Карина Демина

ВЕДЬМАКИ И КОЛДОВКИ

ГЛАВА 1,

в которой повествуется о нелегкой судьбе панночки Ядзиты, а такоже о буйных страстях и женских фантазиях

У влюбленности и одержимости много общего. Но с одержимыми легче бороться.

Мысли опытного экзорциста, изложенные им в приступе откровения, случившемся после одного особо сложного дела

Впервые Ядзита увидела мертвяка на свое десятилетие.

Следует сказать, что в доме дни рождения праздновать было не принято, но старая нянька, заботам которой поручили панночку Ядзиту, поскольку собственная ее матушка болела, а батюшка был слишком занят научными изысканиями, накануне заветного дня приносила в комнату охапки полевых цветов.

И прятала под подушкой подарки.

Резной гребешок, пусть и стоивший два медня, но все одно нарядный, или бусы из ракушек, которые Ядзита сама собирала на речушке, или еще какую-то мелочь.

На кухне готовили шоколадный кекс, маленький, для одной Ядзиты.

И нянька вносила его на серебряном старом подносе, пожалуй, единственной серебряной вещи, которая осталась в старом поместье.

…продали его много позже.

В тот день она проснулась до рассвета и лежала в постели, слушая, как заливаются за окном соловьи. Солнце наступало с востока, золотило небо.

Дышалось легко и свободно.

— И чего валяешься? — поинтересовался кто-то.

— Хочу и валяюсь, — ответила Ядзита, зевая. Но в кровати села, прищурилась, силясь разглядеть того, кто тайком пробрался в ее комнату.

— Этак вся ночь пройдет. — Он, точнее, она и не думала прятаться.

Сидела на стульчике, спину выпрямив, ручки на коленках сложив; и что за беда, если эти коленки костлявые сквозь саван просвечивают, а сам саван, полупрозрачный, истлевший, растянулся по полу.

У незнакомки было бледное лицо с черными провалами глаз и губы синюшные…

Ядзита закричала.

И лишилась чувств, а когда пришла в себя, то светило солнце, а у кровати ее, уткнувшись в старую записную книжку, сидел отец.

— Очнулась? — Он произнес это недовольно, так, что Ядзите разом стало стыдно, что обмороком своим и болезнью — а Ядзита чувствовала себя невероятно больной — она оторвала отца от работы.

Над чем он работал, она не знала.

Отец запирался в Южной башне, появляясь лишь к ужину, и то не всегда. Но и ужины эти проходили в тягостном молчании. Мама вздыхала. Он листал очередной фолиант или вот эту самую записную книжку, которую и теперь держал в руках. Ядзите вменялось есть быстро, молча и не мешая родителям.

— И жар спал, — сказал отец, опустив на лоб Ядзиты ладонь. Широкая и темно-красная, та показалась неимоверно тяжелой. Ядзита даже испугалась, что если отец немного надавит, то голова ее треснет. Но он руку убрал и брюзгливо поинтересовался: — Чего ты испугалась?

— П-призрака… я п-призрак увидела…

— И что? — Этот голосок она узнала. Девочка в платье-саване сидела на прежнем месте, но теперь в руках она держала любимую, а точнее, единственную куклу Ядзиты. — А я увидела человека. Но не ору же…

— Она… она…

Отец повернулся к девочке и, поморщившись, бросил:

— Клео, иди погуляй…

…так Ядзита узнала, что видеть мертвяков — это дар такой.

Редкий.

Наследный.

Отец рассказывал скупо, раздраженно, мыслями пребывая где-то далеко, наверняка в Южной башне.

— Нечего бояться. Они тебя не тронут, — сказал он напоследок и, захлопнув книжицу, добавил: — И вообще детям нужны друзья.

Он наклонился, запечатлев на лбу Ядзиты холодный поцелуй, и ушел. А она сидела в кровати и думала, что, конечно, друзей хотелось бы… но не мертвых же!

— Тук-тук. — Клео стояла на пороге. — Можно войти?

— Входи.

Не то чтобы теперь Ядзита вовсе ее не боялась, скорее… скорее уж чувствовала, что вреда ей и вправду не причинят.

— А кричать больше не будешь?

— Не буду.

Вскоре Ядзита поняла, что мертвые друзья мало в чем уступают живым…

— Семейное проклятие. — Она сидела, позволяя Себастьяну расчесывать тяжелые гладкие волосы. — Моя прапрапрабабка была колдовкой… служила Хельму…

Она рассказывала просто, спокойно, будто бы не было ничего-то особенного в том ее детстве, в играх с мертвецами, в подвалах, где стояли Хельмовы камни, потемневшие от крови, намоленные…

…о жуках, которых сама Ядзита приносила, нарушая запрет.

…о драгоценном кинжале, что лежал на жертвеннике, и даже отец, распродавший ради таинственного своего изобретения все ценное, не посмел тронуть рубины в рукояти.

…о лезвии, касавшемся кожи нежно…

…о дареной крови…

— Меня никто не вынуждал. Не просил. Не заставлял. — Ядзита склонила голову к плечу, она разглядывала свое отражение в зеркале с той же безмятежной улыбкой, к которой Себастьян успел привыкнуть. — Я просто знала, что должна поступить именно так. Камни давно остыли. Отец подвалов избегал. Теперь я думаю, что он боялся. Мать… была другого рода. А бабка умерла задолго до моего рождения.

— Ужас какой, — вполне искренне сказала панночка Тиана, перехватывая тяжелые золотые волосы лентой.

— Да нет… просто привыкнуть надо.

Себастьян не сомневался, что с мертвыми друзьями без привычки управляться сложно.

— Некогда наш род на все королевство славился. Берри рассказывал… это…

— Призрак.

— Беспокойник, — поправила Ядзита и тут же пояснила: — Призраки бесплотны и зачастую разума лишены… это след от человека на ткани мироздания. Со временем след затирается, тает. А беспокойники разумны. И способны воплотиться. Клео вот вечно мои ленты тягала и еще нитки путала. Ей это веселым казалось. Беспокойники остаются, когда душа не хочет уходить. Матушка Клео сильно над ней убивалась и этими слезами к земле привязала. Берри жена отравила, которую он любил без памяти… всякое случается. Прежде-то мы аккурат находили таких вот беспокойников и помогали им отыскать дорогу…

— Упокаивали.

— Верно. Упокаивали. Берри меня многому научил. Еще Марта… и Люсиль… она очень нервная девушка была, крысиным ядом отравилась от несчастной любви. Потом жалела очень, тем более когда через двадцать лет эту самую любовь увидела…

Себастьян кивнул, думая, что собственное детство, пусть проведенное вдали от семьи, было вполне себе счастливым.

— Что было дальше?

— Ничего. — Ядзита пожала плечами. — Я росла. Время от времени подкармливала Хельмовы камни. Отец по-прежнему сидел в башне, изобретал. Мама умерла. Нянечка тоже, но они совсем умерли, то есть…

— Я поняла.

— Хорошо. Поместье постепенно хирело… денег не было. Их никогда-то не было, но отцу вдруг понадобились для его изобретения алмазы, и он меня продал. Ах, простите, выдал замуж… заплатили неплохо. Мне даже гардероб справили…

— Но жених до свадьбы не дожил.

— Увы… сердце слабое оказалось. — Ядзита вздохнула…

…само не выдержало? Или же беспокойники дружескую услугу оказали? Себастьян не стал задавать лишних вопросов.

— Потом продал снова… и на конкурс вот отправил… — Она провела ладонью по зеркальной глади, которая пошла мелкими складками. — Ему… сделали хорошее предложение.

— Кто?

— Не знаю. Он принимал гостя в своей башне, а туда беспокойникам хода нет. Меня в тот вечер из дому отослал… глупый какой-то предлог, я еще подумала, что он опять эксперимент ставит. Как-то на его эксперимент гроза разыгралась, и вторую башню почти начисто молнией снесло. Я не стала спорить, ушла. А потом Клео рассказала про карету и про то, что к карете они и близко подойти не сумели. Отец же заявил, что я должна участвовать в конкурсе, что выиграю…

Она замолчала.

Руку Ядзита от зеркала отнимала медленно, и тонкие нити стекла тянулись за ладонью.

— С ним сложно спорить. Он не сильней меня и силу-то использовать не любит, но… я еще подумала, что конкурс — это мой шанс. Найти мужа… или хотя бы покровителя… кого-то, кто… беспокойники — близкие мне люди, но все-таки мертвые они.

Нити разорвались и втянулись в зеркальное полотно, рука же Ядзиты осталась чистой.

— Но когда я сюда попала, то… это место — большой погост… и беспокойников здесь множество, я слышу, как они зовут… и хотела поговорить еще в первую ночь.

— Не отозвались?

— Отозвались, но не пришли. Держат их… она держит.

— Кто?

— Откуда ж мне знать? Она сильная… очень сильная… и из меня силы тянет. Отец опять меня продал. — Сказано это было с легкой печалью, словно бы Ядзита вовсе не удивлялась этакому его поступку. — Ей нужен мой дар… а я хочу жить.

— Сколько еще продержишься?

— Недели две… наверное… но все случится раньше.

— Откуда…

— Я ведь слышу, что они шепчут… а когда идет, то замолкают. Ищи на четной стороне.

Хорошая подсказка. Четная сторона. Габрисия, Мазена и Эржбета… еще Иоланта…

— Откуда она узнала про твой дар?

Ядзита вздохнула и, вытянув руку с синеватыми ногтями, призналась:

— Думаю, она не знала точно, предполагала. Раньше-то род известный был… — Она смотрела на Себастьяна, и он готов был поклясться, что Ядзита видит насквозь маску и под незамутненным взглядом синих очей та тает…

— Дымка, — сказала Ядзита, опустив очи долу. — Если приглядеться хорошенько…

— Ты пригляделась?

— Теперь — да.

— А прежде?

— Прежде? — Она лукаво улыбнулась. — Я же говорю, здесь полно беспокойников… им о многом говорить запрещено, но… ты — не многое.

Чтоб тебя…

— К слову, если тебе, конечно, интересно, то… Богуслава одержимая… а Иоланту, похоже, прокляли.

…вот тебе и красавицы… чтоб их…

— Идем. — Ядзита открыла дверь. — Не стоит заставлять старую стерву ожиданием мучиться…

— Почему стерва?

— Потому… или думаешь, она не понимает, что здесь происходит? Понимает… и Иолу не так просто первой на часы поставила…

Тиана придержала красавицу за локоток и мягко поинтересовалась:

— Ночью где гуляла?

— В саду. — Ядзита не стала притворяться, будто не понимает, о чем речь. — Меня… попросили…

— Кто?

— Беспокойник… нет, он не из этих… он к дому отношения не имеет, но… иногда хочется поговорить с кем-то. И чтобы цветы подарили. И под луной пройтись… просто пройтись… понимаешь?

Себастьян кивнул, хотя от понимания, говоря по правде, был весьма далек. Мертвые ухажеры? Быть может, после мертвых друзей это и нормально, но…

— Габрусь — просто прелесть… хотите, я вас познакомлю?

— Воздержусь, — ответил Себастьян, а Тиана согласилась.

В ее Подкозельске покойники вели себя прилично, лежали в могилках, а не охмуряли провинциальных некроманточек…

…надо будет Аврелию Яковлевичу сказать.

…и про беспокойника тоже.

Не королевская резиденция, а смутный погост какой-то…

…проснулась Евдокия ближе к полудню.

И вспомнила.

И простыню натянула по самые брови, потому как предаваться самокопанию вкупе с моральными терзаниями под простыней было удобней.

Вот же…

…случившееся ночью теперь казалось чем-то далеким и совершенно невозможным.

Неправильным!

Минут пять Евдокия разглядывала ту самую, натянутую поверх головы простыню, уговаривая себя, что ничего-то ужасного не приключилось…

…подумаешь…

…ей двадцать семь, а скоро и двадцать восемь будет…

…а она тут страданиям предается… и главное, что страдается-то неохотно. Солнышко сквозь простыню светит, птички за окошком надрываются… день новый, радостный… а она развалилась, пузыри пускает, ладно бы и вправду девицей была, а так…

Чего страдать?

Нечего.

И Евдокия решительно встала.

…о кольце она не сразу вспомнила, а вспомнив, удивилась тому, что кольцо это впору пришлось. Сидело на пальце что влитое, знай себе камнем подмигивало.

Евдокия камень потрогала: теплый. Заговоренный, что ли?

…а все маменька с ее женихами…

Вот к чему приводит неуемное родительское стремление дочернюю жизнь устроить!

Прохладная водица не уняла душевного волнения, породив новое беспокойство. Вернется Лихослав аль нет? Если колечко оставил, то вернется… небось такими вещицами не разбрасываются… и что скажет? Как ему-то в глаза смотреть?

Ладно, если бы Евдокия себя соблазнить позволила, хотя и за это стыдно, приличные девицы так себя не ведут… нет, Евдокия давно уже смирилась, что неприличная… и вообще, ей бы мужчиною родиться… маменька вот тоже так говорила…

Небось точно взялась бы за розги, а то и за ремень кожаный, крученый, им дурь из девичьей головы выбивая…

…и что он теперь думать станет?

Известно что…

…распутная девка… гулящая… таким вот и ворота дегтем мажут, и окна бьют, и косы стригут, чтоб честных людей в заблуждение не вводили.

Евдокия замерла. Косы стало неимоверно жаль. Единственная красота — и той лишиться…

— Дуся! — Аленка, как обычно, вошла без стука. — С тобою все ладно?

— Все. — Евдокия решительно за косу взялась — нет, не резать, но заплетать.

— Врешь.

— Вру, — призналась она, сражаясь с лентой. Вот диво, прежде-то коса сама собой плелась, руки знали работу, и сама она, привычная, скорая, успокаивала. Теперь путаются прядки, а лента выскальзывает. — Я… я, кажется… замуж выйду.

Сказала и ленту выпустила.

А гребень и того раньше упал. Евдокия же, разом лишившись сил, в кресло опустилась.

И вправду выйдет…

— За кого? — Всего ужаса новости Аленка не желала осознавать, но гребень подняла и ленту тоже и, бросив в шкатулку, другую достала — ярко-красную…

…куда Евдокии такие носить?

Яркое — это для девиц юных, ей же полагается…

…да разве она нынешней ночью не нарушила все мыслимые и немыслимые правила, не говоря уже о законах божеских?

И людских?

— За Лихослава…

Евдокия вытянула руку, которая позорно и мелко дрожала:

— Вот.

Камень в перстне налился тяжелой непроглядной чернотой.

— Красота! — оценила Аленка. — Поздравляю!

И ленту подобрала.

— Только если вдруг передумаешь, то сразу ему не говори.

— Почему?

— Он обидится и колбасу носить перестанет, — резонно заметила Аленка. — Тогда мы умрем с голоду…

Аргумент был весомым.

Впрочем, Евдокия не передумает… наверное.

— Но платье тебе я сама выберу. И остальное тоже. А то ты так и пойдешь, в суконном…

Евдокия кивнула.

Замуж.

Она и вправду выйдет замуж… за Лихослава, который…

…который что?

Что она вообще о нем знает?

…он ласковый и нежный. И губы у него сухие. А когда он Евдокиино имя произносит, то сердце стучит…

…чуткий…

…и десять лет провел на Серых землях, чтобы семье помочь…

…ему деньги нужны.

А Евдокия — так, приложением… и, быть может, честнее было бы с Грелем связаться, контракт подписать, чтобы он, Грель, в женины дела не лез. Она же в свою очередь и в его не полезет… и жили бы, женатыми, да каждый своей жизнью…

— Глупости какие-то думаешь, — сказала Аленка и за волосы дернула.

— Если бы…

Деньги — это не глупость, это реальность куда более ощутимая, нежели эфемерные чувства. Да и не говорил ничего Лихослав о чувствах.

Кольцо оставил, это да, но…

Евдокия повернула перстень камнем внутрь.

— Глупости. — Аленка не собиралась отступаться. — Знаешь, мне порой хочется тебя поколотить… деньги, деньги, деньги… ты ничего, кроме этих денег, не видишь.

— А что должна?

— Не знаю. Что-нибудь. Дуся, я не говорю, что деньги — это не важно. Важно.

…маменькин дом, купленный за сто двадцать тысяч лишь потому, что стоит он на главной улице, аккурат напротив мэрова особнячка…

…и шелковые обои…

…и обои бумажные, разрисованные в сорок цветов, а поверху еще золоченые…

…и полы дубовые…

…стекла в окнах заговоренные, особо прочные…

…трубы и водопровод… котел с подогревом в подвале… дрова для котла…

Деньги — это та же люстра из богемского хрусталя, которой маменька немало гордилась, потому что подобной красоты ни у кого-то в Краковеле не было, и сам мэр захаживал, любовался…

…и мебель резная, с позолотой. Аленкины любимые стулья, обтянутые гобеленовой аглицкой тканью да подложенные конским волосом…

…и наряды.

…драгоценности.

…столовое серебро и тот ужасающего вида парадный сервиз на шестьдесят персон, который хранился в сундуках.

— Я понимаю. — Аленка смотрела в глаза отражению Евдокии. — Но и ты пойми, что одно дело, когда деньги для жизни. А другое — когда жизнь за-ради денег.

Наверное.

…и все-таки точит, грызет сердце сомнение. Да, сейчас Лихо добр, а потом что будет, после свадьбы? И не выйдет ли так, что он просто возьмет Евдокиино приданое во благо собственной семьи, а ее сошлет подальше, чтобы не позориться…

— Эх, Дуся… — со вздохом Аленка отступилась, — какая ты порой бываешь упертая, сил нет. Коль сомневаешься, то не иди замуж.

Евдокия слово дала. А она слово свое держит, и… и вообще кольцо не снималось.

Это ли не знак?

И Евдокия, погладив теплый черный камень, повернулась к сестрице и велела:

— Рассказывай.

— О чем? — Аленка разом смешалась и взгляд отвела.

— О том, что здесь творится…

— Ничего не творится… вот вчера мы декламациями занимались. И мне кажется, я немалый успех имела. А Иоланта все время запиналась, будто бы читать не умеет… Лизанька, напротив, читала очень громко. Мне кажется, что она думает, если громко — то хорошо… но, наверное, нельзя так говорить. Но ты сама знаешь, была ведь… а позавчера примерка была. Костюмы для бала-маскарада… по-моему, это как-то скучно: который год подряд шить цветочные наряды… хотя из тебя очень красивый гиацинт выйдет, поверь моему слову…

Евдокия хмыкнула: неужто сестрица и вправду полагает, будто ее интересуют эти декламации, пикники и маскарады?

— Алена, я не о том спрашиваю, — с улыбкой произнесла Евдокия, признаваясь себе самой, что гиацинтовое платье и вправду выходило великолепным.

Лихо бы понравилось.

И понравится, если он сам, конечно, на этом балу объявится.

— Еще не время…

— Алена!

— Не время. — Глаза полыхнули яркой зеленью, сделавшись вовсе не человеческими. — Пожалуйста, Дуся… я пока не могу…

— Рассказать?

— И рассказать тоже… луна неполная… еще неполная… неделя всего осталась… пожалуйста. Неделя, и… и тебе бы уехать. Меня оно не тронет, а ты…

— А у меня охрана имеется.

…во всяком случае, по ночам.

Лихо вернулся на закате.

Обнял.

И, прижав к себе, тихо выдохнул:

— Ева… а я тебе ничего не принес… простишь?

— Прощу.

И не будет думать больше ни о чем. Как оно там сложится дальше? Как-нибудь, но… темнота укроет от ревнивого взгляда богов. И можно позволить себе быть бесстыдною и даже развратною.

Шелковая лента выскальзывает из косы.

И кожаный шнурок, которым он стягивает свои такие жесткие ломкие волосы. Тычется носом в руки, беспокойно, беззащитно, вновь и вновь произносит это, уже не чужое, имя:

— Ева…

…Евдокия.

…но и так хорошо. И обнять его, беспокойного, унять непонятную тревогу.

Пусть останется за порогом, за границей темноты. Будет день, будут заботы, а пока Евдокия разгладит морщины вокруг его глаз. И коротких ресниц коснется, которые колются, будто иголки…

…и замрет, уткнувшись носом в шею, горячую, сухую, как земля на старом карьере…

— Что ты со мной делаешь? — Его шепот тревожит ночь.

— А ты?

— И я…

Волосы перепутались, переплелись прядями, точно старые деревья ветвями… и хорошо лежать в кольце его рук.

Не думается ни о чем.

И Евдокия счастливо позволяет себе не думать…

Часы бьют полночь, но кто бы ни бродил по темным коридорам Цветочного павильона, в комнату Евдокии он заглядывать не смеет. А на рассвете, который Евдокия чувствует сквозь сон прохладою от окна, птичьим взбудораженным щебетом, Лихослав уходит.

…как ему верить?

И не верить никак…

…два дня прошли без происшествий.

Почти.

Странное пристрастие Иоланты к зеркалам не в счет. Теперь она повсюду носила с собой крохотное, с ладошку величиной, зеркальце, от которого если и отрывала взгляд, то ненадолго.

Улыбалась странно.

Говорила тихо.

А в остальном все как прежде.

Очередная свара Богуславы и Габрисии, которая, растеряв былую невозмутимость, расплакалась. И в слезах убежала в свою комнату; прочие же красавицы сделали вид, что ничего-то не заметили. А может, и вправду не заметили?

Эржбета писала.

…Ядзита, как и прежде, занималась вышивкой…

…Богуслава, растревоженная ссорой, мерила комнату шагами…

…Лизанька читала очередное послание, которое то к груди прижимала, то к губам, и вздыхала этак, со значением…

…Мазена, устроившаяся в стороне, тоже читала, но книгу в солидном кожаном переплете.

— Я… я больше не собираюсь молчать! — Габрисия появилась в гостиной.

Гневливая.

И глаза покраснели от слез… способна ли матерая колдовка плакать?

— Пусть все знают правду!

— Какую, Габи? — Богуслава остановилась.

…одержимая?

…об одержимых Себастьян знает не так и мало. Случается человеку по воле своей впустить в тело духа. Думают обычно, что справятся, верят, а после, когда оно бедой оборачивается, то удивляются тому, как же вышло этакое… и ведь началось все с того самого приворота.

Дура…

…и надо бы скрутить, сдать жрецам, авось еще не поздно, заперли бы, замолили, вычистили измаранную прикосновением тьмы душу.

Нельзя. Не время еще.

— Ты моего жениха увела!

— Помилуй, дорогая, не я увела. Он сам не чаял, как от тебя спастись… ты была такой… страшненькой… но с претензией. — Богуслава смерила соперницу насмешливым взглядом.

А ведь не переменилась. Не то чтобы Себастьян так уж хорошо знал ее — прежнюю, но сколько ни приглядывался, странного не замечал.

Не ошиблась ли Ядзита?

Вышивает, словно не слышит ничего; и прочие красавицы ослепли, оглохли… нет, не оглохли, прислушиваются к ссоре, любопытствуют.

— Да и кому интересны дела минувших дней. — Богуслава расправила руку, глядя исключительно на собственные ногти. Розоватые, аккуратно подпиленные и смазанные маслом, они тускло поблескивали, и Себастьян не мог отделаться от ощущения, что при нужде эти ногти изменят и цвет, и форму, став острее, прочнее, опаснее…

…аж шкура зачесалась, предчувствуя недоброе.

— Никому, — согласилась Габрисия, мазнув ладонью по пылающей щеке. — Куда интересней, как ты с единорогом договорилась, дорогая…

Мазена закрыла книгу.

А Эржбета оторвалась от записей, Лизанька и та письмо, едва ли не до дыр зачитанное, отложила.

Интересно получается.

— Панночка Габрисия, — Клементина, по своему обычаю державшаяся в тени, выступила, — вы осознаете, сколь серьезное обвинение выдвигаете против княжны Ястрежемской? И если окажется, что вы клевещете…

— Я буду очень удивлена, — вполголоса произнесла Ядзита. Игла в ловких пальцах ее замерла, но ненадолго.

— Я обвиняю Богуславу Ястрежемску в обмане и подлоге. Она давно уже не невинна… — Габрисия разжала кулаки. — Четыре года тому я застала ее в постели с… князем Войтехом Кирбеничем…

— Ложь, — легко отмахнулась Богуслава.

— Как драматично! — Эржбета прикусила деревянную палочку, уже изрядно разжеванную. — Накануне свадьбы невеста застает суженого с лучшею подругой в… в компрометирующих обстоятельствах…

— Габи, не позорься. — Богуслава не выглядела ни смущенной, ни напуганной. — Тебе показалось, что ты застала в Войтеховой постели меня…

— Показалось?!

— Именно, дорогая, показалось. У тебя ведь зрение было слабым… настолько слабым, что без очков ты и шагу ступить не могла. А тогда, помнится, очки твои разбились…

— Весьма кстати…

— Бывают в жизни совпадения…

— Я узнала твой голос. — Отступать Габрисия не желала. — Или ты и в глухоте меня обвинишь?

— Разве я тебя хоть в чем-то обвиняю? А голос… мало ли схожих голосов… я понимаю, — Богуслава поднялась, — очень понимаю твою обиду… и клянусь всем светлым, что есть в моей душе, что невиновна…

…она обняла Габрисию, и когда та попыталась отстраниться, не позволила.

— Тебя глубоко ранило предательство жениха. Верю, что ты застала его с кем-то…

Она поглаживала Габрисию по плечу.

— Но не со мной… Габи, ты радоваться должна…

— Чему?

Габрисия успокоилась, что тоже было несколько странно.

— Тому, что не успела выйти за него замуж. До свадьбы, после… он бы предал тебя… посмотри, какой ты стала…

Богуслава развернула давнюю приятельницу к зеркалу.

— Ты красавица… ты достойна много большего, чем то ничтожество… — Она обошла Габрисию сзади и, наклонившись, прижавшись щека к щеке, смотрела уже на ее отражение. — Ты с легкостью найдешь себе нового жениха… и уж он-то сумеет оценить сокровище, которое ему досталось…

Габрисия смотрела на собственное отражение.

А то плыло, черты лица менялись…

…она и вправду была потрясающе некрасива: длинноноса и узкогуба, с близко посаженными глазами, с тяжелым подбородком, со сросшимися бровями, какими-то непомерно темными, точно кто-то прочертил по лицу ее линию.

Габрисия всхлипнула и зажмурилась.

— Это все в прошлом, дорогая… все в прошлом, — пропела на ухо Богуслава, отпуская жертву. — Мы так давно не виделись… и я готова признать, что ты несказанно похорошела! Не иначе, чудо случилось!

— А то, — громко сказала панночка Тиана. — Вот у нас в Подкозельске был случай один. Не, я сама-то не видела, но мне дядечкина жена рассказывала. А она хоть та еще змеюка, но врать не станет. У ее приятельницы дочка росла. Такая некрасивая, что прям страх брал! От нее кони и то шарахались, и чем дальше, тем хуже… кони-то что, скотина бессловесная, шоры надел и езжай себе, куда душе угодно. Женихи — дело иное… женихи-то с шорами ходить несогласныя были.

Лизанька громко фыркнула и письмо вытащила. Мелькнула игла в пальцах Ядзиты… и Эржбета открыла книжицу…

— …так когда ей шестнадцать исполнилося, то родители повезли ее в Познаньск, в храм Иржены-заступницы за благословением. Много отдали! Но помогло! Кони шарахаться перестали…

— Надо же… какой прогресс.

Богуслава отступила, а Габрисия как стояла, так и осталась, устремив невидящий взгляд в зеркало…

— А с женихами что? — поинтересовалась Эржбета, прикусывая самопишущее перышко.

— У кого?

— У дочери знакомой вашей тетки.

— А… ничего… приданое хорошее положили, и нашелся охотник.

— Приданое… приданое — это так неромантично…

— Зато реалистично, — подала голос Мазена, которая сидела с книгой, но уже не читала, гладила обложку. — Без денег никакая красота не поможет…

— Не скажи. — Эржбета вертела в пальцах изрядно погрызенное писало. — Истинная любовь…

— Выдумка.

— Почему?

— Потому. — Мазена книгу все-таки закрыла и поднялась. — Надолго ли хватит этой, истинной любви, если жить придется в хижине, а носить рванину? Работать от рассвета до заката, питаться пустой пшенкою.

— Ненавижу пшенку, — решительно вступила в беседу Лизанька. — Мне ее бабушка всегда варила. И масла клала щедро… а я масло не люблю…

— Что ж, — Мазена снисходительно улыбнулась, — если вы по истинной любви выйдете замуж за проходимца, который просадит ваше приданое в карты, то пшенку вы будете есть пустую. Без масла.

Лизанька обиженно поджала губы.

— Я говорю об истинной любви, которая настоящая, — сочла нужным уточнить Эржбета, — взаимная.

Но Мазену не так-то легко было заставить отступиться.

— Можно и так. Тогда пшенку будете есть оба. Взаимная любовь, сколь бы сильна она ни была, не гарантирует ни счастья, ни… отсутствия у избранника недостатков. Поэтому любовь любовью, а приданое — приданым. И желательно, чтобы в контракте оговаривалась девичья доля.

— В каком контракте?

— Брачном.

— Нет, — решительно отмахнулась от ценного замечания Эржбета, — контракт… это совсем неромантично.

На сей раз спорить с нею не стали, и лишь Лизанька, подвинувшись поближе, поинтересовалась:

— А что это вы все время пишете?

Себастьян мысленно к вопросу присоединился, хотя, памятуя о находках в Эржбетиной комнате, ответ, кажется, знал.

Эржбета книжечку закрыла и, прижав к груди, призналась:

— Роман…

— О любви. — Мазена произнесла это тоном, который не оставлял сомнения, что к романам подобного толка она относится, мягко говоря, скептически.

— О любви. — Эржбета вздернула подбородок. — Об истинной любви, для которой даже смерть не преграда…

— И кто умрет?

— Одна… юная, но очень несчастная девушка, которая рано осталась сиротой… но и к лучшему, потому что родители ее не любили… считали отродьем Хельма… они сослали ее в старое поместье, с глаз долой… а потом вообще умерли.

А вот это уже любопытно. Родители Эржбеты были живы, но, сколь Себастьян помнил, особого участия в жизни дочери не принимали.

Почему?

Долгожданное дитя… единственное…

— И эта несчастная девушка, осиротев, попадет под опеку дальнего родственника… жадного и бесчестного.

— Ужас какой! — сказала Лизанька.

— И этот родственник отравит ее…

— Лучше бы замуж выдал, — внесла коррективы Ядзита. — На юных всегда желающие найдутся, которым приданое не нужно, сами приплатить готовы…

— Собственным опытом делитесь, милая? — Богуслава не упустила случая уколоть; но Ядзита лишь плечиком дернула.

— Да! — Идею с неожиданным воодушевлением подхватила Иоланта, оторвавшись от серебряного зеркальца. — Он захочет ее продать! Юную и прекрасную!

— Старику, — поддержала Ядзита. — Уродливому.

— Горбатому.

— И у него изо рта воняло… — Иоланта сморщила нос. — За мной как-то пытался один ухаживать… папенькин деловой партнер. Так у него зубы все желтые были, и изо рта воняло так, что я и стоять-то рядом не могла! А папенька все говорил, дескать, партия хорошая… Иржена-заступница, я как представила, что он меня целует, так едва не вырвало!

— А вот у нас в Подкозельске…

Но панночка Тиана осталась неуслышанной, да и то правда, где Подкозельску равняться с романтической историей о юной прекрасной девственнице, замученной жестоким дядюшкой.

— И, понимая, что свадьбы не избежать… — Эржбета к постороннему вмешательству в сюжет отнеслась спокойно. Более того, воодушевленная вниманием, зарозовелась, в глазах же появился хорошо знакомый Себастьяну блеск. И это выражение некоторой отстраненности, будто бы Эржбета смотрит, но не видит, всецело ушедши в себя, — она выбирает смерть… и травится.

— Крысиным порошком, — подсказала Тиана.

— Крысиный порошок — это не романтично!

— Зато действенно. Вот у нас в Подкозельске крыс завсегда порошком травят. А в позапрошлым годе мельничихина племянница полюбовнице мужа сыпанула. Из ревности. И та окочурилася… следствие было…

— Уксусом. — Лизанька выдвинула свою теорию и для солидности добавила: — Папенька говорит, что женщины чаще уксусом травятся. Или еще вены режут…

— Нет, уксус — это…

— …не романтично.

— Прозаично! — ввинтила Мазена, которая держалась с прежним отстраненным видом, но к разговору прислушивалась внимательно. — Пусть она использует какой-нибудь редкий яд…

— Бурштыновы слезы…

— У вас в Подкозельске знают про бурштыновы слезы? — Мазена откинула с лица длинную прядку.

А глаза-то переменились: болотные, темные. Нельзя в такие смотреться, но и взгляд отвести выходит с трудом немалым.

— А что, думаете, что раз Подкозельск, то край мира?! За между прочим, к нам ведьмаки приезжали с лекциями про всякое…

— …бурштыновы слезы, пожалуй, подойдут, — сказала Эржбета, обрывая спор. — Редкий яд…

— Лучше б она их своему муженьку подлила. — Иоланта вертела зеркальце, то и дело бросая взгляды на отражение свое. — А что? От слезок смерть естественной выглядит… мне мой кузен рассказывал, что на горячку похоже…

— На чахотку, — уточнила Ядзита, перерезая тонкую черную нить.

— Пускай на чахотку… главное, что муженек бы того… и все… а она жила б себе вдовой…

— Нет. — Эржбета с подобным поворотом сюжета была категорически не согласна. — Моя героиня так поступить неспособна! Она юная! И очень-очень порядочная…

— Ну и дура…

— Не дура, просто… просто она на убийство неспособна! Она умрет накануне свадьбы… и ее похоронят в свадебном платье…

— В белом?

— Конечно, в белом! Я еще думаю, чтобы вокруг шеи стоечка… или сделать воротник отложным? И шитье, конечно…

— Талия завышенная…

— И рукав двойной, я видела в журнале… очень красиво смотрится…

— Кружевная оторочка по подолу…

— А какая разница, в чем хоронить-то? — не удержался Себастьян, когда обсуждение не то свадебного, не то погребального наряда затянулось. — Платье и платье… беленькое и с рюшами…

— Рюши — это дурновкусие! — решительно заявила Габрисия и, окинув панночку Белопольску насмешливым взглядом, передразнила: — Понимаю, что у вас в Подкозельске приличных женщин хоронят исключительно в платьях с рюшами, но здесь — дело иное…

— Похороны, — Эржбета что-то черкала в книжице, — это важное событие в жизни. Ну и в книге, само собой. Нельзя подходить к нему спустя рукава.

Действительно. С этой точки зрения Себастьян проблему не рассматривал.

— А дальше-то что? — поинтересовалась Лизанька.

— Дальше… дальше она встретит своего суженого… истинного… он — некромант. Молодой, но сильный…

— Не надо молодого, лучше, чтобы постарше был и опытный.

— Чем лучше? — возмутилась Лизанька.

— Всем! Чтобы суровый и жестокий даже… и не очень красивый. Чтобы все его боялись. — Габрисия прикусила губку. — Да, все будут бояться и не поймут, что в глубине души он очень-очень одинок…

— И тоскует!

— По чем тоскует? — Себастьян старался быть серьезным.

— По женской ласке, конечно! — На Тиану поглядели как на сущую дуру. — Все мужчины, даже очень суровые, в глубине души тоскуют по женской ласке…

И, ободренная поддержкой, Эржбета продолжила повествование:

— Он в городке проездом. Остановится ненадолго. И ему совершенно случайно понадобится свежий труп. Он тайно наведается на кладбище…

…и, нарушив несколько статей Статута, в совокупности своей дающих от семи до пятнадцати лет каторги без права досрочного выкупа, самовольно раскопает могилу.

— …вскроет склеп, — сказала Эржбета. — Будет ночь. И полная луна воцарится в небе. Мертвенный свет ее проникнет сквозь окна…

— Зачем в склепе окна? — Себастьян все же не удержался.

— Какая разница?! Может, заглянуть кому понадобится… или выглянуть, — отмахнулась Иоланта. — Бетти, не слушай эту дуру. Рассказывай… я так и вижу, как свет проникает… а она лежит в гробу, вся такая прекрасная… в свадебном платье…

— И бледная…

— И юная… несчастная… и он не устоит…

— Извращенец. — Себастьян поерзал и поспешно добавил: — А что, если прямо там и не устоит, то точно извращенец. Вот у нас в Подкозельске был один, который могилки раскапывал. Нет, не некромант, а так… ненормальный. И главное, что ни бабами, ни мужиками не брезговал.

— Жуть какая!

Красавицы переглянулись и одновременно пожали плечами, верно решив про себя, что в страшный город Подкозельск они не заглянут.

— Он не в том смысле не устоит, — внесла ясность Эржбета. — В том очень даже устоит… сначала устоит, а потом… в общем, он влюбится. И вольет в нее свою силу, захочет, чтобы ожила… а она оживет…

…это вряд ли.

Будь в гостиной Аврелий Яковлевич, он бы сумел объяснить, почему невозможно поднять труп одним желанием, сколько силы в него ни вливай.

— Нет, так просто не интересно. — Мазена щелкнула пальцами. — Надо, чтобы как в сказке! Он ее поцеловал!

Себастьян мысленно, но от всей души посочувствовал несчастному, суровому, но очень одинокому и явно истосковавшемуся по бабам некроманту, которому придется целовать труп трехдневной давности.

— Да! — Идея Мазены красавицам пришлась по душе. — Он трепетно коснется мертвых губ ее…

…вдохнет запах тлена и бальзамического масла.

— И вглядывается в прекрасное лицо…

…подмечая бледность его, синеву трупных пятен и блеск воска, которым натирали кожу. В воображении Себастьяна несчастный некромант уже убедился, что не настолько он одинок, а по женской ласке и вовсе не тоскует, и попытался отстраниться. Но красавицы были беспощадны в своем неистовом желании устроить его личную жизнь.

— Он замрет, до глубины души пораженный неземною ее красотой…

…извращенец.

Некромант с Себастьяном не согласился, но послушно уставился на тело, оценивая изящество форм. Девица, как и положено приличному покойнику, лежала смирно, не возражая против этакого внимания.

— А потом… потом он все-таки поцелует…

Высказав все, что думает об этаких женских фантазиях, матерый некромант поцеловал-таки красавицу в восковую щеку. И, торопливо отстранившись, вытер губы.

— В губы… — Красавицы были непреклонны.

— Может, — попытался вступиться за несчастного Себастьян, — в губы не надо?

Его не услышали.

И некромант, изрядно побледневший от открывавшихся перспектив, торопливо чмокнул покойницу в губы. Та, естественно, не пошевелилась.

— Это будет долгий поцелуй…

…некромант оглянулся на Себастьяна в поисках поддержки, но тот лишь руками развел: мол, ничем-то помочь неспособен.

И бедолага, подчиняясь женской воле, приник к губам…

— …он будет длиться и длиться…

Некромант зеленел, но держался… Покойница лежала смирно.

— …длиться и длиться… — В приступе вдохновения Эржбета воздела очи к потолку. — Целую вечность…

Меж тем в Себастьяновом воображении некромант, благо матерый, опытный и с нервами крепкими, что корабельные канаты, постепенно осваивался. И вот уже на высокую грудь покойницы легла смуглая пятерня.

Нет, определенно извращенец!

Некромант лишь плечами пожал: не он такой… жизнь такая.

— И он почувствует, как ее губы дрожат…

…не чувствовал, но, не прерывая поцелуя, вполне профессионально обшаривал тело, попутно сковыривая с платья жемчужинки, которые исчезали в широком рукаве.

Это не некромант, а мародер какой-то!

Впрочем, что Себастьян в некромантах понимает? Да и… должна же у человека быть материальная компенсация полученной в процессе творчества моральной травмы? Меж тем некромант увлекся, но отнюдь не поцелуем, и не заметил, как темные ресницы покойницы дрогнули. Он опомнился, лишь когда тонкие руки обвили шею… острые коготки нави распороли и кожаную куртку, и рубашку, и темную шкуру некроманта. Тот попытался было вывернуться, но покойница держала крепко.

И губы раздвинула, демонстрируя острые длинные клыки.

— …она открывает глаза…

…черные из-за расплывшихся зрачков…

— …и тянется к нему…

…к шее, движимая одним желанием — вцепиться в нее, глотнуть свежей горячей крови. Некромант, все же матерый, а значит, бывавший во всяких передрягах, почти выворачивается из цепкого захвата, одновременно вытягивая из левого рукава осиновый кол…

— Тянется… — Кажется, на этом моменте вдохновение все же покинуло Эржбету, и она огляделась в поисках поддержки, которую получила незамедлительно:

— И видит его!

…в Себастьяновом воображении навь давным-давно жертву разглядела, оценила и почти распробовала на вкус. И от осинового кола отмахнулась играючи, только руку перехватила, сдавила до хруста в костях.

Некромант же зубы стиснул. Помирать просто так он не собирался, а потому, отринув всякое уважение к покойнице, которая, говоря казенным языком, выказывала реакции, несовместимые с человеческой сущностью, вцепился в волосы и приложил прекрасным лицом о край саркофага.

Навь взвизгнула не то от обиды, не то от боли и руки разжала… Впрочем, сопротивление ее лишь распаляло. Поднявшись в гробу, она села на пятки, широко разведя колени. Острые, посиневшие, они разорвали платье, которое повисло грязными пыльными лоскутами. Навь выгнула спину, опираясь на полусогнутые руки, и черные кривые когти оставили на камне длинные царапины. Змеиный язык скользнул по губам… Навь зашипела и, покачнувшись, плавным движением соскользнула на пол. Она приближалась на четвереньках, медленно, и точеные ноздри раздувались, вдыхая сладкий запах крови.

— Видит… и влюбляется!

— Да, — подхватила Эржбета, — с первого взгляда!

Навь остановилась и озадаченно моргнула. Потрясла головой, силясь избавиться от противоестественных для нежити эмоций.

Но куда ей против красавиц?

— Она видит истинную его суть…

Нежить кивнула — видит. И суть, и серебряный стилет, в руке зажатый, и желание этим стилетом в честную навь ткнуть. А за что, спрашивается? Она ж не виновата, что этот извращенец целоваться полез?

— И суровую мужскую красоту, — поддержала фантазию Иоланта.

Склонив голову, нежить послушно разглядывала несколько помятого некроманта. Тот же не спешил убрать клинок.

— …и одиночество… она сердцем понимает, насколько он одинок…

Сердце нави было столь же мертво, как она сама. Но нежить послушно порадовалась: с двумя некромантами справиться ей было бы куда сложней.

— Эти двое предназначены друг другу свыше…

…нежить охотно согласилась и с этим утверждением: ужин, предназначенный свыше, пусть и не столь романтично, но практично до безобразия.

Некромант, уже наученный горьким опытом воплощения чужих фантазий, лишь хмыкнул и послал нави воздушный поцелуй. Та оскорбленно отшатнулась; а в следующий миг бросилась на человека, норовя подмять его под себя…

— …и руки ее обвили шею…

…некромант захрипел, но силы духа не утратил и, перевернувшись, навалился на навь всем своим немалым весом…

— …а губы коснулись губ…

…клацнули клыки…

— И она со всей страстью юного тела откликнулась на его поцелуй.

Нежить всхрапнула, попытавшись избежать этакого сюжетного поворота, но делать было нечего.

— В ее животе разгорался пламень любви…

…навь ерзала, не смея прервать поцелуй, и одновременно попискивала, аккурат как трактирная девка, зажатая в уголке нетрезвым клиентом.

— …снедая всю ее…

Некромант старался, видимо осознав, от чего будет зависеть и его жизнь, и здоровье.

— Он же, неспособный справиться с собой, сорвал с нее одежды…

…лохмотья платья полетели на пол, обнажая угловатое, жилистое тело нави, и гривку темных волосков, что пробилась вдоль хребта, и черничную прелесть трупных пятен, и швы, оставленные бальзамировщиком.

— …и опрокинул на пол!

Красавицы слушали Эржбету, затаив дыхание.

Нежить, и без того лежавшая на полу, уже и не скулила, но лишь мелко, судорожно подергивала когтистою ногой.

— Он же снял с себя рубаху, обнажив мускулистый торс…

…торс уже был изрядно расцарапан, но на нежить впечатление произвел. Она даже замерла, вперив в некроманта немигающий взгляд черных глаз.

— …орудие его мужественности грозно вздымалось! — меж тем продолжила Эржбета.

Некромант покосился на клинок, зажатый в кулаке, и, отбросив, покраснел.

— …готовое погрузиться в трепетные глубины невинного девичьего тела…

Навь, видимо, тоже вспомнила, что умерла девственницей, хрюкнула и торопливо сжала колени. Себастьян от души и ей посочувствовал: все-таки с приличной нежитью так не поступают.

— Их захлестнула волна безудержной страсти… — Эржбета сделала паузу, позволяя слушательницам самим вообразить эту самую волну.

…навь вяло отбивалась, отползая к саркофагу, некромант наступал, потрясая орудием своей мужественности, которое вздымалось, может, и не грозно, но на покойницу производило самое ужасающее впечатление. Она уперлась спиной в стенку и обреченно закрыла глаза, признавая поражение.

Куда бедной нежити против волны страсти?

— …и не отпускала до самого рассвета.

Некромант только крякнул, прикинув, что до этого самого рассвета осталось часов пять-шесть. На лице его появилось выражение обреченное, но решительное.

— Их тела сплелись друг с другом… вновь и вновь его меч пронзал трепещущую плоть, исторгая из горла сладострастные стоны…

Себастьян прикусил мизинец, сдерживая тот самый стон, правда, отнюдь не сладострастный.

Пауза затягивалась…

— Как мило! — наконец произнесла Лизанька. — Так… откровенно… и эмоционально!

— Чувственно! — поддержала ее Габрисия, смахивая слезинку. — А… а что было дальше?

— Когда наступил рассвет, — Эржбета без сил опустилась на софу, — он понял, что не сможет без нее жить…

…обессиленный некромант растянулся на полу, вперившись пустым взглядом в потолок. И нежить доверчиво свернулась клубочком под его рукой.

— Он забрал ее…

…подумав, что с его-то профессией навь в паре иметь где-то даже выгодно…

— …и предложил ей свое имя…

…а заодно и долю в грядущих делах.

— И еще поместье… он оказался древнего рода… и князем…

Князь-некромант? И не простой, а бродячий? Хотя… если есть князь-актор, то почему бы и некроманту не случиться?

— Конечно, его родственники были против…

…в чем-то их Себастьян понимал. Нежить же, тихонько хмыкнув, вытащила из сумки будущего супруга записную книжицу, точь-в-точь как у Эржбеты, и принялась что-то царапать. Похоже, родственников у князя-некроманта имелось в изобилии, а потому в обозримом будущем голод нави не грозил.

— Особенно матушка… но она потом передумает и благословит их…

Выразительно фыркнув, навь обвела очередное имя кружочком, надо полагать, решила опередить этот сюжетный поворот. И верно: от материнского благословения и упокоиться можно. А загробная жизнь нави пришлась очень даже по вкусу…

— Я назову книгу «Полуночные объятия», — доверительно произнесла Эржбета, поглаживая кожаную обложку. И ее поспешили заверить, что название — ну очень удачное…

Некромант промолчал, только будущую жену за острым ухом поскреб. И она блаженно зажмурилась… в конце концов, и нежити ничто человеческое не чуждо.

ГЛАВА 2

О королевском коварстве, бабочках и переменчивых обстоятельствах

Все могут короли.

Первый пункт Статута королевства Познаньского, каковой вызывает немалые нарекания средь противников абсолютной монархии

…тем же вечером его величество изволили дремать в библиотеке. Не то чтобы в Гданьской резиденции не имелось иных покоев, но вот в библиотеке королю спалось особенно хорошо. Благотворное воздействие оказывала тишина, изредка нарушаемая кряхтением смотрителя королевской библиотеки, пребывавшего в том почтенном возрасте, до которого и сам Мстивойт Второй надеялся дожить. Способствовал покою и полумрак, и массивные шкапы, достававшие до самого потолка, и сам вид томов, солидных, толстых, с кожаными переплетами и золотой вязью названий.

Бывало, в полудреме его величество приоткрывали глаза и принимались названия читать.

…Истинная история королевства Познаньского, от темных времен до дней нынешних, писанная…

…Благие деяния короля Згура Первого…

…Подробное жизнеописание святой Бенедикты…

Читал и вновь возвращался в полудрему, скрываясь в ней и от королей былых времен, и от святых, и от прочих напастей. Бывало, что начинал точить душу червячок: мол, все-то предки чем-то да прославились, кто войнами победоносными, кто реформами, Болеслав Первый опять же университет основал, а он, Мстивойт Второй, просто царствует себе…

И что после смерти его напишут?

Что, мол, был такой король… просидел на троне два десятка лет, да без толку. И ведь не докажешь-то потомкам, что войны в нынешние времена — мероприятие разорительное, в реформах надобности особой нет, потому как живут подданные тихо и со всем своим удовольствием, а университет новый основывать… кому он надобен?

В каждом городе уже имеется.

А в Познаньске — так цельная Академия.

Вот и мучился Мстивойт, втайне страдая от этакой жизненной несправедливости. Хоть ты и вправду к упырям посла отправляй, налаживай отношения с альтернативными носителями разума…

Мстивойт вздохнул, поскольку и в полусне идея выглядела диковатой.

Посла было жаль: сожрут же…

— Дорогой, — этот голос спугнул картины, в которых Мстивойту ставили памятник, бронзовый и конный, как полагается, а еще именем его называли улицу… — я так и знала, что найду тебя здесь!

Ее величество, не дожидаясь приглашения, сели.

В полумраке библиотеки королева была почти красива. Ей шло и это платье из темно-зеленой переливчатой тафты, и ожерелье из змеиного камня, прикрывавшее шею, на которой уже появились первые морщины.

— Это так утомительно, — пожаловалась она, открывая толстый том очередного жизнеописания, кажется, святого Варфоломея, прославившегося тем, что донес до дикарей-каннибалов слово Вотана…

…а может, не такая и дурная идея с послом-то? Каннибалы небось не так уж сильно от упырей отличались?

— Ты должен сказать Матеушу, что он ведет себя неразумно!

— Что опять?

— Вот. — Ее величество с готовностью подсунули уже знакомую желтую газетенку, сложенную вчетверо. Со страницы на короля, насупившись, выпятив нижнюю фамильную губу, которая на снимке выглядела несообразно огромной, смотрел Матеуш. — Они пишут, что он собирается сделать этой… девице предложение!

— Чушь, — с зевком ответил король.

…и мысленно добавил, что если его наследник будет столь глуп, что нарушит договоренность со сватовством, то и вправду отправится нести упырям слово Вотана.

Разумное и вечное.

— Полагаешь? — Королева хоть и не отличалась особой мнительностью, но, когда дело касалось старшего отпрыска, предпочитала все же перестраховаться. Матеуш был умным мальчиком… но мальчиком… а во дворце — полно коварных хищниц…

— Надеюсь. — Его величество вновь зевнули, широко и смачно, до ноющей боли в челюсти. — Народ любит сказки, вот ему и пытаются продать очередную…

Он газету развернул.

— Посмотри сама, новость даже не на первой странице… сами понимают, что чушь…

Первую страницу занимал броский заголовок «Любовь и ревность: смертельные страсти в познаньской полиции».

А разворот радовал снимком.

Его величество хмыкнули и перевернули газету вверх ногами, разглядывая изображение пристально, точно надеясь увидеть нечто иное, сокрытое…

— Это просто ужасно, — сказали ее величество, которая газету уже прочитала, а эту статью так и вовсе два раза, в особо трогательных местах — а рассказчик был очень эмоционален, — вздыхая. Страстей в ее жизни не то чтобы не хватало, скорее уж были они привычными, все больше с политическою подоплекой… тут же иное.

Дела сердечные.

Любовь. Ревность, едва до смертоубийства не доведшая… и, несомненно, раскаяние, которому, как виделось ее величеству, прежде Аврелий Яковлевич был чужд.

— Забавно, — сказал король, возвращая снимок в исходную позицию. — И несколько… неожиданно…

С Аврелием Яковлевичем он был знаком и мнил себя если не другом — все же королевская дружба понятие скорее умозрительное, — то всяко лицом, к ведьмаку расположенным, облеченным доверием. А потому удивительно было читать об этаких Аврелия Яковлевича пристрастиях. Да и ненаследный князь Вевельский, к слову, его величество несколько раздражавший лихостью — каковая виделась показной, — слыл большим охотником до слабого полу.

Надоело им, что ли?

И ладно если бы так, но… к чему сии представления в королевском парке устраивать? Иных мест не нашлось?

— Мы должны что-то сделать. — Окончательно уверившись, что новость о намерениях Матеуша жениться на девице неподходящей — все же мальчик разумен, пусть и молод, — рождена исключительно воображением репортеров, ее величество переключились на иные проблемы.

— В ссылку отправить? — Мстивойт нахмурился.

Во-первых, на дворе небось не смутные времена, чтобы за дела частные людей в ссылку отправлять, и вряд ли сия мера найдет поддержку у народа. А во-вторых, сослать-то можно, но кем Аврелия Яковлевича заменить? А ежели только князя отправить, что Мстивойт, положа руку на сердце, сделал бы весьма охотно, ведьмак, глядишь, обидится…

— Вотан милосердный! Ну отчего сразу в ссылку?!

— Так не на плаху же!

— Дорогой… — Королева протянула было руку к газете, но его величество сей жест проигнорировали. «Охальник» оказался неожиданно забавен, всяко интересней жизнеописаний. — …У вас какое-то несовременное мышление. Плаха, ссылка… да во всей Эуропе сие, простите сказать…

…королевский мизинчик стыдливо указал на газетенку…

— …давно уже не считается грехом.

Мстивойт хмыкнул.

— И что вы предлагаете?

— Мы… мы должны показать пример толерантности и широты мышления.

— Это каким же образом?

…пример толерантности и широты мышления… фраза-то какая красивая… прямо-таки просится на бумагу, в официальную биографию…

…интересно, отметят ли толерантность потомки? Желательно, чтобы памятником…

— Устроим им свадьбу.

— Свадьбу? — осторожно переспросил Мстивойт, поглядывая на супругу искоса: не шутит ли. Хотя за прошедшие годы он имел возможность убедиться, что у дорогой его жены чувство юмора отсутствовало напрочь. И сейчас ее величество были предельно серьезны.

И вдохновлены собственной идеей.

Вон как щеки зарозовелись… и все-таки, несмотря на некрасивость, она была по-своему привлекательна. И как-то отстраненно Мстивойт подумал, что в целом с супругой ему очень даже повезло.

Мила. Воспитана.

Умна.

…правда, иногда ее одолевали идеи престранные, наподобие этой.

— Свадьбу, — повторила королева. — Прекрасное торжество во дворце… пригласим послов: пусть видят, что в королевстве не чураются новых веяний. Вы выступите посаженым отцом… хотя нет, лучше пусть ваш дорогой кузен… он тоже член королевской фамилии…

Мстивойт слушал, кивал и думал, что если потомки и оценят широту его взглядов, то памятником вряд ли облагодетельствуют… да и не нужен ему памятник за этакие заслуги.

— Простите, дорогая… кто из них будет невестой?

— Себастьян, — ответила королева, не задумываясь, и тут же пояснила: — На нем лучше платье сядет…

Его величество хмыкнули. Все же не отпускала его мысль, что ненаследный князь этакой заботы не оценит.

— А вы уверены, что свадьба им нужна?

Королева нахмурилась.

— Конечно. Они ведь любят друг друга. А если любят, то должны хотеть пожениться.

С этим утверждением Мстивойт мог бы и поспорить. Любовь с ним приключалась не то чтобы частенько, но временами, однако желания связать судьбу с кем бы то ни было не возникало. Может, потому, что судьба эта была связана с ее величеством, а может, любовь приключалась какая-то неправильная.

— Дорогая, — король поцеловал сухопарую, костистую ладонь супруги, — давай для начала я поговорю с Аврелием Яковлевичем, а там уже решим… если он и вправду…

…а чем дольше над сим казусом Мстивойт думал, тем сильнее сомневался в истинности написанного «Охальником»…

— …так уж любит князя Вевельского, то препятствовать… воссоединению их мы не станем. Дадим разрешение на брак…

…но никаких пышных свадеб под королевскими знаменами. Толерантность толерантностью, но его величество крепко подозревали, что в народе к эуропейским тенденциям отнесутся без должного энтузиазма.

Себастьян, к счастью для себя, о высочайших планах понятия не имел и, сидя на кровати, пересчитывал розы. Очередную корзину доставили поутру. Меж тугих бутонов, посеребренных, видать, для пущей красоты, белел конверт, который хочешь или нет, а придется в руки брать.

И, вздохнув, Себастьян двумя пальчиками его вытащил.

Вскрыл тонким ножичком.

И с матом отшвырнул прочь: из бумажного кармана выпорхнула дюжина бабочек, которые разлетелись по комнате. С крыльев их осыпалась золотистая пыльца, и стоило вдохнуть ее, как в носу тотчас засвербело.

— Нехорошо, ваше высочество. — Нос Себастьян потер, но свербение не унялось.

Чихнул он громко, бабочек распугивая. Они метались по комнате, ударяясь о стекло с громким премерзким звуком. Заговоренной пыльцы становилось все больше, и Себастьян, зажав нос рукавом, выскочил в коридор, чтобы нос к носу столкнуться с Лихославовой девицей.

Она стояла, сложив руки на груди, и мрачно гляделась в зеркало.

Ничего такая… аккуратненькая, фигуристая… и когда не хмурится, должно быть, симпатична… конечно, не чета Христине, но это скорее достоинство, чем недостаток.

— Кого-то ищете? — прогнусавила панночка Тиана, конвертом отмахиваясь. Треклятые бабочки, верно заговоренные на Тиану Белопольску, теперь стучались в дверь.

Свербение в носу стало почти невыносимым.

И Себастьян громко чихнул…

— Нет… пожалуй…

Он глубоко вдохнул, приказывая себе успокоиться, а заодно проклиная доброхота, который присоветовал его высочеству отправить этакий изящный подарок.

Чтоб его…

— У вас что-то с лицом… — сказала купчиха, вглядываясь как-то слишком уж пристально.

— Щеки покраснели, да?

Он потрогал щеку, убеждаясь, что за краснотой дело не стало… на гладкой коже проклевывалась чешуя.

— Бабочки… — сдавленным голосом произнес Себастьян, прижимаясь спиной к двери. — Терпеть не могу бабочек…

— Да?

— У них крылья… и чешуйки… вы знаете, что когда бабочки летают, то эти чешуйки сыплются? Отвратительно, правда?

Купчиха медленно кивнула.

Зудели руки.

И спина.

И Себастьян, не способный справиться с этим зудом, о дверь поскребся.

…да что ж это такое!

Если королевич, то, выходит, все дозволено? Между прочим, привороты — это противозаконно…

— Идем. — Купчиха вдруг схватила за руку и потянула за собой.

Себастьян вновь чихнул и попытался было пальцами нос зажать, да вовремя увидел, как переливается на них золотом заговоренная пыльца…

…подсудное же дело!

Евдокия шла быстро, едва ли не бегом, благо коридоры Цветочного павильона были пусты не то по вечернему времени, не то сами по себе.

И в этом крыле Себастьяну бывать не доводилось.

Он со стоном поскреб шею, которая уже покрылась плотной четырехгранной чешуей… жалобу напишет, сегодня же… две жалобы… или три, и генерал-губернатору лично… мало того что Себастьяну приходится терпеть душевные излияния королевича, который повадился подолгу гулять с панночкой Тианой, повествуя ей о нелегком королевском бытии, так еще и приворожить пытаются…

Евдокия пинком распахнула резную дверь и втолкнула Себастьяна в комнату.

Ручку застопорила стулом и, уперев руки в бока, сказала:

— Ну и как это понимать?

— Никак, — ответил Себастьян и с немалым наслаждением о стену потерся. — Никак… не… понимать…

Чешуя стремительно отслаивалась и опадала на пол полупрозрачными лоскутами. Крылья все-таки получилось удержать, а вот лицо поплыло.

Вот же ж…

— Говорю же… не люблю бабочек… очень остро на них реагирую. — Себастьян отодрал от щеки тонкую полоску кожи.

— Надо же, печаль какая…

— Увы…

Зуд постепенно отступал, но кости ломило, и, значит, лицо вернулось прежнее… зеркало, висевшее тут же, подтвердило догадку.

— Ничего объяснить не желаете? — почти вежливо поинтересовалась купчиха и револьвер достала, должно быть, в качестве дополнительной аргументации.

— Не желаю. — Себастьян учтиво отвел дуло в сторонку, про себя заметив, что револьвер девица держит спокойно, так, словно бы случалось ей прибегать к оружию не единожды.

— А если подумать?

— Панночка… Евдокия, — он заткнул дуло мизинцем, — поверьте, это не вашего ума дело…

— Неужели?

— Именно… я весьма благодарен вам за своевременную помощь. — Себастьян все же чихнул и почесался. — Но буду еще более благодарен, если вы о ней забудете…

— Даже так?

Определенно, следовать совету девица не собиралась.

— Милая, — Себастьян сдул длинную прядь, прилипшую к носу, — уж поверьте…

Платье жало в плечах и оказалась коротковато, он не мог избавиться от мысли, что из-под кружевного розового подола торчат собственные Себастьяна волосатые щиколотки. Атласные домашние туфли еще где-то в коридоре слетели с ног. Чулки продрались, и из дыр выглядывали пальцы. Себастьян шевелил ими, чувствуя, как по тонкому шелку расползаются дорожки.

Вид идиотский.

Почему-то больше всего раздражали волосы, заплетенные в косу… и лента в них. Лента была завязана бантом, который хотелось содрать, как и растреклятое это платье.

— Милая, вы знаете, кто я?

Девица, переведя взгляд с револьвера на лицо Себастьяна, хмыкнула:

— К несчастью, да.

— В таком случае, вы понимаете, что здесь я нахожусь не по собственной прихоти.

А в ближайшем рассмотрении она вполне себе симпатична. Нет, все еще не красавица, да и вряд ли когда-то такой была. Она из тех, которые и в юности отличаются несуразностью, угловатостью и, зная за собой это, становятся невероятно стеснительны.

Взрослея, учатся стеснительность прятать…

— Да неужели? — Евдокия, похоже, не просто спрятала — похоронила.

Но хоть револьвер убрала, все хлеб.

— Дело государственной важности. — Себастьян отбросил раздражавшую его косу за спину и, наклонившись к розовому ушку Евдокии, произнес: — Секретное…

Она, вместо того чтобы зардеться, как полагалось немолодой, но глубоко закомплексованной девице, отпрянула. Впрочем, тут же взяла себя в руки и, указав на стул, велела:

— Садитесь и рассказывайте, что здесь творится.

— Боюсь, это не вашего ума дело…

— Повторяетесь.

Евдокия обошла его по широкой дуге, разглядывая пристально. И насмешки не скрывала…

— Пан Себастьян, — весьма любезным тоном произнесла она, остановившись у двери, — мне кажется, вы меня недопоняли…

— Опять за револьвер возьметесь? Девушка, учитесь использовать другие аргументы.

— Благодарю за совет. Всенепременно. — Задрав подол, Евдокия оружие спрятала.

Ножки у нее оказались аккуратные…

— Пан Себастьян, нам с вами револьвер ни к чему. — Она распрямилась и юбку оправила. — Все просто. Вы, может, и собираетесь молчать… скажем, из интересов государственных… а вот у меня такого желания нету… у меня есть желание иное…

Вот же…

Девица усмехнулась и, отбросив за спину толстенную, соломенного цвета косу, продолжила:

— Я, может, в крепком душевном волнении пребываю… как же, одна из конкурсанток — мужчина… представляете, что скажут остальные?!

— Вы не посмеете.

— Отчего же? Посмею. Я ведь не просто так здесь присутствую… наблюдаю… и просто-таки обязана делиться наблюдениями с общественностью. А уж в какой восторг эта общественность придет, узнав о том, что Себастьян Вевельский обманом проник на конкурс красоты… да вы до конца жизни не отмоетесь.

— А вам и радостно?

Она пожала плечами.

Радостно.

Вот стерва! И главное, не пытается этой радости скрыть. А ведь женщинам Себастьян нравился, особенно таким вот, вышедшим из девичьего возраста, но еще не вошедшим в годы, которые стыдливо именовались «элегантными».

— Я вас посажу, — с очаровательной улыбкой пообещал Себастьян и, не выдержав, поскребся.

— Посадите… наверное… если у вас получится. — Евдокия не собиралась отступать. — Ведь, если разобраться, я лишь пытаюсь защитить невинных девушек, оказавшихся в ситуации столь… двусмысленной.

Она и пальцами щелкнула, и от звука этого — тихого, но отчего-то резкого — Себастьян вздрогнул, припомнив самый первый день.

— Или вы собираетесь поступить, как подобает человеку благородному? — Евдокия встала у окна, скрестив руки на груди.

Грудь была пышной, а руки — белыми.

— Это как же?

Себастьян, не пытаясь раздражения скрыть — пыльца еще действовала, мешая вернуть контроль над телом, — потянул за поясок. В платье было тесно, неудобно, и вид идиотский.

— Жениться, — это страшное слово Евдокия произнесла с улыбочкой, более на оскал похожей.

— На вас, что ли?

— На мне не надо.

Платье не снималось. Себастьян дергал растреклятые юбки, с трудом сдерживая ярость. Но она пробивалась острыми когтями, и чешуей, и хвост, почему-то оставшийся тонким, с кисточкой-пуховкой, отчаянно стучал по половицам.

— Я как-нибудь переживу этот страшный позор… а вот бедные девушки… — Евдокия выразительно замолчала, устремив очи к потолку.

Себастьян тоже посмотрел на всякий случай.

Потолок был обыкновенным, в виньетках и цветах, правда, белили его давненько, и оттого потолок успел уже пойти пятнами.

— И как предлагаете мне на них жениться? — Платье все же поддалось, и, стянув его через голову, Себастьян скомкал розовую, бабочками расшитую ткань. — Одновременно?

Евдокия задумалась.

А живое воображение Себастьяна нарисовало свадьбу с одиннадцатью невестами… ладно, минус колдовка, всего-то десять…

— Одновременно не получится. Даже в каганате лишь четыре жены позволено иметь. Поэтому придется в порядке живой очереди. Женились. Пожили год. Развелись. Думаю, его величество отнесутся с пониманием…

— Вы издеваетесь. — Следом за платьем отправилась и нижняя рубашка, а за нею — шелковые чулочки с подвязками. Себастьян с преогромным удовольствием избавился бы и от панталон с кружевами, но тогда бы вид его был вовсе неподобающим.

— Я? Как можно! Мне казалось, это вы издеваетесь, и не только надо мной…

— Когда это я над вами издевался?

Панталоны сползали, и Себастьяну приходилось придерживать их руками…

Отвечать Евдокия не стала, но и от двери не отошла.

— Итак, у вас, пан Себастьян, имеется выбор. Или вы все-таки рассказываете, что здесь происходит, стараясь при этом быть убедительным. Или я зову сюда панну Клементину…

— Послушай…те, панночка Евдокия. — В кружевных панталонах было непросто выдерживать подобающую случаю серьезность. — Ваше любопытство… неуместно. Вы и вправду лезете в дела, которые вас совершенно не касаются…

Слушает.

Смотрит. И выражение лица упрямое. Понимает. Лезет и будет лезть, пока не влезет по самую свою макушку… и вот что остается делать бедному актору?

…тем более связанному клятвой крови?

— Кстати, врать не советую. — Евдокия вытащила кулончик, крутанула в пальчиках.

Чтоб ее…

— Евдокиюшка, — Себастьян оказался рядом с упертой девицей и, приобняв ее, взял за ручку, — вы же взрослый человек и понимаете, что не всякое любопытство уместно… давайте просто забудем, что видели друг друга…

Забывать она не намеревалась и ручку попробовала высвободить, но Себастьян не позволил.

Пальчики пахли свежей сдобой.

И еще копченой колбасой…

…откуда взяла?

— А после… когда все закончится… мы с вами встретимся в приватной обстановке… обсудим проблему и, я уверен, найдем такое ее решение, которое всецело удовлетворит обе стороны…

С каждым словом он наклонялся все ниже и договаривал уже на ушко, розовое такое ушко с золотой подковкой серьги.

— Руки…

— Что, дорогая?

— Руки убери, — прошипела Евдокия, наступив на ногу. И ведь туфельки хоть домашние, но с острым каблучком.

— А это уже нападение на актора… при исполнении служебных обязанностей… — мурлыкнул Себастьян, прижимая упрямую девицу к груди. — Но мы же не станем заострять на том внимание, верно?

…наверное, приворотное все же подействовало…

…из-за яда ли, либо же ведьмаки у его высочества были хорошие…

…или просто нервы сдавать начали от обилия цветов, бабочек и атласных лент.

Как бы там ни было, но купчиху он целовал со всей накопившейся злостью, невзирая на довольно-таки активное сопротивление… пожалуй, несколько увлекся.

Сквозняк по спине почувствовал, но значения не придал…

А потом девица вдруг всхлипнула…

…и за спиной раздалось глухое рычание… правда, почти сразу стихло… сквознячок вот остался…

— Вы… — стоило Евдокию отпустить, как она отскочила и первым делом губы вытерла, — вы… с-скотина! С-сволочь…

— Хотите сказать, не понравилось?

Она его неимоверно раздражала. Упрямством своим. И курносым вздернутым носиком. Веснушками, которые не пыталась скрывать под пудрой. Манерами.

Взглядом, в котором виделось… презрение?

— Только попробуйте это повторить и…

— И что?

— Я закричу… я…

Она и вправду собиралась закричать, чего Себастьян допустить никак не мог, и, сграбастав купчиху в охапку, он повторил эксперимент…

…не нравится ей.

…всем нравится, а она тут… нашлась исключительная… и главное, упрямая какая, вместо того чтобы поддаться, как положено приличной женщине в горячих мужских объятиях, упирается, выгибается, разве что не шипит, и то лишь потому, что неспособна.

— Будете орать? — поинтересовался Себастьян, выдыхая.

— Буду. — Купчиха с силой впечатала острый каблучок в ступню, а когда Себастьян на мгновение руку разжал — все-таки больно, когда в живого человека каблуком тыкают, — вывернулась.

Недалеко.

До столика.

До бронзового канделябра, на столике стоявшего…

— Еще как буду, — сказала Евдокия. И это было последнее, что Себастьян услышал.

…нет, в его жизни всякое случалось, но чтобы канделябром и по голове… за что, спрашивается? Он хотел было спросить и рот открыл, но второй удар, куда более ощутимый, вверг его в темноту.

В темноте было уютно.

Спокойно.

Только бабочки порхали, те самые — королевские. Они подлетали к самому Себастьянову носу, стряхивая с крыльев золотистую пыльцу. И Себастьян замирал от ужаса: а вдруг да именно этот приворот сработает должным образом?

И как жить?

Он отмахивался от бабочек и от пыльцы, но та липла к волосам, и голова Себастьянова становилась невыносимо тяжела.

— Дуся, ты что?! — сказала бабочка тоненьким голоском.

И вправду — что?

За что?!

Ладно бы, не умел Себастьян целоваться. Так ведь он старался, весь опыт свой немалый вложил… а его канделябром.

— Я — ничего. А он…

Бабочка, говорившая голосом Евдокии Ясноокой, девицы купеческого сословия, села на раскрытую ладонь и грозно пошевелила развесистыми усиками.

— Что он?

— Целоваться полез! — пожаловалась Евдокия.

— И ты его канделябром?

— И я его канделябром. — Она произнесла это как-то обреченно.

— А меня позвала…

— …чтобы труп помогла спрятать. — Теперь голос был мрачен.

Себастьян хотел было сказать, что он вовсе не труп; но первая бабочка, с перламутровыми крыльями, его опередила.

— Дуся, он жив, — сказала она с укоризной.

— Тогда добить, а труп — спрятать.

Решительности купеческой дочери было не занимать. Но Себастьяну категорически не нравилось направление ее мыслей.

— Это не смешно…

Совершенно не смешно.

— Не смешно… куда уж не смешнее… Лихо приходил, и… и что он обо мне подумает?

Лихо? Проклятье, про братца, обладавшего воистину удивительным умением появляться не вовремя, Себастьян как-то запамятовал.

…задание…

…Аврелий Яковлевич предупреждал, но…

…Лихо всегда слишком серьезно относился к женщинам, а тут… вспомнит и Христину… и следует признать, что первый удар канделябром Себастьян заслужил…

С этой мыслью он вернулся в сознание, аккурат затем, чтобы ощутить весьма болезненный пинок под ребра.

— Дуся, что ты творишь?!

Евдокия не ответила, а Себастьян, не открывая глаз, испустил громкий стон. Он очень надеялся, что стон этот был в должной мере жалобным, чтобы огрубевшее женское сердце прониклось сочувствием к раненому…

— Я творю? Это он…

— Вы мне выбора не оставили, — произнес Себастьян.

Он лежал на спине, и ноги вытянул, и руки на груди сложил демонстративно, всем видом своим показывая, сколь близок был к смерти.

И веки смежил.

— Я не оставила?!

— Тише… умоляю… очень голова болит…

…голова у него болит, видишь ли… да, не по голове бить следовало, тогда, глядишь, болело бы именно то место, которым он думал, когда к Евдокии полез.

Помогла, на свою беду…

В том коридоре Евдокия оказалась совершенно случайно.

Она бродила.

И думала.

Ей всегда легче думалось на ходу, особенно когда мысли касались именно ее, Евдокии… ну и еще Аленки, которая за ужином была задумчива, тиха и напрочь отказалась говорить, что происходит.

А Евдокия не дура.

…есть зеркала, отражения, которые ведут себя вовсе не так, как полагается нормальным отражениям. Собственные, Евдокии, шли за нею, не таясь, тянули длинные шеи.

…пахло горелым.

…и еще камнем. И запах этот тягучий, едкий, вызывающий к жизни воспоминания об угольных шахтах, об узких норах, прогрызенных в теле горы людьми, привязывался к Евдокии.

Она льнула к обоям, которые были новыми и дорогими, силясь ощутить правильные ароматы: бумаги, краски и клея, но вновь вдыхала каменную пыль. Гранитом пахли стеклянные вазы, углем — цветы и ковровые дорожки. Евдокия, уже не заботясь о том, как это будет смотреться, ежели кто-либо застигнет ее за престранным занятием, присела, коснулась высокого ворса.

Почти живой.

А от Аленки только и добиться можно, что еще не время.

И верить надо.

Евдокия верила, вот только чуяла близкую опасность, как в тот раз, когда они с маменькой едва под обвал не угодили. И ведь тогда-то управляющий твердил, что, дескать, нет угрозы, что шахта пусть и старая, но досмотренная, что леса свежие, крепкие, а газ дурной отводят регулярно…

…а Евдокия чуяла — врет.

И слышала, как тяжело, медленно, но совершенно по-человечески вздыхает гора. Боясь опоздать, она схватила маменьку и бегом бросилась к выходу.

Успела.

А управляющий остался внизу, верно, это было справедливо.

Но сейчас не о горах думалось.

О доме. И Аленкином упрямстве. И о том, что, если и захочет Евдокия уйти, ей не позволят. Поздно… и розовые шипастые кусты тянулись к окнам, затягивали их живой решеткой.

…еще Лихослав, который приходит на закате, а уходит на рассвете. И больше о свадьбе не заговаривает, и не то чтобы Евдокии так уж в храм хотелось…

…было кольцо, сидело на пальце прочно, так, что захочешь — не снимешь.

И все-таки…

…хотелось странного, наверное, место виновато было, но вот… чтобы не сделка взаимовыгодная, где титул на деньги меняется, а чтобы любовь.

Влюбленность.

Сердце ныло, растревоженное не то прошлым, не то настоящим. И лгать-то себе Евдокия непривычная. Нравится ей Лихо…

Лихо-волкодлак…

…пускай себе волкодлак… и вдоль хребта уже проклюнулась жесткая прямая щетина, будто гривка… и глаза у него в темноте с прозеленью… а на свету глянешь — человеческие.

Улыбается хорошо.

А как шепчет на ухо имя ее, то и вовсе тает Евдокия. Стыдно ей и счастливо, и, наверное, сколь бы ни продлилось это самое счастье, все ее — Евдокиино.

Об этом она думала, когда резко, едва не ударив Евдокию по носу, распахнулась дверь, выпуская Тиану Белопольску… или того, кто ею притворялся…

— Что вы на меня так смотрите, будто примеряетесь, как сподручней добить, — поинтересовался ненаследный князь, приоткрыв левый глаз.

Глаз был черным, наглым и без тени раскаяния, из-за чего высказанная Себастьяном мысль показалась Евдокии весьма здравой.

Добить.

Вытащить в сад и прикопать меж розовыми кустами.

— Между прочим, — замолкать это недоразумение не собиралось, — вы меня шантажировали!

— Дуся!

Аленка уставилась на Евдокию с укоризной. Конечно, как у нее совести-то хватило шантажировать самого старшего актора.

А вот обыкновенно.

Хватило.

И Евдокия если о чем и жалеет, так о том, что сразу его по голове не огрела. Следовало бы.

Огреть. Привязать, а там уже и допрашивать.

— Шантажировала. — Почуяв в Аленке сочувствие, Себастьян Вевельский открыл и второй глаз и томно ресницами взмахнул.

Ручку смуглую приподнял, к голове прижал, будто бы болит…

…болит.

И правильно, что болит, и не надо было Аленку звать, но Евдокия испугалась, что и вправду прибила ненароком это недоразумение в панталонах. А что, рука-то у нее маменькина, тяжелая.

— Вы лежите, лежите. — Аленка села на пол и ладони на макушку смуглую возложила с видом таким, что Евдокия едва не усовестилась. — Больно?

— Очень, — сказал этот фигляр, голову задирая так, чтобы Аленке в глаза заглянуть. — Просто невыносимо…

— Дуся!

— Что «Дуся»? Дуся желает знать, как давно это… — она пальцем ткнула, чтобы не осталось сомнений, о ком речь идет, — за вами… за нами подглядывало?

Аленка, верно вспомнив первый вечер в Цветочном павильоне, зарделась, но рук не убрала. И Евдокия мрачно подумала, что бить-таки следовало сильней.

— Я не подглядывал, — поспешил оправдаться Себастьян, болезненно кривясь, точно сама необходимость разговаривать с Евдокией причиняла ему немалые мучения. — Я наблюдал.

— Принципиальное различие.

— Дуся!

— Ваша сестрица меня ненавидит! — пожаловался Себастьян, поджимая губы…

…ишь, развалился.

— Дуся, — Аленкины брови сдвинулись над переносицей; и, таки оторвавшись от пациента, которого, судя по Аленкиному виду, она готова была лечить хоть всю ночь напролет, и желательно не в Евдокииных покоях, она встала, — Дуся, это же…

Себастьян Вевельский с готовностью закрыл глаза, показывая, что подслушивать не намеревается и, вообще, находится если не при смерти, то всяко в глубоком обмороке.

— Дуся… — Аленка взяла сестрицу под руку и зашептала: — Я понимаю, что получилось нехорошо и ты на него обижаешься… но это же живая легенда!

— К сожалению…

— К сожалению, легенда? — Себастьян таки не удержался и приоткрыл глаз, на сей раз правый.

— К сожалению, живая, — поправила Евдокия и, погладив верный канделябр, добавила: — Пока еще.

— А теперь она мне угрожает!

Боги милосердные, какие мы нежные. А вот хвост из-под ноги правильно убрал, и не то чтобы Евдокия собиралась наступить, но пусть конечности свои, включая хвост, при себе держит.

Евдокия руки от канделябра убрала и, выдохнув, велела:

— А теперь рассказывайте.

— Что? — в один голос поинтересовались Аленка и Себастьян.

— Все.

— Все — будет долго… — Себастьян вытянул дрожащую руку и, указав на кровать, попросил: — Подай простыночку прикрыться, а то неудобно как-то.

Покрывало Евдокия сдернула.

— Дусенька… — Аленка присела на стул у двери и еще руки на коленках сложила, — потерпи…

— Хватит. Я уже натерпелась.

…и Лихо, который заглянул, хотя еще и не вечер…

Появился и исчез.

Уступил.

Бросил? А кольцо тогда почему? И Евдокия трогает его, пытаясь успокоиться, только получается не слишком хорошо.

— Или меня вводят-таки в курс дела, или мы уезжаем. Сегодня же. Немедля.

Аленка сложила руки на груди, демонстрируя, что с места не сдвинется. Упряма? Пускай. В Евдокии упрямства не меньше.

— Я тотчас телеграфирую маменьке. Полагаю, она меня поддержит. Да и не только она. О нем я тоже молчать не собираюсь. Этот фарс, который конкурсом называют, завтра же закроют. И не надо мне про тюрьму говорить. Тюрьмы я не боюсь.

— Она не всегда такая… — словно извиняясь, произнесла Аленка. — Злится просто…

— И колбасу прячет. — Себастьян сел, завернувшись в покрывало. — Под кроватью… ага…

…коробку он вытащил и, прильнув щекой к крышке, зажмурился.

— Краковельская… чесночная… благодать… к слову, панночка Евдокия, как бы вы ни пыжились…

— Я не пыжусь!

— …на мне клятва крови, так что…

И этот наглец, вытянув колечко краковельской колбасы, к слову, великолепнейшей, сдобренной чесноком и тмином, высушенной до звонкости, сказал:

— Моя прелес-с-сть…

Евдокия перевела взгляд на Аленку. Та клятв крови не давала…

— Дуся, пока ты о нем не знаешь, оно тебя не видит, а раз не видит, то и навредить неспособно.

— Тогда считай, что оно, чем бы ни было, меня разглядело.

— Но…

Аленка повернулась к зеркалу и, коснувшись его ладонью, нахмурилась:

— Ты… не говорила…

— И ты не говорила. — Оправдываться Евдокия не собиралась.

Единственное, о чем она жалела, так о собственной нерешительности. Следовало сразу покинуть сей милый дом…

— Уйти не получится. — Себастьян разломил колбасное кольцо на две неравные части, меньшую зажал в правой руке, большую — в левой. — Точнее, попытаться можете, но за последствия я не ручаюсь. Вас, панночка, пометили… и вас, к слову, тоже.

Он откусил колбасу и уже с набитым ртом добавил:

— И меня… всех пометили, Хельм их задери.

И замолчал, сосредоточенно пережевывая колбасу.

Следовало сказать, что в покрывале, расшитом цветочками, из-под которого выглядывали длинные мосластые ноги и хвост, тоже длинный, но отнюдь не мосластый, ненаследный князь выглядел… безопасно. Он жевал колбасу, вздыхая от удовольствия, и блаженно жмурился…

Надо полагать, раны на голове затянулись.

Аленка наблюдала за своей легендой с престранным выражением лица.

Куда только прежнее восхищение подевалось?

— Так что, милые дамы, вам от меня никуда. — Жирные пальцы Себастьян вытер о покрывало, и Евдокия с трудом сдержалась, чтобы не отвесить подзатыльник. Князь, называется!

Князь понюхал оставшийся кусок, но со вздохом отложил.

— Хорошо. — Евдокия покосилась на канделябр. — В таком случае предлагаю перемирие. И обмен информацией. Взаимовыгодный…

— А водички нальешь? — поинтересовался Себастьян, голову набок свесив. — Колбаска соленая очень…

Пил он шумно, отфыркиваясь, и вода текла по голой груди, поросшей кучерявым черным волосом. И вида этой самой груди Аленка стеснялась, отворачивалась…

…похоже, первая любовь ее, бережно взращенная на газетных славословиях и снимках, умирала.

Громко рыгнув, Себастьян вытер рот краем покрывала и поднялся.

— Итак, девушки, я внимательно вас слушаю…

…от же гад.

Слушает он.

Но с некоторым удивлением Евдокия поняла, что и вправду слушает. Внимательно так. И уже не выглядит ни смешным, ни жалким…

…Аленка же говорит…

…о том, что дом живой, что строили его по старому обычаю, на костях. И кости эти сроднились со стенами…

…о зеркалах, в которых потерялись души. Их заперли на изнанке зеркального лабиринта, лишив воли и посмертия, оставив лишь голоса, которые Аленка слышит…

…о снах разноцветных, где ей показывают дом…

…и о черном камне, ради которого все затевалось. Камень — драгоценность, а дом — шкатулка, построенная драгоценность хранить. Не здесь, но на изнанке мира. Аленка пока не умеет объяснить иначе. Но ждать уже недолго. Та, которая построила тайник, вернулась.

— Ее ты видела? — Себастьян прервал рассказ.

И, поймав на себе взгляд Евдокии, слегка пожал плечами, будто извинялся…

Извинялся.

Не за поцелуй, а за представление.

Живая легенда? В том и дело, что скорее живая, чем легенда. И приходится соответствовать… или не соответствовать, разрушая чужие иллюзии.

— Нет, — ответила Аленка, задумавшись. И тут же, сама себе противореча, сказала: — Да. Она меняет лица. Она… она забрала чужие… использует, а потом меняет…

В отличие от ненаследного князя, который кивнул, Евдокия ничего не поняла, а переспрашивать не стала.

— Луна растет. — Аленка посмотрела в окно.

Вечерело.

И лиловые сумерки держались за колючей границей роз, точно опасаясь приближаться к окну. Небо отливало то золотом, то багрянцем; и тревожно становилось на душе.

Беспричинная тревога.

— И дом пробуждается… у нее сил не хватает, чтобы сразу его разбудить… луна нужна.

Полная.

Круглая, налитая, как яблоко из маменькиного сада. На такую воют оборотни, а волкодлаки и вовсе теряют разум… Лихо не опасен, будь опасен — не выпустили бы с Серых земель…

Евдокия не наивна.

Евдокия слышала о людях, которые переставали людьми быть. Но боялась — не его, но за него, растревоженного… что подумал?

Известно что…

И ушел… как бросил… обидно и страшно оттого, что не вернется… а если вернется, то каким?

…луна показалась, выглянула, белая монета с полустертою золотой каймой, будто бы надкушенная с одного бока. Но рана зарастает, прибывая день ото дня…

— Будет луна, и будет сила… — Аленка замолчала, устремив взгляд в окно.

Тоже видела?

Чуяла?

А говорили, что будто бы у сестрицы сил мало, что едва-едва хватит их раны затянуть… а она слышит вот… и сама не понимает, откуда у нее это взялось.

Отцовская кровь очнулась?

Или же, напротив, материнская? От той прапрабабки, про которую говорили, будто бы она — прирожденная колдовка? И впору бояться родной сестры…

…близких.

Двое, и обоих Евдокия любит. Она-то человек обыкновенный и мало на что в колдовском мире годный, только и может, что богам молиться. Пусть заслонят. Сберегут. Силами наделят, потому как иначе… что бы ни обреталось в зеркалах сторожем клятых душ, оно выберется…

— Панночка Алена. — Себастьян поднял недоеденный кусок колбасы и кое-как отер о покрывало. И вид себе вернул прежний, слегка придурковатый. Аленку взял за ручку жирными пальцами, рыгнул сыто, отчего бедную аж передернуло, и к ручке припал.

Обслюнявил всю знатно.

— Вернитесь к себе. И ведите себя как прежде…

…Аленка ручку выдернула и торопливо за спину спрятала.

А ведь колбасу краковельскую она на дух не переносит из-за чесночного ее запаха.

— А… вы?

— И я вернусь. От доем и вернусь. — Он еще и грудь волосатую почесал, сказав доверительно: — Вы не представляете, до чего мне жрать охота…

У двери Аленка тайком понюхала пальчики и скривилась-таки…

…чесночный дух — привязчивый.

Но ушла, унося осколки разбитых мечтаний.

— Евдокиюшка… — Себастьян перекинул покрывало через плечо и снова грудь поскреб, — а с вами…

— Со мной можете комедию не ломать. Влюбляться в вас я не собираюсь.

— Даже так…

Взглянул пристально, и неуютно стало под этим колючим, лишенным всяческого дружелюбия взглядом. Еще немного — и наизнанку вывернет…

— Как уж есть, — ответила Евдокия, заставляя себя глядеть в глаза. И улыбаться.

Как маменька учила…

— А вы подумайте…

— Уже подумала.

— Я могу быть очаровательным… и очень милым… мы с вами чудесно проведем этот вечер…

Рука сама собой к канделябру потянулась. Себастьян хмыкнул и, пощупав затылок, Аленкиными стараниями целый, сказал:

— Ладно-ладно… с Лихо я сам поговорю… — он взобрался на подоконник, — а вам, панночка Евдокия, нервы лечить надобно… вы слишком остро на все реагируете.

Вот поганец!

Глаза б Евдокиины его не видели…

— И платье свое забирай! — крикнула она, швырнув мятый комок в темноту…

…Гавел ничуть не удивился, увидев ненаследного князя. Тот, выбравшись из окна, весьма бодро и, по мнению Гавела, несколько необдуманно сиганул в кусты роз.

Сорт «Белая панночка» отличался крупными бутонами бледно-золотистого колеру и шипами исключительной длины. Сам Гавел уже успел свести с оной панной знакомство, а потому сдавленную, но весьма выразительную, можно сказать, наполненную яркими образами ругань князя слушал с сочувствием.

— И платье свое забирай! — донеслось из окошка, и на голову Гавела свалился надушенный мягкий ком, надо полагать — то самое платье…

Гавел платье скомкал еще более и спрятал в сумку: вещественным доказательством будет.

Или пойдет на платочки старухе, а то не напасешься…

…соседка снова жаловалась…

…требовала, чтобы Гавел из своей командировки вернулся… а он, слушая в телефонный рожок возмущенное бормотание, лишь вздыхал…

…пришлось злотень сверху пообещать…

…и наверняка мало будет…

…но последний месяц судьба к Гавелу была благосклонна весьма, и банковский счет его потихоньку прирастал. Если бы не старуха, этих денег Гавелу хватило бы года на два, и не в той каморке. А что, снял бы квартирку в приличном доходном доме, пускай и небольшую, но чистенькую… и нанял бы кого убираться дважды в неделю. Купил бы себе белую фильдекосовую рубашку, а к ней — желтый галстук… и пиджак фиолетовый, бархатный, с хлястиком на черных пуговичках…

Тросточку опять же.

И в дни выходные гулял бы в королевском парке, как иные приличные люди…

Гавел вздохнул, сам себе признаваясь, что мечты его эти, пусть и не особо сложные, все ж несбыточны. От старухи ему не избавиться, так что и тросточка, и пиджак, и рубашка остались в памяти, а Гавел сделал снимок…

Меж тем Себастьян Вевельский из кустов вырвался и, сплюнув погрызенный лист «Белой панночки», потянулся. На сей раз князь был не совсем обнажен. И если Гавелу досталось платье, то себе Себастьян оставил женские преочаровательного вида панталончики, с кружевами и атласными бантиками…

…он потянулся и поскреб плечо, на котором проступила жесткая черепица чешуи.

А потом легкой походкой двинулся по дорожке. Таиться ненаследный князь и не думал, он шел не спеша, то и дело останавливаясь, поводил носом, точно принюхивался, и что-то бормотал…

Гавел держался в отдалении…

…а если все не так, как Гавелу виделось?

Если не в изменившихся пристрастиях его дело, а в том, что не выдержал Себастьян Вевельский тяжкой акторской работы? Разумом подвинулся?

Гавел нахмурился и почесал шею: его, в отличие от ненаследного князя, комарье окрестное, лишенное всякого пиетета перед королевскими владениями, очень даже жаловало.

…а и вправду…

Князь все же…

…и работа у него мало лучше Гавеловой… вспомнить хотя бы те месяцы, которые князь в банде Соловейчика пробыл… или дело с крестовецким маньяком, неделю Себастьяна на цепи продержавшим… тогда ли он разумом подвинулся?

…или еще раньше?

Ах, до чего нехорошо получилось…

Себастьян Вевельский, остановившись у очередного куста, опустился на четвереньки. Нюхал он траву, и землю, и фонарный столб, который повадились метить местные кобели. Именно этот столб ненаследный князь изучал с особым тщанием.

— До чего интересненько, — сказал он громко, окончательно убеждая Гавела в своей ненормальности.

…а если так, то и с ведьмаком, выходит, не все ладно?

Гавел похолодел.

Конечно, слухи-то давно ходили, дескать, разменял Аврелий Яковлевич не первую сотню лет… иные-то старики и на седьмом десятке блажить начинают. Но ведьмак-то крепким оказался, держался… не выдержал… или княжеское безумие на него повлияло?

А может, в тот, самый первый, раз стал Гавел свидетелем некоего таинственного ритуала?

Или не свидетелем, а…

Помешал?

Он ведь слышал, что ритуалы ведьмаковские лишних глаз не терпят, а он с камерою полез… и статейка та, за которую ныне корил себя, да только что с тех угрызений совести…

Меж тем Себастьян, окончательно освоившись, двинулся в глубь парка, туда, где располагался зеленый лабиринт, в который Гавел и днем-то соваться не смел, уж больно замысловатым сей лабиринт сделали…

И как быть?

Стражу вызвать, чтобы скрутили безумца?

Гавел, потянувшийся было к свистку, в последнюю секунду передумал. Навряд ли безумца вовсе без присмотра оставили бы, а значит, надобно ждать.

И держаться поближе.

Снимок ненаследного князя в панталонах и с розанчиком в руке получился чудо до чего хорош…

ГЛАВА 3

О серьезных разговорах, а также влиянии алкоголя и фазы луны на мужские нервы

Наша служба и опасна, и трудна…

Негласный гимн крысятников

Лихослав обнаружился в центре лабиринта, у фонтана, в который залез, что характерно, с ногами. Он склонил голову, и пухлая мраморная девица в весьма символическом облачении, не скрывавшем пышных ея форм, поливала эту самую голову водой. Вода лилась из кувшина, который девица возложила на плечо, кокетливо придерживая двумя пальчиками. И Себастьян, прикинув устойчивость конструкции и вес этого самого кувшина, испытал некоторое волнение.

Все-таки Лихо он любил.

По-своему.

С прочими-то братьями не заладилось. Не то чтобы враждовали, скорее уж были они чужими, неинтересными людьми, по некоторой прихоти связанными с Себастьяном иллюзорными узами родства. Лихо — дело другое…

И совесть, большую часть Себастьяновой жизни дремавшая, вдруг ото сна очнулась.

— Страдаешь? — поинтересовался Себастьян.

— На хрен иди…

— Страдаешь. — Он присел на край фонтана и, зачерпнув воды, понюхал. Пахла ряской, судя по всему фонтан если и чистили, то давно, и стенки массивных чаш изнутри успели покрыться пышной шубой ила. На водяной глади расползлось кружевное покрывало ряски, а пухлые ноги красавицы с кувшином позеленели и покрылись едва заметными трещинами.

Выбравшись из фонтана, Лихослав подобрал мундир, который валялся на траве, и попытался надеть прямо на мокрую рубаху, но в рукава не попал.

— Иди ты…

— И нажраться успел…

— Тебя не спросил.

— Это точно, не спросил… а спросил бы, я б ответил, что и тебе нервы лечить надобно…

Он успел поймать Лихо за шиворот:

— Стой, кому сказано! Не было ничего.

— Без тебя знаю.

Стоял Лихо неуверенно, покачиваясь, но… было в движениях этих его, пусть и пьяных, что-то неправильное.

Нечеловеческое.

И лицо переменилось. Скулы стали острее, переносица — шире, а из-под верхней губы клыки проглядывали… и глаза так характерно желтизной отливали.

— Что, не нравлюсь? — Лихо оскалился.

Голос и тот переменился, ниже стал, глуше, с характерными рычащими нотами.

— Дурень, — ласково произнес Себастьян, но руку убрал.

— От дурня слышу. — Лихо потер переносицу, явно пытаясь успокоиться.

— Оттуда… подарочек?

— Откуда еще.

— Кто знает?

— Здесь или…

— Здесь. — Мир в целом мало Себастьяна волновал. А вот Познаньск — местечко такое, чуть расслабишься, мигом слухи прорастут, один другого краше.

— Генерал-губернатор… ведьмак твой…

— Он не мой, он общественный.

— Ведьмак общественный, — куда более спокойным голосом повторил Лихослав, — Евдокия… теперь вот и ты.

— Я, значит, последним. — Себастьян подвинулся; и братец, махнув рукой, будто бы разом для себя приняв решение, присел рядом. — Что Старик говорит?

— Да… известно что. Кровь себя проявлять будет, чем луна полней, тем сильней… сам я не перекинусь точно, а потому опасности для людей нету… — Лихослав поскреб щеку, поросшую плотной жесткой щетиной. — Бриться устал… только соскребу, а она опять… и ладно бы бородою росла, отпустил бы, и леший с нею, так нет же… щетина. Колется…

Он вздохнул и поднял голову, уставившись пустым немигающим взглядом на кругляш луны.

— Сказал еще, что я везучий… что если б не навья кровь, проклятие убило бы…

Клятое везение, вывернутое.

И злость разбирает, хоть и не на кого злиться.

— Пил зачем?

— Затем…

— Послушай. — Себастьян вытащил из волос веточку, раздумывая, что бы такого сказать. Извиняться он не любил и, говоря по правде, не умел. — Я… наверное, был не прав…

— Когда?

— Тогда… и сейчас тоже, но сейчас… — Он сунул пальцы в волосы, нащупывая припухлость. Благодаря умелым рукам эльфиечки боль отступила, но шишка осталась. — Сейчас меня вынудили! Она меня шантажировала…

Лихослав хмыкнул.

— Револьвером угрожала…

— Еще скажи, что изнасиловать пыталась. — Братец сунул руку под воду. Тонкая пленка ее покрыла и широкую ладонь, и пальцы, которые будто бы стали короче, и широкие длинные когти.

— Не пыталась. Это я… предпринял меры… а она меня канделябром. Дважды.

— И как?

— Хреново…

— В смысле помогло?

Удивленным Лихослав не выглядел.

Успокоившимся тоже.

И на луну по-прежнему смотрел, на сей раз, правда, в фонтане отраженную. Луна эта то и дело шла рябью, почти исчезала, будто тонула, но все одно появлялась снова и снова.

— Смотря от чего. Больше я к ней точно не полезу, если ты это хотел знать.

Кивок.

И пожатие плечами. Хотел, но сам не заговорил бы. Упрямая дурь — семейная черта. И пожалуй, сказано все, что должно было быть сказано, только на сердце спокойней не стало.

— Знаешь, — очень серьезным тоном произнес Лихослав, все-таки оторвавшись от созерцания луны-утопленницы, — наш полковой целитель всем касторку прописывал. Не важно, болотная лихорадка, понос или ветру в уши надуло… касторка, говорил, от всего помогает. А если нет, то надобно продолжать терапию и верить…

— Ты это к чему?

— К тому, что, если ты еще раз к моей невесте сунешься, я тебе горло перерву.

Белые клыки блеснули в лунном свете.

— Лихо…

— Я не шучу, братец, поверь.

Он встал и отряхнулся, с длинных волос полетели брызги.

— Я ушел… не потому, что отступил, а… чтобы не убить тебя. Испугался, что… не сумею удержаться… выпил…

— То есть набрался ты раньше?

— Встретил одного знакомого… надо было кое о ком расспросить… о сослуживце его давнем. Старая уже история, одиннадцать лет тому. А сам понимаешь, — волосы он отжимал, накрутив на кулак, — на трезвую голову никто говорить не станет.

— Помощь нужна?

— Нет, — сказал резко, зло. — Не устраивай снова за меня мою жизнь.

— Не буду. Клянусь своим хвостом.

Лихо хмыкнул, но как-то… не зло. И Себастьян, решившись, спросил:

— Еще злишься? Ну… за то… за прежнее.

— За Христину?

Переспрашивает, можно подумать, что Себастьян его не от одной когорты невест избавил. Но ответил и в глаза посмотрел, удивляясь тому, что гаснет в них волкодлачья наведенная зелень. Почти прежними становятся, синими.

— За нее.

— Не злюсь. — Лихослав потер переносицу. — Было… нехорошо было.

Это верно.

Нехорошо. А тогда казалось — идеальный вариант.

— Я и вправду хотел тебе помочь. — Себастьян поежился: хоть и лето на дворе, а по ночам все одно прохладно, и от воды еще тянет. — Я ж видел распрекрасно, что ты ей не нужен… титул — это да… а ты — так… договорной брак.

— А ты, стало быть, нужен?

— Нет. И я не нужен. Разве что приключением… нервы пощекотать… экзотика… я для всех них экзотика… а если не я, то другое приключение найдут. Было бы желание. У нее — было.

— Мог бы просто сказать, — проворчал Лихослав.

— Мог бы… наверное… а ты бы услышал?

— Не знаю.

Вряд ли, Себастьяну ли не знать, сколь беспощадна к здравому смыслу первая любовь. И Лихослав понял.

— Я не могу вспомнить ее лица, — признался он. — Волосы светлые были… и еще над губой родинка. Справа? Или слева? А больше ничего… даже цвет глаз.

И, наверное, в этом был смысл.

Вспомнилась вдруг Малгожата, но не лицо, а роскошный бюст, который сделал ей в общем-то неплохую партию… Себастьян узнавал.

Из любопытства.

— Я вот думаю, что было бы, если бы не ты.

— Ничего, наверное. Она и до свадьбы не дотерпела, а уж потом…

…ни особого ума, ни красоты… и уже тогда было непонятно, что Лихо нашел в этой девице с узкими губами и странной манерой шепелявить, не потому, что Христина не могла иначе… могла, но не хотела. Она играла в маленькую девочку.

Банты, куклы, чулочки…

И огромные глаза, которые смотрели на Лихо с обожанием. Правда, лишь до того момента, когда Лихо смотрел в эти самые глаза. А стоило ему отвернуться, и обожание сменялось скукой.

Расчетом.

— И был бы ты сейчас женат, рогат и глубоко несчастен, — подвел итог Себастьян.

Братец фыркнул…

Дальше сидели молча. Себастьян думал о зеркалах и призраках… полнолунии, до которого осталась неделя… колдовке, способной лица менять…

…одержимой Богуславе.

…Иоланте, замершей на пороге лабиринта.

…панне Клементине, которая слишком откровенно не замечала странностей Цветочного павильона, а значит, напрямую была с этими странностями связана.

…о королевиче…

…Ядзите, метках… обо всем и сразу, уже отдавая себе отчет, что история эта слишком запутана, чтобы сводить ее лишь к Хольму…

— Мать. — Себастьян поймал мысль, которая не давала ему покоя.

— Что?

— Я знаю, кто ее отец, но не мать…

— Чья мать? — поинтересовался Лихо, выныривая из фонтана.

— Решил все-таки утопнуть от несчастной любви?

— Решил все-таки протрезветь. — Он стер длинную нить водоросли, прилипшую к щеке. — Так чья мать-то?

— Панны Клементины. Ты знаешь, кто был ее матерью?

Лихослав задумался, впрочем, на него надежда была слабой, он никогда-то особо не интересовался ни двором, ни любовными его историями, каковые приключались в великом множестве.

— Понятия не имею, — вынужден был признать Лихослав. — Тебе зачем?

— Надо…

…еще одна деталь чужой мозаики, и Себастьян хвостом чувствовал, что деталь важная…

…и что спрашивать надобно не у братца, а у Аврелия Яковлевича…

…и про зеркала тоже.

…и не только про Клементину.

— И детские портреты, — решил Себастьян. — Скажи Старику, что мне нужны их ранние портреты. И вообще все, что удастся, о детстве…

Не умея усидеть на месте, Себастьян вскочил. Он прошелся вокруг фонтана, под босыми ступнями ощущая и каменную крошку, и трещины, и острые стебельки травы.

— Он поймет… меняет лица… и если так, то… Габрисия — вариант очевидный, но поэтому и не пойдет. Слишком умна…

— Габрисия?

— Колдовка. Габрисия изменилась поздно, а если готовилась… да, нужны портреты… чем больше, тем лучше… совсем младенческие не подойдут… типаж подбирала схожий… значит, те, на которых постарше… Лихо, с тебя когда писали?

Переспрашивать братец не стал, но сморщил нос, припоминая:

— Три… семь… одиннадцать, тогда, помню, еще мундир напялили.

— Три рано… семь и одиннадцать — хорошо… и скажи Старику, что это — личное. Нет, на Хольм она тоже работает, но все одно первым делом — личное.

Себастьян потрогал шишку, похоже, что пресловутый канделябр очень поспособствовал прояснению в голове.

И очередная идея, пришедшая в эту голову, заставила Себастьяна улыбнуться.

— Лихо… а у тебя мыло есть?

— С собой?

— Ну да…

— Мыла нету, но есть зубная паста…

— С пастой не то, хотя… давай сюда. Слушай, Лихо… а ты ж волкодлак малость. Значит, повыть можешь?

— Издеваешься? — Братец поскреб щетинистую щеку.

— Мне для дела…

— Ну… если только для дела.

Гавел наблюдал за лабиринтом со странным, полузабытым почти чувством страха, причем сколь ни силился он, не мог понять, откуда же это чувство взялось.

Луна виновата.

Верно.

Именно она, огромная, отливающая желтизною, будто старым салом натертая… повисла, скособоченная, над самыми маковками елей, того и гляди сорвется, покатится, сминая и эти ели, и кусты, и статуи… и самого Гавела раздавит.

Он судорожно вздохнул и прижал к груди верную камеру.

Вот же… луна… смотрит, насмехается…

…старуха луны боялась, на полную требовала окно завесить, и в комнатушке под крышей становилось темно. Гавела эта темнота не то чтобы пугала — до сегодняшнего вечера он думал, что утратил саму эту способность — страх испытывать, скорее, он задыхался. Чуял, что пыль чердачную, с которой вел давнюю непримиримую борьбу, но проигрывал, что кисловатый запах старушечьего тела, что ароматы ее притираний… он ненавидел их, склянки-скляночки, банки и кувшинчики с узкими горлышками, в которых прятались масла и жиры, как втайне ненавидел саму старуху…

Гавел потер глаза, отгоняя сон.

Болели.

И кишки вновь жаром налились, а ведь будто бы отступила болезнь на спокойной местной работе… может, кинуть старуху? Просто уйти, сменить имя, раствориться на просторах королевства… устроиться в парк ночным сторожем… тихая жизнь… глядишь, и сладится как-нибудь.

Гавел вздохнул.

Сколько уж раз он мысленно сбегал от старухи? Неисчислимо. На деле же всякий раз что-то да останавливало. Любовь? Да нет, смешно думать… она-то всегда его ненавидела, попрекала, будто бы самим своим рождением. Гавел всю ее жизнь искорежил. Совесть? Чушь. Какая у него — крысятника — совесть? Давно уже избавился от нее… и от порядочности… и от прочих реликтов человеческой натуры…

Вздохнул и вновь глаза потер, в которых луна уже двоилась.

Ярче будто бы стала.

И ниже опустилась.

Блажь… а князя все нет и нет… пойти в лабиринт? Мало ли, вдруг заблудился, потерялся… он же ж не в себе, и оттого Гавелу волнительно… и он сделал первый робкий шажок к крылатым львам, что лежали у входа в лабиринт. Каменные звери в лунном свете выглядели до отвращения живыми.

Скалились.

— Кыш, — шепотом произнес Гавел и, вытянув шею, прислушался.

Тишина…

…кузнечики в траве стрекочут. И где-то тоскливо кричит козодой…

…ветром по спине мазнуло…

Глупо соваться… лабиринт огромный… и как в нем князя искать-то?

…и зачем?

Мало ли… безумцы всякими бывают… Гавелу ли не знать… он ведь делал репортаж о сувалковской отравительнице, которая себя ведьмою возомнила… и в богадельне бывал частенько… видел иных ее обитателей, с виду тихих, печальных даже, выглядевших случайными гостями в странном сем месте. Но это с незнания…

…и душегубы.

…и те, кто полагает себя одержимыми…

…детоубийцы, насильники…

Страшно.

С чего Гавел решил, будто бы князь не из таких? Знакомец? Но безумие выворачивает человека, выпуская на волю демонов, которые у каждого имеются…

Гавел решительно тряхнул головой и в лабиринт шагнул. Сторожевой амулетик развеивал темноту, но все же…

…жуткое место.

Кусты стрижены ровно, гладко… но все умудряются цепляться за рукава Гавеловой куртки. А он идет, прислушиваясь что к собственным шагам, что к шорохам, которых в лабиринте множество. И кажется, что кто-то крадется по Гавеловому следу.

Остановился.

Оглянулся… никого.

Темнота и поворот… и очередная статуя призраком белеет под аркой…

И снова дыхание, близкое, чужое, почти в волосы… тень мелькнула, потревожив кусты. Да и то, была ли?

Примерещилось.

Назад надобно, но… куда?

Дорожки идут, разбегаются, путаются, и стены из кустов на диво прочны… впору самому на помощь звать, но стыдно… сторож, а испугался…

Гавел присел на лавочке, которых в лабиринте имелся не один десяток. И все-то в местах романтичных, живописных… эту вот оплетал одичавший шиповник, надо полагать, оставленный исключительно потому, что видом своим вносил толику хаоса в это излишне упорядоченное пространство.

Шиповник Гавел снял.

Хорошо гляделась колючая ветка, вытянувшаяся по кованой спинке скамьи. И на металле роса гляделась испариной…

Красиво.

…за стеной кустарника, которая сразу показалась не такой уж плотной и надежной, раздался тоскливый вой.

И Гавел замер.

Сердце его застучало быстро, слишком уж громко; и он прижал ладонь к груди, мысленно уговаривая себя успокоиться.

Вой.

Подумаешь, вой… вон в Смоляницкой богадельне блаженные придумали не просто выть, а хором. И доктора сочли сие действо зело полезным и душеспасительным; нашелся даже охотник, который сумел обучить хор достославному «Вотан, храни короля!». Нумер пользовался большим успехом у окрестных сердобольных панн, а также люда любопытствующего, который платил по медню за билетик. На вырученные деньги хористам покупали яблоки, пряники и петушков. Все были довольны…

Гавел успокоился.

Почти.

И, вцепившись в камеру, решительно сунулся в кусты. Ветки переплелись плотно, кололись; но Гавел продирался, боясь лишь одного: не успеет.

Успел.

Едва не выпал на травку… надо же, к самому центру лабиринта добрался, сам того не заметив. Здесь было светло. Лоснилась низкая луна, лила белесый свет на фонтан о двух чашах и дебелую мраморную девку с кувшином.

Журчала водица, а на самом краю чаши устроился ненаследный князь. Он сидел, растопырив колени, выгнув спину горбом, и шею тянул. Черные волосы растрепались, легли покрывалом на острые плечи. Хвост обвил девкину ногу… князь же, выдохнув, вновь задрал голову к луне и испустил душераздирающий вой…

Гавел успел сделать два снимка, когда Себастьян вдруг прервался и, покачнувшись, упал…

…к счастью, не в фонтан.

Страшная судорога скрутила тело князя.

И Гавел потянулся к свистку… но не тронул. Ненаследный князь, бившийся в траве, замер… умер?

Лежит.

Ноги вытянул.

Руки тоже вытянул вдоль тела… и панталончики разодрались… нехорошо, если его вот так найдут, мертвого и в панталончиках… несерьезно это…

И Гавел выбрался из кустов.

Прислушался.

Тишина. Ну да, кузнечики, козодой и прочие ночные прелести, а вот князь по-прежнему недвижим… и лицо бледное, осунувшееся…

Гавел нерешительно тронул Себастьянову шею в надежде нащупать пульс. Шея была мокрой и скользкой, и волосы темные к ней опять же прилипли.

А вот пульс не прощупывался.

Умер…

…Гавел склонился к самому носу, вдруг да показалось, вдруг да дышит еще… не дышит. И сердце в груди, к которой Гавел, отбросив все предубеждения, прижался, молчало.

Все-таки, выходит, умер…

…а совесть Гавелова ожила, напоминая, что следовало бы сразу охрану вызвать, чтоб сопроводили несчастного до сторожки, а там бы целителя вызвали… и глядишь, не переволновался бы ненаследный князь до сердечного приступа.

Гавел со вздохом осенил покойника Вотановым крестом.

И веки прикрыл, потому как казалось — наблюдает за ним ненаследный князь; и не просто смотрит, а с укоризною, мол, как же ты, Гавел, допустил этакое?

— Я ж не знал. — Гавел шмыгнул носом. — Я…

Взгляд его упал на панталоны, и подумалось, что ежели найдут князя в подобном непотребном виде, то вспоминать станут не его славную службу, а панталоны эти злосчастные…

И Гавел решился.

Он отложил камеру и, присев на корточки, потянулся к панталонам.

— Я осторожно… — пообещал он ненаследному князю, который, как и положено свежему покойнику, был теплым, но неподвижным.

Панталоны не поддавались.

Гавел тянул их и так, и этак, но только бантик оторвал, который сунул в карман исключительно по привычке. Попытался князя перевернуть, однако тело, верно, уже утратило прежнюю подвижность, сделавшись тяжелым, неудобным. Кое-как Гавел перевернул покойника на живот и, взявшись за хвост, приподнял его.

Князь вздрогнул.

И хвост в Гавеловых пальцах крутанулся.

Это потому, что скользкий, чешуйчатый, вот и не удержал…

…дернулась длинная нога. И рука вдруг выпросталась, растопыренная пятерня впилась в траву. Гавел, икнув, смотрел, как удлиняются, загибаясь острыми с виду крючьями, ногти князя… вторая рука, сплошь покрытая чешуей, мазнула по траве, оставив в ней глубокие раны.

Тело приподнялось.

Выгнулось.

Из глотки князя вырвалось утробное рычание, от которого Гавел похолодел.

Он понимал, что надо бы бежать, и чем скорей, тем лучше, однако дикий ужас сковал его, лишив способности двигаться. Гавел дышал.

Смотрел.

…вот тело ненаследного князя зеленеет… дергается… он то падает, то вновь привстает.

…и медленно поворачивается к Гавелу.

В лунном белесом свете видны и заострившиеся черты лица… и темные провалы глаз, из которых исчезло все человеческое, и бескровные губы… и клыки…

— У…уйди… — сказал Гавел, отползая…

Князь уходить не собирался. Он покачнулся, но устоял на четвереньках.

Рот раззявил… не рот, а пасть, украшенную парой длинных и острых с виду клыков…

Тихонько взвизгнув, Гавел упал на спину, и когда нежить — а в том, что князь после смерти обратился в нежить, он не сомневался — села на грудь, закрыл глаза.

…вот и все… конец жизни…

…а старуха-то одна осталась… поймет ли?

Поймет, когда оставленные соседке деньги закончатся… нехорошо… надо было больше…

На лицо падала слюна, белая и пахнущая отчего-то мятой… наверное, из князя вышла очень чистоплотная нежить… и все приятней, чем если бы мертвечиной воняло… на этой мысли боги все же смилостивились над Гавелом, и он лишился чувств.

В блаженной темноте и умирать не страшно.

Темнота длилась и длилась.

И Гавел поневоле задумался, а вдруг он уже умер? И если так, то… он ведь в храмы не заглядывал… и богам не кланялся, потому как знал, что не для него путь исправления, грешил и грешить будет… и если так, то зачем?

Надо было купить белых голубей Иржене-заступнице… а Вотану — меда свежего… не откупом за грехи, но просто, глядишь, и не блуждала бы истомившаяся Гавелова душа впотьмах.

С другой стороны, не в Хельмовы же чертоги ей торопиться?

— …нет, дорогой братец, я, конечно, знал, что у тебя шуточки… дурные, но чтоб настолько? — Этот голос разрушил блаженную цельность темноты.

— Да живой он…

— А если бы сердце стало?

— Так не стало же, — возразила нежить голосом ненаследного князя.

И Гавел подивился только, до чего нежить хитрая пошла, уже и разговаривать научилась. Захотелось предупредить того, второго, чтобы бежал, но темнота держала прочно.

— А может, и стало, — задумчиво произнес непредупрежденный человек. — Вон в себя-то не приходит… вдруг удар случился.

— Нехорошо. — Нежить согласилась, она была где-то близко, и Гавел поспешно отступил в темноту, не желая вновь встречаться с нею. — Переборщил немного…

— Немного?!

— Немного! Нет, Лихо, ему меня на все королевство ославить — так можно, а как мне его попугать — нет? Я ж после его статеек вовек не отмоюсь!

Пинки темнота пропускала, и Гавел вдруг четко осознал, что вовсе он не умер, а лежит там же, у фонтана, на мокрой траве в компании вполне себе живого и очень раздраженного ненаследного князя и светловолосого типа смутно знакомой наружности.

Тип был растрепанным и отчего-то мокрым.

— Видишь, живой! — радостно воскликнул Себастьян и, наклонившись, схватил Гавела за рубашку. — Вставай, дружище!

Гавел закрыл глаза, пытаясь притвориться, что все еще скорее мертв, чем жив… с одной стороны, конечно, радовало, что князь вовсе не нежить, а с другой… бить будет. Это Гавел осознавал ясно, всем своим привычным к подобному повороту дела организмом.

— Вставай, вставай. — Себастьян легонько тряхнул его и просьбу подкрепил пощечиной. — Разговор к тебе имеется… приватный.

Глаза пришлось открыть.

— Вот скажи, — тон был притворно ласковым, — по какой такой надобности ты ко мне в панталоны полез, извращенец?

Такого Гавел от ненаследного князя услышать был не готов. Это он, Гавел, извращенец?! Да… да он нормальный! В женское платье не рядился! И нагишом по королевскому парку не разгуливал! И с ведьмаком в престранные игры не играл…

— Я не извращенец, — прохрипел Гавел, пытаясь вывернуться, но Себастьян Вевельский жертву свою держал крепко.

— Видишь, как дергается? — с чувством глубочайшего удовлетворения произнес он, тыча в Гавела когтем. — Точно извращенец!

Светловолосый, чье лицо Гавел наконец-то узнал, хмыкнул. Лихослав Вевельский заступаться не станет. На это Гавел и не рассчитывал…

— В панталоны полез… стянуть пытался… бантик оторвал и спрятал, фетишист несчастный!

— Я… случайно!

— В жизни нет ничего случайного! — С этими словами Себастьян руку разжал, и Гавел кулем повалился на мокрую, изрядно истоптанную траву. Встал он на корточки, поневоле ожидая удара, а когда не последовало, то на карачках добрался до камеры, сгреб ее и сунул под живот.

Авось уцелеет.

— Успокойся, бить не буду. — Себастьян Вевельский обошел Гавела, став так, что тот увидел длинные босые ноги с длинными же когтистыми пальцами. Пальцы шевелились как-то быстро и нехорошо… — Если договоримся.

Это уточнение Гавелу совершенно не понравилось.

— Ладно, вы тут сами как-нибудь, а я пойду… там, наверное, Ева переживает… Себастьян…

— Да понял я, понял! Иди уже… — Ненаследный князь присел на корточки и поскреб бедро. — У него там Ева переживает. А он тут торчит… с нами… так что, Гавел, договоримся?

— П-попробуем.

— Попробуем… отчего ж не попробовать… а если не договоримся, то я тебя Аврелию Яковлевичу сдам. На опыты.

Обещание было дано бодрым, даже чересчур уж бодрым тоном, который заставил Гавела поежиться и признать, что нежитью ненаследный князь был добрей.

— Вставай…

Подняться помог, руку на плечо положил, когти выпустил, намекая, что не надобно дурить. Гавел и не собирался. Куда ему бежать?

Да и зачем…

— Садись. — Себастьян довел Гавела до лавочки и усадил едва ли не силой. Сам сел близенько, пожалуй, чересчур уж близенько… вздохнул… покосился этак… выразительно… и еще ресницами взмахнул…

…это ж чего он потребует?

…и если то, о чем Гавел подумал, то лучше пусть бьет… битие, оно привычней как-то…

— Вот что ты, Гавел, за человек? — томно произнес ненаследный князь, приобнимая свою жертву. — Вечно все опошлить норовишь… и сейчас небось про меня гадости думаешь.

— Нет! — поспешно соврал Гавел.

— Думаешь, думаешь, я же вижу…

И наклонился к самому лицу, наверное, чтобы виделось лучше. Гавел аж дыхание задержал от ужаса.

— Успокойся. — Князь отстранился и по плечу потрепал. — Ты меня, конечно, интересуешь, но исключительно как профессионал своего дела… ты же профессионал?

Гавел кивнул.

Говорить он не мог.

— Мне нужны снимки конкурсанток… сам понимаешь, что не портретные…

— Голых? — уточнил Гавел.

— Голых, — согласился Себастьян. — Для чего — тебе знать не надо… считай, что вот такой я извращенец…

— Так разве ж это извращение? По нынешним-то временам…

— Да. — Себастьян Вевельский, подумав секунду, согласился, что если по нынешним временам, то снимки голых девиц — это вовсе даже не извращение. — Считай, что я начинающий…

Гавел хмыкнул.

— Сделаешь?

Сделает, конечно… там и делать-то нет нужды, перевести с памяти на пластины да отпечатать. Не зря же он у павильона крутился.

— Это хорошо. — Ненаследный князь потрепал Гавела по плечу. — Это просто замечательно… завтра принесешь.

— Сюда?

— Сюда… а копии — Аврелию Яковлевичу в собственные его рученьки… и записочку от меня заодно снесешь. Полагаю, нет нужды уточнять, чтоб не читал?

Гавел отчаянно помотал головой.

Нет.

Он человек в высшей степени благоразумный, а если и влез куда, то исключительно по незнанию, о чем ныне глубоко и искренне раскаивается.

— Вот видишь, — ненаследный князь, отодрав от панталон второй бантик, протянул Гавелу, — не все с тобою потеряно…

…тот, кто поселился в Богуславе, обещая избавить ее от всех проблем разом, был недоволен. Богуслава ощущала его недовольство остро, оно было болезненным, дурманным и повисало мутной зеленой пеленой перед глазами.

Недовольство пахло трясиной.

…и гнилым мясом, правда, Богуслава вяло удивлялась: откуда ей известно, чем пахнут трясина и гнилое мясо; но удивление исчезало.

Тот, кто поселился в Богуславе, избавил ее от эмоций.

К чему удивляться?

Сожалеть.

Беспокоиться о чем-то?

Он оставил Богуславе собственные раздражение и злость, колючую, как свежие ягоды артишока. И Богуслава осторожно держала злость на раскрытой ладони, разглядывая и удивляясь тому, сколь совершенна она. Иглы длинные, острые.

Железные.

И ранят до крови…

…нет крови, показалось. И ладонь-то обыкновенная, гладкая… Богуслава поднесла ее к глазам, пытаясь разглядеть следы от ран. Не то чтобы боялась, вовсе нет, но…

…запах болота стал отчетливей.

А следом пришло понимание, что тот, кто поселился в Богуславе, желает убить, и не просто кого-либо, хотя он и просто не отказался бы, кровь ему нравилась, и это было правильно, Богуслава сама согласилась, что в виде крови, в запахе ее имеется нечто в высшей степени притягательное. И потом, когда Богуслава исполнит свой долг, она позволит этой крови литься… но сейчас она должна убить конкретного человека.

Тиана Белопольска раздражала не только того, кто жил в Богуславе.

Она не нравилась всем.

Слишком громкая, суетливая и ко всему прочему — дура… а зачем дуре жить? Правильно, незачем… у нее получилось чудом вывернуться из ловушки, которую готовила не Богуслава… она наблюдала… и видела, кто принес коробку в комнату Тианы… и сама заглянула, исключительно из любопытства. Хотела бы попробовать, потому что очень аппетитно выглядели эти конфеты, а от аромата шоколада голова вовсе кругом шла. Но тот, который в ней жил, предупредил, что трогать шоколад нельзя.

Отрава.

Нет, он бы помог Богуславе справиться, но тогда она перестала бы быть человеком; и если она сама не была бы против — чем дальше, тем более неуютным казалось ей человеческое тело, — то тому, кто в ней жил, превращение было невыгодно.

Пока.

Но он обещал, что потом, после, когда все закончится, Богуслава станет иной.

Сильной.

И быстрой.

И еще почти вечной…

Она согласилась и ждала, будучи всецело счастлива в этом ожидании. Но растреклятая панночка Белопольска не стала есть шоколад, чем очень-очень разозлила того, кто поселился в Богуславе. Он ведь предвкушал сладость чужой смерти.

Разочаровали.

От колючей его злости Богуслава плакала кровью.

Не боялась.

Но собирала кровь со щек пальцами, а пальцы облизывала, удивляясь тому, до чего кровь вкусна…

…потом, позже, когда все закончится…

…обещает…

…надо только немного помочь…

…ему и той, которая подарила его Богуславе… или, наоборот, подарили Богуславу? Какое это имеет значение? Никакого…

Панночку Белопольску следует убить… только осторожно, чтобы походило сие на несчастный случай… рано привлекать внимание… рано… а убивать легко. Богуславе прежде не доводилось? Это не страшно. Тот, который в ней обжился, знает, как правильно убивать, даже если без крови… хорошо, если без крови, потому что он слишком взбудоражен.

И почти готов выдать себя.

Тогда та, которая призвала его в мир и в Богуславу, будет недовольна. Ее он бы тоже хотел убить, но неспособен. Поводок держит. И приходится подчиняться.

Встать рано. Одеться… потом, позже, одежда станет не нужна Богуславе, она уже мешает, сковывая движения, но надо терпеть.

Выйти.

Ждать. И пристроиться за панночкой Тианой… от нее пахнет свежим мясом… мясо вкусное, особенно когда сырое… и Богуслава сглотнула слюну, которой наполнился рот. Она… не она, но значения не имеет, прекрасно помнила вкус человечины.

…дичи…

…разумная дичь всегда интересней неразумной.

Богуслава слюну сглотнула. Запах жертвы дурманил… и тянуло вцепиться клыками в смуглую шейку, раздирая и кожу, и мышцы, и тугую жилу. Кровью плеснет, и будет литься духмяным потоком, только успевай пить… успела бы, а потом с преогромным наслаждением слизывала бы ее, подсыхающую, с рук и когтей.

Нельзя.

Тот, кто жил в Богуславе, согласился, что пока — нельзя… позже… когда луна наполнится силой и тонкие миры коснутся друг друга… всего-то на миг; но ей, сильной, которой служат и Богуслава, и ее гость, уже ставший хозяином в теле, хватит и мига.

А пока…

Идти рядом, но не настолько близко, чтобы заметили… дышать в такт дыханию, отмеряя последние секунды чужой жизни. А панночка Тиана не торопится… платье подобрала, ковыляет, с трудом удерживаясь на тонких каблучках… и у лестницы замерла, вздохнула…

…сделала робкий шажок, обеими руками держась за перила…

…и второй…

Теперь быстрее, но не бегом. Все должно выглядеть естественно… девушки почти спустились, и Богуславу никто не упрекнет в том, что она торопится…

…торопится.

Бежит почти, хотя великоможные панночки и не бегают, неприлично это; но тот, который прячется в ней, лишь смеется. И Богуслава вместе с ним — до того нелепой показалась ей собственная мысль. Неприлично? О да, скоро приличия потеряют свое значение…

Она толкнула Тиану легонько; со стороны все гляделось так, будто бы Богуслава лишь задела ее подолом платья… но Тиана покачнулась…

…и полетела по лестнице, чтобы замереть у подножия ее нелепою тряпичной куклой.

И тот, который жил в Богуславе, выглянул, желая убедиться, что она, мешающая хозяйке, и вправду мертва… лежит, не шевелится.

Дышит ли?

— Мамочки! — послушно завизжала Богуслава, удивляясь тому, до чего неприятным, скрежещущим стал голос.

А в воздухе запахло кровью.

Свежей.

Сладкой… слаще яблок и меда… и тот, который жил в ней, с преогромным наслаждением вдыхал этот аромат, рассказывая о том, как потом, позже, когда хозяйка изменит мир, они с Богуславой напьются досыта… и голод, снедающий их обоих, утихнет.

Потом…

…когда луна нальется истинною силой. Уже недолго ждать.

Утром Себастьяна вновь попытались убить.

Спустился он к завтраку поздно, заранее ненавидя и полезный свекольный сок свежего отжима, и вареную спаржу, и даже морковную запеканку. Себастьян с нежностью и тоской вспоминал краковельскую колбасу, а заодно уж Лихославову невесту, к которой приближаться и вправду не следовало.

…и про туфли, которые были тесны, думал.

Это было неприятно.

И странно.

Обувь шили по мерке, как и платья… и вчера только доставили новую пару, весьма панночке Тиане приглянувшуюся — да и как устоять девичьему сердцу против кремового атласу, расшитого стеклярусом? И еще бантики. К бантикам у панночки Тианы было особо нежное отношение.

А нынешние просты.

Не атлас — кожа, и дубовая какая-то… каблук высокий, тонкий. Идти приходится осторожненько… и Тиана с извечною ее торопливостью отстраняется, уступая место Себастьяну… пальцы жмет, пятку натирает, и с каждым шагом — все сильней.

А тут лестница, всего-то ступенек двадцать, но выглядит едва ли не бесконечною…

…ковер убрали.

Это Себастьян отметил машинально, обеими руками хватаясь за перила, и почти не удивился тому, что перила эти оказались скользкими…

Конкурсантки спешили на завтрак.

В молчании.

И панночку Тиану обходили стороной, лишь эльфиечка бросила раздраженный взгляд… ну да, разочаровалась она в легенде-то… легендам рыгать не положено, как и разговаривать с набитым ртом. Легенда должна быть далекой и прекрасной, аки звезда…

Тьфу, и лезет же в голову поутру всякая ерунда…

…но главное, что лестница длинная.

Каблуки тонкие.

Туфли тесные, и юбки еще к ногам липнут, того и гляди — спеленают…

…этого дожидаться не стали. Достало малости — легкого, будто бы случайного толчка в плечо… и Тиана покатилась по ступенькам… Себастьян успел сжаться в комок.

Было не столько больно, сколько неприятно…

— Мамочки! — донесся истошный визг, кажется, Богуславы…

…а ведь она шла следом.

Точно.

Шла и толкнула, словно бы невзначай. Иным бы разом Себастьян не обратил бы внимания на этакое легкое, скользящее прикосновение… но тут туфли.

И каблуки.

Скользкий поручень, точно специально натертый воском. А может, и специально?

Себастьян сел, потирая шею.

— Ох и скользкие у вас ступеньки, панна Клементина! — сказал он, глядя на хозяйку Цветочного павильона снизу вверх, с должной толикой огорчения. — Прям сил нет!

— С вами все в порядке? — Она произнесла это с искренним беспокойством.

Надо же…

И на Богуславу взгляд быстрый кинула, но тотчас спиной повернулась.

— Нос разбила. — Себастьян вытер нос ладонью и руку поднял, чтоб все видели, что рука эта — в крови…

Ноздри Богуславы дрогнули, и сама она подалась вперед. Нехорошее движение, уже почти нечеловеческое… и поза сама, локти прижаты к бокам, пальцы растопырены, шея вытянута, и рот приоткрыт; стоит, слюну сглатывает часто, неспособная отвести взгляд от раскровавленной ладони.

Еще немного — и бросится.

Нет, отступила, попятилась, вскинув руку, рукавом заслоняясь от неприятного зрелища.

— Нос — это ничего, — сказала Тиана, вытирая ладонь о подол. — Вот я в детстве как-то упала и на гвоздь головою налетела… ничего страшного, распорола кожу только, но зато кровищи было… жуть! Шили потом!

Богуслава исчезла.

Не нравятся разговоры о крови? Или напротив — чересчур нравятся?

Зря не поверил Ядзите. Как есть одержимая, и давно, если тварь, в душу пробравшаяся, уже и тело обжила…

— Вы встать можете?

— Встать могу. — Тиана поднялась.

— А идти?

— Идти не могу… каблук сломала! Панна Клементина! Эти каблуки — сущее издевательство! А ну как кто бы другой сверзся? Я-то ладно, про меня еще дядечка говорил, что я завсегда на ноги падаю, даже тем разом, когда с голубятни сиганула! Нет, это-то давненько было, и упала я аккурат на сено, уж больно удачненько привезли его… я вообще везучая…

Себастьян сказал это громко, чтобы все слышали.

— Мы очень рады, — сдержанно и отнюдь не радостно ответила Клементина, поддерживая Тиану под руку, — что ваше везение вам не изменило…

…о да, оно еще понадобится.

Себастьян вдруг четко осознал, что до полнолуния осталось не так и много времени, а значит, панночку Белопольску будут изводить с утроенной силой.

И не ошибся.

…к обеду прислали букет ядовитых роз, который Тиана от щедрот душевных попыталась всучить панне Клементине. А то ж самой ей цветочки только и делают, что шлют, и если от королевских избавиться никак не выйдет, то этими, чужими, сам Вотан поделиться велел…

…Клементина не обрадовалась, но и перечить не стала. Розы со смертельным ароматом остались в холле, ненадолго, не прошло и четверти часа, как этот букет сменился иным, почти таким же…

…а золотая цепочка с кулончиком и отсроченным проклятием отправились в унитаз… совершенно случайно, как иначе… и Тиана искренне и громко о ней горевала… ей так же громко, но отнюдь не искренне сочувствовали…

…скрип люстры, что медленно, но неумолимо сползала с цепи, Себастьян услышал загодя и еще возмутился, потому как под люстрою этой стоял не один, но в компании его высочества, для которого, естественно, запретов не существовало. Во всяком случае, Клементина, встретив высокого гостя, не посмела отказать ему в визите.

И вот теперь оный гость, облобызавший Себастьянову руку до самого локтя, стоял себе под люстрой, рассказывая очередную историю из королевского бытия… история, верно, казалась ему увлекательной и где-то забавной, отчего его высочество изволили смеяться…

…и не замечать люстры.

А она сползала все быстрее, не оставляя Себастьяну выбора… и когда зазвенели хрустальные подвески, он решился.

С громким визгом:

— Мышь! — он бросился на шею его высочества, который от этакой прыти несколько растерялся, но девицу визжащую подхватил, правда, не подрассчитал, верно, что оная девица его на голову выше и отнюдь не отличается худобой.

Матеуш честно попытался удержать панночку Белопольску, рвущуюся бежать подальше от страшного зверя… но не сумел.

Он вдруг оказался на полу, погребенный под ворохом юбок…

…а в следующий миг с грохотом, звоном и пылью рядом осела люстра.

— Мышь! — развела руками Тиана и, наклонившись к королевскому уху, призналась: — С младенчества мышов боюсь! Они такие… серые… мелкие и с хвостом…

— С хвостом… — Матеуш повторил это, глядя на люстру, металлический остов которой погнулся… и его высочество, воображением обладавший живым, живо представили, как металл этот, украшенный двумя сотнями хрустальных подвесов, падает ему аккурат на голову… и голову пробивает… а самого Матеуша стирает в кровь.

— Мышь… — сглотнув, повторил он, — это… это серьезно…

— А то! В прошлым годе дядечка жаловался, что они все зерно в амбаре пожрали! А я ему говорила, что это не токмо мыши…

Слезать Тиана Белопольска не торопилась, а Матеуш не протестовал.

Он лежал, глядя снизу вверх, и надо сказать, что картина королевским очам открывалась весьма прелестная…

…кто-то бегал, кричал…

…кажется, интересовался самочувствием, но Матеуша весьма мало волновала поднявшаяся вокруг суета. Он был жив… благодаря мыши и панночке Белопольской, которая вдруг вспомнила, что не просто так сидит, а на его высочестве; можно сказать, на глазах у многочисленных свидетелей бессовестно попирая королевскую власть.

Власть в лице Матеуша была не против…

— Ой, чего творится… — протянула Тиана, кое-как сползая с его высочества. И, вставши на четвереньки, огляделась. — Это люстра ухнула, да?

— Д-да. — Его высочество с неудовольствием отметили, что коленки-то дрожат…

…и не только коленки.

— Люстра. Упала, — повторил он, поднимаясь.

Тоже на четвереньки.

И носом уперся в длинный, но прехорошенький нос Тианы… а раскраснелась-то как… и растрепалась… чудо до чего хороша… волнуется, переживает, дышит часто, и сам Матеуш дышать начинает, пусть бы и меловой пылью, которой припорошило темные кудри Тианы.

— Жуть! — сказала она и рыгнула. Должно быть, от нервов.

Бедняжечка.

Испугалась.

— Не бойтесь, — сказал Матеуш, подвигаясь ближе. Он осознавал, что нехорошо ползать на четвереньках, но ничего не мог с собою поделать. И, кое-как сев, приобнял панночку за плечи. — Вы… вы, дорогая моя Тиана…

От ручки ее пахло пылью, и камнем, и еще кровью… когда только пальчики свои ободрать сумела.

— Вы мне жизнь спасли!

— Скажете тоже. — Она плечиком повела, и плечико это весьма изящно выскользнуло из ворота… платье успело треснуть и съезжать начало, но было вовремя остановлено Тианой. Сама она зарделась и губку закусила.

— Скажу! — с пылом ответил Матеуш.

Пережитое заставляло острее ощутить жизнь во всех ее проявлениях…

— Вам, моя дорогая, я теперь обязан… не спорьте… хотите, я вам орден вручу…

— Спасибо… — Себастьян вовремя прикусил язык, с которого едва не слетело: «У меня уже есть один». И, придерживая расползающееся платье уже обеими руками, попросил: — Вы лучше шоколадом… шоколад, он, знаете ли, волнение крепко снимает! Вот у дядечки моего супружница как переволнуется, так сразу за шоколад. Сядет и грызет, грызет… целиком от плитки отгрызает! А попросишь кусочка, так не поделится… мол, невместно мне ее шоколад ести… сквалыжная она! Я-то шоколад люблю…

…зря сказал.

Спустя полчаса, кое-как отбившись от излишне назойливого целителя, который то ли выслужиться желал, то ли почуял неладное, но все норовил ручку пощупать, Тиана лежала в постели.

В шелках, кружевах и с уксусным компрессом на высоком лбу.

Матеуш, успевший сменить облачение, сидел рядом, да не просто сидел, а кормил Тиану шоколадом. И кусочки, паразит венценосный, выбирал крошечные, совал в рот… и еще в глаза заглянуть норовил.

— Вы так храбры…

— Да вы что! — Себастьян брал шоколад аккуратно, норовя не обслюнявить королевские пальцы. Во-первых, выглядели оные не слишком-то чистыми, во-вторых… правда об этой истории рано или поздно выплывет на свет божий.

На плаху Себастьяну не хотелось.

И в ссылку тоже.

— Я мышей боюся! И еще пауков… — Вспомнил давешний подарок и, не удержавшись, поскреб шею. — Бабочков опять же.

— Вы боитесь бабочек?!

— Ага.

— Почему?

…потому что от таких бабочек противоестественные наклонности подцепить можно.

— Да… — Себастьян осторожно принял очередное подношение, мысленно прикинув, что запасов шоколада в коробке, которая стояла на коленях его высочества, хватит дня этак на два. — Вы когда-нибудь вблизи бабочку видели?

Матеуш наклонился, точно желая одеяльце поправить… ну-ну… Себастьян тоже, случалось, поправлял… сначала одеяльце, потом простыночку…

— Это ж жуть невообразимая! У нее глаза огромнющие. Огнем горят. И усы… и сама она лохматая… а крылья в чешуе…

— Дорогая, вы уверены, что про бабочек говорите?

— А то!

— Огнем горят, значит… и крылья в чешуе. — Матеуш, кажется, представил себе этакого монстра и вздрогнул. — У вас, дорогая моя Тиана, очень оригинальный взгляд на… обычные вещи.

…ну да, обычные… что необычного в привороте?

— Мне жаль, я не знал об этом вашем страхе… — А теперь взгляд у его высочества стал весьма задумчив, кажется, они прикидывали альтернативные варианты. — Впредь обещаю быть осторожней… щадить ваши чувства… — И наклонились еще ниже.

Себастьян вжался в подушки…

— Скажите, чего вы еще боитесь…

В выпуклых белесых глазах его высочества ненаследный князь увидел решимость.

— Крысюков. Пауков. Про пауков я вроде говорила… и ящерок. Змей. Темноты. И когда сзади орут…

— Клянусь, я сзади орать не стану…

— Колдовок боюсь… у нас в городе жила одна старуха, натуральная колдовка! С носом кривым. И на глазу бельмо… вот ежели бельмо на правом, то это еще ничего…

Его высочество, выдохнув:

— Да…

…склонились еще ниже… а подушки сделались плотными, и сколь Себастьян ни старался, сколь ни ерзал, отодвинуться не вышло.

— Я… вас очень внимательно слушаю…

…еще ниже, носом носа касаясь. И от этакой интимности прямо кулаки зачесались. Себастьян их на всякий случай под одеяло спрятал.

— Да… нечего слушать… я уже все…

Матеуш вытянул губы трубочкой и попытался-таки поцеловать…

…Себастьян взвыл, вскакивая…

…но его высочество взвыли еще громче и отпрянули, прижимая к губам руки…

— Фто это было? — спросил он отнюдь не любезным тоном.

— Дядечка… п-подарил… — Себастьян прижался к стене, не спуская взгляда с королевича.

Тот же медленно, недоверчиво ощупывал распухшие губы, которые медленно наливались нездоровым багрянцем.

…вот спасибо, Аврелий Яковлевич, за заботу, только предупредить мог бы!

— К-кулончик, — слегка заикаясь, Себастьян вытащил из-под длинной рубашки вышеупомянутый кулончик, — н-на всякий случай.

Матеуш издал долгий, протяжный звук, от которого Себастьяново сердце оборвалось.

— Чтоб не с-соблазнил никто… д-до свадьбы.

Его высочество, продолжая ощупывать губы, кивнули.

До свадьбы, значит.

Он не был зол, скорее несколько раздражен и удивлен; но удивление это в новообретенной жизни, которая продолжалась, несмотря на люстру, было чем-то вполне себе естественным.

А Матеушу казалось, что он разучился удивляться.

…и смеяться… тем паче если над собой… а ведь и вправду смешно… соблазнитель… губы онемели, распухли и цвета стали уже не красного — пурпурного.

Королевского весьма.

И он, тряхнув головой — жест этот никак не увязывался с венценосным образом, а потому вытравливался воспитателями с особым тщанием, как и привычка грызть ногти, — рассмеялся. Громко.

Неприлично.

И долго. Гортанный некрасивый смех его, который многочисленным гувернерам так и не удалось облагородить, был слышен далеко за пределами комнаты. Но Матеушу впервые было наплевать.

Он живой.

И жизнь прекрасна, даже когда губы на пол-лица расползлись. Тиана же, опустившись на шелка и кружево, вцепилась в одеяло, натянула по самый нос и из-за этой ненадежной преграды внимательно наблюдала за королем.

— А… а шоколад очень вкусный, — сказала она, когда Матеуш отсмеялся. — К губам надо медень прижать. Меня как-то пчела укусила… у дядечки ульи стоят, медок собственный дюже хороший, но пчелы злющие, что выдры! И я пейзажу писала, а она как подлетит! Как в губу вцепится! Та и распухла… вот мне стряпуха подсказала медня приложить, чтоб спухлость прошла… и прошла…

Звенел голосок панночки Белопольской, которая, конечно, не особо умна, но прелесть что за дурочка… и птицы за окошком пели…

…и розами пахло.

И лето горело во всей его летней красе…

Как бы там ни было, но Цветочный павильон его высочество покинули пусть и с распухшими губами, но в настроении великолепнейшем.

До свадьбы, значит?

Будет ей свадьба… вот сразу после конкурса и будет…

…терпение не относилось к достоинствам Матеуша.

ГЛАВА 4,

где повествуется о родственной любви, которая в иных обстоятельствах мало от ненависти отличается

Боги даруют нам родственников; друзей, слава богу, мы выбираем сами.

Из откровений Себастьяна Вевельского, сделанных им в минуты душевного подъема

Лихо вернулся за полночь.

И ни слова не сказал, но сгреб Евдокию, уткнулся холодным носом в шею, да так и замер. Стоял мокрый, взъерошенный… и пахло от него вином.

— Лихо…

— Все хорошо. — Он все же заговорил. — Все хорошо, Ева… он к тебе больше и близко не подойдет…

— Не подойдет, — согласилась она просто потому, что сейчас чувствовала: надо было соглашаться.

И пряди мокрые разбирать. И рубашку стянуть, которая прилипла к коже, а кожа эта побелела… придумал тоже — среди ночи купаться… или топиться?

— Не подойдет…

— Конечно, а если подойдет, то я его… канделябром, — сказала и не выдержала, рассмеялась. — Я подумала, что насмерть… представляешь, если бы и вправду насмерть? Не то чтобы сильно жаль, но ведь судили бы… и на виселицу.

— Женщин не вешают.

— Тогда что?

— За непредумышленное убийство? — Лихо переспросил и нахмурился, словно и вправду раздумывая, что грозило бы Евдокии, окажись голова старшего актора не такой прочной. — Сослали бы в приграничье, на поселение…

— Ну приграничье всяк лучше плахи.

Он не злился. И не собирался Евдокию обвинять. И конечно, она-то ни в чем не виновата, но… неприятно.

— Я бы не позволил тебя обидеть…

А глаза уже не синие, желтизной отливают волчьей… не глаза — злотни новенькой чеканки.

— Лихо…

— Все хорошо, — повторил он, улыбаясь какой-то на редкость беспомощной растерянною улыбкой. — На самом деле все хорошо…

Ложь.

Но не в том, что случилось недавно, потому как происшествие это было несуразицей, глупостью, и Лихо понимает, иначе не пришел бы.

Позволил себя уложить.

И Евдокия рядом легла, голову на плече пристроила.

— Рассказывай, — велела, хотя и не думала, что он подчинится.

Но Лихо, коснувшись губами макушки, заговорил:

— Мы с Себастьяном ладили. С остальными сложно… нет, я люблю всех своих братьев и сестер тоже, но… с ними было не так. Велеслав вечно жаловался… Яцек — чуть что, так и в слезы… прочие — вообще малышня… а Бес — он веселый…

— Погоди. — Евдокия отстранилась. — Он твой… брат?

— Старший, — кивнул Лихослав.

— То есть ты… князь Вевельский?

— Буду когда-нибудь. Ну да, а что?

— Ничего.

Но локтем в бок толкнула, вымещая раздражение.

И ведь умом-то понимает, что Лихослав не виноват в прошлых бедах, даже не Евдокииных, а семейства ее, но все одно обидно.

Князь.

Вевельский… так это получается, что потом, после свадьбы, сама Евдокия княгиней станет? Мысль эта показалась ей столь нелепой, смешной, что Евдокия фыркнула.

Какая из нее княгиня?

Недоразумение одно.

— Не волнуйся, этот титул… ерунда одна… — Лихо перевернулся на бок и, в глаза заглянув, тихо добавил: — Если он вообще мне достанется… по праву он должен Себастьяну принадлежать. Но отец решил, что… он не любит странностей. А Бес всегда был странным… я-то многого не помню по малолетству, зато вот понимаю распрекрасно, что если отец про меня дознается, что я…

— Волкодлак.

— Да. — Он потерся щекой о ладонь. — Он вполне способен еще один отказ написать.

— Как?!

— Обыкновенно. В Статуте имеется пункт о чистоте крови, а моя теперь, сама понимаешь… — и замолчал, напрягся вновь, разве что не скалится.

Вот бестолковый.

— Поэтому если ты решишь, что…

— Сбежать вздумал? — Евдокия дернула за жесткую прядь.

— Я?

— Ты! Все вы, как девицу в постель уложить надобно, золотые горы словесами сыплете, а как в храм идти, разом десять причин находится… то он не князь, то волкодлак… нет уж, дорогой, раз обещался…

— Обещался — женюсь. Ева…

— Что?

— Ничего. — Высвободив ее руку, Лихо прикусил пальцы. — Ты и вправду не боишься?

— Того, что тебя титула лишат?

— И этого тоже…

— Этого — точно не боюсь. — Нужен Евдокии княжий титул, примерно как козе телескоп.

— А того, что я… вдруг они ошиблись? И крови хватит, чтобы обернуться…

…а вот этого он сам боялся.

— Лихо, скажи, если бы был хоть малый шанс на то, что ты волкодлаком станешь, тебя бы выпустили оттуда? — Она спрашивала, в глаза глядя.

Дрогнул.

Отвернулся и ответил:

— Нет.

— Дай угадаю, свои бы и прибили… а после прислали письмо, что, мол, погиб во славу короля и отечества?

— Да.

— Но ты живой и здесь.

— Живой и здесь, — повторил он, точно сам себе до конца не веря.

— И значит, не бывать тебе полноценным волкодлаком.

Поцеловала в холодную щеку.

— А если и так, — сдаваться этот упрямец не был намерен, — хватит и того, что скажут, если вдруг выплывет… рано или поздно, но выплывет… скандал случится…

— Напугал.

— Нас перестанут принимать в свете…

— Меня и до того не принимали.

— Ты упрямая.

— Я, между прочим, замуж в кои-то веки собралась, а ты мне тут чинишь препятствия. — Евдокия легла на живот, так сподручней было его разглядывать. — Волкодлак и… волкодлак… зато если с волчьей кровью, то однолюб… сам говорил…

— Когда?

— В поезде!

— Так мало ли что я там говорил! Переволновался, вот и нес всякое…

Улыбается. И улыбка — вполне себе человеческая, а что клыки слегка выглядывают, так это на луну.

— С чего это ты там переволновался?

— А не помнишь? Ты меня крендель украсть заставила!

— Я заставила?!

— Ты. — Лихо щелкнул по носу. — Прямо-таки потребовала… мол, не принесешь крендель, не будет разговора…

Врет, не так все было! Но возмутиться Евдокии не дали.

— Ева… значит, не передумаешь?

— А тебе хочется, чтобы я передумала?

— Нет, я… боюсь, что ты передумаешь.

— Не бойся. Не передумаю. Ты на мне женишься. И мы будем жить долго и счастливо… а если вдруг слухи пойдут, то и леший с ними. Уедем из Познаньска… в Краковель, у маменьки там дом… но мы лучше свой купим, где-нибудь за околицей, чтоб любопытных поменьше. С подвалом и цепью…

— Зачем?

— Тебя сажать стану, ну если вдруг на полную луну выть вздумаешь. А шерсть и вычесывать можно… я слышала, что собачья шерсть очень теплая, из нее еще пояса вяжут, от ревматизму.

— Жестокая!

— Практичная. Представь, какой прибыток! Тебе-то ничего и делать не надо, сам порастешь…

Он не выдержал, рассмеялся, должно быть представивши, как сидит на цепи, а Евдокия с крупным овечьим гребнем шерсть дерет, приговаривая, что та нынешней луной особо длинная и хорошо блестит…

— Опять же на охоту тебя выпускать можно будет…

Смеялся тихо, но на душе от смеха его становилось радостно.

— Практичная… как есть практичная… — Лихо прижал к себе. — Замечательная…

Успокоился.

И лежал, разглядывая потолок, молчал, но молчание в кои-то веки было не тягостным. Евдокия не мешала, она сама пыталась представить будущую их жизнь, настоящую…

Какую?

Какую-нибудь, хорошо бы счастливую… имеет же она, Евдокия, право на счастье? Княгини из нее не выйдет, это точно… и что скажет Тадеуш Вевельский о такой невесте? Не обрадуется… или напротив? Дела-то семейные, Лихо сам признался, идут плохо; а за Евдокией деньги стоят… и значит, примут. Деньги точно примут, а вот ее…

…если подумать, то купеческая кровь в чем-то сродни волкодлачьей. Вреда-то от нее нет, а стыдно… нет, прочь такие мысли.

Лихо не позволит обидеть.

Ему Евдокия верила.

— Мы виделись-то с большего летом… Беса в имении держали… он же лет до шестнадцати вовсе уродцем был.

Странно этакое представить.

— Горбатый и с хвостом, и еще характер его упертый, если чего решит, то сдохнет, а исполнит… но характер ладно, а вот хвост его отцу поперек горла был. Ну и остальные… они на отца смотрели… нет, не подумай, что он плохой. Обыкновенный человек. Боится непонятного. В общем, с Бесом оно понятно, а из меня князя делали.

— Это как? — поинтересовалась Евдокия.

— Обыкновенно. Учеба… манеры… и манеры важнее учебы… чтоб держаться умел, отца не опозорил. Он страшно боится позора… и скандалов жуть до чего не любит.

Лихо провел ладонью по спине, не то ее успокаивая, не то сам успокаиваясь.

— Он думал, что Бес до конца своих дней будет в поместье сидеть. Нет, смерти не желал, но… чтобы на люди не показывался, не напоминал о своем…

— Уродстве?

— Да. А он взял и сбежал. В полицию пошел… князья Вевельские никогда в полиции не служили. Армия — дело другое, армия — она изначально для благородных. А вот мошенников ловить, отребье всякое… отец тогда кричал так, что покраснел весь. Требовал, чтобы контракт разорвали…

— Не получилось?

…не получилось.

И давно все было, а надо же, Лихо все распрекрасно помнит. И отцовский бас, от которого, казалось, стекла дрожали, и сами эти стекла, серые, затянутые рябью дождя, словно рыбьей чешуей облепленные. И старый вяз за ними, на который он, Лихо, пялился, когда становилось вовсе невмоготу…

Как сейчас.

Сидел над книгой, читал, а что читал…

…помнит и сухое лицо очередного гувернера, которые менялись так часто, что Лихо давно уже перестал воспринимать их как людей.

Функция.

Из тех, которыми полна тетрадь по арифметике. Функции не даются, и с латынью у него неладно, да и, кажется, со всем, помимо фехтования и верховой езды. Вот лошадей Лихо любит.

А лошади — его.

И в тот день он думает лишь о том, что из-за дождя прогулку, скорее всего, отменят… а отец все орал… кажется, на мать.

— Не отвлекайтесь, — сказала функция-гувернер, стукнув указкой по столу.

Он бы и рад, но… тоска…

…а скандал все длится и длится… и когда гувернер все-таки уходит — он исчезает как-то незаметно, растворяясь в огромном и раздражающе пустом доме… Лихо запрещено выходить из классной комнаты. У него есть задание, которое он должен сделать; но арифметика с геометрией в голову упорно не лезут; и он выбирается из-за стола, снимает жесткие ботинки и на цыпочках крадется к двери.

Подслушивать нехорошо, недостойно князя, но Лихо уже устал пытаться быть достойным, все равно ведь не получится… и любопытно.

Он обманывает старые скрипучие петли, и дверь отворяется почти беззвучно, выпуская голоса.

— …это все ты! — Отец уже хрипит.

Он расхаживает по гостиной с газетой, которую держит в кулаке, и кулаком потрясает. А матушка неподвижна. Отвернулась, будто бы разглядывает цветочную композицию. Лихо не видят.

— Ты его распустила! Потакала во всем! И что теперь?

— Ничего стгашного, догогой. — Тон матушки спокоен, но спокойствие это обманчивое, Лихо видит, что она зла, но не способен понять, на кого. — В конце концов, может, Себастьян отыскал свое пгизвание.

— Ловить шпану по подворотням?!

— Кто-то должен делать и это.

— Кто-то пусть и делает! Но мой сын не будет…

— Твой сын уже это делает. — Матушка позволила себе улыбнуться и произнесла мягко, успокаивая: — В честном тгуде нет ничего позогного.

Зря она это сказала.

Отец побагровел.

Захрипел. И, скомкав газету, швырнул в маменьку. К счастью, не попал.

— Это… это ты его подбила! Мой сын позорит родовое имя!

— Тем, что желает служить?

— В полиции! — взвыл отец. — Служить в полиции! Под началом какого-то… да мои предки…

— Думаю, отнеслись бы к ситуации с пониманием.

— Ты… ты ему потакала… во всем… ты… я…

— Успокойся, догогой. Ты дугно выглядишь. В твоем возгасте подобные волнения чгеваты. — Матушка подошла к низкому столику и, плеснув в бокал виски, подала отцу. — Выпей.

Бокал полетел в стену.

А Лихо вцепился в ручку, не зная, как быть — войти или…

— Ты… ты думаешь, что отомстила?

— Помилуй, догогой, газве у меня есть пгичины для мести? — Как показалось, матушка произнесла это с насмешкой, которую услышал не только Лихослав.

— Я тебя… — Отец рванул воротничок рубашки, и серебряные пуговицы дождем посыпались на пол. — Я тебя в монастырь отправлю… за твои шашни…

— Боюсь, сейчас не те вгемена, догогой, — тем же спокойным, слегка насмешливым тоном отвечала матушка. — Ты, конечно, можешь подать на меня в суд… но сомневаюсь, что пгилюдное газбигательство пойдет на пользу князьям Вевельским. Не говогя уже о том, что и мне найдется чего сказать…

Она обошла отца, двигаясь с обычной своей неторопливостью, и Лихо едва-едва успел отступить.

— Я была с тобой тегпелива, Тадеуш, — произнесла княгиня Вевельская, остановившись у двери. — Но ты долго испытывал мое тегпение. Не заставляй меня вспоминать о… нашем бгачном контгакте. Помнится, там есть пункт о том, что в случае газвода я могу тгебовать возвгащения пгиданого.

— Третьей части, — глухо уточнил отец.

— Тгетьей части… мне хватит и этого. А вот хватит ли у тебя сгедств, догогой, чтобы отдать мне эту тгетью часть?

Отец молчал. И матушка, мягко улыбнувшись, произнесла:

— Не будем ссогиться по пустякам… хотя бы гади детей…

…наверное, ей следовало инициировать развод раньше, тогда, глядишь, и сумела бы получить хоть что-то из остатков приданого.

А она ждала.

Ради детей.

Ради эфемерных приличий, которые когда-то и для Лихослава имели значение, а теперь вот самому смешно.

Женщина, от которой остро, притягательно пахло свежим хлебом, лежала рядом и слушала. Она была живой и горячей и по праву принадлежала Лихо, но он все одно трогал ее, убеждаясь, что не мерещится. И петля под сердцем таяла, не та, колдовская, по дури прихваченная, а другая, о существовании которой Лихо и не подозревал.

— Потом-то решили, что, раз контракт разорвать нельзя, надобно пользоваться… дескать, князь и простым людям служит… Бесу это не по нраву было, но тут особо ничего не сделаешь. Пишут. Славят. А уж после той истории с познаньским душегубцем… он второй год служил… женщин стали находить убитых. И не просто там… он их душил, но не до смерти, а потом, придушенных, резал… мы тогда с Бесом стали часто видеться. Он квартиру снял. Я при казармах…

И, видя недоумение, пояснил:

— После Бесова побега спровадили, чтоб, значит, был под присмотром. К слову, мне там нравилось…

Евдокия фыркнула, кажется, не верила. А зря.

И вправду нравилось. Никаких тебе гувернеров, арифметики или латыни. Иная, взрослая, казавшаяся до того запретной жизнь.

— Ну да к истории с душегубцем про Беса не то чтобы забыли вовсе, скорее уж привыкли. Ничего серьезного не поручали, берегли, чтоб ненароком чего… не уберегли. Он же не дураком был, понимал все… ну что сидеть ему в управлении на бумажной работе. А тут такое… вот он сам и влез. И я с ним…

— Ты?

— Я… говорю ж, Бес не дурак. И не самоубийца. Вот и попросил подстраховать.

— А ты согласился, — мрачно заметила Евдокия.

— А я согласился… я рад был. Это ж приключение! Настоящее! К тому времени успел заскучать. Королевская гвардия — это… паркетные войска. Тоска смертная. Пара сотен родовитых бездельников делают вид, что служат… нет, они и служат, конечно, но все же служба эта такая, что поневоле взвоешь… поначалу только весело, а потом одно и то же: карты, бабы, сплетни.

— Бабы, значит. — Евдокия щелкнула по носу.

— Это давно было! И вообще, я в отставке!

— Это хорошо…

— Что давно?

— Что в отставке. — Теплая ладонь прижалась к груди.

…а вдруг да и вправду истает проклятие?

Сказка. Но нынешней ночью ущербной луны, как никогда прежде, хочется верить в сказки. И живой запах его, Лихослава, женщины — чем не подтверждение?

— Он раздобыл амулет, который глаза отводит… для меня, конечно… потом выяснилось, что душегубец ведьмаком был… необученным, но сильным… его сила, выхода не нашедшая, с ума и свела… он меня видел, только всерьез не принял. Решил, что поклонник… не угроза. Да и то верно, шестнадцать лет с хвостом, какая угроза… это я сам себе казался грозным…

— Ага, как щеня на подворье.

— Точно, щеня… два щенка, вообразившие, что обманут всех. Себастьян вычислил, с кого все началось… первая жертва… цветочница. Он ее за два года до того зарезал… дело списали на ограбление, да только тело покромсали, а серьги не тронули… там еще что-то было, он мне объяснял, только я уже не помню. Бесу бы доложить, дальше бы потянули за эту ниточку, глядишь, и вышли бы на ее ухажера, которому девица от ворот поворот дала. Он и сам-то на него вышел. Медикус-недоучка… таксидермист… от него, помнится, скипидаром крепко воняло. Доказательств не было.

Лихослав провел когтями по щеке своей женщины.

Когти были твердыми и не исчезали… прежде-то если и появлялись, то на полную луну, и под перчатками незаметно было… подумаешь, стал немного неуклюжим, с кем не бывает…

…и верно, знай полковой ведьмак, что когти станут появляться задолго до полнолуния…

…и что Лихо слышит сам шепот луны: ласковый, женский… призрачный, но все же явный, столь явный, что перебить его можно лишь словами, вот и выплетает он историю из прошлого, чтобы от настоящего спрятаться.

Не отпустили бы.

Верно сказала Евдокия: свои бы и… и правильно, Лихо видел, как оно бывает, когда человек нелюдью становится. И страшно. Не за себя, за нее, мягкую и доверчивую, сладко пахнущую свежим хлебом и еще солнцем, от которого ныне в глазах рябит…

…и Аврелию Яковлевичу Лихо верит.

…нет, если бы имелась хоть крошечная вероятность того, что Лихо опасен, не выпустили бы…

— Вот Бес и решил… в платье вырядился… заказал точь-в-точь такое, как на той цветочнице было… и лицо ее надел… и вышел, прогулялся по улице… в кофейню завернул… мы посидели, а потом он вроде бы как к парку направился, а я отстал.

И снова память очнулась.

Вечер.

Близость осени, которая ощущается дымом на языке, терпкий сладковатый вкус. Лиловая дымка, еще не туман, но предвкушение оного. И узенький серп престарелого месяца, который вот-вот исчезнет, чтобы переродиться. Солнце наливается закатной краснотой.

Фонари уже горят.

И городовой долго глядит вслед панночке, которой вздумалось выйти на прогулку в этакий час, то к свистку тянется, то отпускает, неспособный решение принять. И Лихо не по себе от того, что этот деловитый человек способен порушить весь их такой замечательный план.

Но городовой остается позади.

И парк встречает тишиной, осеннею прохладцей.

Дорожки. И пруд с жирными утками и жирными же голубями, что бродят по берегу, выискивая хлебные крошки… старый фонтан… клены, на листве которых уже проклюнулся багрянец…

Девица в легком, фисташкового оттенку платье.

Шляпка.

Ленты… ветерок играет с ними, и Лихо удивляется тому, что неужели вот эта темноволосая девица — и вправду его родной брат? Если б не видел, как Себастьян менялся, не поверил бы.

Видел.

И сейчас смотрел, да только все равно пропустил момент, когда возле девицы появилась фигура в сером плаще, полы которого взметнулись крыльями, на мгновение закрывая девицу от Лихославова взгляда.

— Мы не знали, что он ведьмак… он и сам не знал… у него случались выбросы силы, когда убивал… и перед убийством. В моменты очень сильных эмоций. Аврелий Яковлевич так сказал. И еще сказал, что этот… силы своей боялся. Он был из староверов… строгого воспитания, понимаешь? Из тех, которые полагают, что любая сила — от Хельма.

В темноте и глаза ее темны, не зеркала души — озера…

…серые озера воды на бело-сизых полях мха. Бездонные, беспокойные, так и манят подойти к самому краю, заглянуть…

…ложь, эта вода не дает отражений, сколько ни вглядывайся, а если вдруг увидишь, то значит, что Серые земли в душу проросли и оттуда их не выкорчевать, как ни пытайся.

— Он и убил-то, потому что сила проснулась… влюбился… а она не ответила взаимностью, зато сила выплеснулась… и решил, будто его прокляли… убил, чтобы проклятие снять.

Серые крылья сминают воздух, и он идет волной, которую Лихослав видит.

Но и только.

Он не способен уйти с дороги волны, как неспособен кричать… и замирает, принимая удар. Как-то очень громко, отчетливо хрустят кости, и кровь выплескивается из горла на траву… и запах ее, и еще кислый — рвоты, мешают потерять сознание.

А полотняные крылья плаща обнимают девушку в зеленом платье… и, кажется, Лихослав все-таки кричит, только крик оборачивается клекотом, точно это не душегубец, а он, Лихо, в птицу превращается…

— Нас спасло, что тот городовой все-таки сообщил патрулю… и я захватил тревожный амулет… не помню, правда, как активировал…

Ее руки успокаивают, хотя память уже не причиняет боли.

Она, эта память, на редкость послушна. И ныне прорастает серыми стенами госпиталя святой Аурелии… серые стены и солнечные зайчики. Узкое окно с широким подоконником, на который садятся голуби, толкаются, курлычут. И шелест птичьих крыл выводит из полусна.

Ненадолго.

Надолго нельзя, но когда Лихослав открывает глаза, то видит и окно с голубями, и стену… солнечные зайчики постепенно переползают к двери, и с ними уходит тепло.

Лихо знобит.

— Это у вас, любезный мой друг, от потери крови, — говорит медикус и пощипывает себя за усы.

Хорошие усы. Длинные.

— И последствия удара сказываются… чудо, что вы живы.

Чудо. Наверное. И Лихо хочет узнать про брата, но говорить не получается, в горле — то же клекотание, но доктор понимает:

— А брат ваш жив… герой…

Он приносит газеты, пусть и не свежие, но вкусно пахнущие бумагой и чьими-то руками, которые этих газет касались, апельсинами, травой… Лихо прежде не знал, что от запахов может быть так хорошо. И от слов. Ему читает сиделка, которую приставили, потому как он, Лихо, должен лежать неподвижно. У него кости сломаны, порваны мышцы и вообще в кишках дыра. Лихо ее не видит, но в отличие от нынешнего проклятия чувствует распрекрасно.

Ему стыдно и за дыру, и за то, что зарастает она медленно, несмотря на все усилия целителей, которые стараются, но…

…приходится лежать.

День за днем.

Сиделка читает, а еще моет и судно подает, и Лихо никак не способен привыкнуть к этой процедуре, которая, пожалуй, более мучительна, чем ежедневные визиты ведьмака.

Аврелий Яковлевич, душевно матерясь, выкручивает кости, сращивая разломы. И больно… неимоверно больно, но лучше боль, чем обжигающий стыд, что он…

…статьи слушает.

Интересно.

И рад, что Себастьян быстро на поправку пошел.

Он герой… все об этом пишут…

— Погоди, — Евдокия дернула за волосы, — получается, что твой братец, который тебя в эту авантюру втянул, стал героем?

— Он ведь поймал душегубца, а победителей не судят…

…особенно когда победители нужны, дабы поднять престиж полиции. Про это рассказал Бес, который тогда еще немного стеснялся этой новообретенной славы и героем себя вовсе не чувствовал.

— А ты?

— А что я? Я ведь только рядом стоял…

Евдокия не согласна. И хмурится…

— Мне эта слава героическая без надобности была… а вот Бес — дело другое… он ведь тоже долго считал себя уродом… а тут вдруг — не урод, но герой. Его к награде представили… и его величество вручали. Отец на вручение явился, гордый был…

Об этом Лихо рассказали, сам он на вручение не попал.

…из госпиталя выпустили зимой, и Лихослав спускался по ступенькам медленно, осторожно. Он знал, что здоров, но собственному телу не верил. Кости по-прежнему хрустальными казались, чуть тронь — и рассыплются.

…отец прислал записку, что занят.

Разочарован.

Он так и сказал в тот единственный раз, когда появился в палате. Лихо не спал, но притворился спящим, потому что было стыдно смотреть отцу в глаза. А тот долго стоял на пороге, разглядывая Лихослава, морщился, думал о чем-то…

— Он полностью поправится? — спросил у доктора, который был тут же и наверняка знал, что Лихо не спит, но выдавать не стал.

— Да.

— Вы уверены?

— Более чем. Угроза для жизни миновала. Организм молодой, но требуется время…

Отец все-таки подошел к кровати, он ступал медленно, и старый больничный пол поскрипывал под его весом. Он встал, заслонив и окно, и стену с солнечными зайчиками.

Смотрел.

Потом вздохнул и сказал:

— Я очень разочарован…

…и странно было думать, что к выписке он появится. А матушку Лихослав сам попросил не приходить…

…сослуживцы исчезли, наверное, поверили, что в полк Лихо больше не вернется.

И как-то так получилось, что он стоял один на обледеневших ступенях, не решаясь сделать шаг. Ступеней десяток, а дворник только-только начал лед скалывать…

— И чего встал столбом, — спросил кто-то, набрасывая на плечи теплый плащ. — Сам пойдешь или на руки взять?

— Только попробуй.

Плащ пришелся кстати. Почему-то про теплую одежду Лихо не подумал.

— Перчатки надень. — Себастьян протянул собственные, толстые и на меху.

Спускаться не помогал, но держался сзади, и как-то легче становилось от понимания, что он — рядом. Заговорил только в коляске, которая ждала у входа.

— Прости.

— За что? — Лихослав сидел нахохлившись. Мерз. Он как-то привык к теплу и покою госпиталя, и даже когда ему разрешили выходить в маленький садик, покидал палату неохотно.

Страшно было.

Кому признаться… страх хуже стыда. И только в палате среди серых стен, единственным украшением которых был Вотанов крест, он чувствовал себя спокойно.

В саду же вспоминал клены.

И сумерки.

И серую фигуру в плаще… все казалось — взметнутся руки, сминая воздух. И будет больно.

— За все. — Себастьян перестал улыбаться.

— Ерунда…

…он ведь приходил, и часто.

Приносил книги, убирал газеты, точно и вправду стыдился того, что в них писали. Читал. Рассказывал что-то, почему-то Лихославу было невероятно сложно следить за этими его рассказами, он терялся в словах.

И не отвечал.

Апельсины принимал. И яблоки, круглые, с полупрозрачной тонкой кожурой, такие только в имении и росли, и, значит, Бес за ними в поместье ездил.

О яблоках рассказывать было легко и еще о том, что Бес помогал с перевязками, и когда Лихо разрешили садиться, сажал, потому что у самого Лихослава духу не хватало… и заставлял на ноги встать.

Ходить не учил, но…

Ему не за что было просить прощения.

— Я тебя в это дерьмо втянул, — сказал Бес, поднимая воротник плаща, — и я виноват, что…

Он и сам получил.

Лихо знал.

Удавка. И удар ножом, и клинок мало не дошел до сердца, и если так, то выжил Бес исключительно ввиду врожденной выносливости.

А может, просто чудом.

— Отец приходил. — Бес помог выбраться из коляски.

Привез не домой, а на свою квартирку, и обстоятельству этому Лихо был рад. Домой не хотелось совершенно.

— Зачем?

Лихо с плащом сам справился и с перчатками и выдохнул с облегчением немалым: в четырех стенах он чувствовал себя много спокойней.

— Поговорить. Садись. Чай? Кофе? Пироги?

— Чай. И пироги. С чем?

— А кто ж его знает… с чем попадется.

Попался с кислой капустой, что было в общем-то неплохо.

— Предложил мне титул. — Себастьян есть не стал, выглядел он… раздраженным? — Заявил, что был не прав тогда… и что ты вряд ли оправишься… и если так, то он в своем праве признать тебя недостойным наследником.

Наверное, этого следовало бы ожидать, но все равно было больно. Себастьян же, вылив чай в горшок с фикусом — судя по печальному виду и обвисшим листьям, растение чаевничало неоднократно, — плеснул в кружку виски.

— Я послал его лесом… ну не лесом, но послал.

— Почему?

Отойди титул к Себастьяну, разве это не было бы справедливо? По праву рождения, по…

— Ты еще спрашиваешь? — Бес удивился. И удивление его было непритворным, к этому времени Лихо уже приноровился чувствовать братца.

Играть тот любил и умел, но… сейчас он не играл.

— Спрашиваю. — Лихо держал свою кружку обеими руками и остывающий чай нюхал настороженно, пытаясь в запахах травы найти… что?

Сам не знал.

— Лихо… ты и вправду думаешь, что мне этот титул нужен?

— Не только титул, но и…

— Что? Земли? Сколько тех земель осталось? Майорат и кое-какие огрызки? Семейное имение? Ну да, ностальгия меня порой мучит, но не настолько же!

Он осушил кружку одним глотком.

— Да и не в том дело, а… я не хочу становиться князем, Лихо.

— Почему?

— Заладил как попугай… почему, почему… потому. Мне нравится моя жизнь. Титул — это… это только на визитных карточках красиво. В остальном… обязательства и снова обязательства… и еще… и нужно будет думать, как не просадить остатки хельмовых земель… и имение содержать, а я не представляю, за кой ляд я его содержать стану… разбираться с арендаторами… в Совете опять же… нет, туда папаша нас до последнего не пустит. Он же, пока в Совете торчит, считает себя очень важным… вершитель судеб.

— Ты на него злишься?

— Злюсь. Еще как злюсь, Лихо. И не понимаю…

— Чего?

— Почему ты не злишься. — Бес швырнул кружку в стену, а когда квартирная хозяйка выглянула, лишь руками развел, мол, само собой получилось.

Она же лишь головой покачала да поинтересовалась, не принести ли свежего чаю…

— Удивительная женщина, — сказал Бес, когда она вышла. — Невероятно крепкая нервная система… я бы себя давно уже убил. Я злюсь не из-за себя. Я ж говорю, этакая жизнь не по мне… вот в управлении интересно, правда, Евстафий Елисеевич ругался жутко, но теперь уже не посмеет на бумагах держать. Я ж лицо познаньской полиции.

Лихо, окинув братца свежим взглядом, лицо оценил.

Наглое.

Неосторожно познаньская полиция подошла к выбору нового образа…

— А вот с тобой он права не имел поступать так! — Чешуйчатый хвост щелкнул по столику, расколов блюдце.

— Имел.

— Нет. — Себастьян сложил осколки на поднос. — Я ему так и сказал…

— А он?

— Стал говорить, что просто хочет исправить давнюю ошибку. И что, получив титул, я сделаю хорошую партию… он мне и невесту подыскал. С пятью миллионами приданого… влюбилась, дура…

— Потому что влюбилась?

— Ага… не в меня, в портрет… но ты, Лихо, не отвлекайся. Да пребудут боги с этою дурой… я так папаше и сказал. Ему ведь не ты и не я нужны… ему эти пять миллионов покоя не давали…

Все сказанное до отвращения походило на правду.

— Я не позволю продать себя… и тебя тоже.

Только слабо верилось, что отец просто так отступит.

…запах того чая остался в прошлом и слабость предательская, когда казалось, что обида вот-вот выплеснется криком или того хуже — слезами…

В настоящем была женщина, которая слушала. И, наверное, умела слушать, если хотелось говорить. И даже становилось не по себе от мысли, что он, Лихо, не успеет рассказать.

— Бес… он вовсе не такой, каким кажется. — Легко шептать, касаясь губами мягких волос. — Знаю, что порой он похож на…

— Идиота.

— Легкомысленного человека, — поправил Лихослав. — Но это — наносное… отец не отступился бы сам, но Бес пригрозил, что даст эксклюзивное интервью… расскажет подробно и о своем детстве, и о том… как ему не хватало отцовской любви. В этой своей манере, которая не то шутка, не то… он бы не побоялся ославить отца на все королевство…

— И правильно бы сделал. — Евдокия коснулась щеки.

Щетина.

И колется, наверное… и до полной луны не сойдет, но и вырасти не вырастет. Лихо пробовал бороду отращивать, так ведь не росла…

…заговоренная.

Проклятый.

— В общем-то следующие несколько месяцев я жил у него. В казарму возвращаться было рано, меня б не допустили. Вовсе намекали, что надо бы в отставку подать… по состоянию здоровья.

— Ты не подал.

— Подал бы… Бес не позволил, сказал, что сначала он меня в седло посадит, а потом уж я буду решать: позволяет мне здоровье служить или нет. И посадил. Не только.

Эти воспоминания — с острым запахом шоколада, до которого Себастьянова квартирная хозяйка весьма охоча. С длинными зимними вечерами в лиловых тонах и прогулками.

Прогулки Лихо ненавидит.

Ему страшно. И стыдно за страх.

Он пытается найти причину, чтобы не выходить из дома, и Бес всякий раз выслушивает, кивает и бросает короткое:

— Идем.

Идти приходится.

По улице, мимо людей, стараясь не пялиться на них, не высматривать среди гуляющих фигуру в сером плаще… тот мертв, но есть же другие…

…по парку, той самой дорожке, которая…

…под снегом или дождем, не важно. И Бес рядом, идет, рассказывает очередную свою безумную историю, которая наверняка наполовину выдумана, но Лихо слушает.

Это отвлекает.

— Так получилось, что за эти месяцы Бес стал самым близким мне человеком. К концу весны я вернулся на службу… в общем-то дальше у каждого своя жизнь. Но мы все равно виделись часто… я служил… он тоже… про его подвиги часто писали, правда, редко, чтобы правду… от той истории с бандой Соловейчика у него еще шрам остался… а крышевецкие аферисты едва не утопили… его и отравить пытались, и проклинали…

— А он все живет и живет… пар-р-разит…

— Это да. — Лихо не удержался от улыбки. — Живет и живет… и пусть живет. Он мой брат, и… и он никогда не хотел причинять мне боль. Специально. У него порой странные методы, но…

— Ты уехал на границу не только потому, что нужны были деньги?

— Да.

Наверное, это правильно, когда кто-то знает про Лихо едва ли не столько же, сколько он сам.

— Я долго с отцом не разговаривал. Хотя нет, просто не искал встречи, как и он со мной. Вооруженный нейтралитет. Он знал, что Бес рассказал мне о… том предложении. А я знал, что он знает, и… как-то вот неловко было. Чувствовал себя виноватым, хотя вроде и причин не было. Но все равно…

Он замолчал, прислушиваясь к темноте, которая смотрела на Лихо пустыми глазами призраков. Он чувствовал их, бестелесных, незримых, рожденных пролитой в доме кровью, но пока еще бессильных.

Пока.

Еще.

Луна росла, а с ней росла и сила дома. И призраки, выглядывая из зеркал, подступали ближе… крались, чтобы остановиться у самой постели. Они видели Лихо иным…

…и не его, но тварь, которая засела в нем.

Боялись.

Пускай. И глухое рычание заставило призраков отступить.

— Все хорошо?

— Все хорошо, Ева…

Сам дом замирает, не готовый пока перечить страшному гостю, но готовый слушать его историю. Пускай…

— Отец сам появился. Пришел. Не просил прощения, но сказал, что за семейным ужином меня ждут. Я появился, думал, что они с мамой помирились, но нет… семейный ужин — это такое мероприятие… довольно тоскливое… сестры, братья… кроме Беса, он по-прежнему был вне рода, пусть отец старательно делал вид, что все замечательно… он приловчился вид делать. Зато были гости…

…девушка в белом платье.

Не только она, но Лихо видел лишь ее… чеканный профиль с курносым носиком и капризно выпяченной нижней губкой, которая показалась ему весьма очаровательной.

Бледный овал лица.

Брови вразлет и карие глаза, яркие, разума лишившие…

…а Бес сказал — приворот.

Противозаконно, но очень эффективно… легкая форма, чтобы интерес вызвать… вызвала… Лихо растерялся под взглядом ее. И помнится: смотрел, смотрел, неспособный насмотреться. Он и сейчас помнит кисейный туман ее наряда, флердоранж в темных волосах, локон на шее, саму эту шею беломраморную.

Помнит руку и топазовый браслет, казалось, чересчур массивный, тяжелый для хрупкого этого запястья. Помнит, как браслет почти соскальзывал с узкой ладошки, с пальцев чрезвычайно тонких… и тогда Христина вскидывала руку, и браслет падал уже к локтю, сминая кисейный рукав.

А Лихо смотрел, не находя слов, чтобы выразить восхищение…

— Она была купеческой дочерью…

— Прямо как я, — фыркнула Евдокия, локоть выставляя, точно отталкивая. — Тебя, Лихо, прямо тянет на купеческих дочерей…

— Грешен, каюсь… — Локоть он гладит, пальцами ощущая шершавую кожу. — Но не раскаиваюсь.

И от поцелуя она уворачивается.

Упрямая женщина.

Окольцованная…

— Ее отец сделал миллионы на соли… а Христина — единственная наследница.

— И вас решили свести.

— Точно, свести…

…тогда все казалось иным, солнечным, весенним. А ведь и вправду весна была, та самая, робкая, с ярким солнцем и лиловыми первоцветами, которые продавали по медню за пучок…

Весна и прогулки.

Парк.

Двуколка. Христина под кружевным зонтиком. Она бережет фарфоровую кожу, слишком нежную, чтобы прогулка длилась хоть сколько бы долго… ветер холодный. И Христина кутается в соболя.

Она молчит, и в этом молчании Лихо усматривает скрытый смысл.

Как и во взглядах.

В каждом ее движении, в самом ее существовании, так резко перевернувшем его жизнь.

…а Бес сказал, что так бывает. Приворот отступает, а душа, не желая расставаться с любовным дурманом, сама уже вспыхивает.

И он, Лихо, полыхнул.

Жил от встречи до встречи, а между ними становился нервозным, злым…

…дрался.

И это тоже естественно для приворота. Наверное, он, Бес, уже тогда понял, в чем дело, оттого и промолчал… и наверное, будь Христина иной, не стал бы вмешиваться…

Теперь легко гадать.

— Христина попросила познакомить ее с Бесом.

— И ты познакомил.

— Да, почему нет? Я не ревновал… странно, к остальным — да, даже к случайным знакомым. А к нему — нет. Это ж брат, и… я гордился, что он мой брат.

Евдокия хмыкнула, кажется, она-то гордости по поводу такого родства испытывать точно не будет.

— Я радовался, что они так легко нашли общий язык. Да, я хотел, чтобы Христина понравилась ему… и чтобы он Христине… большая дружная семья. Дурак?

— Еще какой. — Евдокия провела ладонью по спине, не то успокаивая, не то проверяя, не пробивается ли шерсть.

— Через неделю Бес прислал записку. Пригласил в гости… поговорить… я и появился… ну и увидел… их вдвоем увидел.

И теперь-то горло перехватывает от боли.

Чтобы унять ее, Лихо обнимает свою женщину, крепко, до хруста в костях, а она терпит, гладит щеки. Успокаивает.

— Поначалу думал, что с ума сойду… мне она нужна была… а Бес про приворот… про то, что эта нужность — неестественного свойства, и просто отец в очередной раз решил семейные дела за чужой счет поправить… за мой, значит… а я ему нос разбил.

— Сильно?

— Сильно.

— И полегчало?

— Если бы, — вздохнул Лихослав, губами трогая шею. — Знаешь… всем было все равно. Христина не чувствовала себя виноватой, она прямо заявила, что меня не любила и не любит и что взрослые люди всегда сумеют договориться… отец тоже так считал. Сказал, что я дурю, что более выгодной партии не найти… сестры плакали… они быстро поняли, что без Христининых денег им не видать красивого дебюта, да и вообще все сложно… братья тоже рассчитывали… быть королевским уланом в столице — дорого…

— Знаешь, — Евдокия наматывала прядь на палец, — я начинаю думать, что Себастьян — единственный относительно нормальный человек во всей твоей семейке…

— Родственников не выбирают.

— Их это не оправдывает. И ты уехал.

— Да. Я… опасался, что уступлю. Знаешь, разумом я все прекрасно понимал. Что Христина меня не любила и любить не будет, что это… приключение — у нее не первое и не последнее… что я не хочу такой жизни. Но разум — это одно, а… я физически не мог без нее. И да, я уехал. Никому ничего говорить не стал… думал, год проведу на границе, а там — как-нибудь… что-то да решилось бы.

Вот только год затянулся на десять.

И если бы не проклятие, то… как знать, хватило бы у Лихослава духу расстаться с Серыми землями? Стоит ли врать себе, что вернуться не тянет.

Тянет.

Есть сны и серое низкое небо, разодранное в клочья. Земля. Моховые поля и перекрученные изуродованные деревья, что застыли между жизнью и смертью. Волчий то ли плач, то ли зов…

— Почему-то мне кажется, — Евдокия спугнула видение, и Лихо судорожно выдохнул, — что твой отец меня не одобрит.

Скорее всего, но…

— Мне плевать на его одобрение. — Лихо зарылся носом в светлые волосы.

Запах хлеба дурманил.

Живой.

И близкий, и, наверное, если счастье есть, то оно именно такое…

— Только пожалуйста, — попросил он на ухо, — не надо больше Беса канделябром бить… он, конечно, еще тот гад, но… брат все-таки.

— Посмотрим.

Евдокия улыбалась.

И призраки отступили, не перед его силой, но… им нечего было делать в этой комнате.

ГЛАВА 5,

рассказывающая о делах сердечных и всяческих страстях

Любовь — это торжество воображения над интеллектом.

Вывод, сделанный профессиональной свахой на закате ее жизненного пути

Лизанька парила на крыльях любви.

Несколько мешал факт, что любовь эту приходилось скрывать ото всех, тогда как Лизаньке хотелось обратного: чтобы каждый человек в Цветочном павильоне, в Гданьске и Познаньске, да и во всем королевстве узнал, что она, Лизанька, скоро выйдет замуж!

Именно так!

И пусть предложение пока не поступило, но Лизанька по глазам видит — уже недолго осталось. Более того, она распрекрасно понимает, что Грель медлит не оттого, что не любит — любит и говорит об этой любви красиво, — но потому, что он на задании.

Вот завершится конкурс, вернет он себе истинное обличье, и тогда…

…Лизанька жмурилась, представляя себе, как это будет.

Князь в белом костюме — белый ему идет, оттеняет мужественную смуглость кожи — и непременно с букетом в пять дюжин роз. Красных. Потому что белые розы по цвету с костюмом сольются, а красные — контрастно и символично.

Он встанет перед Лизанькой на колени… ладно, на одно колено, и протянет букет, умоляя принять оный знаком его преогромной любви. А когда Лизанька, смущаясь — девицам положено во время сердечных признаний смущение демонстрировать, — букет примет, то князь вытащит из кармана бархатную коробочку…

…или лучше, чтобы в букете спрятал?

Лизанька призадумалась.

Мечта об идеальном предложении руки и сердца — это не просто так, она должна быть тщательно проработана.

Нет, в розах — не то, розы колются… да и как она будет искать это колечко? В каждый бутон заглядывать? Пусть лучше иначе: чтоб она с цветами стояла и смотрела на князя, естественно, со смущением, но благожелательно, взглядом подбадривая. А то ведь права маменька: мужчины — существа тонкой душевной организации, их легко смутить и оттолкнуть.

Лизаньке же замуж надобно.

Итак, князь достанет из кармана коробочку и крышку откроет этак мизинчиком.

Кольцо Лизанька тоже представляла себе очень даже конкретно. И не представляла — видела в одной ювелирной лавке, еще там, в Познаньске, о чем тонко ухажеру намекнула, как и о количестве роз… и про сорт надо будет сказать.

Зачем?

А потому, что воплощение собственной мечты в жизнь надобно контролировать пристально, чуть отвернешься — или розы подменят, или кольцо. Нет, ее будет идеальным, из белого золота с крупным, чистой воды алмазом, окаймленным мелкими сапфирами. Простенько, дорого и со вкусом…

Жаль, что нельзя намекнуть на речь… но князь и в нынешнем обличье отличался завидной фантазией, а потому Лизанька надеялась, что с речью он как-нибудь сам справится, придумает покрасивше… например, скажет, что, увидев ее, потерял покой и сон. Или что неспособен дальше жить и ежели она, Лизанька, ответит отказом, то немедля вышибет себе мозги…

Лизанька поморщилась и решительно вычеркнула эту фразу. Все-таки девичьи мечты с вышибленными мозгами увязывались слабо. Скажем, если она ответит отказом, то… то князь уйдет в монастырь.

Да, и романтично, и в живых останется. Она же, Лизанька, не зверь какой…

Но ответ даст не сразу, потому как сразу соглашаться на предложение кавалера — дурной тон. Она вздохнет, скажет, что все это — ну очень неожиданно, и она просто не понимает, как ей теперь быть… и что, конечно, слова князя ей очень льстят, но она не сможет пойти против воли маменьки и папеньки…

…нет, сможет, конечно, но князю о том знать вовсе не надобно, как и о том, что маменька всяко препятствовать не станет, а с папеньки спрос невелик. Смирится.

Как бы там ни было, но Лизанька, смущаясь еще сильней, нежели прежде, все ж ответит, что сердце ее всецело принадлежит князю и что иного мужа она себе помыслить не могла… и еще что-нибудь в том же духе. Ей несложно, а ему приятно…

И колечко примет…

…надо будет и на размер осторожненько намекнуть, а то нехорошо получится, если заветное колечко, скажем, маловато окажется. Дурная примета.

Лизанька вздохнула и уставилась на собственные пальчики, чудо до чего бледные и изящные.

Сколько забот… а еще конкурс этот… и папенька… вздумалось ему навестить… и ведь не просто так появился, а с очередною нотацией… небось эта, черноглазая, донесла…

С-стервозина!

Ничего, Лизанька про нее тоже найдет чего рассказать…

— Скучаете, моя прелестница? — Грель появился из кустов и с поклоном протянул Лизаньке розу. Красную. Слишком, пожалуй, красную. Надо будет сказать, что Лизаньке очень по вкусу темные, чтоб почти черные были… да, такие хорошо в букете смотрятся.

— Как можно? — Лизанька розу приняла и, поднеся к носу, вдохнула аромат. — Вы же здесь…

И взгляд долу опустила.

Грель же, обойдя лавочку, которая стояла в месте, приятно уединенном, скрытом от любопытных глаз зарослями колючего бересклета, присел рядышком.

И за руку взял.

И ладонь поцеловал, а потом и каждый пальчик, и взгляд его пылкий заставлял Лизаньку то краснеть, то бледнеть, воображая себе уже не предложение, но их первую ночь…

…после свадьбы…

…свадьба Лизаньки тоже должна пройти идеально.

Платье Лизанька уже выбрала и для себя, и для подружек невесты… вот обзавидуются-то… и надобно будет репортеров пригласить, настоящих, а не как это недоразумение, с которым Лизаньку угораздило связаться… знать бы наперед, что она сама и без помощи…

— Ах, дорогая моя, скажите, о чем вы думаете? — Грель оставил левую ручку в покое и за правую принялся.

Усы его щекотали ладонь…

…и хорошо, что у князя усов нет. Не то чтобы неприятно, но… непривычно.

— О нас…

— О нас, — томно повторил он. И замолчал, ручку Лизанькину пальцами сжимая, глядя этак с выражением… — Вы и я, моя дорогая Лизавета… Мы созданы друг для друга… предназначены свыше…

Вот! Лизанька всегда так думала, и маменькины карты твердили то же, а папенька все упрямился. Но теперь-то и он поймет…

— Наши судьбы связаны той незримой нитью, которая…

Он говорил так пылко и страстно, что Лизанька заслушалась, а оттого и не заметила, как вдруг оказалась в объятиях князя.

— Что вы…

— Молчите, искусительница!

Молчит.

И вообще она, конечно, мечтала об объятиях именно таких, страстных и романтичных. Не хватало, правда, пения соловья. И хорошо бы на закате… или вовсе при полной луне, а то ведь полдень почти… зато розы цветут, и розы, пожалуй, луне замена подходящая.

…и первый их поцелуй должен был быть не таким. Нет, Лизанька, конечно, в поцелуях не разбирается, но ей показалось, что нынешнему несколько не хватает нежности.

Торопливый.

Жадный какой-то… и что за манера язык в чужой рот совать? Или это так надобно? Неудобно спрашивать… девице влюбленной надлежит испытывать трепет, и чтобы бабочки в животе порхали.

Лизанька прислушалась.

Трепета не было. Бабочек тоже. В животе стараниями панны Клементины образовалась удивительная пустота, которая заставляла с тоской думать вовсе не о поцелуях, но о маменькиных варениках с вишней.

Они диво до чего хороши получались, а вишня небось как раз и поспела, красная, сочная.

— Ах, моя дорогая. — Грель все же разжал объятия, и Лизанька с преогромным облегчением опустилась на лавку, подумала, что, возможно, и обморок следовало бы изобразить, но после от сей идеи отказалась: вдруг подхватить не успеет? А трава не особо чистая… да и возвращаться пора, панна Клементина что-то там о снимках говорила… — Простите меня! Ваша красота заставила меня потерять голову!

Лизанька с готовностью простила.

В конце концов, так даже лучше: глядишь, еще через пару поцелуев она привыкнет и к усикам, и к языку…

— Терять голову, — раздалось из кустов, — весьма неразумно. Как шляпу носить станете?

Хрустели ветки, дрожали листья, облетали на дорожку цветы. Панночка Белопольска, кое-как продравшись сквозь барбарис, сбила с плеча былинку.

— Вот у нас в городе, — она поправила растрепанный бант и паутину, что приклеилась к подолу платья, смела, — девиц по кустам зажимать не принято.

— Мне кажется, — с достоинством ответил Грель, окидывая акторку насмешливым взглядом, — вы лезете не в свое дело.

— Я? Да я не лезу, я так, мимо проходила, а тут вы сидите…

А ведь донесет.

Видела все. И то, как князь Лизаньку обнимал, и то, как целовал. И ладно бы просто видела, но нет, влезла… и папеньке отпишется…

…тот на князя осерчает.

Лизанькина идеальная мечта задрожала, готовая прахом осыпаться. Этого она точно не могла допустить и потому, одарив акторку неприязненным взглядом, сказала:

— Грель… ты иди, дорогой… а мы тут сами…

Спорить Грель не стал.

И правильно. С женщиной разговаривать женщина должна, а то мужчины вечно все не так понимают. Акторка проводила Греля долгим внимательным взглядом, в котором Лизаньке почудилась насмешка. А насмехаться над любимым почти-уже-супругом она никому не позволит.

— Ну и чего ты сюда приперлась? — поинтересовалась Лизанька, упирая руки в бока, аккурат как матушка делала, когда торговке одной доказывала, что торговка эта неправая была в своей попытке всучить матушке гнилой бархат. — Следишь? — прошипела Лизанька, наклоняясь к самому акторкиному лицу.

Подмывало в оное лицо вцепиться, выцарапать черные наглючие очи. Или хотя бы патлы ее смоляные повыдергивать…

…думает, что ежели королевич на нее заглядывается, то теперь все можно?

Королевич королевичем, но Лизанька от своего счастья не отступится.

— Семак хочешь? — дружелюбно предложила черноглазая стервь, и вправду вытаскивая из ридикюля горсть крупных тыквенных семечек. — Я вот страсть до чего семки люблю! С ними в голове такая ясность наступает, что просто диву даешься… бывало, возьмешь горсточку, сядешь на лавочке и лузгаешь… птички поют, цветочки цветут… благодать.

Она ссыпала семечки на подол Лизанькиного платья.

— И вот об чем бы ни думал, всенепременно поймешь, как оно правильно надобно.

Семечки черноглазая стервозина брала двумя пальчиками, притом оттопыривала мизинчик с розовым ноготочком.

— А ты и думать умеешь? — не удержалась Лизанька.

— Иногда.

Улыбалась она премерзко, ехидно, всем своим видом показывая, что Лизанькины надежды тщетны и что любовь ее — между прочим, не просто любовь, а всей Лизанькиной жизни — это так, пустяк-с.

Навроде тех же семечек.

— Я не желаю тебе зла. — Раздавив скорлупки пальцами, Тиана отправляла их в кусты, а сизоватые, высушенные до хруста семечки бросала в рот.

Грызла.

И выглядела при том страшно собою довольной.

— Но твой кавалер мне не нравится.

— Главное, чтоб он мне нравился, — ответила Лизанька, внезапно успокаиваясь.

Да и положа руку на сердце, что эта, чернявая, ей сделает?

Ничегошеньки.

Да, папеньке нажалуется… да, папенька опять станет Лизаньке пенять, что, дескать, ведет она себя непозволительно… но и только.

Князь настроен пресерьезно, не отступится…

…и будет Лизаньке идеальное предложение с букетом розанов, кольцом и страстным в любви признанием… а потом она снова позволит себя поцеловать.

Жениху ведь можно.

— Он может оказаться… не тем человеком, за которого себя выдает. — Тиана слизала с пальцев полупрозрачные былинки, которые остаются от тыквенной скорлупы. — Представляете, как оно огорчительно будет?

— Представляю, — сквозь зубы ответила Лизанька.

Семечки она не возьмет.

Принципиально.

И еще потому, что девицы высокого роду, даже если только высокий род в перспективе ожидается, семечки не едят, если, конечно, оные девицы — не круглые дурочки навроде Тианы Белопольской.

Где ее папенька откопал только?

— Вот у нас в Подкозельске…

— Прекратите! — Лизанька смахнула семечки на траву. — Я знаю, что нет никакого Подкозельска…

— Как нету? — притворно удивилась чернявая стервь. — Есть! Еще как есть! Хороший город! Основан в три тысячи пятьсот пятьдесят втором году от Сотворения мира… ежели мне не верите, то в справочнике гляньте.

И глядит так, что Лизанька краснеет.

От злости.

Исключительно.

— Вы… я знаю, что вы не та, за кого себя выдаете!

— И кто я?

А взгляд-то такой кроткий, невинный даже взгляд.

— Папенькина акторка! Он вас привез, чтоб за конкурсантками приглядывать! И если вздумаете мне мешать… — Лизанька наклонилась к смуглому ушку. — Я всем расскажу! Поглядим, что тогда папенька с вами сделает… за разглашение…

— А вы не думали, — акторка глядела снизу вверх с такой улыбочкой, от которой у Лизаньки вовнутри все переворачивалось, — что если вдруг вы заговорите, то хуже всего будет именно вашему папеньке?

Лизанька уйти хотела, но руку ее перехватили, сжали:

— Подумайте на досуге. Быть дочерью познаньского воеводы всяк интересней, чем быть дочерью бывшего познаньского воеводы.

— Ты мне угрожаешь?

Тиана руку выпустила и головой покачала:

— Это ты себе угрожаешь. И, к сожалению, не только себе.

Вот же… дрянь черноглазая!

Лизанька ушла с гордо поднятой головой.

Себастьян вздохнул и вытер пальцы о подол нового платья из воздушной кисеи. Вот же… Евстафия Елисеевича было по-человечески жаль, и Себастьян в кои-то веки не знал, как ему с этой жалостью быть. И с Лизанькой, конечно… по-хорошему, следовало бы доложиться, но начальство любимое, услышав о дочери этакое, в расстройство придет. А у него, у начальства, язва и сердечко пошаливает… и вообще, вышел Евстафий Елисеевич из того возраста, когда любые огорчения переживались легко. С другой же стороны, молчать никак невместно, поскольку кто ж знает, чего Лизаньке в светлую голову ее взбредет…

Себастьян вздохнул.

Доложит.

Вечером же отпишется…

Но до вечера предстояло дожить… утро выдалось спокойным, и это спокойствие несколько Себастьяна смущало, заставляя ожидать подвоха. И теперь, стряхнув остатки шелухи на траву, он огляделся.

Тихо.

И никого-то рядом. Скворец любопытный, на дереве пристроившийся, не в счет. Смотрит круглым глазом, подмигивает… нет, этак недолго и паранойю заработать.

Возвращаться надобно.

Себастьян вздохнул, подумав, что этак он до конца недели не дотянет…

…возвращаться в Цветочный павильон не хотелось. И он позволил себе минуту слабости… ладно, минут пятнадцать слабости и отдыха на скамеечке. Себастьян задрал подол по самые колени, откинулся и глаза закрыл… хорошо.

Солнышко греет.

…на рыбалку бы… в поместье… там Себастьян уже лет пять как не был… после смерти нянечки и не заглядывал, а следовало бы… на погост сходить, на могилку… розы вот посадить… или анютины глазки… или что там принято, чтобы красиво… а потом в сад, где уже вызревают яблоки…

И Лихо с собою взять, помириться наконец, чтоб как раньше… младший и бестолковый, хотя серьезным пытается быть, а все одно бестолковый.

Родной.

И вдвоем на рыбалку. Себастьян места знает, если, конечно, за годы не изменились. Сядут на бережку, на травке, которая мягкая… вода, камыши, стрекозы… гудение мошкары… поплавки и снасти… беседа неторопливая… глядишь, Лихо и расскажет, как вляпался… а если и нет, то не надо.

Главное, что живой.

…а потом, уже по темноте, домой. И на пироги холодные, которые оставят на кухне… и еще молоко с вечернего удоя, отстоявшееся, с толстым слоем желтоватых сливок.

Хорошо…

Себастьян открыл глаза и вздохнул, отгоняя видение полусонного, словно бы выпавшего во вневременье пруда… интересно, а жив ли старый сом, о котором говорили, что будто бы он в бочаге еще при Себастьяновом прадеде завелся?

Или рыбы, даже огромные, столько не живут?

…а возвращаться пора. И пусть боги милосердные, к которым Себастьян обращался редко, дадут ему терпения. И удачи, само собой.

Чуял — удача понадобится.

…к обеду Себастьян, естественно, опоздал.

— Рада, что вы, панночка Тиана, все ж изволили почтить нас своим присутствием, — едко заметила Клементина, когда Себастьян предстал пред ясные ее очи. — А мы уж стали волноваться, не случилось ли с вами еще какого-нибудь… происшествия.

— Да боги с вами, панна Клементина! Чего со мною случится-то? — почти искренне удивился он.

— Как знать… тогда не будете ли вы столь любезны объяснить, где пропадали?

— Дык… цветочки собирала. Веночек плела. — Себастьян продемонстрировал кривоватый веночек из одуванчиков. — Вышла погулять, а тут они…

— Кто?

— Одуванчики! И я вдруг вспомнила, как у дядечки дома на Ирженин день веночки плела. Все девки плетут, ну чтоб в воду пустить и на женихов погадать. И я тоже! И этак мне стало тоскливо на душе, что прям хоть волком вой! А я себе и сказала, что от вытья проку никакого! А веночек сплести можно, глядишь, и полегчает! Правда, хорошо получилось?

Тиана веночек примерила.

— Очень хорошо, — сдавленно произнесла Клементина. — 3-замечательно просто.

— А хотите, вам подарю?!

— Что вы! — Клементина отступила, опасаясь этакой щедрости. — Как можно, это же ваш венок!

— Так мне для вас, панна Клементина, ничего не жалко! — воскликнула Тиана и, поплевав на пальцы, принялась тереть кисейный рукав, на котором проступило бурое пятно. — От же ж! Изгваздалася! С одуванчиками — оно всегда так, как ни пытайся, а пятна останутся… а у вас, часом, спирту не будет? Спиртом если, они легко отходят!

Спирта не было.

Пришлось переодеваться…

— Вы поторопитесь, — сказала Клементина, все ж взяв веночек двумя пальцами. — Нас ждут…

…в королевском зверинце воняло королевскими зверями, и запах заставил красавиц морщиться, вытаскивать надушенные платочки и вздыхать от понимания, что просто так уйти из этого замечательного места не получится.

— Ее величество, — к Клементине вернулась прежняя ее невозмутимость, — весьма обеспокоены тем, что в современном мире многие виды существ естественного и магического свойства находятся под угрозой исчезновения…

— Если они и в природе так воняют, то неудивительно… — пробормотала Габрисия, старательно платочком обмахиваясь.

Королевский зверинец располагался в бывших конюшнях, напоминанием о которых остался мозаичный пол с лошадиными головами и барельефы конских же мотивов.

— …будут сделаны снимки участниц конкурса с редкими животными, с которых отпечатают коллекционные карточки…

Широкий проход разделял два ряда клеток с весьма прочными на вид прутьями. Старый, матерого вида козел наклонился, упершись лбом в решетку. Притом он то левым, то правым глазом красавицам подмигивал, будто намекая на что-то неприличное. И пятнистая гиена в соседнем вольере, поскуливая, норовила сунуть меж прутьями лобастую голову.

Дремал на ветке алконост.[1]

— …а вырученные от их продажи деньги пойдут…

Громкий вопль, донесшийся из глубин зверинца, не позволил узнать, на что же пойдут вырученные от продажи карточек деньги.

Впрочем, кажется, этот вопрос мало кого интересовал.

— Тут невыносимо! — пожаловалась Иоланта, тайком разглядывая себя в зеркальце. И привлеченная солнечным бликом амбисфена[2] высунула из старой коряжины обе головы…

…амбисфена Иоланте и досталась.

…Ядзите поручили молодую, зеленой масти виверну,[3] которая, не будь сама драконьей крови, оценила формы красавицы, послушно сложила крылья и голову пристроила на коленях.

От виверны несло гнилью.

Да и скалилась она недружелюбно; но Ядзита, проведя ладонью по ребристой чешуе, сказала:

— Хорошая какая… Лежи.

У виверны лишь хвост дернулся, и как-то все поняли, что лежать она будет смирно, с восторгом глядя на Ядзиту…

Клементина переходила от вольера к вольеру…

…пара грифонов[4] и Богуслава…

…сонный алконост, упорно скрывающий голову под крылом, для Габрисии…

…Лизанька, весьма довольная единорогом, который, впрочем, на красавицу поглядывал хитро, явно задумав что-то неладное…

— А вам, дорогая Тиана, — губы Клементины тронула улыбка, которую при некой фантазии можно было бы назвать доброжелательной, что весьма настораживало, — ее величество велели поручить особо редких существ…

…похоже, опасаться следовало не за Лизаньку…

— Ледяные гориллы! — сказала Клементина и, уже не скрывая насмешки, поинтересовалась: — Вы ведь слышали о ледяных гориллах?

— Нет, — ответил Себастьян, прикидывая, есть ли способ отказаться от столь высокой чести.

Как-то вот не доверял он внезапной любезности ее величества.

И гориллам.

Гориллам — так в особенности.

— Чрезвычайно редкие существа! Их осталось всего-то дюжины две. Обитают высоко в горах, во льдах… К слову, некоторые исследователи полагают, что гориллы разумны… думаю, вы поладите.

В этом Себастьян крепко сомневался.

— Лолочка выросла у нас в зверинце. А вот Казимира привезли всего два месяца как. Ее величество очень надеются получить потомство… и Казимир старательно за Лолочкой ухаживает, но она, увы, пока его стараний не оценила, но ее величество верят, что главное — терпение…

В огромной клетке под невесомым чародейским пологом царили льды. Серые. И ярко-голубые, словно кто-то высек глыбины эти из неба, и темно-зеленые, морские, и полупрозрачные, каковые и увидишь-то не сразу. Во льдах тонуло солнце, расплывалось маревом зыбкого света.

Искажало пространство, отчего ледники казались бескрайними.

И оттого не сразу Себастьян заметил, как ближайшая глыбина, темно-серая, будто припорошенная пеплом, покачнулась.

Встала на ноги…

…ледяные гориллы были огромны.

Страшны.

— А они меня… не того? — поинтересовался Себастьян, отступая от клетки. — Не сожрут?

— Что вы! — неискренне возмутилась Клементина. — Они мясо не едят.

…а если вдруг передумают, то ее величество будут, конечно, очень огорчены. И некролог составят красивый…

Горилла была уродлива.

Огромное веретенообразное тело, поросшее тонкой белесой шерстью, сквозь которую просвечивала серая шкура. Короткие задние лапы и длинные — передние, на которые она опиралась, но как-то так, что становилось ясно: и без опоры она передвигается очень даже быстро. На короткой шее сидела круглая и отчего-то лысая, точно из куска прозрачного льда выточенная, голова. И Себастьян, вглядываясь в лицо, поневоле отмечал удивительное сходство его черт с человеческими.

Высокий, пусть и скошенный лоб.

Массивная переносица и маленькие глазки черными угольками.

Неожиданно подвижный рот, который то кривился, то растягивался. Оттопырив нижнюю губу, горилла потрогала ее пальцем и издала протяжный громкий звук.

— Это Казичек… он вас не тронет.

Казичек ухнул и, привстав на кривых ногах, ударил себя в грудь кулаком.

— У! — сказал он, обращаясь к кому-то, скрывавшемуся в глубине ледяной пещеры. — Угу!

Из пещеры кинули камнем.

— Гы. — Казик огорченно поскреб шею.

…а Клементина исчезла.

— Не бойтеся, — сказал служитель. — Он у нас смирный. И дамочек всяких страсть до чего любит!

Фотограф торопливо закивал, хотя навряд ли с этим Казиком был так уж хорошо знаком. Сам-то небось к клетке приближаться опасался.

— Мы… — Он дернул Тиану за рукав и, нервно сглотнув, сказал: — Быстренько отработаем…

Кинул взгляд на Казика, который явно заинтересовался гостями, и уточнил:

— Очень быстренько.

Себастьян не имел ничего против.

В клетку он шагнул первым и поежился: холодно!

Лед был настоящим, и холод тоже… и горилла. Казик приближался медленно, ковыляя на кривоватых своих лапах. Он остановился в шагах трех и, вытянув губы трубочкой, произнес:

— Уууы…

— И тебе доброго дня. — Себастьян решил быть вежливым.

— Ы!

Вытянув палец, горилла ткнула им в панночку Тиану и сказала:

— Гы!

— Осторожней!

— Гы-гы…

— Подойдите к нему ближе, — попросил фотограф, сам же отступая к выходу.

— Вам надо, вы и подходите!

У Себастьяна не имелось ни малейшего желания приближаться к Казику, который, напротив, новому знакомству обрадовался. Он сел и, бухнув себя в грудь кулаком, произнес:

— Уыыау!

— Очень приятно познакомиться, Тиана.

Тиана сделала книксен, что привело Казика в полнейший восторг. Он подскочил на месте и радостно всплеснул руками.

…из пещеры тем временем высунулась голова второй гориллы.

Лолочка…

Выглядела Лолочка на редкость раздраженной. Она пошевелила губами, нахмурилась и когтем царапнула свежую бородавку, что третьего дня выскочила на щеке.

Бородавка Лолочке нравилась.

Она вся себе нравилась, от макушки до бледно-зеленых пяток, украшенных мелкими трещинками. Следовало сказать, что Казик Лолочке тоже нравился, но не может же женщина, пусть даже она и горилла, вот так просто взять и признать это?

И Лолочка, понимая, что деваться Казику некуда — в клетке она провела последние десять лет жизни и точно знала, что деваться некуда, — тянула время, кокетничая.

Сегодня она бы приняла от него сосульку.

Или завтра…

…или послезавтра на самый крайний случай. А через месяц-другой, глядишь, и уступила бы настойчивым ухаживаниям, позволила бы выбрать из шерсти снежных блох… но кто ж знал, что все так повернется?

Под Лолочкиным взглядом Себастьян чувствовал себя крайне неуютно.

Казик же, обрадованный такой компанией — новая знакомая, несмотря на субтильность и просто-таки неприличное отсутствие шерсти, которую заменяло нечто тонкое и вряд ли теплое, очень ему понравилась, — подвинулся ближе. И дружелюбно протянул руки, предлагая согреться…

— Ыыыр! — произнес он с придыханием.

Вон как дрожит, несчастная.

…за свою недолгую жизнь Казимир успел сменить три зверинца и свести знакомство с дальними южными родичами, которые во льдах не выживали.

Новая знакомая чем-то весьма на них походила.

Но от щедрого предложения отказалась.

— Может, не надо?

Себастьян смотрел на Казика.

Казик — на Себастьяна… и взгляд-то выразительный… устав ждать, Казик просто сгреб понравившуюся ему панночку в охапку, дыхнув на ухо вонью.

— Уыыы, — пропел он нежно. — Уааа…

— Может, — Себастьян попытался вывернуться из нежных, но крепких объятий, — не надо «уааа»?

Казик был не согласен категорически.

— Ыыыргых! — Он вытянул нижнюю губу и, наклонившись к уху, томно засопел.

От сопения у Себастьяна волосы на затылке шевелились.

— Улыбайтесь! — велел фотограф. — Обнимите его за шею!

Сам бы и обнимал, если такой умный… но Себастьян оскалился и обвил могучую шею Казика руками.

— Уугу! — одобрительно сказал тот. — Агррра!

Лолочка целиком выбралась из пещеры и села на ледяную глыбину, всем своим видом демонстрируя негодование. В мужчинах она разочаровалась, и крепко. Стоило отвернуться на секундочку, отвлечься, можно сказать, по своей девичьей надобности, как тут же появляется какая-то страшидла немочная, которая почти-жениха и уводит.

А он, разом позабыв про Лолочкины многопудовые прелести, знай себе щупает страшидлу эту и ласково так что-то на ушко шепчет. Уже и блох искать полез.

И выражение морды при том самое что ни на есть идиотское.

— Ах! — Лолочка испустила громкий вздох и лапу выставила.

Лапы у нее были удивительно длинными, поросшими мягкой густой шерстью. Блохи в ней водились крупные, сытные и приятно щелкали под пальцами.

Но неверный Казик невесту и взглядом не удостоил.

— Орм! — Склонившись над темной головой разлучницы, он старательно копошился, надеясь отыскать хотя бы крошечную, самую завалящуюся блоху.

Себастьян терпел.

Как ни странно, но Казиковы пальцы волосы перебирали бережно, не дергая и не выдирая. А на морде ледяной гориллы было выражение предельной сосредоточенности.

— Уууй! — Лолочка томно сползла с камня и потянулась, демонстрируя прямую спину. Перевалившись на бок, она застыла в позе ожидания, устремив взгляд куда-то в сторону…

И Казик все ж обернулся.

Лолочка была хороша… крупная, приятно полнотелая, она пахла льдом и влажной шерстью, которая сразу привлекла Казиково внимание.

Ну и еще голый бледно-голубой живот, который Лолочка поглаживала.

— Ах… — Она взмахнула рукой, и когти ее скользнули по ледяной глыбине, издав душеволнительный звук, от которого Казиково сердце затрепетало. Он качнулся было, почти выпустив добычу из рук, но в последний момент передумал.

Лолочка была прекрасна.

Но капризна.

Он уже устал ходить возле пещеры, носить к ней и сосульки, и куски льда, которые, демонстрируя силу и стать, раскалывал о собственную голову. Нет, голова не болела, но болели плечи, потому как куски Казик со всей ответственностью выбирал крупные, солидные.

А Лолочка только отворачивалась.

— Урм. — Он решительно повернулся к Себастьяну и, заглянув в глаза, произнес: — Агху!

— Что, не дает? — Себастьян сочувственно похлопал гориллу по могучему плечу.

Страх исчез.

— Оуррры!

— Бывает, друг, бывает… бабы — они такие, никогда не поймешь, чего им на самом деле надо… бывает, ты к ней со всей душой… цветы, конфеты, а она, как твоя, только задницей крутит.

— Ахха…

Лолочка нахмурилась.

Она повернулась другим боком и губы вытянула, надеясь, что Казик оценит и губы, и плоский нос ее с вывернутыми ноздрями, из которых торчали длинные белые волосы, и щеки, густо усыпанные бородавками…

— Ничего, друг, потерпи, — сказал Себастьян, преисполнившись сочувствия. — Сейчас мы ее уломаем.

— Мгы?

— Только башкой не крути…

Казик мотнул.

Понимал ли? Но, обхватив Тиану одной рукой, второй он бережно погладил ее по голове.

— Уаггры. — Он произнес это гулким шепотом.

Лолочка поднялась. Она обошла неверного кавалера по дуге, двигаясь медленно, то и дело останавливаясь и принимая позы картинные, призванные наглядно продемонстрировать нечеловеческую ее красоту. Она то вытягивала губы, то проводила ладонью по кустистым бровям, то изгибалась, поворачиваясь к Казику тылом. Солнце играло на чешуйчатых ягодицах, подчеркивая их размер и идеальную округлую форму.

Казик вздыхал и отворачивался.

Лолочка злилась.

Немочная разлучница торжествовала. Она уютно устроилась в объятиях Казика и что-то ласково нашептывала ему на ухо. А Казик слушал!

И ворковал!

Хитрую тварь все-таки выпустил, но лишь затем, чтобы, покопавшись в собственной шерсти, которая была длинной, жесткой и мужественно-всклоченной, вытащил крупную блоху.

— Уург! — сказал Казик громко, протягивая блоху новой подруге.

Блоха, издали похожая на льдинку, шевелила лапками и попискивала, отчего с панночкой Тианой все ж приключилась истерика, которая закончилась глубоким обмороком. Себастьян же, не без труда удержав обличье, подношение принял.

— Спасибо большое.

В теплых человеческих пальцах блоха замерла…

— У вас коробочки не найдется? — поинтересовался Себастьян, повернувшись к фотографу, который столь увлекся съемкой, что, кажется, забыл о страхе.

— 3-зачем?

— Для блохи.

Блоху, на диво крупную, размером с горошину, Себастьян держал аккуратно.

— Вы собираетесь ее забрать?

— Конечно, — он провел ноготком по ребристому прочному панцирю, и ножки блохи дернулись, — мне ж ее подарили. А у нас в городе не принято подарками разбрасываться!

Для блохи фотограф пожертвовал собственный портсигар…

— Уыы, — умилительно пробормотал Казик, глядя, как дама сердца прячет подарок в кисейных юбках. Зачем она это сделала, он не понял, вероятно, оттого, что прежде ей блох не дарили. — Оглых!

И, вытащив из шерсти другое насекомое, Казик сдавил его когтями.

Блоха щелкнула.

— Угу!

— Нет. — Себастьян, с трудом сдерживавший тошноту, покачал головой. — Миру мир! И все твари имеют право на жизнь!

— Грымс…

Мысль такая вся оригинальная была внове для Казика и оттого доставляла существенные неудобства. Голова, о которую с веселым хрустом раскалывались ледяные глыбины, для мыслительного процесса не подходила. И Казик, сунув палец в ухо, попытался выковырять неудобную мысль.

В ухе зашумело.

И в голове зашумело тоже.

— Убрррур! — громко возвестил Казик, вновь ударяя себя в грудь, на сей раз, правда, двумя кулаками. И бил от души, потому сам же от удара грохнулся на спину, широко раскинув руки. — Оу…

— Полный оу, — согласился Себастьян, подбирая юбки.

Почему-то взгляд Казика, слегка затуманившийся, но все одно весьма выразительный, напомнил ему королевича, когда тот шоколад подсовывал…

Темные пальцы гориллы потянулись к кисее.

— Попрошу без рук. — Себастьян отступил, прикидывая расстояние до дверцы… и надеясь, что эта дверца не заперта.

— Угу… — согласился Казик, счастливо улыбаясь.

А руки не убрал.

И, подцепив коготком подол, потянул на себя. Кисея расползлась с треском…

Этакого непотребства Лолочкино сердце не вынесло. Ухватив ближайшую глыбину, она с воем швырнула ее в неверного Казика, ну и, само собой, в разлучницу, которой вздумалось на чужих блох покушаться. Женская душа, оскорбленная в самых лучших своих проявлениях, требовала мести. Желательно немедля и кровавой! Но глыбину Казик отбил, подставив лысый, сияющий лоб.

— Брру!

Он ударил кулаком по осколкам, сминая их в ледяную труху.

И Лолочку, во гневе прекрасную, грудью встретил. И даже не поморщился, когда мощные Лолочкины клыки пробили шкуру на загривке…

— Бежим! — рявкнул Себастьян фотографу, который от страха оцепенел. Сам ненаследный князь, подхвативши изрядно пострадавшие юбки, в два прыжка добрался до выхода. И дверцу клетки открыл мощным, отнюдь не девичьим пинком.

Сзади бесновалась Лолочка.

И Казик, крепко обняв подругу, что-то бормотал ей на ушко, должно быть, клялся, что недавнее происшествие не более чем случайность, помутнение рассудка и следствие коварно подброшенной ему, Казику, мысли, которая до сих пор бродит в гудящей голове, причиняя воистину нечеловеческие мучения… и на самом-то деле нет никого прекрасней Лолочки!

Она не верила.

Но отбивалась уже не столь рьяно, про себя, верно, решив, что этак и отбиться-то недолго, а мало ли… отныне на завесу, отделяющую ледяной мир от иного, враждебного, Лолочка посматривала с подозрением. Она знала, что за завесой этой обитают страшные создания: хилые с виду, но весьма коварные…

— Бррум, — сказала она, смиряясь и безвольно повисая на крепких Казиковых руках.

— Ого! — Казик, окинув взглядом Лолочкино тело о двадцати пудах шерстистой красоты, сглотнул слюну. — Ога!

— Ах!

— Ага!

Тело требовало действий, и Лолочка, окинув соперницу торжествующим взглядом, игриво укусила жениха за ухо…

— Ууу… — пропел Казик и торопливо, пока Лолочка не передумала, заковылял к пещере. На всякий случай — а вдруг-таки передумает — Лолочкины волосы он намотал на руку.

С рукой надежней.

Гостиница, в которой остановился Аврелий Яковлевич, была из дорогих. И всем видом своим, облицовкой из солнечного камня, черепитчатой красной крышей, флюгером медным, надраенным до блеска, чугунными решетками балкончиков, азалиями и газовыми полосатыми гардинами, что выглядывали из окон, гостиница говорила, что здесь, конечно, рады постояльцам, но исключительно тем, кто способен без особого ущерба для собственного кошелька заплатить десяток-другой злотней за нумер.

А вот на людей, подобных Гавелу, взирали свысока.

И лощеный швейцар в красном кителе, щедро отделанном позументом, долго Гавела разглядывал. И морщился, и глаза щурил, и седоватые усы крутил, а на порог не пускал.

— Мне Аврелий Яковлевич нужен. — Гавел глядел на швейцара снизу вверх.

Как-то уж повелось в этой жизни, что почти на всех Гавел глядел снизу вверх и, честно говоря, к этому привык, но вот ныне вдруг испытал обиду. А чем он, честный крысятник, хуже этого вот щеголя в франтоватом плаще с пелериною? Тем, что суждено ему было родиться не в шляхетской семье? Или тем, что зарабатывает он свои медни честным трудом? Перед щеголем швейцар согнулся в поклоне и руку вытянул, на лету поймав монетку.

— Благодарствую, пан Якимчик! — сказал громко и с почтением.

А на Гавела глянул, как на пса приблудного, но дверь открыл, велев:

— На дорожку не натопчи.

Дорожка и вправду была хороша, нарядного пурпурного колеру с зеленым поребриком, она протянулась от дверей до самой лестницы.

Пахло азалиями и сдобой.

Хрустальная богатая люстра сияла в тысячу огней. Зеленели эльфийские шпиры в фаянсовых кадках, и залогом благопристойности места за конторкой из орехового дерева восседал важный управляющий с лицом круглым, лоснящимся.

— Мне к Аврелию Яковлевичу, — окончательно смешавшись, сказал Гавел, с трудом удержавшись от поклона: до того важным, солидным выглядел господин в клетчатом пиджаке.

И взгляд-то недобрый.

Ощупал Гавела с ног до головы, а потом и с головы до ног, подметив и дешевую его одежонку, изрядно измятую, грязную, и картуз, съехавший на самый затылок, и лицо некрасивое, с морщинами и редкой щетиной. Не укрылись от этого взгляда и мелочи: навроде свежего синяка под левым глазом и характерной припухлости губы…

И другим разом в жизни бы не позволил управляющий личности столь откровенно неблагонадежной хоть сколь бы надолго задержаться на вверенной ему территории, но Аврелий Яковлевич был постояльцем особого складу.

Говоря по правде, этаких постояльцев управляющий втайне недолюбливал.

Нет, конечно, старшего ведьмака королевства принимать у себя — честь великая. И памятью о той чести останется короткая благодарственная запись в особой книге, которая хранилась тут же, под конторкой. И новым постояльцам можно будет показывать и книгу, и слова, выведенные кривоватым неаккуратным почерком… и престижу добавится… но это все после, когда Аврелий Яковлевич съедет.

Ныне же он доставлял одни беспокойства.

Паркет попортил.

И кровать, которую, между прочим, из Гишпании доставили: дуб, резьба и позолота… в две сотни обошлась полновесных гишпанских дублонов, не говоря уже о белье… за ущерб, само собою, Аврелий Яковлевич заплатит, но…

…ведьмак же ж… и цветы на втором этаже завяли, а только-только привезли их, и в магазине уверяли, что розаны свежайшие, утрешней срезки…

…на кухне молоко киснет, невзирая на ледник и защиту…

…сказывали опять же, что неспокойно стало на этаже. То тени какие-то мелькают, то холодом запредельным тянет. А еще в газетенке желтой, мерзкой, написали, что будто бы на завтрак ведьмаку блинчики с человечиной подают… нет, повар при гостинице работал отменнейший, к капризам постояльцев привыкший… но чтобы с человечиной…

Газетенка врет, конечно, но репутация страдает-с.

Теперь вот всякие престранные, подозрительного пошиба личности ведьмака спрашивают. И может статься, что по пустой надобности, которая Аврелия Яковлевича, накануне легшего поздно и строго-настрого запретившего себя беспокоить, в расстройство введет. А от того расстройства гостинице новый ущерб приключится… Не пусти? Так вдруг и вправду важное что, и тогда Аврелий Яковлевич снова расстроится…

Управляющий, подавив не то вздох, не то зевок — нынешнее утро выдалось на радость спокойным, мирным даже, — решил, что как бы ведьмак с гостем ни поступил, то это личное их дело…

Главное, чтоб гостиница уцелела.

Приняв сие решение, управляющий взмахом руки подозвал коридорного. Не столько заботясь о том, чтобы гость не заблудился, сколько, чтобы под присмотром был… а то еще сопрет чего ненароком.

К счастью для Гавела, Аврелий Яковлевич проснулся рано. И причиной этакой, вовсе не характерной для ведьмака бессонницы было смутное беспокойство, которого день ото дня прибывало.

— Надо же, какие гости, — сказал Аврелий Яковлевич недружелюбно. — Ну проходи, волчья сыть…

— Почему волчья сыть? — Гавел вошел бочком и к стеночке, к обоям цветастым прижался.

— А потому, что таких, как ты, волкодлакам скармливать надобно… в воспитательных целях.

Уточнять, кого именно Аврелий Яковлевич собирался перевоспитать этаким нестандартным способом, Гавел постеснялся.

Ведьмак курил.

Сидел в низком кресле, закинув босые ноги на низенький столик с инкрустацией розового дерева. И темные, задубевшие до каменной твердости пятки Аврелия Яковлевича отражались в белом фарфоре. По утреннему времени облачен был ведьмак в расшитые незабудками подштанники и халат из стеганого шелка. Трубку, старую, с треснувшим чубуком, он держал в ладони, а дым пускал из ноздрей.

— Ну и долго молчать собираешься? — поинтересовался он минут этак через пять, и каждую Гавел шкурой чувствовал.

— Н-нет…

— Раз нет, то садись… кофейку вон налей…

Гавел присел на самый краешек стула. Неловко ему было. И под внимательным, хоть и насмешливым взглядом ведьмака, и просто… стульчик-то резной, с обивкой гобеленовой, розово-золотой.

Столик аккуратный.

И фарфор высочайшего качества… розочки в вазе… и чья-то челюсть на белом с синей каймой блюдце. Гавел моргнул, но челюсть не исчезла. Кость была темной, с пожелтевшими зубами, среди которых особо выделялись длинные клыки.

— Не обращай внимания, — махнул Аврелий Яковлевич и выбил трубку в фарфоровую же чашечку. — Кофею, говорю, налей. Есть хочешь?

— Н-нет, — соврал Гавел, стараясь не глазеть на челюсть.

— Хочешь.

Аврелий Яковлевич дотянулся до колокольчика, и коридорный явился тотчас.

— Любезный, завтрак принеси… на двоих. Что у вас там сегодня?

…блинчики с семгой, яйца-бенедикт под сырным соусом, фруктовый салат в хрустальной вазе…

…эклеры, щедро политые шоколадом.

…сладкие сырные трубочки…

— Ешь, ешь. — Аврелий Яковлевич все это великолепие не удостоил и взгляда. Вытащив из кармана кисет, он взвесил его на ладони и со вздохом в сторону отложил. — Вредная привычка. Борюсь.

Судя по тяжелому мареву дыма, борьба проходила с переменным успехом.

И Гавел, тоже вздохнув — он не мог себе позволить этакой приметной привычки, поскольку нюх у его клиентов хороший, а у собак и того лучше, — подвинул к себе блюдце с блинчиками.

И кофею налил.

Нет, он подозревал, что ему кусок в горло не полезет, но и оскорблять хозяина отказом опасался. Тот же, отложив трубку, взялся за челюсть.

Поднял двумя пальцами, повертел, понюхал…

— Ешь, — велел. — А то тощий, смотреть больно. Я вот тощим людям не доверяю. Я людям в целом не доверяю, потому как оные люди по натуре своей склонны пакостить ближним… и дальним…

Гавел кивнул.

Блинчики, наверное, были вкусными. И все остальное не хуже. Он ел, не смея перечить ведьмаку, который с непонятной Гавелу любезностью все подвигал то одну, то другую тарелку.

А челюсть на блюдце вернул.

— Этот вот при жизни великим интриганом себя мнил. А как по мне — дрянной человечишко… и чем все закончилось?

— Чем? — послушно спросил Гавел.

— Собственная любовница удавила. Из ревности. Кстати, беспочвенной…

Гавел подавился, и широкая ладонь ведьмака с немалой силой впечаталась в спину.

— Осторожней надо быть. — Аврелий Яковлевич произнес это с упреком. — А то, знаете ли, я и мертвого допросить способный, но с живыми оно в чем-то проще.

Побледневший Гавел чашку с кофе осушил одним глотком. И согласился, что с ним, живым, будет много-много проще, нежели с мертвым.

— Поел? Вот и молодец. А то небось всю ночь на ногах… поганая у тебя работа, Гавел… сменять не пробовал?

— На что?

Аврелий Яковлевич склонил голову набок и велел:

— Встань.

Гавел вскочил.

— Повернись спиной…

Повернулся, хотя инстинкт требовал немедля убраться из нумера если не через дверь, на пути к которой стояла крупная ваза со стремительно увядающими розами, то через окно. Останавливало лишь понимание, что не выпустит штатный ведьмак свою жертву.

— Расслабься…

…а вот это было не в Гавеловых силах. Он честно попытался убедить себя в том, что не стал бы Аврелий Яковлевич будущую жертву блинчиками с семгой потчевать…

…разве что фаршировал этаким хитрым способом…

…и по спине мурашки побежали, а шея так вовсе взопрела, верный признак: будут бить.

— Лови! — рявкнул Аврелий Яковлевич.

И Гавел, подчиняясь и крику этому, и собственному страху, и инстинкту, извернулся, поймал. Он сжал в руках нечто сухое и странной формы, не сразу сообразив, что держит изрядно грязную человеческую челюсть. И крепко держит, так, что острые клыки вспороли кожу на ладони, потекли крупные брусвяные капли.

Гавел смотрел на них, не в силах взгляд оторвать.

А кровь падала.

На пол… на выжженные ведьмачьим огнем знаки, наполняя их до краев, расползаясь уже не кровью, но алым пламенем.

Гудело.

Холодом тянуло из-под пола, из самой земли, хотя и разумом понимал Гавел, что до земли той — семь этажей каменной постройки. Он будто бы видел их, каждый и сразу, и апартаменты люкс, и комнаты высшей категории с люстрами стеклянными, и вовсе скромные комнатушки, в которых селили прислугу. Видел коридоры и коридорных, горничных, занятых уборкой, кухню, повариху, которая прикручивала к ноге шмат свежей вырезки. Видел шпицев и мопсов княжны Сагань и саму княжну, забывшуюся полуденным сном… и сам этот сон в ярких его подробностях, которые заставили Гавела покраснеть.

Но черную яму, что разверзлась под его ногами, он видел тоже.

И человека в высоком парике, шедро припорошенном мукой. Этот человек раскрыл руки, собираясь Гавела обнять, и казался самым близким, самым родным во всем мире.

Гавел не знал, как его зовут, но с готовностью шагнул навстречу.

Шагнул бы.

— Не смей уходить! — Голос Аврелия Яковлевича отрезвил.

Яма осталась.

И призрак на ее краю. Он разозлился.

— Держись.

Держится. Как-то выживает на холодном ветру…

…случались в Гавеловой жизни ветра и холодней, хотя бы в ту ночь, когда он караулил под окнами некой чиновьей особы, о развлечениях которой ходили весьма интересные слухи…

…тогда ему удалось заснять и сию особу, и детей, к которым оная испытывала противоестественное влечение… и помнится, после его, Гавела, статьи эту самую особу отправили не только в отставку, но и под суд…

Призрак завыл.

Громко.

И швырнул в лицо горсть колючего снега. Острые снежинки липли на кожу и плавили ее… не расплавят.

— Стой, — говорил кто-то.

Гавел стоял.

На краю черной ямы, глядя в саму ее черноту, и она, любопытная, разглядывала Гавела глазами сотен призраков, которым не суждено было выбраться.

И тот, что получил шанс, скулил, жалуясь на холод.

Просил согреть.

— Не думай даже.

Не думает. Он, Гавел, может, и наивный, ежели ведьмаку поверил, но призрак — иное. Гавел чувствует за жалостливым его скулежом голод. Дикий. Старый. Такой, который не унять одною каплей крови. Подпусти — и выпьет досуха…

— Т-ты! — прошипел призрак в лицо и, вытянув бледные руки, толкнул Гавела в грудь. Прикосновение ледяных пальцев принесло и чужую память…

…дворец…

…и женщина, чье лицо прекрасно…

…безумный король, руки которого полны крови. Он черпает ее из чаши и льет на лицо… кровь стекает сквозь пальцы, обвивая предплечья. Король, запрокидывая голову, хохочет.

Светлые волосы разметались.

Корона соскальзывает, катится по ступеням трона, чтобы остановиться у ног женщины, на лицо которой Гавел не смеет смотреть.

Должен.

И он, превозмогая чужой страх, поднимает взгляд…

…должен…

Король кричит, и от голоса его трескаются стекла, выстреливают разноцветными искрами, а Гавел смотрит… через боль, через страх…

Сквозь кровавую пелену.

И та, чье лицо прекрасно, в раздражении кривит губы. Она вскидывает руку, сминая воздух. И звон его отдается в ушах, а потом… воздух расправляется сжатою пружиной…

…в грудь…

…и сердце обрывается, пронзенное осколками ребер…

…последней мыслью — обманул Аврелий Яковлевич, человек, челюсть которого Гавел держал в руке, умер отнюдь не от рук любовницы.

ГЛАВА 6,

где в расследовании намечаются некоторые новые повороты

Если вам кажется, что жизнь ваша дошла до точки, приглядитесь, может статься, что это лишь многоточие.

Мудрая мысль, изреченная постоянным клиентом кабака «Русалочья ночь» Михашкой-алкашом, каковому случилось выиграть в лотерею двести тысяч злотней

Аврелий Яковлевич, подхватив на руки обмякшее тело, лишь крякнул.

Прислушался.

— Пшел вон, — сказал он белесой тени, что металась в круге.

Тень заскулила, но послушно развеялась.

Руны, выжженные на паркете, гасли медленно, в воздухе пахло гарью, и Аврелий Яковлевич оглушительно чихнул.

— От же ж… никогда не знаешь, где найдешь… кого найдешь…

Коридорный, заглянувший, дабы убедиться, что многострадальный нумер, из-под двери которого тянуло белесым, но отчего-то холодным дымом, уцелел, лишь кивнул, не зная, что ответить на сии слова. Следовало сказать, что Аврелий Яковлевич, оставшись в одних незабудковых подштанниках — халат свой он любил и портить не желал, — производил впечатление гнетущее.

Меднокожий, грубый, поросший густым рыжим волосом, который ко всему курчавился, он выглядел истинным дикарем, из тех, снимки которых не так давно выставлялись в Гданьской академии. Разве что кольца в носу не хватало.

Зато имелось другое, в ухе, с красным, самого зловещего вида камнем.

— Чего надобно? — поинтересовался Аврелий Яковлевич, укладывая на широкую постель человечка в грязной одежде.

Гостя коридорный узнал.

И вместо сочувствия к нему испытал глубочайшую профессиональную обиду: постель была чистой, а гость, явно пострадавший во время очередного ведьмачьего эксперимента, не очень. Однако возмущение свое коридорный при себе оставил. И губу прикусил, дабы ненароком не сделать замечания высокому гостю.

Еще нажалуется…

…гостиница была дорогой, и к прихотям постояльцев хозяева относились с пониманием.

— Ничего. Прошу прощения. — Коридорный сделал попытку дверь закрыть, но был остановлен царственным взмахом руки.

— Подь сюда, — велел Аврелий Яковлевич, почесывая предплечье, которое украшала татуировка — пара синих русалок, слившихся в поцелуе.

Приближался коридорный с опаской.

— Раздеть помоги. — Ведьмак указал на гостя, который по-прежнему не подавал признаков жизни. Коридорный оценил и мертвенную бледность кожи, приобретшей особый зеленоватый оттенок, более присталый свежему покойнику, и синюшные круги под глазами, и раззявленный, словно в крике, рот.

— Живой, живой, — разрешил сомнения Аврелий Яковлевич. — Давай, я приподниму, а ты штаны стягивай…

И приподнял же. С легкостью.

— Простите, а ботинки тоже снимать? — уточнил коридорный, который давно усвоил, что в ситуациях подобного рода надобно действовать исключительно по точной инструкции.

— А сам-то как думаешь?

Сам коридорный думал, что, по-хорошему, следовало бы полицию вызвать, но этого хозяева гостиницы точно не оценят.

Выставят.

А где еще найти место столь же доходное и в целом спокойное? То-то и оно… оттого и ботинки коридорный снимал аккуратно, бережно, как с любимого дядечки…

И штаны.

И грязную, вонючую рубаху…

— Ванну наполни. — Аврелий Яковлевич уложил гостя, который по-прежнему был без сознания, на покрывало. — Ишь, тощенький какой… ничего, дорогой, мы тебя отмоем, мы тебя подкормим… будешь красавец всем на зависть.

И ладонью медной, искромсанной шрамами, по волосам провел так ласково…

— Ванну с пеной? — Бутыль с этой самой пеной, каковая, как и прочие ванные принадлежности, входила в стоимость нумера — пятьдесят злотней за ночь, — коридорный прижимал к груди.

— С пеной, с пеной… и с шампунью…

На человека, следовало бы сказать, очень тошего и заморенного даже, Аврелий Яковлевич смотрел с невероятной нежностью, которая коридорного привела в великое смущение.

Оттого и пены он плюхнул втрое против обычного.

И шампуни.

И совершил очередную попытку ретироваться, но вновь был остановлен.

— Чего сладкого на кухне есть? — поинтересовался Аврелий Яковлевич, присев на краешек постели.

— Эклеры. Воздушные трубочки со взбитыми сливками и цукатами, шоколадный пудинг, пудинг аглицкий классический, медовая коврижка со сливочно-клубничной пеной, сливовые меренги…

Аврелий Яковлевич кивал головой, думая явно о чем-то своем.

— Но наш повар с радостью приготовит все, чего вы пожелаете… к примеру, на той неделе в нумере останавливались молодожены… — коридорный надеялся, что голос его не дрогнул, — и он самолично готовил для них «Сладкую ночь».

— Сладкую? Это хорошо…

— Коржи-безе с грецкими орехами и фисташками, сливочно-ромовый крем и белый шоколад… украшения из засахаренных роз и карамели.

— Очень хорошо… — Аврелий Яковлевич щелкнул пальцами. — Неси… эту твою ночь.

— Но… — Коридорный сглотнул. — Потребуется время…

— Сколько?

— Т-трое суток… белки должны закваситься… выходиться…

— Трех часов хватит, — отрезал ведьмак. — И передай повару, чтоб сахару не жалел. Пусть ночь и вправду будет… очень сладкой.

Сказал и засмеялся, и мышцы дернулись, толкая русалок в объятия друг друга.

Ужасно!

Оказавшись за дверью, коридорный перевел дух. Нет, работу свою он любил. И место, и постояльцев, которые представлялись ему этакими великовозрастными детьми, неспособными обойтись без его помощи. А постояльцы, особенно постоялицы, ценили участие, благодарность свою выражая сребнями. И просьбы их были просты и безыскусны, и жизнь в гостинице текла своим чередом, неспешная и весьма благопристойная.

А тут вдруг…

Пожалуй, лишь сильнейшее душевное смятение, в котором пребывал коридорный, и оправдывало дальнейшие его действия. Нет, он, конечно, передал управляющему странную, почти невозможную просьбу. Пусть сам с поваром разбирается, который, как и все талантливые кулинары, мнил себя едва ли не главным в гостинице лицом…

После разговора, укрепившись в своих намерениях, коридорный покинул гостиницу черным ходом и свистнул мальчишку, из тех, что вечно вьются в поисках подработки. Короткая записка и монетка исчезли в широких рукавах мальчишечьего пиджака…

…угрызений совести коридорный, часом позже впустивший в святая святых молодого крысятника, не испытывал. Напротив, он почти уверился, что совершает деяние благое.

Спасает невинного…

…ну или что-то вроде того.

Очнулся Гавел в ванне.

В пене.

Под внимательными взглядами десятка пухлых крылатых младенчиков, которые сжимали в руках луки и целились аккурат в Гавела.

Пена пахла клубникой.

Романтично горели свечи, расставленные на широком бордюре ванны, и отблески огня их ложились на медную кожу Аврелия Яковлевича.

Гавел, тоненько взвизгнув, попытался было уйти под воду, но был остановлен.

— Куда? — грозно поинтересовался ведьмак, схвативши пятерней за волосы.

— Туда. — Гавел указал на воду, что проглядывала сквозь облака пены.

— Туда всегда успеешь.

И свечу под нос ткнул.

Огонек накренился, вытянулся нитью, но не погас. А Гавел замер, зачарованный переливами его.

— Руку!

Вытянул.

И провел ладонью по рыжему лепестку, который, против ожидания, не опалил, но растекся дрожащим маревом по коже.

— И вторую, — куда как мягче произнес Аврелий Яковлевич. — Огонь и вода — первейшее дело, когда в себя прийти надобно… вода смоет чужое, а огонь раны зарастит.

Гавел поднял взгляд.

— Сиди.

Сидел, пока вода не остыла. И растворившаяся пена осела на стенках ванны серыми грязными хлопьями. Кожа сделалась белой, ноздреватой; и Гавел опасался, что если тронет ее, то расползется она под пальцами. Свечи раскалили воздух; и Гавел пил его: горячий, обжигающий, но невероятно сладкий.

— Ну все, буде. — Аврелий Яковлевич, в какой-то момент исчезнувший, вновь появился. — Вылезай.

И сам же Гавела достал, подхвативши под мышки. Поставил на коврик и полотенце махровое мягчайшее, сердечками и голубками расшитое, на плечи накинул.

— Терпи. По первости кости всегда ломит… я-то помню, думал, что меня мачтой вовсе раздавило… помирать собрался… лежал, стонал… и ни одна падла водички не поднесла. А наш боцман, та еще крыса, прими душу его, Вотан, все приходил да посмеивался, мол, упертый я, не желаю с очевидным примириться. Так какое ж оно очевидное? От как на пятый день-то крысы ко мне вышли и водицы принесли, тут-то я и понял, что не в мачте дело…

Он растирал тело Гавела, которого и хватало лишь на то, чтобы поскуливать под крепкими ведьмачьими пальцами. Они тянули, крутили, сжимали, словно наново лепили.

— Вот так… еще немного — и на человека похожим станешь.

Полотенце полетело под ванну, а Гавелу протянули халат, тоже махровый, розовый и с голубочками.

— Ну извини. — Аврелий Яковлевич хохотнул. — Какой нумер, такие и халаты… погоди, через пару годочков будешь сам выбирать, которые по вкусу. Идти-то можешь?

— Д-та… — Из горла вырвался сип.

— Ага… ну тогда пошли. — Ведьмак приобнял Гавела. — Давай, давай, не ленись. Ты парень крепкий, даром что тощий… припозднился, конечно… да и ладно… сколько тебе?

— Пятьдесят четыре…

— Ну… я в тридцать девять очнулся… говорят, чем позже, тем оно и крепче… а в тебе силы изрядно… иные опытные после мертвяцкого круга сутками пластом лежат, ты ж ничего… стоишь… и вон, сейчас накормим тебя, глядишь, легче жить станет.

Гавел шел.

Он слабо понимал, что с ним происходило и происходит, но стоило закрыть глаза, как вставало перед ними лицо женщины, столь прекрасной, что…

— Не торопись, — одернул Аврелий Яковлевич, — до нее мы еще доберемся. Сначала тебя в порядок привести надобно.

Он усадил Гавела за стол.

А на столе возвышалось нечто огромное, щедро украшенное белыми бантами и сливками.

— Сладкое — очень полезно. — Ведьмак отрезал кусок и поставил перед Гавелом: — Ешь.

Ел.

Поначалу потому, что надо есть. Потом пришел голод, и такой зверский, что Гавел вяло удивился — никогда-то прежде, даже перебиваясь с овсянки на постный кисель, он этакого голоду не испытывал.

— Вот и ладно… вот и умница. — Аврелий Яковлевич сгребал масляные розы ложкой, и Гавел только и мог, что рот открывать.

Голод не утолялся. И Гавел испугался, что сейчас лопнет, но так и останется голодным…

— Пройдет. Потерпи.

От торта осталась едва ли половина, когда Гавел ясно осознал, что неспособен больше проглотить ни кусочка.

— Все? Ну ты… — Аврелий Яковлевич, сняв сахарного голубка, сунул его в рот и захрустел. — Слабый… замученный… рассказывай давай…

— Что?

Голос вернулся.

А с ним усталость, даже не усталость, а престранное ощущение, что его, Гавела, пропустили через мясорубку, а после собрали по кусочкам.

— Все, дорогой мой… с самого начала…

И Гавел, сонно моргнув… — комната вдруг сузилась до глаз Аврелия Яковлевича, которые, вот диво, были разного цвета. Левый зеленый, а правый — карий… или наоборот? Как ни силился Гавел разглядеть, не удавалось…

Но говорить он говорил.

Про детство свое… про старуху, тогда она еще не была старухой, а матерью… про отца, слабого и пьющего… про братьев своих, которые появлялись на свет, но жили недолго, вскоре переселяясь из старого дома на местное кладбище… про скандалы… про то, как хирела, приходила в запустение отцовская лавка… про соседок, с которыми матушка перессорилась, а били Гавела.

Не соседки — дети их, сбивавшиеся в стаю.

Он пытался давать отпор, но не получалось…

…про свой побег из отчего дома в пятнадцать лет… про Познаньск и грузчиков, среди которых подвизался… про университет, куда попал случайно, но остался, одержимый новою мечтой — стать ученым человеком. Про мытье полов и подсобные работы на кухне… про учебу, что Гавелу нравилась, хотя и давалась непросто…

…про первую его статью, пустую, о работе попечительского комитета и приютах сиротских… о том, что отметили ее… и про статьи иные, за них платили гроши, но Гавел собой гордился.

Про то, как вернулся в отчий дом, желая похвастать тем, чего достиг…

Не перед кем.

Отец умер, а мать, уже как-то в старуху превратившаяся, вцепилась в Гавела клещом. Пришлось лавку продать за гроши, а дом и того дешевле… она же жаловалась на здоровье… и услал лечиться на воды.

Мать все-таки.

Рассказывал и про «Охальника», где платили прилично, и про собственные вялые попытки жизнь обустроить хоть как бы… и про то, что устал он…

— Вот оно как. — Аврелий Яковлевич подсунул очередной кусок торта, который Гавел принялся есть руками. Он снова был голоден. — Ничего…

— Что вы со мной сделали? — спросил Гавел, потому как устал уже бояться.

— Я? Помог силе выбраться.

— Какой силе?

Аврелий Яковлевич сел, скрестивши руки на груди.

— Обыкновенной. — Он дернул себя за бороду. — Той, которая тебе от матери досталась… колдовка она… а ты — ведьмак.

Колдовка?

Ведьмак?

Странное он говорит.

Аврелий Яковлевич поднялся.

— Дар, он разным бывает, особливо у женщин… люди говорят про светлый и темный, но это неверно. Свет и тьма в каждом имеется, и только от человека зависит, чего в нем больше будет. А дар же… это сила. Много ее, мало — дело третье… но одна сила рождается от собственной души человеческой, сути его, а другую он от мира берет. И ладно, ежели от солнца или воды, от земли, огня. Но такую силу взять умение надобно. Куда как проще из иной живой твари вытянуть.

Гавел потрогал себя за руку.

Он — ведьмак?

— Вот она и тянула. Скандалить любила, это верно… ей-то с криком сил прибывало, а вот от иных людей, так напротив… отец твой, верно, язвою мучился? И почечными болями? Печень пошаливала? Да и сам весь больным был?

Гавел кивнул.

Он ведьмак. А старуха — колдовка… странно… она просто старуха. Склочная. Занудная, но…

— Не веришь? — Аврелий Яковлевич уселся напротив и пальцы в сахарной трухе облизал. — Это зря… такая колдовка — навроде упыря. Частенько она и сама не понимает, чего делает. Точнее, понимает, что когда рядом кому-то плохо, то ей, напротив, хорошо. Вот и пытается делать так, чтобы все время плохо. А главное, примучают они человека, заморочат, вот бедолага и терпит, день за днем, год за годом, пока вовсе в могилу не сойдет. Тебе еще повезло.

— В чем?

Везучим Гавел себя не ощущал.

Выходит, что мать его… и дети… братья, которых хоронили… и отец с его постоянными жалобами, кашлем кровавым…

— Живой остался, — жестко произнес Аврелий Яковлевич. — И правильно мыслишь. Прочих-то она высосала…

Гавел обнял себя, пытаясь справиться с дрожью.

Ложь.

Зачем ведьмаку врать?

— Тебя вот оставила… — Аврелий Яковлевич премерзко ногтем по столу постукивал. — Сила в тебе немалая, да только матушка твоя не давала ей подняться… и до самой бы смерти не дала бы. А там, глядишь, и новую жертву нашла.

— После смерти?

— После твоей, дорогой мой, смерти. Ешь давай. А то глядеть тошно, кости одни… но ничего, как говаривал мой наставник, были бы кости, а мясо уже нарастим.

И Гавел, отбросив стеснение, снял масляную розу, сам удивляясь, куда в него столько-то лезет.

— Самая крепкая магия на крови оттого, что через кровь чужую жизненную силу вытянуть проще простого. Одно, что у голубя каплю возьмешь, у кошки — две, а вот с человека крепко поиметь можно. Ему богами бессмертная душа дадена, и ежели исхитриться, добраться до этой души, то и обретет ведьмак или колдовка источник собственный, не то чтобы вовсе бездонный, но такой, которого надолго хватит. К счастью, связать душу очень непросто…

Аврелий Яковлевич замолчал, явно раздумывая о чем-то своем. Он водил заскорузлым пальцем по скатерти, по вышитым на ней сердечкам и розам, а Гавел жевал, не смея прерывать его, наверняка важные, мысли.

— Ты спрашивай, спрашивай, а то ж изведешься весь от любопытства, — разрешил Аврелий Яковлевич, распрямляясь.

— Я… и вправду ведьмак?

— Ну… не ведьмак пока, ведьмачок недокормленный.

— А как вы… откуда… — Гавел замолчал, кляня себя за косноязычие.

— Оттуда… вона, твоих рук дело? — На стол лег «Охальник» с последнею статьею и снимками.

— М-моих…

— Чего краснеешь, как монашка в мужской бане? Сам знаю, что твоих… и ведь не первая статейка-то…

Гавел голову в плечи вжал, морально смиряясь, что и ведьмаки биты бывают.

— Экий ты… затюканный, — с непонятною печалью произнес Аврелий Яковлевич. — Совсем она тебя выела. Я ж не о том, бедолажный. Мне бы еще того разу, когда ты в саду моем прогулялся, задуматься, как это у тебя вышло… удачливый ты больно. И в каждую-то дыру пролезешь, и охрана тебе не помехою… и полог мой пробил…

— Я… амулетом.

— Амулетом он. — Аврелий Яковлевич хмыкнул. — Знаешь, куда амулеты свои засунь? Вот-вот, именно туда… это я фигурально выражаясь. Плох тот ведьмак, чье колдовство на амулет взять можно. А я, чай, не из недоучек…

— Я не…

— Стихийный выброс силы. Бывает такое в минуты душевных волнений. Поверил, что амулетик тебе поможет, вот и… помог, на твою бедовую голову. — Тяжелая рука Аврелия Яковлевича пригладила взъерошенные волосы Гавела. — Ничего. Теперь-то я за тебя возьмуся…

Прозвучало как-то не сильно обнадеживающе. И Гавел, жалобно вздохнув, указал пальцем на челюсть, которая по-прежнему лежала на краю стола.

— А…

— Бэ, — ответил Аврелий Яковлевич. — Еще один упрямец… был ведьмаком при дворе Миндовга… и пропал. Так оно редко бывает, чтобы ведьмак пропал бесследно. Мы-то народ беспокойный, сам увидишь… и не живым, так мертвым… а этот исчез, будто и не было никогда.

Он взял кость на ладонь и погладил.

— В серебряном гробу похоронили… а это, я тебе скажу, уважение.

Гавел кивнул, соглашаясь, хотя сам он от этакого уважения предпочел бы отказаться.

— Но по серебру я его и нашел. Этакий-то клад, да чтоб без сторожа? Невозможно. — Аврелий Яковлевич кость баюкал на ладони. — Вот и открыл мне… правда, поначалу все горшки с монетами норовил подсунуть, Хельмово отродье… но потом и к серебру непокойному вывел.

Он говорил и гладил.

И почему-то вид кости, какой-то желтовато-бурой, с темными осколками зубов, более не вызывал отвращения. Напротив, в той бережности, с которой Аврелий Яковлевич с чужой челюстью обходился, было что-то очень правильное, чему Гавел пока не находил объяснения.

А ведьмак и без слов понял, кивнул.

— Тоже чуешь… с мертвыми-то оно по-всякому бывает. Иных принуждать приходится, но под принуждением особого толку не добьешься и сил истратишь немерено. Лучше, чтоб по-хорошему… его вот сожгли живьем. И она до последнего не позволяла ему умереть… кости с мертвоедами похоронили, небось думала, что ничего-то не останется.

Аврелий Яковлевич бережно положил кость на блюдце и белой салфеткой укрыл.

— Осталось… немного, конечно, но хватило.

— И я…

— Ты в руки взял предмет, на котором не одно заклятие лежит, вот силу к силе и потянуло. Молодец, что выстоял.

— А мог бы…

Гавел вспомнил черноту под ногами.

— Мог бы, — спокойно ответил Аврелий Яковлевич.

— И вы специально!

— А то!

— А если бы я…

— Похоронил бы с почестями. Могилка. Памятник. Поминки опять же…

— Шутите?

— Шучу. — Аврелий Яковлевич руку подал. — Пошли, дорогой мой. Не надо думать о том, чего было бы, кабы да если б… оно так совсем до дурного дойти можно.

— Куда это вы меня ведете?

— К кровати…

Кровать под розовым балдахином заставила Гавела вспомнить ту давешнюю сцену, подсмотренную им через окно.

— Я… я не хочу к кровати! — Он слабо трепыхнулся, но ведьмак держал крепко.

— Конечно, хочешь. Спать-то где-то надо… или ты на полу собрался? На коврике у двери?

Кровать приближалась. А халат, к слову женский, почему-то сползал.

— Ну не упрямься, — продолжал увещевать Аврелий Яковлевич, оный халат стягивая. — Нельзя спать в одежде…

И попросту вытряхнул Гавела из одежды, в постель засунул и подушечку поправил. Одеялом укрыл по самые глаза.

— Отдыхай. Завтра у нас с тобой непростой день будет.

Гавел послушно закрыл глаза. Что бы ни было завтра, до него еще дожить предстояло…

…Евдокию украли прямо у старых конюшен.

Глупо получилось.

Да она и не занята на съемках, и вообще пребывает в статусе весьма сомнительном, и всякий раз, когда ловит на себе взгляд Клементины, об этой неопределенности вспоминает и смущается, но смущение Евдокия преодолевает.

И намеков, что, дескать, ей бы иное занятие найти, к примеру, в парке прогуляться, не слышит… прогуляется, потом, когда вся эта мутная история с зеркалами и призраками разрешится, а пока Евдокия будет за сестрицею приглядывать.

А то больно осмелела эта сестрица.

До конюшен Евдокия дошла. Перехватили на входе, мальчишка подлетел, сунул записочку, что, мол, ждут Евдокию с очень важной информацией по одной интересующей ее персоне. Кто сунул? А дядька какой-то… Какой? Обыкновенный.

В общем, испугаться она не испугалась.

И любопытство неуместное проявила, понадеявшись на револьвер, с которым не расставалась… оно, конечно, револьвер — всегда аргумент веский, но тот, кто похищение затеял, оказался личностью продуманной.

До револьвера Дусе дотянуться не дали.

Стоило за конюшни завернуть, на старый каретный двор, который после перестройки так и остался каретным двором, но уже подновленным, как Евдокию окликнули.

Она и обернулась.

А в следующий миг в лицо вдруг дыхнули белой ванильной пылью. Евдокия чихнула… и голова вдруг кругом пошла. Ноги сделались мягкими, и Евдокия упала бы, но не позволили, подхватили на руки, захлопотали… она понимала, что ее похищают, но ничего-то не была способна сделать.

Евдокия видела черный экипаж самого обыкновенного виду, подобных на каретном дворе было несколько. Видела четверик лошадей и человека в ливрее, дверцы распахнувшего.

Хотела закричать, но губы онемели.

Ее бережно уложили на диванчик и прикрыли плащом.

— Так оно лучше будет, панночка Евдокия, — раздался смутно знакомый голос. — А то больно вы прыткая.

В экипаже пахло все той же ванилью. Или это Евдокия просто утратила способность иные запахи различать? Она закрыла глаза, велев себе успокоиться и досчитать до десяти.

— Не притворяйтесь спящей, панночка Евдокия. — Ее легонько шлепнули по щеке, и удар этот несильный, но весьма обидный Евдокия ощутила. — Я точно знаю, что пыльца болотной лилии лишает человека сил, но не разума. Вы пребываете в ясном сознании… достаточно ясном, чтобы Ирженин камень не потемнел.

Ирженин камень? Значит, везут в храм.

Зачем?

Ясно зачем… жениться будут. Евдокия вспомнила первое похищение и того неудачливого похитителя, который остался лежать на мостовой. Он, помнится, тоже о женитьбе говорил…

— Удивлены? — Евдокию рывком подняли. — Мне кажется, так нам удобней будет разговаривать. Ах да, вы говорить неспособны, но это ненадолго… погодите минут десять…

Замолчал.

И пальцем отодвинул шторку, впуская какой-то чересчур уж яркий дневной свет. Евдокия зажмурилась и застонала: больно.

— Хорошее средство. Жаль, что дорогое. Но для вас, панночка Евдокия, мне ничего не жаль. Выпейте. — Флягу прижали к губам и наклонили. Евдокии пришлось глотать горький травяной отвар, чтобы не захлебнуться.

Но как ни странно, полегчало.

— В-вы… в-вам…

— Видите, говорить уже способны.

Губы онемевшие, язык тяжелый, распухший, еще немного, и Евдокия им подавится. Она трогает этим чужим языком зубы и щеки, но прикосновений не ощущает. Руки бессильны. И ноги ватные. И сама она словно кукла, мокрой шерстью набитая.

— Если… вы думаете… что вам… — говорить тяжело, но Евдокия говорит и пытается пальцами шевелить, кровь разгоняя.

— Сойдет с рук? — подсказал пан Острожский. — Конечно, сойдет. Вы, панночка Евдокия, при всем моем уважении, в некоторых вопросах на удивление наивны. Когда брак будет заключен, я получу полное право распоряжаться как вашим имуществом, так и вами…

Он выглядел весьма довольным собой.

Мерзкий человек.

Не зря он Евдокии с первого взгляда не понравился.

А выглядит почти порядочным. Одет по моде: полосатые штаны, до того узкие, что еще немного — и лопнут, полосатый жилет, из кармана которого свисает толстая цепочка с дюжиной брелоков, широкий пиджак с чрезмерно длинными рукавами, вновь же полосатый. На ногах — узконосые белые штиблеты. На голове, прикрывая раннюю плешь, которой пан Острожский несколько стеснялся, шляпа с узким шнурочком.

Волосы уложены.

Усы напомажены.

Бачки подстрижены аккуратно, а подбородок выскоблен… но чем-то, быть может, этой вот полосатостью, напоминает пан Острожский крупного колорадского жука.

— Что ж вы упрямая-то такая, а, Евдокиюшка? — поинтересовался он, когда Евдокия отвернулась к окну. И потянулся, вцепился узкими пальцами в щеки, сдавил так, что рот сам собою некрасиво открылся. — Мы бы могли поладить… я ведь пытался…

И вправду пытался.

Приносил хризантемы и шоколад. Шутки шутил. Ручки целовал… Евдокия же о шахтах думала.

— Шахт… нет?

— Вот что вас интересует. — Он руки убрал и платочком пальчики отер, не скрывая брезгливости. — Вы совершенно неправильная женщина, дорогая моя. Но вы ошибаетесь, шахты есть. Только вести разработки на них — полнейшее безумие… увы, Серые земли — не то место, где можно делать бизнес.

Это он зря, при должном подходе бизнес можно вести везде.

— Вы… мош-ш-шенник, — выговорила Евдокия не без труда. И кажется, ей удалось пошевелить мизинцем.

— Как грубо, дорогая. И нет, разве я бы обманул вас? Вы бы получили свой пай… я — деньги… но вы оказались столь упрямы, что и свою маменьку переубедить сумели, а она — иных моих клиентов. И это очень нехорошо. Просто-таки непорядочно с вашей стороны. Я так много потратил, готовясь к нынешнему делу… а что в результате? Появилась какая-то наглая девка, которая…

Он стиснул платок в руке и Евдокию одарил улыбкой, от которой к горлу тошнота подкатила. А может, не от улыбки, но от понимания, что с этим ничтожеством Евдокию вот-вот узами брака свяжут?

Нет, развод получить возможно.

Особенно в нынешнем случае, когда будет иметь место факт принуждения… и маменька не останется в стороне, и Лютик…

Лихо…

— Вы меня очень расстроили, Евдокиюшка. Поначалу. А после я взглянул на это дело с другой стороны. Вы не замужем, я холост… чем не партия? Объединяем судьбы, а заодно и капиталы, но вы вновь изволили упрямиться. Пришлось брать дело в свои руки.

— И надеетесь, что у вас получится?

— Уверен, что получится.

Он выглядел до отвращения самодовольным. И Евдокия не удержалась:

— В прошлый раз вы тоже были уверены.

— Увы. Но теперь у меня опыт имеется… и кое-какая информация. На кого вы рассчитываете? На маменьку? У нее, если не ошибаюсь, большие проблемы со здоровьем. На отчима, который оные проблемы решить пытается? И решит. Вот-вот отправит свою дорогую супругу в Пресветлый лес. Ваша сестрица, думаю, отправится вместе с ним… вряд ли он оставит дочь без присмотра. Что же до вас, Евдокия, то… вы ведь не захотите, чтобы ваша дорогая маменька от этой поездки отказалась? Больную женщину беспокоить… это нехорошо… вы ведь так самостоятельны…

Издевается.

И если он говорит правду, то…

…маменька больна.

…и Лютик приехал в Познаньск явно не для того, чтобы за Евдокией присматривать…

…развод займет время… может затянуться на полгода, а то и дольше… маменька уезжать не захочет, пока все не разрешится… а если это ее убьет?

— Вижу, вы все прекрасно понимаете.

Пан Острожский широко и радостно улыбался, поблескивая золотым зубом.

— Я с вами и без помощи посторонней справлюсь, — сказала Евдокия, морщась: голова все еще кружилась, а тело не слушалось.

— Да, конечно… не исключаю… вы — женщина решительная, я бы сказал, чрезмерно решительная. А потому рисковать я не намерен. Как только брак будет заключен, мы обратимся к одной милой даме, моей старой знакомой, которая избавит вас от излишней строптивости. Уверяю, вам оно лишь на пользу пойдет.

Он наклонился и провел пальцами по Евдокииной шее.

— Полчаса, и вы преобразитесь…

— Чтоб тебе… провалиться…

К сожалению, проваливаться пан Острожский явно не собирался. Напротив, он пересел, оказавшись слишком уж близко к Евдокии, обнял, прижал к себе и дыхнул на ухо мятою.

— Уверяю, вам понравится. Вы будете любить меня безоглядно. А я постараюсь стать хорошим мужем.

— Думаете, никто не заметит?

— Приворот, может, и заметили бы, а так… ваша маменька так долго мечтала выдать вас замуж, что наверняка обрадуется. Ваш отчим, возможно, и заподозрит неладное, но вряд ли рискнет здоровьем обожаемой супруги… ваша сестрица не пойдет против воли отца…

— Вы сволочь!

— Уверяю, очень скоро ты, милая моя невеста, изменишь свое мнение.

Экипаж остановился.

— Прошу. — Пан Острожский вновь флягу протянул, помог напиться и рот платочком вытер. От платочка резко, неприятно воняло туалетной водой. — Ну же, Евдокия, не упрямьтесь. У вас все равно сил не хватит сбежать…

Его правда.

Встала она с трудом. А в храм, небольшой, пребывавший в некотором запустении, пан Острожский ее на руках внес. Сам же надел на голову Евдокии веночек из белоцвета, лентами перевитого.

И ленты эти расправил.

Он притворялся таким заботливым, а Евдокия задыхалась от бессильной ярости.

— Кто?

— Что? — Пан Острожский бросил на блюдо перед статуей Иржены-заступницы пару медней.

— Кто вам… про маму…

— А… один крайне предприимчивый юноша, которому очень нужны были деньги…

— Грель.

— Какая разница, дорогая моя? Скоро тебя перестанут волновать подобные проблемы… идем…

Он увлек Евдокию за собой.

Храм был небольшим.

И древним.

В своем нынешнем странном состоянии Евдокия чувствовала его… тяжесть каменных стен, снаружи укрытых шубой дикого винограда. Изнутри стены белили, и на круглых медальонах рисовали двенадцать картин сотворения мира…

…и древо его…

В полумраке белели статуи Иржены.

И Евдокию несли мимо шести ликов богини.

Заступница. Воительница.

Мстящая.

Милосердная с глазами, слепыми от слез.

Утешительница, которая глядит, казалось бы, в самую душу Евдокии, обещая… что?

Дарующая надежду с тонкими свечами на неестественно широких ладонях. Свечей многие дюжины, и огоньки их дрожат, но не обрываются.

— Идем, дорогая, после осмотришься. — Пан Острожский злится.

Неуютно ему.

Страшно.

Одно дело — людям лгать, и другое — богам. Иржена видит, и от нее не откупишься меднями. Он, верно, говорит, что потом, после свадьбы, отсыплет золота на нужды храма, и тем душу успокаивает. А может, и не говорит, может, нет у него никакой души и все-то Евдокия выдумала.

Остановились у белого алтарного камня, над которым висел простой медный колокольчик. Звук его разнесся по храму, и огоньки задрожали…

…нет надежды.

Почти нет… жрец не имеет права связывать судьбы против воли…

— Кто ищет милости богини? — Жрец выступил из-за ширмы, которая почти сливалась со стеной. Он был молод.

И тоже нервничал.

Оглядывался на дверь, которую пан Острожский предусмотрительно запер.

Жрец то и дело вытирал ладони о полы бирюзового своего одеяния и трогал вышитых на нем голубей.

— Мы ищем, — ответил за двоих пан Острожский и скривился.

— Для чего?

— Чтобы просить богиню в милости своей связать две судьбы воедино. — Он даже поклонился, забыв, правда, снять шляпу. И жрец поморщился, но замечание проглотил.

— Я не прошу, — сказала Евдокия.

Пан Острожский сдавил руку, предупреждая, что следует молчать. Но молчать Евдокия не собиралась.

— Этот человек — преступник…

— Дорогая, — пан Острожский закрыл ей рот, — поверь, что здесь это никому не интересно… преступник, жертва… все проплачено.

И жрец отвернулся, покраснев.

Проплачено.

Подготовлено. И Евдокии остается смириться? Ну уж нет! Евдокия смиряться не собирается. Жаль, что единственное, на что она еще способна, — укусить пана Острожского…

— Осторожней, дорогая, — он руку отдернул, — этак и без зубов остаться недолго.

А потом, наклонившись к уху, пообещал:

— Скоро ты, Евдокиюшка, сапоги мне вылизывать будешь и при том от счастья мурлыкать…

— Гм… — Жрец вытащил из-под алтаря массивную книгу в кожаном переплете, чернильницу и стальное перо. — Прошу жениха положить руку на камень…

Пан Острожский представился громко.

И недовольно глядел, как жрец пишет, а тот не торопился, тщательно выводя каждую букву.

— Если будет суд, то записи станут проверять, — пояснил он. — Не хватало, чтобы из-за описки брак признали недействительным.

Этакий аргумент пан Острожский счел достаточно веским…

— Теперь невеста…

Евдокия убрала руку за спину, понимая, что ничего-то этим глупым детским сопротивлением не изменит. И пан Острожский с радостью руку сдавил, едва ли не выломал.

— Ну же, дорогая, проявите благоразумие, — оскалившись, произнес он.

И прижал Евдокиину ладонь к камню, который начал медленно нагреваться, меняя цвет с белого на красный… а потом на синий.

Жрец, писавший под диктовку пана Острожского, перо отложил, книгу закрыл и под алтарь убрал.

— К сожалению, — сказал он безо всякого сожаления, — я не могу заключить этот брак.

— Что?

Евдокия руку с камня на всякий случай убрала.

— Дело в том, что панночка… панна Евдокия уже состоит в браке…

— Что?! — С Евдокией, конечно, за последнее время много всякого произошло, но вот замуж она точно не выходила. Или…

Она посмотрела на кольцо.

— Именно, — подтвердил догадку жрец. — Заговоренный перстень. Семейный, полагаю… позвольте взглянуть?

Евдокия руку хотела убрать, но пан Острожский не позволил, вытянул и кольцо дернул.

— Да… определенно… очень старый… их делали для помолвки… полагаю, чтобы у невесты не было возможности передумать.

— Помолвка или брак? — Пан Острожский злился.

— Помолвка, но силу она имеет истинного брака. Такие помолвки разрываются в случаях исключительных…

— Как снять? — Кольцо он, слава богам, в покое оставил, но как-то нехорошо стал на палец Евдокии поглядывать.

— Никак. — Жрец развел руками. — Кольцо — это материальный символ, даже если каким-то чудом снимете его, на ауре панны останется печать. И камню того будет достаточно.

— Жаль, — сказал пан Острожский, но смотреть на палец перестал. — Очень-очень жаль…

И на Евдокию посмотрел.

А она вдруг четко осознала: не отпустит.

Живой — точно…

— Умная деточка. — Пан Острожский перехватил ее за талию. — На свою беду… а ведь чуял я, что не доведет тебя этот офицерик до добра… но тянул, ждал… ничего, где одно не получилось, другое выйдет…

Он уходил из храма, и белесые статуи Иржены смотрели ему в спину.

Не вмешивались.

Да и то, богам ли дело до земных забот.

Экипаж стоял у храма.

— И что теперь? — поинтересовалась Евдокия, бессильно повиснув на руках похитителя.

…жаль, револьвер изъяли.

Но ничего, как-нибудь… на револьвере мир клином не сходится.

— Ничего, дорогая. — Пан Острожский со злостью дверцу открыл и Евдокию в карету толкнул, да так, что она едва не упала. — Аккуратней, панночка, ваше личико мне еще надобно целым…

Это Евдокия тоже запомнит.

Посадил рывком.

И, схватив за кружева, тряхнул так, что Евдокиина голова о стенку ударилась со звуком премерзким, глухим.

— Это вам авансом, панночка Евдокия, за все мои беды, — сказал он, кружева расправляя. — Ничего. Я уж позабочусь о том, чтоб вы сполна рассчитались…

Сволочь.

И без револьвера жить все-таки грустно…

— А вашего вопроса касательно, то… все просто. Мы наведаемся к моей знакомой, а потом — в банк, где вы, панночка Евдокия, обналичите счета. Конечно, получу я много меньше, нежели рассчитывал. Но, полагаю, вам не откажут и в небольшом займе… этак тысяч на сто злотней… или на двести? Посмотрим. Вы сами с готовностью сделаете для меня все возможное и невозможное.

— Вас найдут.

— Это навряд ли. Я, панночка Евдокия, вовсе не такой дурак, каковым вы меня полагаете. Я сегодня же Гданьск покину, а завтра-послезавтра и королевство. С состоянием везде устроиться можно будет. Ваши же родичи, полагаю, будут заняты вами. Вы внезапно заболеете и, к моему преогромному сожалению, скончаетесь… дня этак через четыре-пять… что такое деньги, когда погибает родной человек?

— Вы рассчитывали меня и…

— Не сразу, панночка Евдокия. Думаю, с полгода мы бы с вами прожили, а то и поболе… здесь мне ни к чему было бы внимание привлекать.

…но убил бы. Через год или два, когда живая покорная игрушка надоела бы…

— Не переживайте, Евдокиюшка, — пан Острожский премерзко усмехнулся, — зато умрете вы совершенно счастливым человеком, уж я постараюсь.

Он замолчал.

И молчание это длилось долго.

А экипаж катился. Гремели колеса по мостовой. И там, за стеночкою, жил Гданьск… до Евдокии доносились голоса людей, и лошадиное ржание, и иные звуки, обыкновенные для городских улиц.

— Не надо, панночка, — покачал головой пан Острожский. — Вы, конечно, можете закричать или иную какую глупость совершить, но поверьте, вас не услышат. Уж я позаботился о такой мелочи, как правильная карета… и дверцы ее открыть могу лишь я. Попробуйте.

Отказываться Евдокия не стала.

Попробовала, но, сколь ни нажимала она на витую позолоченную ручку, дверца оставалась запертой.

— Видите?

— Вижу.

— Смиритесь уже. И не вынуждайте меня прибегнуть к иному средству…

Он достал револьвер, тот самый, Евдокиин, верно служивший ей столько лет. И странно было видеть его в чужих руках, странно думать, что пуле, из этого револьвера выпущенной, безразлично, в кого лететь, в бывшую ли хозяйку, в ее ли врагов…

— Вот так-то…

Экипаж вдруг остановился.

— Чего творишь! — донесся визгливый голос возницы, в котором Евдокии послышался страх. — Руки убери! Убери руки!

Заржали лошади, попятились.

А пан Острожский с легкостью перекинулся к Евдокии и, приобняв ее, ткнул револьвером в бок.

— Смирно сиди, — велел он.

Дверцу кареты не распахнули — выдрали.

— У нас гости, дорогая. — Пан Острожский вдавил револьвер в самые ребра. — Незваные и настырные… что ж, иные гости бывают на удивление к месту. Садитесь, дорогой. Прокатимся.

Лихослав втянул воздух и глухо зарычал.

— А вот коней пугать не надобно. Вдруг понесут? Тут же город, люди… до беды недолго.

— Лихо…

— Сядет и поедет с нами. — Пан Острожский руку повернул, так, чтобы револьвер был виден. — А то еще овдовеет во цвете лет. Полагаю, это в его планы не входит, нет?

Лихо тряхнул головой.

И сел.

Спину выпрямил, руки на коленях сложил, и Евдокия против воли уставилась на них.

— Трогай, — крикнул пан Острожский. — А я вам, панночка, удивляюся… вокруг вас столько людей достойных, а вы себе выбрали…

…крупные ладони стали еще больше. А пальцы сделались короче и толще. Ногти почернели, вытянулись.

— …нелюдя… как есть нелюдя…

Лихослав молчал, не спуская с пана Острожского внимательного звериного взгляда, под которым пан, надо полагать, чувствовал себя крайне неуютно.

Ерзал.

И револьвером тыкал, тыкал…

— И ведь заметьте, панночка Евдокия, до чего несправедлив мир! Будь он простым человеком, скажем, пекарем там или кузнецом, его бы мигом ликвидировали… или нет, как правильно говорить? Зачистили, да? Точно, зачистили…

Выдранная дверца осталась где-то на дороге, а из дыры тянуло рыбным духом… и мясным… и еще, кажется, свежим хлебом, и значит, карета катилась мимо местного рынка…

…а после свернула к набережной.

…оттуда одна дорога, которая ведет к королевской резиденции. Нет, имелись и иные, проселочные, но на них подобная карета была бы весьма приметна.

— А князь-волкодлак живет себе и горя не знает. Многих уже сожрали?

— Вы будете первым, — ответил Лихослав и улыбнулся широко, так, чтобы длинные нечеловечьи клыки видны стали.

— Ну это навряд ли. А вот я за волкодлачью шкуру мог бы и премию стребовать… как сознательный гражданин. Но, увы, не судьба… очень вы ей нужны… для чего — не спрашивайте, сама расскажет…

— Лихо!

— Ничего он не сделает, Евдокиюшка. Видишь ли, волкодлаки с оборотнями в чем-то схожи… волчья кровь… однолюбцы страшные… уж если выберет подругу, то одну и на всю жизнь. Романтично! Но неудобно, очень неудобно…

Лихослав не ответил. И Евдокиин взгляд поймал, только улыбнулся неловко и руками развел: мол, и сам не думал, что так выйдет… а кто думал?

Но главное, как теперь быть-то?

Пан Острожский, окончательно уверившись, что ничего-то ему не угрожает, Евдокию к себе прижал, погладил по шее.

— И пока вы со мной, ваш нелюдь сделает все, что ему скажут…

— Он человек.

— Ой, да бросьте вы… человек… это до первого полнолуния… или до второго… а там однажды проснетесь в кровати с волохатой тварью. А она еще и в кровище будет, после охоты-то… и добре, когда не на вас охотиться станет. Вам-то, панночка Евдокия, ничего не грозит, раз уж подругою выбрал… а вот прочим-то людям с вашей любови может всякое случиться… но что нам за дело до прочих людей, верно?

Карета меж тем свернула на знакомую дорогу.

И сомнений не осталось: путь пана Острожского лежит к Гданьской королевской резиденции…

— Вы многое о волкодлаках знаете, — заметил Лихослав, пряча руки за спину.

А желтизна глаз его гасла.

— Откуда?

— Да случалось встречаться…

— Не на Серых землях, часом?

— Там. — Пан Острожский вдавил револьвер так, что дышать стало тяжело. — Презабавные твари, не люди, но и не волки. И главное, думают, что самые быстрые, самые хитрые… я троих повстречал, хорошая получилась шуба, теплая…

— И долго вы на Серых землях пробыли? — Лихослав постепенно успокаивался, вот только спокойствие его было того плана, что сама Евдокия нервничать начала.

Убьет ведь.

Не сейчас, так позже… и ладно бы, пана Острожского не жаль, но…

…вдруг да это убийство самого Лихослава переменит?

— Я там родился. — Пан Острожский погрозил пальцем. — Не шали. Ты ж еще не перекидывался ни разу, чтоб по-настоящему… слышал про Острожский удел? Мое наследие. Усадьба наша там стояла… да и ныне стоит, Хельм ее не берет. Богатые были земли. Предки мои овец разводили… мануфактуры имели, шахты опять же… и куда что ушло? Мы не воевали, мы мирно жили, сначала под Хольмом, потом — под королевскими стягами… что война? И от нее прибыток иметь можно…

Он вздохнул, и на миг маска его, человека веселого, не особо совестливого, но в целом-то весьма свойского, неплохого, соскользнула.

— Серые земли сожрали наш род и наше состояние. Оказалось, что никому-то мы в королевстве не нужны… компенсация? Нам кинули гроши, какие-то пустоши пожаловали, и живите, как знаете… а многое было вложено в производство, в сами шахты…

— Вы остались.

— Не только мы. Многие поначалу оставались. Ведь не было ничего-то опасного… ну солнце ушло, так подумаешь… первые годы, прадед сказывал, даже пшеница всходила. А уж жилы в шахтах и вовсе медью налились. Я видел учетные книги. Такой добычи отродясь не бывало…

— Но потом появилась нечисть.

— Точно… поначалу лесавки… потом криксы вдруг завелись, и главное, осмелели-то без солнца, в стаи сбиваться стали. Шахты им очень по душе пришлись. Шиши с шишинами вылезли… ну и навье поднялось с кладбищ… и чем дальше, тем хуже становилось… год от года.

— Но вы не уходили.

— Не уходили, твоя правда, нелюдь… скажу больше, прадед мой сумел с Хозяйкою договориться…

Губа Лихослава дернулась.

— Не нравится? Думаешь, сумеешь устоять перед ее-то зовом? Или надеешься, что здесь докликаться не сумеет? Не надейся, своего она не отпустит…

Евдокия ничего не поняла, но почувствовала, что Лихо… нет, не боится, скорее уж опасается.

…и глаза вновь наливаются волчьей желтизной.

— Значит, и там жить можно? — Евдокия попыталась отстраниться, но была остановлена.

— Сиди ровно, красавица, а то ну как ручка моя дрогнет? Можно… еще как можно…

— Чем вы ей платили? — Голос Лихослава звучал сипло.

— А сам-то как думаешь? Дураками, которые приходят счастья искать. Благо времена меняются, а дурни остаются. Хватало, чтоб договор блюсти. Мы Хозяйке кланялись, она нас берегла… так и жили…

— И что изменилось?

Лихо изменился.

Менялся.

Медленно, исподволь, и Евдокию страшило, что изменения эти не останутся незамеченными.

— Ничего, — ответил пан Острожский. — Все по-прежнему. Усадьба стоит, братцу моему достанется… сестры, если повезет, найдут себе кого из улан залетных… а нет, то и будут при братце… я же понял, что жить там неспособен. Солнца нет. Серое все вокруг, а мне праздника хочется.

— За чужой счет?

— А хоть бы и так, панночка Евдокия, хоть бы и за чужой, но… что я, не человек, что ли?

Ответа Евдокия на этот вопрос не знала.

Зато знала, что каблуки у туфелек ее острые, с железными подковками, а ноги у пана Острожского — рядышком. И под полосатыми брюками его — тощие щиколотки, весьма к ударам каблуками чувствительные.

— Ой! — сказал пан Острожский, подпрыгнув на месте.

И рука с револьвером дернулась.

Палец нажал на спусковой крючок.

Выстрел бахнул, перекрывая гортанный рык Лихослава. Евдокия на всякий случай завизжала, поскольку девицам приличным, не отягощенным опытом похищений, в подобной ситуации предписывалось визжать…

…а в волосы пану Острожскому она вцепилась исключительно из женской злопамятности…

Он бился, силясь стряхнуть и Евдокию, и Лихослава, который навалился, прижимая пана Острожского к скамье. Руки с черными полукружьями когтей стискивали горло…

— Отпусти, — сказала Евдокия, когда пан Острожский обмяк.

Лихо не услышал.

Он держал крепко и, склонившись к самому лицу пана Острожского, к разбитому его носу, вдыхал запах крови. Евдокия чувствовала и беспокойство, и радость, и предвкушение…

— Лихо, — она положила руку на плечо, — это я… Лихо, очнись.

Он вздрогнул и отстранился, отпрянул почти.

— Все хорошо, Лихо…

— Я его… — Голос хриплый, и глаза желтые.

— Нет, он живой.

— Я хотел ему в горло… зубами…

И потрогал слишком длинные, явно нечеловечьи клыки.

— Мало ли что ты хотел, — резонно возразила Евдокия. — Я вот тоже хотела… ну и что? Не слушай его… ты человек, Лихо. Понимаешь?

Кажется, не поверил.

А пан Острожский слабо застонал, и Евдокия с преогромным наслаждением пнула его.

— Этого надо твоему братцу передать. Пусть разбирается.

ГЛАВА 7

в которой странности множатся, а некоторые вопросы обретают невероятную остроту

Иные двери в прошлое надо не закрывать, но, взяв камень, раствор и мастерок, замуровывать к Хельмовой матери.

Откровенное признание Ванятки Криворукого, матерого рецидивиста, пойманного на хазе первой его любви, каковая проявила немалую гражданскую ответственность вследствие нанесенной ей Ваняткою сердечной обиды

Лихо слышал ветер.

И чуял острый запах болотной воды. Стоило закрыть глаза, и оживала память, подбрасывая картину за картиной. Вот низкое ноздреватое небо в прорехах, сквозь которые, кажется, еще немного, и солнце увидишь.

Солнца не хватает.

Всего-то желтый шар на небосводе. Светло ведь… зачем оно нужно? Затем, что этот нынешний свет тоже серый, пыльный. И воздух. И сам Лихослав постепенно набирается этой вот серости.

Пыль на губах.

На ресницах.

На коже. Сколько ни мойся, ни обливайся холодной колодезной водой, от которой кожа белеет, идет сыпью, а пыль остается. Новички ее не видят, мнится — блажит Лихо.

И не только он… от серости сходят с ума, как тот парень, который пошел плясать с марами, уверенный, что в русалочью-то ночь его не тронут. И бессмысленно объяснять было: мары не русалки… да и то, что ночь, что день — невелика разница.

Днем светлей.

Выбираться надо было, как только привык к этой серости, к полям моховым, к болоту… к ветру, который играет, перебирая смоляные ветви не мертвых деревьев, к шепоту, что раздается по ночам, будто бы зовет кто-то:

— Лихо…

…зовет ласковым голосом, прикосновениями нежными. Закрой глаза, слушай… иди… ты же знаешь, что надобно идти… к ней… сбежать думал, глупый Лихо…

Поздно.

— Лихо?! — Эти руки, горячие, живые, со сладким запахом хлеба, прижались к вискам. — Ну что ты, Лихо… очнись.

Очнулся.

Сидит, дышит ее дыханием, греется ее теплом.

Нелюдь.

— Лихо, Лишенько…

— Все хорошо…

Плохо, потому что не исчезли Серые земли, отступили разве что, да и то ненадолго. И страшно: а ну как ошиблись ведьмаки? Случается ведь… живет в Лихославе зараза, и если по-честному, то выход один: взять вот этот револьвер, неудобный, махонький, под дамскую ручку сделанный, сунуть дуло в рот — и на спусковой крючок. Полковой целитель говорил, что ежели так, то не больно. Пуля мозг разрушит… надо только серебряную, чтоб наверняка, чтоб не встать после смерти.

…а жить-то хочется. И сейчас больше, чем когда бы то ни было.

— Лишенько, — Евдокия перебирает волосы и лбом ко лбу прижимается, — что ж ты надумал себе, а?

— Ничего.

— Врешь. Чую, что врешь. Поклянись, что не будешь дурить…

Это не дурость.

Так правильно.

Безопасно.

Чтобы для всех, а то ведь…

…он ходил по волкодлачьему следу. И видел… ту деревушку и крайний дом. Крыша, дранкой крытая. Беленая труба. Наличники резные, крашенные желтым, невыносимо яркие после Серых-то земель. Выломанная дверь и терпкий привычный запах крови.

Следы на полу.

У порога звериные, разве что лапы крупной, какой у обыкновенного зверя не бывает, они меняются. Вытягивается нога, исчезают когти…

— Волкодлак, чтоб его, — бросил старшина, сплюнув на пол. Он постоянно жевал табак, говоря, что только так и способен заглушить вонь болота и что уж лучше от него жвачкою табачной смердит, чем багной. Зубы у старшины давно пожелтели, язык сделался бурым, но разве кто на это смотрит?

И табачный желтый плевок теряется среди бурых пятен.

Кровью залита вся комнатушка.

Лихо мутит, но он сцепил зубы: не хватало еще перед подчиненными слабость выказать. И что с того, что старшина на Серых землях третий десяток лет служит, что сроднился он с ними, сросся, сам того не замечая. И переменился, хотя все еще человек, но человек, который дышит кровью и улыбается.

— Матерый. — Присев на корточки, старшина трогает след, уже вполне себе человеческий, разве что с пальцами чересчур когтистыми.

Да и сам след огромный.

— Погляньте-ка. — Нога старшины в сапоге рядом с этим следом выглядит обыкновенной, а ведь он, кузнецов старший сын, сапоги носит по особой мерке шитые… — …я и говорю, матерый… через крышу вошел, через дверь вышел. Глумится, паскудина этакая…

…след он сковырнул носком сапога, будто затереть пытался. А может, и не пытался, но само прикосновение к чужой крови, пускай и подсохшей, будоражило старшину.

…двумя годами позже его возьмет полицейский патруль над телом распотрошенной женщины. И старшина не станет запираться, расскажет и об этой, и о других, на которых охотился, когда увольнительная выпадала. А что, он же ж скольких спас, разве ж права не имеет?

Человеком ли остался?

Нелюдью стал?

Волкодлак, тот в низине лежку устроил, нагло, будто бы не сомневаясь, что тоже имеет право, что на жизнь, что на охоту…

…и вот теперь Лихо превратится в такого же.

Скоро?

Он сам знает ответ.

Но жить все одно хочется.

И Евдокия рядом, шепчет, приговаривает…

— Наговорил этот тебе… а ты дурак, что слушаешь… нашел, кого слушать… он нарочно, чтобы побольней, чтобы ударить… гнилой человек.

— Ты… не боишься? — Слова даются с трудом.

А волкодлаки и вовсе говорить неспособны. Даже тот, который встал-таки с лежки уже почти человеком, разве что слишком огромным, волохатым, но все же человеком, рычал на охотников.

И копье, пробившее грудь, выдрать пытался непослушными не то уже руками, не то все еще лапами. Он грыз древко, и то слоилось, хрустело на белых, словно сахарных, зубах.

— Не боюсь, — сказала Евдокия. — И тебе не позволю. Хочешь человеком оставаться? Оставайся. А то ишь чего удумал… я, между прочим, еще толком замужем и не была-то, а уже во вдовы… не готова я вдовствовать, слышишь?

— Слышу.

Отпускало.

Стихал шепот ветра. И белые моховые поля таяли. Память вновь играла с Лихославом, позволяя ему поверить, что все-то может быть иначе, невзаправду…

— Думаешь, Хозяйка позволит тебе уйти? — Пан Острожский очнулся. Дернулся было, но сообразил, что вывернуться не выйдет. Хорошо его скрутили. Крепко. — Нет. Она играет… она всегда и со всеми играет… и тебя отпустила, чтоб на воле побегал. А как поверишь, что так оно и будет дальше, тут-то она и накинет поводок на шею…

Он захихикал, затрясся не то в смехе, не то в плаче:

— Все на поводке… там или здесь…

— Помолчи, — поморщилась Евдокия. — Лихо… пошли.

Подобрав юбки, она выпрыгнула из кареты. Та остановилась на развилке, верно, кучер, заслышавши выстрел, сообразил, что события развиваются не по плану, и предпочел сгинуть, благо справа виднелся лесок, а слева — поле. Овес поднялся высоко и на солнце отливал золотом.

Яркое.

И небо синее, прозрачное.

Белые облака.

И красное на руках…

— Этому поганцу нос разбил. — Евдокия руку перехватила. — Дай сюда. И стой смирно. Отмыть надобно…

Не отмывала — оттирала подолом собственного платья, а Лихослав просто стоял.

Дышал.

Лето.

И горячее… а там-то никогда не было, чтобы по-настоящему тепло. Зима случалась с метелями, с бурями, и грозы порой спешили выплеснуть ледяной дождь, пускали по небу белые ветвистые молнии.

А вот лето было…

…не было лета, чтобы настоящего, чтобы с земляникой на опушке леса…

Или вот с зерном… молодое — сладкое, не зерно, молочко. И усики колосьев щекочут ладонь.

— Пойдем посидим. — Лихо взял Евдокию за руку как дитя, боясь потеряться.

Она поняла и спорить не стала, и говорить, что надо бы ехать, сдать этого ее жениха полиции… или и вправду Себастьяну…

— Куда?

— Туда. — Лихо указал на лесок.

Белые березки, тонкие, полупрозрачные. Маки красной каймой. Земляничный дух терпкий, и Лихо, отпустив руку — поверил, что не потеряется, — перебирает травинки, ищет тройственные земляничные листочки и ягоды, уже налившиеся краснотой.

По одной протягивает Евдокии.

— Сам ешь.

— И сам тоже.

Если из ее рук, то вкуснее, и земляника, забытый сладкий вкус, заставляет поверить, что все это — настоящее. И луг, и лето, и солнце, которое жарит нещадно, и Лихо радуется что жаре, что испарине, которая проступает на шее.

— Хозяйка… кто она? — тихо спрашивает Евдокия, когда он, утомившись охотиться за земляникой, ложится на траву. И, голову устроив на ее коленях, Лихо смотрит.

Разглядывает.

А она, смутившись не то взгляда, не то вопроса своего, отступает:

— Если ты не хочешь говорить, то…

— Хочу, — здесь и сейчас, в полуденном мареве, за шепотом колосьев, которые кланяются, трутся друг о друга, можно рассказать о той, которая легенда, — хочу… говорят, что ее нет, что на самом-то деле все это — сказки безумных охотников… а охотники иными не бывают, только безумными. Если и приходят обыкновенные, то это ненадолго.

Солнце слепит.

Но Лихослав смотрит на него, на пылающий шар, который будто бы нарисован на небе. Долго смотрит, до белой слепоты, до пятен цветных, будто бы стеклышек в старом храме, куда Себастьян его отвел…

…давно было и тоже летом.

И тогда, в храме, где уже не осталось ни росписей, ни статуй, а сквозь каменный пол пророс вьюнок, Себастьян показал сокровищницу, полную до краев разноцветными стеклами.

Тогда они казались настоящими драгоценностями.

И Лихо черпал их.

А Бес сказал, что через цветное стекло мир преображается. Не соврал… он никогда-то не врал… а сейчас стекол нет, но мир все равно разноцветный.

— Однажды на заставе появился человек… ты не подумай, туда много кто приходит. Торговцы вот… ведьмаки… или охотники. Этот из охотников, но он пришел с той стороны, понимаешь?

Евдокия слушает.

Лихо нравится, как она слушает.

И то, что слышит. Он ее… она его… и все еще тревожится, думает, что он, Лихо, совершит глупость… но это не глупость была бы, а…

…ей будет больно.

Если и вправду слышит…

Не надо было перстень отдавать.

Не стоило вовсе к ней приближаться…

— Он был босым и почти голым, загоревшим дочерна… там нельзя загореть, а он как-то умудрился… и на плече сумку нес, тяжелую, набитую шкурками огневок… это такие твари… мелкие, навроде кошек, а то и мельче. Но главное, что шкурки у них не рыжие, не желтые, настоящий огонь. А легонькие, что пух… и дорогие. Одна — за пять сотен злотней идет, но все одно добытчиков мало, потому как огневки хитрые, юркие. Сами в руки не даются, а спалить могут запросто. Он же две сотни шкурок принес. И еще пук черноцветника… это трава такая, сок которой от любой болячки излечит… и многое… расспрашивать стали. А он только улыбается, говорит, мол, с Хозяйкою встретился, договорился, вот она и позволила взять, сколько унесет.

Лихо поймал Евдокиину руку в розовых земляничных пятнах.

— Он ушел, думая, что разбогател, но, говорят, его на первой же станции прирезали… отвернулась удача. А на Серых землях о Хозяйке заговорили. Есть она. Редко кому показывается, разве что… иные нарочно выходили искать. Бывало, что находили. Бывало, что возвращались…

— Ты…

— Не видел. Не искал. И не буду, — жестко ответил Лихослав. И, шеи коснувшись, сказал: — Я свободен.

Показалось, стих ветер и пшеница замолчала, только раздался тихий нежный смех, будто бы колокольчики полевые звоном отозвались…

Показалось.

Он свободен.

Он человек.

Он… он останется человеком, чего бы это ни стоило.

— Знаешь, — Евдокия подняла голову и зажмурилась, ослепленная солнцем, — я, наверное, целую вечность не сидела вот так… просто, чтобы… и забыла даже, как оно может…

Хорошо.

— А как ты… догадался, что он… — Евдокия замолчала.

— Следил.

— За ним?

— За тобой. — Лихослав перевернулся на живот и локти расставил, лег, разглядывая траву, которая была удивительно зеленой, яркой. Поднимались мягкие метелки мятлика, рассыпался жемчужными бусинами клевер, терпко и сильно пахло ромашкой. — Не следил, а… присматривал.

Да, так правильней.

Присматривал. И недосмотрел. Отвлекся ненадолго. Решил, что ничего-то не случится, ведь охраняют конкурсанток, а значит, и ее тоже…

— Мне сказали, что ты вышла на каретный двор… и не вернулась.

— Он мне в лицо дурманом сыпанул! Увез и…

…запах оборвался, смешался с другим, грязным, прелым, до того знакомым, что Лихо зарычал.

— Как ты…

— По следу. — Он коснулся упругого клеверного шара. — Если я волкодлак, то… должна быть от этого какая-то польза…

…пан Острожский был мертв.

Он лежал, скрутившись калачиком, спрятав голову в коленях, и Лихослав, заглянув в искаженное мукой лицо, набросил на покойника китель.

— Верхом проедемся, — сказал Евдокии, не пустив в карету. — Тут недалеко.

До королевской резиденции и вправду было с полверсты.

— Он…

— Должно быть, яд выпил… испугался… — Лихослав распряг лошадей, выбрав ту, что поспокойней. И прочие не дичились, а значит, есть надежда, что он, Лихо, все ж с большего человек.

— Кого? — Из всех вопросов Евдокия задала самый неудобный.

— Не знаю… может, подельницы своей, а может…

Лихо оглянулся.

Золотилось поле. И солнце горело ярко.

Только вот тихо было… ни птиц, ни даже комарья, будто бы вымерли…

…мерещится.

Проснулся Гавел ближе к вечеру. Открыл глаза. Увидел розовый балдахин, слегка провисший под собственным весом, и резко вспомнил все, что было накануне.

Вспомнил и не поверил.

Руку вытащил из-под душного пухового одеяла, по летнему-то времени невместного, но меж тем уютного в мягкости своей. Гавел одеяло пощупал, а на руку уставился, пытаясь понять, сильно ли оная рука изменилась.

Не сильно.

Кожа смуглая, загоревшая и загрубевшая, притом что от запястий и выше — белая, шелушащаяся… это у него от нервов…

…а еще пятна порой случаются красные, от которых дегтярной мазью спасаться приходится. Но как бы там ни было, Гавелово преображение в ведьмака на правой руке не сказалось, впрочем, как и на левой. И шрамы-то остались, и ноготь, который в прошлом годе Гавел, через ограду сиганувши — от собак спасался, — содрал, а после этот ноготь кривым отрос, ребристым, не переменился.

Руки были тощими. Синюшными, напоминавшими Гавелу курячьи лапы, которые продают по медню за дюжину.

А если обманул Аврелий Яковлевич и…

…и тогда старуха — просто старуха, склочная, скандальная, случаются же такие, а он, Гавел, обречен до конца дней своих ее прихоти исполнять. И нету у него никакой надежды… к чему пустые мечтания? Вредные они… возвращаться надобно…

…заигрался Гавел.

…ведьмаком себя вообразил. Какой из него ведьмак? Верно, такой же, как крысятник… никчемушный… ничтожная бесполезная личность…

Мысли бились в голове, что рыба на нересте. Гавел виски стиснул, пытаясь справиться со внезапной болью, которая скрутила, мешая дышать.

— Ох ты ж, — раздалось рядом. И поверх Гавеловых ладоней легли тяжелые руки. — Дыши давай… крепко эта паскудина тебя привязала. Так оно будет, пока не оторвешься…

Голос Аврелия Яковлевича лишь усиливал боль, и та делалась вовсе невозможной. Гавел поскуливал, раскачивался, пытаясь хоть как-то унять ее…

Дышать?

Еще немного — и он разучится…

…это оттого, что бросил.

Уехал.

Кинул старую мать на соседку… а та равнодушная… небось если и смотрит, то с неохотой… жалуется. У старухи сердце больное и печень тоже. Ей медикус надобен хороший. И на водах отдых… у Гавела ведь есть деньги?

Жалеет.

Сын ведь, родная кровь, а злотней для матери жалеет…

…еще и обрадуется, когда она в могилу сойдет. Недолго уже ждать осталось…

— А ну прекрати! — рявкнул Аврелий Яковлевич. — Не слушай ее! Меня слушай.

И затрещину отвесил такую, что как голова на шее удержалась.

— От же ж… все зло от баб! — Ведьмак произнес это с немалым раздражением, а Гавел вдруг осознал, что затрещина очень даже помогла.

— Что это… было?

— Примучила она тебя, — сказал Аврелий Яковлевич и второю затрещиной, в которой уж точно нужды не было, Гавела с кровати поднял. — А теперь небось почуяла, что уходишь. Вот и не хочет отпускать.

На полу после перины было холодно.

— Одевайся. — Аврелий Яковлевич кинул полотняный ком. — Умывайся. И завтракать.

К завтраку, помимо собственно завтрака, еще более обильного, чем прошлый, о котором Гавел вспоминал с нежностью и голодным урчанием желудка, подали свежий номер «Охальника».

— Это тебе. — Ведьмак газетку подвинул к Гавелу мизинчиком, а потом тщательно оный мизинчик салфеткой вытер. — Читай… радуйся…

И глянул так, с насмешечкой, от которой у Гавела всяческий аппетит пропал. Газету он открывал с опаскою, и оказалось, что не зря.

«Коварство и любовь».

До чего пошлое название! И главное, сути написанного не соответствует… и, стало быть, визировал в печать не главный редактор, небось до сих пор болезным представляется, а заместитель его, который в делах газетных понимает мало. Уж главный редактор сумел бы подобному материалу соответствующее обрамление дать…

…и снимки нехорошие, смазанные.

Правильно говорят, что криворукому дураку и техника не поможет. Ракурс выбран неудачно…

…край стола виден и торт, который на снимке кажется вовсе ужасающих размеров. Голубки сахарные с позолоченными клювами удались. А вот Аврелий Яковлевич — не очень, но узнать можно. А догадаться, что он этим тортом кого-то с ложечки кормит, — так нет…

Но благо, в статье объяснили.

…новая любовь…

…измена…

…романтический ужин в номере для новобрачных…

…а статья-то писана некрасиво, выражениями сухими, безэмоциональными, будто бы и не статья, а полицейский отчет. Кому такое интересно читать будет?

…кровать надо было с другого ракурса взять, чтобы виден был и балдахин, и резные младенчики, которые смотрелись бы умилительно. Это только новички в самоуверенности своей полагают, что помимо главного объекта на снимках может быть чего угодно, а Гавел знает: снимок — та же картина. И все-то на ней должно быть на своем месте, создавая единый настрой.

А то… ну да, кровати кусок… балдахин тот же, который едва ли не четверть снимка занимает… Аврелий Яковлевич, ведущий к этой кровати Гавела.

Но где, спрашивается, драматизм?

Где ощущение момента? Сопричастности? Чтоб читатель, которому довелось статейку эту открыть, и возмущение испытал, и обиду за нумер для новобрачных, столь цинично использованный для противоестественных целей… и заодно посочувствовал несчастному, которому предстояло в этом нумере совершить глубокое моральное падение…

Сплетни — тоже искусство…

— Не поверят. — Со вздохом Гавел отложил родную газету, опустившуюся до того, чтобы давать на первую полосу материал без должной обработки.

— Отчего же? — Аврелий Яковлевич наблюдал за ним внимательно, и в том виделся Гавелу скрытый смысл.

— Оттого, что писано криво… и снимки опять же. Непрофессионально.

— От оно как…

Аврелий Яковлевич снял вишенку с бисквита и, повертев в пальцах, отправил в рот.

А Гавел смутился.

…вдруг все-таки поверят?

Оно ж неправда и…

…и выходит, что и он, Гавел, совершил такую же ошибку? Спросить… так неудобно… и опровержения «Охальник» точно печатать не станет, а если и станет, как в тот единственный раз, когда суд проиграл, то сделает это на последней странице, где дают объявления и рекламу всякую, и мелким шрифтом.

— Я не нарочно. — Гавел руки под стол убрал. — Работа такая…

— Работа, — согласился Аврелий Яковлевич. — Работа, мил-друг, она у всех такая… разная… но ты ешь, ешь, не стесняйся. Нам с тобою еще много чего сделать надобно.

Гавел ел.

Пожалуй, никогда-то в прежней его жизни он не ел так много и, главное, так вкусно. И поначалу, силясь утолить голод, он глотал, почти не жуя, не глядя, что именно подкладывает Аврелий Яковлевич в тарелку. Тот же более о газете не заговаривал, да и вовсе не заговаривал, но глядел на Гавела с престранным умилением.

И когда давешний коридорный, смущаясь и краснея лицом — небось он-то крысятника и впустил, — кофей подал, Аврелий Яковлевич вскинул руку:

— Любезный, — бас ведьмака заставил коридорного замереть, — это вам… на чай.

Аврелий Яковлевич кинул злотень, который был пойман и спрятан.

— Он же… — Гавелу стало жаль не столько злотня, сколько доверчивого ведьмака, который, сам того не ведая, предателю заплатил.

А ведь и про нынешний завтрак, сервированный на особом фарфоре с вензелями и золотыми виньетками, напишут, переврав все от первого до последнего слова.

— Он свое получит, — осклабился ведьмак и, бросив другой злотень на блюдце, велел: — Гляди.

Гавел глядел.

Поначалу ничего-то и не увидел, злотень как злотень, обыкновенная монета. На одной стороне профиль королевский, гладенький, на другой — орел растопырил крылья…

— Гляди, гляди, — ведьмак откинулся на кресле и, достав верную трубку, принялся набивать ее, — внимательно.

Глядел.

Пока глаза не заслезились, и тогда-то, в покрасневших вдруг, болезненных, стало видно, что на золоте проступают серые пятна плесени. Гавел руку протянул, чтобы убедиться, что ему пятна не примерещились; но плесень к пальцам потянулась; и руку он убрал.

— Правильно, — с одобрением произнес Аврелий Яковлевич. — Если руки совать куда ни попадя, то и без оных рук легко остаться.

— Что это?

— Проклятие. Простенькое… приглядись.

Минут через пять — Аврелий Яковлевич, раскуривши трубку, наблюдал за попытками свежеобретенного ученика, но не вмешивался — Гавел сообразил, что смотреть надобно не прямо, а искоса, сбоку.

Плесень была не серой, желтовато-зеленой, и чем дольше Гавел ее разглядывал, тем сильней становилась. Она росла, покрывая всю монету, выплетая нити плотные, узорчатые.

— Аккуратней, — Аврелий Яковлевич провел над злотнем ладонью, стирая плесень, — силы в тебе сейчас много.

— Это я ее…

— Было простенькое проклятие, на почесуху…

Гавел эту самую почесуху вспомнил и от воспоминаний ажно передернулся.

— А ты его силой напитал. Нет, не насмерть еще, но лечиться пришлось бы долго.

Силы своей Гавел не ощущал совершенно. И, кинув взгляд на руки, убедился, что они остались прежними.

— Руки тут ни при чем. И ноги. Но чужие вещи без нужды старайся не трогать. Оно, конечно, научу, как силу удерживать, да все одно прорывается. Бывает, что и не желаешь худа человеку, ан нет, иному малости какой хватит, чтоб сглазить.

Вспомнилась давешняя молочница.

И козы ее, которые к себе не подпускали. И выходит, что теперь Гавелу вновь придется людей сторониться? Не то чтобы его вынужденное одиночество пугало, он и сам-то привык один жить, но вот чтобы ненароком и кого… а если вдруг до смерти?

— Я за тобой пригляжу, — сказал Аврелий Яковлевич, вдыхая горький дым. — Но все одно поостережись… и кофеек пей, пей…

— А…

— Старухой твоей займутся. Отписался еще вчера. В приют ее отправят…

Мысль о приюте вызвала отторжение столь резкое, что Гавел чудом кофейную чашку в руках удержал.

Нельзя ее в приют! Она — немолодой человек и не виновата, что…

— Спокойно. — Аврелий Яковлевич резко хлопнул в ладоши. — Не думай о ней.

— Она же…

— Упырь, который, правда, не кровь сосет, а жизненную силу, ну да как по мне — невелика разница. И, конечно, не вина упыря в том, что он упырем стал, но, с другой-то стороны, и люди, которых он в могилу свел, тоже ни в чем-то не виноватыя.

— Я…

— Тебе с нею встречаться нельзя, — жестко ответил Аврелий Яковлевич. — И без того худо придется, а если еще и увидит… или на тот свет захотелось?

Не то чтобы Гавел Аврелию Яковлевичу вовсе не верил. Верил, конечно, чуял — правду говорит ведьмак, но…

— А чтоб ты мыслями не теми не маялся, мы тебя, дорогой мой, делом займем. Так оно правильнее всего будет. Но сначала кофеек допей. Кофеек, он крепко бодрит…

Кофе был горьким, но Гавел пил, стараясь отрешиться от мыслей, каково будет старухе на новом месте…

…плохо.

…очень-очень плохо.

…и что он за сын такой, если…

От этаких мыслей чашка порастала плесенью. И Аврелий Яковлевич со вздохом вынужден был трубку отложить. Он поднялся, потянулся до хруста в костях и велел:

— Ну пойдем, ученичок… будем из тебя натурального ведьмака делать.

Обещание это ничего хорошего не сулило.

Ведьмака решено было делать прямо в гостиной, для чего Аврелий Яковлевич скатал розовый ковер, обнажив искореженный паркет, и, бросив на пол подушку, велел:

— Садись.

Из ванной он принес посеребренный тазик со вмятиною на боку и дамское круглое зеркальце, которое сунул в руки Гавелу.

— И что делать?

Зеркальце отражало солнечный свет, и Гавел, сколько ни силился, не мог разглядеть собственного отражения. Аврелий Яковлевич же вытащил из-под кровати черный кофр с облупившейся крышкой. Из кофра появлялись предметы самые разные: деревянная, заросшая копотью ложка и столь же непрезентабельного вида тарелка. Детские грабельки с обломанными зубцами и дорогой, украшенный белым янтарем гребень, которым Аврелий Яковлевич по бороде провел.

Он достал ножнички.

И десяток кистей, завернутых в почти чистую холстину.

Склянки аптекарские из стекла прозрачного или же черного, для надежности упакованного в кожаные мешочки с завязками.

Сервиз фарфоровый отправился на подоконник, потеснив герани, а на столике Аврелий Яковлевич расставлял склянки в одном ему понятном порядке.

— А мне что делать? — Гавел наблюдал за манипуляциями Аврелия Яковлевича с возрастающим интересом.

И к склянкам присматривался.

И к свечам, которые под обыкновенным-то взглядом были белыми, а если искоса, как на монетку, то отливали — одни черным, густым и недобрым, другие — краснотой. Были и такие, которые белыми оставались, только и белизна эта представлялась нехорошей.

Во всяком случае, желания свечи потрогать у Гавела не возникало.

А тарелка, ежели глянуть с прищуром, то сверкает прямо…

…и ложка вовсе не грязная, но не то серебряная, не то золотая… красивая…

— Не трожь, — предупредил Аврелий Яковлевич, отодвигая ложку. — Потом поймешь, что иные вещи каждый ведьмак под себя делает. И своею силой их поит из обряда в обряд. Оттого и меняются они. Эту ложку мне еще батя делал и с собою дал, когда в матросы продал… я-то на него не в обиде. Времена были такими… у бати еще пятеро нас осталось, тех, которые малые, не своим домом живут. А у старших и свои пошли. Год неурожайный. И кузница погорела, небось не сама собой, ну да старое дело… главное, что эта ложечка мне памятью была. Берег ее, а теперича она меня бережет.

— И у меня…

— Будет. — Аврелий Яковлевич усмехнулся в бороду. — Или уже есть. Сам подумай, с которой из вещей жальче всего расстаться выйдет.

Долго думать не пришлось.

Камера.

Его, Гавела, верная камера, с первого гонорару купленная, уже старенькая, износившаяся вся, но ласковая…

— От и верно, — кивнул Аврелий Яковлевич, глядя, как Гавел камеру баюкает. — Береги. И никому в руки не давай. Лучше, ежели вовсе никто про нее не дознается, а то ведь… через такие вещи навредить крепко можно.

Камера была живой.

Нет, не дышала она, и не стучало под корпусом механическое сердце, однако же Гавел ощущал ту незримую с нею связь, о которой говорил ведьмак. И отложил камеру неохотно. Повинуясь порыву, накрыл ее подушкой.

— Правильно. — Аврелий Яковлевич капал из синего флакона в таз, и темно-синяя маслянистая жидкость норовила собраться в центре, а ведьмак таз накренял то влево, то вправо. И по донцу его расползались синие же узоры. — Прятать такие вещи — это естественно… гляди, настойка одолень-травы… брать надобно не всякую, а только ту, которая на кладбище старом растет… на крайний случай, у кладбищенской стены. И в полночь. На рассвете сила уже не та…

Он сменил флакон.

— Корень чернухи, ее еще травой висельников именуют, — красные капли растекались поверх синего узора новым сложным плетением, — оттого, что вырастает именно там, где человек повесился… случается, что и нарочно вешают, чтоб… а это зимолюбка, травка самая обычная… ночная ромашка…

Он перебирал флаконы, рассказывая о каждом. И Гавел слушал.

Кивал.

Пытался запомнить, но выходило плохо.

— Ничего, — утешил его Аврелий Яковлевич. — Не все сразу. Я по первости тоже путался, но запомнил… белоголовник… надобно осторожно, потому как ядовитый очень…

Серебро чернело и дымило.

Дым был едким и отчего-то не развеивался.

— Зеркальце дай…

Гавел молча протянул.

Зеркало опустили в марево, которое к зеркалу и прилипло; а потом сунули в руки Гавелу, велев:

— Смотри. Вспоминай.

— Что?

— Кого. Ее лицо. Ты же видел.

Видел, чужими глазами, чужой заемной памятью, что занозой сидела, мешая Гавелу… смотрел и снова видел… руки короля, лицо его, искривленное, словно отраженное в дрянном зеркале.

Видел кровь на полу.

И стены, из которых выступали лица. И камень расплывался, натягивался, грозясь прорваться, выпустить сонмы запертых душ.

«Тебе меня не одолеть», — сказали Гавелу.

И рассмеялись.

От смеха этого замерли лица и вновь растворились в камне. А король задрожал, и кровь в его руках тоже задрожала, и стекла, которые находились где-то высоко… они сыпанули дождем из осколков. А Гавел, точнее, тот, который подарил ему память и месть, нашел в себе силы устоять.

И заглянуть в ее лицо.

Он смотрел долго, целую вечность, не замечая боли.

Вспыхнула одежда, а от нее мертвенное злое пламя перешло на кожу. И Гавел знал, что погасить его не выйдет…

Он просто стоял.

Смотрел.

И это уже было победой.

«Все равно ты ничего и никому не расскажешь, глупый ведьмак», — сказала она, толкая раскрытой ладонью в грудь. И тот, кто ненадолго ожил, упал на измаранный кровью пол.

Он жил долго.

И кричал от боли, надеясь, что смерть будет милосердна.

Дождался.

— Молодец, — сказал Аврелий Яковлевич, когда смерть явилась-таки, к счастью, не за Гавелом, но за иным, тем, чьего имени он так и не спросил.

Ведьмак вынул из обожженных, стремительно покрывавшихся волдырями пальцев зеркало. Рама оплавилась, пошла потеками. И само стекло сделалось темным, черным почти. Аврелий Яковлевич торопливо перевернул его, бросив:

— Не смотри. Потерпи. Я сейчас.

Волдыри лопались, и из-под кожи проступала сукровица. Запах паленого мяса вызывал тошноту… и мешался с гарью свечей, с тяжелым болотным ароматом зелья, которое все еще кипело в тазу. Гавел хотел встать, но понял, что сам не сумеет.

И кажется, он кричал, если рот заткнут полотенцем.

— Ни к чему людей будоражить больше обычного. — Аврелий Яковлевич, спрятав зеркало, полотенце вытащил. И таз подставил, тот самый, с остатками зелья, в который Гавела вывернуло. — Ну прости уж старика, нельзя было иначе… когда с колдовками такими дело имеешь, то кто-то должен страховать. С тебя, уж извини, страховщик никакой… знаешь мало.

Гавел позволил лицо вытереть.

И воду, которую Аврелий Яковлевич поднес в фарфоровой чашке, лишь слегка оную ополоснув, пил жадно. От воды пахло кофеем, а на зубах скрипели кофейные крупицы.

На Аврелия Яковлевича он не злился и обиды не испытывал, понимая, что так оно надо было. Откуда понимание взялось, Гавелу было неизвестно, однако же боль нынешняя, телесная, показалась сущею безделицей по сравнению с тем, что довелось испытать сгоревшему ведьмаку.

— Зачем? — только и сумел выговорить Гавел.

Аврелий Яковлевич вновь смешивал зелья, на сей раз быстро и без лишних разговоров. Лил в ту же чашку, перемешивая пальцем.

— Затем, что теперь у нас есть истинное обличье ее. Или ты думаешь, он… — Аврелий Яковлевич ткнул пальцем в кость, — не понимал, что с ним сделают? Понимал, но рискнул… и видишь, не зазря рискнул. Есть обряды, которые позволят… многое позволят… по обличью человека можно порчу навести, а можно и снять, проклясть или судьбу перечертить, одарить удачей или неудачей, связать с кем надобно или отвязать… сильнее только те обряды, которые на крови. К счастью, умельцев этаких, которые обличье запечатать способны, немного.

Гавел подозревал, что аккурат такой вот умелец и сидит рядышком, раздирая на полосы роскошную льняную простыню. Простыня трещала и сопротивлялась, ибо была сделана из льна преотменнейшего качества, однако куда ей супротив силы Аврелия Яковлевича.

— С ней-то посложнее будет, чем с человеком обыкновенным. Ту же порчу она враз почует и скинет. Или проклятие… но сила, Гавел, как монета, всегда две стороны имеет… и обыкновенного человека я его же силой связать не сумею… а с нею — иной коленкор… руки давай…

Гавел протянул.

Волдыри добрались до самых локтей, и кожа, покрасневшая, растрескавшаяся, была отвратительна с виду, а на прикосновения отзывалась глухою тянущей болью.

— Потерпи уж… — Аврелий Яковлевич, надо сказать, орудовал очень осторожно, покрывая руки от самых пальцев до локтей толстым слоем прохладной, пахнущей жженым сахаром мази.

— Это она меня…

— Если бы она тебя, то мы бы не беседовали.

Мазь впитывалась быстро, и боль утихала. Аврелий Яковлевич же оборачивал руки тканью и действовал столь ловко, что Гавел заподозрил: ведьмаком быть ненамного легче, нежели крысятником.

— Это ты сам себя. Воображение живое. Разум увидел, а тело подчинилось. Тело завсегда разуму подчиняется, запомни.

— Я себя…

— Оттого и должен быть кто-то рядом, чтоб оборвать обряд, если вдруг… сейчас волдыри вот, а еще немного — и вспыхнул бы.

— Я?

— Ты, Гавел, ты…

Об этом думать было странно. И Гавел позволил себе не думать.

— Вставай. Тебе поспать надобно. После обрядов оно завсегда без сил… ничего, привыкнешь…

Привыкать к подобному у Гавела желания не было. Он позволил довести себя до кровати и без возражений рухнул на перину, от которой пахло все той же жженой карамелью. А может, запах этот лишь примерещился Гавелу.

— И что теперь? — спросил он, страшась закрывать глаза. Чудилось — поддастся сну и вернется туда, в чужое прошлое, в чужую мучительную смерть.

— А теперь мы этой хельмовке хвоста накрутим, — ответил Аврелий Яковлевич и, положив тяжелую ладонь на голову Гавела, велел: — Спи уже.

И Гавел заснул.

К счастью, снов он не видел никаких…

…возвращение Евдокии, как, собственно, и отсутствие ее, осталось незамеченным. Еще одна странность, малая, но… неприятная.

А если бы она, Евдокия, и вправду исчезла?

Когда бы хватились? За ужином, к которому являться должны были все и в порядке обязательном? Или еще позже? Этак и сгинуть можно… ненароком…

— Ева, — Лихо довел до самого Цветочного павильона, — я должен…

…вернуться.

…и заняться паном Острожским, тело которого осталось где-то под Гданьском…

…и врал ведь, волкодлак несчастный, когда говорил, что пан Острожский со страху отравился. Чего ему бояться? Следствия? Суда? Каторги?

Что ему предъявить могли?

Мошенничество? Так оно не состоялось, да и поди докажи, что он не собирался полученные от акционеров деньги в шахты вкладывать. Принуждение к браку? Помилуйте, не такое уж это преступление… да и снова выйдет Евдокиино слово супротив его…

Покушение на княжича?

Похищение?

Серьезней, но при хорошем адвокате можно, и тут плаха не грозит… да и то, стал бы Лихо дело до суда доводить?

Колдовка, за сговор с которой могли дать лет десять каторги?

Поди ее поймай… а от слов своих пан Острожский откреститься бы мог… или же, напротив, не откреститься, но оказать содействие следствию, за то и получил бы свободу…

Нет, не было у него причин яд принимать. Более того, не походил он на самоубийцу… нет, Евдокия не то чтобы со многими знакома была, но чутье ей подсказывало, что умер пан Острожский не сам и неспроста, и что смерть эта взволновала Лихо куда сильней, чем он это показать пытался, и что связана она как-то и с Серыми землями, — и с Хозяйкой их…

Спросить?

Промолчит, не желая Евдокию впутывать в странное, не замечая, что в странностях этих она по самые уши увязла. А то еще и соврет, хотя врать неспособный совершенно.

— Я вернусь, — сказал он и ладонь поцеловал. — Не теряйся больше, ладно?

— Не потеряюсь.

Пообещала.

И екнуло болезненно сердце. Тревожно. Отпускать его тревожно, тянет вцепиться, повиснуть на шее, воя и голося по-бабьи, делая что угодно, лишь бы остался… страшно, что уйдет навсегда.

— Я скоро.

Ложь… или правда? Пока еще правда.

— И ты права, Ева… он глупости говорил. Не надо тебе их слушать. — Лихо гладил и ладонь, и пальцы Евдокии.

— Конечно, глупости…

А в дом не пошел.

…вернется. Ночью вернется. Стукнет камушком в окно, чтоб открывала… об этом думать надо, а с паном Острожским разберутся.

В Цветочном павильоне было пусто.

А вот в собственной комнате ее, Евдокию, ждали. Гостья скромно сидела на стуле, сложивши руки на коленях.

— Доброго дня, — сказала Евдокия со вздохом.

День был каким угодно, но только не добрым.

— Здравствуйте. — Гостья встала и вздернула острый подбородок, который с момента прошлой встречи словно бы стал еще острей. — Мне сказали, что я могу подождать вас здесь.

— И… чем обязана?

А она к визиту готовилась тщательно. Платье из темно-лиловой парчи, щедро отделанное кружевом. Высокие перчатки. Шляпка, украшенная чучелами певчих птиц и виноградом.

Ридикюль.

И кружевной зонт, на который Брунгильда Марковна опиралась, словно на трость.

Пусть бы сама она, несмотря на парчу и кружева, была как-то особенно некрасива, рядом с нею Евдокия ощутила себя едва ли не оборванкой. Вспомнилось вдруг, что платье измято и, кажется, порвано даже… и пятна эти зеленые, травяные, еще и красные кровяные. Коса растрепалась… и руки у нее без перчаток, а потому грязь под ногтями видна.

— Нам необходимо поговорить! — сухо произнесла Брунгильда Марковна.

О чем?

О ком…

…вспомнилось вдруг некстати, как на вокзале она, Брунгильда Марковна, жеманясь и хихикая, опиралась на руку Лихослава…

— Вы, несомненно, молоды и привлекательны. — Это прозвучало почти обвинением, и острие зонта уперлось Евдокии в грудь. Двумя пальчиками она зонт отвела, а то мало ли, вдруг вдова известного литератора чересчур возбудится беседой… — Но этого мало! Недостаточно!

— Простите… — Евдокия на всякий случай и к двери отступила.

— Вы должны понять, что Аполлон — тонкая творческая натура…

— Кто?

— Аполлон!

— Аполлон… — протянула Евдокия, разом успокоившись. — А что с ним? Шанежков объелся? Или опять рифму найти не может?

— Насмехаетесь… — Зонт выпал из ослабевшей руки, а сама Брунгильда Марковна, разом растеряв прежний запал, рухнула в кресло. — Он… он сущее дитя! Юный! Доверчивый! С душой открытой, в которую каждый способен плюнуть… он гений!

— Допустим. — Евдокия зонт подняла и протянула хозяйке.

— Он совершенно определенно гениален!

— Конечно.

Брунгильда Марковна всхлипнула.

— Но и гению нужна поддержка! Он только и говорит что о вас… а вы… вы здесь, а не с ним… не подумайте, что я вас обвиняю… вы слишком молоды, чтобы осознать, какая на вас возложена ответственность!

— Какая?

Евдокия окончательно перестала понимать, что происходит, и несколько растерялась.

— Огромная! Перед ним! Перед всем культурным обществом! Перед человечеством!

Вот только ответственности перед человечеством Евдокии для полного счастья и не хватало. Брунгильда же Марковна, вдохновленная тем, что ее слушают, продолжила:

— Судьба одарила вас великой миссией, но есть ли у вас силы, чтобы исполнить ее?

— Простите?

— Сумеете ли вы посвятить всю себя ему?

— Кому?

— Аполлону! — Это имя Брунгильда Марковна произнесла басом, несколько неожиданным для ее тщедушной фигуры.

— А… — Евдокия сняла лепесток ромашки, прилипший к подолу ее платья, которое следовало считать безнадежно испорченным. — А… мне обязательно посвящать себя ему? Нет, вы не подумайте… гений и все такое, но как-то на эту жизнь у меня другие планы.

Брунгильда Марковна молчала.

Долго молчала.

И наблюдала за мухой, которая кружила по комнате, нарушая трагическую тишину момента препошлейшим жужжанием.

— Значит, — глухо произнесла вдова великого литератора, — вы… не собираетесь… возложить себя на алтарь… служения…

— Не собираюсь.

Воспоминания об алтаре заставили Евдокию поежиться.

— Я так и знала.

Это прозвучало обвиняюще, и, пожалуй, в день другой Евдокия, быть может, усовестилась бы.

— Вы слишком молоды… неспособны осознать всю важность миссии…

— Неспособна, — покаянно произнесла Евдокия. — Но вы…

— Я? Я… я готова на все… ради гения… чтобы талант воспылал… на радость людям… отдать всю себя…

— А он?

— А он… он мне предложение сделать хотел…

— Но не сделал?

— Говорит, что без мамы нельзя… — Брунгилвда Марковна вздохнула. — И вас все время вспоминает… и я подумала… он к вам сватался, а вы отказали.

— Просто поняла, что неспособна… всю себя — и на алтарь…

— Это очень ответственно с вашей стороны, — одобрила Брунгильда Марковна. — Знаете, я шла сюда… я вас помню… вы показались мне крайне несерьезной особой… а ведь поэта каждый обидеть способен. У Полюшки очень тонкая нежная душа… и я решила, что ваш отказ его глубоко ранил, поэтому он и боится… думала, что если поговорю с вами… а вы с ним…

— Вы хотите выйти замуж?

Брунгильда Марковна смутилась.

И покраснела.

Краснеть она начала с подбородка, что мелко затрясся, выдавая волнение, в которое привел даму вполне себе невинный вопрос. Вдова известного литератора громко вздохнула.

Выронила ридикюль.

И, прижав ладони к бледным щекам, призналась:

— Хочу…

— За Аполлона? — на всякий случай уточнила Евдокия.

— Да… поймите, он такой… милый… очаровательный… беззащитный в этом жестоком мире!

Вот уж на беззащитного Аполлон походил слабо, но Евдокия кивала, четко понимая, что спорить с женщиной если не влюбленной, то всяко вознамерившейся сочетаться узами законного брака чревато.

— И без меня он пропадет! — воскликнула Брунгильда Марковна и пожаловалась: — Он вчера конфеток переел. А я ему говорила, что ему много нельзя! Не послушал… и теперь обсыпало всего.

— Ужас какой…

— А намедни молока выпил порченого. И я ж говорила кухарке, что оно скисло, вылить надобно. Так нет ведь! Глупая баба блины затеяла… а Полюшка молочко и выпил… пить ему захотелось… самолично на кухню отправился…

— Погодите! — Евдокия вытянула руку, обрывая рассказ, ибо заподозрила, что быть ему долгим и на редкость подробным. — Значит, вы хотите выйти за него замуж, а он не хочет делать предложение. И вы думаете, что виновата я, поскольку ему отказала? Так?

Брунгильда Марковна не ответила, но лишь потупилась.

— Знаете… у него ведь мама имеется…

— Да, Полюшка мне рассказывал. Страшная женщина! Она слишком авторитарна! Полагаете, это из-за нее… и что мне тогда делать?

На этот счет у Евдокии имелась идея.

— Пообещайте, что купите ему собаку.

— Кого? — Брунгильда Марковна опешила.

— Собаку. Щенка. Скажите, что подарите на свадьбу…

— А зачем?

— Ему хочется.

— Собаку… — Кажется, эта мысль была для Брунгильды Марковны внове. — Думаете, он…

— Уверена…

— Собаку… — Вдова подняла и ридикюль, и зонт, сунула их под мышку. — Бедный мой мальчик! Он рос в невыносимых условиях… у него даже собаки не было!

Брунгильда Марковна всхлипнула…

— Отсюда в его стихах скрытая боль… вчера он создал новый шедевр… Только послушайте! В очей коровьих зеркалах…

— Не надо! — взмолилась Евдокия и поспешно добавила: — Я… не чувствую себя способной оценить сие… творение по достоинству. Не доросла еще… наверное…

К счастью, Брунгильда Марковна настаивать не стала.

— У вас все еще впереди, — обнадежила она, прижимая ридикюль к сердцу. — Вот увидите… главное, видеть сердцем… мы готовим к изданию сборник Полюшкиных стихов… «Вымя».

— Что?

— Решили назвать его «Вымя»… символично, правда?

— Очень.

— Здесь и аллюзии на происхождение его, и на сакральную связь со Вселенной, которая подобно корове поит детей своих молоком разума… я приглашу вас на презентацию.

— Спасибо…

— И вам спасибо. За совет… поверьте, я не собираюсь уподобляться Полюшкиной матери… и скрывать от благодарных поклонников вашу роль в становлении его личности… вас запомнят как женщину, которой посвящено целое четверостишие!

Ужас какой.

Евдокия сделала глубокий вздох, приказав себе успокоиться.

— «Духи коровьего бытия». Мы так его назвали… и ваш роковой образ останется в веках.

— А… может, не надо?

Брунгильда Марковна окинула Евдокию мрачным взглядом и отрезала:

— Надо.

На том и порешили…

ГЛАВА 8,

где события набирают обороты

Ничто так не убеждает в существовании души, как ощущение того, что в нее нагадили.

Из откровений пана Мазепова, живописца, сделанных им после первой творческой выставки, на каковую пан Мазепов возлагал немалые надежды

— Труп, одна штука, — сказал Себастьян, пнув пана Острожского остроносой туфелькой. — Экий ты, братец, неосторожный. Кто ж так со свидетелями-то обращается?

Младший насупился.

Нервничает?

И на труп глядит с опаскою, точно подозревает за мертвяком нехорошее. Оно, конечно, бывает всякое, и встают, и ходят потом, людей обыкновенных лишая законного сна; но чутье подсказывало Себастьяну, что нынешний труп — самого обыкновенного свойства.

— Я его связал, — сквозь зубы процедил Лихо.

Его правда. Связал. Кожаным шнурком, которым обычно волосы подвязывал. И главное, вязал со всем старанием, затянул так, что шнурок этот едва ли не до кости впился.

— И на поле никого не было.

— Хочешь сказать, что он сам? — Себастьян, подобрав юбки, которые в следственном деле мешали изрядно, присел. Наклонившись к самым губам мертвеца, он втянул воздух. — Чуешь?

— Что?

— А ты понюхай.

Нюхать пана Острожского Лихо явно не желал, но подчинился.

— Медом вроде…

— Медом. И еще чем?

— Бес!

— Нюхай, я сказал.

Лихо зарычал.

— Ты ж волкодлак, у тебя чутье должно быть, как у породистой гончей… — Себастьян погладил братца по макушке и в приступе родственной любви, которая, как всегда, проявилась престранно, сказал: — Унюхаешь — правильно, я тебе ошейник куплю. Модный. Именной и с подвесочкой…

— А в челюсть? — мрачно поинтересовался Лихо, наклоняясь к самым губам пана Острожского.

— А в челюсть меня нельзя. У меня еще свидание…

Это Себастьян произнес с печалью, которая, однако, в ожесточившемся сердце младшего брата не нашла понимания. Лихо лишь фыркнул и ехидно поинтересовался:

— На свадьбу позовете?

— Всенепременнейше! И если дальше пойдет так же, то женихом… ты не отвлекайся, нюхай.

— Мед липовый… и деготь… еще воск… нет, воском он усы мазал.

— Молодец. Дальше?

— Соленые огурцы и чеснок… погоди… — Лихо отстранился и головой мотнул. — Чесноком пахнет, но… не изо рта. Он его не ел, а…

Лихо отодвинул ворот белоснежной рубашки и, увидев красную, покрытую язвами шею пана Острожского, тихо сказал:

— Это не я. Я его, конечно, придушил слегка… разозлился…

Себастьян покачал головой: крайне неосмотрительно было, с точки зрения пана Острожского, злить Лихослава. Он и человеком будучи характер имел скверный, а с волкодлака перед полнолунием и вовсе никакого спросу.

— На ожог похоже. — Лихо коснулся волдыря когтем.

— Ожог и есть, только не огненный, а химический, приглядись хорошенько… да расстегни ты ему рубашку, не волнуйся, он возражать не станет.

— Не скажи. — Прежде чем к рубашке лезть, Лихослав снял ботинки, стянул носки и, скатав комом, сунул их в рот покойнику.

Себастьян, за сим действом наблюдавший с немалым интересом, на всякий случай отодвинулся и, ткнув в труп пальчиком, произнес:

— Я, конечно, понимаю, что у тебя есть причины его недолюбливать, но… носки в рот? Это как-то чересчур. Прекращай глумиться над телом свидетеля…

Мертвяку он почти сочувствовал.

— Я не глумлюсь, — ответил Лихослав, для надежности затягивая поверх носков ременную петлю. — Он с Серых земель… и мало ли, как оно… это тут у вас покойники большей частью народ смирный, а там…

Договаривать не стал, разодрал рубашку мертвеца.

Пятно на груди было не красным — черным, вдавленным.

— Вот же… и не побоялся Вотанов крест надеть! — удивился Лихо, пятно трогая. — Хотя, конечно, если большей частью человек… крест его не спас.

— Но след оставил. Если крест был освящен должным образом, а судя по глубине ожога, потерпевший не пожалел денег на полный обряд…

Панночка Белопольска к мертвяку прикасаться брезговала. И всерьез подумывала про обморок, потому как девице приличной видеть этакие ужасы было непристойно… и не пристало… и вообще мутило… а ежели вдруг да вывернет?

— Мед… и еще огурцы… вряд ли он огурцы закусывал медом… или мед огурцами? — Лихо продолжал рассуждать вслух. — Медом на Креплиной пустоши пахнет… хорошо так пахнет, сладко… так и тянет с коня сойти и прогуляться по лужку…

— И как, находились?

— Находились. Их потом на лужке и находили… улыбались вот так же, счастливо. Белый дурман. — Лихо поднялся и руки вытер о штаны. — Он же — навья хмарь… или навий морок еще… правда, чтобы вот тут… странно.

Себастьян согласился: странно.

— Думаешь, эта его знакомая, к которой он Еву собирался…

— Думаю, что все это до хренища сложно и непонятно. — Себастьян обошел труп с другой стороны. — Зачем он нужен был колдовке? Убила, когда попался? Он бы все одно попался… дурак же ж… а с дураками связываться, даже хитрыми, оно себе дороже… зачем тогда?

Лихо ждал, если и имелись у него свои мысли, то делиться ими он не собирался.

— Ладно, — Себастьян потер виски, потому как голова начала мерзко ныть, не то мигренью испереживавшейся за день панночки Белопольской, не то собственной, Себастьяновой, нажитой от избытка информации, — свези-ка ты этого красавца Аврелию Яковлевичу. Пусть допросит… авось и повезет.

— А ты?

— А я не могу. Говорил же. Свидание у меня, чтоб его…

…часом позже многочисленные постояльцы коронной гостиницы, до того трагического дня, как поселился в ней Аврелий Яковлевич, имевшей репутацию самого спокойного в городе заведения, всерьез задумались о перемене места обитания. Хозяин же гостиницы, проклиная и собственную трусость, не позволившую отказать постояльцу столь сомнительному, и собственное же честолюбие, пил пахучие успокоительные капли и срывающимся шепотом проклинал всех ведьмаков разом. А заодно уж и королевских улан, напрочь лишенных что такту, что вообще понимания.

Причиной же сего переполоха, после которого тихий Гданьск взбудоражили самые разнообразные слухи, один другого жутче, стал черный, весьма зловещего вида экипаж. После говорили, что блестел он лаком и позолотой, а четверик коней вовсе дымы изрыгал. Впрочем, находились особы, настроенные скептически, утверждавшие, будто бы карета оная была вида самого обыкновенного, разве что по некой странной причине лишенная одной дверцы…

И правил ей вовсе не мертвяк в форме королевского улана.

Что, дескать, кучер был очень даже жив, а местами чересчур. Он коней, к слову не самых хороших, так, средней руки, остановил и, спрыгнув с козел, кинул швейцару:

— Аврелий Яковлевич тут обретается?

Мальчишка, который перенял вожжи, после говорил, что за работу ему улан целый сребень дал и что от монеты этой, как и от самого странного посетителя, вовсю несло мертвечиною.

Врал небось.

Швейцар вот ничего не утверждал, лишь скалился, демонстрируя на редкость ровные белые зубы, которыми втайне гордился, и ус покручивал.

Тогда же он ответил:

— Здесь-с… еще не встали-с.

Это швейцару было известно от горничной, которая в комнатах ведьмака прибиралась и за то получала от хозяина двойной оклад, а после того случая с дымами и призраками и вовсе выпросила себе премию на капли от нервов.

К известию о том, что Аврелий Яковлевич еще почивать изволят, улан отнесся без должного пиетета. Мальчишке кинул сребень, стало быть за хлопоты, велев:

— Отведи к полицейской управе, пускай займутся… погодь.

Он исчез в карете, в которой и вправду не хватало дверцы, и это обстоятельство само по себе премного швейцара смущало. Но он, обладавший немалым жизненным опытом, не стал заострять внимания на сем недостатке экипажа, равно как и на иных признаках, дававших понять, что утро у кареты не задалось. И улана пропустил бы безропотно, когда б…

Из кареты тот вышел не один.

В первое мгновение швейцару показалось, что человек, которого улан с противоестественной легкостью нес на плече, пьян.

— Дверь открой, — бросил улан и сам же сапогом пнул.

Пинок пришелся в закаленное стекло, которое по приказу владельца гостиницы трижды в день натирали мягкой ветошью, дабы сохранить прозрачность.

На стекле остался след сапога.

И еще, кажется, раздавленный жук… но не это шокировало швейцара: среди гостей встречались и грубияны. Нет, он вдруг увидел, что руки господина в грязном, но явно недешевом костюме связаны за спиной, что рот его заткнут и ко всему перетянут ременной петлей, в которой не без труда узнавался форменный поясной ремень, благо пряжка его с королевской пантерой поблескивала…

Швейцар открыл было рот, дабы выразить свое возмущение подобным поворотом дел: все-таки гостиница, отмеченная в путеводителе королевства Познаньского коронами, имела определенную репутацию, каковую этот улан мог разрушить.

— Что? — Улан, верно, ощутил и возмущение, и гнев, охвативший добропорядочного и степенного служителя.

Повернулся он резко, опалив недобрым взглядом желтых глаз. А швейцар вдруг ясно осознал, что господин в некогда дорогом костюме ныне мертв. И от страха не нашелся сказать ничего лучше, кроме как:

— С трупами нельзя.

— Почему? — неожиданно заинтересовался улан.

— Не принято.

И, видя сомнение на лице гостя, следовало сказать, что на лице в целом симпатичном, несмотря на некоторую избыточную жесткость черт, добавил:

— Дамы-с… а у дам-с — нервы-с… труп их побеспокоит.

— Не переживай, — улан погладил мертвеца по спине, — не побеспокоит он твоих дам. Он у меня вообще тихий…

И оскалился, демонстрируя внушительного вида клыки.

От обморока швейцара удержала лишь профессиональная честь и понимание, что в общем-то странный гость уйдет, а вот гостиница останется. И добре бы ему остаться при ней.

К чести улана следовало отметить, что труп его и вправду оказался нешумливым, и в иных обстоятельствах, при малой толике везения, сия престранная пара осталась бы незамеченной, но…

…княгиня Поташевска имела обыкновение выгуливать четырех своих шпицев аккурат в четверть третьего…

…а панна Кокусова, супруга купца первой гильдии, находившаяся в Гданьске на излечении подагры, спускалась в кофейню за-ради беседы с давней своей заклятою подругой…

…и четыре кузины Одоленские собрались на полуденный променад по набережной…

В общем, дам в холле гостиницы скопилось с избытком…

— Лишек! — воскликнула княгиня, несмотря на преклонные годы сохранившая и остроту зрения, и ловкость. — Ты ли это!

— Я, тетушка, — несколько нервозно признался улан.

Кузины Одоленские одарили его взглядами.

Купчиха неодобрительно покачала головой… что именно она не одобряла, впоследствии узнать не удалось.

— Что ты тут делаешь?

Шпицы княгини, рванувшиеся было к улану, попятились.

— Да вот… так… труп несу, — ответил тот, перекидывая тело с левого плеча на правое.

Кузины присмотрелись.

Купчиха охнула.

Шпицы взвыли, а княгиня лишь укоризненно покачала головой:

— Годы идут, а ты не меняешься, вечно всякую гадость домой таскаешь…

— Так… — улан, кажется, смутился, — я… не себе… по службе… служебный труп, так сказать…

Это объяснение княгиню удовлетворило, чего нельзя было сказать о кузинах Одоленских, к созерцанию трупов, служебных аль вольного характеру, вовсе не расположенных…

Девицы завизжали.

Купчиха молчаливо и солидно лишилась чувств, осев на руки молоденького коридорного, который в последние дни за нею увивался…

Впрочем, улан на суматоху внимания не обратил.

Он прежним бодрым шагом пересек холл, поднялся по лестнице, оставив на дорожке вереницу пыльных следов.

Труп на плече улана покачивался, но, как и было обещано, вел себя смирно.

В дверь нумера для новобрачных, украшенную резными веночками, стучал улан смело, бодро даже. И когда открыли, сказал:

— Вам тут посылка, Аврелий Яковлевич.

Ведьмак, и вправду выглядевший несколько сонным, зевнул и почесал бронзовый живот.

— Ты, Лихо, как-то больно осмелел…

Но посторонился, пропуская и улана, и его престранную ношу.

— Так это… куда класть? — поинтересовался Лихо, оглядываясь. Нумер, некогда роскошный, за пару недель гостевания ведьмака изрядно преобразился.

Исчез розовый толстый ковер, а паркет утратил прежний лоск, но зато обзавелся престранным, самого пугающего вида узором. На посеребренных обоях осела копоть, каковой вроде бы и взяться было неоткуда, но взялась же. На кофейном столике преочаровательного вида ныне теснились склянки, а в камине обжилась переносная жаровенка.

В нумере воняло паленым волосом и полынью.

— А куда-нибудь поклади, — широко зевнув, сказал ведьмак.

Лихо сбросил труп у камина.

— И рассказывай, с чего вдруг этакая… забота. Работу на дом мне еще не приносили.

Лихо заговорил.

Старался спокойно, коротко и исключительно по делу. Аврелий Яковлевич слушал, кивал и труп разглядывал с превеликим интересом…

Тело пана Острожского Аврелий Яковлевич перевернул на спину кочергою.

— Предусмотрительно. — Той же кочергой он указал на ремень. — И жестоко. У упырей очень тонкое обоняние… тоньше, чем у волкодлаков. Он бы тебя возненавидел.

— Он и при жизни-то меня не очень любил.

Упырей Лихо недолюбливал: во-первых, потому как уж больно они на обыкновенных людей похожи были, во-вторых, волкодлачья его натура требовала от конкурентов избавляться…

— Ну-ка, ну-ка, дорогой, — Аврелий Яковлевич вдруг оказался рядом, — иди-ка ты сюда… от сюда… к окошку стань.

Лихо стал.

Аврелий Яковлевич же в руку вцепился, заставил ладонь разжать.

И долго пристально разглядывал что саму эту ладонь, что короткие когтистые пальцы… потом рот заставил открыть и зубы щупал.

Веки оттягивал.

— Смотри на солнышко, смотри… и давно оно так?

— Сегодня. Я… разозлился.

— Крепко?

— Да.

— Убить хотел?

— Да.

— Оно и ладно… иную мразь и убить — грех невеликий… душил или зубами?

— Душил.

Будто по мертвяку не видно…

— Но когтями его поцарапал… погляди.

Глядеть на пана Острожского у Лихослава желания не было, но и перечить ведьмаку он не посмел.

— Все плохо? — спросил, сев на пол.

— Смотря для кого. От для него, — Аврелий Яковлевич, так и не выпустивший кочерги, ткнул ею в труп, — таки да, плохо. А ты вроде живой и бодрый.

— Человек?

— Большей частью.

— А меньшей? Волкодлак?

— Волкодлак, да… — Ведьмак потер подбородок. — Волкодлак волкодлаку рознь… сядь вон в кресло, сейчас чаю принесут. Попьем, поговорим… Хозяйка, значит… объявилась… от кур-р-рячья печенка!

Аврелий Яковлевич чай заказывал сам.

Подали быстро, и коридорный, вкативший в нумер тележку, изо всех сил старался на труп не глазеть, но все одно глазел, бледнел и вздыхал.

А еще чесался, точно пес лишайный…

— Пущай чешется. Оно за дело, — сказал Аврелий Яковлевич, самолично чай по фарфоровым полупрозрачным чашечкам разливая. Молоком забелил. Щипчиками серебряными сахар подхватил, окунул и, из чашки вытащив, облизал поспешно. Пояснил, хоть бы Лихо ни о чем не спрашивал: — С юности этак привычен пить. По первости сахар — он деликатесой был… других не знал. Ты-то не стесняйся, княжич…

— Надолго ли…

— Разговор?

— Княжич.

— За батьку своего переживаешь? Плюнь и разотри. Дрянь, а не человек. Гнилой. И братец твой не лучше, который меньшой… еще тот поганец…

Лихо пожал плечами. С Велеславом у него с юных лет отношения не заладились, потому как был братец не то чтобы гнилой, но и вправду характера поганого.

Все наушничал.

И ныл… ныл и наушничал… правда, когда ж то было?

С другой стороны, Велеслав сумел при дворце остаться на месте Лихо, и прижился, и ко двору пришелся, хотя и плачется в письмах на бедность, на судьбу свою, которая его не то что вторым — третьим сыном сделала, лишив всяческих перспектив…

Только ж разве о нем речь?

— На отца твоего управа найдется. — Аврелий Яковлевич, чашку отставивши, потянулся. Кости захрустели, а русалки на плече задергались, зашевелили хвостами. — А вот за братцем приглядывай… чернотой от него несет… такое бывает, когда человечек успел замараться…

— Вы к чему это?

Разговор был неприятен.

Не то чтобы Лихо так уж братца любил, но… родич.

Кровный.

Единокровный и богами даденный. Иного не будет.

— К тому, чтоб ты, олух Вотанов, осторожней был. — Перегнувшись через столик, Аврелий Яковлевич дал щелбана, от которого в голове загудело. — Потому как и вправду… ситуация у тебя непростая. Чай пей.

Лихо и хлебанул, позабывши, что чай-то свежезаваренный, горячий.

Кипятком опалило так, что аж закашлялся.

— Аккуратней… экий ты нервный, прям как старшенький твой… вы друг друга стоите… и рад, что помирилися… простил?

— Простил.

— От и молодец.

Спрашивать, откуда давняя и крепко уже забытая история стала Аврелию Яковлевичу известна, Лихо не стал. Ведьмак же, держа чашку в щепоти, макал в нее рафинад, который обсасывал, жмурясь от удовольствия. Говорить не спешил, а Лихо ведьмака не торопил.

— Если подумать, то ты мне навроде крестника… я тебя после той историйки с душегубцем вытаскивал. Помнишь?

— Такое забудешь…

— Помнится, сижу дома, отдыхаю от трудов праведных… уж не помню, каких именно, но точно праведных. — Аврелий Яковлевич языком поймал темную сахарную каплю. — И тут заявляется ко мне молодец добрый… как добрый, относительно, конечно. Но буйный весьма… сам на ногах едва держится и видом больше похож на тех людишек, которых в богадельню отдавать принято для спокойствия окружающих. И главное, что оный блаженный требует, заметь, не просит, а именно требует немедля с ним в госпиталь отправиться и братца спасти…

— Не помню, — признался Лихо.

И Бес о таком не рассказывал…

— Где уж тебе упомнить, когда ты одной ногой на Хельмовых путях стоял? Местные целители только руками и развели… а братец твой заслышал, что я и мертвого поднять способный… нет, с мертвыми-то оно проще, чем с живыми. — Аврелий Яковлевич покосился на тело пана Острожского, которое терпеливо ждало окончания беседы. — Но и с живыми мне случалось дело иметь… точнее, с полуживыми…

— И вы меня вылечили.

— Не спеши, Лихо… тут тебе разговор не о бирюльках, чай. Я ж ведьмак, ежели ты не забыл. Я могу лечить, но не светлою Иржениной силой. Я… как бы это правильней сказать… беру у смерти заем. А с этаким ростовщиком завязываться себе дороже… вот и выходит, что таки да, лечу, но вместе с тем… на тебе навроде как метка моя остается…

Аврелий Яковлевич замолчал и пальцы сжал. Хрустнул подплавленный сахар, раскололся на куски, а куски упали в чай. Он же щипчиками размешал, потом и их уронил, а чашку отставил, разом к ней интерес потерявши.

— Не бойся, не тебе платить… если уж отпустили душу Хельмовы дороги, то и жить ей долго… примета такая…

— Я не боюсь.

— Не боишься, верно… надо было тебя, дурня этакого неспокойного, за шкирку и в отчий дом воротить… ишь, вздумалось искать подвигов… нашел… и скажи вот руку на сердце положа, кому это твое геройство надобно было?

Лихо опустил голову.

Выходит, что никому… отец возвращению не особо обрадовался, только сказал, что дела семейные идут хуже некуда… и Лихо следует правильно невесту выбрать.

Велеслав и вовсе не счел нужным огорчение скрывать… бросил лишь, что свидеться не чаял.

…он ведь князем станет, ежели вдруг с Лихо неладно будет…

…и верно, примерил уже и венец княжеский, и титул…

…нехорошо так о родном брате думать…

Катаржина и Августа заговорили о приемах и приданом, без которого хорошую партию не составить. Бержане по святым местам отправиться охота, а после в монастырь, но не в обыкновенный, куда берут всяких девиц. Она, Бержана, не может в одних стенах с бывшими воровками да распутницами пребывать, хоть бы оные воровки и распутницы раскаялись, ей надобно всенепременно в Лебяжью обитель, куда принимают исключительно девиц достойного рода.

…и не задаром.

…двести тысяч злотней взнос.

Дорогое ныне просветление, да и добро получается недешево, но хуже всего, что семейство, с Лихославовым возвращением смирившееся, принялось перебирать невест состоятельных, чьего приданого хватило бы дела поправить…

— Кровь, она, конечно, не водица, — мягко произнес Аврелий Яковлевич. — Да только и не хомут на шею… небось ты-то про проклятие и словом не обмолвился.

— Бес…

— Бес твой хвостатый сам все вызнает, когда надо и без мыла в жопу влезет. — Странно, но прозвучало это едва ли не похвалой. — А остальным что не сказал?

— Зачем? Волноваться станут зазря, а оно не мешает…

— От дурень! — восхитился Аврелий Яковлевич и ложечкой серебряной к Лихославову лбу приложился. — Волноваться станут… разве что о том, что женить тебя надобно срочно… но смолчал, от и ладно… и про другое смолчал?

Конечно.

Проклятие — это… бывает с каждым, даже в мирном Познаньске можно ненароком получить. Волкодлачья же кровь — дело иное.

— Смолчал и дальше молчи, что про одно, что про другое. С твоею семейкой, крестничек, чем меньше они знают, тем спокойней ты жить будешь. Это тебе на будущее, чтоб не вздумал языком трепать, а то ж…

— А есть ли это будущее?

— Экий ты, крестничек, меланхолически настроенный… угомонись уже. Что ты о волкодлаках знаешь?

— Твари.

— Все мы твари божии, Великой Троицей сотворенные, — произнес ведьмак и в глаза глянул. — Давай вспоминай…

— Волкодлаки… Большую часть времени — обыкновенные люди, от иных отличаются разве что особой волохатостью. — Лихо потер щеку. — Но на полную луну оборачиваются… ну волкодлаками и оборачиваются! Тварь получается косматая, не человек и не волк. Злобная. Лютая. Рвет все, что видит… кого видит… особо до людей охоча… жрет печень и сердце, остальным брезгует, ну или разве что голоден сильно…

Аврелий Яковлевич слушал и кивал.

— Убивать такого сподручней в человеческом обличье, потому как волкодлачья шкура очень прочна, но человеком он зачастую не помнит, что творил, ставши зверем.

— А оборотни от волкодлаков чем отличаются?

— Оборотни могут превращаться по своему желанию и памяти не теряют. В большинстве своем они и в зверином обличье людьми остаются. А вот Хельмовы перевертыши — те, напротив, звери, способные человеческий облик принимать. Ну что, сдал я экзамен?

— Теорию ты знаешь, — согласился Аврелий Яковлевич. — А вот думать так неспособен. Безголовость — это у вас с братцем семейное.

— Издеваетесь?

— Факт констатирую. Итак, есть оборотни, есть волкодлаки, есть перевертыши… ты не оборотень, поскольку эту кровь только унаследовать можно. Ты не перевертыш, ибо способен мыслить и говорить. Но ты и не волкодлак.

— Как?

— Обыкновенно. На руки глянь.

Руки были не совсем чтобы человеческими…

— А полнолуние не скоро, — спокойно произнес Аврелий Яковлевич. — Ко всему истинный волкодлак в половинчатой ипостаси не ходит… он сразу оборачивается.

— И кто я?

— Вотанов волк…

Звякнула ложечка о край чашки. И чашка в руке треснула, сама собою, впилась фарфоровыми зубами в ладонь.

— Это была хорошая новость.

— А плохая? — поинтересовался Лихо, рукавом затирая мокрое пятно на брюках.

— Плохая… волкодлачья кровь и вправду бы ушла со временем. А вот эта… тут сложней… вотановы волки… только от тебя одного зависит, сумеешь ли ты на краю устоять. Слышишь зов?

— Слышу.

— Пока ты не управился с этой частью своей натуры, берегись… она попытается свое взять.

— Хозяйка.

— И Хозяйка, и… не только она. Вотанов волк, крестничек, та еще пакость. Его, в отличие от волкодлака, убить непросто… а уж сам-то… ежели найти и приручить… — Аврелий Яковлевич поднялся и подошел к двери, провел по ней ладонью.

Лихослав вздрогнул.

— Видишь?

По двери поползла серая плесень заклятия.

— Волкодлаки, как и перевертыши, магию чуют. Оборотни и чаровать способны по малости, но вот видеть…

Второе заклятие Аврелий Яковлевич повесил на дверь, за которой, по прикидкам Лихо, находилась спальня. Досталось и окну. Со стекла плесень соскальзывала, но все ж упрямо раскидывала тонкую паутину ветвей.

— Крестничек, то, что я тебе сейчас скажу… князя-волкодлака, ежели он не опасен, примут. А вот вотанова волка… найдется много охотников, которые пожелают тебя на цепь посадить. Или, как не выйдет, пристрелить, так, чтоб другим не достался. Разумеешь?

Лихо покачал головой.

Вотанов волк?

Что он знает о вотановых волках… а то, что и все… сказки детские… Вотан-всеотец, чертоги его хрустальные, в которых пирует небесное воинство, души величайших героев… прекрасные девы, Ирженины невесты, ткут им из лунного света кольчуги, легкие да прочные… кипит кровью пролитой, горячей Игрень-река,[5] и стоит над нею Калинов мост,[6] который стерегут два волка.

Имена им: Злой и Жадный.

И когда случается Вотану чертоги собственные покидать, то запрягает он волков в колесницу, а то и верхом едет… Лихо никогда-то понять неспособный был, как это можно сразу на двух волках усидеть.

…аллегория то, мол, человеческие злобу и жадность лишь силой духа смирить можно, каковой и есть — воплощение Вотана.

…и ночью Хельмовой безлунной летят волки по-над землей, скачут, гнутся под лапами их вершины елей, а по следу, который на небе остается седыми шрамами, идет Вотанова охота, трубят рога, рождают зимние ветра, и сыплется снежное серебро с обледеневших кольчуг.

Горе душегубу, который в эту ночь оказался по-за крепкими дверями дома…

…найдут его утром, загнанного, замыленного, с лицом перекошенным…

Горе клеветнику.

И лжецу.

Всем тем, кто попирал заветы Светлых богов, тем самым собственную душу губил…

…сказки…

…но Лихо вдруг увидел, как гнутся темные ели, скрипят. И где-то внизу, бело-черная, гладкая, мелькает земля. Остановиться, разглядеть бы ее, да гонит вперед хриплый вой рогов… летит снежное крошево, и тучи норовят расползтись под лапами…

— Лихо! — Этот голос прогнал воспоминание, которое поблекло, истаяло, оставив привкус снега на губах…

…снега и крови.

— Лихо, Лихо… бедовый ты. — Аврелий Яковлевич отвесил затрещину, и кровь тоже исчезла.

Все исчезло, кроме гудящей головы: все ж таки рука у ведьмака была крепкою.

— Так-то лучше.

— Что со мной будет? — Лихослав языком провел по губам, ничуть не удивившись тому, что клыки сделались длинны.

— А это, дорогой мой, только от тебя зависит. — Аврелий Яковлевич прошелся по комнате и остановился за спиной. Этакая диспозиция ведьмака несколько нервировала, и Лихослав даже забыл, что не так давно примерял к себе весьма определенный выход.

Жить он по-прежнему хотел.

— Всего-то пара случаев описана, да и то не каждым записям вера есть. Самый первый вотанов волк появился в смутные времена. Думаю, что и прежде были, но сам понимаешь, мало что в кострах уцелело. И тот случай описывают как особую разновидность одержимости. На землях некоего князя зело волки расшалились. Вот он и затеял травлю, соседей позвал, не одному ж веселиться-то. А на охоте его возьми и порви волк. Не сильно, выжил князь… да только года не прошло, как сам князь постепенно стал облик человеческий утрачивать…

Аврелий Яковлевич замолчал, и молчание это его показалось Лихославу очень уж недобрым.

— И… что дальше?

— А ничего. Нашлись добрые люди, инквизиторам донесли. В те-то времена князь ты аль углежог — не важно… на плаху отправили. Правда, один из дознавателей оказался любопытным и дотошным малым. Оставил очень подробное описание, полагаю, надеялся, что открыл новый вид нежити, а потому аккуратно зафиксировал все, что отличало князя от оборотня и волкодлака. В дневнике своем он упоминает, что долго искал тварей подобных, но безрезультатно. Шкуру с князя, к слову, содрали и, соломой набив, отправили в дар святому престолу.

— Аврелий Яковлевич, а это-то мне зачем знать?

— Для общего развития, Лихославушка. А то ты, гляжу, собственной шкурой не больно дорожишь. А святой престол и ныне не откажется коллекцию подновить… или, скажем, Музей естественных наук, который в Познаньске… его величество рады будут.

Это ведьмак произнес на ухо, и почему-то Лихослав сразу поверил: и вправду будут рады, пусть и не самой шкуре, но тому, что тварь, ее носившая, сгинула бесследно.

— Второй подобный случай описали уже на заре войны с Хольмом… Мертвополье, ведьмаками зачищенное… волки… человек, которому удалось спастись. И медленные в нем перемены. Этот, к слову, сознательным оказался, побоявшись, что волкодлаком станет, мозги себе вышиб. Надеюсь, у тебя, дорогой, подобных мыслей не возникало?

— Что вы, Аврелий Яковлевич! — почти непритворно возмутился Лихослав. — Как можно!

— Смотри у меня. Этого уже ведьмаки разделывали. Протоколы я читал. А третьего и сам видеть сподобился… слышал про Жироданьского зверя?

Лихослав кивнул: кто ж об этом Хельмовом отродье не слышал-то?

Деревушка Жиродань, крохотная, на самой границе Серых земель стоящая. Живут там в основном углежоги и лесорубы, да еще и охотники… не сказать, чтобы совсем уж бедно живут, но и не роскошествуют… рядом еще пяток деревенек таких же, в пару дюжин дворов. Хутора. И одна лесопилка, на то время — небывалое новшество.

Леса. Болота.

Волчьи стаи.

И волкодлак, который прославился на все королевство небывалой хитростью.

— Скольких он убил? Сотню?

— Сто двадцать три… и еще дюжина пропавших без вести, думаю, что и с ними. Опять дурное думаешь? — Аврелий Яковлевич к вопросу присовокупил подзатыльник. И следовало сказать, что подзатыльники у старого ведьмака отличались просто-таки невероятною целительной силой.

— Если вы и дальше так продолжите, — сказал Лихо, затылок потирая, — то у вас тут вскорости не один, а два трупа образуются.

— Ничего, крестничек, с трупами я уж как-нибудь да разберусь.

— Значит, тот волк…

…сто двадцать три человека.

Три года охоты.

И память, долгая память.

— То, что убивал он, не значит, что будешь убивать ты, — сказал Аврелий Яковлевич. — Потому не спеши… дурное дело — не хитрое, успеешь себе револьвер в рот сунуть.

— Вы его…

— Пристрелил. — Аврелий Яковлевич отступил. Теперь он стоял напротив окна, затянутого пыльной сетью плесени. И солнце, пробивавшееся сквозь чародейский заслон, золотило смуглую ведьмачью шкуру. — Понял, кто он, и пристрелил. Заговоренная пуля. Заговоренный пистоль. И немного везения… он считал себя волкодлаком. Тоже решил, что тварью стал… и смирился… а может, ему даже понравилось тварью быть. Самый быстрый, самый сильный… и признался даже, что к вкусу человечины привык, хотя поначалу есть брезговал. Он распрекрасно помнил каждое свое убийство, Лихо. И если поначалу боялся, то… ощущение собственного всесилия пьянит. Он быстро привык и к своей способности менять обличье, и к чужому страху… и к тому, что пули его не берут, ни обыкновенные, ни серебряные. И ежели тебе легче станет, то тварью он стал задолго до того, как его волки пометили. А остальное — лишь повод, чтобы эту тварь, в нем сидевшую, выпустить.

— Я не…

— Ты хочешь остаться человеком?

— Да.

— Тогда оставайся. Я не буду врать, что это легко…

— Но возможно?

— Да.

Аврелий Яковлевич замолчал. Он замер, перебирая волосы в курчавой своей бороде.

— Это даже хорошо, — наконец произнес он, — что на тебе моя метка… ты мне жизнь должен, а значится, я имею на нее право… сделаю кое-что, будешь носить. Ее зов — заглушит. А с остальным сам управляйся. У тебя выйдет. Ты упрямый.

Лихо потер глаза, которые начали чесаться.

— А она… кто она на самом деле?

Ведьмак не стал делать вид, что вопроса не услышал или не понял, но лишь повел плечами и тихо ответил:

— Лучше бы тебе того не знать.

И отвернулся.

— Воды подай и ремень развяжи… будем твоего красавца допрашивать.

Ремень Лихослав снял.

И носки свои выковырял, но забирать побрезговал, бросил в корзину с грязным бельем. Перебравшись на кривоногий диванчик, поставленный в углу, верно, затем, чтобы просто угол занять — а иначе отчего оный диванчик настолько неудобный? — Лихослав замер. За ведьмаком, словно бы позабывшим про присутствие гостя, он следил внимательно, хотя и не понимал половины того, что делает…

…их полковой мертвяков не допрашивал, но шеи рубил и в рот засовывал железную монету, приговаривая, что так оно надежней.

Освящал.

И три дня держал в свинцовом гробу, и только потом, ежели мертвяк вел себя обыкновенно, гроб отправляли домой, ну или на старое кладбище, которое давно уже выбралось за низкую оградку. Вспомнилась и она, и кресты, что вылизанные дождями, что новенькие из светлого дерева…

Аврелий Яковлевич, вставши на колени, раскрыл мертвяку глаза и капнул чем-то черным, дегтярным. Жаровенку распалил, кинул жменю травок, от которых по гостиной поплыл яркий мятный аромат…

— Вставай, — велел он глухим рычащим басом — и был услышан.

Пан Острожский нелепо дернулся и захрипел:

— Поможите…

— Поможем, — пообещал ему Аврелий Яковлевич.

— Поможите… убивают! — Мертвяк, который выглядел до отвращения живым — и рука Лихо сама легла на рукоять револьвера, — перевернулся, встал на колени. — Развяжи меня, мил-человек!

— Конечно, развяжу…

— Сейчас?

— А то когда ж? Ползи сюда…

— Я тебя не вижу, — пожаловался мертвяк, поводя головой влево и вправо, ноздри его раздувались, средь всех запахов выискивая один — обидчика.

— А ты на голос…

И пополз, изгибаясь всем телом, дергаясь, шипя от натуги. Дополз до меловой черты и уперся.

— Выпусти… — заныл высоким, тонким голосом, от которого задребезжали хрустальные подвесы на люстре. — Выпусти… выпусти…

— Выпущу. Если договоримся.

Мертвяк зашипел и вывалил черный распухший язык, длинный и подвижный, будто бы не язык даже, а болотная гадюка, что вылезла из расщелины рта.

— Раньше в миру случалось бывать? — Аврелий Яковлевич языка не испугался, как и бурых, будто гнилые яблоки, бельм мертвяка.

— С-с-лучалось.

— Часто ходишь?

— Час-с-сто…

— Зачем посылают?

— За девками… ей девки нужны… одних прислугой брал… на других ж-женился…

Лихо стиснул кулаки, приказывая себе молчать, хоть бы другая, звериная часть натуры требовала довершить начатое и упокоить мертвяка уже насовсем.

— И сколько у тебя жен перебывало?

— Дюжина… без-с-с-с одной. Помеш-шали… он помеш-ш-шал… плохая с-собака. — Мертвец повернулся к Лихо, и тот не удержался, ответил рыком.

— Сидеть, — рявкнул Аврелий Яковлевич. — Зачем тебе женщины?

— Девуш-ш-шки… не мне, ей нужны. Пьет… с-силу пьет… крас-сивая.

— Красивая — это аргумент… она здесь?

— С-з-сдесь…

— Самолично, значит, явилась… и зачем ей купеческая дочь? Не так молода, не особо красива… Лихо, тебя не спрашивают. Ко всему, уже не девица. Лихо, еще раз пасть откроешь, и за дверь выставлю…

— Ей — нет. Мне нуж-шно. Деньги. Уехать. Она с-з-сказала, награда… з-заслужил.

— Награда, значит… — Аврелий Яковлевич дернул себя за бороду, выдрав клок темных волос, которые, не глядя, кинул на жаровню. — Имя ее знаешь?

— Нет.

— А что знаешь?

— А что ты мне дашь? — поинтересовался мертвяк, устраиваясь на границе мелового круга. — Крови хочу.

И черный язык скользнул по темным же губам.

— Крови, значит…

— Ее крови…

— Колдовкиной?

— Девкиной, — уточнил мертвяк, не спуская с Лихо гнилых глаз. В них чудилось издевательство. — Много…

— Обойдешься.

— Я? Обойдусь, ведьмак… а вот ты… она з-с-знает о тебе… она тебя не боитс-ся… у тебя не хватит с-сил… думай… что тебе одна девка? Одной больше, одной меньше…

Мертвяк полз вдоль границы круга и на Лихо уже не глядел. О нет, он боялся оторвать взгляд от Аврелия Яковлевича, который явно задумался.

Сомневается?

И вправду, если Хозяйка Серых земель вышла на охоту… если она сильнее ведьмака, а по всему так и выходит, то остановить ее — первейший долг…

— Ты же с-сам баб не любиш-шь… — с тихим шипением продолжал уговаривать мертвяк, и черный язык его дергался судорожно. — Твари… хитрые твари… коварные… она раз-с-сгуляется… ус-строит тут кровавый век… решайся, ведьмак… с-сотни погибнут. Тыс-сяч-ши… ш-сто такое одна ж-жизнь против многих…

— Ничего, ты прав, — сказал Аврелий Яковлевич, — один или сотня… один или тысяча… Хельмова арифметика… а я, человек простой, не ученый… с арифметикою у меня никогда-то не ладилось.

И руку выкинул, незримую стену пробив. Отпрянуть мертвяк не успел, темные пальцы ведьмака впились в голову, и та заскрипела.

— Имя!

Пан Острожский завыл, а из-под ведьмачьих пальцев полилось темное…

— Имя, чтоб тебя…

— Не з-снаю… пус-сти… — Мертвяк вдруг затих.

И язык перестал дергаться.

Под рукой Аврелия Яковлевича кипела, пузырилась плоть, облезала лохмотьями. И вонь от нее, гниющей, была нестерпима. Лихо зажал нос рукавом, с трудом сдерживая рвотные позывы.

— Имя… смотри, я ж тебя и без упокоения оставить могу…

Пальцы погружались все глубже, и мертвяк вдруг заскулил, а Лихо понял: скажет. И пан Острожский, втянув в рот язык-гадюку, заскулил.

— Имя… — глухо повторил ведьмак.

— Обойдешься, — вдруг ответил ему пан Острожский тоненьким женским голосом. — Какой ты, однако, любопытный, Аврельюшка…

Труп вспыхнул зеленым гнилым пламенем. Оно пожирало тело быстро, как-то жадно и норовило зацепиться и за ведьмаковскую руку, но оказалось способно лишь слизать крупицы чужой плоти.

— Вот оно как, — задумчиво произнес Аврелий Яковлевич, глядя на черную лужицу, что растеклась по паркету. — Бывает-с… ты, крестничек, если блевать тянет, то не стыдись… туалет там…

Отказываться от предложения столь щедрого Лихо не стал.

Рвало его долго, а когда вернулся, обнаружил, что Аврелий Яковлевич окошко открыл, а на черную лужицу бросил покрывало с кресла, и вид розового банта, вполне себе мирного, вызвал новый приступ дурноты.

— От так оно и бывает. — Устроившись на широком подоконнике, Аврелий Яковлевич крошил местным ленивым голубям остатки булки. Голуби булку клевали и курлыкали. — Иди, крестничек… и не бойся, поймаем мы эту паскудину. Ты, главное, себя береги… стать зверем — не так оно и страшно… главное, чтоб душа человеческою оставалась.

— А если…

— Если нет, то я тебя самолично и пристрелю.

— Спасибо.

— Да не за что, дорогой, не за что… братцу своему передай, чтоб не лез голой жопой ежей пугать… тихо пусть сидит…

Лихо передал.

Правда, сомневался, что дорогой брат это предупреждение воспринял всерьез. Сидеть тихо у Себастьяна никогда-то не получалось.

ГЛАВА 9

О происшествиях случайных и решениях скоропалительных

Ну не всем же замуж! Может, некоторые все-таки созданы для счастья!

Робкое признание молодой вдовы в ответ на весьма лестное предложение о повторном замужестве

— Ах, моя дорогая, вы сегодня выглядите чудесно! — воскликнул Матеуш, прижимая руку панночки Тианы к широкой своей груди. Следовало сказать, что грудь сия, облаченная в уланский синий китель, переливалась золотом многочисленных орденов, которые его высочество надели, желая произвести на даму сердца впечатление. Ордена накладывались один на другой и при малейшем движении позвякивали, камни, их украшавшие, сверкали на солнышке.

Привлеченная блеском их, сорока, жирная и солидного вида, как и вся живность, каковой случалось обретаться в королевских владениях, спустилась на дорожку и прохаживалась взад-вперед. Взгляд круглых сорочьих глаз прикипел к ордену Сигизмунда Драконоборца, каковым, по обыкновению, награждали за особые заслуги перед королевством. Орден был круглым, крупным и щедро усыпанным алмазною крошкой.

— И вы тоже, — мрачно ответил Себастьян, в свою очередь наблюдая за сорокой.

Вот не внушала ему птица доверия.

В последние дни ничего-то ему доверия не внушало, а чем ближе становилось полнолуние, тем хуже предчувствия…

…и Гавел пропал.

…и Аврелий Яковлевич, передавши через Лихо сидеть тихо, сам будто бы исчез.

…и покушения, что самое интересное, прекратились. Последнее обстоятельство Себастьяна нервировало более остального, поскольку вовсе не означало, что колдовка от своего решила отступиться, но, напротив, верно, сочинила план, не требовавший устранения панночки Тианы…

— Я вам нравлюсь? — Его высочество даму сердца приобняли, благо объятиям амулет Аврелия Яковлевича не препятствовал.

И Себастьян почти уже смирился.

— Конечно, — ответила панночка Тиана, глядя на ухажера с верноподданническим восторгом, который давался ей не без труда. — Как вы можете не нравиться? Вы же ж королевич!

Услышанное Матеуша, кажется, нисколько не смутило. Напротив, собственный титул он полагал столь же неотъемлемым достоинством, как стать, силу и ордена.

— Этот нелепый конкурс скоро завершится, моя любимая. — Его высочество завладели ручкой, оторвав ее от орденов, что с точки зрения сороки, которая подобралась совсем уж близко, было очень даже правильно. Сороку манили алмазы.

А вот люди, к этим алмазам привязанные, были определенно лишними.

— Скоро мы будем вместе. — Матеуш гладил тонкие пальчики, не забывая каждый целовать. — Обещаю…

Себастьян терпел.

Он чувствовал, что терпения его хватит ненадолго… и что амулет, пусть и защищавший честь девичью от посягательств его высочества, вовсе был не способен избавить от компании оного…

Ненаследный князь вздохнул.

— Вы так переживаете, моя дорогая. — Рука Матеуша, по-хозяйски лежавшая на талии панночки, оную талию нежно погладила, а заодно уж подтянула платье, чтобы из-под розового подола его выглянули точеные ножки в розовых же чулочках.

— А то, — буркнул ненаследный князь, ерзая и проклиная того, кто придумал, что лавочки в Гданьском парке надобно ставить узкие, такие, чтоб еле-еле двое вместились…

Сорока подобралась ближе.

— Дорогая, вы столь сегодня молчаливы… — Матеуш руку отпустил, но ровно затем, чтобы потянуться к ноге, которую он попытался забросить себе на колени.

— Это от скромности.

Ногу Себастьян пытался отвоевать, с трудом сдерживаясь, чтобы не пнуть королевича.

И материться нельзя.

Прекрасные провинциальные панночки, в королевича влюбленные, не матерятся…

…во всяком случае, вслух.

— О, ваша скромность, дорогая Тиана, заслуживает всяческого уважения… — Нога таки оказалась на коленях его высочества, и вторая тоже.

Туфельки упали на траву.

…а панна Клементина, к оным свиданиям относившаяся неодобрительно, вмешиваться не станет. Жаль. Сейчас Себастьян рад был бы ее видеть.

— …с преогромною печалью вынужден признать, что современные девицы знать не знают, что такое скромность… — Матеуш ножки гладил, и рука его всякий раз поднималась выше и выше…

Подол сползал.

Панночка Тиана неудержимо краснела.

Себастьян держался.

Сорока, встав в шаге от лавки, глядела на башмачки… и на орден… и вновь на башмачки…

— А вы, моя дорогая… столь очаровательно невинны…

— Пока еще. — Тиана решительно убрала королевскую руку от подвязок. А второй амулет нащупала, убеждаясь, что тот пока на месте. Нагрелся, но и только.

— О… я вас смущаю?

— А то… вот у нас в Подкозельске…

— Какой достойный город…

— …не принято, чтоб девку и до свадьбы… развращали…

— Еще нет, — с придыханием произнес Матеуш, решительно взявшись за подвязку. Стягивал он ее медленно и не спускал с панночки внимательного холодного взгляда.

В обморок упасть, что ли?

Себастьян уже почти было решился, когда сорока вдруг зашипела и распахнула веера крыл.

— Назад! — Себастьян, стремительно меняясь, рухнул на землю, увлекая за собой королевича. Он подмял Матеуша, вдавив в траву.

И острые птичьи перья увязли в чешуе.

— Что…

— Лежать! — рявкнул Себастьян, с немалым удовольствием сжав королевское горло, из которого вырвался сдавленный крик. — Молчать!

И крылья распахнул, закрывая его высочество, которое, впрочем, вряд ли по достоинству оценило подобную заботу.

Сорочьи перья вызывали нестерпимый зуд. И значит, отравлены… вот только вряд ли яд смертельный. Зуд постепенно сменялся онемением. Парализующий? Похоже на то…

А до полнолуния еще два дня. И пусть луна, налитая, желтая, повисла на небе сырною головкой, но все ж таки два дня…

…зачем тогда сегодня?

…или со сроком ошиблись…

…сорока не исчезла. Себастьян слышал металлический шорох перьев, и шипение, и клекот, который лишь отдаленно можно было принять за птичий.

— Что… пр-р-роисходит? — К чести его высочества, спросили они шепотом, но и шепот этот был по-королевски холоден. Прямо-таки нехороший шепот.

— Покушение на убийство происходит, — отозвался Себастьян, пытаясь вывернуться.

Остатки платья мешали.

— И кого убивают? — Матеуш смотрел так, что поневоле вспоминалась плаха.

— Вас… и меня заодно. Точнее, скорее всего, меня… на вас у них другие планы.

Сорока, вернее, то, что ею притворялось, замерла.

Диковинная тварь, в которой от птичьего остались кожистые складчатые крылья, поросшие серебристыми иглами. Горбатая спина. И задние лапы с длинными, острыми с виду когтями. Покатый киль, на котором кожа продралась, и сквозь прорехи выглядывали серые мышцы. Гибкая шея, змеиного вида, для вящего сходства покрытая мелкой чешуей. И костистая, вполне сорочья голова с тяжелым клювом.

— Гадость какая, — произнес королевич, переворачиваясь на живот. Выбраться из-под полога Севастьяновых крыльев, вовсе не предназначенных для того, чтобы прятать под оными венценосных особ, он не пытался.

Сорока же, заслышав голос, дернулась и вперилась в Себастьяна немигающим взглядом красных глаз. Определенно, гадость… какая… неживая какая гадость…

Пахнет от нее характерно весьма, мертвечинкою.

— Мы так и будем лежать? — Его высочество взгляд сороки выдержали.

— А что вы предлагаете?

Себастьян чувствовал, что малейшее движение вызовет новый дождь из серебряных игл. А становиться мишенью ему не хотелось.

— Для начала предлагаю представиться. И объясниться.

Вот объясняться у ненаследного князя вовсе желания не было. Да только противиться прямому приказу он не был способен. И, почувствовав, как медленно стягивает горло невидимая удавка клятвы, проклял тот день, когда в голову его пришла мысль стать знаменитым.

…о да, после нынешнего дела он будет так знаменит, что дальше некуда.

— Старший актор познаньского воеводства, — сипло произнес Себастьян. — Ненаследный князь. Себастьян Вевельский.

Тварь раскрыла сорочий клюв, издав низкий скрежещущий звук, который ударил по нервам.

— На задании нахожусь. — Себастьян напрягся.

Если вытянуть руку…

…далековато.

…зацепить бы ее когтями…

…все одно далековато…

Он высунул кончик хвоста и пошевелил… иглы отрывались от твари с тихим звоном… и меткая же! Две вошли в хвост, заставив Себастьяна зашипеть от боли.

Хвост он подобрал и серебристые иглы, на две трети вошедшие в плоть, вытащил зубами.

— Ненаследный князь, значит, — пробормотали его высочество, подбирая с земли розовую ленточку, кажется не так давно украшавшую рукав. — Актор…

— Актор…

Себастьян, поглаживая кончик хвоста, испытал преогромное желание крыло приподнять. Он чуял, что тварь своего не упустит… нет, абстрактно и по-человечески королевича было жаль, но себя — куда как жальче… а Матеуш вертел обрывок ленты в пальцах и хмурился.

Очень так выразительно хмурился.

Тварь же, верно притомившись, легла на дорожку, распластала тонкие крылья… ждет кого-то? Хозяйку? Или помощь?

Как бы там ни было, но с тварью следовало разобраться как можно скорее…

Верткая.

Но тупая… и сорока, несомненно, сорока… бусину блестящую нашла и уставилась, любуясь, дотянулась когтистою лапой, к себе подгребла.

— Орден дайте, — велел Себастьян.

— А ты наглый. — Его высочество явно не были настроены раздавать награды. — Может, тебе сразу и памятник? Конный?

— Сразу не надо.

…Себастьян подозревал, что если и случится ему обзавестись памятником, то стоять он будет исключительно на его, Себастьяна, могиле. А потому, конный или нет, но вряд ли порадует.

— А орден все-таки дайте… отвлечь надо.

К счастью, его высочество спорить не стали, отстегнули тот самый, Драконоборца, за заслуги перед отечеством полученный — знать бы еще за какие, — и сунули в руку Себастьяну.

Орден был колюч и неудобен, но, надо сказать, выглядел красиво. Кое-как примотав атласную ленту к хвосту, Себастьян орден выкинул на травку.

Тварь дернулась.

Зашипела.

И иглы, покрывавшие тощее ее тело, угрожающе поднялись.

— Это где ж такие водятся-то? — поинтересовался Матеуш, который чувствовал себя крайне неудобно. Во-первых, земля была жесткой и холодной, трава, ее покрывавшая, мокрой. Во-вторых, на него, Матеуша, покушались, что в общем-то не было чем-то новым или удивительным, но до сего дня покушения обставлялись как-то более прилично. В-третьих, девица, которую Матеуш прочил в фаворитки, оказалась вовсе не девицей…

Нет, с одной стороны, сейчас Матеуш этому обстоятельству был даже рад… с актором оно как-то безопасней, нежели с девицей. С другой…

…если кто прознает…

— Глядите, — прошипел актор, ткнув острым локтем в королевский бок.

Поглядеть и вправду было на что.

Тварь, уверившись, что ничего опасного нет, застыла. И орден она заметила… да и как не заметить, когда тот на травке лежал, блестел ярко…

Тварь иглы уложила.

И привстала, разглядывая этакое диво.

И вновь присела, вытянула шею, силясь клювом дотянуться, но не сумела. Зашипела.

Закурлыкала.

Вытянув тощую лапку, впрочем вооруженную острыми когтями, скребанула по земле… и оглянулась. Никого.

Тишина.

Такая тишина, что и Матеушу жутко… а этот, который рядом лежит, в орденскую ленту вцепившись, и дышать-то перестал.

Тварь сделала шаг.

Крохотный такой шажок. Замерла. Вновь иглы подняла.

— Опасается… — одними губами произнес актор, и его высочество, охваченный внезапным азартом, кивнули: точно, опасается. Но и хочет до ордена добраться, вон тот как блестит… и, завороженная сиянием драгоценных камней, тварь решается шагнуть…

…еще на палец ближе.

…и еще…

…иглами ощерилась, раздулась до того, что того и гляди порвется, треснет серая кожа…

Отвратительное создание. И чем ближе подбирается, тем большее отвращение внушает. Королевич видел теперь и шкуру, и серые иглы, некогда бывшие перьями, но теперь едва-едва державшиеся на коже существа, и влажноватую, словно слизью покрытую чешую его…

…у актора чешуя была крупной и сухой, как у варана, которого доставили в отцовский зверинец, пытаясь выдать за дракона. Варан и вправду отличался внушительными размерами и отменным аппетитом, а вот пламя изрыгать отказывался наотрез.

Нет, сперва-то его за дракона и держали, пока папенькины ученые наглядно не доказали, что сие создание божие относится к обыкновенным, магии лишенным…

…а актор?

— Еще немного… — Актор потянул за ленту, и орден пополз, а тварь, уже почти поверившая, что дотянулась, поползла за ним. Она двигалась рывками, прижимаясь к земле, и над влажною травой торчал узкий хребет с иглами.

— Еще чуть-чуть…

Его высочество затаили дыхание.

И сам актор дышать почти перестал… но вот тварь рванулась, вцепилась когтистыми лапами в орден и заверещала…

…смолкла, как-то быстро затихнув в когтистых лапах актора. Хрустнула шея, а может, и не шея вовсе, может, мерзкий этот звук почудился его высочеству, но, как бы там ни было, крылья твари повисли безвольно, иглы осыпались, а сама она…

— Что за мерзость?! — Матеуш выбрался из-под крыла и попятился, закрыв нос рукавом.

От рукава пахло землею и травой.

— Мертвечина. — Актор вытер руки, перемазанные чем-то липким и бурым, о траву.

Попытался вытереть.

— Самоликвидировалась…

От твари остались иглы.

И еще белый птичий череп, который актор зашвырнул в кусты и, поднявшись, отряхнулся, посмотрел на королевича.

— Ну? — спросил он, почесывая янтарным когтем подбородок. — И чего делать будем?

Этот вопрос мучил и самого Матеуша.

— Если… — его высочество перевели взгляд с актора на бурую кучу гнилья, — если ты кому-нибудь… хоть слово… сгною… в подземелье… или на плаху.

Актор не стал убеждать, что никому ни словом не обмолвится об этакой двусмысленной ситуации, но лишь вздохнул и попросил:

— Отвернись…

Спустя мгновение у лавочки обнаружилась прехорошенькая панночка… правда, весьма растрепанная и в платье разодранном, остатки которого она прижимала к груди. И грудь эта волнительно вздымалась…

…Матеуш хотел отвернуться.

Честное слово, хотел!

Просто немного замешкался и…

— Что за… — раздалось вдруг за спиной, и голос этот, услышать который его высочество не были готовы, заставил подпрыгнуть. — Матеуш! Изволь объясниться!

Ее величество Каролина Валезы, урожденная Гогенцоль-Бештинская, смотрели на сына; и в очах ее, пожалуй более выразительных, чем когда бы то ни было, читалась печаль.

Нет, скорбь.

А еще осознание, что нынешний скандал навряд ли удастся замять.

Атласные юбки ее величества, пусть и весьма пышные, неспособны были скрыть ни девицы вида крайне неподобающего, ежели не сказать — ужасающего, ни Матеуша, торопливо оправлявшего изгвазданный грязью мундир…

— Матушка, вы… откуда здесь?

— Оттуда, — ответили ее величество, кружевным зонтиком указывая на громадину королевского дворца, что виднелась вдали. — Мы… гуляем…

…и жаль, что не в одиночестве.

За спиной Каролины клином выстроились фрейлины, возглавляемые статс-дамой, каковая помимо всех мыслимых и немыслимых достоинств, благодаря коим удерживала сей пост уже третий десяток лет, обладала весьма существенным недостатком.

Она не сплетничала, нет… но и мимо новости скандальной пройти не могла. Но ежели со статс-дамой и удалось бы договориться, все ж таки женщина она разумная и местом дорожит, то всех фрейлин разом не заткнешь… особенно новенькую, кучерявую, пристроенную в королевскую свиту его величеством, естественно по просьбе родственников, но девица восприняла подобную милость как аванс…

Стоит, ресничками хлопает, вздыхает небось…

И примечает…

Траву измятую… и характерные весьма зеленые пятна что на брюках Матеуша, что на мундире его мятом, что на платье конкурсантки. И что платье это разодрано самым зверским образом… и не только платье… вон та кружевная ленточка, повисшая на чугунном перильце, явно не от платья…

— Вы… гуляете? — Матеуш, кинув на девицу раздраженный взгляд, густо покраснел.

Стыдно стало?

Боги всемилостивейшие! За что такое наказание?! Нет, ее величество слышали, что сын ее старший, за дамами ухаживая, порой проявляет чрезмерную настойчивость, но вот чтобы так…

…средь бела дня…

…в королевском парке…

Фрейлины переглядывались, не смея рта открыть.

Статс-дама подняла орден Драконоборца, который держала за орденскую ленту двумя пальчиками. С ленты что-то капало, что именно — ее величество не поняли, но с виду это «нечто» было преомерзительно.

— Гуляем, — завороженно ответила Каролина, раздумывая, как скоро об этом происшествии узнают газетчики.

Вой поднимут.

О недопустимости насилия. О том, что королевскую власть надобно ограничить… кровавый век припомнят опять же… ах, до чего же все не вовремя.

— А… а мы тоже гуляем, — ответил Матеуш, оглядываясь на конкурсантку.

— Гуляете…

— Ага, панна королевна! — Та присела в неловком реверансе, который открыл круглые смуглые коленки, потому как юбка ее просто-напросто развалилась. — Мы тут погулять вышли. Ваш сынок сказал, что погода больно хорошая. И я от поглядела, что и вправду хорошая! Я-то погулять люблю… вот в дядечкином поместье так кажный день хожу! До сажалки, а потом еще назад… этак версты три и гуляю.

Девица говорила бодро.

И выглядела отнюдь не так, как полагалось бы выглядеть жертве насилия. И, потянув себя за прядь — а волосами она обладала длинными и пышными, — девица сказала:

— Ну и гуляли мы… туточки… по дорожечкам. Красиво у вас… розы вот цветут. У дядечки-то все больше картопля на поле, но тоже красиво, хотя, конечно, куда картопле до розанов?

Из волос девица вытащила длинную травинку, которую, повертев в пальцах, выронила.

— А тут, смотрю, и лавочка. Хорошо так стоит, в тенечке… мы-то и присели… а я чую, что голову кружит… вы не думайте, панна королева, меня здоровьицем боги не обидели…

…за спиной раздались смешки.

А Матеуш покраснел, хотя и до того стоял красным; но нынешняя его краснота отличалась какой-то особой яркостью. И сие обстоятельство донельзя впечатлило королеву. Все ж таки старший сын, быстро свыкшийся с особым своим положением, чрезмерною стыдливостью не страдал.

— Но туточки чую, что кружит голову… должно быть, солнце в темечко напекло, — доверительно произнесла девица, это самое темечко ощупывая. И королева, сама того не желая, тоже на него поглядела.

Из смоляной макушки девицы торчало перышко.

Обыкновенное белое перышко, которое слегка покачивалось, и ее величество готовы были поклясться, что это самое перышко заворожило всех фрейлин, включая статс-даму.

— Ну и сомлела я, — просто сказала конкурсантка, перышко вытащив.

— Как сомлела? — спросил кто-то, кажется, та самая, кучерявая. Кто ж еще, кроме этой невоспитанной девицы, вперед королевы любопытство выказывать станет?

— Сильно сомлела! И прям на траву…

Она указала на то самое вытоптанное пятно.

— Я б на лавку хотела, но промахнулася… вы не подумайте, панна королевна, я ж не нарочно. Я на голову крепкая, да, видать, солнце у вас тут ядреное, прямо как дядечкина самогонка… вроде и пьешь, как воду, а встанешь — и ноги не идут…

Ее величество моргнули, пытаясь уловить в этом словесном потоке важное и нужное.

— Ну а после просто… Матеуш-то рыцарь!

Рыцарь закашлялся; и девица похлопала его по спине, крепко так похлопала, от души…

— Поднять хотел, — продолжила она рассказ, не спуская с королевы взгляда… и глаза у нее черные, хельмовские, глядит вроде и прямо, но все ж чудится в них насмешка… — А то ж и вправду, ну как идет кто, а тут девица на траве валяется… это ж непорядок какой…

— Определенно, — сумела выдавить королева.

— Вот! — Девица подняла палец. — И он так решимши… а меня ж поднять, оно не так просто… я ж небось не какая-нибудь там городская, на которую чихнешь, так ее ветром и унесет… давеча дядечка весил, так шесть с половиной пудов навесил! Правда, те весы-то для телок были…

Матеуш кашлянул и, покосившись на даму сердца, благоразумно отодвинулся.

— Вот платье и треснуло…

— Почему? — вновь влезла кучерявая.

Гнать ее.

Только предлог найти приличный, чтоб сплетни не пошли, а то вновь скажут, что королева, старея, ревнивою невмерно становится…

…или не гнать, но держать при себе?

Так оно надежней. А то ведь вместо одной дуры другую пришлют, и как знать, не будет ли та, новая, хуже нынешней?

— Откуда ж я знаю почему, — непритворно удивилась чернявая девица и, подобрав с травы лоскут, в пальцах помяла. — Должно быть, ткань некачественная. Ныне-то ворья развелось… мошенников… и подсунули вот…

— А подол почему рваный?

…оставить…

…потому как знакомая дура всяк лучше незнакомой. Привычное зло, так сказать.

— Подол? — Конкурсантка подол подобрала, вернее, то, что от подола осталось. — Это я уже сама… очнулася, стало быть, на лавке и вскочила… а он возьми и зацепись за гвоздик.

— За гвоздик, — задумчиво повторила королева.

И Матеуш кивнул:

— За гвоздик… махонький такой. — Он пальцами показал, насколько именно махоньким был коварный сей гвоздик.

— Вот! Я и дернулася, — вдохновенно продолжила девица, — падать стала… и упала б, когда б не Матеуш. Споймал…

Он снова кивнул. И на красных щеках проступили белые пятна.

— Правда, на ногах не устоял. Мы вдвойгу и упали…

— Ужас какой! — сказала королева.

— А то… и платье додрали, и сами изгваздалися… теперь меня панна Клементина вконец заругает…

Она вздохнула.

И следом вздохнули ее величество, правда, с преогромным облегчением. Нельзя сказать, что версия событий, предложенная девицей, вовсе не вызывала вопросов… к примеру, не объясняла она перьев, которые во множестве виднелись в траве, будто бы несчастную птицу разодрали на клочья… и той мерзости, которая прилипла к орденской ленте… и треснувшего корсажа… и престранного поведения Матеуша, впрочем не собиравшегося девице перечить. Но как бы то ни было, версия сия была куда удобней той, в которой наследник престола представал в образе насильника. Нет, правду ее величество услышат, но наедине, в обстановке куда менее волнительной и более способствующей размышлениям. Сейчас же, благосклонно кивнув девице, при всей своей показной глупости проявившей немалую смекалку — а вот таких показных дур надобно беречься, — королева произнесла:

— Все слышали? Произошел несчастный случай. Девушка лишилась чувств, а потом разорвала платье о гвоздик…

И пусть выглядела девушка так, будто продиралась сквозь заросли этих самых гвоздей, но тон ее величества не оставлял сомнений, что услышанное только что, сколь бы неправдоподобно оно ни звучало, есть правда… фрейлины ответили нестройным хором, а статс-дама, выступив вперед, набросила на плечи конкурсантки вязаную шаль.

Пуховую.

Весьма ее величеством любимую… правильно, пусть все видят, что королева заботится о подданных… об одной весьма конкретной подданной, от которой в данный момент зависела репутация Матеуша.

— Полагаю, — ее величество умели улыбаться весьма любезно, — вам следует переодеться… и тебе, мой дорогой, тоже… не следует давать повода для сплетен.

— А то, — девица шаль запахнула. — Люди ныне злые пошли, зато с фантазией. То ли видели, то ли слышали, разом придумают, чего было и чего не было…

Спокойно Матеуш вздохнул только во дворце, в который возвращаться пришлось под конвоем статс-дамы через ход запасной, один из множества неприметных запасных ходов, пронизывавших весь массив Гданьской резиденции.

И, оказавшись в кабинете, обставленном некогда роскошно, но ныне изрядно поблекшем, обернулся к своей спутнице… спутнику?

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — ответила та… или тот? И щеку почесала. — Будешь должен.

— Я?

— Ну не я же…

Матеуш хотел было возмутиться, но припомнил недавнюю сцену, и ужас в матушкиных очах, и взгляды фрейлин, которым не терпелось поделиться новостью столь удивительной: его высочество не сумели с собою совладать и в порыве страсти снасильничали…

…а если вдруг всплывет — кого…

— Буду, — буркнул наследник престола, падая в низкое кресло. — Выпьешь?

За тайник, сделанный в подлокотнике неведомым, но явно понимающим в женской психологии мастером, это кресло любил не только Матеуш, но и его величество.

— Нет, — со вздохом ответил старший актор, — мне нельзя… на ауре скажется…

И вновь почесался.

— Зудит?

— Еще как… теперь, когда отходит, то крепко…

— Ядовитые?

— Парализующие. Ну я так думаю. — Девица села в кресло напротив и запахнула шаль.

Все ж таки она была прехорошенькой. И стыдно было за свои мысли, и…

— А… ты сам это придумал? — Матеуш коньяк хлебал прямо из бутылки.

— Нет.

— Соучастники, значит. — Бутылку коньяка, приятно прохладную — да и в кабинете нельзя сказать, чтобы было жарко, — его высочество прижали ко лбу. С коньяком думалось легче. — И кто затеял?

— Операция проходит под патронажем его превосходительства…

— Дядя, значит… экий он… фантазер.

Матеуш замолчал.

И старший актор познаньского воеводства, с задумчивым видом перебиравший бахрому на королевской шали, не спешил начинать беседу.

— А… внешность… тоже он выдумал?

— Да нет… есть прототип.

— Прототип, значит… — Это Матеуш произнес задумчиво и, хлебнув из бутылки, повторил с новой, весьма мягкой интонацией: — Про-то-тип… и сильно ты…

— Точь-в-точь.

— Хорошо, если так. — Он уставился на грудь, прикрытую шалью, и старший актор поспешил добавить:

— У нее хвоста нет.

— Ничего. Отсутствие хвоста мы как-нибудь переживем. Главное, чтобы остальное было на месте…

— Остальное на месте.

Это утверждение, кажется, несколько успокоило Матеуша, во всяком случае, бутылку он спрятал в тайник.

— Слушай… не обижайся только, но ты порой такая дура…

— Так и она не особого ума. — Обижаться ненаследный князь и не думал. В настоящий момент он судорожно прикидывал: во что выльется нынешняя история, не столько с покушением, сколько с раскрытием истинной своей личины.

— Ну и ладно. — Коньяк привел наследника престола в замечательное расположение духа. — Может, оно и к лучшему… мозги в женщине — не самое важное…

Продолжить он не успел. Неприметная дверца, сокрытая, ко всему, гардинами, распахнулась, и в кабинет вошла королевская чета.

— Видишь, дорогой, — сказали ее величество, принюхиваясь. — Он еще и пьет!

— Дорогая, — в отличие от супруги, король был настроен куда более благодушно, — он пьет последние лет десять… но меру знает.

Матеуш кивнул, подтверждая отцовские слова: меру он и вправду знал.

— Это для успокоения нервов было, — добавил он и на всякий случай изобразил раскаяние.

Королеве очень нравилось кого-нибудь прощать. Прощая, она чувствовала себя великодушной и милосердной…

— В таком случае, дорогой, — голос ее потеплел, — быть может, мне будет позволено узнать… правду?

— Правду… — Матеуш слегка замялся. — Матушка, вы только не нервничайте…

Фраза сия возымела обратный эффект. И в руках ее величества немедля возникли флакон с нюхательной солью и беленький кружевной платочек.

— Правда в том… — За матушкины переживания Матеушу было стыдно.

Немного.

И еще он осознал, что совершенно не представляет, как внятно изложить обстоятельства, приведшие его в нынешний вид и в отцовский кабинет.

— Правда в том… — Он оглянулся на старшего актора, который стоял, опустив очи долу. И в матушкину шаль закутался так, что только макушка и выглядывала. — Вот пусть он расскажет. А лучше покажет…

И, дотянувшись, одарил конкурсантку королевским пинком, не столько чувствительным, сколько, должно быть, обидным.

— Матеуш! — в ужасе воскликнули ее величество, едва не выронив платочек и соли. — Что ты себе позволяешь?!

— Я? Это что мой возлюбленный дядя себе позволяет!

Вот виноватым себя Матеуш не чувствовал.

Скорее обиженным.

Он вдруг ясно осознал, что все это время пытался ухаживать за…

…цветы дарил.

…и мотыльков, которых получил от одного приятеля, весьма надеявшегося сим незаконным, но очаровательным подарком снискать королевское расположение.

…нет, сам бы Матеуш не стал использовать подобные методы… но вот чуяло его сердце, что панночка Белопольска к нему равнодушна оставалась, несмотря на все ее уверения…

…и ладно бы, от дворцовых красавиц, избалованных вниманием, Матеуш равнодушие стерпел бы, но от провинциальной панночки, которая впервые за пределы родного поместья выехала…

…и вообще, Матеуш не виноват… мотыльки ведь не сработали.

К счастью.

Он только представил себе это… нечто, чешуйчатое и крылатое, причем с крылами плотными, поросшими короткой жесткой шерстью. В общем, нечто весьма, мягко говоря, странное и симпатий сердечных не вызывающее, но объятое наведенною любовью…

Представил и вздрогнул, вознеся Вотану милосердному мысленную благодарность: бабочки оказались некондиционными. Верно, срок заклятия выходил, вот и подарили…

…и хорошо.

— Матеуш, — холодный маменькин голос выдернул из размышлений, в которых Матеуш объяснялся уже не с родителями, но со старшим актором познаньского воеводства, обезумевшим от страсти, — ты…

— Превращайся, — рявкнул Матеуш и на всякий случай за кресло отступил, чтобы к двери поближе.

Нет, он вовсе не был расистом.

Его оборотни в клан приняли, почетным членом, с правом носить клетчатый плед и гольфьь… и гномы одарили Серебряным Кайлом, а к эльфам он и вовсе испытывал чувство, которое с некоторою натяжкой можно было бы назвать благоговением.

Но это оборотни, гномы и эльфы, а не…

Девица вздохнула и, повесив шаль на спинку кресла, обернулась…

— Вот оно как, — сдавленно произнес его величество, тоже к двери отступая.

Королева осталась на месте.

Только флакончик все же выронила, и старший актор его поднял, протянул с любезным поклоном… следовало сказать, что без крыльев и чешуи выглядел он обычным человеком, разве что хвостатым.

— Прошу прощения, ваше величество, за мой внешний вид. — Он говорил, не спуская с королевы взгляда, под которым ее величество вдруг зарозовелись. — Признаться, я не рассчитывал на подобную встречу…

— И мы тоже, — мрачно произнес король.

Нет, на романы супруги он смотрел сквозь пальцы, понимая, что женщина она не старая, чувственная и долг перед государством исполнившая. Но по молчаливому соглашению запретным страстям Каролина предавалась вне дворцовых стен и до сего дня не позволяла себе столь откровенного проявления эмоций.

Впрочем, сумей король заглянуть в мысли супруги, он, верно, успокоился бы. Сердце ее величества давно уже было отдано князю Щебетневу, пусть не особо молодому и не отличавшемуся красотой, однако же сумевшему увидеть в ней женщину и эту женщину оценить. Себастьян же вызывал у Каролины смешанные чувства. С одной стороны, он был, несомненно, хорош собой и притягателен, и древняя кровь Каролины откликалась на почти животную эту притягательность, с другой…

Ее величество вспомнили вдруг те статьи из «Охальника».

И снимки.

И собственное, как ныне казалось, чересчур благожелательное отношение к людям… подобного толка. Нет, флакончик она приняла, мысленно кляня себя, что не поддержала инициативу супруга, ту, которая с плахой… или, на худой конец, с ссылкой…

— Матеуш, — выдохнула она с упреком, — я понимаю, что тебе скучно во дворце… но не до такой же степени!

Подумалось, что вариант с изнасилованием, еще недавно представлявшийся ей ужасным и губительным для Матеушевой репутации, не столь и плох… нет, конечно, времена ныне вольные, премного демократичные, но… не поймут.

Узнай кто…

Догадайся…

Слухи и…

— Матушка! Вы, кажется, про меня плохо подумали. — Матеуш вновь покраснел, на сей раз неравномерно: щеки его обрели особый пурпурный оттенок, весьма, надо полагать, сочетавшийся по цвету с королевскою мантией, губы и лоб сделались белы. А на носу появилась россыпь серых пятнышек.

— Конечно нет, дорогой! — с притворной бодростью воскликнула королева. — Я всегда думаю о тебе только хорошо!

— А сейчас — плохо!

— Тихо. — Его величеству не понадобилось повышать голос, чтобы в кабинете наступила гробовая тишина.

Матеуш подумал, что после нынешней истории его, вполне вероятно, все же отправят к волкодлакам политические связи налаживать…

Каролина мысленно набросала проект, каковой пусть несколько и отступал от эуропейских тенденций ко всеобщему равенству и толерантности, но соответствовал ее собственным воззрениям, в последние четверть часа претерпевшим довольно-таки резкие перемены…

Себастьян потрогал шею, пытаясь прикинуть, что ему грозит за попытку совращения наследника престола… он очень сомневался, что его величество станут вникать в детали, разбираясь, кто и кого совращал…

— Рассказывай, — велел король, который просто получал удовольствие. Все же дворцовой жизни с интригами ее постоянными, но весьма однообразными, не хватало событий по-настоящему ярких.

И ненаследный князь, поддерживая рукой сползающее платье, заговорил…

Тот, который жил в Богуславе, точнее, уже стал самой Богуславой с молчаливого ее согласия, снова злился. И более не давал себе труда скрывать эту злость. Он выплескивал ее на Богуславу горстями, и она кричала… правда, криков не слышали.

А он смеялся.

Ее боль его успокаивала. Он пил ее и, когда выпивал до донышка, позволял Богуславе минуту отдыха. Наверное, он мог бы вовсе убить ее, наверное, он даже хотел убить ее, но ему не позволяли.

Пока.

А что будет потом?

Ничего.

Пустота.

И выеденное изнутри тело, будто яблоко червяком. Она не хотела, чтобы так… она не ведала, что творит… и, наверное, он мог бы и дальше держать ее в неведении, но он отчаянно нуждался в ее страхе.

И Богуслава послушно боялась.

— Прекрати, — сказал кто-то…

…сказала…

Богуслава точно помнит, что это женщина… подруга Агнешки…

…и Агнешка, выходит, нашла-таки способ от Богуславы избавиться…

…сама виновата. Так скажут после, когда узнают, кем Богуслава стала. И от осознания справедливости этих слов, а еще собственной беспомощности она плакала.

Тихонечко.

— Если ты ее сожрешь, тебя увидят, — продолжала увещевать та, которой тварь боялась.

Именно страх и осадил ее.

— Правильно, девочка. — Теперь она глядела в глаза Богуславы сразу из всех зеркал, за которыми прятались сонмы проклятых душ. — Именно страх всех и держит… не переживай. Осталось уже недолго. Скоро ты получишь свободу…

От ее смеха зеркала покрылись мельчайшими трещинами. И души забеспокоились. Они, бесплотные, бились о невидимую преграду, расшибая туманные крылья…

— Скоро…

— Что ты сказала? — Ядзита села рядом и взяла Богуславу за руки.

Это прикосновение опалило. И тварь, которая недавно успокоилась, вновь ожила.

— Отпусти!

— Нет. — Ядзита улыбалась. — Давай с тобой посидим… поговорим… о вышивке? Тебе нравится вышивать? Нет? Я вот раньше тоже не любила… а потом как-то… когда заняться нечем.

Тварь шипела.

Она видела выпуклые, прозрачные какие-то глаза Ядзиты, чуяла запах ее, сладкий аромат человеческого тела, тепло, от него исходившее, такое близкое, манящее.

И это тепло сводило тварь с ума.

Ей хотелось добраться. Забрать.

Впиться в неестественно белые, удивительной мягкости руки и глотать горячую сладкую кровь… желание твари было омерзительно.

И притягательно.

И сама Богуслава уже сглатывала слюну, не умея устоять перед чужим, но таким близким и понятным желанием.

— Некоторым вот бисер больше нравится. — Ядзита заставила Богуславу раскрыть ладони, и та удивилась тому, что на нежной коже отпечатались следы от ногтей.

А Ядзита словно и не увидела. Касалась рук нежно, осторожно.

— И конечно, я видела бисерные вышивки, красота неимоверная… а еще лентами можно… у меня матушка великолепно лентами вышивала, дома еще остались, наверное… я же все больше крестиком. А здесь главное — приличную схему иметь… без схемы — сущая ерунда получается.

Тварь слушала.

Очарованная запахом, близостью жертвы, глазами ее, в которых отражалась она… и Богуслава видела это отражение.

Тело-шар и многочисленные членистые конечности, поросшие редкими волосками. Волоски шевелились; и Богуслава знала, что ими тварь видит.

Слышит.

Чует.

— Еще, конечно, важно, чтобы канва приличная была… и нитки. Ты не представляешь, до чего сложно достать хорошие нитки! — Ядзита не моргала.

А пальцы шевелились, сплетая шелковую сеть…

…и, наверное, будь тварь чуть поглупей, все бы получилось.

В последнее мгновение, когда сеть была готова, тварь отпрянула, вытолкнув перед собой Богуславу. И шелковое плетение соскользнуло с волос.

— Что за гадость? — Богуслава отбросила его.

Попыталась.

Сеть липла к пальцам и их же опаляла.

— Убери! — взвизгнула Богуслава.

Ядзита молча сняла нити и спрятала в широкий рукав.

— Тебе нужна помощь. — Она сказала это, глядя мимо Богуславы. — Попроси… пока еще от тебя хоть что-то осталось.

Тварь рычала.

И мелко судорожно вздрагивала. Пожалуй, она боялась?

Ядзиты?

— Ненормальная! — Страх твари передался Богуславе. И желание ударить по губам, и чтобы до крови.

— Мы все здесь в какой-то мере ненормальны, — весьма спокойно произнесла Ядзита, отступая к дверям. — Но тебе еще можно помочь. Если, конечно, ты сама этого хочешь.

Хочет.

Наверное.

Записку Лизаньке передали с букетом роз.

Розы были белыми, правда, в количестве всего-то дюжины, зато букет был украшен веточками аспарагуса и лентами.

Красиво.

И письмецо в белом конверте, сбрызнутом туалетною водой, крепкою, хорошей. Лизанька письмецо вертела, нюхала, любовалась… нет, открыть, конечно, открыла, но не сразу.

Перечитала трижды.

До чего ласковый он!

И слова-то какие находит! Приятно чувствовать себя отрадою души и единственною надеждой на личное счастье. И красота ее глаза застит, покоя лишает, сна…

Лизанька вздохнула и, послание к груди прижав, испустила вздох, каковой самой Лизаньке показался томным. Нет, не нужны ей короли и королевичи. А вот любезный Себастьянушка, князь ненаследный… пока ненаследный, но Лизанька законы знает, даром что воеводина дочь, потому и представляет себе хорошо, что такое апелляция и протест. Конечно, Себастьян сам по себе не согласный протестовать, но ежели для будущих детей… нет, о детях она пока не заговаривала, справедливо полагая, что все в жизни должно быть по порядку.

Сначала любовь, потом свадьба и вояж, о котором она только-только думать начала, примеряясь, куда бы хотела поехать, ну и дальше уже, по возвращении на родину, как водится, дети… двое.

Или трое?

Лизанька пока не решила.

Она села было перечитывать письмецо в который уж раз, когда горничная заявила, что, дескать, к Лизаньке с визитом явились… визитеров Лизанька не ждала, а увидев папеньку, который с видом мрачным, насупленным расхаживал по дорожке перед Цветочным павильоном, вовсе не обрадовалась.

— Здравствуй, — сказала Лизанька и щечку для поцелуя подставила.

Сама же испытала… нет, пожалуй, не стыд, скорее уж смущение, поскольку выглядел папенька обыкновенно. Немолодой, обрюзгший, и лысый, и одет просто. Костюм из хорошего сукна, но куплен в лавке готовой одежды, тогда как людям высокого звания надлежит собственным портным обзавестись. И рубашки брать не в познаньском универсальном магазине по полтора злотня за дюжину, а у белошвеек заказывать… запонки вот хорошие: дорогие, с аметистами. Так и понятно, Себастьяном даренные.

— И тебе доброго дня. — Папенька против ожидания не стал в щеку целовать.

А хмурый какой…

Небось донесла хельмовка смуглявая… и чего наговорила?

А чего бы ни наговорила, Лизанька все отрицать станет. И вообще, эта папенькина акторка сама всяческий стыд потеряла! Небось собственное-то счастие упускать не собирается, хвост драный перед королевичем распускает…

— Ах, папенька! — Лизанька заулыбалась, делая вид, что безмерно счастлива видеть родителя. — Как я по тебе соскучилась.

— Неужели? — Евстафий Елисеевич вздохнул и, вытащив платок, отер лысину.

Жарко.

И в парадно-выходном костюме, выбранном супругой за исключительное качество и колер — темно-синий, в узкую лиловую полоску, — он прел. Пиджак давил в подмышках и на животе натягивался так, что при каждом движении ткань, та самая, исключительного качества, пусть и по сниженной цене, потрескивала. Евстафий Елисеевич в цивильном платье чувствовал себя крайне неуютно.

А может, не в платье дело, но в самом месте этом?

Как-никак королевская резиденция…

…и супруга отчаянно желала попасть сюда, дабы с дочерью свидеться. Евстафий Елисеевич обещался — свидятся, как иначе, — но сначала он сам с Лизанькою поговорит.

Вот только с чего беседу начать, воевода не знал.

И шел по дорожке, задыхаясь от жары и тесноты.

Оглянувшись, убедившись, что никого-то нет поблизости, он расстегнул круглые костяные пуговицы и наконец вздохнул с немалым облегчением. Жилета по летнему времени супруга разрешила не надевать, и уже за это Евстафий Елисеевич был ей благодарен.

— Рассказывай, дорогая, — сказал он дочери, которая щебетала что-то про то, как ей здесь нравится. Королевский парк и вправду был хорош.

Цвели розы. И маргаритки цвели. И глициния опустила ветви под тяжестью лиловых гроздей. И все-то цвело, пахло, радовало глаз. Пчелы гудели. И в этакой красоте собственные мысли Евстафия Елисеевича путались, делались тягучими, неудобными. Сразу появлялись сомнения, что, может, вовсе и не прав он, что Лизанькина судьба и вправду жить среди этакой красоты…

Но от мыслей Евстафий Елисеевич отмахнулся. Судьба судьбой, а дело делом.

— Так я рассказываю, папенька! — Лизанька взмахнула ручкой, отгоняя назойливую пчелу. — Давеча мы ходили в зверинец… и со снимками нашими открытки отпечатают, продавать будут… а третьего дня было дефиле в платьях от модного дома…

…и Лизанька мечтала, чтобы ей свадебное досталось, но его, конечно, Мазене отдали, пусть бы Мазена вовсе и нехороша собой была. Зато из Радомилов.

Вот и побоялись оскорбить древний род.

А может, напротив, желали заручиться поддержкою его?

Лизанька не знала, но обиделась, правда, и собственный ее наряд, из пурпурной кисеи и золотого газу, был хорош. К нему полагались шелковые перчатки, но не длинные, каковые ныне в моде, а, напротив, коротенькие, едва-едва косточку прикрывавшие. И голые руки ее поначалу смущали, но…

— Не о том рассказываешь. — Папеньку историей о перчатках было не увлечь.

Он вовсе не понимал, какая разница: длинные, короткие… или вот еще с обрезанными пальчиками, которые примеряла Ядзита…

— А о чем? — Лизанька потупилась. — Еще мы вот ходили в сиротский приют…

…не простой, конечно, а тот, которому ее величество покровительствуют. И сироты устроили в честь благодетельницы концерт…

…или вот на открытии нового корпуса Гданьской королевской академии присутствовать пришлось… прескучнейшее занятие, но Лизанька с достоинством выстояла два часа под палящим солнцем, слушая речи ректора, мэра и трех министров…

— О любови своей рассказывай, — велел папенька, увлекая на боковую дорожку, каковая вела к зеленому лабиринту. Лизанька надеялась, что в лабиринт ее не потянут, потому как не имела ни малейшего настроения для этакой прогулки.

В лабиринте и заблудиться недолго.

К обеду опоздать.

А после обеда должен был состояться очередной пикник с королевскою семьей. И свидание… нет, Лизанька предпочла бы встретиться с милым наедине, чтобы рассказать ему о своей любви. Она и речь-то написала… в прошлом году… с той поры не единожды речь редактировала и заучила наизусть, но так даже лучше: не будет ни краснеть, ни заикаться…

— Донесли, да? — Лизанька насупилась, и ресницы ее задрожали, угрожая слезами. Однако ныне папенька остался к этакой демонстрации равнодушен.

— Доложили, — поправил он. — По моей просьбе.

— Ты… — Лизанька не знала, начинать ли ей плакать или же еще погодить. — Ты… ты поставил эту… особу за мной следить?

— Приглядывать.

Смущенным, что сия затея открылась, Евстафий Елисеевич не выглядел.

— Она… она клевещет!

— Да? — Нынешний взгляд папеньки был Лизаньке нов.

Холодный. И раздражение в нем видится престранное… и еще нечто, отчего сердце то сжимается, то колотится с безумною силой.

Этак Евстафий Елисеевич на преступников смотрел.

А тут дочь родная… любимая… хоть и разбалованная вконец, но все одно любимая… и познаньский воевода отвернулся, сказав:

— То есть моя… акторка… ошиблась?

— Да! — Лизанька выдохнула с немалым облегчением, каковое тотчас сменилось праведным гневом. Это как понимать папенькино поведение? Он с родной дочерью разговаривает так, будто она в чем-то виновата?!

В чем?

В том, что всеми своими слабыми девичьими силами пытается будущее устроить? Думает не только о себе, но и о детях, то бишь внуках Евстафия Елисеевича, которых еще нет, но ведь появятся. И пусть себе появятся князьями, а не писарчуковыми правнуками…

Конечно, ничего этакого Лизанька не сказала, но молчание ее было весьма выразительно. Вот только Евстафий Елисеевич от своего отступаться был не намерен. И, вновь мазнув по лысине рукою — Лизанька с неудовольствием подумала, что сия лысина есть явное свидетельство неблагородного его происхождения и по-за счастья дочери мог бы Евстафий Елисеевич расстараться, прикрыть ее паричком, — сказал:

— То бишь нету меж тобою и неким Грелем Стесткевичем ничего?

Лизанька задумалась.

Ответить отрицательно? Так не поверит же… тем паче что чернокудрая стерва, которую Лизанька уже откровенно ненавидела за этакое доносительство, наверняка понарассказывала всякого. Поведать о любви? А не выйдет ли так, что папенька, используя положение служебное, велит Себастьяну позабыть о личном в угоду государственным интересам?

Он ведь ответственный, ее Себастьянушка…

А ну как и вправду забудет? Нет, не насовсем, но на месяц-другой… третий… там, глядишь, саму Лизаньку в дедово имение сошлют под благовидным предлогом… и сколько ей свадьбы ждать?

— Молчишь?

— Не знаю, что сказать, — честно ответила Лизанька, потупившись. — Я… мы… он такой…

— Лизанька, — устало произнес Евстафий Елисеевич, — ежели ты думаешь, что Грель Стесткевич — это Себастьян, то ошибаешься.

Ах вот как?

Папенька решил, что отговаривать ее бесполезно, верно, понял, что Лизанька крайне серьезно настроена выйти замуж, и потому решил пойти иным путем.

— Грель Стесткевич, тридцати трех лет от роду, третий сын купца Зигмунда Стесткевича, некогда весьма состоятельного, но неудачно вложившего капиталы. Ныне работает на фирму «Модестъ»… унитазами торгует…

Лизанька насупилась, строго-настрого велев себе сдерживаться.

— И если тебя это устраивает, то, конечно, препятствовать я не стану. — Евстафий Елисеевич отер платком пальцы. — Не скажу, что сей молодой человек мне нравится, однако… дело твое.

Опорочить решил? Обмануть родную дочь, представив все так, чтобы она бросила любимого? Этакого коварства от родного отца Лизанька никак не ожидала.

— И в общем-то ничего плохого за твоим женихом не значится, — спокойно продолжал Евстафий Елисеевич. — Разве что излишняя любовь к слабому полу… ах да, в прошлом годе имела место нехорошая история. Продавщица магазина, которым Грель твой заведовал, повесилась. Вроде как от несчастной любви… и незапланированной беременности. Небось полагала, дурочка, что любовник этакому подарку обрадуется и мигом в храм потащит…

Лизанька прикусила губу.

Не верит она! И не поверит! Сочинил все познаньский воевода. Или, быть может, где-то там оный Грель Стесткевич и обретается, но к ее, Лизаньки, возлюбленному он отношения не имеет. И нечего папеньке тут распинаться, можно подумать, что Лизанька не знает, как ненаследный князь работает.

Ему прототип нужен.

Вот и послужил этот самый Грель прототипом…

— Я все понимаю, папенька, — сказала Лизанька со вздохом: желает папенька игры играть? Так пожалуйста, небось она не глупее некоторых… — В жизни всякое случается. И я верю, что он не виноват!

— Так уж и веришь?

Дочь свою воевода познаньский изучил неплохо: не отступится.

Не поверила она.

А доказывать что-то… правду открыть, рискуя сорвать операцию?

Нехорошо… неправильно, не говоря уже о том, что опасно. Не справится с собою Лизанька, а погибнет Себастьян…

— Верю, — с пылом воскликнула упрямая дщерь, обеими руками вцепившись в папенькин рукав. — Он же ее не убивал, верно? И вообще, быть может, та девица от другого кого понесла… и самоубилась, что ее отвергли.

Нет, эта история, конечно, Лизаньку вовсе даже не интересовала, поскольку искренне полагала она, что все самоубийцы — ладно, не все, но в большинстве своем — сами в собственных бедах виноваты. И ежели разобраться, то и эта безымянная краковельская продавщица позволила себя соблазнить…

Осмотрительней надо было быть.

— Конечно. — Евстафий Елисеевич погладил дочь по руке.

В конечном итоге, сын купца — не такой уж дурной вариант, тем паче что образование Грель Стесткевич получил отменное, и практиковался в аглицком торговом доме, и в колониях побывал, куда лишь бы кого не посылают. И верно, ему-то в Лизаньке интересны отнюдь не ясные ея очи, но приданое, каковое в целом было неплохим… Что до истории той нехорошей, то имелась у Евстафия Елисеевича мыслишка о том, как до правды-то добраться…

— Хорошо, дорогая, будь по-твоему. — Евстафий Елисеевич присел на лавочку, понимая, что притомился. Жарок был выходной костюм, а может, сам он, с язвою своею, раздобрел на кабинетной-то работе… некогда небось, что в жару, что в холод… хорошего актора, как волка, ноги кормят. — Ежели ты его и вправду полюбила…

— Полюбила, — отозвалась Лизанька.

…папенька в шерстяном, не по погоде, костюме сопрел. Лысина его сияла на солнышке, лицо сделалось красно, некрасиво. И неудобно было, что он, познаньский воевода, ныне похож на купца средней руки…

— Тогда сделаем так. Завершится конкурс. Я поговорю с Аврелием Яковлевичем, чай, не откажет помочь…

— В чем?

Чего-чего, а помощи этого отвратительного человека, который Себастьяна на все королевство опорочил, Лизанька не желала.

— Вызовет ту девицу, поговорит… и ежели нету за твоим… женихом…

Лизанька кивнула, подтверждая, что Грель — именно жених, и никак иначе.

— Так вот, ежели нету за ним криминалу, то я препятствовать браку не стану…

…Евстафий Елисеевич здраво предположил, что по окончании операции об этом самом браке можно будет забыть, потому как купеческий сын — слишком мелко при Лизанькиных-то амбициях. И мысль эта весьма познаньского воеводу успокоила. Все ж дочь свою он любил и желал ей исключительно добра. Лизанька же нахмурилась, заподозрив неладное.

Подождать?

Нет, до этой беседы она собиралась ждать, но… вдруг папенька задумал что-то? И Аврелий Яковлевич опять же… позовет… обратится… но затем ли, чтобы поднять из могилы давным-давно помершую и никому не известную девицу? Или же за отворотным зельем?

С них станется Лизанькину любовь порушить.

Добра они хотят… будто бы сама Лизанька себе зла желает. За между прочим, ей лучше знать, что для нее добром является. Но спорить с папенькой она не стала.

— Конечно, — улыбнулась очаровательно и поцеловала в щеку. — Так мы и сделаем!

Вернувшись в комнату, Лизанька села писать письмо.

Ждать? О нет! Собственным счастьем рисковать она не собирается. Если папенька думает, что он самый хитрый, то… Лизанька сбежит. Не одна, естественно, а с любимым… в ближайшем храме их обвенчают, и тогда уже папенька ничего-то сделать не сможет.

…а свадьба у нее все одно будет.

Позже.

ГЛАВА 10,

в которой все-таки наступает полнолуние, а также происходят многие иные важные события

У кого в сердце нет места для страха — у того в голове всегда найдется место для пули…

Вывод, сделанный весьма опасливым лейтенантом, которому удалось пережить войну, а такоже женитьбу на полковничьей дочери вопреки желанию ея матери

Аврелий Яковлевич объявился накануне полнолуния и был встречен крайне неприязненным взглядом. Ненаследный князь к означенному месту явился заблаговременно и ныне сидел на беломраморной чаше фонтана, кутаясь в вязаную шаль с бахромой и нахохлившись, точно сыч.

— Я все знаю! — заявил он и указующим перстом ткнул ведьмаку в грудь.

— Это хорошо, если все, это полезно. — Аврелий Яковлевич перст отвел.

— И не мечтайте, что я закрою глаза на этакое… этакое… — Себастьян руками взмахнул и к груди прижал, исторгнув тяжкий низкий стон.

— Тебе плохо, дорогой мой? — осторожно осведомился Аврелий Яковлевич и попытался князю лоб пощупать, но прикоснуться к себе старший актор не позволил. Спрыгнув со своего насеста, он с немалым проворством отбежал.

— Плохо! Ужасно!

— Что болит?

— Сердце болит. — Ненаследный князь обе руки к груди прижал. — Просто на части рвется!

Аврелий Яковлевич мысленно прикинул яды, каковые оказывали бы подобное действие. И список получился внушительным, вот только что из этого списка на метаморфа подействовало бы, он не знал.

Ко всему, коварная отрава явно не только сердце затронула, но и разум.

— Себастьянушка, — ведьмак приближался осторожно, надеясь, что князь подпустит его шага на три, а лучше на два… а там, глядишь, петлица сонного заклятия на шею упадет, — свет очей моих… давай поговорим?

— Не о чем мне с вами, Аврелий Яковлевич, разговаривать! — Князь за ведьмаком наблюдал настороженно.

Бледненький какой.

Измученный.

Надобно будет сказать Евстафию Елисеевичу, чтоб после этого дела отправил старшего актора в отпуск… недельки две на водах… а лучше три… или вовсе месяц…

— Так уж и не о чем? — Он говорил ласково, памятуя, что порой безумцы хоть и не разумеют смысла сказанного, но к интонациям весьма чувствительны.

— Не о чем! Вы мне изменили!

От этакого обвинения Аврелий Яковлевич несколько растерялся, а потому и вопрос задал преглупый:

— Когда?

— Тогда! — Из-под широких крыльев шали появилась сложенная вчетверо газетенка, которую ненаследный князь с видом оскорбленным, негодующим швырнул ведьмаку под ноги. — Не отрицайте! Я видел вас… и его…

— Себастьянушка… — Аврелий Яковлевич заподозрил, что его дурят, — в своем ли ты уме?

— А вы-то сами как думаете? — Себастьян скрестил руки на груди, и шаль, подаренная ее величеством, которая сей дар после отбирать постеснялась, обрисовала широкие плечи князя. — Стоило мне отвлечься ненадолго, как вы уже другого нашли? Ветреник! И не совестно ли вам?

— Тьфу на тебя!

Аврелий Яковлевич и вправду сплюнул, но под ноги.

— Я уж подумал, что…

— Что? Вы мне, за между прочим, сердце разбили, Аврелий Яковлевич! Я решил, что у нас с вами все серьезно…

— Скажи еще, что свадьбу планировал…

— А почему б и нет?

— Платье выбрал?

— Выбрал! Белое! Со шлейфом в двадцать локтей и кружавчиками. — Всхлипнув, Себастьян смахнул злые слезы. — А вы… вы… вы, можно сказать, мою мечту порушили! Светлую! Девичью…

— О свадьбе? — Аврелий Яковлевич приближался медленно, осторожно, больше всего опасаясь спугнуть жертву.

— А то… представьте только… я в белом платье… с кружавчиками… в облаке фаты… и букет из розовых тюльпанов в руках…

— Может, лучше розы?

— Тюльпаны! — Князь капризно топнул ножкой. — Моя свадьба! И мне лучше знать, из чего букет!

— Конечно, дорогой… значит, платье и тюльпаны…

— А вам костюм из зеленого сукна… в полосочку… — Себастьян закатил очи, верно представляя, до чего хорош будет ведьмак в оном костюме. — И шейный платок тоже зелененький, но болотнего оттенку… на пороге храма нас встречают девочки в голубеньких платьицах и сыплют розовые лепестки…

Себастьян скосил черный глаз и, убедившись, что Аврелий Яковлевич слушает рассказ превнимательно, продолжил:

— А потом ресторация… в «Короне» гуляли бы… и нас поздравляют, подарки дарют… всенепременно сервиз с позолотою… а еще льняные простыни… и в полночь мы отбываем в нумера для новобрачных.

Аврелий Яковлевич только кивнул, крепко подозревая, что до скончания своей жизни сохранит нелюбовь к нумерам для новобрачных.

— А там… там… — ненаследный князь едва не задохнулся от избытка эмоций, — там я бы доверчиво прильнул к вашей широкой груди…

…в последний миг он отпрянул, но Аврелий Яковлевич тоже умел при надобности передвигаться быстро. И, поймав старшего актора за хвост, дернул.

— Ай! Аккуратней с хвостом! Он, за между прочим, нежный! — возмутился Себастьян, на сей раз непритворно.

Ведьмак не ответил, но хвост отпустил, прежде взявши ненаследного князя за руку. И на себя потянул. Себастьян тянуться не желал и босыми пятками в траву уперся.

— Что это вы делаете, Аврелий Яковлевич? — с подозрением поинтересовался он.

— Как что? Позволяю тебе… как это… прильнуть к моей могучей груди…

— Широкой.

— Ладно, пусть будет широкой. Вот она, можешь льнуть сколько захочешь…

Себастьян, однако, щедрым предложением пользоваться не спешил. Напротив, свободной рукой он в эту самую грудь уперся.

— Я… мужчина порядочный… — Он ерзал, пытаясь высвободиться, что, однако, не получалось. — Я к чужим грудям льнуть могу только после свадьбы!

— Надо же, какие перемены… скажу Евстафию Елисеевичу, он премного обрадуется, а то, знаешь, ему твои похождения сильно на нервы действовали.

— Ревновал? — с затаенной надеждой поинтересовался Себастьян.

— Боялся, что голову твою дурную открутят. Но не бойся, оженят нас быстро. Я у ее величества разрешения попрошу, чай, не откажет… так что…

Себастьян пыхтел.

— Не сопротивляйся, глупенький. — Аврелий Яковлевич свободною рукой погладил князя по голове. — Я некогда в одиночку на рулевом колесе стоял… да не штилем, а в самую бурю… и не обижайся… Гавел для меня ничего-то не значит…

— Все вы так говорите…

— Я его сегодня же выставлю… за-ради нашею с тобой большой любви…

Ненаследный князь уперся в грудь лбом и замычал.

— Я ж не знал, — с неизъяснимой нежностью произнес ведьмак, — что ты ко мне всерьез… сам подумай, кто я? Всего-то старый ведьмак… четвертую сотню лет разменял… и происхожденья самого простого… и из себя-то обыкновенный. А ты — княжьих кровей… молодой… красивый.

Аврелий Яковлевич усилил нажим.

— По тебе вон бабы сохнут… и не только бабы… чем мне оставалось разбитое сердце утешать? Только…

Себастьян слабо всхлипнул.

— Ничего… теперь-то мы будем вместе. Обещаю!

И руку разжал, правда, упасть Себастьяну не позволил, схватил за шиворот, приподнял.

— М-может, не надо вместе? — слабо поинтересовался ненаследный князь.

— Как не надо? А платье?

— Обойдусь.

— Белое и со шлейфом в двадцать локтей… — Аврелий Яковлевич погладил князя по щеке. — И девочки с лепестками роз… и ночь наша первая брачная. Или грудь моя разонравилась? Нехороша уже стала?

— Хороша, — сдавленным голосом произнес Себастьян. — Чудо до чего хорошая у вас грудь…

И похлопал еще.

— Но я… как бы сейчас вдруг понял, мне бы побольше… помягче… и без бороды…

— Ради тебя, мой драгоценный, сбрею!

— Не надо! — Вот теперь Себастьян испугался по-настоящему: шутка как-то перестала быть шуткой. Бороду свою ведьмак отращивал долго, холил, лелеял и смазывал розовым маслицем, тем самым, высочайшего качества из лавки купца Соболевского.

Отчего-то вспомнились вдруг слухи, которые ходили о морских порядках, и что женщин Аврелий Яковлевич недолюбливает, стережется… и что о романах его, ежели и были таковые, никто-то не знал…

— Отчего? Мне для тебя бороды не жаль!

— Н-но… в-ваша борода, Аврелий Яковлевич, государственное достояние и…

— Дурень, — ласково сказал ведьмак, подзатыльником наградивши. — Впредь думай, с кем шутки шутишь. А то ведь не смешно выйти может.

— Вы… — Себастьян с немалым облегчением выдохнул: — Вы… Аврелий Яковлевич… весельчак, однако.

— Ты не представляешь какой.

— И представлять не хочу.

— От и правильно, Себастьянушка. У ведьмаков чувство юмора имеется, конечно, да вот беда, уж больно оно специфическое. Нормальные-то люди его не разумеют. Вот и выходит… непонимание. Есть будешь?

— Спрашиваете. — Себастьян устроился на траве. — Я в последние дни только и думаю о том, как бы пожрать и как бы поспать.

— Ничего, — ведьмак вытащил из сумки промасленный сверток, — вот закончится дело, и поедешь в отпуск, я Евстафия Елисеевича самолично попрошу, чтоб тебе роздыху дал. А то мало ли… вдруг и вправду разумом тронешься…

Себастьян промолчал, отчасти потому, как рот его был занят: в свертке оказался холодный кабаний бок, отчасти потому, что спорить с ведьмаком — занятие изначально неблагодарное, обреченное на неудачу.

Аврелий же Яковлевич, наблюдая за ненаследным князем, маялся муками совести, которая, несмотря на уверения злопыхателей, у него все ж имелась. И ныне совесть эта нашептывала, что отдых — дело, конечно, хорошее, да только шансов дожить до него у ненаследного князя не так чтобы много. Нет, не сказать, чтоб вовсе не было, однако же…

И не в одном Себастьяне дело.

Легли карты одна к другой чужим пасьянсом, и поди попробуй нарушить узор, да так, чтоб хозяйка до поры до времени не прознала. Оттого и придется иных людей использовать, да без их на то ведома, пусть и претило подобное Аврелию Яковлевичу. Впрочем, с совестью своей он договорится, небось не в первый раз. А ныне требовалось заручиться согласием Себастьяна, каковой, как подозревал ведьмак, плану вовсе не обрадуется.

— Дело тут такое… личное, Себастьянушка, — признался Аврелий Яковлевич, сожалея о том, что трубку свою в нумере оставил. — Лет этак двести тому угораздило меня жениться.

— Вас?

— А что тебя удивляет? Не одному тебе моя широкая грудь по вкусу пришлась. И бороду она любила… да…

Ненаследный князь благоразумно заткнул себе рот куском кабанины, которую закусывал малосольными огурчиками.

— Сам понимаешь, жена моя тоже не из простых была… колдовка… и силы немалой, хотя, конечно, запретными ритуалами не баловалась. Сперва не баловалась, — очень тихо добавил ведьмак. — Ох и хороша была… норов — огонь. Чуть что не по ней, так и вспыхивает, а как полыхнет, то… так мирились, что особняк весь ходуном ходил.

Себастьян замер с надкушенным огурцом в руке, верно представляя, как оно было.

— Счастливо жили… пять лет целых. — Аврелий Яковлевич дернул себя за бороду. — А закончилось все на одном расследовании. Я тогда-то больше королевскими делами занимался, но тут попросили глянуть, уж больно странные были смерти. Семеро девок, происхождения обыкновенного, из семей бедных… да и не в одной бедности беда. Но есть семьи такие, Себастьянушка, где один другого едва ли не ненавидит. И оттого по помершим не станут особо горевать.

— Она? — тихо спросил Себастьян.

— Она. С матушкой своею завязалась. Я-то думал, что она у меня сирота, ан нет, просто тещенька дражайшая давно Хельмовым знаком мечена, вот и поостереглась на глаза-то являться… я ее так и не увидел. Знаешь, волшба, она как запах человека, у всякого — собственный… или как отпечаток души… ауры… по ней много сказать можно, и не зная о том, кто чаровал. Я же с моею… пять лет… и знал, как никто другой… и она меня знала… и стоило глянуть на тело, как понял все.

Ведьмак замолчал.

Тихая ночь, грозная.

Луна налилась, округлилась, того и гляди в полную силу войдет, а миру до того будто бы и дела нет. Стрекочут кузнечики, цикады поют не то о любви, не то еще о каких глупостях. Где-то в кустах соловей заливается… хорошо.

— Знаешь, я ведь никому ничего не сказал… домой вернулся, надеялся, что ошибку допустил, думал, вот спрошу, а она объяснит, пусть соврет, я был готов поверить и в ложь. А она врать не стала. Сказала, что ей сила нужна, что моей, которую пила, не хватало. Стареть начала. Ей всего-то пятый десяток пошел, для проявленной колдовки — это не срок, а она где-то там у себя морщинку углядела. Тут еще матушка со своею наукой, подсказала средство… мол, чем больше у колдовки сил, тем…

Аврелий Яковлевич махнул рукой, дескать, что уж теперь.

— И что вы…

— Отпустил ее, Себастьян. Дураком был? Не знаю. Но… не смог. Не стал удерживать. Она-то была уверена, что я ничего ей не сделаю, что игры ее прикрою… выдумаю… в конце концов. Что такое пара никому не нужных девиц? Она их честно купила у семей, не говорила, для какой надобности, но купила же. Не смотри на меня так, Себастьянушка, сам понимаю, что не прав был, что должный бы ее полиции передать, а паче того — собственною рукой… но не смог. — Он потер глаза руками, и Себастьян вдруг увидел, насколько ведьмак стар.

Он, конечно, знал, что Аврелий Яковлевич не одну сотню лет разменял, но сие знание представлялось ему некой абстракцией. Ныне же прожитые годы вдруг выбрались, расчертили лицо морщинами, обесцветили глаза, сыпанули седины в бороду.

— Осуждаешь? — глухо спросил ведьмак.

— Не знаю. — Себастьян ответил честно, не без оснований подозревая, что ложь Аврелий Яковлевич почует. И тот кивнул головой.

— Я вот себя осуждаю… а она обиделась.

— За что?

— За то, что любил недостаточно, чтобы прикрыть ее шутки… сказала, что если и вправду, как говорил, то помог бы. Самое смешное, Себастьянушка, что я любил бы ее любою, седой, кривой, уродливой. Я же не зеркало, чтоб красоты искать… не поверила. Знаешь, странно было. Мне казалось, я ее изучил распрекрасно, понимал, а оказалось… мы говорили, но не понимали друг друга. Она обвиняла меня… я ее… и главное, что не слышали один одного. Я дал ей сутки, чтобы уйти. Сказал… не важно, главное, что она меня прокляла… но ушла.

— А потом?

— А ничего потом. Проклятие я снял, все ж таки не зазря меня учили. Про нее доложил, правда, сказал, что не сразу понял, а когда понял, то скрылась. Конечно, был руган, ссылкой грозили, значит, за укрывательство, но доказать не сумели. Ее тоже не нашли… не знаю даже, жива ли…

Себастьян сунул погрызенный огурец в рот, запирая ненужный неуместный вопрос. Подумал, что повезло ему премного с Малгожатой, надолго отбившей охоту жениться.

Дурное это дело.

— Хотя чего уж тут, жива. Но ежели встречу, то… или она меня добьет, или я ее. — Сию многомудрую мысль, верно не дававшую Аврелию Яковлевичу покоя, он произнес тоном мрачным, явствовавшим, что решение принято и, сколь бы тяжко ни пришлось ведьмаку, от своего он не отступит.

Себастьян сочувственно кивнул и протянул последний огурец.

От сердца оторвал, можно сказать. Сейчас, на сытый желудок, его тянуло в сон, и Себастьян немало отдал бы за возможность улечься, хоть бы прямо тут, на травке. Он представил, как свернулся бы калачиком, прикрывшись королевскою шалью, и лежал бы до утра, и после утра… и суток этак трое-четверо… и желательно, чтоб Аврелий Яковлевич сделал милость, поставил огражденьице…

Себастьян зевнул, подозревая, что светлой мечте его о сне крепком не скоро будет суждено исполниться, если вовсе суждено. А потому вернулся к делам нынешним.

— Это она? — поинтересовался он, почесывая бок.

Зудела шкура.

И норовила проклюнуться сквозь нее черепица чешуи. И ведьмаковский амулет, к которому Себастьян, казалось бы, привык, ныне ощущался под лопаткою остро, этаким горячим угольком.

Все ж таки никогда прежде он не менял обличье столь радикально и на срок немалый.

— Не она, — покачал головой Аврелий Яковлевич. — Она у меня молодая, а нынешняя постарше меня будет. И крепко, полагаю, постарше. Это первое. А второе… свою супругу я бы узнал, еще когда мы игошу брали. Однако кое в чем ты прав. Я б не стал рассказывать, когда б оно к делу отношения не имело. Тогда мне запах знакомый почудился.

Огурец Аврелий Яковлевич не ел, но держал перед собою, уставился на него взглядом суровым, будто бы именно этот малосольный огурчик, покрытый испариною рассола, и был виновен во всех ведьмаковских горестях.

— Каюсь, смолчал. Знал, что не она, а та история… уж больно давняя…

— И с чего вдруг переменились?

— А с того, что письмецо я тут получил интересное. Сегодня с утреца доставили… хитрое такое письмецо.

— Проклятое?

— А то! Еще как проклятое. И скажу тебе, мастер это проклятие выплел… сверху-то обыкновенное, на бубонную чуму…

Себастьян икнул не то от переедания, не то от раскрывшейся вдруг перспективы. Бубонная чума? Обыкновенное проклятие?

— Обыкновенное, Себастьянушка. — Аврелий Яковлевич все ж таки откусил от огурца половину. — Самое обыкновенное… да, для многих наших и оно-то за пределом силы… к счастью, что за пределом, но для мастеров, каковым себя колдовка показала, чума — это так… мелочь… красиво выплетенная, но все ж…

— А если бы сработало?

— Ну… Гданьску бы досталось. Пока карантину поставили, пока целителей подвезли б… колдовская чума быстра, что пожар лесной, но, думаю, за кордоны бы не пошла.

Гданьску досталось бы? И он так легко о том говорит?

Себастьян представил себе, как идет по нарядным местным улочкам Моровая дева с плетеною корзиной в руках, как ветерок тревожит белые ленты на этой корзине и красный суконный подол… как бледные босые ноги оставляют на дорожках след, который, впрочем, быстро тает…

И прорастают вдоль обочины блеклые мертвоцветы.

Многие увидят ее.

И еще удивятся этакой странной гостье, не успев понять, кто она и откуда явилась, а после ощутят, как тяжелеет тело, принимая наведенное проклятие.

Бубонная ведьмацкая чума?

Читал о ней Себастьян. О том, как чернеет человек, как задыхаться начинает, но живет… долго живет… несколько дней. И что спасти его можно аккурат в первые часы, а далее — только облегчить страдания.

— Успокойся, — жестко произнес Аврелий Яковлевич. — Хотела б она город изничтожить, не игралась бы. Я ж предупреждал, что колдовка эта — такой силы, с которой аккуратно надо быть.

Предупреждал. Его правда.

Вот только не о чуме…

— На что она еще способна?

— На многое, думаю. Чума — это так… она знала, что меня хватит это проклятие изничтожить. И в него вплела другое, похитрей…

— Опасное?

— А то… но не для города, город ей надобен. И люди надобны. Самое интересное, Себастьянушка, что чем сильней колдовка, тем хуже ей вдали от людей живется. Силы тянуть неоткуда. Набрать их она способная и сохранить сумеет, да только сколько ни храни, а все одно рано или поздно мало станет. То проклятие она для меня сделала… и под меня… и в медальон мой вплела, который я жене дарил. Этакие вещи свою силу имеют.

Спрашивать, удалось ли Аврелию Яковлевичу с проклятием управиться, Себастьян не стал: видно же ж. А вот с медальоном — это интересно…

— И он-то меня на мысль натолкнул. Наша колдовка — не моя жена, сие точно, но вот кое-что знакомое в волшбе ее имеется и в силе, которую она плетет, и медальончик опять же… думаю, тещенька моя пожаловала.

Признание это Аврелий Яковлевич закусил остатком огурца, который жевал долго, с видом самым что ни на есть сосредоточенным.

— Теща, значит… — Себастьян мысленно дал себе зарок, что если и, не приведите боги, женится, то на сироте. И факт оного сиротства будет проверять самолично, а то мало ли… живешь, живешь, а потом раз — и придет конвертик с бубонною чумой подарком от любящей тешеньки.

— По возрасту сходится… по крови… моя женушка как-то упоминала, что, дескать, не из простых… я-то, грешным делом, сие пропустил. Мне-то особо разницы нету, простая, благородная… я вон сам крестьянского роду и того, Себастьянушка, не стыжусь. Ежели знать хочешь, то мне главное, каков человек из себя, а не чем там его предки славныя.

Позиция этакая Себастьяну была понятна и в чем-то близка. И, обнюхав собственные руки, которые вкусно пахли огуречным рассолом, он произнес:

— Теща, значит… ведьмачью тещу брать не приходилось…

Себастьян лизнул большой палец.

А хороший рассол, однако, на смородиновом листе, и вишневые веточки добавляли… надо будет попросить Аврелия Яковлевича, чтоб этакими замечательными огурцами поделился, потом, естественно, когда все закончится…

…ведьмачья теща… чтоб ее…

Евдокия гладила будущего мужа по спине, и он мурлыкал… Евдокия собиралась было сказать, что мурлыкающий волкодлак — это как-то неправильно, но говорить не хотелось.

Хотелось, чтобы нынешняя ночь длилась.

И день не наступал.

И уж тем паче ночь следующая, которая грозилась полною луной. И Лихо чувствовал ее приближение, оттого, стоило руку убрать, открывал желтые волчьи глаза, ворчал раздраженно.

— Мне так до утра сидеть? — поинтересовалась Евдокия, с ужасом понимая, что до этого утра не так уж много времени и осталось.

Час?

Два? Или три, а там — серый зыбкий рассвет, разлука, которая недолгая, но ей страшно отпускать своего княжича. Беспокойный стал, переживает и уходить-то не хочет; он бы остался, когда б дозволено это было…

— До утра, — соглашается Лихо. — Всю жизнь…

А спина переменилась.

Человеческая еще, но… кожа стала будто бы тверже и на ощупь сухая. Под кожей — мышц валуны ощущаются, твердые, будто и впрямь каменные…

— Всю жизнь сидеть и гладить?

— Ага…

— А работать кто будет?

Лихо перевернулся на спину и, приоткрыв левый глаз, спросил:

— Тебе так хочется работать?

В данный момент времени работать Евдокии не хотелось совершенно. Если подумать, то за все последние дни мысли о работе ее не посещали, что было вовсе удивительно.

— Ева, — Лихо притянул ее к себе и лечь заставил, — для работы — свое время, а сейчас мы отдыхаем… я вот определенно отдыхаю… хотелось бы, конечно, чтобы и ты…

Лихо был горячим.

Раскаленным просто-таки. И псиной теперь от него пахло крепко, но против ожидания запах этот не был Евдокии неприятен.

— Все хорошо? — Лихо открыл оба глаза.

Не желтые — золотые, а зрачки сделались по-кошачьи узкими, и, наверное, это тоже было странно, но среди всех прочих странностей нынешние терялись.

— Это ты мне скажи, все ли хорошо…

Три дня.

И поводок скороспелой луны на его шее, незримый, но существующий. Если Евдокия закроет глаза и коснется шеи… не дался, отстранился и руку перехватил, пальцы целовал, осторожно, точно опасаясь, что и легкое его прикосновение повредит.

— Я говорю, — шепчет, — все хорошо.

— Сейчас или…

— И сейчас. И потом… завтра все закончится. И мы поженимся… уедем в Краковель, если захочешь…

— Не знаю… наверное.

— Или можем остаться в Познаньске… у нас дом есть…

— У вас?

— Княжеский особняк. Он красивый, думаю, тебе понравится…

Особняк, возможно, и понравится, Евдокия представляла себе его так, будто бы видела воочию… впрочем, видела, старые особняки все чем-то похожи друг на друга. И этот не выделится.

Серый камень. Строгие черты.

Три этажа или четыре. Холл огромный с красным ковром и родовыми щитами на стенах. Лестница. Балюстрада. Сонм прислуги, которая, пожалуй, гонору имеет едва ли не больше, чем хозяева. И сами хозяева, вряд ли довольные этаким выбором сына.

Богатая невеста?

Хороший вариант? Для улана в отставке и второго сына — удача, а вот для будущего князя Вевельского… вспомнилась вдруг Христина, с которой его едва не поженили… нет, она наверняка уже замужем, но… сколько в Познаньске купцов?

А купеческих дочерей на выданье?

И с приданым куда более солидным, не говоря уже о том, что и средь своих, благородных, немало найдется тех, кто пожелает породниться с князьями Вевельскими… а Евдокия…

— Если не понравится особняк, — Лихо умел ее чувствовать и сейчас прижал к себе крепко, точно опасался, что Евдокия сбежит, — то купим собственный дом…

Собственный.

Где Евдокия, и только она, будет хозяйкой… и плевать, если дом этот будет возведен в веке нынешнем, а не позапрошлом, как пристало приличным княжеским особнякам.

— Твои родные… меня не одобрят?

— Не знаю. Наверное.

— И тебя это не волнует?

— Нет.

— Совсем не волнует? — Она уперлась в грудь локтями и заглянула в глаза.

Золото. Как есть чистое золото… и нить зрачка дрожит Натянутой струной, то вовсе исчезая, то вдруг расплываясь, тесня радужку.

— Не волнует, — ответил Лихо, взгляда не отвел. — Ева… знаешь, наверное, Бес и Аврелий Яковлевич правы в том, что я слишком многое им позволял. Я люблю своих сестер, и братьев тоже… и маму люблю, хотя она совершенно не приспособлена к жизни… и я всегда знал, что должен о них заботиться.

— Как долго?

— Как получится. Ты же не ставишь себе срок. И Алена останется твоей сестрой и сейчас, и через десять лет, и через двадцать. Причем младшей сестрой. Ты не сможешь сказать, что все, ты уже взрослая и твои проблемы меня не волнуют.

Наверное.

Или сможет? Евдокия сморщила нос, потому как не любила признавать чью-то правоту, а выходило, что Лихо прав… и еще выходило, что даже если они купят собственный дом, то вовсе от родственников его у Евдокии отделаться не выйдет.

— Но любить — это одно, а помогать — другое… и, пожалуй, не всякая помощь пойдет на пользу. — Лихо провел когтем по Евдокииной шее. — Поэтому я хочу, чтобы ты составила контракт.

— Что?

— Контракт, — спокойно повторил Лихо. — Я ничего не понимаю в делах подобного толка, а у тебя опыт имеется немалый.

Имеется. Его правда.

— Я не хочу, чтобы у отца был доступ к твоим деньгам. Да и прочие… они мои родные, и я их люблю, но при том я отдаю себе отчет, что они слишком привыкли жить, ни о чем не думая.

Интересный ход.

И если так, то… Лихо ведь не просто так о контракте заговорил…

— Чего ты боишься?

— Ева…

— Честно. — Она позволила ему взгляд отвести. И легла рядом, прислушиваясь к спокойному дыханию, к стуку сердца, ровному, умиротворяющему. — Пожалуйста.

— Боюсь того, что если со мной что-нибудь случится…

— Что?

— Не важно, Ева. Жизнь порой… странная. Но если случится, то ты останешься одна. Без защиты. А деньги — это большое искушение…

— О да, и твой отец не устоит, — со смешком ответила Евдокия. Ей представился князь Вевельский, отчего-то облаченный в длинную ночную рубаху и в ночном же колпаке, лихо сдвинутом набекрень. Князь на цыпочках крался по темному коридору, сжимая в руке топор…

…ладно топор — это недостаточно благородно, а вот семейная боевая секира — дело иное…

— Не устоит, — согласился Лихослав. — Убить тебя не убьют, а вот спровадить в монастырь могут.

— Насильно?

— Ева… монастыри бывают очень разные. И родственные связи здесь тоже имеют значение.

— А контракт…

— Составь такой, чтоб я не имел права распоряжаться деньгами, чтоб в случае… вдовства или ином, твое имущество оставалось бы за тобой. Ты же умная у меня, ты сумеешь.

Сумеет, это не так и сложно.

Вот только настрой Лихославов Евдокии не нравится. Как-то не хочется ей замуж выходить, сразу к грядущему вдовству готовясь.

— Это просто на всякий случай, — сказал Лихо.

И Евдокия поверила.

Хельмово полнолуние наступило.

Себастьян проснулся затемно, с раздражением отметив, что проспал от силы часа два… и что голова его, несмотря на зелье, Аврелием Яковлевичем врученное, работает не так чтобы хорошо.

Полнолуние наступило.

И на блеклом небе, на котором таял закат, висел бледно-желтый, в оспинах шар вида самого омерзительного. Он дразнил Себастьяна своей близостью, отражаясь и в окнах дома, и, пусть бы это было невозможно, в зеркалах.

Полнолуние…

Запах гнили, почти было исчезнувший за последние дни, сделался отчетливым. И сам дом, взбудораженный близостью ночного светила, ожил.

Он скрипел.

Стонал.

И по паркету метались тени, а сама старая доска вдруг обрела странный глянец…

— Вот оно как, — сказал Себастьян, эту доску трогая. Надо же, теплая… горячая… и стена такая же… и в ней, скрытое в камне, бьется колдовское сердце особняка.

Ох до чего нехорошо… и Гавелу не вовремя вздумалось ведьмаком заделаться… но главное, что успел исполнить поручение, да и Аврелий Яковлевич прошлую просьбу исполнил.

Спрашивать не стал.

Протянул копии портретов, сказав:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

И Себастьян кивнул. Нет, не знал, но хвостом чуял, что здесь разгадка, близенько…

…Габрисия.

Она вправду была нехороша собой, причем нехороша от рождения. Крупноголова, с каким-то чересчур уж покатым лбом, с массивным подбородком и ртом лягушачьим…

…в год волосики реденькие, непонятного колеру…

…а ведь портретист рисовал, стараясь клиенту польстить, но на сей раз не вышло.

…пять лет. Тот же крупный лоб, тот же лягушачий рот, но и нос сделался велик. Волосы уложены короной, но… нельзя сказать, что эта девочка уродлива, но впечатление производит отталкивающее…

Шестнадцать.

Выпуск пансиона Иржены Всеблагой. Сестры-монахини в синих платьях. Белые кружевные наряды выпускниц, волосы которых украшали традиционными веночками… почти невесты.

Габрисия и среди них выделяется.

Крупнокостная, высокая, выше едва ли не на голову. Белое платье ей не идет. Крой, призванный подчеркнуть хрупкость выпускниц, ее откровенно уродует.

Мосласта. Длиннорука. И руки эти лишены обязательного для девицы благородного рода изящества. Плечи чересчур широки. Длинна шея. И волосы, забранные в простой узел, делают голову какой-то несоразмерно крупной. А вот лицо… лицо изменилось.

Лоб высок.

И нос уже не глядится таким массивным. Подбородок округлился, щеки запали. Взгляд прямой, с вызовом. Габрисия точно знает, что некрасива, но не собирается стыдиться себя.

Изменилась?

Себастьян сличал последний снимок с портретом долго, но так ни к какому выводу не пришел…

На последнем портрете Габрисии те же шестнадцать лет. Писали для семейной галереи, и живописец искренне старался, однако не в его силах было наделить ее красотой.

Белое бальное платье.

Дебют? Похоже на то… и белая роза в руке символом невинности. Взгляд тот же, разве что помимо вызова в нем появилась настороженность: пансион и мир — разное. Габрисия это понимала…

…белая роза…

…неудавшаяся помолвка…

…обыкновенная история о неверном женихе. Лучше так, чем история о неверном муже. Но главное, что после этой истории Габрисия исчезает, а появляется-уже преображенною.

Себастьян провел пальцем по череде снимков.

Несчастная девушка, обожженная первой любовью. Легкая мишень… привлекательная… слишком уж очевидно привлекательная.

Он отложил было Габрисию, не зная, вычеркнуть ли ее из числа подозреваемых или все же…

Стук в дверь заставил подпрыгнуть.

— Кто? — Себастьян набросил на снимки халат.

— Я.

Лихославова невеста… что характерно, не сирота, но, кажется, братца сие обстоятельство нисколько не смущало. Девица ему глянулась, и… Себастьян решил, что вмешиваться не будет.

Хватит.

Да и голова от прошлой встречи с панночкой Евдокией не отошла еще.

— Я подумала, что вы тоже не спите.

— Не сплю. — Впускать ее Себастьян не собирался.

Но кожа зудела, а ведьмачий амулет под лопаткою мелко и быстро пульсировал, и стоит потянуться к этой силе, как зуд станет вовсе нестерпим. Отторжение. И дай-то боги, чтобы силы, Аврелием Яковлевичем отданной, хватило еще на сутки.

Себастьян отчего-то был уверен, что сегодня все решится, а потому шагнул в сторону и, когда Евдокия вошла, запер за нею дверь.

— Лихо ушел, — сказала она, хмурясь.

— Вернется. — Себастьян сел на пол, выкладывая очередной ряд.

Мазена.

Обыкновенная девочка, разве что глаза серые, большие. И смотрит настороженно исподлобья, точно подозревает живописца в чем… три года… и пять… и шестнадцать.

Мазену обучали на дому, у Радомилов пансионы были не приняты. И снимки, а портрет… обыкновенная девушка, пожалуй, довольно красивая, но все одно хмурая… или не хмурая, а опечаленная? Сложно разобрать, однако смотрит она на собственные руки, поверх которых лежит нить жемчужного ожерелья. И кажется, будто бы не нить это, но путы…

…а путы и есть: имени, долга, чести родовой, которая и привела Мазену в Цветочный павильон. И вряд ли ее так уж манит роль королевской фаворитки, однако во благо рода…

…Войко Радомил, батюшка Мазены, метит на главенство рода, а характер его известен жесткостью, если не сказать — жестокостью.

— Вы мне не нравитесь, — Евдокия села на кровать, поплотней запахнув халатик, — однако Лихо вам доверяет и…

— Доверяет?

— Да.

— Я рад, если так…

Мазену он тоже оставил. Пускай… когда долг в тягость и тянет путы, хоть бы и жемчужные, дорогие, сбросить, то легко поддаться искушению.

Искусительнице.

Она очень своевременно исчезла.

Проклятие? Такое опасное, но такое нестойкое, нашедшее себе иных жертв… для хельмовки рискованно, но отчего-то казалось, что женщина, способная прислать Аврелию Яковлевичу письмецо с бубонною чумой, риска не чуралась.

— Он рассказал… про ту историю с душегубцем.

— Моя вина, — признал Себастьян, выстраивая следующий ряд.

Эржбета.

Она родилась очаровательным ребенком, но… на первом портрете ей три года. И более ранних нет. По официальной версии оттого, что родители берегли долгожданное дитя… боялись…

…или дело вовсе не в страхе?

В чем тогда?

Пошла она не в мать и не в отца… хотя те так же светлокожи, светловолосы и до того похожи друг на друга, что закрадываются нехорошие мысли… а ведь среди поклонников Хельма случались близкородственные браки. И кем эти двое друг другу приходятся?

Кузенами?

Близкое родство опасно… и может, от этого и умерли Эржбетины братья… если они вовсе братьями были. Себастьян положил снимки в ряд.

Постаревшая графиня.

Граф.

Эржбета. Ни малейшего родственного сходства. Еще одна тайна, каковых за каждым древним родом немало? От кого родила ребеночка графиня? Или же не она, но графова фаворитка? А то и вовсе подыскали здоровенького… нет, кровь должна быть, иначе не подтвердятся ни родство, ни право на наследство…

А ребенок и вправду хорошенький.

Светлоглазый, светловолосый…

Улыбается.

Девять лет.

Светлые глаза остались. И волосы сделались еще белее, а вот улыбка прежняя, счастливая поблекла. И выражение лица такое… не печаль.

Удивление? Обида?

А ведь жила отдельно. Любимая дочь, наследница… единственный ребенок, а жила отдельно, в деревенском поместье, куда отослали якобы здоровье поправлять… до чего знакомая ситуация. Но за Эржбетой приглядывала не нянька, а родная прапрабабка.

Любила?

Ненавидела? Или же ей, той, чей портрет заботливо доставили, было все равно? Сухая женщина с некрасивым, если не сказать уродливым лицом. Острое какое-то. Острые скулы. Тонкая, что клинок, переносица, губы и те выглядят неестественно тонкими. Сжала. Смотрит прямо, без вызова, но скорее осознавая собственное превосходство. В такой вряд ли найдется нежность…

Почему она осталась с малышкой?

Не из любви. Хотя, конечно, чем Хельм не шутит, но Себастьяну отчего-то сомнительно было, что эта женщина способна на любовь. А вот передать тайное знание…

…алтари и склепы.

— Я вам не мешаю? — поинтересовалась Евдокия, подавая очередную стопку, перевязанную лентой.

— Нет. А душегубец… молод был и бестолков. Нет, возраст не оправдание, конечно, все могло бы кончиться куда печальней. Мне хотелось славы, чтобы сразу и на весь мир.

— Получили?

Странно, но именно эта конкретная женщина не вызывала раздражения, пусть и вопросы задавала неудобные.

— Получил. Не без отцовской помощи…

Признаваться в этом тошно, но Себастьян не привык себе врать. А она… если Лихо ее выбрал, то должно же в ней что-то быть.

Что?

Коса, которую она поглаживала. Взгляд хмурый, внимательный… смешно. Его еще никто и никогда не изучал вот так, с легким недоверием, с небрежением даже.

— Я вам все еще не нравлюсь? — поинтересовался Себастьян, выкладывая следующий портрет.

— Не нравитесь. — Евдокия не собиралась быть вежливой. — Но я привыкну.

— Если не нравлюсь, то почему вы здесь?

— Неспокойно.

— Зеркала?

— И они тоже… Лихо просил составить контракт, чтобы… чтобы я сама распоряжалась деньгами.

— Точнее, чтобы наш папаша до них не добрался. — Себастьян не удержался и спину поскреб, но зуд не утих, а треклятый амулет раскалился. — Разумный выход. Кстати, если вы уж до контракта договорились, может, спинку мне почешете?

— Что?

— По-родственному.

Евдокия огляделась, верно, в поисках канделябра, но, не обнаружив оного в пределах досягаемости, ехидно поинтересовалась:

— А больше тебе ничего не нужно?

— Нужно. — Себастьян положил первый портрет, темноглазой прехорошенькой девочки в кружевном платьице.

— Что?

— Чтобы Лихо был счастлив.

— И ты считаешь, будто я…

— Я ничего не считаю. Я просто знаю, что рассказал он тебе не только о душегубце… это так, начало…

— Ты так себе и не простил?

— Чего именно? — Камень-амулет жег невыносимо.

— Всего. — Евдокия хлопнула Себастьяна по руке. — Сиди. Болит?

— С чего ты… болит.

— Красное и вздулось, точно тебя пчела укусила.

— Ведьмак.

— Укусил?

— Хуже, — мрачно ответил Себастьян и зубы стиснул, потому как легчайшее прикосновение к плечу вызвало приступ боли. — Если бы укусил, уже бы зажило… а до вопроса, то… не знаю. Я боялся, что он умрет. Потом боялся, что он выживет, но останется калекою… папашка очень на это рассчитывал. Он вообще дерьмовый человек. И окружающих норовит в это самое дерьмо макнуть. Так что привыкай и особо не обольщайся.

— Не обольщаюсь.

Евдокия встала и вышла в ванную комнату, вернулась она с мокрым полотенцем.

Мокрым и холодным!

Себастьян едва не взвизгнул, когда это полотенце на спину плюхнулось и еще к коже прилипло.

— Сиди смирно, — велела Евдокия и, собрав его волосы, перекинула через плечо. — Я понимаю, что мне будут… мягко говоря, не рады.

— Это точно… мягко говоря.

— Ты не любишь своих родичей?

— Смотря каких. — Холод унял зуд, и пусть по спине текла вода, Себастьян готов был терпеть нынешнее неудобство.

Сегодня.

Все закончится сегодня.

— Лихо я люблю. И маму тоже, хотя она совершенно оторванное от реальной жизни создание. Но в этом нет ее вины. Что до остальных, то они в папашу пошли…

— Все?

Евдокии было непонятно, как можно любить кого-то из родных, а на прочих плевать.

— Велеслав спит и видит, как бы титул получить. Без титула он из себя ничего не представляет. А с титулом, глядишь, и найдет невесту с деньгами… сестрицы мои мало лучше. Им титул без надобности, а вот деньги нужны, и немедленно, потому как шмотье, драгоценности… княжны оне.

Себастьян оперся на стену. С полотенца текло, но зуд, удивительное дело, прошел. И уголек амулета погас, и сам амулет успокоился.

Хорошо.

И плохо, потому как права купеческая дочь: не примет ее высокое семейство. Самого Себастьяна тоже не приняли, пусть и смирились с его существованием. Хотя, справедливости ради, он сам не слишком-то старался родственную любовь завоевать. Были встречи, ежегодные и обязательные, отцовские приемы, которые он устраивал на Вотанов день, дни рождения и дни памяти.

Скандалы непременные, потому как отец не выдерживал и начинал цепляться к матушке, а та терпела нападки, поскольку хорошее воспитание не позволяло ей обвинять его… она отвечала сухо, спокойно, но это спокойствие лишь сильней отца злило.

В этой затяжной войне сестрицы приняли отцовскую сторону.

У них ведь замужество и изрядно измаранная репутация единственным приданым, а маменька эту репутацию вот-вот добьет… они говорили громкими, ломкими голосами, от которых мама бледнела, а у Себастьяна начиналась мигрень. И он с трудом удерживался, чтобы не наорать на них.

Мама смущалась.

И не знала, как отвечать. Беспомощно оглядывалась на Себастьяна…

…а Велеслав ныл, что от Лихо давно уже нет вестей…

…вестей не было, младший не любил писать, а вот деньги приходили регулярно. Вот только уходили куда как быстрей.

И снова все были недовольны.

Мало.

Недостаточно.

И зачем ему на границе оставаться, когда есть иной вариант… треклятая Христина год прождала… стерва. А когда ее все-таки спровадили замуж, отец не удержался от очередного скандала…

На сей раз, для разнообразия, виноватым назначили Себастьяна.

— Деньги, деньги, деньги. — Себастьян выложил первый снимок, темноглазой лысенькой девочки с непропорционально крупным носом. Иоланта. — Они только и говорили что о деньгах… отец кричит о добром имени князей Вевельских, а сам этим именем торгует направо и налево… о его судебных решениях давно уже слава ходит… и не только о них. В Совете, где папенька числится, знают, что князь за хорошую сумму проголосует так, как нужно…

…пять лет.

Черные глаза и черные кудряшки. Круглое милое личико, обыкновенное, детское…

— Он у нас ничем не брезгует. Наверняка уже Лихо невесту подыскал…

— И что мне делать? — Евдокия разглядывала снимки.

…в жизни Иоланты нет места тайнам, кроме, пожалуй, одной…

Клементина.

И Родерик, который к ней сватался трижды, а после по королевскому приказу был обвенчан с дочерью барона Клемицкого…

…Иоланта родилась семимесячной.

Такое с младенцами случается…

— Держаться от этой своры подальше. И Лихо держать.

Темные волосы.

Темные глаза… и что-то донельзя знакомое в этом лице…

Шестнадцать лет.

И девушка прелестна, но и только… ей к лицу платье из белой воздушной ткани… красная роза в руке…

…красная роза, единственное яркое пятно… капля крови в ладонях…

И Ядзита.

Последняя из древнего славного рода.

Очаровательный младенец и прелестное дитя… уже не портреты, но снимки, которые несоизмеримо дешевле, а заодно честней. И на очередном — мрачная девочка лет тринадцати. Узкое лицо. Хмурый взгляд, в котором Себастьяну видится обреченность. Две косы. Ленты.

Платье нарядное, но сшитое по моде прошлого века, да и видно, что Ядзите оно тесновато.

Денег не было?

Шестнадцать.

И белый наряд дебютантки, явно из хорошей мастерской. Белая парча с серебряным отливом. Кружево тонкой работы. Традиционный жемчуг на шее тройной нитью.

Тот же обреченный взгляд.

Упрямый подбородок.

Губы в линию.

В этом роскошном наряде Ядзита не чувствует себя счастливой…

…она уже вдова? Или еще нет? И могла ли… а потом помощь предложить? Почему бы и нет… игра игры ради.

Богуслава.

Единственная дочь князя Ястрежемского. Мать умерла при родах, и поговаривали, что князь любил ее безумно, горевал, а любовь свою безоглядную перенес на дочь.

Баловал.

Пять лет. И рыженькая девчушка в парче и мехах… в семь… двенадцать, и первые драгоценности, отнюдь не жемчуга, негласно дозволенные невинным девам, но бриллианты.

И сапфиры.

Князь умопомрачительно богат… и, пожалуй, отец счел бы Богуславу подходящею невестой для Лихо… раз уж тому вздумалось вернуться в столицу… а может, и счел? Надо будет сказать братцу, чтобы поторопился со своею купчихой, а то с папеньки станется гадость придумать.

Но не о них.

О них — завтра, если выйдет остаться живым.

На последнем снимке Богуславе восемнадцать. Платье белое, но… капризное личико, раздраженный взгляд, будто бы злит ее сама необходимость позировать.

Сверкает льдисто алмазная диадема в ее волосах.

Тяжелое ожерелье обвивает шею…

Браслеты.

Серьги.

Соболиная шубка на плечах… она княжна и знает это, как и то, что любое ее желание немедля будет исполнено… знает.

И не знает, что пара лет, и изрядно постаревший князь отправится на Бурьины грязи, целебною глиной не то желудок больной, не то иное какое место лечить, да и встретит там новую любовь… и что чувство это, вспыхнувшее разом, заставит его сделать избраннице предложение.

А она, не будь дурой, предложение примет.

…избранницей уже занимались, потому как больно подозрительно этакое внезапное чувство…

…и брак после трех дней знакомства…

…законный брак, хоть и венчал их жрец в местечковом бедном храме…

Богуславе вряд ли такое понравилось…

…а если… нет, мачеха ее может быть причастною, и, скорее всего, так оно и есть, но колдовка… колдовка где-то в Цветочном павильоне.

Место имеет значение.

Люди имеют значение.

Себастьян закрыл глаза, пытаясь отрешиться от всех посторонних мыслей.

Богуслава и ее мачеха… мертвецы Ядзиты… Мазена и древняя кровь Радомилов… Эржбета… Иоланта… Клементина.

…Лихо со своей волкодлачьей кровью и Хельмовым проклятием…

…Аврелий Яковлевич и неудачный его брак, к должностному преступлению приведший, о котором Себастьяну следовало бы доложить…

…украшения-метки…

…ведьмовская чума в конверте…

…поводки-на-крови…

…пан Острожский, явившийся из Серых земель… Хозяйка их, которая не то легенда, не то существует и в самом деле…

…купеческая дочь, которая тихо сидит на Себастьяновой кровати, дышит и то через раз, словно опасаясь спугнуть мысль… а пугать нечего, потому как нет мыслей никаких.

И Себастьян, поднявшись, обвел взглядом пасьянс из снимков.

Он впервые не знал, как ему быть.

ГЛАВА 11,

где под влиянием полной луны происходит множество разных событий

Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь…

…начало одной очень страшной истории о ночных татях и доверчивой девице, не имеющей обыкновения двери запирать

Лизанька решила бежать на закате.

Во-первых, так романтичней.

Во-вторых, в последние дни Клементина взяла за обыкновение сразу после ужина подниматься к себе, предоставляя красавицам относительную свободу, а это было куда важней романтики.

В-третьих… в-третьих, если что-то пойдет не по плану, к примеру, Себастьян вдруг передумает на ней жениться, то проведенная вместе ночь, пусть и проведенная не в одной постели, будет достаточным основанием, чтобы папенька потребовал сатисфакции.

Не то чтобы Лизанька надеялась, что этаким, признаться, древним и по нынешнему времени не особо популярным способом папенька сумеет защитить ее поруганную честь, но скандал выйдет знатный. А у нее, несчастной, коварно соблазненной и брошенной, появится замечательный повод написать генерал-губернатору кляузу. Если еще Себастьян папеньку на дуэли ранит, тогда не только генерал-губернатору.

В общем, как ни крути, а бежать следовало вечером.

К счастью, Грель спорить не стал, пообещав, что хотя в Цветочный павильон ему ходу нет, но он будет ждать Лизаньку в их беседке, той самой, где он, встав на одно колено, испросил ее согласия на законный брак…

…и колечко преподнес.

Скромненькое такое колечко с круглым камнем, который даже на Лизанькин не самый наметанный глаз и близко алмазом не был.

Но и правда, откудова у простого приказчика деньги на кольцо с алмазом?

Вот когда они поженятся… когда закончится этот дурацкий конкурс, где Лизаньку не любили, не ценили и вообще игнорировали… тогда-то все и переменится.

Себастьян, несомненно, попросит прощения за обман и поведет Лизаньку к королевскому ювелиру: если он думает, что Лизанька позабыла про его подарок Богуславе, то крепко ошибается.

Помнит.

И напомнит, ибо права маменька в том, что мужчине женатому жена не должна спуску давать, поелику в ином случае мигом окажется в каком-нибудь богом забытом имении, тогда как супруг будет жить в столице в полное свое удовольствие. В принципе Лизанька не знала, откуда у маменьки взялись сии престранные мысли, ведь Евстафий Елисеевич завсегда с супругой обращался уважительно, но женским чутьем знала — маменька права.

Задвинуть себя Лизанька не позволит.

О нет… потом, когда все выяснится… то-то удивляться все станут… особенно Богуслава, которая в последние дни явно пребывает не в себе. И ныне, упавши в кресло, уставилась пустым взглядом в стену… в зеркале, каковых в Цветочном павильоне много, отражается лицо Богуславы.

Видны и щеки ее запавшие.

И подбородок, обрисовавшийся резко. Губы блеклые, которые шевелятся, словно отражение шепчет что-то… еще немного, и Лизанька поймет, что именно…

Понимать она не желала и отвернулась, живо себе представив гнев княжны, когда она, княжна Ястрежемска, поймет, что какая-то воеводина дочь сумела ее обойти.

Будет локти кусать.

А поздно!

Остальные тоже позавидуют. Отчего-то Лизаньке невероятно важно было, чтобы ей позавидовали. И она живо представила себе статью в «Охальнике»… в «Светской хронике», конечно, тоже, но «Охальник» читают с куда большим интересом…

А в «Хронике» пускай расскажут об их с Себастьянушкой великой любви, которая сумела преодолеть сословные различия и все прочие многочисленные препоны, к примеру батюшкино недовольство… а он разозлится, тут и думать нечего.

Но ничего, позлится и поймет, что Лизанька была права.

Она ведь за свое счастье боролась, а это все оправдывает.

Лизанька вздохнула… немного грустно было оттого, что не с кем здесь поделиться ни своими тревогами, ни грядущей радостью… и главное, странный ныне вечер.

Никто не расходится.

Сидят.

Иоланта в зеркало пялится, сама бледная, будто неживая, и тоже похудела, спала с лица… это от питания. Все ж кормили в королевской резиденции преотвратительно. Ничего, дома маменька на радостях велит пироги расчинить, и ушицу самолично сварит, батюшку задабривая, и достанет из подпола бутыль малиновой настойки, которую дед делает.

…ему надо будет отписаться.

Пригласить на свадьбу, которая — Лизанька была твердо уверена — состоится по всем правилам. Ибо побег побегом, а девичья мечта — девичьею мечтой. И должна же Лизанька показаться Себастьяновой родне красавицей… одобрят или нет?

Скорее всего, нет.

Особенно когда Себастьян, титул возвращая, судиться затеет…

— О чем думаешь? — К Лизаньке подсела черноглазая акторка и, подобрав юбки, велела: — Не делай глупостей.

— О чем ты?

— Не знаю. — Она пожала плечами.

Нехороша.

Как ее вообще к конкурсу допустили? И главное, зачем?

Смуглая. Черноглазая. Востроносая, вида хитрого, цыганистого… или и вправду Себастьяну родней, как о том писали?

Лизанька окинула акторку новым цепким взглядом. А ведь есть некое сходство, отдаленное весьма, но все же сходство… незаконнорожденная? Хорошо бы. От байстрючки откреститься проще, нежели от законной и признанной сестрицы. А этакая золовка Лизаньке без надобности. По ней видать, что нос свой длинный станет не в свои дела совать и чужую семейную жизнь рушить.

— Лизанька, Лизанька, — акторка покачала головой, — экая ты… упертая. И бестолковая. В кого? Не понимаю.

Лизанька не стала отвечать, понадеявшись, что чернокудрая осознает, сколь не в радость Лизаньке беседа с нею. А чтоб уж точно поняла, Лизанька повернулась к акторке спиной.

— Евстафий Елисеевич — человек замечательный, — Тиана этакий Лизанькин маневр точно и не заметила, — а ты, милая Лизанька…

— Что, не замечательная?

— Увы, — акторка руками развела, — будь у меня желание позлословить, я бы сказала, что ты, может статься, вовсе не его крови… вот у нас в городе историйка одна приключилась, весьма поучительного свойства. У дядечки приятель был, семьянин примерный… жена, детей ажно семеро… крайне положительный человек.

— Уйди! — прошипела Лизанька, которая не желала слушать поучительную историйку про крайне положительного человека и его семью.

Акторка лишь ближе присела, локон на пальчик накручивает и знай себе говорит:

— И жена у него была положительной, и дети, особливо дочери… дядечка мой, помнится, всегда их в пример ставил… всех, кроме одной. Нет, сперва-то думали, что и она положительная. Да только одним вечером девица эта взяла и сбегла из дому с офицером. Замуж выйти пожелала…

— И что в этом такого? — Лизанька дернула плечиком. — Все желают выйти замуж.

— Ничего такого… все желают, только редко кто дает себе труда подумать. Дядечка мой так говорил. Ей-то жениха родители нашли хорошего, состоятельного. Ан нет, не по нраву тот пришелся. Так вот она сбегчи сбегла, а после вернулась, когда, значит, офицер этот, дрянной человечишко, игрок и бузотер, деньги ейные, которые она из дому прихватила, проиграл. И украшения ейные тоже проиграл… и вообще все проиграл, а расплатиться не сумел. Вот и застрелился…

Идиот.

Впрочем, Лизанька это мнение при себе оставила.

— Она ж утопла. Говорили, что от несчастной любви, дескать, жить без энтого офицера не могла, а как по мне, то просто от дури…

— То есть любовь, по-твоему, это дурь?

— Любовь? — Брови Тианы приподнялись. — А разве ж я про любовь говорила? Она на озеро купаться пошла с сестрами, на солнышке полежала и в воду сунулася. Судорога возьми и прихвати. Как по мне, в том никакой любови нету, дурь одна. Это ж любому человеку, ежели он в своем разуме, понятно, что нельзя по жаре в ледяную воду лезти…

Лизанька поднялась, испытывая преогромное желание взять что-нибудь тяжелое, к примеру вон ту белую, в цветах вазу, и опустить на черную акторкину макушку.

Сидит.

Издевается.

Ничего, вот придет Лизанькино время, тогда и посмотрим, кто из двоих в дамках, а кто так, мимо пробегал… и ежели боги к Лизаньке немилостивы оказалися, определивши эту девку в золовки, то… то Лизанька сделает все возможное и невозможное, чтоб дорогого Себастьянушку от пагубного влияния сестрицы оградить.

А пока…

— Оставьте свои поучительные истории себе, — сказала Лизанька и поднялась. — А у меня голова от них болит…

— И у меня, — пожаловалась Иоланта, касаясь пальчиками висков.

Богуслава поморщилась.

Нахмурилась Ядзита.

— Погода меняется. — Мазена вертела в пальчиках подвеску с крупной черной жемчужиной. — На грозу частенько бывают недомогания…

Все с ней согласились, и в гостиной воцарилась тишина.

— Я… пожалуй, пойду прилягу, — сказала Лизанька, задержавшись в дверях. Не то чтобы ей требовалось разрешение, но уходить просто так показалось невежливым.

И обидным, потому как вряд ли бы кто-то в гостиной обратил бы внимание на Лизанькино отсутствие… разве что папенькина акторка, не спускавшая с Лизаньки глаз.

Чтоб ее…

Лизанька мысленно пожелала акторке свернуть шею и все-таки удалилась.

В комнате ее ожидал сюрприз: на туалетном столике у зеркала стояла коробочка.

Черная.

С короной на крышке.

А внутри, когда Лизанька крышку откинула, скрывалось кольцо.

Красивое.

С квадратным алмазом бледно-желтого колеру, крупным, аккурат таким, каким и должен быть камень на обручальном кольце. И Лизанька, не сумев сдержать победной улыбки — ах, все же не обмануло сердце, и нашел любимый Себастьянушка способ сделать ей подарок, — кольцо примерила.

Впору пришлось. Село, как родное, только палец холодом обожгло. И еще отчего-то резко запахло сандалом… сарайный запах, пожалуй, неприятный. От него и вправду голова закружилась, молоточки пульса застучали в висках… захотелось прилечь.

Закрыть глаза.

Погрузиться в сон, который избавит и от забот, и от смутного неясного беспокойства, овладевшего Лизанькой.

Руки холодели.

И сердце билось быстро-быстро, нервно, того и гляди вовсе выскочит. И Лизанька, не умея успокоить себя, трогала, пересчитывала перламутровые пуговки платья… надо выждать… минут десять… или пятнадцать… уже смеркается, и на часах четверть десятого… поздно, и будь панна Клементина по-прежнему на страже нравственности конкурсанток, Лизанька не рискнула бы.

Повезет.

Должно же ей, дочери познаньского воеводы, одержимою высоким чувством любви, повезти?

Если вдруг встретится кто, Лизанька скажет, что решила выйти на крылечко, воздухом подышать… имеет она права на свежий воздух? Имеет! И с полным осознанием того, что вот-вот свершится, Лизанька решительно двинулась по коридору.

Блеснули во мраке часы, показалось зловеще, и Лизанька скрутила фигу, отгоняя зло… дверь входная, массивная, отворилась беззвучно. И лишь оказавшись по ту сторону порога, Лизанька выдохнула с немалым облегчением: повезло.

Вышла.

Глянула на заветное колечко, смелости набираясь.

Теперь-то уже недалече… сбежать по ступенькам, найти в себе силы задавить робкий голос сомнений, каковые все ж таки прорастали в душе. Но Лизанька решительно двинулась по дорожке к условленному месту. Она заставляла себя идти, хотя вся ее натура, верно взбудораженная рассказами акторки, требовала немедля вернуться.

В комнату.

В Лизанькину светлую, уютную комнату, в которой слышны тяжелые удары часов… и зеркало сторожит Лизанькин покой… и покой этот будет вечным, ежели Лизанька…

…кольцо сдавило палец ледяным обручем.

— Ах, моя дорогая! — Грель ждал ее и, подхватив, прижал к груди, в которой тревожно ухало сердце. — Я так безмерно счастлив!

В этот момент Лизанька, которая в теории должна была бы тоже испытывать всепоглощающее счастье, хотела лишь одного: вывернуться из цепких Грелевых рук.

— Я до последнего мгновения не мог поверить! — Он расцеловал Лизаньку в щеки, щекотнув усами. — Идем же! Скорей! Нас ждут!

Грель увлек невесту по тропинке к каретному сараю, где уже ждал нанятый им экипаж: черная карета, запряженная четвериком коней вороной масти, аккурат то, что для похищения надобно. И кучер, фигура вида зловещего, привстал на козлах, бросимши:

— До храма домчим, икнуть не успеете!

В экипаже для разнообразия пахло не сандалом, но розами.

И Лизанька приняла букет белых, бледно-восковых, будто бы неживых цветов.

— Спасибо! — сказала, и голос собственный дрогнул. Естественно, не от сомнений, ибо Лизанька твердо знала, что делает все правильно, но от страха.

Чего она боится?

Не знает.

Карета раскачивалась, кони летели по дорожке, увозя Лизаньку навстречу ее счастью, которое непременно состоится и будет длиться всю Лизанькину жизнь…

— О чем вы думаете? — Грель был рядом, держал за ручку и, когда карета подпрыгивала на очередном ухабе — а следовало сказать, что дорога была на редкость ухабистой, — придерживал Лизаньку за плечики, прижимал к себе.

— О нас, — честно ответила она. — О нашей будущей совместной жизни…

…и о свадебном путешествии, в которое они отбудут уже после настоящей свадьбы. До Парижу? Аль лучше с аглицких городов начать? В «Светской хронике» писали, что в нынешнем сезоне невестам модно проявлять интерес к аглицкой архитектуре… на архитектуру Лизаньке глубоко наплевать, но ежели в «Хронике»…

— Уверяю, — Грель прильнул к ручке, которую целовал с немалою страстью, вводя Лизаньку в смущение, — что вы ни на секунду о своем решении не пожалеете… конечно, мне не случалось прежде женатым быть…

…еще чего не хватало!

— …однако я, лишь увидевши вас, осознал, что все эти годы искал истинную свою любовь…

Карету вновь подбросило, и розы раздраженно кольнули Лизаньку в ладонь, будто бы укусили… нехорошая примета…

…не верит она в приметы.

А вот в батюшкино коварство — так даже очень верит. В то, что станется с Евстафия Елисеевича сделать все возможное и невозможное, дабы расстроить Лизанькин брак.

— Мой батюшка не слишком-то обрадуется. — Она руку высвободила, решив, что с Греля хватит, после свадьбы успеет он нацеловаться, когда Лизанька вся-то целиком его станет. — Он отчего-то крепко против вас настроенный, но если мы обвенчаемся…

— И сделаем наш брак действительным…

Об этом моменте Лизанька, конечно, думала, но думала именно так, как полагалось бы девице ее положения, возраста и воспитания, — стыдливо и с тайным предвкушением чуда.

— Да, — она погладила будущего супруга по руке, — именно. Тогда у него не останется выбора иного, кроме как принять тебя.

Карета остановилась на окраине Гданьска. Окраине, следовало признать, неряшливой. Простые деревянные дома, иные покосившиеся, иные — грязные, стоят тесно, глядятся друг в друга окнами. Лают цепные псы. Трубы дымят. Пахнет нехорошо, сточными водами, и Лизанька, зажав носик, принимает помощь Греля.

Мостовая грязна.

И стена, храм окружавшая, тоже выглядит не особо чистою.

И сам храм… не о таком Лизанька мечтала. Ей мнилось, что обвенчают их в маленьком деревенском храме, пусть бедном, но аккуратном, благостном… здесь же…

— Мне тут не нравится, — капризно заявила она, испытывая преогромное желание сбежать.

В карету.

И крикнуть кучеру, чтобы возвращался, пока не поздно…

…поздно.

— Потерпи, любимая. — Грель приобнял. — Уже недолго. Это всего-навсего место… и потом мы сможем переиграть свадьбу так, как тебе захочется.

Что ж, об этом Лизанька и сама думала, поскольку девичьей мечты было жаль, и с Грелем согласилась: переиграют.

Будет у нее и свадьба, и фата каскадом, и кортеж на дюжину карет… и невестина, по обычаю белая, с открытым верхом, чтоб весь честной люд красавицу видеть мог. Экипаж украсят цветами, лентами и посеребренными бубенчиками…

В храмовом дворе выла собака. Старый мосластый кобель забрался на крышу будки, уселся, вперившись печальным взглядом в круглую луну.

Воет… дурная примета…

— Идем, дорогая, идем. — Грель уверенной рукой подталкивал невесту к распахнутым дверям храма.

…и на ночь глядя брак справлять…

…не будет удачи…

…а еще на пороге споткнулась, и… и ничего страшного, в той, другой, настоящей Лизанькиной свадьбе все-то состоится по правилам.

…залогом ее было кольцо на Лизанькином пальчике.

В храме пахло котлетами и еще, пожалуй, жареной рыбой. И запах этот заглушал обыкновенную для Ирженина места сладкую взвесь ароматов.

Шаг. И словно бы холодом в сердце самое плеснуло… что она, Лизанька, делает? Разве папенька желает ей зла? Не желает… и сама Лизанька себе зла тоже не желает… и выпало все вот так… престранно… и если повернуть…

…беззвучно оборвалась нить, привязавшая ее, Лизаньку, к Цветочному павильону. И из сумрака, разодранного от силы десятком свечей, выглянул пресветлый лик Иржены.

Статуя дешевая, старая, с облезлою краской. И та истерлась, особенно волосы… казалось, будто седина проступает в черных косах богини… и трещины на лице ее — чем не морщины? Однако само лицо это не утратило иной, нечеловечьей красоты, которая и приковала Лизанькин взгляд.

Глаза.

Синие, яркие глаза… Иржена смотрит на нее, на Лизаньку, с упреком, с пониманием… скольких беглых девиц она уже перевидала? Великое множество… одною больше, одною меньше…

Появился жрец, толстый и лысый, принесший с собою все тот же запах жареной рыбы, и Лизанька смотрела на лоснящиеся его губы, думая лишь о том, что богиня, кажется, ее благословила. И эта мысль дарила успокоение.

Лизанька слушала жреца, но не слышала ни слова. Впрочем, что он может сказать? Лизанька напутствия слышала, и не раз: жена да уважает мужа своего… будет ему верна… родит детей и прочее, и прочее… на всех свадьбах говорили одно и то же.

Скорей бы уж.

Вот жрец, вытерши руки о подол хламиды, достал из-под алтаря храмовую книгу в темной обложке. Писал он быстро, а Грель все одно приплясывал от нетерпения, то и дело на дверь озираясь. Неужто опасался погони?

В книге Лизанька расписалась и в брачном свидетельстве, которое жрец заполнил прямо на храмовом камне. За это самое свидетельство, исполненное на плотной гербовой бумаге согласно установленному образцу, Грель заплатил три злотня.

И само свидетельство, сложив, убрал в кожаный бумажник.

Все, теперь она, Лизанька, мужняя жена. Правда, смутило немного, что в свидетельстве она значилась панной Стесткевич…

…ничего, позже Себастьянушка бумаженцию эту поменяет, и будет Лизанька княжною Вевельской…

И последние сомнения разрешились, когда Грель подхватил Лизаньку на руки и, дыхнув мятой в ухо, прошептал томно:

— Теперича ты только моя!

— Ваша… — вздохнула Лизанька, обвивая руками шею супруга.

Быть мужнею женой ей определенно нравилось. И, устроив голову на груди Греля, она позволила отнести себя в карету, которая так и ждала перед храмовым двором. А из кареты — в гостиницу… конечно, он ведь обо всем озаботился.

И нумер взял дорогой…

…правда, сама-то гостиница была из окраинных, каковые не отличались особой роскошью. Встретил их мрачный хозяин, передал Грелю ключи и буркнул:

— Проблем не будет?

— Не будет. — Грель кинул злотень, и монетка покатилась по стойке. — Все, как договаривались?

— А то! — хмыкнул хозяин, подкручивая соломенный ус. — Панна останется довольна… обслугою, так точно.

В нумере, каковой располагался под самой крышей, а оттого слышно было, как романтично воркуют голуби, Лизаньку ждала ванна и кровать, усыпанная розовыми лепестками.

Еще охлажденное шампанское.

И супруг…

— Ты прекрасна, — с придыханием произнес он, подав бокал. И Лизанька, переодевшаяся для первой своей брачной ночи — конечно, лучше бы, чтоб оная ночь прошла в месте поприличней, скажем, в «Трех цаплях», а то и вовсе в «Гданьской короне», — зарделась.

Шампанское она осушила одним глотком.

Это от волнения.

И жажды.

И все же от волнения, потому как руки тряслись и еще знобило… и голова кругом шла…

— Ах, моя дорогая… — Грель подхватил Лизаньку на руки, и хорошо, что подхватил, потому как в ином случае она бы сомлела. — Уверяю, эту ночь ты запомнишь…

Потолок крутанулся.

И качнулась земля, а может, не земля, но сам мир, который внезапно сузился до объятий Греля. И Лизанька поняла, что более неспособна ждать ни мгновенья… ей просто-таки жизненно необходимо испытать то, что в женских романах — папенька их категорически не одобрял — именуют «высочайшим наслаждением».

— Ты согласная? — спросил Грель, не позволяя поцеловать себя.

И кристалл для чего-то поставил.

Зачем им кристалл? Разве ж подобные моменты в жизни надобно запечатлевать? Лизанька нахмурилась, но вырываться не стала. Ее сжигал престранный жар…

— Согласна, — выдохнула Лизанька, которую бережно уложили на розовые лепестки.

Мелькнула мысль, что, быть может, сейчас Себастьян сбросит это чуждое ему обличье… но вдруг оно показалось привлекательным, родным даже.

И Лизанька погладила усы.

— Смешные какие…

— Ах, моя дорогая…

…то, что происходило дальше, было вовсе не похоже на то, что описывали в романах, однако сие различие Лизаньку вовсе не огорчило. Напротив, она горела.

Сгорала.

Возрождалась из пепла… и пила шампанское, от которого в крови вновь появлялся жар…

…мужней женой определенно следовало стать.

Она очнулась, когда за окном стало темно.

И темнота эта была густою, кромешной; даже желтый кругляш луны, которая устроилась аккурат напротив окошка их с мужем нумера, темноту не разгонял.

Болела голова.

И тело тоже.

И вообще состояние было такое, будто бы Лизанька заболела… ей случалось однажды подхватить ангину, и неделю Лизанька провела в постели…

Застонав, она села.

— Дорогая? — сквозь сон произнес Грель.

Голый.

И смешной… смеялась Лизанька тихо, и вскоре смех превратился в икание. Голый Грель… чушь какая в голову лезет… и дурнота.

Вывернуло ее на пол, на увядшие розовые лепестки, которым в принципе было уже все равно.

— Дорогая, что с тобой? — Грель окончательно проснулся.

— Это… это…

— Это, наверное, от шампанского, — сказал супруг, помогая Лизаньке встать на ноги. — Ляг, сейчас пройдет… я водички принесу. Хочешь?

Водички Лизанька не хотела.

А хотела…

— Мы должны ехать. — Она не смела отвести взгляда от кругляша луны.

От сотни лун, отраженных в гранях желтого алмаза.

— Куда?

— Домой…

— В Познаньск? Лизанька, ночь на дворе.

Ночь. Именно что ночь.

На дворе.

Глухая и черная. Луна дразнится, луна смотрит на Лизаньку. Зовет.

— Не в Познаньск. — Она отмахнулась от руки супруга, человека в нынешних обстоятельствах незначительного. Схлынула былая страсть, и все иные желания исчезли, оставив лишь одно, непреодолимое: вернуться.

— Не в Познаньск, — сказала Лизанька, подбирая с пола платье. — В Цветочный павильон.

Грель смотрел за тем, как она одевается.

Лизанька двигалась легко, будто танцуя… и музыку-то слышала она одна, но музыку столь чудесную, что устоять перед нею было вовсе невозможно.

Она вышла замуж?

Какая глупость… разве это имеет значение? Разве хоть что-то имеет значение, помимо этой вот музыки…

…и луны, которую огранили квадратом. Нелепица какая, но меж тем вот она, луна, на пальце, зовет.

Лизанька бы ушла босиком, но Грель остановил.

Задержал.

Усадил силой, а сила в нем оказалась немалая, и надел на Лизаньку башмаки.

— Погоди, дорогая, вместе пойдем, — сказал, одеваясь торопливо.

Смешной он все-таки.

Неужели не понимает, что нынешняя луна, полная, голодная, не пустит его? В Цветочном павильоне не зря нет места мужчинам… там Лизаньку ждут.

Подвела.

Ей бы поторопиться… ее заждались… плачут. Кто? Те, кто прячется. И Лизаньке больно от слез их. Она бы ушла, не дожидаясь мужа… босиком по камням, да что по камням — по углям бы побежала, стремясь оказаться поближе к…

…к луне.

К желтой-желтой, маслянистой луне.

Но дверь была заперта, и Грель торопливо распихивал по карманам бумажник, ключи и кристалл с записью… и многие иные неважные мелочи. Суетливый, расхристанный, он был отвратителен Лизаньке.

Как все мужчины.

Но дверь открыл. И за руку взял, стиснувши руку крепко.

Вывел во двор.

И сонный хозяин, недовольный, самолично будил конюшего… дали пролетку… хорошо, на пролетке оно быстрей будет. А Лизанька точно знала, что должна поторопиться.

Сама же села на козлы, кучер хотел возразить, но Лизанька взмахом руки забрала у него голос. Надо же, она и не знала, что на этакое способна… сила бурлила.

Лунная.

Заемная.

А музыка звучала все громче… и Лизанька, встав на козлах, крикнула:

— Хэй!

Голос ударил кнутом, и лошадь, прижав уши к голове, дико завизжала… она взяла в галоп с места и полетела… грохот копыт тонул в музыке.

— Лиза! — донесся сзади голос мужа.

Вот же… привязался…

В пролетку сел, держится, вцепившись обеими руками в борта…

— Лиза, что ты творишь?

Лиза?

Кто такая Лиза?

Не важно… совершенно уже не важно…

Женщина, улюлюканьем, свистом подгонявшая лошадь, походила на безумицу. Вот только Грель Стесткевич, на свою беду, знал, что между безумием и одержимостью разница имеется.

Аврелий Яковлевич с утреца потребовал баню, чем премного удивил управляющего, каковой в общем-то думал, что удивляться вовсе отвык. Нет, баня при гостинице имелась, однако же скорее данью традиции, ибо особой популярностью средь постояльцев не пользовалась. Оные постояльцы отдавали предпочтение каганатским умывальням, а то и вовсе новомодным, только-только привезенным из далекой Циньской страны кадушкам. Как на взгляд управляющего, кадушки были самыми что ни на есть обыкновенными и ничем от местных не отличались, но сие обстоятельство не помешало ему внести в прейскурант гостиницы новую услугу…

…а баня… баню собирались перестраивать, оттого и не протапливали давненько. Но отказать Аврелию Яковлевичу, который на управляющего взирал хмуро, не посмели.

— Эк вы, батенька, — сказал ведьмак, переступивши порог вышеупомянутой бани, — запустили-то все. Не стыдно?

Стыдно было, поскольку управляющий гостиницу свою любил.

Баню в том числе.

Пахло плесенью. И запах этот терпкий не могли заглушить ни душистые можжевеловые веники, ни хлебный квас, которого принесли целую бадью, и управляющий самолично поливал им раскаленные камни. Камни шипели, очищаясь от слизи, которою успели покрыться.

Гудело пламя в печи.

И влажный воздух пропитывался исконно банными ароматами: деревом, камнем и хмелем.

— Ладно, сойдет. — Аврелий Яковлевич стащил рубаху. — А ты, родимый, иди и скажи, чтоб не беспокоили нас… пусть сладенького чего приготовят. И мясца. Мясцо после бани — самое оно…

Гавел париться не хотел.

Гавел вообще хотел бы вернуться в ту свою прошлую, пусть и тяжелую, но понятную и простую жизнь. Да, там Гавел был всего-то навсего крысятником, существом глубоко презираемым, не единожды битым, спасавшимся едино ловкостью своей.

А тут… тут ловкости одной маловато будет.

И баня не поможет, разве что чистым помрет, и вся радость.

— Раздевайся, — велел Аврелий Яковлевич, почесывая грудь, — парить тебя будем.

— Может… не надо…

…опять же гадостей напишут.

…и пусть Гавел, как никто иной, знает, откудова некоторые сенсации берутся, а оттого нисколько по поводу оных сенсаций не беспокоится, но Аврелий Яковлевич — дело другое.

У него ж репутация.

И вообще…

— Надо, дорогой, надо… будем из тебя выбивать.

— Что? — Гавел из широкой, ведьмаком даренной рубашки выпутывался долго. Собственная его одежа мистическим образом исчезла, поскольку Аврелий Яковлевич заявил, что на одеже этой хватает колдовского черного глазу и проще оную одежу сжечь, чем очистить.

— Негативное мышление.

— А… разве его выбьешь? — Рубашку, которая была столь велика, что Гавел в нее кутался, точно в платье, и чувствовал себя при том едва ли не дитем сопливым, он аккуратненько сложил и пристроил на край лавки.

— Выбьешь. — Аврелий Яковлевич вытащил из тазика веник, березовый, с можжевеловыми колючими ветками, и замахнулся, пробуя на удар. — Ежели с умением.

Распаренные прутья стеганули воздух, и Гавел вздрогнул.

— А… может, все-таки… я привык как-то…

И к негативному мышлению, и к шкуре своей, которая после этакого ведьмаковского лечения навряд ли целою останется.

— Не спорь. — Аврелий Яковлевич все ж таки настроен был благостно, а потому до объяснений снизошел. — Вот ты, Гавел, как ни крути, а слишком долго рядом с колдовкою жил. Это как… деревья кривые видел? Искореженные?

Видел, как не видеть, когда на Ершиной улице, прозванной в народе Кривым концом, растет береза, не то ветром перекореженная, не то бесом земным. Сказывали, дескать, под корнями той березы Ерш Благутич свое золотишко прикопал, а чтоб не досталось оно кому, дружков-ушкуйников поставил клад стеречь. Крепко те дружки на Ерша озлились, выбраться пытались из земляной тюрьмы, дергали березу за корни и издергали всю.

Вранье.

Было время, когда Гавел еще студиозусом, лихим, безголовым созданием, бегал на спор под березою ночевать. На полную, между прочим, луну. И мыша с собою взял, белого, из местечковой ведьмацкой лаборатории, которого собирался пожертвовать ушкуйникам, чтоб золото открыли.

Не пожертвовал.

Жалко стало мыша… хороший, ласковый. Сидел в кармане смирнехонько, даже когда ветер поднялся и береза затряслась, заскрежетала…

…наутро Гавел, едва не поседевший со страху, мыша отпустил.

А всем соврал, будто бы не открылся ему ведьмачий клад.

Вранье…

И зачем рассказывал?

Аврелий Яковлевич слушал, однако смеяться не спешил, оглаживал бороду, дышал паром. И капельки его оседали на дубленой красной коже.

— Ерш Благутич не зря в народе Лиходеем прозван был. Лиходей и есть. Одаренным родился, да то ли наставник попался ему негодный, то ли сам с гнильцой… не во благо Ерш свой дар использовал. И про золото это…

— Есть оно?

— Есть, конечно.

В бане было дымно. И душно. И горячий пар обнял Гавела.

— На верхнюю лезь да ничего не бойся, — велел Аврелий Яковлевич. — Золото… сундуков семь там стоят, под березою, с Каяшского похода добыча. Тарелки литые, тонкие, из металлу, а все на просвет видать. И кубки такие, которые от отравы колер меняют. Венцы девичьи, бронзалетки, цепочки… ожерелье есть алмазное, где кажный алмаз — с перепелиное яйцо.

— Откуда вы знаете?

Не то чтобы Гавел ведьмаку не верил, но все ж таки больно сказочно все звучало.

— Откуда? Да видел… тоже по молодости любопытством невмерным страдал. Я тебе так скажу, что любопытство, оно человеку на то богами дадено, чтобы человек этот мир окрестный познавал, чтобы не зарастал тиною, как колода лежачая…

Аврелий Яковлевич, набравши полную кружку кваса, плеснул на камни.

Зашипели.

Треснули. И воздух наполнился тягучим хлебным ароматом.

— Но иное любопытство опасным бывает. Силушка в крови играла, вот и потянуло помериться, значит, кто сильней: я аль беспокойники, Ершом клад сторожить поставленные… пятеро их там. Четверо дружков верных и невестушка, да не простого порядку, а колдовкою урожденная. Живьем их схоронил, чтоб наверняка, а ее косами к корням березы привязал. Вот, значит, и неспособная она уйти, и мучит дерево, злостью своей корежит… не только его… ежели б ты любопытствия ради заглянул в местную управу да в архив заглянул…

Аврелий Яковлевич говорил, прерываясь, и по воздуху веником водил, да как-то так хитро, что воздух этот тяжелел, сгущался, наливаясь жаром.

Жар Гавел ощущал, и все-таки…

…все-таки жар этот был где-то снаружи, отдельно от Гавела. Тот лежал.

Дышал.

И не мог согреться.

— Ничего, скоро… так вот, есть такая наука, статистика, крайне пользительного в наших делах свойства… и по оной науке выходит, что на этой самой березе кажный месяц кто-то да вешается, по зиме там пьянчужки мерзнут… или не пьянчужки, бывает, что посидит в кабаке молодец, переберет слегка, но на своих ноженьках выйдет. Только до дому не доберется, под той же березой и найдут…

— Колдовка?

— И ушкуйники. Крепко злятся беспокойнички… а уж оружных-то до чего любят! Ежель сойдутся под березой двое, да у одного в сапоге ножичек, то быть драке до крови… нехорошая это береза, Гавел. И твое счастье, что ты под нею крови не пролил. Не отпустили бы.

— А вы…

— Ну… сила, она порой замест ума и спасает. Но колдовка крепко меня поморочила. Хитрая тварь… все колдовки хитры, горазды на судьбинушку плакаться. Иную послушаешь, так прямо сердце ломить начинает, как это ее, девицу, красу ненаглядную, да так жестоко… а станешь разбираться и увидишь, что за девицею этой вереница мертвецов стоит… нет, дорогой, запомни, колдовок слушать — себя потерять…

Холод расползался.

Гавел дышал, стараясь глотать раскаленный влажный воздух, он хватал его зубами, давился, но все одно неспособен был наесться, чтобы досыта, дотепла. И хлебный аромат кружил голову.

— Спускайся, попарю, — сказал Аврелий Яковлевич, шлепнув веником по ладони.

Ниже?

Гавел замерзнет.

И зачем Аврелий Яковлевич затеял эту баню… было без бани неплохо… и старуху почти не вспоминал, почти смирился с тем, что она такая…

…какая?

Не виновата, что колдовкой уродилась.

Боги так повелели, а куда Гавелу против богов-то? У него и на собственную жизнь прожить разумения не хватило, чтобы по-человечески, чтобы как заповедано…

Из серого банного дыма вылепилось такое знакомое лицо с узким подбородком, с трещиною рта и переносицей тонкой, горбатой.

Дымные глаза глядели на Гавела с упреком. Разве можно с матерью так поступать, как он поступает?

— Кыш пошла. — Аврелий Яковлевич рассек туманное лицо веником, будто плетью, а ошметки, к ветвям привязавшиеся, на пол стряхнул. И поползли они по полу змеями. — Ишь ты какая… а ты спускайся, надо тебя в порядок привести, а то ж вечер скоро… полнолуние.

Гавел спустился.

О вечере и о встрече с колдовкою иною, настоящей и в полной силе, он старался не думать, хотя и понимал, что от этой встречи, как ни крути, уклониться не выйдет.

Аврелий Яковлевич парил со всем прилежанием, и видно было, что баню ведьмак очень даже жаловал и понимал в ней толк. Он водил веником по-над Гавеловой спиной, почти касаясь кожи, и жар тянулся, обволакивал тело толстым коконом.

— Береза та… если она такая… вредная, то почему не спилят? — Молчать было тяжело, мерещилась старуха, хотя и разумом Гавел понимал распрекрасно: неоткуда ей взяться здесь.

— Так дерево-то ни в чем не повинно, — возразил Аврелий Яковлевич, осторожно пробуя шкуру веником. Влажно шлепнули, прилипая на миг к коже, березовые листья, и, распаренные до мягкости, можжевеловые иглы скорей щекотали, нежели ранили. — Впрочем, кто б стал о березе думать. Повалили б еще в том веке, когда б сумели. Зачарованное дерево не так-то просто спилить. Кому охота взять на себя проклятие посмертное?

Ударов Гавел почти не чувствовал, хотя бил Аврелий Яковлевич от души. Летели брызги. Гудел огонь. И камни на печи сухо потрескивали.

— Да и понимают люди, что ежели дерево свернешь, то и этих… сторожей на волю отпустишь. Они же на живых злые крепко, разгуляются так, что мало не покажется.

— А вы?

— Что я? Я, дорогой мой, не всемогущий. Береза эта много крови выпила, крепко корнями в самое сердце города врослась. Тронь такую, невесть чем оно обернется. Это если жрецов созвать на полный круг… отмаливать дня три, а потом и благословение полное наложить. Только сам понимаешь, что кому оно надобно?

Холод уходил, таял не то от запаха хлебного, не то от жара раскаленной печи.

— А люди…

— Люди? Люди попривыкли, это во-первых. А во-вторых, жрецам людей на их век хватит. Ежели и убудет несколько, так остальным в назидание.

Это он произнес с немалой злостью, а разомлевший Гавел подумал, что не зря ведьмаки недолюбливают жрецов. Впрочем, давняя эта нелюбовь была взаимной, возникшей в незапамятные времена, а потому устоявшейся и не мешавшей жить обеим сторонам.

На том беседа и прервалась.

Покряхтывал, охаживая себя веником, Аврелий Яковлевич, Гавел же просто лежал, распластавшись на лавке, чувствуя, как плавится, исходит крупным ядреным потом тело.

Переплавляется.

Меняется исподволь, изнутри… и перемены эти боле не пугали, скорее уж казались чем-то правильным, едино возможным.

— А колдовку вы…

— Мы, — сказал Аврелий Яковлевич, открывая дверь. — В одиночку я с нею не управлюся.

Потянуло холодком, но приятственным. Выбравшись в предбанник, ведьмак опрокинул на голову ведро с колодезною водой и встрепенулся, охнул.

— Тебе полить? — предложил, поднимая другое ведерко; и как ведерко, в такое небось четверть бочки влезло. И Гавел торопливо замотал головой, правда сомневаясь, что его возражения примут. Но как ни странно, Аврелий Яковлевич на сей раз кивнул и ведерко в сторону отставил. — Как хочешь, — сказал, зачерпывая ковш квасу. Пил смачно, крупными глотками, отфыркиваясь и вздыхая. И Гавелу ковш в руки сунул. — Извести колдовку матерую не так-то просто. Убить-то можно, но и после смерти она покоя людям не даст. Ежели еще и проклянет… а чем сильней колдовка, тем страшней проклятие.

— Тогда как?

— Так, как Лиходей поступил. Привязать гнилую душу к дереву… аль к вещице какой, ежели сил хватит… так что коль повезет, то будет у нас с тобой зачарованное зеркало.

— А если не повезет?

— А если не повезет, то… хотя бы чистыми помрем.

Сказано это было тоном бодрым, заставившим Гавела поверить, что и помирать в компании Аврелия Яковлевича — не так уж и страшно.

Он вытянулся на лавке, борясь со сном, но тяжелая ладонь легла на затылок, и ведьмак велел:

— Отдыхай.

И Гавел подчинился.

Он падал в сон, проваливался долго, сквозь черноту, сквозь землю, пронизанную тонкими белыми корнями, а может, и не корнями вовсе, но волосами женщины с бледным хищным лицом. Она вертела головой, чувствуя близость Гавела.

Не видела.

Пока не видела… но вот женщина подалась вперед, раскрывая пустые бельма глаз.

— Ты… — прошипела она, и лицо ее изменилось. Она стремительно постарела, превратившись в ту, которая… — Бросил… бросил… — Она тянула к Гавелу сухие руки с черными когтями. И он не смел не то что увернуться — взгляда отвести. Старуха же подбиралась ближе. И Гавел знал, что если она прикоснется к нему, то его, Гавела, не станет.

Выпьют.

Вплетут в тонкие березовые корни.

Заставят беречь чужое клятое золото. И когда растопыренная пятерня почти коснулась Гавелова лица, он не выдержал.

— Кыш. — Гавел вытянул руку, и пальцы сами собой сложились в некий знак, от которого плеснуло силой, огненной, ярой, сметшей и корни-волосы, и самое березу. — Кыш…

Сила вернулась, наполнив Гавела до краев.

Да так и осталась.

Наверное, это было правильно.

Он открыл глаза и увидел над собой низкий и косой потолок. Светлое некогда дерево от влаги и пара побурело, пошло янтарной слезой. И в ней Гавелу виделось собственное отражение.

Он больше не боялся.

И сила не исчезла.

Напротив, сила теперь была повсюду. В янтарных слезах давным-давно погибшей сосны, в квасе хлебном, в самом воздухе, в земле… в нем, в Гавеле.

— Живой? — со странным удовлетворением отметил Аврелий Яковлевич, протягивая флягу с заговоренным травяным настоем. — И молодец.

— Что вы…

— Нельзя, от одной колдовки не избавившись, к другой соваться.

А он избавился?

Выходит, что так… Гавел помнил старуху, помнил досконально: что лицо ее, изрезанное морщинами, которых неспособна была скрыть маска пудры, что руки с длинными кривоватыми пальцами, что тело, пахнущее кислым молоком. Помнил голос визгливый и собственный, ныне необъяснимый перед нею страх…

Воспоминания не мешали.

— Вставай, — Аврелий Яковлевич руку протянул, — нам еще собраться… и поужинать не мешало бы.

Гавел встал, покачиваясь не то от силы, не то от слабости.

Дурное состояние, хмельное, но он откуда-то знал, что пройдет. А за дверями бани смеркалось. И луна, полная, маслянистая, висела над самою крышей гостиницы, того и гляди, рухнет…

Луна звала.

Лихо слышал ее голос днем, мучительно стараясь отрешиться от него. Но луна звала. И нашептывала, что над серыми моховыми болотами ныне ветер разгулялся. Вольно ему.

И Лихо бы на волю.

Выпустить ту, другую, часть своей натуры… он же не волкодлак, а значит, можно… и убивать не хочет, всего-то — перекинуться.

Малость какая.

А запахи станут ярче… их так много вокруг. И Лихо закрывал глаза, жадно подбирая каждый.

Сладковатый аромат цветов, в котором каждый бутон пахнет по-своему… пряный запах травы, омытой росами… земли… и куропатки, что сидела на гнезде… собак… эти боялись… людей, лошадей, сена… целого мира в этакой удивительной мозаике.

От мира голова шла кругом.

…а там, на моховых пустошах, открываются черные окна багны, выпуская бледнокосых водяниц. На вершинах кочек раскрываются мертвоцветы, полупрозрачные, бледные цветы.

Лихо помнит?

Помнит тугие их стебли, которые не рвутся, но ломаются, брызжут едким красным соком, будто кровью. И отходит он плохо. И пахнет терпко, сладко.

Мертвоцветы собирают по полной луне, но перед самым рассветом, когда смыкаются тяжелые бутоны, росу внутри запирая…

…Лихо, Лихо…

Шепчет ветер.

Луна.

И та, которая сидит под разбитым молнией дубом. В руках ее — костяная свирель, в ногах ее — навья стая, и древний вожак в дырявой шкуре доходит последние дни.

Он жив лишь ее силой и ее волей, потому как не может стая без вожака. А ты тут, Лихо, в чужом мире, который тебя не примет, потому как больше ты не человек…

…и криво усмехается Волчий Пастырь, идет по багне, опираясь на кривоватую клюку, а на воде остаются вдавленные следы… и тебе надобно за ним…

…или же к ней.

Выбирай, Лихо!

— Нет! — Он вырывается из полусна-полуяви, слетая на пол с узкого диванчика, падает, когтями впивается в паркет.

Выдыхает.

И заходится кашлем, потому как слишком много вокруг незнакомых ароматов, от которых хочется одного — бежать прочь.

…по влажной росе.

…по ломкому вереску, который уже выметнул лиловые колосья цветов.

…по прозрачному березовому лесу… и хмурому ельнику, что вырос на границе Серых земель живою стражей.

…по болоту, сухому мху, что выдержит немалый вес его, Лихо, нового тела… и луна, заглядывая в окошко, смотрит, как корчится на полу, пытаясь совладать с силой, человек.

Человек ли?

Луна улыбается. И в тенях ее проглядывает иное, смутно знакомое лицо.

— Нет. — Лихо все же удается встать. И, глядя на собственные руки, которые все еще больше руки, нежели лапы, он судорожно выдыхает.

Усмиряет силу.

Аврелий Яковлевич обещался, да, видно, забыл свое обещание… или не забыл, но оставил Лихо наедине с собой, чтоб справился…

Правильно.

Если у Лихо, у самого, веры недостанет, то чего о других людях говорить?

Он дошел до ванной комнаты и, склонившись над фаянсовым белым умывальником, вылил на голову кувшин холодной воды. Полегчало. Вода текла по волосам, по щекам, которые по самые глаза уже поросли светлою щетиной, по губам; и Лихо губы облизывал.

По шее.

За шиворот, успокаивая и охлаждая.

Выстоит.

У него иного выбора нет, потому как…

Он упер руку в зеркало и с кривоватой улыбкой, которой несколько мешали клыки, посмотрел на мизинец. На смуглой коже следом от родового перстня выделялся белый ободок.

Выстоит.

Хотя бы этой ночью, потому как без него не справятся…

Луна в окне нахмурилась, и ветер тронул пыльные гардины, но Лихо лишь встряхнул головой: некогда ему шепоток слушать. Дело ждет.

Богуслава очнулась на закате.

Низкая луна смотрела из зеркал. И сами зеркала раскрывались хельмовым чарованным лабиринтом, в котором клубилась сила. Тот, кто жил в Богуславе, эту силу черпал полными горстями…

Он сбрасывал запоры.

И раскрывал туманные пути, выпуская души.

…время пришло.

ГЛАВА 12

Демоническая

Ожидание лучших времен с годами переходит в хроническую форму.

Вывод, сделанный паном Залесским, долгожителем, на сто двадцать пятом годе его жизни при оной жизни осмыслении

Запах гнили стал невыносим.

Себастьян дышал ртом, но все одно не мог избавиться от ощущения, что вот-вот задохнется в этом смраде.

Полнолуние.

И луна круглая, точно циркулем на небе выведенная, не исчезает даже днем. Она смотрится в окна и смотрит из зеркал, заставляя нервничать.

Завтрак.

И панночки странно молчаливы, точно тоже чуют неладное. Смотрят в тарелки. Кривятся. Одна Богуслава улыбается счастливо.

Клементина бледна, если не сказать — сера, губы в лиловой кайме, под глазами — мешки, и сами глаза красные, как бывает после долгих слез…

…а ведь подкинули ее во дворец, к самым королевским покоям, в корзинке плетеной и с записочкой, что, дескать, дитя сие — незаконнорожденное, но крови королевской, и ежели его величество вздумают отеческим долгом пренебречь, то свалятся на голову его многочисленные проклятия…

Нет, в самой Клементине колдовского дару ни на грош.

…а не в этом ли дело? Оттого и вернули отцу, а не…

— Панночки, — голос надтреснутый, глухой, но в белоснежной тишине столовой он звучит как-то слишком уж громко; и луны в зеркалах мелко дрожат, готовые в любой момент разлететься на осколки, хоть бы от этого самого голоса, — прошу вас сегодня не покидать пределы Цветочного павильона.

— Почему? — поинтересовалась Евдокия, отодвигая тарелку с нетронутым завтраком.

Ответа не получила. Клементина поднялась, и следом за ней, повинуясь привычному ритуалу завтрака, встали красавицы.

— Считайте этот день отдыхом, — сказала Клементина, вымученно улыбнувшись. — Завтра вам предстоит посетить бал в честь…

Она говорила, глядя на собственные руки, которые мяли, терзали льняную салфетку, неспособные остановиться. И Себастьян тоже смотрел, подмечая, что руки эти бледны, а ногти, напротив, утратили исконный розовый цвет, налившись мертвенной синевой.

У панны Клементины было неладно с сердцем.

А может, и не в сердце дело?

Времени остается все меньше.

Тишина. Сам дом будто вымер. И прислуга подевалась… куда? После выяснится. Зеркала плывут, дрожат, но, что бы ни было заперто по ту их сторону, держат.

Надолго ли их хватит?

До полуночи — точно, а если повезет, то и дольше. Но в тишине Себастьяну слышится шепоток. Он пытается уловить, откуда тот доносится, но… ничего.

Пустота.

И красавицы, которые сидят в гостиной, глядя друг на друга молча. Не люди — куклы.

— Чем это так смердит? — поинтересовалась панночка Тиана, зажимая нос пальцами. Воняло и вправду знатно, но Себастьян подозревал, что запах этот слышен лишь ему одному. — Боги всемилостивейшие… вот у нас в городе одного году канализацию прорвало. А все потому, что дожди шли, и мэр, не нынешний, а тот, который до этого был, проворовался. Вот там чего-то не то забилося, не то провалилося, и на улицы этое самое поплыло. Жуть была жуткая!

Слушают.

Но Тиану ли?

Ядзита забыла о вышивке. Положила на колени и гладит. Смотрит же в зеркало, на луну.

Мазена отвернулась. Виден лишь профиль.

Красивый профиль.

Классический.

Габрисия ходит вдоль подоконника и пальцы на него положила, словно боится, что если отпустит, то потеряется…

Лизанька, читая очередное письмо, улыбается, но сама не замечает, до чего неестественной выглядит эта улыбка. Да и лицо… маска.

Евстафий Елисеевич не простит, ежели с нею что-нибудь да приключится, и ладно бы Себастьяну, так ведь себе не простит. А у него язва, нервы, и сердечко от многочисленных забот пошаливает.

Эржбета прикусила перо и застыла, устремив взгляд на массивную, белого колеру вазу. В потрескавшейся глазури отражается Эржбетино лицо, престранно уродливое.

Которая из них?

Богуслава мечется из угла в угол. И движения ее угловаты, дерганы. Если и замирает, то ненадолго.

— Голова болит, — жалуется она, хотя никто ни о чем не спрашивает. — Я пойду прилягу…

Уходит.

А время тянется. Цветочные часы отсчитывают минута за минутой, отмечая каждый час боем.

Обед.

И помада на губах Клементины, точно таким вот нехитрым образом она, Клементина, силится скрыть их синеву и собственное волнение.

Ужин.

Время спиралью, сжатой до предела.

Смрад невыносим. И по стенам дома расползается бурая плесень, которой опять же никто, помимо Себастьяна, не замечает…

…Матеуш с букетом роз и сладостями появляется ровно в восемь. Визит поздний, почти недопустимо поздний, но Клементина лишь поджимает губы, размазывая бледную помаду.

А Матеуш одаряет красавиц сладостями.

…колдовка должна быть довольна.

— Ах, хорошо, наверное, быть королевичем, — вздыхает Иоланта, на мгновение отрывая взгляд от очередного зеркала.

— Королевичем? Королевичем — хорошо. — Матеуш с поклоном протягивает ей коробку.

И Иоланта берет конфетку осторожно, двумя пальчиками. Разглядывает долго, нюхает и в сторонку откладывает.

— Боюсь, сладкое вредно!

— Что вы, панночка, впервые слышу, чтобы шоколад был вреден женщинам! — Матеуш целует пальчики Иоланты…

…а она вновь увлечена собственным отражением.

Богуслава ест конфеты одну за другой и губы облизывает постоянно, точно ее жажда мучит. Эржбета смеется… над чем?

Ах да, Матеуш рассказывает не то очередной анекдот, не то историю из дворцовой жизни, которая порой бывает куда как веселей анекдота…

Мазена слушает. Улыбается.

Сдержанна.

И в то же время очаровательна. Древняя кровь против древней же крови. Взгляд Матеуша то и дело останавливается на панночке Радомил. Ненадолго, но ей и малости хватит. Нет, она не пытается очаровать наследника, она лишь использует ситуацию.

Ядзита держится в стороне.

…Лизанька исчезла. И если бы не метка, Себастьян решил бы, что сие исчезновение — исключительная удача, ибо порушенная репутация всяко лучше потерянной жизни.

Евдокия не отходит от сестрицы, которая села в углу и наблюдает за остальными оттуда… светлая кровь. Почему ее не выбили?

Карезмийку убрали.

Гномку.

Целительниц.

А эльфийскую полукровку оставили. Случайность? Или еще одна деталь чужого плана, который Себастьян, к собственному стыду, так и не понял.

Но скоро уже…

…часы внизу пробили десять.

Странно.

По ощущениям было не так уж и поздно, но Себастьян повернулся к окну.

Темно.

И луна. Куда ж без луны? Разрослась, заполонила весь проем, и чернеют на желтом ее фоне оконные решетки.

— Ах, панночки, — притворно удивился Матеуш. — Время рядом с вами летит как-то чересчур уж быстро…

Он целовал ручки.

Сыпал комплиментами и извинениями…

…поздно уже, и пусть сердце его обливается кровью при мысли о разлуке, но Матеуш осознает, сколь важен для красоты отдых… и что иные злые языки и без того в позднем визите усмотрят что-либо неприличное, а Матеушу вовсе не хочется становиться причиной огорчения прекрасных панночек…

Он говорил.

А Себастьян осознавал, что все решится именно сейчас, поскольку не выпустят Матеуша…

Ему позволили подойти к самым дверям. А когда до них осталось шага три, створки беззвучно закрылись. Белая их поверхность вспучилась змеями ветвей, пол же вздрогнул, разрываемый корнями.

— И как это понимать? — осведомились его высочество, тыкая в корень носком туфли. Следовало сказать, что туфли были модными, с острыми носами, на которые не иначе как для пущей красоты крепили стальные пластины.

Корень от королевского пинка загудел.

— Ужас какой! — искренне воскликнула панночка Тиана, в приступе безотчетной паники хватаясь за королевское плечико.

Плечико было вполне себе мускулистым, а сабля в руке Матеуша и вовсе поблескивала грозно. И падать в обморок панночка Тиана передумала.

Во-первых, месиво корней, в которое превратился пол, месиво шевелящееся, живое, выглядело жутковато. Упади в этакое, так после и не поднимешься: или задавят, или сожрут.

Во-вторых, вздумай она упасть на руки Матеушу, тому будет сложно управиться с саблей…

В-третьих, Себастьян выступал категорически против обморока.

Началось.

— Вам следует вернуться, — сказала Богуслава.

Она стояла на вершине лестницы и выглядела…

— Инфернально! — воскликнул Матеуш, шпагу возвращая в ножны. — Панночка, вы прекрасны во гневе…

Льстил.

Богуслава скорее уж выглядела ужасающе, если не сказать — отвратительно. Рыжие волосы ее растрепались, легли на плечи тяжелыми змеями. На белом, неживом лице хельмовым огнем пылали глаза. Губы распухли, обрели цвет красный, неестественный, будто бы Богуслава не то кровь пила, не то помаду размазала.

Жуть.

— Вам следует вернуться, — она повторила это прежним, лишенным всяческого выражения голосом. — Здесь небезопасно.

Корни расползались, лопались одно за другим зеркала, выпуская тяжелый серый туман. Он не выползал — вываливался влажными клочьями, клубками, и корни замирали.

— Наверх, — велел Матеуш, подталкивая Тиану к лестнице.

— Наверх. — Богуслава изобразила улыбку. — Вас ждут.

Столовая преобразилась.

Задрожал, меняя очертания, стол. Черное дерево оплывало, а из-под него выглядывал камень, что характерно, тоже черный…

Смердело нестерпимо.

— Присаживайтесь, — Богуслава указала на кресла. — Еще не время…

Гудели часы, захлебываясь боем.

…розы…

…гиацинты…

…фиалки красного кровяного оттенка… цветы распускались, чтобы тут же увянуть, осыпаясь под ноги пеплом. К счастью, пол остался прежним, каменным, что несказанно панночку Тиану радовало. А вот Себастьян с возросшим беспокойством наблюдал, как на белом мраморе проступают огненные символы.

Матеуш опустился на стул, гобеленовая обивка которого расползалась, старея на глазах. И куски ее падали на пол. Демонстративно надев перчатки, его высочество убрали потемневший лоскут с брюк и поинтересовались:

— И чего, собственно говоря, мы ждем?

— А вы так торопитесь? — с раздражением отозвалась Мазена.

Панночка Радомил выглядела скорее раздраженной, чем испуганной. Она сидела у окна, ныне затянутого колючими ветвями шиповника, и разглядывала собственные руки.

Тихо поскуливала Иоланта.

Ядзита по-прежнему вышивала, причем торопливо, точно опасаясь, что вышивку эту не успеет закончить. Эржбета с явным интересом оглядывалась, а когда по полу пополз туман, тот же, что и внизу, кисельный, серого колеру, наклонилась, чтобы пощупать.

— Не тороплюсь. — Матеуш ногу за ногу забросил и откинулся на спинку стула. — Просто проявляю любопытство. Да и… ожидать за беседой веселей.

— Ага, — поддержала Тиана, поднимая юбки, уж больно мерзким выглядел туман, а платье, между прочим, ей весьма даже по вкусу пришлось, особенно шлейф премилым был. — Вот помнится, у нас в городе…

— Дорогая, — оборвала ее Мазена, — раз уж мы все в скором времени умрем, в чем лично у меня сомнений нет, позвольте вам сказать… — Она сделала глубокий вдох. — Я ваш город уже ненавижу.

— Почему? — Тиана удивилась почти искренне. И обиделась немного, поскольку родной Подкозельск она любила и в глубине души весьма гордилась им.

— Просто так. Примите это как данность.

Тиана приняла и юбки подняла еще выше, а подумав, и вовсе на стул с ногами забралась. Хвост ее обвил спинку, придавая хоть какую-то устойчивость.

— Вот зазря вы так, панночка Мазена. — Хвост дрожал, и кисточка топорщилась, как никогда прежде сделавшись похожею на пуховку, только в черный цвет крашенную. — Подкозельск — город очень даже красивый. У нас там и памятник имеется!

— Козлу?

— Отчего сразу козлу? Генерал-губернатору. Не нынешнему, конечно, а прабатюшке егойному, который через Подкозельск воевать ехал да задержался.

— С чего это вдруг? — Мазена, которой, верно, огненные письмена тоже не внушали доверия, вынуждена была повторить маневр Тианы. Вот только хвостом, который позволил бы сохранить равновесие, природа панночку Радомил не одарила. Оттого и в спинку стула она вцепилась обеими руками.

— Влюбился.

— В Подкозельск?

— В прекрасную дочку городского главы… ну и в подкозельск, наверное. — К стыду своему, Себастьян вынужден был признать, что сия страница славной подкозельской истории оказалась ему неизвестна.

— Вы… вы о чем говорите? — На стул забралась и Иоланта.

Она дышала мелко, часто, а с лица и вовсе спала, того и гляди — в обморок осядет.

— О любви к родине, — ответила Мазена, — и к людям. О чем же еще перед смертью говорить-то?

— Да что вы заладили о смерти. — Ядзита с раздражением воткнула иглу в натянутую на пяльцах ткань. — Можно подумать, после смерти жизни нет.

— Можно подумать, есть?

— Конечно, есть!

— И все-таки, панночка Богуслава, — Матеуш хлопнул ладонью по столу, который ныне вовсе на стол не походил, но представлял собой каменный монолит самого зловещего вида, — возвращаясь к исходному вопросу, просил бы вас внести ясность… посвятить нас, так сказать, в детали злодейского плана. Раз уж время свободное имеется.

— Вы все умрете, — сказала Богуслава, запрокидывая голову. Притом она проявила нечеловеческие чудеса гибкости, едва ли не коснувшись затылком спины. На белой шее прорисовались темные вены.

Но королевича сия демонстрация не впечатлила, и, сложив руки на груди, он произнес:

— Допустим, это я уже понял. А подробности можно?

Демон задумался. Процесс этот сопровождался активными движениями ушей, оттопыренных и слегка заострившихся, подрагивал подбородок, лоб же панночки Богуславы прорезали глубокие морщины.

— Вы все умрете в страшных муках, — наконец произнес он.

— Существенное уточнение, — согласились его высочество. — А…

— Пожалуйста! — Мазена взмолилась. — Давайте не станем уточнять, в каких именно муках мы будем умирать!

— Почему? — Демон, кажется, обиделся.

— Не подумайте, пан демон, что мы вовсе не желаем знать… или сомневаемся в вашей, так сказать, компетенции…

Демон наблюдал за нею внимательно.

А из уха Богуславы выползла красная ленточка крови…

…долго она не продержится.

— Напротив, — продолжала Мазена, не сводя взгляда с этой самой ленточки, что медленно спускалась по шее к плечу. — Мы все уверены, что в муках — вы эксперт высочайшего класса… и ваши страшные муки — самые страшные…

Демон, несколько смущенный этакою эскападой, кивнул.

— А потому мы… воздержимся портить себе впечатление… пусть сюрприз будет.

— Ненавижу сюрпризы, — вполголоса заметила Габрисия.

И Тиана с нею согласилась. В бывшей столовой воцарилось молчание, и слышно было что хриплое, с какими-то переливами, бульканьем, дыхание демона, что хруст дома, который продолжал преображаться, что всхлипывания Иоланты.

— А вот у нас в городе… — дрогнувшим голосом продолжила панночка Тиана, которая тряслась от макушки до кончика хвоста. И Себастьян, что характерно, трясся вместе с нею.

Во-первых, от чужих эмоций отрешиться было сложновато, да и опасно. Во-вторых, с демонами прежде ему сталкиваться не доводилось. Духи, проклятия, колдовки — это да, было, рутинная обыкновенная работа, которая Себастьяну в целом очень даже нравилась, но вот… демоны…

— У нас в городе демонов нет, — выдавила Тиана и растрепанную кисточку пригладила.

— Демоны есть везде! — возразила Богуслава, сверкнув алым глазом.

— Кроме Подкозельску…

— Если выживу, перееду туда жить, — мрачно заметила Эржбета, на всякий случай подвигаясь к эльфийке.

— Хорошая идея. — Ядзита, кажется, вполне рассматривала и посмертный вариант переселения.

И снова воцарилось молчание.

Евдокия дергала себя за косу, глядя на демона мрачно, небось прикидывала: сколько канделябров понадобится, чтобы от этого затруднения избавиться. Эльфийка выглядела задумчивой… Габрисия — расстроенной, впрочем, сие было неудивительно. Мазена, осмелев или притомившись сидеть на корточках, стащила туфельку и наклонилась, пытаясь дотянуться до огненных письмен. Что характерно, у нее вышло. Письмена мигнули, но не исчезли, а туфелька осталась целой.

И Мазена с облегченным вздохом спустила ноги.

— А чего мы ждем? — спросила она.

— Кого, — раздался сухой равнодушный голос. И в обеденный зал вошла панна Клементина, которая, против ожидания, вовсе не изменилась, и в нынешних обстоятельствах оставшись сухой, скучной женщиной в сером скучном же платье. — Мы ждем Лизаньку.

Произнесла она это, не глядя на Богуславу.

— Кстати, — Габрисия встрепенулась, — а где она?

— Сбежала, — ответила Тиана, принимая руку королевича, каковой решил проявить галантность и помочь даме сердца слезть со стула. — С полюбовником.

Кажется, этот вариант событий ни демону, ни Клементине не пришелся по нраву. И если демон рыкнул, изрыгнув при этом черные клубы пара, преотвратно воняющего серой, то Клементина нахмурилась.

— С чего вы решили?

— С того, что зачем без любовника сбегать-то? — резонно заметила Тиана и ручкой помахала. — Пан демон, а вы б не могли в другую сторону дышать?

— Зачем?

— Воняете больно.

Демон обиделся.

И задумался. И сунул палец в ухо, потому как в ухе раздавалось мерное мерзкое гудение, донельзя раздражавшее его. Ко всему, с пальцем в ухе думалось легче. А демон, несмотря на то что относился к существам высшим, бессмертным и могучим, особым интеллектом не обладал, впрочем по этому поводу сожалений не испытывая. Зачем ему интеллект, когда он высший, бессмертный и могучий?

— Лизанька вернется, — разрешила его сомнения женщина, которую демон был обязан слушать, хотя и не понимал, какое имеет она, хрупкая смертная, право отдавать ему приказы? Но та, что привела демона в мир людей, одарив его вместилищем с почти нетронутой сладкою душой, сумела набросить и путы подчинения. А затем передала их Клементине.

— Знаете, не хотелось бы обижать вас, панна Клементина, — проговорила Тиана, которая сидела на самом краешке стула, демонстративно подобрав юбки, и Матеуш, пользуясь случаем, любовался весьма себе изящными ножками несостоявшейся фаворитки, — однако же на месте Лизаньки я бы повоздержалась возвращаться…

— Дорогая тетушка, — его высочество, оторвавшись от созерцания ног, встали и отвесили поклон, — не скажу, что рад вас видеть… сами разумеете, обстоятельства нашей встречи пробуждают в моей душе некоторые нехорошие подозрения… но, быть может, вы разрешите их?

— Ты умрешь, — сухо ответила Клементина.

— В страшных муках, — уточнил демон и снова дым изрыгнул, правда, на сей раз из ноздрей.

— Допустим, — его высочество присели, — я умру в страшных муках, но позволено ли будет узнать, дорогая моя тетушка, чего ради? Не думаю, что вы на старости лет…

…при этих словах Клементина скривилась, похоже, старой она себя вовсе не ощущала, о чем Матеуш не мог не знать.

— …решили пробиваться к трону. Мы с вами, конечно, не так чтобы особо близки, но вы мне всегда казались женщиной разумной. А потому не можете не понимать, что трон вам не достанется. Есть моя матушка, есть мои сестры… и ежели вдруг возникнет ситуация с моей скоропалительною кончиной, то престол достанется мужу Офелии. Или Гренальдины…

Клементина молчала, глядя на племянника с престранным выражением, словно бы ее и удивляли, и забавляли этакие его рассуждения. Матеуш же, оглаживая рукоять сабли — прикосновение к ней явно успокаивало его высочество, который хоть изо всех сил и храбрился, а все ж переживал, — продолжил:

— Ежели, конечно, ваш злодейский план подразумевает ликвидацию всего моего семейства, а я все ж надеюсь, что вы не столь безумны, то возникают вариации… есть кузены со стороны матушкиной ветви, есть двоюродный дядя, который, несомненно, не упустит удобного случая… есть дядины сыновья и родственники куда более дальние, но меж тем с амбициями.

В его словах имелся резон, но Клементина не спешила возражать.

Несговорчивые ныне злодеи пошли.

— Вы, уж простите, дорогая моя тетушка, не входите даже во второй круг претендентов. Будь вы моложе лет на двадцать, возможно, вас бы использовали, дабы упрочить браком чью-нибудь позицию, а ныне… старая дева никому не нужна.

— Старая дева, — с расстановкой повторила Клементина. И рассмеялась: — Старая дева…

Она смеялась долго, захлебываясь смехом, до слез, до икоты, а Матеуш ждал.

— Она нас всех убьет, — заметила Эржбета, и Ядзита кивнула, соглашаясь, что именно так и будет.

А демон, заслышав о смерти, в очередной раз уточнил:

— В муках.

— Пан демон… — Иоланта вытерла глаза. — А если без мук… как-нибудь.

Демон нахмурился. Смерть, особенно чужую, он почитал событием важным, быть может, наиглавнейшим в жизни, а потому подходил к ней со всей возможной серьезностью. Оная же в понимании демона исключала кончину легкомысленную, избавленную от длительных мук.

Панночка Иоланта, красоте которой слезы нисколько не повредили, продолжила:

— Как-нибудь так… быстренько… раз, и все.

— Быстренько, раз, и все… — повторила за ней Клементина. — Раз, и нет человека… раз, и есть человек… живет себе и живет, никому не нужный. День за днем, год за годом.

— Жаловаться станете? — Матеуш руку с сабли убрал.

И верно. Толку-то от нее.

— Жаловаться? А разве есть мне на что жаловаться, дорогой мой племянник? Я ведь как-никак королевских кровей… живу почти во дворце… почти в семье… в достатке… а небольшие ограничения, как выразился дорогой мой брат, мне лишь на пользу… — Клементина говорила это, не глядя на племянника. А он в свою очередь старательно избегал смотреть на тетушку. — В конце концов, разве мало в этом мире людей, и вправду обделенных? Лишенных крова, куска хлеба…

— Но зато свободных, — это сказала Ядзита, и сказала очень тихо, но была услышана.

— Верно, милая, свободных. Люди почему-то совершенно не ценят свободу…

Демон затряс головой и заткнул пальцем второе ухо, потому как звон, с которым он боролся, не исчезал. Звук был мерзким, на самой грани слышимости, но сколь демон ни старался отрешиться от него, не выходило. Напротив, звон нарастал, раздражая.

И отвлекая.

— Быть может, дорогая тетушка, у вас о ней поэтизированное представление, — предположил Матеуш. — Скажем, вы могли бы быть свободны, ежели бы ваша матушка подбросила бы вас не во дворец, а… скажем, в богадельню святой Матроны… слышали о такой?

О богадельне святой Матроны, расположенной на самой окраине Познаньска, слышали все. Основанная столетия три тому королевой Бригитой Доброй, богадельня была старейшей из заведений подобного толка не только в столице, но и во всем королевстве. Располагалась она на старых складах, время от времени горела, потому как поговаривали, что висело на тех складах проклятие, оттого и продали их за сущие гроши. После пожаров восстанавливалась, открывала ворота, принимая всех — безумцев, стариков, оставшихся на склоне лет без жилья и пропитания, калек, ненужных младенцев. Последних оставляли в каменных корзинах, поименованных в честь добрейшей королевы бригитками. И поговаривали, что младенцы сии рождены везучими, поелику в те давние смутные годы, в которые богадельня была основана, им было бы не выжить. Оставляли детей солдатки, силясь избавиться от этакого явного свидетельства неверности, гулящие девки, прежде-то бросавшие новорожденных на улице, да и не только они. Бывало, что появлялись в бригитках младенчики чистенькие, завернутые в батистовые пеленочки, в которые, по обычаю, клали кошель «на удачу»…

И была удача, правда, свойства весьма специфического.

Младенцы росли. Кто покрепче, то и вырастал, невзирая на холод, царивший в богадельне, на серость, на скудное питание, на учебу в ближайших мастерских, где с учениками-бригитами обращались весьма себе вольно, почитая их за бесплатную рабочую силу. И главное, выходили за двери богадельни отнюдь не королевские экономки, а в лучшем случае швеи да прачки, ежели совсем уж крепко везло, то помощники кухарок…

Свобода?

Да разве ж была она там?

Вот только Себастьян крепко подозревал, что Клементина с его размышлениями не согласится. А потому оставил их при себе. Клементина же, резко повернувшись к племяннику, окинула его нехорошим взглядом. Лишь бы не прибила в приступе благородной ярости… хотя Себастьян крепко подозревал, что убить Матеуша ей не позволят. Кто бы ни стоял за сим выступлением, но на Матеуша у нее собственные планы имелись.

А время шло.

Летело просто-таки, отделяя Цветочный павильон от прочего мира, который знать не знал, что творится за запертыми узорчатыми дверями. И к лучшему, что не знал.

— Быть может, — медленно произнесла Клементина, приблизившись к племяннику так, что широкие юбки ее коснулись носков его сапог. — Быть может, я и вправду мало что знаю о той жизни, но… у них есть выбор.

— Ага, — согласился Матеуш, проводя сапогом по юбке, — до скончания дней своих стирать чужое белье… или же в дом терпимости наведаться, но это только ежели лицом вышла. Хотя вы, тетушка, чего уж греха таить, красивы. Вам в публичном доме очень бы радовались.

Пощечина получилась резкой. Хлесткой. И наверняка Клементина давно уже мечтала о чем-то подобном. А Матеуш с улыбочкой отер разбитые губы, запрокинул голову и произнес:

— Правда, с характером вашим пришлось бы что-то делать… но думаю, воспитали бы.

— Ты… наглый мальчишка. — Клементина отступила, точно самой себе не доверяя. — Ты умрешь…

Демон встрепенулся, и Тиана поспешила добавить:

— Да, да, мы помним, в страшных муках.

Нервно хихикнула Габрисия, а Эржбета лишь головой покачала. В голову эту, к слову, нежданно пришла идея нового чудесного романа, в котором прекрасная, но очень одинокая некромантка, одержимая жаждой отмщения, вызывает демона…

Страшного.

Но тоже очень одинокого… Эржбета даже задумалась, следует ли с демоном поговорить на отвлеченные темы, дабы лучше узнать его, или же собственного жизненного опыта ее хватит, чтобы выписать достоверный персонаж.

Тем более опыт этот стремительно пополнялся.

— Значит, все из-за вашей неудовлетворенности… жизнью? — Эту паузу Матеуш сделал намеренно.

Злит?

И если так, то получается у него распрекрасно. Щеки Клементины полыхнули, губы сжались в тонкую линию, а глаза почернели.

Колдовка?

Аврелий Яковлевич, которому, к слову, надлежало уже быть если не в самом Цветочном павильоне, то в непосредственной к нему близости, клялся, что способностей Клементины не хватит и на то, чтоб мышь проклясть, не говоря уже о большем.

Ошибся?

Непохоже… она слишком нервозна для колдовки. И боится. Несмотря на непритворную злость, боится, причем не только демона, который вел себя слишком уж примерно для Хельмовой твари.

— Да, дорогой племянник. — Клементина сумела-таки справиться с гневом. — Все именно из-за моей неудовлетворенности жизнью. А еще неразборчивости в связях, которой отличались что твой дед, что твой отец… да и сам ты, позволь сказать, недалеко ушел.

Притом она одарила Тиану взглядом, преисполненным такой откровенной ненависти, что и Себастьяну не по себе стало.

Женщин он опасался.

Нет, не совсем верно, он опасался женщин, одержимых идеей мести… или в принципе одержимых идеей? Себастьян на секунду задумался, потом попросту отмел этот вопрос как не имеющий принципиального значения. В данном случае одержимость была весьма конкретного вида.

— Вы позволяете себе слишком многое…

— А вам, тетушка, ничего? Знаете, а ведь вы к отцу несправедливы. Он ведь пытался выдать вас замуж…

— За гишпанского старика?

— За очень состоятельного гишпанского нобиля. А возраст… помилуйте, должны же у жениха недостатки быть! Зато замужнею дамой вы пробыли бы недолго…

Демон заворчал.

Семейная беседа, которая протекала в целом мирно, навевала на него тоску. Да и в этом чуждом мире существу, порожденному Хельмовой бездной, было несколько неуютно. Тело, которое ему досталось, несколько защищало и от холода мира, и от его упорядоченности, в которой демону виделась смертельная опасность, но чем дальше, тем более неуютным становилось оно.

Тесное.

Неудобное, пожалуй, как бывает неудобна старая одежда, пусть разношенная, но все одно слишком маленькая уже… и демон вырвался бы, но…

Путы колдовки держали.

Приказывали повиноваться. И он, бессмертный и почти всемогущий, вынужден был терпеть. А это для демона, честно говоря, было внове. И он ворчал, вздыхал. Ходил, переставляя такие тонкие, неустойчивые ноги существа, которое было слишком ничтожно, чтобы оценить все величие демона, и в ничтожности своей стенало, стонало и ныло, отравляя и без того нерадостное существование. Он бы сожрал никчемную душу, но без нее и тело погибнет. А демон пусть и не отличался интеллектом, но усвоил, что в мертвом теле еще неуютней, чем в живом.

И, остановившись перед алтарем Хельма, демон сунул палец в ухо, раздумывая, не пришла ли пора убивать. Он все-таки обещал людям смерть в страшных муках, а к обещаниям, как и к смерти, демон относился очень серьезно.

— Потом, помните, был аглицкий герцог… и тот циньский князь… но вы с возмущением отвергли всех женихов, — меж тем продолжал Матеуш, не обращая внимания на маневры одержимой Богуславы. — И чем теперь недовольны?

— Я любила и была любима. Но мой брат счел этот брак…

— Мезальянсом, — обрезал Матеуш. — Дорогая тетушка, почему-то вы рассматриваете свободу как возможность исполнить любое свое желание. Вам ли напоминать, что у любого человека помимо его прав и обязанности имеются? К слову, мне моя невеста совершенно не по вкусу, полагаю, как и я ей. Но у нас есть долг перед нашими державами и нашими народами, который мы исполним. И полагаю, мы сумеем договориться друг с другом… после появления на свет наследника, я не стану ограничивать супругу в связях, естественно, при разумном ее поведении… и условии, что связи эти обойдутся без… нежелательных последствий.

— Рассчитываешь на ответную любезность, племянник?

Клементина скрестила руки на груди.

— На равноправие в семье. Вам, тетушка, сие должно быть близко и понятно. — Матеуш потрогал губы, которые несколько распухли.

— Лицемеры.

— Объективная реальность, тетушка, такова, что ни я, ни мои сестры, ни вы не имеем права распоряжаться собой, как бы вам того ни хотелось. Допустим, отец разрешил бы этот нелепый брак… и что в итоге?

— Я была бы счастлива.

— Возможно. Есть вероятность, что вы не разочаровались бы в избраннике в первый же год замужества, как то частенько случается. Возможно, он не разочаровался бы в вас… возможно, вы оказались бы просто-таки созданы друг для друга и… что с того? Сестра короля замужем за… за кем, к слову? Бывшим купцом, которому удалось добиться титула? Провинциальным бароном с непомерными амбициями? Помилуйте, тетушка, нас бы просто-напросто не поняли! К вам сватались Радомилы, Кушневичи, Гарошвины… да взять вас в жены был бы рад любой шляхтич королевства, не говоря уже о заграницах. И боги с ними, с заграницами, но разреши отец вашу свадьбу, что он получил бы? Десятки разобиженных князей, которых эта обида сплотила бы?

Клементина молчала.

А ведь не столь она и глупа, понимает все распрекрасно, и про князей, и про политику, и выходит, что сама, собственным упрямством выбрала эту странную стезю не то старой девы, не то просветленной отшельницы на королевской службе.

— Не слишком ли высокая цена за любовь? — тихо спросил Матеуш. — Король и Совет и без того живут, что кошка с собакой… а ежели до прямой стычки дошло бы, то… кому от того была бы польза?

Она отвернулась, вскинула руки, точно желая защититься от жестоких в своей правоте слов.

— И у вас был выбор, дорогая тетя, и вы его сделали. Только почему-то не подумали, что у каждого выбора последствия имеются. А вы, кажется, не желаете их принимать.

— Замолчи!

— Почему? К слову, я ту историю с вашим сватовством помню… да и отец кое-что рассказывал…

— Он… он… он все разрушил!

— Все ли? Он ведь не угрожал вашему жениху, но лишь сделал ему предложение. Вместо вашей руки — руку баронессы Клемицкой с родовым имением и наследуемым титулом в придачу. И поверьте, ваш любимый не стал раздумывать… разумный, в отличие от вас, тетушка, человек.

— Ты… ты лжешь…

— Вы ведь знаете, что нет.

Демон, которого в общем-то ни о чем не спрашивали, кивнул. Он, в отличие от людей, ложь чуял и находил запах ее прелестнейшим, однако в словах человека лжи не было.

— Он сказал…

— Дайте угадаю. Он сказал, что король против этого брака. Чистая правда, между прочим. А еще, что отец ему угрожал… и, наверное, не только ему, поскольку собственной жизнью ваш ухажер бы пожертвовал и, быть может, жизнью ближайших родичей… и не ближайших. А вот уж чего благородный герой никак не мог допустить, так это угрозы вашей, тетушка, бесценной жизни.

— Ты… ты… ты его не знаешь!

— Или вы, дорогая тетушка? — вкрадчиво поинтересовался Матеуш. — Подумайте…

— Мы любим друг друга…

— Или вам так хочется думать. О да, он, конечно, объявился после свадьбы… что на сей раз пел? Что приказ исполнил, пытался жить с баронессой, но понял, что любит лишь вас, верно? И что там у него — не жизнь, а сплошные страдания?

— Она его не понимала.

— Он сам себя понять был не в состоянии, дорогая тетушка. — Матеуш откинулся на стуле.

А ведь слушает его не только Клементина.

Мазена — само внимание… и Габрисия, и Эржбета, которая аж вперед подалась и собственного любопытства не скрывала. Надо полагать, на этой истории не одну книгу написать можно…

Иоланта перестала плакать.

А Евдокия достала из широких юбок часы на цепочке. Ее сестрица, взгляд которой Себастьян то и дело ощущал на себе, покачала головой. И как это расценивать?

Еще не время?

— Что до непонимания, — Матеуш, кажется, получал от происходящего немалое удовольствие, — то оно не помешало ему сделать баронессе четырех дочерей.

— Ему нужен был наследник.

— Ну да, конечно… кстати, кого мне действительно жаль в этой ситуации, панночка Иоланта, так это вашу матушку. Она подобного супруга не заслужила. А вы, дорогая тетушка… знаете, отец вас и вправду любит, если до сих пор в монастырь не спровадил.

С этим Себастьян согласился.

— И он огорчится, когда узнает, что вы затеяли.

— Если узнает, — поправила племянника Клементина. — Но, боюсь, он не узнает… и ты прав, огорчится, увидев, чем станет его сын… правда, уверяю, это огорчение продлится недолго. Он умрет.

— В страшных муках? — уточнил демон, которому все эти разговоры изрядно поднадоели.

— В муках. В страшных душевных муках, понимая, что породил чудовище…

…следовательно, физическая смерть Матеушу не грозила.

И он, восприняв известие весьма спокойно, лишь уточнил:

— Кого воскрешать собираетесь?

— Подумай. — С этою улыбкой, счастливой, но все одно испуганной, Клементина походила на безумицу. А безумицей она и была, колдовка, рожденная без дара. — Ты же знаешь историю.

— Что ж, полагаю, вариантов не так и много, либо Герберт Отчаянный, но с его духом вы побоитесь связываться… да и упокоили его давненько, либо Миндовг…

— Умный мальчик…

— Знаете, тетушка, — Матеуш потянулся, — мне вас немного жаль… так бездарно похоронить собственную жизнь… чего, спрашивается, ради? Кого ради?

Клементина молчала.

— Или вы и вправду надеетесь, что мой славный предок проникнется к вам благодарностью и позволит вступить в брак с… этим? Увольте. Чувство благодарности ему, судя по хроникам, было чуждо, а брак он и вовсе полагал лишним институтом. Кстати, дорогая тетушка, скажите, если вы были так нужны вашему благородному возлюбленному сами по себе, то почему он просто не сбежал с вами? Обвенчались бы в ближайшем храме, и никто, ни жрец, ни отец, не посмели бы сей брак разрушить. Конечно, отец вынужден был бы вас наказать за своеволие… скажем, конфисковал бы имущество, отослал бы в какую-нибудь деревеньку подальше… быть может, титула лишил бы… но ведь не важно! Главное, любовь, а с милым и в шалаше рай…

Она побледнела, а на щеках проступили красные яркие пятна.

— Вы ведь предлагали, а он отказался, да? Без титула и состояния вы ничего-то не значите… одна женщина из многих…

— Да что ты понимаешь?!

— Ничего, наверное. И не хочу понимать… из-за одного ублюдка, которому недостало или совести, или смелости, погибнут многие. Или вы не осознаете, чем обернется возвращение Миндовга? Или осознаете, но наивно тешите себя мыслью, что с ним управитесь? Дух вызванный, подчиненный… и послушный король на троне…

…в этих словах имелся свой резон, но… слишком сложно все для простой подмены, существовали ведь иные, куда более незаметные способы.

И что за интерес колдовке в том, прежнем, короле?

— Хватит, — оборвала Клементина. — Твоя судьба предрешена. Смирись.

— Так я вроде бы и не оказываю сопротивления. — Матеуш улыбался широко и радостно, будто бы всю жизнь мечтал столкнуться с духом безумного родственника. — Сижу вот. Развлекаю дам светскою беседой… видите, какой я ныне положительный?!

Клементину, похоже, эта положительность вовсе не радовала, а, напротив, внушала закономерные опасения. Она посмотрела на демона, который окончательно ушел в собственные мысли, должно быть перебирая все известные ему муки в поисках наиболее страшных.

Меж тем часы пробили полночь.

Нет, Себастьян не считал удары, но как-то сразу и вдруг понял: полночь. И то самое время, которого ожидали, пришло. И не только он понял. Красавицы, и до того сидевшие тихо, замерли, дышали и то через раз, не желая лишний раз внимание Клементины привлекать.

Она же погладила черный камень, который к этой ласке остался равнодушен. Из складок серой юбки появился кинжал, что характерно, тоже черный и вида самого зловещего, с клинком, изогнутым, словно язык пламени. Лезвие вспороло кожу Клементины, и на алтарь упали первые капли крови.

Касаясь камня, они вспыхивали и сгорали, а на боковинах алтаря вязью тьмы, свежими ранами ее проступали руны.

Копье смерти, устремленное вверх, к небесам, словно вызов.

И дорога, что разделяется на две…

Колесо перерождения.

Пламя, запертое в круге, отграниченное…

И пятая, рогатой короной Хельма заставившая демона преклонить колени.

Запах гнили сделался невыносим. Да и не только гнилью пахло, но тленом, кладбищем, смертью, которая была рядом. Близость ее заставляла дышать глубже, упиваясь самой этой возможностью, цепляясь за мгновения жизни.

Не страх.

Предвкушение.

— Что это, дорогая тетушка? — поинтересовался Матеуш, изрядно побелевший. Пусть и человек, но он всяко ощущал, сколь истончилась грань миров.

…с той, иной, стороны за Себастьяном наблюдали. Впрочем, не только за ним, но за всеми, и смотревший удивлялся тому, что эти нелепые существа-мотыльки, с жизнью их беспокойной, суетливой, еще не исчезли из мира.

Удивлялся и… радовался?

Себастьян слышал отголоски его радости, тяжеловесной и с душным запахом крови… слышал и надеялся, что грань не истончится настолько, дабы ощутить все эмоции того, кто пусть и проклятый, но все же был богом.

— Это, — Клементина прижала раскровавленную руку к камню, который пил, не умея напиться досыта, — это Исконный камень, правда, тут его больше знают как Хельмов.

Легенда? Алтарь, сотворенный самим Проклятым богом, от крови его? Способный если не вызвать Хельма в мир, то зачерпнуть исконной божественной силы…

…и вот что вывозили Хельмовы жрецы, вот за что откупались жизнями колдовок и младших служек…

…почему не в Хольм? Побоялись отдавать реликвию тем, кто слишком безумен даже для отмеченных Хельмом? Или же, напротив, побоялись, что не довезут? Война. Граница на замке. А алтарь не Вотанов крест, он поболе будет… и потому спрятали.

Хорошо, Хельмовы твари, спрятали.

На самом видном месте.

Как-то даже неудобно стало, что за этим самым, исконным и божественным, Себастьян спаржу ел. И шпинат. И кабачковые оладьи. Вот на месте бога Себастьян за оладьи точно оскорбился бы.

…забавный.

Не надо было думать о Хельме. Недаром говорят, что только помяни… и Себастьян не без труда, но выдержал тяжесть божественного взора. Его раздевали, сдирая слой за слоем… одежду, которая ныне самому казалась нелепой, кожу, мышцы… снимали, не пытаясь не причинять боли.

Себастьян терпел.

Вдруг оказалось, что он способен выдержать очень многое.

…забавный.

Хельм отвернулся. И Себастьян получил возможность дышать. Легкие горели. И сердце сбоило, грозя остановиться в любой момент. Но ничего, работало пока, и… наверное, если сам Проклятый назвал забавным, это комплимент?

— Алтарь имеется, — задумчиво произнес Матеуш. — И кого вы на него положить собираетесь, тетушка?

Вопрос был из разряда риторических.

— Ах да, конечно… прекрасные девственницы в ассортименте…

Подумалось несвоевременно, что права была Иоланта, девственность и вправду крайне опасна для жизни, а потому, ежели все закончится благополучно, Себастьян постарается от этой благоприобретенной девственности избавиться.

А то мало ли…

— С запасом брали, дорогая тетушка.

— Увы, — развела она руками. — Никогда не знаешь, какую он цену возьмет. Ядзита, будь добра, подойди…

…она?

— Нет, — Ядзита ответила тихо, — я не стану этого делать.

— Станешь, дорогая моя. — Клементина сама шагнула к ней и темными от крови пальцами по щеке провела. — Конечно, станешь… ты ведь делала уже… ты приносила ему жертвы.

— Птиц. И животных.

— Человек — то же животное, просто ходит на двух ногах.

— Нет.

— Ты не умрешь, дорогая. Не так много осталось тех, кто отмечен его благодатью… не бойся. Просто воспользуйся своим даром… — Голос Клементины звучал мягко.

А ведь и вправду не убьют.

Прочих — быть может, если не как жертв, то — как ненужных свидетельниц, а Ядзита… нужна, не сама она, но семейный ее дар. Вот только она приняла решение.

И смерти не боится.

Для таких, как Ядзита, смерти не существует вовсе. Заставить? Заставят. Ядзита не понимает, какой может быть боль…

— Не надо упрямиться… — продолжала увещевать Клементина.

Сладкий голос, сахарный просто-таки. Демон ворчит, не смея отвести взгляда от алтаря. И тот, кто на другой стороне мира, наблюдает. С ленивым интересом, с неким странным подобием благодарности, поскольку собственное его существование было несколько однообразно.

Ядзита обернулась, и Себастьян осторожно кивнул, надеясь, что жест этот будет истолкован верно.

— Дорогая, пойми, — Клементина вцепилась в подбородок, заставив Ядзиту задрать голову. — Мы можем тебя заставить. Причинить боль. Обречь на смерть…

— В страшных муках, — напомнил Себастьян.

— …и все одно добьемся своего. Не упрямься.

— Я… пообещайте, — Ядзита сглотнула, — пообещайте, что она умрет… быстро… и без боли…

Демон поморщился, не одобряя подобный вариант. Тому, кто наблюдал, было глубоко безразлично, как именно умрут в его честь, а панна Клементина ответила:

— Это, дорогая, будет зависеть исключительно от тебя…

ГЛАВА 13,

в которой дом выворачивается наизнанку и творятся иные преудивительные вещи

Съешьте с утра живую жабу, и ничего худшего в этот день с вами уже не случится.

Весьма спорное утверждение

Лихослав почти успел.

Окно стремительно зарастало ядовитым плющом. Из-под глянцевого покрывала листвы проглядывали острые колючки весьма внушительных размеров, и Лихо подозревал, что если такая поцарапает, то зудом и сыпью дело не ограничится.

Плющ расползался.

Он цеплялся за стену тонкими зелеными побегами, за которыми тянулись тяжелые одревесневшие ветви. И ноздри щекотал слабый аромат дурманника.

— Эк у вас тут весело, — заметил Аврелий Яковлевич, доставая из кармана кашемирового пальто часы. Пальто было солидным, с кротовым воротником, и мех мягко переливался, поблескивал. Часы тоже выглядели богато и тоже поблескивали, правда, не мехом, но камушками. — Еще десяти нет, а уже начали… торопятся, паскудины.

— И что теперь? — Лихо пальто и часы раздражали, как и собственная беспомощность.

— А ничего. — Аврелий Яковлевич брегет вернул на место, отер навершие трости платочком, а саму трость сунул невзрачному человеку, которого Лихо заметил только теперь. — В гости пойдем.

От человека пахло травами.

Держался он робко, сутулясь и стараясь не выходить из тени старого ведьмака. Кто таков? Кажется, знакомец Себастьянов. Вспомнилась братова дурная шуточка. Зачем он здесь? А какая разница, ежели пришел, значит, надо так. Аврелию Яковлевичу Лихо доверял, не сказать чтоб вовсе безоглядно, но крепко.

— Так не пустят же ж, — заметил он, успокаиваясь.

— Это ты, Лихославушка, просто просить не умеешь. — И ведьмак решительно направился к дому, к двери, только не парадной, самым причудливым образом исчезнувшей, но к задней, которою прислуга пользовалась. Впрочем, плющ успел и до нее добраться. Что характерно, растению Аврелий Яковлевич не понравился крепко. Листья зашевелились, с шелестом, будто шепоточком, и из-под них выглянули острые иглы.

— Шалишь, — погрозил пальчиком ведьмак. — Нехорошо, дорогой. Там люди нас ждут… волнуются…

К. увещеваниям плющ остался глух. Разве что иголок прибавилось.

— Что ж, сам виноватый. — Аврелий Яковлевич, перехватив трость, наклонился и дыхнул…

…листья желтели и, стремительно иссыхая, сворачивались в трубочку, осыпались. Черные язвы расползались по побегам, и острые иглы обращались в пепел.

— Чего ж вы такого пили-то, Аврелий Яковлевич? — осторожненько поинтересовался Лихо, на всякий случай от ведьмака отступив.

Мало ли… волшба — дело такое, ненадежное, он ненароком дыхнет, а Лихо потом пожелтеет… и ладно, если только пожелтеет.

— Да так, по малости, — рассеянно ответил ведьмак. Ежели он маневры крестника и заметил, то оставил без внимания. — Далее пойдем — меня держись… и еще, Лишек, аккуратней там… ты-то ныне, может, и силен, но… помнишь?

Ведьмак коснулся груди.

Лихо кивнул: помнит, как забыть?

— По правде говоря, надо было бы тебя тут оставить, так оно мне спокойней было бы, но… есть у меня ощущение, что пригодишься ты. Так что извиняй, ежели вдруг…

— Ничего, Аврелий Яковлевич. Я бы все одно не остался.

И ведьмак, кажется, это распрекрасно понимал.

За дверью жила темнота.

Она колыхнулась навстречу Лихо, спеша обнять его и ощупать. Она заговорила голосом ветра и старых не мертвых деревьев… она забралась в самое душу, вытягивая из нее потаенное.

…запахи, звуки…

…ощущение бега, плотного покрывала мха под ногами…

…не ногами, а…

…слепые глаза болотных озер, и след, что вьется по мху, ведет туда, где живые… живое…

— Брысь, — сказал Аврелий Яковлевич, и рука его тяжелая на плече заставила Лихо очнуться. — Аккуратней, крестничек. Помни, что в случае чего, то я самолично…

— Помню. — Лихо потрогал языком клыки. — Спасибо, Аврелий Яковлевич, и… в случае чего, вы уж не медлите.

Ведьмак хмыкнул.

А он и вправду не станет медлить. Дунет, плюнет, дыхнет ли гнилью, тростью ли огреет, да со всем прилежанием. Тросточка-то небось заговоренная… и к лучшему.

Хотя вот помирать Лихослав не собирался.

Темнота ластилась, она отступила, не смея перечить ведьмаку, опасаясь силы его, но все же была слишком близко. Протяни руку — и отзовется, окутает мягким туманом, даст свободу…

— Прочь, — прошептал Лихо, но Аврелий Яковлевич услышал.

— Гони, крестничек… гони…

В доме пахло бойней.

И на пустых зеркалах проступала бурая роса, точно слезы…

— Они и есть. — Аврелий Яковлевич отер зеркало платком. — Призраки тоже способны боль чуять… ничего, скоро…

Платок он положил на ладонь, расправил аккуратно, а из-под полы пальто извлек табакерку, из табакерки же — желтоватую косточку.

Кровь впитывалась в нее, а косточка светлела, пока вовсе не обрела колер белый, яркий.

— Януся, — позвал Аврелий Яковлевич. И тьма, лежавшая у ног его, поднялась, вылепляя фигуру девушки в белом платье старинного крою. — Януся, слышишь?

— Слышу, ведьмак.

— Отведешь?

— Конечно.

Она ступала, невесомая, полупрозрачная, но старый паркет прогибался, неспособный выдержать вес ее тела. И тьма, которая тянулась за Янусей, была иного свойства.

Чернота боялась черноты.

Чернота черноту пожирала, и сам дом замер, ожидая, кто победит…

…до лестницы и вверх, на второй этаж, мимо дверей, на которых прорастали туманные цветы. Маргаритки, фиалки, пионы тянулись к Лихо, изгибались причудливо, словно норовили заглянуть в глаза, хотя сами были слепы.

Пока еще.

Надулись пузыри зеркал, запирая туманное марево, но пленка истончалась, зеркала лопались, выплескивая туман под ноги. И Аврелий Яковлевич шел по нему, не обращая внимания, что под лаковыми его штиблетами туман скрипит, будто свежевыпавший снег.

— Крестничек, не отставай, а то заблудишься, — сказал ведьмак на очередном повороте, и дом, спеша убедить Лихослава в правоте этих слов, вывернулся наизнанку.

Только беззвучно сыпанули холодными брызгами уцелевшие зеркала.

— А… мы где, если позволено будет узнать? — поинтересовался Лихослав, трогая стену, которая преображалась. Лохмотьями сползали новые, с золочением, обои, выступала из-под них шелковая ткань, будто бы и красивая, но гнилая.

Притом что выглядела ткань эта целой и даже тускло переливалась, Лихо знал — гнилая.

— Мы, дорогой крестничек, нигде, — сказал Аврелий Яковлевич, сжимая трость. — А уж где именно это самое «нигде» находится, лучше бы тебе не знать. Луну слышишь?

Слышит.

Да и как не услышать-то, когда она — набатом. Гремит, гудит в голове, перебивая нервный стук сердца. Дышать получается через раз, и Лихо всецело сосредотачивается на том, чтобы не задохнуться.

И человеком остаться.

— Мне он нравится. — Януся положила руку на плечо Лихослава, и тот вяло удивился тому, что в этом самом «нигде» рука ее тяжела и тепла, будто бы Януся все еще жива.

— Жива и есть, — отозвался Аврелий Яковлевич. — И аккуратней с мыслями, местечко-то… особенное…

Плач раздался. Плакали горько, навзрыд, и рука Лихо сама к клинку потянулась.

— Не надо. — Януся руку придержала. — Они не причинят тебе вреда.

— Пропустят? — уточнил Аврелий Яковлевич.

И девушка, которая не была ни мертвой, ни живой, кивнула.

Пропустили.

Выходили из-за дверей женщины-цветы, вставали на пороге, смотрели… и Лихо тоже смотрел, не смея отвернуться…

Януся же называла имена:

— Ольгерда…

…смуглая высокая женщина, в волосах которой прорастали незабудки. И не только в волосах. Цветы пробивались сквозь кожу, заполняя собой рваные раны…

— Ярослава…

…бледная, полупрозрачная хризантема, которая расцвела во рту, словно затыкая этот самый рот…

— Аннуся…

…рыжеволосая, пламенеющая, связанная колючими стеблями роз…

…их было много… Лихо шел, коридор длился, женщины смотрели, шептали… он не мог разобрать слов, как ни силился, но знал: просят свободы.

Они долго умирали, но и после смерти оказались привязаны к этому дому.

И если присмотреться, если очень хорошо присмотреться к цветочным стеблям, то Лихо увидит, что уходят они сквозь пол, переплетаются зелеными путами, тянутся…

…куда?

Туда, куда ведет Януся. И кто бы ни была та, которая держит эти плети в руках, она сильна, быть может, сильнее Аврелия Яковлевича и хмурого его помощника…

Ничего.

Как-нибудь. Страха нет, потому что Лихо должен дойти, пусть и по изнанке лабиринта…

Себастьян чувствовал себя несколько неуютно.

Время шло, а Аврелий Яковлевич не появлялся. Нет, конечно, могло бы статься, что ведьмак затаился где-то поблизости, дожидаясь момента подходящего, на что Себастьян весьма себе рассчитывал, но могло быть, что его и вовсе уже в живых не было.

Этот вариант был печален, и Себастьян старался на нем внимания не заострять.

В конечном итоге, что ему еще оставалось делать?

Демон шумно вздохнул и, вытащив палец из левого уха, воткнул в правое. При этом рот Богуславы приоткрылся, отчего вид у демона был, мягко говоря, странный. Свободною рукой он поглаживал живот и бормотал себе под нос что-то, а что — не разобрать.

Клементина же, подведя Ядзиту к алтарю, вручила ей нож, сама же обернулась, окинув притихших красавиц взглядом.

— Ты. — Она указала на Габрисию, которая разом побелела.

— Простите, панна злодейка, — влезла Тиана, — а можно лучше я?

Клементина нахмурилась, пораженная этаким неожиданным проявлением инициативы.

— Вы не подумайте, панна злодейка, я тоже девица… вот вам крест! — И Себастьян с преогромным наслаждением отметил, как от этого креста — весьма, надо полагать, искреннего, хоть прежде ненаследный князь в Вотановы храмы разве что на праздник заглядывал, — демона перекосило. — У меня и амулетик есть! Дядечка повесил, чтоб, значит, честь девичью понадежней сберечь!

Себастьян вытащил амулетик и сунул под нос Клементине.

— Дядечка у меня ну очень заботливый. Так и сказал, что тебя, дорогая племянница, люблю крепко, но уж прости, доверия к девке у меня нету. При дворцах полно всякой швали, опомниться не успеешь, как голову задурят да на сеновал поволокут. А кому я после сеновала-то нужная буду? Только и останется, сироте несчастной, что помереть от позору…

— Это как? — поинтересовался демон, в коллекции смертей которого этакой не значилось.

— Это очень мучительно! — с готовностью пояснила Тиана, пряча амулет в декольте. — Так что, панна злодейка, можно, чтобы я заместо нее?

— В жертву? — уточнила Клементина, будто бы имелись иные варианты.

— В жертву!

— Вам так хочется?

— Ну… не сказать, чтоб очень уж хочется, только ж вы правильно поймите, панна злодейка. Нам тут давеча смерть обещали в страшных муках. Верно?

Демон важно кивнул, подтверждая, что так оно и будет, когда ему позволят. А в том, что ему позволят, у Себастьяна сомнений не было.

— А я муков всяких, даже если не очень-то и страшных, боюся жуть! Вот у нас в городе как-то одного пьяницу телегою переехало! Нет, он сам виноватый был, нажрался, что скотина, и заснул на обочине. Я-то сама не видела, но дядечкина жена рассказывала, ейная подружка самолично при том была, как тело на подводу грузили… но так я ж не об этом, а про тое, что мне от одного рассказу подурнело.

Клементина смотрела.

Молчала.

— Вот я и подумала, чего ждать-то? На алтаре небось быстренько зарежут, как тую куру… топориком по шее тюк…

— Топорика нет, — этакая недоработка Клементину смутила, — нож только.

— И ладно, пущай нож. Тогда ножиком тык, и все… я, может статься, вовсе ничего не ощутю. Глаза вон закрою себе, а открою уже в Иржениных владениях… маменьку свою там повстречаю… будем с нею сидеть под вишней и чаи распивать.

Тиана вздохнула. Маменьку она помнила плохо, но от чаев не отказалась бы, пусть и без вишни…

…тот, который смотрел извне, оценил. И его одобрение тоже причиняло боль.

— Вы не думайте, панна злодейка, я ж не глупая небось, я ж понимаю распрекрасно, что все помрут, вот и хочу, чтоб без мучениев… — Тиана встала. — Я и до алтарю сама дойду…

Дошла, сопровождаемая взглядами недоуменными.

— И залезу… пан Матеуш, отвернитеся. И вы, пан демон, уж будьте так любезны… алтарь же ж высокий, юбки задирать надобно, а я — девушка приличная… помирать вот собираюсь… и смертушка моя пущай тоже приличною будет… а то потом еще к Иржене Благословенной не примут… скажут, что, мол, раз перед смертию на мои ноги пялилися, то и нет мне пути в ея чертоги!

Как ни странно, но подобная аргументация оказалась демону близка и понятна.

— Она что, в самом деле? — глухо поинтересовалась Мазена, которая уж точно не собиралась смиряться с собственной участью. Впрочем, как именно избежать смерти, и вправду весьма мучительной — о повадках демонов Мазена была наслышана, — она не представляла.

Нет, на самый крайний случай у нее имелась особая булавка…

…но Мазена хотела жить.

— Ужас… — всхлипнула Иоланта и все-таки упала в обморок, прямо на руки Матеуша. Не то королевич оказался тренированным к этаким случайностям, не то панночка приноровилась сомлевать исключительно в условиях, когда о ней найдется кому позаботиться.

Матеуш держал бессознательную панночку и озирался, верно, весила она, несмотря на умеренную за последний месяц жизнь, немало. И его высочество с преогромным удовольствием отнесли бы красавицу, скажем, на козетку, однако козеток в комнате не было и вообще ничего-то, помимо стульев и зловещего алтаря, который вовсе не был предназначен для сомлевших девиц.

Себастьян смутно подозревал, что тот, чей внимательный взгляд мешал ему жить, предпочитал девиц бодрых…

— Одну минуточку! — Тиана, подхвативши юбки, с алтаря соскочила. — Сейчас я ей помогу… это ничего… это от волнения… вот дядечкина жена, она тоже все говорит, что, дескать, у нее душевная организация тонкая, а ни разу в обморок не упала. А почему? А потому, что здоровая она, как кобыла-трехлетка…

Задравши юбку высоко, так, что стали видны и ножки, и шелковые чулочки золотистого колеру, и подвязки, и плоская фляжечка, за подвязку засунутая, Тиана фляжечку вытащила.

— Что вы творите? — прошипела Клементина.

— Я? Ничего не творю, сейчас ей полегчает, а то ж пропустит все… — Тиана сунула пальцы Иоланте в рот.

И флягу прижала, наклонила, заставляя сделать глоток.

Иоланта сделала.

Закашлялась.

Захрипела и попыталась руки оттолкнуть, но не тут-то было…

— Самогон! — громко сказала Тиана. — Дядечкин! Двойного прогону! Первейшее средство супротив обморока и нервов…

— Вы носите с собой самогон?!

Надо же, сколько возмущения…

— Ношу. — Тиана не смутилась, но лишь похлопала уже окончательно пришедшую в себя Иоланту по щекам. — Жизнь, она такая… волнительная… мало ли чего приключится? Вдруг разволнуюся, а самогону под рукой и нет? Что тогда?

На этот вопрос Клементина не нашлась что ответить.

— Вы…

— Да не переживайте вы так, панна злодейка. — Флягу Тиана сунула Иоланте, которая теперь тихонько икала. — Я уже все, возвращаюся… только вы не торопите…

На алтарь она взобралась куда как ловчей, чем в первый раз, видать, опыт сказался.

— А мне сидеть или легчи можно?

— Лечь. — Клементина все еще хмурилась, возмущенная этакой девичьей вольностью. Можно подумать, она зарок давала в жертву исключительно трезвых девиц приносить.

Но спорить Тиана не стала, улеглась на алтаре, поерзала.

— Жестко, — пожаловалась она. — И узковат маленько… ладно, я в кости неширокая, а вон, скажем, Ядзите, той вовсе неудобственно лежать было б. Не повернешься даже.

— Зачем ворочаться? — Клементина приблизилась, но встала у изголовья так, что Тиане, беседуя с дорогой наставницей, пришлось выворачивать голову.

— Ну мало ли… нет, я понимаю, что вот тут у вас действо… свои планы… но вот представьте, скажем, что положили вас на алтарь…

…этакое Клементине представлять не хотелось.

— И вот вы лежите, готовитесь морально, как приличной жертве полагается, а тут раз — и в боку засвербело. Или пятка, скажем, зачесалася… и что делать-то? Вот как-то с зудящею пяткой торжественность момента теряется…

Демон фыркнул.

Мазена, прижав руки к вискам, отстраненно произнесла:

— Знаете… мне как-то даже жаль, что она помрет… этакая редкостная дурость…

— Сами вы, Мазена, дура, — обиженно отозвалась Тиана, которая ерзала, стараясь улечься на алтаре пряменько, аккуратненько, как должно лежать пристойной жертве. Но не выходило. Во-первых, алтарь и вправду был невероятно узким, и каждое движение грозило панночке Белопольской позорным падением. Во-вторых, на алтаре категорически не желал умещаться хвост. Он сползал то на одну сторону, то на другую, повисая печально, и пуховка щекотала огненные письмена.

— Все, — сказала Тиана, сложивши руки на высокой груди. — Улеглася я. Красиво?

— Очень. — Демон обошел жертву стороной. Уж он-то в девственницах толк знал, правда, до сего дня ему не попадались такие, чтобы сами на алтарь лезли и с полным осознанием серьезности момента. Оттого к Тиане демон преисполнился уважения.

И старательно расправил складочки платья. И руки передвинул чуть ниже, на живот, а когда панночка приоткрыла глаз, черный и лукавый, как сама предвечная бездна, демон пояснил:

— Бить надобно в сердце, а сквозь руки неудобно.

Этот аргумент Тиана уважила.

— Может, медальон снять? — Клементина встала по левую сторону алтаря. — А то вдруг помешает.

— Не снимается, — вместо Тианы ответил Матеуш. — Уж больно зачарованный.

— Ничего, я его в стороночку сдвину… вы ж меня в жертву приносить будете, а не…

Демон кивнул, что именно так, именно в жертву, а все остальное — сие исключительно фантазии неких дев… одна из искомых дев густо покраснела, представив ключевую сцену новой истории, в каковой бедную жертву демон лишит невинности прямо на алтаре…

…жертва сопротивлялась. Сначала.

— А вы заклятье читать будете? — поинтересовалась Тиана, вновь глаза закрывая. — Если будете, то тогда не над ухом, ладно? А то я жуть до чего не люблю, когда над ухом болбочут… отвлекает.

Тиана еще немного поерзала и, выдохнув, сказала:

— Усе. Режьте. Готовая я…

…далеко, за гранью, рассмеялся тот, чье имя Себастьян поклялся более вслух не произносить. И смех его заставил содрогнуться что дом, что черный алтарь, что демона.

Клементина посерела.

А Ядзита закрыла ладонями уши.

— Он…

— Он рядом, — сказал демон, сгибаясь в поклоне. — Он грядет!

И Клементина заговорила. Себастьяну не был знаком этот язык, сухой, ломкий, слова которого легко слетали с губ серой панны.

С каждым — грань истончалась.

Ядзита, закрыв глаза, принялась раскачиваться и медленным, будто бы танцующим шагом приблизилась к алтарю. Бледная кожа ее стала еще белей, под нею проступили черные ленты сосудов, а губы посинели, словно у покойницы.

— Эк вас… — пробормотала Тиана, которая, однако, лежала смирно, не делая попыток алтарь покинуть. Вряд ли бы ей, конечно, позволили, но все ж…

Мертвенным пламенем полыхали письмена.

Мелко дрожали стены… и Ядзита, зачарованная не то заклятием, не то музыкой, которую слышала лишь она, занесла нож. Кривое лезвие скупо блеснуло в лунном свете.

И опустилось, чтобы отскочить от плотной чешуи.

— Извините, — сказала Тиана, широко улыбаясь. — Это у меня нервическое… одни сыпью покрываются, другие — чешуей…

Плотные четырехгранные пластины расползались по груди, по плечам, заковывая хрупкое девичье тело в непробиваемый панцирь. Ядзита вновь ткнула кинжалом, но скорее для острастки, а может, из любопытства.

Клинок скрежетал, оставлял царапины, но чешую пробить не мог.

— Ты… — Клементина стиснула кулаки, — ты… наглая, подлая девка…

— Извините, — в голосе Тианы Белопольской не было и тени раскаяния, — я не нарочно. И вовсе я даже не наглая! Я просто в себе уверенная и с пониманием. В нынешнем-то мире, панна злодейка, иначе никак. Сиротинушку каждый-то забидеть норовит…

Она даже всхлипнула от жалости к себе, забиженной, и вытерла слезы пуховкой хвоста…

…Евдокия поняла, что она или окончательно сошла с ума, или находится в процессе, который близок к завершению. И главное, что даже сумасшествие у нее не обыкновенное, а какое-то яркое, с подвывертом…

Частью его был дом, который перестал быть домом, но стал чем-то, чему у Евдокии названия не имелось. Главное, что это нечто было живым и вполне себе разумным. Оно наблюдало что за красавицами, что за Евдокией, что за Клементиной, что за Себастьяном.

Он, в обличье панночки Белопольской, сидел на алтаре, свесивши ноги, и ногами этими в воздухе мотал. Ноги, что характерно, были женскими, в шелковых чулочках. Правый съехал, зато на левом поблескивала кружевная, золотой нитью расшитая подвязка. Пышные юбки задрались, позволяя разглядеть и ноги, и чулочки, и злосчастную подвязку, однако же собравшиеся взирали не на них, но на плечи панночки, покрытые плотной черной чешуей.

С узорчиком.

— Он все-таки красивый… — вздохнула Аленка.

— По-моему, не об этом думать надобно. — Евдокии хотелось огреть будущего родственника сумочкой, благо нынешний ридикюль получился увесистым, весьма себе пригодным для вразумления. — Нас тут убивают, а он…

Комедиант несчастный.

— Ну… пока не убивают.

Возражения Аленки имели под собой резон, но все одно…

— Слезай, — велела Клементина, но строптивая девица головой замотала. Покидать алтарь потенциальная жертва не собиралась.

И для надежности в край вцепилась обеими руками.

— Поможите! — Она попыталась Клементину пнуть, но та от пинка увернулась. — Меня законного места лишают! Я, может, полжизни мечтала, чтоб меня на алтаре зарезали…

— Странные у вас мечты. — Голос Мазены дрожал, и отнюдь не от страха.

— Какие уж есть… а то потом же ж скажут, что, мол, раз с алтаря сняли, то она, сиречь я, может, и вовсе не девицею была. Небось девицами демоны не брезгуют, а я… а вот за ноги, пан демон, меня хватать не надобно! И хвост в покое оставьте! Я верю, что лично вы мною вовсе не побрезгуете, вы-то, пан демон, с пониманием, не то что некоторые…

Нет, безумие было всеобщим.

И вполне себе уютным, поэтому Евдокия перехватила ридикюль поудобней и принялась ждать развития событий…

— Хватит! — рявкнула Клементина, и от голоса ее зеркала лопнули.

Беззвучно.

И выплеснув на пол, на огненные знаки, белесый туман, а на него, будто бы на ковровую пушистую дорожку, шагнул странный господин в пальто и с тросточкой. Господин этот был высок и массивен, смугл не от природы, но от загара, такого, который появляется на взморье, въедаясь в кожу намертво. В окладистой бороде его вились серебряные нити, и сама эта борода была широкой, пушистой и ухоженной.

И как-то вот сразу господин Евдокии понравился, хотя ведьмаков она недолюбливала, но именно этот внушал ей доверие. Быть может, тем, что следом за ним на ковер из тумана шагнул Лихослав?

— Ваша правда, Клементина, — густым басом произнес ведьмак и тросточку на пол опустил со звуком мерзотным, дребезжащим. — Как есть — хватит… спасибо, Себастьянушка.

— Да не за что, Аврелий Яковлевич. — Панночка Тиана, опершись на руку демона, слезла с алтаря. — Для вас, сами знаете, все чего угодно и с превеликой нашей радостью…

Он стряхнул чужую шкуру с легкостью и явным удовольствием.

— Вы…

— Я, дорогая панна Клементина, как есть я. — Он наклонился и поцеловал руку Клементины, которую подобная любезность вовсе не обрадовала. — Уж простите, ежели вдруг сюрпризом… но сами понимаете, секретность…

Хвост, на сей раз не тонкий, увенчанный пуховой кисточкой, но мощный, чешуйчатый и омерзительно похожий на змею, обвил запястье Клементины.

— Ядзита, солнце, положи ты этот ножик, а то еще порежешься… — ласково произнес Себастьян и руку протянул, в которую Ядзита с явным облегчением вложила нож. — Вот так. Присядь.

Она села, сложив руки на коленях.

— Ну что, паны и панночки? Будем считать наше веселье оконченным?

Демон недовольно заворчал.

Во-первых, он тоже не любил ведьмаков, поскольку оные ведьмаки так и норовили причинить демону телесный ущерб, а то и вовсе лишить физического пристанища, что в мире нынешнем бывало чревато полным развоплощением. Во-вторых, он не понял, куда подевалась прекрасная девственница, которая так приглянулась господину, и откуда, соответственно, взялся мужчина.

И почему он такой наглый.

И вообще, что происходит.

В любом ином случае демон призвал бы истинную тьму и, развернув крылья, показался бы смертным во всем своем великолепии, которое, несомненно, на смертных произвело бы впечатление самое благостное, заставив содрогнуться и преклонить колени. Или вообще пасть ниц, моля о пощаде… нет, демон никого бы не пощадил, но ему очень нравилось, когда его молили…

В любом ином случае он оторвал бы мужчине голову… или сначала руку… или не руку, а, скажем, палец… да, сначала пальцы, а потом руку и уже затем голову…

И живот вспорол бы…

…и вообще, действовал бы именно так, как полагается действовать демону, вырвавшемуся из-под контроля, но та, которая связала его словом, молчала.

И демон ждал.

— Боги, мы спасены! — воскликнула Иоланта, прижимаясь к широкой груди Матеуша.

И, нехорошо улыбнувшись, Себастьян Вевельский подбросил кинжал на ладони.

— Верно, Иоланта… мы спасены. А вот о вас такого не скажешь…

— Что?

— Прошу вас, панночка Баторова… или панна Баторова? Настоящего имени, простите, не знаю, но, думаю, вы не обидитесь, ежели я буду называть вас Эржбетой?

— Вы… вы не в себе…

— Я с самого начала этой истории не в себе, — доверительно произнес Себастьян и когтем плечо смуглое поскреб. — В этой истории все так перемешалось… прошлое, настоящее… личное и, будем говорить, общественное, хотя общество этакой услуге не обрадуется уж точно…

— Вы… вы что-то путаете. — Иоланта подняла взгляд на королевича. — Он путает… ваше высочество, скажите уже…

— А что я могу сказать? — пожал плечами Матеуш. — Я здесь так, сторонний наблюдатель… но надеюсь, Себастьян, вы соизволите объясниться?

— Соизволю, отчего ж не соизволить… вы только отошли б от нее, ваше высочество, а то мало ли…

Лихо, как-то оказавшийся рядом с Евдокией, фыркнул и прошептал:

— Позер.

— Это точно, — согласилась Евдокия, чувствуя, что стремительно краснеет. Нет, она — женщина почти уже замужняя, но и супругу не пристало в людных местах обниматься. Лихо же мало того что Евдокию к себе притянул, так еще и подбородком в ее макушку уперся.

Аленка тихонько засмеялась, но отворачиваться не стала, как и говорить, что, дескать, она говорила… сразу увидела… и что там еще положено?

— Признаться, сначала я на Мазену грешил. — Себастьян отвесил поклон, и, к немалому удивлению Евдокии, панночка Радомил запунцовела… и взгляд отвела… — Уж больно своевременно ее прокляли. И ладно бы она просто исчезла, так ведь вернулась… аккурат после испытания единорогом вернулась. И что я должен был подумать?

— Это… это не имело отношения к делу. — Пунцовость постепенно сходила, но неравномерно, пятнами.

— Да я уже понял, что не имело. И все ж таки рисковый шаг… надо полагать, с целительницами вы договорились загодя?

— Да, — шепот и взгляд долу.

Стыдно ей? Евдокии было бы стыдно, ежели бы ее собственную тайну выставили вот так, перед всеми… и желание огреть родственничка ридикюлем окончательно сформировалось, окрепло даже.

— Не злись. — Лихо сказал это на ухо. — Он такой, какой есть, не исправить… да и Мазена играет…

— Вам ничего не грозило… одного не понимаю, почему вы выбрали такой… мягко говоря, кружной путь? Отчего не договорились, к примеру, с Аврелием Яковлевичем… он бы вам невинность восстановил…

Девицы разом повернулись к ведьмаку, и во взглядах их читалась немалая заинтересованность.

— Себастьянушка, — с мягкою укоризной произнес упомянутый Аврелий Яковлевич, — друг мой сердешный…

…при этих словах Себастьян ощутимо вздрогнул.

— …чудится мне аль ты взаправду полагаешь, что будто бы я в частном порядке этакие… кунштюки вытворяю?

— А вы вытворяете? — поинтересовалась Мазена.

— Тебе-то зачем?

— Мало ли… на будущее… мы, Радомилы, предусмотрительны.

— Вытворяю, вытворяю, только вам оно не поможет. А ты, Себастьянушка, продолжай, времени у нас много, до утра самого… все одно раньше дом не откроется.

— Он правду говорит? — шепотом поинтересовалась Евдокия, которой чем дальше, тем меньше в этом доме нравилось.

— Не знаю. — Лихо ответил так же, шепотом, и в шею поцеловал.

Прилюдно.

Ужас какой, но смутиться Евдокия не успела…

— Кстати, дорогая Мазена, я вам даже попытку отравления прощаю… понимаю, что вы не по собственной воле, из интересов рода, так сказать… а тут я мешаюсь, не подпускаю к королевичу… и да, полагаю, вы вовсе не в фаворитки метили. Радомилы надеялись получить новую королеву? И за-ради этих надежд готовы были рискнуть вашей жизнью, не говоря уже о какой-то провинциальной панночке, которая сама своего счастья не разумеет?

— Не докажете…

— И не собираюсь. Это я так, к слову, чтобы не осталось недомолвок. Были у меня подозрения и на Эржбету…

Та лишь плечиком дернула и уточнила:

— Из-за бабушки, да?

— Из-за нее… и еще из-за вашей… семьи. Вы — единственный выживший ребенок. Полагаю, неспроста… поначалу я думал, что вам или отец не родной, или матушка… так бывает.

Она вздернула подбородок, явно не собираясь комментировать сие сомнительного свойства предположение.

— Но после, присмотревшись, я нашел весьма характерные черты и Драгомилов, и Пшескевичей, которые, правда, в глаза не бросаются. Сомнений нет, вы — родное дитя.

— И что?

— Ничего. — Себастьянов хвост соскользнул с запястья Клементины, и та отступила к алтарю, но была остановлена ведьмаком. Притом Аврелий Яковлевич и с места не сошел, лишь укоризненно головой покачал, и Клементина смутилась, будто гимназистка, застигнутая за разглядыванием открыток фривольного содержания.

Меж тем ненаследный князь продолжил:

— Осталось два варианта. Счастливую случайность я отмел, поелику в этакие случайности не особо верю… да и предыдущие беременности крепко подорвали здоровье вашей матушки… вон Аврелий Яковлевич и справку от медикуса раздобыл, по которой выходило, что сама панна Берута выносить и родить жизнеспособное дитя никак не могла. Следовательно, возвращаемся к последнему варианту. Заменная жизнь, так?

Эржбета молчала.

— Не волнуйтесь, вас-то никто не обвиняет… вы, простите, не в том возрасте были… если вообще вы были, чтобы решение принимать. А прапрабабка ваша, которая обряд проводила, давно уже человеческому суду неподсудна.

— Какая теперь разница?

— Никакой, Эржбета, совершенно никакой… вы не виноваты, что ваша прапрабабка хотела наследника, а отец оказался чересчур слаб, чтобы противостоять ее желанию. И боязлив… или не знаю, в чем дело, но доказать, что он о ритуале знал, не получится. Но он знал и потому вас боялся.

— Не он один, — тихо ответила Эржбета. — Вы говорите, что я не виновата, но там… там все как-то узнали и… и решили, что виновата именно я. Не только в том, что моя бабушка выкупила мою жизнь чужой…

— Детской, — очень тихо произнес Лихослав. — Это не просто запрещенный ритуал, это… черная волшба, как она есть…

— Но она и вправду не виновата. — Евдокии было жаль Эржбету.

Ведь и вправду непросто ей приходилось.

Откуда узнали? Кто-то за старухой подсмотрел, кто-то кому-то что-то сказал… да и мало ли способов есть? Сплетни по селу разлетаются быстро, день ото дня обрастая подробностями. И ежели бабка Эржбеты убила ребенка, то… то саму Эржбету еще до появления ее на свет сочли чудовищем.

— Вам так хотелось высказаться. — Эржбета поднялась и ткнула в чешуйчатую грудь пальчиком. — Показать, какой вы умный… как до всего дошли… правду раскопали… Раскопали, поздравляю. Так все и было. Почти так. Наследника желал мой отец. Вот только он был болен, дурную болезнь подцепил, оттого и умирали дети, что у мамы, что у любовниц его. И главное, он лечился, вылечился, а дети все одно… и бабушка сказала, что знает верный способ, надо только купить здорового младенчика. А он согласился. Ведь что ему до других младенцев? В деревнях их множество, в деревнях рожают каждый год почти, некоторых и сами свиньям подкидывают, чтобы…

— Меня сейчас вырвет, — сказала Мазена, обмахиваясь пятерней. — Нам обязательно это слушать?

— Кто бы говорил. — Эржбета обернулась. — Моя прапрабабка — детоубийца, а отец замаран, пусть и не желает признаваться, в черной волшбе, но я сама никого не убивала…

— Я убивала?

— Ты искалечила двух девчонок, чтобы обойти этот дурацкий пункт с единорогом…

Мазена от обвинения отмахнулась с легкостью:

— Они знали, на что идут. Им было уплачено…

— И совесть тебя не мучит?

Судя по всему, совесть у Мазены если и просыпалась, то нечасто. Да и куда совести против родовой чести, которую позорить вовсе невместно.

— Я же ничего не делала! — Эржбета почти кричала. — Ничего! А меня попросту отослали… меня боялась родная мать! И продолжает бояться. Отец не лучше… слуги… кормилица и та хотя знает меня с рождения, а все одно… в деревне шепчутся, что за меня не одного, а дюжину младенчиков убили… или две дюжины… или каждый год по две дюжины… что бы ни случилась, я виноватая… дом трижды поджигали…

— И потому вы, Эржбета, в конкурсе увидели шанс вырваться из привычного круга?

— Да. Осуждаете?

— Одобряю, — ответил Себастьян. — И весьма рад, что колдовка — не вы. Панночка Габрисия…

— Понимаю, — прервала та жестом. — Позвольте я сама. Несколько лет тому я имела несчастье быть обрученной с человеком, который… которого… которого застала в весьма компрометирующих обстоятельствах.

— В постели с Богуславой? — уточнила Мазена, бросив взгляд на эту самую Богуславу, которая ныне казалась совершенно безразличной к происходящему вовне.

— Не в постели. — Габрисия поморщилась, поскольку и ныне воспоминания ей были неприятны. — Но… почти… полагаю, если она здесь, то… до постели дело не дошло… и не в этом дело, просто… они оба надо мной посмеялись, над той, какою я была. А я прекрасно знала, что некрасива. Но уродливой… мой жених был пьян, а потому несдержан в словах. Сказал, что его от меня тошнит и… и ему нужна не я, но отцовские земли. Это было оскорбительно.

Она говорила сухо, подчеркнуто равнодушно и не глядя на Себастьяна.

— Сейчас я вынуждена признать, что этот случай произошел весьма своевременно. Я не успела выйти за него замуж. А заодно и поняла, что внешность все-таки важна.

— И стали искать варианты ее улучшить?

— Именно.

— Как вижу, нашли.

Габрисия усмехнулась и сложенными щепотью пальцами провела по своей щеке.

— Нашла. Не ведьмака, если вы об этом. Волшбой можно изменить что-то… малое… или большое, но как надолго? Мне не нужна была иллюзия. Я хотела измениться сама. Корвин помог. Он… родом из Хольма… в Хольме совсем иная медицина. Толика чар и много труда. Он резал и сращивал… было больно, но я терпела, пока Корвин перекраивал мое лицо. Он сказал, что оно красиво, просто… нужно немного исправить. Изменить форму подбородка, разрез глаз. Уменьшить нос. И да, мама была против, но она меня поняла. Сказала, что, возможно, будь она помоложе, рискнула бы…

— Ваш Корвин, как понимаю, находится здесь незаконно?

— Да. Он вынужден был бежать. В Хольме… свои порядки. Ему грозила смерть, и Корвин предпочел рискнуть. На мое счастье, ему удалось переправиться через Серые земли…

— Или ему помогли, — очень тихо произнес Лихослав. — Если ее Корвин был нужен Хозяйке…

Евдокия кивнула.

Логично.

Да и Себастьян, похоже, о том же подумал.

— Что ж, множество ложных целей… такая интересная игра… такая увлекательная… несколько конкурсанток, у каждой из которых своя тайна… Ядзита видит беспокойников, а заодно уж и Хельму служит, она, а не Эржбета — новая жрица… Эржбета живет заменной жизнью и почти целиком уходит в выдуманный мир. Мазена использует запрещенные проклятия, чтобы прикрыть свой позор. Габрисия связалась с хольмовой волшбой, и вздумай Аврелий Яковлевич ее проверить, увидел бы следы… А вы, Иоланта? Что не так с вами?

Она стояла, опираясь на руку Матеуша, и робко улыбалась, вот только улыбка эта была… ненастоящей? Евдокия нахмурилась.

Перед глазами плыло.

И мир двоился… или нет, не мир, он оставался прочен, устойчив, и во многом потому, что мир этот Лихо держал. А вот с Иолантой было неладно. Она менялась, и из-под одного обличья проступало другое.

— Значит, со мной что-то не так? — поинтересовалась Иоланта иным голосом, в котором слышалась откровенная насмешка. — Ты забавный мальчик… и, пожалуй, мы долго могли бы выяснять, прав ли ты или же ошибся. Однако будем считать, что тебе повезло. Угадал. Кстати, лишь поэтому?

— Нет. — Себастьян собственной правоте не слишком обрадовался. — Еще кое-что… снимки от одного хорошего… ладно, не очень хорошего человека, зато профессионала крепкого… и вот случилось так, что этот профессионал вас и с одного ракурса снимал, и с другого, и с третьего. У меня этих снимков дюжины две или три. Не считал, честно. Да только заметил одну интересную деталь: ни на одном вашей левой руки не видать. Держите вы ее хитро, скрываете, полагаю, по давней привычке… оно ведь и правда. Знающий человек ненароком и сквозь морок ваше клеймо заметить может. Вот и прячете ручку-то…

— И это можно было бы объяснить, — сказала колдовка. — Если бы я захотела.

— Но вы не хотите?

— Нет. А ты продолжай, продолжай, пока можешь.

— Спасибо. — Себастьян отвесил церемонный поклон. — И вправду продолжу. Был еще один нюанс. Видите ли, я уже говорил, что многое в этой истории переплелось… к примеру, панна Клементина… она ваша дочь?

— Внучка…

— Внучка… внучка, которую ваша дочь родила от короля, но дитя боги обошли колдовским даром, оттого вы и отдали ее отцу. И, пожалуй, еще затем, чтобы при дворце имелся собственный человек. Это полезно, так ведь?

Лицо Иоланты расплывалось. Евдокия пыталась разглядеть черты того, другого, которое проступало, но не могла. Пыталась отвести взгляд, поскольку, меняющееся, это лицо было неприятно, едва ли не тошнотворно, но вновь же не могла. И, зачарованная переменой, устремилась бы вперед, к этой, несомненно, опасной женщине, когда б не Лихо.

— Не смотри, — сказал он, закрыв глаза ладонью. А потом, верно опасаясь, что и этого будет недостаточно, развернул Евдокию и прижал ее голову к своей груди. — Не надо на нее смотреть… это колдовка, и очень сильная… очень темная… я встречал как-то подобную, на границе самой… они идут к Серым землям, там ведь нет закона, а люди есть… колдовки совсем уж без людей не могут…

— Вроде пана Острожского?

Лучше говорить о нем, а заодно уж слушать: что голос Лихо, напряженный, с легкою хрипотцой, с рычащими нотами, которых становится больше, что сердце его суматошное.

— Вроде пана Острожского, — согласился он. — Дрянные люди, темные… но их не трогают… перемирие… никто не желает злить Хозяйку…

— Она…

— Не думаю.

— Ко всему, когда человек этот так недоволен жизнью. А если и не совсем недоволен, то рассказать ему можно о том, как плохо ему живется, как его… или ее обижают… исподволь, слово за слово… где вы встретились, панна Клементина?

— Не ваше дело.

— Мое, — возразил Себастьян. — Еще как мое. Для нашей истории сие не принципиально, но, полагаю, вас отыскала родная бабушка, которая рассказала печальную историю о колдовке, королем соблазненной и брошенной в тягости, о том, что скрываться от гнева королевского ей пришлось на Серых землях, а там, среди нечисти, не место дитяти… что мать желала ему иной, счастливой судьбы…

— Зачем он так? — Евдокия вцепилась в рубаху Лихослава. — Это… это неправильно.

— Возможно, но если он говорит, значит, надо… не волнуйся. Я не позволю вас обидеть.

Поверила.

Ему так хотелось верить.

А еще страшно вдруг стало, потому как и вправду не позволит, пока живой, человеком ли, волкодлаком ли, не суть важно, главное, он, не задумываясь, встанет между ними с Аленкой и колдовкой. А колдовка сильна… и если она на Серых землях бывала, то и с волкодлаками, надо полагать, встречалась.

Убьет.

А как тогда Евдокии жить?

— Но правда в том, что дитя, лишенное дара, не было нужно матери. А вот отец о вас заботился. И брат ваш, невзирая на разницу в происхождении, вас любил, так любил, что счел нужным потакать всем вашим капризам. Но вы все одно считали себя несчастною, обиженной… это ведь так просто, панна Клементина, сидеть и обижаться на других людей. Не знаю, долго ли пришлось вас убеждать, полагаю, что недолго… но, как бы там ни было, им требовалось добровольное согласие, верно?

— Верно. — Этот низкий женский голос заставил Евдокию содрогнуться от иррационального страха.

Холодно вдруг стало.

И холод этот, продравший до костей, напомнил и ту ночевку в заснеженном лесу, и волчьи голоса, и собственный страх — не выжить…

— Принуждение или морок штатные ведьмаки распознали бы… но вы согласились… начали, полагаю, с малого… кстати, где истинная Иоланта? Полагаю, мертва? Она-то в чем перед вами провинилась? Хотя, позвольте, угадаю. Она была дочерью вашего возлюбленного, живым свидетельством того, что брак его вовсе не был формальным, как он то утверждал…

— Она была, — глухо ответила Клементина. — А мои дети… я вынуждена была избавляться от собственных детей.

— И кто вас заставлял?

Молчание.

Тишина напряженная. Неужели только Евдокия ощущает это напряжение. Нити мироздания на пределе, тронь — и разорвутся, полоснув по пальцам, по рукам…

А Себастьян…

…ждет.

…тянет время, хотя и не понять, чего ради…

…играет, притворяется всеведущим, вытягивает наружу чужие тайны…

…Лихо ему верит.

Аврелий Яковлевич, возможно, понимает, в чем дело… Аленка застыла, слушает, но отнюдь не Себастьяна. И губы ее шевелятся, и пальцы шевелятся, а взгляд пустой, словно бы беседует она с кем-то вовне… далеким… и если так, то это тоже необходимо.

Учиться доверять?

Она — младшая, и Евдокия должна Аленку защитить, но…

…но кто защитит саму Евдокию?

Лихо… Лихо беспокойный, который тоже заслушался, и вовсе не Себастьяна… сердце стучит медленней, а руки ослабли, того и гляди разомкнет объятия, Евдокию отпуская.

Упуская.

— Лишек, — позвала она тихо и дотянулась до мягкой шерстистой щеки. — Лишенько, не надо, пожалуйста…

Он вздрогнул и отстранился, но лишь затем, чтобы задвинуть Евдокию за спину.

— Вы сами виноваты, панна Клементина, что ваша жизнь сложилась именно так. Но вы позволили себе думать, будто бы весь мир, помимо вас, конечно, несправедлив. И решили справедливости добавить… к слову, это вторая ваша ошибка, панна Эржбета. Вы позволили своей дорогой, но вряд ли любимой внучке проявить пристрастность. Выбери она кого иного для вашей личины, мне пришлось бы сложней, но милая Иоланта с ее страхом перед любовницей отца, с убежденностью, что именно ее убьют… переиграли, панна Эржбета. Слишком уж жертвой она выглядела.

— На будущее учту, — спокойно ответила колдовка.

И нити задрожали.

— Да погодите вы! — Себастьян наверняка тоже слышал их. — Успеете тут страшные муки устроить. Давайте договорим, как цивилизованные люди! Я, может, в последний раз в жизни умом хвастаюсь! Проявите уважение!

— Забавный ты, — сказала колдовка.

И нити ослабли, а Евдокия выдохнула с немалым облегчением.

— А то, — отозвался Себастьян. — Не поверите, ваш покровитель то же самое сказал…

— Шут.

— Почему бы и нет. Божественный шут — высокое звание… им и гордиться можно… но я не гордый, я просто работу свою, панна Эржбета, люблю очень. Загадки всякие… головоломки… над вами и вовсе голову сломал. Так вот, с настоящим мы худо-бедно разобрались, а теперь предлагаю к прошлому вернуться, там же ж все корни…

— Поговори со мной. — Лихо коснулся волос нежно, осторожно, хоть бы руки его переменились. И Евдокия, перехватив ладонь, широкую, с короткими когтистыми пальцами, прижала ее к щеке.

— О чем?

— О чем угодно…

— Ты на мне и вправду женишься?

Какой глупый вопрос; они, можно сказать, на пороге смерти стоят, и думать надобно о высоком, о душе своей, которая вот-вот в божественные чертоги отправится, а не о свадьбе. Но о душе не думается, о свадьбе же — так напротив.

— Правда.

— Это хорошо, и… мама вот только не слишком обрадуется… она вашу семью не очень любит…

— Пусть не любит, — великодушно разрешил Лихослав. — И ты можешь семью не любить, главное, чтобы меня…

— Когда ты улыбаешься, то клыки видны…

— Мешают?

— Нет, что ты…

— Все началось, когда Миндовг, который, полагаю, был вовсе не таким уж плохим королем, ввязался в войну с Хольмом. Или позже, когда решил, что через Хельмов культ по королевству хольмово вольнодумство расползается. Испугался ли он, что и у нас революцию учинят, или же просто решил наперед ударить, но, как бы там ни было, Миндовг закрыл Хельмовы храмы. А жрецам предложил выбор: или отречься от веры, или на плаху отправиться… конечно, поднялись восстания… находились и предатели, и фанатики, которые пытались уйти с помпой… я верно говорю, Аврелий Яковлевич?

— Верно, Себастьянушка… верно… я сам вскрывал Краковельский храм… две сотни человек с собою забрали во славу Хельма. Опоили дурманом, а после подожгли… страшное дело.

— Их собственный выбор. Не вам судить.

— Так мы разве судим, панна Эржбета? Нет, не судим. Мы излагаем факты. Но самое интересное, что незадолго до того самого рокового эдикта во дворце Миндовга объявляется прехорошенькая панночка. А он, истинная правда, к женщинам был весьма неравнодушный. Полагаю, и средь советников короля нашлись те, кто почел за лучшее шепнуть словечко Хельмовым жрецам. Изменить что-либо они не успевали, но вот отомстить… а заодно и сберечь истинно важную реликвию…

…он про черный алтарь говорит.

И показывает. И вовсе не боится этого камня, пропитанного исконным злом, которое даже Евдокия чует… и, наверное, за эту лихость в Себастьяна можно влюбиться…

…было бы можно.

Но есть Лишек.

И он уже не держит Евдокию, но сам за нее держится.

— Луна?

— Луна, — отвечает он. — В полную силу вошла… и уже недолго осталось… но ему нужно время… столько, сколько она позволит…

— Свести короля с ума не так-то просто. Древняя кровь защищает и от безумия, и от волшбы, но вы, панна Эржбета, постарались… день за днем, слово за словом… вы разъедали его душу… вы сами стали его проклятием, но он до последнего не понял, что происходит. Поначалу ему представлялось все игрой, новой, волнующей… немного жестокой… или уже не немного? Грань размывается… а все вокруг твердят, что он — король, а значит, всемогущ и всевластен… вы ведь сами подобрали ближайшее окружение, такое, чтобы не только не мешало вам, но напротив… игроки, опиоманы, любители молоденьких девочек…

— Ну почему только девочек? — ответила колдовка.

И Евдокия могла поклясться, что она улыбается.

— Девочки, мальчики — так ли важно? — Себастьян теперь говорил очень тихо.

А Лихослав позволил наконец обернуться.

Колдовка?

Обыкновенная женщина… нет, необыкновенная.

Редкостной красоты… и Евдокия любуется ею, разглядывает, и все одно любуется, не испытывая ни ревности, ни зависти, поскольку бесполезно завидовать чужому совершенству. И гибель Иоланты уже не видится таким уж грехом… да и по правде, что такое Иоланта? Просто девушка, которых в королевстве превеликое множество… и те, что собрались в доме, тоже не важны, пусть бы умерли, ежели этой красавице надобна их смерть.

— Не поддавайся, — шепчет Лихо, поглаживая шею Евдокии. И прикосновение его помогает избавиться от морока.

Красива? Определенно. Невысокая, весьма изящная особа. Бледнокожа, и бледность эта — высочайшего качества, кожа глядится фарфоровой, ежели бы фарфор мог оживать.

Волосы черные.

И глаза.

А губы красные, яркие, словно кровью перемазанные. Женщина не смотрит на Евдокию, оно и к лучшему, поскольку сама Евдокия не уверена, что сумеет выдержать ее взгляд.

Себастьян рядом с колдовкою нелеп.

Он стоит, опираясь на черный алтарь, сложив руки на голой груди, которая все еще покрыта чешуей, точно рубахой. Платье разодрал… и странное дело, ныне, в лохмотьях, бледно-розовых, с искоркой серебряного шитья, ненаследный князь не выглядит смешным.

Скорее уж печальным.

И Лихо, уловив настроение Евдокии, глухо зарычал.

— Бестолковый. — Евдокия погладила руки, которые стиснули ее, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Он бестолковый. И ты тоже… я тебя люблю… и никто иной мне не надобен.

Успокоился.

Немного.

А Себастьян, щелкнув по алтарю хвостом — и на сей жест демон ответил оскалом, который, впрочем, остался незамеченным, — продолжил:

— И, лишенный души, Миндовг оказался полностью в вашей власти. Вы делали все, чтобы его запомнили проклятым королем. А заодно уж устроили укрытие для алтаря. Пожалуй, вы могли и эдикт отменить, он послушался бы вас, однако вы прекрасно понимали, что слишком многие этой отменой будут, мягко говоря, возмущены. Этак и до восстания недолго… тем паче что недовольные Миндовгом сплотились вокруг его сына… кстати, как ему удалось избежать вашего внимания?

— Не удалось, — за колдовку ответил Аврелий Яковлевич. — Видишь ли, Себастьянушка, сердце Яровита было занято, а она решила от конкурентки избавиться. Только не рассчитала, что девушку эту Яровит и вправду любил. Он был неглупым юношей, доказать-то ничего не мог, но быстро понял, кто стоит за ее смертью. Конечно, после она попыталась от Яровита вовсе избавиться, да только тут уж мой наставник помог… надо было сразу записи его поднять.

— И где теперь твой наставник? — поинтересовалась колдовка, повернувшись к Аврелию Яковлевичу. — Полагаю, уже черви сожрали? И с тобою так будет…

— Когда-нибудь со всеми так будет.

Ведьмак не выглядел ни смущенным, ни испуганным, вообще было непохоже, чтобы он, лучше иных представляющий, на что способны колдовки, переживал.

— Думаю, дело было не только в вашем наставнике. Поддерживать безумие короля, влиять на его свиту, а заодно уж и новый храм создавать или не храм, а укрытие? Тут и самая одаренная колдовка утомится… укрытие же творили на славу. Хельмов алтарь, можно сказать, в самом сердце короля, дерзнувшего тягаться с божеством… почему вы не переправили его в Хольм?

— Кому? — фыркнула колдовка. — Той марионетке, которую привели к власти? Или своре безродных псов, что не могла меж собой договориться? Увы, тот Хольм казался нам обреченным… он выжил едино чудом или милостью Хельма.

— Поверьте, — Себастьян провел по черному камню ладонью, — Хельму глубоко наплевать что на Хольм, что на нас с вами… и милости его… это такой, уж простите, эвфемизм…

Молчание.

Тишина, гулкая, звонкая, в которой того и гляди сердце остановится. И Евдокия жмется к Лихославу, уже позабыв и про стыд, и про обычаи, движимая лишь страхом одним. Ежели отстранится, выпустит руку его, то произойдет нечто непоправимое.

Она лишена дара, что целительского, что пророческого, но ныне, в заклятом доме, вдруг не прозрела, нет, но четко и ясно осознала: так и будет.

Кто-то свыше уже все решил за Евдокию. И ей останется смириться, да и людям ли тягаться с богами? Но нет, не желает Евдокия, купеческая дочь, смиряться.

Потому и держит, или держится, дышит за двоих.

Смотрит на черный камень…

— Теперь что изменилось? — Себастьян от алтаря отступил. — Тесно стало на Серых землях? Аль голодно? Вам-то жертвы приносят, да только надолго ли их хватает? Вы, панна Эржбета, тоже смертны… сколько вам годков-то? Небось за пятьсот…

— У женщин о возрасте не спрашивают…

— Так то у женщин, а вы, уж простите, колдовка… сиречь тварь Хельмова, потому и поинтересоваться не грех… думаю, тут совпало… Хольмов Избранный не мог не знать про алтарь, который ему весьма нужен. Да и смуте в королевстве он рад будет… для того и нужен вам послушный королевич… смерть короля, безумец на троне, народное возмущение… в итоге все бы завершилось, так или иначе, но королевство бы ослабло… вопрос лишь в том, для чего это вам понадобилось? Власти возжелали? Стать хозяйкой не над волкодлаками да упырями, но над людьми? Или же дело куда как проще? Вновь жизнь продлить чужою кровью? Той, которую берете на Серых землях, уже не хватает? Надобна иная сила, могучая… или не жизнь, а молодость?

— Что в том дурного? — ответила колдовка. — Сила женщины в ее красоте.

И, повернувшись к ведьмаку, с насмешкой сказала:

— Разве не так, Аврелька?

— А мне откудова знать? — пожал тот плечами. — Я же вроде бы не женщина…

— Ну да… мужчина и лжец, как и все мужчины.

— Вам-то, дорогая тещенька, я никогда не врал. И Милославе говорил правду, вот только слушать она не захотела…

— Не врал? — Бровь приподнялась, и движение это неуловимо изменило маску лица, которое сделалось вовсе уродливым.

И Евдокия никак не могла взять в толк, отчего так вышло.

Оно, лицо, осталось прежним в каждой черте своей, но если не так давно Евдокия восхищалась им, то теперь… пять сотен лет?

Неживая.

Не человек… и ведьмаки тоже не люди, но Аврелий Яковлевич в своем пальто из аглицкой ткани выглядит настоящим, а она… она будто кукла восковая, которых в Краковельский музей естественных наук привозили. Короли, королевы и рядом — известные душегубцы… и Евдокия подозревала, что на душегубцев народ глядел куда охотней, нежели на особ венценосных.

Тем паче что с душегубцами и снимочек сделать разрешали, за отдельную плату, естественно.

— Не врал, — задумчиво протянула колдовка, приближаясь. Шла она легким, скользящим шагом, будто и не шла вовсе — плыла по-над полом. Юбки и те оставались неподвижны. — Конечно, ты не врал, когда клялся ей в любви… и не врал, когда перед ликом богов обещал хранить и защищать ее до конца дней своих…

— Вам ли не знать, что ваша дочь совершила.

Она остановилась в трех шагах от ведьмака.

Разглядывает.

И Евдокия понимала: подмечает. И тросточку его, из белого дерева вырезанную, и сову-навершие с янтарными солнечными глазами… и пальто… и сукно это аглицкое, первого классу, с серебряной искоркой… и кротовый переливчатый воротник… и в глазах ее, колдовкиных, все это, напускное, внешнее, тает, выставляя наружу истинное нутро ведьмака… и Евдокии было жуть до чего неудобно, что и она видит все это.

— Вот она, цена твоей любви, — печально произнесла колдовка. — Один обряд.

ГЛАВА 14,

где начинается, идет с переменным успехом и завершается битва добра со злом

Лишь историки знают, как много героических поступков было совершено ввиду отсутствия других альтернатив.

Заключение, сделанное новоиспеченным доктором Королевской академии после защиты им диссертации, посвященной героической обороне Хервеля во время второй Хольмской войны

— Семь. — Аврелий Яковлевич чуял и ее силу, и собственное бессилие.

Дом, повинуясь хозяйкиному слову, норовил опутать незваных гостей липкими холодными нитями, к счастью для людей обыкновенных невидимыми. Нити эти прорастали сквозь пол и тянулись к ногам, ползли, поднимаясь выше, обвивая ядовитым плющом. Они щедро делились и холодом иного мира, и отчаянием запертых, подвластных колдовке душ, и позабытой, растворившейся в безвременье болью. Сами же пили тепло и жизнь, и Аврелий Яковлевич, стряхивая нити, все же слабел.

Ничего.

Надо потерпеть… как-нибудь да сложится… все здесь, а потому, ежели боги будут милостивы… или не будут… не на богов уповать надо, верно Себастьян выразился, нету богам до людских забот дела… на себя самого…

…на крестничка, который замер, не способный ни вернуть себе всецело человеческое обличье, ни обратиться.

…на Гавела, что благоразумно держался в тени, и зеркало его.

…на Себастьяна… тянет время, лисий хвост, тянет, но не вытянет. Колдовка с ним играет, потому как уверена в собственной силе… все колдовки уверены в собственной силе и превосходстве над людьми иными, в праве оных людей использовать себе на потребу.

— Хоть бы и семь. — Дражайшая тещенька улыбнулась, будто оскалилась.

Болотною лилией? О нет, мертвечиной от нее несет, как от взаправдашнего упыря. Гнилью. Падалью. И запах этот, вновь же недоступный людям обыкновенным, заставляет Аврелия Яковлевича морщиться.

— Ты говорил, что она одна для тебя важна…

— А ты перекроила мои слова себе на потребу. Что, ревность взыграла? Обида? Дочь родная тебя на ведьмака променяла?

— Или наоборот? Ведьмака на меня…

— Ты ее бросила.

— Отпустила. — У колдовки черные глаза окнами в багну, а то и вовсе за грань. В них, в зеркалах иного мира, бьются мотыльками плененные души.

Слово одно — и выпустит.

Роем белым.

Жалящим.

Завьюжат, закружат, мстя живым за то, что живы, выпьют досуха, а если и не захотят, то все одно выпьют, пусть не по собственному желанию, но по ее, колдовки, слову.

— Я нашла ей другого мужа, — мурлыкнула она, протянув руку. — Достойного, а не… тебе не надоело притворяться, Аврелька?

— А разве я притворяюсь?

Запах душный невыносим. Отступить, показав слабость? Ей ведь так хочется видеть его слабым… и Аврелий Яковлевич отводит взгляд.

— А разве нет? — Она, оказавшаяся вдруг близко, протянула руку, царапнув острыми коготками щеку. И это прикосновение, холодное, будто бы липкое, оставившее след, который не выйдет смыть ни водой, ни щелоковым мылом, заставило отпрянуть. — Притворяешься. Пальто это… костюмчик… небось в Познаньске на заказ шит? Рубашечки белые, батистовые… кружева… тросточка… если со стороны глянуть, то почти шляхтич, верно?

— Со стороны оно видней. — Аврелий Яковлевич не отказал себе в удовольствии вытащить платок и щеку потереть.

След останется.

Но ничего… быть бы живу, а там и посчитаемся.

— Почти… малая малость, но все же и видна… ты не шляхтич, Аврелька, ты холоп… и как был холопом, так им и останешься, сколько бы лет ни прожил. Холопскую натуру, Аврелька, за дорогим сукном не скроешь.

— Так вот что вам покоя не давало, дорогая тещенька. — Аврелий Яковлевич платочек сложил и в нагрудный карман спрятал, к брегету, купленному давеча и в полтораста злотней обошедшемуся. И цепочка вполовину от энтой суммы стала. — Моя холопская натура… а супружница моя, стало быть, из шляхты…

— Род Баторовых древний. И знатный.

— Вымерший только.

— Да неужели? Я вот жива…

— А по вам и не скажешь. Вы уж извините, тещенька, мы, холопы, народец простой, к политесам непривычный… я вам прямо скажу. Смердит от вас мертвечиной.

— Увы… в любой работе издержки имеются. Но ты не волнуйся, Аврелька, запах этот простым людям не мешает, а нам с тобой и вовсе не привыкать…

— Так, значит, жива… она?

А сердце-то имеется, пусть и находятся те, кто утверждает, будто бы Аврелий Яковлевич рожден был бессердечным. Есть оно, то обмирает, глупое, то вскачь несется, захлебывается кровью, того и гляди вовсе, захлебнувшись, станет. И ноет, ноет, будто бы только вчера…

— Жива, естественно, — пожала плечами дорогая тещенька. — И вполне себе счастлива… теперь… а прежде-то страдала, все надеялась, что ты ее найдешь. Дурочка моя…

Ее. Именно в этом все дело, что ни одна колдовка от своего не отступится… и эта — не исключение. Не любит она ни дочь, ни внучку… откуда взялась та?

Спросить?

Соврет. Не из выгоды, но просто чтобы боль причинить, ведь чует она чужую, как гончак, кровь… а если и правда, то…

— Потом сама вернуться думала, да побоялась, что ты, Аврелька, по дури своей ее на костер спровадишь. Каялась. Раскаялась, если так оно тебе легче будет.

Не легче. Напротив.

Если там уже, за границей людских земель, она сумела найти в себе силы, и выходит, что здесь тоже могла, что это его, Аврелия, вина… недосмотрел, не понял, не сумел найти слов правильных.

…а ведь нехорошо расстались.

С криком. С ссорой… и он вправду костром грозился… все никак не мог понять, как вышло, что она, его любовь, его судьба — иной не желал и по сей день не желает, — вовсе не столь светла.

Колдовка.

Ведь с самого первого дня знал, что колдовка, но человеческой кровью не замарана, а животные… что ж, порой и Аврелию Яковлевичу в работе своей приходилось пользоваться жертвами. Ему ли судить?

Главное, чтоб удержалась на грани.

А она держалась… и хотелось бы верить, что была счастлива. Но если была, тогда почему до запретной волшбы опустилась?

— Так и не понял. — Эржбета, урожденная княжна Баторова-Надашди, усмехнулась, — в этом самое забавное. Вы изначально были слишком разными. Она раскаялась не в том, что убивала.

— В чем же тогда?

— В том, что ты узнал. И если ты надеешься, что она бы остановилась, то разочарую… невозможно. Мне ли не знать, сколь зависит жизнь от чужой крови… и жизнь, и молодость, и красота…

— Ты не красива.

— Боюсь, дорогой мой бывший зять, многие с тобой не согласятся. Вот королевичу я весьма даже приглянулась… приглянулась бы… потом, позже…

— Увы, почтеннейшая, — отозвался Матеуш, кланяясь, — к дамам вашего возрасту я могу испытывать лишь симпатию, не более того… да и вправду, попахивает от вас.

— Древняя кровь… а вот Миндовг бы меня вспомнил.

— Не сомневаюсь. — Аврелий Яковлевич погладил не то часы, не то сердце, которое от этой беседы успокоилось. — И премного благодарю.

— За что?

— За то, что, панна Эржбета, вы разрешили мои сомнения. Тогда я поступил правильно… хотя нет, правильно было бы обратиться в полицию, и многие остались бы живы.

— Многие кто?

— Люди…

— Люди, — произнесла она, растягивая слоги. — Лю-ди… тебе ли, Аврелька, о людях думать… не твой ли отец тебя в матросы продал? И не он один. Эти самые люди, о которых ты так печешься, слабы и ничтожны. Их удел — служить.

— Таким, как ты?

— Таким, как я. Богами над ними поставленным. Или ты не веришь, что всякая власть свыше дается?

Аврелий Яковлевич промолчал. Беседу сию, о богах и власти, о том, кто кому и чего должен, можно было бы вести долго. Но вот подозревал ведьмак, что вышло то время, которое колдовка для разговоров отвела… и Себастьян понял.

Крестничек напрягся, девку свою к себе прижал, словно надеясь хоть так уберечь.

— Но раз тебе люди эти дороги, то спасай, — с улыбкой произнесла колдовка, руку вскидывая. Скрючила пальцы, дернула незримые нити, которые от меток протянулись…

…и ничего не произошло.

Колдовка нахмурилась и вновь руку воздела, вывязала пальцами хитрый жест…

…ничего.

Воздух слабо полыхнул, нагрелся.

— А я говорил, — наставительно произнес Себастьян, — что нельзя самогоном злоупотреблять, особливо в сомнительных компаниях… или не говорил? Это Евстафий Елисеевич придумал листовочки печатать для народного просвещения. А то ж как выходит, панна колдовка, что народец наш зело буйный. Чуть выпьет — и за ножи, а полицейскому управлению потом работы… езжай выясняй, кто и чего сказал, кто посмотрел косо, а кому и вовсе бесы Хельмовы примерещились…

Колдовка захрипела, царапнув рукой горло.

— А в прошлом-то годе и вовсе дурная историйка приключилась. Вздумал один умелец из сосновых опилок самогонку гнать, продавал задешево. Вот людишки-то тою дешивизной и спокусилися. Сколько уж раз народу говорено, что не бывает, чтобы хорошее и за медень, ан нет, не слушают, каются…

— Что ты… — Колдовка задыхалась, хватая воздух губами.

И губы эти менялись.

Синели.

Запах мертвечины становился вовсе невыносим, но сквозь эту почти нестерпимую вонь пробивались ноты цветочные, мягкие…

…«Ирженина Слеза».

…светлое благословение.

— Потравилися массово. Некоторых-то целители спасли, однако же ж были и такие, которые вовсе с концами. И опять же полиция виновата, не уберегла… а что полиция сделает, ежели сам дурак? — Ненаследный князь подошел к колдовке и, за плечи взявши, тряхнул хорошенько. — Знаете, больше всего я боялся, что удобного случая не представится… пить вы не пили, за общим столом не ели… береглися…

— Ты…

— Я, панна Эржбета, я… чтоб вы знали, до чего тяжко эта ваша «Ирженина Слеза» в перваче растворялась… всю ночь баламутил… но ничего вышло, правда?

— Ты… не понимаешь… теперь…

— Отойди, Себастьянушка. — Аврелий Яковлевич положил ладонь на плечо старшего актора. — Сейчас и вправду начнется…

Болотная лилия.

Мокрая земля, кладбищенская, жирная, которая рассыпалась комьями, скатываясь с лезвия лопаты… и чернела яма, прорываясь в полу. Белыми червями торчали из нее корни…

…или не корни, но волосы?

Побеги-пальцы пробивались сквозь мрамор, тонкие, с черными полукружьями ногтей… шевелились, росли, вытягивая тонкие запястья.

— Дай, дай… — шелестело, и шелест этот заставил колдовку отступить. — Дай…

…мутило.

От слабости.

От страха, не за себя, но за Лихо, что появился, хотя ж Себастьян просил Аврелия Яковлевича братца услать куда-нибудь… проклятый ведь…

Мутило от тьмы, которая собралась под ногами, и пол, недавно выглядевший надежным, истончался. Того и гляди прорвется, выплеснет…

Тьма полнилась белесыми рыбами потерянных душ, которые, чуя слабость хозяйки, поднимались из самых глубин к поверхности.

Больше и больше.

Беловолосые, одинаковые…

…с раззявленными острозубыми ртами, с пустыми глазницами, но все одно зрячие, жадные.

— Вы… — колдовка отступила, держась руками за горло, — вы думаете, что справитесь сами? Справитесь с ними?

Она слышала их шепот, будто ветер над мертвым морем… будто голос иного запретного мира, который был тих, а все одно оглушал.

— Мы попробуем…

— Попробуйте. — Она вдруг рассмеялась и, раскинув руки, сказала: — Свободны! Слышите, вы?! Я, силой своей, кровью своей…

Кровь проступала сквозь кожу красной сыпью, нитями, что сплетались в ручьи, а ручьи лились на пол, некогда ровный, но ныне пошедший прорехами, словно гнилая ткань…

— …даю вам свободу… всем вам…

Колдовка запрокинула голову и захохотала.

Смех ее безумный расколол темноту, выпуская сонмы гневных душ. И те взвились вихрем, воем, налетели поземкой…

— На алтарь! — Бас Аврелия Яковлевича потонул в крике призрачной бури. И сам он, ведьмак, оказался вдруг связан путами старого дома, корнями его, на которых разевались жадные до чужой жизни рты…

— На алтарь! — Себастьян пихнул к алтарю застывшую Клементину…

Его высочество подхватили Эржбету и Габрисию… Мазена и без подсказки бросилась к алтарю, которого призраки сторонились.

…не успели бы.

…несколько шагов, но все одно не успели бы, потому как души… потому как голод и гнев… сама тьма, слишком долго служившая той, которая ныне лишилась сил…

— Стойте, — раздался тихий голос. — Стойте…

И белесое марево замерло.

— Стойте, — повторила эльфийка, вытянув руку. Тонкие пальцы почти касались рыхлой ноздреватой стены, и та колыхалась, то отползая, то подаваясь вперед, словно ластилась.

Эльфийку же окутывало пламя, белое и холодное, преобразившее черты ее лица, в котором не осталось ничего человеческого.

И Себастьян отвернулся, неспособный смотреть на это лицо. Древнее добро не менее беспощадно, нежели зло…

Пламя сжигало гнев.

И хлопья душ оседали на пол.

Они больше не кричали, но лишь плакали, и голоса их сводили Себастьяна с ума. Кажется, не только его. Матеуш побледнел, заткнул уши, но это не спасало от призрачных слез. Габрисия шептала, кажется, молитву. Мазена держалась… ненадолго их хватит.

— Хватит, — сказал кто-то. — Они не виноваты… они просто устали…

Белое пламя гасло. А Ядзита, подняв юбки, решительно ступила на пол.

— Я слышу вас. — Она села на пол и протянула руку. — Эржбета, твой блокнот с тобой? Дай мне, пожалуйста.

— Зачем?

— Я запишу имена… не бойся, они тебя не тронут. Верно? Они просто хотят, чтобы о них вспомнили…

Поверила ли Эржбета, Себастьян не знал, но, стиснув зубы, она ступила на белое покрывало.

Шаг.

И второй.

Смех колдовки вязнет в шелесте чужих голосов. И кажется, если Себастьян прислушается, если даст себе труд сосредоточиться, то он тоже услышит.

Имена.

Всего-то… или он не понимает чего-то? Имя — просто имя… звук… и жизнь. А синие глаза Ядзиты совсем побелели. Туман обнял ее, лег невестиною фатой на рассыпавшиеся волосы, укрыл шалью плечи. Туман и вправду не причинит ей вреда.

Обережет.

Успокоит.

И расскажет о том, как все было, а Ядзита запишет его истории, все до одной, с тем чтобы отнести их в храм, обменять на поминальные восковые свечи.

— Что ж, — Аврелий Яковлевич смахнул с рукава липкие нити тумана, — вот так оно и вышло… пусть девочки посекретничают, а мы с вами, дорогая тещенька, займемся иными делами.

— Что ж, — в тон ответила колдовка. — Займемся…

…«Слеза Иржены», перламутровая капля, которая долго не поддавалась Севастьяновым попыткам растереть ее в пыль, а после так же долго не растворялась в самогоне, лишила колдовку сил.

Почти.

Она, набрав полные горсти собственной крови, отчего-то буровато-желтой, будто бы гнойной, швырнула ее в лицо ведьмаку. И кровь разбилась на капли.

А капли стали тьмой.

— Шалишь, — с укором произнес Аврелий Яковлевич, от тьмы отмахиваясь, как отмахнулся бы от докучливых мух. И та пеплом осыпалась на пол.

— Шалю. — Колдовка ступала мягко.

Она преображалась, превращаясь в нечто, сохранившее лишь отдаленное сходство с человеком. Буреющая истончившаяся кожа облепляла кости и сухие тяжи мышц.

На пальцах прорезались когти.

Сверкнули в полутьме клыки изрядной величины… и Себастьян не сомневался, что клыки эти, равно как и когти, изрядно остры, а потому лучше держаться от них подальше. Правда, получится ли…

— Ш-ш-шалю… — повторила колдовка, и черный распухший язык ее коснулся губ, по-прежнему красных, ярких. — Играю… поиграем вдвоем, ведьмак? Ты и я… ты и…

Она выбросила руку, полоснув по пальто, и отменное сукно, на которое давали годовую гарантию, расползлось лохмотьями. Почернел сюртук, да и кожа под ним, смуглая, обманчиво тонкая, пошла сыпью, которая моментально оборачивалась язвами.

— Поиграем. — Аврелий Яковлевич поморщился, видать, рана причиняла боль. — Отчего ж не поиграть-то…

Он толкнул раскрытой ладонью воздух, и к колдовке метнулись рыжие плети огня. Они схватились за подол платья, поползли, поглощая и шелк, и шитье, и белый жемчуг, который осыпался пеплом…

— Всего-то?

Пламя погасло.

— С-слаб… и с-слабеешь… кыш…

Призраки, сунувшиеся было к колдовке, отпрянули. И Себастьян кожей ощутил их ненависть и страх, который был сильней ненависти.

— А так?

Пол норовил расползтись под ногами Аврелия Яковлевича, которому пришлось ступать по тонким белым пальцам, по рукам, и кости громко хрустели под каблуками начищенных его туфель.

— И так можно. — Аврелий Яковлевич крутанул трость и вытащил из-под полы пальто бубен.

Голос его, громкий, будоражащий, заставил тьму замереть, и призраки, облепившие Ядзиту, отпрянули было, но вновь потянулись к ней, уже в поисках защиты.

— Убей, — сухо произнесла колдовка, не дожидаясь, пока голос бубна оглушит и Хельмову тварь.

И демон, который слишком долго ждал, встрепенулся.

Он все еще был силен, пусть и мир этот, и самое место тянули из него силы.

Слишком тесное тело.

Слабое.

Слишком упорядоченный мир.

Жесткий.

В нем демону было неудобно, и неудобство это порождало гнев… но теперь путы, сдерживавшие его волю, ослабли. И демон заревел…

…от голоса его дом содрогнулся, а Себастьян и вовсе оглох, потерялся будто бы не то во тьме, не то в тумане. Он сам, кажется, кричал, и не он один…

…Габрисия упала на колени, уткнувшись головой в ноги. Матеуш так и не убрал ладони от ушей, и теперь из-под ладоней выползали красные струйки крови… Эржбета счастливо лишилась чувств. Мазена держалась на упорстве Радомилов, пыталась улыбаться даже, но побелевшие руки ее вцепились в черный камень алтаря.

— Ишь ты, какого громкого нашла, — восхитился Аврелий Яковлевич, вытирая кровь рукавом. — Изыди.

Демон от этакой наглости опешил.

Ведьмаков он, конечно, не любил, но и не сказать, чтобы боялся… и ныне повернулся к человеку, собираясь изничтожить его.

Благо план имелся.

Пальцы, руки, голова… и живот вспороть, чтобы кишки выпали… почему-то вид собственных кишок жертв пугал, демон это помнил по прошлому опыту, но нынешняя жертва пугаться не думала, но лишь повторила безмерно усталым голосом:

— Изыди, кому сказано…

И к голосу ее присоединился другой, существа не менее древнего, нежели сам демон. Это существо, за которым стояла мощь Пресветлого леса, имело право повелевать. А когда демон попятился — все ж он не собирался сдаваться так легко, — существо вытянуло руку и, растопырив пальцы, легонько толкнуло воздух. И неведомая сила выкинула демона из слабого, но такого необходимого в этом мире тела… эта сила вывернула его наизнанку, швырнула в мир, который с готовностью опалил нежные крылья хаоса.

Мир вцепился в демона тысячами игл, растягивая, разрывая на клочки.

И тот, кто еще недавно мнил себя всемогущим, взвыл в отчаянии, призывая извечную тьму.

Она услышала.

Замерла на грани, не смея пересечь ее. Она, жадная, безразличная что к чужакам, что к собственным детям, потянулась к демону, обвила, спеленала коконом, вытягивая остатки сил, лишая воли и разума… хаос питался хаосом и себя же раздирал в клочья.

И демон, остатками разума, который стремительно таял, как таяли и силы, и сам он, чтобы когда-нибудь в будущем, не скором, но все одно неизбежном, вновь воплотиться, осознал неотвратимость смерти. Он видел тьму.

Он видел свет.

Он был бессилен вне тела и силен на той, чужой грани, до которой ему не позволено было добраться. Он чуял близость гибели и не желал ее, а потому рванулся, сминая собственные крылья, сдирая ставшую тонкой, хрупкой, будто пергамент, кожу. И черная кровь его хлынула на пол, на алтарь.

— Назад! — Голос Аврелия Яковлевича потонул в тонком дребезжащем звуке, который спугнул и души, и людей… люди лежали у алтаря, корчились, не способные вынести ни крика демона, ни вида воплощенной тьмы, из которой он, в тщетной попытке отсрочить гибель, вновь и вновь лепил собственное тело. И Себастьян, не смея отвести взгляд, глядел, как встает над алтарем создание, равно уродливое и прекрасное в своем уродстве.

Круглая голова, безглазая, безносая, но с расщелиной рта, в которой метался тонкий язык. Длинная шея с острыми гранями позвонков. И они пробивали теневую шкуру демона, которая сползала, ложилась на алтарь, а раны затягивались.

Горбатая спина.

Ошметки крыльев. И неестественно вывернутые, многосуставчатые руки.

Крик оборвался, и тварь подняла голову. Она смотрела на Себастьяна глазами того, иного, который наблюдал за представлением все с тем же ленивым интересом. Поможет?

И если да, то кому?

Тварь соскользнула.

Демон слышал стук сердец. Демон чуял кровь, сладкую, дурманящую и такую обманчиво близкую… хватило бы и глотка, чтобы…

…позже…

…ему нужно тело, но эти, которые боялись его, которые отползали, думая, что он не видит глупых их попыток скрыться… они были недоступны… опутаны сетью света, созданной древней тварью… а она с улыбкой смотрела на мучения демона…

Здесь, у подножия чужого мира, он был почти бессилен.

Почти.

Он чуял единственное тело, которое могло вместить его.

Удержать.

…от тела пахло тьмой, пусть и не исходной, породившей и едва не убившей демона, но родственной. На родство он шел. К родству потянулся, вытесняя слабую, никчемную душу, от которой почти ничего уже не осталась. Она напоминала демону ветошь, и в любом ином случае он побрезговал бы и этим телом, и этой душой… в любом ином случае…

— Аврелий Яковлевич, — Себастьян смотрел, как демон, истончившийся, но все одно слишком крупный, пытается ввинтиться в раззявленный рот колдовки, — а… а может… как-нибудь… того… при задержании.

Колдовка рот разевала шире и шире. Щеки ее натянулись, словно кожа на барабане. Еще немного, и лопнет. По коже поползли черные змеи сосудов.

И впалый живот раздулся, точно она и вправду сожрала демона.

— Не вмешивайся, Себастьянушка… — остановил его Аврелий Яковлевич. — Ничего ты не сделаешь.

— Ничего, — согласилась колдовка, пальцами вытирая уголки губ.

Она сыто рыгнула, выпустив из ноздрей облачко дыма, и демон, только-только успевший осознать, что из одной ловушки попал в другую, окончательно растворился, наполнив остатками своей силы утомленное тело колдовки.

— Ни-че-го, — повторила она по слогам, точно кто-то мог не расслышать. И руки воздела, от жеста этого дом в очередной раз содрогнулся, и на головы красавиц посыпалась штукатурка.

— От же, — Себастьян стряхнул с плеча меловую крошку, — вы бы, панна Эржбета, полегче… а то ж красивое здание… памятник архитектуры, за между прочим, эуропейского значения!

Она лишь фыркнула.

И вновь рукой взмахнула, левой, а правой по лицу провела, возвращая ему прежние черты. Вот только Себастьян, да и не он один, ныне знал, что черты эти — не более чем удачная маска, под которой прячется создание, лишь отдаленно напоминающее человека.

— Наигрались, и хватит, — сказало оно.

По взмаху колдовкиной руки двери в обеденную залу открылись, и на пороге возникла Лизанька. А Себастьян мысленно пожелал генерал-губернатору с его гениальными идеями, а также Лизаньке и Лизанькиной добронравной матушке провалиться куда-нибудь…

…Евстафий Елисеевич не переживет, ежели с любимой дочерью его случится несчастье…

…случилось.

Выглядела Лизанька самым престранным образом. Простоволосая, в измятом грязном платье, которое, ко всему, сползло с плеча, она шла широким чеканным шагом. Лизанькины волосы растрепались и шевелились змеями.

Глаза огнем пылали.

— Лизавета, дорогая, — доносилось вослед ей, — что ты творишь?

Это Себастьяну тоже было интересно, а человек, который объявился вслед за Лизанькой, не уставал причитать:

— Дорогая, тебе гостиница не понравилась? Погоди… не стоит так вот резко… мы взрослые люди и всегда сможем договориться…

Лизанька на Греля Стесткевича, изрядно встрепанного и выглядевшего смешным, если не жалким, внимания не обращала, как и на то, что он обеими руками вцепился в подол Лизанькиного платья. Он держал крепко, пыхтя от натуги, ногами упираясь в пол, этаким причудливым образом силясь остановить Елизавету Евстафьевну, но она на докуку вовсе не обращала внимания.

Шла себе.

Тянула Греля, который, по Севастьяновым прикидкам, весил пудов этак семь… ну, может, чутка и меньше, но ненамного.

— Лизанька… мы же отныне одна семья! И ты должна подчиняться супругу! Остановись немедля!

— Уважаемый, — мягко произнес Аврелий Яковлевич, перекладывая тросточку из руки в руку, — вы бы отошли… лучше бы, ежели бы вовсе вышли… а то мало ли…

— Лизанька! — воззвал Грель театрально, но платье выпустил и, оглядевшись, произнес брюзгливо: — Между прочим, это — моя супруга.

— Очень за вас рад, — неискренне произнес Себастьян, который если и радовался, то тому, что, будучи замужем, Лизанька наверняка от него отстанет…

…хотя, конечно, любопытно, как это ее угораздило?

…нет, все к тому, несомненно, шло. И эти ее письма, и взгляд затуманенный, вздохи томные, каковые являются вернейшим симптомом девичьей влюбленности…

…но все одно любопытно… нет, Грель Стесткевич был, несомненно, хорош собой, даже сейчас, пребывая в виде совершенно неподобающем. Но красота эта была какого-то сомнительного свойства, будто бы позолота на цыганской серьге, чуть царапни такую, и станет наиочевиднейше, что золото там только поверху, а ниже, на исконном слое, чистейшая медь.

Грель пригладил встрепанные волосы, в которых торчали разноцветные папильотки, распрямился и, оглядев собравшихся взглядом, произнес:

— Лизанька переволновалась… и в нее, кажется, вселился дух…

— Как он мне надоел, — произнес дух хрипловатым низким голосом.

Мужским.

И, извернувшись, отвесил новоявленному супругу пинка, причем чувствительного, от которого оный супруг кубарем по полу полетел.

— Что ж, — с преогромным удовлетворением ответила колдовка. — Раз все в сборе, то начнем…

— Не познакомите? — Себастьян глядел на Лизанькины черты, которые заострились, загрубели, сложились в отвратной гримасе, более напоминавшей резную дикарскую маску, нежели лицо.

Приоткрытый рот.

Зубы, которые казались желтыми.

Слюна, текущая на подбородок… и сам этот подбородок, дрожащий мелко, дробно. Отвратительное зрелище. Нахмуренные брови. Глаза запавшие, даже не глаза, но лишь белки, и в полумраке залы глядевшиеся яркими.

— Отчего ж не познакомить? — Колдовка дотянулась до Лизанькиной щеки и погладила.

Одержимая же, закрыв глаза, выгнулась, заурчала…

— Ты ошибся, ведьмак, — колдовка обошла Лизаньку, поднимая ее волосы, заголяя шею, — мне не было нужды вызывать дух Миндовга… он всегда со мной… верно?

— Да.

Хриплый голос.

Короткое слово, но сколько нежности… от этой нежности сердце заходится, задыхается. А может, не от нежности, но от смрада.

Гнили.

И крови, которая проступает на Лизанькиных руках. Рубиновые капли просачиваются сквозь кожу… рубиновые крупные капли, которые Лизанька, точнее, тот, кто занял ее тело, слизывает жадно, с урчанием.

— Заперли тело, — кивнул Аврелий Яковлевич с таким видом, будто бы именно теперь все ему стало совершенно ясно. — А дух… ты забрала на Серые земли? И дай угадаю, навья стая… и вожак… твой самый ценный трофей был всегда при тебе.

— Трофей? Я предпочитаю считать, что я сохранила жизнь любимому человеку…

— Любимому?

— А что тебя удивляет?

— Странная у тебя любовь выходит… на привязи.

— А уж какая есть. Ко всему, слабой женщине нужна охрана.

— Слабой. — Аврелий Яковлевич выразительно хмыкнул, а затем обернулся на Лихо…

…зачем притащил?

…от братца не будет толку, лишь подставится…

…у него проклятие петлей вокруг сердца…

…и кровь волкодлачья, которая…

— Стой, — Себастьян сказал это мысли, почти ускользнувшей, но послушно застывшей по его повелению, — ты ждала не удачного расположения звезд. Ты просто ждала, пока кто-нибудь не выпустит его… дух, я имею в виду. Лихо убил волка. И Лихо…

— Дал свободу, — согласилась Лизанька, ощерившись. — За то я не стал его убивать. Подарил… мы знаем, что я тебе подарил.

И Лихо, глядя в стремительно желтеющие Лизанькины очи, кивнул. Знает? Еще одна тайна, но чужая, несвоевременная… пускай… Себастьян докопается до нее позже.

Главное, остановить это безумие.

— Не надо, Себастьянушка, — повторил Аврелий Яковлевич и тросточку свою вытянул. — Не лезь в это… Мы тут сами… по-родственному…

Колдовка опять засмеялась, впрочем, ныне смех ее напоминал больше птичий клекот.

— По-р-родственному… по-р-родственному — это хорошо… ты р-родственников любиш-ш-шь, Себастьянуш-ш-ка?

— Это смотря каких.

Колдовкины выпуклые глаза были неподвижны. Да и глаза ли? Пуговицы слюдяные, нашитые на кривое лицо, притом нашитые в спешке, оттого одна гляделась больше другой.

Страшная?

Отнюдь. Омерзение она вызывала, не более того…

— Ко мне, — она обернулась к Лихославу, — ко мне, песик… рядом…

И тот, словно очнувшись от сна, тряхнул головой…

— Нет, — ответил глухо и вцепился в руки Евдокии, она же, даже если и было больно, осталась неподвижна. Улыбается. Жмется к нему. — Я не… я не твоя собака.

Это далось Лихо с трудом.

— А если так? — Колдовка шелохнула пальцами, и Лихо побледнел, но остался стоять. — Упрямый… зачем, Лихо? Тебе ведь хочется вернуться… тебя ведь тянет… мы оба знаем, что ты слышишь. И как тебе нравится то, что ты слышишь…

— Нет.

— Ты не человек. — Она тянула за нить, и петля проклятия затягивалась. — Зачем тебе среди людей оставаться? От них одни беды… они все одно не примут тебя… пусть и говорят иное, но мы знаем…

— Нет.

— Как хочешь, — колдовка отпустила нить, — ты сам выбрал.

А в следующим миг Лихо, покачнувшись, начал оседать на пол…

…и Евдокия закричала, громко, страшно, почти как демон.

Умирать Лихослав не собирался.

Не здесь.

Не сейчас.

И вообще смерть, что бы там ни говорили романтики, уродлива, даже такая, по сути своей безболезненная. Петля проклятия захлестнула сердце, сдавила, дернула, и сердце это, еще не так давно исправно качавшее кровь по жилам, остановилось.

Лихослав прижал руку к груди, убеждаясь, что ему не примерещилось. А потом вдруг понял, что неспособен устоять на ногах…

…он человек.

…когда-то был, но сейчас, ускользая из мира живых, яснее, чем когда бы то ни было прежде, понимает, сколько всего потерял…

…и ноздри щекочет горьковатый аромат багульника. Сухие корни его вплелись в моховые купины и держат их, не позволяя лапам проваливаться. Узором — красные нити клюквы, и бусины недозрелых ягод пахнут кисло, до оскомины.

…дымом тянет. Теплом.

И Лихо летит, не потому, что холодно, а просто…

…костер пляшет на ветвях не мертвых берез, гложет белую их кору, выплевывая искры в воздух. И те вьются, летают, касаются иссохших рук человека. Тот сидит у костра на корточках и держит книгу.

Толстая.

В переплете из ведьмачьей кожи, Лихо знает это точно, как и то, что книга проклята. Она приросла к рукам человека и питалась его силой, его кровью.

— Пришел, значит, — человек обернулся, показав свое лицо, темное, будто бы оплавленное, — а я уж понадеялся было…

Он и не сказал, на что надеялся, но лишь оторвал руку от книги — следом протянулись тончайшие нити, будто паутина, — и поманил Лихо.

— Садись.

И земля вывернулась из-под ног, поблекли запахи, зато краски сделались яркими, невыносимыми почти. А еще Лихо вдруг осознал, что он вновь стал человеком.

Удивительно.

И раздражает. Люди слабы. Убить их легко. Шкура тонкая, кровь сладкая… откуда Лихо это известно? Не ему, но тому, кто…

— Садись, садись. — Человек подвинулся, оставляя место на своем плаще, столь древнем и заросшем грязью, копотью, что исходный цвет его невозможно было увидеть.

Лихо присел.

И руки, неудобные руки со слабыми пальцами, с синими ногтями, положил на колени.

— Что скажешь?

Наверное, следовало что-то, но слова не шли на ум.

— Узнал?

Лихо кивнул. Как не узнать его? Проклятый? Благословенный? Он непохож на того старца, который бездну дней тому читал навьим волкам из книги. Старец был благообразен, а этот… этот внушал отвращение. И Лихо убил бы его, когда б, помимо отвращения, Волчий Пастырь не вызывал страха.

— Что ж, смотри. — Тот раскрыл книгу, перелистывая страницы, испещренные именами. И Лихо вдруг вспомнил, что когда-то он умел читать. Ныне же буквы плыли и никак не желали складываться в слова.

И Хельм бы с ними, с именами…

— Читай, — велел Волчий Пастырь или тот, кто владел его телом. Ему Лихо не посмел отказать.

Читал.

И видел. Людей, которые обращались в волков. И волков, что становились людьми, но этих было столь мало, что сами их имена терялись средь прочих. Он видел смерть. Много смертей, которые заставляли его задыхаться. Он хотел выбросить проклятую книгу в огонь, но та приросла к ладоням. А Волчий Пастырь не позволил отвернуться. Ледяные руки его стиснули голову Лихослава.

— Смотри!

Исчезали буквы, растворяясь на гнилом пергаменте страниц, но лишь затем, чтобы выпустить иное…

…темноволосый парень сидит на ветке старой яблони. И ветка эта нависает над самою водой, Лихо знает, что яблоню эту молнией раскололо и что горела она, но не сгорела, потому как под корнями обжились водяницы. И что ныне, летом, они в омут перебрались. И что лезть в воду строго-настрого запрещено, но парня это не остановит.

— Ну, Лихо, не ссы, — говорит он, стягивая рубашку.

Парень горбат, и горб этот у него неправильный. В прошлом годе они сбегали на ярмарку, где обещаны были всяческие уродцы, и попросились потрогать горбатого человека. Пришлось за то десять медней отдать, а потом Лихо сличал тот, другой горб и этот… выходили разные.

— Свалишься. — Лихо точно знает — свалится.

И нырнет на самое дно.

И вытаскивать придется, а он, Лихо, плавает не очень-то хорошо. Вот если бы в морду кому дать… но с того самого прошлого года и ярмарки, на которой их деревенские заступили, Беса больше не трогают…

— Трус, да? — Белая рубаха повисла на ветке. А парень встал.

Бес… нет, его не так зовут…

…ветка танцует под ногами, выворачивается, но парень стоит…

Бес… надо вспомнить имя. Обязательно надо вспомнить имя, иначе он упадет в омут… а Лихо плавает плохо…

Яблоня накреняется, а в следующий миг просто сбрасывает Беса в зеленые руки водяниц. Он уходит под воду без всплеска, и солнце слепит глаза Лихо, мешая разглядеть… да и на что смотреть, не все ли равно?

Нет.

Вода холодная, забивает горло. Он, Лихо, глотает ее, пахнущую тиной, горькую, пытаясь выпить пруд до дна. Он колотит руками и ногами дергает, потому что должен успеть…

…тогда ведь успел.

И сейчас схватил за руку, дернул, но не вытянул.

Держат.

И если не сказать имени…

— Себастьян! — Лихо кричит, захлебываясь стоялою цветущей водой…

…оказывается у костра, который все еще горит ровно. А вода стекает с длинных Лихославовых волос, которые сбились космами.

— Убери, — просит он, возвращая книгу хозяину, чему тот нисколько не рад, головой качает, повторяя:

— Смотри. То, что было… и то, что будет…

Девушка в черном платье.

Черная шляпка.

Черная вуаль. Ей не к лицу чернота, равно как и слезы, которые она вытирает рукой в черной перчатке. За плечами девушки — Себастьян, тоже в черном, хотя Лихо точно знает, что братец этот цвет на дух не переносит…

…траур у них?

Плевать.

Бес слишком близко подошел к девушке.

И приобнял как-то очень уж по-хозяйски… утешая? Успокаивая? Виделось за этим жестом нечто большее… а ведь Лихо его предупреждал, чтобы не смел лезть к Евдокии…

Имя выпорхнуло бабочкой из костра, Лихо успел его поймать, и тонкие кружевные крылья опалили руки, но Лихо держал, не зная, как ему быть дальше. А проклятая книга вновь оказалась у Волчьего Пастыря.

— То, что будет, — повторил он, проводя гнилыми пальцами по переплету. — Возможно… если ты не поторопишься.

И пихнул Лихо в грудь.

Стало больно.

Евдокия знала, что ей нельзя влюбляться.

Что это неправильно.

Больно.

И вообще, она вышла уже из девичьего возраста, который грозит этакой чрезмерной чувствительностью. Вышла, да ушла недалеко…

Кричала.

И молчала, когда поняла, что не дозовется. Она ведь всегда была реалисткой.

Лихо умер.

Вот так просто взял и умер. Белый какой. И теплый еще. Вот только не дышит, и губы синие… сердце остановилось… у мамы вот болело, но мама жива, Евдокия точно это знает, а Лихо вот на сердце не жаловался, только взял и умер.

И кто-то заставил Евдокию встать.

Себастьян? Зачем он здесь? Ах да, колдовка… вот она, стоит у алтаря, ждет чего-то… чего? Мертвых не вернуть… Евдокия видела многих, там ведь, в шахтах ли, на карьерах, мрут часто… но почему Лихо? Надо взять себя в руки.

Успокоиться.

— Тише. — Себастьян встряхивает ее, и, оказывается, Евдокия плачет. А она — не из слезливых. И не место, потом, позже, когда тварь сдохнет — а Евдокии очень хотелось, чтобы колдовка сдохла, и в мучениях, — будет время для слез.

Похороны…

…ее не пустят, потому как она — никто…

…и хорошо. Евдокия не желает видеть, как Лихо в землю…

И зряшняя, пустая надежда мучит Евдокиину душу, заставляя отбиваться от рук Севастьяновых, выворачиваться, вглядываться в лицо Лихослава.

Серое.

Губы синие. А волосы растрепались… и кто носит длинные? Уланы-то, по обычаю, коротенько стригутся, а Лихо… вечно он не по правилам… и та прядка на глазах мешать должна… а не стряхнет, не уберет… и Евдокия могла бы, но не пускают.

Себастьян Вевельский крепко ее держит.

— Все будет хорошо. — От Себастьяна пахнет духами, и запах этот навязчивый душит. — Все будет…

…как-нибудь будет.

Евдокия реалистка. И самоубиваться не станет, а… что станет?

В монастырь уйдет?

Или попробует жить, как живется… она не сумеет больше одна… и, наверное, если попросить, то на черном рынке сыщется зелье отворотное… отворот на мертвеца… так бывает? От мыслей стыдно, будто бы она, Евдокия, еще ничего-то не сделав, уже предала… плакать неможется. И злость комом застыла в горле… на колдовку, на Себастьяна, который все это затеял и вновь выжил, а Лихо…

Евдокия попыталась вырваться — не отпустили.

Ударила.

Только разве сил у нее хватит, чтобы ударить действительно крепко, чтобы со злостью, со всею обидой… и ответом на удар развернулись черные крылья, сомкнулись пологом, заслоняя от нее Лихо…

…или ее от того, кем он стал.

— Ты… главное, не нервничай, ладно? — мягко произнес Себастьян. — Думай о лучшем… полнолуние закончится… шерсть выпадет, хвост отвалится, и будет братец краше прежнего… главное, чтобы мозги на месте остались…

…полнолуние?

…шерсть?

…хвост… нет, Евдокия, конечно, знала, что Лихо… волкодлак… но знать — одно, а увидеть — так совсем другое, тем паче что до нынешнего дня Евдокия волкодлаков видела исключительно на картинках. Ну и еще в музее королевском, где выставили огроменное чучело, соломой набитое. И пусть бы у чучела были стеклянные глаза, а когти и вовсе из папье-маше сделанные, как то знатоки утверждали, но впечатление оно производило ужасающее.

Живой волкодлак был раза в полтора больше того чучела, про которое писали, что будто бы шкура для него снята с самой крупной и матерой твари во всем королевстве… и что остальные-то помельче…

…остальные…

— Лихо. — Евдокия попыталась вывернуться из Севастьяновых рук. А он все не пускал, перехватывал, норовя засунуть за крылья, прятал, глупый… Лихо ее не тронет. — Отпусти! — взмолилась Евдокия, и ее, к счастью, послушали.

Но, наверное, сама бы она все одно не устояла на ногах.

— Лихо…

Огромный.

И не волк вовсе, разве что волк бы вырос до размеров лошади… ладно, пушай и до битюгов марьянской породы, у которых копыта с парадное маменькино блюдо будут, ему далековато, но вот с Аленкину эль-магрибскую лошаденку точно будет.

Правда, лошаденка выглядит… мирно. А этот скалится, зубы белые, ровные, что твоя пила… и клыки торчат… нет, на человечьем лице они как-то аккуратней гляделись… но вообще и с морды Лихо ничего, узнать можно.

Или это Евдокии так кажется со страху?

Хотя нет, страху она как раз не испытывает, только… счастье? Безумие какое-то. Ее жених, можно сказать, муж, за малостью законный, сначала помер, а после воскрес страховидном, от которого здешние девки, и без того крепко повидавшие, чувств лишились… королевич за саблю схватился, да только и Евдокии очевидно, что пользы от этой сабли — одно самоуспокоение.

Но главное, что сама она счастлива.

Именно.

До безумия.

И безумие это толкает к Лихо, потому что знает Евдокия — вовсе он не чудовище… рычит, глухо, но нежно… или только чудится ей эта нежность?

— Панночка… осторожней. — Матеуш произнес это с укоризной, но задерживать не стал.

А колдовка хохочет. Мол, что бы ни сделала Евдокия, нет больше того, прежнего, Лихослава…

— Лихо… Лишенько…

Зверь смотрит на Евдокию. А глаза желтые-желтые, будто из янтаря солнечного сделаны. И в них-то Евдокия отражается. Сама смотрит на это отражение, диву дается, неужели она такая… красивая?

— Лишенько… — Руку протянула, коснулась горячего носа, и дыхание, вовсе оно не зловонное, как в книгах писали, а обыкновенное, человеческое почти, ладонь щекотнуло. — Что ж ты так, Лихо?

Колдовка же, которая смеяться перестала, шагнула было и этак по-свойски руку на хребет положила, смотрит на Евдокию, морщится.

— Убей, — сказала что выплюнула.

И Лихо толкнула.

А он не шелохнулся, только хвост, вовсе не волчий, а длинный, змеиный, прям как у старшего братца, по ноге колдовку хлестанул. Она же, верно этакой пакости не ожидая, взвизгнула:

— Убей!

Лихо, вывернувшись из-под колдовкиной руки, как-то так встал, что Евдокия оказалась по другую сторону от колдовки.

— Думаешь, ты сможешь удержаться? — Та отступать не собиралась, и даже когда Лихо зарычал, на сей раз глухо, с перекатами, не испугалась. — Ты умер. Ты не человек…

— Не слушай ее. — Евдокия провела ладонью по хребту.

Шерсть волкодлака была короткой, мягкой, словно шелковой… и псиной почти не пахнет… и горячий такой, а на ласку отзывается. Трется и вздыхает.

— Да уж, панночка Евдокия, — с некоторой заминкой произнес королевич. — Я знаю, что любовь лишает женщин разума, но вот чтобы настолько…

Лихо обернулся и рявкнул. Человеческую речь он понимал прекрасно и королевский изысканный пассаж оценил по-своему.

— Извините, пан волкодлак. — Матеуш почел за лучшее поклониться. — Это… от нервов… все ж обстановка такая вся кругом… нервозная. Демоны, колдовки, волкодлаки… предок мой почтеннейший опять же… не подумайте, ваше величество, что я к предкам с неуважением отношусь…

Миндовг, которому в женском теле было еще менее уютно, нежели в волкодлачьем, зарычал.

— Я вас очень даже уважаю, как фигуру историческую. — Матеуш рычание проигнорировал, но от камня отступил, панночек потеснивши. — И биографию вашу изучал со всем прилежанием…

Еще шаг.

Лизанька, на алтаре сидящая, шипит.

— Однако вот к личному знакомству, признаться, не готов… да и то, ваше величество, в вашем-то почтеннейшем возрасте пора бы и на покой… желательно вечный.

— Мальчиш-ш-шка… — зашипел Миндовг, который вовсе не собирался на покой, ни на вечный, ни на временный. Напротив, жить ему нравилось.

Еще бы тело сменить…

— Конечно, мне до вашего возраста далеко…

…еще шаг.

И Габрисия вцепилась в королевскую руку, а Эржбета — в Габрисию. Мазена же держалась рядом, но словно сама по себе, и в этот миг не желая поступаться честью Радомилов: коль уж умирать, то гордо…

— Я жить только-только начинаю… но хотелось бы продолжить. Я вам, ваше величество, за сговорчивость могильную плиту обновлю, а то старая уже трещинами пошла… сами знаете, вечно казначей ноет, что денег нет.

— Повесить. — Проблема ноющих казначеев была Миндовгу близка и понятна.

— Так-то оно так. — Матеуш подтолкнул девиц к Аврелию Яковлевичу, но тот лишь головой покачал. — Повесить можно… одного на виселицу, другого — на плаху… а работать кто станет?

— Р-развели демокр-р-ратию…

— Развели, — с сожалением признался Матеуш. — И могильные плиты теперь страдают… так вот, договорюсь, чтоб вашу обновили, так сказать, по знакомству. И мрамор италийский закажем, высочайшего качества… эпитафию подберем сообразно случаю… и барельефом ваш профиль… по-моему, очень достойно получится.

Миндовг ответил важным кивком, не то чтобы он соглашался в могилу вернуться, но обновить ее и вправду стоит, хотя бы из уважения к себе прошлому. Правда, того себя он почти и не помнил. Он вообще изрядно растратил память, и ныне в ней жили Серые земли, которые вовсе не были серыми, но играли всеми оттенками алого…

…луна с кровяными прожилками в перине багровых облаков. И голос ее, слышный и ныне, пусть и тело иное, и место, но Миндовг слышит зов луны.

Не он один.

— Что ж, Аврелька, — сказала колдовка, — утомил ты меня…

Она вскинула руки, словно отталкивая кого-то или что-то, и Себастьян взвыл. Он уже видел это — горячую плотную волну, рожденную выбросом силы.

Воздух сгустился.

И потерял прозрачность. Он стал плотным, не воздух — мутное стекло, которое пошло трещинами, а после рассыпалось. И осколки роем злых пчел впились в кожу.

Матеуш закричал и сбил Габрисию на пол… Эржбета, кажется, тоже упала… Себастьян и сам покатился, его чешуя была достаточно плотной, но и сквозь нее жалили воздушные иглы.

Резко запахло кровью.

И белая пелена призраков сомкнулась над Ядзигой…

…эльфийку накрыло пологом собственной ее силы, от которой пахло свежею травой и еще, пожалуй, маргаритками… этот полог развернулся, накрывая людей.

— Держишься, Аврелька? — со смехом поинтересовалась колдовка, собирая густой воздух в горсти, и тот в соприкосновении с колдовкиными руками чернел, прорастал нитями проклятий…

— Держусь…

Аврелий Яковлевич поднялся с пола и, отерев кровящий нос, сказал:

— Крестничек, ату ее…

Лихо встряхнулся…

…не успел.

…следующая-волна, черная, гнилая, накрыла его, опутала, стреножив.

— Место, мальчик, место… слушай свою хозяйку… — Она держала сеть обеими руками, подтягивая Лихо к себе. А он упирался. И нити проклятий впивались в тело.

Резали.

Прорастали сквозь шкуру, и Лихо уже не выл — кричал от боли… но, несмотря на крик, полз, подбирался ближе к той, которая была больше мертва, чем жива.

— Упрямый ты… и ты, Аврелька… — Еще один взмах рукой, и Аврелий Яковлевич, который виделся Себастьяну несокрушимым, полетел на пол.

И на полу остался.

…Гавелу было страшно, как никогда в жизни. А в жизни ему случалось бояться всякого, взять хоть бы тот случай, когда его, Гавела, собаками травили, будто бы оленя… хотя, ежели совсем уж по правде, олень — тварь божия, безобидная, а Гавел за дело пострадал.

Но тогда, спасаясь от стаи волкодавов, он думал, что в жизни сильней не напужается.

Зря думал.

Колдовка была сильна. И он видел эту силу темным маревом, болотной шалью, что легла на тонкие колдовкины плечи… сила наполняла и переполняла ее, чужая, заемная, разъедающая изношенное тело…

…и уже недолго осталось.

Аврелий Яковлевич велел на руки смотреть, сказал, что в глаза нельзя — почует, догадается, а вот если на руки…

Руки пряли сеть из воздуха, заставляя его меняться, и это было столь противоестественно, что Гавел морщился, будто это не воздуху, но ему причиняли боль.

Причиняли.

Криком волкодлака, который вовсе не был темен, как должно бы Хельмовой твари…

…воем женщин…

…дребезжанием дома, переполненного призраками…

А руки темнели.

От Хельмовой черной метки, которая проступила резко и вдруг, расползались тонкие тяжи черноты. И та истончала и без того тонкую пергаментную кожу…

…еще немного.

Аврелий Яковлевич почти и не дышит.

Ребра поломала. И грудину. И больно ему, но ему случалось и хуже, он терпит… а вот Гавел боли страсть до чего боится. Ничтожное он существо.

Тварь, хуже волкодлака.

И боится, страсть до чего боится, что боли, что смерти… и тоненький голосок, который всю прежнюю Гавелову жизнь говорил, чего да как делать, и никогда-то не ошибался, ныне шепчет, что ежели тихонечко отступить… к двери… или к камню черному… ежели за этот самый камень да спрятаться, то, глядишь, и не заметят Гавела.

Что ему все эти люди?

Себастьян, который хрипит, пытаясь с пола подняться, да не может, придавленный колдовкиной волей…

Королевич, судьбою обласканный, во дворце живший.

Девки-конкурсантки… стервы, одна другой страшней, этакие в иной-то жизни в сторону Гавела и не глянули бы… и сейчас не глядят.

Не видят.

Будто бы и нет его, Гавела, вовсе… вот он, талант его урожденный, богами даденный… и на что, спрашивается, Гавел этот талант использовал? За людьми следил, в грязном их бельишке копался да на свет божий выволакивал…

…а ведь получалось.

…и в тот-то раз не нашли Гавела собаки, не взяли…

И сейчас не заметят, ежели он захочет уйти.

Гавел сглотнул и, стиснув холодный металл, решительно шагнул вперед. Он двигался медленно, про себя повторяя, что его вовсе нет, ни здесь, в переменившейся комнате, напоенной туманом чужой силы, ни в доме этом, перевертыше, ни в самом Гданьском королевском парке…

…быть может, и на всей земле не существует такого человека, как Гавел…

…и еще шаг…

И другой, сквозь плотное марево испуганных душ.

…и третий, по раскаленному полу, по камню, который плавится, не в силах удержать чужую суть…

Четвертый.

Пятый и шестой… он считает шаги, и дом выворачивается ему навстречу, заводя колдовке за спину. Спина эта узкая, темная, и редкие бледные волоски торчат, словно былье на пустыре. Выделяются треугольники лопаток и ости позвонков… и сама эта спина вызывает лишь отвращение.

…семь…

И колдовка все же оборачивается.

Взгляд ее темнеет и…

— Ты кто? — В нем лишь удивление, верно, все еще выглядит Гавел ничтожной личностью.

Пускай.

— А ты кто? — спрашивает он и словно со стороны собственный голос слышит.

— Я? — Удивление.

И растерянность.

Расплелось, рассыпалось заклятие, сотворенное Аврелием Яковлевичем, простенькое, безобидное, но… колдовка смотрит на свои руки, от которых, почитай, ничего не осталось.

— Кто… я?

— Хочешь посмотреть? — спросил Гавел, протягивая серебряное зеркальце, дрожа от одной мысли, что оно, сотворенное специально для этого существа, которое он неспособен был и в мыслях назвать женщиной, выскользнет и разобьется.

Ладони вспотели.

А серебро сделалось скользким, точно дразня, желая вырваться из его, Гавела, пальцев.

— Я?

Она протянула рассыпающиеся прахом руки к зеркалу.

— Ты очень красива. — Гавел решился и, подавшись навстречу, выставил зеркало: — Смотри…

И существо замерло.

Не человек.

Не демон.

Но тень, сплетенная из остатков колдовкиной гнилой души и самое тьмы… тень помнила себя прежней. И любовалась. Держала зеркало, тянулась навстречу себе.

Гавел задыхался от вони.

И тоже держал.

— Посмотри, какая белая у тебя кожа, — говорил он ласково. — И волосы темные… губы красные…

Полуистлевшие пальцы колдовки скользнули по щеке и сломались, упали ошметками гнилья под ноги, а она и не заметила.

— А твои глаза… в них сама тьма обитает…

И эта тьма рвалась на волю, не видя разницы между телом живым и зеркальным, существующим едино за гранью человеческого мира. Она подалась, спеша наполнить это новое старое тело, хлынула, сминая тонкую пленку стеклянного полотна, и то прорвалось…

Зеркало вскипело, опалив пальцы Гавела каплями раскаленного серебра. Он стиснул зубы, держа, держась и понимая, что выбор сделан и надо бы довести дело до конца, иначе…

…у нее все же почти получилось стряхнуть наваждение.

И взгляд отвести от пробоины, в которую уходила тьма.

Раззявить рот с гнилушками зубов.

— Т-сы… — Длинный язык взметнулся плетью, раздирая тонкую щеку. — Ты пош-шалеешь…

Зеркало еще кипело, но тьма уже обживалась в том, ином доме, в котором существовали женщины-цветы…

…и не только тьма.

Колдовка покачнулась, попыталась устоять, но рухнула-таки, от падения рассыпаясь пылью, тленом… а в мутное, но пока еще живое зеркало хлынул призрачный туман.

Гавел слышал шепот.

И плач.

И смех, от которого в иной бы день, верно, с ума сошел. Он слышал звон колокольчиков и детскую считалочку…

— …я садовником родился… — произнес кто-то над самым ухом, и бледная рука скользнула по щеке ледяною мертвой лаской.

— Не на шутку разозлился… — ответили с другой стороны и рассмеялись.

На миг туман расступился, и Гавел различил девушку в белом невестином платье. Подняв руки над головой, она кружилась, будто не призрак — фарфоровая балерина из музыкальной шкатулки.

— Все цветы мне надоели…

…девочка с волосами цвета гречишного меда, в платье, сшитом из васильков. Она подмигивает Гавелу и прижимает пальцы, мол, молчи.

Ты меня видишь, но это — секрет.

Большой.

— …кроме розы…

— Ой!

— Что с тобой? — Призраки играли, кружили, водили, касались друг друга и Гавела, показывались, словно желали, чтобы он разглядел их лица.

Множество лиц.

И множество имен, которые были забыты…

— …влюблена…

— …в кого?

Рыженькая ромашка смотрит искоса, робко, не веря, что получила свободу. И к Гавелу идет на цыпочках. Он же смотрит на бледные ножки, на красные следы, которые остаются за ними.

— В короля моего, — отвечает девушка-ромашка на ухо. И, обвив шею руками, просит: — Зачем они меня отдали? Мне здесь было плохо… мне здесь было так плохо…

— Все закончилось, — шепотом сказал Гавел и погладил призрака.

Он знал, что сие невозможно, но… ленты призрачных волос струились сквозь пальцы… и волосы были теплыми, и сама она, давным-давно исчезнувшая девушка, вдруг ненадолго ожила:

— Поцелуй. — Она просила, глядя в глаза, и собственные ее были ярко-зелеными, травянистыми. — Пожалуйста… всего один поцелуй…

От губ ее пахло той же травой.

И ромашкой.

Она исчезла, прежде чем Гавел успел пообещать, что всенепременно найдет ее могилу. И позаботится о том, чтобы останки должным образом перезахоронили.

А может, и к лучшему, что не успел.

На губах остался привкус крови.

И… пускай себе… ему не жаль, а она побыла немного живой.

— Вот бестолочь, — сплевывая красную слюну, сказал Аврелий Яковлевич. Он еще не поднялся, стоял на четвереньках, некрасиво выгнув спину, и слюна не сплевывалась, но нитями стекала на пол. — Другая такая возьмет и выпьет досуха…

— Ага. — Гавел не спорил.

Возьмет и выпьет.

Досуха.

Он был жив, что само по себе было странно и одновременно удивительно. Занемевшие пальцы разжались, и проклятое зеркало упало на пол.

Не разбилось.

Но королевич, размазывая юшку по лицу, которое от того стало еще более непривлекательным — а кого и когда красил разбитый нос? — сказал:

— Вы бы поаккуратней, пан ведьмак, уж простите, не знаю вашего имени…

— Гавел…

— А по батюшке? — Его высочество помогли подняться панночкам.

Гавел же смутился, никогда прежде его по батюшке не величали.

Гавелом он был.

Для начальства — Понтелеймончиком. Еще вот паскудиною, песьим сыном или скотиной, бывало, что и похуже обзывали неблагодарные клиенты, но вот чтобы так…

— Полистархович, — ответил за него ведьмак. И поднялся. Ребра ребрами, а был в Аврелии Яковлевиче немалый запас жизненных сил. — Знакомься, Матеуш… а заодно уж рассказывай, бестолочь коронованная, какого лешего ты тут делаешь?

Показалось, королевич смутился.

А ненаследный князь, который сидел на полу, ноги расставивши широко, и когтем на сгибе крыла шею чухал, чухать перестал, но нахмурился и спросил:

— Так он что… натуральный королевич?

— Натуральный, — подтвердил Матеуш, нос кровящий пальцами зажимая. — Уж простите, панове, что план ваш порушил слегка…

Ненаследный князь фыркнул и, встав на четвереньки, бодро пополз к волкодлаку. Тот, избавленный от колдовкиных сетей, лежал, пристроив клыкастую голову на колени панночки Евдокии, которая эту голову гладила да еще что-то на ухо шептала.

— Но подумалось мне, что ежели так дело станет, то колдовка почует подмену…

— Скажи проще, пороли мало, приключениев на задницу захотелось, — по-своему истолковал сказанное Аврелий Яковлевич. Выпроставшись из пальто, он снял и пиджак с атласными лацканами, и жилетку. Рубашку, пропитанную кровавым потом, ведьмак просто-напросто содрал и ею же лицо вытер. — Свербело, значит… на подвиги потянуло… а ежели бы тебя, неслух венценосный, да на этот самый алтарь и положили б?

Матеуш смутился.

Во всяком случае, выглядело это именно смущением, и Гавел пожалел, что камеру свою верную, каковая ныне не просто камера, а самый взаправдашний артефакт, оставил в гостинице.

Запечатлеть бы королевича вот таким, чтоб не при полном параде, каковым он народу показывается… без постановки… а в самом что ни на есть натуральном виде.

Всклоченный и с раннею лысиной, которая ныне видна. Лопоухий. Некрасивый, но меж тем странно притягательный. И лицо это с неправильными чертами приковывает взгляд.

Ракурс хороший.

Надо будет сказать, чтоб снимали его не анфас, как ныне принято, но в три четверти…

…правда, Гавел сомневался, что к совету его прислушаются.

— Ничего. — Аврелий Яковлевич шел, прихрамывая на левую ногу, прижав к боку ладонь. — Я уж с твоим батюшкой поговорю… объясню, чем оно чревато… ежели тебе приключениев в жизни мало, то он найдет…

— Аврелий Яковлевич!

— Да уж давно Аврелий… Яковлевич. — Это ведьмак произнес с некоторой заминкою и поморщился. — Ты тут мир спасаешь… планы строишь, как зло одолеть и родине услужить… а он берет и все по-своему переиначивает…

Матеуш сделал вид, что усовестился, и, подойдя к ведьмаку, любезно подставил ему королевское плечико, которое на пробу оказалось не столь хилым, как выглядело. Во всяком случае, оперся на это плечико Аврелий Яковлевич в полную силу.

— Рассказывай, остолоп венценосный, — велел он, присовокупив к просьбе обычный свой подзатыльник.

И Матеуш стерпел.

Вздохнул.

Голову потрогал… и то — отвык он уже от этакой манеры ведьмака к общению вольному, если не сказать, фамильярному. Конечно, случалось в Матеушевой жизни и подзатыльники получать, преимущественно от батюшки, который полагал, что отпрыска по жизни следует наставлять не только словом. Бывали и розги, правда, редко, в случаях исключительных, в остальном же Матеушевы воспитатели, гувернеры и учителя относились к подопечному с должным уважением. Кроме Аврелия Яковлевича, который, стоило Матеушу напомнить, что он не просто так, а наследник престола, ответил:

— Засранец ты пока, а не наследник. Подрасти еще, а там посмотрим…

И оплеуху отвесил.

Для усиления словесного эффекту.

— Да… нечего рассказывать…

Идея с двойником, которому надлежит сыграть влюбленного Матеуша, с самого начала показалась ему глупой, пусть идею сию одобрили и батюшка, и матушка, а самого двойника, который числился в особом штате, естественно, никто и спрашивать не стал.

Кроме Матеуша.

Нет, изначально двойник выказал полную готовность пойти хоть к колдовке, хоть к Хельму лысому во благо отчизны. Да и что ему еще говорить, когда за эту самую готовность ему платят по сто злотней в месяц? Иные баронства этакого дохода не приносят.

В общем, с двойником пришлось говорить долго, сердешно и для поднятия градуса сердешности использовать особую настойку, каковую его величество именовали лекарственной и хранили в глобусе. А ее величество делали вид, что о настойке не знают…

На третьей стопке агент поплыл.

На четвертой, вздыхая и охая, принялся жаловаться на жизнь. Нет, не на службу — она-то была в целом спокойной, благо в нынешние просвещенные времена покушения на монарших особ устраивали редко, а успех они имели и того реже — но… жить во дворце, пусть и на полном пансионе, но и в полной же изоляции, не имея возможности и словом-то перекинуться… вялая переписка с родней, понимание, что все-то письма перлюстрации подлежат…

…невеста, которая поначалу радовалась, что суженый при короле устроился, на третьем году службы радость утратила, а ныне и вовсе замуж за соседа вышла, здраво рассудив, что не молодеет…

…а теперь еще и колдовка… колдовку-то обмануть сложней, чем обыкновенного человека, она-то кровь чует… и хоть бы Аврелий Яковлевич амулету обещался, да как знать, сработает ли эта амулета…

В общем, Матеуш, и сам того не желая, расчувствовался.

Однако о цели своей не позабыл. Пусть таланту магического в нем было на кроху, но хватило и того, дабы клятву стребовать. Конечно, протрезвев, агент падал в ноги и умолял его высочество не блажить… так разве ж это блажь?

Ну не верил Матеуш, что колдовка будет столь опасна.

А про демона и вовсе знать не знал… раскаивается он. Вот честное королевское слово! И Аврелия Яковлевича, который сию историю слушал превнимательно, хмурился да бороду тормошил, просит понимание проявить. Не Матеушу ведь достанется, а агенту, существу безвинному, за доверчивость свою пострадавшему…

— Два дурака в одном дворце — это чересчур. — Ведьмак вяло отмахнулся от Матеуша. — Ничего, разберемся…

— А что с колдовкой?

— Нет колдовки. — Аврелий Яковлевич произнес это с чувством глубочайшего удовлетворения. — Вышла вся…

— Я не понял…

— И не поймешь. — Ведьмак не отказал себе в удовольствии щелкнуть королевича по носу. Аврелька или нет, но… особ королевской крови в мире всяк больше, чем умелых ведьмаков. И сия простая истина давала Аврелию Яковлевичу право гордиться если не собой, то своим умением. Пожалуй, Гавел мог бы ответить на вопрос Матеуша… и ответил бы, поскольку к собственной силе еще не привык, смущался и привычно трепетал перед теми, кто стоял выше его.

Стоял ли?

— В зеркала ушла. — Аврелий Яковлевич упомянутое зеркало поднял сам, осторожно, двумя пальцами. — Она-то в прежние времена тут целое зазеркалье сотворила… души тянула, мучила и запирала за гранью. А теперь и сама там оказалась… забыла, что у зеркал — долгая память.

— А Миндовг?

Лизанька лежала на алтаре, раскинув руки, и давешний помощник купчихи хлопотал возле тела, то по щечкам постукивал, то к груди ухом прижимался. Верно, сердце Лизанькино билось, ежели в покое ее не оставляли.

— Следом потянулся. Он к ней привязан был… поводком, как собака к хозяину. Но ничего… он тоже свое получит… у них на всех обиды хватит.

Королевич отвернулся, не из смущения, но потому что смотреть на алтарь ему было неприятно:

— Что ей вообще нужно было?

— Что? — Аврелий Яковлевич не без труда плечами пожал. — Все и сразу… сила… вечная молодость, бессмертие почти… этот камушек многое дать способен. Власть. Смуту. Корону… думаю, надоело править Серыми землями, захотелось обыкновенными… вот взошел бы на престол Матеуш Кровавый, а при нем и королева красоты писаной… и всем бы весело зажилось… до кровавых соплей… а все почему? Потому что некоторым в заднице свербит… подвигов охота.

Королевич стыдливо очи опустил, но ему не поверили. И тогда Матеуш задал иной вопрос:

— И… что дальше?

— Дальше? Ничего. — Аврелий Яковлевич отер зеркало и сунул за пояс. — Дом, конечно, чистить придется, но… после, когда они сами попросят.

— А мы узнаем?

— Узнаем, — тихо ответила златовласая панночка, которая чинно сидела у алтаря, ручки на коленях сложивши. — Поверьте, узнаем… зеркала будут плакать.

…правда, она не сказала, что слезы эти будут кровавыми.

И случится это не скоро.

Не сказала. А Гавел не стал уточнять: и без него разберутся.

ГЛАВА 15

О том, что порой торжеству справедливости мешают стереотипы

Да славится наш суд — самый гуманный суд в мире!

Из прокламации, выпущенной судейской коллегией к двухсотой годовщине принятия Великого Статута для патриотического воспитания и просвещения народного

Четвертые сутки почти без сна.

И глаза горят огнем. Евдокия трет их, хотя понимает, что так нельзя, только хуже сделает, но ей все равно, потому что четвертые сутки уже, а ничего не понятно…

— Выпей, — Аленка протягивает высокий стакан с мятным лимонадом, — тебе станет легче, вот увидишь.

И Евдокия берет.

Ей невероятно хочется спать, но сон кажется предательством по отношению к Лихо, ведь если Евдокия закроет глаза, то…

…мятный лимонад со слабым привкусом лимона прохладен, как и Аленкины руки на висках.

— Вот увидишь, все образуется, — обещает она, и Евдокия вновь соглашается.

Конечно, образуется.

Четвертые сутки пошли уже… это ведь много, бесконечное количество часов, минут, секунд… растянутое ожидание… и она, Евдокия, бессильна что-то изменить.

Не здесь, не в королевском дворце, где она — не то пленница, не то гостья, а может, и то и другое сразу, кто этих королей разберет? Дворцовый медикус вновь заглядывал, настоятельно рекомендовал успокоительные капли, дескать, Евдокия чересчур уж изводит себя переживаниями.

Изводит.

Как иначе?

Ведь четвертые сутки, а никто ничего не говорит… Себастьян заглядывал. Ему к лицу белый костюм, и рубашка выглажена, накрахмален воротничок. Запонки поблескивают. Булавка для галстука подмигивает и сверкает, переливается камушек в подвеске. Себастьян его то и дело трогает, точно желая убедиться, что камушек этот на месте.

Сам он худой. И под глазами круги залегли. Откуда-то Евдокия знает, что ненаследный князь тоже почти не спит, и знает — из-за чего не спит… и это знание позволяет простить его.

А может, и того раньше Евдокия простила… та, прежняя, вражда казалась ныне глупой.

— Тебе надо отдохнуть, — говорит Себастьян и за руку берет, а Аленка держит за вторую. — Ты все равно ничего не сможешь сделать.

И Евдокия кивает, соглашаясь. Но правда в том, что она не способна ни есть, ни спать. Она ждет, и ожидание выматывает душу.

— Все будет хорошо. — Себастьян умеет врать, и Евдокия почти верит. — Аврелий Яковлевич на нашей стороне, а он — это сила… и королевич опять же… он мне должен… и если так, то отпустят…

Евдокия кивает: конечно, отпустят.

Лихослав ведь не виноват, что он волкодлак. Он не такой, как прочие, не безумная тварь, кровью одержимая, он в любом обличье человеком остается… и останется… и значит, не имеют права его казнить.

Хотя казнью не назовут.

Ликвидация.

Или превентивные меры, кажется, так пишут в постановлениях на зачистку. И страшно, жутко… он ведь однажды умер уже… и Евдокия вместе с ним умерла. Но теперь жива… оба живы… и значит, так богам угодно, а с богами людям нельзя спорить.

Ее аргументы — пустые слова, которые и сказать-то некому, потому что в этом деле Евдокию спросят последней и… и спросят ли?

…четвертые сутки.

…а сон все-таки приходит, Евдокия знает, что рожден он Аленкиной силой, той, непривычной, проснувшейся в доме, которая и саму Аленку делает чужой. Но если попросить, то сестра отступит. Евдокия не просит, там, в душном забытьи, время пойдет иначе.

Она падает в темноту с привкусом лимона и мяты, со слабым запахом шерсти. Падение длится и длится, Евдокия очень устает падать и от усталости, верно, начинает вспоминать.

День первый.

Рассвет. И дверь, которая рассыпается прахом. Белесое небо с седыми нитями облаков. Острый живой запах травы…

Наследник престола садится на порог, вытягивает какие-то несоразмерно длинные ноги и зевает широко, мрачно.

— А все-таки жизнь — чудесная штука, дамы… вы не находите?

Ему не отвечают.

Эржбета садится на ступеньки, а Габрисия — рядом с ней, обнимает за плечи, словно утешая. Или сама утешаясь. Мазена держится в стороне, на ногах, ибо гордость Радомилов мешает ей быть вместе со всеми, но во взгляде ее — глухая тоска.

И Евдокии жаль Мазену.

Какой смысл в гордости, если нельзя быть счастливым?

— Солнце, — говорит Себастьян и, тронув за плечо, просит: — Отвернись. Не надо, чтобы ты это видела.

Солнце.

И время луны иссякло. Сама она, белая, блеклая, еще виднеется, висит бельмом в мутном глазу неба… но пора…

Страх колет: сумеет ли Лихо вернуться?

Не тогда, когда она смотрит.

Она стоит, глядя на стену, покрывшуюся узором трещин, выискивает в них знаки судьбы, пытается прочесть свое будущее, несомненно, счастливое.

Как иначе?

Никак.

— Ева? — Этот голос заставляет сердце нестись вскачь. — Ты…

— Я…

Он почему-то мокрый весь.

И голый.

И Аленка отворачивается, только острые уши краснеют. Себастьян же, смерив брата взглядом, говорит:

— Уж извини… я и сам почти… но могу подъюбником поделиться.

— Делись. — Лихо на предложение столь щедрое соглашается. — Ева, ты…

— Со мной все хорошо…

Мокрый и горячий… волосы растрепались, рассыпались по плечам, на которых блестят капли пота. И дышит тяжело, с перерывом. Сердце же бьется быстро-быстро.

— С нами все хорошо… будет.

Она обнимает его, неловко, но… как умеет, и плевать, что смотрят.

— Конечно, — дрогнувшим голосом отвечает Лихо. — С нами все будет хорошо…

…знал?

Понимал. Он, и Себастьян, который отвернулся, кулаки стиснув… и Аврелий Яковлевич… и, наверное, тот, другой, неприметный ведьмак, устроившийся у черного камня. Он сидел, скрестив ноги, сгорбившись, и глядел на людей искоса, точно не ждал от них не то что благодарности, но и вовсе ничего хорошего. Когда и откуда появилась королевская гвардия, Евдокия так и не поняла.

— Ева, мне пора, — сказал Лихо и, наклонившись, поцеловал в макушку. — Мне придется… исчезнуть… ненадолго.

— Куда?

— Бес за тобой присмотрит, только… — Лихо наклонился к самому уху: — Если начнет приставать, то ты его канделябром… он очень впечатлился…

— Да?

— Да…

Наверное, следовало вцепиться в него и не отпускать.

Плевать на гвардию и на генерал-губернатора, ныне облачившегося в цивильный костюм, который смотрелся на нем нелепо. Плевать на то, что существуют правила и протоколы. Плевать на медикуса с его каплями и на ведьмака, который точно знал, что Лихо не опасен, но ничего не сказал.

Промолчал и королевич.

И ненаследный князь.

И сама Евдокия… она ведь и вправду думала, что это ненадолго. Разберутся и отпустят. За что его задерживать? Он же ничего не сделал. Он же не виноват в том, что его навий волк подрал… а потом колдовка… колдовка заставила его обернуться, но не смогла превратить в чудовище.

…день второй.

И апартаменты, которые им с Аленкой выделили на двоих. Комната небольшая, верно, и в Гданьской резиденции гостей больше, нежели покоев. Окно. Решетка. Цветник, на который Евдокия смотреть не желает, но смотрит, поскольку больше не на что.

Стены.

Обои. Старые часы с боем, которые спешат и оттого бить начинают первыми, а следом отзываются иные, коих во дворце множество. И Евдокия отмечает, что прошел еще один час.

Следователь. Не Себастьян, которого она не отказалась бы увидеть, но незнакомый господин в мышастом костюме. Он задает вопросы, один за другим, заставляя вспоминать все прошедшие дни. А на собственный, Евдокиин, вопрос отвечает:

— Разберемся.

Кто и когда станет разбираться, он не уточняет.

— Не переживай. — Аленка настроена оптимистично.

Она забирается в постель с ногами, с книгой и пирожными, благо в королевском дворце диет не блюдут и умеренностью не страдают.

— Отпустят его. — Она ест пирожные и пальцы облизывает. — Хочешь?

Евдокия принимает. Она и вправду думает, что отпустят, и ждет. Прислушивается. Стоит услышать шаги за дверью, вздрагивает и принимается одежду оправлять, потому что…

…просто надо чем-то занять себя.

Но часы отсчитывают время, а Лихо не возвращается…

…день третий.

И Себастьян. Короткий разговор, от которого остается горькое понимание — не все так просто… Аврелий Яковлевич на их стороне… королевич… и это много?

Или недостаточно?

— Он мой брат. — Себастьян говорит это тихо. — Но он волкодлак. Этого не изменить. А волкодлаков, сама понимаешь…

…боятся.

…и одного полнолуния, которое Лихо пережил, недостаточно, чтобы доказать — безопасен.

— Но все равно, — ненаследный князь сжимает кулаки, — он мой брат, и… я его не брошу.

Как ни странно, становится легче.

Настолько легче, что у Евдокии получается заснуть ненадолго, и просыпается она больной, разбитой. Аленка сидит рядом, гладит руки.

— Как ты думаешь, — она смотрит с жалостью, от которой хочется выть, — папа слышал?

— Должен был.

Евдокия не знала, что написали в газетах, наверняка официальная версия от реальной весьма отличалась, но… что-то да должны были написать.

А Лютик понял бы и…

— Тогда папа скоро появится, — уверенно заявила Аленка, подсовывая пирожное со свежей малиной. — Скушай. Ты совсем ничего не ешь…

— Худею. — Евдокия пироженку взяла.

— Худей, — согласилась сестра, — но другим разом. И вообще, тощая невеста — это позор семьи…

— Почему?!

— Потому, что нормальная мать просто-таки обязана откормить любимую дщерь пудов до семи-восьми… можно девяти.

— До девяти не надо…

— Тогда не будем. — Аленка забралась под одеяло и, обняв Евдокию, уперлась подбородком в плечо. — Ты только не плачь, ладно?

— Не буду.

…день четвертый.

Рассвет. Желтые проталины на темном небе. Звезды исчезают одна за другой. И это тоже развлечение — смотреть на них, гадая, которой не станет. Евдокия и смотрела.

Считала.

Сбивалась и принималась считать вновь… если сразу не ликвидировали, то есть шанс… конечно, есть… надо верить и богам молиться.

Что сделают?

Сошлют в приграничье, в Серые земли… не страшно, там тоже люди живут, и Евдокия сумеет. В конце концов, вряд ли на Серых землях хуже, чем на поселении при шахтах. Торговлю если наладить… никто ведь толком не занимается, а ежели централизованно, то и цены можно будет снизить… и закупки организовать…

О закупках думалось легко, отстраненно. А потом появилась Аленка со своим лимонадом, и Евдокия уснула. Там, во сне, она продолжала думать и о будущем, и о прошлом, кажется, почти додумалась до чего-то важного, но не успела, проснулась.

Часы отбивали полдень.

Евдокия лежала, слушала и гладила перстень, который был странно теплым, убеждая себя, что сегодня…

— Сегодня, — Аленка сидела рядом, — Себастьян приходил. Сказал, что сегодня все решится… он вечером зайдет… Евдокия…

— Да?

— Все образуется… папа не позволит…

— Следовательно, вы признаете, что ваш брат совершил превращение, — занудно повторил вопрос князь Воршиц и лорнет поднял, направил на Себастьяна.

Оскалился.

А зубы белые, ровные… фарфоровые, все это знают, но молчат.

Лицемеры хреновы.

— Признаю. — Себастьян заставил себя разжать кулаки. И улыбнуться в ответ Воршицу, который от этакой наглости скривился. Не привык, старый упырь, чтобы ответчики держались столь нагло. Себастьян на трибуну облокотился, щеку горстью подпер и, уставившись на князя томным взглядом, произнес: — И при том никто не пострадал. Напротив, мой брат и в зверином обличье сумел сохранить больше разума…

…осекся вовремя.

Ни к чему воронов дразнить, эти-то и смерти ждать не станут, живому глаза выклюют, не из ненависти, но чтобы собственное положение укрепить. Или из возможности предоставившейся.

Совет, чтоб его.

Особое заседание…

…и тому скоту, который информацию про Лихо слил, Себастьян самолично ребра переломает, но позже, потом, когда закончится это представление, которое и затеяли единственно, дабы собственное самолюбие потешить.

— Что ж вы замолчали? Договаривайте, — сказал князь Воршиц, лорнет убирая.

— Да к чему…

…третьи сутки кряду.

Вопросы и ответы. Одни и те же, заученные наизусть, набившие оскомину…

…вопросы и ответы.

…и его величество, который придремали на троне, и корона съехала набок.

Плевать ему на то, что будет с Лихо… и советникам плевать… и всем вокруг, отчего злость раздирает, и Себастьян эту злость сдерживает с немалым трудом.

Ради Лихо.

Аврелий Яковлевич, который тут же, рядом, одобрительно кивает головой. Часы достает, откидывает крышку, смотрит и убирает.

Ждет он.

Чего?

Или кого?

— Если ваш брат столь… адекватен, как вы выразились, то почему мы видим здесь вас? — Это князь Ястрежемский.

Зол.

За дочку, которая жива, но под арестом… о нет, арестом он не именуется, панночку Богуславу лечат и охраняют, но слухи про одержимость расползлись, а значит, две дороги ей — замуж, если найдется кто небрезгливый с порченою связаться, или в монастырь…

…а еще жена, новоявленная княгиня, на Хольм работала…

…и от этого Ястрежемскому тоже не отмыться, и кипит, брызжет слюной, определив на роль единственного виноватого в собственных бедах — Себастьяна. Себастьян бы и принял, ему не привыкать, но этот же утопит Лихо из мести, и ярость вымещая…

— Потому что мой брат нездоров… Аврелий Яковлевич может подтвердить. Отсроченное проклятие его едва не убило…

— Жаль, что едва, — мрачно заметил князь Ястрежемский.

Закивали, соглашаясь…

…о да, мертвый Лихо избавил бы их от многих проблем. Поставили бы памятник или благодарственное письмо сочинили бы для семейного архива, а то и просто сделали бы вид, что не было такого.

Спокойно надобно. Ярость не поможет.

— Я думаю, — обманчиво мягкий голос короля заставил Совет примолкнуть, — ситуация предельно ясна…

Он обвел собравшихся мутным полусонным взглядом.

— Но прежде чем принять решение, мы выслушаем князя Вевельского. — Королевские белые пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, вяло шелохнулись. — Нам важно знать его мнение, как старшего в роду… и как отца…

К нынешнему Совету отец готовился тщательно.

Мундир нацепил, медали… знать бы, где куплены они. Хотя известно где: во дворце. Тут ценник стабильный: за Анну — пять тысяч злотней, за Вотанов крест — все сорок… иные и дороже будут, но без медалек военному несолидно, вот и старался князь Вевельский, вкладывался, казалось, в безоблачное свое будущее.

Себастьян стиснул зубы, запирая рычание.

Жалок отец.

В мундире своем, в наградах, полученных отнюдь не за воинскую удаль, каковой у него отродясь не было. Вспотел. Взволновался. Никогда-то его величество не снисходили до прямого обращения. И ведь не за Лихославову судьбу переживает, но за собственное благополучие. Оттого и мечется взгляд, скачет от одного благородного князя к другому, ищет поддержки, подсказки, как оно ныне будет правильно поступить.

Не по совести правильно, а по текущей ситуации.

— Я… — голос отца дрожал, — я думаю… мне кажется… конечно, Лихослав мой сын… любимый сын… и сердце мое разрывается от боли… князья Вевельские издревле служили королевству верой и правдой… кровь лили…

…верно, лили, что на границе, подпаивая дурную муть Серых земель, что в светлом Познаньске… и клятва кровная, данная добровольно, ныне мнится едва ли не ошейником.

Не позволит нарушить прямой приказ.

Если вдруг…

Себастьян сунул пальцы под воротничок рубашки, который вдруг стал тесен.

— Но любовь к детям…

…можно подумать, он когда-нибудь кого-то любил, помимо себя самого…

— …не должна затмевать разума. А разум говорит, что волкодлак — это уже не человек… и сын мой, сколь ни прискорбно это осознавать, погиб много ранее, на Серых землях…

Тадеуш Вевельский вздохнул и поджал губы, сия гримаса, должно быть, знаменовала скорбь, которую испытывал князь, однако сочувствовать ему не спешили.

— То же существо, которое вернулось, опасно… и если бы я знал… собственной рукой…

— Вам предоставить такую возможность? — поинтересовался король и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. — С вами все понятно. Аврелий Яковлевич…

Ведьмак поднялся и, поклонившись его величеству, повернулся к Совету.

— Лихослав Вевельский опасности не представляет.

— Простите, — тонкий голос князя Ястрежемского звенел от возмущения. — С каких это пор волкодлаки не представляют опасности?

— С тех самых, с которых я готов за него поручиться.

— Головой?

— А хоть бы и головой, княже. — Аврелий Яковлевич перевел взгляд на короля. — Довольно ли будет моего поручительства?

— Как по мне…

— Совет против! — взвизгнул Воршиц. — Совет вынужден обратиться в Верховный суд, ибо права народа и Закон в подобном случае будут попраны…

…Себастьяну мрачно подумалось, что в чем-то Миндовг был прав. Уж ему-то Совет возражать не осмелился бы… верно, его величеству в голову пришли сходные мысли, поскольку на лице мелькнуло выражение досады, глухого раздражения…

— Я понял. И что вы предлагаете?

— Мы… — Воршиц обернулся в поисках поддержки. — Мы не требуем смерти княжича, но настаиваем на его изоляции… скажем, в монастыре…

Советники закивали.

И отец приложил платочек к глазам: дескать, его тоже монастырь устроит.

Бескровно. Милосердно даже. И ручаться ни за кого не надо.

— Монастырь… — протянули его величество, которому совершенно не хотелось настраивать против себя Совет по поводу столь незначительному.

— К примеру, Вотановой благодати…

Аврелий Яковлевич стукнул кулаком по столу.

— Сами бы вы и отправлялись к… Вотановой благодати, княже. А я скажу так. Зверя и стены не удержат, человек же в стенах озвереет…

— Ваше красноречие, Аврелий Яковлевич, всегда нас умиляло…

— …а вторую ипостась княжича, ежели она вас так волнует, я запру.

— Это недопустимо!

— Недопустимо, — Себастьян чувствовал, что еще немного — и сорвется, — казнить человека за то, чего он не делал…

— Но, вероятно, сделает, если мы позволим… мы обязаны принять превентивные меры…

— Мы и примем, — ответил Аврелий Яковлевич басом, который на миг перекрыл возмущенный гул. — Сказал же, запру…

— Волшба, конечно, дело хорошее. — Старик Радомил поднялся с места, опираясь на плечи сыновей.

Сколько ему?

Вторую сотню разменял и протянет еще десятка два, а то и три… на упыря похож. Голова крупная, лысая, бугристая, кожей обтянута смуглой, словно вылеплена из глины. И лепили-то наспех, оттого и выпуклым вышел лоб, а затылок — плоским, будто бы придавленным.

Подбородок острый.

Нос кривой, свернутый набок. Щеку шрам перечеркивает. И глаз старый Радомил потерял еще на той, проймой войне с Хольмом.

Крепкий.

И чего думает — не понять, а ведь Радомилы уже лет двадцать как на Совете не объявлялись… с чего вдруг такие перемены?

— Но следует помнить, что на одну волшбу другая найдется, а к любому замку — и ключ… — Радомил глядел на Себастьяна и улыбался.

Скалился.

И вправду упырь. Зубы свои, но пожелтели от времени, искривились, а десны бледные, оттого и выглядит все жутко.

— Важно знать, способен ли Лихослав Вевельский управиться с собственной натурой. Если так, то Радомилы не будут настаивать на монастыре…

— Способен, — глядя в глаза Радомилу, ответил Себастьян.

Повело.

Потянуло. Едва не затянуло, словно бы в омут. И старый только усмехнулся кривовато.

— Готов поручиться за брата?

— Да.

— Чем?

— Словом. Кровью. Душой. — Себастьян говорил тихо, но был услышан.

И Радомил кивнул:

— Нам довольно…

— А нам нет! — Князь Ястрежемский был настроен весьма решительно. — Он тут словами бросается, а потом люди погибнут…

— Этими словами, — Радомил не без труда опустился в кресло, — как вы изволили выразиться, вовсе не бросаются. Клятва на крови и душе — редкое явление… и сумеете ли вы сами принести ее, ручаясь за родича?

Князь Ястрежемский смутился, после событий недавних он и за себя ручаться опасался, а то мало ли… нет, придворные ведьмаки, к которым князь обратился с тайною, можно сказать — интимнейшего свойства просьбой, заверили, что нет на нем приворота, проклятия и иных косвенных свидетельств иного воздействия, но… как знать?

— Потому и говорю, нам — достаточно…

Совет загудел, но сие гудение было лишено прежней согласованности. А и верно, Радомилы пусть сами на Совет и не являлись, но влияние имели немалое. Сколько из нынешних советников ими прикормлены? А сколько просто побоятся связываться со злопамятным стариком?

— И тот же Статут, — Радомил прикрыл пергаментные веки, но Себастьяна не оставило ощущение, что старик и с закрытыми глазами видит больше, нежели остальные, — утверждает, что в случаях спорных, когда нет вины прямой, то довольно троих ручателей, дабы снять обвинение…

Троих? Собственной душой Себастьян готов был присягнуть, но…

— Хороший закон, — хмыкнул Аврелий Яковлевич. — Что ж, за крестничка и я в охотку поручуся…

— Двое. — Князь Ястрежемский сложил руки на груди. — Двоих недостаточно…

…время…

…попросить отсрочки и…

…Евдокия не откажет. Она действительно Лихо любит, но… и он за такое поручительство не поблагодарит. А не важно, лишь бы жив остался.

И на свободе.

— Что ж, — его величество кивнули, — думаю, мы могли бы предоставить княжичу время… скажем, сутки… и если по прошествии этих суток нам будет предъявлен ручатель, то дальнейший вопрос будет исчерпан.

— А если нет? — поинтересовался князь Ястрежемский, которому подобный поворот, кажется, был весьма не по нраву.

— Тогда мы продолжим разбирательство…

— Не стоит. — Этот мягкий голос был Себастьяну незнаком.

И обладатель его, человек… не человек.

Эльф.

Откуда на Совете взялся эльф?

Похоже, этот вопрос мучил не только Себастьяна. Советники, нахохлившись, точно грачи по весне, мрачно взирали на незваного гостя, который, впрочем, на взгляды их внимания не обращал. Остановившись перед троном, он поприветствовал его величество кивком и продолжил:

— Пресветлый престол готов поручиться за княжича Лихослава Вевельского.

— Интересно… — заметил Радомил, открывая глаза.

— С какой это стати? — Князь Ястрежемский выразил всеобщее возмущение.

— По личным причинам.

Эльф улыбался, как умеют улыбаться, пожалуй, лишь эльфы. Уголками губ. Глазами. И насмешка в этих самых травянисто-зеленых глазах заставляла советников пыхтеть от иррациональной злости, поскольку участь Лихослава Вевельского была решена. Вряд ли найдется хоть кто-то, кто усомнится в человеке, за которого поручился Пресветлый престол.

— Что ж, вот и замечательно. — Его величество подавили зевок, зело порадовавшись этакой пусть и непредвиденной, но весьма душевной развязке.

Король вовсе не желал прослыть жестокосердным, хотя, говоря по правде, на судьбу княжича Вевельского ему было глубоко наплевать… но вот потомки потом пенять станут…

…и в памятнике откажут…

…а ведь до чего хорошо смотрелось бы рядом с именем прозвание — Справедливый… Король вздохнул и поднялся. Мечты оставались мечтами.

В последний момент, будто спохватившись, сказал:

— А ошейничек вы, Аврелий Яковлевич, все одно сделайте… так оно надежней будет.

Лихослав знал, что его запрут, но не думал, что в камере.

Два на два шага. Окошко под самым потолком, перечеркнутое крестовиной решетки. Узкий лежак. Матрац. Одеяло. Одежду принесли сразу, хорошо хоть не тюремную.

— Отдыхай, — сказал Аврелий Яковлевич, который самолично спустился, пусть и видно было, что каждое движение стоит ему немалых усилий. — Местечко, конечно, не курорт, но пару дней перетерпишь, а там оно как-нибудь да сладится…

— За этим пришли?

Ведьмак усмехнулся и сумку сбросил:

— Решил, что подкормить тебя надобно, крестничек… а заодно напомнить об одном нашем разговоре…

— Ни к чему. Я на память не жалуюсь.

— От и ладно, но мало ли… искушение будет, но… Лихо, молчи. Волкодлака мы как-нибудь вытянем…

— Вы себя вытяните.

— А что мне станется? — хмыкнул Аврелий Яковлевич. — Мне, ежели хочешь знать, и не так доставалось… ты же полежи, отдохни, подумай, что завтра скажешь…

…не завтра.

О нем вспомнили на пятые сутки, когда Лихослав почти уже решил, что его почли за лучшее оставить в подземелье. Не самый плохой вариант из возможных.

Дверь открылась, и на пороге камеры появился ведьмак, который оную камеру окинул скептическим взглядом, будто бы удивляясь, что она все еще цела.

— Молодец, крестничек, терпеливый, — сказал Аврелий Яковлевич, бороду оглаживая. Следовало сказать, что выглядел он не в пример лучше. Исчезли круги из-под глаз и красные прожилки в глазах, и кровью от него больше не пахло. — Ну собирайся, пойдем.

— Куда?

— В нумера, дорогой мой. Будем из тебя человека делать.

Каким образом Аврелий Яковлевич собирался сие провернуть, Лихослав не знал, но был рад переменам. Все ж таки ожидание изрядно вымотало.

И значит, не пристрелят, как пса бешеного, и не запрут в четырех стенах на веки вечные, что было бы хуже… пристрелить — оно честней как-то…

Поднимались.

И встреченные люди почитали Лихослава стороной обходить. Знали? Откуда?

— Не волнуйся, крестничек. — Аврелий Яковлевич шел неспешным шагом, опираясь на свою тросточку, сова на которой несколько потемнела. — Людишки — твари боязливые, от каждой тени шарахаться гораздыя…

— Откуда? — поинтересовался Лихослав, провожая взглядом пару улан, которые держались поблизости, делая вид, что не следом идут, а прогуливаются по собственной, так сказать, исключительной надобности.

— Да нашелся… один молодец, который на сенсации заработал… — Аврелий Яковлевич повернулся к уланам и бросил: — Прокляну так, что только на коз вставать и будет…

…уланы мигом исчезли.

— И что теперь?

— Ничего, крестничек. Поговорят недельку-другую, власти поругают за бездействие, а там и новая сенсация, глядишь, сыщется…

— А мне что делать?

— А что тебе делать? Чего хочешь, то и делай, только сначала в нумера… ты не думай, дорогой, что у меня к тебе веры нет. Я-то ведаю, что ты у нас тварь одомашненная, но тебе самому спокойней будет… да и мало ли… не надобны нам инциденты в жизни…

Лихослав по-прежнему ничего не понимал, но покорно сел в экипаж, который дожидался Аврелия Яковлевича. Ехали в молчании до самого Гданьска, до коронной гостиницы.

— Ты, крестничек, главное, к людишкам снисходительней будь, — сказал ведьмак, когда пролетка остановилась. — Оне, людишки-то, в своих страхах плутают, навыдумывают себе всякого, а потом боятся…

— Полагаете, волкодлаков бояться не надо?

— Надо, — ответил Аврелий Яковлевич, отмахнувшись от швейцара, который со всею поспешностью бросился к высокому гостю, дверцу открыл, ручку подал. — Только… я не о том, Лихославушка. Ославили тебя, конечно, знатно, но… ежели по уму, то разве ж можно этакой газетенке верить? А они вон верят… и сами себя пугают. И маются промеж страхом и любопытствием, которое заставляет в чужие дела нос совать.

Швейцар проводил Аврелия Яковлевича взглядом, в котором Лихослав не углядел ни страха, ни любопытства, но лишь затаенную надежду, что сей высокий, однако зело неудобный гость в скором времени все ж отбудет. Аврелий же Яковлевич пересек холл, не обращая внимания ни на дам, кои, завидев Лихослава, застыли, верно, в ужасе, а одна таки вовсе чувств лишилась, ни на кавалеров, потянувшихся к оружию…

…дерьмово получается… газетенка? «Охальник», надо полагать… и если так, то небось каждый человек в королевстве теперь знает, что Лихослав Вевельский — волкодлак…

И что думают? А то и думают, что сам бы Лихо думать стал. Отпустили его по праву княжеской крови, тогда как по справедливости должны были пулей серебряной одарить да колом из благородной осины. И чеснока в пасть, с чесноком оно завсегда верней.

Сколько таких желающих найдется? А ведь прав Аврелий Яковлевич, хотя это-то он вслух не сказал… прав, появятся людишки, которые решат справедливость восстановить… и ладно, если только за Лихославом охота будет…

— Перестань. — Аврелий Яковлевич остановился перед дверью нумера для новобрачных, о чем извещала латунная табличка. — О дурном успеешь подумать. Ныне же давай о хорошем…

— И что хорошего?

— Ты живой. — Дверь Аврелий Яковлевич открыл пинком. — И это хорошо, крестничек. А остальное как-нибудь да сладится.

Пожалуй, в этом ведьмак был прав.

Он живой.

И Евдокия жива… и, наверное, переживает… записку бы послать, а после…

— Есть хочешь? — поинтересовался Аврелий Яковлевич, отправляя трость на подставку. Пальто его, иное, но не менее богатое, нежели прежнее, исчезло в гардеробном шкапу, где, как успел заметить Лихо, были и плащи, и пальто, и даже бобровая тяжелая шуба.

— Нет.

— Врешь.

— Спешу.

— К девице своей? От и правильно, поспеши… оно чем жалостливей выглядишь, тем лучше…

— Она волнуется.

— А то, было бы странно, когда б не волновалась. — Аврелий Яковлевич снял рожок телефона и велел: — Обед принесите. На двоих. Что? Да что есть, та и несите… а девицу твою Себастьян успокоит.

— Скажите еще, что утешит, — мрачно сказал Лихослав, понимая, что обедать придется. Честно говоря, он был голоден. Не то чтобы в заключении не кормили, кормили, и весьма неплохо, следовало полагать, Севастьяновыми стараниями, ибо сомнительно, чтобы обыкновенным заключенным доставляли свиную шейку под соусом из белых грибов, фазаньи ножки, перепелов, начиненных можжевеловыми темными ягодами, и прочие изыски, не говоря уже о вине. Но та еда в горло не шла…

— А понадобится, то и утешит, — хмыкнул Аврелий Яковлевич, проводя ладонью по бороде. — И не сверкай глазищами, не сверкай. Говорить будем… для начала.

— А обед?

— Обед разговору не помеха… иди вон, пока несут, вымойся, а то тюремным духом от тебя несет. Я ж к нему издавна нервически отношуся.

Лихослав крепко сомневался, что понятие «нервически» вовсе было известно ведьмаку, однако спорить не стал. И не удивился, обнаружив в ванной комнате смену одежды.

— Садись. — Аврелий Яковлевич сам отодвинул стул, и этакая любезность поневоле насторожила. — И ешь. Готовят здесь прилично…

С этим Лихослав согласился: фрикасе из кролика с раковыми шейками было отменным, да и семга, на гриле жаренная, политая топленым маслом и цитроном, удалась…

— Вот что, крестничек, — Аврелий Яковлевич уселся напротив, сам не ел, но лишь смотрел, рукою щеку подперши, с умилением, почти с восторгом, от которого Лихославу становилось неловко, — отпустить тебя отпустили, но…

— Присматривать будут?

— Не без этого… я и буду, раз тебя на поруки взявши.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Мизинец Аврелия Яковлевича с розовым, но ребристым ногтем скользнул по краю тарелки. — Когда б не это дерьмецо трепливое, оно легче было бы… вот за то людишек и не люблю, что по-за мизерной выгоды ближнего утопят…

Кто ему услужил, Лихослав уточнять не стал, и без того ясно было.

— В ином каком разе король попросту сделал бы вид, что знать о тебе не знает и ведать не ведает…

— А теперь знает?

— И знает, и ведает, и потому должон действовать сообразно закону. Или придумать, как оный закон обойти. Волкодлака на свободе оставить… сам понимаешь. Ты ешь, крестничек, это я так, чтобы ситуацию в целом обрисовать…

— Монастырь?

— Ну… многим эта твоя идея пришлась бы по нраву…

— Не вам.

— Не мне, крестничек. Уж извини, я жизнь люблю и не понимаю, как от нее прятаться можно. Богам служить? Таки кто мешает в миру-то… и ты у нас не монашеского складу будешь, потому не слушай.

Лихослав кивнул.

Слушать или нет… а ведь, говоря по правде, выход для такого, как он… дальний монастырь с прочными стенами, осененный Вотановым знаком, способный запереть не только Лихослава-человека, но и того, кем он стал.

— Неволить тебя не станут, — меж тем продолжил Аврелий Яковлевич, глядя мрачно, словно догадываясь о Лихославовых трусливых мыслях и их не одобряя. — Намекать будут, да… но тут уж сам сообразишь, как оно… только не спеши. В монастырь оно всегда успеется. А пока живешь, то вот…

Аврелий Яковлевич достал из кармана серебристый поясок, во всяком случае Лихослав принял эту вещицу именно за поясок, но понял, что ошибается.

— Ошейник? — Он протянул руку, но прикоснуться не посмел, отодвинул.

— Ошейник, — подтвердил ведьмак, — пока он на тебе, обличье не сменишь.

Серебро не опаляло.

Да и с размером Аврелий Яковлевич угадал.

— Не обижайся на меня, крестничек, но…

— Не обижаюсь. Спасибо за все.

Ошейник не давил.

И вовсе не ощущался, легким был, теплым и, казалось, живым. Странное дело, но он, должный бы раздражать, поелику не привык будущий князь Вевельский к подобным украшениям, напротив, успокаивал. И Лихо, поглаживая серебряное плетение, думал, что, быть может, все вовсе не так уж и плохо.

— И еще… — Аврелий Яковлевич постучал по столу черенком вилки. — Он… не столько тебя от переворота бережет, сколько зов глушит.

Лихо застегнул рубаху.

А братец знал… наверняка знал, оттого и подобрал такую, чтоб воротник высокий… под воротничком небось ошейника не видать.

— Но все одно, Лишек… Радомил верно сказал. Не на ошейник рассчитывай, а на себя… сам устоишь, и поводки не нужны будут.

У гостиницы его ждали.

Двое.

И встрече этой Лихо вовсе не удивился, обрадовался даже.

— Чем могу помочь, господа? — В мундире и при сабле он чувствовал себя почти прежним.

— Можешь… если сдохнешь.

— Прямо тут?

Красные мундиры дворцовой гвардии. Эполеты. Перевязь, золотой нитью расшитая… сапоги хромовые начищены так, что солнце отражается.

А за формой лиц не видно.

И стоят эти двое почти близнецами, единственным различием — усы, которые у левого соломенного колеру и вверх закручены, сдобрены щедро воском. У правого — аккуратненькие, и бороденка на гишпанский манер, острым клинышком.

— Да зачем тут, — сказал тот, который бородатый, подбородок задирая.

Высокий, он силился казаться еще выше и глядеть на Лихослава сверху вниз, но получалось не очень хорошо.

— Тогда где?

А ведь уверены в собственном превосходстве, в силе и в праве… ну да, кто он? Нелюдь.

— А тут, недалече. — Усатый ус крутанул. — Отойдем-с?

Швейцар повернулся спиной. Какое ему дело до господ офицеров? У них свои дела, в каковые лезть себе дороже, да и к чему? Поубивают друг друга? Пущай убивают, главное, чтоб гостям не мешали…

Идти и вправду было недалеко, до заднего двора, который при гостинице остался со времен давних, когда стоял на этом месте самый обыкновенный трактир, а при нем — конюшни со сменными лошадьми. Конюшни и ныне остались, и каретный сарай, и иные крайне полезные хозяйственные постройки, о существовании каковых постояльцы в большинстве своем и не догадывались.

— Может, все-таки миром? — предложил Лихослав, озираясь.

Тихо.

Безлюдно… оно и верно, дуэли не то чтобы запрещены, но всяко высочайше не одобряются. А высочайшее неодобрение, оно и карьеру попортить может.

— С тобой? — Бородатый сплюнул на землю. А его приятель молча обнажил клинок.

— Двое против одного? Это как-то не по кодексу…

— Кодекс для людей…

Что ж, пора, верно, привыкать, что он, Лихослав, уже не человек…

…первым атаковал бородатый. Он двигался быстро.

Для человека.

И бестолково.

А ведь не первая дуэль и не вторая: слишком легко решились… и пляшет, вьется, норовя задеть Лихослава кромкой клинка.

Играет.

Второй опасней в разы. Скупые плавные движения.

И в паре ведь работали… первый отвлекает, крутится, тычет саблей, норовя порезать… порезы не страшны, но боль помешает сосредоточиться, а вот второй бить будет насмерть.

На ком они тренировались?

Вряд ли на волкодлаках, все ж таки в Познаньске волкодлак — тварь редкая… Лихо полоснул бородатого по руке, вскользь, легко… мог бы и сильней ударить, и было искушение, да нельзя… потом скажут, что он напал, что нежить и сильней человека, и быстрее…

— Сволочь! — взвизгнул гвардеец, выронив саблю, которую Лихо носком сапога поддел и отбросил. Второй отступил, наблюдая с усмешкой, он и в одиночку сумеет тварь одолеть…

…чего ради?

Из смутной справедливости, которая говорит, что существа, Лихославу подобные, не имеют права среди людей жить? Или из глупого азарта?

Скучно им при дворце… отправлялись бы на Серые земли, вот там веселья хватило бы.

— Может?.. — Лихо опустил клинок. Но противник лишь головой покачал. Не отступит… и ладно…

…хищник…

…человек, а все одно хищник. Кружит, не сводя пустого взгляда. А ведь знакомое лицо… Лихо карточку видел, и на карточке той противник его был моложе.

— Твердислав Пожельски? — уточнил Лихо, уходя от удара.

Не бывает в жизни таких совпадений… или бывает?

Повезло?

Противник отступил, кивнул, соглашаясь, что, дескать, он и есть Твердислав Пожельски… а ведь и вправду говорили, что искать его надобно не в провинции, что женился он выгодно на единственной дочке мэра, да с нею в столицу и подался…

…хорошо, что с Евдокией встретиться не привелось, ей было бы неприятно. А так, глядишь, и не узнает…

А он наглый. Смотрит в глаза, скалится. И быстрый, несмотря на то что движения его кажутся нарочито мягкими, осторожными даже… и подбирается ближе, ближе… напарник его, оседлавши бочку, руку баюкает и ругается вполголоса. Лихо слышит его. И еще гудение ос, которые свили гнездо под самой крышей. Слышал хруст гравия под сапогами… шорох ветра, который скользил по черепитчатой крыше, пыль сгонял…

— Сдохни, тварь! — взвизгнул бородатый, а когда Лихо на крик не обернулся, швырнул в спину горсть песка…

Кончик сабли мелькнул перед глазами.

Еще немного…

…осклабился противник.

…отступил… и наступил… танец, в котором Лихославу пытаются навязать свой ритм, но он не настолько наивен, чтобы поддаться.

…а вот сделать вид…

И клинок трется о клинок, стальная нежность, которая рождает искры… почти страсть… и вершиной ее — острие, которое вскользь, лаская, касается плеча врага…

Поворот, и точка клинком, который упирается в грудь Твердислава.

— Во блин! — восклицает его товарищ, этакой развязки не ожидавший. А Лихославов соперник вовсе не выглядит огорченным.

— Думаешь, сможешь от нее спрятаться? — шепотом говорит он, а потом вдруг падает, насаживаясь на клинок, как бабочка на иглу…

…позже скажут, что умер он задолго до этого удара, который и ударом-то не был…

…умер накануне и уже мертвым явился в казарму…

…и товарищ его, удивляясь этакому обстоятельству, станет удивляться, а заодно уж клятвенно заверит, что идея дуэли бесчестной принадлежала целиком покойному, который для покойника был слишком живым и инициативным, а сам пан Вельский ничего-то супротив княжича Вевельского не имеет… никак опоили, заморочили…

…но все это будет пустым и не важным.

Главное, что в тот миг, когда сабля вошла в мягкое, какое-то ненастоящее тело, Лихо услышал шепоток…

— Мой, мой…

— К Хельму, — ответил он, головой тряхнув.

И ошейник потрогал. Что бы там Аврелий Яковлевич ни говорил, но с ошейником оно надежней будет…

Ветер, скатываясь с крыши лучшей гостиницы Гданьска, смеялся…

ГЛАВА 16,

где так или иначе решаются дела сердечные, и не только они

Родственники даются свыше. Одни в награду, другие — в наказание, но и те, и другие потребуют от вас немалого терпения, которое в обществе принято именовать родственной любовью.

Из наблюдении Себастьяна, ненаследного князя Вевельского, сделанных им в редкие минуты меланхолии

Наверное, можно было вздохнуть с облегчением.

И Евдокия вздохнула, пытаясь унять непонятную тянущую боль в груди, точно игла засела… и вытащить бы, а она не вытаскивается, и предчувствия дурные только крепнут…

Радоваться бы надо, а у нее предчувствия.

И Евдокия трет виски, пытаясь понять, о чем же Себастьян говорит… главное уже сказал, но не уходит. Сидит в кресле, ногу за ногу закинул. В одной руке стакан с лимонадом, в другой — газетенка, кажется, та самая, мерзкая, в которой появилась очередная статья…

…волкодлаки среди людей…

…не стоило читать, но Евдокии хотелось хоть чем-то пустоту заполнить…

— Пожалуй, я пойду. — Себастьян вдруг замолчал, посмотрел как-то странно. Добавил тихо: — Вам бы отдохнуть… Лихо все равно в ближайшее время занят будет.

— Чем? — поинтересовалась Аленка, которая глядела на живую легенду с немалым подозрением, но хоть бы без прежней своей влюбленности.

Влюбленность — это боль.

А Евдокии не хотелось, чтобы сестре было больно.

— Кем, — поправил Себастьян. — Аврелием Яковлевичем. От него избавиться не так-то просто, потому отдохните… носик там припудрите… глаза нарисуйте. Только, когда объявится, с визгом на шею не кидайтесь. Глупо выглядит.

И откланялся.

А газетку, что характерно, с собой прихватил.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Аленка, на дверь уставившись, — мне отчего-то кажется, что он притворяется…

— Кажется.

Не хватало рецидива любовного… Евдокии бы с собственным справиться.

С визгом на шею?

Хорошая мысль…

— Ты улыбаешься!

— Нельзя?

— Можно! Нужно! И вообще… а платье уже решила, какое наденешь? Я думаю, что зеленое пока не стоит. Тебе, конечно, зеленый к лицу, но сейчас ты очень бледная… а розовое — слишком по-девичьи как-то… лиловое темное…

Аленка, распахнув дверь гардероба, самозабвенно перебирала платья, в каждом находя какие-то недостатки, которые оное платье делали недостойным Евдокии. А поскольку нарядов было не так и много, вскоре Аленка произнесла заветное:

— Тебе надеть нечего!

Евдокию одежный вопрос волновал меньше всего.

— Ерунда… там полосатое есть…

— Оно совсем простое!

Простое. Домашнее. Тем и лучше, потому что… Евдокия сама не знала почему. Предчувствие грядущей катастрофы ее не отпускало…

— Я… пойду прилягу… голова…

— Все нормально?

— Да… не знаю…

— Скажи что…

— Ничего… просто устала, наверное. Сколько я не спала?

Маленькая ложь во благо? Пусть будет, главное, что Евдокии и вправду следует прилечь. Она и сама готова поверить, что это ее беспокойство рождено единственно бессонницей. Так ведь бывает, верно?

Иррациональные страхи.

И сон приходит, наваливается, душный, пыльный, чужой.

Евдокия точно знает, что сон этот ей подарили или, точнее сказать, подбросили, как подбрасывают к дверям дома приблудное дитя в надежде, что не оставят его лаской…

…не оставила…

…и вправду небо серое, стальное, с булатным узором облаков.

…под ногами мох ковром дорогим, каковые из Першии возят. Ноги проваливаются по самую щиколотку, и идти тяжело, поскольку гуляет земля, ведь ковер поверх водяного омута бросили. Неосторожный шаг — и прорвется.

Тогда не станет Евдокии.

С головою уйдет под воду… а там ждут, она знает, видит почти зеленоватых дев в одеяниях из рваных сетей…

…сестрою кличут.

Ерунда. Не сестра она им, чужая в этом мире, где мох расцветает от крови и ползут по только что белому ковру узоры…

Идти надобно. Куда? Прямо, не останавливаясь, к дубу, молнией расколотому. Дерево это живо той странной здешней жизнью, которая Евдокии видится подделкой под настоящую. Она трогает шершавую кору, которая отзывается на прикосновение дрожью.

— Зачем пришла, девица? — спрашивают ее.

Старик в волчьем плаще…

…или не старик? Руки, что сжимают посох, сильны. А лица не разглядеть, скрывает его низкий капюшон. Но Евдокии кажется, что человек этот смотрит на нее с улыбкой.

— Зачем пришла? — повторяет он вопрос.

И губы Евдокии разжимаются:

— За тем, что принадлежит мне.

— Хорошо.

И посох падает на мох, чтобы в нем утонуть. А смуглые, перевитые вязью кровеносных сосудов руки стискивают голову Евдокии. Лицо под капюшоном приближается…

А ей не страшно. Любопытно только.

…холодные губы касаются лба.

— Это тебе поможет, — говорит Волчий Пастырь, отпуская. — Когда придет время…

— Спасибо…

…этот поцелуй, метка, которая остается на Евдокии во сне, меняет мир. И белизна мохового ковра больше не режет глаз, да и омут под ним не пугает.

Сон выталкивает Евдокию, выворачиваясь наизнанку, и она лежит на перине, глядя в потолок, удивленная тому, что вовсе он не серый. И облаков нет.

Странно как…

Евдокия подняла руку, растопырила пальцы, удивляясь и собственной власти над телом, и тем, что тело это, несомненно ей принадлежащее, пребывает в некой престранной истоме.

Будто Евдокия выходила.

А потом вернулась, но как-то… не полностью, что ли?

Она встала.

И умылась. И задержалась перед зеркалом, расчесывая длинные и слишком уж тяжелые волосы. Гребень скользил по прядям, и те рассыпались, а неловкие пальцы все никак не могли собрать их в косу.

И лента норовила сбежать.

Но Евдокия справилась сама.

— Дуся, — Аленка вошла на цыпочках, — ты еще спишь?

Наверное, да, иначе почему все такое… неправильное? А предчувствие не исчезло, осталось в груди камнем на сердце, и тяжеленным, едва ли не надгробным. Того и гляди вовсе сердце раздавит. Много ли ему надо? Но Евдокия улыбнулась и сказала:

— Уже нет…

— А полоска полнит, — вредно заметила Аленка, которой не нравилось, что платье Евдокии слишком уж простенькое. Для домашнего, конечно, сойдет, но вот гостей принимать…

— Ничего.

Полноты Евдокия не боялась.

А чего боялась? Перстень на месте, только потяжелел, холодным сделался…

— Тогда к тебе пришли…

Лихо? Сердце екнуло. Лихо… конечно, кто еще? И бежать бы со всех ног, пусть бы и пошло сие, глупо, броситься на шею, расплакаться от счастья, что все позади… а Евдокия и дышать-то способность утратила.

Лоб горит. Пылает.

И не лоб — метка Волчьего Пастыря предупреждением.

О чем?

— Ева? — Лихо был в гостиной, и не один.

Лютик вернулся.

Сидит у окна, вполоборота, делает вид, будто всецело занят очередным прожектом, альбом вон приоткрыл, пером самописным водит… только ложь это все.

Почему-то Евдокия стала очень явно видеть ложь.

— Ева… мы… могли бы поговорить?

Худой. И бледный. И щетина исчезла, должно быть, за луной ушла, чтобы на новое полнолуние вернуться. И непривычно видеть его таким…

— Наедине. — Лихо покосился на Лютика, который кивнул и молча указал на соседнюю дверь.

Наедине.

Страшно.

Сейчас ей скажут, что…

— Спасибо. — Лихо взял за руку и прижал к губам. А и холодные, почти как перстень, который не ожил.

— За что?

— За то, что ждала…

Синие глаза, но желтый ободок вокруг радужки ярок, как никогда прежде. Зрачки плывут… и Евдокиино в них отражение тоже плывет.

— Как иначе?

Беззащитный взгляд. Обреченный.

— Не знаю… иначе…

— Ты за ним пришел, да? — Евдокия трогает перстень, который мертв.

Волшба? Никакой волшбы… заклятие… и бежал за ней тогда, а жрец сказал, что она, Евдокия, почти уже замужем… и почти — это еще не замужем… и надо улыбаться, потому что боги смотрят.

— Ева…

— За ним. — Она покачала головой и попыталась стянуть упрямое кольцо, которое не хотело расставаться с пальцем. Или напротив. — Все закончилось, и я больше не нужна…

— Всегда нужна…

— Почему ты там появился, Лихо? В Цветочном павильоне… не случайно ведь, правда? И позже… не лги, пожалуйста…

…ложь она видит.

Чует. У лжи запах мяты и душицы, Немного, на кончике языка, горечь тертой дубовой коры, которую на Выселках к муке подмешивают. Порой в хлебе коры больше, чем муки, обычно к весне ближе, когда запасы зерна почти истрачены. Но и такой хлеб, тяжелый, липкий, оседающий в желудке комом, едва ли не на вес золота. Да и много ли от золота толку, когда голоден?

Почему-то думалось об этом.

И еще о том, что там, на Выселках, людям было все равно, кто их сосед: князь, купец, а то и вовсе вор фартовый, лишь бы местного сурового закона не преступал.

— Меня… попросили за тобой присмотреть.

Не лжет. И, наверное, хорошо, потому что метка-поцелуй наделила Евдокию знанием. Она бы охотно отказалась от него, но поздно.

— Кто?

— Генерал-губернатор.

— Присмотреть?

— И отвлечь, чтобы… ты не лезла, куда не просят.

…на Выселках дома строили из бревен, прочными, но почти слепыми, поскольку окна рубили под самыми крышами и крохотными, словно бойницы. Да там и было так, что каждый дом — крепость.

Но жили.

Худо-бедно… чаще всего худо и бедно, но ведь все одно жили. И Евдокия сумела бы, притерпелась и к темному лесу за частоколом, и к волчьим песням, и к голоду даже. Ей немного поголодать — на пользу…

…если его сослали бы, она пошла бы следом.

И наверное, сумела бы стать счастливой. Но вот беда, Лихо не сослали. И даже титула не лишили… он по-прежнему князь, а она… просто купеческая дочь, старая дева…

— У тебя получилось, — она вытянула руку, невероятно тяжелую, неподъемную почти, — забирай. Я не стану требовать, чтобы ты сдержал слово.

Странно.

Ему не должно быть больно, все ведь закончилось, а он кривится. И хмурится. И клыки появились… откуда клыки, если ушла луна?

— Ева… я волкодлак.

— Знаю.

— Не только ты. — Он сцепил руки за спиной. — Теперь все королевство знает. Меня уже пытались убить.

Екнуло сердце, засбоило… но ведь живой, пришел… и живой… и значит, повезло.

— И эта попытка — первая, но не последняя.

Он заговорил горячо, путаясь в словах:

— Я боюсь, Евушка, за тебя боюсь… они ведь решат, что если за волкодлаком замужем, то и сама… а может, и не решат, просто отмахнутся походя… мне нельзя рядом с тобой. Понимаешь, нельзя! Опасно… для тебя опасно, а я не переживу, если тебя… с тобой…

— Уходи.

Евдокия сняла бы кольцо сама.

И не швырнула, нет, но… камень того и гляди сердце раздавит. И нет покоя в пожелтевших глазах Лихослава… и если бы он, как тот, чье имя Евдокия вычеркнула из памяти, был просто сволочью, ей было бы легче.

— Прости, оно больше не принадлежит мне. — Перстень Лихо отправил в карман. — Мне, кажется, больше вообще ничего не принадлежит…

Евдокия кивнула и на дверь указала.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он.

— Нет.

Если бы кто знал, до чего сложно разговаривать. Кажется, еще слово, и она разрыдается самым что ни на есть позорным образом.

— Жаль… лучше бы ненавидела.

Лихо все-таки обнял.

Поцеловал.

Зачем? Ведь ничего не исправить, и он принял решение… за двоих принял, ее не спросив… а если бы спросил? Она бы плюнула на все… на всех… даже если мама против, а она наверняка против… и Лютик вряд ли одобрит, но Евдокия сумела бы пойти против них.

На те же Выселки.

На Выселках, вблизи границы, все одно, кто твой сосед, лишь бы закона не нарушал. А Лихо на редкость законопослушный волкодлак.

— Не плачь, — попросил он, прижимаясь к щеке горячей же щекой. — Не надо. Я твоих слез не стою.

— Тогда уходи.

— Уйду.

— Сейчас уходи… — потому что еще немного, и Евдокия не отпустит.

В пустой комнате слышно было, как колотится сердце. Странно, что живо. И что она, Евдокия, тоже жива. Стоит вот, дышит, держится за спинку стула, потому что если руки разожмет, то упадет.

Больно.

— Вот и все, — сказала она, когда за спиной открылась дверь.

— Тебе так только кажется, девочка. — Лютик ступал беззвучно. Он подошел сзади, обнял, и Евдокия, как когда-то в детстве, вцепилась в него, уткнулась носом в грудь, задышала часто, сдерживая злые слезы. — Он вернется… я думаю.

— Зачем?

— Ты знаешь.

— Нет.

— Знаешь, знаешь. — Он погладил ее, и слезы все-таки прорвались. Она плакала тихо, часто всхлипывая, уже не думая о том, что взрослая и серьезная.

— Глупая, — всхлипнула Евдокия.

— Умная, конечно же умная. И он тебя любит.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы не любил, думал бы о своей пользе, а не о твоей…

— Ты… — Евдокия отстранилась. — Ты подслушивал?

— Конечно, — без тени смущения признался Лютик. — Я ведь должен был знать, что он тебя не обидит…

Наверное. И смешно, и немного стыдно оттого, что Лютик слышал все.

— Дай ему время, Евдокия. — От Лютика пахло весенним лугом и еще, кажется, любимыми мамиными духами.

— Сколько?

— Столько, сколько понадобится, чтобы разобраться с собой…

— А мне что делать?

— Чемоданы собирать. Мы уезжаем.

— Куда?

— Для начала в Познаньск. — Он сам вытер заплаканные Евдокиины щеки.

— А дальше? — Что-то в тоне Лютика заставило Евдокию насторожиться. — Что-то случилось?

— Как сказать…

— Случилось, — сделала вывод Евдокия и нос потрогала. Вот наверняка распух. Глаза чешутся. А выглядит она и вовсе жалко… и самой смешно, не так давно Евдокии было плевать на то, как она выглядит. Ныне же… что изменилось?

Многое.

— Присядь. — Лютик подвел к полосатой банкетке. — Дело в том, что… нам придется уехать.

— Нам?

— Здесь Модесту не вылечат…

— Ей хуже? — Острая игла кольнула сердце.

А ведь Евдокия о маме и не вспоминала… привыкла, что у той всегда и все хорошо… страдает, слезы льет…

— Нет. — Лютик взял ее за руку. — Не хуже. Она не хочет ехать, но ваши медикусы со мной согласны. В Пресветлом лесу… будет легче.

Он потер переносицу.

— Мне разрешили вернуться домой… точнее, не разрешили, мне никто не запрещал. Но теперь я знаю, что меня рады будут видеть. Модесте помогут.

— Алена…

— Ей придется отправиться с нами. Она моей крови. Ты не обиделась?

Евдокия покачала головой. На что обижаться?

— Ты для меня тоже родная, но дело в способностях… я не думал, что Аленка их унаследует, но ошибался. Ты ведь видела?

Видела.

Белое пламя.

И сестра, которая перестала быть собой, превратившись в существо древнее, чуждое всему человеческому. И то существо никуда не исчезло, спряталось в Аленку, ждет своего часа.

Лютик кивнул, словно вновь заглянул в Евдокиины мысли:

— Сила без умения с нею совладать опасна. Аленка должна учиться.

— Ты знал, что она… такая? Нас ведь поэтому оставили, верно? Проверяли? Гномка… и остальные тоже… их вывели, а нас оставили.

Он не умел врать, да и не любил. И сейчас не стал:

— Таково условие. Она обещала вмешаться, если понадобится помощь. Ты меня теперь презираешь?

— Нет. Я… я понимаю. Наверное. Первый проход, да? Тот, который с единорогом? Аленку увидели и решили… а у тебя не осталось выбора.

— Остался. Выбор есть всегда. И я свой сделал. За него и ответить готов.

Пожалуй, раньше Евдокия оскорбилась бы. Или возмутилась бы.

Или обиделась бы надолго, но…

Она сейчас представила, как выбирает сама, и… нет, она не смогла бы, наверное.

— Я тебя люблю. — Она обняла отчима. — Но… что теперь будет со мной?

— Ничего. — Лютик коснулся щеки. — Ты можешь отправиться с нами, если захочешь…

— И что я буду там делать? Унитазы эльфам продавать?

— Хотя бы и так. Кто сказал, что эльфам не нужны унитазы? Но если захочешь остаться здесь, то генеральную доверенность Модеста выправила. А оспорить ее теперь не посмеют.

— Почему?

Евдокия чувствовала себя… брошенной?

Они уедут.

Мама и Лютик… и Аленка тоже… в Пресветлый лес и надолго… она же останется, пусть по собственному решению, но все одно обидно.

— Потому что, — Лютик печально улыбнулся, — одно дело судиться с дочерью купчихи… и совсем другое — с внучкой Пресветлой Владычицы.

— Что?

— У нас нет понятия неродных детей. Я состою в браке с твоей матерью, следовательно, ты моя дочь…

— И внучка Пресветлой Владычицы.

— Да.

— А ты…

— Наследник престола, — тихо произнес Лютик.

— И тебе это не по нраву?

Наследник престола? Лютик?

Ее отчим, который… который родной… и Евдокия любит его как родного… и знает… и точит ему карандаши, находит блокнот и альбом — Лютик вечно их теряет…

Наследник престола?

Он готовит борщ и пироги, которые никогда не получаются, но все их хвалят, чтобы не обидеть Лютика. А он с весьма серьезным видом уточняет, есть ли прогресс с прошлого раза. Он утешал Евдокию тогда… и ему первому она рассказала обо всем… не потому, что боялась мамы, но… с Лютиком спокойно.

Уютно.

И надежно… а он, выходит, наследник престола.

— Нет, — признался он. — Слишком большая ответственность… я к ней не готов. Пока.

— И возвращаться ты не хочешь.

Это не вопрос. Это факт.

— Не хочу. — Лютик не стал отрицать очевидное. — Но мне придется. У меня есть жена и две дочери, которым нужна помощь.

— Лютик…

…и все равно непохож он на наследника.

— Да?

— Спасибо тебе…

— Не за что, ребенок. — Он обнял Евдокию. — Вот увидишь, все будет хорошо…

Кого он успокаивал?

— Значит, в Познаньск? — поинтересовалась она, устроив голову на Лютиковом плече. — Завтра… а там… там видно будет.

Познаньск встретил дождем, мелким и нудным. Евдокия стояла под зонтом, глядя на блестящие от воды полосы рельсов, на поезда, на обычную суету, более не казавшуюся праздничной, но единственно раздражавшую. Дождь стучал по зонту, и сам этот зонт сделался невероятно тяжелым.

— Доброго вам дня, панночка Евдокия, — сказали ей, зонт перехватывая. — Позволите?

— Не позволю. — Евдокия вцепилась в рукоять, но Себастьян Вевельский к возражениям не привык.

И зонт таки отобрал.

— Между прочим, благовоспитанные панночки, — произнес он наставительно, — от кавалеров не отбиваются.

— Считайте меня неблаговоспитанной панночкой. — Евдокия огляделась, с тоской понимая, что помощи ждать неоткуда. Лютик что-то втолковывал проводнику, никак пытался объяснить, куда багаж доставить, Аленка же, по своему обыкновению, задерживалась.

— Злитесь?

— Злюсь.

И на него злиться удобно.

Появился весь такой… в белом костюмчике, в черных галошах, лоснящийся, самодовольный… так и тянет стукнуть если не зонтиком, то хотя бы ридикюлем.

Себастьян, этакое желание уловив, отодвинулся. Зонтик он благоразумно не вернул, но ныне держал на вытянутой руке.

— Позволите проводить вас до вокзалу? — осведомился он наилюбезнейшим тоном.

— Нет.

— Панночка Евдокия, я понимаю, что вы ныне не в настроении, но все ж осмелюсь настаивать… нам бы с вами побеседовать.

— Нам с вами беседовать не о чем.

— А я так не считаю. — Себастьян Вевельский принял решение и, подхватив Евдокию под локоток — а руку стиснул так, что и не дернешься, — потянул за собой. — Видите ли, мой дражайший братец, которого я люблю, несмотря на его паскудный характер, уж третий день как в печали пребывает…

— Неужели? — Голос предательски дрогнул.

И Евдокия стиснула зубы. Нет ей дела до Лихо… в печали он пребывает? Сам захотел, сам пусть и пребывает… и вообще… она злится.

— А то… ходит день-деньской по комнате, да все кругами, кругами… ковер вон истоптал весь. Мне перед хозяйкой стыдно, она его только-только купила. — Себастьян шагал широко и по лужам, нисколько не заботясь о том, что Евдокии неудобно. — И главное, в монастырь совсем уж собрался… ладно бы в женский, это я еще понять способен.

— Вы… вы богохульник!

— Я? — Себастьян остановился. — Помилуйте, Евдокия. Какое богохульство? Молодой здоровый мужик должен стремиться в компанию женщин, а не таких же молодых и здоровых мужиков. Вы слышали, что о тех монастырях говорят? Вот то-то же… это и есть истинное богохульство. А у меня так, фантазии…

— Вот держали бы свои фантазии при себе.

Евдокия попыталась обойти лужу по краешку, но Себастьян хмыкнул и, перехватив зонт хвостом, поднял Евдокию за плечи.

— Что вы делаете?

— Проявляю хорошее воспитание. — Он пересек лужу, весело шлепая по ней ногами, поднимая тучи брызг и явно получая от оного действа преогромнейшее удовольствие. Поставив Евдокию на другом конце лужи, Себастьян сунул ей зонт. — Мне матушка говорила, что женщины — создания слабые, о них надобно заботиться…

— А… а давайте, я сама о себе позабочусь? — предложила Евдокия, с тоской оглядываясь.

Поезд из Гданьска затерялся в дожде и тумане и ныне представлялся такой же фантазией, как и далекий «Метрополь», в котором Евдокию ждал нумер.

— Увы, мое хорошее воспитание против. — Себастьян вновь схватил Евдокию за руку. — На чем мы остановились? Ах да, на богохульстве и моныстыре… вот вы теперь же понимаете, почему я не хочу, чтобы мой дорогой братец отправлялся в монастырь? Его там плохому научат!

— Молитве и посту?

— А что хорошего в молитве, которая не от души, а по расписанию? Про пост вообще молчу… но я намерен тебя спросить кое о чем…

Он остановился аккурат посреди другой лужи, которую позволил Евдокии преодолеть самостоятельно, верно, хорошее воспитание имело свои пределы.

— Евдокия, тебе мой брат нужен?

И Евдокия ответила:

— Нужен.

— Ты на него злишься, но…

— Все равно нужен.

— Папаша подал очередное ходатайство, чтоб Лихо прав на наследство лишить…

— Плевать.

— И верно. — Себастьян широко оскалился. — Плевать. От титула одни проблемы, а потому…

Он сделал паузу, а затем произнес страшное:

— Я решил вам помочь!

…позже, в нумерах «Метрополя», где дорогих гостей ждала горячая вода и горячий же шоколад с фирменными штруделями, Евдокия спросит себя, почему не отказалась от этакого щедрого предложения. И сама себе ответит, что, во-первых, навряд ли ненаследный князь принял бы отказ, а во-вторых… кому, как не Себастьяну, знать своего брата?

Вдруг да…

…в конце концов, монастырь от Лихо никуда не денется. А от своего семейного счастья Евдокия не была намерена отказываться. Конечно, могло случиться так, что у оного счастья собственное мнение имелось, и Евдокия о нем спросит… когда-нибудь…

…лет через десять — двадцать…

С этой успокаивающей мыслью она принялась за штрудель.

Князь Тадеуш Вевельский изволили маяться головной болью, и рождена она была не столько многочисленными заботами, на оную голову упавшими, сколько весельем, которому князь предавался накануне. И нельзя сказать, чтобы принял он так уж много…

Стареет.

И пусть утверждают девицы, коих в клаб приглашают по соответствующей надобности, будто бы сохранил князь Вевельский прежнюю стать, но веры им никакой.

Продажные.

А ведь были времена, когда ему за романы, за естественные надобности, коих князь вовсе не стыдился, платить приходилось не звонкою монетой, но подарками, и то исключительно галантность проявляя, ибо нет ничего более губительного для репутации кавалера, нежели обвинение в скупости.

Ныне клабные девицы брали по прейскуранту.

И хоть были все как одна молодые да свежие, за чем распорядитель особо следил, а еще за тем, чтоб оные девицы ежемесячно к медикусу хаживали во избежание дурных болезней, но все одно не то… ах, куда ушли годы…

С этой мыслью князь изволили открыть очи, которые со вчерашнего отекли и слезились.

Коньяк был нехорош… или сигары… врали, дескать, высочайшего качеству, но тогда отчего в горле скребет? И по темечку бухает, так бухает выразительно, что прям сил никаких нет. Князь дотянулся до колокольчика, и верный камердинер возник у постели со стаканом огуречного рассолу. Чудодейственная сия жидкость имела благородный полупрозрачный колер и украшена была веточкой укропу, придававшей аромату рассола терпкие нотки.

— Подай, — прохрипел князь, открывая рот.

Определенно, табачок-с был негодный… а ведь дерут-то в клабе как за первостатейный…

…и снова намекнули, что, дескать, за князем долг…

…а за кем по нынешним-то нелегким временам долгов нет? Вот то-то же… благодарны должны быть, что в их клаб, который даже не в центре Познаньску расположился, князь захаживает, а они о долгах…

Огуречный рассол князь пил крупными глотками, с каждым оживая.

Впрочем, все одно он ощущал себя позорно слабым, немощным. И хоть бы каминные часы показывали полдень, Тадеуш Вевельский решил, что вставать не будет.

Тяжко ему.

И, вернув стакан камердинеру, ручкой махнул:

— Вон пошел.

Тот и вышел, оставив князя нежиться в кровати. Нет, пройдет минут десять, быть может — пятнадцать, и князь встанет, все ж таки решение решением, но еще с Ястрежемским встречаться, о свадьбе говорить… это после, но пока… он позволил себе лежать, разглядывая балдахин, каковой, как и многое в доме, нуждался в починке.

— Спите, папенька? — раздался над самым ухом вкрадчивый голос. — А уж полдень на дворе.

— И что? — Тадеуш Вевельский поморщился. Все ж таки старшего сына своего он не то чтобы не любил… хотя нет, не любил, конечно, что в его кругах было вполне себе допустимо, но куда печальней, что при мысли о Себастьяне он испытывал глубочайшее чувство брезгливости.

Не человек.

И не пытается даже скрыть вопиющую нечеловечность своей натуры. Порой князю казалось, что старший отпрыск нарочно его дразнит, но мысли этакие Тадеуш гнал. Да и вообще старался о сыне вспоминать пореже…

Нервы берег.

— Ничего, — сказал Себастьян, без приглашения, которого не последовало бы, усаживаясь в кресло.

Костюмчик белый, в тонкую лиловую полоску. Переливается белым золотом цепочка для часов. Сверкает перстенек на пальце… отливают чернотой когти.

И янтарные рога пренагло торчат из копны черных волос. А сами волосы длиннющие, в хвост собраны. Сколько раз ему было говорено, чтобы постригся… князь о волосах подумал с особою неприязнью, поскольку собственные его давно уже поредели, а лысина, ныне прикрытая белым полотняным колпаком, выглядела отвратительно.

— Я просто так… шел-шел, и дай, думаю, зайду проведаю любимого батюшку… давно не видел… верно, лет пять как!

Кончик Себастьянова хвоста щелкнул по одеялу, и это одеяло самым подлым образом съехало, обнажив тощие княжьи ноги с красными кружочками свежих клоповых укусов.

А говорили, что с прошлого-то раза перины перетряхнули, пересыпали и амулетами оберегли… вот же ж… врут, сволочи. Куда ни сунься, всюду врут.

Себастьян точно не заметил ни съехавшего одеяла, ни жалкого вида отца, который ерзал, пытаясь сесть. Но перины были мягкими, а длинная ночная рубаха опутала ноги, самым позорным образом князя Вевельского стреножив.

— А вдруг он занемог? Вдруг приключилось чего…

— Чего? — мрачно поинтересовался князь и потянулся к колокольчику. Но на звон камердинер не отозвался.

— Не знаю. Занемог там. Аль совесть проснулась досрочно.

— Шутить изволишь? Ничего не приключилось. — У Тадеуша получилось сесть в постели. — И твой визит несколько… несвоевременен.

— Ужас какой, — сказал Себастьян, вытягивая ноги.

— И если ты закончил…

— Я еще не начинал, папенька.

Хвост дернулся, показалось, раздраженно.

— Хорошо, чего ты хочешь? — Князь осознал, что старший отпрыск добром не уберется.

— Я хочу, чтобы позволил Лихославу жить так, как ему хочется. И если уж младшенькому нужно твое одобрение, ты одобришь все, что он сделает.

Следовало признать, что второй сын раздражал князя несколько меньше, чем первый.

— С какой стати? — Тадеуш сумел встать и, стащив колпак, швырнул его под кровать. — Если ты об этом… мезальянсе, то я свое слово сказал.

— Скажешь еще раз.

Князь поморщился: несмотря на чудодейственную силу огуречного рассола, минувший вечер все еще сказывался тугой тянущей болью в голове. Впрочем, он уже оправился от потрясения, вызванного визитом отпрыска. Облачившись в толстый шерстяной халат с вышитыми лебедями, князь потянулся, широко зевнул и поскреб в подмышке, где зудело особенно мерзко.

— Себастьян, — на голову князь надел чепец, не столько оттого, что боялся застудиться, сколько в попытке прикрыть лысину и редкие волосы, которые после сна некрасиво торчали, — твой нынешний визит лишен смысла. Я принял решение. И не собираюсь от него отступать. Если Лихослав хочет, чтобы титул остался за ним, он женится на этой…

— Богуславе, — подсказал Себастьян, любезно подав отцу зеркальце.

— Во-во. Если дашь себе труд подумать, то сам согласишься, что пять миллионов и полтора — большая разница…

В зеркало князь только заглянул и, скривившись, уронил на стол. Все ж таки до чего нелепым, жалким выглядит человек поутру! Лицо примятое, веки набрякшие, нос огромен, и подбородков уже не два — три… на красных щеках след от подушки, и еще завязки от чепца свисают с этих щек мышиными хвостиками.

— Разница имеется, — послушно согласился Себастьян. — Настолько большая, что хватит по твоим долгам рассчитаться… тебя ведь это интересует?

Князь насупился. О долгах он, впрочем, как и любой нормальный человек, вспоминать не любил и не вспоминал бы, но в последнее время кредиторы всяческий страх потеряли.

Письма пишут. Судом грозятся.

А третьего дня вовсе прислали лысоватого суетливого человечка, представившегося нонешним держателем княжеских векселей. И человечек этот, принятый весьма любезно, имел наглость требовать немедленного оных векселей погашения.

Две недели сроку дал.

— Не только меня, — поджав губы, произнес Тадеуш Вевельский.

Векселей было на сто пятьдесят тысяч злотней… а где их взять?

— Лихослав забыл, что его обязанность…

— Твоя обязанность. — Себастьян перебил отца. — Это прежде всего твоя обязанность — заботиться как о семейном имении, так и о своих детях.

Тихо стало. Слышно, как гудит, тычется в окно толстая муха. Надобно будет сказать, чтоб изловили, а то не дело это, чтоб в княжьей опочивальне мухи летали…

— Я и забочусь. Эта… как там ее… Богуслава — невеста завидная, княжьего древнего рода… с приданым…

Князь не стал озвучивать, что приданого этого хватит не только на погашение долгов. И почесался, мрачно подумав, что как только ситуация нормализуется, а она так или иначе нормализуется, потому как помимо упрямого Лихо имеется куда более сговорчивый Велеслав, а князю Ястрежемскому без разницы, кто князем Вевельским станет… ему бы доченьку пристроить… в общем, как только ситуация нормализуется, Тадеуш первым делом покинет этот убогий клаб, где с клопами управиться не могут. И долгами в лицо тычут уважаемому посетителю…

— К слову, — мысль о том, что проблемы его вот-вот разрешатся, привела князя в настроение, которое можно было бы назвать благостным, — эту купчиху можно выдать замуж за Велеслава…

…в семье миллионы лишними не будут.

— Самое оно. — Князь почесал живот. — И все довольны будут.

— Это вряд ли, — произнес Себастьян, по-прежнему глядя на отца снизу вверх, и было в его взгляде… не раздражение.

Недоумение?

— Ты сегодня же отправишься ко двору и отзовешь свое ходатайство.

— С чего бы? — Уступать сыну князь не собирался.

— С того, что в ином случае мне придется действовать так, как я то сочту нужным. — Себастьян поскреб когтем янтарный рог. — И боюсь, что тогда семейной репутации, о которой ты так трясешься, придется несладко…

— Угрожаешь?

— Предупреждаю, папенька. Я не знаю, как вам удалось втемяшить в голову Лихо, что он что-то там вам должен, но… я — не Лихо.

Себастьян погладил чешуйчатый хвост, о котором князю в свое время пришлось выслушать много нелицеприятного. Все ж, невзирая на объявленную королем политику толерантности, при дворе к нелюдям относились с немалым подозрением.

И сейчас Тадеуш испытал острый приступ брезгливости.

— Не нравлюсь? — поинтересовался Себастьян, хвост из рук так и не выпустив. — Как можно, папенька, сына родного так не любить…

— Какого сына? — Князь взял себя в руки и даже справился с преогромным желанием немедля вызвать камердинера, пусть выставит наглеца прочь. Остановило его то, что, во-первых, на зов камердинер уже не явился, а во-вторых, даже если и явится, то Себастьян всяко сильней. — Того, который уже опозорил весь род? Ты читал, что о тебе пишут?

— Читал.

— Тогда ты понимаешь, что теперь твое слово ничего не значит. Что бы ты ни озвучил… — Тадеуш Вевельский взмахнул рукой, отгоняя настырную муху. — Твои фантазии никому не Интересны.

— А вот это вы зря, папенька, — с расстановкой произнес Себастьян. — Мои, как вы изволили выразиться, фантазии заинтересуют многих… у меня давно уже интервью просят… так я не откажу… расскажу о детстве… о том, как ваши отцовские нелюбовь и небрежение толкнули меня на путь порока…

— Что?

Себастьян всхлипнул и кончиком хвоста утер слезинку.

— То, папенька! Я долго молчал, но не имею более сил! Отосланный во младенчестве из-за своего уродства, лишенный материнской любви и отцовской заботы, я получил сильнейшую душевную травму, которая ныне отзывается… и мои неестественные склонности есть закономерность. Я, может, в Аврелии Яковлевиче увидел зрелого мужчину… отца, которого мне так не хватало… а вы, папенька, равнодушная скотина, ежели этого не понимаете. Вот остальные, полагаю, поймут.

…и осудят.

…в свете Тадеуша и без того недолюбливали, а после этаких сплетен…

— Шантажируешь?

— А что еще мне остается делать? Мы, личности аморальные, иначе не могем-с… — Себастьян развел руками и поднялся. — Если же вам, папенька, этого мало, то… во-первых, Лихо женился позавчера, а во-вторых, вчера Евдокия выкупила ваши долговые векселя… к слову, за четверть стоимости отдавали… так вот, она или оставит их себе, или передаст дело в суд. И поверьте, я сделаю все возможное, чтобы она этот суд выиграла. Понятно?

— С-скотина…

— Весь в тебя, — осклабился Себастьян. — И да, ходатайство твое не удовлетворили… и не удовлетворят. Поэтому, еще раз повторюсь, оставь Лихо в покое.

— Что?

— Что именно тебе не понятно, папенька? — Это Себастьян произнес с насмешкой. — Уж извини, но при дворе ты многим… поперек горла стоишь. И мою просьбу уважили с преогромною охотой… даже за услугу не сочли.

Князь побагровел. Нет, он, конечно, знал, что старший отпрыск уважения к нему не испытывает, но чтобы вот так, беспардонно, в дела отцовские лезть? Да еще и гордиться этим?

— Кстати, — из кармана пиджака появился плоский портсигар, который Себастьян раскрыл и перевернул над кроватью, — говорят, что нехорошо в гости без подарков… так что вот… думаю, вы поладите. Кровопийца кровопийцу завсегда поймет.

Что именно было в портсигаре, Тадеуш Вевельский уточнить не успел.

— Папа! — Голос Велеслава донесся из-за двери, а в следующее мгновение дверь эта распахнулась, едва не ударив князя по носу. — Папа, ты слышал?!

Следовало признать, что из всех сыновей, которых боги послали — и в этом послании свыше виделась князю некоторая избыточность, — Велеслав сильнее прочих походил на отца, притом как внешне, так и яркою, неугомонной натурой.

— Слышал, слышал, — ответил за князя Себастьян. — Здравствуй, дорогой брат. Не скажу, что рад тебя видеть, но хорошо, что зашел… не придется дважды повторять.

— Это все ты! — Велеслав брату не обрадовался, зато с ходу осознал, кто стоит за крушением всех его, Велеславовых, надежд и чаяний.

За десять лет Лихославового отсутствия он привык к мысли о том, что именно он, Велеслав, и унаследует титул. Не то чтобы он желал брату смерти, но… всякое может случиться, а о Серых землях еще те рассказы гуляли.

Но нет, вернулся…

…и Велеслав осознал, сколь велика разница между потенциальным наследником и обыкновенным уланом, пусть бы и офицером, пусть бы и шляхетных кровей, пусть бы и служащим во дворцовой гвардии, но… все одно нищим.

Бесперспективным.

И ведь все удачно складывалось! Лихо жив и при невесте, пусть всего-навсего купеческого роду, но состоятельной, получил бы свой надел, может, пару деревенек, тех, что позахирелей… и отбыл бы бытие налаживать. А то и вправду, не в Познаньске же волкодлаку оставаться? И так перед людьми неудобственно выходит, что один брат — метаморфус, а другой и вовсе, простите, боги, волчьих кровей…

…но это Велеслав простил бы. И в добровольном изгнании Лихо стал бы навещать… изредка… или письмами, открытками святочными опять же радовать… так нет ведь, надо было этому недоразумению хвостатому влезти…

…и главное, как он успел? До самых до верхов дошел!

Скотина.

— Ты… ты понимаешь, что натворил? — Старшего братца Велеслав не боялся, помнил, как в далекие детские годы гонял, привязавши к хвосту панталоны маменькиной горничной, а еще склянки, подкову и прочую мелочь. Нет, не один гонял, с компанией, но так оно завсегда и было, пусть времени с той поры прошло изрядно, но оно и к лучшему. Тогда-то все дрыном закончилось и носом разбитым, который после вправляли, а все одно переносица вышла неровною. И за это Велеслав затаил обиду. Ныне же он чувствовал свое превосходство.

А и то сказать, Себастьян высок, но Велеслав все одно выше на полголовы. И в плечах пошире будет. И не зря он носит уланский мундир, небось фехтует получше иных, да и кулачного бою, который многие мнят забавой для простонародья, не чурается.

— Понимаю. — Себастьян сделал шаг назад, впуская брата в княжескую опочивальню. — То, что давно пора было сделать. А тебе что-то не нравится? Я думал, что ты порадуешься за брата…

Велеслав порадовался бы, когда б вышеупомянутый брат отбыл бы в деревню на вечное поселение.

— Велечка, — Себастьян похлопал улана по плечу, — угомонись уже. Лишек получит титул. Женится вот… женился… и будет счастлив… и проживет долгую хорошую жизнь. Он это заслужил.

— Чем же?

Велеслав отчаянно искал предлог дать старшему в морду, поскольку, даже ежели отрешиться от иных, важных причин нелюбови, оная морда была зело нагла.

Прямо-таки вызывающе нагла.

И скалился, главное, бес рогатый…

— Тем, что годами тянул тебя на своей шее, — перестав улыбаться, сказал Себастьян. — Оплачивал твои долги карточные. Твоих девок. Твою квартиру. Твоих лошадей, которых ты каждый год меняешь…

— Мое положение…

— Твое положение — твоя проблема, Велька. Надеюсь, скоро до тебя дойдет… а не дойдет, таки на Серых землях всегда людей не хватает, будут рады.

Поскольку возразить было нечего, возражать Велеслав не стал, просто ударил.

Попытался.

Себастьян с легкостью перехватил руку, и тонкие пальцы клятого метаморфа стиснули запястье, причем так, что кость затрещала.

— Сломать? — поинтересовался Себастьян, глядя в глаза. С усмешечкой своею, которая, правда, не оставляла сомнений, что ежели понадобится, то и сломает.

— Я, между прочим, тоже твой брат. — Велеслав руки берег.

— Конечно, — к счастью, метаморф не стал долавливать, — и я безумно рад, что иногда ты об этом вспоминаешь.

Он стряхнул пылинку с синего уланского мундира.

— Я очень надеюсь, что ты все поймешь правильно…

Велеслав кивнул: поймет.

И запомнит.

Ничего, жизни длинная, а королевская милость — вещь такая, которая сегодня есть, а завтра и нету… выпадет еще случай поквитаться за обиды, и за давние, и за нынешние…

Додумать Велеслав не успел.

И удара не увидел. Только нос хрустнул; стало вдруг больно; и потекла по губам кровавая юшка.

— За что?!

— За все, Велька, за все… и на будущее… — Себастьян по плечу похлопал. — Глядишь, ты в этом будущем благоразумней станешь…

Отцовский особняк, который никогда-то не был ему домом, Себастьян покидал в приподнятом настроении. Жизнь налаживалась.

Оставалось решить пару-тройку мелких проблем, и к этому вопросу Себастьян собирался подойти весьма творчески… в конце концов, он имеет право на небольшую моральную компенсацию…

— На от. — Тадеуш Вевельский протянул сыну платок и поморщился, все ж таки не любил он драк и кровью брезговал. Но в данный момент его занимал вовсе не разбитый нос сына, а миллионы, нагло уплывавшие из рук… впрочем, ежели поторопиться… небось князь Ястрежемский ныне во дворце нечастый гость… он все больше при монастыре обретается… и пока все выплывет, пока слухи…

…да и сам он настаивал на том, чтоб свадьба состоялась как можно скорей.

…сегодня встретятся, как и собирались, а завтра уже свадьбу устроить…

— Собирайся, — велел князь Вевельский, стянув колпак. — Жениться поедем.

ГЛАВА 17,

где каждому воздается по делам его

И помни, всяк сюда входящий: спутники жизни обмену и возврату не подлежат.

Предупреждение, начертанное на воротах храма Иржены-заступницы Митюшкой Щеколдой, купчишкой третьего сорту, после неудачной женитьбы, коя отвратила его от пития и курения, а такоже многих иных пагубных привычек, однако все одно не пошла впрок

— Ты не понимаешь… — Лихо метался по комнате от окна к шифоньеру, от шифоньера — к круглому разлапистому столику, на котором не без труда уместилась пухлая ваза синего стекла, весьма любимая Себастьяновой квартирной хозяйкой. В вазе покачивались круглые шары пионов, и Лихо, всякий раз задевая очередной цветок, вздрагивал.

Говоря по правде, наблюдать за метаниями братца было интересно, но проснувшаяся было совесть требовала оные метания прекратить если не из любви к брату, то хотя бы из опасения за целостность обстановки.

— Куда уж мне понять, — лениво заметил Себастьян, глядя, как на белой скатерочке, вышитой самолично панной Вильгельминой, расплывается влажное пятно.

Вазу она налила доверху, в какой-то странной уверенности, что этак пионы простоят дольше.

— Кто я?

— Кто ты?

Лихо не услышал.

— И кто она? Допустим, я на ней женюсь и… что дальше?

— Не знаю. — Себастьян сцепил руки на груди. — Никогда не думал, есть ли жизнь после свадьбы.

— Тебе смешно?

Врать, что нет, смысла не имело, оттого Себастьян кивнул.

— О да, повеселись… тебе всегда и все было весело… — Лихо остановился и пнул шифоньер, который от этакого невежливого обращения заскрипел и дверцы приоткрыл, грозя обрушить на хама все залежи Севастьяновых вещей… а залежи были старыми, можно сказать, многолетними, и Себастьян сам не мог бы сказать, что сыщется на полках его, помимо рубах, синих подштанников с начесом, каковые панна Вильгельмина с завидным упрямством дарила на каждый Вотанов день, и круглой шляпы, купленной не иначе как в полном умопомрачении.

Шляпа вывалилась и стукнула Лихо по макушке.

— Весело? Никакого веселья. Вот скажи, она тебе нравится?

— Нравится, — мрачно заметил Лихо, шляпу подбирая. За годы хранения она утратила исконную шарообразную форму, с одной стороны прогнувшись, отчего сделалась донельзя похожа на шлем после удара шестопером. Сходство усиливал куцый плюмаж из крашеных фазаньих перьев. — Я… я для нее крендель украл.

— Тогда это любовь.

Лихо кинул косой взгляд, но Себастьяну удалось удержать серьезное выражение лица.

— Итак, у вас любовь… но жениться ты не хочешь.

— Хочу!

— Тогда женись.

— Не могу!

— Из-за папаши? — Шляпу-шлем Себастьян перехватил и примерил. Пахло от нее пылью и лавандой, никак панна Вильгельмина опять совала ее в вещи, страшась нашествия моли, которое непременно случится и доведет ея до полного разорения, поелику моль сожрет и шубы, и скатерочки, и отменнейшего качества льняные простыни. Убедить квартирную хозяйку, во всем прочем женщину разумную, адекватную, что моль и саранча — разные насекомые, у Себастьяна не выходило.

Он время от времени вытряхивал из шкапа расшитые мешочки с лавандой и тихо матерился… ладно бы она сушеную раскладывала, так нет, страх перед ужасной молью толкал панну Вильгельмину на сговор с ведьмаком, каковой во много раз усиливал запах, делая его привязчивым и вовсе невыводимым.

— Из-за того, кто я есть… ты же видел… ты же понимаешь…

— Я понимаю, что твоей Дусе было плевать на то, уж извини, что ты есть.

Себастьян шляпу примерил, убеждаясь, что за прошедшие годы она не стала краше… и маловата ко всему, сидит на макушке, скособочилась, того и гляди свалится.

— Это сейчас. А потом? Все ведь знают и… станут говорить… пальцами показывать… а если, не приведите боги, я…

— Ты веришь Старику?

— Верю.

— Хорошо. А себе веришь?

— Себе? — Лихо смахнул лепестки пионов на пол. — Не знаю. Хотел бы сказать, что да, верю, но… это не совсем правда.

Он провел пальцем по воротнику рубашки, высокому, под самый подбородок. Себастьян знал, что под ним — широкая полоса серебряного ошейника, в которой, как уверял Аврелий Яковлевич, надобности особой не имеется, разве что для успокоения.

А Лихо и она не успокаивала.

— Ты ведь знаешь, что ее не тронешь. — Себастьян шляпу отбросил в угол. Давно пора было на помойку ее отправить. — Человеком или волкодлаком… не важно, главное, что не тронешь.

— Ее — да. А остальных… если я… я не имею права рисковать людьми. Жить среди них…

…бестолочь. И сам того не понимает, насколько бестолочь… а все папаша, чтоб его… и Велеслав, который вновь почуял близость княжеского титула.

…король…

…интересы королевства, которым князь-волкодлак не очень-то соответствует…

…и удобное всем решение… не убить, конечно, не за что Лихо убивать, напротив, вон медальку в зубы сунули за особые, так сказать, достижения. И уже действительно не до смеха.

Себастьян смахнул перо, обломанное, смятое, и спокойным тоном поинтересовался:

— То есть ты все еще собираешься отправиться в монастырь?

Лихо развел руками. Иного варианта не видит? Ничего. Себастьян ему сейчас нарисует иной вариант во всех красках.

— Ладно.

— Что? — Лихо надеялся, что его отговаривать станут, все ж таки монастырская жизнь его вовсе не привлекала.

— Иди, — миролюбиво повторил Себастьян. — И ни о чем не волнуйся. Я за Евдокией присмотрю. Я… я, наверное, сам на ней женюсь.

— Что?!

— Ну… просто я тут подумал, что в моем-то возрасте уже пора…

Лихо нахмурился. А Себастьян, отправив вслед за шляпой носок, невесть как оказавшийся в кресле — видать, панну Вильгельмину очень уж потрясли последние откровения «Охальника», — продолжил:

— А Евдокия — партия хорошая. Я, конечно, ненаследный князь, да титул ей особо не нужен… если будет нужен, думаю, пожалуют… Его высочество обещались милостью своей не оставить.

…правда, Себастьян очень надеялся, что обещание это так и останется обещанием. Куда спокойней ему бы жилось, когда б его высочество взяли и забыли о бедном познаньском акторе…

— Она же — девушка разумная. Характер хороший. Да и сама симпатична весьма… может, я ей даже изменять не стану.

Лихо стиснул кулаки.

— Опять же матушка ее, теща будущая, в Пресветлый лес отбывает, и, судя по всему, на вечное поселение, что не может не радовать. Теща в Пресветлом лесу — это очень существенный аргумент в пользу брака. Конечно, Евдокия сначала не согласится, но поймет, что лучше уж за меня выйти, чем старой девой век доживать… И не позволят ей старой девой… король так просто эти миллионы не выпустит, найдет им хозяина.

Братец молчал.

Нехорошо так молчал. Выразительно.

И Себастьян, осклабившись, продолжил:

— Поэтому, думаю, нам удастся договориться. Мы вообще, глобально говоря, общий язык нашли…

— А я?

— А что ты? Ты у нас в монастыре будешь. Молиться за наше здравие, благополучие и это… — Себастьян щелкнул пальцами, — многочадие… или как там выражаться принято?

— Молиться, значит?

— Со всем возможным рвением…

От вазы, которая полетела в голову, Себастьян увернулся. И ваза эта, врезавшись в стену, разлетелась на крупные осколки. Выплеснулась на пол вода, поплыли несчастные пионы, столь бережно хранимые панной Вильгельминой.

— Знаешь, дорогой братец, — Себастьян присел, скрываясь за спинкой кресла, — а смирения тебе недостает! Тренироваться надо!

— Я тебе хвост оторву!

— И гневливости избыток! Монахов видел? Им полагается быть скромными, отрешенными от дел мирских…

Лихо попробовал обойти кресло слева, но был остановлен щелчком хвоста по носу.

— Прекрати!

— Это ты прекрати дурью маяться, — сказал Себастьян, хвостом сгребая потрепанные пионы. — В монастыре и кормят хреново. Уверяю, тебе там не понравится. Ни одному здравомыслящему человеку не понравится в месте, где хреново кормят…

— Убедил.

Лихо оставил попытки обойти кресло и перемахнул его прыжком.

— Значит, женишься?

— Если ты и дальше будешь себя жалеть, то да. — Себастьян смотрел на братца снизу вверх, надеясь, что во взгляде его присутствует некая доля раскаяния. — А то смотреть противно…

— Ты знаешь, что ты засранец?

Лихо протянул руку, что, наверное, можно было считать перемирием.

— Я? — Себастьян руку принял и встал. — На себя посмотри… сидишь у окошка, вздыхаешь… а теперь вот комнату разгромил. Нет, не спорю, ваза была отвратная, но панна Вильгельмина расстроится…

— Извини. — Извинения прозвучали совершенно неискренне, и Себастьян заподозрил, что если братец в чем и чувствует за собой вину, то отнюдь не из-за пострадавшей вазы. — И… спасибо.

— Пожалуйста. Так что делать будем? Свататься?

Братец почесал шею, и у Себастьяна возникла премерзкая мысль о том, что у волкодлаков небось и блохи бывают… нет, Лихо вроде мылся и по помойкам не шарился, но… тотчас засвербело между лопатками. И поясница… и в голове, кажется…

— Что с тобой? — Лихослав, окинув старшенького подозрительным взглядом, на всякий случай отодвинулся.

— Да так, ничего… — Руки Себастьян сунул в карманы, и пущай сие не бонтонно, но зато и желания поскрестись не возникает. — Свататься, говорю, поедем?

— Откажут…

— Слушай, дорогой, вот в кого ты таким пессимистом пошел? Веселей надо к жизни относиться…

Лихо хмыкнул. Похоже, веселей у него не получалось. Думал он долго, минуты две, во всяком случае, Себастьян надеялся, что братец думает, а не просто ногой осколки в кучу собирает.

— Поможешь мне украсть невесту? — наконец произнес он, поднимая растрепанный пион, который сунул в ручку шифоньера. — Я ее в процессе уговорю… попытаюсь.

— Попытайся. — Пион Себастьян отправил на пол, дав себе зарок всенепременно купить панне Вильгельмине эклеров, до которых она была большою охотницей.

И новую вазу.

Приличную.

— Только хорошо попытайся, а то ж… за украденных невест прилично дают.

Лихо приподнял бровь, и Себастьян пояснил:

— От пяти лет с конфискацией в пользу короны.

— Да?

Лихо вновь задумался, на сей раз, кажется, оценивая собственные шансы.

— Но это за невест, — поспешил успокоить брата Себастьян. — За жену на рудники не ушлют…

— А как тогда… если не согласная?

— Как, как… мир не без подлых людей, и без согласия повенчают…

Остатки букета, столь тщательно собранного панной Вильгельминой из цветов, самолично ею в палисаднике выращенных, полетели в окно. Стряхнув скатерку, Себестьян отправил ее на каминную полку и подвинул к столу кресло.

— Садись. Думать будем.

— Это да. — Лихо усмехнулся. И, кажется, окончательно выбросил идею монастыря из своей дурной головы… и хорошо, что выбросил… — Думать придется. С Евы станется за револьвер…

— Или за канделябр. — Себастьян потрогал давным-давно заживший затылок. — Слушай, а ты точно в монастырь не хочешь?

Братец скрутил фигу.

Вот же… волчара неблагодарная.

…по дороге к «Метрополю» экипаж остановился подле мясной лавки пана Климуцева, известного на весь Познаньск своими колбасами.

— Идем, — сказал Себастьян, спрыгивая на мостовую.

И носом потянул.

Следовало сказать, что ароматы от лавки шли самые что ни на есть правильные: березового дыма, чеснока и копченого мяса…

— Сюда-то зачем?

— Надо, дорогой братец, надо. — Себастьян, в разумность младшенького не до конца поверивши, держал его под локоток, и крепко. Он толкнул дверь, и бронзовый колокольчик звякнул, упреждая приказчика о появлении посетителей.

Следовало сказать, что время было раннее и приказчик изволил дремать за прилавком, уронивши голову на скрещенные руки. В левой он сжимал пожеванный кусок балыка, в правой — запотевшую бутыль с квасом, каковую словно бы незаметно прижимал к высокому лбу. На посетителей приказчик глянул без обыкновенного своего дружелюбия, но и гудящая после вчерашних посиделок голова не помешала ему оценить костюмы господ.

— Чего изволите? — поинтересовался он сиплым голосом и с немалым, нечеловеческим почти усилием оторвал холодный квасок ото лба.

— Изволим, — ответил высокий чернявый шляхтич вида преудивительного. Длинные волосы он заплел в две косы, которые перевязал белыми шелковыми ленточками. Впрочем, они почти сливались по цвету с белым же сукном костюма, скроенного по последней моде. Посверкивали золотом квадратные пуговицы, и яркой алой звездочкой горел рубин на навершии булавки.

В петлице пиджака виднелся розан.

А на полусогнутой руке господин держал чешуйчатый хвост.

Приказчик мигнул, надеясь, что странное сие видение, явно рожденное разумом и остатками вчерашней браги, развеется… но нет, не исчезли ни господин, ни хвост, который, ко всему, шелохнулся…

Второй гость вид имел более скромный. Костюм на нем был дорогим и сидел по фигуре, но отчего-то становилось ясно, что в костюме ему весьма непривычно. Длинные волосы, на сей раз светлые, он перетянул обыкновенным шнурком. И хвоста при нем не имелось… и розана в петлице…

— Краковельская колбаса имеется? — поинтересовался хвостатый, озираясь.

Колбас в лавке было много.

Лежали на белой хрустящей бумаге толстые кольца вантробянки. Была и кровяная, красная, варенная с перловой крупой и нутряным жиром, с тмином и укропом, с белыми грибами — цельных семь сортов… лежали мясные рулеты, с яйцом ли, с морковочкой варенные… буженинка, щедро посыпанная рубленым укропом, или вот острая, в шубе из смеси перцев. С крюков свисали темные полосы балыков.

И сухих колбас.

Из свинины, из говядины, из дичины трех сортов, смешанные с ароматными травами, высушенные…

— Имеется, — важно ответствовал приказчик, убирая погрызенный балык под прилавок. Руки он отер о чистое полотенчико и, оправив фартук, вышел к гостям.

А заодно уж и припомнил, где видел их…

…на днях на страницах «Охальника» писали и про светловолосого, который на волкодлака вовсе не походил, пусть бы и знакомых волкодлаков у приказчика не было, зато был нюх на людей, утверждавший, что сей клиент весьма безобидного свойства.

…а вот темный — нет, вредный, придирчивый, из тех, что долго будут за каждый медень лаяться…

— Тогда неси!

— Себастьян, — сказал волкодлачий князь, — зачем нам краковельская колбаса?

— Дорогой брат, — отвечал ему Себастьян, глядя за тем, как ловко приказчик подцепляет крюком связку колбас, — тебе надо, чтобы тебя выслушали. Так?

— Так.

— А чтобы женщина слушала, надо сделать так, чтобы она молчала. Логично?

Приказчик раскладывал на прилавке кольца самой дорогой краковельской колбасы, которой хозяин лавки весьма гордился, ибо каждый год на ярмарке именно его краковельскую отмечали государевой золотой медалью за аромат и вкус.

— А женщину замолчать — дело непростое…

— Думаешь, колбаса поможет?

— А то! — Себастьян наклонился к прилавку и, закрыв глаза, вдохнул изысканный колбасный аромат. — Кроме того, кольцо ты ей уже дарил…

— Дарил, — вынужден был признать Лихослав.

— Вот! Подари колбасу.

— Я думал обойтись цветами…

— Розами?

— Ну… да…

Себастьян вздохнул и, похлопав брата по плечу, произнес:

— Никогда не дари разгневанной женщине розы!

— Почему? — не удержался приказчик, который тоже намеревался приобресть букетик для супружницы, зело сердитой из-за вчерашних посиделок. Даже не столько из-за самих посиделок, сколько за то, что после оных вторая половина явилась домой в непотребном виде, песни орала и требовала подтверждения тому, что именно она в доме хозяин…

Себастьян снисходительно пояснил:

— Потому что розами по физии получать неприятственно. Колючие они.

…приказчик, подивившись этакой предусмотрительности, порадовался: и впрямь, пионы и мягче будут, и дешевле… и тоже красивые цветы.

— А колбасой? — вредно поинтересовался Лихослав.

— Колбасой… — Из всех колец Себастьян выбрал самое сухое, тонкое. — Ты что. Лишек? Какая здравомыслящая женщина расстанется с этаким чудом?

Он погладил колбасу с нежностью.

— И вообще… краковельская колбаса — залог мира и благополучия… Заверните. И бант, пожалуйста, понарядней…

— Мне кажется, что ты надо мной издеваешься. — Лихослав мрачно смотрел, как приказчик оборачивает колбасу в розовую бумагу, а поверху вывязывает бант.

Тоже розовый.

Бумага в лавке имелась, а вот бант Себастьян с собой прихватил.

— Ну что ты, братец! — возмутился тот почти искренне. — Как можно?!

Евдокию похитили прямо из постели, в которой она соизволила предаваться тоске.

Похитили, надо сказать, вместе с пуховой подушкой, облаченной в шелковую наволочку, и пуховым же одеялом. Одеяло было жарким и душным, но Евдокия все одно натянула его с головой, поелику, во-первых, приличным девицам тосковать полагалось самозабвенно, отрешившись от мира с его искушениями, а во-вторых, тоска сопровождалась слезами, от которых Евдокиино лицо, надо полагать, распухло и сделалось еще более некрасивым, нежели обычно.

— Гадство какое, — сказала Евдокия, которая только-только перестала всхлипывать и тереть нос. Чесался он то ли от слез, то ли от перышка рыжего, высунувшегося сквозь наволочку и забравшегося в ноздрю. Евдокия нос чесала.

И думала, что, к превеликому ее сожалению, остаток жизни под пуховым одеялом не проведешь. Надобно решать что-то…

…а стоило подумать о решении, как вспоминался Лихо.

И слезы вновь градом лились.

В общем, она повернулась на бок, твердо вознамерившись покинуть убежище и дойти хотя бы до ванной комнаты, глядишь, холодная вода и поможет со слезами управиться… но тут ее похитили.

— Держи крепче! — раздался знакомый и до отвращения веселый голос. — А то сбежит, лови ее потом по всей гостинице!

— Что вы… — хотела спросить, но сквозь одеяло разговаривать было неудобно.

Скрутили.

С подушкой вместе, в которую Евдокия вцепилась в отчаянной попытке удержаться на кровати.

Подняли. Понесли… и, главное, быстро так несли… а потом еще по ногам холодком потянуло… и Евдокии вспомнилось, что печали она предавалась почти неглиже, рубашонка батистовая с кружевами не в счет. Мысль эта оказала парадоксальное действие: вместо того чтоб вырываться и взывать о помощи, Евдокия затихла.

— Слушай, а она живая? Не шевелится, — заботливо поинтересовался ненаследный князь и, не дождавшись ответа, пятку пощекотал. А щекотки Евдокия боялась.

— Живая!

— Замечательно…

Лихослава она попыталась пнуть на голос, но тот, гад коварный, оказался недосягаем.

— Ева… сейчас мы тебя отпустим…

Хотелось бы.

И премного жаль, что печали Евдокия предавалась в обнимку с подушкой, а не с револьвером…

— Не отпустим, а немного развернем, — внес существенные уточнения Себастьян. — Если ее совсем развернуть, будет беда.

Будет, с этим Евдокия согласилась. Она уж постарается…

— Дорогая, а вы бы в обморок упали приличия ради… все-таки похищение…

— Не дождетесь, — буркнула Евдокия, выплевывая изжеванный от злости угол подушки.

Меж тем ее усадили, впрочем продолжая держать крепко, пожалуй, излишне крепко.

— Отпусти, — просипела Евдокия Себастьяну, который сидел рядом и откровенно ухмылялся.

— Если я тебя отпущу, ты драться полезешь.

— Обязательно.

— Лихо, может, все-таки передумаешь? Зачем тебе драчливая жена? В монастыре вот тишь да гладь… молитвы о спасении души…

Щека Лихослава нервно дернулась.

— В каком монастыре? — поинтересовалась Евдокия, сама придерживая одеяло, которое предательски норовило сползти.

— В том, в котором мой братец собрался от мирских искушений спасаться.

— Бес!

— Что?

— Помолчи.

— Не умею. Это ты у нас молчать любишь… к слову, с вас, панночка Евдокия, причитается. Между прочим, это я его от монастыря отговорил… немалых трудов стоило.

Лихослав был мрачен.

И смотрел исподлобья… и под его взглядом Евдокия вспомнила, что выглядит ужасно… полуголая, растрепанная, зареванная… глаза красные, нос распух… она его потрогала, чтобы убедиться — и вправду распух…

— Но ты не расстраивайся, Дусенька. — Себастьян приобнял ее и громким шепотом сказал на ухо: — Если он все-таки выберет монастырь, я тебя не брошу. Я на тебе женюсь!

— Нет! — взвизгнула Евдокия, представив себе этакую перспективу. И даже отодвинулась от потенциального жениха, жаль, что далеко не вышло, тесноват был экипаж. — Я за тебя замуж не пойду!

— Это почему?

— Потому… тебя перевоспитать канделябров не хватит… и вообще… я замуж не пойду.

— Тоже в монастырь? — Себастьян произнес это участливо и еще в глаза заглянул. — Так, может, вы в один собрались, а я тут планы порушил… романтичные…

— Бес… ты бы проверил, куда нас везут…

— Куда надо, туда и везут, — буркнул Себастьян, но дверцу приоткрыл. И из кареты выбрался на ходу, чего делать было категорически запрещено.

Но в данный момент о столь откровенном нарушении правил Евдокии не думалось.

Вообще ни о чем не думалось.

Смотрелось в синие, вновь яркие глаза Лихо, и… и зачем он здесь? Украл… бестолочь такая… и она еще обижена на него, долго будет обижена… и замуж не пойдет, в монастырь, впрочем, тоже… что ей там делать?

И не там, а в принципе…

— Вот… это тебе. — Лихослав протянул что-то тонкое, обернутое розовой бумагой и с розовым же бантом. От подарка исходил умопомрачительный чесночный аромат, каковой бывает лишь у хорошей дозревшей колбасы. И темные пятна жира, проступившие на бумаге, подтверждали догадку.

А еще Евдокия вспомнила, что второй день не ела…

…страдала…

— Спасибо. — В колбасу она вцепилась и прижала к сердцу. — А… хлеба нет?

Вот все-таки неправильная она женщина.

Нет бы в слезы… или в обморок… объяснений потребовать или, напротив, ничего не требовать, но сказать Лихо, чтобы убирался с глаз долой, и колбасу эту в лицо швырнуть. Но от такой крамольной мысли в животе заурчало.

— Хлеба нет, — со вздохом признался Лихослав. — Про хлеб мы как-то не подумали, но можем остановиться и…

— А куда мы едем?

— В храм.

— Жениться?

— Да… ты против?

— Не знаю. — Евдокия бант стянула зубами — он был завязан слишком уж туго и иначе не сдавался. — Ты в очередной раз передумал?

— Я никогда не… — Он осекся и вздохнул: — Я тебя люблю. Наверное, с того самого момента, когда украл для тебя калач…

— Значит, украл?

— Взял без спроса! Но это не важно. Важно не это…

— А что?

— То, что я тебя люблю.

— Тогда почему…

— Потому что боюсь за тебя. Боюсь, что из-за меня ты станешь изгоем. Боюсь, что не сумею защитить. Что появится кто-то, кто пожелает избавиться не только от меня… охотники порой совершенно безумны… боюсь, что наши дети унаследуют мое проклятие. И боюсь, что за это ты меня возненавидишь… и, наверное, у меня слишком много страхов. И я действительно должен был поступить как человек порядочный, уйти, но сама мысль о том, что я никогда больше тебя не увижу, невыносима.

Он замолчал, отвернувшись к окну.

Бледный. Издергавшийся… и, наверное, нелегко жить, когда все вокруг считают тебя чудовищем… и, наверное, даже понять можно, почему он так с Евдокией поступил…

…и, наверное, все, что им сказано, сказано от сердца…

…есть охотники. Есть проклятие. Есть многое, чего не избежать, но какого Хельма он за Евдокию решает, кого ей любить, кого ненавидеть?

Бестолочь великоможная.

— Лихо…

— Да?

— Колбасы хочешь? — спросила Евдокия, чувствуя себя последней дурой.

А он улыбнулся и ответил:

— Хочу.

…и, наверное, это была самая нелепая свадьба, без гостей и родни, с невестой, которая куталась в одеяло и косила глазами, пытаясь разглядеть, есть на самом деле рыжее перо на нем, либо же ей чудится…

Грель в кабинет познаньского воеводы входил бочком и с немалою опаской. Про Евстафия Елисеевича ходили слухи самые разные, которым Грель в общем-то верил, но весьма избирательно. К примеру, верил, что характер у Евстафия Елисеевича крутой и на расправу скорый, что злопамятен он не в меру и что умен…

…про ум говорили редко, но тут уж Грель сам сделал выводы, чем немало гордился.

— Ну заходи… зятек, — сказал познаньский воевода с легкою насмешкой, в чем Грель увидел доброе предзнаменование. — Садись… поговорим…

— Доброго вам дня, Евстафий Елисеевич. — Грель чинно поклонился, мазнув по массивной фигуре тестя взглядом.

Солиден.

И новый мундир из тонкого сукна сидит на нем как влитой, и золотое шитье на солнышке сияет, лысина посверкивает, ярче ее лишь орден на груди, на синей шелковой ленте, каковую дозволено носить лишь лицам шляхетного роду…

…а что, пожаловали Евстафию Елисеевичу баронский титул, а к нему и землицы, правда, не самой лучшей, так небось ему с одной землицы не жить.

Познаньский воевода сам зятя разглядывал, стараясь не кривиться брезгливо.

Красивый той слащавою красотой, до которой женское сердце очень чувствительно. Лицо одухотворенное, волосы темные, на пробор зачесаны, воском смазаны, лежат локон к локону… и пахнет от Греля Стесткевича дорогою кельнскою водой…

Под левой рукой тросточку держит, да не простую, кривоватую, по нынешней моде, под другой — бронзовый государев бюст, кое-как цветною бумагой обернутый. А сами-то ручки белые, мягкие, с ноготками аккуратными, подпиленными… Евстафию Елисеевичу тотчас за свои лапищи стыдно стало.

…а все супружница, чтоб ее Хельм побрал, все уши прожужжала, что, дескать, мальчик не виноватый, влюбился, не устоял… неужто сам Евстафий Елисеевич запамятовал, каково это — молодым да горячим быть?

Не запамятовал.

Но и в молодые свои годы он вел себя сдержанно и уж точно не помышлял о соблазнении чужих дочек, и ежели дражайшая Данута даст себе труд подумать, то вспомнит, что ухаживали за нею прилично, с букетами, конфетами и родительским благословением…

Да и не в соблазнении дело, просто не нравился Евстафию Елисеевичу новый зять, и все тут. А главное, что не без причины-то не нравился…

Вошел, огляделся, потупился и присел на краешек кресла, даром что то, которое для просителей поставлено, жесткое, неудобственное. Сидит, ерзает, ус крутит, вздыхая, будто девица.

Евстафий Елисеевич молчит.

Не станет он зятю помогать. Сам разговаривать явился? Сам пусть и разговаривает…

— Евстафий Елисеевич, — наконец решился тот, — вот что я вам сказать имею… люблю я вашу дочь безмерно… оттого и не удержался… полагал, что не одобрите вы, ежели я за нею увиваться стану…

Бюст государев, пыхтя и вздыхая, на стол водрузил и подвинул к Евстафию Елисеевичу. Двигал аккуратненько, двумя пальчиками…

— А вы стали? — Рыжие брови познаньского воеводы сошлись над переносицей, которую льстецы — а их в последнее время прибавилось изрядно — именовали орлиной. Как по мнению самого Евстафия Елисеевича, переносица оная была самою обыкновенной, можно сказать, ничем не выдающейся.

— Стал, — покаянно опустил голову зять. — Ибо сердцу не прикажешь…

— Сердцу, значит?

— Сердцу. — И для пущей убедительности пан Стескевич прижал обе ладони к груди.

Сердце его и вправду колотилось, но отнюдь не из-за великой любви, которой он вовсе не испытывал к Лизаньке, полагая ее особою пустоголовой, ветреной, но все ж полезной для дальнейших его жизненных планов. И горестно было, что иные девицы, на коих Грель весьма рассчитывал, в его сторону и не глядели…

Паненки шляхетные…

Но не о них речь, а о том, что неспокойно было Грелю. Сидел, с трудом не ерзая, вспоминая свои грехи, каковых, в целом-то, было и не много, не боле, нежели у иного какого человека, только ведь оно как в жизни: одному спустится, а другой за то же в кандалах и к границе пойдет…

В кандалы не хотелось.

К границе — тем паче…

— Что ж, — Евстафий Елисеевич недобро усмехнулся, — если дочь моя вас полюбила…

— Полюбила! — поспешно согласился Грель и вытащил из потайного кармана кристалл, который сделал, дабы не зависеть от прихоти любимой супруги, ибо подозревал, что с нее станется по капризу ли, из боязни батюшкиного гнева, но обвинить его в насилии.

А так любому ясно, что никакого насилия не было.

…зелье же, для страсти добавленное, выветрилось давно, и поди докажи, что вовсе оно было…

…нехорошо, конечно, но всяк о будущем своем заботится как умеет.

— От и ладно. — Кристалл Евстафий Елисеевич сгреб в ящичек стола. — Ежели полюбила, то что я могу сделать?

Ничего.

Это-то и радовало… и Грель позволил себе улыбнуться, робко, виновато даже. На Модесту Архиповну, которая была хоть и разумной, но женщиной, сии улыбки оказывали нужное воздействие, но познаньский воевода лишь насупился паче прежнего.

— Живите и радуйтесь… своим ли домом или у нас — тут уж сами решайте, мы вам мешать не станем…

Он замолчал, прикусивши нижнюю губу.

А Грель затаил дыхание…

…сколько даст за дочерью?

Любит ведь. Грель узнавал. Как есть любит, дышать не надышится, из любови этой и капризам потакает, а значит, не допустит, чтобы драгоценная доченька жила в нищете.

— За Лизанькой же, чтоб не думали бы, будто я сержусь, дам десять тысяч…

Сколько?!

Грель едва сдержал возмущенный крик. Всего десять тысяч?!

— И еще ей дед деревеньку обещался, но то когда ребенка родит…

…десять тысяч и деревенька?

…шутит?

Евстафий Елисеевич выглядел предельно серьезным. И вспомнилось вдруг, что говорили, будто бы не брал подношений познаньский воевода. А Грель этим разговорам не верил, потому как неможно такого представить, чтоб человек при чинах и возможностях, да подношений не брал.

Ужас.

Грель огляделся, тщетно пытаясь узреть хотя бы что-то, что свидетельствовало в пользу прежней его версии: Евстафий Елисеевич, как и полагается человеку его положения, берет взятки, только, в отличие от прочих, с умом, по-тихому, собирая капиталец на безбедную старость…

…кабинет поражал скудною казенной обстановкой.

— Вы рады? — поинтересовался познаньский воевода, и Грель сдавленным голосом ответил:

— Д-да…

— И ладно… и я рад, что вы рады… оно и верно, дело молодое, любовь… и о капиталах вовсе не думаешь…

Издевается?

Как есть издевается, в глаза глядючи. И чудится, что знает Евстафий Елисеевич и о прошлых планах Греля, и о надеждах его рухнувших, и о многом, о чем бы Грель забыть хотел.

— Только, — тихо произнес познаньский воевода, и взгляд его мигом сделался тяжелым, — если ты, мил-друг, решишь, что за Лизанькой мало взял… или что она тебе надоела… обидеть решишь… вспомни, что дочь я люблю…

Грель сглотнул.

Пусть познаньский воевода ничего не сказал, но и без слов понятно, что за обиды дочерины спросится с Греля в три шкуры… вот же дали боги тестя…

— Характер у нее, конечно, дурной… тут маменька ее избаловала, но что делать… сами друг друга выбрали… по большой любви… живите теперь.

— К-конечно, Евстафий Елисеевич…

— Вот и славно. — Он поднялся и, обойдя стол, приблизился к Грелю вплотную. Оглядел еще раз, все с тою же издевательскою насмешкой, и по плечу похлопал: — А на Себастьянушку ты не серчай…

— За что мне на его серчать-то?

— Пока не за что… но я так, в перспективе… или ты думаешь, что статейку ту тебе спустят?

Грель хотел было сказать, что за статейку он получил те же десять тысяч, которые за Лизанькою дали, только без пожизненных обязательств в любви и верности.

— Что вы…

— Не я, дорогой, не я… не бойся, до смерти не убьет…

Это обещание Греля вовсе не успокоило.

— И да, дорогой зятек, надеюсь, ты понимаешь, что одно дело об волкодлаке рассказать и совсем иное… о других событиях.

Грель кивнул: чай не дурак, различия между интересами государственными и частными видит… за государственные, конечно, заплатят больше, да только что на плахе с тех денег?

— Вот и славно, — донельзя довольным голосом произнес Евстафий Елисеевич. — Вот и поговорили… а теперь иди… Данечка небось заждалась… да и за Лизанькою сегодня ехать…

— А… — Грядущая встреча с разлюбезною супругой вызывала у Греля не трепетное предвкушение, но единственно — досаду. Он бы предпочел, чтобы супруга оная еще недельку-другую в королевском госпитале провела. — А… ей уже можно?

— Можно, можно, — уверил Евстафий Елисеевич, усмехаясь недобро. — Сам знаешь, ничего-то серьезного с нею не случилось. Небольшое нервическое расстройство, и только. Ты уж будь добр, поласковей с нею…

…Грель кивнул, подозревая, что ласковым с Лизаветой Евстафьевной ему придется быть весь остаток их совместного бытия…

Спустя три дня в кабинете познаньского воеводы состоялась совсем иная беседа, стоившая Евстафию Елисеевичу немалых нервов. Да и беседой назвать ее было сложно…

Евстафий Елисеевич морщился, вздыхал и тер виски, впрочем распрекрасно осознавая, что сие действо не избавит его от головной боли. Причина оной самозабвенно рыдала в кресле, время от времени, правда, от рыданий отрешаясь, во-первых, дабы узреть, оказывают ли они должный эффект, во-вторых, чтобы платочек переложить из левой руки в правую.

Или из правой в левую.

— Лизанька, — с тяжким вздохом произнес Евстафий Елисеевич во время очередной паузы, — ты же сама во всем виновата!

— Я?! — Лизанькина губка очаровательно дрожала, выдавая и степень душевного волнения, и негодование: как это папенька посмел обвинить в досадном происшествии ее? Она жертва обстоятельств и государственной тайны! И маменька так сказала, когда…

— А кто еще?

Евстафий Елисеевич погладил новый государев бюст, исполненный, следовало признать, с большим искусством.

Лизанька надула губы и всхлипнула, прижав к глазам кружевной платочек, специально маменькой даденный для полноты образа. Образ вышел прелестнейшим, но папенька очарованием момента проникаться не желал. И смотрел исподлобья, с укором, того и гляди, морали читать примется, а Лизаньке моралей не надобно, ей надобно исправить страшную ошибку. Подумать только, она, Лизанька, дочь самого познаньского воеводы, которому за нынешнюю операцию даровали баронский титул, стала женою обыкновенного купца…

И не купца даже — приказчика…

— Кто? — взвизгнула Лизанька, испытывая преогромнейшее желание государевым бюстом в окно запустить, потому как за окном этим виден сад, и стол, белою скатеркой застеленный, и самовар медный, дымящий… и маменька, которая дорогому зятю чаек подливает, а он, подлый обманщик, знай кланяется и ручки целует…

Тьфу!

— Это… это все вы!

— Кто — мы? — устало поинтересовался Евстафий Елисеевич, которого эта беседа изрядно утомила.

— Ты и… и Себастьян! Вы меня обманули!

— Лизавета, — Евстафий Елисеевич провел ладонью по высокому государевому челу, испрошая сил душевных, каковые, как он чувствовал, понадобятся в немалых количествах, — мы, как ты изволила сказать, обманывать тебя не собирались. Тебя вовсе не должно было быть на этом конкурсе. И я, если помнишь, отговаривал.

Лизанька всхлипнула чуть громче и часто заморгала, однако слезы иссякли и масло ароматное, их появлению способствовавшее, повыветрилось. А говорили, устойчивое весьма.

Никому нельзя верить.

Даже батюшке родному.

— Однако ты решила, что тебе надобно попасть в Гданьск. Попала, поздравляю. Вела бы себя прилично, тогда, глядишь, все по-иному сложилось бы.

Раз плакать не выходило, то Лизанька оскорбленно отвернулась к окну…

…маменька, которая точно позабыла, что видела Лизавету шляхтенкой, хлопотала возле Греля…

И Лизанька, вновь оскорбившись от этакого предательства, отвернулась от окна. Уж лучше будет она смотреть на государев портрет, поднесенный в прошлом годе благодарным купечеством, и от подарка этакого папенька отказаться не мог, ибо портрет писали масляными красками, богато. Государя изобразили в мундире, на белом коне и с саблей, вид он имел грозный, отчего Лизаньке вовсе не по себе сделалось.

— Разве я не просил тебя погодить? — поинтересовался Евстафий Елисеевич, понимая, что ответа не получит. — Просил. Но ты вновь решила по-своему. Сбежала. Обвенчалась. И что теперь?

— Теперь я развода хочу.

— На каком основании?

— Он не тот, за кого себя выдавал!

Под копытами государевого коня лежали веси и долы королевства Познаньского, виднелись крохотные городки и совсем уж жалкие хаты…

…а рама не на одну сотню золотом потянула, дубовая, с виньетками и коронами в четырех углах…

— То есть он представился тебе чужим именем? — вкрадчиво поинтересовался Евстафий Елисеевич.

— Нет! Он… он не Себастьян!

— А он называл себя Себастьяном?

Лизанька насупилась и часто задышала: вот злости никакой на папеньку не хватает! Прекрасно же он все понял, но лезет со своими вопросами…

— Нет, — вынуждена была признать Лизанька. — Он… он дал понять, что…

— Каким же образом?

— Таким! Он мне комплименты говорил! И руку целовал! И замуж позвал!

— Лизавета! — Евстафий Елисеевич закрыл глаза и заставил себя досчитать до десяти. Язва заныла, должно быть этаким способом выражая сочувствие. — Он за тобой ухаживал, а ты эти ухаживания приняла… и ты сама предложила бежать…

— И что?

— И то, что у тебя нет оснований для развода.

Лизанька не привыкла к отказам.

И к подобным дурацким ситуациям. И уж тем паче не привыкла, чтобы ее, Лизаньку, виноватой делали. А у нее, между прочим, голова болит… и вообще, она себя дурно чувствует… может, супруг новоявленный вовсе травит ее…

Она оттопырила нижнюю губу, как делала в глубоком детстве, когда на эту ее гримасу маменька зело умилялась, и папенька умилялся, и все знакомые, которым случалось с Лизанькой дело иметь, тоже умилялись…

— Как нет? Я… я, за между прочим, не в себе была!

— Это когда ж? Когда письмецо писала, побег предлагая? Или когда в храме браком сочеталась? Или в гостинице той? — Евстафий Елисеевич сдвинул портрет государя, за которым обнаружился сейф новейшей конструкции.

— Да! — капризно повторила Лизанька, не уточняя, к чему именно это «да» относится.

Она была не в себе.

И точка.

Из сейфа познаньского воеводы появился белый конверт с упомянутым письмом и кристалл.

— Лизанька, — конверт он положил на стол, а кристалл в пальцах повертел и в сейф вернул, для пущей сохранности, — дорогая моя, даже если отрешиться от того факта, что королю Миндовгу незачем было сбегать с паном Стесткевичем, а тем более выходить за него замуж…

Лизанька нахмурилась.

— …то королевские ведьмаки способны выявить… или опровергнуть наличие одержимости по почерку…

Евстафий Елисеевич постучал пальцем по конверту.

Ну да, письмо Лизанька писала сама, без помощи духа, но… это же письмо легко в камин отправить. Папенька мог бы разочек инструкцию нарушить за-ради родной-то дочери…

— …или по записи. — Кристалл Евстафий Елисеевич снова достал из сейфа и протянул Лизаньке. — Не скажу, что мне было приятно смотреть это, но… ты права, я должен был убедиться, что тебя не неволили. К слову, это копия. А у Греля — оригинал. И ежели ты вздумаешь добиваться расторжения брака, то сия запись окажется в «Охальнике»… и я, Лизанька, ничего не смогу сделать.

Лизанька нахмурилась.

«Охальника» она не боялась… да кто ему верит-то? Но предусмотрительность супруга неприятно ее поразила. Выходит, он подозревал, что все так обернется?

— И что мне делать? — как можно более жалобно поинтересовалась Лизанька, кристалл возвращая: не собиралась она смотреть его.

— Смириться. И жить с мужем в любви и согласии, как то было заповедано богами.

В любви и согласии?

Да эта сволочь Лизанькину жизнь порушила! И вообще, какая любовь, когда Лизаньку от одного вида супруга мутит?!

— Нет. — Лизанька топнула ножкой.

— Да, — спокойно ответил Евстафий Елисеевич.

— Папа! Ты же… ты сам говорил, что он человек непорядочный… что в истории темной замешан… что из-за него девица одна повесилась!

Евстафия Елисеевича этакий поворот в биографии зятя отнюдь не радовал, однако он был вынужден признать, что Грель Стесткевич хоть и был человечишкой подлым, но и в истории той невиновным.

— Сама она повесилась. Ее жених соблазнил и бросил. А Грель, про беременность узнавши, уволить пригрозил… девка и полезла в петлю, решила, что терять ей больше нечего…

Лизанька насупилась.

— А если…

— Она сама сказала.

И разговор этот был неприятен, как, впрочем, неприятен и сам зять, которого хотелось взять за шкирку и тряхнуть хорошенечко, а лучше покатым наглым лбом и об угол приложить, исключительно для вразумления…

— А если еще покопать…

— Лизанька, — Евстафий Елисеевич сцепил руки и подпер ими подбородок, точнее, дорогая супруга утверждала, что говорить следовало — подбородки, и второй следует убирать диетой, — чего ты добиваешься? Даже если выяснится, что он преступник, ты развода не получишь. Да, на каторгу спровадишь…

— А если на плаху? — тихо поинтересовалась Лизанька. И торопливо пояснила: — Он… я чувствую, что он нехороший человек… у вас же есть нераскрытые дела и…

— Знаешь, Лизавета, — познаньский воевода повернулся к окну, — в любом ином случае я бы сочувствовал твоему супругу…

Издевается?

Сочувствовать… этому ничтожеству?

— Успокойся, — велел папенька таким тоном, каким, должно быть, с душегубцами только и беседовать можно. У Лизаньке от ледяного этого голоса душа обмерла. — И скажи, чего тебе надо? Он молод. Собой хорош. Конечно, чинов невеликих, но мы и сами, чай, не из князей вышли. Был бы человек работящий, а там Хрыся с Фросьюшкой подсобят…

О да, подсобят сестрицы дорогие, которые небось рады-прерады, что Лизанька этак ошиблася. Конечно, в глаза-то улыбаются, поздравляют с замужеством, а за спиной шепчутся.

Посмеиваются.

— Чай, не чужие люди…

Уж лучше бы чужие.

Перед чужими не так обидно было бы. Выбирала… и Христина выбирала, нашла себе купчишку, а ныне у этого купчишки с дюжина лавок по всему Познаньску. И приезжает сестрица дорогая в гости на собственной бричке, соболями да аксамитами шеголяя.

Фросьин же студентик долговязый и вовсе в адвокаты выбился, хотя к нему-то папенька с немалым подозрением относится, не доверяет он адвокатской братии, но обмолвился давеча, что вскоре переедет Фросьюшка в Королевский квартал, дескать, там ее супружник квартирку прикупил.

Ну и практику.

А Лизаньке, значит, приказчика какого-то?!

Разве сие справедливо?

И Лизанька, скомкав платочек, бросила его под стол. Все равно она добьется развода!

…спустя две недели она была уже не столь в этом уверена. Мутило Лизаньку не от супруга, но от беременности…

— Ах, дорогая, я так счастлива за тебя! — воскликнула маменька, вытаскивая колоду. — Уверена, твоего ребенка ждет удивительная судьба!

Лизаньку вырвало.

Аккурат на чернявую трефовую даму, которая выпала первой.

— …а вам, дорогая, молиться надобно больше, усердней, — сказала сестра милосердия, подсовывая Богуславе молитвенник, обернутый для сохранности плотною бумагой. — Молитва душу облагораживает…

Сестра замолчала, уставившись выпуклыми очами, в которых Богуславе виделось окончание фразы: особенно такую, демоном измученную…

Измученной себя Богуслава не ощущала, скорее уж несправедливо обиженной, но молитвенник взяла: спорить с сестрами-милосердницами себе дороже.

— Спасибо, — сказала она слабым голосом. — Вы так обо мне заботитесь…

— Это мой долг. — Сестра слабо улыбнулась. — Но вижу, вы устали… хотите, я сама почитаю?

Больше всего Богуслава хотела, чтобы ее оставили в покое, теперь, когда демон покинул ее тело, это тело казалось таким… ненадежным.

Слабым.

Никчемным и… и пустым. Пустота сидела внутри, и из нее сквозило тьмой, с которой неспособны были управиться молитвы. Поначалу она надеялась на них, на свет, которым якобы переполнено каждое божье слово, но то ли Богуслава молилась без должного прилежания, то ли наврали ей про свет, но тьма не уходила. И слова, сколько бы их ни было произнесено, не заполняли внутреннюю пустоту.

Сестра, сев у изголовья кровати, расправила серое платье.

Скучная она.

Все они здесь скучны, одинаковы… суконные платья, белые воротнички, синие фартуки с тремя карманами… молитвенники эти… полотняные наметы, которые полагалось носить надвинутыми по самые брови. И оттого лица милосердниц казались какими-то половинчатыми.

Они говорили шепотом. И со смирением принимали любых пациентов…

…сестра бубнила. И голос ее монотонный убаюкивал, но Богуслава не желала соскальзывать в сон.

Душила обида.

Получается, что все зазря?

Приворот… согласие ее… и демон этот, которого ей мучительно недоставало… с демоном она была сильной и не нуждалась в муже, а теперь…

Кажется, она все-таки заснула, потому что когда открыла глаза, то увидела батюшку. Он сидел на месте сестры-милосердницы, сгорбившийся, постаревший и несчастный.

…а все он!

Привел в дом какую-то…

— Здравствуй, Славушка, — сказал он елейным голоском, от которого у Богуславы челюсть свело. — Как ты?

— Плохо. — Она вздохнула, и папенька подался вперед, за руку взял. — Забери меня домой…

— Заберу, Славушка, всенепременно заберу… когда целительницы разрешат… сама понимаешь, мы должны их слушаться…

Папенька глядел ласково, и руку гладил, и был таким непривычно смирным, что Богуслава заподозрила неладное.

— Они же говорят, что тебе в мир пока неможно…

— А куда мне можно? — поинтересовалась Богуслава и с немалым трудом села в постели.

Белая.

И стены белые, потому как кто-то там, верно, матушка настоятельница или кто к ней близкий, решил, что созерцание белого способствует излечению души. От белого Богуславу мутило едва ли не больше, чем от душеспасительных бесед и молитв.

— В сад можно, — после долгого раздумья произнес батюшка.

И креслице на колесиках подкатил, и помог Богуславе пересесть. Сестра-милосердница, тотчас объявившаяся, хотя никто-то ее не звал, поспешила набросить на плечи Богуславы шаль.

Белую.

И пледом белоснежным ноги укрыла. А волосы — платком, правда, серым, верно, белый уж больно на фату смахивал…

В саду цвели цветы. Буйно. Пышно.

Раздражающе.

— Славушка, — папенька подкатил кресло к беседке и не без труда втолкнул внутрь, — мне сказали, что ты… как бы это выразиться… тебе сложно ныне будет в миру… все-то знают про… не то чтобы тебя кто-то винит, но…

Богуслава кивнула: не маленькая, сама понимает: одержимость — недуг, о котором в обществе вспоминать не принято. И не только о недуге, но… выходит, что и о самой Богуславе?

Она теперь из тех, о ком забудут?

Вычеркнут из светской жизни, словно бы и не было таких…

— Ты не расстраивайся. — Папенька шаль поправил. — А может, оно и к лучшему… поедем с тобой на деревню… я поместьице прикупил одно… будем жить, лошадей разводить…

— И кур.

— Как скажешь, Славушка… тебе какие больше по нраву?

— Рыжие, — мрачно сказала Богуслава, представив свою дальнейшую жизнь в тиши поместья, в окружении лошадей и кур.

Уж лучше бы ей и дальше одержимою оставаться.

Кто просил демона изгонять?

— Рыжие… конечно, рыжие… выведем новую породу… повышенной яйценоскости… назовем твоим именем…

— Папа, ты что несешь?! — Богуславе странно было видеть папеньку таким. Куда подевался прежний князь Ястрежемский, который навряд ли стал бы о курах и повышенной яйценоскости думать. А может, Агнешка и с ним чего сотворила?

К слову, о ней…

— Ты развелся, надеюсь?

— Овдовел, — признался папенька, потупившись. — Ты уж прости, деточка… не верил тебе… околдовала, глаза застила…

Ага, только не волшбой, а бюстом своим и еще кое-чем, о чем приличным девицам знать не полагается.

— Хорошо, — сказала Богуслава, глаза прикрывая. Дневной свет причинял ей боль, но она терпела, поскольку заяви о том сестре-милосерднице, враз лечить станут.

А лечение у них одно — молитвы в неумеренных дозах.

Нет уж, Богуслава как-нибудь сама управится, без молитв…

— Что хорошего? — не понял папенька.

— Хорошо, что овдовел… а то я бы ее, и потом на каторгу. Мне на каторгу неохота… — Это Богуслава сказала искренне.

— А куда охота?

Папенька подвинулся ближе и в глаза заглянул этак заискивающе.

— Замуж, — решилась Богуслава, понимая, что еще немного и драгоценного своего батюшку огреет молитвенником по лысине. Глядишь, святое слово и усвоится.

Благости опять же прибудет.

— Так… Славушка… — Папенька смутился, и кончик носа у него покраснел.

Ручки трет.

Озирается воровато… и чем больше этаких нехарактерных для папенькиного вспыльчивого норову признаков Богуслава находила, тем сильнее преисполнялась нехороших предчувствий.

— Не возьмут тебя замуж, Славушка, — наконец признался он.

— Это почему же?

— Так ведь… одержимая… и слух пошел, будто бы разумом повредилась… и что демон с тобой сотворил… всякое. — У папеньки покраснели не только нос, но и уши. Волнение ли было тому причиной или же просто жара — а месяц выдался до отвращения душным, пыльным, — но князь Ястрежемский сильно потел. — Сама понимаешь…

— Понимаю, — медленно произнесла Богуслава.

Значит, папенькин деловой партнер, вещавший о неземной своей любови, передумал… и не только он, выходит… и оно понятно, кому охота одержимую под венец вести… боятся…

И правильно.

Пустота внутри Богуславы не исчезла, да и не исчезнет, с сей данностью надо смириться, она и смирилась почти что, но лишь испытывала глухую обиду на все человечество, на несправедливость… разве она, Богуслава, заслужила этакое?

— И какие варианты? — поинтересовалась она, покусывая губу, чтобы не разрыдаться.

— Так… я же сказал, Славушка… поместье… лошади… годик-другой, пока слухи поутихнут… а там, глядишь, и поутихнут…

Годик-другой?

Что ж… почему бы и нет… Богуслава как-нибудь да выдержит.

— Или же… — Папенька вновь замялся. — Сестры говорят, что будут рады дать тебе приют… если ты пожелаешь от мира отречься… подумай, Богуславушка.

И взгляд отвел.

Понятно.

Отречься. Уйти в монастырь. Папенька небось не пожалел бы и половины состояния, потому как одно дело — дочь, которая демона в душу и тело пустила, и другое — монахиня…

…и выбрал бы обитель посолидней.

…а сам небось новую женушку нашел бы, из тех, которые попроще…

— Нет, — жестко ответила Богуслава. — В монастырь я точно не пойду.

Папенька вздохнул, но настаивать не посмел.

Взгляд его скользнул по белоснежным астрам, которые при храмовой лечебнице цвели пышно, в огромных количествах.

— Подождем, — вынесла решение Богуслава. — А там…

— Тадеуш Вевельский предлагает сделку. — Папенька дотянулся до астры, спугнув толстого шмеля, который взвился с громким гудением. Омерзительный этот звук ввинчивался в виски, раздражая невероятно. — Его сынок свободен…

— Который?

— Лихослав… — Папенька поморщился. — Правда, титул ему не наследовать, и тут я Тадеуша понимаю… все ж таки волкодлак… но как партия…

— И сколько просит?

— Пять миллионов.

— Сколько?! — Богуслава сама возмутилась, хотя, конечно, полагала папенькино имущество своим, даром что единственная наследница.

Пока единственная.

— Пять миллионов, Славушка…

Половина состояния, да, определенно, монастырь обошелся бы дешевле.

— Хорошо. — Богуслава закрыла глаза. — Но не Лихослав… кто там следующим в списках идет?

Папенька усмехнулся. Кажется, он сам думал над этим вопросом, и следовало признать, что мысли его были созвучны Богуславиным.

— Велеслав.

— Велеслав… не помню…

— Ты его видела, при гвардейцах подвизается… ничего особенного.

— Оно и к лучшему, если ничего особенного. — Богуслава широко зевнула: все-таки сказывалось истощение. — Скажи князю Вевельскому, что я согласна выйти замуж. Но за князя.

— Думаешь, согласится?

— Если ему нужны деньги, то согласится…

…в конце концов, с замужней спрос меньше. И будущую княгиню Вевельскую в свете примут куда более снисходительно, нежели оступившуюся княжну Ястрежемску. А монастырю надобно будет пожертвовать… в пару-тройку приютов заглянуть, но так, чтоб об этом в газетах написали…

…интервью дать…

…покаяться прилюдно, мол, оступилась… от великой любви к Себастьяну Вевельскому… да, приворожить желала, девичья глупость, которая дорого вышла… и вообще, кто ж знал, что он такой скотиной окажется?

Раскаявшихся жалеют.

А девиц с несчастной влюбленностью — тем паче…

…нет, не прав папенька: рано Богуславе на деревню отправляться, пусть кто-нибудь другой курами занимается, а она найдет способ вернуть себе утраченное.

— Деточка, что ты задумала? — поинтересовался папенька.

— Ничего… не волнуйся… скажи, а здесь можно церемонию провести?

…матушка настоятельница пусть и весьма огорчилась, что Богуслава не сумела отринуть прелести мирской жизни, но, получив из рук князя Ястрежемского чек на сто тысяч злотней, сумела с огорчением управиться.

— Конечно, дитя мое, — ласково сказала она, — я понимаю… ты еще слишком молода…

— Ах, матушка! — Богуслава проронила слезу, надеясь, что выглядит в достаточной мере несчастной и потерянной, чтобы вызывать сочувствие. — Я столько натворила… и лишь дальнейшей праведной жизнью смогу искупить вину…

Белый платочек пришелся весьма кстати.

— И ныне испытываю преогромное желание творить добро…

Матушка настоятельница закивала. Блеснули круглые очочки, дернулся кончик неестественно длинного крючковатого носа, и щека тоже дернулась.

И Богуслава, смиренно потупившись, продолжила:

— Боги в милости своей дали мне еще один шанс… и это ли не знак, что жизнь свою я должна посвятить людям?

Матушка важно кивнула и коснулась сложенными щепотью пальцами лба:

— Боги посылают нам испытания, но они же дают силы их преодолеть.

— Я… я должна рассказать, — на Богуславу снизошло вдохновение, — поделиться тем, что чувствует человек, объятый тьмой… предупредить иных, невинных, кои встанут перед искушением… Хельмовы пути кажутся легкими, но на самом-то деле…

— Что я могу сделать для тебя, дитя мое? — спросила матушка и тайком погладила чек. Сей прочувствованной речи она не поверила, ибо была женщиной умной и многоопытной и Богуславу с ее притворным раскаянием видела насквозь. Однако, здраво рассудив, что князь Ястрежемски много ближе Иржены-заступницы, да и сто тысяч злотней при лечебнице лишними не будут, матушка решила подыграть.

— Мне… мне хотелось бы встретиться здесь с людьми, которые могли бы…

— С репортерами.

— Именно. — Богуслава тонко уловила перемену настроения. И пусть смотрела матушка настоятельница с насмешкой, не давая себе труда скрыть того, что о Богуславе думала, но мешаться не станет, что само по себе уже победа.

— Думаю, послезавтра можно устроить встречу…

…послезавтра?

Что ж, лучше подождать денек-другой в лечебнице, нежели год-другой в компании рыжих кур повышенной яйценоскости.

…и даже хорошо, что встреча состоится при лечебнице…

Богуславе пока не принесли зеркало, но она надеялась, что выглядит приболевшей. Или нет, не так, больные вызывают жалость, а Богуславе требовалось именно сочувствие.

Ничего.

Над этим она поработает.

Белые одежды… белая шаль на плечах… наряд не то невесты, не то жертвы… нужное обличье, люди истолкуют цвет правильно.

— Что еще, дитя мое? — Матушка настоятельница очочки поправила.

Круглые.

И лицо у нее круглое. И сама она какая-то вся… округлая, гладенькая, лоснится, точно маслом смазанная. Неприятная особа. Но с ней придется дружить. В ее воле как задержать Богуславу в лечебнице, так и вовсе объявить ее неизлечимой… нет, этого допустить нельзя. И, вздохнув, большей частью во вздохе том была печаль о деньгах, которые придется потратить, Богуслава робко поинтересовалась:

— Быть может, вы знаете, какой из приютов более всего нуждается в поддержке?

Естественно, матушка знала.

…а на церемонию все ж согласилась, предупредив:

— Вы бы подумали, дитя мое… легко связать себя узами брака, но не легко разорвать их…

…словно накаркала, белая ворона…

…церемония состоялась на следующий же день — князь Вевельский благоразумно согласился с новыми условиями договора, да и против спешки не протестовал — в монастырском саду, среди белых астр, в беседке, которую с подачи матери настоятельницы сестры любезно украсили цветами.

— Ах, как романтично… — сказала сестра-милосердница, заплетая рыжие волосы Богуславы в косу. — Вы так его любите…

С чего она это взяла, Богуслава не знала, но разубеждать не стала: пускай себе верит в любовь, главное, что прическа получилась почти приличной.

И зеркало наконец подали.

Брала его Богуслава с трепетом, невольно ожидая страшного, но… отражение было знакомо. Похудела. И тени под глазами залегли, но так и лучше в преддверии встречи с репортерами. Вот морщинки — это плохо, надобно будет заглянуть в Аптекарский переулок, пусть посмотрят, что с морщинками сделать можно… и седой волос… волос Богуслава безжалостно выдрала.

— Зеркала — Хельмово творение, — неодобрительно произнесла сестра, которая все ж не удержалась, глянула на свое отражение краем глаза. И подтвердила: — Как есть Хельмово… только тщеславие тешить. В человеке прекрасна должна быть душа.

…прекрасна сама мысль о том, что Богуслава в скором времени покинет сие чрезмерно благочестивое место.

…осталась пара пустяков.

…дойти до беседки, где ее ждал отец и князь Вевельский, по этакому случаю принарядившийся в мундир. Но и в нем он странным образом умудрялся выглядеть жалко.

А вот муженьку ее будущему китель весьма к лицу был.

…но до чего вовремя они объявились.

— Премного рад встретить вас в добром здравии, — произнес Велеслав и, наклонившись, ручку поцеловал.

— И я… рада… — шепотом произнесла Богуслава.

И замерла, с рукой в руке супруга… снимок должен был получиться умилительным.

Нет, репортеров на свадьбу не звали, но Богуслава знала: это событие не пропустят, оттого и старалась вести себя в соответствии с новой ролью…

…ах, Агнешка… чтоб тебе вечно в Хельмовом царстве блуждать без шанса на перерождение…

— Мне говорили, что вы прекрасны, — выдохнул жених, который, следовало признать, смотрелся довольно солидно: высокий, широкоплечий, светловолосый и синеглазый. Красивый… люди любят красивых.

Жаль, что идиот.

А это на лице написано, стоит приглядеться. И выпить любит. В картишки перекинуться, но в картишки ему везет через раз. И значит, долгов он наделал прилично… девки гулящие опять же… но тут уж кто не без греха? Главное, грамотно этими мужниными слабостями воспользоваться. И тут уж Богуслава не оплошает.

Несколько смущал нос жениха, характерно припухший, видно, что целители работали, но синюшность и припухлость остались.

— Что у вас с носом? — Богуслава соизволила проявить любопытство.

— Я… я заступился за вашу честь. Слухи…

— Я счастлива, — перебила она, робко приникая к могучему мужскому плечу, — что вы не поверили этим слухам…

Дернулась бровь. Значит, поверил, но решил, что за пять миллионов можно и на слух дурной глаза закрыть… верно, дорогой, верно… хорошо бы тебе глаза вовсе закрыть, но тут уж не раньше, чем князем станешь. Этаким своим мыслям Богуслава удивилась, но удивление это было вялым.

…все у нее будет хорошо.

Нахмурилась матушка настоятельница, но вспомнила о чеке.

…кольцо скользнуло на палец.

…и пламя приняло жертву, взметнувшись над бронзовой чашей…

…а Богуслава лениво подумала, что все-таки в монастырском саду слишком много белого… ее душа, источенная, изуродованная тьмой, желала ярких красок.

Например, красного…

…о да, в ее доме должно быть много-много красного…

…панночка Ядзита примерила шляпку.

Шляпка была из черного атласа с тремя лиловыми фазаньими перышками. И следовало сказать, что траурный этот колер весьма шел Ядзите, оттеняя белизну ее кожи.

Да и чувствовала она себя… спокойно.

Именно.

— Вы готовы, панночка? — не слишком-то ласково поинтересовался Аврелий Яковлевич, который притомился ждать. А ведь Ядзита всего-навсего третью шляпку примерила. И первые две смотрелись, конечно, хорошо, но не идеально.

А Ядзита…

— Пожалуй, да, — ответила Ядзита, бросая последний взгляд в зеркало.

Платье строгих линий. Темно-лиловый муар и вставки из черного кружева… черные короткие перчатки. Фермуар[7] с алым камнем.

Шляпка вот.

— Женщины, — фыркнул Аврелий Яковлевич. — Вечно от вас проблемы…

Ядзита не смутилась.

К ворчанию ведьмака она успела привыкнуть. Более того, голос этот, глухой, сипловатый, оказывал на Ядзиту самое что ни на есть благотворное воздействие. Да и сам Аврелий Яковлевич…

— Что вы на меня так смотрите? — нервозно поинтересовался он, одергивая штанину.

Белую с золотым кантом.

И поплиновый жилет ярко-розового колеру с вышитыми райскими птичками. А пиджак клетчатый, по новой моде в талии присобранный, и с хлястиком еще…

Светлые ботинки.

Темно-рыжая борода… кожа медная, суха, и сухость эта ощущается даже через тонкий шелк перчаток Ядзиты.

Хорошие руки. Надежные… у отца вот белыми были…

…и остались.

Встречать их вышел старый Кристоф, единственный из слуг, кто остался при поместье. И Ядзита подивилась тому, что за прошедшие месяцы ничего-то не переменилось… старое имение, древнее. Сад одичалый подобрался к самым окнам, забросил на них гибкие плети плюща и птичьего винограда, который уже начал вызревать, привлекая к дому стаи воробьев.

Некогда Ядзита и сама пыталась есть эти крохотные темно-синие ягодки. От них болел живот, а во рту появлялась странная сухость, которая не исчезала, сколько воды ни выпей… пила… сама тягала воду из колодца… и он здесь, во дворе, темно-красные камни проглядывают сквозь редкие прорехи в покрывале мха. Вода из колодца пахнет тиной.

Или это не тина?

Двор зарос снытью и крапивой. И кучер недовольно крутит головой, ему не по вкусу это старое странное место. Здесь небось и конюшни приличной нет.

Людям тоже несладко придется.

Дом древний. И крыша частью обвалилась, а где не обвалилась, там она протекала. На самом хребте проросли березы, вцепились тонкими корнями в древнюю черепицу, распластали поверху ветвяные сети…

…Северная башня сгорела, еще тогда, в далеком детстве Ядзиты, и ныне взирала на нее черными провалами окон с упреком и надеждой.

А окна Южной светились зыбким рыжим светом.

— Панночка Ядзита. — Кристоф подал руку, и Ядзита приняла, а потом…

— Не смогли уйти? — спросила она, коснувшись ножкой земли.

…накануне шел дождь, и земля размокла, набрякла.

— Как же я его брошу-то? — ответил Кристоф.

— И как вам…

— Неплохо, знаете… спина вот болеть перестала. А вы, значит, вернулись…

— Ненадолго.

— Наши будут рады.

Аврелий Яковлевич, выбравшись из экипажа, долго озирался, шевелил бровями и себя за бороду щипал. Место это нравилось ему еще меньше, чем кучеру, который весьма надеялся, что господа вспомнят о нем и отпустят восвояси.

Ведьмак вспомнил:

— Милейший, отнеси багаж в дом. И коней распряги…

…и бросил злотень, радуясь тому, что загодя договорился о недельном найме.

— А ты, девонька, веди давай… показывай семейное гнездовище.

Скрипнула дверь.

— Ядзя пришла! — Клео съехала по широким перилам. — Ядзя! А я выросла!

— Да неужели?

— Ага!

— Дорогая, — Люсиль спускалась по лестнице, придерживая ветхое платье, — вам явно не хватает сдержанности. Леди не следует столь бурно проявлять эмоции…

— Ах, Ядзечка! А похорошела-то как! — Марта вышла из стены. — Люську не слушай, она у нас решила ледью заделаться…

— Я, между прочим, рождена была в благородном семействе, где…

— …не успели всю дурь выбить, — фыркнула Клео, повиснув на шее. — А ты такая взрослая стала… а это кто? Тоже жених?

Аврелий Яковлевич, разглядывавший изрядно потраченное временем убранство холла, от этакого предположения закашлялся и сипло выдавил:

— Нет.

— Нет, — подтвердила Ядзита с некоторым сожалением, которое, как она надеялась, не было слишком заметно.

— Жаль. А то нам понравилось…

— Болтаешь много, — зашипела Люсиль, глядя на ведьмака искоса.

Тот сделал вид, будто не слышал… да и зачем, когда знает правду?

Ядзита рассказала.

Еще тогда, когда пришел он к ней…

…камера.

…и узкая лежанка с соломенным матрацем. Одеяло теплое, под которое Ядзита с головой забралась. Так и лежала, суда дожидаясь. А в том, что суд состоится всенепременнейше, она не сомневалась: слишком многие видели…

…слишком многие знают.

Нет, Ядзита не боялась смерти и обиды не испытывала, скорее уж желание, чтобы все поскорей закончилось. И когда скрипнула дверь, она села, торопливо оправив не особо чистое платье.

— Страдаешь? — осведомился Аврелий Яковлевич, прислоняясь к косяку. Выглядел он преотвратительно и слаб был, и эту слабость Ядзита чуяла остро.

— Нет, — ответила она.

— И правильно. Пострадать завсегда успеется… что делать думаешь?

— А у меня есть выбор?

— И верно… не особый… плаха — она не выбор, а… — Он махнул рукой и вошел.

Дверь за собой притворил.

Добрался до лежанки, сел и со вздохом ноги вытянул.

— Не те у меня годы уже, чтобы этак забавляться, — сказал брюзгливо. — На от, съешь конфетку.

И из кармана коробку монпансье вытащил. Яблочных. Ядзита их с детских далеких лет любила. Правда, покупала нянечка карамельки самые дешевые, которые на вес, а не этакие, в размалеванных жестянках.

— Спасибо, — сказала она.

— Пожалуйста… а выбор у тебя, девонька, такой. Или идешь на службу его величеству… или в монастырь…

— А плаха?

Аврелий Яковлевич усмехнулся:

— А что, так сильно хочется?

— Совсем не хочется.

— От и правильно. Жизнь… она хорошая штука…

Ядзита сразу ему поверила. И выбор свой сделала, верно, еще до появления ведьмака.

— А… что надобно королю?

— Надобно… надобно, чтобы беспокойники покой находили… ну и… Хельмов храм пустым стоит. Разумеешь же, что не людям с богами шутки шутить. Раз уж ты на роду Проклятым отмечена, то и быть тебе нынешнею жрицей. Ясно?

Что ж неясного.

Черные камни, в которых сокрыта иная, нечеловеческого рода сила, звали Ядзиту. И можно было тысячу раз говорить себе, что зов их рожден сугубо воображением, но…

— Нам понадобится клинок…

— И алтарь.

— Алтарь уже есть, — сказала Ядзита. — Он… согласится переехать.

Аврелий Яковлевич разулыбался, и улыбка, следовало сказать, переменила хмурое его лицо, которое сделалось и моложе, и красивей.

— От и умница моя… а ножичек, то верно, заберем… негоже таким вещам без присмотру быть.

Ядзита кивнула.

— И… я… мне… мой отец не должен больше… надо мной власть…

— Поговорим, — пообещал Аврелий Яковлевич, руку подавая. — Самолично отправлюсь и поговорю с твоим, чтоб его Хельм задрал, отцом…

…в Южной башне топили жирным торфом, который добывали здесь же, на болотах. Тепло он давал, но помимо тепла — и копоть, которая оседала на стенах черною коростой. И под ней скрывались что камень, что ошметки гобеленов.

Подниматься пришлось высоко.

Отец разместил лабораторию под самой крышей. Ему простор надобен был.

— Эк оно тут, однако, — заметил Аврелий Яковлевич, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Красиво…

Красное солнце. Крупное.

Тонет во мхах, окрашивая их во все оттенки алого, будто мантию королевскую пурпурную кинули на болота, и тонет она, наливается сыростью…

Деревня видна.

И старый монастырь, который многие полагали проклятым, а Ядзита бегала туда с Клео, искала безумного монаха, что якобы клад стерег. Думала, если золота найдет довольно, то и дом преобразится…

— Красиво, — глухо сказала Ядзита. — А многие боятся. Говорят, дурные места.

— Неспокойные, это точно, но не дурные… Ничего… как-нибудь… ну веди уже…

Дверь была не заперта.

— Кристоф, — отец склонился над перегонным кубом, в котором булькало что-то темно-пурпурное, тяжелое, — оставь ужин на столике…

— Папа…

Он дернулся, глянул на Ядзиту.

— А… это ты… вернулась, значит.

— Ты не рад?

— Мне некогда. Не видишь разве?

— Вижу. Тебе всегда было некогда… что бы ни происходило, некогда… — Ядзита вдруг поняла, что расплачется, но на плечо легла широкая тяжелая ладонь. И слезы отступили.

Не стоит этот человек слез.

Старый.

Плешивый. И голова крупная, тяжелая… нос кривоватый, узкие губы, лысина покрыта мелкими черными пятнами, словно чешуей.

Ее отец?

Неужели вот это — ее, Ядзиты, отец?

Мелкий, скособоченный… суетливый какой-то… вроде бы и стоит, а руки постоянно в движении пребывают… трогают то куб, то стол, то колбы перебирают, пересчитывают. И губы дергаются, шлепают беззвучно.

— Нам бы побеседовать о вашей дочери, — произнес Аврелий Яковлевич, отодвигая Ядзиту. И сам шагнул, вставая между ней и отцом. Защищал? Но кого и от кого.

— Полторы тысячи.

— Что? — Ведьмак сразу и не понял.

— Полторы тысячи злотней — и забирайте ее… только быстро… видите, оно скоро закипит…

Аврелий Яковлевич молча извлек чековую книжку.

Полторы тысячи?

В первый раз он просил больше… и обидно, и смешно. Выходит, Ядзита точно знает себе цену… и есть тот, кто готов заплатить.

Отец отвлекся ровно настолько, чтобы сцапать чек и сунуть его в карман потертого пиджачка.

— Позвольте поинтересоваться, — Аврелий Яковлевич обвел рукой лабораторию, — а чем вы занимаетесь?

— Разве не видно? — Получив деньги, отец утратил к гостям всякий интерес и явно тяготился их обществом. — Пытаюсь получить красную ртуть.

— А зачем?

Он отвлекся и взглянул на Аврелия Яковлевича с чувством полного своего превосходства:

— Естественно, для того, чтобы сотворить Lapis Philoso-phorum…[8]

В гостиницу Евдокия возвращалась в настроении приподнятом, чувствуя себя солидною замужнею дамой. Этого чувства неспособны были поколебать ни пуховое одеяло, в которое она куталась, хоть бы Лихо и предложил собственный плащ, ни самодовольная физия новообретенного родственничка, заявившего, что новобрачных наедине он не оставит, ибо карета наемная, а мало ли…

Лихо мрачно заметил, что много… не Евдокии, а этакой родственной заботы.

Себастьян оскалился. И хвост через ногу перекинул, сидит, черными глазами зыркает, выглядит до того счастливым, будто это его венчали…

— Кстати, — встрепенулся Себастьян, когда экипаж остановился перед гостиницей, — а в свадебное путешествие вы куда отправляетесь?

— А тебе зачем? — Лихо обхватил Евдокию вместе с одеялом.

— Ну… подумал, что давненько в отпуске не был… а Евстафий Елисеевич мне обещался…

Перспектива провести отпуск втроем Евдокию нисколько не вдохновила, и она, подтянув одеяло повыше, пообещала:

— Тогда и Аленку возьмем… чтобы парами.

Оценив этакий поворот, Себастьян пошел на попятную:

— Не стоит… я, пожалуй, еще немного поработаю… до осени… осень на Лазурном берегу, по слухам, диво до чего хороша…

…а в «Метрополе», в который Лихослав внес Евдокию на руках, их ожидал сюрприз.

Модеста Архиповна прибыли-с утренним поездом и, обнаружив недостачу дочерей, разволновались. О волнении говорил веер, массивный, из китового уса, которым Модеста Архиповна выразительно по ладони похлопывала, и взгляд, тяжелый, неодобрительный.

— Сбежала, значит? — сказала Модеста Архиповна, грозно брови хмуря.

Больше для порядку.

— Украли. — Евдокия вцепилась в мужа.

— Он? — Веер описал полукруг и уперся в лоб Лихослава, который от этакой простоты онемел.

Евдокия подумала.

Во-первых, мужа было жаль… а во-вторых, появилась у нее одна мысль, которая требовала матушкиной помощи… конечно, шантажировать родственников нехорошо, как и пользоваться их родственною любовью, но… в конце концов, она не ради себя, а исключительно для общего дела.

— Он, — всхлипнула Евдокия, пальчиком указав на Себастьяна, каковой наблюдал за сценой, привольно устроившись на низенькой козетке.

Сидел.

Ногу за ногу закинул.

И кончик хвоста в пальцах крутит. А на физии — улыбочка, которая постепенно сошла.

Приближалась Модеста Архиповна медленно, точно зная, что жертве ее бежать некуда. А оная жертва завороженно уставилась на купчиху… и то сказать, ныне маменька самое себя в богатстве наряда превзошла. Платье ее из пурпурной парчи было щедро расшито золотом и каменьями, которые при малейшем движении вспыхивали, соболий палантин сполз с плеча, обнажая оное плечо, круглое, пышное и невероятно белое. Шею Модесты Архиповны обвивало золотое ожерелье, как по мнению Евдокии — какового маменька знать не желала, — более напоминавшее хомут с каменьями. В комплект к нему шли золотые браслеты-кандалы и массивные с виду серьги. Из высокой прически, подобием рыцарского плюмажу, торчали страусовые перья, крашенные в алый.

Выглядела Модеста Архиповна грозно.

— Ты мою кровиночку обидел? — поинтересовалась она и, вопрос подкрепляя, хлопнула веером по ладони. Звук вышел резким, и ненаследный князь, подпрыгнув, удивленно глянул на Евдокию.

Та кивнула.

И потупилась.

В конце концов, беглым девицам по возвращении к родительскому очагу надлежало принимать вид скромный, слегка раскаявшийся…

— Я?! — робко переспросил Себастьян, глядя на новоявленную родственницу с немым восторгом.

— Ты, — Модеста Архиповна стиснула веер, — скрал девку?

— Скрал, — вынужден был признать ненаследный князь, косясь на дорогого брата, который притворился, будто бы его в комнате вовсе нет.

— И не раскаиваешься?

— Уже начинаю…

— От и хорошо. — Модеста Архиповна протянула ручку и пощупала ткань Себастьянова пиджака. — Хорошая… почем брал?

— Понятия не имею. — Столь резкая перемена темы беседы несколько ошарашила ненаследного князя.

Модеста Архиповна нахмурилась, ибо легкомысленное отношение к собственным деньгам было ей непонятно. Этак тебе чего угодно втридорога всучат, а то и вовсе сатин за батист выдадут, находилися умельцы…

— Маменька, не отвлекайтесь. Меня тут, между прочим, украли и замуж выдали.

— От и ладно, давно пора было, — фыркнула Модеста Архиповна.

И Себастьян с облегчением выдохнул.

Но рано.

— Пускай. А моральная травма как же?

— Какая моральная травма?!

— Может, — Евдокия поправила одеяло и ненатурально всхлипнула, — я о красивой свадьбе мечтала… чтобы платье белое, подружки невесты…

— Доченька, у тебя нет подружек…

— Не важно. Ради такого дела завела бы… и цветы… храм… торжество… меня мечты лишили! Нежной! Девичьей.

Она ненатурально всхлипнула, и Себастьян заподозрил, что дело здесь вовсе не в мечтах.

— И я требую компенсации!

— Какой? — поинтересовался ненаследный князь, поглядывая на дверь и проклиная тот час, когда вздумалось ему чужую личную жизнь налаживать.

Зарекался же!

— Я на ушко скажу…

…и сказала.

— Нет! — Себастьян вскочил. — Да ни в жизни!

— Да, — упрямо повторила Евдокия и, сбив с его рукава несуществующую пылинку, добавила: — Тебе и делать-то ничего не понадобится… всего один снимок… пять минут работы!

— И позор на всю оставшуюся жизнь… я позориться не согласен.

Себастьян подумал и добавил:

— Бесплатно.

— Пять процентов, — с готовностью предложила Евдокия.

— Пять?! Пятьдесят!

…впрочем, торговался ненаследный князь мало лучше своего братца, который молча ждал завершения этой торговли, разве что хмурился с каждой минутой все сильней.

Сошлись на двенадцати с половиной.

— И как это понимать? — Лихослав старался говорить спокойно, но в голосе все равно прорезались рычащие ноты.

— Увидишь, — пообещала Евдокия и, поднявшись на цыпочки, поцеловала мужа в щеку. — Уверяю, тебе понравится…

…ему и вправду понравилось.

Спустя два месяца торговый дом «Модестъ» в числе иной рекламы, подготовленной ко Всепознаньской ярмарке, презентовал каталог товаров, исполненный в лучших эуропейских традициях. Гладкая бумага, полиграфия высочайшего качества, цветные снимки…

— Это возмутительно, — сказала престарелая княгиня Сувалкова, поднося к глазам лорнет. — Вот в мое время мужчины себе этакого не позволяли…

И сопровождавшие тетушку внучатые племянницы торопливо согласились.

Впрочем, княгиня на некоторое время о племянницах забыла и, сняв перчатку, перелистала каталог.

Хмыкнула.

И мысленно добавила, что в ее время мужчины позволяли себе много иных, куда менее безобидных вещей, а каталог…

— Дюжину, милейший. — Она кинула на прилавок увесистый кошель. — Пусть доставят к экипажу.

— Тетушка! — воскликнули племянницы слаженным хором. — Зачем вам столько?!

— Камины разжигать. — Княгиня повернулась к племянницам и вздохнула: курицы, как есть курицы, в кружевах и рюшах, иначе не задавали бы глупых вопросов. И, мысленно пересчитав благородных дам из попечительского комитета, в котором имела неосторожность председательствовать, поправилась: — Две дюжины. У нас в особняке много каминов…

Приказчик поклонился, заверив княгиню, что каталоги всенепременно доставят… и не только каталоги, ежели ее светлости будет угодно ознакомиться с продукцией фирмы, каковая отличается отменнейшим качеством и даже награду имеет… а ее светлость может в том убедиться лично… нет, не сейчас, но достаточно позвонить по нумеру, в каталоге указанному, и назвать модель… или просто озвучить свои пожелания, то в течение суток оную модель доставят на дом.

…а княгиня вновь вздохнула, прекрасно понимая, что ту модель, которая, собственно говоря, и вызвала интерес, ей не доставят, даже если она приобретет весь тираж…

— Безумие какое-то, — сказал приказчик, когда княгиня удалилась, сопровождаемая выводком внучатых племянниц, двух компаньонок, нескольких горничных и престарелой камеристки вида едва ли не более грозного, чем у самой княгини. — И что они все в нем находят?

Каталоги расходились с невероятнейшей скоростью…

Приказчик покосился на обложку, выполненную в черном глянцевом цвете, в который раз убеждаясь, что нет в картинке, оную обложку украсившей, ничего неприличного.

Унитаз.

Белый. Фаянсовый. Модели «Вершина Люкс».

И ненаследный князь Вевельский в алом домашнем халате… князь полулежит, спиной на один подлокотник опираясь, ноги на второй забросимши… притом что ноги эти были вызывающе босы. Хвост князя обвивает фаянсовую шею химеры, полы халата слегка разъехались… нет, помимо шеи, ничего видно не было, а обнаженная шея вполне в рамки приличий укладывалась. Но приказчика не оставляло нехорошее чувство, что одно неловкое движение…

И сам князь поглядывал этак, с хитрецой, с откровенной насмешкой…

…а поговаривали, будто бы он из этих, которые мужеложцы…

…но женщинам, которые, розовея, бледнея и смущаясь, покупали каталог, стоивший аж полтора злотня, похоже, было плевать на слухи…

…а может, надеялись вернуть князя на путь истинный?

Как бы там ни было, но к концу первого дня ярмарки свободных каталогов в продаже не осталось. Тираж допечатывали трижды.

ГЛАВА 18,

где все еще воздается

Вам кажется, что в вашей жизни все настолько плохо, что хуже быть просто не может? Не отчаивайтесь. Вероятнее всего, в самом ближайшем времени вы осознаете всю глубину своих заблуждений.

Из предисловия к книге «Жизнь ужасна, или Пособие для начинающего пессимиста», писанной Альтером Ф. Эго, известным душеведом и потомственным мизантропом

Три месяца спустя

…Греля похитили с улицы.

Он возвращался от приятеля, что давно уже перебрался в Познаньск, выгодно вложив капиталы — из которых главным было смазливое лицо — в престарелую вдовушку. Потерпевши оную два года, приятель и сам овдовел, к немалому возмущению родни сделавшись единственным наследником и особняка в Познаньске, и трех парфюмерных лавок, и весьма солидной суммы в королевском банке.

Следовало ли говорить, что приятелю этому Грель от всего сердца завидовал… рассчитывать на то, что дражайшая Лизавета Евстафьевна преставится, не приходилось…

…сидит небось, ждет.

…готовится встречать с претензиями, которые с ходу выплеснет на Греля, обвинивши его и в совращении ея, невинной девицы, и в обмане, хотя видят боги, он был честен, и в загубленной молодости. И будет говорить громко, тонким визгливым голосом, обнимая одной рукой живот. А живот у Лизаньки появился как-то рано, выпятившись этаким шаром.

И сама-то подурнела.

Опухли руки, появились щеки, меж которых исчез курносый Лизанькин нос, и глаза ее сделались маленькими, тусклыми. Она много ела, утверждая, что в еде находит утешение, и полнела, что злило ее несказанно, но парадоксально — злясь на полноту, Лизанька ела больше прежнего.

Дорогая теща хлопотала над дочерью, и Грелю приходилось.

Евстафий Елисеевич следил… и ведь хотели же съехать, жить собственным домом, но Лизанька лишь глянула на квартирку, которую Грель подыскал, и нос сморщила: мол, не поедет она в этакое убогое место! Всего-то четыре комнаты, а что платить за эти комнаты придется золотом, так ей до того дела нету… ей в папенькином особняке привычней.

Уютней.

И вообще, ее нервы требуют отдохновения на водах, а Грель пока неспособный оное отдохновение оплатить, папенька же, дражайший Евстафий Елисеевич, будто издеваясь, предлагает Лизаньке на деревню отбыть, дескать, для нервов деревенский воздух тоже полезен…

…но десять тысяч выдал.

…и те десять, которые получил Грель за сенсацию…

…и еще небольшой капиталец, что получилось при Модесте Архиповне скопить…

…половина нужной суммы, а вторую половину приятель дать обещался, тот самый, вдовый, который Грелевы идеи и Грелевы жалобы слушал с одинаковым интересом. Правда, приятель потребовал половину доходов, и чтоб сие оформили договором, но и пускай… Грелю и второй половины хватит на собственные нужды… а жена… что-нибудь да придумает.

Главное, цветочков ей купить.

Или конфет? Пусть жрет, глядишь, разожрется и подобреет, Грель слышал, будто бы толстые женщины во многом добрей тощих, вот и проверит на деле-то.

Он уже решился завернуть в лавку, чтобы приобресть дражайшей Лизаньке шоколаду, когда его похитили. Черный экипаж медленно плыл по улице, а когда поравнялся с Грелем, который — погруженный в собственные невеселые мысли — на оный экипаж внимания не обратил, дверцы распахнулись. Из кареты выскочили люди в черном, накинули мешок на голову и, прежде чем Грель успел возопить о помощи, в экипаж втянули.

— Тихо сиди, — велели ему и по голове чем-то тюкнули, но не так, чтобы Грель вовсе чувств лишился.

— Я… я буду жаловаться! — Но на всякий случай угрозу свою Грель произнес шепотом, поелику подозревал, что жаловаться на кого бы то ни было сможет не скоро.

— Будешь, — заверили его. — Всенепременно будешь… а пока сиди.

Просьбу подкрепили пинком, который Грель снес терпеливо, дав себе зарок, что, ежели выберется из этой передряги живым, в ноги дражайшему тестю упадет, чтобы нашел этих вот…

…и Лизаньку попросит…

…нет, просить не станет, поелику Лизанька не посочувствует, быть может, посмеется, скажет, что, будь Грель настоящим мужчиной, он бы…

Экипаж катился.

Мешок на голове прилип к волосам, и дышать в нем стало затруднительно, но Грель дышал, морщился от нехорошего затхлого запаху, думая о том, что хранили в оном мешке, наверняка лежалые солдатские портянки…

Экипаж подпрыгивал.

И Грель подпрыгивал, мелко трясясь и уговаривая себя, что ежели бы желали его убить, то убили бы… а скачут колеса по старой мостовой, и значится, съехала черная карета с центральной улицы… куда движется? Уж не к старому ли городу?

Почти угадал.

К старому городу и старому же кладбищу, каковое отгородилось от темных особняков высоким забором. Забор белили, силясь придать скорбному месту вид приличественный, но дожди побелку смывали, и слезала она неравномерно. На ограде то тут, то там проступали темные пятна, будто проплешины. Восточная стена и вовсе растрескалась, начала осыпаться, а с южной под камнем, норовя приподнять его, проползли черные корни тополей.

Местные жители к кладбищу привыкли, но все одно предпочитали обходить его стороной. Тем же, кому не повезло жить рядом, старательно не замечали некоего беспокойства, тем паче что штатные ведьмаки, являвшиеся на кладбище по расписанию, уверяли, будто бы для волнения причин нет.

Кладбище.

Старое.

С характером… и кладбищенский сторож ему под стать.

Он жил здесь же, в покосившемся домишке, который по самые окна ушел в землю, а окна эти были плотно прикрыты ставнями. На древней черепице поселился мох, и черная желтоглазая коза, пасшаяся у забора, то и дело на оную крышу забиралась и орала дурным голосом…

При виде экипажа коза смолкла и повернула к нему узкую, какую-то кривую морду.

— Бэ, — сказала она и, задрав хвост, вывалила на крышу сухенькие шарики помета, которые тотчас во мху исчезли.

— Сама ты «бэ», — ответил козе человек в черном костюме. — Дядька Стас!

— Не ори. — Сторож выполз из домика и широко зевнул. Ежели бы кто из местных оказался рядом, он бы всенепременнейше отметил длинные, хоть бы и слегка сточенные клыки дядьки Стаса, а заодно уж глаза его неестественного для людей красного колеру…

…отметил и промолчал.

Все ж дядька Стас кладбище берег столько, сколько оно существовало, а что был притом немного странен, так ведь то была странность безобидная, привычная даже.

— Явились. — Дядька Стас к ограде ковылял, опираясь на кривую трость, более похожую на дубинку. — Значит, не передумали…

— Конечно нет… надеюсь, все готово?

В воздухе кувыркнулся злотень, который дядька Стас сцапал с нехарактерным для престарелых лет проворством. Прикусив монету, сунул ее за щеку, а щеку облизал длинным темным языком.

— Готово, готово… заносите покойного.

— Я живой! — взвизгнул было Грель, которого подхватили под руки и за ноги, предварительно стукнув по голове с присказкой:

— Смирно сиди.

— Я живой!

— Это пока, — меланхолично ответил дядька Стас, ковыляя рядом. И коза его с крыши спрыгнула, сунулась было под руку. Черные ноздри раздулись, а кривая морда пошла морщинами, будто бы слезть норовила.

— Брысь. — Дядька Стас козу оттолкнул, а заодно по загривку плешивому хлопнул, велевши: — Веди себя прилично…

— Тебя это тоже касается, — сказали Грелю, кидая его на землю.

Земля пахла кладбищем и была жирной, мягкой.

Из нее торчали тонкие волоски травы, которая здесь тоже была особенной, острой и жесткой, точно и не трава — иглы…

— Вы не имеете права! — чуть громче воскликнул Грель. И коза, которая вовсе не желала уходить, но лишь обошла компанию с другой стороны, покосившись на дядьку Стаса желтым и отнюдь не козьим глазом, важно ответствовала:

— Бэ-э!

— Слышал? — Греля пнули, а затем сдернули мешок, позволяя глотнуть свежего терпкого воздуха, который пропитался ароматами покойницкой.

Сумрачно.

Луна половинчатая, белесая. Тополя высокие шумят, кланяются; могильные камни проступают сквозь сумрак, будто бы светятся даже.

А глаза козы просто светятся.

И отражаются в них что луна, что Грель.

— Бэ! — Коза затрясла головой и оскалилась, демонстрируя ровные треугольные зубы, каковыми, верно, траву драть было не слишком-то удобно. — Бу-э-э…

Грель задрожал.

— Отпустите! — взмолился он, поднимаясь на четвереньки. И пополз к похитителям, которые держались в тени старого склепа. Двери оного были гостеприимно распахнуты, и тянуло из них могильным холодом и мертвечиной. — Я не виноват!

— В чем? — поинтересовался тот из похитителей, который был повыше. Следовало сказать, что были они весьма похожи друг на друга, во многом благодаря одинаковым черным одеждам.

— Ни в чем!

Черные платки повязаны поверх волос.

И лица скрывают.

И опознать их не выйдет, хотя…

— Совсем ни в чем? — недоверчиво поинтересовался второй.

— Совсем!

— Так не бывает! — Первый вытащил из-за пазухи газетенку. — Хочешь сказать, что не твоих рук дело?

Газетенку Грель узнал, хоть и было на кладбище темно.

Из-за статейки, значит…

…не убьют…

…но что сделают?

…ненаследный князь ныне, говорят, у королевича в большом фаворе…

…и тесть дражайший старшего актора любит что сына родного… и, значится, за обиды Грелевы не посчитается… предупреждал ведь…

— Я, — Грель поднялся с колен и отряхнул жирную землю, — я лишь исполнил свой гражданский долг!

— Ты глянь, осмелел-то как! — восхитился дядька Стас, присевши на ступеньки склепа.

Жизнь его была длинна, скучна, а потому развлечения навроде нынешнего он весьма ценил. И коза, севшая на тощий зад, кивнула, тихо сказав:

— Мэ…

— Я не имел права молчать о… о таком!

— Неужели?

— Да! — Грель встал и попытался оправить изрядно пострадавший во время похищения костюм. — Общество имеет право знать, что творится за дверями старых домов! Нам издревле внушают, будто шляхта имеет больше прав, меж тем как королевство держится на плечах простых людей…

— Крамольно вещает. — Дядька Стас приобнял козу, которая вильнула хвостом.

— Если бы не я, никто не узнал бы, что под обличьем княжича скрывается опаснейшая тварь…

— Молодец! — Второй похититель похлопал Греля по плечу и так, что тот едва-едва на ногах удержался. — Значит, долг свой исполнял?

— Да.

— Тогда, дорогой мой, — рука легла на шею и шею сдавила, — что ж промолчал об остальном?

— О… о чем?

— Верно… о чем? Ни о чем… совершенно ни о чем… и разговаривать нам тут с ним не о чем. Мы ведь не за разговорами явились…

Рука на шее была подобна клещам. Грель дергался, пытаясь вывернуться, но у него не выходило. И он затих, внутренне смирившись с тем, что будут бить.

— Видишь ли… сознательный гражданин, — первый похититель подхватил Греля под ручки, не позволяя сомлеть, — там…

Он указал пальцем на низкое небо и саму луну…

— …полагают, что будто бы ты у нас… слишком сознательный, понимаешь?

— Нет.

— Сегодня ты решил, что людям надобно о княжиче Вевельском рассказать, а завтра, глядишь, и еще чего припомнишь… скажем… про демона… или про некий павильон… а это, я тебе скажу, дело государственное…

Он говорил тихо, ласково даже, но от этого голоса у Греля поджилки тряслись.

— Я… я буду молчать.

— Конечно, будешь, я бы сказал, что гарантированно будешь… для того мы сюда и приехали. — Он широким жестом обвел кладбище.

— Д-для чего? — уточнил Грель, понимая, что трясутся уже не только поджилки, но и сам он, от пяток до макушки.

— Чтобы похоронить государственную тайну в надежном месте.

Тонкий палец с черным коготком указал на склеп, двери которого были гостеприимно распахнуты.

— 3-здесь?

— Здесь! — подтвердил похититель.

И коза кивнула, раззявила пасть, добавив:

— Бэ-эк!

Грелю стало дурно, но все же чувств он не лишился.

— Вы… вы собираетесь убить меня?

— Ну что вы? — Это было произнесено с укоризной, еще немного, и Грель самолично усовестился бы, как это ему в голову пришло обвинять людей приличных в этаком злодействе. — Мы не душегубы. Да и убивать вас, если разобраться, не за что… мы вас так похороним.

— Не «вас», — уточнил второй, — а государственную тайну. На ваши похороны у нас полномочий нет.

Грель закрыл глаза и досчитал до десяти, убеждая себя, что все это ему мерещится, что фантазии эти престранные рождены едино его собственным утомленным супружескою жизнью разумом. Ну или особой приятелевой настоечкой, каковой Грель утешался…

Но, открыв глаза, он убедился, что либо настоечка оказалась крепче, чем он предполагал, либо действительность хуже, однако фантазии не исчезли. Стоял на месте склеп, дверь которого стерегла пара кривоватых химер, сидел на ступеньках кладбищенский сторож, престранная личность, если не сказать более — подозрительная: Сидела, по-собачьи поджавши ноги, коза, косила желтым глазом…

— Я… я…

Грель все ж попытался спастись бегством, и дядька Стас, сунув оба пальца в рот, свистнул.

— Ату его! — крикнул он, подкрепляя приказ подзатыльником, и коза, кубарем полетевшая со ступенек, протестующе заблеяла. А после встала на ноги, отряхнулась и бодрой рысью бросилась за Грелем. Он же несся к воротам кладбища, в которых видел спасение, и несся быстро, перепрыгивая и через корни дерев, и через могилки.

— Уйдет, — сказал тот из похитителей, который был пониже.

— Да нет, — второй потянулся, — от этой козы еще никто не уходил…

— И ты?

— На дерево загнала, паскудина… до утра просидел… — Себастьяна передернуло, вспомнились вдруг и круглые козьи глаза с узкими зрачками, и гнусавый ее голос, и клыки… и копытца, что снимали стружку с коры старого тополя…

Грель вихлял, норовя запутать след, но странным образом фигура его была видна. Она кружила по кладбищу, всякий раз проходя мимо ворот… коза рысила следом…

Гнала.

— Жестокий ты человек, Себастьян, — покачал головой напарник. — Отправил бы на плаху, и с концами…

— Так ведь, ваше высочество, за что его на плаху-то?

Грель упал на четвереньки, но все одно пополз, как ему казалось, к воротам. Но дорожка, подчиняясь воле кладбищенского сторожа, вывела аккурат к склепу.

— На плаху его вроде бы и не за что. — Себастьян смотрел на приближающегося Греля без улыбки. — Полежит до утра… подумает… глядишь, и додумается до чего-нибудь стоящего…

Он шагнул навстречу Грелю и, схватив за шиворот, поднял.

— Не следует бегать от правосудия, — наставительно произнес Себастьян, ткнув пальцем в Грелев лоб. — Ибо побег от правосудия лишь усугубляет вину.

— Я… я… не хотел…

— Это, конечно, аргумент…

Грель, покосившись на склеп, обмяк.

— Вот тебе и… — вздохнул Себастьян.

— А он живой? — Матеуш сам отвесил Грелю пощечину и, когда тот дернулся, сказал: — Живой… пока… но плаха была б милосердней… и надежней.

Себастьян пожал плечами: не рассказывать же его высочеству, который пожелал в оной авантюре участие принять, о Дануте Збигневне, к зятю привязавшейся, о Лизаньке и ее планах. Вряд ли вдовство сильно на них повлияет…

В склепе пахло склепом.

На постаментах возвышались гробы весьма солидного вида. Со стен на неурочных гостей взирали белые поминальные маски, казавшиеся более живыми, нежели это было на самом деле.

— Сюда давай. — Выбранный Себастьяном гроб выделялся среди прочих размерами, нежно-розовым, несколько поблекшим за прошедшие годы колером и обилием позолоты. Крышка его была откинута.

— А… — вытянув шею, Матеуш заглянул в гроб, — …панна не будет против?

Сохранились белое платье, обильно расшитое золотой нитью и жемчугами, белый парик, тяжелое ожерелье с крупными красными кабошонами и седые волосы панны.

— Не будет. — Себастьян положил в ногах трупа белую лилию. — Судя по хроникам, панна Богушова при жизни отличалась весьма вольным нравом.

— Темпераментная женщина, — важно подтвердил дядька Стас. — Порадуется этакому подарку… ей мужского внимания тутай зело не хватает. Аккуратней кладите…

Матеуш был рад покинуть склеп. Нет, он не боялся ни покойников, ни беспокойников, но вот встречаться с темпераментною панной Богушовой, преставившейся задолго до Матеушевого появления на свет, у него желания не было.

Пусть Грель ей возмещает нехватку мужского внимания…

Уже в карете, избавившись от перчаток и надушенного платка, который не столько лицо скрывал, сколько избавлял Матеуша от характерных кладбищенских ароматов, он сказал:

— Все ж таки странный ты человек…

— Чем?

— Всем, — хмыкнули его высочество, указывая мизинчиком на хвост, который словно невзначай из-под полы плаща показался. — Другой бы рыло начистил…

— Фи, как грубо…

— Ладно, физию отполировал о мостовую и на том бы успокоился. А ты…

— Физию ему, как вы выразились, не раз еще полировать будут. И сие забудется. А вот ночь в компании панны Богушовой — навряд ли… я за индивидуальный подход.

Карета тронулась, и Себастьян, стащив платок, отер лицо.

— Как Тиана?

— Чудесно… она удивительная женщина. — Его высочество улыбнулись теплой живой улыбкой. — Ты не представляешь, до чего она… искренна…

— Я рад.

Матеуш кивнул.

— Просила подарить ей животное, мол, все во дворце с собачками… а я собачек этих терпеть не могу, вечно под ногами шныряют, цапнуть норовят… так и тянет пинка отвесить. На кошачью шерсть меня сыплет… кролика, что ли, поднести?

— Лучше козу. — Себастьян, сдвинув шторку, проводил кладбище взглядом. — У дядьки Стаса Манька скоро окотится. Он аккурат думает, куда бы пристроить.

Припомнив странное существо, которое весьма условно можно было причислить к козьему роду, Матеуш с сомнением поинтересовался:

— А она никого там не сожрет?

— Богурты[9] смирные, — заверил Себастьян, намедни давши слово, что устроит новорожденного козленка в хорошие руки. — Попугать кого — это они всегда и с большой душой, а в остальном — хозяев слушают… они вообще добрые…

…когда сытые.

С другой стороны, вряд ли королевский бюджет сильно пострадает из-за полулитра молока в день.

— Козу… — Матеуш представил Тиану с козой на поводке, — а что… коза — это очень даже…

…а маменька опять говорить станут, что ненаследный князь плохо на Матеуша влияет. Ежели бы спросили самого Матеуша, он бы заверил, что влияние на него оказывают самое благотворное.

…жить стало веселей.

Грель выберется из склепа на рассвете. Будет он бледен, а в темных волосах появится первая седина. Блуждающий взгляд его остановится на солнышке, по осеннему времени тусклом, низком, скользнет по вершинам полысевших тополей.

— Туда иди, — скажет дядька Стас, кутаясь в безразмерный свой плащ: солнце он не любил, и, ежели бы не гость нынешний, кладбищенский сторож давно бы спрятался в хижине.

Грель кивнет.

И двинется к воротам. Идти он будет мелким, семенящим шагом, подволакивая левую ногу, а руку прижимая к боку. Холодный осенний ветерок проберется сквозь остатки пиджака, скользнет под измятую, измаранную пылью рубаху…

До самого особняка познаньского воеводы, каковой расположился на противоположном конце Познаньска, Грелю придется идти пешком. Встретит его жена, заплаканная и с булкою в руке.

— Паскудник! — взвизгнет Лизанька, и горничная, до того возившаяся с камином, поспешно удалится, дабы не попасть госпоже под гневливую руку. — Я тебя всю ночь ждала! Глаз не сомкнула! Ты где был?!

— В гробу, — тихо ответит Грель.

— Там бы и оставался!

Лизанька швырнет в него булкой, которая все одно зачерствела, а на кухне аккурат свежие подоспели, и, подхватив юбки, удалится к себе.

Горевать.

Ныне поводов для печали было более обыкновенного, и постылый супруг являлся самым малым из них. Лизанька возьмет другую булку, которые ныне держала на туалетном столике вместо пудр и духов — от запаха парфюма ее мутило, — и белый конверт, доставленный накануне.

Ее, Лизавету Евстафьевну Стесткевич, любезно приглашали на свадьбу генерал-губернатора и Мазены Радомил…

…генерал-губернатора!

…и Мазены…

Лизанька всхлипнет, испытав преогромное желание оный конверт отправить в камин… подумать только… генерал-губернатор и эта потаскуха… отравительница… или они думают, что ежели Лизанька одержима была, то ничего и не помнит?

Помнит распрекрасно.

Лизанька повернулась к зеркалу, в котором отразилась растрепанная девица с опухшим лицом…

…значит, Радомильше генерал-губернатора в мужья, а Лизаньке какого-то приказчика?

…и папенька помогать отказался…

…и ребенок еще этот, которому Лизанька вовсе не рада была… она блистать хотела, а тут…

От обиды на этакую жизненную несправедливость в животе заурчало, и Лизанька торопливо слизнула с булки сахарную пудру, дав себе зарок, что эта булка последняя, съеденная ею… и завтра же она, Лизанька, сядет на диету.

…и будет блистать.

Несмотря ни на что.

Грель же, оставленный внизу, облегченно вздохнул и булку поднял. Повертел в руках. Сел в кресло… конечно, панна Богушова была женщиной… специфического толку, но все одно женщиной.

И какой…

…пусть мертвая, но…

…она до самой смерти за собой следила и после оной не перестала. И, говоря по правде, если поначалу Грель пришел в ужас от перспективы быть погребенным с панной Богушовой, то когда страх минул… ах, как она была добра! Ах, как умела слушать… сочувствовать…

…и, расчувствовавшись, собственною рученькой сняла с груди ожерелье…

…если продать, то получит Грель недостающую сумму для своего дела и… и разбогатеет.

Он погладит единственный уцелевший карман, улыбаясь этаким мыслям. Разбогатеет… конечно, разбогатеет… и откроет собственный торговый дом… и в колонии переселится… а может, и до того, как разбогатеет… небось за торговлею следить надобно… Лизанька-то навряд ли захочет отчий дом покидать, оно и к лучшему.

Грель закрыл глаза и улыбнулся.

Он был почти счастлив.

…Гавел долго не решался толкнуть калитку.

Стоял. Смотрел. На нее. На засов, задвинутый плотно. На аккуратный забор, покрытый свежею краской. На не менее аккуратный домик, из трубы которого поднималась нить дыма.

И на собственные руки в плотных перчатках.

К ним Гавел привык. И к костюму из аглицкой шерсти, шитому по мерке, но все ж тесному, неудобному. И Гавел в узких этих брюках, прихваченных у щиколотки на три белые пуговицы, в пиджаке с толстыми ватными плечами чувствовал себя самозванцем.

Еще вот шарф.

И шляпа. Аврелий Яковлевич уверял, что без желтой шляпы с тонкою каймой в нонешнем сезоне никак неможно.

— Пан ведьмак? — раздалось сзади. — Что-то случилось?

— Нет, — он обернулся, — ничего, и… да… наверное… Доброго дня. — Гавел поклонился и шляпу приподнял, чувствуя себя… да дурнем и чувствуя.

В шляпе.

И при костюмчике.

Месяц-то жарким выдался… и, должно быть, нелепым выглядит он в этом наряде, да еще в плаще, на плечи наброшенном. Плащ на меху, и не скажешь, что в карманах его, почти бездонных, многие важные вещицы лежат, без которых в Гавеловой нонешней работе никак не обойтись.

…да и мерзнет он.

Аврелий Яковлевич уверяет, что со временем Гавел притерпится к этой особенности, но и сам-то он порой шубу накидывает…

— Доброго, — осторожно ответил незнакомый мужичок в суконной рубахе. Рукава закатаны по самые локти, и локти эти загоревшие, потрескавшиеся.

Хорошие локти.

И руки.

И сам мужичок, глядевший прямо, без страха.

— Вы за молоком? Так оно только к вечеру, ежели не оставляли.

Гавел покачал головой: нет, не оставляли ему. Вряд ли хозяйка этого дома и догадывалась, что к ней этакий гость заглянет.

Зачем он пришел?

Затем, что наконец получил дозволение из дома выйти… и не то чтобы плохо у Аврелия Яковлевича, очень даже хорошо: комната своя, светлая, просторная, кормят опять же… и не в том дело, но в уюте, в тишине домашней, которая Гавелу почти столь же непривычна, как этот костюмчик, купленный ему авансом… не только костюмчик.

Аврелий Яковлевич самолично на старую квартирку за Гавеловыми пожитками отправился, а когда тот заикнулся, что и сам может, рыкнул:

— Самому тебе, дорогой, из комнаты этой выходить неможно, пока силу держать не научишься. — И чуть тише добавил: — А еще не надо оно тебе… поверь.

О матушке не заговаривали.

И знал Гавел, что все-то с нею будет хорошо… ну как хорошо: навряд ли ей в приюте понравится… и совесть порой мучила, но лишь до того моменту, как Аврелий Яковлевич, зело к этаким совести пробуждениям чувствительный, не ударял кулаком по столу со словами:

— Буде.

А чтоб мыслей боле дурных не возникало в Гавеловой голове, подсовывал очередной гримуар…

В тот вечер Гавеловы пожитки он в мешке принес и, скривившись, сказал:

— Надобно с тобою что-то делать. А то этаким оборванцем ты меня позоришь.

— Не надо… у… у меня есть деньги… — Позорить Аврелия Яковлевича ему не хотелось, равно как и на одежу тратиться, потому как привык Гавел, что эти траты самые бесполезные.

Мода?

Сегодня такая, завтра — этакая. И где за нею угнаться-то? Да и ведьмачья работа, руку на сердце положа, не способствовала сохранению одежи целой. Аврелий же Яковлевич от доводов этих отмахнулся, ответив:

— Надобно тебе жить учиться.

— А разве я не умею?

— Умеешь. Только как-то… стыдливо. Не обижайся, дорогой, но ты какой-то квелый… и, конечно, вроде бы дело не мое, а все ж таки и мое… видишь ли, — Аврелий Яковлевич теребил бороду, что делал всегда, когда пребывал в задумчивости, — работа у нас с тобой весьма специфическая. Оно, конечно, иные позавидуют что силе, что жизни долгой, что умениям, но боги не дают так, чтобы дать, а взамен ничего не взять.

Аврелий Яковлевич достал трубку, которую начинял табаком дешевым, с каким-то непонятным наслаждением выковыривая его из цигарок.

— И вскоре ты сам заметишь, что иные твои, сугубо человеческого толку способности… отмирают.

— Какие?

— Радость уходит… вот простой человек утром встанет, выглянет в окошко, узрит солнышко ясное и обрадуется. Или еще какой пустяковине… или не пустяковине, главное, что искренне и от души. Или огорчится, но столь же искренне и от души… злость опять же… гнев… счастье… люди сами не понимают, сколь много имеют.

— А мы?

— А мы… оно по-разному бывает, Гавел.

По имени Аврелий Яковлевич обращался редко, и сие значило, что разговор отныне шел серьезный.

— Иные-то и не замечают. А я… я спохватился после той истории с супружницей своей. Знаешь, когда близкий человек предает, то это всегда больно. Я же вдруг понял, что боль… она какая-то не такая… далекая очень, будто бы и не боль вовсе, а так — неудобство. Потом понял, что и счастье мое утраченное было… не таким уж счастьем… видишь ли, Гавел, сила — оно хорошо, конечно, пользительно для общества, только… цена высока. Сила прибывает, а душа отмирает… знаешь, как тело у параличных… видал, нет?

Гавел кивнул: видал. Ему многие уродства видеть доводилось.

— И медикусы говорят, что это не паралич тому виной, но единственно — отсутствие нагрузок. Руки-ноги не ходят, вот и… исчезают. — Он выпустил идеальное круглое колечко. — И с душой так же. Тренировать ее надо. Радоваться мелочам… солнышку, цветочкам… жилету вот… ладный скроили?

Жилет был из плотной гобеленовой ткани, расшитый серебряными зайцами.

— Ладный, — согласился Гавел.

Аврелий же Яковлевич только фыркнул:

— Не умеешь врать — рот не разевай. Смешным он тебе кажется… а хоть бы и так, смех — не слезы… понял?

— Понял.

— Ты не умеешь жить, Гавел. Учись. Пока еще не поздно.

— А если не научусь?

Не то чтобы перспектива эта Гавела пугала. Жил он как-то без радости и дальше проживет.

— Если не научишься? Что ж, сам подумай, на что способный человек бездушный, зато силой переполненный? Таким на Серых землях место, а не в Познаньске. Так что, Гавел, учись… всему учись.

Он и пытался.

И похоже, что получалось.

Во всяком случае, глядя на округлое загорелое лицо, Гавел испытывал весьма себе серьезное огорчение.

— Я просто… извиниться за прошлое… а Маришка…

— На дальнем лугу, коз чешет, к вечеру объявится. Передать чего? — Мужик толкнул калитку, и та отворилась с протяжным скрипом. Он вздохнул, пожаловавшись: — Каждую неделю петли смазываю! А они все одно… скрипят и скрипят…

— Погодите. — Гавел присел у калитки, стянул зубами перчатку и провел пальцами по мягким, лоснящимся от масла петлям. — Завидуют вам… или ей… не важно, больше скрипеть не будет.

…еще не проклятие, не темная гниловатая плесень, но розоватый пушок. Впрочем, оставь этакий, глядишь, и приживется, разрастется, обернувшись чередой мелких неприятностей.

— Вы это…

— Нет, я пойду, пожалуй…

Нечего ему делать в этом дворе.

В этой жизни.

И Гавел отступил было, но остановился, обернулся, чувствуя на себе внимательный взгляд:

— Вы ей кто?

— Муж, — спокойно ответили ему. — На той неделе… я вдовый, она вдовая… хорошая женщина…

Гавел кивнул: хорошая.

И, наверное, в этом свой смысл имеется… его небось козы боялись бы. И молоко кисло… и вообще…

— Что ж, будьте счастливы. — Он протянул сверток с шелковым расписным платком. — Передайте, пожалуйста…

И Янек Тарносов, будучи человеком глубоко порядочным, подарок передаст и втайне порадуется, что к понравившейся вдовице подошел сразу. Оно, конечно, ведьмаки — люди сурьезные, важные, да только порой от сурьезности их и политесов один вред выходит…

Эржбета с подозрением смотрела на толстого господина, который от этакого внимания смущался, краснел и хватался за галстук. Галстук был по последней моде, тонкий и длинный, серо-розовый. Он напоминал Эржбете мышиный хвост.

— Значит… вы хотите… — осторожно повторила она вопрос, — издать мою книгу?

Господин кивнул и вновь дернул несчастный галстук.

— Признаться, я не рассчитывала…

— Мы полагаем, что произведение будет иметь успех среди читательниц. — Господин, наконец оставив галстук в покое, извлек из солидной кожаной папки бумаги.

Эржбета выдохнула.

И вдохнула, заставив себя досчитать до десяти, но успокоиться ей это не помогло… с другой стороны, волнение в подобной ситуации вполне естественно. Эржбета, отправляя рукопись «Полуночных объятий» господину Копорыжскому, каковой в прошлом году издал девять книг в серии «Вечная любовь», не рассчитывала на то, что книгу издадут.

Ей лишь хотелось узнать мнение…

…и вот теперь…

— Понимаю, панночка Эржбета, что сие для вас несколько неожиданно, — господин, представившийся агентом того самого пана Копорыжского, продолжающего писать о вечной любви, тоже выдохнул и перестал втягивать живот, отчего этот живот выпятился мягким шаром, — и в вашем положении занятие литературой… не одобрят… оттого мы предлагаем взять псевдоним. Если, конечно, вы заинтересованы… конечно, поначалу много мы не заплатим, но ежели книги пойдут, то…

…заинтересована?

Эржбета закрыла глаза. И открыла, решительно подвинув к себе бумаги.

Заплатят?

Три тысячи злотней? Этого хватит, чтобы снять квартирку в Познаньске… или в Краковеле? Или в Гданьске, Гданьск ей очень понравился… главное, уехать от родителей, которые с трудом скрывают свое к ней отвращение… и вообще ото всех…

…и Габи говорит, что Эржбете пора самой научиться жить.

Габи на первых порах поможет…

— Вы только со второй рукописью не затягивайте, — попросил господин.

— Не стану. — Эржбета улыбнулась и решительно поставила подпись под контрактом. — Это будет удивительная история о любви девушки и демона…

…агент тяжело вздохнул. По долгу службы ему приходилось читать много удивительных историй.

В Гданьском парке было многолюдно.

Бархатный сезон.

Бархатная трава, которую по утрам поливают, бархатные поздние розы темно-красного колеру, бархатный воздух, напоенный многими ароматами, и бархатный жакет, поелику по утрам уже прохладно: чувствуется близость осени. И Габрисия с тоской отметила, что еще немного, и ее мутить начнет не то от обилия бархата, не то от кавалеров. Очередной вышагивал рядом, неся кружевной зонт с видом таким, будто бы это не зонт, а знамя, и говорил, говорил… о любви своей и о себе тоже.

Иногда вспоминал о Габрисии.

И тогда начинал восхвалять удивительную ее красоту… и странно… ведь хотелось же, чтобы считали красивой, чтобы любили… и восхваляли… и получается, сбылась тайная ее, детская мечта — стала Габрисия не просто красавицей, но первой во всем королевстве.

Вот только хваленый венец оказался чересчур помпезен, неудобен и тяжел.

Платина. Алмазы.

И странное разочарование…

Откуда оно?

— Ваши очи столь прекрасны, что сил нет в них глядеться, — сказал пан Вильгельминчик громко, должно быть, чтобы Габрисия точно расслышала.

А заодно уж две девицы, которые синхронно вздохнули. Видно, их очи никому настолько прекрасными не показались.

— Не глядитесь тогда. — Габрисия проявила великодушие, но его не оценили.

— Не могу не глядеться!

— Почему?

— Сил нет!

— Экий вы… бессильный…

Пан Вильгельминчик сам по себе был хорош. Высок. Статен. И лицо мужественное, открытое, хоть портрет рисуй…

…вчера вот рисовали, остановившись на аллее, которую облюбовали живописцы, и пан Вильгельминчик, присев на низенькую скамеечку, позировал. А портрет же, писанный углем, но довольно точный, пусть и слегка приукрашенный, вручил Габрисии.

На память.

— Вы шутите, дорогая Габрисия, — наконец догадался он. — У вас прелестное чувство юмора!

И засмеялся.

…не бедный…

…и должно быть, ему действительно симпатична Габрисия. Быть может, он даже вполне искренне уверен, что влюбился и что любовь эта — самая настоящая, которая до конца его жизни…

…и чего, спрашивается, Габи надо?

— Дорогая Габрисия! — Кавалер встал на одно колено, правда предварительно кинув на травку платочек. Оно и верно, пусть травка с виду бархатная, но на деле-то пыльная, грязная, а у него штаны белые… — Я имею сказать, что люблю вас от всей души.

И из кармашка коробочку достал бархатную, вида характерного. Пальчиком крышку откинул и протянул:

— И буду безмерно счастлив, если вы станете моею женой!

Девицы, которые прогуливались в отдалении с видом таким, что будто бы сами по себе гуляют и вовсе не подсматривают, остановились.

Зашептались.

Раскрыли веера, смотрят на Габрисю, на пана Вильгельминчика, которому явно неудобно стоять на колене и с зонтиком в одной руке, а с кольцом в другой. И вообще на редкость дурацкий у него вид… и чем дальше, тем более дурацким он кажется… и надо бы ответить.

Хмурится пан Вильгельминчик.

Чего ждал? Восторга?

Он ведь привык, что им восторгаются… красавец… и она красавица… ныне титулованная… не стыдно в обществе показаться, да что не стыдно, такой женой и похвастать можно… идеальная пара, почти как в ее, Габи, прежних мечтах. Только сбывшиеся, они имеют какой-то горьковатый привкус.

— Нет, — сказала она и коробочку закрыла. — Извините, но нет.

— Почему?!

Какое искреннее недоумение.

И обида.

Он ведь завидный жених. В «Гданьской хронике» идет под пятым номером списка самых завидных женихов. И многие девицы счастливы были бы обратить на себя внимание пана Вильгельминчика. И он обращал, правда, не на девиц, поскольку с ними связываться себе дороже, но все ж таки…

— Дорогая Габрисия, — он неловко поднялся и сунул зонт под мышку, — понимаю. Я слишком тороплю события, однако же подумайте, разве вы найдете пару более достойную вашей красоты?

Тут он несколько покривил душой, поскольку в той же «Хронике» имелись и первые четыре пункта, но сын мэра был связан обязательствами, да и про иных ходили такие же слухи, так что пан Вильгельминчик в будущем году имел все шансы получить почетное звание самого завидного холостяка.

— Красоты? — странным голосом переспросила она. — Красоты… вас только она интересует?

— Что? — Пан Вильгельминчик вопроса не понял. — Конечно… вы же красивы.

— А если перестану быть красивой?

— Как?

— Как-нибудь… скажем, ваша ревнивая полюбовница в лицо кислотой плеснет…

— У меня нет ревнивых полюбовниц…

— Или заболею… к примеру, оспой… проклянут… да мало ли что в жизни приключиться может.

Престранный разговор ставил пана Вильгельминчика в весьма неудобное положение, куда более неудобное, нежели недавнее, с зонтиком и кольцом.

— Просто представьте, что я, ваша супруга, стала вдруг… уродлива. Что тогда?

— Н-ничего… наверное. — Пан Вильгельминчик попытался представить, но получалось не очень хорошо. Его жена уродлива?

Боже упаси!

— А хотите, я скажу что? — Габрисия наклонилась к самому уху. — Вы тогда расстроитесь. И спросите себя, в чем же так перед богами провинились. Вы решите, что наказали вас. И, не желая быть наказанным, сошлете неугодную супругу в какую-нибудь глухую дальнюю деревеньку… а в свете объявите ее больной. Лучше больная, чем уродливая.

Пан Вильгельминчик прикинул и согласился. И вправду, много лучше.

— Сами вы верность, естественно, хранить не будете, заведете любовницу… и вас не осудят. У нас почему-то мужчин не осуждают за измену, это женщинам полагается быть верными. Главное, что о жене своей вы будете вспоминать изредка. Навещать хорошо если раз в году, а может, и того меньше… потом у вас появится мысль, что хорошо бы ей умереть. Нет, на убийство вы не решитесь, слишком слабовольны. Но вот тайные надежды… их ведь не спрячешь… да и то правда, к чему жить некрасивым?

— Вы… — пан Вильгельминчик не нашелся сразу с ответом, — вы… шутите?

— Какие шутки? — Габрисия поднялась. — К сожалению, я серьезна…

— И замуж не выйдете? — уточнил пан Вильгельминчик, подумав, что, возможно, оно и к лучшему. Уж больно странные беседы… идеальной его спутнице надлежит не только идеально выглядеть, но и вести себя соответствующим образом.

— Нет, конечно, нет… не за вас…

Габрисия забрала зонтик.

— И провожать меня не стоит…

Пан Вильгельминчик и не собирался, но за этакий отказ, позволивший ему соблюсти приличия, был благодарен.

Жаль…

…из них получилась бы красивая пара…

Мазена сидела перед зеркалом.

Так легче.

Не приходится смотреть в глаза отцу, который стоял за спиной. В зеркале он — размытая тень, безликая, бесплотная. А теней Мазена не боялась.

— Я тобой недоволен. — Жесткая рука легла на плечо. — Я очень тобой недоволен, Мазена.

…его недовольство с запахом ветоши и гнили, лавки старьевщика, в которую Мазена как-то заглянула любопытства ради. Тогда она еще не знала, что излишнее любопытство чревато проблемами.

— Я сделала все, что смогла.

Мазена подвинула футляр, который доставили из хранилища. Фамильные изумруды… что еще можно надеть в столь важный вечер? Сегодня объявят об официальной помолвке.

— Ты могла гораздо больше. — Отец коснулся шеи, помогая застегнуть ожерелье. Сработанное в позапрошлом веке, оно было вычурным и тяжелым.

Прочным.

И Мазена представила, как это ожерелье затягивается на ее шее, перекрывая дыхание. Как ни странно, но видение это не испугало, напротив, она подумала, что, возможно, это было бы наилучшим выходом…

Но нет, отец подал серьги.

— Ты не оправдала надежд рода…

— Твоих надежд, Войко, — раздался от дверей скрипучий голос, и тень отца в зеркале дрогнула. На секунду почудилось, что она, эта тень, вовсе исчезнет.

— Здравствуй, дед. — Войко поклонился, и старик Радомил, усмехнувшись, ответил:

— Здравствуй, внучок. Надеюсь, ты не будешь врать, что рад меня видеть?

…тень не исчезла.

Жаль.

— Иди погуляй. — Прадед махнул рукой на дверь, и отец не посмел перечить.

Старику никто не смел перечить.

И если сама Мазена… она и оглянуться-то опасалась…

— Я… действительно всех подвела.

— Брось, — ответил прадед. Он ступал беззвучно, и тяжелая трость в его руках лишь касалась ковра. — Только такой идиот, как мой внук, и вправду мог надеяться, что ты примеришь корону…

Прадед подал венец, украшенный огромными каменьями, более похожими на грубые стекляшки, нежели на изумруды, равных которым не было во всем королевстве.

— Мстивойт вовсе не тот тихоня, которым представляется. И сынок его не лучше. Ты бы, может, и стала фавориткою на годик-другой, но от любови до трона далекая дорога… — Прадед самолично возложил венец на голову. — Да и не дали бы тебе этого года…

— Думаешь… — Голос дрогнул.

— Знаю. Мстивойт не дурак. Он эти хитроумные… — прадед произнес это слово, точно выплюнул, и стало очевидно, что хитроумными он планы внука вовсе не считает, — на раз раскусил бы… и уже ты б отведала бурштыновых слез.

Мазена закрыла глаза.

Верно.

Она думала об этом, как и о том, что идея ее отца… нелепа.

Конкурс? Знакомство с Матеушем?

Его любовь… и не просто любовь, но такая, которая заставит потерять голову… а ведь иначе, чем безумием, не объяснить было бы помолвку и свадьбу.

— Ничего, дорогая. — Прадед помог закрепить венец. Он подавал шпильки, и Мазена со странным удовлетворением втыкала их в сложную прическу, всякий раз внутренне сжимаясь в ожидании боли. — Все закончилось именно так, как должно бы…

— Ты… знал?

Никогда нельзя было сказать наверняка, что именно было известно прадеду, пусть в отличие от многих иных своих потомков к Мазене он относился снисходительно.

— Кое о чем… ты показала себя сильной девочкой. Твоему супругу это понравилось.

Мазена прикрыла глаза.

Ее супруг… генерал-губернатор… и, пожалуй, это лучшее, на что она могла бы рассчитывать…

— Все будет хорошо, дорогая. — Сухие пальцы прадеда приподняли подбородок, а губы коснулись лба. — Вот увидишь…

— Если ты знал, что все с самого начала… почему не остановил его?

Опасный вопрос.

Прадед никогда ни перед кем не отчитывался. Но если он сам заговорил с Мазеной? Неспроста ведь… не случайно…

— Я должен был убедиться, что мой внучок неспособен стать во главе рода, — хитро усмехнувшись, ответил старик. — В нем есть сила, но нет ума… прискорбно. Ты — другое дело…

— Я?

Мазена коснулась ожерелья, и гневно полыхнули зеленью старые камни, словно ожили от этого прикосновения.

— Ты, дорогая… если будешь осторожна. Главное, не спешить… выйдешь замуж… присмотришься к супругу… а там…

— Отец…

…не допустит и мысли о том, что Мазена…

— Увы, ему не так долго осталось. — Прадед поднялся и, вновь превратившись в дряхлого старика, заковылял к двери. — Король недоволен его… активностью.

Король? Пусть так, но недоволен не только король. В ином случае прадед нашел бы иную искупительную жертву. Что ж, отец ошибся, а за свои ошибки нужно отвечать.

У двери прадед остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Корона может быть разной, Мазена. Но какой бы ни была, она — опасное украшение. А потому будь осторожна.

— Спасибо. — Мазена закрыла глаза, а когда открыла, то вновь увидела призрак отца за плечами.

— Что он тебе сказал?

…то, что скоро его, вечной тени, довлеющей над жизнью Мазены, не станет.

…он уже мертв?

…или пока еще жив, если так, то ненадолго… и, наверное, его можно попытаться спасти…

— Ничего, папа, — улыбнулась Мазена, касаясь тяжелого обруча на голове. — Ничего важного…

Эпилог

Презентация сборника стихов молодого, но зело талантливого пиита, о виршах которого «Светская хроника», а за нею и «Литературная газета» отозвались в весьма восторженных выражениях, проходила в литературном салоне панны Велокопыльской, весьма известном в узких кругах.

«Литературна Познанщина» в очередной раз разразилась гневной статьей, в которой обличала падение вкусов и попрание литературных ценностей… «Критик» высказывался осторожно, напирая на молодость пиита и нестандартный его подход…

…находились те, кто, злословя, намекал, буде бы главный талант Аполлона в том, что оказался он на пути стареющей вдовы…

…вдова выразительно слухи игнорировала…

В общем-то все было обыкновенно, буднично даже.

Приглашение Евдокии прислали именное, на глянцевой плотной бумаге с золочеными виньетками и коровьей мордой с несоразмерно огромными рогами.

…Евдокия не пошла бы…

…но после отъезда матушки было… тоскливо. Нет, она, Евдокия, была счастлива в браке, пусть и не ощущала себя княжною, как не ощущало ее княжною все семейство Вевельских, с которым Евдокия решила отношения поддерживать на расстоянии… но этого счастья оказалось мало.

— Я привыкну, — сказала она Лихославу на третий день.

— Конечно, привыкнешь.

Обнял.

Понял. Он понимал с полуслова, а то и вовсе без слов. Вновь колючий, и значит, полнолуние близилось… а с ним появлялся и страх, который Лихо отчаянно запирал в себе. Только чаще касался серебряной полосы ошейника.

— Я просто никогда не оставалась одна… мама была рядом… и Лютик… и Аленка…

— А теперь я.

— А теперь ты…

— И они тоже. — Лихо потерся щекой о плечо. — Они ведь не исчезли, просто уехали…

…просто…

…почему тогда Евдокии страшно? Она ведь не ребенок, ей почти уже двадцать восемь, а чувствует себя… брошенной.

Забытой.

И хоть бросай, беги следом, но… как тогда Лихо?

И дело?

И вообще, не рады будут Евдокии в Пресветлом лесу, это она поняла, еще когда с бабкой познакомилась. Смешно. Эльфийка, которая рядилась в белое, легкое, была совсем юной, Лютик и тот старше выглядел… правда, стоило в глаза заглянуть, и Евдокия поняла, что на самом деле вечная юность — иллюзия.

— Жаль, что ты человек, — это была единственная фраза, которой Евдокию удостоили. Пресветлая Владычица словно забыла о том, что помимо блудного сына и его супруги, а также внучки, на которую она взирала с куда большим вниманием, в гостиной есть еще и Евдокия.

— Извини ее. — Лютик сел рядом. — Она уже немолода. А с возрастом ни люди, ни деревья гибче не становятся…

— И эльфы тоже?

— Если подумать, то эльфы не так уж сильно отличаются от людей.

Пресветлая Владычица обернулась, и в глазах ее мелькнула… зависть?

Тоска.

И обреченность, которая заставила Евдокию позабыть об обиде.

…еще бы найти способ от тоски отрешиться…

— Мне тебя не мало. Но их не хватает. — Она накрыла руки Лихо своими. — Я… я немного поплачу и успокоюсь.

— Хорошо.

Но плакать, когда он на ухо сопит, было невозможно, поэтому Евдокия и приняла приглашение… все ж таки Аполлон, если разобраться, не чужой человек.

…литературный салон панны Велокопыльской располагался в собственном ея особняке, двери которого по случаю мероприятия столь важного были раскрыты для всех…

У оных дверей собралось немало народу.

Были здесь и репортеры, пришедшие не столько из любви к искусству, сколько за-ради обещанного фуршету. Были панночки сурьезного облика, полагавшие себя близкими к кругам литературным, и иные, одетые весьма вызывающе. Были юноши, через одного — в кургузых коричневых пиджаках и рубашках из алого шелку. Некоторые для полноты образа и близости к народу, которая явно входила в моду, обрядились в лапти. Один держал в руках хлыст, которым размахивал, отбивая себе ритм. Притом юноша задрал голову так, что видна стала синюшная тощая шея, и срывающимся голосом читал, но не стихи.

— Рассупонилось красное солнышко…

Евдокия остановилась, чтобы послушать, наверное, проза была хороша, если юношу окружала стайка восхищенных девиц. Особенно внимательно слушала панночка в красном сарафане с непомерно огромным кокошником на голове. В особо сильных местах панночка исторгала шумный вздох, и семь рядов красных стеклянных бус на ее груди приходили в движение.

— Индо быршяты встремались на росы, куковея, — продолжал вдохновенно вещать прозаик.

— Кто такие быршяты? — шепотом поинтересовалась Евдокия.

— Не знаю, но если они встремались, да еще и куковея, то дело серьезное…

На Лихо зашикали, а парень, прервав декламацию, вытянул тоненькую ручку и произнес:

— Простым обывателям сложно оценить всю красоту истинно народного языка, где каждое слово поет…

— Пойдем. — Лихо потянул за собой. — Как-то поющие слова меня пугают.

— Ты ж волкодлак, тебе ли слов бояться?

Он уставился с упреком:

— Думаешь, если волкодлак, то бесстрашный? А вдруг эти самые быршяты, которые встремались на росы, — что-то очень жуткое?

Евдокия не удержалась и хихикнула.

— Кинешня гульштынили…

— Вот! — Лихо поднял палец. — Видишь, сколько там всего… в народном творчестве…

— Тише, — зашипела на них девица в кокошнике, который слегка съехал на затылок, отчего искусственная коса сбилась набок. Девица этого не замечала, она трепала ленты не то от экстазу, не то от ревности, потому как вокруг любителя ядреного народного слова девиц было несколько. — Если не понимаете, то не мешайте.

— Резонно. — Лихо с девицей спорить не стал.

Особняк панны Велокопыльской ныне был убран в народном стиле — в широкогорлых циньских вазах стояли снопы соломы, перевязанные атласными лентами. На стенах висели веночки из ромашек и васильков. А в самом центре огромной залы, огороженная столбиками и красным шнуром, стояла корова.

Евдокия даже моргнула, пытаясь убедить себя, что корова ей мерещится.

Нет.

Рыжая, с белым пятном на вымени и обломанным рогом. В яслях, облагороженных золотой краской и атласными бантами, высилась гора резаной репы, которую корова подбирала аккуратно, всем видом своим демонстрируя, что оказывает высочайшее одолжение…

…за коровой виднелось некое престранного вида сооружение, больше всего напоминавшее огромный стул, задрапированный, должно быть, ради пущей загадочности холстиной. На стуле этом восседал Аполлон в звериной шкуре и ел ватрушки.

— Ах, Лишек! — воскликнула хозяйка салона и распахнула объятия, от которых Лихо попытался увернуться. — Я такая радая, шо ты пришел! Я так и сказала твоей тетушке, шо ты всенепременно заглянешь… а это жена твоя? Наслышана, наслышана…

Панна Велокопыльска, с лица неуловимо напоминавшая корову, не столько чертами, сколько выражением полной пресыщенности и великосветской тоски, подняла лорнет.

— Дуся! — раздалось громовое. — Дуся, ты тутай!

Аполлон, отставив корзину с ватрушками, торопливо вытер липкие руки о тигриную шкуру.

— Дуся! — Он повернулся задом, встал на карачки и ногу вытянул, нащупывая под холстиной ступеньку.

— Вот, — панна Велокопыльска нахмурилась, — вы нам весь перформанс порушили!

— Что, простите? — Лихо смотрел, как великий поэт-народник спускается.

Надо сказать, действовал Аполлон аккуратно и, прежде чем опереться на ступеньку, долго пробовал ее на прочность. От натуги он пыхтел, а сооружение поскрипывало.

— Перформанс, — повторила хозяйка салона, взмахнув лорнетом. — Это представление! Образ!

— Ах, Лихослав… Евдокия… — вдова известного литератора, давно уже сменившая статус и ставшая супругой пока еще не очень великого поэта, была настроена куда более благосклонно, — премного рада вас видеть… Полюшка, осторожней! Там ступенечка высокая…

— Перформанс, — панна Велокопыльска повисла на руке Лихослава, словно бы невзначай оттеснивши Евдокию, — есть внешнее представление внутренней сути его творчества…

Аполлон пыхтел, тигровая шкура задралась, обнажив не только пухлые ляжки, но и розовые, поросшие светлым волосом бедра и даже цветастые трусы, которые несколько со шкурой диссонировали.

— Дуся! — возопил он, обнимая Евдокию. — Я такой радый, что ты пришла!

— И я… тоже… рада…

Евдокия попыталась высвободиться из объятий, но Аполлон держал крепко. И, наклонившись к уху, он жарко зашептал:

— Скажи ей, что я не могу больше ватрушки есть! Надоели… я шанежков хочу…

— Полечка, потерпи. — Брунгильда Марковна вцепилась в руку молодого мужа. — Ватрушки свежие…

— …образ варвара, который сокрыт в каждом человеке… — не замечая происходящего, продолжала вещать панна Велокопыльска. — И этот внутренний варвар возвышается над ценностями цивилизации, предпочитая пищу телесную духовной…

— Я не хочу ватрушки! — возопил Аполлон. — Я шанежков хочу!

Панна Велокопыльска повернулась к капризному поэту и, ткнув лорнетом в грудь, грозно произнесла:

— Шанежки — это неконцептуально!

— А я…

— Полечка! — Трубный глас заставил Евдокию подпрыгнуть. — Полечка, я тебя нашла!

— Мама! — Аполлон тотчас выпустил Евдокию и попятился. Он пригнулся и, кажется, стал ниже, впрочем, не настолько ниже, чтобы исчезнуть.

— Полечка! — Почтенная Гражина Бернатовна уронила пару баулов и, вытянув руки, устремилась к сыну. — Я так о тебе беспокоилась!

Посетители расступились, а панна Велокопыльска пробормотала:

— Как мило!

— Полечка, что с тобой сотворили?

— Мама, у нас перформанс!

— Полечка, я вижу, вижу… но почему ты без подштанничков?

— Подштанники — это неконцептуально! — влезла в беседу панна Велокопыльска, но лорнет убрала, ибо вид Гражина Бернатовна имела грозный, явно выдававший, что внутренний ея варвар давным-давно выбрался на волю и неплохо на ней устроился. А в варваров лорнетом тыкать себе дороже.

— Зато тепло! — ответила Гражина Бернатовна и потянула Полечку к баулам. — Я привезла новые, с начесом… а то ж простудишься. И шарфик, Полечка, тут дует, а ты без шарфика…

Следом за шарфиком появились полосатые носки, в которые Гражина Бернатовна засунула домашнюю колбаску и оной полностью подавила вялое сопротивление Аполлона.

— Оставьте его в покое! — Первой не выдержала бывшая вдова известного литератора, заподозрившая Гражину Бернатовну в коварной попытке разрушить не только концептуальный перформанс, но и едва-едва наладившуюся семейную жизнь.

— А ты кто такая? — Купчиха мигом забыла про баулы.

— Я его жена!

— Поля!

— Мама…

Евдокия отступила. Почему-то ей казалось, что здесь и без нее разберутся…

…не прошло и получаса, как Полечка, облаченный в синие подштанники с начесом, полосатые носки и шарф, вернулся на положенное ему место. Правда, теперь вместо ватрушки он держал в руке колбасу, которую жевал с видом мрачным…

— Инды зкжали ражие грыси! — продолжал вещать юноша, разгоняя хлыстом мух.

Слушали девицы.

Вздыхали.

Переполнялись силой слова народного…

— Лихо… я тебе говорила, что люблю?

— Кого? — Он наклонился и, поймав Евдокию за руку, поцеловал пальцы.

— Тебя…

— Если меня, тогда ладно…

— Смеешься?

— Как могу…

Никак. В синих, ярких глазах не осталось ни капли желтизны, солнце, которое отражалось, — не в счет. И не только солнце… березы с золотом в листве, точно сединою… и улица… и экипаж, запряженный четвериком… люди гуляют… дама с собачкой, или вот пиит от стаи отбился, верно…

Солнце палит.

А все одно прохладно… осень.

Потом зима.

Весна и лето… и снова осень… и так год за годом. Но мысли об этом не пугают, напротив, Евдокия совершенно счастлива… даже совестно немного перед богами.

На всякий случай.

Вдруг да позавидуют.

— Ева, только не смейся… я вот все думаю… кто такие ражие грыси?

Примечания

1

Алконост — райская светлая птица-дева, вестница радости.

2

Амбисфена — мифическая птица-ящер о двух головах, размещенных по обоим концам тела.

3

Виверна — род дракона, имеющий одну заднюю пару конечностей и перепончатые крылья.

4

Грифон — мифическое существо с головой, когтями и крыльями орла и туловищем льва.

5

Игрень-река — Огненная река, разделяющая мир живых и мир мертвых.

6

Калинов мост — мост, соединяющий мир живых и мир мертвых. Название происходит от слова «калить». Мост над Огненной рекой представляется докрасна раскаленным.

7

Фермуар — украшение из драгоценных камней, служащее застежкой к дорогому ожерелью.

8

Философский камень (лат.).

9

Богурт — дух или домовой, постоянно живущий в доме (здесь — на кладбище) и дружественный хозяевам.

Content

Карина Демина
ВЕДЬМАКИ И КОЛДОВКИ

ГЛАВА 1, в которой повествуется о нелегкой судьбе панночки Ядзиты, а такоже о буйных страстях и женских фантазиях

ГЛАВА 2 О королевском коварстве, бабочках и переменчивых обстоятельствах

ГЛАВА 3 О серьезных разговорах, а также влиянии алкоголя и фазы луны на мужские нервы

ГЛАВА 4, где повествуется о родственной любви, которая в иных обстоятельствах мало от ненависти отличается

ГЛАВА 5, рассказывающая о делах сердечных и всяческих страстях

ГЛАВА 6, где в расследовании намечаются некоторые новые повороты

ГЛАВА 7 в которой странности множатся, а некоторые вопросы обретают невероятную остроту

ГЛАВА 8, где события набирают обороты

ГЛАВА 9 О происшествиях случайных и решениях скоропалительных

ГЛАВА 10, в которой все-таки наступает полнолуние, а также происходят многие иные важные события

ГЛАВА 11, где под влиянием полной луны происходит множество разных событий

ГЛАВА 12 Демоническая

ГЛАВА 13, в которой дом выворачивается наизнанку и творятся иные преудивительные вещи

ГЛАВА 14, где начинается, идет с переменным успехом и завершается битва добра со злом

ГЛАВА 15 О том, что порой торжеству справедливости мешают стереотипы

ГЛАВА 16, где так или иначе решаются дела сердечные, и не только они

ГЛАВА 17, где каждому воздается по делам его

ГЛАВА 18, где все еще воздается

Эпилог

Примечания