Кэролайн Левитт

ТВОИ ФОТОГРАФИИ

Благодарность автора

Каждый писатель заслуживает такого идеального агента, как Гейл Хочмен, чей энтузиазм, тепло и добрые советы пробуждают во мне неизменную благодарность. Огромное спасибо также Биллу Контарди и Майе Зив и всем в агентстве. Спасибо каждому удивительному человеку в Алгонкуине и моему редактору Андре Миллер, сделавшей нашу совместную работу воодушевляющей и интересной.

За помощь в выяснении того, как дети справляются со скорбью, благодарю Питера Дж. Салцано и Сью О'Доэрти, за информацию по медицине — Лиссу Ранклин, за сведения о похоронных бюро — Эрика и Эндрю Джонсона, за фотографию — Линду Матлоу и Линн Рид Барагона — за процедуру расследования автомобильных катастроф.

За дружбу, чтение, советы и поддержку благодарю Леору Сколкин-Смит, Катарину Уэбер, Кейт Мэлой, Дженнифер Куч Хаммер, Лайзу Нелсон, Робба Формана Дью, Рошелл Джуэлл Шапиро, Джеффа Лайонза, Джейн Бернштейн, Джеффа Тамаркина, Викторию Закхайм, Бетт Энн Бауман, Лайзу Крон, Линди Джадж, Джейн Прегер, Джессику Бриллиант Кинер, М. Дж. Роуз, Марлин Куинн, Кару Мейсрик, Джо Фишера, Линду Коркоран, Джеймса Ламброса, Джона Траби, Лесли Лер, Машу Хэмилтон, Клеа Саймон, Кэрол Паркер, Барни Лихтенштейна, Джо-Энн Мэпсон, Рут Роджерс, Хелен Левитт и Сьюзен Ито. Спасибо и «Бельвью литерери ревю», опубликовавшему рассказ, который подстегнул меня написать этот роман.

Но более всего я обязана двум парням, которые поют мне песни, делают сюрпризы в виде кексов и наполняют мой мир любовью: Джеффу и Максу.

Джеффу и Максу — любви всей моей жизни — за все, что есть в моей жизни.

1

В машине летает оса… Изабел слышит жужжание и чувствует, как щеки касается легкий ветерок. Электромоторчик величиной с виноградину поет, пролетая мимо правого уха. Странно, что она здесь делает в это время года?

Изабел пытается выгнать ее в окно, но вместо этого маленький камикадзе летит к заднему сиденью и исследует ее камеры. Что хуже: ожидать укуса каждую секунду или сам укус?

Она открывает окна пошире.

Сентябрьский туман клубится на шоссе УС-6, восточное направление. Лобовое стекло запотевает. Сначала ей и в голову не приходило паниковать. В конце концов, она уже двадцать лет водит машину. Изабел хороший, осторожный водитель, и этот туман — всего лишь досадный сюрприз. Каприз погоды.

Она включает фары, но тут же понимает, насколько хуже видно при свете — они отражают туман. Тогда она включает противотуманные фары, и это сразу помогает делу. Свет высекает узкую визуальную дорожку перед машиной. Изабел ощущает, как под глазницами формируется головная боль размером с твердый блестящий десятицентовик.

Изабел напрягает зрение, стараясь разглядеть дорогу. Проверяет уровень горючего. Осталась половина бака.

Она сбрасывает скорость. Нужно торопиться, но придется свернуть, чтобы наполнить бак. Изабел протирает окно. Видимость пока еще не так плоха. В тайничке заднего сиденья лежат деньги, взятые из банка на обустройство, пока она сумеет найти работу. Все камеры при ней, а маленький чемодан набит одеждой. Пусть Люк выбрасывает остальное. Пусть отдаст на благотворительность или новой подружке.

Или своему новорожденному младенцу.

Понятно, что это безумство, но сейчас она может все. Может стать новым человеком. Может навсегда отречься от прошлого и все забыть.

Мимо проносится зеленая дорожная табличка «Выезд из Кейп-Кода», и Изабел начинает дышать ровнее. Люди сидят в пробках часами, только чтобы добраться сюда. Приезжают из Бостона и Нью-Йорка, мечтая провести две недели в крошечном коттедже, ублажать тела прибрежным песком и лосьоном для загара и поглощать больше солнца, чем полезно для здоровья. Туристы собирают осколки стекла, словно это бриллианты, а не раздавленные бутылки от содовой и лимонада, и хотя все твердят Изабел, как ей повезло жить здесь, ее самое заветное желание — убраться отсюда хоть на край света. Каждый раз, когда гостившие у нее друзья собирались уезжать, она готова была умолять их взять ее с собой.

Она не впервые убегала из дома, но «впервые» случилось сто лет назад, когда ей было шестнадцать, и, видит Бог, это не считается. Теперь у нее немного денег, профессия и до безобразия дешевая нелегальная субаренда квартирки в Нью-Йорке, за что следует благодарить подружку Мишель. Изабел жаждет жить в городах, где люди не дают тебе понять, будто с тобой что-то неладно, только потому, что ты живешь здесь круглый год.

Изабел дергает за тонкую золотую цепочку с подвеской из лазурита, подарок Люка на прошлый день рождения, и в порыве отчаяния срывает ее с шеи и выбрасывает в окно, где подвеску мгновенно поглощает густой туман. Потом принимается за обручальное кольцо, золотой обруч, внутри которого выгравировано ее имя. Кольцо летит вслед за подвеской.

Изабел то и дело посматривает в зеркало заднего вида, гадая, погонится ли за ней Люк.

Небо остается серым. Но может, туман поднимется? Все равно сквозь разрывы облаков проглядывает солнце. Бог предупреждает людей, чтобы почаще о нем думали. Так говаривала ее мать. Знак.

Изабел снова смотрит в небо. Если уж вести речь о знаках, стоит вспомнить небо в тот день, когда она впервые привела Люка домой. Ей было всего пятнадцать, а ему — двадцать пять. И работал он на местной бензозаправке, каковое обстоятельство не слишком нравилось ее матери. Конечно, роль тут сыграла и разница в возрасте. Но Изабел была так влюблена, что окончательно потеряла голову. Рядом с ним она лишалась способности дышать, не могла ни есть, ни спать, а в голове вертелись только мысли о Люке.

Именно он вытирал лобовое стекло материнской машины, не оставляя ни единого пятнышка, заливал бензин и проверял тормоза и шины. Она знала его имя, поскольку оно было вышито красным на его спецовке. Зеленая бандана прикрывала длинные блестящие волосы, и он всегда закатывал рукава, так что Изабел могла любоваться его мышцами. Когда он ей улыбался, его глаза светились. Он смотрел на нее так, словно ничего интереснее в жизни не видел.

Пока мать ходила за деньгами, он рассказал Изабел, что хочет жить на Кейп-Коде, рядом с океаном, и почти накопил денег на переезд. Потом он попросил у Изабел номер телефона и пригласил в кино.

— Ни за что на свете! — объявила мать, входя в комнату. — Она слишком молода для вас и слишком умна и поэтому поедет в колледж, чтобы стать личностью.

Изабел, не отрывая взгляда от дороги, открывает бардачок и вынимает медаль с изображением святого Христофора, подаренную матерью. Сейчас она нуждается в утешении. Нора, ее мать, была бы потрясена, узнав, что Изабел не только сохранила медаль, но и очень ею дорожит. Тогда перед ней, казалось, были открыты все дороги… до того, как она поняла, что ее надежды бесплодны.

— Счастливого пути, — сказала мать, застегивая цепочку на шее дочери… Хотя Изабел больше не верит в святых.

Как-то вечером Изабел и Люк пришли домой, когда Нора предположительно должна была работать в библиотеке. К тому времени они встречались уже год. Стоял теплый летний вечер, и Изабел хотела взять деньги, чтобы пойти поужинать. Но когда они подъехали к воротам, ее сердце упало: на подъездной дорожке стоял маленький красный «седан» Норы.

— Не волнуйся, все в порядке, — заверила она с деланно беспечным видом, однако, подойдя ближе, они увидели яркие всплески пятен, разбросанных по переднему газону.

— Какого хрена? — пробормотал Люк. — Это такая идея весенней уборки?

Он шагнул вперед. Но Изабел схватила его за руку.

— Это моя одежда, — прошептала она. Ее любимое голубое платье, зимнее пальто и дешевая бижутерия, поблескивающая среди одуванчиков. Туфли разбросаны в кустах, соломенная шляпа лежит на дорожке, медаль Святого Христофора валяется в траве. Двор напоминал абстракцию в стиле Джексона Поллока.

Но тут дверь распахнулась, и на пороге выросла Нора, высокая и красивая, в элегантном зеленом костюме, обычно надевавшемся на работу, волосы собраны заколкой. В руках — охапка одежды. Она долго, жестко смотрела на парочку, прежде чем разжать руки, и одежда высыпалась на ступеньки крыльца.

Изабел выпрыгнула из машины.

— Ма! — вскрикнула она.

— Не живешь по моим правилам — не живешь под моей крышей! — завопила Нора, с такой силой хлопнув дверью, что Изабел заплакала.

И все-таки пошла к крыльцу, собирая по пути медаль Святого Христофора, свитера, юбки. Сердце так колотилось, что она ничего не сознавала. На стук и звонки в дверь никто не отзывался.

Тогда Изабел вынула ключ, но тут же увидела новый блестящий замок.

— Ма! — снова крикнула она, барабаня в дверь. — Ма!

Люк осторожно коснулся ее плеча.

— Ш-ш-ш, — прошипел он, уводя ее, а когда она нагнулась за одеждой, сурово приказал: — Оставь. Купим все новое. И уж получше этого.

Он отвел ее к машине. Отныне Изабел некуда было идти, кроме как к Люку.

Все, что у нее осталось, — это камеры.

— Езжай помедленнее, — попросила она, потому что здешние копы были настоящими тварями. На самом же деле она хотела дать Норе шанс. Ожидала, что мать выбежит из дома, позовет дочь, остановит ее, прежде чем та сделает что-то непоправимое.

Изабел и Люк уехали на Кейп-Код, остановились в крохотном городке Оукроуз, в окрестностях Ярмута. Судя по рекламным щитам, городок был знаменит солнечными пляжами и жареными устрицами. Однако пляжи оказались маленькими и забитыми людьми, а устриц Изабел не любила.

Люк почти сразу получил работу в кафе-баре «У Джози». Изабел устроилась в местную детскую фотографию, действующую под девизом: «Вы, наверное, были прелестным ребенком», с низкими ценами, где никто не обращал внимания на художественную сторону снимков и наличие диплома у фотографа, а главным было проворство, скорость и умение правильно наводить камеру.

Изабел никто не искал. Потом владелица «У Джози» умерла, и Люк собрал все сэкономленные деньги и взял кредит, чтобы выкупить кафе, переименовав его в кафе «У Люка». В этот момент Изабел каким-то образом поняла, что мать никогда за ней не приедет, а Люк никуда не денется.

Она носила медаль Святого Христофора до окончания школы. Для того чтобы перевестись, она подделала подпись матери на заявлении, получила документы и продолжала учиться, но так и не завела друзей, потому что кто это еще в шестнадцать лет живет с бойфрендом, а не с родителями? Кто еще каждую свободную минуту работает в пиццерии, экономя деньги на пленку, вместо того чтобы пойти повеселиться в клубе? Изабел носила медаль и в то время, когда звонила домой и не получала ответа, сжимала ее в поисках утешения и надежды. Надевала, работая в фотостудии, и с наслаждением ощущала ее тяжесть и плавное скольжение по коже, когда поправляла волосы ребенку или устанавливала камеру.

Изабел клялась, что, увидев медаль, посетители вели себя лучше, поскольку считали ее верующей, хотя на самом деле она понятия не имела, во что верила.

И вот к чему она пришла: тридцать шесть лет, замужем и больше не ребенок, а своих детей так и нет. У них никогда не хватало денег на учебу в колледже, хотя Изабел мечтала получить степень. Работая в фотостудии, она не продала ни одной своей фотографии, не имела ни одной выставки.

Медаль дает ей теплую, согревающую сердце надежду, и, как это ни абсурдно, Изабел чувствует себя спокойнее, когда она висит на шее.

Она поднимает окна и включает кондиционер. В машине что-то щелкает и постукивает. Последние несколько лет Люк уговаривал ее купить автомобиль получше, малолитражку ярких тонов, вместо этого черного ящика, который вечно ломается.

— Как можно любить машину, которая сроду не ездила нормально? — твердил Люк и получал неизменный шутливый ответ:

— Но я же люблю тебя, верно?

Проходит еще три часа, а она по-прежнему в пути. Вспомнив, что бензин скоро закончится, она сворачивает с I-95 и углубляется в Коннектикут. Погода по-прежнему сырая и непонятная, словно сама не знает, чего хочет, не может решить, стать дождливой или солнечной.

Изабел надела белое летнее платье, и все же по спине течет пот. Одной рукой она пытается собрать волосы, такие длинные, что практически сидит на них. Иногда в фотостудии дети смотрят на нее и спрашивают, уж не ведьма ли она с такими длинными черными волосами и умеет ли колдовать.

— Я добрая ведьма, — обычно отвечает она с улыбкой, но сегодня не так уж в этом уверена. Очки в тонкой оправе, без которых она не сядет за руль, то и дело сползают с переносицы. Когда она снимает очки, на переносице остается красная вмятинка, словно кто-то подчеркнул ее глаза.

— Ты, на свою беду, слишком чувствительная натура, — часто твердил ей Люк.

Но что поделать, если так и есть? Она ощущает холод острее, чем Люк, и стоит красной полоске на градуснике поползти вниз, немедленно кутается в свитера. А от жары мгновенно вянет. И боль чувствует сильнее. Даже после всех этих лет, когда открытки, которые она посылает матери, возвращаются с надписью, сделанной ее рукой: «Адресат выбыл». Или когда видит устремленный на нее взгляд Люка, если без предупреждения приходит в бар. Хотя он говорит, что рад ее видеть, синие глаза затуманиваются словно перед грозой.

Люди замечают ее чувствительность и на работе. Иногда они утверждают, что она видит вещи, которых на самом деле нет. Может поймать серьезный, задумчивый взгляд обычно веселого ребенка. Хрупкая малышка на ее снимке выглядит неожиданно жесткой и неумолимой. Кое-кто утверждает, что Изабел удается уловить сам дух и характер ребенка, и просто мороз идет по коже, когда смотришь на снимок и каким-то образом видишь его будущее.

Годы спустя родители приходили в студию, чтобы рассказать Изабел, как тот серьезный, немножко похожий на адвоката ребенок, которого она фотографировала, хочет стать актуарием, специалистом по страховой математике. Как девочка, стоявшая в изящной позе, теперь подписала контракт с «Джофри Бэллей».

— Откуда вы знали? — допытывались родители. — Откуда!

— Понятия не имею, — обычно отвечала Изабел, но иногда, чтобы порадовать заказчиков, пожимала плечами: — Знала и все.

Но она не знала. Ничего не знала. Не знала даже, что происходит в ее собственной жизни. В течение прошлого года она обнаруживала белый прозрачный шарф в корзинке с грязным бельем, серебряный браслет на кухне и даже тампон в корзинке для мусора, хотя у нее в тот момент не было месячных. Но Люк клялся, что все это принадлежит подружкам забегавших в гости приятелей из бара.

— Не думаешь, что будь у меня кто-то, я бы прятал ее вещи, а не выставлял напоказ? — смеялся он, явно считая ее ненормальной.

Несколько раз она приходила в бар по вечерам и заставала его в обществе красивых женщин, смеющегося, позволявшего им класть ему руки на плечи. Но стоило Люку завидеть Изабел, как он стряхивал эти назойливые руки, словно дождевые капли, и целовал ее. И все же у нее оставалось такое чувство, будто он сейчас не с ней, а с кем-то другим.

Три ночи назад ее разбудил телефонный звонок, и когда она, перегнувшись через Люка, взяла трубку, послышался тихий женский плач.

— Кто это? — спросила она. В трубке стояла мертвая тишина. Оглянувшись, она, к полному своему потрясению, увидела, что глаза Люка открыты и влажны от слез. Она быстро села и уставилась на него.

— Просто сон, — отмахнулся он. — Спи.

Он повернулся к ней, положил руку на ее бедро и почти мгновенно заснул. А она долго лежала, глядя в потолок.

Но наутро, когда Люк был в баре, какая-то женщина позвонила и назвала ее по имени. И рассказала, что пять лет была любовницей Люка.

— Я все о вас знаю, Изабел, — добавила она. — Не думаете, что пришло время и вам узнать обо мне?

Изабел оперлась ладонью о кухонную стойку.

— Я беременна и думаю, стоит об этом вам сообщить, — продолжала женщина.

У Изабел подкосились ноги.

— Кто-то звонит в дверь, — выдавила она, повесила трубку и больше не подходила к трезвонившему телефону.

Беременна! Они с Люком отчаянно хотели детей. Она десять лет пыталась забеременеть, прежде чем все анализы, травы и способы лечения не сломили ее. Люк и слышать не хотел об усыновлении.

— То, что у нас нет детей, — не самое ужасное на свете обстоятельство.

Изабел считала иначе, но не знала, что делать. Она заставила Люка превратить запасную спальню, предназначавшуюся ранее для детской, в темную комнату. И единственными детскими лицами, украшавшими ее, были те, которые она фотографировала.

Сначала, узнав о беременной любовнице Люка, она подумала, что настал конец мира. Но потом сказала себе, что это всего лишь конец одного-единственного мира. Ее мира. Она заслуживает куда больше того, что имеет. И сбросит старую жизнь, как бабочка — кокон.

Ее спина ноет, и она прижимается к сиденью. В прошлом месяце она ходила на массаж, и массажистка, женщина с желтым конским хвостом, мяла ее тело.

— Здесь у вас напряжено, — изрекла она, похлопав по лопаткам Изабел. — Стресс. Гнев. А здесь — печаль, — продолжала она, коснувшись позвоночника, и Изабел, мучительно морщась, вцепилась в край стола.

«Здесь печаль»…

Мать часто говаривала, что, если почаще улыбаться, захочется улыбаться снова и снова. Господь вознаграждает счастье. И в фотостудии люди всегда подмечали ее сияющую, веселую улыбку, магнитом притягивавшую к ней детей. Но сейчас она не может улыбнуться… как ни старается.

Изабел смотрит на часы. Уже середина дня. И она проголодалась. Ее сотовый звонит, но она не берет трубку, опасаясь, что это снова любовница Люка. А ведь Изабел даже не знает ее имени. К этому времени Люк уже пришел домой и ищет ее вне себя от отчаяния. А может, в бешенстве колотит посуду о кухонный пол, как в тот день, когда она впервые сказала, что ей не нравится жить здесь и Кейп-Код ее душит. За все годы, что они прожили вместе, он пальцем ее не тронул, руку не поднял, голоса не повысил, но расколотил пять наборов блюд, несколько стаканов и статуэтку, которую купил ей в шутку: маленький скотч-терьер с крошечной золотой цепочкой.

А может, он вовсе не злится. Может, наоборот, почувствовал облегчение. Но кого она дурачит? Его нет дома. И он не читал ее жалкого унизительного письма.

«Дорогой Люк, я хочу развода. Найди адвоката. Изабел».

Конечно, он с этой новой женщиной. Беременной его ребенком.

Она рассерженно вытирает глаза. И видит малыша. Маленького, переливающегося жемчужным светом. Видит глазами Люка. Не своими.

А потом закрывает глаза, всего на секунду. А когда открывает, не понимает, где находится. Дорога совершенно незнакома.

Изабел включает радио. Рок-станцию. Слышится громкий вой Тэмми Уайнет. Вот и прекрасно! Когда сердце так болит, самое лучшее — подпевать во весь голос. Если Тэмми способна выжить, значит, выживет и она.

Изабел думает о деньгах в своем кармане, о камерах на заднем сиденье, о том, что мать, может быть, примет ее, блудную дочь.

— Я никогда его не любила, — скажет мать о Люке, и Изабел надеется услышать: «но всегда любила тебя».

Мать всю жизнь прожила недалеко от Бостона, вынесла смерть мужа, в тридцать лет умершего от сердечного приступа прямо на ступеньках магазина, где покупал продукты. Выдержала побег дочери с автомехаником, мужчиной, который, по ее мнению, был сплошной неприятностью.

Туман становится еще гуще, видимость просто ужасная. Черт. Она, похоже, заблудилась. Сделала ошибку, поехав в обход. Но ведь всегда можно повернуть и добраться до шоссе! Может, стоит остановиться в придорожном кафе, наесться всяких вредных вкусностей, всего, что она любит: яиц, бекона, сосисок.

Темнота действует на нервы и в это время дня кажется неестественной. Хотя Изабел понимает, что это всего лишь туман, ей становится не по себе. Она включает и выключает противотуманные фары, пытаясь разрезать мрак, но туман шевелится, как живой, и она видит нечто вроде обрывков снимка. Свет выхватывает отдельные предметы. Что-то красное. Блеск хрома.

Посреди дороги стоит машина. Стоит на встречной полосе. Фары выключены. В глаза бросается красное платье.

Изабел вздрагивает. Она понимает, что машина не двигается, но впечатление такое, будто та мчится навстречу и с каждым мигом вырастает все больше, хотя Изабел и пытается разминуться с ней. Но дорога слишком узка, обсажена высокими толстыми деревьями.

Глаза Изабел мечутся из стороны в сторону, но деваться некуда. И развернуться нет места. Невозможно даже остановиться, как она ни жмет на тормоза. О, Иисусе!

Изабел маневрирует, стараясь не врезаться в дерево. Машина сбавляет скорость, но по-прежнему несет ее вперед. Время растягивается, как резинка. Замедляет ход. Потрясенная Изабел видит женщину с короткими, торчащими ежиком светлыми волосами. Платье сбилось до колен и постепенно появляется в фокусе, будто один из негативов Изабел, лежащий в проявителе. Женщина просто стоит перед машиной, не двигаясь, глядя так, словно знает, что случится, и ожидая этого. Изабел снова пытается свернуть в сторону. Шины визжат, сердце сжимается.

— Прочь с дороги! — вопит она, лихорадочно вцепившись в руль. — Что вы делаете?

Но женщина как приросла к месту. Откуда-то издали слышен звонкий голос, и тут она видит ребенка — ребенка! Темноволосого мальчика… он тоже видит ее и на секунду замирает. Их взгляды встречаются, и Изабел, словно загипнотизированная, тоже не в силах пошевелиться.

Но тут же, очнувшись, нажимает на клаксон, и мальчик пугается и летит через дорогу, исчезая в лесу, а ее машина едет слишком быстро, и она не может ее остановить. Потеряла контроль.

Сердце колотится о ребра. Дыхание со свистом вырывается из груди. Она теряет контроль и, несмотря ни на что, молится:

— Боже!!! Иисусе!

И тут снова слышит жужжание осы, вылетающей в ночь, а женщина наконец приходит в себя и прижимается спиной к капоту. Но уже поздно, слишком поздно, и обе машины сливаются в смертельном поцелуе.

2

Чарли Нэш стоит на коленях на заднем дворе. Руки облеплены грязью, а сам он погружен в туман, как в вату. Шея мокра от пота, а воздух словно сгустился и стал липким. Но он хочет успеть посадить яркие растения и карликовые груши с корнями, замотанными фиолетовой парусиной, к приезду Эйприл и Сэма. Вот они удивятся!

Он всегда говорил Сэму, что деревья хотят расти, и для этого нужна всего лишь небольшая помощь. Он наклоняется ниже, касаясь листьев клубники. Для нее больше подходит песчаная почва, и, кроме того, то тут, то там виднеются сорняки, но, в общем, здесь клубнике будет неплохо. И вообще растения делают все возможное, чтобы выжить там, где их сажаешь. Совсем как люди.

Он поднимается и потягивается, снова глядя на часы. Почти шесть. Эйприл закончила смену в «Блу Капкейк» и как раз забирает Сэма с продленки. Скоро они будут дома.

И тут ему становится не по себе. Сегодня утром они с Эйприл поссорились, и неприятное ощущение осталось, как вкус прокисшей еды во рту.

Сразу после завтрака он стал собираться на работу, зная, что опаздывает. Эйприл следовала за ним из комнаты в комнату. Он то и дело натыкался на нее и даже ушиб локоть о косяк. Когда он вошел в спальню и нагнулся за джинсами, она схватила его за руку. Он заметил, что жена тяжело дышит.

— Вчера ты заснул, пока я с тобой говорила, — цедит она.

Он недоуменно смотрит на нее. Она обычно понимает, что он сильно устает на работе. И как правило, расстилает постель и взбивает подушки, после чего нежно целует на ночь.

— Ты не слышал, что я сказала прошлой ночью, верно?

Он застегивает молнию джинсов и тянется за черной футболкой. Она такая бледная и прелестная в утреннем свете, но у него нет времени.

— Мы все уладим, — обещает он.

— Когда?

Она отступает от него. Ее лицо закрывается, как лепестки цветка.

— Я пытаюсь объяснить, но ты не слушаешь.

— Милая, у меня сейчас нет времени. Что с тобой сегодня?

Эйприл качает головой.

— У тебя своя компания. И ты можешь иногда отказываться от работы. Совершенно необязательно трудиться с утра до вечера, но тебе это нравится. Порой мне кажется, что я вообще не замужем.

Его нервы на пределе, желудок горит, локоть пульсирует болью. У него задерживаются три проекта, и клиенты пришли в бешенство. Пришлось обзвонить нескольких поставщиков, потому что постоянный привез дерево второго сорта, хотя заказ был на первый. Эд, его десятник, хотел показать ему неполадки в кондиционере, устанавливаемом на другом проекте. Чарли не мог позволить втянуть себя в спор. И тем более не хотел ссориться с женой в присутствии Сэма.

— Чарли, я с тобой говорю! — взвизгнула Эйприл.

Чарли вернулся на кухню, где Сэм уныло уставился в чашку с хлопьями.

— Собирай книги, малыш, — велел он Сэму. — Не хочешь же ты опоздать в школу!

Едва Сэм ушел, он повернулся к Эйприл:

— Не знаю, что на тебя нашло, но в таком тоне разговаривать не буду.

Она метнула на него косой взгляд.

— Прекрасно. Вот и не говори. Иди куда идешь, поезжай куда хочешь и не возвращайся.

Когда она повернулась к нему спиной, он снова ударился локтем и так разозлился, что не сдержался:

— Если бы не Сэм, может, я так бы и сделал!

Лучше он себя не почувствовал. Даже грубость не помогла. Но он был так раздражен, что не смог заставить себя извиниться.

Он нашел и поцеловал Сэма, после чего бросился к машине. И конечно, совесть немедленно начала его грызть. Она что, воображает, будто ему нравится так уставать? Что он из каприза не хотел поговорить с ней прошлой ночью? Заняться любовью?

Он хотел. Боже, как он хотел.

Прошлой ночью он стянул ночнушку с ее прекрасных плеч и стал целовать грудь, живот, мягкие изгибы бедер. И сражался. Сражался с усталостью, но тут она сказала:

— Чарли, давай поговорим…

И желание мигом погасло.

Он сел, честно стараясь слушать. Но, Иисусе, как же он устал! Какие тут разговоры? Почему они просто не могут отдаться чувствам?

Ее голос, ритм речи убаюкали его. Чарли заснул.

Но до утра проспать не удалось. В четыре он открыл глаза и увидел, что Эйприл рядом нет.

Чарли пошел ее искать. Проходя мимо комнаты Сэма, он заметил, что дверь открыта. Эйприл спала в кресле, придвинутом к кроватке ребенка. Эти двое выглядели так мирно и безмятежно, что не хотелось их будить.

— Это всего лишь ссора, — сказал он себе. — Все супружеские пары ссорятся. Верно? Ссорятся, мирятся и становятся еще ближе.

Что такое любовь? Что она означает?

Иногда он чувствовал, что не имеет об этом понятия. Он влюбился в Эйприл в ту же секунду, как увидел, и через несколько месяцев они поженились. Оба были на седьмом небе от радости и удивления. И спешили, летели к будущему. У них родился ребенок, впереди целая жизнь, и, вероятно, глупо задаваться вопросами и сомневаться в любви жены. Потому что он не мог представить без нее жизни.

Весь день он хотел позвонить и извиниться. Схватился за телефон, когда раздался звонок. Но это оказались поставщики, пытавшиеся убедить его, что дерево именно такое, какое было заказано.

— Я вижу то, что вижу, — возразил он. — И это дерево не годится.

Он снова собрался поговорить с Эйприл в полдень, но тут позвонил Эд, сообщивший, что один из заказов, переделка кухни, которая должна была занять только три дня, запаздывает, и Чарли пришлось самому ехать на место и улаживать конфликт. К тому времени как все успокоилось, рабочий день закончился. Что же, сегодня он побалует семью и повезет на ужин в ресторан. Помирится с Эйприл. И все будет как прежде.

Чарли оглядел газон. У ограды он выроет маленький пруд с золотыми рыбками для Сэма. А может, сделает для него отдельный садик.

— Что ты хочешь вырастить? — спросил он у сына и принес домой каталоги растений. Последние несколько вечеров они провели за каталогами, охая и ахая и восхищаясь снимками. Судя по всему, Сэм собирался остановиться на розах или азалиях. Но почему-то попросил собаку.

Сердце Чарли сжалось. Эйприл отвела глаза. Чарли положил руку на шелковистые волосы сына.

— Посмотрим, — мягко сказал он.

Это было ложью, и Эйприл тоже в ней участвовала. Хотя Сэм запрыгал, как мячик. «Посмотрим»…

Именно так говорил отец, когда Чарли сам просил собаку и верил, что она будет, но прошло много времени, а собака так и не появилась. Хотя Чарли вполне мог бы ухаживать за песиком, играть с ним и даже спать. А вот у Сэма была астма. Окажись собака в одной комнате с мальчиком, и у того может начаться приступ. Дай Сэму слишком холодное мороженое, выведи на улицу в жаркий день — и проблем не избежать. Стоит мальчику засмеяться слишком громко или заплакать слишком сильно, и он тут же начинает задыхаться.

Так много дней проведено в больнице, где Пит, пульмонолог Сэма, осматривает его и подшучивает:

— Эй, приятель, видно, соскучился по мне? Снова пришел навестить? Выглядишь слишком здоровым, чтобы бездельничать здесь.

Пит был прав. Сэм выглядел вполне здоровым девятилетним мальчишкой, крепким, белокожим, синеглазым, с гривой густых каштановых волос. Глядя на него и не поймешь, что с ним что-то неладно.

Люди умирали от астмы. Разве не поэтому Эйприл таскала Сэма на осмотры и каждое утро проверяла дыхание пикфлоуметром.[1]

Чарли до сих пор удивлялся, что Сэм появился в этом мире.

— Где я раздобыл такого чудесного мальчика вроде тебя? — спрашивал Чарли.

— На Марсе. На Юпитере. На планете Хирон, — смеялся Сэм.

Некоторые доктора утверждали, что соленый воздух Кейп-Кода полезен астматикам. Другой доктор настаивал на переезде в более сухой климат. И все предупреждали, что визиты Сэма в Нью-Йорк к деду и бабке необходимо сократить из-за загрязнения воздуха.

В дверь громко, настойчиво позвонили. Было слышно даже здесь, на заднем дворе. У Эйприл имелся ключ. Наверняка это Джимми, разносчик газет. Бедняга по уши влюблен в Эйприл и краснел и ронял сдачу каждый раз, увидев ее.

Звон не унимался, становясь все более назойливым.

— Придержи коней, — посоветовал Чарли, медленно направляясь к двери. По дороге споткнулся о части «лего», положил их в карман и повернул ключ в замке.

Перед ним стояли два копа, переминаясь и неловко переглядываясь.

— Чарлз Нэш? — спросил один. Чарли кивнул. Черт, неужели на него подали в суд? Такого раньше не случалось. Но вполне могло случиться. Один из клиентов упал в бассейн, выстроенный его фирмой, и долго сыпал угрозами. Второй утверждал, что в траве, посаженной Чарли, завелась мешетчатая крыса, укусившая его собаку. Но повестки приносили судебные приставы, не полицейские. Так почему они здесь?

— Произошел несчастный случай, сэр, — пробормотал тот, что помоложе. Чарли не мог сосредоточиться. Он кивнул, сам не понимая, почему это делает. Он стоял в пропитанном жарой тумане, и слова копа были подводным течением, увлекающим его на дно.

— По крайней мере мы так считаем, — продолжал молодой коп. — Все произошло в Хартфорде.

— Хартфорд? Но это в трех часах езды отсюда…

— Дело ведут тамошние копы, но они любезно позвонили сюда. И мы пришли сказать вам.

— Где они? О чем вы толкуете?

— В Хартфорде вам расскажут подробнее, но мы знаем, что авария произошла возле восемьдесят четвертого шоссе. На восточной стороне Хартфорда. Они оба в тамошней больнице.

— Они? Оба?

Чарли задохнулся.

— Нет-нет, мой сын на продленке. Он остается там до пяти или шести вечера, а потом за ним заезжает жена.

Тот, что постарше, уставился на Чарли, сузив глаза, словно пытаясь понять нечто, скрытое или подозрительное. Или считал, что Чарли в чем-то виноват?

— Машину уже не восстановишь. Весь салон сгорел.

— Что?!

Чарли взглянул на копа, старательно изучавшего туфли.

Молодые люди переглянулись.

— Вы знаете, куда они ехали?

Ледяное кольцо сжало ребра Чарли.

— Они ехали домой.

Коп покачал головой.

— Согласно отчету коннектикутской полиции, непохоже, что виноват водитель.

Чарли пытался остановить мерный стук в голове.

— Какой водитель?

— Ни капли алкоголя. Туман, но никакого превышения скорости. Кристально чист.

— Моя жена прекрасно водит машину. Ее ни разу в жизни не штрафовали.

Коп подался вперед, словно хотел открыть Чарли тайну:

— Машина вашей жены стояла посреди дороги с выключенными фарами. Никаких сигналов или гудков. И была на встречной полосе. Мальчик убежал в лес. Был и звонок в «скорую». Приступ астмы.

— У моего сына астма. Он жив? Что говорит моя жена?

— Мы не знаем, — нерешительно выдавил младший коп.

Чарли схватился за перила крыльца.

— Вы в порядке? — участливо спросил полицейский, и дыхательное горло Чарли закупорил колючий ком. Он стал колотить себя в грудь. На какой-то момент показалось, что у него тоже начинается приступ астмы.

— В полном, — прохрипел он, хватая ключи от машины. Но коп взял его за руку:

— Не может ли кто-то подвезти вас? Вы не в состоянии управлять машиной три часа.

— Три часа, — повторил Чарли, и почему-то стало больно от этой огромной цифры.

— У нас есть время! — резко бросил коп. — Подождем, пока не найдете сопровождающего.

Чарли позвонил друзьям, но никого не оказалось дома. Пришлось связаться с десятником Эдом. Тот посадил Чарли в машину и врубил полную скорость. По дороге оба молчали, слушая рев пролетавших мимо автомобилей.

Но Чарли казалось, что они едва тащатся. Он то и дело сжимал и разжимал руки. На улицах было полно народа, но пешеходы двигались как во сне. Молодая женщина встала на носочки и неуклюже тянулась к журналу на лотке. Старик, смеясь, поливал улицу из бутылки.

— Все в порядке, — твердил себе Чарли. — Люди часто ошибаются. Расспроси трех свидетелей о преступлении — и получишь три разных ответа.

Наконец они добрались до хартфордской больницы. Солидное здание из красного кирпича. Мимо Чарли с воем промчалась «скорая», и к горлу подступила тошнота. Чарли вонзил ногти в ладони и согнулся, пережидая, мокрый, весь покрытый потом. Ошибка. Конечно, ошибка. Он войдет в больницу, увидит жену и сына. Потом они все поедут домой. И еще посмеются над этой поразительной историей.

В ярко освещенном вестибюле было очень шумно. Эд не отставал от Чарли ни на шаг. Женщина в лифте сжимала букет неприятно желтых ромашек, постоянно вздыхала и старалась держаться как можно дальше от Чарли. Тот присмотрелся к цветам и едва не ахнул. Крашеные! Они крашеные.

Он протянул руку, нажал кнопку лифта, и женщина снова вздохнула. Выкрашенные лепестки затрепетали от легкого ветерка.

Когда двери открылись, он едва не потерял равновесие.

— Подожду здесь, — буркнул Эд, кивнув в сторону комнаты для посетителей. Уселся на оранжевый стул и сжал голову ладонями.

Чарли попытался найти сестру или доктора, расспросить, где они. Но каждый раз, когда он приближался к сестре, та скользила мимо, как капелька ртути, ступая бесшумно, словно кошка. Каждый раз, когда он звал доктора, тот смотрел в его сторону и немедленно убегал. Наконец Чарли направился к справочному столу, где толпились люди. Медсестра подняла глаза.

— Эйприл Нэш. Сэм Нэш, — выдохнул он.

— О, мистер Нэш, — пробормотала сестра.

— Где я могу найти сына? Где моя жена?

Она коснулась его руки, и у Чарли упало сердце. Когда до тебя дотрагиваются так участливо, это плохой знак. Он насмотрелся достаточно сериалов из больничной жизни, чтобы понять, что будет дальше: пониженный голос, прямой взгляд, дурные новости.

Он отдернул руку.

— Я приведу доктора, — пообещала она.

— Нет, говорите, — потребовал он, но она повернулась и пошла прочь, а он последовал за ней в конец коридора, где на каталке сидел мальчик, утонувший в огромной больничной сорочке. Чарли напряг зрение, пытаясь различить его лицо, но мальчик сидел слишком далеко. Рядом стояла медсестра и надевала ему манжету тонометра.

Пол здесь был черный с синими и красными линиями — указателями разных отделений. Подошвы Чарли скользят, но он рвется вперед, к мальчику. И видит бледное личико, темно-каштановую массу волос… детали, составляющие облик Сэма!

По щекам Чарли бегут слезы.

— Сэм! — кричит он. — Сэм! — мысленно умоляя взглянуть на него, словно если сын увидит отца, все будет хорошо. — Сэм!

Сэм не шевелится. И тут Чарли замечает его протянутую руку, зашитую от запястья до локтя аккуратными черными крестиками, и голова его идет кругом.

— Папочка! — кричит Сэм. — У меня швы!

Он морщится, когда Чарли касается его щеки.

— Папочка, мне больно.

— Он сильно поранился, — пояснила медсестра, снимая манжету и гладя мальчика по плечу. — Будет шрам. Как маленький сувенир. Теперь ты у нас особенный.

Сэм уставился на руку.

— Пришлось сбрызнуть ему горло спреем от астмы, — продолжает медсестра.

Чарли прижал мальчика к себе, чувствуя, как вздымается и опадает его грудка, а сердце бьется часто, словно у пойманной птички.

— Папочка, — прошептал Сэм, и Чарли заметил, что его голос звучит странно. Он откинул волосы со лба сына, закатал рукава, чтобы проверить, нет ли переломов. Он разукрашен синяками, и каждый для Чарли — словно удар в лицо.

— Ты в порядке… — потрясенно пробормотал Чарли и снова стиснул Сэма, но тот какой-то холодный и вялый, и Чарли, заметив легкую синеву вокруг губ, вопросительно посмотрел на сестру.

— С ним все будет хорошо. Это сильный мальчик, я вам точно говорю, — громко и уверенно объявила сестра, но тут же отвела Чарли в сторону, подальше от Сэма. — Это шок, — тихо пояснила она. — Слишком сильное потрясение. Он нуждается в любви. Дайте ему как можно больше любви, и с ним все будет в порядке.

Чарли вернулся к Сэму и обнял его. Но Сэм вырывался. Глаза невероятно огромные, зрачки черные и словно стеклянные. Он смотрел сквозь Чарли, словно того здесь не было.

— Я убежал! — выпалил Сэм. — Убежал от машины.

— Все хорошо, малыш. Все хорошо. Я рад, что ты убежал, иначе мог бы сильно пострадать.

— Я не знал, что еще делать!

— Ты убежал и сейчас сидишь здесь, живой и здоровый, — выдавил Чарли. — Что ты делал в машине, малыш? И куда вы с мамой ехали?

— Мне не позволяют увидеть мамочку, — пожаловался Сэм.

— Моя жена… — начал Чарли. Мимо прошел санитар, толкая каталку.

— Вам придется найти доктора, — твердо заявила сестра. — Сегодня очень много пациентов.

— Посиди здесь и никуда не уходи, — велел Чарли Сэму. — Оставайся с сестрой, а я найду маму.

Ему не терпелось увидеть Эйприл. Они обнимутся, поплачут, и в свете случившегося их утренняя ссора покажется всего лишь досадной пылинкой, которую можно стряхнуть и навсегда забыть.

Все прекрасно. Сэм жив. Эйприл, возможно, получила ушибы и синяки и сейчас забинтована или в гипсе: слишком страшно для маленького ребенка. Этого ему видеть не стоит, и, конечно, Сэма нужно подготовить, утешить и все объяснить.

Не успел он отойти, как его окликнули:

— Мистер Нэш!

Чарли обернулся. К нему направлялся доктор с двумя копами в мундирах. Лица суровые, губы сжаты.

— Мистер Нэш.

Доктор был в зеленом костюме. На шее висела маска.

— Где моя жена? — спросил Сэм.

— Мистер Нэш…

Чарли огляделся.

— Она на другом этаже? — спросил он и неожиданно заметил легкий мазок горчицы на рукаве доктора.

— Мне очень жаль, — выдавил тот.

Потом он запомнил лишь вопросы копов, на которые не находилось ответов. Те же самые, что задавали массачусетские полицейские. Копы попросили разрешения поговорить с Сэмом, но тот упорно молчал, хотя Чарли стоял рядом, держа его за руку. Медсестра отдала ему маленький пластиковый пакет с вещами Эйприл. Ее портмоне, расческа, носовой платок… все такое знакомое. Доктора расспрашивали его о карточке донора, найденной в портмоне, и просили подписать разрешение отдать ее органы кому-то неизвестному. Кто-то другой коснется кожи Эйприл. Кто-то другой будет смотреть на мир ее глазами. Его просили подписать документы на вскрытие и заявление в похоронное бюро.

Но он тупо смотрел в пустоту.

— Мы можем направить вас к кому-нибудь в Оукроузе, — мягко сказала социальная работница. И он кивнул.

Еще он помнил, как вошел в какую-то комнату с длинным столом, на котором лежала его жена, раскинувшись, словно отдыхала. Лицо спокойное, расслабленное, белое, как бумага, на губах играет легкая улыбка, словно даже с закрытыми глазами она знала, что он здесь, и счастлива его видеть.

Он коснулся подола ее платья, незнакомого, не виденного ранее. На секунду он даже подумал: а вдруг это не Эйприл?!

На щеке серел странный треугольник. Он сжал ее лицо, гладил руки, шею…

— Дыши, — умолял он. Взобрался на стол, лег рядом и обнял ее. Закрыл глаза, но тут услышал чьи-то шаги.

— Мистер Нэш, — сказал кто-то, и он, открыв глаза, снова увидел чертову социальную работницу, но не мог пошевелиться, не мог заставить ноги двигаться. Она дотронулась до его руки, и он оцепенел. — Могу я кому-то позвонить от вашего имени? — спросила она.

— Позвоните Эйприл, моей жене.

Женщина немного помолчала.

— Есть еще родственники?

Он покачал головой.

— Я знаю, как это тяжело. И знаю, что вы сейчас испытываете, но вам нельзя здесь оставаться.

Чарли вспомнил об Эде, сидевшем в комнате для посетителей.

— Откуда вам знать, что я испытываю?

Она положила руку ему на плечо.

— Моя дочь умерла в десять лет. Подавилась жвачкой.

Чарли зажмурился. Если не шевелиться, она, может быть, уйдет.

— Я сама позвоню в похоронное бюро. Они распорядятся отвезти вашу жену домой. Вы согласны?

Он почувствовал, как в руку суют карточку, и открыл глаза. На карточке было напечатано: «Похоронное бюро братьев Роланд».

— Она хотела кремацию, — пробормотал он.

Она кивнула:

— Я им скажу. Но вы должны увезти сына домой.

Он медленно, с трудом, словно старик, слез со стола и пошел за женщиной по коридору, сначала вдоль синей, потом вдоль красной линии, в маленькую комнату, где сидел Сэм, уже полностью одетый, с повязкой на руке, и болтал с медсестрой. Но, взглянув на Чарли, сразу замолчал.

— Пойдем, мы едем домой, — тихо сказал тот. Сэм соскользнул с койки и крепко сжал отцовскую ладонь.

Полицейские уже ждали, неловко сунув руки в карманы.

— У вас есть на чем добраться домой? — спросил один.

Чарли кивнул, отправился на поиски Эда, и тот, едва увидев его лицо, сделал то, чего никогда не делал раньше: стиснул плечи Чарли.

— Сейчас я отвезу вас домой.

Было уже поздно, округа спала, окна были темные, занавески задернуты. Только в соседнем квартале самозабвенно орал рыжий кот Галлахеров.

— Тебя можно оставить? — спросил Эд, и Чарли вспомнил жену Эда, стройную, хорошенькую женщину с рыжими вьющимися волосами. Должно быть, она тревожится за мужа.

Чарли положил руку на плечо Эда.

— Наверное, я никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты сделал. Езжай домой, — устало попросил он.

Сэм, спотыкаясь, поковылял по дорожке. Чарли поднял его на руки, теплый сонный комочек с рваной раной по всей руке. Шрам в самом деле останется.

Он отнес Сэма в детскую, уложил в постель, и мальчик заснул, едва голова коснулась подушки.

Чарли уселся на край кровати. Он не мог уйти в свою спальню. Не мог передвигаться по собственному дому.

Зазвонил телефон, но он не взял трубку.

Кровать была узкой. Чарли осторожно лег рядом с сыном, обнял его одной рукой, наблюдая, как поднимается и опускается грудь. Легонько поцеловал Сэма в щеку.

Сэм сказал ему, что убежал. Но куда? К кому? И что он делал у машины. Почему не сидел внутри? Что делала Эйприл на той дороге, в трех часах езды отсюда? Куда они ехали, и почему он ничего не знал? Сестра сказала, что у мальчика шок.

Чарли лежал без сна, глядя в темноту, прислушиваясь к ночным шорохам. Наконец не выдержал, встал и пошел за пакетом с вещами Эйприл, который оставил на столе в прихожей. И опрокинул его на пол гостиной. Портмоне, горсть мелочи, косметика. Все закопченное, пахнувшее дымом. Его словно ударили в живот.

Чарли опустился на пол, борясь с тошнотой.

Когда-то он смеялся над фильмами, где мужчины нюхают одежду жены. Теперь он сам поднес к лицу голубой платочек Эйприл, но ощутил только запах дыма и уронил его. Руки тряслись. Он сунул пакет в угол комнаты. Почему Эйприл не сказала ему, куда едет с Сэмом? Все еще сердилась из-за ссоры? Решила немного охладиться и вернуться, прежде чем он узнает, что она куда-то ездила?

Чарли пошел в спальню и стал открывать ящики, выбрасывая брошюры с описанием городов и мест, где хотела побывать Эйприл. Дом над водопадом Фрэнка Ллойда Райта в Пенсильвании. Уэтстоунский парк роз в Огайо. Может, они направлялись туда?

Она не оставила ему записки. Не объяснила, что не так. Все вещи на месте, но, милый гребаный Иисусе, машина стояла посреди дороги на встречной полосе, и Эйприл взяла с собой Сэма.

— Люблю тебя.

В ночь накануне побега, когда они легли в постель, еще до ссоры, она сказала ему эти слова, прошептала в шею: «Люблю тебя». По утрам они только целовались, потому что оба спешили, а Сэм опаздывал в лагерь или школу. Чарли дотронулся до кончика ее носа и улыбнулся.

— Повтори, — всегда требовала она, а он неизменно отвечал:

— Неужели еще не знаешь?

Каждое утро — знакомая, привычная, милая рутина.

Но в то утро они поссорились. Он сказал ужасные слова, сам того не желая. Она не дала ему шанса все исправить.

Голова Чарли шла кругом. Теперь все виделось под иным углом, словно краски вдруг потускнели. Воздух приобрел странный металлический вкус, и ему вдруг стало холодно. Чарли открыл шкафчик в спальне. Там висели платья, которые она никогда не носила, его пиджаки, из которых она не вылезала. Он стал хватать охапки одежды и швырять на пол, хотя сам не знал, чего ищет, что думает найти.

Обыскал все ее карманы. Ничего. Ничего, кроме горы одежды, и неладно только одно: эта одежда сейчас не на ней.

Шкаф почти опустел, когда он увидел чемоданы.

Они купили набор из четырех чемоданов в прошлом году, все из красной кожи. Эйприл посчитала, что никто не захочет иметь красные чемоданы, но зато их легко узнать в аэропорту, когда багаж ползет по транспортеру.

3

Когда Чарли впервые увидел Эйприл, под глазом у нее красовался фонарь.

Он сидел в пиццерии, большом, похожем на пещеру зале. Столы покрывала красная клеенка, которую постоянно вытирали официантки. С потолка свисали красные сети, а на доске были мелом выведены названия тридцати пяти сортов пиццы.

Конечно, Чарли понимал, что это приманка для туристов, но там подавали классную пиццу, работали круглые сутки, и Чарли знал всех официанток. Он любил сидеть вместе с большими компаниями и беседовать с отдыхающими. Ему нравилось ощущать себя туземцем, способным посоветовать, где лучше ловятся крабы, направить в самый хороший кинотеатр и объяснить, почему алоэ прекрасно помогает от солнечных ожогов, которые бывают почти у всех. Иногда он любил приводить с собой женщин, хотя последнее время все чаще приходил один.

Сегодня здесь было полно народу, и он с трудом нашел крошечный, втиснутый в угол столик. Официантки в красно-белых клетчатых передниках пробегали Мимо, и Чарли поднял руку, чтобы привлечь их внимание. Он уже хотел подойти к стойке и сделать заказ, как услышал звон подноса. Люди свистели и топали ногами. Оглянувшись, он увидел сверкающее алмазное поле из битого стекла и ледяных кубиков, в центре которого стояла незнакомая официантка с коротко стриженными, взъерошенными, как у мальчишки, волосами цвета ванили. Она сгорбилась над тарелками. Обычно официантки расстраивались, когда происходило нечто подобное, но эта женщина, похоже, ничуть не встревожилась. Мало того, словно не слышала поднятого шума. Ему так захотелось погладить ее по спине, что он поднялся и подошел, чтобы помочь ей. Только когда она подняла голову, он увидел фонарь и от растерянности схватил с пола несколько кубиков и прижал к ее глазу. И потрясенно замер, ощутив идущий от нее жар. Лед таял так быстро, что по его руке полилась вода.

Она спокойно смотрела на него. Он уронил подтаявший кубик.

— Баттерфингерс,[2] — прошептала официантка. Голос оказался низким и тягучим, как сироп. Уголки губ приподнялись. Она повернулась и ушла на кухню, завязывая на ходу передник.

Чарли пошатнулся, как от удара в живот. Фонарь или нет, но он в жизни не видел женщины прекраснее. Он забыл, какую пиццу хотел. Весь мир, казалось, сузился до этой женщины. Бледная кожа с черно-синим фонарем…

Отныне он каждую ночь проводил в пиццерии. Всегда сидел за одним и тем же столом и наблюдал за ней. Она не трудилась скрыть синяк макияжем, не отворачивалась, когда кто-то грубо на нее глазел. Он часто гадал, какова ее история. Может, она беглая жена и фонарь — подарок на прощание от бывшего мужа. Или она наткнулась на дверь? Подралась с соперницей за какого-то мужчину?

Да мало ли что могло случиться!

Но он хотел одного: защитить ее. И не знал, как это сделать. Все твердил себе, что это абсурдно. Да и что он знал о ней? Умна ли она? Умеет ли читать? И вообще захочет ли с ним знаться?

Чарли задумчиво жевал корочку.

Она, единственная из официанток, не носила бейджика, не шутила с посетителями и ходила по ресторану с видом гостьи, делавшей одолжение, разнося заказы.

— Как зовут новую официантку? — спросил он Джуди, одну из старых работниц.

— А что? Она что-то натворила? — в свою очередь, осведомилась Джуди.

— Нет-нет, я просто хотел знать, — заверил Чарли.

Джуди улыбнулась:

— Ее зовут Эйприл. И она — настоящий чирей на заднице!

Заметив Чарли, Эйприл кивала, но никогда не подходила поболтать, занятая тарелками, стаканами и требовательными клиентами. Когда она уходила на перерывы, Чарли не находил себе места. Но однажды, вместо того чтобы убежать, Эйприл сняла передник, села за стол и принялась энергично писать. Он с бурно заколотившимся сердцем наблюдал за ней.

Разумеется, невозможно не пригласить ее на ужин. В крайнем случае она откажет, а ему и раньше приходилось выслушивать отказы.

Он оставил свою пиццу с грибами и зеленым перцем и подошел к ней.

— Эйприл, — позвал он. Она взглянула так, словно ждала его прихода. Синяк заметно побледнел, оставив только легкий желтый след в углу глаза.

Он украдкой заглянул в блокнот.

«Почему я не могу быть такой?» — было написано там.

Но тут ее окликнули, и Эйприл посмотрела в сторону, мимо Чарли, и ее лицо осветилось.

Она поспешно смяла листок бумаги.

— Вот и ты, Мик! — воскликнула она, и Чарли отошел. Мик был здоровенным высоким парнем с перекинутой через плечо черной кожаной курткой, хотя на улице было почти тридцать градусов тепла. Он притянул к себе Эйприл.

— Пойдем, киска, — пробасил он. — У нас впереди длинная дорога.

Эйприл отбросила передник и вытерла руки о бедра. Положила книжку для заказов и как загипнотизированная последовала за Миком. Чарли сел за стол, следя за ними в окно. Эйприл уселась на мотоцикл Мика, обняла парня за талию, прижалась щекой к его спине и полузакрыла прекрасные глаза. Мотоцикл с ревом умчался.

Чарли отодвинул пиццу. Он не был голоден и чувствовал себя идиотом. Влюбился, как последний болван, вот и все. Она всего лишь официантка в пиццерии. Он даже ни разу не поговорил с ней, хотя мысленно вел длинные диалоги. А кто во всем виноват? Он действительно дурак! Взрослый человек ведет себя, как ребенок! Неожиданно шум и хаос этого места стали раздражать. Надоело все: державшиеся за руки парочки, дети, дразнившие друг друга, все эти «летние» люди в майках с логотипами Кейп-Кода. Все кружилось и вертелось, и, похоже, только он один не двигался с места.

Он бросил на стол несколько смятых банкнот и тоже ушел.

После этого Чарли перестал приходить в пиццерию. Зачастил в «Пай ин зе скай», в трех кварталах от нее, где пицца была сыроватой, атмосфера не столь оживленной, но по крайней мере он больше не видел Эйприл. Не вспоминал, как она садится на мотоцикл Мика. Встречался с друзьями или просто проводил время дома, сидя на переднем крыльце и ожидая, пока она померкнет в его воображении.

Как-то вечером, несколько недель спустя, Чарли пошел на берег. Стояла облачная, непривычно холодная для этого времени года ночь. Молодежь набивалась в машины и гудела клаксонами, проезжая мимо Чарли. В такую погоду невольно думаешь, что лето уже кончилось. Чарли брел по пустынному пляжу, сунув руки в карманы. Пляж был частным, и он пребывал в одиночестве, поэтому, услышав всплеск, подумал, что какая-то рыба играет слишком близко к берегу. Но плеск раздался снова. Он повернулся и увидел Эйприл в тонком коротком летнем платье. Она вошла в воду и поплыла. На какой-то момент он посчитал видение галлюцинацией и огляделся в поисках Мика, но никого не нашел. Какое безумие — плавать в одиночку, особенно по ночам, когда вокруг ни души, когда растворяешься в море и исчезаешь. Даже с того места, где он стоял, можно было увидеть, насколько далеко она заплыла.

— Эй! — крикнул он. Но она, похоже, не слышала.

Он стал размахивать руками, но, не добившись результата, сбросил джинсы, футболку и туфли и направился к воде.

Холод ошеломил его так, что застучали зубы. Вода уже доходила до пояса, когда он наступил на острый камешек и сжался. Черт! О чем он думает! Кто она такая?

Он поплыл быстрее, но потерял ее из виду.

— Эй! — снова крикнул он, разрезая воду.

Где она? Что с ней стряслось!

— Эйприл! Эйприл! — надрывался он и вдруг увидел ее голову с мокрыми, темными от воды волосами. Когда она повернулась к нему, ее глаза светились, как две луны, и полнились удивлением.

— Судорога, — выдохнула она и поморщилась, когда он привлек ее к себе. Отяжелевшее от воды платье тянуло Эйприл вниз, но он обнял ее одной рукой и погреб к берегу другой.

— Я тебя поймал, — прошептал он.

На берегу стоял невыносимый холод. Чарли, дрожа, отдал ей футболку, а сам натянул немедленно ставшие влажными джинсы. Потер руки и только потом взглянул на нее:

— Вы в порядке? С чего вам вздумалось плавать одной? И почему вы даже не сняли платья.

— А что вы делаете здесь один? — спросила она. Его футболка была длинна ей и могла бы сойти за платье. Синяк прошел, но она почему-то казалась обиженной и несчастной.

— Думаю, — ответил он.

— Я тоже. Решила, что купание прояснит голову. У меня не было купальника, вот я и осталась в платье.

Она одернула футболку.

— Позвольте угостить вас ужином, — выпалил Чарли.

— Ужин? Но уже начало первого. И почему я должна с вами ужинать?

— Потому что… я спас вам жизнь, — неловко пробормотал он.

— Но мне не грозила опасность.

Она оглядела себя и словно только сейчас увидела, что на ней его футболка.

— Спасибо.

Он протянул руку:

— Чарли Нэш. Я часто заходил в вашу пиццерию.

Опять он ведет себя как последний идиот! К чему ей помнить всех посетителей?

Она кивнула и пожала ему руку:

— Эйприл. Эйприл Джорган. И мне пора домой.

— Я провожу вас.

— Я живу не в слишком роскошном квартале, — бросила она.

Он шагал рядом, сунув руки в карманы и предоставив ей показывать дорогу. И чувствовал себя абсурдно счастливым, хотя ужасно замерз.

Колли, сидевшая на цепи у крыльца, громко залаяла, стараясь освободиться.

— Здесь.

Она остановилась у маленького серого многоквартирного дома, окруженного ржавой оградой. На некоторых окнах были зеленые бумажные жалюзи.

— Благодарю за спасение, — улыбнулась она, и его снова как током ударило.

— Поужинайте со мной на следующей неделе, — попросил он.

Она пристально уставилась на него.

— Все, что угодно, кроме пиццы.

Через неделю он повел ее в «Ривер Найл», маленький эфиопский ресторанчик, где посетители сидели на полу вокруг низких круглых столов и ели руками. Он подумал, что это их сблизит, но, как только подали еду, неожиданно застыдился. И не мог отвести взгляда от ее пальцев, вминавших различные пюре и каши в ноздреватый хлеб. Во рту пересохло.

Оба почти не ели. Она рассказала, как переехала сюда в двадцать лет, да так и осталась.

— Мне нравится работать официанткой. Кто бы что ни говорил, а это неплохие деньги. Особенно летом, когда туристы дают чаевые не считая. Можно накопить достаточно, чтобы собраться и перекочевать на новое место. Даже если посетитель настоящая вонючка, все равно — ты больше его не увидишь. И тут же о нем забываешь. И работы полно.

Она широко улыбнулась.

По ее словам, приятелей было много, а близких друзей — нет. И родных тоже. Родители жили во Флориде и недавно умерли, почти одновременно.

— Они так любили друг друга. Всегда держались за руки, а я тащилась следом.

Она ушла из дома в семнадцать, за неделю до окончания школы, сложив все пожитки в рюкзак вместе с жалкими сбережениями, и не собиралась возвращаться. Но самой большой жестокостью было то, что родители ни разу не попросили ее приехать.

— По-моему, они даже не заметили моего отсутствия, — добавила она.

Чарли вспомнил своих родителей, чьи отношения были крайне натянутыми. В детстве он всегда боялся, что они разведутся. А когда спросил, так ли это, мать ударила его по лицу.

— Не смей никогда говорить ничего подобного, — остерегла она. — Будешь нести всякий вздор, и мы действительно разведемся и оставим тебя. Станешь жить один-одинешенек — и тогда пеняй на себя.

Мальчик потер ноющую щеку и расплакался.

Лицо матери смягчилось.

— Покажи, как ты любишь меня, — неожиданно попросила она.

Сын уставился на нее.

— Ну же, покажи, — требовала мать и не успокоилась, пока он не раскинул руки.

— Вот так, — выдавил он. Она довольно кивнула, а он еще немного поплакал.

Эйприл подперла руками голову.

— Их больше нет, — сказала она. — Мать умерла от сердечного приступа. Ей было всего пятьдесят. Сидела в парикмахерском кресле и просто откинулась на спинку и закрыла глаза. Отец тоже там присутствовал, потому что, не дай Бог, мать пойдет куда-то в одиночку. Когда я приехала на похороны, он едва двигался. И даже не сразу меня узнал. Я твердила, как сильно его люблю, но он повторял одно: «У меня никого нет». Неужели я действительно была для него никем?

Она сильно потерла щеку ладонью.

— Через два дня я встала пораньше, чтобы приготовить вафли с черничным вареньем на завтрак. По дому распространялся чудесный запах. Я пошла будить отца и нашла его в постели. Он обнимал ночную сорочку матери. Я не хотела бы испытывать подобные чувства.

В этот момент Чарли испугался, что навсегда потерял ее, и сердце сжалось от внезапной, всепоглощающей печали.

— Пойдем домой, — предложила она, потянувшись к легкому свитеру, который захватила с собой.

— Разумеется. Я провожу тебя.

— К тебе домой.

Едва открыв дверь, он огорчился, что не нанял домработницу. Жаль, что он не успел аккуратно сложить газеты, убрать в раковину грязную посуду, поставить цветы в одну из бесчисленных ваз. Его смущала гора книг в углу. Их давно пора расставить на полках. И поношенный халат, который он швырнул сегодня утром на диван. Но она, казалось, ничего не заметила. И вела себя очень тихо. Пересмотрела книги, взяла одну по разведению орхидей.

— Дашь почитать? — спросила она, и он ужасно обрадовался, потому что когда кто-то что-то занимает, значит, вернется, чтобы отдать долг.

Эйприл подняла несколько стеклянных шаров, которые он собирал. Если потрясти такой, поднимается настоящая вьюга. Она снова расставила их по местам и молча повела его в спальню. Повернулась к нему лицом и стала расстегивать блузку, после чего сняла все, кроме сережек. Ее кожа светилась.

Они повалились на кровать Чарли, но Эйприл перегнулась через него, чтобы погасить свет.

— Я люблю когда темно, — прошептала она.

Он привык, что женщины стонут в постели, спрашивают о его пристрастиях или расписывают, что собираются делать. Но Эйприл была так молчалива, что он боялся причинить ей боль, боялся, что ей плохо с ним. И поэтому не сводил глаз с ее лица, пытаясь увидеть его во мраке. Но когда потянулся к ней, ощутил, как ее сомкнутые веки трепещут под его пальцами.

— Тебе нравится так? — прошептал он, проводя ладонью по ее спине. — Тебе хорошо?

Она вздохнула и прижала пальцы к его губам.

Потом они лежали рядом, и он обнимал ее. Прижимал к себе и выжидал. Его глаза привыкли к темноте, и теперь он ее видел. Ощущал дыхание. Положил руку на ее макушку, словно защищая, стараясь уберечь, и тогда Эйприл увидела его. Наконец увидела его!

— Ты, — прошептала она, коснувшись его лица.

Каждый день после работы Чарли приезжал в пиццерию за Эйприл. Ждал, пока они закроются, подсчитают выручку. Восхищался, как ловко и быстро она вытирает столы.

Как-то она вышла из пиццерии, села в машину, взглянула Чарли в глаза и попросила:

— Поедем!

— Куда?

— Куда глаза глядят. И посмотрим, где окажемся.

Он вспомнил о Мике, сказавшем, что у них впереди длинная дорога. С какой радостью она пошла с этим парнем!

Чарли постарался отогнать эти мысли. Теперь она с ним, и все будет по-другому.

Чарли включил музыку, но Эйприл тут же нажала на кнопку.

— Давай послушаем ночь, — предложила она. Заставила его остановиться через час, потому что захотела сама сесть за руль. Уступив ей место, он тут же задремал, а когда проснулся, не понял, где находится. Дорога была чернильно-черной, небо — темным. Чарли выпрямился.

— Где мы?

— По пути в рай, — засмеялась она.

— Включи фары, — попросил Чарли. — Пожалуйста. Это опасно.

— Я прекрасно все вижу, — возразила Эйприл, но все же повиновалась, и дорога осветилась. — Впервые я заметила тебя, когда ты приложил мне к глазу лед. Почему ты это сделал?

— Хотел помочь.

— Но ты не знал меня.

— Я тебя знал.

— Ты добрый, Чарли. Понимаешь?

Она положила руку ему на колено. Всего на секунду, прежде чем снова взяться за руль.

— Ты так и не спросил меня, что случилось.

— Я подумал, ты сама скажешь, если сочтешь нужным.

Она молчала.

— Не бойся рассказать.

— Мику я казалась недостаточно проворной.

Чарли потрясенно уставился на нее.

— В ту ночь на берегу я только что ушла от него. И сама не знала, куда идти и что делать. И тут появился ты, — усмехнулась она. — Я не пыталась покончить с собой, если ты подумал именно это. Просто немного растерялась. Ты когда-нибудь испытывал что-то подобное?

Чарли не знал, что делать. Оставалось только взять ее руку и поцеловать.

— Ты не сказал, что любишь меня. Любишь? — неожиданно спросила Эйприл.

Даже в машине он ощущал запах ее волос: вишневое дерево и клен. Вспомнил, что его собственная мамаша требовала показать, как сильно он ее любит. Как он раскидывал руки… нет, не стоит об этом думать. Лучше поразмыслить, как сделать Эйприл счастливой, подарив маленькую идеальной формы грушу, как она иногда смотрит на него, словно не в силах поверить своей удаче.

— Неужели ты не знаешь, как много значишь для меня? — выпалил он.

Эйприл подняла глаза.

— Я делаю тебя по-настоящему счастливым, верно? — прошептала она, и, когда он кивнул, ее лицо расцвело в улыбке.

Дорога поплыла перед ними. Чарли увидел табличку. Они были всего в миле от дома.

— Я люблю тебя. И думаю, нам нужно пожениться, — сказала она. — И тогда увидишь, какими счастливыми мы можем быть!

Они поженились осенью, у мирового судьи. Родители Чарли наняли такси, чтобы присутствовать на свадьбе, хотя были сбиты с толку и оскорблены, поскольку впервые в жизни видели Эйприл и Чарли не собирался устраивать свадьбу на Манхэттене, где жили все его друзья. Отец Чарли вручил сыну чек в светло-голубом конверте на солидную сумму, а мать, глядя на Эйприл в простом длинном белом платье с засунутой за ухо розой, выращенной Чарли, вздохнула:

— В этом она собирается выходить замуж? Похоже на ночную сорочку.

Но она все-таки обняла Эйприл и, когда та назвала ее мамой, снова вздохнула.

Через десять минут Чарли и Эйприл стали мужем и женой.

О, супружеская жизнь была чудесной! Они готовили затейливые блюда на ужин и ели их при свечах. Часами занимались любовью. Во сне она всегда обнимала его… кроме одной ночи, которую он промучился в гриппе. Но и тогда она обнимала его подушку.

Конечно, оба хотели детей.

— Мы будем семьей, — мечтала Эйприл. — Настоящей семьей.

Они верили, что их семья будет другой. Непохожей на те, в которых они выросли.

Два года спустя, в самый холодный день зимы, Чарли сидел на корточках в родильной, держа Эйприл за руку и наблюдая, как появляется на свет Сэм. Когда доктор поднял новорожденного, Чарли, увидев маленькое личико с широко открытыми, смотревшими прямо на него синими глазами, заплакал.

— Что случилось? — встревожилась Эйприл. — С малышом все в порядке?

— Лучше некуда! — заверил Чарли, вытирая слезы и целуя жену.

Мать Чарли предложила оплачивать няньку.

— Тогда по крайней мере ты будешь посвободнее. Сможешь вести прежнюю жизнь.

— Прежнюю жизнь? — ужаснулась Эйприл. — Но малыш — вся моя жизнь.

— Чарли, дашь знать, когда Эйприл передумает, — бросила свекровь. — И поверь, она передумает. Со мной так и было.

— Эйприл не ты, — усмехнулся Чарли.

Эйприл так и не последовала совету свекрови, но часами сидела за книгами по воспитанию, листала их и подчеркивала синим фломастером нужные места. Она не могла выйти в парк или на пляж без того, чтобы не донимать вопросами других молодых матерей. Плюхалась на скамью рядом с няней и вытаскивала блокнот. Пеленая Сэма, она тихо разговаривала с ним, пересказывала книжки, которые читала, последние новости и, когда Чарли подшучивал над ней, только пожимала плечами.

— Не важно, что ты говоришь. Дети должны слышать твой голос.

Она пела Сэму в ванне и, когда тот плакал посреди ночи, оказывалась рядом, хотя Чарли еще не успевал дотянуться до халата.

— Я рождена для этого, — твердила она.

Впервые со дня свадьбы Чарли встревожился. Она казалась ему скорым поездом, а он — старой поломанной колымагой, едва плетущейся следом.

Он не признался Эйприл, не хотел омрачать ее счастье, но она была на седьмом небе, и материнство стало для нее высшей наградой. Он же вовсе не был так уверен, что хочет стать отцом, особенно теперь, когда у них был Сэм. Он знал, что это эгоистично с его стороны. Но Эйприл ускользала от него на орбиту материнства. Он постоянно думал, что отныне она принадлежит не ему одному.

По ночам Эйприл вспоминала о Чарли только мельком, ерошила ему волосы, гладила по голове, занятая собственными мыслями. Всегда очень чувственная и легко отзывающаяся на ласки, сейчас она слишком уставала или была занята чтением книг о воспитании детей. Даже когда они все-таки занялись любовью, она казалась погруженной в себя и постоянно прислушивалась. Потом он обнял ее и прижал к себе. Когда ребенок заплакал, Чарли сказал:

— Я подойду.

Он встал и направился в детскую, залитую лунным светом. От Сэма пахло тальком. У него были темно-синие, до черноты, глаза и челка смоляных волос. Когда Чарли укачивал его, малыш положил крохотную ручонку на его плечо, и он испытал настоящее потрясение. Его сын. Он держит своего сына!

— Сэм, — прошептал он, — Сэм…

Малыш зевнул и уставился на него, словно в этот момент они делили поразительную тайну.

Чарли взял две недели отпуска, чтобы побыть с новорожденным, но пришлось заниматься домашней работой: стирать кучи пеленок, казалось, размножавшихся делением, готовить то, что попроще и полегче и не требует много посуды, убирать и пылесосить ковры. Потом они вместе с Эйприл стояли над колыбелью и зачарованно смотрели на Сэма, который с поразительной регулярностью спал, плакал, мочил пеленки. Чарли наклонялся над колыбелью и вдыхал запах младенца. Поднимал его и зарывался лицом в мягкий животик.

— Я и мои мужчины, — улыбалась Эйприл.

— Он похож на меня? — спрашивал Чарли. — Как по-твоему, у него мои глаза?

— Глупости, — смеялась Эйприл, — он моя точная копия.

Выйдя на работу, Чарли решил, что почувствует облегчение. Ни белья. Ни готовки. Но он только и думал, что о цвете глаз Сэма, синих, как новенькие джинсы. Представлял себе лицо сына.

— Займись тут, а я домой, — сказал он десятнику и помчался самым коротким маршрутом. Ворвался в комнату и, не застав Эйприл и Сэма, побежал искать их во всех местах, где они предположительно могли гулять. В парке. На детской площадке. И наконец, в ресторанчике «Джонни Рокет», где они сидели в кабинке. Он запыхался и вспотел, сердце пропускало удары.

— Господи, ты ужасно выглядишь! Заболел? — ахнула Эйприл. Чарли уселся и взял ручонку сына.

— Теперь все лучше некуда, — заверил он.

Семейство Нэшей. Он любил повторять эти два слова. И даже записал их на автоответчик.

«Семейства Нэшей сейчас нет дома!»

Семейство Нэшей ездило в пиццерию по пятницам. Все официантки знали Эйприл и посыпали их пиццу двойной порцией сыра. Женщины ворковали над малышом и поддразнивали Чарли. Семейство Нэшей ездило в кинотеатр для автомобилистов (Кейп-Код — единственное место, где они еще существовали), а Сэм тем временем мирно спал на заднем сиденье. Чарли и Эйприл держались за руки, жевали попкорн и смотрели сдвоенные фильмы. Если последние были не слишком хороши, супруги особенно не возражали. Уходили на пляж, расстилали одеяла под большим зонтиком. Ездили на Манхэттен навестить родителей Чарли, которые обожали малыша и гуляли с ним по Центральному парку, от зоопарка до пруда с утками. Обнимали Эйприл, жаловались, что она слишком худа даже по стандартам Нью-Йорка, а видела ли она, какие чудесные здесь парки? Не подумывает ли вернуться в школу?

— Вот моя школа, — смеялась Эйприл, показывая на Сэма. Когда ее подруга Кейт открыла новую кондитерскую «Блу Капкейк», Эйприл стала там работать по несколько часов в день. Заведение было маленьким и уютным, с деревянными столиками и удобными стульями. И каждый раз, когда приходил Чарли, воздух казался ему пропитанным сахаром. Эйприл привозила Сэма в коляске, и он спал или занимался игрушками. Сама она сидела за столом и ела булочки с чаем и болтала с местными жителями.

Сначала Сэм рос как перекати-поле. В три года он уже читал. В четыре — был лучшим в детском саду, маленький, крепкий мальчишка в футболке с Микки-Маусом, свернувшийся в кресле и пытающийся написать рассказ на листке бумаги синим фломастером, толщиной с его большой палец. Он любил мюзиклы, особенно «Бриолин», и часами пел под игрушечный плеер, купленный ему родителями.

Никто и представить не мог, что эта семья несчастлива. Никто и представить не мог, что Сэм так тяжело болен…

4

Глаза Изабел широко распахнулись. Она глотнула воздуха и закашлялась. Во рту был мерзкий металлический вкус. В глазах все расплывалось: стены, занавески и потолок, крахмальная простыня и вафельное покрывало, наброшенное на нее, голубое пятно на подоле… все кружилось и вертелось. Она долго пыталась всмотреться в два оранжевых блика, прежде чем сумела понять, что это.

— Кувшин, — сказала она. Голос был тонким и слабым, словно проходил через ватный кляп.

Больница. Она в больничной палате.

Изабел попыталась шевельнуться, и боль прострелила ногу. Она едва сдержала рвотный позыв.

Катастрофа. Она едва не погибла в автокатастрофе.

Изабел вновь попыталась сесть и поморщилась. Потянулась к кувшину, но рука схватила воздух. Кто-то переодел ее в больничную рубашку, и ногу грызла боль, но, прежде чем она успела окончательно опомниться, в комнату вошел доктор в ярко-красной футболке под халатом. За ним следовала молодая сестра. При виде Изабел он так ослепительно заулыбался, словно они были старыми друзьями.

— Какой сегодня день? — спросил он.

— Суббота, — предположила она.

— Леди заслужила приз. Вы попали сюда в пятницу.

Его улыбка стала еще шире.

— Вам повезло. Машина всмятку, а вы смогли выбраться и отойти подальше, — жизнерадостно сообщил он.

Она нервно смяла простыню.

— Я отошла от машины?

— О, не смотрите на меня так! Вы скоро поправитесь, Изабел!

Он знал ее имя, а она не имела ни малейшего представления, кто перед ней. Она честно попыталась вспомнить его, вспомнить хоть что-то, но не могла понять, как попала сюда.

— Мои глаза! — выпалила она, панически озираясь. — Все двоится.

Он кивнул так небрежно, словно она сообщила, что пообедала жареным цыпленком. Вынул из кармана фонарик и посветил ей в глаза, а когда она испуганно отпрянула, медсестра положила руку ей на спину и удержала на месте. Доктор выключил свет и сунул фонарик в карман.

— Вы ударились головой. Мы сделаем анализы. Завтра, если зрение восстановится, можете ехать домой.

— Что случилось с людьми в другой машине? — спросила она.

Изабел видела их, женщину в красном и бегущего мальчика.

— Какие люди? — спросил он, осматривая ее ногу. — Синяки через неделю пройдут.

— Люди в другой машине. Что с ними случилось?

Он что-то записал на планшетке.

— Вам придется спросить их доктора.

— Кто их доктор? — допытывалась она, но он резко повернулся и вышел из комнаты.

— Подождите!

Изабел схватила медсестру за рукав:

— Не могли бы вы принести мне газету?

— Вам нельзя напрягать глаза. Лучше попытайтесь отдохнуть, — покачала головой сестра и погладила Изабел по плечу.

— Кто-нибудь прочитает… — начала Изабел и, увидев лицо сестры, выпалила: — А телевизор? Пусть принесут телевизор!

— Я кого-нибудь пришлю, — пообещала сестра и мгновенно исчезла.

Ночью Изабел спала урывками, качаясь на волнах болеутоляющего. Снилось, что она замерзает в Сибири. Какие-то люди закапывали ее в снег, и она не могла шевельнуться.

Она снова проснулась. Сестры обкладывали ее льдом.

— Нужно снизить температуру, — пояснила одна.

— Где они? — прохрипела Изабел.

— Уверена, что родные придут к вам утром, — ответила сестра. Изабел почувствовала укол в руку. Она сопротивлялась, стараясь не заснуть, но мир снова стал белым и холодным. А когда проснулась, жара не было и лоб оставался сухим. Кто-то ее переодел и сменил простыни. Но в глазах по-прежнему двоилось, и в висках пульсировала боль.

Пришедший офтальмолог вела себя столь равнодушно, что Изабел оскорбилась.

— Следите за пальцем, — велела врач, так быстро вертя рукой, что у Изабел закружилась голова. — Сложите указательные пальцы.

Она посветила фонариком в глаза Изабел и отступила.

— Завтра все будет в порядке. Побольше отдыхайте.

Отдыхать. И как именно она должна отдыхать? Читать нельзя, телевизор так и не принесли, и ей даже не оставили телефон!

Люк. Кто-то ему позвонил? И смогли ли они вообще его найти? Или он слишком занят, трахая свою подружку? Возможно, даже не знает, что она уходила от него, разве что побывал дома и нашел ее записку. Но и тогда он вряд ли поверит, что она от него ушла. Посчитает, что легко уговорит Изабел простить его.

Он жестоко ошибался.

Она выпросила у сестры несколько четвертаков и поковыляла в вестибюль, где взяла газету, но оказалось, что сестра права, и буквы сливались в черную линию.

Первым делом она позвонила подруге Мишель, и та, услышав ее голос, ахнула.

— О Господи, Иззи! Люк только что мне сказал! Я просто вне себя! Как ты?

— Люк сказал тебе? — удивилась Изабел. — Откуда Люк знает?

Перед ней закружились два стола.

— Я в порядке. По крайней мере мне так кажется.

Но вместо слов из горла вырвался жалобный писк.

Она попыталась повторить сказанное, потому что Мишель не отвечала.

— Я могу немного пожить у тебя?

— Конечно. Господи, когда я услышала…

— Что ты слышала? И что сказал Люк? Я ничего не знаю. Люди в другой машине выжили?

Последовало долгое странное молчание. Изабел намотала на руку телефонный шнур.

— Мишель?

— Главное, что ты жива, — выговорила наконец Мишель. — Я немедленно к тебе еду.

— Нет-нет, меня скоро выпишут. Не стоит.

За спиной какой-то человек назойливо кашлял и чихал.

— Расскажи, что знаешь, — попросила Изабел.

— Понятия не имею, что случилось с теми людьми. Авария была жуткой. И мы все счастливы, что ты жива.

Изабел повернулась. Мужчина постучал по часам.

— В газетах что-то есть?

— Я не покупала газет и не слушала новости.

Изабел вскинула брови. Мишель была помешана на новостях. Покупка двух газет каждое утро являлась для нее такой же привычной процедурой, как чистка зубов.

— Не могла бы ты включить новости сейчас? — спросила она и услышала короткие гудки. Мишель повесила трубку.

Она обзвонила остальных подруг — Линди, Джейн, Элен — с расспросами, что они знают об аварии. И хотя все знали, что Изабел в больнице, подробности трагедии были весьма смутными.

— Так в газетах ничего нет? — допытывалась Изабел. — Никто ничего вам не сказал?

— Я не видела газет, — пробормотала Джейн, и Изабел ощутила, как что-то холодное поползло по спине.

— Не можешь включить новостной канал? — спросила она.

И снова это непонятное молчание.

— В дверь звонят. Мне нужно идти! — выпалила Джейн.

— Погоди! — крикнула Изабел, но Джейн уже отключилась.

Изабел прижала трубку к щеке. Ей удалось без проблем вернуться в комнату и лечь. Она ощущала только неимоверную усталость.

Повернулась на бок и закрыла глаза. Может, она проснется, и, как в плохих телефильмах, которые иногда смотрела, все окажется дурным сном.

— Привет.

Она легла на спину и открыла глаза. Люк. Расплывающийся Люк. Она с трудом различила плюшевого медведя с бабочкой в горошек, которого он держал в руках.

— Мне так жаль, — выдавил он, и она отвернулась. Непонятно, говорит он об аварии или о них двоих, но какая разница? Она подумала о том, как он был добр к ней, когда она находила в доме серьги или ощущала запах чужих духов. Как часто водил ее в ресторан, держал на удочке так осторожно, что она не замечала остроты крючка. Изабел ненавидела себя за резкий укол желания. Даже сейчас она хочет его близости.

«Убирайся».

— Мне позвонили копы.

Он посадил медведя на кровать.

— Детектив хотел поговорить с тобой. Но доктор запретил и правильно сделал. Еще будет для этого время.

— Детектив? — повторила Изабел и попыталась сесть.

— Обычная процедура. Ложись, бэби.

— Не смей называть меня «бэби»! Как зовут детектива?

Люк пожал плечами и повертел головой медведя.

— Иззи, выздоравливай поскорее, — пропищал он за медведя и помахал медвежьей лапой. — Хочешь, чтобы я кому-то позвонил?

Изабел покачала головой.

— Может, твоей матери?

Изабел продолжала качать головой. Мать посчитает, что это Бог указывает Изабел на ошибочность избранного ею пути. Мать узнает все и скажет «говорила же я тебе», и Изабел не сможет ей возразить.

— Что случилось с теми людьми? — спросила она. — Что тебе сказали копы?

— Не знаю. Не спрашивал.

— Не спрашивал?

Она изумленно уставилась на него и снова попыталась сесть.

— Почему? Мне нужно знать, не ранены ли они и живы ли…

Едва слова сорвались с губ, как ее охватила паника. Он взял ее руку, но она вырвалась.

— Что ты знаешь? Говори!!!

— Я прочитал твою записку, — тихо сказал он. — Это все, что я знаю.

— Я не хочу возвращаться домой. Мне известно, что ты сделал. И с кем. Раньше я понятия не имела, но теперь знаю.

Она пошевелилась, и медведь упал на пол. Люк поднял его, поколебался и сунул под мышку.

— Ты лгун, распутник и изменник. Ты отец незаконного ребенка.

Люк отвел глаза и, ничего не ответив, сел на стул у кровати.

— Конечно, ты вернешься домой. Мы сможем все уладить.

— Не сможем. Не в этот раз! — отрезала она, отводя взгляд, но тут же снова посмотрела на него. — Как ты мог сделать такое, Люк?

— Позволь мне загладить свою вину, — пробормотал он и снова попытался взять ее за руку, но она сжала пальцы в кулак и спрятала под простыню.

— Твоя машина разбита вдребезги, — начал он. — Доктор сказал, тебе очень повезло и чудо, что ты смогла выбраться сама.

Он наклонился к ней. Она закрыла глаза и попыталась уловить запах другой женщины.

— Ближе, — скомандовала она, и он повиновался.

Она вдохнула запах его афтершейва. Сосна и мускус.

Она всегда любила этот аромат, но сейчас представляла только чей-то нос, прижатый к шее Люка.

— Ты вылил на себя слишком много афтершейва, — буркнула она, и он нахмурился.

— Я с ума сходил от тревоги. Так перепугался… и это заставило меня понять… — бормотал Люк.

— Не надо. Пожалуйста, не надо, — махнула она рукой. — Я сниму комнату и вернусь на работу, пока не придумаю, куда перебраться.

— Изабел, пожалуйста, выслушай меня. Останься, пока не найдешь жилья. Я буду ночевать в другой комнате или на кухне, если ты именно этого хочешь. Пожалуйста, вернись. Позволь мне позаботиться о тебе.

— Ты уже позаботился, — с горечью бросила она. — Я поживу у друзей.

— Но я тоже твой друг. Больше чем друг. Я твой муж. И ты должна остаться со мной. Клянусь, я больше с ней не встречаюсь. В моей жизни есть только ты.

— Не встречаешься с матерью твоего ребенка? — в упор спросила Изабел, и Люк встал.

— Хорошо, останься в доме, а я уйду, — пообещал он. — В конце концов, переночую в задней комнате бара. Ты побывала в ужасной аварии и не можешь искать квартиру в таком состоянии. Самое разумное — вернуться домой.

— Но я не хочу, чтобы ты был там. Можешь уйти?

Он поднял руки:

— Все, что угодно, стоит тебе попросить.

— Прекрасно. А теперь прошу тебя удалиться.

— Я не оставлю тебя. Посижу в коридоре. Если понадоблюсь, скажи сестре. Я тут же приду.

«С кем?» — подумала Изабел, но промолчала.

Он снова посадил медведя на кровать, так что игрушка словно наблюдала за Изабел.

— Он тоже не уйдет, — добавил Люк.

Днем, наливая себе воду, она заметила, что зрение восстановилось. На столике был всего один кувшин.

Она испуганно оглядела комнату и обстановку. Все в единственном экземпляре. Одна кровать. Один стол. Один стул. Один стакан. Одна Изабел.

Она может видеть! Может встать и поискать женщину и мальчика.

Она осторожно села, но тут появился доктор.

— Уходите? Так скоро? Я что-то не то сказал?

Признав поражение, она снова легла.

— Я вижу только одного врача! — объявила она.

Он улыбнулся и взял у нее кровь. Заставил ее снова сложить пальцы и посветил фонариком в глаза.

— У меня хорошие новости. Мы разрешим мужу забрать вас завтра утром.

Она ни за что не позволит Люку увезти ее домой. И Изабел позвонила Мишель, которая приехала в понедельник утром и привезла ей легкое летнее платье, белье и ярко-зеленые шлепки. Она также привезла своего малыша Энди, сидевшего в «кенгурушке».

— Я рада, что не вижу Люка, иначе пришлось бы врезать ему, — прошипела она.

— Я тоже рада, что его нет, — кивнула Изабел, втайне задаваясь вопросом, куда он исчез. Обещал быть в больнице, но ушел и оставил ее одну.

— Какой милый мишка! — воскликнула Мишель.

— Отдай его Энди.

— Давай-ка поедем домой, — объявила Мишель, протянув медведя Энди, который немедленно стал жевать его ухо.

Изабел не терпелось поскорее убраться из больницы, но стоило ей усесться в машину Мишель, как ее охватила паника. Шея мгновенно взмокла от пота. Она не могла отдышаться, а руки и ноги ослабели. Мимо промчался автомобиль, и Изабел сжалась. Дорога казалась безумно извилистой, и она ощутила, как на теле лопается кожа, а из крошечных трещинок течет кровь. Все силы уходили на то, чтобы не выпрыгнуть из машины и бежать, бежать…

Она оглядела салон.

Вот так рушатся жизни. Вот так умирают люди.

Она почувствовала, что Мишель наблюдает за ней, и опустила голову.

— Все в порядке, — утешила Мишель, сжимая руку Изабел. — Я поеду медленно. И мы остановимся там, где ты скажешь.

Мишель сдержала слово. Ехала очень осторожно и останавливалась каждые полчаса. Изабел тут же выскакивала из машины и, не в силах отдышаться, терла руки, словно желая убедиться, что они на месте.

— Мы почти у цели, — уговаривала Мишель. — Еще немного.

К тому времени как Мишель подкатила к дому Изабел, та была вполне готова встать на колени и целовать тротуар.

Она не знала, чего ожидать. Но не того, что все будет выглядеть и ощущаться совершенно иначе. Она думала, что дом не изменится за три минувших дня. Обычный беспорядок, пара грязных тарелок в раковине, а может, ее вещи, аккуратно сложенные в коробки. Она не представляла, каково это: вернуться домой, где нет Люка.

Острый запах цитрусового освежителя стоял в воздухе. Люк убрал в комнатах. Она попыталась представить, как он вытирает пыль, но покачала головой. Может, он кого-то нанял. Может, попросил сделать это свою подружку. Полы сверкали, даже ковры обработали пылесосом, и на столе стоял горшок с ромашками. Когда-то он дарил ей эти цветы…

Она проковыляла в комнату и увидела карточку с изображением Сатурна, ее любимой планеты. Кольца сверкали словно в лунном свете.

«Позвони, если что-то понадобится. Люк», — прочитала она и бросила карточку в мусорную корзину.

На кухонном столе высилась стопка открыток от подруг и друзей, узнавших об аварии. Красный индикатор автоответчика мигал. Пятнадцать звонков.

Изабел с облегчением расположилась на диване и огляделась. Впервые она вошла в дом вместе с Люком, когда ей было шестнадцать.

Оукроуз. Люку нравилось, что бейсбольное поле в черте города и каждое лето на пляже устраивались концерты.

— Какой прекрасный дом! — восклицал он, хотя это был всего лишь небольшой коттедж с одной спальней и смежными комнатами, а на газоне вечно валялись сосновые иглы. Но она любила этот дом. Потому что здесь был Люк.

Они вошли в гостиную, где ждал риелтор, держась за руки. Люк был в спортивной куртке и галстуке и зачесал волосы назад, чтобы казались короче. На ней было длинное желтое летнее платье, а волосы подняты наверх, чтобы выглядеть старше. Она нацепила дешевое колечко со стразами, купленное в одной из аптек «Райт-Эйд». И хотя оба смеялись над ним, Изабел почувствовала себя иной с того момента, как надела его. Дом! Господи, она считала его дворцом. Стояла в пустой гостиной, закрыв глаза, пьяная от радости. Она могла пойти в другую комнату, и никто не в силах ей запретить! И не нужно подтаскивать к двери тяжелый комод, чтобы кто-нибудь не вломился в спальню! Вообразите только, в шестнадцать лет жить в собственном доме, и все благодаря сбережениям Люка!

— Кто твои родители? — спросила новая соседка, и Изабел громко рассмеялась и показала обручальное кольцо. Женщина ахнула от изумления: — Ты выглядишь такой молодой…

— Мне двадцать, — солгала Изабел. Расположение соседей можно было завоевать. Друзей — найти. Браки заключаются, когда обе стороны достаточно взрослые, и дома побольше покупаются, когда отложено достаточно денег.

«Кто твои родители?»

И что это за вопрос?

Ей следовало бы парировать: «А кто ваши?»

— Надеюсь, вы не собираетесь закатывать шумные вечеринки? — спросила другая соседка.

— Мой муж управляет рестораном, — похвасталась она, хотя, по правде говоря, Люк только что получил работу в местном пабе, — а я — фотограф.

Словно это все объясняло.

Она входила в маленькую комнату на задах дома и представляла ползающего по полу младенца. В кухне она воображала, как угощает гостей. И когда-нибудь они выстроят ей темную комнату! Собственную темную комнату!

Она сдаст экзамены по английскому для лиц, не закончивших среднюю школу, пойдет на курсы или просто начнет работать. Какая разница? Жизнь расстилается перед ней, словно одеяло для пикника, и все, что ей остается, — выбрать подходящие закуски.

Люк заново выложил ярко-синим кафелем осыпавшиеся стены ванной и кухни. Восстановил потрескавшиеся участки сухой штукатурки и заколотил дыры в ступеньках лестницы. Но прежде она сунула в пакет из оберточной бумаги содержащую их снимок капсулу времени, которую кому-то предстоит найти годы спустя. Представляете, что они подумают! Такая молодая, такая влюбленная пара. Как они держатся за руки! Как он смотрит на нее!

Они жили в этом доме два года, и когда ей наконец исполнилось восемнадцать — вполне приличный возраст для замужества, — Изабел положила кольцо со стразами в ящик комода, сменив его на тонкий золотой обручик, купленный у ювелира. Позвонила матери, рассказала, что они идут к мировому судье.

— Женитесь… — вымолвила наконец Нора. — Боже, помоги нам всем.

И повесила трубку.

Единственное, что сохранила Изабел от прошлого, это фамилию.

Они с Люком вернулись в дом, одетые в лучшие наряды, которые могли себе позволить, конечно, и он поднял ее и перенес через порог, и многие годы все казалось совершенно новым. Каждый раз, переступая порог, она улыбалась.

Сейчас же дом выглядел разрушенным. Должно быть, ее печаль впиталась в доски пола, потому что теперь они скрипели, когда Изабел ступала по ним. Ее разочарование тяжким грузом легло на полки буфетов, отчего те провисли. Соседи менялись столько раз, что нынче она знала не всех, да и кто считает их новобрачными? Люк был просто парнем, работавшим в местном пабе, пока не купил его. Сделал там ремонт, нанял повара, умевшего готовить четыре сорта пасты, супы и сандвичи, но каким бы солидным ни выглядело меню, все в округе знали, что это все-таки бар, полутемное заведение, где можно сидеть часами, откуда тебя не вышибут, или целоваться с совершенно незнакомой женщиной, и именно ради этого туда приходят.

Что же, ей следовало быть умнее. Следовало предвидеть, чего ждать от такой работы, как у Люка.

Изабел достала из холодильника бутылку воды и долго сидела на кухне, пытаясь придумать, что делать дальше, когда в дверь позвонили.

На пороге стоял мужчина в темном костюме. Сначала Изабел решила, что он ошибся адресом, но в холодном воздухе блеснула бляха полицейского. Во рту у нее пересохло. Язык отнялся.

Дома она почувствовала себя лучше. Но теперь нога снова разболелась.

— Детектив Гарри Бернс. Я хотел бы поговорить с вами об аварии, — начал он, но, глянув на нее, осекся. — Я не вовремя, мэм? Как вы себя чувствуете? Я пытался побеседовать с вами в больнице, но сестры настоятельно просили меня уйти.

Изабел провела его в гостиную, но по пути споткнулась, и он немедленно подхватил ее, не дав упасть. Помог сесть и придвинул для себя черное кожаное кресло Люка.

— Что случилось с теми людьми? — выпалила Изабел. — Пожалуйста, вы должны мне сказать.

Он покачал головой.

— Сначала мне нужно получить кое-какую информацию.

Внутренности Изабел скрутило судорогой. Он вынул дешевый блокнот и черную ручку со следами зубов на кончике, и Изабел, неожиданно вспомнив о спутанных волосах, поспешно скрутила их в неряшливый узел.

— Ваш муж дал мне все сведения о страховке, — сказал Бернс. — Так что об этом можно не упоминать. — Он выжидающе кивнул ей. — Если можно, расскажите, что произошло.

Она взглянула на свои руки, по-прежнему украшенные синяками. На месте обручального кольца белела полоска кожи. Она хотела поскорее покончить с этим и поэтому начала говорить. Время от времени он задавал ей вопросы, но Изабел невольно заметила, какой скучающий у него вид, как часто он смотрит на часы.

— С какой скоростью вы вели машину? Какая была видимость?

Изабел судорожно сглотнула.

— Туман был такой сильный, что я еле ползла. Километров тридцать.

— Ага.

— Что сталось с женщиной и мальчиком? — не унималась Изабел.

Он посмотрел на нее. И она впервые заметила, что его глаза мягкого голубого оттенка, как у кошки.

— Я думал, вы знаете. Женщина погибла на месте.

Воздух в комнате сгустился до льда. По спине Изабел побежали мурашки. Детектив еще что-то говорил, но слова плыли к ней рваными клочками.

— Мальчик в порядке. Царапины и синяки, но ничего серьезного.

Он постучал ручкой о блокнот.

— Судя по тому, что нам удалось узнать, вы все делали правильно. Вина лежит на другом водителе.

Он рассказал, как они замеряли тормозной путь, и стало понятно, что Изабел не превышала скорость. Туман стоял слишком густой и плотный, и понятно, что видимость была нулевой.

— По моему мнению, вы тут ни при чем. Надеюсь, вы не говорили по сотовому, ни на что не отвлекались?

— В машине была оса, — прошептала Изабел.

— Оса?

Он вскинул брови, но записывать ничего не стал.

— Я никак не могла ее выгнать.

Он уставился в блокнот.

— Вердикт коронера еще не вынесен. Если она уже была мертва до аварии или находилась под действием наркотиков, речь пойдет об убийстве.

— Убийстве?! — вскрикнула Изабел. — Она была жива! Я видела ее стоящей посреди дороги!

Она взяла бумажную салфетку и высморкалась.

— Вы не превышали скорость, — терпеливо повторил он. — Не сбежали с места аварии. Не были пьяны или обколоты. Я считаю это несчастным случаем, и никто меня не разубедит. Машина той женщины стояла на встречной полосе с выключенными фарами. Сама она оказалась посреди дороги. Вы никак не могли увидеть машину в таком тумане и остановить свою вовремя. Сначала мы из-за тумана даже не видели дыма горящих машин. Самое худшее, что может случиться, — если страховка не покроет всех убытков.

Изабел пыталась понять, о чем он говорит, но слова теряли всякий смысл.

— И не считайте себя виноватой. Улик недостаточно даже для гражданского иска. А для уголовного нам нужны свидетели.

Детектив встал.

— А мальчик…

— Он свидетелем быть не может. Мы нашли его в чаще леса. С приступом астмы. Вряд ли он что-то видел. А с вами мы еще встретимся. Не вставайте. Я найду дорогу.

Изабел словно примерзла к креслу. И услышала, как открылась и захлопнулась дверь.

Эта женщина умерла.

Она закрыла лицо руками. Это она-то, которая мухи не могла убить! Когда Люк обнаружил мышь на кухне, она не позволила звать дератизаторов и настояла на покупке клетки-ловушки, а потом выпустила пойманную мышь на улицу.

Она убила женщину.

Изабел заплакала, громко всхлипывая, чувствуя себя так, словно кто-то просверлил дыру в ее сердце. Они все знали. Люк. Ее подруги. Если она им позвонит, они будут все отрицать или скажут, что просто ее защищали.

Ей удалось встать, хотя ноги подгибались. Следовало бы сообразить, что произошло.

Изабел вошла в кухню, где на столе стоял лэптоп, и включила его. Нашла страничку местной газеты и вернулась на три дня назад, к пятнице, когда случилась авария. Ничего. Возможно, история просто не успела попасть в газету. Она перешла к субботнему выпуску. Вот оно. На первой странице.

«Была ли загадочная трагическая катастрофа скоропалительным судом местного фотографа?»

Изабел встала, но тут же села снова.

«По словам полицейских следователей, кошмарный туман в прошлую пятницу мог привести к загадочному столкновению двух машин, в котором погибла женщина, Эйприл Нэш, тридцати пяти лет, жившая на Мейфилд-стрит, дом 134, официантка из „Блу Капкейк“. Как нам удалось узнать, ее седан „меркьюри“ стоял на середине встречной полосы. В него и врезалась „хонда“, управляемая здешним детским фотографом Изабел Стайн. Миссис Нэш погибла на месте, а ее сын и миссис Стайн были доставлены в хартфордскую больницу, а позже выписаны в удовлетворительном состоянии. Друзья утверждают, что миссис Стайн направлялась в Нью-Йорк, но непонятно, что делали миссис Нэш и ее сын на этой дороге».

Окружной шериф, лейтенант Боб Салдо, сообщил, что проводится расследование.

«У нас нет свидетелей. Но очевидно, там произошло нечто из ряда вон выходящее, и мы намереваемся выяснить, что именно.

Салдо попросил всех, имеющих информацию по этому делу, позвонить по телефону 555–987–5940».

Ниже был помещен черно-белый снимок, шокирующий, как пощечина: два смятых в гармошку автомобиля на пустынной дороге. Ее «хонда» напоминала сломанную металлическую игрушку. Вторая машина была в неописуемом состоянии.

Изабел на секунду прикрыла глаза. Но тут же вынудила себя снова посмотреть на снимок. И только сейчас увидела еще один: красивой смеющейся женщины с коротко подстриженными светлыми волосами и огромными глазами.

Изабел затрясло.

Эйприл Нэш. Ее звали Эйприл Нэш. Красавица, мать и жена… прожившая на этом свете всего тридцать пять лет. Работала в «Блу Капкейк», куда Изабел иногда заходила выпить кофе. Возможно, она видела ее разносящей подносы или болтающей с посетителями. Они могли случайно встречаться на улице. Могли стать друзьями.

Изабел коснулась экрана кончиком пальца и снова заплакала.

Зазвонил телефон, но она не сразу его услышала. Потому что заснула прямо на кухне, прижавшись щекой к столешнице. Настенный телефон был так близко, что, казалось, у нее звенит в ушах. Ей так не терпелось прекратить этот назойливый звон, что она сорвала трубку.

— Алло!

— Ты в порядке? — резко спросил кто-то. После стольких лет безответных звонков, возвращенных писем… Но она почти сразу поняла, кто это, и сжала трубку.

— Ма! Как я рада слышать тебя. Представить не можешь.

— Твоя история попала в бостонские газеты. Все только об этом и говорят. Я едва не умерла, увидев твое фото. Позвонила в больницу, там мне сказали, что ты жива и почти невредима, так что можно не приезжать.

— Я в порядке, — прохрипела Изабел, чувствуя, как сжалось сердце. Она снова стала десятилетней девочкой, мечтающей, чтобы мать погладила ее по голове и сказала, что она милая мамина дочка.

— Что же, — фыркнула мать, — весь этот кошмар неудивителен. В этом ты вся! Мчишься наобум, то и дело попадаешь в беду, никогда не думаешь о последствиях. Я пыталась остановить тебя, когда ты связалась с Люком, но ты и слышать ничего не хотела. И что теперь? Убила женщину и разрушила собственную жизнь.

Пол качнулся под ногами Изабел. Язык налился свинцовой тяжестью.

— Ма, — прошептала она, — не делай этого.

— Чего именно? Ты никогда не понимала, сколько я для тебя сделала. Я рада, что ты жива, но это не означает, что я одобряю твой образ жизни.

Она повесила трубку. Изабел прижалась лбом к своей и зажмурилась.

5

Через три дня после гибели Эйприл Чарли проснулся на полу в комнате Сэма. В плечо врезался игрушечный самолет. Чарли взмок от пота и не переодевался с того дня, как был в больнице. Он не собирался здесь спать, но прошлой ночью Сэм кричал во сне. Звал мать. И выглядел таким маленьким и хрупким, что Чарли, прибежавший на крик, держал его на руках, пока он не заснул снова. Чарли не смог от него отойти. И кроме того, все равно бы не уснул в одинокой постели.

Последние два дня они почти постоянно спали. Он оставил Сэма всего один раз, но вызвал няню, чтобы разделаться с формальностями похорон и организовать кремацию Эйприл. Когда его спросили, что делать с пеплом, он недоуменно уставился на владельца.

— Дадите нам знать, — сказал тот.

Однако сегодня нужно ехать на работу. Звонить поставщикам и клиентам. И сказать Сэму, что Эйприл мертва.

Он уже хотел встать, когда ощутил запах морской соли. Голова пошла кругом. Комната пахла Эйприл. На какой-то безумный момент он вообразил, что она сейчас войдет. Услышал шаги и с мучительным ожиданием поднял глаза.

— Ты большой глупышка! Все это было ошибкой.

— Эйприл? — спросил он. Каждая деталь того утра так ясно представилась в памяти! Запах кофе. Эйприл суетится вокруг него. Они поспорили, он был в плохом настроении, но неужели этого было достаточно, чтобы она схватила сына и убежала из дома?

Сэм закашлялся. Запах Эйприл исчез, и Чарли подошел к сыну. Сейчас Сэм был единственным якорем, удерживавшим его на этой земле, а без сына мир раскололся бы на тысячу осколков. Пока дышит Сэм, дышит и Чарли.

Он накрыл Сэма одеялом и прошел на кухню. Немного постоял у стойки, прежде чем открыть кухонный шкафчик и достать посуду для завтрака. Когда тарелки посыпались на пол, он заплакал. О, Иисусе, Эйприл… Жена мертва, а он не знает почему.

— Папа…

Чарли оглянулся. В дверях стоял покачивавшийся Сэм. Он присел на корточки возле сына.

— Приступа нет?

Сэм покачал головой.

— Где мамми? — спросил он, и Чарли осторожно отвел с глаз Сэма непокорные пряди.

— Куда вы с мамой ехали? — осторожно спросил он.

Сэм не шевельнулся.

— Мама все еще в больнице?

— Ты собирал летние или зимние вещи? Много вещей или мало?

— Я ничего не собирал.

Чарли пытался задушить поднимавшуюся в горле панику.

— Мама сама собирала вещи? Куда вы ехали? Почему она взяла тебя из школы?

Сэм отступил.

— Не знаю.

Сын закрыл глаза, и Чарли услышал, как он тихо напевает. Как всегда, когда не желал отвечать. Сегодня он был еще одной наглухо закрытой дверью, отчего Чарли хотелось сунуть голову в петлю.

— Брось, Сэм. Ты все знаешь. Ты там был!

— Мне больно, па! — вскрикнул Сэм, и Чарли немедленно разжал руки и встал, содрогаясь всем телом. О Боже. Что он за человек, если так обращается с собственным ребенком? Что за отец?

— Сэм… прости… Сэм… — пробормотал он, но мальчик бросился в спальню и там заперся. И даже не открыл дверь на стук.

Никогда еще Чарли не испытывал к себе такой ненависти. Он стучал и стучал, но Сэм не реагировал.

— Пожалуйста, открой дверь, — умолял он. — Прости меня. Пожалуйста. Я больше не буду.

Он прождал минут десять и снова попытался открыть дверь. На этот раз она поддалась. Сэм снова спал, растянувшись на постели. Чарли поднял его и уложил под одеяло. Нагнулся и, поцеловав щечку сына, вернулся на кухню и поставил на огонь чайник. Но он не хотел ни кофе, ни чая. Не мог заставить себя прибраться в доме. Изнемогая от скорби, он позвонил родителям. И, услышав голос матери, заплакал.

— Милый…

Мать никогда раньше не называла его милым. И недолюбливала Эйприл, но, узнав обо всем, мгновенно принялась действовать, спокойно и деловито, как в своих садовых и книжных клубах.

— Мы сегодня же приедем. И поможем чем сумеем.

Чарли не знал, в чем выразится помощь. Чаще всего это означало деньги: оплата счетов, походы в рестораны, наем работников, словно он по-прежнему оставался мальчиком. Это всегда его раздражало, но сейчас он слишком измучен, чтобы испытывать что-то, кроме благодарности. Деньги не проблема, но помощь ему не помешает. И Сэму нужна забота людей, которые не расползаются по швам, как он сам.

Чарли подобрал осколки тарелок, подмел и вымыл пол. Когда дело дошло до одежды Эйприл, он не знал, как поступить. Не мог оставить ее на вешалках, поэтому все сложил в сумки и сунул в шкаф. Еще несколько часов, и в доме воцарился полный порядок, но Чарли даже не устал. Он домывал темную комнату, когда услышал шаги Сэма.

— Привет, па.

Сэм накрывал на стол, неуклюже складывая бумажные салфетки и кладя на них вилки. Все это время он не отрывал глаз от маленького телевизора на стойке, где плясала мультяшная рука в штанишках.

— Я накрываю стол, па, — сказал Сэм. Чарли увидел три тарелки, яркую миску для хлопьев, которую любила Эйприл, и тяжело опустился на стул.

— Тебе необязательно это делать, — тихо сказал он, пытаясь усадить сына.

— Это моя работа, — возразил Сэм. — Ты поешь со мной, па?

Сэм осторожно налил соевого молока в свои хлопья и выложил сверху ежевикой слово «привет». Потом взял ложку и стал лениво жевать.

— Сэм!

Чарли поставил на стол горшочек с медом. Сэм поднял глаза.

— Нам нужно поговорить. Скоро приедут бабушка с дедушкой. И другие люди тоже. Но сначала я хочу побыть с тобой.

Сэм кивнул и стал выбивать бессвязный ритм ложкой по миске.

— Угадай, что за песня?

— Нам нужно поговорить об аварии, — выдавил Чарли.

Медсестра в больнице просила дать мальчику время. Он в шоке.

— Прости, что кричал на тебя. Я был расстроен, — начал он.

Сэм продолжал барабанить ложкой, не глядя на Чарли.

— Я не хочу разговаривать. Что мы сегодня будем делать?

Чарли поднялся и встал на колени перед сыном, ощущая чистое, пахнущее молоком дыхание. Что-то колючее застряло в горле…

— Ты помнишь, что машины столкнулись? Ужасная авария. Тебе повезло выжить.

Сэм кивнул.

— А мамочка была ранена, — пробормотал он.

— Мама умерла, — вздохнул Чарли.

Сэм вывернулся из его рук и вонзил ложку в хлопья.

— И вовсе нет.

— Машины столкнулись…

— Я это знаю, — перебил Сэм, выпустив ложку. — Сам все видел.

Он встал и подошел к раковине, повернувшись спиной к Чарли. Тот смотрел на сына, пытаясь справиться со своей скорбью. Наконец подошел и осторожно повернул Сэма лицом к себе. Глаза мальчика были зажмурены, и Чарли попытался оторвать его ладони от ушей.

— Взгляни на меня.

Сэм открыл глаза.

— Я видел ее после аварии, — прошептал он.

— Сэм, ты не мог ее видеть. Просто не мог.

— Видел! Я был там, а ты — нет. И все знаю!

Сэм упрямо сжал губы в тонкую линию.

— Я больше не голоден. И не буду есть.

Чарли подождал, пока Сэм выйдет, выключил телевизор, рухнул на стул и закрыл лицо руками. Что будет с Сэмом, когда тот поймет, что мать мертва? Когда узнает, что такое скорбь? Разве так уж страшно, что Сэм упорно не хочет ничего знать? Что бы ни отдал Чарли, лишь бы оказаться на его месте!

Сотовый зазвонил, и Чарли непроизвольно потянулся к нему. Его мать. Друзья.

— Мистер Нэш, — послышался раздраженный женский голос, — уже почти десять.

Он прижал к уху холодный пластик.

— Чарли, вы собирались приехать или нет?

Окончательно растерявшись, он взглянул на календарь, висевший на двери. На большой фотографии был изображен мяукающий котенок. О Господи, ведь сегодня понедельник! Работа и школа и повседневная жизнь, и он собирался отремонтировать и обставить кухню Ливерсонов. Дубовые шкафы, яркие изразцы. Появилась ли уже его команда? Эд никогда не беседует с клиентами на личные темы. А Чарли не предупредил Эда, что не приедет.

— Моя жена… — начал он и осекся. Как это сказать? — Несчастный случай, — выдавил он наконец.

На том конце повисло такое всеобъемлющее молчание, что он уже подумал, не повесила ли женщина трубку. Но потом услышал ее дыхание.

— Боже, — обронила она.

— Бригада уже там? — спросил он. Очевидно, она протянула трубку Эду.

— Я не знаю, с чего начать, — пробормотал тот.

— Прошпаклюйте стены. Шпатлевку уже должны завезти.

Он взглянул на блокнот, висевший рядом с телефоном, перелистал страницы и увидел почерк Эйприл: «Библиотека. Обувной магазин».

— Пожалуйста, сделай все возможное! — выпалил он, не в силах сосредоточиться, и не зная, что делать с блокнотом, положил его в ящик кухонного стола.

Чарли со страхом ждал приступа астмы у Сэма, поскольку сильные эмоции могли запустить ужасный механизм, но Сэм спокойно читал в столовой.

— Ты в порядке, парень? — спросил Чарли. Сэм кивнул.

Астма непредсказуема. До четырех лет Сэм был абсолютно здоров, потом стал покашливать, и не успели они оглянуться, как оказались в приемном покое.

Доктор осмотрел Сэма, послушал дыхание и велел принести аппарат.

— Это ингалятор. Вдыхай глубже, — велел он, передав Сэму наконечник. Сэм, белый как полотно, дышал, кашлял, чихал… плечи непрерывно двигались вверх-вниз.

— Астма, — сказал доктор. — Хорошо, что вы его привезли.

— Астма? — потрясенно повторил Чарли.

Доктор что-то нацарапал на карточке. Посмотрел на Сэма, все еще державшего наконечник, откуда вырывались клубы пара, прерывавшиеся только когда Сэм делал глубокий вдох. Бедняга выглядел таким напуганным!

Эйприл крепко обхватила себя руками. Чарли поспешно схватил несколько шпателей и, сделав из них некое подобие фигуры, «зашагал» по ноге Сэма. Тот несмело улыбнулся.

— В нашей семье ни у кого не было астмы, — тихо сказал доктору Чарли. Тот пожал плечами.

— Это не обязательно передается по наследству. Астма — аутоиммунная болезнь, и никто не знает причин ее появления.

Он выписал рецепт, и хотя Эйприл протянула руку, отдал его Чарли вместе с брошюрой об астме.

— Можете вернуться домой и вылезти из пижамы, — усмехнулся он. — И возьмите это.

Он вручил Чарли голубой ингалятор в футляре с таким видом, будто награждал призом. Чарли взял сына на руки, и шпатели посыпались на пол.

В ту ночь они лежали без сна, обнявшись, и разговаривали. Как подобное могло случиться столь внезапно? Почему они ничего не замечали? Эйприл не прикоснулась к солонке, не сделала глотка спиртного с тех пор, как забеременела. Мало того, заставляла себя гулять каждый день, чтобы малыш дышал свежим воздухом. Принимала витамины и выполняла все предписания доктора. Почему ее мальчик задыхается?

Чем старше становился Сэм, тем яростнее атаковала астма. Но дело было не только в болезни. Она заставляла его чувствовать себя другим. У родителей разрывались сердца, когда они видели, как ему хочется играть с друзьями и их собаками, но он только засовывал руки поглубже в карманы, зная, что нельзя прикасаться к животным. Больно было смотреть, как на чужих днях рождения Сэм не имеет права съесть кусочек торта, потому что у него аллергия на шоколад.

— Это невозможно! — твердила Эйприл.

В семь лет Сэм в слезах вернулся домой: его не взяли в школьную футбольную команду. Эйприл отправилась в «Блу Капкейк» и убедила хозяев спонсировать команду.

— Я буду вести всю документацию, отвечать за рекламу, а за это хочу, чтобы Сэм был в команде, — заявила она. Команда разрешила Сэму подносить воду игрокам, и он был так счастлив, что даже спал в футболке с логотипом «Блу Капкейк». Эйприл принесла в дом двух маленьких голубых рыбок в стеклянной чаше и поставила на комод.

— Кому нужны кошка или собака? Ты единственный, у кого есть эти редкие красавицы, — заявила она.

Сэм удивленно приоткрыл рот, и Эйприл обняла сына.

— Подумаешь, астма, — отмахивалась она. — Почему мы должны позволить ей мешать нам жить?

Когда он задыхался, она рассказывала ему историю о принце и нищем, говоря разными голосами за героев. И строила гримасы, пока Сэм не начинал улыбаться. Чарли обычно стоял в дверях, наблюдая за ними.

— Ты поразительна, — шептал он жене, когда та выходила в другую комнату. Но Эйприл только пожимала плечами.

— Это сын у нас поразительный!

Когда Сэму стало хуже, Эйприл принялась шарить в Интернете. Звонила докторам, целителям и чародеям. Однажды она сообщила Чарли, что какая-то целительница сказала, будто респираторные проблемы возникают у мятущихся душ.

— Что за вздор! — возмутился Чарли. — Сэм счастлив и радуется при виде расцветшего одуванчика!

— Но она сказала, что души не уверены, хотят ли остаться на земле. Дыхание — гарантия того, что мы остаемся здесь, на этой планете.

Чарли передернуло.

— Нужно дать ему стимул остаться с нами. Женщина говорит, что я его мать и знаю, как себя вести.

Чарли отнесся к сказанному скептически. Но в ту ночь он проснулся, а Эйприл рядом не было. Он нашел ее в детской. Она сидела рядом со спящим Сэмом и держала его за руку.

— Пожалуйста, останься, — повторяла она шепотом.

Он сел рядом, и она положила голову ему на плечо.

— Попроси его остаться.

Эйприл читала статью за статьей о том, что доктора не всегда знают, как правильно лечить больных.

— Они могут ошибаться. Поставить неверный диагноз, — заявила она Чарли.

— Он должен наблюдаться у доктора, — твердил тот. — У него хроническое заболевание.

— Я не возражаю. Просто говорю, что доктора не боги, как они хотят нас уверить. Нам нужно думать и своими мозгами.

Чарли вспомнил, как болел в детстве, но отец всегда поднимался в шесть, чтобы идти на работу, а мать заставляла горничную ухаживать за ним. Заглядывала в комнату, здоровалась и восклицала:

— Я не зайду. Не хочу заразиться!

И исчезала.

Пусть Эйприл увлекается теориями, которые Чарли считает безумными. Но все же заботится о Сэме. Все знали, как она любит мальчика.

Чарли избавился от штор в комнате Сэма, а также ковров, книг, всего, что собирало пыль. Убрал из шкафов еду, способную вызвать приступ, а когда Сэм горько плакал, Чарли обнимал его и обещал, что поведет в кино.

Однажды Эйприл дала ему ингалятор «Палмикорт». Вдохнув, Сэм прижал руку к груди.

— Мое сердце скачет, — пожаловался он. Эйприл немедленно отвезла Сэма в больницу и вызвала Чарли. Тот примчался и увидел ее, бледную, дрожащую, привалившуюся к стене.

— С ним доктор, — прошептала она. Сэму пришлось остаться в больнице на три дня. Он словно затерялся в большой постели, огражденной от внешнего мира голубыми полосатыми занавесками, но Эйприл отказалась покидать его. И говорила только о том, что души некоторых людей уходят, поскольку не уверены в том, хотят ли остаться. Может, астма Сэма — способ выражения его нежелания оставаться с ними? Но почему? Чего она не смогла ему дать? Неужели этого недостаточно?

— Перестань, милая, — попросил Чарли.

Но Эйприл покачала головой.

— Ты прекрасная мать, — настаивал Чарли.

Она смотрела на него бездонными глазами-озерами.

— В самом деле? Почему же доктора всегда стараются поговорить с тобой, а не со мной? Почему? Я же здесь, рядом. А обращаются они к тебе!

— Все потому, что я намного спокойнее.

— Дело не в этом!

Он пытался утешить ее, но постепенно стал замечать, что она права. Сестры как-то странно на нее посматривали.

Чарли пошел пообедать, а когда вернулся, она лежала в постели, обнимая Сэма.

— Я с тобой, — шептала она.

Вошедшая в палату сестра внезапно остановилась.

— Вы сейчас вырвете иглу капельницы. Нельзя находиться в постели с больным.

Эйприл подвинулась.

— Не смейте мне указывать! Это мой сын! — крикнула она, еще крепче обнимая Сэма.

— Мэм! — начала сестра, но Эйприл не пошевелилась. Сестре пришлось перегнуться через нее и поправить трубку капельницы.

В ту ночь Чарли спал на оранжевом пластиковом стуле у кровати Сэма. Эйприл так и не встала с постели. Каждые несколько часов приходила сестра, но не успевала открыть рот, как Эйприл шипела:

— Я ему не наврежу.

Они разбудили Сэма, чтобы сделать укол антибиотика. Чарли держал руку мальчика, а Эйприл рычала на сестер, по ее мнению, недостаточно осторожных.

Еще через два дня Сэма выписали. Эйприл возвращалась домой на заднем сиденье, держа Сэма на коленях.

— Я сделаю все, чтобы мы никогда сюда не вернулись, — пообещала она.

Но Сэму с каждым годом становилось хуже. Они почти не вылезали из больницы. Когда Сэму исполнилось восемь, случился приступ такой силы, что мальчика пришлось держать в кислородной палатке.

— Все надежды, которые я питала в отношении Сэма, похоже, не сбудутся, — сказала Эйприл.

— Надеюсь, ты это не всерьез, — испугался Чарли, но Эйприл покачала головой.

— Когда он был маленьким, я все дни проводила с ним и повторяла себе: подожди только, скоро мы сможем ходить на пляж. Кататься на лошадях. И он будет иметь то детство, которого не имела я. Теперь самое большее, что я могу сделать для него, — пристроить в соккерную команду.

Она взяла руку Чарли и переплела их пальцы.

— Но ты не одна, — напомнил он.

— Я все время волнуюсь. Боюсь, что с тобой что-то случится. Или случится с Сэмом. Ничто не вечно, верно?

Чарли поцеловал ей руку.

— Мы вечны, — заверил он.

— Разве? Ты точно знаешь? Дай слово, что это так!

— Я хочу моего медведя, — потребовал Сэм из палатки. — Хочу Рики.

Эйприл нервно крутила на пальце обручальное кольцо.

— О, черт, — пробормотала она. Чарли коснулся ее руки, и она привалилась к нему, свернувшись клубочком.

Вечером Чарли выпил кофе внизу и поднялся посмотреть на Сэма. В палате слышалось хриплое неровное дыхание мальчика. Комната освещалась неприятным голубым светом больничных приборов. Эйприл не было.

— Ищете жену? — спросила подошедшая сестра. — Я видела, как она несколько минут назад садилась в машину.

Чарли подумал, что ослышался. Как она могла бросить сына, когда он так болен?

Прошел час. Он дважды промерил шагами коридор, а когда вернулся в палату, там была Эйприл. Лицо ее раскраснелось, пальто было распахнуто, в волосах белели снежинки. Она смеялась.

— Где ты была? — спросил он и тут заметил, что Сэм прижимает к груди плюшевого мишку Рики.

— Что это? — встревожился он.

Эйприл повернулась к нему.

— Всего на несколько минут, — тихо сказала она. — Посмотри, как счастлив Сэм. Я ездила за мишкой домой.

— Он в больнице, Эйприл! В кислородной палатке!

Ее лицо изменилась. Он увидел это. Увидел, как она отдаляется от него.

Эйприл отвернулась и осторожно взяла медведя у Сэма. В этот момент в палату вошла сестра.

— Никаких мягких игрушек, — запретила она.

— Он как раз уходит, — заверила Эйприл и сунула медведя в карман.

— Рики! Я хочу Рики! — заплакал Сэм.

Сестра неодобрительно взглянула на Эйприл.

— Ну, нам ведь не нужен новый приступ астмы, верно, Сэм? — сказала сестра.

Эйприл выпрямилась, вышла из палаты. Но Чарли пошел за ней, коснулся ее руки, остановил, повернул к себе и заставил посмотреть ему в лицо.

— Он был счастлив! Хотя бы пять минут! Неужели это так ужасно? Такое жуткое преступление побыть нормальным мальчиком, пусть совсем недолго! Этот медведь у него уже много лет. Доктор сам разрешил! Только велел почаще его стирать! Из-за этого медведя он не задыхается.

Чарли открыл рот и тут же закрыл.

— Где ты была? Для того чтобы поехать домой и вернуться, не нужно столько времени!

— Я поехала прогуляться.

— Прогуляться? Сейчас?

Она сняла пальто.

— Мне нужно было подышать свежим воздухом.

— Ты не могла меня предупредить? Эйприл, ты понимаешь, что здесь происходит?

Она отдала ему влажное пальто.

— Но я вернулась, и не смей меня критиковать. Не смей говорить, что я плохая мать!

Она возвратилась в палату и снова заглянула в палатку. Чарли последовал за ней, и они вместе уселись подле Сэма, который к тому времени заснул. За дверью разговаривали сестры.

— Что за чирей на заднице, — ворчала одна. — Почему все кошмарные мамочки приходятся именно на мою смену?

— Помнишь ту женщину с маленькой девочкой? Родственница Мюнхгаузена? Такая милая, добрая, все ее обожали! Делала для дочери все на свете! Если бы мы не позвонили в социальную службу, ребенок бы умер!

Эйприл насторожилась. Чарли встал. Эйприл утверждала, что сестры ее не любят, но он считал, что жена преувеличивает. Он знал, что родственниками Мюнхгаузена называли родителей, намеренно доводивших детей до тяжелой болезни, чтобы их госпитализировали: матерей-чудовищ, жертвовавших жизнями своих детей, чтобы оказаться в центре внимания.

— Пойдем прогуляемся, — попросил он Эйприл, и та последовала за ним в коридор.

Сестра складывала полотенца на тележке. Чарли тронул ее за плечо.

— Почему вы сказали такое о моей жене? — резко бросил он.

— Простите, я очень занята, — отговорилась сестра.

— Мы вас слышали. Родственница Мюнхгаузена. Почему вы так ее назвали?

Сестра уложила полотенце в нижнее отделение тележки.

— Я работаю здесь шесть лет и навидалась всяких родителей. И вот что я вам скажу: любящие родители не приносят астматику плюшевых игрушек в больницу. Не дают ему сандвич с арахисовым маслом, если он аллергик.

— Какое масло? — удивился Чарли.

— Как я уже сказала, у меня много дел, — повторила она и увезла тележку.

Долгое время супруги молчали. Эйприл прислонилась к стене. Она потянулась к Чарли и тут же уронила руку. Чарли во все глаза смотрел на нее, не в силах осознать происходящего.

— Ты давала ему арахисовое масло? — выдавил он наконец. Эйприл отмахнулась.

— Он не хотел есть ленч, — тихо пояснила она. — Я намазала тост тончайшим слоем, и он доел все. Видел бы ты, как он был счастлив! И никакого приступа не случилось.

— Эйприл, ты не понимаешь, насколько это серьезно? Ты спятила? Ты в своем уме?

— В своем уме? Как ты смеешь говорить со мной в подобном тоне?! Я не сплю по ночам, тревожась о Сэме! Ни о чем другом думать не могу! Каждый день часами сижу за компьютером, пытаясь найти ответ, как вылечить Сэма. Если я не в своем уме, то лишь от беспокойства. Чем я так обозлила этих сестер? Пытаюсь все делать правильно, но из-за одной ошибки они ведут себя так, словно я готова намеренно повредить своему сыну!

Он коснулся ее руки, но она отпрянула.

— Посмотри, в воздухе пляшут пылинки. Как насчет этого? Почему в больнице не борются с пылью?

Она нервно одернула свитер.

— Спасибо за то, что был на моей стороне.

— Я на твоей стороне. Конечно, на твоей!

— Разве? — спросила она и быстро ушла.

Он сказал себе, что она хотела только добра. Ну, подумаешь, выступила против запретов. Что тут такого? И есть ли на свете идеальные родители?

Воспоминания о тех временах привели Чарли в отчаяние. «Мама астмы», называла себя Эйприл. Мама астмы. Как она добивалась, чтобы Сэма сделали если не игроком, то хотя бы водоносом! Как ей пришлось объяснять ему, почему он не может переночевать у друга, поскольку в том доме были две кошки и собака. Он знал, что болезнь сына изводила ее, но зачем она забрала его из школы в день аварии? Куда они направлялись?

Чарли взглянул на Сэма, погруженного в книгу, и, войдя в спальню, закрыл дверь, чтобы спокойно сделать несколько звонков. Сначала он позвонил в школу и поговорил с директрисой, мисс Патти.

— Я хотела звонить вам. Мы очень сожалеем, — сказала директриса.

— Когда Эйприл забрала в пятницу Сэма? — спросил он.

— Но она не забирала его. Я так и сказала полиции, — удивилась мисс Патти.

— Что? Что вы сказали полиции?

Внутренности Чарли словно охватило огнем.

— Погодите… вы просто позволили ему уйти? Неужели не понимаете, насколько это серьезно? Неужели не следите за детьми? Не проверяете, где они?

— Мистер Нэш! Ваша жена часто приходила и забирала Сэма, иногда посреди занятий — и почти всегда без спроса. Мы говорили с ней на эту тему.

— Вы о чем?!

Он сразу поверил, что Эйприл неожиданно появлялась и увозила Сэма. Но куда и почему?

— Преподаватель сообщила мне, что звонила к вам домой, чтобы спросить, где Сэм, но никто не ответил. А было это… примерно в обед.

Чарли не мог говорить. Он вцепился в трубку так, что побелели костяшки пальцев.

— И вы никому ничего не сказали? Не подумали позвонить мне?

Его голос сорвался.

— Мистер Нэш, — возразила мисс Патти, — я не знаю, как это вышло, но уверяю, мы следим за каждым ребенком, и ничего подобного больше никогда не произойдет. Мы все очень сожалеем и рады, что с Сэмом ничего не случилось.

— Кое-что случилось, — бросил Чарли и повесил трубку.

Второй звонок был в «Блу Капкейк», и Кейт, владелица заведения, сразу спросила, получили ли они посланную ею корзинку с едой.

Чарли понятия не имел. Но поблагодарил ее.

— Эйприл приходила на работу в пятницу? Она не уволилась, нет?

— «Нет» на оба вопроса. Я позвонила к вам домой часов в десять, когда потребовалась помощь, но никто не ответил. Пришлось самой обслуживать столики.

Он хотел спросить, не заметила ли она, что с Эйприл что-то неладно, но слова застряли в горле.

— Что же это творится?

Он никогда не был так уж религиозен, хотя родители водили его в церковь и рассказывали о Боге. Но сейчас подумал, что там, наверху, кто-то есть, какая-то сила, которая управляет событиями, но, конечно, не человек с бородой, раздающий наказания и испытывающий невинных, чтобы проверить их твердость в вере. Чарли старался жить честно, быть хорошим человеком, поступать правильно, чтобы сделать этот мир хоть немного лучше. Можно отдавать любовь безоговорочно, обращаться с людьми бережно. Следовать всем заповедям, имевшим смысл, и все же мир может тебя уничтожить. Нет причины и следствия. Нет кармы. И по правде говоря, теперь он не был так уверен, что знает, по каким законам существует мир.

Они с Эйприл так тряслись над Сэмом! Делали для него все возможное. Чарли постоянно тревожился о сыне. Но может, сделал ошибку, никогда не тревожась об Эйприл?

— Папочка! — позвал Сэм. — Я есть хочу!

Чарли сунул телефон в карман и вышел из спальни. Самому ему кусок в горло не полезет, но Сэму не мешает пообедать.

Около шести прибыли родители Чарли, погудев предварительно клаксоном взятого напрокат автомобиля: «линкольн таун-кар», ни больше и ни меньше!

Они были одеты так, словно ехали на вечеринку: отец в деловом костюме и галстуке, с зачесанными назад белоснежными волосами, мать — в модном синем платье. Рыжие локоны весело подпрыгивали в такт шагам. Они обняли его и Сэма, а потом мать сказала Чарли:

— Мы останемся, пока будем нужны. Тебе придется силой нас выгнать! А ты, Сэм! Бедный малыш!

Сэм старательно изучал пол. Чарли послал матери предостерегающий взгляд.

— Как ты вырос! — поспешно продолжала она, и Сэм гордо выпрямился. Чарли облегченно вздохнул.

Он отдал им гостевую комнату, новые простыни для двуспальной кровати и ожидал, что вечером они непременно поссорятся, но, к его удивлению, все обошлось. Сэм, казалось, был в восторге от их приезда и не ждал знаков внимания, а требовал их, повсюду таскаясь за бабушкой, постоянно хватая деда за руку. Он хотел показать им садик на заднем дворе, компьютерные игры, пазлы и книги.

— Занимайся своими делами, — велела Чарли мать. — Мы присмотрим за Сэмом.

— Он ведет себя так, словно не верит, что она мертва.

— Что значит — «не верит»? — хмыкнул отец. Родители уставились на сына. Тот поднял руки.

— Он в шоке. И ничего не хочет знать. Сэм был с ней в машине. Я пытался объяснить ему. Но он отказывается об этом говорить.

— Знаешь, я недавно читал в «Таймс», что даже младенцы обладают способностью скорбеть. Они переживают потерю. Пусть и не помнят умерших мать или отца. Но на каком-то глубоком клеточном уровне они знают и скорбят, — заметил отец.

Чарли раздраженно поморщился. Отец всегда цитировал газеты вместо того, чтобы обсуждать собственные эмоции. Когда в детстве Чарли приходил к отцу за советом, тот просто повторял слова других людей.

— Откуда ученые это знают?! — почти крикнул Чарли. — И как могут сказать наверняка?

— Понятия не имею. Но они это утверждают.

Мать взяла его за руки.

— Ну… Сэму не обязательно говорить об этом прямо сейчас, — покачала она головой. — Бедный мальчик.

Чарли не понял, говорит она о нем или о Сэме.

Он больше не пытался обсуждать положение с родителями, но понял, что они посланы Богом. Вечером он подремал и, проснувшись, обнаружил, что мать стирает белье, хотя на Манхэттене у нее была прачка. Она аккуратно разобрала белье на белое и цветное, налила средство от накипи и отбеливатель.

— Думаешь, я никогда этого не делала? — усмехнулась она, заметив его удивление.

Родители помогли уложить Сэма в постель, и мать почитала ему на ночь, пока отец изображал медведя Рики.

Выйдя из детской, мать предложила:

— Пойдем посидим на переднем крыльце. Тебе нужно расслабиться. Я привезла вино из наших подвалов, чудесное красное сухое.

Ночь была прохладной, небо — звездным. Мать открыла вино, разлила по стаканам и, придвинувшись ближе, ободряюще погладила сына по руке.

— По-твоему, с ним все в порядке? — спросил Чарли. Мать пожала плечами.

— Оставь ребенка в покое. Еще будет время оплакать мать, — вмешался отец.

— Мы пока не говорили о похоронах, — сказала мать. — Понимаю, это тяжелая тема, но нельзя же оставить тело в похоронном бюро. Может, я им позвоню и все устрою? Ты позволишь Сэму пойти? Думаю, что это следует сделать.

— Никаких похорон! — отрезал Чарли. Все похороны, на которых он бывал, казались ему варварскими обрядами. — Ее кремировали.

— Кремировали? Но нужно прочитать заупокойную службу. Люди этого ожидают.

— Я не хочу никакой заупокойной службы. Когда все немного успокоится, мы развеем пепел.

— Чарли, — ошеломленно выговорил отец, — о чем ты?

Чарли ощутил вспышку беспомощного гнева на Эйприл. Они даже завещание составили только после рождения Сэма, но и тогда ему пришлось чуть ли не силой везти ее к адвокату.

— С нами ничего не может случиться, — настаивала она.

А когда завещание было написано, спрятала его в ящик стола.

— Нужно провести похоронную церемонию. Погрести урну с пеплом, созвать людей, — настаивала мать.

— Нет.

— Почему ты так упрямишься?

Чарли подумал о пепле, оставшемся от Эйприл. Горстка праха в урне. Интересно, сколько времени похоронные бюро хранят пепел? Можно ли навсегда оставить урну в бюро, словно пепла вообще не существует? Зачем причинять себе еще более сильную боль, устраивая какие-то церемонии?

Отец повертел маленькую фигурку с садового стола: девушка, танцующая гавайскую хулу, вращая бедрами. Когда-то Чарли купил ее, чтобы позабавить Эйприл.

— Тебе был только год, когда умерла моя мать, так что ты не помнишь ее. Зато помню я. Даже сейчас. Когда мама умерла, я пять лет подряд каждую неделю ходил на ее могилу. Не представляешь, какое утешение это мне давало! Теперь я езжу туда не так часто, но приятно сознавать, что она там. Что стоит мне захотеть, и я туда поеду. — Он коснулся руки Чарли. — Нужно иметь место, где можно излить свои чувства.

Всего одно место? Как насчет супермаркета, где она покупала пасту и потом делала для Сэма бусы из макарон? Как насчет автозаправки, где Эйприл запасалась бензином и неизменно проливала часть на землю? Как насчет того, чтобы войти в дом и на какую-то пугающую и прекрасную секунду ощутить запах ее мыла?

Чарли взял у отца фигурку.

— Ее нигде нет. Даже в могиле.

— Тут ты ошибаешься, — покачал головой отец и воздел руки к небу. — Пойду приму душ, и пора в постельку.

Он тяжело встал и направился в дом. Мать с заговорщическим видом подалась к сыну.

— Не понимаю. Я уже трижды слышала историю, но все равно не понимаю. Что она делала на той дороге? Почему позволила Сэму выбежать из машины?

— Может, она не позволяла.

— То есть как это? Что говорит Сэм?

— Молчит. Замкнулся и молчит. Наверное, и хорошо, что он забыл.

— О, дорогой, — вздохнула мать, коснувшись его плеча. — Думаешь, он способен забыть?

— Ты любила ее? — тихо спросил он, почти ожидая вопроса «кого», но вместо этого мать на секунду прикрыла глаза.

— Какая теперь разница? — вздохнула она наконец.

— Для меня — огромная.

Мать поднесла к губам бокал:

— Вино просто божественное. Не знаю, почему никто, кроме меня, его не пьет?

— Что ты помнишь о ней? — допытывался он. — Помнишь, как она всегда носила кардиганы пуговицами назад? Как не ела мороженое, но легко могла одолеть коробку зефира в шоколаде.

— Прекрати, — попросила мать. — Пожалуйста.

— Расскажи, как она приезжала к тебе в Нью-Йорк. О чем вы говорили? Она была так взволнованна. Целыми днями придумывала, что вам лучше подарить, планировала, куда вы сможете пойти. Она так хотела, чтобы ты ее полюбила. Ты ее полюбила?

— Чарли, — остерегла мать, — зачем ты так?

— Ты помнишь па в молодости? Никогда не перебираешь в памяти воспоминания?

— Иногда, — уклончиво обронила мать.

— Вам повезло, что вы есть друг у друга. Повезло, что вы так близки. — Он задумчиво поглядел на мать. — Знаешь, что у нас с Эйприл было общего? В детстве мы очень завидовали родителям.

— Что ты несешь? — ахнула мать, ставя бокал в центре стола.

— Ты и папа. Вы были одним целым, а я оставался вне вашего круга. Иногда я чувствовал себя таким одиноким. Помню, как однажды ты поцеловала меня на людях, после школьного спектакля. Я очень боялся, что ты не посмотришь на меня, пока я пою свою песню, а когда ты посмотрела, был так счастлив, что едва не заплакал. Кажется, все свое детство я мысленно кричал: «Взгляни на меня! Взгляни на меня»! Пытался сделать все, чтобы вы замечали меня, а не только друг друга.

— Ты все не так понял.

— Как я мог не так понять? Я все помню!

Она понизила голос:

— Помнишь то, что хочешь помнить. Видишь то, что хочешь видеть. Позволь мне сказать, что и у нас с отцом были свои разногласия. Не все так гладко.

— Какие разногласия?

Чарли подался вперед. Матери было около семидесяти, но она все еще красива: густые медные волосы, нежная кожа. Одежда дорогая и элегантная, и когда она входила в комнату, головы мужчин по-прежнему поворачивались к ней. Однажды она показала ему свое фото в девятнадцать лет, когда получила титул «Мисс Кони-Айленд». Потрясающе красивая молодая девушка в бикини в горошек, шелковая лента победительницы перекинута через плечо. Его отец, изучавший юриспруденцию в Колумбийском университете и приехавший на летние каникулы, влюбился с первого взгляда. Через две недели они поженились и жили в квартире на Аппер-Вест-Сайд, в доме со швейцаром. Любовь с первого взгляда оказалась крепкой.

— Мне не стоило ничего говорить, — отмахнулась мать. — И я больше не желаю это обсуждать. В жизни случается немало всякого, и люди остаются вместе, потому что любят друг друга, или думают о детях, или просто считают, что врозь будет еще хуже. — Она коснулась рукава Чарли. — Не стоит волноваться за родителей. С нами все прекрасно. Тема закрыта. Сейчас мы волнуемся за тебя. И за Сэма тоже.

На следующий день Чарли исподтишка следил за родителями. Он знал свою мать. Если она решила, что не станет распространяться о чем-то, можно положить рядом пачку динамита и даже ее поджечь, она будет молчать, упрямо сжав губы. Отец еще хуже. Такой спокойный и невозмутимый, с бесстрастным лицом. В детстве Чарли никогда не мог сказать, сердится на него отец или нет. Приходилось спрашивать прямо. Но даже сейчас он по пальцам мог пересчитать те истории, которые рассказывал ему отец. Короткие, но тем не менее удивительные, как мятные конфетки, которые он иногда вынимал из кармана. Маленькие сладкие кусочки, вкус которых долго держался во рту.

Однажды отец Чарли взял его с собой в суд. И тот был потрясен страстными выступлениями отца. Он размахивал руками, как пропеллер. Умолял присяжных не осуждать клиента.

— Он невиновен! — вопил отец. Чарли едва не лопался от любви, гордости и волнения. Но как только судебное заседание закончилось, отец превратился в обычного, ничем не примечательного человека, говорившего с Чарли так же невыразительно, как со своими домашними растениями.

Вечером они отправились на ужин в «Дербиз», маленький ресторанчик, где подавали пасту и куда можно было приходить с детьми. Сэм очень любил это местечко. Но Чарли никак не мог сосредоточиться. Родители сидели так близко, что их локти соприкасались. Он увидел, как отец поцеловал мать в щеку. Та, потянувшись за солонкой, мимоходом коснулась его плеча. Сэм попытался намотать на вилку свои фетуччини, но сдался и стал потихоньку откусывать с краешка.

Они уже ели ванильно-клубничный шербет, когда отец Чарли извинился и вышел в туалет. Чарли вспомнил, что последнее время с ним это часто бывало.

— Простата, — пояснила мать. — Бедняге приходится вставать по пять раз за ночь, чтобы облегчиться.

Глядя вслед отцу, Чарли подумал, что тот все еще красив. Густые волосы, мышцы не обвисли, и, конечно, остался стальной взгляд голубых глаз, от которого маленькому Чарли всегда становилось не по себе.

Но теперь он хотел поговорить с отцом, увериться, что между родителями все по-прежнему хорошо.

— Как ты? — спросила мать. — Выглядишь так, словно улетел на другую планету.

— Земля — папе! — фыркнул Сэм, сунув в рот ложку шербета.

— Должно быть, я что-то подхватил от отца, — бросил Чарли и, отложив салфетку, направился к туалету. Но отец оказался в вестибюле и, прислонившись к стене, с кем-то говорил по телефону. Бизнес. Отец до сих пор работал. И любил свое дело. Стоило упомянуть, что ему пора на покой, как с ним едва не случался апоплексический удар.

Что же, прекрасно… Но тут отец вздохнул.

— Дорогая! — услышал Чарли и замер, потому что в голосе отца звучала такая же страсть, как на том судебном заседании.

Чарли положил руку ему на плечо и почувствовал, как он напрягся.

— Мне пора, — сказал он и нажал кнопку. А когда повернулся к Чарли, лицо, как всегда, было невозмутимым.

— Кто это был? — спросил Чарли.

— Бизнес. Клиенты. Это никогда не кончается.

Отец сунул сотовый в карман.

— Сам знаешь, как это бывает, — пробормотал он, не глядя на Чарли.

— Называешь своих клиентов «дорогими»?

— Ты, должно быть, ослышался, — невозмутимо ответил отец. — Ничего подобного я не говорил. А теперь прости. Я должен вернуться к внуку, пока он не съел весь шербет.

Чарли устало прислонился к стене. Он видел, как отец возвратился за стол и стал кормить мать шербетом с ложечки. Оба смеялись, прижавшись друг к другу так, что их головы соприкасались. Всякий, наблюдавший за ними в этот момент, никогда не сказал бы, что между этой красивой парой что-то неладно.

— Ты знаешь то, что хотел знать. Видел то, что хотел видеть, — сказала мать.

Они приехали домой. Сэм пошел спать, родители вскоре тоже отправились на ночлег. Но Чарли сидел в гостиной. В доме царил покой. Да и внешний мир медленно затихал. Чарли взял газету и прочитал каждую страницу, потому что делать больше было нечего. Глупо, конечно, но он стал читать некрологи. Он не поместил в газету некролог Эйприл. А страдания других разрывали ему сердце. На снимках были улыбающийся дородный мужчина, прекрасная молодая женщина и ребенок. Каждый некролог рассказывал историю. Историю любви.

Чарли ощутил, как горят щеки. И не стал вытирать слез. Потому что, если уж на то пошло, он мог написать любую из этих строк. И все они говорили об одном: «Вернись домой». «Вернись домой».

В последующие дни кухня постепенно наполнялась различными запеканками, подношениями соседей. Телефон разрывался от звонков. Звонили друзья и даже приятели Сэма, тихие очкарики, сторонившиеся шумных компаний, совсем как сам Сэм. Позвонила мисс Риверс, учительница Сэма, а школа прислала большую корзину с фруктами, обернутую розовым целлофаном. Маргарет, соседка, живущая в квартале от Чарли, познакомилась с его родителями и предложила посидеть с Сэмом, хотя ничего не знала об астме и детях. Дэн с Перл-стрит сказал, что они с женой приглашают Чарли с семьей к ужину в любое удобное для них время.

— Спасибо, — пробормотал Чарли, но как он мог объяснить, что все эти приношения расстраивают его еще больше, ведь сейчас он едва способен заботиться о сыне и ему не до общения с посторонними.

Чарли погрузился в свою скорбь, но все же его волновала отчужденность Сэма. Сам он плакал в душе, под струями воды. Плакал посреди супермаркета, заметив пакеты с супом, который любила Эйприл. Впадал в ярость от всяких мелочей: увидев целующуюся в телевизоре пару или не найдя любимых Эйприл конфет в газетном ларьке. Но Сэм… по-прежнему ходил как во сне. Родители Чарли, похоже, ничего не замечали, но сам Чарли так расстраивался, что как-то вышел во двор, где его никто не мог подслушать, и, позвонив учительнице Сэма, попросил совета.

— Он не плачет. Я сказал, что его мать умерла, но он ведет себя так, словно не верит мне. Может, шок до сих пор не прошел?

Мисс Риверс немного помолчала.

— Дети скорбят по-своему, и нужно время, чтобы они успокоились. Пока не донимайте его расспросами.

Чарли попрощался и пошел на кухню, где отец готовил ужин, а мать играла с Сэмом. Его отец любил готовить изысканные блюда и щедро сыпал в них экзотические пряности. Сначала Чарли немного беспокоился насчет отцовской стряпни, но выяснилось, что тот составляет прекрасные меню для детей: хашбраун[3] и хотдоги, гамбургеры и простые спагетти, пюре из сладкого картофеля, сливок и сыра, которое он сейчас ставил в духовку;

Чарли был благодарен и матери за то, что она безупречно вела хозяйство и заботилась обо всем.

— Музей, пляж, кино, мы успеем повсюду, — уверяла она, заговорщически улыбаясь Сэму.

Чарли нравилось, как она хлопочет над мальчиком. Заставляет его есть, умываться, запрещает грызть ногти.

— Лучше я найду тебе дело, пока не готов ужин, — говорила она и вытаскивала коробку глины для лепки всех цветов радуги. Оба садились за кухонный стол, и Чарли наблюдал, как мать пытается вылепить собаку, не жалея наманикюренных ногтей. Даже когда один сломался, она не оставила своего занятия. Чарли хотелось подойти и обнять ее, но ноги не слушались.

Через несколько дней родители возвращались в Нью-Йорк и уговаривали Чарли и Сэма ехать с ними.

— Жаль, что мы не можем остаться еще ненадолго, — вздыхал отец. Какое облегчение, что они перестали говорить о похоронах и заупокойной службе.

Мать крепко обняла Чарли.

— Не наделай глупостей. И не стоит храбриться.

Чарли не совсем понял, о чем она, но поцеловал мать.

Сэм бросился к ней.

— У меня сердце разрывается при мысли, что придется оставить этого мальчика! Что тебе купить, Сэм? Что ты хочешь?

— Он ни в чем не нуждается, — вмешался Чарли.

— Вздор!

Она наклонилась к Сэму.

— Солнышко, твоя мама стала ангелом. Она на небесах и наблюдает за тобой сверху. Она тебя видит, и ты можешь с ней поговорить.

— Ма… — остерег Чарли.

Сэм вырвался из ее рук и растянул губы в тусклой улыбке.

После отъезда родителей Чарли понял, что скучает по ним. Дом казался странно притихшим. Теперь ему следует вернуться на работу, а Сэму — в школу. Как-то нужно пройти через все это.

Он поднял газету, перелистал и испытал настоящее потрясение при виде фотографии Эйприл. Почему она снова появилась в новостях? Зачем ему новое напоминание о ее смерти?

Эйприл стояла на солнце в красивом цветастом платье.

«Беглая мама, — гласил заголовок. — В трех часах езды от дома».

Неужели Эйприл действительно убегала?

Чарли снова уставился в газету. Рядом с ее фотографией была еще одна. Эту женщину он видел в городе. Копна вьющихся черных волос.

«Неужели „дорожная“ ярость фотографа стала причиной аварии?»

6

Сэм был счастлив, когда приехали дед с бабкой, но в то же время обрадовался, когда они отбыли домой. Он не поверил словам бабушки, будто его мама стала ангелом. Это не может быть правдой. Но бабка твердила это снова и снова. Он не любил, когда его расспрашивали о том дне, и старался выбросить из головы все мысли о нем. Если его одолевали вопросами, голос мгновенно становился едва слышным.

— Что случилось? — вопрошали они. — Ты помнишь?

Сэм отвечал, что был сильный туман и он ничего не видел. И старался не проговориться, что он один во всем виноват. Рано или поздно кто-то узнает, и тогда ему не поздоровится.

— Он ничего не помнит, — заверял па. Но, честно говоря, Сэм помнил. Так отчетливо и ясно, словно это случилось вчера.

В тот день, день аварии, он вошел на кухню, уже одетый в любимый свитер в красно-синюю полоску. Обычно мама успевала встать: пела под радио и готовила им завтрак.

— Вставайте, сони! — кричала она.

Но сегодня мама сидела в темноте за кухонным столом в цветастой голубой сорочке и почему-то молчала.

— Что ты делаешь в темноте? — спросил па. Включил свет, и они увидели синие круги под глазами ма, опущенные уголки губ. Отец хотел растереть матери плечи, но она отстранилась. Его рука повисла в воздухе.

Ма медленно поднялась и вымученно улыбнулась Сэму.

— Я просто устала, — пояснила она, наклоняясь, чтобы его поцеловать. Она приготовила им завтрак, но, казалось, пребывала в другом мире и, как во сне, передвигалась от плиты к столу. Открыла холодильник и заглянула внутрь, а потом закрыла дверцу, ничего не вынув. Сожгла края французского тоста, разлила на стол апельсиновый сок и долго смотрела на лужу, кусая губы.

— Тебе хочется плакать? — догадался Сэм, но она взъерошила его волосы.

— Глупенький.

В то утро все было не как обычно, и, пока они ели, ма не откусила ни кусочка. Прислонилась к стойке и наблюдала за ними.

Отец взглянул на часы.

— Неужели так поздно? — всполошился он, вскакивая.

Мать ходила за отцом, когда тот положил тарелку в раковину, когда ставил сок в холодильник. Последовала за ним, когда тот пошел одеваться. Сэм слышал, как они спорили, до него доносились их мрачные, рассерженные голоса, хотя слов он разобрать не мог.

Аппетит у Сэма пропал. Он отодвинул тарелку. Отец вернулся на кухню уже одетый, потирая локоть. Мать не отставала ни на шаг.

— Иди за учебниками, парень, — сказал он Сэму. Тот удрал в свою спальню, взял со стола учебник. Он напевал, чтобы не слышать злых голосов. Неожиданно в комнате появился отец, поцеловал его на прощание и ушел так быстро, что Сэм не успел спросить, все ли в порядке.

К тому времени как он вернулся на кухню, мама снова сидела за столом, сжав руками голову.

Чайник отчаянно засвистел, и мать вздрогнула, словно свистели именно ей.

— Почему ты так долго ешь? — спросила она, показав на его тарелку. — Ешь. Доктор сказал, что тебе нужны белки.

Он не хотел объяснять, что не может есть, что у тоста вкус резиновых шин, а сок слишком кислый. Мать постучала пальцами по стойке, пригладила волосы.

— Здесь так холодно, — пробормотала она, но не выключила кондиционер, всегда включенный на полную мощность, чтобы Сэму было легче дышать.

Мать дрожала. Она пошла за свитером и накинула его поверх ночной сорочки.

— Пожалуйста, пожалуйста, доедай, — попросила она, и он расслышал в ее голосе какие-то новые нотки, испугавшие его.

Поэтому молча взял завтрак и книги и направился к двери.

— Ты разрешила мне самому ходить в школу, помнишь? — спросил он, но она накинула длинное пальто и сунула ноги в первую попавшуюся пару мокасин у двери.

— Позволь мне сегодня проводить тебя, — пробормотала она.

Начальная школа Оукроуза была всего в трех кварталах от их дома. По дороге мать молчала, и Сэм подумал, что ему тоже лучше держать язык за зубами.

На школьном дворе уже толпилось полно народу. Дверь была открыта, и улыбающаяся учительница приветствовала входивших детей. Сэм тоже хотел войти, но мама тронула его за плечо.

— Погоди минуту, детка, — попросила она, и он повернулся, а она встала перед ним на колени и пристально посмотрела в лицо, словно хотела что-то узнать.

Сэм потрогал карман и нащупал бугор ингалятора.

— Ингалятор при мне, — сообщил он, потому что она всегда спрашивала. — И я знаю, где лежит ключ от дома.

— Дай мне посмотреть на тебя, — пробормотала она, не сводя с него глаз.

— Ма… — растерялся Сэм, видя, что детей во дворе почти не осталось. — Ты так глядишь на меня…

— Гляжу.

Она пригладила его волосы.

— Прости, я сегодня не в себе. Сэм, дело не в тебе и не в твоем отце. Дело во мне. Это все я.

И она так сильно его стиснула, что ребра заныли.

— Ма…

Она сжала его еще сильнее и наконец отпустила.

— До свидания, Сэм, — выдохнула она и, встав, пошла к воротам. Сэм ожидал, что мама обернется, помашет ему рукой, но она ушла. Сэм побрел к школьной двери.

Он сам не понял, почему в тот день решил возвратиться домой пораньше, еще до ленча. Он как раз направлялся в туалет. Это была первая неделя занятий: четвертый класс! Нужно быть внимательным и не тратить время зря. Сразу вернуться в класс. В общем, он, как правило, и не мешкал. Но в тот день едва волочил ноги, выбрал самый длинный путь, долго изучал доску объявлений, читал какие-то работы на тему «Что бы я сделал, стань Робин Гудом нашего времени?». Большинство ребят отвечали, что надели бы костюм получше вместо дурацкого трико или крали сладости, а не деньги, и ни с кем бы не делились.

Сэм дочитал до конца и лениво побрел к высокой стеклянной входной двери, сам не зная почему, толкнул ее и даже не зашел в раздевалку за вещами. Ученикам не разрешалось выходить из школы ни под каким видом, и он всегда думал, что, если удрать, зазвонит звонок или директриса мисс Патти выбежит и прочтет лекцию о хорошем поведении. Он вышел прямо в утреннюю жару и неожиданно для себя отправился домой.

Он был очень осторожен. Знал, как правильно переходить улицу. Знал, что, если с ним кто-то заговорит, нужно продолжать идти, а если кто-то до него дотронется, завопить «пожар», поскольку сразу откликнется куда больше людей, чем если просто закричать «помогите». Никто не собирался похищать или обижать его. Наверное, попроси он родителей не оставлять его на продленку, они бы согласились. Единственное, что не давало ему спокойно жить, — это астма.

Направо, потом налево, еще раз налево, и вот Мэйфилд, его улица, и только сейчас он встревожился, напугавшись, что сделал что-то не так. А вдруг мама все еще работает в «Блу Капкейк»? Или она дома? Что мама скажет? Ей придется звонить в школу. А вдруг она заставит его вернуться и извиниться, совсем как когда он украл жвачку в супермаркете, просто положил в карман, ни о чем не думая.

— А нужно думать, — сердилась мать. — Это тебя не извиняет.

— Хватит, Эйприл, не надо его мучить, — перебил отец.

Они сильно поссорились, как всегда в последнее время, и Сэм стал задыхаться.

— Здорово! Просто здорово! — воскликнул отец.

— Считаешь, это я виновата, — начала она, но голос сорвался.

Сэм знал, что запасной ключ засунут в искусственный камень, спрятанный в гортензиях, потому что ма всегда теряла ключи. Но, добравшись домой, к своему удивлению, увидел мамину машину на дорожке. Она сверкала, словно была только что вымыта. Входная дверь широко распахнута, как открытый рот, сообщавший, что мать дома.

Сэм поколебался, не зная, что делать. На улице послышался рев мотоцикла, и Сэм поспешно шагнул к машине. И только сейчас увидел сзади большой чемодан. Это его встревожило. Насколько он знал, никто никуда не уезжал.

Он прыгнул на заднее сиденье и попытался открыть чемодан, но замки были заперты. Куда собралась мама?

В машине становилось жарко. В воздухе пахло дождем, а это означало, что Сэм вот-вот начнет задыхаться.

Он поспешно вдохнул. Вроде все в порядке. Но кто знает? Он полностью зависит от погоды. Зимний холод мог привести его в больницу. Летняя жара была для него вредна. Доктор дал ему что-то, называемое пикфлоуметром, штучку из голубого пластика с красными и зелеными отметками на цифрах. Он должен был дышать в прибор, а его дыхание подталкивало маленькую стрелку к ряду цифр. Если стрелка стремилась к зеленой отметке, значит, все хорошо, если к красной — придется ехать в больницу, а кому такое понравится?

Сэм скорчился на полу машины. Там лежало легкое хлопчатое покрывало, и он им прикрылся. Он подскочит с воплем и напугает маму.

Время тянулось бесконечно.

Он переворачивался дважды, менял положение и очень хотел глотнуть воды или хотя бы почитать биографическую книжку, которые так любил. Но это испортит игру. Ему нравились истории, в которых инвалиды вроде Элен Келлер смогли все преодолеть и стать знаменитыми, но когда он сказал об этом в классе, Бобби Лэмброс заорал:

— Подумаешь, знаменитость, большое дело! Дурак, она все равно осталась глухой и немой!

Потом Бобби закрыл глаза, замахал руками и начал издавать странные звуки, как в том фильме о Келлер, и Сэм брезгливо отвернулся.

Зевнув, он свернулся в углу машины под покрывалом, и глаза сами собой закрывались. Мышцы расслабились, и он заснул — прямо на полу.

Машина двигалась. Сэм услышал шорох шин и сел, потирая глаза и одновременно сбрасывая одеяло. Мимо пролетали автомобили: вихри ярких цветов. Мама сидела за рулем, подпевая несущейся из приемника песне.

— Ты мой особенный, — пела она, и Сэм, посчитав, что она имеет в виду его, ухмыльнулся. В голосе ма звенели колокольчики. Воздух, казалось, наполнен счастьем. Ма одной рукой взяла сотовый, набрала номер, послушала и положила телефон.

Шея Сэма болела, ноги ныли, и он очень хотел пить. И стал таким вялым со сна, что сейчас ему было не до игр.

— Ма! — позвал он.

Мама вздрогнула, нажала на тормоза и остановилась у обочины. Выпрыгнула из машины, распахнула дверь и заставила его выйти. Лицо было белее простыни.

— Что ты здесь делаешь? — крикнула она, больно сжав его плечи. — Как ты оказался в машине? Знаешь, что это опасно? Как глупо!

Ее глаза сверкали, словно слюда на солнце. На ней были красное платье и длинные серьги, подаренные отцом на прошлый день рождения. Она казалась ему совершенно другой, словно прежнюю ипостась начисто стерли.

— Почему ты не в школе? — спросила она.

— Куда мы едем? — крикнул Сэм.

Немного помолчав, она шагнула к нему и пошатнулась, и тут он увидел, что на ней туфли с высокими каблуками вместо обычных кроссовок.

— Сэм, нужно вернуться в школу, прямо сейчас.

Она взглянула на часы, и ее лицо вытянулось.

— Почти три, — удивленно пробормотала она. — Куда ушло время? Может, стоит позвонить бэби-ситтер?

Она схватилась за телефон.

— Зачем она мне? Почему я не могу остаться с тобой?

— Не можешь.

Она снова взялась за телефон.

— Ну же, ну же, ну же, — твердила она, но, не получив ответа, отключилась. — Что мне теперь делать? — спросила мама, и он расслышал панику в ее голосе.

— Почему? Почему я не могу поехать с тобой?

— Потому что не можешь, — резко ответила она. — Не сейчас.

Ее нижняя губа дрожала.

— Ма… ты плачешь?

— О чем ты?

Она показала на глаза:

— Смотри. Сухие. Никто не плачет.

Она снова взглянула на часы, а потом на него, словно пытаясь что-то решить.

— Ма?!

— Тебе придется поехать со мной. Мы что-нибудь придумаем.

Он неуверенно кивнул.

— Куда мы едем?

— Не важно. Садись в машину и пристегнись.

Он хотел сесть на заднее сиденье, но она его остановила.

— Садись впереди, чтобы я могла тебя видеть.

— Но мне нельзя сидеть впереди, пока не исполнится двенадцать…

— Делай, что сказано, и не спорь. Не обязательно жить только по правилам. Иногда правила бывают неверными.

Мать села, застегнула ремень безопасности и глубоко вдохнула. Пока Сэм устраивался, она выбивала пальцами неустанный ритм на рулевом колесе. Небо казалось слишком большим. Дорога — слишком близкой.

Обычно мать вела машину осторожно, останавливаясь на красный, не превышая скорости. Теперь же то и дело перестраивалась, жала на клаксон, каждые несколько минут смотрела на часы. Радио было выключено, и он слышал только шум машин, дыхание матери и свое собственное, постепенно становившееся неровным.

Водитель встречной машины что-то прокричал.

— Господи, — раздраженно бросила мать. — Я даже собственных мыслей не слышу!

«Дыши, — велел он себе, — дыши медленно». Доктора всегда твердили, что он должен расслабиться, а умение дышать помогает детям-астматикам предотвратить приступ.

Ему казалось, что они провели в дороге целую вечность.

— Куда мы едем? — спросил он.

— Что?

Она взглянула на него. Отвернулась и стала смотреть на дорогу.

— Ма! — позвал он.

Она долго молчала, и он уже хотел снова ее окликнуть, когда она заговорила:

— Я сама не знаю, кто я есть сегодня. Но это будет большое приключение. Не волнуйся!

Ма здорово умела изобретать большие приключения.

Он увидел синюю табличку, сказал, что впереди есть автозаправка.

— Мне нужно пописать.

Но вместо того чтобы съехать с шоссе и вырулить на автозаправку, она притормозила на обочине.

— Иди туда.

— Почему мы не можем остановиться на заправке?

Она встревоженно нахмурилась.

— Потому что там слишком много людей. А значит, очереди. У нас нет времени.

— Но куда мы так спешим?!

— Писай, — приказала она. — Пожалуйста, пожалуйста, писай.

Эйприл вышла и рассеянно огляделась.

Мимо пролетали машины. Сэм осторожно ступил на траву.

— Иди туда, за деревья, — велела она, покачиваясь на каблуках. — Никто тебя не увидит. Я отвернусь.

Она смотрела мимо него, на дорогу, на мелькание машин.

— Быстрее, пока копы не пришли, — приказала она. — Не хватало только, чтобы нас арестовали за непристойное поведение в общественном месте.

Он отступил подальше от дороги. Расстегнул вельветовые штанишки, наскоро помочился и снова застегнул молнию. Когда он вернулся, мать вынула бутылку с водой.

— Руки, — приказала она и полила ему воду на ладошки. Загнала Сэма в машину и села за руль.

— Есть хочу, — пожаловался Сэм. Мать порылась в сумочке и вынула сырные крекеры.

— Не знаю, что с тобой делать, — тихо пробормотала она, положив руку на его макушку. У нее снова сделался встревоженный вид, и Сэм почувствовал себя куда меньше ростом, чем был на самом деле. Совсем карликом. — Пожалуйста, не смотри на меня так, — попросила она.

Он съежился, уставился на нее. Но она глядела на дорогу.

— Я играла с тобой в бесконечные игры, — вздохнула она. — Позволяла прогуливать школу и водила на фильмы, которые нельзя смотреть детям. Пока я была беременна тобой, пела каждый день одну и ту же песню. «Хочу, чтобы в моей жизни был ты». «Битлз». Я растирала живот, чтобы погладить тебя, и разговаривала с тобой. Ты был совсем крошечный, и я любила тебя. И люблю сейчас. Сколько раз мне приходилось возить тебя в больницу? Сколько раз спать на полу рядом с твоей кроватью, и спорить с докторами, и умолять, чтобы меня не выгоняли? Твой па тебя обожает. Он сделает для тебя все. Все, чтобы ты был счастлив и в безопасности. Я тоже делаю все, что могу. Каждый заслуживает счастья, верно? — спросила она, не глядя на него.

Он понимал, что не стоит задавать слишком много вопросов. Особенно сейчас, когда у нее такое лицо.

Он смотрел, как летит дорога, как мир превращается в нечто странное и незнакомое.

Сэм коснулся руки матери, но та отстранилась.

— Дай мне закончить, — бросила она, но он не совсем понял, что это означает.

Она никогда ничего не заканчивала, все бросала на полдороге, даже когда Сэм старался помочь. Начинала рисовать рощу на кухонных стенах и после второй стены бросала работу, так что Чарли и Сэму приходилось трудиться самим. Начинала писать детектив о библиотекаре, совершившем убийство, и остывала после четвертой главы.

— Я знаю конец, так какой смысл дописывать все это? — усмехалась она.

Мать погудела встречной машине и перестроилась в другой ряд. Сэм следил за часами на приборной панели. Прошел час. Другой. Они были в пути два с половиной часа, когда сгустился туман.

— Черт, — проворчала мать, вытягивая шею. — И как можно видеть сквозь этот кисель?

Он открыл окно и напустил тумана.

— Не делай этого, — велела она, и он закрыл окно, но холодный воздух уже проник в салон, и его легкие сжались.

Сэм сел прямее, пытаясь вдохнуть поглубже, как велел доктор, и взглянул на дорожную табличку.

— Хартфорд. «Бобз биг бой бургерс». — Он повернулся в другую сторону: — «Бензин, еда, ночлег». — Не выдержал и закашлялся.

Мать посмотрела на него.

— Вынимай ингалятор, — машинально проговорила она, и он сунул руку в карман и вытащил тряпочку, два пенни, но вместо ингалятора в кармане лежала фигурка Бэтмена!

Он в ужасе взглянул на мать. Она снова хмурилась, скорчившись над рулем.

— У тебя нет ингалятора?

Утром он все проверил. И пощупал бугорок в кармане, но, должно быть, принял игрушку за ингалятор.

Паника немедленно охватила его.

— Ты не взял ингалятор?

Он должен был повсюду носить ингалятор с собой. У школьной медсестры в шкафу лежал запасной, но Сэм избегал ее как огня, потому что она вечно смущала его вопросами вроде:

— Ну, как сегодня наша астма?

Тогда все дети смеялись над ним, а Сэм злился. Запасные ингаляторы были по всему дому: в его комнате, в родительской спальне и даже в особом ящичке в «Блу Капкейк».

— Правда, здорово, что у нас столько ингаляторов? Тебе только от этой мысли должно быть лучше, — говорил па. Но Сэм не был так в этом уверен. Ингаляторы имелись повсюду и нигде. Потому что он никогда не позволял кому-то увидеть, как ими пользуется. Если становилось плохо, он говорил учителю, что ему нужно в туалет, забегал в одну из кабинок и, даже когда никого не было, смывал унитаз, чтобы скрыть шипение ингалятора.

— Уверен, что он не выпал?

Она сбросила скорость и пошарила свободной рукой на заднем сиденье.

— Это все сырость и туман. Я включу кондиционер. Вот увидишь, станет легче.

Мать закрыла все окна и включила кондиционер, но они всего лишь замерзли. И на этот раз, когда он закашлялся, в груди засвистело.

— Продержись, пожалуйста. Мы позвоним доктору и попросим, чтобы он связался с другой больницей и продиктовал предписания. Подождешь?

Она взглянула на часы.

— Все обойдется. Я позвоню доктору.

Он снова закашлялся. Воздух не проходил в легкие, что всегда пугало его.

— Ма…

— Мы найдем больницу. Попросим нас принять. Тебя посмотрят в приемном покое.

— Я могу подождать, — солгал Сэм, потому что ненавидел приемные покои. Никогда не поймешь, заставят ли тебя провести в больнице всю ночь, воткнут ли в вену иглу капельницы, чего он совершенно не выносил, поскольку был к ней привязан. А от лекарств сердце колотилось так, что в ушах стоял звон.

— Я продержусь, — едва сумел выговорить он. Оба услышали хрипы и свист, тонкий противный свист, и мать сразу сдулась как шарик.

— О, детка, тебе плохо.

Она развернула машину, испугав его. Сэм ударился спиной о спинку сиденья. Но мать уже свернула на другую дорогу.

— Ладно. Ладно, мы вернемся и найдем город. А потом поедем дальше. Время еще есть.

Она подняла телефон и набрала номер.

— Ответь, ответь, — твердила она, но ей не ответили, и телефон снова полетел на сиденье.

Мать вновь посмотрела на карту и опять развернулась, в который раз изменив направление. Они буквально тонули в тумане.

— Если бы я могла разглядеть чертовы таблички…

Сэм снова закашлялся.

Туман был таким густым, что временами не было видно дороги.

— Мамочка… мне так жаль, — пробормотал он, давясь кашлем, и ему казалось, что он дышит через соломинку.

— Это мне должно быть жаль. Не тебе. Мне жаль.

Она в который раз схватила телефон, набрала три цифры, 911, номер, по которому он должен был звонить, если становилось плохо.

— Если бы я знала, где мы, — завопила она в телефон, — могла бы добраться до больницы!

Телефон внезапно полетел в гущу тумана.

— Ладно, — процедила она, выпрямляясь. — Ладно. Кто-то все равно приедет. С тобой все будет хорошо.

— Кто приедет? — прохрипел он, пытаясь вдохнуть.

— Кто-нибудь, — пообещала она.

Оба услышали шум машины. Мать выскочила наружу. Когда Сэм попытался расстегнуть ремень, она покачала головой:

— Не выходи, пока я не скажу. Я сделаю все, чтобы нас заметили. А ты оставайся в машине, иначе станет еще хуже!

Она выпрямилась, словно знала, что делает. На мгновение Сэму показалось, что он потерял ее. Он отстегнул ремень и выскочил наружу. Ее поглотил туман. Но тут она подвинулась ближе, оглянулась на него. К ним быстро приближались фары, и мать подняла руку и помахала. И впервые за этот день он увидел, что она улыбается, расцветая, как бутон цветка. Полная надежды.

Фары приближались слишком быстро, и Сэм метнулся к матери, забыв обо всем, что она говорила, о тех вещах, которые он никогда не должен делать.

Она повернулась к нему, но не сошла с места… пока не стало слишком поздно. У нее осталось мгновение, чтобы уставиться на фары с таким изумлением, словно она не могла поверить, что чужая машина совсем рядом.

И тут раздался ужасный, жуткий грохот, будто сам воздух вопил и рвался в клочья. Что-то резануло по руке, Сэм вскрикнул и побежал. И сразу же понял, что вопит не воздух, а он сам. Мальчик видел, что по руке струей течет кровь из открытой раны, словно кто-то налил на нее красной краски.

— Мама! — закричал он, но не мог увидеть ее в тумане. Что, если она ранена?

Истерия сотрясала его. Где она? Почему не зовет?

Он бежал и бежал, спотыкаясь о сучья и ветки, и воздух вдруг раскалился. Он мчался в лес, тяжело дыша, и когда больше не мог бежать, скорчился, закрыл голову руками и зажмурился. Вокруг по-прежнему все грохотало. Рука горела, и сколько он ни сжимал ее, кровь продолжала течь. Он не мог дышать! Не мог набрать в грудь воздуха!

— Не плачь, — твердил он себе, — не паникуй, потому что плач, как и смех, может усилить приступ. — Но всхлипы продолжали разрывать ему грудь. Дрожа, он свернулся клубочком, пытался сжать губы и втягивать воздух как через соломинку. В любую минуту мама его позовет. В любую секунду обнимет и спросит, где он был.

«Не смотри. Не смей смотреть».

Но он вдруг поднял глаза и на мгновение увидел женщину в белом платье с длинными черными локонами, доходившими до плеч, и она выглядела, как ангелы в учебнике для воскресной школы. И у него почти остановилось дыхание.

«Ангел! — изумленно думал он. — Настоящий ангел. Означает ли это, что мама умирает и ангел уносит ее на небо?»

Слезы потекли из глаз, и он заплакал еще сильнее. Ангел смотрел прямо на Сэма, так что его снова начало трясти. А потом она взглянула на то место, где была его мать, словно звала его.

Он попытался подойти к ним. Но и ангел, и мама исчезли в тумане, словно ушли вместе, оставив его одного.

— Подождите! — завопил он. — Не уходите! Вернитесь!

Послышался шум еще одной машины и стук дверцы.

— Иисусе! — воскликнул кто-то, и Сэм выбежал из леса. Воздуха в легких почти не осталось, и поэтому голова была легкой и кружилась, и сначала он не увидел маму — «не смотри, не смотри!» — только столкнувшиеся машины, и ангела не было… а было пламя, высокое и белое, и тут же стояла «скорая помощь» и двое в белых халатах, и, увидев его, один человек подошел ближе.

— Тут ребенок! — воскликнул он.

Все мелькало так быстро! Сэм тоже сделал шаг и попробовал вдохнуть, с пронзительным свистом в груди, прежде чем свалиться на руки мужчины.

Он очнулся в машине «скорой», на маленьком белом топчане. Рядом сидели двое. Тут же стоял ингалятор на батарейках, помогающий дышать, и, услышав знакомый булькающий звук, Сэм вдруг осознал, что ему легче.

— Дыши, дыши, — велел один, и Сэм послушался. Легкие разжались, и, хотя он смог даже сесть, парамедики[4] сказали, что ему нужно в больницу.

— Где они?! — запаниковал Сэм.

Мужчины переглянулись.

— Где моя ма?

— В другой машине, — ответил парамедик.

— Джон, — резко одернул второй.

— Я знал! Я знал, что с ней все нормально! — крикнул Сэм и вытянул шею, чтобы взглянуть в лобовое стекло. Но увидел только туман.

— И с тобой все будет нормально. Еще поиграешь в бейсбол.

— Я не играю в бейсбол.

— Нет?! Да это преступление!

— Соккер, — пояснил Сэм, хотя это было не совсем правдой.

Ему велели отдыхать и объяснили, что его должен осмотреть доктор, сказать, все ли в порядке, а отцу позвонили и тот уже едет.

— Всего лишь небольшой приступ астмы, — добавил Джон. — Случается даже с лучшими из нас.

— А с вами тоже? — спросил Сэм. Парамедик пожал плечами.

— У моего кузена астма. Примерно с твоего возраста. А сейчас ему за пятьдесят.

Сэм лежал смирно и думал о тумане и о том, как он обманчив. И еще думал, что скажет па, увидев его. Думал о матери, повернувшейся к нему вместо того, чтобы отступить назад, думал об ангеле, глядевшем на него, а потом на то место, где стояла мама.

Сэм сжал кулаки и ощутил непонятный страх. Оттуда, где он сидел, не было видно никакой машины, в которой должна была ехать мама. Ему правду сказали?

— Моя мама едет сзади? — воскликнул он. Парамедик сжал руку Сэма.

— Конечно. Конечно. Не расстраивайся. Для тебя главное — расслабиться и выздоравливать.

Но Сэм не почувствовал себя лучше. Ни тогда. Ни сейчас.

И дед с бабкой не помогли. Отец не помог. Он постоянно следил за сыном. Каждый раз, когда кто-то упоминал, что его мать умерла, Сэм закрывал глаза и принимался напевать. Зажимал ладонями уши или быстро уходил из комнаты, чтобы ничего больше не слышать и не думать о том, почему мамы нет с ним.

«Не говори. Ничего не говори».

В душе он истекал слезами, но не позволял себе плакать вслух, потому что знал: если начнет, больше не остановится.

Люди, приходившие в дом, смотрели на него так, словно подозревали, что он таит какой-то секрет.

«Что случилось, что случилось, что случилось?»

У Сэма было немного друзей, но отец разрешал ему приглашать Дона и играть с ним в шахматы. Вот только у Сэма было такое чувство, что Дон жалеет его и поэтому позволяет выигрывать каждую партию.

— Тебе совершенно необязательно поддаваться мне, — сказал как-то Сэм.

— Ничего подобного, — заверил Дон, но вскоре заявил, что хочет домой. Сэм видел, как обрадовался Дон, когда за ним пришла мать.

Сэм снова и снова вспоминал, как мама смотрела на него вместо того, чтобы следить за приближавшейся машиной.

Это он виноват. Только он!

— Куда вы ехали? Почему в машине был чемодан? — допрашивал отец.

— Не знаю, — неизменно отвечал Сэм.

— Господь помогает тем, кто помогает себе, — сказала бабушка его отцу, а тот фыркнул, но Сэм постоянно обдумывал эту фразу. Как он может помочь себе, чтобы Господь помог ему и его маме?

Мальчик закрыл глаза.

«Думай, — мысленно приказывал он себе. — Думай».

Он видел ангела рядом с мамой. Может, нужно попытаться узнать, куда ангел унес маму и хорошо ли ей там… и вдруг произойдет чудо и ничего этого не случится? И все вернется назад! Но как это сделать?

— Сэм! Хочешь пойти в библиотеку? — окликнул Чарли.

В библиотеке Оукроуза было прохладно и тихо: одно из любимых мест Сэма.

— Возьми столько книг, сколько хочешь, — сказал Чарли.

Сэм выбрал три книги о своих обожаемых супергероях: Серебряном Серфере, Человеке-Огне и мистере Невидимке, которые могли спасти мир за считанные секунды. Он уже собирался поискать отца, когда ушиб локоть о стопку книг. Едва он увидел обложку, как руки затряслись. На ней летели ангелы с широко распахнутыми крыльями. Он был заворожен их спокойными лицами. Они выглядели так, словно знали большой секрет. Похоже, книгам было предназначено оказаться здесь и это специальное послание ему…

Он провел кончиками пальцев по обложке с ангелами.

— Знание — сила, — всегда говорил отец.

Сэм забрал и эти книги. Может, там найдется подсказка.

Отец только мельком взглянул на заглавия книг, выбранных Сэмом, но когда они добрались домой, Сэм побоялся сразу раскрыть книги с ангелами, словно посчитав, что слишком испытывает удачу, и вместо этого стал листать книги с супергероями. День он провел за чтением. Но не испытывал такого счастья, как обычно. Мистер Невидимка мог победить зло, но его по-прежнему преследовали воспоминания о жене, погибшей в магическом огне, сделавшем его невидимым.

Сэм бросил книгу на пол и потянулся за другой.

Человек-огонь избавился от робота-людоеда, терроризировавшего город, но потерял свою дочь.

Он взял одну из книг об ангелах и стал листать. Сердце словно пульсировало под кожей. Он прочитал всю книгу о мальчике, чей ангел-хранитель помог ему на игре в бейсбол. История интересная, но ему вряд ли полезна.

Он поспешно просмотрел следующую книгу. Ни у одного ангела не было кудрявых черных волос. Все бледные и золотоволосые, с нимбами над головами.

Сэм дрожащими руками перевернул страницу.

«Ангел — это древнееврейское слово, означающее „посланник“».

Посланник! Он так и знал.

«Порой ангелы являются людям, когда их любимые вот-вот отправятся в Мир Иной».

В Мир Иной.

Во рту Сэма пересохло. Слезы подступили к глазам. Но где этот Мир Иной?

На одной картинке Сэм увидел изображение рыдающего человека, смотревшего на ангела в небе, а над головой ангела виднелась улыбающаяся женщина. Она, казалось, тянулась к человеку.

«Ангелы могут быть чем-то вроде телефона, посредством которого мы можем говорить с теми, кого уже нет на земле. Ангелы даже могут являть нам любимых», — гласила подпись под рисунком.

Сэм почувствовал, что его мир пошатнулся. Он может разговаривать с мамой! Слышать ее голос. Но «являть»? Что это такое?

Сэм вскочил с кровати, схватил школьный словарь и стал так быстро перелистывать страницы, что надорвал одну. Вот оно! «Являть» — показывать.

Мама может явиться ему, как голограмма! Как сон. Он снова увидит ее и попросит прощения, и она выслушает его и поговорит с ним.

Он обеими руками зажал рот.

Потом взял еще одну книгу, раскрыл и растянулся на кровати. Нужно узнать больше, все, что возможно.

Ему бросилось в глаза изречение, написанное крупными черными буквами.

«Не дело человека вопрошать ангелов или требовать что-то от них, — предупреждала книга. — Все могущество исходит от Бога, а ангелы всего лишь посланники Его. Ангелы по Его повелению могут показать вам знаки, а ваша задача — расшифровать их значение. Старайтесь быть смиренным и преисполненным благодарности».

Сэм, совершенно сбитый с толку, закрыл книгу. Значит, если он снова увидит ангела, ему не позволено ни о чем спросить? И о каких знаках толкует книга?

Он услышал папины шаги в другой комнате. Интересно, приходил ли ангел и к нему? Он не знал, как отреагирует отец, если Сэм признается, что видел ангела, а отцу никто не являлся? Ответит, мол, ангелов вообще не бывает, как тогда, когда Сэм был абсолютно уверен, что под кроватью сидит чудовище, даже после того, как отец посветил фонариком и показал ему голый пол, на котором ничего не лежало. Может, отец попытается переубедить его? И что хуже всего, засыплет вопросами об аварии, на которые Сэму не хочется отвечать? В книге говорится, что нужно быть смиренным. Значит, если он расскажет обо всем отцу или еще кому-то, окажется болтуном?

Сэм закрыл глаза и прижал книгу ко лбу.

Позже он вышел на заднее крыльцо и стал смотреть на звезды в телескоп. Он не думал, что рай действительно находится в небе, как какая-то большая игровая площадка. Вряд ли можно поднять глаза и увидеть, как ангелы машут тебе с облаков. Он не знал, куда идут люди после смерти и где находятся, но до этого момента вовсе не стремился узнать.

Он снова уставился в телескоп. Никому не известно, что существует на звездах. Вон Большая Медведица. Вот там — Орион.

Сэм прищурился и получше навел фокус. Астрономы постоянно находят новые звезды. Что, если на них живут ангелы?

Ему вдруг стало нехорошо. Он знал, что до нас доходит уже мертвый свет, так что мы видим прошлое. Не настоящее и, уж конечно, не будущее. Что, если ангел никогда к нему не вернется?

В воскресной школе Сэм выучил молитвы, но сейчас закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Пожалуйста, — сказал он вслух.

Через несколько дней отец куда-то ушел и вернулся с коробкой. Сэму показалось, что ему тысяча лет: сгорбленный, грустный, глаза покрасневшие… Сэм заметил, что отец поставил коробку на верхнюю полку шкафа и тут же схватился за телефон.

Очевидно, он говорил с дедушкой и бабушкой и опять с ними спорил.

— Я прав и пока ничего лучшего не могу сделать. Когда буду готов, устроим церемонию, — добавил он.

Потом отец сказал, что Сэм возвращается в школу, а ему нужно работать.

Сэм усилил громкость плеера, чтобы ничего не слышать. Потянулся к другой книге, о путешествии на иную планету, и когда главный герой Бад улетел на ракете в космос, Сэм взглянул в окно, словно в самом деле мог это увидеть.

7

После аварии Изабел не выходила из дома и целыми днями лежала на диване, с головой укрывшись одеялом. Ничего не ела и не отвечала на звонки. Не меняла одежду. Не могла заставить себя принять душ. Стоило ей закрыть глаза, как она видела Эйприл Нэш, стоявшую перед машиной в развевавшемся на ветру платье. Губы шевелились, словно она пыталась сказать Изабел что-то важное.

Она очнулась, когда зазвонил телефон, и, оттянув с груди влажную от пота блузку, прислушалась.

— Детка?

Это снова Люк. Но она не встала с дивана.

Голос у него такой расстроенный…

Она только однажды видела его плачущим, после своей неудачной беременности. Они ни единой живой душе не говорили, что она ждет ребенка, пока не пошел четвертый месяц. И уж тогда рассказали всем. Изабел написала Норе записку: «Ты скоро будешь бабушкой!», в полной уверенности, что теперь мать уж точно ее простит. Но этого не случилось. Тогда она решила, что после родов поедет к матери. Представьте себе, она направляется к Норе с малышом на заднем сиденье. Пусть Нора устояла перед Изабел, но кто устоит перед внуком?

— Дети — дары Господа, — любила повторять Нора, и если дети — это дары, то их мамы, можно сказать, обертки!

Люк пришел домой с распашонками и носочками, такими крошечными, что, казалось, налезут только на куклу. Купил кожаную курточку с надписью «Рожденный носить подгузники» на спине. По ночам они лежали в постели, держась за руки и шепотом перечисляя имена, как мантры, и каждое — такое красивое, что сердце разрывалось от одного их звучания. Сесиль. Адриана. Уайатт. Коуди.

Каждую ночь Изабел клала ладони на живот.

— Мамочка здесь, — твердила она и громко смеялась.

Это случилось на четвертом месяце беременности. Она отправилась к доктору в новом ярко-синем хлопчатом платье для беременных, хотя живота еще не было видно. Ей не терпелось пройти осмотр. Доктор, деловитый сухой человек, имел репутацию лучшего врача на Кейп-Коде. Она лежала на кресле, совсем голая под бумажной сорочкой, и испытывала такое безграничное счастье!

Доктор намазал ее живот гелем и провел по нему ультразвуковым зондом. Это была самая любимая часть осмотра. Как здорово видеть малыша на экране! Доктор обычно показывал на то место, где билось маленькое сердечко. Обычно он даже позволял себе улыбнуться. Но на этот раз молчал и мрачно хмурился.

Изабел, не выдержав, приподнялась на локтях.

— Что там? — воскликнула она.

Он встал, тщательно вытер зонд и отложил, не глядя на Изабел. И повернулся к сестре, которая, казалось, усохла на глазах.

— Что там? — шепотом повторила она. Но доктор по-прежнему не хотел встретиться с ней взглядом.

— Сердцебиения нет, — тихо выговорил он.

Изабел плакала и не могла остановиться. Доктор сыпал банальностями. Объяснил, что природа сама отбирает жизнеспособных и лучше, чтобы этот неполноценный ребенок не родился. Что она всегда может попытаться снова. И на этот раз все будет легче, потому что он часто видел, как, потеряв ребенка, женщина сразу беременеет и следующий малыш обычно появляется на свет абсолютно здоровым.

И впервые за все то время, что она приходила к нему, коснулся ее плеча так сочувственно, что она расплакалась еще сильнее.

— Нужно удалить зародыш, — негромко пояснил он. — Я предлагаю назначить операцию на завтра и вне очереди.

Она подняла голову, увидела его печальное лицо и неожиданно испугалась. А когда вышла в приемную, смеющаяся блондинка взглянула на нее и побледнела. Изабел не помнила, как спустилась вниз и, рыдая, рассказала все Люку по телефону. На нее никто не смотрел. Это больница, где несчастья — дело обычное.

Люк был в ужасном состоянии и, когда они добрались домой, обнял Изабел, спрятал лицо у нее на плече, но она слышала его рыдания. Его тело содрогалось, словно сотрясаемое миллионом крошечных землетрясений.

Он отвел ее в постель, лег и обнял.

— Обещаю, с этого дня в нашей жизни будет только хорошее.

«Для тебя», — подумала она, но была слишком опустошена, чтобы что-то сказать.

«Прощай, прощай, прощай, прощай…»

Пришлось выждать шесть недель, прежде чем они попытались снова. Она отметила дату в календаре, и оба были настроены решительно. Но им так и не пришлось стать родителями.

Она занималась йогой, чтобы успокоить нервы, воздерживалась от шоколада и соленых закусок и принимала витамины. Будила Люка в четыре утра, поскольку прочитала, что это оптимальное время для зачатия.

Каждый раз с приходом месячных она не позволяла себе расстраиваться. И видела, как ребенок летает над ней подобно ангельскому духу.

— Спускайся ко мне, — просила она.

Через полгода она перестала покупать наборы для определения овуляции, потому что это было слишком мучительно. Через год забросила витамины и больше не ходила к специалисту по бесплодию, поскольку ее банковский счет почти истощился. Наконец, когда доктор твердо сказал, что у нее не будет детей, она рыдала несколько недель, прежде чем сообщить Люку, что хочет усыновить ребенка.

Она представляла маленького китайчонка с атласночерными волосами и миндалевидными глазами. Но Люк уставился на нее, как на безумную.

— Я не желаю иметь в семье чужого ребенка!

— Но он будет твоим, — испуганно пробормотала она. Люк покачал головой.

— Я не собираюсь даже обсуждать это. Прости. Я люблю детей. И хочу их так же сильно, как и ты, но желаю быть им настоящим отцом. И это не делает меня скверным человеком, Изабел, так что нечего на меня смотреть как на преступника.

Может, именно в тот момент между ними все пошло не так. Пропасть росла, и ни залатать ее, ни перекинуть мостик было невозможно. Каждый раз, когда они занимались любовью, она невольно чувствовала надвигавшееся на них черное облако. Когда он тянулся к ней, часть ее души хотела отстраниться. В ее представлении занятия сексом были неразрывно связаны с рождением детей.

Люк становился все холоднее. Стал приходить домой позже. Звонил Изабел из бара, где теперь допоздна играли музыканты, так громко, что она не хотела туда ходить.

— Скоро буду, — сообщал он, а когда приходил, от него пахло табачным дымом и пивом. А иногда и духами.

Теперь ее работа казалась утонченной жестокостью. Ей ли фотографировать детей?

Она влюблялась в их личики и расстраивалась, когда родители уделяли им недостаточно внимания, не обнимали и не сознавали, какое это Божье благословение — иметь детей.

Одна женщина с пятью детьми как-то вздохнула:

— Я чувствую себя той маленькой старушкой, которая жила в башмаке. Не знаю, что с ними делать.

— Давайте я заберу их себе, — предложила Изабел, и женщина засмеялась, но так и не поняла, что Изабел не слишком расположена шутить.

Она желала, чтобы каждый маленький клиент был ее ребенком. Проявляла снимки, изучала изображения и там, на заднем фоне, почти видела призраки собственных детей. Она была слишком напряжена, чтобы заметить, как Люк отдаляется от нее, как редко рассказывает о прошедшем дне или целует в губы.

И вот теперь он, как и ее дети, тоже ушел.

Сейчас он не отпускает ее, потому что не любит проигрывать. Она видела, как он обозлился, когда проиграла его любимая команда, как расстроился, когда его бар не упомянули в журнале «Бостон» среди лучших. Потом он позвонил издателю, пригласил на бесплатный обед и дегустацию вин и упорствовал, пока тот не сдался и не написал о баре.

— Я приеду, — сказал он по телефону, но она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы что-то почувствовать.

Телефон продолжал звонить, но она не подходила. Звонки шли на автоответчик.

— Изабел, я знаю, ты здесь, — звучали голоса. — Изабел… Изабел…

Люди повторяли ее имя, как молитву. Позвонила Джейн, потом Линди и Мишель. Изабел услышала, как где-то в комнате лопочет Энди. В дверь почти постоянно стучали. А иногда в прорезь для писем просовывали записки. «Позвони. Дай знать, что с тобой все в порядке».

Друзья волновались за нее. Повторяли, как ей повезло — выйти живой из такой передряги, как они счастливы, что она по-прежнему с ними.

— Какой кошмар, — твердили они. — Какой ужас. Не знаю, что бы я сделала на твоем месте.

— Это не твоя вина, — утешали они. — Даже не думай об этом. Не твоя вина, вот и все.

И она тут же думала, что, конечно, виновата, потому что если не она, то кто? Кого еще винить?

— Чья же тогда вина? — спросила она вслух.

Вокруг было тихо, только иногда что-то потрескивало. Во рту пересохло. Кажется, она заговорила впервые за несколько дней.

Люк звонил дважды в день. Она слышала звон стаканов и шум на заднем фоне, постоянные звуки, начинавшиеся засветло, потому что кто-то всегда вваливался в бар и требовал выпивки, даже в шесть утра ясного летнего дня.

Она не отвечала на звонки Люка, но не могла не прислушиваться к его голосу. Он спрашивал, не хочет ли она поговорить. Не может ли он прийти.

— Я обо всем позабочусь, — уверял он.

Она глубже зарывалась в одеяло.

— Я все еще твой муж, — продолжал он.

«Повесь трубку, — молила она про себя. — Повесь трубку».

Когда телефон снова зазвонил, она машинально проверила имя звонившего.

— Изабел, это Гарри Джасперс из журнала «Он зе Кейп».

Голос был мягким и веселым, словно его владелец только сейчас услышал забавную шутку.

— Людей интересует ваша история. Даже не поверите, сколько их! И не поверите той лжи, которую о вас плетут. Думаю, вам необходимо честно высказаться. Позвоните мне на сотовый. Сделайте это, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля!

Изабел зажмурилась. Щелчок положенной на рычаги трубки, казалось, отозвался эхом в ее теле. Какая ситуация выйдет из-под контроля?

Она вздрогнула.

Спать. Она жаждала одного: спать, и чем больше спала, тем больше ей хотелось уснуть, крепко и без снов. Словно она постоянно сидела на наркотиках. Ей не нужны еда или вода, горячий душ или чистая одежда. Нет, она нуждалась только в благословенном сне.

Изабел опустила жалюзи, чтобы не видеть окружающего мира, и опять уснула.

Чьи-то руки поднимали ее, и она принялась отбиваться. В ушах звенело.

— Спать, — громко произнесла она, зарываясь глубже под одеяла, но кто-то эти одеяла срывал.

Она не открывала глаз. В окна лился яркий свет. Обжигающий. Жалюзи подняты, окно открыто, и оттуда доносится запах скошенной травы. Она силой вынудила себя погрузиться в сны.

— Изабел! Иисусе. Просыпайся, детка, проснись!

Сначала она учуяла его запах и только потом открыла глаза. Люк с неподдельной тревогой смотрел на нее.

— Уходи, — пробормотала она. Во рту пересохло. Язык словно распух и прилип к нёбу.

— Не уйду! — отрезал Люк. — Ты не отвечаешь на звонки. Не открываешь дверь. Твои подруги звонили мне. Они встревожены. Мишель даже пришла в паб, чтобы меня найти. Должно быть, действительно волнуются, поскольку иначе не захотели бы меня видеть.

— Ты открыл дверь своим ключом! — упрекнула она.

— Нет, я вошел через окно. Конечно, открыл! Я беспокоился.

Он помог ей сесть и, когда Изабел поморщилась, подождал, пока она отдышится.

— Вставай потихоньку, — велел он.

— Куда ты меня ведешь?

— В душ.

Изабел замахала руками:

— Не нужен мне душ!

— Еще как нужен! Может, ты не заметила, но запашок от тебя еще тот. И кроме того, это тебя взбодрит.

Он помог ей добраться до душа и сидел на унитазе, пока она мылась. Когда первые горячие струи ударили в нее, она охнула. Он налил ей в ладони шампунь, потом — жидкое мыло. Она против воли выныривала на поверхность, и каждый раз, когда пыталась закрыть глаза и заснуть, вода возвращала ее к действительности.

Он протянул ей руку, помогая выйти из душевой кабинки, и завернул в полотенце.

— Сначала чистая одежда, потом сандвич. Я купил продукты. Французский сыр, который ты любишь. Свежие томаты. Фиолетовый лук.

— Я ничего не хочу. И тебя не хочу видеть.

— Хочешь.

Она позволила ему переодеть ее в длинное платье, хотя последнее время почти не носила платьев, предпочитая джинсы и кроссовки. Но сейчас не сопротивлялась, когда он натянул на нее трусики-бикини и красные туфли-стрейч, которые она любила. Люк отвел ее на кухню, усадил на стул.

Она услышала шорох пакетов, звон посуды.

— Я не голодна, — сказала она, но, когда он поставил перед ней тарелку, понюхала сандвич и поняла, что умирает от голода.

— Ешь. Тебе нужно есть. — Он на секунду положил ей руку на плечо. — Я уберу.

— Я не желаю, чтобы ты убирал…

— Ш-ш-ш, — прошипел он, хватаясь за тряпку.

Изабел съела обе половинки сандвича и выпила стакан сока. Голова прояснилась. Она вдохнула лимонный запах чистящей жидкости. Только что вымытая голова казалась непривычно легкой.

— Какой сегодня день?

— Четверг.

— Я хочу спать.

— Тебе нужен свежий воздух, — сурово заявил он. — Позже можешь выбросить меня на улицу, но пока что пойдешь со мной. Хотя бы на крыльцо. Это нам не повредит.

Он усадил ее на качели и, хотя там хватало места для них обоих, хотя они часами просиживали там вместе, болтая и держась за руки, уселся на ступеньки. Она глубоко, мерно дышала. Он ни разу не попытался ее коснуться. Не сказал ни слова, просто молча глядел. Выжидал.

— Итак, — выговорил он наконец, — как все было на самом деле?

— Почему ты не сказал мне, что она погибла? — упрекнула Изабел.

— Как я мог тебе сказать? — пробормотал он.

— Зато детектив не сдержался. Он пришел сюда и все мне рассказал. Потом я видела статью в газете. Ей было всего тридцать пять.

Он сложил руки на коленях и уставился на них.

— Я могла убить ее мальчика.

— Но не убила же! Он жив, и его отец — тоже. И слава Богу, ты жива и здорова. А та женщина стояла посреди дороги. Ее машина была на встречной полосе. О чем только она думала?

— Но в газетах пишут…

— О, газеты! Они всегда все знают лучше всех, верно?

— Я все время думаю, что если бы не свернула на ту дорогу или если бы полетела самолетом или поехала автобусом… Если бы не миллион всяких мелочей, все могло быть по-другому.

— Не изводи себя, Изабел.

— Ты когда-нибудь испытывал нечто подобное?

Она вспомнила о его измене. О том, как он разрушил их брак, об их нерожденных детях.

— Люк, почему ты здесь? Я не вернусь к тебе, и у тебя уже есть женщина.

Он поднял голову.

— Я все испортил. И может, несу наказание. Почему мне не быть здесь? Случилась трагедия. — Он встал и вытер руки о джинсы. — Как насчет китайской кухни на ужин? Я даже могу все приготовить.

Вечером он сделал блинчики с овощами и лапшу с курицей. После ужина помыл посуду, застелил кровать чистыми простынями и одеялами.

— Ложись, — велел он.

Она слишком устала, чтобы спорить. Легла и закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала она, но, когда подняла голову, его уже не было.

Проснулась она внезапно, мокрая от пота, не помнившая увиденного во сне, но уверенная, что это было что-то плохое. Во сне она прижимала к себе подушку и сейчас отбросила ее.

Какой-то шум привлек внимание Изабел. Она тихонько встала и прислушалась.

Храп.

Она вышла в гостиную. На диване спал Люк, завернувшийся в одеяло, наполовину свисавший с подушек. Рот был приоткрыт. Сейчас он выглядел тем мальчишкой, в которого она влюбилась, молодым чернорабочим, трудившимся на автозаправке, простым парнем. Верным в любви настолько, что убежал с ней. И он так гордился баром, так полировал стойки, как другие полируют свои машины.

Люк внезапно открыл глаза и увидел ее. Но не пошевелился. Ничего не сказал. Продолжал молчать, словно ждал ее.

Но она отвернулась и ушла в спальню.

Утром Люк ушел. Изабел снова была мокра от пота, ноги чесались, но в гостиной играла музыка. Он накрыл стол, нарезал фрукты, оставил в миске сухой завтрак. И записку: «Прости. И звони в любое время. Поешь. Прими душ. Живи своей жизнью».

К началу дня ей позвонили три репортера, и она проигнорировала всех. Она ждала, пока побледнеют синяки, и хотя приказывала себе не делать этого, читала все газеты онлайн. Но вместо того чтобы понять больше, понимала все меньше. Люди живо интересовались ее историей. Им нравилось все таинственное, Изабел не хотела читать о себе и сжималась при виде очередного фото. Но жадно впитывала любую строчку об Эйприл.

Сегодня к статье прилагались снимки: Эйприл в джинсах и толстовке, обнимающая сына. Эйприл в футболке с логотипом «Блу Капкейк», болеющая за игру соккерной команды.

Изабел пробежала глазами страницу. В самом низу было ее фото. Ей стало нехорошо. Похоже, они специально затемнили снимок, чтобы придать ей зловещий вид.

«Фотограф отказывается разговаривать», — гласила подпись. Они намекают, что ей есть что скрывать, хотя на самом деле она не знает, о чем говорить.

«В чем истинная суть аварии?» — кричал заголовок.

«Была ли таинственная авария, случившаяся неделю назад неподалеку от Хартфорда, историей о двух чемоданах? Столкновение произошло на Кресент-роуд, боковой дороге, недавно закрытой на ремонт. Пожелавшие остаться неизвестными источники утверждают, что в обеих машинах были найдены обгоревшие чемоданы.

Против миссис Стайн не было выдвинуто официального обвинения, поскольку она ехала со скоростью ниже допустимой и, если верить полицейским протоколам, пыталась затормозить. Следователям до сих пор не удалось установить, почему автомобиль миссис Нэш оказался на встречной полосе, а ее ребенка не было в машине.

Скорбящий муж и отец Чарли Нэш отказался как-то комментировать инцидент или наличие обгоревшего чемодана, найденного в машине.

— Это личное дело, и мы с сыном стараемся пережить трудный период, — заявил он.

Соседи утверждают, что пара была на редкость счастливой и ничто не предвещало беды.

„Не знаю, — сказала подруга и соседка, попросившая не называть ее имени. — Их жизнь всегда казалась мне идеальной“».

Изабел невидяще уставилась на статью. Значит, у Эйприл тоже был чемодан. Куда она ехала?

Но имелась еще одна фотография. Едва взглянув на нее, Изабел поняла, кто это.

Фото оказалось не слишком удачным, слегка расплывчатым. Но у мужчины было славное лицо с правильными чертами. И стоило взглянуть на него, чтобы понять, как глубоко он скорбит. Изабел коснулась фотографии, словно могла этим утешить.

Она нашла в «Гугле» Чарли Нэша. Изабел слышала о нем: имя казалось знакомым. На экране было полно ссылок, и каждая выскакивала ей в лицо, словно предупредительный сигнал. Она вынудила себя сосредоточиться. Вся его жизнь была здесь, на Кейп-Коде. Награждение лучшего подрядчика по ремонту и отделке домов. Снимок одного даже появился в журнале «Кейп-Код хоумз».

Она нажала на ссылку, и возникло фото улыбавшегося Чарли Нэша: длинные волосы блестят на солнце.

Ну да! Она видела его в городе.

Статья была озаглавлена: «Подрядчик, которого любят люди».

Изабел прижала пальцы к вискам и стала читать.

«Ремонтировать дом — все равно что влюбиться: обнаружить все секреты, все тайны и любить дом сильнее и сильнее».

Выплыло второе фото Чарли, покрытого опилками.

«Я люблю их, как родных, — смеется Нэш, — и когда работа закончена, признаюсь, иногда проезжаю мимо домов, чтобы посмотреть, как они поживают».

Изабел закрыла ссылку. О, черт, да он хороший парень. Из тех, о которых пишут статьи. И что еще неприятнее: достаточно посмотреть на его лицо, чтобы увидеть, как его любит камера. Невозможно изобразить такую улыбку или такое выражение глаз, умных и лукавых.

Она нашла еще несколько фото, и на каждом он сиял улыбкой. Как человек, знающий, что его жизнь прекрасна.

Рука Изабел замерла на клавиатуре. Она не может видеть это, как бы ни хотела. Чем больше она узнает о нем, тем больше хочет узнать, и чем больше знает, тем сильнее это ранит!

Изабел спрятала лицо в ладонях. Фирма «Нэш хоумз». Логотип: домик с трубой, из которой идет дым, голубой палисадник и цветы. Дом, который хочет иметь каждый.

Она вынула телефонный справочник и трясущимися руками открыла его.

Чарли Нэш жил всего в шести кварталах от нее.

Возможно, она видела его миллион раз: на пляже, в супермаркете, в пиццерии и, вполне вероятно, вместе с Эйприл и Сэмом. Они плескались в море рядом с ней. Покупали мороженое в «Джеллиз». Все они жили в одном маленьком городке. И оставались посторонними людьми.

Она не выходила из дома еще несколько дней, а потом, во вторник, через полторы недели после аварии, все же осторожно выглянула наружу. Отдыхающие почти разъехались, и на улицах стало меньше народа. Она надела косынку и спрятала глаза за темными очками. Сначала она бродила в более пустынных местах, на пляже, где купающихся уже не было, в роще, но постепенно вышла в торговый квартал и старалась шагать с видом занятой женщины.

Она не знала, чего ожидать, но, как ни странно, никто не обращал на нее внимания.

Изабел прошла весь город. Заглядывала в магазины, где ей ничего не было нужно: посудный, свечной — ради удовольствия снова быть среди людей, в гуще жизни. Когда в овощном она наткнулась на Лейни, старую клиентку, та просто обняла ее и сказала:

— Я так рада тебя видеть…

Словно ничего не случилось!

Вечером в дверь постучали, она снова удивилась тому, что захотела открыть, что нуждается в обществе. Даже если это будет двухминутный разговор с бродячим торговцем.

Изабел выжидающе посмотрела в окно. На крыльце стояли Мишель и Джейн с пакетами в руках и тихо переговаривались.

Изабел открыла дверь, и Джейн немедленно потянулась к ней.

— Только посмей нас прогнать! — пригрозила Мишель. — Мы принесли еду из индийского ресторана и видео и останемся с тобой, пока ты нас не вышвырнешь пинками.

Изабел взглянула на ее раскрасневшиеся щеки, на подсолнухи под мышкой у Джейн, и слезы обожгли ей глаза.

— О, Иззи. Я знаю, — прошептала Мишель.

Изабел покачала головой:

— Нет-нет, я… просто я так счастлива, что вы здесь!

И открыла дверь шире.

Вечером Изабел съела половину картонки с запеченными овощами.

— Поешь еще, — просила Джейн, но у нее не было аппетита. Она попыталась сосредоточиться на фильме, комедии о двух подружках, полюбивших одного парня. Смеялась, когда смеялись приятельницы, и чувствовала, как они наблюдают за ней. Мишель спросила, не хочет ли Изабел, чтобы они остались на ночь. Та покачала головой. Она устала, но усталость была ни при чем. Прежде чем уйти, Мишель обняла ее.

— Помни, ты не одна, — прошептала она.

Люди постоянно давали ей советы. «Не волнуйся». «Со временем все пройдет». «Не принимай близко к сердцу». «Не спеши на работу». «Подумай, чем ты хочешь заняться».

Она позвонила в Нью-Йорк Доре, подруге Мишель, и спросила, пуста ли еще квартира, незаконно сдающаяся в субаренду.

— Если приедешь в течение двух недель, она твоя, — ответила Дора.

Ей стало теплее на душе. Она по-прежнему может начать новую жизнь! Уедет. И все постепенно сотрется в памяти, как политое отбеливателем пятно на блузке.

В тот день, когда страховая компания вернула деньги за разбитую машину, Изабел отправилась покупать новую. Линди предложила пойти с ней. Но Изабел почему-то казалось очень важным сделать это самостоятельно. Она вспомнила, как тряслась от страха, возвращаясь с Мишель из больницы. Но это потому, что все случилось слишком скоро. И рана была еще свежа.

Она взяла велосипед, рассчитывая привезти его обратно в багажнике новой машины.

На стоянке никого не было, кроме двух скучающих молодых людей в белых рубашках и галстуках, с прилизанными, зачесанными назад волосами. Увидев ее, они встрепенулись и что-то прошептали друг другу. Тот, что повыше, направился к Изабел.

— Никто не приезжает сюда на велосипеде! — жизнерадостно воскликнул он.

— Я приезжаю. Но хочу уехать отсюда на «хонде».

— Позвольте показать вам, — предложил он, коснувшись ее плеча. Она слегка сжалась.

Молодой человек повел ее к машинам. Она погладила голубую, и ей стало не по себе.

— Садитесь и поймете, удобно ли вам в этой крошке, — предложил продавец. Изабел села. Он стоял у машины, улыбаясь во весь рот и показывая белоснежные зубы.

Сначала она снова занервничала, как по дороге из больницы, но взяла себя в руки и включила зажигание. И неожиданно почувствовала, как твердый толстый пласт стекла отделил ее от продавца. Он что-то говорил, но Изабел не разбирала слов. На улице было почти сорок градусов, но она дрожала от холода. И с трудом сглотнула, борясь с паникой, грозившей задушить.

Продавец открыл дверь и наклонился к ней:

— С вами все в порядке? Не обижайтесь. Но выглядите вы не очень. Вас, случайно, не тошнит?

Ее руки взлетели к вискам. Голос продавца доносился словно со дна моря. Паника билась в теле так сильно, что казалось, вот-вот прорвется сквозь кожу. Она знала, что если шевельнется, то умрет.

— Мэм? — с сомнением пробормотал продавец.

Ее начало трясти. Она не может это сделать!

Изабел сжала руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Сейчас она умрет, и никто не в силах помочь.

— Мэм! — повторил продавец, на этот раз куда резче, и коснулся ее руки. Внутри что-то переломилось, она обрела способность двигаться и выскочила из машины. Как только подошвы кроссовок коснулись тротуара, сердце замедлило биение. Она не удивилась бы, заметив на земле осколки. И уставилась на машину так, словно никогда ничего подобного не видела.

Улыбка продавца стала неприятно фальшивой. Изабел притворилась, будто смотрит на часы.

— О, уже так поздно! — воскликнула она, кивая как идиотка. — Я вернусь. Но сейчас нужно бежать!

Она не смела поднять на него глаза. Схватила велосипед, но ноги так дрожали, что она не смогла сесть. Да и все тело обмякло, словно у тряпичной куклы. Поэтому пришлось вести велосипед, опираясь на него, как на ходунки. Две мили до дома она одолела пешком.

До сих пор она никогда ничего не боялась. У нее не было фобий. Она не спала с ночником и не страшилась высоты. Карабкалась на деревья и строительные леса, чтобы сделать нужный снимок, прыгала в ледяную воду. И когда порвался электрический провод и пополз к ней, как змея, рассыпая искры, она спокойно нажала на спуск камеры. И конечно, она не побоялась убежать с Люком. Зато теперь была перепугана насмерть. Она водила машину с пятнадцати лет, но отныне сама мысль о том, чтобы сесть за руль, вызывала приступ удушья. Теперь она даже пассажиркой быть не может, особенно после того, что случилось.

Изабел положила руки на стойку. Нет, она не позволит себе сдаться. Полетит в Нью-Йорк. Будет жить в городе, где совсем не нужно водить машину. Где повсюду можно ходить пешком.

Вечером, когда небо прояснилось, она пошла погулять, чтобы скоротать время. Бесцельно бродила по улицам и, оказавшись на Мэйфилд, где жили Чарли и Сэм, не задавалась вопросом, подсознание ли привело ее сюда или простое совпадение? Ноги сами несли ее вперед. Она остановилась, только увидев их дом.

Все окна были освещены, как и ее собственные. Чтобы дом казался не таким пустым.

Она слышала музыку, что-то очень ритмичное, и хор звенящих голосов. Музыка для детей.

Несколько секунд она стояла перед домом, не в силах двинуться с места. На переднем газоне был припаркован желтый грузовик. Она вдруг потянулась к льющемуся из дома свету. Шагнула вперед, стараясь сохранить равновесие. Привстала на носочки и вытянула шею. Она ненавидела себя за то, что делает, но не могла остановиться. Кто-то прошел по комнате, и она задохнулась от страха. Отпрыгнула назад и спряталась за кустами соседнего дома. Дверь распахнулась, и мужчина позвал:

— Сэм!

На крыльце стоял маленький мальчик. Плечи тряслись, длинные волосы лезли в круглые темные глаза. Тяжело дыша, он подбросил что-то в воздух. Маленькая зеленая черточка в небе. Пластиковая собачка. Она услышала легкий стук, и что-то покатилось к ней. Крошечный красный ошейник.

Она отступила.

Чарли вышел на крыльцо.

— Сэм, — повторил он, и в голосе было столько печали, что у Изабел сжалось сердце. Сэм обхватил себя руками и согнулся. Плечи тряслись.

Чарли подошел к собачке, поднял ее и вернул Сэму.

— Ты же не хотел это сделать, — тихо сказал Чарли, и Сэм сжал пластиковую собачку. — Лучше? — спросил Чарли.

Сэм кивнул.

— Пойдем в дом.

Чарли попытался обнять Сэма, но тот проскочил мимо него, и рука Чарли на секунду повисла в воздухе. Он повернулся и взглянул на кусты, за которыми пряталась Изабел. Она застыла, но он ее не увидел.

Когда дверь закрылась, Изабел обошла кусты, нагнулась, подняла ошейник и осторожно положила в почтовый ящик, где они утром его найдут.

И только потом ушла. Она бежала все быстрее, пока не завернула за угол. И твердила себе, что это не ее дело и больше ноги ее не будет на этой улице.

Но она не смогла сдержать обещание. У нее всегда находились причины. Покупка продуктов. Химчистка. Фильм, который она так и не посмотрела.

Она неизменно оказывалась у дома Чарли и Сэма, с опущенными глазами. И чем ближе подходила, тем больше пугалась и стыдилась. Но продолжала идти и каждую ночь узнавала немного больше. Судя по картонкам из ресторанов, которые она видела в мусорном баке, Чарли явно не готовил. А Сэм любил мячи и грузовики и часто швырял вещи на газон. Этот дом был полон музыки. Блюзы, классика, иногда кто-то вроде Бесси Смит плакал, что увядает, как цветок.

Как-то вечером она проходила мимо позже обычного и, не дойдя до дома, увидела, что свет не такой яркий, и сжалась от страха. Но сделала еще шаг и остановилась, потому что на крыльце был Чарли с бокалом вина в руках. Изабел отступила в темноту и присела за чьей-то машиной. Конечно, стоило повернуться и пойти в другую сторону. Но она не сводила глаз с Чарли.

Тот не пил вино. И стоял так неподвижно, что она не смела шевельнуться. Он потер лицо ладонью, взглянул на небо и неожиданно заплакал. Изабел повернулась и побежала домой, но к тому времени, как добралась туда, оказалось, что тоже плачет.

Постепенно газеты потеряли интерес к аварии. Каждое утро она включала компьютер, чтобы заказать билеты и убраться отсюда ко всем чертям. Но так и не уехала. Здешние жители почти на нее не смотрели. Она выходила на улицу, встречалась с друзьями. Жизнь постепенно налаживалась, но все же она приходила на улицу, где жил Чарли. Как-то из дома вышел сосед, старик в ярко-голубых спортивных шортах и толстовке, с шагомером, прикрепленным к поясу. Он весело помахал ей, и Изабел вздрогнула.

— Сколько прошли сегодня?

— Что?!

Как странно слышать свой голос в этом месте!

— Сколько прошли сегодня? Я часто вас вижу!

Он похлопал себя по груди и гордо объявил:

— Шесть миль!

— Пять, — прошептала Изабел.

— Молодец!

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и она потрясенно осознала, что старик с ней флиртует!

— Нам следует основать клуб любителей ходьбы!

— Прекрасная мысль, — пробормотала она. Он кивнул.

— До завтра. Я буду вас искать!

И бодро пошел дальше.

Он запомнил ее. Узнал. Собирался искать. А она до этой минуты в жизни его не видела!

Изабел думала, что никто ее не замечает, но пока следила за домом Чарли, другие так же пристально наблюдали за ней. Она не могла вернуться сюда. Но и уйти не могла.

Нью-йоркская квартира была уже сдана, но Изабел позвонила Люку и сказала, что оставляет дом ему, не хочет больше там жить. Нашла на Брум-стрит дешевую квартиру с одной спальней на первом этаже, всего в квартале от бывшего дома, и попросила Мишель и Линди помочь ей переехать.

И постоянно думала о том, что когда-то рассказывала Нора. Та верила, будто духи, у которых остались на земле незавершенные дела, бродят вокруг домов, пока кто-то не укажет им путь к свету. Каждый раз, слыша скрип в доме, она кивала Изабел:

— Это твой отец. Он так нас любит, что не может уйти.

Обычно Изабел скептически закатывала глаза, но теперь сама чувствовала себя призраком, которого влечет к дому Чарли и Сэма. Но кто укажет ей путь к свету?

В конце сентября, почти через месяц после аварии, Изабел вернулась на работу. Все это время она не брала в руки камеру, ей ни разу не захотелось что-то снять, а единственное фото, которое она сделала — две старушки, беседующие на скамейке, — вышло так плохо, что она даже не сохранила негатив. Но посчитала, что легко может справиться с прежней работой. Родители почти всегда говорили, что им нужно, и творчество не являлось таким уж важным фактором в ее деле.

Она позвонила Чаку, своему боссу, и сказала, что хочет вернуться.

— Прекрасно, люди нам нужны, — ответил он.

— Изабел! — воскликнула Эмма, другой фотограф, которая часто жаловалась, что все хорошие заказы достаются Изабел. Но сейчас радостно обняла соперницу. — Сейчас принесу кофе.

— Изабел!

Осветитель Тед бросился к ней и стиснул так, что ребра затрещали.

Изабел подождала, пока Тед установит свет.

— Не представляешь, что тут без тебя творилось! Женщина хотела сделать портрет пуделя. Когда я напомнил, что мы фотографируем только детей, она заявила, что пудель и есть ее ребенок. И представляешь, мы сделали снимок.

Она невесело рассмеялась.

— Ну вот, — сказал он и, коснувшись полей воображаемой шляпы, ушел. Только тогда она поняла, что ни он, ни все остальные не задали ни единого вопроса об аварии и Люке.

Вскоре начали приходить клиенты. Работа оказалась действительно несложной. Она была настроена решительно, все делала быстро, и часы летели незаметно. Только один посетитель, похоже, знал, кто она такая. Мамаша в светло-голубом платье с веснушчатой девочкой. Нахмурившись, женщина пробормотала:

— Наверное, сегодня мы не будем сниматься.

Изабел видела, как она перегнулась через прилавок и о чем-то спорила с Чаком.

— Это неправильно, — услышала она. — Речь идет о детях.

Изабел отступила в глубь комнаты. Подальше от двери. Подальше от Чака. Закрыла дверь, чтобы ничего не слышать. Но, честно говоря, все, что могла слышать, — болезненно-громкий стук сердца.

8

Наступила первая неделя сентября, и Сэм наконец пошел в школу. Перед аварией он неделю проучился в четвертом классе, и сейчас пришлось нагонять. И делать вид, будто ничего не случилось. Сэм окончательно растерялся. Он был в прежней классной комнате, но все выглядело иным, словно пришлось пережить провал во времени. Мягкий красный диван, стоявший под окном, теперь передвинут к дальней стене. Столы расставлены по углам, красный с фиолетовым плетеный ковер, закрывавший почти весь пол, убрали, а половицы выкрасили темно-синим. Карта туземных американских племен на задней стене тоже исчезла вместе с учебными таблицами. Ее место заняла огромная карта Китая, и Сэм не понимал смысла этих перемен. На стенах висели сочинения, и там были все фамилии, кроме Сэма.

— Будь как дома, — добродушно сказала мисс Риверс и даже обняла его. Показала ему удобные столы, где каждый мог работать, если хотел, классное расписание уроков: математика, чтение, естественные науки и свободное время, список правил, которые она составила. — Ты теперь в четвертом классе, так что у нас есть некоторые привилегии.

При желании он мог выйти и взять бутылку воды или снеки из автомата. Ему позволялось одному ходить в школьную библиотеку или учительскую.

— Ты все знаешь, — добавила мисс Риверс, и Сэм кивнул. Он заметил, что другие дети сторонятся его, словно у него вши или что-то в этом роде.

Сэм повесил мешок с книгами на крючок и устроился за столом. Весь день ему было не по себе. Ручка потекла и запачкала пальцы. Пришлось идти в туалет и отскребать пятна. Во время чтения он не смог найти ничего интересного в школьной библиотеке, так что пришлось читать скучную книгу о фермерстве. Под конец он закрыл ее и стал рисовать собак на листке бумаги.

Все обращались с ним как-то странно. Его приятель Дон, с которым он играл в шахматы, кивнул ему, но не спросил Сэма, хочет ли тот поиграть после школы. Энни, с которой он в прошлом году сидел на уроках естественных наук и которая, как все говорили, влюблена в него, даже не подняла глаз, когда Сэм поздоровался.

— Энни, — позвал он громче. На этот раз она встретилась с ним взглядом, но тут же опустила голову. Никто не упоминал о его матери и о том, где она может быть.

Только Тедди Будро обращался с ним, как в прошлом году. Подставил подножку, когда Сэм на уроке свободного сочинения пошел заточить карандаш, так что Сэм споткнулся.

— Не шатайся здесь, — прошипел Тедди, так злобно сверля его глазами, что Сэма передернуло.

Он знал, что не стоит принимать это близко к сердцу. Никто не хотел дружить с Тедди. Он жил с матерью, но поскольку ее никогда не бывало дома, свободно бегал по городу, как беспризорник. Его вечно вызывали к директору, а в прошлом году на две недели отстранили от занятий, потому что он захватил в школу молоток и грозился ударить каждого, кто его заденет. Но любимой мишенью его злых шуток был Сэм. Он делал вид, что задыхается, чтобы поиздеваться над врагом.

— Астма-бой, — дразнился он. Прошлой весной он вытащил ингалятор из кармана Сэма и бросил в мужской туалет. К тому времени как Сэм его нашел, он уже задыхался и паниковал. И хотя вода в унитазе казалась чистой, пришлось долго держать ингалятор под горячей струей, прежде чем Сэм решился им воспользоваться.

К его облегчению, мисс Риверс положила руку ему на плечо.

— Не принимай все близко к сердцу, — посоветовала она.

— Все по-другому, — пробормотал Сэм, имея в виду комнату.

— Ну… все мы здесь друзья, — утешила мисс Риверс, подводя его к столу.

Сэм уставился на пустую страницу. Он понятия не имел, о чем писать, но знал, что учительница рассердится, если в голову ничего не придет. Поэтому написал несколько строчек о фильме, который видел по телевизору. Больше ничего придумать не смог и вышел за водой. До чего же круто — ходить по коридору без учительницы или одноклассника. Коридоры были длинными и пустыми, пахли дезинфектантом, и на секунду Сэму захотелось побежать. Остановят ли его?

Автоматы были за углом. Битком набитые полезными скучными снеками вроде орехов и изюма. У автоматов стоял Тедди.

Сэм замер. Как Тедди добрался сюда так быстро, и почему Сэм не видел, как он выходит из класса?

Тедди презрительно оглядел Сэма и присел на корточки у автомата со снеками. Рука оказалась у прорези. Он вытянул пакет крендельков, сунул в карман и вызывающе уставился на Сэма, после чего снова сунул руку в прорезь.

— Что ты здесь делаешь? — спросил мистер Морган, преподаватель естественных наук в шестом классе, внезапно возникший рядом с ним. Тедди подскочил от неожиданности и спрятал руку в карман. — Тедди, разве мы не говорили на эту тему? Неужели ты настолько не уважаешь школьную собственность? Или опять отвести тебя к директору? Хочешь, чтобы мы позвонили твоей матери? Мы предупреждали, что после трех замечаний ты вылетаешь из школы, а это уже третье.

Тедди сильно покраснел, но молчал. И выглядел таким несчастным, что Сэм невольно почувствовал укол жалости.

— Мой пакетик застрял, и Тедди пытался его достать, — выпалил он и едва не ахнул, потрясенный собственными словами.

Взгляд мистера Моргана остановился на Сэме, и лицо его мгновенно смягчилось. Он недоверчиво покачал головой.

— Теперь у нас есть привилегии, — пролепетал Сэм.

— Но вы не имеете права часами торчать в коридоре. Немедленно возвращайтесь в класс, вы оба, — приказал мистер Морган. Едва они завернули за угол, Тедди сжал кулаки, и Сэм отскочил, ударившись спиной о железные шкафчики. Тедди окатил его злобным взглядом и исчез в классной комнате.

Звонок прозвенел в половине третьего, и в желудке Сэма тревожно засосало. Он почти ожидал увидеть мать. Она встречала его у школы на машине. Мотор включен, и радио тоже. На полную громкость. Она совсем не походила на других матерей. Обычно на ней было красивое яркое платье, а на остальных — шорты и футболки, а волосы забраны в хвост. Все они были коричневыми, как орехи, потому что загорали на пляже. Мать была белее бумаги. Остальные матери держались вместе и болтали о школе и детях, а его мама никогда к ним не подходила. Когда кто-то здоровался, она удивленно поднимала брови, будто к ней подошли по ошибке, и едва поворачивала голову.

Останавливаясь у обочины, она выскакивала из машины, как настоящий водитель, и придерживала дверцу.

— Прошу вас, — говорила она. — Прогуляемся?

И его охватывало нетерпение.

Теперь он переминался на обочине, обхватив себя руками и стараясь превратиться в маленький тугой комочек. Чувствуя взгляды других мамаш.

Кто-то тронул его за плечо:

— Как поживаешь, Сэм?

Он повернулся. Это оказалась мать Арчи Симпсона. Сэм и Арчи не дружили, хотя с детского сада учились в одном классе. Арчи был веснушчатым здоровяком и вечно ковырял в носу, отчего Сэму хотелось сидеть от него как можно дальше.

— Прекрасно, — выдавил он. — Прекрасно.

Она недоверчиво смотрела на него. А в глазах было столько сочувствия, что Сэму захотелось плакать и кричать.

— Твой па приедет за тобой? — спросила она, щурясь. — Если нет, я жду Арчи и уверена, что он пригласит тебя в гости.

Сэм передернулся. Арчи не любил читать или рисовать и интересовался только покемонами, до смерти надоевшими Сэму.

— Ну что? Хочешь пойти с нами? — спросила мать Арчи.

— Нет, спасибо. Мне позволили самому ходить домой, — ответил Сэм.

Чарли приехал в супермаркет за фруктами и овощами. Ни у него, ни у Сэма не было аппетита, но все же очень важно собираться за ужином семьей, чистить зубы по утрам и вести себя нормально, хотя понимаешь, что никогда и ничего уже не будет нормальным.

Чарли зашагал мимо стеллажей с пастой, схватив на ходу соус и зеленый цилиндр с тертым сыром.

Может, стоит купить вина и выпить за ужином, чтобы возбудить аппетит? Он знал, как легко пропасть окончательно, если каждую секунду не бороться с ощущением потери. Чарли видел такое у своих клиентов. Жены и мужья, утратившие свою половину в разгар ремонта, настаивали, чтобы все продолжалось дальше, хотя не могли войти в комнату, не разразившись слезами. Пара, потерявшая новорожденного от синдрома внезапной детской смертности, попросила перекрасить все комнаты в доме, кроме детской. Он помнил их. Несчастные люди, чьи жизни разбились, как кометы о твердую землю.

Прошлой ночью позвонила мать и сказала, что если он станет вести себя, словно очень счастлив, так оно и будет. Она объяснила, что это целая философия, которую обсуждал ее книжный клуб.

— Я не могу вести себя так, словно Эйприл до сих пор жива, — отрезал он, но, вслушавшись в оскорбленное молчание матери, немедленно пожалел. — Прости. Мне немного тяжело.

— Ты никогда меня не слушаешь. Никто не говорит, что ты должен вести себя так, словно Эйприл жива! Конечно, не должен. Несомненно, это ужасная трагедия. Но веди себя так, словно надежда еще есть. Можешь сделать хотя бы это? Можешь сделать это ради Сэма?

Чарли подумал о том, как в душе каждый день накапливается скорбь, но он душит ее, мужественно ждет, пока Сэм заснет, и только тогда дает волю слезам.

— Посмотрю, что можно сделать, — сказал он вслух.

Он купил продукты, положил в машину и по пути домой заметил вывеску детективного агентства Хендерсона. И, сам не зная почему, остановился. Может, они сумеют понять, что случилось и как Эйприл очутилась на той дороге.

В большой комнате никого не оказалось. Стены почти сплошь покрывали карты. Тут были и Китай, и Испания, и Германия. Все карты в красивых рамках, а в дальнем углу стояли часы, показывавшие время в шести часовых поясах. В эту минуту Чарли мог думать только об одном: «Посмотри на все места, где можно затеряться. Где можно исчезнуть…»

Он не знал, чего ожидать, вероятно, грузного парня в дурно сшитом костюме, от которого несло табачным дымом.

Дверь в глубине комнаты открылась, и вошел мужчина в дорогом темном костюме и серебристом галстуке. Выглядел он таким же лощеным, как компьютер с плоским монитором, жужжавший на письменном столе.

— Хэнк Уильямс.[5] Всего-навсего полный тезка. Не родственник, — сообщил он. — Я даже не люблю музыку кантри.

— Чарли Нэш.

Уильямс протянул руку и понимающе кивнул. Уселся за письменный стол, взглянул на экран компьютера и показал Чарли на кресло.

— Рассказывайте. Я знаю только то, что писали в газетах и сообщали в новостях. Итак, что мы должны найти? В чем разгадка?

Сначала он делал много заметок, что ободрило Чарли. Задавал кучу вопросов, но постепенно смолк, сложил руки на груди и уставился на него так пристально, что Чарли сел прямее.

— Давайте уточним факты. Ваша жена умерла. Вы знаете, что она больше не вернется, и никакие дознания и разоблачения этого не изменят.

— Разумеется, я это сознаю.

— И вы понимаете, что если я ничего не найду или найду что-то, от этого ничто не изменится и лучше вы себя не почувствуете. Да еще придется мне заплатить.

— Понимаю, — кивнул Чарли.

— У вас нет никаких данных. Даже описания того, с кем ее могли видеть. Известно одно: она оказалась в трех часах езды от вашего дома. В ее машине был ваш ребенок. Вы виделись каждый день — и сами говорите, что она не была несчастна.

— Не была.

Чарли вспомнил, как Эйприл сияющей улыбкой встречала его с работы. Как обвивала его ногами, когда они лежали в постели.

Холодный озноб пополз по спине.

— Разве не ваша работа — докапываться до подобных вещей?

Хэнк поерзал в кресле.

— Я просто пытался убедиться, что вы действительно хотите все знать.

— Я хочу, чтобы вы обнаружили, почему моя жена уехала из дома. Куда она направлялась и зачем взяла с собой ребенка?

— Я берусь за ваше дело. Могу обзвонить всех людей в ее адресной книге, найти какие-то следы. Задать нужные вопросы. В наше время, когда все компьютеризовано, расходы будут невелики. Но все равно мои услуги обходятся недешево. Пять штук в месяц. Этого будет достаточно, чтобы понять, можно ли что-то обнаружить.

Он побарабанил пальцами по столу.

Чарли вспомнил о неоплаченных счетах, о невыполненных заказах, потому что браться за работу не было сил.

— На чье имя выписать чек? Думаю, это займет не меньше месяца, — выговорил он.

Чарли послал Хэнку фотографии Эйприл, адресную книгу и даже образцы почерка. Рассказал, что Эйприл работала официанткой в «Блу Капкейк», передал счета за телефон и квитанции «Мастер-кард». Теперь Чарли каждый день ждал звонка, изобретая самые различные сценарии. Эйприл ехала в Калифорнию, чтобы показать Сэма специалисту, еще одному из псевдодокторов, с их нетрадиционными методами. Эйприл знала, как это бесит Чарли, и поэтому ничего ему не сказала. Или купила билеты, чтобы навестить одну из подруг, с которой Чарли не был знаком. Хотела показать ей сына и вернуться домой.

Но все эти версии не имели особого смысла.

Что, если Эйприл и Сэм начали бы новую жизнь без него? Однажды он подслушал их разговор на заднем дворе. Они изображали других людей, говорили о местах, где хотели бы побывать, и тогда это показалось ему забавным.

Но теперь он так не думал.

Но что же такого он сделал? В чем провинился перед ней? Неужели одной ссоры достаточно, чтобы она его разлюбила? Разве он не приносил ей маленькие сувениры едва ли не каждый день? Бархатный шарф, янтарные серьги. Блестящий серебряный браслет, тонкий, как обручальное кольцо? Когда они шли вместе по улице, он держал ее за руку. За ужином то и дело касался ее волос, подбородка, изгиба плеча. Он не мог спать по ночам, не обняв ее. Разве он не понял бы, будь она несчастна? И Сэм. О чем они говорили в дороге, и знал ли Сэм, куда они едут? Что он такого сделал Сэму? Почему тот захотел покинуть отца? Или ни о чем не догадывался?

Детектив позвонил только в канун Хэллоуина. Никто ничего не знал. Никаких следов. Никаких причин побега. В списках авиакомпаний не было Эйприл Нэш.

— Хотите, чтобы я продолжал? Может, она взяла другое имя?

— Не знаю.

— Послушайте, — сказал Хэнк, — иногда люди исчезают, и я не могу их найти. Они просто не хотят, чтобы их нашли, по той или иной причине, и это их право. Они начинают другую жизнь, уходят в другое измерение, как в «Сумеречной зоне». Иногда они объявляются сами как ни в чем не бывало, словно не прошло столько времени. Словно ничего не случилось. То же самое и с тайнами других людей. Они не хотят, чтобы эти тайны открывали.

Чарли прижал трубку телефона к уху. Неужели Хэнк прав?

— Ее жизнь окончена. А ваша — нет. И вам стоило бы идти дальше.

Хэнк немного помолчал.

— Если у меня что-то будет, я вам позвоню, но, честно говоря, мне очень жаль.

— Мне тоже. Но пожалуйста, продолжайте искать.

Был конец дня, и четвертый класс сгорал от нетерпения. Потому что дети принесли с собой праздничные сладости, и, хотя есть строго запрещалось, все потихоньку ели. Сэм принес красные твиззлеры, единственные жевательные конфеты, которые нашлись в доме, но они были какими-то липкими и невкусными.

Как обычно, он шел домой в одиночестве. Он давно перестал заговаривать со старыми приятелями. Потому что они смотрели на него так, словно собирались заплакать, или просто игнорировали, как будто смерть матери — нечто заразное, и если они станут водиться с Сэмом, с ними произойдет то же самое.

Он был рад, что больше не ходит на продленку, поскольку ребята и там вели себя странно. Он долго упрашивал отца и обещал, что будет очень осторожен, возвращаясь домой, и не станет никому открывать дверь. А если пойдет к другу, обязательно позвонит и предупредит.

— По-моему, это не слишком хорошая мысль, — с сомнением ответил отец, но тут Сэм выпалил:

— Мама мне всегда позволяла!

Лицо отца изменилось. Он молча кивнул.

Сэм погулял по парку, сел на качели и стал отталкиваться, стараясь потянуть время, чтобы подольше не возвращаться домой. Каждый раз, открывая дверь, он думал, что этот день настал и чудо произойдет. Он откроет дверь, и в доме будет пахнуть сладко-сладко. И в комнате будет стоять ангел, улыбаясь ему, благодаря за терпение.

— Эй!

Сэм обернулся, и дыхание перехватило — перед ним был Тедди.

— Ты молодец. С тем автоматом. Спасибо, — пробормотал Тедди.

Сэм пожал плечами.

— Почему ты это сделал? Потому что боишься меня, верно?

— Н-нет, — нерешительно выдавил Сэм. — Потому что ты был голоден.

Тедди покраснел.

— А откуда ты узнал, Астма-бой? Ты ясновидящий?

Сэм отвел глаза. В этом месте парка никого, кроме них, не было. Если Тедди изобьет его, никто не придет на помощь и не услышит криков.

— Потому что я тоже был голоден, — решился он. — Раньше ма всегда напоминала, чтобы я захватил ленч.

Тедди молча его разглядывал. Может, если вскочить, удастся добежать до конца парка, прежде чем Тедди успеет его догнать.

— Хочешь, пойдем ко мне, — неожиданно предложил Тедди.

Они отправились к нему. Пересекли Парк-лейн и пошли к Джейсон-стрит, где мягкие, усыпанные сосновыми иглами газоны уступили место жесткой траве. Сэм сиял от радостного волнения. И чувствовал себя так, словно не было никакой астмы и никакой аварии. Словно он был так же непобедим, как Тедди, и никто не смел его тронуть.

Они добрались до Дефрей-стрит, и двое старших мальчишек кивнули им. Кивнули не только Тедди, но и Сэму!

— Пришли, — объявил Тедди.

Его дом был меньше, чем у Сэма. Передний газон пестрел лысыми пятнами, и краска на стенах облетала. Тедди открыл дверь. Внутри было темно, и он включил свет. Гостиную захламляли старые газеты и грязная посуда. На полу не было ковра. Только потертый голубой линолеум. Тедди открыл деревянный шкафчик и помахал чем-то Сэму. Маленький пакет виски сауэр микс[6] и два стакана. Сэм помотал головой.

— Там нет виски. Я смешиваю его с содовой. На вкус лучше лимонада. Поверь, я пил это миллион раз!

Сэм не хотел пить. Но взял стакан с шипящей жидкостью, пригубил и, к полному своему потрясению, понял, что ему нравится кислый, терпкий вкус напитка.

— Когда твоя мама возвращается домой? — спросил Сэм. Тедди пожал плечами.

— Когда захочет. В шесть. В десять, в полночь. Как насчет твоего отца?

— В пять.

Тедди помрачнел.

— Зато я делаю все, что пожелаю. Каждый день ужинаю пиццей, смотрю по телику все подряд, и никто мне не указ.

Он осушил стакан.

— Пойдем. Раздобудем денежек.

Сэм не верил своим глазам: Тедди привел его в комнату матери. Когда его мама была жива, она не позволяла друзьям Сэма играть в своей комнате. Да он и не повел бы их туда. Все равно что подглядывать за кем-то!

Когда Тедди стал рыться в ящике материнского комода, Сэм попятился. Тедди высыпал на незастланную кровать горку мелочи.

— Пошарь в шкафу, — велел он, и Сэм стал неуклюже перебирать платья и блузки. Платья его матери больше не висели в шкафу.

Он пощупал шелковистую розовую блузку и хлопчатую юбку, а в углу висело голубое платье с узором, очень похожее на то, которое мама Сэма надевала на игру команды «Блу Капкейк». Тогда она вскочила и кричала громче всех, хотя он всего лишь подносил воду, и никто никогда не хотел пить во время игры. Одежда, казалось, шептала о прошлом.

— У нас достаточно денег! — окликнул Тедди. — Пойдем за пиццей!

И сунул мелочь в карман джинсов.

— Я делаю это каждый день, — заговорщически прошептал он. — Можешь приходить, когда захочешь.

Сэм подумал, каково это сидеть дома одному…

— О'кей, — согласился он.

9

Изабел нашла имя Лоры Джоунз в «Желтых страницах». И выбрала ее потому, что офис находился в трех шагах от дома, а главное, Лора была не психологом, а психиатром, и ее можно было уговорить выписать снотворное, чтобы не видеть кошмаров ночи напролет. Раньше она не слишком верила в психотерапию, поскольку поговорить можно и с друзьями, которые тебя знают и любят. Разве они с Мишель, Линди и Джейн не болтали целыми часами? Но нельзя же постоянно плакаться подругам?

— Пора начинать новую жизнь, — мягко советовали они. Словно она — застрявшая машина, которую нужно только немного подтолкнуть.

Изабел удивилась, когда ей назначили время. Ей понравился голос Лоры по телефону. Как медовые капли. При встрече она понравилась еще больше. Абсолютно белые волосы до подбородка. Свободная бархатная одежда. От нее пахло корицей, и, к удивлению Изабел, Лора обняла ее при встрече.

— Доктор Джоунз, — поздоровалась Изабел.

— Зовите меня Лорой, — сказала та, и подол длинного голубого платья обвил ее щиколотки. Когда она повернулась, Изабел увидела в ее волосах сверкающую заколку-бабочку.

Они сидели в обитых мебельным ситцем креслах. Лора, не перебивая, выслушала рассказ об аварии.

— Неудивительно, что вы выбиты из колеи, — сказала она наконец.

— Я больше не могу сесть за руль. Тяжело даже просто находиться в машине, когда ведет кто-то другой, — пояснила Изабел. Лора кивнула.

— Ну разумеется. Вполне естественно. Я пропишу вам валиум. Принимайте за полчаса до того, как сядете в машину. Это только на время. Пока не придете в норму.

Изабел обхватила себя руками.

— Рано или поздно вам придется сесть в машину. Никто не требует, чтобы вы водили ее сейчас. Начинайте постепенно, крохотными шажками и с чьей-то помощью.

Лора сочувствовала всему, что говорила Изабел. Что она не может есть, снова и снова видит во сне аварию, и каждый раз, когда бросает взгляд на газету, ее начинает тошнить.

— И еще…

Она опустила глаза, прежде чем признаться Лоре, что вечерами крадется к дому Чарли и Сэма. И не в силах взять себя в руки.

Лора спокойно изучала Изабел.

— Шпионите за ними, — констатировала она.

— Просто хочу убедиться, что с ними все в порядке.

— Вы не можете в этом убедиться. Достаточно сознавать, что вы в полном порядке. — Она подняла палец. — У меня есть идея. Напишите им письмо, только не отсылайте. Расскажите, что испытываете при мысли о случившемся в тот день. Изложите свои мысли на бумаге. Не держите это в себе. Потом можете порвать письмо, если хотите. Или сжечь.

— Не знаю, — с сомнением пробормотала Изабел.

— Почему вы не злитесь? Жена того человека вела себя непростительно. Вы были ранены. Хотели уехать отсюда, а теперь не можете.

— Что?

Изабел неловко заерзала.

— Почему вы не рассержены? Не только его жизнь была разрушена. Ваша тоже.

— Женщина погибла. Маленький мальчик остался сиротой. Он тоже мог погибнуть, — пояснила Изабел.

— Но не погиб же. И авария произошла не по вашей вине, — возразила Лора. — Садитесь за письмо.

Прежде чем Изабел успела ответить, Лора встала и одернула юбку. Написала что-то и отдала рецепт Изабел.

— Валиум. Очень мягкое действие.

Изабел надеялась на более сильное средство, но по крайней мере это уже было что-то.

— На следующей неделе, в то же время, — сказала Лора и проводила Изабел до двери. Запах ее духов прихотливыми арабесками вился вокруг них.

Этой ночью, оставшись одна, Изабел вынула бумагу и ручку.

«Мне так жаль…»

Нет. Неудачное начало. «Жаль…» Что им ее жалость?

«Дорогой Чарли…»

Она энергично вычеркнула это и написала:

«Дорогой мистер Нэш.

Я хотела, чтобы вы знали: мне очень жаль, что все так вышло, и я рада, что ваш сын здоров. Если я что-то могу сделать для вас или чем-то помочь, пожалуйста, дайте мне знать».

Лора обещала, что она почувствует облегчение. Но вместо этого Изабел хотелось кричать. Она смяла бумагу и бросила в мусорную корзинку. Письмо ничего не значит.

Потом приняла валиум, легла и подтянула простыни к подбородку, мечтая вообще ничего не чувствовать.

Она проснулась с тяжелой головой и с тоской подумала, что надо идти на работу. Может, сегодня вообще никто не придет? Или придет, но совсем мало народа?

Она немного пройдется, чтобы освежиться. Вернется домой, примет душ и отправится на работу.

Изабел прошла супермаркет. Потом парк. Становилось холоднее. Поднялся ветер, и она потуже завернулась в куртку. Солнце светило так ярко, что пришлось надеть темные очки. По дороге ей встретилась игровая площадка с проволочной оградой. Стайка шумных ребятишек, охраняемая учителями в зимних пальто, весело смеялась и щебетала о чем-то. Давным-давно, когда ей отчаянно хотелось иметь ребенка, она десятой дорогой обходила парки и детские площадки. Не желала, чтобы ей напоминали о том, чего она не имела. Не желала слушать жалобы матерей на усталость, на нехватку времени. Не хотела изнемогать от зависти.

Она стояла, вцепившись в звенья ограды. В углу играла компания девочек, певших веселую считалку про змею-гремучку, снова и снова повторяя в странном минорном ключе: «Гре-муч-ка, гре-муч-ка…»

Ей казалось, что они поют про нее. Ее называют гремучкой.

Изабел разжала пальцы, отступила от ограды, и в поле ее зрения появился мальчик.

Она сразу узнала его. Узнала гриву шоколадных волос. Понурость плеч.

— Сэм!

Она не сознавала, что произнесла его имя вслух. Где его учитель? Изабел надеялась, что он не один и на площадке у него есть друг.

— Сэм! — позвал кто-то. Мальчик уставился прямо на Изабел, и ее словно молнией прошило. Куртка распахнулась на ветру.

Она опустила голову и помчалась прочь. Сэм. Она видела Сэма.

И Сэм видел ее.

Сэм смотрел ей вслед и задыхался от прилива жара. Воздух словно колол легкие. Он видел вспышку света и слышал звук вроде шороха крыльев. Пришлось сильно ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон.

Он сразу узнал ее. За ее спиной переливалось солнце. Он прищурился, пытаясь лучше ее разглядеть. Сердце куда-то покатилось. Тут ее куртка распахнулась, и он услышал хлопанье огромных тяжелых крыльев, такое громкое, что пришлось зажать уши.

Он ошеломленно огляделся. Учительница на него не смотрела.

Ангел. Тот ангел, которого он видел на месте аварии. И она поможет ему найти маму!

Но ангел неожиданно повернулся и убежал. На ходу она оглянулась, словно призывая его поспешить за ней.

Он тоже оглянулся, проверяя, не следят ли за ним, и ринулся за ангелом. Мимо своего дома, мимо кафе-мороженого «Фро-Зен».

Когда он перебегал улицу, машины, казалось, останавливались, едва нога Сэма ступала на мостовую. Ангел не оборачивался. Свет оставался зеленым. Не только для нее, но и для него. Он потрясенно поднял руку.

Ангел свернул на Брум-стрит и остановился у двери маленького дома, где сдавались квартиры. Она не видела Сэма. Тот был довольно далеко. И тяжело дышал, пытаясь проследить, что она будет делать дальше. Его трясло от волнения. Она жила здесь? Всего в шести кварталах? Неужели у настоящего ангела есть настоящий дом?

Она переступила порог и закрыла дверь.

Он коснулся этой двери, гадая, выйдет ли она снова с посланием от его матери или ему стоит быть терпеливым, как говорилось в книге про ангелов. Все самое хорошее достается тому, кто умеет ждать. Так считала бабушка. Может, она права.

Сэм дал ей еще несколько минут, чтобы знать наверняка, а потом вернулся в школу, но без ангела все было не так. Свет оставался зеленым только на секунду, и пришлось бежать, чтобы его не сбила машина. Откуда-то появилась целая свора злых собак. Они натягивали поводки и лаяли на Сэма.

На бегу Сэм дышал через нос, чтобы не вызвать приступа. Голова от возбуждения по-прежнему шла кругом. Он сунул руку в карман, чтобы в любую минуту выхватить ингалятор, но, к его удивлению, легкие оставались чистыми. Ангел нашел его, и это что-то значило. Главное — все хорошенько обдумать, и тогда он поймет, что делать дальше.

Он успел на площадку как раз к тому моменту, когда остальные дети медленно тянулись к зданию. Торжествующий Сэм присоединился к ним.

В ту ночь Сэм лежал в постели с книгой об ангелах.

«Ангелы посылаются, чтобы утешать и защищать нас, чтобы дать нам надежду и позволить заглянуть в тот мир, куда нам предстоит уйти, — читал он. — Они пребывают среди нас. И мы иногда даже не знаем, что один из них нас коснулся».

Мир, куда нам предстоит уйти. Там, где сейчас его мать. Похоже это на рай, всегда казавшийся Сэму довольно скучным? Ничего не делать, только сидеть на облаке и играть на арфе? Тоска!

Может, он похож на землю, но без войн и всякого зла? Счастлива ли его мать? Скучает ли по нему, как скучает он?

Нужно придумать, как снова увидеть ангела, и не показать, что он чего-то просит. Можно побродить вокруг дома. Последить за ней и увидеть, куда она ходит.

Сэм закрыл глаза. Мама обычно появлялась в тот момент, когда он менее всего этого ожидал. Однажды она постучала в стеклянное окошечко на двери классной комнаты. Его учительница, мисс Хортон, вышла и поговорила с ней. Сэм видел, как мать наклонила голову, словно прислушиваясь к словам мисс Хортон. Он видел также, как хмурится мисс Хортон. Мать покачала головой. Нет.

Потом мисс Хортон повернулась. Губы были плотно сжаты. Она открыла дверь, и мать вошла. Каблуки постукивали по полу.

— Сэм… — позвала она и поманила его. — Он придет завтра, — сказала она, и в ее голосе было столько печали, что Сэм заволновался.

— Все в порядке? — спросил он.

Мать многозначительно взглянула на учительницу.

— Поговорим, когда будем в машине.

Тревожный ком в животе рос с каждой секундой.

Он пошел забрать книги, и другие дети захихикали. Кто-то ткнул его пальцем в бок, и Сэм съежился. Как только они вышли во двор, Сэм дернул мать за рукав.

— Что стряслось? — пробормотал он.

Мать широко улыбнулась.

— А кто хочет прокатиться?

— Что случилось? — не унимался Сэм.

— Ничего. Неужели мать не может провести немного времени с сыном? Немедленно сделай счастливое лицо. Начинается приключение.

Приключение!

Сэм мгновенно встрепенулся.

Мать вынула из бардачка карту:

— Ткни пальцем в любое место. И мы туда отправимся.

Она вытащила очки.

Сэм, колеблясь, поднял палец в воздух.

— Давай же! Закрой глаза и ткни пальцем в карту. Туда мы и поедем, — серьезно сказала она.

Он так и сделал.

— Бостон! — воскликнула мать.

В людной закусочной около Бостона она повернулась к нему и громко произнесла:

— Не расстраивайся, что не получил той роли в кино. Брюс Уиллис просто безумец, если не выбрал тебя.

Мужчина, сидевший рядом с матерью, с интересом уставился на Сэма. Мать осторожно подвинулась к сыну.

— Лучше попробуешься на фильм с де Ниро. Сегодня же поговорим с твоим агентом.

— Я хочу роль Властелина колец, — ухмыльнулся Сэм, и на этот раз какая-то женщина оглядела его и хихикнула.

— Простите, — сказала она, — я вас знаю?

— А следовало бы, — заявила мать Сэма и заплатила по счету. — Нам нужно идти.

По пути к выходу Сэм чувствовал, как ее взгляд сверлит спину.

О, как здорово стать кем-то еще! Его мать была полна сюрпризов.

Они провели день в бостонском музее и вернулись домой за полчаса до приезда отца. Увидев в окно его машину, мать скользнула пальцем по губам, словно застегивая молнию.

— Наша тайна, — прошептала она.

— Хорошо провели день? — спросил отец, входя в дом, и Сэм ущипнул себя, чтобы не рассмеяться.

Мать стала чаще появляться в школе, и Сэм не знал, когда это произойдет.

— Уверена, что ты правильно поступаешь? — спросил Сэм, и мать усмехнулась.

— Что может мне сделать школа? Я твоя мать.

Она водила его по модным ресторанам и музеям, а однажды повезла в Нью-Гемпшир, чтобы взглянуть на горы. И каждый раз называла разными именами: Фрэнк или Джейми, а однажды — Рокко, и себя тоже именовала по-другому.

— Мы можем быть тем, кем хотим, — твердила она.

Как-то она пришла, когда класс Сэма должен был обсуждать Войну за независимость. Сэм любил историю и разволновался, увидев картинки с изображением английских солдат в ярких мундирах.

— Мне не очень хочется уходить, — сказал он матери. — Нам покажут кино про Войну за независимость.

— О, Война за независимость… понятно. Садись в машину.

Она повезла его в Лексингтон.

— Лексингтон и Конкорд. Часть истории. И ты увидишь все собственными глазами, не то что в дурацкой школе.

Мать ковыляла по вымощенному булыжниками тротуару.

— Если бы я знала, надела бы туфли без каблуков, — пожаловалась она. Они шли дальше, и она рассказывала ему о происходивших здесь сражениях. Они стояли перед памятником Миньютмену,[7] и мать пояснила, что ополченцы должны были собраться за минуту, по самому срочному приказу.

— Совсем как мы, — заметил Сэм, а мать рассмеялась и взъерошила ему волосы.

— Да, — согласилась она. — Как мы.

Она огляделась.

— Ну что, на сегодня достаточно знаний?

Когда он кивнул, она повела его к машине.

— Мне тоже.

На следующий день Сэму не терпелось прийти домой, чтобы рассказать маме, как он, единственный в классе, знал, откуда ополченцы получили свое прозвище.

— Ну, что я тебе говорила? — торжествующе воскликнула мать.

Через две недели она снова пришла в школу, но на этот раз Сэм, выйдя в коридор, сказал, что хочет остаться.

— У нас естественные науки! — запротестовал он. — Я очень люблю этот урок!

У нее сделалось странное лицо.

Сегодня небо было грязно-серым, как застиранное белье. У Сэма урчало в желудке, и ему не хотелось заходить в закусочную и называться Ником, или Томасом, или Бобом, кем угодно, только не тем, кем он был на самом деле. Просто Сэмом. Ему хотелось остаться в классе, а потом вернуться домой и пообедать макаронами с соевым сыром.

— Ма, — повторил он, дернув ее за блузку. — Урок начинается.

— Дэвид, — невпопад ответила она. — Или сегодня ты мог быть Тимоти.

— Сэм. Я теперь Сэм, — поправил он.

— Да, — прошептала она. — Полагаю, так и есть.

И, войдя в класс, сказала учительнице, что перепутала дату визита к зубному врачу и вместо следующей недели пришла на этой.

Вернувшись домой, Сэм первым делом помчался к матери, рассказать об экспериментах с электричеством, о том, как много он сегодня узнал. Но мать почему-то раскраснелась, а глаза блестели, как новенькие пенни.

— Видела бы ты! — вскричал Сэм.

— Видел бы ты, что я видела, — парировала мать.

Что-то холодное поползло по позвоночнику Сэма.

— Ты ездила без меня?

В животе росла пустота, которую он не умел заполнить.

— В следующий раз, — ответила она, — поедем вместе. А теперь расскажи, как прошел твой урок.

После того случая мать ни разу не забирала его с уроков, хотя он постоянно смотрел на дверь класса, ожидая ее появления. Больше они не отправлялись на поиски приключений, до того дня, когда он спрятался в ее машине.

Теперь он думал, что мама уплывает от него вместе с пылинками, пляшущими в солнечном луче. Думал об ангеле. О двери классной комнаты, длинном пустом коридоре. Может, завтра вместо матери к нему придет ангел.

10

Сэм и Тедди бродили по супермаркету «Джайант Игл», шныряли по проходам, мимо стеллажей с консервированной тыквой и клюквенным соусом, выставленных ко Дню благодарения, пока не добрались до полок с выпечкой. Они торчали в супермаркете целый месяц, выбегали из школы, заходили сюда, а потом шли к Тедди, где у них всегда находились развлечения. Пока Сэм успевал домой до прихода отца, он не видел причин рассказывать ему, как проводит время.

Тедди оглядел пустой проход.

— Мы могли бы съесть все, что на этих полках, и никто бы ничего не заметил.

Он взял пакет с клубничными кексами.

— Вот это самое лучшее. Хочешь попробовать? — спросил он, блестя глазами. Сэм поколебался. Ему не позволяли есть много сладкого из-за астмы, но он уже ощущал вкус кекса. — Давай же! Что ты любишь? — Тедди оглядел полки. — «Хо-хо»? «Йодели»? Или пойдем к конфетам?

Сэм потянулся к пакетику с ванильным печеньем, и Тедди, ухмыльнувшись, взял у него пакет. Ловко прижал к животу и повернулся к полкам. Театрально закашлялся и разорвал пакет. Печенье хлынуло в руки Тедди и на пол. Сэм от неожиданности отскочил. Тедди жадно слопал печенюшку.

— Чего ты ждешь? — промямлил он, набивая рот и карманы печеньем. — Помоги мне.

— Это воровство…

Тедди закатил глаза.

— Кто захочет купить этот пакет, если он разорван? Им придется выбросить печенье, а это пустая трата продуктов и еще хуже, чем воровство. Брось! Я больше не буду.

Сэм помялся и только решил, что Тедди прав и если пакет открыт, можно взять немного, как из-за угла появился менеджер в красном фартуке.

— Эй, парни! — завопил он.

Сэм оцепенел и в панике уставился на Тедди. Но тот и не думал убегать. И даже не выглядел виноватым. Просто стоял с пакетом печенья в руке. Менеджер угрожающе подбоченился.

— Я за вами следил! Собираетесь платить за печенье?

— У нас нет денег, — пробормотал Тедди.

— В таком случае это воровство.

Менеджер сунул руку в карман и достал сотовый.

— Вы не можете являться сюда и брать все, что хотите. Я немедленно звоню вашим матерям.

Сэм задохнулся от ударившей в грудь боли.

Менеджер взглянул на него:

— Ты первый. Говори телефон матери.

— Его мать погибла в аварии, — выпалил Тедди. — Он видел, как это случилось. Это было во всех газетах!

Менеджер опустил руки.

— Ты тот мальчик, — тихо сказал он, и это был не вопрос.

Сэм почувствовал, как горят уши. Он не мог поднять глаз.

— У него даже шрам остался. Ну же, Сэм, покажи ему шрам! — потребовал Тедди. Но Сэм не двигался, и тогда Тедди, к его ужасу, задрал ему рукав и показал шрам, извилистый, как росчерк молнии.

— Я читал об этом, — кивнул менеджер. Сэм вырвал руку и опустил рукав.

— Не реви, — бросил Тедди. — Все будет хорошо. Пожалуйста, не реви.

Он подтолкнул Сэма локтем.

— Как начнет плакать — не остановишь, — объяснил он менеджеру. Сэм поспешно прикрыл глаза руками. Он не притворялся. Из глаз брызнули горячие соленые слезы.

Менеджер вздохнул.

— Идите, — бросил он наконец. — Немедленно убирайтесь из магазина! И если я вас еще раз поймаю, это вам с рук не сойдет.

Мальчишки пустились бежать. Оказавшись на улице, Тедди засмеялся.

— Видел бы ты его лицо! — фыркнул он. — А ты молодчина! Выглядел так, будто и впрямь собирался разнюниться!

Он сунул руки в карманы, вытащил пригоршню печенья и показал Сэму. Тот ударил его по руке, и печенье разлетелось по земле.

— Эй, что с тобой? — удивился Тедди.

— Я скорее пойду в тюрьму, чем соглашусь рассказывать об аварии, — жестко бросил он.

Тедди сунул в рот печенье.

— Прости, прости, в следующий раз придумаю что-то еще, — пообещал он и, вынув очередное печенье, протянул Сэму. — Мир?

Сэм взял печенье, положил в рот и закрыл глаза, когда оно растаяло на языке.

Они отправились к Тедди. Сняли куртки, бросили на диван и взяли «скрэббл»[8] матери Тедди. Но Сэм играл рассеянно: слишком был сердит на Тедди. Кроме того, Тедди выкладывал только слова из трех букв, вроде «лук» или «мир», а это уж совсем неинтересно. Вскоре ему это надоело. Он встал, потянулся, подошел к шкафу и вытащил диск.

— Что это? — спросил Сэм. Тедди ухмыльнулся и сунул диск в DVD-плеер.

На экране мелькнули слова «Ред Хот энтерпрайзиз».[9]

И появились мужчина и женщина в пустой прачечной-автомате. Она, извиваясь, снимала модные кружевные гольфы и складывала в стиральную машину, а мужчина быстро высовывал и втягивал язык, совсем как ящерица. Потом с рыком сорвал с женщины платье и толкнул ее на стол, уложив на полотенца.

Сэм вздрогнул.

— Какого черта все это значит? — спросил он.

Тедди снова засмеялся.

— Это то, что делают мужчины и женщины. Трахаются.

Сэм потрясенно уставился на экран. В смехе Тедди появились истерические нотки.

— Посмотри на здоровенный волосатый зад мужика! И на ее сиськи!

— Как-то странно это, — пробормотал Сэм, но не мог отвести глаза. Лицо женщины было искажено, как от боли. А парень громко фыркал.

На этом месте дверь открылась, и вошла женщина. Волосы разлетаются, лицо мрачное. Сэм встал, отчаянно надеясь, что Тедди выключит фильм пультом. Но женщина не смотрела на видео. Она оглядывала комнату: разбросанные пакеты из-под снеков, забытый «скрэббл» на полу. Глаза женщины зловеще потемнели.

— Что здесь происходит? Кто позволил тебе приводить сюда дружков?

Из проигрывателя неслись все более громкие стоны. К изумлению Сэма, Тедди вдруг словно стал ниже ростом, как будто усох на добрых шесть дюймов. Сэм слышал собственное дыхание: слабый свист, заставивший его сунуть руку в карман и убедиться, что ингалятор на месте.

Женщина обвела рукой комнату:

— Что за разгром? Почему ты не убираешь? Думаешь, я работаю на трех работах для того, чтобы ты жил как свинья?

Небрежно, будто они смотрели мультики, она взяла пульт и выключила проигрыватель.

— Я… я собирался… — пролепетал Тедди и попятился.

— Нужно было сразу отдать тебя на усыновление! — рявкнула она и, размахнувшись, ударила его по лицу.

Сэм охнул, отступил, наткнулся на диван, и женщина развернулась и уставилась на него.

— Кто это? — коротко спросила она.

Сэм взглянул на Тедди, ища поддержки, но тот прилип к стене.

— Я… я Сэм, — выдавил он. — Друг Тедди. Сэм.

— Какое счастье! — презрительно фыркнула она. — Тедди, отошли домой своего дружка и иди на кухню. Я объясню тебе кое-какие новые правила.

Швырнув пальто на диван, она направилась на кухню, откуда немедленно послышался грохот. Тедди подтолкнул Сэма к двери:

— Тебе лучше уйти.

Он открыл дверь, и дождевые капли расплылись по его рубашке.

— Может, она успокоится, — предположил Сэм, натягивая куртку.

Тедди покачал головой.

— Вали отсюда, да побыстрее.

Он снова толкнул Сэма.

— Можно, я вызову такси или позвоню папе? — спросил Сэм.

На кухне что-то разбилось.

— Тедди! Немедленно сюда!

— Ты не дашь мне зонтик?

На улице было холодно и темно, и дождь лил как из ведра.

— Я сказал, катись! Ты глухой или дурак? — завопил Тедди и с такой силой вытолкнул его, что Сэм споткнулся и упал, порвав новые штаны на коленке. Дверь захлопнулась.

Сэм оглянулся на дом Тедди, но шторы были опущены. На улице ни души. Мама никогда не кричала на него, как мать Тедди. В жизни не била. А увидев, как на улице кто-то ударил ребенка, остановила машину и пригрозила позвонить в социальную службу.

Мокрые от дождя волосы прилипли к лицу. Сейчас квартал казался незнакомым, и он на мгновение растерялся, не понимая, куда идти.

В это время года темнело быстро, и к тому моменту, как Сэм попал домой, он промок насквозь и так дрожал, что стучали зубы. Он полез в карман. Ингалятор был на месте, а бумажные платки расползлись. Где его ключ?

Слезы сами собой полились по щекам. Он забыл ключ! И не мог вернуться к Тедди, пока его злая мать там! Да и Тедди вышвырнул его, как котенка!

Он побежал на задний двор, к искусственному камню, где обычно лежал запасной ключ. Пошарил внутри. Перевернул камень, но ключа не оказалось.

Окна ближайших домов были темными. Даже соседский пес Спайк не лаял, как обычно: наверное, спрятался от дождя.

Воздух был металлическим на вкус, словно рот Сэма набит мелочью.

— Эй! — крикнул он. — Кто-нибудь!

Но поднявшийся ветер заглушил его голос. Сэм шмыгнул носом. Побежал к Андерсонам, позвонил, но дома никого не оказалось. Тогда он бросился к Роджерсам. Но и там никто не ответил на звонок. Сэм снова побежал. Квартал. Другой. Пока не остановился у маленького голубого дома на Брум-стрит, и там в окне мерцал огонек. Сэм, не задумываясь, стал колотить в дверь.

Изабел сидела за кухонным столом, наблюдая, как по столешнице медленно ползет черепаха. Она до сих пор удивлялась тому, что купила животное и принесла домой, и с тех пор не уставала восхищаться гладкостью и фестончатыми краями панциря. Даже медленные движения, мелькавшие крохотные черные коготки давали ей ни с чем не сравнимый восторг. У нее никогда не было домашних любимцев, потому что родители избегали лишних хлопот, а Люк тоже не хотел животных, и даже если бы она кого-то купила, вряд ли выбор пал бы на черепаху.

Но эта почему-то затронула сердце. Она шла домой с работы мимо зоомагазина и увидела черепаху в витрине, в стеклянном контейнере, слишком маленьком для нее. Не хватало места, даже чтобы повернуться. Животное выглядело таким несчастным, что Изабел возмутилась и немедленно бросилась в магазин.

— Контейнер слишком мал для черепахи! — упрекнула она. Но владелец, пожилой человек в рубашке для боулинга, пожал плечами.

— У нее мозг с горошину. Почти не двигается. Зачем ей пространство?

Изабел оглянулась на черепаху, на тесный стеклянный ящик, в котором не было даже мисочки с водой. Глаза черепахи были закрыты, лапы втянуты в панцирь.

— Я ее покупаю! — объявила Изабел. — Можете отправить мне контейнер побольше, если я доплачу?

Не успела она опомниться, как выложила сто двадцать долларов и шагала домой с девятидюймовой черепахой в коробке и книгой, озаглавленной «Познакомьтесь со своей черепахой».

Как только привезли контейнер, черепаха явно повеселела. В этом хватало места для небольшой миски с водой, где черепаха могла бы при желании поплескаться. Изабел поставила контейнер на длинный деревянный стол и выстлала газетой. Дала черепахе блюдце с нарезанными томатами и положила выдолбленное деревянное полено, как рекомендовал владелец магазина, потому что черепахи любят прятаться. Унюхав еду, черепаха открыла блестящие коричневые, обведенные оранжевым глаза.

— Иди поешь, — посоветовала Изабел и стала кормить черепаху с руки, хотя в книге предупреждали, что они могут кусаться.

Она назвала черепаху «Нельсон». Вполне достойное имя.

— Ты так красив, — сказала она ему, и черепаха впервые вытянула шею, длинную, красиво изогнутую. Зевнула, показывая розовый рот, и спокойно взглянула на нее немигающими глазами, словно оценивая. — Тот парень ошибся, сказав, что у тебя мозг величиной с горошину, — заявила она черепахе, и ей показалось, что та поняла.

Когда прозвучал звонок, она осторожно положила черепаху в резервуар, и та немедленно зашуршала газетой, зарывшись так глубоко, что наружу торчал только хвостик.

Изабел нажала кнопку домофона.

— Кто?

Ей не ответили. Но позвонили еще раз. Послышался слабый свист, означавший, что кто-то впустил гостя.

Когда в дверь оглушительно застучали, Изабел осторожно посмотрела в глазок.

Сначала она никого не обнаружила, что было немного неприятно.

— Кто там? — снова спросила она, но, опустив глаза, увидела Сэма. Он плакал и дрожал так, что стучали зубы. Изабел отстегнула цепочку, и дверь распахнулась. Он по-прежнему трясся, и у нее вдруг сжалось сердце.

— Сэм! — удивленно воскликнула она, и он бросился в ее объятия.

Он не сразу перестал плакать.

— Что с тобой? — спросила Изабел. — Все в порядке?

Сэм кивнул, но продолжал всхлипывать. Он насквозь промок. Она завернула его в одеяло.

Его худенькие плечи тряслись. Он сунул руку в карман и вытащил ингалятор, отчего она встревожилась еще больше.

— Давай-ка согреем тебя, а потом решим, что делать.

Он побрел за ней, пока она доставала старую гарвардскую толстовку, купленную Дюком. Кроме того, Изабел отыскала черные спортивные штаны, которые Сэм мог закатать.

— Надень все это, — предложила она, — а твою мокрую одежду я брошу в сушилку.

Он утонул в ее вещах, но по крайней мере перестал дрожать.

Потом она повела его на кухню и согрела суп. Сэм воззрился на черепаху.

— Я купила ее сегодня, — пояснила Изабел. — Правда, она чудесная?

— Вы знаете мое имя, — пробормотал он.

— Конечно, знаю, — кивнула она и осеклась, потому что не хотела упоминать аварию или газетные статьи, перевравшие все события.

— А у вас есть имя? — спросил он, глядя на суп и облизываясь.

— Конечно. Изабел. Изабел Стайн.

— Я этого не знал. Зато знаю вас.

— Правда? Но откуда?

— Я вас видел, — обронил он, глядя ей в глаза.

Изабел оперлась ладонями о стойку. Сэм проглотил ложку супа.

— Вы были там с моей мамой, — добавил он.

Изабел неожиданно затошнило. Она поспешно отвернулась, чтобы спрятать от Сэма свое лицо.

И продолжала стоять, слыша, как он громко глотает. Оба молчали. Услышав звон ложки, она повернулась и села напротив него.

— Где твой отец? Почему ты пришел сюда?

Он водил ложкой по тарелке.

— Посмотри на меня, — тихо попросила она. Сэм поднял голову. — Где ты был? Где твой отец?

— Я забыл дома ключи!

— Но почему ты пришел сюда? Откуда знал, как меня найти?

Он чихнул. Изабел дала ему салфетку, и он высморкался.

— Однажды я проследил за вами, — тихо признался он. Изабел вспомнила, сколько раз сама кралась к его дому и пряталась в темноте, как грабитель, наблюдая за окнами, слушая музыку, пытаясь побольше узнать о нем и Чарли, убедиться, что с ними все в порядке.

— Почему ты за мной следил?

Сэм повертел ложку.

Изабел присела на корточки рядом с ним.

— Почему ты меня искал?

Сэм молчал.

— Мы немедленно звоним твоему папе, — решила она. Но Сэм покачал головой:

— Я сам позвоню.

Какой же он тощий! Какой маленький!

— Хорошо, — кивнула она. — Так будет лучше.

Он повернулся к ней спиной, сгорбился и набрал номер.

— Папа? Я забыл дома ключи. Никого из соседей не было дома, но я… я пришел сюда.

Он совсем отвернулся от нее.

— Не знаю! Не знаю почему. Прости. Нет, это впервые.

Он вел себя так, словно признавался в преступлении, и у Изабел появилось нехорошее предчувствие, что Чарли посчитает ее виновной во всем.

— Скажи папе, что я живу на Брум-стрит. Номер шестьсот сорок четыре, квартира четыре-Б.

Сэм поколебался, но повторил адрес.

— Нет! — крикнул он. — Я же сказал, что не знаю. Приезжай за мной, и все!

Он повернулся к ней. Плечи совсем поникли.

— Па сейчас приедет, — пробормотал Сэм, и тут до Изабел дошло, что он так и не назвал отцу ее имени.

— Почему ты не сказал ему, что находишься у меня? — спросила она.

Сэм пожал плечами:

— Я забыл.

Но он не хотел встретиться с ней глазами, и Изабел внезапно испугалась.

Открыв дверь подъезда для Чарли, она пошла к двери квартиры, но Сэм успел раньше. На пороге стоял Чарли в джинсовой куртке. Длинные волосы растрепались, а глаза были такими темными, что она не разглядела зрачков.

Она ожидала, что он узнает ее, скажет что-то, накричит или рассердится, но он смотрел мимо нее на Сэма.

— Ты в порядке? — спросил он, ощупывая сына, словно у того было полно переломов.

— Все хорошо, па.

Сэм отстранился.

— Не хотите войти? — спросила Изабел, но Чарли словно заключили в огромный непроницаемый пузырь, откуда он не мог ни видеть ее, ни слышать. Черепаха заворочалась в своем домике.

— Где твои куртка и штаны? Чья это толстовка? — спросил Чарли.

— Она дала мне свою одежду. Моя в сушке.

— Не мог бы ты подождать в коридоре? Только никуда не уходи, — велел Чарли. Он дождался, пока мальчик выйдет, и впервые взглянул ей в глаза.

Выражение его лица мгновенно изменилось.

— Вы та женщина. Я узнал вас по газетным снимкам.

— Мне очень жаль…

— Почему мой сын пришел сюда? — перебил он.

Изабел замялась. Выглянула в коридор и увидела, как Сэм водит ладонью по перилам лестницы. Голова опущена так низко, что волосы закрывают лицо.

— Понятия не имею.

— Откуда он вообще знал, где вы живете?

— Говорит, что проследил за мной до самого дома. Я и не знала, пока он не сказал мне сегодня.

— Следил? Но где он вообще вас видел?

— Ну… понимаете… я проходила мимо его школы, по пути домой. Я не разговаривала с ним и не подозревала, что он пошел за мной.

Чарли покачал головой:

— Надеюсь, вы понимаете, почему я не хочу, чтобы он ходил сюда? Не знаю, что за безумные идеи относительно вас одолевают его, но ему приходится очень нелегко, а вы — последний человек в мире, кто может нам помочь.

Изабел поразилась, как больно ужалили его слова. Она даже отступила.

— Сэм пришел сюда. Он замерз и промок, и у него не было ключа. Я сняла с него мокрую одежду, дала горячего супа. Сделала все, чтобы он согрелся и поел. И мы позвонили вам. — Она посмотрела в сторону кухни. — Сейчас принесу его вещи, — добавила Изабел и, вытащив из сушилки одежду, отнесла ее Чарли. — Все высохло. Можете оставить себе толстовку и штаны.

Чарли взял сложенную одежду, оглядел стол с пустым стаканом и тарелкой Сэма.

— Он доел суп, — тихо сказал Чарли. — Последнее время он почти ничего не ест. Я даже не знал, что он так любит суп.

— Он съел две тарелки, — смущенно пролепетала Изабел.

Чарли выпрямился.

— Спасибо, — кивнул он и, выйдя в коридор, обнял Сэма. Тот искал взгляда Изабел, и она, не выдержав, улыбнулась ему.

Чарли прижал Сэма к себе.

— Мы благодарны вам, но Сэм больше сюда не придет, — проговорил он, и отец с сыном стали спускаться вниз.

По пути домой, в машине, Сэм продолжал изучать свои руки. Чарли было не по себе. Во рту стоял противный кислый вкус.

— Прости, что не оставил запасного ключа. Отныне каждый день буду проверять, лежит ли он там.

Сэм кивнул, по-прежнему не глядя на отца.

— Почему ты пошел к этой женщине? — осторожно спросил тот.

Сэм выглянул в окно, словно обдумывая что-то.

— Я видел ее во время аварии, — нерешительно признался он.

Чарли стало нехорошо. Конечно, Изабел единственная стала свидетелем пережитого Сэмом в тот день. Возможно, Сэм ощущал нечто вроде родства с ней, а может, так выражал свою скорбь. Ведь в его представлении она каким-то образом связана с матерью.

Сейчас сын выглядел таким хрупким и несчастным, что Чарли едва удержался, чтобы не остановить машину. Не обнять Сэма.

— Я не хочу об этом говорить! — отрезал мальчик.

Чарли свернул к дому.

— Послушай, — осторожно начал он, — конечно, ты можешь сделать по-своему, но думаю, будет лучше, если ты станешь держаться подальше от нее.

— Подальше от нее? Почему?

— Она чужой человек, посторонний, незнакомый. Нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Она не должна была подходить к тебе. Это не дело. Скажи мне, если снова увидишь ее.

Едва они вошли в дом, как Сэм бросился в свою комнату и закрыл за собой дверь.

Что он должен был сказать Сэму? Что если бы не Изабел, Эйприл была бы жива? Что если бы Изабел лучше разбиралась в картах, она не оказалась бы на этой дороге и не сбила бы его жену? В газетах писали, что она живет здесь, и это действительно его беспокоило. Почему она не уехала после аварии? Почему Изабел должна находиться здесь? Там, где они оба вынуждены встречать ее и вспоминать о случившемся?

Он не хотел дышать одним с ней воздухом!

Тедди целую неделю не посещал школу. Сэм пытался звонить ему. Но линия либо была занята, либо никто не брал трубку, а автоответчика у них, похоже, не было. Как-то после занятий Сэм даже набрался храбрости подъехать на велосипеде к дому Тедди и всю дорогу молился, чтобы дверь не открыла его устрашающая мамаша. Он даже поставил велосипед так, чтобы в случае чего сразу удрать.

Перед глазами стояли ее прищуренные глазки и поджатые губы.

Он позвонил раз, второй, третий и так долго стоял на крыльце, что из соседнего дома вышла соседка и завопила:

— Убирайся! Их нет дома!

И замахала на него руками. Как на бродячего пса…

Постепенно Сэм становился мишенью для школьных хулиганов. До того как он подружился с Тедди, они не обращали на него внимания. Но как только ребята узнали, что он водится с Тедди, его вдруг зауважали. И даже расступались, когда он проходил мимо. Никто не издевался над ним, когда на уроке он начинал кашлять и задыхаться и просил разрешения выйти, потому что если кому-то приходило в голову смеяться, Тедди бросал на них угрожающие взгляды.

Теперь Сэма, похоже, наказывали за их дружбу, словно дети понимали, что без Тедди он мало что стоит и бояться его нечего.

В спину ударился бумажный шарик, но он не рискнул обернуться. Только одернул рубашку, игнорируя смешки, а когда прозвенел звонок на ленч, не торопился выйти из класса. Он проголодался. Но сама мысль о походе в кафетерий ужасала, особенно со вчерашнего дня, когда Бобби Рокет украл его сандвич и швырнул в мусорную корзинку, при полном одобрении приятелей. Поэтому Сэм прокрался в художественную мастерскую, медленно сжевал сандвич с колбасой и горчицей и выждал, пока не услышал звонок.

Чем дольше Тедди не было в школе, тем хуже приходилось Сэму.

— И что теперь? Жаловаться побежишь? — измывался Билли Адамс, вырвав у Сэма тетрадь с домашней работой. Когда Сэм на уроке поднял руку, поскольку знал, что такое периодическая таблица, и гордо ответил, позади послышался зловещий шепот. Его стул несколько раз пнули.

— Думаешь, что умнее всех? — прошипел кто-то.

Он перестал делать домашние задания, чтобы больше никто их не отнял. Мисс Риверс подозвала его к своему столу, под хихиканье одноклассников.

— Ты ни о чем не хочешь поговорить? — спросила она. Сэм покачал головой, старательно разглядывая красные шнурки кроссовок.

Когда позже мисс Риверс вызвала его отвечать, он упорно молчал, чтобы никто не пнул его стул. И старался ни о чем не думать.

— Сэм, — вздохнула мисс Риверс, — ты с нами? Или неизвестно где?

— Астма-бой, — прошептал кто-то достаточно громко, чтобы слышал весь класс. Но он не обернулся. Только зажмурился, зная одно: то, чего не видишь, не может тебе повредить.

Проезжая через город на велосипеде, Изабел думала о том, что все испортила. Она твердила себе, что все кончено. И хотя пыталась поступить правильно и честно, все пошло наперекосяк.

Изабел свернула и направилась в парк. На работу ей только через час, фотографировать новорожденную тройню. Есть же счастливые люди!

Она взяла камеру из притороченной к багажнику сумки. Сняла фасад местной закусочной, которую сносили. Она обожала вывеску: «Горячие сандвиши. Разбирайте, пока их горячие».

Она собиралась сделать еще один снимок с другого ракурса, и в объектив попал Сэм! Вот так сюрприз!

Изабел опустила камеру. Жаркая волна прошла по спине. Он появился словно ниоткуда и выглядел таким тощим и бледным, словно его лицо стерли ластиком. Волосы слишком длинные и падают неряшливыми прядями, под глазами фиолетовые круги, как от бессонницы. Но при виде ее его лицо осветилось.

— Эй, старина, — позвала она, стараясь говорить небрежно, не показать ему, как расстроена его видом. — Твой отец здесь?

Сэм покачал головой и стал пинать камешек. Изабел хотелось откинуть его волосы, дать теплый шарф, накормить масляным печеньем, пакет которого лежал у нее в кармане.

«Он не твой ребенок, — сказала она себе. — И не тебе за него отвечать».

— Ты не должен разговаривать со мной, — произнесла она. — Сам знаешь, твоему па это не понравится.

Он продолжал смотреть на нее, и она принялась бессмысленно вертеть камеру.

— Я в парке. Я не с вами.

— Это формальность.

Сэм уставился на ее камеру:

— Что вы снимали?

Изабел показала на вывеску.

— Зачем? — спросил Сэм.

— Смешная вывеска. Сандвиши. Я хочу запомнить ее, после того как здание снесут.

— Родители любили обнимать меня и называть «Сэмвишем».[10]

Он подвинулся ближе, разглядывая камеру:

— Круто.

— Это «Кэнон». Пленочная камера. Не цифровая.

— А почему?

— Мне нравится снимать пленочной камерой. Лучше выходит. Человечнее. Кроме того, я, упряма и старомодна. Я больше люблю пленочные камеры.

Она показала ему, как настроить фокус.

— Смотри, поворачиваешь это кольцо, и объектив пропускает больше или меньше света, — объясняла она, украдкой разглядывая длинные ресницы, россыпь веснушек на щеках… ей неожиданно захотелось коснуться каждой.

Изабел почувствовала, как увлажнились глаза, и поспешно подняла камеру, чтобы спрятать лицо. И включила вспышку.

— Можно использовать вспышку днем, чтобы снимок получился более контрастным.

Она сфотографировала Сэма. Тот поморщился:

— Я плохо выхожу на снимках. Выгляжу как больной.

Изабел снова опустила камеру.

— По-моему, ты вовсе не выглядишь больным. Иногда снимки показывают то, чего на самом деле нет. Приходится смотреть глубже, чтобы разгадать скрытое.

Сэм задумчиво взглянул на нее.

— Можно, я тоже сделаю снимок?

— Конечно!

Она отдала ему камеру.

— Поддерживай низ рукой и наводи фокус указательным и большим пальцами.

Она подвела его руку ближе к груди.

— Это чтобы камера не дрогнула и изображение не получилось расплывчатым.

Изабел показала Сэму, как смотреть в видоискатель, как наводить фокус.

— Это счетчик света. Сегодня ты, возможно, захочешь, чтобы он был ровно посредине.

— Вижу! — возбужденно воскликнул Сэм. — Но он справа.

Изабел показала на шкалу диафрагмы:

— Тебе нужно изменить ф-стоп, с первого номера на восьмой. Иди на ф-восемь — и ты там![11]

— Так говорят все фотографы?

— Совершенно верно.

Он изменил ф-стоп и, неуклюже держа камеру, посмотрел в объектив.

— Есть. Что теперь делать?

— Все в порядке. Не бойся. Что ты хочешь сфотографировать?

— Пока не знаю.

— Не торопись. Подумай, что тебя привлекает.

Изабел понятия не имела, что захочет снять Сэм. Дети — народ непредсказуемый. Когда-то она вела в фотостудии занятия фотографией для детей. Часами выискивала интересные объекты, которые, как думала, могут заинтересовать детей: плюшевые игрушки, коробки со сладостями. Даже резиновую курицу, которую нашла в магазине шутливых сувениров. К ее удивлению, дети фотографировали собственные ноги или носы, а одна девочка снимала свои волосы. Изабел была поражена такими творческими изысками, а дети остались довольны снимками.

Сэм поднял камеру обеими руками, навел на нее объектив и щелкнул.

— Быстро ты!

Он счастливо кивнул.

— Давай еще раз. Перемотай пленку, чтобы сделать следующий кадр. Проверь свет.

Она наблюдала, как он возится с аппаратом, прежде чем поднять камеру и снова сделать снимок.

— Может, тебе хочется снять что-то еще? — спросила она. Он покачал головой.

— Пожалуйста, пришлете снимки, которые я сделал, когда проявите пленку?

— Конечно. Я сама проявляю пленку.

Как она пошлет снимки, если Чарли велел ей держаться подальше?

Она посмотрела на часы. Поверить невозможно, что она здесь, с Сэмом. Нужно позвонить на студию и предупредить, что опоздает или вообще не придет. Но она понимала, что это невозможно.

— Мне пора, — пробормотала она, протягивая руку за камерой и коснувшись при этом его пальцев. Сэм повернулся, сфотографировал улицу и отдал ей аппарат.

Она уехала на велосипеде. А когда оглянулась на углу, Сэма уже не было.

Приехав на работу, она немедленно отправилась к Чаку. Тот сидел, задрав ноги на стол и поедая чипсы. На галстуке красовалось жирное пятно.

— Привет! — небрежно бросил он. — Чем могу помочь?

— Ну, например, повысить жалованье, — ответила она. Чак снова запустил руку в пакет с чипсами и рассмеялся, словно услышал остроумный анекдот.

— О, ясное дело, как насчет миллиона долларов? Может, и мне не помешают такие денежки.

— Я серьезно, — спокойно возразила она. — Больше года мне не давали прибавки. Я вполне ее заслужила.

— Прости, заслужила, говоришь?

Он нахмурился и снял ноги со стола.

— У тебя нет диплома колледжа.

— Дай мне свободное время и финансовую поддержку, и я получу диплом! — выпалила Изабел, но он поднял руку.

— Позволь освежить твою память. В самый разгар сезона тебя не было три недели. Приходилось всячески выкручиваться, чтобы выполнить заказы.

Изабел пораженно уставилась на него.

— Но я побывала в аварии.

Эти слова почему-то ранили ее, не стоило их произносить.

— Но сейчас народу стало поменьше. Вряд ли ты видела, чтобы перед входом выстраивались очереди. Может, заметила кого в комнате ожидания? Туристический сезон заканчивается. Дела пойдут спокойнее. И ты это знаешь. Кроме того, последнее время люди не слишком рвутся фотографировать своих детей.

— Что за вздор?! — покраснела Изабел. — Кто тебе сказал?

Он помахал в воздухе картофельным ломтиком.

— Такой ли уж вздор? Я могу так думать, и ты можешь так думать, но если наши клиенты так не думают, значит, у нас проблема. Людям известно, что ты убила мать малолетнего ребенка.

— Но я ни в чем не виновата! Многие даже не знают, кто я такая.

— Еще как знают! Это маленький город, где у жителей хорошая память. Они верят тому, чему хотят верить. Им известно, кто ты, я сам слышал, как они сплетничали о тебе.

Он подался к ней.

Изабел ощутила, как на шее бьется пульс.

— Я единственный приличный фотограф в этой студии. И ты это знаешь.

— Насколько ты должна быть хороша, чтобы работать здесь?

Он снова сунул руку в пакет и бросил в рот очередной ломтик.

Изабел встала и вышла. Неужели Чак прав? И во всем виновата авария? И теперь люди не хотят фотографироваться у нее, потому что она убила женщину и могла убить ее сына?

Что же, возможно, она их не осуждает.

Она хотела быть фотографом с тех пор, как отец дал ей в руки первую камеру. И всегда и везде снимала. Читала руководства по фотографии, посылала свои работы в журналы. Их никогда не публиковали, но люди говорили, что у нее есть способности. Что это означало? Обычную отговорку? И что теперь делать?

Было начало декабря, и Чарли приехал на новую встречу с мисс Риверс.

— Меня беспокоит Сэм, — начала она и объяснила, что хотя Сэм умный мальчик, неожиданно стал сильно отставать. — Он словно потерял интерес ко всему. Не сдает домашних заданий, проваливает все тесты и не уделяет внимания учебе. Когда-то он был самым способным в классе. А сейчас словно спит на ходу.

— Но он делает уроки, — возразил Чарли, поскольку своими глазами видел, как Сэм склоняется над столом, настолько сосредоточившись, что иногда даже не слышит, как сзади подходит отец.

Мисс Риверс поджала губы.

— Кроме того, у него нет друзей.

— Но у него есть друзья, — удивился Чарли.

— Я всего лишь утверждаю, что в школе он держится в стороне и читает или пишет. Некоторое время он дружил с Тедди, но тот сейчас отсутствует по семейным обстоятельствам. Лично мне кажется, что Тедди — это часть проблемы.

— Тедди? — озадаченно переспросил Чарли. — Кто такой Тедди?

Мисс Риверс как-то странно на него посмотрела.

— Это его лучший друг, — вздохнула она и, поджав губы, заметила: — Может, Сэму нужно с кем-то поговорить? Никто не отрицает, что он переживает тяжелые времена. У него психологическая травма. А дети могут быть жестоки. Вот эта женщина — прекрасный специалист.

Она что-то нацарапала на карточке и протянула Чарли. Тот молча взял карточку и сунул в карман.

По пути домой он мрачно размышлял. У Сэма есть лучший друг Тедди, а отец ничего об этом не знает.

Он вынул карточку, которую дала учительница. Сэм должен с кем-то поговорить. Но он в своей жизни видел более чем достаточно докторов.

Он представил, как сын сидит в комнате перед незнакомой женщиной и та задает ему вопросы.

У него полно заказов, но что такое работа по сравнению с благополучием сына?!

Чарли взял сотовый и позвонил десятнику:

— Я беру несколько свободных дней. Семейные обстоятельства.

Изабел, подбоченившись, стояла в лаборатории, глядя на сделанные Сэмом снимки. Как ни странно, перед ней был один из самых поразительных снимков, виденных когда-либо в жизни. Наиболее странным было то, что плечи казались темными и бугристыми, словно под платьем прятались крылья и она в любой момент может их расправить, оторваться от земли и улететь.

Она старалась как можно беспристрастнее изучить изображение. Да. Это на редкость хороший снимок. Для ребенка и вообще для любого фотографа.

Изабел прикрепила только что проявленный снимок к натянутой веревке. Она найдет способ переправить его Сэму.

Изабел подняла его фотографию. Лицо поразительное, глаза так сияют, что она не могла отвести взгляда. Сэм смотрел прямо в камеру, прямо на нее. Словно пытался что-то сказать.

Сэм был дома один, когда на его имя поступило письмо в большом конверте из оберточной бумаги. Он впервые получил письмо. Настоящее письмо. Не считать же почтой тот мусор, который приходил: предложение купить таймшер во Флориде или подписаться на ненужные ему журналы по гребле или бодибилдингу.

Сэм отнес конверт в комнату и сел на постель, прежде чем осторожно его вскрыть. Там лежала маленькая синяя карточка с надписью: «Сэм, я знала, что ты хотел их получить. Они очень хороши. Изабел».

Сэм провел по ней пальцем.

Здесь же лежали три снимка, два — фото Изабел и один — улицы. Увидев снимки, Сэм поднес их ближе к глазам, чтобы убедиться, действительно ли видит то, что видит.

Она сказала ему, что на снимках иногда можно разглядеть то, что скрыто от глаз в реальной жизни. И теперь он понял смысл этих слов.

Вот оно. Прямо здесь. И плечи у нее бугристые, потому что скрывают крылья. Лицо повернуто так, словно она просит его взглянуть в определенном направлении, и, взглянув, он увидел неясное пятно. Сердце подскочило и куда-то покатилось.

Мама. Он знал это. Знак, совсем как в книге про ангелов.

— Сэм! — позвал отец, и он быстро спрятал фотографии в конверт и сунул на дно комода, под свитера.

Следующие три дня Чарли оставлял дома сотовый и все свое время посвящал Сэму.

— Каждый имеет право иногда отлынивать от работы и школы, — сказал он сыну.

За два дня они посмотрели четыре фильма. Сходили в боулинг, а потом прогулялись по главной улице.

— Давай купим тебе что-нибудь, — предложил Чарли, останавливаясь перед магазином игрушек. Сэм просиял. Но к удивлению Чарли, покачал головой.

— Я хочу камеру, — сказал он.

Чарли так обрадовался, что сын чего-то захотел, чем-то заинтересовался, что немедленно повел его в фотомагазин «Грей», где продавец стал выкладывать на прилавок цифровые камеры.

— Как насчет этих? — спросил Чарли, но Сэм снова покачал головой.

— Я хочу пленочную камеру, — заявил он.

— Правда? Но с цифровой легче обращаться. Все пользуются цифровыми.

— Пленка чувствительнее. Больше опенков.

— Бьюсь об заклад, ты прав, — с уважением кивнул Чарли.

Продавец принес несколько пленочных камер, тяжелых и солидных. Сэм стал внимательно их изучать.

— Я хочу «Кэнон».

— Ты и девяносто процентов профессионалов. У них разные модели и объективы на любой кошелек. И тебе повезло. Потому что у меня есть подержанная. Она дешевле. Новые очень дороги.

Камера продавалась в комплекте с лентой, которую можно было вешать на шею. Инструкция была толще кулака Сэма. Заметив цену — триста долларов, — Чарли побледнел. И уже хотел посоветовать что-то подешевле, но увидел счастливое лицо Сэма и передумал.

— Продано. Считай, это досрочный подарок к Рождеству.

Первые несколько дней Чарли привыкал к ослеплявшей его вспышке. Зато камера произвела чудо превращения. Сэм перестал читать как одержимый. Больше не сидел в темноте. Наоборот, рвался на улицу с камерой. И хотел одного: снимать, снимать и снимать. Чарли не терпелось увидеть его фотографии. Он отнес три катушки пленки в магазин и через два дня принес домой снимки. Но, открыв конверт, потерял дар речи.

Чарли купил Сэму черно-белую пленку «Фуджи», вовсе не дешевую. Он помнил, что Сэм снимал его за ужином и в парке. Снимал отца, поливавшего газон и работавшего в саду, но где все это?!

Он разложил на столе снимки. Мчащиеся машины, спины людей… головы повернуты, словно те хотят сооб шить что-то важное. Сэм фотографировал в яркий солнечный день, но все снимки были темными.

Он не знал, что сказать мальчику. Конечно, он мало понимает в фотографии, но разве снимки не должны быть светлее? И почему на них нет ничего, кроме машин и дороги?

Чарли не хотел омрачать энтузиазм Сэма, портить радость, которая была в их доме такой редкой гостьей. Может, купить ему учебники по фотографии, записать на занятия?

Но, к его изумлению, Сэм был в восторге.

— Посмотри, как здорово вышло! — воскликнул он и долго перебирал их, словно какие-то шедевры: подносил к свету щурился, и когда отдавал Чарли, тот ощутил идущее от сына тепло.

Сэм развесил снимки на доске для объявлений в своей комнате, и, проходя мимо, Чарли увидел, как сын снова их разглядывает, словно перед ним разворачивается поразительный спектакль.

Камера сделала Сэма храбрым, словно у него появились тайные силы. Он взял ее в школу, и с ним почти сразу же стали происходить поразительные вещи. Прежде всего камера послужила стоп-сигналом. Одно дело — выпотрошить коробку для завтраков, выбросить сандвич, но стоило взглянуть на камеру — и каждый понимал: вещь дорогая и необыкновенная. Сэм напрягся, когда к нему подошел Билли, и обхватил камеру обеими руками, готовый позвать учительницу если понадобится. Но Билли неохотно пробормотал:

— Крутая камера.

Следующим невероятным событием было появление Тедди, рука которого висела на перевязи.

— Что с тобой стряслось? — спросил Сэм.

Тедди скривил губы, словно знать его не знал:

— Не твое собачье дело.

Сэм слышал, как он рассказывал другим мальчишкам, что сломал руку, упав с мотоцикла, который шел со скоростью семьдесят миль в час и свалился на полном ходу, но Сэм помнил, как бушевала мать Тедди, ворвавшись в комнату.

На перемене, когда было слишком холодно, чтобы идти на улицу, все отправились в большой спортивный зал. Тедди тронул Сэма за плечо.

— Сними меня, — попросил он, выставив вперед руку.

— И меня тоже, — вторил Билли, поднимая руки с таким видом, словно был первым в мире силачом. За ними потянулись другие ребята, и, поскольку снимать все же было лучше, чем терпеть тычки и издевательства, Сэм сделал, как его просили. И никто пальцем его не тронул.

Мисс Риверс велела Сэму сдать ей камеру на хранение. Весь день он посматривал на ее письменный стол и каждый раз чувствовал новый прилив сил. Теперь он видел мир в снимках.

Мысленно брал в объектив мисс Риверс, в рамке из окна, откуда в комнату лился свет. Пальцы буквально чесались от нетерпения.

В тот день, едва мисс Риверс спросила, когда была подписана Декларация независимости, Сэм вскинул руку и ответил, ожидая, что его стул снова пнут. Но ничего такого не случилось, а когда он обернулся, Фред Морган, который обычно ехидно хихикал, выставил большие пальцы.

Сэм шел домой через парк. Камера висела на шее. Он надеялся, что встретит Изабел. Может, отец не хочет, чтобы он виделся с ней. Но трудно винить людей, если они встретились случайно, правда ведь? Пусть ему не позволяют расспрашивать Изабел о маме, но никто не запрещал расспрашивать о фотографии, а у него накопился миллион вопросов о выдержке и диафрагме. Порой, шагая по парку, он оборачивался и делал снимок.

Никогда не угадаешь, кто может на нем оказаться.

11

Стояла ветреная, холодная погода, но Чарли ждал у школы Сэма. Он решил сделать ему сюрприз. Совсем как Эйприл.

Но он тут же выбросил эти мысли из головы.

Дети высыпали на улицу, вопя и толкаясь: зимние куртки расстегнуты, головы непокрыты. Они бежали к родительским машинам или шли в парк.

Он продолжал искать глазами Сэма, но знал, что время у него есть, потому что тот вечно выходил последним и почти всегда в одиночестве.

— Эй, па!

Чарли поднял голову. К его удивлению, перед ним появился Сэм — и, о, чудо из чудес, — улыбавшийся во весь рот. Маленькая подержанная камера висела у него на шее. Сэм немедленно поднял камеру и снял Чарли.

— Ф-восемь, и мы там! Так говорят фотографы о ф-стоп!

Чарли обнял Сэма и повел к машине.

— Я получил шестьдесят очков, потому что моя домашняя работа была лучшей!

— Это заслуживает второй порции десерта за ужином!

— Супер!

Чарли радовался, что купил Сэму камеру, занимавшую все его мысли. Сэм казался более веселым. Делал задания вовремя. Пусть у него не так много приятелей. Но если подумать, столь ли уж это важно?

— Я тут поразмыслил, — начал Чарли, — не записать ли тебя на занятия фотографией?

— Может быть, — кивнул Сэм.

Едва они приехали домой, Сэм побежал к своей коллекции снимков. Сел в центре гостиной, расставив ноги и скорчившись. Он был так занят, что даже не видел Чарли, пока тот не опустился перед ним на корточки. Мальчик вздрогнул.

— Я тебя испугал? — спросил Чарли и тоже стал рассматривать фотографии. У него голова пошла кругом.

Сэм снимал уезжающие машины или пустые, вьющиеся дороги. Совсем как те, на которой погибла Эйприл. Каждый снимок выглядел, словно газетная фотография аварии. Не хватало только белого мелового контура тела. Чарли захотелось плакать.

— Почему ты все время делаешь такие снимки? — тихо спросил он.

Сэм замер, глядя на него. Чарли нагнулся и только тогда увидел фото, которое Сэм придавил ногой. Изабел. Пальто развевается, лицо в тени.

Чарли вытащил фото.

— Оно мое! — крикнул Сэм, пытаясь его схватить.

— Что это? — резко спросил Чарли, отводя руку.

— Я сам его сделал.

Чарли заметил, как глаза Сэма стали наполняться светом.

— Сам сфотографировал!

— Когда?

Сэм поколебался.

— На прошлой неделе. Я встретил Изабел в парке.

Чарли смотрел на фото, не в силах поверить тому, что видит и слышит.

Сэм встал, переминаясь с ноги на ногу.

— Тебе не нравится? Считаешь, что я ни на что не пригоден? Но я могу. Я могу стать хорошим фотографом. — Он вскинул подбородок. — Изабел считает, что у меня талант. Она меня многому научила. Проявила пленку с моими снимками. И даже прислала мне тот, который сделала сама.

Он протянул ему один из снимков, в коричневатых тонах, где Сэм был сфотографирован в профиль.

— Это называется «сепия». Мне нравится это слово.

— Разве я не велел тебе держаться от нее подальше? В следующий раз отдашь пленку мне.

— Но ты ничего не понимаешь в фотографии. — Сэм ткнул пальцем в снимок: — И ничего не знаешь о перспективе!

— Слушай, я рад, что ты занялся фотографией. Просто счастлив. Но не в этом дело. Я не хочу, чтобы ты общался с Изабел. Если так любишь делать снимки, занимайся этим сам. Если хочешь, я найду тебе подходящие курсы.

Сэм недоуменно покачал головой:

— Но я не хочу никаких курсов.

— А мне показалось, ты сказал, что хочешь!

— Я сказал «может быть»! Это далеко не то же самое.

— Занятия дадут тебе знания, — возразил Чарли. У него вдруг заболела голова. Захотелось сесть. — Преподаватель может посоветовать, как убрать эти светлые пятна.

— То есть лучшие места на снимках?

— Но ты сможешь фотографировать другие вещи, кроме дорог и машин.

— Каждый имеет право снимать все, что понравится! — закричал Сэм. — То, что тебе хочется. Не то, что приказывают снимать другие!

Чарли снова взглянул на снимки. Длинные, пустынные дороги. Машины. Ощущение потери, жажды недостижимого, усиливающееся тем, чего не было и не могло быть…

Сэм схватил снимки и злобно уставился на Чарли.

— Ты ничего не знаешь! — крикнул он и помчался к себе, захлопнув дверь. Чарли услышал музыку, затем выстрелы компьютерной игры и сжал голову руками. Сэм прав. Он ничего не знал. Не понимал, как могла рухнуть его жизнь. Не представлял, как жить без Эйприл. Или как быть одиноким отцом, или что делать с накатывающей на него беспомощностью, которую ощущал каждый день. Каждую минуту.

Наутро, когда Сэм ушел в школу, Чарли не находил себе места. Сегодня он не должен был идти на работу, но не знал, как убить время.

Он вошел в гостиную. Сколько ни тверди Сэму, что нужно убирать за собой, парень не слушался. А если и распихивал вещи, то наспех и не на свои места.

Чарли расставил книги. Положил тетрадь Сэма на стол, где она сразу бросится мальчику в глаза. И тут увидел желтый конверт со снимками Сэма.

Чарли уселся, вытащил снимки. Он никогда не думал, что Сэма так увлечет фотография. Эйприл часто покупала себе и Сэму наборы для крашения тканей, одежды и керамики, но Сэм, как правило, бросал это занятие, сделав, правда, отважную попытку увлечься.

— Это не твое, верно? — дразнилась Эйприл. Но не настаивала.

Похоже, фотография стала истинной любовью Сэма. И если и благодарить кого-то, так только Изабел Стайн.

И все же снимки нервировали Чарли. Пустые дороги!

Он вздохнул и вытащил фотографию Сэма. Нужно признать, он хорош.

Чарли взглянул на другой снимок, и когда тот вдруг задрожал, не сразу понял, что это трясутся его руки.

Это был снимок Изабел.

Чарли тяжело вздохнул.

На фото была не та женщина. Там должна быть Эйприл, а рядом — Сэм.

Он оставил фото на столе, чувствуя себя окончательно выбитым из колеи. Пусть Сэм уберет свои вещи.

Время расстилалось перед ним бесконечным роликом белой бумаги. Он взглянул на часы. Восемь утра.

Чарли схватил ключи от машины. Сэм после занятий остается в школе, чтобы закончить какую-то работу, и придет домой не раньше четырех. У него еще восемь часов до возвращения сына. Он поедет прокатиться.

Чарли был в дороге уже два часа, и ему стало нехорошо. В животе ворочался горячий тугой ком, руки вспотели. У него полно дел: работа, стирка, уборка, — а он занимается черт-те чем!

Он твердил себе, что давно пора повернуть обратно, но продолжал путь, словно машина несла его вперед помимо воли. Когда он добрался до перекрестка, лицо заливал пот, а сделав поворот, почувствовал резкий укол в сердце. Он подъехал к обочине. Остановился, жадно глотая воздух, выжидая, пока пульс станет нормальным.

Наконец он выбрался из машины. Дорога была самой обычной, черной, разделенной желтыми линиями. Прошло почти четыре месяца. Белые меловые линии и пятна крови давно смыты дождем. Никто и не заподозрит, что там случилось нечто ужасное. Не узнает, что на этом месте погибла его жена.

Чарли задышал чаще. Небо казалось твердью, выкрашенной в синий цвет. В спину бил ледяной ветер.

— Вернись, — попросил он, и его голос сорвался. Он заплакал, сознавая, что она никогда не вернется и в жизни больше не будет ничего хорошего. Он не должен был приезжать сюда.

Все еще плача, вытирая глаза, он сел в машину и сунул руку в карман за бумажными платками. Он никак не мог прийти в себя, не мог управлять автомобилем. Но нельзя же сидеть на дороге!

Чарли завел мотор и поехал на малой скорости. Здесь, на много миль вокруг, ничего не было, если не считать старой закусочной «Реди Динер», огни которой горели даже днем.

На стоянке было всего несколько машин. Подъехав, он навалился на руль и посмотрел в окна. Там, внутри, казалось так тепло и уютно, что он решил поскорее зайти.

Чарли заметил женщину, сидевшую в кабинке у окна. Она закрыла лицо руками, а когда подняла голову, Чарли потрясенно увидел, что перед ним Изабел Стайн и она плачет!

Несколько секунд он не мог пошевелиться. Потом поспешно опустился на место, не желая, чтобы она его видела.

Изабел поднялась, положила на стол деньги. Ее лицо было исполнено скорби. Измученное и потрясенное. Под глазами тени. Сердце Чарли встрепенулось. Но Изабел открыла дверь и, спотыкаясь, вышла. Его она так и не заметила. Подошла к машине, села, сказала что-то молодому водителю.

Едва ее автомобиль уехал, как он припарковал свой и вошел в закусочную. Сел в чистую кабинку, и почти сразу подошла официантка, грудастая молодая блондинка, и шлепнула на стол меню в блестящей обложке.

— Эта женщина… которая плакала… — начал он.

— Я что, брачная контора? — процедила официантка. — Что закажете?

Чарли просмотрел меню. Есть не хотелось, но он все же заказал омлет и кофе.

— Та женщина, — повторил он, и официантка вздохнула.

Чарли покачал головой:

— Это не то, что вы думаете. Я ее знаю. Просто… тревожусь. Хочу убедиться, что с ней все в порядке.

Официантка изучала Чарли, словно решала что-то про себя.

— Она была здесь несколько раз, — наконец сообщила она. — Всегда приезжает и уезжает в одной и той же машине, и парень ждет ее. Неизменно заказывает пирог и кофе. Но ни к чему не притрагивается. Дает хорошие чаевые и каждый раз плачет. Больше я ничего не знаю. Хотите что-то еще?

Чарли отказался, и официантка ушла. Чарли подпер голову руками, не в силах избавиться от мысли о плачущей Изабел. Видел перед собой ее несчастное лицо. Наверное, если бы он приехал раньше, встретил бы ее на дороге. Она не может отпустить прошлое. Как и он. Не может отпустить.

Официантка поставила перед ним тарелку с дымящимся, посыпанным петрушкой омлетом, и у Чарли скрутило желудок. Он отодвинул тарелку.

— Принесите чек.

— Вы совсем как она, — покачала головой официантка. — Похожи на призраков. И ничего не едите.

Приехав домой, Чарли увидел, что Сэм сидит в гостиной, окруженный снимками. Едва вошел отец, как он стал прятать их в конверт. Но Чарли присел рядом.

— Я знаю, как ты любишь фотографировать. Вот и продолжай. Пересматривай их сколько хочешь, и ходить на курсы тебе не обязательно. И… знаешь? Я скучал по тебе.

Он прижал сына к груди.

Изабел рыдала на заднем сиденье, прижимая к носу бумажный платок. Она приняла валиум, от которого так уставала, что едва могла держать голову прямо. Ноги подгибались. Но паника немного унялась, и странная, сильная скорбь, казалось, отдалилась, как будто больше ей не принадлежала. Она словно плавала во сне.

Изабел ущипнула себя за руку, пытаясь очнуться. Водитель, студент колледжа с длинными дредами, все время бросал на нее тревожные взгляды в зеркало заднего вида.

Когда она снова высморкалась, он протянул назад руку с новеньким носовым платком:

— Можете оставить себе.

— Спасибо, Дирк.

Она уже в третий раз просила его привезти ее сюда, но сегодня поняла, что больше этого делать не стоит. Она думала, что нужно возвращаться на место аварии, помянуть погибшую. А может, надеялась ощутить теплое дуновение воздуха, означавшее прощение. Надеялась, что призрак попрощается с ней.

Когда Изабел призналась Лоре, что хочет приезжать сюда, та недовольно поморщилась.

— Стоит ли это делать? Дорога слишком длинная, и что тебе это даст? Зачем нужно так изводиться?

— Думаю, мне станет легче.

— Легче? Оттого что ты винишь себя? Поступаешь, как убийца, возвращающийся на место преступления! И как ты выдержишь езду в машине? Нужно начинать потихоньку, ездить сначала по городу. А не сидеть три часа за рулем. Да еще три часа на обратный путь. Подумай, что ты делаешь?!

Изабел подумала. Такси ей не по карману. Она не может просить друзей подвезти ее. Но тут она нашла объявление на одном из городских киосков: «Водитель! Дешево».

Внизу было пять ленточек, каждая с номером водителя и именем «Дирк». Конечно, это можно считать знаком!

Она позвонила Дирку, и тот сказал, что возьмет только сто долларов.

Трижды она была здесь и каждый раз думала, что все будет по-другому. Но ошиблась. Только события того дня постоянно возвращались, и от этого было в тысячу раз хуже.

— Больше никогда! — сказала она себе. Больше никогда. Если призраки и существуют, с ней они говорить не хотят. Если и искать прощения, то не на этом отрезке грязной дороги.

После этого Изабел постаралась занять себя. Она каждую неделю посещала Дору и даже пошла в церковь, поговорить со священником, но как только рассказала об аварии, его лицо изменилось.

— Во всем этом нет вашей вины, — изрек он наконец, но она видела, как дергается его бровь.

— Не можете ли дать мне прочитать молитвы? Разве на этот случай нет каких-то новен?[12]

— Новен?

Он с любопытством уставился на нее.

— Простите, я еврейка и не знаю правильного термина.

— Вы еврейка? — Он поспешно встал. — Что же в таком случае вы здесь делаете?!

Она позвонила рабби, и тот согласился поговорить с ней при условии, что она станет ходить в синагогу и официально примет иудаизм. Изабел повесила трубку.

Каждый раз, работая дома, она в глубине души ожидала появления Сэма. И поэтому старалась держать квартиру в чистоте. В супермаркете она покупала кексы, виноград и соду-ваниль — самая детская еда.

Но сейчас она налила себе стакан и выпила. Как-то в субботу днем она ела кексы и смотрела по телевизору «Бегущий по лезвию». И когда Шон Янг обнаружила, что она вовсе не человек, а андроид, все, что она знала о себе, — вранье, и ее мир встал с ног на голову, Изабел заплакала.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — всхлипывала она, потянувшись за очередным кексом.

Но долго оставаться на одном месте не могла. Изабел встала и пошла гулять по берегу. Голова прояснится, а потом она придет домой и примется за работу.

На пляже было холодно и пусто. Смеркалось. Но Изабел не была готова вернуться. Прогулка по комковатому песку каким-то образом ее успокоила.

— Эй!

Она повернулась и увидела бегущего к ней Сэма, замотанного шарфом. Чарли велел ей держаться подальше от его сына, но они опять встретились. Лицо его было взволнованным и счастливым, и ее сердце сжалось.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, но, взглянув на камеру, присвистнула: — «Кэнон»?! Необыкновенная вещь!

Сэм просиял:

— Это пленочная камера! Как у вас! — Он немного опустил шарф. — Я совсем не замерз, и если дышать сквозь шарф, становится теплее. Вам стоит попробовать.

Изабел улыбнулась:

— Ты снимал пляж? — Она поднесла камеру к глазам. — Я бы увеличила выдержку. Если хочешь поймать одну из чаек в полете, у тебя получится.

Сэм сделал, как она посоветовала, и снял одну из серых чаек, шнырявших над океаном.

— Молодец! — искренне похвалила Изабел. Сэм расплылся в улыбке.

— Я пришел сюда, чтобы пошвырять камешки. — Сэм поднял плоскую гальку. — Я часто здесь бываю.

Он размахнулся и бросил камень, несколько раз отскочивший от поверхности.

— Видите?! Четыре раза! Конечно, лучше бросать в спокойную воду, но мне нравится делать это здесь. Так труднее.

— Должна признаться, я совсем не умею швырять камни, — вздохнула Изабел.

— Нет-нет, не говорите так! Я вас научу. — Он нагнулся. — Нужно только найти подходящие камни, — сообщил он так звонко и серьезно, что ей захотелось его обнять.

Он протянул ей два белых гладких камешка и показал, как надо размахнуться.

— Некоторые люди бросают камни как попало, но это неправильно. Нужно целиться, предвидеть прыжки камня до того, как он утонет. Иногда у меня получается десять, но мировой рекорд — пятьдесят один прыжок.

— Поразительно!

— Верно. Но натренироваться можно во всем. Как в соккере. И это тоже спорт. Настоящий спорт.

Он с надеждой взглянул на нее.

— Конечно, спорт, — согласилась она.

— Давайте бросим вместе, — решил он, и когда Изабел отвела руку, как показывал Сэм, камень подпрыгнул три раза и утонул. Изабел смутилась:

— Совсем не так здорово, верно?

— О нет, это классный старт! А потом вы потренируетесь, и у вас получится еще лучше!

Ее убивала его забота. Его предусмотрительность. И даже аплодисменты, когда камни запрыгали по воде, прежде чем утонуть.

Иногда он говорил «молодец», как она ему, когда он фотографировал чаек. Изабел не могла скрыть, насколько счастлива быть с ним рядом. Время от времени он тоже бросал камешек, и оба замирали, наблюдая, как он летит по воде.

— Какая красота! — вздохнула Изабел, а Сэм довольно зарделся.

Они разделались не менее чем с двадцатью камнями, когда она заметила, что уже стемнело.

— Эй! Солнце село! — показала она.

— Пожалуй, мне нужно идти.

— Я тебя провожу, — сказала Изабел, и он широко улыбнулся.

— Правда? Вы меня проводите?

— Ну конечно!

Всю дорогу домой Сэм не умолкал. Сначала задал ей кучу вопросов по фотографии. Можно ли запечатлеть полет камня в воздухе?

Изабел кивнула:

— При выдержке до одной тысячной можно остановить движение.

Как увеличить изображение?

— Тут без трансфокатора не обойтись. Если пользоваться широкофокусным объективом, птица, например, будет казаться муравьем на фоне неба.

Он серьезно кивнул, но тут же заговорил о других вещах, словно впуская ее в свой мир. Он рассказал, что изучает в школе индейцев, но только не обычай снимать скальп. Сообщил, что много фотографирует.

— Я пытаюсь видеть вещи такими, какие они в действительности, как вы мне говорили.

От возбуждения он даже немного подпрыгивал.

— Правда, здорово швыряться камнями? Вам было весело?

— Еще бы! Давай перейдем улицу, пока горит зеленый.

Она ступила на мостовую, но он схватил ее за руку.

Изабел ощутила маленькие пальцы в своей ладони и опустила глаза, изумленная и потрясенная. Она не спускала с него глаз, пока он не отнял руки.

На подходе к его дому Изабел заколебалась. Если Чарли ее увидит, то расстроится, хотя она проводила Сэма домой, чтобы ничего не случилось.

— Папа еще на работе, — сообщил Сэм. — Но у меня есть свой ключ.

Он гордо показал ей ключ. Она дождалась, когда он поднимется на крыльцо и отдаст ей салют, что очень ее рассмешило. Когда он вошел, она продолжала стоять у ограды, пока в окне не зажегся свет. Хорошо, что по крайней мере сегодня вечером ей не придется о нем беспокоиться.

Изабел приходила на пляж несколько суббот подряд, втайне надеясь увидеть Сэма, но его там не было. Она бросала камни, но когда ее камень четыре раза подпрыгнул, стало немного грустно, что Сэм не разделит с ней это удовольствие. Она скучала по нему. Но знала, что не имеет на это права.

Что же, может быть, все к лучшему.

Несколько недель спустя, сразу после Нового года, Изабел выпало закрывать студию. Было совсем поздно, и, выйдя на улицу, она нашла Сэма, спящего на деревянной скамье у входной двери. Пораженная Изабел нагнулась.

— Сэм, — тихо сказала она, и его глаза открылись. Бедняга дрожал от холода. — Что ты здесь делаешь? В такой мороз! Ты, должно быть, совсем замерз!

— Я хотел вас видеть.

Он зевнул и снова закрыл глаза.

Изабел вытащила сотовый, чтобы позвонить Чарли, и осторожно уселась рядом. Она слишком устала, чтобы волноваться о том, что Чарли, возможно, будет винить ее за побег сына. Наверное, Сэм хотел ее видеть. Она ведь не могла запретить ему это, потому что сама хотела этого же больше всего на свете.

— Я выходила с работы, а он спал на скамье, — пояснила Изабел Чарли.

— На скамье? С ним все в порядке? — запаниковал Чарли. — Но он должен быть у друга! И даже не позвонил мне!

— По-моему, с ним ничего такого не случилось.

— Я сейчас буду. Никуда не уходите. Не двигайтесь. Студия на Дентен-стрит. Верно?

Она ждала, сидя рядом с Сэмом. Интересно, как он узнал, где она работает? Когда проследил за ней, и почему она этого не заметила?

Он пошевелился во сне и крепче прижался к ней. Она погладила его по голове.

— Все хорошо, милый…

Ждать пришлось недолго. Чарли выскочил из машины и метнулся к ней. Рубашка криво застегнута, волосы спутаны, и она приготовилась к граду упреков. Но он посмотрел на нее. Не сквозь нее. И словно увидел в первый раз. Нагнулся и поднял Сэма на руки.

— Все в порядке, — тихо приговаривал он. — Все в порядке.

И снова посмотрел на Изабел, так мрачно, что она отступила.

— Я рад, что вы оказались здесь, — сказал он, однако, и она кивнула. Он понес Сэма к машине и уложил на заднее сиденье.

— Я тоже ухожу, — пробормотала она.

Он огляделся:

— Где ваша машина.

— Я хожу пешком.

— Нет-нет, не глупите. Такой холод! Я подвезу вас.

Она не хотела объяснять, что почти не может ездить в машине.

— Я люблю гулять. Даже зимой.

— Послушайте, я понимаю, это неловко. Для нас обоих. Но пожалуйста, позвольте вас довезти. Я думал, Сэм переночует у друга. Но рад, что вы здесь оказались.

Она поколебалась. Было совсем поздно, и откуда-то доносились свист и вопли. Сэм дремал, а Чарли наблюдал за ней, стоя так близко, что мог коснуться ее лица.

Изабел прикусила губу. Если она откажется, он уедет, а так она может провести с Сэмом немного больше времени. Но если согласится, придется сесть в машину, а с ней даже нет таблеток!

Поездка займет минут пять. Люди могут умереть в считанные секунды. Могут утонуть в трех дюймах воды. Однажды мать сказала, что все хорошее в жизни имеет свою цену.

Она взглянула на разметавшиеся волосы Чарли, на то место, где шея переходила в плечо.

— Ладно, — кивнула она наконец.

Он открыл для нее дверь. Наклонившись, чтобы сесть в машину, Изабел глубоко вдохнула.

«Я могу это сделать», — твердила она себе. Он положил ладонь ей на макушку, чтобы она не ушиблась: жест такой простой и пугающий, что она на мгновение потеряла способность двигаться. Ей хотелось прижать его ладонь, и когда он убрал руку, она словно что-то потеряла. И вдохнула запах его кожаной куртки.

— Ремень, — коротко бросил он.

Она ждала, когда мотор заработает и она начнет задыхаться. Горло перехватило.

Чарли включил радио.

— Вы не против музыки? Сэма ничто не разбудит, ни кино, ни даже фейерверки. Он с раннего детства спит крепко.

Она оглянулась. И правда. Грудь Сэма мерно поднималась и опускалась.

— Какое счастье — крепкий сон, — заметила она.

— Да, стоит ему заснуть — и до самого утра.

Чарли оказался осторожным водителем. Он не торопился, словно меряя взглядом дорогу. И не сердился, когда другой водитель гудел клаксоном или собака перебегала улицу. Наоборот, останавливался и ждал, пока собака не оказывалась на другой стороне. Он свернул на следующую улицу, и Изабел увидела компанию подростков, оравших и размахивавших пивными бутылками. Один из них швырнул бутылку на асфальт. Послышался звон битого стекла. Если бы она шла пешком, наверняка наткнулась бы на них.

Изабел обхватила себя руками.

— Замерзли? — спросил Чарли, и она снова положила руки на колени.

— Совсем не замерзла.

Он проехал мимо боулинга и закусочной. Улицы становились все более пустынными. Изабел не могла припомнить, когда в городе было так безлюдно. Она попыталась придумать тему для разговора.

И неожиданно вспомнила те времена, когда ездила рядом с Люком. Он тоже любил включать радио на полную громкость и предпочитал подпевать, а не болтать с ней. Если она заводила беседу, он просил:

— Дай мне дослушать песню.

Или рассказывал о новостях в баре.

— Ваш снимок мне очень понравился, — тихо заметил Чарли, перестраиваясь в другой ряд.

— Вы о фото Сэма? — осторожно спросила Изабел.

— О нем.

Она никогда не обсуждала свою работу с Люком. Показывала ему лучшие снимки. Он хвалил их и ее, но не понимал по-настоящему, что она пытается сделать и почему этот снимок хорош или не очень. А когда она пробовала объяснить, он неизменно отвечал:

— Я обожаю их, потому что обожаю тебя.

Что для нее, конечно, было недостаточно.

— Сэм показывал мне. Теперь он хочет одного — фотографировать.

— Но мою работу вряд ли можно назвать искусством. Я тружусь на детской фабрике. Люди приходят с улицы, желая получить моментальные снимки. Иногда я делаю школьные, свадебные, именинные фото. Всем абсолютно все равно, хороши ли они. Большинство родителей хотят иметь трогательные фотографии детей.

Она осеклась, обернулась и посмотрела на Сэма. Его голова перекатилась на сиденье.

— Он видит сны, но я боюсь, что лента камеры врежется ему в шею.

Она отстегнула ремень, перегнулась через спинку, поправила ленту и снова пристегнулась.

— Спасибо, то, что вы сделали, очень мило, — пробормотал Чарли, и Изабел покраснела от удовольствия.

Он свернул на другую дорогу.

— Я видел снимки. И случайно видел вас в «Реди Динер». Это была долгая поездка.

Изабел оцепенела. И попыталась что-то сказать, но язык не слушался. Паника поднималась к самому горлу.

— Мне было необходимо поехать туда, — пояснила она наконец.

— Мне тоже.

Оба немного помолчали.

— Будем честны! — выпалил Чарли. — Проблема в Сэме. Не знаю, что делать с сыном и с тем, что с ним происходит. Не знаю, как правильно поступать. Раньше я был уверен, что вы последний человек на земле, с кем Сэм захочет дружить. Но он стремится постоянно быть с вами. Похоже, он нуждается в вас, но я не понимаю почему.

Язык Изабел налился свинцовой тяжестью.

— Я знаю, вы не хотите, чтобы я встречалась с ним, и понимаю, что…

— Нет, не понимаете, — покачал головой Чарли. — Теперь он немного успокоился. Я купил ему камеру, и он так чертовски счастлив. И я хочу сказать… как можно хотеть, чтобы вы не встречались, если ему стало лучше? Разве не это самое важное? Мое мнение и мои чувства тут значения не имеют. Главное для меня — сын. Так что, может, тут нет ничего такого. Только давайте мне знать, когда он приходит к вам.

Впервые с той минуты, как Изабел села в машину, она посмотрела на Чарли. Но он уставился вперед, на дорогу. Можно только представить, чего ему стоили эти слова. Но теперь она сможет видеть Сэма когда захочет, без необходимости бродить вокруг парка и книжного магазина, чтобы посмотреть на него хоть мельком. Теперь можно не скрываться.

— Конечно, я буду вам звонить.

Он остановился у закусочной.

— Что-то не так? — встревожилась Изабел.

— Хотите чая?

Она кивнула.

Чарли вышел. Она осталась в машине и тут же повернулась к Сэму. Тот даже не пошевелился. Она осторожно протянула руку и убрала лезущие в глаза волосы.

Вернулся Чарли с двумя чашками, пакетиками сахара и четырьмя сортами чая и пластиковым тюбиком с медом.

— Не знал, что вы любите, вот и принес все, — пояснил он.

— Вы очень добры, — пробормотала она.

Они пили чай и разговаривали. Чарли рассказывал о своей работе, о том, как нашел камин, забитый банками пива, как на выкрашенное в черный цвет крепление для люстры, которое хозяин собирался выбросить, упала капля растворителя и оказалось, что оно медное.

Когда он говорил о тонкостях ремонта, лицо загоралось. И Изабел сразу представляла, каким был Чарли до аварии.

— Вам бы не понравилась моя нынешняя квартира, — вздохнула Изабел. — Она съемная.

— Даже съемная квартира может быть красивой.

Они допили чай. Сэм тихо похрапывал на заднем сиденье, и Изабел на какой-то момент показалось, что в мире больше нет никого, кроме нее, этого мужчины и спящего мальчика.

Когда он остановился у ее дома, она хотела выйти, но он успел раньше. Обошел машину и открыл ей дверь. Изабел даже растерялась. Он не сказал, что они снова увидятся и было приятно познакомиться. Просто помог ей выбраться, слегка придержав за талию. Подождал у машины, пока она войдет в дом.

Изабел чувствовала себя так, будто чары развеялись. Она ехала в машине, и с ней ничего не случилось. Ее даже не тошнило. Мир не погиб. И не таблетка валиума вернула ей чувство безопасности, а Чарли.

Изабел привыкла видеть Сэма. Он прибегал в ее квартиру, порой чтобы просто выпить стакан сока. Иногда они встречались в парке и разговаривали. Однажды она установила таймер и сделала снимок их обоих, смеющихся в объектив.

Каждая встреча была слишком коротка для нее. И каждый раз она хотела позвонить Чарли, сказать, что Сэм у нее, но Сэму почему-то как раз в этот момент нужно было уходить. И повторялось это почти каждый день.

— Я скажу ему, — пообещал Сэм. Она ни разу не попросила его остаться. Не смела просить больше, чем ей повезло иметь.

Не один Сэм стал появляться чаще. Изабел начала встречать Чарли почти каждый день. Только этим утром, проезжая мимо бакалеи по пути в книжный, она видела, как он укладывал продукты в багажник машины. И как это ни глупо, обрадовалась, что он покупает много продуктов. Значит, заботится о Сэме. В другой раз она увидела Сэма и Чарли, идущих вместе с классом Сэма. Стало легче от мысли, что мальчик вернулся в школу.

Она всегда терялась, встречая их, и почему-то становилось больно, словно в сердце втыкалась заноза. Больше всего на свете она хотела остановиться. Заговорить с Сэмом. Узнать, как дела у Чарли.

Но упорно не делала этого. И продолжала идти своей дорогой.

Как-то в книжном магазине Изабел забрела в раздел «Помоги себе!». Увидев заглавие «Я хороший человек, я плохой человек», она пожала плечами. А если невозможно сказать, какой ты?

Была и книга о разговорах с умершими. Что сказала бы Эйприл? И смогла бы Изабел вынести сказанное?

Было руководство, посвященное тому, как творить чудеса в своей жизни. Но она мечтала об одном, невозможном чуде: чтобы аварии никогда не было. А другие чудеса, похоже, не для нее. Она больше не могла сесть за руль. Муж обрюхатил свою любовницу, и браку пришел конец. Тупиковая работа. Квартира, которую она не любила. И уехать не могла, потому что была одержима Чарли и его сыном. Есть ли на свете книги, способные ей помочь?

— Знаешь, ты могла бы пойти на курсы, — посоветовала Мишель. — Выучить французский и отправиться в Париж. Или заняться литературой.

— На какие деньги?

— Возьмешь кредит. Все так делают.

Изабел молча обдумывала сказанное.

— И ты должна встречаться с мужчинами, — настаивала Мишель. — Еще не поздно найти свое счастье.

Чтобы ускорить события, она дала Изабел телефон какого-то парня по имени Джейсон, а когда та запротестовала, лукаво прищурилась.

— Люк — это прошлое. И тебе не повредит немного развлечься. По крайней мере поговори с Джейсоном. Он преподает историю в старших классах. Славный малый.

Но Изабел не решалась встречаться с мужчинами. Как она может вести нормальную жизнь после того, что сделала? Когда Джейсон позвонил, разговор получился приятным: о фильмах, книгах, и Изабел уже почти решила пойти на свидание, когда он нервно рассмеялся:

— Признаюсь, я заинтригован. Видел ваши фотографии в газетах. Должно быть, ужасное испытание эта авария.

Изабел мгновенно сжалась.

— Я предпочла бы поговорить о чем-то другом, — пробормотала она.

Но он настаивал.

— Я хотел бы услышать, как это вас изменило. Обожаю драму, — снова рассмеялся он.

Но Изабел было не до смеха. Она быстро завершила разговор и сказала Мишель, что не готова встречаться с мужчинами. Ничего личного.

Но взгляните, какой прогресс. Она не заперлась в четырех стенах и ходит по книжному магазину. Не плачет целыми днями. Поехала в Нью-Йорк на новогоднюю вечеринку. Посещает тренажерный зал. И по совету Лоры составила список вещей, которые собирается сделать. Цели, изложенные на бумаге, где она может их видеть. Водить машину. Покинуть Кейп-Код. Найти работу получше. Вернуться в школу.

В таком виде ничто не выглядело невозможным.

Изабел бродила между полок и, завернув за угол, увидела Чарли и Сэма в кафе. Она остановилась и сунула руки в карманы.

Сэм что-то говорил, и Чарли смотрел на него, не рассеянно, как большинство взрослых, когда дети что-то им объясняют, а с таким видом, словно ничего интереснее на свете не слышал. И это ей понравилось. Перед Сэмом на столе лежала стопка детских книг и булочка. Сэм неожиданно рассмеялся. А за ним и Чарли. У нее закружилась голова.

Они здесь, в книжном, как будто сегодня самый обыкновенный день. И смеются!

Чарли погладил Сэма по голове, так нежно, что Изабел сглотнула слезы. Чарли поднял голову, еще не видя ее. И она впервые заметила, какие синие у него глаза. И блестящие волосы. Он вез ее домой, но она тогда ничего не замечала, если не считать испытанного рядом с ним поразительного чувства безопасности. Теперь же она была выбита из колеи. Хотела коснуться его лица, и на сердце было тревожно.

Изабел отступила. Это чистое безумие. Все дело в скорби и одиночестве, только и всего. Чарли был добр к ней, когда вез домой, и она отзывается на его тепло. А может, все дело в нежности, с которой он обращается с Сэмом?

Нужно уйти, прежде чем они увидят ее, прежде чем она почувствует то, что не имеет права чувствовать.

Изабел вздохнула и пошла к двери, но возле доски объявлений что-то ее остановило.

«Изучайте фотографию с лучшими фотографами Нью-Йорка».

Она вынула брошюру из бумажного «карманчика». На обложке были изображены люди с камерами, делающие снимки на людной городской улице. Нью-Йорк. Город, где она всегда хотела жить.

Это оказалась специальная программа, на которую нужно было записываться. Два года интенсивного обучения. Были даже стипендии. Оставалось только собрать портфолио, написать заявление и подать документы. Никому нет дела до того, что она не окончила школу, но, правда, сдала экзамены экстерном. Нет дела до того, что отсутствие денег и место жительства не дали ей посещать колледж. Никто не узнает, что она убила женщину и разрушила чужие жизни.

Но ей известны эти программы. Большинство из них — способ облапошить наивных студентов. Платишь деньги, какой-то болван показывает тебе основы, и ты остаешься с тем же, с чем пришел. Но может, все-таки стоит записаться? А если что-то получится? И она проживет два года в Нью-Йорке. Новая жизнь. А вдруг это будет означать прощение? Мать так и посчитала бы, и даже Люк назвал бы это кармой.

— Входи в каждую открытую дверь, — советовала Лора.

— Пробуй все! — говорила Джейн.

Но брошюра — всего лишь бумага. Обещание, которое может никогда не исполниться.

Она снова просмотрела брошюру. Заявления принимаются до марта. К началу весны они дадут знать, войдет ли она в осеннюю группу.

Изабел сунула брошюру в сумочку и пошла домой.

— Я здесь! — крикнула она, войдя в комнату. Едва она зажгла свет, в контейнере Нельсона послышалось шуршание. Он высунул голову из-под газеты и пополз к краю на кривых коротких лапках, пристально наблюдая за ней. И нечего утверждать, будто черепахи не разговаривают. Потому что он издавал некое щелканье, такое странное, настойчивое и громкое, что сразу становилось ясно: Нельсон пытается что-то сказать.

— Я тоже рада, что уже дома, — улыбнулась она ему, гладя маленькую головку. Он прижался макушкой к ее ладони. Изабел немедленно достала из холодильника кусок сыра. Одному Богу известно, почему Нельсон любил сыр. На воле черепахам вряд ли достаются молочные продукты.

Нельсон вытянул шею и щелкнул челюстями.

— О, кусаешь руку дающую, бессовестный! — засмеялась она. — Полагаю, теперь ты мне родственник.

Джуди из фотостудии посмеивалась над Изабел из-за черепахи.

— Она даже не знает, жива ли ты, — хихикала она. Но Изабел не сомневалась, что Джуди ошибается. Она жила с Дюком почти двадцать лет, но к ее возвращению дом почти всегда был пуст. На буфете розовел клейкий листочек.

«До встречи!»

И даже крестика, изображавшего поцелуй, и то нет. Не говоря уже о смайлике. Она чувствовала себя такой одинокой, что сразу включала телевизор или радио.

Изабел вытащила Нельсона и поставила на стол. Тот поднял головку и щелкнул челюстями.

— Спасибо за чудесный прием, — сказала она, поднялась и стала просматривать снимки. Особенно один, с портретом Сэма. Узкие плечи сгорблены, лицо заполняет все пространство. Может, он достаточно хорош, чтобы послать в школу фотографии? Она останется сегодня дома и соберет портфолио. Заполнит чертово заявление. И увидит, что будет дальше. С утра отнесет все на почту.

Кто знает? Может, и в ее жизни случится чудо?!

12

Февраль тоже выдался морозным. Чарли отправился покупать карточку-валентинку для Сэма. Выбрал самую смешную, с обезьянкой в футболке с узором из сердечек, но тут увидел еще одну, с женщиной с длинными черными вьющимися волосами, и понял, что снова думает об Изабел.

Чарли были невыносимы мысли о том, как часто он думает о ней. Перед его глазами все время стояла Изабел, плачущая в закусочной. Сидящая в его машине. Когда он куда-то ехал с Эйприл, энергия словно потрескивала в воздухе электрическими искрами. Они болтали без умолку, то и дело перебивая друг друга. А вот Изабел слушала его с поистине ощутимым вниманием. А сама говорила медленно и задумчиво.

Поездка с Изабел была спокойной и медленной, словно мир казался полным благодати.

Он стряхнул наваждение, попытался забыть ту ночь. Все это глупости. Но он часто видел ее в городе, закутанную до ушей. А однажды столкнулся с ней, когда входил в супермаркет. Как-то в Новый год она шла по улице с каким-то мужчиной: оба в сверкающих мишурой карнавальных шляпах, розовые от холода. Он смотрел на нее во все глаза, но она не обернулась.

Чарли купил карточку с обезьянкой и поехал на работу. Весь день он отделывал кухню для учительницы вторых классов, но не мог избавиться от воспоминаний о поездке с Изабел. Сэм спал на заднем сиденье, а они тихо разговаривали. Как она постоянно оборачивалась, чтобы взглянуть на Сэма, как протянула руку, чтобы поправить его ремень. Эйприл обычно прыгала в машину и только понукала «скорей, скорей». И смотрела лишь на дорогу.

Значит, Изабел любит детей. И что? Значит, она любит Сэма…

Чарли испытывал симпатию ко всем, кто был добр к его сыну, и можно всегда возразить, что Изабел добра от сознания вины, не так ли?

Чарли продолжал возиться с кирпичами. Ему нужно выбросить из головы все эти мысли. Она просто расстраивается из-за аварии. И ничего больше.

Он глотнул кофе и отставил чашку. Во рту остался вкус антифриза.

Чарли твердил себе, что это всего лишь одиночество. Чисто человеческие потребности. А может, и хорошо, что он способен что-то чувствовать. Значит, горе понемногу утихает, ему становится лучше, и он готов начать новую жизнь.

— Мы стали новыми людьми, — твердил он Сэму каждый раз, когда приносил домой новую одежду или посуду. Все знаменовало другой, более радостный этап в жизни.

Этой ночью, когда Сэм заснул, Чарли потихоньку вошел к нему и долго смотрел. Он был очень красив, его ребенок. Само совершенство. Он и не предполагал, что будет так безумно любить сына. Не предполагал, что жена уйдет так рано.

Чарли вышел и постоял на крыльце. Каково это, если в его жизни появится другая женщина? Сможет ли он полюбить кого-то так сильно, как любил Эйприл? Когда-то он прижимал ее к себе и шептал:

— Видишь, как идеально мы друг другу подходим?

Он мечтал, как они будут путешествовать, когда Сэм поедет в колледж, как в девяносто лет будут сидеть на крыльце и держаться за руки. Неужели все это было ложью?

Внутренности опять скрутило. Как все было бы прекрасно, если бы она не сбежала вместе с сыном! А он до сих пор понятия не имеет о причине!

Он пытался представить себя на крыльце, девяностолетним, держащим за руку неизвестную женщину. Но перед глазами все расплывалось. И видел он только пустоту.

Наутро Чарли вошел в комнату Сэма, чтобы прибраться. Сэму полагалось застилать постель, но простыни, как всегда, были сбиты, альбом для рисования сброшен на пол. Чарли расправил покрывало и увидел, как что-то высовывается из-под подушки.

Фото. Сэм и Изабел вместе на пляже. Должно быть, снято таймером.

Чарли стало не по себе. Когда это случилось, и почему он не знал? Разве они с Изабел не договорились, что она позвонит, когда Сэм будет у нее?

Волосы Изабел окружало световое пятно, а на губах играла едва заметная улыбка, словно она знала что-то необыкновенное и как раз собиралась это сказать. Ее волосы. Только взгляните на ее волосы!

Эйприл каждую неделю подстригала волосы маникюрными ножницами, чтобы они оставались короткими и торчали ежиком, и хотя он находил Эйприл прекрасной, все же не мог не думать о густой гриве локонов Изабел. Какие они черные… Какие блестящие…

Особа, сбившая его жену, могла оказаться пятидесятилетней женщиной, возвращавшейся домой с игры в ма-джонг. Могла быть бизнесвумен, мчавшейся на встречу в магазине, или обкуренным тинейджером. Но убийцей оказалась эта загадочная, ослепительная женщина, и почему-то это злило его еще больше.

Чарли рассеянно разжал пальцы, и фото опустилось на кровать. Какая разница, красива она или нет? Сэм — ребенок, и Чарли должен знать, где его сын. Сэм не понимает, как волнуется отец. Но Изабел — взрослая женщина. Почему не уважает его желания? Не звонит, когда Сэм приезжает к ней? Почему она не может понять, что если достаточно страшно не знать, где находится жена, то не знать, где сын — в тысячу раз хуже!

Чем больше он думал об этом, тем тоскливее ему становилось. Он немедленно поедет к ней. Скажет, что она сделала достаточно. Обучила Сэма фотографировать, и это чудесно, но теперь должна уйти из их жизни, потому что у него больше просто нет сил тревожиться, не зная, где пропадает его сын.

Он сел в машину и поехал к Изабел. Когда та нажала кнопку домофона, он помчался наверх, прыгая через две ступеньки. Добравшись до лестничной площадки, Чарли задохнулся.

Она стояла в дверях, в джинсах и белой рубашке с красными пуговицами. Волосы были заплетены в длинную нетугую косу, из которой выбивались легкие пряди. Увидев его, она в тревоге отступила. Он отвернулся, чтобы не смотреть в ее глаза, сияющие и глубокие, как озера.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал он, стараясь отдышаться. Зря он так бежал.

Она пригласила его войти, но он был слишком взбудоражен. Слова рвались с языка, прежде чем он успевал их обдумать.

— Это должно прекратиться. Ваши отношения с Сэмом! Я думал, вы сдержите обещание сообщать мне, когда видитесь с ним!

Изабел покачала головой.

— Он забегает на пять минут. Я просила его не делать этого, но он не слушает. Выпивает стакан сока и убегает, так что звонить не имеет смысла. И что мне делать? Прогонять его?

— Это мысль, — кивнул Чарли. — Я видел фото. Вы двое на пляже.

Изабел уселась на диван, и Чарли тоже хотел сесть, когда она схватила его за рукав.

— Осторожнее! — крикнула она, показывая на пол, по которому ползла черепаха. Она остановилась и съела нитку с плетеного ковра, что почему-то вывело Чарли из равновесия. — Это Нельсон. Иногда я выпускаю его погулять. Надеюсь, вы не возражаете?

Он осторожно сел на диван.

— Это ваш дом. Но почему вы? Почему моего сына так тянет к вам?

Даже говоря это, он не мог не смотреть на ямку между ее ключицами, на темные кольца волос. Хотелось касаться их, гладить, пропускать сквозь пальцы.

— Мы говорили об этом. Думаете, мне легко?

— Но он по-прежнему фотографирует дороги и машины.

— Когда-нибудь это прекратится, — возразила Изабел. — А если это его способ проститься с прошлым?! И я всего лишь хочу дать ему немножко доброты! Как вы можете противиться этому?!

— Потому что вы не тот человек, которому следует одарять его добротой! Потому что вы причина всех его несчастий!

Едва слова сорвались с губ, как он пожалел о них. Не стоило кричать на нее. И о чем он думал, придя сюда? Почему вообще не может выбросить ее из головы? Все так перепуталось! Все так неправильно!

Покраснев, она резко от него отвернулась.

— Думаю, вам лучше уйти, — выдавила она, и тут черепаха неожиданно вцепилась зубами в красную пуговицу на ее рубашке. Изабел охнула и попыталась оторвать Нельсона. Но тот крепче сжал зубы, царапая коготками рубашку.

— Что случилось? Почему он вас не отпускает? — всполошился Чарли.

— Красная пуговица. Он думает, что это еда.

Изабел пощекотала лапу черепахи. Та втянула ее в панцирь, но не разжала челюсти. Она держала Нельсона обеими руками, как большую суповую миску, оттягивая его изо всех сил. И выглядела такой растерянной, что Чарли забеспокоился.

— Он не может вас укусить?

— Однажды перекусил карандаш надвое.

Он стал неуклюже помогать. Потянул Нельсона за лапу, но черепаха только зашипела и открыла глаза шире, злобно глядя на Чарли.

— Погодите, я знаю, что делать, — догадалась Изабел. — Помогите мне. Можете пустить воду в ванну?

Он продолжал стоять.

— Чарли, пожалуйста. Видите, что творится? Наполните ванну, только чтобы вода была теплая.

Когда ванна наполнилась, она повернулась к Чарли спиной:

— Помогите мне еще раз. Я оттяну рубашку, а вы стащите ее с меня.

Она держала черепаху на вытянутых руках. Во рту Чарли пересохло. Он не хотел этого делать, не хотел быть здесь, но все же медленно поднимал края рубашки, снимая ее через голову, пока Изабел не осталась полуголой, если не считать черного лифчика.

Чарли сглотнул, не отводя глаз от светлой, кремовой кожи. Но она на него не смотрела, осторожно опуская рубашку вместе с Нельсоном в воду и одновременно вынимая руки из рукавов. Черепаха мгновенно открыла рот и поплыла. Изабел выхватила рубашку из воды, выжала в раковину и, повернувшись к Чарли, рассмеялась. Вода вытекала из ванны, и теперь Нельсон шагал по дну, продолжая щелкать челюстями.

Изабел отступила, прислонившись к раковине, и ее коса мазнула по руке Чарли. От нее пахло сосной и лимоном.

— Чарли, — прошептала она, и он медленно, как во сне, повернулся. И мог бы поклясться, что слышит шорох океанского прибоя. Эйприл нигде не было. Только он и Изабел. Она не двигалась, и он шагнул к ней и, сам не зная почему, поцеловал в губы. Она поколебалась, прежде чем ответить на поцелуй.

Изабел проснулась, жмурясь от солнечного света, проникавшего сквозь щели в жалюзи. Она запуталась в простынях, а рядом спал Чарли. Прекрасное лицо было неподвижным и спокойным.

Она не смела верить, что это произошло на самом деле. Что она и Чарли опустились на пол ванной, а оттуда едва добрались до кровати. Потом он стал раздевать ее так нежно, словно разворачивал драгоценный подарок. Коснулся ее живота, поцеловал бедра и то и дело смотрел на нее, словно пил взглядом и не мог напиться.

Все то время, что они занимались любовью, она прижимала ладонь к его губам, не столько для того, чтобы он целовал ее пальцы, — что Чарли и делал, — но боясь услышать, как он скажет, что это было ошибкой.

Чарли по-прежнему обнимал ее, согревая теплом своего тела. Она попыталась сползти с кровати и посмотреть на часы, но при этом не потревожить Чарли.

Час дня. Нельсон все еще в ванне, а она здесь, в постели с Чарли. И оба обстоятельства казались одинаково странными и чудесными.

Но ей нужно вставать. Помочиться и одеться. Накормить Нельсона, водворить обратно в домик и идти на работу. Она попыталась пошевелиться, но тут Чарли открыл глаза и увидел ее. И она ничего не смогла поделать с собой. Сжалась и оцепенела.

— Эй! — улыбнулся он. — Поверить не могу!

Тон казался дружелюбным, но чей-то предостерегающий голос шипел у нее в голове.

Он откинул со лба ее волосы и заправил другую прядь за ухо.

— Кто бы мог подумать… — пробормотала Изабел.

Они встали с кровати и принялись одеваться. В постели Изабел не ведала стыда от своей наготы, но теперь вдруг застеснялась и молниеносно оделась. Чарли не сводил с нее глаз.

— Ты… ты не сердишься на меня за то, что случилось? — спросила Изабел.

Он удивленно вскинул брови.

— А ты?

— Все хорошо, Чарли, но… но мы, в общем, не знаем друг друга.

— Мы знаем одни и те же вещи.

Изабел кивнула, слегка отвернувшись, чтобы он не увидел облегчение на ее лице.

Сотовый Чарли зазвонил, перепугав их обоих, и Изабел едва не подскочила от неожиданности. Когда он потянулся к телефону, она заметила, что его рука дрожит.

— Работа, — неохотно пояснил он. — Мне нужно идти.

— Вот как, — выдавила она.

День растянулся перед ней, словно резиновая лента, готовая вот-вот лопнуть.

— Можно, я снова увижу тебя? — выпалила она и тут же покраснела от стыда. — Прости, — добавила Изабел, взмахнув рукой.

Но он перехватил ее.

— Господи, конечно. Я хочу видеть тебя снова.

Изабел молча кивнула.

У двери Чарли остановился, словно что-то забыл. И даже открыл рот, явно пытаясь что-то сказать. Изабел умирала от желания поцеловать его. Но он открыл дверь и вышел.

После его ухода она долго стояла у двери. В любой момент он может вернуться, чтобы снова увидеть ее. Или сказать, что передумал и больше они не станут встречаться.

Что с ней творится? Настоящее безумие! Она горит от желания!

Что она наделала? И что теперь будет?!

Изабел вошла в ванную, наполнила раковину холодной водой, опустила туда лицо и, когда выпрямилась, увидела Нельсона в зеркале. Изящно переступая лапами, он путешествовал по дну ванны.

Чарли не мог сосредоточиться на шпатлевке стен и выкладывании кафелем кухни Робинсонов. Сейчас он был способен думать только об Изабел. Темная зелень глаз. И волосы. Он впервые видел такие иссиня-черные волосы, пахнувшие мятным чаем. Он думал о ее шелковистой коже, о том, как она выгибала спину, чтобы встретить его толчки…

Острая боль пронзила палец, и он выругался. Черт! Саданул молотком, чего с ним не бывало с первого года работы.

Он растер палец, твердя себе, что нужно сосредоточиться.

Вскоре после гибели Эйприл Рей Хэнкс, одна из его соседок, сказала Чарли, что покойная будет наблюдать за ним, что пошлет кого-то вместо себя заботиться о нем и Сэме.

— Она не позволит тебе долго оставаться несчастным, — добавила Рей. Тогда Чарли подумал, что это чушь собачья. Мертвые не наблюдают за живыми. И никаких призраков не существует. В любом случае он знал, что хотя Эйприл любила его, но ревновала, как сто чертей. Следила на пляже, чтобы он не смотрел на девушек в бикини. Стоило на вечеринке пошутить со знакомой женщиной, как Эйприл начинала допытываться, любит ли он ее. Конечно, он любил жену, и каждый мог это видеть. Но Эйприл была Эйприл. И она ни за что не прислала бы себе замену!

Как он осмелился доверить другой женщине своего сына… или себя? Он был так счастлив с Эйприл. И думал, что сделал ее счастливой, но она покинула его. Изабел — чудесная женщина, однако вначале все кажутся чудесными, верно? Как он может не сомневаться? Как может быть уверенным, что она не причинит боли ему и Сэму, как это сделала Эйприл?

Но было и еще кое-что. Имеет ли он право быть счастливым? И смеет ли думать, что это настоящее? Когда-то у него была приятельница Вайва, жених которой, Бобби, погиб в день свадьбы. Она умирала от горя, не ела и не спала, но через три месяца после похорон уже жила с другим парнем, полным дерьмом, который орал на нее на людях и за ужином говорил, что она слишком жирная. Но улыбка не сходила с лица Вайвы, а глаза сияли. Сломалась она два года спустя, и уже окончательно.

— Именно этого я боялась, — призналась она Чарли, рыдая и сморкаясь в бумажные платки. — С ним я была так занята, что не было времени думать. Он держал скорбь на тугом поводке, и вот теперь она вернулась.

И кто мог винить ее за то, что она старалась на шаг опередить свою скорбь? Но может, Чарли просто хватается за счастье, не заботясь о том, настоящее оно или нет? И сколько оно продлится? Действительно ли Изабел искренне относится к нему и Сэму или просто хочет прощения?

Он вынул сотовый и набрал номер справочной. Сердце заколотилось. Он сказал Эйприл не те слова. Неправильные. С Изабел он будет осторожнее.

Не станет спешить, чтобы никто из них не был ранен.

— У вас есть номер телефона Изабел Стайн? — спросил он.

До сих пор Изабел ни с кем, кроме Люка, не встречалась, но тогда ей было шестнадцать. Вы могли сказать ей, что парочки обычно занимаются любовью на водных лыжах, и она поверила бы. Но теперь не знала, чего ожидать. Они переспали только раз, но было ли это началом чего-то или ошибкой, о которой лучше забыть?

Она не понимала, как назвать случившееся между ними. Встречаются ли они сейчас?

Она позвонила своей подруге Мишель и все выложила.

— А чего делать? — спросила она.

— Что ты теперь хочешь? — спокойно спросила Мишель. Где-то на расстоянии слышалось счастливое воркование Энди и смех мужа Барри, большого, мускулистого парня, сделавшего предложение Мишель на втором свидании.

— Я хочу видеть Чарли, — призналась Изабел.

Последовала пауза.

— Я могу познакомить тебя кое с кем. Славный парень. Работает в бухгалтерии. Умный, добрый, без довесков.

— Нет. Я хочу видеть Чарли, — упрямилась Изабел.

— Тогда не торопись и ни на что не рассчитывай, — посоветовала Мишель.

— Почему нет? — выпалила Изабел. — Ты же рассчитывала. И обручилась на втором свидании!

— Это совсем другое, — вздохнула Мишель.

— Это еще почему?!

Изабел прикусила губу.

— Я иду дальше, ищу новые возможности. Разве не это я должна делать? Даже записалась в нью-йоркскую школу фотографии!

— Правда? Это здорово… но послушай, ты мне небезразлична, и я не хочу, чтобы ты страдала. Честно говоря, это безумие. Пообещай, что не будешь торопиться.

— Обещаю, — солгала Изабел и повесила трубку, раздраженная и рассерженная на Мишель. Как она могла не рассчитывать на что-то, когда уже сгорала от нетерпения поскорее увидеть его снова. И хотела только одного: схватить куртку и бежать к нему. Но при этом не могла не сознавать свою вину.

Телефон зазвонил, и она подняла трубку.

— Привет, помнишь меня? — спросил Чарли, и Изабел рассмеялась.

13

К тому времени, когда настал март, Сэм был уверен, что Изабел позволит ему поговорить с матерью. Сначала он думал, что это случится гораздо раньше, но в книгах об ангелах, которые он постоянно читал, твердилось: «все случается по велению Господа и в Его время», отличавшееся от времени на наручных часах.

А пока он все больше узнавал об ангелах. У них был свой язык, не обязательно выражавшийся словами. Ангел может показать на определенное число, вроде восьмерки, любимой маминой цифры, чтобы дать знать о ее присутствии. Или по радио передадут песню, которая подскажет, чего ожидать. Например, «Солнце хорошего дня» — Сэм как-то услышал ее, когда был у Изабел, и едва не умер от волнения.

— О, тебе тоже нравится песня? — спросила Изабел, словно не понимала, что происходит.

Позже Сэм заметил, как Изабел смотрит мимо него, словно видит что-то. Он быстро обернулся и на секунду почти уверился, что заметил ежик желтых волос, совсем как у мамы. Почти уверился, что мама что-то ему шепчет.

Иногда Изабел пристально смотрела на него, будто хотела что-то сказать, а когда прикусила губу, Сэм понял, что сейчас не время. Он мог побиться об заклад, что она пытается научить его терпению. И он потерпит. Будет ждать хоть целую вечность. Лишь бы поговорить с мамой. Лишь бы увидеть ее, хотя бы один, последний раз.

И пусть люди говорят, что это невозможно. На земле есть много чего невозможного. Мистер Мото, преподаватель естественных наук, объяснял, как свет способен быть и волной, и частицей, что по идее должно быть невозможным. Можно отправиться на далекую планету и каким-то образом вернуться моложе, чем был перед отлетом. Потому что законы времени действуют совершенно необычным образом.

Сэм знал, что потребовала бы от него мама. Он делал домашние задания. Проводил по зубам щеткой по двадцать раз на каждой стороне, причесывался и сделал множество снимков, чтобы Изабел могла показать их маме и та поняла, что упустила.

Как-то Изабел даже уговорила отца устроить Сэму темную комнату в свободной ванной, с маленьким красным фонариком, хотя Чарли, боясь, что химикаты могут вызвать астматический приступ, настоял на консультации у доктора.

— Я могу научить его, — пообещала Изабел. — Кроме того, он будет дома.

Когда она впервые привела его в темную комнату, он был так взбудоражен, что с трудом мог устоять на месте. Здесь, в маленькой комнатке, только он и Изабел. Ему нравилось, что она позволяла все трогать и, подводя к какому-то прибору, клала руку на поясницу. Он хотел коснуться ее спины, проверить, есть ли у нее крылья, но вместо этого, как говорила мама, ограничился нежными прикосновениями к ее рукам и плечам.

— Щекочешь меня? — подшучивала Изабел, но при этом смеялась.

И неожиданно выключила свет, и стало совсем темно. Темнее, чем ночью. Он мгновенно растерялся и не смог понять, где находится дверь. Протянул руку в поисках Изабел, но поймал только воздух. На секунду он услышал биение крыльев, а потом — рев в ушах.

— Изабел!!! — завопил он и тут же почувствовал ее прикосновение. Но так и не смог успокоиться, пока она наконец не открыла дверь и не вывела его наружу.

— Это из-за темноты? — спрашивала она. — Многие люди боятся темноты!

— Я не видел вас! Не смог найти!

Он прижался к ней, и тепло ее тела окутало его.

Она погладила его по голове.

— Но я была там. Рядом. Все время.

Сэм шмыгнул носом.

— Куда ты уходишь, когда тебя нет с нами?

Изабел даже растерялась.

— Хожу на работу. Сижу дома. Да мало ли где?

Он хотел узнать, видится ли она с его матерью, но постеснялся. Позволено ли ему спрашивать?

Когда она собралась уйти, Сэм занервничал:

— Можно мне воды?

— Это твой дом, милый. Возьми воду сам.

— Я не могу дотянуться до стакана.

— Сейчас дам.

Как только она ушла, он снял часы и сунул в карман ее куртки. Изабел найдет их, вернувшись домой, и ей придется прийти к нему еще раз.

— Возьми, — протянула она стакан.

Он выпил воду залпом. Оказалось, что все это время он умирал от жажды.

— Пока-пока, — улыбнулась Изабел.

Сэм схватил ее куртку, чувствуя тяжесть часов в кармане.

— Не забудь куртку, — прошептал он.

Она оделась и, поцеловав кончики пальцев, подула в сторону Сэма.

Тот стоял как прикованный, нежась в искорках воздушного поцелуя.

На следующий день, прямо с утра, когда Сэм рисовал вулкан, готовясь к уроку рисования в школе, зазвонил телефон. Трубку взял Чарли.

— Конечно. Заходите попозже, — сказал он.

Сэму стало жарко. Он выжидающе уставился на отца.

— Это Изабел, — небрежно бросил тот. — Нашла в куртке твои часы. Послезавтра в обед обещала принести.

— Может, когда она придет, мы все вместе сходим в пиццерию? А потом в кино, — предложил Сэм.

Он схватил черный фломастер, цвета волос Изабел, и стал изучать. Для лавы такой цвет не годится, но он нарисует рядом с вулканом Изабел.

Сэм взглянул на часы. До встречи с Изабел времени хоть отбавляй, но они обязательно увидятся!

Наступил апрель, сырой и влажный, всегда грозивший приступами астмы, но по какой-то причине Сэму стало лучше. Может, потому, что он был счастлив. Отныне каждый уик-энд они втроем куда-нибудь шли. Иногда — в пиццерию, где Сэму всегда позволялось самому выбрать пиццу для троих. Ходили они и на боулинг, а теперь, когда погода стала получше, гуляли по пляжу и швыряли камешки. У отца больше не было такой напряженной физиономии, как раньше в присутствии Изабел, и иногда, посреди недели, он приглашал Изабел поужинать или поиграть в настольные игры, что приводило Сэма в полный восторг.

Как-то вечером, когда все сидели на диване и смотрели фильм — вестерн о ковбое и его собаке, — Сэм задремал, привалившись к Изабел. Он находился в той стадии сна, когда непонятно, спишь ты или нет. Волосы Изабел покрывалом легли на плечо Сэма. И хотя он слышал ее разговор с отцом, все же к словам примешивался шелест крыльев.

Она пахла ванилью и кленовым сиропом и была такой мягкой и уютной, что он мечтал целую вечность сидеть вот так.

— Он спит, — сказал отец, — может, отнести его в кровать?

Сэм, не открывая глаз, повернулся так, что его голова оказалась на коленях Изабел. Он сжал ее руку и услышал нежный, как музыка, голос.

— Может, не стоит? — засмеялась она и погладила Сэма по голове, отчего тот вздрогнул, но продолжал притворяться спящим, чтобы посмотреть, что она скажет или сделает. — Я люблю этого мальчика, — прошептала она, и Сэм крепче сжал ее руку.

Назавтра Сэм был в школе, доканчивал рисовать схему Солнечной системы, когда Тедди, перегнувшись через парту, легонько ударил его по плечу:

— Эй! Как насчет того, чтобы пойти ко мне после уроков?

И вот так они снова стали друзьями.

Дома у Тедди Сэм развалился на большом коричневом кресле, ковыряя выцветшие пуговицы обивки. Он не находил себе места. Внутри словно жужжали тысячи пчел.

Они играли в карты, поджарили сыр на гриле и не знали, чем еще заняться.

Тедди лениво тасовал колоду и неожиданно подкинул ее в воздух.

— Осточертел джин рамми, — пробормотал он.

Сэм даже не боялся, что мать Тедди неожиданно явится домой. Потому что это по крайней мере хоть какое-то развлечение. Пусть орет на него, делает что хочет. Он с ней справится.

— Можно пойти ко мне. Отца дома нет, — предложил он.

— Вот как? И что такого крутого в твоем доме?

— Па сделал мне темную комнату, чтобы проявлять пленки! Изабел показала, как все устроить, — оживился Сэм.

— Он что, ее бойфренд?!

— Конечно, нет! — негодующе воскликнул Сэм. — Изабел и па, похоже, старые друзья.

Они вместе ходили на пляж и в кино, а этой зимой — даже на каток. Правда, Сэм там раскашлялся, и пришлось вернуться домой. Они почти не разлучались, если не считать тех часов, которые Сэм проводил вдвоем с отцом. Но па и Изабел никогда не целовались, не обнимались, не касались друг друга. И кроме того, Изабел — ангел.

— Они просто друзья, — повторил Сэм.

— Уверен? И вообще ты хорошо ее знаешь?

— Очень. Она и мой друг тоже.

— Ах вот как? Взрослые набиваются в друзья к детям, только когда чего-то от них хотят. Поверь мне!

Сэм пожал плечами. Но в сердце что-то шевельнулось. Тедди мог говорить все, что угодно, но он не знал Изабел.

И как бы Сэм ни хотел признаться во всем, сказать, что Изабел — ангел, он промолчал, потому что подобные вещи нужно держать в секрете. Нужно свято верить и молчать.

И все же он ощущал сомнения Тедди, как ощущаешь ожог медузы.

— Но что ей может быть нужно от меня?

Тедди встал.

— Это знает только она, а наше дело — все выяснить.

Сэму не понравилась его улыбка.

— Она славная, — возразил он.

— Нужно поточнее узнать и это, — кивнул Тедди и схватил куртку. — Пойдем. Я, кажись, сообразил, чем заняться. На запасном входе в кинотеатр сломан замок, и мы можем туда пробраться.

14

Первые несколько месяцев их встреч Изабел ходила как во сне. У нее хватало ума не надеяться на что-то определенное, но она не могла не испытывать нервного подъема, когда прошла неделя, два месяца… три… настал май, а они по-прежнему были вместе. Каждый раз при виде Чарли сердце глухо колотилось о ребра, но и все его существо озарялось светом, когда он видел ее. Чарли приносил ей маленькие подарки: чудесный ирис, коробку с пленкой, а однажды заводную камеру с ножками.

— Эти отношения невозможны, — твердил он, но при этом улыбался. И всегда целовал ее в нос. Последнее время он каждый вечер звонил ей перед сном.

Сначала они встречались, только когда Сэм был в школе. Обедали вместе, гуляли.

— Нельзя торопиться. Нужно быть очень осторожными. Сэм был сильно травмирован, — говорил Чарли. — Перед тем как ему рассказать, я хочу убедиться, что наши чувства подлинные. Ведь я прав, верно?

— Конечно, — кивала Изабел, откладывая в памяти эти слова — «подлинные чувства».

Они все больше времени проводили с Сэмом, но старались вести себя как хорошие друзья. На улице, в кино Сэм всегда был между ними. Подвозя Изабел домой, Чарли махал ей на прощание, как любому знакомому. И все же она была так счастлива! Как прекрасно снова чувствовать себя женщиной!

Придя на очередной сеанс с Лорой, Изабел заявила, что хочет прекратить терапию. Та вскинула брови:

— Почему?

— У меня появился шанс. Способ не терять оптимизма без рассуждений, размышлений и чужих советов. Я хочу остановиться, вот и все.

— Считаете, что рассуждения и размышления бесполезны? Именно сейчас, когда у вас завязались новые отношения? Особенно учитывая, с кем эти отношения завязались.

Изабел представила, как выглядит Чарли, спящий в ее постели. Обнимающий ее за талию. Вспомнила выражение лица Лоры, когда обо всем ей рассказала. Замкнутое. Неприязненное.

Она невольно вздохнула.

— Думаю, иногда приходится руководствоваться именно своими ощущениями.

— Что же, — бросила Лора, вставая. — Вы всегда можете вернуться.

Но Изабел, выходя на улицу, думала только о Чарли.

Как-то они обедали в прибрежной закусочной «Мермейд». Изабел, сидевшая напротив Чарли, заказала жареный картофель, кока-колу и потянулась, чтобы взять руку Чарли… но тут ощутила какое-то движение в воздухе. Повернувшись, она увидела Люка с новой подружкой. Та была на последних месяцах беременности. Люк целовал ее в шею, и женщина восторженно смеялась.

Изабел крепче сжала руку Чарли.

— Что? — встревожился он.

— Привет, Люк, — пробормотала Изабел. Люк поднял голову и мгновенно напрягся. Его подружка неуклюже положила руку на живот.

— Изабел… приятно увидеться… — сухо ответил он и тут же, обняв подружку, увел из закусочной.

Изабел отшатнулась, словно от пощечины.

— Неприветливые люди, — заметил Чарли.

— Это мой бывший муж, — едва выговорила Изабел.

— Ты в порядке?

Она кивнула. Да, ей было больно, но не настолько, как она представляла. Больше она не хотела быть с ним рядом, и это уже облегчение. Но ей неприятно, что он так любезничает с этой особой. Возникнет ли между ней и Чарли такая же тесная связь?

Она коснулась руки Чарли, и тот сжал ее пальцы.

— Не расстраивайся. Ты здесь и со мной. И сегодня мы поведем Сэма в кино. На любой фильм, какой только захочешь посмотреть. Скажи… почему у вас с Дюком не было детей? Ты так хорошо понимаешь Сэма.

Изабел отодвинула картофель.

— Мы не могли. У меня не будет детей.

Она ожидала, что Чарли скажет общепринятую банальность вроде «вы могли бы усыновить ребенка»… «это не имеет значения».

Или, что ужаснее всего: «Ты слишком стара, чтобы иметь детей».

Но вместо этого Чарли сжал ладонями ее лицо.

— Прости, — выдохнул он, и ей стало легче.

Когда подошла официантка, высокая блондинка с именем «Джои» на бейдже, и положила на стол меню десертов, Изабел сделала вид, будто изучает сорок сортов мороженого. Авария случилась несколько месяцев назад, и разговоры почти прекратились, так что, если повезет, она перестанет постоянно думать о случившемся. Почему же, когда официантка внимательно оглядела парочку, Изабел почувствовала угрызения совести? Почему чувствует, что совершает ужасное, непростительное преступление, в котором следует каяться?

Она дала официантке огромные чаевые, словно взятку, чтобы привлечь ее на свою сторону. И отчего-то вспомнила, как жила ее мать после смерти мужа. Не встречалась ни с кем, хотя находились подходящие мужчины: звонили и засыпали приглашениями, такими романтичными, что подружки Норы умирали от зависти. Но сама Нора не могла отречься от своей единственной великой любви.

Со временем эта любовь сменилась другой, еще более великой, и, к полному потрясению Изабел, возлюбленным матери стал Иисус. Если бы Люк тоже умер, смогла бы Изабел так же легко забыть о нем? Смерть заставляет вас иначе взглянуть на людей, которых вы любите. Потому что теперь, когда во плоти они больше не существовали, некому было исказить ваши о них представления. Мертвые становились совершенно другими личностями.

— На какую картину пойдем? — спросила она Чарли, когда они шли по парковке. Чарли уже хотел ответить, но поднял голову и кому-то помахал.

— Фред! — крикнул он. Мужчина в бейсболке повернулся, помахал в ответ и направился к ним.

Она ждала, пока Чарли оживленно беседовал с Фредом о шпатлевке и итальянской плитке. Все это время Фред поглядывал то на нее, то на Чарли, и постепенно Изабел стала нервничать.

— Я очень расстроился, узнав об Эйприл! — резко бросил Фред, и Изабел почувствовала, как Чарли словно растворяется в воздухе. Ей хотелось сжать его руку, но он, казалось, отдалился на сотню миль. — Я всегда обожал эту женщину, — тихо продолжал Фред. — Просто был на ней помешан. Какое потрясение! Иногда я жду, что она вот-вот появится из-за угла.

— Я Изабел! — выпалила она неожиданно для себя, и оба уставились на нее. Она протянула руку, но Фред не сразу ее пожал. Она почувствовала, как горит лицо.

Разговор длился не слишком долго. Фред упомянул о ресторане, который ремонтировал, и перед уходом снова пожал Изабел руку:

— До свидания.

— Меня зовут Изабел, — напомнила она.

— Почему ты не представил меня? — спросила она Чарли немного погодя.

— Я растерялся. Не ожидал его увидеть.

Он шагал рядом. На углу целовалась парочка. На другой стороне улицы девушка, завопив, прыгнула в объятия бойфренда и уткнулась ему в шею.

Изабел снова взяла руку Чарли и больше не отпускала.

Как-то Чарли, вернувшись домой, нашел записку от Сэма. Тот спрашивал, не может ли он переночевать в доме друга.

«Позвони, если согласен», — добавил Сэм.

Он впервые после аварии захотел переночевать у друга. Обычно из-за астмы оставался дома. В последний раз ему позвонили родители мальчика, потому что Сэм задыхался, а ингалятор не помогал. Родители были в панике и не знали, что делать.

— Может, вызывать «скорую»? — испуганно спрашивал отец, и Чарли схватил ключи от машины:

— Звоните. Я сейчас приеду.

Сэм до утра оставался в приемном покое, с капельницей. А после этого мальчик больше никогда не приглашал Сэма, и каждый раз, встречая Чарли, его отец смущенно отводил глаза в сторону, словно ему не терпелось убраться подальше.

Теперь Сэм собирался переночевать у своего приятеля Кита, отец которого был доктором. Чарли позвонил по номеру, оставленному Сэмом, и поговорил с матерью Кита.

— Мы так рады, что Сэм может остаться с нами. Мы о нем позаботимся, — заверила она столь искренне, что Чарли был готов ее обнять.

Все же без Сэма дом казался пустым и холодным. Конечно, следовало бы пригласить Изабел. Но он не знал, что почувствует, увидев ее здесь, в доме Эйприл.

Он снова вышел. Прогулялся по главной пешеходной улице, полной магазинчиков и ресторанов, где были расставлены скамьи и росло несколько узловатых деревьев. Они с Эйприл часто гуляли здесь, когда еще не были женаты, и позже брали с собой Сэма. Он любил присущую маленьким городкам безмятежность этого места, ощущение общности и то обстоятельство, что здесь все друг друга знали. Но сейчас он был поражен тем, как изменилась улица. Когда тут появился итальянский ресторан? Когда закрылся игрушечный магазинчик, который так любили они с Эйприл? Где книжная лавка? Можно подумать, что Эйприл, умирая, забрала с собой целые кварталы города.

Чарли прошел мимо соккерного поля. Там играла команда «Блу Капкейк». После гибели матери Сэм так и не вернулся в команду. Не хотел играть. Впрочем, ему всего лишь позволяли принести воду или поднять улетевший мяч. Не более того.

Зазвонил телефон. Изабел. Несмотря на пьянящую радость, сердце тут же стиснуло болью. Сможет ли он полюбить ее так, как любил Эйприл? Сможет ли доверять? Пойдет ли это на пользу ему… и, что важнее всего, — Сэму?

— Алло, — сказал он, но никто не ответил.

Изабел… Изабел…

Он взглянул на телефон.

Она не оставила сообщения…

Как-то вечером, когда Чарли ей не позвонил, Изабел не смогла усидеть на месте. О, он, конечно, занят с Сэмом, или какие-то другие дела.

И все же она взяла велосипед и поехала по темным улицам. Остановилась у дома Чарли. Одно окно наверху светилось, но в остальных было темно. Она долго смотрела на дом. Еще минута, и она вернется к себе. Но тут дверь открылась, вышел Чарли в пижаме и халате и немедленно направился к ней.

— Что я здесь делаю? — усмехнулась она.

— Не уходи, — попросил он.

— А Сэм?

— Мы закроем дверь. Заведем будильник. Ты уедешь до того, как он проснется.

Он стал целовать ее шею, и живот свело от желания.

— Пожалуйста, — попросил он.

Изабел провела у него ночь. И ушла на рассвете, до того, как пробудилась улица. Воздух был холодным и ясным, и никого вокруг не наблюдалось, если не считать соседки, знавшей ее с тех пор, как она следила за домом Чарли.

— Доброе утро, — окликнула Изабел, и женщина лениво помахала в ответ, словно не было ничего необычного в том, что Изабел вышла из дома в шесть утра. Можно подумать, Изабел просто жила где-то рядом.

Она вертела педали, и в ушах пел ветер.

Изабел привыкла встречаться с Чарли два-три раза в неделю. Иногда Чарли приходил к ней. При Сэме они старались не держаться за руки, не касаться друг друга.

Когда Чарли забылся и обнял Изабел за плечи, Сэм посмотрел на них, и отец мгновенно сделал вид, что отряхивает футболку Изабел.

Как-то она опаздывала на работу, но появился Чарли с корзиной еды.

— Тут есть чем перекусить, — объявил он.

Через неделю она покупала апельсины у зеленщика и наткнулась на Чарли у полки с сырами.

— Сегодня веду Сэма в боулинг. Хочешь с нами? — предложил он.

Однажды вечером, когда они собрались на спектакль, она услышала слабый свист в легких Сэма.

— Ты иди, а мы догоним, — предложил встревоженный Чарли, но она увидела, каким потрясенным стало лицо Сэма, и покачала головой.

— Давай-ка достанем твой ингалятор, малыш, — сказала она и сидела на диване рядом с Сэмом, тихо с ним разговаривая, пока лекарство не подействовало. Пока дыхание не выровнялось. — Ну вот, — прошептала Изабел, обнимая его. А подняв голову, встретила изумленный взгляд Чарли. — Что? — спросила она.

Чарли покачал головой.

— Ты была такой спокойной.

Теперь работы стало поменьше. И хотя она больше времени проводила с Чарли и Сэмом, все равно нервничала по этому поводу.

— Возьми отпуск, — предложил Чак. — Я позвоню тебе, когда будут заказы.

Изабел ошеломленно молчала. Ей платили только за рабочие дни. Отпуск не оплачивался, но она так редко его брала, что это значения не имело. Одно дело приходить и изображать деятельность. Пытаться не замечать странные взгляды клиентов, когда те понимали, кто перед ними. И совсем другое — если тебя просят пока не приходить.

А вдруг заказы вообще иссякнут?

Она просмотрела счета. В этом месяце она заработала недостаточно, чтобы их оплатить. А как же насчет следующего? И того, что за ним? Куда она пойдет, и что с ней будет? Она не может просить денег у Люка, и даже если решится на это, даст ли он взаймы? И как она сумеет отдать долг? Если она поедет в школу фотографии, ей могут назначить стипендию, но она узнает об этом не раньше лета и прекрасно понимает, как глупо рассчитывать на нечто подобное.

Если она все расскажет Чарли, тот посочувствует и постарается ее рассмешить. Но она хотела не этого и даже не была уверена, так ли ей необходимо откровенничать с ним. Все, похоже, постоянно менялось: Чарли, ее работа и даже жизнь.

Она сказала себе, что они неплохая пара. Он не встречался с другими женщинами. А она уж точно не интересовалась другими мужчинами. Но иногда она не понимала, что происходит. Как-то вечером, когда Сэм ночевал у друга, Чарли пригласил ее на ужин. Это было чем-то новым и особенным. Они жарили лосося. Чарли поручил ей делать салат, когда зазвонил телефон.

— Я возьму трубку, — сказал он, но голос тут же изменился.

— Чарли, что случилось? Что-то с Сэмом?

Он, не отвечая, слегка отвернулся от нее.

— Где? — сказал он в трубку. — Нет. У нее ничего такого не было.

Изабел терпеливо ждала. Чарли отошел от телефона.

— Это Хэнк. Детектив, которого я нанял, чтобы узнать об Эйприл. Он решил, что напал на след. Доктор в Санта-Фе сказал, что к нему на прием пришла женщина, просившая изменить внешность за две недели до аварии. Но у нее на спине было три маленьких родинки. — Чарли громко сглотнул. — Это была не Эйприл.

— Мне очень жаль.

Изабел поцеловала его, а после ужина повела пить чай с кексами в «Блу Капкейк», и хотя он смеялся и шутил, она видела, как повлиял на него звонок.

Изабел понимала: ему нужно знать, что произошло. И пока эта необходимость жива в нем, он не отпустит Эйприл и она будет частью их жизни.

Но если бы Изабел встретила Чарли при других обстоятельствах, все равно захотела бы остаться с ним, и почему нет? Он добр, обожает сына. Умен и сексуален. Стоило ему шагнуть к ней, и воздух искрился электричеством.

— Ты любишь этого парня? — спросила Мишель. Изабел поколебалась. Она безумно влюбилась в Люка с первого взгляда. Но с Чарли все по-другому. Неспешно. Более осторожно. Она не знала, как он к ней относится, и почему-то ей было все равно. Она просто хотела быть с ним, вот и все.

— Что, если я отвечу «да»? — тихо спросила она.

Мишель вздохнула:

— Тогда я сдаюсь.

Но Изабел в отличие от нее не сдалась. Ведь все это имеет некий смысл, не так ли? Они оба защитят Сэма и себя, если не станут торопиться. И почувствуют, когда придет момент истины. И тогда все будет хорошо, верно?

Однажды Изабел фотографировала свадьбу. Заказ этот она получила через старого клиента. Сегодня, в начале июля, небо было безоблачным и ярко-синим. Едва она вошла в банкетный зал, как у нее страшно разболелась голова.

Комната была огромной и увешанной зеркалами. Лестницы и столы — завалены цветами. Изабел немного приоделась, чтобы не выделяться среди гостей. Но даже в модном зеленом шелковом платье, с волосами, сколотыми сверкающей стразами заколкой, она казалась одетой скромнее всех. Она спросила Чарли, не хочет ли тот пойти с ней и привести Сэма.

— На свадьбу? — спросил он с таким видом, словно она предложила ему вылететь сегодня в Испанию. И хотя Изабел притворилась, будто ничего не произошло, все же немного обиделась.

Сейчас она вспомнила об их с Люком свадьбе. Как они стояли перед мировым судьей. Ни гостей, ни родителей. Никого. И единственный маленький букетик полевых цветов, которые она набрала на обочине дороги. Ее кольцо было простым обручиком, а Люк даже не носил своего, что очень ее расстраивало.

— Это портит естественную красоту руки, — объяснял он.

Но тогда ей было все равно, что никто не видит, как они дают друг другу обеты. Свадьба почти детей… не взрослых… и теперь она думала, что, может быть, именно поэтому их брак не продлился слишком долго.

Она оглядела комнату. А вот и невеста. Примерно ее ровесница, немного тяжеловесная, похожая на меренгу в своем пышном белом платье. Заметив, что Изабел снимает ее, невеста просияла. И подошла к ней, придерживая тяжелую юбку и показывая белые туфли со стразами.

— Поверить не могу своему счастью! А у вас есть парень? — спросила она.

— Есть, — кивнула Изабел, но расслышала сомнение в собственном голосе и отвернулась, чтобы не видеть сочувствия в глазах невесты. — У него маленький сын. Так что мы не спешим.

— Понимаю. Проблемы с неродными детьми, — кивнула невеста.

— Он потерял родную мать. Мы вместе всего пять месяцев.

Пять месяцев!

Она знала, что Чарли хотел дать Сэму больше времени, и не желала давить на него. Но почему-то пять месяцев прозвучали для нее волшебными словами. Пора что-то делать.

Невеста коснулась плеча Изабел так мягко, что той захотелось броситься в ее объятия.

— Я брошу вам букет невесты, — заговорщически пообещала она. — Это всегда срабатывает. Как, по-вашему, я заполучила своего Дейва?

— Вам совсем не обязательно делать это, — начала Изабел. Но невеста уже отошла: навстречу ей устремился Дейв, высокий, лысеющий, с зелеными, как огонь светофора, глазами.

Она добралась до дома Чарли только в полночь. Сэм уже спит, а она уйдет до того, как он проснется.

Ей было не по себе, и хотя невеста целилась букетом в нее, Изабел позволила подружке поймать его.

Она подняла камень и пошарила в поисках ключа. Наверное, им с Чарли давно следовало сделать запасные ключи от квартир друг друга. Но этого так и не случилось. И чем больше она думала об этом, тем тошнотворнее казалась ситуация. Она приезжает почти каждую ночь, а у нее здесь нет даже ящичка в комоде!

Чарли смотрел в гостиной черно-белое кино. На носу сидели очки в тонкой оправе.

— Привет! — обрадовался он, увидев ее.

На экране мелькал Эдвард Дж. Робинсон, вожделевший Джоан Беннет.

— «Улица греха», — сообщил он. — Она изменила ему. Ангел мщения.

Изабел села.

— Ну как? Голодна?

Чарли выключил телевизор. Она покачала головой.

— Наелась на свадьбе.

Она прищурилась, стараясь разглядеть Чарли в полумраке.

— Выглядишь такой усталой. Все было ужасно?

Она скинула туфли и стала растирать ноги. В ушах еще звенело от свадебного шума.

— Все было чудесно. И мне понравилась невеста. Очень славная.

Она продолжала растирать ноги, пока Чарли не положил их себе на колени и не стал массировать.

— Сказала, что с первого взгляда поняла — это ее мужчина.

— Все так говорят на свадьбах. Верно?

— Она хотела, чтобы я поймала букет невесты.

— Скорее, чтобы ты ей сделала скидку.

Изабел поспешно подобрала под себя ноги.

— Дело не в этом. Она не такая. И ее муж не такой.

Она подалась к Чарли и поцеловала его, как невеста целовала своего Дейва. Прижалась к нему и сунула руки под рубашку.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и он стал целовать ее плечо. Его руки скользнули по ее груди. Она почувствовала присутствие Эйприл, силы, стоявшей между ними, и стала отвечать на поцелуи. Потом стащила Чарли на пол так неловко, что ушибла локоть. Притянула его к себе, но сделала ошибку, взглянув ему в лицо, и, к своему ужасу, увидела, что он плачет.

Изабел вскочила как ужаленная и нашарила туфли.

Чарли потянулся к ней. Но она отступила.

Он прислонился к стене, ошеломленно глядя на нее.

— Мне очень жаль.

— Ты плачешь о ней.

— Мне очень жаль, — тихо повторил он.

— Чарли, что мы делаем?

— О чем ты?

— Я не знаю, как ты ко мне относишься. А может, и знаю… ты любил ее. Понятно, что любовь не умирает вместе с предметом этой любви. Она была твоей женой, матерью Сэма. Но неужели в твоей жизни не может быть места еще для кого-то? Неужели ты не можешь любить и меня?

Чарли взял ее руку, и на этот раз она ему позволила.

— Нам всего лишь нужно еще немного времени.

Изабел отдернула руку.

— Что еще ты хочешь узнать обо мне? Что я могу показать тебе такого, чего еще не показала? Чарли, я собиралась уехать отсюда. Но осталась из-за тебя и Сэма. И до сих пор остаюсь из-за тебя и Сэма.

— Имей же хоть немного веры в меня!

— О чем ты думаешь?

Он привлек ее к себе.

— Я постоянно думаю о Сэме. О его астме. О том, скучает ли он по матери. И… и знает ли, куда они с Эйприл ехали…

— Ты думаешь об Эйприл, — тихо перебила она. — Ну конечно.

— Я думаю о своей семье, — поправил Чарли. — О том чувстве покоя и постоянства, которое испытывал. И о том, как чудесно это было. Я так хочу узнать, что случилось на самом деле. Хоть немного… и эта неизвестность сводит меня с ума. Чего только я себе не навоображал!

У Изабел что-то сжалось в груди. Она знала все о неизвестности. О вероятностях. Недаром все это время размышляла, что случилось бы, сядь она на поезд, а не в машину. Если бы собиралась на десять минут дольше. Если бы вообще не очутилась на той дороге. Может, сейчас она бы счастливо жила в Нью-Йорке? А может, Люк приехал бы за ней. И она вернулась бы сюда… проходила бы мимо Чарли и Сэма на улице или стояла за Эйприл в магазинной очереди. Обе покупали бы масло, яйца и хлеб и не обращали внимания друг на друга. Откуда знаешь, какой выбор сделать и какой поступок может стать ошибкой, о которой жалеешь всю оставшуюся жизнь?

Она вспомнила, с какой радостью смотрел Дейв на новобрачную. Как молоды были подружки… а она оказалась единственной одинокой женщиной на этой свадьбе…

И хотя Чарли был рядом, она чувствовала себя самой одинокой в мире.

— О чем ты еще думаешь? — не унималась она.

— О Боже, обо всем, — признался Чарли с истинным чувством. — О том, что мои родители стареют, и это тяжело видеть. Об их отношениях, в которых нет ни капли тепла. О том, смогу ли я защитить Сэма от всяческого зла. О том, что если бы мог, завернул бы его в вату, но этого делать нельзя.

— Что еще?

— Работа, жизнь. Я стараюсь удержать все составляющие этой жизни.

Изабел встала.

Комната вертелась перед глазами, но она умудрилась застегнуть туфли. В голове еще звучали отголоски свадебной музыки, мелодия песни, которую невеста написала для жениха, нежная, лирическая и такая прекрасная и исполненная любви, что Изабел не могла не улыбаться, слушая ее.

— Что ты делаешь? — в отчаянии спросил Чарли, загораживая ей дорогу. — Взгляни на меня? Что случилось? Что я упустил?

— Ты думаешь обо всем. Обо всем, что имеет для тебя смысл. Но где в твоих мыслях я? Где я? Ты просто не пускаешь меня в свою душу.

Он притянул ее к себе и поцеловал в губы.

— Ты здесь, — прошептал он и поцеловал еще крепче.

В ее груди что-то словно разжалось.

— Ты здесь, — повторил он, целуя ее шею и плечи. — Рядом со мной.

Изабел еще спала, но Чарли проснулся и долго за ней наблюдал. Каково это: возвращаться домой каждый день, зная, что она встретит тебя на пороге? Просыпаться рядом и откидывать с груди ее волосы? Это не просто бактерицидный пластырь от боли. Это может быть реальностью, и единственный способ понять, к чему все приведет, — проверить, как будет на самом деле. В жизни можно любить много людей. Может, любовь и не умирает со смертью любимой, но это не означает, что в сердце не найдется место для другой любви.

— Привет!

Изабел пошевелилась и натянула простыню до подбородка.

— Я храпела?

— Нет, но разговаривала во сне.

— Правда? И что именно? — смутилась она.

— Не знаю, но ты так страстно к чему-то призывала, — мрачно произнес он.

— Что с тобой? Что случилось?

— Я хочу, чтобы мы больше бывали вместе.

Изабел села.

— Чарли, ты уверен?

— А ты? Ты действительно хочешь меня?

Она кивнула. Чарли тоже кивнул.

— В таком случае мне нужно поговорить с Сэмом.

Вечером, после ужина, Чарли положил в стеклянные миски большие порции бананового пудинга. Поставил миску перед Сэмом и взъерошил ему волосы.

— Сегодня я видел Изабел, — небрежно начал он. — Она классная, верно?

Сэм перестал стучать ложкой.

— Ага, — кивнул он.

— Тебе она нравится?

Сэм снова кивнул.

— Мне тоже, — пробормотал Чарли, не зная, что сказать дальше. — Ты знаешь, что маму никто не может заменить.

Сэм нахмурился.

— Мы оба очень скучаем по ней. Понимаешь, когда кто-то умирает, печаль остается с тобой надолго. Но иногда, хотя ты и не забыл этого человека, полезно вступать в новые отношения, особенно с людьми, которых ты знаешь и любишь.

Сэм отодвинул миску.

— Но отношения не заканчиваются, когда умирают люди.

Чарли вздрогнул.

— Кто тебе это сказал?

— Прочитал в книге.

Не глядя на Чарли, он снова принялся за пудинг.

Чарли беспомощно наблюдал, как напряглись плечи сына.

— Давай поговорим об Изабел, — предложил он.

Сэм поднял голову и свел брови:

— Ты сказал, что мы можем с ней видеться! Сказал, что все нормально! Ты не можешь пойти на попятный! Не сейчас!

— Я и не думал. И мы можем с ней видеться. Она тебе нравится и мне тоже… просто отношения иногда могут меняться.

Сэм оттолкнулся от стола.

— Нет! Нет! — задыхался он. — Я не хочу ничего менять! Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Только не сейчас!

Чарли осторожно отвел волосы Сэма с глаз.

— Ладно. Нам не обязательно об этом говорить.

В эту ночь он не спал. Хорошо, что он быстро свернул разговор, прежде чем у Сэма случился приступ! Хорошо, что ничего не сказал о своем отношении к Изабел. Все это слишком скоро для Сэма, и на этом точка!

Он потер глаза. Сэм ничего не желал менять, но Чарли… это другая история. Он хотел, чтобы тупая боль в желудке прошла. Хотел спать по ночам.

Он вспомнил, что испытывал, когда подходил к Изабел и видел ее забавную кривоватую улыбку, которую так и тянуло поцеловать. Больше он не ожидал слепого безоглядного счастья, но ему казалось раем иметь его, хотя бы на несколько минут в день.

Чарли повернулся на другой бок. Сэм не готов к переменам, и как бы сам Чарли ни желал покоя и безмятежности, честно говоря, он тоже не совсем готов. Если бы был готов, вряд ли бы до сих пор мельком замечал Эйприл в доме и на улице. Вряд ли бы до сих пор видел сны об аварии, в которых Эйприл уходила от разбитой машины и возвращалась к нему, словно ничего не случилось.

В мире все меняется. Это научный факт. Он не сделает ничего, чтобы подтолкнуть события в новом направлении. Жизнь сама все расставит по местам.

15

— У меня живот болит, — пожаловался Сэм. Они с Тедди стояли перед домом Изабел. Воздух постепенно сгущался, дышать становилось трудно, темнело на глазах, и Сэм с беспокойством поглядывал на небо. Даже пальцы на ногах, казалось, отсырели.

Тедди старательно нажимал кнопки домофона.

— Ничего у тебя не болит. Признайся, разве не хочешь войти? Пошарить в ее квартире? Ты не назвал бы ее адрес, если бы не хотел…

— Я много раз был в квартире Изабел. Очень много, — пожал плечами Сэм.

— Но тогда она была дома. А это совсем другое. Ма всегда прячет пустые винные бутылки перед приходом гостей.

— Кто там? — прохрипел голос в домофоне.

— Доставка! — ответил Тед, понизив голос.

Прозвучал длинный звонок.

— Всегда найдется болван, который впустит тебя, — заметил Тедди, закатывая глаза и открывая дверь.

Пока они поднимались по лестнице, Сэму очень хотелось повернуться и побежать назад, к дому Тедди. Что, если дверь какой-то квартиры откроется и сосед спросит, что они тут делают? Что, если в доме живет коп и арестует их?

Сэм неохотно показал на дверь Изабел. Тедди вынул кредитную карту.

— Один из бойфрендов мамочки показал, как это делается.

Пока Тедди трудился над дверью, Сэм умирал от желания крикнуть, чтобы он остановился. Но почему-то слова не шли с языка. В глубине души ему хотелось знать, что они могут найти в квартире Изабел и какие тайны она скрывает.

Тедди снова покопался в двери. Послышался странный щелчок, и дверь распахнулась.

— Бинго! — воскликнул Тедди и впустил Сэма.

— Что мы ищем? — прошептал тот.

— Здесь никого нет, дурень, и нечего мямлить, — фыркнул Тедди, хотя сам говорил едва слышно.

Сэм ходил на цыпочках. Во рту пересохло, появился кислый вкус. Его трясло.

В квартире Изабел пахло ванилью, совсем как от нее самой, и ему неожиданно захотелось, чтобы Тедди здесь не было. Он видел ее книги, стол, стулья и хотел коснуться всего. Положить голову на ее диван, понюхать цветы в вазе. Ему не нравилось, как Тедди смотрел на вещи. Злобно и жадно.

— Нам пора. Здесь ничего нет.

— Господи, взгляни на это! — воскликнул Тедди, показывая на большой стеклянный контейнер с черепахой. — Настоящий гребаный динозавр.

Черепаха высунула голову и уставилась на Тедди.

— Это Нельсон. И он кусается, так что поосторожнее. Даже не касайся его панциря.

— Ты не трогаешь черепаху? — ухмыльнулся Тедди. — И ни разу не кормил?

— Говорю же, кусается.

— Чушь собачья, она просто не хочет, чтобы ты касался ее черепахи.

Тедди рассмеялся, но Сэм не понял, что тут смешного.

— Давай вытащим его, — предложил Тедди. — Я хочу посмотреть, как он ходит.

— Он не ходит и ничего такого не делает! — запротестовал Сэм. Но Тедди уже подставил стул, нырнул в контейнер и вытащил черепаху. Лапы Нельсона беспомощно болтались.

— Погоди, ты сделаешь ему больно! — крикнул Сэм и взял у него Нельсона как раз в тот момент, когда тот вытянул шею и цапнул воздух.

Как странно держать Нельсона! Он был легким, словно коробка с поп-корном, прохладным и сухим, и Сэм старался отстранить его подальше от себя. Тедди схватил его за рукав.

— Бьюсь об заклад, у нее что-то спрятано там, — показал он на спальню. Сэм, все еще держа Нельсона, поплелся за ним.

Спальня была чистой и скудно обставленной, поверхность комода сверкала. Тедди поднял одну из фотографий на тумбочке.

— Да это ты! — хмыкнул он.

Да, это он. Стоит рядом с Изабел. Глаза Изабел устремлены на Сэма, будто она знает, что он сейчас делает.

Сэм повернулся так резко, что Нельсон щелкнул челюстями.

Сэм не понимал, что именно ищет Тедди, но тот шарил по ящикам. Сэм положил Нельсона на пол, и черепаха сразу полезла под комод, едва слышно цокая коготками.

— Лучше отнести эту тварь на место, пока она не исчезла, — предупредил Тедди.

Сэм нагнулся и поднял Нельсона, но Тедди схватил его за руку. Сэм пошатнулся и выронил черепаху. Послышался зловещий треск.

Сэм отпрянул, потрясенно раскрыв глаза. Нельсон не двигался.

— Зачем ты это сделал! — завопил Сэм.

— Я? Это ты сделал! Черт побери, ты его убил! — не остался в долгу Тедди.

Перепуганный Сэм присел рядом с черепахой.

— Я пытался положить его обратно!

Глаза Нельсона закрылись. Тело спряталось в раковину так глубоко, что почти не было видно.

Сэм попытался дотронуться до его лапы. Она была холодной и не двигалась.

— Нельсон! — крикнул он. — Нельсон!

— Нужно убираться отсюда, — озабоченно сказал Тедди. — Ну и попал ты в переплет!

— Это ты предложил прийти сюда! Ты! — надрывался Сэм.

Тедди открыл рот, но ничего не ответил.

— Проваливай! — крикнул Сэм и толкнул Тедди. Тот толкнул его в ответ.

— Прекрасно, я ухожу, а ты оставайся и сам будешь объясняться, — бросил Тедди. Входная дверь хлопнула.

Сердце Сэма так билось, что было трудно дышать. Стояла такая тишина, что дыхание эхом отдавалось от стен. Он нагнулся, осторожно поднял Нельсона, положил обратно в контейнер, прикрыв бревнышком с дуплом. Он убил Нельсона. Убил так же, как и маму. Во всем его вина. И никто никогда не простит его, и трудно их осуждать.

— Прости меня! — заплакал Сэм и тоже выбежал из квартиры.

За это время тучи сгустились, и не знай он, который час, подумал бы, что сейчас ночь. Тедди давно убрался, и улицы были пусты. Сэм не представлял, куда идти и что делать, поэтому пошел домой. Но в конце квартала, прямо у перекрестка, стояла отцовская машина. В ней сидели отец и Изабел и о чем-то тихо разговаривали.

Сэм запаниковал. Они были на той же стороне улицы! Что, если его увидят и захотят знать, что он здесь делает, а потом обнаружат Нельсона, заметят, как трясется Сэм, и все поймут?

Сэм покачнулся, и в этот момент отец наклонился к Изабел и поцеловал ее в губы.

В ушах Сэма раздался странный гул. Отец и Изабел продолжали целоваться, и он неожиданно понял, как ошибался. Как обманывал себя. А ведь Тедди постоянно твердил, что тут что-то неладно, но Сэм был слишком глуп, чтобы понять это. Он вспомнил, как отец всегда спрашивал, нравится ли ему Изабел.

Его затрясло от шока и обиды. Все, что он думал об Изабел, — ложь. Она вовсе не собиралась привести назад его мать, чтобы он мог поговорить с ней. Она ничего не исправит. Он ей безразличен, и она здесь не ради него! Все дело в отце! Теперь она целует папу, а во всем виноват он, Сэм. Он свел их вместе!

Сэм зажмурился. С ним творилось что-то неладное. На мгновение он словно лишился чувств. Она не ангел!

— Мамочка! — заорал он, и по щекам полились обжигающие слезы. Кости словно превратились в лед.

Он вылетел на мостовую, едва не попав под колеса проезжавшей машины.

— Эй, парень! — крикнул водитель, яростно нажимая на клаксон. Изабел и отец подняли головы. Сэм успел увидеть, как они отпрянули друг от друга. Как изменились их лица.

Дверь машины распахнулась.

— Сэм! — окликнул отец. — Сэм!

Но Сэм мчался вперед. И с каждым шагом воздух все больше сгущался. Он старался дышать ровнее. И дрожал, дрожал…

Казалось, в мире остался лишь он один. Улицы пусты, в домах нет света. Ни одной машины не проехало мимо. Над головой раздался грохот. Блеснула молния. Небо раскололось на тысячу зубчатых осколков, и на землю обрушился холодный дождь. Кроссовки Сэма громко шлепали по тротуару. Ветер поднял с земли обрывок бумаги, взметнувшейся в небо, как гигантская птица.

Сердце Сэма билось слишком быстро. Штаны так промокли, что волочились по земле. Он трясся от озноба. Какие-то мелкие острые частицы впивались в лицо, кололи глаза, так что приходилось жмуриться.

— Когда ты напуган, думай о фактах, — говорил ему Чарли, но каждый факт пугал его еще больше. Молния может ударить в тебя в душе. Может проникнуть в открытое окно. Кто-то из тех, кого ударила молния, погибал. Но многие и выживали.

Сэм поскользнулся, упал. Ссадил коленку. На штанах зияла дыра. Он один в мире. Изабел не ангел. Мама действительно умерла.

— Мама! — закричал он, но никто не ответил. И не ответит.

Он представил лицо, руки матери, вспомнил, как она любила щекотать его под ребрами, и каждая мысль, каждое воспоминание разрывали сердце.

— Мама!

Но ветер заглушил его голос. Сэм поднялся и снова побежал. Молнии, казалось, гнались за ним, удары грома подчеркивали каждый шаг. Небо осветилось желтым светом, и у Сэма подкосились ноги.

— Па! — позвал он, но ветер снова унес его голос. Сэм был вне себя от ужаса: он втягивал воздух, а ощущение было такое, словно он вдыхал мокрую тряпку. Он сунул руку в карман, но ингалятора на месте не оказалось, что только усилило его панику.

Волосы липли к лицу. Он продолжал бежать. Впереди высилось большое дерево. Ветви, словно руки, вздымались к небу. Но тут мир будто раскололся пополам. Грохот усилился, сменился шипением, и очередная молния ударила прямо в ствол. Сэм замер, глядя, как дерево разом осветилось. Оторвавшаяся горящая ветка сшибла его с ног. Жаркая волна прошла по нему.

Глянув вниз, он увидел ползущую по руке красную струйку. Кровь. Он ранен!

Сэм вскочил. Рука наливалась болью. Только сейчас он заметил лежавшую рядом ветку и свежий излом в дереве.

Сэм зажал рану рукой и снова побежал.

— Не плачь, не плачь, не смотри…

Он бежал с закрытыми глазами и приказывал себе не думать о боли. Не думать о маме, папе или Изабел. Нужно добраться до безопасного места, и как можно быстрее.

Но он не может дышать! Не может!

Он из последних сил глотал воздух. И тут перед ним неожиданно возникла школа. Там, в кабинете медсестры есть запасной ингалятор!

Он стал колотить в дверь, крича:

— Это Сэм! Это Сэм!

Он дрожал от боли. В груди зловеще свистело. Сил на то, чтобы стучать, не осталось.

— Это я, Сэм! — попытался он крикнуть снова, но тьма неожиданно затянула его в мутный водоворот, и все исчезло.

16

Они звали Сэма в два голоса. Окна машины были открыты, и салон заливало дождем. Как он успел убежать так далеко?

Прежде чем заметить его, Изабел что-то ощутила. Нечто вроде дуновения. Оторвалась от Чарли и увидела Сэма, стоявшего с открытым ртом. Она почувствовала, как рвется сердце.

— Нам следовало сказать ему, — твердила она. — Нельзя было держать подобные вещи в секрете.

— Он не был готов! — настаивал Чарли.

— Но получилось только хуже! Как теперь объяснить?

Чарли беспомощно пожал плечами:

— Ему девять лет!

Изабел взглянула в окно. Громовые раскаты раскалывали небо.

— Мы найдем его, — пообещала она.

Они оставили дома записку для Сэма. Объехали все места, где он любил бывать: пляж с мокрым тяжелым песком, закусочную, закрытую из-за дождя, пустынную детскую площадку. Его нигде не было.

Чарли звонил домой каждые несколько минут. Они поехали в полицию с фотографией Сэма.

— Он тяжелый астматик! Ему всего девять! — вопил Чарли.

Офицер кивнул:

— Мы немедленно начинаем поиски.

Они снова вернулись в машину. Чарли обзванивал больницы, и с каждым звонком голос его все больше угасал. Он не выпускал руки Изабел.

— К вам не поступал девятилетний мальчик-астматик? — кричал он в телефон. Изабел придвинулась ближе, пытаясь расслышать ответ. Чарли кивнул и долго слушал. — Они нашли его, — пояснил он, закончив разговор. — Он в кислородной палатке. Порезы и царапины, но в остальном цел.

— Едем! Мы будем там через пять минут! — попросила Изабел, но Чарли покачал головой.

— Я отвезу тебя домой. Сейчас я не могу думать связно. Позже позвоню.

— Чарли, пожалуйста, позволь мне ехать с тобой! Не думаешь, что я тоже волнуюсь?

Дождь поливал машину. «Дворники» скрипели.

— Знаю, но сейчас Сэм зол на нас обоих. Лучше я один с ним поговорю.

Он положил руку ей на плечо, и Изабел вздрогнула от холода. Выглянула в окно: улицы были пусты.

— Почему? Почему так лучше?

Чарли содрогался всем телом.

— Изабел, мой сын в больнице. Я не могу говорить об этом сейчас. Позвоню, когда сумею.

Он завел машину, по пути оба молчали. Едва Изабел вышла, как он немедленно отъехал, оставив ее под дождем.

Сэм очнулся в кислородной палатке из толстого пластика. Рука горела.

Вокруг стояли доктора. Сэм отвернул голову от света.

— Повезло тебе, парень, — произнес один из них. Сэм прикусил губу, чтобы не заплакать: непонятно, как после всего случившегося кто-то в здравом уме способен сказать, что ему повезло?

— О да, — согласился другой. — Я доктор Стемпер. Тебя нашел школьный надзиратель. Он знал, кто ты и что нужно делать. Вот и привез сюда. Мы дали тебе кое-что от астмы, да и кислород поможет. Но рука! Она ведь была повреждена раньше, верно?

Сэм на секунду вернулся в тот день, когда мать требовала, чтобы он сел в машину.

— Я упал, — солгал он.

— Похоже, новые порезы как раз на месте старой раны. Вот я и спрашиваю, как это могло получиться?

Сэм молчал. Доктор Стемпер похлопал его по плечу.

— Твой отец едет, — сообщил он и, приподняв край палатки, сделал Сэму укол, от которого перед глазами все поплыло. Но он упорно таращил глаза в ожидании, пока откроется дверь и войдет отец.

Ничего не вышло. Он засыпал и просыпался, не видя снов, и каждый раз неприятно удивлялся, что снова находится в больнице. Но тут дверь распахнулась, и на пороге возник промокший насквозь отец. Изабел с ним не было. И мамы тоже.

И тогда Сэм расплакался так, словно больше не сможет остановиться.

Отец придвинул стул к кровати и взял руку Сэма.

— Мне очень жаль.

— Мама умерла! — зарыдал Сэм. — Она не вернется!

— Знаю, — прошептал отец.

— Я хотел поговорить с ней. Хотя бы разок! Думал, что увижу ее!

Отец придвинулся еще ближе, так что Сэм заметил капли воды, сверкающие на коже.

— Ты же знаешь, что это невозможно.

— Вы с Изабел лгали мне!

Отец стал растирать руки Сэма.

— Во всем виноват я! Мне следовало сказать тебе, что я встречаюсь с Изабел. Объяснить, что происходит.

— Ты любишь ее больше, чем ма?

Отец тяжело вздохнул.

— Сэм, никто не заменит твою маму в моем сердце.

— Почему же ты целовался с Изабел?

— Я всего лишь пытался идти дальше. Сделать так, чтобы мы снова были счастливы. Мне так жаль. Так жаль!

Сэм попробовал сесть.

— Нельсон, — с трудом выдавил он.

— Нельсон? — удивленно переспросил Чарли. — Он дома.

— Он живой? — Сэм едва смел верить ушам, подтянулся повыше и сморщился. — Конечно!

— Нет-нет, отдыхай! — велел отец.

— Мне нужно сказать тебе что-то.

Он рассказал отцу все о дне аварии. Ничего больше не скрывая. Как он спрятался в машине матери и во всем виноват, потому что не будь у него астмы, она не остановилась бы на дороге.

— И не умерла бы, — добавил он.

Отец словно прирос к стулу.

— Она не увозила тебя с собой?

— Я спрятался. А потом у меня начался приступ, и я все испортил!

Отец ошеломленно уставился на него.

— Ты тут ни при чем, — заверил он, но при этом побледнел как полотно и смотрел на Сэма так, словно впервые в жизни его видел. — Ты ни в чем не виноват, — повторил он.

Но отец говорил неправду. Конечно, это вина Сэма, и оставалось только досказать всю историю. Как он увидел Изабел на месте аварии, посчитал ее ангелом и был уверен, что она знает, куда ушла мать, и позволит ему поговорить с ней.

— Но мама умерла!

Голос Сэма словно рвал легкие. По щекам снова хлынули слезы.

— Она не вернется! Она умерла! Умерла! И Изабел не сможет помочь нам поговорить с ней!

Чарли не знал, что делать.

— Ты посчитал Изабел ангелом? — спросил он, сжимая руки Сэма. — Но почему не сказал мне? Не спросил у нее?

— Ты бы мне не поверил. А в книгах написано, что нельзя ни спрашивать, ни говорить об этом!

— Малыш, — с трудом выдавил Чарли, — Изабел не ангел. Она просто человек, как мы с тобой. У нее нет тайных знаний, и она никоим образом не может вернуть тебе маму. И никто не может.

— Но я видел… у нее нимб! Слышал шум крыльев!

— Каждому может привидеться то, чего нет. Иногда так хочешь, чтобы это случилось, что веришь, будто все происходит на самом деле.

Сэм опустил глаза и судорожно переплел пальцы рук.

— Ты ненавидишь меня из-за аварии?

И тут, к удивлению Сэма, отец лег на постель рядом с ним, за стенкой кислородной палатки, но все же так близко, что Сэм даже через пластиковую преграду ощутил запах мыла, которым он пользовался. Чарли неуклюже обнял Сэма и стал укачивать.

— Я люблю тебя. Где бы ты ни был, что бы ни сделал, я всегда буду тебя любить.

На следующий день Изабел поднялась на лифте в детское отделение. Что за кошмарное понятие — детское отделение больницы. Неужели можно работать здесь и не чувствовать, как ежедневно разбивается твое сердце?

Стены раскрасили яркими пейзажами с цветами и животными. На медиках были халаты с узором из мишек, и хотя все улыбались, Изабел было не по себе.

Сэм не должен находиться здесь. В этом месте…

Она нервничала и волновалась, Чарли позвонил ей всего один раз, и то наспех.

— Я перезвоню, — пообещал он. Не дождавшись, Изабел позвонила в больницу сама.

— Мы даем справки только членам семьи, — строго ответили ей.

Изабел запротестовала, но говоривший остался неумолим. Она не хотела звонить Чарли, но и бездействовать тоже не могла, поэтому схватила куртку и приехала сюда.

Свернув за угол, к палате Сэма, она увидела Чарли в комнате для посетителей. Выглядел он ужасно. Волосы свисали тусклыми прядями, одежда помята. Заметив ее, он не улыбнулся. Словно не знал, кто она.

Изабел села рядом и коснулась его руки. Он взглянул на нее и устало спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Приехала повидать Сэма. И тебя тоже.

Ей вдруг показалось, что в нем чего-то не хватает. И если дотронуться до него сейчас, он может раствориться прямо на глазах.

— Ты его не увидишь. Он в кислородной палатке.

— Тогда я посижу с тобой. Я люблю его, Чарли. И люблю тебя.

Чарли встретился с ней глазами. И на мгновение ей почудилось, что он встанет. Обнимет ее. Но вместо этого он глубже зарылся в кресло.

— Он кажется таким маленьким на этой кровати. Знаешь, я не мог ни есть, ни спать. И думаю только о том, что, если бы мы не были вместе, ничего бы не случилось. Во всем виноват я.

Изабел коснулась руки Чарли. Но он остался неподвижен.

— Пожалуйста, не отдаляйся от меня. Не отгораживайся.

Она придвинула кресло и села рядом.

Чарли покачал головой:

— Я не отгораживаюсь. Просто в моей душе нет места ни для кого, кроме Сэма.

— Чарли, пожалуйста.

— Он сказал мне, что считал тебя ангелом. Некоей связью между ним и его матерью. Что с твоей помощью он может поговорить с ней и даже увидеть ее.

— Что?! — растерялась Изабел. — Я никогда ничего подобного ему не говорила!

— В день аварии он увидел вокруг твоей головы что-то вроде нимба, как у ангелов из книжек. Эйприл не хотела брать его с собой. Он спрятался в ее машине. Надеялся сделать сюрприз. Она собиралась бросить нас обоих. Обоих!

Изабел боялась, что потеряет сознание. Она попыталась снова коснуться Чарли. Но тот смущенно отодвинулся. Она уже потянулась, чтобы прижать его к себе. Но тут в комнату вошел доктор.

— Мистер Нэш? Не могли бы вы зайти в палату Сэма?

Чарли встал, но когда Изабел попыталась последовать за ним, остановился и коснулся ее плеча.

— Пожалуйста! Я позвоню, когда будут новости, — прошептал он.

А Сэму становилось все хуже.

Ему делали ингаляции и кололи преднизон. К ужину его дыхание выровнялось, и постепенно он уснул. Маленькая грудь равномерно вздымалась. Чарли не отходил от его постели. Господи, какой идиот сказал когда-то Эйприл, что дети-астматики — это души, не уверенные, стоит ли оставаться на земле?

Чарли лег рядом с Сэмом и шепотом просил его не уходить.

В комнату вошла сестра.

— Идите домой, — посоветовала она.

— Нет, я останусь.

— Сейчас три часа утра. Сэм спит, и если вы проведете бессонную ночь, что с вами будет утром? Поезжайте, поспите. Вряд ли вы поможете сыну, если тоже заболеете.

Она властно выставила Чарли, тот медленно побрел к машине и сел за руль. Ночью на мостовых почти не было автомобилей. Иногда попадались редкие пешеходы. Плачущий мужчина с опушенной головой. Обнявшаяся парочка. В такой час по улицам бродили либо какие-то бедняги, либо влюбленные.

Чарли решил поехать домой и лечь на диване. Чтобы попасть в спальню, нужно было пройти мимо комнаты Сэма, а этого ему не вынести.

При мысли о Сэме привычно сжалось сердце. Но тут он вспомнил об Изабел и неожиданно задохнулся от нахлынувшей волны желания.

Он хотел поговорить с ней, коснуться ее лица, просто быть рядом. Вспомнил нежный изгиб ее шеи… как она подавалась вперед, жадно вслушиваясь в каждое его слово. А он был так резок с ней в больнице! Видел же, как она сжалась. А ведь ему так хотелось обнять ее, сказать, что все хорошо… но это неправда… ничего хорошего нет и не будет…

Он припарковался перед ее домом и нажал кнопки домофона.

— Чарли? — сонно пробормотала она.

— Пожалуйста…

Он не мог найти слов. Прислонился лбом к двери, и когда она впустила его, помчался по лестнице. Она ждала его на верхней площадке и молча положила голову ему на грудь.

Они лежали, прижавшись друг к другу. Чарли слушал стук ее сердца.

Изабел сжала его лицо ладонями. Поцеловала кончик носа и глаза.

— Все обойдется, — тихо утешила она. — Попытайся заснуть.

Когда он проснулся, она по-прежнему лежала рядом, в его объятиях. Глаза были открыты.

— Ты спал. Я так рада. Я смотрела на тебя.

— Значит, ты не спала, — вздохнул он, целуя ее.

Они неспешно встали. Он и забыл, как любил наблюдать за каждым ее движением. Как она медленно поднимает и скручивает волосы, как наклоняет голову, когда прислушивается к нему…

Она сделала ему французский тост, выжала сок. Он натянул штаны и вытащил сотовый, чтобы позвонить в больницу.

— Мы пытались связаться с вами прошлой ночью, — сообщил доктор. — Сэму плохо.

Чарли оцепенел. Неужели он был так занят Изабел, что не слышал звонков из другой комнаты?

— Я немедленно еду, — сказал он Изабел, одеваясь на ходу. Почему он ушел из больницы? Как мог так сглупить?! Он должен был оказаться рядом, когда Сэму стало хуже! А малыш остался один. Ему было страшно и холодно. Будь Чарли дома, он услышал бы звонок! Но ему приспичило поехать к Изабел!

Он зашнуровывал туфли, не замечая, что Изабел выключила газ и стоит рядом с беспомощно опущенными руками.

— Понимаю… я не могу поехать с тобой, — грустно пробормотала она.

— Позвоню, как только сумею, — пообещал он и, схватив куртку, выскочил за дверь.

Звонка она ждала целую неделю. Твердила себе, что он в больнице, занят Сэмом и с ног валится, когда приезжает домой.

Но иногда она задавалась вопросом, почему не может пройти через все вместе с ним. Почему они выносят все это порознь, словно живут на побережьях разных океанов?

Она вдруг вспомнила, что Эйприл хотела бросить сына. Изабел тоже бросила мужа, но Люк ей изменял. И теперь ждет ребенка от другой женщины. Легко понять, почему Изабел уехала от такого мужа. Но сын?! Как можно оставить собственного ребенка?

Она представила Эйприл в красном платье, среди клубящегося тумана. Она смотрела на Изабел так, словно знала, что ее ждет…

Изабел вскочила и, схватив телефон, позвонила в больницу, чтобы узнать о Сэме.

— Выписан, — прозвучал строгий голос, и Изабел съежилась от боли. Она ничего не знала! Чарли и не подумал поделиться с ней!

— Почему ты не сказал мне? — спросила она, набрав его номер.

— Прости, так закрутился, что секунды лишней не было! Я едва успеваю ухаживать за сыном. Он еще не совсем оправился, но по крайней мере уже дома.

— Я могла бы помочь тебе.

Последовало неловкое молчание.

— Я хочу видеть тебя, — сказал он, — но каждый раз, когда поднимаю трубку, думаю о том, что будет с Сэмом. Чувствую себя так, словно бреду по тонкому слою льда и даже трещин не вижу.

— Мы можем защитить его вместе.

— Я был в больнице, когда он родился, — задумчиво произнес Чарли, и она крепче прижала трубку к уху. — Некоторые отцы не хотят присутствовать при родах, но я все видел. Слышал его первый крик. Когда его привезли, я спал рядом, хотя Эйприл боялась, что могу придавить его во сне. Но я просто любил смотреть на него. И чувствовал себя абсолютно счастливым. Пока они растут, глядишь на них и думаешь, какое это чудо. Откуда оно взялось? Как появилось здесь? — Он немного помолчал. — Прости, нужно бежать. Купить лекарство для Сэма. Позвоню позже.

Он повесил трубку. Изабел свернулась клубочком на кровати.

Как Чарли дрожал над сыном! С каким потрясенным изумлением смотрел на него.

А она… у нее никогда не будет детей. Все имена, которые она подбирала… призрачные дети…

Но был еще Сэм.

А теперь не стало и его.

Всю эту неделю Изабел справлялась о здоровье Сэма. Но тот продолжал задыхаться. Ему прописали новое лекарство. Пришлось принести кислородную подушку.

Постепенно ему становилось лучше.

— Кризис миновал, — с облегчением сообщил Чарли. — Он снова в форме.

— Значит, я могу приехать?

— Лучше не надо. Пока Сэм отказывается даже говорить о тебе. Он был на волосок…

Удар был так силен, что Изабел поежилась.

— По крайней мере ему лучше. И скоро он будет в полном порядке.

Она пошла прогуляться, а вернувшись домой, нашла на автоответчике два сообщения. Одно от Мишель. Второй звонивший ошибся номером. С работы — ничего. Что делать, если у нее совсем не останется дохода? Как жить?

Изабел взяла газету и просмотрела объявления о работе. Она, конечно, не старая, но ей уже и не двадцать. И диплома колледжа нет.

Вакансии, которые она хотела бы получить, не для нее. Впрочем, она и сама не слишком жаждала заниматься тем, к чему не лежала душа. Делать снимки для универмагов, где творческий порыв ограничится разрешением положить пластиковый банан в стеклянную чашу для фруктов, или с деланной небрежностью бросить халат на хорошо застеленную кровать… это не для нее. Можно было устроиться в «Сирс»,[13] но они платили еще меньше, и соцпакет был не очень, и как существовать на такие деньги?

Она приказывала себе не паниковать, но на самом деле не знала, куда деваться от страха. Если она не сумеет оплачивать квартиру, где будет жить, пока не встанет на ноги? У Мишель муж и ребенок. У других подруг есть парни. Почти у всех студии такие маленькие, что там не найдется места для лишнего горшка с цветком.

Отдыхающие уже начали прибывать, и цены даже на однокомнатные студии взлетели до небес. А просить Чарли она не могла. Не сейчас.

После просмотра почты настроение ухудшилось. Пора платить за квартиру, за электричество. Она все еще должна дантисту пятьсот долларов за нарощенный зуб. Но тут ей на глаза попался белый конверт. Изабел подняла его, и ей вдруг стало нехорошо, словно впереди ожидал очерёдной удар. Письмо было из школы фотографии. Она совершенно забыла о заявлении! А ведь они обещали дать ей знать к лету. Вот оно, письмо.

— Плохие вести не приходят в одиночку. Только по трое, — говорила Нора, когда отец умер молодым, сама она потеряла работу в библиотеке за то, что запрещала детям читать книги, которые считала антирелигиозными, а Изабел начала тайком встречаться с Люком, парнем, которого Нора ненавидела.

Вот и сейчас две неприятности уже случились: Чарли, ее работа и, возможно, вежливое письмецо.

«Дорогая Изабел Стайн! Жаль, но вы недостаточно для нас хороши. Мы советовали вам ни на что не рассчитывать, но вы, как обычно, отказались слушать».

Она положила письмо на стол. Снова подняла и открыла конверт. Вот оно, в руке. Ее будущее.

Задыхаясь, она добралась до дома Чарли, бросила велосипед в траву и взбежала на крыльцо. Она должна была увидеть Чарли. Хотела увидеть Сэма. Мир неожиданно открыл ей свои объятия, и ей не терпелось поделиться радостью.

Она позвонила. Дверь открыл Чарли.

— Изабел! Что ты здесь делаешь?

Он выглядел усталым и осунувшимся, но в доме было тихо.

— Прошлой ночью Сэм не мог уснуть и только сейчас задремал, — объяснил он, выходя на крыльцо. — Теперь проспит несколько часов. Хорошо, что занятия в школе почти закончились. Он не слишком много пропустит. — Чарли коснулся волос Изабел. — Останься ненадолго. Посиди со мной на крыльце.

— Я слишком взволнована, чтобы сидеть.

Дрожащей рукой она протянула ему письмо.

— Это из школы фотографии?

— Ты не понимаешь! Я ведь не закончила школу. Всего лишь сдала тесты, так что большинство программ не для меня. Но это!!! Это настоящее. С таким дипломом я могу работать где угодно!

— Но школа в Нью-Йорке? — пробормотал Чарли, как-то странно глядя на нее. — Ты бросаешь нас?

Изабел покачала головой.

— Помнишь, ты сказал, что мы можем быть вместе по-настоящему?

Она помедлила и наконец решилась:

— Мы можем уехать втроем. Вместе.

— У меня здесь дом. Бизнес.

— Можешь сдать дом. Найти работу в Нью-Йорке. Или приезжать сюда на несколько дней в неделю. И мы проверим, действительно ли сумеем быть вместе по-настоящему.

— Сэму только стало получше. Он совсем недавно обнаружил, что мы встречаемся. Я не могу обрушить ему на голову известие, что мы перебираемся в Нью-Йорк.

— Никто никому ничего не обрушивает. Мы можем собраться втроем и поговорить. А когда Сэм окончательно поправится, все решим окончательно.

— Не знаю, — медленно произнес Чарли. — Дети-астматики не поправляются окончательно. Это хроническая болезнь. Все, что угодно, может вызвать приступ. Иногда я думаю, что если бы не стремился так рьяно начать новую жизнь, Сэм был бы куда здоровее.

— Чарли, это безумие! Для тебя Сэм всегда был на первом месте!

— Разве? Он мог умереть.

— Но сейчас с ним все хорошо. И он теперь все знает о нас, так что можно не прятаться.

Взгляд Чарли заставил ее попятиться.

— Ты не сказал: «Изабел, что за блестящая мысль!»

— Сэм только сейчас признался, что мать не брала его с собой. Что она собиралась уехать одна. И теперь ты заявляешь, что тоже хочешь нас бросить? Как ты можешь сделать со мной такое?

— Я не хочу тебя бросать! Хочу, чтобы мы поехали вместе.

— А я не желаю, чтобы ты уезжала. Ты нужна нам здесь. Знаю, всем нам пришлось нелегко, но постепенно все уладится. Не можешь по крайней мере подождать, пока Сэм не станет старше? Не можешь дать нам больше времени? Я не способен принимать такие решения при сложившейся ситуации!

— У меня нет этого времени. И почти нет денег. В студии иссякли заказы. И я никогда не хотела остаться здесь навсегда.

— Но все же оставалась.

— Из-за тебя. И Сэма. — Изабел сунула руки в карманы. — Чарли, у меня больше ничего нет. Я каждый день просматривала объявления о работе, доводила себя до безумия. Это мой шанс на настоящее будущее. И я хочу, чтобы в этом будущем были ты и Сэм.

Чарли вцепился в перила.

— Я сколотил это крыльцо летом, до того, как родился Сэм. Это наш дом. Единственный, который знает Сэм. И мы не можем жить в Нью-Йорке. Там слишком сильное загрязнение воздуха. Это не для астматиков. Сэм достаточно тяжело переносит визиты к деду и бабке. Нельзя подвергать его подобным испытаниям.

Его волосы так отросли, что спадали на плечи. Ей хотелось сжать ладонями его лицо. Поцеловать теплые губы и горло.

— Если я останусь, — помявшись, пробормотала она, — потеряю свой единственный шанс. Не знаю, подвернется ли что-нибудь такое же. Ты действительно хочешь, чтобы я осталась?

Его лицо стало напряженным и несчастным.

— А если я останусь, если сдамся, что будет со мной? С нами? — настаивала она, уже не в силах сдержаться. — Ты любишь меня, Чарли?

— Как ты можешь спрашивать? Неужели не знаешь, как я к тебе отношусь?

— Я хочу знать, есть ли для меня место здесь. Ты просишь меня подождать, но сколько? Я хочу большего. Мне нужно больше.

Она тут же поняла, что сделала ошибку. Чарли смотрел на нее так, словно она ударила его. Изабел вдруг покраснела от стыда.

— Ты не понимаешь. Вчера вечером я упомянул твое имя, и у Сэма начался приступ. Если я скажу, как у нас все серьезно, или сообщу о твоем отъезде… не знаю, что будет. Как я могу что-то обещать? Сейчас нужно жить одним днем. Пожалуйста… ты нужна нам. Нужна мне.

Она шагнула к нему, почему-то вспомнив о Мишель и ее муже, уже на втором свидании знавших, что поженятся. Вспомнила о Сэме, который так злился на нее, что не хотел видеть. Он никогда не будет ее настоящим сыном, потому что Чарли не доверяет ей настолько, чтобы позволить им попытаться.

Теперь она понимала, что впереди ждет одиночество.

— Больше я не могу здесь оставаться. Не могу и дальше жить на окраине твоей жизни. Я люблю тебя. Люблю Сэма. Хочу, чтобы вы поехали со мной. И я должна это сделать.

— Значит, все? — потрясенно прошептал он. — Ты действительно уезжаешь?

И она ощутила странную пустоту внутри. Словно даже кости наполнились воздухом.

— А что будет с Сэмом? — выдавил Чарли.

— Я поговорю с ним. Объясню. Мне нужно с ним попрощаться. А ты должен это позволить.

Чарли смотрел на нее, как на совершенно незнакомого человека.

Изабел снова отступила.

— Я не понимаю, что происходит. Некоторые люди влюбляются друг друга с первого взгляда и проносят эту любовь через всю жизнь. Так было у тебя с Эйприл? И теперь в твоем сердце больше нет места ни для кого? Даже для меня?

— А некоторые влюбляются друг в друга в совершенно неподходящее время, и, что бы они ни делали, исправить ничего невозможно. Речь идет о здоровье моего сына, а ты требуешь рискнуть этим здоровьем, чтобы выяснить, можем ли мы быть вместе. Ты просишь поставить все на карту ради этого «что, если бы», а я не могу. Просто не могу. Сэм едва не погиб, спрятавшись в машине матери. И может оказаться на грани гибели, если ты уедешь.

Изабел схватила сумочку.

— Я люблю его. Я люблю тебя. Но мне нужно уехать.

После ее ухода Чарли опустился на ступеньку крыльца. Этого не может быть. Неужели все повторяется?

Он пошел посмотреть на Сэма. Тот спал. Чарли осторожно погладил его по голове. Это все, что у него осталось.

Тяжело вздохнув, он взял тряпку и принялся вытирать пыль. Может, если бы он поговорил с Эйприл иначе, нашел бы другие слова, она не уехала бы и всего этого не случилось? Если бы он придержал язык, вернулся домой и извинился, вся семья была бы в сборе. А вот теперь Изабел уезжает, и он сказал все, что мог придумать, чтобы она осталась. И не знал, что еще сделать.

Как-то он работал с маляром, жена и ребенок которого погибли в авиакатастрофе. Мужчина так и не оправился от удара, и Чарли всегда раздражало, когда он говорил, что видел во сне Джин и Сьюзи. Все потрясенно смотрели на него и, очевидно, думали: «Почему он не способен преодолеть себя и свою скорбь?»

Но в этом-то вся штука. Невозможно спокойно пережить потерю. Ты носишь несчастье с собой, оно липнет к тебе. Как тень Питера Пэна. И забыть ты ничего не хочешь. Разве можно забыть то, что было для тебя так важно? Нет, честно говоря, тебе хочется это помнить вечно.

Чарли уселся на диван в гостиной, где так часто обнимался с Эйприл и смотрел старые фильмы. Где они обжимались с Изабел, как тинейджеры.

Он умолял ее остаться. Просил потерпеть еще немного. Но она ушла.

Зато у него есть Сэм. Что бы ни случилось, у него есть Сэм.

17

Изабел не позвонила Чарли. Она уже попрощалась. Не стоит ранить друг друга еще сильнее. В глубине души она ждала, что он приедет сам. Скажет, что передумал и они с Сэмом уже собрали вещи.

Но время шло, июньские дни становились все жарче, на улицах прибавилось отдыхающих, а проходя мимо школы, Она видела, что массивные черные ворота заперты, а окна закрыты на все лето.

Она собиралась и строила планы. Отмечала дни на календаре, а потом отправилась к Чаку, заявить об уходе. Он, как всегда, разговаривал по телефону и, увидев ее, зевнул.

— А, это ты, — протянул он, будто только что вспомнив, кто она такая. — Сейчас закончу и позову тебя.

Она неподвижно ждала у двери, несмотря на его красноречивые взгляды. Наконец он повесил трубку и, перебирая какие-то бумаги, жестом пригласил ее войти и сесть.

— Итак, нужно поговорить о тебе и студии.

— Я увольняюсь, — бросила она.

Он выпрямился.

— Не слишком ли ты драматизируешь?

— Я уезжаю в Нью-Йорк. В школу фотографии.

Она ожидала, что он впечатлится или хотя бы порадуется за нее, но на его лице были написаны скука и безразличие, словно Изабел сообщила, что идет на обед.

— Что же, молодец, — процедил он с таким облегчением, что Изабел стало неприятно. — Хочешь устроить прощальную вечеринку?

— Не стоит.

Она встала, пожала его руку и едва переступила порог, как он снова схватился за трубку.

— Потому что заказ нужно было выполнить сегодня, — отрезал он.

Только оказавшись на улице, Изабел сообразила, что он даже не спросил, почему и когда она уезжает и будет ли звонить.

Изабел решила прогуляться. Люк часто говорил, что она будет скучать по Кейп-Коду, если уедет. Но она так не считала. Если она станет жить в Нью-Йорке, ноги ее не будет на Кони-Айленде. И она с радостью забудет о соленом ветре и соснах.

Она по-прежнему ненавидела Кейп-Код. Бесконечные пляжи, песок, вечно набивавшийся куда угодно, даже в простыни. Ненавидела отдыхающих и город, который наполнялся людьми и пустел в зависимости от времени года. Сколько бы она ни жила здесь, все оставалось ей чужим. И она сознавала, что никогда не будет частью семьи Чарли, пока тот живет с призраком Эйприл. Сэм не станет ее сыном. Значит, нужно начинать новую жизнь. Потому что в этой ей места нет.

Она позвонила Мишель, поговорить и посоветоваться.

— Послушай, — сказала та, — ты все делаешь верно. Это твой шанс. И помнишь квартиру, которая нелегально сдавалась в прошлом году? Я только что говорила со своей подругой Дорой, и она сказала, что жилец оттуда выехал. Она пока свободна. Но нужно решать быстрее.

— Что?

Изабел обмотала телефонный шнур вокруг запястья.

— Скажи только слово, и я позвоню Доре. И более того, на следующей неделе я еду на Манхэттен, посмотреть, нельзя ли начать ювелирный бизнес на дому. Так что компания в пути мне не помешает.

Изабел пыталась сосредоточиться. Занятия в школе начнутся в сентябре. Но зачем ей торчать здесь до осени? Сможет ли она заплатить за квартиру и билет до Нью-Йорка? Добравшись до Манхэттена, нужно немедленно искать работу. Скажем, официантки… на неполный день. Можно откладывать деньги, чтобы меньше работать, когда начнутся занятия. Вот им и надо посвящать все свободное время. Сумеет ли она так сделать?

— Согласна, — сказала Изабел и, распрощавшись, позвонила матери.

— О, блудная дочь, — сухо бросила та. Изабел рассказала о школе. О Чарли и Сэме.

Мать долго молчала.

— Ты правильно поступаешь, — произнесла она наконец.

— Правда? Я думала, ты не одобришь, потому что я уже немолода. И ты считаешь меня неудачницей из-за моего развода.

Нора тяжело вздохнула:

— Мне никогда не нравился Люк. Ты это знаешь. К тому же брак — штука странная. Я всю веру вложила в твоего отца, а не в Господа, а твой отец разбил мне сердце. Я видела, что то же самое случится с тобой и Люком, но ты не слушала меня.

— Это не одно и то же, — возразила Изабел. — Па тебя обожал. Я обожала Люка. И не сразу поняла, что Люк обожает только себя.

— Так послушай меня сейчас. Я хочу извиниться. Потому что была не права, обращаясь с тобой так жестко. Мне приходится каждый день просить за это прощения у Господа. Но с этим Чарли ты поступаешь правильно. Нельзя посвящать остаток жизни еще одному мужчине, особенно такому, который ничем не желает пожертвовать ради тебя.

— Ма, я поверить не могу, что ты так говоришь.

— Иногда брак вовсе не столь уж священный институт. Вот, я сказала все, что думаю.

— Но почему ты не отвечала на мои письма? Я послала целый миллион. Тысячу раз звонила. Ты молчала.

— Не могла. Пока ты жила с Люком, я не желала в этом участвовать.

Изабел услышала гул голосов, шум включенного телевизора.

— Но теперь, — продолжала мать, — когда ты едешь в школу, может, я навещу тебя. Если захочешь. Все-таки мы родственники.

— Я хочу, — прошептала Изабел.

В утро ее отъезда по радио предупредили о дорожных пробках.

— Все стараются поскорее добраться до Кейп-Кода, — объявил диктор.

Сколько раз Изабел слышала это и мечтала удрать как можно скорее, и вот теперь все выходило совсем не так, как она представляла.

Оставалось только позвонить Люку. Когда он поднял трубку, до нее донесся детский плач и успокаивающий женский голос.

На мгновение ей стало больно и обидно, но она не собиралась этого показывать. Впереди у нее новая жизнь!

— Уезжаешь? Что же, счастья тебе, — пожелал Люк.

Они немного поговорили о том, где она будет жить и что делать, даже о Хлое, его милой малышке. Она только собиралась спросить его о работе, как он замолчал.

— Прости меня, Из, — прошептал он наконец. — Мне так жаль. Прости за все.

— Не стоит извиняться. Все это, кажется, было так давно.

Где-то прозвенел детский смех.

— Надеюсь, для тебя все обернется как нельзя лучше, — вздохнул он.

— И для тебя тоже. И по-моему, у тебя все прекрасно.

Повесив трубку, она поняла, что сгорает от нетерпения поскорее уехать. Все утро она провела в поисках фотографии, которую подарит Сэму. Изабел увеличила ее до восьми на двенадцать сантиметров. Снимок был черно-белым, и фон представлял собой игру теней. Ее любимый: только он и она. И хотя они не смотрели друг на друга, тесная связь между ними была очевидна.

«Некоторые связи невозможно разорвать», — написала она на обратной стороне и спрятала снимок в коробку со старым трансфокатором, который непременно пригодится Сэму. Туда же она сунула инструкции по его замене. Потом написала ему письмо. Несколько раз начинала и рвала бумагу. Наконец что-то начало получаться.

«Дорогой Сэм, мне нужно уезжать в школу, но это не навсегда. Что бы ни случилось, ты должен знать, что я тебя люблю. Что эта любовь до конца жизни. Я уезжаю не из-за тебя и не из-за твоего папы. Просто у меня появился шанс учиться дальше. Это мой новый адрес, а как только узнаю номер телефона, немедленно тебе позвоню. Надеюсь, ты тоже позвонишь мне, напишешь и даже приедешь. Жаль, что я не оказалась ангелом. Но это не означает, что в жизни нет волшебства. С любовью

Изабел.

P.S.

Это трансфокатор для твоего „Кэнона“. С ним ты сделаешь гораздо больше».

Через два часа за ней заедет Мишель, так что немного времени еще осталось. Вещи собраны.

День был ясным и жарким, небо словно выцвело. По пути к дому Сэма сердце болело от тоски, словно кровоточащая рана.

В доме было тихо. Шторы задернуты.

Она подкралась к полуоткрытому окну Сэма, встала на носочки и, заглянув в щелочку между жалюзи, увидела, что он мирно спит. Рот слегка приоткрыт, ресницы лежат на щеках. Ей так хотелось поцеловать его в лоб, взять за руку, услышать хрипловатый голос. Но она продолжала стоять, пытаясь запомнить его, жадно ловя каждую черту, которую никогда не забудет.

Она подошла к крыльцу. Можно позвонить в дверь и потребовать, чтобы Чарли пустил ее к нему. Можно постучать в окно и разбудить его. Можно остаться здесь и крикнуть, чтобы они вышли хоть на минуту и выслушали ее.

Она осторожно переступала через только что посаженные растения. Чарли способен открыться природе, но для нее закрыт. И как можно оставаться с таким человеком? Кроме того, весь Кейп-Код, весь этот городок словно превратился в указующий палец. Все старались напомнить ей о случившемся. О том, что она сделала. Она не может остаться…

Изабел осторожно подобралась к окну и постучала. Сэм вздрогнул, рассерженно дернул за шнур жалюзи, и она поманила его.

Он распахнул створку.

— У тебя нет времени притворяться, будто ты зол на меня, — поспешно сказала Изабел.

— Я не притворяюсь. И действительно зол на тебя.

— Знаю.

Она попыталась коснуться его волос. Но он решительно отступил.

— Почему бы тебе просто не уйти, если все равно уезжаешь?

— Я пришла попрощаться. — Она сунула пакет в окно: — Я кое-что тебе написала. А внутри трансфокатор. Хороший. И снимок, который я хочу тебе подарить.

Сэм часто заморгал.

— Ненавижу тебя. Убирайся.

— Послушай меня, Сэм. Я знаю, что ты вовсе не ненавидишь меня. Разве что сегодня, но так будет не всегда. А вот я буду тебя любить всегда. И постараюсь узнавать, как ты живешь. Буду звонить и писать тебе. А ты можешь позвонить и написать мне. Я знаю твой адрес и как только куплю телефон, пришлю тебе номер.

— Я никогда не позвоню. И не напишу.

Она услышала шум на крыльце соседнего дома. В любую минуту Чарли может встать, и если найдет ее здесь, начнется ссора.

Она попыталась коснуться лица Сэма, но тот оттолкнул ее руку.

— Ты не ангел! — отрезал он.

— Я никогда этого не утверждала. Напиши мне. И позвони, если сможешь. Я люблю тебя, Сэм. Очень.

Она повернулась и пошла прочь. Но услышала за спиной топот. Это Сэм выбрался из окна и бежал за ней босиком.

Она остановилась и присела на корточки. Он бросился ей на шею. Худые плечики тряслись от рыданий.

— Не уходи, — взмолился он. — Я не скажу папе, что ты была здесь. Не скажу ничего лишнего. И больше не стану ничего выяснять. Плевать на то, что ты не ангел, только, пожалуйста, не уезжай.

Она откинула волосы с его лба, чтобы получше рассмотреть дорогое лицо. И осторожно вытерла пальцами его слезы.

— Сэм, ты о чем?

Она проводила его к дому, помогла влезть в окно и подождала, пока он не ляжет.

— Я не могу остаться, милый. Но очень-очень тебя люблю.

Через пару часов она загрузила в машину Мишель свои чемоданы и коробки. Подруги совместными усилиями водрузили домик Нельсона на заднее сиденье.

— Готова? — спросила Мишель.

Она кивнула.

— Ты правильно поступаешь. Единственно возможный путь. Пора начинать новую жизнь.

— Я готова, — твердо сказала Изабел. Мишель вывела машину на шоссе. Изабел неожиданно услышала жужжание, как в день аварии, и стала беспокойно оглядываться.

— Здесь пчела?

— Никаких пчел.

Жужжание смолкло.

Изабел впервые за долгое время была пассажиром машины, которую вел не Чарли. И ей вовсе не хотелось выпрыгнуть. Она отправлялась в новую жизнь, и теперь не до старых фобий. Они тут неуместны.

Изабел вытянула руки. Они не дрожали. Кожа была сухой и прохладной.

— Ты в порядке? — спросила Мишель.

Изабел опустила окно, позволяя ветру ерошить волосы. Она будет помнить все, что оставила позади, так же ясно, словно сфотографировала каждое мгновение.

Повернувшись к Мишель, она слабо улыбнулась:

— Обещаю, что обязательно буду в порядке.

18

После ссоры с Изабел прошло три недели, но Чарли и сейчас было не по себе. Он не знал, что делать, но надеялся на время, которое все излечит, и что Изабел придет в себя. Поймет, что это очень тяжелый период для всех троих, и никуда не уедет.

Чарли стоял перед раковиной и не находил в себе сил побриться. Не мог вынести своего лица в зеркале. Руки тряслись, хотя он зажал их под мышками, чтобы успокоиться. Он брился медленно, осторожно, но все равно порезался. Плеснул в лицо водой, и кожу защипало от мыла.

Он слышал, как Сэм плачет в своей комнате. А когда вошел, оказалось, что сын сидит на кровати с большим объективом на коленях. Рядом лежало письмо.

— Откуда оно? — спросил Чарли. Сэм заплакал еще громче и, сбросив объектив с кровати, отшвырнул письмо.

— Не нужен мне этот дурацкий объектив, и не заставляй меня его брать. Я больше никогда не стану фотографировать!

Чарли ошеломленно уставился на объектив. Перевел глаза на письмо и, узнав почерк Изабел, поежился.

— Сэм, — спросил он, откашлявшись, — Изабел была здесь? Где ты взял объектив?

Он увидел широко открытое окно и опустился на кровать Сэма.

— Ей не стоило приходить, — тихо выговорил он, но в душе гадал, почему, если у нее хватило смелости повидаться с Сэмом, она не пришла и к нему? Почему не позвала его? Не постучала в дверь? — Я позвоню ей, — решил он.

— Это невозможно! — снова заплакал Сэм. — Она уехала в Нью-Йорк.

Что-то стиснуло желудок Чарли. Он потянулся к письму Изабел, наскоро пробежал глазами строчки. Каждое слово шипом вонзалось в его горло. Он выпустил листок бумаги, спланировавший на пол. Она уехала. Бросила их.

Сэм икнул. Яростно потер глаза и взглянул на отца. Тот понимал, что нужно как-то утешить сына, объяснить, что происходит. Но боялся, что, если откроет рот, заплачет сам. Вместо этого он коснулся плеча Сэма, и тот отпрянул.

— Оставь меня в покое! Уходи из моей комнаты.

Чарли кивнул.

— Все еще будет хорошо, — пробормотал он, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого.

Он вышел из комнаты. За спиной послышался треск разрываемой бумаги. Потом хлопнула дверь. Наверное, следовало бы позвонить ей. Найти ее. Но какая разница? Она сама решила покинуть его.

Прошло два дня. Сэм сидел на крыльце. Занятия закончились, и хотя обычно на каникулы он ехал в летний лагерь для детей-астматиков, в этом году сказал отцу, что хочет остаться дома.

— У меня есть чем заняться, — настаивал он. Отец спросил, не пригласит ли он к ужину друга, но с того дня в квартире Изабел Тедди почти не разговаривал с Сэмом. Впрочем, Сэм не слишком печалился по этому поводу. Он уже не был уверен, хочет ли по-прежнему дружить с Тедди. В следующем году они вообще будут в разных классах. И ему не придется видеть Тедди и вспоминать о случившемся.

Теперь Сэм вообще почти ничего не хотел. Ни праздновать свое десятилетие в июле, как предлагал отец, ни ехать на интересную экскурсию. Когда Чарли звал его на обед, он не отзывался. Стоило почтальону подойти к дому, как Сэм мчался к нему, но тот приносил только счета и отцовские журналы. Он сдвинулся с места лишь раз, когда зазвонил телефон. Сэм мгновенно напрягся и выжидающе уставился на отца.

— Ошиблись номером, — пояснил тот. Лицо Сэма снова потемнело и стало злым. Почему она не пишет и не звонит?

Сэм сунул руку в карман и вытащил список продуктов, составленный Изабел. Синие строчки на странице, вырванной им из блокнота.

«Козий сыр. Сушеные томаты. Базилик. Аругула.[14] Белая фасоль».

Он поднес список к лицу. Но ванилью больше не пахло.

Проходивший мимо отец остановился:

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь понять, что было на ужин в тот день.

Сэм заметил, как странно наклонил голову отец. Он положил список на комод, и вскоре листочек исчез.

Сэм перевернул всю комнату.

— Ты не видел списка? — крикнул он наконец.

— Я не знаю, куда ты кладешь свои вещи, — отговорился Чарли.

Чем дольше отсутствовала Изабел, тем больше волновался Сэм. Приступы учащались и становились все сильнее. Теперь он пользовался ингалятором несколько раз в день, и Чарли запаниковал. Уезжая, Изабел словно забрала с собой воздух, которым Сэм дышал.

— Нужно учиться прислушиваться к своему телу, — говорил ему доктор в приемном отделении. — Когда в груди начинается свист, не медли. Принимай меры. Сейчас же выпей и вдохни все необходимые лекарства, и если не поможет, иди к отцу.

Сэм не желал об этом говорить и потому кивнул, будто все понял. Он знал, что подсказывает ему тело. Наказание. Он был скверным мальчишкой и поэтому заслуживает наказания.

Как-то, возвращаясь домой из парка, Сэм прошел мимо большого магазина «Грей гуз маркет», одного из немногих мест, где внутри была телефонная будка. Сэм вошел в магазин. Он шагал как во сне. Это было похоже на одну из тех математических задач, которые с первого взгляда, казалось, не имели решения, но если хорошенько поразмыслить, выяснится, что решение витает в воздухе. Теперь Сэм твердо знал, что делать. Он вошел в телефонную будку, вытащил из штанов мелочь и позвонил в нью-йоркское справочное бюро.

— У вас есть телефонный номер Изабел Стайн? — спросил он, и собственный голос его удивил. Он назвал нью-йоркский адрес Изабел.

— Подождите, пожалуйста, — ответили ему и вскоре назвали номер. Сэм быстро выудил ручку и неуклюже написал его на ладони, стараясь ничего не размазать.

Он тут же набрал номер. Сердце тошнотворным комом подкатило к горлу.

— Алло? — Голос звучал как будто издалека. Но Сэм знал, что это она.

— Алло, — ответил он и почувствовал, как сжались легкие. Услышал знакомый свист. Все, о чем он думал, все, что испытывал в эту минуту, словно сжалось в груди в свинцовый кулак, не давая говорить.

— Сэм! Сэм, это действительно ты?

Изабел, кажется, обрадовалась, но Сэму казалось, что она плачет. Ему тоже захотелось плакать.

— Почему ты бросила нас? — крикнул он. — Пожалуйста, вернись. — Он уже задыхался. — Плевать на то, что ты не ангел. Мне все равно!

— Где ты? Чарли с тобой?

— Разве ты не любишь меня? Не любишь нас?

Он старался втянуть хоть немного воздуха. Легкие свернулись в комок, а воздух разбился на твердые осколки, вдыхать которые было невозможно.

— Слушай свое тело, — говорил доктор. — И срочно принимай меры.

Ему было все равно, кто его видит. Кто сейчас рядом. Только бы дышать!

Он открыл застежку-липучку и вынул ингалятор. Нажал на поршень: раз, другой, третий, но лучше не становилось. Сердце колотилось все сильнее. Голова кружилась от слишком большой дозы лекарства.

Он вцепился в трубку и, повернувшись, заметил, что женщина в цветастом платье уставилась на него.

— Тебе плохо? — спросила она так сердито, словно он был в чем-то виноват. Сэм охнул, и трубка выпала из его рук. Ноги подкосились, и он соскользнул на пол, по-прежнему пытаясь вдохнуть.

— Менеджер! Менеджер! — завопила женщина, и чем больше людей собиралось вокруг, тем сильнее ему хотелось крикнуть, чтобы они ушли, потому что все забирали у него воздух.

Он видел болтавшуюся трубку и представлял, как Изабел в Нью-Йорке, слыша, что происходит, зовет его. Но у него не осталось в легких воздуха. Потом женщина в цветастом платье подхватила и повесила трубку, и Сэм кричал, чтобы она прекратила, прекратила, но не было слышно ни звука, кроме хриплого дыхания.

— «Скорую»! — воскликнул кто-то. Женщина, стоявшая рядом с Сэмом, коснулась его плеча.

— Не плачь, — сказала она. — Сейчас за тобой приедут.

На этот раз он пробыл в больнице два дня. Лежал в кровати, а доктора постоянно суетились над ним. Заставили каждые несколько часов дышать через специальный зеленый распылитель. Сделали укол преднизона и рентгеновский снимок. Надели на него дурацкую голубую сорочку, которая застегивалась на спине, как платье.

Очнувшись, он с ужасом обнаружил, что номер телефона Изабел успели смыть. Конечно, если приглядеться, пара цифр еще виднелась.

— Куда пропал номер?! — закричал он. — Почему вы его смыли?

Он попытался его припомнить. 567? Или 657?

Сестра успокаивающе коснулась его плеча.

— Я ничего не смывала. Только руку протерла, когда ставили капельницу.

Она упорхнула, и в палату вошел новый доктор.

— Как по-твоему, что вызвало приступ? — спросил он.

— В супермаркете было холодно, а иногда у меня легкие от холода сжимаются, — пробормотал Сэм. Хотя это была заведомая ложь. Он и отцу солгал, когда тот ворвался в палату и спросил, что делал Сэм в супермаркете. — Пить захотелось. Пошел купить коробку сока.

Отец не задал вопроса о телефонном звонке. А Сэм и не собирался ничего говорить.

Каждый раз, когда открывалась дверь, он садился и ждал, что появится Изабел. Но этого так и не случилось. Обычно это оказывалась сестра, пришедшая взять кровь, или санитарка с какой-то таинственной едой, которая, по уверениям врачей, должна была придать ему сил.

Он знал, что она придет. Твердо знал. Потому что сделал то, что должен был сделать. Привел процесс в движение. И даже ослабел от облегчения. Под больничными одеялами было жарко, и он сильно вспотел.

На следующий день он спросил медсестру, почему в его комнате нет телефона.

— Для чего тебе телефон? — удивилась та.

Увидев отца, он бросился ему на шею.

— Мне кто-то звонил? — спросил он, не сводя с Чарли глаз.

— Все. Друзья, бабушка с дедушкой.

— Кто-то еще?

Отец на секунду отвел глаза.

Но когда снова повернулся к нему, на лице играла деланная улыбка, и Сэм что-то заподозрил.

— А друзей и родственников не достаточно?

— Это ты вымыл мне руки? — спросил он. Отец разгладил покрывало.

— Нет, малыш. Не я.

Сэм снова воззрился на дверь. Почему она не едет? Что он сделал такого, что она не хочет его видеть?

Лето тянулось медленно. И Сэм постепенно понял, что Изабел не собирается звонить. Не собирается появиться и преподнести ему сюрприз. Телефон звонил и звонил, но каждый раз это была не Изабел. Сэм перестал поднимать трубку.

Как-то, когда Чарли был в душе, Сэм, повинуясь некоему порыву, подошел к телефону и набрал справочную.

Где ты? Где была? Почему не звонила?

Он злился и отчаивался одновременно. Но когда назвал имя Изабел, женщина ответила, что такого номера не существует.

— Проверьте еще раз. Пожалуйста. Я знаю, что она живет там, — попросил Сэм.

— Простите, ничего не найдено, — отрезала женщина.

Потрясенный Сэм прислонился к стене, слушая короткие гудки. Изабел исчезла и теперь, очевидно, не хочет, чтобы ее нашли.

Остаток июля и август Сэма держали на больших дозах преднизона. Из-за этого он все время был голоден и настолько взбудоражен, что не спал по ночам. И так растолстел, что не мог застегнуть джинсы. Хуже того: у него стали выпадать волосы. Он смотрел на лысинку над виском, пытаясь закрыть ее оставшимися волосами.

— Курс почти закончен, — ободрял отец. — И волосы отрастут.

Но «почти» казалось Сэму вечностью.

Он не знал, чем заняться. Не знал, куда пойти. Отец стал меньше работать, чтобы сидеть с ним. Днем он оставался дома один или ходил к друзьям, но все равно чувствовал себя одиноким и с трудом дотягивал до вечера.

Как-то он заметил кота, лежавшего на солнышке, и не смог совладать с собой: вскинул руки, словно делая снимок, и прищелкнул языком. И неожиданно понял, чем займется.

Он пошел в чулан, пошарил за зимними пальто и наконец обнаружил полку, на которой поблескивал «Кэнон». Тут же лежал подаренный Изабел объектив. Он вытащил все это. Камера была заряжена новой пленкой. Он снял старый объектив и легко поставил новый. Но это была всего лишь камера. Стекло, металл, зеркалки и затворы. Волшебство куда-то ушло. Если он захочет, может снова заняться фотографией. Стать знаменитым фотографом. И Изабел увидит его снимки и пожалеет, что не была к нему добрее. Поймет, чего лишилась.

Сэм взял камеру и вышел на крыльцо. Пусть он тысячу раз снимал дороги, но с новым объективом все выглядело по-другому. Крупнее. Значительнее.

Он навел объектив на кота, по-прежнему лениво валявшегося на тротуаре. Едва он сделал снимок, как внутри что-то зажглось.

Весь день он фотографировал округу. Парк, где любила гулять Изабел, магазинчик деликатесов, где она покупала ему и себе изюм в йогурте, пляж, где он учил ее бросать камешки. Он истратил почти всю пленку. Когда отец пришел домой, Сэм ждал его на крыльце с камерой.

— Ты снова фотографируешь! — обрадовался отец. Только чтобы доказать, как отец счастлив без Изабел, Сэм поднял камеру и сфотографировал его. Чарли улыбнулся впервые за много недель.

На следующий день в парке он попытался снять ребятишек на качелях, и ему стало нехорошо. Он не хотел лезть за ингалятором и испортить снимок, поэтому щелкнул камерой, и, к его удивлению, сразу стало легче.

Наконец он заметил, что чем больше снимает, тем лучше ему дышится.

Он долго наблюдал за мальчишками, играющими в баскетбол на одном из кортов, прежде чем сфотографировать и их. Он никогда не мог играть и бегать без того, чтобы не обратиться к школьной медсестре, а потом терпеть издевки остальных, картинно хватавшихся за грудь и задыхавшихся. А Сэм мечтал двигаться так же свободно, так же быстро. И сейчас ускорил шаг, потом побежал. Камера болталась на груди.

Но дышать было по-прежнему легко, и он помчался еще быстрее, радуясь тому, как мимо пролетают дома. Он ни разу не задохнулся! И был так возбужден, что громко рассмеялся.

Сэм не знал, стоит ему радоваться или ужасаться, но никому не сказал о чудесном избавлении от астмы и тайком изучал свое дыхание, как заправский ученый. Нет, глупостей он тоже не делал. Каждое утро брал ингалятор со стероидом пулмикортом, вдыхал и ждал, пока затрепыхается сердце. Это означало, что лекарство подействовало. Пил теофиллин, хотя ненавидел лекарство, после которого бросало в дрожь. И на всякий случай носил в кармане запасной ингалятор.

Каждый день он брал с собой камеру и все лучше себя чувствовал. И фотографии тоже становились интереснее, насыщеннее. На день рождения па повез Сэма на Арубу. И когда проявил сделанные там снимки, оказалось, что они так хороши, что им пришлось отвести специальный альбом.

Поэтому Сэм прекратил принимать пулмикорт. Целую неделю он обходился без лекарств и при этом спал по ночам и просыпался с чистыми легкими.

Теперь он был убежден, что что-то случилось. То, что можно назвать чудом.

Он каждый день выбрасывал порцию таблеток в мусор, чтобы не волновать отца. И позволял ему покупать новые. Только в сентябре, перед началом занятий, наконец сказал отцу, что перестал принимать лекарства.

Чарли оцепенел от неожиданности.

— Это не слишком хорошая мысль, — пробормотал он.

Вряд ли стоило спорить с отцом, объяснять, что лекарства больше не нужны. Сэм понимал, что отец вспоминает все те случаи, когда сына пришлось увозить на «скорой» и ночевать в больнице у постели Сэма.

— Это было тогда. Время идет, — настаивал Сэм.

— Мы не можем быть в этом уверены.

Чарли потер виски.

— Можем, и я тому доказательство, — упорствовал Сэм.

Чарли задумчиво его оглядел:

— Ладно. Давай так: мы поедем к Питу и все расскажем. Потом я успокоюсь.

Пит — пульмонолог, который вел Сэма с самого детства — нахмурился, услышав, что тот месяцами не принимает лекарство и не только не задыхается, но даже не чувствует стеснения в груди. Он попросил Сэма проверить работу легких. Зажал ему нос и заставил дышать ртом в специальный сложный прибор.

— Вряд ли мне стоит еще сюда приходить, — гордо объявил Сэм.

— Когда это ты успел закончить медицинский факультет? Давай-ка послушаем! — отрезал Пит.

Стетоскоп оказался теплым. Пит постучал по груди Сэма и прислушался. Сэм был так взволнован, словно только сейчас сдал на пятерку экзамен по математике.

— Все прошло, верно? — спросил он.

— Одевайся, пойдем в кабинет и поговорим, — ответил Пит.

Чарли и Сэм уселись на кожаном диване. Сэм выжидающе улыбался.

Пит постучал ручкой по столу.

— Твоя астма не прошла. Это такая штука: даже если ты не чувствуешь ее, она по-прежнему здесь. Сидит в твоих легких, которые повреждены, знаешь ты об этом или нет.

Он протянул Сэму листок бумаги и показал на диаграммы:

— Видишь? Синяя линия — это норма. Красная — твоя. Они не совсем совпадают.

— Я перерос астму, — настаивал Сэм.

Пит махнул рукой.

— Да, такое случается, но, как правило, не с детьми, которые так сильно болели. Не воображай, что тебе не понадобятся поддерживающие лекарства. Люди иногда умирают от внезапного приступа.

Чарли съежился от ужаса.

— И что же нам делать? — спросил он.

Пит что-то нацарапал на рецепте.

— Я хочу, чтобы ты принимал лекарства. И каждое утро дышал в пикфлоуметр. Если отметка опускается ниже цифры четыре, звони мне, договорились? И только посмей не выполнить приказ.

Сэм кивнул, не слишком прислушиваясь. На самом же деле он был в миллионе миль отсюда. И уже мечтал о том дне, когда в кармане штанов не будет ничего, кроме ключа от дома.

Через неделю Сэм пошел в школу, и хотя по-прежнему носил с собой ингалятор, никогда им не пользовался. И отмечал счастливые месяцы на календаре. Сентябрь, октябрь, ноябрь… К декабрю отец заметил, как поздоровел Сэм.

— Астма прошла, — заверил тот.

— Похоже. Поверить не могу, что это так.

— Может, я супергерой, — похвастался сын.

— И в чем твоя суперсила?

Сэм вдруг вспомнил, как когда-то слышал биение крыльев Изабел. А теперь осталось только мертвенное молчание.

— Я способен выжить в любых обстоятельствах.

19

Изабел была в Сохо, на новогодней вечеринке, куда не слишком стремилась попасть. Хорошему настроению не способствовало и слишком тесное, позаимствованное У подруги вечернее платье. Полтора года в Нью-Йорке, а она все еще не привыкла к шуму, суете и суматохе, какому-то ускоренному темпу, в котором шла жизнь. Пребывая в постоянном окружении людей, она по-прежнему была одинока.

— Все, что ты только захочешь, — здесь, — твердили новые друзья. Показывали ей круглосуточные закусочные, тренажерные залы, клубы… но найти то, что действительно нужно Изабел, было куда сложнее.

Она стояла у шведского стола, между женщиной в красных туфлях на высоких каблуках и черных джинсах и лысым мужчиной с серебряной серьгой. Глотнула вина и огляделась. В комнате пахло сожженным поп-корном, табачным дымом и дикой смесью духов.

Вечеринку устраивала Дора, подруга Мишель, предоставившая Изабел жилье. Квартира оказалась лучше, чем ожидала Изабел: огромная мансарда в Хеллз-Китчен, купленная Дорой в шестидесятых и стоившая сейчас, как небольшое государство. Она же и нашла Изабел ночную работу корректора в юридической фирме и даже помогла пройти тест на грамотность, так что теперь ей было на что жить, пока она посещает школу.

Изабел допила вино и взяла другой бокал. Дора схватила ее за руку и тронула за плечо лысого парня:

— Стен, это Изабел. Стен художник. Изабел фотограф.

Ободряюще кивнув Изабел, она ускользнула в толпу.

— Дора все мне рассказала о вас, — начал он.

— Что именно?

— Что вы учитесь в школе фотографии. Что живете в шикарной мансарде. И у вас есть черепаха.

Он улыбнулся, и она расслабилась. Люди всегда интересовались ее черепахой, что казалось ей странным. Но по крайней мере он не сказал «о, вы та самая, что побывали в аварии» и не смотрел на нее с жалостью.

— Я только сейчас вышел из реабилитационной больницы, — сообщил он.

Бокал дрогнул в руке Изабел, и на юбке появилось алое пятно. Стен отвернулся и заговорил с женщиной с платиновыми, торчавшими во все стороны волосами.

По мере того как тянулась вечеринка, она знакомилась с разными людьми. Дора советовала ей больше общаться. Постепенно Изабел поняла, что у каждого имеется своя история, не менее сложная, чем у нее. Единственная разница заключалась в том, что этим людям не терпелось выложить свои истории, а она не могла заставить себя думать о собственной.

Никто бы и глазом не моргнул, объяви она, что случайно убила женщину и, как последняя дура, влюбилась в мужа и сына покойной, которого наиглупейшим образом посчитала своим. Мало того, она подозревала, что всю эту толпу восхитил бы ее рассказ.

Здесь было полно парочек, и, глядя на целующихся молодых людей, Изабел вдруг поняла, как одинока и как тоскует по Чарли.

Сколько раз после отъезда она запрещала себе брать трубку и звонить Чарли. Порвала письмо и вернула купленный для Сэма подарок, потому что… какой смысл? Нужно же когда-то остановиться! Она причинила им достаточно вреда. Думала, что сможет замолить свой грех, но кончилось тем, что еще больше все усложнила.

Она пыталась излечиться. За три месяца посетила трех психотерапевтов, но, входя в их кабинеты, едва сдерживалась, чтобы не уйти сразу. Один засыпал ее вопросами, другой посоветовал забыть старую любовь, обретя новую… и она покидала всех, чувствуя себя так же ужасно, как до прихода. Разговоры о том, что случилось, еще больше расстраивали ее.

Я убила женщину. Случайно. Я полюбила жертв. Случайно.

Наконец она перестала выбрасывать деньги на ветер и с головой погрузилась в работу. Друзья помогали ей, как могли. Мужчины останавливали в супермаркетах и на улице, заигрывали, просили телефончик. И чаще всего она давала номер.

Но хотя все были достаточно славными, сердца не затронул ни один. Она им нравилась, наверное, из-за тайны, той части души, которую скрывала от всех. Считали, что в ней есть нечто драматическое, и каждый был уверен, что именно он и разгадает ее. Отопрет этот потаенный уголок. Но она часто думала, что если так и случится, он найдет пустую комнату. Похоже, любовь прошла мимо нее и исчезла навсегда.

Она посмотрела на часы и шагнула к двери. Сейчас только половина двенадцатого, и она не хотела ждать наступления Нового года и поцелуев незнакомых людей.

У окна стояла женщина с милым рыженьким малышом, которого привезла с собой, и Изабел стало грустно. Эти двое танцевали, держась за руки и громко смеясь. Счастливчики!

Изабел знала этот феномен. Будешь терзаться чем-то, и это что-то начнет то и дело попадаться на глаза. Приехав в Нью-Йорк, она повсюду видела матерей с детьми. Она могла сидеть в пустом кинотеатре, и рядом пристраивались мать с ребенком. Иногда в корейском овощном магазинчике ребятишки проскальзывали мимо нее в очереди к кассе, чтобы схватить сладости, и, бывало, она просто оставляла покупки и выходила на улицу. Она так тосковала по Сэму, что даже эти мелочи ранили.

Должно быть, она засмотрелась на мать с ребенком, потому что те перестали танцевать и уставились на нее. Женщина улыбнулась и помахала рукой. Малыш сделал то же самое. Изабел тоже помахала им, допила вино, поставила бокал и решительно направилась к двери. До свидания. До свидания…

На улице было душно. Небо выстлано тучами. Изабел пошла по Принс-стрит. Она была немного пьяна, спотыкалась, хватаясь за стены домов. Она совсем не умела пить.

— Идеальная жена для владельца бара, — шутил Люк, а иногда и хвастался этим посетителям, отчего Изабел всегда становилось неловко.

На улице было полно людей, некоторые в карнавальных шляпах. Кто-то дул в бумажные рожки. Повсюду бурлило веселье, волновавшее ее. Очевидно, это было некое послание… если бы она только могла разгадать его смысл! Впрочем, она здесь совсем недолго. Еще успеет понять.

Пока что в Нью-Йорке ей нравились лишь занятия. Представить только, она ходит в школу, изучает любимое дело!

Освещение в городе было другим. Более резким и сложным. Она снимала на черно-белую пленку, потому что такие снимки казались реальнее: игра серых теней… все равно что идти через туман.

Она хотела сохранить свой мир маленьким, но он продолжал расширяться. Дел было очень много, но Изабел повсюду брала с собой камеру. И иногда смотрела в небо, хотя Дора советовала ничего подобного не делать, объясняя, что это сразу обличает в ней туристку, а следовательно, и мишень для всяких мошенников. Но Изабел было все равно. Ничто не могло заставить ее не поднимать глаза вверх. Даже сейчас, несмотря на тучи, в нью-йоркском небе была своя красота. Куда бы ты ни посмотрел, всюду высились огромные дома и толпились люди, и это так ее интересовало! Хотелось сфотографировать почти все, что она видела.

Изабел подняла воротник куртки и сунула руки глубже в карманы. Перед глазами стояла веселая парочка на вечеринке: мать и ребенок. Она не переставала тосковать о Сэме. Ощущала его тяжесть на коленях, шелковистость волос, тембр голоса. Она посылала Сэму фотографии города и книги, и хотя посылки не возвращались, ответа тоже не было. Несколько раз она звонила, и Чарли отвечал, что Сэм не может подойти к телефону, постоянно лежит в больнице с приступами астмы, и хотя Чарли никогда не говорил этого прямо, Изабел чувствовала: он почему-то винит в этом ее. Когда тоска становилась нестерпимой, она шла к озеру в Центральном парке и швыряла туда камешки, как учил Сэм. Сколько раз она хотела поехать домой, но груз занятий был так тяжел, а кошелек по-прежнему оставался таким легким, что она не могла выкроить время. Но самое главное, Чарли ни разу не попросил ее приехать.

Она знала, что дважды в год Сэм навещает деда с бабкой: в День благодарения и весенние каникулы, и всегда надеялась встретить его.

— Мой бывший живет в квартале от меня, и за пять лет я ни разу его не видела, — заметила как-то Дора, очевидно, намереваясь утешить Изабел.

Та никогда не встречала родителей Чарли, но видела достаточно снимков, чтобы узнать их. Но что она им скажет? Да, со мной все в порядке? А как вы? Как Чарли? Как Сэм? Верила, что они посочувствуют ей, а мать Чарли даже погладит по руке. Иногда же казалось, что они презрительно поморщатся, назовут ее убийцей, хотя Чарли говорил, что они недолюбливали Эйприл и, возможно, будут холодны с каждой его избранницей. Она знала, что они жили на Аппер-Ист-Сайд. И когда ей было особенно одиноко, ехала туда, проходила мимо их дома, огромного строения из песчаника, с горгульями, вырезанными по углам, и швейцаром в униформе у входной двери.

Обычно Изабел замедляла шаг, делая вид, будто любуется зданием, несомненно являвшимся шедевром архитектуры. А вдруг они сейчас выйдут… Узнают ли ее? Узнает ли она их?

Но конечно, дело кончилось тем, что швейцар спросил:

— Вы заблудились, мэм?

— Да, — пробормотала она, — извините.

Больше она сюда не возвращалась.

Изабел прислонилась к стене и на мгновение закрыла глаза. Ей не стоило пить вино. И скорее всего не стоило идти на вечеринку. Она пьяна, одинока, и все, что ей нужно, — в тысяче миль отсюда.

Она жалобно шмыгнула носом, вытерла слезы и оторвалась от стены.

В тот день, когда Мишель увезла ее с Кейп-Кода, она была вне себя от тоски. Первые несколько недель в Нью-Йорке стали настоящим хаосом. У нее оказался миллион дел: обосноваться в квартире, устроить Нельсона. Получить телефонный номер. Зарегистрироваться в школе, найти темную комнату и послать карточки с новым адресом всем, даже матери, которая ответила открыткой с изображением большого креста и изречением «Вера найдет путь». Она все время плакала. Как-то разрыдалась прямо перед универмагом «Мейси», в теплый солнечный день. Никто не обратил на нее внимания. Люди спокойно шли мимо, словно она была невидимкой. И к собственному удивлению, Изабел почувствовала себя лучше. Похоже, Нью-Йорк именно то, что ей нужно.

Чарли и Сэм ни разу не позвонили, от них не пришло ни единого письма, и она заверила себя, что это, возможно, к лучшему. Иногда она представляла различные сценарии своей жизни. Чарли позвонит и скажет, что он свободен от всех демонов и хочет, чтобы она приехала и вышла за него замуж; Чарли и Сэм приезжают к ней и заявляют, что не могут жить без нее. Или Чарли находит ее и говорит, что нужно как-то жить дальше, побеседовать по душам, выяснить отношения…

Но пока у нее заболела голова: маленький узелок боли, крепкий, как бразильский орех, засевший в виске. Алкоголь должен был к этому времени выветриться, но она чувствовала себя еще более пьяной. Очень не хотелось возвращаться в пустую квартиру или звонить подруге, которая будет выражать ей сочувствие. Да и в любом случае все сейчас встречают Новый год!

Она поискала в сумке сотовый. Сердце колотилось, сильно тошнило, но она набрала номер.

Никто не ответил.

Да и что она скажет Чарли или Сэму? Как сможет все уладить?

Изабел положила телефон в сумочку.

Она добрела до отеля «Хьюстон» и направилась вверх по Хадсон-стрит. Пошел снег, оседавший на ее куртке. Тонкие модные красные балетки, купленные для вечеринки, скользили на мокром тротуаре. Мимо Изабел пробежала женщина с волосами, уже покрытыми снегом, и окинула ее злобным взглядом, словно считала виноватой в плохой погоде и испорченной прическе.

Изабел была пьяна, хотела есть, и голова болела все сильнее. Через два месяца ей исполнится тридцать девять.

Мимо проехало такси, и хотя зеленый огонек горел, в салоне было полно людей. Она пересекла Четырнадцатую улицу. До дома оставалось не менее десяти кварталов: приятная прогулка в хорошую погоду, но сейчас нужно немного передохнуть. Может быть, кофе? Или горячий шоколад со взбитыми сливками?

Она нырнула в первое же попавшееся кафе, маленькое, с десятью уютными деревянными столиками, на которых горели свечи. И ни единой души. Пустые рестораны — не слишком хороший знак, особенно на Манхэттене, но она замерзла и проголодалась и поэтому села.

Из задней комнаты немедленно появился мужчина в белом фартуке.

— Электричество вырубилось, — извинился он. — И вообще вырубилось все. Я даже не могу поджарить яичницу и только сейчас отослал домой официантов.

Она взглянула на него. Контраст черного и белого. Бледная кожа. Черные футболка, джинсы и кроссовки. Грива черных волос и обветренное лицо.

— Можно, я немного посижу? Очень уж сильный снегопад.

— Разумеется, будьте моей гостьей, — кивнул он и, присмотревшись к ней, так же быстро исчез в задней комнате.

Изабел стала потихоньку расслабляться, зачарованно уставившись в пламя свечей. Она чувствовала себя легкой, как перышко, словно любой порыв воздуха мог ее унести. Снег порхал и лип к окнам, так что она ничего не видела. И не успела вытянуть ноги, как он появился снова и поставил перед ней тарелку.

Три сорта твердого сыра, хлеб с хрустящей корочкой и красный виноград.

— Но… я ничего не заказывала, — растерялась она.

Он только отмахнулся.

— Холодный ужин за счет заведения. Вот еще кофе. Как раз то, что вам нужно. Еще не успел остыть.

Она молча смотрела на еду.

— Если не съедите это, все испортится, так что сделайте мне одолжение.

— Вы так добры, — кивнула она, и он изумленно вскинул брови.

Она не сознавала, как проголодалась, пока не подняла вилку. В животе заурчало, рот наполнился слюной.

Еда была восхитительной, сыр острым, с кусочками клюквы и апельсина. Он счастливо смотрел, как она ест, а потом завел музыкальный ящик. Итальянскую арию.

— Благодарение Богу за батарейки. Теперь у нас истинно новогодняя атмосфера.

— Вы не обязаны делать все это для меня, — заметила она.

— Почему нет? Я делаю это для всех посетителей.

— Погода еще больше испортилась. Нам обоим пора домой.

Он пожал плечами, и Изабел заметила его глаза необычайного ярко-синего цвета. Интересно, сколько ему лет? Может, сорок пять? Самое большее — пятьдесят.

— Открою вам маленький секрет, — заговорщически прошептал он. — Это не совсем мой ресторан. Я заменяю сегодня друга. Пассивного партнера моего собственного ресторана.

Он сунул руку в карман фартука и вручил ей ярко-зеленую карточку. Ресторан «У Фрэнка».

— Я всю жизнь хотел одного: готовить. Был тем самым маленьким чудаком, который стряпает себе завтрак и берет в школу изысканные ленчи, над которыми все смеются.

Он с интересом смотрел на нее. Изабел вспомнила про свои влажные волосы и покраснела.

— А вы где работаете? — спросил он. — Знаю, что неприлично задавать подобные вопросы. Но вы, похоже, занимаетесь чем-то необыкновенным.

Когда Изабел сказала, что она фотограф и учится в школе, он оживился.

— Не сможете ли сфотографировать меня перед моим рестораном? Я делаю новый пакет документов для инвесторов, и нужен мой снимок. Ненавижу фотографироваться! Я, конечно, заплачу вам. И угощу настоящим обедом!

— Не хотите сначала увидеть мои работы? — спросила она, но он отмахнулся.

— Вы и моей работы еще не видели, так что нас обоих ждет сюрприз. Так или иначе, я вам доверяю.

— Но вы меня не знаете!

— Зато с первого взгляда распознаю людей. Я хорошо в них разбираюсь.

— Правда?

— А зачем мне сочинять?

— Договорились, — сказала она и, когда он пожал ей руку, чтобы скрепить сделку, ощутила прилив жара.

Всю следующую неделю она думала о Фрэнке. Как щедро он делился добротой, не задумался впустить ее и накормить. И ни разу не спросил, что привело ее одну в кафе, в канун Нового года…

День, когда Изабел фотографировала Фрэнка, выдался обжигающе холодным. Перед уходом из дома она надела две пары джинсов и расчесывала волосы, пока те не заблестели.

Ресторан Фрэнка был на Западной Восемнадцатой улице. Сплошные окна и зелень. Внутри стояли полированные деревянные столы с цветами. На Фрэнке был белоснежный халат шеф-повара, в котором он выглядел старше и довольно забавно. Увидев ее, он улыбнулся.

— На улице холодновато, — заметил он. Сегодня он был бодр и искрился энергией, отчего оживилась и Изабел.

— Не важно! — заявила она. — Мы сделаем несколько снимков в интерьере и еще несколько — на улице. Не волнуйтесь, я работаю быстро.

Начав снимать его, она забыла, как нервничала вначале, и стала искать лучшее, самое естественное освещение, заставив его прислониться к окну. Запретила позировать со сложенными руками, как это делает большинство поваров.

— Говорите со мной, — велела она, глядя в объектив, и когда он начал рассказывать о своем детстве, шестерых братьях и сестрах, живших в крошечном городке штата Мичиган, о том, как сестра любила наряжать морскую свинку в кукольные одежды, Изабел стала нажимать спуск.

Она истратила десять катушек пленки. Заставила его стоять перед окном, на кухне, сидеть за столиком и позировать у стойки. Он ни разу не пожаловался. Не спросил, закончила ли она. Не намекнул, что правый профиль выгоднее смотрится. Делал все, как она просила.

— Все, — кивнула она наконец, вставая и потягиваясь.

— Прекрасно, — улыбнулся он. И хотя имел в виду, что рад завершению сеанса, при этом смотрел на нее. И на какую-то секунду, пока Изабел не вспомнила, кто она такая и может ли быть счастлива после того, что сделала, почувствовал, как мир блестит и переливается яркими красками.

20

Снова наступила весна, и Чарли просматривал счета. Газовая компания требовала денег. За закладную нужно было платить. Сэму пришло приглашение на празднование годовщины заведения с боулингом — это было просто прекрасно, поскольку отца беспокоило, что в свои десять лет мальчик очень одинок и не слишком любит водиться со сверстниками, как бы Чарли его ни уговаривал. Какие-то рекламные листки, еще приглашения и, наконец, простой серый конверт. Чарли с любопытством стал его рассматривать. Ему вдруг показалось, что это письмо от Изабел, но он тут же покачал головой. Она так давно не писала. Нет. Тот этап жизни закончен.

Он снова оглядел конверт. Адресован Эйприл. Судя по штемпелю, из Питсбурга, что немало удивило Чарли.

Он перевернул конверт.

Никакого имени. Никакого обратного адреса.

Пришлось разорвать конверт. В руки упал единственный листок белой бумаги с печатной «шапкой» сверху. Билл Троммер.

Написано тем же неряшливым почерком, что и адрес. Бумага казалась потертой, словно кто-то складывал ее, разворачивал и снова складывал, не решаясь отослать.

«Эйприл!

Я писал и переписывал это письмо тысячу раз и столько же рвал. Понятно, что рискую, посылая его. Нарушаю наши правила, но какое значение это имеет сейчас?

Может, ты простила меня.

А может, это я тебя прощаю.

Я любил тебя. Любил по-настоящему. И хотел одного: чтобы ты это знала.

Твой Билл».

Руки Чарли дрожали. Он перечитал письмо. Троммер. Билл Троммер. «Твой Билл».

Чарли потянулся к телефону и позвонил Хэнку Уильямсу, частному детективу.

— Вот как? — только и спросил тот, когда Чарли рассказал ему о письме.

— Не могли бы вы узнать поточнее?

— Полагаю, могу.

Осторожный тон Хэнка раздражал Чарли. Почему он не может схватиться за поручение? Впрочем… зачем ему Хэнк? У него есть имя. Можно позвонить в справочную и узнать номер телефона.

— Знаете, я передумал, — пробормотал Чарли.

— Прекрасно. Вы правильно делаете. Живите своей жизнью, — посоветовал Хэнк.

Повесив трубку, Чарли немедленно обратился в справочную и через минуту получил номер телефона и адрес Троммера.

Он боялся, что Билл не станет говорить с ним по телефону. Кроме того, Чарли хотел его видеть. Он попросит родителей приехать и посидеть с Сэмом, а сам отправится в Питсбург.

Родители Чарли были не в восторге от просьбы сына.

— Это всего на два дня, — пообещал Чарли. — У меня дела.

Он так легко лгал. Сказал, что должен ехать на конференцию строителей и будет звонить каждый вечер и каждое утро и не успеют они оглянуться, как он вернется.

Чарли сам не знал, сколько времени это займет. Скажем, две минуты. Билл может захлопнуть дверь перед его носом и отказаться выйти. Или разговорится и расскажет о той стороне жизни Эйприл, о существовании которой Чарли до сих пор не было известно. Ужаснее всего то, что Чарли не знал, какой из вариантов хуже.

— Почему мне нельзя с тобой? — спрашивал Сэм.

— Да там скука страшная. Все эти разговоры о сухой штукатурке. Подумай, как весело будет с бабушкой и дедушкой. Такая еда! Кино! Рестораны!

Сэм просиял. Но Чарли было нехорошо. С той минуты, как он узнал о Билле, в животе горело, словно он проглотил пачку зажженных спичек. Какое место занимал Билл в ее жизни? Судя по письму, их отношения закончились.

Но стоит ли ему знать подробности?

Он не мог вынести мысли о том, что другой человек проводил время с его сыном. И не мог заставить себя спросить Сэма, знаком ли тот с Биллом.

Но знал ли его Сэм? И вел ли себя Билл как отец? Друг? Подкупал ли его подарками? Рассказывал истории? Шутил?

Уже в самолете, на полпути в Питсбург, Чарли стал волноваться. То, что раньше казалось хорошей идеей, сейчас выглядело глупостью. Чего он ожидал? Неизвестно даже, окажется ли Билл дома. А вдруг он уехал в отпуск или его вообще нет в стране? Вдруг у него есть семья?

Недаром Хэнк Уильямс с самого начала советовал оставить эту затею. Изабел когда-то спросила, не лучше ли забыть обо всем. Но, честно говоря, Чарли и сам не знал…

Когда самолет приземлился, было уже почти время ленча. Чарли взял напрокат машину, раздобыл карты и выехал в золотистый, солнечный день. Он не знал, чего ожидать, но думал, что небо должно быть черным и сочиться дождем. Что город окажется уродливым и многолюдным. И удивился, увидев, как хорош Питсбург, зеленый, холмистый. Над ним расстилалось небо, огромное, словно осколок океана, а в Окленде было полно народа.

Там, на зеленой тенистой улице находился дом Билла, прелестное небольшое здание в колониальном стиле, с голубыми ставнями и полукруглым крыльцом. Элегантно. Стоит взглянуть на дом, и можно легко представить, что ждет внутри. Деревянные полы. Лестница. Пара восточных ковров. Во дворе ни игрушек, ни детских велосипедов. Зато из окон доносилась музыка. Задорный джазовый ритм. Тромбон. Когда Чарли признался в равнодушии к джазу, отец заявил, что джаз — увлечение людей мыслящих и тонко чувствующих. Только такие способны по достоинству оценить джазовую музыку.

Чарли припарковал машину. Если откроет женщина, жена или подружка, он попросит разрешения поговорить с Биллом наедине. Не стоит, чтобы их разговор слышали. Он не хочет никого ранить.

Чарли позвонил и, прежде чем успел повернуться и сбежать, прежде чем смог решить, что это ошибка, услышал шаги, и дверь открылась. На пороге стоял мужчина с деревянной мутовкой в руках.

Чарли открыл рот. Это он? Этот тип не похож на человека, которого заметила бы Эйприл, если бы тот прошел мимо. Самое ординарное, некрасивое лицо. Обычный парень в выцветшей черной футболке, синих джинсах и кроссовках, с жидкими темными волосами и косоглазием. Старше Чарли лет на десять. Он мог оказаться кем угодно, но, Господи, это явно не так!

Билл поднял другую руку, чтобы почесать подбородок, и Чарли заметил тонкое, как проволочка, обручальное кольцо.

— Билл? — спросил он.

Мужчина кивнул.

— А вы…

В ложке что-то краснело. Томатный соус? Он неожиданно ощутил тонкий запах базилика.

— Я Чарли Нэш.

— Простите, кто?

— Чарли Нэш.

Он глянул поверх плеча Билла. В комнате лежал голубой ковер с рассыпанными журналами.

— Муж Эйприл Нэш.

Билл изменился в лице.

— Подождите, — бросил он и ушел в дом. Сначала Чарли подумал, что сейчас он захлопнет дверь и запрется на замок. Откажется говорить с ним. Но музыка смолкла. Билл вернулся уже без ложки.

— Пожалуйста, входите.

Он отвел Чарли в кухню, жизнерадостную комнату с ярко-желтыми стенами и деревянными полами.

— Кофе? — спросил он, поднимая кофейник. Чарли кивнул, хотя сомневался, что сможет что-то проглотить. Аппетит его пропал давным-давно. Кроме того, ему не нравилось дружелюбие Билла. Не хотелось проникаться симпатией к этому человеку.

Билл взглянул на часы:

— Мне на работу только к трем.

Он показал на два стула за кухонным столом. Обручальное кольцо блеснуло на солнце.

— Ваша жена, — спросил Чарли, садясь, — где она?

Кофе пах корицей. Он вспомнил, как Эйприл посыпала утренние тосты корицей.

— Она хирургическая сестра, — выговорил наконец Билл. — Женская больница Маги. Познакомился с ней в приемном покое, когда меня привезли туда с почечной инфекцией. Через год мы поженились.

Он глотнул кофе.

— Это было двадцать лет назад.

Билл зажмурился так сильно, что в уголках глаз проступили веера морщинок.

— Будем честны. Как там Эйприл?

Чарли, не отвечая, смотрел на него. Увидел крохотный шрам на щеке Билла. Целовала ли его Эйприл? И вообще у него была тысяча вопросов к Биллу: как они встретились, как Билл уговорил Эйприл войти в его жизнь, почему Эйприл так к нему влекло? Что вообще случилось? Были ли они хорошими друзьями? Или любовниками? Как-то Эйприл сказала Чарли, что способна простить все, кроме неверности.

«Это простить нельзя», — твердила она.

— Эйприл умерла, — выдавил Чарли.

Билл замер.

— Погибла в автокатастрофе.

Билл громко сглотнул.

— Когда…

— Второго сентября будет два года.

— Что вы говорите?

Билл прижал руку ко лбу.

— В машине был чемодан, — продолжал Чарли, подавшись вперед. — Очень долго я ни хрена о вас не знал, а теперь знаю, хотя не ручаюсь, что от этого мне станет лучше.

Но тут, к ужасу Чарли, Билл разрыдался. Он не представлял, что делать. Билл не трудился вытирать слезы. Не закрыл лицо. Чарли от смущения отвел глаза. Но все закончилось так же быстро, как началось. Билл вытащил из кармана платок и высморкался.

— Как? — спросил он.

Во время рассказа Чарли он не шелохнулся.

— Она остановилась посреди дороги, на встречной полосе. Стоял густой туман, а навстречу ехал другой автомобиль. Сэм в последнюю минуту выскочил из машины, и думаю, это спасло ему жизнь.

Билл оперся ладонями о столешницу.

— Сэм? — переспросил он.

Проглоченный кофе никак не мог улечься в желудке.

— Сэм. Мой… наш сын Сэм.

Билл отодвинул стул и уставился на Чарли.

— Она взяла Сэма? Он был в машине в тот день?

Чарли стало по-настоящему плохо. Тот день.

Невозможно сказать так, если не знаешь, что там происходило. Если сам не стал частью происходившего.

Билл молчал, но, судя по тому, как разглядывал кроссовки, все было понятно без слов. Но не имело значения. Потому что Чарли не хотел ничего слышать. Ничего знать.

Он вытащил бумажник, где лежала фотография: все трое, Чарли, Эйприл и Сэм. Стоят под большим деревом в парке и весело смеются. Теперь ему было больно смотреть на снимок. Вдруг не захотелось, чтобы Билл его касался. Он поднял фото так, чтобы Билл мог видеть, а когда тот потянулся к нему, отдернул руку.

— Поверить не могу, что она взяла с собой Сэма, — пробормотал Билл.

— Вы знали моего сына?

Билл покачал головой:

— Нет. Нет, не знал. Мы никогда не упоминали о детях. У меня их нет. Никогда не хотел детей. Каким облегчением было не говорить об этом, даже не думать. Те места, куда мы ездили, — не для детей. Казино. Ночные клубы.

— Вы ездили в казино? — глухо спросил Чарли.

— Но детей и близко не было. А если и были, она никогда на них не смотрела.

— Вы уехали, увидев Сэма в машине? Именно так и случилось? Это заставило вас передумать, мать вашу? Что она привезла с собой Сэма?

— Чарли, вы не понимаете. Я не видел Сэма…

— Бьюсь об заклад, вам кажется, что не видели, но вы, черт возьми, у меня в долгу. Она была замужем за мной. У нее был сын. Мы были семьей. Или это ничего для вас не значило?

Билл снова отхлебнул кофе.

— Я уже сказал, мы никогда не говорили о Сэме.

— И о чем же вы тогда говорили? О квантовой физике? Литературе? О ее муже? То есть обо мне…

Чарли отшвырнул чашку, и кофе выплеснулся на стол.

— Говорите. Скажите все. Как вы разрушили мою жизнь. И ее тоже. Как десятилетний мальчик тоскует по матери, которая погибла из-за вас. Я хочу знать. Потому что проделал такой длинный путь для того, чтобы узнать все.

Билл провел ладонью по лицу. А когда отнял руку, перед Чарли был совершенно другой человек. Человек, с которым случилось нечто ужасное.

— Это был несчастный случай, — выговорил Билл.

Билл не заметил, в какой момент изменилась его жизнь. Он приехал в Бостон по делу, шел по Бойлстон-стрит и звонил своей жене Эллен, потому что соскучился.

— Я сейчас занята, — деловито ответила та и не пообещала перезвонить. Не сказала, что тоже скучает.

Он закончил разговор с неприятным чувством собственной ненужности. И заметил, что идет мимо художественной галереи, выкрашенного в яркий цвет здания, казалось, наполненного солнечным сиянием. Картины были большими и тоже красочными. Но не это остановило его, а женщина, похожая на видение, плывущая мимо в длинном прозрачном одеянии. Она тоже рассматривала картины. Он неожиданно захотел многое из давно забытого…

Билл вошел в галерею, где пахло корицей, ванилью и медом. Увидел женщину яснее, и она оказалась еще прекраснее, чем он представлял. Она взглянула на него, и взгляд этот был как приглашение. Подойти к ней показалось ему самой естественной вещью в мире.

— Классные картины, верно? — спросил он. — Может, нам купить что-то?

Она рассмеялась. Он носил обручальное кольцо, впрочем, и она тоже. Он подумал, что жена его не понимает. И усмехнулся над собой. Над этой банальностью.

— Эйприл, — представилась она.

— Билл.

Они обошли маленькую галерею. Он остановился перед картиной, изображавшей скопление небоскребов. Такое ощущение, будто они держались за руку.

— Мне это нравится, — похвалил он.

— Мне тоже.

Эйприл рассказала, что живет на Кейп-Коде, что приехала в Бостон немного развеяться и села на поезд, поскольку так получается быстрее, чем на машине.

— Вам это не кажется безумием? — спросил он. — Одолеть такую дорогу только для того, чтобы провести здесь день?

Она ответила печальной, горькой полуулыбкой, и именно в этот момент он в нее влюбился.

— Не хотите рассказать, что с вами? — тихо спросил он.

— Не представляете, сколько для меня значит этот вопрос. Но сегодня я просто стараюсь забыть. Забыть обо всем, кроме этого… Хотите пройтись со мной?

Они пошли по улице, заглядываясь на магазинные витрины. Становилось холодно, и настала пора расставаться. Она протянула ему руку, и Билл ощутил, как жар этой руки разливается по телу.

— Приятно было познакомиться, Билл, — сказала она, и он заметил, что печальная улыбка исчезла. Ее голос был мелодичен, как музыка. — Сегодня вы сделали меня счастливой.

— Может, мы снова встретимся?.. — робко предложил он.

Когда Билл вернулся домой, все показалось другим. Он почувствовал себя свободным.

Билл снова вышел и отправился в магазин за мятными леденцами. И когда его впустила потасканная девица с торчащими во все стороны волосами, неожиданно выпалил:

— Правда, в такой денек неплохо бы оказаться на Кейп-Коде?

Девица зевнула.

— Это для туристов. Ямайка, парень. Вот там я хотела бы побывать.

Билл вышел из магазина и миновал человека на скамейке, читавшего книгу о современном искусстве.

«Я приезжаю сюда каждую третью среду месяца», — сказала Эйприл…

Мужчина почувствовал его взгляд и поднял голову.

— Вы любитель искусства?

— Не я, а мой друг.

Ему понравилось слово «друг», потому что это было и не было правдой.

— Она каждый месяц приезжает в художественную галерею в Бостоне.

— Счастливица, — вздохнул мужчина и вернулся к книге.

Он не находил себе места. Но все же возвратился на работу и рассказал боссу, как гладко прошла поездка в Бостон.

— Думаю, стоит почаще посылать меня туда.

— Я рад, что вы взяли на себя эту ответственность, — кивнул босс. — Не думайте, что я этого не заметил.

За обедом Эллен толковала об отпуске. Ей хотелось в Париж или Лондон.

— Как насчет Кейп-Кода? — спросил Билл. — Мы могли бы отдохнуть целый месяц.

Он молча выжидал, хотя сердце тревожно колотилось.

Эллен задумчиво прожевала кусочек печеной картофелины.

— Пожалуй. Было бы неплохо.

— Было бы здорово, — поправил он.

Вскоре встречи стали регулярными. Они не назначали время, но начали встречаться у галереи, заходили в ближайшее кафе, оставались дольше и дольше, пока официантки не начали их узнавать, называть по имени и приносить блюда без специального заказа. Они постепенно открывали друг друга. Она рассказала, что стала волонтером по очистке пляжа и работает в кафе-кондитерской «Блу Капкейк», три раза подряд выигравшего звание лучшего кафе на Кейп-Коде. И иногда печет специальные кексы для детей-аллергиков, которые всегда просили добавки.

— Я имею в виду астматиков, — добавила она.

Он махнул рукой и огляделся.

— Я рад, что здесь нет детей. Они такие шумные. Я не смог бы сосредоточиться на тебе.

— Ты не любишь детей? — удивилась она.

— Люблю. Только чужих. В школах. На утренниках.

Она повертела чашку.

— Люди могут меняться. Разве не так?

Билл вспомнил об Эллен. О том, как сходил по ней с ума.

— Могут, — согласился он.

«Мы просто друзья», — твердил он себе. Но почему-то не упоминал имя Эйприл при Эллен, когда та расспрашивала о поездке. Все же каждый раз, отправляясь в Бостон, он надевал лучшие сорочки. Стал стричься в самой дорогой парикмахерской Питсбурга, а когда стилист спросил, не хочет ли он сделать маникюр, не рассмеялся, как раньше, и протянул руки:

— Сделайте так, чтобы все было классно.

— Выглядишь ужасным щеголем, — заметила наконец Эллен.

— Пытаюсь получить повышение, — пояснил он. — Знаешь, чем больше походишь на босса, тем скорее продвигаешься по службе.

— Что же, мне нравится, — промурлыкала она, кладя голову ему на плечо. — Очень сексуально.

Он отстранился, чувствуя себя не в своей тарелке. Будто попал в чужой дом.

Ночью, впервые за долгие месяцы, Эллен потянулась к нему. Он услышал шорох и увидел лицо Эйприл. Тело Эйприл. Слышал шепот Эйприл…

Билл все больше сокращал время пребывания в бостонском офисе, чем осчастливил не только себя, но и персонал, поскольку его работа состояла в том, чтобы стоять у всех над душой и действовать на нервы.

— Там многое нужно сделать, — сказал он. — Пожалуй, мне следует бывать там почаще.

— Молодец! — воскликнул босс. — Вот это я и хотел услышать!

Эйприл начала приезжать дважды в месяц, а потом ее примеру последовал Билл. Он входил в бостонский офис и беседовал с руководителями групп. Просматривал макеты объявлений, говорил с клиентами и исчезал.

— Если понадоблюсь, звоните на сотовый, — предупреждал он. Перед ним расстилался целый день вдвоем с Эйприл, и больше ничто не имело значения.

Несколько раз звонил телефон, но он был так счастлив, что соглашался на все предложения подчиненных из бостонского офиса. Новые макеты? Да. Изменение рекламного слогана — разумеется!

Как-то он пришел в кафе. Она сидела, подперев голову руками.

— Привет! — окликнул он.

Эйприл посмотрела на него и заплакала. Он не спросил, что происходит. Налил ей чаю, придвинул поближе свой стул и сел рядом.

— Выпей, — попросил он, сжимая ее руку и целуя пальцы.

И когда она положила голову ему на плечо, позволил ей выплакаться.

— Все в порядке, — пробормотала она, слабо улыбаясь, и он ни на чем не настаивал. Сама расскажет, если захочет. А он уважал чужие секреты. И потом, кто он такой, чтобы судить?

— Я просто хочу сказать, что понимаю тебя. Что бы там ни было.

Она ответила благодарным взглядом.

Они взяли напрокат машину и часами разъезжали по округе. Он сам не знал, куда едет. И однажды понял, что заблудился. Но вместо того чтобы раздражаться, был безумно счастлив!

— Заблудились? — спросила Эйприл.

Он остановился на обочине и открыл бардачок, забитый картами. Разгладил одну на колене.

— Ну вот…

Но он плохо разбирался в обозначениях и символах.

— Помоги, — попросил он, и она наклонилась так низко, что Билл ощущал жар ее тела, любовался шелком волос.

— Вот где мы, — объявила она. — Ничуть не заблудились.

Она подняла голову, и ее лицо очутилось так близко, что ему оставалось только поцеловать ее.

Самым простым оказалось остановиться в отеле. Это изменило все. И оба сознавали это. Он записал их как Терри и Силию Спринг и широко улыбнулся.

— Подумать только, что поцелуй был случайным.

— Случайностей не бывает, — поправила Эйприл.

Он привык, что Эллен ложилась в постель в футболке и трусиках, уставшая, и иногда тянулась к нему среди ночи. Утром она исчезала и, когда он вставал, была уже в больнице.

Эйприл медленно расстегнула сначала свою блузку. Потом его рубашку. И легла рядом, чтобы они могли смотреть друг на друга, а когда Билл коснулся ее, его снова ударило молнией. Он попытался выключить свет, но Эйприл схватила его за руку:

— Нет. Я хочу видеть все.

Она шептала ему все то время, что они занимались любовью, и он отвечал ей.

— Да… я люблю это… вот так… так хорошо, да, сделай это… еще, пожалуйста. Еще.

«Я люблю это».

«Я люблю тебя».

Они не могли оторваться друг от друга ни когда проснулись, ни когда медленно и неохотно стали одеваться. И даже умывались вместе. Потом пошли к машине, и хотя Билл включил самую громкую, музыку, которую мог найти по радио, Эйприл положила голову на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Не буди. Мне нравится этот сон.

— Это не сон.

Конечно, они установили определенные правила. Никогда не звонить друг другу. Не писать е-мейлы, хотя он мечтал звонить ей тысячу раз в день, чтобы слышать голос.

Как-то его позвали к Бадди, его боссу.

— Знаете, Билл, я озадачен, — тихо сказал тот. — Может, вы сумеете мне помочь.

— Разумеется. Все, что угодно. Я ваш человек.

— Это действительно так? Вы мой человек?

— Конечно, — кивнул Билл.

Бадди покачал головой.

— Будь это так, вы бы знали о скандале, который мне пришлось гасить на прошлой неделе. О несчастье, случившемся на этой неделе. О клиенте, который сегодня утром звонил, вопил в трубку и закатил мне выволочку, прежде чем отказаться от наших услуг. «Дайнинг Дилайтс» больше не наши клиенты.

— Какой скандал?

Билл покраснел как рак.

— Именно об этом я говорил. Вы ничего не знаете, верно? — Бадди встал. — Так дело не пойдет. У меня работают только люди, на которых я могу положиться.

Бадди не захотел слушать объяснений Билла. Тот попытался что-то сказать, но он поднял руку:

— Довольно!

Ему выдали трехмесячное пособие и позволили под надзором охранника собрать вещи в маленькую коричневую коробку. Еще одно унижение…

Он забрал все, даже газетные вырезки. И ни с кем не попрощался. Не потому, что у него не было друзей. Просто не хотел видеть сочувствие в их глазах.

Он позволил охраннику проводить его и ни разу не оглянулся по сторонам.

Дома он выбросил коробку в мусорную корзину и позвонил Эллен, но тут же повесил трубку. Как он мог все объяснить? Она захочет узнать, почему его уволили. Потребует позвонить адвокату, изложить факты, и что он будет делать? Жаль, что он не знает номер телефона Эйприл! Но на что он будет жить? Может, найдет работу на дому? Или использует старые связи?

Откроет бизнес в Бостоне?

Скрыть от Эллен, что его уволили, было легко. Она никогда ни о чем не спрашивала. Пока она была в больнице, он искал работу или ходил в кино и часами просиживал там, пересмотрев кучу картин. А в среду, как всегда, сложил сумку и поехал в Бостон.

— Желаю хорошо поработать, — напутствовала Эллен.

— Да это безумие! — ахнула Эйприл, когда он рассказал об увольнении, и коснулась его руки.

— Почему бы нам не сбежать? — предложил он, удивляясь себе.

Она вмиг стала серьезной, и в его сердце словно что-то распустилось.

— Мы могли бы начать новую жизнь, — продолжал он. — Оставить прошлое позади. Почему бы и нам не ухватить столько счастья, сколько поместится в руках?

— А как насчет твоей жены? Как насчет моего… мужа? — спросила она так тихо, что он подался вперед, чтобы лучше слышать.

— А вдруг им будет лучше без нас? Эллен больше не говорит, что любит меня. А твой муж?

Он помолчал.

— Не так часто люди получают второй шанс. Неужели мы не заслуживаем счастья? И признай, они будут счастливее без нас. Спокойнее.

— Мой муж никогда не признавался мне в любви. Когда я спрашиваю, он отвечает: ты знаешь, что я чувствую.

— Я люблю тебя! — выпалил он. — Люблю тебя. Люблю тебя.

— Повтори, — попросила она и прижалась к нему. И он впервые за этот день увидел луч света далеко впереди, словно путеводную звезду.

Они любили друг друга. В этом не было сомнений. Он думал об этом, когда просыпался и целовал жену, и сравнивал Эйприл с открыткой, посланной из другой жизни. Думал об этом, когда въезжал в Окленд и понимал, что скоро его здесь не будет. Прощайте, прощайте, прощайте.

Они строили планы. Они не могли ждать. Встретятся в Нью-Йорке и полетят в Сан-Франциско. Там решат, что делать. Купят билеты в последний момент, чтобы быть уже далеко, когда обнаружат их пропажу. Он не прикасался к совместным счетам его и Эллен, но взял половину сбережений. Достаточно, чтобы прожить год, если экономить, конечно.

Он пытался представить, что будет с Эллен без него. Пожалуй, все как всегда: станет вставать рано и приходить поздно. Кто знает, может, она встретит доктора и снова влюбится? Он будет счастлив с Эйприл в однокомнатной студии, но та настаивала на лишней комнате для гостей.

— Кому нужны гости, когда мы есть друг у друга? — смеялся он.

— Нужно иметь гостевую комнату, — настаивала она и неожиданно запаниковала, когда он сжал ее руки.

— Будь по-твоему, — кивнул он.

— Хорошо, — пробормотала она, и напряженные плечи слегка расслабились.

Но за две недели до встречи с Эйприл его пригласили в бостонское рекламное агентство и предложили работу. Мужчина по имени Марк Райзе сказал, что они ищут вице-президента «Фаребред», рекламного агентства бутиков с высокопоставленными клиентами. Агентство расположено в Бостоне, но имеет филиалы по всей стране, в Питсбурге и Калифорнии тоже. И это дало ему надежду. Он будет безумцем, если не пойдет на собеседование. Но собеседование было назначено в день побега с Эйприл. Конечно, он встречается с Райзером рано утром и до десяти все успеет сделать, а потом кто знает? Может, они уедут туда, где его ждет работа. Идеальное решение для начала новой жизни.

Туман начал сгущаться, когда Билл добрался до Бостона. Утром Билл поцеловал Эллен и уехал только после ее ухода, чтобы она не видела большого чемодана, который он взял с собой. Билл оставил ей письмо и нанял такси до аэропорта.

«Фаребред» находился на двадцатом этаже «Пруденшл билдинг». Билл стал разглядывать снимки. Обычные дипломы в рамках, белый пергамент на черном дереве. На письменном столе стояло фото Марка Райзера, его жены, широко улыбавшейся брюнетки в красном платье, и кучи ребятишек. На другом цветном фото — компания детей в футбольной форме с логотипом «Блу Капкейк».

Билл едва не ахнул. Он читал о том, что Вселенная изобилует подобными связями, показывающими, что это не простые совпадения, а имеющие особенное значение и важность.

— Красиво! — воскликнул Билл.

— Соккер. У вас есть ребенок, который занимается соккером?

Билл покачал головой:

— У меня нет детей.

Он слышал, что компании любят, когда их служащие — люди семейные и с детьми. Будем надеяться, что это не тот случай.

— В самом деле? Дети — это будущее.

Билл не мог оторваться от фото и, подняв глаза, увидел, что Марк с любопытством за ним наблюдает.

— Просто я знаю женщину, работавшую в «Капкейк».

— Правда? — удивился Марк. — Кого?

Билл слышал тиканье часов. Сначала он не знал, что делать, но невольно улыбнулся:

— Эйприл Нэш.

Он впервые произнес ее имя вслух и ощутил, как звуки прозвенели в воздухе.

— А, Эйприл! Конечно! Откуда вы ее знаете?

Улыбка Билла стала еще шире.

— Приятельница моего друга. Да ведь у них лучшие кексы в округе, верно?

— Именно! — рассмеялся Марк, показывая на одного из мальчишек, маленького, с гривкой непокорных волос, утонувшего в своей форме. — Видите вот этого парня?

Билл присмотрелся. Тощий лохматый малыш. Ничего особенного.

Он ощутил укол жалости. Должно быть, сын Марка.

— Ваш? Фантастика! — поспешно сказал он.

— Нет-нет. Мой вот здесь — Роджер.

Он показал на высокого светловолосого мальчишку с футбольным мячом.

— А этот — сын Эйприл.

Тиканье часов стало громче. Билл попытался говорить, но язык едва ворочался.

— Сын Эйприл? Вы уверены? Но у нее, по-моему, нет сына.

— Есть, конечно. Никогда его не встречали? Славный малый. Но у него такая ужасная астма, что он не играет. Правда, ему дали форму и включили в команду. Молодцы, сделали доброе дело. Как его… Сэм! Его зовут Сэм. Жаль, что он так болен. Страшная это вещь — астма. Ну да ладно. Давайте к делу. Итак, чем вы можете помочь «Фаребред»?

Но Билл никак не мог сосредоточиться. Марку пришлось повторять вопросы дважды, потому что собеседник не слушал. Не помнил клиентов, на которых работал, сделанные им проекты. Ладони вспотели и стали противно липкими.

— Простите, у меня начинается грипп, — пожаловался он, и Марк кивнул. К концу собеседования он окончательно потерял интерес к Биллу, и тот понял, что работы ему не видать.

— Мы вам позвоним, — сказал Марк на прощание.

Билл вышел на улицу. Туман стал еще гуще. Через несколько часов они с Эйприл встретятся. Она ему солгала. У нее ребенок. А для Билла это все меняло. Вопрос не в самом вранье, хотя это, несомненно, клало пятно на их отношения. Вопрос в ребенке! Одно дело бросить мужа, которого разлюбила, но как можно покинуть ребенка? Особенно больного? Какая мать на такое пойдет? Похоже, он совсем ее не знает. Словно все, что между ними было, выстроено на лжи…

У него тряслись руки. Что она там говорила о гостевой комнате? Неужели планировала привезти ребенка, навязать ему этот неприятный сюрприз? Или хотела, чтобы ребенок время от времени их навещал? Но если она так любит сына, значит, скоро потребует собственного ребенка?

Его охватил гнев.

Билл сгорбился и стал пробираться сквозь толпу. В чем еще она солгала? Любила ли его или просто хотела уехать, а он казался ей прекрасным и доступным средством убраться подальше от надоевшей семьи? А если она так легко бросает сына, может ли бросить и его?

Он зашел в закусочную выпить кофе и, усевшись у окна, за которым ничего нельзя было разглядеть, невольно прислушался к ссоре какой-то парочки.

— Какого цвета у меня глаза? — повторяла женщина во весь голос и, когда мужчина сказал «карие», зарыдала. «Голубые», — пробормотал мужчина, и она заплакала еще громче. Тут до него вдруг дошло, что и он не помнит цвета глаз Эйприл. Да и что он о ней знает? Никогда не звонил ей домой, не видел фотографии мужа и вообще не представлял, какая она на самом деле. Он видел ее только во время бостонских встреч.

И ситуация внезапно показалась не столь уж простой.

Они договорились, что он прилетит в Нью-Йорк, где будет ждать Эйприл. Как она прелестна, как обвивалась вокруг него после занятий любовью. А клятвы, а обещания, которые они дали друг другу!

Но он уже успел передумать.

Добравшись до аэропорта, он купил билет домой. И ни разу не посмотрел на часы, пока не вернулся в Питсбург. И только там увидел, что уже начало четвертого. Через два часа после назначенной встречи с Эйприл он заметил, что так и не снял обручального кольца. И заплакал столь сильно, что пришлось поискать в кармане темные очки и нацепить на нос.

Он взял такси до дома и, войдя, увидел лежавшую на диване Эллен. Она была в халате, а вокруг валялись скомканные бумажные носовые платки. Оглядевшись, он заметил, что его нераспечатанное письмо валяется на полу. Билл нагнулся, схватил письмо и, смяв, сунул в карман.

— Я простудилась, — пожаловалась жена и, показав на стопку дисков, добавила: — Попросила доставить старые фильмы. Садись, обними меня и посмотрим вместе.

Билл подошел ближе и едва дотронулся до жены, как глаза снова наполнились слезами. А Эйприл? Она, конечно, поплачет, но тоже может купить билет, сесть в самолет и исчезнуть, начав новую жизнь.

Щеки Билла повлажнели. Он сморгнул слезы.

— О, Иисусе, что случилось? — встревожилась Эллен и, сев, плотнее завернулась в халат. — Ты меня пугаешь. Что происходит?

— Я потерял работу, — выпалил он единственное, что мог сказать. Потому что не хотел больше лжи в своей жизни.

Эллен придвинулась к нему. От нее пахло леденцами от кашля и кленовым сиропом. Он объяснил, как упорно искал работу, как ничего не сказал ей, поскольку не хотел волновать. Его сердце было исполосовано тысячью мелких ранок.

— Какой кошмар, — спокойно сказала она и погладила его по голове. — Ну и черт с ними. Ты был слишком хорош для этой работы. Вот увидишь, ты обязательно найдешь что-нибудь стоящее. Работу, которая тебе понравится.

Она нагнулась и поцеловала его. Он смотрел на жену. На мягкий, маленький, красный от насморка носик.

— Ты права, — прошептал он. — Черт с ними.

Он поднял глаза. Пять часов. Как раз в это время они с Эйприл должны сидеть в самолете, улетающем из Нью-Йорка.

Он стиснул руку Эллен.

После этого вечера дела пошли лучше. Не сразу, но через несколько месяцев он наконец нашел новую работу в развивающейся компании. И смотрел на Эллен свежим взглядом, ценя в ней то, что уже успел забыть.

Билл ожидал, что Эйприл позвонит или напишет и, нужно признаться, каждый раз, когда звонил телефон, сильно нервничал. Но это оказывалась не она, и Билл потихоньку расслабился, пока Эйприл не стала представляться чем-то вроде миража. Сон, привидевшийся ему. А теперь он проснулся.

Закончив говорить, Билл опустил глаза — смотреть на Чарли он не мог.

— Она все задумала заранее! — поразился Чарли. — Планировала начать новую жизнь.

— Мы оба это задумали.

— Вы написали ей.

— У всех бывают минуты слабости, — покачал головой Билл. — Думаю, если бы я знал о случившемся, смог бы наконец забыть ее раз и навсегда.

Он сложил руки, как в молитве.

— Поверите или нет, но иногда получаешь второй шанс в жизни и делаешь все, чтобы этот шанс не испортить.

— Вы сказали, что любили ее.

Билл допил кофе и наконец взглянул на Чарли:

— Что собираетесь делать? Мы все в дерьме.

Чарли сидел в самолете, глядя в окно. Соседка, молодая женщина с высветленной афро-завивкой, барабанила по клавиатуре лэптопа, время от времени поглядывая на Чарли.

А тот смотрел на небо, темное, усеянное звездами. Сэм еще слишком молод, чтобы верить в рай. По его представлению среди облаков живет Бог, которому подвластно то, что неподвластно простым смертным. Но сейчас небо было черным, и Чарли видел только призрак собственной семьи.

Эйприл бросила его, и может, тут есть и его вина, может, он сумел бы все изменить, если бы она позволила. Если бы он разглядел зловещие признаки.

Он вспомнил о ночи накануне аварии. О том, как она его будила. И просила поговорить. Это была ее последняя ночь с ними, и Эйприл, импульсивная, порывистая Эйприл понимала это. Распланировала много месяцев назад. Кто знает, что бы она ему сказала? Может, хотела попрощаться? Или передумала уезжать? Может, это был шанс все исправить, а он этим шансом не воспользовался?

Он не мог простить Эйприл за то, что разрушила семью. Рассчитала все: отъезд, будущее с Биллом, настояла на гостевой комнате. Но как она могла вообразить, что Сэм способен быть в ее жизни всего лишь гостем? Или она передумала и решила увезти с собой Сэма? Теперь он так и не узнает, чему верить.

Все время, проведенное с Изабел, Чарли чувствовал, что не верен Эйприл. Он не мог отпустить Эйприл, но теперь знал, что это она не верна. Преданность жене не позволила ему впустить Изабел в свое сердце. И сейчас он понимал, какую редкую возможность упустил, какие прекрасные отношения у них были. Теперь все пропало.

Что же, он больше не винил себя за уход Эйприл. Недаром говорят: человек — это его деяния. Эйприл устраивала в жизни Сэма грандиозные приключения, давая ему понять, что он особенный.

А Изабел… Изабел дала Сэму цель в жизни.

— Смотри в суть вещей, — говорила она. — Смотри глубже. Постарайся видеть другую, скрытую сторону этих вещей. Найди магию реального мгновения.

Но этого реального мгновения с Эйприл у него не было.

Она уехала мгновенно, не оставив письма. Изабел попрощалась со всеми, подарила Сэму дорогой объектив и сделала все, чтобы он понял, как сильно его любят.

Люди всегда советовали Чарли следовать в жизни дорожным знакам, чтобы не заблудиться. Была ли встреча с Биллом знаком? Или он опять заблудится в жизни? И найдет ли он снова магию реального момента? Сможет ли отыскать Изабел?

Чарли вспомнил запах волос Изабел. Ощущение ее кожи.

Он очень хотел рассказать ей о Билле и Эйприл и о случившемся. Хотел поговорить с ней о фильмах и книгах и о том, что у них сегодня на ужин, обо всех этих крошечных мгновениях, из которых состоит жизнь.

Ночью, проводив родителей и поужинав с Сэмом, Чарли принял решение. Позволил Сэму посмотреть после обеда фильм. А когда стемнело, вынул коробку с пеплом Эйприл и поманил Сэма к двери.

— Пойдем, — прошептал он, словно в доме был кто-то еще. Они вышли на задний двор, и, оказавшись в саду, Чарли открыл коробку и показал Сэму содержимое.

— Что это? — спросил Сэм.

— Твою маму кремировали. Она не хотела, чтобы ее похоронили в земле. Это ее пепел.

Сэм прикусил губу.

— Все нормально, — мягко сказал Чарли. — Мы можем развеять ее пепел здесь, в саду, и тогда она станет частью этого мира.

Сэм попятился.

— И ты это сделаешь?

Чарли кивнул и стал рассыпать пепел между тигровых лилий. Сделал то, чего, как раньше был убежден, никогда не сделает.

Отпустил Эйприл.

21

В солнечный майский день Чарли сидел в нью-йоркском кафе и ждал Изабел. Все представлялось таким странным, поставленным с ног на голову. Родители были на Кейп-Коде, с Сэмом. А он сидел здесь. Оказалось, найти ее не так трудно. Едва услышав ее голос, он понял, как был глуп. Как скучал по ней.

— Чарли!

А он и забыл, как она красива. И хотя на ней было простое, свободное летнее платье, ему ее вид показался экзотичным. В ней было одновременно и что-то новое, и знакомое. Он не мог понять, в чем дело. И это выбивало его из колеи. Она просияла, но не коснулась его руки.

— Чарли! О, Чарли! — повторяла она.

Они заказали омлеты подошедшему официанту, хотя Чарли был не голоден.

— Сэм тоже здесь? — спросила она и, когда он покачал головой, явно расстроилась.

— Но он здоров, совершенно здоров. Астма прошла.

— Как это может быть? — растерялась Изабел.

— Не знаю. Доктор сказал, что иногда она проходит с возрастом.

Официант поставил на стол два стакана воды.

— Он все еще фотографирует?

— Теперь уже не так много.

— О нет! Очень жаль, что он забросил фотографию! Он был хорош, верно?

— Да. Здорово снимал дороги.

Увидев, как съежилась Изабел, Чарли немедленно пожалел о сказанном.

— Теперь он снимает собак и соседей. У него верный глаз, но многие снимки получаются смазанными.

— Мог бы уже научиться избегать этого, — покачала головой Изабел и, выпив воды, спросила: — У тебя есть его снимок?

Он вынул из бумажника школьную фотографию. Теперь у Сэма были длинные волосы, как у одного из битлов. Чарли отдал фото Изабел, и та оставила его себе. Чарли не стал просить фото обратно. Изабел кивнула. И лицо уже не казалось таким сияющим.

— Давно не виделись, — обронила она.

Они рассказали друг другу о своей жизни в разлуке. Постепенно он оттаял и открыл правду об Эйприл. О том, как она собиралась сбежать с любовником и завести в доме гостевую комнату, по-видимому, намереваясь иногда приглашать Сэма в гости. О том, как он поехал к Биллу и выяснилось, что тот случайно узнал о Сэме.

— Он не захотел уехать с ней из-за Сэма, — добавил Чарли.

— Значит, он дурак. И Эйприл тоже. Боже, что они оба потеряли! От чего отказались! Скажи, ты до сих пор о ней тоскуешь?

— Не могу простить и понять того, что она сделала.

— Я тоже, — тихо согласилась Изабел.

— Больше я о ней не тоскую.

Он взял Изабел за руку, отчего та уронила вилку.

— Зато тоскую по тебе.

Изабел отняла руку.

— Много месяцев я ждала твоего звонка, — медленно начала она. — Надеялась, что ты приедешь. Все время казалось, что вижу тебя в городе. Как-то в супермаркете я побежала за мужчиной с длинными темными волосами и схватила его за руку. Конечно, это оказался не ты. Каждый раз при виде мальчика я чувствовала, как рвется сердце. Ты велел мне не звонить Сэму, потому что от этого ему становится хуже, и я не звонила. Похоже, появляясь в вашей жизни, я приношу одни неприятности.

— Знаю… знаю… прости меня. Прости нас.

— Ты нашел свои ответы, Чарли, и я рада. Искренне рада. Теперь можешь идти дальше и забыть о прошлом. И я просто счастлива, что астма Сэма исчезла. Но, Чарли, я тоже начала новую жизнь.

— Когда я позвонил, ты назначила мне встречу. Сказала, что хочешь меня видеть.

— Я действительно хотела видеть тебя. Но я встречаюсь с другим. Его зовут Фрэнк. Он повар.

Что-то укололо в сердце Чарли.

— И это у вас серьезно?

Она немного помолчала:

— Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Ты с кем-то встречаешься?

Чарли покачал головой. Фрэнк. Звенящее, как стук ножа о металл имя.

Он пытался представить его, повара, готовящего для Изабел, ублажавшего ее свежей пастой и прекрасным вином.

— Я опоздал, верно? Нельзя было отпускать тебя, но тогда я считал, что поступил правильно. Теперь, увидев тебя…

Он сглотнул. Кусочек бекона застрял в горле, и он поспешно выпил воды.

— Сейчас мне кажется, что кошмар закончился. Может, нам следует снова попробовать?

Она так долго молчала, что он немного испугался.

— Ты больше не любишь меня… — пробормотал он.

Изабел подняла руки.

— Я выхожу замуж, — тихо сказала она.

У Чарли все поплыло перед глазами.

Она взяла его за руку, и он опять ощутил странный прилив жара.

— Как ты можешь выйти за этого парня? Давно ты его знаешь?

— С января.

— Непохоже, чтобы ты была безумно влюблена. По тебе не видно.

— Откуда тебе знать? И какое отношение имеют к этому мои чувства или желания? Это не мелодрама. Не всегда все получается так, как хочется.

Его сердце больно колотилось о ребра.

— Почему не может получиться так, как мы хотим?

— Потому что я беременна.

Так вот откуда он узнал этот взгляд! Видел у Эйприл, когда та носила Сэма. Такой бывает у беременных женщин, скрывающих в себе тайну, которую еще не готовы предъявить миру. Теперь понятно, почему Изабел носит свободное платье. Почему так светится.

— Пять месяцев, — прошептала она и одернула платье. Он вдруг увидел ее налившийся живот.

— Я думал, ты не можешь… — начал он.

— Я тоже так думала. Каждый доктор, каждый специалист, к которому я обращалась, твердил, что я бесплодна. Я перепробовала все и опустила руки. И вдруг это произошло. Сначала я ожидала выкидыша, да к тому же отношения были слишком недавними, но все обернулось к лучшему. Словно так было предназначено судьбой.

Она сложила салфетку, знаком подозвала официантку и повернулась к Чарли.

— У меня будет девочка.

После ужина они направились к Хеллз-Китчен, где она теперь жила с Фрэнком. Изабел показывала любимые магазинчики и рестораны. Чарли пытался сосредоточиться. Но думал только о том, что женщина, которую хочет больше всего на свете, беременна от другого.

— В этом городе есть драйв, верно? Взгляни-ка!

Она показала на человека с веткой дерева, перевязанной фиолетовыми лентами. Но Чарли видел только Изабел. Воздух вокруг нее казался наэлектризованным. Цвета становились ярче.

— Родители всегда считали, что я должен жить здесь, — вздохнул он.

— А ты как думаешь?

Драйв, который так любила Изабел, казался Чарли бессмысленной суетой. Но он не хотел ранить ее чувства.

— Приходи на ужин. Познакомишься с Фрэнком, — пригласила она.

— Вряд ли я смогу с ним общаться, — покачал он головой.

— Хочешь еще погулять?

Теперь они шли в сторону Сохо. Она вдруг остановилась перед отелем и заколебалась. «Мерсер».

Изабел ничего не сказала ему, но все было ясно без слов.

Он последовал за ней и заплатил за номер, зарегистрировав их под настоящими именами.

Очутившись в номере, она обняла Чарли, поцеловала и стянула платье. Он увидел мягкий холмик ее живота, наклонился и поцеловал его.

— Будь хорошей девочкой, — прошептал он младенцу.

Она сбросила остальную одежду. Раньше, касаясь ее, он чувствовал, что изменяет Эйприл. Теперь же не осталось ничего, кроме этой комнаты и кровати со скрипучими пружинами. Ничего, кроме светлой кожи Изабел и ее вздохов, когда он прикасался к ней. Он собрался выключить свет, но Изабел отвела его руку:

— Я хочу видеть тебя.

Все то время, пока они занимались любовью, она не закрывала глаз. А когда Чарли опускал веки, приказывала:

— Смотри на меня.

Он наматывал на руку ее волосы и притягивал ее к себе. Она дотронулась до его губ.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Раньше ты никогда этого не говорил.

— Говорил. Все время. Только не вслух. — Он поцеловал ее плечо. — Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Потом они сидели обнаженные в постели и ели заказанные на обед салат, хлеб с хрустящей корочкой и пили воду. Потому что Изабел ела только то, что полезно ребенку.

Простыни были усеяны крошками.

Изабел подняла голову.

— Слышишь? Шум улицы. Уже поздно.

— Я ничего не слышу, — возразил Чарли, потянувшись к ней, но Изабел встала с кровати.

— Нам пора.

— Останься, — попросил он, пытаясь уложить ее обратно. Она улыбнулась и продолжала одеваться. Он последовал ее примеру. Помог ей вытряхнуть простыни и застелить постель.

На улице еще было светло и жарко. Во рту Чарли пересохло. Он на секунду оперся о стену. Изабел проводила его к машине. Он увидел, как ее губы дрогнули, прежде чем она снова улыбнулась ему.

— Поедем со мной, — попросил он. — Вернись на Кейп-Код. Ко мне и Сэму. Я люблю тебя. И знаю, что ты любишь меня.

Он схватил ее руку, и его снова обдало яростным жаром. И захотелось плакать.

— Можешь позвонить Фрэнку из Массачусетса. Мы все уладим.

Он представил свою жизнь в виде огромной, разворачивавшейся картины. Каждая клетка его тела тянулась к ней, как к магниту.

— Я сделал ошибку, — убеждал он, сжимая ее лицо в ладонях. — Позволь мне ее исправить. Мы будем одной семьей. Я стану любить твоего ребенка, как собственного. Как ты любишь Сэма.

Но она отняла руки и сложила их на животе. Нижняя губа дрогнула.

— Не могу. Пожалуйста, Чарли, — попросила она, отступая. — Пожалуйста, не усложняй.

— Ты не любишь меня?

— Я этого не сказала.

Он в отчаянии огляделся.

— Может, мне остаться на несколько дней?

— Пожалуйста, уходи. Ты должен уйти.

Чарли сел в машину. Можно считать, будто что-то понимаешь, но правда заключается в том, что никогда нельзя увидеть полной картины чьей-то жизни. Ни жизни Эйприл, ни жизни Изабел.

Он снова взглянул на нее. На густые, роскошные, блестящие волосы.

Ему хотелось схватить ее в объятия, сказать, что она должна ехать с ним. Хотелось целовать ее губы, шею, изгиб плеч.

Он ехал медленно и, как это ни безумно, ожидал, что она побежит за машиной, крича, чтобы он остановился, остановился, ибо она передумала и тоже не может жить без него.

Он вспомнил об Эйприл, всегда что-то скрывавшей. Вспомнил Изабел, лежавшую на гостиничной постели. Ее прозрачную светящуюся кожу. Глаза, которые она ни на миг не закрыла, когда они занимались любовью, шепотом приказывая ему смотреть на нее. Ощутил запах ее волос.

И он смотрел. Потому что на этот раз видел ее по-настоящему.

Чарли позволил себе взглянуть в зеркало заднего вида. На улице было полно народа, но Изабел исчезла. И тогда он зарыдал.

После отъезда Чарли, уверившись, что он ее не увидит, Изабел заплакала прямо на улице. Прислонилась к стене здания и всхлипывала, пока слезы не иссякли. Потом выудила из кармана темные очки, подошла к обочине и остановила такси. Усевшись на заднее сиденье, она высморкалась, тщательно накрасилась, уверив себя, что к тому времени, когда вернется домой, обретет вполне нормальный вид.

— Как прошел день, красавица моя?

Фрэнк, по обыкновению в джинсах и джинсовой рубашке, стоял на кухне, помешивая красный соус в кастрюле.

— Я дал Нельсону патиссоны, но сначала их потушил, — рассмеялся он, но тут же с тревогой взглянул на нее: — Снова аллергия?

Изабел кивнула.

В доме пахло чесноком и базиликом.

— Я состряпал нечто необыкновенное. Для моей красавицы. Боже, как мне повезло!

— Я ужасно голодна, — солгала Изабел и, когда подошла поцеловать его, закрыла глаза.

Той ночью Изабел вскочила, очнувшись от сна, в котором говорила Чарли «да» и ехала с ним на Кейп-Код, изнемогая от счастья, и Сэм их встречал. И она обняла Сэма так крепко, словно не намеревалась отпускать.

Проснувшись, Изабел долго не могла понять, где находится. И непонимающе разглядывала очертания дубового комода, найденного для нее Фрэнком, и стоявшее на нем фото ресторана в рамке. Перевела взгляд на Фрэнка, словно не зная, кто это.

— Ш-ш-ш, — пробормотал Фрэнк. Она взглянула на часы. Три ночи.

Изабел встала, чтобы заварить перечной мяты. Ей было страшно, потому что ребенок еще не шевелился, и хотя гинеколог заверил, что волноваться не из-за чего и сердцебиение у плода прекрасное, она нервничала еще больше.

Изабел прошла мимо кабинета, слыша, как шуршит в своем домике Нельсон. Оказавшись на кухне, она включила свет.

За окном вопил уличный кот: странные, яростные ночные крики.

Изабел заварила себе чай и села.

А ведь Фрэнк так много для нее делает. Готовит ей необыкновенные ужины. Поет милые глупые песенки по телефону, когда она звонит. Конечно, он заслуживает кого-то лучше и добрее, чем она. Кого-то, кто любит его так же, как любит ее он.

— Видела бы, как он на тебя смотрит, — завистливо сказала ей подруга.

Каждую ночь он клал голову ей на живот и говорил с ребенком по-итальянски: нежные слова, смешившие и трогавшие ее.

А Чарли?

Сердце забилось сильнее, а горло вдруг сжало тошнотой. Она беременна и спала с Чарли.

Ей показалось, что в спальне слышатся шаги Фрэнка. В любую минуту он войдет и окинет ее встревоженным взглядом. Сварит ей бульон, разотрет спину. Если она признается, что любит другого, посоветует уйти к любимому и ни словом не упрекнет. А она погубит его жизнь и, возможно, свою тоже.

Изабел коснулась телефона. Она позвонит, услышит голос Чарли и повесит трубку.

И уже стала набирать номер, но тут ощутила легкое трепыхание в животе, словно кто-то пощекотал ее изнутри.

От неожиданности она уронила трубку. И ощутила это снова.

— Фрэнк! — завопила она. — Фрэнк!

Ее голос был подобен рвущемуся в небо воздушному змею.

Когда Фрэнк ворвался на кухню с искаженным страхом лицом, она громко рассмеялась. Он едва успел заметить, что Изабел стоит посреди кухни в одной ночнушке. Она потянулась к его руке, положила себе на живот, туда, где билась жизнь. Фрэнк взирал на нее, как на чудо.

Следующей весной, когда родился ребенок, чудесная милая девчушка Илейн, Изабел стала брать уроки вождения. Она уже могла быть пассажиркой, но так и не преодолела страх перед рулем.

— Уверена? — допрашивал Фрэнк. — У нас хватит денег, чтобы нанять такси. И почти все нужные магазины находятся достаточно близко.

Но Изабел боялась, что если что-то случится с малышкой, можно не успеть довезти ее вовремя. К доктору, например. Нельзя провести жизнь в страхе!

— Я научу тебя, — предложил Фрэнк, но Изабел предпочитала незаинтересованного учителя.

Каждый вторник и четверг за ней заезжал водитель Рамон. Ее трясло от ужаса перед его первым появлением. Фрэнк встревожился так, что умолял ее передумать.

Не успев занять место водителя, она покрылась холодным потом и так вцепилась в руль, что, казалось, не сможет разжать пальцы.

— Расслабьтесь, — посоветовал Рамон. — Я еще не потерял ни одного водителя.

На нем были темные очки. В салоне играла музыка. И у него оказалось множество безумных идей.

— Жмите на тормоз, как на губку, — твердил он. — И представьте, что впереди пятно, которое тянет вас как магнитом.

Сама она чувствовала себя так, словно мир зловеще сузился и ей просто не хватит места, чтобы проехать сквозь образовавшийся тоннель.

Она сгорбилась, стараясь дышать размеренно, но тут же запаниковала и уткнулась лбом в руль.

— Может, некоторым людям просто противопоказано водить машину.

— Что? Вы спятили! Кто наговорил вам такого вздора? Вы водите как профессионал. Когда хотите получить права?

Она объяснила, почему не смогла водить, и Рамон ничего не ответил. Только пристально оглядел ее.

— Я научил водить человека, сбившего собственную маленькую дочь на подъездной дорожке, — выговорил он наконец. — Он не догадался выглянуть из машины. Я научил водить женщину, побывавшую в аварии. Жених погиб, а она выжила — пьяный водитель. Люди, которые боятся и не знают, что делать, — лучшие мои ученики.

Изабел положила руки на руль и выпрямилась.

— Я больше не хочу бояться. И хочу знать, что делаю, — твердо сказала она и нажала на газ.

22

За две недели до тридцатилетия Сэм Нэш собрался совершить четырехчасовую поездку из Бостона в апс тейт[15] Нью-Йорка, чтобы повидаться с Изабел. Впервые за двадцать лет. Все было устроено. Коллега-гинеколог должен принимать его пациентов, хотя если бы кому-то предстояло родить, Сэм и не подумал бы отлучиться.

— Вернусь через несколько дней, — сказал он Лайзе, своей любимой женщине. Лайза уже облачилась в больничный костюм, который держала у него в доме, и собиралась ехать в больницу, где была назначена операция по удалению желчного пузыря. Но задержалась, чтобы проводить его.

— Я буду держать сотовый включенным, — пообещал он.

Лайза кивнула.

— Хорошо, что ты решился, — сказала она.

— Ты все еще злишься на меня?

— Немного, — пожала плечами Лайза, подавая ему коричневый бумажный пакет. — Ленч, — пояснила она, а когда он попытался подойти к ней, оттолкнула. — Это не означает, что я тебя простила. Я просто даю тебе продукты из твоего собственного холодильника.

Он благодарно кивнул, и она наградила его поцелуем с привкусом клубничного джема.

Он следил за ней в зеркало заднего вида. Она стояла на крыльце и махала ему вслед. Он знал ее. Она не войдет в дом, пока машина не исчезнет из виду.

Первые полчаса пути у Сэма кружилась голова. Он чувствовал себя так, словно наглотался камней, осевших в желудке прокисшим комом. Он еще не отъехал от дома, но уже тосковал по Лайзе.

Он опустил козырек, на котором была приклеена его любимая фотография Лайзы. Сонная, улыбаюшая ся, родная. Он коснулся ее, обвел лицо и снова поднял козырек.

Вчера вечером они поссорились. Лайзе пришлось мчаться в больницу, чтобы осмотреть пациента с язвенным кровотечением, но она не нашла в шкафу чистую рубашку.

— Господи, если бы вся моя одежда была здесь, не пришлось бы каждый раз устраивать этот цирк! — выпалила она. И тут же замолчала.

В итоге она натянула голубую футболку Сэма, а поверх — рубашку от больничного костюма.

— Какая ты хорошенькая! — польстил Сэм, но Лайза хмурилась и не смотрела на него.

Застегнула пальто, зашнуровала кроссовки. И повернулась к нему.

— Что мы делаем? — тихо спросила она. — Чего ты боишься?

— Я не боюсь.

— В самом деле?

Она подняла с дивана газеты.

— Вот здесь раздел операций с недвижимостью. Хочешь взглянуть? Квартира с тремя спальнями. Целый дом. Белмонт. Ньютон. Уолтэм. Бэк Бэй. Где только захотим.

Она выждала мгновение, другое и, когда Сэм не шевельнулся, продолжая стоять как парализованный, швырнула газету на пол.

— Мне нечего добавить, — процедила она и отвернулась, покачивая головой. — Пора в больницу, — коротко сообщила Лайза, но у самого порога обернулась: — Иногда я жалею, что полюбила тебя.

После ее ухода Сэм уселся на крыльце, сжав голову руками. Вернувшись через два часа, она только вздохнула.

Сэм повернул на шоссе и влился в левую полосу.

Что он делает? Они вместе пять лет!

— Представь только, мы с тобой так долго! — возликовал он однажды.

— Представь, что мы женаты, — грустно сказала она и погладила его по руке. — Знаю, для тебя это трудно.

Каждую неделю он приносил Лайзе цветы. Нарциссы. Ее любимые. Приносил забавные маленькие подарки, которые, по его мнению, ей понравятся, и прятал в места, где она должна была непременно их найти. Клинышек копченого сыра. Плитку импортного шоколада с апельсиновым кремом внутри. Звонил ей четырежды в день, и каждый раз, когда она открывала подарок от него, ему становилось стыдно при виде ее светившегося надеждой лица.

— Ты счастлива? — спросил как-то он и, когда она помедлила с ответом, вздрогнул.

— Конечно, — сказала она наконец.

Он твердил себе, что им по-прежнему хорошо вместе. Просто нужно больше времени. Пусть Лайза убедится, что не ошиблась, выбрав его.

Иногда Лайза упрекала Сэма, что тот слишком много времени проводит в госпитале, слишком часто вскакивает с постели, чтобы позаботиться о других женщинах, слишком долго говорит с пациентками по телефону и утешает тех, у кого еще не начались потуги.

— Но ведь ты сама хотела бы видеть своего доктора именно таким! — возражал он.

— Доктора. Но не бойфренда, — упрямилась Лайза. — Неплохо бы позаботиться и обо мне.

Она натянула на себя одеяло так, что виднелись только кончики черных волос.

Машина Сэма едва двигалась в общем потоке. Лето — худшее время для поездок, но если ты доктор, выбирать не приходится. Перед отъездом Сэм осмотрел всех пациенток. Он знал сроки не хуже собственного дня рождения. И твердил себе, что, если понадобится, всегда можно успеть к родам.

Был конец июня. Сэм опустил стекло и выставил в окно локоть. Вот он. Через столько лет шрам, извилистая линия, вьющаяся по руке, так и не поблек. Многие годы он даже в жару носил рубашки с длинными рукавами. Не хотел, чтобы люди спрашивали, почему изуродована рука. Не любил, когда на него глазеют.

Сзади загудели, и Сэм перестроился в другой ряд. Через месяц они с Лайзой поедут на Кейп-Код. В самый пик сезона. Будут жариться на пляже, купаться в океане и объедаться морепродуктами. Остановятся у отца и его подружки Люси, которые оскорбятся, если они хотя бы подумают об отеле.

Сэм открыл термос и глотнул кофе, сладкий и крепкий. Именно такой он любил. Развернул пакет с сандвичем. Цыплячья грудка с пряностями, аругула, сладкий перец на булочке с кунжутом. Лайза называла такой сандвич «проснись и пой».

Лайза. Впервые он встретил ее в три часа ночи. Когда только что потерял пациентку, одну из любимых, веселую, жизнерадостную сорокалетнюю женщину по имени Элинор, у которой во время первых родов остановилось сердце. И хотя он делал все возможное, чтобы ее спасти, она не взяла на руки ребенка, не дожила до этой минуты.

Сэм сидел с потрясенным отцом, пока не прибыли родственники, после чего спустился в ярко освещенный кафетерий. Ему было чертовски плохо.

Он уже собирался подняться наверх, посмотреть, в порядке ли отец. Ребенок родился здоровым. Элинор, возможно, сказала бы:

— Что же, я по крайней мере забеременела. Получила шанс родить. И это счастье.

К этому времени ее уже, наверное, увезли в морг.

Он допивал кофе, темный и с осадком, слишком долго пробывший в кофейнике, когда в кафетерий вошла молодая доктор в белом халате поверх бирюзового платья, со спутанными короткими темными волосами. Выглядела она так же отвратительно, как и он сам. К удивлению Сэма, она присела за его столик и влила в кофе его молоко.

— Не обижайтесь. У меня только что был нервный срыв, и мне нельзя оставаться одной, — пробормотала она, размешивая кофе ложкой.

— Мое молоко — к вашим услугам, — кивнул он. Было странно слышать свой голос после долгого молчания.

— Ничего, если я посижу? — спросила она.

Он пожал плечами. Какая теперь разница? Он не возражает против общества. Особенно человека, который не обидится, если он не захочет говорить.

Сэм взглянул на бейдж, прикрепленный к ее халату. Лайза Джин Миллер. Что-то он не помнит ее. Давно она работает в больнице?

Лайза подлила молока в кофе и рассказала, что она гастроэнтеролог и только что потеряла пациента.

— Неоперабельный рак. Четвертая стадия, — тихо добавила она.

Сэм отставил чашку.

— Я тоже, — вздохнул он, и она вздрогнула. — Я имею в виду — потерял пациента.

Сэм всегда любил женщин, но, как правило, был сдержан и осторожен в знакомствах. Лайза оказалась исключением. Потому что ее он полюбил мгновенно.

Они долго тихо говорили. О работе. О жизни. Люди вокруг них приходили и уходили. Лайза объяснила, что работает в «Масс Дженерал» только два года, но ей здесь нравится. Она любила этот город и не представляла жизни где-то еще. Она была одной из восьмерых детей в большой, жившей в Небраске семье. Единственной девочкой. И родители едва ли не с ее рождения копили деньги ей на колледж. Только она одна и не осталась на ферме.

— А братья как меня жалели, — смеялась она. — Не понимали, что можно быть счастливой, живя в городе.

Сердце Сэма билось слишком быстро. Когда Лайза поднялась, ему показалось самой естественной вещью в мире тоже встать. Они молча подошли к его машине. Лайза, не глядя на него, открыла дверь и села.

Когда он подкатил к ее дому, она просто взяла его за руку и повела к себе. Ушел он только утром и то потому, что ей тоже пора было в больницу. К концу месяца они жили на два дома.

— Как это мне так повезло? — спрашивал Сэм, целуя ее.

— Удача не имеет ничего общего с любовью, — покачала головой Лайза, и он вспомнил о матери.

— Удача имеет много общего со всем. Особенно с любовью.

Сэм схватил телефон, чтобы позвонить, но наткнулся на голосовую почту. Посмотрел на дорожные указатели, повернул направо и снова взял телефон. Его пациентов принял другой доктор, но хотелось убедиться, что все в порядке. Позвонил в свою службу, но сообщений не было.

Что же, Сэм вот уже несколько лет работал доктором и не переставал удивляться тому, как обернулась его жизнь. Изабел часто повторяла, что можно смотреть на вещи с разных углов и ракурсов, особенно с того, который имеет для тебя наибольшее значение.

Постепенно Сэм начал уставать. Впереди подмигивали огни вывески закусочной «Тик-Ток». Он остановился и вышел из машины. Парковка была забита. Но он должен немного размяться. Сэм любил закусочные. Они всегда напоминали ему о годах, когда мать брала его в путешествия и оба притворялись другими людьми.

— Помни, — сказала она ему незадолго до гибели, — я хочу, чтобы, когда ты вырастешь, твоя жена, или подружка, или друг… те, кого любишь, понимали тебя с полуслова. Чтобы даже необязательно было объяснять, что тебе нужно, потому что они уже должны это знать. Если ничего подобного не происходит… значит… это не любовь.

И Сэму вдруг стало грустно. Тогда он не совсем понимал, что имеет в виду мать, хотя пытался сделать все, чтобы она читала его мысли. Сидя в тот день рядом с ней, он мысленно повторял «поезжай домой, поезжай домой» так настойчиво, что разболелась голова. Но она, конечно, его не услышала и продолжала мчаться вперед.

Может, он выпьет кофе и съест пирожок. Впитает в себя атмосферу закусочной. И позже обо всем расскажет Лайзе. Прежде чем войти, он вновь ей позвонил. На этот раз она ответила, и в нем что-то дрогнуло.

— Жаль, что тебя нет со мной, — сказал он. — Прости меня.

Она немного помолчала, прежде чем ответить:

— Поговорим, когда вернешься.

Он вошел в закусочную и съел тарелку жареной картошки и бургер, все самое вредное и самое вкусное. И дал официантке такие чаевые, что та побежала за ним в уверенности, что это ошибка.

— Оставьте себе, — улыбнулся он, прежде чем вернуться к машине. Осталось полчаса езды до Вудстока, где теперь жила Изабел. Вудсток был прибежищем старых хиппи и людей, любивших оживленные магазины и веселые фильмы, но не суету и суматоху большого города. Сэм не ожидал, что Изабел уедет из Нью-Йорка, и уж менее всего предполагал снова увидеть ее через двадцать лет.

Это она отыскала его. Письмо Изабел стало потрясением. Оно пришло в больницу через две недели после короткой газетной заметки о Сэме Нэше в серии о лучших врачах Бостона. Репортер пришел, в его кабинет, чтобы поговорить с ним, поскольку пациентки дружно пели ему дифирамбы. Фотограф снял его у окна: белый халат небрежно расстегнут, на лице улыбка.

«Доктор, которого любят женщины», — гласил заголовок, и несколько недель после появления заметки коллеги безжалостно над ним издевались.

Увидев почерк на конверте, Сэм опустился на стул. И стал задыхаться так, словно астма вернулась.

«Я читала о тебе. Хотела позвонить, но подумала, что так будет легче для тебя».

Почерк был по-прежнему неразборчивым: недаром его отец шутил, что никто, кроме Изабел, не способен прочесть ее собственные каракули. Она замужем, двое детей, один приемный, из Китая.

«Прошло двадцать лет. Как думаешь, мы можем повидаться?»

Сначала он решил, что это невозможно. Конечно, нет! Она бросила его, когда ему было девять. Не писала, не звонила, не приезжала. И постепенно растворилась в эфире, как когда-то его мать.

Сэм сунул письмо в карман больничного халата, не зная, как лучше поступить. Столько времени прошло!

Пока он делал обход, письмо словно оттягивало карман. Сэм мог поклясться, что слышит, как шуршит бумага, когда он наклонился над пациенткой, чтобы послушать сердце. И когда присел, чтобы выпить кофе, и когда вернулся домой и все рассказал Лайзе.

— Что ей нужно после стольких лет? — спросил он.

— Может, ничего. Может, тебе просто стоит ее повидать.

— Увидеть? — вскинулся он. — Она исчезла, когда я был совсем мальчишкой. И теперь вдруг появляется.

— Мог бы хоть позвонить ей. Неужели тебе совсем не любопытно?

— Не знаю, — отмахнулся Сэм. — Не знаю, не знаю.

— Не обязательно делать это сейчас, — возразила Лайза.

Письмо раздражало, словно укус комара, который он не мог не чесать. Он не позвонил, хотя листок с номером лежал у телефона в спальне, и он столько раз подносил к глазам бумажку, что номер запомнился сам собой. Стоило ли рассказать отцу или лучше молчать?

Как-то ночью в больнице у трех пациенток случились роды, но матка пока не раскрылась до конца ни у одной. Несколько сестер прошли по холлу, болтая друг с другом. Пациенты спали. Он миновал комнату ожидания. Там сидела женщина, читавшая в лицах книгу с картинками «Кролик-беглец» прижавшемуся к ней мальчику. Мать тоже часто читала ему эту книгу, хотя не очень ее любила. Но Сэм помнил историю о маленьком кролике, то и дело угрожавшем сбежать. Превращавшемся в облака или горы или во что угодно, только бы скрыться от матери. Мама кролика твердила, что всегда сумеет найти своего ребенка и если тот превратится в облако, она станет небом. Если в рыбу — разольется океаном. Словом, готова принимать любое обличье. Лишь бы быть с сыном.

— Нет, это патология, — высказалась его мать. Однако Сэму книга нравилась, и он просил читать ее на ночь.

Сэм сунул руку в карман. Там лежал номер телефона Изабел. Нельзя отрицать, что ему ее недостает. Что она для него не просто знакомая. Что когда-то он считал ее ангелом, связующим звеном между ним и мамой. Что же, люди верят в ангелов, когда попадают в беду и больше ничего не остается. Его пациентки, дети которых умирали, утешали себя мыслью о том, что те стали ангелами. Но теперь Сэм — доктор и знает, что ангелов не бывает.

Он взял сотовый и, пока не успел передумать, позвонил Изабел.

— Алло? — спросила она, и, услышав ее голос, он прижал трубку ко лбу и зажмурился.

Вся жизнь пронеслась перед глазами.

— Это Сэм.

— Сэм! — выдохнула она. — Не знала, позвонишь ли ты. Но очень рада, что позвонил.

— Я сначала не хотел. Но потом…

— Я читала статью. Каким взрослым ты стал!

— Я давно уже не ребенок.

— Знаю.

Они помолчали.

— Так почему ты не писала до этого? Почему не звонила? — вырвалось у него. И хотя он понимал, что это грубо, ничего не мог с собой поделать.

— О, только не по телефону. Не могу говорить, не видя твоего лица. Пожалуйста, не можем ли мы встретиться?

Разговор был достаточно труден. Он представить боялся, каково это — увидеть ее. Что он почувствует?

За спиной спорили двое.

— Они предъявили мне счет на аспирин, подумать только! — возмущался один.

Он действительно хочет ее видеть? Хорошая ли это идея?

Сэм мог повесить трубку и порвать листок с ее номером, и на этом все. Можно сделать вид, что она ничего не писала, и жизнь пойдет прежним путем. У него есть отец, Лайза и работа. Этого достаточно.

— Сэм?

Можно притвориться, что всего этого вообще не было.

— Я приеду. Всего на несколько часов, — пообещал он.

Плод в матке может испытывать разные, совершенно немыслимые чувства. На каком-то этапе даже видеть цвета. Слышать звуки. Наконец он понял, каково это, потому что у него уж точно все чувства сместились.

Сэм приехал домой и нашел старый «Кэнон». Он не снимал камерой вот уже много лет. Теперь он использовал цифровую, не требующую ничего, кроме твердой руки. И все же сохранил эту.

Он повертел камеру в руках. Составил план. Позвонил отцу и с кажущейся небрежностью заметил:

— Изабел мне написала.

Чарли молчал.

— Я хочу навестить ее. Поедешь со мной?

— В другой раз, — выдавил отец. Он никогда не говорил об Изабел с сыном, сколько бы вопросов тот ни задавал.

— Ты любил ее? Так же сильно, как маму? — спрашивал Сэм снова и снова. — Почему она оставила нас?

Наконец он вырос настолько, чтобы понять, сколь подобные вопросы ранят Чарли. Тот всегда уходил в другую комнату. А может, у него не было ответов? Так или иначе, Сэм прекратил допытываться.

И все же за день до отъезда позвонил Чарли. Отец нерешительно кашлянул в телефон:

— Передай ей привет от меня.

К тому времени как Сэм добрался до Вудстока, была уже середина дня. Вудсток оказался красочным, оживленным городком со множеством магазинов и ресторанов. На улицах толпились люди. Он свернул на дорогу, следуя указаниям Изабел, и остановился перед домом, большим зданием в колониальном стиле с зеленым газоном, и при виде валявшейся на нем прыгалки ноги подкосились. А вдруг он сделал ужасную ошибку? И если не слишком поздно, лучше повернуться и сбежать?

Он так и не выключил двигатель. Можно вернуться еще до конца смены Лайзы. И заявить, что ничего не было. Сейчас он чувствовал себя девятилетним. В то время он думал, что у Изабел есть крылья.

Он положил руку на рукоять переключения скоростей, но тут дверь открылась, и выпорхнула Изабел. Волосы были по-прежнему длинными, но почти поседели, что, как ни странно, добавляло ей привлекательности. По-прежнему стройная, но черты лица смягчились, и вокруг глаз появились тонкие морщинки.

Она была так же прекрасна.

Сэм медленно вышел. Она обняла его, но он не мог заставить себя сделать то же самое и отстранился.

— Я так скучала по тебе. Не могу на тебя наглядеться, — прошептала она.

— Ты не скучала бы, если бы не бросила меня.

Изабел вздрогнула.

— Неужели я это заслужила, Сэм? — тихо сказала она.

Он переступил с ноги на ногу. В животе все горело.

— Почему ты захотела меня увидеть? — спросил он наконец.

— Заходи, познакомься со всеми, — пригласила она. — Потом мы поговорим.

Со всеми? Кто эти «все»?

Войдя, он услышал музыку, что-то джазовое. Из глубины дома доносились голоса. Дождя не было. Но он все равно вытер туфли о коврик. Дом был большим и просторным. Полированное дерево, белые стены, на которых висели сделанные Изабел снимки: черно-белые изображения людей. На каждом снимке какая-то часть лица была в тени. И еще один снимок. Увеличенная фотография девятилетнего Сэма, повешенная в стороне от других. Может, она специально так сделала из-за его приезда? Неужели воображает, будто подобные штучки убедят его в ее любви?

Были снимки и зевающего Нельсона.

— Нельсон, — вздохнул Сэм. — Классная была черепаха!

— Что значит «была»? Он есть. Хочешь его увидеть?

— Он жив?

— И переживет всех нас, — заверила она и повела его в маленькую комнату, где стоял контейнер. Когда Сэм вошел, Нельсон изогнул шею, и на секунду у Сэма закружилась голова.

— Помнишь меня? — спросил он, касаясь гладкого панциря Нельсона. Черепаха зашипела и втянула голову в панцирь. Изабел рассмеялась.

— Нельсон всегда чуждался общества. А ты, Сэм, не бросил фотографию?

— Бросил. Еще в детстве.

Она прижала руку к щеке и сдавленно спросила:

— Как поживает Чарли?

— У него есть подружка. Преподает испанский в школе.

Изабел кивнула:

— Хорошо. Я рада. Он счастлив?

Сэм представил отца и Люси, его новую подружку. Казались ли они счастливыми? Или просто умиротворенными? Когда он приезжал к ним в последний раз, Люси приготовила паэлью, поцеловала Чарли и держала его руку. Но Сэм знал, что они до сих пор не живут вместе.

— Можно сказать, счастлив, — кивнул он наконец.

Изабел вроде бы хотела что-то сказать, но тут из кухни выскочил большой лохматый черный пес, а за ним — маленькая китаяночка с миндалевидными глазами и прямыми черными волосами, раскинувшимися по спине.

— А вот и Грейс, — улыбнулась Изабел. — Ей шесть. Илейн, моя старшая, сейчас в колледже.

Наконец появился лысеющий седовласый мужчина.

— Вы, должно быть, Сэм, — приветливо сказал он и, обняв Изабел, привлек ее к себе и чмокнул в макушку.

Ужин был длинным и восхитительным. Грейс всей семьей уговаривали есть овощи.

— Ну и не ешь цуккини, пожалуйста, — сказал наконец Фрэнк. — Потому что я сам хочу все съесть.

Грейс хихикнула и сунула в рот вилку.

— И даже не вздумай дотрагиваться до моркови, — многозначительно добавил Фрэнк.

Грейс послала взгляд в сторону Сэма и немедленно стащила с блюда морковку.

В продолжение ужина Сэм сравнивал мужа Изабел с Чарли. Он никак не ожидал увидеть такого человека рядом с ней: большого, шумного, значительно старше ее. Но хотел Сэм или нет, а Фрэнк ему нравился. Фрэнк рассказал, как однажды ресторанный критик наклеил фальшивые усы, которые свалились ему же в суп, как шеф-повар по выпечке потерял кольцо, упавшее в муку для кекса, и подал кекс женщине, которая решила, что это бойфренд таким образом делает ей предложение. (Правда, он и сделал, только позже, если верить тому же Фрэнку.) Он задал Сэму миллион вопросов о работе и жизни. Никто не упоминал о Чарли, но его присутствие ощущалось.

После ужина Сэм помог убрать со стола.

— Почему бы тебе не показать Сэму парк? — спросил Фрэнк. — Мы с Грейси будем держать форт.

— Пойдем, — кивнула Изабел.

Парк был зеленым и тенистым, с огороженной детской площадкой со спортивными снарядами и качелями и надписью «Взрослым без детей вход воспрещен».

Он почувствовал взгляд Изабел.

— Что?

— Можно, я тебя сфотографирую?

— Ты слишком богата и знаменита для моего тощего кармана.

— Преувеличиваешь, — улыбнулась она, нажимая спуск камеры.

— Все еще пленочная?

— Я люблю пленку. Она схватывает каждую деталь. Жаль, что ты больше не снимаешь. У тебя хороший глаз.

Она присела, и у него по спине прошел озноб. В детстве он любил, когда Изабел его фотографировала. Любил часами торчать в темной комнате с Изабел, не видя ее, но зная, что стоит протянуть руку, и он ее коснется. Но сейчас испытывал только гнев.

Все еще сидя на корточках, она сделала еще один снимок.

— Пошлю тебе, когда отпечатаю, — пообещала она. — Так как же Чарли?

Ее лицо было скрыто камерой.

— Я уже сказал: все хорошо. Он любит свой городок, любит свой дом. Все еще работает. У него есть Люси.

Изабел встала.

— Когда-нибудь я обязательно приеду его повидать.

— Может, и следует.

— Он… он счастлив? — осторожно спросила она.

— А ты?

— Почему бы мне не быть счастливой?

Она сделала два снимка, один за другим, зачехлила камеру и приложила ладонь ко лбу козырьком.

— Как же летит время, — вздохнула она.

— Я не хотел приезжать! — выпалил Сэм.

Она повернулась к нему.

— Очень долго злился, — пояснил он, ощущая, как рвутся на волю все те чувства, которые так долго держал под спудом.

Она хотела что-то сказать, но Сэм поднял руку.

— Когда ты уехала, я был совсем маленьким. Не мог поверить, что ты способна на такое. Что не позвонишь, не напишешь и не захочешь меня видеть. Что даже не ответишь на мои письма. Все, что я получил, — один телефонный звонок, от которого у меня тут же случился приступ. Помнишь тот день, когда я позвонил тебе и так задыхался, что не мог говорить? Все ждал, что ты приедешь. Как ты могла сделать это со мной? Неужели трудно было позвонить в больницу, узнать, как я себя чувствую?

— Сэм…

Ее лицо исказилось.

— Как ты могла меня бросить? Я был ребенком. Я любил тебя. Знаешь, что со мной стало? Как я винил себя за твое исчезновение?

Она открыла рот, но с языка не сорвалось ни звука. Сэма вдруг охватила такая ярость, что он закрыл глаза. А когда посмотрел на нее, показалось, что какой-то злой волшебник одним взмахом палочки состарил ее на тысячу лет. Куда девалась ее красота?

Она прижала камеру к себе, и он увидел, что ее руки дрожат.

— Все было не так, — пробормотала она.

— Что именно?

Изабел покачала головой.

— Прости. Но ты не прав, Сэм…

— Я думал, мы навсегда останемся друзьями. Почему ты так легко исчезла? Знаешь, каково пришлось мне? Отцу? Особенно после всего, что случилось.

— Я всегда оставалась твоим другом. И мне было совсем нелегко исчезнуть.

— Никакой ты не друг. Ты уехала.

Изабел смотрела мимо Сэма, шаря пальцами по камере, словно читала шрифт Брайля.

— Ты ничего не знаешь, верно? — тихо спросила она.

— Что именно?

— Я позвонила в магазин. И в каждую больницу Кейп-Кода, пока не нашла ту, куда тебя отвезли. Позвонила Чарли.

Она схватила руку Сэма, но тот вырвался и отступил.

— Я была готова сесть в самолет и лететь к тебе. Но Чарли увидел номер телефона, написанный у тебя на ладони. И успел позвонить первым. Потребовал, чтобы я держалась подальше от тебя. Он так боялся, что ты позвонишь мне и снова сляжешь, что стер номер.

— Что?! — потрясенно выдавил Сэм. И правда, очнувшись, он увидел пару цифр стертого номера. Как он переживал тогда!

— Сэм, мне очень жаль.

— Почему ты все валишь на отца? Почему не можешь признать, что совершила дурной поступок?

Изабел яростно затрясла головой.

— Ты не понимаешь! Они не могли купировать приступ, и Чарли перепугался, что ты умрешь! — Она вытерла глаза. — Каждый раз, когда я писала тебе, каждый раз, когда Чарли упоминал мое имя, ты попадал в больницу. Сам знаешь, что эмоции могут спровоцировать приступ астмы. Чарли заклинал меня не показываться тебе на глаза. Потом он приехал и сказал, что твоя астма исчезла. Это казалось таким внезапным, настоящим чудом. Я, естественно, подумала, что именно мое отсутствие позволило тебе выздороветь! Как я могла рисковать?

Сэм пытался сглотнуть, но не мог. Голова шла кругом. Он старался поверить, что отец способен на нечто подобное, зная, как Сэм ждал звонка, письма, как, плача, бежал за почтальоном в уверенности, что тот не хочет отдавать письма. Вспомнил, как отец спал на раскладной кровати у его больничной постели и каждый раз, когда Сэм просыпался, немедленно поднимал голову и следил, не стало ли сыну хуже.

— Он боялся, что ты можешь умереть! — повторила Изабел.

— Но не умер.

— Ты знаешь, что я просила Чарли уехать? Хотела, чтобы мы трое жили в Нью-Йорке. Чарли тебе не сказал?

— Отец не стал бы лгать.

— Думаю, он на свой лад защищал тебя.

Гнев продолжал полыхать в Сэме зажженной спичкой. Его мать так же привычно искажала правду. Отец твердил, что самое плохое качество в человеке — лживость, и теперь Изабел утверждает, будто он не был с ним честен.

Он был взбешен на отца, взбешен на Изабел и еще больше на себя за то, что посчитал приезд сюда хорошей мыслью.

— Ты могла бы остаться на Кейп-Коде. Там тоже живут люди.

— Не могла. Я и не уезжала только из-за тебя. Из-за вас обоих. А потом потеряла работу, и денег почти совсем не осталось. Все, что у меня было, — это ты. Я почувствовала, что теряю и тебя. Поняла, что только мешаю всем. А потом мне дали стипендию в школе фотографии, и я уехала. Знаешь… я любила твоего отца. Любила тебя. Но из-за меня ты болел. Что еще мне было делать?

Сэм попытался вспомнить. Ночные телефонные звонки отца Изабел. Иногда Сэм просыпался и видел, как отец мечется по комнате или печет хлеб в четыре утра, когда никто не думает о еде. Однажды он нашел отца в кухне, где тот скреб полы, плитку за плиткой, хотя уборщица приходила только вчера. Отец все время грустил, и он считал, что это из-за ухода Изабел.

За глазами собиралась головная боль, Сэм тяжело опустился на скамью.

— Твой отец полагал, что должен выбрать между нами двоими, и знаешь что? Мы оба выбрали тебя — и поступили правильно.

Она снова схватила его за руку. Он снова вырвался.

— Пойми, я целыми днями думала об аварии и твоей умершей матери. И хотела все исправить. Влюбилась в вас обоих, но этого оказалось недостаточно.

— Никто не говорил, что ты виновата в аварии.

— Да? А газеты? И еще полгорода. И откуда тебе знать, к тому же наверняка?

— Ты ехала на малой скорости и по правой стороне дороги.

— Да, в тумане! И ничего не видела!

— Иисусе, ты тут ни при чем! — завопил Сэм.

— И ты тоже. Ты не виноват, что твоя мать бросила мужа. Не виноват в аварии и в том, что случилось с твоим отцом и со мной! И зря ты думаешь, что это не так.

Сэм и не сознавал, что тонкий жалобный вой исходит от него, пока Изабел не села рядом. И тогда он расплакался. И плакал, плакал, плакал.

Вышло так, что Сэм остался еще на один день. Наблюдал, как утром Фрэнк приносит Изабел кофе, как каждый раз, когда она входит в комнату, лицо Фрэнка начинает светиться. Видел, как Грейс сворачивается на коленях у Изабел. Вечером они ужинали в ресторане Фрэнка, шумном, веселом, заставленном растениями. У Изабел была своя жизнь, семья, и у Сэма болело сердце за отца.

— Что ты скажешь Чарли? — спросила Изабел.

— Что видел тебя. Что у тебя прекрасная, счастливая жизнь.

Изабел кивнула.

— Передай, что я о нем спрашивала.

Перед тем как Сэм уехал, Фрэнк снабдил его в дорогу сандвичами с овощной икрой, которую приготовил сам, виноградом, чтобы жевать в пути, и термосом с травяным чаем.

— Теперь ты должен приехать, чтобы вернуть термос, — объявил он. — Видишь, какой я хитрый?

Странно, что именно он покидает ее на этот раз, именно он садится в машину и заводит двигатель. На какой-то момент Сэму показалось, что он не сможет этого сделать. Сидел, положив руки на руль, и смотрел на Изабел в зеркало заднего вида. Она ждала, пока он уедет. Ждала, чтобы вернуться к семье, к своей жизни. И сейчас нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Этим утром она занесла его адрес и номер телефона в компьютер.

— Пойми, что теперь ты связан со мной на всю жизнь. Я хочу познакомиться с Лайзой. Хочу увидеть, как ты работаешь. Хочу знать о тебе все.

Он смотрел на Изабел, мысленно представляя ее в рамке объектива, застывшую во времени. Она прижалась к Фрэнку, положила голову ему на плечо, и на секунду Сэму снова захотелось заплакать.

Он опустил стекло, чтобы беспрепятственно их видеть.

Фрэнк и Грейс вернулись в дом, оставив Изабел стоять посреди дороги. Время, казалось, спуталось, и он не знал, где находится и какой сейчас год. Осталась только Изабел, смотревшая ему вслед. Одна рука поднята, и Изабел становится меньше, меньше, меньше…

Но она живет в этом доме. И будет жить. И он всегда сможет найти ее там.

Уже на закате он добрался до закусочной «Тик-Ток» и других знакомых мест. До дома еще не меньше часа пути. Но он остановился и заехал на парковку. Взял кофе, отнес в машину, но, прежде чем сесть, набрал номер Лайзы.

— Да? — ответил сонный голос. — Ну, как все прошло?

— Я хочу… — пробормотал он и ощутил укол страха, знакомого и реального. Будет ли вся его жизнь совершенной? Или только этот момент? И разве этого момента недостаточно?

— Чего именно ты хочешь?

— Я хочу. С тобой. Хочу.

Он проглотил комок, выглянул в окно и увидел, что луна уже взошла, полная и почти белая. Прижал телефон к уху, ожидая ее ответа. И затаил дыхание.

Примечания

1

Счетчик пиковой скорости дыхания, считывающий объем выдыхаемого воздуха. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Неуклюжий человек, тот, кто вечно все роняет, от butter fingers (англ.), буквально — пальцы из масла.

3

Блюдо из тертого жареного картофеля, нечто вроде драников.

4

Парамедик — термин, используемый в Америке и обозначающий человека со средним медицинским образованием, работающего в спасательных подразделениях, в т. ч. на «скорой».

5

Американский певец, поэт и композитор, сочинял музыку в стиле кантри.

6

Кислый коктейль: лимонный сок, немного виски и сахара, может быть жидким или сухой смесью.

7

Так назывались ополченцы, солдаты народной милиции, во времена Войны за независимость.

8

Настольная игра, аналог русского «Эрудита».

9

Название порностудии.

10

Каламбур. От слова wish, желание.

11

Речь идет о переходе от самых светлых тонов на тона потемнее.

12

Моление, совершаемое в течение девяти дней.

13

«Сирс Робак» — крупная торговая корпорация, высылающая товары по почте.

14

Травянистое растение семейства капустных. Используется для салатов.

15

Один из районов так называемого Большого Нью-Йорка.

Content

Кэролайн Левитт
ТВОИ ФОТОГРАФИИ

Благодарность автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания