Елена Ляпота

Рассказы по жанрам

Фэнтези

Фантастика

Детектив

Повести

Тараканов. Точка. Нет

Экспресс-тур по анналам памяти

Настоящее чудо для фальшивого Деда Мороза

Фэнтези

Украденный Новый год

Последняя ночь перед Новым годом. В камине уютно потрескивают, подпрыгивают краснощекие угольки.

Под самым потолком толстопузый паук закинул паутину к верхушке новогодней елки и задремал, убаюканный ароматами оттаявшей смолы и хвои.

Как вдруг откуда-то из угла раздалось непонятное сопение и едва слышный топот маленьких резвых ножек.

Паук испуганно вскочил и бросился в спасительную щель под карнизом. Паутинка серебристым ворохом упала вниз и зазвенела жалобными колокольчиками.

Через несколько минут снова стало тихо — даже угольки перестали прыгать и уныло лежали на каменной плите.

Из-за плинтуса высунулись несколько усатых остроносых мордочек с глазами-бусинками и стали деловито шушукаться на своем, мышином языке. Наконец, одна из мышей выбралась наружу и шмыгнула через всю комнату в дальний угол. Следом пробежало все семейство.

— Что случилось? — пискнула маленькая мышка с причудливым хохолком на кончике хвоста.

— Не понять, — самая старая и толстая из мышей пошевелила носом и громко чихнула, — Одно знаю точно: здесь был кто-то чужой.

— Ну надо же, надо же! — воскликнула мышка-Веселушка, неуемная хохотушка, и приготовилась хлопнуть в ладоши, как вдруг смутилась и спрятала лапки за спиной.

— Ты чего? — спросила самая маленькая мышь.

— Н-ничего, — пискнула Веселушка и зарыдала, — Нечему радоваться. Не-че-му!

Мыши удивленно переглянулись, а Веселушка продолжала лить слезы, отчего ее крошечные глазки покраснели и стали похожи на две болотные клюквины.

— Все ясно! — заявила вдруг самая старая и толстая мышь, — Произошло что-то очень нехорошее.

— И что делать?

— Идем к мудрому Архимеду!

— О да, — визгнула самая маленькая мышь, — дядя Химка все расставит по своим местам.

Морской свин по имени Архимед — или просто дядя Химка, обитал на кухне в деревянной клетке с железными прутьями. Клетка обычно запиралась на замок, но Химка без труда открывал его добытой в одной из прогулок булавкой.

Заслышав шуршание по полу, Химка достал булавку из тайника — небольшой трещинки в деревянном поддоне — и не спеша выбрался наружу.

— Что-то не так, — прошептал он, оглядевшись вокруг. Шерстка на затылке встала дыбом, а уши дергались, словно по ним катались крохотные колючие ежи.

— Дядя Химка, — пищали мыши, — У нас беда!

— Веселушка плачет! Впервые в жизни.

— У камина побывал кто-то чужой!

— Нехороший!

— Да что такое? — переспросил Химка и потрусил из одного конца кухни в другой, резво перебирая кривыми лапками, — Не могу понять, что? Может, спросить у тетушки Грет?

Тетушка Грет была огромной зеленой мухой с сиреневой полоской на животе, которой чрезвычайно гордилась и называла себя избранной. Правда, кто ее избирал и за что, Химка не знал, но вежливо соглашался. Муха любила поумничать, но была очень шустрой и внимательной. Ничего не ускользало от ее пытливых глаз.

Зимой тетушка Грет спала в укромном местечке — под обоями за печкой в мягком и уютном коконе, свитом из подаренной паучком паутины.

Химка подбежал к печке и тихонько поскребся. Не услышав ответа, он дернул зубами за краешек обоины. Кусочек штукатурки больно шлепнул его по носу, отчего Химка попятился назад и громко чихнул.

Тетушка Грет проснулась и сердито засопела под обоями.

— Ну что вам под Новый год неймется? Сами не спят и другим не дают!

— Тетя Грет, у нас беда! — затараторили мыши.

— Весной со своей бедой придете. Весной. А сейчас — спать!

— Пожалуйста, ну хоть маленький советик…

— Советик? — буркнула хитрая муха — Авось до весны ваша беда пройдет. Тогда и приходите.

Не добившись ничего от мухи, Химка с мышиной семьей двинулись в комнату с камином, где, собственно, и произошло что-то нехорошее. Внимательно изучив ковер на полу, елочные иголки, рассыпанные по полу под новогодней елкой, попробовав на вкус блестящий дождик, морской свин недоуменно всплеснул передними лапками.

— Ничего не пойму. Здесь был кто-то… Но кто?

Неожиданно, задняя лапка Химки попа в сеть паутинки, оброненной паучком. Серебристые колокольчики зазвенели. Химка улыбнулся, подобрал паутинку и повязал вокруг шеи. Совсем по-новогоднему. Но почему-то стало грустно. Под Новый год Химке всегда хотелось плясать, носиться по клетке, разбрасывая подстилку из стружки и хрустеть банановой кожурой и яблоками, которыми угощала хозяйка. Но сейчас не хотелось даже яблок, что было совсем уж странно.

Вдруг откуда-то сверху опустилась тоненькая лесенка. По ней, быстро перебирая лапками, бежал паучок.

— Я видел! Я все видел, — кричал паучок, — Они украли Новый год! Больше у нас не будет новогоднего настроения!

— Кто украл? — переспросил Химка.

— Четыре серых гнома.

Химка замер на месте и задумался. Мыши — все как одна, смотрели на него с надеждой. Они искренне верили, что дядюшка Архимед что-нибудь придумает и спасет новогодний праздник. И он не мог их подвести. Значит, придется искать негодяев. Только где?

Химка фыркнул, подпрыгнул на всех четырех лапах и стремглав поскакал к двери.

— Ждите! — крикнул он обитателям дома, — я скоро вернусь с новогодним настроением.

Химка выскочил во двор, и тут его пыл поугас. На улице было темно и страшно. Звезды светили тускло, а снег, скрипевший под ногами, обжигал пятки холодом. Не спасала даже пушистая разноцветная шубка, которую Химка отрастил к зиме. Свин понял, что не дойдет даже до леса — замерзнет в снегу. Вот и кончилось путешествие, даже не успев начаться. А жаль — так жаль, что праздника в этом году не будет!

Химка опустил голову и уныло побрел обратно к двери, как вдруг заметил на лавочке под окном огромного рыжего кота. Котофеич, видать, недавно пообедал, поэтому спокойно умывался, не обращая на свина никакого внимания. Иначе бы Химке не поздоровилось. Мигом бы догнал его кот и потрепал на славу.

«А что — это идея!» — подумал Химка, — «кот быстро бегает, и шерсть у него погуще моей будет».

Кот как раз встал, потянулся, расфуфырив пушистую шубку, и сладко зевнул.

— Здравствуй, Котофеич, — пискнул Химка. Однако кот только раздраженно повел ушами. Наверное, не расслышал. Или не понял, кто это его зовет.

Химка встал на задние лапки и закричал, что есть мочи.

— Доброй ночи, Котофеич!

— О, еда прибыла, — облизнулся кот, — Жаль, я только что слопал здоровенную крысу да молочка попил.

Химка вздрогнул, и ушки его затряслись от страха, но виду не подал.

— Я тут… о помощи просить пришел!

— О помощи? — кот выпучил свои узкие глаза-щелочки, а усы его от удивления встали торчком, — Ты — меня?

— Да, — храбро ответил свин, — тут дело серьезное. Четыре серых гнома украли Новый год.

— А, эти маленькие быстрые тени. Видел. То-то думаю, отчего аппетит пропал? Даже сметану не стал есть, — печально вздохнул кот, — А стояла ведь целая банка! Нехорошо…

— Вот и я о том же, — храбро заявил свин, — Помоги их поймать. Сам я в лесу замерзну.

Кот внимательно посмотрел на маленького грызуна, удивленный его небывалой храбростью.

— А ты не боишься?

— Чего?

— Что я тебя съем?

— Так ведь ты только что поужинал, — заметил Химка.

— Верно, — широко улыбнулся кот, демонстрируя острые блестящие зубы, — Но скоро я снова проголодаюсь.

— Ну, там и посмотрим, — ответил Химка.

Кот спрыгнул с лавочки на землю и опустил хвост, чтобы свин смог взобраться ему на спину. Химка юркнул в огненно-рыжую теплую шерсть и с удовольствием закутался в нее по самые уши. Кот повернул к нему усатую морду и спросил.

— А ты уверен, что гномы в лесу?

— А где им еще быть! — хмыкнул свин. Кот мотнул головой и помчался в лес.

В темной густой чаще было холодно и страшно. Котофеич осторожно пробирался между ледяных кустов, поджав хвост. Химка зябко прятал нос в его шубе и с опаской смотрел по сторонам. Кроме деревьев ничего не было видно. Даже следов. Очевидно, гномы были очень легкими. Или умели летать.

Летающих гномов Химка никогда не видел. Впрочем, обыкновенных тоже.

Неожиданно Котофеич вздрогнул, выгнул спину дугой и зашипел. Химка кубарем скатился на землю и растянулся на колючем снегу. Нос мгновенно замерз и покрылся инеем.

— Что за странная компания? — спросил кто-то грубым и хриплым голосом.

Химка поднял мордочку и увидел, что под деревом развалился большой серый волк. Из пасти торчали преогромные белые клыки, а глаза напоминали жуткие зеленые фонари. С длинного красного языка, капала слюна — волк явно был голоден.

— Мы, — дрожащим голосом начал Химка, — Мы идем Новый год спасать!

— Вот как! — воскликнул волк и рассмеялся, — Еда на еде едет. И как раз — к празднику. Вот хорошо, а то мне с вечера кусок в горло не лезет.

— А почему не лезет? — спросил свин.

— Не знаю, — пожал плечами волк, — Тоска напала.

Тут волк задрал голову к небу и громко и протяжно завыл на луну. Химка набрался храбрости и дернул Котофеича за лапу. Кот, приготовившийся было удирать, куда глаза глядят, вспомнил про своего спутника и опустил ему хвост. Но Химка не стал никуда лезть. Вместо этого он снова обратился к волку.

— А знаешь ведь, братец волк, что тоска твоя оттого, что новогоднее настроение украли. И пока мы не найдем гномов, не отберем у них праздник, ходить тебе голодному до самого рождества.

Волк устало потянулся и почувствовал, как в животе у него заурчало.

— Да уж, — вздохнут волк, — Есть охота, а не естся. Непорядок! А вы знаете, кто праздник украл?

— Четыре серых гнома! — заявил морской свин.

— Эти старые пеньки? — закричал волк, — Да я их в клочья порву.

— Ты знаешь, где они живут? — обрадовался Химка.

— Конечно! — рявкнул волк, — В подземной пещере, вход в которую — на опушке леса, под корягой. Прыгайте на спину, я вас мигом довезу!

Но Котофеич не спешил взбираться на волчью спину. Неохота было становиться чьим-то ужином в новогоднюю ночь. Но волк только хмыкнул.

— Да что у вас жрать-то? Только костями хрустеть да шерстью неделю плеваться. Не боись, кот. Сейчас есть не буду.

Котофеич схватил Химку зубами за шкирку, прыгнул волку на спину, и они быстро помчались через лес. Шерсть у волка оказалась жесткая, колючая, но теплая. Котофеич с Химкой с удовольствием грелись, развалившись на волчьей спине.

Наконец, волк добрался до опушки леса и остановился.

— Ну все, — хищно улыбнулся волк, — Сейчас кому-то будет больно.

— Погодите, — закричал Химка, — А вдруг гномы волшебные?

— Конечно, волшебные, — хмыкнул волк, — Раз им под силу праздник украсть — тут без волшебства никак.

— А если они нас заколдуют? — в ужасе воскликнул свин, — Нужно что-то придумать, чтобы защититься.

— А что тут думать? — воскликнул волк, — Рвать в клочья — и все!

— Драпать надо, — прошептал кот. Но Химка не собирался так просто сдаваться.

— А давайте их просто попросим. Вдруг вернут?

— Ага, — рассмеялся волк, — держи карман шире.

Пока они переговаривались, решая, что делать, в яме под корягой показалось четыре пары блестящих глаз. Затем высунулись любопытные носы и не менее любопытные уши. Маленькие серые гномы внимательно слушали, о чем говорят звери. Как вдруг один из них выкатился на улицу, упал на снег и стал кататься по земле, держась руками за живот. На всю поляну раздавался его громкий смех.

— Ой, насмешили! Не могу — насмешили. Еда на еде едет и едой погоняет.

Остальные гномы тоже вышли из пещеры. Длинные, до колен, бороды, тряслись от смеха.

— Посмотрите, а у хомяка еще и дождик на шее, — пискнул один из гномов, и тоже упал, дрыгая ногами в воздухе.

— Я не хомяк, — возмущенно буркнул Химка, — Я морская свинка!

— Ага, а кот — это твой корабль? — продолжали смеяться гномы.

— Как вам не стыдно, — пожурил их Химка, — Украли у целого мира Новый год, а сами веселятся на всю катушку. Бессовестные негодяи!

— Верните сейчас же Новый год! — поддержал его Котофеич.

— А не то всех порву! — добавил волк.

Но гномы продолжали смеяться. И вдруг прямо на глазах у зверей кожа на их лицах стала розоветь. Бороды побелели, а колпачки на головах стали ярко-алого цвета.

— Глядите! — вскричал Химка, — Вы уже не серые.

Гномы остановились, посмотрели друг на дружку и радостно бросились обниматься.

— Ура! Мы стали нормальными, красивыми гномами!

— Еще бы — мы столько, сколько сегодня, за целую жизнь не смеялись. Спасибо вам!

— Значит, вы отдадите нам праздник? — обрадовался Химка. Но гномы покачали головой.

— Мы не можем, — сказали они, — Нам так понравилось. У нас никогда раньше не было Нового года.

— Но почему? — удивились звери. — Ко всем приходит, а к вам — нет?

— Дело в том, что каждый год Дед Мороз устает разносить подарки по всему миру и забывает о нашей пещере.

— Да-да, — возмущенно воскликнул один из гномов, — Ложится спать, а мы остаемся без подарков.

— И без настроения.

— Разве это справедливо?

— Но тогда целый мир останется без праздника, — воскликнул Химка, — И это тоже несправедливо.

— Что же делать? — переглянулись между собой гномы, — Мы тоже хотим, чтобы было весело.

— Знаю-знаю, — закричал свин, — Давайте напишем Деду Морозу письмо! Тогда он обязательно к вам придет!

— Непременно придет, — поддержал Котофеич, — Дед Мороз — он самый добрый.

— Я не умею писать, — сказал один гном.

— И я.

— И я.

— Мы все не умеем писать, — заявили гномы и почему-то покраснели.

«Наверное, от стыда», — подумал Химка, — «такие взрослые, а до сих пор не научились писать».

— Ничего страшного, — сказал он вслух, — Я попрошу одного из человеческих детишек написать письмо. Он каждый год так делает.

— А ты сможешь ему об этом сказать? — засомневался Котофеич, — Люди не понимают языка зверей.

— Поймут! — в один голос закричали гномы и захлопали в ладоши, — Мы ведь волшебники — мы сделаем так, что поймут.

На том и порешили.

Гномы вернули Новый год. Химка бережно взял его обеими лапками и не отпускал до тех пор, пока снова не очутился в большой комнате с камином. Там он положил праздник под елочку, и всем снова стало весело.

Веселушка захохотала. Паучок стал плести паутинку, звенящую радостными колокольчиками. А Химка со своим маленьким хозяином сели сочинять письмо Деду Морозу, в котором попросили подарков для всех — и для волшебных гномов, и для серого волка, и для кота Котофеича, и для мышиного семейства, и для паучка и даже для зеленой мухи Грет, которая продолжала храпеть за печкой.

Этот Новый год обещал стать необыкновенным.

Оглавление

Путь Единорога

— Бррр… как холодно, замерз, что шелудивый пес, — пробурчал Корбул, пристраивая свой немалый зад на узкой лавчонке возле Кьянти. Паренек нехотя передвинулся на самый край, потому что иначе рисковал быть сброшенным без малейшего сожаления на пыльный деревянный пол. И Корбул даже не подумал бы извиниться.

— Лето на дворе, — возразил Кьянти, — Какой может быть холод?

— Ну его к демонам, такое лето, — выругался Корбул, и тут же опасливо прикрыл ладонью рот. Вспоминать демонов было опасно. В последнее время Корбул не очень-то с ними ладил.

Лето действительно выдалось сырым и холодным. Целыми днями моросил дождь. Иногда в окрестные деревеньки врывался самый настоящий ураган, веселился всласть, оставляя от ветхих поселений одни лишь мокрые щепки.

Посевные поля напоминали болота, а крестьяне — сборища квакающих от голода лягушек. Все королевство жило впроголодь. За плесневелую краюху хлеба нередко просили целый золотой. Поэтому в таверне, обычно шумной и людной, сейчас было совсем мало народу. В углу еле слышно пиликал на своей растрескавшейся от сырости скрипке одинокий музыкант. Хозяин драл цены втридорога и подавал прокисшее пиво. Но никто не жаловался. Непонятно, где хозяин таверны доставал еду, но все-таки она у него была.

— Ну как, достал что-нибудь? — прищурив глаза, спросил Корбул, — Жрать охота, прям живот свело.

— Где уж там, — смущенно пробормотал Кьянти, — Кругом одни нищие.

— Тьфу ты, — в сердцах воскликнул Корбул, — Опять придется ужинать по-старому. Ну что ты смотришь, щенок? Иди, лови крысу.

Кьянти поморщился, представляя, как ему сейчас придется вставать из-за стола, покидать теплую таверну и пробираться в сырой чулан ловить крыс. Всегда одно и то же.

— Корбул, я давно хочу тебя спросить: обязательно превращать крысу в монеты? Почему бы сразу не превратить ее в, скажем, кроличье рагу?

Корбул посмотрел на него с удивлением, потом вдруг покраснел и сделался мрачнее тучи. Подобные вопросы всегда портили ему настроение, напоминая о том, что он — не совсем удачливый волшебник. Это если очень мягко сказать. Далеко не все рождаются великими. Бывают еще неудачники и посредственности, но ни тем, ни другим Корбул признавать себя не желал. По крайней мере, публично. Поэтому он весьма красноречиво посмотрел на Кьянти и велел тому убираться.

Паренек послушно поднялся и вышел на двор. До него внезапно дошло, почему Корбул так разозлился. Он не был хорошим волшебником. Его чары долго не держались. Поэтому даже самый вкусный кролик, которого мог наколдовать Корбул, очень быстро мог превратиться обратно в крысу. Прямо в желудке. На мгновение Кьянти представил, как в его животе копошится и верещит грязная мерзкая крыса, царапая его изнутри, и ему стало не по себе. Лучше уж пусть будут монеты.

Довольно скоро он увидел мокрого наполовину облезшего зверька, шныряющего по прелому сену, приготовленному специально для заезжих лошадей. Изловчившись, Кьянти поймал крысу и спрятал за пазуху.

— Ничего с тобой не станется, дружок, — прошептал он зверьку, чувствуя, как бешено колотится крошечное сердце, — Побудешь монеткой, а потом смоешься, куда глаза глядят. Конечно, если рядом не будет кошки…

По своей натуре Кьянти не был злым. Просто жизнь заставляла поступать так, как подсказывали здравый смысл и желание выжить, задвинув подальше проржавевший сундук, в котором хранилась совесть. Да и судьба никогда не баловала юношу пряниками.

Кьянти был сыном бродячей цыганки, умершей вскоре после родов. Бабушка утверждала, что его отец — знатный землевладелец, прельстившийся чарами красавицы-певуньи. Насчет красавицы Кьянти глубоко сомневался потому, как лицом он совсем не вышел, однако волосы и кожа его были светлыми, что наводило на мысль, что в бабушкиных россказнях была толика правды. Впрочем, это ровным счетом ничего не значило, так как рос он круглым сиротой, а после смерти бабушки стал вообще никому не нужен.

Пару лет Кьянти работал подмастерьем в кузнице, однако кузнец был скуп, побоев выдавал больше, чем звонких монет, а молодой организм требовал пищи и тепла. Кьянти начал потихоньку подворовывать, за что его и выгнали из кузницы.

Так он оказался на улице. Зато спустя полгода Кьянти настолько преуспел в искусстве воровства, что никакими коврижками его теперь было не заманить зарабатывать на хлеб честным путем. А потом он повстречал Корбула, престарелого толстого мага, который взялся за его дальнейшее моральное воспитание, имея при этом немалую выгоду. Руки у Кьянти были ловкими, что у залихватского трюкача.

На пороге таверны Кьянти остановился, пропуская вперед себя девушку в темном плаще. Этим галантным штучкам он научился у одного из своих прежних случайных учителей, уличных воров и карманников. Иногда это бывало полезно не только ради воровства. Девушка задержалась на пару секунд и подарила Кьянти лучезарную улыбку.

Парень почувствовал, как у него в груди все сжалось, и стало вдруг нечем дышать. Это была она — та самая девушка, которую он час назад повстречал в толпе на улице. Стройная, высокая, с виду — при деньгах, она привлекла внимание Кьянти. Он подошел поближе и увидел, как сквозь распахнутый плащ на груди поблескивает украшение, словно из чистых изумрудов. Кьянти пристроился вплотную, намереваясь незаметно умыкнуть драгоценную побрякушку — подобные шалости были для него плевым делом. Как вдруг незнакомка обернулась, и они с Кьянти встретились взглядом. Парень обомлел: из-под пушистых ресниц на него смотрела парочка блестящих малахитовых глаз. Кожа незнакомки имела легкий золотистый оттенок, а волосы казались голубыми и отливали серебром. Кьянти так и не понял, что за чувство овладело им в тот момент — страх или восхищение. Он застыл на месте, а незнакомка мгновенно растворилась в потоке людей…

Теперь она входила в таверну, а Кьянти словно зачарованный плелся позади. Он никак не ожидал увидеть ее вновь.

— Ну что ты там возишься. Я сейчас слюной изойду, — прикрикнул на него Корбул.

Кьянти очнулся, нырнул за стол и осторожно передал тому добычу. Крыса едва успела взвизгнуть, как на ладони Корбула веселым звоном отозвались червонцы.

Спустя десять минут они уже поглощали долгожданный ужин, запивая его кислым пивом.

— Знаешь, Кьянти, — скривившись, сказал Корбул, — Пожалуй, в следующий раз будем жрать крыс. Не думаю, что будет хуже той еды, что готовит повариха таверны.

Кьянти не ответил. Все его внимание было поглощено незнакомкой, которая сидела в другом конце таверны, сжимая в небольших ладошках дымящуюся чашку.

— Ты чего? — спросил Корбул и проследил его взгляд. Потом присвистнул и с отвращением сплюнул на пол. Девушки его не жаловали, и Корбул отчаянно делал вид, что его это не сильно заботит. — Что ты там нашел? Пугало в капюшоне, сидит, не снимая. Может, лысая? Или старая. А у тебя уже глаза разгорелись. Жри лучше. Не знаю, ворона это или голубь…

— Она красивая, — мечтательно протянул Кьянти и улыбнулся, — У нее голубые волосы и зеленые глаза.

— Чего? — едва не поперхнулся Корбул. Внезапно на лице его промелькнуло странное выражение, — Ты уверен?

— Абсолютно. Сам видел.

— А на груди — изумрудный амулет?

— Точно. Ты ее знаешь? — удивился Кьянти.

— Изумрудная фея, — прошептал Корбул, и глаза его забегали быстро-быстро, словно он уже проворачивал в уме какой-то грандиозный замысел, — Слух прошел, будто неподалеку появился Единорог. Я думал, это обычный треп, но теперь… Изумрудные феи — вассалы Единорога. Наверняка эта следует по Его пути, чтоб попросить милости для умирающих с голоду крестьян.

— А я слышал, будто это Магра наслала дожди, — вспомнил Кьянти и перестал пялиться на фею. Разговор становился все более интересным.

— Да, Магра спит и видит, как узнать Путь Единорога, и готова подарить мешок золота и три жизни каждому, кто приведет ее к Единорогу. Я не удивлюсь, если дожди — дело ее рук.

— Что ж, тогда мы проследуем за феей, встретим Единорога и… А к демонам Магру, мы сами схватим Единорога и потребуем все, что душе заблагорассудится.

Корбул неожиданно громко расхохотался. Смех его гулко отдавался в пустых уголках таверны. Все, кто сидел за столиками, обернулись и с любопытством уставились на них. Кьянти покраснел от стыда, соображая, что, очевидно, сморозил глупость.

— Проследовать за изумрудной феей? Схватить Единорога? — весело шептал он на ухо Кьянти, — Да ты и шагу не ступишь по Пути Единорога. Только Магра обладает силой справиться с его чарами.

— Что ты предлагаешь?

— Заманить Единорога в эту деревню и привести сюда Магру.

Кьянти заерзал на стуле. Идея казалась ему нелепой. Юноше совсем не улыбалось встречаться со старой и злобной каргой, способной одним лишь взглядом превратить его в груду пепла. Да и как они станут заманивать Единорога представлялось смутно. Похоже, Корбул слишком много на себя берет.

Волшебник тем временем бросил на стол монеты. Хозяин тут же подплыл к ним с ласковой улыбкой и внимательно пересчитал плату. Оставшись довольным, он заискивающе поклонился и проводил путников к двери, приглашая заходить почаще. Кьянти представил себе, каким будет лицо хозяина через несколько минут, когда чары перестанут действовать, и усмехнулся. Он был не против понаблюдать это зрелище откуда-нибудь сверху.

Корбул дернул парнишку за рукав и потянул за собой в сторону деревенского колодца.

— А как ты собираешься заманивать Единорога? — полюбопытствовал Кьянти.

— Очень просто, — улыбнулся Корбул, весьма зловеще, как показалось Кьянти, — Берем волшебный порошок…

Он выудил из кармана мешочек, открыл его, достал небольшой бумажный пакетик и высыпал содержимое в колодец.

— Бубонная чума. Единорог не посмеет остаться в стороне.

— Но люди… они же умрут, — широко раскрыв глаза, возразил Кьянти.

— Какое тебе дело до чужих шкур? — махнул рукой Корбул и развернулся, чтобы уйти.

Кьянти ничего не оставалось, как следовать за ним.

Вопреки ожиданиям Магра оказалась совсем не старой и даже весьма красивой: длинные светлые волосы, тонкая талия и злые-презлые синие глаза. В каждом ее жесте, каждом движении сквозило презрение к людям, которых она считала низшими существами. Кьянти вдруг стало неприятно даже находиться рядом.

Выслушав сбивчивый рассказ Корбула, Магра радостно воскликнула:

— Наконец-то! Наконец-то я узнаю Путь Единорога! Я разрушу это благочестивое логово. И останусь единственной… Королева магии! Как вам? Жалкие и ничтожные создания…

Магра мечтательно закатила глаза, а щеки порозовели от удовольствия. Кьянти даже залюбовался ею, как вдруг колдунья стала носиться по комнате, собирая книги, свечи, кинжалы и прочую магическую рухлядь. Теперь она была похожа на хищницу, настроившуюся на удачную охоту.

Весьма скоро Магра, Корбул и Кьянти вновь очутились в знакомой деревне. Впрочем, знакомой она уже не казалась. С первого взгляда им стало очевидно, что в деревне побывал добрый волшебник.

Перемена была разительной. Дождь прекратился, и на ярко-голубом небе расцвела радуга. На окрестных полях колосилась пшеница. Сады благоухали ароматами спелых яблок. Вместо колодца теперь журчал ручей чистейшей воды. Там они и увидели Единорога.

Сердце Кьянти затрепетало при одном лишь взгляде на величественное прекрасное животное — символ добра и красоты. Белый, как свежевыпавший снег, с копытами, будто из чистого золота. От середины лба в небо серебристой спиралью уходил огромный блестящий рог. Во все стороны от диковинного существа расходились лучи, словно внутри него сияли тысячи волшебных звезд. В воздухе чувствовалась благодать…

Единорог вдруг встал на дыбы, громко заржал, разрезая копытами воздух, прыгнул в сторону и умчался на бешеной скорости куда-то вдаль.

Магра развернула свой колдовской плащ, наподобие крыльев гигантской птицы, и полетела вслед за ним, напрочь позабыв о спутниках. Корбул и Кьянти едва успели схватиться за края, и теперь болтались, что охотничьи трофеи, едва не цепляясь ногами за верхушки деревьев.

Кьянти с восторгом наблюдал Путь Единорога, пролегавший через изумрудные поля, луга, полные сочной травы и сотен тысяч пестрых цветов, леса, горделиво вскинувшие малахитовые верхушки деревьев к румяному солнцу, перламутровые реки, зеркальные озера, в которых плескалась чудная рыба. А вокруг плотным облаком кружились стайки крохотных ангелов с белоснежными пушистыми крыльями из чистейшего лебяжьего пуха.

Наконец, Единорог остановился у входа в пещеру, расположенную в скале, одиноко торчавшей посреди густого леса. Магра опустилась следом и устремилась за ним.

Корбул и Кьянти шлепнулись на землю, словно мешки с картошкой и привстали, потирая ушибленные бока.

— Какого демона мы таскаемся за ней? — прошептал Кьянти, — Магра даже не помнит о нас.

— Она должна нам золото и жизни, — упрямо возразил Корбул, хотя и понимал, что надежда на то, что колдунья заплатит обещанное, была сродни ускользающему призраку.

Тем не менее, он горел желанием добиться своего, поэтому они с Кьянти поспешно отряхнулись и последовали за колдуньей в пещеру.

Если кто и ожидал увидеть радужные своды и несметные богатства, валяющиеся прямо под ногами, ему надлежало захлопнуть сочащийся слюной предвкушения рот и смотреть по сторонам в оба глаза. В пещере было темно, жутко и холодно. Кьянти подернул плечами: ему стало явно не по себе. Пробираясь наощупь по каменистым стенкам, они наконец-то заметили впереди какое-то свечение и побрели туда.

Вскоре Корбул и Кьянти очутились в каменном гроте, напоминавшем круглый дворцовый зал с колоннами сталактитов, посреди которого стояла колдунья, неподвижная, словно соляной столп, а прямо перед ней сидел огромный блестящий Скорпион.

— А вот и свита пожаловала, — хихикнул кто-то в стороне. Кьянти обернулся на голос и увидел уже знакомую изумрудную фею. Впрочем, знакомую ли — под стенкой стояли десятки голубоволосых и зеленоглазых созданий. И все они смотрели на него странным взглядом, который вряд ли можно было назвать добрым.

— Как ты надоела мне, Магра, — громко сказал Скорпион, — Ну и чего ты добилась, последовав за мной по пути Единорога? Думала обрести силу и стать владычицей Вселенной?

— За тобой? — Магра, наконец, сумела оправиться от испуга, — Я следовала за Единорогом.

— А какая разница, — усмехнулся Скорпион, — Он — это я, я — это он. Мы — две половинки одного целого. Равные половинки. Лимит добра на сегодня исчерпан, Магра, так что тебе достанется немалая толика лиха.

Скорпион зловеще захохотал. Кьянти почувствовал непреодолимое желание превратиться в маленькую серую мышку и юркнуть в какую-нибудь щель в скале. Скорпион между тем несколько видоизменился. От туловища отделилась длинная шея, на которой внезапно выросла вполне человеческая голова. На лице этого чудовища не было написано ничего хорошего. Скорпион откровенно злорадствовал.

— Ты, наверное, думала, что Единороги, как ангелы с крылышками, способны творить только добро и не в силах защитить самих себя от зла?

— О, мой повелитель, — вдруг воскликнула Магра, сообразив, наконец, что замысел потерпел крах, и упала перед ним на колени. Но Скорпион лишь яростно взмахнул хвостом и отшвырнул ее прочь.

— Я никогда не любил лицемерие, Магра. А ты меня реально достала. Вместо того чтобы выполнять свои прямые обязанностям — нести радость, свет, любовь в личине Единорога и наказывать зло, карать и вершить справедливость в панцире кровожадного Скорпиона, я занимаюсь, Вселенная знает чем, чтобы сохранить равновесие. Ты и тебе подобные творите столько зла, что мне остается лишь самая малость на то, чтобы карать. Я устал восполнять чашу добра, в то время как вы, злобные твари, живете совершенно безнаказанно. Если Единорог отбросит копыта, а я подохну со скуки, мир рухнет. Ты пришла, Магра… Значит, настало время положить конец этому безобразию.

Скорпион ударил хвостом по земле, и колдунья превратилась в сгорбленную слепую старуху с клюкой. От ужаса она не сумела выговорить ни слова, и только губы ее мелко-мелко дрожали, удерживая рыдания.

— Вот так, Магра, — удовлетворенно сказал Скорпион, — Ты по-прежнему способна творить волшебство, но лишь помогая другим людям. Шаг за шагом, чудо за чудом — и ты вернешь свою молодость и красоту. Правда, если я решу, что ты этого заслуживаешь…

Человеческая физиономия Скорпиона расплылась в ехидной улыбке, а затем взгляд его упал на Кьянти и Корбула, сжавшихся в комочек от страха в углу каменного грота.

— А вот и первое зло, — радостно воскликнул Скорпион, — Никому ведь не нужен этот жалкий толстый прыщ!

Корбул вдруг вытянулся, словно струна и лопнул, рассыпавшись песком на полу пещеры.

— А ты, — злобно ухмыльнулся Скорпион, обращаясь к Кьянти, — Ты весьма интересная личность. Куча славных мыслей и ни одного хорошего поступка. Пора осознать, что ты есть, юноша. Наверное, стоит тебе помочь.

Еще один взмах зловещего хвоста, и Кьянти превратился в лохматого рыжего пса, и тут же упал на землю, яростно вычесывая докучливых блох.

— Вот тебе собака-поводырь, Магра, — уже спокойно добавил Скорпион, поглядывая на ослепшую колдунью, — Забыл сказать: пройдя по пути Единорога, ты можешь вернуться отсюда лишь одним путем — путем Скорпиона.

Пещера вдруг затрещала, раздвигая каменные своды, с потолка посыпалась пыль и осколки сталактитов, а в противоположном конце образовался проход. Скорпион указал на него Кьянти, и то послушно подбежал к колдунье, ухватил зубами за краешек платья и потянул за собой.

Картина, которую он увидел с порога, оказалась совсем безрадостной. Нещадно палящее солнце, горы раскаленного от зноя песка, уходящие далеко за горизонт. Стаи смертоносных скорпионов, кишащие по всей пустыне. А в воздухе витал дух отчаяния…

Кьянти несмело сделал шаг вперед. Колдунья послушно ступила за ним. Иного выхода не было…

— Как ты думаешь, у них получится пройти? — спросил Единорог, появившись из-за спины гигантского членистоногого.

— Дойдут, — уверенно ответил Скорпион, — Если они прошли один путь, пройдут и другой. Правда, путь Скорпиона в тысячу раз труднее. Зато они доберутся до своей земли уже совсем другими людьми — добрыми и благородными, испившими свою чашу зла и скитаний до последней капли. Останется только добро. Таков закон. Равновесие не может быть нарушено.

Оглавление

Драконий эпос: трофеи последней охоты

Выставка картин проходила в огромном зале Кентальвирского дворца, хозяин которого был страстным поклонником живописи, так что под каменными сводами можно было увидеть бесчисленные полотна как известных по всей стране, так и случайных странствующих мастеров, творящих свои шедевры в уголках убогих трактиров при свете одной лишь свечи. Пускали всех, кто соответствовал единственному требованию хозяина: произведения должны быть написаны рукою талантливого мастера. Поэтому блуждание по залу, наполненному запахом красок и тления, представлялось весьма увлекательным занятием.

Кларисса Торнвилль, старшая дочь наследника Харвея Торнвилля, прибывшая в сопровождении своей вдовствующей тетки, с интересом рассматривала многочисленные образы, живущие на картинах седых мастеров. В большинстве случаев было на что посмотреть, однако спустя четверть часа девушка и ее пожилая спутница слегка подустали: слишком много ярких впечатлений, слишком много явных талантов. Чувство восхищения притупилось, и на место его незаметно пробралась скука.

— О Всевышний, Марго. Все так отвратительно прекрасно. Даже некого поругать и возмутиться, как такой бездарь смог попасть на выставку, — обратилась Кларисса к тетушке. Пожилая дуэнья красноречиво закатила глаза.

— У хозяина великолепный вкус, Кларисса. Он бы не допустил ничего такого.

— Жаль… Совершенство в чистом виде обычно вызывает тошноту, — насмешливо заметила девушка.

Кларисса была довольно хороша собой. Стройная, рыжеволосая с красивой нежной кожей, она обычно привлекала восторженные взгляды мужчин. Портил ее только надменный взгляд холодных голубых глаз, таящий в себе скрытую насмешку. Кларисса слегка презирала тех, кто стоял ниже ее, и с вызовом смотрела в глаза тем, кто обладал большей властью. Окружающим было с ней нелегко, хотя, если она хотела, могла казаться очень милой особой.

Скука в основном была главной причиной, толкавшей ее энергичную натуру на поиски объектов для насмешки. Кларисса остановилась у одной из колонн зала и, прикрывая ладошкой зевок, скользнула придирчивым взглядом по соседней стене. Внимание ее привлекла довольно необычная картина: красивая обнаженная девушка слилась в любовном экстазе с омерзительным крылатым драконом, почти вдвое больше ее самой. Приглядевшись повнимательней, Кларисса увидела, что на самом деле ничего омерзительного в драконе не было. Напротив, он был очень даже симпатичен, просто сама картина казалась достаточно абсурдной, чтобы попасть под острый язычок Клариссы.

— Посмотри, Марго. Какая ужасная пошлость: картина откровенного прелюбодеяния девушки и мифического существа. Должно быть, у автора больная фантазия.

— Драконы исчезли пару веков назад, — согласилась тетка и с интересом посмотрела на картину.

— Что ты, дорогая, неужели ты всерьез веришь в эти сказки? Драконов нет, и никогда не было. Как и любви между этой красавицей и мерзким чудовищем.

— Картина написана с натуры, — неожиданно раздался слегка дрожащий старческий голос.

Кларисса оглянулась и увидела рядом дряхлого сгорбленного старика с длинными, совершенно белыми волосами. И только глаза его — ослепительно синие — показались ей удивительно молодыми.

— Неужели ты скажешь, старик, что видел живого дракона? — рассмеялась Кларисса.

— Картину написал мой дядя Эйнольс. Ей уже более трехсот лет.

— Надо же, — продолжала веселиться наследница Торнвилля, — А сколько лет тебе, художник?

Старик ничего не ответил, только снял картину со стены и стал смотреть, держа перед собой обеими руками. Кларисса, пересилив гордость, стала рядом, пытаясь заглянуть ему через плечо. На удивление старик оказался высоким, так что ей пришлось прижаться щекой к его рубашке, чтобы видеть картину. Кларисса заранее сморщила нос, ожидая, что сейчас повеет старческим смрадом, однако от художника пахло лишь красками и полевыми цветами, которые охапками тащили деревенские парни своим неприхотливым возлюбленным.

Вблизи картина оказалась совершенно иной, чем показалась Клариссе на первый взгляд. Поза, в которой замерли незадачливые любовники, поражала страстью, сквозившей в каждом изгибе застывших тел. Глаза девушки были закрыты, но на лице написаны радость и сладостная истома. Дракон прикрывал своим изогнутым хвостом ее грудь и бедра, а во взгляде его было столько любви и нежности, что Кларисса замерла, пораженная тем, как искусно мастер сумел передать чувства влюбленного чудовища.

Краски не просто лежали на холсте, укрощенные талантливой рукой гения. Они жили, они играли, и картина дышала, пылала чувствами и говорила на давно забытом языке, рассказывая восторженному слушателю свою сокровенную тайну…

* * *

Далеко-далеко, до самых истоков уходящих в туман скалистых гор простиралось царство Даллиаров. Это было еще в те времена, когда жители помнили, откуда они пришли в это странное царство, и кем они становились, когда вновь покидали его пределы.

Тогда Земля Первозданная была еще открытой, но даллиары не слишком часто наведывались к простым людям. Им было хорошо здесь, на этой цветущей земле.

У даллиаров была собственная культура: более мягкая, более искусная и требовательная, чем у людей первозданных, потому что даллиары были сильны, но не слишком тщеславны, и поэтому более свободны и независимы, чем первозданные, чьи умственные способности изрядно затормаживались непрекращающейся борьбой за власть.

И все же Земля Первозданная была прекрасной, манящей, сулящей призрачную свободу, ибо даровала даллиарам не столько каменистую почву, сколько бескрайний небесный свод…

В глубине прохладного грота, скрываясь от полуденной жары, удобно расположились за дружеской беседой несколько молодых даллиаров. Несколько парней и девушек вели непринужденный разговор, часто прерываемый взрывами дружного смеха.

Несмотря на полную увлеченность этим милым занятием, молодые люди сразу заметили, как на пороге грота появился гость. Это был Тарьял, младший сын советника. Тарьял никогда не появлялся просто так: он всегда приносил только важные новости. Но в этот раз лицо его было веселым.

— Благословляю вас, юные даллиары, на свободное небо.

— И тебе наше благословение, Тарьял, — раздалось в ответ. — С чем пожаловал?

— Как всегда — с новостью. Утром горлицы принесли из Первозданной Земли послание. Люди оставили его в ущелье драконов. Они просят, чтобы драконы, покинувшие их Землю много лет назад, вернулись и защитили их от ящеров. Взамен они обещают подарить сундук золота и отдать в жены дракону одну из дочерей правителя.

Стены грота вздрогнули от приступа всеобщего веселья. Юноши покатились со смеху, а девушки улыбнулись и покраснели. Все знали насколько нелепы эти дары: золото не представляло для даллиаров такой ценности как для первозданных, а мысль о браке между человеком и драконом корнями своими уходила глубоко в древние сказки. Так что помочь первозданным даллиары могли лишь из чувства жалости или забавы ради. А последнее было уже интересным, потому как за последние сто пятьдесят лет все полеты драконов были довольно скучными и безобидными, ограниченными в основном ущельем драконов.

— Друзья, — громко сказал молодой даллиар по имени Руфус, и все сразу замолчали, — Это ведь прекрасная возможность развлечься и показать себя теми, кто мы есть — настоящими драконами. Заодно потешим первозданных новыми сказками. Главное, чтобы нам не пришлось особо рисковать. Что скажешь, Тарьял? Просвяти нас, что это за ящеры?

— Так, мелкие пакостники. Банды умственно отсталых карликов, которых мы вытеснили к туманным истокам. Они проникают через источник и становятся ящерами, напускают на первозданных ужас и развлекаются тем, что поедают тех, кто не может за себя постоять, разрушают дома, целые деревни. Первозданные люди страдают от голода и страха.

— И это ты называешь мелкими пакостями? Недостойная шелуха драконьего семени! Возомнили себя равными драконам и не боятся нашей клятвы защищать первозданных! — в гневе воскликнул Руфус. — Гляди, вскоре смрадом этих зловонных карликов наполнятся наши долины. Наглость имеет свойство плодиться и расти. Друзья, предлагаю устроить охоту. Кто со мной?

Молодые даллиары дружно закивали головой, и по гроту покатился гул оживленных рассуждений. Это казалось так весело: совершить вылазку на Землю Первозданную, полетать под лучами солнца, размахивая крыльями всласть, да еще и проучить дерзких карликов.

Только одной Элайне было не до веселья. Мысль о том, что первозданные люди готовы отдать одну из своих женщин в жены дракону, сначала развеселила ее, но затем разбередила в ноющем сердце кровавую рану.

— Руфус, — тихо прошептала Элайна и положила ладошку, украшенную модным цветочным орнаментом из янтарной крошки, на его твердое мускулистое плечо.

Руфус обернулся и как бы ненароком стряхнул ее руку. Элайна заметила, что в ярко-синих глазах его мелькнуло раздражение, горьким эхом отозвавшееся в заплакавшей в миг душе.

Руфус ничего не ответил Элайне, оставив без внимания ее красноречивый жест, но девушка уже привыкла к его холодному безразличию. Привыкла, но это не значит, что смирилась, и продолжала следовать за ним, словно безмолвный призрак, куда бы он ни шел.

Элайна была очень хороша собой: высока, стройна, грациозна, словно лесная лань. Волосы как черное золото спадали до пояса кудрявым водопадом. Нежный овал лица, на котором выделялись большие глаза цвета янтаря и пухлые алые губы, которые так и манили припасть к этому источнику долгим жарким поцелуем. Элайна считалась красавицей, и многие мужчины готовы были упасть к ее ногам ради единственной ночи любви, благо слыла она также искусной любовницей.

Руфуса нельзя было назвать красавцем, разве что если взглянуть со спины, потому как плечи его были широки и мускулисты, талия тонка, и ростом Всевышний наградил достойным зависти большинства даллиаров. Лицо его с грубыми чертами могло бы казаться непривлекательным, если бы не выразительные синие глаза, в которых постоянно мелькали крохотные молнии чувств, роящихся в его душе. Но не внешность делала Руфуса столь привлекательным мужчиной, а твердость и непоколебимость его натуры. Руфус был лидер, и прочие даллиары шли за ним, не задавая вопросов. Он также отличался благородством и веселым нравом, за что его любили и ждали в любой компании, собиравшейся в пределах долины.

Руфус не мог похвастаться особым вниманием со стороны женщин, потому как представлялся им не самой легкой добычей, но тем не менее красота Элайны не вызывала у него трепетных чувств. Он восхищался ею, как восхищаются произведением искусства, на которое пришли поглазеть, но не купить. Все попытки девушки завоевать его благосклонность вызывали у него только жалость и раздражение.

На следующее утро компания молодых даллиаров направилась в пещеру, где находился священный алтарь источника, омывавшего переход в Землю Первозданную. Получив благословение на полет у хранителя алтаря, даллиары один за другим вошли в переход, за которым начиналось ущелье драконов — любимое место для игр даллиаров, вызывающее трепет и страх у первозданных людей.

Пройдя сквозь тонкую гладь источника, даллиары преображались: тела их вытягивались, становились крупнее и покрывались чешуей. Лица из человеческих превращались в звериные, а на спине пробивались по два огромных крыла. Даллиары становились на все четыре конечности и нетерпеливо стучали по земле хвостом, щелкали острыми зубами, высекая искры, отчего дыхание воспламенялось и вылетало изо рта огненными струйками. Первозданные люди называли их драконами.

Раньше драконы считали Землю Первозданную своей родиной и жили неподалеку от людей, развлекаясь тем, что держали их в страхе одним своим видом. Однако они редко нападали, а зачастую даже приходили людям на помощь. Покинув Землю Первозданную ради царства по ту сторону источника, где они становились такими же людьми, что и первозданные, драконы поклялись защищать своих более слабых братьев.

Драконы часто покидали царство Даллиаров, чтобы вновь почувствовать себя всемогущими владыками неба, и облюбовали для себя огромное пространство гор и долин, именуемое ущельем драконов.

В это утро драконы миновали ущелье, движимые особой миссией. Они явились поохотиться на ящеров, забывшихся в своей наглости и лицемерии, а заодно проучить их, чтобы впредь неповадно было тягаться с драконами.

Стайки ящеров драконы заметили сразу: те увлеченно и с каким-то особым остервенением грабили деревню, резали скот и топтали скудный урожай. Драконы налетели подобно грому среди ясного неба. Понятное дело, развлекаясь подобным образом, ящеры не смотрели вверх, поэтому нападение драконов застало их врасплох. Ящеры, будучи намного мельче драконов и не имея за спиной спасительных крыльев, бросились врассыпную, пытаясь миновать участи, на которую до этого обрекли несчастных жителей деревни. Но драконы, опьяненные азартом борьбы, подстегиваемые гневом за варварски растерзанных первозданных людей, были подобно злым фуриям: набрасывались на ящеров, разрывая их трепещущие тела пополам, а остальных загоняли обратно в ущелье драконов к источнику.

Погоня и расправа длились несколько часов, после чего драконы устало расположились на опушке леса, чтобы отдохнуть и обменяться впечатлениями.

— Эти гнусные карлики надолго запомнят урок, преподнесенный нами, — смеясь, сказал Тарьял и фыркнул, изрыгнув фонтан пламени, — До чего же мне нравится быть драконом.

Компания рассмеялась и заулюлюкала, но вдруг замолкла, увидев, что на поляне появилась небольшая делегация первозданных. Люди испуганно толпились в тени деревьев, пока один из них не решился выйти вперед и поклониться драконам.

— Светлейшие драконы, летающие у ног самого Всевышнего. Я — правитель царства Кариллеи. Мой народ благодарит вас за то, что вы изгнали из наших земель ужасных ящеров. Мы принесли вам обещанный сундук золота и привели деву, предназначенную вам в жены. Это моя младшая дочь Аллура. Она чиста и невинна, словно утренняя заря.

Драконы переглянулись, и глаза их заискрились смехом, однако Руфус ударил по земле хвостом, призывая держать себя в руках.

Двое первозданных с трудом вынесли на середину поляны тяжелый кованый сундук дивного черного дерева. Тут же на поляну несмелой поступью вышла девушка в зеленой накидке и застыла подле сундука. Немного погодя, она сбросила с себя накидку, и перед взором драконьей компании предстало довольно прелестное создание: стройная, но с пышными формами, невысокая, но грациозная, с волнистыми белокурыми локонами, спускавшимися до самых ягодиц. Черты лица ее не были правильными, однако свежий румянец цвета заморского персика, нежный, чуть загадочный взгляд глубоко посаженных зеленых глаз — поднимали в душе и чреслах сладкое волнение, заставляя забыть о том, что являлось предыдущей целью.

Руфус не отрываясь, смотрел в лицо девушки, как вдруг зашелся веселым смехом.

— Мы принимаем дары, правитель Кариллеи. Я беру твою дочь в жены, а золото раздайте беднякам в честь нашей свадьбы.

Могучие тела драконов затряслись в приступе безудержного веселья. Они фыркали и сплевывали огненные ручейки, а первозданные люди с благоговейным ужасом смотрели на эти движения, не понимая их истинный смысл.

Лишь Элайна не приняла участия в этом веселье. Она гордо подняла голову, щелкнула клыками, и удалилась прочь в чащу леса, чтобы никто не видел ее обидных слез.

— Ты здорово насмешил всех нас, Руфус, — сказал Тарьял и похлопал друга по чешуйчатой спине. — Смотри, не напугай девушку до смерти.

Руфус странно посмотрел на Тарьяла и, не сказав ни слова, направился к опушке. Неожиданно прямо под ноги ему бросился резвый белокурый юноша. Он дотронулся до крыла Руфуса и заговорил, превозмогая страх.

— О, великий дракон! Позволь поговорить с тобой наедине.

Руфус кивнул головой и последовал за юношей в лесную темень. Спустя несколько минут они достигли поляны, на которой паслись два великолепных единорога. Животные были красивы, и Руфус невольно залюбовался ими. Он бы с удовольствием взял единорога в царство даллиаров, однако источник их вряд ли пропустит.

— Я прошу тебя, великий дракон, принять от меня этих единорогов и еще ларец самоцветов. Такие не сыщешь во всей долине. А взамен ты отпустишь Аллуру.

Вот как! Руфус усмехнулся про себя и сложил когтистые лапы на груди, исподлобья глядя на пылкого юношу. Тот был явно взволнован, даже покраснел, но это не портило его миловидное лицо. В груди Руфуса неожиданно зашевелилось непривычное чувство, отдаленно напоминающее ревность. Он не собирался признавать за собой никаких прав на Аллуру, однако мысль о том, что девушка окажется в объятиях этого смазливого юнца, привела его в бешенство.

— Ни к чему мне твои лошади и самоцветы. Аллура мне намного милей.

— Раз так, значит прощайся с жизнью! — воскликнул юноша и, вытащив из ножен длинный меч, довольно неуклюже бросился на Руфуса. У него вряд ли был солидный опыт в таких делах. Ловким движением колючего хвоста Руфус сбил незадачливого жениха с ног, и меч отлетел далеко в кусты.

— Ты не воин, дерзкий мальчишка. Скажи спасибо, иначе я раздавил бы тебя, словно назойливую пчелу.

— Вообще-то я художник, — признался юнец, вставая на колени. — Но ради своей сестры я готов стать тигром и перегрызть тебе глотку.

— Так ты брат Аллуры, — обрадованно воскликнул Руфус. — Как зовут тебя?

— Эйнольс, — ответил юноша и залился краской смущения. Горькое чувство поражения и страх за сестру кипели в его груди вперемешку со стыдом за столь бесславное поражение.

— Не бойся, Эйнольс, я не обижу Аллуру.

С этими словами Руфус покинул поляну, оставив Эйнольса с его самоцветами и единорогами, и отправился на поиски своего трофея. Аллура ждала его все там же, на поляне. Завидев его, девушка поспешно укрыла в складках на груди небольшой флакон. Руфус успел заметить ее движения, однако не подал виду.

Он поманил ее пальцем. Аллура послушно подошла и подняла на него свои прекрасные глаза, в уголках которых Руфус сумел прочитать тщательно скрываемый страх.

— Не бойся, жена моя, — почти ласково сказал он и протянул ей огромную когтистую лапу, — Залезай ко мне на спину. Я покажу тебе мир сквозь облака.

Драконы на полях снова загоготали и стали, играючи, хватать друг друга за шипы, выступающие на плечах и вдоль спины. Однако Руфус и не думал смеяться. Он присел на колени, помогая Аллуре забраться на свою спину, затем поднял накидку, валявшуюся на земле, и протянул девушке.

— Накинь. Человеку в небе может быть холодно.

Аллура торопливо накинула на плечи легкую ткань и крепко ухватилась за острые шипы дракона. Руфус бросил на нее немного загадочный взгляд, и спустя минуту сорвался и стремительно взмыл вверх — в облака.

Несколько часов они летали над всем царством Кариллеи, затем посетили ущелье драконов, долину, простиравшуюся на границе с соседним царством. Аллура с почти детским восторгом взирала на красоту Первозданной Земли, открывавшуюся ей с неба. Вначале она предпочитала хранить молчание, но после ничто уже не могло удержать поток ее восторженных слов.

— Скажи, теперь ты не хочешь убить меня? — насмешливо спросил Руфус, но глаза его были как никогда серьезны.

— Убить тебя? — с искренним негодованием вскричала Аллура. Руфус дотронулся кончиком когтя до складки на ее груди.

— Ах это… Это вовсе не для тебя, Руфус… А для меня, — Аллура смущенно потупила глаза, — Я считала тебя чудовищем и боялась того, что ты можешь сделать со мной.

— А теперь? Теперь ты боишься меня, Аллура?

— Теперь я жалею, что ты не человек, — просто ответила девушка, и на щеках ее заиграл персиковый румянец.

Несколько дней Руфус с Аллурой летали в облаках, поднимаясь к вершинам самых высоких гор. Затем спускались вниз и бродили по долинам, купались в озерах и водопадах, ловили дичь и готовили ее на костре. И говорили — много, долго о самых разных вещах: о музыке и поэзии, о красоте земли, о порывах души и сердца, о чувстве долга и чести, об истине и лжи и о том, что нет в мире прекраснее того, что дает любовь.

Аллура была веселой и прелестно наивной девушкой. Нежный голос ее звонким колокольчиком разносился далеко вокруг, а в глазах — двух блестящих изумрудах — Руфус читал свою жизнь как будто с нового листа. Аллура подобно невинному ребенку приходила в восторг, когда Руфус проводил своим шершавым драконьим языком по ее ладони, и, смеясь, поливала чистой родниковой водой его крылья.

С каждым днем Руфусу становилось все тяжелее покидать Аллуру. Сердце его билось при встрече с ней и готово было разорваться от боли, когда наступал час разлуки, и чувство это крепло и росло день ото дня. Ночью он представлял себе, как сжимает Аллуру в своих объятиях, ласкает нежное, пахнущее весенней фиалкой, тело, целует ее девственную грудь.

— Тарьял, — сказал однажды Руфус другу, — Я схожу с ума от желания разделить с ней ложе. Я хочу ввести ее в свой дом как хозяйку всего, что у меня есть, хочу быть рядом с ней каждый миг, каждый час…

— Это любовь, Руфус, — понимающе улыбнулся Тарьял, но тут же лоб его обеспокоено прорезала глубокая морщинка, — Но это очень опасное чувство. Не смей поддаться ему до конца. Первозданной девушке никогда не полюбить дракона.

— Но здесь она сможет любить меня так, как я хочу. Спроси отца, позволят ли мне провести ее сквозь источник?

— Советники, как и старейшины, и даже хранитель алтаря бессильны в этом вопросе. Ты и сам знаешь, что источник не позволит ей пройти.

— Должен быть какой-то выход, Тарьял! — воскликнул Руфус, чем вызвал огромное удивление друга. Тарьял никогда не видел Руфуса таким страстным и одержимым любовью, как это было с первозданной Аллурой.

— Она сможет войти в переход лишь с ребенком даллиара во чреве, — неожиданно сказал Тарьял.

— Но как я смогу… В Первозданном мире я крылатое чудовище, покрытое чешуей…

— Прости, Руфус. Иного способа нет.

Каждый раз, когда они встречались, Аллура радостно бросалась к его груди, покрытой мягкими чешуйками, и тянулась губами к мокрым зеленым ноздрям. Так было и в этот раз. Руфус бережно прижал к себе ее горячее тело и ласково провел когтистой лапой по великолепным кудрям. Затем он смущенно поведал Аллуре то, что должен был сказать. Он страшился ее реакции, боялся увидеть в ее глазах ужас и отвращение. Однако Аллура сделала шаг назад и, закрыв глаза, расстегнула на плечах застежки платья. Легкая ткань послушно скользнула к ее ногам, открывая жадному взгляду Руфуса великолепие обнаженного тела.

— Ты взял меня в жены, дракон, и любить меня — твой долг, — тихо прошептала она, и Руфус не сумел устоять.

Желание пронзило его насквозь, и единственное о чем он сейчас жалел, было то, что руки его были покрыты чешуей, и не могли подарить ей тех чувственных ласк, на которые способна нежная человеческая ладонь. Но не это сейчас волновало Аллуру, которая ни на миг не подумала его остановить.

Совсем рядом сокрытый в тени густых лиственных кустарников Эйнольс застыл, пораженный ужасом и красотой того, что открылось перед его глазами. Как человек благородный он обязан был уйти, однако великолепие момента заставило Эйнольса потянуться рукой к холсту, спрятанному в сумке за его спиной, и запечатлеть угольком при свете луны набросок своего величайшего шедевра…

В эту ночь, провожая Руфуса в царство даллиаров, Аллура попросила его показать ей источник. Руфус подвел возлюбленную к самой кромке перехода.

— Я хочу увидеть тебя, — попросила она.

Руфус ступил сквозь полупрозрачную пелену источника, и в смутной мгле Аллура впервые увидела его человеческое лицо. Руфус замер, с волнением наблюдая за выражением ее глаз, гадая, нравится ли он ей в обличии даллиара.

— Как ты красив, — с любовью прошептала Аллура и приложила ладонь к тонкой глади источника. С другой стороны Руфус сделал тоже самое. На одно короткое мгновение их пальцы соприкоснулись.

Внезапный толчок разбудил Руфуса, изнеженно распластавшего свое могучее тело поперек огромной кровати. Он сел и потянулся, с сожалением сбрасывая с себя сонливую истому. Руфус встал и подошел к окну, любуясь первыми лучами восходящего солнца. В душе его играли всеми цветами радуги дюжина первозданных самоцветов.

На полу валялась чаша, очевидно сброшенная на пол непонятным толчком. Руфус нахмурил брови и начал одеваться, гадая, что случилось в долине, в которой отродясь не было землетрясений.

Едва он переступил порог, как увидел, что к дому стремительно приближается всадник. Это был Тарьял. Он соскочил с лошади и подбежал к Руфусу, демонстрируя прыть, на которую раньше казался неспособен.

— Случилась беда, Руфус. Первозданные люди узнали про переход и завалили ущелье драконов. Они использовали древнюю магию, чтобы обрушить скалу прямо перед входом в источник. Теперь даллиары никогда не смогут попасть в Первозданную Землю.

Руфус побледнел, чувствуя как боль вонзила свою ледяную руку в самое его существо и что есть силы потянула за тонкие струны сердца. Горе исказило его лицо, превратив в уродливую скорбную маску.

— Но как они узнали про переход? Аллура не могла предать меня.

— Это не она, Руфус, — печально сказал друг и вздохнул, собираясь с духом перед тем, как выложить всю правду. — Горлицы рассказали, что один из драконов показал им путь к источнику и посоветовал закрыть его навсегда.

— Элайна… — воскликнул Руфус и закрыл лицо руками.

— Да, это была она, — с горечью подтвердил Тарьял.

Неожиданно Руфус встрепенулся и лицо его озарилось надеждой.

— Откуда горлицы узнали о том, что произошло? Как они попадают в Первозданный мир?

— Есть еще один источник, Руфус. Однако он слишком мал, чтобы кто-нибудь смог им воспользоваться, кроме горлиц.

— Я должен попасть туда.

Руфус и Тарьял вскочили на лошадей и помчались в горы, где находился второй источник. Лицо Руфуса пылало надеждой, однако в один миг сменилось болью и отчаянием, едва он увидел, насколько тот мал.

— Мы расширим проход, — воскликнул Руфус. Но Тарьял покачал головой.

— Любое вмешательство разрушит источник.

Руфус припал к стене и в бессильном бешенстве ударил по ней кулаками. Синие глаза его метели молнии, а под пеленой гнева бушевал неиссякаемый океан тоски.

— Тарьял, — попросил он шепотом, — Пошли горлиц к Аллуре. Пускай они скажут ей, что я всегда буду помнить и любить ее. Что не будет у меня другой жены, кроме нее. Что только она одна мне нужна.

* * *

Годы шли, и время неумолимо поглощало надежду, а потом остался лишь прах. Тоска переросла в сеть глубоких морщин в уголках бездонных синих глаз, в которых по-прежнему мелькали молнии. Спустя десять лет Руфус все также был одинок. Шумные компании любили его, друзья уважали и помнили, правитель долины назначил его советником — настолько силен и бесспорен был его авторитет. Но теперь мало что могло озарить радостью его хмурое чело.

Однажды утром служители алтаря привели к Руфусу мальчишку. Тот выглядел довольно странно, то и дело падал, не в силах удержаться на ногах. У мальчишки были нежные черты лица, обрамленного светлыми волнистыми кудрями, и большие синие глаза, глядя в которые, Руфус вдруг почувствовал симпатию и жалость к этому малышу.

— Ты Руфус? — спросил мальчишка, смешно коверкая слова.

— Да, я Руфус. Ты болен, малыш?

— Нет, я не болен. Просто я впервые хожу на двух ногах. Вообще-то я привык летать и плеваться огнем, а теперь о рту у меня словно ручей, и язык какой-то короткий, — пожаловался мальчик, — Но с другой стороны здесь я такой как все.

— Откуда ты?

— Меня зовут Люмиар. Я пришел из мира, в котором был драконом. Дядя Эйнольс сказал мне, что я больше не могу оставаться с ним, потому что в этом мире драконов не любят и мне лучше быть среди своих, и я уже достаточно взрослый, чтобы он смог отпустить меня одного. Мне уже девять, — похвастался Люмиар.

Руфус опустился перед ним на колени и взял его лицо в свои ладони. Смутное подозрение закралось в его сердце, начавшее вдруг биться быстро-быстро.

— Мама моя умерла во время родов. Я жил с дядей Эйнольсом, и мы с ним много путешествовали, бывали на ярмарках в разных городах. Он учил меня рисовать. Дядя просил передать тебе это, — мальчик вытащил из-за пазухи кусок холста и протянул Руфусу.

Взглянув на картину, Руфус почувствовал, как глаза его наполняются слезами, а в груди с новой силой просыпается давно забытое чуство.

— Дядя Эйнольс просил, чтобы я обязательно вернулся и рассказал, нашел ли я тебя. А то он будет волноваться, что я потерялся.

Руфус обнял сына и прижал его белокурую головку к своей груди. В это мгновение ему казалось, что в его жизни не было более счастливого момента…

Несколько часов спустя у алтаря нового источника Руфус наблюдал, как Люмиар пробирается через источник, стоя на четвереньках. И вот сквозь переход он увидел маленькую темно-зеленую мордашку с внимательными синими глазами. Дракончик щелкнул крохотными клычками, и из ноздрей вырвалась тоненькая струйка пламени.

Руфус засмеялся, чувствуя как в груди волной поднимается гордость за сына, возможно последнего дракона, который летал над Первозданной землей.

Он будет стоять, не сходя с этого места, и ждать, пока Люмиар вернется, и лелеять в душе воспоминания. Ждать, чтобы еще раз увидеть последнее превращение сына и запомнить его первозданную драконью красоту.

* * *

Кларисса с трудом отвела взгляд от картины и повернулась лицом к тетке, озадаченно притихшей в уголке за колонной. Марго с изумлением уставилась на слезы, проложившие неровные дорожки на побледневших щеках племянницы. Единственный раз она видела Клариссу в слезах на похоронах ее матери. Нечто новое было теперь в ее глазах. Как будто дерзкая спесивая девчонка вдруг исчезла, уступив место ласковому ранимому существу.

— Я хочу купить эту картину, — вытирая руками слезы, сказала Кларисса, и обернулась к художнику.

— Она не продается, — сказал старик и сунул картину себе под мышку.

— Если наследница хочет, тебе придется ее продать, — высокомерно сказала Марго и постаралась придать своему лицу властное выражение. Но с этой ролью она, привыкшая лебезить, справлялась довольно скверно, — Мы заплатим любые деньги.

— Картина не продается, — упрямо повторил старик и собрался уйти, но Кларисса поймала его за руку и притянула к себе.

— А за поцелуй? — шепотом спросила она и губы ее, молодые и сочные, ненароком потянулись к синюшным стариковским губам. Один лишь миг, и морщины на лице разгладились, румянец растекся по всему лицу, губы порозовели и налились соком, глаза полыхнули синим пламенем и сделались большими, словно два озера в обрамлении пушистых белесых ресниц, вверх взметнулись золотисто-светлые локоны…Всего лишь миг, и перед Клариссой вновь предстал иссохшийся старец, к увядшим губам которого она тянула свои нежные розовые лепестки. Девушка опомнилась, внезапное чувство неизведанной доселе страсти кануло в небытие, и всю ее передернуло от отвращения. Кларисса с ужасом отпрянула и спрятала лицо на груди подоспевшей Марго.

Старик-художник странно усмехнулся, окинув взглядом обеих, и ушел прочь из зала. Кларисса оторвалась от тетки и с грустью и недоумением смотрела на его удаляющуюся фигуру, пока тот окончательно не скрылся в толпе.

Покинув зал, где проходила выставка, старик направился в боковой коридор. С каждым шагом походка его становилась увереннее и тяжелее, плечи распрямлялись, морщины сходили с лица.

— Дед, постой, — услышал он позади и остановился. Хозяин замка Кентальвир со всех ног спешил к нему, боясь не успеть. — Куда ты, выставка ведь только началась. Столько достойных мастеров приехало. Есть даже с кем потягаться в искусстве живописи. Все для тебя, дед.

— Спасибо, Вайяр, — ответил Люмиар своему правнуку. — Я уже увидел все, что хотел.

Он не стал говорить Вайяру, что души его родителей опять говорили с ним, и что картина открылась этой чванливой рыжеволосой бестии. Люмиару было хорошо и грустно, и больше всего сейчас ему хотелось ощутить то давно забытое чувство полета, когда он мог, расправив крылья, свободно парить над землей. И чтобы Эйнольс обеспокоенно бежал вслед за его тенью, задрав голову вверх к облакам, в которых Люмиар бесшабашно любил кувыркаться. Домой, в закрытую землю, где родилось восхитительное чувство любви, подарившее ему жизнь, где остались его первые и последние полеты высоко в небе, и горячо обожаемый Эйнольс, чьи краски подарили вечность двум влюбленным сердцам, так и не сумевшим слиться при жизни. Так и не узнавшим, что дитя дракона, выношенное и произведенное на свет в человеческом лоне, бессмертно…

Оглавление

Сказ про Андрея-ложечника да Лихо Одноглазое

В давние времена в одной деревеньке под Новгородом жил да был молодой парень по имени Андрей. Статен он был, да невысок, и ручки маленькие, щупленькие, будто у девицы. Глаза голубые, щеки красные — не в отца, а в мать выдался.

В ту пору заведено было, чтоб каждый, кто не юбку носил, либо богатырем, либо пахарем делался. Пахать Андрей не мог, да и не любил: силенок у него было маловато. И меч в руках не держался — все падал куда-то вниз, норовя угодить острием в босую ногу.

— Тебе, Андрей, только на болота идти, жаб колоть, — посмеивались старцы. А отец с матерью горестно вздыхали. Было у них еще два сына — оба красавцы, богатыри, а этот…

Андрей только сказки рассказывать был мастак, корзины плести из прутьев, да ложки деревянные строгать. Вся деревня ходила к нему за ложками: гладкие, расписные — с ними и щи вкуснее казались, и настроение поднималось, потому как парень не простые ложки мастерил, а такие, что как одна об другую ударится, так и песня складывается.

Так и прозвали его Андрей-ложечник.

Тем временем стукнуло Андрею двадцать пять. Возраст солидный, жениться пора. И была на деревне девица одна — умница, не красавица, но ласковая, хозяйственная. Запала она Андрею в душу, да прочно, спелым зернышком, зрелым ядрышком, пустила корни в самое молодое сердце. Звали ее Отрада.

Женихи к Отраде табуном не ходили, пороги не обивали — хоть и славная она была девушка, но семья у нее была бедная. Один отец — и тот больной, на печи лежит, не встает.

Пришел Андрей свататься. Встал перед печью, поклонился и говорит:

— Отдай за меня, Елисей, дочку свою единственную. Буду ее кормить, лелеять, оберегать, а она при мне будет хозяюшкой.

Приподнялся Елисей на печи, посмотрел на Андрея зорко, с усмешкой:

— Это кто там к моей Отрадушке свататься пришел? Не богатырь, не купец, не пахарь уважаемый. Так, плясун-ложечник. Поди вон. Перед людьми стыдно за такого женишка.

Закручинился Андрей. Заблестели глаза от слез предательских. Развернулся он и ушел, куда глаза глядят.

Долго ли коротко ли скитался Андрей по свету, и как-то забрел в незнакомый дремучий лес. Куда ни кинь оком — повсюду сосны-великаны, раскинули могучие ветви, застилая свет божий. И ни зверь не пробежит между ними, ни птица не пролетит.

Тяжело стало на сердце у странника, почуяло оно неладное, только дух у Андрея не из пугливых был. Отступать обратно молодец не собирался, двинулся вперед, минуя исполинские сосны — все дальше, в глушь лесную. Так и шел он, пробираясь сквозь чащу, не подозревая, что по пятам за ним увязалось Лихо Одноглазое. Идет оно, по кустам прячется, то тут, то там норовит подножку подставить. Но Андрей, хоть и не богатырь, но ловок был да резв — через коряги перепрыгивал, что молодой олень, лишь носками задевая Лиховы пальцы.

Рассвирепело Лихо, аж струпьями от злости покрылось, и давай Лешего на помощь звать. Пришел Леший, юркнул под куст, где Лихо затаилось, и спросил, недовольно потирая заспанные глаза:

— И чего тебе, нечисть, понадобилось? Зачем сон мой полуденный тревожишь?

— Да завелся тут смельчак один. Ростом — не богатырь, а ловок да хитер. Идет — и страху не ведает. Извести надобно.

— Да, — вздохнул Леший и почесал плешивую голову, — Непорядок. Эдак скоро в нашем лесу конем гулять всякие молодцы будут.

Сели они рядышком, что голубки, и начали думу думать, как Андрея-ложечника напугать, с пути сбить, а еще лучше — со свету сжить. Думали-думали, да и надумали.

Стал Леший Андрея по лесу плутать. То тут дорожку помеж сосен выстелит, то туда завернет. Вывели они с Лихом Одноглазым Андрея на волшебную поляну. А поляна-то! Поляна усеяна, что расписной ковер, васильками да маками, посреди озеро широкое, чистое, словно хрустальное, по берегам птицы сидят, а в воде золотые рыбки хвостами машут.

Как увидел Андрей озеро, так и обомлел от красоты такой невиданной. Захотелось ему испить водицы чистой, отдохнуть малость с дороги дальней. Подошел он к берегу, опустился на колени, зачерпнул ладонями горсть и стал пить.

А тут Лихо Одноглазое с Лешим начали гнать в его сторону ветер с маковым сонным духом. Непростые-то были маки. Одурманить да усыпить навеки могли колдовские цветы.

Не успел Андрей допить воду с ладоней, как стало его клонить в сон. Да так скоро, так настойчиво, что рухнул он, словно мертвый, прямо в озеро лицом и уснул. Так бы и отдал Богу душу, да только услышал он вдруг голос девичий, нежный.

— Жить хочешь, ложечник?

— Хочу, — кивнул головой Андрей.

— А что взамен дашь?

— Все, что попросишь, то и дам.

— Дети мои озорные уже много дней не спят, все пляшут на полянке, и ни отдыху мне, ни минутки соснуть спокойно нет. Расскажешь им сказку, какую бы они не знали — отпущу.

— Хорошо, — прошептал Андрей, и тут же почувствовал, как нечто тянет его за волосы назад.

Очнулся он на берегу, вдохнул полной грудью и вскочил на ноги. Обернулся, чтобы посмотреть на свою спасительницу и увидел…

Что он увидел, мы скромно промолчим. Как глаза выпятил, будто угорь в кипяток угодивший, тоже не скажем. А сидела перед ним Кикимора Болотная, чудище безобразное, и улыбалась поганым ртом.

— Ну что, — спросила она, — Расскажешь теперь сказку?

— Расскажу, — вздохнул Андрей, — А где твои детки?

Тут Кикимора хлопнула в ладоши, и на берег выскочила гурьба детишек — мал-мала меньше, и как давай плясать да смеяться, будто юродивые, через голову перекидаться, песни петь. Совсем как человеческие. Да и лица у них были, как у простых детей, только зеленые, а в волосах водоросли.

— Послушай, Кикимора, — шепотом спросил Андрей, — А почему твои дети так на людей похожи?

— Да они и есть люди. Только утопшие. Я их по всему краю по колодцам да рекам собираю, и присматриваю, пока восемнадцать годочков не стукнет.

— А что потом?

— А после их к Водяному веду, он им ноги в рыбьи хвосты превращает. А ты думал, откуда русалки берутся?

— Понятно, — невесело усмехнулся Андрей, — Стало быть, настоящие дети, человечьи. Ну что ж, найдем и для них сказку.

Кликнула Кикимора детей, чтоб сбежались на полянку и сели в кружочек, Андрей посредине на камешек взобрался, чтоб всех видеть, а Кикимора рядышком прикорнула. Стал Андрей детишкам сказки рассказывать, видит — шепчутся, не слушают, хихикают между собой. Тогда достал из-за пояса ложки и начал песни петь про богатырей русских — Никиту Кожемяку, Финиста Ясного Сокола, Добрыню Никитича да Святогора великана. Песни поет, ложками постукивает и видит, что детишки потихоньку засыпать стали. Кикимора Болотная тоже глаза закрыла, похрапывает.

Андрей помешкал немного, поиграл ложками, а затем стал собираться домой. Осторожно, чтоб не разбудить никого, перебрался через спящих детишек и зашагал к чаще лесной. Тут его кто-то поймал за руку. Вздрогнул Андрей, застыл на месте и услышал тонкий голос Кикиморы:

— Спасибо тебе, Андрюшенька. Хоть часочек дал мне подремать. За это я тебя из лесу выведу, чтоб Лихо Одноглазое не извело по дороге.

И повела его Кикимора через лес к чистому полю, к родной земле. А как вышли они на окраину леса, замерло чудище болотное, словно вкопанное и проговорило глухо, будто из-под земли.

— Иди, Андрей-ложечник, подобру-поздорову. Домой не скоро возвращайся, по свету белому прогуляйся. Три года воды не касайся, в ручье не умывайся, в колодец не заглядывай. А иначе вспомнит про тебя Лихо Одноглазое, да Водяному доложит, что отпустила я тебя без дани ему, царю речному да озерному, выплаченной.

Поклонился Андрей Кикиморе Болотной в ноги, поблагодарил и ушел на все четыре стороны.

Долго бродил он по русской земле, собирал сказки, былины, обучался ремеслам разным. Ложки его все краше становились, все искуснее и звонче. И слава о нем не по пятам, а впереди соколом летела. Люди со всех деревень собирались, чтоб ложки его купить.

Минул год-другой, и напала на Андрея тоска по родной стороне, по отцу-матушке, собрался он и повернул домой. Целую весну добирался он до Новгорода, а как пришел, так в деревне его никто не узнал: все думали, что пропал он, сгинул навеки. А тут идет мужик — волосы немытые по плечам развеваются, лицо от пыли серое, платье с виду богатое, но изрядно поношенное.

Даже отец с матерью — и то не сразу признали, все глядели, будто на чужого. Андрей сначала опечалился, а потом вскочил резво, достал ложки и как зашелся в песне — тут его и вспомнили, обрадовались, стали обнимать, целовать да приговаривать:

— Где же тебя носило, сынок?

— По белому свету ходил, мудрости у людей учился, — отвечал Андрей.

— Ну, и многому выучился?

— Коли б мудрость камнями была, к земле сырой придавило бы.

А деревенские только посмеивались, глядя на заросшего и неумытого ложечника: не верили, что толку от него прибавилось. Как был пустозвон, так им и остался.

Денек-другой погостил Андрей у отца-матушки, побродил по знакомым лесам да полям, и решил: что время терять? Отрада-то до сих пор не замужем. Авось на этот раз Елисей смилостивится.

Оделся Андрей в чистое платье, бороду причесал, да вдруг призадумался. Уж сколько дней да месяцев он не умывался. Поди лицо все черное. Елисей его даже на порог не пустит, а о сватовстве и речь не зайдет. Опустил голову молодец, а после махнул рукой: была-не была. Что ж ему век целый нечисти всякой бояться?

Пошел он к колодцу, зачерпнул воды, умылся, посмотрел на себя: глаза синие, васильковые, лицо белое, пригожее. Заулыбался Андрей, любуясь своим отражением.

Но не успел он дойти до Елисеевого двора, как из-за камня выпрыгнуло Лихо Одноглазое и давай вокруг него скакать да злобно шептать:

— Вон ты где окаянный спрятался! Тебя Водяной, царь речной уже обыскался. Целый год покоя не дает.

— Что ему от меня понадобилось?

— Ты утопленникам сказки рассказывал?

— Рассказывал! — согласился Андрей.

— Про великана Святогора?

— И про него тоже.

— А утопленники возьми да и расскажи дочери Водяного про русских богатырей. Теперь от нее спасу нет: хочу, говорит, чтоб Святогор моим мужем был. Никого не слушает, только ногой топает: хочу, и все тут.

— А я тут причем? — удивился Андрей.

— Как причем? — обозлилось Лихо. — А кто сказки рассказывал? Кто смуту сеял? Теперь веди богатыря, а то худо будет.

— А я худа не боюсь!

Андрей-ложечник скрутил смачную фигу и сунул прямо под нос Одноглазому. Нечисть лесная ничуть не смутилась, даже обрадовалась, плюнула молодцу под ноги и зашлась хохотом.

— Ты думаешь, что Водяной на тебя управу не найдет? — смеясь, спросило Лихо, — Так он Кикимору Болотную изведет за то, что тебя без его ведома отпустила. И останутся ее детки без присмотра — по лесу гулять, прохожих пугать, всякому темному делу учиться.

Тяжело вздохнул Андрей, поднял глаза к небу ясному, солнцу красному, словно спрашивая, как ему поступить? Прогнать Лихо? Так Кикимору жалко. Он от нее худа не видал. Но с иного боку — как он приведет богатыря к водяной царевне?

— А за это не переживай! — хмыкнула нечисть лесная, будто видела, что у него в голове творится, — Мы у лесной Марьюшки песню украдем. Голос у нее волшебный — каждый, кто услышит, что теленок послушный за нами пойдет.

Нечего делать — пришлось Андрею плестись вслед за Лихом Одноглазым обратно в колдовскую чащу, искать Марьюшку, дочь лесника. Долго ли коротко ли бродили они по лесу, как вдруг услышали голос дивной красоты. Застыл молодец на месте, словно вкопанный, заслушался, и все вокруг него притихло: листья на деревьях перестали шуметь, ручьи перестали журчать, а птицы замолкли, пристыженные сказочной красотой.

Тут Лихо Одноглазое шикнуло, пискнуло, ткнуло Андрея в бок когтистой лапой, затем развернуло невесть откуда взявшийся мешок, поймало голос и спрятало.

— Теперь идем богатыря искать!

Так и шли они — впереди молодец, а за ним Лихо с мешком за плечами. Ни на минуту не выпускало оно свою добычу из лап. Ни на миг не закрывало глаз, все смотрело, чтоб Андрей никуда не девался. А куда ему бежать-то? Поди, ноги свободны, так руки связаны.

На третий день нашли они великана Святогора — могучего, словно древняя гора и сильного, будто тысячи славных воинов. Кликнул его Андрей, что есть мочи. Святогор обернулся, а Лихо приоткрыло мешок и выпустило песню.

Словно каменный истукан застыл богатырь. Остановился и стал зачарованно слушать. А Лихо Андрея под локоть пихнуло: веди, мол, Святогора в лес.

Идут они полями широкими, дорожками нехожеными. Святогор, словно малое дитя, за руку Андрееву держится. Закручинился ложечник. Смутно стало у него на душе.

«Пошто богатыря на погибель веду? Что мне потом за жизнь с таким камнем на сердце? Правду люди говорили — не мужик я, а жабий прислужник, неумытый ложечник».

И тут раздался голос Кикиморы Болотной — тихий, словно шорох травы луговой.

«Не печалься, Андрюшенька. Как встанете у озера, зачерпни горсть воды и плесни Святогору в лицо».

Молодец испуганно оглянулся: не слышит ли Одноглазое? Но нечисть лесная была занята тем, что мешок к груди прижимала: голос лесной Марьюшки, почуяв свободу, наружу рвался, успокаиваться не желал.

К вечеру добрались они до колдовского леса, прошли сквозь чащу и очутились на берегу чудесного озера. Андрей вспомнил слова Кикиморы, наклонился к воде, набрал пригоршню и брызнул богатырю в лицо. И начало твориться несусветное: закружилось-завертелось все вокруг, загремело-загрохотало. И стал Святогор еще выше прежнего. Темной тучей закрыла его голова небосвод. Звезды вздрогнули и в страхе попрятались за месяц, что едва не задевал богатырскую шапку.

На шум выбежала из леса нечисть, а из озера сам водяной с дочерью и всем подводным сообществом на берег пожаловали — посмотреть, от чего земля ходуном ходит.

Водяная царевна — красота неописуемая. Морда зеленая, вся в изюминках бородавок и пупырышках. Перебросив фальшивую косу из водорослей через плечо, заверещала противным голосом:

— Да что ж такое творится? Кто привел сюда это чудо исполинское?

Андрей-ложечник чинно поклонился в пояс и ответил, пряча в усах улыбку:

— Это жених твой, богатырь Святогор.

— Чего? — выпучила рыбьи глаза царевна, — Да меня бобры засмеют!

— Ты никак очумел, ложечник? — крикнул Водяной, — Убирай своего женишка подобру-поздорову, пока мне всех лягушек не распугал.

— И чтоб духу его больше не было! — пискнула царевна.

Андрей поклонился еще раз на прощание, подмигнул Кикиморе, что затаилась в камнях, и вместе со Святогором отправился восвояси.

Однако радость его длилась недолго. Не успел Андрей занести ногу над родным порогом, как из-под крыльца опять вынырнуло Лихо Одноглазое и грустно посмотрело на него единственным глазом.

— Ну что снова стряслось? — раздраженно спросил ложечник.

— И откуда ты взялся на мою окаянную голову, горе-сказочник? — пробурчало Лихо. Видно, замаялась нечисть лесная за добрым молодцем бегать. Только ж Водяному перечить никто не смел.

— Подавай царевне Финиста-ясного Сокола, — прошипела нечисть и плюнула на пол.

— Так где ж я его найду?

Лихо зыркнуло на него — аж мурашки по спине побежали — но ничего не сказало. Развернулось, перекинуло мешок на другое плечо и потопало по дорожке, поднимая босыми ступнями пыль. Андрей нехотя поплелся следом.

Искали они Финиста-Сокола днями и ночами, глаз не смыкая. Долго искали — целый месяц прошел, пока не увидали статного молодца — богатыря светлокудрого Финиста. Спряталось Лихо за дубом могучим, открыло мешок с волшебным голосом — вот и еще один богатырь в колдовской плен угодил. Взял его Андрей за руку, да и повел за собой.

А как пришли к озеру, ложечник, как и в прошлый раз, украдкой плеснул Финисту воды в лицо. Сделался богатырь соколом — большим, в человеческий рост. Уселся на ветку и смотрит грозно — того и гляди, в лоб клюнет.

Царевна Водяная, как увидела женишка своего нового, так и закричала на весь лес, что оглашенная:

— Ты кого мне привел, ложечник неумытый?

— Как ты и велела — ясного Сокола, — пожал плечами молодец.

— Дурак! — обиженно сопела царевна, — Не буду я с птицей жить. Ты мне нормального богатыря веди! Обыкновенного. Невысокого. И без перьев. Чтоб можно было в лесу показаться и всякое комарье надо мной не потешалось! Илью Муромца хочу!

— Да что ж я тебе — сватом записался? — рассердился Андрей.

— Папа! — визгнула царевна и затопала по воде, поднимая тучи брызг.

Водяной высунул свою уродливую голову из воды и брякнул зло:

— Со свету сживу! И тебя, и Кикимору, да и Лихо впридачу.

— А меня-то за что? — возмутилась притихшая было нечисть.

— Да сгуби ты эту пакость, мне не жалко, — покосился на Лихо Андрей, — А Кикимору не тронь. Кто вместо нее утопленников смотреть будет?

— А мне какое дело? — усмехнулась голова и нырнула обратно в озеро.

Андрей с Лихом дружно переглянулись и тяжко вздохнули. Что ни день, так новая беда. И снова отправились они в путь-дорогу искать богатыря русского Илью Муромца. В третий раз искали дольше — целый год по белу свету скитались, всю Русь пешком обошли, пока не встретили древнюю старушку с клюкой. Она-то им и рассказала, где Муромец живет.

Пришли Андрей с нечистью лесной к богатырской избе, постучали в окошко. Никто не ответил. Тогда Лихо Одноглазое щелкнуло пальцами: налетел ветер и сорвал дверь в избу с петель. Вошли они и увидели: лежит на печи Илья Муромец, дремлет. Кольчуга да меч в углу стоят, плесенью покрылись. А сам Илья — глубокий старик. Голова с бородой — что белый снег. Руки ссохшиеся, трясутся, спина согнута, грудь впалая, а от старости богатырь ничего не слышит, да и видит плохо.

— Хорош женишок, а? — усмехнулся Андрей, — Может, оставим дедушку? Что толку его за тридевять земель тащить. Не дай Бог по дороге помрет еще.

— Нет уж, сказали Илью — приведем Илью. А то еще лет триста по Руси мотаться будем — богатырей собирать. Ты сколько сказок рассказывал?

— Да не помню уже, — почесал в затылке Андрей, — Кажись, немало.

— То-то же.

На сей раз мешок раскрывать не стали. Взвалил Андрей богатыря на плечи, что ребенка малого, и пошли они обратной дорогой.

Как увидела царевна, какого «женишка» принес ей ложечник, затряслась от злости, упала на землю и стала кататься, причитая:

— Да вы что — издеваетесь надо мной? Этот старый хрыч — мне в женихи?! А ну подите все вон — с вашими богатырями. Чтоб больше ни одного в этом лесу не видела!

— Плохие у тебя сказки, ложечник, — пожурил его Водяной, — Правды в них нет. Все выдумки да людская молва. Эх, придется свадьбу с Жабом Заморским играть.

Развеселился Андрей-ложечник от речи Водяного, но спрятал улыбку в усах. Только спросил: может, еще какую-нибудь сказку рассказать или на свадебке на ложках сыграть? Водяной осерчал — стукнул его плавником по голове, отвесил пинка под зад и прогнал из леса.

Тут вроде бы и сказке конец, да только не таков был Андрей, чтоб дела наполовину делать. Отнес он Илью Муромца обратно, в богатырскую избу, положил на печь да тулупом укрыл — чтоб старые косточки не мерзли.

А на обратном пути заглянул в колдовской лес, будто в родной — Кикиморе Болотной в ножки поклониться да спасибо сказать за то, что помогала ему и словом, и делом. Нашел он чудище болотное в слезах, на поляне среди маков рыдающее.

— Что приключилось, Кикимора? Отчего кручинишься, слезы льешь?

— Да как тут не плакать, если Марьюшка лесная в колодец упала. Вот-вот помрет. Кто тогда в лесу петь будет?

Ни слова ни сказал Андрей. Сорвался с места, будто крылатая птица, и полетел к сторожке — Марьюшку выручать. Едва успел. Девичья голова уже водой покрылась, губы синие, тело ватное. Вытащил молодец красавицу на свет божий, к себе прижал. Марьюшка открыла глаза, посмотрела на него с благодарностью и молвила устами сахарными.

— Спас ты меня, ложечник неумытый. Стало быть, замуж за тебя идти придется. Видать, судьба у меня такая.

Опечалился Андрей от слов таких обидных, но виду не подал. Отодвинул от себя Марьюшку, отпустил ее белы рученьки и сказал:

— Хороша ты, Маша, да не наша. Тебе богатыря дождаться надобно. А у меня уже невеста есть.

— Какая невеста! — рассмеялась лесная красавица, — Отрадушка твоя уже давно замуж вышла. Так что придется тебе меня брать. Не упрямься, а то еще передумаю.

— Не серчай, Марьюшка, — ответил Андрей и низко поклонился девице, — Не пара я тебе.

— Так уж и не пара, ложечник.

— Голос у тебя волшебный, Марьюшка, а у меня обычный. Глазищи у тебя, что малахиты зеленые, а у меня васильковые. А самое главное, девица, душа у тебя заколдованная. А моей, русской, волюшка мила пуще чудес всяких.

Сказал это Андрей, да и пошел прочь из лесу. Только не домой отправился, а стал бродить по белому свету, сказки рассказывать, деток малых тешить да ложки деревянные мастерить.

А ложки-то не простые, а волшебные. Один раз ударишь — песня складывается, другой — сказка рассказывается, а третий — дитя расшумевшееся затихает и спать укладывается.

И прозвали Андрея с тех пор не ложечником, а сказочником-кудесником.

Так и ходит он — людям добро несет да радость, счастье свое ищет, а в колдовском лесу больше не показывается. Прослышал он от старцев, что ходит за ним по пятам Лихо Одноглазое по поручению Водяного. Люб как зять стал сказочник-кудесник речному владыке. Да только вовек не сыщет его Лихо Одноглазое: чай не сладко опять на побегушках у болотной знати маяться. Вот и ходит следом, сказки слушает да на ложках потихоньку в кустах играет.

Оглавление

Приключения Снегурочки по вызову

Вышел на бумаге

«Дыши глубже» — приказала я себе, нервно поглаживая ледяной атлас накидки. Положение чуть хуже «фигово», но деваться особо некуда.

«29 лет, не замужем», как мантру повторяла про себя мамин диагноз. Стыдно, унизительно, да куда там — «красивая девка, но мозги с языком в коробочку бы, да под замок», любил повторять отец. Иначе всю жизнь одна, а так не хотелось бы.

— Добрый вечер! — обрадовался хозяин, распахивая дверь настежь.

— С наступающим, — улыбку я старательно тренировала перед зеркалом, чтоб совсем по-голливудски, — Снегурочку вызывали?

Взгляд хозяина, высокого худощавого самца с гравировкой «самовлюбленный придурок» на лбу, плавно спикировал вниз: от ярких блестящих губ, захватывая декольте на грани приличия, к бессовестно мерзнущим в капроновых чулках коленкам. Судя по всему, увиденное ему понравилось. Мне же не очень. Но образ причитающей над моим девичеством мамы толкал в спину незримым копьем.

— Володя, кто там?

О-па! Блондинистая особа слегка за 20 в шикарном кружевном прикиде никак не вписывалась в наши планы. Я закусила губу, чтобы не взорваться от то ли от досады, то ли от радости.

— Подарок! — неожиданно воскликнул Володя и сгреб меня в охапку. Прикосновение его рук, слабых и костлявых, было неприятным. Один-ноль в пользу того, что затея была не очень.

— Ну что, девочки, едем?

— Куда?

Попытка сопротивления: вояж в неизвестном направлении с малознакомыми лицами — это верх идиотизма. Бежать! Полицию! Караул!

«Мозги в коробочку» — сухой листвой прошелестел голос матери. Еще с полночи ее нотаций под Новый год…

— Едем, — премило улыбнулась я.

— Умница! — Володя украдкой хлопнул меня по заднице. Интересно, он в курсе, что шпилька каблука способна раздробить кость? Наверное, он об этом не думал. А я представила. Лицо расцвело неподдельной улыбкой.

Такси, поджидавшее у подъезда, умчало нас далеко от огней многоэтажек. Всю дорогу я считала, хватит ли у меня денег на обратный путь, если придется бежать, и прикидывала, как бы незаметно стрельнуть у таксиста визитку. Однако когда машина остановилась у небольшого двухэтажного коттеджа, утонувшего в бусах гирлянд, челюсть моя отвисла от восхищения, и я забыла обо всем.

— Еще больше, чем в прошлом году, — хихикнул Володя.

Блондинка высокомерно подернула плечами, демонстрируя скуку, а я соображала, сколько моих зарплат горит в этом новогоднем оркестре детского энтузиазма, и становилось грустно.

Спустя полминуты мыслей в голове не осталось: они растворились в потоке разнообразных звуков — голоса людей, лай собак, шум взрывающихся петард. Я перекатывалась из рук в руки, чувствуя себя бутылкой шампанского, из которой каждый норовил отхлебнуть.

Женщины в вечерних платьях смотрели со злостью, мужики — с ехидным огоньком в глазах, и до меня вдруг начало доходить, в каком положении оказалась я — с накладными ресницами, в костюме снегурочки, приехавшей по вызову. Краска прилила к лицу, ноги подкосились…

— Стоять! — рука, обхватившая меня за талию, была сильной и волосатой, как у медведя. Сам «медведь» оказался невысоким крепышом с малопривлекательным широким лицом, усыпанным веснушками, как домашний пирог крошкой. Глаза буравили меня насквозь.

— Степ, тебе подарок, — донеслось откуда-то из толпы.

Вот так. «Медведь», выходит, хозяин дома, обладатель пылающих бус, длиною в мой пятилетний заработок. «Лет 35–40. Характер неуживчивый, противный. Не женат».

Между тем, рука его, горячая и наглая, не желала меня отпускать, и я наступила ему на ногу.

— Извините, — выдавила я из себя, пряча смешок.

Он неожиданно подмигнул, щелкнул меня по носу и куда-то исчез. И слава Богу! Куда бы исчезнуть мне? Такси уехало. Не мерзнуть же, в самом деле, на дворе в новогоднюю ночь! Идейка забраться куда-нибудь в укромный уголок, а утром потихоньку удрать, согревала душу.

Я быстро смешалась с толпой, кочевавшей в дом, напоминавший аквариум, наполненный рыбами-людьми. Звенели бокалы, лопались воздушные шары, бутерброды с красной и черной икрой то исчезали, то появлялись на блюдах. Незнакомые лица-маски смеялись, а я думала о том, что в дремучем лесу мне было бы не так уж и одиноко…

Неожиданно кто-то звякнул бутылкой о мой пустой бокал. Степан. Тут как тут. Больше не пытался меня обнять. Хитрый и расчетливый тип. От таких не то, что на другой конец улицы, а в канализационный люк под мостовой. Хотя и там достанет.

— Что серьезная такая? — спросил герой не моего романа, — Не нравится?

— Нравится, — соврала я, окидывая взглядом комнату, — Очень…

Голова лихорадочно соображала, чему бы отвесить комплимент. Все было вычурно-помпезным, разве что обои не из шелка, как вдруг посреди торжества безвкусицы я увидела ЕЁ.

— Боже, какая! — невольно вырвалось у меня.

Картина, висевшая над импровизированным камином, поражала своей неуместностью, потому как смахивала на настоящий шедевр. Девушка в богатой, но грязной и порванной одежде, со спутанной косой, но благородной осанкой, и с каким-то отчаянием в глазах. Художник был явно влюблен в свою натурщицу, либо переживал солидный творческий всплеск, но чувства, переданные в полотне, прошибали насквозь.

— Знаешь, кто это? — горделиво спросил Степан и, едва не лопаясь от самодовольства, толкнул неожиданно длинную речь.

— Самая настоящая принцесса. Без короны, правда. Но мне крупно повезло: я нашел эту картину позапрошлой зимой во Франции, у одного старьевщика. Он как раз закрывал свою лавку, потому что там было одно барахло. И эта картинка — самое ценное. Старикан даже книжку о ней втулил: пришлось прочитать в самолете.

— И о чем книжка? — зевнула я.

— О, эту принцессу казнили по обвинению в колдовстве. Она прокляла своего отца, отчего тот скончался в муках.

— За что прокляла? — семейные проклятия почему-то всегда вызывают интерес.

— Король велел казнить ее любовника, от которого принцесса ждала ребенка. Он планировал выдать ее замуж за принца из соседнего государства. В итоге, принцесса прокляла отца, Уильяма Славного, а когда тот умер, на трон взошел Вильгельм Кривоокий, его брат-близнец. Он был настолько огорчен смертью брата, что велел казнить свою племянницу, а также всех врачей, которые не смогли спасти Уильяму жизнь А вскоре после этого разразилась война: первым пало соседнее государство, и всю свою оставшуюся жизнь Вильгельм воевал, захватывая земли соседей.

— А за что его звали Кривооким?

— Еще в детстве их отец велел рассечь одному из братьев лицо и оскопить его, чтобы король был один, а другой не пытался строить ему козней.

— Жестоко, — поежилась я, представив, как «любящий» отец собственноручно калечит пухлые детские щечки.

— А то, — ликовал Степан, не замечая выражения моего лица, — Историки писали, что Уильям Славный отравил своего отца, чтобы занять трон, а когда 20 лет спустя его собственный сын попытался свергнуть его, вспорол несчастному брюхо. Да и Вильгельм, которого все считали добряком, на поверку оказался похлеще брата. Ходили слухи, что он частенько брал к себе на ночь молоденьких служанок и оруженосцев, а наутро скармливал их тела собакам. Не мог, бедняга, вот и отрывался помаленьку.

Степан плотоядно улыбался, а меня едва не тошнило. Нет, чтобы девушке красивую историю рассказать — только мерзость всякую.

Я молча цедила выдохшееся шампанское, пока Степан старательно обыскивал взглядом «все мои трещинки», и самое лучшее, что произошло в следующие несколько минут, был бой курантов и одуряющий визг «С Новым годом!».

Хозяин дома умчался запускать салюты, а я легонько прикоснулась бокалом к раме.

— С новым годом, принцесса!

Когда девушка на картине моргнула, я поняла, что пора искать укромный уголок и завалиться спать.

Но, видать, в эту самую ночь задуманное сбывалось у всех, кроме меня. Едва я забрела в тихую комнату, где стоял вполне приличный диван, застланный премиленьким пледом в клеточку, как следом за мною ввалился Степан, благоухающий порохом и перегаром.

— Наконец-то одни! — шумно выдохнул он, расстегивая рубашку. Видок у него был неважный: глаза красные, в уголках губ отвратительно пузырилась слюна.

— Да пошел ты! — я схватила плед и демонстративно улеглась на диван.

— Совсем не нравлюсь?

— Совсем.

— А хочешь, я тебе принцессу подарю? Она мне очень дорога, а тебе — подарю.

Перспектива была заманчивой, но цена в виде конопатой лоснящейся морды, нависшей над моим драгоценным телом, кусалась больно.

— Не хочу, — буркнула я и отвернулась.

— Ну и пошла в ***.

«Кавалер» в порыве благородства вытащил у меня из-под головы подушку и примостился на коврике у дивана, и совсем скоро я услышала воистину медвежий храп.

— Слава Богу, — перекрестилась я, засыпая. Завтра постараюсь забыть этот позор.

* * *

Проснулась я от того, что кто-то больно хлестал меня по щекам.

— Уйди, сволочь.

— Да проснись ты.

Низкий встревоженный голос с хрипотцой был мне незнаком. Я приподнялась на локтях, с недоумением глядя на серые стены, высоченный потолок. Как мы очутились в погребе?

Степан сидел рядом, прямой, как струна, и бледный, как полотно. От былой спеси и самодовольства не осталось и следа.

— Ты помнишь, как мы?

— Ничего такого не было, — вспыхнула я, а сердце екнуло: а вдруг!

— Да я о серьезных вещах говорю, — рявкнул Степан, вскакивая на ноги. В помещении было прохладно, и он в расстегнутой рубахе и тонких джинсах, без носков покрылся пупырышками. Я же бессовестно куталась в теплый плед.

— Где это мы? — лениво спросила я, отказываясь просыпаться.

— Ты меня спрашиваешь?

— Добрые духи! Наконец-то услышали меня, — звонкий девичий голосок гулко прокатился в стенах нашего пристанища, и тут меня едва не хватил удар: откуда-то из темноты к нам приближалось видение в платье до пят и горящей свечой в руке.

Я неосознанно поползла к Степану и обхватила его колени. Он положил свою мясистую руку на мою голову и почти нежно потрепал по волосам.

— Не бойся, это всего лишь…

Он так и не сумел закончить фразу. Я тоже впала в ступор, узнав в таинственной незнакомке принцессу с картины. То же лицо, то же платье, только чистое и опрятное. Та же вселенская грусть в глазах.

— Ты что-то курил? — шепотом спросила я Степана, глядя на него снизу вверх. Тот сжал губы и покачал головой. Может, забыл?

Между тем принцесса приблизилась к ним на расстояние вытянутой руки и казалась такой реальной, что прошибал пот. Я видела, как раздуваются ее ноздри, как пульсирует крошечная жилка под глазом, как вздымается маленькая девичья грудь.

Видение поставило свечу на небольшой деревянный столик и опустилось рядом с нами на колени.

— Меня зовут Изабелла, — печально улыбнулась она, — Вы даже представить себе не можете, как я рада вас видеть. Я столько ночей молилась о том, чтобы Господь послал мне помощь. Он услышал меня.

— Я что-то ничего не пойму, — прошептал Степан.

— Заткнись, — посоветовала я и протянула Изабелле руки. Они почему-то прошли сквозь нее, как тень.

— Вы призраки, — почти радостно воскликнула принцесса, — Вы можете ходить сквозь стены. И вы должны помочь мне.

— Как? — удивилась я. Положение призрака, даже во сне, казалось мне малоприятным. А помогать девушке с картины… Как? Чем?

— Меня обвиняют в колдовстве, — заплакала Изабелла, — А я даже ни одного заклинания не знаю. И отца за всю свою жизнь я почти не видела, вечно весь в королевских делах, мне незачем его проклинать!

— Разве он не казнил твоего любовника?

— Какого? — Изабелла совершенно правдоподобно схватилась за голову, — Я чиста перед Господом и перед будущим мужем. И принц Себастьян мне очень мил. Следующим летом у нас должна быть свадьба.

— И никакого ухажера из местных дворян?

Девушка удивленно хлопала ресницами, а я умилялась: ну дитя дитем. Какие любовники — ей едва 14. И такой искренний наивный взгляд.

— Как нам тебе помочь? — подал голос Степан. Надо же! Рыцарь предлагал перчатку помощи. Жаль, у меня не было с собой видеокамеры.

— Узнайте правду! Вы ведь духи, вам все подвластно — запертые звери, тайные разговоры. Я должна узнать правду и сообщить ее дяде. Он такой добрый. Просто сильно расстроился из-за смерти отца.

Ничего себе, «добрый», подумала я. Знала бы ты, деточка, историю…

— Идем, — рука «рыцаря» потянула меня за локоть, — Поможем девушке.

— Спасибо, добрые духи!

* * *

Я уходила, увлекаемая Степаном неизвестно куда, а перед глазами стояло красивое доверчивое лицо с глазенками, припухшими от слез. Я и сама готова была разрыдаться.

В порыве сентиментальности я и не заметила, как Степан протащил меня сквозь стену: он и сам обалдел. В коридоре, выстланном каменными плитами, он меня отпустил и неожиданно больно ущипнул.

— Придурок, — я с удовольствием съездила ему по физиономии.

— Больно, — прошептал он, глядя на меня круглыми, как у филина глазами, — Во сне не бывает больно.

— А если снится, что больно? — предположила я.

— Не знаю, — признался Степан, — Никогда так не попадал. В глухое Средневековье, в компании шлюхи.

— Урод, — я со злостью пнула его в плечо. Степан едва шелохнулся: то ли я ослабла, то ли в самом деле крепыш. Но мне было все равно: разгневанная и оскорбленная до глубины души, я больше не хотела видеть этого рябого козла.

— Куда? — крикнул он мне вслед. Я чувствовала у себя за спиной его ненавистное сопение, — И чего ты такая обидчивая?

— Не мешай, — огрызнулась я, — Уж если мы оказались в этом дурацком сне, то позволь мне насладиться.

— В чем удовольствие-то?

— Когда я еще смогу бродить сквозь стены?

— А мне что делать?

— Можешь сидеть здесь и ждать, пока проснешься. А еще лучше — исчезни.

Я молча зашагала вперед, Степан едва слышно пошаркивал сзади. Наверное, нелегко босыми ступнями по каменному полу. Да и мне в капроновых чулках тоже несладко.

Странно все: проходим сквозь стены, предметы, тела, а боль и холод чувствуем. А еще тепло: я то и дело спотыкалась о шероховатые глыбы в полу, Степан меня подхватывал и даже предлагал понести на руках. И он был по-человечески теплым…

— Долго нам еще идти? — проворчал он.

— Извини, забыла купить путеводитель, — съязвила я.

— Ты жаба, — вздохнул Степан, — Хоть бы одного ласкового слова дождаться.

Я промолчала, раздираемая неожиданным приливом чувств, сродни совести. Только это была не совесть, а глупость, которую я постаралась поскорее выбросить из головы. У нас здесь другая миссия: искать иголку в стоге сена. И сено неожиданно нашлось.

— Живые люди! — воскликнул Степан, — Гляди какие латы! Мечи! Такие даже в Японии не купишь.

Мы набрели на четырех стражников, охраняющих массивную деревянную дверь, богато украшенную каким-то блестящим металлом. Может, и золотом: я не большой эксперт, а проб в Средневековье не ставили.

Стражники выглядели достаточно солидно, но лица их почему-то были бледны. Чуть поодаль стояло деревянное ведро. Я осторожно приблизилась и заглянула в него. Содержимое было странным, напоминало блевотину, и тяга к исследованию ведра быстро иссякла.

— Как думаешь, кто здесь? — шепотом спросила я, вернувшись к Степану.

— Пойдем, узнаем.

Мы взялись за руки и шагнули сквозь стену в комнату, оказавшуюся спальней короля. Или, вернее сказать, усыпальницей.

Тело умершего одетого в доспехи, шлем с забралом, лежало на огромной кровати. Рядом на полу корчилось еще одно, полуживое тело, одетое в мешковину и маску с длинным птичьим клювом. Эскулап.

— Что это с ним? — боязливо спросил Степан, пятясь назад.

— Не знаю. Наверное, скорбь. Ведь не сегодня-завтра его казнят.

— А вдруг он заразен?

— Во сне нельзя заразиться.

Доводы показались Степану убедительными, и он бодро закружил вокруг тела короля, с интересом рассматривая доспехи.

— Слушай, а если я открою забрало? Посмотреть на живого короля?

— Мертвого короля.

— Одна хрень: настоящий труп короля, а не картинка в учебнике.

— Раздень его, и дядька как дядька, — хмыкнула я, — Только вот странно, что они его так, во всей экипировке, с опущенным забралом. Поднял?

— Куда там! — буркнул Степан, — Я ж как лазер — насквозь.

Тело на полу внезапно пошевелилось, поднялось на колени и поползло куда-то в угол. Оттуда мне послышались довольно странные звуки. Эскулап то ли испражнялся, то ли его рвало, а может, и то, и другое.

— Пошли отсюда, — поморщился Степан.

— Погоди, нужно внимательно осмотреть тело и выяснить, как произошло убийство.

— Ты патологоанатом?

— Нет.

— И я нет. Что мы узнаем?

— Ну, если пена у рта, особенно кровавая, ясно, что короля отравили.

— Или у него туберкулез, — заметил Степан.

— А вдруг его зарезали?

— Это бы заметили эскулапы.

— Может, это была крошечная рана.

— Типа шила в сердце, в Средневековье. Может, пуля в лоб?

— Помолчал бы!

— Дурочка, — ласково улыбнулся Степан, а я, фыркнув, отвернулась. Тоже мне, умник нашелся. Хотя он прав. Мы не можем исследовать тело убитого. Изабелла не может нам помочь, так как находится под арестом. Остальные нас не видят.

Как же заставить кого-нибудь раздеть короля? Может, перед погребением его будут омывать, как у нас, православных? Хотя нет — мертвец уже при полном параде, и, наверное, не первый день. Вон, того несчастного рвет. И охрану перед дверью рвет. Это мы со Степаном не слышим запаха, а тело, небось, уже и разлагаться начало!

Я бегло оглядела комнату: окна заперты, огонь в камине пылает вовсю. Не самое лучшее место для трупа. Что ж так средневековая знать плошает? Так издеваться над телом самого короля! Впрочем, уже не короля. Король умер — да здравствует король!

— Пойдем, — позвала я Степана, — Идем искать второго короля.

— Зачем?

— Зададим ему пару вопросов.

— Как?

— Глазами, — пояснила я, и Степан молча закрыл рот, проглотив следующую порцию дурацких вопросов.

Долго искать не пришлось: всего лишь три этажа. Все это время я соображала задним умом, пиная себя за то, что не додумалась расспросить Изабеллу о замке, его обитателях и приблизительном расположении всех интересующих нас объектов. В итоге мы пересекли массу комнат, переслушали с полсотни мелодий пьяного храпа, в поисках короля, чью внешность даже приблизительно не могли описать, разве что наличием шрама, рассекающего глаз. Ну, еще тем, что мы могли бы опознать, если бы застали его неглиже.

Наконец, мы нашли комнату, богатое убранство которой показалось нам достойным внимания. Несмотря на позднее время, в комнате горели свечи, а за столиком у камина скрипел пером пожилой мужчина со странной стрижкой-шапочкой. Должно быть, монах.

Второго мужчину мы заметили чуть позднее. Он стоял у окна, вдыхая бодрящий морозный воздух. Он был одет в какой-то балахон из богато расшитой ткани. Лицо его скрывал капюшон. Фигура массивная, я бы сказала, грозная. Спина прямая — видно, никогда не гнул. Король… голову на отсечение даю — король.

Мужчина долго стоял, не произнося ни звука, а я глазела на него, живого короля, испытывая нечто вроде благоговения. Степан то и дело тянул меня куда-то — сперва за руку, а после и за волосы. Я пискнула и царапнула его за ладонь.

— А посему, — неожиданно произнес король, — Повелеваю церемонию коронации провести после погребения тела моего любимого брата. И казни всех виновных в его скоропостижной кончине, а именно, племянницы моей, отцеубийцы-Изабеллы.

Я заметила, как дрогнуло перо в руке монаха. Дрогнуло и продолжило порхать по бумаге, выплясывая смертоносные па. Я едва не заплакала, представив, как бедную невинную девчушечку ведут на плаху или на костер, и мне захотелось сбросить этого безжалостного короля с третьего этажа. Эх, маловато. Это не наши шестнадцатиэтажки…

— А пока брат короля будет продолжать оплакивать его смерть, — король слегка запнулся, потер рукою лицо, затем посмотрел на свою ладонь и хмыкнул, — Кровавыми слезами братской скорби.

Король едва заметно вытер руку о балахон и продолжил свой монолог о преступлении и наказании, а я же подкралась поближе и заглянула ему под капюшон.

Батюшки! Вот это было лицо! Сильное, волевое, даже немного красивое, если бы не багряного цвета шрам. Оба глаза были целыми, только левую бровь и щеку пересекали уродливые борозды. А нос почему-то был в крови и еще в какой-то слизи. Наверное, король был болен. Вот почему такая задержка с коронацией! Государству нужен здоровый король.

— Слушай, как там тебя, — позвал меня Степан.

— Катя, — осклабилась я. Тоже мне, кавалер нашелся. Мог бы еще и завтра имя спросить. Когда я на такси уеду.

— Катюш, давай уйдем отсюда. Что тут еще ловить.

— Как что, а убийцу?

— Ну как мы его найдем? Ты же видишь, этот маразматик планы строит, как будет царствовать. Ему эта Изабелла до феньки.

— Почему? Если найдем доказательства, что она невиновна, король заключит союз с монархом по соседству. И не будет войны, будут два процветающих королевства. А король будет в гости ездить, внучатых племянников нянчить.

Степан неожиданно рассмеялся.

— Ничего ты не смыслишь в политике, девочка ты моя. Это нам, простым смертным мир да покой подавай. А королю не зевай, иначе нож в спину воткнут. И войны нужны, чтобы разорять и богатеть.

— Это как раз понятно. Только Изабелла говорила, что дядя ее очень добрый человек. С детства обезличенный, лишенный власти, кастрат… Люди так внезапно не меняются.

— Изабелла твоя еще ребенок, — хмыкнул Степан, — Мы для нее добрые духи, феи из сказки. А на самом деле…

— Я поняла! Я все поняла, Степка! — от волнения я готова была повиснуть у него на шее и задушить в объятиях. Все-таки мозги у меня варят. И не буду я прятать их в свою коробочку, ведь Степка и сам не дурак.

— Что ты поняла?

— Идем, будем искать, как Изабеллу из замка вывести. Тут должно быть масса потайных ходов-выходов. Этим мы сможем ей помочь. А больше ничем. Ловушка это, Степа. Я все поняла: это король сам все затеял.

— Долго ли догадаться, — широко улыбнулся Степан.

— Нет, ты неверно мыслишь. Казнь эскулапов — вот в чем загвоздка. Вот он, ключик, к решению загадки. Того несчастного, в латах, действительно убили. Или отравили. А может, сам умер. Не суть важно. Главное, эскулапы могли сказать правду: умер не сам король, а его брат!

— Какой брат? — удивился Степан, — У него ж вроде один брат был. Близнец.

— Верно. Вильгельм. Я сначала думала, что такое пренебрежение к телу короля — это причуда времени. Но потом поняла: это сделано специально. Закрытые окна, пылающий камин в комнате с трупом. Чтобы тело разложилось, и никто понять ничего не смог, если возникнут подозрения.

— Так ведь проще зарыть или сжечь, — скептически возразил Степан.

— Ну да. Только после этого корону нужно принимать, а как ее принимать, если все увидят, что шрам-то свежий! У короля сукровица на лице. Значит, рану недавно себе нанес.

— Но зачем? Зачем королю убивать самого себя, а затем казнить родную дочь!

— А помнишь, ты мне рассказывал, как король своего отца свергнул, потом сына убил. Что ему дочь? Досадная помеха. Выйдет замуж за принца, а тот ему нож в спину и захватит корону. Тут как раз союз наметился.

Я так поняла из истории, что Уильяму наследники вообще не нужны. Он из тех, что «после нас хоть потоп». Он поэтому и Вильгельмом стал, чтобы оправданно наследников не иметь, не ждать покуда преемник его свергнет, а самому властвовать и завоевывать.

— Жуткая семейка, — поежился Степан, растерянно глядя куда-то перед собой, — Что делать будем с девчонкой? Расскажем?

— Обязательно. Пусть знает, откуда беды ждать.

— А не жалко: детская психика и все такое.

— Ну, не знаю, — засомневалась я. В чем-то он был прав. Яблоко от яблони — только дай повод к сдвигу.

— А я знаю, — раздался голосок Изабеллы прямо у меня за спиной. Я обернулась, но никого не было. Голос шел отовсюду, прямо из стен, потолка, каменного пола. Он звенел и перекатывался заливистым колокольчиком. — Я знаю, где за стенами есть выход. И теперь я знаю правду. Спасибо вам…

* * *

Я проснулась от того, что солнце резвилось в моих накладных ресницах, а рука бессовестно ныла, затекшая в неудобной позе. На груди лежало что-то тяжелое. Степанова голова. Матерь божья, да на мне совсем ничего. И на нем тоже! Домой, пора домой. Господи, как стыдно. Позвонить что ли маме: пусть готовит ванну, я еду топиться.

Нет, ну это ж надо, такой сон! Он не иначе что-то подсыпал в шампанское. Вот мразь! Видеть его не могу.

Я закружилась по комнате, выискивая хоть какие-то шмотки, и нашла симпатичную ночнушку. Моего размера. И это предугадал, гад.

Ладно, побегу дальше искать свою дурацкую голубую накидку и сапоги. И еще помаду — распишу эту чертову картину так, что вовек не отмоет.

Я выскочила в гостиную и на секунду обомлела: было странно тихо и чисто, будто корова языком слизала вчерашнюю толпу и тонны новогодней мишуры. Я прошлась по комнатам, но не нашла ни одной дрыхнущей под елочкой особи, даже пробки от шампанского.

— Кать, ты куда подорвалась в такую рань? — Степан весь заспанный и помятый в одних трусах беззастенчиво потягивался у меня за спиной.

— Спасибо, что помнишь, как меня зовут, — прошипела я, — Сволочь!

— Чего? — на его лице отразилось такое искреннее недоумение, что захотелось зарядить ему в глаз.

— Знаешь, я вовсе не девочка по вызову. Это все идиотская затея Людмилы Николаевны, мамы Володи Репина, которая спит и видит меня своей невесткой! Это она…

— Господи, Катя, ты с дуба рухнула? Это же было год назад. Тебе вообще нельзя пить.

— Как год? — я растерянно опустилась на колени перед импровизированным камином, — А как же принцесса. Замок. Да что, мне все это приснилось?

Степан растянулся на полу, положив голову мне на колени.

— Нет, золотко. Не приснилось. А наутро мы искали, куда делась картина и мой любимый плед в клеточку, а нашли только раму и чистый холст. Между прочим, 2000 евро в трубу. Жаль, той зимой потерял принцессу, зато этой снегурочку нашел. Неужели ты вообще ничего не помнишь?

— Уже вспоминаю, — где-то среди густых рыжих волос, в которые так привычно зарылась моя рука, утренней звездой блеснуло обручальное кольцо. И я вспомнила…

Оглавление

Один день, один миг

3-е место на конкурсе «Между жизнью и смертью»

Утро в центре исследований перспектив началось с ошеломляющей новости. Профессор Барканцев умер!

— Как умер?! — директор центра вытаращил глаза и схватился рукой за грудь, — Он не мог! Он не смел!

Оказывается, смел. Да еще во сне — смертью, о которой мечтают дряхлые болезненные старики. Только вот Барканцев совсем не планировал умирать. Он был относительно молод — всего пятьдесят четыре года. И его работа обещала небедную, в общем-то, старость. И славу. И почет. Все пошло прахом, а главное — исследования, ухлопавшие порядка трех миллиардов.

— Что делать? — плакал директор центра, представляя, как Председатель спонсорского совета разрывает его на части — естественно, в переносном смысле. А в прямом — это крах и позор! Три миллиарда! Два года исследований и разработок — коту под хвост. И дело вовсе не в незаменимости гения Барканцева, а в его боязни конкуренции и стремлении держать все под личным контролем. Весь архив документов, все результаты и выводы — под семью паролями, которые знал только Барканцев. А память у него была феноменальная. Поэтому ни записей, ни подсказок нигде не держал.

И вот он умер. Нагло и неожиданно. Директор уже прощался с любимым креслом из натуральной кожи и собирал благодарственные грамоты, как вдруг на дисплее высветилось лицо заместителя:

— Артур Денисыч, тут такое дело. Идейка мне в голову пришла.

— Ну? — раздраженно хмыкнул директор.

— Лаборатория исследования жизни после смерти…

— Дармоеды!

— Уже провела с десяток удачных контактов с преставившимися. Вот.

Лицо заместителя, круглое и румяное, в обрамлении светло-каштановых кудрей, светилось от счастья. Директор поморщился и постучал пальцем по лбу.

— Ты чокнулся.

— Я — нет, — улыбнулся заместитель, — и даже связался с тамошним начальством: будем пытать дух Барканцева на том свете.

— Погоди, я сейчас приму капли, — в сердцах воскликнул Артур Денисович, — Когда Председатель узнает…

— Да будет вам, — посерьезнев, тихо сказал заместитель, — Нас и так за своеволие Барканцева вслед за ним отправят.

— Ну, хорошо, — вздохнул директор, — Даю добро.

Лаборатория исследования жизни после смерти стояла на ушах: первый серьезный заказ. Не тренировочный забег, не эксперимент, а самое настоящее поручение. Большинство сотрудников уткнулось носом в свежий, еще пахнущий типографскими чернилами, Кодекс контактеров. Кто-то читал вслух.

— Согласно Закону Земли, каждый, оставивший настоящую жизнь и тело, признается личностью в мире после смерти и имеет все права и обязанности, что и любой гражданин Земли.

— Правильно! — заметил один из сотрудников, — Мертвые — тоже люди.

— А о каких обязанностях идет речь? — ехидно спросил кто-то и глупо хихикнул.

— Ну, например, никто из мертвых не имеет права оскорблять живых. Обязан поддерживать порядок и…

Читавший почесал за ухом и выругался себе под нос.

— Какой идиот писал этот закон?

— А представь себе: встречаешься ты как-то с мертвым…

Ответом на это был дружный хохот, разорвавший монотонное гудение в помещении. Сконфуженный комментатор опустил голову и уткнулся носом в Кодекс, делая вид, будто ничего не произошло.

— Но самое главное, любой — будь он живой или мертвый — обязан помнить, что никаким своим действием или бездействием он не имеет права причинять вред окружающим или тормозить развитие событий, происходящих во благо человечеству!

Громкая реплика перекрыла смех и заставила сотрудников лаборатории рассыпаться по своим местам, потому как принадлежала она начальнику лаборатории — Кузьмину Петру Григорьевичу — идейному руководителю проекта.

— Предстоящее путешествие исходит из этого принципа, — добавил он, спустив на кончик носа старомодные очки, и едва заметно улыбнулся, — Готовимся, ребята! Дело очень ответственное.

Настроив сотрудников лаборатории на нужный лад, Кузьмин прошел в свой кабинет, уселся в кресло — жесткое и непривычное, потому как сидел он на нем редко, все ж предпочитая лабораторию — и, сложив ладони домиком под подбородком, глубоко задумался.

Рядом на столе лежал все тот же Кодекс, над созданием которого он и сам потрудился немало. И все в нем вроде бы и правильно, и буковка каждая продумана: открывай да действуй. По правилам. По написанному. А все ж Кузьмин думал.

Минуты бежали, старинные часы на подоконнике — подарок сына — размеренно тикали. Наконец, Кузьмин нажал кнопку коммутатора и наклонился к микрофону:

— Кузьмина ко мне.

Коммутатор просипел в ответ утвердительное бормотание секретаря и отключился.

Петр Кузьмин стал ждать.

Спустя минуты три дверь едва слышно скрипнула, пропуская в кабинет рослого черноволосого молодого человека. Кузьмин слегка откинулся на спинку кресла и, сняв очки, промокнул платком заслезившиеся вдруг глаза.

— Здорово, бать. Что там у нас?

— Дело у нас, — ответил Кузьмин и негромко прокашлялся. В горле прочно застрял ком густой горькой массы, мешавший говорить, — Первое путешествие на тот свет.

— Знаю, — махнул рукой сын, — Уже все слышали. Не волнуйся — все сделаем, как положено.

— Ты Кодекс знаешь? — оборвал его Кузьмин.

— Кто не знает — тут не работает, — попытался пошутить сын.

— Помнишь, что «контактера, имеющего целью общение с преставившимся, обязательно сопровождает сотрудник лаборатории, не старше сорока пяти лет, не имевший жизненных драм, связанных со смертью близких, и получивший соответствующие инструкции»…

— Помню, — Кузьмин-младший пожал плечами, — Но, зная процедуру, сдается мне, волонтеров найдется немного.

— Они и не нужны, Дима, — Кузьмин внимательно посмотрел на сына, — Отправишься ты.

Дима подался вперед, почти вплотную приблизившись к отцу. Лицо его выражало испуг и одновременно зарделось от восторга.

— Уверен?! Почему я? Нет, я совсем не трушу, просто…

— У меня к тебе особое поручение.

Кузьмин на несколько секунд замолчал, затем собрался с духом и достал из кармана небольшой снимок.

— Пожалуйста, отыщи эту девушку. Ее зовут. Звали. Василиса. Узнай, как она там.

Дима усмехнулся, взял из рук отца фотографию и, мельком взглянув, сунул в нагрудный карман.

— Будет сделано, шеф.

На подготовку путешествия ушло два дня. Все это время сотрудники лаборатории подозрительно поглядывали на Кузьмина-младшего, стойко терпевшего бесконечные тесты и инъекции, мучились от зависти — ну почему Кузьмин, и вздыхали от облегчения — и слава Богу.

Не то, чтобы путешествие было опасным. Нет, физически оно совершенно безвредно. Но вот морально — очень тяжело. Особенно если долго. А нынешняя парочка отправлялась на целый день. Возможно, не на один. Кто его знает, как отразится на них общение с мертвыми? Ведь нелегко общаться с теми, кого больше нет.

Сам Дмитрий Кузьмин, на первый взгляд, совершенно не нервничал и смотрел на бесконечную суету вокруг с загадочной полуулыбкой. Его будущий спутник Артур Топалов — с тщательно вылепленной гримасой восторга. О том, что происходило внутри каждого из них, остальные могли только догадываться.

Когда пришло время отправиться в путь, контактеров заботливо уложили в капсулы жизнеобеспечения и обвешали всяческими приборами и датчиками.

Директор лаборатории, неизменно присутствующий на всех ответственных операциях, глубоко вздохнул и положил руку на рычаг пуска.

— Погодите, — Топалов внезапно подскочил, сорвав с себя десяток датчиков, — Погодите.

Вся лаборатория, включая скептически ухмыляющегося Кузьмина, уставилась на него во все глаза.

Топалов сначала покраснел, затем побледнел и спросил срывающимся от волнения голосом:

— Скажите, есть ли какая-нибудь хоть малейшая вероятность, что я не вернусь?

— Есть, — честно признался директор лаборатории, — Если тебе там понравится.

Топалов нервно хохотнул, но, заметив, что лица у всех абсолютно серьезны, сник и улегся обратно в капсулу.

Сотрудники лаборатории тотчас же подскочили, возвращая на место датчики.

Спустя несколько секунд Топалов услышал, как крышка капсулы медленно закрывается.

— Поехали! — последнее человеческое слово проскользнуло в щель, а после наступила тишина.

Сначала было хорошо. Тело будто окутало саваном, а по спине пробежал легкий, даже приятный озноб. Затем появился свет — много белого слепящего света. Кузьмин чувствовал, будто летит по бесконечному тоннелю в неизвестном направлении. Чудесное ощущение. Дима закрыл глаза, наслаждаясь чувствами, пока возможно. Скоро, очень скоро будет не так хорошо.

Белый свет сменился голубым. Потом — фиолетовым. А затем перед глазами завертелся весь спектр радуги, и все вокруг начало трястись. Бешеная тряска. Будто на гигантском велосипеде по битым кирпичам. Чувства, будто выколачивают душу. И это действительно было так.

Кузьмин знал, что физическая оболочка его сейчас в коме. А душа, сознание только-только засасывает огромная воронка. Вход в нематериальный мир, где все кажется живым и осязаемым, хотя на самом деле давным-давно умерло, стремительно распахнул свою ненасытную пасть.

Кузьмин знал, что нельзя перейти в другой мир налегке. Прошлое мелькало перед глазами обрывками воспоминаний. Причем самых ярких. В его случае — самых болезненных. Вот ему снова четыре. Мать молча затаилась в углу и не смотрит в его сторону. Отец. Присел на корточки и держит его за плечи.

— Понимаешь, сын, не все люди созданы быть родителями. Иногда они принимают поспешные решения, а потом оказываются не готовы. Тебе будет лучше с другими детьми. Они — тоже семья.

Семья. Семья. Вычурно-красивые стены детдома. Жалостливо-занятые улыбки воспитателей. Ехидное злорадство сирот, вовсе не видевших своих настоящих родителей.

Петр Кузьмин — вечно задумчивый. Понимающий абсолютно все, щедрый, но скупой на ласку. Его старшая сестра, невысокая худая стерва, вечно отворачивающая нос.

— Петь, но ты же можешь иметь собственных детей. Зачем?

Бабушка — мама Петра. Смотрела на него с грустью и даже по-своему любила. Она не задавала вопроса «зачем». И Дима ей был благодарен.

Он помнил все. Но лучше было бы забыть.

А здесь — в этом мире, прошлое всколыхнулось, подняв на поверхность илистый осадок, и на душе стало мутно. И зачем отец отправил именно его в путешествие? В лаборатории наберется человек десять, готовых в любую минуту.

Ах да, эта Василиса…

Кто она — Дима почему-то забыл спросить. А отец, как всегда, промолчал.

— Ну что? — Артур Топалов сидел на пушистой зеленой траве, обхватив руками колени, и смотрел куда-то перед собой, — Если это рай, то, пожалуй, я подпишусь в рекламном проспекте.

Кузьмин приподнялся и уткнулся взглядом в голубое небо, полоску сиреневатых гор, россыпи золотистых лютиков, словно накапанные кистью художника. Он знал, что загробный мир выглядит именно так — со слов предшественников. Но видеть его собственными глазами было восхитительно.

— Это тебе не соседний континент. Местные жители не смогут нанести ответный визит. Поэтому Кодекс запрещает разглашать…

— Я пошутил, пошутил, — замахал руками Топалов.

Кузьмин понимающе улыбнулся.

— Где мы будем искать нашего профессора?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Я думал, у вас все схвачено.

— Забыли, знаешь, завести гида, — съязвил Кузьмин, — Будем ходить, спрашивать, куда прибывают новички.

Топалов вскочил на ноги и стал теребить траву носком ноги.

— И долго так?

— Откуда ж мне знать? — ответил Кузьмин, озираясь вокруг.

— Да, дела…

Кузьмин подошел к Топалову вплотную и положил ладонь на плечо.

— Ты ведь понимаешь, мы помогаем, как можем. Риск есть всегда.

Топалов раздраженно дернул плечами и плюнул себе под ноги. Слюна повисла блестящей паутинкой на густой зелени.

— Что-то вы больно нерешительные, молодежь!

Топалов с Кузьминым дружно подпрыгнули на месте от неожиданности и обернулись. И тут же ахнули от изумления. Перед ними стоял профессор Барканцев собственной персоной и курил длинную гавайскую сигару.

— Нерешительные, — повторил профессор. — Траву пачкаете. А еще называетесь цивилизованными людьми.

В глазах его играли смешинки. Он наслаждался произведенным эффектом, стряхивая пепел на землю.

— Профессор! — очнулся Топалов, — Как я рад вас видеть!

— Меня хоть похоронили? — обыденным голосом, в котором, впрочем, слышалось хорошо скрываемое волнение, спросил Барканцев.

— Конечно, — радостно заверил его Топалов, — Все, как полагается.

Кузьмин едва заметно хмыкнул. Топалов спохватился и сконфуженно замолчал.

— Вы, это, извините. Я не нарочно.

— Дурак! — закончил за него Барканцев и рассмеялся, — Что уж там. Я уже начал привыкать. Сперва тяжело было. Вот, добрый человек попался, сигарой угостил. На Земле уж лет пятьдесят не курят. А зря…

— А вы вроде как не удивлены, — заметил Кузьмин.

— Чему удивляться, — пожал плечами Барканцев, — Я, молодой человек, любую ситуацию знаю наперед. Поэтому ждал, когда по мою душу явятся. Вы, если не ошибаюсь, сотрудник лаборатории исследования жизни после смерти?

— Кузьмин Дмитрий.

— Кузьмин, — Барканцев почесал затылок, словно вспоминая что-то важное, — Ваш батюшка, если не ошибаюсь, руководитель лаборатории?

— А вы откуда знаете? — удивился Топалов.

— Я, мой милый, потому и руководитель проекта, что в курсе всего вокруг. Это тебе не у директора шестерить. Тут мозги включать надо.

— Да я! — обиделся Топалов и замолчал.

Барканцев невозмутимо пустил в воздух несколько колечек дыма и долго любовался ими, как произведением искусства. Топалов обиженно сопел. Кузьмин думал о чем-то своем.

— Вы случайно ждали нас именно здесь? — наконец, спросил Топалов.

— Да нет, — ответил Барканцев, — Отсюда все начинается. Если можно так сказать. Сюда приходят новички. Удивленные и раздосадованные. Потом потихоньку приходят в себя и двигают дальше. За три дня, что я тут, столько народу появилось на этой поляне — я отродясь столько не встречал. Хотя, может, и встречал. Память что-то барахлить стала. Но это и не удивительно — после смерти вредно помнить все, что было до нее. Старожилы здесь, как я заметил, счастливы.

— Постойте! — засуетился Топалов, — Вы не можете. Не имеете права. Забывать. Все пароли. Все наши проекты!

— Для кого? — с ледяным спокойствием возразил Барканцев, — Я свое отжил. Имею право спокойно… как это… вести загробный образ жизни.

— И тем не менее вы ждали нас, — тихо заметил Кузьмин. Барканцев осторожно подмигнул ему и повернулся к Топалову, красному от злости и негодования.

— Есть Кодекс! — шипел он, брызгая слюной, — Вы обязаны.

— Может, вызовем полицию? — ехидно предложил Барканцев, а после устало вздохнул, — Вас ведь не наука интересует. Тебя — и директора твоего, индюка надутого. Вам бы деньги уберечь. Два миллиарда восемьсот миллионов.

— Три!

— Это на вашей совести три. А я отвечаю за то, что в мои руки попало.

Топалов примолк. Глаза его, сначала удивленно расширившиеся, полыхнули вдруг недобрым огнем. Он тихонько прокашлялся в ладошку, а затем обратился к Барканцеву обычным спокойным тоном.

— Давайте, Борис Антонович, по-людски все решим. В конце концов, о вас память останется. Проекты доработаем. Люди страдать не будут.

— Эх, — Барканцев кинул сигару в траву и потянулся, как сытый кот, — Я бы вас, тунеядцев…

— Борис Антонович!

— Ладно тебе, Артурчик. Садись, потолкуем.

— Давайте, — обрадовался Топалов, — Я только ручку. Бумагу. Все запишу.

— Вот дюндель, — усмехнулся Барканцев, — Ты что, бумажку с того света собрался вынести.

Топалов растерянно посмотрел на Кузьмина. Тот улыбнулся и покачал головой.

— Как тогда?

— Наизусть учить будешь. Как в школе, — усмехнулся Барканцев и опустился на мягкую траву, — Хорошо здесь.

Топалов послушно опустился рядом, подозрительно косясь на Кузьмина. Тот понял его без труда: еще бы, тайна научного исследования и все такое. Он бодро вскочил на ноги и протянул руку Барканцеву.

— Приятно было познакомиться, профессор. Я оставлю вас. Прогуляюсь.

— Бывай, — кивнул Барканцев, — Только в дебри уж сильно не гуляй. Кто его знает, что за край. Я еще покамест новичок.

— Слушаюсь, — на губах Кузьмина заиграла по-мальчишески задорная улыбка.

— Хороший парень, — мимоходом заметил Барканцев, глядя в удаляющуюся спину Кузьмина, — И отца его встречал как-то. Славный человек.

Топалов скорчил презрительную мину. В глазах заплясали чертики.

— Трудоголик. Даже похлеще вас будет. Говорят, Петр Кузьмин насколько умен, настолько и несчастен. Кроме работы своей все на свете промахал. По молодости любовь у него была большая. Так и ту потерял — пока Луну исследовал, она замуж за другого вышла. С тех пор один. И не покаялся: бросил космос, ударился в потустороннюю жизнь. Чудак!

— А сын?

— Что сын. Детдомовский. Взял, чтоб, значит, не совсем волком слыть.

Барканцев глубоко задумался, теребя в руках пук свежей травы. Потер в ладонях, поднес к носу, вдохнул: хорошо…

— А ты, стало быть, все сплетни лабораторные пособирал?

— А то! Я всегда в курсе, с кем дела веду. Это вам не червей препарировать, — вернул Топалов старый «должок».

Барканцев ничего не ответил. Растянулся на траве и закрыл глаза.

— Эй, Борис Антонович, — позвал его Топалов.

— Что? — спохватился Барканцев, — Ты кто такой?

— Профессор! — в волнении закричал Топалов.

— Что-то память моя уж совсем ослабла. Пожалуй, скажу тебе, что помню. А что забуду — вы уж сами, как-нибудь. А то уж больно шустрые. Посмотрим, как вы без нас — без трудоголиков…

Дмитрий Кузьмин еще долго брел по бескрайнему полю навстречу сиреневатой полоске гор. Только горы почему-то не становились ближе, а, казалось, уплывали все дальше и дальше вперед. Справа от него показалась ореховая роща. Легкий ветерок пошевелил волосы у виска. Пахнуло свежестью — как после дождя. Кузьмин шел и гадал, как ему отыскать Василису. Нужно было, наверное, спросить у Барканцева. Однако профессор с Топаловым остались далеко позади. Возвращаться не хотелось. Времени и так в обрез. Интересно, что скажет отец, если он не найдет эту Василису? Тяжело вздохнет и похлопает его по плечу. Вот и все.

Петр Кузьмин непременно бы ее нашел.

Перед глазами вновь стала фотография: длинные волнистые волосы. Большие зеленые глаза. Немного грустная улыбка. Красивая женщина. Наверное, та самая, о которой водили сплетни лабораторные кумушки. Жаль, что она умерла.

Неожиданно за ореховой рощей показались какие-то дома. Кузьмин резво сорвался с места — время было дорого, а жители могли помочь хотя бы советом.

Он вбежал в небольшую деревушку, утопающую в высоких тополях и акациях. Все домики, как один — белоснежные и ухоженные. Уютно. Как дома.

Кузьмин шел по тропинке, выискивая хотя бы одного человека, заглянул в распахнутую калитку и обомлел. Он находился дома.

Знакомый двор. Знакомое крыльцо. Даже старые качели, которые отец отказывался убрать, несмотря на то, что на них давно уже никто не катался.

Только здесь качели были новыми и украшены белыми цветами.

Дима подошел к качелям и опустился на деревянную скамью. Качели приятно скрипнули.

— Привет.

Ласковый, мягкий голос. Перед Димой словно из-под земли выросла высокая темноволосая женщина. Улыбчивая, но немного грустная.

— Василиса, — сорвалось с губ Кузьмина.

— Ты искал меня, — утвердительно сказала она.

— Но как? — Дима не знал, что сказать от удивления.

— Здесь каждый находит то, что ищет. Или тех, кого ищет, — Василиса сорвала с качелей цветок и сунула ему в нагрудный карман, — Идем пить чай.

Знакомый стол. Даже скатерть в клеточку с подсолнухами, которая валялась на чердаке. И чайный сервиз, половину из которого Димка в детстве разбил. Сладкий, чуть терпковатый аромат мятного чая.

Дима пил чай и слушал Василису, не сводя с нее глаз. Она была не просто красивой. Теперь она казалась ему родной.

— Теперь расскажи, почему ты меня искал, — попросила Василиса.

— Моя фамилия Кузьмин, — начал Дима и почувствовал, как в горле застрял комок. Он и забыл — представить себе не мог — но забыл, что эта женщина давно умерла.

— Знакомая фамилия, — задумчиво улыбнулась Василиса, — Знаешь, здесь многое забывается. Я вот пытаюсь вспомнить…

— Я — приемный сын Петра Кузьмина.

— Петр? — Василиса посмотрела куда-то сквозь него, — Я любила когда-то человека по имени Петр. Иногда мне снится, что у меня должен родиться сын, и я собираюсь назвать его Петром. Только вот больше я ничего не помню…

Вот оно что! Дима неторопливо осмотрел Василису — всю целиком, начиная от кудрявой макушки и до полы цветастой юбки, пытаясь найти знакомые черты. Василиса заметила его взгляд и покрылась пунцовой краской. Дима опустил глаза.

Нет, это совсем не то, что она подумала. Совсем не то…

— Мне пора, — вдруг сказал он и вскочил на ноги. Он чувствовал, что еще немного, и ему не захочется уходить.

— Хорошо, — согласилась Василиса и поднялась следом, — Я провожу до калитки.

Дима кивнул и они вместе побрели к выходу. Не сговариваясь, ее ладонь мягко скользнула в его раскрытую, и на душе стало совсем хорошо…

— Можно я буду приходить к тебе во сне? — робко попросила Василиса.

— Конечно, можно, — немного смущенно ответил Дима.

Василиса приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Совсем как мальчишку.

— Тогда до встречи.

Спустя несколько часов Дмитрий Кузьмин открыл глаза в реанимационной палате. Рядом мелькали привычные лица. На соседней кровати хрипло постанывал Артур Топалов. Над ним нависал какой-то разъяренный мужчина, то и дело хватающийся то за голову, то за грудь. Директор, догадался Дима.

— Ну, как себя чувствуешь после путешествия? — Клара Владимировна — терапевт.

— Я поднимусь, — решительно заявил Дима и вскочил с кровати. Тело слегка знобило. Голова кружилась. Тем не менее он не мог спокойно лежать.

Он должен сказать отцу. О том, сколько общего вдруг появилось между ними.

Дима ворвался в кабинет ураганным ветром и плюхнулся в кресло. Кузьмин-старший поправил старомодные очки и вопросительно посмотрел на сына.

— Я не знал, что тебя тоже усыновили.

— И кто тебе это сказал? — после некоторой паузы спросил отец.

— Я нашел Василису, — срываясь от волнения, то криком, то шепотом говорил Дима, — Теперь я понимаю, отчего все так.

Кузьмин-старший опустил глаза на свои руки, сложенные на столе, и прокашлялся.

— У нее все хорошо, — продолжал Дима, — Правда, она многое забыла. Там все забывают о том, кто они есть. Но она помнит о сыне. Действительно, помнит. И как хотела тебя назвать — помнит. В честь одного человека, который был ей дорог.

Дима на минутку остановился, глядя на реакцию отца.

Тот немного побледнел, но по-прежнему не поднимал взгляд. Грудь его тяжело вздымалась. Наверное, от волнения.

— Она умерла родами, — едва слышно сказал отец, — Тогда были нелегкие времена…

— Я пойду, — вдруг сказал Дима, — Если захочешь поговорить, то я в палате.

— Спасибо.

Дима встал и пошел к двери. Кузьмин-старший долго смотрел ему вслед, словно в замедленной съемке прокручивая воспоминания.

Он бы не смог увидеть Василису, а потом вернуться.

Хотя… он видел ее каждый день. Та же кудрявая макушка, та же грустная полуулыбка, зеленые с рыжими крапинками глаза. Кузьмин так и не смог найти слова, чтобы сказать ему правду. Он не был готов к всевозможным «почему». Почему растил сына женщины, которую когда-то потерял? Почему так и не смог ее забыть? Может, когда-нибудь потом…

— Значит, она все-таки меня любила, — сказал он, глядя в пустоту перед собой, и в первый раз за много лет счастливо улыбнулся.

Оглавление

Последняя невеста Лиса

Вышел на бумаге

Акуми жила в крошечном домике у обрыва, чуть поодаль деревушки Хироши.

Каждое утро начиналось с того, что бабушка поднимала Акуми, едва землю падали первые капельки росы, распускала волосы и расчесывала до тех пор, пока в небе не показывалось солнце. Затем поила чаем и начинала уроки. Бабушка учила Акуми разным премудростям — таким, о которых даже не слыхивали в обычной школе, куда ходили остальные девочки в деревне.

Акуми не ходила в школу и не общалась с другими детьми. Изо дня в день она училась разжигать огонь одним лишь взглядом, вызывать дождь щелканьем каблука о каблук. Иногда это казалось ей скучным и нелепым, однако Акуми ничего не могла поделать. Бабушка лучше знала, что нужно внучке.

Акуми боялась и почитала бабушку, а та порой бывала ласковой и даже разрешала поиграть с соседским псом. Других развлечении у Акуми почти не было.

Мать оставила Акуми, когда той исполнилось двенадцать. Однажды она просто ушла, улыбнувшись напоследок далеко не грустной улыбкой, а вместо нее рядом с Акуми поселилась бабушка.

Сначала Акуми очень тосковала и бежала к садовой калитке каждый раз, когда ветер, разгулявшись, срывал щеколду, будто впуская нежданного гостя. Но мама больше не приходила.

Акуми видела ее пару раз. Красивую, в длинных развевающихся одеждах, с алыми розами в волосах. Мама танцевала в облаках, спускавшихся над горой, и никогда не замечала Акуми.

Когда Акуми попыталась рассказать об этом бабушке, та оборвала ее, больно ударив по губам, так, что изо рта хлынула кровь и капнула на новое платье. Акуми больше не спрашивала.

А однажды в ее жизни появился Шицуко. Он часто приходил к Акуми, каждый раз в новом образе — лягушки, весенней бабочки, цветка, бусины. Акуми всегда узнавала Шицуко по тому, как он неслышно дотрагивался до ее щеки дыханием теплого ветра, а в голове у нее звучал тихий голос: «Акуми, Акуми…».

Акуми очень любила Шицуко. Также, как и звезды, на которые смотрела ночью, когда бабушка глубоко спала. Ей казалось, звезды видят и знают все, чего не видела и не знала Акуми.

Так она и жила. Даже спустя несколько лет, когда Акуми вдруг превратилась в привлекательную стройную девушку, мало что изменилось.

За исключением того, что жители деревни стали ее замечать.

Еще бы, думала Акуми, рассматривая свое отражение в зеркале, она на целую голову выше, и намного красивее любой другой деревенской прелестницы.

Юноши замирали ей вслед и вязали на заборе лилии, надеясь на благосклонность.

Однако Акуми не была счастлива.

Бабушка не пускала ее со двора. А юноши, вязавшие лилии, вскоре исчезли непонятным образом.

По деревне поползли слухи, и Акуми стали обходить стороной. А некоторые женщины даже швыряли камнями, но сразу после этого падали на землю и больше никогда не вставали.

Однажды жители деревни собрались вокруг дома, в котором жила Акуми с бабушкой, и стали кричать, называя Акуми ведьмой. Тем же вечером бабушка взяла ее за руку и увела в лес.

— Куда мы идем? — спросила Акуми.

— Тебя ждет благословение, девочка моя, — улыбаясь, воскликнула бабушка.

— Но почему в лес? Там страшно, — призналась Акуми, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

Бабушка глянула на нее чуть свысока и неожиданно рассмеялась. Акуми замерла с приоткрытым ртом: за все годы, что они прожили вместе, она ни разу не видела, чтобы бабушка смеялась.

Бабушка шагнула вперед и прошлась перед Акуми слегка танцующей походкой. Затем обернулась и подмигнула внучке, будто закадычной подружке. Акуми ошеломленно опустила глаза, а когда вновь посмотрела на бабушку, тихо вскрикнула.

Бабушка больше не была старушкой, какой Акуми привыкла ее видеть.

Морщины разгладились, кожа заиграла свежестью, волосы почернели и рассыпались по плечам шелковым покрывалом.

— Это… это ты? — сумела выдавить из себя Акуми.

— Да, — гордо произнесла бабушка и протянула Акуми свою ладонь.

Акуми послушно подняла руку. Пальцы ее коснулись красивой женской ладони, унизанной разноцветными перстнями. Акуми восхищенно уставилась на драгоценные камни, которых доселе никогда не видела. Но тут ее внимание привлек шум.

Акуми отпустила ладонь и обернулась. Где-то вдалеке полыхало пламя не то огромного костра, не то пожара. До ушей Акуми доносились отчаянные крики людей.

Акуми рванулась назад. Выскочив на небольшой пятачок между деревьев, она увидела, как в родной деревеньке рушатся дома, объятые пламенем, а вокруг мечутся перепуганные жители, сбрасывая с себя горящие одежды.

Даже маленький домик, в котором росла Акуми, утонул в огне.

Акуми остановилась и тихонько заплакала.

— Куда ты, глупая, — раздался из-за плеча бабушкин голос, — Не стоит возвращаться обратно. Самое лучшее ждет тебя впереди.

— Но деревня — воскликнула Акуми, — Наш домик…

— Эти деревенские сами виноваты, — махнула рукой бабушка, а глаза ее сверкнули злобой.

— Так это ты? — испуганно прошептала Акуми.

— Неважно. Ступай. Он ждет.

«Кто?» — хотела спросить Акуми, но не успела. Язык вдруг прилип к небу, мысли спутались.

Ноги как будто стали ватными. Акуми опустилась на землю и стала ползти. Тело ее не слушалось. Руки и ноги передвигались сами собой, увлекая Акуми в самую чащу. Колени царапались о сухие ветки, но Акуми продолжала ползти, пока не достигла поляны. И там она увидела его.

Огромный, огненно-рыжий лис сидел, обернув лапы хвостом, и ждал, когда Акуми подползет поближе.

Девушка почувствовала, как сердце ушло в пятки. А Лис ухмыльнулся и вскочил, широко расставив лапы.

— Не нужно мена бояться, Акуми. Сегодня я беру тебя в жены.

Сказав это, Лис махнул хвостом и принял человечески образ. Высокий, с бронзовой кожей и горящими ярко-желтыми глазами, он приблизился к Акуми и взял за руку.

Акуми закричала от ужаса, но крик ее потонул в потоке ветра, приглушился шелестом листьев. Лис бросил Акуми на землю и опустился рядом.

Она пыталась отодвинуться, но ни тело, ни воля больше не принадлежали Акуми. Лис окутывал ее своим взглядом, будто невидимой паутиной, и Акуми казалось, что еще мгновение, и он поглотит ее целиком.

В этот миг она почувствовала на своей щеке теплое дыхание и услышала тихое «Акуми, Акуми…»

Пальцы коснулись чего-то холодного. Нож.

Акуми, не задумываясь, схватила нож в ладонь и крепко сжала. Рука сама поднялась вверх и опустилась на спину Лиса, вонзая нож глубоко, по самую рукоять. Лис взвыл и отпрянул от Акуми, но девушка вскочила на ноги и вонзила нож прямо в его горло. На одежду брызнула черная кровь. Лис упал на землю и захрипел.

Воздух вокруг стал вдруг холодным и влажным. Из-за кустов донеслось злобное шипение, сменившееся воплями ужаса. По всему лесу раздавался треск ломаемых веток. Акуми огляделась по сторонам и увидела, как, продираясь сквозь чащу, к ней спешили десятки женщин. Акуми прикрыла рукавом глаза, со страхом ожидая расправы, однако ее никто не тронул. Выбежав на поляну, женщины упали возле умирающего Лиса и забились в судорогах.

Акуми убрала руку от глаз и уставилась на вопящих женщин. В одной из них она узнала свою мать. Отчаяние захлестнуло Акуми. Она протянула руку матери, но тут же отдернула обратно. Мать ничего не замечала, оплакивая Лиса.

— Что ты наделала, Акуми, — бабушкин голос прогремел раскатом грома в тихую звездную ночь.

Акуми попятилась назад и едва не споткнулась о бабушкино тело, распластавшееся по земле угрем. Взглянув на нее, Акуми тихонько вскрикнула.

Бабушка больше не была красавицей: волосы повисли седыми нитями, а кожа рассыпалась, на глазах обращаясь в прах. Глаза бабушки горели ненавистью.

— Это не я, — растерянно прошептала Акуми, роняя нож на пол, — Это не…

Внезапно из-за кустов показалась еще одна фигура. На поляну вышла женщина. Бледная, с растрепанными волосами. Лицо, руки в ссадинах и синяках. Одежда разорвана и покрыта бурыми пятнами. От женщины повеяло теплом.

«Акуми, Акуми…» — пронеслось в голове.

— Шицуко? — неуверенно спросила Акуми.

И снова ласковый ветерок скользнул по щеке.

— Да, девочка моя…

— Кто ты, Шицуко? — изумленно спросила Акуми.

Губы Шицуко, растянулись в грустной улыбке.

— Я твоя бабушка, Акуми. А это, — Шицуко, кивнула на извивающееся на полу тело той, которую Акуми считала бабушкой, — Моя бабушка…

Все женщины нашего рода принадлежат к ведьминскому клану. Мы — невесты Лиса, продолжательницы его рода. Каждые двадцать четыре года одна из нас становится его женой и матерью новой невесты. Только после этого она превращается в полноправную ведьму и уходит из мира людей, чтобы посвятить себя колдовству.

Своих дочерей ведьмы оставляют на воспитание старшим женам Лиса.

И так происходит бесконечно…

Когда-то моя мать решила разорвать этот круг и сбежала с моим отцом. Но бабушка отыскала обоих и жестоко отомстила, разорвав их тела на тысячи кусочков.

Меня она забрала и стала готовить в невесты Лиса. Так же, как и тебя, обучала магии и колдовству. Однако я помнила мать и так же, как и она, не хотела стать ведьмой.

Я убежала. Но в этот раз бабушка оказалась хитрее. Она решила обмануть меня.

Когда мне исполнилось двадцать четыре, я встретила парня. Он взял меня в жены, однако после первой брачной ночи исчез.

Я не сразу догадалась, что это был Лис, принявший человеческий образ.

Вскоре у меня родилась дочь. И спустя двенадцать лет бабушка пришла за ней. Вдвоем с моей девочкой они столкнули меня в овраг и забросали камнями.

Я не смогла помешать твоей матери стать женой Лиса. Но через несколько лет дух мой вернулся на землю, чтобы убить Лиса и положить конец клану ведьм.

Шицуко замолчала и с грустью посмотрела на Акуми, которая застыла на месте, глядя на своего бывшего маленького друга широко раскрытыми глазами.

— Раз в двадцать четыре года, — пояснила Шицуко, — Лис становится человеком, чтобы взять в жены новую ведьму. Тогда его можно убить.

— Ты была ножом, которым я убила Лиса? — догадалась Акуми.

— Нет, я была твоей рукой.

Акуми вдруг почувствовала, как правая рука онемела. Она поднесла ее к лицу и с ужасом увидела, что та посинела и покрылась синими пятнами.

— Верни, верни все обратно, Шицуко.

— Не могу, — прошептала женщина, — Прости.

— Почему?

— Я очень люблю тебя, моя девочка! — воскликнула Шицуко, — Но когда-нибудь Лис воскреснет и станет искать новую невесту. Твои дочери могут возродить клан.

Тело Акуми словно окаменело. Она попробовала пошевелить пальцами руки, но не смогла. Акуми поискала глазами бабушку, но увидела лишь груду костей, присыпанных тленом.

— Шицуко, — закричала Акуми, падая на землю.

«Шицуко» — вторило эхо, разлетаясь тоннелями лесных чащ.

— Акуми, Акуми, — шептала Шицуко, поднимая Акуми на руки и пробираясь с ней сквозь стволы и ветки к уже сгоревшему дому.

Туда, где ветер едва слышно качал калитку с проржавевшей щеколдой.

Где легкий дымок поднимался над чудом уцелевшей рамой окошка Акуми, через которое она любовалась звездами.

Звезды видели и знали все, чего не видела и не знала Акуми.

Но теперь и она все знала.

Шицуко, между тем обошла калитку и стала на краю оврага. Акуми знала, что там глубоко.

Однажды соседский пес, уже дряхлый от старости, сорвался вниз и разбился о камни. Акуми тогда сильно плакала, обнимая Шицуко.

«Шицуко» — прошептала она одними глазами.

— Акуми, Акуми, — Шицуко поцеловала ее в лоб, и на макушку Акуми упала холодная капля.

«Наверное, это роса», — мелькнуло в голове девушки, — «мертвые ведьмы не могут плакать».

Она не могла видеть, как в уголке глаза Шицуко собралась новая слеза…

Шицуко шагнула в воздух, и едва слышный вскрик Акуми затерялся в глубинах оврага.

Оглавление

Ключ

«До конца дней я так и не смог понять, откуда бралось мужество так поступать. Ведь он позволил моим глазам увидеть то, о чем умалчивает даже святая Библия. Он открыл мне Вселенную.

Космос. Да, я видел его собственными глазами. И мир с тех пор перевернулся. А я так и не сказал ему правды…»

— Красиво, — с иронией сказал Джереми Майлз, доктор технологических наук Колумбийского университета, человек довольно скептических взглядов и, несомненно, дороживший каждой секундой, то и дело поглядывая на часы. Он никуда не спешил, просто ему было жалко времени. — Мемуары заблудшего христианина?

Читавший остановился и медленно приподнял очки, посмотрел на Майлза немигающим взглядом красных от напряжения глаз. Он ничего не сказал, только пододвинул поближе источенную червями времени коробку, замотанную в невообразимо грязную холщовую ткань. По всей комнате разлился аромат сырости и гнили.

Майлз поморщился и в очередной раз за этот скучный вечер подавил зевок. Нет, только потому что этот очкастый засранец, пропахший средневековой пылью и плесенью гробниц, считался профи, которому неудобно было отказать. Репутация респектабельного ученого накладывает свои обязательства.

— Между прочим, — заметил чтец, — Очень складно написано. Для обычного человека того времени…

— Да, занятная фантазия.

— Не думаю, — возразил чтец, — Это писал летописец, а не фантаст. Будете слушать дальше?

«А что мне еще делать?» — буркнул себе под нос Майлз, натягивая на лицо улыбку и прикидывая, достаточно ли жестко его кресло, чтобы помешать заснуть.

Сон дурманил его, проникая во все отверстия: звеня в ушах, щипая нос, болтаясь на ресницах пудовым грузом. А очкарик все бубнил и бубнил, шелестя пожухлым пергаментом рукописных страниц, хотя голос его казался довольно приятным…

* * *

Старик Десмонд появился из ниоткуда. Он просто вошел — нет, проник, согнувшись в три погибели, в трактирную дверь, а разогнуться уже не смог. На затылке зияла рана, и, я мог бы поклясться, что видел, как белели его мозги, и мне стало страшно.

До этого я никогда раньше не видел Десмонда. Слышал только, что он, мягко говоря, не совсем обычный человек. Воображение рисовало убогого карлика с седой бородой, заросшими бровями, под сенью которых не видно глаз. Но Десмонд оказался не таким.

Даже сгорбившись, он возвышался над Эццио на добрых две головы, а уж кто-то, а Эццио считался в нашей деревеньке самым высоким малым.

Руки у него были большие, что, впрочем, неудивительно — при таком-то росте. Пальцы длинные, белые, без мозолей, и, как рассказывала Фиона, он совершенно не умел есть с ножа. Зато обладал магией, способной творить чудеса.

Поговаривали, что он спас моего опекуна Чезаро от волков, остановив беспощадных хищников одним лишь движением губ, и заставил их убраться прочь, поджав хвосты. После Десмонд исчез и появился много лет спустя, когда в деревне свирепствовала чума. Он вылечил Чезаро и его семью — молодую жену Фиону, малолетних близнецов Каэля и Роминьо, крошку Паулу, и даже старую няньку Гортензию, которой на тот момент уже стукнуло пятьдесят пять. Она и по сей день, говорят, жива. Не иначе, как ведьма.

Чума тогда выкосила добрых две трети добропочтенного населения, включая и моих родителей. Чезаро забрал меня с собой в Пирею, хотя я был ему, по сути, никем — сыном ростовщика, удачно одолжившему ему денег, да так и не дожившим до дня их возвращения. Наверное, Чезаро решил расплатиться с отцом таким образом. Но я не в обиде. Мне всегда было хорошо в этой семье.

О Десмонде я только слышал, но никогда не видел, до того дня, когда он пришел в трактир Чезаро умирать.

Все тогда собрались вокруг исполина. Кровь густым ручьем текла из раны, заливая чудесное голубое платье к тому времени уже подросшей Паулы, которая, в отличие от своей мягкотелой матери, не хлопалась в обморок, а мужественно меняла ярко-алые лоскуты ткани, пытаясь заткнуть рану. Но Десмонду вряд ли что-то могло помочь, даже магия.

Глаза умирающего уже закатывались к потолку, когда он вытянул руку перед собой и едва слышно позвал Чезаро.

Тот, бледный, с красными от градом катившихся слез глазами, звучно шлепнулся перед Десмондом на колени и взял его ладонь в свою. Но Десмонд неожиданно резко отнял руку и сунул ее под кафтан. То, что он вынул оттуда, еще несколько ночей подряд мерещилось мне в полуночных грезах.

Небольшая, с четверть церковной книги, шкатулка из чистого, сверкающего при свете канделябра малахита, или иного камня. Диковинней вещицы я отродясь не встречал.

— Стоит она, по-вашему, немало, — просипел Десмонд, вперившись в меня угасающим взглядом, — Но ты, Чезаро, не вздумай ее продать. Избавься от нее, друг мой, но так, чтобы никто не нашел. Ни одна живая душа. И никому не говори про то, если только…

Что означало «если» мы так и не узнали, так как Десмонд умер. Крошка Паула глупо визгнула, впервые в своей жизни ощутив прикосновение мертвого тела, и сбросила голову Десмонда с колен.

Чезаро закрыл глаза усопшего дрожащей рукой, аккуратно приподнял его затылок и сунул под голову вышитую серебром подушку. Он так и простоял рядом, до самого утра, когда пришел священник, чтобы прочитать над телом Десмонда молитву.

Мы не знали, какой веры был Десмонд, но Чезаро был щедр, и священник закрыл на это глаза.

Хоронили Десмонда долго. Могильщик два раза спускался в яму, чтобы расширить края: исполинское тело никак не желало вмещаться в узкую обитель. И думалось мне тогда: как много тайн он с собой унес, и сколько нерастраченной магии. При мысли об этом руки сами тянулись к святому распятию, единственной реликвии, оставшейся мне от матери. Тогда я не жалел, что не знал Десмонда ранее.

Минуло около четверти года. По улицам вихрем кружили стайки пожухлых листьев, а воздух пропах сыростью взрощенной дождями земли. Дядя Чезаро уже не так грустно вздыхал, сидя по вечерам у камина, а крошка Паула, вытянувшись за лето, преуспела в мастерстве строить мне любовные глазки, ну а я в те времена был озабочен лишь одним: как выудить из потрепанного временем сознания позабытые навыки чтения и письма, уроки которых мне давал учитель, нанятый моим родным отцом. Но, сидя с гусиным пером и обрывками пергамента, я мог царапать размоченной золой лишь нелепые каракули, которые и сам с трудом мог разобрать. Покупать книги Чезаро наотрез отказывался.

Тогда-то и появился чужестранец. Едва он ступил в деревню, весть об этом разнеслась по всей округе. Шептали, будто это не человек вовсе, а существо, презревшее ад и возвратившееся на землю, чтобы нести чуму и гибель всему живому. Но слухи быстро притихли, уступив место страху.

При одном взгляде на чужеземца действительно пробирала дрожь. Если Десмонд считался исполином, этот был на голову выше и шире в плечах. И одежда была другой — наши искусницы сломали бы пальцы, но не смогли бы сотворить такую дивную ткань.

Чужеземец казался моложе Десмонда, с чуть простоватым лицом и острыми скулами, но глаза его были чересчур зоркими, ищущими по сторонам, что тогда мне ужасно не понравилось.

Он прошел через всю деревню прямиком к трактиру Чезаро, не задавая ни единого вопроса. Будто наверняка знал, где искать.

Первое, о чем он спросил, переступив порог, было о том, как умер Десмонд. Выслушав сбивчивый рассказ Чезаро, чужеземец потребовал показать его могилу. На погосте он долго стоял возле надгробия Десмонда, вытянув руки перед собой, словно поглаживая воздух. Затем повернулся к толпе зевак, незаметно выросшей в кустах за покосившимися надгробиями, и предложил пять золотых монет тому, кто выроет тело.

Толпа в ужасе растеклась во все стороны, впрочем, недалеко. Пять золотых — магический амулет против безбожия и страхом перед нечистью, и вот уже пара смекалистых мужиков бодро махали лопатами, выбрасывая комья земли.

— Я пришел не для того, чтобы попрать ваши традиции и ценности. Я хочу забрать тело Десмонда туда, откуда он родом, где покоятся его близкие, — объяснил чужеземец. Голос у него был красивым, а в глазах при этом мелькало странное выражение. Видимо, он сожалел.

Однако недолго. Сразу же после того, как тело извлекли из земли, усохшее, но на удивление не тронутое особо тленом и червями, чужеземец распорядился завернуть его в чудную мешковину, которую достал из-под полы плаща, и погрузить в любую повозку, которую ему согласятся продать. Желающих набралось много.

Чужеземец не стал дожидаться, пока деревенский люд переделит между собой право заработать гроши, и вернулся в трактир.

— Где то, что он оставил, хозяин?

Чезаро прикинулся дурачком, выпендрежно захлопал ресницами, однако глаза чужеземца буравили его насквозь, будто говорили: я вижу все твои потроха. Я наблюдал, как плечи Чезаро сгорбились, а сам он уменьшился от страха до размеров циркового карлика. Но чужеземец неожиданно отступил.

— Я дам тебе время подумать, Чезаро, — холодно сказал он, — До завтра. А если твои мысли заведут тебя в ненужное русло, я позабочусь о том, чтобы ты вспомнил…

С этими словами он ушел — тихо, словно испарился в предвечерней синеве неба за окном трактира. Я понял, на что он рассчитывал, но напрасно чужеземец считал нас такими уж ослами. Никто не отправился ни прятать сокровенную шкатулку, ни искать ей более надежное помещение. Чезаро был куда более предан усопшему Десмонду, нежели тот мог себе представить.

Опасаясь, что незнакомец владеет магией, способной развязать язык помимо воли хозяина, Чезаро повесился. Утром нашли уже закостеневшее тело.

Жена Чезаро, раздобревшая за годы сытой жизни, билась в рыданиях, прижимая к увесистой груди светловолосые головенки осиротевших близнецов. Крошка Паула стойко держалась за спинку стула посиневшими от напряжения пальцами. Я не мог выносить этого зрелища и, почувствовав себя чужим и опустошенным, беззвучно покинул трактир.

Я пересек луг и направился к обрывистому берегу реки, куда не забредали ни рыбаки со своими сетями, ни шаловливые детишки, поскольку вокруг были лишь камни да чертополох. Однако благословенного уединения найти не удалось. Чужеземец опередил меня, заняв единственное удобное место.

Он сильно изменился — голова поникла, спина ссутулилась, и даже красивый плащ, казалось, утратил разящий глаза блеск, превратившись в мутно-серую пыльную ткань.

— Можно? — осторожно спросил я, пристраиваясь рядом.

Чужеземец кивнул. Некоторое время мы сидели молча, глядя, как остывшие неласковые речные волны лижут противоположный берег. А потом он заговорил.

— Я не хотел, чтоб все вышло так. Понимаешь, я никак не могу вернуться домой без того, что оставил Десмонд. Есть дверь, но нет ключа…

— И что ты будешь делать? — спросил я.

— Не знаю, — чужеземец покачал головой, — Выживать, наверное.

— Почему? — удивился я, — Ты ведь не стар, силен, богат.

Но чужеземец лишь усмехнулся в ответ, обнажив ослепительной белизны зубы. Целые — все, как один. Он показался мне таким красивым!

— Это не жизнь, это… Разве что Десмонд находил в этом привлекательные стороны. На определенное время. Но тебе не понять.

— Орнео, меня зовут Орнео, сеньор.

— А меня… Можешь звать меня Микелла.

— Хорошо, Микелла, — я несколько секунд смаковал на губах это странное имя. Все, окружавшее чужеземца, было странным, и моя неожиданная симпатия к Микелле казалась верхом безумия.

С той поры жизнь моя сильно изменилась. После похорон Чезаро его не старая, в общем-то вдова, задалась назойливой целью — выпихнуть Паулу замуж, да поудачнее. А своей скорбящей молодости уготовила лакомое утешение в моем лице. Однако пылкого юного любовника из меня не вышло: я попросту сбежал от неприглядной судьбы, увязавшись за Микеллой.

Прежде чем покинуть Пирею, мы вновь предали тело Десмонда земле.

Тогда я и представить себе не мог, что за участь ожидает меня за пыльным поворотом, откуда началась новая, удивительная жизнь. Мы путешествовали пешими, большую часть времени ведя лошадей под уздцы. Микелла жалел скотину, сознавая, что своей непосильной ношей подписывает той смертный приговор. Я ничего не имел против — мир вокруг стоил того, чтобы посмотреть.

Вдвоем с Микеллой мы пересекли Италию, заглядывая буквально во все уголки, вкушая те радости, которые могли предоставить жалкие тесные городишки. В лесах мы охотились на зайцев, в полях — на фазанов и перепелов. А по вечерам постигали науки. Микелла многому научил меня — чтению, письму, математике, врачеванию и алхимии. Она даже пытался обучить меня своему языку, однако для меня это оказалось непосильным. Уж слишком многого я не понимал.

Со временем я перестал воспринимать себя, как отдельную личность. Желторотым птенцом, не ведающим жизни за пределом гнезда, я следовал за крылом своего родителя, как привязанный. Микеллу это забавляло, однако я ни капли не обольщался: мы с ним не были ровней — ни по росту, ни по силе, ловкости или разуму. Он был из другого мира, в котором лошадь летала не быстрее дворовой собаки, а свет звезд без огня зажигал свечи, которые не таяли, сколько бы не длилась ночь.

Повязанный невидимыми путами, Микелла страдал, несмотря на все мои усилия наполнить его жизнь смыслом. Повсюду, куда бы мы не шли, вокруг собиралась толпа: праздные зеваки, куртизанки, и просто веселые парни, не против перекинуться чаркой в душевной компании. Я с радостью познавал красоток, Микелла держался в стороне. Не думаю, что дело было в его росте, скорее, он опасался, как бы его семя не проросло в ненавистной ему почве. Но вино он любил, и однажды, в хмельном тумане, я выведал еще одну его тайну.

— Откуда ты, друг мой, — осторожно спросил я. Микелла, покосившись одурманенным взором, хлопнул меня по плечу.

— Из недр планеты, Орнео. Там, глубоко под землей, мой дом.

— Это ад? — с ужасом воскликнул я.

— Нет, дурачок! Ад здесь, на поверхности. А там, где соприкасаются миры, куда лишь два пути — через глубины морского дна или просторы космоса — там самое прекрасное место. И если бы не Десмонд…

С этими словами он уснул. Я ничего не понимал и больше не рискнул расспрашивать.

Так прошло пару лет, а может, и больше — я не особо следил за временем. Однажды мы вышли к берегу моря и завели лошадей в воду напиться, как вдруг Микелла подпрыгнул на месте, и воздух в округе разорвался возгласом радости.

— Она здесь, Орнео: она прилетела за мной!

Он крутил перед моим носом запястьем, полыхавшим изумрудным огнем, и я почувствовал, что вот-вот сойду с ума.

Небо над головой приобрело свинцовый оттенок. Облака отделились от солнца, словно белок от желтка, и стремительно полетели на нас. Я в ужасе прикрыл голову руками, но Микелла лишь рассмеялся:

— Не бойся, дурачок! Пойдем, клянусь: ты больше никогда такого не увидишь.

Облако встало перед нами, и от него, словно по невидимому мосту, протянулся золотистый ковер. Я падал на колени от страха, но Микелла упрямо волок меня в самое жерло облака.

Я чувствовал, как пот ручьями стекает по спине, меня шатало во все стороны, будто в хлипкой лодчонке. А Микелла, отпустив наконец мою руку, лобызался с необычайной красоты женщиной, такой же как и он, исполинского роста. В тот момент я, дурак, молил о смерти, как об избавлении.

Микелла вновь обратил на меня внимание, схватил за шиворот и потащил к невиданному зеркалу — огромному, на целую стену. Мир, отражавшийся в зеркале, потряс меня до глубины души.

— Знаешь где мы, Орнео?

Я беспомощно мотал шеей, как подстреленный рябчик, а Микелла водил по зеркалу рукой, и каждое его движение открывало картину непередаваемой красоты.

— Тот красивый пестро-голубой шарик — это Земля, Орнео. А это звезды, луна. Да, та самая луна, которая не дает тебе спать ночами. Это все космос, Орнео. Вселенная, где мы с тобой, и этот корабль — всего лишь песчинки. Здесь сотни, тысячи миров…

Микелла все говорил и говорил. Красавица подошла поближе и бесстыдно прильнула всем телом к его торсу, и тоже слушала. Голова моя готова была разорваться на части, и я искренне жалел, что не родился в том, другом мире, близком моему другу. Ибо мой мир с той поры казался мне никчемным и жалким.

Я не помнил, как мы простились, как улетел его чудо-корабль — воспоминания увязли в тумане моих волнений и страха.

Боль и тоска пришли потом.

Я пришел в себя на том же берегу реки, где паслись наши лошади. Карманы мои оказались набиты золотом, а в дорожной сумке я обнаружил письмо, где было всего лишь три слова «Береги себя, друг». Только тогда я осознал, что больше не увижу Микеллу.

С той поры уж много воды утекло. Я много странствовал, но жизнь потеряла для меня прежние краски. Все казалось тусклым и унылым. В глубине сердца я надеялся, что в один прекрасный день Микелла вернется, чтобы найти ключ, однако он так и не появился.

Эта надежда до сих пор гложет меня, как наказание за то, что все время, проведенное вместе, я подло обманывал его, скрывая правду. Я слишком боялся, что Микелла покинет меня, наедине с убогими знаниями серых будней. Но он все равно улетел…

* * *

Читавший замолчал, опустив последнюю страницу на стол, и с недоумением уставился на дремлющего Майлза. Тот почувствовал взгляд, зашевелился, разминая затекшие ноги.

— Не смотрите на меня, Лафер, я все слышал — до самого последнего слова, — раздраженно буркнул Майлз, — Только, не обессудьте, ни черта не понял. Что вы ЭТИМ хотели сказать?

— Я прочитал вам историю. Правдивую, заметьте.

— Вздор! — фыркнул Майлз, — Вы хотите доказать, что инопланетяне существуют, и средневековый горе-фантаст знал о них больше, чем все наше ведомство разом взятое?

— Речь шла о расе — человеческой расе, друг мой Майлз. Расе, живущей в ином мире — под землей.

— Это еще больший вздор, чем инопланетный разум. Вы пугаете меня, Лафер.

— Но у меня есть ключ, — улыбнулся ученый.

— Какой ключ?

— Тот самый, о котором умолчал Орнео. Полагаю, этот зоркий малый всегда знал, где искать его. В том же тайнике он оставил свой манускрипт.

— Что толку с какой-то…

Майлз не договорил: слова застряли в горле, а шея вытянулась вперед навстречу зеленоватому продолговатому предмету, возникшему на ладони Лафера. Он никогда в жизни не видел ничего подобного.

— Это не малахит, — растерянно пробормотал он, не зная, что сказать.

— Взгляните на ваши часы, Майлз.

Доктор опустил взгляд на циферблат: часовая стрелка пошла в противоположную сторону. Мобильный пискнул, разряжаясь.

— О, она опять забрала энергию, — сообщил Лафер, чрезвычайно довольный этим событием. Майлз заметно побледнел и взволнованно запустил пятерню в курчавую шевелюру.

— Ключ… Ключ предполагает дверь, — рассуждал Майлз, — Где она?

— Ну, если в космос они смогли улететь, значит, остается один путь — глубоко-глубоко под водой.

Майлз смотрел на него и гадал, сошел ли тот с ума, или говорит всерьез. Внешне Лафер выглядел вполне здравым, чего нельзя было сказать о самой обстановке. Майлзу вдруг стало страшно.

— Вы уверены, что хотите открыть эту дверь?

— Иначе бы я вас не позвал.

— Думаете, нам будут рады?

Лафер не ответил. Да он и не слушал уже. Глаза его горели тем самым фанатичным огнем, который беспощадно сжигает на своем пути любые предрассудки, открывая дорогу истине, которую, может статься, пришла пора постичь.

Майлз же думал о том, что ни дай Бог, если это окажется правдой, как бы им не пришлось изобретать другой ключ, чтобы замкнуть этот ящик Пандоры с другой стороны.

И каждый был по-своему прав.

Оглавление

Что не дала тебе при жизни…

Наступил день, а точнее вечер, когда в переполненную чашу воды упала та самая последняя капля. Нозоми разбудила дочь, закинула за плечо наспех собранный рюкзак и покинула дом.

Улица встретила темнотой и ночной свежестью. Луна и звезды утонули в перине чернильных облаков и изредка показывали свой бледный лик сквозь прорехи в небесном полотне.

Саши хлюпала носом и вздрагивала от холода, однако не смела жаловаться. Нозоми захлестнуло чувство вины, и она наклонилась, чтобы поцеловать свою стойкую крошку.

— Ну, пойдем.

Маленькая ладошка скользнула в большую материнскую, и две женщины бодро зашагали к обочине дороги. Нозоми подняла руку, и уже через полминуты перед ними остановилось такси.

Саши первая нырнула на мягкие сидения салона и улыбнулась шоферу в снежно-белой рубашке. Тот приветливо кивнул девочке и вопросительно посмотрел на мать.

Нозоми открыла рюкзак, но спохватилась, вспомнив, что все документы остались в сумочке, которую она, конечно же, не взяла.

— Простите, у меня нет карты-схемы, — сказала она водителю.

Таксист нахмурил густые черные брови под козырьком и тяжело вздохнул.

— Однако если вы дадите мне карту города, я покажу, — Нозоми умоляюще сложила ладони на груди и улыбнулась самой лучезарной улыбкой. Водитель покачал головой, но смилостивился и протянул ей карту.

Нозоми долго не могла найти родительский дом. Город на карте казался ей знакомым и чужим одновременно. Но, в конце концов, она остановилась на одной точке и решительно ткнула в нее пальцем.

— Вот!

— Госпожа уверена? — с сомнением в голосе спросил водитель.

— Да, я хорошо знаю карты.

Она не лгала. Один хороший знакомый Нозоми работал таксистом и много рассказывал ей про город, показывая на карте разные места. В некоторых из них Нозоми была. О некоторых только слышала. И где-то, в одной из маленьких точек на карте — ее с дочерью ждала новая жизнь.

Маленькое такси проворно колесило по улицам ночного Токио, купавшихся в свете фонарей и неоновых вывесок. Минуя один район за другим, водитель наконец-то остановил машину возле одного из местных домов.

— Приехали, госпожа.

— Уже?

— Что, не туда? — хмуро спросил таксист, глядя на Нозоми с укором.

— Погодите!

Нозоми высунулась из окна и пробежала взглядом улицу. Окрестности казались знакомыми. Если она не ошибается, родители живут в паре кварталов отсюда.

— Все правильно! — Нозоми поспешила успокоить водителя, — Нужно проехать еще немного. Всего несколько домов.

Таксист молча завел машину и медленно поехал вверх по улице.

По дороге их обогнало еще одно такси и остановилось через три дома. Проезжая мимо, Нозоми с удивлением увидела в окно, как из такси выходит ее собственный муж. Потом посмотрела на дом. Точно! Родительский. Как же она не заметила?

— Здесь поверните, — попросила Нозоми, — И все. Спасибо. Вот наш дом.

Словно во сне она услышала, как таксист называет какие-то цифры. Плата за проезд. Немалая, учитывая ночной тариф. Нозоми достала деньги, отсчитала нужную сумму и протянула водителю. Ладонь ее мягко коснулась пальцев, обтянутых белой нитью, купюры тихо зашелестели, исчезая в форменном кармане. Боковая дверь распахнулась, впуская в теплый салон дыхание ночной прохлады.

Последний мост, соединявший две половинки нынешней жизни, рухнул…

Выйдя из такси, Нозоми с дочерью пошли вверх по улице в сторону, противоположную от дома, где жили родители. Было темно и страшно, но Нозоми не могла заставить себя вернуться и посмотреть в глаза мужу. Зачем он приехал? Ноа знает: если она ушла, то уже не вернется. Никогда.

Нозоми чувствовала, что не в силах удерживать слезы и уже готова была разрыдаться, как услышала тихие всхлипы.

— Саши!

Дочка плакала — испуганная, уставшая, вынужденная снова тащиться в непонятную даль. Нозоми молча выругала себя самыми крепкими словами, которые только знала, и остановилась.

— Сейчас, моя милая. Мы что-нибудь придумаем…

Нозоми обняла дочь обеими руками, сбросив рюкзак прямо на землю, и рассеянно посмотрела перед собой.

Ровные стены, изогнутые уголки крыш, утопающие в густой листве персиков — наверное, днем тут чудесный вид. Но в темноте повсюду мерещились странные тени.

Неожиданно в окне дома напротив зажегся свет. Нозоми разомкнула объятия и взяла Саши за руку.

— Идем. Я знаю хозяйку. Возможно, нас приютят.

Саши доверчиво кивнула и поспешила вслед за матерью.

Правду говоря, Нозоми довольно смутно помнила, кто живет в этом доме. Кажется, вдова с дочерьми. Может, им откажут. А может, и повезет.

Нозоми подошла к двери и робко постучала.

Позади раздались тихие шаги, заглушаемые легкими порывами ветра. Нозоми обернулась и оказалась лицом к лицу с хозяйкой дома.

— Доброй ночи, госпожа, — поздоровалась Нозоми.

— И вам доброй, — улыбнулась женщина — маленькая, уже немолодая, с седыми прядями в волосах, — Что-то вы поздновато бродите по улицам.

— У нас беда, госпожа: приехали к родителям без предупреждения, а тех дома нет. И обратно ехать нельзя. Вот, ищем, где переночевать. Не пустите к себе? Я заплачу.

Хозяйка задумчиво пожевала губами, затем тряхнула головой и взялась за ручку двери.

— А я ведь уходила уже. На ночную смену. Так что гостеприимства оказать не могу: уж не обижайтесь. Устраиваться придется самим. В гостиной широкий диван. Вдвоем поместитесь. На кухне найдете, чем перекусить.

— Спасибо! — Нозоми не смогла удержаться, и крошечная слезинка, задрожав, скатилась по сухой щеке, — огромное спасибо.

— Да будет тебе, Нозоми. Я ведь помню тебя еще малышкой, — сказала хозяйка, — Будьте как дома. Единственное, о чем попрошу: не закрывайте дверь в комнату Юкки. Она очень боится оставаться одна.

— Юкки? — переспросила Нозоми.

— Моя дочь.

Хозяйка распахнула дверь в дом, однако входить не стала. Очевидно, торопилась. Она жестом пригласила Нозоми с Саши войти, также молча попрощалась и ушла.

Нозоми поставила тяжелый рюкзак на пол и поцеловала дочь в макушку.

— Присядь, отдохни. А я поищу Юкки.

— Зачем? — Саши впервые за весь вечер подала голос. Нозоми щелкнула ее по носу. Дочка рассмеялась, и Нозоми почувствовала себя почти счастливой. Почти.

— Нужно познакомиться.

Нозоми осмотрела гостиную: диван, грубые самодельные циновки, маленький столик, обрисованный карандашами, и двери в остальные комнаты, одна из которых была приоткрыта. Должно быть, это и есть комната Юкки.

Нозоми направилась туда, однако за дверью никого не оказалось. Как и в остальных комнатах. Повсюду пусто. И только куклы, небрежно брошенные на циновках, да полевые цветы в разрисованных вручную вазах, говорили о том, что в доме есть дети. Но где эти дети?

Нозоми нахмурилась и поискала глазами телефон. Правда, тут же спохватилась: как звонить хозяйке, она не знала. Да и беспокоить женщину зазря тоже не хотелось.

Неожиданно за спиной Нозоми раздался смех. Щелкнул выключатель, и детская комната озарилась ярким светом. Нозоми улыбнулась и уже собралась было позвать маленькую проказницу, как вдруг свет погас.

Молодая женщина протянула руку к выключателю, и в комнате снова стало светло. Однако внутри никого не оказалось. Нозоми заглянула в шкафы, под кровать, но хозяйской дочери нигде не было.

— Юкки, — позвала Нозоми, — Юк…

И снова смех — теперь уже очень громкий, как будто девочка подставила скамью и смеется ей прямо в ухо. По телу Нозоми пробежали мурашки. Пошатываясь, она повернулась назад. Никого.

Свет погас. Потом опять включился. В темноте Нозоми разглядела расплывчатый, едва заметный силуэт. Маленькая прозрачная девочка стояла у окна и протягивала руки Цукуеми, диск которого, казалось, раздулся до невероятных размеров.

Нозоми вскрикнула и выскочила из комнаты, захлопнув за собой дверь. В скважине оказался ключ. Молодая женщина повернула его три раза, вытащила и отбросила в сторону.

— Саши, — позвала она дочь.

Саши спала на диване, уютно свернувшись калачиком, и даже не шевельнулась, когда Нозоми позвала ее во второй раз. Женщина бросилась к дочери и стала трясти ее за плечи.

— Просыпайся, ну просыпайся же!

За окном поднялся ветер: Нозоми услышала, как ветки персиков стучат по оконным рамам и царапают стекло. Было в этом звуке что-то еще. Нозоми оставила дочь в покое и прислушалась.

Плач. Тихий, жалобный, горький. Дверь в детскую комнату задрожала, едва не срываясь с петель. Кто-то яростно молотил по ней изнутри.

Нозоми закрыла руками уши, и в этот момент Саши ухватилась за нее маленькими цепкими ладошками.

— Я боюсь, мама.

— Уходим отсюда!

Нозоми сгребла Саши в охапку и подбежала к выходу. Дверь распахнулась, и на пороге показалась хозяйка. Она вытянула вперед руку, преграждая Нозоми путь.

— Выпустите нас! — закричала молодая женщина. Но хозяйка покачала головой. Нозоми попыталась оттолкнуть ее, однако не смогла даже ступить на порог.

Густая пелена дождя ворвалась в дом, отбросив двух женщин — мать и дочь, — на пол и захлопнув дверь. Нозоми приподнялась на локтях, не помня себя от ужаса.

Дождь не прекращался. Нозоми посмотрела вверх и увидела, что крыши у дома больше нет, и отовсюду льет дождь. Капля за каплей комната заполнялась водой, которая уже дошла до колена Нозоми и стремительно поднималась к бедру. Молодая женщина схватила Саши на руки и подбежала к окну. Но рамы оказались заколоченными снаружи крест накрест.

Дом застонал, всхлипывая, и разразился громким плачем. Стук из-за двери Юкки эхом раскатывался из угла в угол, болью отдаваясь в барабанных перепонках. Вода заполнила гостиную и доходила уже до груди Нозоми. Руки болели от холода и тяжести. Саши вцепилась в материнскую шею и почти не дышала, охваченная ужасом.

— Чего? Чего ты хочешь?! — выкрикнула Нозоми.

На секунду воцарилась тишина. Дом замолчал. Дождь прекратился. Вода остановилась. И только из детской Юкки слышались тихие всхлипы и царапание ноготков по лакированной поверхности двери.

Нозоми поняла, что у нее нет другого выхода. Она опустила Саши в воду и нырнула вниз, за ключом.

Нозоми с трудом вставила ключ в замочную скважину и повернула три раза. С каждым щелчком сердце ее сжималось от ужаса. Наконец, ключ повернулся в последний раз, и дверь плавно отворилась.

В детской было сухо и светло — будто и не было никакого дождя. Нозоми подняла голову и увидела чисто выбеленный потолок. Кто-то взял ее за руку. Саши.

Молодая женщина ободряюще сжала ладошку дочери в своей руке и услышала уже знакомый смех.

Перед ней, улыбаясь глазами, полными слез, стояла маленькая девочка — лет десяти-одиннадцати. Босая, в ночной сорочке и спутанными черными волосами. Она протягивала Нозоми гребешок.

Молодая женщина машинально взяла гребень и стала расчесывать Юкки волосы.

Краем глаза она увидела Саши — та сидела на кровати и играла в куклы с другой девочкой — лет трех-четырех. Обе улыбались и что-то рассказывали друг другу, заплетая куклам банты.

— Тебе нравится твой новый дом, мама? — вдруг спросила Юкки.

Рука Нозоми дрогнула, едва не выронив гребешок.

Щелкнул выключатель, и свет погас. Однако за окном уже было светло. Щебетали птицы. Гудели пчелы. Персики цвели густым розовым цветом. Занавески на окнах зашевелились, пропуская в комнату поток свежего воздуха.

— Хороший… дом, — выдавила из себя Нозоми.

— Ты ведь больше не оставишь меня одну, мама?

Молодая женщина почувствовала, как на нее уставились сразу несколько пар глаз. Юкки, Саши, незнакомой маленькой девочки и хозяйка, чье лицо нарисовалось в оконном проеме и замерло, будто напряженно ожидая ответа.

— Не оставлю.

Нозоми обняла Юкки за плечи и поцеловала в макушку.

Губы хозяйки дома расплылись в мимолетной улыбке. Лицо ее померкло и медленно растворилось в лучах утреннего солнца.

Младшие девочки соскочили с кровати и попросились в сад.

— Ноа, ты уверен, что они зашли именно в этот дом?

Ноа с некоторым удивлением рассматривал облезшие стены, разбитые оконные рамы, черные когтистые ветви сухого персика, грозившего свалиться на обветшалый домик при первом же порыве сильного ветра.

— Вчера это выглядело по-другому…

Мать Нозоми едва слышно хмыкнула.

— В этом доме не живут уже несколько лет. Никто не хочет его покупать, а местные обходят стороной. Нозоми не могла сюда зайти. Тем более, ты видел свет. Электричество здесь давно обрезали.

— Что это за дом? — настаивал Ноа.

— Когда-то в доме жила вдова с двумя дочерьми. Женщина работала по ночам, оставляя младшую дочь под присмотром старшей. Однажды та не уследила, и малышка утонула в ванной. Тогда разгневанная мать заперла дочь в комнате с телом сестры и не открывала дверь целую неделю. Соседи слышали, как девочка кричала и молила выпустить ее. Но вдова обезумела от горя и не желала ее щадить. В конце концов соседи вызвали полицию. Дверь открыли. Но было поздно: у девочки остановилось сердце.

— Ужасно, — пробормотал Ноа, — А что стало с матерью?

— Ее забрали в психиатрическую клинику. Но долго она не прожила: в тот же год ее не стало.

Ноа стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги. Он не мог простить себе, что не пошел тогда за ними. Но он боялся услышать от Нозоми, что она его ненавидит. Поэтому и остался ждать до утра. Может, за ночь Нозоми сумеет немного остыть…

— Иди домой, Ноа, — сухо сказала теща, — Если Нозоми не хочет тебя видеть, она сумеет скрыться: уж я-то знаю свою дочь.

Ноа молча кивнул, но не сдвинулся с места. Теща поджала губы и повернулась к нему боком.

— Оставь ее, Ноа. Нозоми уже дважды прощала тебя. Если не можешь любить только одну женщину, значит, иди на все четыре стороны и живи своей жизнью.

Сказав это, мать Нозоми отправилась домой. А Ноа еще долго стоял перед домом, всматриваясь в разбитые окна. Наконец, он набрался решимости и подошел к крыльцу. Прогнившие половицы жалобно скрипнули под его тяжестью.

«Да здесь все скоро рухнет», — подумал Ноа, — «теща права: Нозоми вряд ли бы решилась сюда зайти».

Ноа повернулся спиной к дому, однако сердце вдруг громко застучало, словно призывая его вернуться обратно. Ноа снова подошел в двери, открыл ее и вошел внутрь.

В доме было пусто и пыльно. Пахло мышами и сыростью. На полу валялся старый, потемневший от времени рюкзак. Ноа наклонился и поднял рюкзак, с удивлением отметив, что у Нозоми был такой же, только почти новый.

Неожиданно раздался детский смех, а из-под двери напротив показалась полоска света. Ноа в два прыжка очутился у двери и влетел в комнату.

Внутри никого не оказалось. Все та же пыль и грязь, обезображенные сыростью тряпичные куклы. Ноа увидел валявшийся на полу ключ, поднял его и подбросил на ладони.

Щелчок. И звук поворачиваемого ключа в замке. Ноа с удивлением посмотрел на пустую ладонь и на закрытую дверь. Волосы на затылке зашевелились, будто обласканные свежим весенним ветром. Ноа ощутил тонкий аромат персикового цвета…

Больше Ноа и его семью никто не видел.

Оглавление

Фантастика

Зачем ангелам крылья?

Джек вышел из салуна, слегка пошатываясь, и направился к лошади, что была привязана у крыльца. В руке он держал наполовину пустую бутылку виски. Прозрачная коричневая жидкость болталась в такт его нетвердым шагам. Подойдя к крыльцу, Джек с размаху ударил бутылкой о деревянный поручень. К его глубочайшему сожалению, бутылка осталась цела.

Джек глубоко вздохнул, отвинтил крышку и сделал глоток, после чего швырнул бутылкой в стену. Произошло чудо: бутылка и на этот раз «пережила» его месть. Тогда Джек просто махнул на нее рукой, отвязал лошадь от поручня, взял поводья в руки и пошел по дороге, куда глаза глядят.

День не задался с самого начала. Утром пожаловал Харрис, сказать, что не сможет вернуть ему долг в ближайшие пару месяцев, и оставил эту бутылку как залог того, что Джек не разобьет ему голову прямо сегодня. А подождет еще… пару месяцев.

Потом нечистый дернул его открыть бутылку и пропустить стаканчик-другой. Потом еще — бутылка была большая. Затем ноги сами понесли Джека в салун — играть в покер. Бутылка, само собой, отправилась с ним — в качестве талисмана.

Фиговый оказался талисман. Джимми Холбрук обыграл его в два счета, а ведь он слышал и не раз, что с Холбруком за карточный стол садиться не стоит. Но виски разбудило в нем то самое ослиное безрассудство, которое не раз толкало Джека на «подвиги».

В итоге он лишился двадцати пяти долларов — целого состояния — и карманных часов на цепочке, которые выиграл два года назад у Харриса.

Будь он неладен, этот Харрис с его бутылкой. Джек пошарил по карманам и выудил два доллара пятнадцать центов. Вот и все, на что он мог рассчитывать на сегодняшний день. Он глубоко вздохнул, чертыхнулся, потом попросил прощения у Господа за поминание нечистого, и пошел дальше по улице.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Джек начал глазеть по сторонам. Прохожих было мало. Несколько собак лениво наблюдали за ним, лежа под крыльцом магазина готового платья. Внимание Джека привлекла темнокожая девочка-рабыня, сидевшая у стены одного из домов. Вокруг шеи красовался железный ошейник, от которого тянулась цепь, пристегнутая за крюк в стене. Девочка была довольно симпатичной, но ужасно тощей — видно хозяин держал ее впроголодь. Когда Джек подошел ближе, она подняла голову и жалобно посмотрела ему в глаза, словно молила помочь ей — накормить или отпустить на волю. Он почувствовал, как нечто внутри него протрубило призыв к очередному «подвигу».

Не то чтобы Джек был ярым противником рабства. Он очень даже не против иметь парочку работящих рук, следивших за качеством его пищи и чистотой рубах. Однако рабов следует кормить, одевать, лечить, если заболеют. Полукочевой образ жизни Джека, а также постоянные перепады его состояния от «на коне» до «на мели» не располагали к ответственности за кого бы то ни было, включая собственного коня, которого, кстати, следовало накормить.

Два доллара пятнадцать центов. Похоже, придется забыть о трактире и устроить ночлег на свежем воздухе. И все же жаль девчушку. Смотрит на него с такой надеждой, будто он последний герой в этом городе. Впрочем, скорее всего, так оно и есть.

Может, выкупить ее у хозяина, накормить. И что потом с ней делать? Мальчишку еще можно было таскать с собой, а вот с девчонкой беда: при себе держать негоже, а отпустить на волю — этак в бордель какой угодит или в руки безбожников, что еще хуже.

Хотя… вспомнил Джек, что в сторожке, близ ручья, жил черномазый старик, которому прежний хозяин по доброте душевной подписал вольную. Авось присмотрит за девчушкой, а она за хозяйством. Не ахти какой план, конечно, но все же лучше, чем торчать здесь на солнцепеке, сидя на цепи, как шелудивый пес.

Стоп! Джек забыл, что в кармане гуляет ветер. Он понятия не имел, сколько стоит раб, но уж точно не два доллара пятнадцать центов. Что же делать?

Перспектива увидеть себя героем-освободителем прочно зацепила его захмелевшее воображение, да и девочка, очевидно, что-то почувствовала, встала на колени и сложила ладошки перед грудью, как в молитве. Джек почесал затылок, ощущая знакомый зуд в одном месте, которое так некстати жаждало приключений. Была б у него сила воли, он послал бы этот зуд куда подальше. В то самое место. Но хваленая воля трусливо молчала, когда глотку драло безрассудство.

Джек подошел к девчушке и потребовал наклонить голову. Да, с ошейником будут проблемы. Без ключа его вряд ли снимешь голыми руками. А вот крюк в стене можно попробовать вытащить. Джек потрогал его рукой. Крюк шатался, но сидел довольно крепко. Тогда Джек ухватился за него двумя руками, уперся ногами в стенку и изо всех сил дернул. Раздался треск, и Джек полетел на землю с крюком в руках.

Было больно. Джек поднялся, кряхтя, словно древняя старуха, и почесал ушибленную лопатку. Самое главное было сделано, теперь следовало поскорей уносить ноги, пока не выбежал хозяин и не помахал им вслед приличным зарядом свинца.

Одно мгновение — и девчушка, намотав цепь на руку, уже сидела на его лошади. Джек подумал, что наглости у нее хватает, и едва успел пристроиться сзади, как бывшая заключенная натянула поводья, и лошадь понеслась вперед, оставив позади город, очертания которого вскоре утонули в клубьях дорожной пыли.

— Куда ты несешься, шальная? — закричал ей на ухо возмущенный Джек.

— Домой, — радостно воскликнула девчушка и подстегнула лошадь.

Они скакали еще часа три, изредка останавливаясь, чтобы позволить лошади передохнуть. Джек любезно предоставил ей право выбирать путь, но не потому, что решил играть роль безвольного осла. Джина — так звали негритянскую девушку, рассказывала удивительные вещи, которые не укладывались в его начинавшей трезветь голове.

Джина не была рабыней. Она была студенткой исторического факультета в будущем и путешествовала во времени через — как она сказала? — временно-пространственные ворота. Джек почти не сомневался, что Джина — душевнобольная, но говорила она странно. Большинство ее слов он вовсе не понимал.

Джина поведала, что прибыла в его время неделю назад и не собиралась задерживаться надолго. Но ее поймал какой-то фермер и, поскольку она не сказала ни слова о том, откуда она и кому принадлежит, объявил своей рабыней.

— Понимаешь, Джек, — доверительно сообщила она, — В прошлом нужно быть осторожным с тем, что говоришь. Иногда лучше вообще молчать. Помнится, однажды попала я во времена инквизиции…

— Постой, — перебил ее Джек, — Ты сказала неделю назад? Значит, с тобой и дома плохо обращались?

— Почему ты так решил? — удивилась Джина.

— Ты выглядишь так, будто год не ела…

— А, я кажусь тебе худой? — пожала плечами девчушка. — Это нормально. Я видела «мясистых» барышень твоего времени. Но лет через сто двадцать в моде будут такие, как я.

Слава Богу, Джек не собирался жить так долго.

— А почему за тобой никто не присматривает?

— Я уже совершеннолетняя. Полгода назад мне исполнилось 18, - гордо заявила Джина и расправила плечи, выпячивая нечто, по ее мнению походившее на женскую грудь. Потом взглянула на Джека и добавила, немного смущенно, — Ты думал я младше? Я всем кажусь малолеткой без макияжа.

Что такое макияж Джек не знал, но спрашивать не собирался. Все эти женские штучки сбивали его с толку, и он не горел желанием вдаваться в подробности дамских хитростей будущего.

— Скажи, а там, где ты живешь, то есть в будущем, неужели все могут путешествовать во времени? — его весьма интересовал этот вопрос.

— Нет, — улыбнулась Джина, — Только те, у кого есть такая способность.

Вскоре они подъехали к небольшой рощице, укрытой за холмом. Джина проворно соскочила с лошади, объявив, что путь их закончен. Затем она пошарила в кустах, достала огромный мешок с ремнями самых разных цветов, открыла его и вытащила какую-то штуку, весьма напоминавшую браслет.

— Держи, — сказала она Джеку, — Подарок.

Он осторожно взял браслет и повертел в руках, не зная, что с ним делать. Тогда Джина красноречиво закатила глаза, взяла его запястье и нацепила браслет вокруг кисти.

— Это очень полезная вещь, Джек. Ее изобрели лет тридцать назад. Прибор, активизирующий скрытые способности человека и способствующий их развитию в полной мере. Проще говоря, если у тебя есть талант, Джек, эта штука поможет тебе демонстрировать его на всю катушку.

— То есть, если я могу рисовать, но не умею, эта штука сделает из меня художника?

— Не совсем так, но, в целом, ты недалек от истины. Я покажу, как им пользоваться…

Но Джек уже не слушал ее. Он уселся на траву, с благоговением глядя на кусок металла, украшенный прозрачными камушками, и мечтал о том, как нарисует океан, горы, собственную лошадь, да так, что Харрис от удивления поперхнется виски…

Неожиданно он почувствовал, как тело его расслабилось, стало легким, словно ватным. Спустя несколько минут Джек обнаружил, что поднялся вверх на несколько дюймов и парит над землей, словно облако.

— Надо же, — восхищенно сказала Джина, — У тебя очень редкая способность к левитации.

— Я что, могу летать? — не поверил Джек.

— Ну да, — пожала плечами Джина, — Только не увлекайся этим слишком часто. И научись сначала чувствовать свое тело, ходить по земле, а уж потом — летать.

— Ходить по земле? — закричал Джек и, взмахнув руками, словно отталкиваясь от невидимого трамплина, взмыл в воздух на несколько метров, — Да я уже находился по земле на всю жизнь. Летать как птица — это же здорово! Я орел!

Джина громко рассмеялась и помахала ему рукой.

— Мне пора, Джек. Ворота вот-вот закроются. Береги себя и следуй моему совету. Так или иначе, я вернусь, лет через пять: проверить, все ли у тебя в порядке. Помочь, если что.

— Надеюсь, к тому времени, у тебя вырастет грудь, — искренне пожелал Джек.

— Мужчины! — Воскликнула Джина и, шутя, погрозила ему кулаком.

* * *

Джек неторопливо шел по дороге, минуя город, чтобы не привлекать к себе внимания, но это ему не удалось. Уже через десять минут вокруг него собралась толпа любопытных, бросивших свои дела, дабы поглазеть на длинноволосого парня, с трудом волочившего ноги в дорожной пыли. К обеим ступням было привязано по ядру, величиной с добрый кочан капусты.

— Зачем это тебе? — донеслось из толпы.

— Пройтись хочу, — процедил сквозь зубы Джек и в сердцах сплюнул на землю. Каждый раз одно и то же. Как надоели ему эти остолопы, задававшие кучу глупых вопросов. Он мог облететь этот жалкий городишко за пару минут, но ему действительно хотелось ощутить под ногами твердую почву, а просто таскать ядра с собой он не мог.

— Может, помочь? — предложил мужик в засаленном фартуке, очевидно, кузнец.

Джек покачал головой, не желая вступать в разговор. Настроение было ни к черту. Она забыла про него. Прошло уже пять лет, три месяца, неделя и два дня, но Джина так и не появилась. А ведь она обещала «помочь, если что». Женщина, одним словом.

Джек продолжал идти, и за поворотом уже показался заветный холм. Он оглянулся и увидел, что толпа стала еще больше, и по-прежнему бредет за ним, строя вслух различные домыслы. Кто-то называл его беглым каторжником, кто-то — нерадивым ученым. Старушечий скрипучий голос предположил, что он — кающийся грешник.

Наконец, Джек не выдержал, остановился и развязал веревки, удерживающие ядра. Едва ноги его освободились, он поднялся в воздух над кучей людишек, разинувших от удивления рты. Опомнившись, толпа бросилась врассыпную, многие спрятались в кустах.

«Хотели зрелища — так получите», — злорадно подумал Джек.

Внезапно из кустов выскочил малыш, на вид лет семи-восьми, и храбро подбежал к тому месту, над которым завис Джек.

— А я знаю, кто вы, — гордо заявил он.

— Ну, и кто же? — спросил Джек, хитро прищурив глаза. Малыш ему понравился.

— Вы ангел, — немного смущенно ответил мальчик.

— Да, ангел. Добрый ангел Джек, дерите меня черти, — рассмеялся Джек.

— Если ты ангел, то где твои крылья? — раздалось из кустов.

— А что без крыльев уже и ангелом нельзя быть? — возмутился Джек, — Ты вообще знаешь, зачем ангелам крылья?

— Чтобы летать, — сказал мальчик, но, взглянув на парящего в воздухе бескрылого Джека, растерялся и неуверенно добавил, — Наверное…

Джек ухмыльнулся. Получилось не очень весело. Наверное, чтобы летать…

Неожиданно в голову пришла великолепная идея.

— Эй, кто-нибудь там, в кустах. Не смогли бы вы сшить мне крылья. Я в них греться буду. Здесь, наверху так холодно…

Оглавление

Плохие парни уходят последними

На улице моросил мелкий дождь. Дворники на лобовом стекле едва передвигались, скрипя от старости. Интересно, найдется ли во всей стране колымага постарше моей? Я искренне удивлялся, что полиция до сих пор не оштрафовала меня за осквернение пейзажа загородных дорог.

Конечно, хотелось бы иметь новомодную воздушную тачку, однако денег хватило лишь на этого полудохлого жука, едва ползущего по пустой трассе.

Дождь незаметно кончился, и сквозь лохмотья серых туч довольно уныло улыбнулось солнце. Впрочем, даже самая ласковая улыбка сейчас показалась бы мне тусклой и невзрачной, как и вся эта проклятая жизнь. Лишь мысль о том, что скоро я достигну того, к чему стремился, немного поднимала настроение.

Говорят, что человек способен выжить в любых условиях, имея перед собой четко поставленную цель. Так и я существовал одним-единственным желанием: содрать живьем шкуру с Нормы Донахью. Это и было моей целью и самоцелью…

Грохнуть старуху и отправиться обратно, мотать срок в тюрьму. Может, на этот раз влепят пожизненное. Признаться, я этому был бы несказанно рад. Я просто не знал, что делать за пределами тюремных стен…

Было время, когда я смотрел на будущее совершенно по-другому. У меня была целая куча друзей, с которыми я неплохо проводил время, девушка, планы на жизнь. Теперь же я не мог найти хотя бы сносно оплачиваемую работу. С клеймом бывшего заключенного это было из разряда фантастики.

И зачем только я согласился поставить эту дурацкую печать на лбу? Хотелось скостить десять лет в этом смрадном отстойнике общества. Зато теперь люди шарахались от меня в разные стороны, словно я был покрыт липким дерьмом. Но ничего, скоро я попаду обратно. В презираемый всеми круг, который вдруг стал мне по-настоящему близким. Прочь от этой безмозглой и закостенелой цивилизации, которая только говорит, что умеет прощать…

Конечно, я многое хотел бы изменить в своей жизни. Например, стукнуться головой об стенку и вырубиться на пару часов в ту субботу, когда я, изрядно набравшись, решил проучить Харви Джея за то, что он лапал мою девчонку на вечеринке у Блу. Этот урод методично доставал меня, не жалея своих никчемных сил. Наверное, завидовал тому, что ребята считали меня крутым, хотя, признаюсь честно, я нередко блефовал…

Я угнал машину, на которой Харви разъезжал, задрав нос, очевидно, воображая себя птицей высокого полета, и собирался бросить ее где-нибудь за городом. Я еще радовался, идиот несчастный, представляя, как он мечется в поисках своей тачки, обмочив со страху штаны. Откуда мне было знать, что машина на самом деле принадлежала его тетке. И уж совсем не мог предположить, что в багажнике окажется ее двенадцатилетняя дочь, которая играла в прятки со своим дружком. Славные пошли у детишек игры!

Этот-то дружок и вызвал копов, так что меня накрыли по горячим следам. Набить бы ему морду, да только на его месте так поступил бы каждый…

Все могло бы обойтись штрафом или условным заключением, если бы не Норма Донахью. Эта стерва настаивала на том, что я пытался изнасиловать ее дочь. Неужели кому-нибудь могло прийти в голову, что меня привлекают тощие прыщавые подростки? Норма здорово натаскала девчонку, так, что она плакала, рассказывая о том, как мои пальцы шарили у нее под юбкой. Маленькая змея! Я впервые увидел ее в зале суда. Правда, кто бы мне тогда поверил?

Норма Донахью рассчитывала, что мои родители швырнут к ее ногам тысячи баксов, умоляя забрать заявление. Проблема была в том, что всю мою сознательную жизнь родители едва сводили концы с концами. Они умерли три года назад, так и не дождавшись моего возвращения.

Я помню лицо, с которым Норма Донахью вышла из зала суда. Недовольное, перекошенное от злости. Наверное, она полагала, что шести лет, которых присудили мне за попытку угона и изнасилования, слишком мало, чтобы ответить за ее рухнувшие надежды разбогатеть. А я же — я отправился коротать свою безрадостную юность за решетку.

Если вы когда-нибудь попадете в тюрьму на определенный срок, будьте уверены, что задержитесь там намного дольше. Либо выйдете калекой. Конечно, можно было попытаться вести себя примерно и постукивать начальству, однако я был слишком зол на окружающий мир, чтобы закрыть пасть и молча терпеть издевательства.

Так к моему сроку добавилось еще шесть лет. Потом целых десять. В итоге я отсидел двенадцать, пока сменившееся начальство не вздумало навести порядок и амнистировать тех, кто, по их мнению, задержался в тюрьме незваным гостем.

Вот так я променял десять лет на позорный штамп, полагая, что свобода все-таки дороже подозрительных взглядов и отворачивающихся физиономий. Но я и представить не мог, что вкус свободы окажется горше настойки полыни.

Мне всего тридцать лет, но жизнь уже рухнула на камни и разлетелась вдребезги, словно дешевый китайский фарфор. Месть — единственная сладкая изюминка в мякише прелого хлеба, что называется моей судьбой.

Я услышал, как заработал виброзвонок телефона, валявшегося на пассажирском сидении, но не стал смотреть на экран. Если кто-то и пытался связаться со мной, то разве что по ошибке. Все, кого я знал, остались в прошлом, таком далеком, как это солнце, сияющее над капотом моей колымаги.

Телефон продолжал настойчиво вибрировать, и это, признаться, начало здорово раздражать. Тем более что я уже практически добрался до въезда в город, который когда-то считал родным.

И тут вдруг началось невообразимое. Земля под машиной заходила ходуном, деревья задрожали и стали обильно сыпать осенней листвой. Невысокие строения впереди зашатались и стали рушиться, поднимая в воздух облака пыли.

Никогда раньше мне не доводилось присутствовать при землетрясениях, однако я быстро сообразил, что происходило вокруг. В подобных ситуациях лучше всего полагаться на собственный инстинкт выживания, особенно если ни хрена не знаешь, как правильно себя вести.

Выскочив из машины, я побежал на середину дороги, где, как мне казалось, безопаснее. От следующего толчка я упал на землю лицом в пыль. Так я и лежал, не рискуя перевернуться на спину. Мне казалось, что земля вот-вот разверзнется подо мной, и я упаду в трещину. Однако дальнейших толчков не последовало. Я услышал, как стрекочут сороки, и понял, что землетрясение кончилось. Что ж, и то хорошо. На мой взгляд я и так хлебнул адреналина по завязку. Лишняя порция была ни к чему.

Я поднялся на ноги, кое-как отряхнул пыль и с отвращением уставился на грязные кроссовки. Признаться, после пережитой встряски мстительный пыл слегка поугас. Тем не менее, я бодро зашагал по улицам города, с интересом рассматривая уцелевшие дома. Смущало то, что я не встретил ни одной живой души. Под обломками никто не стонал и не молил о помощи. Складывалось впечатление, будто горожане знали о том, что будет землетрясение, и вовремя спрятались в укрытиях.

А потом вдруг для меня дошло, что на телефон, скорее всего, пришло сообщение, предупреждающее об опасности, а я, будучи идиотом по жизни, его проигнорировал.

Надо сказать, что за годы, проведенные за решеткой, я сильно отвык от внешнего мира и весьма потерялся в действительности. А между тем практически все южные штаты страдали от периодических землетрясений.

— Эй, парень! — окликнул меня кто-то. Я оглянулся и увидел несколько человек с рюкзаками за плечами. Какой-то усатый мужик настойчиво махал мне рукой.

Я ничего не имел против разговора. Тем более что мужик никак не отреагировал, увидев мое лицо с отметиной амнистированного заключенного. Словно я был для него нормальным. Таким, как все остальные люди.

— Ты нездешний? — громко спросил мужик, — Я тебя не помню.

— Жил когда-то, — сухо ответил я, давая понять, что душевных излияний от меня ждать не стоит.

— Слушай, парень, — быстро заговорил усатый, — Не знаю, что ты здесь забыл, но я советую поскорее убираться из города.

— С чего это вдруг?

— Ты, видно, недавно из тюрьмы?

— Допустим.

— Значит, не в курсе того, что происходит в небольших городах после подобных землетрясений?

— Пожарные? — недоверчиво спросил я, — Я думал, это очередные байки.

— Многие так думали, — вздохнул мужик, — У тебя есть тачка? Подвези.

— Я пешком пришел, — солгал я.

— Ну, как знаешь, — ответил мужик и окинул меня презрительным взглядом.

Но мне было глубоко плевать на его презрение. Знал бы кто, сколько раз на меня смотрели с ненавистью, от которой холодело внутри и тряслись поджилки…

Конечно, я слышал о Пожарных — банде мародеров, что орудовала в полуразрушенных городах, выискивая все мало-мальски ценное и жестоко добивая тех, кому не повезло остаться под развалинами живыми. Почему Пожарных? Потому что за спиной у каждого висел баллон с газом, от которого шла трубка с наконечником. Один щелчок — и из трубки вырывалось пламя, щедро поливая несчастных, встретившихся на их пути. Сетевые издания наперебой кричали, что Пожарные не делали скидку на возраст и пол своих жертв. Они были невероятно сильны, не чувствовали боли и жалости.

По правде говоря, я считал это вымыслом, бредом из области озверевших Черепашек Ниндзя и свихнувшихся рыцарей джедаев. Однако люди, выбравшись из укрытий, совершенно реально спешили покинуть город.

Я изо всех сил старался не поддаваться всеобщей панике, однако мой инстинкт самосохранения постепенно начинал думать иначе. Мне вдруг стало жутко. Конечно, я мог сделать ставку на то, что один преступник всегда найдет общий язык с другим. Но в глубине души я вовсе не считал себя преступником. Пока что…

Пока не добрался до Нормы Донахью. Мысль об этой старой гадине вывела меня из оцепенения. Я направился туда, где, на моей памяти, должен был находиться ее дом. В царившем вокруг хаосе это было нелегко.

Я долго блуждал по улицам, перепрыгивая через обломки, пока меня едва не пришибло приличным куском шифера, сорвавшегося с крыши. Тогда я осознал, что творю величайшую из человеческих глупостей: ищу женщину, которая, скорее всего, уже в десятках миль отсюда. Если, конечно, еще жива.

Я заметил уцелевшую банку колы и наклонился, чтобы ее поднять, как вдруг услышал плач. Правду говоря, слезы всегда отпугивали меня похлеще ядовитой змеи. Мама рыдала, когда у отца случался очередной приступ, и мы не знали, выживет он или нет. В общем, слезы не могли означать ничего хорошего.

Ревущую в три ручья особу я обнаружил довольно быстро. Невысокая женщина, с аппетитной округлой фигурой и длинными каштановыми волосами, растрепавшимися, видимо, от быстрого бега, стояла возле руин небольшого кирпичного домика. На вид — чуть младше меня. Однако трудно сказать наверняка. Лицо было распухшим от слез.

— Привет, — сказал я как можно мягче, — Почему ты еще здесь? Разве не боишься Пожарных?

Я ожидал, что она рассмеется и скажет, что не верит во всякую ерунду. Но женщина задрожала, словно осенний лист на ветру и обхватила голову руками.

— Там мой сын. Ему всего шесть. И мама…

Если честно, я понятия не имел, что следует говорить в подобных случаях. Я с трудом представлял, что может чувствовать мать, чей ребенок лежит раздавленный под обломками дома. Здесь нужен хороший психолог с немалым стажем.

— Ну, милая, — сказал я, дотрагиваясь до ее плеча, — Им уже ничем не поможешь.

— Они там, в убежище. Посмотри: зеленые кнопки горят. А крышку придавило куском стены. Я пробовала поднять, но не смогла!

— Ну-ка, брысь отсюда.

Я отстранил ее и увидел, как сквозь мусор действительно мигают две зеленые лампочки. Собственное убежище в доме: это удобно, но опасно.

Я сделал вид, будто пытаюсь сдвинуть стену, однако не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что усилия двух пар вполне обычных человеческих рук окажутся напрасными. Здесь определенно требовалась какая-нибудь техника. Я вспомнил о своей колымаге. Однако глубоко сомневался, что ее бампер выдержит тащить за собой даже теленка. Не говоря уже о кирпичной стене.

— Пойдем отсюда, — сказал я женщине и взял ее за локоть.

— Я не могу. Понимаешь, не могу…

Губы ее казались белее мела, а подбородок противно дрожал.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Марсия.

— О'кей, Марсия, мы ровным счетом ничего не можем поделать, разве что съездить за помощью. Или дождаться спасателей. По логике вещей, они должны быть скоро.

— Никого не будет, — прошептала Марсия, — Все боятся Пожарных, и приезжают лишь тогда, когда все уже кончено.

— Да что с ними станется под руинами? Насколько я помню, все убежища должны быть оснащены автономным кислородным питанием, — улыбнулся я.

— Пожарные тоже могут заметить, что в убежище кто-то есть. И тогда…

— Что? Поднимут стену, откроют убежище и порежут твоих близких на кусочки? — скептически спросил я, — Мне кажется, у них есть более важные дела.

— Я смотрела множество репортажей. Эти сволочи невероятно сильны.

Мое внимание привлек странный гул, доносившийся откуда-то издалека. Земля под ногами начала подрагивать, но я сразу понял, что это не очередной толчок. Это было нечто иное — совершенно иная напасть.

Мы с Марсией переглянулись, понимая друг друга без слов. Телевизионные кошмары начинали становиться явью, и мне вовсе не улыбалось оказаться поджаренным каким-то выжившим из ума пироманом.

Я схватил женщину за руку и потянул за собой. Мы еще успеем добраться до машины и уехать, прежде чем Пожарные нас заметят. Или уповать на то, что они не захотят, теряя время, носиться по разбитому шоссе за парочкой припозднившихся идиотов.

Как и следовало ожидать, Марсия стала упираться. Что ж, эта дамочка добровольно захотела разделить судьбу сына и своей престарелой зануды-матери. И это были не мои проблемы. Совершенно не мои.

Я еще мог добежать до машины, завести мотор и умчаться отсюда ко всем чертям собачьим. Я знал, что забуду об этом на следующий день. И эту стройную миниатюрную фигурку, и заплаканные голубые глаза…

Глаза Марсии не были голубыми. Честно говоря, я так и не понял, какого они были цвета. Но мне отчаянно захотелось чего-то большего. Так, что я едва не выпрыгивал из поношенных синих джинсов. Она была нормальной бабой, эта Марсия. От нее пахло домом, заботами и материнской любовью — тем, чего мне всегда не хватало.

Наверное, я извращенец, если спустя несколько минут после знакомства, мне начинают мерещиться всякие мещанские нежности, которые раньше ценил не дороже плевка, размазанного по асфальту.

— Иди в машину, — заревел я и толкнул Марсию в плечо, — Она там, на выезде из города.

— Я не брошу Стивена, — Марсия вытирала ладошкой слезы и смотрела на меня жалобно, словно бездомная собачонка, ожидавшая, что я брошу кость. Неужели я похож на волшебника? Где-то глубоко внутри меня заклокотала ярость.

— Иди в машину, мать твою, и жди меня там.

— Но…

— Иди в машину!!!

Мой крик, наверное, был слышен на другом конце города. Очевидно, это подействовало, и Марсия послушно взяла из моих рук ключи и помчалась прочь. Оставалось надеяться, что у нее хватит ума добраться до моей тачки и забраться внутрь.

Гул нарастал, становясь все ближе. Я присел на корточки и полез в проем между двумя кусками рухнувших стен. Там было довольно тесно, но у меня не было времени искать укрытие получше.

Откровенно говоря, я не знал, что делать дальше. Решение покорчить из себя героя-освободителя пришло мгновенно и еще не успело оформиться в более или менее здравую мысль, как мне пришлось уже действовать. Я спрятался, чтобы как следует рассмотреть, кого мне в очередной раз послала судьба.

По развалинам города довольно резво передвигался огромный вездеход, размером с двухэтажный автобус без боковых окон. Лобовое стекло было затемненным, и я понятия не имел, сколько человек в кабине. Хотя вряд ли это мне что-нибудь дало. Вездеход мог легко вместить целую роту…

Я пришел к довольно пессимистичному выводу, что в целом, ничего не менялось. Фортуна все так же стояла ко мне задом, любезно предоставив в мое распоряжение свой затхлый анус. Глоток свежего воздуха по-прежнему оставался мечтой…

Задумавшись, я не заметил, как из вездехода выбрались пятеро двухметровых верзил, одетых в смехотворные разрисованные кимоно. Лица были скрыты под масками. Видно, боялись, сволочи, что их ненароком узнает кто-нибудь, уцелевший несмотря на всю вселенскую подлость.

Некоторое время они стояли кружком, о чем-то переговариваясь. Жаль, что я не мог их расслышать. Ветер уносил голоса в противоположную сторону, и я улавливал лишь обрывчатые звуки. Но смех я распознал отчетливо, и почувствовал, как по телу пробежала волна страха. Этот смех я не мог назвать хорошим. В нем не было ничего человеческого.

Я тряхнул головой, отгоняя нелепые мысли. В пришельцев из космоса я даже в детстве не верил. Это были люди, обычные люди, только в масках. Правда, вместо сердца у них было по куску разложившейся плоти, гоняющей по организму прогорклую ледяную кровь.

Я вдруг отчетливо услышал визг животного и обернулся на звук. Лучше бы я этого не делал. Тысячи раз, наблюдая подобные сцены в кино, я не подозревал, что в жизни окажется настолько больно смотреть, как извивается в струе пламени пока еще живое тело. Это была всего лишь собака — жалкий пес, брошенный хозяевами в спешке. Маленькое тельце трепыхнулось в последний раз и замерло. Разыгравшееся воображение, видимо, решило надо мной подшутить, и я услышал запах горелого мяса столь явно, что меня замутило, и я едва сдержался, чтобы не вывернуть содержимое желудка себе под ноги. Пожалуй, это было бы уже слишком.

— Эй, Грег, я тоже хочу поджарить суку! — донеслось до меня откуда-то сбоку.

«Поджарить суку!» От этих слов мне стало не по себе. Внутри что-то сломалось и запищало, требуя немедленно сорваться с места и проломить эту проклятую башку, выгрести мозги и растоптать по земле. А еще лучше — испепелить заживо, слушая, как этот выродок воет от адской нескончаемой боли.

Но их пятеро, а я один. Они сильны и виртуозно владеют своими огневыми пушками. Зато у меня отличная реакция и ловкость, выработанная годами тюремных драк. Я пошарил глазами вокруг и увидел длинный железный лом, торчащий из-под стены соседнего дома. Вот это удача! Но лом лежал довольно далеко от меня, и чтобы добыть его, мне пришлось покинуть укрытие.

Я осторожно перекатился на другую сторону улицы, поднял лом и, ступая на носках, двинулся навстречу Пожарным. Сценарий дальнейших действий был прост: ждать, пока один из них окажется рядом, броситься на него и заехать ломом по затылку. Потом забрать его огневую пушку и ликвидировать остальных. Сущий пустяк, если не учитывать одну маленькую деталь: шансов на победу у меня было один на тысячу неудач. Ведь эти малые тоже не лыком шиты.

Будь я героем, за меня бы наверняка кто-нибудь сейчас молился. Но я обычный плохой парень. Слабое звено, которое вот-вот порвется…

Я ухватился рукой за стену и вдруг почувствовал, что, нажми я чуть сильнее, и она завалится прямо на меня. Я внимательно осмотрел ту, что некогда была частью большого дома. Довольно увесистая. И, если упадет, потянет за собой и крышу. А вот это была идея. Видимо, небеса решили меня пожалеть…

— Помогите! — закричал я громко, насколько мог, и выскочил на середину улицы.

Те из Пожарных, что находились поблизости, поспешили на мой крик. Я слышал их тяжелые шаги и в очередной раз удивлялся. Люди не бегают так шумно. Должно быть, все дело в их металлической экипировке.

Их оказалось трое, но и это можно назвать удачей. Я помаячил немного перед их физиономиями, надеясь сбить с толку, натянув на лицо наглую самодовольную улыбку, однако это не произвело впечатления, на которое я рассчитывал. Трое Пожарных, словно монстры в развевающихся кимоно, двигались на меня, выставив вперед дула своих огневых пушек. Еще секунда и…

Я изо всех сил толкнул стену и отскочил прочь. Это мне почти удалось. Почти — потому что, падая, стена задела мою ногу, разрезав мягкие ткани от голени до самого колена. Я рухнул лицом вниз, чувствуя обжигающую боль, затем с трудом перевернулся на спину и попытался сесть. Когда мне это удалось, я осмотрел рану. Зрелище определенно не для слабонервных. Кровь текла ручьем, и я сообразил, что если не перевязать ногу, то я рискую превратиться в фастфуд для беззубого вампира раньше, чем успею разобраться с остальными двумя куклами в кимоно.

Я стянул с себя рубашку, разорвал на куски и наскоро сделал повязку. Это вряд ли могло особо помочь, однако в настоящей ситуации я не сумел придумать ничего другого. Рана ужасно болела, но я старался не обращать на это внимания.

Я посмотрел на стену, похоронившую под собой троих пироманов. Она почему-то вздрагивала, будто кто-то снизу пытался ее поднять. Но это был чистой воды абсурд. Такая глыба должна расколоть черепушки, словно какой-нибудь лесной орех.

Я не поверил собственным глазам, когда из-под зазубренного края показалась рука. Она пошарила вокруг, перебирая пальцами по пыльной земле, потом уперлась ладонью, будто отталкиваясь, и стена начала медленно подниматься. Я подошел вплотную и придавил каблуком запястье.

Вам доводилось когда-нибудь топтать ногами человеческие руки? Поверьте, мой опыт тюремных драк включал и кое-что похлеще. Я определенно знал, как скользят жилы и играет кость под каблуком. Но здесь я не почувствовал ничего подобного. Нога моя упиралась во что-то твердое, даже не прогнувшееся под весом моего тела. И я очень сомневался, что это был защитный костюм.

Из-под стены высунулась трубка с ярко-красным наконечником. Не желая испытывать судьбу, я благоразумно отскочил прочь. Наконечник повернулся в мою сторону, но я только улыбнулся: в воздухе стоял запах газа.

— Давай, малыш! — крикнул я, бросаясь на землю. Спустя секунду раздался оглушительный взрыв. Стена треснула и раскололась на две части.

Я поднялся на ноги, морщась от боли и охватившего меня озноба. Повязка на ноге совершенно промокла и источала тошнотворный металлический запах, но мне некогда было страдать. Я наклонился и подобрал лом, а затем подошел чуть ближе к месту взрыва. Из-под обломков мне были видны довольно странные штуки: какие-то стержни, проводки, торчащие во все стороны, железки с зазубренными краями. Несколько секунд я гадал, что же это такое, но ничего путного в голову не приходило. Я обошел стену с другого бока, стараясь держаться как можно дальше. Вполне могло рвануть еще раз. Я увидел нечто, весьма смутно напоминающее человеческое тело. Смутно — потому что не было ни крови, ни разорванных конечностей.

Раскуроченная взрывом металлическая плоть.

Вы спросите меня, верю ли я в то, что инопланетная раса может состоять из металла, и я отвечу, что это полная ерунда. Пожарные были роботами. Пусть не совсем обычными, но все же роботами. Троих я ликвидировал — и это вопрос исключительно везения, тупого подросткового героизма. Оставалось еще два.

Я взглянул на себя как будто чужими глазами: обыкновенный человек, истекающий кровью и с ломом в руках против роботов с огневыми пушками. Стало ли мне страшно? Еще как. Мне хотелось убежать прочь и нырнуть с головой в любое гнилое болото, лишь бы не встречаться лицом к лицу с механическими монстрами, игрушками дьяволов в людском обличии. Но разве я мог?

В паре сотен метров, в моей разбитой колымаге, сидела женщина, для которой я вдруг стал больше, чем бывший уголовник. Я стал ее пропуском в будущее. Пропуском, оплаченным на шестьдесят процентов. И хотя это был сплошной эгоизм с моей стороны, мне хотелось, чтоб хоть на несколько часов, но во мне нуждались, как в мужчине, защитнике, отце.

Оставалось лишь сорок процентов. И отсчет начался удивительно быстро.

Я услышал крик, и понял, что Пожарные нашли кого-то еще. Я сжал в ладони лом, жалея, что не могу достать хоть одну из огневых пушек изувеченных мною роботов. Но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Я побежал туда, откуда доносился крик, и обнаружил одного из Пожарных на руинах дома Марсии. Робот довольно ловко расчистил заваленную крышку, открыл убежище и вытащил оттуда пожилую женщину. Он держал ее за волосы, а она дико визжала, думаю, скорее от страха, чем от боли.

Пожарный швырнул мамашу Марсии на землю, и направил на нее свою пушку. Я закричал, надеясь привлечь внимание и остановить эту демонстрацию садизма, однако в этот же момент мое плечо обдало раскаленной струей.

Я не сообразил, что имею дело с искусственным интеллектом, способным рассчитать свои действия на сотни шагов вперед. Второй робот шел за мной, не выдавая своего присутствия, очевидно, замышляя устроить великолепную сцену сожжения уже двоих. Мне интересно, какому ублюдку доставляет кайф наблюдать, как умирающие люди корчатся в агонии? Может, где-то внутри роботов вмонтирована камера и торжествующий оператор «вживую» записывает восхитительные кадры насилия над человеком, за которые тысячи ликующих моральных уродов заплатят бешеные бабки?

Я не знал, что на свете существует настолько сильная боль. Но, брошенный на колени, загнанный в угол и раздираемый на части от злости, я вдруг почувствовал, как меня захлестнул неожиданно мощный поток энергии. Не спрашивайте, как, — я вряд ли смогу это повторить даже в самый пикантный момент моей жизни, — но я сумел развернуться и прыгнуть на стоявшего позади меня Пожарного. Я попытался всадить ему в шею лом, но это была бесполезная затея. Я услышал смех, и перед глазами у меня поплыло.

Говорят, в состоянии аффекта человек способен перевернуть машину весом более тонны. Мне удалось сбить Пожарного с ног, и пока он поднимался, что было нелегкой задачей из-за громоздкого баллона на спине, я изо всех сил ударил ломом по трубке. Раздался хруст и пластик разорвался пополам.

Я облегченно вздохнул. Без баллона робот мне не так страшен. Он силен, а я ловок, и соображаю куда быстрей, потому что это на меня шла охота. Не на него.

Я посмотрел на второго робота, потом на обгоревшее тело, лежавшее неподвижно возле его ног. Старушке уже не помочь. Но был ведь еще пацан! Я мельком окинул взглядом окрестности и не увидел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало тело шестилетнего ребенка, и на душе у меня отлегло. Правда, вполне могло статься, что мальчишку поджарили прямо там, в убежище.

Мои размышления прервало движение сзади. Робот встал на ноги. Я вновь почувствовал запах газа и понял, что баллон, скорее всего, повредился при падении. В голове молниеносно созрело решение, и я сделал несколько шагов вперед.

Оставалось надеяться, что, будучи профессиональными стратегами, роботы не способны предугадать провокацию со стороны жертвы, зажатой с двух сторон.

Как я и ожидал, робот метнул в меня струей пламени. Я прыгнул в сторону, и огненная бороздка задела лишь мою щеку. Раздался взрыв, и робота, что стоял позади, разорвало на части. Губу мою рассекло одним осколком, другой вонзился в ключицу, с десяток мелких оцарапали руки и лицо, но в целом, можно было сказать, что я не пострадал. Если не считать того, что левая рука и щека были одним сплошным ожогом.

Поднявшись на четвереньки, я вдруг увидел Марсию, стоявшую у тела матери. Она зажала ладонью рот, очевидно, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Молодец, девочка. Выдержала, не сбежала ко всем чертям, наплевав на сына и старушку-мать. Правда, к моим проблемам добавилась еще одна.

Я вскочил, отвлекая на себя внимание робота, но это оказалось не так просто. Пожарный тоже заметил Марсию. Он повернулся и зашагал навстречу новой жертве. Я метнулся следом и прыгнул ему на спину, однако робот стряхнул меня, словно надоедливую блоху. Тогда я ухватился руками за его ступни. Робот остановился, и откуда-то изнутри раздался глухой смех.

— А с тобой весело, урод. Мне даже жаль тебя убивать. Классная игра, не правда ли?

Игра? Сожженные заживо собака и старушка были для него игрой?

Я отпустил ступни робота и вцепился руками в трубку, направленную мне прямо в лицо. Глупо было тягаться с механической куклой. Я бестолку пинал ногами металлическое тело, для робота это не тянуло даже на комариные укусы. Он выпустил в меня порцию пламени, но я изловчился и сумел опустить голову, так что мне опалило лишь пальцы и волосы. Пожарный тряхнул всем корпусом, пытаясь меня сбросить, однако я цеплялся за него, словно утопающий за спасательный круг.

И вдруг он замер. Несколько секунд я висел на роботе, обхватив руками металлический торс, и ожидал подвоха. Но Пожарный и не думал двигаться. Я осторожно стал ногами на землю. Оглянувшись, я увидел, как Марсия убегает прочь, и с облегчением заметил детские ручонки, обнимающие материнские плечи.

Молодец, девочка. Самое лучшее, что она могла сделать в данной ситуации — избавить меня от переживаний за судьбу ее и мальца. Может быть, когда-нибудь мы снова встретимся, и Марсия посмотрит на меня по-другому. Пусть даже это будет просто благодарность. А может, она позволит мне задержаться — в своей постели и даже в своих планах на будущее. Разрешит учить ее пацана драться, играть в бейсбол и говорить пошлости на ухо девчонкам.

Глупые наивные мечты плохого парня о хорошей жизни…

Но кто мог запретить мне мечтать? Эта неподвижная жестянка?

Я обошел вокруг, рассматривая робота, и боковым зрением уловил в стороне какое-то движение. Злобные происки коварной фортуны! К нам направлялся человек. Вполне живой, правда, вооруженный автоматом.

Так вот почему робот стоял, словно истукан. Кукловод замаялся терять свои игрушки и решил лично выйти на тропу войны. Торжественный момент: жертва, оказавшая сопротивление, достойна того, чтобы умереть от собственной руки лицедея, а заодно позволить ему посмотреть в ее глаза и вдоволь насладиться моментом.

Бежать! Бежать! Но некуда. За время короткой передышки я успел расслабиться, и тело вновь сковали острая боль и колючий холод. Любое движение казалось нестерпимой агонией, которую хотелось прекратить, во что бы то ни стало. Но облегчение было роскошью, на которую у меня, как всегда, не хватало средств.

И я шагнул навстречу, сознавая, что мог выбрать лишь одно из двух: позорно рвануться прочь, подставляя под пули спину, или геройски пойти вперед, встречая смерть лицом к лицу.

Первый шаг — и я уже не чувствовал боли. Наоборот, за спиной вдруг выросли крылья, и я побежал, — нет, полетел, словно ветер, разгульно бороздящий просторы бескрайних прерий.

Я почувствовал, как в тело вонзились пули. Рот наполнился кровью и стало нечем дышать. Но силы, казалось, черпались из неиссякаемого ручья. Дух отказывался смириться с тем, что он уйдет отсюда просто так. Это мой город, и я покину его последним. Да будет так…

Я выставил вперед руку и рывком выхватил автомат из ладоней своего убийцы. Легко, словно игрушку. Незнакомец в изумлении пошатнулся назад, а зрачки его расширились от ужаса, отчего душа моя закружилась в долгожданном ликующем вальсе.

Признаюсь, я никогда в жизни не стрелял из оружия, даже в тире, поэтому сомневался, что смогу даже прицелиться, не то, что выпустить автоматную очередь. Но я мог найти ему иное, столь же действенное применение, и с удовольствием размозжил прикладом череп незнакомца. Кости омерзительно хрустнули, но в то же время это был приятный звук.

Я видел, как он упал, и наблюдал, как его тело вздрагивает в предсмертных судорогах. Затем я заглянул в его застывшие глаза — глаза загнанного в тупик шакала, — чтобы вновь увидеть низменный и животный страх. Я вкушал это зрелище, испытывая блаженство. Наверное, это не по-человечески, наслаждаться смертью и чувствовать радость, отнимая чужую жизнь. Но кто сказал, что я хороший?

Хорошие парни сейчас далеко отсюда, обнимают своих перепуганных жен и несмышленых сопливых детишек, ожидая, когда наконец-то объявят, что стражи порядка готовы взять их потревоженное будущее под свое крыло.

Всю свою жизнь я считался плохим парнем, и даже в собственной памяти я навсегда останусь таким.

Я упал, слава Богу, на спину, а не на пока еще теплое тело этого морального урода, и посмотрел вверх.

По небу проплывали облака, словно застывшие серые волны, с тихим шелестом уносившие мою жизнь. Где-то с краю прозрачными фиолетово-красными красками зарождался закат. А чуть ближе, прямо над моей головой, угадывался бледный, почти неясный серп вечерней луны. И мне мерещилось, будто небеса улыбаются мне своей самой ласковой, почти влюбленной, улыбкой.

Оглавление

Букет из еловых веток

Финалист СНП-2009

Я отвинтил крышку расслабляющего и выдавил пузырь в воду. Ванная наполнилась ароматом пихты. Пузырьки, розовые и желтые, забавно лопались на моих узловатых пальцах. Щекотно. И холодно почему-то, хотя вода горячая. Да, восемьдесят пять — это не шутка…

В кармане халата завибрировал телефон. Я дернул за передатчик на мочке уха.

— Дед, а дед? — звонкий и чуть картавый голос внука заставил меня усмехнуться. В уголках глаз легонько защипало — старею…

— Я тут затеял гараж для новой машины. На твоей даче.

— Ну и?

— Ты не про?

— Когда я был «про», — добродушно заметил я.

— Знаю, — самодовольно заявил внук, — Просто ставлю в известность. Пришлось срубить пару трухлявых елей.

— Срубил — так срубил.

— И убрать несколько тех, что за старой оградой. Которая в самом лесу. Ты не про?

— Не про…

Телефон пискнул, сообщая, что сеанс связи окончен. Я мысленно отпинал внука да и всю современную молодежь за бесцеремонные нравы и погрузился в пузырьки. Они продолжали лопаться с еле уловимым треском. Красота!

Неожиданно сердце пронзила боль…

Ели! Те, что в самом лесу.

Я перенес ограду лет сорок тому назад, когда выкупил часть леса. До самой кромки. Но ту, что была важна, мне так и не отдали. Общественная собственность, мать вашу. Жалких четырнадцать метров, а зажали, как будто гектар!

Что, если среди них ОНА. Та самая ель!

Я выскочил из ванной, разбрызгивая розоватую воду по полу, и едва не споткнувшись о собственные тапочки, ринулся в спальню. Букет из еловых веток высох, рассыпав по тумбочке пожухлые рыжие иголки.

Еще вчера он был зелен и свеж. Словно сорван накануне, а не пятьдесят лет назад. И вот один день — как один миг. Он умер, а я даже не заметил…

Я должен увидеть это собственными глазами. Быть может, еще не поздно. Быть может…

Я наскоро обсох, оделся и махнул в гараж. Рванул к автопланеру, не на шутку перепугав охранника своей непривычной резвостью. Сейчас я не думал, что мне восемьдесят пять.

Мне снова было двадцать. Или чуть больше. Когда же это было?

Сколько воды утекло, а по утрам мне по-прежнему снятся ее глаза.

Кира — так ее звали.

* * *

Шестьдесят лет назад я уехал в «лепры» — так мы называли наши загородные участки. Воздух в «лепрах» был природным, в то время как в городах работали мощнейшие агрегаты, подавая только очищенный воздух. Немногие могли жить в «лепрах», не загибаясь от аллергии на всевозможные цветы, разнотравья. Я мог. И Кира когда-то могла.

Но тогда я впервые поехал в «лепры» без нее. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли, что НАС больше не будет. Никогда.

Кира умирала в больнице, а я не мог находиться рядом. Ее родные постоянно были в палате, не давая нам ни секунды побыть наедине. Это бесило и раздражало, потому что хотелось сказать очень много, и в тоже время нечего было сказать. Хотелось убраться от этого подальше. Поэтому я уехал в «лепры», ожидая миг, когда мне позвонят и сообщат то, чего я не желал слышать.

Дни проходили за днями, часы за часами, минута за минутой, превращая каждую секунду в тягучую больную каплю. Сердце екало, откликаясь на каждый пищащий звук, и грозило лопнуть от напряжения. Я отключил телефон. Какая разница, когда я это услышу?

И вот однажды в дверь постучали.

Меня бросило в жар, потом стало холодно. Пот побежал по вискам и шее, уползая за воротник. Я распахнул дверь ватными руками. На пороге стояла Кира. Я не сразу ее узнал.

— Что, страшная? — Кира попыталась улыбнуться, правда, одними губами. Глаза оставались большими и грустными, подернутыми тоской.

— Ты очень красивая, — сказал я, обнимая иссохшие костлявые плечи, глядя на пергаментные щеки, на которых когда-то клубился румянец. Я осторожно провел рукой по жиденьким островкам волос и незаметно стряхнул на пол застрявшую между пальцами прядь.

— Вот поэтому я люблю тебя, — прошептала Кира, — Что ты любишь меня так, как это нужно мне. Здесь и сейчас.

Еще недавно эти слова показались бы мне демонстрацией эгоизма. Но в этот момент я понимал, что она имеет в виду. Здесь и сейчас.

— Как ты попала сюда?

— Сбежала, — просто ответила Кира, прижимаясь ко мне всем телом. — Я хотела умереть с тобой.

Мне вдруг стало страшно. Сейчас она свалится и умрет у меня на руках, а я даже не буду знать, что делать. Ей нужно в больницу. Немедленно. Сейчас. Хотя…

Ей уже ничто не поможет.

— Никто не знает, где я, — продолжала Кира, — Я уже со всеми попрощалась, кроме тебя. Ты — последний.

Я промямлил что-то нечленораздельное. Бремя подобной чести перекрывало горло, мешая свободно вздохнуть. Я замер, глядя на нее беспомощным взглядом. Она погладила меня по щеке.

— Помнишь, ты спрашивал, выйду ли я за тебя замуж? Так вот — я согласна.

— Ты хочешь пожениться? — опешил я, — Но…

— Я хочу быть твоей. Здесь — и навсегда. Жить и умереть в один день…

Что-то такое было в ее голосе, что заставило меня улыбнуться. Сначала от умиления, потом — от счастья. Она все-таки была со мной, моя Кира. Момент разлуки отодвигался на еще один миг.

Мы взялись за руки, вышли на улицу и побрели в лес. Туда, где впервые познали друг друга еще подростками. Под елью, на старом походном одеяле. Колючки впивались в голые коленки и невыносимо щекотали. Но нам было весело. И хорошо.

Там же мы стали мужем и женой. Я собрал для Киры букет из еловых веток. Вместо колец мы переплели пальцы, и целый лес был нашим свидетелем и судьей.

После мы долго сидели, обнявшись, и просто молчали, наслаждаясь шелестом ветра и звуком наших сердец, бьющихся в унисон.

Я не заметил как уснул. А когда проснулся, на руках моих было уже бездыханное тело, залитое черной слизью. Кира умерла тихо — видно чувствовала, что я не должен видеть ее агонию. А может, так распорядилась судьба…

Я обезумел в тот день — обезумел всерьез и надолго. Скорее всего, навсегда.

Я не стал отвозить тело Киры в город. Для всех остальных она навсегда осталась без вести пропавшей. Быть может, меня не раз прокляли за это, но, если честно, мне до сих пор плевать.

Я вырыл яму и похоронил тело Киры на том самом месте, где мы стояли, произнося свадебные клятвы. Букет из еловых веток я положил ей на грудь. Сверху — комья земли и капли моих слез…

Через пару лет на этом самом месте выросла небольшая ель. Хрупкая и невероятно красивая — такая же, как и она.

И с тех пор я приезжал каждый год — по нескольку раз. На день ее рождения, Новый год, рождество, день нашей импровизированной свадьбы. Я садился рядом с елью и засыпал. И мне снилось, что Кира рядом, обнимает меня, прижимаясь всем телом. И не хотелось просыпаться. Никогда.

Пятьдесят лет назад я вдруг нашел на ветвях букет — точь-в-точь, как я собрал для Киры. Я забрал его с собой с мыслью, что уношу частичку ее…

Быть может, это глупо. Ведь в жизни моей было немало других женщин. И красивых, и страстных. Но ни одна из них не стала мне дороже, чем этот самый букет…

* * *

Я приехал в «лепры» спустя полтора часа. Будь прокляты эти полуденные ограничения скорости! Да и молодые лихачи, все норовившие меня сбить. Все ж возраст уже не тот. Лет тридцать назад еще задал бы им перцу.

Бросив автопланер на площадке возле леса, я направился прямиком в чащу. Краем глаза заметил, как мне кто-то машет из-за ограды. Должно быть, внук. Уж удружил он мне, внуче, не скажи. Не до него сейчас.

Я пробирался сквозь густые поросли, раздвигая колючие кусты руками. Грудь разрывало от свежего лесного воздуха. Запах хвои кружил голову похлеще любого вина.

И вот, наконец, я вышел на нашу поляну. Ту самую, до которой не хватило четырнадцать метров…

Ну почему он выбрал именно ее?

Моя драгоценная ель лежала, срубленная, в стороне. Обломанные ветки, казалось, кровоточили, а ветер неслышно рыдал, путаясь в безжизненных голубоватых иголках. Я упал на колени и сгреб, сколько смог, в охапку. Ель нещадно кололась, но мне не было больно. Мне было хорошо.

— Ты, наконец, пришел, — раздалось возле моего уха, а по шее скользнуло теплое дыхание.

Подняв голову, я увидел, что Кира сидит на стволе и с насмешкой наблюдает, как я пытаюсь обхватить необъятное.

— Ты, — выдохнул я.

Картинка была столь реальной, что, казалось, протяну руку и дотронусь до нее. Я выпустил еловые лапы и потянулся навстречу Кире. Ладонь коснулась теплых пальцев, в которых струилась жизнь.

— Постарел — улыбнулась она, осторожно спускаясь с дерева.

— Бывает, — усмехнулся я, подхватывая ее на руки легко, словно девчонку.

— Ты удивлен? Мы же с тобой обещали друг другу умереть в один день.

— Ты ушла раньше, — я виновато развел руками.

— Нет, — серьезно сказала Кира, — День может длиться шестьдесят лет. Главное, не забывать.

— Я люблю тебя, — прошептал я, чувствуя себя счастливым и беспечным дураком.

— Знаю, — Кира просунула руку под мою куртку и вытащила сухой еловый букет, — Я, пожалуй, еще пощеголяю как невеста.

Она задорно подмигнула и тряхнула гривой кудрявых каштановых волос. Букет на ее груди позеленел и покрылся мелкими белыми цветами. Я не мог видеть себя в тот момент, но мне чудилось, будто тело мое вытягивается и наливается силами. Как когда-то в молодости. Я уж и не помню, сколько лет назад…

* * *

— Не нашел! — Петр Ларионов со злостью засадил кулаком в стену и мотнул головой, — До самой ночи искал!

Его подруга Наталья тихо сидела на кушетке, обхватив руками колени. Лицо ее было бледным. Губы слегка подрагивали.

— Ты чего? — удивился Петр, — Не бойся. Дед у меня еще ого-го! Сейчас кого-нибудь из соседей подключу и…

— Я… я видела, как они прошли сквозь стену. И дальше пошли, по дороге, как ни в чем не бывало.

— Кто?

— Парень, чем-то похож на тебя. И девушка. С букетом.

— Наташ, — раздраженно буркнул Петр, — Хватит глупости молоть. Мне деда искать надо!

«Не надо», — где-то в воздухе прозвенел знакомый старческий голос.

Петр обернулся, но вокруг никого не было. Только воздух. И запах еловых веток.

Оглавление

То, что я есть

1

На улице стоял солнечный полдень. Стройные потоки пролетающих мимо автолетов подобно пестрым лентам опоясали горизонт, мешая любоваться бескрайним синим небом, — такова была дань, уплачиваемая за блага цивилизации мегаполисов. Хорошо бы поскорее наступили выходные, когда можно будет отправиться в заповедную зону, где запрещены всякие летательные и передвижные аппараты, где чисто и хорошо, наедине с одной только природой…

Ян Каспаров отошел от окна, устав созерцать безликие красоты технически совершенного города, и опустился в кресло. Тут же сработал видеофон. Ян кивнул головой, и перед ним появилась голограмма улыбающегося друга.

— Привет, ученый. Как поживают твои роботы? Есть что-нибудь интересное?

— Интереснее живой натуры — вряд ли. Но если тебе понадобится кухарка…

— Не стоит, у меня все еще есть жена. Кстати, вам обоим от нее привет.

— Спасибо, Моррис, — ответил Ян и глаза его заблестели — Надеюсь, у тебя хорошие новости?

— Боюсь, ничего утешительного сказать тебе не могу. Прости.

— Неужели ничего нельзя сделать? — в голосе Яна прозвучало столько отчаяния и боли, что Моррису показалось, будто он физически ощутил его страдания.

— Мы уже сделали все, что могли… Она ведь почти не мучилась.

— Не говори о ней так, будто ее уже нет.

— Ее почти уже нет, Яни. Два, максимум три месяца, и она умрет.

— Моррис, — нерешительно начал Ян и замолчал. Пауза длилась несколько минут, в течение которых Моррис благоразумно хранил тишину. Наконец, Ян поднял глаза, и на мгновение Моррису почудилось, будто в них мелькнуло нечто безумное. — Моррис, я могу ее клонировать?

— Честно сказать, я боялся, что эта мысль придет тебе в голову. К сожалению, это невозможно.

— Почему? Клонируют же отдельные части тела, органы, например?

— Клонирование человека запрещено законом, Ян, ты знаешь это не хуже меня. Но думаю, ты предпримешь что-нибудь в этом роде, наплевав на запрет. Поэтому сразу говорю тебе: клонирование Кристины невозможно. То есть с технической точки зрения, это реально. Но вот с практической… Рак поразил все ее клетки. ДНК клона тоже будет содержать вирус. Через пару лет она снова умрет, и так будет продолжаться до бесконечности, пока кто-нибудь из вас не сойдет с ума.

— Я сойду с ума, если рядом не будет ее, Моррис, — сказал Ян и опустил голову, пытаясь скрыть блеснувшие в глазах слезы.

— Знаю, Яни. Поверь, если бы я мог хоть чем-нибудь тебе помочь…

Ян протянул руку и отключил видеофон. Голограмма Морриса исчезла. Он остался наедине с болью, жгучей и беспощадной, которая, словно кислота, въелась в сознание и крутила там свое колесо.

Дверь тихо отворилась и в кабинет проскользнула Катрин — биоробот, его помощница.

— Ян желает кофе или сок? — поинтересовалась она и улыбнулась. Робот был запрограммирован изображать улыбку, выдавая подобные фразы.

Вообще, Катрин была совершенством, своеобразным шедевром Яна Каспарова, доктора технических наук и изобретателя в области био- и робототехники. Созданию этого робота Ян посвятил немало лет. Движения Катрин были мягкими и плавными, как у человека. Все контуры ее тела, изгибы рук и ног, повороты шеи — все проработано и максимально приближено к человеческому оригиналу. Специальные устройства внутри тела робота издавали пульсацию, имитирующую стук сердца, грудная клетка вздымалась, закачивая воздух, и опускалась, выпуская его наружу. Лицо Катрин было особой гордостью Яна: робот был способен имитировать любые человеческие эмоции, в зависимости от заданной программы. Полость рта и глазные яблоки были изготовлены из специального биоматериала, способного вырабатывать и сохранять влагу. Кожа и волосы Катрин представляли собой органическую ткань, покрывавшую биометалл, и сохраняли температуру человеческого тела.

В экономическом смысле Катрин была утопией. Слишком дорогая для производства и содержания, обладая полным комплектом совершенно не нужных для эксплуатации особенностей, биоробот не представляла собой ценного изобретения. Людям для работы нужны были роботы, а не эмоции. Для всего остального дешевле было нанять человека. Разве что для какого-нибудь чудаковатого богача… Однако бездушная кукла-робот приедалась намного быстрее женщины из плоти и крови.

Ян понимал это, однако продолжал трудиться. Такой уж был он, Ян Каспаров — хотел доказать прежде всего самому себе, что способен создать человекообразного робота. Может быть, где-то в самых потаенных уголках сердца, он хотел немножко почувствовать себя Богом.

Катрин оставалась бездушным роботом. Спокойным и услужливым: так была написана ее программа. Ян иногда менял файлы, и тогда Катрин становилась другой: она пела и танцевала, рассказывала анекдоты, хохотала — все, как он хотел.

Он еще не закончил Катрин, когда в его жизни появилась Кристина. Первая, по-настоящему запавшая в душу и теребящая сердце любовь. Он неосознанно дал Катрин ее лицо.

Сейчас, глядя на безразлично-улыбчивое лицо робота, Ян вспоминал, как смеялась и улыбалась его Кристина, как полыхал любовью ее взгляд. Он осторожно провел пальцами по щеке Катрин. Робот послушно поднял на него немигающие холодные глаза.

2

Когда Ян вернулся домой, уже почти смеркалось. Кристина была на кухне и готовила салат. Ян на цыпочках подкрался сзади и чмокнул в шею. Кристина притворилась, что испугалась, и Ян, смеясь, сгреб ее в охапку и поцеловал так, как будто это был последний поцелуй в их жизни. В некотором смысле он был одним из последних. Ян взял лицо любимой в свои ладони и долго любовался, стараясь запечатлеть каждую черточку, каждую складочку и морщинку. За последний месяц кожа ее приобрела бледный желтоватый оттенок, глаза словно провалились, а нос похудел и заострился. Кристина молча наблюдала, как меняется взгляд мужа, и словно догадывалась о том, куда ведут его мысли.

— Я скоро умру, — спокойно проговорила она, и положила свои ладони на его.

— Не говори так, Тина. Ты будешь жить еще очень долго.

— Спасибо, что ты рядом и не позволяешь мне упасть духом.

Ян прижался губами к ее волосам и легонько поцеловал. Он не позволяет ей упасть духом! Сам Ян уже очень давно балансировал на грани отчаяния и слепой тоски. Его Тины больше не будет. Его маленькую славную нежную девочку скоро приберет к своим зловонным рукам смерть!

Он никак не мог смириться с тем, что через пару месяцев он похоронит жену, и ему придется как-то дальше жить с этим, просыпаться утром, когда ее нет рядом, ужинать в одиночестве стряпней, приготовленной безликим роботом, смотреть фильмы, прижимая к себе не теплое женское тело, а холодную подушку. Мысль эта сводила с ума.

Всю ночь Ян лежал, обняв Кристину за талию и лаская одной рукой все тело. Мозг работал в поисках решения — того единственного возможного или невозможного, который позволит ему остаться с ней рядом навсегда.

Ян никогда не любил, пока однажды осенним утром неловкая студентка — из тех, что шатаются по лаборатории, называя это практикой — пролила на его пиджак кофе. Что-то было в этих прекрасных глазах, глядевших на него виновато и с усмешкой, а также в прикосновении неловких рук с зажатой между пальцами салфеткой в не очень удачной попытке промокнуть пятно. Ян помнил, как взял эти руки в свои, и раздражение вдруг кануло куда-то восвояси, а на его месте родилось восхищение, не угасшее до сих пор…

Как он мог потерять ее?

Решение пришло само собой. Безумное, но единственное из всех возможных. Ян вскочил и, кое-как набросив на себя одежду, спустился в лабораторию…

3

Спустя три дня после вышеуказанных событий, Моррис сидел в своем кабинете, просматривая файлы, выданные библиотекой анализов. Он был целиком поглощен работой, так что не заметил, как дверь отворилась, и на пороге показался Ян.

— Привет, — удивленно пробормотал Моррис — Ты не предупредил меня о своем приходе.

— Знаю, — ответил Ян, усаживаясь в кресло. — Я пришел по делу.

— Рассказывай. — Моррис устроился поудобнее, готовясь услышать печальный монолог. Знал бы Яни, сколько раз ему довелось слышать подобные речи, сколько видеть слез, вытекающих из умоляюще-осуждающих глаз. Моррис успел выработать в себе психологический барьер, не позволяющий чужим страданиям бередить его душу. Но случай с Кристиной был для него особенным — ведь она была женой Яна.

Однако Моррис оказался не готов к тому, что собирался сказать ему друг.

— Я долго думал, Моррис, и, кажется, я нашел решение: я клонирую ДНК Тины, когда она еще не была заражена.

— Где ты собираешься его взять?

— Любой гражданин, достигший совершеннолетия, обязан сдать пробы ДНК в архив базы данных службы безопасности.

— Допустим. Чисто теоретически: тебе это удается, и ты выращиваешь клона. Но это будет юная особа, которая даже не подозревает о твоем существовании. Тебе тридцать восемь. А новую Кристину ничего с тобой не связывает, даже воспоминания. Как знать, может она не захочет полюбить тебя во второй раз.

— Я думал об этом, — сказал побледневший Ян — И предпринял кое-какие шаги. Два дня я работал над совершенно новым, я бы сказал, совершенным изобретением. Вчера я усыпил Кристину и вживил ей под кожу головы крошечное устройство, позволяющее считывать все эмоции, настроение, слова, копировать воспоминания. Все это передается и записывается в специальный прибор, который я вмонтировал в ее мобильный. Пока она живет, я буду записывать ее личность, чтобы передать той, которая займет ее место.

Моррис уставился на друга немигающим взглядом. Ему многое довелось слышать, но Ян сумел-таки его удивить.

— Это полный бред, Яни.

— Нет, не бред. Это соломинка, за которую я пытаюсь ухватиться, чтобы не потонуть в пучине безвыходной тоски. Это моя единственная надежда.

— Хорошо, что ты хоть это понимаешь, — вздохнул Моррис. — Но даже если все удастся: клонирование человека запрещено. Тебя посадят, а новую Кристину уничтожат. Таков закон.

— Дурацкий закон. Не понимаю его смысла.

— С моральной точки зрения, в нем как раз очень много смысла. Думаешь, люди не захотят жить вечно и не начнут клонировать себя после смерти? И зачем нужны дети, если можно клонировать себя столько раз, сколько заблагорассудится. Это против природы — хаос и утопия, полный крах нашего общества.

— У любого правила есть исключения. Мы с Тиной заслуживаем еще одного шанса.

— Но как ты намереваешься обойти закон?

— Ты можешь уничтожить всю информацию о болезни Кристины. Мы скроем ее смерть. Никто ни о чем не узнает.

Моррис закрыл глаза, пытаясь привести в порядок мысли, сумбурным комом сбившиеся в усталом мозгу. Что прикажете ответить в такой ситуации? Что испугался тюрьмы? Да, испугался. Хотя не настолько, чтобы пожертвовать дружбой. Но план Каспарова был настолько абсурден, что выдумать его мог только безумный гений, каким, собственно, Ян и являлся.

— Допустим, я соглашусь, — осторожно начал Моррис, — Но где ты раздобудешь образец ДНК? Или ты собираешься штурмом брать архив базы данных?

— Нет, — улыбнулся Ян. — Я все продумал. Ты дашь мне образец.

Моррис заметно побледнел, но всячески попытался скрыть свои эмоции под маской напускной иронии.

— Ты считаешь меня всемогущим? Откуда мне его взять?

— Не вешай мне лапшу на уши, Моррис, — глаза Яна потемнели. Моррису показалось, что он сошел с ума, однако размышления его были логичны как никогда.

— Ты наверняка проводишь анализ здоровых и зараженных клеток своих пациентов. Поэтому у тебя точно есть ее здоровая ДНК.

— Послушай…

Моррис оборвал свою речь на полуслове, когда увидел в руках Яна маленький пистолет. Взгляд его был жестким, без малейших признаков страха или колебания.

— Неужели ты сможешь выстрелить? — недоверчиво спросил Моррис и потер ладонью затекшие мышцы шеи. Происходящее вокруг казалось ему слегка нереальным, словно он очутился посреди сцены, где разыгрывался дикий нелепый фарс.

— В тебя — нет. А вот в себя запросто, — ответил Ян и положил пистолет рядом с собой на стол. Правая рука продолжала сжимать рукоятку оружия.

— Знаешь, ты псих, Яни. Я рекомендую тебе хорошего доктора.

— Образец ДНК и файл с историей болезни Кристины. И я уйду. — серьезно сказал Ян.

Моррис с жалостью посмотрел на друга, потом на пистолет, который он сжимал слегка вспотевшими пальцами, но поостерегся что-либо ответить. Он встал и подошел к стене, представлявшей собой огромный набор ячеек. По сигналу Морриса одна из ячеек открылась и выдвинулась вперед.

Ян вскочил и выгреб содержимое ячейки. После он стремительно ушел, бросив на прощание неловкое «прости». Пистолет остался лежать на столе.

Наверняка он не заряжен, подумал Моррис, беря его в руки. Но оказалось, что обойма полна. Значит, Ян не шутил.

4

Последние дни своей жизни Кристина была совсем плоха. Тело ее высохло, почернело, и передвигалась она исключительно с помощью Катрин. Держась за ее механическую руку, Тина все еще пыталась шутить.

— Смотри, какая красота, Ян. Совсем как настоящая. Мне не жаль умирать, зная, что с тобой останется моя копия. Плохо только, что у нее нет чувства юмора.

Ян молчал, глядя на обеих: цветущую розовощекую девушку-робота и поблекшую, изнуренную болезнью женщину, которую любил. В этот момент он почти ненавидел Катрин за то, что она так безлико, но так кощунственно точно походила на его возлюбленную.

Кристина умерла ночью, пока он спал. Наутро Ян обнаружил уже окоченевшее тело. И только мобильник, который Каспаров настоятельно требовал держать при себе, продолжал пульсировать и мигать одинокой лампочкой, показывая, что ловит сигнал, идущий к нему из устройства в голове Кристины. Но теперь ему нечего больше ловить. Все, что было, умерло вместе с ней.

Ян склонился над ее посиневшим лицом, но не осмелился поцеловать в последний раз. Умерло лишь ее больное тело. Скоро, совсем скоро она вернется к нему — живая и пыщущая здоровьем.

Эта мысль придала ему сил. Ян постарался закрыть свое сознание от мучительной правды, поднялся с кровати и спустился в лабораторию, где под наблюдением нанятого им ученого, формировалась новая человеческая особь — его Кристина. Прошло уже два месяца с того момента, как начался процесс развития клона. Еще через четыре Тина откроет глаза в совершенно новом, но таком привычном для нее мире.

5

Моррис поднялся с кушетки и подошел к окну. На улице было унылое субботнее утро, редкие лучи солнца пробивались сквозь пелену облаков. А, может быть, оно казалось Моррису таким, потому что всю прошедшую ночь он практически не спал…

Работа, исследования, эти чертовы отчеты…

Было как-то тревожно. Словно в воздухе затаилась гроза.

Прошло уже четыре месяца с момента их памятного разговора с Яном. Больше они не виделись и общались. Когда Моррис в последний раз беседовал с Кристиной около двух месяцев назад, той остались считанные дни. Смерть была написана у нее на лице, притаилась в глазах и разоблачалась в каждом движении увядших губ.

Прошло уже слишком много времени. Она бы не протянула столько. Однако Ян Каспаров молчал. И от этого Моррису было немного не по себе.

Он потянулся к видеофону и приказал связать его с домом Каспаровых. Поначалу ему разрешили только аудиосвязь.

— Здравствуй, Яни. — миролюбиво сказал Моррис. — Давненько мы с тобой не связывались. Я уже начал беспокоиться.

— Спасибо, Моррис, — выдержав паузу, ответил Ян. Голос его был подозрительно бодрым и ровным. — У нас все хорошо.

— Хорошо или отлично? — улыбнулся Моррис, глаза его при этом оставались серьезными. — Могу я увидеть свою пациентку?

— Без проблем.

Ян открыл доступ для видеосвязи, и Моррис увидел Кристину, сидящую на краешке кушетки — румяную, улыбающуюся, красивую. Она помахала Моррису рукой.

— Привет, Тина, — сказал Моррис, отмечая про себя, что выглядит она превосходно для своей болезни, особенно учитывая, что по его меркам, женщина давно должна быть в могиле. — Как ты себя чувствуешь?

— Как птенец в гнезде, — ответила Кристина. — Муж опекает меня так, словно я могу упасть и разбиться.

Несомненно, это она — ее голос, полушутливая манера вести разговор, жесты, движения. Неужто Ян осуществил задуманное? Но это невозможно!

— Скажи, детка, сколько будет 13 в восьмой степени? — спросил Моррис.

— 815.730.721. - мгновенно ответила Кристина. Моррис увидел, как Ян положил руку на ее плечо и сжал со всей силой. Если бы Катрин была человеком, было бы очень больно.

— Тебе не кажется, друг, что у тебя полно своих дел? — зло спросил Каспаров.

— Ты играешь с огнем, Ян. Позвони, когда будет совсем жарко.

— Непременно.

6

Ян нажал кнопку разрыва связи и погрузился размышления. Моррис был прав — Ян скользил по лезвию ножа. Но пути обратно не было. Жизнь без Тины представлялась ему головоломкой, складывать которую не было никакого смысла.

Ян отослал Катрин назад в лабораторию, а сам прилег на кушетку и закрыл глаза. Последние месяцы он перестал различать день и ночь. Время казалось ему сплошным непрерывным потоком. Просто иногда светило солнце, а в остальных случаях приходилось включать свет. Он работал и ждал, верил и надеялся.

Для всех Кристина была еще жива. Для него же она должна была вот-вот родиться.

Ян незаметно погрузился в глубокий сон. Все вокруг замерло, двигались только образы, живущие в его мозгу, истерзанном томительным ожиданием чуда.

Яну снилось, будто он блуждает внутри системы, напичканной платами, проводами, окутанной полупрозрачной сероватой дымкой. Он слышал голос, идущий откуда-то спереди, и шел на него, но голос все удалялся и удалялся, двигаясь с большей, чем Ян, скоростью.

Тут он увидел глаза жены — словно вырванный кусок из прозрачной картины. Глаза эти жили и плакали, и Ян кожей чувствовал, как ей больно и страшно. Он протягивал руки в пустоту, безрезультатно пытаясь ухватить призрак.

— Что со мной, Ян? — спрашивал ее голос. — Скажи мне, где я?

Это был всего лишь сон. Ян закричал и проснулся. В комнате кроме него никого не было, и все же осталось ощущение, будто он не один. Он не мог их видеть наяву этих глаз, однако воспоминание о них прочно застряло в его мозгу. Этот сон повторялся уже много раз, и все время он слышал голос Кристины — далекий и испуганный, каждый раз задающий один и тот же вопрос.

7

7 декабря это наконец-то свершилось. Ян Каспаров вместе с доктором Павлецким извлекли из инкубатора полностью сформировавшийся клон. Они аккуратно положили тело девушки на смотровой столик и несколько секунд с любовью рассматривали творение своих рук: новая Кристина была такой молодой и здоровой, тело ее казалось совсем юным и гибким, нежным, как у младенца.

Ян спохватился и прикрыл обнаженное тело девушки простыней. Почувствовав на теле легкое дуновение прохлады, новорожденная Кристина пошевелилась, глазные веки чуть дрогнули, уголки губ капризно скривились.

— С днем рождения, любимая. — ласково прошептал Ян.

Кристина попыталась открыть глаза, но свет явно ей мешал. Она протянула ладони к глазам и завыла — как-то по-звериному.

Яна передернуло, едва он услышал ее голос, такой жуткий и незнакомый. Но он постарался отогнать от себя страх. Ян приказал Катрин притушить верхний свет, и положил руки Кристине на плечи.

— Не бойся, солнышко, я с тобой.

Кристина издала еще один нечеловеческий вопль и отскочила в сторону, прочь от Яна, и, не сумев удержаться на столе, упала на пол. Ян бросился, чтобы ей помочь, однако Павлецкий схватил его за локоть.

— Не надо, — сказал он, пряча глаза. Яну показалось, или Павлецкий действительно побледнел, — Пусть лучше робот.

— Хорошо, — неожиданно согласился Ян. — Катрин, помоги ей встать и усади на кушетку.

Девушка-робот послушно подошла к неуклюже барахтающейся на полу Кристине и склонилась над ней, чтобы поднять. Новорожденная брыкнулась, но не сумела избежать цепких объятий робота. Тогда она попыталась вцепиться зубами в руку Катрин. Органическая кожа затрещала и порвалась, обнажая биометаллическую структуру тела робота.

— Понадобится несколько дней, чтобы восстановить кожу, — пробормотал обескураженный Ян.

Павлецкий только пожал плечами и поднял руку ко лбу, чтобы вытереть проступившую испарину.

Между тем Катрин подняла девушку и поставила на ноги. Конечности, не привыкшие к ходьбе, подогнулись, и Кристина едва не рухнула вниз, беспорядочно размахивая руками. Катрин сумела удержать ее от падения, подняла на руки и отнесла на кушетку. Но и там Кристина не смогла усидеть: она постоянно рвалась куда-то, падала, корячилась на полу, выла и брызгала слюной, пыталась укусить Катрин за любую часть тела, до которой получалось дотянуться.

— Она ведет себя как сумасшедшая, — испуганно сказал Павлецкий, — У нее даже взгляд безумный.

— Это стресс, — жестко сказал Ян. — Пройдет несколько дней, и она придет в себя.

— Увы, Ян. Она абсолютный ноль, просто телесная оболочка. Нам придется заново учить ее двигаться, говорить, держать ложку в руках, даже думать.

— Я подключу к ее мозгу устройство, которое передаст ей информацию о том, что происходило с ней в последние месяцы ее жизни. Это поможет ей осознать себя.

— Не спеши, Ян, — сказал Павлецкий. — Ей нужно время, чтобы оправиться от шока, который она испытала, впервые очутившись в незнакомом ей мире. Потом мы попытаемся вернуть ей воспоминания.

Ян ничего не сказал, только кивнул головой, глядя на Кристину, извивавшуюся в механических руках Катрин. Выражение лица ее внушало ему ужас и разочарование. Но он упорно пытался бороться с этими чувствами.

8

Дни проходили за днями. Ян и Павлецкий практически все свое время посвящали тому, чтобы обучить Кристину тому, что она должна уметь, будучи человеком. Однако девушка не проявляла желания учиться тому, что было для нее непонятно. Она жила собственной жизнью, абсолютно не похожей на человеческую.

Тина как зверь хватала еду ртом или руками, отказывалась сидеть за столом, предпочитая забиться куда-нибудь в уголок и лакомиться пищей, урча от удовольствия. Ей было безразлично, какого качества и состояния была еда — сырая или готовая, свежая или залежавшаяся на столе. Она словно кошка тащила все и запихивала в рот, будто никак не могла насытиться. Кристине было безразлично, что лицо ее было вымазано едой, а руки липкие от жира.

Одежду она ненавидела, а если ее насильно одевали в то, что не удавалось снять, то выла и пыталась разорвать пальцами или зубами. Спала она в углу за шкафом, свернувшись в клубочек на мягком одеяле, а если было холодно, забиралась под него.

Хуже всего было то, что Кристина абсолютно не понимала человеческую речь. Она издавала собственные звуки и никак не реагировала на то, что ей говорили Ян или Павлецкий. В глазах не было ни проблеска разума, зато телом владели животные инстинкты.

Она то пряталась ото всех, то терлась о ноги Яна, игриво покусывала пальцы, и красноречиво показывала, что она самка, готовая к случке. Но Каспаров не хотел видеть ее такой, поэтому ласково, но настойчиво пресекал ее брачные игры.

Тогда Кристина переключилась на Павлецкого. Этого уже Ян не смог терпеть.

— Игорь, так больше не может продолжаться. Нужно вернуть ей память.

— Согласен, — ответил Павлецкий, которому явно не нравилось то, какой оборот принимал эксперимент. — Только знаешь, о чем я подумал? Ты ведь записывал все, что происходило с Кристиной в последние месяцы ее жизни, включая момент смерти?

— Да.

— Согласись, девушке незачем переживать ее страдания. Кто знает, какими были эти ощущения. Может, стоит стереть некоторые моменты.

— Ты прав, — подумав, ответил Ян. — Пускай Катрин проиграет нам ее эмоции за последние несколько дней. Я уберу то, что Кристине не стоит знать.

Ян подозвал Катрин и открыл панель для загрузки микрофайлов. После достал мобильный Кристины и осторожно извлек драгоценный файл с записью. Бережно, дрожащими пальцами, словно это была святыня, он поместил его в панель и запустил программу воспроизведения.

Катрин неожиданно замерла и выпрямилась как струна. Зрачки ее расширились, а тело мелко-мелко затряслось. Девушка-робот простояла так с минуту и рухнула на пол. Ян опустился перед ней на колени и открыл панель управления, однако механическое тело отказывалось отвечать. Ян провел пальцами по ее запястью, однако не сумел нащупать привычно пульсирующий проводок.

— Что с ней? — спросил Павлецкий.

— Не знаю, — с отчаянием в голосе сказал Каспаров. — Она не реагирует. Должно быть, что-то вывело систему из строя. Возможно, мощный импульс… Моя Катрин, я погубил ее…

— Не думай об этом, Ян. Робота ты сможешь починить. А вот представь себе, что было бы, если бы мы подключили этот прибор Кристине? Мы бы убили ее…

— Это всего лишь микрофайл…

— Думаю, лучше не рисковать, — сказал Павлецкий.

— Я проверю его на другой системе.

Ян извлек микрофайл из Катрин и ушел в соседнюю комнату, где находилась мощная система обработки информации. Павлецкий последовал за ним. Каспаров осторожно загрузил файл и уставился на панель воспроизведения. Однако система молчала.

— Файл пуст. — удивленно сказал Ян. — Здесь нет никакой информации.

— Я же предупреждал, что это может оказаться бредовой идеей — записывать человеческие импульсы на электронный носитель. Память, эмоции — такая чушь, Ян. Это не сработало, потому что в принципе невозможно.

— Раньше ты пел совсем иную песню, Игорь.

— Твоя вера оказалась заразительной, — сказал Павлецкий и грустно улыбнулся. — Не понимаю только, что же произошло с твоим роботом?

Ян ничего не ответил. Он нажал кнопку блокировки системы и вышел из комнаты. Это был полный крах. Все его мечты, надежды, вера, которая питала его все эти месяцы, оказались напрасными. Он так и не смог вернуть Кристине память и человеческое «я». Оставалось только ждать, пока все не произойдет своим путем. Единственное, что он мог сейчас сделать — это помочь Катрин.

Но когда Ян вошел в помещение лаборатории, его поджидал еще один удар. Девушка-робот исчезла.

9

Опять череда бесконечных однообразных будней. Время шло, но ситуация становилась все хуже. Поведение Кристины в корне изменилось, однако не в ту сторону, которую планировал Ян. Девушка стала спокойной и безразличной к окружающему миру. Она могла часами сидеть, глядя куда-то в потолок, и потихоньку скулить. Поначалу это пугало, но спустя несколько дней начало сильно раздражать.

И Ян, и Павлецкий много раз пытались пробиться сквозь броню, которой окутала себя Кристина, однако с каждой попыткой она становилась все дальше… Тина не понимала, что они хотят от нее, но красноречиво показывала свое желание побыть в одиночестве.

— Она угасает на глазах. — сказал как-то Павлецкий, с опаской глядя на расстроенного напарника. Он боялся реакции Яна, боялся сломать его и без того исковерканную психику. Но Ян из последних сил держал себя в руках.

Он видел, как исхудала и поблекла Кристина. Цвет ее кожи был бледен, как будто она никогда не видела солнце. Глаза потухли и утратили всякое выражение. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что она умирает. Но почему? Почему, черт возьми?!

В один из этих дней в нему приехал Моррис. Ян широко распахнул входные двери и порывисто обнял его за плечи. Некоторое время друзья стояли, не говоря ни слова. Потом несколько смущенно обменялись приветствиями, после чего Ян повел друга вниз в лабораторию.

Едва увидев Кристину, Моррис поспешил к ней и взял ее ладонь в свою. Она подняла на него огромные печальные глаза и даже не пыталась сопротивляться, когда он дотронулся до ее лица.

— Мне очень жаль, Яни. — сказал Моррис, закончив осмотр. — Она не протянет и нескольких дней.

— Но почему, Моррис, — спросил Ян. В горле его больно застрял комок, который он тщетно пытался проглотить. Боль растекалась по всему пищеводу и словно мешала дышать — Что мы сделали не так?

— Вы дилетанты, — безжалостно бросил Моррис и покосился на Павлецкого. Тот сделал вид, будто разговор его не касается, и повернулся к ним спиной.

— Ты не хотел меня слушать, Яни. А твой дружок наверняка забыл тебе кое-что рассказать. Может, ему хотелось заработать денег. А может, он, как и ты, дурак, надеялся осуществить грандиозный проект создания клонированного человека.

— Я думал, у нас все получится, — сказал Павлецкий и подошел к ним. — Думал, что изобретение Каспарова, считывающее импульсы человеческого мозга и записывающее память на электронный носитель, поможет осуществить невозможное. Но я ошибся.

— О чем вы?! — почти закричал ничего не понимающий Ян.

— Я провел кое-какие исследования, — ответил Моррис и протянул ему маленький футляр. — И выяснил, что в основе закона, запрещающего клонирование человека, лежит вовсе не моральный аспект, а сугубо научное обоснование. Я принес тебе несколько файлов с записью экспериментов клонирования людей. Можешь просмотреть, но предупреждаю — это ужасное зрелище.

— Почему?

— Ты видел, что происходило с Кристиной после того, как вы клонировали ее тело? Не спрашивай, откуда я узнал. Я вижу результат — он такой же, как у всех несчастных, которых попытались клонировать. Этот эксперимент проводили сотни раз, а итог был один и тот же. Клонировать можно лишь клетки телесной оболочки, но то, что внутри — душу, разум, человеческие чувства — нельзя воспроизвести. Это против природы. Поэтому все клоны без исключения рождались безумными, наделенными лишь примитивными животными инстинктами. И все они через некоторое время умирали без всякой на то причины — просто угасали на глазах.

— Предполагается, что клоны умирали от одиночества, подобно некоторым животным, которые не могут жить в неволе. — добавил Павлецкий. — Мне очень жаль Ян. Я искренне верил, что у нас все получится.

— Жаль… — прошептал Ян и обессилено опустился на кушетку. — Жаль… Я уже привык, что Кристину не вернешь, глядя на нее такую… Так что мне даже будет легче, когда она… перестанет мучиться.

— Ты это переживешь, Ян. — Моррис присел рядом и положил руку ему на плечо. — Ты пытался, но не смог переиграть Бога. Твоя Кристина была бы тебе благодарна за эту попытку…

— Я потерял Катрин. — неожиданно выпалил Ян и закрыл лицо руками. Он боялся, что окружающие заметят отчаяние, затаившееся в уголках его уставших глаз. Но Моррис не сказал ни слова. А Павлецкий отошел к стене, возле которой прикорнула спящая Кристина, и заботливо прикрыл ее одеялом.

10

За окном все оставалось по-прежнему: февральское солнце отражалось от зеркальных окон здания напротив, вереницы аэромобилей неслись куда-то по своим делам, крошечные кусочки серого неба мелькали сквозь редкие просветы в череде машин.

Ян оторвался от бесплодного созерцания улицы и начал собираться домой.

Дом… С некоторых пор это слово приобрело совершенно иное значение. Дом — значит беспорядок и одиночество, холодный ужин и пропахшая виски постель. Похоронив обеих Кристин, Ян пристрастился к выпивке перед сном. Это согревало душу и отгоняло тревожные сны. Хотя Кристина давно перестала ему сниться.

Было чувство, словно по земле прошел ураган, оставив после себя лишь щепки, из которых нужно было как-то строить новую жизнь. Все было реальным, но казалось покрытым унылым серым туманом.

Ян отправился домой, по дороге заскочив в магазин за очередной партией виски и готовым ужином. Поставив аэромобиль в гараж, он вошел в дом через заднюю дверь.

Первое, что бросилось ему в глаза, это идеальный порядок, царивший в гостиной. Все вещи лежали на своих местах, кофейный столик вычищен до блеска, в вазе — свежие розы. Из кухни доносилась тихая музыка, а в воздухе витал аромат чего-то вкусного, до боли знакомого.

Ян зажмурил глаза, а когда открыл — видение не исчезло. Наоборот, к нему добавились еще звуки шагов. На пороге кухни возникла Кристина и остановилась, насмешливо глядя ему в глаза.

— Ну вот, Каспаров, ты и допился до чертиков.

— Откуда ты?… — только и смог сказать Ян, прежде чем оступился и упал прямо на бутылки с виски. Раздался хруст, и Ян почувствовал, как по животу его растекается холодная влага.

— Отлично, — хмыкнула Кристина. — Мало того, что полдня вычищала твой свинарник, так еще и тебя отстирывать придется. Сам поднимешься или помочь?

— Ты дома… — очумело произнес Ян и, поднявшись на коленях, подполз к жене и прижался к ее ногам. — Что это было, любимая?

— Просто дурной сон. — сказала Кристина. — Будешь ужинать?

— Конечно, — просиял Каспаров и почувствовал, как у него урчит в животе.

— Сегодня твой день, мой ученый муж, — сказала жена, возвращаясь на кухню. — Я приготовила все, что ты любишь: суп из шампиньонов, картофель, запеченный в сыре и кроличье рагу. Надеюсь, ты не лопнешь. Я на всякий случай приготовила компот со слабительным.

Ян рассмеялся и проследовал следом за ней к столу. Кристина взяла в руки супницу, а Ян обнял ее сзади — так привычно, так радостно — прижался губами к ее затылку и вдохнул аромат ее духов. Его рука скользнуло по ее запястью, как вдруг пальцы нащупали какие-то грубые края. Ян посмотрел на руки Кристины, заметил безобразный рваный шрам и почувствовал, как по телу пробежал противный холодок.

— Не говори ничего, Ян. — тихо сказала Кристина. — Просто сядь и поешь, если сможешь.

— Я ничего не понимаю. — Ян отпустил ее и присел на кухонную табуретку. Взгляд метался по всему ее телу — с головы до ног. Он знал это тело наизусть, но теперь с трудом узнавал.

— Я тоже не совсем понимаю, Ян. Знаю только, что мне было так страшно, как никогда в жизни. Мне казалось, что я умерла, а потом вдруг очутилась в темном непонятном месте, где ничего не могла видеть, только слышать. Я не понимала, что творится вокруг. Я долго боролась, чтобы не сойти с ума. Но я выдержала. И теперь снова с тобой.

Кристина посмотрела на лицо мужа, однако Ян сидел молча, взгляд его казался потерянным. Мозг лихорадочно пытался соображать, но у него это скверно получалось.

— Извини, что бросила тебя, оставила одного, Яни. Но мне было необходимо время, чтобы привыкнуть к новым ощущениям, к тому, чтобы чувствовать мир через эмоции, а не нервные окончания, и получать от этого удовольствие, чтобы уживаться с колоссальным потоком информации внутри меня, к тому, что я уже никогда не буду прежней.

— Катрин?

— Не знаю, милый. Я то, что я есть.

Оглавление

Целая жизнь

1

Финалист конкурса «Приносящий надежду»

— Добрый день, мадам, — Николя Монтеро учтиво приподнялся навстречу женщине и указал на огромное мягкое кресло напротив стола.

Мадам Сезар, уже немолодая особа лет сорока пяти-пятидесяти, присела на краешек кожаного кресла, прижав к груди дамскую сумочку.

Она была довольно хороша собой — стройная, с прямой осанкой, и только сеть глубоких морщин, невыгодно подчеркнутая слоем косметики, портила впечатление.

— Мадам Сезар, — осторожно начал Николя, — я не буду ходить вокруг да около. Где еще, как не у нас, воспримут всерьез заключение медиума, приложенное к психологической карте вашего сына. Мы провели собственные исследования и можем уверенно сказать: да, медиум оказался прав. Ваш сын несет кармический крест, унаследованный из прошлой жизни. И это пагубно отражается на его судьбе.

И если уж быть до конца откровенным, случай вашего мальчика очень тяжелый… Прошлое убивает его, тянет за собой. Поль тяготится грехом, о котором ничего не знает. И вряд ли он сможет справиться с этим без посторонней помощи.

— Я догадывалась об этом, — женщина выдавила из себя безрадостную улыбку, — поэтому заставила себя прийти сюда. Вы сможете нам помочь?

— А вы уверены, что хотите этого? — спросил Николя, глядя ей прямо в глаза, — Большинство людей не верят нам. Считают, что мы занимаемся шарлатанством. Ведь у нас нет никаких доказательств того, что наш проект действительно работает. Кроме того, процедура стоит весьма дорого.

— Деньги не важны для меня…

— А ваш сын? Нам потребуется его согласие.

— Поль не станет возражать.

— И, наконец, это огромный риск: мы не знаем, что именно произошло в его прошлой жизни. Правда может оказаться губительной для его психики…

— Мы готовы, — твердо сказала мадам Сезар и встала из кресла, показывая, что разговор закончен, и она не намерена больше выслушивать доводы, которым все равно не заставить ее свернуть с намеченного пути.

Николя молча проводил ее взглядом, спокойным и невозмутимым, однако в душе он ликовал и отплясывал победный танец: еще бы! Есть доброволец для следующего эксперимента! Только бы не передумал! Только бы рыбка не сорвалась с крючка!

2

Полупрозрачная дверь из толстого небьющегося стекла распахнулась, пропуская в лабораторию высокого молодого человека с необычайно бледным лицом. В свои неполных двадцать четыре Поль Сезар повидал и прочувствовал достаточно, чтобы понять: в жизни нечему улыбаться, и беспечный румянец на щеках не что иное как отпечаток наивности обывателей, живущих в клетке из хрупкого леденца…

Но, Господи, как же он устал от этого пессимизма, злым червем прогрызшим насквозь яблоко его юности, мешавшим любить жизнь и наслаждаться всеми ее проявлениями. Устал от чудовища, сидевшего внутри и заставляющего ненавидеть окружающих. Устал слышать голос, зовущий его бродить по кладбищам, по местам горечи и безнадежной тоски, требующий упиваться чужими страданиями. Устал от того, что в нем живут как бы два человека, один из которых хотел жить, а другой никак не мог найти себе покоя…

Быть может, за этой дверью ему действительно помогут заглянуть в прошлое и понять, что такого совершил прежний обладатель его души, передавший ему столь тяжкий крест…

Если Господь позволит ему…

Поль увидел уже знакомого ему доктора Монтеро и сделал попытку улыбнуться. Не вышло: уж слишком он нервничал.

Как всегда, рядом была мать. В последнее время она никуда не отпускала его одного, словно боялась, что Поль не выдержит и сведет счеты со своей безрадостной жизнью. Такие мысли постоянно всплывали в его сознании, что уж греха таить.

Проект Николя Монтеро грезился Полю чудом Господним, хотя все вокруг называли его дьяволом и безбожником.

— Месье Сезар, — обратился к нему Николя, — Прошу вас пройти сюда.

Николя указал на приоткрытую дверцу прозрачной кабинки, напоминавшей душевую, в центре которой виднелось довольно необычное кресло. Поверхность его казалась металлической, однако переливалась всеми оттенками серебристого и фиолетового.

— Не бойтесь, Поль, — тихо сказал Николя, — Физически это абсолютно безопасно.

— Я не боюсь, — сказал юноша и опустился в кресло.

Николя нажал несколько кнопок на панели, и дверца в кабинку плавно закрылась, закрывая выход в настоящую жизнь. Наблюдающим снаружи стало видно, как пол и стены начали переливаться, словно внутри завертелось тысячи зеркал. Поль замер, уставившись в одну точку.

Луиза Сезар едва слышно всхлипнула и поправила шейный платок. Было заметно, что от волнения она едва держится на ногах.

— Скажите, доктор, вам известно, кем он был в прошлой жизни?

— К сожалению, эта информация станет доступной чуть позже: когда ваш сын непосредственно встретится со своим… хм… предшественником.

— Встретится? — испуганно переспросила мадам Сезар. — Я полагала, его душа переселится в тело того, кем он был в прошлой жизни.

— Нет, мадам, — ответил Николя, — Ваш сын отправится в прошлую жизнь целиком — и душой и телом. В тот момент, когда произойдет его фактическое рождение, возникнет конфликт настоящих сущностей: он вытеснит сам себя из прошлого, и вернется сюда, в собственное время.

— А если он… если он повлияет на то, что человек, которым он был в предыдущей жизни, останется жив… Что тогда?

— Исключено, мадам. Изменить прошлое невозможно. К тому же, безопасности ради, мы отпускаем нашим клиентам всего лишь пару-тройку часов прошлого…

— Хорошо… Будем ждать, — прошептала мадам Сезар и присела на кушетку, а после забралась на нее с ногами, позабыв о приличии. Но доктор не обратил на это внимания. Николя никогда не заботили условности. Главное, чтобы эксперимент прошел гладко.

3

Поль увидел, как перед глазами взметнулся столб искр, затем все тело словно пронзила горячая струя боли, которая, впрочем, прошла через несколько секунд. Стало холодно и неудобно. Он помотал головой, чтобы прогнать зайчиков, круживших перед глазами. Когда Поль, наконец, смог нормально видеть, то обнаружил, что сидит на ступеньках лестницы в каком-то незнакомом помещении. Скорее всего, это был многоэтажный дом. Но Поль не припоминал, чтобы в Марселе были дома столь необычной планировки, да еще с такими грязными и исписанными стенами внутри. Пахло чем-то весьма неприятным, как обычно пахнет мусор после недельного отсутствия хозяев, перед отъездом забывших его вынести.

Снизу послышались неторопливые шаги. Поль встал и перегнулся через перила, чтобы рассмотреть того, кто поднимался по лестнице. Оказалось, это была девушка.

Добравшись до пролета, на котором стоял Поль, девушка остановилась, тяжело дыша, и приветливо улыбнулась, переводя дух. Позабыв о манерах, Поль стал беззастенчиво рассматривать ее с ног до головы.

Девушка — или женщина, во всяком случае, выглядела она старше Поля — была красива. Очень. Юноша покраснел, опустив глаза вниз, и внезапно осознал: она беременна. Должно быть, срок совсем небольшой — живот был едва виден. Однако Поль был совершенно уверен: она ждет ребенка. Откуда появились эти ощущения, он не знал…

— Привет, — снова улыбнулась она, здороваясь с Полем на незнакомом ему языке, который он, впрочем, понимал. Странно, ведь он впервые слышал это слово…

Она тоже, чуть смущаясь, окинула его любопытным взглядом, и на щеках показался румянец. Он понравился ей — Поль это чувствовал. Непонятно почему вдруг стало важно для него — нравиться этой девушке?

— Привет, — сказал он, — Как тебя зовут?

— Алина, — ответила девушка.

— А я Поль. Я живу в Марселе, — зачем-то добавил он и, спохватившись, взялся за ручки сумки, которую держала Алина, — Позвольте, я помогу.

— Да нет, не стоит…

Но Поль уже держал в руках спортивную сумку и корректно отошел в сторону, пропуская ее вперед.

— Нам на шестнадцатый, — сказала Алина.

Юноша не стал возражать. Он был молод, силен, увлекался спортом, так что подъем по лестнице пусть даже на самый верхний этаж, казался делом несложным. Но для беременной девушки это все-таки было опасно.

— В этом здании есть лифт?

— Конечно. Но он не работает. Как всегда, — грустно улыбнулась Алина.

— Ты не устала? — обеспокоено поинтересовался Поль и, закинув сумку за плечо, взял Алину за руку. — Может, тебя понести?

— Ты с ума сошел! Еще девять этажей…

Но Поль только хмыкнул в ответ. Подхватив девушку на руки, он помчался вверх по ступенькам. Алина была довольно тяжелой, и Поль останавливался на каждом этаже, чтобы отдышаться и расслабить руки. Не сказать, что это была легкая задача даже для здорового тренированного парня, но, тем не менее, Поль испытывал удовольствие, ощущая в руках эту ношу. Девушке тоже было приятно — он чувствовал это.

Его собственные чувства и эмоции перестали существовать. Поль слышал, как бьется ее сердце, как она дрожит, с гордостью, по-женски, принимая его заботу. И это было важно для него. Это было новое, еще не совсем понятное чувство — радость…

Когда они поднялись на верхний этаж, Поль осторожно опустил Алину на пол. Она достала из кармана ключ, подошла к обшарпанной двери, украшенной старомодным рисунком из гвоздиков, и начала искать замок. Руки ее подрагивали.

Наконец, Алина открыла дверь, и они вошли внутрь квартиры. На некоторое время юноша оцепенел от царившей там грязи и нищеты. Пахло чем-то старым, затхлым, обои клочьями свисали под потолком, посреди которого сиротливо притаилась пыльная лампочка без плафона. Он повернулся и с недоумением посмотрел на Алину, которая показалась ему ухоженной и весьма аккуратно одетой. Но девушка, похоже, и сама была в ужасе.

— Это не моя квартира, — смущенно прошептала она, — Я сняла ее через газету. Она была единственная на высоком этаже…

— Неважно, — ответил Поль и сделал неловкий шаг по направлению к ней.

Алина была такой женственной и красивой. Он ощутил невыносимую тоску и сожаление, что природа создала такое нежное и совершенное создание, и теперь требует назад его жизнь.

Требует? Поль устрашился собственных мыслей, непонятно откуда появившихся в его голове. Он взял Алину за подбородок и робко потянулся губами к щеке. Но Алина отвернулась от него и подошла к окну.

— Уходи, — холодным, будто неживым голосом, сказала она, — Тебя не должны здесь видеть. Могут быть неприятности…

— Но почему?

Осмелев, Поль обнял ее сзади за плечи и положил подбородок на макушку. Алина внезапно расплакалась.

— Думаешь, я не понимаю, что к чему? Не нужно разыгрывать из себя рыцаря. Ты так галантен, красив. Думаешь, я могла тебе отказать, если бы мы встретились в другой ситуации?

— Но я не имел в виду ничего такого, — удивился Поль. Он действительно ни секунды не думал о близости. Алина вырвалась из его рук и повернулась к нему лицом.

Только тут Поль увидел, что они полны боли, отчаяния и страха. Глубокого животного страха. Как будто в этой жизни ни осталось ничего, за что она могла бы зацепиться и удержаться на плаву…

И он понял. Осознал. Почувствовал, как если бы внутренний голос Алины разговаривал с ним, хотя сама она не раскрывала рта. Еще бы…

Поль вернулся в коридор и, пересилив неловкость, расстегнул молнию сумки и полез внутрь. Белое платье с длинной кружевной юбкой, бутылка красного вина, штопор, пластиковый стакан, плитка шоколада, паспорт и сложенный вчетверо листочек бумаги. Поль развернул его и стал читать. Всего лишь четыре строчки…

Поль вскочил и бросился на балкон. Алина стояла у перил, вцепившись в них руками, как птица цепляется за ветку, чтобы нее упасть. Только птица не собиралась падать. Алина же пришла сюда, чтобы расстаться — навсегда расстаться с жизнью.

Шестнадцатый этаж. Шансов выжить — минус сто процентов.

— Не делай этого, слышишь? Не надо!

Поль грубо схватил девушку за руки и оттащил от перил. Потом повернул лицом и крепко прижал к себе, опасаясь, как бы она не обманула его и не вырвалась, чтобы сделать то, зачем пришла.

— Подумай о своей девочке! Ты не имеешь права отнимать у нее жизнь!

— Откуда ты знаешь, что у меня девочка?

Губы посинели от напряжения, глаза покраснели и воспалились. Поль вдруг заговорил по-русски, хотя не знал ни слова из этого языка.

— Я все про тебя знаю, все!

— У меня СПИД.

Поль закрыл глаза, чтобы сдержать слезы, собравшиеся в болезненную соленую лужицу в уголках глаз. Он сжал Алину еще крепче и поцеловал в макушку.

— Я даже не подозревала, что Вадик носитель. И он тоже. Мы женаты совсем недавно. Все обнаружилось, когда я забеременела и начала обследоваться… Аборт делать слишком поздно. А анализы показали, что моя девочка будет носителем…

— Успокойся… Тысячи людей — носители! — воскликнул Поль, хотя в глубине души его охватила тоска. СПИД — это приговор. И никакие слова тут не станут утешением.

— Ты хоть представляешь, какая у нее будет жизнь? Когда стало известно, что я больна, Вадик собрал свои вещи и ушел. Он ни разу не позвонил, хотя это его вина. Его, не моя… Но что толку искать виноватого. Есть только один выход…

— Ты будешь каяться все свои последующие жизни. А она будет искать свою загубленную душу, но никогда, слышишь, никогда не сможет найти! Ты никогда не простишь себе этого. И она не простит. Пусть она еще зародыш, но у нее уже есть будущее, которое ты хочешь отнять…

Алина смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Так много мыслей крутилось в ее голове. Мыслей, которым отвечали тысячи голосов, и лишь один настойчиво и громко твердил: нет!

— Но что мне делать, Поль? Я не носитель — я скоро умру. Что будет с ней без меня?

— Доверься мне. Я буду рядом — твердо сказал Поль. — Мы — будем рядом. Всегда. Я обещаю тебе…

4

Николя Монтеро выглядел взволнованным, если не сказать больше. Он был испуган не на шутку. Время на датчике показывало десять минут пятого. Именно в это время, согласно медицинской карте, его пациент появился на свет двадцать четыре года назад. Но ничего не происходило. Поль Сезар по-прежнему находился без сознания, хотя в это время ему полагалось очнуться.

Николя взял в руки медицинскую карту, чувствуя, что по вискам потекла струйка пота. Так оно и есть. Двадцать шестое января. Шестнадцать десять. Сложные роды. Линейный перелом черепной кости. Асфиксия. Кома.

Кома? Николя вдруг затошнило, и он присел, чтобы перевести дух. Какая кома? Раньше он не видел никакой записи о том, что новорожденный находился в коме…

Несколько минут назад появились данные о человеке, которым месье Сезар был в прошлой жизни.

Алина Зимородкова… Новороссийск… двадцать семь лет… Покончила жизнь самоубийством, выбросившись из окна с шестнадцатого этажа. На момент трагедии находилась на четвертом месяце беременности…

Буквы внезапно раздвоились, словно поплыли перед глазами….

На мониторе появилась новая информация.

Алина Зимородкова… двадцать восемь лет… Умерла родами 28 мая в тринадцать ноль восемь…

Николя опустил глаза в медицинскую карту Поля Сезара. Так и есть: 28 мая, 13.08 ребенок вышел из комы, в которой находился четыре месяца…

— Он изменил прошлое, — прошептал Николя и схватился руками за голову, — такого ведь раньше… никогда… Что теперь будет?

Он поднялся на ноги и повернулся лицом к мадам Сезар, с трудом понимая, как он скажет ей о том, что Полю придется остаться в лаборатории на несколько месяцев…

Однако Луизы Сезар в помещении не было. Николя находился один, не считая обезличенного двойника пациента. Немного подумав, он сообразил, что мадам Сезар вообще никогда не было в его лаборатории. И данные на мониторе, и записи в карточке — ничего не менялось. Это мираж, оставленный искаженным прошлым…

Но Поль Сезар был настоящим. В руках Николя по-прежнему сжимал его медицинскую карточку, а приборы на датчике показывали биение пульса…

5

Жизнь ураганом пронеслась перед глазами, а голова наполнилась воспоминаниями, которых раньше не было… Как будто бы все произошло в один день.

Неизвестный волшебник взмахнул палочкой, и на свет появилась Ольга Зимородкова. Нет, не появилась — свалилась точно снег посреди жары, упала на землю и растаяла, просочилась в пересохшую почву, вызвав легкое недоумение…

Вокруг никого не было — ни единой души, которую она могла бы взять за руку и опустить голову на спасительное плечо. Прошлое отталкивало от себя, казалось чужим. Настоящее… она стояла перед зеркалом, смотрела на свое привлекательное, но несчастное лицо, и не знала, что ей делать с этим настоящим.

Носитель ВИЧ… Кто захочет связываться с девушкой, на которой стоит это клеймо, разве что такой же обреченный бедолага, как и она…

Оля поправила старательно залакированную высокую прическу — так она казалась себе старше и увереннее в собственных силах — и, набросив на плечо сумочку, вышла из квартиры. Нормальные люди в это время спешили на работу или учебу. Оля смутно помнила, что работает в каком-то центре, и, кажется, даже знала, куда ей нужно идти.

Пешком, впитывая в себя первые лучики зарождающегося дня…

Только так — ощущая и наслаждаясь жизнью, как будто в первый, но не последний раз…

Когда Оля проходила мимо детского садика, ее кто-то окликнул. Не по имени. Мысленно. Она замедлила шаг и оглянулась на ходу. Следом за ней бежал высокий молодой человек с длинными развевающимися на ветру волосами. Что-то в его движениях показалось ей знакомым, и она остановилась…

Его лицо… Не это ли лицо она видела во сне столько раз?

В голове пробудились не сотни — тысячи воспоминаний о жизни, которой она никогда не жила, о местах, в которых никогда не бывала. О боли, страхе, ненависти…

Подбежав вплотную, Поль остановился и ласково дотронулся до ее руки. В глазах задрожали слезы радости…

«Наша девочка», — прошептал голос у него внутри, — «она такая… красивая»

«Да, родная», — беззвучно ответил Поль, — «вот я и нашел ее… Теперь мы снова будем вместе»

Оля посмотрела на него долго и внимательно, и вдруг улыбнулась.

Поль осознал: она слышала все и понимала, ведь очень долго она была частью его самого, и эта ниточка до сих пор не оборвалась. Как не обрываются нити матери и ребенка… Никогда…

Оля повернулась и пошла дальше, зная, что он последует за ней. Ей незачем было разговаривать с Полем, ведь она без труда читала его мысли. А в них была только она.

Боль, страх, ненависть всколыхнулись, как чужеродные тела, и опустились на дно прогорклым и забытым осадком. И будущее не казалось таким одиноким.

А впереди была целая жизнь…

Ведь даже у таких, как она, есть надежда на будущее…

Оглавление

Детективы

Андрий Невтопный

Первое место на «ПВ-2010»

— Дед, а дед? — спросила внучка, — А правда, что ты саму Екатерину бачил?

Старый казак пошевелил губами, перекатывая облупленную деревянную люльку[1] из одного уголка рта в другой, намотал на кончик пальца белый, будто овечий хвост, оселедец,[2] спрятал усмешку в длинных льняных усах.

— Бачил, доню.

Маленький внучок проворно забрался на дедовы колени и протянул борзую пятерню к губам, но дед, хитро прищурившись, спрятал люльку в складках шаровар и погрозил пальцем.

— Не балуй, сучий сын.

Внук понуро спустился на пол и юркнул к печи. Внучка оставила веретено и села у дедовых коленей. Туда же, аки черви на дождь, охочая до страшных, но интересных казацких баек, сползлась остальная детвора.

— Дед, а дед? Расскажи, чего у тебя такое прозвище?

Дед тяжело вздохнул, прикрыл морщинистые веки, а рука сама собой потянулась к заветной люльке. Скрипнула медная крышка табакерки, хрустнул табак, щелкнуло огниво, и к потолку потянулись синеватые пряди ароматного дыма…

* * *

Много лет тому назад возвращался один славный казак на Сечь. Путь неблизкий, дорога битая, лето бабье в самом разгаре. Подустал казак, умаялся, свернул лесочком — прямиком в родное село. А за лесом поле — черное, вспаханное, черноземным духом пышет, аж дымка по земле стелится. Прослезился казак, соскочил с коня, оглянулся — нет ли кого вокруг, и упал на колени, целуя землю.

— Ну, здравствуй, ненька моя, родная земля.

Конь легонько заржал — видать, учуял запах скошенной травы. Казак потрепал его по гриве и лихо вскочил в седло. Всего ничего осталось — поле проскакать да речку перейти.

Встречали казака всем селом. Детвора высыпала на улицы, повисла на очеретах.[3] Девки второпях плеснули водой в лицо, нацепили венки с разноцветными лентами и едва не вываливались из окон. Не каждый день в их Яблунивку настоящий казак заезжает.

— Да це ж Микола! — узнал кто-то. Казак скосил взгляд на вертлявого усатого мужичка в замусоленном тулупе и драных сапогах. Не признал, усмехнулся, поехал дальше.

Слышал Микола, что хаты, которую батько его строил, нет больше. На прежнем месте старший брат поставил другую. Сказывали люди, что не хата — хоромы. Да и брат у него нынче — Голова. Как его встретит — одному Богу ведомо. Десять лет не виделись. И село изменилось — вон сколько выросло новых хат.

Так и ехал Микола, сбавив шаг, задумавшись, с тоской вспоминая батька и мамку, покойную жену Иринку, думал о Сечи, ставшей нынче домом родным.

Внезапно мимо пронеслась телега, запряженная гнедой кобылой. Что-то хлюпнуло прямо миколиному коню под ноги. Возница притормозил, смачно сплюнул, зыркнул на Миколу сердитым взглядом и понесся дальше.

— Иван? — сам себе подумал казак, смутно узнавая неприветливую рожу. Когда он его в последний раз видел, тот еще хлопчиной[4] был. И Иринка была еще жива. Годочков двадцать минуло с тех пор. Немало воды утекло…

Голова, прослышав про приезд брата, выбежал на улицу, в чем стоял. Без тулупа, без шапки, с заляпанным борщом кушаком, повязанным вокруг увесистого пуза.

— Микола! — бросился обнимать и целовать брата. Микола сдержанно похлопал Голову по спине и поморщился от стойкого духа сивухи и чеснока.

— Сыто живешь, брат? — добродушно укорил он Голову. Тот и бровью не повел, раскраснелся от радости и потащил казака в дом.

— Олэно! — кликнул жену, — Режь поросенка. Будем дорогого гостя встречать.

Невестка оказалась хозяйкой радушной и проворной. Дела в руках даже не горели — потрескивали пламенем.

— Не жинка — мольфарка,[5] — хвастался Голова и, вырисовываясь перед братом, все норовил ущипнуть жену за пышный зад. Микола лишь усмехался себе в усы да вспоминал Иринку. Та не была проворной. Зато ласковой, что летняя зорька поутру.

На закате солнца захмелевший и набивший желудок до смачной отрыжки казак завалился спать. Но не на мягкой перине, взбитой заботливой Олэной, а по привычке, растянув одеяло на жесткой скамейке под окнами хаты. Спал почти до самых петухов, а проснувшись, лежал, закинув руки под голову, и смотрел, как исчезает в рассветной дымке Чумацький Шлях.[6] Едва заалело, и погасли звезды, заворочался, вскочил, накормил коня, почистил сбрую, заходился точить саблю.

— И чего тебе неймется? — в дверях конюшни намалевалась заспанная помятая физиономия брата, — Я уж думал, тебя дьячиха разбудила. Я всегда с ней встаю.

— А что дьячиха? — спросил Микола и взмахнул саблей в воздухе. С тайным злорадством отметил завистливый взгляд рыхлого пузатого Головы, скользившего по миколиной поджарой груди, крепким худым рукам, играющим саблей, будто писарь пером.

— Да носится каждое утро на своей скрипучей телеге — то в монастырь, то на базар, то еще куда — к черту на рога. Шальная баба. Еще и останавливается по-над хатой — с Олэной языком почесать. Подружки они — не разлей вода…

Голова от души зевнул, потянулся, зацепив ладонью притолоку, как вдруг по селу разнесся не то крик, не то вопль. Собаки сорвались с цепей, куры слетели с насестов и, топча друг дружку, бросились по кустам да щелям. А крик все не умолкал. Наконец, малость притих, перешел в вой.

— Кажись, с Иванова двора, — прошептал Голова, белея, что вареник в сметане.

Микола, не говоря ни слова, накинул сорочку, тулуп, сунул за пояс саблю и широкими шагами помчался на улицу. Голова рванул в дом, схватил первую попавшуюся под руки сорочку, сунул за пазуху шапку и поспешил следом.

Возле Иванова дома уже собралась толпа. Неприбранные хозяйки в наспех накинутых платках, мужики — кто в шапке, кто простоволосый, в расхристанных тулупах. Гул стоял, как на пасеке, но во двор никто не решался войти.

Микола выставил локти, протискиваясь промеж любопытных кумушек, по-молодецки, не мешкая, перемахнул через калитку. Сабля свистнула под носом у пса, брехавшего в воздух на селян. Тот заскулил, подобрал хвост и спрятался в конуре.

Голове пришлось повозиться, перекидывая ноги в необъятных шароварах через тын. Но погодя, под смех и улюлюканье детворы, он вынужден был слезть и отыскать щеколду на калитке.

Микола к тому времени был уже в хате. Пес, почуяв, что гроза миновала, снова оборзел и вылез из будки, злобно рыча на Голову.

— Я те, дьявольское отродье! — пригрозил кулаком Голова. Но псу толстяк без сабли был не указ.

В хате никого не оказалось. Оглядев светлицу, Микола вернулся во двор, стал искать сарай. Смачно выругался, перепрыгивая через кучу всякого хлама, валявшегося посреди двора. У самого входа в сарай лежала какая-то доска. Микола пнул ее ногой. Доска перевернулась, а Микола неожиданно отскочил в сторону и похолодел.

Святые образа. Он чуть было не наступил на образа. Слава тебе, Господь всемогущий. Микола перекрестился, достал из-под рубахи крест из чистого серебра и поцеловал.

Войдя в сарай, казак опешил. Повидавший всякое на своем веку старый вояка застыл, будто соляной столб, уперевшись в притолоку, глядя во все глаза на страшную картину, расстилавшуюся перед его взором.

На полу посреди сарая лежала покойница. Молодая девка с мокрыми распущенными волосами, черными, как вороново крыло. Лицо бледное, в царапинах. Глаза прикрыты, веки темные, будто вымазаны сажей. На голове венок из увядших полевых цветов.

Длинная белая сорочка до пят, изорванная, в грязи, с красными пятнами на животе. Микола повел носом: запах крови он знал не хуже, а то и лучше табака.

— Вот те на…

В углу кто-то заерзал, застонал. Две тонкие холодные руки вцепились в миколин сапог. Казак почувствовал, как по спине побежали ручейки холодного пота.

— Это она, — прошептал сдавленный голос.

Микола посмотрел вниз и увидел белую как полотно, трясущуюся в страхе женщину. Она карабкалась по миколиной ноге, словно голодная кошка по стволу яблони за воробьем, из груди вырывался свист.

— По мою душу пришла, неприкаянная.

Женщина недобро улыбнулась и вдруг захохотала припадочно, разрывая ногтями казацкие шаровары.

— Проклятая хата! ПРОКЛЯТАЯ!!!

Микола с трудом оторвал женщину от себя и усадил на мешок. Она продолжала трястись, глазные яблоки безумно вращались в глазницах, щеки шли пятнами.

— Иван!

Микола услышал стон и увидел мужика, стоявшего на четвереньках по другую сторону сарая, чуть поодаль покойницы. Волосы его торчали во все стороны и малость побелели со вчерашне встречи. На лице — тот же страх, что и у жены.

— Какого биса тут творится? — прошептал казак.

В это время в сарай ввалилась целая толпа народа. Впереди всех — Голова в рваных шароварах и тулупе с дыркой.

— Ну и пес у тебя, Иван. Добрый пес. Злой, как той пивень,[7] что мне прошлым летом чуть зад не…

Тут Голова замолчал, увидев покойницу, и, прислонившись к стене, стал усиленно креститься. В сарае воцарилась тишина. Слышно было, как мычат в хлеву недоенные коровы, хрюкают недовольно некормленые свиньи, хрустит солома под каблуками сапог.

— Ма-ма-ма…

— Шо? — переспросил Микола, удивленно глядя на блеющего, как овца перед волком, брата.

— Маричка.

— И хто вона?

— Хто?

— Маричка.

— Маричка? — выпучил глаза Голова.

На дворе раздался шум, после — быстрые шаги. На пороге сарая нарисовалась бабская фигура. Резво протиснулась промеж застывших намертво мужиков, выскочила на середину сарая, упала на колени перед покойницей и зажала руками рот.

Микола мимовольно залюбовался. Красивая баба, статная. Может, чуть старше его — годочков эдак на пять.

— Я пытаю — хто вона. Грицько! Хуже девки с казаками на гумне. Голова ты, чи хто?

— Маричка, казака Лисогуба старшая дочка. Ей богу, Маричка, — прохрипел кто-то.

Голова встрепенулся, оторвался от стенуы и подкрался поближе.

— И шо за тварюка такую кралю убил? — грозно спросил Микола, окидывая взглядом толпу, — Иван?

Хозяин промычал что-то в ответ, и, не вставая с четверенек, замотал головой.

— Утром в сарай зашла, а она стоит, руки тянет. Потом упала, — прохрипела сидевшая на мешке хозяйка, — Из могилы выбралась. Извести нас хочет.

— Из какой могилы? — не понял Микола.

Голова осторожно потянул его за рукав, поманил в сторонку и стал шептать на ухо.

— Померла Маричка еще позапрошлым летом. Серпом на жнивах ногу порезала. Нога почернела, жар начался. Маричка-то и сгорела, бедолашная. Все село видело ее мертвую. Дьяк отпевал, на церковном кладовище[8] схоронили… А год назад как повадилась из могилы вставать, так по сей день и ходила, на Ивана с женой страху наводила.

— Да шо ты? — Микола чертыхнулся и отскочил в сторону, пнул сапогом незавязанный мешок с луком. В воздух взмыла золотистая шелуха. — Шо ты мне чепуху городишь. Ты сивухою, что ли, умывался?

— Правда это, вот те крест, — Голова перекрестился, а глаза его так и бегали туда-сюда от страха, и Микола понял: Грицько не врет. Или верит в то, о чем врет. Чертовщина какая-то.

— Лады, — согласился казак, — Говоришь, позапрошлым летом померла. А хто ее сейчас порешил?

— Да хто ее трогал, — прошептал Грицько, — Сама пришла. Из-под земли выбралась. Гляди — все руки черные. Землю рыла.

Микола посмотрел на покойницу, сглотнул, и осторожно подошел ближе. Всякого на своем веку повидал казак. Видел, как из тела без головы кровь хлыщет. Как сердце в распоротой груди замирает — видел. А вот мертвую покойницу не видал. И, по правде говоря, век бы такого не видеть.

Пальцы мертвой Марички действительно были в земле. Под ногтями грязь, ладони стерты, будто карабкалась куда-то. Еще раз перекрестившись, Микола задрал сорочку: колени стерты. Значит, где-то ползла.

Поднять сорочку выше не смог. Не стал мертвую девку срамить. Однако бурые пятна на животе его смущали. Уж больно похожи на свежие. Собрав волю и страх в кулак — железный казацкий кулачище — Микола потрогал живот. Мокро.

— Живая она, покойница ваша, — негромко сказал он, глядя на брата, — Вернее, мертвая, но кровь-то настоящая. Еще и не остыла совсем. Разве у покойников живая кровь?

— То адская кровь, — заголосил кто-то. Толпа в сарае зашевелилась, загудела. Мужики стащили шапки, стали креститься и плевать на пол.

— Она всю жисть проклята.

— Костер распалить и сжечь! Дьяка сюда. Крест. Святую воду.

— А ну тихо, — закричал Микола, — Есть в селе кто из родных Лисогуба? Приведите. Хай скажут, что это Маричка. А то городите тут сказки.

— Какие уж тут сказки!

Словно из-под земли вырос усатый мужичок в драном тулупе и суетливо забегал вокруг покойницы.

— Маричку все село знает. Вон, дьячиха подтвердит.

Мужичок ткнул грязным пальцем в красавицу, тихо плакавшую, заломив руки, возле Марички. Та подняла на Миколу голубые, как майское небо, соловьиные очи с поволокой, пошевелила губами, и кивнула.

— Маричка это, — тихо сказала дьячиха, — Маричечка…

В этот момент за спиной у Миколы раздался тихий стон. Казак обернулся и увидел Олэну. Невестка стояла, прислонившись плечом к стене, и глядела на дьячиху во все глаза. Недобро так глядела, аж мурашки по телу пошли.

А народ продолжал прибывать в сарай. Кто выходил, кто входил, ахал, забивался в угол, крестясь, кто падал на колени и раком пятился обратно на двор, откуда постоянно слышались грохот и ругань.

— Ну Иван. Ну сучий сын. Такой хозяин был — на все село мастер, а срачник на дворе развел.

— Был Иван, стал задрипанец.

— А как ему быть, коли дела такие творятся, — продолжал мужичок с хитрой усмешкой, кружа вокруг Миколы, аки селезень по весне перед уткой, — Как купил Иван дом прошлой зимой вместе с нечистью, так и жисть его покатилася.

— С какой нечистью? — спросил Микола, в мыслях приноравливаясь, как бы снести этому плешивому гаду башку его с шелудивой мордой, во все дела нос сующей. Эх, руки чешутся, да закон не велит.

— А Лисогуб-то, и вся его родня — Богом прокляты. И хата — проклята. Сжечь ее надобно, и тридесятой дорогой обходить…

Тут поведал мужичок казаку страшную историю. Люд в сарае притих, затаился, с жадностью ловя каждое слово вертлявого рассказчика. А петух в драном тулупчике разошелся не на шутку, распушил перья, смакуя подробности, уже не раз сказанные да пересказанные долгими зимними ночами, когда делать нечего, только страшные байки слушать.

Только не байки это. Вся Яблунивка знала: не байки.

* * *

Жил себе казак Лисогуб. Мужик тяжелый, норовистый, неподлый. Собой хорош. И жена под стать. Дочки две — старшая Маричка, меньшая — Татьяна. Обе красавицы, голубушки. Только вот с Татьяной беда. Уродилась девка не ко дню Господню, а к нечистому. Говорить не умела, слушать не желала. То блеяла овцой, то коровой мычала, человеческую речь не понимала. Юродивой была. Целыми днями простоволосой носилась по двору. Мать ее к лавке привязывала, рот косынкой прикрывала, чтоб не выла.

Лисогуб младшую дочку не любил. При каждом взгляде — отворачивался. А в один день отвязал от лавки и прогнал со двора палкой. Татьяна побежала к речке и утопилась.

Разные слухи ползли по селу. Кто говорил, что сама утопилась. Другие, что Лисогуб утопил. Нашлась старуха, которая видела, что сама бросилась, на том и порешили.

Долго возили утопленницу по селу. Дьяк в церковь не пустил, отпевать грешницу отказался.[9] Лисогуб с дьячихой вывезли Татьяну за село и похоронили в степи.

С той поры Лисогубову семью будто кто проклял. Жена на старости лет понесла, да не выносила — померла родами. И дитя нерожденное померло — прямо во чреве матери. Лисогуб с горя запил.

Маричка вышла замуж за проезжего казака, уехала в другое село, но через пять лет вернулась с малолетним сыном на руках. Муж ее зимой в прорубь провалился и околел. А как свекрови не стало, золовка выжила невестку-нахлебницу из хаты.

Приехала Маричка в родную Яблунивку, внука на радость Лисогубу привезла. Тут вроде и тучи развеялись, солнце ясное заблестело. Поговаривали, что какой-то вдовец к Лисогубу приходил Маричку сватать. Осенью хотели свадьбу играть. Однако до осени Маричка не дожила.

А зимой не стало и Лисогуба: подхватил какую-то хворь и прямо в сочельник преставился. Приехала сестра его из соседней Маланивки, забрала внука, а хату Ивану продала.

Знал бы Иван, что так обернется, гнал бы Лисогубову сестру поганым коромыслом со двора. Но кто ж знал…

Сначала Иван нарадоваться не мог. У батька его четыре сына. И все с жинками, детьми. То и дело ссорились, дрались. Оксана, жена Иванова, как на иголках жила: три раза дитя скидывала, невесткам на потеху. Мечтали молодые, куда б податься. А тут такая удача подвернулась.

Сестра Лисогубова недешево хату отдала. Все деньги, что Иван ремеслом зарабатывал да в кубышку складывал, пришлось отдать. Еще и кабана у батька выпросил. Долго ругался старый жмот, но дал.

Той же зимой переехали в новую хату. А к весне пришла беда. Всю зиму печка топилась, жарко в хате было. А тут — перестала гореть. Ни пирогов напечь, ни борщ приготовить, ни согреться. Иван и так, и сяк. В печи — вода, снег. Тухнет огонь. Дрова в сарае сухие, в печь положит — мокрые. Мерзли Иван с Оксаной, к родным бегали, унижались, еды просили. А невестки-завистницы над Оксаной потешались, пальцем тыкали.

В мае Иван разобрал печь, сложил заново. Стала гореть. Однако не дала им нечисть покоя. Стала по ночам прилетать птица. Садилась на крышу, кричала человеческим голосом, рвала солому, кидала вниз. Иван с Оксаной потом обливались, спали, прижимая к груди образа.

Потом Иван пригласил дьяка, окропили дом святой водой. Крышу разобрали, перестлали. Перестала прилетать птица.

Но под конец лета повадилась в дом покойница.

Многие в селе видели, как Маричка ходила по двору с огнем в руках. Соседская баба, выскочившая среди ночи по большой нужде, увидела покойницу в десяти шагах, да так и не добежала до лопухов.

Оксана, бывало, просыпалась ночью и видела: стоит над ней Маричка со свечой в руке, глядит пустыми глазницами и говорит что-то нечеловеческим голосом. Потом уходит сквозь стену, как не бывало, а на утро во дворе следы от босых ног.

Уж и крестили Маричкину могилу, и святой водой поливали. Бабка Капитолина сына отрядила осиновый кол вбить. Но не помогло. Покойная Маричка все ходила и ходила. Прям по селу ходила, и собаки на нее не лаяли.

Иван совсем изошелся. Каждый вечер воду святую из церкви возил, по полу разливал. Но покойнице все было нипочем.

Теперь вот в сарай его забралась и издохла.

* * *

— Как может покойница издохнуть? — сам себя спросил Микола и глянул на брата. Тот испуганно развел руками.

— А мож она до петухов в могилу вернуться не успела! Вы у Параски спросите. Она знатная ведьма, все ведает.

— Да чур тебя, черт плешивый, — отозвалась Параска, маленькая и круглая, как колобок. Выкатилась откуда-то из угла, заплясала вокруг Ивана, охая и ахая.

— Вы бы мужика подняли, — укорила она Миколу, — Стоит тут, как срам господний.

Голова грозно зыркнул на толпу, и тут же два крепких парубка подскочили к Ивану и подняли на руки. Ноги у Ивана дрожали, с шаровар текло. Микола отвернулся, дабы не смущать хозяина своим взглядом. Мужики опустили глаза в пол, но кое-кто злорадно ухмыльнулся в усы.

— Смейся, смейся, сыч, — ехидно пискнула Параска, — Гляди, как бы жинка твоя в опочивальне не смеялась.

Мужики зашумели, попятились к выходу. Видно, в селе Параску то ли боялись, то ли уважали. А еще Микола помнил, как батько хвалил самогон, который Параскина бабка гнала. Небось научила внучку не только колдовскому делу.

— Надолго ли к нам, соколок? — спросила Параска и важно прошлась возле Миколы, — Видный казак, ох видный. А доля твоя нелегкая…

— Ты мне очи не застилай, — предупредил Микола, положив одну руку на саблю, а другой на всяк случай нащупал под рубашкой крест, — У меня разговор короткий.

— А ты не боись, казак, — усмехнулась Параска, — Меня все ведьмой считают. А на самом деле, ведьма она!

Параска ткнула коротеньким, толстым пальцем в сторону дьячихи и завизжала, как поросенок:

— Ведьма проклятая, разлучница окаянная, ты Лисогуба со свету сжила. Все знают, что ты его к себе привораживала. И Татьяну прокляла, и Маричку, и мать ихнюю. Антихристка. Самого сатаны прислужница.

— Умолкни!

Дьячиха поднялась с колен и закатала Параске звонкую оплеуху.

— Люди, помогите! Убивают, — взвизгнула Параска.

К сараю хлынула толпа любопытных. Мужики и бабы выстроились в плотную стену, вытаращили очи, ожидая драки. Но Параска, узрев, что подмоги не дождется, убавила пыл.

— Гореть тебе в аду, змея проклятущая, — выплюнула Параска дьячихе в лицо, развернулась на каблуках и пошла к выходу.

— А покойница ваша к полуночи оживет. Снова по селу бродить станет. Сжечь ее надобно. И пепел над рекой развеять.

— Сжечь! Сжечь! — подхватил народ.

— Куда жечь? — жалобно и, как показалось Миколе, ласково спросила дьячиха, глядя ему в глаза — не Голове, не мужикам, а именно Миколе, славному казаку, будто он единственный, кто в этом селе решал: быть или не быть. Жечь или не жечь покойницу. У Миколы все закружилось перед глазами, в голове затуманилось, грудь опалило огнем.

Славная баба, дьячиха. Славная…

— Как жечь? В церковь святую отнести надо. Схоронить, как православную.

— Ага! — воскликнула Параска с порога, — Вот она, ведьма, и заговорила. Вот ее делишки на свет Божий повылазили. Если покойницу не сжечь, она опять по селу ходить будет. Сжечь!

— Сжечь, сжечь, — заголосила толпа, а громче всех Параска да плешивый мужичонка. Голова молчал, исподлобья глядя на брата.

— Не слушайте ее, — запричитала дьячиха, — покойную обмыть надобно. Ручечки-ножечки. Где ведра? Принесите воды.

— Нет ведер, — вдруг подала голос хозяйка, — Я с самого утра не найду. Хотела скотину напоить, думала, Иван в сарай ведра отнес…

— И не надо. Ей, сатанинскому отродью, ваша церковь нипочем. Жечь надо. — упрямо повторяла Параска, на что Голова нахмурил брови и громко кашлянул.

— Вот что, Параска, — сказал он, наконец, — Всем известно, что до Лисогуба ты была охоча. А Лисогуб до Дарины. Так что твое слово последнее. Как дьяк скажет, так и сделаем.

Параска рассмеялась — противно, будто простывшая кошка расчихалась. Микола покачал головой, Грицько почесал макушку. Знамо дело, что дьяк скажет. Коли слухи такие по селу ходят, он дочку соперникову не станет жалеть.

Дарина, дьячиха, закручинилась. Подошла к покойнице, глаза прикрыла, руки на груди сложила, сорочку одернула.

«И впрямь, не боится», — подумал Микола, направляясь во двор, глотнуть свежего воздуха, пока народ решает жечь али не жечь, — «Всяк святой человек боится, а она — нет. Смутно все. Ой, смутно»

— Доброго здоровья хозяевам, — раздался гнусавый молодой голос, — Долгая лета и благих дел во всякой ситуации… Чтоб вас черти на сковороде жарили и масла жалели! Иуда проклятый. Прости Господи, что скажешь.

Микола улыбнулся и поискал глазами красноречивого пана. Тут же нашел его — тщедушный рыжеволосый парубок, отплевываясь, выбирался из кучи хлама, сваленного возле сарая.

— Етить, Иван, сучий сын…

Парубок выбрался на подворье, отряхнул мокрые шаровары, смачно плюнул себе под ноги и растер сапогом.

— Гляди, поранился, — заметил Микола.

— Где? — парубок завертелся волчком, осматривая себя, остановился, пожал плечами, — Нигде не болит.

— Вон, на рукаве кровь.

— Кровь? — парубок посмотрел на рукав, увидел пятно, провел пальцами, попробовал на язык, сплюнул.

— Где ж это так угораздило? — огорченно пробормотал он, — Жинка убьет.

— Что ж ты за казак, что бабы боишься? — насмешливо пожурил его Микола, но Голова, неслышно подкравшийся сзади, легонько похлопал брата по плечу.

— Это есть пан писарь. Алексей Федотович. Добрый писарь, — со значением добавил он и моргнул.

— А я вот говорю, пан Голова, что сие недоразумение надо решать. А то народ баламутится.

— Решаем, пан писарь.

— Иван совсем плохой стал. То он льох[10] копать собирался, теперь хлам по всему двору валяется. Покойники у него бродят. Сжечь хату ко всем чертям, прости Господи, что скажешь.

— Льох, говоришь? — перебил его Микола и присел на корточки, рассматривая двор.

Грязь, вода, куча хлама. Капельки крови прямо под ногами. Видать, отсель у писаря на рукаве кровь.

Чертовщина творилась у Ивана во дворе. Да только настоящий казак не знает ни черта, ни дьявола. Только Бога единого почитает казак.

— А ну, парубки, — кликнул Микола, — Подить сюда. Разберите эту кучу.

Парубки загудели, застыли, переминаясь с ноги на ногу, глядя друг на друга. Наконец, нашелся один смельчак и пошел к завалу. Остальные двинулись следом — позориться было неохота.

Крепкие молодые руки вмиг разгребли хлам, раскидали палки, ветки, навоз. Под мусором оказалась неглубокая яма, в которой стояли ведра, корыта, наполненные до половины водой. Промеж ведер валялись вилы, торчали обтесанные колья.

— Ну Иван, Иван, — воскликнул Голова, — Ведер напрятал, будто накрал. Вот сукин сын! Коли накрал — на все село ославлю.

— Кажись, все его, — сказал Микола, спустился вниз, поднял вилы и протянул Голове — прямо под нос, — Бачишь?

— Шо?

— Шо-шо, — проворчал Микола, выбираясь из ямы, — Плохо дело, что ничего не бачишь. Видишь кровь?

— Ну? — Голова выпучил глаза, — Грязюка якась.

— Не знаешь ты, братец, как кровь людская пахнет.

— И слава Богу, — перекрестился Голова.

— А знал бы, не слушал бы эту ерунду, а судил по справедливости.

— Кого?

— Ивана твоего. За убийство молодой дивчины.

Микола отряхнул шаровары, поправил кушак, саблю, шапку, вздохнул, скрестил руки на груди и посмотрел сверху вниз на пузатого растерянного брата.

— Да и я хорош. Сказочку вашу послушал, а дело не сообразил.

— Какое дело? — закудахтал Грицько, воровато оглядываясь на любопытные лица парубков, слушавших беседу братьев, приоткрыв рты.

— Я ведь как в сарай шел, на образа наткнулся. И не догадался сообразить, а что это люди так образами Божьими раскидываются? Разве не должны образа в хате висеть?

— У всякого порядочного хозяина — да, в хате.

— Ивана я вчера вечером встретил, когда он на телеге ведра с водой вез. Стало быть, из церкви. Зачем ему столько святой воды? А чтоб всю яму наполнить — и корыта, и ведра, и все, куда налить можно. Вон тебе, целый скарб.

Подметил, значит, Иван, как дивчина ходит. Вырыл яму, поставил воду, вилы, колья воткнул — чтоб наверняка не сбежала, сверху присыпал сеном. Дождался, когда Маричка упала в яму — на эти самые вилы, молитву прочитал и сверху всяким хламом засыпал. Видно, ближе к утру дивчина пришла, побоялся через все село везти. А может, трогать боялся. Это ты у него опосля спросишь.

— Ну а как она в сарае-то очутилась? — спросил один из парубков.

— Видать, не сразу померла. Сил хватило и вилы вытащить, и из ямы выбраться. Иван как увидел, что она поднимается, сразу побежал за образами. Думал, Маричка испугается, али Господь поможет. А когда она идти на него стала, образа бросил и забежал в сарай. Дивчина следом пошла. Там и преставилась.

— Ну, дядько Микола, — уважительно загудели парубки, — Ну прям как будто сам видел.

— А что тут видеть? — усмехнулся Микола, — Тут думать надобно.

— Бедолашный Иван еще не скоро заговорит, — Голова задумчиво крутил ус, — Такое дело: покойница на тебя идет, а святые образа не помогают. Наверное, ее сам сатана под руку вел.

— А вот это уже ересь, Грицько. Не должен казак верить в сатану. И в покойников бродячих я не верю. Живая эта дивчина была. Живая.

— Дык как живая, коли мы всем селом хоронили.

— Таки всем?

— Таки всем.

— А пошли-ка, брат, на могилку сходим. Копнем маленько. Поглядим — пустая труна[11] али есть там кто?

— Та ты шо! — закричал Голова и в страхе прикрыл лицо руками, — В самое адское логово лезть! Никто не полезет.

— Я полезу, — отрезал Микола.

Все село — от мала до велика, двинулись к церкви. Собаки с лаем бежали следом, ревела некормленая скотина, а люди шли молча, с сердитыми лицами, из-под мышек торчали косы, топоры, серпы, сабли.

Дьяк, заметив шествие, выбежал на порог церкви и запричитал.

— Ну куды? Куды антихристы прете? Не пущу.

Но дьяка слушать не стали. Борзо прошли мимо. Дьяк расстроенно поплелся следом, бормоча что-то себе под нос. Микола с любопытством разглядывал, как он бредет по пыльной дороге, путаясь в рясе. Высокий, складный, но какой-то невзрачный, с жидкой бороденкой и крошечными глазками, как у хорька.

«Разве любо такой красавице, как Дарина, с ним жить?» — подумал Микола и покачал головой. Дела сердечные разные бывают.

Очень скоро толпа остановилась, сгрудившись вокруг Маричкиной могилы. Микола вышел вперед. Хоть и страшно ему было немного — а вдруг там и вправду адское пламя? Спалит его головушку, а люди и не помянут добрым словом. Скажут, сам к черту полез да изжарился.

Однако назад дороги не было. Казак сказал — казак подох, но слово сдержал.

Взял лопату в руки, стал копать. Любопытные селяне подкрались поближе, сгрудились над самой могилой, застилая солнце. Микола швырнул землицы в чью-то наглую рожу. Возмутились, отскочили, потом вернулись опять.

Наконец, лопата ударилась о деревянную крышку. Ветхую — видно, из худого дерева. Микола с легкостью проломил труну лопатой, пошарудел и вытащил на свет что-то белое. Кость. Вроде бы человеческая. Микола поддел еще и увидел пустые глазницы черепа, глядевшие на него будто бы с укоризной.

«Ну чего ты меня тревожишь, казак» — так и носилось в воздухе. Клоки грязных черных волос, будто змеи, обвили лопату. Мерещилась всякая ересь. Микола сглотнул и перекрестился.

— Вот ироды, — раздался прямо над ухом писклявый голос дьяка, — Докопались. Бедолашную дивчину никак не можете оставить в покое. То-то она и бродит ночами, что спокойно полежать ей не дадут. Теперь кости выкопали, труну сломали. Ироды! Чего вы хотели, ну, чего?

Микола выскочил из могилы, всучил лопату в руку первому попавшемуся парубку, велел зарыть. Схватил Голову под руку и потащил за собой. Селяне растерянно разводили руками: и с ними интересно, и остаться, поглядеть, как покойницу зарывают, хочется. Вдруг она снова оживет? Подумали, повздыхали — кто остался, кто побрел домой.

Микола с братом широкими шагами неслись к Ивановой хате. Оба молчали. Голова — потому что не знал, что сказать. Микола — потому что злой был не хуже черта.

— И кого вы там похоронили? — спросил он у брата уже во дворе.

— Знамо, Маричку. Ты ж бачил косы? Маричкины.

— Звыняй, косы не узнал. Кости тоже. А мамка? Мамка Маричкина где?

— Там рядом похоронена. Да и другая она была. Маленькая, круглая, русоволосая. Маричка в батька пошла. И лицом, и ростом — лисогубовская порода.

— А Татьяна?

— Ой, спросил! Она еще маленькой утопилась. Годочков тринадцать было.

— Да что ж они все!

— Я и говорю: проклятая семья.

— Ты лучше скажи: ты Ивана спрашивал, чего к нему покойница шастала?

— Знамо дело: дом проклятый, — серьезно ответил Голова.

Микола сердито сплюнул под ноги и толкнул дверь сарая. Через минуту выскочил обратно, ошарашенно глазея вокруг.

— Чего? — испугался голова.

— Исчезла. Покойница исчезла. Нет никого.

— Святые угодники, — воскликнул Голова, и руки у него задрожали, — Значит, вернулась. И мы ее?

— Мы ее! — раздраженно буркнул Микола, — пока до церкви шли, она под землей проползла, в труну легла и высохла.

— Как пить дать, сатанинская работа. Надо хату к чертовой матери жечь.

— Ой, дурень ты, Грицько. А еще — Голова.

Брат возмущенно всхлипнул, подпрыгнул на месте и выставил перед миколиным носом пухлый кулак.

— Я те покажу ругаться. Не посмотрю, что казак.

Но Миколе не было дела до того, что Грицько вспетушился. Мысли были забиты другим. Ниточка кружилась, извивалась возле клубка. Вот-вот ухватит, развяжется, да только невероятно все.

— А где твоя жинка, Грицько? Что-то я ни ее, ни дьячихи на кладовище не видел.

— Так домой пошла. Коровы недоены, скотина некормлена. Меж прочим, я тоже. С самого вечера во рту даже маковой росинки не было.

— А это, случайно, не на твоем дворе конь ржет?

— Мой конь, — Голова привстал на каблуках и прислушался, — И корова моя. Что ж Олэна ее на пастбище не отогнала?

— А ну-ка пойдем!

До хаты Головы было рукой подать. Братья влетели в светлицу сизыми орлами и опустились на лавку. Притихли.

В хате творилось черт-те-что. На хозяйской лежанке прикорнула дьячиха. Лицо белое, в слезах. Олэна сидела рядом — сердитая, брови насуплены, на лице — тревога.

— Чего это вы тут? — нашелся Голова.

— Вот, Дарину выхаживаю, — сквозь зубы прошипела жинка, — Мало не свихнулась, тетка. Покойница-то встала и ушла. Сквозь стену.

— Сама видела? — прищурившись, спросил Микола. Брат испуганно перекрестился.

— Видеть не видела. Услышала только, как Дарина кричит. Сразу прибежала и к себе увела.

— А чего ты на нее такая злая? — спросил Микола, — Грицько говорил, вы дружбу водите.

Олэна насупилась, опустила глаза в пол. Дарина всхлипнула, приподнялась и села, свесив ноги с лежанки. Голубые очи виновато поблескивали из-под смоленых ресниц.

— Слышь, Грицько, а где у тебя льох?

— Зачем тебе льох? — удивился Голова.

— Надобно. А сам ступай в сарай.

— Да что ты? — нахмурил брови Грицько.

По лицу Олэны скользнула усмешка. Микола махнул рукой, вскочил на ноги, подошел к двери и запер на засов.

— Значится, ни в льохе, ни в сарае никого нет? А ну, рассказывайте, клятые бабы, куда покойницу дели.

— Куда покойницу? Ты в своем уме, Микола? — всполошилась Олэна.

— Дякуй Богу, что не я твой мужик. А не то б выпорол так, что неделю слезами умывалась, — зло рявкнул Микола, — Вас обеих на кладовище не было. И только она…

Микола подскочил к дьячихе и дернул за косу. Та взвизгнула, упала на подушки, испуганно подобрала ноги.

— Все село от страху в шаровары кладет, а ты, значит, не боишься покойницы? А ты, Олэна? Знают, курвы, что дивчина — не сатаниское отродье, а живой божий человек. Теперь рассказывайте, глупые бабы, что вам обеим Иван сделал? За что вы его так? До убийства довели, гадюки подколодные!

— Христа ради, брат! — взмолился Голова, хватая Миколу за рукав, — Та шоб моя жинка…

Голова замолчал, увидев, как Олэна поднялась и стала прохаживаться по светлице, скрестив на груди руки. Косынка заляпана, передник помят. В хате не прибрано. Не похоже это на былую хозяйку, ох как не похоже. И дьячиха — на подушках лежит, слезы льет. Обе — ни пары с уст, друг дружку покрывают. Сговорились, ведьмы.

Микола пристально следил за жинками, затем скинул шапку, сел на лавку и стал говорить.

— Не ведаю я, какая беда с Лисогубом приключилась. Да только виноват в этом Иван. Это ему дьячиха с жинкой твоей отомстить решили.

И подлости у обеих хватило, и Господа не испугались. Видать, обман этот, как сочный бурьян, в свое время не вырванный, разросся, разнесся по всему полю, разродился злыми семенами.

Говоришь, дьячиха то и дело куда-то мотается — то на базар, то в монастырь. А какого лешего бабе там делать, коли она замужем, и церковь своя есть? Видно, привозила она оттуда дивчину вашу, наряжала покойницей, учила, что делать, как говорить, а наутро отвозила обратно. И пряталась она, Грицько, в сарае твоем. Али льохе. А слухи — так это ж они обе по селу пускали. Народу много ль для сказок надо. Одна баба сказала, другая приукрасила, и все боятся. И ничего б не раскрылось, коли б Иван не решил «покойницу» извести.

Микола замолчал, зыркая грозно исподлобья, достал из-за пазухи расписную люльку, табак, закурил. Олэна фыркнула, схватила рогач, полезла зачем-то в печь. Достала оттуда кувшин, заглянула внутрь и треснула что есть силы об пол. Черепки со свистом разлетелись по светлице.

— Клятые мыши! Говорила тебе, давай у Параски возьмем кота. Хай бы себе сметану жрал!

Голова снял шапку, почесал макушку и стукнул кулаком по лавке что было сил.

— А Маричка! Скажешь, они похожую девку нашли? Так и лицом, и статью — Лисогубовская порода. Али нагулял где-то Лисогуб третью дочь?

— Хороша мысль, — одобрительно кивнул Микола, — Что не Маричка это, я давно понял. Ноги у покойницы целы, белы, ни царапины. Подошвы стерты, будто всю жизнь босиком ходила. Только вот голос ее дьявольский покоя мне не дает. Может, Оксане, со страху мерещилось? А может, соберем парубков, поищем в степи Татьянину могилку, проверим, есть ли там кто?

— Не надо, — глухим, почти безжизненным голосом сказала дьячиха, поднимаясь с подушек, — Это я во всем виновата. Одна я. И Олэна тут не при чем. Хоть и помогала мне, дай Бог здоровья. Осуждала, да. Так и я себя простить не могу.

Дарина снова залилась слезами. Потом опомнилась, вытерла глаза рукавом, сложила руки на коленях и замерла, глядя куда-то перед собой.

— Мы с Лисогубом всю жизнь друг друга любили. Еще как малыми детьми были, в сватанья играли. Думала я, что стану Лисогубовой женой. Однако не судилось.

Семья моя была бедная. Батько хворал, хозяйство запустил. Мать с сестрами в драных платьях ходили, часто недоедали.

А Лисогуб видным парубком вырос. Девки засматривались. Он кроме меня никого не видел. Но батько ему жениться не разрешил. Сказал, что не станет с голотой родниться. Мы с Лисогубом тайком повенчаться хотели, но батька его не проведешь. Хитрый сучий сын к мамке моей с угрозами пришел, сарай подпалил, сестра едва заживо не сгорела. Пришлось мне Лисогуба прогнать.

Так он со злости на Наталье женился. Не любил он ее, хотя, как Маричка родилась, радовался. Батьком он был хорошим.

Наталья другую дочку ждала, когда ко мне дьяк посватался. Я и согласилась. Думала, все. Забыл Лисогуб, люба стала ему жинка и дети. А он, когда мы с Петром из церкви ехали, напился и осатанел. Очерет сломал, Наталью избил и в колодец кинул. Потом опомнился, достал. На коленях прощения просил. Но жинка с той поры припадочная стала. И Татьяна такой родилась. Мы думали, дурочка, юродивая. А она умной была, ласковой. Столько книг в монастыре перечитала! А какие славные вещи говорила! Люди слышали, как она говорит, думали, мяукает или блеет. А она речь людскую наоборот понимала. Так и говорила. Хорошая она была…

Дарина задрожала, сползла на пол и закрыла лицо руками. Олэна швырнула рогач, подошла к подруге и обняла за трясущиеся плечи.

— Татьяна все понимала, — продолжила Олэна, — И себя стыдилась. В речку сиганула из любви к Маричке. Выросла та, невестой стала. А женихи их дом обходили, боялись, что у той сестра юродивая. Вот она и решилась.

Лисогуб ее из речки вытянул. Сначала думал, померла. Оказалось, что прикидывалась мертвой. Тогда они с Дариной и отвезли ее в монастырь, а всему селу объявили, что в степи схоронили.

— Ну, это ясное дело, — сказал Микола, — А Иван тут причем?

— Нехороший он человек, Иван, — прошептала Дарина, — Когда сестра Лисогубова хату продавала, денег у него не хватало. Я ему дала. Только попросила Андрийка к себе взять. У них с Оксаной все равно детей нет. А сестра Лисогуба, Галина, злая баба, своих детей изводила, а этого и подавно съест.

Иван пообещал. Но слово свое не сдержал. Через месяц деньги вернул, а за хлопчину и слушать не стал. Я, глупая, рассказала все Татьяне. Думала, не поймет. А она вон что удумала.

Хату свою знала — и печь заливала, и крышу ломала. Маричкой наряжалась. Я сначала не ведала ничего, а потом мне сестра из монастыря пожаловалась, что пропадает где-то по ночам Татьяна. Я и догадалась. Даже помогать стала, верила, что Иван испугается, и сына Маричкиного к себе возьмет. Дура старая…

— Вот тебе и дела, — задумчиво протянул Голова и беспомощно посмотрел на Миколу, — Что делать теперь, а?

Микола вздохнул, глядя на рыдающую дьячиху. И жалко ему стало — ох, как жалко. И загубленную красу, и искалеченную в постылом браке долю. И очи эти соловьиные, что никогда не посмотрят на него ласково, уста сладкие, что никогда к его усам не потянутся.

— Что делать — тебе решать. Кого казнить, кого миловать. Что людям говорить, о чем молчать. Только дивчину по-людски похоронить надобно. Негоже ей, как неприкаянной, в бурьянах лежать…

* * *

Много лет тому назад возвращался один славный казак на Сечь. Много верст одолел на лихом скакуне. Всю Украину пересек — от Сяка до Дона. Проскакал Яблунивку, проскакал соседнюю Маланивку. Покидал родные земли не один — рядом кобылка гнедая трусила с хлопчиной, что с непривычки цеплялся за косматую гриву, теряя поводья.

Остановились на опушке леса. Спешились. Казак закурил дивную расписную люльку и потрепал хлопчину по невыбритой макушке.

— Ну что, Андрий, прощайся с родной землей. Теперь тебе одна дорога — на Сечь.

— Так, батьку Микола, — ответил хлопча, опустился на колени и поцеловал душистый, аж горячий под полуденным солнцем чернозем.

«Добрый казак будет тот, — подумал Микола, — кто землю свою почитает больше своих колен»

— А ты научишь меня шаблею махать?

— Авжеж,[12] Андрийко… Невтопный.

— А люльку курить?

Казак рассмеялся от всей души. Затряслись могучие плечи, на ресницах блеснули смешливые слезы. Но тут же посерьезнел, вынул трубку изо рта и важно ткнул в нее пальцем.

— Как станешь славным казаком, ось цю люльку тебе и подарю.

— Стану, батько Микола, авжеж стану, — расцвел в щербатой улыбке Андрий.

* * *

— Дед, а дед? — спросила неугомонная внучка, едва старый казак замолчал, — Одно не понятно: взаправду Лисогубова семья была проклята? Неужто какая ведьма?

— Ведьма?! — испуганно подхватила детвора и возбужденно зашушукалась, — Настоящая ведьма?

— Настоящая, — грустно ответил Андрий, глубокомысленно пыхая люлькой, — долей ее зовут. Такая вот у них доля…

Оглавление

Сугробы Достоевского

1

На удивление солнечный и морозный декабрьский денек. Утро накропало на стекле причудливые узоры, не успевшие растаять до полудня, и я в который раз похвалил себя за старомодную любовь к традиционным деревянным рамам. Красиво…

Я сбросил ноги со стола и крутанулся в кресле. Что у нас сегодня? 25 декабря. Шесть дней до нового года. Точнее, уже пять с половиной. Но это неважно.

Самое главное сейчас — хорошо отдохнуть, выспаться, набраться сил как следует, чтобы второго января, когда заказчики попрут косяками (если верить моей собственной статистике), не было мучительно обидно за недопитые бутылки русской с перцем.

Для очистки совести заглянул в календарь — пусто. До самого тридцать первого декабря. И как назло — именно на этот перспективный вечер назначено последнее в этом году дело. Отказаться бы и отметить праздник по-человечески, в сауне, с водкой, с бабами, но так ведь нельзя. В канун Нового года отказать, или профилонить ну никак, иначе весь следующий год будешь должен. Глупое суеверие, но, пожалуй, единственное, в которое стоит верить. Не раз убеждался на собственной шкуре.

Самое обидное, что дело — скучнее некуда. Некой дамочке постбальзаковского возраста, улетающей с новым мужем отмечать Новый год на Мальдивы, за каким-то чертом понадобилось знать, где, как и с кем встретит праздник ее старый любовник. Маразм да и только! Может, послать Сеню, чтоб «начистил фейсу» казанове, — глядишь, и ревновать мадам сможет разве что к пластиковой Снегурочке под елкой? Идея заманчивая, стоит подумать…

На блестящей полированной поверхности стола подпрыгнул мобильный и завертелся угрем. В этот же момент лэптоп озарился северным сиянием, затрещал, запиликал коммутатор.

— Никитка, с наступающим тебя, — сладким голосом пропел секретарь Мишка, — там сурьезные пиплы на связи. В воздухе пахнет денежкой.

— А когда у меня не пахло? — я живо представил себе субтильного паренька — вечного подростка в пиджаке с галстуком и юбке-шотландке, под которой, как я догадывался, не было абсолютно ничего. Кокетливый взгляд, блестящие губы, крокодилья улыбка и железная хватка. Когда профсоюз секс-меньшинств навязал мне этого субъекта, угрожая колоссальными штрафами, я готов был повеситься на люстре. Но оказалось ничего. Клиенты находили в этом свой колорит. А я просто привык.

— Мобильный я тебе переведу, — быстро сориентировался я и открыл крышку лэптопа.

— Приветствуем вас, господин Ковальцев.

На экране поплыло довольно упитанное лицо уже немолодого человека. Он долго и нудно бубнил какую-то чушь о праздниках, расстилался в извинениях за причиненные неудобства, а под конец пригласил приехать по одному уж очень известному адресу.

Сосновый бор, поселок Шишкино, дом один. Собственно, в этом поселке и был всего лишь один дом. Точнее, дворец. И Мишка немного ошибся — деньгами там не пахло. Деньги там висели на сучьях вместо сосновых иголок.

Неплохое начало дня…

2

Тимофеев Кириллл Петрович, почтенный седовласый господин с тяжелым немигающим взглядом, олигарх в первом и последнем своем поколении, дожидался меня на заснеженной аллее. Казалось бы, с одной стороны, неприлично не пускать человека в дом, однако, взглянув на деревья, покрытые тонкой корочкой расписного льда, переливающиеся всеми цветами радуги, я на мгновение застыл как вкопанный.

— У вас потрясающий сад, — сказал я вместо приветствия.

— Да, мои гаврики потрудились на славу, — добродушно хрюкнул Кирилл Петрович и протянул мне широкую волосатую руку. Я несколько смущенно пожал.

Не каждый день в мои клиенты набиваются олигархи вроде Тимофеева.

А он не такой уж сильный, как казалось на первый взгляд. Рукопожатие было вялым.

— Гадаете, зачем я вас звал? — глядя куда-то в сторону, спросил Кирилл Петрович.

«Ясное дело, старый пень», — подумал я.

— Я весь внимание, Кирилл Петрович.

— Это очень долгая история, уважаемый Никита Ильич.

— Прошу вас, просто Никита, — поморщился я.

— Как изволите, — усмехнулся Тимофеев.

«Изво… че?»

— Ответьте мне, молодой человек, есть ли у вас в жизни какая-либо страсть?

— Даже не знаю, — замялся я, несколько сбитый с толку направлением разговора, — Смотря что считать… страстью.

— Что-либо… животрепещущее.

«Живо… это он вроде садист, что ли?»

Я слегка тормозил, собираясь с ответом. Догадывался, что футбол и дротики вряд и произведут на него впечатление. Но, похоже, Кирилл Петрович не собирался взвешивать мою душу.

— А моей страстью всегда были книги, — многозначительно произнес он, — Я даже писать пробовал. Когда-то в юности.

— Ну и как? Вышло?

— О, еще бы, — гордо произнес Тимофеев, — Одноклассники зачитали рукописи до дыр. Правда, дальше рукописей дело не двинулось.

— Ну, это понятно, — понимающе улыбнулся я.

Тимофеев вдруг замер на месте, а глаза его стали похожи на два раскаленных уголька.

— Что вам понятно, молодой человек?! Разве можно понять, как это — днями и ночами трудиться, пыхтеть, изливая душу на бумагу. А потом этой же бумагой и питаться. Как крыса.

— Я вовсе не это имел в виду, — возразил я, — Просто все в курсе, что писатель как профессия давным-давно умерла. Кто сейчас покупает книги? Кто их сейчас издает?

— Вот! Поэтому-то и наплодилась такая куча безграмотных бумагомарателей.

«Ну, бумагу-то уже никто не марает», — отметил я про себя.

— Вы наверняка слышали, как я пытался навести порядок.

— Конечно, слышал, — кивнул я.

Кто ж не знал о странной слабости Тимофеева. Скупил все литературные сайты, пытался ввести цензуру, да только без толку. За бесплатно мало нашлось охотников ваять шедевры.

И на кой черт это ему сдалось?

— У меня столько сайтов — даже сосчитать не могу. Но самая большая моя гордость находится здесь, в этом дворце. Все, абсолютно все книги мира, в единичном экземпляре, собраны в моей библиотеке. Четырнадцать этажей.

Тимофеев буквально лопался от умиления, а я тихонько удивлялся себе в воротник. Вот уже несколько лет этот богатый чудак скупал по всему миру бумажную макулатуру, благо ее оказалось немного. Да еще и права на нее покупал. Как будто литература давно минувших дней, которая в любом виртуальном университете раздавалась бесплатно, имела хоть какую-то ценность. Лучше б он эти деньги…

Впрочем, все мы прекрасно «знаем», куда вкладывать чужие миллионы.

Я благоразумно держал свои мысли при себе. Тимофеев медленно шагал по аллее, я тихонько плелся за ним, стараясь понять, для чего тому понадобился детектив. Уж не слушать ли все эти мемуары?

Я уж было начал зевать, как вдруг в конце аллеи мелькнула чья-то фигура. Навстречу нам бежал человек.

Тимофеев резко остановился и заложил руки за спину. И, хотя лицо его оставалось невозмутимым, что-то такое тревожное появилось во всем его облике.

— Есть! — воскликнул бегун, поравнявшись с нами.

Волосы его были взмылены, кожа лоснилась от испарины. Глаза, неприятно голубые с крапинками, готовы были вывалиться из орбит.

— Потом, потом, некогда мне, — буркнул Тимофеев, не глядя на него.

Бегун, казалось, только сейчас обратил внимание на мою скромную персону. Плечи его дернулись, взгляд потух. Он торопливо извинился и ушел куда-то в сторону дворца.

— Вот, один молодой писака. Пригрел на свою голову. Теперь мне каждый абзац в нос тычет. Хотя талант имеется.

Я сунул руку в карман, затем поднес ко рту и слегка подул.

— Зябко, — улыбнулся я.

— У вас ключи выпали, — заметил Тимофеев.

— Спасибо.

Я присел на корточки и попытался подобрать ключи окоченевшими пальцами. Получалось не очень. Тимофеев затянул лекцию о пользе натуральных кожаных перчаток, особенно в такой мороз, с чем я не мог не согласиться. Параллельно я рассматривал местность, так сказать, снизу.

Следы на снегу, оставленные незадачливым «писакой», впечатляли. Здоровенная лапища! И подошва мудреная, с орнаментом какого-то листа. Часом не из общества охраны природы затесался ваятель строк? Впрочем, мне-то до него дел особых не было.

— Так что там все же у вас случилось? — без обиняков спросил я, устав от церемониальных речей.

— Видите ли, Никита… Вы, наверное, слышали о некоторых нападках?

— Нападках?

— Да-да, самых настоящих атаках на мои сайты.

Ах да… Совсем запамятовал. Почти все, прикупленные господином Тимофеевым сайты периодически подвергались очистке со стороны неизвестных хакеров. Стало быть, старый пень решил наконец-то прижучить подлеца. Только зачем ему детектив?

— Мои люди всю Россию с ног на голову поставили — а заказчика не нашли.

Я снова промолчал и спрятал предательскую усмешку, чихнув в рукав. Причина, как всегда, плавала на поверхности — вместо уничтоженных литературных хранилищ, Тимофеев тот час же покупал новые, обеспечивая создателям оных стабильную прибыль.

— Ну, да Бог с ними, с сайтами. Только ведь на святое, скотина, позарился. Склад недавно затопил.

— Какой склад?

— Склад литературы. Самой настоящей бумажной литературы! — с придыханием воскликнул Тимофеев и многозначительно поднял палец вверх, — Нет, вы не подумайте! Самое ценное — библиотеку, я запер за семью замками. Туда даже вша не проскользнет. Так ведь все прочие экземпляры — в утиль. Все-все, что удалось выкупить и собрать — залило. Сигнализация сработала, замки — щелк. Вода — ведрами. Полдня пробирались, пока книги в воде под самый потолок плавали. Получился славный комок туалетной бумаги…

— Так вы…

— Мы уже нашли. Кое-что. Потоп устроила программа, запущенная кем-то с ноутбука. Нашли и ноутбук, зарегистрированный на имя некоего Федора Михайловича Достоевского.

— А самого Федора Михайловича?

— Не нашли, — по лицу Тимофеева скользнуло странное выражение — чуточку спеси, чуточку снисхождения, и совсем чуть-чуть — презрения, — Только послание.

— Что за послание?

— «С Новым годом!»

— И что?

— Да то, уважаемый Никита Ильич, что как раз к Новому году я припас для человечества подарок.

— Для человечества?

— Да-да. Для всего.

— Ого! — воскликнул я и подумал, что мания величия бывает прямо пропорциональной возрасту и жизненному опыту.

— И вот до Нового года вы должны установить, кто и почему устроил охоту на мои литературные угодья.

3

Жесть! Вот заданьице привалило — врагам на злорадство. Нет, случалось, конечно, хакеров вычислять. Только то рыбешки проточные были, а тут…

Если уж целый Тимофеевский арсенал не справился, то как быть мне? Но легких путей не предвиделось. Опять же — дурацкое суеверие — как год встретишь… Вернее, если перед Новым годом дело завалишь, то хорошего будет мало.

По пути в контору перед глазами набрасывался более или менее четкий план. Я звякнул Кимарису, своему личному хакеру на посылках. Сене, неизменному гаранту безопасности. И послал эту сладкую парочку «пробивать» программистов Тимофеевских сетей. Уж слишком много наш искомый объект знал, чтобы не иметь ушей внутри Тимофеевской орды. И вот эти самые уши было любопытно подергать.

А сам я решил попытать счастья в собственной базе данных. Имя Достоевского показалось мне знакомым. Быть может, мне повезет, и сей персонаж успел «засветиться» перед законом и порядком.

— Мишенька, мне, пожалуйста, кофейку. И все, что у нас есть на Федора Михайловича Достоевского, — диктовал я на подходе к конторе.

— Там тебя барышня дожидается.

— Потом, Мишаня. Все бабы — опосля.

— Это клиентка.

— Опосля, говорю. Я занят.

Мишка недовольно хмыкнул в динамик и отключился. Тоже мне, кисейная барышня.

Минут через пять я уже входил в собственный кабинет, приятно предвкушая погружение пятой точки в любимое кресло.

— Так что у нас по Достоевскому? — спросил я воздух, поскольку секретаря за столом не наблюдалось.

— Идиот, — раздалось откуда-то из угла. Нежный такой, бархатный голос, как мне показалось, с акцентом.

— Не понял…

На кушетке в моем кабинете сидело чудо. Голубые с платиновым оттенком волосы, сероватые с дымкой глаза. Ноги, на полкилометра раскинувшиеся по комнате. Я представил себе эти ноги… на моем колене. Или чуть выше. Душа ухнула и взмыла в небеса.

— Это вы мне? — я, наконец-то, вспомнил, как отзывалось это прелестное создание о моих умственных способностях, и пригляделся повнимательней. Может, одна из моих бывших устроила себе тотальную пластику?

— Вам, конечно. Вы спрашивали о Достоевском. Я ответила.

— Значит, Достоевский у нас — идиот?

Незнакомка звонко рассмеялась, и в глазах ее заплясали искорки.

— Да, Игорь был прав. Культура народа глубоко похоронена под пластами невежества.

— Это что значит?

— Вы когда-нибудь читали классику?

— Нет, конечно. Когда в школах отменили этот маразм…

Я осекся, не без труда прочитав в глазах незнакомки то самое Тимофеевское выражение. И понял, что Тимофеев тоже знал, кто такой Достоевский. Мне даже стало немного стыдно.

— Чем я могу помочь?

— Пропал мой муж.

В больших дымчатых глазах задрожала влага. А внутри меня — зазвенела злость. Нет уж! Мужа ЭТОЙ красавицы я точно искать не буду.

— Извините, у меня слишком много дел.

— Понимаю, — девушка не стала биться в истерике и плеваться негодованием, отчего мое сожаление достигло пика, булькнуло и испражнилось в открытую сердечную рану мощным солевым потоком. — Но если у вас найдется минутка — меня послушать. Быть может, вы дадите мне совет. Не бесплатный, конечно.

— Я весь внимание, — и это, представьте себе, говорил я.

— Я прилетела из Канады сегодня утром.

Так вот откуда акцент!

— Вы давно живете в Канаде?

— С рождения. Но русский знаю хорошо.

— Заметно.

— Спасибо. Мой муж. Вернее, мой бывший муж, Игорь, исчез несколько недель назад.

— Простите за нескромный вопрос, — я прокашлялся, — Вы сказали «бывший». Значит, этот самый Игорь, мог и не отчитываться перед вами? Он мог просто уехать. С другой женщиной, к примеру…

— О, я была бы только рада, — улыбнулась девушка. Во взгляде — немного грусти, немного сожаления, минимум боли. Червячок моей зависти хрустнул поломанным зубом.

— Но я чувствую, что он может вляпаться в неприятности.

— Чувствуете?

— Да, чувствую. Если кого-то долго любишь, это остается. Чувство. Интуиция, если хотите.

Да, дела… Я закинул ноги на стол и приготовился слушать. А что еще оставалось?

— Позвольте, девушка.

— Катрина. Так меня звал Игорь.

— А можно просто Катя?

— Можно, — она чему-то смутилась и опустила взгляд. Щеки заметно порозовели. Быть может, я ей немного нравлюсь. Может, хотя б чуть-чуть?

— Мой бывший муж — русский. У него были какие-то недопонимания в семье. Как я поняла, он не мог себя тут найти, поэтому переехал в Канаду. Сейчас он вернулся.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, догадываюсь. Больше ему некуда ехать — только в Россию.

— А с чего вы взяли, что он может во что-то вляпаться?

— О, для этого нужно знать Игоря. Он умудряется влипать во все и вся. Даже пройти регистрацию в аэропорту для него — проблема. А тут… Понимаете, он изобрел какую-то штуку. Такую, вроде записной книжки. Которая открывается только путем считывания ДНК владельца и нескольких заданных им ДНК друзей. Ее нельзя скопировать. Или сфотографировать.

— А зачем?

— В смысле?

— Ну, зачем эта сложная штука?

Катя снова улыбнулась, отвернулась и посмотрела в окно.

— Я ему точно так же сказала. И все говорили, кому он предлагал. Только Игорь очень упрям. Ему казалось, что все, что он делает, имеет тайный смысл. Я бы сказала, грандиозный смысл.

— Мания величия? — вырвалось у меня.

— Собственно, именно поэтому он и стал бывшим…

— Тогда зачем вам его искать? — удивился я.

— Сердце не на месте, — просто сказала Катя.

Я понимал. Представьте себе, понимал. Только как ей помочь, если у самого дел невпроворот? И отпускать нельзя. Не дай Бог, улетит в свою Канаду. Как потом искать?

— Он так таинственно исчез — испарился! Хотя каждый день шлет СМС-ки, сообщения. Отводит взгляд! Вот как это называется. А с полгода назад он обмолвился о каком-то московском деде. Откуда? Он никогда не говорил, что у него есть дед.

— Я подумаю, Катенька.

Ее хорошенькая головка вздрогнула при этом ласковом обращении. Было в этой девице что-то исконно русское, и я улыбнулся.

— Где вы остановились?

— Пока нигде.

— Знаете, в московских гостиницах дерут три шкуры. А один мой друг сдает квартиру. Очень дешево. Он постоянно в разъездах, лишь бы кто присмотрел, — я достал из кармана ключи от собственной квартиры, однако Катя покачала головой.

— Вы уж простите, Никита Ильич. Но это как-то неприлично. Я сама разберусь.

И она встала. Прошла мимо меня к двери. А я сидел, как идиот Достоевского и молчал, с сожалением глядя, как перед глазами проплывают каравеллы невыносимо соблазнительного размера. Искушение было велико.

— Возьмите мой телефон, Катя, — я вскочил и сунул в ее ладонь трубу, — Звоните если что. И — просто Никита.

4

Уже второй день клонился к вечеру. Я, как взмыленная лошадь, мотался по городу, не на секунду не отключая телефон. Мы прошерстили всех сотрудников Тимофеева, кроме личной охраны — благо, хозяин, как говорится, все карты в руки, кроме, конечно, козыря. Где-то затерялся этот пиковый козырный туз.

Я узнал, что являюсь уже шестнадцатым по счету детективом, которого нанял Тимофеев, не считая «бесплатную» родную милицию и штат безопасности.

Главный программист, ответственный за систему безопасности, смотрел на нас чуть свысока, как на назойливых мух, и казался до неприличия уверенным в себе, словно ему действительно нечего было скрывать.

— Я уже хрен знает в который раз говорю: это невозможно. Ну невозможно взломать систему, не зная ключа. А ключ — 145 символов, при каждом пятом неправильном наборе система ликвидируется на фиг, а пробраться внутрь можно только при одновременном анализе отпечатка пальца, ДНК и сканировании радужной оболочки глаза самого Тимофеева Кирилла Петровича.

— Кто имеет доступ к ключу? — спросил я.

— Только его владелец. Кирилл Петрович.

— Значит, кто-то еще. Может, из личной охраны.

— Ага, гляди, — широко улыбнулся программист, — Он этих церберов неизвестно где набирает и меняет в непредсказуемой последовательности.

— Стало быть, говоришь, это — глухарь?

— Ну, каждый из предыдущих детективов задавал подобный вопрос. И мне никто не верил. Только через недельку-другую приходил новый детектив, считающий себя умнее предыдущего. А воз и ныне там. Так что выводы делайте сами.

Самое странное было в том, что свой вывод я сделал еще при первой встрече с Тимофеевым, и с тех пор только укреплялся в своей правоте. Я охочусь за привидением. Или мне чего-то не рассказали. Чего-то, без чего вся эта возня — мартышкин труд. А времени осталось — два с половиной дня.

Пальцы уже начинали отстукивать с зубами в унисон нервную дрожь.

Как вдруг позвонила Катя.

— Никита, — прозвучало в динамике. Мне показалось, что она чем-то сильно расстроена, — Вы извините, но мне больше не к кому обратиться. Я никого не знаю в Москве.

— Да, Катенька, — я готов был примчаться куда угодно, — что у вас стряслось.

— Я только что видела Игоря. Вы не могли бы приехать?

Не мог бы я? Я мог бы прилететь, вооружившись базукой, и снести этому горе-изобретателю башку. Но я всего лишь сел в автомобиль и приехал к ЦУМу. Катя стояла на углу, совсем одна, зябко кутаясь в искусственный мех. Ветер развевал ее серебристо-голубые волосы. Мне стало интересно, каков их натуральный цвет?

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Я бы, конечно, предпочел не просто сухие слова, а что-нибудь мокрое и теплое, вроде поцелуя на обветренных губах. Но сейчас был счастлив даже тенью улыбки.

— Рассказывай.

— Что тут говорить? — Катя смахнула предательскую слезу, — Я, конечно, не ожидала бурного приема. Но чтоб так шарахнуться в сторону и убежать, делая вид, что видит меня впервые в жизни…

— Сейчас догоним, — пообещал я, — Куда он побежал?

— Куда-то внутрь. С час назад. С тех пор не возвращался.

— А ты ждешь?

— Жду. Я ведь не для того летела из самой Канады, чтобы просто уйти. Хотя бы спрошу, почему?

— А быть может, он просто тебя не любит?

— И шлет каждый день СМС-ки «Катенька, я тебя люблю»?

— Надо же! — разочарованно воскликнул я, чувствуя как в желудке заиграла кислая горечь ревности.

Я стал чуть поодаль, наблюдая за каменным лицом Кати. Она не сводила глаз со входа в торговый комплекс и думала о чем-то своем. А я о ней. Очень хотелось сделать что-то благородное. Например, сорвать свой кожаный плащ и накинуть ей на плечи. Плевать, что мороз.

— Послушайте, Катя, — начал я.

— Вот, бедняга, — девушка ненавязчиво перебила мой джентльменский порыв.

Я проследил ее взгляд и увидел, как на противоположной стороне улицы черная «Мазда» пытается выбраться из сугроба, разбрызгивая вокруг комья снега. Судя по тому, как развернуло несчастный автомобиль, водитель пытался изображать из себя Шумахера. На манер коровы на льду.

«В России две беды — дураки и дороги» — вспомнил я старую, как мир, пословицу.

По обочинам уже собиралась толпа зевак. Многие злорадствовали, какой-то ребятенок достал свистульку и затянул победную трель. Я взял Катю за локоть и подтолкнул к своей машине.

— Сядь, погрейся, а то совсем окоченела.

— И что, ему никто не поможет? — спросила она, послушно забираясь в салон.

— Ну, наш народ, — усмехаясь, начал я, и вдруг стушевался. Катя глядела на меня с сожалением, а я, как дурак, начал краснеть.

— Погоди немного.

Я хлопнул дверцей и вприпрыжку поскакал к «шумахеру», продолжавшему буксовать в сугробе.

— А ну, ребята, навались, — обратился я к толпе.

Большую часть как ветром сдуло. По традиции, осталась сердобольная старушка, какой-то не совсем трезвый мужичок, ну и сам водитель наконец-то перестал палить топливо и выбрался из салона. Обежал вокруг машины, двинул по ни в чем не виновному капоту, остановился возле меня и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вдруг передумал. Несколько секунд мы простояли молча, глядя друг другу в глаза.

Экземплярчик попался еще тот: рыже-фиолетовые волосы, поставленные гелем в ирокез. Видно, свежевыкрашенные, потому что на лбу у самых корней волос красовались багровые пятна.

Несколько серег на бровях, слегка припухших. Крашенные ресницы, губы. Чистый трансвестит.

И все ж в его облике было что-то неуловимо знакомое. Но что?

Пока я думал, водила снова укрылся в салоне. Рядом нарисовался дворник с лопатой в руках и стал деловито раскидывать сугроб. Я сделал шаг в сторону, глядя, как колеса автомобиля освобождаются из снежного плена. И тут рядом с собственной ногой я увидел след.

Я почему-то очень хорошо запомнил этот след.

Лиственный орнамент, почти сорок седьмой размер…

Я повернулся и стремглав побежал к своей машине.

— У вас есть его фото? — спросил я у Кати, сиротливо прикорнувшей на пассажирском сидении.

Катя порылась в сумочке и достала плотный конверт.

Интуиция не подвела. На старомодном глянцевом фото красовалась физиономия того самого «писаки», чьи канадские боты так запали мне в душу…

— Это был он? — вдруг спросила Катя.

— Кто? — я вздрогнул от неожиданности, однако понял: она догадалась.

— Знаете, Никита, а я ведь его сразу узнала. По походке. Когда он бегал вокруг машины. Зачем? Зачем этот маскарад?

Я обхватил обеими руками руль и уставился на клаксон. Что я мог сказать такого, что не казалось бы так подло в мою пользу? Только философия, будь она неладна.

— В это жизни есть вещи, Катюша, которые не стоит выяснять. Действительно, зачем? Хотя… — в голове закрутились, заиграли колесики, цепляя звенья логических цепочек, — расскажите-ка мне еще раз об этом «никому ненужном» изобретении вашего бывшего мужа…

5

— Доброе утро, Кирилл Петрович, — поприветствовал я своего предпоследнего в этом году клиента.

Тимофеев благодушно кивнул, не выпуская из пальцев толстую, как сосиска, сигару.

— Чем порадуете, Никита? — с легкой насмешкой спросил он, наблюдая, как я усаживаюсь в кресло. Хорошее, надо заметить, кресло. Ни жесткое, ни мягкое, пахнущее дорогой кожей и дымом.

— Вот, счет за мои услуги, услуги моих помощников, премиальные за работу в предпраздничные дни, а также небольшой бонус за скорое выполнение работы.

Я с некоторым удовлетворением заметил, как широкие брови Тимофеева поползли вверх, а переносица заблестела от выступившего пота.

— Я не слишком наглею? Но, согласитесь, все честь по чести.

— Вы еще скажите, что вам хватило два дня, чтобы найти злоумышленника, которого мои ребята несколько месяцев ищут денно и нощно?

— Хватило, — кивнул я, — Вполне хватило, чтобы сделать то, ради чего вы меня нанимали.

— И?

— Подтверждаю — в который раз — Вы все сделали идеально, Кирилл Петрович. Улик против вас нет. Никто не просечет вашу хитроумную комбинацию.

— Не понял, — Тимофеев заметно разволновался и потянул пальцем ворот рубашки. Вены на шее вздулись, на скулах заиграли желваки.

— А что тут понимать, — я театрально развел руками, — Хотите расскажу историю? О бедном писателе, который хотел хорошо жить и ради этого отказался от заветной мечты — писать литературные шедевры. О литературном патриоте, которого сводит с ума безграмотность и деградация молодежи, не знающей, что такое настоящая книга. И Федор Михайлович Достоевский.

Вот уж, увольте, не знаю, где и когда ему пришла в голову блестящая идея, как исправить положение. Только разбогатев, он скупил все литературные сайты и бумажную литературу, а потом собственноручно уничтожил, оставив в единичном экземпляре каждый литературный шедевр.

Я потратил вчера полдня. И мой секретарь тоже — в виртуальном пространстве не осталось даже захудалого стишка.

Вы, Кирилл Петрович, — литературный магнат. Монополист книги, если хотите. И, если принять во внимание изобретение вашего внука, скоро шикарно разбогатеете, выпустив персональные книги, которые нельзя будет переиздать, размножить и разместить бесплатно в интернете. Презентация, как я понимаю, приурочена к Новому году?

— Вы считаете, это плохо? — Тимофеев вскочил на ноги и стал бегать по кабинету, искусно лавируя между предметами мебели, восстающими на его пути, словно айсберги. — Книги станут уважать! Авторами не будут бездарные графоманы, которые от нечего делать засоряют литературное пространство. А писатели смогут достойно зарабатывать себе на жизнь.

— Ну, мне остается только надеяться, что ваши мотивы столь благородны, — нагло заявил я и подтолкнул Тимофееву счет.

Тот бегло взглянул на него и усмехнулся.

— При вашей борзоте, у вас очень скромные запросы. Или это только вступительная часть?

— Обижаете, Кирилл Петрович, — я глубоко и картинно вздохнул, — Это вы строите грандиозные планы литературного покорения планеты. А для меня — это просто работа. Ни больше, ни меньше. Я выполнил свою часть. Так что — честь имею.

Тимофеев неожиданно рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Вы гарантируете, что никто и никогда?

— Комар носа не подточит, Кирилл Петрович.

— А как же тогда вы сами?

— Немного интуиции, немного логики, немного везения…

Тимофеев швырнул сигару в камин и достал из кармана золотую ручку, инкрустированную бриллиантами.

— Позвольте, но как вы узнали о моем внуке? С дочерью мы рассорились лет эдак тридцать назад. И сам только не так давно с ним познакомился.

— Э-э-э, — я простодушно махнул рукой, косясь на авторучку ювелирной работы, — Некоторые семейные черты… Например, любовь к Достоевскому…

«И колоссальная мания величия», — добавил я про себя, пряча в кармане чек, сдобренный щедрой Тимофеевской подписью.

Эпилог

Самолет улетал на Запад. В страну, которая ничем не отличалась от нашей, разве что большим числом кленовых листьев, сметаемых дворником с мостовых.

И какая разница, где встречать Новый год, ведь любоваться на Кремль в разноцветных хризантемах фейерверков можно и с экрана телевизора. Главное, Катя сидела рядом, моя ладонь лежала поверх ее, а она не возражала. На коленях ее уютно пристроился потрепанный томик Достоевского — наверное, последний в своем роде, а она даже не подозревала об этом.

Хорошо все-таки заканчивался год. А начаться обещал просто шикарно. Одно только дело осталось висеть легким грузом на шее, забивая счастливый эфир.

Я набрал Мишкин номер и услышал его хриплый спросонья голос.

— С наступающим, Мишаня!

— Угу.

— Я вам тут каникулы объявил. Только сегодня вечером нужно будет одного человечка попасти. Сам понимаешь…

— Да пасу уже.

— Ты?

— Да, я. Со вчерашнего вечера пасу. Глаз не спускаю. Симпотный чувачок, — кокетливо хохотнул Мишаня.

— Отлично, — сказал я. От сердца оторвался увесистый камень, замер на полпути и в противовес законам физики пулей взлетел обратно. — Ты хоть сказал ему, что ты мужчина? А, Мих? Не, ну ты и сволочь…

Мишаня пропищал что-то вроде «еще не вечер» и «плохо слышно» и отключился, моментально оказавшись «вне зоны доступа».

— Какие-то проблемы? — участливо спросила Катя, тряхнув гривой теперь уже золотистых волос.

— Нет, никаких, — прошептал я, поедая ее влюбленными глазами, — Можно я тебя поцелую?..

Оглавление

Финал новогодней комедии

1

Андрей даже не заметил, как задремал. Он всего лишь опустил голову на ладони, обнимавшие руль, и на секунду прикрыл глаза. Сознание тут же заволокла пелена, а мысли устремились далеко-далеко. Туда, куда не долетали птицы будней, отгоняемые мечтой.

Он сидел за столиком кафе на Центральном бульваре. Звучала тихая музыка. Посреди стола красовалась широкая плоская вазочка, в которой плавали восковые лилии — свечи, источавшие тонкий, чуть сладковатый аромат.

Напротив Андрея затаилось очаровательное светловолосое создание, скромно потупившее громадные глаза цвета спелого лесного ореха, отчего она казалась ему еще привлекательнее, чем если бы глядела на него уверенно и смело.

Девушку звали Олеся. Немного старомодное и деревенское имя — сказала бы его мать. Однако было в ней нечто такое, что притягивало Андрея похлеще магнита.

Они встретились в метро пару месяцев назад, и тут же потерялись в неугомонном человеческом потоке спешащих на работу или просто по своим делам. Так они сталкивались почти каждый день — и каждый раз неизменно растворялись в толпе, разбрасываемые в разные стороны.

Поначалу Олеся отворачивалась, стыдливо краснея, и делала вид, будто не замечает жарких взглядов, которыми одаривал ее влюбленный юноша. Но постепенно привыкла, успокоилась, очевидно, поверила, что перед ней не просто очередной искатель плотских утех, а некто с более серьезными намерениями.

Андрей не представлял себе, как можно быть более серьезным, разве что схватить за руку и потащить прямиком в ЗАГС, но, слава Богу, Олеся согласилась на свидание, не требуя безумств, к которым он не был пока готов.

Начало свидания было многообещающее. Милая, весьма душевная беседа, в основном о нем, любимом, о его жизни, работе, бассейне по выходным. Но Андрею, как ни странно, не хотелось говорить о себе. Больше о ней. Загадочной, неуловимой златокудрой красавице, которой он никак не мог налюбоваться.

И тут, будто гром среди ясного неба, прозвучала фраза, вылезла посреди плодородной нивы каменным мертвым крестом:

— Я медиум, — смущенно произнесла Олеся. Брови Андрея поползли вверх, а в груди заклокотало, заныло от разочарования.

— В смысле, гадалка, что ли?

— Нет. Это совсем иное. Я вижу души умерших, беседую с ними…

Андрей смотрел на нее исподлобья, неумело пряча горькую насмешку. Нет, с психически неуравновешенными девицами он отродясь не водился, и желания знакомиться поближе особо нет. Даже в койку тянуть: мало ли какая нечисть ей ночью померещится. Вскочит, заорет — отпаивай потом валерьянкой. Сначала ее, потом себя. Роковое чувство таяло потихоньку, стекая по венам унылыми холодными каплями…

Вечер плавно пошел на убыль, Андрей проводил Олесю домой — кавалер как-никак, и с той поры больше они не виделись…

* * *

— Эй, Андрюха, ты заснул, что ли?

Вика, жена его, настойчиво тарабанила пальцами по стеклу и откровенно смеялась, глядя, как он, сонный, хмурит лоб и протирает глаза. Андрей, наконец, очнулся, и выскочил из машины, забирая из Викиных рук покупки.

— Здорово, — продолжала веселиться жена, — До Нового года еще четыре часа, а ты уже баиньки намылился.

— Да ладно тебе, — брякнул Андрей, усевшись на водительское место и поворачивая ключ в зажигании, — Сейчас тяпну чего-нибудь бодренького. Буду как огурчик.

— Ага, хиленький-солененький! Лучше б ты вчера не играл в свои стрелялки допоздна, а выспался как следует.

— Так интересно же. Дэн классную игрушку подкинул.

— Я бы твоего Дэна…

Вика отвела взгляд в сторону и стала задумчиво водить пальцем по боковому стеклу, вырисовывая причудливые узоры. За окном медленно и тяжело падали крупные сгустки снега.

Андрей завел мотор и повел машину по обледенелой заснеженной дороге, ведущей за город.

Новый год супружеская чета намеревалась встретить в кругу друзей. Дэна — приятеля Андрея еще со школьной скамьи, Ленки — лучшей подруги Вики и Мишки — ее нового бойфренда, с которым Андрей встречался как-то пару раз. Занятный парень, но, пожалуй, трусоват.

Ленка — девка пробивная, дотошная. С полгода как в страховой компании работает, а уже успела всю плешь проесть — застрахуйся, мол, на всякий случай. А то мало ли — беда какая-нибудь нагрянет, а добрые дяденьки-страховщики тут же, что черти из табакерки: нате вам денежку!

Андрей долго упирался: не по-русски это — авансы на форс-мажор, да и жаба изрядно давила. Только против баб все равно не попрешь. Пришлось раскошелиться, чтоб замолчали.

Вообще, бабы — это зло. Андрей покосился на жену, сидящую на пассажирском сидении с зеркальцем в руке. Машину прилично трясло, но Вика все-таки умудрялась в нем что-то видеть при тусклом салонном освещении. Хорошая все-таки у него жена, видная. И с головой все в порядке.

В памяти совершенно некстати всплыли Олесины лесные очи. Надо же — четыре года прошло, а он, оказывается, до сих пор не забыл, как она на него смотрела. И даже жалко стало — но только на минуту.

И чего это он вдруг о ней вспомнил?

— Все, тормози, приехали уже, — Вика положила руку на локоть мужа и удивленно спросила, — Ты опять спишь?

— Да нет, — улыбнулся Андрей, — Я просто задумался.

Непрошеная гостья мигом испарилась из головы, а уже через пару секунд его выволокли из машины, словно кулек с тряпьем, сжали по-дружески в охапку, потискали и даже поцеловали в щеку, оставив неприятный липкий след от губной помады.

Андрей достал из кармана платок, но Дэн проворно схватил его за руку и потянул в дом.

— Эх, мужики, давайте коньячку тяпнем!

— Да вы что, — возмущенно пискнула Ленка, — Какой коньяк? Сейчас нажретесь в дрова, что мы потом с вами делать будем?

— А мы по маленькой. И камин растопим! — весело воскликнул Дэн, расставляя хрустальные рюмки.

Андрей с Михой проглотили коньяк, не морщась. Потом Ленка утащила Миху в сторону и стала сердито шептать что-то ему на ухо. Дэн махнул рукой и покрутил пальцем у виска.

— Тряпка, — хмыкнул Андрей и пододвинул рюмку, — Давай еще.

— А ты лимончик подай, — попросил Дэн и кивнул на столешницу, на которой красовалось блюдечко с нарезанными ломтиками лимона, — А то не дай Бог, в натуре захмелеем.

— Думаешь, этот фрукт спасет? — спросил Андрей, отправляя себе в рот целых две дольки. Лимоны он с детства любил и поглощал целиком, без сахара. Но эти, к его неудовольствию, были изрядно притрушены сладким песком. Андрей брезгливо поморщился.

— Для милых дам, для милых дам, — виновато улыбаясь, пропел Дэн.

Они выпили еще коньяка, после чего Дэн засобирался в сарай — колоть дрова для камина. Андрей вызвался ему помочь, на что приятель совершенно серьезно ответил, что пахать на его собственной даче друзьям не позволит. А вот дождик развесить да гирлянду — девчонкам на радость — это их с Михой святая обязанность.

— Ну, хозяин, — проворчал Миха, распутывая ворох из нескольких пятиметровых гирлянд, — Даже по-человечески подготовиться не мог.

— Да я за час до вас приехал, — оправдывался Дэн, натягивая сапоги, — Мне маман чуть было праздник не испортила. Позвонила и плачет: у бати радикулит, а елку поставить некому. Зятек, значит, загулял где-то, а внуки, племянники мои, без деревца Новый год прожить не смогут — умрут. Пришлось ехать, ставить.

— Слушай, — сказала вдруг Ленка, — А чего это мы без елки?

— А ты Андрея спроси. Он обещался!

Андрей шмыгнул носом и залился пьяным румянцем до самых кончиков волос.

— Ну ты и сволочь, Дэн! Кто кричал, что елка — это для сопливых детей. Что тебе потом с дачи иголки выметать неохота. Я и не стал брать.

— Правильно, — согласился приятель, — Поэтому я тоже не стал. Если что — за забором лес. Там елок полно. Возьмем фонарик — будем хоровод водить.

— Я в лес не пойду. Там холодно и страшно, — возразила Вика.

Андрей обернулся и посмотрел на жену — всю такую блестящую, пахнущую свежим хлебом, который они везли прямо из пекарни еще горячим. Сердце бешено застучало, а кадык заходил вверх-вниз. До чего же она была хороша. Краем глаза Андрей заметил, что кто-то еще смотрит на нее, не отрываясь. Дэн. Вот придурок. А еще лучшим другом называется.

Андрей почувствовал, как ревность ползет по жилам скользкой змеей. Он мотнул головой, отгоняя прочь непрошеные мысли. Дэн может сколько угодно смотреть. А Вика была, есть и будет его, Андрея, женой.

— Я достану тебе эту чертову елку! — хмуро сказал он и направился к выходу. У двери он столкнулся с Дэном и вызывающе двинул его плечом.

— Ты чего? — оторопел Дэн и заморгал короткими, но густыми ресницами.

Красавчик. Так Дэна звали в школе, вдруг вспомнил Андрей, и еще больше помрачнел.

— Андрей, ты куда намылился? — Вика поспешила к нему со всех ног, звонко стуча каблучками.

Вот такая была она — модница до мозга костей. Даже в доме — и то на шпильках. Ради кого? Андрей почувствовал, как у него начинает кружиться голова. Все-таки нужно было спать прошлой ночью. И коньяк не пить. Да, следует пройтись, поискать проклятую елку. Может, хоть голова прояснится.

Он отстранил супругу, прошмыгнул мимо Дэна, который лишь досадливо развел руками, и вышел во двор.

Тишина. И только звезды взирали на него с темно-синего неба подобно совам, выслеживающим в темноте невидимую мышь. Снег перестал идти. Андрей зябко поежился, одернул воротник дубленки и бодро зашагал в лес. Пласты свежего, еще никем не тронутого снега, уютно скрипели у него под ногами. Издали Андрей слышал, как где-то совсем недалеко раздается стук топора и треск ломающихся поленьев. Люди готовились к Новому году…

Еще несколько шагов, и лес поглотил Андрея целиком. Человеческий мир остался позади, а впереди был совершенно иное царство — высоких заснеженных елок, сосен, белок в густых еловых лапах…

Довольно вяло мелькнула мысль, что неплохо бы оставить зарубки на стволах деревьев, чтобы не заблудиться. Правда, чем он их оставит: ни ножа, ни топора у Андрея с собой не было.

А, собственно, как он собирался рубить ель? Руками? Или, может быть, попросту грызть ствол зубами? А что — неплохая идея, сказал себе Андрей, и чуть было не рассмеялся.

И зачем его понесло в эту чащу? Он оглянулся вокруг, ожидая увидеть хоть одну елку, отломать ветку и позорно вернуться в тепло гостеприимных стен с довольно жиденьким трофеем.

Но к своему ужасу Андрей ничего не увидел. На глаза словно набросили мутную полупрозрачную вуаль. Мысли путались и сбивались в ком, не в силах обрести хотя бы одну более или менее ясную форму. Андрей поднял голову вверх и ощутил, как на лицо ложатся маленькие обжигающие снежинки, мгновенно тают и стекают по щекам быстрыми струйками куда-то вниз. Снова идет снег.

Мир вокруг начал кружиться, словно заведенный до упора волчок. Падая, Андрей услышал позади себя шаги, а потом увидел человека, склонившегося над ним, однако не смог разглядеть, кто это был: мужчина, может статься, и женщина. Сознание словно окутал густой туман.

Незнакомец пробормотал что-то себе под нос и ушел.

Андрей остался лежать в сугробе, беспомощно дергая конечностями. Тело постепенно охватывала боль — сначала легкая, тупая, а потом острая, словно тысячи пылающих стрел разом вонзились в каждый сантиметр его плоти и продолжали гореть, разрывая его насквозь. Боль становилась невыносимой.

Андрей силился подняться или хотя бы закричать, позвать на помощь, но ни единый мускул не шевелился, отказываясь подчиняться приказам обезумевшего от страха разума…

2

Андрей очнулся спустя некоторое время. Он не мог сказать наверняка, сколько пролежал в сугробе. Все вокруг будто остановилось. Парень медленно поднялся и замер, настороженно вглядываясь в ночь. Ничто не мешало ему — не было больше ни тумана, ни боли. Все отпустило разом. Андрей вздохнул с облегчением и посмотрел себе под ноги.

Губы его вытянулись, чтобы закричать, однако крик так и застрял у него в горле.

В сугробе, уже припорошенное снегом, лежало его собственное тело с искаженной гримасой на лице. Глаза были закрыты.

Андрей наклонился, чтобы прощупать пульс и понять: жив он или уже мертв. Скорее второе. Ведь иначе он не смотрел бы на самого себя сверху.

Дотронуться до тела он не смог. Призрачная рука скользнула сквозь материальную плоть. Однако, присмотревшись, Андрей заметил, что глазные яблоки под веками двигаются, будто лежавший на снегу человек спит и видит сон. Значит, он жив. Пока еще жив.

Стало быть, у него есть шанс!

Он должен добраться до людей и позвать на помощь. Если еще не поздно.

Андрей повернулся и побежал, плавно проплывая сквозь могучие сосновые стволы. Внезапно он оттолкнулся от земли и метнулся вверх. Потом также легко спикировал вниз, словно птица. Ощущение было бы восхитительным, если бы он мог хоть что-нибудь почувствовать. Но души невосприимчивы к материальному миру. Потоки ветра, холод, слезы…

А что если его никто не увидит? Живые ведь не могут видеть души, только тела. Значит, даже если он доберется до своих друзей, ему никто не сможет помочь. Потому что теперь он для всех — невидимка.

Андрей по привычке закрыл лицо руками, — бессмысленный жест. Он по-прежнему видел окружающий мир, и оттого становилось еще горше — как же ему не хотелось оставлять этот мир, эту Землю насовсем.

Что-то делать! Нужно хоть что-нибудь сделать. Но что? И каким образом?

Ответ пришел неожиданно, будто витал в воздухе, ожидая, пока на него соизволят обратить внимание и принять как само собой разумеющееся…

В нашей жизни полно сумасшедших. Но теперь Андрей понимал, что однажды глубоко ошибся, столь категорично ставя клеймо.

Вот к чему приснился этот сон. Олеся!

Андрей стал лихорадочно вспоминать ее адрес…

3

Анатолий спал, уютно свернувшись на кушетке, перед мерцающим экраном телевизора. Хорошо было встречать Новый Год одному — дома, в тепле, а не тащиться Бог знает куда, в Тьмутаракань, куда умчалась его разобидевшаяся супруга. Что поделаешь — ну не смог он отвертеться от работы тридцать первого декабря, а, может, и не хотел вовсе. Стар он стал. Трястись в вагоне добрых шесть часов, чтобы встретить праздник в компании сестер жены да их мужей-пенсионеров, которые окромя рыбалки иных тем для разговоров не имели, было выше Толиных сил. Рыбалку он не любил. Это тихое неспешное занятие, а у него с молодости моторчик в одном месте безвыездно прописался. Вот если б футбол…

Вечернюю тишину разорвал телефонный звонок. Анатолий поднялся, кряхтя, и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Для поздравлений вроде бы еще рано. Хотя при теперешней загруженности линий, пожелать «с наступающим» было очень даже в порядке вещей.

— Добрый вечер, — раздался в трубке довольно печальный девичий голос, — Анатолий Петрович?

— Он самый, девушка. С наступающим вас, — с улыбкой в голосе сказал Толик.

Однако через минуту добродушное выражение сползло с лица мужчины. Щеки побледнели, а губы начали мелко-мелко дрожать.

— Как вы сказали? Как? Простите, барышня, но вы несете ахинею. Я не собираюсь ехать Бог знает куда в новогоднюю ночь только потому, что призрак моего сына… Это полнейшая чушь! Вы психиатра давно посещали? Все, я кладу трубку. Нет, я не буду ему звонить. И не просите.

Однако пальцы сами собой шарили по столу в поисках мобильного телефона. Затем, сбиваясь от волнения, выбирали нужное имя. И вот уже пошел сигнал.

Возьми же, Андрюшенька, возьми. Ответь, сыночек…

В трубке раздавались длинные гудки. Не короткие, когда занято. Но это могло означать что угодно. Телефон завалился куда-нибудь под диван, или остался в кармане дубленки, убранной в шкаф…

Сердце потихоньку начинало щемить от тревожного предчувствия. Толику стало очень не по себе. Словно он забрался на табурет, а чья-то невидимая рука расшатывала его, норовя выбить из-под ног.

Сердце что-то подсказывало, но Толик никак не мог разобрать, что именно. А может, это все девица виновата. Наводит смуту, и совестью не мучается. Или все это — дурацкий розыгрыш? Толик хотел было высказать ей все, что думает, да только сомнения неожиданно зашевелились, тугим корнем опутывая душу.

А вдруг с Андреем действительно беда?

— Не кладите трубку, — осипшим голосом попросил Толик, — Давайте встретимся. Куда мне ехать?

Выслушав сбивчивые пояснения девушки, Толик молниеносно сбросил с себя домашний халат, спортивные штаны, натянул брюки и свитер, затем глянул на часы: без четверти.

Если верить девице, ехать придется за город, в дачный поселок, что на окраине леса. Вот радость-то: встретить Новый год с мишками. Хотя медведей в этой местности отродясь не водилось, мысль почему-то напугала Толика. Если Андрей действительно лежит в сугробе без сознания, как уверяла эта полоумная, его могут растерзать пусть не медведи, не волки, так стая бродячих обозленных голодом псов.

Дрожащей рукой Толик нащупал в кармане куртки ключи от своей старенькой «Волги» цвета «кофе с молоком» и выбежал из квартиры, рывком захлопнув входную дверь. Лишь на лестничной площадке он сообразил, что не удосужился прихватить ни мобильный, ни ключи от квартиры, остановился, стукнул себя рукой по лбу, вздохнул и начал спускаться дальше.

Все равно Новый год испорчен. Откуда она взялась, черт возьми, эта странная Олеся?

4

Толик летел на приличной скорости, успешно минуя «злачные» места ГИБДДшников, и через полчаса уже въезжал в дачный поселок «Хвойный». Остановив «Волгу» возле забора одной из дач, Толик выбрался из салона и, пританцовывая от холода, направился к фонарному столбу, у которого договорился встретиться с девушкой.

Улицы поселка были пусты и безжизненны, что откровенно угнетало. Тишина, не нарушаемая ни единым звуком — даже лаем собак — казалась особенно гулкой. Толик был бы рад услышать даже кошачий концерт, однако дачники, наезжавшие по выходным и праздникам, не держали никакой живности.

Толик вдруг почувствовал себя очень одиноким и беспомощным. А тут еще и снег пошел — падая пушистыми лохмотьями на непокрытую голову. Шапку он тоже забыл надеть.

Толик раздраженно посмотрел на часы: половина двенадцатого. Вот уже целых десять минут он топчется, будто проклятый, на диком морозе, а девицы все нет. Уши замерзли и стали покалывать. Нос как будто обледенел, превратился в сосульку и готов был отколоться от лица. Толик попрыгал на одном месте, чувствуя себя цирковым клоуном, и снова посмотрел на часы.

Похоже, никто не собирался ехать к нему навстречу. А он, как заправский лох, повелся на глупую, но достаточно ловкую удочку. Может статься, что в этот момент какие-то бандюки чистят его квартиру, посмеиваясь над Толькиной доверчивостью и наивностью. Вот пень старый! Это ж надо было так оплошать!

Толик с досадой плюнул себе под ноги и некоторое время стоял, глупо ухмыляясь, наблюдая, как плевок покрывается снежной коркой.

Дурак! Что скажет жена? Что скажет Андрюха, из-за которого он и приперся в эту глухомань?…

Толик схватился пятерней за волосы, как вдруг увидел фигуру, выходящую из леса. Кажется, мужик. Высокий, в длинной мешковатой куртке и ушанке. Мужик вошел в калитку соседней дачи и исчез.

Толик, помешкав, направился за ним. Все мы люди, авось окажутся нормальными и разрешат позвонить. Толик зашел во двор через калитку, опасливо озираясь по сторонам в поисках хозяйского пса, однако такового не обнаружилось. Тогда он протопал к дому, в окнах которого уютно горел свет, и постучал в дверь.

Открыли ему не сразу. Он простоял с полминуты. Пока не услышал долгожданный скрип проворачивающихся стальных петель, и на пороге показалась Вика — немного взъерошенная, со спутанными волосами.

— Анатолий Петрович? — глаза ее были круглыми от удивления и, как показалось Толику, немного виноватыми.

— Ну, здравствуй! — улыбнулся Толик, — С наступающим.

Вика стояла, прислонившись к дверному косяку, и придерживала ладонью воротник блузки, расстегнутой чуть больше приличного. Толик немного смутился и отвел глаза в сторону. Похоже, у сына все было в порядке. И теперь мужчина чувствовал себя слегка идиотом.

— Что ж вы не предупредили? — защебетала Вика, — Я даже перепугалась. Да и вид у вас немного… Что-нибудь случилось?

— Так, мелочи, — махнул рукой Толик, чувствуя, как внутри закипает раздражение, готовое вот-вот выплеснуться на первого попавшегося под руку. Но Вика ж ведь ни в чем не виновата! — У Андрея случайно нет ключей от нашей квартиры?

— А… а его нет, — растерянно сказала женщина и густо покраснела, — Он уехал. Но скоро вернется.

— Как уехал? Какого хрена? — едва не закричал Толик. Сердце надрывно ухнуло и упало куда-то вниз, в пятки, и продолжало там бешено колотиться. Спина покрылась холодным потом, и мягкий шерстяной гольф стал казаться жестким и шершавым, будто наждачная бумага.

— За елкой…

— Когда?

— Да с… — Вика посмотрела на часы, словно опомнившись. Лицо ее мгновенно побледнело, а в глазах промелькнул испуг. — Больше часа назад… Господи…

Анатолий довольно грубо выпихнул растерянную женщину с порога и ворвался в дом. Внутри никого не обнаружилось.

— Что за мужик сейчас вошел во двор? — громко спросил он расстроенную Вику, семенившую за ним на каблучках.

— Н-не знаю… Наверное, Андрей вернулся! — почти радостно воскликнула она, — Правда я не слышала, как подъехала машина.

— Машины не было, — уверенно сказал Толик, — А он точно отправился на машине?

— Ну да. Правда, я не видела. Но Дэн говорит, что видел, как он уезжал. И Ленка в окно видела. Я не понимаю…

— Денис? Позови-ка его сюда. Да и вообще, где все?

— Тут все. Разбрелись по комнатам…

Спустя минуту в прихожую начал сползаться народ. Дэн — улыбающийся и посвежевший, с мокрыми волосами — очевидно, после душа. Ленка — прошла в комнату немного шатающейся походкой, рухнула на диван, неприлично высоко задрав ноги, и глупо хихикнула:

— В мужском полку прибыло? Здорово. Как говорится — как Новый год встретишь…

— Господи, Лен, ты когда набраться-то успела? — воскликнула Вика.

— А я только коньячку — полрюмочки.

«Ага, не меньше полбутылки, это точно» — язвительно подумал Толик, а вслух спросил:

— Только что во двор вошел мужик. Кто это был?

— Не знаю, — пожал плечами Дэн, — Кстати, здравствуйте, Анатолий Петрович. Какими судьбами?

— Ключи от квартиры потерял, — соврал Толик, — Так что — у вас тут мужики по двору шастают, а вам и наплевать?

— Почему, Анатолий Петрович? Может, бомж какой забрел?

— У порога сапоги стоят. Мужские. В снегу все, — упрямо твердил Толик, не отводя глаз от Дэна.

— Не знаю, Анатолий Петрович, — ответил тот, — Точно не мои. Наверное, Андрей…

— Это я был, — раздался тихий немного сиплый голос откуда-то из-за угла, — в лес ходил отлить.

— А разве здесь туалета нет? — немного ошарашено спросил Толик, разглядывая с ног до головы этого странного молодого человека — с щеками, красными от мороза.

— Там вкуснее, — брякнул Миха, как-то странно глядя по сторонам, словно опасаясь, будто из-за угла выскочит по меньшей мере чертик и начет отплясывать лезгинку на его взъерошенной голове.

— Все вы, мужики, котяры, — пьяно протянула Ленка, — Вам бы только территорию метить. Вот и этот: только друг за порог…

Ленка вдруг спохватилась, скорчила гримасу и театрально прикрыла ладонью рот. Вика снова покраснела, Миха отвел глаза в сторону, и лишь Дэн оставался совершенно невозмутимым, спокойно глядя Анатолию Петровичу прямо в глаза.

— Я вообще-то душ принимал. Вспотел, когда дрова рубил, потом камин растапливал. Так что засунь-ка свои пьяные бредни себе обратно в глотку.

Вика на секунду зажмурилась и сжала кулачки. Затем открыла глаза, тряхнула головой и премило улыбнулась. Под правым глазом нервно дергалась жилка.

— Никогда не замечала, чтобы ты так себя вела. Даже пьяная. Может, наркотики какие принимаешь? Галлюциногены?

Ленка шмыгнула носом, и в глазах ее промелькнуло что-то нехорошее.

— А я между прочим вовсе не то имела в виду. Что вы подумали. Вы с Дэном ссорились. Я слышала. И не нужно говорить, что я…

— Почему же это они ссорились? — вставил свои пять копеек Миха.

— Да так, пустяки, — усмехнулся Дэн, — Из-за елки.

— Причем здесь елка? — воскликнул Толик и схватился руками за голову. Мысли путались, а в мозгу ровным боем стучали мерзкие звонкие молоточки: тук-тук, тук-тук.

— Что ж ты делал в лесу? — казалось, этот вопрос интересовал его больше всего на свете.

— Звонил.

— Кому?

— Брату. Поздравить хотел. Здесь не берет, так я в лес.

— Почему не берет? — удивился Дэн, — Отлично все берет. Чушь ты несешь, Михаил.

Анатолий Петрович почувствовал, как волна ярости, разбавленная изрядно горечью и страхом, поднимается откуда-то снизу, окатывает с ног до головы, притупляя все иные чувства. Он молниеносно подскочил к Михе, схватил его за воротник рубашки и начал трясти, словно манекен:

— Где мой Андрюша? Где? Что ты с ним сделал, гад?

— Ничего… Я ничего… Откуда вы?

Взгляд Михи — растерянный и немного испуганный рассеянно блуждал по комнате, переходя с одного лица на другое, словно в поиске молчаливой поддержки. Вика застыла на месте, положив руку на грудь. В глазах ее читалось беспокойство. Дэн нервно поглядывал то на часы, то в окно, словно ожидая, что Андрей сейчас войдет в комнату, и вся эта безумная возня закончится, и они, наконец, встретят Новый год, как все нормальные люди, — за столом и с шампанским.

Тишину нарушал треск разрываемой бумаги. Это Ленка остервенело рвала в клочья подарочную обертку.

— Что ты делаешь, дура? — едва слышно спросил Дэн.

— Развлекаюсь, — ехидно заявила Ленка, — Через две минуты Новый год. А мы как последние кретины…

— Помолчи, — попросила Вика и присела рядышком с ней на диване. Глаза у нее были грустными.

— Миш, мне кажется, ты что-то скрываешь, — Тихо сказала она.

Миха ничего не ответил — закатил глаза к потолку, а губы сжались в тонкую упрямую полоску.

— Ах ты мразь! — воскликнул Толик и поднял руку, норовя заехать в челюсть. Дэн подскочил вовремя, чтобы перехватить его запястье и дернуть на себя. Не удержавшись, Толик попятился назад и упал бы, если б Дэн не поддержал его, ухватив за локоть. Воспользовавшись моментом, Миха ловко отпрыгнул в сторону, толкнул плечом дверь и ринулся прочь из дома.

Толик оттолкнул от себя Дэна и бросился вслед за ним.

На улице в бешеной пляске кружилась метель. Колючие снежинки нещадно били по щекам и слепили глаза. Толик едва видел фигуру Михи, маячившую где-то впереди. Он долго бежал, прикрывая лицо руками, проваливаясь по колени в сугроб. Потом вставал и бежал дальше.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем понял, что гонится за призраком. Миха благополучно ушел, а Толик беспорядочно петлял по лесу, не разбирая дороги. Да и как тут увидишь стежку, если все кругом замело?

Он остановился и тяжело вздохнул, глотая непрошеные слезы. Не по-мужски это — реветь, заблудившись в лесу. Неожиданно он увидел, как промеж деревьев мелькнул огонек. Потом другой. Прислушавшись, он понял, что находится недалеко от трассы. Не долго думая, Толик побежал вперед, раздвигая голые ветки кустарников.

До трассы было рукой подать. Толик вышел из лесу и первое, что бросилось ему в глаза — золотистая «Лада-Калина». Андрюшкина машина. Сиротливо прикорнула у обочины и уже изрядно покрылась снегом. Толик подбежал к автомобилю и заглянул в салон через лобовое стекло. Никого. Разве что Андрей завалился под сидение и дрыхнет в пьяном угаре. Обойдя машину со всех сторон, Толик понял, что салон пуст.

— Господи, Анрюша, где же ты?

Толик беспомощно опустился на корточки и спрятал голову в ладонях. Обледеневшие уши отозвались легким покалыванием на прикосновение горячих пальцев. Шапку-то он забыл…

— Господи, да причем здесь шапка, — прошептал Толик, — Сыночек мой… Андрюша…

— Извините, гражданин Тимирязев?

Голос, раздавшийся неожиданно откуда-то из темноты, заставил Толика вздрогнуть и стремительно вскочить на ноги. Стоявший перед ним человек в форме с погонами майора едва заметно улыбнулся в знак приветствия и похлопал Толика по плечу.

— Пройдемте в машину, холодно.

— Вы?.. — Толик посмотрел ему в лицо с немым вопросом, как вдруг с ужасом осознал, что уже видел этого человека. Около часа назад. Только без формы.

— Михаил?

— Владимир, — поправил майор, — Кольцов Владимир Сергеевич. Мишин старший брат.

— Но почему…

— Давайте все вопросы потом. Сейчас сядем в машину и поедем.

— Я никуда с вами не поеду. Мой сын…

— Его ищет целая бригада спасателей. Вы им разве что мешать будете.

Только тут Толик заметил, что метрах в двадцати от «Калины» припаркована самая настоящая милицейская машина с мигалками. Он побледнел, осознавая, что дело принимает серьезный оборот. Сердце чуяло неладное. Ноги отказывались слушаться, и Толик едва плелся вслед за майором Кольцовым. Перед глазами стоял туман.

В салоне милицейской машины находилось еще двое — сержант, сидевший за рулем, и Миха. Не сказав ни слова, Толик опустился на сидение рядом с младшим Кольцовым. Майор уселся рядом с водителем.

Машина едва слышно тронулась и заскользила по ледяной трассе, затем свернула куда-то в лес, и, миновав несколько поворотов, притормозила у ворот дачи. Толик и все остальные, кроме водителя, выбрались наружу.

Мужчина заметил еще одну машину с мигалками, и все внутри него ухнуло, перевернулось вверх тормашками, заскулило от страха.

— Андрюшенька! — воскликнул он и бросился вперед, отпихнув локтем майора, попытавшегося его удержать.

Толик влетел в дом и застыл словно вкопанный, озираясь вокруг.

Вика и Дэн сидели на диване, опустив глаза в пол. Ленка полулежала рядом, довольно громко похрапывая, и то и дело вздрагивая всем телом, будто ей снились кошмары.

— Ну что? — громко спросил майор Кольцов, переступая порог.

— Ничего, — раздалось откуда-то сбоку, — Все чисто. Кроме дров. Они действительно уже присохли.

— Что за дрова? — пролепетал Толик, непонимающе глядя перед собой.

В углу он заметил еще одного человека в форме, а кроме того мужчину и девушку, одетых довольно нарядно. Понятые, догадался он. Судя по раздосадованному выражению лиц, Толик понял, что их бессовестно оторвали от празднования Нового года и притащили сюда ради довольно печальной роли свидетелей обыска.

— Я сразу понял, что здесь что-то не так, — раздался из-за спины голос Михи, — Андрей выпил всего пару рюмок и вдруг сделался злым, будто его стегали черти. Какого он поперся за этой елкой за час до Нового года?

— Мы все пили коньяк, — сказал Дэн, — И ты, и я.

— Да, — согласился Миха, — Но лимоны ел только он. И Ленка. Стащила пару долек, пока ты не убрал. Все видели, что с ней творилось.

— Чушь! — воскликнула Вика, — Она никогда не умела пить.

— Андрей умел. И жрал лимоны со шкурками. А вот Ленка нет.

С этими словами Миха полез в карман и вытащил небольшой пакетик с какой-то желтой полоской.

— Я сохранил. На всякий случай. Извини, Дэн. Но мне сразу показалось странным, что ты пошел рубить дрова, когда в сарае лежала целая поленница. И в камин ты клал уже присохшие. Так не бывает, если дрова только что кололи.

— Какая ерунда! — закричал Дэн и вскочил на ноги, — Ты хочешь обвинить меня в том, что я убил лучшего друга? Ты! Да кто ты такой, мразь!

— Тогда объясни, что ты делал в сарае, если не рубил дрова? А? — допытывался Миха, — Тебя там не было! В это время ты сел в машину Андрея и отогнал ее на трассу. Но особо мудрствовать не стал, бросил сразу за поворотом, чтоб долго не блукать, и вернулся на дачу.

— На кой черт мне его убивать? Мы ведь с детства вместе! Да и ушел Андрей сам. Сам, понимаете?

— Но ведь это ты его подначивал. Все свидетели. И даже не остановил.

— Я вовсе не подначивал. Так случайно вышло. И как-то не думалось, что он далеко уйдет. Мне в тот момент не до того было…

— Ну и где же вы были все-то время, что якобы кололи дрова? — поинтересовался майор.

— В сарае. Я там заперся. — замялся Дэн и неожиданно обернулся, испытывающе глядя на Вику, — Что тут уже скрывать: Вику я ждал. Поговорить хотели, без свидетелей. А заперся, чтоб случайно не застукали, и не сделали неправильных выводов.

— И что, пришла? — спросил Кольцев.

— Пришла, — грустно улыбнулся Дэн, — Потом ушла. А затем Ленка прискакала — с коньяком и лимонами. Мы и выпили. Только я лимоны не ел. Злой был.

— Почему?

— Почему-почему… На себя злился. На Вику. Стыдно перед Андрюхой было.

— Стыдно ему было! — воскликнул Толик, — Стыдно? Ты от стыда его в лес погнал?

— Нет, Анатолий Петрович. Вы не так поняли. Я просто поговорить хотел. Мы не…

— Да что «не», — вдруг закричала Вика, — Ты мне проходу не давал. А тут вдруг в голову стукнуло — давай, поговорим. Андрея пригрузим чем-нибудь, а сами — поговорим.

— Ты, между прочим, сама предложила, — воскликнул Дэн.

— Так, спокойно, граждане, — громко потребовал майор Кольцов, — Давайте по-порядку.

— Что по-порядку, — срывающимся голосом закричал Дэн, — Вы на меня убийство хотите повесить? А я Андрюху не убивал. Он ведь мой друг. Друг, понимаете? То, что я с Викой хотел поговорить — это не в счет. Я ведь не спал с ней. Не спал. А она многим давала. Просто Андрюха этого не видел. Не видел, какая она шалава. Дрянь. Вы что, думаете, я ради нее убить готов?

— Выходит, готов, — философски заметил Миха, и глаза его при этом блеснули каким-то странным блеском, — А заодно и Ленку мою…

Майор Кольцов задумчиво рассматривал комнату, не обходя вниманием ни один предмет. Огромный кирпичный камин с кованой решеткой, изображавшей грозных львов, вплетенных в виноградные лозы. Диван, на котором прикорнула предположительно пострадавшая Лена. Лежавшая как-то сама собой притихла, и только веки ее слегка подрагивали, а губы нервно сжаты.

— Что ж вы, хозяин, крыс в доме развели? — вдруг спросил Владимир Кольцов, не отводя глаз от Ленки.

— Какие на хрен крысы? — равнодушно бросил Дэн, растерянно глядя в пространство перед собой.

— Вон, под диваном, — невесело усмехнулся Кольцев и, заметив, как «спящая» испуганно приоткрыла глаза, а затем быстро зажмурилась. Бабы…

— Так что же делать, Владимир Сергеевич? — спросил второй милиционер с погонами лейтенанта.

— А что? — пожал плечами майор, — Перво-наперво, отпусти людей. Праздник все-таки. А мы с Анатолием Петровичем пойдем в лес — сына его искать. Только шапку наденьте.

— А как же?

— Что «как же». Кто тут видит преступление? Я лично ничего, кроме глупых умозаключений да кучи, извините, мыльной грязи, не вижу. И мотива нет, и у каждого, сдается мне, алиби. Так что… Лечите собственные души, господа.

Лейтенант закатил глаза и громко выпустил губами воздух. Но, поймав уничтожающий взгляд шефа, засуетился, уводя понятых.

— Ты, Михаил, проводи Анатолия Петровича к машине.

— Но постойте, — запричитал Толик, вырывая локоть из ладони Михаила, — Девушка по телефону сказала мне, что в лесу за Андреем шел какой-то мужчина. Он и бросил его там замерзать.

— Что за девушка? — нахмурил брови майор Кольцов, поочередно гладя то на Ленку, то на Вику. Обе заметно побледнели, а лежавшая на диване даже открыла глаза, позабыв о том, что должна притворяться.

— Не знаю, — пролепетала Вика, — Я не звонила. Мне такое в голову не могло прийти. И Ленка вряд ли. С чего бы это вдруг?

— А как вам она представилась? — спросил Кольцов Толика. Тот вздохнул и взъерошил волосы на затылке.

— Сказала, что медиум.

Миха и Вика дружно захохотали. Губы Ленки искривились в улыбке. Даже майор Кольцов не сумел сдержать смешок.

— Ну, цирк, — прицокнул он языком и распахнул дверь, пропуская вперед Миху и Толика.

Напоследок Владимир Кольцов бросил быстрый оценивающий взгляд на хозяина дачи и его гостей. Дэн стоял, словно в воду опущенный, понуро опустив плечи.

На лицах обеих подруг было написано облегчение.

5

Очень осторожно. Шаг за шагом. Один малюсенький, другой — чуть побольше. Потому что хрупкой девушке нелегко быть опорой для высокого — под два метра — здорового мужика. Весу в его теле, должно быть, не меньше ста килограмм. А если с курткой, да еще практически без сознания, то даже просто поддерживать его стоя было самым настоящим подвигом.

Шаг. Еще шаг. Вот уже и дорога видна.

— Ты потерпи, миленький, — шептала Олеся, — Потерпи, хороший. Сейчас дойдем. Там люди, там помогут.

Андрей беспомощно приподнял поникшую на грудь голову и ласково улыбнулся.

Как больно…

Он не чувствовал ничего — ни рук, ни ног. Только ноющую тупую боль.

И радость — глупую, неуместную, странную.

Каким же дураком он тогда был, что оттолкнул от себя Олесю. А она ведь не побоялась бежать за ним в лес. Даже и не думала — а стоит ли он того, или не стоит. Просто побежала и все.

Теперь ведет его, словно дите малое. И слова ласковые шепчет. Любит, наверное…

Что же это, как не любовь?

В груди защекотало приятное чувство. И лишь единственное омрачало это сладостное состояние. Как сказать Вике, что он от нее уходит? Уходит навсегда и безвозвратно. С радостью уходит. Потому что эта любовь, которая четыре года бессмысленно гнила в его сердце, взорвалась с новой силой, сметая теперь уже ненужные чувства…

Шаг. Еще шаг. И вот шоссе. Яркие долгожданные огоньки проезжающих мимо машин. Олеся отчаянно замахала рукой, с горечью и слезами провожая каждую, не пожелавшую остановиться.

Наконец, темно-зеленый «Джип» шумно затормозил рядом с парочкой, ослепительно мигая разноцветными лампочками. Стекло опустилась и оттуда показалась ухмыляющаяся заплывшая жиром и усыпанная прыщами физиономия.

— Вы чего тут шляетесь? — мужичок, несмотря на отталкивающую внешность, казался весьма добродушным.

— Вот, человек упал в сугроб. Сильно замерз. В больницу нужно срочно. Только денег с собой немного. Если хотите — возьмите цепочку. Золотая.

Олеся сорвала с шеи шарф и отстегнула цепочку с кулончиком.

— Да что ж мы — звери, что ли?

Мужчинка распахнул дверцу и выкатился из салона, будто колобок. Пройдясь масленым взглядом по пушистым светлым волосам девушки, он грустно покачал головой и хлопнул Андрея по спине.

— Давай-ка я тебя подсажу, — и добавил, кряхтя, — Ох, тяжелый какой. А я думал, что это я — свинопотам.

Наконец, им удалось затащить Андрея в салон. Олеся прыгнула рядом, схватила его за руку и стала растирать пальцы, согревая.

— Ты хорошая, — прошептал Андрей.

Олеся покраснела и потупила взгляд. Совсем как когда-то.

— Я еще попытаюсь дозвониться к твоему отцу, — сказала она и полезла в карман за мобильным.

В трубке раздавались длинные гудки. Олеся не знала, что Толик оставил мобильник дома, и терпеливо набирала его номер снова и снова.

Она почувствовала, как тело Андрея расслабилось и обмякло, плавно погружаясь в сон. Услышав равномерное дыхание, она наклонилась и быстро поцеловала его в губы, пахнущие лимоном. Затем воровато оглянулась и смахнула невидимую слезу…

6

Майор Кольцов торопливо забрался в родную «семерку» и устало опустил голову на руль. Ночка выдалась тяжелой. Все, о чем сейчас мечталось и думалось, крутилось вокруг толстой перьевой подушки на любимом диване. Ну, еще чаю хорошо бы с пирогом. Супу с галушками. Хотя, какие, на хрен, галушки в новогоднее утро. Свиные отбивные, толченая картошка да салат «оливье»…

— А что, комедия получилась залихватская, да, Вован? — веселье в голосе Михи, что устроился на заднем сидении, особенно раздражало.

— Комедия, — буркнул майор, вставляя ключ в зажигание, — Комедия, говоришь?

— Ну да. Глупо все получилось. Глупо и печально. Вика-то теперь вдова.

— А я вижу, ты только этому и рад? — прошипел сквозь зубы майор Кольцов и резко обернулся, чтобы заглянуть брату в глаза.

Мишка заерзал на сидении, покрываясь яркими алыми пятнами. Зрачки сделались совсем огромными, поглощая голубизну очей.

— Почему рад? Вовсе даже не рад. Андрюха — неплохой парень… Был.

— Был, говоришь? А ну-ка вылезай.

— На хрена?

— Вылезай, кому говорят.

Майор Кольцов пулей вылетел из салона, распахнул заднюю дверь и выволок брата на улицу. Швырнув его лицом в снег, он стал остервенело пинать его ногами куда попало — под ребра, в живот. Потом перевернул на спину, уселся ему на грудь и с размаху заехал тому кулаком в челюсть, потом еще раз. Затем аккурат в переносицу.

Из носа фонтаном брызнула кровь. Губы скривились, разукрашенные ярко-красной лентой, струившейся по подбородку и капающей на воротник.

— За что? — еле выдавил из себя Миха, повернул голову и сплюнул на снег выбитый зуб.

— За то, что гнида.

— Я не…

— Рот закрой, а? Ты думал, раз я брат, то мне можно глаза замылить, комедией своей дешевой? Думаешь, не вспомнил я, как ты трепался, что Ленка твоя — аферистка гребаная — одного лоха развела застраховаться на случай смерти от пожара или обморожения? И про жену его, красавицу, что в случае чего осталась бы с квартирой, с машиной, да с деньгами немалыми? И что, много она вам с Ленкой наобещала?

— Да не так все, не так, — заскулил Миха, пытаясь подняться на локтях, — Это Дэн.

— Не первый раз замужем, Миша, — грустно пробормотал майор Кольцев, глядя куда-то вдаль.

Шоссе было пустым. Лишь кое-где проскальзывали одинокие огоньки фур. Да, только менты и дальнобойщики, ну, может быть, бригады «скорой», празднуют Новый год на глухой трассе, вместо того, чтобы допивать шампанское, сидя перед мерцающим экраном телевизора.

— Я вас сразу раскусил. Ну, почти… И замысел, как на ладони. И по лицам вашим, что по страничкам книги… Продумано неплохо — дровишки там, лимончики, с машиной финт. И «убийца», на случай форс-мажора припасен. Вдруг в милиции решат, что это неспроста? А что может быть обыденнее лучшего друга, запавшего на жену с квартирой и машиной? И влип бы ваш Дэн по полной программе, если б не Андреев отец. Свалился как снег на голову и все карты вам спутал. Вы и растерялись. Переполошились. Импровизацией занялись. Меня, как добропорядочные вызвали… Повезло тебе, Миха, что я приехал. Иной следак тебя мигом бы замел.

— Почему? — прошамкал Миха, осторожно прижимая платок к разбитой губе, — Да не виноват я. Ни Вика, ни Ленка. И Дэн по ходу. Выдумал ты все. Это работа твоя все мозги проела.

— Работа, говоришь, мозги проела? — ехидно спросил майор, — Вот ты объясни-ка ты мне, невинный ты наш, как следует понимать: Андрей, получается, сел в автомобиль и уехал? Все это видели?

— Все, — согласился Миха.

— Потом бросил тачку и пошел в лес за елкой, так ведь?

— Так!

— Но ты утверждал, что на самом деле Андрей ушел в лес пешком. Откуда ты мог знать?

— Видел.

— Значит, видел, — усмехнулся майор, натягивая перчатки на озябшие руки, — Видел, как Андрей ушел, а кто-то сел вместо него в машину и отогнал ее в совершенно другую сторону. Это чтоб искали подольше, пока он, одурманенный наркотиком, замерзает в снегу? Преступление налицо, получается.

— Получается, — кивнул головой Миха, отводя глаза в сторону, — Только я тут не при чем!

— Но если Дэн был в сарае. То с Викой. То с Ленкой. Значит, единственным, кто мог отогнать машину на трассу, был ты, Миха. Я обратил внимание, что женская обувь в прихожей была сухой. А твоя — в снегу. И дорожка от дома до сарая песком присыпана. И к месту, где машину бросил, привел быстренько. Только не надо мне парить про клевету. Я-то знаю, что ты за фрукт. Но чтоб так нагло, на моих собственных глазах, подставлять невиновного человека, пользуясь тем, что я брат! Сука ты!

— Сам ты сука, Володь. Типа невиновных не сажают, а преступников за бабки не отпускают. Не строй из себя святого. Взятки и сам берешь.

— Беру, — согласился майор, — А как же? Жить-то хочется, а не прозябать в нищете. Беру, и ненавижу себя за это. И тех, кто дает, ненавижу. Прихожу домой — и надираюсь в стельку, только чтоб забыть. Но тебя, братец, я ненавижу вдвойне…

Майор Кольцов притопнул замерзающими ногами и открыл дверцу со стороны водителя.

— А я? — спросил Миха, — А мне не хочешь помочь?

— Знаешь что? Добирайся-ка ты сам. На своих двоих. Или на попутке. Может, кто подберет…

— Сука ты! — взревел Мха, кое-как поднялся на ноги и, хромая, заковылял к машине. Но брат завел мотор и отъехал в сторону. Затем опустил стекло и высунул голову наружу:

— И, между прочим, старик не врал. Про медиума. В милиции ее знают. И Андрея вашего она тоже спасла. Ты уверен, что он ничего не видел? Подумай, Миха. Потому что я больше прикрывать твою задницу не стану. Надоело уже…

С этими словами Владимир Кольцов лихо развернул «семерку» и умчался в сторону города. Спидометр показывал сто двадцать. Рисковая скорость на обледенелой дороге. Однако безопасность сейчас волновала майора меньше всего на свете.

Снова хотелось напиться, забыться в пьяном угаре и не думать о том, почему из уютных и светлых материнских утроб иной раз появляется столько гнилья…

Оглавление

Mon Amie[13]

Из дневника Анны Лиман

Вот я в Париже. Стою на площади перед Эйфелевой башней с дорожной сумкой в руках и с парой сотен евро в кармане, абсолютно равнодушная к местным красотам и терзаюсь единственной мыслью: куда податься? Не ночевать же на улице?

Хотя, вокруг довольно чисто. Пахнет свежестью. Французики ходят туда-сюда, неказистые такие. Вовсе не те, что показывают в рекламе французского парфюма. Идут, оборачиваются, выворачивают шеи, рискуя столкнуться с кем-либо из прохожих, но не сталкиваются. Чувствуется сноровка.

Я улыбнулась про себя, и вдруг услышала прямо над своим ухом мужской голос с сильным акцентом:

— Добрый день, мадмуазель. Впервые в Париже?

Я слегка вздрогнула, потому как, погрузившись в размышления, на секунду выпала из окружающего мира и потеряла связующую нить. Потребовалось некоторое время, чтобы очнуться, прийти в себя и выдавить дежурную фразу:

— Извините, но я очень спешу.

За полгода во Франции я поняла, что с французами только так и надо. Не вступая не в какие разговоры. Иначе не заметишь, как окажешься в каком-нибудь захудалом ресторанчике, где тебя настойчиво пытаются опоить, чтобы…

В общем, понятно, для чего. Но особого желания переспать с французом у меня не было. Не знаю почему…

Наверное, потому что хотелось по-настоящему, с душой, как у нас, на родине. Чтоб и говорить, и думать, и чувствовать на одном языке.

А тут — одни туристы. Клац-клац камерой. Масленые глаза, фальшивые улыбки на физиономиях. И все думают, что если русская, значит, за евро и пятки оближет.

А французы — эти еще хуже. Смотрят на тебя, словно ты — это велотренажер. Покрутил педали, соскочил и до свидания. И от этого намного хуже, потому что пока не соскочил, чувствуешь себя королевой. А после…

После твой изысканный герой-любовничек может совершенно спокойно помахать тебе ручкой и, как ни в чем не бывало спросить: «как дела?», прогуливаясь под ручку со следующей мадам…

Нет, у нас в России тоже бабники. Но все же с совестью. Или отворачиваются, делая вид, что незнакомы. Или юркают в переулок, завидев тебя на другом конце улицы. Больно, конечно, но не так…

— Позвольте вас проводить.

Этот кавалер оказался настойчивым. Я повернулась и окинула его высокомерным взглядом с ног до головы.

Невысокий. Если сброшу туфли на каблуках — ниже меня на пару сантиметров. Худенький, узкоплечий, в общем, обычный французский парень. Волосы длинные, светлые, заботливо уложенные по плечам. А вот лицо заслуживало внимания.

Высокие скулы, остренький подбородок, пухлые темно-розовые ярко очерченные губы и выразительные водянисто-голубые глаза. Такие же, как у меня. Один в один, разве что осталось их густо подвести карандашом и пройтись по ресницам тушью.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Вы неплохо говорите по-русски.

— О, я знаю восемь языков: русский, немецкий, польский, английский…

— Не стоит, — я рассмеялась еще громче, — Я верю, что вы — полиглот.

— Могу я расценивать это, как согласие? — спросил он, галантно подставляя локоть.

Я не смогла отказать. Очевидно, придется проглотить этот крючок, — настолько он был необычен. К тому же, французик мог оказаться полезен. Например, поможет отыскать дешевую комнату, где можно оставить свои пожитки, пока не найду работу.

Работа… Ужасно важное для меня слово, ради которого я и наскребла пару тысяч долларов и отправилась в святая-святых — за границу! Во Францию!

Заработать денег, выкупить вторую комнату в нашей с мамой квартире и поступить, наконец, в аспирантуру. А может, даже, купить машину…

Розовые мечты. Как оказалось, весьма оторванные от реальности. Желающих заработать было хоть пруд пруди. О хорошей зарплате речь не велась. За малейшую провинность выгоняли с помпой и далеко не всегда с деньгами. Приходилось затыкать рот, закрывать глаза и кланяться.

Некоторым везло: хозяева попадались щедрые и терпеливые. Но такие случаи были подобны блестящим пятнам на пыльной хрустальной люстре.

Поэтому я и возненавидела Францию. В России я хотя бы могла послать матом. Здесь этого не понимали. Языковой барьер…

По дороге мы долго говорили. В основном, Франц рассказывал о себе, о своей работе в театре и в дорогих элитных клубах, где ему платили немалые деньги.

Тщеславия ему было не занимать.

Франц называл себя потомственным фокусником-иллюзионистом. Хотя как по мне эта профессия изжила себя довольно давно — еще в позапрошлом веке. Сейчас уже никого ничем не удивишь. На экранах бацают такие спецэффекты, что голова идет кругом.

Какие уж тут иллюзии.

Впрочем, один фокус — не знаю, честно, его или пластического хирурга, — Францу точно удался. Я была искренне поражена, когда узнала, что ему тридцать восемь. Выглядел он максимум на двадцать пять.

Франц предложил мне пожить в его квартире. Мне очень хотелось согласиться. Но все-таки было противное чувство, будто он собирается пригреть меня, словно бездомную собачонку, подобранную из жалости на помойке. Поэтому я настояла на том, чтобы снять крошечную комнатенку под крышей старого трехэтажного здания, назвать которое домом язык не поворачивается. Отличный кандидат под снос. Но зато соседи спокойные. В основном, пожилые люди. Приветливые, добродушные.

Моя неприязнь к Франции начала потихоньку таять.

Франц приходил каждый день. Непременно с охапкой цветов — обычных, полевых, но ароматных до умопомрачения. Я ставила их в вазу, которую тоже подарил Франц, и мы шли гулять. Бродили ночными улицами, разговаривали по душам, пили вино, потом шли к нему…

А утром я отправлялась на работу.

Франц меня не понимал. Как можно работать какой-то прачкой и подтиральщицей смердящих старческих задов, если он согласен был содержать меня полностью, до мелочей. Жить в душной конуре, когда у него такая роскошная квартира.

Ему было невдомек, насколько унизительно звучит слово «содержанка». Я, как наивная шестнадцатилетняя дебютантка хотела свадьбы — с фатой и белым платьем. А иначе — за деньги мужчины — никогда.

Свадьбы никто не предлагал. Да и не думаю, что для него это было всерьез.

Я полагала, что Францу безумно нравится моя внешность. Что ж, за мной и в России ходили толпами. Правда, никто не дарил цветы вот так… Каждый день…

Франц даже по имени меня не называл — только по-своему, по-французски «mon amie»…

Вернувшись на родину, я еще долго буду вспоминать его нежность, ласки, по-настоящему галантное обращение, которое нашим русским медведям даже и не снилось…

Иногда мне казалось, что Франц сумасшедший. Он заглядывал в мои глаза, и казалось, что он проникает насквозь, скользя по моей душе…

Когда я дремала на его плече, он шептал что-то маловразумительное, типа «ты — это я» или «я — в тебе», «мы — одно целое».

Я понимала, что мы с ним — не пара. Но было какое-то волшебство, не поддающееся логике магическое притяжение, которое не отпускало, не позволяло мне уйти. Без Франца я чувствовала себя никем. Это было отвратительно…

…и восхитительно одновременно.

1

Снег падал густыми хлопьями и растворялся в пушистых белоснежных сугробах, из которых, словно шапочки грибов, выглядывали резные крыши коттеджиков, рассыпавшихся по всему склону. Небольшой, но уютный отель для лыжников и сноубордистов в одном из самых живописных мест Карпатских гор на западе Украины, готовился встречать наступающий Новый год во всей своей красе.

Номера были раскуплены еще месяца два назад, а в отелях покруче номера вообще бронировались за полгода вперед. Этот отель был сравнительно новым, особой популярности не имел, однако свободных мест в нем никогда не было.

Карпаты… Свежий воздух, который так вкусно вдыхается полной грудью. Чистый, не притрушенный городской пылью снег — лепится, не рассыпаясь. Леса вокруг — будто специально принарядились в зимние искрящиеся под солнцем и луной кафтаны ради приезжих гостей.

Рядом с одним коттеджем кто-то украсил новогодними игрушками живую сосенку, растущую прямо под окнами. Обильно усыпанные снегом, украшения едва проблескивали, оставляя ощущение незавершенности пейзажа…

Аня поставила тяжелый саквояж на крыльцо, стащила с волос шапку, вытрусила в сугроб, постучала сапогом об сапог, сбивая снежные комья, и взялась за дверную ручку.

В коттедже было чисто и тепло. Но ей придется снова убрать его к приезду гостей — таковы были правила отеля. Администратор подробно объяснил Ане ее обязанности. Добавил также, что нынешние постояльцы потребовали личную прислугу на новогоднем празднике. Причем молодую и симпатичную — чтоб не портила своей физиономией праздник.

Аня вытащила онемевшей от холода рукой листочек, на котором аккуратным четким почерком администратора были выведены пять фамилий. Перечитала еще раз, шепотом проговаривая каждую из них, потом спрятала листочек обратно в карман и огляделась вокруг, словно прикидывая, с чего бы начать в первую очередь.

Женщина сбросила пальто, сапоги, достала из потайного чуланчика веник и тряпку и принялась за легкую уборку. Администратор, если вдруг случайно нагрянет, не должен застать новую горничную без дела. А то ведь и вылететь можно прямо под Новый год.

Хотя… прежняя горничная столь не вовремя свалилась с гриппом, что Аня явилась для отеля едва ли не даром небес. Где они еще найдут прислугу за полдня до начала праздника? Другое дело, что женщина не собиралась перетруждаться.

Она быстро справилась с уборкой в прихожей, затем прошла в зал. В самом центре располагался огромный камин, выложенный под старину. Облицовка из мрамора, кованые решетки с причудливым узором из сплетенных виноградных листьев.

Аня встала на колени, набрала дров из лежавшей рядом поленицы и уложила в камин. Затем бросила пару газетных страничек и подожгла. Только натуральный огонь. Никаких химических примесей и воспламеняющих жидкостей, какими радовали современные супермаркеты, предлагая наборы для барбекю.

Язычки пламени медленно поползли по сухим поленьям, весело потрескивая, и комната постепенно начала наполняться теплым, почти домашним духом.

Аня вернулась в прихожую, открыла саквояж и достала оттуда тряпичный сверток. Затем вновь прошла в зал, положила сверток на каминную полку и осторожно развернула тряпицу, стараясь не касаться руками содержимого.

Справившись с задачей, Аня отошла на несколько шагов назад и придирчиво осмотрела камин: старинная книга довольно удачно вписывалась в интерьер комнаты, выполненный в духе позапрошлого века.

В глазах промелькнуло удовлетворение. Но Аня не стала тратить время, умиляясь красотам, за которые постояльцам пришлось выложить немалые деньги. Работы предстояло еще много: в саквояже лежала целая куча разноцветных шаров, бантов, ленточек. Все должно быть в лучшем виде.

Как и всегда.

2

К воротам отеля подкатил солидный джип «Чероки» темно-зеленого цвета и остановился перед шлагбаумом. Водитель нетерпеливо жал клаксон. Из окошка привратника высунулась голова и потребовала предъявить документы.

Дверца джипа распахнулась, и в лицо охраннику понесся отборный мат. Женский писклявый голос крикнул что-то, очевидно устыдившись не самой приличной реакции своего спутника, однако быстро потонул в новом потоке брани.

Слегка опешивший охранник соизволил накинуть тулуп и выбраться на мороз, чтобы разрешить ситуацию на месте. А то не дай Бог, еще начнется пальба. Эти «новые русские» иногда выкидывали такие фортели, что хлопот потом не оберешься. И сказать слово против не смей. Начнут жаловаться, тыкать кривыми дрожащими пальцами…

Ругань внезапно прекратилась. Боковое окошко плавно опустилось, и оттуда показалось лицо весьма симпатичного молодого человека. Несмотря на масленую улыбку, в глазах его читалось недовольство.

— Извините, правила, — сказал охранник, — Безопасность гостей прежде всего.

Парень ничего не ответил, просто протянул ему стопку паспортов, путевки и купюру в сто баксов. Охранник покраснел, бегло пробежал глазами путевки, открыл верхний паспорт, закрыл и вернул документы обратно. Купюра загадочным образом исчезла в его рукаве.

— Добро пожаловать! — он радостно приложил руку к козырьку, поднял шлагбаум и даже побежал следом, указывая, как проехать к стоянке. Парковать автомобили возле коттеджей было запрещено.

Джип остановился на указанной охранником площадке. Дверцы распахнулись, выпуская наружу довольно шумную компанию из пяти человек — три парня, две девушки. Щелкнули замки, заскрипел, открываясь, багажник. На снег полетели сумки и пакеты. Одна из девушек возмущенно воскликнула, однако водитель, разгружавший вещи, тихо попросил ее:

— Не парь мозги, милая.

Девушка гневно сверкнула глазами, но закрыла рот и повернулась к нему спиной.

Молодые люди подхватили вещи и направились вслед за охранником, который любезно — ну надо же отработать халявных сто баксов — бежал впереди, чтобы гости не заблудились, выискивая нужный коттедж. Хотя заблудиться, собственно, было негде. Отель был маленьким. Все коттеджи на виду.

— Ишь как жопу рвет, — усмехнулся один из парней, — Хотя по мне, я б ему еще в рыло дал. За все уплачено.

— Фу, какой ты гадкий, — пропела рядом девушка.

— Да? Милая, а вспомни-ка, что сама делаешь за эти самые баксы?

— Да пошел ты!

— Сейчас ты пойдешь, — ласково пообещал парень, — Пешком домой.

— Да прекрати, Вадь, — шепнул ему дружок, — В самом деле! Ведешь себя, как козел. Что, без дозы совсем хреново?

Вадик ничего не ответил. Просто посмотрел вокруг и вдруг почувствовал, как настроение начинает меняться.

— Красота-то какая вокруг! Ребята, смотрите!

Все дружно посмотрели. Девушки поахали ради приличия, зябко притоптывая ножками в тонких, украшенных стразами, сапожках, надетых на голый чулок.

Наконец, они подошли к коттеджу, вяло выслушали прощальные «с наступающим» и «наилучшего вам отдыха» заискивающе улыбающегося охранника, и вошли внутрь — в долгожданное тепло.

— Добридень, панове! Ласково прошу до цієї привітної домівки. Я Ганна — новорічна служниця.[14]

— Чево? — пропел Вадик, роняя из рук сумки, — Ты что — из Китая?

— Ні, вельмешановний пан. З Польщі я. Живу тутоньки, на Закарпатті.[15]

— Вот суки, — пробормотала одна из девушек, — Не могли русскую горничную прислать.

— Та я ж усе розумію, панночко, — попыталась улыбнуться Аня.[16]

Девушки смотрели на нее с кислыми физиономиями. Вадик — с раздражением. Остальные парни — с интересом. Несмотря на простую одежду, Аня выглядела потрясающе. Блестящие черные волосы, бездонные голубые глаза…

— Скоро Новый год! — бросил Вадик, — А мы стоим тут, как мумии. Давайте готовиться, что ли?

— Давайте.

Девушки — Лиза и Катя — отправились по комнатам раскладывать вещи. Мужчины, сбросив куртки на пол, протопали в зал и радостно загудели, обнаружив камин.

Аня неслышно подобрала с пола куртки и спрятала в шкаф. Затем ушла на кухню и занялась приготовлением праздничного ужина. Меню лежало у нее под рукой.

Она достала из холодильника большую курицу, уже начиненную яблоками, апельсинами и специями, разожгла духовку и поставила птицу тушиться на медленном огне. Затем стала нарезать овощи. Из приемника играла тихая мелодия, скрашивая монотонную работу. Внезапно дверь в кухню с шумом отворилась, пропуская тех двоих, что смотрели на Аню с интересом.

Женя и Артем. Оба неженатые. Правда, невеста Артема находилась здесь же, за стеной. Но ему, если честно, на это было почти наплевать. Он не привык отказывать себе в удовольствии пообщаться с хорошенькой женщиной.

— А ты все трудишься, аки пчела, — смеясь, пропел Женя, — Люблю работящих женщин.

Аня оторвала взгляд от разделочной доски, выдавила из себя подобие улыбки, и снова погрузилась в приготовление пищи.

Женя и Артем переглянулись, едва заметно кивнули головами и подошли к женщине вплотную, зажав с обеих сторон.

— Ви заважаєте, панове,[17] — испуганно прошептала Аня и попыталась отодвинуть их локтями.

— Ух ты, сильная, — с уважением сказал Артем, а Женя только ухмыльнулся и достал что-то из кармана.

— Я сегодня без бабы. А как говорится, как Новый год встретишь… В общем, будешь моей сосочкой — двести баксов дам.

Он пошелестел прямо перед Аниными глазами четырьмя пятидесятидолларовыми купюрами. Женщина посмотрела на него со странным выражением лица и вроде бы даже обрадовалась.

— А если нас вдвоем пустишь, накинем еще триста. Не кисло за одну ночь, правда?

Глаза Ани вспыхнули недобрым огнем. Она резко дернулась, высвобождая локти, и повернулась лицом к плите.

— Ви, мабуть, маєте мене за повію? Я не звикла, щоб мене так ображали.[18]

— Че она там несет? — спросил Артем.

— Обиделась, — догадался Женя и скорчил виноватую мину, — Извини, мы не хотели тебя обидеть. Хочешь бесплатно?

Анна оттолкнула от себя Артема, попытавшегося ее обнять, но в этот момент Женя схватил ее за руки и прижал к кухонному шкафу. Женщина визгнула и лягнула его ногой в пах.

— Ах ты, сука, — улыбнулся Женя. Удар был несильным. Скорее, предупреждающим. Но ему понравилось. Он любил, когда женщины сопротивлялись.

Неизвестно, чем закончилась бы эта сцена, если бы на кухне не появился Вадим.

— Вы че, опупели? — он вздохнул и покрутил пальцем у виска, — Сейчас бабы прискачут, поднимут вой. Или эта курица отвалит. Кто готовить будет? Опять Новый год коту под хвост?

— Да ну тебя…

Артем разочарованно зевнул. Женя выпустил свою жертву из рук, и Анна со всех ног бросилась вон из кухни. В глазах ее застыла ненависть и боль.

Добежав до ванной комнаты, она зашла внутрь, прикрыв за собой дверь, и нащупала за пазухой пузырек с лекарством. Отвинтив крышку, женщина высыпала содержимое пузырька на ладонь, второй рукой открыла кран, и, набрав воды в пластиковый стаканчик, отправила пригоршню таблеток в рот. Отпила глоток, запрокинула голову назад и глотнула…

3

Лиза вышла из душа, придерживая одной рукой банное полотенце, и глянула на часы. Без четверти десять. Пора бы и одеваться. Она сбросила полотенце на пол, переступила через него и подошла к шкафу, в котором висел новогодний наряд. Неплохо бы приказать служанке прогладить его перед вечеринкой. Лиза высунула голову в коридор и уже открыла было рот, чтобы кликнуть Анну, как вдруг услышала негромкий крик.

— Катя, — позвала она, — Что случилось?

Катя выбежала из ванной с круглыми от ужаса глазами и застыла у стенки, хватаясь руками за сердце.

— Там… там…

— Что там? Мышь? — ехидно улыбнулась Лиза.

— Эта полячка. Мертвая.

— Чего?

— Ничего, — буркнула Катя, — Валяется на полу. Рядом пузырек. Пустой.

— Покончила с собой? — засмеялась Лиза, но, едва взглянув на перепуганное лицо подруги, она вдруг поняла, что та не шутит. Улыбка медленно погасла, а губы сложились в капризную полоску.

— Вот хрень, а? Додумалась, стерва, Новый год испортить.

— Он и так не обещал быть счастливым, — задумчиво пробормотала Катя, и тяжело вздохнув, сказала уже спокойно, — Пойду позову ребят.

Спустя пять минут все, включая и Лизу — уже полностью одетую и даже с подкрашенными губами, собрались над телом Ани, лежавшей в неестественной позе на кафельном полу. Артем растерянно кусал губы, а Вадим тихонько посвистывал, гладя в потолок.

— Может, она накуренная, а? — спросила Лиза, — С чего бы это она вдруг?

— А кто ее знает, — пожал плечами Артем, бросив беглый взгляд в сторону Жени. Тот равнодушно рассматривал женщину, не выказывая никаких эмоций.

— Че делать будем? — спросила Лиза, — Админа звать? Сейчас такой хай поднимется…

— А ну ее, пусть лежит. Завтра позвоним, скажем, что нашли утром.

— Да вы что? — изумилась Катя, — Не хочу я Новый год в одном доме с покойником встречать! Вадь, сходи за тем охранником. Дай еще сотку — пусть заберут!

Вадим сплюнул на пол и посмотрел на девушку, едва сдерживая злость, однако понимал, что она, в сущности, права. Он вышел в коридор, накинул куртку и отправился за охранником.

Увидев Вадима, тот сперва обрадовался, но, выслушав, сразу побледнел и стал набирать администратора. Трубка отчего-то молчала. Охранник чертыхнулся, бросил телефон и побежал за начальством.

Вадим поежился от холода, потопал озябшими ногами и пошел обратно.

Уже совсем скоро в коттедже собралось немало народу, в том числе дежурный врач и медсестра. Врач, нахмурив брови, прощупал пульс Ани, приподнял веки и с заметным облегчением произнес.

— Она жива. Но, похоже, в коме. Нужно срочно в больницу.

Охранник осторожно поднял женщину на руки и понес в санчасть. Администратор поспешил за ним, на ходу проговаривая благодарственную молитву за то, что удалось избежать грандиознейшего скандала. Эта дура-полячка жива. Оклемается — и духу ее тут не будет.

Оставшись, наконец, одни, гости коттеджа стали готовиться к новогодней вечеринке. Девушки с недовольными минами двинулись на кухню, а парни разместились у камина, покуривая травку.

В двенадцать ночи все дружно подняли бокалы в честь наступившего праздника. Вадим шумно глотнул шампанское и звякнул бокалом о мраморную облицовку камина. Артем и Женя, хохоча, последовали его примеру.

По пушистому персидскому ковру алмазной россыпью легли хрустальные осколки. Лиза с Катей вымученно посмотрели друг на друга. Никому не хотелось идти за веником. Пускай эти придурки режутся о свое стекло. Им-то что — обе на каблуках.

Вечер, и без того омраченный невеселыми обстоятельствами, вскоре стал попросту безобразным. Артем, Вадик и Женя дико хохотали и посылали девушек матом, на что Катя и Лиза мгновенно обиделись и решительно отправились спать.

Шум продолжался еще около часа, а потом вдруг стало тихо. Девушки наконец-то заснули. Единственное, что волновало обеих, это свинарник, в который ребята, скорее всего, превратили такой красивый зал. Очевидно, придется кому-нибудь из них топать к администратору. Служанки-то у них теперь нет…

4

Лиза проснулась первой. Она приподнялась на кровати, сонно потянулась и лениво вылезла из-под одеяла. После выпитого ночью спиртного ужасно хотелось пить. Лиза набросила халатик, подошла к двери и повернула ручку. Однако дверь оказалась запертой снаружи. Подергав за ручку, Лиза стала гневно кричать и пинать дверь ногами. Потом услышала какой-то шум, затихла и прислушалась. В дверь напротив тоже тарабанили. Значит, Катюха оказалась в заточении, как и сама Лиза.

Вот придурки!

И угораздило же их связаться с подобными кретинами! Даже все их бабки не стоят подобного мучения. Может, ну ее на фиг, эту свадьбу. Лиза чувствовала, что их брак с Артемом долго не продержится. Не такой он человек…

Девушки еще долго колотили в дверь, но без толку. Ребята их не слышали. Или же ушли куда-нибудь, забыв про своих зазноб.

Лиза догадалась выглянуть в окно и, проглотив стыд, позвала проходящего мимо постояльца соседнего коттеджа. Тот улыбнулся, повернул к крыльцу, зашел внутрь. Но через минуту вылетел из коттеджа, как ошпаренный.

Лиза в недоумении отошла от окна и присела на кровать. Черт-те-что творилось на этом злосчастном празднике. Началось все с полоумной служанки. Теперь вот такая фигня…

Через двадцать минут дверь открыли, однако на пороге вместо виновато улыбающейся Артемовой физиономии появилось довольно кислое лицо администратора.

— Доброе утро, — Лиза изобразила подобие улыбки, — С праздником. Извините, что так…

— Одевайтесь, — буркнул администратор, устало потирая глаза, — Сейчас приедет милиция.

— Но что случилось? Эта полячка умерла? Мы не причем. Она сама.

Администратор посмотрел на нее как-то странно. Потом выражение его лица изменилось, стало каким-то удручающе печальным, а на виске нервно задергалась жилка.

Лиза почувствовала неладное и поспешила выйти из комнаты. Но мужчина схватил ее за локоть и покачал головой.

— Не надо. Поверьте.

5

Следователь районной прокуратуры капитан Черненко прибыл на место преступления довольно быстро, несмотря на дикую головную боль — пламенный привет от вчерашних возлияний — и заваленные дороги. Снег шел, не переставая, всю ночь, а в праздничное утро никто пока не додумался выпустить снегоуборочные машины.

В горном отеле царила тишина. Постояльцы вели себя на удивление тихо. Кто спал, а кто молча прилип носом к оконному стеклу, удивленно наблюдая на территории отеля машины с мигалками.

Капитан Черненко слегка потопал на пороге, оббивая с сапог снег, и прошел в коттедж.

В коридоре толпился народ. В углу тихо рыдали две молоденькие девушки, умилительно обнимая друг дружку за плечи. Рядом стоял грузный пожилой мужчина и то и дело тяжело вздыхал.

Черненко прошел в зал, где уже работала оперативная группа.

— Что тут у нас? — негромко спросил он, внимательно оглядывая всю комнату — от пола до потолка.

Взгляд остановился на трех молодых людях, сидевших в креслах у камина. Глаза их были широко раскрыты. Взгляд пустой. На губах — легкая улыбка. Все трое будто замерли от неожиданного хлопка, да так и остались — спокойные, безмятежные. Неживые.

— Причина смерти? — шепотом спросил он врача, колдовавшего вокруг них. Тот неопределенно пожал плечами.

— На первый взгляд — хрен его знает. Сделаем вскрытие — скажем точно.

— Да уж… — пробормотал Черненко и, сняв фуражку, швырнул ее на диван.

Веселого было мало. Три трупа без очевидных признаков насильственной смерти.

Отравление — не похоже. Отравленные люди не сидят в креслах с улыбками на лице.

Естественная смерть, например, от остановки сердца, у всех троих — маловероятно.

Передозировка наркотиков? Эту версию можно проработать. Правда, опять же — почему такие одинаковые лица и позы?

— Что за девки там в коридоре?

— Эти с ними были, — сказал врач.

Капитан Черненко подхватил фуражку и двинулся в коридор. Там он подробно расспросил Лизу и Катю обо всем, что происходило новогодней ночью. Поднял брови, услышав, что обе девушки оказались запертыми в собственных комнатах, помрачнел еще больше, когда администратор подтвердил, что сам лично открыл им двери этим утром.

И напоследок, словно решающий финт, созданный, чтобы добить его окончательно — история попытки самоубийства прислуги.

— А эта хоть жива?

— Жива, — кивнул головой администратор, — Сегодня в шесть утра в больницу отправили.

— А почему только в шесть? — удивился капитан, — Она ж вроде при смерти была?

— Понимаете, — пролепетал администратор, — У нас оборвался телефонный провод. А мобильный здесь плохо берет, на склон выбираться надо. Вызвать «скорую» не могли. У машины моей колеса оказались проколоты. А беспокоить кого-либо из гостей… Сами понимаете… Врач сделал промывание желудка. Капельницу поставил. Медсестра с ней дежурила всю ночь. А утром — как автобус с работниками приехал, ее тут же и увезли.

— Дела…

Капитан Черненко почесал в затылке, потом, не говоря ни слова, вернулся в зал, откуда уже уносили трупы. В коридоре раздался приглушенный крик. Потом плач. И, наконец, все умолкли — должно быть, девушек отправили по комнатам.

Следователь еще раз громко вздохнул, нахлобучил фуражку на лоб и прошелся по комнате. Эксперты уже сняли отпечатки пальцев, так что можно смело трогать все, что покажется интересным.

Внимание привлек огромный блестящий шар, подвешенный под люстрой в самом центре зала. Было в нем что-то необычное. Капитан Черненко подошел поближе и присмотрелся внимательнее. Игрушка как игрушка, переливается перламутровым блеском. По бокам — крошечные знаки-буковки:

«MONAMIE»

Опять иностранная ересь! Когда уже будут писать просто, по-нашему? Куда ни кинь — одна латиница да китайские иероглифы.

Он дотронулся пальцем до шарика, и тот стал раскачиваться взад-вперед, словно маятник. Должно быть, внутри был какой-то механизм, реагирующий на движение.

Шарик раскачивался все больше и совершал разнообразные пируэты. Казалось, им управляет чья-то невидимая рука. Комната внезапно поплыла перед глазами капитана, стены закружились, выстраиваясь в причудливый хоровод. Черненко тряхнул головой, отгоняя наваждение, потом закрыл глаза и отвернулся. Еще несколько минут он стоял, приходя в себя и собираясь с мыслями. Когда он снова посмотрел на шарик, тот висел совершенно спокойно, будто его и не трогали вовсе.

— Что за чертовщина? — прошептал капитан и почувствовал, как по телу пробежала горячая волна испуга.

Он отошел немного в сторону и уткнулся плечом в камин. Капитан Черненко машинально провел пальцами по ребристой мраморной поверхности, и ладонь его уперлась во что-то твердое. Книга. Большая толстая книга.

Капитан взял ее в руки и стал с интересом рассматривать. Это была совсем необычная книга. Обложка казалась родом из эпохи средневековья: кованые уголки, вышитые буквы, а в середине небольшой, размером чуть больше ладони, игрушечный арбалет. Странное украшение. Черненко попробовал отодрать его от обложки, но тщетно. Игрушка была приклеена намертво.

Тогда он развернул страницы и бегло пробежал по ним глазами. Совершенно непонятный язык. Буквы весьма смутно напоминали латиницу. Страницы желтые, потрепанные по краям, но довольно прочные.

Капитан хотел было захлопнуть книгу и положить на место, как вдруг заметил, как между страниц выглядывает клочок газетной бумаги.

Он потянул за конец и вытащил три небольших газетных вырезки. Статьи были напечатаны на иностранном языке. Каком именно, Черненко не знал. Но буквы были латинскими, это точно. Жаль, что в школе у него был только немецкий. Придется искать кого-нибудь, кто бы смог это прочитать.

Больше ничего интересного Черненко не обнаружил. Он сунул газетные вырезки в папку с документами, еще раз осмотрел злополучный зал, и ушел. На повестке дня была еще утомительная беседа со свидетелями, которые явно не были в восторге от того, что в первый день наступившего года им придется лицезреть дотошную милицейскую физиономию…

6

Опрос свидетелей мало что прояснил. Никто ничего не видел и не слышал, да и не желал знать. Складывалось впечатление, что загадочный убийца появился из ниоткуда, взмахнул волшебной палочкой, и трое молодых здоровых парней застыли замертво.

Нечего сказать — хороший подарочек припас им Дедушка Мороз под елочку.

К полудню кое-что начало проясняться. Вскрытие установило причину смерти всех троих. У каждого в сердце была обнаружена тонкая игла сантиметров пятнадцать длиной, полтора миллиметра в диаметре. Патологоанатом лишь разводил руками, гадая, как можно воткнуть такую иглу в сердце, да еще столь глубоко.

— Острие с обеих сторон. От наружных тканей сантиметра на два с половиной вглубь. Руками такое попросту невозможно.

Черненко задумчиво грыз колпачок ручки. Перед глазами отчего-то всплыл игрушечный арбалет, украшавший странную книгу. Нужно будет взять эту штуковину на экспертизу.

Капитан поднял трубку служебного телефона и пригласил к себе одного из оперативников. Придется еще раз ехать бог знает куда, забирать улику…

— Андрей Станиславович, — в дверь кабинета просунулась вихрастая голова, — Тут бумажки ваши перевели.

— Ну и что там интересного?

— Сейчас.

В кабинет вошла довольно грузная тетенька невысокого росточка — даже не вошла, вкатилась, будто колобок. «Колобок» оказался учителем французского языка из соседней школы, а по совместительству мамой дежурного по части.

Дама деловито уселась на любезно предложенный пластмассовый стул, нацепила на нос очки и стала переводить.

Парижская общественность ошеломлена столь зверским преступлением в канун Нового года. Преступники изнасиловали жертву и выбросили ее, связанную по рукам и ногам, в Сену, где ее на следующее утро выловили спасатели.

Анна Лиман, как звали девушку, — русская, двадцать четыре года, работала прислугой в одном из парижских домов. Выяснилось, что преступники — трое молодых людей из России.

Сегодня утром Анна Лиман скончалась в госпитале. Однако, как показало вскрытие, причиной смерти стало вовсе не переохлаждение организма, а многочисленные внутренние кровоизлияния.

Дело об убийстве Анны Лиман приостановлено. Подозреваемые русские туристы отпущены на свободу. У всех троих обнаружилось неоспоримое алиби. Некоторые из свидетелей уже засомневались, что видели именно этих людей.

— Это все? — спросил капитан Черненко, когда женщина остановилась и внимательно посмотрела на него поверх очков.

— Все.

— Да… Интересная картинка получается. Если я правильно понимаю, вот вам и причина убийства. Месть. Хотя… может оказаться, что все это — блеф, и никакого отношения к делу вовсе не имеет…

Следователь сложил на столе пирамидку из кулаков и опустил на нее подбородок. Вопросов накапливалось — хренова куча. А вот ответов…

Внезапно в голове мелькнула мысль:

— Так, а что там с нашей самоубийцей? Имя, фамилия, отчество… Кто этим занимается?

Из угла кабинета раздалось неопределенное мычание — коллега в спешке дожевывал втихомолку уплетаемый бутерброд.

— Анна Сергеевна Лиман.

— Чего?

— Так в паспорте написано, — немного испуганно пробормотал оперативник, — Правда, никакая она не полька. Прописка Брянская…

7

Катя и Лиза сидели в кабинете следователя, рука об руку, словно родные. Лица у обеих были бледными, под глазами синяки. Капитан Черненко смотрел на обеих исподлобья, намеренно напустив на себя строгий вид. С кисейными барышнями так обычно прокатывало. А этих двоих он не мог назвать иначе: куколки, изнеженные и неприспособленные к обыкновенной рабоче-крестьянской жизни мамзели.

— Может, вы все-таки вспомнили что-нибудь интересное? Врагов? Завистников? Кто-нибудь мог желать им смерти?

Лиза закатила глаза и на губах у нее промелькнула грустная улыбка.

— Враги? Да у них по определению не могло быть врагов. Это ж в доску свои перцы. Баловались всем подряд и никогда не жадничали. У них столько корешей, что мама дорогая. И все как один — тянулись к ним поближе. Как к дойным коровам.

— Да ну тебя, — негромко сказала Катя, — Можно подумать, их кто-нибудь любил. Кроме нас.

— А почему? — осторожно вмешался следователь.

— Бескрыши. Бабники. А иногда — настоящие сволочи, — в глазах Кати задрожала слеза, — Мне говорили, а я не верила. До последнего не верила… Потом пришлось.

— Расскажите поподробнее, — попросил Черненко, — Может, было что-нибудь такое, ну, скажем, в прошлом, за что им могли бы мстить?

— Не знаю. Я ничего об этом не слышала.

— Они когда-нибудь были во Франции?

Катя как-то странно посмотрела на капитана Черненко, и он понял: эта девушка знает. Знает, и готова рассказать. Он не ошибся.

— С неделю назад я случайно познакомилась с Викой, бывшей невестой Вадика. Я почему-то думала, что она — курица тупая и безмозглая. Так называл ее Вадя. А Вика оказалась нормальной. Когда я спросила, почему же они расстались, она рассказала мне страшные вещи.

Четыре года назад они всей компанией встречали Новый год во Франции, у ее пожилого дяди. Там работала молоденькая русская. Вадик, Женя и Артем сразу положили на нее глаз, начали приставать. Девушка отбивалась, как могла, а потом не выдержала, отпросилась и ушла домой. И ребята ушли. Вика думала, что они отправились шататься по улицам.

Потом явился парень этой девушки. Оказалось, что она не вернулась домой.

Вечером следующего дня приехала полиция, задавали вопросы. Ребята слезно просили Вику подтвердить, что они были в доме и никуда не выходили. Клялись, что на них хотят повесить разную гадость, в которой они не виноваты. Вика и ее подружка согласились.

Лишь потом они узнали, что ту русскую служанку изнасиловали и убили…

Вика призналась, что сразу поняла правду. Но отказываться от своих показаний не стала. Боялась, что ее посадят за ложь.

Катя замолчала, и в комнате воцарилась идеальная тишина, прерываемая лишь приглушенными звуками, доносящимися с улицы. Там, за окном, бурным ключом била обыкновенная человеческая жизнь. Все ходили с улыбками и радовались наступившему Новому году. И только здесь — в этом кабинете — густым невидимым туманом нависли призрачные воспоминания о чужой невыносимой боли…

— Похоже, она-таки осталась жива, наша потерпевшая, — пробормотал вслух следователь, — и выбрала довольно изысканный способ мести.

8

К полудню пришли результаты экспертизы странной книги. Язык, на котором она была написана, идентифицировать не удалось. Символика, очевидно, придумана автором этой книги и понятна только ему.

Арбалет вытащить не получилось. Пришлось ломать.

Зато удалось доказать, что иглы были выпущены именно из него. Правда, ни одного отпечатка пальцев, ни единой пылинки, соринки, обнаружено не было. Идеальное орудие убийства. Пойди найди, кому он принадлежит. Разве что сам признается, или отыщутся свидетели, видевшие подобную штуку у кого-нибудь в руках.

Но свидетелей не нашлось. Тогда капитан Черненко распорядился обыскать вещи Анны Лиман, что остались в коттедже.

В саквояже оказались вполне обычные вещи: белье, документы и старая потрепанная тетрадь.

«Дневник» — было написано посредине большими русскими буквами.

Капитан пролистал обыкновенные тонкие листочки в клеточку, исписанные довольно небрежным женским почерком. Ничего интересного. Размышления на бумаге.

Черненко на время отложил тетрадь в сторону — на досуге перечитает, вдруг обнаружит на свежую голову какую-нибудь ниточку, которая пока не желала добровольно кидаться в глаза.

Паспортов оказалось два — один русский. Другой — заграничный. И виза стояла польская.

Следователь сунул оба паспорта оперативнику — тоже на проверку.

Он еще раз потряс саквояж, прощупал дно и радостно воскликнул. Есть — потайной карман, спрятанный довольно замысловато. Черненко долго вертел саквояж в руках, пытаясь сообразить, как открыть эту проклятую штуковину. Наконец, ему это удалось, и следователь вытащил наружу небольшой сверток.

— Документы, — задумчиво прошептал он, — Паспорта, водительские права, кредитные карточки. Все на иностранном. Фотография мужская. Вот вам наш загадочный убийца.

9

Капитан Черненко сидел за рулем служебной машины, мурлыкая себе под нос подхваченный из динамиков магнитолы мотив. Все складывалось хорошо. Как по маслу.

В папке у него лежали письменные показания врача и медсестры отеля, которые утверждали, что Анна Лиман, совершившая попытку самоубийства, все время находилась под их присмотром. Ни на минуту не приходя в сознание. И это хорошо. Это просто отлично. Факт присутствия некоего Франца Санссека — владельца найденных документов — налицо. Все улики, подтверждавшие его присутствие у него в руках.

Мотив — в дневнике самой Анны. И в газетных вырезках, заботливо подброшенный участниками кровавого карнавала.

Остается только дожать подозреваемую. А это представлялось капитану Черненко делом нетрудным. Куда ей деваться?

Хотя насчет умственных способностей Анны Лиман у него были весьма серьезные подозрения. Или он ничего не понимал в этой жизни…

Некоторые «зачем» не давали ему покоя, не находя своего логического объяснения…

Зачем эта возня с самоубийством? Отвлекающий маневр? Но в коттедже было пять человек. Глупо рассчитывать, что они всем стадом помчатся за помощью…

Зачем оставлять столько улик? Эти газетные вырезки? Документы? Любой здравомыслящий человек сообразил бы, что их сразу раскроют…

Наконец, зачем понадобилось перерезать телефонный провод и прокалывать колеса машины? Анна ведь могла умереть без медицинской помощи. Если только…

Если только она не притворялась…

В пузырьке с успокоительным были найдены остатки этого лекарства, однако неизвестно, сколько таблеток на самом деле приняла женщина.

Но зачем — если при ней и так всю ночь дежурили врач и медсестра?

В кармане завибрировал мобильник. Черненко тихо выругался, но полез доставать.

— Але!

— Андрей Станиславович? Это Збруев. Только что пришел факс из Брянска. Паспорт на имя Анны Лиман недействителен. Эта женщина умерла четыре года назад.

— Вот черт, — прошипел сквозь зубы Черненко.

Теперь он решительно ничего не понимал. Если преступникам удалось обмануть закон и представить девушку мертвой, в то время как сами четыре года готовились к страшной мести, то почему, мать его так, они так глупо подставились?

10

Следователь Черненко протянул удостоверение дежурному врачу, и тот долго и внимательно изучал его, словно собирался выучить наизусть.

— Что ж вас так долго не было, капитан? — насмешливо спросил он, возвращая документ.

— Дела. Расследование. А что, были какие-нибудь эксцессы?

— Да нет. В палату никого не пускали. И не выпускали.

— Понятно, — улыбнулся Черненко, — Потерпевшая уже пришла в себя? С ней можно поговорить?

Доктор отчего-то усмехнулся и прищурил маленькие, словно у китайца, глазки.

— С ней — не можете.

— Почему?

— Потому что это не она, а он. Мужчина. С длинными волосами. В женской одежде и лифчике со вставками. Мы все собирались звонить, ведь вы не приезжали, а у нас дел, знаете, сколько?

— Какого хрена? — глаза капитана Черненко стали круглыми от удивления, брови поползли наверх, и стало вдруг нечем дышать.

— Не знаю. Не спрашивал. И вам рекомендую не сильно мучить пациента. Парень очень истощен. Причем, больше, на мой взгляд, морально, чем физически. Сегодня утром он едва открыл глаза. Но не сказал ни слова…

Черненко обескуражено вздохнул и привалился плечом к белоснежной больничной стенке. Одна малюсенькая деталька головоломки стала на свое законное место и перевернула все следствие вверх тормашками.

Теперь у него не было мнимого подозреваемого…

Был цирк, который нужно было как-то логически объяснить.

Что он мог приписать этому французику? Разве что присвоение чужих документов и маскарад. А за маскарад нынче не сажают.

Вышлют из страны на родину — и дело с концом. Может, дадут условно за какую-нибудь мелочь…

А убийство? Как его доказать?

Перед глазами Черненко возник светящийся новогодний шарик с буковками по бокам, заморочивший его сознание так, что капитан едва удержался на ногах…

Франц даже по имени меня не называл — только по-своему, по-французски 'mon amie…

Следователь открыл папку и дрожащими от ярости и разочарования пальцами достал два паспорта — Франца Санссека и Анны Лиман.

Высокие скулы, остренький подбородок, пухлые темно-розовые ярко очерченные губы и выразительные водянисто-голубые глаза. Такие же, как у меня. Один в один, разве что осталось их густо подвести карандашом и пройтись по ресницам тушью.

Действительно, похожи. Да еще и как!

Иллюзионист хренов! Как он будет объяснять начальству, что этот малый загипнотизировал троих мужиков и всадил каждому в сердце по игле?

Загипнотизировал врача, медсестру? Чушь собачья! Его сразу же отправят в отпуск — лечиться. А потом всю жизнь будут вспоминать, тыкая в спину — «гипнотизер»…

Как? Как? Как? В руках все нити, однако, ни за одну не дернешь, потому что привязаны они, по сути, к пустоте.

У всех троих обнаружилось неоспоримое алиби. Некоторые из свидетелей уже засомневались, что видели именно этих людей.

Око за око. Зуб за зуб…

* * *

Франц с трудом разлепил тяжелые, будто налитые свинцом, веки. Скудный свет, проникавший через исписанное морозным узором стекло больничного окна, больно резал глаза. Потолок с облупившейся штукатуркой расплывался мутными пятнами и слегка покачивался.

Господи, как тяжело…

Последнее, пожалуй, самое грандиозное из его выступлений отняло слишком много сил. Чересчур много. Франц сомневался, что кто-нибудь до него мог себе такое позволить…

Величайшие иллюзионисты всех времен…

Но у них никогда не было столь мощного, столь горького стимула, как у него…

Франц попытался приподняться на локтях, но тут же обессилено упал на спину. На кончиках ресниц задрожала слеза…

Шоу сыграно. Занавес упал, и зрители разошлись, кто куда — каждый своей дорогой. Одинокий клоун, сбросив маску, остался за кулисами, неожиданно лишившись всего, что питало зерно его жизни. Четыре года. Четыре долгих мучительных года…

Что теперь?..

Лелеять в воспоминаниях мечту, столь безжалостно отобранную и вырванную больно, с кровью и брызгами. Мечту, которой он даже не успел сказать, как прочно она вошла в его душу…

И повторять, глотая слезы:

mon amie… mon amie… mon amie…

Оглавление

Мой дорогой «нечеловек»

4-е место на КОР-9

Папу в семье никто не любил. Бабушка звала нищебродом, дед тяжело вздыхал, мать стыдливо молчала, опустив глаза в пол, когда родственники, собираясь на редкие празднества, заводили речь о нашей семье. У папы в такие дни всегда находился вагон неоконченных дел. Он ни с кем не ладил, да и не пытался. А лукавить он не любил.

С детства помню: все делалось так, как считает папа, и не делалось, если папа не велел. Мамина страшилка «отец не одобрит» действовала безотказно, а самым ужасным звуком, от которого оторопь брала по всему телу, был скрип отцовских сапог в сенях: тогда все метались и прятали то, что папа не должен был видеть. Но он почему-то всегда видел и находил, и тогда нам с Дениской влетало за десятерых.

На мать он руки не поднимал, но она его боялась не меньше нашего. Защитник из нее был слабый. Мы с братом росли, как два солдата в казарме: подъем по расписанию, жесткая дисциплина, в десять — отбой. И когда уже стало казаться совсем невмоготу, мама неожиданно встретила другого мужчину и ушла, прихватив нас с Дениской с собой.

Жизнь тогда резко изменилась. Дядя Юра, новый мамин муж, был славный мужик, и деньги у него водились. Дениса отправили в университет, я, как школу окончила, поступила следом. Бабушка нарадоваться не могла: на мои обновки, на фотки со студенческих вечеринок, на Денискиных друзей в фирменном «адидасе». Мама тоже расцвела: остригла волосы, похудела, стала красить губы и пить дорогое вино.

О папе с тех пор почти не вспоминали. Он и сам как будто решил о нас забыть. Единственный раз он приехал в город с лукошком лесной малины. «Стефка любит» — сказал он матери, поставил на пол и ушел.

И с чего он взял, что я люблю малину? Это в его увязшем в колхозном болоте мирке лукошко лесной ягоды — целый рай. А у меня на завтрак — ни много ни мало, кусок запеченой семги да бутерброд с красной икрой, на десерт — пломбир с шоколадом и торт со взбитыми сливками.

Малина долго стояла на кухне, пока не покрылась плесенью. Бабушка пришла и выбросила лукошко в мусоропровод. И еще долго ругалась на мать, что пустила отца на порог. Но время шло, и я позабыла, как выглядела прежняя жизнь. Нам всем было хорошо. Нас любили, баловали, не ставили запретов. Денис при всех стал звать дядю Юру отцом, а я почему-то не решалась.

«Стефка, для чего тебе голова?» — любил повторять отец. Я и думала, на свою голову. Бабушка бранилась, тыкая носом, я упрямилась, больше из вредности. «Гены не вытравишь» — вставлял свой сморщенный пятак дед. Но я не особо слушала — не их это дело, а только мое.

На дворе расцветал пышногроздой сиренью май. Ночи пошли душные, приправленные настырным визгом одуревших с весны комаров. В одну из таких ночей мне приснился кошмар, и я вскочила, едва не свалившись с кровати: во сне я увидела бабушку, которую, в общем-то и не могла никогда видеть, но почему-то была уверена, что это ОНА. Женщина на вид чуть младше моей собственной матери, с белым лицом и каштановыми волосами, аккуратно уложенными под синей повязкой, стояла рядом с папой и целовала его в щеки, гладила руки, повторяя «сыночек мой, идем». И они пошли куда-то, откуда, как подсказывало шестое чувство, возврата нет. Мне стало страшно, жутко и больно, сердце в груди казалось тяжелым и горячим. Я проснулась, встала с кровати и прошлась по комнате, выпила воды, но боль не прошла. Остаток ночи я думала, с чего вдруг мне приснился такой сон. На ум не приходило ничего хорошего.

ЭТА бабушка умерла давно. Папе было шестнадцать, еще меньше, чем мне сейчас, когда его родители «угорели» в хорошо истопленном новом доме. Печь клали наспех, чтоб успеть к рождению третьего ребенка, который так и почил в материнской утробе. Папа в тот вечер дежурил на школьной дискотеке, вернулся заполночь, отворил дверь, а там — хоть топор вешай. Папа распахнул двери, окна настежь, пробовал тормошить родителей — не вышло, тогда он схватил сестру Соньку на плечо и побежал к соседям за помощью.

Сонька выжила, родителей через день похоронили. Местный печник перебрал печь, исправил заслон, и папа с сестрой стали жить там под надзором двоюродной бабки.

С мамой они повстречались лет десять спустя, так что никакой ТОЙ бабушки я знать не могла.

Всего лишь сон. Жуткий, навязчивый, как муха в жаркий полдень. Три дня я ходила, как чумовая, и, наконец, решила позвонить отцу. Только затея была пустая: связи мы не держали, и о том, водится ли у него мобильник, я не знала. У матери спрашивать без толку, бабушке вообще лучше не заикаться. Попытки дозвониться на деревню дедушке по номерам, отрытым в справочнике, не привели ни к чему, кроме счетов за телефон, за которые мне еще придется держать ответ.

Вариантов было всего два: самый умный — забыть, самый глупый — ехать в село проведать ненавистного предка, из-за которого сейчас разрывалось сердце. Немного поразмыслив, я пришла к неутешительному выводу, что моя умная половина, видимо, ушла в бессрочный загул, и стала собирать вещи.

Своим ничего не сказала о том, куда еду. Версия «на дачу к подруге» устроила всех, а дядя Юра еще и денег дал на дорожку, шепнул на ухо «смотри там, балуй осторожно» и хлопнул чуть пониже спины. Мировой мужик. Папа не отпустил бы так запросто: выспросил куда, с кем и зачем, потребовал бы паспорт и ежечасный фотоотчет, а то и вовсе бы запер в подвале. Интересно, как он встретит меня сейчас? Если, конечно, встретит…

Я никогда не верила снам, но некоторые, говорят, сбываются. В папином дворе было непривычно пусто, незнакомая собака хрипло лаяла и волочила цепью пустую миску для еды. В соседских окнах торчали любопытные морды, но никто так и не вышел расспросить, почему я околачиваюсь у двора, нервируя псину. Неужто меня никто не признал? А может, и с ними отец не ладил — кто его поймет, а я уже и не помню.

Взвалив в разы потяжелевший рюкзак на плечо, я прошлась по улице, ожидая увидеть знакомое лицо, и, наконец, встретила свою школьную учительницу, Настасью Павловну. Та сразу меня узнала, пригласила к себе в дом перекусить с дороги, и по-старчески всплакнула, поправляя мои выбившиеся из «хвоста» пряди волос.

— Отец твой пятого дня ушел в лес, и не вернулся. Таська, собака, три ночи выла так, что всем селом крестились. Подкармливаем животинку. Куры, правда, голодные сидят: Таська рычит, никого во двор не пускает.

— Он один пошел?

— Знамо, один, — вздохнула Настасья Павловна, глянула на меня нехорошо, с укоризной, как-то неуютно сразу стало, — Сергей и раньше компанейским особо не был, а как вы уехали, вообще сник. Раньше бывало, идет по улице, рукой махнет, иной раз спросит, может, что помочь, я-то уже лет двадцать как без мужика… Потом чумной стал, по сторонам не глядит, слова лишнего не скажет. Ходит в своей синей ветровке с весны до осени, будто от мира отгораживается.

Сердце ухнуло и плавно скатилось в пятки: уж не намекает ли старуха, что отец повесился на какой-нибудь дряхлой сосне? Я и мысли такой допустить не могла: не таков был папа, не стал бы свое горе на разнос молве выставлять. Тут другое стряслось.

— Искать пробовали?

— Да кому тут! — горько воскликнула Настасья Павловна, — Одному до фени, другому — жена не велит, третий не просыхает. Да и речка-то разлилась, чай с неделю дожди. Весь лес сейчас, считай, болото. Кто туда сунется? Здесь только Серега смелым был.

Настасья Павловна замолчала, помешивая ложечкой остывший чай. Да и не надо было ничего говорить. Папа не боялся, он с детства в болотах да озерах лесных, как в песочнице, и нас с Дениской приучил. Папа бы вернулся, папа не забыл бы про некормленое хозяйство.

— Он с ружьем уходил, — зачем-то добавила старушка-учительница, — Наверное, зайцев пострелять.

— Так! — я вскочила на ноги, чувствуя, что сейчас зареву, если не сбегу куда-нибудь, — Спасибо за чай, Настасья Павловна. Пора.

— Куда ты? — встрепенулась она, — Обратно в город? Живность-то раздай али продай кому, чтоб не мучилась. Собачку можно приспать лекарствами какими-нибудь…

— Что вы! Типун вам на язык, — огрызнулась я, — Может, отец ногу сломал и лежит где-нибудь на кочке, ждет, когда его хватятся. А я тут сижу.

— Глупая ты! — всплеснула ладонями учительница, — Не все ты знаешь, не все…

— Ну так скажите! Чего юлить?!

— Люди разное болтают, аж язык не поворачивается говорить.

— Чего?

— В болотах нелюдь поселился, с прошлой весны. У нас уже четверо не вернулись… люди болтают, что нелюдь сожрал.

Я так и села от этих слов. Надо же, учительница, образованный человек, а такую несусветицу городит. У нас в лесу и волки-то пореже радуги появлялись, а тут, ишь тебе, нелюдь в болотной тине.

«Нечего в болота, нализавшись, лезть» — говаривал отец, когда в лесу находили утопленника, ведь на трезвую голову там редко кто тонул. Хотя, что это я, в самом деле. Небось старушка боится, что я сунусь туда в одиночку, вот и потчует страшилками для детей.

— Спасибо за чай, — сказала я напоследок и откланялась.

Что теперь делать, я понятия не имела. Умные мысли в голову не шли, а в горле противно болтался комочек слез. Неужели папы действительно нет? Вот так вот запросто, как щелкнуть пальцами или затушить сигарету? Он ведь не мог, он такой сильный — я до сих пор боялась и помнила, какой тяжелой бывала на заднице его ладонь. Папа бы выдрал меня сейчас, если б видел, что я курю, не посмотрел бы, что взрослая стала.

А вдруг он и впрямь лежит под деревом со сломанной ногой, патроны кончились, а вокруг никого? Нужно было что-то делать, хоть что-то, чтоб не мучиться этим до конца своих дней. Идти в лес, на болото, но только не одной.

На Дениса надежды было мало: он даже если оторвется от своих друзей, то приедет не раньше, чем завтра, и начнет бузить. Оставались местные, ребята, с которыми я училась в школе. Думаю, что меня пока еще не успели совсем забыть.

Я направилась к дому Воронцова Игната — с ним я сидела за партой до пятого класса, лазала по деревьям, и даже успела поцеловаться — смешно, неумело, по-детски забавно. Папа его постоянно гонял от наших окон и яблонь, частенько надирал уши.

Игната не было. Прошлой осенью его призвали в армию, как и большую часть моих одноклассников. Но зато дома был его старший брат Федя, рослый, симпатичный, одно слово, крепкий мужик. Я могла б ему улыбнуться потеплей, но вовремя вспомнила, что теперь городская.

— Ты, Стефа, дурное дело затеяла, — устало вздохнул Федя, глядя на меня красными, видно, спьяну, глазами, — Иди в полицию, заявление пиши, пускай его районные ищут.

— А если б это был твой отец? — упрямо спросила я.

— Мой в позапрошлом году умер, — ответил Федя и закусил губу так, что она побелела, как молоко, — Не смогу я с тобой пойти. Мне в ночную смену заступать, а подменить некем. Сам подменяю Димку, у него жена родила. Выспаться надо…

Ах, выспаться! От злости у меня закололо в боку. Что за мужики пошли! Одному друзья в «адидасе», другому — выспаться.

— Нелюдя испугался? — с издевкой спросила я, бросила окурок на землю и яростно растерла его подошвой. Пусть знает, Федя, какого о нем девица мнения. Федя посмотрел на землю, отчего-то покраснел и шмыгнул носом.

— Глупостей уже нахваталась! Там, в болотах, если хочешь знать, типок один ошивается. Семеном когда-то звали. Он придурок. За ним мать всю жизнь ходила, потом померла. Хотели его на дурку забрать, но он сбежал. Люди много чего сочиняют, но только если этот больной на голову и впрямь целый год на болотах как зверь живет, то лучше туда не ходить.

Он уже почти орал на меня, отчего я вдруг почувствовала себя девчонкой, мелким неоперившимся цыпленком. Скрипнув зубами, я развернулась и ушла по-английски, без всяких слов. Может, Федя и подумал про меня хоть что-то хорошее, но мы вряд ли станем здороваться, если каким-либо чудом встретимся вновь.

* * *

Спустя пару часов мытарств Федин прием стал казаться едва ли не королевским. Никому и дела не было до папы, зато каждого интересовала моя городская жизнь, вышла ли я замуж, женился ли Денис, родила ли мама новому мужу сына.

Вконец притомившись, я уселась на остатки прикалитной лавчонки у соседского двора. Издали я видела, как Таська смотрит на меня, курьезно расставив уши, будто понимает: своя. В животе заурчало от голода, и я полезла в рюкзак за бутербродом. Таська встрепенулась, встала передними лапами на забор. Пришлось отдать бутерброд. Проглотив мой обед, животина облизнулась, потом, увидев, что больше ничего нет, зарычала. Я отругала нахалку и пошла прочь.

Выход, как обычно, явился из ниоткуда, в виде двух праздно шатающихся пареньков. Одного я с трудом вспомнила — он учился на класс старше, звали Егором. Другой, молчаливый, с косящими в разные стороны глазами, мне жутко не понравился. Егор представил его просто: Косарь.

Они не ходили вокруг да около, а сразу спросили, сколько плачу за «помощь». Такой вариант меня тоже устраивал — куда лучше, чем идти одной.

Выдав аванс в половину суммы, я предложила идти, не откладывая. Было уже часа четыре, светлого времени оставалось не слишком много. Охрана не возражала, но мне это не показалось странным. Я думала о том, что папу на моем месте вряд ли бы удержала ночь, но в его нынешнем положении ночь могла его убить.

Егор с Косарем вырядились в рыбацкие штаны с длиннющими смердящими сапогами. Я в своих кроссовках чувствовала себя глупо, Косарь это заметил и предложил «напрокат» резиновые сапоги сестры. Они оказались немного малы, но выбора другого не было. Выбираясь в село, я не думала, что придется шагать по болотам, да и сапог у меня не водилось: в городе по дождливой погоде я сидела дома или же ездила на такси.

Лес встретил нас сыростью и весенней прохладой. Необъятные кроны деревьев застилали солнце, было чувство, что идешь в руинах древнего особняка — все казалось тусклым, мрачным, невыносимо воняло тиной. Мы не прошли и двадцати метров, как нога утонула в болоте. Я воткнула шест, как учил папа, нащупала твердую почву и перепрыгнула. Косарь с Егором молча скакали за мной. Мы уходили все дальше вглубь леса, не имея особого представления, куда идти.

Папа мог отправиться куда угодно. Может, кто и боялся лесных болот, но только не он. Папа вообще ничего не боялся.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые кроны, ослабели, вечер лениво подкрадывался сзади, и где-то там, в глубине, я понимала, что не стоит заходить слишком далеко, но и поворачивать назад было бы глупо. Со мной два мужика, как-нибудь да прорвемся.

— Эй, стрекоза, — окликнул меня Егор. Я вздрогнула и остановилась, — Передохнуть бы.

— Отдыхать будешь дома, на диване. Пока светло, нужно искать.

Вокруг вдруг стало подозрительно тихо. Я обернулась и увидела, что мои спутники стоят на небольшом пятачке из сплетенных корней деревьев, поросших темно-зеленым мхом.

— Вы чего копыта раскинули? — разозлилась я.

Егор глупо захихикал, демонстрируя щели между нечищеных зубов. Меня передернуло: сейчас он так здорово напоминал обычного дворового бомжа, потирающего ладони перед рытьем помойки. Косой выглядел не менее мерзко, но по крайней мере молчал.

«Где твоя голова, Стефка», — любил повторять папа, — «где твоя голова?».

— Мы не пойдем дальше, — нагло заявил Егор и направился ко мне, широко расставив руки, — Конечная.

— Слышь ты, урод, — начала было я, но вовремя заткнулась, заметив, что между пальцев у него что-то блестит. Чинка? Обломок ножа? Много вариантов — мало хорошего.

— Бабки гони, что остались, — подал голос Косой, — Мобилу. И мы отвалим. По-хорошему.

— Нет, сначала по-хорошему, и мы отвалим, гы, — продолжал выпендриваться Егор. Он подходил все ближе, и я с ужасом заметила, что ширинка его расстегнута, и оттуда выпирает гадкий отросток — зрелище аккурат для фильма ужасов. К горлу подступила тошнота.

«Расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие» — гнусная шутка тупых американских психологов никогда не казалась мне смешной, а теперь волосы буквально вставали дыбом от ужаса. Я схватилась за деревянный шест и выставила его перед собой. А хрен ты получишь, Егорка. Если придется удирать по болотным кочкам, я смогу дать фору этим двум неуклюжим кабанам. Осторожно ступая назад, я углубилась в лес. Егор дернулся за мной и схватился рукой за шест. Я выбросила руку с шестом вперед, что есть силы. Егор упал задницей прямо в болотную топь и завопил.

— Cуукааа!

Косарь оказался ловчее. С прытью, которой я никак не ожидала, он резво подскочил ко мне и рванул с плеча рюкзак. Я охнула и прикрыла голову руками, однако Косарь не стал бить. Он вернулся к Егору и протянул ему шест, помогая выкарабкаться. Я не стала ждать, что будет дальше, и побежала в лес. Рюкзак было жалко, но в нем было не так уж много ценного. Мобилки у меня было две, и вторая лежала в набедренном кармане брюк, а деньги я привыкла тыкать куда попало, так что в запасе у меня хоть что-то да есть. Обидно было чувствовать себя дурой. Папа будет орать, когда узнает. Если узнает. Я бы на его месте орала бы всласть.

— А батя твой подох! — донеслось откуда-то позади. За шелестом листьев я не могла разобрать, кому принадлежит голос, да и это было неважно, — Сожрали его. И тебя сожрут…

Смех, напоминавший хрип истязаемой лошади, какое-то время стоял у меня в ушах, потом, слава Богу, стих. Я осталась одна, совсем одна, в скудных проблесках заката посреди леса, по колено в болотной грязи. И что теперь делать?

Оглядевшись по сторонам, я поняла, что забрела в незнакомую местность, но это не беда. Мне все равно нельзя было возвращаться тем же путем — эти два придурка, небось, поджидают меня на выходе. Дело было за малым — найти этот гребаный выход и обойти стороной. Слезы расползались по щекам противными ручейками, я вытирала их тыльной стороной ладони и ненавидела себя за глупость.

Между тем в лесу стало совсем темно, приходилось пробираться почти наощупь. Было страшно, сердце колотилось в груди, как мотылек в банке. Больше некуда было отступать, нечего терять. Я достала мобильный и набрала мамин номер.

— Привет, котенок, — промурлыкала трубка. Мама определенно была пьяна, — Хорошо отдыхаешь?

— Мам, мне помощь нужна.

— Давай, не сейчас. Я перезвоню, милая.

И все, тишина. Я набирала мамин номер, потом дядин Юрин, все, будто сговорившись, молчали. Телефон Дениса — вне зоны доступа. Черт бы их всех побрал!!! В довершение всего, мобилка «квакнула», разряжаясь, экран погас. Теперь только я и объятия дикой ночной природы.

Мне пришла в голову мысль, что стоило бы забраться на дерево — так больше шансов дожить до утра без приключений. Но подумать было легче, чем сделать. Вокруг были сосны по полметра в обхвате — ровные, высокие, без сучков. И фонарик, как назло, остался в рюкзаке.

Глубоко вздохнув, я двинулась по болотным кочкам вперед. Брюки промокли почти до самой задницы, но я старалась не обращать на это внимания. Хуже всего были комары — целые полчища, нет, легионы адских тварей премерзко жужжали над ухом, лезли в нос и глаза. Я вымазала лицо и руки болотной тиной, чтобы хоть как-то укрыться от укусов, но комары то и дело находили какой-нибудь незащищенный кусочек кожи. Я наклонилась, чтобы зачерпнуть еще тины, вымазать шею, и рука нашарила какай-то твердый холодный предмет.

Это было ружье, самое настоящее. Как раз такое носил отец, но было слишком темно, чтобы сказать наверняка. Я подняла ружье, потрогала спусковой крючок. Бесполезная игрушка. Все размокло и отсырело, годится лишь как дубинка, если есть желание тащить ее за спиной. Я прислонила ружье к стволу и пошла дальше. Завтра я вернусь за ним, чтобы внимательно рассмотреть.

Внезапно впереди что-то булькнуло, как будто большое животное нырнуло под воду и вынырнуло, поджидая, когда я подойду ближе. У страха глаза велики, да и воображение слегка пошаливало, поэтому сразу нарисовала себя эдакую картинку огромного большезубого нелюдя с длинными скользкими плавниками. Я замерла, чувствуя, как в жилах пульсирует кровь. Нечто передо мной тоже затаилось. Спустя пару минут я уже подумала, что мне померещилось, как снова раздался всплеск.

Медленно я начала отступать назад, прокручивая в памяти места, где можно было бы спрятаться, но таковых не находилось. Сквозь писк комаров я слышала тяжелое дыхание, слышала, как оно ползет по воде. Близко, совсем близко — достаточно, чтобы я потеряла голову и бросилась бежать, куда глаза глядят. Но бегство было недолгим. Нога соскочила с кочки, подалась вперед и я свалилась в воду, окунувшись прямо с головой. Дна подо мной не было. Я успела схватиться за здоровенный корень и стала выбираться на сушу. Я уже почти вылезла, когда передо мной появилось ОНО.

Высокий, коренастый, с длинными мокрыми волосами, он немного напоминал человека, однако рычание, клокотавшее у него в груди, не сулило приветливой светской беседы.

Нелюдь, чистый нелюдь.

— Семен, — осторожно начала я, вовремя вспомнив, что мне рассказывал Федя, — здравствуй, Семен. Я Стефа, Стефания Гончарова.

Существо, если когда-то и было пресловутым Семеном, похоже, напрочь об этом забыло. Оно ринулось на меня, повалило на кочку и начало рвать одежду. Я сопротивлялась изо всех сил, хотя толку от этого было мало. Существо было сильнее, тяжелее, ловчее. Я закрыла глаза, подавив рыдания. Тело оцепенело. ЭТО происходило со мной, и придется с ЭТИМ как-то жить. Главное, уйти, когда все закончится. Плечо мое пронзила острая боль — настолько дикая и сильная, что я не выдержала и завопила, что есть мочи.

— Папа! Папа! Па-а-а-па!!!

Я не соображала, что ору, я просто орала, как резанная. Существо не собиралось меня насиловать, оно жрало меня, отрывая куски мяса от плеча. Оторопь прошла, и я в ужасе колотила его ногами, била головой — тогда он потянулся к моей шее.

Никогда не забуду смрад, который шел у него изо рта. Зловоние сотен трупов сосредоточилось на его мясистых искусанных губах. Я кричала, не умолкая, наверное потому, что больше ничего не могла поделать, только подпортить его пиршество своими воплями. Но, похоже, это ему даже нравилось.

— Папа! — последнее, что я крикнула, а потом силы иссякли. Существо добралось до моей шеи, облизнуло и вонзило зубы, однако рвануть не успело. Что-то ухватило его сзади и потащило обратно. Существо взвыло, стало брыкаться, метаться по воде. Что-то или кто-то удерживало его за шею крепким хватом. В темноте я не могла разобрать. Что бы это ни было, Бог ему в помощь. А мне нужно было занять позицию понадежней. Я перевернулась на живот, встала на четвереньки и поползла. Правая рука обжигала огнем, по горлу на рубашку сползали липкие струйки. Я почти не могла двигаться от боли. Добравшись до дерева, я с облегчением села и прислонилась к нему спиной. Рядом что-то упало. Ружье. Я сжала его здоровой рукой.

Между тем борьба впереди приобретала невыгодные для меня повороты. Нелюдь-Семен все-таки сумел высвободиться, и теперь они боролись врукопашную. Оба были высокими, но нелюдь был несомненно, покрепче. Я видела, как он подмял своего противника под себя и начал топить в болоте. Тот сопротивлялся, выныривал, хватал Семена за ноги. Неизвестно, чем это все кончится. Я схватилась руками за ствол ружья, поднялась, доковыляла до борющихся и, собрав волю в кулак, ударила Семена прикладом по голове. Потом еще раз, и еще. Била, как сумасшедшая, не сознавая, что голова его превратилась в месиво мозгов и проломленных костей. Била, не понимая, откуда берутся силы. Била, пока чья-то рука не забрала у меня ружье. Я упала, чувствуя, как холод пожирает мои конечности. Мне казалось, что вокруг идет снег, а земля промерзла до ледяной корки. В воздухе стоял запах гнили и разложения…

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очнулась. Кто-то нес меня на руках, передвигаясь с явным трудом между сосен. Горло было перевязано, рука крепко примотана к туловищу. Меня тошнило — не то от потери крови, не то от запаха, которым, казалось, пропитано все вокруг. Я тихо плакала и боялась открыть глаза. Наконец, мы остановились. Он осторожно опустил меня на землю. Руки его были мягкими, скользкими, странными.

— Папа, — прошептала я, — Прости меня.

С трудом разлепив мокрые от слез ресницы, я увидела, что лежу у дороги. Полная луна разливала вокруг молочный свет, до ближайшего дома было шагов тридцать. Справа от меня начинался кустарник, плавно переходивший в подлесок. По шелесту раздвигаемых веток я поняла, что там кто-то идет. Вернее, уходит от меня, обратно в лес. Миновав кустарник, он остановился у самых сосен, и обернулся. Луна осветила рыхлое, как взбугренная земля, лицо, черные смоляные пряди волос, прилипшие к вискам, ветровку с оборванными рукавами. Мне показалось, что он улыбнулся, прежде чем исчезнуть среди деревьев, а может быть мне просто этого хотелось.

«Ты моя любимая доча, Стефка» — всегда говорил папа, проведывая нас с братом, прежде чем сам шел спать. Я лежала под одеялом, изображая сон, потому что всегда любила эти моменты. И как я могла об этом забыть? Как скверно было об этом не помнить…

* * *

Примерно через четверть часа, когда в домах стал гаснуть свет, меня подобрал Игнат, вернувшийся тем вечером на побывку. Он же отвез меня в районную больницу, где я долго провалялась с заражением крови. Настасья Павловна, часто навещавшая меня, рассказала, как Игнат с братом отделали Егора с Косым так, что те сбежали из села и бомжуют где-то по вокзалам.

Мама сделала из произошедшего маленькую трагедию, напилась вина и заявила, что не помнит, чтобы я звонила. Денис назвал меня приколисткой, бабушка долго причитала, что у меня «дурная кровь». Дядя Юра с полчаса нудел о потерянном доверии.

Моя семья, неисчерпаемый колодец тщеславия и мещанства, как же нам всем не по пути…

* * *

Тело полоумного Семена с проломленной башкой нашли, похоронили. И папино ружье нашли, изъяли неизвестно зачем и больше не вернули. Никто не задавался особой целью выяснить, что именно там произошло. Опасность миновала, и ладно.

Папу объявили пропавшим без вести, хотя всем и так было понятно, что его больше нет. Только не для меня. До сих пор храню в тумбочке лоскутки темно-синей ветровки, которой были перевязаны мои раны. Я знаю, что это ЕГО…

* * *

Папу в семье никто не любил, постоянно твердила бабушка. Но это была неправда. Я любила. «Стефка, здесь твои корни» — сказал он мне как-то, очень давно. Он не хотел, чтобы я уезжала, и каждое лето я возвращаюсь. Иногда, собирая в лесу спелые ягоды малины, мне кажется, он стоит совсем рядом и радуется, что я все еще здесь.

Оглавление

Мартовский Сокол

Вечеринка в честь праздника Восьмого марта была в самом разгаре. Вина, водки и прочих горячительных напитков выпито немало, конфеты и бутерброды подъедены, в вазах уныло чахли первые тепличные тюльпанчики, прогибаясь на субтильных стебельках.

Женщины веселились, мужчины, понятное дело, не мешали. Негромкую музыку, льющуюся из старомодного кассетного магнитофона, заглушали громкие голоса.

— Деньги, деньги, деньги. Сволочные бумажки. Бумажки-проститутки. Но как без них? Правда, Филипп Петрович?

Барсуков Евгений, менеджер из отдела бумажной продукции, нависал над главным бухгалтером фирмы, словно скала над крошечным утесом.

Филипп Петрович — невысокий, лысоватый, с маленьким носом-кнопкой и солидным «воротничком» на талии, — испуганно переминался с ноги на ногу. Там, где обитали цифры и колонки, он считал себя едва ли не королем. А вот общаться с людьми он не любил: путался, терялся, сжимался в комочек и забивался в угол от смущения.

— Жень, да оставь ты человека в покое! — воскликнула проходившая мимо кассирша Леночка и отнюдь не застенчиво вильнула обтянутым коротенькой юбочкой задом.

Филипп Петрович залился краской: понятное дело, с женщинами у него тоже было не ахти.

Иван Краснопольский, лениво наблюдавший за происходящим со стороны, дожевал бутерброд с копченой колбасой, смахнул с подбородка крошки и, самоуверенно тряхнув гривой светлых прямых волос, принял охотничью стойку.

Слава богу, дичи было — хоть отбавляй. Взять ту же Леночку — милый, весьма милый анфас. Профиль тоже ничего — на третий, любимый Иваном размер, потянет. Но Леночка, увы, крутила любовь с Костиком, его заместителем. Хотя, судя по тому, как девушка строила глазки то Барсукову, то бухгалтеру, а Костик демонстративно отворачивался и флиртовал с завхозшей, между влюбленными пробежала кошка.

Правда, иллюзия грозила казаться обманчивой: милые бранятся, только тешатся. И Краснопольский повернул голову в другую сторону.

У подоконника стояла сотрудница рекламного отдела Наташа и как-то странно улыбалась, искоса поглядывая в его сторону. Наташа была хороша — внешне, да и вообще.

Они с Иваном жили в соседних подъездах, и Краснопольский нередко наведывался в гости, когда Наташин муж отбывал в очередную командировку. Не далее, как вчера вечером он видел ее благоверного с чемоданами — стало быть, временно одинокая женщина поджидает Ивана на огонек.

Однако на горизонте маячила еще одна соблазнительная перспектива: новенькая секретарша Варя. Хорошенькая, покладистая, длинноногая. Один минус — не замужем. Минус весьма существенный, поскольку ни принцем на белом коне, не последним уходящим поездом Краснопольский становиться не собирался. Разве что на одну ночь…

Иван задумался, почесал за ухом, затем махнул рукой: была не была! Потом вежливо откланяется и сделает вид, что чрезвычайно занят — прием, отработанный не раз.

Приняв решение, Краснопольский зарделся от удовольствия. Глянул мельком на помрачневшую вдруг Наташу и почувствовал легкий укол совести. Маленький такой укольчик, совсем крошечный. Напомнил себе, что соседушка-то далеко не святая, и спокойно направился в центр праздничного зала.

— А не спеть ли нам друзья, под гитару?

— О, — восторженно отозвалась прекрасная половина, ради которой, собственно, и устраивался вечер.

— О, — уныло вздохнули мужчины, пряча глаза куда-то вниз, к обтоптанным туфлям.

Все знали, что Краснопольский Иван, начальник Службы безопасности, не чета остальным в плане охмурения милейших созданий: обладал незаурядным умом, броской блондинистой внешностью, прекрасно пел, особенно под гитару, которая, известное дело зачем, была тщательно спрятана в личном шкафу для одежды и вынималась по вот таким вот особым случаям.

Краснопольский самодовольно усмехнулся, откинул назад прядь волос — еще одно отработанное движение, и протопал к выходу, намереваясь идти в свой личный кабинет за гитарой.

В коридоре он увидел Филиппа Петровича, стоявшего у подоконника с зажигалкой в руках. Между пальцев блеснуло синее пламя, а в воздухе запахло горелой бумагой.

— Осторожно, Петрович, — заметил Краснопольский, — Еще пожар устроите.

Бухгалтер подпрыгнул на месте от неожиданности, выронил зажигалку и уставился на Ивана взглядом затравленной белки.

— Я… я курить хотел…

— Так вы же не курите, — удивился Краснопольский и грозно сдвинул брови: никто на фирме не упускал случая поддеть зануду-Петровича.

— Я… я… начал. Нервы, понимаете?…

— Понимаю, — уже серьезно буркнул себе под нос Иван.

Он вдруг вспомнил, что на столе у него лежит отчет Костика, поданный пару часов назад. Документ этот вырисовывал, на первый взгляд, совершенно безобидного бухгалтера в очень невеселых тонах. Оказывается, Петрович коротал одинокие вечера не в объятиях жены-толстушки, а протирал и без того затасканные брюки на кожаных креслах в игровых залах. Вот уж, что явилось для Краснопольского откровением, так это пристрастие бухгалтера к азартным играм. Никогда бы не подумал…

Хотя, что творится в чужой голове — страшно представить. Особенно, если голова эта принадлежит человеку весьма странному, нелюдимому, ведущему скрытный образ жизни.

И, казалось бы, какое дело фирме до того, чем занимаются сотрудники в свободное от работы время? Но ведь бухгалтер — это лицо, ведающее финансами. А по данным Костика, Петрович за последнюю неделю сильно проигрался. Сей факт наводил на крамольные мысли: где деньги брать будет? В такой ситуации начальник Службы безопасности обязан быть начеку. Подстеречь, если что. Не дать человеку ступить на скользкий путь грабежа и обмана.

Краснопольский еще раз грозно зыркнул на вконец оробевшего Петровича и скрылся за дверью своего кабинета. Когда он вышел с гитарой в руках, бухгалтера уже и след простыл. Но Иван не стал заморачиваться по этому поводу. Как-никак праздник.

Вернувшись в зал, Краснопольский вытащил на середину стул, уселся, закинул ногу на ногу и примостил на колено гитару. Зазвучал бессмертный романс Магомаева — песенка Трубадура из «Бременских музыкантов». Мотив этот обладал гипнотическим воздействием на неискушенные женские души, и начальник уже прокручивал в голове план, как сбежать незаметно, удерживая в своей ладони Варину нежнейшую ручку. Но неожиданно погас свет, и песня оборвалась на полуслове. По залу прокатился ропот возмущения. Кто-то наткнулся в темноте на столик: послышался звон разбиваемых стаканов и приглушенный мат. Краснопольский раздраженно вздохнул: такой запал, и все коту под хвост. И самое главное — выбрали же момент!

Он снял с плеча ремешок гитары и вручил ее в первые попавшиеся руки, а сам стал пробираться в коридор. То, что света не стало, его не удивило: по всему району отключили горячую воду, жители массово включили бойлеры — теперь сидели без света и воды. Вчера выбивало пробки три раза. Сегодня, думали, пронесет. Не вышло.

Краснопольский наощупь добрался до распределительного щитка, крышка которого почему-то оказалась открытой, полез внутрь, как вдруг его сбили с ног. Иван шлепнулся носом в пол и четверть минуты лежал, считая мотыльков, круживших перед глазами.

— Вот зараза, а? И чего, спрашивается, носиться?

Он поднялся сначала на четвереньки, потом во весь рост, добрался до щитка и нажал пару кнопок. Коридор озарился ярким светом. Краснопольский удовлетворенно вздохнул и отряхнул брюки: теперь можно и возвращаться.

Но дойти до двери в праздничный зал не успел. С криками «мать твою так» на него мчался взволнованный не на шутку Барсуков.

— Иван Андреич, там беда!

— Что за беда? — снисходительно спросил Краснопольский, глядя, как с его побелевшего лица стекают струйки пота.

— Петрович, кажись, убился.

— Насмерть? — в глазах Краснопольского мелькнула искорка смеха.

— Не знаю… я его не трогал, но похоже, насмерть…

Выражение лица Барсукова было совершенно серьезным, и Краснопольскому вдруг стало не до смеха. Похоже, с недотепой-бухгалтером действительно что-то приключилось.

— Показывай.

Барсуков повернулся и показал пальцем в конец коридора. Там, за поворотом, находился мужской туалет.

— Надеюсь, он не заснул мордой в писсуаре, — кто-то шибко шустрый на язык спешил поупражняться в остротах.

Краснопольский недовольно огляделся вокруг: он и не заметил, что вокруг собралась толпа.

— Так, никому не мешать! — грозно приказал он. Впрочем, после нескольких рюмок водки, его не сильно боялись.

Краснопольский с Барсуковым пошли к мужскому туалету, а за ними хвостом семенил заскучавший было коллектив.

Дверь в туалетную комнату была распахнута настежь. Краснопольский нахмурил брови.

— Это я оставил, — испуганно промямлил Барсуков, — Когда увидел, что…

Но Краснопольский и сам уже заметил Петровича, лежавшего на полу со спущенными штанами. Должно быть, упал в процессе…

Начальник службы безопасности осторожно зашел в туалет и наклонился над телом бухгалтера. Голова несчастного покоилась возле унитаза, пятая точка подпирала дверь в кабину, не давая той закрыться, ноги разъехались во все стороны. Прямо под ним растеклась огромная лужа то ли воды, то ли…

Краснопольский наклонился и повел носом. Похоже, кто-то спьяну промахнулся, а Петрович неосторожно ступил, поскользнулся, упал. Может, и сам не добежал. Только вот почему в кабинке — мужчины обычно пользовались писсуарами, что в стене напротив. Хотя, кто его знает — может, Петровичу приспичило что-то еще…

Краснопольский услышал женские голоса, что-то возбужденно обсуждавшие, и понял, что театр — то бишь туалет — уже полон зрителей, без зазрения совести разглядывающих Филиппа Петровича. Он достал из кармана платок и накинул на срамное место. Все-таки негоже любоваться на мужчину, когда он так…

Рука невольно задела пухлый голый живот бухгалтера.

— Теплый, — пробормотал себе под нос Краснопольский, посмотрел Петровичу в лицо и вдруг понял, что тот еще дышит.

— «Скорую» вызывайте, — крикнул он толпе.

Все тотчас же засуетились, выуживая из карманов мобильники.

— Петровича не трогать, — продолжал распоряжаться Краснопольский, — Можем навредить. Да и вообще, все вон отсюда. Человеку дышать нечем.

— А чем тут дышать? Аммиаком? — заметила завхозша и глупо хихикнула, — Извините.

Иван Краснопольский укоризненно покачал головой, достал из внутреннего кармана пиджака рацию и связался с охраной.

— Денис, — коротко сказал он, — У нас тут… Уже слышал?! Хорошо работает «почта». Пришли-ка сюда Володю. Сам оставайся на посту. Скоро приедет «Скорая».

Отдав распоряжение охране, Краснопольский отправил толпу собираться по домам. В свете сложившихся обстоятельств дальнейшее празднование казалось ему неуместным. Настроение упало ниже плинтуса. Варечка сейчас упорхнет на все четыре стороны — и толку было стараться, бренчать на гитаре давно набивший оскомину мотив…

Иван неторопливо прошелся по коридору. Поравнявшись с окном, он заметил на полу что-то белое, машинально наклонился и поднял: терпеть не мог, когда на полу что-то валяется. Затем поискал глазами урну. Не обнаружив таковой, уже собрался было вскипеть и устроить разгон начальнику хозяйственной службы, как вдруг в голове будто что-то выстрелило. Иван внимательно посмотрел на белый комочек в своих руках: бумага, скомканная и, кажется, с обгоревшими краями. Перед глазами возникла картина последней встречи с незадачливым бухгалтером.

Петрович что-то жег — пахло именно горелым, а не табачным дымом. Краснопольский его спугнул. Вот он и скомкал то, что должен был сжечь, по всей видимости, целиком, и выронил.

Иван развернул уцелевший клочок бумаги и прочитал обрывки фраз.

Жду…

в туал…

Сожг…

Целую, сгораю от

Твоя одинокая кра…

Что за?! Краснопольский помотал головой, сдерживая рвущийся наружу смех. Петровичу кто-то назначил свидание! Одинокая красавица! Да еще и в туалете! Да это просто анекдот! Вся фирма будет ржать, если узнает…

И кто, интересно, позарился на такие прелести? Краснопольский вспомнил белый рыхлый живот бухгалтера, приплюснутый мясистый нос, обвисшую, как у женщины, грудь…

Не иначе как!..

«Стоп», — хлопнул себя по лбу Краснопольский и призадумался. Несчастный случай с Петровичем выглядел теперь не столь уж случайным. Только вот зачем? Кому могла понадобиться смерть этого упыря? Петрович, скорее всего, за целую жизнь и мухобойки в руках не держал — опасался мушиной мести. Более трусливого существа было еще поискать. Хотя, рискнул же он играть в азартные игры…

Интуиция зашевелилась, проехалась по зубам напильником и теперь не давала покоя. Что-то здесь было не так. Только вот что?…

Краснопольский сунул бумажку в карман и свернул к выходу. Следовало расспросить охрану — кто входил, кто выходил, кого заметили за чем-то подозрительным…

Денис божился, что за время его дежурства «и мышь не пролетала» ни внутрь, ни наружу. Краснопольский похлопал его по плечу и кивнул: будь начеку, а сам отправился в туалет — то бишь на место преступления. Была одна занятная мыслишка, которую не мешало бы проверить…

Петрович по-прежнему лежал на полу в луже. Володя брезгливо смотрел на него, стоя в противоположном углу. Краснопольский присел на корточки рядом с бухгалтером, со словами:

— Надо человеку штаны одеть. А то еще медсестрички в обморок попадают.

— Чего они там не видели, — хмыкнул Володя, но вмешиваться не стал: пачкаться было неохота.

А Краснопольский между тем натянул брюки на пухлый зад бухгалтера, попутно обшарив карманы. Не обнаружив того, чего искал, он залез во внутренний карман пиджака Петровича, однако и там было пусто. Иван усмехнулся, похоже, догадка его была верна.

Он поднялся, сполоснул руки в умывальнике и коротко приказал Володе «бдить». Затем вышел, достал рацию и долго говорил о чем-то с Денисом. Потом убрал рацию и направился в праздничный зал.

Весь коллектив был практически уже «на выходе». Ожидали «Скорую» — хотелось узнать, что там с Петровичем. Сам бухгалтер мало кого волновал, однако любопытство подстегивало: будет, о чем дома рассказать, за праздничным столом.

— Господа, — многозначительно заявил Краснопольский, прикрывая за собой дверь, — Все вы знаете, что у нас произошло ЧП. На нашего главного бухгалтера, многоуважаемого Филиппа Петровича…

Он сделал паузу, поскольку при слове «многоуважаемый» большинство прыснули и стали перешептываться с соседями. В этот же момент в зал впорхнули, держась за руки, словно влюбленные подростки, Костик, его заместитель, и Леночка — раскрасневшиеся и взмыленные, как после долгого бега. Глаза у обоих блестели.

«Вот и помирились», — подумал про себя Краснопольский и поискал глазами Варечку. Та стояла, опустив взгляд в пол, и нервно теребила ремешок сумочки. На него принципиально не смотрела. Краснопольский разочарованно вздохнул и продолжил.

— Совершено покушение, — сказал он и окинул взглядом притихшую толпу. На лицах у всех было написано недоумение — и больше ничего.

Краснопольский зачем-то посмотрел на Барсукова и скривил губы в лукавой усмешке. Тот внезапно съежился, лицо побелело.

— Чего вы на меня смотрите? — пискнул он осипшим голосом.

— Так ведь ты его и нашел! — вставила свой пятак словоохотливая завхозша, — Целый вечер доставал человека, а под конец убить решил. Лужу сделал.

Только на этот раз никто не рассмеялся, и завхозша благоразумно прикусила язык.

— А с чего вы взяли, что на него кто-то покушался? — спросил главный юрист фирмы, Леонид Кондратьев.

— Я обнаружил улики, указывающие, на то, что Филиппа Петровича заманили в туалет с преступной целью.

— Но зачем?

— Объясню чуть позже. А пока — извольте пройти за мной.

— Кто?

— Все.

Толпа недовольно загудела. Послышались раздраженные возгласы:

— Нам домой пора!

— Да что вы такое придумали, Иван Андреич, вызывайте милицию — пусть разбираются.

— Беспредел!

— Вы давайте, не задерживайтесь, — спокойно приговаривал Краснопольский, подпихивая коллег к выходу из зала, — И милицию вызовем, и преступника найдем, и домой пойдем. Похмеляться…

В коридоре их встретил Володя, оставивший на минутку свой пост рядом с пострадавшим Петровичем, и указал на соседнюю дверь. Толпа, недоумевая, прошла в отдел бумажной продукции.

Краснопольский вошел последним и запер за собой дверь. В ответ на изумленные возгласы, он предложил всем выстроиться под стенкой, а сам встал во главе начальственного стола.

— Ситуация складывается непростая, — начал Иван, — Как вы знаете, через три дня у нас зарплата. Так вот — директор уже передал деньги на выплату нашего с вами скромного заработка, включая и премиальные, и отпускные для тех, кому выпало отдыхать весной…

— Ну и? — спросил главный юрист. В голосе уже не слышалось раздражения и недовольства. Упоминание о зарплате магическим образом подняло у всех настроение.

— Деньги лежат в сейфе главного бухгалтера. А ключи от сейфа исчезли.

— Как так исчезли?! — охнула толпа.

— А вот так, — театрально закатил глаза Краснопольский, — Учитывая, что на фирме больше ста сотрудников, по моим скромным подсчетам, в сейфе лежит около 20 тысяч долларов. Так что цель преступника более чем ясна. Извольте показать содержимое карманов, сумок, барсеток, портмоне…

— Безобразие! — визгнула завхозша, — Да у меня там…

— Вы предпочтете ожидать милицию? — язвительно спросил главный юрист и, схватив ее за локоть, потащил к столу.

Как оказалось, завхозше действительно было, что скрывать в своей сумочке: Иван выложил на стол с десяток конфет, завернутых в салфетку, штук пять бутербродов с колбасой в целлофановом пакете, гигиенические тампоны и превеликое множество скомканных чеков.

Женщина стыдливо покраснела и стояла, недовольно поджав губы, пока Краснопольский брезгливо осматривал сумочку.

— Карманы! — потребовал он.

— Отсутствуют, — завхозша подняла руки вверх, чтобы он смог убедиться, что ни на юбке, ни на короткой курточке карманов нет.

— Хорошо, — смилостивился Краснопольский.

— Может еще что показать?

— Спасибо. Как-нибудь в другой раз, — насмешливо улыбнулся Иван, — Пожалуйста, станьте возле окна.

Завхозша, которая уже отошла от смущения, плотоядно стрельнула глазками и стала возле окна, чуть поодаль от толпы.

Следующим был Леонид Кондратьев, главный юрист. Совершенно невозмутимо он вывернул карманы и протянул Краснопольскому раскрытую барсетку, затем молча отошел к окну.

Краснопольский посмотрел на Барсукова. Тот резко выпрямился и, расправив плечи, принял боевую стойку. Под левым глазом нервно задергалась жилка.

— Что вы на меня опять смотрите! — рявкнул он, брызгая слюной. Иван порадовался, что стоит далеко от него. Иначе пришлось бы нести пиджак в химчистку.

— Любуюсь.

— Да оставьте вы человека в покое, — внезапно воскликнула Варечка и покраснела.

Краснопольский посмотрел на нее с удивлением, будто видел впервые. Чувства, всколыхнувшиеся в груди, нельзя было назвать приятными. Подобного «предательства» от намеченной возлюбленной он не ожидал. Барсуков, значит…

— Извольте-ка, милая барышня, — с трудом выговорил он и поманил девушку пальцем.

Варечка, охваченная праведным гневом, скинула с себя плащ, перевернула вверх ногами и стала трясти. В карманах оказалось пусто.

Ту же операцию она повторила с сумочкой. Нехитрая поклажа выпала на стол и разлетелась во все стороны. Краснопольский с грустью наблюдал, как Варечка, наклонившись, собирает помады, расчески, платочки и прочую дамскую мелочь.

Наконец, девушка застегнула сумочку и, демонстративно постукивая каблучками, зашагала к окну.

«А ножки-то у нее кривые будут», — отметил Иван.

— Барсуков, — кивнул он неожиданному сопернику, — Ваша очередь.

Барсуков, нахально улыбаясь и не спуская с Краснопольского обозленного взгляда, подошел к столу и стал выкладывать содержимое карманов: мобилка, зажигалка, мелочь, носовой платок, ключи от машины с затейливым брелком в виде женского бюста, из которого при нажатии вылезало нечто такое, что особо щепетильным барышням не стоит показывать, и, наконец, связка ключей, которыми Барсуков громко стукнул о стол, как бы показывая: вот он я — чист, аки агнец божий. Однако мгновение спустя улыбка сползла с его лица, а глаза стали круглыми, как теннисные шарики.

— Это… это не мое, — прошептал он и нервно кашлянул.

— Ясное дело, не ваше, — ухмыльнулся Краснопольский, беря в руки искомую связку ключей, — Это Филиппа Петровича. Не скажете, как попало в ваш карман?

— Не знаю, — промямлил Барсуков, — Я не брал. Зачем? У меня зарплата нормальная. Да и родители…

— А родители-то здесь при чем? — оборвал его Краснопольский, — Родителей оставьте в покое. Они за вас отвечать не могут…

— Я говорю — родители денег дают. На фига мне эти вонючие двадцать тыщ? С какого перепугу руки марать!

— А ты не выпендривайся, — понеслось из толпы, — Богатенький Буратино! Человека убил!

— Не убивал я, — чуть не плакал Барсуков.

Краснопольский откровенно наслаждался зрелищем. Особенно ему понравилось, как Варечка, закусив губу, огорченно опустила голову и отвернулась к окну.

Затем он внезапно посерьезнел, вынул из внутреннего кармана рацию и нажал кнопку переговоров.

— Ну что? — спросил он и, выслушав ответ, нахмурил брови, — Уверен? На все сто? Четко? Хорошо… Хотя, что тут хорошего… Да, давай. Санитаров пускай, конечно. Нет, ментов пока не надо. Шефу звони — скажи, что я просил.

Положив рацию на стол, Краснопольский опустился в кресло и, не обращая внимания на стоявший в комнате шум и гам, задумался. Минут через десять, когда разгневанный коллектив уже готов был, фигурально выражаясь, топить Барсукова в унитазе или, на худой конец, выбрасывать из окна, Иван поднялся и рявкнул на всю комнату:

— Тихо!

Толпа перестала гудеть. Даже завхозша, дама чрезвычайно легкая на язычок, умолкла, слегка озадаченная резким тоном начальника службы безопасности.

— Во-первых, я попрошу вас отпустить ремень господина Барсукова, — попросил Краснопольский не в меру инициативную бухгалтершу, которая вцепилась в Барсукова и тянула неизвестно зачем ремень его брюк. Девушка покраснела и шарахнулась в сторону.

— Во-вторых, не шумите: за Петровичем только что приехала «Скорая». В-третьих, хочу сказать, что Барсуков не виноват.

— Как это? — возмутился кто-то, — У него нашли ключи.

— Ключи эти ему подбросили.

— Но кто? И с чего вы взяли, что ключи подбросили?

— Кто? — усмехнулся Краснопольский, — А вот это — самая неприятная для меня вещь. Вычислить настоящего преступника…

— Так вы не знаете — кто он? — спросила завхозша и снова стрельнула глазками. Краснопольский вдруг показался ей чрезвычайно интересным… собеседником.

— Да, да, не томите, — вдруг попросила Варечка и, отлепившись от подоконника, подбежала к Барсукову и повисла на любезно подставленном локте.

— Что ж, расскажу все по порядку, — с грустинкой в голосе начал Краснопольский, — Сначала я не сомневался, что наш дорогой Филипп Петрович пал жертвой собственной неосторожности. Под хмельком и не такое бывает.

Мужская половина населения согласно закивала, и по лицам заскользили понимающие ухмылки.

— Однако в коридоре я случайно нашел наполовину сожженный клочок бумаги. Из обрывков слов удалось понять, что кто-то назначал кому-то любовное свидание. В туалете. Это показалось мне смешным, но тут я вспомнил, что видел, как наш Петрович жег что-то в коридоре, как раз на этом самом месте. И понял, что дело нечисто. Вот это и была моя главная улика.

Я подумал — а кому могло прийти в голову соблазнять Петровича, да еще в туалете? А главное, зачем? Истина, как известно, плавает на поверхности. Я проверил карманы пострадавшего и не обнаружил ключей от сейфа, где хранились деньги. И понял, что преступники имели корыстную цель.

— Преступники?

— Да, преступники. Их было двое. Мужчина и женщина. Инь и янь. Женщина заманила Петровича в туалет, где, по всей видимости, выдала ему аванс, в процессе которого — вы уж извините, не стану вдаваться в подробности своих догадок — ключи оказались у нее. А мужчина в это время, вырубил свет и, воспользовавшись темнотой, забрал ключи. Потом намеревался включить свет — чтоб никто не заметил, что он погас не случайно, но я его опередил. Щиток был открыт…

Краснопольский замолчал на минуту и окинул помрачневших коллег внимательным взглядом. Оценил эффект от произнесенных им слов и продолжил рассказ.

— Откровенно говоря, я сильно сомневаюсь, что преступники намеревались убить Петровича, или даже ранить. Все произошло случайно. Зачем пускаться в крайности — ведь они состряпали себе великолепное алиби. А Петровичу подложили огромную свинью. Ведь когда стало бы известно о пропаже денег, в этом обвинили бы Петровича — он, как все знают, жить не мог без игровых автоматов и ежемесячно спускал на них колоссальные суммы денег!

— Петрович?! — ахнула молоденькая бухгалтерша, — Да он трусливый, как заяц. И он…

— Ты права, золотце мое, — снисходительно улыбнулся Краснопольский, — Я вдруг вспомнил Барсукова, который подтрунивал над нашим главным бухгалтером за то, что тот слишком любил деньги. Действительно, Филипп Петрович слишком уважал деньги, чтобы выбрасывать их на ветер. Тут я и понял, что твой отчет, Костик, большая лажа.

Краснопольский сделал шаг вперед и в упор посмотрел на своего заместителя. Тот, однако, никак не изменился в лице, а совершенно спокойно спросил:

— А доказательства где?

— Как всегда — на месте. Полный карман, если хочешь. Я специально дал всем понять, что подозреваю Барсукова. И когда начался обыск — выждал время, чтобы преступник, от некуда деваться, подбросил ключи именно Барсукову — кандидатура идеальная: и над Петровичем насмехался, и в туалете его нашел… Хочешь знать как я тебя поймал? Все элементарно, Ватсон. Подними голову вверх.

Костик машинально задрал голову и увидел, как из кучи папок на шкафу на него смотрит крошечный глазок видеокамеры. Лицо его пошло пятнами.

— Ты ведь об этом не знал? Володя только-только установил. По моему приказу. Привет тебе и твоей очаровательной Леночке. Очень попрошу вас не уходить. Скоро приедет шеф, будем разбираться…

* * *

Спустя четверть часа офис практически опустел. Врачи «Скорой» сообщили, что пациент «жить будет», и забрали Петровича в больницу. Костика с Леночкой увели в комнату для дежурных и оставили под бдительным Володиным оком. Взбудораженный и уже практически трезвый коллектив помаленьку расходился домой.

Варечка упорхнула из офиса под ручку с по-прежнему бледным Барсуковым. На прощание она метнула в Краснопольского презрительно-убийственный взгляд. И тот вдруг заметил, что глазки у нее тоже косят.

Неожиданно к нему подошла Наташа и, не стесняясь, положила руки на пояс.

— Ты не скоро домой пойдешь?

Соседушка ласково улыбнулась: прямо выплеснула на Краснопольского ушат тепла и нежности. В голове Ивана зажглась красная лампочка: осторожно! Опасность! Он нехотя, но решительно убрал руки.

— Не знаю, Натуленька… — ответил он, падая «на дурачка», — А что, муж снова в командировке?

— Нет. Он ушел. Навсегда.

— Бросил? — встревожено спросил Краснопольский, мечтая оказаться сейчас где-нибудь в Тьмутаракани, лишь бы не утирать бабьи сопли.

— Нет. Я сама ушла.

— Что ж так? — наигранно удивился Иван, практически зная ответ.

Соседушка влюбилась. Ему тоже, положа руку на сердце, не все равно. Но не жениться же… Он ведь еще молодой. Он еще свободный. Сокол.

— Ты ж у меня такой умный. Такой… я прямо с ума схожу от гордости, какой ты замечательный… Неужели не догадался?

Наташа взяла его руку и положила себе на живот, а сверху накрыла своей ладонью. Краснопольсикй вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха, потянул пальцем воротник, пошатнулся и упал в обморок…

— Перетрудился наверное… Да и выпил слишком много, — смеясь, сказала Наташа главному юристу, который замер с плащом в руках, глядя на распластавшегося по полу начальника Службы безопасности, и шепотом добавила — вот и приземлился, Сокол…

Оглавление

Механические души

1

Четвертое место на ФД-2008

Стены родного дома как никогда радовали уставший глаз. Доктор Леви Круз уже смаковал в воображении образ себя любимого, падающего в уютное домашнее кресло и забрасывающего ноги на журнальный столик. Излюбленная поза, которую просто ненавидела бывшая жена — фантом холостяцкой жизни, равномерно прожигающей дни то в кругу коллег из лаборатории, то в цепких объятиях виртуального телеведущего.

Жаль, что Риас не пожелал перенести разговор на завтра.

Леви приложил ладонь к опознавательной панели, назвал свое имя, и система защиты, проанализировав голос, милостиво открыла дверь.

Дом, милый дом. Знакомые желтые шторы, замусоленный стол, кипы пластиковых стаканчиков с окурками, плавающими в остатках кофе.

Едва Леви переступил порог, заработал музыкальный бар, выдавая чарующие звуки классики. Риас слегка поморщился — очевидно, предпочитал современные ритмы.

— Извини, — усмехнулся Леви, — Сейчас выключу.

Он щелкнул пальцами в сторону бара, и музыка смолкла. Кое-что показалось Леви странным, однако усталость давила на плечи, ноги сами искали домашние тапочки, а голова молила о свободе от всяких мыслей.

Спровадить бы еще навязавшегося гостя.

Неожиданно что-то пиликнуло — сработала голосовая почта.

— Вам сообщение от доктора Шеппарда. Он не смог дозвониться на ваш персональный номер…

Еще бы, подумал Леви, на дискуссиях запрещены всякие средства связи, отрывающие коллег от обсуждения животрепещущих вопросов. Время — свободные минуты и даже секунды — самый дорогой товар на сегодняшний день.

— Дорогой друг! Прости меня, я сам не свой от волнения и восторга, — из динамиков зазвучал низкий с хрипотцой голос Клайва Шеппарда, — у меня получилось. Слышишь? Получилось! Я сделал это!

Снова пиликанье — сигнал о том, что сообщение завершено. Леви немного опешил, покосившись в сторону Риаса. С системой защиты что-то не так. Голосовая почта не должна включаться при посторонних.

В глазах Риаса зажегся интерес, однако Леви поспешно завел разговор о делах. Пусть Клайв их общий друг, однако только ему решать, с кем делиться, а с кем нет. Тем более, сам Леви понятия не имел, о чем говорил Шеппард. Надо будет связаться с ним и расспросить поподробнее.

Леви натянул на лицо приветливую маску и предложил Риасу напитки, и еще с полчаса они беседовали о мелочах. После этого Риас, наконец-то сообразил, что визит затянулся, и ушел, оставив Леви наедине со своими мыслями. Хотя, долгожданное одиночество успокоения не принесло. Леви упал на диван и почувствовал, как накатывает меланхолия…

Следовало бы вызвать службу экстренной помощи при нарушении защиты, как полагалось по инструкции. Но, если честно, двигаться совершенно не хотелось. Даже шевелить пальцем. Он устал, так сильно устал. Еще этот финт, который выбросил его собственный сын, неожиданно подавшись в космофлот. А ведь Леви так надеялся, что тот закончит колледж и станет хорошим ученым.

Это все бывшая жена. Как пить дать, приложила руку к тому, чтобы сделать из ребенка копию своего вояки-папочки…

Леви не заметил, как погрузился в сон, а когда проснулся, за окном показались первые утренние лучи солнца. Просачиваясь сквозь желтые шторы, свет причудливо клубился, насыщая стены цветом лимонада. В этот момент все и началось.

В комнату почти без шума ворвались люди в темных, обезличенных масках, натянутых на кожу, стирая всякое подобие черт. Леви вскочил на ноги, однако тут же почувствовал прикосновение холодного металла к шее, и рухнул обратно на диван.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что находится в незнакомом месте. Воздух был насыщен природным кислородом, от которого у Леви, привыкшего к искусственному кондиционированию помещений, закружилась голова, и начало клонить в сон. Это было бы огромным облегчением: заснуть и проснуться, когда все уже будет позади. Хотя для начала не помешало бы выяснить, что происходит.

Было совершенно очевидно, что похитители вывезли его далеко за город. Скорее всего, в заповедную зону. Иначе откуда такой чистый и естественный воздух. И пахло вокруг сыростью. В городах так давно уже не пахнет.

Рука довольно странно ныла, словно с нее содрали кожу. Леви посмотрел на запястье и обомлел: ему удалили персональный датчик, причем весьма умело, иначе здесь была бы уже вся полиция города. А это значит, что его никогда не найдут…

— Ну как, — спросил голос откуда-то сверху, — Начнем?

Леви поднял глаза и увидел склонившегося над ним мужчину в маске. Хотя это вполне могла быть и женщина: голос шел через аберратор, а по мешковатой одежде ничего нельзя было определить.

— Чего вы хотите? — дрогнувшим от страха голосом спросил Леви. В этот момент, как и все мужчины, в иной воображаемой ситуации казавшиеся себе крутыми мачо, ему хотелось не бояться. Хотелось вскочить и, выпрямившись во весь рост, отвесить удар, ломая противнику переносицу. Однако…

«Страх — это естественное проявление человеческой натуры», — напомнил себе Леви. Утешение было слабым.

— Информацию о проекте, над которым работал ваш друг Шеппард.

— Но позвольте, — Леви облизнул пересохшие губы, — Причем здесь я? Понятия не имею, над чем работал Шеппард. Почему бы вам не спросить у него самого?

Выпалив это, Леви внутренне сжался, понимая, что такой ответ вряд ли удовлетворит похитителей. Но ведь он действительно ничего не знает о делах Шеппарда. Впрочем, это не совсем правда: многим было известно, что пятнадцать лет своей жизни Клайв Шеппард, в прошлом — талантливый онкохирург, посвятил разработке формулы антивируса, способного пожирать раковые клетки. Но добился ли он успеха, Леви не знал.

Они мало общались с тех пор, как Клайв лишился единственной дочери. После этой страшной трагедии Шеппард словно ушел в себя, перестав адекватно реагировать на окружающий мир. Может, это и послужило толчком к успеху?

— Вижу, доктор Леви, поговорить по душам нам не удастся. Что ж, у нас есть масса способов вытянуть из вас информацию.

Похититель не обманул: ровно через десять минут Леви ощутил на себе всю «прелесть» этих самых способов, из которых проверка на детекторе лжи и укол сыворотки правды оказались наименее болезненными. Леви кричал из последних сил, словно это могло разжалобить мучителей. Удивительно, но от крика боль становилась менее сильной.

Через некоторое время они, очевидно, поняли, что Леви Круз действительно ничего не знает о проекте Шеппарда, и оставили его в покое. Однако ненадолго. Вскоре за ним явилась пара человек — уже без масок, что, несомненно, было дурным признаком. Они скрутили Леви и перевязали ему руки и ноги липкой лентой — очень крепкой, способной выдержать вес человека. Он не ко времени вспомнил пестрый рекламный проспект, в котором хвалили эту самую проклятую ленту. Черт бы их побрал!

Похитители выволокли Леви наружу. Краем глаза он замечал высокие деревья — весьма редкое для горожанина зрелище. Но любоваться красотами природы мешал страх — самый настоящий, гнусный, предательский страх. Леви, признаться, не рассчитывал, что выберется живым из переделки, но понимать и смириться с тем, что жизнь вот-вот оборвется — это были совершенно разные вещи.

Леви почувствовал, как в кулак ему сунули что-то мягкое и шершавое на ощупь, а затем грубо столкнули в воду. Не имея возможности пошевелить конечностями, он медленно пошел на дно.

Вот здесь они просчитались: Леви недаром всерьез увлекался йогой. Он умел задерживать дыхание под водой как минимум на полчаса. Этого времени вполне хватит, чтобы, отталкиваясь от дна, переместиться подальше от того места, где его скинули в воду. А потом он выберется. Обязательно выберется и найдет, чем перерезать ленту. Будь прокляты эти борцы за чистоту окружающей среды. За последние полвека вся планета была вычищена от мусора, вылизана до блеска. А ему так необходим сейчас хоть какой-нибудь острый предмет. Желательно, нож или осколок битого стекла.

Была еще одна проблема, о которой Леви понял только тогда, когда перед лицом невесть откуда появились косяки рыб, снующие вокруг да около, совершенно его не опасаясь. А потом их стало неожиданно много. Леви немного успокоился, вспомнив, что пираний или иных опасных рыб в этих краях не водится. Однако поведение рыб казалось довольно странным. И тут он понял, что за предмет он сжимал в своем кулаке. Понял и похолодел…

Лет сорок назад некий умник изобрел прибор, служащий для рыб приманкой, за которой они готовы были следовать куда угодно. Прибор этот предназначался исключительно для мирных целей. Например, для экстренной эвакуации водоплавающих из мест крушений танкеров с радиоактивными отходами или иными опасными для всего живого веществами. Однако очень скоро его стали применять в браконьерских целях. Именно поэтому в формулу вещества, которое выбрасывал прибор, был добавлен особый компонент, в больших концентрациях вызывавший у рыб несвойственную им агрессию. Если Леви ослабит хватку, прибор начнет активно выбрасывать вещество, и рыбы попросту сожрут его. Леви не на шутку испугался и почувствовал, что легкие перестают слушаться команд, посылаемых мозгом. Он стал задыхаться…

2

— Господи, целых четыре трупа! — воскликнул сержант Тронт и почесал затылок.

Четверо убитых с самого утра — дурной признак. День обещал быть нелегким, а тут еще дьявол принес этого комиссара Фильда, сновавшего по кабинету, будто ищейка. Формально, у него не было права находиться на месте преступления. Однако сказать ему об этом значило навлечь на себя гнев Их Величества начальника департамента, с которым Фильд играл по субботам в поло.

Да и все уже привыкли, что Фильд то и дело сует нос в каждую плохо прикрытую дверь, а если последняя закрыта наглухо — норовит заглянуть в замочную скважину. Впрочем, припереться ни свет, ни заря на место преступления, о котором даже в отделе еще мало кто знает — это что-то новое.

— Ничего здесь не трогать, — рявкнул Фильд эксперту, осматривающему трупы, но тот лишь устало покачал головой и потер ребром ладони вечно сонные глаза.

— Здесь три трупа, — сказал он, поднимаясь.

— Кто-то еще жив? — на лице Фильда отразилась странная смесь радости и тревоги одновременно.

— Девушка-робот, — зевая, сообщил эксперт. Затем встряхнулся и подошел к трупам мужчин, лежавшим у входной двери.

Провозившись возле тел убитых около пяти минут, он зачем-то снова подошел к роботу и внимательно осмотрел механические руки.

— Я, конечно, могу торопиться с выводами, но, как мне кажется, тех двоих убила вот эта особа.

— Робот? — засмеялся Фильд. — Не мели ерунды. Робот не может убить человека, если только…

— На ее теле я заметил несколько отверстий от пуль. Два в спине. Одно в районе живота. Крови нет. Так я и заподозрил, что это робот. Очень качественная работа.

— Видно, стоит бешеных денег, — заметил сержант Тронт.

— Профессор Шеппард был состоятельным человеком, — грустно заметил эксперт, бросив беглый взгляд на то, что еще несколько часов назад было Клайвом Шеппардом. Грудь его была залита кровью, уже потемневшей и подсохшей. Очевидно, профессор был мертв уже несколько часов.

— Роботы не могут защищаться, — настаивал на своем Фильд.

— Если только они не защищают хозяина, — возразил эксперт, — На ладонях робота мелкие осколки костей и вещества, которое сканер распознал, как мозговую ткань. У одного из убитых проломлен череп. Так что…

Фильд задумчиво прикусил указательный палец в кожаной перчатке, поморщился и сплюнул на пол.

— Какого дьявола ты здесь делаешь?! — раздался гневный голос комиссара Бланки Хьюитт, показавшейся на пороге холла.

Женщина аккуратно переступила через трупы и подскочила к Фильду, едва не брызгая слюной от злости.

— Почему даже здесь я наблюдаю твою наглую физиономию?

— Я проверяю качество работы вашего отдела, — ехидно улыбнулся Фильд, — Заметь, ты опоздала.

— Мой рабочий день начинается в девять. А сейчас без четверти, — ответила Бланка Хьюитт, — Так что будь добр, не пытайся поймать меня за яйца, которых попросту нет. А еще я советую тебе предъявить официальный документ, дающий право находиться здесь. Иначе убирай свой паршивый зад с места преступления.

— Ну, полно, Бланка, — миролюбиво зашептал Фильд, бросая исподтишка косые взгляды на прибывшую вслед за комиссаром команду экспертов, — Мы оба знаем, что…

— Я в курсе твоих интимных отношений с Уортоном, — оборвала его комиссар Хьюитт.

— Мы просто друзья. Но очень близкие друзья.

«Конечно, — заметила про себя Бланка, — я бы тоже не могла позволить себе отказаться от дружбы сводного брата директора „Национальной фармацевтической группы“, который финансирует добрую половину выборов в стране».

— Что у нас есть? — громко спросила комиссар, обращаясь ко всем сразу.

— Три трупа. И один выведенный из строя робот.

— Кто-нибудь осматривал дом? — поинтересовалась комиссар.

— Нет.

— Приступайте.

Группа экспертов мгновенно рассеялась по всему дому, но уже спустя несколько минут комиссара окликнули из соседней комнаты. Бланка Хьюитт мгновенно позабыла о Фильде, и умчалась на зов. Очевидно, ребята обнаружили нечто интересное. Что-нибудь, что даст зацепку. Ниточку, способную размотать клубок.

Соседняя комната оказалась огромным кабинетом-лабораторией. Одна стена представляла собой набор мониторов различных размеров. Тут же стояли металлические столы и шкафчики, вывернутые наружу. Повсюду валялись листы бумаги, диски, разломанный пополам электронный блокнот. На одном из мониторов красовалась трещина.

— Вот, что мы нашли, — сказал один из экспертов, указывая на стену, — Следы крови. Смазанные, будто кто-то ударился об стенку и плавно сполз на пол. Затем поднялся, видите, еще одна капелька. Сканер показал, что кровь одна и та же. Дальше еще след.

— Уходил? — вслух предположила комиссар.

— Похоже…

— Странно как-то все…

— Убийства всегда странные, — улыбнулся эксперт, но тут же спохватился: веселого было мало. Да и работы непочатый край.

— Получается, был еще третий. Но ушел…

Бланка Хьюитт задумывалась, проигрывая в голове все возможные варианты. Картинка никак не складывалась. Три трупа: один, очевидно, жертва, а двое других — в камуфляже и с оружием в руках, скорее всего, наемники.

Правда, было в этом всем нечто не совсем понятное. Какая-то раздражающая мелочь, которая не давала покоя.

— Может, профессор был не один?

— Простите, что вы сказали? — очнулась комиссар и окинула эксперта непонимающим взглядом.

— Предположим, в кабинете был еще кто-то, случайный свидетель, который сумел уйти. Поэтому кровь. Кстати, я сравнил образец с кровью профессора. Это, несомненно, чужая кровь.

— Свидетель, — задумчиво пробормотала комиссар, — Нет, вы не правы. Определенно, не правы.

— Почему? Кто-то ведь вызвал полицию?

— Мартен! — громко позвала комиссар Хьюитт, — Вы, кажется, говорили, что полицию вызвала женщина?

— Да, — откликнулись из холла, — Правда она не пожелала назваться. А мы пока еще не идентифицировали голос.

— А почему бы не женщина? — удивился эксперт.

— Интуиция, Рейнхолд, — скромно ответила комиссар, осматривая помещение, — Вот, что не дает мне покоя. Вмятина. Слишком глубокая. Очевидно, кого-то швырнули в стену с огромной силой. Плюс ко всему его, скорее всего, подняли в воздух. Посмотрите, здесь больше двух метров от пола.

— Действительно.

Эксперт Рейнхолд приставил к отметине на стене электронный измеритель и посмотрел на экран.

— Два метра тридцать четыре сантиметра.

— Обратите внимание на вторую дверь, — подал голос второй эксперт.

— Я уже видела, — пробормотала комиссар, — Ее вышибли ногой.

— Должен заметить, что обычному человеку это вряд ли под силу. Стальной замок вырван с мясом. А это, заметьте, очень крепкий замок…

— Робот защищал своего хозяина, — прошептала комиссар, закатив глаза к потолку. Так было удобней думать, не отвлекаясь по сторонам, — От кого?

— Эй, кто-нибудь, — крикнула она, — Проверьте последние сообщения на коммуникаторе. Да и камеры наблюдения, если они целы.

— Их уничтожили. Все до единой.

Комиссар отошла в сторонку и начала размышлять.

Ей было сорок восемь, и в этой жизни она повидала немало, а это дела с первого взгляда показалось ей непростым. Бланка Хьюитт достала из сумочки электронный блокнот и начала записывать.

Во-первых, позы убитых наемников. Первого из них, того, у которого был проломлен череп, очевидно, застали врасплох. Страшный удар был нанесен сзади. Тот, кто поджидал его, несомненно, не питал иллюзий относительно намерений незнакомцев в камуфляже, палящих по камерам наблюдения.

И это тоже не укладывалось у нее в голове.

Почему они уничтожили камеры наблюдения перед тем, как войти, а не после? Ведь профессор, услышав звуки выстрелов, мог запереться в кабинете и вызвать полицию.

У второго убитого была проломлена грудная клетка. Он полулежал прямо на пороге. Было ясно, что оба даже не сумели войти.

Система защиты была цела. Комиссар обратила внимание, как зажглась лампочка сканера над входной дверью. Наемники попросту не успели ее уничтожить. Надо бы проверить записи.

Комиссар Хьюитт дала соответствующие указания, еще раз обошла место преступления и склонилась над роботом. Девушка была красива. У создателя определенно присутствовал вкус. Жаль, что столь совершенное изобретение стало орудием убийства. Бесполезным орудием. Ведь хозяина так и не удалось уберечь.

— Комиссар Хьюитт, — позвал сержант Тронт, — На коммуникаторе интересное сообщение, адресованное некоему Леви Крузу.

— Давай, — сказала комиссар и, выпрямившись, отошла в сторону.

Прослушав сообщение, она сосредоточенно потерла пальцами виски. Кое-что начинает проясняться. По крайней мере, нащупывался мотив для убийства. Доктор Шеппард сделал какое-то важное открытие. Знать бы еще, какое? Тогда можно было бы строить предположения.

— Свяжитесь с этим Крузом, — приказала она, — Пусть явится в отдел. Я задам ему несколько вопросов. Да, и попробуйте найти родственников или коллег Шеппарда. Я хочу знать, что это был за человек.

— А с роботом что делать? — спросил сержант.

— Отправьте его Нарелли. Пусть посмотрит, починит, а заодно проверит, вдруг есть какие-то записи.

3

Часы показывали около семи вечера, но никто в отделе не собирался уходить домой. Все напряженно работали, анализировали данные, строили различные версии. Однако убийство доктора Шеппарда с каждой секундой становилось все более туманным.

Бланка Хьюитт сидела в своем кабинете, по-мужски забросив ноги на стол, и задумчиво постукивала согнутым указательным пальцем по подбородку. Ей было искренне наплевать, как она выглядит со стороны. Дело было интересным и запутанным.

Стало известно, что Леви Круз исчез. И не просто исчез. Он удалил персональный датчик таким образом, что полиции стало известно об этом лишь тогда, когда запросили его данные у системы глобального наблюдения.

Датчик ликвидирован. Человек как бы стерт с лица земли. Ведь даже у мертвого персональный датчик продолжает функционировать.

Обнаружилось еще несколько неясных моментов.

Смерть доктора Шеппарда наступила на сорок минут раньше, чем были убиты наемники. Присутствие третьего неизвестного было налицо.

Но в этом присутствовала еще одна странность.

Система защиты работала по принципу фиксирования личности каждого, кто проникал вовнутрь, не имело значения через дверь или окно. Сканер персональных датчиков действовал по всему периметру дома.

Начиная с 19.45 предыдущего дня порог дома не пересекал никто, кроме некой Марты Хейс. Как выяснилось, эта дама, преуспевающий пластический хирург, работала вместе с Шеппардом над каким-то проектом. Поговаривали, что они были любовниками, что, впрочем, вызывало у комиссара глубокие сомнения.

Марте Хейс сорок четыре, а у профессора такой обаятельный робот. Хотя вполне возможно, что Шеппард относился к тем людям, которые презирают искусственную любовь, предпочитая человеческую. Бланка Хьюитт не знала наверняка. Ее первый и единственный муж оказался не таким. Он с удовольствием променял ее живое тепло на запрограммированные ласки механической куклы.

Господи, да что ж это она…

Никто не виноват, что ее личная жизнь не состоялась. И меньше всего покойный профессор Шеппард.

Комиссар отогнала прочь посторонние мысли.

Марта Хейс была последней, кто покинул дом в 19.45 вчерашнего дня. Она же и была первой, кто вошел в него сегодня утром в 6.30. Согласно записи, Марта пробыла там не более трех минут, а затем ушла. Почему так быстро? Может, она стала свидетелем убийства?

Голос женщины, вызвавшей полицию, принадлежал Марте Хейс. Однако саму Марту найти пока не удалось. И это было еще круче. Сигнал датчика был попросту заблокирован. Значит, ей было чего бояться…

Дальше, говорила себе комиссар. Думай дальше…

Если Марта смогла уйти из дома профессора и спустя десять минут вызвать полицию, значит, ее вряд ли видел кто-нибудь из убийц. Иначе она тоже была бы мертва.

Значит…

Значит, в доме никого не было. Или убийцы затаились, пока она не ушла. Потом в спешке начали громить лабораторию в поисках смертоносного гения доктора Шеппарда. Затем вышли, уничтожили камеры и вернулись обратно. И при этом стерли данные о своем первом проникновении. Бред какой-то…

Логично предполагать, что двое убийц вернулись за третьим. А вот здесь была загвоздка. Сканер зафиксировал личности наемников: Уилл Саммерли и Брут Дэвис. Оба — сотрудники службы охраны загородного клуба «Золотой Рай», принадлежащего некоему Артуру Химмлю, с которым еще предстояло разобраться.

А третьего попросту не было. Призрак. Сканер не зафиксировал ничьего датчика. Следующим, кто переступил черту дома, был патрульный офицер. И произошло это в 7.30.

А между тем он был, этот неведомый третий. Экспертиза показала, что пули, извлеченные из тела Шеппарда, были выпущены из пистолета, который не был найден на месте преступления. Также как и пули, отскочившие от металлического тела робота.

Зачем понадобилось стрелять в спину роботу? И в живот? Хотя девушку вполне можно было спутать с настоящей.

Может, это была Марта Хейс? Убила Шеппарда из ревности? Или с целью выкрасть его открытие? Но она вряд ли смогла управиться со всем за три минуты.

Или же просто знала, где искать…

Хотя в этом случае, вовсе незачем было устраивать погром.

Но эта версия тоже была шита белыми нитками. Согласно отчету патологоанатома смерть Шеппарда наступила несколькими минутами раньше прихода Марты Хейс.

И все же…

— Комиссар, — из-за двери высунулась вихрастая голова сержанта, — Плохие новости. Найден труп Марты Хейс. Ей перерезали горло.

4

Фрэнк Нарелли был довольно неплохим специалистом и, что особо ценилось, умел работать быстро. Поэтому в его исследовательской лаборатории всегда была целая куча дел, которую он умудрялся разгребать в одиночку.

Когда привезли нового робота, Фрэнк почти равнодушно опустил механическое тело на смотровой столик. Всего лишь очередное задание.

Однако звук, с которым тело легло на металлическую поверхность, его насторожил. Очень мягкий, едва слышный звук.

Фрэнк взял девушку-робота за руку и легонько сжал. Слишком твердая для человека ладонь, однако, не столь плотная, как у обыкновенных роботов.

Баснословно дорогой биометалл, который применяют, в основном, для протезирования.

Да и черты лица робота были несколько неправильными. Явная работа художника. Не обычная фабричная штамповка. Фрэнк невольно залюбовался, рассматривая красивое, почти живое, лицо.

— Ну что, спящая красавица, — весело сказал он, — Посмотрим, что с тобой не так?

Фрэнк передвинул столик в колею, по которой тот должен был закатиться в камеру. Механизм заработал, и столик плавно двинулся к раскрытым створкам камеры. Однако перед самым входом камера вдруг захлопнулась, тишину лаборатории разорвал вой сирены, а на табло зажглись красные лампочки, предупреждающие о том, что…

— Не может быть, — воскликнул Фрэнк и, схватив робота за плечи, резко тряхнул. Ресницы чуть дрогнули, и механические глаза широко распахнулись.

— Черт, — пробормотал Фрэнк, — Я чуть было не вляпался…

5

Домой Бланка Хьюитт вернулась далеко за полночь. Поспав несколько часов, она открыла глаза и уже не смогла сомкнуть. У нее было чувство, что должно произойти нечто из ряда вон. Не совсем обычное. То, что не вписывалось в рамки обыкновенного преступления. Она встала, приняла душ и, наскоро перекусив, поехала на работу.

Когда она зашла в свой кабинет на часах было 7.30.

Странно. Эти цифры почему-то бросились в глаза, заставив задуматься…

Мысль, мелькнувшая в голове, но так и не сумевшая обрести четкую логическую форму, блеснула на мгновение и исчезла.

— Доброе утро, комиссар, — услышала она из коммуникатора, — Вы сегодня раньше обычного.

— Да, Стефани, — улыбнулась Бланка, открывая жалюзи на окнах, — Дела не дают спокойно нежиться под одеялом.

— А у нас хорошая новость.

— Неужели. Дай я сяду.

— Полчаса назад звонили из районной больницы. К ним обратился некий Леви Круз. У него вырезали персональный датчик и пытались утопить. Но ему повезло…

— Что?! Стеф, ты прелесть! Я оплачу тебе экскурсию на Марс, если ты скажешь, что к нему уже отправилась дюжина полисменов.

— Ну, не дюжина. Всего лишь капитан Хоркинс. И он обещал привезти его сюда.

Бланка Хьюитт едва не прыгала от восторга. Только бы по дороге с потенциальным свидетелем ничего не случилось. Это было бы уже слишком.

Комиссар дотронулась пальцем до сенсорной панели кофеварки, и в воздухе разлился божественный аромат тонизирующего напитка: это была ее маленькая прихоть. Запах кофе почему-то напоминал детство, зимние вечера в отцовском кабинете, стилизованном под старину. Камин с искусственными язычками пламени. Тогда она еще не подозревала, что жизнь тоже может оказаться не настоящей…

Леви Круз оказался невысоким, но довольно крепким на вид мулатом лет пятидесяти. На лице его лежала печать усталости. Скорее всего, у него тоже была бессонная ночь.

— Чем я могу помочь? — прямо спросил Леви.

— Доктор Круз, скажите, зачем кому-либо понадобилось вас похищать? Вы обладаете ценной информацией?

— Нет, но… — Леви Круз заметно разволновался. Страх перед человеком в полицейской форме — это было нормально.

— Чего вы боитесь?

— Я? Уже ничего. Это, скорее, вопрос морали.

— Полагаю, — усмехнулась Бланка, — О морали можно на время забыть, особенно, если речь идет о собственной жизни.

— Мои похитители полагали, что мне известно об открытии моего друга, доктора Клайва Шеппарда.

— Каком открытии? — затаив дыхание, спросила комиссар.

— Я не знаю, — покачал головой Леви, — Могу только предполагать. Клайв работал над созданием антивируса для борьбы с раковыми клетками. Позавчера он оставил мне сообщение, что у него это получилось. Но больше я ничего не знаю. Мы не успели поговорить. И я не понимаю, почему похитители пришли ко мне. Очевидно, Клайв…

— Доктора Шеппарда убили вчера утром.

— О, Господи! — воскликнул Леви и обхватил голову руками.

— Принести воды? — после некоторой паузы спросила Бланка. Леви беспомощно покачал головой.

— Я предполагал это. Более того, он был уверен, что Клайв уже мертв. Но в глубине души надеялся, что, может быть, Шеппарду удалось бежать. Каким-нибудь чудесным образом…

Мы практически не виделись эти три года, хотя раньше были не разлей вода. Трагедия с Дженнифер многое изменила. И по дьявольскому стечению обстоятельств именно мне выпало сообщить об этом другу. Я как сейчас вижу перед собой его каменное лицо и ставшие вдруг совершенно безжизненными глаза…

— Дженнифер — это?

— Покойная дочь Клайва, — мулат облизнул пересохшие губы и заерзал на стуле, — Я был рядом, когда Шеппард перевез то, что пока еще считалось Дженнифер, домой, никак не отваживаясь на последний решительный шаг…

А потом… Потом Клайв словно умер для окружающего мира…

— Вы сможете описать кого-нибудь из похитителей? — Бланка решила остановить поток болезненных воспоминаний. Привыкшей к чужим трагедиям, постоянно разыгрывавшимся в ее ведомстве, ей было легко поставить заслонку. Иначе нельзя…

— Все были в масках, кроме двоих, однако я вряд ли смогу их узнать. В тот момент я находился не в том состоянии, чтобы рассматривать.

«Ну, конечно», — подумала про себя Бланка Хьюитт, — «те, кто затеял все это, не могли не подстраховаться. Они даже заблокировали систему защиты дома Круза, чтобы сканер не зафиксировал датчики. Что ж, по крайней мере, известно, что до 8.30 утра, когда произошло убийство, доктор Круз не покидал своего дома. Это обеспечивало его алиби, однако не снимало подозрения в соучастии. Мог ли он…?»

Мысль, мелькнувшая в голове, заставила ее вздрогнуть от неожиданности. Неясный элемент мозаики внезапно стал на свое место, и Бланка Хьюитт осознала, что не давало ей покоя.

— Сержант Тронт, — громко закричала она, высунув голову в коридор.

— Да, комиссар, — мгновенно откликнулся сержант и поспешил в кабинет босса.

Комиссар встретила его на пороге и отвела в сторону, чтобы никто не слышал, о чем они говорят.

— Ответьте, сержант. Какого черта вы добирались до места преступления целый час? Сообщение поступило в 6.30, а полиция появилась только в 7.30. И не говорите мне, что по всему нашему участку одновременно произошла дюжина убийств!

— Я не знаю, что сказать, комиссар, — сержант мгновенно побледнел, — Нам было приказано ждать указаний.

— Кем приказано?

Сержант не ответил. Он опустил голову, будто ожидая, что сейчас на него обрушатся гром и молния, однако комиссар неожиданно рассмеялась.

— Можете не отвечать. И так понятно.

Бланка Хьюитт сорвалась с места и помчалась по коридору к кабинету Фильда. Влетев внутрь, она хлопнула дверью так, что металлические стеллажи звякнули друг о друга, а со стола слетел листочек бумаги.

— Ах ты, мерзкая гнида, Фильд! Ты думал, я не догадаюсь? Не пойму, что за всем этим стоишь ты? Надо же, я совершенно упустила из виду, что Артур Химль — член совета директоров «Национальной фармацевтической группы». Но и ты просчитался: робот помешал твоим псам полностью замести следы.

Джошуа Фильд совершенно спокойно поднял упавший листок и кивнул комиссару, предлагая сесть. Бланка отшвырнула пластиковый стул в угол и нависла над Фильдом, словно скала над заблудившимся в рифах кораблем.

Однако Фильд не собирался тонуть. Вид у него был абсолютно безмятежный, даже немного торжественный.

— Наоборот, я считаю тебя очень сообразительной, Бланка, и поэтому стараюсь держаться рядом.

От такой наглой лести у комиссара закружилась голова. Она отошла в сторонку, подняла перевернутый стул, поставила его на ножки и присела. Хотелось курить. Однако в общественном месте это было запрещено законом.

— Ты совершил грязный поступок, Джош. И я собираюсь вывести тебя на чистую воду.

— Мне интересно как, Бланка? Что у тебя есть, кроме собственных домыслов?

— Да, ты весьма преуспел: Марта Хейс мертва, а Леви Круз никого не видел. Кстати, я полагаю, что он твой сообщник. Иначе как ему удалось бежать? Чушь!

— Случайность, — хмуро улыбнулся Фильд, — Бывает. Однако ты ошибаешься. Круз здесь не причем. Мы следим за всеми потенциальными гениями. И когда стало известно, что Шеппард убит, я первым делом решил узнать причину убийства. Проклятый робот многому помешал…

Потом я услышал сообщение на коммуникаторе, и мои люди отправились домой к Крузу. Но, к сожалению, нас опередили.

— А Марта Хейс?

На лице Фильда заиграла недобрая усмешка. Что ж, ясно, что смерть этой женщины — дело его поганых рук. Но у Бланки не было ничего — ни одной даже самой захудалой улики…

— Ты должна мне помочь, Бланка, — доверительно начал Фильд. Он напомнил комиссару кобру, вытанцовывавшую перед факиром, готовую укусить, как только закончится музыка.

— Интересно, чем? А, понимаю: Шеппард унес все свои секреты в могилу. Вы просчитались, убив его!

— Мы не убивали Шеппарда. Это сделал кто-то другой!

— Камера не зафиксировала никого, кто мог бы это сделать. Разве что призрак. Или робот. Вы послали робота-убийцу?

— Я скажу тебе одну вещь, Бланка: это мои люди заблокировали систему защиты в доме Круза. И сделали так, чтобы данные показывали, что это произошло в 8.30. На самом деле все было сделано намного позже.

— Чтобы не возникло подозрений?

— Я уже сказал: ты сообразительна, Бланка. Но мы установили любопытную вещь: согласно данным сканера, Круз ушел один. Никто не входил и не выходил из дома, кроме него.

— Значит, его никто не похищал?

— Я склонен думать иначе. Доктор, проводивший анализ крови Круза, сообщил, что организм его все еще находится под воздействием так называемой сыворотки правды. Эта гадость выходит из организма в течение 24 часов.

— То есть, он не лжет. И в городе орудует банда «призраков»?

— Да, и мы должны поймать их. Во что бы то ни стало.

— Каков твой интерес, Фильд? Ах да, я понимаю, — презрительно покачала головой Бланка Хьюитт, — «Национальная фармацевтическая группа» должна быть первой, кто выпустит лекарство от рака! Куча денег…

— Ни хрена ты не понимаешь. В области лечения онкологических заболеваний задействовано слишком много финансовых ресурсов. Лекарство — это крах для большинства дорогих клиник. Тысячи хирургов и фармацевтов останутся без работы. Лекарство не должно появиться на рынке.

— Вы просто подонки! — в сердцах воскликнула Бланка.

— Как знать, Бланка. Может, спустя лет 15–20, компания потихоньку и безболезненно свернет свою прежнюю деятельность и подготовит почву для нового лекарства. Твоя помощь будет достойно оплачена.

— Да засунь ты эти деньги знаешь куда?

— Не кипятись. Мне нужен всего лишь робот. Тот самый робот. Быть может, в нем содержится секрет?

— Что? — комиссар взглянула на него с недоверием, — Ты еще до него не добрался?

— Робот исчез, — мрачно сообщил Фильд, — Вместе с Фрэнком Нарелли. Он перестроил свой датчик на особый сигнал. Только ты знаешь код.

6

— Доктор Круз, — обратилась комиссар к слегка ошарашенному Леви, когда вернулась в собственный кабинет, — Вы случайно не знаете, кому еще мог сообщить убитый о своем открытии.

— Клайв был не из тех, кто особо болтал, — ответил Леви, — Однако… Однако. Я вспомнил! Риас! Риас Нунна! Он слышал сообщение Шеппарда вместе со мной.

— Вы прослушиваете личные сообщения вместе с чужими людьми? — удивилась комиссар.

— Понимаете, моя система защиты неисправна. Я понял это, когда система голосовой почты сработала в присутствии постороннего человека.

— Но ведь она сработала, — заметила комиссар, — Значит, сканер засек ваш собственный датчик.

— Я не…

Леви Круз замер в нерешительности. Он не знал, что сказать. Действительно, сканер работал, иначе он не смог бы попасть домой.

— Как же я забыл об этом. Но что же получается? У Риаса отсутствовал датчик? Но ведь это противозаконно!

У Бланки Хьюитт было, что ответить на этот счет. Например, то, что Леви Круз только что назвал имя потенциального убийцы. Однако ее размышления прервало появление на пороге Стефани, секретарши, с папкой в руках.

— Вот, комиссар Хьюитт, только что прислали из комитета по правам человека. Это должно было адресоваться доктору Клайву Шеппарду.

Стефани положила документ на стол перед комиссаром и тихонько закрыла за собой дверь. Бланка взяла бумагу и пробежала по ней глазами.

— Что? Что за хрень?

В этот момент дверь кабинета снова распахнулась, и в нее вошли двое: Фрэнк Нарелли и девушка-робот, которую он трогательно придерживал за талию.

Но Бланка Хьюитт не обратила внимания не несколько фривольное отношение сотрудника к роботу. Наоборот, она посмотрела на механическую девушку совершенно иными глазами, в которых вдруг отразилось сочувствие и даже горечь.

— Дженни?! — воскликнул Леви и вскочил на ноги, опрокинув стул.

Девушка бросилась ему на шею и зарыдала. Леви дотронулся до ее волос и осторожно отстранил от себя, разглядывая фигурку Дженни с ног до головы.

— У него получилось! Надо же! Получилось! А я даже не подозревал о том, что он задумал…

— Я, я не смогла спасти папу, — всхлипывая, сказала девушка, — Я спала, не обращая внимания на шум в лаборатории. Я привыкла, что там никогда не бывает тихо. И только когда услышала женский крик, поняла, что произошло что-то ужасное. Я спустилась вниз и увидела папу. Он лежал весь в крови. Когда я наклонилась над ним, кто-то выстрелил мне в спину. Этот человек не подозревал, что большая часть моего тела механическая. Когда я поднялась, он скрылся в лаборатории. Я выбила дверь и швырнула его об стенку, а потом услышала, как на улице кто-то стреляет. Я притаилась у двери и набросилась на этих людей, едва они вошли. Я убила их, Леви…

— Успокойся, милая, ты защищалась, — ласково сказал Леви, — Полиция это учтет.

— Я не хотела никого убивать. Я просто не рассчитала силы. Я никак не привыкну, что мои руки… Отец столько лет боролся за мою жизнь, восстанавливал мое тело по кусочкам, однако теперь я робот.

— Нет, мисс Шеппард, — подала голос комиссар Хьюитт и протянула Дженни документ, — Ваш отец добился того, чтобы вас признали человеком.

Бланка Хьюитт поднялась из-за стола и покинула кабинет. Она терпеть не могла наблюдать за чужими эмоциями, если только они не относились к делу.

А тут все, наконец, стало ясно. Сейчас Бланка запросит личное дело Риаса Нунны, покажет его фотографию Дженнифер Шеппард, после — выпишет ордер на арест. Останется всего ничего — отыскать банду «призраков». Зная фигурирующих лиц, это не так уж сложно.

Дело обещало быть громким.

Однако радости, почему-то, не чувствовалось.

Нелепая ошибка алчных и подлых стервятников стоила жизни такому прекрасному человеку, как доктор Шеппард, отчаянно любившему свою дочь.

Комиссар, конечно, получит свою дозу удовлетворения, швырнув в лицо Фильда правду о «гениальном открытии» Шеппарда. И если есть Вселенская справедливость, того хватит удар. Однако глупо на это надеяться. У таких, как Джошуа Фильд, механическое сердце.

Оглавление

Охота на суслика

Первое место на конкурсе остросюжетного рассказа 2008

Больше всего на свете Алексей Дмитриевич любил пить чай с брусничным вареньем. На худой конец, могло подойти клубничное или грушевое. Любил домашние пирожки с маком, которыми его баловала когда-то покойная ныне супруга.

Нина Антоновна, соседка с пятого этажа, тоже вдова, за последних полгода завела привычку стряпать ему ужин, печь сдобные булочки со сливами, крахмалить рубашки и простыни по старинке и вообще каждым своим поступком показывать, что между ними имеются особые отношения. Алексей Дмитриевич сливы с детства терпеть не мог, накрахмаленное белье считал откровенным архаизмом и носил исключительно из уважения к соседке, но против особых отношений не возражал: одиноко и грустно было в пустой квартире. Дети выросли, внуки достигли того возраста, когда дедовы слова воспринимаются не иначе как старческий маразм, супруга, с которой он надеялся скоротать одинокую старость, покинула его первой.

Нина Антоновна была ему утешением, хоть и любила новости да сериалы про «любофф», под которые Алексей Дмитриевич уютно похрапывал, сидя в кресле перед телевизором «Тошиба», подаренном ему старшим сыном Костей на шестидесятилетие. Сколько лет уже прошло…

Сейчас старик был один: сидел на кухне у окна и пил горячий чай с мятой, с жалостью поглядывая на последнюю банку брусничного варенья, кокетливо выпятившую бок с надписью на подоконнике. Варенья хотелось ужасно, но Алексей Дмитриевич не спешил, берег для особого случая.

В дверь позвонили. Старик приподнялся из-за стола и, нацепив очки на нос, поглядел на кухонные часы. Было четверть второго: Нина Антоновна поди у дочери с внучкой, у почтальона в это время обед, да и пенсию в этом месяце уже приносили. Больше среди дня к нему никто не захаживал, даже свидетели Иеговы, коими кишела вся округа, побаивались надоедать ему, однажды испытав на собственной шкуре истинно православный гнев старика.

Алексей Дмитриевич поднялся и, старчески шаркая ступнями в домашних тапочках по линолеуму, неторопливо направился к двери. Затаив дыхание, старик приложился внимательным глазом к дверному замку: перед входом стоял молодой темноволосый парень с серьгой в ухе и нетерпеливо крутил на пальце шнурок от мобильного телефона. Алексей Дмитриевич не сразу его узнал: подростки-то меняются на глазах, а последний раз они виделись почти год назад.

— Максимка! — удивленно воскликнул старик, и морщинистое лицо его озарила улыбка радости. Трясущимися от волнения руками Алексей Дмитриевич повернул замок и отодвинул щеколду, распахивая перед нечаянным гостем дверь. — Давненько я тебя не видел. Вон ты, какой вымахал, внучек.

Максим криво улыбнулся одними губами и присел, поднимая с пола огромную спортивную сумку. Ручки натянулись, словно в сумке было что-то очень тяжелое, но Максим лишь слегка наморщил лоб и уверенно шагнул в коридор дедовой квартиры. В ноздри ему ударил противный запах лекарств, лаванды и чего-то кислого, старческого, отчего ему сразу захотелось прополоскать рот и обратно — на свежий воздух.

— Проходи, внучонок, — лепетал счастливый старик и, вцепившись ему в рукав, тащил за собой на кухню. — Чайку попьем с мятой. Варенье у меня есть. Брусничное.

— А коньяк есть? — спросил внук. Алексей Дмитриевич опешил, но спустя полминутки опомнился и виновато развел руками.

— Вот ведь молодежь растет. Уже девятнадцать годочков тебе, Максим, а я все ребенком тебя считаю. Нет у меня коньяка. Я вообще серьезного ничего не держу — язва у меня, да сердце барахлит. Уж извини, если что не так. Хочешь, картошки пожарю?

— Не надо, дед, — ответил Максим и, опустившись на скрипучую кухонную табуретку, достал из кармана пачку «Честерфильда». Не спрашивая разрешения, он достал сигарету и закурил, пуская дым кольцами в потолок.

Алексей Дмитриевич смотрел на него — такого молодого и не по годам битого жизнью: уж больно серьезными и нахальными были его глаза. Смотрел и думал, куда подевался тот, игривый, вечно сующий нос во все подряд дела, мальчуган, которому он читал сказки Волкова на ночь и украдкой от супруги мазал «Тройным» одеколоном сбитые коленки…

— Как дела, Максимка? — сердобольно спросил старик и дотронулся шершавой ладонью до стриженой макушки. Вот пакость: сверху стригут, а внизу — косы, как у блудной девицы. Да еще серьга эта — срам один. Жалко мальчишку — некому косы подстричь да уму-разуму подсказать.

— Дела? — переспросил внук и затянулся. Только тут старик заметил, что костяшки пальцев его сбиты, глаза воспалены и бегают, словно Максимка чего-то очень боится. Сердце его кольнуло, и дед осторожно присел на соседнюю табуретку, пытливо глядя внуку в глаза.

— А как есть, Максимка? Как есть, маленький… — ласково сказал дед.

— Паршиво, дед Леха. — ответил Максим и шмыгнул носом. Все здесь было не так — в дедовской пропахшей скорой смертью квартире. Все не так как дома: тихо, спокойно, ласково, тепло как-то. А дома батя как зверь, да мать что перепуганная коза — еле блеет себе в уголочке. Дома пепельницы хрустальные, и пахнет чем-то дорогим: то ли табаком для отцовского кальяна, то ли новой мебелью из натурального дерева.

Давно ли бабуля сопли ему вытирала застиранным, но аккуратно выглаженным платочком, а дед сажал себе на шею, и они шли покупать мороженое на палочке — на то время самое любимое лакомство. А после, когда он уже школьником залетал на огонек, бабуля жарила картошку, и он лопал ее с удовольствием, потому как дома одни только пельмени покупные да суп столовский: у мамы ведь маникюр, мама с папой по ресторанам вечером ходят. Давно — давно это было, уж память пылью покрылась…

— Это серьезно? — спросил дед.

— Иначе не бывает, не маленький уже, — Максим совсем по-детски шмыгнул носом и неуклюже загасил сигарету о край блюдца. — Дорогу перешел одним людям. Очень злым. Теперь вот выпутываться придется.

— А отец что говорит?

— Отец? — переспросил внук и рассмеялся с какой-то особой злостью, — С отца как с гуся вода. Говорю же, не маленький я. Уже свои неприятности пошли.

— Коли есть семья, своих неприятностей не бывает, — философски заметил дед и протянув морщинистую руку, похлопал Максима по плечу. В лицо паренька повеяло тем самым кислым старческим запахом, и он отвернулся к окну.

— Дед Леха, я оставлю у тебя сумку на хранение… Да ты не бойся, ничего там такого нет. Вещички мои на всякий случай. Вдруг что. А как обойдется, я сразу заберу.

Глаза Алексея Дмитриевича подозрительно сверкнули, однако он ничего не сказал, только кивнул головой.

— Оставляй, внучек. Вон в шкафу бабушки твоей покойной места целая уйма. Только пыльно там, я туда давно не заглядывал.

Максим улыбнулся и слегка пожал дедово запястье, потом схватил сумку и отправился в спальню, где стоял шкаф. Дед обманул: пыли там совсем не было, но Максим не придал этому значения. Он запихнул сумку поглубже в шкаф и накрыл сверху каким-то тряпьем. После этого Максим ушел, оставив старика наедине со своими мыслями.

Алексей Дмитриевич вернулся к столу и начал задумчиво мешать ложечкой остывший чай. Как-то не по себе стало ему после загадочного визита внука. Видно нехорошее что-то принес Максим с собой в этот дом. Сердце у старика колотилось так, как будто он пробежал стометровку, хотя и не было для этого особых причин.

Размышления деда прервал телефонный звонок. Кряхтя и проклиная про себя телефонные станции, дед Леха прошаркал к тумбочке, где стоял телефон, и снял трубку. Звонила Нина Антоновна — сказать, что останется ночевать у дочери с внучкой, потому как зять сегодня в ночную смену. Алексей Дмитриевич буркнул свое дежурное «хорошо» и повесил трубку, не дожидаясь пока Нина Антоновна созреет для целой вереницы ненужных указаний: что где в шкафу лежит, что на ужин разогреть, какие лекарства принять. Будто он маленький. Будто не жил без ее руководства целых три года, и не помер, как видите. Пускай обижается, подумал дед, не до нее сейчас.

Алексей Дмитриевич несколько раз прошелся взад-вперед по коридору, с любопытством поглядывая на дверь спальни. Искушение было велико. Ой как нехорошо это было, сколько раз дед Леха ругал сыновей за то, что рылись по вещам друг друга, сколько учил, что это, мол, ниже человеческого достоинства, а самого тянуло как магнитом к Максимовой сумке. Чуяло сердце недоброе, ох как чуяло.

Наконец, дед не выдержал и полез в шкаф. Сумка была тяжеленная. Словом, никакого тряпья там и не было вовсе. Деду даже страшно представить было, что он найдет, дернув за молнию замка. Собравшись с духом, дед Леха таки открыл сумку. Сверху, стало быть, для приличия, лежали две мятые нестираные футболки да шорты. Дед отбросил их в сторону и обнаружил под ними целлофан. Развернув его, Алексей Дмитриевич громко икнул и схватился рукою за левую грудь.

Батюшки-светы! Сколько ж тут золота: кольца, цепочки, серьги, кулоны какие-то. Простые и с камнями, блестят как новые. Даже бирки есть. Старик аккуратно выгреб золото на пол и нашел под целлофаном еще один сверток, в котором лежали самые настоящие доллары. Алексей Дмитриевич даже поднес одну пачку к носу и понюхал, с неким благоговением вдыхая запах купюр. Сколько ж здесь деньжищ-то! Даже подумать страшно.

Дед спохватился и собрал золото с деньгами обратно в сумку. Застегнув молнию, он привалился спиной к шкафу и погрузился в невеселые мысли. Глаза начали слезиться, а меж бровей пролегла глубокая складка. Да уж, это вам не сериалы про сицилийскую мафию. Это родной внук преподнес аккурат к полуденному сну.

— Что ж ты делаешь, антихрист, — прошептал старик и схватил самого себя за ворот рубахи, — Ты куда родного сына толкаешь…

У Алексея Дмитриевича было два сына: старший Костя и младший Борис. Костя с детства был парень башковитый, учеба шла на ура, да и родителям любил помогать. Вырос. Самостоятельно поступил в университет, правда с четвертой попытки, а выучившись, пошел расти вверх. В прошлом году докторскую защитил. Жили они с семьей небогато, но дружно, и жаловаться, кроме как на нехватку денег, было не на что. Ну а какому честному человеку сегодня хватает денег? Родителей Костя уважал, а после смерти матери старался как мог скрасить старику-отцу одиночество. Словом, грех было обижаться Алексею Дмитриевичу на такого сына.

Борис был давнишней головной болью отца и матери. С детства уж больно сильно они его лелеяли, опекали, баловали. А следовало ремнем, как сидорову козу… В школе Боря был тихим и скромным мальчиком, особыми талантами не блистал, однако учителя на него нарадоваться не могли: вежливый, аккуратный, красивый ребенок. А вырос он яблоком с гнильцой. Сразу после армии не пошел, как брат, учиться, а занялся «делом». Из-за этого самого «дела» отец с матерью раза три его от тюрьмы откупали, по знакомым бегали, взятки научились давать. Да только впрок это Борису не пошло. Это по молодости он глупым был — на мелочах попадался, а к тридцати повзрослел, заматерел, свою банду сколотил. Теперь в авторитетах числится.

А Алексей Дмитриевич, как речь о младшем сыне заходит, так глаза со стыда в сторону отводит. Нечем тут гордиться. И стариков Борис на старости позабыл. К матери на похороны опоздал, с полчаса пробыл и уехал со своей свитой по «делам». Видать, кабаки без него осиротеют.

Ну ладно Борис — он сорная трава — сволочью вырос, сволочью помрет. Но куда ж он сына своего единственного толкает? На ту же самую скользкую дорожку в девятнадцать-то годочков… Не мог он, дед Леха этого вынести. Как вспоминал щербатую улыбку малолетнего Максимки да руки, запачканные гуашью — рисовать Максимка страсть как любил — на душе делалось так горько, так худо, что впору было веревку с мылом да вешаться на хрустальной люстре, которой так гордилась покойная супруга.

Думай, старик, думай, как выручать Максимку. Вспомнил дед, каким грустным и серьезным был внук, говоря о неприятностях. Видать, и самому ему не к душе воровство. А как найдут да повяжут? Самые сладкие годы юности — в тюрьме, да еще старику пособничество припишут на старости лет? А если вдруг все обойдется, не дай Бог Максимка во вкус войдет: это колесо уж точно не остановишь.

Нет, точно с этим нужно что-то делать. Единственное, что смог придумать Алексей Дмитриевич, это пойти в милицию и сдать украденные ценности от греха подальше. Сказать, что нашел. Поверят или нет, а что им со старика взять? Или подумают, что силы нашлись ювелирную лавку грабить?

Алексей Дмитриевич усмехнулся собственным мыслям. Выход был найден, настроение поднялось, и поэтому старик почти радостно отправился одеваться.

В райотделе старика в потертой куртке с тяжелой спортивной сумкой в руках приняли без особого энтузиазма. Алексей Дмитриевич не стал особо распространяться и сразу потребовал, чтобы его отвели к следователю. Дежурный втихомолку посмеялся над стариком и предложил подождать на замызганном развалюшном табурете, который жалобно скрипнул под стариковским весом. Так дед Леха просидел с полтора часа, потом дверь кабинета, на которой печатными буквами было написано «Следователь Сергиенко В.Г.», открылась, и на пороге нарисовался высокий симпатичный такой мужик. С первого взгляда дед проникся к нему доверием.

— Прошу прощения, — смело начал Алексей Дмитриевич, вставая с табурета, который, казалось, даже скрипнул с облегчением, едва старик убрал с него свой зад, — Вы будете следователь?

— Акатов Геннадий Власович, старший оперуполномоченный, — представился симпатичный мужик.

— Один хрен, — ляпнул дед и тут же прикрыл ладонью рот, — Извините. Тут у меня дело важное есть.

— Какое дело? — терпеливо спросил старший оперуполномоченный, и в глазах его промелькнула смешинка. Забавный был старик. Видно, что не бомж. Дело у него, понятно, важное. Небось, соседи достают. Но отчего-то жалко стало его прогонять. Пусть выговорится, авось, полегчает, а от него, Геннадия, не убудет.

— Давайте зайдем в кабинет, что ли.

Старик решительно подтолкнул Гену обратно в кабинет, сам зашел следом, прихватив огромную сумку. За столом сидел следователь. При виде старика с сумкой он удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Дед взгромоздил сумку на стол и дернул за молнию.

— Я, граждане, нынче в парке гулял, бутылочки, чего уж греха таить, собирал. В кустах вот сумку нашел. Думал, забыл кто. Любопытство замучило полез, а там… Вот, сами глядите.

Следователь Сергиенко вместе с Геной заглянули внутрь и дружно присвистнули.

— Ничего себе, — сказал Сергиенко и многозначительно посмотрел на оперуполномоченного. — Люди теперь в кустах забывают. Такое редко кто в милицию приносит. Что ж вы, дедушка, себе не забрали?

— Я честный человек! — театрально воскликнул дед и в душе похвалил себя за успешное представление. В порыве чувств он вытащил из кармана очки в роговой оправе и напялил на нос. Но через секунду снял и положил на стол рядом с сумкой. Не любил он очки, а носить с собой приходилось: зрение уже давно не то, что было в молодости.

— А если откровенно, — признался дед, — Была такая подлая мыслишка. Да только к чему мне такие деньжищи. Если б рублями — взял бы малость. А золото — это беда. Только я с ним в ломбард, так меня и убьют за это проклятое золото. В парке оставлять не хотел. Думаю, найдут наркоманы какие или детишки: порежут друг друга за эти побрякушки. Вот и пришел сюда.

— Вы, дедушка, кому-нибудь говорили про находку? — спросил следователь.

— Ни словечка. Даже дежурному. Сразу к вам.

— Отлично, дедушка, — ответил следователь, бросив короткий взгляд на опера, молча стоявшего чуть поодаль, — Теперь идите в соседнюю комнату, возьмите у секретаря бумагу и напишите заявление.

— А что писать-то?

— Все как есть, по порядку.

Алексей Дмитриевич подобострастно закивал головой и вышел, прикрыв за собой дверь. Очутившись в коридоре, он наконец-то вздохнул с облегчением. Словно камень с души свалился. Оказалось, все так просто. Теперь дело за малым — написать заявление и домой. Дед Леха медленно зашагал по коридору к соседней двери. Остановившись, он похлопал себя по карману, в котором обычно лежали очки, как вдруг вспомнил, что оставил их на столе у следователя.

«Вот растяпа», — подумал старик про себя и в сердцах ударил ладонями о бедра. Но без очков никак нельзя: глаза совсем уж ослепли, букв не видят. Так что придется возвращаться. Без особого желания дед Леха развернулся и побрел обратно к кабинету следователя. Остановившись у двери, он отметил про себя, что она на редкость обшарпанная, даже щели такие, что впору палец просунуть. До чего государство опустилось: здание милиции все равно, что бомжатник какой. Алексей Дмитриевич нерешительно замер у двери, переминаясь с ноги на ногу. Стыдно было возвращаться и немного страшно.

Дед Леха наклонился и украдкой заглянул в щель, но увидел лишь широкую спину в кожаной куртке. А неплохо менты одеваются, отметил про себя дед, и уже хотел было постучать, как вдруг услышал, как мужчины в кабинете тихо переговариваются. Дед замер, превратившись в слух.

— На вот, бутылку водки возьми, — это был следователь. Алексей Дмитриевич запомнил его гнусавый с хрипотцой голос. — Засунешь старику в карман.

— А может, отпустим его. Болтать он вряд ли будет, — это, должно быть, оперуполномоченный, — Да и кто ему поверит. Жалко старика.

— Жалко знаешь сам у кого, — буркнул следователь, — Тоже мне, Раскольников нашелся. Иди в школу литературу преподавать, если жалко. Ты знаешь, сколько тут золота? Нам с тобой за такие деньги столько пахать надо, а старик сам принес. И надо разделаться с ним, пока болтать не начал, а то ребята быстро пронюхают, с вопросами придут. Я тебе за грязную работу штуку накину.

— Обойдусь, — ответил опер, — Мне и своей доли хватит.

— Благородный ты наш. Смотри, как провожать будешь, расспроси поподробнее, где нашел, кого видел, с кем говорил. Чтобы без сюрпризов. Потом шею свернешь — тихонько, он и мучиться не будет. И с лестницы…

Алексей Дмитриевич почувствовал, как в глубине горячей волной разливается по жилам страх. Подлый, парализующий дыхание страх. Вот она — родная милиция. Не бомжатник — святилище подлости человеческой. Дед с трудом сумел загнать панику подальше внутрь и попятился к выходу.

У самой двери за ветхим столиком сидел дежурный. В мозгу деда лихорадочно вертелись шестеренки, подбрасывая идеи одну за другой.

— Сынок, — дрожащим голосом обратился к дежурному старик. Получилось вполне искренне: дед Леха едва держался на ногах от волнения. — Сынок, плохо мне. А лекарства дома забыл. Аптека далеко? Сбегаешь, я денежку дам…

— Ты что, спятил, старый? Я на дежурстве, мне пост покидать нельзя. Топай сам. Аптека прямо сразу, за углом.

Дежурный возмущенно покачал головой и брезгливо посмотрел в страдальчески сморщенное лицо старика. Но деду только это и надо было. Он прошмыгнул мимо дежурного и со всех ног бросился к остановке, где как он подметил, всегда стояло такси.

Запыхавшись, Алексей Дмитриевич подлетел к одной из машин с шашечками, и резво запрыгнул в салон.

— Побыстрее, сынок, — попросил он водителя, даже не спрашивая цену. Сколько бы тот не заломил — жизнь намного дороже.

Домой, скорее домой: собрать вещи, деньги и убраться куда подальше, может даже из города. Иначе найдут его эти двое «защитничков» и живьем закопают. Куда же он вляпался на старости лет? За что ему такая напасть?

Старик попросил остановить машину в соседнем дворе. Оставив жлобу-водителю почти все деньги, Алексей Дмитриевич поспешил к своему дому, украдкой оглядываясь по сторонам.

Уже возле самого подъезда старик по привычке взглянул на окна своей квартиры, выходившие во двор, и замер, увидев, как в спальне зажегся и погас свет. Значит, в квартире гости. Дед Леха остановился и прижался спиной к бетонной стене дома. Тут же возле подъезда он заметил огромный черный джип — таких машин во дворе отродясь не бывало, и это показалось старику неспроста. В машине находился водитель и, покуривая, стряхивал пепел сквозь открытое окно на землю.

Оказавшись в тупике, мозг словно ожил, начал соображать быстро и складно. Менты вряд ли сумели бы так скоро его отыскать. А ключи от квартиры только у Нины Антоновны и Костика. Никого из них Алексей Дмитриевич сегодня не ждал. Остается Максимка — пожаловал за своей сумкой, будь она неладна. И пожаловал не один. Чуял дед, что джип у подъезда не просто так стоит, а по его, стариковскую, душу приехал. Видно, дело совсем дрянь…Впору бы ему ноги уносить, пока тот, что в джипе, его не заметил. Но куда Максимку-то бросать? Его ж убьют за то проклятое золото.

Воспаленные старческие глаза покраснели, наполнившись слезами. Что же он наделал, неразумный старик?

Да только прошлое не воротишь, не опустишь занавес и не проиграешь пьесу заново. Приходится жить тем, что есть. Дед вспомнил, как в детстве с ребятами ловили сусликов.

В норе этого полевого зверя целых два выхода. Чтобы поймать суслика, следует найти оба: один завалить камнем, а во второй налить воды. Зверек сам выскочит, чтобы не захлебнуться. Тут-то его в мешок, да о землю, а коли поиграть, то в клетку. Помнил дед, как весело было играть с загнанной зверушкой…

Только теперь старику было совсем не весело. С одной стороны, милиция родимая ищет, не ровен час, найдет. А с другой, если уйдет старик, так его любимому внуку шею свернут, раз плюнуть. Девятнадцать годочков всего на земле прожил Максимка. А он, старый пень, раза в три больше. Холодна, ох холодна водица, набежавшая в норку суслика по самую шею…

Нужно было действовать да поскорей. Дед Леха огляделся вокруг в поисках чего-то подходящего. На глаза попалась клумба, огороженная кирпичами, заботливо обхаживаемая соседкой с первого этажа. Руки ее росли, очевидно, из того самого места: уж больно криво лежали кое-как втиснутые в землю кирпичи. Старик выдернул один, стряхнул влажные комья и убрал под куртку. Затем, перекрестившись, подошел к водительскому окошку джипа.

— Сынок, бутылочки не найдется? — голосом пьяницы-побирушника заканючил старик и поморщился: уж больно противно получилось, аж самому гадко.

— Отвали, батя, — равнодушно сказал водитель.

— А пять рублей, сыночек? Неужели жалко?

— Да пошел вон, алкаш старый. Нету ничего.

— У, морда жлобская. Сталин таких к стенке ставил. Чтоб ты усох!

— Нарвался ты, бомж вонючий, — озверел водитель и открыл дверцу, намереваясь выйти и проучить старика.

Алексей Дмитриевич только этого и ждал. Отскочив назад, он подождал, пока водитель окажется к нему спиной, и с размаху ударил его кирпичом по голове. Потом еще раз. Водитель упал на землю и подозрительно затих. Старик наклонился над ним, и в сумерках его старческие полуслепые глаза разглядели кровь на светлом воротнике водительской куртки. Дед Леха вцепился зубами в ладонь, пытаясь не дать рыданиям вырваться наружу.

Убил!!! Он убил человека!!!

Это в кино так легко: стукнул, стрельнул, человек упал, а убийца преспокойно собрал манатки и ушел героем. А в жизни все совсем не так. В жизни этот парень еще минуту назад был совсем живой: дышал, курил, сквернословил. Кровь бежала по жилам, а легкие наполнялись кислородом. Столько лет мать растила, лелеяла, а он, дед, своей рукой в одночасье оборвал самое ценное, что было у этого парня — жизнь.

Дрожащей рукой старик обшарил шею убитого и к огромному облегчению нащупал пульс. На душе отлегло, будто с того света вернулся. С того самого, где он убийца, грешник, палач. Дед положил кирпич на землю, взял водителя за руки и, стиснув зубы от непривычной тяжести, кряхтя, оттащил его в сторону. Потом скинул с себя куртку, рубаху, оторвал у последней рукав и скрутил жгутом.

Дело было за малым. В голове у деда роились толпы безумных мыслей, одной из которых было выманить бандитов из квартиры. А как это сделать? — устроить фейерверк.

Дед вернулся к джипу, нашел крышку бензобака, отвинтил, засунул туда тряпичный жгут и, дождавшись, пока тот пропитается бензином — слава Богу, бензина было вдоволь, — щелкнул зажигалкой, позаимствованной у водителя.

Он едва успел отскочить в сторону, как раздался взрыв. Старик прижался трясущимся телом к стене и потихоньку двинулся в сторону подъезда. Услышав шум на лестнице, дед Леха стремглав бросился внутрь дома и упал на корточки возле ближайшей двери, стараясь косить под пьяного. Учитывая его потрепанный вид и разорванную рубаху, это получалось довольно неплохо.

Скоро мимо старика, матерясь на чем свет стоит, промчалось двое здоровенных парней довольно грозного вида. Дед слышал, как они носятся с криками по двору. Нельзя было терять ни минуты. Алексей Дмитриевич поднялся с колен и, как молодой козленок, перепрыгивая через ступеньку, бросился на свой этаж.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Дед с опаской заглянул внутрь, страшась увидеть то, чего бы не выдержало его больное сердце. В коридоре никого не было, и старик на цыпочках, чуть дыша, прошел в комнату.

Сердце, встрепенувшись, закололо. В углу кровати беспомощно лежал Максимка. Волосы его были растрепаны, глаз заплыл, на разбитой опухшей губе засохла кровь. Руки были связаны дедовским крепким ремнем, найденным, очевидно, в шкафу, и пристегнуты к железной опоре кровати.

Алексей Дмитриевич, не теряя времени, ловко отстегнул ремень, благо по молодости в Морфлоте и не такие узлы развязывал. Освободившись, Максим сел на кровати и всхлипнул, потирая запястья.

— Дед, ну куда ты дел чертову сумку?

Старик замер и исподлобья посмотрел на внука. Плечи его поникли, старик вздохнул и махнул рукой.

— В милицию отнес… Давай, поживее, некогда рассиживаться. Сейчас эти, твое зверье нагрянет.

— Дед, а это ты устроил? — вдруг спросил внук и широко раскрыл глаза, с трудом пытаясь поверить в то, что сказал.

— Кто ж еще…

Алексей Дмитриевич начал метаться по квартире, зачем-то отодвинул комод и вытащил из-под половицы газетный сверток. Затем побежал на кухню и достал с холодильника ключи. Помедлив, схватил с подоконника банку варенья и сунул за пазуху ничего не понимающему внуку.

— Беги, Максимка, вот ключи от 45-й квартиры. Там тебя не найдут. Хозяйки до утра не будет. Сиди тихо, не высовывайся, — шептал дед, протягивая ему ключи и сверток, — Деньги возьми, тут много: я машину в прошлом году продал. Езжай куда-нибудь, подальше отсюда.

— А как же ты, дед? — спросил совсем сбитый с толку Максим.

— Я их задержу, скотов твоих. А ты беги, не теряй времени.

— Они ж тебя убьют…

— Ничего… Что им с меня, старого, взять. — бодро сказал старик, а в груди вдруг екнуло, запищало, словно предчувствуя что-то нехорошее.

Максим кивнул головой и направился к двери. На пороге он вдруг застыл и обернулся, заглянув в стариковские слабые глаза.

— Зачем, дед?

— Хотел, чтоб ты человеком был, Максим. — сказал дед и улыбнулся. Грустной и немного обреченной показалась Максиму эта улыбка. — Чтоб не сорной травой вырос.

Максим на секунду задумался, опустив глаза в пол. Но дед встревожено ткнул его пальцем в плечо, напоминая о том, что времени у него нет. Максим тяжело вздохнул и помчался на пятый этаж…

Едва его долговязая фигура исчезла на верхнем пролете, Алексей Дмитриевич услышал, как во дворе поднялся шум: визгнув колесами, у подъезда остановилась еще одна машина, издалека донесся вой милицейской сирены. На секунду в сердце старика затеплилась надежда, что, быть может, все еще обойдется…

На лестнице послышался звук быстрых тяжелых шагов. Алексей Дмитриевич попятился обратно в квартиру, однако укрыться, заперевшись на все замки ему не удалось: с громким треском дверь ударилась о стену коридора, отбросив несчастного старика в сторону. Он упал, ударившись головой о шкаф, в котором хранилась верхняя одежда. Внутри глухо застучали пустые вешалки.

На пороге показалось трое весьма нехилых ребят, двоих из которых он уже видел на лестнице, и один мужик, чуть постарше. Глаза его пылали бешенством, а губы сжаты в плотную полоску. Ничего хорошего вид этих пришельцев не обещал…

Алексей Дмитриевич заметно побледнел, лоб покрылся испариной. Колени противно задрожали. Один из ребят грубо пихнул его в бок ногой:

— Где товар, дед? — спросил он противным низким голосом.

— Не знаю ни о каком товаре. — промямлил старик и попытался отползти в сторону.

Между тем другой громила шагнул мимо него в комнату, но уже через полминуты вернулся.

— Пацана нет, — сказал он и присел, наклонившись над стариком. В руках его блеснул нож. — Говори, дед, где товар, где пацан, не то горло перережу… Не думай, что раз внизу милиция, то тебе кто-то поможет.

— Скажу, все скажу, родимый. — старик хитро прищурил глаза и прошептал. — Убежал Максимка. А сумочку я в милицию отнес. Следователю Сергиенко В.Г. лично в белы рученьки отдал. Золотишко, доллары.

— На хрен мне твое золотишко. Товар где?

Взгляд старика на мгновение стал растерянным, однако он сумел взять себя в руки и загнать страх поглубже внутрь. Терять ему все равно уже нечего, так что и бояться, вроде, как не с руки…

— Говорю тебе, рожа бандитская: в милицию отнес. А следователь этот, Сергиенко, хотел, чтоб ребята какие-то об этом не узнали. Себе все забрать хотел.

— Откуда знаешь? — насмешливо спросил его тот, что постарше, с бешеными глазами.

— Под дверью стоял и подслушал.

— Врешь, дед, или правду говоришь? — задумчиво пробормотал мужик и уставился на старика долгим испытывающим взглядом.

— Похоже, что не врешь… батя, — сказал он спустя несколько секунд и сделал едва заметный жест рукой. На лице громилы, того, что с ножом в руках, забрезжила слабая улыбка.

Холодна, ох как холодна водица, что льется в норку суслика… Падая каплей за каплей, она на лету превращалась в ледышки и падала звонким стуком на седеющую голову. Хотелось жить, но не хотелось служить балаганной мышью, на потеху жестокому люду…

Алексей Дмитриевич лишь вскрикнул, почувствовав в боку острую боль.

Суслик утонул, не пытаясь больше выбраться на поверхность…

* * *

Пока во дворе слышался шум, Максим сидел на корточках, затаившись у двери, готовый бежать со всех ног, куда глаза глядят, едва почует опасность. Он словно собственными глазами видел, как по подъезду рыщет братва, милиция — по его, Максимкину, душу.

Наконец, все стихло. Очевидно, все решили, что дальнейшие поиски, по крайней мере сегодня, в этом доме, бесполезны, и расползлись по своим берлогам. Максим дождался, пока за окном начало светать, потихоньку выбрался из квартиры и устремился на лестницу, ведущую на чердак. Он припомнил, как дед жаловался, что там обитают бомжи. Значит, замки либо отсутствуют, либо сбиты.

На чердаке его ожидал приятный сюрприз — если в самой ситуации можно было найти хоть что-то приятное — замков не наблюдалось, повсюду только мусор и сломанные балки, так что Максим без труда пробрался на чердак соседнего подъезда и спустился вниз. Сердце колотилось как маятник, когда он, с опаской оглядываясь по сторонам, вышел из подъезда. Во дворе не было ни души. Даже дворники еще мирно сопели в своих пропахших порошком «Лотос» постелях. Максим, едва дыша, юркнул в переулок и растворился в утренней предрассветной мгле.

Он торопливо шел, содрогаясь от внутреннего холода, разлившегося по всему телу. Душу терзали растерянность и страх. Максим с трудом представлял, что будет делать дальше. Одно было очевидным: он влип по самое не могу.

Было около восьми утра, когда Максим подошел к старому зданию из щербатого красного кирпича и спрятался в кустах. Тот, кого он ожидал увидеть, появился минут пятнадцать спустя. Невысокий худой парнишка с длинными рыжими прядями, собранными в хвост, и огромным горбатым носом, за которое получил свое прозвище.

— Лезгинка! — окрикнул его Максим, высовываясь из зеленых зарослей.

Лезгинка застыл, как вкопанный, потом быстро огляделся по сторонам и, схватив Максима за рукав куртки, потащил обратно в кусты.

— Макс, что случилось? — слегка заикаясь, спросил он. — Куда ты пропал? Где побрякушки, где товар?

— В милиции. — спокойно ответил Максим, сверкнув глазами.

— Ну ты и гад! — воскликнул Лезгинка. — Мы ж договаривались, я задницей своей рисковал. Как мы теперь уедем?

— Не ссы, — оборвал его Максим и достал из кармана газетный сверток. Развернув бумагу, он, не считая, на глаз отобрал половину купюр и протянул Лезгинке. — Вот возьми. Пригодятся.

Лезгинка недовольно пробурчал себе под нос какое-то ругательство, но деньги взял и засунул в задний карман брюк.

— Давай, пока. Мне некогда, я потом тебе звякну, — сказал Максим и развернулся, чтобы уйти. Но едва он оказался спиной к Лезгинке, тот достал из кармана кусок проволоки и попытался накинуть на шею Максима.

Он ожидал чего-то подобного, потому что моментально среагировал на движение Лезгинки, повернулся и засадил ему кулаком в живот. Лезгинка согнулся от боли и выронил из рук проволоку. Максим схватил его за волосы и дернул посильнее, так чтобы от боли выступили слезы. Лезгинка жалобно взвыл.

— А я все думаю, сука, кто меня сдал? Кто растрепал, что кража золота была всего лишь прикрытием, а главной целью — товар? Теперь батю мордовать будут, а он меня.

— Ты сам хотел его кинуть, — прошипел Лезгинка, — Но ты дурак, Макс. Кому мы товар продадим? Нас же сразу хлопнут.

— Я бы тебя хлопнул… Да неохота руки марать.

Максим отпустил волосы Лезгинки и еще раз заехал ему ногой по печени. Лезгинка слабо сопротивлялся: Максим был вдвое больше и ловчее, да и смелости ему не занимать, особенно, когда очень зол. А Лезгинка был трусом. Жаль, Максим это только сейчас понял.

Хотя все равно: операцию невозможно было провернуть в одиночку.

Максим подтянул Лезгинку к дереву и с размаху стукнул головой о ствол. Лезгинка беспомощно охнул и повалился лицом на землю.

«Жить будешь, очухаешься», — подумал Максим и посмотрел на бывшего друга с жалостью и неприязнью. По-хорошему надо было его убить. По дороге сюда Максим раз двадцать прокручивал в голове сцену этого убийства. Но воображение — это одно. В жизни — рука не поднимается, дрожит. Да и не поднимется уж теперь никогда…

Сплюнув на землю у самого носа Лезгинки, Максим достал из его заднего кармана дедовы деньги и побежал прочь.

Добравшись до относительно укромного места, Максим вытащил мобильный телефон и набрал номер отца. Вызов был принят мгновенно, и Максим вздрогнул, как всегда, услышав его злобный самодовольный голос.

— Куда ты пропал? — рявкнул отец. — Что, черт возьми, происходит?

— Я в безопасности, бать, — стараясь казаться спокойным, ответил Максим. — Все было, как мы решили, я отнес сумку деду, но эти сволочи узнали…

— Как узнали? Ты наследил, бездарь?! Сколько тебя учить, сволочь тупоголовая!

Что он мог на это сказать? Что его предал Лезгинка, которого отец велел убрать сразу после ограбления? Что хотел обвести отца вокруг пальца, забрать товар и золото и смыться вместе с Лезгинкой куда подальше из этого проклятого города.

Он пытался вести собственную игру, но вылетел в полуфинале. Как и всегда.

Максим был всего лишь сусликом, которого выдернули из собственной теплой норки на расправу огромной когтистой рыси — собственному отцу. Он всю жизнь сидел, словно загнанный в угол, затоптанный, заклеванный родным батей, стремившимся слепить из него свое второе подобие.

Сорную траву нужно вырывать с корнем, да осторожно, чтоб семена не просыпались. Так любила приговаривать бабушка, копаясь на дачном огороде. Максим не хотел быть сорной травой. Но он уже был ее семенем. И вчера, в дедовой квартире, Максим готовился считать свои последние минутки, полностью уверенный, что батя скажет всего лишь, что он бездарь, позорище и неудачник. И даже не выжмет из своих подлых глаз скупую слезу.

Если бы не дед… Никто не пришел бы ему помочь. Никто.

— Батя, — оборвал Максим воспитательную речь отца. — Деда спасать надо.

— Деда, — хмыкнул отец и на секунду замолчал, — Деда уже не надо спасать.

— Они его убили?! — испуганно спросил Максим, всей душой надеясь, что отец скажет, что это не так. Что он жив и здоров, только малость обделался со страху…

— Ножичком. Думал, они играться будут?

— А что милиция? Они же там были, я сам слышал…

— Оформили как бытовуху. Один пьяный хрен зарезал другого. Кажись, бомжа какого-то повязали, пьяного вдрызг.

— Дед же совсем не пил. Это ведь не по-людски, — шмыгнул носом парень, — Даже смерти достойной лишили.

— Остынь, дурак. Деда уже не вернешь. Да и старый он был. Мать померла, кому он еще нужен.

— Как ты можешь так, батя? Он ведь твой отец.

— Старый придурок — вот он кто. Все меня стыдился и квартиру Косте оставил, как будто он единственный сын. Но я ему житья не дам, пока половину не заплатит… Ну, довольно с них. Земля пусть деду пухом. Товар где?

Максим помолчал с минуту, тупо глядя перед собой в пустоту. Потом откинул челку со лба и проговорил спокойно, как ни в чем не бывало — и только в глазах его горел недобрый огонек.

— В милиции, батя. Я у деда все оставил: и золото, и товар.

— Кто тебе велел… Я тебя удушу, гнида ты эдакая. Ты ж мне смертный приговор подписал. Но я тебя первого, гаденыша, на тот свет отправлю…

Максим нажал на сброс, потом снял крышку с телефона, вынул аккумулятор, достал сим-карту и выкинул ее в мусорный бак. Задрав голову вверх, он увидел, как по небу проплывают облака. Где-то там, сверху, думал Максим, стараясь сдержать слезы, смотрит на него душа деда.

Почему-то вспомнилось ему, как однажды под Новый год дед поднял его, малолетнего, на руки и подбросил в воздух двенадцать раз, точно под бой курантов. А потом вручил огромную плюшевую обезьяну и пообещал, что зверушка будет оберегать его от домового. Постарела, истрепалась обезьяна. Мамка давно уж выбросила на помойку…

Как же так, дед… как же так…

* * *

Поздним вечером глубоко в городском парке в общественном туалете даже не горел свет. Вокруг не было ни души. Только зловоние от несмытых и налипших на стенках кафеля испражнений и хлорки, обычных для этих мест пережитков совкового прошлого…

В одной из открытых кабинок стоял Максим. Он доставал из рюкзака, лежавшего прямо на загаженном полу, небольшие квадратные мешочки, наполненные белым, словно мука высшего сорта, порошком, распарывал их карманным ножом и, высыпая в отхожее отверстие, нажимал на слив. Наблюдая, как вода безвозвратно уносит эту дорогостоящую пыль, Максим прикидывал, сколько же он мог выручить за это денег. Сколько всего купить: машину, одежду, жратву от пуза… Человеческую жизнь — никогда.

И совсем не жалко было отца, хотя понимал Максим, что того не простят. Денег потребуют, изобьют — это если повезет. Отец сам подписался, собственной жадностью, когда, выручив за товар этот немалую сумму, захотел вернуть его обратно, прикрывшись обыкновенным грабежом. И никто никогда не узнал бы, что это сделал его сын, а спихнул на лихого воришку, если бы…

Если бы он изначально не был сволочью… Яблоком с червоточинкой…

Суслик устал от бесконечного унижения и травли. Он забился в угол, готовый прыгнуть в кипяток, лишь бы избавиться от смердящих клыков, не знающих жалости. Сам того не понимая, он заманил злобную рысь в капкан…

Упасть в кипяток ему не дала рука. Старческая, дрожащая, покрытая трудовыми мозолями и пахнущая дешевым хозяйственным мылом.

Как же так, дед… как же так…

* * *

Поезд тронулся со станции ровно в 23.05. Рассматривая в окно проплывающие мимо прощальные огни города, слушая монотонный стук колес о рельсы, Федор Андреевич заскучал. Вроде и поздно уже, да спать не хотелось. И занять себя особо нечем.

Взглянув на соседа по купе, молодого парня, который сидел у окна за столиком, опустив голову на сложенные накрест руки, Федор Андреевич приободрился. Не старый он еще, чтоб с молодежью не найти общий язык. А водка — она вообще делает всех родными.

— Эй, пацан, выпить хочешь? — бодро спросил он.

— Что? — Максим поднял голову и растерянно уставился на тощего усатого мужика, сидевшего на противоположной стороне.

— Водку будешь? — улыбаясь, повторил Федор Андреевич, делая вид, что не замечает его подбитого глаза и распухшей губы.

— Буду… Правда у меня ничего с собой нет: ни закуски, ни сока. Только варенье.

— У меня все есть. Давай, угощайся.

Федор Андреевич радостно достал из сумки бутылку водки, большой бумажный пакет, от которого воодушевляюще пахло чем-то вкусным, пластиковые стаканчики. В пакете оказалась копченая колбаса, нарезанная кольцами, вареные яйца, свежие огурчики, хлеб и котлеты.

Отвинтив крышку, Федор Андреевич поставил два стакана и начал разливать серебристую жидкость. Максим пододвинул ему третий.

— И сюда немножко, — попросил он.

Федор Андреевич не сказав ни слова, налил до половины водки в третий стакан. Улыбка его из ликующе радостной превратилась в слегка виноватую.

Максим положил на стакан ломтик хлеба и поставил у окна.

— Давай, не чокаясь. — сказал Федор Андреевич и залихватски опрокинул в себя почти полный стакан, — Отец? Друг?

— Дед, — ответил Максим и сглотнул застрявший в горле комок.

— Ну, пусть земля ему пухом… На похороны едешь? Или возвращаешься?

— Нет, дядя. Деда без меня похоронили, а возвращаться мне некуда. Еду я, куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда.

— А родители?

— Сирота я. Кроме деда, никого не было.

— Да уж, такой молодой, — сочувственно прицокнул языком Федор Андреевич, — Но ты не кручинься, вся жизнь еще впереди. У кого Бог сначала отнимает — потом с лихвой дает.

— Мне уже и так с лихвой досталось, — искренне улыбнулся Максим, и в улыбке этой не было горечи. Только грусть.

Федор Андреевич немного удивился, но виду не подал, а взял в руки пузатую банку варенья, которую Максим поставил на стол.

— Брусничное. Дед его очень любил, — задумчиво сказал Максим. — Это все, что от него осталось.

Все, если не считать жизни. И солнца, которое теперь светило для него новым светом. А за окном мелькали одинокие звезды, словно провожая Максима в далекий, неясный пока еще путь. И только легкий оттенок грусти, воспоминания о невысказанном, недоделанном и так и неуслышанном из ласковых стариковских уст, заставляли Максима поверить, что он все еще жив, что он все-таки смог, что он так и не переступил черту.

Оглавление

Тараканов. Точка. Нет

1

На дворе стояла весна. Деревья цвели вовсю, и сквозь распахнутые окна доносилось едва слышное гудение пчел. Полуденное солнце и пчелиная возня навевали откровенную зевоту на немногочисленных сотрудников офиса, расположенного на третьем этаже огромного торгового центра. Лениво щелкая мышью, каждый старался показать, будто занят чем-то особо важным, но зевоту уже невозможно было сдерживать, поэтому то одна, то другая голова по очереди ныряли вниз за мониторы и выныривали, с трудом разлепляя сонные глаза. Одна лишь начальник отдела сосредоточенно смотрела на монитор компьютера, умудряясь одновременно разговаривать по телефону и перебирать кнопки клавиатуры с сумасшедшей скоростью.

Звук распахиваемой двери ворвался в полусонную идиллию подобно грому среди ясного неба. На пороге появилась дородная девица Наталья, секретарша первого зама.

— Ой, девчонки, с ума сойти. Вы уже слышали: у нас новый директор?!

— Да, а Виктор Станиславович где?

— Он уволился по состоянию здоровья.

Виктор Станиславович, старый пердун, как его дразнили за глаза, был на редкость дотошным, но справедливым. За последние два месяца он перенес уже два инфаркта, и руководство «милосердно» попросило его уйти. На его место давно уже образовалась очередь.

— Быстро его заменили, — задумчиво пробормотала начальница, положив трубку на рычаг.

— Девочки, — продолжала щебетать Наталья, — Вы бы видели какой красавчик. Ну вылитый Саша Белый из «Бригады».

— Такой же маленький? — засмеялись девчонки из-за своих компьютеров.

— Я лично не проверяла, — сострила Наталья, и комната дружно покатилась со смеху, включая начальницу. — На каблучках конечно рядом не пофарсишь, зато красивый, директор и главное НЕЖЕНАТЫЙ!!!

— Да ты что! — комната мгновенно проснулась, все вдруг взбодрились и зашушукались. На столах начали передвигаться папки, мятые бумажки дружно полетели в урну, в одну минуту в комнате воцарился идеальный порядок.

— Так что, девочки, не зевайте. Вы у нас вроде все не замужем. И учтите: я тоже зевать не буду, — важно заявила Наталья и гордо выпятила обвисший двойной подбородок. Девчонки тихо захихикали. Начальница недовольно нахмурила брови: работы, как всегда невпроворот, а мозги уже заняты всякими глупостями. Разговоров хватит на неделю, если не больше, а у них поставки срываются, и все из-за этих вечно отсутствующих директоров.

— Иди уже работать, Наташ, а то слоняешься тут без дела, сплетни разводишь, — устало сказала ей начальница. — И вы тоже, рты пораззевали, работать кто будет?

— Работа не волк — в лес не убежит, — вздохнула Наталья. — А замуж не каждый день зовут.

— А тебя уже позвали? — зло спросила начальница и не менее зло добавила, — Все что вам светит, девушки-красавицы — кофе принести, факс принять да зад подставить — и то может быть.

Наталья взглянула на нее почти с ненавистью. Подбородок задрожал, а в уголки глаз предательски набежала влага.

— Злая вы, Марина Викторовна. И жестокая. Оттого от вас мужики и бегут. — сказала в сердцах Наталья и тут же ахнула, испугавшись собственной неожиданной дерзости. Давно наболело. Она с девчонками круглые сутки в поисках того единственного и любимого, который наконец согреет постель и окатит золотым дождем финансового благополучия. А начальницу отдела сбыта мужчины интересовали ровно как и женщины, то есть не интересовали вовсе. И это казалось Наташе ненормальным и даже несправедливым.

Марина Викторовна, если даже и обиделась, то не подала виду.

— Никто от меня не бегает, Наташенька. Некому бегать просто-напросто. А вы зря только надежду лелеете. Совершенно зря. Мужики — это животные, живущие двумя инстинктами: выжить и победить. Они хитрые. Любят по расчету, женятся по расчету. Им что одна красавица, что вторая — главное, где есть выгода.

— Так вы никогда замуж-то не выйдете, с такими мыслями.

— А я и не ставлю себе такой цели. И вообще, девушки, хватит зевать, пора работать. Не люблю, когда рабочее время тратится впустую. Кто останется доделывать после работы — подам на увольнение.

Наташа незаметно растворилась за дверью, так тихо, что не слышно было даже ее привычных тяжелых шагов. Девушки вздохнули, украдкой поглядывая на часы — до конца рабочего дня было далеко. Работать не хотелось, но начальница обычно им спуску не давала. В работе она была зверь. Но все-таки коллектив ее любил, очень любил: Марина Викторовна была умна, добродушна, отличалась веселым нравом, умела поднять настроение. И после работы редко задерживала, и навстречу личным проблемам шла. У нее был только один таракан — зато огромный, величиной с дом — но все к нему привыкли и научились не обращать внимания.

Тем временем новоиспеченный директор в сопровождении первого зама Антонины Георгиевны Шульц совершал обход отделов, знакомясь с подчиненными, а заодно вникая в положение дел. Антонина Георгиевна, невысокая стройная дама преклонных лет, вкратце давала характеристику ключевым, по ее мнению, сотрудникам, рассказывала о том, как и чем дышит коллектив торгового центра, и о задачах, которые предстояло решить в ближайшие несколько дней. Делала она это в легкой непринужденной манере, одновременно пытаясь понять для себя, что за фрукт этот новый директор.

Молодой — 33 года — немногословный, в меру симпатичный, кажется, умный. Глаза небольшие, но проницательные. Красивые, синие как васильки. Сам он невысокого роста, но сложен великолепно, мускулист, слегка прихрамывает. А может быть Антонине это только показалось. Жаль, волосы русые. Она любила темненьких. Ее муж и сыновья были брюнетами, и казались ей самыми красивыми на планете Земля. Но новый директор, бесспорно, был хорош. И холост. Девчонки порвут друг друга на части.

— Что ж, Антонина Георгиевна, коллектив у нас солидный, практически весь мужской. — губы молодого директора растянулись в великолепной улыбке, широкой, на все лицо. Он искренне обрадовался, что вроде как не придется вести борьбу за выживание среди бабских интриг. Но он ошибался.

— Не делайте поспешных выводов, Константин Юрьевич. У нас еще два отдела.

— И все женщины?

— 14 человек. Но вы не переживайте, у нас очень хорошие и дружные девочки. Многие, между прочим, не замужем.

— Ну я сюда не жениться пришел. А руководить предприятием.

— Вот и правильно. — заулыбалась Антонина Георгиевна. — Среди руководителей 4 женщины. Наш главный бухгалтер, Светлана Федоровна, очень хорошая женщина, 42 года, огромный опыт в работе. Заведующая складом, Лилия Владимировна, 36 лет, пречудесная женщина. И Марина Викторовна, начальник отдела закупок — наша большая умничка. На ней все продажи держатся. И собственно я, ваш первый зам.

— Так уж и умничка.

— Да, она к нам сразу после института попала. Весь путь прошла от простого менеджера и до начальника отдела. Виктор Станиславович ее очень ценил, несмотря на то, что спорили они порою очень жестко. Коллектив ее любит. Она ведь как птичка, с утра до ночи, и все сама.

— Плохо.

— Что плохо? — удивилась Антонина Георгиевна.

— Женщина, погрязшая в работе, — улыбнулся директор, — Это плохо. Так ведь и муж сбежит, дети сиротами останутся. Потом нервы зашалят, здоровье пошатнется, и прости-прощай, ценный работничек.

— У нее семьи нет. — поджала губы Антонина Георгиевна и как-то странно посмотрела сначала на директора, потом в потолок, а затем куда-то в сторону.

— Вот-вот. Типичный синий чулок.

— Это уж ее личное дело. Что касается работы — претензий нет.

— Понятно… Еще умнички-разумнички имеются? — директор был в отличном расположении духа и поэтому бесстыдно подтрунивал над своим замом. Но Антонина от волнения принимала все за чистую монету.

— Наши девочки все умнички. И много симпатичных, порядочных. Вы только сразу их на место поставьте. Что, мол, служебных романов не приветствуете, а то спасу не будет. Особенно Соньку Бережную. Она девка видная, но наглая, на мужиков падкая, из тех, кто свое не упустят.

— Спасибо за предупреждение, — Константин выдавил из себя очередную улыбку. Заместительша начала его раздражать, настроение пошло на убыль. Вот тебе и бабы. Никакой работы, одни только сплетни. Еще человека не видели, не узнали, каков он, чем дышит, как руководит, а уже хвостом крутят. Гнать бы отсюда все это бабье к чертовой матери. — Чего еще мне бояться прикажете? Или это все? Может, теперь о работе?

— Извините, Константин Юрьевич. Что-то меня не в ту степь понесло. Извините… — сконфуженно пробормотала Антонина, чувствуя, что директор остался недоволен ее словами. В конце концов, она же зам, а ведет себя как бабка-наушница. Стареешь, Тонюшка, стареешь. Так, гляди, и на пенсию отправят.

— Что ж, Антонина Георгиевна, давай-ка теперь в ваш отдел закупок. С умницами знакомиться.

— Да-да, хороший отдел, сильный, вам непременно понравится. Девушки там толковые, молодые, прогрессивные.

— А также красивые и агрессивные, — снова усмехнулся директор.

— Нет-нет, там только одна красавица, Марина Викторовна. Все остальные так себе.

Тут Константин Юрьевич не выдержал и рассмеялся. Звонко, громко на весь коридор. Надо же, есть у бабенки чувство юмора.

— Главное, не влюбитесь. Это бесперспективно на все сто. — Антонина Георгиевна выглядела совершенно серьезной и почему-то разглядывала носки своих аккуратных немецких туфель.

Директор зашелся еще одним приступом хохота, на этот раз менее громким. Все-таки должность обязывала вести себя прилично.

— Ей-богу спасибо, Антонина Георгиевна, потешили вы меня в первый день работы. Я тоже человек юморной, стало быть, сработаемся.

Константин Юрьевич важно, одним резким красивым движением распахнул дверь, на которой красовалась табличка «Отдел сбыта», и гордо, по-хозяйски, вошел в комнату.

— Здравствуйте, дорогие сотрудницы. — голос его звучал величественно, да он и сам чувствовал себя чуть ли не королем. Еще бы, отхватить такой лакомый кусочек как пост директора в крупнейшем торговом центре. Только вчера он даже мечтать об этом не смел. А сегодня — сегодня он действительно король.

— Девушки, Марина Викторовна, позвольте представить вам Константина Юрьевича, нашего нового директора. — из-за спины сказала Антонина Григорьевна.

Константин Юрьевич задал еще несколько вопросов, все так же широко улыбаясь. Он вообще любил улыбаться по поводу и без. Особенно когда в мозгах его кипела напряженная работа. Он медленно окинул взглядом комнату, проследил из угла в угол, не упуская ни малейшей детали. Отметил порядок на столах, стеллажах и подоконниках. Потом быстро прошелся взглядом по лицам сотрудниц, отметив про себя, что ничего особенного в них не присутствует. Бабы как бабы. Обычные, размалеванные, с модными когтями как у медведиц.

Константин развернулся на каблуках, целиком довольный как коллективом, так и собой, как вдруг замер, широко раскрыв глаза. Рот также застыл в дурацкой полуулыбочке. Из-за углового столика виднелось очаровательное создание. Густая копна темных волос чуть ниже плеч, полные чувственные губы, огромные серые глаза в сочетании с неброским, но безупречным макияжем… Смертоубийственно, промелькнуло у него в мозгу, прежде чем свет померк, а сердце ухнуло и упало куда-то вниз, к ногам. Единственное, что отталкивало в этом образе, был взгляд: ледяной, насмешливый, надменный.

Почти целую минуту Константин стоял и таращился на нее, не в силах взять себя в руки. Спиной он почувствовал, как сотрудницы корчатся, едва удерживаясь от того, чтобы не захихикать вслух. Пора кончать эту комедию, промелькнуло в его мозгу. Стыдно.

— Так вот ты какая, Софья Бережная, — чуть слышно пробормотал он себе под нос. Антонина Григорьевна, будучи всего в двух сантиметрах, услышала его слова и закатила глаза к потолку.

— Маланина Марина Викторовна, — громко и отчетливо произнесло очаровательное создание. — Начальник отдела.

2

Новый директор решил сразу показать себя с самой серьезной стороны, чтоб не расслаблялись. А потому следующие две недели весь коллектив торгового центра, как в народе говорится, «пахал, что проклятый», заваливая директорский стол отчетами, графиками и «предложениями по улучшению качества труда», которые немедленно затребовал новоявленный шеф.

Вскоре появилось еще одно новшество: за шатание в рабочее время по коридорам и кабинетам без острейшей производственной необходимости премия резалась ровным счетом на десять процентов. И резалась нещадно, не делая скидку на должность и вклад в процветание родного центра. От такого контроля девчонки из бухгалтерии, привыкшие дышать и питаться местными сплетнями, как-то разом скисли и поскучнели.

Даже Сонька Бережная, наточившая было когти на директорскую мужскую особь, попритихла и вернулась к прежним, менее маститым, но более сговорчивым и веселым кавалерам.

Никому больше не казался Константин Юрьевич красавцем и перспективным женихом. Сходство с Сашей Белым было дружно вычеркнуто из списка начальственных достоинств. И прозвище ему придумали обидное — «злобный карлик», и жене его будущей хором сочувствовали, и косточки ему мыли так, что он, бедный, небось от икоты валерьянкой лечился на завтрак, обед и ужин.

Только Марина Викторовна мужественно переносила невзгоды и лишения, ведь для нее самой ровным счетом ничего не изменилось. Да, работы прибавилось. И болтать, чаи-кофеи гонять некогда. Но ведь она привыкла — она всю жизнь так.

С тех пор, как отец бросил их с матерью и уехал в Канаду, напрочь забыв о семье, ей ничего другого не оставалось, кроме как работать, не просыхая, до седьмого пота.

Мать постоянно болела и не особо стремилась участвовать в жизни дочери. Только дедушка — папин отец — кое-как поддерживал Марину, пока она не кончила школу. Потом помог устроиться в институт на бесплатное отделение, благо с деканом он в Морфлоте четыре года служил, а после детишек его помогал в теплые места устроить.

У самого деда была уже третья жена, но сын один, и внучка, стало быть, единственная. И если бы ни это, как знать, обломилось ли бы Марине такое счастье.

Мать умерла в прошлом году. Марина Викторовна вывезла из квартиры старый хлам, сделала ремонт и зажила довольно неплохо. Одна. Никому больше в ее жизни места не было. И это ее вполне устраивало.

Работа, карьера, успех — вот было жизненное кредо Марины, а личная жизнь…

Не более как отрывок из очередной дешевой мелодрамы. Только с более прозаичным концом.

Как и всегда, Марина уходила домой последней. Старалась не задерживать девчонок, у которых были семьи, свидания, любовь-морковь. Она прекрасно понимала, что не такая, как они, но не старалась навязывать кому-либо свой образ жизни.

Кто-то делает шаткую ставку на семью. Она же выбирает более прочную и независимую — работу.

В этот злополучный вечер Марина собиралась просмотреть отчеты, которые вполне можно было отложить на завтра. Но домой идти не хотелось, да и не поздно было еще.

Дверь распахнулась неожиданно, и на пороге объявился новый директор. Прищурив голубые, словно кукольные глаза, он спросил с плохо скрываемой усмешкой:

— Чего сидим? В рабочее время не справляемся с обязанностями?

— Справляемся, — спокойно ответила Марина, — Просто…

— Что «просто»? — перебил директор, — В нерабочее время занимаемся эксплуатацией офисного оборудования в личных целях? Сидим в интернете на сайте знакомств?

— Да нет, у меня он даже не подключен, — сухо бросила девушка и стала раздраженно перекладывать по столу бумаги. Чего он пристал, хам этакий? Думает запугать? Да она и не таких самодуров выдерживала.

— Как не подключен? У начальника отдела закупок нет доступа к интернету? Вас, уважаемая Марина Владимировна, не интересует реклама, вы лично не интересуетесь тенденциями развития рынка? Не следите, что творится на сайте торгового центра?

— Я прекрасно справляюсь со своими обязанностями, Константин Юрьевич, и предпочитаю живое общение с людьми. По телефону, например.

— Вы отстали от жизни, дамочка, — укоризненно бросил директор, — И ваши внерабочие посиделки мне также о многом говорят.

— О чем? — ошалело спросила Марина, — Вы ведь меня почти не знаете, а уже делаете выводы.

— Да я вас насквозь вижу!

С этими словами директор развернулся и ушел, хлопнув дверью.

«Самодур» — промелькнуло в голове Марины. Она пока еще не догадывалась, во что выльется эта небольшая перепалка.

На следующее утро, словно гром среди ясного неба, прогремела новость: в отделе сбыта новый начальник. Мужчина.

Марине Викторовне предложили занять новую должность — заместителя начальника отдела. Фактически обязанности остались те же, а полномочия и зарплата — меньше.

Прикусив от обиды губу, Марина перебралась за другой стол и робко попросила нового начальника объяснить ей, что от нее требуется на занимаемой должности. Денис Антонович — так звали начальника, отчего-то невзлюбил Марину с первого взгляда, а может быть, и со второго. Маланина не безосновательно подозревала, что к такому отношению приложила свою цепкую ручку Софья Бережная. Двуличность этой особы она замечала и раньше, но чтоб вот так нагло метить на место Маланиной, откровенно прыгнув в постель к новому начальнику, — это отказывалось укладываться в голове Марины.

Всю жизнь она добивалась цели исключительно собственным трудом и мозгами, а вертеть мягким местом перед мужчиной было для нее худшим из унижений.

За три недели работы на новой должности ночевка в кабинете до десяти вечера стала привычной. Работы, как ни странно, больше не стало. Просто Денис Антонович замучил ее придирками. А тут еще и директор новоявленный решил прокатиться на ее спине вовсю.

И там, и здесь выискивал несуществующие недочеты, тыкал пальцем на несовершенство организации работы, требовал предложений по оптимизации, причем в письменном виде.

Привычный и удобный мир Маланиной рушился на глазах, напрочь сминая радужные планы на будущее. Руки непроизвольно опускались. Утренняя тишина в офисе уже не радовала Марину, всегда приходившую первой. Она стала методически опаздывать, за что ее лишили премии.

Надо же, как легко лишили. А она всегда старалась прикрывать девчонок. Это ведь все-таки деньги, заработанные честным трудом.

Через месяц Марина осознала, что больше так не может. Что ее корабль, столь прочно и бесстрашно державшийся на волнах производственных трудностей, выплывая в любые грозу и шторм, попросту идет ко дну, уткнувшись носом в банальную человеческую несправедливость.

Маланина и не подозревала, что окажется настолько слабой.

В пятницу вечером она вдруг встала и, не обращая внимания на удивленный взгляд начальника, ушла домой сразу же после окончания рабочего дня.

— Свои положенные восемь часов я отработала, — ответила она на немой вопрос Дениса Антоновича и захлопнула за собою дверь.

Выходные показались ей мукой. Ведь у нее не было ни друзей, ни подруг. Все свободное время безжалостно съедала работа. А ведь когда-то было совершенно по-другому. Пока не ушел папа, и мама не погрузилась с свой собственный страдальческий мир.

Тогда и жизнь казалась иной. И кавалеров было хоть отбавляй — в четырнадцать-то лет. Марина задумчиво рассматривала свое отражение в зеркале.

Красивая, да…

Умная — под вопросом…

Несчастливая — это точно!

Одиночество накатило острой жгучей волной.

Впервые за этот год Марина вытащила из комода фотографию умершей матери, ласково провела дрожащими пальцами по блестящему глянцу и вдруг заплакала. По-настоящему, от души, как не рыдала даже на кладбище.

Марина положила фотографию на стол и взяла в руки трубку радиотелефона. Раньше она часто задавалась вопросом, зачем ей нужен городской телефон, если разговаривает она по нему от силы раз в месяц. Теперь же трубка в ее пальцах буквально пела живым настоящим голосом. Еще бы — единственное звено, связывающее крепостные стены дома с иной — человеческой цивилизацией.

— Алло, дедушка? — улыбаясь сквозь слезы, сказала она в трубку, — Можно я в гости приеду? Да ничего не случилось. Я просто так. Соскучилась.

3

В понедельник утром Марина впорхнула в офис будто на легких крыльях бабочки и решительным шагом прошла мимо двери родного кабинета в приемную директора. В руках у нее были сумочка и папка с листочком. Что ж, судьба иногда преподносит сюрпризы. Не всегда приятные. Но радует одно — всегда можно собраться и начать все с чистого листа.

Маланина уже решила, что отработает положенные две недели и найдет себе другую работу. Другую жизнь. Другое будущее. В этом, теперешнем, по всем позициям она добросовестно проиграла.

Но, к немалой досаде девушки, Константин Юрьевич отсутствовал. Секретарша Наталья доверительно сообщила, что он у главного — владельца сети торговых комплексов по всей области, приехавшего с внеплановой проверкой.

Пришлось вернуться на рабочее место и целый день изображать кропотливый труд под сердитым начальственным взглядом. Надо сказать, что работать Денис Антонович особо не любил, а вот руководить подчиненными умел прекрасно. Кончились сплетни и чаепития, и даже походы в магазин или по своим делам в рабочее время. Коллектив все чаще стал напоминать пчелиный улей: все схвачено, организовано, но как-то монотонно и тоскливо.

Марина едва заставила себя дождаться окончания рабочего дня, схватила папку с заявлением и поспешила в приемную.

Секретарша уже ушла, но из-под двери директорского кабинета был виден свет. Значит, Константин Юрьевич на месте.

Марина постучала и взялась за ручку двери.

— Войдите!

Она вошла и замерла на пороге. Самообладание опять играло с ней злую шутку.

Директор сидел, развалившись в дорогом кожаном кресле, в довольно вальяжной позе. Вид у него был весьма удрученный, а на губах застыла ироническая усмешка.

— А, Маланина, — весело проговорил он и махнул рукой, приглашая сесть, — Самая красивая женщина в нашем офисе. Да что там — в целом городе, в целой Вселенной. Какого лешего, спрашивается, ты торчишь в этом офисе, когда все нормальные люди уже разошлись по домам, радуются общению с близкими, смотрят сериалы или занимаются любовью?

Марина выпучила изумленные глаза и сообразила, что Константин Юрьевич, скорее всего, пьян. Но чтоб на рабочем месте? Директор? Это было выше ее понимания.

— Ну чего ты молчишь? — испытывающее глядя ей прямо в глаза, спросил директор, — Почему в твоей личной жизни такой бардак?

— У меня нет бардака, Константин Юрьевич, — прошептала Маланина, — И личной жизни нет. Я не верю отношениям. Не верю в семью. Это все шатко и слишком ранимо, чтобы тратить на это свое время.

— А что в этом мире постоянно? — насмешливо поинтересовался директор, — Думаешь, работа не может предать? Все предают, Маланина. Если тому суждено быть. Но и любить тоже могут все. И без этого никак. Нельзя состояться как личность, живя одной работой. Иначе вскоре ты возненавидишь все вокруг.

Марина опустила глаза, с ужасом понимая, что он прав…

Прав, черт возьми! Тысячу раз прав!

Нельзя застраховаться от необдуманных поступков и неблагоприятных обстоятельств. И даже единственный надежный источник радости — любимую работу, тоже можно потерять. Но и найти тоже можно.

А значит… значит все остальное она судит зря и слишком строго.

— Перед тем, как встать с колен, обычно падают, — зачем-то сказал Константин.

Марина снова посмотрела на директора, но уже с новым выражением лица.

— Я и не думала… не догадывалась о том, что вы настолько проницательны, Константин Юрьевич.

— А вот ты, Марина, не видишь дальше собственного носа.

— Это почему?

— Потому что, — уклончиво ответил Константин Юрьевич и устремил глаза к потолку, рассматривая узор на люстре.

— У вас что-то случилось? — догадалась Марина.

— Да, случилось, — хмыкнул директор, — Только что вернулся от главного. Ругали меня сильно. Говорили, что не оправдал доверия. Ввел слишком жесткие рамки. Люди перестали работать с нужной отдачей, прибыль падает, здоровый дух в коллективе распался…

— Ну, откровенно говоря, палку вы слегка перегнули, — осторожно заметила Марина.

Константин посмотрел на нее с обидой, явно разочарованный отсутствием обыкновенной человеческой поддержки. Очевидно, в эту минуту он был вовсе не директором, а маленьким мальчиком, запутавшимся в собственных взрослых взглядах на жизнь. Он строил слишком призрачные замки и предъявлял чересчур высокие требования. А жизнь…

Жизнь была намного проще. И вовсе не стоило делать из себя монстра в попытке завоевать авторитет. Просто у него слишком мало опыта. И столько ответственности, разом свалившейся на неподготовленную голову. Попытка не ударить в грязь лицом имела полностью противоположный эффект.

Что ж… опыт ошибок — куда более важный опыт, нежели опыт легких побед. Правда, с ошибками нужно было что-то делать. Но это что-то уже не казалось столь непреодолимым и безапелляционным, как это грезилось поначалу.

— Вот и первая крыса, бегущая с тонущего корабля, — грустно улыбнулся Константин, посмотрев на листок бумаги, который Марина положила к нему на стол, — Только я это подписывать не буду. Мне дали еще два месяца испытательного срока, так что придется налаживать. Все, что было испорчено моими руками. И на тебя у меня колоссальные планы.

— Я не крыса, — покраснела Маланина, — Просто…

— Просто у каждого из нас свои тараканы, Мариша. Будем истреблять.

— Я вернусь на свою должность? — с надеждой спросила Маланина.

— Нет, Денису там самое место. А вот тебе пора двигаться дальше. У нас будет новый отдел. Гораздо более ценный и интересный. В конце недели выслушаю твои предложения, а пока…

— Что пока? — робко поинтересовалась девушка и встала навстречу Константину, внезапно сорвавшемуся со своего места.

Он подошел к Марине и дотронулся своими губами до ее губ. Маланина оказалась на пару сантиметров выше, но, дьявол побери, это волновало его меньше всего. Глаза девушки заблестели, а по щекам разлился румянец. И видно было, что она очень даже не против такого развития событий.

— Пока я еще думаю, а не отправить ли тебя в декрет, — на полном серьезе сказал Константин и прижался подбородком к ее плечу.

— Не нужно, — прошептала Марина и погладила его по волосам, — Слишком быстро. Я еще не готова. И, кроме того, новый отдел…

— Ну, Маланина, опять твои тараканы!

— Нет, Костя, это здравый смысл. Но я обещаю, что исправлюсь.

Заглавная

Экспресс-тур по анналам памяти

Пролог

3854 г.

Станция «Голдберри», Каир

Звезды, изумительно прекрасные, сияли прямо над головой. Так близко, что казалось, если протянешь руку, можно ухватить одну и сжать в ладони, будто сорванную с елки новогоднюю игрушку.

— Сколько ты выложил за этот купол, Айсор? — спросил Кузьма, любовавшийся ночным небом, вольготно расположившись на парящем водяном диване, — Наверняка, жрет энергию не хуже автолета.

— Мне Керт его бесплатно соорудил, — хмуро ответил Айсор, глядя куда-то в сторону, — Жрет немало, это правда. Однако и производит самостоятельно.

— Накопитель?

— А ты думал, днем я слепну от солнечных лучей, усиленных во сто крат? — улыбнулся Айсор, — Нет, при дневном свете это творение поглощает энергию и становится матово-голубым. Или белым.

— Вон оно как, — завистливо протянул Кузьма, — Я бы не отказался от такого подарка.

— Можешь намекнуть Керту. Он сообразит, что припасти к твоему юбилею.

— Да неловко как-то. Наш альтруист, конечно, не откажет. Друзей обидеть для него — смертный грех. Но ведь и совесть надо иметь.

— Надо же, — с иронией заметил Айсор, — У тебя, оказывается, совесть водится.

— А то, — даже не подумал обидеться Кузьма, — Дружба с мистером совершенство дает плоды… Самому противно… Где, кстати, он бродит? Опаздывает? Что-то новенькое…

— Керт всегда приходит минута в минуту. Это ты у нас любитель явиться на час раньше.

— А ты разве занят был? — брови Кузьмы поползли вверх.

— Немного. Так, дела давно минувших дней. Чушь собачья.

— Да ну! Это кто ж тебя так достал?

Айсор, будущий профессор исторических наук, пожал плечами и закатил глаза к потолку. На скулах выразительно заиграли желваки.

— Ну-ка, выкладывай, что у тебя там? — прищурил глаза Кузьма.

Айсор, казалось, только и ждал момента, чтобы открыть рот и выплеснуть наболевшее.

— Аули Косторыма. Эта ведьма в законе. Почему ей никогда не снятся нормальные человеческие кошмары?!

— Что на этот раз? — равнодушно поинтересовался Кузьма.

Будучи по натуре глубоким скептиком и воспринимая жизнь с изрядной долей цинизма, Кузьма отказывался верить предсказаниям ясновидящей, даже если ученые всего мира в один голос твердили, что Аули никогда не ошибается.

— Сия уважаемая особа заявила, что может назвать точную дату, когда инопланетяне проникли на землю.

— Тьфу, — хмыкнул Кузьма, — В прошлый раз она сказала, что инопланетяне давно среди нас и уже практически захватили планету.

— Когда она такое говорила? — насторожился Айсор, — Почему я об этом слышу впервые?

— Потому что это закрытая информация, — раздался позади него голос Керта.

— О, а я и не слышал, как ты вошел! — воскликнул Кузьма и вскочил, чтобы пожать другу руку.

— Осторожно! — в один голос закричали Айсор и Керт.

Кузьма совершенно забыл, что парит в воздухе, и шагнул в пустоту. Айсор ринулся к нему, а Керт преспокойно нажал пару кнопок на виртуальной панели, появившейся рядом с ним, и пол неожиданно стал мягким, словно ватное одеяло. Айсор и Кузьма, благополучно избежавший твердого приземления, уставились на Керта во все глаза.

— Чему вы удивляетесь? — усмехнулся тот, — Я проектировал эту комнату. А вот тебе, Айсор, не помешало бы изучить все функции.

Айсор с Кузьмой переглянулись. Плечи последнего мелко тряслись в приступе внезапного веселья.

— А она не так уж и не права, ведьма эта.

— В каком смысле?

— Совершенные люди, вроде тебя, Керт, явно с другой планеты.

— Ерунда, — буркнул Керт и на мгновение помрачнел, но уже через пару секунд лицо его озарилось приятной полуулыбкой, — Даже не хочется вспоминать, через какие испытания пришлось пройти таким как я — совершенным людям, прежде чем остальные убедились, что мы — продукт естественной эволюции. Мы отвергаем негативные эмоции, поэтому не болеем. Смотрим на жизнь с оптимизмом, и это продлевает наши дни.

— Все, достаточно, — махнул рукой Айсор, — Давайте поговорим о чем-то более приятном, чем бредни сумасшедшей ясновидящей.

— В принципе, она ошиблась-то всего один раз, — не успокаивался Керт, присаживаясь на диван, — Но промахи случаются у каждого.

— У тебя ни разу, — возразил Кузьма.

— Это потому, что я всегда опираюсь на точные расчеты. А ясновидение — наука загадочная. Тут нельзя утверждать что-либо наверняка.

— Ага, зато наше бесценное сокровище голову дает на отсечение, что инопланетяне прибыли на Землю восьмого сентября 1908 года и с тех самых пор находятся среди нас.

— Это и занимает твои мысли, Айсор? — спросил Кузьма, — Есть ли какие-нибудь факты, подтверждающие, что в этот день земляне столкнулись с пришельцами? Вынужден огорчить: если бы инопланетяне действительно посетили нашу планету, об этом было бы известно. Я, например, не слышал ни об одном контакте. За всю историю человечества. Только мифы и сфабрикованные доказательства, которыми развлекались наши предки.

Речь его прервал еле слышный звук: створки входных дверей раскрылись, и в комнату вошел робот, держа в руках поднос с напитками и фруктами. Поставив угощение на столик, робот ушел.

— Керт, ты тоже позволяешь себе подобную роскошь? — язвительно спросил Кузьма.

— Кузь, ты в курсе, что зависть съедает несколько лет жизни? — возмущенно парировал Айсор.

— Я не завидую, просто предпочитаю лишний раз шевелить конечностями.

— Врешь, — засмеялся Айсор, — Ты просто копишь на экскурсию в очередное созвездие.

— О! — мечтательно воскликнул Кузьма и завел долгую речь о прелестях межпланетного путешествия. Это была его любимая тема…

Керт на минутку выпал из разговора, задумчиво рассматривая ночное небо и испытывая странное чувство, сродни ностальгии. Как будто там, среди далеких галактик, было нечто, влекущее с неведомой силой, но в то же время отталкивающее, шепчущее едва слышным голосом в сознании: «ты здесь, это твой дом».

Может, он действительно с другой планеты? Хотя, что тут гадать — на всей земле едва ли найдется человек, который не испытывал бы тяги к звездам. Непоколебимая мечта большинства народов с самых древних времен — стать пилигримами космоса, бороздить бескрайние просторы галактик, открывать новые, неизведанные миры.

Наверное, это в крови…

* * *

— Эй, дружище, — окликнул его Айсор, — ты с нами? Или блуждаешь среди звезд?

— Да-да, я слушаю, — пробормотал Керт, — Так что ты обнаружил?

— Много всякой чепухи. Оказывается, действительно, восьмого сентября 1908 г. в Тунгусской тайге — была когда-то такая местность в России, упал метеорит.

Многие ученые исследовали этот феномен. Кто-то считал его инопланетным кораблем. Кто-то — обычным метеоритом, весьма крупным, сумевшим пролететь сквозь атмосферу и не сгореть. Но определенного ответа так и не нашли. Технологии того времени были весьма примитивными. Да и местность вокруг оказалась насыщенной радиацией. Тогда это было опасно для здоровья. Исследователи и просто любопытные впоследствии скончались от лучевой болезни. Так что несчастный камень решено было оставить в покое. Надолго. Интерес к нему постепенно угас.

— Так он до сих пор лежит в земле? — удивился Кузьма, — Значит, его можно достать и посмотреть, есть ли внутри останки инопланетян!

— Сдается мне, — тихо заметил Керт, — Мы рискуем открыть ящик Пандоры.

— Ладно тебе, — махнул рукой Кузьма, — Что там может быть страшного? Кости инопланетян?

— Если они способны разлагаться в нашей среде, — заметил Керт.

— Да прекратите вы спорить, — оборвал их Айсор, — Я тут нашел кое-какие материалы. Очень древние. Могу показать.

С этими словами Айсор дотронулся до сенсорной панели на подлокотнике кресла, и в комнату въехал небольшой секретер на колесиках. Кузьма с Кертом не смогли сдержать улыбку.

— Вот это техника! Просто шедевр!

— Помолчите-ка оба. По-другому не получится. Примитив. Но зато первоисточник. То, что он сохранился — уже чудо.

Айсор нажал еще несколько кнопок, и над секретером развернулось трехмерное изображение людей в довольно нелепых одеждах. Один из них сидел, расположившись в центре, и громко вещал на вроде бы понятном, но ужасно исковерканном языке:

14 июля 2284 года! Запомните этот день, господа! Мы наконец-то узнаем загадку Тунгусского метеорита!

Генрих Аррумо, руководитель группы ученых, исследовавших метеорит, спешит поделиться с нами сенсационными новостями. Слушайте, дорогие мои Земляне. Слушайте и трепещите: грядет новая эпоха!

Затем изображение изменилось. В центр вышел солидный рыжеволосый мужчина с огромными губами, напоминавшими створки жемчужной раковины, и стал говорить низким довольно приятным голосом:

— Это триумф! Еще лет сто пятьдесят назад подобная операция не представлялась возможной! Только благодаря достижениям современной науки нам удалось поднять корабль и проникнуть внутрь, не разрушив его механизм. По крайней мере, мне хотелось бы на это надеяться.

У меня, как и у большинства моих коллег, нет ни малейшего сомнения, что корабль принадлежит существам, представляющим собой величайшую цивилизацию. Цивилизацию более совершенную, более развитую, чем Земная, продвинувшуюся на множество столетий вперед.

— То есть, по-вашему, мы имеем дело с высшим разумом? Которому человечество и в подметки не годится? — поинтересовался предыдущий оратор.

— Я бы так не сказал, — доктор Аррумо замешкался и пожевал губами, — Если уж мы смогли пробраться внутрь и даже понять, как функционирует корабль — пусть и приблизительно — значит, инопланетной расе, которой принадлежит этот корабль, будет интересно общение с нами. Мы ведь все-таки…

— Продвинулись в своем развитии дальше, чем бактерии? — саркастически заметил кто-то из окружавшей его толпы.

— Вот именно! — доктор Аррумо был сильно взволнован, даже покраснел, и не обратил внимания на сарказм телевизионщика, — Намного дальше. И мы, можно сказать, идем по их стопам. Между нами не так уж и много отличий: наши тела похожи, мы, как и они, дышим кислородом. Да, да! Внутренние секции оснащены системой подачи кислорода!

— А что за тела обнаружили в саркофагах? — перебил его первый оратор.

— Они напоминают человеческие, — осторожно ответил ученый. — Но сквозь защитное поле, которое проходит над саркофагами, мы немногое смогли разглядеть. Фигуры существ имеют вполне гуманоидные пропорции: две верхние, две нижние конечности, голова, предположительно с одним глазом и ротовой щелью. Рост чуть выше человеческого. Ну… пока все.

— Насколько этот корабль отличается от современных земных космолетов?

— Примерно настолько, насколько древнеиндейское каноэ отличается от подводной лодки, — улыбнулся Генрих Аррумо. — Это совершенная технология. Мы пока смогли попасть лишь в некоторые отсеки. Но самые важные секции закрыты. Мы, конечно, попытались взломать двери и прорубить проход сквозь стены, но оказалось, что все не так уж просто. Во внутренних отсеках довольно оригинальная система защиты: если до стены дотронется биологическое существо, его попросту отбросит в сторону. А если механическое, то на него обрушится поток энергии, способной расщепить любую молекулярную структуру на атомы. Полагаю, чтобы попасть внутрь, нужно знать специальный, особый код. Может, когда-нибудь нам удастся его разгадать…

— Скажите, доктор Аррумо, корабль представляет опасность для человека? Ведь в прошлом все, кто приближался к нему, погибли.

— Нет, не опасен, если, конечно, не совать нос, куда не следует. А люди в прошлом гибли из-за утечки радиоактивных веществ. При падении корабля повредился один из блоков генератора энергии.

— Что вы планируете делать дальше?

— Работать, друг мой. Исследовать, анализировать и, самое главное, учиться. Кем бы ни были эти существа, у них, несомненно, есть чему поучиться.

На этом моменте запись оборвалась. Изображение задрожало и исчезло. Кузьма удивленно развел руками.

— Не пойму одного — почему я об этом никогда не слышал?

— История человечества насчитывает миллионы лет, — усмехнулся Керт, — Ты не можешь знать обо всем — разве только у тебя электронный мозг, способный считывать информацию за секунды..

Кузьма раздосадовано закусил губу и перекинул ногу на ногу. Он любил быть в центре событий и давать советы, а не выслушивать.

— Не спорьте, — примирительно сказал Айсор, — Вот, еще одна заметка. Тоже древняя. Из архивов Музея загадок инопланетных цивилизаций.

— А что, был такой? — брови Кузьмы опять поползли вверх.

— Когда-то был. Лет семьсот назад. Его прикрыли, когда удалось доказать, что большинство из экспонатов — либо умелая подделка, либо имеет вполне объяснимое происхождение.

— И что там, в этой заметке?

— Читайте!

У самой стены возник огромный плавающий экран, на котором был изображен фрагмент текста, набранный большими буквами. Керт начал читать вслух:

Спустя сотни лет тунгусский космолет по-прежнему остается кладезем вопросов, ответы на которые так и не найдены.

Кто они — эти существа в центральном отсеке? Мертвы они или находятся в состоянии анабиоза?

Почему до сих пор никто не ответил на сигналы о помощи, которые корабль подает в космос вот уже несколько столетий? Возможно, данная цивилизация уже не существует, и этот корабль — ее единственный потомок.

Ученые годами бились над разгадкой этих вопросов, но истина, похоже, не спешит улыбаться нам своей благосклонной улыбкой.

— Ну, а дальше? — нетерпеливо спросил Кузьма, когда плавающий экран погас, — Чем это все закончилось?

— Не знаю, — пожал плечами Айсор, — Больше ничего нет. Все будто уничтожено. Любые записи и упоминания. Даже эти я обнаружил совершенно случайно.

— Странно, — прошептал Керт и почесал в затылке, — Так не должно быть.

— Думаешь, древним было что скрывать? — осторожно предположил Кузьма.

— Все возможно. Каждая эпоха хранит свои секреты, — задумчиво сказал Айсор, — Но ведь рано или поздно любая правда выплывает наружу. А тут — сплошной чистый лист. Только два пятнышка в самом углу, едва заметные.

— Быть может, Аули Косторыма не так уж и не права? — высказал свое мнение Керт, — Инопланетяне давно среди нас, поэтому и уничтожили следы своего прибытия.

— Вопрос только, в чем она права, — заметил Кузьма и потянулся к стакану с напитком, — В том, что они прилетели с тунгусским космолетом? Или в том, что ты — один из них?

Керт вздрогнул и слегка побледнел. Нет, это не задело его, ни в коем случае. После глобальной проверки на предмет внеземных корней, он чувствовал себя даже большим землянином, чем Кузьма и Айсор. Может, это они — инопланетяне? Шутка вертелась на языке, однако он предпочел промолчать. Тема была достаточно скользкой, чтобы поддерживать в ней огонь. Лучше бы они поговорили о чем-то другом, менее болезненном для Керта.

Однако было нечто, что не давало последнему покоя, засело в мозгу колючей занозой, мешая сосредоточиться на чем-то другом.

Сомнения?

Или предчувствие?

Кто знает, что на самом деле имела в виде Аули Косторыма.

Однако из ста тысяч гипотез, выдвинутых ею, лишь одна не нашла своего подтверждения…

* * *

— Привет, дорогой!

Невысокая темноволосая женщина ласково и с видимой охотой прижалась губами к шершавой щеке Керта, задержавшись на ней чуть дольше, чем следовало. Возможно, она хотела немного большего, чем дружеский поцелуй. Возможно, когда-нибудь, если Керт неожиданно посмотрит на нее другими глазами…

Впрочем, добрые приятельские отношения с Кертом тоже устраивали Глорию. С ним она чувствовала себя легко и беззаботно, будто ласточка в небе. Однако на этот раз в глубине его проницательных карих глаз затаилась тревога. Губы казались бледными, чуть пересохшими. На щеках — алые пятна.

— Что тебя беспокоит, Керт? — спросила она, жестом указывая на уютный кремово-желтый диванчик.

Керт послушно сел, широко расставив длинные ноги, и внимательно посмотрел на Глорию.

— Ответь, как специалист, можно ли верить словам ясновидящих?

— Господи, Керт, — воскликнула женщина и всплеснула ладонями, — Откуда подобные вопросы? Ты же отлично понимаешь, что любое предсказание — всего лишь видение, пересказанное так, как будет удобно увидевшему. О том, что произойдет на самом деле, не знает никто.

— А если речь идет о прошлом?

Глория задумчиво пожевала губами, а затем понимающе усмехнулась.

— Хочешь, чтобы я подтвердила или опровергла предсказание Аули?

— Значит, ты тоже слышала, — вздохнул Керт.

— Я предполагала, что ты придешь ко мне…

— Я настолько предсказуем?

— Нет, просто знаю, что ты не сможешь спокойно спать, пока не будут расставлены все точки над «i». Правда, не думаю, что смогу тебе сильно помочь. Прошлое для меня — тайна. Все, что я могу — это погрузить тебя в транс…

— Мне не нужно мое прошлое, — возразил Керт, но Глория перебила его, прижав свой палец к его губам.

— Прошлое твоих предков. Все, что заложено в твоей генетической памяти. Это ты можешь увидеть, да…

— Насколько далеко? — серьезно спросил Керт, рассеянно убирая ее руку, — Надеюсь, я не увижу своих предков в звериных шкурах, лепечущих на первобытном языке?

— Но это было бы идеально, не правда ли? — улыбнулась Глория и покачала головой, — У меня вряд ли хватит сил на столь глубокий транс. Но с вами, совершенными людьми, все немного проще. Вы — новый генотип, а значит, путешествие будет не столь уж далеким.

— 1908 год? — глаза Керта вспыхнули.

— Я не могу ручаться, — тихо сказала Глория, — Ты готов?

— Прямо сейчас?

— А когда еще?

— Готов…

Глория велела ему лечь на спину и расслабиться, а сама присела у изголовья и стала водить руками перед его глазами. Губы ее проговаривали едва слышные слова. Керт не мог разобрать ее шепот, как не прислушивался, а потом вдруг увидел взгляд — жесткий, колючий, пронизывающий до костей. Зрачки Глории стали напоминать глубокие колодцы, затягивающие внутрь с непреодолимой силой. Керт почувствовал, как кто-то или что-то сорвало его с места и беспощадно бросило в темные затягивающие воды.

Это были уже не глаза — это была пучина, трясина, клейкая на ощупь, ни холодная, ни теплая — никакая. Словно он провалился в никуда и цеплялся ладонями ни за что. И, наконец, Керт увидел свет и устремился к нему всем существом. А вокруг звучали приглушенные задумчивые голоса…

Глава 1

Рене

1

2702 г.

Ново-Псковск, Россия

Полуденное солнце беспощадно било в глаза. Рене жмурилась, проклиная себя и все на свете за то, что забыла надеть солнцезащитные линзы. Она приложила руку к опознавательной панели у двери теткиного дома и стала ждать, когда Натали откроет. Секунды капали одна за другой в бесконечном водопаде минут, наконец, когда внутри уже пробежал холодок волнения, дверь распахнулась, и Рене вошла в дом.

Тетка встречала ее на пороге.

Рене вздохнула с облегчением, наблюдая как лицо Натали озаряется приветливой улыбкой. Тетка была именно такой, какой Рене привыкла видеть ее с самого детства: высокой, красивой, немного полноватой, с глубокой ямочкой на подбородке, придававшей ее лицу несколько мужские черты. Только выражение лица было не таким как раньше — живым, веселым. После гибели мужа и сына два месяца назад в глазах отражались лишь боль и пустота.

Рене знала, что следует поговорить с Натали, попытаться вернуть к жизни, пока пустота не поглотила ее целиком. Вот только как подобрать слова?

— Проходи, — сказала Натали, целуя племянницу в щеку, горячую от полуденного зноя, — Присаживайся, сейчас я принесу тебе прохладного сока.

— Спасибо, — поблагодарила Рене и, бросив сумочку на этажерку, устало опустилась в кресло.

Окинув взглядом комнату, она отметила почти идеальный порядок и почувствовала непреодолимое желание сбежать отсюда куда подальше. Она еще помнила, как Дейв, ее кузен, разбрасывал по комнате игрушки и вещи, а Натали постоянно ворчала, что не успевает убирать за ним. Теперь нет игрушек. И Дэйва тоже нет. Мир вокруг окунулся в густые темные краски, которые бежали по щекам, вперемежку с соленой влагой.

Рене промокнула салфеткой глаза: меньше всего Натали сейчас нужны ее слезы.

Между тем тетка вернулась из кухни с кувшином сока, с запотевших боков которого стекали струйки воды. Рене посмотрела на холодный напиток, чувствуя, как усиливается жажда.

— Как там предсвадебная суета? Еще не рвет крышу? — как-то совсем уж обычно спросила Натали, протягивая племяннице стакан с соком.

Рене смутилась: обсуждать торжество в доме, где еще не убран траур, было не то чтобы совсем неприлично, скорее жестоко. И она с удовольствием сменила бы тему, но Натали смотрела на нее с откровенным любопытством. Значит, придется отвечать.

— Все в порядке. Крыша пока цела, — Рене даже сумела выдавить из себя улыбку.

Натали улыбнулась в ответ — тепло, искренне, от души. Рене вдруг подумала, что мужества и выдержки тетке не занимать. Она бы на ее месте билась бы в истерике, или уехала куда-нибудь далеко-далеко, забывшись в тяжелейшем приступе мизантропии.[19]

— Ты счастлива? — неожиданно спросила Натали. Рене вздрогнула и удивленно моргнула ресницами.

Счастлива ли она? Безусловно, счастлива! До самой последней черепицы на собственной крыше — счастлива. И так же несчастна, взвинчена до предела и готова послать все на свете к чертовой бабушке. Только Натали об этом совершенно необязательно знать.

Поэтому Рене послушно кивнула головой и цыкнула на прорезавшийся вдруг голосок совести: врать нехорошо.

Но и правда не всегда бывает необходимой.

Рене с удовольствием наблюдала, как Натали, забываясь, смеется и живо рассуждает о том, о сем. О свадьбе, которой может и не быть. О погоде. О работе. Обо всем, кроме своей беды. Лицо ее приобрело розоватый оттенок, а глаза заблестели, наконец-то высохнув от слез.

Так пролетел час, потом другой. Солнце за окном уже не светило столь ярко, и Рене внезапно вспомнила, что нужно собираться домой. Уходить совершенно не хотелось. Да и было какое-то странное чувство, будто она должна задержаться еще хотя бы чуть-чуть. Но, посмотрев на часы, Рене поняла, что опаздывает, и решительно сказала Натали «прощай».

2

Дома Рене поджидал очередной «сюрприз» от будущего мужа: видеозаписка с улыбающейся голограммой Берта, кривляющейся на все лады. Он «дико извинялся», что не сможет сегодня провести вечер с любимой женщиной. Что поделаешь, служба. Интересы государства превыше всего!

Рене выключила запись и опустилась на диван. А ведь она так надеялась, что хоть сегодня он будет рядом.

Служба! Как бы не так! Берт совершенно бессовестно пользовался «службой» всякий раз, когда хотел укатить с друзьями в клуб: поиграть в футбол или мотополо. Разве так ведет себя влюбленный мужчина? Рене в этом сильно сомневалась…

В голову закралась предательская мыслишка: быть может, предложение руки и сердца Берта прозвучало лишь потому, что ее отец мог значительно поспособствовать продвижению женишка по служебной лестнице? Мысль эта показалась ей отвратительной, и Рене в отчаянии закусила губу. Для полного хаоса ей не хватало именно этой мысли!

На запястье завибрировал видеофон. Рене взглянула на крохотный экран. Лицо было незнакомо, однако выглядел звонивший вполне прилично, поэтому Рене не стала сбрасывать вызов.

Перед диваном возникла мерцающая голограмма. Незнакомец представился сотрудником полиции и сообщил, что Натали скончалась около двадцати минут назад. Покойная успела связаться со службой неотложной медицинской помощи, однако обширный инфаркт не оставил несчастной никаких шансов на спасение.

Выслушав полицейского, Рене закрыла лицо руками и сползла с дивана на пол.

Если бы она прислушалась к собственному внутреннему голосу, если бы не спешила, словно последняя дура, к беспечному жениху, она была бы рядом. И, возможно, Натали осталась бы жива…

Рене вытерла слезы и набрала номер Берта на видеофоне. Берт не ответил. Ему не было дела до остального мира. Пусть он хоть рухнет и рассыплется в прах…

3

Похороны состоялись на следующий день. Рене — заплаканная и без косметики — стояла, оперевшись на отцовский локоть, и слушала надгробную речь. Глаза ее слегка покалывали от напряжения и недосыпа. Всю ночь она ворочалась с одного бока на другой, не в силах уснуть. Острое чувство вины не отступало ни на секунду. Если бы она прислушалась к интуиции…

Если бы не рвалась к Берту, которому искренне на все плевать…

Неожиданно на ладонь легла чья-то мягкая и теплая рука. Сердце екнуло от волнения, а губы непроизвольно растянулись в улыбке.

— Привет, — тихо сказал знакомый голос, — Я немного опоздал.

— Не важно, — прошептала Рене, — Главное, что ты пришел.

Она слегка сжала пальцы Маркуса — друга детства, и настроение немного улучшилось. Краски уже не казались столь мрачными, а совесть немного поутихла. К концу надгробной речи Рене пришла к выводу, что глупо терзать себя, если ничего нельзя вернуть обратно. Ведь жизнь не топчется на одном месте, перемалывая упущенные мгновения, а неумолимо несется вперед.

На выходе из похоронного зала Рене с благодарностью обняла друга за плечи и прижалась носом к его щеке. Тут же почувствовала, как руки Маркуса скользнули по ее спине, касаясь, будто ненароком. В голову закралась скабрезная мыслишка, что Маркусу, должно быть, очень приятно обнимать ее — совсем не по-дружески…

— Вот как, голубки, развлекаетесь, — голос Берта, полный сарказма, внезапно вернул Рене к реальности и заставил вздрогнуть, — Не могли, что ль, подождать, а не устраивать мелодраму при всем честном народе.

Рене отпрянула от Маркуса и взглянула на неизвестно откуда взявшегося жениха. Она и подумать не могла, что он появится на похоронах Натали.

Берт Климов стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и поигрывал связкой брелков в виде старомодных знаков зодиака. Губы его скривились в иронической усмешке, а глаза казались холодными, будто застывшие голубые льдинки.

— Надо же, — заметила Рене, — Ты пришел.

— У меня были дела, — пожал плечами Берт, даже и не думая менять позу, явно ожидая, пока она сама подойдет и поприветствует его поцелуем.

— У всех есть дела, Климов. Жизнь расписана чуть ли не по минутам, — раздраженно бросила Рене, — Но есть такие моменты…

— Я сочувствую твоей тетке, Рене, — сказал Берт и протянул ей руку, — Но поверь — ей уже все равно: пришел кто-то на панихиду или нет. К тому же теперь ей намного легче.

— Как ты можешь?!

— А что я такого сказал? — усмехнулся Берт, — Все мы понимаем, что это правда. Тяжело терять тех, кого любишь. Вот поэтому я и не хочу иметь детей…

Рене внутренне сжалась и начала медленно считать до десяти, изо всех сил пытаясь держать себя в руках. Ей хотелось залепить Берту пощечину.

За его черствость и за свои разбитые надежды. За то, что он все-таки сволочь, а она наивна и глупа…

Перед глазами поплыли воспоминания, словно кадры из прошлого: она и Маркус стоят на берегу моря и наблюдают, как в воздухе над волнами парят огромные переливающиеся всеми цветами радуги, прозрачные шары. В них люди — машут друг другу и улыбаются. Сталкиваются, а потом отскакивают обратно, падая на мягкие, словно резиновые стенки шаров. Некоторые шары падают на волны и послушно катятся к берегу — те, чьим хозяевам поднадоело парить в воздухе.

Все это напоминало Рене выпущенные из трубки гигантские мыльные пузыри. Они и надувались точно так же: человек забирался в капсулу, и она медленно выталкивала его с противоположного конца, уже заключенного в пузырь. Он уносился прочь, подхваченный порывом искусственно созданного ветра.

— Пойдем? — предложил Маркус, заметив интерес Рене к новомодному развлечению. Девушка радостно кивнула. Они схватились за руки и побежали к капсулам.

Ветер разбросал их шары в разные стороны. Маркус полетел направо, а Рене почему-то помчалась вперед, прямо на один из свободно парящих шаров. Лобовое столкновение. Шары словно приклеились друг к другу и вместе упали в воду.

Уже на берегу Берт Климов — высоченный темноволосый здоровяк, прошелся своим острым язычком, насчет того, что русалки норовят достать его даже в воздухе и столь бесцеремонным образом. Рене торопливо извинилась, хотя особой вины за собой не чувствовала, и отошла в сторону, ища глазами Маркуса. Но это вовсе не значило, будто она осталась равнодушной к мужскому очарованию Берта. Как раз наоборот. Поэтому и поспешила удрать.

Но оказалось, что Берт Климов отчаянно верил в судьбу. Даже если она повернулась к нему спиной и демонстративно выискивала среди десятков парящих шаров того, другого, с которым пришла на берег и намеревалась уйти.

Внешность Рене ничем не отличалась от десятка других женщин, пожиравших глазами спину бравого космонавта, но почему-то Берт выделил именно ее…

— Вон! Убирайся из моей жизни, Климов! — процедила Рене сквозь зубы, — И больше никогда, слышишь — никогда не возвращайся.

* * *

3854 г.

Станция «Голдберри», Каир

Солнце неожиданно стало тускнеть, а картинка в сознании — расплываться. Керт почувствовал, как по телу пробежала неприятная дрожь. Все вокруг немного кружилось, будто в угасающем вальсе.

Глория, немного бледная, с бисеринками пота на висках, сидела перед ним, скрестив на груди руки.

Керт почувствовал себя виноватым за то, что заставил ее напрягаться. Это ведь его прихоть, его сомнения…

Он взял ее ладонь в свои пальцы и поднес к губам. Глория слабо улыбнулась.

— Прости меня, — прошептала она сдавленным голосом, — Мне нужно немного передохнуть.

— Да нет, это ты меня извини, — сказал Керт, вскакивая с дивана, чтобы помочь ей прилечь, — Пожалуй, с тебя хватит. И с меня тоже. Главное я понял — мои предки были обыкновенными людьми.

— Что ты вспомнил? — с интересом спросила Глория, — расскажи.

— Да так, мемуары далекой родственницы. Ничего особенного. Обыкновенная девушка, разочарованная в любви.

— Вполне по-человечески, — усмехнулась Глория.

— Да, — махнул рукой Керт, — Жаль, конечно. Но это совсем уж давняя история. Не знаю, что увидела Аули. Но внеземной цивилизацией там и близко не пахнет.

— Значит, будем пробовать еще, — твердо сказала Глория.

— Стоит ли? Каждое поколение до меня — это очередная любовная история, которая заканчивается рождением моего следующего предка. Может, кому-то это и будет интересно…

— Память ничего не подбрасывает просто так.

Керт задумчиво провел рукой по подбородку, стараясь вспомнить, что же такого важного он мог упустить, и в тот же миг мир перед глазами вдруг начал кружиться, а потом и вовсе исчез, растворившись в потоке белоснежного света.

Керт опустился на подушку и погрузился в глубокий сон…

Глава 2

Берт

1

2702 г.

Жизнь ребят, патрулирующих космос, весьма богата на всевозможные события и приключения, но по-настоящему опасной она не была никогда. Никаких сверхсильных космических пиратов, террористов, инопланетных вторжений — все это осталось на страницах фантастических романов. Солдаты патрулировали межпланетные перевозки, перелеты, сопровождали исследовательские экспедиции, охраняли немногочисленные колонии, оказывали помощь кораблям, терпящим крушения.

Климов дослужился до звания лейтенанта, что его вполне устраивало, так как более высокий чин предполагал безвылазное руководство операциями, а Берт предпочитал активные действия пусть и минимальной, но все-таки бюрократии.

Сейчас он шел по коридору патрульного крейсера «Юкаста-541628» и молча кивал на приветливые возгласы ребят — членов команды. С ними он работал бок о бок вот уже пять лет и почти каждого считал родным. И так было каждый день, за исключением сегодняшнего. Этот день определенно не задался.

С самого утра Климов находился в прескверном расположении духа.

Сначала ему не хотелось вылезать из постели. А потом потянуло вдруг куда-то далеко — на берег моря. А еще лучше — океана. Проваляться на желтом песке весь день, абсолютно ничего не делая, только слушая, как волны накатывают на берег, и морская пена шипит, растворяясь под лучами солнца.

И чтоб Рене была рядом, только не молчала как всегда, а щебетала, словно птичка.

Стоп! Какая Рене. Берт совсем забыл, что в его жизни больше нет никакой Рене. Она выбросила его оттуда — безжалостно, больно. Променяла на этого слюнявого профессора — станционную крысу, едва ли совавшего нос дальше орбиты Земли.

«Они, кстати, неплохо смотрятся вместе» — подумал Берт и в раздражении швырнул в стену любимую связку зодиаков. Безделушки не рассыпались — только упали на пол с глухим стуком. Берт выругался про себя и наклонился, чтобы поднять игрушку.

Он приказал себе перестать ревновать и переключиться на что-либо другое.

Он не любил Рене, не любил — ни минуты, ни секунды, даже мгновения.

Да, им было хорошо вместе. Да, она была надежна, умна, красива, но…

Семья, дети, любовь до гроба — это все не для него. Жизнь предлагает слишком много возможностей, чтобы посвятить себя одной-единственной женщине.

«Какие-такие возможности?» — ехидно пропел внутри него голосок, к которому, впрочем, Берт не стал прислушиваться. Слава Богу, дело так и не дошло до свадьбы. Иначе все получилось бы весьма прозаично, как у его собственных родителей — сделавших ребенка и разбежавшихся каждый по своим углам. Кто в искусство, кто в карьеру. Один лишь Берт все время был, словно шалтай-болтай — мозолил глаза и спихивался по очереди от одного к другому.

Климов не был уверен, что станет относиться к собственному ребенку как-то по-другому. А значит, не стоило плодить на свет очередное злобствующее существо.

Хорошо, что Рене сама его бросила. Она была до тошноты хорошая, и ему никак не подворачивался повод сделать это самому. Главное теперь, чтобы такой финт не сказался на карьере Берта. Впрочем, усмехнулся он про себя, никаких особых высот он пока не достиг. Просто тянул уже ставшую привычной служебную лямку. Берт горячо любил свою работу, несмотря на то, что когда-то ожидал намного большего…

— Лейтенант Климов, — раздался голос из спикерфона, — Капитан вызывает вас в рубку.

Берт немного оживился и бодро прибавил шагу. Что может быть более полезным, чем с головой окунуться в работу? Тогда все ненужные сожаления отойдут на второй план, а то и вовсе исчезнут, словно прошлогодний снег.

Плеск волн потихоньку затих в его ушах. Образ девушки растаял вместе с воображаемой пеной.

В рубку Берт влетел практически счастливым.

— Капитан, — с порога начал он и поднял руку, чтобы отдать честь, но капитан Тренс нетерпеливо оборвал церемонию приветствия.

— Времени в обрез, Климов, — хриплым голосом сказал капитан, — В шесть ноль-ноль по межпланетному времени, то есть около семи минут назад, поступил сигнал о помощи. В квадрате 14–08 «завис» торговый корабль.

— 14–08? — переспросил Климов и почувствовал, как его прошиб холодный пот. Эти координаты знал каждый. Небольшой пятачок на самом краю галактики возле опасного скопления черных дыр, который старались обходить стороной, — Это потенциальный риск, кэп.

— Я в курсе, Берт, — капитан бросил на него колючий немигающий взгляд, словно оценивая: боится Климов или просто осторожничает. Трусам не было места на «Юкасте». Но Климов был уверен: уж он-то никогда не давал повода подозревать его в малодушии.

— Согласно полученным данным, — чуть помешкав, продолжил капитан, — У торгового судна полностью отказали двигатели и система защиты. Оно беспомощно болтается у самой дыры, и его потихоньку затягивает.

— Ну, выбора у нас нет, — мрачно улыбнулся Климов, — За это государство нам и платит.

«Правда, — подумал он про себя, — раньше нам не приходилось так близко подходить к черным дырам. Ребята могут начать паниковать».

Капитан отдал приказ о начале спасательной операции. Патрульный крейсер взял курс на квадрат 14–08.

Вопреки опасениям Климова команда оставалась относительно спокойной. Этому значительно поспособствовало его твердое обещание свернуть челюсть первому, кто начнет паниковать.

Спустя сорок минут «Юкаста» прибыла к месту крушения. Однако корабля на месте не оказалось. Вернее, он был. Только то, что от него осталось, вряд ли можно было назвать кораблем.

Взглянув в иллюминатор, Берт понял: среди плавающих в космическом пространстве обломков торгового судна спасать было некого.

— Смотрите, капитан, — сказал он вслух с присущим ему сарказмом, — Какой раритет. Я удивлен, что он вообще вышел в космос. Думаю, владелец — тот еще скряга.

— Или контрабандист, — заметил первый помощник капитана Майк, — Какого хрена ему шляться так далеко от обычных торговых путей?

— Это не наше дело, — возразил капитан, — Разбираться будет полиция. А мы пока осмотрим обломки.

— Но, капитан, — воскликнул помощник, — Думаю, мы вряд ли найдем даже целого робота, не говоря уже о людях. Стоит ли рисковать?

— Мы обязаны осмотреть место крушения. Готовьте разведывательную капсулу. Добровольцы есть?

Ответом была тишина. Несколько пар глаз внимательно смотрели на капитана. Берт с усмешкой заметил, как некоторые убрали руки за спину и скрестили пальцы в ожидании приговора.

— Лейтенант Климов! — громко сказал капитан, — Раз добровольцев не наблюдается, будем тянуть жребий…

— Не стоит, Тренс, — не меняя насмешливого выражения лица, заявил Берт, — Я полечу. Во всей вселенной не найдется черной дыры, которая не подавилась бы, проглотив меня, и не вырыгнула обратно.

Капитан Тренс едва заметно улыбнулся в ответ, и в глазах его промелькнуло виноватое выражение. Климов понимал, что капитан рассчитывал на такое решение своего лейтенанта. Сколько раз они прикрывали друг другу задницу, выбираясь из досадных переделок! Тренс знал Климова, как свои пять пальцев, и бессовестно воспользовался этим, сыграв на давно изученных нотах. Но Берт его не винил: не мог же капитан отправить в разведку писающее в штаны от страха существо. У Климова, известного своей бесшабашностью, куда больше шансов вернуться целым и невредимым.

Берт зарядил капсулу и стартовал с патрульного корабля к обломкам того, что еще утром было торговым судном. Он медленно облетал каждую часть, внимательно осматривая поверхность. Вполне могло статься, что какой-нибудь чудом уцелевший горе-космонавт держится из последних сил за обломок.

Берт Климов не верил в чудеса. Поэтому и работу свою выполнял машинально, без лишних эмоций. Проверив обломки, Климов развернул капсулу и направился к «Юкасте». Однако не успел пролететь и треть обратного пути, как раздался взрыв.

Через задний иллюминатор Климову было видно, как уцелевшие части торгового корабля утонули в клубах дыма. Капсулу завертело по часовой стрелке и отбросило в сторону.

Берт еще успел подумать о том, что совесть погибшего экипажа судна была не так уж чиста. После этого он отключился, ударившись головой об иллюминатор.

Когда он пришел в себя, капсула вращалась уже не столь быстро. Климов собрался с духом и рывком подтянулся к пилотскому сидению. Усевшись, он пристегнул ремень, чего никогда не делал раньше. И взглянув на космическое пространство сквозь лобовое стекло, замер с открытым ртом.

— Мать твою, — прошептал Берт одними губами. И в тот же миг пожалел, что не знает ни единой молитвы.

Перед его взором расстилался совершенно невозможный пейзаж. Мозг отказывался верить глазам, которые и хотели бы, но не умели лгать.

Огромное розово-оранжевое марево, принявшее форму эллипсоида, переливалось и дрожало посреди чудовищных колодцев черных дыр. Они вовсе не были черными — скорее густо-синими — и кружились, словно в бешеном калейдоскопе. В их глубину невозможно было смотреть. Глаза резало до слез, а дыхание перехватывало от животного первобытного страха.

Марево становилось все больше и, казалось, надвигалось на «Юкасту», зависшую в вакууме без малейшей попытки улететь в сторону. Берт почувствовал, как его пульс, разрывая виски, бьется, словно пытаясь выскочить наружу.

«Вот он какой — настоящий ад», — подумал Берт. И в этот момент произошел второй взрыв.

2

Капсулу Берта снова отбросило в сторону, противоположную скоплению дыр. Маленькое разведывательное суденышко долго вертелось, словно игрушечный волчок, полностью лишенное возможности маневрировать. Климов держался, вцепившись изо всех сил в ручки пилотского сидения, и старался не смотреть на то, что происходило за иллюминатором капсулы.

Когда суденышко, наконец, приостановилось, он открыл глаза, но тут же зажмурился. За бортом капсулы все полыхало невыносимо ярким розовым огнем.

«Огонь не может быть розовым», — подумал Берт и осторожно посмотрел сквозь сомкнутые пальцы.

Он увидел, как мимо него пронеслось нечто, напоминающее вихрь из розовых искр. Чуть позже, достигнув скопления дыр, вихрь вдруг стал расплываться, словно густой кисель, приобретая местами оранжевый оттенок. И прямо в этот кисель стремительно направлялась «Юкаста». Кораблем явно кто-то управлял, однако Берт отказывался поверить, что, находясь в здравом уме, капитан Тренс повел бы крейсер сквозь космическое явление непонятного происхождения. Да и на маневр это мало походило.

Нос «Юкасты» уже погрузился целиком в розовое марево, когда Берт услышал обрывки фраз, доносящиеся из коммуникатора:

«Какая-то чертовщина. Темно, пусто. Тихо. Странная темнота. Готов поклясться: она густая. Словно кисель. Чертовщина. Трудно дышать. Что с кислородом?! Кислород в норме… Передать сигнал о помощи…Помогите…Трудно дышать…»

Холодный липкий пот выступил на лбу и висках. Берт видел, что «Юкаста» уже практически целиком вошла в марево и, самое ужасное, он не увидел ее с обратной стороны этого адского пятна. Будто крейсер погрузилась в кислоту и медленно растворился.

«Что делать?» — промелькнуло у него в голове, — «Что?!»

Черные дыры до сих пор оставались величайшей загадкой человечества. Все привыкли считать, что огромные темные провалы — и есть те самые дыры. Но вот это оранжево-розовое явление не упоминалось ни в одном источнике, ни в единой книге.

«Может, это просто космический мираж?»

Так или иначе, датчики на капсуле по-прежнему принимали сигнал, идущий с «Юкасты». Значит, корабль где-то существовал. Быть может в самом пятне. Берт всматривался в него до рези в глазах. В горле пересохло. Ладони стали холодными от волнения.

Голос рассудка подсказывал Климову, что пора уносить ноги, пока пятно не проглотило его самого. Однако что-то глубоко внутри не давало ему сдвинуться с места. Что-то давно забытое и всячески отрицаемое самим существом Берта.

Он один на этом крохотном космическом суденышке, способном вместить еще четыре человека, как минимум. Кислорода и топлива вполне хватит, чтобы протянуть до ближайшего патрульного корабля. И если не будет тянуть и вылетит сейчас же, то вполне успеет привести помощь.

Руки легли на панель управления, а губы скривились в ухмылке. Он вспомнил, как они сами «успели» помочь торговому судну. Вряд ли земной патруль долетит вовремя.

Берт понимал, что столь мощный крейсер мог бы самостоятельно выбраться из пятна, если только корабль не повредило взрывом. А раз так, экипаж «Юкасты» обречен. Если только помощь не станет медлить. Каждая минута — чья-то жизнь.

Четыре человека. Четыре жизни он сможет спасти на своей капсуле…

Берт сложил ладони на затылке и откинулся на спинку кресла. Обычно он никогда не думал так долго. Но ему никогда не приходилось решать фатальные вопросы.

Четверо отцов и мужей вернутся домой к своим женам и детям…

А если марево затянет его самого? Вероятность такого варианта событий выходила на первое место среди наиболее ожидаемых. И самым благоразумным было просто улететь отсюда, спасая собственную шкуру. Плевать на трибунал. Его наверняка оправдают, ведь в законе ничего не сказано о том, что он обязан рисковать жизнью, прыгая в черные дыры.

Но как тогда жить дальше, зная, что он даже не попытался их спасти?

Четыре человека…

Словно четыре призрака, они будут следовать за ним по пятам, всю жизнь, являться в кошмарах и теребить совесть, которая, оказывается, у него все-таки есть…

Берт Климов зарычал от злости, дернул рукой рычаг управления и полетел вслед за «Юкастой».

Оранжево-розовое марево уже поглотило патрульный крейсер целиком и начало уменьшаться. Хотя Берт не исключал, что от напряжения у него начались галлюцинации.

Нырнув в невыносимо яркий кисель, Берт неожиданно очутился в открытом космосе.

По ту сторону марева оказалось вполне обычное межгалактическое пространство. Берт развернул суденышко, чтобы рассмотреть пятно, сквозь которое только что прошел, однако увидел лишь крохотное, размером с футбольный мяч, облачко, тут же растворившееся прямо у него на глазах. Берт мотнул головой и зажмурился. Однако, открыв глаза, обнаружил, что ничего не изменилось.

Вокруг по-прежнему был космос. Кое-где мерцали звезды, собравшиеся в неизвестные Берту созвездия. Темнота имела немного странный, чуть сиреневатый оттенок, отчего-то напоминая северное сияние.

Берт Климов сглотнул образовавшийся в горле комок и сделал глубокий вдох. Он понял, что находился в совершенно чужой, незнакомой галактике. Быть может, даже в другой Вселенной, выход из которой только что захлопнулся у него за спиной.

Недалеко от капсулы Климов разглядел «Юкасту», свободно плавающую в вакууме. Корабль не подавал никаких признаков того, что на борту остался кто-нибудь, способный управлять судном. Но в то же время, Климов отчетливо помнил, что «Юкаста» вошла в марево сама — четко и ровно. Неуправляемый никем крейсер не может так летать. А автопилот никогда не поведет корабль в несуществующий на звездной карте квадрат.

Значит, Берту придется подняться на «Юкасту», чтобы спасти тех, кто был еще жив. А также починить систему подачи кислорода, потому что на капсуле они вряд ли продержатся долго в чужой галактике. Неизвестно, когда они смогут найти обратный выход.

Климов очень надеялся, что таковой существует. Иначе быть не могло. Ведь как-то они попали сюда, а значит, непременно сумеют выбраться обратно.

Очень осторожно Берт подлетел к патрульному крейсеру и запросил разрешение на стыковку. Ему никто не ответил. Тогда Климов сам выбросил трос и прикрепился к борту корабля поближе к аварийному выходу. Надев скафандр, он выбрался из капсулы и пополз по обшивке крейсера, на первый взгляд казавшейся совершенно неповрежденной.

Открыть аварийный люк труда не составило. Проникнув внутрь «Юкасты», Климов отметил, что внутри корабля непривычно тихо. Слабо мерцали лампочки аварийного освещения. Гравитация была в норме. Датчики кислорода работали как обычно. Только коридоры были пусты. И это не предвещало ничего хорошего.

Стараясь не шуметь, Климов направился в рубку, где и обнаружил всех членов команды, лежавших на полу в неестественных позах. Берт наклонился над ближайшим к нему телом и вздрогнул: лицо парня было искажено в нелепой гримасе, глаза широко раскрыты, а губы вытянуты, словно он пытался ими что-то ухватить. Кожа казалась желтой, как пергамент. Берт прикоснулся к щеке парня, но тут же отдернул руку. Тело бедолаги окоченело от холода, в то время как термометр в рубке показывал плюс двадцать градусов по Цельсию.

Берт не спеша обошел всю команду, осматривая и прощупывая пульс каждого. Все, как один, были мертвы. Климов снял шлем скафандра и со злостью швырнул его себе под ноги. Ноздри вдохнули воздух, насыщенный кислородом. Атмосфера была нормальной.

«Так отчего же они умерли? Весь экипаж!» — подумал Климов, ощущая, как ему становится жарко в плотном герметическом костюме, предназначенном для выхода в открытый космос. И это было нормально.

Все на корабле казалось нормальным, и только тела были насквозь промерзшими, словно облитые азотом. Но нигде не было и следа азота. Да и откуда ему взяться в рубке?

Что же это за чертовщина?!

Берт Климов опустился на колени и почувствовал, что его сейчас стошнит. Горькая зловонная масса вырвалась из горла, забрызгав брюки. Тело забилось в ознобе, а желудок пронзила тупая боль. Ему и раньше бывало паршиво, но никогда так, как сейчас, когда перед глазами было столько трупов — столько знакомых ему лиц, почти родных и безнадежно мертвых.

Ведь это, по сути, была его семья…

Его единственные, по-настоящему близкие люди.

Берт Климов вытер рукавом остатки рвотной массы с губ и подбородка и зарыдал. Нет, он не был слюнтяем и изнеженным эстетом — таких попросту не берут в патруль. Просто он еще никогда не видел столько трупов сразу.

Последние двести лет на Земле не было войн. Люди разучились смотреть на мертвые тела своих друзей и молча прятать слезы.

Берт Климов на мгновение ощутил себя маленьким мальчиком, испуганным и потерянным в темной страшной комнате. Однако здравый смысл подсказывал, что не время сейчас раскисать.

Во-первых, следовало выяснить, все ли в порядке с самим крейсером. Сможет ли «Юкаста» лететь?

Во-вторых… Берт подобрал с пола шлем и водрузил на голову. Все-таки в защитном костюме безопаснее. Неизвестно, что убило команду. Быть может, это явление повторится еще раз.

В-третьих, не мешало бы убраться из этой галактики к чертовой матери. Только бы найти выход.

Климов подошел к панели управления и взглянул на мониторы. Ничего. Все пусто. Ни одного сигнала, ни единой зеленой точки, которые говорили бы о том, что сигнал о помощи принят, и какой-нибудь космолет спешит на помощь. Вокруг только звезды — далекие, холодные, незнакомые…

Неожиданно Берт ощутил нечто позади себя. Не услышал, не почувствовал кожей, а именно ощутил: на крейсере было еще одно разумное существо. Разумное — потому что Берта не покидало чувство, будто кто-то скользит в его сознании, перебирает мысли, словно стопку архивных записей, выискивая неизвестно какую информацию, заглядывает глубоко — чуть ли не в самую душу.

— Что тебе нужно? — мысленно спросил Берт, не разжимая губ.

Существо услышало и переместилось куда-то влево от Климова, зависнув в воздухе пеленой прозрачного тумана. Берт слегка повернул голову и застыл в изумлении, наблюдая, как в воздухе движется что-то невидимое, принимая непонятные смутные очертания, то складываясь, то распадаясь, будто прозрачные частички калейдоскопа.

— Кто ты? — прошептал он.

— Правильнее было бы спросить — что ты? — ответило существо на вполне человеческом языке. Однако Климов не успел удивиться. Ответ последовал незамедлительно, — Нет, ты не прав. Я не знаю языка Землян. Я вижу твои образы, выстраиваю в логические цепочки, и посылаю тебе свои. Наши сознания вошли в контакт.

— То есть, ты попросту читаешь мои мысли?

— Твой вид не способен контролировать даже простейшие мыслеформы, — многозначительно заявило существо, — К тому же они шаблонны. Тебе никогда не приходило в голову их освободить? Это значительно ускорило бы естественную эволюцию…

Берт зажмурился и попытался глубоко вдохнуть. Скорее всего, он надышался какого-нибудь галлюциногена, когда находился без скафандра. Климов начал подозревать, что причиной всего является груз на взорвавшемся торговом судне. Но почему тогда он до сих пор жив? Ведь на момент взрыва его капсула находилась куда ближе к эпицентру, чем «Юкаста»…

— Я и говорю: шаблоны. Причина обязана лежать на поверхности, не так ли? — лениво заметило существо.

— Да что ты за ерунда? — раздраженно вскричал Берт и с досадой двинул кулаком в капитанское кресло, — Я разговариваю с воздухом, мать твою!

— Отнюдь, — сказало существо, — Воздух не обладает сознанием.

— Тогда — что ты такое?

— Хм-м-м… из всех известных тебе понятий, мне больше всего подходит чистый разум.

— То есть ты — это поток разумной энергии?

— Не совсем. Энергия имеет свойство трансформироваться в иные виды энергии. Я же — постоянен.

— Ты инопланетянин? — догадался Берт, и почувствовал, как от существа к нему ринулся поток веселых эмоций.

— В данном случае инопланетянин — это ты. Гуманоид из соседней Вселенной.

— Понятно, — растерянно прошептал Берт, — А ты не мог бы показаться? Мне не по себе оттого, что разговариваю с невидимкой.

— Я далеко не невидимка. Просто мое тело совершенно иной плотности. Наиболее удобной для работы разума.

— Откуда ты знаешь — как удобнее, — улыбнулся Берт, — Я бы лично не хотел быть летающей мыслеформой. Нервные окончания, знаешь, иногда такая приятная штука…

— Клеточная ткань смертна, — воскликнуло существо, — Когда-то мы не слишком отличались от таких, как ты. Разум угасал вместе с телом. Но зато теперь мы свободны!

Берт улыбнулся. Похоже, инопланетянам не чужда вполне человеческая романтика.

— Я не нахожу логики в этой вашей романтике, хмыкнуло существо.

Оно определенно фиксировало и анализировало каждую мысль, подумал Климов и ему опять стало не по себе. Если это галлюцинация, то она явно вышла из — под контроля.

— Откуда ты взялся? — внезапно поинтересовался Берт. — Ты, случайно, не знаешь, что это было за пятно, сквозь которое мы попали сюда?

— О, это был щит. Мы убрали его, чтобы пропустить вас внутрь, а затем поставили вновь.

— Но зачем?

— Опять шаблон, — проворчало существо, — Зачем спрашивать, если ответ крутится у тебя в голове. Правильный, кстати.

Берт Климов похолодел. Мысль, промелькнувшая в голове, была безумной и очень страшной.

— Да не собираюсь я препарировать тебя, словно лягушку, — успокоило его существо, — Издевательство над живым организмом — это моветон. К тому же, ты для меня совершенно ясен. Почти.

— А что случилось с экипажем? Почему они мертвы? — спросил Климов.

— Я освободил их разум. Он теперь во мне. Я изучаю сущность того, что вы называете людьми. Но ваш разум быстро угасает. Люди живут за счет энергии, а она быстро трансформируется.

— Ты убил всех?! — закричал Берт и начал пятиться назад.

— Да, согласно вашим понятиям это убийство. И мне даже немного неловко, ведь я нарушил весьма достойные принципы. Но я не видел смысла дальнейшего существования человеческих тел в нашей вселенной.

— Вы могли просто нас отпустить!

— Не мог…

Столь, казалось бы, простой ответ поставил Берта в тупик. Действительно, зачем? Зачем отпускать подопытных кроликов? Чтобы они привели еще партию любопытных, снующих туда-сюда в поисках мифических Вселенских богатств? Проще убить небольшую группу, нежели истреблять целые стада.

— Почему тогда я еще жив?

Существо помедлило с ответом. И, хотя Берт не мог его видеть столь ясно, как любой другой из окружающих его предметов, ему показалось, что оно рассматривает его очень внимательно, словно пытаясь найти хоть малейшую дырочку, через которую оно смогло бы пролезть в душу…

— Почти, — задумчиво прошептало существо, — Ты очень интересный индивидуум, Берт Климов. Я хочу тебя изучить.

— Черта с два, — воскликнул Берт, чувствуя, как его охватывает ярость. Этот никчемный сгусток энергии, мнящий себя профессором Вселенной, не сможет поглотить его сознание, чтобы копаться там подобно навозному червю. Только не в его голове.

Берт Климов осторожно отстегнул с пояса бластер и быстрым движением приставил к своему виску.

— Прости меня, Рене. Положа руку на сердце, я все-таки тебя любил…

Легкий хлопок, и боль, молниеносно пронзившая каждую клеточку возбужденного мозга. А после — тишина. И ночь, в которой не предусмотрено звезд, а только холод и вечная темнота…

Существо нес пеша подлетело к тому, что еще секунду назад было Бертом Климовым и плавно опустилось на его плечо. Оно уже не было бесцветным, а напоминало чуть розоватый полупрозрачный кисель. Таким существо и подобные ему создания становились в минуты веселья.

— Какой же ты глупец! Наивный глупец, — сказало оно, заглядывая в застывшие глаза лейтенанта, — Тело — всего лишь сосуд…

* * *

3854 г.

Станция «Голдберри», Каир

— Ну как? — спросила Глория, едва Керт открыл глаза, — Ты спал довольно долго. И несколько раз вскрикивал во сне.

Керту действительно было не по себе. Сердце лихорадочно колотилось в груди. Перед глазами расплывались круги.

— Да, я как будто очутился в кино. Только все казалось более чем реальным. Я вроде бы даже умер…

Керт не успел договорить. Голову пронзила ужасная боль, сковавшая все движения и застлавшая все вокруг. Он сжал ладонями виски и рухнул на колени. Сознание заполнила темнота — густая, словно чернила. Тело затряслось в конвульсиях, и Керт начал кататься по полу, только бы остановить, приглушить на секунду боль.

Глория вскочила с дивана и с тревогой опустилась рядом с ним. Керт неожиданно затих. Она осторожно провела пальцами по его мокрому от пота лбу и стала прощупывать пульс. Его не было.

Глория испуганно воскликнула и бросилась к видеофону…

Глава 3

Ооалус-Орсихт

1

— Рад проникнуться тобой, уважаемый творец Орсихт!

Ооалус-Орсихт на долю секунды потемнел, что означало легкое замешательство, но почти мгновенно обрел себя и вновь принял обычный вид. Ооритуксир-тет прибыл неспроста. Равно как и приветствовал его столь провокационным образом.

Проникнуться сознанием Ооалуса, воспринять его мыслеформы и пока еще зародыши будущих мыслей — не что иное, как обычный шпионаж, к которому Выносящие решение прибегали каждый раз, когда жители галактики Трех Оахт сталкивались с пришельцами из иных уголков Вселенной.

Они тщательно изучали только что открытые миры, стараясь выявить полезные для себя компоненты, с удовольствием делились информацией, иной раз, открывая для чужих миров совершенно новую ступень эволюции.

Далеко не каждая цивилизация встречала оахтиров дружелюбно. И если на сопротивление в целях самообороны Выносящие решение смотрели с пониманием, то другие проявления агрессии сбивали с толку, а иногда и откровенно расстраивали жителей галактики Трех Оахт.

Некоторые организовывали группы, чтобы изучать, как тогда казалось, нелогичное поведение инопланетных существ. Искали причину и повод, выстраивали целые пирамиды решений, проводили эксперименты…

Добропочтенные ученые и даже величайшие из творцов селились рядом с этими существами, невзирая ни на условия, ни на окружающую среду. Они обучали их наукам, мудрости, учили добру и бескорыстию. Как им виделось, оахтиры делали святое дело.

Все рухнуло в единый момент.

Наступил миг, когда ученики взяли от своих учителей все, что могли, и осознав, что теперь они стали столь же сильны и искусны, решили избавиться от ненужных уже конкурентов.

Смерть оахтиров была страшна. Эти существа, в принципе, могли жить вечно, если не нарушать целостность их сознания. Но они сами дали оружие в руки врагов, и горько поплатились за собственную доверчивость…

Однако тогда оахтиры не знали, что такое — не доверять кому-либо. Не знали они и о страшном заболевании, которое впоследствии обнаружили в клетках восставших против них существ. Болезнь оказалась неизлечимой, и поражала каждое существо еще в утробе матери. За редким исключением рождались абсолютно здоровые особи, однако прочие не воспринимали их как нормальных и всячески старались искусственно привить своим детям болезнь.

Оахтиры окрестили заболевание магус-корра-хо.

Впоследствии разразилась страшная война. Жители других галактик, воспитанные и обученные оахтирами, пришли на помощь своим учителям и благодетелям. Оахтиры выжили, но не только благодаря этому вмешательству.

Нет…

Ученик способен превзойти учителя. Но только если сам умеет думать правильно. Магус-корра-хо глушила здравый смысл, заставляя подчиняться своим слабостям и порокам. В итоге жители зараженных галактик истребили самих себя, а остатки уничтожили оахтиры.

На первый взгляд все снова встало на свои места.

Прошло огромное количество космических циклов, и все постепенно забылось, затерялось в глубинах памяти. На свет появились новые оахтиры.

Однако вкус победы теперь сквозил горечью…

Гармония Вселенной была нарушена. Оахтиры стали другими. Они научились недоверию. Перестали исследовать другие галактики. А обнаружив хоть малейший признак магус-корра-хо, безжалостно уничтожали зараженных жителей.

Главным для оахтиров стали мир и покой во Вселенной. Магус-корра-хо могло оказаться заразным. А новая война была недопустимой. Пусть таким — примитивно-варварским способом — оахтиры сознательно берегли собственную галактику от уничтожения…

2

— Что за истину ты ищешь в моем сознании, Ооритуксир-тет? — прямо спросил Ооалус Орсихт, приблизившись почти вплотную к посланнику Выносящих решение.

— Истину познания, о творец!

— Истину? — Орсихт слегка порозовел, — Какую истину мог я почерпнуть у существ, стоящих на столь примитивной ступеньке эволюции? Ты пришел сюда узнать, почему я до сих пор не уничтожил корабль пришельцев. Выносящие решение в раздумии?

— Отнюдь, творец! Они ожидают решения. Твоего решения.

— Моего? Ха! Когда это Выносящие принимали мои решения всерьез?

— Всегда, о творец… — скромно заметил посланник.

Орсихт потемнел до густого пепельного оттенка и горько вздохнул. Действительно, от него порой зависело многое. От его мыслей, идей, выводов. И хотя Выносящие далеко не всегда адекватно воспринимали его идеи, идти вопреки мнению Орсихта не решался никто.

Ведь он творец. Священное слово в устах каждого оахтира. Обычные жители галактики Трех Оахт могли предсказывать, анализировать, постигать, копировать, но не создавать. Лишь немногие рождались творцами. Еще меньше одаренных сумели удержать этот дар…

Ооалус иногда задумывался — награда ли это или несчастье — способность творить. Только такие, как он могли изменять Вселенную, и только они понимали, насколько ничтожны их силы перед ней самой.

— Передай Выносящим, что скоро предоставлю им ответ. А пока — я в раздумии.

— Я не могу вернуться с пустыми словами, Орсихт, — упрямо сказал посланник.

— Хорошо, — согласился творец, — Можешь взять тела. Я передам тебе их сознания.

Посланник удовлетворенно пискнул и стал растекаться в пространстве, собирая потоки информации, посылаемые ему Орсихтом. Внезапно, он вздрогнул и мгновенно свернулся в небольшой клубок.

— Магус-корра-хо! — испуганно воскликнул Ооритуксир-тет, — Эти существа полностью поражены! Каждая мыслеформа…

— Знаю, — печально ответил Орсихт, — Но я бы попросил не спешить с выводами. Я еще недостаточно изучил…

— Но они примитивны. И поражены! Их следует уничтожить!

— Если ты не заметил, Ооритуксир, эти существа мертвы.

— Да, творец. Но я не это имел в виду!

— Передай Выносящим, что мое решение еще не готово.

— Но, Орсихт! — возмущенно воскликнул Ооритуксир, — В подобных случаях решение только одно.

— Я знаю, посланник, — упрямо ответил творец.

Ооритуксир-тет хмыкнул и взлетел под потолок корабля. Покружив немного, он принял свой обычный вид и сухо броил Орсихту.

— Выносящие никогда не примут иного решения. Пока наши галактики соприкасаются…

— Я не хуже тебя знаю правила, сын Третьей Оахты!

— Да быть тому. Выносящие будут ждать. Но недолго…

С этими словами посланник исчез, оставив Ооалуса Орсихта в одиночестве на корабле пришельцев.

Едва мыслительное пространство вокруг него стало пустым, творец любовно огляделся вокруг. Он питал слабость к примитивным механизмам. Эволюция каждого народа протекала в своем собственном русле, отличном от других. Творец радовался, когда находил нечто схожее с иными цивилизациями, внимательно изучал отличия, но еще больше его интересовало, что эти существа делали вопреки законам Вселенной и почему.

Когда «Юкаста» попала в его поле зрения, творец мгновенно рассмотрел в ней обычный пример отрезанных от иных вселенных цивилизаций, развивающихся довольно стандартно. Такие цивилизации возникали то здесь, то там, в отдаленных галактиках, не представляя собой никакого интереса, поскольку изначально были обречены на гибель.

Цивилизации замкнутого круга, — так называли их жители Трех Оахт. Пораженные магус-корра-хо, они погибали от своих собственных рук, причем довольно быстро. Хотя некоторые из них держались дольше остальных по не совсем понятным ученым оахтирам причинам.

Цивилизация Солнца, из которой прибыла Юкаста, могла погибнуть еще несколько космических циклов назад, а последние тысячелетия — попросту выживала, но все-таки держалась. Вопреки всему. Медленно агонизировала, но, похоже, не собиралась гибнуть…

Почему так?…

У Ооалуса не было ответа на этот вопрос, и он горел желанием выяснить, что такого есть в этих гибнущих мирах, что держит их на плаву?

Магус-корра-хо неизлечима. Он это знал. Но одно из этих существ бессознательно отвергало болезнь, противилось ей, и магус-корра-хо отступила, потихоньку погибая, а заодно пожирая своего носителя изнутри. Слабый огонек, который показался Орсихту весьма занятным, определенно заслуживал внимания.

3

Существо открыло глаза, морщась от нахлынувшей резкой боли. Приподнялось на подушке и с опаской огляделось вокруг. Взгляд его растерянно блуждал по голым металлическим стенам, на секунду остановился у иллюминатора, и вдруг вспыхнул, отражая смешанные чувства радости и досады.

— Я думал, тот свет выглядит по-другому, — губы существа искривились в горькой улыбке, а на щеке появилась глубокая ямочка.

— Ваша галактика до сих пор верит в загробную жизнь, — хмыкнул Орсихт, — И никак не избавится от религиозных идеалов. Поэтому вы и толчетесь где-то там, на низших ступенях эволюции.

— Не скажи, — мрачно заметило существо и провело рукой по волосам, а затем ущипнуло себя за мочку уха.

— Больно, — пожаловалось оно, — Значит, я жив. Хотя точно помню, что недавно умер и…

— Сознание умирает не сразу, — ответил Орсихт, — Оно еще живет некоторое время. А потом остаются мыслеформы, которые продолжают жить без телесной оболочки достаточно долго. По вашим меркам. И ничтожно мало — по меркам Вселенной. Иногда они проникают в чужую оболочку. Но скорее всего безвозвратно угасают. Энергия рассеивается и принимает иную форму.

— Значит, смерть — это финиш?

— Не совсем, — усмехнулся Орсихт, — Вы, земляне, еще не научились управлять собственной энергией, сохраняя ее сущность. Поэтому ваша жизнь постоянно обновляется — за счет смерти других. У вашей энергии тоже есть то, что вы называете инстинктом самосохранения.

— То есть, мы попросту убиваем друг друга, чтобы выжить? — усмехнулось существо, — Тоже мне, открыл Америку!

— Все совершено не так, Берт Климов, — Орсихт изобразил подобие вздоха, — Цивилизация Солнца живет по принципу замкнутого круга: если есть начало, следовательно, должен быть и конец. Поэтому вам чуждо понятие бесконечность…

— Разве можно жить вечно?

— Можно, — мечтательно сказал Орсихт, — Главное, освободить себя, позволить расти ввысь, а не умирать, чтобы возродиться вновь.

— По-моему, это чушь, — покачал головой Климов и спрыгнул с кушетки.

Подойдя к иллюминатору, он прильнул лицом к стеклу и молча уставился на звезды — холодные, чужие, неласковые. Орсихт догадывался о том, что чувствовал Берт. Страх. Желание забраться в какой-нибудь укромный уголок и спрятаться, пока не придет помощь.

Только она вряд ли придет…

— Зачем я тебе? — спросил Берт.

Орсихт распластался на кушетке и на несколько секунд принял форму человеческого тела.

Берт оглянулся и увидел самого себя — только прозрачного. Ооалус уловил эмоции, заструившиеся вокруг лейтенанта. Небольшое замешательство, а потом веселье. Губы Климова дрогнули в невольной улыбке.

— Ты смешной, — заметил он, поглядывая на Ооалуса, прищурив глаза.

— Поверь, я тоже нахожу тебя занятным.

— Поэтому и воскресил меня? Решил завести комнатную собачку. Поверь, я и куснуть могу.

— Вряд ли ты сможешь укусить воздух. К тому же, у меня отсутствуют нервные окончания.

— Да уж… Вам чужда радость секса.

— Секс? — удивился Орсихт, — Мы редко размножаемся. Скорее, это происходит само собой.

— Кто не знает боли, не знает и наслаждения. Кто не знавал утраты, не ведает услады обретения. Как ты считаешь, вечная жизнь — достойная компенсация за отсутствие ее смысла?

— Вот оказывается, как понимают это земляне, — грустно улыбнулся Орсихт, — Вы умираете, чтобы печалью обострялось чувство радости? Стираете, чтобы писать заново? Понятная концепция, только весьма глупая. Вселенная может подарить столько счастья, что тебе трудно это представить. Нужно просто расставить руки и принять его…

— К сожалению, оттуда, откуда я прибыл, звезды с неба не падают, — скептически вздохнул Климов, — Скорее, камни.

— В тебе столько противоречий, Климов! Я бы мог оставить тебя здесь и научить жить вечно…

— Но ты собираешься снова меня убить, — почти равнодушно закончил Климов, однако Ооалус уловил едва заметную искорку надежды, вспыхнувшую в его сознании, но тут же погасшую..

— У меня нет выбора, — печально ответил Орсихт, — Прости…

Берт глубоко вздохнул и вновь обратил свой взгляд к звездам. Ооалус заинтересованно облетел вокруг него и вновь проникнул в его сознание.

Берт думал о том, что где-то там, среди этих звезд, возможно, есть крошечная точка — его родное Солнце, которое сейчас светит на Землю, согревая его Рене…

«Рене… Почему так больно ее любить?

Потому что хочется верить, что это чувство будет длиться вечно и не исчезнет, как это случается чаще всего с любящими друг друга людьми. Ему не хотелось кусочек. Берту хотелось весь спектр. Всю радугу, все семь цветов.

Но любовь не может длиться вечно.

Наступит день, когда она его разлюбит. А может, он ее. И все будет, как у его родителей: разбитая чаша и размазанный по полу клей в виде возможного ребенка. Только этот клей мало что склеит, скорее, будет липнуть к ногам, вызывая чувство раздражения.

Так уже было один раз в его жизни. И это повторится вновь.

„Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом“

А оттуда обязательно выскочит Баба-Яга и закричит:

„К Ивану — задом, к лесу — передом!“

Глупая сказка. Наивный конец. В жизни все обычно заканчивается где-то посередине…»

— Ладно, — хмыкнул Берт, — Я ведь умер уже один раз. Второй… Черт побери, этот как прыжок с парашютом.

— Теперь страшно? — полюбопытствовал Орсихт.

— Мурашки по коже, — признался Климов.

— Я не собираюсь убивать тебя сразу, — успокоил его Орсихт, — Так что можешь расслабиться.

— Я бы выпил, — попросил Берт.

— Не стоит, лейтенант. Страх и желание убежать подальше от реальности — Как раз одна из причин гибели вашей цивилизации.

— Но если ты и так все знаешь — какого хрена было меня воскрешать?

Ооалус Орсихт плавно подлетел к иллюминатору и заглянул в него.

— Ты не совсем обычный землянин.

— Мне с детства говорили, что у меня в башке ветер, — задумчиво улыбнулся Берт, — И со мной, пожалуй, не стоит связываться. Я…

— Ты победил в себе маггус-корра-хо.

— Что за хрень?!

— Болезнь. В твоем понимании — это синдром власти. Желание подчинить себе всех и вся любой ценой. Даже ценой жизни всей планеты.

— Ах, это…

— Не «это», мой дорогой друг. Путеводная звезда, упрямо освещающая дорогу вашей смерти.

4

Это был довольно странный период в жизни Берта Климова. И еще более необычный для Ооалуса Орсихта.

Вдвоем они упаковали тела умерших членов экипажа в погребальные мешки и выбросили в космос: древняя традиция, которую соблюдали самые рьяные космонавты, завещая предать свою плоть межпланетным просторам. Нет большей чести, чем быть похороненным в космосе. Разве что родные и близкие станут горевать, что не смогли в последний раз увидеть дорогого сердцу человека, оставить на его холодной щеке прощальную слезу.

Ооалус наблюдал со стороны, как менялось лицо Климова, когда тот подходил к тому или иному члену экипажа. Он чувствовал, что для Берта это были не просто люди.

Друзья…

Семья…

Когда отправили за борт последний мешок, Берт прислонился лбом к металлической стене и долго стоял, практически не двигаясь. Кадык на его шее ходил вверх-вниз, словно он плакал. Однако глаза Климова оставались сухими, а выражение лица — отсутствующим.

Ооалус легонько прикоснулся к нему, но через секунду отпрянул назад, сметенный шквалом бушевавших внутри Климова чувств.

Боль…

Горечь…

Сожаление…

Острое желание вернуть все обратно, хоть на секунду, хоть на миг…

Нелепая картина: Берт Климов на огромной скорости ведет свою капсулу в ярко-розовое марево, оставив крейсер далеко позади. Марево поглощает капсулу и исчезает навсегда…

Еще одна картинка. Симпатичная девушка по имени Рене, прильнувшая к груди какого-то юноши. Одна рука ее поглаживает волосы юноши, а другая медленно убирает фотографию Берта, стоявшую рядом на столике, и бросает ее на пол.

И снова боль. Правда, с толикой нежности. Очевидно, в глубине души, Берт желает этой девушке счастья. С кем-нибудь, кто лучше его…

Эти картинки…

Ооалус робко, почти несмело, коснулся плеча Берта, но наткнулся уже на совершенно иное препятствие.

Словно ярким пламенем по ледяному кругу — ненависть, ревность и злоба!

Орсихт почувствовал сопротивление: Берт пытался бороться. Быть может, поэтому и бежал от тех, других — более светлых чувств. Потому что не хотел давать волю ни тем, ни другим. В этом крылась немалая толика его победы над маггус-корра-хо.

Однако болезнь никогда не сдавалась просто так. Медленно, но верно, подтачивала его силы — по капельке, по минутке жизни…

— Хочешь, я покажу тебе вселенную? — внезапно предложил Орсихт.

— А стоит ли? — в глазах Климова зажегся огонек, но тут же погас, — Боюсь, я сойду с ума.

— Не сойдешь, — тело Орсихта заметно порозовело и сложилось в импровизированную улыбку.

Что-то шевельнулось внутри него. Какое-то доселе неведанное, но такое приятное чувство. Оно было совершенно чужое, но почему-то Ооалусу не хотелось ни гнать его прочь, ни отрывать от себя его слабые, но настойчивые корни.

Люди называли это нежность.

Жители галактики Трех Оахт давно забыли это чувство…

Дни проходили за днями. Ооалус Орсихт знакомил лейтенанта Климова с другими мирами, которых в необъятной вселенной насчитывалось бесконечное множество.

Берт радовался, будто ребенок, которого впервые привели в зоопарк. Или нет. Скорее, в музей. И показывали такое, что никому из людей и присниться не могло — даже в самых фантастических снах.

Творец Орсихт смотрел на него, чувствуя, как к радости подмешивается печаль. Ему так давно не хватало этой детской непосредственности, восторженных глаз и наивных вопросов, которыми засыпал его Климов.

По сути дела, лейтенант — еще совсем дитя. По меркам вселенной — птенец, едва вылупившийся из яйца. И это сказывалось, несомненно, сказывалось.

Берт Климов молодел на глазах. Черты лица разгладились и утратили былую суровость. Исчезли горькие морщинки в уголках рта, добавлявшие ему лет. Даже походка — из осторожно крадущейся превратилась в свободно летящую…

Вот оно — счастье, подумал Орсихт. Все-таки несправедливо, что оахтиры не могут иметь собственных детей. Быть может, в этом вечном круговороте жизни и смерти есть особый смысл?

Если бы не маггус-корра-хо, солнечная цивилизация считалась бы одной из самых счастливых.

Берт Климов был наглядным примером. А Ооалус Орсихт вдруг вспомнил и по-новому осознал причину, заставившую иных творцов тысячу световых циклов назад искать воспитанников среди чужих цивилизаций.

Сотворить чудо — вот что действительно имело значение…

5

Еще один космический цикл двигался к своему завершению. Совет уважаемых и выносящих Решение собрались на крошечной планете Оахтул, чтобы обсудить самый важный вопрос уходящего цикла.

Цивилизация Солнца. Пришелец с планеты Земля.

Страшный недуг, объявившийся вновь во вселенной.

Ооритис-ко-тил, верховенствующий нынешним циклом, призвал творца Орсихта дать ответ перед жителями Трех Оахт.

Ответ, который лишь самую малость касался галактики оахтиров.

Ответ, решающий судьбу землян.

Ооалус Орсихт выплыл на середину площади советов и прикоснулся к мыслеформам каждого, кто находился вокруг. Настроение коллег не внушало особой надежды, однако Орсихта уважали, ибо он — Творец.

— Мы готовы принять твою речь, Ооалус Орсихт! — голос верховенствующего был ровным и чуточку безразличным, как и полагалось среди оахтиров.

— О, достопочтенные жители Трех Оахт! — воскликнул Орсихт, готовясь произнести пламенную речь. Эмоции он собрал в тугой комок и спрятал глубоко в сознании, дабы оахтиры не смогли возражать, что он действует импульсивно.

Он говорил долго. Рассказывал о том, как прекрасна и велика вселенная, о том, что им следует приумножать чудеса, а не уничтожать галактики. Оахтиры внимательно слушали. Однако мысли их были пусты.

Закончив, Ооалус еще раз окинул взглядом Совет и с отчаянием понял, что проиграл. Оахтиры не ведали жалости к пораженным маггус-корра-хо.

Космическая чума требовала крещения огнем. А пузырек с лекарством никто так и не смог откупорить.

— Ты и сам знаешь ответ, Творец, — после некоторого молчания сказал Верховодящий, — До окончания космического цикла Солнечная цивилизация должна быть уничтожена. Вместе с твоим пришельцем…

6

Ооалус Орсихт медленно вплыл на капитанский мостик «Юкасты» и замер, проникаясь мыслями, витающими в пространстве.

Мысли Берта…

Много интересного было в этих мыслях. Берт рисовал картины миров, увиденных в первый раз в жизни. Не упуская ни малейшей детали, добавляя к ним новые, привычные ему, земные черты.

Среди пейзажей нередко мелькало лицо девушки — нежное, привлекательное, озаренное светлой улыбкой. А рядом малыш — совсем еще кроха. В клетчатых штанишках. В левой руке — веревка от воздушного змея.

У девушки не было имени. Только образ. Образ матери — любящей, заботливой и нежной. А ребенок…

Ооалус вгляделся еще немного и понял: малыш — это сам Берт. Вернувшийся в детство, рисующий свою судьбу заново — с чистого, красивого листа…

Каким бы он стал, если б у него было счастливое детство, настоящая и бескорыстная родительская любовь?

Ооалус на мгновение представил себе этого человека — нового Берта Климова — таким, каким он сам хотел себя видеть. И вдруг понял…что видит себя…

Творец даже не подозревал, насколько дорог стал этому пришельцу. Внутри что-то шевельнулось, запищало, завертелось, путая мысли и мешая думать…

Как он сможет убить Берта?

В углу мостика возникло движение. Это Климов, очнувшись от размышлений, вскочил на ноги, чтобы приветливо махнуть рукой Ооалусу. На лице написана улыбка, волосы взъерошены и беспорядочно рассыпаны по плечам.

Творец Орсихт беззвучно подплыл к нему и повис над потолком, не решаясь делиться мыслями. Но Берт и так все понял.

Глаза его потемнели, а на скулах заиграли желваки.

— Велели убить меня?

— С чего ты взял? — Орсихт все время пытался понять, почему иные существа лгут, и вдруг понял. Но он вряд ли умел это делать.

Берт Климов криво усмехнулся, подавляя вздох горечи и разочарования, настойчиво рвущийся из груди.

— Ты весь потемнел, Ооалус. Сквозь тебя невозможно ничего разглядеть.

Ооалус ничего не ответил. Густой кисель его плоти растекся по стене, отчего-то напомнив Климову намокшую тряпку. Должно быть, он сильно страдал.

— Да, старик, — пробормотал Климов, — Сблизились мы с тобой. Немного. Что уж теперь! Когда ты станешь… В принципе, какая разница. Давай скорей.

— Прости, Берт! — воскликнул Орсихт, впервые в жизни завидуя человеческому телу. Люди умеют чувствовать. Умеют избавляться от эмоций — физической болью, слезами…

Ооалусу приходилось держать это все в себе.

Он с ужасом смотрел, как краснеют щеки Климова и покрываются синими пятнами. Как он хватается за горло, словно пытаясь разжать невидимые руки, перехватившие дыхание. Инстинкт выживания. Даже умирая, он цепляется за жизнь из последних сил.

Еще несколько секунд…

И вот он лежит на полу. Мертвый, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл страх. Берт Климов боялся умереть. Действительно, боялся.

До самой последней минуты он надеялся, что Ооалус решится оставить ему жизнь. Хотя понимал, что такое вряд ли возможно.

Творец Орсихт опустился рядом с телом Берта и проник в его сознание. В последний раз…

Маленький мальчик резво скачет на лугу, усыпанном васильками. Ему хорошо. Он смотрит на Орсихта и протягивает тому руки, словно забыв, что оахтир не сможет взять его ладони в свои.

Сын… Его сын… Берт Климов не мог быть никем иным. Ведь он не знал другого отца — другого, который смог бы подарить ему мир.

«Что ты наделал, Орсихт!» — подумал Ооалус, — «ты лишил себя смысла самой жизни. Вечность. Свобода. Но где же счастье?»

Счастье лежало бездыханное, навеки ушедшее без малейшей надежды на обратный билет.

«Но ведь я могу вернуть его к жизни, — рассуждал творец, — Могу! Но зачем? Оахтиры не примут его. Заставят уничтожить. Как и его планету…

Но зачем? Зачем уничтожать то, что может стать чудом?

Да, но я забыл о маггус-корра-хо!»

И снова боль. Снова — приступ отчаяния. Ооалус вознесся к потолку, затем стремительно рухнул вниз, на тело Климова, и вдруг представил, что может владеть этой плотью. Чувствовать то же, что и он.

Сквозь мрак печали прорвался робкий лучик надежды. Ооалус собрался с мыслями и стал думать, проворачивая в сознании тысячи сложнейших задач.

Оахтиры не подвластны маггус-корра-хо. У них иные гены — намного сильнее людских. И если человек, такой, как Берт Климов, возьмет частичку генов оахтиров…

Правда, времени оставалось мало. Катастрофически мало. Но Ооалус чувствовал, что сможет что-нибудь придумать. Он все-таки творец.

7

— Приветствую тебя, верховенствующий!

— Рад проникнуться тобой, Творец Орсихт.

Оахтиры обменялись приветствиями и приступили к обычной дружеской беседе.

Ооритис-ко-тил, однако, довольно быстро перевел разговор на интересующую его тему.

— Почему корабль пришельца до сих пор существует, Орсихт?

— Я изучаю его, — осторожно ответил Творец.

— Но зачем? Цивилизация Солнца должна быть вот-вот уничтожена!

Ооалус помедлил с ответом. Отплыв на приличное расстояние, он послал Верховенствующему мощную волну эмоций.

— Я думаю, оахтиры должны дать ей шанс!

— Не глупи, творец! Я не знаю, что творится с тобой в последнее время, но…

Ооритис-ко-тил оборвал свою речь на полуслове и замер в изумлении, наблюдая, как тело Ооалуса медленно рассеивается в пространстве. Оставалось лишь несколько угасающих мыслеформ.

— Оахтиры никогда не пойдут на убийство себе подобных, — слабо проговорил Орсихт.

— Никогда не думал, что ты способен на это…

Верховенствующий уныло смотрел, как исчезает последняя мыслеформа, затем взметнулся вверх и полетел туда, где находился корабль землян. Но он опоздал.

Всего лишь миг — и «Юкаста» растворилась в оранжево-розовом мареве. Проход захлопнулся, отрезая путь в чужую галактику.

Ооритис-ко-тил порозовел — лишь немного, с оттенком горечи. И послал вслед Ооалусу прощальную мысль.

— Ты ничего не добьешься, Творец! Даже с твоим вмешательством. Цивилизация обречена. Это лишь вопрос времени…

* * *

3854 г.

Станция «Голдберри», Каир

Глория нервно металась из угла в угол, пока робот-санитар сканировал тело Керта.

— Вам лучше присесть, мадам, — раздался вежливый, почти человеческий голос. На физиономии робота застыло учтиво-вежливое выражение.

— Господи, скажи, что с ним все будет в порядке, — шепотом молила Глория.

— Сожалею, мадам, — в тоне механического чуда звучало сочувствие, — Но ваш друг умер.

— Но как? — изумилась Глория, — Сделайте что-нибудь!

— Это невозможно, мадам. Если бы у вашего друга просто остановилось сердце… Но все дело в мозге. Его деятельность полностью прекращена. Это необратимо.

Глория зажала ладонью рот и стала шарить второй рукой вокруг себя в поисках опоры. Очевидно, робот был проинструктирован на подобную реакцию, поэтому ловко подхватил ее под локоть и подвел к кушетке. Глория забралась на нее с ногами и обхватив колени, прижалась их к груди и громко зарыдала.

Робот бесшумно накрыл тело Керта полупрозрачной пластиковой простыней и включил холод. В помещении было тепло, а процесс разложения начинался довольно быстро.

— Я погубила тебя, — сипло прошептала Глория, бросив прощальный взгляд на Керта, — Зачем, ну зачем ты ко мне пришел?!..

Глава 4

Возвращение

1

2702 г.

Станция «Миллениум-14», Россия.

Тихий осенний вечер. Небо над стеклянным куполом станции сплошь усыпано звездами и блестящими точками спутников, прочерчивающих непрерывные линии на темно-синем полотне.

В душе царила та же темнота, только вместо звезд были слезы — черные, липкие, прожигающие пространство косыми полосками.

Как, оказывается, легко послать все к черту. И как тяжело, если пожелание внезапно сбудется. Особенно, если ты не готова это все отпускать.

Рене проклинала тот миг, когда эмоции взяли верх, и она прогнала Берта, наговорив немало обидных слов. Она не хотела, чтобы он уходил. Не хотела…

Она не представляла, как будет жить без него…

Рене подняла дрожащую ладонь и прислонила ее к опознавательной панели.

— Маркус! — позвала она, увидев, как на панели замигала лампочка, — Впусти меня, Маркус!

— О, — воскликнул Маркус, распахивая дверь, — Так скоро?

Он бегло окинул ее взглядом — с ног до головы. Рене знала, что на щеках у нее — алые пятна, на лбу — мелкие бусинки пота, и что больше всего она сейчас напоминает паровой котел, готовый вот-вот взорваться. Но Маркус только улыбнулся — немного грустно, и дотронулся до кончиков пальцев.

— Ты что — бежала?

Рене кивнула и виновато улыбнулась. Она совсем забыла, что бегать по коридорам станции запрещено. Однако мысли ее были заняты совершенно другим. Да и что такое запреты, когда…

— Как дела? Есть новости? — спросила она и облизнула пересохшие губы.

Маркус заворожено следил за каждым ее движением. Рене заметила его взгляд и покраснела. Маркус мотнул головой, словно стряхивая с себя наваждение, и отвернулся к мониторам.

— Пока нет, — с деланным равнодушием ответил он, — Надеюсь, в центр не пришлют штраф за превышение скорости передвижения по станции?

Рене не была уверена — шутит ли он или говорит всерьез, однако не стала зацикливаться на этом. Она поискала глазами стул, подошла к нему и с облегчением опустилась на мягкое сидение.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Сока, например?

Рене покачала головой и уставилась на мониторы. Словно могла увидеть что-то такое, что упустил Маркус. Мониторы были безлико-темными и не показывали ей ничего, кроме далекой россыпи звезд.

— Ты думаешь? — начала Рене и запнулась. Вопросов было слишком много, чтобы сформулировать в один-единственный, но самый важный.

Маркус посмотрел на нее с пониманием, однако сказать что-либо не успел.

Створки боковой двери разъехались, пропуская в помещение двоих в форме. Рене вздохнула. Маркус вздрогнул и вцепился костяшками пальцев в спинку кресла, в котором только что сидела Рене.

— Привет, пап, — слабо улыбнулась Рене и поднялась навстречу вошедшим.

— Какого черта ты здесь делаешь? — недовольно буркнул полковник Улисс.

Рене и не ожидала иной реакции.

Девушка немного смутилась, но лишь на мгновение. В конце концов, она имеет право знать, что происходит. Гораздо больше прав, чем кто-либо в этом центре. Она выпрямилась и с вызовом посмотрела прямо в глаза вошедшего.

— А ты как думаешь, пап?

— Я думаю, что тебе пора домой!

— Попробуй, выставь меня отсюда, — прошептала Рене, но отец услышал ее и нахмурился.

Давно минул тот возраст, когда можно было положить ее на колено и отшлепать. Или поставить в угол. Запереть в своей комнате и приказать сидеть там, пока…

— Мне хотелось бы знать, кто пустил вас сюда? — подал голос второй военный. Судя по погонам на кителе — капитан.

Ответом была тишина. Все как-то дружно опустили глаза в пол, делая вид, будто не слышали вопроса. Маркус слегка покраснел и принялся сосредоточенно изучать мониторы.

— Значит, любую крепость можно взять обыкновенной дружбой? — саркастически спросил отец Рене, глядя то на дочь, то на Маркуса.

Оба упрямо молчали.

— Просто отлично, — проворчал мужчина, глянул искоса на своего спутника и добавил. — Знакомьтесь, капитан Чак Ордынцев. Начальник патрульной службы. Моя дочь — Рене Улисс. С Маркусом, полагаю, вы знакомы.

— Рад познакомиться, госпожа Улисс. Жаль только, что повод…

Капитан Ордынцев слегка замялся и вопросительно посмотрел на отца Рене. Брови полковника Улисса нахмурились. На лбу обрадовалась глубокая складка. Ордынцев благоразумно замолчал.

— Извините, что доставляю вам неудобства, — неожиданно сказала Рене, — Но мне важно знать. Поймите. Очень важно…

Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Полковник посмотрел на нее с укором, однако Рене знала, что глубоко-глубоко, под маской суровой решимости, скрывалась боль. Он не привык видеть дочь несчастной. И не знал, что это настолько… выбивает из колеи.

— Пока мало что известно, — заметил Маркус и кивнул на мониторы, — Не очень весело, правда?

На темно синем экране мерцали звезды. И больше ничего.

— Прокрути-ка еще запись, — осипшим голосом попросил капитан Ордынцев. На лбу его выступили капельки пота. Никогда прежде ни один патрульный крейсер не исчезал в никуда.

Маркус послушно поставил запись, и несколько минут прошли в абсолютной тишине. Все, не отрываясь, смотрели на экран, на котором происходило необъяснимое.

— Черт знает что, — пробормотал полковник, — Больше похоже на галлюцинацию.

— Спутники не употребляют галлюциногены, — пошутил Маркус, однако лица других остались серьезными.

— Черные дыры… Что о них известно? — шепотом спросила Рене.

— Очень много. Теоретически. И совсем мало — реальных фактов. Природу этого явления объяснить не могу. Что это за розовые и оранжевые кляксы… Да кто его знает! Что угодно…

— И мы никак не можем помочь?

— Спасательные крейсеры вовсю изучают этот сектор. Быть может, именно в этот момент…

Маркус перевел взгляд на панель управления. Подрагивающими от волнения пальцами провел по кнопкам, как вдруг услышал сигнал. Датчики зафиксировали что-то, связанное с пропавшими.

— Смотрите! — воскликнул Маркус, — Там, на мониторе… Сигнал. Точнее, послание. Код 144789-альфа-5.

— Это код «Юкасты», — после некоторой паузы произнес Ордынцев. — Что в послании?

— Сейчас, оно идет очень медленно. Должно быть, его отправили издалека.

— Откуда? — спросила Рене.

— Я не знаю, — на лице Маркуса было написано удивление. — Я ни черта не понимаю. Но подождите, вот текст послания.

На экране одно за другим появлялись слова — не спеша. Словно зловещие предзнаменования…

«Чертовщина. Темно, пусто. Тихо. Какая странная темнота. Готов поклясться, она густая, словно кисель. Чертовщина. Трудно дышать. Что с кислородом?! Кислород в норме… Передать сигнал о помощи… Помогите…»

Рене почувствовала, что больше не в силах удержаться на ногах, и опустилась в кресло. Тут же сильная рука отца легла на ее плечо и легонько сжала, словно напоминая: «Я здесь, я с тобой… что бы ни случилось, я всегда с тобой». Рене положила свою ладонь поверх отцовской, и на губах ее заиграла слабая улыбка.

— Погодите, — сказал Маркус, — Еще один сигнал.

Рене взволнованно вскочила на ноги и замерла, боясь прервать молчание даже случайным вздохом. В голове настойчиво стучали молоточки. Сердце, казалось, не выдержит. Сорвется и взорвется тысячами крошечных кусочков.

— Сигнал пропал, — сообщил Маркус через несколько минут. — Но… вот он опять. Правда, теперь немного другой. Будто бы раздвоился… Вот, снова один. Странно как-то. Ведь идет он… Черт возьми, сигнал идет с Земли.

Чак Ордынцев сделал круглые глаза и громко присвистнул.

— Бред какой-то, — недоверчиво хмыкнул полковник Улисс и подошел к монитору. — Ахинея.

— Вовсе не бред, — обиженно сказал Маркус. — Сигнал бедствия «Юкасты 541628». Компьютер выдал абсолютное совпадение.

— Как это возможно? — опомнившись от шока, спросил Ордынцев.

— Не знаю… Но он точно идет отсюда.

Маркус указал какую-то точку на мониторе.

— Музей загадок инопланетных цивилизаций… Должно быть, там находится некое приемо-передаточное устройство, которое ловит и передает сигнал…

— Что нам делать? — воскликнула Рене и медленно обвела взглядом каждого из присутствующих в комнате.

Ордынцев глубоко вздохнул и посмотрел на часы.

— Если не будем копаться, сможем долететь туда примерно через час.

— Уже ночь, — возразил полковник. — Мы не можем заявиться в музей ночью.

Рене молча покачала головой и ринулась к выходу. Мужчинам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

2

Спустя полтора часа в здании музея собралось приличное число народа. Помимо Рене, Маркуса, полковника Улисса и капитана Ордынцева в музей примчался заведующий, приволокший за собой вереницу ученых, с озабоченным видом столпившихся у входа.

— Господи, они-то откуда взялись? — спросил Маркус.

— Я должен был объяснить заведующему цель ночного визита. Очевидно, он решил, что эта гвардия «поможет» нам справиться, — ответил полковник Улисс.

— Сигнал идет из бокового зала, — заметил Маркус, глядя на портативный прибор.

— Вы уверены? — переспросил заведующий и многозначительно переглянулся с одним из ученых.

— Что там находится? — насторожилась Рене, заметив этот взгляд.

— Тунгусский метеорит. Тайна которого до сих пор не раскрыта.

Лицо заведующего вытянулось, глаза заблестели, а подбородок слегка подрагивал. Было видно, что еще немного, и он пустится в пляс от радости, что наконец-то произойдет нечто из ряда вон…

— Интересно, есть ли в музее хоть одна раскрытая тайна, — с иронией прошептал полковник Улисс, — Думаю, что все экспонаты — грошовая подделка. Ведь прямых доказательств существования инопланетных цивилизаций нет. И вряд ли будут.

Ему никто не ответил. Все торопливо двинулись в огромный зал, где под сводами прозрачного стеклянного потолка красовались останки древнего инопланетного космолета.

Маркус вышел вперед, держа перед собой прибор.

На крошечном экране мелькали черточки. Из динамиков доносился негромкий монотонный звук.

Маркус остановился. На лбу выступили капельки пота. Он обернулся и немного растерянно сообщил:

— Этот корабль… Он передает сигнал. Нужно попасть внутрь.

На лицах ученых отразилось недоумение. По залу пробежал едва слышный ропот. Заведующий музеем деловито кашлянул и выступил вперед.

— Хотел бы я, друг мой, чтоб это было возможным. Но… мы можем попасть лишь во внешние отсеки. В них нет приборов управления, да и вообще — каких-либо датчиков.

— Но нам нужно. Очень нужно, — умоляюще сказала Рене и дотронулась до руки заведующего.

— Понимаю, — усмехнулся заведующий. Но нам, увы, не решить в один миг задачу, над которой безуспешно бились целых восемьсот лет. Серьезнейшие ученые, заметьте! Слишком мощная система защиты.

— И когда вы последний раз пытались? — поинтересовался полковник.

— Что пытались?

— Взломать систему защиты.

— Точно не помню. Около двухсот лет назад. Но с тех пор мало что изменилось. Определить код из двенадцати символов… Никто не уверен, что с энной попытки не сработает система самоуничтожения…

— Верно, — с иронией произнес полковник Улисс и отвернулся. Он не слишком любил ученых. Тем более таких, которые трясутся над призраками.

Он окинул взглядом корабль, неторопливо разглядывая его обветшалую обшивку, выцветшую краску, закопченные иллюминаторы. Нет, за космолетом, естественно, ухаживали роботы, однако никакой уход не мог стереть отпечаток времени на его разбитом корпусе.

Чуть поодаль стоял капитан Ордынцев. Он тоже рассматривал корабль, однако взгляд его был довольно странным — глубоко задумчивым и чуточку растерянным.

— Не кажется ли вам, полковник, — глупо улыбаясь, начал Ордынцев.

Полковник внимательно посмотрел на капитана, однако тот уже не улыбался. Напротив, лицо его побелело, губы сжались в плотную полоску.

— Вы сочтете меня идиотом, но…

Чак Ордынцев приблизился к тунгусскому космолету и провел ладонью по эмблеме, выбитой на корпусе…

Пять звездочек, треугольник и полукруг посредине, две длинные полоски внизу — эмблема космических патрульных служб. Краска облупилась и потемнела, однако символы были четко видны.

— Что такое, капитан? — навстречу спешил заинтересованный заведующий.

Чак Ордынцев подошел к входному шлюзу и сорвал пластинку, прикрепленную к боковой панели.

— Постойте! Я, конечно, понимаю важность ситуации, но… вы не имеете права! Это музейный экспонат!

— Это собственность космических патрульных служб, — громко сказал Ордынцев и добавил после некоторой паузы. — «Юкаста 541628».

— Вы в своем уме, Ордынцев?! — сквозь зубы прошипел полковник.

— Так написано на борту.

За одну секунду в зале воцарилась идеальная тишина. Слышно было, как пищит прибор Маркуса, улавливая сигнал, идущий от корабля.

Полковник Улисс провел рукой по волосам, не в силах осознать то, что только что выдал Ордынцев. Но…

Тунгусский космолет действительно напоминал обычный патрульный крейсер. Несколько сот таких же летает в космосе по всей солнечной галактике. Однако этому кораблю более восьмисот лет!

— Бред какой-то, — вытирая со лба пот, прошептал заведующий музеем.

Между тем капитан Ордынцев встал напротив шлюза и произнес вслух свое имя, а также персональный код.

Корабль тут же замигал тысячами разноцветных огней.

— Анализ голоса завершен. Рады приветствовать вас на борту, капитан Ордынцев, — отозвался бортовой компьютер.

Рене едва слышно вскрикнула и закрыла руками лицо. Один из ученых предусмотрительно схватил ее за локоть, опасаясь, как бы та не упала в обморок.

— Врач. Срочно нужен врач, — пробормотал он, глядя, как побелело лицо девушки. — Кто-нибудь, свяжитесь с доктором, пусть приедет сюда. Возможно, он еще кому-нибудь понадобится.

Полковник Улисс, капитан Ордынцев, Маркус и заведующий музеем один за другим ступили в открытый шлюз. Остальные остались снаружи, поглядывая на корабль с опаской, каждую секунду ожидая, что изнутри раздастся крик ужаса.

Но внутри корабля было тихо. Мужчины шли по коридору, внимательно изучая каждую деталь, каждую мелочь, встречавшуюся им на пути.

— Люди попадали сюда и раньше, — тихо заметил заведующий. — А вот во внутренние отсеки никак. В прошлом так и не смогли разобраться в современной системе защиты… Вот ведь какая нелепость.

Компания остановилась перед входом в жилой отсек, который восемьсот лет назад гордо окрестили «зал саркофагов». Теперь это казалось до смешного нелепым. Однако никому не приходило в голову смеяться.

— Давай, капитан, — грустно улыбнулся полковник Улисс.

Он видел, что Ордынцев колеблется. Все-таки были сомнения, что все происходящее вокруг — мираж. Но если набираемый им код окажется неверным, его вполне могло убить. А если верным?…

Это особый внутренний код, единственный для каждого корабля, который знают всего двое: Ордынцев и капитан корабля. Улисс зажмурил глаза, подозревая, что все остальные последовали его примеру.

— Код принят, — заявила система, и дверь бесшумно распахнулась.

На пороге неподвижно лежало несколько механических тел. Бортовые роботы. Один из них разбит, двое других, очевидно, просто обесточены. Хотя вряд ли они когда-нибудь смогут нормально работать. Им все-таки восемьсот лет…

В глубине стояло одиннадцать гладких прозрачных саркофагов. Капитан и его спутники осторожно приблизились к ним и заглянули внутрь.

Саркофаги были пусты. В том смысле, что внутри не было человеческих тел, только скафандры, в которые облачались патрульные, когда выходили в открытый космос.

Полковник Улисс неторопливо прошелся вдоль ряда саркофагов. Выражение лица его было безрадостным, брови сдвинуты к переносице, руки заложены за спину, в глазах — горечь и недоумение.

— Как же так? — спросил он, обращаясь в пространство, — Как подобное могло произойти? И куда подевались тела? Разве что…

Полковник хлопнул себя рукой по лбу и горько улыбнулся.

«Восемьсот лет! Тела давно истлели и превратились в ничто. Но ведь еще позавчера, черт возьми, я собственными глазами видел Климова на похоронах Натали.

Видел его нахальную кривую усмешку, видел, как он вертит на пальце свой дурацкий брелок. Еще позавчера Климов кипел жизнью…»

— Эй, посмотрите! Что это? — прервал его размышления Маркус, показывая на огромный контейнер в глубине зала. Полковник оторвался о созерцания саркофагов и посмотрел в указываемую сторону.

Контейнер был довольно странного цвета — серебристый, отливающий голубым перламутром. Посередине располагалась небольшая панель, на которой мерцали крошечные лампочки.

— Этой штуки не должно быть на борту, — растерянно пробормотал полковник.

— Давайте, что ль откроем? — предложил заведующий и посмотрел на полковника взглядом ребенка, выпрашивающего у родителей новый велосипед.

«Ученый, — усмехнулся про себя Улисс, — им бы только доказательство, что весь этот балаган действительно имеет отношение к иным мирам. Хотя… восемьсот лет, черт возьми…»

— Я не могу позволить, — вслух сказал Улисс, — это может оказаться опасным. Подготовьте бригаду роботов.

— Прошу прощения, — хмыкнул заведующий, — Но, как бы там ни было, этот корабль — собственность музея. До того момента, как вы предоставите соответствующие документы.

— Да что вы говорите, — улыбнулся полковник, — Всего один звонок, и через пять минут этот район будет объявлен зоной повышенной опасности. С эвакуацией гражданских лиц. Так что…

— Прекратите, — перебил его Чак Ордынцев, — Уже поздно спорить.

В глазах его промелькнул испуг, а рука привычно потянулась к набедренной кобуре.

Улисс и заведующий обернулись — как раз вовремя, чтобы увидеть, как боковая стена контейнера плавно опустилась вниз. Внутри контейнера было много света, густого, словно туман, яркого, но не ослепляющего. Сквозь него довольно смутно виднелись очертания тела. Живого. Или пока еще живого.

Существо приподняло конечность, которая тут же беспомощно опустилась на место.

— Пришелец? — одними губами спросил Маркус, глядя на Ордынцева.

Тот пожал плечами и убрал руки с кобуры. Пришелец или нет — существо казалось слишком ослабленным, чтобы представлять угрозу. По крайней мере, ближайшие несколько минут.

Между тем существо сделало очередную попытку подняться, однако безуспешно. Оно неловко ворочалось внутри контейнера, словно не знало, что делать с собственным телом.

— Как вы думаете, что с ним? — спросил заведующий Улисса, который, как и все в этом зале, не сводили с контейнера глаз.

— Если предположить, что восемьсот лет оно находилось без движения, думаю, у него атрофировались мышцы. Конечно, только в том случае, если они у него есть.

— Может, помочь? — с опаской предложил Маркус, чувствуя, как по телу бегут мурашки от одной мысли, что придется дотрагиваться до этого существа.

— Пожалуй, я попробую, — ответил Ордынцев и шагнул вперед, полный твердой решимости выяснить, как выглядит пришелец.

— Нет, капитан, — оборвал его Улисс, — Я приказываю оставаться на месте.

— Да бросьте, Роберт, — Маркус положил ладонь на его плечо, — Это, можно сказать, судьбоносный момент в истории всего человечества.

3

Чак Ордынцев приблизился к саркофагу вплотную и склонился над телом пришельца. Сквозь плотный светящийся туман прорисовывалось лицо существа. Слава богу, оно у него было — довольно симпатичное лицо гуманоидной расы.

Существо увидело Ордынцева и приподняло голову. Губы его стали отчаянно шевелиться, издавая непонятные звуки. Пришелец определенно пытался что-то сказать.

Чак почувствовал, как ладонь пришельца ухватила его запястье. Он накрыл его ладонь своей и легонько сжал, с удивлением чувствуя прикосновение грубоватой кожи существа. И пальцы — у него определенно были пальцы. Ордынцев не спеша прощупал кисть, костяшки пальцев, которых насчитал четыре, а затем обнаружил и пятый. Совсем как у людей.

— Ну что там, Чак? — раздалось откуда-то сзади.

— Да, сейчас, — пробормотал Ордынцев и спросил существо, внимательно вглядываясь в его лицо, — Я не причиню тебе вред, если вытащу из этой штуки? Блин, да ты же…

Существо покачало головой и слабо улыбнулось.

— Ты понимаешь меня? — изумленно спросил Ордынцев.

Существо кивнуло и крепко сжало ладонь капитана.

— Ладно.

Ордынцев наклонился, чтобы обхватить существо за шею. Подбородок его практически коснулся лица пришельца. Капитан слегка опустил голову и столкнулся с ним взглядом.

У пришельца были большие карие глаза, выражение которых казалось до боли человеческим.

— Твою мать! — прошептал Ордынцев. — Твою мать!

4

Полковник Улисс первым ступил за борт крейсера и с грустной усмешкой осмотрел гудящую, будто пчелиный улей, толпу ученых. Среди всего этого скопища его интересовал лишь один — единственный человек. Его дочь.

Полковнику предстояло сообщить Рене нечто, что он предпочел бы скрыть, будь она посторонней, совершенно чужой ему женщиной. Была б его воля — он вообще никому ничего не сказал, оставив тайной, сокрытой под семью замками. Видит Бог, так было бы лучше. Для всех.

Но Рене была его ребенком. Стойким оловянным солдатиком с ранимым и любящим сердцем. Она переживет правду. Но вряд ли перенесет неизвестность.

Завидев полковника, ученые стайкой слетелись перед крейсером и, о чудо, замолчали, ожидая услышать нечто интересное.

— Скажите, среди вашей орды есть обыкновенный врач?

— Есть, — откликнулся худой сутуловатый старик, — Я терапевт.

— Пожалуйте на борт.

— Кому-то плохо?

— Не знаю. Возможно, — махнул рукой полковник и едва заметно кивнул дочери.

Рене подошла к отцу и нерешительно посмотрела ему в глаза.

— Это ведь тот корабль, да, пап?

— Не буду врать, — ответил Улисс и взял ее за руку, — Давай зайдем.

— Не нужно… Я не хочу… не могу.

Рене опустила взгляд, пытаясь собраться с силами, чтобы не разрыдаться тут, публично, перед взорами тех, кому ее слезы если не смешны, то безразличны.

— Нужно! — приказал отец, и Рене молча последовала за ним на крейсер.

В жилом отсеке повисла тишина. Маркус, Ордынцев и заведующий музеем стояли кучкой, рассматривая кого-то или что-то, лежавшее на раскладной бортовой койке.

Врач застыл на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. На лице его был написан испуг.

— Это человек, — успокоил его полковник, — Единственный выживший из всей команды.

«Надеюсь, это действительно человек», — добавил про себя Улисс.

Рене рванулась вперед, едва не сбив врача с ног, однако рядом с койкой внезапно остановилась и зажмурилась, словно цепляясь за остатки надежды, еще недавно тлеющие, но сейчас вдруг вспыхнувшие буйным потоком пламени.

Человек, лежавший на подушке, улыбнулся и, собравшись с силами, приподнялся на локтях. Губы его не смогли произнести ни слова, однако глаза искрились радостью.

* * *

«Вот ты какая, Рене», — подумал про себя Ооалус Орсихт, и мысленно толкнул свое второе «я», — «Берт, тебе пора возвращаться…»

«Я уже здесь», — отозвался Климов, — «просто хотелось, чтобы ты почувствовал, как это прекрасно».

«Чувствовать себя живым?»

«Нет… видеть слезы счастья на ее ресницах…»

Ооалус Орсихт промолчал. Не потому, что ничего не чувствовал. Просто, это были слишком сильные и незнакомые ощущения, к которым он оказался не готов.

Любовь, вспыхивая сотнями тысяч огоньков, то умирала, то возрождалась внутри этой девушки, и, проникая все глубже в ее сознание, Ооалус мог видеть каждый раз, когда это чувство приходило в сердца ее предков и уходило вместе с ними, чтобы воскреснуть в уже новой жизни. Вопреки всякой разумной логике.

«Но это же и есть… бесконечность», — подумал Орсихт.

«Наша земная бесконечность», — улыбнулся Берт.

5

Через час аэробус скорой помощи забрал чудом выжившего лейтенанта Климова в госпиталь. Рене и полковник Улисс улетели вместе с ним.

Заведующий музеем поспешил в свой кабинет — пропустить на радостях рюмочку-другую коньяка.

Группа ученых нехотя ретировалась в холл. До того момента, как власти не примут иного решения, «Юкаста 541628» оставалась в распоряжении начальника космических патрульных служб.

Чак Ордынцев вызвался сторожить крейсер до прибытия охраны, и Маркус решил составить ему компанию. Обоих переполняли эмоции. Кровь приливала к лицу, а сердце гулко стучало где-то в районе пятки. В голове роились куча вопросов, ответы на которые можно было лишь попытаться угадать с нулевой вероятностью попадания в точку.

Ооалус Орсихт притаился в верхнем углу зала, и даже если кто-нибудь заметил розоватую прозрачную дымку, то в свете сегодняшних событий, списал это на разгулявшееся воображение.

— Знаешь, я ни хрена не могу понять, — признался Ордынцев, глядя себе под ноги.

Маркус, откровенно говоря, тоже. Однако, будучи аналитиком, он не мог позволить себе ударить в грязь лицом.

— Крейсер попал в дыру времени, — предположил он, — И нечто помогло выбраться наружу. Правда, промахнувшись на целых восемьсот лет.

— Я не могу назвать это промахом, — скептически усмехнулся Ордынцев, — Ведь по логике вещей, наши приемники должны были уловить сигнал намного раньше. А уловили именно сейчас — спустя сутки после исчезновения.

— Это точно, — согласился Маркус.

— А система защиты… В наших крейсерах не предусмотрена защита. Если ты не знаешь код, дверь просто не откроется. А если попытаешься взломать — сработает сирена. И все! Никакой кислоты и прочих угрожающих здоровью элементов. Это не «Юкаста». В смысле — она, только ее здорово переделали внутри…

Чак Ордынцев замолчал, переводя дыхание, но через минуту продолжил.

— Знаешь, что меня смущает больше всего? Климов. Почему выжил только он? И куда подевались остальные?

— Я думал об этом. И у меня есть версия. Ты помнишь капсулу, что полетела вслед за «Юкастой» в дыру? Быть может, эти несколько мгновений спасли жизнь тому, кто находился внутри?

— Климов? Да, это на него похоже… Рисковый черт!

— Итак, Климову удалось выжить. Он попал к инопланетянам и те вернули его обратно — вместе с крейсером. Вот он — их первый шаг к общению. И небольшой подарок — как жест дружелюбия. Контейнер, способный поддерживать жизнедеятельность столетиями.

— Не понимаю, — Ордынцев решительно не разделял оптимизма Маркуса, — С чего бы это им дарить человечеству достижения науки, которой мы не владеем?

— Кто их знает? — улыбнулся Маркус и подмигнул. — Надо будет их об этом как-нибудь спросить.

Ооалус Орсихт неслышно подлетел сзади, коснулся сознания Ордынцева и послал тому сильнейший импульс страха. Капитан Ордынцев рванулся с места и выбежал прочь из зала. Слегка ошеломленный Маркус бросился вслед за ним.

Творец Орсихт остался один рядом с «Юкастой». Бросив прощальный взгляд на корабль, служивший ему убежищем почти целый космический цикл, он подавил в себе грусть и взмахнул невидимыми конечностями.

Раздался взрыв, и патрульный крейсер погиб в огне за считанные минуты.

На месте пожара остались обгоревшие обломки патрульного крейсера, созданные человеком. Все следы инопланетных технологий исчезли безвозвратно.

Ооалус Орсихт взмыл под потолок и исчез, растворившись в пространстве.

Это была лишь первая часть пути. А впереди… впереди была целая вечность…

Глава 5

Керт Небраски

1

3854 г.

Станция «Голдберри», Каир

— Приветствую вас, Айсор!

Айсор вздрогнул от неожиданности и опасливо покосился в сторону двери. В эти часы центр исследований обычно пустовал, и Айсор никого не ожидал увидеть.

— Добрый вечер, господин… Вайс?

Он не помнил имени вошедшего, хотя лицо казалось немного знакомым.

— Доктор Грегори Крувалл, — улыбнулся незнакомец.

— Крувалл, — пробормотал Айсор и почесал в затылке. Где-то он уже встречал эту фамилию.

— Я слышал, вы занимаетесь исследованием пророчества Аули Косторымы.

— Об этом что — объявили в сводке новостей? — раздраженно спросил Айсор.

Грегори Крувалл пожал плечами и, приблизившись к столу Айсора, положил на стопку дисков небольшую пластинку.

— Кузьма попросил показать вам это. Прежде чем уничтожить.

— Что за?

Айсор не договорил. Вместо этого он сунул пластинку в дисковод и увидел, как на мониторе медленно всплывают кусочки текста.

— Информация затерта, — тихо пояснил Крувалл, — Мне с трудом удалось ее восстановить. Копировать на современный носитель я не стал.

— Сколько лет этому документу? — насмешливо поинтересовался Айсор.

— Двести шесть. Я обнаружил его в архивах старого медицинского журнала.

— Так-с… Не знал, что медицина изучает внеземную жизнь…

Между тем на экране появился вполне сносно читаемый текст, и Айсор переключил свое внимание на него.

Журнал «Феномен», 13 апреля 3648 г.

Доктор Карл Рендольф «Загадка тунгусского предка»

Черновой вариант

Исследуя необычный феномен так называемых «совершенных» людей, которых на нашей планете насчитывается чуть больше семи тысяч, я случайно обнаружил в архивах прелюбопытнейший материал.

Некий доктор Бредшоу, живший почти тысячу лет назад, занимался исследованием так называемого тунгусского чуда. Вы скажите — как такой уважаемый человек, как я, будет верить в сказки о мифическом патрульном крейсере? Ведь не существует ни одного вещественного доказательства, что этот космолет существовал наяву, а не в воображениях великих фантастов…

Тем не менее, я все более склонен верить, что это не сказки.

В течение нескольких десятков лет доктор Бредшоу наблюдал за жизнью некоего Берта Климова — единственного из членов экипажа, кто вернулся на Землю.

Он отметил ряд интересных особенностей.

Во-первых, за исключением провала в памяти, охватывающего период пребывания вне солнечной галактики, состояние здоровья господина Климова было идеальным. За весь период наблюдения он ни разу не болел, сохранял стопроцентное зрение, гибкость мускулов и быстроту реакции.

Во-вторых, на теле Берта Климова не оказалось ни единого шрама. И, предположительно, шрамы не появилось вообще, поскольку поврежденные ткани удивительно быстро восстанавливались.

В-третьих, при попытке ввести в кровь пациента яд или иное токсичное вещество, организм реагировал мгновенно, вырабатывая антитела, способные разрушить любые, неестественные для него элементы.

Но более всего доктора Бредшоу поразили перемены в личности господина Климова. Оставив патрульную службу, он увлекся историей и медициной, однако главным приоритетом в жизни для него стала семья. Жена и четверо детей, каждый из которых впоследствии посвятил себя науке.

Какое отношение, спросите вы, это имеет к совершенным людям? За исключением того, что любая из перечисленных мною особенностей, характерна для каждого совершенного человека? Или того, что примерно треть совершенных людей носят фамилию Климов?

Доктор Бредшоу считал, что Берт Климов, тот, которому непонятным образом удалось выжить после восьмисот лет в анабиозе, на самом деле не человек. Он выдвигал множество теорий, однако не смог найти доказательства хотя бы одной из них.

Всевозможные анализы и тестирования, через которые пришлось пройти господину Климову, подтвердили, что он на все сто процентов является человеком.

И, в конце концов, Бредшоу стали считать слегка помешанным и заставили прекратить исследования.

На этом бы и остановиться — на том, что все это является чушью и бредом не слишком здорового воображения, однако…

Вопрос «а что если он прав» долго не давал мне покоя, и я решился на собственные исследования. У меня были образцы тканей, крови, спинного мозга, волос, ногтей, фотокопия радужной оболочки глаза господина Климова, которые Бредшоу передал в архив.

И то, что удалось выяснить, повергло меня в шок.

Древний доктор не так уж и ошибался. Человеческое начало Берта Климова имело несколько иные корни, нежели обыкновенный земной человек.

Его гены, ДНК, не имели памяти, а были как будто написаны заново, с чистого листа. Никаких болезней, мутаций, наследственностей. Совершенный иммунитет. Совершенная защита от чужеродных ДНК. Совершенная нервная система.

Если бы мне удалось исследовать головной мозг Берта Климова, полагаю, он не слишком отличался бы от головного мозга совершенных людей. Но мы ведь привыкли считать, что их совершенство — продукт естественной эволюции…

Сейчас я твердо уверен, что мы ошибаемся.

Это никакая не эволюция. Это — поглощение расы людей иной, более совершенной расой. Вы когда-нибудь видели пару совершенный муж — совершенная жена? Я — нет.

Совершенные люди, вступая в брак с обыкновенными людьми, дают совершенное потомство. Таким образом, спустя несколько тысячелетий на Земле не останется ни одного коренного землянина.

Колоссальная работа…

Не думаю, что человечеству когда-либо окажутся под силу такие эксперименты.

Но так или иначе — обыкновенные люди находятся на стадии вымирания. Вряд ли они выживут. Но, скорее всего, люди даже не почувствуют, что их больше нет…

Дочитав последнюю строчку, Айсор ошеломленно протер глаза и уставился на Грегори Крувалла. Тот слегка улыбнулся и пожал плечами. Айсор почувствовал, как внутри него все холодеет и покрывается инеем страха.

— Что ж… Выходит, Аули не выжила из ума… И все мы — в большой опасности?

— Может быть, Айсор, — загадочно сказал Грегори, — А может быть, и нет. Где вы видите опасность? В том, что наши дети станут сильнее? Что не перебьют друг друга в борьбе за власть и место под солнцем? Я долго думал над этой статьей, Айсор. Очень долго. И пришел к выводу, что хочу жениться на совершенной женщине. Только так я буду спокоен за будущее своих детей.

— Вы предлагаете сдаться без борьбы? Просто так — покориться судьбе? Это трусость, доктор Крувалл. Обыкновенная трусость.

— Вы сейчас говорите, как Аули. Она тоже боится. Как люди когда-то боялись антибиотиков и переливания крови. Но без этого мы умрем.

— Это почему? — вскричал Айсор, вскакивая со своего места.

— Можете спросить об этом своего друга, Керта Небраски. Думаю, теперь он знает ответ.

— И ты знаешь, — усмехнулся Айсор.

— Знаю, — согласился Грегори, — Этой тайне уже тысячу лет. Но она по-прежнему тайна. Уничтожена масса документов, заметены миллионы следов. Для нашего же блага.

— Тогда зачем вы говорите все это мне? — удивился Айсор, и внезапно в голове его мелькнула догадка, — Вы хотите мои файлы о тунгусском метеорите?

— Можете оставить их себе, — вздохнул Грегори, — И даже эту статью. Если вы заговорите, это не будет иметь значения. Мне главное, чтобы вы поняли, Айсор, насколько важно хранить эту тайну…

— А если я не соглашусь — вы убьете меня?

— Есть замечательная пословица «поднявший меч от меча и погибнет», Айсор. Начать перебивать друг друга — такими методами мы уже жили. И привели человечество на край пропасти. Поймите: во вселенной есть силы, способные стереть с карты космоса любую планету. И если мы отвергнем руку помощи из принципа, нам не выжить.

Айсор медленно провел пятерней по волосам, облизнул пересохшие губы, а затем, повинуясь какому-то внутреннему чувству, сгреб в охапку диски и начал пятиться назад. Взгляд его лихорадочно бегал вдоль стены в поисках выхода.

Грегори Крувалл негромко рассмеялся и сунул руки в карманы.

— Подумайте хорошо, Айсор.

— Я… подумаю, — невнятно промычал Айсор и, обнаружив, наконец, дверь, рванулся прочь из комнаты.

2

Глория услышала какой-то звук и повернула голову, однако увидеть ничего не смогла. Слезы налипли на ресницах вязким противным желе. Женщина достала из сумочки стопку влажных салфеток и вытерла глаза.

Когда зрение прояснилось, Глория покрутила головой по сторонам, однако не заметила ничего необычного. Она старалась не смотреть в тот угол, где стояли носилки с телом Керта — слишком больно, слишком горько, слишком…

Звук повторился снова. Треск пластиковой накидки, словно кто-то пытался ее разорвать. Глория насторожилась и приподнялась на стуле. Сердце испуганно застучало десятками молоточков…

— Лори…

Слабый, немного осипший голос Керта вывел женщину из оцепенения. Она вскочила на ноги и подбежала к носилкам.

Сквозь разорванный пластик на нее смотрело бледное и немного смущенное лицо Керта Небраски.

— Я, кажется, немного умер, — грустно улыбнулся он.

Глория ахнула и опустилась на пол рядом с носилками.

Керт удивленно пожал плечами, сбросил с себя остатки накидки и протянул Глории руку.

— Не бойся. Со мной все в порядке, милая…

— Милая?.. — страх и оцепенение мгновенно покинули ее, как только она услышала стол приятные сердцу слова. Керт назвал ее «милой»! Керт!

Он сидел перед ней — такой родной и в то же время далекий. Улыбался. По-настоящему — только ей, только ей одной. Глория прижала пальцы к его губам и почувствовала легкий поцелуй. Это было приятно, однако необычно. Женщина горько вздохнула и отпрянула в сторону.

— Ты не Керт! — выдохнула она и едва не поперхнулась, почувствовав, как по горлу противно движется тугой комок, — Кто угодно — но не он!

— Ты права, — неожиданно согласился мужчина, — Я — только часть его личности. Тело не может существовать пустым, без мыслей, идей, сознания… Я должен сохранить его, пока не вернется Керт.

— А где он сейчас? — спросила Глория.

— Далеко, — усмехнулся мужчина.

— Но он вернется?

В ее голосе было столько отчаяния, что он не сумел сдержаться и привлек ее к себе. Это было столь восхитительно — снова прижимать к себе женщину, ощущать своими руками ее тепло, вдыхать ее запах, чувствовать ее любовь…

Это прекрасно всегда — и сейчас, и тысячу лет назад…

«слезы счастья на ее ресницах…»

Жаль, что сердце Керта закрыто для этой женщины. Но, быть может, он взглянет на нее другими глазами, когда вернется…

— Рано или поздно он захочет вернуться. Мы все возвращаемся домой.

Глория слегка отстранилась и посмотрела в глаза новому Керту. Ей показалось, или она увидела нечто неуловимое прямо за его спиной — прозрачное и густое, словно кисель.

— Кто ты?

— Вернее будет задать вопрос «что ты?». Меня зовут Ооалус Орсихт. И как я попал в тело Керта — пожалуй, очень длинная история…

3

За окном стояла глубокая ночь. Айсор вертелся на подушке, безуспешно пытаясь заснуть. Но сон все никак не шел, и Айсор понял, что это бесполезная затея.

Как тут спать, если в твоих руках тайна, способная вызвать революцию на всей планете.

Айсор отбросил в сторону одеяло и сел на кровати, обхватив ладонями голову.

Диски и пластинки с записью лежали у него в сейфе. Решение лежало на груди пудовым булыжником и давило на сердце.

Обнародовать правду?

Тогда на Земле начнется паника, которая выльется в массовое истребление совершенных людей, гонку вооружений и разработку нового оружия против инопланетян. Люди веками будут жить в ожидании войны, шарахаться от собственной тени и пропагандировать насилие. Как раз то, от чего человечество ушло за последнюю тысячу лет.

Уничтожить документы и молчать?

Тогда Карл Рендольф, скорее всего, окажется прав, и люди даже не заметят, что их не стало.

Но почему столь необычный способ уничтожения человеческой расы?

Айсор вспомнил Керта — его легкий, покладистый характер, дружелюбие, преданность, бескорыстие и стремление познать окружающий мир как можно глубже. Неужели это все — маска, под которой скрывается холодное лицемерие и тонкий расчет?

Но зачем так сложно? Есть гораздо более эффективные и быстрые способы уничтожить человеческую расу. Однако совершенные люди, наоборот, поглощают человечество, делая его сильнее и гуманнее — каким оно и должно быть по своей сути…

Может, и не стоило этому противиться?

Айсор наверняка знал, чем будет забита голова до конца его дней.

Как знал и то, что утром он уничтожит содержимое сейфа навсегда…

Потому что где-то там — в самой глубине души — он хотел быть таким, как Керт Небраски…

4

Каждая частичка сознания, каждая потаенная клеточка души — всегда стремились навстречу звездам. Теперь, когда у него нет тела, а разум способен преодолевать немыслимые расстояния за считанные минуты, перед ним раскрывалась вечность.

Керт еще никогда не чувствовал себя таким счастливым…

Таким свободным и полным жизни…

Но в то же время его неумолимо влекло домой — в ту часть вселенной, где он ни разу не был, и только память отца своего — Творца Орсихта — указывала дорогу.

Керт едва держал себя в руках от нетерпения — так хотелось увидеть — теперь уже собственными глазами — галактику Трех Оахт. Он не сомневался, что оахтиры встретят его как своего — пришельца из Солнечной цивилизации.

Они ждали тысячу земных лет, наблюдая со стороны, как на Земле постепенно исчезает «маггус-корра-хо». Значит, верили, что Ооалус Орсихт добъется успеха…

Керт подлетел к самому краю галактики, когда перед ним развернулось яркое оранжево-розовое марево. Сознание наполнилось ликованием.

Его ждут! Ему рады! Он возвращался домой!

Керт как раз успевал к началу празднования нового космического цикла…

Заглавная

Настоящее чудо для фальшивого Деда Мороза

Владимиру Е. посвящается…

1

Новый Год уже стучит в окошко, а на дворе до сих пор не выпал снег. Куда ни кинь — одна сухая мерзлая земля, стыдливо прикрытая гнилыми сморщенными листьями из тех, что дворники замаялись подметать. И откуда они берутся — эти унылые последыши осени, некогда бывшие веселыми, торжественно зелеными, обласканными летним солнцем?

Увы, за последние зимы к Новому году без снега не привыкать. А так хотелось бы услышать, как хрустит под ногами свежая морозная корка, почувствовать, как снежинки тают на раскрасневшихся от холода щеках. Чтобы как в детстве, на картинках в книжке или в старых советских мультиках все вокруг было усыпано белым искристым снегом.

Детство — такое близкое и далекое, безжалостно вырванное из объятий мечты и оставленное погибать на осколках чужих ошибок, забытых и минувших промахов — человеческих или Божьих, и непонятно, кто больше виноват — Господь или простой обыватель, в жилах которого течет та же кровь, что у этих сирот.

— Олег, — раздался голос воспитательницы, надтреснутый, словно бабушкина старая супница, которую Олежка когда-то срисовал с картинки, — Отойди от окна. Дует.

Окошки в детском доме — спасибо предвыборной кампании мэра — были новые, пластиковые, без щелей, в которые мог просочиться сквозняк, но Галина Демьяновна по привычке ругала детей, опасаясь, что они простынут.

Простуда — это ведь не только сопли и температура. Это еще и расходы на лекарства, подрывающие и без того скудный приютский бюджет.

Олег будто застыл у окна, упершись ладошками в подоконник, и разглядывал ночное небо. Рядом валялись карандаш и половинка альбомного листа.

— Олег! — повысила голос воспитательница, — Тебе там медом помазано? Скорей сюда. Сейчас Дед Мороз придет, подарки принесет.

Олег вздохнул и отошел от окна, прихватив с собой листок и карандаш. Каждый год одно и то же: лысый мужик в полинявшей красной шубе, воняющей сигаретами и нафталином, и Снегурочка Лариса Федоровна в голубом сарафане, отороченном ватой, изображающей мех. Губы у нее большие, пухлые, некрасивые, а под носом усики — совсем как у мужика.

Ларису Федоровну никто не любил. Одним из ее недостатков было неуемное желание залезть поглубже в душу и вытащить наружу все то, что так старательно пряталось по заветным уголкам, а потом поведать об этом каждому, кто был способен слушать.

— Что это там у тебя? — спросила воспитательница Олега, увидев, как он засовывает бумажку, сложенную вчетверо в карман штанов.

— Открытка. — ответил мальчик и посмотрел ей в глаза, словно голодный щенок, у которого силой забрали мамкину сладкую титьку.

— Кому? — с напускным равнодушием поинтересовалась Галина Демьяновна.

— Не знаю, подумаю, — сказал Олег и неторопливо прошел мимо нее в зал, где ожидалось новогоднее представление.

Конечно, маме, кому ж еще, решила воспитательница. Родной или воображаемой — всегда маме. Заветной мечтой сирот было отправить открытку родительнице и получить ответ. А еще лучше — увидеть ее на пороге детского дома, куда она пришла, чтобы забрать свою кровиночку далеко отсюда — в райскую жизнь, которая рисуется им в настоящей семье.

Они не знали, что жизнь за пределами интерната могла быть намного хуже. Но дети при настоящих родителях могли считать себя счастливыми уже тем, что они были хоть кому-то нужны. На них не стоял невидимый штамп, как на детдомовских: изгои, выбраковка, издержки пятиминутного удовольствия…

Новогодняя программа ничем не отличалась от прошлогодней. Дед Мороз в накладной бороде гордо восседал на пластмассовой табуретке возле скудно украшенной обрывками дождика елки и держал в руке видавший виды посох, а рядом стояла Лариса Федоровна, изображавшая Снегурочку, и улыбалась каждому, на ком останавливала лукавый взгляд густо подведенных глаз.

Несколько младших воспитанников хором декламировали стих про Дедушку Мороза, а остальные делали вид, что слушают.

Олежке было немного скучно: они сто раз репетировали эти стишки, так что ему казалось, этот праздник устроен специально для того, чтобы порадовать Деда Мороза, который смотрел в пространство стеклянными глазами и едва сдерживал рвущуюся наружу зевоту. Ему было откровенно наплевать: это было уже восьмое представление за сегодняшний день. Хотелось поесть и завалиться в кровать, растянув ноги, уставшие от хождения в неудобных сапогах.

После стишков полагались подарки «от спонсоров»: яблоки, апельсины, вафли «Артек» в голубой обертке, блокнотики с Микки Маусом и резиновые шарики. Что тут скажешь, весьма полезные подарки. А главное, одинаковые, чтоб никому не обидно было, и младшая сестренка или братишка не верещали назойливо: «И мне, и мне такой же»…

Правда, у детдомовцев редко бывают братишки и сестренки…

Получив свои подарки из рук Снегурочки, сделавшей чрезвычайно восторженное и радостное лицо, очевидно, полагая, будто это производило на кого-то впечатление, Олег запихал фрукты за пазуху, остальное спрятал в карман и вернулся к окну. Забравшись с ногами на подоконник, он снова принялся рассматривать ночное небо, усыпанное мириадами звезд, словно блестками на новогоднем наряде. Только небо казалось ему по-настоящему праздничным и красивым.

Галина Демьяновна вздохнула, увидев мальчонку на прежнем любимом месте. Наклонившись к Снегурочке, она прошептала ей что-то на ухо. Та согласно закивала и покачала головой.

— Странный ребенок. Что поделаешь, гены видать такие.

Дед Мороз, едва не засыпавший возле елки, оживился при слове «странный». Глаза его блеснули злостью. Можно подумать, ребенку зазорно сидеть у окна. В детстве он часами мог смотреть на звезды, гадая, что происходит там, на далеких планетах, про которые ему когда-то рассказывал отец. Его Саша уже почти не помнил. Был ли он вообще, тот отец?

Гены… только про эти проклятые гены он и слышал от бабушки. Ничего более путного и душевного, только про гены, позорящие ее «благородную» кровь.

Он встал, выпрямился, поправил бороду и потопал к мальчонке, прилипшему носом к оконному стеклу. Подойдя, он осторожно положил ладонь в громоздкой красной перчатке на детское плечо.

Олег вздрогнул от неожиданности и обернулся. Перед ним собственной персоной стоял Дед Мороз и улыбался. Заглянув в его веселые карие глаза, Олежка вдруг понял, что это вовсе не взрослый дядька, а совсем еще молодой пацан.

— Ну, мальчик, давай знакомиться, — сказал Дед Мороз, напустив на себя важный вид, — тебя как зовут?

— Олег. А вас?

— Неужели ты не знаешь? Я — Дед Мороз.

— А я — собачий хвост, — ответил Олег, — Всем известно, Что Деда Мороза не существует.

На секунду ряженый Дед Мороз опешил от такой наглости: на вид пацаненку было лет восемь-девять. В этом возрасте он сам еще верил в сказки, правда, уже начинал понимать, что не все из них бывают с хорошим концом. Хотя для детей, подобных Олегу, сказок не существовало вообще. А так ведь не годится, подумал он. Детство — оно на то и детство, чтобы быть счастливым хотя бы сказками.

— Ну ладно, — ответил разоблаченный, — Твоя взяла. На самом деле я фальшивый Дед Мороз. Но работаю на настоящего. Просто под Новый год у нашего босса столько дел, что он не успевает…

— Не заливай, — добродушно возразил Олег, — Я уже не маленький.

— Сколько тебе лет?

— Девять, — гордо сказал Олег, чувствуя себя большим и смелым. Еще бы: он спорил со старшим, и никто не затыкал ему рот. — А тебе?

— Двадцать.

— Всего-то? — удивился Олег, хотя, конечно, для девятилетнего мальчишки даже двадцать лет казались недостижимой мечтой. Только представить — совсем взрослый, знающий все на свете, но пока еще не научившийся умничать и читать нотации, как Галина Демьяновна и прочие воспитательницы, которым перевалило за тридцать.

— Звать меня Александр… Просто Саша, — улыбнулся фальшивый Дед Мороз. — Давай дружить.

— А тебе интересно? — недоверчиво спросил Олег.

Саша усмехнулся про себя. Вот они какие — детдомовцы. Хваткие, проницательные. Им не скажешь на черное — белое, и улыбка для них — не радость, а насмешка. Дети с искалеченным прошлым и неполноценным будущим, несущие непосильный крест за непонятно чьи грехи. Любой нормальный ребенок тут же с восторгом ухватился бы за возможность подружиться с большим дядей, тем более Дедом Морозом. А этот — этот зрит в корень, понимая, что здоровому дяде малолетки на фиг не нужны. Так, для важности момента и в целях создания праздничного настроения.

Саше вдруг стало невообразимо жалко малыша. Жалко и больно, до самых неуловимых капелек той непонятной субстанции, которую залили в сердце и называют душой. Жалко, потому что он не рос в детдоме, хотя давно был… сирота…

— Интересно, — ответил он, присаживаясь рядом на подоконник, — Хочешь, дам примерить шапку?

— Зачем? — пожал плечами Олег. — Она все равно большая, а воспитательницы заметят и будут на тебя шипеть. Особенно та, змея усатая.

— Какая? — удивился Саша и покосился на женщин, шушукающихся в углу.

— Ну, Снегурочка которая. Лариса Федоровна.

Лариса Федоровна — которая так доверительно и полушепотом, невинно хлопая накрашенными глазками, просила называть ее просто Лорой, и при этом усики над губой так смешно шевелились, словно там копошилась сороконожка — до недавнего времени была его соседкой по этажу. Зная Сашину постоянную нужду в деньгах, она то и дело таскала его на различные мероприятия, где можно было заработать тот же полтинник. Ему, молодому пацану, самому пробивающему дорогу в жизнь, это было всегда кстати.

Выкопать и перевезти картошку с дачи — пожалуйста. Два ведра, выделенных за помощь, ему хватит надолго. Экономить Саша привык. Залатать чердак, крышу, протянуть кабель — все по плечу. Один раз попросили утопить новорожденных котят. Пожалел, выпустил, дурной своей башкой не подумав, что без мамки они скоро окочурятся с голоду. Но не с голоду окочурились — бродячие собаки разорвали в клочья. Сашка потом долго ходил, словно в воду опущенный, — совесть грызла. Вот поэтому-то, усмехнулась тогда Лариса-Лорочка, их топить нужно было сразу, чтоб не мучились. А Саше почему-то стало гадко…

Она вообще была противна ему, эта старая корова с ужимками молодой девицы на выданье. Если б в шестнадцать гулять начала, авось и матерью его заделалась, да Бог миловал. А мнит из себя, дура, опытную блудницу, которая молодого парня чему-нибудь стоящему научит — для души и для тела, само собой разумеется. Сашка хоть и зеленый был, но соображал, что к чему. И не нужна она была ему такая — лишь чуток младше мамы. Пусть лучше вообще никакая, чем эта сорока усатая.

Нет, не сорока — змея. Сашка улыбнулся, почувствовав симпатию к столь меткому на язык детдомовцу.

Но когда эта змея Деда Мороза играть позвала — не отказался. Зима: ни работы нет, ни приработка. Каждый червонец на вес золота.

— Ладно, Олег, не хочешь — как хочешь. А что это ты там все выглядываешь?

— Звезды, — серьезно ответил мальчик, — Они — настоящие.

— Понятное дело, не елочная мишура, — согласился Саша.

— Нет, ты не понимаешь, они — и только они — настоящие. Мы уйдем, спать ляжем, а звезды будут светить всю ночь и никуда не денутся. Останутся на одном месте. Вон те две маленьких, и одна большая, яркая.

Саша посмотрел на мальчишку, с каким-то особым чувством тыкающего пальчиком в стекло, и, кажется, начал понимать…

Звезды не бросают и не уходят…

Иногда они падают…

Но об этом не хотелось думать и говорить…

— Ты веришь в чудеса, Олег? — повинуясь непонятному порыву, спросил Саша.

— Нет, чудес не бывает.

— Знаешь, а я верю, что под Новый Год все наши желания сбываются. Нужно только правильно загадать.

— Все равно я не верю. Я столько раз загадывал… Но никогда ничего не сбывалось.

— Это потому, что ты не веришь, — взволнованно сказал Саша, глядя в белый, побеленный известью, потолок.

Сказал, скорее, самому себе, чем Олегу. Он тоже не верил. А так хотелось верить — хоть чуточку, хоть на самом донышке бокала выпить немножечко светлого будущего. Не выпить — так, пену собрать, почувствовать пусть не вкус — хотя бы запах…

Что еще оставалось, кроме как мечтать. А без этого было бы совсем тошно.

— А если я поверю? На самом деле, сильно-сильно поверю? — спросил Олег, и глаза его доверчиво заблестели — совсем как у нормального ребенка.

— Тогда желание непременно сбудется!

Олег ничего не сказал, отвернулся к окну, и Саша готов был поклясться, что в глазенках его блеснули слезы. Но он был сильный малыш, и не стал плакать у всех на виду.

Олег вытащил из-за пазухи листок бумаги и карандаш и начал что-то усердно рисовать. Саша стоял молча и не мешал. Его мучила совесть: что он наделал, дурак!

Нашел, кому читать лекцию о чудесах! Детдомовскому ребенку, который уже с пеленок знает: сказка ложь, а вера — блажь. И осталось всего ничего, чтобы доломать изничтоженную детскую психику: на тебе, верь в чудеса!

Олег закончил рисовать, спрятал карандаш в карман, и протянул Саше сложенный вдвое листочек.

— Это тебе. С Новым Годом.

— Спасибо, — растерянно сказал Саша, вертя в руках импровизированную открытку, нарисованную синим карандашом. Весьма, кстати, неплохо нарисованную. Большая синяя звезда с размашистым шлейфом, как у кометы. Или птицы — Саша не знал, что мальчишка имел в виду, а спрашивать было неловко. Можно ведь и обидеть ненароком.

Вокруг звезды много маленьких синих точек, без хвостов — должно быть, другие звезды. С обратной стороны было написано:

Фальшивому Деду Морозу Саше.

Пусть чудеса будут настоящими как звезды.

А я буду в это верить сильно-сильно.

Честно.

Олег

Саша пробормотал «спасибо», пожалев, что у него ничего не припасено на всякий случай — никакого брелка или безделушки — чтобы хоть как-то порадовать мальчика. Но в следующий раз он обязательно что-нибудь приготовит, хоть рублевую машинку.

Тут он заметил, что Лариса-змея настойчиво машет ему рукой: пора уходить. Саша вздохнул, улыбнулся и потрепал Олега по коротким мягким волосенкам.

— Все, мне пора. Настоящий Дед Мороз созывает свиту на разборки. Успехов! Увидимся в следующем Новом году!

Щелк, и этим «следующим новым годом» он перечеркнул все надежды и мечты, которые не покидают сознание детдомовца до самого последнего момента. Однако Олег ничего не заметил. Он ухватил главную мысль, а остальное уже не имело значения… Уткнувшись носом в холодное стекло, он зажмурил глаза и стал верить. Сильно-сильно. Словно это что-то могло изменить…

2

Раз! И во все стороны вокруг полетели щепки и кусочки коры. Одна их них больно вонзилась в щеку, но Родион Васильевич лишь смахнул со лба капельки пота и продолжал махать топором.

Раз! Следующая щепка вонзилась прямо в сердце звонким осколком и загудела, запищала, прорываясь внутрь, разрывая жилы. Сосна задрожала и повалилась на землю.

Вот тебе и дерево к Новому году, до которого оставалось каких-нибудь пять часов. Сколько он себя помнил, никто из знакомых не наряжал елку — только сосну. Пушистую, пахнущую смолой и шишками, с длинными колючими иголками, которая могла простоять до самого февраля и не осыпаться.

Сейчас Родион Васильевич занесет эту славную сосенку в теплый зал, а Катя, жена его, нарядит в стеклянные игрушки и блестящий дождик. Все будет как прежде: Новый год, шампанское, запах толченой картошки, жареных куриных ножек и салат «оливье»…

Огромная сосна посреди зала прямо перед праздничным столом, который жена накроет белоснежной скатертью. И будут они встречать Новый год вдвоем. Только вдвоем…

Родион Васильевич приподнял ствол поваленного дерева и стал обтесывать топориком сруб. В уголках глаз что-то защипало, и он оторвался на минуту, чтоб провести рукой по дрожащим ресницам, и пальцы неожиданно стали влажными…

Это была Денискина сосна. Та самая, которую он посадил в день его рождения двадцать три года назад. И щепки, что летели от нее, были столь же колючи и бесполезны, как и слезы.

Очистив ствол от лишних веток, Родион Васильевич взвалил сосну на плечо и, тяжело ступая, направился в дом.

Прихожая тут же наполнилась свежим запахом хвои. Родион Васильевич бережно опустил срубленное дерево на пол и окликнул жену.

Ему никто не ответил. В доме стояла тишина, и только равномерное постукивание маятника на старомодных часах с кукушкой ласкало слух, напоминая о чем-то родном, уютном, знакомом с детства.

— Катя, — снова позвал он.

Не дождавшись ответа, Родион Васильевич скинул сапоги и прошел на кухню.

На плите стояла кастрюля с начищенной картошкой. Рядом на столешнице лежала палка вареной колбасы. Очевидно, жена собралась готовить праздничный ужин, да только подевалась куда-то. Мужчина тяжело вздохнул и вышел из кухни.

Зачем он настаивал на том, чтобы отмечать Новый Год? Их даже не поздравил никто: всем было неловко, все боялись обидеть, задеть ненароком.

Родион Васильевич нашел жену спящей на диване в домашнем халате и тапочках. Видно, Катерина прилегла на минутку, и не заметила, как уснула. Мужчина достал из шкафа теплый плед и заботливо укрыл ее до самого подбородка. Затем посмотрел на часы.

Без четверти одиннадцать. До Нового года оставалась самая малость.

Но будить Катерину он не стал. Пускай спит. Может, так лучше будет.

Родион Васильевич прошел на кухню, открыл дверцу холодильника и взял бутылку коньяка. Шампанского не хотелось. Отвинтив крышку, он налил себе треть стакана — как в тех американских фильмах, и сделал глоток.

Коньяк полился в горло растопленным маслом. Стало легче.

Мужчина вздохнул, вернулся в прихожую и, привалившись спиной к дверному косяку, уставился на сосну. Если бы деревья могли говорить…

Он бы многое готов был послушать. Многое вспомнить. А еще больше — забыть.

* * *

Дениску похоронили недели три назад, а из дома до сих пор не выветрился запах лекарств и той густой черной массы, что рвалась из его горла в последние часы жизни. Казалось, этот запах навсегда въелся в деревянную отделку стен и потолков, сделанную собственными руками Родиона Васильевича. Дениска тоже баловался резьбой по дереву, пока болезнь не свалила его с ног, выела душу и тело.

Три недели. Как три дня. Или три года. Время не имело значения. В комоде по-прежнему лежали его рубашки и джинсы. Чистые. Родион помнил, как Катя спросила, уже после похорон: постирать или…?

Вот он — первый Новый год в полном глухом одиночестве, если не считать спящую жену. Да и та в последнее время с трудом понимала, на каком свете находится. Все выглядывала в окошко, словно ожидая кого-то. А ведь некому было идти.

— Радушка, смотри, — раздался откуда-то сбоку Катин голос, — Над Коленькиной сосенкой звезда горит.

Родион Васильевич вздрогнул от неожиданности и едва не выронил рюмку из повлажневших ладоней. Жена стояла у окна и, отодвинув клетчатую занавеску, смотрела на ночное небо.

— Надо же, — пробормотал он, — Я и не слышал, как ты встала.

— Звезда, большая звезда, — воскликнула Катя и вдруг засмеялась — звонко и радостно, словно юная прелестница. — Звезда!

Она даже помолодела на вид, сбросив лет эдак двадцать-тридцать одним махом. Морщины разгладились, щеки зарумянились, глаза заблестели в приглушенном свете ночной лампы. Родион Васильевич поставил пустую рюмку на комод и шагнул навстречу — как раз вовремя, чтобы подхватить ее, падающую без чувств прямо к нему на руки.

Седые, словно бесцветный лен, волосы рассыпались по плечам, а в уголках глаз переливалась огнями прозрачная, словно хрусталь, и горькая, как полынь, слезинка.

3

Распрощавшись с Ларисой-змеей, которая настойчиво, даже назойливо, приглашала его встретить Новый Год у нее дома, Сашка потопал по залитым ярким светом улицам в сторону городского парка. Возвращаться в свою облезлую и холодную конуру совершенно не хотелось. А в парке должна собраться молодежь. Будет весело — пьяные шутки, песни, пляски и много-много огней.

Он, Сашка, в костюме Деда Мороза, а стало быть, внимание со стороны девушек ему обеспечено. Хоть на этот вечер, когда на душе праздник, и так хочется забыть про насущные проблемы, познакомиться с кем-нибудь, посмеяться и тут же расстаться, не испытывая ничего, кроме легкого сожаления.

В животе недовольно заурчало, и Сашка завертел головой по сторонам: не стоит ли где бабка, торгующая хот-догами с прилавка. Еще можно купить бутылку пива, или даже две. Праздник все-таки. А больше он не мог себе позволить. Впереди голодный январь, когда все стопорится, люди отходят после праздников и не слишком вникают в дела.

В январе никаких заработков, а за комнатку, что он снимает у дряхлого дедушки-еврейчика, платить следует исправно. Иначе дедуля выставит его на улицу и пустит других квартирантов. Он уже не раз грозился, хотя Сашка вел себя тихо и смирно, не доставляя хлопот. Что поделаешь, парень он видный, девки соседские у подъезда караулят, по телефону звонят. Вот и внучка еврейская все чаще стала захаживать, глазенки свои узенькие, словно щелочки, строить. Дедуля мигом просек, куда ветер дует, да и рубанул всю эту петрушку на корню.

Внучка перестала захаживать, а Сашке обидно сделалось. И не нужна она была ему вовсе — вобла эта сухопарая с лисьим взглядом. Да только горестно было сознавать, что отовсюду ему от ворот поворот: ни жилплощади законной, ни родителей, да и в карманах поди навсегда прописался суховей.

Образования у Сашки не было, а без него хорошего места днем с огнем не найти. Те гроши, что он зарабатывал чернорабочим, напрочь съедала плата за жилье, оставляя лишь чуток на продукты и дешевую китайскую одежду.

Можно, конечно, было жить у бабушки, да только старая карга недолюбливала внука, всячески тыкая этим в лицо. С самого детства он был для нее «ублюдочный», и даже после смерти мамы лучше для бабки не стал.

— Эй, Дедушка Мороз! — крикнул кто-то, — Где подарки? Где мешок?

— Там сзади Снегурочка в санях едет, — весело отозвался Сашка, — С нее и спрос.

По улицам спешили запоздалые прохожие с огромными пакетами в руках. Труженики, коротающие жизнь за рабочим столом, вырвавшиеся, наконец, на волю — отпраздновать за бутылкой шампанского, копченой курицей, крабовым салатом и бисквитным тортом со сливочной елочкой самый долгожданный день в году. А послезавтра — опять на работу: грызть рутину, заедая придирками вечно недовольного начальства.

Сашка взглянул на часы: еще только одиннадцать. До Нового года ровно один час. Сколько еще шляться ему зимним городом, мерзнуть в холодных сапогах и хмуриться от спазмов голодного желудка! Может, заглянуть минут на десять к отчиму домой, поздравить сестру, а заодно и выхватить парочку бутербродов? Новая жена отчима Сашку жалела, всегда приглашала к столу, чему тот, кого Сашка еще три года назад величал «папой», был очень не рад. Едва на гроб умершей горячо любимой жены упали первые комья рыжей глинистой почвы, отчим вычеркнул пасынка из своей жизни напрочь. А только тому стукнуло восемнадцать — и из квартиры тоже.

«Нет, — приказал себе Сашка, — нечего ради куска колбасы на хлебе в ножки кланяться да взгляды косые терпеть. Гордость нужно иметь».

И он с преувеличенной бодростью зашагал к обочине. По ту сторону проезжей части виднелось городское новогоднее чудо — гигантская елка, собранная из целого вороха огромных сосновых веток, втиснутых в металлический каркас. Украшения были довольно скудными, однако это с лихвой компенсировалось обилием разноцветных огоньков гирлянд, обвившихся вокруг зеленого ствола и тянувшихся от самой елки через всю площадь. На электричество в новогоднюю ночь местная власть не скупилась.

Нога уже коснулась белой полоски перехода. Сашка мельком посмотрел по сторонам, и вдруг увидел, как над городской елкой зажглась звезда. Не на самой елке, нет, намного выше. Небесное светило горело столь ярко, что Сашке пришлось зажмуриться.

— Ну, это уже переборщили малость, — усмехнулся он и, прикрыв ладонью глаза, снова взглянул на чудо-звезду сквозь неплотно сомкнутые пальцы.

Звезда, между тем, сорвалась с места и стала медленно плыть по небу, разливая слепящий свет далеко вокруг. Сашка перестал обращать внимание на резь в глазах и уставился на небесное чудо, разинув от удивления рот. Звезда плавно скользила в ночной темноте, и остановилась прямо над Сашкой.

— Ни фига себе, — прошептал парень, заворожено наблюдая, как от звезды на землю опускается тонкий, почти невидимый луч.

Прохожие недоумевающе косились на человека в костюме Деда Мороза, кружившегося на проезжей части, задрав голову к небу. Некоторые улыбались с пониманием: подумаешь, мужик уже праздновать начал, весело ему.

Однако совсем не весело стало водителю новенькой «Тойоты», который не успел притормозить, когда Дед Мороз, будто вальсируя под неслышную музыку, шагнул ему прямо под колеса.

Глухой удар. Стук тела, мягко упавшего на блестящий, покрытый ледяной коркой асфальт. И струйки холодного противного пота, побежавшего под свитером по спине куда-то вниз.

4

Вернувшись из больницы, куда «скорая» увезла Катерину аккурат в двенадцать ночи, когда все нормальные люди пили шампанское под бой курантов и загадывали желания, Родион Васильевич тяжело опустился на диван. Не мешало бы немного поспать.

Без жены в доме было как-то тихо, непривычно, холодно, несмотря на то, что до батарей едва можно было дотронуться рукой. Тридцать пять лет вместе. Похоронили родителей, двоих сыновей…

Куда ему без Катерины? Врачи сказали, что при таком обширном инфаркте ей противопоказаны даже малейшие волнения. А как тут оставаться спокойной, если через две недели сорок дней справлять. Где набрать «побольше радости и приятных эмоций», когда вокруг все напоминает о том, что еще месяц назад у них был сын…

А теперь его нет. И Коли нет. Десять лет назад им казалось, что нет на свете большей боли, чем хоронить собственного ребенка. Особенно, если ему двадцать три. Но тогда у них был Дениска. И вот, спустя столько лет, когда боль, если не забылась, то притупилась, Дениске поставили страшный диагноз «саркома легких». Ему тоже едва исполнилось двадцать три…

Сосна по-прежнему лежала посреди прихожей, где Родион Васильевич оставил ее вчера. Тогда он испытывал нездоровое чувство радости, теперь же его мутило оттого, что он совершил. Срубить Денискину сосну! Убить всякую надежду!

Впрочем, какую, к лешему, надежду…

Нет больше никого. Одни остались на белом свете. И за что? За что, Господи, им такое наказание на старости лет — доживать жизнь в горьком одиночестве, не имея ни детей, ни внуков, а только светлые и невыносимо режущие душу воспоминания?

Они ведь с Катериной никому и никогда не желали и не делали зла. Не крали, не убивали, не обманывали. Родион Васильевич лишь раз по молодости сходил «налево», но быстро опомнился и с тех пор — все в семью…

Быть может, лучше Катерине не возвращаться. Лучше остаться там, в больнице, навсегда. Ведь тут, в некогда родном и уютном доме — тут не для кого жить. Только страдать…

Родион Васильевич горько заплакал, чувствуя, как по заросшим щетиной скулам стекают далеко не скупые мужские слезы. Чего он желает, старый козел? Смерти своей любимой жене, единственной опоре в седой и нелегкой старости?

За окном уже начало вечереть. Родион Васильевич опомнился, когда на дворе были уже густые сумерки.

— Надо же, как день пролетел, — сипло прошептал он себе под нос, — И ничего толком не сделалось…

Родион Васильевич встал, потянулся, вытер влажную ладонь о брюки и встряхнулся, прогоняя прочь невеселые мысли.

«Не раскисать!» — приказал он себе и стал натягивать сапоги. Следовало вынести сосну во двор, чтоб не мешала. Наряжать ее не для кого, да и Новый год прошел. Лучше всего распилить на части и вынести на улицу. Может, кто из пьянчуг подберет, да на топку пустит. Хотя древесина, поди, еще совсем сырая, в печь не годится. Но это уже не его, Родиона, проблемы.

Не мог он сынову сосну сам жечь. А люди пусть пользуются, добрым словом вспоминают. Там, на небесах, тому легче будет…

Пока Родион Васильевич вытаскивал дерево во двор, пока обтесывал топором ветки, по небу сочными чернилами разлилась ночь. На улице запахло дымом — это топили глиняные печи в старых домах, до которых еще не добрались трубы газопровода. Родион с детства любил этот запах — горящего угля и пепла, усиленный кристально чистым морозным воздухом…

Родион Васильевич бросил топор на землю, расправил плечи и с шумом вдохнул аромат зимней свежести. Легкие слегка закололо, грудь отозвалась приятной болью.

— Хорошо-то как! — воскликнул старик. Блуждающий в умилении взгляд полоснул пока еще нетронутую Колину сосну, и в сердце опять закралась печаль.

Но вот: что это? Над самой верхушкой дерева неожиданно зажглась огромная яркая звезда. Слишком большая, чтобы можно было поверить, что это обычное небесное светило или какой-нибудь спутник, проплывающий в атмосфере. Звезда горела, переливаясь разноцветными огоньками. От нее вдруг отделился луч и упал на притрушенные снегом сосновые ветки. Родион Васильевич суеверно перекрестился, и тут вспомнил, что Катерина говорила о звезде перед тем, как потерять сознание. Она тоже видела это чудо…

— Стало быть, помянуть Коленьку надо. Вот он послание шлет, — вслух прошептал Родион Васильевич, не отрывая глаз от звезды.

Светило вспыхнуло еще раз и погасло, словно и не было вовсе никакого чуда. Старик еще раз перекрестился, подобрал топор и вернулся в дом. Такое дело, помянуть следовало, не откладывая. Видно, встретились детки его там, на небесах.

Родион Васильевич смахнул задрожавшую было на реснице слезу и полез в холодильник за коньяком.

Рюмка за рюмкой он осушил всю бутылку до последней капли, однако чувствовал себя вполне трезвым. Тело размякло и налилось ленью, но голова работала, словно после хорошего сна. Старик посмотрел на пустую бутылку, поднес горлышко к носу и зачем-то понюхал, затем вздохнул и убрал ее под стол.

В прихожей мирно тикали настенные часы с кукушкой. Внезапно дверца распахнулась, и из деревянной избушки выскочила металлическая птичка. Раздалось громкое звонкое «ку-ку». Прокуковав восемь раз, птичка вернулась в избушку, и блестящие медные ставни затворились до следующего часа.

Родион Васильевич поднялся, чтобы пойти в зал, включить телевизор, но, проходя мимо лестницы на чердак, отчего-то застыл на месте.

Горько было вспоминать, как они складывали Колины вещи в сундуки и поднимали на чердак. Так, словно он уехал и когда-нибудь вернется. Может, стоило выкинуть их, сжечь, раздать малоимущим? Теперь к ним прибавятся и Денискины пожитки.

Родион Васильевич потрогал лестницу рукой, проверяя, крепко ли стоит, и стал подниматься вверх.

На чердаке было сухо и немного пыльно. Пахло старой бумагой и кожей послевоенной выделки. Тогда еще не скупились на достойный материал.

Старик подошел к чемоданам, сваленным кучей в углу, и вытащил один наугад.

В чемодане не оказалось одежды — только институтские конспекты да письма. Много писем. В основном от девушек. Коля хранил письма, которые ему писали, когда он служил в армии. Родион улыбнулся, вспоминая, каким влюбчивым был его старший сын. И каждая новая любовь казалась ему серьезной, на всю жизнь. Сущий ребенок, еще не успевший хлебнуть правды жизни.

Одна девушка писала ему уже после похорон. Долго писала, очевидно, не зная, что Коли больше нет. Они с Катей так и не решились ей ответить, а она вдруг перестала писать. Столько писем, и ни одно не прочитано, не открыто…

Может, она действительно любила Колю?

Интересно, какими словами она называла его, любя?

Родион Васильевич взял в руки одно из писем, погладил пальцами блестящую почтовую марку и распечатал конверт. На удивление, письмо было совсем коротким. Пробежав глазами по неровным строчкам, написанным, скорее всего, второпях, он в изумлении посмотрел на дату. Чуть больше девяти лет назад…

Постепенно смысл прочитанного до него дошел, и Родион Васильевич вдруг почувствовал, что сердце готово лопнуть от нахлынувших боли и сожаления.

— Что же мы наделали, Катя? — едва слышно спросил он, обращаясь к тишине…

5

Бригада «Скорой помощи» шумно провожала старый год, расположившись вокруг масляной батареи, с шампанским, разлитым в пластиковые одноразовые стаканчики. Даже водителю — и тому плеснули каплю, хоть и не положено было. Но что поделаешь: Новый Год на носу. На душе празднично. Душа требует шампанского. А тут еще и котельная еле-еле отапливает дом. Как тут не выпить по глоточку?

В одиннадцать пришла смена, уже немного поддатая, и за первым стаканчиком пошел второй. Виктор Аверкиев, врач скорой помощи насмешливо посмотрел на сменщика:

— Слушай, Леш, а как тебе сегодня людей доверить можно? Ты ведь пьяный совсем.

— А ничего, — улыбнулся врач, — Не впервой. Людям-то какая разница. Врач приехал, посмотрел, если что серьезное — в больницу отправил. Я ж не хирург.

— Был бы ты хирургом, — прыснули медсестры.

— Между прочим, еще в начале прошлого века врачу подносили стопочку перед операцией. Так сказать, для храбрости, — с важным видом сказал Леша.

— Это чтоб пупок вместо аппендикса не вырезать? — хохотали девчата.

Виктор Аверкиев поставил стаканчик на стол и присел на кушетку. Задумался. Вот и смена кончилась, а домой как-то ноги не несут. Нечего ему делать в пустой квартире. Мама умерла, а больше встречать его некому.

Готовить Виктор не любил, а покупать готовые салаты в супермаркетах брезговал. Мало ли какой дряни туда накрошат. Вон сколько вызовов за последнее время. И все отравления магазинными кулинарными изысками. Разве что торт можно купить. Колбасу копченую, сыр — бутербродов нарезать.

И опять же — выпивать в одиночестве.

Все друзья Аверкиева здесь — в этой душной комнатенке. Остальных жизнь разбросала по стране, словно с легкой руки семечки. Десять лет его самого не было в городе. А как вернулся, новых друзей заводить не стал. Не до того было ему. Совсем не до того.

— А давай, Леш, я вместо тебя подежурю, — обратился он к сменщику, — А ты домой ступай, у тебя семья, дочь.

— Хе, — воскликнул Леша, — Маринка к себе компанию позвала. Я им сейчас что кость в горле. Жена к теще укатила. А мне эту старую перечницу в Новый год видеть невмоготу. Говорят же, как встретишь…

Комната взорвалась дружеским смехом. Виктор Аверкиев тоже засмеялся и махнул рукой.

— Как знаешь. Я пока тут побуду. Мало ли что?

— Ты так себе бабу-то не завел? — ехидно спросил водитель и покачал головой.

Девушки-медсестры переглянулись и зашептались на ушко. Тут было о чем сплетни водить.

Виктор Аверкиев, видный мужчина, сорок пять лет, холост, алименты не платит. Квартира двухкомнатная, машина — синяя «пятерка» — какая-никакая, но есть. И свекровь потенциальная лет пять назад померла. Правда, зарплата у врача «скорой» не ахти, но, говорят, Аверкиев подрабатывает помаленьку — частными консультациями да массажами.

Не пробивной мужик, совестливый, копейку считает, но зато на диване, как большинство «порядочных» не валяется. Чем не муж?

Но Виктор Аверкиев о женитьбе не помышлял. На женщин смотрел, как на всех людей, без вспышки, без искры, и комплименты отпускал не пошлые. «Импотент» — таков был вердикт женской половины «скорой помощи». Но, так или иначе, жизнь Аверкиева оставалась для всех загадкой.

— Эй, ребята, звонок, — вдруг воскликнула дежурная телефонистка и, состроив недовольную мину, ринулась к аппарату.

Спустя две минуты она высунула голову из-за двери и выдала:

— Напротив городской елки сбили Деда Мороза. Давайте, рулите. Праздник начался.

— Насмерть? — поинтересовался Аверкиев.

— Бог его знает. Может, и насмерть. Звонивший боялся посмотреть, — равнодушно ответила дежурная.

— Давай я поеду, Леш, — предложил Аверкиев.

— Ну уж нет. Не дай Бог помрет, а смена-то моя. Давай, чеши домой, Вить. Пешком. Может, бабу какую по дороге найдешь. Или снегурочку бесхозную. Раз уж Деды Морозы под колесами пропадают…

6

Вероника мирно дремала в кресле, обложившись подушками, когда ее разбудил громкий настойчивый звонок в дверь. Танюшка, спавшая рядом на диванчике, недовольно пробормотала что-то во сне и перевернулась на другой бок. Вероника поморщилась и с трудом поднялась из кресла. Последние месяцы беременности она переносила тяжело и старалась поменьше двигаться.

Но выхода не было, иначе этот кто-там-его, может, соседка, а может медсестра, разбудят дочь, а Веронике так хотелось еще хоть немного тишины. Она поспешила к двери и щелкнула замком, позабыв заглянуть в глазок.

На пороге стоял высокий симпатичный мужчина, лет под шестьдесят. Аккуратно подстриженный, гладко выбритый, подтянутый и довольно представительно одетый. Что-то в его лице показалось Веронике знакомым. Но она никак не могла вспомнить, где она его видела. Память у беременных никудышная.

— Здравствуйте, — улыбнулась Вероника, и на ее полноватых щеках разлился румянец.

— Добрый день, — голос незнакомца оказался приятным, — Мне нужна Вероника Стольцева. Она по-прежнему здесь живет?

— Это я, — сказала Вероника, — Всю жизнь жила здесь. Сначала с мамой, а теперь с семьей.

— Понятно, — задумчиво ответил незнакомец, — скажите, у вас есть время? Разговор будет долгим…

— Что-то случилось? — в глазах молодой женщины отразилась тревога.

— Нет, ничего страшного, успокойтесь. Вам не стоит волноваться, — в голубых глазах незнакомца заискрилась улыбка, — Я приехал, чтобы извиниться…

— За что? — удивилась Вероника.

— Понимаете…

Незнакомец смущенно опустил глаза и, как показалось женщине, несколько побледнел.

— Меня зовут Вербенцев Родион Васильевич. Я отец Коли.

— Какого Коли?

— Вспомните Ялту, десять лет назад. Вы познакомились в санатории. Я только позавчера решился прочитать ваши письма. И вот приехал…

По лицу молодой женщины пробежала тень. Она прислонилась к стенке и схватилась за нее руками, словно ища опору. Родион Васильевич подошел к ней и подставил локоть.

— Обопритесь на меня, Вероника, ничего, если я буду вас так называть?

— Зачем вы приехали? Через столько лет? Вы? Не он?

Слезы. Обида. Грусть и даже ненависть — вот что Родион прочитал в ее взгляде, обращенном куда-то в сторону.

— Коля не вернулся из санатория. Он утонул через день после вашего отъезда. Поймите, нам с женой тяжело было читать письма, и мы просто складывали их в стопку. Если бы я знал…

Вероника осторожно освободилась из объятий Родиона Васильевича и шагнула обратно в квартиру.

— Извините, но вам лучше уйти, — холодно сказала она.

— Я так не думаю, — спокойно возразил Родион Васильевич, — Нам есть о чем поговорить.

Из глубины квартиры послышались быстрые легкие шаги, и вот уже Танюшка обхватила материнские ноги своими крохотными ручками и вопросительно посмотрела на Веронику.

— Дядя засем пиcел?

— Дядя сейчас уйдет, иди в комнату, милая, — ласково сказала Вероника и потрепала дочку по взъерошенной макушке.

Родион Васильевич с почти жадностью посмотрел на девчушку, потиравшую ладошкой заспанные глазки. На вид ей было годика четыре — четыре с половиной. Совсем маленькая, почти кроха, очень похожая на мать. Танюшка сладко зевнула, смешно поморщив курносый нос с веснушками, и удалилась, подталкиваемая Вероникой.

— Поймите, Родион Васильевич, — шепотом сказала женщина, — Мне очень жаль, что так случилось с Колей. Много лет я считала его подонком, бросившим меня, наобещав с три короба. Однако моя жизнь на этом не остановилась. Я выкарабкалась и живу дальше.

— Я не собираюсь вам мешать, Вероника, — успокоил ее мужчина, — Я просто хочу увидеть внука.

— Внука? — испуганно спросила Вероника, — Какого внука?

— Вы писали, что у вас родился мальчик.

— Родион Васильевич, я вас очень понимаю, но и вы меня поймите. У меня муж, дочь и скоро будет еще один ребенок. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моих прошлых ошибках. Так что — забудьте.

— Что вы сделали с моим внуком? — упавшим голосом спросил Родион Васильевич.

— Его не было, — прошептала Вероника сквозь слезы, — Я соврала.

Наступила тишина, прерываемая лишь отдаленными звуками с улицы. Мужчина не мог найти, что сказать ей, женщине, ради которой он проехал полстраны. Ради той, которая нагло врала, испытывая его и без того хрупкое самообладание.

Плечи его поникли, и Веронике даже показалось, что он стал ниже ростом, и морщин на лице прибавилось прямо на глазах. На секунду ее охватило раскаяние. Боль, давно забытая и похороненная на миг отозвалась в сердце глухим надтреснувшим колоколом. Она ведь любила когда-то смелого и бесшабашного голубоглазого Колю…

— Погодите, — сказала Вероника вслед повернувшемуся, чтобы уйти Родиону Васильевичу, — Вы должны понять: у меня муж, дети. Я не могла позволить этому ребенку испортить себе жизнь. Он ведь всего лишь ошибка молодости. Глупая, нелепая ошибка, которой не должно было быть.

Мужчина вдруг пошатнулся и схватился дрожащей рукой за перила лестницы. Несколько секунд он молчал, постигая смысл сказанного, думая о чем-то своем, наболевшем. Мог ли он понять ее — он, отец, похоронивший двоих сыновей. Признать, что его внук был всего лишь нелепой ошибкой, насмешкой судьбы?

— Простите, Вероника, но я вряд ли смогу вас понять…

7

«И что им всем эти бабы сдались», — подумал Виктор, снимая медицинский халат, — «все беды от них. Особенно от тех, что постарше».

В жизни Виктора было всего две женщины, по-настоящему затронувшие душу, разворотившие ее, словно груду ненужного хлама, и напоследок отвесившие смачный плевок.

Впрочем, к Тае это не относится. Он ведь сам сделал этот выбор. Сам отпустил ее и не захотел идти следом. Там, куда ушла она, для него не было места…

Виктор очень любил свою первую жену Наташу. Стройную, симпатичную, покладистую. Как оказалось, именно эта покладистость и мягкотелость разрушила их идеальный с виду брак. В том, что Наташа любила его, Виктор почти не сомневался. Но все пошло наперекосяк благодаря Наташиной матери.

Говоря откровенно, Виктор догадывался, что теща благословила их скоропостижный брак из корысти. Еще бы — врач, молодой, перспективный. Такой союз сулил деньги и положение в обществе.

И квартира имелась, и дача.

Позже оказалось, что Витя не способен выбиваться из сил и унижаться, дабы пробиться куда повыше и найти местечко потеплее. Как был, так и остался врачом «скорой помощи».

И квартира была родительская. Жили в маленькой комнатушке, за стенкой — мать.

А дача — шесть соток голой земли в тридцати километрах от города.

В общем, мужем Виктор оказался простым, обычным. Тут то и началась политика Наташиной матери по спроваживанию зятя подобру-поздорову.

Только Витя за порог, так и лилась ручьем в Наташины уши песня про то, что при внешности такой, да уме, да таланте и характере можно устроиться куда выгоднее. А она, дура сопливая, цены себе не знает.

Как сынишка родился, теща малость попритихла. А потом за старое взялась, да еще пуще прежнего. Пошли скандалы по пустякам, упреки, обиды, требования.

Виктор долго держался из последних сил — ради сына. Мальчика своего он любил безумно. Да и жену — ту, прежнюю, скромную, тихую, любящую…

Не вышло у них, не сложилось. Не сумели выстоять, любовь угробили.

Только сынишку было жалко.

Наташа с мальчиком перебрались к матери. А Виктор через день приходил забирать его из садика. По дороге гуляли, заходили в кафе, ели мороженое. Сынишка часто спрашивал:

— Ты останешься, папка?

— Сегодня нет, потом, — давал пустые обещания Виктор, с горечью понимая, что счастливой семьи уже не будет никогда.

Наташа умоляла его не ходить. Забыть, что они есть на белом свете. Искать другую женщину, родить другого сына, любить их, а ее оставить в покое.

Но как он мог, если эти детские глазенки, карие, как у матери, смотрели на него с таким восторгом и обожанием! Как он мог вычеркнуть из жизни этого малыша ради другого, которого даже нет, и неизвестно, будет ли…

На Первое сентября, когда сынишка пошел в первый класс, Виктор явился на линейку с огромным тортом и детским конструктором в подарок. Наташа пришла не одна, а с каким-то хахалем довольно солидного вида. Виктор поздравил сына, вручил подарки и ушел.

Повернув за угол, он неожиданно остановился и осторожно выглянул из-за стены школы: Наташа с мужчиной садились в роскошную «Волгу». Стало быть, деньги у этого типа водятся немалые. Как раз то, что Наташиной матери и надо…

Виктор не помнил уже, что он ощутил в тот момент. Наверное, боль и тоску оттого, что рухнула последняя призрачная надежда, что бывшая жена одумается и решится заново разжечь их маленький семейный очаг. Он еще долго приходил в себя, прежде чем осознал, что следует начинать новую жизнь без оглядки на старую. Осознать осознал, а вот сделать…

Судьба постепенно расставила все по своим местам. Когда сын пошел во второй класс, Виктор узнал, что Наташа ожидает ребенка от нового мужа.

В этом городе его больше ничего не держало…

И вот спустя восемь лет он снова вернулся сюда. С новым штампом о разводе в паспорте и с новой трещиной в сердце…

Сына удалось увидеть лишь издалека, на последней школьной линейке, стоя в тени широких дубов и массивных кленов. На большее Виктор рассчитывать не мог.

Наташа рассказала ему, что их мальчик теперь называет отцом отчима, а своего родного уже и не помнит. Не стоит травмировать юношескую психику, тем более что в нем, Викторе, никто не нуждается.

Эти слова ударили по лицу больнее хлыста, разрывая не плоть, а душу. Во всем белом свете — один. И ни верить кому-нибудь, ни любить — ни на что уже не хватало сил.

8

Олег сидел на своем излюбленном месте у окна и наблюдал, как ветер на улице метет последние, скрюченные от сырости и холода, листья. Он с нетерпением ждал вечера, когда можно будет смотреть на звезды, однако пока еще был день. Уроки кончились, а домашнее задание делать не хотелось. Пойти на улицу было бы куда интересней, однако Галина Демьяновна панически боялась минусовой температуры, поэтому воспитанникам приходилось сидеть в четырех стенах.

Олег увидел, как по двору идут двое: мужчина и женщина. Мужчина заботливо поддерживал спутницу под локоть. Она же осторожно ступала, опасаясь, как бы не упасть. Олег вспомнил, что как-то видел этого мужика за забором детского дома. Он стоял и наблюдал, как детвора бегает друг за дружкой и кидается прелыми листьями. Странный мужик.

А вот женщину Олежка видел впервые. Иначе бы запомнил. Пальтишко у нее куда красивее, чем носят обычные работницы детского дома. Должно быть, какая-то важная шишка, из проверяющих. Или журналистка.

Мужчина и женщина поспешно скрылись на крыльце здания, и Олег благополучно о них забыл. Подумаешь, велика важность: люди пришли. Они на то и люди, чтобы ходить по своим делам.

Минут пятнадцать спустя женщина вышла, но уже одна. Она не спеша прошла по двору по направлению к выходу, как вдруг остановилась, обернулась и посмотрела на окна детского дома. На секунду Олежке показалось, что она смотрит ему прямо в глаза. Неожиданно она подняла вверх ладонь и слабо качнула пальцами, будто решилась помахать ему, но в последний момент передумала. Странное чувство овладело мальчиком. Ему показалось, что эта женщина прощалась с кем-то. Быть может с ним?

Но с чего бы это вдруг? Он ни разу ее прежде не видел, как и она его. Скорее всего, она махнула ему потому, что Олег был единственным, кто маячил у окна. Но все равно чувство было странное. Будто достали нож и вырезали кусочек живого сердца из худенькой детской груди…

— Олег! — раздался голос Галины Демьяновны.

Мальчик закатил глаза и шумно выпустил губами воздух, предвкушая, как воспитательница в очередной раз будет распинать его за то, что сидит на подоконнике, рискуя подхватить бронхит. Да и за то, что не делает уроки.

Однако Галина Демьяновна выглядела непривычно взволнованной и даже немного напуганной. И смотрела на Олега как-то странно.

В эту же минуту в комнату пулей влетела Лариска-змея и замерла, тяжело дыша, словно бежала не меньше километра без остановки.

— Успела! — радостно воскликнула она, — Ты сказала?

— Нет пока, — нерешительно сказала воспитательница и, подойдя к Олегу, неожиданно ласково провела пальцами по волосам, — Собирайся, за тобой пришли.

— За мной? — удивленно спросил мальчик и вытаращил на нее заблестевшие от нечаянной радости глаза.

— Да, за тобой, — затараторила Лариска-змея и щелкнула длинными наманикюренными пальцами, — родные у тебя объявились. Документы уже оформляют…

9

В коридоре раздался шум — вернулась бригада «Скорой помощи». Виктор посмотрел на часы — половина двенадцатого. Самое время готовиться встречать Новый год. А он уже в пальто и с шапкой на выходе.

— Эй, Витек, — это был не в меру радостный Леха, — А мы Деда Мороза привезли. Того, что сбили. Повезло парню, только синяками да испугом, как говорится. Хотели в больницу от греха подальше, ну, мало ли что, а он ни в какую. Говорит, денег нет. Я говорю — медицина ж бесплатная, а он мне, представляешь, говорит, что бесплатно только бомжей хоронят. Во молодежь!

— Так зачем сюда привезли? — спросил Виктор.

— Не на улице ж его бросать. Хотели домой подбросить, если недалеко, а он сказал, что никто его там не ждет, никому он не нужен. Собирался на площади праздновать. Грустно, ить! Пусть хоть с нами Новый год встретит, поспит на кушетке, а завтра глянем — будет нормально, домой потопает.

— Ну, даете! — рассмеялся Виктор.

— Ребята, что вы там копаетесь? Скоро двенадцать, — крикнула откуда-то дежурная, — Я конфеты открываю!

— Ты, Женечка, лучше водки! — хохотнул Леха.

— Ага, разбежалась! Мы все-таки на работе!

— От работы кони дохнут.

— Смотри Леха, а то вколешь иной старушке вместо папаверина какую-нить ерунду, — усмехнулся Виктор.

— А не вколю. Во-первых, кроме папаверина нам только анальгин дают. А во-вторых, колоть-то будет Настенька, ага?

Отшучиваясь, коллеги прошли в дежурную комнату, где медсестры уже ворковали вокруг незадачливого Деда Мороза. На столе стояла раскрытая коробка «Птичьего молока», а на подоконнике — новая бутылка шампанского.

— Эх, ребята, — проворчал Виктор, — Управы на вас нет.

— А ты не зуди, что старик, — возразил Леха, — Шампунь лучше открой.

Виктор усмехнулся и взял бутылку в руки.

«Советское» игристое — все как обычно, с незапамятных времен. Не хватало только мандаринов да бутербродов с красной икрой. Пробка с шумом вылетела и ударилась о потолок.

Золотистая пузыристая жидкость шумной струйкой потекла по пластиковым стаканчикам.

— А Деду Морозу, наверное, не наливать? — горлышко бутылки замерло над пустым стаканчиком.

— Наливать, — сказал Дед Мороз, — Хуже точно не будет.

Виктор заулыбался, услышав молодой голос. Совсем еще пацан. Молодость… Что может быть прекрасней молодости, когда все еще можно начать сначала.

Дед Мороз между тем приспустил бороду и стянул с головы шапку. Медсестры разочарованно загудели, на что парень возразил, что жарко ему в шапке с локонами, голова вспотела.

Леха отпустил какую-то сальную шуточку насчет Дедов Морозов, тающих от вида девушек в белых халатах. Виктор с любопытством посмотрел ему в лицо. Ему показалось, что где-то они уже встречались.

— Мы знакомы? — неожиданно спросил парень, и в больших карих глазах его блеснули искорки.

— Возможно, — кивнул головой Виктор.

— Саша Аверкиев, — представился фальшивый Дед Мороз.

Воздух словно разорвала молния. Бутылка выскользнула из мгновенно обледеневших пальцев и гулко ударилась о пол. Она была сделана из прочного зеленого стекла, что разбивалось, только если нарочно бить, например, о край стола. Вот и сейчас она целехонькая покатилась куда-то в сторону, разливая по пути остатки шампанского.

На крошечном экране древнего черно-белого телевизора появилось лицо Президента, поздравлявшего страну с наступающим Новым годом. Медсестры уставились на него во все глаза, ожидая, когда же, наконец, можно будет выпить шампанское.

В соседней комнате запищал телефонный аппарат, и дежурная телефонистка даже подпрыгнула от неожиданности.

— Вот зараза! — возмущенно вскрикнула она и помчалась отвечать на звонок.

— Кто-то уже допраздновался, — покачал головой водитель «скорой».

— А может, поздравить хотят, — предположила медсестра по имени Настя, — Ведь было же в прошлом году. Прям за две минуты до Нового года.

— Так, ребята, на Красноармейской, пять, женщина рожает, — сообщила дежурная.

— Вот тебе и крушение последней надежды, — пробормотал водитель, надевая шапку, — Пошли, что ль?

— Да погоди ты, — оборвал его Леха, — Рожает — не умирает. А Новый год по-человечески встретить надо. Чтобы, как говорится…

Он опасливо покосился в сторону Виктора, ожидая, что тот станет возражать, говорить, что, мол, это безответственно и противоречит врачебной этике, про клятву Гиппократа ересь нести. И, что греха таить, надеялся Леха, что Аверкиев предложит вместо него поехать. Он и сам понимал, что уже хорошо поддатый, и в сон клонит, какой из него сейчас врач?

Но Виктор Аверкиев странно молчал, уставившись в одну точку, и тяжело дышал. Лицо его было молочно-белым, а на щеках проступили ярко-алые пятна.

— Сынок, — прошептал он одними губами, но Саша понял и робко шагнул поближе.

— Значит, мне не снилось, — шепотом спросил он, — Что у меня когда-то был отец?

— Почему был? — с трудом выговорил Виктор, — Я и сейчас есть. Только вот твоя мать не хотела, чтобы мы общались.

— Мама умерла, — опустив глаза, сказал Саша.

Виктор положил руку ему на плечо, пробуя, насколько крепкими и сильными стали некогда хрупкие детские плечики. Потом одним махом привлек к себе и порывисто обнял, совершенно не по-мужски, словно ребенка, как когда-то в прошлом, давно ушедшем из жизни, но не из памяти.

Куранты на экране телевизора начали громко отсчитывать секунды до Нового года. И в этот единственный редкий миг все желания и мечты вдруг отошли на второй план, и стало совершенно неважно, что за чудеса готовит наступающий год.

— Пойдем домой, — предложил Виктор.

Саша едва заметно кивнул и взволнованно нахлобучил на затылок нелепую красную шапку с кудрями. Пожалуй, он не отдаст ее Лариске-змее, а оставит себе на память. Как талисман.

10

Родион Васильевич торопливо вскочил с кушетки, заслышав быстрые легкие детские шажки. Навстречу ему выбежало взъерошенное, раскрасневшееся то ли от волнения, то ли от стремительных перелетов по лестничным ступенькам, чудо и замерло, переводя дыхание и глядя настороженно, чуть исподлобья.

«На Коленьку вообще не похож», — промелькнуло в голове старика, — «Вылитый Дениска. Даже глаза такие — зеленые с рыжими крапинками».

Родион Васильевич расставил было руки, однако мальчуган не двинулся с места, очевидно, не решаясь броситься в объятия к незнакомому мужику. Что ж, им еще предстоит познакомиться.

— Ну, здравствуй, — сказал Родион Васильевич и протянул раскрытую ладонь для пожатия.

Мальчишка робко просеменил навстречу, и вот уже его детские нежные пальчики с обкусанными неровными ногтями осторожно сжали грубую мужскую ладонь. Родион Васильевич улыбнулся, не в силах произнести даже слово. Горло перехватило от нахлынувших чувств, просочившихся глубоко-глубоко в трещины измученного сердца, и боль понемногу утихла, стала не такой сильной.

«Мой мальчик», — подумал Родион Васильевич, опускаясь на корточки и заглядывая в смешливые и немного испуганные зеленые глаза, — «моя радость, моя старость, моя единственная кровиночка…»

— А вы кто? — спросил Олег, окидывая взглядом седеющие волосы и морщинистый лоб.

— Твой дедушка, — ответил Родион Васильевич, — Надевай шапку, пойдем на улицу, погуляем.

— И вы заберете меня с собой? — все еще не веря своему счастью, спросил Олег.

— Да, заберу. Только документы оформят — сразу поедем домой. Бабушка обрадуется.

— А родители у меня есть?

— Они умерли. Давно, — скрепя сердце, солгал Родион Васильевич. Впрочем, разве это была ложь?

Олег поспешно натянул на непослушные вихры простенькую вязаную шапку и взял деда за руку. Родион Васильевич с трепетной радостью ощутил давно забытое тепло детского тела в своей ладони и повел своего уже такого взрослого внука во двор.

Они шли, осторожно ступая по скользкой земле: маленький детдомовский мальчик, вдруг ставший кому-то очень нужным, и пожилой мужчина, дни которого еще совсем недавно бесцельно догорали, словно жалкий и бесполезный огарок свечи. И жизнь уже не казалась утратившей смысл. Наоборот, впереди был только свет и много-много планов на будущее.

* * *

Далеко-далеко в небе, за тяжелыми серыми тучами, скрытая тусклыми лучами холодного январского солнца, улыбалась на прощанье звезда. Она появлялась над землей лишь тогда, когда кто-то очень хороший «сильно-сильно» хотел настоящего чуда. Верил в него, надеялся и ждал…

Постскриптум

Из воспоминаний о дедушке

Новоалександровка, 1940 г.

…Маленький Володя покидал сиротский приют почти вприпрыжку, то и дело дергая за руку совсем уже дряхлого деда. Он все еще не верил в то, что больше никогда не увидит приютских стен. Но радость и ликование уже рвались наружу, забивая все остальные чувства.

Старый Василь улыбался и морщинистые уголки его бледно-голубых, выцветших с возрастом глаз, слегка подрагивали, когда он вспоминал Машу, единственную дочь. Теперь он отказывался от нее — так же как она когда-то отказалась от маленького сына.

Что сказать?..

Будет нелегко. А что делать? Василь сам воспитал такую дочь…

Володя вдруг остановился и прошамкал почти беззубым ртом:

— А мы пойдем на речку?

— Конечно пойдем, постреленок, — ответил Василь и провел по снежно-белым волосам мальчишки…

А впереди была война. Голодные годы, наполненные скитаниями, тяжелым трудом и лишениями. Мальчонка еще не знал, что дедушки после войны не станет, и подростком ему снова придется вернуться в приют, а потом — к любимой, но нелюбящей матери…

Но маленький Володя не думал о плохом. В его сердце навсегда поселилось чувство уверенности, что он кому-то нужен, и сознание того, что в этом мире всегда найдется место для любви. Это чувство он перенес через годы, поколения, и передал, словно святыню, своим детям, а потом и внукам.

И оно будет жить, пока живет память. А память живет вечно…

Заглавная

Оглавление

Сказки

Украденный Новый год

Путь Единорога

Драконий эпос: трофеи последней охоты

Сказ про Андрея-ложечника да Лихо Одноглазое

Фэнтези

Приключения Снегурочки по вызову

Один день, один миг

Последняя невеста Лиса

Ключ

Что не дала тебе при жизни…

Заглавная

Оглавление

Фантастика

Зачем ангелам крылья?

Плохие парни уходят последними

Букет из еловых веток

То, что я есть

Целая жизнь

Заглавная

Оглавление

Детектив

Андрий Невтопный

Сугробы Достоевского

Финал новогодней комедии

Mon Amie

Мой дорогой «нечеловек»

Мартовский Сокол

Механические души

Охота на суслика

Заглавная

Примечания

1

Казацкая курительная трубка (укр.)

2

В старину у украинцев — длинный чуб на темени бритой головы (Толковый словарь Ушакова)

3

Камыш, тростник. Крыши все крыты очеретом. [Гоголь] (Толковый словарь Ушакова)

4

Хлопча — мальчонка (укр.)

5

Мольфарка — на Западной Украине потомственные колдуны, обладавшие страшной сверхъестественной силой.

6

Млечный Путь (укр.)

7

Пивень (певень) — петух, кочет (укр.)

8

Кладбище (укр.)

9

По церковным канонам, самоубийц (к таковым относятся также убитые на дуэли, убитые во время разбоя преступники, люди, настоявшие на своей эвтаназии) и даже подозреваемых в самоубийстве (не принято отпевать утонувших при неизвестных обстоятельствах) нельзя отпевать в храме, поминать в церковной молитве за Литургией и на панихидах. Самоубийц не хоронят на кладбищах около церквей. Есть мнения, что к самоубийцам можно отнести погибших любителей экстремальных видов спорта, ведь они, реально осознавая смертельную опасность таких занятий, ради пустой утехи все равно рисковали жизнью. Фактически самоубийцами являются наркоманы, токсикоманы и алкоголики.

10

Погреб (укр.)

11

Гроб (укр.)

12

Обязательно (укр.)

13

Мой друг (франц.)

14

Добрый день, господа! Добро пожаловать в этот замечательный дом. Я Анна — новогодняя прислуга (укр.)

15

Нет, глубокоуважаемый господин. Из Польши я. Живу тут, на Закарпатье (укр.)

16

Так я же все понимаю, госпожа (укр.)

17

Вы мешаете, господа (укр.)

18

Вы, должно быть, держите меня за проститутку? Я не привыкла, чтобы меня так оскорбляли (укр.)

19

Мизантроп — человек, который избегает общества людей, нелюдим или страдает человеконенавистничеством (мизантропией). Данная склонность может являться основой жизненной философии. Слово получило особое распространение после комедии Мольера «Мизантроп». Противоположность — альтруист, гуманист.

Content

Елена Ляпота

Фэнтези

Украденный Новый год

Путь Единорога

Драконий эпос: трофеи последней охоты

Сказ про Андрея-ложечника да Лихо Одноглазое

Приключения Снегурочки по вызову

Один день, один миг

Последняя невеста Лиса

Ключ

Что не дала тебе при жизни…

Фантастика

Зачем ангелам крылья?

Плохие парни уходят последними

Букет из еловых веток

То, что я есть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Целая жизнь

1

2

3

4

5

Детективы

Андрий Невтопный

Сугробы Достоевского

1

2

3

4

5

Эпилог

Финал новогодней комедии

1

2

3

4

5

6

Mon Amie

Из дневника Анны Лиман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Мой дорогой «нечеловек»

Мартовский Сокол

Механические души

1

2

3

4

5

6

Охота на суслика

Тараканов. Точка. Нет

1

2

3

Экспресс-тур по анналам памяти

Пролог

Глава 1 Рене

1

2

3

Глава 2 Берт

1

2

Глава 3 Ооалус-Орсихт

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4 Возвращение

1

2

3

4

5

Глава 5 Керт Небраски

1

2

3

4

Настоящее чудо для фальшивого Деда Мороза

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Постскриптум

Оглавление

Оглавление

Оглавление

Примечания