, не из-за преступления вешались – из-за наказания, считая его несправедливо большим, не раскаяние – обида затягивала на шее петлю.

По личностным характеристикам Игорек был, несомненно, человеком общественным, но кран-балка вызывала у него насмешливое презрение, потому кто только на ней не висел, да и не любил технику Игорек. Но и в сортире мордой вниз в трех сантиметрах от загаженного пола лежать было западло. Единственное, что хотелось, – крикнуть напоследок всем что-нибудь, что надолго запомнится, но как это сделать, он не представлял.

Поскольку Игорек не сам пришел к своему выходу из жизни, а кто-то неведомый привел, то ему же, неведомому, он тогда это право и предоставил, мол, сам решай.

А тот не стал медлить…

Шел Игорек однажды по промке, пинал от тоски носком башмака камушки, а один не камушком оказался, а клубочком, в который был свернут отличный шелковый шнурок. Может, для себя кто готовил, но потерял, а Игорек нашел. Положил в карман, пришел в мехцех, открыл свой шкафчик, и вдруг – да вот же оно, то место, как это раньше его не замечал! Шкафчик капитальный – не шелохнется, а внутри железный прут приварен – не прогнется и не обломится. И место тихое, как в «Ветерке» говорят – безветренное. Правда, если крикнуть на прощание, например: «Фуфлыжники», никто не услышит, но, как говорится, и на том спасибо.

И с каким-то неведомым облегчением Игорек привязал к железному пруту шнурок и легко, натренированно сладил петлю. Там были еще люди, но его не видели. Без малейшего волнения Игорек сунул в петлю голову, затянул на шее и хотел уже упасть, но тут кто-то страшно, как на пожаре, закричал:

– Монахи крест привезли!

И непонятное волнение охватило вдруг Игорька: какие монахи, какой крест, куда привезли, зачем? Понять это все вдруг захотелось, а чтобы понять, надо было все своими глазами увидеть.

…Как и тогда, в день несостоявшегося самоубийства в мехцехе было холодно и пустынно. Игорек прошел мимо длинного ряда шкафчиков и остановился у своего. Здесь решалась его судьба тогда, здесь же она решалась теперь. Прочитав шепотом «Отче наш», Игорек вставил ключ в скважину и осторожно открыл дверцу.

Левита не было, как не было его утром.

Игорек задумался.

Он оставил общину, уверенный в том, что успеет обернуться до подхода монахов, но теперь можно было не торопиться.

Община и все с нею связанное как-то вдруг перестали его интересовать. Его интересовал тот, кто его так жестоко кинул. «Этот не кинет», – подумал Игорек с первого на него взгляда, впервые за много лет так про человека подумал, а он взял и кинул. Он был умный, несомненно умный, и Игорьку захотелось найти его сейчас и, глядя в глаза, спросить: «Как ты думаешь, брат, почему Левит?»

И – всё!!!

И если тот не ответит, Игорек ничего ему не сделает, даже пальцем не тронет, как того Степана…

Неподалеку возился с железякой мужик. Игорек напряг память и вспомнил, что зовут его Конь.

– Конь, – позвал он.

Мужик оторвался от железяки.

– Ты не знаешь, где сейчас чушки работают? На каком дальняке?

– На Большом вроде, – ответил Конь после паузы.

– Вроде или точно?

– Вроде точно…

«Вроде точно»… От нахлынувшей тоски снова захотелось курить, но просить у Коня не стал, сплюнул горькую слюну и двинул на Большой.

На границе двух локалок сидел в «стакане» старшина Гуляйкин, курносый, курчавый и глупый. Может быть, вследствие своей курносости и курчавости он был человеком незлым и даже дружелюбным, но глупость делала его непредсказуемым. Гуляйкин охотно брал, но никогда не считал за это себя обязанным. Такой был человек, и с этим приходилось считаться. Увидев сверху приближающегося Игорька, Гуляйкин широко улыбнулся и в нарушение инструкций стал спускаться вниз. «Чего это он?» – недоумевал Игорек, сам на всякий случай улыбаясь.

Старшина хохотнул и, изобразив движением рук и тела неприличный жест, сообщил чрезвычайно радующую его новость.

– Ну что, вы теперь через своего кота с Хозяином породнились? Ха-ха-ха!

Игорек на всякий случай кивнул, а про себя подумал: «Вылитый наш Дурак, только в Бога не верит».

– Чего, не знаешь еще? – От радости Гуляйкин даже притоптывал сапогом по подмороженному асфальту.

Игорек не сказал ни да, ни нет, потому что не знал, какое из этих слов может открыть автоматический замок железной калитки.

– Ваш котяра хозяйскому бобику засадил по самое некуда! Чего, не веришь? Я своими вот этими глазами видел! Только шерсть летела! Хочешь, на закури. – Гуляйкин протянул сигарету не от щедрости, а от переполненности чувств.

«Ну, вот и закурил, прости, Господи», – подумал Игорек, жадно затягиваясь и делая вид, что слушает с интересом и удивляется. А Гуляйкин продолжал живописать душераздирающую сцену изнасилования церковным котом хозяйской собачонки, которое якобы произошло час назад прямо перед Белым домом.

Игорек настолько в это все не верил, что даже не обрадовался возможному возвращению Котана.

– Вы, говорят, кота своего уже похоронили, а он воскрес и такое уделал! Хозяйка, говорят, чуть не умерла! «Я убью тебя!» – радостно усердствовал, изображая Фотинью, Гуляйкин.

Упоминание ее в таком, казалось бы, приятном контексте не порадовало Игорька, потому что и в это он не верил. Вспомнилась слышанная где-то фраза: «Мир сходит с ума». «Мир сходит с ума, а первым прапорщик Гуляйкин», – развил мысль Игорек.

– Как вашего кота зовут? – поинтересовался Гуляйкин, возвращаясь в свой «стакан».

– Чарли, Котан то есть…

– Молодец, Чарли-Котан! – одобряюще крикнул сверху Гуляйкин.

Замок щелкнул, калитка открылась, и Игорек оказался в спортзоне. Вдалеке, как корабль, возвышался дальняк Большой. Перевозбужденный Гуляйкин даже не поинтересовался, куда Игорек направился, но и он от растерянности не спросил, есть ли в Большом пидоры.

А их там не оказалось.

На всякий случай Игорек прошел весь дальняк от края до края и на выходе обнаружил на полу тлеющий окурок: «Убегаете? – подумал он с просыпающимся азартом охотника. – От меня не убежишь!» И заторопился туда, где возвышался в темноте дальняк Спортивный, а где-то за ним находился пока невидимый Дальний.

Здесь на границе локальных зон сидел прапорщик Жижин, человек желчный и на редкость тупой. Этот не смеялся, как Гуляйкин, и не спрашивал, как зовут церковного кота, из чего Игорек окончательно утвердился в мысли, что у Гуляйкина съехала крыша. Когда Игорек осторожно спросил, не видел ли тот кого из 21-го отряда, Жижин усмехнулся и напомнил: «Отвечать на вопросы заключенных не имею права». А требовать с Игорька за проход три банки печени трески право имел! Игорек пообещал принести в следующее дежурство, зная, что обещание это придется вспомнить – Жижин забывчивостью не страдал.

– Если доживу, – прибавил Игорек к своему обещанию.

– Доживешь, куда денешься, – проскрипел Жужин и открыл скрипучую железную калитку.

«Доживу, куда денусь!» – сердито повторил про себя Игорек.

Дожить до конца срока, чтобы всласть пожить на воле, надеялись многие, за исключением разве тех же чушков. Но на деле это мало кому удавалось, потому что почти никто при этом не учитывал фактор беспрерывности времени и всего в нем происходящего. Годы, проведенные в зоне, на воле напоминали о себе – взглядом и выражением лица, осанкой, привычками, словечками, дурацкими, сделанными сгоряча наколками, отчего желанная когда-то воля тоже оказывалась зоной, хотя и расширенной.

Игорек давно это понял и вел себя иначе.

Гений разводки, он успешно разводил самое время.

В прошлом был один Игорек, здесь, на зоне – другой, а на воле будет третий. И в ту свою будущую вольную и великую жизнь Игорек не собирался ничего отсюда с собой брать. Никаких привычек – чтобы они не тянули с собой прошлое, никакого чифира под сигаретку, ни наколок, ни блатных словечек – этого прошлого нет, и не будет! Община удивлялась, что это он так со своими седыми волосами носится, но разве могли они понять, что не нужны будут там Игорьку седины зоны, и краска для волос отсюда ему тоже там не нужна!

Будущее манило, притягивало к себе, как притягивает чуть шершавая на ощупь, загадочно пахнущая стодолларовая купюра, не Рубелем нарисованная – настоящая, только что из банка, со своим отличным от всех других стодолларовых купюр номером.

Игорек точно знал местоположение своего будущего – Москва.

И не просто Москва, не какое-нибудь Зюзино, а ее центр, – всё, что напрямую подсасывается к Кремлю, – клубы, рестораны, казино, как они там в той жизни говорят – тусовка.

Включая сам Кремль.

Знал Игорек и тех, с кем ему предстоит в той новой жизни общаться, не лично, конечно, но, тем не менее, очень хорошо знал.

Раз в неделю по понедельникам после ужина Игорьку приносили подшивки двух московских газет, на которые ежегодно подписывался на свои деньги аферист Сахарков: «Столичный молодежник» и «Ежедневный бизнесмен». Так как лично получать газеты в зоне Сахарок не мог, их получала библиотека, и он приходил туда и читал их. А Игорьку приносили и читали вслух. Не все, а только две рубрики: «Светская хроника» – для ума и «Уголовная» – для души. Ни политика, ни экономика, а тем более культура Игорька не интересовали, про все это писалось длинно, скучно, непонятно. В светской и уголовной хронике было на самом деле все: и политика, и экономика, и та же культура, но присутствовало это невидимо, между строк. «Про Наума есть?» – первым делом спрашивал Игорек чтеца, и тот начинал читать про олигарха Наумова, без упоминания которого не обходился, пожалуй, ни один номер этих двух изданий. То был гений разводки, которого Игорек ставил даже выше себя. «Я чист перед своей совестью». Игорек даже за голову схватился, когда Лавруха процитировал эти слова Наума. «Это же мои слова, мои, и сказал их он! И не вам меня судить, не вам обвинять меня в убийстве пидора! Убивал, не убивал – не ваше дело. Главное, что говорит моя совесть. А совесть моя говорит: “Ты чист, Игорек”». И слушая его выступления и интервью, всей своей продырявленной шкурой Игорек чувствовал – Наум разводит тех, о ком говорит и с кем говорит. А когда видел в программе «Время» его одинокую фигуру, идущую к трапу самолета, чтобы сесть в него и полететь выполнять очередное задание Президента в интересах страны, понимал: разводит и страну, и Президента. А история назначения какого-то вшивого следака Сокрушилина Генеральным прокурором? Это был, конечно, высший класс разводки. По расчетам Игорька, Наум скоро должен был развести и Сокрушилина, потому что тот любил себя больше Наума. А ему была нужна именно любовь, всеобщая любовь, а не одно лишь поклонение.

Игорек знал это по себе – нужна любовь.

В одной статье в «Ежедневном бизнесмене» было прямо написано: «России пора свыкнуться с мыслью, что альтернативы Наумову у нее нет». «Что такое альтернатива?» – спросил Игорек у читавшего статью Лаврухи. «Без вариантов», – объяснил тот. Игорек понимающе кивнул. Ему в общине тоже не было альтернативы, но это мало кто понимал, а чтобы, наконец, поняли все, Игорек на время оставил ее на Дурака… Наумов незримо властвовал – под его диктовку писались указы о снятиях и назначениях премьеров и министров, от чего страну бросало то в жар, то в холод, и это, кстати, тоже Игорек частенько практиковал – ведь тогда народ начинает верить во все, что ни скажешь, и бояться всего, на что укажешь. Науму мешало одно – он был еврей, ярко выраженная жидовская морда. Игорек знал: наш народ согласится на любого, в том числе и на еврея, вот только любить не будет. Как говорится, сердцу не прикажешь. А Науму нужна именно любовь.

И вот тут-то ему не обойтись без Игорька!

Игорек верил, что рано или поздно он окажется в московской тусовке рядом с Наумом.

Оказался же там Сокрушилин, а чем Игорек хуже?

Не хуже – лучше!

Да кого там только нет, все есть.

Кроме Игорька…

Рядом со Спортивным валялась пустая трехлитровая банка из-под сгущенки с двумя пробитыми дырками, из чего Игорек сделал вывод, что и в Спортивном чушков нет, но все-таки зашел внутрь и посмотрел. Там действительно никого не было. «Издеваетесь…» – усмешливо подумал Игорек, выходя, и прибавил мстительно: «Издевается тот, кто издевается последний».

Дальний находился в этой же локалке и, чтобы не дать петухам улететь куда-нибудь еще, он рванул туда бегом и покрыл расстояние за пару минут. Привыкший к размеренной ходьбе, Игорек задохнулся, закашлялся, а когда кашель прошел, понял, что и здесь нет искомых им чушков. Рядом с дальняком стоял неработающий трактор Коли-Васи. Игорек положил руку на двигатель, который оказался горячим. Положив на него вторую ладонь, Игорек постоял так, греясь и размышляя. По своему богатому опыту он знал, что никого не разведешь и не построишь, если не понимаешь тех, с кем собираешься данные действия произвести. Но получалось, он не понимает тех, ничтожнее кого в «Ветерке» нет?

И Игорек засмеялся, поняв, что произошло.

Чушки его развели!

Его, Игорька, развели…

Игорьку показалось подозрительным, что в «Ветерке» совсем не говорили, что он спускался в дальняк. Он был к этому готов, он ждал, когда в общине кто-нибудь спросит: «Это правда, Игорек?» Тогда бы он глянул в ответ укоризненно и сам спросил бы: «И ты поверил, брат?» Но не было ничего – молчок. Чтобы чушки в такой ситуации не разнесли по всему «Ветерку»? Развели, развели…

В Дальний можно было не заходить, но Игорек все же зашел и понял, что чуть было не совершил роковую ошибку: на самом дальнем очке, которое в каждом дальняке служило исключительно обиженным, сидел человек.

«Он?» – подумал Игорек про того, кого искал.

Но то был Шиш. Шиш сидел на толчке и изображал на лице присущую этому действию задумчивость, теребя в руках бумажку.

– Шиш? – строго заговорил Игорек. – Ты что тут делаешь?

– Не видишь, по большому хожу, – важно ответил тот, не поворачивая головы.

Игорек хмыкнул.

– А штаны почему не снял?

– Без штанов холодно, – неожиданно ответил Шиш, поднимаясь, и поинтересовался: – Кого-то ищешь?

В который раз Игорек восхитился наглостью чушка и кивнул.

– Тебя, Шиш.

– Меня?

– Тебя. Забыл, как месяц назад я к вам приходил и ты меня кинул, а потом прятался.

– Я кинул? А потом прятался? – искренне удивился Шиш, но тут же сделался серьезным. – Зато теперь весь к твоим услугам.

Игорек сплюнул.

– Скажи, Шиш, почему вы от меня бегаете?

– Боимся, – честно признался тот.

– А раньше не боялись?

– Боялись, но не так.

– Почему?

– А ты не видишь, что вокруг творится?

– Что?

– Конец света!

– В каком смысле?

– В прямом!

– В прямом?

– А если кот засадил псу, это что, в кривом? – выкрикнул Шиш, досадуя на непонятливость Игорька.

– Стоп, Шиш, какой кот какому псу? – всерьез насторожился Игорек.

– Чего, разве не знаешь? – ужаснулся чушок. – Ваш котик, про которого еще сам знаешь что говорили, песику хозяйкиному это самое…

– Ты видел?

– Я – нет. Слепой видел.

– А Глухой слышал?

Шиш кивнул.

– А Немой рассказал?

Шиш кивнул еще раз.

Игорек усмехнулся, но и задумался – невозможно, чтобы вертухай и чушок рассказывали одну и ту же выдуманную историю. Значит, все-таки что-то там было.

– А Хозяйка чуть не умерла? – спросил он, просто так, безо всякой цели.

– Умерла! – махнул рукой Шиш. – Прямо на месте откинулась. Да, конечно, непривычно женщине такое видеть. Да и собачку жалко. Была б какая дворняга, а то породистая, дорогая.

Игорек вновь усмехнулся. Обиженные славились тем, что могли заболтать любой обращенный к ним вопрос, заставить задававшего забыть не то что свой вопрос, но и то, как его самого зовут.

– А это что? – Игорек указал на исписанный бумажный лист в руке Шиша.

– Бумажка, – ответил тот доверчиво.

– Я вижу, что бумажка, зачем она тебе?

Шиш радостно засмеялся и, глядя недоумевающе, спросил:

– А ты что, без бумажки по-большому ходишь?

Игорек нахмурил брови.

– Я по-большому никогда не хожу. Такие люди, как я, такими гадостями не занимаются, понял? А как ты это делаешь, я тоже видел. Если штаны не снимать, бумажка не нужна. Дай-ка ее сюда…

– На, – сказал Шиш, но, вместо того чтобы отдать, повернулся и побежал, однако упал на первом же шаге, так как Игорек ловко подсек его сзади, ударив носком ботинка по пятке сапога.

Вытянувшись на грязном полу, Шиш жалобно смотрел снизу, при этом пытаясь смять листок в кулаке и засунуть в рот.

– Если ты ее сейчас проглотишь, я вспорю тебе брюхо и найду в твоих вонючих кишках, – очень серьезно пообещал Игорек.

И Шиш поверил и протянул листок. Он был исписан от руки ровным правильным почерком с наклоном влево, как пишут левши. «Неужели?» – не поверил Игорек. В дальняке было темно – лампочка висела у входа. Игорек пошел туда и, как привязанный, сопя, за ним потянулся Шиш. Игорек расправил лист и спросил Шиша.

– Читать умеешь?

– Еще как! – с неожиданной готовностью ответил тот.

– Читай.

Шиш взял листок обеими руками, которые заметно дрожали.

– Ты чего, Шиш? – не понял Игорек.

– Боюсь, – шепотом признался чушок.

– Не бойся…

– Да я не тебя боюсь!

– А кого?

– Его, – ответил Шиш и начал читать громко, монотонно, почти заученно, с подступающим откуда-то изнутри чувством страха, которое невольно стало передаваться Игорьку.

– Я Господь [Бог ваш]. Не враждуй на брата твоего в сердце твоем; обличи ближнего твоего и не понесешь за него греха. Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя…

– Как-как? – то ли не расслышал, то ли не поверил Игорек.

– Люби ближнего твоего, как самого себя… – растерянно повторил Шиш.

– Стоп, Шиш! – потребовал Игорек.

Несомненно, это был Левит. Игорек помнил это место, когда Лавруха и Налет читали ему текст целиком.

«Может, из-за этих слов о. Мартирий заставлял меня его переписывать? Возлюбить Шиша, как самого себя?» – подумал Игорек и отбросил эту мысль с раздражением.

– Кто тебе это дал? – спросил он сердито и даже зло. Ответ на этот вопрос показал бы, где сейчас находится обманувший его переписчик, но неожиданно Шиш предложил обмен.

– Скажу, если ты мне скажешь…

– Что?

– Что такое Содом?

– Зачем тебе?

– Надо!

Неприятно было, что чушок ставит условие, но Игорек хорошо знал эту библейскую историю, о. Мартирий нередко опирался на нее в своих проповедях, и ему нетрудно было ответить, а даже, отчасти, приятно.

– Город такой был.

– А кто там жил?

– Такие же, как вы, петухи.

– А что было дальше?

– Бог их всех пожег.

– Как?

– Из огнемета, – Игорек не мог сдержать улыбки, видя искренний страх в глазах Шиша.

– А Гоморра? – с робкой надеждой спросил Чушок, предполагая, видимо, что уцелевшие жители Содома спаслись в Гоморре.

– Другой такой же город. Для особо непонятливых повторил.

– А у Бога и огнемет есть? – спросил Шиш, растерянно глядя вдаль, откуда пробивался из темноты и увеличивался режущий луч света, сопровождаемый равномерными, похожими на выстрелы звуками мотоциклетного мотора.

– У Бога всё есть, – привычно ответил Игорек. – Ну! Откуда это у тебя? – поторопил Игорек.

– Ты не понял?! – закричал Шиш, щурясь от слепящего света. – Он дал!

– Кто? – действительно не понял Игорек.

– Тот, кто Содом и Гоморру из огнемета!

– Кто? – все еще не понимал Игорек.

– Бог!!! – крикнул Шиш и метнулся вбок, в темноту, выпадая из белого плотного луча.

Игорек повернулся.

Это был монашеский «Урал», но сидел на нем не о. Мартирий с о. Мардарием, а Хозяин, приветливо глядя и широко улыбаясь.

А в коляске вместо о. Мардария стояла большая в киоте икона, и в его стекле увиделось собственное отражение.

«А может, и правда – конец света?» – потерянно успел подумать Игорек.

Здесь придется прервать наше неспешное повествование, но вовсе не потому, чтобы таким образом удержать слабеющую интригу, а для того лишь, чтобы всё, чему суждено произойти в ближайшие двадцать четыре часа, было нами правильно понято. И потому мы должны будем забыть на какое-то время Игорька с его страстями, Хозяина с его сомнениями, сестер с их противоречиями, и уж конечно обиженных со всеми их обидами и сфокусировать свое внимание на двух монахах, ибо знаем мы о них до обидного мало. В самом деле, если все остальные, желая того или нет, явили нам уже не всю, конечно, но основную о себе правду, нередко голимую, а иногда даже и подноготную, то эта двоица, прикрываясь черными ризами, остается, можно сказать, инкогнито, хотя имена их мы знаем: и прежние мирские, и нынешние не от мира сего.

Ну хорошо, о. Мартирий и о. Мардарий, а еще что?

Кем они были, как раньше говорили, до семнадцатого года, не родились же они в подрясниках?

Вопросы эти не праздные, не риторические, а актуальные и сугубо практические. В самом деле, если до известных в стране перемен эти и подобные им люди в черном были такими же, как мы, то почему сегодня они говорят, а мы слушаем, они поучают, а мы внимаем, они порицают, а мы каемся, почему, в конце концов, мы доверяем им так, как не доверяем даже своим родным и близким, выдавая совершенно секретную о себе информацию, – доверяем настолько, что иногда возникает досада, охватывает раздражение, что хочется бросить все и уйти.

Это что касается верующих, точнее воцерковленных, но ведь и те, кто в церковь ни ногой, кто из убеждений своих, из памяти детства, отрочества и юности лба ни разу не перекрестил – они еще больше на этих людей в черном досадуют и раздражаются. Раздражение – чувство неопасное, что-то вроде сенной лихорадки, от которой никто не умирал, но тем не менее – неприятное, и самое лучшее средство данную неприятность преодолеть – это знание причин, вызывающих раздражение.

Может быть, наше знание о прошлом этих двух друзей и окажется тем целительным от него средством?

Хочется на это надеяться…

Нет, нет – нам это непременно нужно знать, без этого наша история остановится, потому что автор просто не решится шагнуть в пучину неотвратимо надвигающихся, еще вчера немыслимых событий, не рассказав об о. Мартирии и о. Мардарии все, что лично о них знает и что слышал от других.

Но чтобы в дальнейшем решительно двинуться вперед, мы должны сейчас отступить назад.

Итак, вперед – назад?

Вперед, читатель!

Глава шестнадцатая

О. Мартирий и мир

О. Мартирий не любил мир, и мир отвечал ему тем же.

«Ненавижу содомитов», – сказал о. Мартирий, приказав не подпускать к храму ближе чем на сорок метров тех, кого называют опущенными, кто сами себя называют обиженными.

Но сразу оговоримся – это бескомпромиссное чувство было напрочь лишено осуждения. «Разве мы осуждаем вшей, посыпая голову вшивого дустом?» – спрашивал себя о. Мартирий и сам же себе отвечал: – Никак!» Ненависть о. Мартирия к миру носила характер деятельный, содержательный – на пустое осуждение у него просто не оставалось времени, и получалось, что это не совсем ненависть или даже совсем не ненависть.

Но и не любовь, конечно, ибо какая может быть любовь к тем же содомитам, разве что содомская…

Решительно отсекая обиженных от храма, строго-на-строго запретив им к нему приближаться, о. Мартирий при этом нисколько не самоуправничал, а всего лишь выполнял поучения отцов церкви – великих и помене, а также предписания на эту, во все, оказывается, века актуальную тему вселенских соборов, которые не раз цитировал просвещенный в истории церковного строительства о. Мардарий.

Логика о. Мартирия была проста: чтобы спасти зараженный болезнью организм, нужно первым делом локализовать очаг заражения, и, лишенная связи со здоровой тканью, которой питается, зараза начнет пожирать самое себя – до полного очищения и выздоровления. Да, будет больно, да, скорее всего, что-нибудь отомрет и даже, возможно, отвалится, но разве можно бояться потерять часть, если речь идет о целом? Чтобы ответить на этот вопрос, не нужно даже прибегать к помощи Писания, где прямо так и сказано – настолько это очевидно.

Но действие равно противодействию… «Ненавижу содомитов», – сказал о. Мартирий, и содомиты – обиженные ИТУ 4/12-38 платили ему за это звонкой монетой, не просто ненавидя, но от всей души желая скорой и мучительной смерти в дороге или в зоне.

Но ладно зона, этот земной ад – как его невольные обитатели могут относиться к монаху-ортодоксу? Однако и в монастыре, образе рая на земле, не сложились у о. Мартирия отношения с такими же, как он, православными.

Надо сразу и прямо сказать: не любила монастырская братия о. Мартирия, не любила и боялась. Нет, никому из них не пришлось отведать его могучих кулаков – им достаточно было видеть, как гнал однажды о. Мартирий двух дюжих бандюков по обители до монастырских врат и за ними еще километра полтора…

Лет пять назад обнаглевшие вконец к-ские бандиты решили обложить данью монахов, потому что те остались последними, кто такой данью не был обложен. Прислали двух устрашающего вида «быков», и первым, кого они в монастыре встретили, оказался о. Мартирий. Тот долго не мог взять в толк, чего от него хотят, – бандиты сами нередко жертвуют на монастыри, дают деньги, чтобы денно и нощно замаливали там их прошлые, настоящие и будущие грехи, эти же требовали жертвы от монастыря.

Могу даже рассказать, как дело было… Поздоровались, то да се, про погоду поговорили, а потом один достал из кармана металлический рубль и, крикнув: «Лови!» – подбросил монету, ловко закрутив ее пальцем. И о. Мартирий поймал. Автоматически, что называется, даже подумав, что это жертва на храм. Но делать этого, оказывается, было нельзя ни коем случае, потому что данное действие означает, что теперь ты у них под крышей. То есть не они приносили жертву монастырю, а монастырь должен будет теперь периодически приносить им мзду. Даже когда речь зашла о сумме, о. Мартирий все еще не мог ничего понять, а поняв наконец и перекрестившись, такой дал им мзды…

«Быки» неслись, как два обделанных козленка, и, отбежав на безопасное расстояние, хлюпая расквашенными носами, раздирая заплывшие веки, пришепетывая и присвистывая, пообещали завтра же «на пяти джипах подсосаться», в которых будут сидеть «двадцать конкретных пацанов с калашами», которые же «всех вас здесь, бородатых козлов, замочат».

Хорошо, что братия не слышала эту угрозу, а то был бы в обители переполох. Нет, монахи не стали бы варить смолу, чтобы лить ее на головы наступающих супостатов, а кинулись бы наверняка в ближайшее отделение милиции, строчили бы там заявления с требованием оградить, защитить, наказать – короче, явили бы себя миру во всем своем несовершенстве, если не сказать – ничтожестве.

О. Мартирий угрозу слышал и отнесся к ней со всей серьезностью. Выстрогав ночью здоровенную дубину, весь следующий день он простоял у монастырских врат, сменив по договоренности дежурного вратаря. Неизвестно, чем закончилась бы его новая встреча с бандитами, но обещанный приезд так и не состоялся.

Хотя выезд был.

Правда, «подсасывались» бандиты не на пяти джипах, а на трех «девятках», а про калаши и теперь ничего неизвестно, но известно точно, что ровно на половине пути первая девятка на скорости сто тридцать километров в час вылетела на полосу встречного движения, встретилась с идущим на скорости восемьдесят «КРАЗом» и продралась там аж до третьей оси, оставив по пути грязные ошметки человечины, лохмотья спортивных костюмов и обрывки золотых цепей. Перепуганного водителя «КРАЗа» бандиты пальцем не тронули, они сами перепугались так, что, постояв в молчании над останками товарищей несколько минут, сели в оставшиеся две «девятки» и, не помышляя больше о мести, развернулись и двинулись обратно, не превышая предельно допустимой скорости.

Случай этот стал в монастыре известен, но не изменил отношения братии к о. Мартирию в лучшую сторону – именно тогда к всеобщей к нему нелюбви прибавился самый настоящий страх.

Однако не за силу не любили и боялись о. Мартирия монахи, а за то, что его несомненная сила не считалась с их очевидной слабостью.

Взять, к примеру, ту же пятисотницу, которую о. Мартирий первым в обители стал практиковать. А пятисотница – это пятьсот раз Иисусову молитву прочитать, а между ними еще и другие, и после каждой надо на колени встать, пола лбом коснуться, подняться, перекреститься, снова молитву прочитать. Глядя на о. Мартирия, кое-кто из братии решил его примеру последовать. Молитва для монаха – дело главное, кто же спорит, ну а силы где взять? О. Горгония на первой же пятисотнице в больницу по «скорой» отвезли – как сказали потом врачи, у него печень чуть не разорвалась. Сам же о. Горгоний, уже после выписки, так охарактеризовал сложившуюся ситуацию: «Духом мы юны, телом немощны – вот и идем на разрыв».

Не любила и боялась братия о. Мартирия бодрствующего, но спящего еще больше боялась и не любила. Именно со сна и началась общемонастырская к о. Мартирию неприязнь, перешедшая в конце концов, если называть вещи своими именами, в ненависть. Как известно, монахи спят мало, по долгу службы, точнее – служения, за весь мир откликаясь на известный им призыв бодрствовать[47], а о. Мартирий же спал меньше положенного, оставляя для этого бесполезного, на его взгляд, занятия не более четырех часов в сутки.

Однако и их оказалось достаточно, чтобы испортить отношения с братией.

В Неверском Свято-Ферапонтовом мужском общежительном монастыре, как и во всех современных монастырях, монахи жили в общих кельях по несколько человек, потому что, согласно общему в церковной среде мнению, современного монаха, вчерашнего советского человека, наедине с собой оставлять нельзя, потому как в одиночестве он может такого напридумывать, а то и наделать, что мама не горюй, святых выноси. В Ферапонтовом с этим никто не спорил, но невольные однокелейники о. Мартирия вслух высказывались, что лучше бы ему было уйти в пустынь и жить отшельником, так как совершенно не высыпались из-за его привычки во сне разговаривать.

И ладно бы разговаривал, с кем не бывает, но о. Мартирий во сне воевал! Сожители жаловались настоятелю, затыкали уши ватой, сами не давали ему спать, но все бесполезно: как только о. Мартирий опускал свою голову на кожаный валик, не по чину именуемый подушкой, и смеживал тяжелеющие вежды, как тут же начинал выкрикивать разные военные команды, ругаться и даже, прости, Господи, чертыхаться. Нередко также он спорил во сне с неведомым Лом-Али о расстреле каких-то грузин, и тут уж точно не заснешь, потому что интересно – расстреляли их или нет? Да и не тот ли это Лом-Али, которого наши доблестные спецслужбы ловят, ловят и никак не могут поймать?

К жалобам братии о. Мартирий относился с пониманием и сочувствием, не на словах, а на деле пытаясь им помочь. Соорудив из кожаного ремня подобие уздечки, он стягивал на ночь голову и подбородок, чтобы не мог открыть во сне рот, но после двух-трех таких ночей братия взмолилась этого не делать, так как звук все равно шел – сквозь зубы и как бы из чрева, что вызывало уже не страх, а ужас.

В конце концов отец-настоятель внял просьбам братии, и о. Мартирий стал жить отдельно, причем на значительном от всех расстоянии у дальней монастырской стены в брошенной трансформаторной будке, оборудование из которой тюремщики выворотили и увезли, когда перебирались на новое место жительства. К низенькой двери о. Мартирий прибавил крошечное оконце, пробив его в стене и застеклив осколками старого стекла, сложил печечку, соорудил топчан, поставил стол, стул и, конечно, иконостас и аналойчик, и зажил уединенно, что, казалось, должно было смягчить общее к нему отношение, но братия еще больше ожесточилась, потому что все сразу задались вопросом: по какому такому праву о. Мартирий живет один, как барин, когда они живут в тесноте, как в советской общаге?

Во всей этой истории монахов утешало лишь прозвище, крепко приклеившееся тогда к о. Мартирию. Трансформаторная будка внешне напоминала собачью, вот и стал о. Мартирий Полканом.

Братия произносила это слово с удовольствием, словно разжевывая соленый рыжик: «Полкан…»

О. Мартирий о прозвище своем знал и ничего против него не имел. Более того, оно ему нравилось, и он даже пытался найти автора, чтобы выразить свою благодарность, но это, конечно, не удалось.

– Марш в будку, Полкан православный! – командовал сам себе о. Мартирий, чуть не на четвереньках забираясь по вечерам в свое убогое, но любимое жилище.

Всё, решительно всё не нравилось братии в о. Мартирии, всё ее в нем раздражало: и привычка надолго задумываться, как бы выпадая из мира сего, и строгая неприветливость взгляда, и манера вести беседу, задавая вопрос только для того, чтобы самому же на него ответить, причем одним и тем же словом: «никак», даже нашептали однажды настоятелю, что, мол, мнит он себя среди них апостолом Павлом, который, судя по его посланиям, именно так строил свою речь.

Отец-настоятель вызвал тогда к себе о. Мартирия и прямо его об этом спросил.

– Никак, – не согласился о. Мартирий и, улыбаясь, объяснил: – Я еще до Павла так говорил.

И услышать это было так неожиданно, что слабому здоровьем отцу-настоятелю стало нехорошо, о. Мартирий же хотел сказать, что он имел привычку так разговаривать еще до того, как впервые прочел Павловы послания, и закончил следующими словами:

– Тут скорей не Павел виноват, а Петр.

Услышав это, настоятель накапал себе сорок капель валокордина, выпил и строгим тоном потребовал объяснений.

Пришлось о. Мартирию вспоминать свою прошедшую жизнь. Оказывается, его крестный отец дядя Петя, Петр, материн родной брат, имел привычку так разговаривать: сначала задавал себе вопрос, а потом резал его под корень, как ножом, решительным «никак», хотя апостольских посланий конечно же не читал и в сознательной своей жизни в церкви был лишь однажды – когда крестил своего племянника.

Отца-настоятеля данное объяснение удовлетворило, и он строго попенял жалобщикам, сказав, что ничего зазорного нет в том, что священнослужитель использует апостольскую форму речи, главное, чтобы его слова не расходились с делами.

А с делами у о. Мартирия было все в порядке.

Взять ту же похоть – первейшего врага монашеской жизни (хотя это раньше она была первейшим врагом, нынче у монашеской жизни другой враг, но об этом как-нибудь потом). Итак, взять ту же похоть. О. Мартирий задавил в себе данный грех, еще не став монахом, испугав его телесной болью так, что тот и головы не смел поднять!

Было это в Сербии, на войне, активным участником которой наш герой являлся. Когда крепко выпившие перед сном боевые товарищи засыпали, оставив на видеомагнитофоне какой-нибудь порнофильм, этот единственный востребованный на войне киножанр, будущий о. Мартирий, за силу, внешность и характер прозванный сербами Русским Дивом, садился в колченогое кресло, переламывал автоматный патрон, аккуратно, горочкой высыпал порох на тыльную сторону ладони, смотрел на экран и ждал, и, как только плоть начинала проявлять к видеоизображению свой плотский интерес, подносил к пороху зажигалку…

Повторялось это много раз, причем порох насыпался не на новое место, а всегда на старое, растравленное, которое начинало уже саднить, как только патрон переламывался, и гореть огнем от одного лишь щелчка зажигалки. Совершая столь варварские самоэкзекуции, Русский Див никаких планов насчет будущей своей монашеской жизни не строил, – какие могут быть планы на войне, когда во всякий день и во всякий час ты можешь получить рану, несовместимую с жизнью? Просто сон приснился однажды, как насилует он местную жительницу, то ли сербку, то ли албанку, черную, худую, – со всеми отвратительными подробностями насильственного полового акта. Прочитав где-то когда-то или просто услышав, что во сне реализуются наши скрытые желания, стал будущий о. Мартирий с ними бороться. И надо сказать, в борьбе своей преуспел: благодаря тем прижиганиям, он не только никого не изнасиловал, но и до проституток, которых на любой войне, как грязи, не опустился, и даже ни разу не принял телесной благодарности сербских солдаток и вдов, когда приходилось защищать их дома от настырных албанцев.

Зато теперь, когда монастырская братия периодически каялась в грехе похоти, о. Мартирий даже не упоминал о нем на исповеди – нету и нету.

Пострижение в монахи, рождение инока Мартирия означало одновременно духовную кончину человека, фамилию, имя и отчество которого он раньше носил. «Новорожденный» не оплакивал покойника и поминал его разве что по приказу начальства, как в случае, описанном выше. Ниже же можно привести другой случай, когда от воспоминаний прошлого он категорически отказался.

Однажды в монастырь приехали два сотрудника православной газеты «За Русь святую!» и, найдя о. Мартирия после службы в храме, один из них с выражением прочитал вслух по бумажке:

– Коромыслов Сергей Николаевич, русский, образование высшее техническое, есаул Яицкого казачьего войска, активный участник боев в Абхазии и Сербии, награжден орденом атамана Платова, – и, подмигнув, спросил: – Помните такого?

О. Мартирий задумался, пожал плечами и, ответив: «Не помню», вышел из храма, после чего заперся в своей будке и, сколько православные газетчики ни просили их впустить, даже не отозвался. А были у них на монаха большие планы – сделать символом, знаменем, рупором, а не просто сфотографировать и статейку в газетке тиснуть. Стучали, упрашивали, укоряли, а он стоял перед иконами и просил Господа избавить его от греха житейской памяти, потому что воспоминания полезли из головы в душу.

Да, память не похоть, горящим порохом ее не вытравить.

Хотя, возможно, и здесь о. Мартирий придумал бы какое-нибудь членовредительство, у него, в прошлом инженера силовых машин, имелись на этот счет идеи и даже чертежи, но для их воплощения следовало испросить у отца-на-стоятеля благословения, а такого благословения тот наверняка бы не дал, как не дал о. Мартирию благословения на ношение вериг.

Да и с теми же пороховыми присыпками и прижиганиями еще какая была морока – монастырская братия живо интересовалась, что это за рубцы на руках о. Мартирия, где, когда и за что его «распинали», а так как сам он в ответ отмалчивался, по обители пополз слушок, что это следы от стигматов, а поскольку у православных быть их не может, потому как стигматы – бесовское искушение, которому подвержены исключительно католики, в головах братии зародился законный вопрос, с которым они ввалились однажды гурьбой в покои настоятеля: «А не засланный ли казачок наш о. Мартирий?» Отец-настоятель строго отчитал доносчиков – сикофантов, после чего вызвал о. Мартирия к себе и приказал: «Ну, рассказывай, отец, что там в твоей жизни было?»

Этот отец-настоятель мало что о нем знал, так как прибыл на служение в монастырь недавно, о. Мартирий же пребывал в нем с первого дня, когда заключенные и охранники «Пионерки» покинули наконец его священную, но испоганенную землю. Даже еще раньше – зэков уже увезли на новое место сидеть, а держиморды все еще топтались, подчищая и унося последнее. И тогда назначенный на это место отец-настоятель взял с собой о. Мартирия и о. Мардария. И они разбили там две палатки – прямо напротив памятника ненавистной Пионерке, женщине, которая в двадцатом году расстреляла всех тогдашних монахов и превратила монастырь в тюрьму, вбили в землю крест и стали творить перед ним непрерывную днем и ночью молитву, чтобы скорей убралось отсюда антихристово семя.

Настоятеля звали о. Афанасий, и стоило о. Мартирию или о. Мардарию громко его позвать, как тюремщики глумливо рифмовали, крича: «Семь на восемь, восемь на семь!» – что, к слову сказать, являлось совершеннейшей неправдой, потому как о. Афанасий был человечек субтильненький и личико имел дробненькое.

Не хотели тюремщики уходить, но пришлось, и последним покидал оккупированную территорию их начальник с говорящим именем-отчеством – Марат Марксэнович. В парадной форме, при наградах, с гордо поднятой головой шел он мимо тупивших взгляд, с трудом скрывавших свое душевное ликование монахов. Видимо почувствовав его, Челубеев остановился, обернулся и прокричал угрожающе: «Мы еще встретимся, бородатые!» Тут монахи не удержались и прыснули смехом, потому что из всех троих бородатым был лишь один о. Мартирий, у о. Афанасия торчали на подбородочке три волосинки, а у о. Мардария борода и вовсе не росла.

– Встретимся, встретимся, – пробормотал тогда настоятель, и пророческий смысл этих слов о. Мартирий понял позже, когда приехал в «Ветерок» и вошел в кабинет Челубеева.

Как только последний оккупант скрылся с глаз, о. Мартирий попросил у о. Афанасия благословения, подошел к скульптуре Пионерки, обхватил ее, напрягся, выдернул из постамента и, пронеся над головой, перебросил через монастырскую стену в крапивный овраг.

Присланный взамен прежнего новый настоятель тоже оказался о. Афанасием, и, вспоминая старого, вольно или невольно сравнивая его с новым, братия стала называть первого о. Афанасием-старым, а второго о. Афанасием-новым. В отличие от старого, человека тихого и постоянно как бы чем-то смущенного, новый был человек шумный и открытый, хотя ранее в миру работал на закрытом предприятии секретарем парткома. Он смеялся на всю обитель, когда слушал рассказ о. Мартирия об изгнании похотного беса посредством прижиганий, но тут же этот уникальный опыт засекретил, запретив делиться им с братией во избежание повторений и осложнений. Ободренный явным к себе расположением, о. Мартирий решил тогда же обратиться к новому настоятелю с просьбой, с какой дважды обращался к старому и оба раза получал отказ, – благословить его на ношение вериг.

– Каких вериг? – насторожился о. новый Афанасий.

– Сейчас увидите! – пообещал о. Мартирий и, быстро сгоняв в свою будку, притащил их, завернутые в старую газету, и с радостным волнением продемонстрировал. Это были не какие-нибудь ржавые кандалы с прицепленными гирями, какие висели раньше в каждом уважающем себя музее атеизма с непременным объяснением, что гири внутри полые и в этом заключается подлый поповский обман, а вполне современное и относительно удобное металлическое изделие. Свои вериги о. Мартирий соорудил из армейского разгрузочного жилета, вставив в отделения для автоматных рожков свинцовые слитки общим весом в тридцать три килограмма. Монах с гордостью демонстрировал жилет на себе, прохаживался взад-вперед, приседал и даже подпрыгивал, доказывая, насколько тот удобен в эксплуатации, а главное, незаметен. Чтобы не искушаться и не искушать, о. Мартирий отказался даже от старинного и звучного слова «вериги», заменив его современной сухой аббревиатурой ЖЗП-1, что расшифровывалось как «жилет загрузочный православный первая модель».

О. новый Афанасий задумался и сразу не отказал, пообещав подумать, но, подумав, все же отказал, справедливо полагая, что шила в мешке не утаишь: сначала станет известно в монастыре, потом в епархии и, наконец, в патриархии и совершенно неизвестно, как к подобному новшеству там отнесутся.

Так и остались лежать вериги конца двадцатого столетия под топчаном о. Мартирия, и, ложась спать, словно невзначай он касался их рукой и вздыхал – как если бы то была любимая женщина, с которой можно общаться, но которой нельзя обладать.

Но вообще о. новый Афанасий благоволил к о. Мартирию, видимо помня слова, сказанные о. Афанасием старым, когда принимал у того дела:

– Береги о. Мартирия. В нем – сила.

О. старый Афанасий произнес это, давясь слезами, так как совсем не хотел отправляться на новое место служения – в небольшой русский монастырек под Лос-Анджелесом, где-то рядом с Голливудом. Он не объяснил тогда, какую силу о. Мартирия имеет в виду, но ценность наказа возрастала многократно оттого, что причиной ссылки в «поганую американщину» был не кто иной, как все тот же о. Мартирий.

Как видим, сила о. Мартирия пугала и отталкивала и мир зоны, и мир монастыря, что же касается мира, расположенного между первым и вторым, просто мира, в котором все мы, грешные, живем, то тут отношение к дюжему монаху было сложным и многообразным: одни любили его, другие ненавидели, а у третьих эти чувства переплетались в диалектическом единстве.

Одно можно сказать определенно: в миру о. Мартирий был популярен. Хотя сам он популярности не искал, бежал ее и прятался от нее в своей трасформаторной будке. И равно, как в зоне и в монастыре, в миру вел себя нелицеприятно и жестко. Так, на просьбу известного в прошлом советского, а ныне русского писателя благословить его на написание большого романа о возрождении в России православия, такого благословения не дал, сказав, что православие в его романе не нуждается.

– Почему? – удивился растерявшийся советский классик.

– Православию правда нужна, а как может человек, который всю жизнь врал, правду начать говорить? Помолчите лет десять, а лучше двадцать, а потом, если захотите, скажете, – глядя в пол, проговорил суровый монах.

– Так я тогда не успею! – обиженно воскликнул живой, но увядший классик.

– К Богу? – спросил о. Мартирий, поднимаясь.

Согласитесь, это уже не жесткость, а жестокость.

Или приходит к нему бывшая советская женщина, а ныне православная христианка и жалуется, что муж ее не любит, но, вместо того чтобы о муже поподробней расспросить, он ей совсем из другой оперы вопрос задает.

– Аборты делала?

Ответ был, конечно, положительный, потому какая советская женщина не делала в своей жизни абортов?

– Сколько?

– Пять, – отвечает она, раздражаясь, так как собиралась не о себе говорить, а о своем муже.

– Пятерых убила и хочешь, чтобы муж тебя любил? Да ему небось страшно с тобой, детоубийцей, в постель ложиться!

– Да он же сам этого хотел! – выкрикивала женщина, хмурясь и страдая.

– Хотел он, а убила ты, – гвоздил несчастную жестокий монах. – Отмолишь свое пятикратное детоубийство, тогда он снова тебя полюбит.

– И сколько времени это может занять? – задавала женщина резонный вопрос.

– Быстрого результата не жди, может, до глубокой старости отмаливать придется.

– До глубокой старости?! – оскорбленно вскидывалась женщина. – Да я с ним лучше разведусь, и меня другой полюбит! Я себе молодого найду!

– Не туда искать пришла, – закончил тот разговор о. Мартирий и скрылся у себя в будке.

Данные случаи жестокости популярного иеромонаха стали известны только потому, что потерпевшая, так сказать, сторона не проглотила молча обиду, а нашла в себе силы пожаловаться вышестоящему начальству, но сколько было тех, кто не нашел в себе таких сил?

Однако были случаи другие, противоположные вышеприведенным, что позволяло даже говорить об определенных пророческих способностях о. Мартирия…

Перехватила его как-то на ходу женщина, желтая, иссохшая, давно и безнадежно болящая:

– Благослови, батюшка, на онкологическую операцию.

– Снимки покажи! – потребовал монах строго.

– А я не взяла…

– Как же я тебя без снимков благословлю? Никак! Может, нет у тебя никакого рака?

Не получив таким образом, благословления, нечастная от операции отказалась и – выздоровела! Не было ведь, в самом деле не было! Теперь ее не узнать – кровь с молоком, а не онкология, на каждом углу о. Мартирия славит.

Из таких и еще многих других случаев складывалась и росла известность о. Мартирия как заслуженная, так и совершенно незаслуженная.

К последнему можно отнести родившееся после одного-двух случаев суеверие (а как еще можно это назвать?), что женщина, которая никак не может забеременеть от своего мужа, может это сделать, если поймает взгляд о. Мартирия – при условии, что он посмотрит ей в глаза… Избави боже, ни о каком непорочном зачатии речи не шло, тут нужно было, чтобы слились в одно ночное усердие законного супруга и взгляд таинственного монаха…

Понятно – глупость, глупость страшная и совпадение, но ведь верили, и как верили! Сам о. Мартирий о таком своем «даре» не знал и даже не догадывался, но, верно, что-то чувствовал – иначе почему ни на кого не смотрел, отводил взгляд от ищущих его взгляда и все больше прятал глаза в своих глубоких глазницах под нависшими надбровьями за кустистыми бровями?

Но если люди начинают в какую-то глупость верить, их уже не переубедишь: даже то происшествие с бандитами адепты его перевернули так, что это, мол, ангелы спасли монастырскую братию от кровавой расправы, а спроси этих адептов, что за ангелы такие, которые живых людей под КрАЗ, как в мясорубку, запихали, так небось и не ответили бы.

Ангелы не ангелы, но на исповедь к нему записывались и устраивали по ночам перекличку, как когда-то в ГУМе за югославскими сапогами. Даже братия признавала, что исповедник о. Мартирий редкий, но тут же делала оговорку, что с его здоровьем каждый мог бы так исповедовать.

А вот проповедник он был никудышный, на этот счет никто и не спорил. Скажет, а потом думать начинает, что сказал. Оно, конечно, ничего необычного, нормальный задний ум, которым русский человек знаменито крепок, но известная эта поговорка родилась в миру, для мирского, так сказать, применения, а не для душеспасительных проповедей, тут умножай все на десять, а то и на сто, проповеданное с амвона слово не воробей, а неведомая, не описанная орнитологами птица – с женским миловидным личиком, львиными лапами и павлиньим хвостом, и что с ней, летящей, делать, никто не знает. А вот она обязательно сделает: кого удивит, кого обрадует, кому страху нагонит, а кого, прости господи, обгадит!

О. Мартирий проповедовал резко и грубо, как будто на войне команды отдавал. А то ввернет такое, что хоть стой, хоть падай! Так, выступал он с проповедью позапрошлым летом, когда праздновался в стране День свободной России, а в монастыре на месте старой разрушенной колокольни закладывалась новая. И среди слушателей был губернатор К-ской области – демократ до мозга костей, друг и соратник Президента, вместе с которым в девяносто первом году в Белом доме готовился отражать атаку «Альфы». Ну и скажи же ты что-нибудь благожелательно-духоподъемное, а он:

– Пусть никого не успокаивает, что новые наши властители (слово-то какое – «властители», где только он его откопал) сегодня в храмах со свечками в руках стоят… – А ведь у каждого в руках свечка и никуда уже ее не денешь, а о. Мартирий доводит ситуацию до полного абсурда: – Сегодня они со свечками, а завтра, глядишь, кочергами будут орудовать!

Обсуждая потом с о. Мартирием его проповедь, о. старый Афанасий посетовал, что вряд ли им теперь удастся построить колокольню, но жизнь распорядилась иначе. Буквально спустя неделю губернатора-демократа сняли и посадили в тюрьму за откровенное воровство, а на его месте появился новый, который выстроил колокольню с удвоенной скоростью. И – опять двадцать пять: поклонники о. Мартирия сделали из этого вывод о несомненном пророческом даре могучего монаха, так как, отбывая срок, бывший губернатор трудился на зоне в кузнечном цеху, где изготавливали на продажу так называемые «каминные наборы», в состав которых входит кочерга. Но какое же это пророчество, если все вокруг знают, что прежний губернатор – вор, а новый, который на его месте в храме со свечкой стоит, вор пуще прежнего. «Что же это наш пророк про него ничего не говорит?» – задавалась вопросом монастырская братия и не получала ответ.

Вот и мы, исписав не одну страницу, вспомнив то и это, пятое и десятое, не получили исчерпывающего ответа на вопрос: «Что за человек о. Мартирий?» – ограничившись только его отношением к миру и мира к нему. И как бы это не было трудно, придется нам коснуться той части человеческого бытия, которая миру прямо, как говорили в старину, противуположна…

Глава семнадцатая

О. Мартирий и война

Как многие советские мальчики, мальчик Сережа Коромыслов собирался, когда вырастет, стать военным. И родители, и родня, и соседи его желание одобряли, потому что выгода для паренька из простой рабочей семьи, родившегося и выросшего в шахтерском поселке с непоэтичным названием Шахта 5-бис виделась несомненная: квартиры военным дают, зарплаты хорошие, одежда казенная и обед в солдатской столовой бесплатный. «И женщины военных любят», – многозначительно прибавлял Сережин крестный дядя Петя, после чего Сережина мать хмурилась и махала на брата рукой. О том, что военных готовят убивать и что они сами в случае войны подвергнуты риску первыми быть убитыми, никто почему-то не говорил да, кажется, и не думал.

Было решено поступать в военное училище сразу после прохождения срочной службы, так как срочная есть срочная, ибо что за мужик, который в армии не служил, да и в училище после срочной поступить легче.

На военкоматовском медосмотре Сережа произвел фурор. Десятиклассник с фигурой античного атлета и глазами ребенка привлек внимание медперсонала. Ни с Гераклом, ни с Антеем его не сравнивали, наверное, чужеземные эти имена никому не пришли в голову, зато там часто звучало имя родного русского богатыря Ильи Муромца, хотя, если говорить о внешнем сходстве, Сережа Коромыслов был вылитый микельанджеловский Давид, разве что без пращи и в сатиновых трусах, но этот библейский герой членам медкомиссии был и подавно неведом.

– Илья Муромец в юности, – обмирая, говорила полная, с ярко накрашенными губами старшая медицинская сестра.

– А какая антропометрия! – восклицал очкастый пульмонолог. – Объем легких шесть тысяч кубиков!

Молоденькие практикантки из местного медучилища хихикали и переглядывались. Стоящий перед ними юный богатырь и сказочный красавец в синих сатиновых трусах смотрел смущенно исподлобья. Ему очень не нравилось так стоять, но он понимал, что армия – это дисциплина и чем раньше он ей научится, тем лучше будет для него и для всех.

Долго решался вопрос, куда направить самородка служить: на флот, в десант или в так называемую спортивную роту. Сережа надеялся попасть в морскую пехоту, где когда-то служил его крестный, но заявки на данный род войск не было. Узнав это, образцово-показательный призывник не расстроился: на флот так на флот, в десант так в десант, да и спортивная рота тоже хорошо. Но тут появился военком – злой, красномордый, пахнущий перегаром. Он только что вернулся с совещания, посвященного воспитанию подрастающего поколения, и ему не терпелось применить свои новые знания на практике. Как опытный работорговец, оценивающе окинув фигуру юноши, военком остановил свой взгляд на крошечном золотом крестике, который висел на его мощной шее на тоненькой цепочке под самым адамовым яблоком. Крестики на груди в те времена были редкостью, и военком не сводил с него удивленного взгляда.

– В бога веришь? – спросил он.

– Нет, – ответил Сережа.

– Сними, – потребовал военком.

– Нет, – отверг требование призывник.

Уговаривать военком не собирался, приказать не имел права, а применить силу не решался.

– Знаешь, где находится архипелаг Малая Земля? – неожиданно спросил он.

– Знаю, – ответил Сережа, имевший по географии твердую четверку.

– Там наши термоядерную бомбу испытывали, знаешь? Там все заражено, знаешь?

– Нет.

– Узнаешь, если не снимешь. Последний раз спрашиваю!

– Последний раз отвечаю – не сниму, – твердо проговорил Сережа.

– Там – снимешь, – пообещал военком.

История появления крошечного, явно женского крестика на груди десятиклассника, по-видимому, потребует отдельного рассказа, но, забегая вперед, можно сказать, что военком оказался прав – в одной из драк с чеченцами, которых в части было большинство, крестик безвозвратно потерялся.

Отслужив срочную в стройбате на Малой Земле, Сергей навсегда оставил свое прежнее желание стать профессиональным военным. Но, видимо, даже в наивных детских планах есть предчувствие будущей судьбы: ведь был же он потом военным, даже повоевать пришлось.

И именно на войне родилась у Сергея мысль о будущем монашеском служении – когда нес он на руках раненого Лом-Али и пришла откуда-то фраза, именно пришла, потому что сам он не мог ее придумать, сочетание слов было настолько непривычным, что он не решался их потом повторять, не только вслух, но и про себя, видя в них особый, призывающий к какому-то очень важному служению смысл…

Однако случилось все это очень нескоро, а тогда, отслужив срочную и вернувшись в родной поселок, Сергей посидел на могилке нелепо погибшего крестного, полежал денек на диване, размышляя о своем будущем, и подал документы в Южноуральский индустриальный институт на факультет силовых машин. На том институте настояли родители, потому что находился он не очень далеко, а факультет выбрал сам Сергей по причине совсем уж смешной – в армии его звали Силой или Силой Силычем.

Именно в Южноуральском индустриальном состоялась его встреча с Лом-Али, который поступил в институт в том же году. Али было отброшено почти сразу, и чеченец не был против, ему даже нравилось, что его называют Ломом. Невысокий, сухощавый, уже тогда начинавший лысеть, внешними данными Лом не выделялся, но в нем ощущалась огромная скрытая сила и редкое для советских людей чувство собственного достоинства. И осанка его, и спокойное выражение лица, и манера говорить – все было иным, не таким, как у всех. В Ломе была заявленная на всю жизнь значительность, и он не находил нужным ее скрывать.

Сергею он сразу не понравился.

Разумеется, речь не шла о национальной принадлежности Лома-Али. Сказать, что для Сергея все нации равны, было бы неверно – их для него почти не существовало, причем «почти» появилось в армии, а до нее никаких наций и народностей в мировосприятии Сергея совсем не было. Нет, он знал, конечно, кто он по национальности, в его паспорте было написано «русский», но русскость свою никак не ощущал, начав постигать ее не изнутри, а извне, когда сослуживцы-чеченцы кричали в драке: «Режь русских!»

Исключая национальную принадлежность, в Ломе Сергею не понравилось все, особенно граничащая с высокомерием значительность, с какой он назвал себя первого сентября, когда все в их группе знакомились. Лом говорил потом, что точно так же ему не понравился Сергей за его скромность, граничащую с самоунижением.

Местом своего рождения, жизнью своей и своей страны они были обречены на противостояние и столкновение, которое случилось впервые уже пару дней спустя, когда первокурсники приехали на картошку – так называлась своеобразная трудовая повинность, не лишенная, кстати, своих прелестей, коих современные наши студенты, кажется, лишены.

Лом вызвался с ним побороться, и Сергей вызов принял. Дело происходило на огромном картофельном поле, когда в очередной раз сломался громоздкий и гремящий картофелеуборочный комбайн.

Вокруг стояла осень – теплая, пыльная, пахнущая картофельной ботвой и кисловато-сладким дымом костров.

– Ты борьбой занимаешься? – спросил вдруг Лом Сергея.

Сергей улыбнулся.

– А зачем?

Чеченец мгновенно среагировал на улыбку:

– Показать – зачем?

– Если тебе так хочется, – пожал плечами Сергей.

– Становись сюда! – Лом указал на голую притоптанную землю.

– Докурю сперва, – попросил Сергей и затянулся. (После армии он не пил, но курил много.)

Отвечая на вопрос Лома, занимался ли он борьбой, Сергей невольно лукавил – еще учась в школе, он успел позаниматься чуть ли не всеми доступными видами спорта: от прыжков в высоту до штанги, уделяя каждому не больше месяца. Причем показывал при этом такие результаты, что тренеры перед ним разве что на колени не становились, чтобы удержать спортивного самородка в своей секции. Однако это было невозможно, потому что долго заниматься одним и тем же Сергею наскучивало, но рассказывать все это сейчас не хотелось. Так что про борьбу он кое-что знал.

– Ты «вольник»? – спросил Сергей Лома, выходя на место поединка.

– «Классик», – ответил тот.

Они ухватились друг за дружку и закружились, чертя по земле ногами и пыля. Болельщики разделились: парни сдержанно сопереживали Сергею, девушки восторженно болели за Лома.

Спустя много лет, случайно встретившись в воюющей Абхазии, Сергей и Лом вспоминали тот свой поединок и от души смеялись, а потом, за чачей, чеченец спросил вдруг.

– За что ты меня тогда так невзлюбил?

Сергей подумал недолго, но крепко и ответил.

– За презрение… За презрение ко всем нам.

Лом засмеялся, но Сергей видел, что попал в точку. Чеченец не стал убеждать его в том, что не испытывал к русским презрения.

– А за что ты нас презирал? – спросил Сергей.

Теперь задумался Лом. И, подняв на приятеля глаза, дал ответ:

– За ваше безразличие ко мне.

«Безразличие рождает презрение», – сформулировал тогда про себя Сергей, именно так, опытно, в прямом диалоге с инородцем формировалась его личная национальная политика.

Они сидели во дворе брошенного дома под большим грецким орехом, пили чачу и не пьянели. Встреча произошла, как уже говорилось, случайно: Сергей шел по пустынному запущенному Новому Афону, вспоминая, каким городок был людным и ухоженным, когда со своей молодой женой он приехал в Абхазию сразу после свадьбы. Из проезжающей «Нивы» его неуверенно окликнули, назвав по имени и фамилии. Сергей остановился, «Нива» притормозила, и из нее выбрался Лом-Али – бородатый, увешанный оружием, как новогодняя елка игрушками. Узнать его было трудно, но Сергей сразу понял, кто перед ним. В Абхазии шла война, и чеченцы помогали абхазам. Сергей поехал туда не воевать, а лишь посмотреть, так ли там, как пишут в газетах и показывают по телевизору. И еще ему хотелось побывать в доме, в котором хозяин был грузин, а хозяйка русская, дом, в котором прошел его медовый месяц. То, что Сергей в Абхазии увидел, оказалось гораздо страшнее, чем то, что показывали по телевизору, а запомнившийся на всю жизнь гостеприимный дом оказался без хозяев, брошенным, разграбленным и загаженным.

– Оставайся, будешь в моем батальоне воевать, – предложил Лом, в который раз наполняя серебряные рюмки чачей.

– Как называется твой батальон? – поинтересовался Сергей.

– «Дружба народов»! – недолго думая, ответил чеченец и засмеялся.

Сергей опрокинул в себя самогон и задумался, хотя думать было не о чем. В новую свалившуюся как снег на голову жизнь он не вписывался: ни торговать, ни воровать, ни бандитствовать не хотел, да и не мог. Сергею было тогда тридцать три – для кого-то полжизни, для кого-то жизнь, а он словно не жил, да и не хотелось почему-то начинать. Профессии не было – инженеры силовых машин нигде не требовались, жена с приемным ребенком жила с родителями в Москве, но главное – не было у него больше ни матери, ни отца – состарившиеся, они нашли свой вечный покой на тесном и убогом кладбище поселка шахты 5-я-бис. И остался тогда Сергей Николаевич Коромыслов в Абхазии воевать.

…Классическая борьба, которую теперь называют греко-римской, отличается от вольной тем, что в ней нет подножек, и когда Лом сказал перед поединком, что он классик, Сергей не очень следил за ногами, потому что знал – спортсмены дерутся по правилам своего вида – такова сила привычки. И вдруг Лом сделал подсечку! Сергей грохнулся на картофельное поле так, что пыль столбом поднялась.

Девушки завизжали.

Парни замолчали.

Лому оставалось немного – дожать Сергея, придавить его лопатки к земле, но это как раз было невозможно – сил, элементарных сил у чеченца на это не хватило. И тут вдруг выстрелил, затрещал, загремел комбайн, и поединок пришлось прекратить.

В институте Лом-Али был активным комсомольцем, а в чеченском батальоне стал правоверным мусульманином. Всюду он носил с собой арабский Коран и маленький коврик с изображением Мекки, пять раз в день разворачивал его, опускался на колени и молился. Сергей в это время курил и смотрел вдаль. По вечерам за чаем или чачей они подолгу беседовали. Лом философствовал, чего раньше за ним не наблюдалось.

– Миром правят не умные и богатые, миром правят сильные. Ты – сильный. Но даже самый сильный без бога – ничто. Но нет бога, кроме Аллаха, – говорил он, испытующе глядя на своего русского товарища.

Про бога Сергей к тому времени кое-что знал и хотел знать больше, но про Аллаха слушал рассеянно, с некоторой даже тоской. Лом, однако, настаивал на своем:

– Ты сильный, и я сильный, а сила должна объединяться. Принимай ислам!

Сергей вежливо отшучивался:

– Я боли боюсь, обрезания не переживу.

Лом начинал заводиться и говорить о своей мечте – всемирном халифате, где будет порядок и все будут счастливы.

Однажды Сергей не выдержал и попросил:

– Ты мою страну из этих планов исключи.

– Почему? – удивился чеченец.

Сергей усмехнулся и напомнил.

– Помнишь, ты меня обманул, когда мы на картошке с тобой боролись?

Лом нахмурился и промолчал.

– Ты можешь меня обмануть, можешь повалить, но победить не получится. Никак.

Лом засмеялся, засмеялся и Сергей.

Вволю посмеявшись, они разошлись спать, а через два дня Лом-Али попытался оспорить это утверждение, не на словах – на деле, когда Сергей взял в плен двух грузинских полковников. Хотя громко сказано – взял в плен: те сидели в жару в прохладном погребе, пили и пели красивые грузинские песни, не заметив, что их отряд оставил село. И полковники они были липовые – звание ниже полковника грузины не признавали. Сергей закинул за спину их оружие, взял их обоих за шкирон и приволок в штаб. Обычно Лом обменивал пленных или требовал выкуп, а тут вдруг глянул на друга хмуро и сказал:

– Расстрелять.

Слышать это было неожиданно, и сознавать, что из-за тебя лишат жизни двух совершенно тебе чужих, но – людей, было крайне неприятно, однако Сергей знал, что война есть война и что грузины расстреляли недавно двух взятых в плен из их отряда человек. Поэтому он повернулся и пошел прочь, но Лом его остановил.

– Стой! Ты их взял, ты и расстреливай.

Был темный вечер, батальон сытно поужинал бараньей шурпой и курил у большого костра. Там было и человек шесть русских, из «русского взвода», которым командовал Сергей. Они продолжали курить, делая вид, что не слышат. Точно такая же реакция была у его русских сослуживцев в стройбате, когда ночью подходили к Сергею угрюмые чеченцы и говорили: «Вставай, идем драться». Их было двое-трое, а случалось и пятеро, и, конечно, Сергею было бы легче, если бы кто из своих, одноплеменников, пошел тогда с ним. Но свои старательно делали вид, что спят. И Сергей шел драться один. А утром, видя его подбитый глаз, удивлялись, негодовали и обижались, что не разбудил.

Кто-то из чеченцев многозначительно засмеялся.

Свои – курили.

Лом знал, что Сергей никого расстреливать не станет, и не ждал, когда он это скажет.

– А ты знаешь, что по закону военного времени делают с теми, кто отказывается выполнять приказ?

Сергей не ответил.

– А вы знаете? – обратился Лом к сидящим у костра.

– Их расстреливают! – радостно закричали чеченцы, русские же продолжали молчать.

– Кто его расстреляет? – Лом обвел всех взглядом, и русских, и чеченцев, но никто на это не отозвался, он остановился на грузинах. Один из них был грузин как грузин – черный, носатый с животиком, а другой – совершенно на грузина непохожий, рыжий, круглолицый, курносый, и звали его Вася, но при этом не было никаких сомнений, что он тоже грузин.

– Расстреляете? – обратился к ним Лом.

«Полковники» давно уже протрезвели.

– А потом нас? – мрачно спросил рыжий.

– Отпущу, клянусь Аллахом! – воскликнул Лом.

Грузины заговорили между собой, заспорили, переходя на крик, и рыжий ответил за двоих.

– Давай расстреляем…

К тому времени чеченцы уже разоружили Сергея.

Лом пустил его вниз по узкой, стекающей к морю тропе первым, за ним шли грузины, потом он сам – с маузером в опущенной руке, которым, как, смеясь, рассказывал, его дедушка убивал русских в гражданскую войну, а отец в отечественную, потом четверо из русского взвода – Лом без опаски подставлял им свою спину. Пленных обычно расстреливали у моря, чтобы все на него списать и не возиться в каменистом грунте с рытьем могил.

Сергей не верил, что его расстреляют.

А если и расстреляют, то не грузины, такого подарка Лом им, конечно, не сделает.

Свои?

Русские?

Соплеменники сопели за спиной, внешне не проявляя своего отношения к происходящему. Это был, несомненно, спектакль, финал которого знал только Лом-Али, да и он, как выяснилось потом, тоже не знал…

Сергей не испытывал страха, было какое-то гибельное равнодушие к своей жизни, которое передается через равнодушие к жизням других – в общем-то, обычное психологическое состояние на войне. И никого он не вспоминал и ни о чем не думал, когда привыкшее быть настороже ухо уловило вдруг где-то вдалеке хлопок минометного выстрела, и будто кто толкнул его в спину – повалился на землю и обхватил голову руками.

Сергей давно уже не кланялся шальным выстрелам, а тут плюхнулся на землю, как новобранец.

Лом даже засмеялся над ним – успел, потому что никто здесь стрелять по ним из миномета не мог, и тут совсем рядом шарахнул взрыв…

Двум не успевшим присесть русским размозжило головы, грузинам, кажется, совсем не перепало, иначе как бы они под шумок смылись, Лому же досталось крепко – на животе его пучилось кроваво-грязное месиво.

Как выяснилось потом, стреляли яицкие казаки, только вчера прибывшие на позицию по соседству. Уральцы привезли с собой миномет образца тридцать восьмого года и интереса ради выстрелили в сторону моря, но мина полетела почему-то вбок.

Сергея слегка контузило, он потряс головой и снова стал все слышать.

– Несите их обратно и похороните, – приказал он двум оставшимся в живых перепуганным русским, сам же подхватил Лома на руки и побежал вниз по тропе.

Чеченец стонал, показывая, что жив, и Сергей почему-то не сомневался, что тот будет жить.

Удивительное ликование ощущал он в себе тогда.

Схожее чувство Сергей испытал однажды, когда еще школьником-десятиклассником нес по ночному городу на руках любимую женщину, но тогда ликовало тело, а сейчас – душа, впервые в жизни Сергей ощутил в себе ее присутствие, счастливое и негордое в нем главенство. Еще более удивительным было то, что состояние его души оформилось в слова, сложилось в совершенно неожиданную фразу, о которой мы начали говорить раньше, но не решились ее тогда привести: «Русский бог умеет смеяться!»

Вот так:

РУССКИЙ БОГ УМЕЕТ СМЕЯТЬСЯ!

Бессмыслица, нелепость – какой русский бог? нет и не может быть никакого русского бога, а если представить невозможное и он в самом деле существует, то разве мог бы он смеяться, до смеха ли ему, точно знающему, какие мы и что тут у нас и как?!

Даже тогда, после несостоявшегося собственного расстрела, в горячке странного и страшного бега, спасая того, кто только что мог его убить, Сергей понимал, что бессмыслица это и нелепость, а сам все равно повторял на ходу, с трудом сдерживая себя, чтобы не закричать на весь мир:

– Русский бог умеет смеяться!

Вдалеке темнел бетонный куб бывшего военного госпиталя, брошенного и разграбленного, но Сергей был уверен, что там кто-нибудь есть. Там и оказалась старая худая врачиха с папиросой во рту. Она была хирург и по привычке приходила дежурить туда, где проработала всю жизнь.

– У тебя такой вид, как будто ты не раненого на операционный стол, а любимую девушку в свою постель принес, – проговорила она насмешливо и даже немного возмущенно.

– Никак, – мотнул головой Сергей, не способный скрывать свою радость.

Женщина оперировала – искала в животе осколки, Сергей, как мог, ассистировал. Время от времени она отходила и закуривала, говоря:

– Поищи ты, а? Сколько лет на свете живу, ко всему привыкла, а к запаху человеческого дерьма привыкнуть не могу.

Сергей начинал осторожно копаться в Ломовых кишках, и снова вдруг накатывало ликование: «Русский бог умеет смеяться!»

И он не выдержал и негромко засмеялся, и, заметив это, женщина-хирург улыбнулась, радуясь тому, что жизнь прожита, а тайны в ней для нее остаются.

Лом выжил.

Сергей больше с ним никогда не встречался, но слышал, что тот стал большим полевым командиром и геройствовал на двух чеченских войнах, да и потом тоже… Узнав откуда-то об их знакомстве, пару раз к Сергею подкатывались фээсбэшники, уже в монастыре, когда был он о. Мартирием, с одним вопросом: не знает ли он, где может сейчас находиться небезызвестный Лом-Али. «Даже если бы знал, вам бы не сказал», – оба раза отвечал он. Фээсбэшники, мелкие, бесцветные, обижались, угрожали даже, но угроз своих, к счастью, не выполняли.

Не однажды о. Мартирий прислушивался к себе, ища сожаления о том, что спас от смерти человека, который пролил потом столько русской крови, искал – и не находил.

Он должен был его тогда спасти и спас, а эти должны были поймать и не могли.

Чуть было не повоевал Сергей и в Москве, куда приехал в девяносто третьем защищать «родную страну от зарвавшихся дерьмократов», видел Хасбулатова, общался с Руцким, но за день до знаменитого штурма покинул осажденных товарищей, не желая, как он говорил, участвовать в развязывании новой гражданской войны.

Штурм застал Коромыслова в зале ожидания Казанского вокзала.

Он смотрел с молчащей толпой пассажиров телевизор под потолком, глотал слезы, молил про себя Бога, чтобы огонь братоубийственной войны не разбежался по всей стране, обещая за это посвятить Ему свою жизнь.

Так было, так…

Но нет, кажется, не только мир, но даже вот и война не дают нам возможности понять этого человека так, как огромная и противоречивая его фигура того заслуживает.

Кажется, без личной жизни нам не обойтись.

Да, про «стигматы» мы знаем, почему и как они у него появились, а тот маленький золотой крестик на шее призывника, откуда он взялся?

Разве это не важно?

Еще как важно, а это все та же личная жизнь…

А так называемый еврейский вопрос, он ведь не с небес спускается, а исключительно из личной жизни проистекает, это война, которая всегда с нами, вы еще не заметили какое-то странное, нетипичное отношение к данному вопросу о. Мартирия? Нет?

А вот монастырская братия давно заметила.

Когда в русской православной обители говорили о евреях (а в какой русской православной обители не говорят о евреях?), об их неблаговидной роли в новой и новейшей истории (разумеется, не касаясь истории священной, потому что тогда были совсем другие евреи), то среди всех говорящих, перебивающих друг дружку иноков, потому что каждому было, что сказать, находился один, кто не проронил по этому поводу ни слова, – и это был наш о. Мартирий.

Даже о. Мардарий, который во всем равнялся на своего большого брата, вольно или невольно ему подражая, даже он не удержался однажды и рассказал анекдот или, как он обозначил жанр, «веселую историю на еврейскую тему», из которой, правда, не было ясно, pro о. Мардарий или же contra. Помнится, о. Мартирий за всю веселую историю ни разу не улыбнулся, а лишь однажды повернул голову в сторону пунцового от возбуждения толстяка и посмотрел на него удивленно.

Есть на этот счет старая русская пословица, позволяющая предмет внимания если не прояснить, то хотя бы обозначить: дыма без огня не бывает.

– А не еврей ли наш о. Мартирий? – время от времени спрашивала себя братия.

Все в нем определенно доказывало, что этого не может быть: ни ф. и. о, ни внешность, ни манера себя вести и говорить, – но именно эта определенность и настораживала. Звонарь о. Урван и ключарь о. Кукум, к примеру, рассказывали, что встречали в своей мирской жизни точно таких же – с русскими мордами и именами, без малейшей картавости речи, которые при ближайшем рассмотрении оказывались стопроцентными… Это убеждало, но явные доказательства все же отсутствовали.

– Эх, будь у нас здесь баня, сразу бы все и открылось! – воскликнул однажды о. Горазд во время одной такой заочно-дознавательной беседы.

И братия поддержала его, недобрым словом вспоминая тюремщиков, после которых и бани в монастыре не осталось. Когда же кто-то однажды сказал о. Мартирию, что хорошо бы, если бы была в обители банька, он решительно это отверг фирменным своим «никак», чем тоже вызвал подозрения, о. же Мартирий имел в виду то, что первые отцы-пустынники не мылись вовсе, а каких духовных высот достигали.

– Нам не до высот, не завшиветь бы, – недовольно посетовал тот, кто сказал о. Мартирию о баньке.

(Без водных процедур в обители обойтись не могли, но старались проводить помывку, по возможности, реже, делая это скрытно от посторонних глаз: летом – в протекающей под монастырской стеной речке Неверке, зимой – в келье в цинковом тазу.)

Как бы то ни было, вопрос о еврействе таинственного монаха оставался открытым.

Эх, знала бы братия, что когда-то в миру о. Мартирий являлся председателем Южноуральского отделения «Черной сотни», что его именем местные еврейские мамаши пугали своих непослушных еврейчат, но… боюсь и тогда не перестали бы его подозревать. Дело здесь, конечно, не в набившем оскомину еврейском вопросе и отношении к нему нашего героя, – слишком он для него малозначителен и мелок, дело в другом – связанная с данным вопросом история поможет нам пролить свет на монументальную, однако все еще смутную фигуру иеромонаха, сорвать завесу тщательно им скрываемой личной жизни.

Правда, для этого нам придется еще дальше назад откатиться, но, прежде чем это сделать, попытаемся ответить на вопрос, на самый главный вопрос в главе, которая называется «О. Мартирий и война»…

Так вот: убивал ли он на войне?

Честно скажу – не знаю!

В него стреляли, и он стрелял, но сам никогда не видел, чтобы после этого кто-то там падал.

В расстрелах и экзекуциях же участия не принимал, отчего имел немалые неприятности, впрочем, кое-что мы про это уже знаем.

Так что я лично думаю, хочу думать, уверен просто, что не убил наш герой в своей жизни никого, кроме, может быть, прихлопнутого на собственном лбу комара…

Между прочим, этот же самый вопрос задал о. Мартирию однажды, страшно волнуясь, о. Мардарий, и, нахмурив брови, недовольно мотнув головой, тот ответил.

– Воевать не значит убивать.

Вот так: «Воевать не значит убивать», тема закрыта, и довольно об этом, перейдем, наконец, к личной жизни нашего героя.

Глава восемнадцатая

Личная жизнь о. Мартирия

Будущий о. Мартирий рос быстро, а мужал еще быстрее – мужиком его впервые назвали еще в отроческом возрасте.

Отрок ростом в метр девяносто, забавы ради скручивающий гвозди «сотку» в свиные хвостики, Сережа рос существом мечтательным и нежным. Единственный ребенок в семье, он был целью и смыслом существования отца и матери – простых необразованных людей.

Жили трудно, питались скудно, а чтобы не протянуть в забое ноги от шахтерского «тормозка», состоявшего обычно из двух ломтей черного хлеба с толстым слоем маргусалина – полутехнического жира, выдаваемого в местном магазине за пищевой, как и все вокруг, Коромысловы держали в сараюшке поросенка, выкармливали его, чем могли, и резали неизменно под октябрьские праздники. Чтобы не слышать предсмертного поросячьего визга и не видеть, что будет потом, с раннего утра отрок-великан убегал из дома, взбирался на вершину старого погасшего террикона, которые называли породой, и, стараясь не думать о том, что происходит сейчас у их сарая, любовался окрестностями: работающими шахтами с сизыми дымящимися терриконами, голыми бугристыми огородами, облупленными бараками, в одном из которых жил он, серыми убогими сараями и еще более убогими дощатыми уборными – любовался, искренне считая, что нет на свете ничего красивее и лучше, чем эта его малая родина.

Но однажды отрок никуда не побежал, а подошел к отцу, протянул руку и потребовал: «Дай!»

Мать стояла рядом и, сразу всё поняв, прижала ладонь ко рту.

Отец растерянно улыбался.

Стоя прямо и твердо и глядя исподлобья, будущий о. Мартирий повторил свое требование: «Дай!»

Рядом стоял крестный – дядя Петя.

Дядя Петя закалывал, или, как там говорили, резал свиней трофейным немецким штык-ножом с орлом и свастикой на рукоятке – для этого дела его многие в округе приглашали.

Они с отцом уже опалили хрюшку паяльной лампой до черноты, оскоблили ножами до теплой лакомой желтизны, отмыли принесенной матерью в ведрах горячей водой и теперь разделывали. Брюшина была взрезана, грудная клетка разрублена, и внутри ее стояла и тревожно парила густая темно-красная кровь.

В тех местах был такой варварский обычай – режешь свинью, выпей ее крови, считалось почему-то, что она прибавляет мужественности и силы, и хотя обычай этот мало кому нравился, все ему следовали.

Отец зачерпнул кровь кружкой, протянул сыну и почти равнодушно сказал:

– Ну, на…

Отрок взял ее, выпил в три больших глотка и стоял, гордо улыбаясь, с алой полоской над губой, где только-только начали пробиваться усы.

Мать заплакала, а отец засмеялся, хотя ему тоже хотелось заплакать, один дядя Петя одобрительно поддержал:

– Правильно! А то как бы ты мужиком стал? Никак!

Дядя Петя жил худо, а из жизни ушел – хуже некуда. Как мстительно сказала жена его Клавка: «Свинской смертью подох». Это было жестоко и несправедливо, но отчасти правдиво.

За свою жизнь дядя Петя заколол не один десяток, а может, и сотни хрюшек, и одна из них, своя, стала причиной его преждевременной смерти.

Во время запоя, которые случались с дядей Петей два-три раза в год, он сидел у себя дома с дружками, которые всегда на этот период к нему подгребали, и мирно беседовал на разные темы.

– А как это – выпить и не поговорить? – спрашивал сам себя дядя Петя и сам себе же отвечал. – Никак!

Запой – неприятность бесспорная и даже, можно сказать, беда, но для дяди Пети была и благом, потому что в это время он делал то, что хотел, а не то, что должен. В размышлениях о жизни дядя Петя так определял свою в ней роль: «В шахте я вол, на огороде – ишак, в семье – скот». Жена Клавка открыто его презирала и всячески помыкала, из-за чего была с ним на ножах. (Сережина мать жалела «братика», поддерживала и чем могла подсобляла.)

Когда же у дяди Пети случались запои, его место в жизни и семье кардинально менялось – он становился в ней хозяином. Жена Клавка, две их дочки – обе вылитая мать и чем-то напоминающая Клавку кошка ховались по соседям и голоса не подавали. Вот во время одного такого, последнего своего запоя дядя Петя сидел за самогоночкой у себя дома и беседовал с друзьями-товарищами, и одному из них захотелось вдруг свеженькой свиной печенки, ну просто смерть как захотелось! Дядя Петя для друзей – всё, молча поднявшись, пошел в сарай, сунув по пути за голенище штык-нож, вытащил из закута небольшую еще хрюшку, привычно ткнул ее трофейным оружием под левую лопатку, распанахал одним взмахом, вырезал аккуратно, чтобы не задеть желчь, называемую в тех местах горечью, принес желанную печенку домой, изжарил на сковороде, и все с удовольствием ее поели. Когда друзья повалились и заснули, дядя Петя, который во время запоев не спал, а только ненадолго время от времени задремывал, пошел в сарай, чтобы опалить хрюшку и разделать ее, как положено, но, наливая бензин в паяльную лампу, пролил его, и, бросив свинью в погреб, оставил это дело до утра. Утром вернулся, спустился в погреб и чиркнул спичкой. Скопившиеся за ночь пары бензина взорвались с такой силой, что вздыбилась крыша сарая, и в образовавшуюся прореху фонтаном взлетели испуганно кудахтающие куры. День был воскресный, все выскочили из барака на улицу, а увидев шагающего навстречу человека, перепугались еще больше.

Это был кусок красного человеческого мяса с руками и ногами и недоумевающими глазами.

Дядя Петя шагал широко и бодро, срывая на ходу лохмотья приварившейся к телу нейлоновой рубахи. Заметив пятящихся от ужаса людей, он попытался улыбнуться, развел виновато руками и упал.

Протянув в страшных мучениях неделю в больнице, дядя Петя умер.

Сережа служил тогда в армии, на похороны его не отпустили, сказав, что крестный отец – не родной, а чтобы не сбежал, посадили на гауптвахту.

Сергей не видел своего крестного мертвым, и, может быть, потому тот оставался для него живым.

А с выпитой кружкой свиной крови была потом морока, не говоря уж о том, что Сергея чуть ли не вывернуло наизнанку. Когда, уже будучи взрослым, Кромыслов впервые прочел Библию, он узнал, что в крови животных заключена их душа, и не на шутку испугался, прислушиваясь, не пробивается ли в его голосе поросячье хрюканье, и даже трогал свой копчик. И, уже послушничая в монастыре, долго каялся в той выпитой кружке свиной крови, жестоко, самоистребительно постился, пока не почувствовал облегчение. Но это так, к слову.

Главный свой рывок к возмужанию Сергей совершил не тогда, когда отказался снять с шеи золотой крестик, а годом раньше, когда тот крестик у него появился.

История эта сама по себе примечательна, но мы не можем обойти ее еще и потому, что без нее так и останется непонятой позиция о. Мартирия в еврейском вопросе и вместе с монастырской братией мы будем вправе его кое в чем подозревать.

Выпив кружку свиной крови, Сережа если и возмужал, то как-то совсем незаметно, оставаясь отроком нежным и целомудренным.

Собирал марки.

Не один он в классе этим увлекался, но только он один коллекционировал марки с изображением птиц. Может, потому, что из всех существующих на свете птиц видел только пыльных кур, ворон да воробьев, Сергей особо ценил марки, на которых были нарисованы или сфотографированы птицы настолько яркие и необычные, что в их существование было трудно поверить. В Сережиной коллекции имелись тукан и удод, зимородок и птица-лира, но самой любимой была марка с изображением фламинго – длинногим, с длинной шеей, розовыми крыльями и большим крючковатым носом. Мальчик мог рассматривать ее часами. Застав его за таким занятием, одноклассники, наверняка подняли бы Сережу на смех, потому что сами совсем другие картинки уже рассматривали, да и одноклассницы посмеялись бы, несомненно, потому Сергей делал это только дома, втайне даже от родителей – сидел и смотрел, смотрел и улыбался, улыбался и закрывал глаза, мечтая, и вдруг – целовал…

К девятому классу девочки, которые, как известно, раньше начинают всё понимать, разобрали всех стоящих мальчиков. Первого парня 9-го «Б» захватила Оля Калинкина, отличница и комсорг, всегда и во всем первая. Многие девочки не только из их класса, но и из параллельных, и даже из десятых мечтали оказаться на Олином месте, но целеустремленная и волевая комсомолка близко никого не подпускала к своему Сережке. По правде сказать, она ему не очень нравилась, но, относясь ко всем с пониманием и уважением, Сергей с пониманием и уважением относился к чувству девушки. Понимая, что она его любит, он должен был любить ее. Они проводили вместе много времени: делали уроки, гуляли, ходили в клуб в кино и на танцы, но при этом Сережа ее ни разу не поцеловал. Даже на школьном новогоднем балу, когда старшеклассники танцевали под елкой и случилось короткое замыкание, в зале погас свет, и все танцующие пары успели за это время поцеловаться, Оля Калинкина так и осталась непоцелованной. Девочка активная, она бы, конечно, поцеловала Сережу сама, но дотянуться губами до его лица не могла, а он так и не наклонился. Однако в этом не было с его стороны ни малейшего пренебрежения, наоборот – Сережа относился к Оле предельно серьезно, он решил, что поцелует ее на выпускном балу и тогда же предложит ей стать его женой – после того, как отслужит срочную, если, конечно, она дождется, – в себе Сергей не сомневался.

– Какой ты все-таки неактивный! – с досадой воскликнула девушка, когда в зале зажегся свет.

Но, кажется, дело было не в активности. Быть может, Сергей, сам того не подозревая, на пути своего возмужания готовился к рывку, как лев готовится к прыжку.

По итогам первого полугодия их класс был награжден поездкой в цирк. Цирк находился в областном центре в восьмидесяти километрах от поселка. Ехали на специально заказанном «львовском» автобусе – пузатом, теплом, уютном. «Парные» мальчики и девочки уселись парами, а те, кто пар своих еще не нашел, дурачились и шумели, как маленькие. Сев рядом и придвинувшись близко, Оля сунула свою ладошку в ладонь Сергея и не убирала ее до конца поездки.

Цирк ожиданий не обманул: гремел оркестр, лошади скакали, жонглеры жонглировали, клоуны смешили, а в перерыве все ели мороженое, какого в их поселке не продавали, царила суматоха, горячие воспоминания о первом отделении и нетерпеливое ожидание второго.

Все второе отделение занимал номер под названием «Птицы небесные». Это были воздушные гимнасты – большая цирковая семья Витебергских. Они раскачивались под куполом на трапециях, перелетая с края на край, и каждый при этом своим нарядом и поведением изображал какую-то птицу: там были орлы, голуби, павлины и какие-то пичуги вроде синиц, а еще – фламинго…

То была девушка – длинноногая, длинношеяя, с розовыми крыльями и большим крючковатым носом, не приклеенным – своим. Печально и одиноко она ходила по проволоке с шестом, не принимая участия в птичьих ристалищах и празднествах – ни орлов, ни голубей, ни синиц для нее как бы не существовало.

Сережа не сводил с фламинго глаз. У него даже рот открылся, но он этого не замечал. Оле Калинкиной не понравилась такая реакция на носатую циркачку парня, которого она считала своим.

– Сереж, закрой рот, – попросила Оля как можно мягче, но то, что услышала в ответ, заставило комсорга и отличницу зарыдать.

– Заткнись, дура, – сказал Сергей, не сводя восторженного взгляда с девушки-фламинго.

Уткнувшись в ладони, Оля глухо рыдала и прорыдала все второе отделение, но Сереже не было до нее дела. По своему мировосприятию он был человек сугубо земной и вдруг – словно очутился на небе, по воспитанию своему и образу жизни не верил в чудеса, а тут впервые столкнулся с чудом.

Сразу после представления Сережа пропал.

Огни цирка уже погасли, последние зрители исчезали в темноте, водитель «львовского» то заводил мотор, то выключал и матерился, не стесняясь школьников, а отвечавшие за детей физрук и химоза потеряли от страха голову и собирались уже бежать в милицию. Окруженная сочувствующими одноклассницами, Оля рыдала громко и безутешно. Мальчишки хмурились, не зная, как на эту ситуацию реагировать.

И вдруг все увидели Сережу.

Он шел по освещенной площади и нес на руках девушку.

Она обнимала его за шею и смеялась.

Все сразу узнали фламинго, хотя она была сейчас не в перьях и трико, а в белой шубке и сапожках.

Оля перестала рыдать и смотрела на происходящее, открыв рот.

Не видя одноклассников и учителей, Сергей со своей невесомой ношей уже был готов раствориться в подступающей к площади темноте, когда опомнившаяся первой химоза завопила:

– Коромыслов, вернись!

Сергей остановился.

Химоза возмущенно глянула на растерянного физрука и тем же голосом уточнила задачу:

– Немедленно поставь эту нехорошую женщину на землю и вернись!

Словно не услышав, глядя открыто и приветливо, Сергей прокричал:

– Меня не ждите, я сам домой приеду!

Так без него и уехали, а Сергей впервые не ночевал дома.

Извещенные о произошедшем учителями и одноклассниками, его родители не спали всю ночь: отец то и дело курил и смотрел в окно, мать то и дело плакала и тоже смотрела в окно.

Сергей появился дома на следующий день в обед и с порога заявил, что бросает школу и уезжает в Москву с цирком, где будет сначала убирать арену, а потом станет силовым акробатом. О циркачке никто не решался заговорить, а Сережа молчал, потому что считал невозможным называть вслух ее прекрасное имя, увидев вдруг, в каком беспросветном убожестве он живет, как жалки его отец, мать и все вокруг. У мальчика был такой решительный вид, что возразить ему никто не решался.

– В Москву так в Москву, – вытирая слезы, сказала мать.

– В цирк так в цирк, – буркнул отец.

Уезжать Сережа должен был следующим утром, и с вечера, собрав в картонный чемодан со стальными уголками трусы, носки и все, что нужно, поставил будильник на семь и лег спать. Надо сказать, что поспать Коромыслов тогда любил, и сон его был беспробудно крепок, к тому же будильник не зазвонил, и влюбленный школьник проснулся заполдень. Поняв, что проспал, Сергей хотел вскочить с кровати, но неожиданно не смог этого сделать. Не смог даже пошевелить ни рукой, ни ногой – как Гулливер, он оказался связанным по рукам и ногам толстыми бельевыми веревками.

– Проснулся? – участливо спросил дядя Петя, который сидел рядом на табуретке и курил.

Родителей не было видно и слышно.

Сообразив, что произошло, Сергей попытался вырваться из пут.

Старая железная кровать раскачивалась и скрипела, грозя развалиться, дядя Петя наблюдал за этим с тревогой, сжимая и разжимая опущенный кулачище – свой последний аргумент в успокоении растревоженного первой любовью племянника. Это была его идея – «связать и поговорить».

Кровать выдержала, и несколько минут Сережа лежал обессиленный, громко и тяжело дыша.

Дядя Петя вздохнул и собрался уже начать говорить, как вдруг юноша закричал.

Никто в их бараке, да и во всем поселке шахты 5-бис такого крика никогда не слышал, соседи по дому вздрагивали, как при взрыве, кидались к окнам, смотрели испуганно по сторонам и поднимали глаза вверх.

Все были этим криком поражены, как были бы поражены громом среди ясного неба.

Но крик его значил даже больше, чем гром, потому что это был не просто громкий тревожный звук, это было слово, хотя никто не знал, что это слово обозначает имя, потому что никто в поселке шахты 5-бис этого имени никогда не слышал.

Крик был страшен, слово звучало призывно и загадочно.

– Э-эс-фи-и-ирь!!! – кричал Сергей – Э-эс-фи-и-ирь!!!

Повторив заветное слово с дюжину раз, Сергей заревел, потом зарыдал, потом просто заплакал. Продолжалось так еще примерно час, и все это время дядя Петя сидел рядом, курил, вздыхал, время от времени сочувственно спрашивая:

– Может, пописать хочешь? Я тут бутылочку припас, – и, указывал на стоящую в углу пустую бутылку из-под шампанского.

Когда Сережа умолк, дядя Петя заговорил.

Человек немногословный, молчаливый даже, он не закрывал рот два часа, выкладывая племяннику всю мужскую правду, которую довелось ему за свою жизнь узнать.

Первой женщиной «в том самом смысле» у него оказалась деревенская дурочка, с которой еще до войны дядя Петя пас коров, когда ему было меньше лет, чем теперь Сергею, а последней, недавно, – одна нормировщица на шахте. Жену Клавку он в этом плане женщиной не считал, хотя рассказывал и о ней, о ее паскудном характере. Крестный долго говорил о войне, точнее, о женщинах на войне и о двенадцати повесившихся монашках в католическом монастыре, когда наши морпехи захватили небольшой городок в Восточной Пруссии.

Сергей сначала не слышал, потом не слушал, затем начал прислушиваться, а при рассказе о повесившихся монашках заговорил, спросив:

– А ты, крестный?

– Я – нет, – твердо ответил дядя Петя. – Вот тебе хоть честное ленинское, вот тебе хоть честное сталинское, а лучше просто честное человеческое. Никак!

И, помолчав, стал рассказывать о главной в своей жизни женщине и о самой большой любви, которая там же, в Восточной Пруссии у него случилась, и где-то, то ли в ГДР, а может, и в ФРГ, живет сейчас его родной сыночек, которого при рождении он назвал Василием, но неизвестно, как зовут его там теперь… Раненного под Кенигсбергом дядю Петю оставили долечиваться в уютном немецком хуторке, где он познакомился с круглолицей светловолосой девушкой, у них завязалась любовь, и они по закону поженились. В своем рассказе дядя Петя то и дело восхищался немецкими женщинами, их чистоплотностью, трудолюбием и порядочностью – не в пример нашим дурам и лентяйкам, особенно жене Клавке. Подлечившись, дядя Петя дальше отправился воевать, взял Берлин, крепко выпил с американцами за Победу и помчался победителем в полюбившийся хуторок, где ждала его жена с народившимся ребеночком. Немочка исправно растила сына и встретила русского мужа с честью. Дядя Петя так и сказал: «С честью» и вновь принялся рассуждать на тему превосходства немецких женщин над русскими, но увлеченный историей Сережа спросил.

– А дальше, крестный, что было?

Дядя Петя кивнул и ответил:

– А дальше – приказ Сталина: в двадцать четыре часа всех немцев с детьми в Германию отправить. Думаешь, один я такой умный был? Там таких умных было много. Но, как я, никто не возражал… Что твои веревки, меня четверо особистов вязали, а пятый пистолет у виска держал…

Тут дядя Петя заплакал.

Впервые в жизни Сережа видел крестного плачущим и хотел вскочить, погладить его по светлым курчавым волосам и успокоить, но веревки не позволили подняться.

– А знаешь, как я кричал? «Марта, Марта…» – шмыгая носом и виновато улыбаясь, шепотом передавал дядя Петя тот свой крик, обращаясь к мальчишке-племяннику, как к ровеснику и другу, и, сокрушенно мотая поникшей головой, повторял хрипло и потерянно: – Марта, Марта…

– Ее так звали? – спросил Сергей, вновь готовый заплакать.

– Угу… – кивнул дядя Петя, стыдясь слез. – А твою – Эсфирь? Я знаю, слышал в Германии это имя. Немка тоже?

– Еврейка, – ответил Сережа.

– Еврейка… – удивленно повторил дядя Петя.

Фламинго была еврейкой, и звали ее Эсфирь.

Как и все, Сережа никогда такого имени не слышал, но удивился бы и не поверил, если бы ее звали, например, Оля. Эсфирь было двадцать девять лет, и она должна была выходить замуж. Женихом был завтруппой – чернявый суетливый дяденька с животиком.

Они с Эсфирь садились у служебного входа в «жигули», когда Сережа случайно оказался рядом. Обуреваемый неведомым чувством, он не мог ни стоять, ни сидеть, поэтому, выйдя из цирка, взял и побежал вокруг круглого здания. Нет, он не искал встречи с Фламинго, он и представить себе не мог, что, как все люди, та девушка ходит по улице. Нарезав три круга, Сергей пошел на четвертый и вдруг увидел ее и сразу узнал, хотя она была без розовых крыльев и без шеста в руках.

Зато оставался нос.

Во всей экзотической фигуре циркачки мальчика привлекал именно он – большой, плавно изогнутый, очень похожий на клюв фламинго.

Сережа остановился в нескольких шагах и, глядя на нее, замер, ожидая, что она взмахнет сейчас руками-крыльями и улетит.

Завтруппой сел за руль, а она, привлеченная восхищенным взглядом мальчика-богатыря, остановилась у открытой дверцы.

Сережа сначала не поверил, что она смотрит именно на него, он даже посмотрел, нет ли кого слева или справа, но ни там, ни там никого не было. Ему не представлялось возможным, что она может видеть его точно так же, как он видит ее. Но она смотрела именно на него, и, поняв это, Сережа сделал несколько неуверенных шагов вперед и оказался совсем рядом с ней.

Она смотрела на него удивленно, огромные ресницы вопрошающе подрагивали, и из уст мальчика вырвались слова, которым он удивился и обрадовался:

– Можно я вас на руках понесу?

– На руках? – Фламинго удивилась всего на мгновение, и тут же удивление сменилось радостью. – Конечно!

– Дорогая, ну сколько можно! – подал усталый голос жених.

Она не услышала, а Сережа услышал, но никак не прореагировал, твердо зная, что между Фламинго и этим человеком не может быть ничего общего, его для нее нет, а значит, и для него тоже.

Он подхватил девушку на руки – легко и просто, как будто делал это ежедневно, повел головой из стороны в сторону, выбирая направление движения, и пошел на четвертый круг.

Жених закрыл окно, выскочил из машины, захлопнул дверцу, закрыл на ключ, нагнал их и потрусил рядом.

– Эсфирь, мне надоели твои выходки! Ну сколько можно… – канючил он на бегу. – У нас заявление в Грибоедовском лежит. Оркестр Госцирка задействован. Триста человек гостей! Ты что, хочешь все сорвать?

Любопытно, что мужчина при этом ни разу не обратился к мальчику, как будто его здесь не было. Фламинго приблизила лицо к уху Сергея и приказала:

– Быстрей!

Он кивнул и побежал быстрей.

Немолодой и совсем неспортивный жених продержался рядом недолго и, отстав, остановился, тяжело дыша и глядя задумчиво вслед уносимой невесте. А Фламинго смеялась издалека звонким, совершенно детским смехом.

Потом случилась та короткая встреча с учителями и одноклассниками, во время которой Сережа успел проститься со своей прошлой жизнью, потом Фламинго попросила его остановиться и поставить ее на землю и, когда Сережа все исполнил, благодарно поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – сказал Сергей и, подумав, прибавил: – Я целовал тебя много-много раз.

Он не стал объяснять, что имел в виду свою любимую марку.

– Вот как? – удивленно проговорила девушка.

Спустя какое-то время они оказались в гостинице, где жила труппа, в ее маленьком номере.

– Тебе сколько лет? – спросила девушка.

– Шестнадцать, – ответил Сергей.

– Хорошо, – сказала она.

Оказалась, что Сергей родился в шахтерском поселке, рос, учился, жил, пил свиную кровь и собирал марки для того только, чтобы в эту ночь любить Фламинго.

Любовь сопровождалась шумом и криками за дверью – жених пришел туда с милицией и требовал взломать дверь.

– Не обращай внимания, – попросила Эсфирь, и Сергей не обращал.

Милиционеры подавали строгие, но смущенные голоса и замолкали, когда слышали вдруг заливистый и счастливый женский смех.

Эсфирь смеялась, когда…

А с женихом в тот момент случалась истерика и он требовал у милиционеров пистолет.

Соседи за стенкой, тоже цирковые, играли на гитаре, пели, шумели, явно одобряя поступок девушки, и замолкали, когда она начинала смеяться.

Несколько раз Фламинго устало засыпала, глядя на Сережу плывущим взглядом, и повторяла одни и те же слова:

– Мой мальчик… Мой герой…

Неутомимый мальчик и несомненный герой глаз в ту ночь не сомкнул, так все было для него интересно. Она рассказывала о себе, он о себе, потом они любили друг друга, а когда она, обессиленная, засыпала, он ее разглядывал, и это было для него, пожалуй, интереснее разговоров и даже любви. Рассматривая ее ломкое тело с голубой кожей и розовыми подмышками, проводя пальцем по большому изогнутому носу, он все больше убеждался в том, что Эсфирь не человек, а птица, которая вынуждена жить среди людей, и ей приходится это скрывать. Дождавшись, когда в очередной раз она проснется, он наклонился над ней и прямо в лицо спросил:

– А ты знаешь, что ты – фламинго?

Она махнула рукой, как взмахнула крылом, улыбнулась в полусне и, шепнув: «Конечно знаю», свела свои тонкие руки на его крепкой шее, и он окончательно утвердился в своем убеждении.

Утром, когда гостиница наконец заснула, а милиционеры и жених ушли, Эсфирь сняла со своей груди маленький золотой крестик на тонкой золотой цепочке. Он лежал между ее крошечных твердых грудей с черными сосками, а едва поместившись на бычьей шее Сергея, оказался прямо под адамовым яблоком.

– Носи, – сказала Эсфирь и улыбнулась.

– А ты? – спросил Сергей.

– А мне нельзя.

– Почему?

– Потому что я еврейка…

Сергей удивился и обрадовался. Он слышал слов «еврей», знал, что есть такие люди – евреи, но никогда их не видел. Видимо прочитав это в его взгляде, Эсфирь засмеялась, а Сергей не понял почему и смутился.

– Что, разве евреям нельзя крестик носить? – спросил он.

– Нельзя, – кивнула она, хмурясь.

– Почему?

– Потому что мы Его распяли, – ответила она, хмурясь.

– Кого? – теряясь, спросил Сергей.

Она улыбнулась и, поцеловав его в лоб, проговорила:

– Ты и этого не знаешь? Какой же ты счастливый!

…Когда после рассказа о своей несчастной немецкой любви дядя Петя наконец успокоился, Сергей попросил его себя развязать, что и было исполнено. Вечером они сели вчетвером за стол, и Сергей сделал вид, что простил родителям их предательство. Дождавшись, когда отец с матерью уснут, он ушел из дома, как думал – навсегда.

Добравшись на попутках до областного центра и найдя гостиницу, Сергей не обнаружил там Эсфирь – несколькими часами ранее она уехала в Москву. В кургузом, перешитом из отцовского, пальто, без копейки денег, Сергей двинулся вслед за своей любовью, и с опозданием в один день тот же самый путь проделали отец с дядей Петей.

Мать все это время сидела у окна, плача.

Они вернулись через пять дней втроем – целые и невредимые, но здорово пьяные, особенно Сергей, и, видя его такого желанного и впервые пьяного, мать то начинала смеяться, то снова плакала.

– Напоили парня, дураки старые! – ругалась она на мужа и брата, а те горделиво оправдывались.

– Если б мы его не напоили, мы б его сюда не привезли!

Это было не совсем правдой. Сергей напился сам, увидев издалека свою Эсфирь в наряде невесты, а рядом завтруппы в качестве жениха. А дядя Петя с отцом в поисках Сергея даже оказались на той свадьбе, и дядя Петя сплясал там под общий смех барыню.

– Где мы только в этой Москве не были, чего только не видели, – рассказывал дядя Петя сестре, глядя на спящих на диване валетом сына и отца, и, попросив налить напоследок стаканчик, признался полушепотом: – Даже с евреем поцеловался! – после чего сплюнул и вытер рукавом рот.

Такой была первая и, как потом выяснилось, главная в жизни Сергея Коромыслова любовь. Теперь, когда мы узнали о ней, для нас кое-что прояснилось в многосложном характере о. Мартирия, и в частности – его нетипичная для русского монаха позиция в еврейском вопросе, который можно, наконец, в этой истории закрыть.

Как уже говорилось, будущий о. Мартирий был женат и имел ребенка, правда, неродного. Жену звали Алена, она была дочерью известного советского писателя, гордилась отцом и заставляла гордиться им своего мужа. Сергей заставлял себя это делать, но у него плохо получалось. Писатель относился к зятю с насмешливым любопытством и встречал всегда одними и теми же словами «Ой ты, гой еси, добрый молодец» с ироничной, если не сказать презрительной интонацией. Впрочем, встречались они редко – писатель был большим писательским начальником, не то что на зятя, на дочь времени не хватало.

Сергей старательно прочитал все романы своего тестя. В них всё было хорошо и все были хорошие. Сергей встречал в своей жизни много хороших людей, но те были живые, настоящие, а эти – словно из жеваной бумаги слепленные. В каждом романе они боролись за советскую власть и побеждали, причем уже с первого абзаца было ясно – победят. Тесть был крупный, громкий, деятельный, но за всем этим чувствовались внутреннее безразличие и усталость. Нужно было в жизни обязательно успевать, и он успевал, но давалось это нелегко, особенно в последнее время.

Между прочим, это он приехал просить благословения на написание романа о возрождении православия в новой демократической России и, что интересно, не узнал в монахе своего бывшего зятя, а не получив желанного, такую потом кляузу в патриархию настрочил, что у настоятеля вновь были из-за о. Мартирия неприятности. А роман свой он все-таки написал и опубликовал – то ли «Возрождение» называется, то ли «Восхождение», то ли «Воскресение», нет, не «Воскресение», конечно же…

Изображая кипучую общественную и бытовую деятельность, дочь писателя Алена тоже была какой-то усталой, хотя толком еще не жила, все в ней было пресное, и даже ребенок был какой-то усталый, и рос скучно и неохотно.

Уход из семьи закончился первым в жизни Сергея запоем.

Совсем не хочется, но ради правды жизни и нашего повествования должно рассказать об этой периодически повторяющейся черной полосе в судьбе о. Мартирия, и в первую очередь в судьбе, потому что напасть эта досталась ему по наследству, но не по прямой, от отца, который выпивал, но не пил, а по боковой линии – от крестного.

Примерно раз в полгода о. Мартирий приходил в келью к настоятелю, клал перед ним свое монашеское облачение и наперсный крест, кланялся земным поклоном и уходил. Уходил в подряснике, а спустя две недели возвращался невесть в чем, один раз даже в галошах, подвязанных к ногам медицинским бинтом.

«Господь оставляет», – тоскуя взглядом, объяснял он свое состояние о. Мардарию накануне очередного запоя, а возвращался, радостно повторяя: «Вернулся! Вернулся!» – имея в виду вовсе не себя.

Отцы-настоятели – и старый Афанасий, и новый, как могли, пытались любимому иноку помочь: лично молились мученику Вонифатию, преподобному Моисею Мурину, а также Флору и Лавру, которые сами в свое время страдали от этого недуга. Командировали о. Мартирия в город Серпухов, где он часами простаивал на коленях перед Чудотворной иконой «Неупиваемая чаша», благодарно увешанной золотыми перстнями и цепями тех, кому помогло, но в случае о. Мартирия чуда так и не случилось. Была большая надежда на некоего о. Нестора, тоже монаха из далекого муромского скита, создавшего какую-то особую елейную соль, побеждающую алкоголь, делающую трезвенниками самых запойных пьяниц, но монах тот принадлежал старообрядческой церкви, и на общение с ним при всем своем желании о. Афанасий-старый благословить не мог.

Периодические вынужденные отлучки о. Мартирия монастырская братия ехидно называла «паломничествами» и нетерпеливо ждала его возвращения, чтобы в сравнении с ним еще больше возвыситься.

Боясь, что в миру с пьяным монахом случится что-нибудь непоправимое, о. новый Афанасий запретил ему покидать монастырские стены, и последние два года о. Мартирий совершал «паломничества» в своей трансформаторной будке.

«Запил Полкан», – не без удовольствия повторяла тогда братия.

В такие окаянные дни о. Мардарий как мог защищал своего друга и брата, не подпуская к будке любопытствующих, а по ночам, когда монастырские врата запирались, взбирался на сторожевую башню и пел своим удивительно красивым голосом «Царице моя преблагая, надеждо моя Богородице, зриши мою беду, зриши мою скорбь», – пел так, что заслушивались все ненавидящие о. Мартирия, а иные не могли сдержать слез.

Наверное, в прежние старинные времена одно лишь такое «паломничество» стоило бы о. Мартирию его монашеского клобука, а если бы вдруг настоятель взялся пьяницу защищать, дошла, добралась бы праведная братия до самых церковных верхов и добилась бы расстрижения нечестивца. Сегодня жаловаться легче – не надо никуда ходить, снял трубку, набрал номер, представился – так, мол, и так, но никто в монастыре по этому поводу не звонил и никому не жаловался, однако не от избытка благочестия подобное недоносительство происходило. Это в те же прежние старинные времена первейшим монашеским искушением была похоть – злодейка-женщина во всей своей красе то и дело вставала перед изнуренными постом и молитвой иноками, а в наше время стоит перед ними злодейка с наклейкой.

Короче – пила братия.

Может, не так явно и не так трагически, как о. Мартирий, но положения дел это не меняло. Поэтому, посмеиваться над о. Мартирием – посмеивались, смеяться – смеялись, но бросить в него камень никто не решался, так как понимали – отлетит рикошетом и тебе же в лоб угодит.

Нет, не все, конечно, были там и такие, кто ни-ни, ни капли в рот не брал, но про них сказал однажды о. Афанасий-новый с горечью: «Лучше б пили…» – настолько никчемный это был народ. И все-то они в «благочестие» превращали, даже плохо скрытое сквернословие. «Удружит» один брат другому в каком-нибудь деле, подсуропит, и тот с обидой ему потом выговаривает:

– Ну, спаси Господи, брат…

А тот на дыбки:

– Это меня спаси Господи? Да это тебя спаси Господи!

Тут третий, такой же, рядом оказывается.

– В чем дело, братья?

– Да он мне «Спаси Господи» сказал.

– Ты так ему сказал?

– Сказал и еще скажу! А ты иди, куда шел.

– Ах так! Ну, тогда я вам обоим скажу: «Спаси Господи!»

И пьющая, и непьющая, враждовала братия не только с о. Мартирием, но и между собой, может, этого его и спасало.

Что же касается самого о. Мартирия, то он как раз ни с кем не враждовал, желая со всеми дружить, но надо признать, это не получалось.

Взять, к примеру, прискорбный случай с о. Иосафом, которого он не только буквально перекинул через монастырскую ограду, но и, уже образно говоря, всю монастырскую братию в разные стороны разметал. Никто не спорит, привычка о. Иосафа во время братской трапезы класть свою ладонь на колено рядом сидящего брата – немного странная и где-то даже неприятная, но, зная, кто такой о. Иосаф и сколь много значит он для монастыря, можно, как говорится, и потерпеть. Ведь о. Иосаф – не простой монах, а главный экономист епархии, имеет прочные связи не только в губернской столице, но и в первопрестольной. Все терпели, все молчали, и только о. Мартирий решил привлечь к своей персоне внимание, когда за трапезой рядом с ним о. Иосаф оказался.

Трапезничали обильно, но однообразно – в тот год на монастырском огороде уродилась одна капуста, на нее и налегали. Был салат из капусты, на первое щи постные, на второе капуста тушеная и, наконец, капустный кисель под названием «послушник», который монахи за последствия, связанные с его употреблением, называли «непослушником».

За обедом о. Мартирий обычно так поступал: вываливал первое, второе и третье в одну миску, перемешивал и ел. В тот приснопамятный обед одно другому не противоречило, но бывало и так, что он соединял винегрет, уху, капустные котлеты и заливал все это сладким киселем, чтобы, как он объяснял, отбить у еды вкус – боролся так с грехом чревоугодия, убивая аппетит, который, как известно, во время еды приходит. Но убивал он его таким образом не только себе, но и у находящихся рядом, ибо какой может быть аппетит, если на твоих глазах человек ест подобную бурду? Причем съедал он всегда все, напоследок вычищая миску хлебной корочкой, после чего и ее съедал.

Так было и в тот злополучный день – все съел о. Мартирий, миску вычистил и корочку съел, после чего поднялся и без благословения (!) отца настоятеля взял о. Иосафа за бока, поднял над головой и вынес в открытые двери трапезной. А надо видеть о. Иосафа, и если у того же о. Мардария жирок молодой, легонький, то у о. Иосафа это затвердевший кабаний жир, и весу в нем никак не меньше десяти пудов, и поднять его никакой обычный человек не в силах, что дало братии право задать законный вопрос: «Какой властью он это сделал?» Но это было уже потом, на одной из бесчисленных разборок полета о. Иосафа, а тогда онемевшая братия, посидев окаменело, разом сорвалась с длинных лавок и кинулась, давясь, в дверь, тоже без благословения отца-настоятеля Афанасия-старого, который сидел на своем царском месте красный от стыда.

Выбежав во двор, потрясенная братия наблюдала, как о. Иосаф, разведя руки наподобие самолетных крыльев, с перекошенным от страха лицом перелетает через монастырскую, каменной кладки, ограду…

Через какое-то время раздался удар и некоторые даже почувствовали, как потом утверждали, как содрогнулась под ногами земля. Перепуганные до смерти, монахи кинулись гурьбой к воротам и, огибая стену, понеслись, взметая пыль полами подрясников, рисуя в своем воображении картины падения одну страшней другой, как например: лежит о. Иосаф, треснувший пополам, или – одной бесформенной кучей, но то, что они увидели, оказалось даже страшнее. От о. Иосафа буквально ничего не осталось, если не считать мокрого места. Братия его обыскалась, крича и взывая, заглядывая под каждый лопух и бесстрашно врываясь в заросли крапивы, но, кроме лежащей там, забытой всеми облезлой и потрескавшейся скульптуры Пионерки, ничего не смогла обнаружить.

А в это время о. Афанасий-старый, глядя скорбно, обратился к вернувшемуся в трапезную с повинной головой о. Мартирию с вопросом:

– Зачем ты это сделал, отец?

Именно тогда о. Мартирий произнес свою фразу, повлиявшую потом и на жизнь обиженных «Ветерка»:

– Ненавижу содомитов.

Отвлекаясь в который раз от основной истории, зададимся вопросом: почему, за что наш герой так негативно относился к лицам нетрадиционной сексуальной ориентации, может быть, были у него какие-то связанные с этим истории?

Да, была одна, в студенческие годы Сергей Коромыслов смотрел однажды в кинотеатре фильм, когда вдруг почувствовал на своем колене руку сидящего рядом мужчины. Сергей покосился на него: мужчина был серьезный, в костюме, галстуке и шляпе, и, решив, что сосед спутал свое колено с чужим, поднял его руку и водрузил на его же колено, но спустя некоторое время действие повторилось… Только на третий раз до Сергея дошло, вспомнились какие-то рассказы, в которые он не очень верил, ужас и возмущение охватили его, и он взял соседа за бока, поднял над головой, вынес на улицу и поставил на землю, перепутав от возмущения верх с низом.

Но не тот малозначительный случай заставил о. Мартирия так жестко формулировать свою позицию в вопросе однополой любви, а его уединенные глубокие на эту тему размышления. Противоестественная эта любовь представлялась ему победой немощи над силой, за чем неминуемо последует страшная расплата. Как воевавшие, пережившие войну люди больше всего войны боятся, верующие по-настоящему больше всего боятся страшного суда, быть может, пережив его в своих молитвах, а о. Мартирий – человек истово, бескомпромиссно верующий, молился яро и самоистребительно. Ненавидя содомитов и борясь с ними, как казалось о. Мартирию, он тем самым хотя бы на мгновение оттягивал срок всеобщей человеческой за свои грехи расплаты.

Однако вернемся к прискорбному случаю с о. Иосафом.

Услышав от о. Мартирия о его ненависти, о. Афанасий-старый, тайно принявший монашеский постриг еще в советские времена, когда работал директором банно-прачечного комбината, человек исключительной чистоты и нравственности, который, если бы мог, сам поступил бы так же, тяжело и протяжно вздохнул.

– Жалею я тебя, плохо тебе здесь без меня будет, – сказал он и торопливо ушел, с трудом скрывая слезы.

О. Мартирий не понял тогда смысла сказанного, но когда в монастыре появилась епархиальная комиссия, возглавляемая все тем же о. Иосафом, подивился прозорливости настоятеля. Комиссия нашла такие финансовые нарушения, что о. Афанасий не мог больше оставаться на своем посту и был отправлен с глаз долой, как он сам говорил, в «поганую американщину». О. Мартирия старый о. Афанасий отстоял, дав наказ своему приемнику, новому Афанасию, беречь в лице о. Мартирия силу, что тот, пока мог, делал.

Но все равно – после памятного полета о. Иосафа на всем монастыре лежала теперь тень, и все знали, чья это тень…

Много можно еще рассказать о жизни, необычных поступках и своеобразных взглядах о. Мартирия, но, как говорится, пора и честь знать.

Да и что мы всё: о. Мартирий да о. Мартирий?

И ему – мир, и ему – война, и личная жизнь ему же, а что же о. Мардарий?

Помнится, обиженные считали о. Мардария довеском, полагая, что основной частью самого зловредного для их жизни человеческого продукта является все тот же о. Мартирий. Но данное утверждение, как, впрочем, и все остальные утверждения обиженных, глубоко ошибочно, и доказать это можно легко – на знакомом, из детства памятном всем примере. Что мы делали, купив в магазине кусок колбасы с довеском? Правильно – съедали его первым, едва выйдя на улицу. (А некоторые, признаюсь, и сейчас так делают.) Но если о. Мардарий – довесок, почему же мы его первым делом не «съели», то есть не описали на скорую руку его незамысловатую жизнь, чтобы потом с чувством, с толком, с расстановкой приняться за «основной продукт»? Что-то тут не то, да и понятно что: о. Мардарий никакой не довесок, он – фигура самостоятельная, и еще какая самостоятельная.

По натуре своей лидер, пассионарий, да что там – революционер, толстяк добровольно пребывал в тени своего старшего во Христе брата, и это был его выбор, сделанный не ради жизненных удобств и личной безопасности (какие удобства в монастыре мы знаем, и о какой безопасности можно говорить, если только за одну дорогу в зону их мотоцикл дважды перекувырнулся?), – а по зову сердца, и мы еще увидим правоту его сердечного выбора.

Да что там – не будь о. Мардария, такого, какой он есть, не было бы и о. Мартирия, такого, каким он стал, ибо влияние о. Мардария на о. Мартирия воистину огромно, хотя со стороны и незаметно.

Но скажем сразу: в отличие от отца Мартирия никакого конфликта с миром у этого патологического добряка и толстяка нет, самые близкие и понятные ему войны – иудейские, две тысячи лет назад описанные Иосифом Флавием, и никакой особой личной жизни за ним не числится – какая личная жизнь может быть у девственника?

Тогда, спросите вы, откуда такое огромное его влияние на о. Мартирия и в чем оно заключается?

Отвечаем: оттуда, откуда все мы родом – из детства, а заключается оно в том, что верил о. Мардарий так, как о. Мартирий даже не мечтал верить.

С молоком матери о. Мардарий впитал то, что о. Мартирий по капле выцеживал из жизни, уже будучи взрослым дядькой. При этом сам о. Мардарий говорил о своей вере с ироничным небрежением: «Да какая вера-нат, одна наследственная привычка-нат», и, слыша эти слова, о. Мартирий испытывал совершенно не свойственное ему чувство зависти.

Однако, чтобы все это понять, нам придется начать наш новый рассказ с детства о. Мардария, присовокупив к нему отрочество и юность, пробежав при этом по некоторым ветвям его древнего рода, корни которого глубоки, а крона обширна, и все это мы надеемся вместить в одну главу под лаконичным названием «О. Мардарий» (хотя и с подзаголовками), потому как сам он, несмотря на свою тучность и связанную с этим телесную зыбкость, физическую и душевную избыточность, – фигура на удивление цельная и нераздельная…

Примечания

1

Камера предварительного заключения. – Примеч. автора.

2

Чехами наши солдаты во время войны в Чечне называли чеченцев. – Примеч. авт.

3

Названия телевизионных каналов по понятным причинам изменены. – Примеч. авт.

4

Американский солдат. – Примеч. авт.

5

Стихотворение Евг. Евтушенко «Зависть». – Примеч. ред.

6

Названия некоторых газет и журналов изменены по тем же понятным причинам. – Примеч. авт.

7

Тут приходится напомнить, что в 1997 году, когда все это происходило, мобильный телефон был малодоступен из-за своей дороговизны. Трубка, помнится, стоила пять тысяч долларов, минута разговора – доллар. – Примеч. авт.

8

Насколько мне известно из доступных литературных источников, А. П. Керн не устояла раньше. – Примеч. авт.

9

Строка из стихотворения А. Вознесенского «Плач по двум нерожденным поэмам». – Примеч. авт.

10

Из стихотворения Евг. Евтушенко. – Примеч. авт.

11

Чепуха. Я проверял: летят в разные стороны. – Примеч. авт.

12

Здесь имеется в виду похожее на книгу здание бывшего СЭВа, в котором в 1993 году находилась противостоящая мятежному Верховному Совету мэрия Москвы. – Примеч. авт.

13

Этими словами Порфирий Петрович напутствовал Раскольникова, отправляя его на каторгу. – Примеч. авт.

14

Если быть точным, то никакого теста не было, а был разговор Достоевского с Сувориным, описанный в дневнике известного издателя. Они сошлись во мнении, что не стали бы сообщать о ставшем им известном готовящемся покушении на царя, но это вызвало в них не «законную» за себя гордость, а горестную печаль о существующем разрыве между российской властью и теми, кто любит Россию и служит ей верой и правдой. – Примеч. авт.

15

Обскурантизм – от лат. «затемняющий». Крайне враждебное отношение к просвещению и науке, реакционность, мракобесие (Толковый словарь русского языка Ушакова).

16

Как известно, подобные подозрения и даже обвинения преследовали писателя при жизни, о чем Гера мог не знать. Ему было достаточно текста. – Примеч. авт.

17

Золоторотову ничего не сказала фамилия Копенкин, значит, он не читал «Чевенгур» Андрея Платонова, где главный герой носит такую же фамилию? Выходит так. Хотя странно… Впрочем, почему странно? Он даже не знает знаменитый анекдот про прачечную и министерство культуры. Такой человек… – Примеч. авт.

18

Когда-то писатель Владимир Солоухин предложил такую форму обращения, чем вызвал в свой адрес насмешливое негодование так называемых культурных слоев общества. – Примеч. авт.

19

Правильно – рэкетиры. – Примеч. ред.

20

Статья Венедикта Малофеева в «Литературной литературе» называлась «Смерть советской литературы, или Русише литературен шнель капут». – Примеч. авт.

21

Вообще-то, Достоевский говорил не о загадке, а о тайне. «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». – Примеч. ред.

22

Комета Хейла-Боппа, открытая двумя астрономами-любителями в 1997 году, находилась на минимальном расстоянии от Земли и была хорошо видна даже в центре Москвы. В том же году в США было совершено коллективное самоубийство членов секты «Врата небес». – Примеч. авт.

23

Это и мое одно из самых любимых стихотворений, почему-то вижу в герое себя. Ему семнадцать, он в ГУЛАГе на лесоповале жжет костер, и досужий охранник допытывается, за что его посадили. Следующее четверостишие я помню наизусть:

Что солдату сказать – не знаю.

Все равно не поймет никто.

И поэтому отвечаю

очень коротко:

– Ни за что…

– Примеч. авт.

24

Особенность данного памятника заключается в том, что при определенном угле зрения он выглядит не вполне прилично. – Примеч. авт.

25

На самом деле тогда на месте храма Большого Вознесения стояла маленькая деревянная церковь и вряд ли пол в ней был каменным. – Примеч. ред.

26

Аналой называется! – Примеч. авт.

Не аналой, а подсвечник. – Примеч. ред.

27

В годы сталинских больших посадок «говядиной» называли заключенного, которого брали с собой в побег матерые уголовники для того, чтобы съесть его в тайге. – Примеч. авт.

28

Известная в те годы реклама отечественных сигарет. Буквально на каждом углу стояла. – Примеч. авт.

29

Там находится известная ветлечебница. – Примеч. авт.

30

По-видимому, презервативы и прокладки? – Примеч. авт.

31

«И упала на землю звезда Полынь». Откровение Иоанна Богослова. Чернобыль – сорт полыни. Впрочем, сегодня это все знают. – Примеч. авт.

32

Режиссер фильма «Курьер» Карен Шахназаров. – Примеч. ред.

33

В сцене охоты мата нет. – Примеч. ред.

34

Строчка из стихотворения Евг. Евтушенко «Человека убили». – Примеч. авт.

35

Точно не помню, но, кажется, это сказала одна из трех сестер. – Примеч. авт.

36

Курс рубля к доллару 5 апреля 1997 года составлял 5 737 рублей за один доллар. – Примеч. авт.

37

Первая часть известной в свое время эпиграммы Евг. Евтушенко на Евг. Долматовского. – Примеч. авт.

38

В данном романе так называемые приложения носят вынужденный характер, так как автор не нашел возможным вставить материалы приложений в основной текст. Жанровая, в порядке значимости, определенность приложений к каждой из четырех частей романа: поэтическое, прозаическое, эпистолярное и сказочное – также не позволила относить приложение только к той части, после которой оно следует. Так, в нижеследующем поэтическом приложении поэма матери главного героя сюжетно относится к четвертой части. То же и в других приложениях. Что же касается последнего, сказочного, то его контекст находится и вовсе в Эпилоге. Понимая, что данные обстоятельства могут затруднить восприятие текста романа, автор просит у читателей извинения за доставленные неудобства.

39

Фамилия изменена.

40

Имена и личные номера также изменены.

41

«Исправительные учреждения, исправительно-трудовые учреждения, исправительные заведения и исправительные колонии» – общественно-политический и художественно-публицистический журнал службы исполнения наказаний.

42

«У вас же и волосы на голове все сочтены» (Мтф. 10:30). – Примеч. ред.

43

Управление исполнения наказаний. – Примеч. ред.

44

Юрий Арабов. Механика судеб. М.: Парад, 1997. – Примеч. ред.

45

Тут надо сразу сказать, что это не нынешний наш математик Перельман, который перед всем миром от миллиона долларов отказался, и даже, кажется, не родственник его, хотя тоже математик и тоже наш – видно у каждого русского времени есть свой математик Перельман. – Примеч. авт.

46

«Кто матерь Моя?» (Мтф 12:48).

47

«Итак бодрствуйте; ибо не знаете, когда придет хозяин дома, вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; Чтобы, пришед внезапно, не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте». Евангелие от Марка 13:3537. – Примеч. авт.

Content

Валерий Александрович Залотуха
Свечка: Роман в четырех частях с приложениями и эпилогом. Том 1

часть первая Три дня и три ночи, или За други своя

Первый и первая

Второй

Второй (продолжение)

Второй (продолжение-2)

Второй (продолжение-3)

Второй (продолжение-4)

Второй (продолжение-5)

Второй (продолжение-6)

Второй (окончание)

Вторая

Вторая (продолжение)

Вторая (окончание)

Третий

Третий (продолжение)

Третья

Третий (продолжение-2)

Третий (продолжение-3)

Третий (окончание)

Приложение поэтическое

Часть вторая Дело 329

Приложение прозаическое

часть третья ИТУ «Ветерок» при максимально возможном к нему приближении

Глава первая Степан и др

Глава вторая Страсти по Игорьку

Глава третья Хозяин

Глава четвертая Новейшая история трех сестер

Глава пятая Снова страсти по Игорьку

Глава шестая Продолжение новейшей истории трех сестер

Глава седьмая Песня о сгущенке

Глава восьмая Не Хозяин

Глава девятая Игорёк и епитимья

Глава десятая Встреча на Эльбе

Глава одиннадцатая Любовь матушки Фотиньи

Глава двенадцатая Встреча на Эльбе – 2

Глава тринадцатая Операция «Левит»

Глава четырнадцатая Встреча на Эльбе – 3

Глава пятнадцатая Конец операции «Левит»

Глава шестнадцатая О. Мартирий и мир

Глава семнадцатая О. Мартирий и война

Глава восемнадцатая Личная жизнь о. Мартирия

Примечания