В деревне воздух чистый

Москва «Детская литература» 1990

Harald Grill

GUTE LUFT-AUCH WENN'S STINKT GESCHICHTEN VOM LAND Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH, 1983

Перевод с немецкого Т. НАБАТНИКОВОЙ

Художник Е. САВИН

Грилл X.

Г84 В деревне воздух чистый: Сельские истории/

Пер. с нем. Т. Набатниковой; Худож. Е. Савин-М.: Дет. лит., 1990,—56с.: ил.

ISBN 5-08-001939-5

Повесть о том, как живет девятилетний Ганси Грубер из современной деревни в Западной Германии.

4804010100-237 ББК

1У1101(03)-90

ISBN 5-08-001939-5 . _ . , . , н

© 1983 by Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH © Т. Набатникова, 1990. Перевод на русский язык. © Е. Савин, 1990. Иллюстрации.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1990

Собственно, его зовут Йоганнес. Но все его называют Ганси, даже мама и папа.

Ганси —вот по-настоящему его имя!

Йоганнес —это кажется ему смешным и вовсе ему не подходит. Представить только, что друзья во время игры в футбол, например, кричали бы ему:

«Йоганнес, пас!»

«Йоганнес, смотри, сзади!»

«Йоганнес, я здесь, сюда, по краю!»

Или, например, если бы его учитель, герр Доблер, говорил бы ему:

«Йоганнес, почему ты опять весь перепачкался?»

«Йоганнес, иди к доске!»

Йоганнес. Йо-ган-нес. Очень глупо звучит для Ганси. Его зовут Ганси! И все. И кончено. И хватит об этом. Ганси, он так привык, и он на этом настаивает.

Ну, естественно, он не просто Ганси. Рядом с его именем, само собой, стоит еще и фамилия, как у всех людей. Его фамилия Грубер. «Ганси Гоубер» — подписано на всех его тетрадках. Грубер — это и фамилия его родителей. И «Грубер-хоф» — так называют их дом и хозяйство. В «Грубер-хофе» они и живут: Ганси, его папа и его мама.

Братьев и сестер у Ганси нет.

— Зато у нас двенадцать коров в хлеву! — И этим папа все время пытается отделаться от Ганси!

И еще восемь свиней...

И целое стадо кур...

И несколько уток...

И штук примерно восемь кошек...

И?..

Да, еще кролики самого Ганси. Но о них —отдельный рассказ. Кролики безраздельно принадлежат одному Ганси, и дело это касается только его, никого больше!

Папа Ганси работает по большей части на поле: пашет, боронит, сеет, косит траву и корма для скота, привозит солому от комбайна, вывозит на поле навоз. Работа у него никогда не кончается: только он покончит с одним делом, как тотчас может приниматься за другое — оно уже с нетерпением его дожидается.

Мама ходит дома за скотиной. Она кормит свиней, кур, уток и коров. Она чистит хлев и настилает животным свежую солому. Старую солому с навозом она сносит в навозную кучу. И когда эта куча становится достаточно большой, папа загружает навозоразбрасыватель — это такая машина, которая рассыпает навоз по полям, когда с них снят урожай.

Но мамина забота — не только скотина в хлеву. Работа на огороде — тоже ее; и домашняя работа: сварить, убрать, помыть посуду, постелить постель... Работа у нее никогда не кончается: только она покончит с одним делом, как тотчас может приниматься за другое — оно уже с нетерпением ее дожидается.

«Грубер-хоф» расположен слегка на отшибе деревни.

Деревня зовется Ренценбах.

От Ренценбаха до ближайшего города примерно десять километров. А город тот зовется Регенсбург.

Иногда Ганси ездит туда с родителями за покупками. Потому что там очень-очень много магазинов. Когда они едут в город, они не говорят: «Мы поехали в Регенсбург», они говорят иначе. На диалекте, на котором говорят в Ренценбахе, даже Регенсбург звучит как Ренгшбург.

Все слова на этом наречии произносятся не так, как пишутся. И это, конечно, не только в одном Ренценбахе так. В Германии что ни местность, то свой диалект.

И фамилия Грубер хоть и пишется Грубер, но в Ренценбахе произносится так: Груаба.

Папу зовут Карл, но все говорят ему: Каре.

Маму зовут Мария, но все говорят ей: Мааре.

Картошка хоть и пишется картошка, но все в деревне называют ее: земляные яблоки.

И зерно называют по-своему, и репу, и свеклу, и морковь, и деревья тоже.

Теперь ты можешь себе представить, каково приходится Ганси со всей этой грамотой; если бы он в школе начал писать так, как он говорит, то из этого ничего бы не вышло, кроме ошибок. А кто не боится красных росчерков в тетради!

Ну и раз город Регенсбург называют Ренгшбургом, то и деревню Ренценбах люди тоже называют не Ренценбах, а Ренцабоох.

Теперь тебе кое-что уже известно о Ганси, так ведь?

Значит, Ганси носит фамилию Груаба и живет вместе с родителями в «Груаба-хофе» в Ренцабоохе. И Ренцабоох находится в десяти километрах от Ренгшбурга.

Но не бойся, не бойся, я не собираюсь все рассказы в этой книжке писать на местном диалекте, который, несомненно, и для многих немцев оказался бы так же труден, как иностранный язык —как английский, французский или русский; для некоторых, может быть, даже и труднее китайского!

Кто прочитает эту книжку, тот узнает, как живет Ганси Грубер, с кем дружит, чего боится, в какие попадает приключения, чему радуется, на что злится, и городские дети, кстати, смогут узнать, как живут в деревне, в крестьянском дворе...

А деревенским детям многое здесь покажется знакомым и похожим на их собственную жизнь. Они смогут сравнить и тогда, быть может, скажут: «А у нас все по-другому, так не бывает!»

Но я ручаюсь: действительно есть на свете такой Ганси (только имя я изменил, на самом деле его зовут Зепперл!).

И все истории здесь невыдуманные, они были по правде. Но поскольку в Германии существует закон охраны документальных данных, настоящее имя нельзя разглашать. Имя ведь тоже документальное данное, и оно поэтому должно сохраняться в тайне. Здесь только одно название настоящее: Регенсбург. Ты можешь найти его на карте, если отыщешь самую северную точку в изгибах реки Дунай. А местечко, похожее на Ренценбах, может оказаться совсем невдалеке от тебя —стоит только научиться как следует видеть.

И еще: кто прочитает все эти истории, тот сразу поймет, что ребята в деревне не глупее и не умнее городских, и у того уже не останется предубеждения, которое звучит в словечке «деревенщина».

Коровы «Грубер-хофа» каждый день с раннего утра получают на корм свежую траву. Только зимой, когда на полях снег, им приходится довольствоваться сеном.

%

А весной, летом и осенью папа каждый день чуть свет выезжает на своем тракторе-«бульдоге» и скашивает на лугу полоску травы. Каждый раз он привозит травы полный кузов — и этого как раз хватает двенадцати коровам на день. В субботу папа скашивает немножко побольше, чтобы в воскресенье подольше поспать. За день с травой ничего не сделается.

Зимой папа мог бы хоть каждый день спать подолгу. Нет, подолгу —это, конечно, преувеличение. Ну, скажем, на час подольше, ведь работа в хлеву, что летом, что зимой, не кончается.

Во время летних каникул Ганси может —если охота —ездить с отцом косить. Иногда ему очень охота. Тогда папа будит его рано, часов в пять. Все они вместе^ с мамой выпивают по большой чашке горячего молока.

Потом riana заводит трактор —и пошло дело.

— Не холодно тебе? — спрашивает папа Ганси.— А то завернись-ка в старый плеД.

Ганси' дрожит от утреннего холода. У него зуб на зуб не попадает. Поэтому он ничего не отвечает, а молчком зарывается в плед.

Все кругом еще влажное от росы. Птицы, заслышав гуденье «бульдога», испуганно разлетаются.

Доехав до луга, папа говорит Ганси:

— Поди отцепи кузов, мы его пока оставим здесь.

— Будет сделано! —Ганси рад, что ему нашлось дело, он и мерзнуть забыл.

Папа тоже спрыгнул с «бульдога» и навесил сенокосилку. Сенокосилка крепится на «бульдоге» с правой стороны. Она работает приблизительно как механизм электробритвы или как громадна^ машинка для стрижки волос. Главное здесь — большое острое ножевое полотно, которое ходит взад-вперед и срезает траву.

— Раньше, когда не было сенокосилки, мне приходилось все это скашивать косой,—вспоминает папа Ганси.—Это, скажу я тебе, было куда тяжелее.

С сенокосилкой действительно легко и просто. «Бульдог» медленно-медленно едет через луг. Раз туда, раз обратно — и достаточно травы на целый день. И Ганси может ехать вместе с папой. Он сидит на сиденье рядом и глядит вниз в высокую траву... За-за-за-за-за, за-за-за-за-за, за-за-за-за-за... Трава равномерно падает, рядок за рядком, и остается лежать на земле.

Нет-нет да и выпрыгнет из нее испуганный зверек или птица: заяц, фазан, куропатка, а то и косуля. Высокая трава на лугу была их убежищем. Может, там были их гнезда. А может, просто они там охотились или паслись, а трактор спугнул их. И пришлось им удирать.

Вдруг и Ганси испугался:

— Стоп, папа, стоп, серая кошка! — вскрикнул он.

— Да что ты говоришь! Кошка? —Папа тотчас затормозил. «Бульдог» остановился.

Оба спрыгнули вниз и стали высматривать, куда подевалась серая кошка.

— Только бы ее не задело сенокосилкой! —обеспокоенно сказал Ганси.

Папа ничего не ответил. Но думал, наверное, о том же самом. И они продолжали искать, раздвигая траву, но кошки нигде не было видно.

Папа подошел к косилке и тщательно ее осмотрел.

— Э, погляди-ка, тут кровь!

— И кошкина шерсть прилипла,— тотчас ’'увидел Ганси.

— Значит, все-таки!..—сказал папа.

— Думаешь, плохо дело, папа?—допытывается Ганси.

Они еще раз осмотрели весь луг. Ни тут ни' там — нигде нет кошки.

— Думаешь, плохо дело? —снова спрашивает Ганси.

— Не знаю, Ганси, я знаю только одно: животные уползают и прячутся, если они ранены и...

— Что «и»?

— Ну, если животные чувствуют, что умирают.— Но, увидев, что у Ганси выступили слезы, он поспешно добавил: — Правда, иногда раны заживают. И тогда животные недели через три-четыре выбираются из своего укрытия, и все идет по-прежнему, как будто ничего и не случилось. А кошки, говорят, живут семь жизней, ведь они такие живучие, такие выносливые, что им не так-то просто навредить!

Ганси совсем притих и весь напрягся, загадывая про себя желание: пусть бы кошка выжила и через три-четыре недели появилась из своего укрытия. Потом папа докосил полоску, и они снова прицепили кузов. Этот кузов был со специальным приспособлением, которое автоматически подбирает и нагружает траву.

— Помнишь, в прошлом году у нас еще не было этого подборщика и мне приходилось всю траву сгребать граблями? А ты должен был подгонять «бульдог» от копны к копне, чтобы я загружал кузов,—говорит папа.

Ганси помнит, еще бы ему не помнить! Он потому и терпеть не может этот кузов, что, с тех пор как он появился, ему больше не достается водить «бульдог». И вообще в этот момент кузов интересует Ганси меньше всего. Каждому понятно почему.

Из-за серой кошки, разумеется. Она не выходит у него из головы. И чего ей не хватало, что ее туда занесло, на луг?..

Спустя долгое время после летних каникул, чуть ли не через три мёсяца, произошло вот что.

После обеда папа позвал:

— Пойдем-ка со мной, Ганси, что я тебе покажу!

И он повел его наверх, на чердак.

— Что ты мне хочешь показать, папа?

— Погоди, сейчас сам все увидишь!

Папа сдвинул в сторону крышку с одного ящика. И у Г анси рот от удивления раскрылся. Но это было приятное удивление: он увидел там внутри серую кошку.

— Ого, вот это да! Серая кошка! Которую мы задели сенокосилкой! Целая и невредимая!— Ганси готов был прыгать от радости.

Оба склонились над ящиком. Папа показав Ганси, где тогда задело кошку.

— Видишь, немного ей отстригло левую заднюю лапу.

— И что с ней теперь будет, а?

— Да ничего, посмотри сам!

В следующие недели все подтвердилось: действительно, кошке ничего не сделалось. Она, правда, больше не носилась как угорелая, как это было раньше, и слегка прихрамывала, но мышей ловить могла. И даже с крысами, управлялась. И воевала с соседской собакрй.

— Знаешь, как я ее теперь буду звать, папа?

— Откуда же мне знать?

— Пропащая —вот как, потому что она так долго у нас пропадала. Папа рассмеялся.

Но еще больше пришлось смеяться самому Ганси, когда спустя несколько месяцев папа показал ему пятерых маленьких пропащенят.

— Считай, и правда ничего не случилось, раз уж гиблая кошка еще и потомство приносит!

— Гиблая! Да она всех кошек тут переживет, вот увидишь, —сказал папа. И покуда Ганси жив, Пропащая будет его самой любимой кошкой, это

С недавнего времени многие горожане из Регенсбурга потянулись в Ренценбах. Ренгшбуржцы становятся ренцабоохцами.

— Здорово им город насолил, — считает папа Ганси.

Но многие селятся здесь, потому что хотят построить собственный дом. А кто хочет построить собственный дом, должен иметь для начала участок, место для постройки. Однако в городе участки стоят слишком дорого, и люди устремляются туда, где это обходится дешевле.

За город. В деревню. В Ренценбах.

В Ренценбахе места много.

В Ренценбахе еще дополна дешевой земли для строительства.

Ганси от этого, правда, мало пользы. Поселок новостройки на другом краю деревни, далеко от «Груаба-хофа». Ганси там бывает редко.

— Что я там забыл? Я и так насмотрелся из машины, когда мы ездили в город мимо новостройки. Ничего там нет особенного, — считает он.

И папа ему поддакивает:

— Ни тебе дерева залезть, ни скотины никакой, один строительный мусор да недостроенные домишки, все похожие один на другой.

Но однажды мнение Ганси на этот счет сильно поменялось, и вот как это произошло.

...В один сентябрьский день — как раз начались занятия в школе — Ганси встретил новенького мальчишку из их класса.

Его звали Франци. И у него отец был по профессии полицейский. Который ездит по городу на классной такой патрульной машине с мигалкой.

Фамилия у Франци — Радльмайер. И вся семья Радльмайер перебралась теперь в Ренценбах. Они строят в новом поселке дом.

Все ребята в классе хотели бы подружиться с Франци, потому что его отец — полицейский. Все втайне мечтали когда-нибудь прокатиться на патрульной машине герра Радльмайера. Да еще с синим светом!.. Вот было бы да!..

Но от того, что ходишь с сыном полицейского в один класс, еще ведь не становишься обязательно его другом. Нужен счастливый случай, без счастливого случая такой дружбы и во всю жизнь не добьешься.

А у Груаба-крестьян — это знает каждый ребенок в Ренцабоохе — всегда осенью есть картошка на продажу. И все, кому надо, запасаются там одним или двумя центнерами картошки и увозят домой в багажнике своей машины.

И вот в этот сентябрьский день приехал на «Груаба-хоф» за картошкой и герр Радльмайер со своим сыном.

Правда, увы, не на патрульной машине! У семьи Радльмайер есть и собственная машина, личная. А патрульная машина принадлежит полиции, поэтому герр Радльмайер может ею пользоваться только на службе.

— Ну, было бы совсем замечательно, если бы полицейский разъезжал на патрульной машине, когда и куда ему вздумается! — усмехается герр Радльмайер.

И в то время как папа с герром Радльмайером беседуют между собой, обоим мальчикам становится около них скучновато.

И вот Ганси взглянул на Франци.

Франци взглянул на Ганси.

И у Ганси, конечно, нашлась кой-какая идея:

— Хочешь посмотреть наш хлев и наших животных?

— У, конечно, класс, давай прямо сейчас!

Еще бы, у Франци-то дома нет крестьянского хозяйства.

И когда герр Радльмайер собрался ехать домой, оказалось, что Франци исчез.

— Франци, иди сюда, едем домой! Франци, да где ты там?

Наверху, на сеновале, в сарае, вот где он. Ганси как раз показывает ему

свой тайник, который он не открывал еще никому на свете. Даже папе.

Хозяйство очень понравилось Франци. Он и не скрывал этого. И нет ничего удивительного, что они с Ганси так быстро поладили. Из этого и должна была получиться отменная дружба.

У Ганси — папа с крестьянским хозяйством.

У Франци — папа с патрульной машиной.

Ганси нравится патрульная машина.

Франци нравится крестьянское хозяйство.

Но конечно, не только поэтому они стали неразлучными в школе, Ганси и Франци. Просто никак не переводятся важные тайны, которые им нужно немедленно обсудить друг с другом.

Теперь Франци приезжает иногда после обеда на велосипеде к Ганси поиграть.

Иногда приезжает Ганси в поселок к Франци поиграть.

В новом поселке много новостроек, где в будни не видно ни души. Большинство строят свои дома сами, и свободное время для этого у них появляется только с вечера пятницы. Всю неделю люди заняты на работе, строительство требует много денег: на стройматериалы, на мебель, на оборудование для ванных комнат, да мало ли еще на что!

Ну и ясно, Ганси и Франци всю неделю с удовольствием хозяйничают на стройке.

Тут попадается множество интереснейших находок: гвозди, кабель, обрезки проводов, красивые паркетные дощечки, жестяные коробочки, обрезки линолеума для пола, кафельные плитки от ванных комнат, куски стальных и медных трубок от водопровода и еще много-много классных вещей, про которые даже порой и не придумаешь, что это и для чего годится.

Большинство вещей они сносят к дому Франци. Там они прячут их в подвале.

— Так оно надежнее! — говорит Франци.

— Настоящая кладовая сокровищ! — поддакивает Ганси.

Как-то им попался на стройке полный коробок спичек.

— О, вот дельно! Мы можем развести костер,—обрадовался Франци.

— Нет, костер лучше не надо, погоди! — пытался было остановить его Ганси. Его папа строго запрещает ему играть с огнем—А ну как все загорится? Сколько уже крестьянских дворов погорело из-за того, что невзначай подожгли дети!

— Да брось ты, ерунда, поселковые дома — это тебе не крестьянские дворы! Посмотри, чему тут гореть-то: сплошь один камень, хоть тут, хоть там, один камень и бетон. А камень не горит, ты что, не знаешь? — старается переубедить его Франци.

— Что я, дурак, что ли, не знаю? — отвечает Ганси.

— Ну, тогда идем, не трусь, сейчас накопаем картошки в поле и испечем на костре!

— Ну ладно,— говорит Ганси и чувствует, что сдался. Кому же охота быть трусом?

Нет, Ганси не трус! Вот он уже кивнул и согласился.

Сперва они накопали картошки на поле поблизости. Принесли ее на стройку, где нашли спички. Собрали в кучу все, что горит: щепки, дощечки, старый картон от упаковки холодильника и бумажные мешки из-под цемента.

Но поскольку они боялись, что их застукают (что жечь огонь запрещено, знает каждый ребенок), они не посмели развести костер снаружи. Они унесли все, что способно гореть, в подвал недавно начатого дома и все это сложили там особым способом —как складывают поленницу.

Скоро все было готово. Франци взял спички и хотел поджечь эту кучу.

— Во черт, куль цемента, дерьмо несчастное!

— Что случилось?

— Да не горят, проклятые!

— Может, отсырели?..

— Отсыреешь тут!

Ганси с облегчением вздохнул. Может, пронесет, не загорится? «Слава богу»,—думает он, хоть вслух сказать не отваживается. Иначе что подумал бы о нем Франци? Высмеял бы его с головы до ног.

Франци перепробовал уже почти все спички. Вдруг одна зашипела. Огонь вцепился в бумагу цементного мешка. Вмиг все воспламенилось, загорелось все, что было здесь бумажного.

Вся куча при этом начала дымить. Дерево и картон оказались

отсыревшими.

— Ой, как противно чадит! — закашлялся Ганси и зажал нос.

Франци хотел что-нибудь предпринять, затоптать огонь ногами, но у

него ничего не вышло.

— Так еще сильнее дымит!

— Надо бы его погасить! — кричит Ганси, и у него начинается новый приступ кашля.

Густой чад наполняет весь подвал.

Франци тоже закашлял.

— Вода нужна, вода! — задыхается он.

Они выбежали наружу. Оба не на шутку испугались, что загорится весь дом.

Во дворе обернулись, глядят — дым валит из окон подвала.

Франци нашел пустую жестяную банку из-под селедки.

— Как пить дать, оторвем мы каменщиков от обеда, —говорит Ганси.

— Не разговаривай давай, лучше ищи, чем зачерпнуть воды! — накричал на него Франци, потому что Ганси стоял как вкопанный и пялился на окна подвала.

Тут он тоже схватил какую-то баночку из-под кефира и вслед за Франци зачерпнул воды из грязной лужи.

Они побежали назад в подвал и выплеснули воду в огонь.

Нет слов, чтобы описать дым, наполнивший подвал. Ганси закашлялся пуще прежнего. Франци закашлялся пуще прежнего. Хотели выбежать наружу, да не могут найти выход.

Вдруг слышат, кто-то ругается:

— Щенята негодные, ах негодные щенята!

Чья-то рука схватила Ганси за шиворот и выволокла его из подвала.

Оба мальчишки стоят и трут слезящиеся глаза.

Если это не дым выжал из них слезы, то, значит, дурацкое положение, в котором они оказались.

Перед ними стояли два дяденьки в синих рабочих комбинезонах.

— Вы чьи будете? — закричал один на Франци.

Другой побежал с полной банкой песка в подвал. Он хотел затушить огонь как следует, чтоб уже ничего не опасаться.

Ганси весь дрожал.

Франци громко плакал.

— Радльмайер. Радльмайер Франци,—с трудом выговорил он, заикаясь.

— А, маленький Радльмайер, ну-ну,—сказал дяденька, который как раз вернулся из подвала с банкой из-под песка.

Потом они отправились все вместе к матери Франци.

«Герра Радльмайера, слава богу, нет дома»,— подумал Ганси. Сейчас он предпочел бы не встречаться с полицией.

Но и без нее не особенно приятно.

Дяденьки все рассказали фрау Радльмайер. И фрау Радльмайер сильно рассердилась. Она стала ругаться и сейчас же позвонила домой к Ганси и все им там рассказала...

С этого дня редко когда увидишь Ганси на стройке.

Время от времени — а вернее сказать, то и дело — Ганси помогает маме на скотном дворе. Частенько находится для него работа и на поле: сгребать сено, копать картошку и много чего еще. Работа, слава богу, есть всегда. Но чаще всего папа говорит Ганси:

— Делай-ка лучше как следует уроки, для меня это куда важнее!

А для Ганси, честно говоря, в тысячу раз лучше было бы работать в поле на скотном дворе, чем сидеть с этими противными уроками.

Но что поделаешь!

Если запустить уроки, будет сердиться учитель. А когда сердится учитель, то сердится и папа. А когда сердится папа, то, того и гляди, примется ругаться мама... и что начнется потом, того не вынести вообще: потом они примутся контролировать все его школьные дела. Шагу ему не дадут ступить без проверки. Нет уж, спасибо!

Если бы у Ганси было кому пожаловаться на все его беды! Иногда ведь бывает просто невмоготу. Или было бы у него дело, в которое никто бы не совался без его, Ганси Грубера, разрешения. Ни учитель герр Доблер, ни папа, ни мама. Дело, которое принадлежало бы ему одному. И касалось бы его одного — и никого больше.

— Папа, ну почему бы мне не завести собаку?

— Об этом не может быть и речи! — Все время один и тот же папин ответ.

А маму и спрашивать нечего.

— Раз папа не разрешает...

Тут никакие доводы не помогут. Никакое красноречие.

— Но ведь у нас же много места, папа!

— Нет, я сказал. И всё. И кончено. И хватит об этом.

— Ведь не обязательно овчарку или бернара. Хватило бы таксы, малюсенькой таксы!

— Нет, Ганси, будь благоразумным, оставь эту тему вообще.

— Ну почему! Ну ты какой, папа!

И раз уж Ганси никак не хочет примириться, папа объяснил ему, почему он против:

— Ты должен понимать, она ведь все время будет бегать в лес, будет гонять зайцев и маленьких косуль, фазанов и куропаток, если только мы не будем держать ее на цепи. И если егерь заметит собаку на этом браконьерстве, он ее пристрелит, этого ты хочешь? Или ты хочешь посадить ее на цепь —тебе не будет ее жалко?

— Ладно...

Это наконец подействовало на Ганси. Он отказался от своей мечты навек, как бы это ему ни было тяжело.

Но все равно ему хочется какую-нибудь собственность.

Однажды ему приходит в голову, что дядя Герберт ведь держит кроликов.

— Папа, вот это было бы по мне!

Папа размышляет, спрятавшись за газетой.

— Папа, дядя Герберт мог бы подарить мне пару кроликов!

Кажется, папа растерялся и не знает, что сказать. Во всяком случае, против кроликов он не может подыскать таких возражений, как против собаки.

— Собственно, кроликов не так уж сложно содержать. Хорошо, Ганси. — Папа отложил газету. — При одном условии...

— Ну? — Ганси нахмурился, чтобы лицо не расплылось в радостной улыбке.

— Только если ты сам будешь о них заботиться, чистить клетку, добывать корм и делать всё, что для них потребуется!

Представляешь, как обрадовался Ганси?

На следующий же день вечером они поехали к дяде Герберту и выбрали двух молодых кроликов. Одного Ганси назвал Маврасом, потому что он был совершенно черный. Другого он назвал Пегасом, потому что он был пегий.

Поначалу они жили в картонной коробке. Потом папа сделал клетку.

— Кроличья вилла,— сказал Ганси, потому что клетка вышла очень красивая.

Скоро обнаружилось, что Маврас — самка, а Пегас —самец. Потому что всегда, если самка и самец живут вместе, проходит немного времени, и у самки рождаются детеныши.

Через полгода у Ганси было уже шесть кроликов. Клетка стала тесновата.

— Папа, пожалуйста, сделаешь еще клетку, а? —просит Ганси.

— Надеюсь, это все, что от меня потребуется...

Значит, все-таки можно к папе подойти, он дело знает. Он строит две новые клетки и устанавливает их поверх старой, так что получилось два новых этажа.

— Хватит места на двадцать кроликов, — говорит папа.

Место очень скоро понадобилось, потому что у молодых кроликов опять же оказались самцы и самки, которые вскоре принесли потомство. Тут уж у Ганси и имена все вышли, началась нехватка имен: Маврас, Пегас, Попрыгас, Руаберль, Франци, Руди, Зиммерль, Лени, Каре, Мааре... Да и не помогали больше имена, потому что кроликов в конце концов было уже не отличить одного от другого. И не у кого спросить, и сами они не знают, кто из них тут Попрыгас, а может, Попрыгас — это Руаберль, или Маврас — это Руди, или Руди —Лени, или Зиммерль — Попрыгас, или Руаберль — Каре, или Мааре —Пегас, или Пегас —Маврас...

Одно ясно: тут можно спятить, можно просто свихнуться!

«А, какая разница! — думает Ганси — Буду-ка я звать всех пегих Пегасами, а всех черных — Маврасами. Иначе никак, вон их сколько!»

И так как двадцать кроликов опять же дали потомство, очень скоро стало тесно и в этих клетках.

Папе вовсе не хочется нагромождать новые этажи.

— Что слишком, то слишком! —считает он —Чем больше будет кроликов, тем больше с каждым разом будет рождаться новых крольчат, очень просто.

Ганси мечтает уже о кроличьем высотном доме: если молодые кролики снова наплодят молодых кроликов, то через год их уже будет больше сотни.

Больше сотни!

Потребовалось бы установить по меньшей мере еще двенадцать этажей поверх крольчатника, чтобы хоть как-то разместить этих животных. Получилась бы настоящая высотка. И понадобилась бы лестница, чтобы ему добраться до двенадцатого этажа задать корм...

А сколько работы, чтобы вычистить все эти клетки. Такую кучу кроличьего помета! У-у!..

Потребовалось бы день и ночь работать, чтобы хоть как-то обеспечить всем этим кроликам уход. Э-э!..

Но это было бы еще далеко не все!

Кролики ведь могут четыре-пять раз в год давать потомство. Четыре-пять раз в году от каждой самки шесть крольчат...

Силы небесные!..

Ганси принимается подсчитывать: это через год... А через два года... ну, может быть... через два года это было бы уже больше тысячи кроликов... через три года уже много больше, чем десять тысяч кроликов! Дальше Гана просто не умеет считать. Бог ты мой, тогда бы ему потребовался целый небоскреб, кроличий небоскреб и выдвижная пожарная лестница, чтоб добраться доверху. Нет, на сей раз папа — против обыкновения — прав. Достаточно хлопот и с двадцатью кроликами.

И папа знает выход:

— На твоем месте я бы продавал несколько штук на каждое рождество -дяде Манфреду, например, или тете Марианне.

— Так, как это делает дядя Герберт? — спросил Ганси.

— Ну да. Было бы хорошим подспорьем. Каждый год на рождество это давало бы неплохой доход — карманные деньги.

— Хм-м-м...

В общем-то Ганси нисколько не вдохновился. Ведь он доподлинно знал, что произойдет с кроликами, которых он продаст. Ему всегда становится жаль животных, когда он вспоминает о бойне и о жаровне. Но куда денешься, если что слишком, то уж слишком!

Переизбыток кроликов — крестьянину погибель!

Да и карманные деньги были бы ему действительно не лишние — как 6i ни подступал к горлу комок, когда Ганси думает о бойне.

— Это, конечно, выход,—признал Ганси.

И тогда бы не были несбыточны рождественские подарки: сумочка для мамы, коробка сигар для папы, а может, шкатулка для маминого шитья и набор гаечных ключей в металлической коробке для папы.

И честно: десять кроликов, которых Ганси имеет сейчас, доставляю вполне достаточно хлопот.

Каждый вечер их накорми. Они любят свежие листья одуванчиков, а еще им очень нравится морковка и капуста кольраби прямо с ботвой. Но зимой им придется не легче, чем коровам, когда им дают только сено. Ничего не поделаешь — всюду снег!

Кроме того, надо все время следить, чтобы не передать животным корма

Они в еде не знают меры. Они не знают, когда пора остановиться. Они едят и едят не переставая, до тех пор пока не кончится еда. И если еда не кончается, они будут есть, пока не разорвет кишечник. Папа все время напоминает об этом Ганси.

Иногда летом, когда тепло и у Ганси случайно выпадает свободное время, или если у него двоюродный брат или двоюродная сестра в гостях, или друг или подруга, тогда Ганси выпускает своих кроликов на волю, на луг возле дома, побегать. Вот потеха, со смеху умрешь!

— Кролики страшно радуются,—догадывается Ганси,—ведь им приходится все время сидеть в тесной клетке.

И уж они тогда носятся взад и вперед как сумасшедшие. Приостановятся, понюхают одуванчик, поищут в траве, нароняют своих горошин, а если на дут в заборе дыру, то проскользнут в огород и сожрут всю молодую капусту кольраби. Правда, мама тогда недовольна и кричит:

— Смотрел бы получше за своей навозной скотиной!

Однако это легче сказать, чем сделать.

— Мои кролики —как осы,—говорит Ганси,—и стоит кому-нибудь только подумать, что их пора снова вылавливать, как они это перехватывают, как по радиосвязи; они знают точно, когда их начнут загонять в клетки.

И конечно же, не настолько хороши для них клетки, чтобы без сопротивления дать себя поймать, сдаться хотя бы и Ганси Груберу. Ни за что, особенно если живешь на третьем этаже кроличьего дома, имеешь наилучшее обозрение и знаешь, как хорошо там, внизу. Поэтому они прыгают зигзагами через луг, и двоюродный брат или двоюродная сестра, друг или подруга хватают то и дело пустоту. Только успеет кто-нибудь крикнуть: «А вот я поймал!» —как тут же и увидит: кролик сделал еще одну петлю и удирает совсем в другом направлении.

— Не успеешь оглянуться, как эта фыркалка уже выскочила из рук, — жалуются дети.

Ганси знает эти их проделки; раз ничего не помогает, лучше всего оставаться на месте и ждать, пока они сами не выдохнутся.

Кролики, к счастью, к этому спорту не очень привычны. У них тренировки маловато, и они скоро устают.

— Иначе пришлось бы нам плохо, их бы ни в жизнь не выловить,— говорит Ганси.

Но далеко не всегда у Ганси есть много времени для кроликов.

Иногда он предпочитает сыграть с мальчишками в футбол. Иногда он предпочитает побегать с Франци по таинственным закоулкам новостроек.

Иногда после обеда бывает какое-нибудь мероприятие в школе.

Иногда он обязательно должен после домашнего задания помогать родителям в поле.

Есть тысяча дел, которыми он занят...

А из школы он является домой только в полвторого. Поесть, сделать уроки. Что там остается времени!

«К вечеру, понятное дело, у меня уже не так много охоты возиться с кроликами»,— размышляет Ганси.

Часто бывает, он вообще предпочел бы не иметь никаких кроликов; или хорошо бы, папа или мама накосили бы им травы или хотя бы почистили за него в клетках.

— Ну уж нет, это твои кролики, ты их сам хотел!— напоминает ему тогда папа.

И слово есть слово, ничего не поделаешь.

— С собакой было бы куда легче, — ворчит Ганси.

На это папа только поворачивается и молча уходит.

И Ганси знает почему.

— Надо бы, чтоб к зиме новый гараж был непременно готов! — сказал папа в воскресенье после церкви дяде Герберту.

— Ты только скажи когда —и я в твоем распоряжении,—пообещал ему дядя Герберт.

Он тогда возьмет отпуск и поможет папе строить. Папа тоже дяде Герберту помогал, когда тот в прошлом году строил себе новый дом у Хаксен-бергского пруда.

Дядя Герберт по профессии каменщик. Если он окажется там, где строят, то уж можно быть спокойным, все будет в лучшем виде!

Но Ганси понял одно: гараж. Он немножко удивился: гараж?

— У нас ведь есть гараж для «бульдога», папа!

— А, брось, Ганси, ты только посмотри на этот старый сарай! Доски сзади отошли, дождь внутрь попадает, да и крыша не особенно, прямо скажем, надежная! Да и дверь никогда как следует не закрывается, потому что косяки обветшали и прогнили. Они уже так перекосились, что, того и гляди, откроешь дверь — и они рухнут... И вообще, раз уж мы покупаем новый «бульдог», для него на зиму нужен приличный гараж, иначе дорогая вещь проржавеет в первую же зиму!

«Бульдог»?

Ганси вытаращил глаза. Теперь он наконец понял: НОВЫЙ «БУЛЬДОГ»!

— Папа! Это точно, это правда, новый «бульдог», это честно, да?

Ганси радуется, Ганси ликует, чуть не поет. Новый «бульдог» — это для

него такая же безумная радость, как для Франци, например, если его папа покупает новый автомобиль.

— И когда я поеду в город, в тракторный магазин, можешь поехать со мной! — пообещал папа.

— Уже на будущей неделе?

— Стоп-стоп, не так скоро, сперва мы должны построить новый гараж, раньше никак!

До Ганси наконец все дошло. Новый «бульдог» —в новый гараж.

— Ну как, Ганси, поможешь нам строить? — спрашивает папа.

Хо! Чтобы он, Ганси, сказал «нет»! Он —и чтобы не помочь, не помочь настройке? Он, который рад до смерти, если ему где-нибудь на чужой стройке удается быть полезным! Да он целыми днями помогать готов. Дни напролет он будет тут неотлучно, голову на отсечение!

...Перво-наперво они навозили на «бульдоге» несколько возов песка. Песок нужен для цементного раствора. Потом папа заказал еще два больших воза гравия. Гравий нужен для бетона. А бетон пойдет на фундамент.

Потом поехали они на пилораму Бюлера Зеппа. Там они купили доски и брусья: для обрешетки на бетонировании и для строительства лесов, ясно?

А чего еще недоставало, то привез через неделю дядя Герберт. На грузовике он привез оранжевую бетономешалку и еще кучу отделочных досок.

— Это мне Альфонс одолжил,—сказал он.

Альфонс —это его шеф, фамилия которого Кизельмайер и у которого большая строительная фирма в Ренценбахе. Но против него слова плохого не скажешь. Когда дяде Герберту что-нибудь надо, он одалживает ему, не беря за это ни пфеннига.

— Он ведь знает, что я у вас работаю в обход, но все равно мне помогает,—рассказывает дядя Герберт.

— «В обход»? Как это —«в обход»? — спрашивает Ганси дядю.

— Это когда работают бесплатно, понял?

— Приблизительно,—говорит Ганси.

— То-то же,—посмеивается дядя.

— Но за это не наказывают, дядя Герберт?

— Вон о чем парень беспокоится! Только если заслужишь. У вас я работаю даром, почти даром, уж кормежку мне вынь да положь, это ясно...

— Но тогда это не по-настоящему «в обход», разве не так?

— Где там, у вас, конечно же, нет, у вас —это называется родственная помощь, и это не наказуемо нисколечко!

И тут же дядя Герберт отвернулся, чтобы приступить к замерам. Сперва надо все хорошенько обмерить и разметить, иначе при строительстве все будет налезать одно на другое. Все пойдет вкривь и вкось.

На следующий день все были уже вплотную заняты строительством.

Сначала надо выкопать канавы под фундамент. Папа рыл землю, мама нагружала ее в тачку, дядя Герберт отвозил тяжелые нагруженные тачки и ссыпал землю в одну кучу. Канавы под фундамент должны быть такой длины и ширины, чтоб как раз по размерам будущего гаража. И в глубину примерно полметра. Их потом заполнят бетоном и, когда бетон затвердеет, начнут класть поверх фундамента стены.

— Если сложить стены без фундамента прямо на земле, то при первом же дожде они поползут —и весь гараж развалится,—сказал дядя Герберт —Поэтому у каждого дома, у каждого гаража есть внизу фундамент, можешь посмотреть на любой стройке.

Ганси не вполне уверен, что дядя не шутит, Г анси недоверчиво склоняет голову, и тогда вмешивается папа:

— Знаешь ли, Ганси, фундамент для дома —все равно что якорь для

корабля: когда корабль в порту, он должен стоять прочно, не срываясь с места.

Скоро фундамент готов. На него ушло три дня. Теперь можно начинать стены. Но вот незадача, этот проклятый Кизельмайер Альфонс не подвозит заказанный кирпич. Полдня простаивали и напрасно ждали. Папа злился. Дядя Герберт ругался. Мама сердилась. Этот проклятый Кизельмайер!

Но потом наконец кирпич привезли. Тут все замолчали и давай быстрее работать, чтоб наверстать упущенные полдня.

Класть стены — это дело дяди Герберта, или он не каменщик? Все остальные у него на подхвате. Они должны подать ему в руки все, что ему понадобится для работы.

Когда дядя Герберт кричит: «Кир-пи-ич!» —папа должен быстро-быстро подвезти ему тачку кирпича.

Когда дядя Герберт орет: «Раство-о-ор!» —это тоже относится к папе, и он тогда быстро подкатывает тачку к бетономешалке, к той самой, оранжевой, и мама опрокидывает ее в тачку. Теперь бетономешалка пуста, мама должна готовить новый раствор: песок, наполнитель, цемент, вода. И вот уже папа снова подкатывает. Машина опорожняется опять. И пока папа отвозит груз к дяде Герберту, мама опять с лопатой в руках: песок, наполнитель, цемент, вода...

Главное, чтобы корыто для раствора у дяди Герберта никогда не пустовало, иначе его работа приостановится. А время дорого. Время та-а-ак бесценно, ведь у дяди Герберта в распоряжении только десять дней отпуска. Работа любого другого каменщика стоит много денег. А денег стоит и «бульдог» тоже, поэтому у папы с мамой их остается совсем немного, в домашней казне в обрез. Для Ганси тоже есть работа, никто не может оставаться в стороне, лениться не приходитаа. Когда дядя Герберт кричит: «Уро-ве-е-ень, отве-е-ес, масте-ро-о-ок, пи-и-во!» — тогда уж Ганси тут как тут с инструментом или пивом, иначе дядя Герберт недоволен.

И когда дядя Герберт кричит: «Перерыв!» —то он бросает все и идет в дом. Теперь мама должна накрыть обед на всех. «Перерыв!»— дядя Герберт кричит ровно в девять чаеов, в двенадцать часов и в пять часов вечера.

У мамы, прямо скажем, работы тут немало. Она ведь должна, кроме всего прочего, позаботиться о животных в хлеву. И вся домашняя работа — на ней.

тут еще стройка! Так что нечего удивляться, что они теперь много ругаются между собой, папа и мама.

С утра они уже кричат друг на друга, во время обеда они смотрят волком один на другого — орать они тут не решаются, потому что дядя Герберт здесь сидит. Но зато вечером они орут друг на друга, пока не улягутся спать. И Ганси тут перепадает тоже, если он подворачивается под горячую руку, получает и он свою порцию ругани, хотя никакой вины за собой не знает. Поэтому Ганси по-настоящему рад, когда гараж наконец готов. Только ворот не xватает. Ворота тоже устанавливает дядя Герберт. Отличные раздвижные ворота —и с предохранительным запором. Уж не сравнить с воротами старого гаража. Супермодерн!

Только жаль, что Ганси больше не сможет открывать их, потому что это очень трудно.

И уже в самом конце строительства Бюлер Зепп возвел стропила и покрыл крышу черепицей —и тут все обрадовались, что гараж для «бульдога» наконец готов.

Дядя Герберт — потому что его отпуск закончился.

Папа и мама —потому что наконец стало меньше работы.

Ганси —потому что папа и мама больше не ссорятся и... потому что теперь они все вместе могут поехать в город, в тракторный магазин, чтобы выбрать «бульдог».

Уж тут машины так машины! Двести лошадиных сил и больше! С откидным сиденьем и встроенным кассетным магнитофоном! Старый «бульдог» против такого —тьфу, просто металлолом!

И при каждом осмотре и опробовании Ганси всякий раз забирался на трактор и садился рядом с папой.

Однако с первого раза папа так и не купил «бульдог». Он только прихватил с собой целую стопку рекламных проспектов.

— Когда отдаешь такую пропасть денег, надо сперва как следует все изучить,—сказал он.

И только неделю спустя он был готов к покупке. Торговля есть торговля, и папа выторговал несколько сотен марок. «Бульдог» — вещь достаточно дорогая.

И Г анси с папой вместе поехали на «бульдоге» домой в Ренценбах. Мама и одна отгонит автомобиль до дома.

Как здорово глядеть сверху, с высоты, на машины, которые обгоняют их по дороге,—«бульдог» выше всех! Тут не сравниться ни патрульной, ни гоночной машине. У папы и Ганси настроение — лучше не бывает.

И как хорошо, что новый гараж уже готов. А то ведь новый «бульдог» для папы —как святыня. Поначалу папа всякий раз протирал его тряпкой досуха, если прошел дождь, даже если всего лишь чуть-чуть покапало. Только что не гладил его.

Позднее они продали старый «бульдог». Папа каждый день стал работать на новом. И скоро он перестал быть чем-то особенным.

— Все-таки машина для того и предназначена, чтобы на ней работать.—4 понял наконец папа.

А Ганси-то давно знает, что так оно и есть.

Собственно, нельзя сказать, что у Ганси есть своя команда: он играет в футбол лишь изредка, когда его пускают другие. А другие принимают его в игру только тогда, когда кого-нибудь не хватает и непременно нужен игрок...

Дитер говорит:

— Ганси в футболе тугодум! Руди считает:

— Ганси вечно мажет по мячу!

Хельмут ругается:

— Ганси очень медленно поворачивается, он еще ни разу не пробил в ворота — разве что в свои.

Мартин вопит:

— И как вратарь никуда не годится!

Ни разу Норберт и Гюнтер не захотели взять его в игру.

— Бегать он, правда, может, но это и всё. Если на него идет мяч, он пугается и удирает от него!

Но Ганси считает так: «Дитер, Руди, Хельмут и Мартин — они только и норовят меня обидеть. Они подстрекают против меня всех мальчишек!»

Друзья Ганси еще ни разу ничего не сказали плохого про его футбольное мастерство. Еще никто из них не заявил, что Ганси плохой футболист.

Только если быть честным, Ганси должен бы сам признать: «Нет, я не такой уж хороший футболист!»

И друзья Ганси тоже плохие футболисты. Поэтому они и не решаются ругать Ганси. Но это никакой не позор, если кто-то плохой футболист.

И вообще, откуда Ганси может быть хорошим футболистом, если каждому известно, что у его родителей крестьянское хозяйство. И что Ганси часто должен помогать им дома.

И именно летом, во время уборки урожая, когда как раз самая игра в футбол...

Дитер, Руди, Хельмут и Мартин — они-то сразу, как сделают домашнее задание, бегут на улицу, на футбольное поле. И если каникулы, они играют с самого утра. Домой они забегают только пообедать и поужинать. И после

ужина дважды в неделю они тренируются в футбольном клубе, потому что они все четверо играют в юношеской команде за футбольный клуб Ренце бах.

«Так бы я тоже был футболистом»,—думает Ганси.

Но такой недостаток тренировки — разве его наверстаешь? Разве станет тут игроком национальной сборной? И когда у Ганси появляется свободное время и он при этом случайно оказывается нужен в игре как защитник или нападающий, очень скоро на поле начинается ругань:

— Отдай сюда, балбес!

— Режь мяч!

— Пошел-ка ты домой, пусть тебе мама шею намылит!

Ганси все время приходится это выслушивать. Он старается играть т; хорошо, как только может. Он хочет все делать правильно... Но если издевательства не кончаются вообще, кончается сам Ганси: он запускает мяч далеко в аут и кричит:

— Поищите себе дурака, который станет с вами играть!

Как-то раз в один из дней каникул они особенно его доняли. Он был страшной ярости, Ганси. «Домой, только домой,—думал он,—никогда больше не буду играть с ними в футбол! Никогда! Домой!»

И вот он бежит свой марафон, плачет и ругается, ругается и плачет и не видит перед собой дороги.

Вдруг он на кого-то налетел. Барбара! Девочка из их класса. Она как раз возвращалась с покупками, несла полную сетку.

— Что с тобой, Ганси? Почему ты плачешь? Что-нибудь случилось? спросила она.

А Ганси никогда прежде не разговаривал с Барбарой. Мальчики девочки в их классе редко разговаривают друг с другом. И если какой-нибудь мальчик часто разговаривает с девочкой, то другие начинают его высмеивать: «Девичий пастух, девичий пастух!..»

Но сейчас, когда он один и не с кем ему больше играть и разговариват тут оказалось кстати, что Барбара встретилась ему. Он вытер слезы и рассказал ей про свой футбол.

— Эти стриженые бараны!..

— Неужто все так плохо? — говорит Барбара.— Да ведь все, кого ты назвал, -Дитер, Руди, Хельмут и Мартин, — они же все не в своем уме! И ты им веришь!

Тут Ганси с ней согласился.

Долго он шел рядом с Барбарой, примолкнув, и думал: «Вообще-то она очень симпатичная. С ней приятно поговорить».

И тогда он рассказал ей о своих кроликах.

И она рассказала ему о своей собаке, которую зовут Вастл.

И он взял у нее из рук сетку и нес.

И они очутились возле дома, где живет Барбара.

Прежде чем проститься, Барбара еще рассказала Ганси, что завтра он пойдет с Вастлом на прогулку...

...На следующий день Ганси встретил Барбару — совершенно случайно — во время ее прогулки.

Вастл оказался таксой-лангхааром. Они бегали с ним к Хаксенбергскому лесу. На скошенном лугу можно было отпустить Вастла с поводка.

Барбара подбросила в воздух палку, и Вастл принес ее разад. Ганси тоже попробовал...

— Молодец, Вастл, молодец!

Потом Барбара рассказала ему про свой дом. Про то, что она делает целыми днями. И о своем маленьком брате она рассказывала много чего. Он ходит в детский сад. Барбара иногда должна за ним присматривать.

Потом Ганси рассказал ей про свой дом. Он рассказал о своей маме, о своем папе, о хозяйстве и что сестер и братьев у него нет...

В следующие дни и недели они встречались еще чаще.

Раз они катались на велосипедах.

Раз они ходили купаться в Хаксенбергском пруду.

Раз они вместе ходили в кино и смотрели фильм «Зорро-мститель».

Раз Барбара приходила к Ганси на «Груаба-хоф», и Ганси показывал ей всех животных, своих кроликов, коров, свинарник и курятник.

И раз Ганси ходил с Барбарой к ней домой. Она показывала ему свои игрушки и занятия в ее детской комнате.

— Вот это да! От такой комнаты и я бы не отказался!— позавидовал Ганси, потому что в его-то комнате помещались только шкаф и кровать. Играть ему приходилось в гостиной — его комната для этого маловата. И в ней нет отопления; именно зимой, когда у него больше всего времени для игр, в его комнате слишком холодно.

А у Барбары большая комната. Для нее одной. У ее маленького брата Андреаса тоже есть своя комната. Для него одного.

И всё с отоплением.

И у них очень хороший дом. Большой дом.

— Папа Барбары — электрик, он продает телевизоры и радио в собственном магазине, он зарабатывает много денег,—объяснила мама Ганси.

Барбара очень нравится Ганси.

«Она хорошая, с ней я мог бы играть целыми днями», — думает он. И теперь, когда он заглядывает дома в газету, он внимательно прочитывает все статьи, где говорится про любовь и женитьбу. И когда папа сказал: «Ты прямо стал читателем газет», и когда мама сказала: «Что уж там такого интересного, не вычитывай всё, оставь и нам что-нибудь»,— то Ганси покраснел и быстро перелистнул страницу.

Однажды он наткнулся на одно сообщение: что в Индии девочки могут выходить замуж уже в двенадцать лет.

«Ты смотри-ка,—подумал он,—еще.три года, и, если бы я жил в Индии...»

Ганси очень хорошо может себе представить, как он женился бы на Барбаре.

— Ганси у нас грезит среди бела дня,—говорит папа маме.

Ганси теперь чаще, чем обычно, норовит уклониться от домашней

работы. Мечтать ему важнее, чем все остальное. И Барбара ему важнее — ведь о ней он и мечтает...

И так продолжается довольно долго. Постепенно все замечают, что с Ганси что-то происходит. Мальчишки из его класса сообразили это раньше всех.

Ведь стоит подумать только, что произошло, и станет понятно: мальчишкам ничего не остается, как высмеивать, дразниться и обзываться...

И Барбаре не легче.

По классу стали ходить письма с нарисованным сердцем. И в них написано: «Ганси и Барбара —наша любовная парочка». Даже его друг Франци в этом участвовал.

— Ах, я так влюблю-у-ун!—дразнился он однажды на перемене.

Что же теперь будет? — спросил Ганси Барбару.

Но она тоже не знала, как быть дальше.

Со временем они стали встречаться все реже.

Ганси предпочел бы лучше снова играть в футбол. Он охотно вернул бы себе прежний покой. Насмешки действовали ему на нервы. Они выводили его из себя. Он злился на классных товарищей, да и как иначе: от стольких ядовитых насмешек рассердишься, пожалуй...

Ганси поддавался, как земля под ногами на заболоченном лугу вниз по течению ручья Ренценбах. Он поддавался все больше. Он уступал, уступал и наконец сдался совсем, Груаба Ганси, стал мягким.

Больше он не встречался с Барбарой. Ни в классе, ни на перемене он больше не разговаривал с ней. На улице он стал делать вид, что и вовсе с ней не знаком. Что совсем ее никогда и не видел.

По возможности он старался не попадаться ей на дороге. Он не хотел сталкиваться с ней лицом к лицу.

— Что с тобой случилось, Г анси? — спросила она его однажды, когда он как раз собирался быстренько перебежать на другую сторону улицы.

— Ничего, а что со мной может случиться? — только и сказал Ганси и побежал дальше.

Он просто не хотел больше, чтобы все кругом говорили, будто у него с Барбарой что-то есть.

«У меня с ней ничего нет,— говорил он сам себе. — Я не хочу, чтоб у меня с ней что-то было, я не хочу, чтобы надо мной без конца насмехались!»

Постепенно он снова становится в глазах других ребят нормальным, настоящим мальчишкой!

Правда, лучше ему не .становится, нет.

Он кажется себе таким лживым перед Барбарой, таким подлым! Настоящим предателем! Но он не решается ни с кем об этом говорить. С Барбарой тоже. Он просто не смеет.

Он только думает иногда, что бы он мог ей при этом сказать. И сказать-то ему нечего. Он должен, к сожалению, быть таким мальчишкой, каким его хотят видеть другие: плохим футболистом, которого можно ругать, когда он промажет по мячу.

— И чего это крестьяне делают по целым дням? — спрашивает дядя Манфред, когда приходит в гости и сидит за чаепитием.

И всегда, когда он спрашивает, он на самом деле вовсе не интересуется настоящим ответом — он только хочет позлить папу!

— Что крестьянам делать-то целыми днями? —Дядя Манфред полагает, что крестьянам целые дни решительно нечего делать! Сам он работает на почте.

Папа всегда говорит:

— Пыль, с бумаг перетряхивает!

И если папа хочет побольнее задеть дядю Манфреда, то говорит ему:

— Тебе бы надо поставить кровать прямо в конторе, тогда ты смог бы спать с утра до ночи!

Тут уж маме приходится окорачивать их обоих, папу и ее брата, дядю Манфреда. Потому что мама не любит, когда в семье раздор между родственниками.

Ганси придерживается папиной стороны, а не дяди Манфреда. Он ведь собирается в будущем когда-нибудь взять на себя хозяйство и быть крестьянином.

Когда дядя Манфред выходит во двор, он чаще всего воротит нос:

— Боже мой, воняет так, что хоть беги!

И если Ганси хочет поздороваться с дядей Манфредом за руку, тот частенько не берет ее.

— Тьфу, черт,—говорит он при этом,—ты что, не можешь помыть руки?

Хоть он и крестный отец Г анси, но это вовсе не дает ему права так обращаться с ним! По крайней мере, Ганси так считает.

И вообще, дядя Манфред сам вечно воняет. Одеколоном для бритья. Ганси приходится иногда просто зажимать нос. А папа так всегда чихнет трижды и скажет:

— Ходячий парфюмерный магазин!

Дядя Манфред осуждает папу, что тот распыляет с «бульдога» ядохимикаты на полях для уничтожения сорняков.

— Ты с твоими ядами, с твоей этой дурацкой химией!..

— Твой одеколон тоже яд, а ты мажешь себе им лицо, олух! — отвечает

ему папа.

Но однажды слова дяди Манфреда сбылись в их наихудшем смысле...

Это случилось в среду, перед обедом. Ганси был в школе. Мама как раз готовила к обеду яблочный рулет. А папа заправлял ядом опрыскиватель, потому что собирался после обеда обработать поля неподалеку от дома.

— От этого хоть сорняки не так разводятся, пшеница будет лучше расти, — считает он.

Он наполняет жидкостью из канистры большой опрыскиватель, который навешен сзади на «бульдог». Папа не боится ядов. Он вообще ничего не боится. И ядовитых испарений из канистры тоже. Нет-нет да и хватит иной раз полный вдох. Ну и что? Ему это уже сколько раз сходило с рук. И еще пока ни разу ничего не случалось. И так же часто ядовитая жидкость попадала ему на руки, на рубашку, на брюки. И что? Все обходилось. Ни разу никакого несчастья. Папа ни о чем таком и не думал никогда.

Он осмотрел все узлы опрыскивателя, привинтил покрепче шланг.

Как вдруг у него сильно забилось сердце, пришлось даже удержаться за «бульдог» — так сильно закружилась голова. Сердце вот-вот выпрыгнет. Его замутило, казалось, сейчас его вырвет, а то и совсем разорвет. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Он крикнул, позвал маму. И сразу же у него потемнело в глазах.

Мама слышала, что папа позвал ее:

— МаареШ

Но она ничуть не встревожилась. «Если очень надо, позовет еще раз»,— подумала она.

А папа больше не зовет.

Она уже про это и забыла, да ей пришло в голову спросить его, посыпать ли яблочный рулет сахарной пудрой. Она вышла из дома.

— Каре!..

Видит, папа лежит возле «бульдога». Она очень сильно испугалась.

Ганси еще сидел в это время в школе и ничего плохого не подозревал.

Полчаса спустя в школьном автобусе произошла сенсация:

— Эй, смотрите, «неотложная помощь»!

На бешеной скорости, с сиреной и голубой мигалкой машина «неотложной помощи» обогнала школьный автобус. Все машины отворачивали в сторонку и останавливались на обочине, чтобы санитарная машина могла проехать беспрепятственно и как -можно скорее.

— Что бы это могло случиться?

— Может, несчастный случай на стройке?

— Может, сердечный приступ у какой-нибудь старушки?

Сколько детей — столько предположений, и всем любопытно, что же случилось на самом деле. И Ганси тоже. Не так уж часто бывает, чтобы «неотложная помощь» приезжала в Ренценбах. Для этого надо, чтобы произошло что-то чрезвычайное.

Про машину «неотложки» разговору было, пока не вышли из автобуса. И пожалуй, хватило разговору и на остаток пути до дома. Может, осталось разговору и на обед, на кнедли с квашеной капустой, на суп с лапшой и

шоколадный пудинг, на оладьи и грушевый компот — смотря по тому, у кого что было на обед в разных домах Ренценбаха.

И только у Ганси дома вряд ли говорили о несчастном случае...

Во дворе стояла машина «неотложной помощи». Мужчины в белых халатах как раз закрывали дверцы. Мама садилась в машину, она уезжала с ни* в больницу.

Что-то случилось с папой! Ганси заплакал. Папу он так и не увидел. Что могло произойти? У Ганси все мысли перемешались. Папа может умереть. Что случилось? Никогда Ганси —ни сном ни духом —не подумал бы, что «неотложка» мчалась в Ренценбах из-за его папы.

Зашла соседка, фрау Фрейлингер. Она прошла с Ганси на кухню. Яблочный рулет все еще пекся в духовке. Пахло горелым, все было в чаду. Фрау Фрейлингер вынула яблочный рулет из духовки и ножом выскоблила горклое из формы.

— Можно наделать из этого угольных брикетов,—хотела она приободрить Ганси.

Но Ганси не хотел приободряться.

— Что с ним, что могло случиться? — спрашивал он.

Фрау Фрейлингер вытряхнула горелый рулет в мусорное ведро, рассказывая при этом Ганси все, что знала. Совсем немного:

— Папа лежал во дворе рядом с «бульдогом». Без сознания. И врач «неотложки» сказал, что дело плохо.

Больше ничего нельзя было узнать от соседки.

Она оставалась с Ганси до тех пор, пока не пришла тетя Хильда, же! дяди Манфреда.

Ганси не знал, что ему думать. Он ничего не мог делать, вот ведь ка: Совершенно ничего! Только ждать. Но мама не возвращалась.

И папа тоже не возвращался.

Вечером пришел дядя Манфред. Он был в больнице, но не принес никаких новостей. Они сидела за столом и играли в «ничего, всё обойдется». Но это у них плохо получалось. Никто не был уверен: ни тетя Хильда, ни дядя Манфред, ни Ганси. В одиннадцать часов вечера у Ганси стали слипатьс глаза, и тетя Хильда отнесла его в постель.

В эту ночь Ганси снились плохие сны, худшие сны в его жизни. Будто папа подходит к нему и говорит: «Ганси, братец, я должен сейчас идти, жаль, правда, но так должно быть, не принимай уж так близко к сердцу и...

Вдруг Ганси встрепенулся. Стукнула входная дверь. Мама?

Он выпрыгнул из постели, побежал на кухню —так и есть, мама.

— Что с папой? — кричит Ганси ей навстречу.

— Все обошлось, Ганси! У него оказалось сильное сердце, сказал доктор и он выздоровеет! Можешь спокойно идти спать.

Остаток ночи Ганси проспал глубоко и крепко.

На другой день ему не нужно было идти в школу.

— Навестим папу в больнице,—сказала мама.

Ганси рад безумно. Он бы сегодня выдержал все, что угодно, только не докучливые расспросы в школе. Все собрались бы вокруг него толпой и замучили бы его расспросами.

За завтраком тетя Хильда рассказывала маме, какие болезни пережила она сама и как она однажды чуть не умерла.

— Уж я знаю это, Мааре, я все это понимаю, поверь мне!

Мама отвечала «да, да», но было видно, что она совсем не слушает, что в мыслях у нее совсем другое.

Потом дядя Манфред и тетя Хильда поехали домой, а Ганси с мамой — в город, в больницу.

Папа уже сидел в постели. Он выглядел еще пока слабым, но уже шутил с Ганси.

— Ну и чудная штука, скажу я тебе, эта машина «несложной помощи»! Вот вещь! Разве я мог когда-нибудь мечтать, что смогу на ней прокатиться! Жалко, что я ничего оттуда не прихватил с собой...

— Потому что в это чудное мгновенье ты, должно быть, валялся в ней без сознания, чучело ты гороховое! —смеялась мама.

У Ганси гора с плеч свалилась.

— Главное, что ты снова встал, правда, папа? — говорил он.

Через неделю папа вышел из больницы. Ядохимикаты он теперь должен обходить стороной за версту.

— Вот бы никогда не поверил, что это такое опасное средство и что из-за него можно схлопотать такую петрушку с сердцем,—сказал он.

И когда дядя Манфред приходит в гости и ругается на ядовитые опрыскивания, которые применяют крестьяне, то папа их тоже ругает в один голос с ним:

— Правильно, Манфред, черт бы их побрал, все эти яды!

— Видишь, Каре, я тебе всегда это говорил! — подчеркивает дядя Манфред.

— Но и одеколон твой пусть бы он тоже побрал, этот черт,— нарывается папа на ссору. Он трижды чихает, якобы из-за одеколона дяди Манфреда, и для виду зажимает нос.

— Ну, эти будут задирать друг друга, покуда живы,—ворчит мама.

— Что, что со мной будет? — переспросил Ганси. Ему послышалось его имя (потому что «задирать» звучит по-немецки «гансельн»).

— Я сказала, тебя будут звать Ганси, покуда ты жив,—засмеялась мама.

Так что эта история обошлась благополучно. Васильки, маки, лебеда, полынь и все прочие растения, которые люди называют сорняками и бурьяном, снова водворились на полях крестьянского хозяйства Груаба.

— Все же это лучше, чем если бы они выросли на моей могиле,— полагает папа Г анси.

Как это?..

Что понесла корова Роза?..

Не всё сразу. Давайте по порядку.

Мама, папа и Ганси стоят в дверях хлева.

— Я думаю, Роза не станет затягивать,—сказала мама папе.

Ганси глуповато взглянул на них и ничего не понял.

— Что не станет затягивать Роза, мама?

— А ты на нее посмотри внимательнее, на Розу,—вмешался папа.

Роза, красно-пегая корова, помещается как раз у самой двери. Когда входишь

дишь в хлев, в первую очередь видишь Розу.

Ганси посмотрел на корову внимательно. Но ничего такого особенного не бросилось ему в глаза.

Тут ему помогла мама:

— Видишь, какой у нее большой живот! Знаешь, Ганси, там у нее внутри маленький теленочек, вот мы и ждем его. Скоро он запросится наружу, когда в животе матери ему станет мало места.

— И правда! —Тут Ганси и сам это заметил. Такого большого живота Розы прежде не было. Она теперь толще всех остальных коров в хлеву! Bpяд ли это от корма. Корма всем коровам поровну дают...

— Да, а как это так бывает? — спросил Ганси.—Как такой большой теленок попал Розе в живот?

Теперь он хочет знать все доподлинно. Ему интересно.

— А помнишь, тут был один человек,— говорит папа,— ты еще сам тогда сказал, что это новый ветеринар...

Ганси вспомнил.

— Но что он такое сделал?

— Это было осеменение, понимаешь? — сказал папа.

— Что такое осеменение? — Ганси ничего не понял, ровным счетом ничего.

Но мама, кажется, лучше осведомлена.

— Он впрыснул корове Розе в живот семя. И семя потом росло и росло внутри Розы, в ее животе... И теперь теленок скоро станет уже такой большой, что ему понадобится выбраться наружу, потому что там ему боль нет места, негде повернуться. И когда он выходит наружу, то говорят: появился на свет, понял?

Ганси понял. Но ему вся эта история кажется смешной. Послушаешь, так прямо как в сказке. А сказка ведь, всем ясно, неправда. Поэтому Г анси должен еще кое-что уточнить:

— Э, мама, а ведь у людей дети получаются по-другому, а? — спросил он.

Мама смеется:

— Да уж, пожалуй. Немного по-другому. Но это я объясню тебе в другой раз. Сначала я должна управиться тут по хозяйству.

Вот так всегда! Всегда, когда он хочет что-нибудь узнать, ни у кого не находится времени! Ганси соображает, кого бы еще расспросить. Но никто не приходит ему на ум.

Неделю спустя сидят они как-то все трое за ужином. Папа уже поел. Он встает, подходит к телевизору и включает его.

— Уже новости. Ганси, тебе пора спать, марш в постель!

Ганси как раз соображал, какую бы найти отговорку, чтобы еще ненадолго остаться, и тут из хлева донеслось мычание коровы. Да так громко, что папа не расслышал, какие новости передают по телевизору: «Аму-у-у-у, аму-у-у-у-у, аму-у-у-у-у...» И снова: «Аму-у-у-у-у, аму-у-у-у-у...»

Все прислушались.

На какое-то время все стихло.

Но потом опять возобновилось: «Аму-у-у-у-у, аму-у-у-у-у, аму-у-у-у-у...»

Папа встал. Он выключил телевизор.

— Вот беда! Я думаю, это Роза. Как нарочно, когда новости!

— В следующий раз она потерпит,—сказала мама и вышла из дома.

Папа сразу отправился за ней.

Ганси видит —он один остался.

— Папа, мама! —кричит он и бежит следом —Можно мне посмотреть?

Папа остановился. Он поглядел на маму. Мама, кажется, не возражает.

Она ничего не сказала и поспешила дальше к хлеву.

— Ну ладно, Ганси, так и быть! — разрешил папа.— Только оденься тепло, эй, и не путайся под ногами, ты понял?

— Ясно, папа!

Ганси тотчас побежал за своим пуловером.

Роза теперь мычит все громче и громче. Как будто у нее что-то ужасно болит: «Аму-у-у-у-у, аму-у-у-у-у...»

Ганси уже в хлеву, стоит рядом с мамой.

— Мне жалко корову Розу! — говорит.

— Помалкивай, лучше поди-ка принеси мне веревку для теленка, вон там они! —отогнал папа Ганси и указал ему крюк на стене хлева, где висели веревки.

Ганси сбегал. Вот и он пригодился! Он сорвал первую попавшуюся веревку и мигом к папе назад...

Слава богу, веревка оказалась та, что надо.

Папа запустил руку корове Розе в живот.

— Уже идет! — сказал.

Мама успокаивала Розу, приговаривала ей что-то ласковое.

И да, действительно, у Розы из живота показалось что-то белое. больше. Папа обвил веревку вокруг того, что появлялось из живота. Потом крепко потянул. Очень медленно. Но крепко. Маме пришлось ему даже помогать.

«Аму-у-у-у-у, аму-у-у-у-у...»

Корова Роза тоже старалась изо всех сил.

И тут... теперь Ганси ясно увидел, что такое это белое. Два копытца это копыта теленочка. Папа тянет вместе с мамой дальше... и держит... и вот это голова...

Теленок теперь высунулся наружу головой и частью передних ножек потом вдруг все пошло очень быстро, так что Г анси не успел все как следует разглядеть.

«Аму-у-у, му-у-у, му-у-у...» Корова Роза поуспокоилась немного. Она развернулась, чтобы увидеть своего теленочка.

Он лежал на соломе, весь мокрый и покрытый слизью.

Мама принесла еще охапку соломы, немножко обтерла теленка и подвинула его ближе к Розе. Тут он даже поднялся на свои шаткие ножки. Ганси напряженно наблюдал, как корова облизывает своего детеныша. Он был уже весь готовый, обросший шерстью, такой же пегой, как у его матери. Только не такой однотонной, у него было много пятнышек.

Никто не произнес ни слова. Все только стояли и смотрели. Ганси сглотнул. И — хочешь смейся, хочешь нет — у него выкатились вдруг ни с того ни с сего две, три, четыре слезинки. И совсем не потому, что ему было грустно Напротив. Ганси радовался. Все так хорошо закончилось. И корова Роза больше не мычит жалобно.

— Хорошо, всё бы так,—сказал папа и вытер руки старым полотенцем

Мама обняла Ганси.

— Хороший теленок, а?

— Как он любопытно поглядывает,—сказал Ганси.

— Должно быть, думает: «Куда это я попал?» — смеется папа.

Потом он отвел новенького теленка от его матери в отдельный малень

кий загон. Он боялся, что корова Роза ночью может невзначай задавит малыша.

— Да и другие коровы опасны для маленького,—считает он.

— Ну и как мы его назовем? — спросила Г анси мама.— Тут требуется мальчишечье имя, ведь родился теленок-бычок!

Ганси призадумался.

Потом ему пришло на ум:

— Гельмут, его надо назвать Гельмут!

— Что за странная идея? — спросил папа.

— А в честь дяди Гельмута! — сказал Ганси.—Тогда у нас будет бычок

имени Гельмут, и дядя Гельмут не будет больше к нам ходить на пасху и на рождество!

Потому что Ганси недолюбливал дядю Гельмута.

И потому, что папа тоже не очень-то его любил, он только засмеялся и сказал:

— По мне, так назовем его Гельмут, но ничего не скажем дяде, иначе он сразу обидится.

— Ладно!

Но Ганси должен был выяснить у папы еще кое-что:

— А нельзя, чтобы маме тоже сделали осеменение?

— У людей это происходит немножко по-другому.

— Почему у людей по-другому и почему вообще требуется осеменение, папа?

Но папа остановил Ганси:

— Это я тебе объясню в другой раз. Сейчас уже поздно, ты ведь идешь спать.

Вот всегда так. И только так. А ведь Г анси позарез надо знать, как все это происходит и что в этом такого таинственного. Ему бы очень хотелось заиметь маленького брата. Он уже давно мечтает об этом.

— Папа, ну почему у мамы не происходит осеменение? Я бы так хотел...

— Пора спать, ты не видишь? — только и сказал папа.

Но почему он посмеивается? И почему так весело поглядывает на маму?

И почему мама тоже смеется? А человек хочет знать, только и всего. Они ледяным тоном отправили Ганси в постель:

— Никаких возражений!

Ну вот, пожалуйста! Никто ничего не хочет объяснить. Ганси твердо постановил себе, что он им этого не забудет.

Совсем его рассердили. Кто толком, вразумительно спрашивает, тот должен получить вразумительный ответ. Так папа всегда говорит, если сам что-нибудь хочет узнать.

Но Ганси устал как собака. Он уснул, несмотря на свою ярость, очень быстро. И ему приснился бычок по имени Г ельмут. И ему приснился братик по имени... нет, не Гельмут! Брата пусть зовут Франци. И Гельмут, Франци и Г анси весь сон напролет дружили и всю ночь прыгали по лугам и полянам, по лугам и полянам, по лугам и полянам, и... и...

...Собственно, история с коровой Розой и с теленком кончилась. Но несколько недель спустя случилось кое-что, имеющее к этой истории отношение. Как раз дядя Гельмут пришел в гости. И именно дядя Гельмут объяснил Ганси все насчет осеменения:

— Видишь ли, Ганси, дело обстоит так: чтобы родились детеныши, всегда нужны двое: самка и самец. Совершенно одинаково, коровы ли это, куры ли, кошки или люди. Мужчина и женщина, бык и корова, кот и кошка, курица и петух. Только у скота —есть уж такое предписание, понимаешь, — телята, которые появляются на свет, должны быть совершенно здоровыми. Поэтому допускаются к коровам только отборные быки. Но таких быков не

много, не станешь же их возить на грузовике от одной коровы к другой, от одного крестьянского двора к другому, из одной деревни в другую. Поэтому нашли выход в осеменении. Берут семя у быков и впрыскивают корове, чтоб у нее родился теленок. Крестьянин за это платит, понимаешь? Иногда осеменение называют «бычок-рюкзачок», потому что семя развозят в рюкзаке или в чемоданчике...

Все толково. Ганси понял. Все очень просто.

Одного Ганси не понимает: «Почему ни папа, ни мама не могли мне это

В сентябре поля уже убраны, скошены луга. Снова видно далеко, когда Ганси идет вниз по дороге к спортплощадке, ведь теперь не загораживают вид ни кукурузные, ни пшеничные поля.

Вдруг что-то его насторожило.

Что бы это могло быть? Глубокие, широкие колеи тянулись поперек луга у ручья. Может, строят землеустройные дороги на полях?

Он подбежал поближе и рассмотрел, что это следы, следы, как от бульдозера. Но так много —вот, и вот, и вот, до самых Хаксенбергских холмов!

Это надо сказать папе. Папа, скорее всего, еще не видел этого. И Ганси помчался домой со всех ног. Но папы дома не оказалось.

— Уехал на мельницу с зерном,—сказала мама.—А что случилось, что-нибудь важное?

Ганси рассказал маме, что он видел. В лице ее отразился испуг — похоже, она знала, что это такое.

— Ну, снова теперь придется побегать, пока получишь возмещение убытков. Общинный совет, обход полей, заявления. Ой-ой-ой!

— Как это, мама, почему?

— Это уже было однажды, несколько лет назад, не приведи бог. Тебя тогда еще не было на свете...

— А что это, мама, что это вообще такое? —Ганси разбирает любопытство. Ему хочется, наконец, понять, что происходит.

— Опять начинаются маневры, Ганси!

— Маневры...—Теперь Ганси обо всем догадался. Танки, это танковые следы, это Бундесвер ездит по полям вдоль и поперек!

Он должен немедленно рассказать об этом своему другу Франци. Мама продолжала что-то еще говорить и объяснять, а Г анси уже мчался к своему велосипеду. Он раскрутил педали до сумасшедшей скорости и в четверть часа был уже в поселке у Франци.

— Я еще и не такое видел!— заявляет ему Франци. Он очень взволнован.—На них пестрая маскировочная одежда и елочные ветки на голове!

— Как так —что это тебе, рождество, что ли? —Ганси прикидывается, будто ничего не понял.

Франци принимает это всерьез и начинает ему пространно объяснять, для чего солдаты маскируются и как они становятся незаметны для противника, вот для чего, в этом все дело. Но Ганси все это сам давно знает...

— Идем, съездим туда, я бы на них взглянул еще разок!

Разумеется, Ганси с ним. Они взяли велосипеды и поехали. Сперва в сторону ручья, вниз. Ганси разочарован:

— Всюду следы, а танков нигде не видно, и ни одного «джипа»!

— Может, они так замаскировались, что мы их не можем увидеть,—предположил Франци и сорвал, расстроенный, веточку с куста орешника.

— Осторожно! Смотри не сорви украшение с головы солдата.

— Это называется не украшение с головы...—Франци так и норовит поучить Ганси.

Но тот уже сел на велосипед, чтобы ехать дальше.

— Садись, поехали, Франци! — зовет он.— Если мы будем тут топтаться, мы их никогда не найдем. Поехали к Хаксенбергским холмам, там я тоже видел следы!

Но Франци не верит, что бундесверовцы скрываются там:

— Если там следы, то это означает всего лишь, что когда-то они там были, вот и все.

— Ну тогда к Леденцовой горе!

— Я думаю, это лучше всего, айда!

Леденцовая гора наполовину заросла лесом, и на самом деле она называется не Леденцовая, а гора Утешения. Леденцовой ее прозвали ребятишки, потому что там стоит гостиница для туристов и около гостиницы, у стены,—автомат с упаковками леденцов.

Итак, они поехали в сторону Леденцовой горы.

Так осторожно ни один из них никогда еще не ездил. Даже на опасном шоссе с его скоростным движением. Но сегодня они осторожничали вовсе не из-за опасного движения. Просто они за каждым кустом предполагали бундесверовского полковника или танк, замаскированный ветвями и листвой. Но ничего такого не было. Совершенно ничего!

— Может, маневры уже закончились? — заныл Ганси.

— Или они уехали дальше,—сказал Франци.

Тут они подъехали к мосту, к старому каменному мосту, по которому давно уже не могла нормально проехать ни одна машина без опасения, что он вот-вот рухнет. Ему уже больше ста лет, рассказывал Ганси папа.

Оба мальчишки несказанно удивились, увидев здесь на мосту «мерседес» Фрейлингера.

— Засел! — сказал Ганси.

Они оба остановились и потом повели велосипеды мимо «мерседеса» через мост.

— Эй! —Ганси увидел его первым.

— Черт возьми, вот это да! — Теперь и Франци его увидел, этот огромный танк на той стороне за мостом.

Вокруг него стояли солдаты. И герр Фрейлингер. И папа Ганси, который поставил свой «бульдог» вместе с прицепом позади танка. И герр Шнабль из совета общины тоже стоял здесь, он заехал на своем автомобиле на луг, справа от танка. И еще герр Вайс, который держит крестьянское хозяйство на краю местечка, он поставил свой «бульдог» с прицепом слева от танка.

Таким образом танк оказался заключенным между обеими машинами и обоими тракторами.

— Какими крошечными кажутся машины и «бульдоги» рядом с танком,— прошептал Франци.

Солдат в берете, как тарелка, кричал:

— Сейчас же освободите дорогу, иначе я ни за что не ручаюсь!

— Нет уж, мы вам, медведям свинским, не позволим просто так все тут уничтожать!— кричал в ответ папа.

Солдат с «тарелкой» на голове покраснел, как кирпич:

— Это оскорбление, за которое вы дорого заплатите!

Тут вмешался герр Вайс:

— Что значит «дорого заплатите»? Вы считаете, ущерб от ваших маневров для нас дешев, а,?

— Что вы думаете, сколько стоит этот мост? — вставил герр Шнабль, ведь он знал, сколько стоит мост: уж кто сидит в общинном совете, тот понимает толк в таком деле.

Оба мальчика стояли как зачарованные у перил моста и ждали, чем кончится спор. Время от времени низко над селом проносились реактивные истребители. Так низко, что можно было рассмотреть внутри кабины летчика. И с таким ревом, что солдатам и местным мужчинам приходилось кричать, чтобы можно было расслышать их слова.

Иногда казалось, будто истребители хотели прийти на помощь танку. Когда была очередь солдат нападать с угрозами на мужчин и вслед за тем проносился самолет, то казалось: этим полетом подтверждается все, что говорит солдат, летчик как бы подчеркивал: «Ну-ка тихо, вы вообще не смеете ничего затевать против армии!»

После того как они «побеседовали» так какое-то время, вдруг подкатил «джип». В нем сидели военные в полицейских фуражках и с повязками на рукаве, на повязках стояли буквы «ВП».

— Это обозначает «военная полиция»,—снова поучил Франци своего друга.

Военные полицейские поздоровались — правда, миролюбиво.

Из танка выбрались еще три солдата. Все вместе объяснили обоим полицейским, что тут происходит. Один военный полицейский вынул блокнот и записал в него все, что надо... Возникла пауза. Больше нечего было сказать. Все обвинения уже предъявлены. Все с ожиданием глядят на полицейских. Они, должно быть, чувствуют себя как судьи на футболе.

— Сейчас, пожалуйста, успокойтесь, мы всё тут отметили. Если из-за наших маневров вы понесете какой-нибудь ущерб, мы, само собой разумеется, его возместим. А если ущерб будет нанесен нашими солдатами умышленно, они, безусловно, будут наказаны...

По виду герра Вайса ясно, что он не удовлетворен. Да и у папы Ганси тоже гневное лицо.

— Говорите-то вы хорошо, а нам потом придется опять целую вечность ждать наших денег!

— Наши луга придется поправлять нам самим, танк нам не поможет...— добавил герр Вайс.

— Эти взрослые солдаты в танке ведут себя, как маленькие дети: колесят кругом без толку и без разбору,—ругается герр Фрейлингер.

Но герр Шнабль, который тоже в некотором роде официальное лицо, первый пошел на попятную и сделал шаг к отступлению.

— Уступает тот, кто умнее,— сказал он, сел в свою машину и с мрачным лицом уехал прочь.

Остальные последовали его примеру. Не прошло и пяти минут, как танк снова был на свободе. Он, однако, не поехал дальше через мост, а резво покатил вслед за «джипом» по полевой дороге.

— Ну и как насчет Леденцовой горы? — спросил Франци.

— Что-то расхотелось туда ехать. По-моему, мы досыта насмотрелись на танк, а?

— Пожалуй. Мне тоже больше неохота, поехали домой, это лучше всего,—сказал Франци.

Дома папа еще долго ругался на военных:

— Они думают, что могут делать с нами, что захотят! Воображают о себе, что они бог весть какие важные персоны в их клоунских нарядах!

Но спустя четыре недели больше никто у Груаба не говорил о маневрах. Папа, кажется, забыл всю эту историю. Мама тоже. По крайней мере, они держали ее в уме где-то лишь на шестом или седьмом месте.

...Но потом произошло еще кое-что в связи с этим событием. На этот раз дело касалось в основном Ганси.

Каждый год осенью в Ренценбахе устраивалась ярмарка. Устанавливали пивную палатку, карусели, проводилась лотерея, в которой разыгрывались мишки и отвертки, можно было покататься на скутере, и еще много чего. Настоящий народный праздник.

Все это происходило на большой поляне рядом с футбольным полем.

А в этом году к ярмарке добавилось еще нечто особенное. Так как общество ветеранов и запасников в тесных отношениях с Бундесвером, то у

них есть даже шефы: подразделения Бундесвера. Так же как дядя Манфред — крестный отец Ганси — приглашается на все дни рождения, так общество ветеранов и запасников приглашает своих шефов. И эти шефы организовали в этом году выставку вооружения —в программе народного праздника.

Рядом с пивной палаткой стоял танк, большой военный грузовик, передвижная радиостанция и пушка. И автоматы, и пистолеты можно было там посмотреть и даже подержать в руках.

Среди ребят только и разговору было что об этой выставке вооружения. Каждый говорил: «Пошли смотреть выставку, больше никуда, только туда!»

Ганси тоже.

Но папа услышал это и сказал:

— Нет, нет и еще раз нет —ты туда не пойдешь, я тебе это запрещаю!

Этого Ганси не понимал.

— Как так, папа? А вот папа Франци даже ходил вместе с ним!

— Этого мне только недоставало, чтобы я пошел туда! Нет уж, этого ты не дождешься!

— Папа, да тебе не обязательно туда ходить, я и один схожу!

Но папа не уступал. И мама тоже не хотела встать на сторону Ганси.

Ганси скис. Он уже подумывал о том, не сходить ли ему туда просто так, без разрешения...

Но он этого не сделал. Его родители редко запрещали ему что-нибудь, и, если уж они что-то запрещали, он никогда их не обманывал. Он этого не мог. Но веселее от этого не становилось. Он ходил кислый. Да еще какой кислый! Другие ребята рассказывают ему в школе, как здорово на этой выставке.

— Можно залезть внутрь танка!

— Можно поглядеть в оптический прицел пушки!

— А я подержал в руке пистолет и автомат тоже, и они даже стреляли холостыми патронами...

Ганси вообще не хотел все это слышать. Но они безжалостно рассказывали ему все по четыре, по пять раз, по шесть раз и больше.

— А Бернард свалился с танкового дула, потому что сделал глупость, не послушался солдат. Порвал себе ухо. Сознание потерял. Его отвезли в больницу на военном вертолете!

— С ума сойти, как было здорово!

— Ганси, это неповторимо, скажу я тебе!

Вечером Ганси стал ныть и жаловаться папе, как много он потерял, не побывав на этой выставке. Вот уже у нашего Г анси и слезы безутешно полились.

Тогда папа рассказал ему, почему он так настроен против оружия и всех этих штук.

Он рассказал о дедушке Груаба — Ганси знал, что у него не было одной ноги и что он многого лишился в той большой войне. Он рассказал ему о болях, которые постоянно мучили дедушку Груаба, и какое было счастье, что дедушка вообще вернулся с войны живой.

— Столько народу погибло. Многие дети так никогда и не увидели своих отцов, женщины — своих мужей, отцы и матери — своих мальчиков. И все из-за этой проклятой войны.

И в воскресенье после церкви они вместе прочли список имен, которые написаны на мраморной доске у памятника павшим во время войны.

Так много имен. И некоторые из них знакомы Ганси. Всё это были люди из Ренценбаха.

— Вот этот был отцом герра Фрейлингера, он погиб где-то в России, никто не знает где. А вот, смотри, Доблер, муж старой фрау Доблер из киоска, отец учителя Доблера. Крайний слева вверху —этот был тогда священником, его расстреляли свои же солдаты, потому что он хотел помочь врагу.

Ганси уже сто раз видел эту доску, но никогда ни о чем таком не задумывался.

Как бы то ни было, он теперь понял, почему папа был так настроен против танков...

От «Грубер-хофа» до школы примерно четыре-пять километров. Пешком это далековато. Поэтому всех детей, которые живут далеко, забирает автобус.

Мама и папа всегда говорят Ганси: «Видишь, как вам хорошо теперь!»

И всякий раз так: «У нас такого не было, а мы жили так же далеко; но нам ничего другого не оставалось, как идти пешком, идти пешком и еще раз идти пешком... Видишь, как вам нынче хорошо!»

Когда Г анси это слышит, у него шляпа готова подняться с головы — если бы она была у него на голове. Тут он может по-настоящему разозлиться. Сколько раз уж он пытался объяснить своим родителям, что нет ничего хуже поездки на школьном автобусе, что поездки на школьном автобусе просто ужасны, просто чудовищны!

Но папа и мама никак не хотят поверить.

«Не будь таким привередливым, Ганси!» —только и говорят ему.

«Поездили бы они сами каждый день на этом проклятом автобусе,— думает Ганси,—тогда бы узнали, как это замечательно».

Потому что это не что иное, как ежедневная смертная битва. Каждая девочка и каждый мальчик хотят захватить сидячее место. Но в этом автобусе просто нет столько сидений, сколько ездит детей.

Да, ну и что это значит?

Ясно: кому недостается места, тот должен стоять. Всю поездку стоять.

Утром Ганси еще хорошо, потому что он в числе первых, кого забирает автобус. И уж у него всегда сидячее место —чаще всего даже у окна.

А вот на обратном пути это удается ему только тогда, когда учитель Доблер распустит класс на несколько минут раньше.

Но учитель Доблер, как правило, не отпускает их раньше времени. Он отпускает их, только когда ударит гонг. И каждый день после уроков одна и та же битва насмерть: бегут, давят, толкают, рвут, царапают, визжат, орут, плюются, пинаются, раскидывают, ставят подножки, кусаются, роняют, плачут—всё сразу!

Г анси иногда приходит домой в таком виде, что его мама думает, уж не попал ли он в аварию.

«Ганси, что у тебя за вид!»

«Ганси, ты что, под машину попал?»

«Ганси, неужели что-нибудь случилось с автобусом?»

«Боже мой, боже мой, боже мой!»

Оторванные петли на куртке, царапины на лбу, да такие глубокие, что иной раз и кровь выступит, брюки сверху донизу в грязи — таким Г анси приходит домой из школы не так уж редко.

И когда он собирается делать уроки и открывает свой портфель, то оказывается, что все внутри пришло в негодность: ручка больше не пишет, карандаш сломан, тетради и книги измяты и согнуты, и черт знает что еще.

Мама из-за этого даже ходила однажды к учителю и жаловалась. И другие родители тоже жаловались.

Но учитель всегда говорит только:

— Да, но боже мой, я не могу с ними справиться, они не умеют вести себя по-другому, они просто бешеные!

Ему-то легко говорить. У него каждый день обеспечено удобное сидячее место в его автомобиле. Ему-то никто не рвет уши. И его костюм остается чистым. И в любом случае у него место у окна.

Девочкам, которые ездят на автобусе, тоже приходится нелегко, хотя они-то действительно редко дерутся. Им, как правило, достаются только стоячие места, потому что они не такие сильные, чтобы прорваться сквозь толпу мальчишек.

А кому достается стоять, тому еще вдобавок и не видно ничего!

— Не только потому, что весь вид заслонен,—объясняет Ганси родителям.—Еще всякий раз, как шофер затормозит, приходится цепляться за поручни по-обезьяньи, если не хочешь, как реактивный самолет, залететь головой в кабину к шоферу и набить себе шишку на лбу...

Ганси предпочел бы ездить в школу на «бульдоге». Но...

— Так мы не договаривались! —говорит мама.

Или:

— Я думаю, ты не в своем уме.

— Тебя, часом, не укусила бешеная обезьяна? — так говорит тогда папа

И Ганси никогда не разрешают ездить в школу на велосипеде. Хотя мн

гие дети из его класса ездят. Нет, на это его родители никак не соглашаются. Потому что Ганси должен пересечь государственное скоростное шоссе.

— Слишком опасно,—говорит мама.

— Столько происходит несчастных случаев,—говорит папа.

Часто попадают в эти аварии и дети. Мальчик Фрейлингеров, соседей, несколько лет назад попал на своем велосипеде под грузовик: поскользнулся, и его переехало. Он и сейчас ходит на костылях, потому что ноги него повреждены и никогда уже не станут здоровыми.

Люди говорят при этом, что надо радоваться, что мальчик вообще остался жив...

В общем, Ганси ничего не остается, как ездить на школьном автобус ездить на школьном автобусе и ездить на школьном автобусе. И ничего другого, как дальше драться, дальше царапаться, давиться, толкаться, дальше плеваться, кусаться, рвать, колотить...

Это все при том, что Г анси вовсе не какой-нибудь задира и драчун. Ганси, скорее, покладист, уступчив и от драки лучше отойдет подальше. Потому что он верно оценивает свои силы и точно знает, что он не из сильнейших

И вот же, несмотря на это, бывают обстоятельства, когда не остается другого выхода...

Есть, например, в Ренценбахе один мальчишка, по имени Фриц. Они Ганси вообще не переносят друг друга. Всегда, когда они сходятся вмест начинается ссора.

Ганси Фрица терпеть не может.

И Фриц Ганси терпеть не может.

При этом обоим приходится каждый день ездить в одном автобусе. К сожалению, Фриц намного сильнее Ганси —он уже ходит в шестой класс

Однажды Ганси и говорит Фрицу — простенько так и скромно:

— Увалень ты, дубина!

Потому что Фриц при посадке в автобус отпихнул его в сторону. Да т сильно, что у Ганси кровь из носу пошла.

С тех пор Ганси и близко к Фрицу не подходил. И разговаривать с ним не хотел. Самое большее —из безопасного отдаления поддразнивал его:

— Ябеда, доносчик!

Или еще:

— Вонючий, грязный баран!

Итак, они оба стали настоящими врагами...

Фриц ненавидел Ганси.

И Ганси ненавидел Фрица.

И однажды случилось, что Г анси по дороге домой в школьном автобусе досталось сидячее место, а Фрицу нет. Он, Фриц, который гораздо, гораздо сильнее —и должен стоять! Фрица это возмутило:

— Эта маленькая козявка еще и сидит —еще чего!

И тогда Фриц придумал совершенно подлую пакость. Он достал из своего портфеля патрон с чернилами, положил его под каблук и раздавил, наступив ногой. Потом он протиснулся поближе к Ганси и засунул раздавленный патрон ему за воротник...

Г анси почувствовал что-то у себя на загривке, сунулся туда рукой и потом посмотрел на нее, мокрую и перепачканную.

— Все синее, все в чернилах! Вот свинство! Что за вонючая собака это сделала?! — закричал он. Оглянулся, увидел Фрица и сразу понял, кто это сделал.—Я знаю, отчего ты так подло ухмыляешься! —заревел он на него.

Все дети с интересом повернулись к ним. Они смеялись, потому что Ганси был весь перепачкан синими чернилами — лицо, шея, руки...

Это пуще прежнего разъярило Ганси. Он вдруг так разгневался, что таким его еще никто до сих пор не видел. Посреди школьного автобуса Ганси взорвался.

— Пес вонючий!— вновь крикнул он, вскочил со своего сидячего места и встал против Фрица. — Подлая тварь, подлец!

Г анси орал как сумасшедший и, не умолкая, швырнул Фрица на пол автобуса. К этому Фриц никак не был готов. Это ошеломительное нападение Ганси оказалось для него совершенно неожиданным.

Оба мальчишки катались по полу автобуса. То Ганси наверху, то опять Фриц. Это была жестокая битва, никто не хотел сдаваться. Слишком уж много ярости скопилось в них за последнее время.

Автобус ехал себе, а дети вставали с мест, чтобы рассмотреть получше, что происходит. Они подняли гвалт: одни болели за Ганси, другие за Фрица. Одни кричали, если Ганси наносил тумак, другие визжали, если бил Фриц.

— Здорово, Ганси, так его!

— Молодец, Фриц, покажи ему!

Вдруг шофер резко затормозил. Многие дети полетели вперед, повалились. Некоторые удержались за поручни и вцепились в них еще крепче, испуганно обернувшись в сторону кабины.

Только Фриц и Ганси ничего не замечали. Они продолжали драться, пока шофер не потерял терпение.

— Ах вы чертовы драчуны!— заругался он, встал, схватил обоих мальчишек двумя железными ручищами за шиворот и потащил их вперед. Там он их выпустил, открыл дверь автобуса и закричал: —А ну кыш отсюда! Кто дерется в автобусе, тот может и пешком пройтись!

Потом он выбросил им вслед их портфели, закрыл двери и поехал дальше.

Что ни говори, а все-таки это смешно: Ганси и Фриц сидят на обочине дороги, прямо на земле. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

С этого дня они уже не враждуют между собой. С этого дня у них появилось что-то общее: шофер автобуса как-никак выкинул их обоих, такое не часто случается!

Однако это еще далеко не означает, что они подружились. Ганси не мог

так просто забыть Фрицу, что тот засунул ему за воротник патрон с чернилами. И Фриц не мог так просто забыть Ганси, что тот на него столь внезапно набросился и поверг наземь — посреди автобуса, на глазах у всех детей.

А во всем виноват этот постылый школьный автобус. Если бы Ганси не приходилось каждый день трястись в этом дурацком железном ящике, то он не натыкался бы то и дело на Фрица, и в жизни бы ему не пришлось никогда ни с кем драться...

Мамину сестру зовут Марианна. Маминых братьев зовут Мартин и Манфред. Похоже, маминым родителям, Пайнкоферу-дедушке и Пайнкофер-бабушке, приходили на ум только имена, которые начинаются на МА. Иначе как так могло оказаться, что тетя — МАрианна, дядя —МАртин и другой дядя — МАнфред?

К счастью, у папы Ганси тоже есть братья и сестры. И к счастью, родители папы, Грубер-бабушка и Грубер-дедушка, не называли своих детей именами, начинающимися на МА. «А то бы это было просто ужасно, если бы вся родня была на МА!» —думает Ганси.

Но, впрочем, ему это не так уж и важно. По его, так пусть бы дядя Герберт звался хоть Маттеос. Главное, что он симпатичный.

Впрочем, двух папиных братьев зовут ГЕрберт и ГЕльмут, и его сестру зовут ГЕрта.

Разве это не удивительно?

...Тетя Марианна живет в Бреннхардсвальде. Это соседняя с Ренценбахом деревня. От Ренцабооха до Бреннадсволя (как называют их люди) примерно семь-восемь километров. Когда случается какое-нибудь событие, что-нибудь особенное, праздник или так — рождество, пасха, день рождения тети Марианны или освящение знамени общества стрелков,—тогда Ганси, папа и мама вместе едут в Бреннхардсвальд и навещают тетю Марианну.

Однажды Ганси ездил туда к тете Марианне вообще на велосипеде. «Это даже запросто, хоть бы что»,—считает он.

Однако не настолько уж ему нравится у тети Марианны, чтобы тянуло ездить туда чаще.

При том, что тетя Марианна всегда безумно радуется, когда Ганси приезжает. Она тогда вытрет руки о кухонный фартук, нагнется к нему и прямо-таки обмусолит ему все лицо на радостях.

— Мой маленький Ганси, мой маленький Ганси,—приговаривает. И не мечает, что Ганси терпеть не может всех этих поцелуев. Тут уж уворачивайся не уворачивайся — она просто ничего не хочет замечать.

Наверное, ему следовало бы только сказать: «Ну тетя Марианна, я не люблю целоваться!» Но он не смеет. Он не хочет ее обидеть.

И всегда у нее несметные количества еды. Она хорошая кулинарка. И по ней это заметно.

— Поправляешься! —сколько раз уж говорила ей мама.

Но ей хоть бы что. И она не обижается, она и сама над собой готова посмеяться...

— А на это не многие способны! —говорит папа.

Больше всего тетя Марианна радуется, когда они приезжают к обеду.

На обед у нее бывает или свиное жаркое с мучными кнедлями и квашеной капустой, или квашеная капуста с жареной свининой и мучными кнедлями, или мучные кнедли с квашеной капустой и жареным свиным мясом...

— Потому что Каре это очень любит,—говорит тетя Марианна.

И это действительно так. Папа любит это больше всего! Ганси тоже нравится иногда поесть жареной свинины, и кнедлей, и квашеной капусты. Иногда! Но не постоянно же и не всегда.

А если к тому же мясо очень жирное, то он так и так ест одни только кнедли и квашеную капусту.

— Я еще никому не дала умереть с голоду! — весело шумит тетя Марианна и сразу же после обеда несет на стол кофе и десерт — вишневый торт или песочные пирожные, яблочные пироги, а то земляничные или фруктовые пироги с половинками персика, или хворост, или витушки, или ватрушки...

Папа тогда протестующе поднимает руки —от этого он всегда отказывается. Он не любит всякие такие сладости, и кофе он терпеть не может. И мороженым с бананами и взбитыми сливками его можно только прогнать из-за стола. Мороженое — это как раз для Ганси!

Зато для папы тетя Марианна приносит полпива и маленькую закуску — или большую, смотря по тому, сколько ему захочется.

И так они сидят и сидят —часто до темноты.

— Мне все это слишком скучно,—говорит Ганси и выходит наружу.

Он не может это выдерживать подолгу. Все время только сидеть, все

время только есть и вперемежку закусывать. Спятить можно. Скука смертная. Но и снаружи делать тоже нечего.

У тети Марианны далеко не так хорошо, как дома и как вокруг «Грубер-хофа».

Нет, и снаружи здесь смертная скука...

Хотя и не так плохо, как в доме. Но достаточно плохо. Никого нет, с кем можно было бы поиграть. Ни друга, ни подруги — никого.

У тети Марианны нет настоящего крестьянского хозяйспв Птицеферма — так она сама это называет. Ее птицеферма — не что иное, как громадное помещение из серого бетона. Совсем не оштукатуренное и длиной с футбольное поле. В нем один над другим и один подле другого — ряд маленьких отсеков, чуть больше картонной коробки из-под ботинок. Ровно такого размера, чтобы поместилась курица.

Так много кур! Очень много кур!

Одна курица рядом с другой...

Одна курица рядом с другой...

И ни единого оконца в целом птичнике, только искусственное освещение.

— Так они лучше несутся,—говорит тетя Марианна —Все наилучшим образом изучено, проверено и точно спроектировано.

— Куры здесь не что иное, как машины для кладки яиц,— говорит папа,- вся птицеферма — не что иное, как куриный концлагерь!

Концлагеря — это были такие очень плохие тюрьмы. Там держали под охраной взаперти много, очень много людей, которые не совершили никакого преступления; они были просто неподходящими для правительства. Там у них все отнимали, что было, и там они терпели многие мучения, а то вовсе погибали. Многим приходилось исполнять очень тяжелую работу, пока они не валились с ног, смертельно больные.

Куры — тоже живые существа, так что получается, это подлость — держать их в таких тесных клетушках... Папа часто ругается на это все. И перед тетей Марианной тоже не сдерживается, все так впрямую и называет. Как бы не было ей это неприятно слушать.

Ганси тоже находит, что это плохо. Он однажды поглядел на маленьких курочек. У многих были совсем голые, облезлые до ран крылья —совершенно без перьев, с язвами до мяса. Это так поразило его и так испугало, что даже несколько раз снилось ему в ужасных кошмарах. Один сон был такой как будто он сам был курицей и сидел взаперти в такой маленькой клетушке, его никогда не выпускали наружу, он должен был только есть и нести яйца... Наутро после этого сна он с такой радостью отправился в школу. Как хорошо, что можно было встать с постели и выйти из этого дурацкого сна.

Но тетя Марианна всегда отговаривается:

— Я ведь живу с этой птицефермы — без всей этой индустрии мне пришлось бы отказаться от крестьянского хозяйства.

Раз в два дня приезжает большой фургон, который забирает много-много картонных коробок с яйцами. Взамен оставляет много пустых коробок. Тетя Марианна зарабатывает своим хозяйством уйму денег. Столько, что сама едва ли уже ухаживает за своими курами. Она может платить людям, которые делают за нее всю работу, и остается еще достаточно денег.

Раньше у тети Марианны было настоящее крестьянское хозяйство, коровами, свиньями и курами, которые могли бегать кругом на воле.

Раньше —да, раньше у нее тоже были поля и луга. И был муж. Но с

н ушел от нее, его и след простыл, и больше глаз не показал ни разу, и тетя Марианна осталась одна. А для одинокой женщины крестьянский двор слишком обременителен— столько работы одной не по силам.

— Я бы тоже не смогла одна тянуть наше хозяйство,—говорит мама Ганси всегда, когда заходит речь об этой истории.

Тетя Марианна тогда просто продала все поля, весь скот и все машины.

И взамен устроила эту птицеферму.

И теперь у нее денег даже больше, чем у папы и мамы Ганси.

Теперь у нее цветной телевизор.

Теперь у нее много новой мебели.

Теперь у нее красивый, большой, роскошный автомобиль.

Теперь она может купить все, что только захочет, почти все!

Она даже может теперь позволить себе раз в году отпуск; она уже была в Италии, на острове Тенерифе и в Париже. А в будущем году собирается даже в Америку.

— Уж наверно, здорово, когда у человека столько много денег,—сказал Ганси папе.

Тетя Марианна не останавливается на этом, она сказала папе вполне ясно и без обиняков:

— Не будь дураком! Сделай, как я, продай все свое барахло! Построй один курятник, полностью автоматизированный... Или держи одних только свиней! В наши дни выигрывает специализированное хозяйство, решайся на одно какое-то дело, все прочее только помеха!

Вот уж нашла с кем говорить об этом!

— Я хочу оставаться крестьянином, и крестьянином, который любит свои поля и свою скотину, который не может зарабатывать свои деньги ценой мучения животных. Крестьянин без земли и без скотины —это не крестьянин, это почти станочник, который лишь придаток своего станка. В таком случае лучше уж пойти на фабрику, если мне вдруг захочется сделаться идиотом...

— Значит, по-твоему, я идиотка? — спрашивает тетя Марианна.

— А то кто же еще? — отвечает папа и отпивает еще один глоток.

Тетя Марианна начинает сердиться:

— Ты несешь черт знает что, капустник ты меднолобый, бык упрямый, деревенщина, ты, ты, ты...

И больше ей ничего не приходит на ум. Тетя Марианна обиженно замолкает.

И маме приходится дергать папу за рукав, чтобы он утихомирился и впредь не затевал такого спора. Это с ним может случиться, если он выпил три-четыре пива.

Он, как правило, успокаивается, когда мама подает ему знак. Потом они едут втроем домой — разумеется, только после ужина, иначе бы тетя Марианна разобиделась по-настоящему.

И все-таки проходит месяца три-четыре, прежде чем они снова соберутся к тете Марианне.

— Потому что уж такой наш папа забияка и всегда затевает ссору с своим куриным концлагерем,—говорит мама.

«Ничего,—думает Ганси,—дома все равно лучше...»

Хотя он с удовольствием посмотрел бы цветной телевизор или съездил бы в Америку, или в Париж, или на остров Тенериф, к морю и бог знает еще куда. Несмотря на это, он рад, что папа хочет оставить крестьянское свое хозяйство как есть — ведь он все время помнит о тех курах с голыми, в язвах, крыльями в их тесных клетушках.

Ганси лежит на животе в высокой — по колено — траве.

«Ты грезишь с открытыми глазами»,— сказала бы его мама, если бы увидела его сейчас.

Но она его не видела. Никто его сейчас не видит. Разве что кузнечики. И он вовсе не грезит. Все, что его сейчас окружает,— реальность. Он положил голову прямо на землю и представляет себе: луг —это будто бы дремучий непроходимый, темный лес. Стебли травы — это громадные, дремучие деревья. Жуки, которых он видит,— это хищные звери. Червяки — это удавы и змеи. Тысяча лет или больше этому лесу. Ганси прокладывает дорогу сквозь непроходимую чащу большим резаком-мачете.

Его маленький перочинный ножик валит стволы — стебли травы.

«Для маленьких существ здесь, должно быть, целый огромный мир. думает Ганси,—Может быть, наш большой мир тоже где-нибудь разбит на луга и поляны. И может, там кто-то так же лежит в траве и что-то себе думает. И может, его мир тоже дробится на еще большие луга. Может быть, есть много-много миров, которые только тем и отличаются друг от друга что они разной величины...»

И тут Ганси слышит: приближается «бульдог». Это папа. Он хочет сегодня скосить луг, он говорил, что нужно сено.

К вечеру работа окончена, и пахнет свежескошенной травой. Так, как пахнет на лесной просеке древесиной и смолой, когда там еще лежат сваленные деревья...

Позднее Ганси сидит со своими родителями за ужином и ковыряет дырку в своем ванильном пудинге. В дырку натекает малиновый сок.

Папа ест. Мама ест. Говорить не о чем.

Ганси строит черенком ложки улицу от края тарелки до малинового озера...

Тут папа нарушает молчание. Он говорит маме:

— Слышала, новое скоростное шоссе должно пройти как раз чуть пониже нашего двора?

Мама удивлена:

— Во-первых, предполагалось, что шоссе будут строить ниже, вдоль ручья, так что шум машин не будет очень уж сильным!

— В общинном совете теперь лежит новый план, старый изменили, потому что ниже по ручью почва слишком болотистая или кто их там знает почему. Шум машин —это бы еще ничего, но они хотят скупить нашу землю, наши верхние поля!

— Но они нам самим нужны...

— То-то и оно, без полей дела наши плохи, тогда придется нам кончать с нашим хозяйством!

— Или — птицеферма, как у Марианны,—робко предлагает мама.

— Об этом не может быть и речи, они не получат наши поля, и всё. И кончено. И хватит об этом.

В скором времени к папе во двор стали приходить люди с картами местности и планами. Они хотели купить поле. А папа сказал, что сдохнет, а не отдаст.

— Тогда мы попросту экспроприируем их,—заявил однажды один из этих людей.

— Папа, что значит «экспроприируем»? — спросил потом Ганси.

— Они просто заберут их, и всё,—объяснил ему папа.

— Но ведь так нельзя, они это не посмеют,— возмутился Г анси,— они это не могут сделать!

— Они могут всё,—печально сказал папа.

И в самом деле, спустя какое-то время папе пришлось уступить. Он продал поля, и взамен ему были предложены два других участка, которые он и взял, хотя они были меньше и дальше от дома, и земля там была куда хуже прежней.

— А что нам еще остается? — сказал он — У них больше силы, чем у нас, маленьких людей...

Вскоре заработали первые строительные машины. Новое скоростное шоссе будет гораздо, гораздо шире прежнего. И оно будет совершенно прямым и гладким. Оно протянется стрелой — ни вбок, ни вверх, ни вниз. Если где впадинка — будет заполнена, если где холмики — будут срыты.

Машины большие, как дома.

Машины могут всё.

Первый участок строительства тянется до старого шоссе, которое по сраввнению с новым выглядит довольно извилистым.

Следующий отрезок начнется мостом через старое шоссе и потом пройдет прямо рядом с «Грубер-хофом». Но это когда еще будет. А пока стройка идет только до моста...

Для детей строительство шоссе представляет интерес только после пяти >в, когда там прекращается работа. С пяти часов стройка принадлежит

Ганси и Франци тогда становятся экскаваторщиками и бульдозеристами. Другим детям родители уже строго запретили это. Родители Ганси тоже как-то между делом, к слову, сказали:

- Не ходил бы ты на стройку, Ганси!

Но если бы они говорили это каждый день, тогда бы, может, и подействовало, а так —Ганси ведь, понимаешь ли, очень забывчив. А на стройке изобилие всего, на что можно посмотреть: машины, которые величиной больше чем с дом; машины, у которых одни колеса выше, чем папин "бульдог", экскаваторы, которые одним ковшом могут полностью загрузить обыкновенный грузовик.

- Если бы у нас обоих было по такой большой машине, то мы смогли бы за месяц сровнять с землей Леденцовую гору! — считает Франци. Он взбирается на одну из гигантских землеройных машин.

Ганси взбирается за ним следом на это желтое чудовище. Дверь в водительскую кабину открыта. Они усаживаются на водительское сиденье, хватаются за огромный руль.

Бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-бо-бо, и за полгода мы смогли бы перерыть все холмы и горы до самого Бреннадсволя, вместе с лесами и с лугами, бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-бо-бо...—говорит Ганси и подражает корбюратору большой машины так упоенно, что забрызгал слюной все лобовое стекло.

Франци тоже так может: - Бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-бо-бо, и еще один месяц, и мы могли бы зарыть каждое озеро, каждый пруд, Хаксенбергский пруд, Катценцвингерский пруд, Серебряный пруд, бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-бо-бо...

слюны стекают по стеклу.

- И еще полгода или, может, целый год, и тогда мы могли бы снести все холмы и горы по всей стране, бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-ю-бо-бо...—говорит Ганси дальше, ю-бо, бо-бо-бо-бо-бо, и все большие озера и, может, даже мы заполнили бы землей и камнями... бо-бо-бо-бо-бо, бо-бо-бо-ю-бо...— продолжает Франци, и на его губах повисла слюна. Оба теперь как будто по правде едут. Такой подлинный машинный шум стоит у них в кабине. Просто настоящая мания величия у них началась. - Выходит, запросто мы вдвоем с такими машинами могли бы сровнять весь мир, как ты думаешь, Ганси? Все горы снесли бы, а моря бы заполнили, - рассуждает Франци.

Между тем стало темно. Оба вернулись в действительность, когда заметили это. Они спустились вниз на землю. - Сколько это могло длиться? — спросил Ганси скорее себя самого, чем Франци, и поднял свой велосипед с земли.

— Что?..—не понял Франци.

— Пока бы мы не срыли весь мир...

— Самое большее лет пять! —Франци дело знает.

Чуть позднее, по дороге домой, когда Ганси ехал один через поля к «Груаба-хофу», его поразило, как мало здесь мусора и грязи по сравнению со стройкой. Он услышал скрип сверчков, кваканье лягушек, он остановился, сошел с велосипеда и засмотрелся в темноту.

«И сколько бы понадобилось времени, чтобы снова потом все выросло, чтобы снова появились животные, когда все будет срыто и сровнено с землей...—подумал он и испугался немного —На такой стройке хорошо играть, но когда-нибудь и это наскучит, и, когда дорога будет заасфальтирована, уже нельзя будет ездить тут на велосипедах...»

Он вспомнил и о том, как он любит летом лежать на лугу, в луговом дремучем лесу.

Постепенно ему стало холодно. Он задрожал и сообразил, что ведь ему давно пора быть дома.

Дома ему попало.

— Ты знаешь, который теперь час?! —Папа и мама, видно, переволновались—Уже десять часов, Ганси!

Он ничего не захотел съесть, помылся и упал в постель.

Он лежит с открытыми глазами. Он видит «Груаба-хоф», Ренценбах, Леденцовую гору, Хаксенберг, ручей, поле, луга, лес...

ГАНСИ — О НЕМ И О ТОМ, ГДЕ ОН ЖИВЕТ ПРОПАЩАЯ — СЕРАЯ КОШКА ПРОПАЛА ДВА ЧЕРТЕНКА НА СТРОЙКЕ КРОЛИЧИЙ ВЫСОТНЫЙ ДОМ В РЕНЦЕНБАХЕ ЧЕРНЫЙ ГАРАЖ И КРАСНЫЙ «БУЛЬДОГ» МЕЖДУ ГАНСИ И БАРБАРОЙ ЧТО-ТО ЕСТЬ ОСТОРОЖНО, ПАПА!

КОРОВА РОЗА ПОНЕСЛА ЧУЖИЕ СЛЕДЫ

ВЗРЫВ В ШКОЛЬНОМ АВТОБУСЕ

ТЕТЯ МАРИАННА И ЕЕ КУРИНЫЙ КОНЦЛАГЕРЬ

УМЕНЬШАЕТСЯ МАЛЕНЬКИЙ МИР

Литературно - художественное издание Для младшего школьного возраста ГРИЛЛ Харольд В деревне воздух чистый

Сельские истории

Ответственный редактор В. Б. Т и х о н е н к о. Художественный редактор В. А. Г о р я ч е в а. Технический редактор Е. В. Буташина. Корректор И. Н. М о кина.

И Б № 12277

Сдано в набор 20.09.89. Подписано к печати 29.01.90. Формат 60 х 90!/8- Бум. офс. № 1. Шрифт таймс. Печать офсет. Усл. печ. л. 7,0. Уел. кр.-отт. 32,0. Уч.-изд. л. 4,93. Тираж 100 000 экз. Заказ

№ 3075. Цена 1 р. 50 к.

Орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов издательство «Детская литература» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

103720, Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.

Ордена Трудового Красного Знамени ПО «Детская книга» Госкомиздата РСФСР. 127018, Москва,

Сущевский вал, 49.

Content

В деревне воздух чистый