Григорий (Гершон) Трестман

Жертвоприношение. Поэма об Аврааме и Ицхаке

Кровоорошение —

черная трава.

Жертвоприношение —

Божия жратва.

Когда разогнали овец по загонам,

и пятились тени, чернея, к углам,

и лисы насытились лаем и стоном,

и шел звездопад за невидимым склоном,

очнулся в шатре праотец Авраам.

Всё умерло: запахи, пастбища, реки,

безмолвное время упало к ногам,

созвездья подняли дырявые веки,

один только слух обитал в человеке,

и Голос нездешний возник: “Авраам!”

Заблеял баран, заскулила собака,

метнулась полевка из тесной норы.

И вздрогнул родитель от Божьего знака:

«Очнись, и пожертвуй Мне сына Ицхака

на каменном пике алтарной горы».

Он сына окликнул и без промедленья

промолвил Ицхаку: “Со мною пойдёшь,

и мы совершим с тобой богослуженье”.

На отрока вскинул вязанку поленьев,

и в руки взял факел и жертвенный нож.

И двинулись оба неторной тропою:

отец впереди, а Ицхак позади,

и скрылись за склоном – стопа за стопою —

и шли по долине, и перед собою

глагол услыхал Авраам: «Погоди!»

И вскинул глаза Авраам на дорогу,

и путника встретил взыскующий взгляд:

“Куда ты?”

“Молиться единому Богу”.

«Назад возвращайся, к родному порогу!

Назад, Авраам, возвращайся назад!”

“Изыдь, Сатана!”

“Авраам, неужели

Всеблагий бы требовал жертвы такой?!

И сердце, и ум в тебе осатанели,

ужели и вправду ты вздумал на деле

свой род оборвать богохульной рукой?!”

И странный был облик у странника: словно

совсем незнакомый, и будто родной,

и в лике зеркальном его и бескровном

весь мир отразился и сыном, и овном,

и Богом, и ангелом, и Сатаной.

И сын к роднику наклонился напиться,

и ключ окаймил его слёзным венцом —

ягнячья мордашка светлела в кринице

и голос журчал из хрустальной водицы:

“Куда ты спешишь поутру за отцом?”

“Молиться!» – видению отрок ответил.

И дрожью вокруг отозвались кусты.

И агнец шепнул: “А на этом ли свете?

Ты знаешь, что ты у отца на примете,

и жертвенный агнец не кто-то, а ты?!”

И странный был облик животного: словно

совсем незнакомый, и будто родной,

и в лике зеркальном его и бескровном

весь мир отразился и жертвенным овном,

и Богом, и ангелом, и Сатаной.

И сын обратился к отцу: «А кого же

пожертвуем Богу в назначенный срок?”

И тот отвернулся: “Нет жертвы дороже,

но ведать об этом до срока негоже,

Господь себе жертву усмотрит, сынок”.

Уже наливалась гора желтизною

и вольные тени пошли по горам,

и веяло в лица прохладой ночною,

и оба на гору взошли под луною,

и жертвенник стал возводить Авраам.

И молвил отец обреченному сыну:

“О, если б Всевышний натешился мной!

Потребен безгрешный Ему и безвинный,

нам избранность в дар предлагает Единый

единственной, неоспоримой ценой.

Но ты предо мною и Богом свободен,

и долю свободно свою выбирай.

Коль жертвенный жребий тебе неугоден —

живи и владычествуй в нашем народе,

будь мне утешеньем сердечным, но знай:

наш род среди многих племён и народов

исчезнет безродной пылинкой в пыли,

пускай не сейчас – через многие годы

сгорит, как трава, испарится, как воды.

Мы наше избранье сберечь не смогли.

Но если решишься пойти на закланье,

то семя моё – умирающий злак —

покроется плотью, оденется тканью,

вновь сына Господь мне пошлёт в оправданье,

и я нареку его снова Ицхак”…

И лезвие к Богу неспешной дугою

взошло, и, набрав над плечом высоту,

сходило на сына дорогой крутою,

пока Авраам под привычной рукою

не шею почувствовал, а пустоту.

Над щуплой, цыплячьей сыновней гортанью

застрял обагрённый восходом клинок.

И в узком, невидимом оку зиянье —

меж горлом и лезвием – плыло сиянье,

и нож превозмочь промежуток не мог.

И взгляд патриарха, родителя, мужа —

затмился – и умер, прозрел – и воскрес

нелепо, беспомощно и неуклюже,

как будто случайно, как будто бы вчуже

уткнулся в пустыню прозрачных небес:

“Я сына в душе пожалел!.. Всё пропало!..

Что я натворил, вероломный дурак!

Отныне Господь объявил нам опалу!

И честь, и величие нам не пристало!..

А может…Сыночек! Родимый! Ицхак!

Давай Милосерду докажем на деле,

что слабость невольная – временный срам!”

И нож подхватил, и воздел на пределе

отчаянья…корни ногтей побелели…

Но ангел открылся: “Не смей, Авраам!”

И странный был облик у ангела: словно

совсем незнакомый, и будто родной,

и шел к Аврааму он с ликом бескровным,

и шел к Аврааму он с жертвенным овном,

и ангел был Саррой – законной женой…

Ужели и впрямь отменилась кончина,

и небо довольно таким платежом,

и нас вдохновляет веками картина,

где видит родитель под лезвием – сына,

и ангела – сын над отцовским ножом?

И с радостью нам повторяет преданье

седого сюжета лихой поворот…

…Но если пошел Авраам на закланье,

восприняв без спора Господне заданье,

то, значит, он сына убил наперед.

И Бог приговор свой не переиначит,

не мучают Бога кошмарные сны,

и срок наш земной – от заклания сдача,

и каждого жертвой Всевышний назначит

за горечь Своей изначальной вины.

И слово Господне, и букву Закона

жена не исправит по воле своей.

Не ведает Бог материнского лона.

И матери вечно несут отрешенно

Всевышнему пепел своих сыновей.

Content

Григорий (Гершон) Трестман
Жертвоприношение. Поэма об Аврааме и Ицхаке