Глазов Григорий Соломонович

Смерть не выбирают (сборник)

Я не свидетель

1

– Ну что, Ефим Захарович, закончил? – спросил прокурор области.

Левин понял оба смысла этого вопроса – и прямой и второй, подспудный, поскольку они были связаны между собой: он, прокурор следственного управления Старорецкой областной прокуратуры, еще несколько месяцев назад предупредил руководство, что как только закончит дело по поводу ограбления кооператива "Мода", сразу же уходит на пенсию. Дело он завершил, и сейчас пухлые тома лежали на столе перед шефом, чтобы через день-другой уйти в суд. И потому потаенный смысл вопроса означал: "Все-таки уходишь? Не передумал?" Нет, не передумал. Ему шел шестьдесят второй год. Тридцать пять лет он в сущности занимался одним и тем же изо дня в день: выезды на место происшествия, допросы, контроль за следствием в районных прокуратурах. Его поднимали звонки по ночам, когда работал прокурором-криминалистом, и сонный, с еще затуманенной головой, помаргивая от рези в покрасневших глазах, ополоснутых сильно хлорированной водой, он садился в фургончик спецмашины и ехал на место происшествия – в дождь, в слякоть, в мороз, в распутицу, и по гладкому шоссе, и по тряским колдобинам проселка; звонки выдергивали его из-за праздничных застолий под Новый год, на Первомай или на Октябрьские. Спецмашина увозила его с концерта в филармонии; в летние воскресные дни тот же "рафик" приезжал за ним на речной пляж или на лесную поляну, где он отдыхал с семьей или друзьями (дежурного по прокуратуре обычно ставил в известность, где его искать…) Нет, он не передумал. Он устал обшаривать и переворачивать трупы, присутствовать на вскрытиях и при обысках чужого жилья, ездить и летать в чужие города и возвращаться с сумками и чемоданчиками, набитыми изъятыми рублями, долларами, фунтами, золотом, бриллиантами, ножами и пистолетами. Он устал от ругани с милицией, знал, до какого уровня упала там квалификация сыщиков и следователей, знал, как бегут оттуда профессионалы из-за мизерной зарплаты, убогого оснащения. Нет серьезного конкурсного отбора, способная молодежь не очень-то рвется пахать за гроши, а потому пробивается больше случайных малообразованных людей. Но входить во все эти чужие печали он не мог, потому что над ним висело начальство, изрекавшее: "Найти!" И потому, ругая милицию за промахи, ошибки, вынужденную (субъективную или объективную) нерасторопность, он в сущности ругал не милицию, а Систему. Не мог он каждый раз входить в их положение, как не входили в его положение те, кто стоял над ним… От всего этого Левин устал. Жена, едва ему исполнилось шестьдесят, начала давить: "Хватит! Сколько можно?! Уходи! Хоть для себя, для семьи поживи. С голоду не умрем". Он пообещал, что "вот-вот" уйдет. Но прошло еще полтора года, за которые ничего не изменилось, разве что увеличилась преступность, однако теперь, закончив дело по кооперативу "Мода", он сказал себе: "Все!" – Не передумали, Ефим Захарович? – спросил прокурор области.

Они сидели в его большом кабинете. Был полдень, но от густого снегопада за окнами в комнате стало сумеречно.

– Нет. Я уже дома всем объявил. Там такие планы строят! В особенности внук.

– Внука в садик водить?

– А что? Моцион.

– Ну что ж, – вздохнул прокурор, – оформляй, проводим, как положено. Что хочешь в подарок на память?

– Красную папку с золотыми буквами, – усмехнулся Левин.

– Это мы умеем… Здесь все в порядке, чисто? – хлопнул прокурор ладонью по томам дела.

– По-моему, все в порядке…

Еще час Левин болтался в прокуратуре, заходил то в один, то в другой кабинет, затем отправился домой. По дороге зашел в парикмахерскую, очередь была небольшая, он сел ждать.

– Следующий! – услышал он и пошел к освободившемуся креслу. – Что носите? – спросила парикмахерша, заталкивая ему за ворот салфетку.

– Низкую "польку".

Руки у нее после мытья были холодные, и он слегка поежился. Когда она уже сушила голову феном, его охватила вдруг дремота.

Слипались веки, и, боясь уснуть, Левин стал поглядывать на себя в зеркало. Худое бесцветное лицо уставшего человека, лоб от залысин высок, но волосы густые, пышные, был убежден, что сохранил их потому, что никогда не пользовался шампунями, а только мылом. Под серыми в коричневую крапинку глазами тяжелые мешки, какие-то прожилки на скулах. "Как еще это изменится? Катаракта, тугоухость, начнут выпадать зубы?" – подумал он невесело и удивленно вспомнил, что девочек в его жизни до женитьбы было немало, нравился. Он скосил глаза, отыскал в зеркале отражение вешалки. Синее из плащевки пальто с меховой подстежкой и шапка были на месте. Он знал, что жулье заглядывает в парикмахерские…

– Бреетесь сами, дома? – прервала его раздумья парикмахерша.

– Да.

– Боитесь СПИДа?

– Нет. Привычка.

– Все ополоумели с этим спидом. Вон, маникюрша, без работы сидит.

"То ли еще будет!" – мысленно усмехнулся он.

Одеваясь, Левин затянул пояс потуже, пальто на размер или два больше. Он был худ, и жена не любила на нем вещи в обтяжку, покупала и пальто, и куртки, и свитера – чтобы были посвободнее, немножко полнили…

Домой Левин пошел пешком, по дороге зашел в аптеку, где жена работала провизором. Он увидел ее сквозь широкое с окошечком стекло. В глубине стояли столы с колбами, ретортами, весами и еще какими-то склянками, за которыми колдовали три женщины в белых халатах. Одна из них, заметив Левина, что-то сказала другой – немолодой, в очках, и та, подняв голову, кивнула ему, мол, я сейчас, подожди. Потом она вышла к нему, спросила:

– Ты домой?

– Да.

– Обед на плите.

– Хорошо.

– Ну, что, закончил? – и посмотрела ему в глаза, радуясь и сочувствуя ему, вроде жизнь его кончилась и начнется доживание.

– Закончил.

– Будешь оформлять пенсию?

– После того, как пройдет в суде. Мало ли что, могут вернуть на доследование, – это решение возникло только что, неожиданно.

– Ну и пусть доследуют. Без тебя не смогут, что ли!

– Неудобно.

– Смотри сам, что тебе удобно, что неудобно… Ладно, иди, у меня много работы…

Дома он поел из одной тарелки сперва суп, а потом гречневую кашу с куском отварного мяса, вымыл тарелку, полистал газеты, лежа на тахте. Потом Левин прошел в комнату, служившую спальней и кабинетом, включил настольную лампу, выдвинул ящики письменного стола и начал там рыться. За этим занятием его застала жена. Он слышал, когда она вошла, хлопнув дверью, слышал, как снимала сапоги. Теперь, стоя в дверном проеме в старенькой мутоновой шубе, в чулках, спросила о внуке:

– А где Сашенька?

– Женя повела его на утренник в Дом офицеров. Виталий звонил.

– Что ты ищешь?

– Бумажки, справки. То, что понадобится.

– Она подошла ближе. Левин помог снять шубу.

– Принеси тапочки, – попросила.

Когда, водрузив шубу на вешалку, он вернулся с тапочками, она участливо сказала:

– Не нервничай, Фима. Когда-то же надо уходить. Все люди так. Как-нибудь проживем, с голоду не умрем. Твоя пенсия, я еще работаю…

– Я не нервничаю, просто… – и он подумал, что действительно материальная сторона не так уж беспросветна: на юрфаке в университете он читал курс криминалистики, имел дипломников, вел практические занятия в школе милиции…

– Ты Виталию сказал, чтобы он хлеб купил? – уже из кухни спросила жена.

– Нет.

– И мусор второй день не вынесен.

– Я схожу за хлебом, потом мусор вынесу…

Магазин был рядом, через дорогу, поэтому Левин не стал переодеваться, натянул на старую фланелевую ковбойку куртку, обмотал шею шарфом и как был в домашних джинсах, вытертых до белых пролысин, вышел.

Когда вернулся, жена сказала:

– Тебе звонили. Какой-то Михальченко. Просил позвонить. Сказал, что ты знаешь его телефон – она держала в одной руке алюминиевую кастрюлю, в которой вчера подгорела каша, а в другой жесткую металлическую мочалку. Кто это? – Жена подозрительно посмотрела на него.

– В Ленинградском райотделе в угрозыске работал. Капитан. Два года назад его комиссовали, бандит прострелил ему руку. Нерв перебит, пальцы плохо сгибаются. Хороший парень. Молодой еще, тридцать четыре года.

– А что он хочет от тебя?

– Не знаю. Сейчас выясним. – Левин подошел к телефону, набрал номер, который помнил на память – десятки раз звонил, нередко и по ночам, когда требовалось.

– Иван? Здоров! Звонил?

– Есть разговор, Ефим Захарович. Надо бы встретиться, – ответил Михальченко.

– Что так таинственно? Ты ведь уже не у дел.

– Как сказать… По телефону сложно.

– Давай тогда завтра. Я с утра буду в прокуратуре. Часов в одиннадцать годится?

– Годится.

– Значит, до завтра…

2

Лето в этих краях знойное, а зима лютая. Плоская, без горбинки, до тоски пустая иссушенная степь продувается ветрами. От резких перепадов температуры на дувалах и на глинобитных стенах домов постоянные, словно морщинки, трещинки. В жару они забиты летящим из степи горячим песком, а в холода – острыми крупинками заледеневшего снега. Жилища, в какие еще не подвели газ, отапливаются по старинке кизяком и саксаулом. Его серые кусты, похожие на ревматические пальцы местных старух, дрожат на ветру за околицей, припорошенные жестким снегом. Но в любую пору года легкий дымок и теплый хлебный дух плывут со дворов, исходя из глубины прокаленных за десятилетия тандыров, где хозяйки пекут лепешки. Пекут их, разумеется, прежде всего казашки, узбечки, уйгурки и татарки – как это делали наверное еще до пророка Магомета их предки. Но обучились этому и живущие в поселке корейцы и даже греки, немцы и русские, поселившиеся здесь в разное время и по разным причинам.

Прежде п.г.т., то есть "поселок городского типа" назывался Энбекталды. Еще не так давно он величался в среднем роде – Молотовское, получив это прозвище в тридцатые годы. Нынче ему вернули его собственное имя – Энбекталды, и это как бы вновь соединило его жителей с привычным: старый верблюд с презрительно отвисшей обслюнявленной грубой терпеливо и безразлично стоит рядом с красным "жигуленком", а хозяева машины и скотины неторопливо беседуют. Где-то на Мучном базаре, как коклюшный ребенок в кашле, зашелся в крике ишак, почуяв призывный запах подруги, лениво жующей сено, пока ее владелец покупает в лавке керосин…

Медленное время. И жизнь вроде редкой дождевой воды в степном такыре – тихая, стоячая. Но это для стороннего, недогадливого и неосведомленного взгляда. А Георг Тюнен, старожил, знал, что так нигде не бывает, даже в самом что ни на есть убогом захолустьи. Безмятежность и покой обманчивы, иллюзия, ибо еще в первой книге Моисеевой "Бытие" сказано: "И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал". "Именно тогда, – подумал Тюнен, – когда, почивая, отвернул Он очи свои от Земли, и начались безобразия, суета, ошибки, страсти – повсюду, и пряталось все это под внешней тишиной и покоем, чтоб скрыть от очей Бога"…

"…период невинности закончился изгнанием Адама и Евы из сада Эдемского". На этом месте Тюнен остановился, поискал глазами кусочек картона – закладку, и не найдя, взял ножницы и аккуратно отрезал от лежавшего на столе конверта полоску с красивой маркой, вложил ее меж страниц и закрыл Библию.

Он посмотрел в окно. По задубевшим колдобинам ветер гнал дымок снега. Домик Георга Тюнена стоял почти на окраине городка, как величала его прихоть жителей. Возможно, для этого основания имелись, поскольку Энбекталды являлся теперь районным центром. В нем наличествовали почта с международной связью, хлопкопрядильная фабрика, элеватор, мукомольный и сахарный заводики, на котором до выхода на пенсию Георг Тюнен работал бухгалтером.

Он смотрел в окно и думал – по-русски, поскольку родным немецким пользоваться не приходилось уже давно. Но сейчас он думал по-немецки, потому что странное, встревожившее письмо, полученное вчера, было написано по-немецки и пришло оно из города Мюнхена, из той страны, где Тюнен никогда не бывал, но где родились его предки, переселившиеся в Россию еще при императрице Екатерине…

Он взял конверт, от которого только что отрезал полоску для закладки, извлек письмо и опять стал читать, чтобы окончательно решить: отвечать на него или нет.

"Уважаемый господин Тюнен!

Ваш адрес я без труда нашел через Красный Крест. Не стал бы вас обременять фактами, касающимися лично меня, если бы не одно обстоятельство. Поэтому прошу быть снисходительным к обилию подробностей.

На Украине в городе Старорецке в плену в 1948 году при странных обстоятельствах погиб мой дядя, военный инженер, полковник Алоиз Кизе. Вдова его, фрау Кизе, все эти годы одиноко жила в их старом деревянном доме под Мюнхеном. Мои отношения с нею по разным причинам были таковы, что за всю взрослую жизнь я виделся с нею три-четыре раза. Недавно она умерла, и я стал единственным наследником и дома, и земли. Дом запущен, нуждается в ремонте, мне он совершенно не нужен и заниматься им я не считал возможным. Сосед фрау Кизе пожелал купить и дом, и участок, чему я обрадовался и немедленно поехал смотреть оставшуюся мебель, вещи, бумаги дяди и решить, что забрать, что продать вместе с домом, что уничтожить. Архив покойного дяди оказался очень большим, часть его находилась в кабинете, часть в библиотечной комнате, наиболее давнее – в шкафах на чердаке. Потратил я на разбор архива много времени, но еще не закончил. Однако среди бумаг обнаружил его дневники, в одной из тетрадей запись: "Дом, купленный Францу Тюнену, все еще пустует. Я понял, что Тюнен, если и жив, то вряд ли уже приедет из Советской России в Германию. Все же я договорился с бургомистром сдать его в аренду и открыть счет в банке на имя Франца Тюнена. Как бы ни было, а дом принадлежит ему и его семье".

Кроме того, в бумагах дяди я обнаружил купчую на имя Франца Тюнена и фотографию. На ней рядом с дядей – еще двое. На обороте рукой дяди написано: "Вместе со мной – Франц Тюнен и Борис Иегупов. 1919 год". Посылаю Вам эту фотографию. Возможно, она Вам будет дорога. И – самое главное – считаю своим долгом сообщить Вам, что в любое время Вы можете вступить во владение своим домом или каким-то другим образом распорядиться недвижимостью и деньгами в банке.

С уважением Густав Анерт".

Дочитав письмо, Тюнен еще раз взглянул на фотографию. Коричневато-серого цвета, она была наклеена на плотное паспорту. Внизу еще не потускневшими золотыми изящными буквами было оттиснуто:

"Helsinki. Unioninkatu 28 A.

Atelier Universal.

Helsinqfors. Unionsgatan 28 A".

В ту пору все фотографии искусно наклеивались на паспорту с красиво тисненым адресом фотосалона и фамилией его владельца. Это придавало снимку солидность, значительность и торжественность.

Приди это письмо без фотографии, Георг Тюнен вполне мог бы засомневаться, что он именно тот Тюнен, который нужен автору письма, а не просто однофамилец – в СССР немало немцев и среди них найдутся и какие-нибудь Тюнены. Но на фотоснимке был запечатлен его отец! Еще совсем молодой, зачесанные назад гладкие волосы рассечены посередине ровным пробором, аккуратно подстрижены небольшие усы. Фотография, как указано на обороте, сделана в 1919 году. Значит, отцу здесь сорок, а ему, Георгу, в ту пору было два. В 1932 году отец, спасая какую-то девушку, утонул в реке. Тюнен хорошо помнит деревянные городские купальни Старорецка, стоявшие на сваях, осклизлые, с зеленоватым налетом мха, полы в них, мостки, выходившие из закрытых кабин далеко за береговую черту. Помнит он и похороны отца, большую молчаливую толпу на лютеранском кладбище. Это были в основном люди, с дореволюционной поры знавшие директора коммерческого училища в Старорецке Франца Тюнена. После революции он преподавал немецкий язык в обычной советской школе. В Старорецке было много немцев, имелось три раздельных, но примыкавших друг к другу кладбища: православное, иудейское и лютеранское. Все это Георг помнит. Но не помнит он, чтобы отец когда-нибудь упоминал, что ездил в Хельсинки, что имел какой-то дом в Германии. И мать, умершая в 1960 году, никогда не обмолвилась об этом ни словом…

И все же нет, не станет он отвечать этому Анерту из Мюнхена. Никакой дом и никакие деньги ему там не нужны. Он прожил долгую жизнь, полную страшных перемен, она укрепила в нем трезвую осторожность. Пусть пишут и говорят, что все нынче можно. Кто знает, что будет завтра? То, что сегодня можно, завтра вдруг окажется нельзя. И это "нельзя" возымеет обратную силу, а ты его нарушил вчера, и никому не будет дела, что вчера это было дозволено. И ничего не докажешь. Сколько раз на его веку случалось такого! Да и зачем ему, одинокому, тот дом в Германии и деньги? Он стар и болен. Десять лет, как умерла Анна, жена. Здесь ее могила. Здесь у него маленький собственный дом, построенный вскоре после того как судьба загнала их сюда, в Энбекталды. Ему одному, да еще страдающему диабетом, пенсии хватает. Сын, Александр, живущий в Заполярье в Дудинке, присылает почти каждый месяц, деньги эти он, Георг, кладет на сберкнижку, сам не зная зачем. Девять лет уже сын там с женой и двумя детьми. Навещает редко, раз в два года заглянет на день-другой, разве что три-четыре письма пришлет за год, да поздравительную открытку к Рождеству. Сам отдалился и внуков увез. Наверное, теперь все дети так: совесть их в ладу с мыслью, что деньги-то они посылают родителям, какие же тогда претензии? И тут ничего не объяснишь сыну. Понимание придет к нему, когда его дети тоже вот так откупятся от отца своего деньгами…

Этот Густав Анерт из Мюнхена видимо большой человек, подумал Тюнен, глядя на письмо, напечатанное маленьким красивым четким шрифтом на розоватой чуть шершавой бумаге с едва заметными водяными знаками, среди которых можно различить две переплетенные буквы монограммы "Г.А." – Густав Анерт. А в левом верхнем углу значилось, что Анерт глава фирмы, производящей полиграфические машины, множительную технику и владелец издательства. Указывался адрес, телефоны и еще какие-то "телексы", "телефаксы", но Тюнен не знал, что это такое.

Несколько настораживающим показалось, что дядя этого Анерта сидел в советском плену именно в Старорецке, родном городе Тюнена, откуда Георг уехал еще в 1941 году. Впрочем, все это не имело значения, ему же захотелось забыть о письме, словно и не получал его, потому что одна мысль все время отвлекала пока читал и перечитывал: он не хотел, чтобы письмо, а вернее сведения, содержащиеся в нем, стали известны сыну. Причина для этого имелась серьезная: летом Александр летал по каким-то делам на неделю в Москву, оттуда на субботу и воскресенье вдруг нагрянул в Энбекталды. Тюнен конечно был рад, однако пожурил сына, понимая, в какую копейку влетела ему эта оказия. Но Александр только усмехнулся:

– У меня этих бумажек, отец, навалом, было бы куда тратить. Мы, северный народ, не скупимся, когда даже за один день удовольствия надо косую отвалить. Какие у нас там в Заполярье развлечения? Полярная ночь или шестьдесят семь суток негаснущего солнца? Так это бесплатно. Пусть туристы ахают…

Пока Тюнен-старший чистил и ставил на плиту картошку, суетился, собирая на стол, Александр извлек из красивой дорожной сумки бутылку коньяка, две бутылки боржоми, банку китайского колбасного фарша, две баночки марокканских сардин и кусок толстой венгерской копченной колбасы.

Когда сели, Александр окинул взглядом стол, хмыкнул:

– Что же у нас тут свое, отец? Сплошной импорт! Даже лук и тот, наверное, арабский, а хлеб, пожалуй, из американского зерна? Картошка-то чья? Наша или польская?

– Бог ее знает, ешь.

– Вот так и живем, стыдоба!.. Как твой диабет?

– Сижу на диете.

– Сегодня можешь разговеться? Хоть маленько в честь моего приезда.

– Чуть-чуть, хватит, – остановил Тюнен-старший руку сына, наливавшего в его рюмку коньяк.

Во время еды Тюнен расспрашивал сына о внуках, о невестке, Марте.

Александр жевал и отвечал на каждый вопрос односложно:

– Все нормально… Нормально… Нормально…

А когда поели и сын, откинувшись на стуле, закурил, Тюнен спросил:

– Не собираешься покидать Север? Не надоело? Детям ведь солнце нужно.

– Этот вопрос стоит на повестке дня, – сжав губы, он густо выпустил дым через нос.

– Куда же? Сюда? – обрадованно поинтересовался Тюнен-старший.

– Вряд ли. Есть другая затея, – усмехнулся Александр. – Ты где родился, отец? – спросил вдруг.

– В Старорецке.

– А дед? В Поволжьи?

– Да. В Саратовской губернии… Городок этот теперь Маркс называется.

– Слышал. И видел.

– Видел? – удивился Тюнен.

– Да… Вот что, отец. – Александр шумно придвинул стул, уперся локтями в столешницу. – В Москве я был у германского посольства. Народу тьма! Обижены люди, едут! Наслушался там такого! Я ведь и не знал, что в этой республике, в Поволжье, было до войны пять немецких театров, почти три десятка газет, школы, за три года, с тридцать третьего по тридцать пятый немецких книг вышло около трех миллионов штук. А нынче, люди говорят: школ нет, языка дети не знают, исчезает народ, два миллиона!

Пробыл я там сутки, в этом Марксе. Наслушался! Немецким детям в школах устраивают бойкот. Старикам помолиться негде: лютеранская церковь, что на площади, полуразвалена, в ней клуб какого-то завода и кинотеатр… Хотел я пойти в исполком, а мне говорят: "Не ходи, без толку, исполком сам антинемецкие плакаты сочиняет для митингов. Надо нам или уезжать, или оставаться здесь и терпеть, пока не исчезнем, как нация…" Так вот, отец, я не хочу исчезать… Что скажешь?

Тюнен чувствовал, как задеревенели губы, дрожащими сухими пальцами он переложил с места на место вилки и нож. Случилось то, чего он и в дурном сне не увидел бы. Его прадед, дед и отец считали себя немцами, отец только в девятисотом году переехал с Поволжья на Украину – в Старорецк. Он же, Георг Тюнен, считал себя и немцем и русским, а уже сын и невестка, полагал он, и вовсе обрусели. И слава Богу! Так безопасней, спокойней, потому что время, в котором протекала его жизнь, не давало права не только говорить об этом, но и думать было рискованно; в Георге жил инстинкт самосохранения, раз и навсегда внушивший, что и мысли могут быть услышаны. Это вселилось в него в ту августовскую ночь сорок первого года, когда в двадцать четыре часа всех их из города вывезли одним эшелоном в Казахстан… Что же такое произошло теперь, что люди сдвинулись с мест, что проснулось в молодом поколении?

– А что Марта? – спросил он.

– А что Марта? Приеду – поговорю.

– Страшно, Саша. Кто тебя ждет в Германии? Что ждет? Все заново начинать?

– Почему, ты говоришь "тебя"? А ты, если мы поедем?

– Мне уж куда поближе, за околицу, где мама твоя лежит.

– Как по-немецки "не говори глупости"?.. То-то… Ладно, мы еще к этому разговору вернемся.

– Только подумай хорошенько, не торопись…

Через сутки сын улетел. В долгом неизбежном одиночестве Тюнена поселилась нежданная жилица – тревога. В бессонные ночи он затевал беззвучные мысленные диалоги с сыном, с невесткой Мартой, с самим собой.

И сейчас, получив письмо из Мюнхена, твердо решил: сыну о нем – ни слова, понимал, в какую сторону оно может повернуть решение Александра. В душе надеялся, что вернувшись к себе в Дудинку, сын в работе, в заботах, среди знакомых людей поостынет, задвинутся за шторочку будней и виденное у германского посольства и услышанное в Поволжье, в Марксе. Да и Марта может не согласится… И дай Бог…

Теперь фотография, которую прислал этот Анерт из Мюнхена. Интересно не только то, что на ней запечатлен отец, но и то, что рядом с ним какой-то Борис Иегупов. Время повыдуло из памяти многое, что было вроде недавно – пять-десять лет назад, но почему-то запасливо сохранило пустяки из далекого почти нереального уже детства: искореженные булыжники мостовых, поросшие лопухами кюветы, где в теплой пыли, нахохлившись, квочка прикрыла желтые цыплячьи тельца и подозрительно вертела по сторонам головой; из школы спешит домой аккуратный мальчик в матросском костюмчике – Георг Тюнен; он минует улицу Благовещенскую, на углу, где заворачивает на Большую Успенскую – остекленная дверь из темного дерева, это вход в "фотографию Иегупова"; хотя она уже давно государственная, однако жители называют ее по имени прежнего владельца. Но имелся и еще один Иегупов. В 1941 году, когда из Старорецка вывозили немцев, среди конвойных, вертелся хромой парень в штатском, было ему чуть за двадцать. Когда их привезли в Казахстан, к месту, конвойные куда-то исчезли, а парень этот остался в Энбекталды, был кучером на пролетке, возившей местного начальника НКВД, а жил во дворе НКВД в каморке глинобитного флигелька; не имел в Энбекталды ни родных, ни знакомых, и потому быть может подружился с ним, Георгом Тюненом – земляком и почти ровесником, Тюнен был старше его всего на год. Звали паренька Антон Иегупов. Позже Тюнен узнал, что отец Антона и был владельцем фотосалона. В 1918 году трехмесячный Антон остался сиротой, родители умерли от тифа.

Еще Тюнен помнил, что в их эшелоне было три товарных вагона, в которых везли из самого Старорецка каких-то лошадей, Антон и еще два пожилых мужика были при них конюхами.

Из Энбекталды Антон уехал в 1949 году в Старорецк к какой-то родственнице. Все эти годы они переписывались, но с каждым десятилетием все реже и реже, к нынешнему времени получали друг от друга одно-два письма в год, а случалось, что и через раз…

И сейчас Тюнен решил не только написать приятелю, но и, пересняв, отправить фотографию: вдруг этот Иегупов на ней – отец Антона, а у Антона может и нет такого снимка, то-то будет человеку приятно, память.

Тюнен достал из старого иссохшего комодика общую тетрадь, выдрал двойной листок в клеточку, в шариковой ручке паста застыла, давно не пользовался, и он повертел стержнем над пламенем спички, почеркал штришками по белому полю газеты и приступил к сочинению письма. Излагал все обстоятельно – и про сообщение Анерта из Мюнхена, и про фотографию, копию с которой посылает, и что это должно остаться в секрете, только между ними (главное, чтоб сын Александр не знал), объяснил при этом мотивы.

Послание это Тюнен отправлял заказным "до востребования", как и просил Антон, поскольку в одном из последних писем сообщал, что дом их должны ставить на капремонт, это на год-два, а куда переселят, он покуда не знает. Написав письмо, Тюнен отправился к знакомому фотографу, чтобы снять копию со снимка…

3

Левин сидел у себя в кабинете, заполнял какие-то анкеты, необходимые для собеса. Стол его был прибран, никаких бумаг, как прежде. На сейфе стояла радиоточка, "Маяк" передавал последние известия. На отдельном столике были разложены стопками писчая бумага, жесткие папки с надписью "Дело", мягкие папки с надписью "Надзорное производство"…

В одиннадцать, как и условились, пришел Михальченко. Высокий, сильный, в стеганой синей куртке, где каждый квадрат словно был накачан воздухом, отчего Михальченко казался еще выше и необъятней. Левин обратил внимание, что лицо бывшего капитана обрамляла уже заметная русая борода, раньше тот всегда был гладко выбрит.

Михальченко протянул правую, здоровую руку, снял куртку и кепку, повесил на вешалку, пригладил сперва, а потом чуть взбил густые волосы и проходя мимо столика, указал на стопки папок:

– Запасец, смотрю, большой. На сколько пятилеток? – засмеялся, садясь обок Левина.

– Это уже наследство для будущего хозяина кабинета… Жирком обрастаешь, Иван.

– Жена откармливает за все годы, – он положил большие руки на стол, и Левин увидел полураспрямленные пальцы левой – сухой мертвенной белизны, с неестественно выпуклыми одеревеневшими синюшными ногтями.

– Как рука? – спросил Левин.

– Упражняю, хожу на массаж. Немного расшевелил… Когда уходите, Ефим Захарович?

– Дело в суде пройдет… надеюсь гладко, тогда уж… Ну, выкладывай.

– Я по вашу душу, Ефим Захарович.

– Это в каком смысле, Иван?

– Два года, как я возглавляю частное сыскное агентство "След". Может, слышали?

– Слышал. Получается?

– Неплохо. Расширяемся мы. Мне нужен хороший криминалист.

– Стар я, Иван.

– А здесь пахать – молоды? Вас ведь областной уломает еще годик-другой погорбатить на государство!

– Уже не уломает.

– Мы вас будем беречь, как реликвию, – засмеялся Михальченко. Обещаю!

– Хорошо, Иван, я в общем понял. Подумать надо.

– Тогда все, – Михальченко поднялся. – Жду вашего звонка… Только не тяните, ладно? – он вышел.

Предложение Михальченко никак не задело Левина. Он отнесся к нему, как к некой детской забаве, в которой ему, пожилому человеку, участвовать несолидно.

4

Был уже апрель. Смелее поигрывал теплый гладкий ветерок. Деревья стряхивали с себя тощие прошлогодние коричнево-серые стручки, на их месте вот-вот могли засветиться зеленые зрачки почек. На пригорках, облитых солнцем, стелился легкий прозрачный пар.

По высохшему уже шоссе с обновленной разметкой в сторону Старорецка шло сплошное гудение – поток машин: "Волги" и "Жигули", "Вольво" и "БМВ", "Мерседесы" и "Тойоты". Жителям города не надо было объяснять в чем дело: дважды в году – в апреле и сентябре – в Старорецк съезжались покупатели на традиционный международный аукцион лошадей. Проводился он в закрытом манеже, построенном после войны заново, поскольку прежний сгорел в 1941 году во время бомбежки. На аукцион выставлялось наше валютное добро: орловские и русские рысистые, ахалтекинцы, арабские, терские, тракенские, англо-кабардинские красавцы. Пусть не все они выросли на Старорецком конном заводе, а вот к аукциону готовились здесь…

В потоке машин двигался небольшой дизельный "фольксваген" Матиса Шоора, главного редактора германского иллюстрированного журнала "Я жокей". Шоор был не новичок здесь, ехал не впервые. Его журнал неплохо зарабатывал на рекламе Старорецкого аукциона, часто выступая посредником между заводом и содержателями богатых конюшен…

Машину Шоор вел сам. Как всегда в эту поездку он вез мастера-фотографа. Ехал он сейчас как почетный гость по приглашению дирекции аукциона. В этот раз предполагалась демонстрация лошадей не только для бегов и скачек, но и для прогулок, цирка, спорта, парадных троечных запряжек с коренником рысистой породы и двумя пристяжными верховых пород, да еще подбор "троек" по мастям – гнедые, рыжие, серые, серые в яблоках, вороные… И потому у Шоора, не только любителя, но и знатока лошадей, настроение было хорошее. Шоор неплохо говорил по-русски, с директором конного завода много лет поддерживал добрые отношения. Он знал, что ему и фотографу уже заказаны хорошие номера в прекрасном гостиничном комплексе, выстроенном финнами, часть валюты за комплекс внес коннозавод.

У окошечка администратора Шоор весело поднял руку, приветственно пошевелил пальцами, и тут же услышал в ответ от немолодой женщины с хорошо уложенными седеющими волосами:

– С приездом, господин Шоор! Рады вас снова видеть у нас, улыбнувшись, она взяла его паспорт…

Они поселились, как всегда, в тех же смежных номерах, соединяющихся внутри дверью.

Шоор приехал в Старорецк за двое суток до официального открытия аукциона. Во-первых, чтобы в спокойной обстановке сделать съемки, заключить новый контракт, поскольку в июне истекал срок предыдущего. Учитывая возросший тираж журнала, который в прошлом году был куплен новым владельцем – Густавом Анертом, и то, что теперь издание будет не только на немецком, но и на английском и французском языках, пойдет в розницу и по подписке в некоторые англои франкоязычные страны, сумма контракта возрастает. Шоор надеялся, что это не испугает директора завода, человека умного, предприимчивого, умеющего заглядывать на несколько лет вперед. Во-вторых, было у Матиаса Шоора и приватное дело в Старорецке. Владелец и издатель журнала "Я – жокей" Густав Анерт попросил Шоора попытаться разыскать следы своего дядьки, – оберста вермахта Алоиза Кизе, погибшего в Старорецке при странных обстоятельствах в 1948 году в лагере военнопленных…

Приняв душ и поменяв сорочку, Шоор позвонил в дирекцию завода.

– Фрау Света? Здравствуйте! Матиас Шоор… Да-да… Спасибо, – узнал он голос молоденькой симпатичной директорской секретарши. – Только что… Да-да… Уже очень отдохнул… Вы же помните, как вы меня назвали: "Господин не терять времени"… Спасибо, соединяйте… Хелло, господин Орлов, это Шоор… да… Благополучно… Хотелось бы сегодня… Знаю, у вас, как это вы говорите, "сумасшедший день"… Какое-то любое ваше время… Годится… – он посмотрел на часы. – В восемнадцать зеро-зеро… Мой номер сто и восемь. До встречи…

Шоор удовлетворенно поднялся с кресла, распахнул балконную дверь накурили. Деловая часть их встречи прошла неплохо. Сложив стопочкой свои экземпляры документов, привезенных Шоором, директор всунул их в прозрачную целлофановую папочку с изображением в левом верхнем углу золотым петушком в рамочке.

– Я думаю, мои коллеги возражать не станут, – сказал директор. Надеюсь, к вашему отъезду все подпишем.

– Да-да, это будет хорошо. – Шоор прошел в угол комнаты, где на специальной раскладной подставке стояла сумка. Раскрыв ее, он достал высокую коробку. – Вашему внуку, – подошел он к директору. Шоор знал, что подарки этому человеку можно вручать только после завершения дела. Директор придерживался надежной старой морали. Они с Шоором были ровесниками, обоим за шестьдесят, оба воевали, но никогда, по молчаливому, не объявленному уговору, разговоров на эту тему и выяснений не заводили.

– Что на этот раз? – спросил директор, разглядывая красивую коробку.

– Авторалли.

– Спасибо, то-то будет радости.

– Ребенок должен иметь радость. – Шоор знал, что никаких подношений, кроме какой-нибудь детской игрушки для своего семилетнего внука директор не примет.

– Как поживает ваш садовник? Я дома рассказывал о его цветах. Розарий – превосходно! Вы один раз говорили, что во время войны он спасал секретную картотеку с родословными лошадей. В репортаже об аукционе красиво будет дать этот эпизод: простой садовник спас такие документы, человек из народа. Демократично и не так сентиментально. Читатель любит… Как с ним встретиться, с садовником… как его?.. – спросил Шоор.

– Иегупов… К сожалению, он в больнице.

– Очень жаль, очень жаль. Передайте ему привет… Дальше: сейчас хочу делать много снимков, мало текста, много снимков! Манеж и натура. На тех прекрасных лугах, – вернувшись к распахнутой балконной двери, Шоор указал куда-то за реку, которая отсюда казалась неподвижной и беззвучной, хотя по ней змеились мускулы стрежневого течения, сновали катера и моторки. Нужен подходящий парень. Чтобы он был, как говорят, образ времени. И рядом с лошадью выглядел не хуже ее. Ростом, фигурой, мышцами он должен подчеркивать ее красоту. Снимем в жокейской форме, в спортивном костюме и с обнаженным торсом. Я привез модели новых костюмов и обуви.

– Рекламируете? Хотите и таким образом на нас заработать? – улыбаясь, миролюбиво спросил директор.

– Тут будет и ваш процент, – невозмутимо ответил Шоор.

– Где же мне взять такого парня? – директор задумчиво поскреб щеку. Ладно, что-нибудь придумаю… Может быть в институте физкультуры… Вечером позвоню проректору, мы знакомы, – он поднялся. – Значит, до завтра. В котором часу вас ждать?

– В одиннадцать. Будет солнце, хорошее небо, такое стереоосвещение. Шоор проводил директора до двери. – У меня к вам приватная просьба, остановил он его. – После войны в вашем городе был лагерь немецких военнопленных. В 1948 году в нем погиб дядька моего шефа господина Густава Анерта. Мне надо по этому вопросу выяснения. Куда я могу обратиться?

Директор пожал плечами, растерянно задумался – столь неожиданным оказался вопрос. После паузы он сказал:

– Для начала, видимо, надо обратиться в милицию… Так мне кажется. Может они подскажут… – неуверенно заключил он… – Что же я тут могу? Поговорю с начальником городского управления, попрошу, чтоб он вас принял, изложите ему подробности. Начните с этого.

– Я хотел бы для шефа иметь тут результат, – подчеркнул Шоор, когда они стояли уже у порога раскрытой в коридор двери.

Директор кивнул:

– Попробуйте… Всяко бывает…

Поздно вечером, когда Шоор доставал из холодильника банку любимого пива "Heineken", позвонил директор конного завода:

– Господин Шоор, я нашел вам, по-моему, подходящего парня. Работает в фотосалоне, и как натурщик подрабатывает в институте декоративного и прикладного искусства. Запишите: зовут Леонид Локоток. Завтра в десять утра он будет у вас. Платить ему будем мы. В рублях, конечно. Валюта нужна нам, а ему не положено… Теперь о другой вашей просьбе. Я говорил с начальником городского управления милиции. Понимаете?.. Вот… Это не в их компетенции. Он посоветовал поступить так: у нас есть частное сыскное бюро "След". Что? Да-да, приват. Они занимаются поисками исчезнувших людей. Возможно, возьмутся и за ваше дело. Попробуйте, вдруг получится. Запишите адрес, это недалеко от гостиницы…

– Да-да! Спасибо!

Утром следующего дня, приняв душ, побрившись, овеяв себя облачком цветочного дезодоранта, съев бутерброд с сыром и запив его чашечкой кофе прямо в номере, Шоор вел какие-то подсчеты на миниатюрном калькуляторе, когда в дверь постучали.

– Прошу! – крикнул Шоор.

В комнату вошел молодой человек в хорошем джинсовом костюме, куртка, подбитая белым мехом, была распахнута, и Шоор сразу увидел, что парень сложен великолепно – широкие сильные плечи, узкая талия, под тонким свитером, обтягивающим торс, проступали бугры мышц.

– Меня просили прийти к вам. Моя фамилия Локоток.

– Очень приятно, – улыбнулся Шоор. – Садитесь, – парень Шоору понравился: крупное лицо, не придется особенно возиться с гримом и светом, чтобы "выбрать" каждую деталь – глаза, лоб, нос, рот, – все открыто, чуть вьющиеся светлые волосы. "Почти неккермановский тип, – подумал Шоор, ничего азиатского. Это подкупает читателей журнала, европейцы любят себе подобных. – Вам господин директор объяснил, какую будем делать работу?" – Да, – кивнул Локоток. – Когда начнем? – по-деловому спросил он.

– Через полчаса. Мы поедем отсюда все. Пива? – предложил Шоор.

– Нет, благодарю, не употребляю, – Локоток рассмеялся.

Шоору понравился и этот отказ (пьет, конечно, но набивает себе цену), и приоткрывшиеся ровные здоровые зубы (можно будет сделать несколько снимков улыбающегося, довольного жизнью человека), и то, что красавчиком парня не назовешь (рядом с лошадью должен стоять настоящий мужчина спортивного и несколько сурового облика, женщины любят таких, ибо напомаженные красавчики напоминают им либо педерастов-наркоманов, либо алкашей-импотентов…).

Минут через пятнадцать вошел фотограф Шоора, обвешанный небольшими кожаными ящичками с аппаратурой, что-то сказал по-немецки, Шоор указал на Локотка, познакомил. Фотограф профессионально охватил Локотка взглядом и одобрительно похлопал его по плечу.

В половине одиннадцатого они втроем уехали на конный завод.

5

Корреспонденция "до востребования", за которой не явились адресаты, пролежав положенный месяц в почтовом отделении, хранилась затем еще месяц на главпочтамте. Теперь, когда и тут срок вышел, комиссия из трех человек во главе с заместителем начальника почтамта засела за ее разбор. Серые мешки с невостребованными письмами были свалены в кучу в углу небольшой комнаты. Предстояла нудная и кропотливая работа: вскрывать, читать и решать, что сжигать, а что отложить, еще раз прочитать и окончательно определить: сжигать или отправить в милицию. Обычно туда передавались письма, в которых имелись документы, важные бумаги или какие-нибудь особые сообщения. Но такое случалось редко. В основном все шло в топку.

Люди, читавшие чужие письма, настолько привыкли к этой рутинной работе, что не очень уж вникали в глубины и в смысл чьих-то посланий. Горе, заботы, описания, тяготы и печали жизни, радости по каким-то ничтожным или достойным поводам оказывались настолько сужены почти одинаковым для всех бытом, что тематически письма эти можно было рассортировать на три-четыре категории; в каждую из них той или иной стороной входила не только жизнь тех, кто писал и кому писались эти письма, но и тех, кто сейчас их читал. И редко попадалось что-либо этакое, цеплявшее внимание или необычное, как увлекательная, полная утопий книга, которая порою отодвигает от нас хоть на несколько часов однообразную и нудную жизнь. По этому последнему признаку письмо Георга Тюнена своему приятелю было отложено замначальника почтамта для вторичного прочтения.

Изложенная Тюненом мюнхенская история и приложенная фотография семидесятилетней давности в общем-то не укладывалась в параграф инструкции – не было тут ни документов, важных бумаг, все это можно и сжечь, но имелась и какая-то необычность, событийность. И заместитель начальника почтамта, как глава комиссии, решил передать письмо в милицию. Он, правда, догадывался, что во всякой милиции на эти письма мало кто обращает внимание, отношение к ним плевое, там не успевают справляться с повседневными делами, давать ход десяткам заявлений и жалоб граждан, и даже не всегда регистрируют письма, которые поступают с почты с действительно ценными вложениями – документами или важными бумагами. Но ведомственное монотонное существование служащих иной раз взращивает в своей среде какую-нибудь особь наизнанку, не тип, а экземпляр. Таким экземпляром в Старорецком городском управлении внутренних дел числился старший оперуполномоченный капитан Максим Федорович Остапчук. Был он человек спокойный и неразговорчивый, на решения не скор. Начальство нередко выговаривало ему: "Тебе, Остапчук, не в угрозыске работать, а в какой-нибудь инвентаризационной конторе". На это он отмалчивался, но ничто не менялось в его поведении. Немногие понимали, что именно его основательность, копание в бумажках, немногословие, непоколебимость, если уж он изрекал свое решение или излагал какую-нибудь долго вызревавшую мысль, давали тот результат, с которым потом все шло гладко. Решение или мысль эту тут же греб к себе кто-нибудь шустрый, хваткий, с хорошим нюхом, все приходило в движение, затевалась суета, возбуждение перетекало от одного к другому, но, радуясь потом удаче, никто не вспоминал, что началась она с каких-то неторопливых, будто вымученных фраз Остапчука, а лавры успеха пожинал именно тот шустрый, первым учуявший и выгребший из спотыкавшихся слов Остапчука золотое зернышко успеха. Может быть, поэтому сорокалетний Максим Остапчук так медленно поднимался по должностной лестнице.

Водилось за ним вроде и чудачество: он вел свою особую картотеку, собирал всякие случайные бумажки, что было вовсе не предусмотрено какими-либо милицейскими параграфами. В кабинете у него стояла высокая тумба с множеством ящичков, он раздобыл ее, списанную, в какой-то библиотеке. В этих недрах он и хранил свое добро. Замочная скважина имелась только в одном, верхнем, ящичке, но когда он запирался, блокировались и все остальные. Никто не имел туда доступа, кроме владельца, и никто не претендовал, поскольку тумба эта была как бы за пределами штатного расписания. Однажды приехала комиссия во главе с жирным, тяжко сопевшим генералом из политотдела. Обходя кабинеты, комиссия заглянула и к Остапчуку. "Это что?" – спросил генерал, заметив высокую старинную тумбу красного дерева, нагло выбивавшуюся из казенного интерьера. – "Да это так, хозяйство капитана Остапчука", – несколько смущенно ответил начальник управления и объяснил генералу, в чем собственно дело. Тот еще раз посмотрел на тумбу, на капитана Остапчука, пожал плечами и, буркнув: "Жуликов ловить надо", – вышел.

Тем не менее о содержимом ящичков Остапчука кое-кто знал и в райотделах, и в районных и областной прокуратурах. И далеко не все относились к ним, как к чудачеству, и при случае пользовались.

Когда письмо Тюнена, присланное комиссией главпочтамта, поступило в милицейскую канцелярию с припиской "на ваше усмотрение", там, как бы отмахнувшись, решили: "На кой черт оно нам? Отдайте его Остапчуку".

6

Вот уже полтора месяца, как Левин, поддавшись уговорам Михальченко, работал в частном агентстве "След".

Михальченко брался за все: агентству нужны деньги и добрая слава…

Сегодня перед концом рабочего дня позвонил директор конного завода, человек в городе известный, заслуженный зоотехник республики, попросил помочь своему гостю – какому-то немцу. Договорились на завтра, на девять утра. Михальченко попросил Левина заняться этим немцем:

– Ефим Захарович, тут высокий ранг, так сказать международный, хорошо бы, чтоб вы. Вы по-немецки знаете?

– "Вир бауен моторен, вир бауен тракторен". И так далее, учил в школе. Но ему, наверное, нужны не мои познания в языке.

– Я не знаю, что ему нужно, а нам нужна его валюта.

– Хорошо, я буду к девяти, – согласился Левин…

В доме все утихло. Спал Сашенька, спала, наверное, и невестка. Из подвала вернулся сын, Левин слышал, как хлопнула входная дверь. По вечерам сын подрабатывал: паял какие-то шнуры, разъемы, блочки, платы – в городе появилось много импортных видеомагнитофонов, для состыковки с нашими телевизорами полагались все эти штучки, сын изготавливал их и устанавливал, ходил по субботам и в воскресные дни к беспрерывно звонившим клиентам… И только на кухне все еще возилась жена.

Вздохнув, Левин погасил ночник и лег на бок, удобно устроив побаливающее ухо в теплую мякоть подушки…

– Это все, что у вас есть? – мрачнея, спросил Левин.

Шоор, откидываясь в кресле, развел руками.

– Не густо.

– Как вы сказали? – переспросил Шоор.

– В том смысле, что немного, недостаточно, – Левин покосился на бумажку: год рождения, звание, должность, дата пленения, место пребывания в плену и год гибели в Старорецком лагере для военнопленных некого Алоиза Кизе.

– Больше ничего не известно. Так я понял своего шефа, когда он делал мне поручения.

– А зачем ему это нужно спустя столько лет? – спросил Левин, про себя ругая Михальченко, легкомысленно согласившегося заняться бессмысленным, как полагал Левин, и почти безнадежным, как он прикинул, поиском теней. Мальчишка! Загипнотизировала маячившая валюта!

– Этот вопрос я задать ему не умел, – ответил Шоор, разочарованный непонятливостью худощавого, не очень опрятно одетого человека, сидевшего напротив за столом. – Это мой шеф, – как бы поясняя, добавил. – На вашу работу деньги дает он. – И подумал: – "В конце концов если это даже прихоть, вздор Густава Анерта, то не его, Шоора, забота, стоит ли покойник герр оберст Алоиз Кизе таких денег, какие Анерт угробит тут".

– Что ж, хорошо, – сказал Левин, – попробуем, хотя… – он поиграл пальцами по бумажке, врученной ему Шоором.

– Аванс я написал, – как бы напомнил Шоор, вставая.

– Я знаю.

Они церемонно раскланялись и Шоор удалился…

После обеда явился веселый Михальченко, тяжело, шумно вмял подушку кресла, в котором недавно сидел Шоор.

– Был немец?

– Был, был, – недовольно ответил Левин. – Ты, Иван, большой раздолбай. Зачем принимаешь такие дела?

– Так я же знал, кому поручить! – захохотал Михальченко.

– Ни хрена ты не знал. Валюта поманила. Где ты будешь искать концы этого Кизе? Это тебе не "домушник", который хорошо наследил.

– Надо порыться в архивах, – сказал Михальченко.

– В каких? – Левин презрительно вскинул на него глаза.

– КГБ.

– Во-первых, кто меня туда допустит? Во-вторых, это уже не архивы КГБ. Военнопленными занималось одно из управлений НКВД, а после его упразднения все было передано в созданное МВД.

– Так может, у них, – уже неуверенно сказал Михальченко, пыл его несколько поугас.

– Искать дело военнопленного Кизе среди сотен тысяч его соотечественников, сидевших в наших лагерях?

– Что же делать?

– Не знаю, – Левин, словно мстительно дразня, смотрел Михальченко в глаза.

– Он деньги, аванс, уже перечислил на наш инвалютный счет.

– Вот и купи себе японский видеомагнитофон, кассеты про американских детективов и наслаждайся, как они лихо работают.

– Ну, мы тоже не это… не пальцем деланы. Видел я их кассеты. В кино у них все путем. А на деле? Тоже мудохаются, как и мы, – Михальченко махнул рукой.

– С той только разницей, что профессиональней…

– Так что же нам делать? – спросил опять Михальченко. – Ефим Захарович, постарайтесь.

– Следующий раз ты тоже старайся думать. Обедал?

– Да.

– Будешь сидеть здесь?

– Да. Нужно сделать несколько звонков.

– Я пойду перекушу.

– Тут на Довженко есть хорошее кооперативное кафе, – улещивая, подсказал Михальченко.

– На кооперативное я еще у тебя не заработал, – пробурчал Левин и ушел…

7

Почти всюду снег сошел, два дня лил дождь, съедая его остатки в ложбинках. Степь, словно освободившись от тяжести снега, сделала первый весенний вздох и стала вдруг желтовато-серой, прошлогодне-осенней, но кое-где под еще скупым солнцем показалась первая щетинка недолговечной в этих местах зелени с еще живучей робкой синью каких-то полевых цветов.

Георг Тюнен видел из окна своего дома, как два верблюда, лениво наклоняя длинные шеи, общипывали влажные стебельки и медленно, словно жерновами, как-то горизонтально двигали челюстями…

Миновало почти три месяца с тех пор как Тюнен отправил своему приятелю Антону Иегупову в Старорецк письмо с фотографией, но ответа так и не пришло. Каждую ночь он просыпался, чтобы попить воды (диабетчиков всегда мучит жажда), а потом, ложась, засыпал не сразу. И в такие часы подумывал, что можно было бы и съездить в Старорецк к Антону, увидеть город своего детства, в котором не был сорок девять лет. Постепенно, но эти робкие мысли вызрели в решение. Пугало, правда, расстояние. Но однажды утром, взяв сберкнижку, он отправился в новое двухэтажное здание из серого кирпича, которое называлось "Дом быта". Там на первом этаже размещалась касса "Аэрофлота", сбербанк и почта.

Тюнен знал, что из Энбекталды нужно лететь сперва маленьким самолетом до Алма-Аты, а оттуда уже большим лайнером до Старорецка. Но билет из Алма-Аты полагалось бронировать загодя, тем более – в оба конца. Вояж этот, как выяснил Тюнен, влетал в копеечку, но это не смутило – в его возрасте расходы на жизнь минимальны, в Энбекталды ничего особого не купишь. "На похороны – на гроб, гробовщикам заплатить и на поминки останется", – невесело пошутил он в уме, и, сняв деньги со своего счета, пошел к аэрофлотскому окошечку.

– Если можно, с доставкой на дом, – попросил он девушку-кореянку в синем форменном костюме, протягивая ей паспорт.

– Через две недели, – сказала она.

Он прикинул, что вернется домой как раз под Первомай, и хотя это не имело для него никакого значения, все же почувствовал удовлетворение, что к Первомаю будет уже дома…

В дорогу Тюнен стал собираться за неделю. Старый черный чемодан из искусственной кожи, слишком кустарно имитированный под крокодилью, он поставил раскрытым на табурет, застелил свежей газетой и начал складывать нехитрые пожитки. Старался брать то, что поновее, но выяснилось, что все ношенное-переношенное, хотя и чистенькое, однако застиранное. Он долго стоял перед растворенной левой дверцей шкафа, перебирая сорочки и белье, правую створку не раскрывал – там хранились платья, пальто и прочие вещи покойной жены. Он никогда не прикасался к ним, суеверно боясь, что даже от прикосновения воздуха все рассыпется в прах и тогда уже от Анны в доме ничего не останется.

Следовало подумать о подарках для Антона, немыслимо же заявиться с пустыми руками. В воскресенье он пошел на базар, купил два килограмма хорошей мясистой кураги, в понедельник, решившись, отправился к председателю райпотребсоюза, которого когда-то знал мальчишкой, и тот распорядился продать Тюнену за наличные пять пачек импортных лезвий "Wilkinson" для бритья и пару тонкого, с нежным начесом индийского белья рубаху и кальсоны, – все это, да и некоторые другие приличные товары, отпускалось только в обмен на лекарственные травы…

В следующую субботу, облачившись в красивый, еще ни разу не надеванный плащ, к которому изнутри на молнии пристегивалась меховая жилетка, – когда-то этот заграничный плащ с биркой "Falve" сын привез в подарок из Дудинки, – Тюнен с чемоданом вышел из дому и отправился к автобусной остановке. Ехать было недалеко, маленький аэродром с деревянным зданьицем на краю поля находился в полутора километрах…

Аэропорт в Старорецке выстроили на том месте, где в детские годы Георга Тюнена было просто поле с подсолнухами и стеблями кукурузы. Его поразил огромный прямоугольник со множеством залов на разных уровнях, с эскалаторами. Тюнен давно не посещал больших городов и не видел такого скопления людей. Ожидая, пока на транспортер поступит чемодан, он впервые растерянно подумал, что в сущности не знает, куда ему отсюда направиться, цепляясь за надежду, что дом пять на Комсомольской, где жил Иегупов, ремонтироваь закончили, все старые жильцы уже на месте и он без труда попадет в квартиру, где живет Антон. Но где эта Комсомольская улица и как она называлась до войны, Тюнен не знал.

Сидя в автобусе, шедшем от аэропорта до центра, порасспросив пассажиров, Тюнен выяснил, что добраться до улицы Комсомольской он может, пересев в центре на трамвай номер один. На Комсомольскую Тюнен попал с конца, поэтому до дома "пять", пыхтя, тащился с чемоданом, устало останавливался несколько раз. Но уже дойдя до дома с табличкой "9" издали увидел впереди, что тротуар перегорожен, а пройдя еще сколько-то метров, замер с чемоданом в руке перед трехэтажным зданием, словно перечеркнутым строительными лесами, с висевшей на блоках "люлькой", в которой наверх подтягивали деревянное корыто с раствором. Оконных рам в здании не было, зияли черные провалы, где-то внутри гулко раздавались голоса, потрескивая, гудел газовый резак и пахло карбидом.

Тюнен обескураженно стоял, не зная, куда двинуться, куда деваться в этом шумном огромном, уже чужом для него городе, где у него не осталось ни родных, ни знакомых и где он никому не нужен. Оглядевшись по сторонам, он увидел через дорогу старенький "Москвич", пожилой человек укладывал в багажник какие-то сумки.

– Скажите, пожалуйста, вы не знаете, куда переселили жильцов из этого дома? – спросил Тюнен.

Человек оглядел Тюнена, его чемодан и спросил:

– Приезжий, что ли?

– Да. Вот пожаловал к приятелю… – Тюнен развел руками.

– Я-то не знаю. Вы сходите в ЖЭК, они должны иметь адрес переселенческого фонда.

– Это далеко?

– Да нет, метров семьсот-восемьсот, на улице Толбухина. Тут вот поверните налево, и идите по трамвайной колее…

Тюнен, поблагодарив, пошел. Это "недалеко", восемьсот метров дались нелегко, и к ЖЭКу он добрался вовсе измученный. Там, подозрительно разглядывая его, косясь на чемодан, расспрашивали, кто он да откуда, зачем ему этот переселенческий дом, а выспросив все, отослали к технику, а тот к инженеру, инженер – к паспортистке, которая перед самым его появлением у ее окошечка ушла в военкомат. У нее, как оказалось, сегодня не приемный день, а из военкомата она должна идти еще в паспортный стол милиции, и в ЖЭК возвратится где-то к концу дня. Тюнен ткнулся в дверь с табличкой "начальник", но она оказалась заперта, а дворничиха, пожилая женщина в оранжевом жилете поверх телогрейки, появившаяся в коридоре, сказала:

– Их сегодня не будет, ушли на собрание.

Тюнен решил все же ждать паспортистку, другого выхода не было, и он обреченно, но и не без радости, что есть где присесть передохнуть, опустился в одно из откидных кресел, штук шесть которых сцепленно стояли вдоль стены.

Он понимал, что паспортистка – его последняя надежда, ибо много читал и слышал, что в таких больших городах о гостинице нечего и думать, его даже не пустят через порог, а дело уже к вечеру; в справочном бюро тоже ничего он не узнает, вряд ли туда поступают адреса людей, временно переселенных куда-то по причине ремонта их жилищ. Видимо, Антон его письма не получил. Почему?.. Немножко кружилась голова, он ощущал легкую дрожь где-то внутри, в подвздошьи, началась дрожь и в руках, хотелось есть. Он достал из кармана плаща завернутый в большую бумажную салфетку бутерброд два ломтика диабетического хлеба, проложенных тонким кусочком солоноватой овечьей брынзы, захваченные предусмотрительно из дому, и с жадностью стал жевать. Утерев той же салфеткой рот, Тюнен затолкал ее в карман и незаметно начал подремывать в тишине пустого коридора.

Очнулся он от визга дверной пружины и быстрых, приближающихся шагов. К двери с надписью "паспортистка", в которой было застекленное окошечко, подошла полная женщина, поставила на пол большую сумку и стала отпирать.

– Вы ко мне, что ли? – поглядела она на приподнимавшегося Тюнена.

– Наверное… Вы паспортистка?

– У меня сегодня неприемный день, – отрезала она.

– Понимаете, я не на прием, – робко сказал Тюнен. – Я по другому делу.

– Какие еще дела в неприемный день? Я же вам сказала. Работы у меня сегодня хватало, набегалась, как бездомная собака. Уже шесть, а мне еще в школу за ребенком, он на продленке. Завтра приходите, с восьми до одиннадцати.

– Я только хотел спросить… Я приезжий… Вот приехал к знакомому, а его переселили… Улица Комсомольская, пять… Там капитальный ремонт, торопливо заговорил Тюнен, боясь, что она сейчас перед его носом, не дослушав, захлопнет дверь изнутри.

– О, господи! Чего ездить-то? Чего?! Что людям дома не сидится? То-то билета никуда не достанешь… Фамилия-то как этого с Комсомольской, знакомого вашего? – она вошла в свою конуру и действительно захлопнула дверь и разговаривала теперь с Тюненом через окошечко.

Тюнен назвал.

– А паспорт у вас есть? – вдруг насторожилась она, вспомнив строгий советский порядок. – А то ведь мало ли кто выведать захочет.

Тюнен подал ей паспорт.

– Только осторожно, пожалуйста, там обратный билет, не выроните.

Взяв паспорт пухлой рукой с толстым золотым кольцом уже навсегда впившимся в палец, она прикрыла форточку, зажгла настольную лампу. От этого в коридоре стало совсем темно. Через некоторое время форточка открылась и та же рука возвратила ему паспорт и листок бумаги с нацарапанным на нем адресом, куда переселили Иегупова Антона Сергеевича, 1918 года рождения.

Тюнен хотел поблагодарить, но окошечко захлопнулось…

Уже горели уличные фонари, и машины шли с зажженными фарами, перемигиваясь ближним и дальним светом, когда Тюнен наконец добрался до старого ветхого дома, который назывался "переселенческим фондом". Войдя в подворотню, он с трудом отыскал вход, поднялся на первый этаж по пяти выщербленным ступеням. Дверь на лестничную площадку, где была всего одна квартира, оказалась открытой, маленький коридор освещался тусклой лампочкой.

Тюнен постучал в дверь, на которой мелом была выведена большая цифра "1".

– Войдите, – донесся голос.

В маленькой комнате, куда ступил Тюнен, был полумрак, горел лишь ночник на тумбочке у большой деревянной кровати; в ней полулежал седой большеголовый человек, ноги его прикрывало рыжее из верблюжьей шерсти одеяло.

– Антон? – спросил Тюнен, не узнавая того, кто предстал перед ним: он ехал к Антону Иегупову, которого помнил, а увидел старика. Прошло около полувека, как они расстались, и хотя Тюнен это отлично понимал, собираясь в поездку, осознавал, что и сам он уже старик, все же коварная память не хотела таких подмен, подсовывала все того же давнего, далекого Антона.

– Вы кто? – спросил Иегупов, опуская ноги с кровати.

– Антон, это я, Георг Тюнен.

– Господи! Неужто?! – Иегупов отбросил одеяло, кряхтя встал и как был в кальсонах, хромая, шагнул навстречу. – Где же узнать тебя, совсем старик.

Они обнялись. Иегупов надел штаны, помог Тюнену снять плащ, засуетился.

– Небось, с дороги, устал? Я сейчас чаю согрею, – и взяв белый эмалированный чайник со стола, заковылял к двери.

Тюнен огляделся. В комнате, помимо кровати и стола, был старый шифоньер с фанерной филенкой, стул, табурет, большие узлы из скатертей валялись в углу. На шифоньере до потолка громоздились перевязанные чемоданы, картонные коробки и короба от болгарского вина, стол и подоконник были уставлены посудой. И впрямь временное жилье. Стоял затхлый запах ношеной одежды, постельного белья, обуви, валявшейся у дверного косяка.

Вернулся с чайником Иегупов, включил верхний свет.

– Ну, давай, я тебя разгляжу… Да-а, укатали нас обоих крутые горки… Садись, будем чай пить… Вон хлеб, масло, плавленные сырки. Может, картошку сварить?.. Ты когда приехал? По каким таким делам?

– Ты разве письмо мое не получил? – спросил Тюнен. – Я его до востребования еще в январе отправил.

– Нет, я и не заглядывал на почту. Нас-то сюда давно переселили. А почта-то там, возле дома, черти где! Я и за газетами не стал туда ездить, далеко мне уже, не по силам. Да и не ждал я ни от кого писем. А про тебя уж давно запамятовал. А потом в больнице дважды лежал, с ногой все хуже. Я и сейчас еще на больничном… Тружусь. На мою пенсию только овса и купишь на кашу… Ну а ты-то как?

Они пили чай, забрасывали друг друга вопросами, вспоминали, вздыхали и опять говорили, говорили…

Тюнен пересказал приятелю письмо, которое отправил ему в январе, показал письмо из Мюнхена от Анерта и фотографию.

Всмотревшись в нее, Иегупов как-то изменился в лице, то ли боль воспоминаний, то ли мгновенный испуг промелькнул в его глазах, когда непроизвольно, в долю секунды чиркнул он подозрительным взглядом по лицу Тюнена, словно засомневался: а Георг Тюнен ли это, или кто другой пришел под его именем? Затем с фотографией в руке Иегупов проковылял к тумбочке и сунув снимок в близкий от лампы яркий свет, вглядывался, низко склонив голову.

– Нет, это не отец, – сказал он, вернувшись к столу и возвращая Тюнену фотографию. – Может какой однофамилец, – он пристально посмотрел на Тюнена, как бы проверяя, поверил тот его словам или нет.

Тюнен вложил фотографию и письмо Анерта в конверт.

– А ты зря не хочешь, чтоб сын поехал туда. Что ни говори, а живут они получше нашего, там всего погуще. Да и приехал бы он не на пустое место – видишь, какое наследство выяснилось, – Иегупов затряс большой седоволосой головой.

– Не хочу, – коротко и резко ответил Тюнен.

– Ну, как знаешь…

Они посидели еще какое-то время за столом, потом Иегупов сказал:

– Спать будешь на раскладушке, тюфячок сверху положим, так что кости не сломаешь. Давай-ка стол к окошку сдвинем…

Когда легли и погасили свет, Тюнен с наслаждением расслабился, потянулся, ощущая чуть ли блаженство оттого, что трудный день позади, что он, наконец, обрел приют и теперь не одинок. Он даже не ощущал под спиной бугры сбившейся ваты в старом тюфяке, заснул не сразу, слышал, как возится в своей постели Иегупов. Вдруг тот спросил:

– Спишь, Георг?

– Нет, но спать хочется. Устал.

– А ты надолго ко мне?

– Четыре дня пробуду. У меня обратный билет есть…

8

"Господин Алоиз Кизе, герр Кизе, герр оберст Кизе… Откуда ты свалился на мою бедную еврейскую голову, будь ты не ладен!.. Моя голова, конечно, не стоит ни копейки… А за тебя, уже покойника, внесли кругленькую сумму в валюте. И это только аванс. А пройдоха Михальченко хочет заполучить ее всю… Шустряк… Хотя бандитов он ловить умеет, тут ему не откажешь, оперативное чутье у него есть… А что есть у меня? Покойник. И что известно? Что он в 1948 году либо умер своей смертью, либо "погиб при странных обстоятельствах", как сказано заявителем. Но в обоих случаях – покойник. Что еще? Военный инженер-фортификатор. Родился в 1892 году. Значит, в 1948-м было ему пятьдесят шесть. Мужчина, военный человек, в этом возрасте мог быть еще ой-ой-ой. Сейчас я старше его тогдашнего на шесть лет, и помню, что когда мне стукнуло пятьдесят шесть, я тоже чувствовал себя не то чтобы ой-ой-ой, но слава Богу… Что же еще мы знаем о господине Кизе? Что он находился в лагере для военнопленных здесь, в Старорецке. Вот и все… Где захоронен – неизвестно. А родственники хотят знать не только обстоятельства его смерти, но и место захоронения. Скорее всего такого места уже нет. Со своими покойниками не церемонились, сносили кладбища, чтоб выстроить жилье для живых. Город вырос почти в два раза… Что мне хотелось бы знать для начала? – и задав себе этот вопрос после долгого внутреннего монолога, Левин прошелся по кабинету, остановился у окна. – Нужна мне группа вопросов, – сказал он себе. – Когда я их придумаю, то рассортирую на две кучи. Одна – те, что надо выяснить тут, в Старорецке и вообще в пределах страны. Вторая… Если родственник, этот интересующийся дядей племянник из Мюнхена, как сказал мне немец, хочет все знать, пусть, сукин сын, тоже посуетится. Отвалить валюту, потому что ее много, и сидеть ковырять в носу и ожидать пока какой-то Левин будет потеть и кровью харкать, конечно, очень удобно. Но Левин тоже не вчера родился и насидел в прокуратуре хорошие мозоли на заднице. Поэтому мюнхенскому племяннику тоже придется пошевелиться. Вот это и будет вторая куча вопросов, которую я пошлю ему в Мюнхен". – Левин вернулся к столу, достал из ящика визитную карточку, которую ему вручил немец по поручению своего шефа. На ней было написано: "Доктор Густав-Карл Анерт. Президент компании… Полиграфические машины, множительная техника, издательства…" Внизу справа адрес, служебный телефон, телекс, телефакс.

Отложив карточку, Левин подумал, что составить вопросики для этих воображаемых двух кучек тоже непросто, придется почесать затылок. Чего доброго, вместо двух кучек окажется нечто малозаметное и малополезное…

Размышления его прервал Михальченко. Огромный, шумный, он ввалился, швырнул кепочку из серого вельвета на стол, рванул на груди "молнию" коричневой куртки и распахнув ее, уселся.

– Ну что, Ефим Захарович, начали движение вперед, колонной? улыбаясь во весь рот, спросил он.

– До движения колонной и оркестровых маршей еще далеко, Иван. Я пока сижу, даже не высиживаю цыплят, потому что и яиц нет.

– Могу порадовать по другому поводу: покупаем списанный "уазик". С военными я договорился, приведем в божеский вид на авторемонтном заводе. Так что будете ездить.

– Куда?

– Куда пожелаете… Мне никто не звонил? – он посмотрел на часы.

– Нет.

– В двенадцать должен прийти замдиректора музея. У них уперли с экспозиции два кремневых пистоля пятнадцатого века.

– Хорошо, что у них нет экспозиции с "макаровыми"…

– Ладно, пойду к себе, – взяв кепочку, Михальченко вышел…

Левин придвинул лист бумаги, подпер кулаком подбородок и долго смотрел на то место, где только что стоял Михальченко. Затем взяв ручку, стал быстро писать: "1. К Гукасяну – следственный отдел службы безопасности. Для ориентации. 2. Кто по линии прокуратуры тогда курировал КГБ? (Это на всякий случай). Прокурором области был, кажется, Никитченко. Проверить. Но вряд ли он жив. Я тогда учился на третьем курсе. Если ему в ту пору было сорок-сорок пять, то сейчас ему должно быть восемьдесят два-восемьдесят семь. 3. Поехать на место, где стоял тогда лагерь".

Он отложил ручку, поскольку больше ничего не придумал, успокоительно, по давнему опыту решив, что по ходу дела, как бы медленно оно ни двигалось, какие-то новые вопросы возникнут сами по себе, без насилия.

Затем он принялся сочинять письмо Анерту в Мюнхен:

"Уважаемый господин Анерт!

По поручению вашего доверителя господина Шоора я занимаюсь выяснением обстоятельств смерти Вашего дяди Алоиза Кизе, находившегося в лагере для военнопленных в Старорецке. Событие это отстранено от нас более чем сорока годами. Естественны возникающие из этого обстоятельства сложности. Поэтому я был бы Вам весьма благодарен, если бы Вы сочли возможным выполнить следующую мою просьбу: предоставить в мое распоряжение письма Вашего дяди из плена на родину (при наличии таковых, разумеется, в копиях); кроме того, (опять же при наличии таковых), дневниковые записи, относящиеся ко времени пребывания господина Кизе в Старорецком лагере. Если Вы посчитаете необходимым (а это входит в права клиента) получать от нас периодическую информацию о ходе расследования (конечно, в том объеме, который не пойдет во вред расследованию), мы готовы исполнить это Ваше пожелание.

С уважением Е.Левин, исполнитель работы".

Это сочинение Левину понравилось, он даже улыбнулся иронически тем поклонам стиля, которыми отличалось письмо. Единственное, что портило его, так это обилие фраз, взятых в скобки – многовато. "Черт с ним, сойдет, подумал он. – Сколько оно будет идти в Мюнхен? Недели две-три? Наша почта пересела с самолета на перекладные. Обратно – столько же. Если, конечно, этот Анерт снизойдет, чтоб ответить… Да-а, многовато", – он взял бланк с грифом "Частное сыскное бюро "След", потер меж пальцев бумагу и, покачав головой, отметил оборотистость Михальченко. Тот исхитрился при дефиците бумаги раздобыть эту плотную гладкую финскую, которая так и просилась под перо или быть немедленно заложенной в каретку пишущей машинки – что Левин и осуществил…

9

– В котором часу твой самолет?

– В девятнадцать пятьдесят.

Истекал последний день пребывания Тюнена в Старорецке у давнего приятеля. Наговорились всласть за все годы, что не виделись. Приглядевшись за четыре дня к Иегупову, Тюнен отметил, что оказался он не таким хилым, каким увиделся Тюнену в первый день. Видимо, это впечатление возникло тогда от седины и хромоты Иегупова, иссеченного морщинами лица и убогого жилища. Позже, когда Тюнен видел Иегупова обнаженным по пояс, обратил внимание на сильные плечи и мускулистые руки, на крепкие подвижные пальцы. То, что Иегупов по утрам делал зарядку, тоже очень удивило Тюнена.

– Жениться, что ли собрался, силу нагоняешь? – спросил он.

– Поздно жениться, женилка усохла, – сказал Иегупов.

За четыре дня, что Тюнен пробыл в Старорецке, он много ходил по городу, пытаясь найти знакомые с детства места. Но почти ничего не находил. Дом, где родился и прожил до 1941 года, уже не существовал. На его месте, заняв полквартала, стояла блочная девятиэтажка с кафе "Буратино" в цокольном помещении.

В один из этих дней произошел переполох: после обеда Тюнен почувствовал себя плохо, через час стало совсем худо, он потерял сознание. Испуганный Иегупов по телефону-автомату вызвал "скорую". Приехавшие врачи возились с Тюненом, пока он не оклемался, хотели забрать в больницу, настаивали, поскольку случилась диабетическая кома, но он категорически отказался. Всю вторую половину дня пролежал на раскладушке, ощущая неловкость за то, что доставил столько хлопот и переживаний Иегупову. Тот только развел руками, сказал:

– Что же это ты, брат, помирать ко мне приехал?

И вот чемодан Тюнена стоял на табурете, он укладывал в него свои пожитки, чтоб через час-другой попрощаться с Иегуповым и отправиться в аэропорт.

Иегупов сидел на стуле, вытянув больную ногу, и наблюдал. Приезд Тюнена взбудоражил его обычную тоскливую одинокую жизнь, поселил какую-то неясную тревогу в душе. Было бы неправдой сказать, что Иегупов не порадовался встрече. Однако охватившая его нервозность вызывала уже желание, чтобы Тюнен все-таки поскорее уехал. Иегупов понимал греховность этого, даже корил себя, но не мог совладать с накатывавшим иногда по ночам беспокойством, что Тюнен может еще задержаться на день-два, поменять билет.

– Слушай, как тебе добираться до аэропорта. Не надо ехать в центр и пересаживаться на автобус. Это далеко и долго. От меня удобней через сквер, а потом через дорогу. За ней сразу роща, старый березняк. У входа тропа. Она широкая, заметная, как просека, ее давно протоптали. Вот по ней и пойдешь. Я доведу тебя до нее, мне все равно надо в амбулаторию бюллетень закрывать. Вместе и выйдем. Тропа прямая, никуда не сворачивает, не заблудишься. Она до самого конца рощи, а там шоссе. И сразу же столб железный с расписанием автобуса. Он ходит только до аэропорта. На него и сядешь.

– А может все-таки на трамвае до центра, а там пересесть на рейсовый? – засомневался Тюнен, боясь, что запутается.

– Нет, нет, – замахал рукой Иегупов. – Лишние полтора часа угробишь. А тут через рощу пятнадцать-двадцать минут да автобусом еще минут пятнадцать.

– Ну хорошо, – Тюнен запер чемодан. – Присядем на дорогу.

Они посидели. Помолчали. Поднялись.

Тюнен напялил шляпу, перебросил плащ через руку.

– Давай чемодан.

– Что ты, Антон! Я сам.

– Давай, давай, я покрепче тебя.

Вышли. Иегупов захлопнул дверь, толкнул ее, проверяя. Было четверть пятого, когда миновали пустынный сквер с детскими качелями, с песочницей, с железной горкой, отполированной детскими попками. Шли рядом, но Тюнен едва поспевал за Иегуповым. Несмотря на хромоту, на палку в одной руке и на чемодан в другой, тот шагал широко, ходко, сильно. Пересекли дорогу, остановились.

– Давай прощаться, – сказал Иегупов, опуская чемодан.

Неловко по-мужски облапили друг друга, соприкоснулись щеками.

– С Богом! – сказал Иегупов.

Впереди стояла роща, белея стволами берез…

Иегупов вернулся домой в сумерки. Раздевшись, зежег свет, сдвинул на окне две половинки штор, огляделся. Никаких следов Тюнена, словно и не был он здесь никогда. Разве что собранная раскладушка, прислоненная к стене, да на столе забытый Тюненом бутерброд в дорогу напоминали недавнее присутствие в этой комнате человека, которого Иегупов знал с юности.

Все было б ничего, если бы не фотография, которую Тюнену прислали из Мюнхена. Все было б ничего, если бы на ней не был изображен двоюродный брат отца Иегупова – Борис Николаевич Иегупов, исчезнувший, кажется, в 1919 году. Копия этой фотографии, посланная Тюненом вместе с письмом до востребования, где-то сейчас лежит. Где? У кого? В конце концов нынче это уже неважно. И все же беспокойство, давным давно похороненное под напластованием десятилетий, задавленное нелегким бытом, сейчас, расталкивая годы, нет-нет, а проглядывало наружу. Казалось бы, чего уж нынче бояться, время, слава Богу, другое да и жизнь прожита. Это было беспокойство, а не тот страх, что когда-то разлеплял свои старческие очи, и, как домовой, властвовал в душе, заглушая разум и трезвые мысли хозяина. Даже тогда, в те опасные годы и изжил бы Иегупов свой личный страх, когда б не был этот страх отломком, частицей всеобщего, огромного, разделенного на всех в государстве и поселенного на тайное или явное обитание под каждую крышу. Он сопровождал, как незримый конвоир, людские слова, мысли, поступки, громыхание тележных колес, вращение барабана на токарном станке, скольжение пера по бумаге, стук сердца, которое выслушивал врач, приложив ухо к чьей-то груди; он вошел в формулу воздуха, каким дышало народонаселение, и вместе с кислородом проникал через легкие в кровь, а с ее постоянным потоком попадал в мозг и оставался там навсегда отравой.

Страх этот вполз в двадцатитрехлетнего Антона Иегупова душной летней ночью 1941 года. С тех пор, случалось, о нем напоминали, но уже бестревожно, услышанное случайно чужое слово или фраза, прочитанная в газете. В этот раз беспокойство окликнула другая причина – фотография. Иегупов знал, что брал на душу большой грех, когда на следующий день после приезда Тюнена, уходя в поликлинику, подумал: не заглянет ли Тюнен, оставшись один в комнате, туда, не увидит ли, а увидев, не захочет ли прочитать. Ведь человека, оказавшегося в чужом жилье в одиночестве, иногда томит, подталкивает желание зазырнуть куда-нибудь в укромное место. Нелепость такого подозрения была очевидной, но отделаться от этой мысли Иегупов не мог. А укромным местом был чемодан, стоявший под кроватью. На самом дне его под старой газетой лежала тоненькая папка, и в ней фотография – такая же, какую показал ему Тюнен: трое мужчин, один из них Борис Николаевич Иегупов, двоюродный брат отца. Но не только фотография, еще и бумаги, относящиеся к ней. Что ответил бы он, загляни в папку Тюнен? Ведь соврал ему, что на фотографии однофамилец. Попробуй, расскажи да объясни, перевороши все давнее, что вроде и позабылось уже, о чем и сам не вспоминал. Мука! Вот чего больше всего боялся и не хотел. Ничего другого не испугался бы – ни допросов, ни расспросов, – а именно самой необходимости отвечать вопрошающему, даже самому доброжелательному и близкому. Да еще сумей ответить кому-то на вопрос: "Почему до сих пор не уничтожил папку?", ежели сам себе на этот вопрос не нашел ответа по сей день…

Вздохнув, он поднял со стула грузное тело и тяжело опустившись на колени, вытащил из-под кровати деревянный чемодан. Под лохмотьями лежала старая газета, а уж под нею – папка: серая, потускневшая от времени. На ней штамп "Хранить вечно", а посередине красивым профессионально-писарским почерком – "Дело N_1427. Оперативно-следственные материалы по розыску и обезвреживанию банды Иегупова Бориса Николаевича, 1918 г." Иегупов открыл папку. На первой же странице, приколотая ко всем документам сверху лежала записка – клочок оберточной бумаги, на котором было написано: "Дело расследованиемъ не закончено. Бесперпективно. В.Артомоновъ". Приподняв этот листок, Иегупов увидел фотографии, поселившие тогда в его душе кошмар. Он не стал листать странички, все их знал почти наизусть – не раз перечитывал. Закрыв папку, закутал ее в те же шуршащие газеты и, упрятав на самое дно, затолкал чемодан под кровать.

Пыхтя, опираясь на руки, Иегупов поднялся, погасил свет, в изнеможении рухнул, не раздеваясь на кровать. Он не боялся, что уснет, наоборот, знал, что сна не будет, пока воспоминания не пройдут свой путь и начало не сомкнется с концом в замкнутый круг. Лишь избавившись от них таким образом, выпив тридцать капель корвалола, удастся уснуть…

Уже в августе 1941-го года Старорецк оказался на выступе, который подрезала немецкая танковая колонна. Иногда тихой и скрытой душной ночью, когда в окнах домов не горела ни одна лампочка и не светил ни один уличный фонарь, как гул отдаленной предливневой грозы, долетала канонада. В городе шла эвакуация.

Антон Иегупов, страдавший хромотой из-за недоразвитости тазобедренного сустава (врачи предполагали родовую травму) в армию призван не был. Его вольнонаемным взяли в райотдел НКВД истопником. Выполнял он и переплетные работы. Поскольку был сирота, жил прежде у тетки, то уже в шестнадцать лет пошел учеником в переплетную мастерскую, овладел этой профессией. В подвале при небольшой котельной НКВД, которая работала на угле, он обжил чистый закуток, куда воткнул верстачок, на котором занимался переплетными работами.

Стояли знойные дни и душные ночи, но в топке котла гудело пламя: жгли архивные дела, боясь, что вывезти удастся незначительную часть, да и только за последние годы. В углу возле бункера с антрацитом лежала гора папок, бегом их сносили сюда сотрудники и снова мчались наверх, на второй этаж за новыми.

– Давай, давай, кочегарь, Антон! – подгонял лейтенант госбезопасности. Он был обязан присутствовать при этой операции.

Расшуровав длинной кочергой, звякавшей о колосники, нутро пламени, Антон швырял туда старые, пропахшие пылью папки.

Где-то ближе к полуночи лейтенант, глянув на часы, забеспокоился.

– Ты тут, Антон, помахай сам, а я сбегаю домой, поглядеть надо, как там мои собирают чемоданы. Жена одна, а у старшей дочери корь. Я постараюсь быстро.

Оставшись один, Антон продолжал швырять в огонь папки с тем же равнодушием, что и прежде, беря сразу по несколько штук, охапкой, но слежавшиеся, они горели плохо и через какое-то время он стал выдергивать из кучи по одной-две, бросал мимолетный взгляд на надписи на обложке и отправлял в топку. Все они были помечены приказом "Хранить вечно", и он только скользил взглядом по названию дела. Мало-по-малу освобождался угол, где лежали загнанные навсегда в чернила и бумагу минувшие годы и людские судьбы. Так он и наткнулся на линяло-серую тоненькую папку, на которой прочитал: "Дело N_1427. Оперативно-следственные материалы по розыску и обезвреживанию банды Иегупова Бориса Николаевича, 1918 г.". Антон остолбенел, потом подскочил к железной двери и задвинул щеколду. Его даже замутило от страха, склизкий пот облапил грудь и спину. Открыв папку, под листком с надписью "Дело расследованиемъ не закончено. Бесперспективно. В. Артомоновъ", Антон увидел две фотографии. На одной трое молодых мужчин, одного он узнал – своего двоюродного дядю Бориса Николаевича Иегупова. Лицо его на снимке было обведено черным кружком. Тетка, сестра матери, воспитавшая Антона после смерти его родителей, как-то упомянула об этом Иегупове не очень хорошо. На обороте снимка было написано "Борисъ". Второй снимок, большой, был групповым, человек пятнадцать-двадцать. На нем лицо дяди тоже было обведено, то ли черной тушью, то ли черными чернилами.

"Сжечь!" – мелькнуло в голове, и он шагнул к топке. Но звало желание прочесть, узнать, что же там, меж серыми обложками, кто в действительности, его дядя? "Спрятать?" – выскочил вопрос. Он понимал, где работает и что произойдет с ним, если это обнаружится. Однако загадка терзала, любопытство и беспечность молодости одолели осторожность, и быстро вытерев ветошью черные от угольной пыли руки, Антон достал из рассохшейся старой тумбочки, где держал мыло и чистую одежду, несколько газет, завернул в них папку и выкопав в бункере ямку, сунул ее туда и засыпал углем. Все он делал торопливо, сосредоточенный только на одном упрятать! Затем зачерпнул алюминиевой кружкой теплой воды из ведра, жадно выпил, утер рот и подбородок и глубоко вздохнул. Суетливость и напряжение первого страха прошли, и уже в каком-то бездумном отупении он стал с лихорадочной поспешностью, чтобы наверстать время, швырять кипы папок в топку…

– Кто-то снаружи дернул дверь, затем постучал.

– Кто? – спросил Антон.

– Я, я! – отозвался голос вернувшегося лейтенанта. – Ты чего заперся? – входя, спросил он.

– Страшно чего-то стало, – отвернулся Антон, наклонился за очередной порцией папок, боясь встретиться взглядом с лейтенантом.

– Много осталось? – лейтенант посмотрел в угол.

– Нет, горит хорошо, – вымученно улыбнулся Антон.

– Молодец, – похвалил лейтенант.

К рассвету управились. Перед уходом лейтенант сказал:

– Иди домой, помойся, поешь, малость отдохни. Собери вещички, самое нужное, будем тебя эвакуировать, оставаться тебе тут нельзя – в НКВД работал. Ясно? Даю тебе на это два часа. Явишься ко мне…

Когда лейтенант ушел, Антон подождал, пока утихли его гулкие, поднимающиеся из подвала по бетонным ступенькам шаги, снова запер дверь, открыл папку, смахнул с нее пыль, завернул в кусок рогожи и вышел из котельной во двор, двинулся не к проходной, а на хозяйственную его часть, где был гараж, конюшня и склад. Он знал, что там есть калитка. Она тоже охраняется. Но Антон всегда приходил на работу и уходил через нее – так было ближе, не надо было огибать весь квартал. Часовые знали его, привыкли и не обращали внимания.

На хозяйственном дворе суетились люди в форме. Стояло два автофургона и полуторка. В них грузили ящики. Он благополучно вышел за калитку. Пройдя метров сто, не выдержал и, припадая на больную ногу, побежал так быстро, как позволяла хромота. Улица была тихая, пустынная с маленькими домами, палисадниками и садами. Затем, отдышавшись, пошел шагом, постепенно возвращаясь мыслью к тому, что произошло. Человек, запечатленный на фотографиях, лежавших в папке, был вне всяких сомнений его двоюродным дядей. Живым Антон его никогда не видел, когда тот исчез, Антону было около года, но он запомнил его по снимку, который лежал среди прочих в толстом альбоме тетки: она сохранила этот альбом, принадлежавший матери Антона, как память о своей сестре. На той довольно большой фотографии был изображен молодой человек, а на обороте имелась дарственная надпись: "Дорогому брату Сереже и его милой Лизе". И тут же подскочила мысль: как же его, Антона, взяли на работу в НКВД? Рассуждая, он пришел к единственно здравому ответу: дело и Иегупове, как бесперспективное, сдали в архив еще тогда. За десятилетия оно под грузом других дел осело на такое дно, что в него больше никто никогда не заглядывал. Отец его и мать умерли от тифа в апреле 1918 года, когда Антону шел четвертый месяц. И в анкете Антон не солгал, написав, что сирота. Тетка года за два со своей смерти – то ли в 1936, то ли в 1937 – альбом тот с какими-то еще бумагами все же уничтожила. Она работала на почте простым оператором, но была из "бывших", дворянка, и, как помнил Антон, часто по разным поводам говорила ему: "Мало ли что…" Дома, помывшись и поев, он стал укладывать чемодан – старый, деревянный, с медными уголками. Вещей было немного – костюм, перешитый из давнего отцова, три самых целых, с непротершимися воротниками сорочки, белье, две простыни, одеяло пикейное, с выцветшим в виде рубчиков узором, отобрал не очень перештопанные носки. Папку, завернув в несколько газет, он затолкал на самое дно. Читать сейчас не было времени. В две отдельные чистые тряпки уложил кое-что из еды, два куска хозяйственного мыла, три коробки спичек. Все это втиснул в чемодан и, оглядев прощально комнату, вышел, запер, ключ упрятал под половик, не предполагая по молодости, что расстается навсегда с этим домом, где поселился с теткой, когда ее выселили из собственной большой квартиры в 1922 году.

К назначенному часу Антон явился в НКВД, разыскал лейтенанта.

– Дуй на станцию, – сказал лейтенант. – За водокачкой на шестом пути товарняк. В нем поедут немцы, наши, старорецкие. Вопросы не задавать! Ясно? К нему подцепят три вагона с лошадьми с конного завода. Найдешь старшего конюха Якименко. Скажешь, от меня. Он знает. С ним и поедешь. Будешь помогать. Ясно?

Поскольку приказано было вопросов не задавать, Антон, кивнув, зашагал на станцию, пытаясь все же понять, зачем, куда и почему повезут местных немцев. Ответ он нашел самый естественный: тоже эвакуируют.

Старший конюх оказался низеньким суетливым мужичком с венчиком седых волос вокруг могучего лысого черепа.

– Вон там будем жить, иди, располагайся, – он указал на маленький двухосный товарный вагон. – Мне недосуг. – И он зашагал к большим пульманам с распахнутыми дверями, из них доносилось конское ржание, иногда постукивание копыт красивых лошадей, стоявших за специальными выгородками.

– А когда едем? – только и спросил Антон.

– Скажут! – отмахнулся старший конюх…

По железной стремянке Антон взобрался в вагончик, почти полностью забитый пахучим сеном. Лишь в углу он обнаружил место, где лежали вещички конюха, стояли – одно в другом – ведра. От нечего делать прилег на сено и заснул. Проспал до полудня. Проснувшись, поел, выглянул из вагона. Снаружи ничего не изменилось, разве что появилось много людей в военной форме. Его подмывало извлечь из чемодана папку и начать читать, но понимал, что может быть в любой момент кем-нибудь застигнут за этим занятием. Так он и промаялся до темноты и вновь заснул, не слышал, как в вагон явился Якименко и завалился на сене спать. Около полуночи Антона разбудили какие-то шумы, у двери показался солдат с винтовкой, крикнул:

– Не выходить! – и дверь, взвизгнув роликом, захлопнулась.

Антон сквозь стены слышал многоголосую суету, какие-то крики, команды, и понял – шла погрузка немцев. Его удивило и даже напугало, что делалось все слишком уж организованно, под команды, таинственно; наконец до него дошел истинный смысл происходящего.

Потом все затихло, и эшелон тронулся.

Ехали долго, медленно, то без остановок сутки, то по двое-трое суток стояли, пропуская литерные эшелоны.

Под Воропоново их бомбили. Выскочили в поле. Старший конюх был ранен в ноги. На носилках его погрузили в подвернувшуюся армейскую полуторку, шедшую в Сталинград. Перед тем как уехать, он сказал Антону:

– В вагоне под мешковиной баул. Там бумаги, лошадные биографии. Береги пуще своей головы. Им цены нет. И коней обихаживай, им забота нужна, корми-пои вовремя…

Только через месяц поезд их добрался до Энбекталды. Баул с родословными лошадей Антон отдал начальнику местного НКВД, куда явился со справкой, кто он и что, которую выдал ему в день отъезда из Старорецка лейтенант.

И только обосновавшись и оглядевшись, однажды ночью в своей каморке во флигельке Антон раскрыл папку и приступил к чтению. Папочка была тоненькая, документов оказалось немного, видно, из-за нехватки в ту пору бумаги, писаны на случайных листках, бланках каких-то контор, имелись записи, сделанные даже на обороте афиши, разрезанной на осьмушки, все датировано 1918 годом. Листки эти от начала до конца Антон перемахнул за час. Сперва описанное походило на один из дореволюционных выпусков детективной серии про сыщика Ника Картера, и было просто любопытно, но когда дошел до фамилии Иегупова, стало страшно, потому что каким-то боком касалось его. Укутав папку в газеты, он снова спрятал ее на дно чемодана, решив при удобном случае сжечь. Но оказалось, что осуществить это не так просто: где разложить костер, чтоб не попасть никому на глаза?..

За минувшие полвека он не раз мог уничтожить бумаги, но с каждым годом они почему-то плотнее прирастали к его жизни. Одинокий, он привык к своей тайне, как к живому существу, она стала утаенным от всех, а потому сладостным атрибутом бытия, извести который все равно, что с мясом отодрать кусочек души от костяка ее прошлого. Со временем в сутолоке нелегкой жизни он просто позабыл о папке, а крайне редко, случайно вспоминая о ней, говорил себе: "Господь с ней, пусть лежит", и снова забывал…

10

Со студенческих лет Левин помнил, что бараки, где жили военнопленные немцы, находились за железнодорожным мостом, под которым проходила шоссейная дорога. Тогда это была окраина. Еще студентом, идя утром на лекции в университет, Левин иногда встречал двух-трех расконвоированных немцев. Они отправлялись на какие-то работы. Шли спокойно, мирно в серо-зеленых незастегнутых шинелях. Никто на них уже не обращал внимания. Для проформы, а скорее для того, чтоб никто не обидел, их иногда лениво сопровождал наш безоружный солдатик. И еще Левин помнил, что немцы всегда что-то жевали. Потом они разом исчезли из города, кажется к концу 1948-го, и этого никто не заметил. Бараки опустели…

За мостом Левин сошел с трамвая. Он не был здесь давно. Красивые кооперативные дома из красного кирпича тянулись вдоль шоссе и в глубину справа и слева от него. Новые магазины, вычислительный центр, здание "Внешэкономбанка", школа, а вдалеке – еще один строящийся жилой массив.

Он долго искал место, где тогда стояли бараки – бывшие казармы драгунского полка, – топтался возле обнесенной металлической сеткой платной автостоянки. И наконец сообразил, что стоянка именно там, где были бараки. Не без досады он понял, что приехал сюда зря. Что, собственно, надеялся здесь найти? А ничего. Просто хотел настроиться на то давнее время, как-то войти в него, что ли. Однако вид сиявших под солнцем белых, красных, зеленых, желтых "жигулей", "москвичей", "запорожцев", новые дома, вытянувшийся почти на весь квартал магазин "Малыш" напрочь заслонили и ту малую щелочку в прошлое, ради которой ехал сюда…

Вернувшись в агентство, он позвонил начальнику следственного отдела управления службы безопасности. Они были знакомы давно, по работе их пути не раз пересекались, первый раз это случилось лет двадцать назад, когда Левин начал дело по валютчикам, которое потом передали в КГБ.

Гукасян оказался на месте.

– Гарник, привет. Это Левин… Да-да… Тот самый… Ничего, ты тоже на выданьи, вот-вот выпрут… Придешь к нам… Я уже постараюсь, дам тебе рекомендацию… Ты когда обедаешь?.. Где? Хорошо, я буду там к часу.

В час дня Левин был в столовой облисполкома. Гукасян уже сидел за столиком у окна. Как всегда, он был в цивильном, Левин никогда его не видел в форме, знал только, что тот подполковник.

– Садись, Ефим-джан. Что будешь есть? – спросил Гукасян.

– Я сам возьму, – Левин пошел к кассе, где висело меню, выбрал, выбил чек и принес на мокром подносе еду.

– Как живешь, Ефим-джан?

– Тружусь, – усмехнулся Левин.

– Стоящее дело этот "След"?

– Во всяком случае никто не напоминает: "конец квартала", "конец полугодия".

– У тебя ко мне дело?

– Да. – И Левин, подробно изложив историю с оберстом Кизе, спросил: У вас могут быть какие-нибудь концы?

– Тут все концы в воде, – рассмеялся Гукасян. – Зачем ты влез, Ефим? Глухое дело! Ты-то со своим опытом!

– Влезли уже, не об этом речь. Я тебя не для сочувствия пригласил на этот банкет сюда. Помочь можешь?

Гукасян задумался, потом сказал:

– Твой заказчик говорит, что оберст погиб при странных обстоятельствах. Это может означать все что угодно: умер от болезни, бежал и где-то сгинул во время побега, был убит, наконец, своими же по каким-то мотивам или лагерной охраной. Тут вариантов много. Даже если бы тебе были доступны архивы, ты не знаешь, по какому разряду числится дело оберста. А может он покончил с собой, скажем, повесился, тоскуя по фатерлянду?..

– Хорошо, возьмем самую удобную, что ли, версию: болел, умер от болезни, ему было пятьдесят шесть лет, – поразмыслив, сказал Левин. Значит, лежал в санчасти. Если жив кто-нибудь из медиков, работающих там в ту пору… -…и оставался работать в санчасти КГБ или МВД до выхода на пенсию, – подхватил Гукасян, – то попытаться найти такого через наше финотделение или через пенсионную группу УВД. Так что ли? Это я попробую тебе сделать.

– При условии, что кто-то из медиков жив, – добавил скептически Левин.

– Предложи что-нибудь другое, – Гукасян вытер салфеткой рот, поднялся.

– Тогда я бы обошелся без тебя.

– Не зарекайся… Пошли?

– Ты только не тяни резину с этим, – попросил на прощанье Левин.

11

В конце июля Александр Тюнен, получив долгий северный отпуск, путевку в один из пансионатов на Пицунде, добравшись вертолетом из Дудинки в Норильский аэропорт Валек, вылетел оттуда в Алма-Ату, чтобы подскочить на день к отцу в Энбекталды, а затем опять же из Алма-Аты махнуть уже к Черному морю, а оттуда в Москву на Большую Грузинскую, где находится посольство Германии.

Зная аккуратность отца, Александр Тюнен был несколько обеспокоен тем, что не получил ответа на свое письмо, посланное еще в начале июня. Тем более, что писал о серьезном деле: сообщал, что он и жена твердо решили уехать в Германию, уговаривал отца ехать с ними, приводя всякие резоны. На такое письмо отец не откликнуться не мог. Может, не дошло к нему, пропало? Такое случается…

Было знойно, из степи, как из духовки, слабый ветер приносил в поселок невидимый жар, улицы Энбекталды в эту пору опустевали, люди стремились укрыться за дувалами своих дворов в тени навесов, в прохладном, наполовину крытом дворике чайханы, через который медленно, без журчания текла в арыке вода.

Почувствовав, как к спине и груди прилипла, словно горячее стекло, синтетическая тенниска-безрукавка, Александр снял пиджак, натянул на пуговицы петли внутренних карманов и перекинув пиджак через руку, а в другой держа чемодан, приближался к знакомому домику. В нем он родился и прожил до пятнадцати лет; затем уехал в Алма-Ату в техникум, окончил, отслужил срочную, затем вновь работал, женился и вот уже много лет живет в Дудинке. Жизнь, как прочерк – работа, работа, никаких событий, все одно и то же, а сорок четыре года из отпущенных уже вычти, их как волной смахнуло…

Подойдя к покосившемуся заборчику, Александр глянул через дворик в глубину, и то, что он всегда называл "домом" предстало вдруг перед ним убогой лачугой с тремя маленькими окнами. Просунув руку в знакомую щель, он отодвинул щеколду калитки, распахнул ее, вошел и тут что-то упало к его ногам. Это была пачка газет, вывалившаяся из деревянного почтового ящика, приколоченного к внутренней стороне калитки. Ящик был тоже набит газетами, а те, что выпали, видимо уже не вмещались, а кое-как были втиснуты почтальоном. Поставив чемодан, Александр заспешил к дому: толкнул входную дверь. Она была заперта. Он несколько раз громко постучал, но никакого ответа. Прошелся вдоль окон, заглядывал в каждое; сквозь прикрытые низкими занавесками стекла разглядеть ничего не удалось. Постучав в окна, он прислушался. Ни звука. Понял: отца нет дома. И судя по кипе газет – нет давно. Александр заволновался. Такого не бывало. Вытащив из ящика газеты, разложив по датам, Александр понял, что они не вынимались три месяца. Здесь же он обнаружил свое письмо и записку с почты: "Класть газеты некуда, зайдите на почту, заберите".

Значит, что-то случилось! Уехал? Куда? Он никогда и никуда не уезжал. Да еще на три месяца. Александр лихорадочно думал, что предпринять. Взломать дверь? Может он там лежит мертвый. Все равно нужна милиция. Встав с крыльца, Александр подхватил чемодан и зашагал по белой от зноя улице к отделению милиции, По дороге вспомнил, что когда-то давно у него был в школе дружок Бахтыжан Каназов, с которым они уходили в армию. Затем жизнь разбросала их, и они потеряли друг друга. У этого Бахтыжана старший брат Жумекен служил в милиции. Надежда, конечно, слабая, прошло столько лет, Жумекен мог уволиться или уехать вообще из Энбекталды, как многие молодые парни. Жумекен был старше их, кажется, на три года.

За деревянным барьерчиком в дежурке дремал старшина, разомлевший от жары. С трудом разлепив узкие глаза, зажатые скулами, он сонно поглядел на Тюнена, не проявив никакого любопытства к нездешнему человеку с чемоданом и с пиджаком, перекинутым через руку.

– Скажите, пожалуйста, а товарищ Каназов у вас работает? – безнадежно спросил Тюнен.

Старшина вяло прикрыл веки, давая понять, что это и есть утвердительный ответ. Затем, облизнув губы, спросил:

– Кто будешь?

– Приятель его брата, Бахтыжана.

– Майор в чайхане. Иди туда.

– Спасибо, – обрадованно произнес Александр и направился к двери.

– Чайхана знаешь? – вдруг догнал его вопрос. – Возле универмага…

Дворик чайханы был залит солнцем, лишь под навесом стояли столики. Поставив у арыка чемодан и положив на него пиджак, Александр присел на корточки, вымыл руки и ополоснул лицо холодной, текшей с далеких гор водой. Сидевшие за столиками обратили внимание, что этот русский незнакомый человек знает обычай. Во двор выскочил из пристройки, где стояли мангалы, шустрый паренек в замызганном белом фартуке, неся в обеих руках грозди шампуров с бараньими шашлыками. Поплыл дух сочно изжаренного мяса.

– Слушай, где начальник Каназов сидит? – остановил официанта Александр.

– Вон в углу под парусиной, – и побежал дальше.

За столиком, на который указал паренек, сидели двое: один маленький пожилой в халате, другой тучный помоложе в белой сорочке с закатанными рукавами. Тюнен сообразил, что скорее всего это и есть Жумекен. Перед ним стоял огромный фаянсовый чайник. Пили они из маленьких пиалушек. Он подошел.

– Вы товарищ Каназов? Жумекен? – спросил Александр человека в белой сорочке, в лице которого не мог отыскать ни одной знакомой черты.

– Я, – коротко бросил Каназов, с трудом втиснул пухлую руку в карман, достал синий китайский носовой платок и вытер пот на крупном оплывшем лице. – Слушаю вас.

– Я Александр Тюнен. Дружок Бахтыжана. Помните?

– Сашка Тюнен? – Жумекен узким сощуренным глазом, чуть склонив большую голову, поглядел на Тюнена. – Не узнал бы тебя. Ну да времени сколько пролетело. Садись. Чай? Шашлык? Свежие лепешки? А?

– Чай с удовольствием.

– Эй, Ануарчик! – крикнул он официанта. – Быстро еще один стул, пиалу и свежий чай! – Как поживаешь, Саша? – обратился он к Тюнену. – Отца тут бросил, а сам куда?

Тюнен в двух словах рассказал о себе и из вежливости спросил:

– А вы как, Жумекен?

– Все здесь, тружусь, общественным порядком занимаюсь, угрозыском. На весь куст: Энбекталды, Аманбаевск и Кар-Уюк.

– А Бахтыжан где?

– Этот подлец в большие начальники вышел, в Алма-Ате главком строительным руководит. Я тебе дам его адрес. В Алма-Ате бываешь?

– Иногда.

– Ну вот и повидаетесь… Ты, как понимаю, разыскал меня по какому-то делу? – кивнул Каназов на чемодан.

– По делу, Жумекен.

– Я слушаю. Ты его не стесняйся, это мой двоюродный брат, он в совхозе работает, вот приехал на два дня, – сказал Жумекен, указав на человека в халате.

– Вы моего отца знаете? – спросил Александр.

– А кто ж у нас не знает его?

– Я только что с самолета, – начал Тюнен, – прихожу домой, открываю калитку… – и дальше он поведал все, что его встревожило.

– Три месяца говоришь? А может, уехал он?

– На три месяца? Нет! Ему и на три дня некуда. Никогда не ездил. Никого у нас, ни родственников, ни знакомых таких.

– Хорошо, Сашка, допьем чай, пойдем посмотрим…

Они выпили полный чайник, утерли платками пот на лицах и шеях и поднялись из-за стола. Выходя из ниши, Жумекен склонил голову, чтобы не задеть клейкую ленту, на которую прилипли большие черные мухи.

Жумекен Каназов что-то сказал по-казахски своему брату, тот согласно ответил и они двинулись в разные стороны…

Вошли во двор, Каназов посмотрел на почтовый ящик, на кипу газет на земле, несмотря на грузность, на живот, распиравший белую сорочку и свешивающийся над штанами, легко присел на корточки, перелистал газеты, потом также легко поднялся.

– Да, три месяца почту никто не брал… Пойдем.

Но прежде чем приблизиться к входной двери, он обошел дом, но ничего не обнаружив, направился не к двери, а повернув к калитке, почему-то вышел на улицу. Тюнен стоял и ждал, не понимая, в чем дело. Наконец Каназов крикнул кому-то:

– Эй, ребята, подойдите!

Подошел парень с девушкой.

– Я Каназов, – представился им Жумекен, не сомневаясь, что этого достаточно. – Жумекен Каназов, – словно напомнил еще раз.

Он оказался прав, молодые люди вежливо, почти синхронно подтвердили:

– Мы вас знаем, товарищ майор.

– Вот что: беру вас понятыми. Будем дверь вскрывать, – сказал Каназов. – Пошли.

Но прежде чем взламывать, он присел на корточки, заглянул в замочную скважину.

– Темно, ничего не видно, дайте какую-нибудь веточку.

Парень принес ему щепку. Сильными толстыми пальцами Каназов разломал ее вдоль, ткнул в замочную скважину. Щепка легко, почти вся, вошла туда. Он выбросил ее, поднялся:

– Дверь заперта скорее всего снаружи. Ключа в замочной скважине нет. Это даже лучше, если хозяин запер ее и ушел. А? – повернулся он к Тюнену.

Александр понял ход майорской мысли.

Каназов подергал дверную скобу, затем отступил и вложив в плечо весь центнер своего веса, с разгона ударил. Что-то хрустнуло, и дверь распахнулась. Они вошли. Пахло пылью, обволакивала какая-то плотная духота.

– Ничего руками не трогайте, – предупредил Каназов и узкими черными глазами обвел комнату, затем заглянул во вторую, крошечную, служившую спальней. Постель была аккуратно застелена. Он зачем-то приподнял покрывало. – Ты вещи отца знал? – спросил Тюнена.

– Да как сказать, – засомневался Тюнен, невесело подумав, что вообще мало что знал об отце.

Каназов стоял перед распахнутым фанерным платяным шкафом, перебирая небогатую верхнюю одежду Тюнена-старшего. Александр был тут же и неприязненно наблюдал за этой процедурой.

– Ну, чего-то не хватает? – обратился к нему Каназов.

– Вроде серого костюма нет, он самый новый, – пожал плечами Александр.

– Шитый в ателье или готовый? Наш или импортный?

– Не знаю. Я отца видел в нем всего два раза… Чего точно нет, так это плаща. Темно-синий, с погончиками, на теплой подстежке, коричневая такая, пристегивается молнией вкруговую.

– Смотри, как запомнил!

– Сам покупал ему.

Закрыв шкаф, Каназов продолжал осматривать квартиру: заглянул в хилый буфетик с подложенной под одну ножку фанеркой, порылся в старом комодике с облупившимся шпоном, там было много узеньких ящичков, в одном из них он нашел какие-то тонкие шелестящие листики. Майор достал из заднего кармана блокнот и сунул их туда. Затем подошел к столу, взял Библию, повертел ее в руках, вытащил закладку – полоску конверта, и тоже поместил меж страничек своего блокнота.

– Где отец хранил документы? – спросил он вдруг Тюнена.

– По-моему, здесь, – Александр указал на узкий ящичек в комоде, в котором Жумекен обнаружил два тонких шелестящих листка.

– Ну правильно, – сказал Каназов. – Тут и трудовая книжка, и профсоюзный билет, и старый пропуск на сахзавод, даже метрика. А вот паспорта нет. Отец твой человек аккуратный, значит и паспорт он, видимо, держал тоже здесь, где все документы. В других ящичках – никаких документов, бумаг. Все в одном… Я тебя попрошу, – обратился он вдруг к парню. Тот с девушкой притихшие сидели на стульях, сдвинутых к стене, чтоб освободить простор большому грузному майору, ходившему по комнате. Сбегай в милицию, скажи: майор Каназов приказал пусть Мухлисов придет, бегом. Скажи: квартиру опечатать надо. Понял? Сержант Мухлисов. Только бегом пусть. А то он пока заведет свой мотоцикл, полдня пройдет…

Сержанта Мухлисова Каназов и Тюнен ждали во дворе, присев на узенькую скамеечку под забором, а девушка, томясь, прогуливалась по двору.

– Отец твой уехал, – сказал Жумекен. – Смотри: холодильник отключен, раскрыт, вымыт, шнур из розетки выдернут. Паспорта нет. Хлебница пустая. Даже крошек нет. Перед отъездом, чтоб мышей не кормить, очистил ее. Все тарелки, стаканы вымыты, стопочкой стоят. Телевизор – тоже, шнур из розетки вытянул. Всюду много пыли. Значит, уехал давно. Мы попробуем узнать, когда и куда, – он достал из заднего кармана свой истрепанный и как-то вогнуто спресованный блокнот, извлек из него две одинаковые узкие тонкие шелестящие бумажки. – Это квитанции из "Аэрофлота". Комиссионный сбор. Два заказа. Сделаны в один день. В агентстве поищем подробности… Теперь вот, – Жумекен протянул полоску конверта, торчавшую закладкой в Библии и сейчас лежавшую там же, меж страничек его блокнота, где квитанции. – Видишь, марка, штемпеля. Тут мелкий шрифт, читай, у тебя глаза молодые.

Белый плотный глянцевый кусок бумаги имел тончайшую серую подкладочку изнутри. На лиловой почтовой марке с графическим изображением здания и стоящих на поле самолетов была цифра "230". Под рисунком надпись "Flughafen" – аэропорт. Вдоль марки шла другая – "Deutsche bundespost". Марка была погашена штемпелем, сообщавшим, откуда и когда отправлено письмо: "Munchen, 18.01.93". На все это знания немецкого языка у Тюнена хватило.

– Ну что? – спросил Жумекен.

– Письмо из Мюнхена. Отправлено восемнадцатого января этого года.

– А что на марке нарисовано?

– Аэропорт.

– Интересно… Как думаешь, где твой отец мог взять этот кусочек? Не на улице же подобрал. Чистенький, след отреза свежий. Читал Библию, сделал закладку. А где же конверт?

– Ну откуда же мне знать, – раздраженно ответил Александр. – У нас никого в Германии нет. Да и насколько я знаю, отец не переписывался ни с кем оттуда.

– А может он уехал в Мюнхен этот? Как думаешь? Вдруг в письме кто-то обнаружился?

– Вот так сел и уехал, как в Мелкумовский совхоз. И мне ничего не сказал, правда? Ерунда!

Послышалось тарахтенье мотоцикла. Подъехал сержант. В коляске сидел парень-понятой.

– Что так долго? – на всякий случай пробурчал Жумекен.

– Как долго, товарищ начальник! – обиделся сержант. – Машина сразу завелась и – я уже тут, как вы приказали – бегом.

– Ладно, пойдем.

Закончив формальности, опечатав дверь, отдав протокол, подписанный понятыми сержанту, Жумекен отпустил их.

– Что мне делать? – спросил сержант.

– Езжай на службу. А мы пойдем в агентство "Аэрофлота".

– Слушаюсь!..

– Постой! – вдруг остановил его майор, поглядев на измученное и озабоченное лицо Тюнена. – Отвези его ко мне домой, скажи жене, что это мой гость. Понял? – И обратившись к Александру, сказал: – Поезжай, отдохни. Толку мне от тебя никакого. Попей чаю, а вернусь, плов будем есть.

Тюнен рассудил, что и впрямь бессмысленно ему толкаться с чемоданом и пиджаком через руку за майором. Хотелось побыть одному, собраться с мыслями, ополоснуться бы по пояс водой из арыка, снять обувь, что кстати повелевал здешний обычай. И он уселся в коляску мотоцикла.

День шел на убыль, но жара не спадала, хотя чуть потемневшее солнце уже склонялось к горизонту. Тюнен, отдохнувший на кошме под навесом во дворе Жумекена Каназова, даже успел немного вздремнуть – и сладко и тревожно. Тревога не покидала его и сейчас, когда, подобрав ноги так, что подбородком почти касался колен, раздумывал, что же приключилось с отцом. Куда он мог уехать? Кто кликнул? Что за письмо из Мюнхена? Но ни на этот, ни на другие вопросы ответа не находил. Оставалось ждать прихода Жумекена. А возвратиться он должен был вот-вот: во дворе в котле на мангале уже варился плов, и в воздухе плыл запах бараньего жира и лука.

Вскоре приехал Жумекен. Рывком содрал с себя белую пропотевшую сорочку и с наслаждением ополаскивал свое большое рыхлое тело струей холодной воды, которую лил из ведра на жирную спину отца пятнадцатилетний сын. Пофыркав, как кот от удовольствия, майор вытерся широким махровым китайским полотенцем.

Ничего не спрашивая, жена подала им чайник и пиалушки.

– Отец твой заказал два билета, – начал Каназов. – В город Старорецк и через четыре дня обратно. Я звонил в Алма-Ату. Там в аэропортовской милиции у меня приятель, капитан, вместе учились в школе МВД. Так вот, он искал, искал и нашел: твой отец вылетел рейсом Алма-Ата-Старорецк семнадцатого апреля. – Жумекен вытер сухим чистым полотенцем лицо. – На почте сказали, что пенсию за эти три месяца он не получал. Тебе надо писать заявление.

– Какое?

– Нам. О розыске. Я буду связываться с этим Старорецком.

– Я сам туда полечу. Завтра. Вы мне только помогите с билетом.

– Все равно заявление пиши. Дело заводить надо. Из Старорецка запрашивать будут. Меня.

– А как с билетом?

– Сделаем…

– Тюнен задумался: "Старорецк… Зачем? Зачем он туда полетел? Что за странная прихоть? Он почти никогда не вспоминал этот город, где прожил с детства и откуда был вывезен сюда, в Казахстан. Чего ему вдруг захотелось туда: на старости лет тоску свою лизать, обиду? Собрался на четыре дня. А уже три месяца отщелкало. Что-то стряслось. А что? Жив ли? Может, в больнице там валяется? Почему не бахнул мне телеграмму?.." Жена Жумекена принесла казан с пловом и горячие румяные лепешки, подала свежие полотенца.

– Ешь, – сказал майор, втягивая коротеньким широким носом пар, шедший из казана. – Ночевать останешься у меня. Завтра все решим, не волнуйся, а сейчас надо поесть, – он заерзал на кошме, усаживаясь поудобней.

12

Из командировки в Москву вернулся сын. Рассказывал новости вечером за ужином после того как внука Сашеньку уложили спать.

Новости являлись своеобразным замесом из фактов и слухов, но все казались интересными, поскольку привезены из столицы, главного поставщика.

– Я был у Зорика Блехмана. Помните его? Учился со мною до четвертого курса, потом женился на москвичке. Он живет на Большой Грузинской. Иду, смотрю – очередь, думаю, что-то выбросили, надо стать, – рассказывал сын. – Подхожу, оказывается это – посольство ФРГ. Толпы немцев! Я повертелся там, послушал. Валят! Тысячи!

– А ведь прожили здесь много веков, – усмехнулась невестка и снисходительно посмотрела на Левина. – Мы тоже. Много веков.

Левин сделал вид, что не понял. Лишь подумал: "Вот выверты истории, вот ирония: евреи и немцы – одинаковые изгои. Действительно, сотни лет жили на этой земле, уложили в нее, наверное, пять-шесть этажей костей своих предков. Но немцы хоть имели автономию, жили компактно, сохранили язык, культуру, веру, традиции. В общем, сохранили себя. У нас ничего не было. Кроме черты оседлости и этой издевательски-дурацкой сталинской затеи – Биробиджана. Мы исчезали последние семьдесят с лишним лет как народ потому, что не имели духовного лона. Потом антисемитизм работал подпольно, но столь же надежно. Никаких письменных директив. Сослаться на какие-то документы невозможно. Их не существовало. Значит, вы просто клевещете на наш государственный строй. Иезуитство. Я сталкивался с ним не раз. Но адаптировался, как и тысячи других. Это стало бытом, даже естественным, который и замечать-то я перестал, как горбун свое уродство. Только иногда спрашивал себя: "Зачем это делают? Какой прок государству? Если мы не нужны – скажите, дайте нам возможность уехать. Кончатся ваши и наши проблемы". Так нет! Уехать – позор, предательство родины! На что же был расчет? На полную ассимиляцию? На исчезновение целого народа?.. Теперь пожалуйста: езжайте, куда хотите! В Израиль, в Америку, в Тьмутаракань ваше дело, вы уже свободны, у нас демократия. Короче: вы нам не нужны. В стране забурлило, каждый начал обустраивать свой национальный дом: Грузия, Молдавия, чукчи, якуты, даже немцы и те требуют восстановления национальной автономии. И только мы лишены этих приятных хлопот: нам нечего обустраивать. И от этого особенно тоскливо. Оказалось, мы – соль, рассыпанная по всей тарелке, и каждый берет в щепоть сколько ему нужно. Дома своего у нас не было и нет. И хлопоты наши одни, прежние: физически просто уцелеть, всего лишь выжить. Для этого надо, оказывается, уехать с земли, где родился. Куда? Безразлично. В Израиль? Не буду ли и там чувствовать себя никем, чужим, пришельцем, всего лишь эмигрантом, а не сыном? Я не знаю языка. Ладно, язык с грехом пополам можно выучить, чтобы зайти в магазин за мясом или в аптеку за аспирином. Но чтобы чувствовать себя там евреем, нужно родиться там или приехать совсем ребенком, как Сашенька…

Эти раздумья Левина были не случайны и не вчера возникли. Их разогревала невестка – волевая, настырная. В последнее время в семье жила напряженность. Невестка твердила: "Надо ехать, пока не поздно, пока мышеловка не захлопнулась". Несмотря на свои двадцать девять лет, нрав и напор у нее были многоопытного человека, склад ума жесткий; меньше всего, убеждая, пользовалась эмоциями. "Вот факты, – говорила она обычно. Она преподавала в школе математику, ни с кем не конфликтовала, но и садиться себе на шею не позволяла. Однажды завуч спросил: "Евгения Ильинична, как у вас дела с интернациональным воспитанием? У нас должна быть комплексная комиссия облоно". – "Плохо, Ярослав Николаевич, – ответила она. – Не справлюсь. Никак не могу отучить детей вырезать на партах слово "жид"…

Она не приносила домой слухов, а рассказывала эпизоды из жизни школы, и это были в ее понимании самые сильные аргументы, поскольку школа точное зеркало общества.

Как-то пришла веселая. За обедом вдруг сказала:

– Интересный разговорчик был в учительской. Наша милая словесница Тамара Даниловна где-то раздобыла миниатюрное издание Пушкина на двух языках – на русском и параллельно на идиш. Показывает мне и этак невинно: "Евгения Ильинична, интересный вы народ, евреи… Я, конечно, хорошо отношусь к вам, но все у вас не такое. Даже вот читать надо справа налево, а не как у всех – слева направо". Я ей тут и вмазала: "Когда ваш народ и многие другие еще ходили в шкурах, мой народ уже создал Библию, которую вы сейчас читаете слева направо". Она обалдела и испуганно лепечет, она же у нас из парторгов: "Я Библию не читала". Я ей говорю: "Напрасно, Тамара Даниловна. Тогда бы вы мне не задавали таких вопросов". Она у нас вообще большая интернационалистка. Был у нас такой ученик Миша Рубинчик. Хулиган, двоечник, полный балбес. Однажды наша Тамара Даниловна спрашивает у него: "Кто написал "Недоросль" – "Не знаю, какой-то не русский". Что вы думаете она сказала ему на это? Объяснила, кто такой Фонвизин, происхождение его фамилии? Как бы не так! У нее хватило ума крикнуть на весь класс: "Сам ты не русский!" Сейчас этот Рубинчик то ли в Израиле, то ли в Штатах. Небольшое приобретение для тамошнего общества. Он на всю жизнь сохранит приятное воспоминание о нашей школе и о стране, где родился.

– Разве вам не ясно, что отсюда надо уезжать? – обратилась она к Левину.

– Куда б ты ни уехала, все равно ты будешь думать по-русски. Я уже не говорю о нас, стариках, – тихо сказал Левин.

– А почему вы печетесь только о себе? – вспыхнула невестка. – У меня есть сын, ваш внук, о котором надо думать сегодня, сейчас!

Левин понял: возражать бесполезно. Да и что возражать? Она била по живому. Было неприятно, больно, раздумья бесплодны, только истязают безысходностью, последнее время эта безысходность завыла в полный голос. Национальное вокруг стало концентрироваться, осознавать себя, и оттого стала заметней неприкаянность и отторгнутость евреев. Несмотря на то, что официально стало легче. Может, даже именно поэтому: где-то открываются синагоги, создаются общества, кружки по изучению иврита и идиш, выходят какие-то газеты, журналы. Но все это – самообман, иллюзии возрождения. Возрождаться уже некому и нечему. Все позабыто, уничтожено. Дух вышел…

В этот вечер она словно добивала их, была возбуждена, в каком-то раже:

– Вы помните Иду Семеновну Поляк? Я встретила ее соседку, украинку, они прожили тридцать лет рядом. Так вот эта соседка едет по приглашению Иды Семеновны в Хайфу…

Левин хорошо знал Иду Семеновну. Ее муж, покойный уже, часто по просьбе прокуратуры проводил бухгалтерские экспертизы. Она преподавала русский язык и литературу в школе, где учился сын Левина. Считалась в городе одним из лучших учителей. В 1979 году ее пригласили в мединститут на должность и.о. ассистента на кафедру иностранных языков преподавать русский для иностранных студентов. Ректор подписал приказ, она приступила к работе. Студенты ее очень любили. А там были кубинцы, индийцы, африканцы, немцы и арабы. Через два месяца ректора вызывает секретарь обкома по идеологии и устраивает разнос: почему Поляк приняли на работу, не согласовав с обкомом, тем более она беспартийная, а с иностранцами должны работать коммунисты. А, главное, надо щадить национальные чувства арабов. Ректор заикнулся, мол, давайте письменное распоряжение. Но секретарь обкома не растерялся, пообещал, что будет приказ министерства. И точно: через какое-то время из министерства пришла бумага, что на этой кафедре сокращается одна ставка. Разумеется, уволили Поляк – она была на кафедре новенькая, не увольнять же старых работников. Интересно, знали ли об этой подлой возне студенты-арабы?..

– Знаешь, – с победительной улыбкой обратилась невестка к мужу, все время молчавшему и осторожно поглядывавшему то на Левина, то на мать, когда Гомулка в конце шестидесятых изгонял евреев из Польши, очень остроумно сказал их писатель Слонимский. Он провожал кого-то из уезжавших. На вокзале, где висят таблички-указатели "К поездам", "Камера хранения", "Туалет" и прочие он посоветовал повесить еще одну: "Пусть последний погасит свет".

– Делайте, что хотите, – устало сказал Левин. – Конечно, если вы уедете, мы с мамой потащимся за вами, – он обреченно поднялся из-за стола.

13

На работу Левин пошел не к девяти, а к десяти, поднялся утром подавленный, с головной болью, как после бессонной ночи. После вчерашнего разговора с невесткой словно все выело в душе.

Не заходя к себе, заглянул в комнату Михальченко. Тот был уже на месте, сидел за столом, здоровой рукой перелистывал какие-то бумаги, а в кулаке больной разминал тугое резиновое кольцо.

– Почта есть? – спросил Левин.

– Почта-то есть, только для вас ничего.

– Молчит Мюнхен, – сказал разочарованно Левин. – Ничего из этого не выйдет, Иван. Глухое дело. Ухватиться не за что.

– Подождем еще, Ефим Захарович, куда деваться. Там у вас посетитель.

– С чем?

– Отца разыскивает. Пропал без вести… Вы будете смеяться, заулыбался Михальченко, – но он тоже немец.

– Ты что, издеваешься?! – вскипел Левин. – Ты где их берешь?

– Так уж получилось, Ефим Захарович, совпадение, – хохотал Михальченко, утирая глаза.

– Совпадение… – пробурчал, поднимаясь Левин…

В коридоре у его двери на стуле дожидался Тюнен Александр.

– Вы ко мне? – спросил Левин.

– К товарищу Левину.

– Заходите.

– Я приезжий, – сразу сказал Александр, усаживаясь на стул.

– Издалека?

– Вообще-то из Дудинки. А в данный момент из Энбекталды, это в Казахстане.

– Каким же образом попали к нам в бюро?

– Разыскиваю отца. Сунулся для порядка в милицию, а там висит ваш рекламный плакат. Подумал, что в милиции будут отбрыкиваться, а если и примут заявление, начнется тягомотина. Решил, что за свои кровные надежнее, хотя и дерете вы, как в ателье мод высшего разряда.

На последнее замечание Левин не отреагировал, хотя оно и покоробило.

– Чтоб не дурить вам голову, вот почитайте, – Александр протянул Левину большой конверт, в котором лежала подробная справка, сделанная майором Жумекеном Каназовым.

– Что ж, Александр Георгиевич, майор Каназов сделал все с толком, а вы сетовали на милицию, – сказал Левин.

– Я дружил с его братом. Я ведь из тех мест, родился там, вырос.

– А ваши родители?

– Их привезли туда в сорок первом.

Левин понял, о чем речь.

– А где родители жили до войны?

– Здесь, в Старорецке.

– Кто по профессии ваш отец?

– Бухгалтер. А дед был то ли директором гимназии, то ли какого-то училища. Отец рассказывал, но я не помню. Дед утонул, когда меня еще на свете не было.

– В Старорецке есть у вас родственники?

– Ни здесь, и нигде.

– А знакомые?

– У меня нет.

– А у отца?

– По-моему, нет… Впрочем, не знаю, – неуверенно ответил Тюнен. – Но он никогда ни о ком не вспоминал. И Старорецк редко упоминал. По понятным причинам.

– Ваш отец, как я понял, верующий? Эта полоска конверта с маркой ФРГ найдена Каназовым в Библии, служила закладкой.

– Верующий. А какое это имеет значение?

– Я должен искать человека, о котором ничего не знаю. А мне надо знать. И как можно больше. Может и не имеет значения, что он верующий, а может имеет. Он часто переписывался с кем-нибудь?

– Не имею понятия. В доме Каназов не нашел никакой переписки.

– От кого же он мог получить письмо из Германии?

– Даже представить себе не могу.

– Как часто вы виделись с отцом?

– Как когда. Иногда каждый год, иногда раз в два-три года.

– Заметно. Не богатые у вас сведения о нем.

– Это уж, как говорят, наши внутренние дела.

– Разумеется. Но я ведь сейчас вынужден вторгаться в ваши эти внутренние дела.

– Тоже правильно.

– Каким образом конверт из ФРГ мог попасть в дом к вашему отцу?

– Без понятия.

– Вы считаете, что у вас родственников в ФРГ нет. Но может быть, вы просто не знаете об их существовании. А отец вот узнал. Сейчас у многих советских немцев отыскались там родственники. И многие едут отсюда.

– Правильно делают.

– Вы так считаете?

– А вы – нет? – Тюнен в упор глянул в глаза, в которых играла усмешка. И Левин понял, что имел в виду его собеседник: "Ты ведь еврей, ваши валят, так что ты мне голову морочишь?" – Ладно, вернемся к конверту, – вздохнул Левин. – Где же остальная, большая его часть и содержимое? Майор Каназов не высказывал никаких предположений? Что из себя представляет Энбекталды? Как конверт вообще попал в те места? Видите, сколько вопросов.

– Энбекталды, – поселок. Глушь. Девяносто процентов населения казахи. Есть татары, узбеки, корейцы, русские. И, по-моему, две-три немецкие семьи. Может быть кто-то из них и переписывается. Сейчас можно.

– Если предположить, что ваш отец взял у кого-то почитать письмо или ему предложили его, стал бы он отрезать от чужого конверта кусок для закладки? Разве в доме не нашлось бы другой бумаги?

– Отец человек очень аккуратный, педантичный. Чужая вещь для него и есть чужая. Хоть конверт, хоть что. Это он мне вдалбливал с детства.

– Библию он читал часто?

– Постоянно. У него, помню, закладкой торчал там кусочек картона. Может, потерялся. Вот он и отрезал от конверта. Да еще с красивой маркой.

– Значит мысль, что конверт с письмом ему дал кто-либо, попробуем отбросить? Как считаете?

– Это вы считайте. Я буду считать деньги. В ваших делах я не профессионал, я по другой части.

– А с точки зрения логики?

– Тут, похоже, вы правы.

– Мог ли конверт или эта полоска от него где-нибудь валяться? Бесхозно. И если да, то где: на улице, в мусорнике, в магазине, в кинотеатре и так далее? А отец ваш увидел и подобрал. Подходит такой вариант?

– Не думаю.

– Почему?

– Если письмо пришло в Энбекталды, то на девяносто девять процентов кому-нибудь из немцев. Кому же еще в этой глуши? Верблюдам? А наши не станут выбрасывать такую реликвию, как конверт. Хранить будут вместе с письмами. Отрезать кусок, где красивая марка, – вовсе не сделают такого!

– Видите, логически рассуждая, вы привели меня к мысли, что письмо все-таки получил ваш отец. И заменил картонку полоской от конверта, потому что она стала ему милей, а? Элемент вероятности тут есть. А вот где остальная часть конверта с указанием адресата, с обратным адресом и содержимое – это уже вопрос другой.

– Тут много вопросов, – нахмурился Александр Тюнен.

– Хорошо бы заполучить какую-нибудь приличную фотографию вашего отца. Как это сделать?

– А черт его знает. Может напишите Каназову: мол, так и так, пусть пороется в комоде, он разобрался, где что там лежит, вдруг и найдет чего.

– Хорошо. Это мы попробуем сделать. Если, конечно, майор Каназов окажется столь любезен.

– Окажется.

– А в чем мог быть одет ваш отец?

– Возможно, в сером костюме, малоношенном.

– Отечественный, импортный? Фабричного изготовления или индпошива?

Тюнен удивился: "Те же вопросы, что и Каназов задавал. Как сговорились. Или это у них по единой милицейской шпаргалке отработано?" – Плащ на нем должен быть. Это точно. Дома, в шкафу плаща нет. Без него он не мог поехать, холодно еще было. Плащ на теплой подстежке.

– А о плаще что-нибудь можете сказать? – спросил Левин.

Тюнену показалось, что человек, сидевший напротив, задал вопрос с ехидством, и он, зыркнув на Левина, ответил:

– Конечно, могу. Сам покупал ему этот плащ. Записывайте: импортный, темно-синий, с погончиками, на утепленной коричневой подстежке, она съемная, на "молнии", пятидесятый размер, – отчеканил Александр, как бы подразнивая Левина.

И вдруг тот, отложив шариковую ручку, сказал:

– Александр Георгиевич, мы ведь не в игру играем, зачем же нам пикироваться? Мы работаем по вашему же заявлению, так что…

– Ну, вы тоже…

– Продолжим, – сухо сказал Левин. – Опишите подробно внешность отца.

– Внешность?

– Рост, форма лица, цвет волос, глаз, какие-нибудь особые приметы, скажем, родинка или шрам, – подсказал Левин.

– Росту он среднего, худощавый. Лицо узкое и нос узкий с горбинкой. Губы обыкновенные, ни толстые, ни тонкие. Глаза… – Тюнен запнулся. Он не помнил, какой цвет глаз у отца. – Кажется, серые… Волосы светло-каштановые, почти седые. Особых примет вроде никаких.

– Ладно, – Левин отложил ручку. – Как долго вы сможете пробыть здесь?

– А как долго вы будете раскручивать это дело?

– Спросите чего-нибудь полегче… Какие у вас планы?

– Я в отпуске. У меня отпуск долгий, северный. Есть путевка на Пицунду. Но хрен с ней, буду сидеть здесь сколько потребуется: месяц, два, три.

– А жить где?

– Это моя забота. Не летать же мне из Старорецка в Дудинку, а из Дудинки в Старорецк. Смотаюсь только в Москву на неделю, дней на десять и вернусь…

– Хорошо, – сказал Левин.

– Что же случилось, как вы думаете?

– Александр Георгиевич, ничего я пока не думаю, – понимая тревогу Тюнена, мягко ответил Левин. – Будем искать.

– Если что – сразу дайте мне знать, – сказал Тюнен не уточняя для себя смысл слов "если что"… – До свидания.

"Что ж, в провинции живут и толковые милиционеры", – подумал Левин, схватывая скрепкой бумаги, сочиненные майором Каназовым, которые вручил Тюнен. Раздумывая, что предпринять дальше, он тихонько похлопывал ладонью по губам. Вряд ли это помогало, но давно стало привычкой, когда оставшись один, выбирал какое-нибудь решение. Так он просидел минут десять. Затем взял лист бумаги и стал писать письмо майору Каназову:

"Уважаемый товарищ Каназов!

Я веду розыск пропавшего без вести гражданина Тюнена Георга Францевича, 1917 года рождения, проживающего в Энбекталды по заявлению его сына. Благодарю Вас за толковую и подробную справку. Надеюсь, она поможет. В связи с этим у меня к Вам следующая просьба:

1. При возможности выясните на почте, кто из немецких граждан, живущих в Энбекталды, получает письма из Германии. Если удастся их установить, спросите, пожалуйста, не получали ли они корреспонденцию из Мюнхена в интересующий нас период времени, скажем, за полугодие до отъезда разыскиваемого Г.Ф.Тюнена.

2. Если факт получения подтвердится, то не давал ли этот адресат Г.Ф. Тюнену читать письмо (с конвертом). И в каком состоянии был конверт: с отрезанным ли краем, где марка и штемпель, или целый. Возвратил ли Г.Ф.Тюнен письмо владельцу.

3. Выясните, пожалуйста, в поликлинике, не состоял ли Г.Ф.Тюнен на каком-либо спецучете.

4. Постарайтесь достать фотографию Г.Ф.Тюнена. Желательно самую позднюю и четкую.

5. Изыщите оперативную возможность установить, имеется ли у Г.Ф.Тюнена счет в сбербанке, и не снимал ли он с него деньги накануне отъезда. Если снял, то какую сумму".

Перечитав письмо, Левин из фразы "Благодарю Вас за толковую и подробную справку" убрал слово "толковую", придавшую письму некую начальственную снисходительность, что могло обидеть Каназова, а затем задумался, как подписать это послание, как указать свою должность. Ведь кто он теперь? Где работает? Когда-то это было просто: "Прокурор-криминалист, старший советник юстиции", а позже – "Прокурор следственного управления". И письма печатались на фирменном бланке областной прокуратуры… Зря, конечно, написал сейчас на обычном листе бумаги да еще от руки. Отпечатанная деловая бумага на фирменном бланке впечатляет больше, особенно в провинции, там при виде ее срабатывает отечественный рефлекс стать по стойке "смирно". Впрочем, на обычном листке бумаги, от руки вроде доверительней, просто просьба, которую и выполнить не грех, поскольку у нее и вид обычного человеческого послания, а не приказ. Иногда от приказов люди становятся строптивыми.

Утвердившись в этих мыслях, Левин не стал перепечатывать письмо на бланке, а просто подписал его, поставил дату, вложил в конверт и запечатав его, пошел к Михальченко. Тот разговаривал по телефону, что-то выслушивал, весело восклицал, смеялся, по всему было видно, что шел праздный треп. Левин махнул ему рукой, мол, кончай. Михальченко кивнул, дескать, понял и сказал своему собеседнику: "Добро, Леша… Держись… Как-нибудь загляну", опустил трубку на аппарат.

– Вижу, у тебя много свободного времени, – буркнул Левин. Займись-ка делом, – он сел обок стола и рассказал о Тюнене.

– Что от меня требуется? – еще веселый от телефонного разговора, Михальченко вальяжно откинулся в кресле.

– Бери бумагу, пиши.

– Я готов.

– Проверь все гостиницы, не останавливался ли с 17-18 апреля Тюнен Георг Францевич, 1917 года рождения, проживающий в Энбекталды. Записал? Дальше: если числится, то сколько прожил, когда выбыл, оформил ли выбытие. Жил в одноместном номере или имелся сосед. Установи этого соседа, если такой был. В общем, по этому возможному соседу все данные, сам знаешь, какие. Справишься в милиции, не было ли задержания или какого-нибудь "ЧП".

– Конечно, все больницы, морги… – вставил Михальченко, подмигнув.

– Не перебивай! По справочной поищи, вдруг найдешь еще какого-нибудь Тюнена, прописанного в Старорецке… Ты чего ухмыляешься?

– Вы мне, как школьнику, задание выдаете.

– Кто тебя знает, может уже разучился, барствуешь тут.

– Ладно, пошурую, Ефим Захарович. Если бы мы имели фотографию и знали, как он был одет, можно бы поработать с шоферами автобусов, которые идут из аэропорта. Дата прилета известна: 17-18 апреля. Узнали бы, когда этот рейс из Алма-Аты – утром ли, вечером. Подергал бы и таксистов.

– Ничего мы пока не имеем. Одет был вроде в серый костюм, темно синий импортный плащ. Портрет, нарисованный сыном, такой, что фоторобота не сделаешь. На, почитай, это с его слов.

– Нд-да… Абстрактный пейзаж. – Михальченко отложил бумагу. – Надо бы проверить в аэропорту, регистрировался ли старик Тюнен на обратный рейс Старорецк – Алма-Ата.

– Кое-что в тебе еще осталось, Иван, не разучился. За этим делом я и еду сейчас в аэропорт…

Сидя в троллейбусе, везшим его в аэропорт, Левин прокручивал в голове все, что было в сообщении майора Каназова и что узнал от Александра Тюнена. Он как бы сортировал мысленно то, что имело прямое касательство к исчезновению Тюнена-старшего, могло помочь в поисках внезапно пропавшего человека и что выглядело, как некие косвенные пристежечки. К последним он отнес закладку – обрывок конверта, найденную в Библии. "Ну получил человек письмо из ФРГ, отрезал клочок и сделал закладку, ну и что? Какая тут связь с его исчезновением? – рассуждал Левин. – Да никакой! Чего я вцепился в этот пустяк? – даже как-то сердито спросил себя. И чтобы успокоиться, подумал: – Ладно, в конце каждый шарик найдет свою лузу, а то, что окажется лишним, лучше выбросить потом, но не пренебрегать сейчас"…

В аэропорту было людно и шумно, в помещениях и на улице орали динамики, извещавшие о прибытии самолетов, о задержке рейсов, о регистрации пассажиров. Через служебный вход Левин направился к начальнику порта. За долгие годы работы в прокуратуре ему не раз приходилось бывать здесь. С начальником аэропорта он был знаком, нужные прокуратуре вопросы тот всегда решал с готовностью и быстро.

– Там у него полно народу, – сказала секретарша. – Свои и чужие строители с утра толкутся, полосу укрепляем для приема тяжелых машин, новый багажный транспортер монтируем… Заходите, вам же только его резолюция нужна.

Увидев вошедшего Левина, хозяин кабинета приветственно улыбнулся, продолжая заниматься своими делами. Левин приблизился к столу, протянул отношение. Тут зазвонил телефон, начальник аэропорта, прижав плечом к уху трубку, стал разговаривать. Разговор, видно, был какой-то важный, потому, что бумагу, поданную Левиным, он пробежал быстрым взглядом, что-то написал в углу, кивнул Левину, мол, готово…

Облегченно вздохнув, Левин вышел. Все остальное, как он понимал, дело техники. Резолюция адресовалась начальнику штаба, в ведении которого был архив. Но того не оказалось на месте. Левин прождал его около часа, после чего последовало указание сотруднице, вызванной в кабинет. Та с бумагой Левина куда-то ушла, не появлялась очень долго. Левин понимал, как она его проклинает, разыскивая документы четырехмесячной давности. Наконец принесла искомое. Почти полдня убил он на эту затею, и лишь минута потребовалась, чтобы выяснить, что на рейс, вылетавший из Старорецка в Алма-Ату 17 апреля, пассажир Тюнен не регистрировался…

14

Левин забыл ключи – надел другой пиджак, – и теперь топтался у входной двери, нетерпеливо поглядывая на часы: десять, а Михальченко все не было. Левин прошел до угла, откуда, как он полагал, должен появиться Иван, затем вернулся и с удивлением обнаружил, что дверь открыта. Михальченко сидел у себя, с серьезным видом листал какие-то бумаги, демонстрируя свою занятость: мол, здесь давно уже, сижу и работаю.

– Долго спишь, Иван, – сказал Левин. – Я ключи забыл, торчал целый час под дверью.

– Да вы что, Ефим Захарович! Я с половины девятого здесь.

– Не ври. Я просто не видел, когда ты проскочил.

– Я же все-таки сыщик, – засмеялся Михальченко. – Но я действительно не спал. Ездил на вокзал в линейный отдел. Это последний пункт вашего задания. Могу доложить.

– Давай.

– Ни в одной гостинице Георг Францевич Тюнен в интересующее нас время не останавливался. Не числится он ни в одном из больничных стационаров. Та же картина в морге. Трупов много, нашего, слава богу, нет. Не проходит он и по милицейской регистрации ни в городе, ни на железной дороге. По справочной фамилия Тюнен в Старорецке не числится.

– А эту ночлежку, Дом колхозника проверял?

– Проверял. И ведомственные гостиницы прихватил. Их у нас четыре. Не останавливался такой.

– Но, похоже, он и в Алма-Ату не вылетал. Выходит, он тут? Где? Плохо, что я не узнал у сына, болел ли его отец чем-нибудь.

– Но в больницы он не попадал. Если бы с ним что-то случилось на улице или в общественном месте, люди подобрали бы.

Пожав плечами и ничего не ответив, Левин ушел к себе. Посидев в задумчивости, побарабанив пальцами по столу, он невесело констатировал, как необязательны стали люди – слова и обещания раздаются с легкостью, как бы с заранее готовой установкой: пообещать, что угодно, лишь бы отвязаться от просителя. Об этом он подумал в связи с тем, что прошло уже много недель, как начальник следственного отдела управления безопасности Гарник Гукасян пообещал навести справки о ком-нибудь из медиков, кто в конце сороковых работал в санчасти лагеря, где находился оберст Кизе. Конечно, медика разыскать лучше всего. Чтобы ни случилось с человеком, медики обычно осведомлены лучше всех, тем более в таком небольшом и закрытом пространстве, как лагерь для военнопленных. Управление делами военнопленных и интернированных, находившееся тогда в системе НКВД, было ликвидировано. И с созданием министерства внутренних дел и управления спецлагерей при нем военнопленные оказались под юрисдикцией МВД. Но медики, очевидно, остались в прежнем своем ведомстве – в системе службы безопасности. Это немного утешало, если иметь в виду обещание Гукасяна. Но он молчит. Забыл Левина, что ли? И он решил позвонить. – Слушаю, Зарубина, – отозвался женский голос.

– Пожалуйста, Гарника Аветисовича, – попросил Левин.

– Его нет. Кто спрашивает?

– Левин из прокуратуры области, – скривился он от этой вынужденной лжи.

– Он в командировке.

– Надолго?

– Не знаю.

– А как давно?

– Давно, – увертливо-лаконично ответила женщина.

– Благодарю вас, – Левин опустил трубку, понимая, что больше ничего не узнает. Выходит, зря он грешил, попрекая Гукасяна в забывчивости и необязательности…

Отворилась дверь, вошел Михальченко, держа руки за спиной.

– Ты чего расплылся? "Жигули" выиграл в лотерейку? – Левин смотрел на его веселую физиономию.

– Это безнадежно, а вот это – верняк! – Он выбросил из-за спины руку и помахал над головой узким белым конвертом. – Из Мюнхена! От Анерта! Танцуйте гопак!

– А фрейлахс не хочешь? Давай сюда, – потянулся к письму Левин.

В комнату заглянул сотрудник, позвал Михальченко:

– Иван Иванович, вас к телефону, из райисполкома.

Михальченко вышел.

Глядя на конверт, Левин что-то вспомнил, достал из папки справку Жумекена Каназова с пришпиленным к ней обрывком конверта. Приложив его к только что полученному, убедился, что бумага одна и та же, как и марка с прямоугольным штемпелем. "Что ж это, – подумал, – Анерт из Мюнхена переписывается с Тюненом из Казахстана или наоборот: Тюнен с Анертом? А почему бы и нет? А почему не быть тут совпадению: таких конвертов и марок миллионы, любой мюнхенец мог купить, отправить письмо в Энбекталды и не обязательно Тюнену. Но разгадывать, что здесь так, а что не так придется тебе, Левин, за четыреста рублей в месяц – вроде много, но на них ни хрена не купишь".

Он вскрыл конверт, письмо было напечатано на прекрасной розоватой тонкой, слегка шершавой бумаге, по-русски. Последнее Левин расценил не как деликатность, а как деловитость человека, не очень уверенного, что в каком-то там Старорецке найдется переводчик с немецкого, к тому же хороший. Что ни говори, в Мюнхене это сделать оказалось, очевидно, проще, да еще владельцу издательства или издательств, которому очень важно точно донести до адресата смысл своего послания…

Он стал читать.

"Уважаемый господин Левин!

Благодарю Вас за внимание, которое Вы проявили к моей просьбе. Со своей стороны я сделаю все, чтобы оказать Вам содействие. Поскольку это дело лично мое, любая Ваша просьба, если она будет касаться моей семьи, не будет мною воспринята как праздное любопытство или бестактность с Вашей стороны. Порывшись в бумагах дяди, я обнаружил его дневники из плена, адресованные его жене. Не знаю, официально ли они были отправлены из России или с какой-нибудь немыслимой оказией. Из писем понять этого нельзя.

Не уверен, что эти epistolae окажутся Вам полезны. Впрочем, Вам, специалисту, виднее. Перевод с немецкого выполнен квалифицированным переводчиком.

С уважением Густав Анерт" "Хорошо стелет, – усмехнулся Левин. – Один стиль чего стоит!.. Ладно, пойдем дальше", – он отложил письмо и взялся за ксерокопии.

"Дорогая Энне!

Итак, еще одну Пасху мы отпраздновали – каждый в одиночестве: ты дома, а я в плену. Но все равно в эти дни оба мы были с Богом, радуясь Воскресению Христа. Прости, что пишу тебе на такой плохой бумаге, иной тут нет. У меня некоторые приятные перемены: многих из нас расконвоировали, и в город на работы мы ходим втроем. Один – сапожник из Ганновера, а двое портных, австриец из Зальцбурга и пожилой человек из какой-то деревни в Пруссии. Работают они в мастерской "Военторга". Я же в конторе прораба на авторемонтном заводе, который восстанавливают из руин. Ходить по городу до места работы и обратно – мы можем сами, но иногда нас сопровождает молоденький симпатичный русский сержант, зовут его Юра. Как я понимаю, он охраняет нас от какого-нибудь недоброжелательного поступка со стороны населения. Но на нас, пожалуй, никто не обращает внимания, люди заняты своими заботами…" Дальше все шло в том же духе – всякие бытовые подробности. В конце дата: "21 мая 1947 года". Из этого послания Левин выудил для себя сущую мелочь, которую записал на листе бумаги: "сержант Юра", "прораб" и "авторемонтный завод". Речь шла, видимо, а Старорецком авторемонтном, который находится в старой части города.

Второе письмо было написано уже восьмого ноября:

"Дорогая Энне!

Я здоров, чувствую себя неплохо. Правда, начали шататься зубы – не хватает витаминов. Пошел слух, что нас скоро отпускают домой. Сержант Юра сказал мне, что будто из лагерей в других местах кое-кто уже уехал в Германию. Но может быть, это просто слухи, всего лишь желаемое. Я понимаю, как тебе тоскливо и одиноко. Плохо, что у нас нет детей. Надеюсь, угля тебе хватает: меня нет, и верхний этаж нашего уютного дома отапливать не надо. Очень хочется знать, как ты живешь, кто вернулся с войны в нашей деревне, как они смотрят на все, что произошло?

Работаю я там же, в конторе прораба, окружающие относятся ко мне незлобливо, иногда обращаются за советом, я ведь все-таки инженер-строитель. Познакомился я с доброй женщиной, зовут ее Рита, ей около тридцати (ты, пожалуйста, не ревнуй, повода нет, иначе не писал бы тебе о ней). Она одинока, родители где-то в другом городе. Работает Рита кладовщицей в инструментальном цехе. В перерыве она иногда зазывает меня к себе в каморку и угощает тарелкой супа или каши, делится хлебом. А я не могу понять этой незлобливости. Какой-то мазохизм. Пишу тебе об этом в связи с чем. Вчера мы работали две смены, до девяти вечера, потому что на следующий день у русских не рабочий – 7-е ноября, – большой их национальный праздник. После работы прямо в цехе был концерт, а после него – кино. Я решил остаться, посмотреть. Пока шел концерт, я помылся в душевой, а потом сел рядом с Ритой, она сказала, что фильм музыкальный смешной, комедия, называется "Веселые ребята", и что я все пойму. Но перед фильмом показали хронику о зверствах в немецких концлагерях для русских. Такого кошмара нет в аду Данте. Сперва мне показалось, что это все не настоящее, как обычно в кино, придумано. Потом мне стало страшно, я почувствовал себя с теми, кто был обречен на страдания. Но тут же меня охватил ужас, когда я всмотрелся в тех, кто творил это зло: они ведь тоже были живыми людьми. И больше того, – я вспомнил, что на них почти такая же форма, какую носил я и подобие которой и сейчас на мне, несмотря на то, что истрепаны шинель, китель и сапоги. Я испугался, что кончится кино, зажжется свет и все вдруг увидят меня, станут молча (если только молча!) смотреть на меня, как на прокаженного, вокруг которого образуется пустота, а я один останусь в центре, видимый всеми. И Рита увидит как-то иначе меня, мою шинель. И предстоит встретиться с ее глазами. Что испытаю, когда на меня обрушится во взглядах ненависть. Ненависть всех, но не на тех извергов, кто был только что на экране и уже исчез, а на меня одного живого, единственного здесь перед ними символа зла. И обратившись мысленно к Богу с горькими словами, я, что-то шепнув Рите, не стал дожидаться кинокомедии, а, пригнувшись, в темноте покинул цех и пошел через пустырь, сквозь мокрую метель. Через полчаса я уже был у себя в бараке…

Я беседую с тобой, дорогая Энне, словно жду какого-то твоего совета"…

На этом письмо почти заканчивалось, оставалось несколько ничего не значащих строк, дата и подпись. Левин был человеком не сентиментальным, за свою жизнь он прочитал уйму всяких бумаг, где люди исповедовались, выворачивались наизнанку. Но для Левина это являлось всего лишь документом, подшитым к делу. Поэтому и к письму Кизе он отнесся весьма спокойно, оценив его, как еще одну черточку к картине, которая никогда не будет дописана, поскольку слишком много у нее создателей… И живых еще, и уже мертвых, как Алоиз Кизе и его жена Энне…

Письмо это тоже принесло Левину не очень много, на листок бумаги он выписал: "Рита (очевидно, Маргарита) – кладовщица в инструментальном цехе". Скудным уловом после прочтения обоих писем он не был разочарован, профессия приучила не обольщать себя надеждами, а пользоваться тем, что Бог послал. Он еще не думал, не знал, что станет делать с этим сержантом Юрой и кладовщицей Ритой, затерявшимися в почти полувековой давности среди тысяч и тысяч других Юр и Рит, но одна мысль все же возникла, и он стал писать письмо Анерту в Мюнхен.

"Уважаемый господин Анерт!

Ваше письмо и ксерокопии писем Вашего дяди к жене получил. Благодарю Вас за содействие. Буду откровенен, не могу сказать, что они меня очень вдохновили. Вы оказались правы: письма слишком личные, бытового характера. Но поскольку в них есть даты, я просил бы Вас посмотреть дневники господина Кизе, нет ли там записей, относящихся к этому времени. Если таковые обнаружатся, я хотел бы с Вашего разрешения с ними ознакомиться и узнать Ваше мнение, каким образом эти дневники после смерти Вашего дяди в Старорецке оказались в Мюнхене у его жены.

Пожалуйста, постарайтесь это сделать как можно быстрее (в наших обоюдных интересах).

С уважением Е.Левин".

Перечитав письмо, он убедился, что ничего не забыл, вложил в международный конверт и надписал адрес.

15

Участок – огород, сад и маленький однокомнатный с кухней домик капитана Остапчука – был обнесен новой металлической сеткой, которую, чтоб не ржавела, Остапчук красил корабельным суриком.

На скамейке сидел Михальченко, ел из алюминиевой миски вишни, сплевывал косточки в кулак и высыпал их в ту же миску.

– Эй, Максим, я все-таки гость! – крикнул Михальченко. – Хватит тебе сопеть, куркуль, передохни, покурим, побалакаем.

– Сейчас, вот до столба докрашу, хай сохнет.

Сюда, за город Остапчук пригласил Михальченко, когда они встретились на городском совещании правоохранительных органов. Левин идти отказался: "Сходи-ка ты, я уже стар для этого. Насиделся я на этих совещаниях. Ничего нового там не услышишь". – Неудобно не пойти, Ефим Захарович, раз уж пригласили, снизошли", – сказал Михальченко. – "Вот и пойди"…

Остапчук и Михальченко были когда-то не только коллегами, но и приятелями. Совершенно разные, они умели слаженно работать, потом Михальченко перевели в райотдел. Последние два года виделись они редко, и встретившись в клубе УВД на совещании, обрадовались. "Значит, стал помещиком, имением обзавелся?" – спросил Михальченко. – "Ты не фыркай, посмотришь. Ведро вишни дам. В это воскресенье и поедем…" "Электричкой?" – "Нет, автобусом, час и еще пешком с полчаса. Протрясешься. Вон гладкий какой стал"…

Бросив кисть в банку, оглядев удовлетворенно свою работу, Остапчук вытер руки тряпкой, смоченной в уайтспирите, и сев напротив Михальченко, спросил:

– Ну а ты как в своем кооперативе? Не жалеешь?

– Чего жалеть? Тоже дело серьезное. Только что никто над головой не висит, не дергают ни в областное управление, ни в прокуратуру, ни в райком.

– Заработки приличные?

– Хватает.

– Говорят, Левин к тебе пошел? Вот уж не ожидал!

– Помнишь его?

– Конечно. Когда я в школе милиции учился, он у нас криминалистику читал. Ну и потом по работе приходилось сталкиваться. Он розыск хорошо знает. Значит, "бабки" поманили к тебе?

– А что плохого?

– Да ничего. Характер у него тяжелый.

– Что мне его характер? Мне его башка нужна, опыт. Увольняйся, переходи ко мне, Максим.

– Тяжелый я на подъем, к месту прирастаю. Привык уже к погонам… Что ж вы там разматываете?

– Охрана организаций, кооперативов, просто граждан от любителей заглянуть в чужой сейф, поиск наводчиков, "кидал", выполняем заказы на розыск лиц по гражданским искам, ну без вести пропавших. Работы хватает.

– Сколько же у тебя человек?

– Шестнадцать, да еще по договорам беру…

– Не думал, что из тебя такой "босс" получится… Как рука?

– Разрабатываю, вроде лучше стало, чувствительность в пальцах появляется…

Окажись Остапчук полюбопытней, возможно, углубившись в какие-то подробности, скажем: а чем собственно занимается Левин, не ловит же он слинявших алиментщиков? – Так вот, случись такой поворот в разговоре, не исключено, что Михальченко и упомянул бы, что некий Александр Тюнен платит по сорок рублей в сутки за то, что Левин ищет его отца, а кроме того за валюту должен выяснить обстоятельства смерти и место захоронения оберста Кизе, о котором печется его племянник из Мюнхена, – тут бы, глядишь, и вспомнилось Остапчуку письмо Георга Тюнена до востребования Иегупову, попавшее с главпочтамта в один из ящиков остапчуковой коллекции. Впрочем, ничего бы не вспомнилось Остапчуку, поскольку письмо это попало к нему в самый разгар работы комиссии, мучительного писания справок, и конверт с письмом, даже не взглянув на него, Остапчук швырнул в один из ящичков, где лежали еще неразобранные прочие бумажки, отложенные для знакомства "на потом", когда выдастся свободное время…

Со стороны дороги к сетчатому забору подъехал желтый милицейский "уазик"; сидевший в нем старшина посигналил.

– Ну что там? – спросил Остапчук у старшины, выскочившего из машины.

– В ДОСААФе комнату, где оружие, обчистили. Начальник управления послал за вами.

– Ладно, жди, – пробурчал Остапчук и поплелся назад.

– Через пятнадцать минут они выехали в город.

16

Утром Левин встал с головной болью, вялый и хмурый. И еще угнетало почти полное отсутствие движения в делах, которыми он занимался в бюро, а потому – перспектива одиноко сидеть за письменным столом, натужно думая, что еще можно предпринять, куда бы ткнуться, чтоб забрезжило, чтоб мелькнула хоть какая-то радость.

Трамвай, как назло, тащился медленно, часто останавливался, затем вообще остановился, где-то далеко впереди была пробка. Левин вышел и двинулся пешком…

Посидев с полчаса, пошевелив бумагами на столе, Левин взял листок с недавними выписками, сделанными после чтения писем Кизе: "Сержант Юра", "прораб", "авторемонтный завод", "Рита (очевидно, Маргарита) – кладовщица в инструментальном цехе". Единственное, что выглядело материальным в данный момент – это красно-кирпичное здание авторемонтного завода с железными въездными воротами, которые Левин видел десятки раз. Все остальное – Юра, Рита, прораб – просто слова, имена существительные, вынырнувшие из глубины сорокадвухлетней давности. Они для него сейчас бесплотны, как это стекло в окне – тоже имя существительное, обозначающее некую прозрачную субстанцию. Однако сквозь нее виден двор, каштан, у забора "уазик", эту машину Михальченко привел в порядок, и она резво бегает; в машине, свесив ноги в открытую дверцу, сидит шофер Стасик, недавно демобилизовавшийся из погранвойск; если он на месте, значит и Михальченко у себя. Вот что видно сквозь прозрачное имя существительное "стекло", которое даже потрогать рукой можно, чтоб ощутить. А что видно сквозь слова "сержант Юра", "прораб", "Рита"? Ни-че-го! Остается авторемонтный завод: красный кирпич стен, рядом автобусная станция, маленькая площадь, где всегда народ, пыль, ошметки газет, использованные билеты, крохотный – три-четыре прилавка – базар, где продают пучки моркови, петрушки, укропа, свеклу…

Он вышел к Михальченко, дернул дверь, но она оказалась заперта. "Значит махнул куда-то поблизости", – подумал Левин и двинулся во двор. Заметив его, Стасик, еще не утративший армейских привычек, соскочил с сиденья и встал у дверцы.

– Где наш милый шеф? – спросил Левин.

– Не знаю, Ефим Захарович. Приказал быть здесь.

– Заводи, прокатимся.

– Куда едем? – Стасик вставил ключ зажигания.

– На авторемонтный завод. Улица Белградская. Знаешь?

– Знаю.

– Поехали.

Из вахтерской по внутреннему телефону Левин позвонил начальнику отдела кадров, объяснил, кто он, передал трубку вахтеру, тот, получив указание, сказал:

– Проходите.

– Куда идти?

– Справа, за этим цехом здание заводоуправления. На втором этаже…

Кабинет начальника отдела кадров находился в конце коридора. Постучав, Левин вошел. Обыкновенная казенная комната, стол, сейф в углу, этажерка с какими-то брошюрами. Начальник отдела кадров поднялся из-за стола.

– Проходите, садитесь.

Левин протянул ему удостоверение. Тот с любопытством повертел его.

– Смотри, – улыбнулся кадровик, – не знал даже, что существует такое агентство, – и взглянул на Левина.

– Как видите, существует.

– И много убийств расследуете? – он был высок, худощав, хорошо выбрит, ладно скроен, неброско, но аккуратно одет: белая свежая сорочка с ровно закатанными рукавами, хорошо отглаженные, черные, но почему-то, как успел заметить Левин, флотские брюки.

– Мы убийствами не занимаемся, – ответил Левин. – Так, всякой мелочью. Вы, я вижу, недавний флотский?

– Точно. Недавний. Списали… Я вас слушаю.

– Простите, как ваше имя-отчество?

– Олег Степанович.

– Олег Степанович, скажите, пожалуйста, на заводе есть ветераны?

– Что понимать под "ветеранами"?

– Те, кто работал здесь с сорок седьмого-сорок восьмого годов.

– О-хо-хо! Таких уже никого нет.

– Я ищу женщину, которую звали Рита, очевидно Маргарита. Фамилия неизвестна. Работала в ту пору на заводе кладовщицей в инструментальном цехе.

– А говорите, что занимаетесь всякой мелочью! – покачал головой собеседник. – Ничего себе мелочь: найти бесфамильного человека через сорок два года!

– Вы давно здесь работаете?

– Четыре года.

– А до вас кто был?

– До меня один подполковник, отставник. Проработал шесть лет. А вот до него… Знаете, у нас есть такой стенд "Они защищали Родину". Там фотографии и краткие биографии всех фронтовиков, кто пришел на завод сразу после войны.

– Можно взглянуть?

– Конечно…

Они спустились этажом ниже, где был небольшой холл, по дугообразной стене которого шел застекленный стенд.

– Вот, – указал кадровик. – Второй ряд, третий справа.

Небольшой портрет пожилого мужчины в военной фуражке, в офицерском кителе покроя конца сороковых, – со стоячим воротником, только без погон. Полноватое лицо его ничего не выражало, вернее выражало напряженность человека, который знает, что его снимают. Левин стал читать текст под фотографией: "Колядко Амвросий Илларионович. Родился в 1918 году. Участник Великой Отечественной войны. Член КПСС. Имеет правительственные награды. На нашем заводе проработал с 1946 по 1979 год в должности начальника отдела кадров".

– Олег Степанович, а у вас нет его адреса или телефона? – спросил Левин.

– Это должно быть, пойдемте.

Они вернулись в кабинет. Из нижнего ящика стола кадровик, порывшись, достал длинный узкий справочник с вертикальным алфавитом, и полистав его истрепанные страницы, сказал:

– Записывайте. Колядко Амвросий Илларионович, улица Чапаева, дом двенадцать, квартира шесть, телефон 35-74-01.

– Спасибо, Олег Степанович, – Левин поднялся.

– Да тут не за что… Дорогу от меня найдете? Вниз и налево, а там проходная.

– Найду. Спасибо…

Выйдя за ворота, Левин поискал глазами телефон-автомат, но не обнаружив, пошел к автобусной станции, где в уголочке припарковался Стасик.

Левин вошел в одноэтажное замызганное здание станции. Недалеко от касс висело три телефонных аппарата. Один оказался неисправным, но монетку заглотал. Левин перешел ко второму, набрал номер. После долгих гудков ответил резкий женский голос:

– Да!

– Это квартира товарища Колядко? – спросил Левин.

– Его.

– Будьте добры, Амвросия Илларионовича можно?

– Можно, можно! – трубку на что-то там положили, но Левин слышал: Отец, иди к телефону. Амврося, ты что, глухой, к телефону тебя.

– "Дочь? Невестка? А, может и жена. Иногда жены называют мужей "отец", – гадал Левин, вспоминая нелюбезный голос женщины. Но тут в трубке кто-то тяжко задышал, и сиплый голос произнес:

– Колядко слушает.

– Здравствуйте, Амвросий Илларионович. С вами говорят из сыскного бюро "След". Левин моя фамилия. Вы, пожалуй, единственный, кто может нам помочь в одном деле. Не откажите в любезности.

– Я хвораю. Ноги больные. Ежели вам уж так нужно, прибывайте ко мне.

– Хорошо, с вашего разрешения я через пятнадцать-двадцать минут буду. Улица Чапаева двенадцать, квартира шесть. Правильно?

– Ну да. Езжайте.

– Уже еду, – Левин подмигнул сам себе и повесил трубку…

– Заводи, Стасик. Гулять так гулять. Улица Чапаева, двенадцать, сказал он шоферу.

– Поедем через Артема, – согласился Левин, хотя ему было безразлично, как поедет Стасик, поскольку его занимала радостная мысль, что день начал складываться с маленьких удач: кадровик с завода попался любезный, на заводе оказался стенд с фотографией, подписью, сохранился алфавитный справочник, где имелся адрес и телефон Колядко, – и – главное – сохранился сам Колядко, которому, как высчитал Левин, шел семьдесят третий год. С завода Колядко ушел одиннадцать лет назад. За это время он мог поменять квартиру или уехать в другой город, просто умереть, наконец, мог только что по телефону послать Левина ко всем чертям…

Дверь открыла маленькая толстая женщина лет шестидесяти в домашнем фланелевом халате до пят, с кудрявыми черными крашенными до лилового отлива волосами.

– Входите! – как бы рыкнула она.

Левин сразу узнал этот голос.

– Амврося, к тебе пришли!.. Он у себя в кресле. Ноги не держат. Пить надо было меньше, – сообщила она Левину, утицей шествуя перед ним по длинному коридору. Возле входа в кухню она остановилась. – Дверь налево в его комнату. Да нет! Куда вы идете? Это в туалетную. Следующая…

Колядко сидел в кресле, сдвинув очки на нос и глядя поверх них на вошедшего Левина. На коленях у него лежала газета. У распухших ног стояли суконные тапочки с отрезанными задниками, видимо отечные ступни не умещались в тапочки.

– Здравствуйте, Амвросий Илларионович, – поздоровался Левин. Извините за вторжение. Без необходимости не стал бы вас беспокоить.

– Садитесь вон в то кресло, – сипло сказал Колядко.

На кресле стоял телефонный аппарат с длинным шнуром. Левин снял аппарат, осторожно поставил на книжную полку и сел.

– Амвросий Илларионович, я работаю в частном сыскном агентстве. Вот мое удостоверение, – Левин полез в карман, но Колядко махнул рукой, мол, ни к чему это. – По просьбе одного зарубежного клиента мы разыскиваем следы его родственника. Он был военнопленным, сидел в Старорецком лагере и работал у вас на заводе. Фамилия его Кизе. Алоиз Кизе. Вы не помните такого?

– Их много у нас имелось, в разных цехах, всех не упомнить.

– Он работал у прораба, кажется в инструментальном цехе.

– Не помню.

– А кто был прорабом в 1947-1948 годах?

Колядко задумался. Левин следил за его как бы отупевшим оплывшим лицом, понимая, как тяжело вращаются в обратную сторону стершиеся жернова старческой, скованной склерозом памяти. Наконец тот просипел:

– Гутаров, вроде Павлом звали. Или Петром.

– А где он сейчас?

– Он недолго проработал. Кажется, после смерти Сталина уволился и куда-то уехал.

"Для него точка отсчета времени – смерть Сталина. Это никакой склероз не затуманит", – подумал Левин и спросил:

– А вы с какого года там работали?

– Я служил в конвойных войсках. В сорок шестом, летом, демобилизовался. С тех пор там и был на кадрах.

– Амвросий Илларионович, а не помните ли вы кладовщицу из инструментального цеха, Риту, Маргариту.

– Эту помню. Рита Марголина. Ушла с завода на пенсию. Сам ее оформлял.

– Давно ушла?

– Давно, почти разом со мной.

– А адреса или телефона у вас нет?

– Нет. На что мне ее адрес? Я сотни людей на пенсию провожал. Это сколько же мне адресов надо хранить, – он слабо пошевелил пальцами.

– Что ж, спасибо вам, Левин поднялся, понимая, что больше ничего тут не выловит. – До свидания.

– До свидания, – равнодушно ответил Колядко.

На улице Левин взглянул на часы. Было четверть третьего.

– "Что ж я имею в итоге? – подумал он. – Фамилию Риты, кладовщицы из инструментального цеха – Марголина. Дырка от бублика. Но не сжевало ли время сам бублик?" Он сел в машину.

– Куда теперь? – спросил Стасик.

– Домой, в контору. Обедать пора. Проголодался, небось?

– Не очень…

На письменном столе Левин нашел записку от Михальченко: "Не дождался, ушел в райфинотдел. Звонили с почты, на ваше имя есть какое-то заказное письмо".

Порвав записку и бросив ее в корзину у стола, он включил электрочайник, достал из ящика салфетку, расстелил, вытащил из бумажного свертка бутерброды, опустил в чашку два кусочка сахара и разовый пакетик грузинского чая. Вода закипела быстро. Он налил в чашку, дождался пока чай заварится покрепче, и стал есть. Жевал бездумно, прихлебывал подслащенную воду, вовсе не имевшую вкуса чая.

Покончив с едой, Левин позвонил кадровику на авторемонтный завод.

– Слушаю, – отозвался голос кадровика.

– Олег Степанович, извините, беспокою еще раз. Это Левин. Вы не смогли бы в той адресной книге, где вы нашли мне товарища Колядко, поискать еще такую фамилию: Марголина Рита или Маргарита… Нет, не Марговина, а Марголина… Да… На пенсию ушла в 1979 году… Хорошо, жду у телефона… Что? Записываю: Марголина Маргарита Семеновна, улица Бакинских комиссаров, восемнадцать, квартира пять, – повторил Левин. – А телефон есть? Очень хорошо… Так. 74-12-52… Все. Огромное Вам спасибо!..

"Ну, Маргарита Семеновна, окажитесь на высоте. Главное, чтоб вы были живы и проживали еще по этому адресу, – думал Левин. – Я нашел вас в нашем городе через Германию. Вот такие бывают фокусы. Так что сговоритесь с судьбой и предстаньте во плоти".

Он сунул очки в истрепанный футляр, убрал со стола посуду и салфетку, похлопал по карману, проверяя на месте ли ключи и вышел, захлопнув входную с улицы дверь.

На почте, в сортировке почтальона, с их участка уже не было. Старшая сортировщица, сидевшая перед кипой журналов, видимо, расписывала их по участкам. Она неохотно пошла искать письмо. Наконец нашла.

Письмо было от майора Каназова из Энбекталды.

Вернувшись в бюро, Левин сел в кресло у окна, вскрыл письмо.

"Уважаемый товарищ Левин!

Пишет вам майор Каназов по вашим вопросам.

Установлено, что:

1. Как сообщили по почте, в Энбекталды из наших немцев никто корреспонденции из ФРГ не получает. Только одно письмо, заказное, было в январе. Получатель гражданин Тюнен Г.Ф.

2. В амбулатории имеется история болезни Тюнена Г.Ф. Он там на спецучете. У него тяжелая форма диабета. Инсулинозависимый.

3. В сберкассе с разрешения прокурора выяснил: гражданин Тюнен Г.Ф. накануне отъезда снял со своего счета 250 рублей. Стоимость авиабилета от Энбекталды до Алма-Аты 17 р. От Алма-Аты до Старорецка 84 р.

4. Из шести обнаруженных фотографий отобрал самую годящуюся для опознания.

Пока все. Если что потребуется еще, исполним. Александру передайте привет от меня.

Майор Ж.Каназов".

Отложив письмо, Левин как бы благодарно улыбнулся Каназову, будто тот сидел перед ним, затем извлек из конверта фотографию Тюнена. Обычный снимок размером со спичечный коробок, довольно четкий, на обороте никаких указаний, когда был сделан, но по виду человека можно было предположить, что снимку не более десяти лет. Если Тюнену семьдесят четвертый, то на фотографии ему не менее шестидесяти пяти.

"Годится, – подумал Левин. – Ай да Каназов, ай да майор! Все сделал, как надо!" Стукнула входная дверь, затем по коридору широким тяжелым шагом (Левин уже узнавал) прошествовал Михальченко.

Левин выглянул в коридор:

– Иван, ну-ка зайди ко мне в гости.

– Вы уже вернулись? А где же Стасик?

– Обедать уехал.

– Что нового? – усаживаясь, спросил Михальченко.

– На, почитай, – протянул он письмо от Каназова.

– Смотри, как сработал! Нам бы такого майора, – прочитав письмо, Михальченко разглядывал фотографию. – Что же мы имеем?

– Эту фотографию. Для телевидения. С соответствующей просьбой к населению. Теперь глянь на цифры, – протянул он бумажку, – это сумма, которую Тюнен снял со сберкнижки. Это – сколько стоили билеты в оба конца. А это то, что у него должно было остаться. Накинем еще чуток из тех, что могли быть дома на всякие хозяйственные расходы. Допустим и их он захватил с собой. Думаю, не больше: старый человек, потребности невелики, по словам сына педантичен, аккуратен, бережлив. Бухгалтер ведь! Соблазны в Энбекталды какие для такого человека? Практически никаких. Значит зафиксируем, что если с Тюненом, не дай Бог, что-то случилось дурное, то преступнику досталось максимум вот этот пустяк. – Глянь, – Левин ткнул ручкой в цифру на бумажке, где вел подсчеты. – Согласен?

– Согласен. Что это нам дает сейчас?

– Сейчас ничего. Просто упражнение для мозгов, поскольку это уже некий факт.

– Как поездка на авторемонтный?

– Пока никак. Сейчас буду звонить одной даме. Поэтому ты мне тут больше не нужен.

Когда Михальченко ушел, Левин набрал номер, полученный от начальника отдела кадров авторемзавода.

– Вам кого? – спросил детский голос.

– Это квартира Марголиных?

– Да. А вам кого?

– Мне бы Маргариту Семеновну, – попросил Левин.

– Бабушки нет, она в больнице.

– А тебя как зовут?

– Сема.

– А бабушка надолго легла в больницу, Сема? Навестить ее можно?

– Нет, у нее с сердцем плохо. Позвоните через неделю, – и трубку повесили.

"Важно, что она жива, существует, а из больницы, даст Бог, выйдет", подумал Левин.

17

В комнате у Михальченко были распахнуты окна.

– Закрой, невозможно разговаривать, весь уличный шум тут, – попросил Левин.

– Нам, людям умственного труда, нужен кислород, – отшутился Михальченко. – Тут одна дама была, щенок породистый пропал, просила найти. Но больно уж от нее потом воняло. Проветрить надо.

– Боишься, что жена унюхает и не поверит сказкам про щенка?.. Нет, то, что ты намечаешь, нам противопоказано, – продолжал Левин какой-то их прежний разговор. – Эти следственные действия запрещены. Если милицейское начальство или прокуратура узнают, нашу фирму прихлопнут.

– Но мы же платим хорошие налоги!

– Не имеет значения…

В глубине коридора хлопнула входная дверь.

– Ты можешь, наконец, купить пружину, чтоб эта дверь так не стучала? Если не хочешь казенные тратить, я тебе дам трояк, купи и приколоти, сказал Левин.

Вошел Остапчук:

– Здравствуйте, люди добрые.

– О, какой у нас гость! Привет, привет! – встал с подоконника Михальченко. – Вы знакомы? – повернулся он к Левину.

– Будем считать, что знакомы.

Остапчук с обоими обменялся степенным рукопожатием, сел на стул и утер крутой лысеющий лоб.

– Ты что же это так, Максим Федорович, налегке? – спросил Михальченко.

– Это в каком смысле?

– В смысле, что без бутылки?

– Ты ее у меня еще заработай. Дай хоть из крана воды. Жарко. А ты бутылку хочешь в такое пекло.

– Пей, – Михальченко указал на сифон с водой.

Когда Остапчук отставил опорожненный стакан и аккуратно сложенным платком промокнул губы, Михальченко в том же шутливом тоне спросил:

– Ты к нам, конечно, заскочил просто попить бесплатно водички?

– Ага. А тебе бы все денежку драть с людей… Так что считай, что я пришел не по частному делу, а официально. Понял?

– Валяй, валяй. Что с вас бесштанных взять?

– Мы получили ориентировку, что сюда выехал из Еревана "Нивой" некий Мурадян Ашот Гургенович. Скупщик оружия. Ездит по городам, где у него есть уголовные связи. В Армении оружие перепродает боевикам, – произнеся этот длинный для него монолог, Остапчук уставился на Михальченко.

– Почему ты думаешь, что он отсюда будет гнать оружие?

– А почему он не самолетом? Прибыл "Нивой". Неблизко, а? И машину не жалко.

– Прибыл?

– Да. Мы его уже установили. Даже на видеопленку записали его свидание с Владимиром Басиком. Они вели денежные расчеты. Басик проходил когда-то по делу о хищении взрывчатки на Булавинском карьере. Не исключено, что школу ДОСААФ потрошил он с дружками.

– Я этого Басика помню, снимал его подельщиков, – уже серьезно сказал Михальченко. – Чего же вы не взяли его с армянином?

– За что? Предмета торговли при них не было. Да и попасти Басика следует, чтоб выйти на всю группу.

– Пока вы будете пасти, "Нива" с оружием укатит в Ереван. Надо было брать обоих и "колоть", "колоть", чтоб они вам всех сдали. Тем более видеопленка у вас есть.

– Грош ей цена, видеопленке, – сказал молчавший все время Левин.

Оба повернулись в его сторону.

– Почему? – спросил Михальченко. – По закону она может служить доказательством в суде.

– До суда еще далеко. Им еще и в прокуратуру нечего передавать, посмотрел Левин на Остапчука. – А с видеозаписью обстоит так: для судьи должна быть гарантия, что пленка подлинная, что в ней нет монтажа. Значит ее надо идентифицировать. Для этого потребуется специальная фонографическая экспертиза. Пора бы это знать, Михальченко, не первый год сыском занимаешься.

– Так надо это сделать. Вкупе с другими доказательствами…

– Не спеши, – оборвал его Левин. – Если пленка подтверждает слова свидетеля, она годится для суда. А где свидетель? Так что в данном случае она анонимна. Вот почему ей грош цена. Ни один следователь, если он грамотный, не приобщит ее к делу. Иначе в судебном заседании получит двойку, как школьник у доски, – Левин посмотрел на обоих.

После недолгого молчания, Остапчук как бы вспомнив о цели своего прихода, сказал:

– Я помню, что ты брал подельщиков Басика.

– Их было трое.

– Да. Один – Вялов. Отсидел, вернулся, живет нормально. Сейчас механик в гараже треста "Сантехмонтаж". Семья у него. Все путем.

– Да знаю я! Что ты мне рассказываешь. Мы чуть ли не приятели, по кружечке пива выпиваем, когда встречаемся. Я ведь ему прописку помог восстановить. Не хотели прописывать у матери.

– Вот мне и нужно, чтоб ты с ним поработал. Пусть поможет: кто мог быть с Басиком, когда брали школу ДОСААФ.

– Ты что уверен, что это Басик провернул?

– Почти.

– С Вяловым не обещаю. Мужик он крутой. Скажет: "Иди-ка ты, опер, к такой-то маме. Я отмылся, больше меня ни во что не тяни". И весь разговор.

– А ты попробуй, – настаивал Остапчук.

– Попробую, – согласился Михальченко и обратившись к Левину, заметил: – Видели, какой наш Максим Федорович настырный.

– Будешь настырным, – нахмурился Остапчук. – Начальство шумит: "Плохо работаете!" А как работать, когда комиссии замучили, от писанины уже озверел. Учат: "Работать, товарищи, надо профессионально", – Остапчук налил себе еще стакан воды, выпил залпом. Видно, прорвало его, обычно молчаливого и сдержанного. – Это они-то профессионалы! Ну а вы чем сейчас веселитесь? – спросил Остапчук.

– Немцев ищем, – улыбчиво сощурившись, Михальченко посмотрел на Левина. – Двоих сразу.

– Каких еще немцев? – не понял Остапчук.

– Приехал, понимаешь, сюда из Казахстана, из какого-то Энбекталды, туды его мать, старик-немец. И как в воду канул. Вот сын его и заказал нам эту работу: ищите, мол.

– А к кому он приехал?

– Если б мы знали!

– А как он называется немец этот, фамилия?

– Тюнен. Георг Тюнен. Не слыхал?

– Нет. А что за второй немец?

– Давняя история. С военных лет. Тут в лагере сгинул. Вот и мыкаемся.

– За валюту, – вставил Левин.

– Чего ж ты стонешь! – Остапчук посмотрел на Михальченко. Что-нибудь уже нашли от этого немца из Казахстана?

– Фунт дыма, – Михальченко махнул рукой.

– Больницы, морги, гостиницы, все такое прочее проверял?

"Все мыслим по шаблону. И никуда не денешься. Все начинается с элементарного, даже у шахматистов – Е-2, Е-4", мысленно усмехнулся Левин.

– А шмотки его искал? – спросил Остапчук.

– Какие шмотки? – развел руками Михальченко.

– Что-то же у него было? Какая-нибудь приметная вещь.

– Разве что плащ. Сын Тюнена говорил – новый, импортный.

– Вот и пошуруй в комиссионках.

Левин и Михальченко переглянулись, но Михальченко тут же раздраженно сказал:

– Ты что смееешься! Искать плащ в комиссионках! Да он давно продан, если и попал туда! Это что же – все городские комиссионки обшмонать?!

– Не шмонай, дело твое, – равнодушно ответил Остапчук.

– Да ты знаешь, сколько их!

– Знаю, двадцать четыре.

– Это на год работы!

– Думаю, намного меньше, – вдруг вставил Левин. – Отбрось специализированные.

– Радио-фото-электротовары – один, посуда-фаянс, хрусталь и прочее два, детских – два, ювелирный – один, трикотаж – два, дамская одежда и обувь – один, не запинаясь, словно декламировал Остапчук. – Дальше: мебельных – два. Вот и посчитай, куда тебе не надо.

Но подсчитал Левин, быстро, на подвернувшейся бумажке, пока Остапчук говорил.

– Остается верхняя одежда. Таких пять. И универсальных шесть. Всего одиннадцать. Тебе, что, первый раз искать?

– Тюнен исчез в середине апреля. Если плащ был сдан тогда же, то он давно продан. Размер ходовой – пятидесятый. Да он и двух дней не лежал! А вы хотите, чтоб через четыре месяца я искал его в комиссионках! Ну, даете! – замотал головой Михальченко. – Ладно, – успокоившись, сказал он, совершу я такую экскурсию по одиннадцати комиссионкам, уговорили.

– Я тебя не уговариваю, – спокойно, но жестко сказал Левин. – Ты не постовой милиционер, сам должен знать, чего делать, а чего не делать.

18

В десять утра, уже имея адреса комиссионных магазинов, Михальченко, усевшись в машину, командовал Стасику:

– Поехали!

– Куда, Иван Иванович?

– Сегодня у нас с тобой большая экскурсия, и он назвал первый, ближний, адрес.

Михальченко с самого начала не верил в эту затею. Покидая очередной магазин, убедившись, что среди висевших плащей ничего похожего на плащ Тюнена не было, и выслушав от продавщиц один и тот же ответ: "Нет, не помню, может и был такой. Всего не упомнишь", – Михальченко говорил Стасику:

– Двигай дальше. На Привокзальную…

К двум часам, к началу перерыва, из одиннадцати адресов оставалось четыре. Они пообедали в кафе со странным названием "За тыном", съездили на заправочную и снова крутились по городу. Продолжалось это почти до вечера.

Без результата покинув последний магазин, Михальченко сказал шоферу:

– Я, Стасик, человек, можно, сказать, везучий. Случалось, копал такую безнадегу, а все же находил, что искал. А сегодня вытащил пустышку. Знаешь почему? Когда-то один полковник сказал мне: "Опер, который все быстро находит, так же быстро теряет нюх". Так что считай, что господь сегодня пожалел меня, – ухмыльнулся Михальченко.

– Значит завтра опять по магазинам? Хорошо, что бак залили.

– Нет, завтра сделаем иначе.

На этот раз главный редактор журнала "Я – жокей" Матиас Шоор прибыл в Старорецк самолетом из Москвы, куда прилетел на несколько дней по поручению Анерта вести переговоры о совместном издании по заказу туристических фирм ФРГ рекламного буклета. Удачно закончив дела в Москве, Шоор опять сел в самолет и через час сорок был в Старорецке. Устроившись в знакомой гостинице, во второй половине дня он уже демонстрировал директору конного завода только что вышедший номер журнала и оттиски цветных фотографий следующего номера для франкоязычных стран.

Они сидели в кабинете директора завода. Тот разглядывал оттиски. И хотя давно привык к великолепному качеству фотоиллюстраций, все же и на этот раз не мог не подивиться, глядя на глубину, сочность и естественность цвета. И лошади, и наездник (тот парень, которого ему нашли, натурщик Леонид Локоток), и манеж, и луг – все было снято с большим вкусом: не назойливо-рекламно, а как-то даже повествовательно, мол, как с лошадью работают, как выхаживают, объезжают и, наконец, какие это дает результаты. В этом и крылась вся тонкость, ненавязчивость рекламы. Да и парень этот, Локоток, хорош, всем вышел: статью, физиономией, держится свободно, прямо киноактер. Надо его не выпускать из виду, пригодится…

– Нравится? – спросил Шоор.

– Да, хорошая работа… Как съездили в Москву? Удачно?

– Очень. Ваши бюрократы учатся не только говорить слово "бизнес", но и видеть его середину.

– Суть, – поправил директор. – Что ж, дай им Бог… Вы надолго к нам?

– Несколько дней. А потом буду улетать в Москву и домой. Но у меня тут гешефт с этим бюро "След", с господин Левин.

На следующий день к девяти утра Михальченко отправился в контору "Комиссионторга", но директора не застал, секретарша сказала, что того к девяти вызвали в облисполком и порекомендовала подождать. Таких, как Михальченко, ожидающих, в приемной было пять человек, и он с расчетом сел на самый ближний к входу в кабинет стул, чтобы сразу, едва появится хозяин, войти. У секретарши он предварительно выяснил, что директора зовут Богданом Юрьевичем. И сейчас, набравшись терпения, представлял себе, как заерзает этот Богдан Юрьевич, когда услышит просьбу Михальченко: перерыть документы одиннадцати комиссионных магазинов, начиная с 17 апреля…

Прождал Михальченко полтора часа. Распахнув дверь в приемную, директор быстро пересек ее, вошел в кабинет, не дав никому по дороге остановить себя. Михальченко знал этот прием, и потому хозяину удалось опередить его лишь на два шага.

– Послушайте, я только вошел, а вы уже врываетесь. Так же нельзя, стоя между письменным столом и Михальченко, директор журил его.

– Богдан Юрьевич, не сердитесь, – заулыбался Михальченко. Обстоятельства заставляют… У вас хорошее настроение?

– А в чем дело?

– Я вам сейчас его испорчу. Моя фамилия Михальченко, капитан Михальченко, – и как только директор приблизился к своему креслу, быстро уселся сбоку письменного стола.

– Что у вас за дело? – спросил директор, смирившись.

Михальченко посмотрел на него. Человек лет пятидесяти, худощавое лицо, чуть вдавленные виски, облегавшие череп реденькие светлые волосы гладко зачесаны назад. Синий костюм, белая сорочка, красный галстук. "Нормальный конторский, у которого десятки завмагов. И, понятно, жизнь у него тревожная и колготная", – подумал Михальченко, и без особых подробностей рассказал о Тюнене, о плаще, о своих вчерашних поисках.

– Значит вы даже не уверены, что плащ был сдан кем-то в комиссионный и продан через него? – спросил Богдан Юрьевич.

– Не уверен.

– И все-таки хотите искать?

– А что делать?

– Вы представляете, что такое поднять столько квитанций?! Это же гора! А выловить надо одну. Да еще сомнительно, есть ли она там.

– Придется.

– Для этого мне надо выделить вам человека. На целый день.

– Не надо. Выделите мне только место.

– Место найдем. В торготделе высвободим стол.

– Давайте в торготделе…

В комнате, куда вошел Михальченко, сидели две женщины. Они с любопытством посмотрели на него. Он устроился за свободным столом у окна. Сейчас вам все принесут, – сказала одна женщина.

Когда принесли в несколько ходок связки пропахших пылью квитанций, ему стало тоскливо. Не уместившись на столе пришлось сложить на полу. Зажмурив глаза, как в детстве перед прыжком в воду с высоких подмостков в городском пруду, он приступил к работе…

Квитанция за квитанцией, пачка за пачкой, месяц за месяцем. Женщины выходили, возвращались, что-то писали на своих бумажках, считали на калькуляторах, куда-то звонили, кто-то звонил им, потом ушли на перерыв, вернулись, а он все сидел. Плащи попадались. Много. Женские, мужские, отечественные, импортные, но – серые, бежевые, коричневые, голубые. Несколько темно-синих, однако размер 46-й, 52-й, 54-й…

В конце дня отупевший, голодный, с пересохшими, скользкими от пыли пальцами, Михальченко перелопатил все, что лежало перед ним на столе и часть квитанций, сваленных на полу.

Он заметил, что женщины начали собираться домой, одна складывала в ящик письменного стола бумаги, другая, глядя в зеркальце пудреницы, красила губы. Михальченко с наслаждением откинулся на спинку стула.

– На сегодня хватит? – попытался он улыбнуться…

Придя домой, он первым делом влез под душ. Затем попросил у жены какой-нибудь крем. Она удивилась:

– Что это ты? – но все же дала тюбик.

– Пальцы видишь какие? Сморщились от пыли, – он втирал крем.

Спал эту ночь Михальченко плохо, снился ему какой-то гигантский пожар, чьи-то руки швыряли в пламя пачки квитанций…

Только к вечеру следующего дня Михальченко объявился в бюро.

– Где ты пропадал? – спросил Левин.

– Искал плащ по вашим с Остапчуком рекомендациям.

– Без толку?

– Да как сказать? – он достал квитанцию. – Что-то похожее нашел: темно-синий. Судя по индексу – импортный, 50-й размер, утепленный, хабэ с полистером. Поступил в магазин 20-го августа. Продан на следующий день.

– Где гарантия, что это наш плащ?

– Вы еще гарантии хотите!

– А кто сдал? Фамилия, адрес.

– Он поступил в магазин анонимно.

– Что значит "анонимно"? – удивился Левин.

– Из ломбарда.

– Сомневаюсь, что это плащ Тюнена.

– Почему?

– Что же это, похититель решил избавиться от вещи спустя четыре месяца? Хранил плащ у себя?

– Нет. Вещи в ломбарде хранятся три месяца, затем еще льготный месяц. Лишь потом реализуются через комиссионные.

– Ты где это все узнал?

– Прижмет, узнаешь и не такое.

Их разговор прервал телефонный звонок. Михальченко снял трубку.

– Откуда? Слушаю вас. Так… Помню, помню. Ну как же!.. Наше дело. Всегда готовы… Сейчас, одну минуточку, – и повернувшись к Левину, сказал: – Это директор конного завода. Приехал немец, наш заказчик по делу Кизе. Когда вы сможете его принять?

– Если сегодня пятница, то, разумеется, в понедельник, – после некоторых раздумий ответил Левин.

– Хорошо бы раньше.

– Мне до встречи с ним надо бы повидать еще одного человека. Так оно лучше стыкуется, – сказал Левин. Он конечно рад был бы встретиться с Шоором хоть сейчас, в нем даже засуетилось нетерпение: раз Шоор подал сигнал о своем прибытии и хочет встретиться, значит он что-то привез от Анерта. Но может быть кое-что даст разговор с Маргаритой Марголиной, о чем следует сообщить Анерту через Шоора? – Ты скажи, обратился он к Михальченко, – что я жду его в понедельник к девяти.

– Если удобно вашему гостю, то в понедельник к девяти, – передал Михальченко. И, видимо, получив согласие, опустил трубку.

– Ну что? – спросил Левин.

– Его тоже устраивает, у них там какие-то свои дела.

– Вернемся к плащу. Нам нужен ломбард: кто сдал плащ? И хорошо бы установить покупателя. Но как? – спросил Левин.

– С ломбардом просто – пойду туда. А вот с покупателем… Я решил дать объявление через газету. Договорился с директором "Комиссионторга", чтоб от их имени, я им оплачу, – Михальченко вынул из кармана листок бумажки, подал Левину.

"В связи с недоразумением убедительно просим купившего 21-го августа импортный темно-синий плащ 50-го размера в комиссионном магазине N_12 по ул. Червоных казаков позвонить по телефону 42-19-17.

Дирекция "Комиссионторга".

– Надежда слабая, но другого выхода нет, – сказал Левин по прочтении. – Все ты, Иван, сделал правильно…

Михальченко ушел к себе.

Оставшись один, Левин вспомнил о Шооре и тут же подумал о Маргарите Марголиной: выписалась ли она уже из больницы, захочет ли разговаривать, а что если она не помнит этого Кизе и ничего не добавит к тому, что знает о нем Левин? В таком случае не зря ли отложил свидание с Шоором?.. После первого звонка на квартиру Маргариты Марголиной прошло всего шесть дней. А, была не была, и он снял трубку.

– Я вас слушаю, – отозвался старческий спокойный голос.

– Маргарита Семеновна? – наугад спросил Левин.

– Да.

Левин назвался.

– Мне необходимо с вами повидаться. Окажите любезность, уделите полчаса.

– Я сегодня только из больницы. Если можно, давайте завтра.

– Конечно! – обрадовался Левин. – Когда вам удобно?

– Если вас устроит, приходите часов в двенадцать.

– Очень хорошо! Адрес ваш у меня есть. Благодарю вас!

– Пожалуйста…

Без четверти двенадцать Левин уже шел по улице Бакинских комиссаров к Марголиной. Дом номер восемнадцать оказался обычной блочной пятиэтажкой хрущевских времен.

Дверь открыл мальчик.

– Здравствуй, – сказал Левин. – Тебя, наверное, зовут Семен. Я угадал?

– Да, равнодушно ответил мальчик. – Бабушка ждет вас…

Выйдя из комнаты навстречу, она стояла в глубине коридора – высокая, худая с совершенно седыми волосами, гладко стянутыми к затылку в большой узел.

Поздоровались, прошли в комнату. Все здесь было так обычно, стандартно – мебель, посуда за стеклом серванта, занавеси, – что Левину показалось, будто он уже посещал эту квартиру.

– Маргарита Семеновна, дело вот какое. По просьбе нашего клиента из Мюнхена мы пытаемся выяснить обстоятельства смерти его дядьки. Он находился у нас в городе в лагере для военнопленных. Было это в 1948 году. По имеющимся у нас данным какое-то время он работал на восстановлении авторемонтного завода. В одном из его писем той поры он упоминает некую Риту – кладовщицу в инструментальном цехе. Упоминает самыми добрыми словами. Мы пришли к мысли, что этой Ритой вероятней всего были вы.

– Да, я работала тогда кладовщицей именно в этом цехе. Как звали этого немца?

– Звали его Алоиз Кизе. Он был уже не молод. По-моему, лет пятидесяти пяти.

Она задумалась, провела узкой ладонью по сухой коже лица, потом сказала:

– Кизе я помню.

– Что бы вы могли сказать о нем?

– Обыкновенный человек. Вежливый. Несколько замкнутый. Но с теми, кому доверял, вернее, с чьей стороны не опасался грубости или оскорбления – все-таки немец, пленный, а война только кончилась, – он старался найти чисто человеческие контакты. У меня сложились с ним нормальные отношения.

– А кто такой сержант Юра?

– Был такой. Он служил в лагере. Первое время приводил по утрам на завод группу немцев, конвоировал их. Среди них и Кизе. Вечером приходил за ними, чтоб сопровождать в лагерь.

– Фамилии его не помните?

– Я ее и не знала. Все звали его по имени. Потом, когда немцев отправили домой, исчез и этот Юра.

– А кто был тогда прорабом?

– Гуторов Павел Иванович.

– Он здесь, в нашем городе?

– Нет, он уехал, по-моему, весной пятьдесят третьего вроде в село к матери. Кажется, на Тамбовщину. Точно уже не помню. Давно это было. Удивляюсь, что и это запомнила, вдруг всплыло.

– У вас прекрасная память, – поощрительно сказал Левин. – Бывает, помнишь то, что случилось с тобой и тридцать и сорок лет назад, а что-нибудь позапрошлогоднее вылетает из головы навсегда.

– По-моему, детство и юность как-то особенно прочно держатся в человеческом сознании. Впрочем, не знаю, – она пожала плечами.

– Маргарита Семеновна, а вы не помните чего-нибудь необычного в поведении Кизе, скажем за неделю до его смерти? Ведь жизнь его, круг людей, с которыми он общался, были очень однообразны. Что-то иное, непохожее могло бы броситься в глаза, – как бы подталкивал ее Левин.

– После того, как Кизе перестал появляться в цехе, я спросила других немцев, где он. Они сказали, что заболел и умер. Но потом приезжал какой-то военный. Расспрашивал всех нас. И меня в том числе. Один из его вопросов был похож на тот, который вы задали мне сейчас. Я ответила тогда, что видела как Кизе разговаривал с одним из шоферов, которые возили нам щебень и раствор. Мне показалось, что они хорошо знакомы. Были они, по-моему, одного возраста. И после разговора с шофером Кизе вернулся мрачный. На мой вопрос, что случилось, он сказал, что этот шофер очень нехороший человек. Я спросила, с чего он взял, а он ответил, что встречался с ним еще в 1918 году. Я удивилась, а Кизе оборвал мои расспросы, мол, об этом как-нибудь в другой раз. Вот, собственно, и все. Потом, правда, пошел слух, что шофер этот исчез.

– Не помните ли, когда это было? Хотя бы время года.

– Зимой. Потому что шофер этот носил ватник, ушанку, рукавицы, он часто заталкивал их за ремень на ватнике.

– Я утомил вас? Вы уж извините, – Левин заметил, что она побледнела, часто облизывала губы. – Последний вопрос. Военный, который потом расспрашивал вас о шофере, называл его по фамилии или просто "шофер"?

– Нет, фамилию он не произносил. Говорил "человек, который привозил щебень" или просто "шофер".

– Я вам очень благодарен, Маргарита Семеновна.

– Не за что, – она проводила его до входной двери…

Левин не стал садиться ни на автобус, ни на троллейбус. Пройтись пешком его понудило желание осмыслить добытое в разговоре с Марголиной. Теперь он имел более полное представление об оберсте вермахта Алоизе Кизе. Оно уводило от стереотипа. В совокупности с тем, что он знал о нем из его писем жене, перед ним предстал человек как будто непредубежденный, способный оценивать доброжелательность по отношению к себе и сам в какой-то мере тянувшийся к людям, видевшим в нем человека, а не преступника лишь потому, что он немец. Но самым, пожалуй, главным и неожиданным в рассказе Марголиной оказалось то, что Кизе в 1948 году, находясь в лагере в Старорецке, встретился с человеком, которого знал прежде! Кто же этот человек? Судя по всему, он – этот шофер – наш соотечественник. Где, когда, как они познакомились, при каких обстоятельствах? Почему Кизе доверил тогда Марголиной такую существенную деталь, как факт его знакомства с шофером 1918-го года? Больше того, охарактеризовал его, как очень плохого человека. Откуда и куда тут тянутся ниточки? И еще – вроде мелочь: вскоре после встречи с шофером Кизе умер. Шофер больше на стройке не появлялся. Но зато появился некто в военной форме. Это мог был дознаватель из военной прокуратуры или человек из НКВД. И, возможно, неслучаен слух, что шофер этот исчез. Что и как тут связать? Одно, пожалуй, несомненно: умер Кизе не от болезни. Вряд ли бы в этом случае посмертно им интересовалась прокуратура или НКВД. Заболел, умер, зарыли – и все тут…

Ничего подобного он не рассчитывал услышать от Марголиной, когда решил сперва встретиться с нею, а потом уже с Шоором.

19

В понедельник к девяти, как и условились, Шоор явился в бюро.

Усевшись, он извлек из красивой красной папки со множеством застежек большой конверт – Левину от Анерта.

– Это тоже вам. Мой презент, – Шоор протянул Левину свеженький номер журнала "Я – жокей". – Последний выпуск.

Поблагодарив и полистав его из вежливости, Левин отложил журнал и вскрыл конверт. В нем он обнаружил письмо от Анерта и несколько страниц ксерокопий каких-то документов, переведенных на русский язык. Он принялся читать письмо Анерта.

Пока Левин читал, Шоор, испросив разрешения, вытащил из кармана пачку "НВ", закурил и стал осторожно разглядывать Левина: его плохо сшитую одежду, старомодную сорочку, чем-то озабоченное морщинистое лицо.

"Он не славянин, – определил Шоор. – Он еврей. Им теперь стало легче… Впрочем…" "…Дело в том, что дневники дяди, которые он вел в Старорецком лагере", – читал между тем Левин письмо Анерта, – "в Мюнхен привез вместе с вещами покойного его знакомый по лагерю, офицер вермахта. Так мне сообщила фрау Кизе в 1949 году. Но кто этот офицер и где он, я не знаю, и разыскать его, даже если он жив, сегодня вряд ли возможно.

Посылаю Вам две дневниковые записи – от 18-го и 22-го ноября. После 22-го ноября 1948 года дневник обрывается. Видимо, эта запись сделана накануне самой смерти. Я думаю так, поскольку последующие события возвращение военнопленных домой – радостного характера, и дядя, человек аккуратный и пунктуальный, отразил бы это в своем дневнике.

Если Вам что-либо понадобится еще, передайте через господина Шоора.

С уважением Густав Анерт".

Отложив письмо, Левин обратился к Шоору:

– Вы извините, мне нужно прочитать еще вот это, – указал он на ксерокопии. – Возможно, возникнут какие-то вопросы, которые придется задать господину Анерту.

– Пожалуйста, – вежливо согласился Шоор. – Я буду ждать…

"…18-го ноября.

Слухи, что нас отправят домой, подтвердил сержант Юра. Точной даты он не знает. Боже, как бы я был счастлив, случись это не позже чем через месяц. Тогда на родину я прибыл бы к Рождеству! Мог ли я думать в 1918 году, когда покидал Старорецк, что окажусь в нем через тридцать лет в качестве военнопленного?! Те места в городе, которые я помнил с молодости, сейчас не узнать – много разрушений, война здесь прошлась особенно жестоко. Дома разрушены, люди живут в сохранившихся подвалах, расчистку руин и строительство вместе с русскими ведут и наши военнопленные. Я много думал об этой стране и ее народе. И сложилось впечатление, что это единая однообразная масса, подчиненная команде, целому своду параграфов "можно-нельзя", нет личности, потому что нет права выбора. На эту тему у меня был разговор с соседом по столу, капелланом из Касселя. Человек очень образованный, он сказал, имея в виду образ жизни и психологию местного населения: "Господин Кизе, вы не очень их осуждайте, считайте, что мы находимся в плену у политических заключенных, просто они расконвоированы, им разрешено жить в своих квартирах, заводить семьи, рожать детей, иметь работу, ходить в кино, в театры, читать дозволенные книги. Но не больше. А в главном они политические заключенные. Впрочем, как и мы, начиная с 1933 года…" Я не смею грешить на прожитую жизнь, разве что вычесть из нее годы войны. Я уцелел и скоро – домой, вот что главное! Конечно, я буду уже цивильным человеком. Меня это вовсе не страшит, даже радует. У нас с Энне есть уютный большой дом, я неплохой инженер-строитель, работу найду в любой строительной фирме, в особенности сейчас, когда и наши города лежат в руинах"…

Следующая запись в дневнике, как указал Анерт – последняя, датирована 28-м ноября.

"…Сегодня у меня неприятное происшествие. Настроение испорчено, даже какая-то тревога. Я шел с Ритой к ней на инструментальный склад. В это время в цех въехали две машины. Одна привезла щебенку, другая бетонный раствор. Из кабины одной вышел шофер, человек приблизительно моего возраста. Мы посмотрели друг на друга, я прошел мимо, но что-то в лице его мне показалось знакомым. Я оглянулся, он тоже смотрел мне вслед, потом пошел за мной, догнал, мы остановились. Рита ждала в стороне. "Кажется, Алоиз Кизе?" – спросил шофер. – "Да", – сказал я. – "Вот так встреча! Не узнаете?" – И тут я вспомнил его: Иегупов! Мы познакомились в 1918-м, а последний раз виделись в 1919-м. Прошло столько лет! Разговаривать времени не было, он торопился на разгрузку. Да и мне срочно надо было взять на складе ватерпас для прораба. Иегупов только успел спросить: "Вы здесь в лагере? На заводе часто бываете?" – Я подтвердил, что в лагере, и сказал, что на заводе бываю ежедневно. – "Хорошо, – сказал он. – Я найду возможность с вами встретиться. Очень рад, что вы уцелели", – и он заспешил к машине. Мне и хотелось этой встречи, и нет. Вспомнился Старорецк в 1918 году. После того, как я узнал от советника доктора Клеффера, что из себя представляет Иегупов, как он сделал из нас негодяев, он был мне противен. И сейчас я с радостью выложу ему все, что думаю о нем… Я подошел к ждавшей меня Рите, и мы двинулись на склад. Она, видимо, заметила мое дурное настроение, спросила: "Что с вами, Кизе? Расстроены чем-то?" Я ничего не мог ей рассказать, но понимал: она видела, что мой разговор с Иегуповым, хотя и краткий, был разговором людей знакомых. "Это очень плохой человек, Рита, – только и сказал я. – Я знал его в 1918 году. Все остальное как-нибудь в другой раз". Вечером, когда я вернулся в лагерь, сержант Юра, заметив, что я мрачный, спросил: "Что-нибудь случилось? Какое-нибудь ЧП?" – Понимая, что Рита может поделиться с ним, что видела меня беседующим с Иегуповым, я вынужден был ответить сержанту: "Встретил одного нехорошего человека, знакомого по 1918 году". Но Юра был юношей легкомысленным или слишком молодым, чтоб заинтересоваться далеким 1918-м годом. Он махнул рукой, засмеялся: "Ну, это было давно!.. Ладно, я спешу в караулку, заступаю в наряд", – и убежал.

Сейчас пишу все это и придумываю, что скажу Иегупову при следующей встрече…" "Д-а… Не тогда ли все затянулось в узелок? – подумал Левин, дочитав ксерокопию. – Может быть это кончик ниточки проклюнулся из всего клубочка?" – Я напишу коротенькое письмо господину Анерту, – сказал Левин терпеливо и как бы безразлично сидевшему Шоору.

– Хорошо, – согласился тот.

Левин заложил лист бумаги в машинку и застучал:

"Уважаемый господин Анерт!

Письмо, переданное Вами с господином Шоором, получил. Благодарю Вас. Присланные Вами предыдущие документы позволили мне разыскать человека, который знал Вашего дядю. Таким образом в известной степени мы как бы наметили направление поиска, новые же документы, которые мне вручил господин Шоор, надеюсь, оправдают наши надежды. В связи с этим меня очень интересует, во-первых, не знаете ли Вы в связи с какими обстоятельствами Ваш дядя находился в Старорецке в 1918 году; во-вторых, мне хотелось бы познакомиться с дневниками, начинающимися 1918 годом и за последующие пять-шесть лет, поскольку возникли персонажи, как-то связанные между собой и с Вашим дядей, о которых он упоминает в записях за 1948 год. Это господин советник Клеффер и некий Иегупов, с которым Ваш дядя встречался в Старорецке в 1918 году. В наших поисках надо пройти и этот путь, в данном случае возвращаясь назад во времени.

С уважением Е.Левин".

Вложив письмо в конверт, он протянул его Шоору.

– Вот теперь все. Вы когда будете в Мюнхене?

– Через три дня, – сказал, поднимаясь Шоор.

Они попрощались…

"Ну что ж, наш постный бульон приобретает навар, а с ним и вкус, думал Левин после ухода Шоора. – Правда, навар этот густеет, как бы в нем не увязнуть… Давай, Ефим, собьем все по порядку, – сказал он себе. – В 1918 году Кизе был в Старорецке. Что он тут делал? Здесь же он познакомился с неким Иегуповым. Кто таков? Что их связывало? После 1919-го года они не виделись вплоть до 1948-го в цеху завода. И встреча эта встревожила. Чем?.. Что еще? Кизе сказал Маргарите Марголиной, что Иегупов плохой человек. Та же оценка и в дневниковой записи, сделанной после встречи с Иегуповым. Какой-то советник доктор Клеффер сообщил (когда?) Кизе нечто такое о Иегупове, что расценивалось, как негодяйство. Что такое совершил Иегупов? Вскоре после встречи с ним в цеху Кизе умирает якобы от болезни, а шофер Иегупов исчезает. Но и то, и другое, по словам Марголиной, слухи. А не слухи то, что на сцене появляется человек в военном и расспрашивает о Кизе и шофере. Но не называет его фамилии. Значит, Иегупов, был для следствия, во всяком случае на той стадии, возможно, личностью не установленной, шофер да и все"…

Он взял связку ключей от всех помещений бюро, среди которых был и маленький от почтового ящика, и вышел, отпер секцию, на которую Михальченко приклеил бумажку с надписью "Агентство "След". Почты было много: ведомственный милицейский журнал, счета за междугородные телефонные переговоры, две тоненькие простые бандероли из Москвы из сыскного бюро "Алекс" и из Краснодарского "Амиго". Все на имя Михальченко. И лишь одно нежданное оказалось для Левина – письмо из Энбекталды от майора Каназова. Вернувшись и надев очки, Левин вскрыл конверт.

"Уважаемый товарищ Левин! – писал Каназов. – Мне пришлось еще раз побывать в доме Тюнена. Обратились из коммунальной службы, они на этой улице меняли водомеры, им нужно было проникнуть к Тюнену. Я, конечно, пошел с ними, ведь дом-то опечатан. Водомер там находится в маленьком чуланчике без окна, в котором раковина для умывания. Пока слесари возились, я оглядел чуланчик. И тут заметил квитанцию: она была засунута между стеклом зеркала и задней его картонкой. Это квитанция, что Тюнен еще в январе отправил до востребования заказное письмо в Старорецк. Правда фамилию адресата разобрать не удалось: написано, будто баран курдюком возил по бумажке. Я, конечно, пошел на почту. Ты, говорю, Гулька, отправляла? Она говорит: "Я. – Ну-ка, велю ей, разбирай, какая фамилия, какая первая буква, какая третья. Она морщится, шевелит губами, свой почерк понять не может. Первая, говорит, то ли "Н", то ли "И", то ли "П", а третья похожа на "г" или "ч". И плачет: "Больше так не буду, дядя Жумекен". Что с нее возьмешь? Девчонка в прошлом году десять классов окончила, боится работу потерять. Посылаю эту квитанцию Вам, может пригодится?

С уважением майор Ж.Каназов".

Что-то домашнее, умиляющее было в этом письме, в дотошности и обязательности человека, чья профессия, каждодневная работа обычно вряд ли способствуют воспитанию душевной мягкости. А вот, поди ж ты!.. Каназов был прав: фамилию, кому адресовалось до востребования заказное письмо, по квитанции установить невозможно, на ней указано: "Старорецк…", а в следующей строке – ребус. И последние три буквы – тоже догадайся: то ли "…ков", то ли "…пов", то ли "…нов". Квитанция свидетельствовала, что у Тюнена в Старорецке имелся знакомый. Ему он отправил заказное письмо. Судя по отчетливому штемпелю – одиннадцатого января. Адресат этот, похоже, мужчина, поскольку последние две буквы на квитанции были нормальными "…ов". Иванов, Петров, Сидоров и так далее? Сотни вариантов с окончанием на "ов". Но почему до востребования? Конспирация? Или этот человек на "ов" сам приезжий, без места жительства в Старорецке? Или адресат не желал, чтоб с содержанием письма ознакомился кто-либо из домашних? Загадки, загадки. Но квитанция укрепила Левина в мысли, что Тюнен где-то жил в Старорецке четыре дня. Не на вокзале же – старый, больной. Однако где, у кого? Больницы, морг, милиция проверены, фамилия Тюнена нигде не фигурирует… Человек приехал в большой город и исчез, растворился. Ехал он не поездом, так что по дороге нигде сойти или быть снятым не мог. Рейс Алма-Ата-Старорецк прямой, без промежуточной посадки. Зарегистрировался в Алма-Ате, но не вылетел в Старорецк, ушел куда-то из накопителя, остался и сгинул в Алма-Ате? На всякий случай надо будет попросить Каназова проверить и это с помощью алма-атинской милиции.

20

В воскресенье каждый отдыхал как мог. Михальченко гладил выстиранные сорочки, затем брюки, жене не доверял, любил утюжить сам, чтоб не оставалось ни одной складочки, иногда добродушно ворчал, обращаясь к ней: "Ты опять перекрахмалила воротнички"…

В это же время капитан Остапчук, запершись у себя в кабинете-каморке, широкое окно которой выходило во внутренний двор, решил, наконец, навести порядок в своей личной картотеке "ненужных бумажек", куда не заглядывал с весны. Максим Федорович вывалил на пол из трех ящичков неразобранные, непросмотренные бумажки, знакомился с ними, аккуратно укладывал в пронумерованные ящички, записывал в давно заведенную общую тетрадь краткое содержание той или иной бумажки и номер ящичка, в котором она находится.

Около трех часов дня он решил сделать перерыв. Достал из портфеля термос с чаем, помидоры, два яйца, сваренные вкрутую, хлеб. Ел с аппетитом, поглядывая на пол, где было еще много бумажек, до которых покуда не добрался. Зазвонил телефон. Давний рефлекс служивого дернул руку к аппарату, но Максим Федорович преодолел себя, трубку снимать не стал: какого черта, сегодня выходной, и меня здесь нет.

Ящички Остапчука, забитые бумажками, говорили ему не о подозрительности доброхотов и уродливой бдительности, вдолбленных в головы и души сограждан за десятилетия; в глазах Остапчука это были достоинства, свидетельствующие о законопослушности и благонадежности. Тут слились воедино и характер и опыт профессии…

Наконец, к нему в руки попал конверт в подклеенной сопроводительной с главпочтамта "На ваше усмотрение". На конверте значилось: "Старорецк-23, до востребования, Иегупову А.С.", а обратный адрес: "Казахская ССР, г.Энбекталды, ул.Жолдасбая Иманова, 26. Г.Тюнену". Что-то знакомое было в этой надписи. Наморщив лоб, Остапчук вспоминал. И тут возникло: Тюнен! Да! Фамилия немца из Казахстана, которого разыскивают Левин и Михальченко! Они называли именно эту фамилию, она необычна, ее не спутаешь, она запоминается именно из-за своей необычности, Остапчук прежде таких фамилий не встречал! И хотя он не занимался поисками Тюнена, – своих хлопот, беготни и волнений было достаточно, – Максим Федорович все же вдруг заволновался: как бы тут не запахло возбуждением уголовного дела, что втянуло бы его в воронку, которую раскручивают Михальченко и Левин.

Он сунул пальцы в конверт, извлек оттуда письмо и фотографию; по ней без труда определил, что переснята она с выцветшего оригинала, а судя по одежде трех мужчин – по стоячим воротничкам сорочек, френчу и другим деталям – фотографировались либо еще до революции, либо в самом начале двадцатых годов. Никаких надписей на обороте не было. Дыхание далеких исчезнувших дней ощутил Остапчук, читая письмо. За годы работы в угрозыске Максим Федорович повидал и начитался всякого, что могло поразить воображение, но ничего его уже не поражало. Однако в этом письме было такое, что вовсе не укладывалось в его жизненные познания: письмо из Мюнхена, сообщение о каком-то дяде, погибшем в Старорецке в плену, покупка дома для семьи Тюненов, счет в банке! И Максим Федорович подумал, что всякие такие истории могли происходить лишь когда-то очень давно, в ином историческом времени и с людьми либо уже умершими, либо доживающими свой век на восьмом или девятом десятке. В наши дни, полагал Остапчук, все неинтересно, проще и не так замысловато, ибо сама жизнь как-то спрямилась, упростилась, что ли.

Он подошел к телефону, набрал номер Михальченко, чтобы сообщить о своих находках, но того не оказалось дома, жена сказала, что вырядился и куда-то ушел. Звонить Левину домой Остапчук постеснялся…

В это воскресенье все предприятия и магазины работали. От Первомая до Дня Победы набралось несколько переносов да еще хорошо прогуляли по решению трудовых коллективов на Рождество и Пасху. Теперь надо было отрабатывать.

После обеда поспав часа два, Михальченко надел отглаженную утром сорочку, вынул из шкафа выходные туфли.

– Ты куда собрался? – спросила жена.

– Надо встретиться с одним человеком.

– Человек этот в юбке что ли, ишь вырядился?

– Нет, он пиво пьет.

– Бабы теперь не то, что пиво, одеколон хлещут.

– Ладно тебе.

– Когда придешь? Чтоб к восьми был. В цирке балет на льду. Я хочу пойти.

– А почему так поздно?

– У них два концерта: в семь и в девять.

– А билеты?

– Достанешь…

Михальченко сидел в сквере на скамье. Через дорогу он хорошо видел двухэтажное здание треста "Сантехмонтаж", входную дверь и рядом широкие железные ворота со светящейся табличкой "Осторожно! Выезд автотранспорта". Был конец рабочего дня. Народ валил по скверу в обе стороны – с троллейбусной остановки и к ней: в пределах одной остановки находились какой-то НИИ, общежитие вагоноремонтного завода, мебельный комбинат. Ворота треста "Сантехмонтаж" то и дело распахивались: въезжали самосвалы, скреперы, автокраны.

Отложив газету, Михальченко уже не спускал глаз с ворот и входной двери в административное здание: оттуда начали выходить управленцы, слесари, шоферы, сварщики. Он посмотрел на часы. Восемнадцать пятнадцать. Наконец показался Вялов. Высокий, худощавый с уже лысеющей головой, был он в синей спецовке и старых коричневых брюках с пузырями на коленях.

"Сколько же ему? – подумал Михальченко, глядя, как Вялов спокойно ждет, пока под красным светом остановится поток машин, троллейбусов и автобусов. – Года тридцать два наверное. А брал я его, когда ему было двадцать пять. Летит времечко…" Вялов стал переходить дорогу, направляясь к троллейбусной остановке. Михальченко поднялся и пошел, подгадывая так, чтоб оказаться на остановке секунд за тридцать до того, как подойдет Вялов. И получится, что встреча случайная.

Так и вышло.

– О, Виктор Андреевич, привет! – Михальченко протянул руку. – С работы, что ли?

– Да, – подтвердил Вялов. – А вы что тут?

– В ДОК еду, ремонт затеяли, полы прогнили, доска нужна.

– А почему ж не из центра едете? "Семерка"-то оттуда идет до самого ДОКа?

– Я тут в хозмаг заходил, рояльные петли искал, – нашелся Михальченко. – Пойдем пивка попьем, тут недалеко "Пивной бар" новый открыли.

Немного поколебавшись, Вялов согласился.

Народу в баре было много, по дороге домой с работы грех в душный день не заглянуть сюда. Они сели за только что освободившийся столик. По полкружки осушили залпом, с разгона. Говорили о том, о сем. Михальченко не спешил, не "жал на газ". Допив, взяли еще по кружке.

– Кого-нибудь из старых знакомых не встречаешь, Виктор Андреевич? осторожно спросил Михальченко.

– Кого имеешь в виду, Иван Иванович? – насторожился Вялов.

– Да так, вообще.

– Слушай, опер, ты мне уху из таракана не вари, – приблизил к нему лицо Вялов. – Что нужно – выкладывай, но не выпытывай. Будешь темнить, вот тебе два рубля за пиво и будь здоров.

– Ладно, извини. Сдаю карту: Басик Володька не навещал тебя?

– Вон что… В начале месяца вдруг заявился, два года где-то пропадал, а тут – с бутылкой в гости. В хату я его не пустил, жена дочку купала, да и не хотел я, чтоб она его харю видела, не любит его, грозила, что если сунется, кипятком ошпарит… Толковали мы с ним во дворе на скамеечке, где детская площадка. "Ты бы, – говорит мне, – хоть стаканы взял, не из горла же цедить на глазах у людей". – Я ему внушаю: "Вот что, Басило, пузырь свой спрячь, пить не стану, у меня не день рождения. Толкуй, если есть дело". – Дело у меня простое: ко мне кореш с Кавказа приехал. Нужна хата, где можно спокойно пожить". – Я ему отвечаю: "Дела твои, Басило, меня не колышут. Нету у меня такой хаты, так что извини и отвали". – "А ты не спеши, подумай. Человек хорошо положит, сколько запросят, и тебе перепадет". – Я, конечно, мог попробовать, есть у меня знакомый такой Леня Локоток, мать померла, один, не женатый в двухкомнатной квартире. Мы когда-то с ним в одном дворе жили, в футбол гоняли. Скупой пердун. Он бы согласился. Иногда сдает квартиру, а сам переезжает на время к кому-то. В прошлом году ко мне двоюродный брат с семьей в гости приезжал, пять человек, у меня тесно, дочке тогда только годик исполнился. Я с Леней и договорился, за плату, конечно. Но он их, сука, ободрал хорошо, брал как на каком-нибудь курорте в разгар сезона, будто у него и пляж под окном. Но не захотел я Басиле давать эту хату. Кто знает, что за человек с Кавказа, по какому делу? Не стал впутывать Локотка. С этим Басило и отвалил.

– А где этот Локоток Леня работает? – спросил Михальченко. – Где живет?

– Раньше подфарцовывал, потом пошел то ли манекенщиком, то ли натурщиком… Живет на Саксаганского, 12, квартира 8. Но уговор наш помнишь: я тебя уже давно не знаю, а ты про меня забыл?

– Все будет путем, Виктор Андреевич.

– Ладушки, – Вялов сделал большой глоток из кружки. – Как рука?

– Заживает потихонечку. Видишь, даже кружку уже держу.

– Сколько же суд сунул этому герою?

– Червонец.

– На волю солидным человеком выйдет, – усмехнулся Вялов.

– Его туда не приглашали, сам напросился…

Допив, они вышли из подвальной полутьмы бара и оба зажмурились от солнца, клонившегося к закату, но еще яркого и горячего.

– Тебе точно надо на ДОК или поедешь в другой раз? – хмуро спросил Вялов.

– Поеду в другой раз, – откровенно засмеялся Михальченко.

– Постарайся больше с такими просьбами меня не пасти.

– Постараюсь. Сам не хотел, но дело серьезное: кровью пахнет.

Подошел троллейбус, они попрощались, Вялов успел вскочить на подножку…

Придя к себе, Михальченко позвонил знакомой девочке в адресное бюро:

– Шурочка, привет!.. Как кто?! Михальченко, да, тот самый… Голос мой забывать стала… Шурочка, проверь мне такого дядю: Локоток Леонид, Саксаганского, 12, квартира восемь… Не знаю… Думаю лет тридцать-тридцать пять… Хорошо, жду… Запиши мой новый телефон, продиктовал.

Он выполнил просьбу Остапчука. Правда, информация Вялова оказалась весьма скудной: Басик искал для приезжего из Армении тихое жилье, в гостиницы не рискнули соваться. Большего Вялов, видимо, не знал, Михальченко был уверен, что тот не темнил. На этом миссия Михальченко была исчерпана. И то, что он стал разыскивать адрес Локотка, который вроде бы и не имел отношения к делу, которым занимался Остапчук, было не азартом, а скорее профессиональная инерция: логика подсказывала, что ежели этот Локоток жаден, фарцовал, сдавал квартиру для непрописанных, где гарантия, что об этих его достоинствах знал только Вялов? В той среде, к которой принадлежал Басик, связи самые неожиданные, и Басик мог выйти на Локотка без Вялова. Была и еще одна причина, заставившая Михальченко сделать большее, нежели его попросил Остапчук: кто знает, не придется ли Михальченко и Левину когда-нибудь идти на поклон за какой-нибудь услугой к капитану Остапчуку. Вот пусть и Максим Федорович чувствует себя хоть небольшим, а все же должником…

Позвонила Шурочка из адресного бюро, подтвердила: "Локоток Леонид Юрьевич, 1959 года рождения, улица Саксаганского, 12, квартира 8". По телефонному справочнику он нашел и телефон Локотка, затем сунув бумажку в карман, отправился по этому адресу.

Дома подобного типа Михальченко знал по опыту: количество квартир на лестничной площадке и какие из них двухкомнатные, а какие трехкомнатные. Окна восьмой квартиры он высчитал с улицы: второй этаж, три окна – одно кухонное, два – большой комнаты, окна другой, которая поменьше, выходили на соседнюю улицу. Он предусмотрел все: откроет хозяин, Михальченко скажет, что ему, приезжему, нужна на три дня квартира, в гостинице не мог устроиться, а порекомендовал обратиться к Локотку Вялов. Перед Вяловым придется, конечно, извиниться и предупредить на случай, если Локоток захочет перепроверить. Локотку скажет, что придет с вещами вечером. А вечером позвонит и откажется, мол, простите за беспокойство, устроился случайно в гостинице. Если же Локотка дома нет, а в квартире живут посторонние, откроют, опять же скажет, что приезжий, в гостиницу не попал, порекомендовали сюда. В случае, если там живет гость из Армении, то он стучи, звони, – открывать не станет.

Поднявшись на второй этаж, Михальченко позвонил в восьмую квартиру, прислушался. Но – ни шороха шагов, ни голосов. Он позвонил еще несколько раз. И опять безрезультатно. Затем сильно постучал в филенку.

– Вам кого нужно, молодой человек? Там никого нет, – дверь седьмой квартиры открылась, в проеме стояла маленькая пожилая женщина.

– Я к Леониду Юрьевичу, – повернулся к ней Михальченко.

– Он в отъезде.

– Вы точно знаете?

– Да он мне ключи оставил кактусы поливать!

– А он надолго?

– Как всегда – на весь купальный сезон, до середины сентября.

– В Сочи, что ли?

– Нет, в Коктебель. А вы по какому вопросу?

– Проездом я. Хотел повидаться. Жаль… Ну извините.

– Что передать, когда он вернется?

– Да ничего. Я ему уже из дому позвоню, – Михальченко стал спускаться вниз, услышал как щелкнул замок в седьмой квартире. "Ладно, Локоток, купайся, загорай, теперь ты мне на фиг не нужен", – весело подумал Михальченко, выходя из подъезда…

Домой он пришел вовремя, как и повелела жена.

– Тебе Максим Остапчук звонил, – сказала она.

– Чего хотел?

– Спросил тебя и все.

Михальченко позвонил Остапчуку домой. Трубку никто не снял. В рабочем кабинете Остапчука тоже никто не отозвался. И только дежурный по городскому управлению сказал, что Остапчук целый день был у себя и только минут пять, как ушел…

Левин шел в бюро, не предполагая, какие сюрпризы ждут его.

Пройдя несколько шагов по коридору, Левин увидел, что дверь в комнату Михальченко открыта, удивился – Михальченко редко приходил в бюро раньше него. Заглянув, обнаружил там не только Михальченко: рядом на диванчике сидел Остапчук. Они о чем-то говорили. Заметив Левина, Михальченко нетерпеливо сказал:

– Заходите, Ефим Захарович. Есть новости. И много.

– Что это ты такой серьезный? – поздоровавшись, Левин опустился в кресло у стола. – Что стряслось? – он посмотрел на Остапчука, понимая, что именно ранний визит капитана и есть причина серьезности Михальченко.

– Вот, – Михальченко протянул ему сперва конверт с письмом Тюнена Иегупову. – Максим Федорович обнаружил это в своих бумагах. Расскажи, Максим, как это к тебе попало. Ефиму Захаровичу тоже полезно будет услышать.

Остапчук был краток.

Едва взглянув на конверт, Левин вспомнил почтовую квитанцию, присланную из Энбекталды майором Каназовым, и неразборчивая фамилия на ней теперь, после того, как он увидел ее каллиграфически исполненной на конверте рукой Тюнена, так легко расшифровывалась, что Левин даже удивился, что не смог прочитать ее на квитанции: "Иегупов". Левин вытащил письмо из конверта.

Чтобы не мешать ему, Михальченко и Остапчук отошли к окну.

– Я сделал то, что ты просил, – сказал Михальченко. – Говорил с Вяловым. Басик действительно явился к нему, просил хату для какого-то гостя с Кавказа, но Вялов отшил его.

– Не брешет?

– Думаю, нет. А где сейчас живет этот гость с Кавказа?

– Спит в машине. Держит ее возле кемпинга на шоссе. Обращался на станцию техобслуживания, полетел подшипник трамблера. Машина пустая, оружия в ней нет. Басик из города куда-то исчез, мы его проворонили. Видимо, гостя брать придется с поличным, при выезде из города…

Пока они беседовали, Левин дочитывал письмо. Его занимали не столько перипетии с наследством, доставшимся за что-то Тюнену, сколько то, что о наследстве сообщил Тюнену тот же Анерт из Мюнхена! И теперь тень его дяди – полковника Кизе, сидевшего в старорецком лагере, наложилась на тень исчезнувшего Георга Тюнена. Но почему совпали эти имена? А, может, они совпали только для Левина: не исчезни Тюнен, и никакого совпадения нет, фамилии Тюненов и Кизе связаны очень давно, а угоди Кизе в лагерь для военнопленных не в Старорецке, связь эта все равно не рвется. В двух спектаклях оказались одни и те же действующие лица. Теперь к ним добавился некий Иегупов, чья фамилия вот, на конверте. Он извлек фотографию, долго вглядывался в лица людей, живших семьдесят-восемьдесят лет назад (судя по одежде), словно пытаясь угадать, кто есть кто, перевернул, но на обороте не было никакой надписи…

– Ну что, Ефим Захарович? – спросил Михальченко, заметив, что Левин закончил читать и сидел, задумчиво поглаживая лоб. – Похоже, есть зацепочка? Иегупов.

– Тут, Иван, не зацепочка. Тут, чувствую, плотину прорвало.

– Ладно, я пойду, – глянул на часы Остапчук.

– Спасибо, Максим Федорович, – поблагодарил Левин. – Похоже, вы нам сдвинули дело.

– Как бы оно ко мне не вернулось, – мрачно заметил Остапчук.

– Все может быть.

– Вот и я о том, – Остапчук направился к двери…

Когда он ушел, они сели рядышком на диванчик.

– С чего начнем? – спросил Михальченко.

– Я нанесу визит Иегупову. Ты займись ломбардом. А дальше будет видно…

"Иегупову Антону Сергеевичу", – было выведено на конверте рукой Тюнена.

"Судя по письму – приятели, должны быть примерно одного возраста, прикинул Левин. – Тюнену семьдесят четвертый." Он так и сообщил в адресное бюро УВД: "Год рождения 1916, 1917 или 1918, что-то в этих пределах". И сейчас, сидя в ожидании обещанных сотрудницей бюро "через полчасика", он вдруг подумал: "А почему за минувшие полгода Иегупов не забрал письмо на почте? Болел? А если умер? Тогда все рухнуло… Нет, не может быть, чтоб так здорово не повезло. Не такой уж я грешник. Это твой вечный пессимизм, Ефим", – сказал он себе, но не без опасения через полчаса позвонил в адресное бюро.

– Пишите, Ефим Захарович, – сказала сотрудница. – Иегупов Антон Сергеевич, 1918 года, Комсомольская, 5, квартира 2.

– Ой, как хорошо! Спасибо! – нервно воскликнул Левин.

Сунув бумажку с адресом в карман, он вышел…

Дом пять на Комсомольской выделялся обновившимся свежим цветом фасада, не все оконные рамы были зашпаклеваны и покрашены, у подъезда еще валялись доски от разобранных лесов.

"Капремонт" – понял Левин входя в подъезд, где еще сыровато пахло новой штукатуркой. Он позвонил в квартиру "2". Дверь открыл пожилой человек. Все на его лице было заметным, крупный нос, губы, скулы, лоб высокий, ровно лежали длинные седые волосы. Человек был в застиранной белой майке, заправленной в синие нитяные спортивные шаровары, и в затасканных красных суконных шлепанцах на босу ногу; он жевал, держа в одной руке вилку.

– Вам кого? – настороженно спросил хозяин, торопливо заглатывая пищу.

– Хотел бы повидать Антона Сергеевича Иегупова.

– Я Иегупов. Вы по какому вопросу? – он так и не двинулся из дверного проема.

– Извините, я не вовремя, вы обедаете…

– Обедаю.

– Я задержу вас ненадолго. Может впустите? – слабея от унижения и неловкости, сказал Левин. – Я из сыскного агентства "След", – он суетливо извлек удостоверение и протянул его Иегупову.

– Входите, – не очень охотно посторонился Иегупов. – Только учтите, я пришел на перерыв пообедать. А он у меня короткий, – он дал понять, что к долгим разговорам не расположен. – За каким вы все-таки делом? – Сильно припадая на одну ногу, Иегупов прошел к столу.

Левин быстро огляделся. Однокомнатное убогое жилье. Занавеска отгораживала раковину и двухконфорную плиту. Стол, два стула, табурет, широкая старая деревянная кровать, прикрытая до пола рыжим одеялом из верблюжей шерсти, с потолка под погнутым зеленым выгоревшим колпаком свисала лампочка, у кровати стояла тумбочка с ночником, а чуть загораживая единственное окно, боком был приткнут фанерный платяной шкаф.

Нищенских квартир Левин навидался, и сейчас удивила не бедность, а сам хозяин: неопрятный и вроде беспричинно злобно настороженный, и необычные для такого возраста сильный, не оплывший жиром торс, крепкие мускулистые руки.

– Я по поводу Георга Тюнена, Антон Сергеевич, – сказал Левин.

– Кого? – как бы не понял Иегупов.

– Георга Тюнена.

– А-а… А что?

– Он гостил у вас в апреле?

– С чего бы?! Так, иногда раз в год по открыточке писали друг другу.

– Он собирался к вам. Даже письмо написал до востребования. Но вы его не получили.

– Мало ли что собирался… А письма я не получил. Кто ж знал, что он напишет до востребования.

– Мы разыскиваем его, – сказал Левин. – В Старорецк он прилетел. А вот куда подевался дальше…

– Может, еще у каких знакомых. Он ведь из этих мест.

– У каких знакомых?

– Это уж ему известно… А что стряслось-то?

– Исчез он, не вернулся в Энбекталды.

– Ничего такого не знаю… Тут я не свидетель… – в глазах Иегупова колыхнулось смятение.

Левина удивила поспешность ответа – все-таки, судя по содержанию письма, приятели.

Опустив руку в карман пиджака, где лежало невостребованное письмо Тюнена, Левин извлек из конверта фотографию троих мужчин, и почти теми словами, с какими Тюнен обращался в письме к Иегупову, спросил протягивая снимок:

– Антон Сергеевич, нет ли среди этих людей вашего отца? Или какого-нибудь другого родственника?

Глянув мельком, Иегупов ответил:

– Нет тут отца. И родственников нет, – он прошел к шкафу, открыл, долго рылся, вернулся с пожелтевшим газетным пакетом и развернув, стал копаться в бумажках. – Вот мой отец, – протянул он Левину старинную фотографию на плотном картоне.

С коричневого поблекшего снимка смотрел молодой человек с аккуратно подстриженными усиками и идеально ровным пробором в гладко зачесанных волосах. Внизу на паспарту золотом оттиснуто: "Фотографiя С.Иегупова. Старорецкъ. Рядом с городской управой. Большая Успенская, д.Новогрудцевыхъ. Негативы сохраняются. Увеличенiе портретовъ до желаемого размера".

– Ваш отец был владельцем фотосалона? – спросил Левин.

– Да. Он умер в восемнадцатом году от тифа. Мне было четыре месяца. Тетка воспитала. А это его кто-то сфотографировал.

Какое-то время оба молчали. Иегупов убирал со стола.

– У вас капремонт был? – спросил Левин, обводя взглядом потолок и стены.

– Да.

– Долго?

– Год. В июле переселился сюда.

– А где жили во время ремонта?

– Переселенческий фонд. Конура на улице Боженко, тринадцать. Мне пора, – Иегупов посмотрел на ходики.

– Да-да, – как бы очнулся Левин. – Извините, задержал вас.

Проковыляв к двери, Иегупов встал у порога, как бы приглашая Левина к выходу.

По дороге к бюро Левин пытался прояснить свои впечатления о Иегупове. Нелюбезность и желание поскорее спровадить Левина не очень смущали: мало ли таких грубоватых неприятных людей! Да и не каждый получает удовольствие от внезапного вторжения в свое жилище посторонних, лезущих с расспросами. Непонятно другое: почему Иегупов не проявил интереса к письму, не потребовал вернуть; не спросил Левина, когда и где узнать, как идут поиски Тюнена, а ведь их связывали непростые отношения, о чем свидетельствует доверительность письма Тюнена. Только и сказал: "Я не свидетель". Конечно, есть люди и их немало, которые не желают, чтоб их втягивали в какие-то выяснения, не любят попадать в свидетели. Это существует в каждом обществе и вполне объяснимо. Обычно у подобных людей изломанная неудавшаяся жизнь, что-то в ней однажды и навсегда испугало их, замкнуло. Что ж в итоге? Существенного вроде ничего, кроме ощущения, что Иегупов если и не лгал, то что-то утаивал? Но что?..

Домой Левин вернулся раньше жены. Тоскливо бродил по квартире, заглянув в холодильник, в кастрюли на плите. Хотелось есть, но решил дождаться жену. У детей был отпуск, и они на три недели уехали с внуком в какой-то пансионат на Рубцовские озера. В доме стало тихо, пусто и тоскливо. Он волновался, как там внук: не простудится ли, купаясь, не перегреется ли на солнце, не будет ли есть немытые ягоды, бродя по лесу, не искусали ли его ночью комары? Все эти волнения, конечно, смешны. Мальчик поехал с родителями. Но для Левина они тоже были детьми несерьезными, безответственными, легкомысленными, эгоистичными в ущерб ребенку.

Левин зажег газ под кастрюлями. Вот-вот должна была прийти жена. Он подошел к окну и увидел, как она поднимается по лестнице, ведущей с улицы во двор. В подъезд вошла уже не видимая им сверху, щелкнул, загудел лифт. Левин вышел в коридор, предупредительно открыл дверь.

– Ты обедал? – спросила она.

– Нет, жду тебя.

Они прошли на кухню.

– Дети не звонили? – спросил он.

– Нет. А тебе звонил какой-то Гукасян. Просил связаться.

– Когда? – встрепенулся Левин.

– Перед моим уходом на работу, сразу после того, как ты ушел.

– Готовь, есть хочется, а я позвоню пока, – он заторопился к телефону…

– Гукасян слушает, – отозвался где-то далеко голос, прорвавшийся через коммутатор.

– Здравствуй, Гарник. Это Левин.

– Ты, конечно, поносил меня и в гроб, и в доску, и в мать? Думал, что я забыл о твоей просьбе? Уезжал я, Ефим, в срочную и длительную командировку. Как живешь, что нового?

– Жив. Вот это и есть главная новость.

– У меня для тебя сюрприз, если в нем еще есть нужда.

– Есть.

– Тогда пиши.

– Подожди, возьму бумагу и ручку.

– Готов?

– Да.

– Пиши. Цурканов Тимур Георгиевич. Он работал военфельдшером в те годы в Старорецком лагере. Сейчас подполковник медслужбы в запасе. Увольнялся из нашей санчасти. Мне его наши финансисты разыскали. Правда, полгода назад, после смерти жены он переехал во Львов к дочери. Запиши его львовский адрес и телефон, – Гукасян продиктовал. – Ну, а как твое дело? Движется?

– С Божьей помощью. Сейчас с твоей может чуток продвинусь.

– У меня как-будто все.

– Тогда спасибо.

– Рад был помочь. Будь здоров…

Обедали молча. Левин думал о своем, быстро хлебая перловый суп.

– Что-нибудь случилось? – не выдержав, спросила жена.

– Нет, ничего.

– Почему же ты все время молчишь?

– А что говорить?

– Можно подумать, что в нашей семье уже нет тем для разговоров.

– Я спешу.

– Ты всю жизнь спешил. Я хочу в воскресенье поехать к детям.

– Поедем.

– Сколько туда километров?

– Километров семьдесят.

– Автобусом или электричкой?

– Посмотрим. Выберем, что удобней, – он доедал второе.

– Компот, Фима.

– Не хочу, – он посмотрел на часы. В ванной прополоскал рот, причесался. – Так я пошел, – крикнул уже из коридора. – Возьми дверь на цепочку.

Посещение ломбарда ничего не дало: на забеленном мелом витринном стекле кто-то изнутри вывел пальцем "ремонт", а на дверях висел замок. Ругнувшись про себя, Михальченко вернулся в бюро, через управление торговли выяснил, что в связи с ремонтом работники ломбарда отправлены в отпуск, ремонт продлится еще дней десять.

– Ну что, выпьем с горя? – спросил Михальченко после того как они обменялись с Левиным информацией, которую каждый добыл за день.

– Какое горе? – Левин поднял на него глаза.

– У меня были большие надежды на ломбард. Плащ-то оттуда.

– Это еще не горе, Иван. Не гневи Бога. Ты еще не знаешь, что такое горе. А пива выпьем. На объявление в газете пока никто не откликнулся?

– Пока глухо.

Михальченко достал из холодильника две бутылки "Жигулевского".

Попивая, Левин стал куда-то звонить. Судя по количеству цифр, которые он набирал, Михальченко понял: звонит по коду в другой город.

Левин долго ждал, пока не пришел обратный сигнал. Наконец услышал женский голос:

– Алло, слушаю!

– Это квартира Цуркановых? – спросил Левин.

– Да.

– Звонят из Старорецка. Будьте добры, Тимура Георгиевича, если можно.

– Папа, тебя, – позвала женщина. – Быстрей, междугородка.

– Слушаю, – сказал мужской голос.

– Здравствуйте, Тимур Георгиевич. С вами говорят из Старорецка. Моя фамилия Левин. Я бывший прокурор следственного управления областной прокуратуры. Сейчас на пенсии. Работаю в частном сыскном бюро, – Левин старался подробней, чтобы расположить собеседника и избавиться от излишних его вопросов. – Ваши координаты мне дал подполковник Гукасян. Возможно, вы его знали. Я веду одно дело, связанное со Старорецким лагерем военнопленных. Дело сорокалетней давности. Поэтому нуждаюсь в каждой крупице. Вы ведь в те годы служили там в санчасти? Я хотел бы с вами повидаться, готов приехать, если вы не возражаете.

– Вы меня заинтриговали, товарищ Левин. Гукасяна я помню. Когда вы хотите приехать?

– Завтра суббота. В понедельник удобно?

– Хорошо, я вас жду.

– Спасибо. До свидания, – Левин опустил трубку. – Слышал? – обратился он к Михальченко. – Обеспечь меня билетом туда и на следующий день обратно. Бери на самый ранний рейс.

– А с гостиницей как?

– Это уже моя забота. Позвоню во Львовскую прокуратуру. Там еще остались знакомые.

– Не вызвать ли нам сына Тюнена? – вдруг спросил Михальченко.

– Зачем?

– Чует мое сердце, что здесь пахнет трупом. Плащ есть, а человека нет.

– А что, если плащ в ломбард сдал сам старик Тюнен?

– Зачем?

– Ну мало ли могло быть причин. Самая банальная – деньги понадобились. Исключаешь?

– Тут исключать ничего нельзя, – пожал плечами Михальченко.

– Поэтому нам очень нужен ломбард: кто сдал туда плащ?

– Это я найду… Пива еще хотите?

– Нет, – Левин встал…

Во Львов Левин прилетел около девяти утра и сразу же позвонил из аэропорта Цурканову, но того не оказалось дома, зять сказал:

– Тимур Георгиевич знает о вашем приезде, но его срочно вызвали в госпиталь проконсультировать какого-то больного. Вы можете приехать к нам и подождать его. Он сказал, что к двенадцати часам будет.

– Спасибо. Я к двенадцати подъеду.

– Вы город знаете? Найдете?

– Найду.

Теперь надо было подумать, на что убить три часа. Поразмыслив, Левин поймал частное такси и поехал в областную прокуратуру. Львов он знал неплохо, бывал здесь много раз и по служебным делам, и раз пять через Львов ездил в Трускавец.

В прокуратуре он обошел несколько кабинетов, встретился с давними приятелями, с которыми когда-то учился на юрфаке, просто со знакомыми, с кем в разное время работал в бригадах, сколоченных прокурором республики по каким-нибудь особо сложным делам. Шел обычный треп, предложили раздавить бутылку, но Левин отказался, кто-то подтрунивал над его уходом в частное бюро, кто-то одобрял, тут же ему заказали место в гостинице, написали бумагу и погнали с нею в управление гостиничного хозяйства шофера криминалистической спецмашины…

Несколько взбодрившийся, повеселевший, Левин к двенадцати часам поехал к Цурканову, по дороге заскочил в пирожковую, выпил чашку бульона и съел две слойки с мясом.

Дом, в котором жил Цурканов, был старый, начала века, четырехэтажный, без лифта. По нынешним временам его высота соответствовала шестиэтажному, лестничные пролеты были длинные, крутые, широкие, на каждой площадке по две квартиры. Пока он поднимался, медленно, с одышкой, в душе возникло какое-то жалостливое чувство к себе от этих хождений по конторам и чужим квартирам.

Постояв какое-то время перед дверью, чтоб перевести дух, он позвонил.

Открывший ему Цурканов оказался невысоким толстячком, очень подвижным, суетливым, с приветливыми карими глазами. Он засеменил маленькими ножками в шлепанцах почти детского размера впереди Левина, помахиванием руки приглашая за собой.

– Ну-с, с чего начнем? – спросил Цурканов, как бы впрыгивая в кресло и указывая Левину на такое же напротив. – Ваше имя-отчество?

– Ефим Захарович… Начинать придется с самого начала, – ответил Левин и рассказал Цурканову о просьбе Анерта, о том, что уже успели выяснить.

– Кизе! Оберст Кизе! – подскочил Цурканов в кресле. – Конечно, я его помню! Я помню почти всех, кто попадал тогда в лагерную санчасть. Мне, молоденькому фельдшеру, эта публика была просто интересна, поскольку в основном состояла из старших офицеров. Многие из них люди в возрасте, в вермахт пришли, имея опыт службы еще в рейхсвере. Сволочей среди них имелось немало, но попадались и приличные люди. К ним относился и Кизе. Он неплохо говорил по-русски, не заискивал. Интересный старик. Мне он, конечно, тогда казался стариком: ему было под шестьдесят, мне едва за двадцать. Представляете! Господи, как быстро жизнь пролетела! Кизе, по-моему, был человеком интеллигентным, с чувством собственного достоинства. Почти все его соплеменники относились к нему если не с почтением, то уважительно. Даже те, с кем он жестоко спорил о национал-социализме. Он дважды лежал в санчасти подолгу: один раз с пневмонией, а второй раз с обострением холецистита…

Левин слушал многословного хозяина, не перебивая. При всей своей нелюбви к словоблудию, профессионально он любил говорунов, с ними не требовалось никаких ухищрений или наводящих вопросов, в особенности в случаях, когда шли воспоминания о молодости, в которую каждый не прочь вернуться, чтобы еще раз увидеть себя там.

– Так вот. В ту зиму они уже ходили почти все расконвоированными. Как-то поздним вечером прибегает сержант Юрка Массалитинов. Кричит: "Фельдшер, давай быстрей! На пустырь бежим! Там что-то с Кизей случилось". Я схватил сумку и вслед за ним. Примчались, смотрю лежит Кизе, на снегу кровавая лужа. Хрипит. Ах ты, господи, как сейчас все помню! Приподняли его, спрашиваем: "Что случилось? Кто вас? – Он… Иегупов… Это Иегупов… Шофер…" – И тут же потерял сознание. Фамилия эта мне запомнилась. Во-первых, не так уж часто встречающаяся, во-вторых, сама ситуация неординарная, такое врезается в память особо, ну и в-третьих, фамилию эту потом все время называли примчавшиеся особисты. Чем у них дело закончилось, не знаю. А Кизе к утру умер. Он получил две пули. Одну в легкое, другую в живот, при выходе она перебила позвоночник. Я был на вскрытии. Вот так, – закончил Цурканов и взглянул на Левина.

– Где его захоронили?

– Там, где всех их. Умирали ведь. Вы знаете, где было еврейское кладбище в Старорецке?

– Там сейчас автобусный завод.

– Совершенно верно. Так вот рядом с еврейским было небольшое кладбище для немцев-военнопленных.

– Тимур Георгиевич, а Кизе до гибели не упоминал при вас фамилию этого шофера или что-либо связанное с ним?

– Нет, никогда.

– А этот сержант, Юра Массалитинов… Его можно разыскать?

– После той истории он вскоре демобилизовался и, как говорится, из моей жизни исчез. Но не думаю, что он добавил бы что-либо еще к этому сюжету… Вы надолго во Львов?

– Нет, завтра утром улетаю.

– Остановиться есть где?

– Да, спасибо. У меня номер в гостинице "Львов".

Он не любил эту гостиницу, бездарно спроктированную и по-плебейски построенную. Останавливался в ней не раз, и всегда ее длинные низкопотолочные полутемные коридоры напоминали коридоры тюрьмы, а двери в номера вдоль них казались дверями в камеры.

В шесть часов он послушал последние известия, затем умылся, причесался и отправился вниз в ресторан поужинать. Народу еще было немного, он уселся за пустым столиком в углу. Молоденький официант, переставлявший тарелки и фужеры, безошибочно признал в Левине скромного командированного, поэтому подошел без карточки меню и сразу сказал:

– Есть лангет и жареная курица с рисом.

– Лангет.

– Что будете пить? – на всякий случай спросил официант.

– Бутылку минеральной…

Через час он поднялся к себе в номер и, не разувшись, прилег, свесив на пол ноги. Ложиться спать было еще рано, а так – лежа с закрытыми глазами, но бодрствуя, можно о чем угодно с пользой поразмышлять. Визит к Цурканову одну линию в судьбе Кизе подвел к итогу: оберст был застрелен неким Иегуповым и захоронен. Так что на главный вопрос, поставленный его племянником Анертом, Левину есть что ответить. Правда, не очень приятно будет сообщать, что место захоронения его дяди, как и прочих соотечественников Кизе, ушло под фундаменты заводских цехов, под асфальт. А вот кто таков этот Иегупов, за что он пристрелил Кизе, – на это должен ответить уже сам господин Анерт, хорошенько порывшись в дневниках своего дяди. Если, конечно, захочет. Но бюро "След" задачу, поставленную Анертом, как полагал Левин, решило, просьба-вопрос мюнхенского бизнесмена, оплаченная валютой, исполнена. На этом можно поставить точку и, спокойно вздохнув, заниматься только поисками пропавшего Георга Тюнена. Но Левин все больше склонялся к мысли, что было бы вовсе не лишним докопаться, узнать, кто таков этот Иегупов и почему он застрелил Кизе. Мотивы должны быть существенными для убийцы, и тянулись, разумеется, из очень далекого прошлого. Но имелся еще один Иегупов (однофамилец или родственник того?) приятель Георга Тюнена. Что и с чем связано, а что оборвано и нуждается в соединении? Видимо, ответ на это без Анерта получить не удастся. Но опять-таки, захочет ли Анерт, деловой человек, заниматься всей этой мутью, уже удовлетворившись знанием обстоятельств смерти дяди и места его захоронения? А что если пока не сообщать об этом Анерту, а продолжать выуживать у него куски из дневников Кизе, определив ему, что и где (в каких годах) искать? Согласится ли потянуть еще Михальченко или скажет: "Условия контракта мы выполнили? Выполнили. Пусть гонит бабки и ауфвидерзеен… Он просил что? Обстоятельства смерти и место захоронения. Ответ у нас готов. Он же не ставил условия выяснить, кто убил, да за что убил"…

Левин посмотрел на часы. Было четверть десятого. Он поднялся, вышел из гостиницы и отправился побродить по вечернему городу, вроде избыв раздумьями все свои заботы.

21

У капитана Остапчука дело шло ни шатко, ни валко. Басик исчез, проворонили. Гость его из Армении по-прежнему жил в своей "Ниве" на стоянке возле кемпинга. Случайным транспортом добирался до города и болтался по улицам, по магазинам, вертелся на Центральном рынке. Явно ждал возвращения Басика и нервничал, потому что без колес: поломавшийся трамблер с машины сняли, а склад запчастей на станции техобслуживания внезапно закрыли на ревизию. Так Остапчук договорился с директором станции, а тот, ничего не объясняя бригадирам, приказал "Нивой" не заниматься вовсе, в модуль ее не загонять – и без нее тесно от машин, пусть ждет на стоянке в кемпинге. Ориентировка на Басика была разослана во все райотделы области…

Во второй половине дня Остапчуку позвонил начальник паспортного стола:

– Максим Федорович, зайти можешь?

– А в чем дело?

– Тут один товарищ пришел. Дежурный его ко мне направил. Но, по-моему, это и тебе будет интересно.

– Ладно, сейчас поднимусь…

В кабинете у начальника паспортного стола сидел поджарый мужчина лет сорока в белой тенниске, красных спортивных брюках с белыми лампасами и в роскошных кроссовках.

– Расскажите капитану поподробней, – обратился к нему начальник паспортного стола.

Остапчук выжидательно посмотрел на визитера.

– Я из радиошколы ДОСААФ, – начал тот. – Позавчера я как начальник дистанции намечал на местности трассу. У нас должны быть республиканские соревнования "охота на лис". Сперва мы намечаем на карте, а позавчера, как говорится, вышел на местность, в рощу. Работа уже шла к концу, когда смотрю, а под кустом что-то желтое лежит. Беру – а это паспорт, видно давно пролежал, какой-то замызганный, в желтой пластиковой обложке. Знаете, специальные такие продаются, с гербом и надписью "паспорт". Дома вечером жене показал, она развернула, посмотрела на фотографию и говорит: "А я видела этого человека". – "Где?" – спрашиваю. – "Ты когда ездил на соревнования в Донецк, по телевизору несколько раз показывали его. Просили всех, кто видел его, сообщить в милицию. Ты, говорит, снеси паспорт им, может это жулик какой. Их сейчас полно". Вот я и принес.

Взяв паспорт, Остапчук открыл первую страницу и прочитал: "Тюнен Георг Францевич". Затем перелистал несколько страниц, увидел фотографию пожилого человека и его личную подпись под ней, штамп с пропиской: Энбекталдынский РОВД, ул.Жолдасбая Иманова, дом N_26.

Судя по состоянию паспорта, провалялся он долго, под дождем мок или под талой водой, и на ветерке сох и на солнышке, хорошо еще, что в пластиковую "корочку" вставлен, она влаги не боится…

– Где вы его нашли, в какой роще? – спросил Остапчук.

– Что вдоль шоссе, где старая водонапорная башня. Недалеко от нее.

– Точное место сможете вспомнить?

– А как же! И кустик тот покажу. Я всю трассу напамять знаю.

– Хорошо. Спасибо. И как с вами связаться в случае чего?

– Запишите мой адресок и телефон.

– Оформи, – кивнул Остапчук начальнику паспортного стола. – Паспорт положи куда-нибудь отдельно. Может вскоре понадобиться, – и попрощавшись, Остапчук вышел.

Спускаясь по ступенькам к себе, он уже выудил первую, лежавшую на поверхности и знакомую для таких случаев мысль: "Ограбили, убили, а паспорт выбросили… Так что, Остапчук, дохлебывать придется тебе. Вершочки сняли Михальченко и Левин, а ты будешь доскребывать котелок, пока донышко не покажется"…

Из аэропорта Левин поехал домой, позвонил жене в аптеку сообщить, что прибыл благополучно, принял душ, позавтракал и, убирая со стола посуду в мойку, решал: лечь отдохнуть, просмотреть газеты или ехать в бюро? А ехать не хотелось. Помыв посуду, он позвонил Михальченко.

– Как съездили? – спросил тот. – Удачно?

– Удачно. Я полдня побуду дома, если ничего срочного… Чего молчишь?

– Оно вроде и не срочно, но…

– Что "но"?

– Нашелся паспорт Тюнена. Его принесли в райотдел, а Остапчук дал мне, чтоб я вам показал. И еще есть бандероль вам из Москвы.

– Из Москвы? – удивился Левин.

– Да.

– Прочитай-ка обратный адрес.

– Москва, гостиница "Националь". А фамилии не разберу.

– Ладно, сейчас приеду…

Повертев паспорт, полистав его когда-то размокшие, а затем высохшие, в разводах страницы и выслушав подробный рассказ Михальченко, изложенный со слов Остапчука, Левин сказал:

– Паспорт долго провалялся. Если с момента исчезновения Тюнена, с середины апреля, то можешь подсчитать.

– Не убийство ли? Ограбили старика – и… – произнес Михальченко. – А вот где обратный билет до Алма-Аты?.. Вы много летали?

– Полетал.

– При регистрации откуда пассажиры вынимают билеты? Не обратили внимания?

– Обычно держат в паспортах. Так удобней, чтоб не рыться по карманам.

– А те, у кого паспорта вложены в такие обложечки?

– Закладывают в них на первой странице, куда вставлена и обложка паспорта.

– И я так думаю. Тем более Тюнен – аккуратный, педантичный. Не стал бы он держать паспорт в одном кармане пиджака, а билет – в другом. Если так – куда подевался билет, а, Ефим Захарович?

– Человек, выбросивший паспорт, сдал билет в кассу возврата? Это имеешь в виду? – спросил Левин.

– Не исключено. Не смотаться ли мне в агентство? У них должна храниться копия справки, которую кассирша вручает тому, кто сдает билет. В ней фамилия, имя-отчество, номер удостоверения личности или паспорта и адрес.

– Ну что ж, смотайся, чтоб совесть была спокойна. А где эта бандероль из Москвы?

– У вас на письменном столе.

– Хорошо, – Левин пошел к себе…

– Стасик! – крикнул Михальченко в раскрытое окно, выходившее во двор. – Заводи!..

Конверт был большого формата, гладкобелый, из хорошей бумаги. Вскрыв его, Левин извлек сколотые красивой голубой пластмассовой скрепкой отпечатанное на компьютере письмо от Анерта и страницы ксерокопий.

Анерт писал:

"Уважаемый господин Левин!

Господин Шоор привез мне Ваше послание. Благодарю Вас за то, что Вы так вникаете в мою просьбу. Поскольку почта в Советский Союз от нас идет очень долго, я передаю это письмо и нужные Вам документы опять с оказией: в Москву по делам своей фирмы улетает мой добрый знакомый. Он перешлет Вам уже из Москвы.

Отвечаю на Ваши вопросы. О пребывании дяди в России, в частности в Старорецке в 1918 году, я ничего не знаю. Он никогда мне об этом эпизоде в его жизни не рассказывал. Я родился в 1925 году, и, естественно, когда он ездил в Россию, меня еще не было на свете. Последний раз дядю я видел в 1939 перед польским походом, в ту пору мне было четырнадцать лет и наши разговоры с ним касались совершенно иных тем.

Ксерокопии нужных Вам дневниковых записей посылаю. В них действительно упоминаются некие Иегупов и советник доктор Клеффер.

Я улетаю по своим делам на некоторое время в Канаду. По возвращении займусь опять дневниками, поскольку, как я понял, фамилии Иегупова и советника доктора Клеффера должны обязательно упоминаться. С этим Вы согласитесь сами, прочитав бумаги, которые я прилагаю к настоящему письму.

С уважением Г.Анерт".

Первая запись Кизе начиналась с марта 1920 года. Видимо все, что имелось за 1918, 1919 годы Анерт посчитал не стоящим внимания. "Он усвоил, что мне требуется. Значит, за 1918-1919 ничего для меня не обнаружил, расценил Левин, хотя просил Анерта обратить внимание и на эти годы. – Ну что ж, поехали дальше", – он придвинул к себе ксерокопии, сделанные, как и предыдущие, с переведенного на русский язык дневникового текста:

"…Я не жалею, что моя военная карьера оборвалась. В конце-концов я инженер-строитель. Брат Энне подыскал мне хорошее место в строительной фирме, и дела мои идут неплохо: в основном строим дороги. Я снял себе небольшую двухкомнатную квартиру. Больше мне не нужно, поскольку я люблю наш сельский фамильный дом, куда в свободное время с Энне ездим, как на курорт. У нее там образцовый порядок. К моему приезду туда вечером в пятницу она у меня в кабинете и в библиотеке топит печи. От кафеля идет сухое тепло, поэтому очень уютно после слякоти и сырости городских улиц. Несмотря на то, что в Германии еще раздоры, кипение страстей и апатия, я надеюсь, все образуется. Советник доктор Клеффер очень правильно сказал: "Мы немцы, должны заниматься только своими делами. В ореховую скорлупу может уместиться лишь то ядрышко, которое в нем вызрело. Помните об этом, Аллоиз. Вы начинаете новую жизнь, вы молодожен, обустраивайте свое гнездо"…

Запись за август 1922 года:

"…Сегодня меня навестил советник доктор Клеффер. Состоялся необычный разговор. Он сказал: "Аллоиз, вы, конечно, помните директора коммерческого училища в Старорецке господина Тюнена?" Я ответил, что хорошо помню этого милого интеллигентного человека. "Так вот, – продолжал советник доктор Клеффер, – мы ему многим обязаны. Обещание, которое ему было дано ответственными людьми из Денежного переулка [в Москве в Денежном переулке, 7 с апреля 1918 года находилось германское посольство] должно быть выполнено. Я уезжаю на несколько месяцев в Вену разобраться с делами одной фармацевтической фирмы, ее унаследовал новый человек, и там какая-то юридическая путаница. В связи с моим отъездом у меня к вам просьба. В этом портфеле деньги. Их много. Вы должны, не затягивая дела, поскольку инфляция растет, купить на имя господина Франца Тюнена хороший дом где-нибудь в сельской местности. Оставшиеся деньги положите на его счет в "Витцель-банке". С господином Витцелем я уже договорился. И дайте знать об этом господину Тюнену, напишите ему в Россию". Я спросил советника доктора Клеффера, что такого особенного сделал тогда, в 1918 году, для нас господин Тюнен, чем он заслужил такое внимание с нашей стороны, и чем, собственно, занимался я, когда возил, как фельдъегерь, несколько раз с риском для жизни какие-то запечатанные пакеты из Старорецка в Москву в Денежный переулок. Поразмыслив, советник доктор Клеффер ответил: "Аллоиз, сейчас еще нельзя об этом говорить. Но я обещаю вам, когда придет время, вы все узнаете. Утешайте себя тем, что все вы делали для пользы Германии"…

Запись за 1924 год:

"…Вчера меня разыскал некий господин, приехавший из России то ли по каким-то своим делам, то ли в командировку. Визит его был неслучаен. Два года назад я по просьбе советника доктора Клеффера купил у нас в деревне неплохой дом для господина Тюнена и открыл в "Витцель-банке" счет на его имя, куда положил оставшиеся деньги. Тогда же я сообщил об этом господину Тюнену, написав ему в Старорецк. Но он мне не ответил. И вот, спустя два года пришел ответ, да и то не по почте – его вручил мне этот русский, приехавший по каким-то делам на несколько недель в Германию. В письме Тюнен сообщает, что он благодарен, но что воспользоваться сейчас этим не имеет возможности, мешают какие-то серьезные обстоятельства. Из намека я понял, что выехать с семьей в Германию на постоянное местожительство пока что нет реальной возможности… Все это следовало бы сообщить советнику доктору Клефферу, но он, уехав в Вену два года назад, больше не появлялся, адреса своего мне не сообщил, в здешней адвокатской конторе, где он работал, дать адрес кому-то отказались"…

Теперь Левин понял, откуда привалило наследство Георгу Тюнену, о котором он сообщал Иегупову в письме, провалявшемся на почте несколько месяцев, и попавшем затем к Остапчуку. За что так щедро поблагодарили Франца Тюнена люди из германского посольства в Москве, чьим эмиссаром в Старорецке являлся молодой тогда офицер Алоиз Кизе, какова была его миссия в одном из губернских городов Украины? Ломать голову над этим было бессмысленно, если даже сам автор дневниковых записей толком ничего не знал, кроме того, что как фельдъегерь возил из Старорецка с риском для жизни какие-то запечатанные пакеты в Москву… Анерту, конечно, надо сообщить, что его послание получено, и в этом письме подкрепить желание Анерта, пока ему не расхотелось, покопаться в дневниках дядюшки за последующие годы.

Левин сел было за пишущую машинку, но вошел Михальченко.

– Ну что? – Левин повернул к нему голову.

– В агентстве никаких следов этого билета нет.

– Значит все. Пустой номер, – Левин стал закладывать лист бумаги в каретку.

– Не совсем, Ефим Захарович.

– Как это понимать?

– Сел я в машину, едем домой. Стасик молчит, крутит баранку, а я себе думаю.

– И что ты надумал путнего?

– А что, если этот билет был похищен в день отлета? Значит сдавать его отправились не в городское агентство, а в кассу прямо в аэропорту.

– Резонно.

– И я поехал туда. Зашел в линейный отдел к ребятам. Все старые знакомые. Растолковал, что к чему.

– Короче.

– А короче – билет сдал Касперский Зиновий Данилович.

– Это кто же такой?

– Будем узнавать, – Михальченко потянулся к телефону, набрал номер, затем дал отбой и набрал другой. – Володя? Здорово!.. Михальченко… Ничего, все в норме… Ты, говорят, капитана получил? Поздравляю… Слушай, мне очень нужно установить одного человека. Выручи… Записывай: Касперский Зиновий Данилович, улица Ковпака, десять, квартира десять. Паспорт номер… – и он продиктовал. – Я тебе перезвоню…

– Вот копия справки из аэропорта, – положив трубку, Михальченко протянул бумажку Левину. – Дали под честное слово, что возвращу. Удержали с этого Касперского двадцать пять процентов. Это значит, что билет был сдан менее чем за три часа до вылета. Есть над чем поразмыслить?

– А что если он просто нашел билет? – сказал Левин.

– Вполне возможно, что Касперский нам так и скажет. Но порядочный человек в таком случае сдает его сотрудникам аэропорта, но не как возврат, а безвозмездно, так сказать.

– Тоже логично.

– Экзаменуете?

– Размышляю вслух.

– От кого бандероль, Ефим Захарович?

– От Анерта.

– Что-нибудь новое?

– Кое-что имеется. Потом расскажу.

Михальченко вышел. Левин принялся клевать двумя пальцами по клавиатуре.

Дети купали внука. Левин с женой смотрели по телевизору какое-то кино о медиках. Фильм был банальный, семилетней давности; финал его стал известен через пятнадцать минут после начала. Но делать было нечего, Левин смотрел, как врачи склонялись над операционным столом, как улыбающаяся добрая пожилая санитарка врачевала нежным словом больного, лежавшего в двухместной палате в изумительно чистой несмятой постели; как в диспетчерской станции скорой помощи принимали вызовы и тут же машины с красными крестами и мигалками неслись по ночным улицам…

"То, что Тюнен был в Старорецке, почти доказано. Паспорт есть, а человека нет, – размышлял Левин, глядя на экран, где в этот момент, взвизгивая на поворотах и моргая мигалкой, мчалась машина скорой помощи. Мы проверили гостиницы, морги, больницы. Безрезультатно. Но где-то же он обитал эти четыре дня, старый, больной! На частной квартире? Может быть, кроме Иегупова, у него в Старорецке имелись еще знакомые? Почему бы и нет! Он когда-то жил здесь… "Рафик" скорой помощи остановился у подъезда, выскочили врач и санитар с чемоданами… Но что-то с Тюненом случилось. Что случилось? Заболел? Хозяева испугались, возможно, вызвали скорую, но не госпитализировали? А он внезапно умер? У хозяев еще больший испуг, переполох и… паспорт есть, а Тюнен исчез. Скорая помощь! Вот куда мы забыли заглянуть!" – Левин встал, набрал домашний номер Михальченко.

– Иван, это Левин. Чем занят?

– Телик смотрю.

– Кино?

– Да.

– О врачах?

– Да.

– А мы ведь "скорую" не проверили.

– В каком смысле? – не понял Михальченко.

– Тюнен. Гостиницы, больницы, морги – проверили. А если он жил где-нибудь на частной квартире? Каназов написал: тяжелая форма диабета, инсулинозависимый. Что если приступ со смертельным исходом, да еще на частной квартире? Дальше фантазируй, что могло последовать.

– Хорошо, завтра займусь.

– С утра. Будь здоров. – Опустив трубку, Левин сел спокойно досматривать фильм, скептически трезво подумав при этом: "А может все это чушь, что я сейчас нагородил, и зря помешал Михальченко наслаждаться фильмом?!." Так закончился день.

22

К полудню следующего дня Михальченко имел уже данные о человеке, сдавшем билет Тюнена в кассу аэропорта: Касперский Зиновий Данилович, тридцать седьмого года рождения, водитель из 2-го таксопарка.

– Надо с ним повидаться, – сказал Левин. – У тебя кто-нибудь есть там?

– Я ведь опер, Ефим Захарович, с таксистами приходилось дружить, – он взялся за телефон.

Глядя на веселое возбуждение Михальченко, Левин усмешливо подумал: "Почуял, раздразнило ему нюх, вцепился".

– Вячеслав Ильич? Здравствуйте! Михальченко… Тот самый… Как жизнь? Сочувствую… – выстреливал словами Михальченко. – Дело у меня небольшое: Зиновий Данилович Касперский работает у вас?.. Что за мужик? Так… Так… Нет, просто повидать его надо… Можно у меня: улица Коцюбинского, пять. Там вывеска "Сыскное бюро "След"… Буду ждать… Спасибо…

– Ну что? – спросил Левин. – С кем ты говорил?

– С главным инженером. Характеризует Касперского хорошо. Двадцать восемь лет за рулем. Семья. Дети, внуки. Сегодня он после ночной смены. Завтра пришлет его к нам… Ладно, я поехал на станцию "скорой"…

Главврач станции скорой помощи внимательно слушал Михальченко, а тот, излагая свою просьбу, ловил в глазах уставшего седого человека в белом неизмятом халате то ли недоверие, то ли молчаливую жалость к себе: мол, мне еще этого не хватало, когда своих хлопот по уши.

– Я понимаю ваши сомнения, – сказал Михальченко, убирая удостоверение в карман, – с нашей фирмой вы еще дела не имели. Но мы ищем пропавшего без вести старого больного человека! Не запчасть к автомобилю, а человека! Сын страдает. И привело-то нас к вам что? Человек этот болеет тяжелой формой диабета, инсулинозависимый, – чуть-чуть актерствуя, увещевал Михальченко.

– Для этого необходимо поднять кучу документов, – сказал главврач. Нужно время, – неохотно сдавался он и думал: "Черт тебя принес! А вдруг вызов действительно был, и бригада что-то нахомутала?" – Конечно, конечно, – соглашался Михальченко. – Талоны смотреть надо между тринадцатым и семнадцатым апреля.

– Ну хорошо, соглашаясь, вздохнул главврач. – Оставьте свой телефон, я позвоню, если что-нибудь найдем.

"Фиг ты позвонишь. Растянешь эту резину на месяц, а еще удобней скажешь, что ничего не обнаружили", – подумал Михальченко и сказал, цепляясь за эту уступку:

– Лучше я завтра сам заеду. Вы можете позвонить, а меня на месте как раз и нет, куда-нибудь вызовут на происшествие.

– У вас и происшествия бывают?

– Сколько угодно, – соврал Михальченко. – Значит, я завтра заскочу где-нибуль после обеда. Спасибо большое, доктор. Не буду больше вас задерживать, – он торопливо сунул главврачу пятерню на прощание, но тут же ринулся вперед: – А может я сяду вместе с вашим сотрудником и помогу, чтоб и ему легче, и нам быстрее? Мы с ним эти талоны быстренько обработаем. Думаю, так лучше всего будет, – словно добивая еще торчавший гвоздь в доску, сказал Михальченко.

– Ну хорошо, – окончательно сдался главврач. – Когда вы хотите заняться этим?

– Да хоть сейчас.

– Идемте.

Уже ближе к концу рабочего дня, как снег на голову, на Левина свалился Александр Тюнен.

– Ну что? – с порога спросил он.

Пришлось отчитываться, как ковырять больной зуб:

– Отец ваш был в Старорецке. Это почти установлено. Но в Энбекталды не улетел, хотя должен был. Семнадцатого апреля. Отыскался паспорт. Принес один человек, подобрал в роще под кустом. Проверили мы больницы, гостиницы, морг. Нигде никаких следов.

– Плохо ищете, – мрачнея, грубовато прокомментировал Тюнен.

– Я бы не сказал, – сдерживаясь, ответил Левин. – Нашли мы и его давнего знакомого, некого Иегупова, с которым ваш отец состоял в переписке. Но тот говорит, что отец ваш у него не появлялся, – Левин почему-то решил не показывать письмо Тюнена-старшего, адресованное Иегупову.

– Что же он, испарился?

– Не думаю.

– А что вы думаете?

– Продолжаем искать.

– Живого или уже мертвого? – жестко спросил Тюнен.

– Все может быть, – так же жестко ответил Левин, выдвинул ящик стола, достал папку, извлек из нее фотографии и протянул Тюнену: – Посмотрите.

Тот недолго разглядывал фотографию, бросил на стол:

– Что это за допотопная реликвия, и какое она имеет отношение ко мне?

– Может, тут ваш прадед или дед, или какой-нибудь дальний родственник?

– Дед мой умер в тридцатых годах, задолго до моего появления на свет, – Тюнен опять взял фотографию и стал присматриваться. – Где вы ее раздобыли?

– В процессе поисков, – уклончиво ответил Левин.

– И что это дает для дела? Судя по результатам – ничего.

– Как знать… Сколько вы пробудете в Старорецке?

– До конца, – поднялся Тюнен.

– Устроились с жильем?

– Да.

– Оставьте свои координаты.

– Гостиница "Украина", четыреста тридцать первый номер.

Левин записал на календаре.

– Если что, звоните, – уже стоя у двери, сказал Тюнен.

– Разумеется…

Было без четверти пять, когда в комнату к Левину ввалился веселый Михальченко и с порога выпалил:

– Шестнадцатого апреля на квартиру гражданина Иегупова по адресу улица Комсомольская, пять диспетчер станции скорой помощи принял вызов.

– Ты был там, на "скорой"? – Левин встал из-за стола.

– Только что оттуда. Правда, врача из бригады не видел. Выезжала двадцать четвертая бригада. Фамилия больного Тюнен Георг Францевич, 1917 года рождения. Диабетическая кома. Укололи инсулин. От госпитализации больной отказался. Посидели, покуда он пришел в себя. Вы как в воду глядели.

– Никуда я не глядел, Иван. Просто много лет занимаюсь всем этим дерьмом. Что же товарищ Иегупов так нас морочил? Старый человек, а неприлично соврал. С чего бы? Ладно, я с ним разберусь… Да, кстати, был Александр Тюнен. Недоволен нашими результатами.

– Недоволен?

– А чего ты удивляешься? Он заказчик. Его право.

– Да пошел он!

– Никуда он не пойдет, а нас послать может…

Разговор их прервал стук в дверь.

– Войдите! – сказал Левин.

В комнату вошел коренастый плотный человек в берете, в коричневой сильно потертой кожаной куртке.

– Моя фамилия Касперский, – сказал он. – Просили заехать сюда, был рядом, вот подскочил.

– Зиновий Данилович? Вот хорошо! Садитесь, – шагнул навстречу Михальченко. – Зиновий Данилович, нам кое-что надо уточнить.

– Уточняйте, – Касперский сел, снял берет, пригладил седые волосы.

– Дело такое, Зиновий Данилович: 17 апреля вы или кто-то по вашему паспорту сдал в аэропорту билет до Алма-Аты. Верно я говорю? – спросил Михальченко.

– Верно. Что это вы вспомнили? Сколько времени прошло!

– Расскажите, пожалуйста, подробней, – попросил Левин.

– Достался он мне от пассажира. Я ехал по Березовскому тракту. Возле рощи голосует мужик. Сумка его еще мне показалась, больно красивая зеленая с черным. Сел, назвал адрес.

– Не помните какой? – спросил Левин.

– Помню, что на Сербской. Но я остановился за углом возле кафе "Каштан", там удобней парковаться. Подъехали. Он говорит: "Подожди, шеф, пятнадцать минут, поедем дальше". Я не хотел, горел план, стоять не выгодно. Конец дня, самый час пик, наше время. Но он уломал. Вышел он с той же сумкой. "Куда?" – спрашиваю. – "На Солнечную, возле конного завода".

– Как выглядел пассажир? – спросил Михальченко.

– Молодой, может чуть за тридцать. Крепкий, одет заметно, модно, в спортивное. Телом на спортсмена и похож. Блондинистый.

– В котором часу вы взяли пассажира? – спросил Левин.

– Я ж говорю, конец рабочего дня, час пик, значит где-то около пяти или чуть после… Ну, подъехали. Из машины он не вышел, полез в карман, вынул деньги, а меж ними авиабилет. Повертел он его и говорит: "Слушай, шеф, возьми билет, дуй в аэропорт, сдай. До регистрации еще часа полтора. Приятель в Алма-Ату должен был лететь, да заболел. Все, что получишь твое. – "А почему сам не сдаешь?" – спрашиваю. – "Некогда мне, срочная работа, не поспеваю", – отвечает. Нет, думаю, гонит он мне стартер вхолостую. Я и говорю ему: "Плати-ка наличными, так оно надежней и – будь здоров". – "Как хочешь", – говорит. Дает деньги, я ему сдачу. Взял, не отказался, вышел из машины, пошелестел в пальцах этим билетом, вроде как раздумывал, сунул его в окно: "На, бери. Мне он все равно уже не нужен". И ушел. Я подумал: а что, если правду говорил про приятеля? Мотнусь в аэропорт, чего добру пропадать? Обратно пустым не поеду – оттуда всегда пассажиры есть. Паспорт у меня, я документы всегда вожу с собой: у нас, таксистов, жизнь с приключениями бывает. Вот и сдал я билет.

– Сколько вы получили? – спросил Левин.

Касперский назвал сумму.

– Почему так мало? – вскинул глаза Михальченко.

– Кассирша предупредила: "Сдаете за два часа до вылета. Удерживаем двадцать пять процентов"… А что случилось? Может, я чего не так сделал?

– Все так, Зиновий Данилович, все так. Спасибо вам. Извините, что отняли время, – сказал Михальченко. – У вас телефон дома есть?

– Есть.

– Оставьте нам, вдруг еще понадобитесь.

Назвав номер, таксист вышел, держа берет в руке…

– Ну что, Ефим Захарович, как байка? – спросил Михальченко.

– Думаешь, таксист изложил заготовленное сочинение?

– Нет, Касперский, по-моему, не врал. А вот пассажир гнал ему липу о приятеле, который не смог улететь, заболел. Старик Тюнен, что ли, его приятель?

– Едва ли.

– Достать бы нам этого пассажира, – мечтательно сказал Михальченко.

– Мы, Иван, живем в эпоху сплошного дефицита, – хмыкнул Левин. – Но подумать надо…

23

Журнал "Я – жокей", который Шоор подарил Левину в первое свое посещение бюро, Левин ни разу не открыл. Сунул его тогда в кожаную папку с бумагами, а папку, как обычно, в кейс. Так и таскал с собой, забывая выложить журнал дома. Сделал это только сегодня, когда полез в папку, чтобы отдать жене талоны на сахар, полученные по дороге на работу в домоуправлении.

Сейчас журнал разглядывали сын и невестка. Жена на кухне беседовала с внуком, а Левин сидел у окна в кресле и читал газету. Иногда до него долетали восклицания сына и невестки:

– Вот это полиграфия! Какие краски! А бумага!

– И парень хорош. Как сложен!

– А костюмчики на нем! А лошадки! Пап, посмотри! – сын повернулся к Левину, протягивая ему раскрытый журнал.

На левой странице крупно была снята шея и голова лошади, под уздцы ее держал так же крупно до пояса сфотографированный красивый молодой человек с сильным, обнаженным торсом. Видно был ветерок. Светлые длинные волосы отброшены за ухо, голубые глаза смотрели прямо в объектив. Выражение его лица, – крупных губ и глаз – излучали гордость и довольство. На правой странице тот же парень сидел верхом на иссине черной лошади. Красиво контрастировал с нею его яркооранжевый спортивный костюм.

– Реклама, – сказал Левин, возвращая сыну журнал. – Так сказать, наше сырье, их технология, – он вспомнил слова Шоора: "Мы делаем с вашим конным заводом бизнес". – На работе у меня есть еще один номер, как-нибудь принесу… Рая! – крикнул он жене. – Я пойду на полчаса прогуляюсь. Что-то голова болит. – И не дождавшись ответа, вышел в прихожую…

Левин спускался по лестнице в своем подъезде и думал: "Георг Тюнен получил наследство, которое ему и не снилось. Теперь оно достанется его сыну Александру. Уедет он в Германию или нет, но первое, что сделает – там или здесь, – наверное купит видеомагнитофон, джинсовый костюм и машину… Завтра с утра надо будет пойти к Иегупову. Почему он соврал? Чего испугался?.. Надо, чтоб Михальченко вышел с радиоспортсменом на место, где тот нашел паспорт. Хорошо бы, чтоб Михальченко уговорил Остапчука пойти с ним туда".

24

Та же убогая квартира на Комсомольской, дом пять, тот же мрачный неприветливый хозяин, в глазах которого мелькнул испуг, едва он увидел Левина в дверном проеме.

– А я опять к вам, Антон Сергеевич, – Левин не стал дожидаться приглашения, а направился в глубину комнаты.

– Что еще? – спросил Иегупов. – Я сказал тогда все, что знал.

– Да нет, Антон Сергеевич. Ведь Тюнен был у вас.

– С чего вы взяли? – тяжелые сильные руки старика начали суетливо перекладывать на столе предметы.

– На станции скорой помощи документально зафиксирован вызов, сделанный пятнадцатого апреля по вашему адресу. Сделан он, как записано там, Иегуповым к больному Тюнену.

– Да, и Георг был у меня, и скорую я вызывал. Худо ему стало, сознание потерял.

– Почему же вы скрыли от меня?

– Испугался.

– Чего?

– Вы сказали, что он пропал. А в таких делах в свидетели лучше не попадать. Кроме меня в Старорецке у него нет никого. Вот по-вашему и выйдет, что кругом я виноват. Да еще если его убили, не дай Бог.

– Я ищу не виновника чего-то, а Георга Тюнена.

– Как же я докажу свою невиновность?

– Давайте попробуем вместе.

– Пробуйте, – пожал плечами Иегупов, как бы не веря в искренность намерения Левина.

– Когда и в котором часу Тюнен ушел от вас совсем?

– В день отъезда, семнадцатого. Мы вместе из дому вышли.

– Вы хорошо помните число?

– Да. В этот день я ходил в амбулаторию закрывать бюллетень.

– Давайте вспомним этот день подробней. Итак, самолет Тюнена в девятнадцать пятьдесят. Вещей у него много было?

– Нет, легкий чемоданишко.

– Он поехал в центр к агентству, чтоб оттуда рейсовым отправиться в аэропорт. Так?

– Нет. Мы вышли вместе, я поднес ему чемодан до рощи, растолковал, как идти дальше. От меня так ближе в аэропорт. За рощей шоссе, там часто ходит автобус. Дальше я его провожать не мог, у меня на пять был талон к врачу.

– В котором часу вы вышли из дому?

– В десять или пятнадцать минут пятого.

– К врачу не опоздали?

– Нет. Мне от рощи до амбулатории двадцать минут хода.

– Тюнен был одет в плащ?

– Натянул только шляпу. Было тепло. Плащ он нес в руке.

– Вы не знаете, денег с собой у него много было?

– Не спрашивал. К чему мне знать про чужие деньги.

– А какая у вас пенсия, Антон Сергеевич?

– Восемьдесят семь рублей.

– Значит у входа в рощу вы попрощались и больше не виделись?

– Больше не виделись.

– Он не оставлял вам для передачи кому-нибудь письма, записки, просто устной просьбы. Может быть, забыл какую-нибудь вещицу у вас?

– Ничего такого не было… Разве что бутерброд. Приготовил в дорогу, я еще покупал ему диабетический хлеб. Сказал, что всегда в кармане носит кусочек такого хлеба. В тот день завернул он его в бумажную салфетку, а взять с собой забыл. Я, когда вернулся, гляжу, лежит этот бутерброд на столе.

– Когда "скорая" прибыла, что делал врач?

– Два укола. Потом сидели долго ждали, пока Георг придет в себя.

– Госпитализировать не предлагали?

– Предлагали. Отказался Георг.

– Антон Сергеевич, а вы бы смогли узнать плащ Тюнена?

– Наверное.

– Если мы найдем этот плащ, обратимся к вам. Не возражаете?

– Лучше вы найдите Георга.

– Этим мы и занимаемся.

– Антон Сергеевич, а почему вы так испугались моего прихода, нашего разговора?

– Пуганный я. Жизнь эту вдоль и поперек знаю.

– С сыном Тюнена, Александром, вы не знакомы?

– Нет.

– Антон Сергеевич, а вы где работаете?

– Садовником на конном заводе… Что у вас еще? Я спешу.

– Пожалуй, все.

– Куда мне зайти, чтоб узнать, как у вас дальше с Георгом пойдет, отыскали или нет? – спросил Иегупов.

– Я вам сообщу, обещаю. К тому же письмо его к вам, которое вы не получили, у меня. Хотите прочитать?

– Да что мне теперь? Он мне его пересказал. И поболе того.

– Про наследство?

– Да. Брать он его не хотел, наследство это. А зря.

– Почему?

– "Ни к чему оно мне, – сказал. – И дом этот, и деньги. Помирать скоро. И не хочу, чтоб Сашку сманило оно". Так и сказал, – Иегупов взял свою тяжелую палку с отполированной ручкой…

Вышли вместе, у подъезда попрощались и разошлись в разные стороны.

– Некогда мне, Иван, еще и в ваши дела встревать. Ты посмотри, Остапчук показал на письменный стол, заваленный бумагами. – Без продыху сижу. Возьми вон сводку за сутки, прочитай: два угона за минувшую ночь, в дискотеке подрезали какую-то девку, три квартирные кражи залепили. А ты мне еще своего немца подвешиваешь.

– Как бы он не стал твоим, – подмигнул Михальченко.

– Не каркай, не цыганка. Да и транспорта у меня нет сейчас, забрали, погнали куда-то склад опечатывать, там недостача миллионов на двадцать.

– Я на колесах, это у нас час займет, не больше, обещаю. Спортсмен уже в машине сидит.

– Ну зачем я тебе там? – взмолился Остапчук.

– Как-никак, это уже следственное действие. А при тебе мы вроде ничего не нарушаем, все в рамках закона, мы как бы не сами по себе, а при власти, при тебе, значит. Так Левин научил.

– Этот еврей тебя законам обучит.

– А ты как хотел? – засмеялся Михальченко. – Он прокурорский.

– Смотри, какой ты законник стал, как ушел от нас, – Остапчук сгреб бумаги, запер в сейф. – Пошли, что ли? Зараза ты, Иван, липучая.

– Отслужу, Федорович, ей-богу за мной не пропадет.

– Отслужишь! Как бы ни так! Живым немца отыщешь – бабки огребешь, а мертвым – мне его спихнешь: заводи дело, Остапчук, труп – это по твоей части…

Они спускались по лестнице, вышли из подъезда. У бровки тротуара стоял "уазик", за рулем сидел Стасик, а на заднем сидении спортсмен-радист, нашедший паспорт Тюнена…

Подъехали к роще со стороны, которую указал спортсмен, пошли по просеке. Роща была старая, березы толстые, с посеревшей корой, с отслоившейся на многих стволах берестой и шелухой тонкой пленки. Спортсмен вел их уверенно, ни разу не сбился с маршрута, углубившись в березняк, то и дело подсказывал:

– Налево, прямо, опять налево. Вон ту башню видите? Держите на нее.

Они продирались сквозь заросли. Иногда в просветах меж деревьями проглядывали кирпичи далекого здания. Это была высокая круглая водонапорная башня, возведенная еще в конце прошлого века. Она пережила революцию и войны, отслужила свое: сложенная из крепкого красновато-сизого кирпича, заброшенная, так и осталась она торчать в роще недалеко от просеки ничейным строением, – никому не приходило в голову рушить ее, бесхозную, пустую, или выдалбливать кирпичи для какой-нибудь стройки, намертво слитые в блоки могучим цементом…

Прошло минут двадцать, прежде чем спортсмен вывел их на едва приметную тропинку, а затем свернув с нее метров на десять в сторону, остановился и указал на куст:

– Вот здесь. Паспорт лежал не под кустом на земле, а на нижних ветках.

– Похоже, его не положили, а швырнули. Он за ветки и зацепился, заметил Михальченко.

– Тот, кто это сделал, не пришел сюда специально. Паспорт можно было выбросить и в мусорную урну, и в решетку водосточного люка, и куда угодно, чтобы сразу от него избавиться, – сказал Остапчук.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Михальченко.

– А то, что он попал в руки этому человеку где-то здесь, и по дороге отсюда он его и зашвырнул в кусты.

– Куда ведет эта тропинка? – спросил Михальченко и у спортсмена.

– Она соединяет шоссе с просекой.

– А просека?

– С одной стороны начинается у сквера, пересекает всю рощу и другим концом тоже выходит к шоссе.

– Которое ведет к аэропорту? – спросил Остапчук.

– Да.

– Ну и что? – Остапчук посмотрел на Михальченко.

– Покумекаем, – ответил тот. – Поехали.

Тем же путем возвращались к машине.

– Что у тебя с этим делом? С Басиком? – тихо спросил Михальченко Остапчука.

– Вроде видели его в Боровичах.

– Далеченько. Чего он туда махнул?

– Разберемся…

– Остапчук прав, – сказал Левин. – Если не соврал мне Иегупов, что проводил Тюнена до начала просеки, значит Тюнена кто-то настиг на ней где-то посередине, по пути к шоссе. Вряд ли этот "кто-то" пришел бы в рощу из города специально, чтоб избавиться от паспорта Тюнена. Это можно было сделать в городе в любом месте. Паспорт попал к неизвестному нам человеку в руки там, в роще. Там он его и выбросил, возможно, забрав из него авиабилет. Да, Остапчук прав. Когда ломбард откроют?

– Я справлялся. Сказали "на днях". Наша точность! Простой у нас получается, – огорченно сказал Михальченко.

– Не будет простоя, Иван Иванович. Звонил отставной полковник Кукин. Откликнулся на объявление в газете. Из "Комиссионторга" его переадресовали к нам. Плащ купил он. Надо выяснить, тот ли этот плащ. Вот так.

– Смотри-ка! А я ведь на этом поставил крест! – оживился Михальченко.

– Ты уж забери этот крест, нам с тобой его еще нести и нести. А пока что связывайся с Кукиным. Вот координаты, – Левин протянул Михальченко листок бумаги…

После полудня Михальченко отправился в санчасть на процедуры: массаж и озокеритные ванночки для руки. Постепенно рука оживала, контрактура все меньше и меньше сковывала пальцы. Может все шло бы быстрей, если б ходил на процедуры ежедневно, как и положено. Но случалось, из-за занятости пропускал два-три дня в неделю. Он понимал, что в итоге придется идти за третьей группой на ВТЭК…

В коридое санчасти он увидел сидевшего на стуле Остапчука.

– Ты чего здесь? – удивился Михальченко, опускаясь на пустой стул рядом.

– Зуб. Всю ночь не спал, хоть на стену лезь.

– А чего ждешь?

– Там есть больной, – кивнул Остапчук на дверь, за которой выла бормашинка. – Мне, наверное, тоже сверлить будут? – словно ожидая утешения, спросил Остапчук. – Боюсь, зараза. Больно, говорят.

– Ты что, первый раз к зубному?

– Первый.

– Слышь, Максим, ты мне сказал, что Басика засекли в Боровичах, не идет у меня одна думка из головы. Басик, как я понял, добывает оружие для этого кавказца. В Боровичах в 1941 был УР [укрепрайон]. Там шли сильные бои с немцами. По сей день пацаны находят винтовки, гранаты, немецкие автоматы. Живы еще люди, которые знают в лесах места, где этого добра погуще. За хорошие бабки, а тут Басик скупиться не станет, сводят его в лес, подскажут, где искать.

– Кишка у него тонка, у Басика, допереть до этого. Да и не так уж мало он взял в школе ДОСААФ.

– Не скажи. На параше посидишь – до чего хочешь додумаешься. А разве ты не читал в газете, что на Смоленщине и еще где-то, где бои с немцами большие шли, пацаны оружие и боеприпасы находили, а потом туда уголовный элемент потянулся?

Из кабинета стоматолога вышел больной, держась за щеку.

– Входите! – раздался голос из кабинета.

– По мою душу, – вздохнул Остапчук, поднимаясь. – Ты про то, что говорил, пока помалкивай. Тут крепко подумать надо, а потом можно и руководству доложить…

Михальченко пошел в конец коридора в процедурную.

Через час Остапчук шел из санчасти домой. Хотелось скорее добраться до постели и заснуть. Болела губа, надавленная рукояткой зеркальца, ныла десна, в голове гудело от мучений минувшей бесонной ночи и от визга бормашины во рту. Но прежней – дергавшей, бившей в висок и в железу под челюстью боли уже не чувствовал. Остальное можно было терпеть, "переспать", как сказал он себе.

Остапчук шел и думал о том, о чем говорил ему час назад Михальченко, и постепенно соглашался, что в рассуждениях приятеля имелся резон. К концу дороги он уже вовсе увлекся версией Михальченко, она заслонила все остальные возможные поводы, вдруг погнавшие Басика в Боровичи…

Человек совершает роковые ошибки по многим причинам: по глупости, из-за упрямства, из-за неспособности мыслить логически, из-за неумения обуздать эмоции, из-за отсутствия профессионализма при решении какой-то задачи. Перечень можно продолжить. Капитан Максим Федорович Остапчук совершил свою роковую ошибку сейчас. Его мотивацию нельзя объяснить ничем из вышеперечисленного. Просто он очень устал вообще, издергала каждодневная работа по двенадцать-четырнадцать часов, измучил быт самой службы: постоянное отсутствие машины в самый нужный момент, незащищенность своя и подчиненных, вечная оглядка на несовершенные законы, примитивное техническое оснащение, которое надо беспрерывно чинить, низкая квалификация иных коллег. Трактор и тот от такой жизни развалится или потянет не в ту борозду. А нынче Остапчук был к тому же в разобранном состоянии из-за корчившей всю ночь зубной боли. Все вместе взятое сейчас как бы достигло критической массы и потянуло грузом на дно усталости и неосознанного безвольного желания уцепиться за что-нибудь, что казалось складным, очевидным, простым и потому может быть надежным. И таким надежным увиделась версия Михальченко, поскольку иного ясного объяснения появлению Басика в Боровичах Остапчук не имел. Так и была зачата в сознании Максима Федоровича ошибка, ставшая роковой…

25

– Это квартира Кукиных? – спросил Михальченко, прижав трубку к уху плечом и распрямляя запутавшийся шнур.

– Да. Кто изволит интересоваться?

– Мне бы Павла Никифоровича, – попросил Михальченко.

– Я у телефона, – ответил густой шершавый баритон.

– Павел Никифорович, вас беспокоит директор оперативно-сыскного бюро "След" Михальченко.

– Что за бюро такое?

– Это я вам расскажу при встрече. А повидать мне вас необходимо.

– По поводу чего?

– Вы откликнулись на объявление "Комиссионторга". Это связано с плащом, который вы купили.

– Был такой эпизод. – Наступила пауза. – Хорошо, приезжайте. Улица Листопадная, шесть, квартира сто двенадцать. Это на Колпаковке.

– Буду через полчаса…

Кукин оказался высоким стройным человеком лет шестидесяти пяти с совершенно седой пышной шевелюрой. Идя за ним по коридору, Михальченко обратил внимание на его легкую походку и на ровную спину. Весь он был какой-то свежий, сияющий в куртке из тонкого коричневого сукна с широким шалевым воротником из серой ткани. Ступал по ковровой дорожке, обутыми не в домашние шлепанцы, а в черные, глянцево блестевшие туфли. И в комнате, куда он завел Михальченко, тоже все светилось чистотой – покрытый лаком паркет, чистые окна, ни пылинки на простой полированной мебели местного изготовления.

– Садитесь, – Кукин указал на кресло, подождал, пока Михальченко сел, и сам опустился в такое же. – Так что же это у вас за бюро?

Михальченко рассказал.

– Неплохо придумано, неплохо. Милиция не справляется.

– Что поделать, – сказал Михальченко. – Я мог бы взглянуть на плащ, Павел Никифорович?

– Это несложно, – Кукин вышел в другую комнату и вернулся с плащом, надетым на вешалку.

Повертев плащ, Михальченко подумал, что по описанию он совпадает с тем, которое дал сын Тюнена. Но это еще ничего не значило, таких импортных плащей могло быть тысячи.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Кукин, аккуратно опуская плащ на диван.

– Мы ищем пропавшего человека. Он мог быть одет в этот или в такой же плащ. Павел Никифорович, в каком комиссионном вы купили плащ?

– Напротив главпочтамта, через скверик, знаете?

– Знаю. А у вас не сохранился ярлык, который комиссионщики прищивают к принятым вещам?

– Должен быть, – он открыл бар в серванте, взял деревянную шкатулку с резной крышкой и стал рыться в бумажках.

"Я бы этот ярлык давно выбросил, – подумал Михальченко, глядя как Кукин перебирает какие-то листки. – Господи, ну зачем он ему? Нет же, хранит! Вроде Остапчука".

– Вот, – протянул Кукин.

К ярлыку скрепкой была приколота какая-то белая картонка размером с два спичечных коробка, обернутая в прозрачный целлофан, на обороте он был прихвачен полосками лейкопластыря. На картонке красивым каллиграфическим почерком было выведено: "А(II) Rh + положительная. Каз.ССР, Энбекталды, ул. Жолдасбая Иманова, 26".

"Это же адрес Тюнена! – вспомнил Михальченко. – Но что за формула?" – Что это? – спросил он Кукина.

– Видите прорезь в подстежке? Это карман. Видно владелец плаща сунул картонку туда, но промахнулся. А когда я отстегнул подстежку, она и выпала.

"Отставничок ты мой дорогой! – Михальченко готов был расцеловать Кукина. – А я, сукин сын, еще посмеялся над тобой, что бумажки собираешь!" – Я могу взять это на некоторое время?

– Разумеется. Видите, хорошо, что я сохранил. Штабная работа приучила к бумагам относиться уважительно.

– Конечно!.. И еще один вопрос, Павел Никифорович: если нам понадобится, вы сможете приехать к нам с плащом? Для опознания.

– Позвоните. Я приеду.

– Большое вам спасибо. Извините, что побеспокоил.

– Ничего. Дело серьезное, рад помочь. Во всем должен быть порядок.

26

Левин сидел в кабинете заведующей поликлиническим отделением седьмой городской больницы. Входили и выходили сотрудники, звонил телефон, пришла старшая медсестра, потом бухгалтер объединенной бухгалтерии. Никак не удавалось начать разговор. Был понедельник. Только что окончилась "пятиминутка", длившаяся около часа, а Левин по неопытности пришел к девяти и проторчав все это время в коридоре под дверью, попав, наконец, в кабинет, все еще не мог приступить к делу. Но вот заведующая заперла дверь и усаживаясь, вытянула сигарету из кармана халата, закурила и, выпустив сложенными трубочкой большими губами долгую струю дыма, произнесла:

– Приходится запираться, иначе поговорить не дадут. Я вас слушаю… А, знаете, мне ваше лицо знакомо! Вы у Панчишиных на дне рождения не были?

– Нет, – Левин не знал, кто такие Панчишины.

– Но где-то мы с вами встречались! У меня на лица память хорошая.

– Встречались. И не раз. По делу о криминальном аборте. Гинеколог Барабаш. Восемнадцатилетняя девочка умерла.

– Совершенно верно! Неужели опять что-нибудь?!

– Слава Богу, нет. Все проще, – и он сказал: – Семнадцатого апреля больной Иегупов Антон Сергеевич, 1918 года рождения, проходил ВКК, закрывал бюллетень. Талон у него на семнадцать часов. Хотелось бы уточнить, был ли он действительно в этот день на ВКК и, если возможно, время. У вас в отчетности это как-то может быть отражено?

– Чего-чего, а бумаг хватает. Как вы говорите фамилия?

– Иегупов Антон Сергеевич.

Она записала.

– А чем он болел? – спросила.

– Он хромает, ходит с палкой. Полагаю, хроник и лечился у хирурга.

– Постараюсь выяснить. Дату его посещения проверить несложно. Тяжелее уточнить время визита. Все-таки прошло столько месяцев.

– Я понимаю.

– Как мне с вами потом связаться?

– По телефону, – и Левин назвал номер. – Фамилия моя Левин.

Она прикурила погасшую сигарету, два раза сильно затянулась и вмяла красивыми пальцами окурок в пепельницу…

В кабинете у Михальченко долго звонил телефон. Отложив газету, Левин направился туда, но пока шел по коридору, звонок умолк и теперь уже звонил его, Левина, телефон. Он вернулся, схватил трубку, однако уже раздавались короткие гудки. Выглянув в окно, Левин увидел, что их "уазика" на месте нет. Значит, Михальченко куда-то укатил…

Он развернул следующую газету. Из нее выпал конверт.

"Что за дурацкая манера вкладывать письма в газеты, – посетовал он мысленно. – А если я не стану читать эту газету, выброшу? И это уже не в первый раз!" Письмо было от секретаря Анерта.

"Уважаемый господин Левин!

До отъезда в Канаду господин Анерт приготовил для Вас документы. Несколько задержались с ними, поскольку переводчик был в отпуске. Посылаю Вам их ксерокопии.

С уважением К. Больц"…

Те же цветные красивые пластмассовые скрепки, та же прекрасная бумага и четкий шрифт компьютерного печатающего устройства…

Из дневника Кизе за 24 марта 1928 г.

"…Советник доктор Клеффер, уехавший в Вену несколько лет назад, как в воду канул. Два или три раза я заходил к нему в бюро, но там какие-то новые люди, они ничего о нем сообщить не могли. В квартире, которую он занимал, тоже живут другие, домовладелец сообщил, что контракт с господином Клеффером истек. Все эти годы у меня было много работы, новое время, новые люди, и о советнике Клеффере я постепенно забыл.

Однако вчера он вдруг объявился. Позвонили из больницы Громберга, попросили, чтоб я приехал: меня срочно хочет видеть советник, доктор Клеффер. Я поехал. Пока я шел с лечащим врачом по длинному коридору, он сообщил, что Клеффер смертельно болен, у него рак легкого, протянет в лучшем случае месяц. Мы вошли в палату и врач оставил нас вдвоем. Палата одноместная. Клеффер лежал у окна. Он показался невероятно исхудавшим, почти древним стариком, кости лица, казалось, вот-вот прорвут истонченную серовато-восковую натянувшуюся кожу, выпирал огромный лоб костяного желтого цвета. И только живые умные глаза следили за моим лицом, как бы улавливая, какое впечатление произвел на меня его вид. Я присел на стул рядом с кроватью. Клеффер взял мою руку в сухую холодную ладонь, и я ощутил прикосновение мертвеца.

"Ты удивлен, как я тебя разыскал? По моей просьбе позвонили старшему лейтенанту Каммериху… Ты ведь с ним когда-то дружил… У него я узнал твой телефон… Слушай, Алоиз… Жить мне осталось месяц… Я должен выполнить обещание, которое когда-то дал тебе. Тем самым очистить и свою совесть… Мне тяжело говорить, задыхаюсь… – он выпустил мою руку, прикрыл глаза и какое-то время лежал, провалившись в беспамятство или заснув. Я даже испугался, не умер ли он. Но он пришел в себя и повторил: Мне тяжело говорить… Поэтому хочу успеть сказать тебе главное: Иегупов негодяй… Обыкновенный бандит… Не имей с ним никаких дел… Берегись его… Он и меня обманывал… Всех нас… Вот здесь в тумбочке книга… Прочитай… Остальное узнаешь из моего письма. Тебе перешлют его после моей смерти… Такова моя воля… Теперь уходи…" – И он снова впал в долгое забытье…

Я достал книгу из тумбочки. Называлась она "Расследование убийств. Методика. Рекомендации. Истории". Издана в "Рютте-Ферлаг" в 1927 году. В аннотации сказано: "Книга эта переведена с русского. Первое издание было осуществлено в Советской России издательством "Знамя труда". Затем автор, советский криминалист В. Агафонов, порвавший с ЧК, эмигрировал в Германию".

Взяв книгу, я последний раз взглянул на советника доктора Клеффера и ушел"…

Пожалуй, это была одна из самых полезных информаций, полученных Левиным от Анерта. В ней имелась ссылка на конкретный документ, на книгу. Фамилия автора – В. Агафонов – была Левину незнакома, хотя он знал имена и работы многих известных следователей-криминалистов двадцатых годов. Имя В. Агафонова скорее всего предали забвению однажды и навсегда по одной причине: он эмигрировал в Германию. Этого по тем временам было достаточно. Книгу, понимал Левин, искать в частных библиотеках своих коллег, пожалуй, бессмысленно. От криминалистов своего поколения, имей они ее, он хоть однажды бы да услышал фамилию автора. Скорее всего она может быть в двух библиотеках: университетской или Академии наук. Если она там есть, то, вероятней всего, в спецфондах. Сейчас попасть туда уже не проблема. А Анерта надо попросить поискать в бумагах его дяди письмо Клеффера, которое должно было быть вскрыто после его смерти, либо содержание письма в дневниковых записях за вторую половину 1928 года.

И Левин принялся печатать письмо в Мюнхен…

Ломбард наконец открылся. С силой толкнув тяжелые застекленные металлические двери, Михальченко вошел. В правом углу узкого темноватого помещения находилась конторка, за которой сидела пожилая худощавая женщина с хорошо уложенными и в меру подкрашенными светлыми волосами. Она подняла на него глаза.

– Вы заведующая? – поздоровавшись, коротко спросил Михальченко.

– Я. В чем дело?

– Вам звонил Якимович из Ленинского райотдела милиции? – сблефовал Михальченко.

– Нет.

– Моя фамилия Михальченко, – он достал красную книжечку удостоверения, махнул ею и тут же сунул в карман. – После семнадцатого апреля вам был сдан мужской плащ, пятидесятый размер. Темно-синий, импортный, на меховой подстежке. Она крепится на "молнии". От вас он был анонимно передан в комиссионный номер двенадцать. Мне необходимо знать: кем он был сдан и какого числа точно. Когда вы сможете поднять документы? – он говорил с напором, не давая возможности перебить себя.

– Рыться надо долго, – спокойно ответила заведующая.

– Я зайду через час.

– Лучше после перерыва. В перерыв я и поищу.

– Хорошо. В три я буду, – он вышел, уверенный, что его деловитая настырность впечатлила.

Два с половиной часа он скоротал, съездив в финотдел за какими-то бланками и выстояв очередь в сберкассе, чтоб уплатить по счетам за телефонные переговоры.

Ровно в три Михальченко вошел в ломбард. Заведующая сидела на том же месте, словно и не поднималась с него с момента ухода Михальченко.

– Как наши дела? – спросил он, подходя к конторке.

– По-моему, я нашла то, что вы просили. Восемнадцатого апреля такой плащ был сдан гражданкой Лынник. Вот данные по ее паспорту, – заведующая протянула листок бумаги.

"Лынник Ольга Викторовна, проживает по ул. Шевченко, 17, кв. 8", прочитал Михальченко.

– Почему же она не выкупила плащ своевременно? – спросил он.

– Вот этого я уже не знаю. Срок прошел, и мы его сдали для реализации через комиссионный.

– Сколько же она за него у вас получила?

– По минимуму, – и назвала цену.

– "Странно, – подумал Михальченко. – Новый импортный плащ! По нынешним ценам на барахолке и у фарцовщиков такой втрое дороже".

– Что еще? – спросила заведующая.

– Все! Спасибо! – Михальченко схватил бумажку так, словно заведующая могла передумать. – Все в порядке, – повеселел он. – Задал я вам хлопот!

Она равнодушно пожала плечами, ей было наплевать на реакцию этого здоровенного детины, внезапно перешедшего от нагловатого тона к благодарно-любезному.

Попрощавшись, он вышел, уселся в машину:

– Стасик, домой! Везем подарок Ефиму Захаровичу!

Но Левина в бюро Михальченко не застал.

"Сейчас мы установим возраст Ольги Викторовны Лынник и все остальное, – сказал он себе и взялся за телефонную трубку. – Хотя спрашивать о возрасте женщины неприлично, но в данном случае мы ведь не у нее будем спрашивать, а? Потом попросим участкового дополнить нам портрет Ольги Викторовны". – Он позвонил в справочное бюро УВД.

Через полчаса он уже знал, что Ольга Викторовна Лынник, 1962 года рождения, замужем, работает барменшей в гриль-баре "Голубой день". Михальченко отправился туда. Он помнил этот гриль-бар в пятнадцати километрах от города, в зоне отдыха в старом сосновом бору с прудами, когда в субботу и воскресенье горожане ездили отдыхать автобусами и электричками – в эти дни въезд в зону отдыха частному автотранспорту был запрещен. В бору располагалось несколько пионерских лагерей, реабилитационное отделение для перенесших инфаркт. Заведение общепита "Голубой день", сооруженное из сборных древесно-стружечных плит, работало только летом. Сегодня, в будни, сюда можно было ехать машиной.

– Налево, по просеке, – сказал Михальченко шоферу. – Бывал здесь?

– Нет, – ответил Стасик.

– Вон флигелек. Подваливай к нему.

Народу в единственном зальчике оказалось немного. Быстро оглядевшись, Михальченко увидел за стойкой бара молодого парня в белом халате, наливавшего в мензурку из коньячной бутылки. Слева от него за стеклом вращались на трех вертелах бройлеры.

– Что будете заказывать? – подошла официантка.

– Одного красавчика, только пополам, два салатика, помидоры резать не надо, целиком. Бутылочку минеральной.

– Водку, коньяк?

– Кофе. Два.

Михальченко вышел, позвал Стасика.

– Навернем по курочке. Садись.

– Я уже позавтракал, спасибо, Иван Иванович, – деликатно отказался шофер.

– Я тоже завтракал. Но от такой еды в наши дни грех отказываться, втолкнем.

Официантка принесла воду, салаты и исходившего вкусным паром цыпленка.

– Что это Оли не видно? – спросил ее Михальченко, кивнув на стойку бара.

– В отпуске.

– Жаль. Я ее земляк.

– Из Богдановки?

– Вот ехали мимо, я в командировку, думал повидать. А когда она должна вернуться?

– Ей выходить с понедельника.

– Поехала позагорать? Ну, правильно. Красивой женщине да еще хороший загар… В Сочи, конечно?

– Нет, в Коктебель.

– Что это в такую глухомань?

– Она уже несколько лет ездит туда с Леней Локотком. Он на сезон, она приезжает к нему на месяц.

– Тогда другое дело. Я тебя, Стасик, обязательно с Олей познакомлю, повернулся Михальченко к шоферу. – Ты же у нас холостяк.

– Зато Оля замужем, – засмеялась официантка.

– Все-таки за Леню вышла, – воскликнул Михальченко.

– Нет. Она за Володю вышла. А Леня – старая любовь. Только между нами, сболтнула я.

– Дело житейское. Но я – молчок, – улыбаясь, Михальченко приложил палец к губам. "Вот, где ты, Локоток, выплыл!" – вспомнил он рассказ Виктора Вялова о парне, сдававшем иногда квартиру.

– Я вас где-то видела, – не торопилась отходить официантка, пока они разрывали руками горячее куриное мясо и поливали его острой приправой, отложив совершенно тупые ножи.

– Бывал я здесь, бывал, – мечтательно вздохнул Михальченко. Проездом.

– Приятного аппетита, – официантка наконец отошла.

– Рубай, – подмигнул Михальченко Стасику. – Потратились мы не зря, хоть и Олю не застали.

– Она действительно красивая, Иван Иванович?

– В глаза ее не видел.

– Ну, вы даете!

– Что поделать, Стасик. У каждой профессии есть свои издержки…

Поев, выпив водянистый кофе, оставив щедрые чаевые разговорчивой официантке, они вышли.

– Куда теперь? – спросил шофер.

– В город. На сегодня хватит впечатлений, – Михальченко, вытерев бумажной салфеткой жирные пальцы и губы, швырнул ее в траву.

Было без десяти шесть, когда в комнату к Левину вошел веселый Михальченко:

– Воды! – закричал он, хватая сифон и наливая полный стакан.

– Что это тебя так уморило? – спросил Левин.

Выпив залпом, шумно выдохнув, Михальченко поставил стакан.

– Объелся жареным бройлером, соус к нему очень острый.

– Где это тебя угощали и за что?

– В гриль-баре "Голубой день", где работает барменшей Оля Лынник. А угощал я сам себя. Дороговато, но вкусно, – перестав вышагивать по комнате, он уселся в кресло напротив Левина.

– А кто такая Оля Лынник? Сомнительные знакомства заводишь, Иван.

– Это дама, которая сдала в ломбард плащ Тюнена, но выкупать его почему-то не стала, и он был продан через комиссионный.

– Ты виделся с нею?

– Нет. Она в отпуске, укатила с хахалем в Коктебель. При живом-то муже! В понедельник выходит на работу. Это первое блюдо. А на второе кое-что погуще: ее хахаль – Леонид Локоток. Малый мутный. Когда-то фарцовал по-крупному. Вроде завязал. Осторожный, ведет себя тихо. Но иногда, на время отъездов, сдает квартиру. По надежным рекомендациям.

– Почему ты уверен, что эта Оля сдала именно тот плащ, который мы ищем.

– Я видел его у Кукина.

– Таких плащей может быть тысячи.

– Есть кое-что и на десерт, Ефим Захарович. Эту штуку Кукин обнаружил в плаще, – Михальченко положил перед Левиным картонку, обернутую целлофаном.

– Да, адрес Тюнена, – повертев картонку, сказал Левин.

– Только не пойму, что за формула на ней.

– Формула? – задумался Левин, потирая пальцем по поверхности целлофана, словно таким манером хотел нащупать ответ. – Это, Иван, похоже на группу крови владельца картонки. Некоторым поликлиники ставят штамп в паспорт, а многие пожилые и больные люди носят вот такие бумажки на всякий случай… Что ж, ты сегодня заслужил бройлера. Я готов оплатить тебе половину его стоимости.

– Что будем делать?

– Ждать, – когда эта Лынник вернется из отпуска. Она нам очень нужна. Проведем опознание плаща, хотя особой нужды в этом уже нет, – Левин показал на картонку. – Она подтвердила, чей это плащ.

27

Очень уж не хотелось Михальченко опять беспокоить Виктора Вялова. Да еще в субботний день. Но Леонид Локоток, сдававший по словам Вялова иногда свою квартиру разному залетному люду, и к которому Вялов не хотел направлять Басика, искавшего временное пристанище для своего гостя из Еревана, этот Локоток оказался любовником барменши из гриль-бара "Голубой день". Возможно, Вялов знает что-либо об этой связи, и какая-нибудь информация от него окажется полезной. А может и пшик получится: либо Вялов ничего не знает, либо не захочет на эту тему говорить. Человек он с норовом, со своими принципами – мол, дело это не мое, под чужое одеяло не заглядываю, либо, если и расскажет чего, это "чего" выеденного яйца не будет стоить, а человека зря потревожу. И все же он набрал номер Вялова.

– Вам кого? – спросил женский голос.

– Виктора Андреевича, пожалуйста.

– Нет его. В магазин за молоком ушел.

– А скоро вернется?

– Кто знает, какая очередь там. А кто спрашивает?

– Михальченко.

– А-а… Что передать? – Михальченко уловил в голосе женщины то ли тревогу, то ли разочарование, и чтобы успокоить жену Вялова, знавшую, кто такой Михальченко, что и по какой причине когда-то познакомило и связало Михальченко с ее мужем, сказал:

– У меня тут пустое дельце, хочу с Виктором посоветоваться.

– Придет, скажу, что вы звонили. Телефон ваш знает?

– Знает…

Минут через двадцать позвонил Вялов:

– Привет. Что опять засвербило?

– Здорово, Виктор Андреевич. Ты извини, что беспокою, да еще в субботу.

– Ладно, телись.

– У этого Лени Локотка есть баба. Не знаешь ее?

– Настырный ты, опер. Ну знаю, Ольга Лынник. Хорошая девка. Любит его.

– Замужем?

– Да. Как говорится, случайный брак. Мужик где-то в районе пропадает, в колхозе цех имеет, кулечки целлофановые лепит. Домой приезжает раз в неделю. Что это ты по ее душу?

– Да проходит тут она краешком, зацепилась.

– Что-нибудь серьезное?

– Не думаю, – уклончиво ответил Михальченко.

– Не обижай ее, девка действительно хорошая. Тут уж верь мне.

– Я тебе всегда верю, Андреевич. Хорошего человека обижать не стану. Тут уж и ты мне поверь. Я тебя не подведу.

– Ишь ты, Христос. Просто нужен я тебе, за пазухой в тепле держишь на всякий случай.

– Зря ты так, Андреич.

– Ладно, ладно, пошутил я. У тебя все вроде?

– Да. Спасибо. Извини, – Михальченко опустил трубку. Нехороший осадок остался после этого разговора, вроде как плевок получил. С другой стороны и Вялова понять можно: нельзя человеку всю жизнь напоминать о его прошлом, соваться с разговорами на одну тему, будто о другом, приятном, с ним и говорить непристало.

28

Тихо пропищал телефонный зуммер. Левин снял трубку.

– Товарищ Левин?

– Да.

– Это из поликлиники. Я выполнила вашу просьбу. Больной Иегупов действительно был на ВКК семнадцатого апреля около пяти вечера. Ему закрыли бюллетень.

– Как вы установили время?

– По записи. Он третий с конца. После него было еще только трое больных, а ВКК у нас до шести. Если в среднем по двадцать минут на человека, то и получается, что Иегупов явился на прием в семнадцать, плюс-минус пять минут.

– Огромное вам спасибо.

Пока Левин разговаривал, Михальченко смотрел на него, пытаясь угадать, с кем.

– С Иегуповым вроде все сходится, – закончив разговор, Левин повернулся к нему. – Это звонила главврач из поликлиники. Семнадцатого он был там около пяти часов. Так что старик не соврал. Займемся плащом?

– Давайте. – Михальченко созвонился тут же с отставным полковником Кукиным, договорился, что заедет за плащом, объяснил, что нужен он на короткое время, может на день, не больше, для опознания. И получив согласие, тут же уехал.

Они не собирались проводить опознание по всей форме, это – в случае чего – дело следствия. Им же достаточно было непротокольных устных заверений Александра Тюнена и Иегупова, что этот или похожий плащ принадлежал Тюнену.

Михальченко привез плащ, повесил его на вешалку в своем кабинете рядом со своим и Левина вещами, специально принесенными из дому. Посоветовавшись, они решили сперва пригласить Иегупова, а затем Александра Тюнена.

– Я съезжу за ним на машине. Старик хромает. Привезем и отвезем его, – сказал Левин.

– С бензином плохо. Стасик жаловался, что по часу торчит на заправке.

– Не жмотничай, Иван. Не для прогулки надо… А ты пока свяжись с Тюненом. Если в гостинице его не поймаешь, попроси дежурную, пусть передаст, чтоб обязательно нам позвонил…

Иегупова Левин застал. Длинной шваброй с намотанной на нее тряпкой тот протирал ненавощенный паркет, сильно отжимая крепкими руками лишнюю воду с тряпки в ведро.

– Антон Сергеевич, вы не смогли бы съездить со мной? Я на машине. Домой вас тоже отвезут, – сказал Левин, стоя в дверях, чтоб не ступать на вымытые клепки. – Это займет у вас максимум час.

– Что там за дело такое срочное?

– Хотим показать вам одну вещь.

Ничего не ответив, Иегупов поставил в угол швабру, ушел за занавеску мыть руки, затем стянул старую сорочку, надел поновей. Оглядел мятые заношенные брюки с пузырями на коленях и махнув рукой, сказал:

– И так сойдет. Пошли, что ли? Георга не нашли?

– Пока нет…

Через пятнадцать минут они были в бюро.

– С сыном созвонился? – спросил Левин Михальченко.

– Да.

– Хорошо. Проходите, Антон Сергеевич, – предложил Левин.

Старик проковылял к центру комнаты.

– Антон Сергеевич, там в углу стоит вешалка, на ней висят плащи. Посмотрите внимательно, какой из них вам знаком.

– И что дальше? – спросил Иегупов.

– Посмотрите, посмотрите.

Иегупов прошел к вешалке у окна. Михальченко специально перенес ее из темного угла поближе к свету.

– Вроде бы этот был у Георга, – недолго разглядывая плащи, Иегупов указал на темно-синий с погончиками, привезенный от Кукина. – Да, он самый.

Хотя Михальченко и Левин не сомневались, что Иегупов опознает именно этот плащ, все же переглянулись.

– Теперь куда? – не зная, что ему велят дальше, спросил Иегупов.

– Вот и все. Поедете домой, вас шофер отвезет. Спасибо вам, – сказал Левин.

Михальченко проводил старика до машины. Когда он вернулся, сидевший в задумчивости Левин произнес:

– Вообще-то полагалось сделать и другое.

– Что?

– Мы исходим из того, что паспорт Тюнена был выброшен в роще потому, что и попал он в руки кому-то тоже в роще. Так?

– Похоже, что так.

– Значит, по той же логике Тюнена надо искать в роще.

– Вы думаете…

– И ты так думаешь, Иван. Тюнена уже нет в живых. Исчез он в апреле.

– Я уже гадал на эту тему.

– Тюнена надо искать в роще, – повторил Левин.

– Но как? У нас нет таких возможностей! Это сколько гектаров обшарить! Тут рота нужна!

– Рота, не рота, а людей потребуется много. И по силам это только милиции. Но это значит, что они должны принять дело к своему производству. А на основании чего? Они скажут нам: заявления об исчезновении у нас нет, вы затеяли, взяли у заявителя деньги – вот и крутитесь, у нас своих забот достаточно. Значит мы должны извиниться перед сыном Тюнена, вернуть ему деньги и порекомендовать обратиться в милицию. Это уже вроде скандала.

– Что же делать? Искать Тюнена самим?

– Да. Но другим путем.

– Для этого мне нужна Ольга Лынник, а, возможно, понадобится и ее хахаль Локоток…

Александр Тюнен пришел в точно оговоренное время. По лицам Левина и Михальченко уловил, что предстоит нечто значительное и необычное.

Левин опустил глаза. Он понимал, чего потребует предстоявшая затея от всех троих, особенно от Александра Тюнена. Не дурак же, сразу смекнет, чем тут пахнет. Плащ нашли, а отца нет. И прошло уже столько месяцев.

– Александр Георгиевич, – начал спокойно Левин. – Мы нашли один плащ. По вашему описанию он похож на тот, который был у Георга Францевича. Мы бы хотели, чтоб вы взглянули на него: он это, или нет, или просто такой же. Понимаем, процедура не из приятных. Но что поделать…

– Где он? – оборвав Левина, сухо спросил Тюнен.

– Вон в том углу. Там три плаща, посмотрите, какой из них…

Тюнен подошел к вешалке и сразу снял темно-синий импортный с погончиками, отвернул полы, мельком глянул на изнанку и резко бросил:

– Это плащ отца. Где вы его нашли?

– Почему вы так уверены? Таких плащей много, наверное.

– Вот, видите, – Тюнен еще раз отвернул левую полу. – Тут фирмачи пришивают две запасные пуговицы – большую и которая поменьше – на рукав. Большая есть. А маленькая потерялась, остался только кусочек нитки. Я это обнаружил еще дома, когда пришел из магазина. Где вы его нашли?

– Принес один человек.

– Он видел отца?

– Нет. Он купил плащ в комиссионном.

– По-онятно, – протянул Тюнен. – Где же все-таки отец? Не иголка в сене – живой человек пропал. Сколько вы уже возитесь?

– Вы можете отказаться от наших услуг и официально обратиться в милицию, – сказал Михальченко.

– Эти тоже будут тянуть резину, – отмахнулся Тюнен. – Куда мне теперь от вас деваться? Хоть мертвого, но найдите.

– Поверьте, ищем, Александр Георгиевич. Понимаем ваше состояние. Вы знаете, какое количество людей исчезает по разным причинам? Тысячи по всей стране. Случается, ищут их годами, – мягко сказал Левин.

– А мне-то что? Мне не другие нужны, я за своим делом к вам пришел… Ладно, звоните если что, – он опять махнул рукой. – Я больше не нужен?

– Нет, – отпустил его Михальченко.

– Ну что, хватит на сегодня впечатлений? – спросил Левин, когда Тюнен ушел.

– Жизнь! – философски изрек Михальченко.

– Пошли по домам, философ? – Левин подошел к вешалке, снял свой плащ.

– Мне еще плащ Кукину вернуть надо, обещал…

29

"Молодая красивая баба, работает в гриль-баре. Сам понимаешь, что за работа и что за народ там бывает. Я-то туда не дюже разгоняюсь, цены кусаются. А так за ней ничего худого. Мужик ее в колхозе цеховиком работает. Ни пьянок, ни темного элемента в доме ихнем не наблюдается, соседи во всяком случае не жалуются, – так охарактеризовал Ольгу Лынник участковый в ответ на звонок Михальченко. – А прислать к тебе ее смогу, вчера она вернулась из отпуска. Девка спокойная, покладистая. Скажу, что по какому-то общественному вопросу. Только ты не жми ее здорово, поласковей, чтоб не обиделась на меня. Мне с людьми дружить надо"…

Все это Михальченко вспомнил, когда на стук в дверь крикнул: "Входите!" и увидел в дверном проеме действительно очень красивую молодую женщину в "варенках", в белой блузке, в синих модных туфлях на маленьком каблучке. Темнокаштановые волосы были схвачены вокруг головы широкой голубой лентой-резинкой из махровой ткани, лицо, в особенности выпуклый лоб и высоко открытые руки темнели свежим загаром.

– Я, наверное, к вам? – спросила она. – Мне нужен товарищ Михальченко. Моя фамилия Лынник.

– Я и есть Михальченко, – он приветливо улыбнулся.

– Меня участковый попросил зайти к вам по какому-то делу.

– Садитесь, Ольга Викторовна, – он встал и придвинул ей поудобней кресло, поймав себя на мысли, что почти не актерствует, что с такой женщиной приятно быть обходительным и услужливым.

– Что же это за такое бюро у вас? И название странное – "След"? спросила она.

– Просто частное сыскное агентство. Кооператив своего рода. Только мы ничего не производим, – засмеялся он. – Оказываем разные услуги: разыскиваем пропавших детей, взрослых, собачек, охраняем кооперативы. В общем, много всякого, – она сидела чуть повернувшись боком, и в широкой пройме ее блузки в глубине он видел нежную складку, шедшую в обозначившейся выпуклости груди. – Ольга Викторовна, разговор у нас будет секретный, абсолютно между нами, – он заговорщически подмигнул. – Но и серьезный. Никто – ни знакомые, ни приятели, ни Леня Локоток, ни даже муж не должны о нем знать. – Михальченко специально сразу же упомянул Локотка, давая понять собеседнице, что ее связь с Локотком для него не секрет. И мужа вспомнил намеренно, мол, не бойся, я тебя не заложу, семейные дела ваши меня не касаются, не знает этот лопух о твоем хахале, так ему и надо, дуракам на красивых жениться противопоказано.

Он увидел, что глаза Лынник испуганно забегали по его лицу, загар на щеках загустел от прилива крови.

– Пожалуйста, чтоб муж не знал, – тихо попросила она. – Он добрый человек. Работает, работает, чтоб мне хорошо жилось. Все уговаривает, чтоб я ушла из бара… А Леню я люблю. Мы давно с ним… Еще до замужества… А что случилось?

– Так и договоримся. Ни вы никому ни слова, ни я. А случилось вот что: восемнадцатого апреля вы или кто-то по вашему паспорту сдал в ломбард плащ. Импортный, темно-синий. Было такое?

– Было, – она посмотрела на него, будто удивилась: вот это и все? Это же пустяк, обычное дело.

– Расскажите мне подробно, как вы провели день накануне, семнадцатого.

– Накануне? – она задумалась, вспоминая. – В тот день у меня, кажется, был отгул. Мы поехали с Леней в наш гриль-бар, пообедали.

– Выпили?

– Нет, Леня не пьет… Потом вернулись в город, гуляли в роще. Мне надо было торопиться к портнихе, я отдала ей ушить джинсы. Мы попрощались, и я ушла. Он тоже спешил. На съемки.

– На какие съемки?

– Он контракт заключил на конном заводе с немцем из Германии. Снимки для ихнего журнала про наш конный завод…

– В котором часу вы приехали к портнихе?

– Без четверти пять.

– Почему вы так точно помните время?

– Она назначила мне к пяти. А когда я приехала, у нее еще сидела другая заказчица. Портниха еще спросила: "Что ты так рано?" Она не любит, чтоб в ее доме сталкивались клиентки.

– Понятно. Дальше. В тот день вы еще виделись с Локотком?

– Нет. Только по телефону говорили. Он позвонил, попросил, чтоб я сдала в ломбард вещи кое-какие.

– Это зачем же?

– Он никогда хорошие вещи дома не держит, боится, чтоб не обворовали. Знаете, что сейчас делается! Тем более, когда он уезжает на целый сезон. Обычно я и сдаю. А тут знакомый поляк привез много хороших вещей из Турции. Утром до работы, мы открываемся в двенадцать, я и пошла к Лене домой…

– У вас есть ключи от его квартиры?

– Да… Взяла сумку с вещами…

– Красивая сумка – зеленая с черным?

– Нет, – она удивилась. – Другую, большую, серую. Пошла в ломбард и сдала.

– Среди прочих вещей в сумке был и плащ?

– Ну да… А потом перед самым Лениным отъездом приехал приятель из Москвы за этими вещами. Леня покупал их по его заказу. Я пошла в ломбард выкупить.

– А почему плащ не выкупили?

– Леня сказал: "Забери все, кроме плаща. Пусть еще полежит".

– Понятно. Где сейчас Локоток?

– Там же, в Коктебеле.

– Что он так долго там?

– Он уезжает туда работать на сезон. С напарником из местных фотографирует на пляжах курортников.

– Когда он должен вернуться?

– На днях. Точно не знаю. С билетами сейчас трудно. Он собирался в Феодосию за билетом.

Михальченко сделал паузу. И Лынник, воспользовавшись ею, вставила свой вопрос:

– Все-таки, что случилось? Ему ничто не грозит?

– Ничего вам пока сказать не могу. Выясняем, – ответил он неопределенно. – Вот сверим время, посмотрим.

Она не поняла, о каком времени он говорит, только видела, что на лице этого крупного сильного мужчины опять появилась доброжелательность.

– Почему вас так интересует этот плащ? – спросила Лынник.

– Чужой он, Оля. Чужой… Хорошо. На сегодня хватит. Спасибо, что зашли. Уговор наш помните: никому ни слова, даже Локотку, – Михальченко подумал и добавил: – Это для его пользы.

– Конечно, конечно, – она поднялась.

Михальченко проводил ее до двери.

30

– Значит, говоришь, Локоток заключил контракт с конезаводом? Для этого журнала? – спросил Левин.

– Да, – Михальченко листал последний номер журнала, который Шоор подарил Левину.

– Смотри, какой шустрый. Сейчас уточним. – Левин снял трубку и набрал приемную директора. – Алло! Степана Яковлевича, пожалуйста. Скажите: Левин из прокуратуры… Нет, мы не договаривались. Он меня знает. Действительно, они были знакомы давно, лет пятнадцать назад в конюшне вспыхнул пожар, погибли две очень дорогие лошади, Левин надзирал тогда за следствием. И сейчас, ожидая пока его соединят с директором конного завода, он подумал, что есть бесчетное количество людей в городе, знавших его и кого знал он, которых когда-то коснулась беда или неприятность, ставшая невеселым поводом для знакомства. Большинство потом падало из его жизни, но кое с кем сохранились если не дружеские, то просто добрые отношения. – Степан Яковлевич? Левин… Да-да… Ничего, как все, так и я… А вы?.. Ну и слава Богу… В общем-то пустяк. Мне господин Шоор подарил журнал "Я – жокей". Что это за парень с вашими лошадками? Кто? Локоток? Ага… Он что, по контракту? Понятно. Нет, больше ничего, спасибо… Да, Степан Яковлевич, а господин Шоор не собирается к вам? Жаль… Всего доброго. – Он опустил трубку и сказал Михальченко: Красавчик на картинках, которые перед тобой, это и есть наш Локоток.

– Здоровый бугай.

– Это еще не порок.

– Брать его надо! По всему сходится, что билет Тюнена таксисту дал он!

– Это каким же образом брать? – усмехнулся Левин. – Нам с тобой брать уже никого нельзя. Мы кооператоры, Иван.

– Я не в том смысле. Надо Остапчука подключать.

– Так он и побежит. Он скажет: "Я, ребята, свободен, делать мне нехрен, поручите чего-нибудь!.." Ну, допустим, возьмешь ты с Остапчуком Локотка. А он тебе сунет: "Билет я нашел, дорогие товарищи сыщики, мне он не нужен был и я бескорыстно отдал его таксисту". И утер он вам, сыскарям, сопли.

– Где нашел билет?

– В паспорте, дорогие сыщики, а паспорт в роще под кустиком, я там его и выбросил… Рано нам хватать товарища Локотка. Что-то еще нужно, чтоб товарищ этот стал гражданином Локотком. Если, разумеется, у нас будут основания.

– Надо бы проверить и его график движения. Когда он явился на съемки? Сверить эти его показания с показаниями Лынник. А что если он скажет, что и плащ нашел?

– И плащ и билет? Не много ли находок для одного раза?

– Нашел плащ, а в кармане билет.

– Хорошо, – соглашался Левин на возражения Михальченко. – Но билет он бескорыстно отдал таксисту, а почему же плащ – в ломбард? Допустим, в милицию не захотел, боялся связываться. Но почему в ломбард, а не сразу в комиссионный? Тоже ведь вопросец, Иван. А ответ, по-моему, один: ждал, чтоб истек срок и плащ из ломбарда ушел в комиссионный анонимно… Поскольку хватать Локотка, как ты понял, нам уже не дано, полезно было бы с ним хотя бы побеседовать до его возвращения сюда. Там, в Коктебеле, будет эффект внезапности. Он кое-чего стоит.

– Значит, ехать мне в Крым?

– Неплохо бы, конечно, вместе с Остапчуком, тут ты прав, но… Не поедет Остапчук.

– Попробую его уговорить.

– Если удастся встретиться с Локотком, не переусердствуй, чтоб нам потом прокуратура шею не намылила. Не забывай, нам нужен всего лишь старик Тюнен. А дальше – дело не наше.

– Поглядим, – Михальченко бросил на стол журнал и вышел…

31

На каталожной карточке Левин написал: "В.Агафонов. "Расследование убийств. Методика. Рекомендации. Истории". Кооперативное издательство "Знамя труда".

– Мне нужна эта книжечка, – сказал Левин, протягивая карточку библиографу университетской библиотеки.

– Вам придется подождать, – сказала она и удалилась.

Эту библиотеку Левин помнил со студенческих лет, помнил запах ее гардеробной – теплый, влажный от пальто и зимних шапок, на которых таяли снежинки, – стук металлической решетки у двери на полу, когда об нее сбивали снег с обуви.

– Вы знаете, этой книги у нас нет, – дошел до Левина голос библиографа. – Может быть, в Академии наук…

В библиотеке Академии наук книги тоже не оказалось.

– Во время войны многие фонды погибли, – объяснила пожилая женщина в черном сатиновом халате. – Попробуйте обратиться к кому-нибудь из библиофилов. Вы профессора Нирода не знаете? Он историк, в пятидесятых годах работал в университете. У него очень хорошая библиотека. Иногда, правда, очень редко, в крайних случаях тревожим его. Ему уже восемьдесят семь.

– А вы не смогли бы дать мне его телефон?

– Только, пожалуйста, не ссылайтесь на нас, – она полистала алфавитную книжку и на обороте каталожной карточки написала номер телефона. – Его зовут Аполлинарий Дмитриевич.

– Спасибо…

Имя профессора Нирода Левин помнил со студенческих лет, знал, что тот заведовал какой-то кафедрой на историческом факультете, может в те годы и видел его, но сейчас не мог вспомнить, прошло около сорока лет… "Как позвонить, что объяснить?.. Вполне возможно, да и скорее всего этой книги у него нет, а сто других раритетов, которые мне не нужны, имеются. Он ведь историк, а не юрист… Но позвонить придется, деваться некуда, не выписывать же ее через академическую библиотеку из Москвы, из Ленинки! Это же сколько времени пройдет!.." – думал Левин, идя домой. Его не покидало ощущение, что с тех пор как он занялся поисками Кизе, прошли десятилетия и он никак не может выбраться из них в сегодняшний день… Он терял к этой истории интерес, в ней было какое-то занудство. Что ему за дело до полковника вермахта Кизе, убитого почти полвека назад, когда голова болит от своих каждодневных забот, вонзающихся в душу, как несмазанное сверло?!

Дома было тихо и пусто. Дети и жена на работе, внук в садике. Левин походил по комнатам. Шкафы с бельем и одеждой в них, сервант с посудой, телевизор и радиоприемник, полки с книгами, даже дешевенькая индийская деревянная статуэтка женщины в комнате детей, – все, все имело свое надежное, обжитое и вроде очень удачное место, к которому давно привыкли. Но для того, чтобы получить это пространство и обжить его, в сущности ушла вся жизнь. Больше ничего сюда не вместишь – покажется лишним, нарушит уют, но и не изымешь так, чтоб без боли…

Покружив у телефона, он сел и заставил себя набрать номер, записанный на каталожной карточке. Долго никто не отвечал. Затем немолодой женский голос спросил:

– Вы куда звоните? – словно в эту квартиру звонить не дозволено или сюда так давно не звонили, что люди отвыкли и считают, что просто кто-то ошибся номером.

– Это квартира профессора Нирода? – осведомился Левин.

– Да. А вы кто, откуда? – удивилась женщина.

Левин растерялся.

– Если можно, Аполлинария Дмитриевича, – все же попросил он. – Вы его жена?

– Нет. Я экономка. Сейчас посмотрю, не отдыхает ли.

Левин ждал, улавливая шаркающие удаляющиеся куда-то в глубину квартиры шаги. Через какое-то время в трубке что-то зашелестело и раздался хрипловатый голос:

– Я слушаю. С кем имею честь?

Левин объяснил, кто он и что, но без подробностей:

– Вы извините, Аполлинарий Дмитриевич, за беспокойство. Мне крайне необходима одна книга. Я обыскал весь город, все библиотеки. Помню вас по университету, хотя учился на юрфаке. В пятидесятые годы. Слышал, что у вас богатая библиотека.

– Что вас интересует? – прервал его собеседник.

Левин назвал.

– Есть она у меня, но на дом книг не выдаю.

– Я понимаю, – смутился Левин, не зная, что сказать.

– Вы можете прийти полистать ее. В моем присутствии.

– Ну хотя бы так, – согласился Левин. – Когда вам удобно?

– Можете даже сегодня. После шести вечера я всегда свободен.

"От чего он свободен?" – подумал Левин и попросил адрес.

– Дом Академии наук знаете? На Костомарова. Шестнадцатая квартира. Лифт, как всегда не работает, учтите это…

Это был дом из тех, которые называли "сталинскими" – построен в 1951 году, шестиэтажный, огромный, несуразный, но добротный. Фасад шел вогнутой дугой, четыре подъезда с большими тяжелыми деревянными дверями, с высокими окнами.

Квартира профессора Нирода находилась в первом подъезде на четвертом этаже. Одолев крутые долгие лестничные марши, Левин позвонил. Открыли не сразу: сперва откуда-то издалека возникли шаги, затем на него смотрели в "глазок" и лишь потом, после того как на вопрос "кто?" он назвался, зазвякали цепочки, задвигались щеколды, защелкали замки. В дверном проеме стояла невысокая пожилая женщина. Он поздоровался. Ничего не ответив, она заперла дверь и двинулась по длинному полутемному коридору, как бы приглашая следовать за собой. Квартира была огромная, четыре или пять больших, метров по тридцать, комнат, с высоченными потолками, к ним наверное десятилетия не прикасалась малярная кисть. В двух комнатах, которые он пересек, окна были зашторены, висел сумрак, окутавший тяжелую старинную мебель.

Приоткрыв дверь в третью комнату, из которой наконец-то блеснул зеленоватый свет, женщина произнесла, обращаясь к кому-то:

– К вам, – и, повернувшись, ушла.

Левин постучал.

– Входите, – раздался голос.

В такой же большой комнате, окна которой выходили в сумеречный колодец двора, стоял полумрак, пробитый светом бронзовой лампы, прикрытой зеленым треснувшим стеклянным абажуром. Стен не было видно, их наглухо закрыли стеллажи и шкафы с книгами. Просторный, из темного дерева письменный стол, два глубоких кресла, обтянутых истертым коричневым плюшем, – и больше никакой мебели.

Из-за стола встал невысокий полный старик с большим гладко выбритым шишковатым черепом, голубоватая сорочка-"апаш" с обвисшими длинными ушами воротника заправлена в слишком просторные, поднятые выше круглого живота брюки, державшиеся на подтяжках.

– Садитесь, молодой человек, – Нирод указал на одно из кресел.

А Левин подумал: каким образом в этой сумасшедшей, циничной и сволочной жизни сохранились такие "интеллигентные", как он определил для себя, обиталища и такие владельцы их?

– Я слушаю вас, – сказал Нирод. – Сперва расскажите о себе.

– Аполлинарий Дмитриевич, чтобы вы не гневались, что потревожил вас, мне придется быть многословным, – сказал Левин.

– Это не самое страшное сегодня.

Коротко рассказав о себе, Левин подробно изложил историю Кизе, свои долгие поиски и затруднения, и под конец добавил, что для завершения работы у него вся надежда на книгу, ради которой он позволил себе нарушить покой уважаемого профессора.

– Вы кончали наш юрфак? – спросил Нирод.

– Да.

– У кого вы слушали римское право?

– У профессора Кориневича, – удивившись вопросу, ответил Левин.

– Ну и как?

– Считаю, что мне повезло, – улыбнулся Левин.

– Он был знатный хулиган, – подмигнул старик. – Мы учились в одной гимназии. – Кого вы еще слушали?

– Латынь читал профессор Шевлягин, уголовное право профессор Хасарджи, гражданское – Станислав Адамович Огановский, криминалистику Владимир Иванович Максимович.

– Все они "пережитки прошлого", а? – засмеялся Нирод. – Почти все мои ровесники. И все уже покойники, – посерьезнев, произнес он. – Сейчас, наверное, там нет таких лекторов.

– Пожалуй, нет, – согласился Левин.

Старик повернулся, протянул руку куда-то в угол и с маленького круглого стола на изогнутых элегантных ножках взял книгу, как понял Левин, приготовленную к его приходу.

– Вот она.

Книга была в мягком дешевом переплете, печать плохая, бумага желтовато-серая, грубая, непривычно жестко шелестели страницы – иссохшие, впитавшие за десятилетия микроскопическую пыль.

– Где бы я мог устроиться, чтоб не мешать вам? – спросил Левин.

– Вам нужно только то, что касается вашего дела? – Нирод испытывающе взглянул на Левина.

– Была б возможность, с удовольствием прочитал бы всю. Такие издания редко попадают в руки.

– А вам фамилия автора знакома?

– В том-то и дело, что нет. А я ведь криминалист.

– Агафонов был до революции очень известный криминалист. Даже ЧК не расстреляло его, не гнушалось его знаниями. Потом он с ними не поладил. У закона и произвола цели разные. Агафонов эмигрировал в Германию. Имя его вычеркнули отовсюду, книги изъяли. Самое трагичное, что в 1942 году его расстреляли нацисты. Причина мне неизвестна – старик умолк, стал поигрывать пальцами обеих рук по столу, словно по клавишам черного рояля, который Левин приметил в одной из комнат. – Я полагал, что вы очень молоды, – вдруг произнес Нирод, – этакий шустрый современный функционер.

– Вы разочарованы?

– Вот уж нет! Вы учились у интеллигентных людей. В наши дни это хоть некоторая гарантия порядочности. Я дам вам книгу домой.

– Под какой залог? – улыбнулся Левин.

– Я скоро умру. Все это пропадет, – он очертил дугу, указывая на стеллажи и книжные шкафы. – Даже если не возвратите книгу, я буду знать, что она попала к специалисту.

– Я непременно возвращу, – Левин клятвенно приложил ладонь к груди…

Отпирая многочисленные дверные запоры, профессор Нирод, указав на них, произнес:

– Хочу умереть своей смертью, не желаю, чтоб меня убили… Я вас жду, – сказал он, и Левин почувствовал, что старик, похоже, жаждет не столько получить обратно книгу, сколько снова услышать живой голос собеседника в этой огромной многокомнатной пустыне…

32

Ехать в Коктебель Остапчук отказался наотрез:

– Ты что, спятил, Иван?! Да у меня завал! И кто меня отпустит сейчас? Это ты сам себе хозяин-барин. Во, посмотри, – он указал на папки и бумаги на письменном столе. – Разматывай, а я вместо тебя прокачусь в Крым. То-то…

На этом и расстались. Никакой обиды Михальченко не испытывал. Он понимал, какой воз тянул Остапчук, и будучи на его месте, сам бы посмеялся над чьим-нибудь предложением все бросить и идти к начальству отпрашиваться в подобную поездку, которую, конечно, мотивировать можно было всякими оперативными соображениями…

Билеты в Симферополь и через три дня обратно ему достали знакомые сотрудники линейного отдела при аэропорте. Вылетел он первым рейсом и в начале десятого утра был уже в Симферополе. Свежий, чистый после ночного отдыха воздух наливался теплом, когда Михальченко вышел на площадь перед аэропортом. В ларьках уже продавали арбузы и дыни, сваленные прямо на асфальт, торговали мясистыми малиновыми помидорами и большими синими баклажанами.

Он купил билет на рейсовый автобус, и едва машина выбралась на загородное шоссе, прикрыл глаза и дремал до самой Тополевки. Там пассажиры попили родниковой воды, потолкались на площадке, где бабы продавали еще горячую кукурузу из эмалированных ведер, прикрытых белой тряпицей, орехи, груши, яблоки, персики.

– Уродило в этом году? – спросил Михальченко у одной бабы.

– Уродило, покупайте.

Он купил десяток яблок, бросил их в пустую сумку…

Сжевав по дороге два яблока, он снова задремал: встал рано, в пять утра. Очнулся, почувствовав, что машина притормозила, делая правый поворот с шоссе, которое дальше удалялось на Феодосию. Теперь дорога, незаметно поднявшись, пошла под уклон. В открытое окно влетал теплый, непривычный для Михальченко воздух, замешанный на солоноватом ветерке моря.

Первое, что сделал Михальченко, когда автобус остановился у маленького здания автостанции, спросил у соседа, с которым сидел рядом всю дорогу, где можно снять комнату, – на гостиницу, как он понимал, рассчитывать тут не приходится.

– Сходите к почте. Там бывают объявления, да и хозяйки иногда наведываются. Пик сезона уже прошел…

Потыкавшись у почты без результата минут двадцать, узнав, где местный рынок, он отправился туда. Его сыщицкий опыт имел ориентиры на все случаи жизни. Через полчаса у моложавой опрятной женщины, торговавшей сливами, он снял на три дня комнату, уплатив вперед, не торгуясь. Потом, подумав, спросил:

– А с питанием можно?

– Сколько раз?

– Три…

– Ладно. У меня все свое в огороде. Только женщин не водить и пьянок чтоб не было. Мужик мой не любит таких квартирантов.

– Обещаю: ни то, ни другое.

– Тогда пошли.

Позавтракав, переодевшись, натянув плавки, отдав хозяйке паспорт и выспросив, что где находится, Михальченко собрался было идти, когда она сказала:

– А что же так ненадолго? К нам редко кто на три дня приезжает.

– Командировка. Служба такая, – ответил он и ушел.

Еще сидя в автобусе, спускавшемся к заливу, слева на степном берегу Михальченко заметил скопище легковых машин и палаток и понял, что это автодикари. Сюда он прежде всего решил и наведаться. У него, правда, имелся адрес местного напарника-фотографа, у которого проживал Локоток, дала Ольга Лынник, но идти туда он не хотел.

В джинсах, кроссовках и майке, покрыв голову каскеткой и кинув за плечо сумку с полотенцем, Михальченко налегке двинулся вдоль берега.

Автостоянка дикарей оказалась палаточным городком со своими улицами и тупичками. Возник он стихийно, поселковые власти боролись с ним, но безуспешно, и постепенно автогородок как бы узаконил свое существование. Здесь, в стороне от шумных цивилизованных пляжей и, словно нарисованных на театральном заднике, корпусов пансионата, территорию обнесли слегка обструганными досками, очень белыми рядом с загоревшими лицами и телами. Палатки были расставлены ровными рядами, получились этакие стриты и авеню. На одной кто-то даже повесил надпись "Аризона". Из ближних камышей тянуло стоячей вонючей водой. Гремели транзисторы и магнитолы. Под котлом, стоявшем на кирпичах, гудела паяльная лампа, лениво и почти бесцветно в свете яркого солнца горела портативная газовая плита, дымили мангалы, что-то жарилось, шкварилось, варилось, над всем витал дух кухни. Мужчины возились у машин или забивали "козла", с криком носились дети. Кто-то к фонарному столбу приспособил розетку и сейчас брился. Метрах в ста в стороне возвышалась куча мусора, отходов этого табора, и ветер доносил оттуда вонь гниения.

Михальченко понял, что среди здешней публики пляжных фотографов искать бессмысленно. Побродив еще минут пятнадцать, он двинулся к пляжу пансионата. Найдя местечко возле двух женщин с детьми, жевавшими персики, он разделся, оставил спокойно вещи и пошел купаться. Отплыв подальше, теперь видел всю пляжную полосу: одни устроились в тени под навесом, другие лежали на солнцепеке, третьи, сидя, резались в карты, иные читали, прикрыв головы панамами или полотенцами, он даже видел чьи-то ноги, торчавшие в кабине для переодевания. Но того, кого он искал, не было. Трижды Михальченко заплывал, то беря правее, то левее, меняя точку обзора. Однако безуспешно.

После обеда он отправился бродить по поселку по другую сторону шоссе, где были жилые дома, магазины. Народу было мало, попадались, пожалуй, только местные жители, послеобеденный сухой зной разогнал курортников. Когда стало темнеть, Михальченко заглянул на территорию пансионата. Побродив по немногочисленным заасфальтированным дорожкам, он зашагал домой. Привыкший к терпеливым упорным поискам, не очень огорчался пустым первым днем: крыша над головой и харч есть, уже хорошо сориентировался, что и где. Побаливали плечи, видно, обгорели…

От ужина Михальченко отказался. Выпил только стакан молока с хлебом и лег спать. Постель была удобная, ровная, без ямин, свежее белье приятно холодило горячие плечи и спину. И благостно вздохнув, он уснул…

Встал рано, в половине седьмого. Осторожно ступая, чтоб не разбудить хозяев, пошел в туалет, но услышал на кухне голоса.

После бритья и умывания он был приглашен к завтраку. Съел яичницу, выпил стакан чаю и, взяв сумку, отправился на пляж, на этот раз намереваясь пройти туда через территорию писательского дома творчества. И тут возле почты увидел человека с двумя фотокамерами через плечо – его окружило несколько курортников, он раздавал им вложенные в конверты фотографии. Михальченко придержал шаг, чтоб разглядеть получше фотографа. Было ему лет сорок. Сухой, темный от загара стручок, поджарый, узколицый, с длинными выгоревшими волосами, одет он был в стоптанные, впитавшие много пыли синие кеды, в почти обесцвеченную солнцем нитяную сиреневую безрукавку и истертые серые вельветовые брюки.

Когда фотограф освободился и направился к воротам дома творчества, Михальченко догнал его и опередив на шаг, поздоровался. Тот общительно ответил, они пошли рядом.

– Работы хватает? – спросил Михальченко.

– Слава Богу! – взмахнул тот обеими руками. – Зимой люди хотят вспоминать, какими красивыми они были летом… Только приехали? посмотрел он на белое с легким розовым отсветом лицо Михальченко.

– Да. Вчера.

– Поздновато. Но недели две-три хорошей погоды гарантирую.

– Вы что тут, без конкуренции? Видел, как вас окружили.

– Наша фирма конкуренции не боится.

– Большая фирма?

– Я и мой напарник.

– Случайно не Леня Локоток?

Словно споткнувшись, фотограф остановился:

– Вы его знаете?

– Земляки. Он и сам фотографироваться любит. Не показывал немецкий журнал? Леня там все страницы заполнил. Реклама, но и бабки хорошие за это платят.

– Показывал. Видел я. Что сказать? – вздохнул фотограф. Экстракласс: пленка, оптика, бумага, химикаты!

– Где он? Хочу повидать.

– Вчера дневным рейсом улетел уже домой. До следующего года.

У Михальченко было ощущение, что его отхлестали по физиономии, хотелось схватить этого человека за грудки, встряхнуть, чтоб дернулась голова и крикнуть: "Что ж ты мне вчера с утра не попался. Я же был утром возле почты!" Уже без всякой охоты разговаривать с фотографом, он дошел с ним до набережной и буркнув: "Ну ладно, я налево, в пансионат", поплелся, с ненавистью вслушиваясь в плеск моря, в людские голоса, в музыку, гремевшую где-то из динамика. Кассета, видимо, была запиленная, плохо записанная, мелодия звучала с подвывом, "плыла". И от этого на душе Михальченко делалось еще гнуснее… Он понимал, что ни сегодня, ни завтра выбраться из этой курортной дыры ему не удастся, билета не достанет, тут, наверное, за месяц наперед заказывать надо. Можно, конечно, еще сегодня успеть уехать в Симферополь и там, в аэропорту, попытать счастья, вдруг кто-нибудь будет сдавать билет в Старорецк. Но понимал он и то, что такой шанс именно в Симферопольском аэропорту почти равен нулю: отсюда летят в основном те, у кого закончились отпуска и кто спешит домой. Тогда придется две ночи коротать в аэропорту на скамье. Это в лучшем случае. Поразмыслив, он решил все же убить эти два дня здесь: все-таки есть крыша над головой и нормальный харч. Он пошел на почту, чтобы позвонить Левину, но Старорецк обещали только на завтра в двадцать ноль ноль, и Михальченко дал телеграмму: "С Локотком разминулся. Раньше вылететь не имею возможности. Постарайтесь не допустить его встречи с Лынник до моего возвращения. Пусть поможет Остапчук".

33

Сын ушел к приятелю ставить сателлитарную антенну, жена с внуком играла в домино, считая, что так легче обучить ребенка счету, привить ему усидчивость и развить сообразительность. Левин заглянул в комнату к невестке, она проверяла тетради.

– Женя, – окликнул он, – мне нужна полиэтиленовая обложка. Обычная. Старая или новая, – не имеет значения.

– Эта годится? – сняла она обложку с ученической тетради.

– Вполне. Спасибо.

– Что это вы такое приобрели, что надо оборачивать?

– Редкую книгу.

– Вы начали покупать редкие книги?

– А что? Это приятное занятие.

– Не поздно ли? – вопрос был двусмысленный, и он не знал, какой смысл держала в уме она.

– Может, я проживу еще лет десять. Не допускаешь? А потом книги достанутся Сашеньке, – Левин все же решил уточнить вопрос невестки: что имела в виду, произнеся: "Не поздно ли?" Но ей, видимо, не хотелось затевать трудный для обоих разговор и спросила:

– А что за книга?

– Это по моей части. Записки одного криминалиста, – взяв обложку, он вышел, сел возле телевизора, включил торшер, аккуратно вставил в целлофановые карманчики мягкий переплет книги, стараясь не погнуть углы и, открыв последнюю страницу, пробежал взглядом содержание. С двести семнадцатой страницы начиналась глава "Старорецкие убийства". Левин стал читать.

"…Начало лета 1918 года было тревожным. По ночам на улицах слышалась стрельба, какие-то крики, топот ног. По городу ползли невероятные слухи, они множились в очередях, в толпах людей на базаре, обрастая самыми жуткими и фантастическими подробностями: в одном уезде живьем на кресте сожгли священника, в другом мириады крыс дожрали последнее зерно в амбарах и ринулись за добычей по квартирам, в третьем уезде местное ЧК отобрало у населения все дрова и весь уголь, даже из пекарен. Я понимал, что все эти гиперболы и фантазии порождались реальностью: власти закрыли церковь и выгнали батюшку, мельницы бездействовали из-за отсутствия зерна, отчего и не было муки и, естественно, хлеба, где-то кто-то взорвал мост, эшелон с дровами и углем, не доехав до города, ночью был разграблен обывателями округи. Хватало подобных новостей и по самому Старорецку: бандитизм, грабежи, убийства – в хаосе и разрухе начал править бал преступный мир. Местные робеспьеры из ЧК беспомощно носились по Старорецку и всей губернии, внося в это дело революционный энтузиазм, а вернее, сумбур, полагая, что одним своим видом и стрельбой можно все укротить. Уничтожая старое государство, большевики не понимали, что один кирпич нужно сохранить, не разбивать, а уложить в стену нового здания. Этот кирпич – опыт профессионалов, боровшихся с тем, что вечно для любой системы – уголовная среда. С горечью я наблюдал, как подожженное красными матросами, под их радостное улюлюканье пылало полицейское управление, а ведь в том огне сгорела не просто мебель и старая власть, но и собранная за долгие годы картотека сыскной службы: имена, фамилии, клички, агентурные данные и прочая. И, может быть, больше этих матросов пожару радовался уголовный мир…

Старорецкая электростанция работала с перебоями, видимо, не хватало угля, благо у меня имелся запас свечей. В один из таких вечеров в коридоре задергался звонок. Последнее время открывать ходил я, жена боялась. На мой вопрос: "Кто?" мужчина за дверью сказал: "Викентий Сергеевич? Это из ЧК". Отпирая замки я не без робости, размышлял: "Чего вдруг ЧК? Они так просто не приходят. Кроме того, под видом ЧК в квартиру вломиться нынче может кто угодно". Все же я впустил посетителя.

– Викентий Сергеевич, – сказал он, заметив мое состояние, – я действительно из ЧК, но бояться вам нечего. Разрешите войти?

Я повел его в кабинет, электричество еще горело, можно было разглядеть визитера. Он был в форме и в фуражке путейца, моложавый, довольно приятное лицо, светлорусые усы и небольшая бородка.

– Слушаю вас, – сказал я, когда мы сели.

– Моя фамилия Титаренко, зовут Михаилом Филипповичем. До революции был инженером-путейцем. Сейчас один из руководителей губчека.

– Интересные трансформации, – заметил я.

– Что делать, случается…

– Чем обязан? – спросил я.

– Прежде всего прошу извинить за вторжение. По нынешним временам это приносит определенные волнения.

– У каждого своя роль, – заметил я.

Как бы не услышав моей иронии, он спросил:

– Насколько я знаю, вы сейчас без работы? Как же вы живете?

– Как все: продаем вещи. Моя должность новой властью ликвидирована за ненадобностью. Я ведь судебный следователь. Ничему другому не обучен.

– Мы нуждаемся в людях вашей квалификации. Я пришел вам сделать предложение.

– Я не знаю большевиков. Они для меня иностранцы, впрочем, как и я для них. Я всего лишь либерал. И в ЧК работать не пойду.

– Почему?

– Всю жизнь я служил закону. Хорошему ли, плохому ли, но только закону. Вы же опираетесь на так называемую революционную целесообразность.

– Придет время, мы тоже создадим прекрасные законы.

– Сколько вам лет?

– Возраст Христа уже миновал. Мне тридцать пять.

– Но не миновал еще возраст Робеспьера. Он дожил лишь до тридцати шести, когда его казнили.

– Значит, у меня в запасе еще год, – засмеялся он. – Ну хорошо, Викентий Сергеевич, а в конкретном, так сказать разовом случае не поможете?

– Что вас беспокоит? – спросил я.

– Последнее время по губернии, да и в самом Старорецке произошла серия странных убийств и ограблений. Убиты были сахарозаводчик Пирятинский, владелец мельниц и маслобоен купец первой гильдии Чернецкий, вчера убит бывший коннозаводчик и хозяин ипподрома Вильгельм Мадер, сегодня ограблена вдова Георгия Йоргоса. Обрусевший грек. Он владел первой торговой пристанью.

– В чем вы видите странность? Грабежи, разбой. Время такое. Богатые люди, у них есть, что брать.

– Так-то оно так, и все же некоторая странность есть. Она общая для всех случаев… Может, съездим на место происшествия, там вам легче будет понять, что я имею в виду. Поговорите с родственниками, домашними.

– Когда? Сейчас?

– Завтра с утра. Заеду за вами…

Я долго раздумывал: связываться ли мне с этим человеком или нет. Не скрою, он был мне симпатичен, говоря о пострадавших, произносил просто их имена и место в обществе, не добавляя обычных большевистских определений "буржуи", "эксплуататоры" и пр. Я знал этих людей. Это были уважаемые господа, занимавшиеся серьезным делом, дававшие в казну и на благотворительность большие деньги. Что ж, бандиты шли по точным адресам…

– К которому часу вас ждать? – соглашаясь, спросил я.

– Когда вам удобней?

– К девяти утра.

– Благодарю вас. Еще раз прошу, извините за беспокойство…

Утром следующего дня Титаренко заехал за мной на автомобиле – старая большая колымага, она все время чихала и фыркала мотором, испуская клубы зловонного дыма, но была на колесах и передвигалась.

Да, чекист Титаренко был прав, говоря о некой странности в серии этих убийств, хотя и не понимал, в чем она, лишь что-то улавливал интуитивно.

Особняк купца Чернецкого находился в глухом месте, недалеко от пруда, в стороне от шумной части города. Новые власти пока не реквизировали его видимо потому, что добираться сюда из центра сложно – трамваи не ходили. Чернецкий – вдовец, жил с дочерью, она работала в лазарете сестрой милосердия, окончив перед самой революцией какие-то курсы.

Дом располагался в глубине огромного сада, перед самым зданием цветники, за ним лужайки с голубыми соснами.

Едва мы с Титаренко отворили калитку, как из глубины сада откуда-то со стороны сторожки, где жил старик-садовник, на нас с громким лаем понесся высоченный длинноногий пес. Пришлось ретироваться, захлопнув перед самым его носом калитку. Он неистовствовал, злобно кидался, пока не появился садовник и не пристегнул к ошейнику собаки поводок, намотав другой его конец вокруг кулака. После этого мы вошли в дом.

Чернецкий был убит выстрелом в затылок между восемью и девятью вечера в своем кабинете на втором этаже. В момент убийства дочь отсутствовала. По ее словам в начале девятого отец послал ее к аптекарю Бармелю за сонными каплями, ибо страдал бессонницей. Когда возвратилась, нашла его мертвым на полу. Она обратила внимание, что ящики письменного стола выдвинуты, а вокруг валялись бумаги. Чернецкая показала, что ни драгоценности, ни какие-либо дорогие вещи не похищены.

Садовник, как я выяснил, между восемью и девятью часами находился в сторожке в дальнем конце сада, где строгал жерди для розария. На мой вопрос, как вела себя собака в это время, он сказал, что она была с ним, лежала у верстака спокойно, один раз только поднялась, куда-то побежала, откуда-то издалека подала голос коротким лаем, тут же умолкла, вернулась и опять спокойно улеглась. Выстрела садовник не слышал, да и не мудрено: сторожка от дома находится довольно далеко, в глухой стороне сада.

Когда я находился в кабинете, в нем, к сожалению, все уже было убрано, вытерта пыль, навощены полы. Пришлось полагаться на слова дочери, которая на мой вопрос подчеркнула, что не обнаружила тогда никаких следов борьбы. Я попросил Титаренко выстрелить из нагана в открытое окно минут через десять после того, как я дойду до сторожки. Сидя в ней я, прислушиваясь, уловил лишь слабый хлопок, словно ветром захлопнуло форточку. Так что садовник не врал: он мог и не услышать выстрела или не обратить внимания на этот едва уловимый звук. Дочь Чернецкого о садовнике отозвалась самым лучшим образом, у Чернецких он служит тридцать пять лет…

Все время, пока я занимался этим, Титаренко не произнес ни слова, молча наблюдал и слушал. Затем мы поехали к сахарозаводчику Пирятинскому. Его дом находился в противоположном конце города. Это был двухэтажный старый особнячок, стоявший в строительных лесах: перед самой войной владелец затеял его переустройство в основном во внутренних покоях. Но война и революция помешали осуществить какую-то грандиозную затею Пирятинского, а посему большая часть дома оказалась непригодной ни для жилья, ни для размещения каких-нибудь совконтор. Сам Пирятинский занимал теперь три комнаты: столовую, кабинет и спальню. А внизу, где столовая и кухня, в маленькой комнате при ней жила экономка. Жена Пирятинского с дочерью и сыном в 1916 году уехали в Туркестан к ее брату погостить, но застряли там.

Пирятинский тоже был убит в затылок и тоже в своем кабинете на втором этаже, время убийства – между девятью и десятью вечера в момент отсутствия экономки. Хозяин накануне услал ее к своей одинокой полупарализованной сестре.

В кабинете никакого разгрома, по словам Титаренко, никаких следов борьбы они тогда не обнаружили, но у письменного стола и у бюро валялись какие-то деловые бумаги. Титаренко вспомнил: бросилось в глаза множество обгоревших спичек у письменного стола и бюро, на котором экономка заметила подсвечник с маленьким огарком. Подсвечник этот, как я выяснил у экономки, обычно стоит в столовой на мраморной плите над камином, его оттуда никогда и никто из домашних не уносит. При ней Пирятинский тоже его не трогал, свеча в нем была не почата. Получалось, что подсвечник был перенесен в тот вечер из столовой в кабинет. Кем? Свет электростанция выключила в тот день около девяти вечера. Значит, кому-то в кабинете понадобилась свеча. Если Пирятинскому, то он мог спуститься в столовую, взять ее с камина и зажечь одной-двумя спичками там же, внизу. А тут – целая куча спичек, каждая, как вспомнил Титаренко, обгорела почти до основания. Кроме того: Пирятинский никогда бы не взял эту свечу, а пошел бы на кухню и зажег трехсвечный канделябр, который по заведенному порядку всегда готов на случай, если погаснет свет. Позже экономка обнаружила сгоревшие спички и в маленьком коридорчике между кабинетом и спальней. Пирятинский был убит, когда еще горело электричество, иначе трехсвечный канделябр находился бы в его кабинете. Покончив с хозяином, убийца занялся своими делами, когда погас свет. Пришлось зажигать спичку за спичкой в поисках свечи. Он нашел ту, на камине, которой никогда не пользовались, не ведая, что на кухне имеется трехсвечный канделябр.

Напрашивался вывод, что в доме находился человек посторонний. Свеча в подсвечнике почти вся догорела, значит рылся в ящиках долго. Интерес представляло и то, что на мой вопрос, не звонил ли кто-нибудь хозяину накануне, экономка сообщила, что утром был телефонный звонок. Аппарат стоит внизу. Она сняла трубку. Мужской голос попросил Евгения Мефодиевича, то есть Пирятинского. Содержание беседы ей неизвестно, однако из кухни она слышала, что разговор был дружеский, под конец хозяин сказал звонившему: "С этим никаких осложнений не будет, я ее куда-нибудь отправлю. До встречи". Я подумал, кто мог звонить? У кого есть телефон? Круг общения таких людей весьма ограничен, по нынешним временам особенно: врач, адвокат, какой-нибудь уцелевший коллега-промышленник, не сбежавший высокий чиновник? Лиц этой категории в городе осталось не так уж много: одни расстреляны, другие арестованы, третьи просто исчезли перед приходом большевиков. И что означали во время телефонного разговора слова Пирятинского "до встречи"? До какой и когда? Или это просто ничего не значившая форма прощания, вместо обычного "до свидания"?..

Одноэтажный дом коннозаводчика и владельца ипподрома Вильгельма Мадера находился вовсе в иной части города, на тихой Благовещенской улице, с конца которой начинался булыжный Дальнепольский тракт. Левую, большую половину дома с красивым мезонином занимали теперь какие-то совконторы. Хозяевам были оставлены две комнаты: кабинет и спальня, соединявшиеся между собой. В свой дом бывшие владельцы входили теперь с черного хода, через кухню, ибо парадным подъездом пользовались только чиновники совконторы.

Жена Мадера встретила нас в черном платье и в черных чулках, лицо ее было опухшим от слез. Взглянув на Титаренко, который был у нее вчера сразу после убийства, она слегка кивнула ему и повела нас в кабинет, где выстрелом в затылок был убит ее муж. Здесь я еще застал некоторые признаки вчерашней трагедии: ящики и тумбы письменного стола открыты, валялись бумаги – купчие, счета, отчеты управляющего ипподрома, программки скачек и бегов, бухгалтерские отчеты с конного завода и прочее.

– Садитесь, господа, – тихо произнесла хозяйка.

Титаренко сел на стул с высокой спинкой, а я продолжал осмотр кабинета. Ничего я не нашел, никаких следов, посторонних предметов, мебель не сдвинута, никакой видимости борьбы или сопротивления.

– Госпожа Мадер, я вынужден буду задать вам несколько вопросов, обратился я к вдове.

Она согласно кивнула, сказала:

– Меня зовут Елена Леопольдовна.

– В котором часу это произошло? – спросил я.

– Между девятью и десятью вечера.

– Где вы находились в это время?

– Муж последнее время ужасно похудел. В тот вечер он попросил меня отнести нашему портному две пары брюк, сузить.

– Вы не могли бы перечислить, что похищено?

– По-моему, ничего. И дорогие вещи, и драгоценности на месте.

– Елена Леопольдовна, с кем ваш муж общался последнее время?

– Какое сейчас общение? Господи!..

– Ну а по телефону?

– За полгода вчера утром был единственный звонок.

– От кого?

– Не знаю. Я находилась в спальне. Поскольку звонки теперь редкость, я прислушалась.

– Пожалуйста, воспроизведите по возможности разговор.

– Трубку снял муж. Он сказал: "Да, это я… Не узнал… Живу? Как все сейчас… Благодарю, я передам ей привет… Конечно, почему бы и нет… Ах, вот как! Понимаю, понимаю… Это я улажу… Годится, я теперь человек свободный…" Потом звонивший заговорил, видимо о лошадях, потому что муж ответил: "Понятия не имею, наверное забрали для своей Красной Армии. Я теперь на завод не хожу. "Пепел"? Конечно помню. Это была великолепная скачка. Кажется, четвертая… Вы тогда сорвали куш, что и говорить!.. Ах, что вспоминать!.." На мой вопрос, кто звонил, муж уклончиво ответил: "Один старый знакомый". Я спросила, знаю ли я его, муж ответил: "Нет". Меня это удивило, поскольку звонивший передавал мне привет. Но я почувствовала, что муж уклоняется и не стала настаивать. Вот, собственно, и все.

– Елена Леопольдовна, хотя бы предположительно вы не могли бы назвать, кто мог быть звонившим?

– Нет. Но наверное кто-то из знакомых мужа, кто посещал ипподром. А таких было много.

– Кто был управляющим ипподромом?

– Господин Левжинский, Адам Юрьевич.

– Вы давно его видели? Он жив?

– Не знаю. Последний раз я видела его в прошлом году.

– А вы не знаете его адрес?

– Прежде он жил в доме Болотовича. А сейчас, право, не знаю.

Я помнил доходный дом купца Болотовича. Квартиры в нем снимали люди приличного достатка…

Когда мы уже уходили, вдова Мадера обратилась ко мне:

– Если вы разыщите господина Левжинского, будьте добры, известите его… И скажите, что похороны завтра…

Попрощавшись, мы вышли.

– Что дальше, Викентий Сергеевич? – спросил Титаренко. – Каковы ваши впечатления?

– О впечатлениях говорить рано. Завтра, до визита к ограбленной вдове Йоргоса, я хотел бы знать, обитает ли еще на своей квартире управляющий ипподромом Левжинский. Если его выселили, то куда. И вообще, жив ли он. Есть у вас люди, которые в состоянии это сделать? Не мне же этим заниматься, любезный.

– Это будет сделано, – коротко, без тени обиды сказал Титаренко. Куда сейчас? Домой?

– Да… Вот что еще: в городе теперь не так уж много извозчиков. Пусть ваши люди попробуют выяснить, не возили ли они кого-нибудь по адресам, где живут погибшие именно в те дни и часы, когда были совершены убийства. Извозчики народ сговорчивый, они охотно помогали полиции. Вряд ли убийца передвигался пешком. Ему нужно было появиться на короткое время, сделать свое дело и тут же исчезнуть. Тем более, что все три жертвы живут в отдалении и в разных концах города.

– Я понял, – сказал Титаренко. – Постараемся выяснить…

На следующий день около пяти вечера заявился Титаренко.

– Ну что? – спросил я.

– Левжинский Адам Юрьевич проживает там же, в доходном доме Болотовича. Правда, его несколько потеснили: большую часть квартиры отдали многодетной работнице с фармацевтической фабрики и старухе с тремя внучатами. У нее сын погиб на фронте в Галиции. Невестку изнасиловали и убили. Она поехала в деревню менять последнюю одежонку на картошку, – он взглянул на меня каким-то давящим испытывающим взглядом.

Я уклонился от дальнейшего разговора на эту тему.

– С извозчиками безрезультатно, – сказал Титаренко.

– В каком смысле?

– Опросили всех, кого только можно. Никто не возил по этим адресам в указанные дни и часы.

– Я и не очень рассчитывал… Ладно. К Левжинскому я пойду один. Не возражаете?

– Как вам угодно…

Левжинский оказался человеком лет шестидесяти – сухощавый, чистенький, гладко выбритый с тщательно зачесанными седыми волосами, со следами былой респектабельности. Занимал он одну большую комнату, забитую мебелью в белых парусиновых чехлах, видимо снесенную сюда со всей прежней его квартиры.

Я представился, объяснил причину своего визита.

– Убили?! – он провел узкой холеной ладонью по лбу и опустился на стул, словно боясь, что упадет. – Кто же это сделал? – тихо спросил он.

– Адам Юрьевич, для выяснения этого я хочу задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста.

– У вас не сохранились случайно программки скачек, скажем за последние пять-шесть лет?

– Я храню все программки с момента открытия ипподрома. Что вас конкретно интересует?

– "Пепел". Что это?

– "Пепел" – игреневый жеребец.

– Фаворит?

– Какое там! Господин Мадер купил его в конце 1915-го года. Я уговорил его. Никто не верил в "Пепла", считали, что выбросили деньги. Но я и жокей Боровец почувствовали, что "Пепел" – будущая жемчужина в нашей конюшне. Что сказать? Трудный был жеребец. Выпустить мы его рискнули впервые перед закрытием сезона 1916-го года. Больше не успели в связи с известными вам событиями в феврале 1917-го.

– То есть он участвовал в одной скачке?

– Да. В четвертой. Тогда и произошла сенсация.

– А именно?

– Ставок на "Пепла" почти не делали. Разве что кто-то ради шутки. В "Пепла" никто не верил, жеребец новый, никто о нем ничего не знал. А я верил и уговорил одного знакомого. Сказал, что если "Пепел" проиграет, я погашу половину проигрыша своими деньгами. "Пепел" выиграл скачку, а мой знакомый положил в карман огромную сумму. Вечером мы отметили победу в ресторане Яроховича.

– Кто этот счастливец?

– Адвокат Иегупов Борис Николаевич. Он помешан на лошадях, дружил с жокеями. В общем, свой человек на ипподроме, в конюшнях.

Имя адвоката Иегупова было мне знакомо: молодой, способный, выиграл несколько крупных нашумевших наследственных дел; несмотря на молодость, вращался в кругу солидных промышленников и деловых людей, но, по слухам, хваток, циничен, высокомерен, кое-кто из старых адвокатов считал его авантюристом.

– Он бывал в доме у Мадеров? – спросил я.

– И не раз. Там любили поиграть в карты. Принимали и его, восходящую звезду. Это же он выиграл миллионное дело для купца Чернецкого, когда тот судился с заводчиком Лункевичем. Кроме того, Иегупов ухаживал за племянницей господина Мадера. Она ушла сестрой милосердия на фронт и погибла весной 1915-го, когда немцы осуществили Горлицкий прорыв.

– Вы так хорошо знаете все о семье Мадеров.

– Я работал у него с 1901-го года.

– Кто еще бывал у Мадеров, когда собирались поиграть в карты?

– Известные в губернии и в городе люди; купцы, промышленники, финансисты, крупные адвокаты.

– А Чернецкие, Йоргосы, Пирятинские?

– Непременно.

– Когда вы последний раз видели Иегупова, Адам Юрьевич?

– Зимой 1917-го. Потом он куда-то исчез.

Поблагодарив Левжинского, я ушел. После полудня мы с Титаренко отправились к вдове Йоргоса. Сам Йоргос застрелился в 1913 году, запутавшись в каких-то любовных тенетах. Теперь вот ограбили его вдову. Жила она в маленьком флигеле. Большой собственный дом был конфискован, в нем разместились какие-то конторы, связанные с речным портом и пристанями (дом находился невдалеке от порта).

Мадам Йоргос – пожилая, сухая, как тарань, южного типа женщина с широко раскрытыми, вроде навсегда испуганными черными глазами – была суетлива и взволнована. У низенького окна стояла швейная машина, рядом лежала какая-то ткань. Заметив мой взгляд, хозяйка смущенно сказала:

– Я в юности умела неплохо шить. Сейчас пригодилось, жить как-то нужно.

Комната являла собой какой-то склад вещей и предметов. Как и у Левжинского, сюда из большого многоквартирного дома было снесено все, что оказалось возможным втиснуть. Картина рухнувшей жизни.

– Я уже убрала немного, потому что тут был такой разгром! – рукой хозяйка обвела комнату. – Что-то искали. А что – не могу понять, все вещи целы.

– Это произошло в ваше отсутствие? – спросил я.

– Да. Я боюсь тут одна оставаться и ночую у сестры на Троицкой. Так и в этот раз. Утром вернулась, а дверь взломана.

– Что же все-таки похитили? Драгоценности?

– Нет. Сумку. У покойного была большая замшевая сумка. Когда нас переселяли сюда, я из сейфа и ящиков письменного стола все бумаги мужа затолкала в эту сумку. Она-то и исчезла…

Я еще раз оглядел комнату и понял, что после того как госпожа Йоргос навела в ней порядок, искать какие-либо следы бесполезно. И тут мне на глаза попался большой семейный альбом, обтянутый зеленым сафьяном с бронзовыми застежками. Он лежал на подоконнике. Попросив разрешение у хозяйки, я стал его листать. Сперва, как и во всех альбомах, – фотографии родителей, затем детские снимки супругов, в гимназической форме, в свадебной одежде, потом пошли какие-то новые лица – родственники или приятели. Почти в самом конце одна страница была пуста, фотографию из дугообразных прорезей извлекли, видимо, недавно, цвет картона под нею сохранил свой прежний тон – темносерый, в то время как открытые свету края выгорели, поблекли.

– Госпожа Йоргос, вот здесь была большая фотография. Кто и зачем ее вынул?

– Понятия не имею, – она удивленно смотрела на пустое место.

– А что за снимок?

– По-моему, на память о пикнике у господина Мадера, – подумав ответила она. – В 1914 году уходил на фронт брат господина Мадера. Он погиб через год под Хотином. Господин Мадер в честь проводов брата устроил пикник на своей даче.

– Кто был на этом пикнике?

Она прикрыла глаза, как бы вспоминая, затем сказала:

– Всех не вспомню. Точно помню, что присутствовали господа Пирятинские, Чернецкие, Розенфельды, Муромцевы… Господин Мадер пригласил многих…

По этому перечню я понял, что присутствовали люди одного круга, так сказать клан, промышленно-финансовые отцы губернии.

– Скажите, госпожа Йоргос, а молодежь была на этом пикнике? – спросил я. – Если да, то фотографировались ли они с вами со всеми?

– Со мной на траве в первом ряду сидела дочь господина Чернецкого, справа, – вспоминала она. – Рядом с нею дочь и сын господина Мадера Соня и ее поклонник – молодой адвокат Иегупов Борис Николаевич.

Еще раз окинув взглядом комнату, я понял, что больше здесь делать нечего.

– Вы что, всегда такой молчун? – спросил я Титаренко, когда мы вышли. – У Мадеров молчали, и здесь.

– Не хотел вам мешать.

– ЧК всегда так деликатна?

– Нет, не всегда, – жестко ответил он. – Что вы собираетесь делать дальше?

– Еще раз встретиться с вдовой Мадера. Скажем, послезавтра. Сегодня похороны… Кто-нибудь из врачей осматривал трупы убитых – Чернецкого, Пирятинского, Мадера?

– Да. Доктор Галкин.

– Исай Львович?

– Да. Вы его знаете?

– Знаю. Очень хороший судебный медик. Какое-нибудь письменное заключение его имеется?

– В деле есть. Можете посмотреть.

– Я не хочу ехать в ЧК.

– Вы все время становитесь в позу, Викентий Сергеевич. Время сейчас не то.

– Я и с царской жандармерией старался не иметь отношений.

– Это делает вам честь, – усмехнулся Титаренко. – Хорошо, я привезу вам все бумаги по этому делу.

Вечером я ознакомился с заключением доктора Галкина. Картина складывалась такая: все трое были убиты выстрелами в затылок с расстояния трех-четырех метров, смерть наступила мгновенно; никаких иных повреждений при жизни или после смерти не обнаружено, как и не обнаружено признаков, указывающих, что смерти потерпевших предшествовала борьба или оборона; по отношению к убийце потерпевшие находились спиной; никаких указаний на то, что до осмотра трупов на месте позы их были изменены или что смерть наступила не там, где обнаружены трупы; с момента наступления смерти до осмотра тел на месте прошло в среднем от трех до пяти часов…

Вдову Мадера я посетил через два дня, отправившись к ней без Титаренко. Она была удивлена моим появлением.

Извинившись, я сказал:

– Елена Леопольдовна, я к вам по конкретному вопросу, поэтому буду краток. Скажите, пожалуйста, у вас не сохранилась групповая фотография, сделанная на пикнике в честь отъезда на фронт брата вашего покойного мужа? Кажется это было в 1914-м году, в сентябре.

Она сказала:

– По-моему, должна быть, – открыла ящик комода и стала рыться. Наверное здесь, – вытащила толстый альбом и полистав, протянула мне: – Вот она.

Я стал разглядывать фотографию – довольно большой снимок, занимавший всю страницу альбома, расспрашивая госпожу Мадер, кто есть кто. Водя тонким мизинцем по рядам, она давала пояснения. Вся процедура заняла не более пятнадцати минут, после чего я попросил у хозяйки разрешение унести фотографию, поскольку она может пригодиться для дальнейшего расследования. Поколебавшись, она согласилась. С этим я и ушел…

Дома я стал подводить итоги. Во всех случаях – и в уездах и в самом Старорецке – убийца один и тот же – жертвы получали пулю в затылок с близкого расстояния. Каждый из пострадавших погиб не у входной двери, едва впустив убийцу, а в глубине квартир, двое из них даже на втором этаже, в своих кабинетах, словно пригласили гостя и спокойно стали к нему спиной, явно не ожидая пули в затылок и не оказав никакого сопротивления. Ничего из дорогих вещей и драгоценностей не похищено. Преступник шел с определенной целью – за какими-то деловыми бумагами. Все исполнено им слишком удачно для него, словно успех был обеспечен заранее: во всех случаях он словно знал, что кроме хозяина никого в доме не будет. Больше того, видна какая-то закономерность в том, что накануне появления убийцы сами жертвы усылали из дому близких, будто избавлялись от свидетелей: Чернецкий услал дочь за снотворным к аптекарю, Пирятинский отправил экономку к сестре, Мадер попросил жену пойти к портному. Для совпадения слишком одинаково. К тому же в двух случаях появлению гостя предшествовали неожиданные звонки в квартиры людей, где по телефону не разговаривали уже много месяцев. Судя по характеру разговора, звонивший состоял прежде в добрых отношениях с хозяином. Если так, то слова Пирятинского, сказанные абоненту: "С этим осложнений не будет. Я ее куда-нибудь отправлю. До встречи" истолковать можно однозначно: человек, с которым он беседовал и просил о встрече, оговаривал, чтобы в доме при их свидании не было посторонних. В случае с Мадером повторилось то же самое – Мадер, видимо, в ответ на просьбу о встрече, произнес: "…Конечно, почему бы нет… Понимаю, понимаю… Я улажу". Предшествовала же этому его фраза: "Благодарю, я передам ей привет". Тот, кто звонил, похоже, интересовался женой Мадера, возможно ее здоровьем, как это принято, после чего получив согласие встретиться, тут же был успокоен Мадером, что никого третьего при этом не будет. Почему такая таинственность? Чего он боялся? Потому что свидетели – дочь Чернецкого, экономка Пирятинского и супруга Мадера знали его, а он их? Чем он мотивировал во время телефонных разговоров свое нежелание попасться на глаза экономке Пирятинского и жене Мадера? Ну, тут можно выдвинуть немало мотивов, хотя бы, скажем, такой: "Я в городе инкогнито. Опасаюсь ЧК", – либо что-то еще в подобном духе… то, что звонивший принадлежит к тому же кругу, что и жертвы – тоже несомненно: телефоны в нашем городе на квартирах имеет весьма ограниченное число людей, занимающих или занимавших в прошлом заметное положение. Для меня стало ясным, что убийца "свой", бывавший в домах этих именитых людей. Еще одна деталь в пользу такого рассуждения: в момент убийства садовник и собака находились в сторожке в глубине сада. Почуяв постороннего, пес побежал к воротам, но вскоре вернулся и спокойно улегся, узнав в пришедшем хорошего знакомого. А ведь когда мы с Титаренко пришли, животное надрывалось от лая, злобно бросалось на нас, пока садовник не оттащил его. Так кто же этот знакомый? В разговоре по телефону Мадер напомнил абоненту, что тот в свое время сорвал куш на скачках, поставив на жеребца "Пепла". Управляющий ипподромом Левжинский категорически утверждает, что "Пепел" участвовал всего лишь в одной скачке и выиграл ее, а счастливчиком, поставившим на этого жеребца по совету Левжинского и взявшим большие деньги, был молодой адвокат Борис Николаевич Иегупов. Выходит, в день убийства Мадеру звонил он? Они не просто были знакомы. Иегупов поигрывал в картишки в их доме, ухаживал за племянницей Мадера Соней…

Все это, рассуждая вслух, я излагал Титаренко, сидевшему передо мною в кресле.

– Среди приятелей Мадера – Чернецкие и Пирятинские, вот они все на групповой фотографии. Здесь же и Иегупов, – обмакнув перо в черную тушь, я обвел его лицо и протянул фотографию Титаренко, добавил: – Значит, Иегупов состоял в знакомстве и с Чернецким, и с Пирятинским, возможно, бывал у них в доме. А теперь давайте займемся логикой и арифметикой. На снимке 16 человек. Из них покойников – 5: Пирятинский, Чернецкий и Мадер – жертвы, племянница Мадера и его брат погибли на фронте. Отпадают также вдова Йоргоса, жена Мадера, дочь Чернецкого; жена, дочь и сын Пирятинского, эти трое в Туркменистане. Значит минус еще 6. Что в остатке? Пятеро. Вычтем еще четверых: Розенфельды, их двое, но они с 1915 года живут в Киеве; и еще двое – супруги Муромцевы. Эти сразу после февраля 1917-го уехали во Францию. После всех вычитаний у нас остается одно действующее лицо. Им оказался почему-то опять Иегупов.

– Выходит, он? – спросил Титаренко.

– У меня получается так, – развел я руками.

– Вы уверены?

– Косвенно – да.

– А что, если это кто-то вообще со стороны?

– Всяко бывает. Однако, куда ни шагни, натыкаешься на Иегупова. Но вы возражайте мне, а я послушаю.

– Что возражать, если у вас так все связано?

– Привяжем сюда и еще одну деталь: кто из шестнадцати, запечатленных на снимке, мог похитить буквально несколько дней назад такую же фотографию из альбома вдовы Йоргоса? Стороннему грабителю, вломившемуся в квартиру мадам Йоргос, фотоснимок этот просто не нужен. Даже если сторонний, то почему именно эту фотографию?

– Но почему он не забрал такую же из альбома у Мадеров?

– То, что было ему необходимо – бумаги – он нашел, взял, а искать после убийства альбом, – иди знай, где он лежит! – искать было некогда. Да и едва ли мысль о фотографии могла прийти ему в голову в тот момент, мозг лихорадочно работал в одном направлении: бумаги! А вот альбом вдовы Йоргоса лежал не в комоде, а на виду. Он и заглянул туда, тем более, что психологически не был обременен: у Йоргосов он никого не убил, вид трупа у ног не тяготил.

– Что же это за бумаги могли быть?

– А вот этого я не пойму. Узнаем, когда вы изловите Иегупова и его напарников.

– Вы считаете, что он был не один?

– Безусловно. Мотаться по уездам, одолевать приличные расстояния до квартир пострадавших – надо либо крылья иметь, либо на чем-то другом передвигаться. Не давали же вы ему свой автомобиль. Кто-то должен был помогать: прикрывать, обеспечивать быстрое исчезновение, приют. Будем считать, что передвигался он на фаэтоне, пролетке. Городских извозчиков вы опросили. В дни и часы убийств по адресам жертв они никого не развозили. Допустим, вы не нашли того одного извозчика, который разок свозил убийцу. Но ведь этих поездок было много. И не только по Старорецку, но и по уездам. На какого-нибудь из извозчиков мы бы уже наткнулись. Однако… А вот входил к жертвам убийца один. Входил, как их добрый знакомый. Посторонних не брал с собой в комнаты, чтобы не вызвать подозрения хозяев. Да и вспомните спокойное поведение собаки: она пустила "своего"…

Кажется, я убедил Титаренко. Он ушел от меня довольный и благодарный, да и я был удовлетворен, что, слава Богу, развязался с ЧК, не предполагая, что мне предстоит еще раз держать в руках тоненькую папочку с делом банды Иегупова…

Шло время, постепенно я забывал обо всем этом. Два или три раза видел Титаренко. Он рассказал, что подобные убийства вдруг прекратились, а поиски Иегупова и его сподвижников безрезультатны. К концу следующего года все это вообще заглохло. К тому времени я был уже приглашен работать следователем в губсуде. Однажды заявился Титаренко и сообщил, что в поезде на станции Боровичи при проверке документов патруль ЧК задержал человека в полувоенной форме. Он пытался бежать, но был застрелен. При нем не оказалось никаких документов. Нашли только фотографию, сделанную в каком-то салоне в Хельсинки. На ней были запечатлены трое мужчин. На обороте снимка, который Титаренко положил передо мной, было написано "Борисъ".

– Вот этот, посередине, по-моему, – Иегупов, – сказал Титаренко и выложил рядом ту групповую фотографию, которую я изъял у вдовы Мадера. Сравните.

Взяв лупу, я увеличил лица на обеих фотографиях. Сомнений не было: на втором снимке тоже Иегупов Борис Николаевич. Слово "Борисъ" на обороте подтверждало это, и, видимо, как и фотоснимок, служило паролем для того, к кому от Иегупова шел в Старорецк застреленный на станции Боровичи.

Титаренко согласился с таким моим предположением.

– Значит, Иегупов в Финляндии? – спросил он.

– Похоже.

– К кому шел от него гонец, мы уже не узнаем…

Я пожал плечами.

– Что ж, закрываем дело? – неуверенно спросил он.

– Это уже ваша забота.

– Эх, если б она одна была, – вздохнул Титаренко. – Каждый день что-нибудь новенькое. По уездам опять банда Маслюка гуляет. Двести сабель. Ограблен банк. Сожжены три паровоза в депо. Ограблен и убит ювелир Корсунский… Ладно, закрывайте, – махнул Титаренко рукой: он не видел сиюминутных реальных возможностей найти, задержать убийцу Чернецкого, Мадера, Пирятинского и других; речь шла для него в конце концов о каких-то похищенных бумагах, а тут – ограблен банк, сожжены паровозы, у убитого ювелира унесены золото, драгоценности.

– Почему же мне закрывать? – спросил я.

– Все-таки вы начали, распутали. Надо соблюсти формальности.

– Как угодно. – Я открыл папку, там лежал кусочек оберточной бумаги. На нем я написал: "Дело расследованием не закончено. Бесперспективно". Поставил свою фамилию и возвратил папку Титаренко…

Через месяц он нелепо погиб: его на какой-то операции застрелил свой же сотрудник…" Закончив читать, Левин словно вынырнул из глубины, придавленной толщей времени. И выйдя на поверхность, в сегодняшний день, преодолев расстояние в семьдесят четыре года, он поймал себя на мысли, что, читая повествование следователя губернского суда Агафонова, иногда непроизвольно предугадывал слова и действия его почти безошибочно. И объяснение этому было самое простое: и семьдесят лет назад, и сегодня тайное познавалось той же логикой, обретшей необходимые профессиональные стереотипы. Расследовал Левин за свою жизнь немало убийств. Чем отличались многие его рассуждения, вопросы, поступки, выводы от агафоновских? В сути своей ничем. Разве что в деталях, связанных с конкретными обстоятельствами, их спецификой…

Итак – убийца – Иегупов. Агафонов доказал это. Но не закончив дело, закрыл его, и как бы в наследство оставил Левину два вопроса: какие бумаги похищал Иегупов, и что связывало его с Кизе, которого он убил спустя тридцать лет? Нужно ли их выяснять? Они не входили в перечень услуг, оплачиваемых Анертом. Однако…

34

Закончив вытаскивать вещи из чемодана и дорожной сумки, Локоток часть их аккуратно разложил на полки шкафа, часть, которую надо постирать (а стирал он сам, боясь, что в прачечной все перепортят, изорвут), затолкал в плетеную ивовую корзину, стоявшую в ванной. Затем протер мягкой тончайшей замшей фотокамеры, сложил пустые кассеты в специальный ящик, принял душ и собрался ложиться отдыхать. Он устал. Самолет из Симферополя вылетел с опозданием на шесть часов.

Он стал застилать постель свежим бельем, когда в дверь позвонили. Локоток удивился: кто бы в такое позднее время? Глянул на часы. Половина двенадцатого. Соседка? Локоток пошел к двери. Сбросил цепочку, открыл.

На пороге стоял Басик. Небритый, от его одежды пахнуло потом.

– Не ждал? – спросил Басик, входя и торопливо закрывая за собой дверь.

– А ты думал, что я уже стол накрыл?

– От тебя дождешься. Ты всегда был жмотом, греб под себя.

– Мы ведь с тобой не родственники, Басик. И работаем, как говорят, в разных весовых категориях.

– Смотри, какой ты чистый! А ведь когда-то и краденное скупал, перепродавал, фарцевал. Тебе просто всю жизнь фарт шел.

– Что это ты в воспоминания ударился?

– А ты забыть хочешь?

– Уже давно забыл. Когда это было!.. Короче, что надо? Я спать хочу. Только прилетел, устал.

– Ты когда-то приторговывал автозапчастями. Имел дело с оптовиками. Помоги, пустяк нужен. Хорошо заплачу, ты ведь бабки любишь. Нужен трамблер к "Ниве". Срочно.

– А на станции техообслуживания?

– Нет у них ни хрена. Да и ревизия там. Закрыты.

– Ох, сколько лет я тебя не видел, Басик, а ты все такой же озабоченный.

– Так что с трамблером? Сделаешь?

– Ты что, тачкой обзавелся? Богато живешь.

– Это уже мои дела.

– Ладно, дам тебе один старый адресок. Скажешь, от меня. Но делаю это для того, Басик, чтоб ты поставил трамблер, сел на эту "Ниву" и навсегда исчез с моих глаз, а дорогу в этот дом забыл.

– Не залетай так высоко. Леня, – с угрозой сказал Басик. – Я ведь и обидеться могу.

– В жопе ты у меня живешь, Басик. А я живу в этой хорошей квартире. Я ведь могу и в челюсть завалить. Но я человек гостеприимный.

– Бугай ты здоровый, Леня. Но на всякого бугая есть мясник.

– Тебе трамблер нужен? Условия мои слышал? Теперь запоминай: кооператив "Днестр". В Боровичах. Спросишь там дядю Веню. А "мочить" меня, Басик, не пробуй, захлебнешься.

– В каких Боровичах?! Был я уже там! На станции техобслуживания! Нет у них! Чего ж мне опять в Боровичи гнать?!

– Это уж твое дело.

– Ты думаешь, в этом кооперативе есть?

– Для тебя, может и нет, а для меня есть, хотя они делают только рихтовочные работы.

– Ох, зараза! – вздохнул Басик. – Ну ладно, как фамилия этого Вени из "Днестра"?

– Не нужна тебе его фамилия. Он там один Веня. Скажешь, от меня. Получишь трамблер. Уплатишь, сколько потребуют. Все, Басик. Спокойной ночи…

35

Когда-то в детстве отец купил Левину игрушку – мозаику. Запертые в ней цветные стеклышки, когда крутил эту трубочку вокруг оси и осмотрел, с помощью запресованного зеркальца складывались из хаотического разброса в четкий симметричный витражный узор. Наверное, почти все дети мира когда-нибудь да забавлялись такой игрушкой. То, чем занимался Левин несколько последних недель, напоминало ему эти случайно брошенные стеклышки. И сейчас он, как бы приставив к ним зеркальце, вертел эту трубочку жизни, разглядывая складывавшиеся узоры. Если Тюнен убит, то кто это сделал? В поле зрения трое. Он рассматривал каждого, как возможного убийцу, делал допущения, умышленно отказавшись искать то, чем можно тут же все опровергнуть.

Итак, первый – сын Тюнена, Александр. Мотивы: каким-то образом мог узнать, что в Германии имеется приличное наследство, которое отец получать не пожелал. На этой почве мог возникнуть конфликт, тем более, что во время беседы Левина с Александром тот дал понять, что эмиграцию немцев он воспринимает как нормальное явление, даже одобрительно.

Второй – Иегупов. С Тюненом его связывали многолетние отношения. Кто знает, только ли хорошее тянулось оттуда. Не было ли чего-нибудь в прошлом такого, что подтолкнуло Иегупова к желанию избавиться от Тюнена. О его приезде в Старорецк никто не знал, нигде он, так сказать, не отметился, явился на квартиру к Иегупову, где его никто не видел, исчез так же. Иегупов, хоть и в возрасте, однако физически очень сильный. Левин помнил его могучий торс и крепкие мускулистые руки. Иегупов и Тюнен могли смертельно поссориться по очень давнему поводу, о котором знали только они и о котором Левин никогда не узнает. Было, было что-то в поведении Иегупова, что привлекло внимание: то ли настороженность, то ли испуг, то ли подозрительность.

И, наконец, третий – Локоток. Телеграмму о нем от Михальченко Левин получил утром, едва пришел на работу. Подозрения Левина о причастности Локотка к исчезновению Тюнена иногда казались зыбкими. И билет, и плащ могли попасть к Локотку самым неожиданным и относительно невинным путем. А то, что он взял плащ ради денег – это нравственная сторона. Но и убийство возможно. Зачем? Что могло быть у Тюнена такого, что прельстило Локотка. Бессмысленное убийство. Левин знал немало таких случаев. После, на допросе убийца говорил: "Бес попутал"…

Во всех этих рассуждениях не доставало самого главного – старика Тюнена. Живого или мертвого. Левин чувствовал, что Михальченко настроен в отношении Локотка решительней и определенней, и пытался внушить ему более осторожную меру в оценках, хотя понимал, что чутье и опыт Михальченко-оперативника тоже чего-то стоят. Но утренняя телеграмма вдруг возбудила в Левине беспокойство, оно выпирало из телеграфных слов Михальченко. Да еще совет его обратиться за помощью к Остапчуку. За какой помощью? Задержать Локотка? Не станет Остапчук этого делать, нет у него оснований, не пойдет он на это.

После долгих раздумий Левин все же решил позвонить Остапчуку, попросить связаться с участковым, с которым Левину проще будет заявиться к Локотку, хотя понимал, что в случае необходимости не сможет у Локотка даже взять подписку о невыезде. Но выбора не было. Он набрал номер телефона Остапчука. Ждал долго, никто не отвечал. Мог, конечно, позвонить начальнику райотдела, кому-нибудь из замов, которых хорошо знал, но не стал, что-то унизительное почувствовал в этом, в былые времена все выглядело бы иначе. Он позвонил дежурному.

– Дежурный. Лейтенант Карпец, – ответил быстрый голос.

– Где капитан Остапчук? В кабинете телефон не отвечает.

– Кто спрашивает?

– Я от Ивана Михальченко.

– Остапчук срочно уехал.

Деваться было некуда, пришлось звонить начальнику райотдела.

– Сергей Фомич? Привет. Это Левин… Да… Тот самый. – И чтобы не дать собеседнику втянуть его в разговор о жизни в качестве пенсионера, о работе в бюро "След", о чем тот, конечно, знал, Левин быстро и кратко изложил суть своей просьбы.

– Это можно, – сказал начальник райотдела. – Все участковые как раз здесь, у нас оперативный инструктаж. По какому адресу проживает этот Локоток? И ваш телефон, Ефим Захарович.

Левин назвал.

– Хорошо. Через пять минут участковый вам позвонит. Это старший лейтенант Укачин.

– Транспорт у меня есть, – предупредил Левин. – Спасибо, Сергей Фомич…

Через полчаса Левин и участковый катили в "уазике", за рулем которого сидел Стасик.

– Только бы застать, – сказал Левин, взглянув на часы. Было без четверти десять утра.

– Дома он, – сказал участковый.

– Почему вы так уверены?

– Прежде чем вам, я позвонил ему. Предупредил, чтоб ждал меня, никуда не уходил.

– Он не спросил зачем?

– Спросил. Я ему сказал, что ничего срочного, но хочу узнать кое-что относительно соседа из девятой квартиры. Есть там алкаш. Скандалит со всеми, люди жалобы пишут.

– Что из себя представляет Локоток?

– Сейчас тихий, смирный. Всегда спешит поздороваться.

– А раньше?

– Шустрил. Ничего страшного, но ходил по краешку. Одумался. Осторожный он. Любит красиво жить.

– Для красивой жизни деньги нужны.

– Старается так, чтоб не дразнить закон…

Они подъехали к дому.

Локоток действительно ждал, но был несколько удивлен, что участковый не один, а с каким-то пожилым мужчиной. Левин сразу же узнал Локотка, вспомнив снимки в журнале "Я – жокей". Одним быстрым взглядом окинув комнату, Левин обратил внимание, что все в ней аккуратно расставлено, вещи не валялись, как это могло быть у молодого холостяка, никакой роскоши, разве что японский видеомагнитофон, но нынче это уже стало почти обыденным…

– Садитесь, – предложил Локоток гостям.

– Леня, – сказал участковый, – вот товарищ Левин хочет с тобой поговорить по одному делу. По серьезному, так что ты уж…

– А у вас что, случаются и несерьезные дела? – Локоток улыбнулся Левину, видимо, приняв его тоже за сотрудника милиции, а Левин, поразмыслив, уточнять не стал.

– Леонид Юрьевич, – начал Левин, – с самого начала договоримся так: я пришел вас не допрашивать, а побеседовать. Без протокола. Единственное официальное лицо здесь ваш участковый. Он присутствует по моей просьбе. Я ищу пропавшего без вести человека по заявлению его сына.

– Что же вас привело ко мне?

– Два существенных обстоятельства. Восемнадцатого апреля ваша приятельница Ольга Лынник по вашей просьбе сдала в ломбард плащ. Он принадлежал пропавшему гражданину. Фамилия его Тюнен. Странно, что не в комиссионный, верно? Но это объяснимо: в комиссионный таким образом плащ попал анонимно, – Левин умышленно выложил это сразу, чтобы смутить Локотка, дать ему почувствовать, что для метаний его фантазии места мало. – А за день до этого, семнадцатого, вы отдали шоферу такси Касперскому билет Тюнена до Алма-Аты.

Отвернувшись, Локоток долго смотрел в окно, вроде что-то прикидывал, взгляд его стал тоскливым.

– Я, конечно, могу сказать, что и билет и плащ нашел, – заговорил наконец Локоток. – Но вы в такое не поверите.

– Не поверю.

– И будете искать, и найдете то, что вам нужно.

– Найдем. Как видите, кое-что к вашему приезду приготовили.

– Что посоветуете? – усмехнулся Локоток.

– Мой совет вам заранее известен.

– Известен, – махнул рукой Локоток. – Труп старика, как я понимаю, вы не нашли.

– Пока нет. Вы даже знаете, что Тюнен старик.

– Чего ж не знать, если сам его перетаскивал.

– Откуда? Куда?

– С тропинки в старую водонапорную башню в роще.

– Давайте, Леонид Юрьевич, поподробней. И сначала.

– Ладно, поехали. В тот день я гулял в роще с Олей. К пяти часам ей надо было к портнихе, а мне к семи на съемки.

– На конный завод?

– Да. Вы и это уже знаете?.. Ну вот… На шоссе я поймал Оле такси, она уехала, а я стал возвращаться по тропе. И тут под кустом увидел человека. Он сидел, опершись спиной о дерево. Вроде как спал. Рядом стоял чемодан, старый такой, хреновенький, а на куст был брошен плащ. Подошел я ближе, окликнул, он молчит. Одет прилично, хороший серый костюм, шляпа, правда, свалилась, начищенные ботинки. На пьяного или на бомжа не похож. Потормошил я его, а он и упал. И тут я понял: покойник! Глянул на часы. Без пяти пять. В шесть железно я должен был быть на съемках. Там дисциплина. А мне еще домой надо, переодеться.

– Господин Шоор строгий?

– Вы и Шоора знаете!.. Строгий, немец. Однажды я опоздал на семь минут, так он мне врезал! Ну вот и думаю: куда тащить мне этот труп, когда времени в обрез? Позвонить бы куда, так на березах телефона нет. А с другой стороны думаю: "Я не свидетель". А может, еще и доказывай, что не ты его гробанул. И решил я в это не ввязываться. Огляделся, быстренько сгреб мертвеца и отволок в подвал водонапорной башни. Тут же и чемодан его.

– Что в чемодане было? – спросил Левин, не сомневаясь, что Локоток заглянул в него.

– Бельишко старое, кальсоны, носки, сорочка ношеная… Сунул руку в карман пиджака, там паспорт. Раскрыл, смотрю – рубли, а меж ними билет. Я его с деньгами – в джинсы себе. Паспорт потом выбросил.

– Помните где?

– Там же, в роще. Но точно где – не помню. Спешил я да и труханул, чтоб на тропе кто не увидел меня. А плащ новенький, фирменный. Чего ему пропадать? Не я, так кто-то подхватит. Выскочил на шоссе, поймал такси. Заскочил домой, бросил плащ и этой же машиной на съемки. Билет сую водиле: сдай, мол, заработаешь. А он захотел наличными. Я заплатил. Но билет он потом взял. Вот и все.

"Чего же он, дурак, от паспорта избавился, а билет не уничтожил? задал себе вопрос Левин и тут же нашел, пожалуй, единственный ответ: Суетился, спешил, открыл паспорт, увидел деньги с билетом, быстро спрятал в карман, паспорт выбросил и бегом от трупа. А когда расплачивался с таксистом деньгами Тюнена (чужими деньгами!), обнаружил билет, о котором, возможно, и не думал, при всей своей осторожности решился на красивый жест – отдал его шоферу. Полагал, что риска нет? Видимо, да: искать, мол, будут человека, а не авиабилет, по которому кто-то улетит в Алма-Ату. Так бы и произошло, не случись в городе соревнования по радиоспорту, да не попадись дотошный радист, прокладывающий трассу, да не ляг трасса у кустика, где и лежал паспорт".

– В котором часу вы приехали на съемки? – спросил Левин.

– Минут без десяти-пятнадцати шесть.

"По времени сходится с показаниями шофера и Ольги Лынник, – подсчитал Левин. – Надо будет перепроверить у портнихи и на конном заводе, когда Лынник и он появились там и там. Но этим уже будет заниматься следствие, отрезвело подумал Левин, – это уже не мое дело". И спросил:

– Леонид Юрьевич, мы могли бы с вами поехать туда?

– Куда? – не понял Локоток.

– В рощу. На место, где вы нашли труп Тюнена.

– Если надо…

– Надо, Леня, надо, – произнес все время молчавший участковый…

Когда они приехали и остановились у сквера, Левин засек время. Путь до входа в рощу они проделали за десять минут. Иегупов и Тюнен, вспомнил он рассказ Иегупова, прошли за пятнадцать. Естественно: один хромал, а другой стар и болен.

– Вот здесь он сидел, – сказал, останавливаясь, Локоток, когда, углубившись по тропе, отшагали минут двадцать.

– "Все получается, – вновь сопоставил Левин. – Нам потребовалось двадцать минут, Тюнену полчаса. И Иегупов не врал, когда сказал, что проводил приятеля только до входа в рощу. Иначе в семнадцать часов у этой точки тропы он и Локоток столкнулись бы. Это во-первых, а во-вторых, если бы Иегупов шел с Тюненом до этого кустика, а затем возвращался, прошло бы минимум около часа, и к семнадцати часам Иегупов не успел бы на прием к врачу, в лучшем случае он был бы там около семи. А в поликлинике установили, что Иегупов попал на ВКК около пяти".

Мысленно наметив большой круг, в центре которого находился куст и дерево, где по словам Локотка тот обнаружил мертвого Тюнена, Левин обыскивал участок рощи. Найдя длинную обломанную ветку, он раздвигал ею траву, кусты, внимательно вглядываясь, что под ними, приподнимал попадавшиеся слежавшиеся прошлогодние листья, и постепенно сужая сектор поиска, приближался к центру круга. Здесь он особенно тщательно ковырялся веткой в траве. Он не знал, что конкретно ищет, понимал, что следов волочения, если тело Тюнена перетащили сюда с места, где он умер, уже не обнаружить – прошло слишком много времени. Сомневался Левин, что вообще найдет что-нибудь: просто исполнял привычный ритуал. И был вознагражден: ковырнув прутом комок мха, прикрытый старой палой листвой у самого дерева, он увидел какой-то предмет и поднял небольшой стеклянный флакончик с красивой этикеткой, полный маленьких двухцветных капсул, запертый желтой металлической винтовой крышкой наподобие той, какой закупоривают водочные бутылки. "Винт" крышки оказался не сорван, флакончик еще ни разу не открывали. На этикетке по-немецки значилось название, в углу стояла цифра "30", т.е. количество капсул. Левин сунул флакончик в карман.

– Что это? – спросил участковый.

– По-моему, лекарство, – ответил Левин и посмотрел на видневшуюся меж стволов деревьев красную кирпичную кладку старой водонапорной башни. Там? – спросил Левин Локотка.

– Да.

– Что ж, сходим туда.

В башне зияло много проломов, но они вошли через нижний, сводчатый, служивший когда-то единственным входом, в торцах торчали остатки ржавых петель, на которых в прошлом висели ворота. В нижнюю, подвальную часть вели сбитые бетонные ступени. Едва стали спускаться, как в нос ударила тошнотворная вонь. Спустились еще на несколько ступеней, и в свете, бившем из верхнего пролома, Левин увидел подобие человеческой фигуры, рядом с нею чемодан.

– Дальше не могу, замотал головой Локоток, закрывая ладонью рот. Рвотный спазм дернул его кадык, сильная шея напряглась.

– Ладно, стойте здесь, – сказал Левин участковому и пошел вниз.

Полуразложившийся труп, опознать который едва ли уже можно, был облачен в серый костюм, чуть припорошенный пылью. Левин не стал его осматривать, ни к чему не прикасался – это уже не его дело. Единственное, что он тщательно осмотрел, так это место вокруг трупа и, возвращаясь, путь от него к ступеням. Но следов засохшей крови не обнаружил…

Когда вышли наружу, участковый спросил:

– Что будем делать, Ефим Захарович?

– Я поеду сейчас в прокуратуру. Пусть занимаются, – и повернулся к молчавшему бледному Локотку: – Если все так, как вы говорите, почему ж не вызвали скорую? Нашли под деревом человека… Смерть может зафиксировать только врач.

– Он был мертв. Я послушал сердце, пощупал пульс, да и по лицу, по всему было видно.

– Все-то вы видите, все вы знаете! – зло отмахнулся Левин. Если уж так боялись влипнуть в свидетели, могли позвонить в скорую анонимно, откуда-нибудь из автомата.

– Что мне делать дальше? – растерянно спросил Локоток.

– Отправляйтесь домой и ждите. Не делайте очередных глупостей, ждите, – повторил Левин, понимая, что ни задержать, ни взять подписку о невыезде он не имеет уже права. От участкового в этом смысле тоже сейчас толку мало. Да и не его, Левина, теперь это дело, есть милиция, прокуратура, а он свою миссию завершил: Тюнен найден.

Левин зашагал по тропе к скверу, где стояла машина.

– Я хотел бы вот что сказать, – догнал его Локоток, шедший следом.

– Ну, что еще? – буркнул Левин.

– Вы, может, думаете, что я его убил?

– А если думаю, так что? – Левину захотелось сказать какую-нибудь гадость этому самодовольному подонку, запихнувшему свои красивые мышцы в красивую модную одежду.

– Смысла не было мне убивать его. Ну зачем мне мокрое дело, ради чего?! Подумайте сами, – торопливо заговорил Локоток. – У меня хорошая работа в институте. Я там натурщиком. Неплохо замолачиваю каждый сезон фотографированием курортников.

– Сколько?

– Когда как, – уклонился Локоток. – Но мне хватает, я холост. Теперь еще привалили эти съемки у Шоора. Он обещал поездку в Германию, постоянную работу у него здесь. Ну, скажите, на кой мне мараться, все терять, убивать какого-то старика ради плаща и старых кальсон в его чемодане?

– Но вы же заранее не знали, что у него в чемодане. Ношеные кальсоны или слитки золота, – издевался Левин, понимая, что в словах Локотка есть резон.

– Разве я похож на идиота? – взмолился Локоток, страстно стараясь внушить Левину то, что, как казалось Локотку, и так ясно. – Мертв он был. Плащ я взял, да. В этом повинен. Но взял уже у покойника.

– Ну да, мародерство, – продолжал его мытарить Левин.

– А вот почему не сообщил о покойнике – вопрос другой, – Локоток забежал на шаг вперед и теперь шел почти боком, все время заглядывая Левину в лицо. – Попробуй потом отбрешись, а дело, ясно, завели бы на меня. Слушок дошел бы в институт, на конный завод и – привет, мне бы ручкой помахали: "Гуляй, Локоток, отмывайся сам, нам такие не нужны, у нас репутация".

Они дошли до машины.

– Домой добирайтесь сами, у меня нет времени вас отвозить, отмахнулся Левин от Локотка. – И ждите, как я сказал. – Он сел в машину, за ним – участковый. – Одну минутку, Локоток! – вдруг крикнул Левин, высунувшись. – У Тюнена были деньги. Сколько вы взяли, Локоток? Вы ведь обшарили его карманы?

Локоток замер.

Левин в упор смотрел на него. Стасик уже завел двигатель.

Локоток назвал сумму.

– Поехали, Стасик! – Левин захлопнул дверцу. – Экое дерьмо!..

– Здравствуйте, Ксюша, – сказал Левин, входя в приемную прокурора района. – Как секретарская жизнь?

– О, Ефим Захарович, здравствуйте! Жизнь – вот: стучу, – указала секретарша на пишущую машинку и на кипу бумаг на столе. – Давно вы у нас не были.

– Давно, Ксюша, давно… У себя? – кивнул Левин на дверь, обитую темно-коричневым дерматином.

– У себя.

– Доложите?

– Ефим Захарович, что это вы? Когда это я докладывала про вас?!

– Я уж, Ксюша, не начальник. Я теперь на приемы записываюсь.

– Ладно вам, Ефим Захарович, – засмеялась она.

– Я сперва позвоню в одно место, – Левин сел, придвинул к себе телефонный аппарат, набрал номер аптеки, где работала жена. – Алло, пожалуйста, Раису Львовну… Рая, это я. Слушай, – он достал из кармана флакончик с капсулами. – Тебе такой препарат знаком? – и он прочитал. Посмотри по вашим талмудам. Я подожду у телефона… Очень нужно… – Сидел в ожидании какое-то время. – Да… Да… Понятно… Постараюсь вовремя. Он повесил трубку и открыл дверь в кабинет. – Здравствуй, Евгений Кириллович! Можно?

– Какой гость! – прокурор вышел из-за стола. – Всегда рад, Ефим Захарович!

– Ну, сейчас не обрадуешься, выгнать захочешь, – Левин сел в кресло.

– Как жизнь?

– Как всюду.

– Что-нибудь случилось?

– Труп, Женя. Труп.

– Где?

– В водонапорной башне в березовой роще. Помнишь, где это?

– Конечно.

– Теперь слушай, – и Левин стал подробно рассказывать о Тюнене, о заявлении его сына, о поисках, о Локотке.

– Убийство? – спросил прокурор, выслушав Левина.

– Следов крови нет нигде.

– Могли и удушить.

– Не будем гадать. Как говорят, вскрытие покажет. Хотя с этим будет непросто, труп полуразложившийся… У меня есть кое-какие соображения, но навязывать их не хочу, пусть следствие идет свои путем, экспертизы… А их придется делать много.

– Поможете, Ефим Захарович?

– Каким образом? Я ведь не у дел.

– Но у вас весь материал на руках. Избавите от лишней работы.

– Хорошо. Кто из следователей будет вести дело?

– Сейчас решим. Я его тогда к вам направлю.

– Ладно. Можешь посылать туда людей, – Левин встал. – Вот это, – он достал из кармана флакончик, – пусть приобщат к делу. Это лекарство. Я нашел его на месте, где, по словам Локотка, он обнаружил труп.

Прокурор повертел в руках флакончик.

– Импортное?

– Да… Ну, будь здоров…

"Нива" ереванца, стоявшая недалеко от станции техобслуживания и намозолившая там всем глаза, исчезла в четверть двенадцатого ночи. Обнаружил это дежурный администратор кемпинга, присматривавший за "Нивой" по просьбе Остапчука. Кемпинг находился рядом со станцией у шоссе в десяти километрах от города. В ночной тишине вдруг взревел мотор, потом его долго гоняли на холостых оборотах. Выйдя из помещения и прошагав метров пятнадцать к шоссе, администратор увидел, что "Нивы" нет на месте, а по пустынному шоссе в сторону города удалялись ее красные огни.

Через пятнадцать минут телефонный звонок сорвал Остапчука с постели. Звонил дежурный по городу:

– Максим Федорович, армянская машина исчезла.

– Что за машина? – со сна Остапчук не сразу понял, о чем речь. Он сидел в трусах и майке, поставив телефон на колени.

– "Нива" с ереванскими номерами.

– Как исчезла?! – дошло до Остапчука. – Она же без трамблера?

– Уехала в сторону города минут пятнадцать назад. С кемпинга позвонили.

– Ясно! – Остапчук дал отбой и стал звонить по нескольким номерам, затем быстро начал одеваться…

Через полчаса он был у себя в кабинете, где сидело несколько оперативников…

"Ниву" засекли с тыльной стороны станции Старорецк-товарная. Увидел ее сотрудник ВОХРа с вышки. Он и сообщил, что из машины вышли двое, проникли в пролом в заборе и начали что-то выносить и складывать возле машины.

– Улочка эта очень узкая, там две машины не разминутся, – сказал Остапчук. – Идет под уклон. Справа забор товарной станции, железнодорожные пути, слева дома и склады. Выехать из нее можно либо сдав назад, либо вниз под уклон на Богдана Хмельницкого. Я на "рафике" поеду с людьми через верх, закрою выезд назад. Ты, Бузынник, мотай со своей группой в санчасть, это пять минут отсюда, берите машину скорой помощи, я договорился, натяните белые халаты, запрете выезд внизу, у Богдана Хмельницкого. Станете поперек, выйдите с носилками у какого-нибудь дома, вроде к больному приехали. Заметив нас, Басик ринется вниз, чтобы выскочить на Богдана Хмельницкого. Санитарная машина и белые халаты его успокоят. Плешаков, надо сообщить всем постам ГАИ. Все ясно? Да, Бузынник, когда станете на место, сообщи мне по рации, чтоб я не начал раньше. Поехали!

Вытащив из тайника последнюю завернутую в мешковину партию оружия, ереванец и Басик, открыв заднюю дверь "Нивы", начали аккуратно укладывать его в машину. Здесь, с тыльной стороны товарной станции, было совершенно темно, горело лишь два фонаря – один наверху, в начале улицы, другой внизу, почти у самого выезда на Богдана Хмельницкого. В тишине слышалось, как за длинным забором одинокий маневровый электровоз, удаляясь, постукивал на стыках…

"Как же так, как я промазал? – думал Остапчук, сидя рядом с шофером. Машина уже шла на подъем и вот-вот должна была выскочить к нужному месту, где начинался забор товарной станции. – Ведь у них не было трамблера!.. Где достали? Неужто в Боровичах Басик спроворил? Трамблер Басик искал там, а не старые автоматы!.. – А поставить его – дело плевое"…

Они захлопнули дверцу "Нивы", сели, и в тот момент, когда ереванец взялся за ключ и отжал сцепление, в заднее стекло ударил дальний свет фар и отраженный зеркальцем, полоснул по зрачкам.

– По газам! – крикнул Басик, услышав шум двигателя настигавшей их сверху машины.

– Менты?

– Кто бы ни был, гони вниз, к Богдана Хмельницкого!..

"Нива" неслась по выбоинам разбитой старой брусчатки, когда свет ее фар уткнулся в стоявшую поперек дороги метрах в ста машину скорой помощи, из которой вышли люди в белых халатах с носилками.

– Что делать?! – крикнул ереванец.

– Сейчас отвалят, подъезжай ближе! – Басик достал из-за пояса пистолет, прикрытый полой пиджака. – Тормозни! – Он выскочил из машины и, оглянувшись на мгновение, увидел, как из догонявшего их "рафика" почти на ходу вывалились двое, в руках у них были пистолеты. Он все понял. Единственная надежда была заставить лекарей со "скорой" убраться с дороги.

И в этот момент кто-то из "рафика" крикнул:

– Вы окружены! Сопротивление бесполезно!..

Не поняв, что машина "скорой" и фигуры людей в белых халатах ловушка, еще надеясь, что он прорвется, заставит их освободить дорогу, Басик дважды выстрелил в одного из двоих преследователей, бежавших сверху, и увидел, как тот упал. И тут с ужасом крайним зрением Басик заметил, что от машины скорой помощи к нему снизу бегут четверо, белые халаты распахнуты, а в руках короткие автоматы…

В Остапчука вошла одна пуля, в шею, разорвав сонную артерию. Он лежал и не слышал слов склонившегося над ним товарища, не ощущал рук, вносивших его в машину, не слышал голосов и возни возле "Нивы", звука щелкнувших наручников.

Он умер в пятистах метрах от ближайшей больницы…

36

– Как же это? – Михальченко ходил по кабинету из угла в угол, нервно потирая больную руку.

– Что ты заладил "как", "как"? Как в тебя стреляли, так и в него. Тебе искалечили руку, а ему… – Левин понимал состояние Михальченко, которому он выложил эту страшную новость, едва тот прилетел из Коктебеля и явился в бюро.

– Когда похороны? – спросил Михальченко, наконец остановившись.

– Сегодня в два.

– Вы пойдете?

– Да. – Левин не состоял ни в каких отношениях с Остапчуком, просто иногда сталкивался по работе еще будучи прокурором, и в те годы едва ли пошел бы на похороны, но сейчас вопрос был задан в ситуации, когда ответ мог быть только один.

– Что ж, Басик, выхлопотал ты себе "вышку", – Михальченко сел к столу.

– Это еще как сказать.

– А вы что бы дали? – зло спросил Михальченко.

– Прокурор не дает, а просит.

Михальченко вздохнул, помолчал, затем спросил:

– Так что с Тюненом, с Локотком?

– Начато следствие.

– Неужели Локоток старика убил?

– Я же тебе говорю: начато следствие.

– Ну, а ваше мнение? Нам же что-то надо будет сказать сыну Тюнена.

– Мы свое дело закончили. Нас просили отыскать Тюнена, мы нашли.

– Труп.

– А разве было оговорено, что мы обязуемся найти живого и здорового?

– Но все-таки, ваше мнение? – настаивал Михальченко.

– Не думаю, что Локоток убил Тюнена, – уступил Левин. – Локоток уверяет, что он наткнулся на мертвого Тюнена у тропы, под кустом. Похоже, что там. Именно там я нашел флакончик с капсулами. Он, безусловно, принадлежал Тюнену: это импортное лекарство, аналог инсулина пролонгирующего действия. Что говорит в пользу Локотка? В данном случае его характер. Убивать средь бела дня, рискуя каждую минуту, что кто-то появится на тропе? Она ведь служит дорогой между сквером и шоссе. Способ убийства. Стрелять? Во-первых, много шума. Во-вторых, не стал бы он рисковать, заранее не зная, чем сможет поживиться. Такие, как Локоток, разбираются, кто какие чемоданы имеет и что в них лежит. Он осторожен, скуп, любит незаметную спокойную жизнь, вкусно поесть, хорошо, модно одеться. Имеются ли у него для этого возможности? Вполне. Работа в институте натурщиком. Там приличные заработки. Хорошо молотит и на курорте фотографированием отдыхающих. А тут подвалили еще съемки для журнала Шоора: приличные деньги, некая престижность, открывающаяся возможность съездить в Германию. Опять же: стоит ли этим рисковать ради неизвестно чего? Значит, не стрелял. Ударил ножом, а затем перенес труп в башню? Но в башне должна была быть хоть капля крови. Ни под трупом Тюнена, ни вокруг него следов крови нет, следователь из прокуратуры обшарил все. Задушил, проломил голову? На вскрытии не обнаружено никаких прижизненных повреждений хрящей, костей. Да и времени у Локотка на убийство человека в тех обстоятельствах просто не было. График движения Локотка с его слов точно совпадает с тем, что сообщила его любовница. А сговориться они не успели… Очень плотный график, каждые пять минут тут идут в счет. Я проверил: Локоток в тот день прибыл на съемки на конный завод без опоздания. У портнихи Ольга Лынник появилась точно в то время, какое назвала. Я и это проверил, не поленился, съездил к ней. И сумма, которую он забрал у мертвого Тюнена и которую назвал мне, совпадает с нашими расчетами. Помнишь, майор Каназов сообщил, сколько Тюнен снял со своего счета в сберкассе? Я вычел из это суммы стоимость билетов в оба конца, добавил возможную сумму денег, какую, по словам Александра Тюнена, отец мог хранить дома. А хранил он обычно пустяковую сумму. В общем, получается, что в Старорецк Тюнен прибыл, имея мелочь. Локоток назвал то, что вытащил из паспорта. Расхождение мизерное. Значит, и здесь Локоток не врал. Еще он сказал на допросе, что в правом кармане пиджака Тюнена были хлебные крошки… Думаю, Тюнена никто не убивал. Умер он своей смертью от диабетической комы. Тюнен страдал тяжелой формой, инсулинозависимый. Одна кома была, Иегупов вызывал "скорую". Обычно диабетики носят с собой кусочек хлеба на случай приступа. Локоток обнаружил в кармане Тюнена старые крошки. А бутерброд с диабетическим хлебом, как сказал Иегупов, Тюнен в предотъездной суете, во время трогательного прощания с приятелем а даст ли нам Бог увидеться еще? – короче, этот бутерброд Тюнен забыл взять. Когда он почувствовал на тропе, что ему плохо, сел под деревом у куста и достал флакончик с лекарством. Но сорвать пробку-"винт" так и не успел. Все тридцать капсул на месте… А Локоток просто подонок и мародер.

– Вы изложили это следователю? – спросил Михальченко.

– Пока нет. Успею. Пусть поработают. Мало ли что обнаружится в ходе следствия.

– Что мы скажем сыну Тюнена?

– А что мы можем сказать? Захочет – пусть ждет окончания официального расследования… Он ведь еще не знает, какое наследство ему привалило. В чемодане Тюнена под газетой обнаружили конверт. Помнишь, от которого была отрезана полоска для закладки в Библию? Так вот в этом конверте письмо от Анерта, где он извещает Тюнена, что тот владелец дома и счета в одном из банков Мюнхена.

– Но Тюнен не захотел этого наследства.

– Это не значит, что и сын откажется.

– Они были на опознании трупа?

– Иегупов и сын Тюнена?

– Да.

– Ну и дела, – после некоторой паузы произнес Михальченко, поднимаясь. – Пойду скажу Стасику, чтоб залил полный бак, машина может понадобиться семье Остапчука, на рынки смотаться, чего привезти для поминок; ту же водку, минералку не таскать же вдове в сумках. – Он вышел.

37

Ни время не ускорило свой бег, ни количество часов в сутках не сократилось, однако последние недели такое ощущение давило Левина. Он корил себя, что до сих пор не возвратил книгу профессору Нироду. И только сегодня пришло какое-то предчувствие просвета. И он дал себе клятву, что в конце недели обязательно отправится к Нироду…

– Ты что по вечерам делаешь? – спросил Левин у Михальченко.

– Телевизор смотрю, газетки листаю, иногда в кино ходим, – удивился тот вопросу. – А что?

Было утро. Они только что явились в бюро, сидели в комнате у Михальченко.

– А книги читаешь? – поинтересовался Левин.

– Редко, – признался Михальченко. – За годы милицейской службы отвык, выспаться времени не хватало, какие уж книги.

– Смотри, Иван, алфавит забудешь. Чтоб этого не случилось, на, почитай, – Левин извлек из "дипломата" вставленную в целлофановую обложку книгу.

– Какая-то старинная, – повертел ее в руках Михальченко.

– Главное, что полезная. Кое-что интересное узнаешь.

Из коридора донесся металлический щелчок.

– Почту принесли, – узнал Левин звук захлопнувшегося коллективного ящика-секции. – С книгой, пожалуйста, аккуратней. Чужая.

– Когда надо вернуть?

– Два дня тебе хватит.

Михальченко взял маленький запасной ключик, висевший обычно на гвозде, вбитом в дверной косяк и пошел за почтой, а Левин двинулся по коридору к себе. За субботу и воскресенье в его и без того казенной комнате поселялся нежилой дух.

"В казарме хоть потом воняет и сапожной ваксой. А здесь вообще ничем", – подумал Левин.

Вошел Михальченко. Он держал в одной руке газеты и журнал "Человек и закон", которые выписывали на бюро, а в другой – конверт. Левин сразу узнал его – узкий, длинный, иногда в таких из Мюнхена приходили послания от Анерта.

– Вам тоже есть что почитать.

– Вижу, вижу.

– А я пойду журнальчик погляжу.

Левин надорвал конверт. В нем было письмо и еще какие-то бумаги.

"Уважаемый господин Левин!

Я недавно возвратился из поездки. Выполняя вашу просьбу, еще раз тщательно пересмотрел бумаги дяди. К сожалению, заинтересовавшее Вас письмо советника доктора Клеффера, которое он распорядился вскрыть после своей смерти, обнаружить не удалось. Но попались отдельно лежавшие, почему-то вырванные из дневника две страницы с записью за 4 мая 1919 года. Они, как мне кажется, в какой-то мере объясняют многое. А главное – в приписке в конце их, сделанной дядей в 1928 году, т.е. спустя девять лет. Из нее я многое понял, хотя и не до конца. Полагаю, что именно у Вас обнаружится ответ, просветляющий все вопросы. Отправляю Вам русскую копию этих страничек.

С уважением Г.Анерт".

Письмо-предисловие Анерта было интригующим. Отложив его, Левин взялся за ксерокопии дневниковых страничек.

"…4 мая 1919 года.

Пишу о событиях минувших, так сложились обстоятельства, что своевременно сделать запись я не имел возможности.

В конце апреля 1918-го года я был откомандирован в Москву и прибыл туда в распоряжение господина советника доктора Клеффера. Он мне сказал: "Алоиз, вам предстоит поехать на Украину в город Старорецк. Это губернский город. Поездка важная, весьма деликатного свойства и, буду откровенен, связана с некоторым риском. Но вы офицер, и этим все сказано. Отправитесь вы в штатском, и образ жизни ваш там должен соответствовать лицу партикулярному. Вы ведь инженер-строитель, и едете туда по договоренности с московскими властями: большевики намечают в том регионе восстановление важной для них железной дороги, в Старорецке имеется хороший карьер по производству щебня, им нужны консультации квалифицированного специалиста, поскольку своих они уничтожили. Таким специалистом станете вы. Истинная же цель вашего пребывания там следующая: от одного нашего русского друга его фамилия Иегупов – вы иногда будете получать опечатанные пакеты, которые с большими предосторожностями вам надлежит привозить в Москву мне. В Старорецке вы найдете хороший приют у бывшего директора тамошнего коммерческого училища немца господина Франца Тюнена. Я дам вам рекомендательное письмо к нему от его друга детства, живущего с 1902 года в Берлине. Прочие детали мы еще обговорим"…

В скором времени после этого разговора я отбыл в Старорецк. Поселился, как и предполагалось, в доме господина Франца Тюнена интеллигентного приветливого человека. Гостеприимство мне оказывала его милая жена, нянчившая годовалого сына Георга.

Делами карьера я занимался от случая к случаю, у местных властей неразбериха, хаос, их время поглощали тысячи других, ежедневно возникавших первоочередных забот.

Наконец однажды появился господин Иегупов. Он был старше меня на несколько лет, неулыбчивый человек с недобрыми стального цвета глазами. Носил он штатский френч, брюки, заправленные в сапоги и серую кепку в большую клетку. Я вручил ему туго набитый деньгами портфель от советника доктора Клеффера, на что Иегупов только и сказал: "Хорошо. Скоро увидимся". Затем он приходил несколько раз и приносил опечатанные сургучом пакеты, завернутые в старые газеты. Я отвозил их в Москву Клефферу. Как-то я заболел тяжелой инфлюэнцей с осложнением на уши. Выходила меня жена Тюнена – Клара. Но из-за этого дважды или трижды с пакетами от Иегупова в Москву ездил Франц Тюнен, не зная, как впрочем и я, их содержимое. Но для него я придумывал всякий раз невинные поводы для этих поездок, вроде связанные с моим пребыванием здесь как инженера.

В Старорецке я пробыл без малого четыре месяца, затем меня срочно отозвали в Москву после убийства посла Мирбаха, а из Москвы уехал сюда, в Финляндию. Здесь моим гостем десять дней был Франц Тюнен. Как-то вечером возле гостиницы мы встретили господина Иегупова. В прекрасном европейском пальто и шляпе, он вышел из шикарного автомобиля, завидев нас, заулыбался, был очень любезен, пригласил вечером отужинать. За ужином в ресторане он весело говорил о чем угодно, но ни разу не вспомнил наши с ним контакты в Старорецке. На следующий день Иегупов предложил нам сфотографироваться на память, что мы и сделали в одном из салонов…" После этой записи через интервал шел постскриптум – приписка, сделанная спустя девять лет, но почему-то в этой части дневника. Читая ее, Левин понял, что она сюжетно как бы завершала предыдущий дневниковый отчет:

"Выполняя волю доктора Клеффера, письмо я вскрыл после его кончины. То, что я узнал, потрясло. Стало понятно, почему доктор Клеффер назвал Иегупова негодяем, предупреждал остерегаться его. Из письма доктора Клеффера я узнал, что возил в пакетах какие-то важные документы. Добывал их Иегупов. Но вместо того, чтобы покупать их за деньги, которые я передал ему, Иегупов просто убивал владельцев бумаг, а деньги присваивал. Огромные суммы. В этом свете я выглядел простым обманутым фельдъегерем, не подозревая, что кровь невинных жертв и на мне"…

Теперь то, что написал Агафонов в своей книге о старорецких убийствах и что написал Кизе в дневнике, сошлось для Левина в одну нить: Иегупов убийца, жертвы – бывшие промышленники, богатые купцы, те, кого сегодня принято называть бизнесменами. Похищались только какие-то бумаги, важные документы. Какие? Кизе об этом не пишет, поскольку и сам не знал, а Клеффер не посчитал нужным посвятить его даже в последнем своем предсмертном письме, несмотря на его исповедальный характер.

38

На улице мысли Левина переключились на другое. Ни для него, ни для Анерта в сущности не имеет значения, чем занимался молодой Кизе в Старорецке в 1918-м году. Выяснение этого выходило за рамки задачи, поставленной Анертом. Услуги бюро Анерт оплачивал лишь в пределах выяснения обстоятельств гибели его дяди оберста Алоиза Кизе в советском плену, и места, где он захоронен. Но думая о завершающем письме, которое предстоит написать в Мюнхен, Левин решил все же сообщить Анерту и о том, чем занимался господин Кизе в Старорецке в 1918-м году, возможно, не ведая всего, поскольку ему, тогда еще сопливому офицерику, по молодости лет не доверяли таких государственных секретов. А если бы доверили? Отказался бы?.. Вопросец! Дальше предстоит деликатное – о месте захоронения Кизе. "К сожалению, могила вашего дяди не сохранилась. Умиравших военнопленных хоронили на участке поля, примыкавшем к еврейскому кладбищу, разрушенному немецкими оккупационными властями. Впоследствии на месте этого кладбища и захоронений были построены заводские корпуса". Что ж, вполне.

Имелась еще одна деталь, занимавшая Левина. Прояснить ее, как он понимал, уже не удастся: не слишком ли высока цена, которую уплатили бывшему директору коммерческого училища Францу Тюнену – покупка дома и счет в банке – за предоставление крова Алоизу Кизе и за две-три поездки, когда тот болел, в Москву с пакетами от Иегупова? Может быть, Франц Тюнен оказывал еще какие-нибудь услуги? А Клеффер, да и сам Кизе в своем дневнике умолчали об этом? Ведь не случайно две важных странички дневника были вырваны и хранились отдельно… Но гадать уже бессмысленно…

39

В субботу Левин пришел к профессору Нироду, с порога начал извиняться, что задержал книгу.

Старик только кивал, выслушивая извинения, и когда уселись в кресла в мрачноватом кабинете, спросил:

– Интересно?

– Да, очень.

– Всю книгу прочитали или только то, что вас интересовало?

– Всю.

– А что вас конкретно интересовало?

– Очерк "Старорецкие убийства".

– Что-нибудь извлекли для себя полезное?

– Почти все, что хотел.

– Почему "почти"?

Левин подробно напомнил старику содержание очерка.

– Так что вам еще не ясно? – спросил Нирод.

– За какими бумагами охотился Иегупов, – и Левин пересказал те странички дневника Кизе, которые тот когда-то вырвал и хранил отдельно.

Старик слушал, шевеля губами, словно повторял слова Левина или что-то читал по складам, затем задумался, долго молчал, наконец произнес:

– Жертвы Иегупова – бывшие промышленники, крупные коммерсанты, купцы, акционеры, – он сделал паузу. – Случай похожий… По Брестскому мирному договору Советское правительство взяло обязательство оплачивать все русские ценные бумаги, предъявляемые Германией. – Он подошел к книжным полкам, поискал глазами. – Возьмите стремянку, полезайте, слева вторая полка сверху. Там книга с салатовым корешком. Видите? Достаньте ее.

Левин вскарабкался, вытащил книгу, подал Нироду. Тот, полистав, нашел нужное ему и стал читать вслух:

"Используя это положение Брестского мирного договора, агенты германского посла в Москве Мирбаха скупали за бесценок акции национализированных Советской властью предприятий, с тем, чтобы предъявить их затем Советскому правительству к оплате. Так, например, братья Череп-Спиридовичи, являвшиеся крупными акционерами и членами правления Веселянских рудников, были задержаны при попытке продать германскому представительству акции национализированных рудников на сумму пять миллионов рублей. За это преступление братья и их комиссионер, биржевый маклер, 31-го мая 1918 года были расстреляны", – Нирод захлопнул книгу. Годится такая версия?

– Пожалуй.

– Криминалистам не худо бы хоть самую малость быть историками… Поставьте, пожалуйста, книгу на место…

Левин пробыл у профессора Нирода еще около получаса. На прощание старик сказал, словно упрекнул кого-то:

– Видите, от меня еще прок есть. – И как в прошлый раз, когда Левин покидал его квартиру, как-то просяще, словно его грыз голод одиночества, добавил: – Если что-то понадобится, заходите…

Это чувство одиночества старости как бы ссутулило Левина. Спускаясь по долгим крутым лестничным маршам, он думал о себе и жене: "А разве мы не одиноки? Даже вдвоем. Скажи я об этом сыну и невестке, – возмутятся, мол, разве мы не вместе, разве мы не сидим-едим дружно за одним столом?.. Они понимают одиночество, как арифметическую категорию. Можно ли на них за это обижаться?.. Их одиночество еще может случиться задолго до старости, когда сын их Сашенька перестанет довольствоваться словами. Только дух может восстановить все порушенное пафосом пустых слов… Боже мой, сколько мы с женой произнесли за всю жизнь этих пустых слов, обращаясь к сыну?!" Трамвая не было. Наконец подошел. Левин с трудом втиснулся, недавние мысли его отлетели прочь, когда начался скандал: кто-то кому-то случайно наступил на ногу. "Господи, всего-то на ногу", – подумал Левин. Прижатый грудью к кабине водителя, он ухватился за поручень и прикрыл глаза, вслушиваясь в слова людей, поносивших друг друга…

Стойкий запах лосьона

1

Вот уже год, как Левин работал в частном сыскном агентстве "След". Не брезгуя, тут занимались чем угодно: разыскивали пропавших людей и породистых собак, охраняли коммерческие и промышленные тайны, сотрудников агентства нанимали для охраны кооперативов и совместных предприятий, складов и баз, для сопровождения во время перевозок особо ценных грузов; для обеспечения личной безопасности богатых новоявленных бизнесменов. Случались заказы и попикантней: выслеживать неверных мужей или жен, любовниц и любовников…

Первое время Левина тяготила непривычная работа. Не думал он, бывший прокурор следственного управления областной прокуратуры, профессиональный криминалист и следователь, что, уйдя на пенсию, придется вертеться в подобных малопочтенных сферах нынешней суматошной жизни. Начальник агентства Иван Михальченко, в недавнем прошлом оперативник городского угрозыска, создавший агентство после увольнения из милиции (бандитская пуля искалечила ему руку) и уговоривший Левина пойти к нему в агентство, подмечал тоскливое недовольство Левина, и боясь, что тот не выдержит и уволится, старался, если удавалось, подключать его только к делам, где требовался опыт следователя и криминалиста. А удавалось это не всегда, и Михальченко говорил:

– Ефим Захарович, потерпите маленько, все утрясется, наберем оборотов, и я избавлю вас от шелухи.

– Во-первых, Иван, будь реалистом, ни от чего мы не избавимся, коль уж ты затеял это так масштабно, а во-вторых, я ведь не жалуюсь, деликатно отвечал Левин.

– Да вижу я, как вам муторно! Я ведь обещал беречь и лелеять вас, как реликвию, когда уговорил пойти сюда.

– Я не реликвия, Иван, я мумия, – все же шутил Левин, не желая огорчать своего молодого коллегу-начальника и ценя давнюю его славу шустрого опера…

Постепенно Левин втянулся в жизнь агентства, хорошо зарабатывал. Он, правда, обещал жене, работавшей провизором в аптеке, что как только уйдет на пенсию, займется собой: приведет в порядок зубы, покажется кардиологу, съездит в какой-нибудь санаторий подлечиться, но когда Михальченко выманил его из пенсионерского безделья и бездумья в агентство, жена махнула рукой, смирилась, только и сказала: "Когда у тебя выпадет последний зуб, я не буду варить тебе каши, а начну покупать самое старое и самое жесткое мясо…" И, сейчас, вспомнив об этом, Левин улыбнулся, открыл рот и попробовал пальцем зуб: не стал ли сильнее шататься. В это время постучали в дверь.

– Входите! – крикнул Левин.

В кабинет вошел высокий мужчина лет сорока в голубовато-сером костюме в крупную клетку. Низкий седой ежик волос, этот красивый костюм из тонкой ткани и модные светозащитные очки, которые он тут же снял, придавали ему вид значительный, респектабельный. И только жест, которым он утер вспотевший лоб и лицо сложенным вчетверо прекрасным платком из китайского батиста заставил Левина подумать: "Очередной нынешний нувориш… Из грязи в князи… Что ж, послушаем".

– Моя фамилия Чекирда. Это я звонил, – сказал посетитель.

– Мы ведь договорились к десяти, а сейчас двадцать минут одиннадцатого, – вскинул на него глаза Левин. Ему в сущности было наплевать на эти двадцать минут, но хотелось сразу погасить спесь клиента, если таковая имелась.

– Простите, так получилось… не по моей вине… нарушил осевую, а гаишник тут как тут… – Чекирда снова вспотел и начал утирать лоб и шею платком.

– Да вы садитесь… Что у вас за проблемы? – смилостивился Левин.

– Мы с чехами создали совместное предприятие по выпуску баночного пива. Наше сырье, а главное – наша вода, мы нашли под рукой источник с водой очень высокого качества, они сделали анализы и сказали, что такая же у них идет на пльзенское. Договорились, что часть продукции на экспорт, часть на наш внутренний рынок. И им, и нам выгодно. Производственные корпуса почти готовы, чехи начали поставлять оборудование, жесть для банок. Вот тут и пошли неприятности…

– Какого рода?

– Сперва исчезли два ящика с электроникой для линии разлива. Затем было похищено несколько картонных коробок с дорогими красками для фирменной раскраски банок.

– Вы обращались в милицию? – спросил Левин.

– Нет, сразу к вам.

– Почему? – поинтересовался Левин, хотя догадывался: эти бизнесмены не любят иметь дело с милицией, не очень хотят, чтоб она вникала в их деятельность, да и милиция не слишком симпатизирует этой публике.

– С вами, говорят, надежней, – неопределенно ответил Чекирда.

– Что вы имеете в виду?

– Волокиту. Милиция перегружена работой. А если вы соберете необходимый материал и мы преподнесем его милиции, тут же они вынуждены будут посуетиться, имея готовенькое.

– Хорошо. Идите в комнату номер три, оформите наши отношения. Условия наши знаете? Мы берем за услуги дорого.

– Для этого мы найдем любые деньги. – Несколько успокоившийся Чекирда вытащил из нагрудного карманчика пиджака визитную карточку, протянул Левину и вышел.

"Чекирда Артур Сергеевич. Президент совместной фирмы "Золотой ячмень", – прочитал Левин, покачал головой: "Меньше, чем президентами они быть не желают, вся их суть в безвкусице – одно название чего стоит: "Золотой ячмень"! А почему не "Золотое просо"? или "Серебряный овес"?.. зашвырнул он карточку в ящик стола… – Кто бы он ни был, этот пижон, а дело затеял хорошее: почему бы не напоить людей приличным баночным пивом? Попробуй, купи сейчас бутылку пива, хоть и дерьмового! Люди часами выстаивают в очередях, а возле бочек на колесах – толпы жаждущих… Да-а, кто-то хорошо наживется на украденной электронике и красках! Либо здесь пустят налево, либо угонят в другой город или в другую республику… Воруют уже не по штукам, а оптом, контейнерами, вагонами. Скоро девятиэтажки будут разбирать на кирпичи, чтоб продавать на дачи и гаражи… Ну где же он, господин Чекирда? Что он там так долго? Торгуется с Иваном, что ли?.." Фирма "Золотой ячмень" размещалась в жилом доме; как понял Левин, под ее офис была приспособлена четырехкомнатная приличная квартира, переоборудованная с толком и хорошо отремонтированная. В приемной за пишущей машинкой сидела миленькая девушка-секретарша, на отдельном столе факс и портативный копировальный аппарат. Все японское.

"Неплохо устроились, – подумал Левин, входя в кабинет Чекирды. – Чтоб получить такое помещение в центре города, надо было в горисполкоме густо помазать кому-то ручку".

Чекирда с улыбкой поднялся с кресла и гостеприимным жестом указал на два других у круглого журнального столика, на котором стояли маленькие кофейные чашечки, две рюмки, фигурная бутылка шотландского виски "Dimple", электрический чайник, еще сопевший паром, лежала пачка кофе "Fort".

"Милый ты мой, на меня этот гипноз давно не действует", – подумал Левин, положил в чашку ложечку кофе, кусочек сахара и залил кипятком.

– Виски? – предложил Чекирда.

– Нет, спасибо, я пью только неразведенный спирт.

Чекирда не понял: всерьез это или в шутку, но на всякий случай сказал:

– К следующему разу приготовлю. Импортный.

Левина не раз удивляло, как у людей этого типа устроены мозги: в общем-то интеллект стрекозы, но изворотливый, дальновидный, какой-то кибернетический ум, точно просчитывающий ситуацию, конъюнктуру, последствия того или иного коммерческого хода. Загадка! В домашних библиотеках у них гордо стоят Пикуль и Анжелика, а в офисах – новинки отечественной и западной литературы по маркетингу, менеджменту, биржевому делу, математическому прогнозированию движения ценных бумаг и прочее…

– Помещение арендуете? – спросил Левин.

– Нет, выкупили. Один человек уезжал в Узбекистан. Это была его квартира. Заплатили "зелеными", – откровенно сказал Чекирда.

– Хорошо. Приступим к главному, – Левин одним глотком допил кофе. Артур Сергеевич, мне нужно познакомиться с бумагами на ваш пропавший груз. Хочу проследить его движение.

– Но похищено было не на железной дороге.

– Я знаю, вы мне уже говорили.

– Думаю, это обыкновенная кража обыкновенной шпаны с целью перепродажи.

– Возможно. Но вы заплатили нам деньги, чтоб об этом думал я, а вы думайте о том, что понятней вам… У вас имеется паспорт на похищенную электронную систему?

– Да. Паспорт мы получили отдельно ценной международной бандеролью.

– Вот все эти бумаги мне и дайте. В паспорте должны быть проставлены номера изделия. Они же и на самих изделиях.

Чекирда порылся на письменном столе и принес Левину тоненькую папочку:

– Здесь все.

– Где хранился груз?

– Мы арендуем складской модуль у базы "Промимпортторга", своих складских надежных помещений у нас нет.

– Груз из контейнеров изымали при вас? Контейнеры вскрывали при вас?

– Да. В присутствии представителя таможни. Был мой зам, а также завскладом базы.

– На какой день после поступления и складирования электронные приборы и краска исчезли?

– Не знаю. Мы через две недели после поступления собирались начать монтаж. Мой зам поехал на склад вывезти, тут и обнаружилось. Он на всякий случай поинтересовался коробками с краской. Но и ее след простыл. Электроника и краска поступили с разрывом в неделю.

– Какая краска идет на художественное оформление пивных банок?

– В каком смысле?

– Масло, синтетика или нитро?

– Синтетика. Пищевая с металлоэффектом.

– А цвета?

– Белая, красная, золотисто-желтая, голубая.

– Бумаги эти я вам возвращу… Теперь вот что, Артур Сергеевич, к вам может зайти человек по фамилии Михальченко.

– Этот тот, с которым я подписывал договор.

– Он самый. Считайте, что он – это я. На все вопросы – полно и откровенно. Тем более, что Михальченко возглавляет наше бюро.

Вернувшись в агентство, Левин пошел сразу к Михальченко. Тот сидел за столом, грыз соленые палочки и запивал пивом из яркой, многоцветной банки.

Левин не выдержал, рассмеялся, спросил:

– Вкусно, Иван?

– Пиво – что надо!

– Почем банка?

– Ужас!

– Хочешь, чтоб оно было подешевле?

– Еще бы!

– Тогда займись делом. Чекирду помнишь? Ты с ним договор заключал.

– Помню. Не в подробностях, но знаю, что их обворовывают.

– Теперь – некоторые подробности и мои соображения, – и Левин изложил ему то, что узнал от Чекирды, и то, что, по его мнению, следовало бы выяснить оперативным путем. – Это твоя часть работы. А я по твоим результатам спланирую свою.

– Хорошо. Вам никуда ехать не надо?

– Пока нет.

– Тогда я забираю Стасика, – Михальченко выглянул в окно, "Уазик" стоял во дворе. Шофер Стасик, бывший сержант-пограничник, открыв капот, обтягивал синей изоляционной лентой какой-то проводок.

– Стасик! – позвал Михальченко. – Заводи, едем!..

Когда они уехали, Левин, вертя в руках пустую разноцветную банку от пива, размышлял, куда и на что могла пойти похищенная краска. Затем он позвонил в центральный мебельный магазин и попросил столяра Мишу. Того пошли звать.

– Слушаю, – наконец ответили в трубке.

– Миша, здравствуйте. Это Левин Ефим Захарович. Помните? Вы у меня собирали болгарскую спальню и кухню, ремонтировали в прошлом году диван, а мой сын Виталик ставил вам декодер на телевизор.

– Все помню, Ефим Захарович, не надо перечислять. Хороших старых клиентов я не забываю. Что у вас за нужда?

– Чисто служебная. Синтетическая краска такая, как на импортных пивных банках в вашем деле может быть использована?

– Свежую новую столярку ею покрывать нельзя, течет из под кисти. Распылять тоже не очень годится, надо несколько слоев. Чтоб обновлять покрашенную уже столярку, ее класть опасно, старая краска может под ней вздуться.

– А куда можно приспособить такую краску?

– На металлические поверхности. Возможно, годится для автомашин.

– На кузовные работы?

– Во-во!

– Спасибо, Миша.

– Всегда готов, Ефим Захарович! Виталику привет!..

Положив трубку, Левин вышел, в конце коридора была дверь, где сидели еще два сотрудника бюро.

– Степа, удели пять минут, – входя, обратился он к немолодому человеку в милицейской серой сорочке, но без погон.

– Только по-быстрому, Ефим Захарович, много работы.

– Мне нужен список автосервисных станций ВАЗа и "Универсалавтосервиса", где делают покраску машин, а также адреса подобных кооперативов. Всех, что есть в городе.

– А по СНГ вам не нужно? – усмехнулся Степа.

– Послать тебя, Степа? Без командировочных.

– Я ведь тоже могу послать, Ефим Захарович. Спешу я, готовлюсь к командировке, Иван подрядил сопровождать ценный груз какого-то хмыря из фирмы "Алмаз"… Так что у вас? Зачем вам эти станции?

Левин кратко объяснил.

– Государственные – ВАЗа и "Универсалавтосервиса" вам не нужны. Они получают свою краску, специальную автомобильную, централизованно, хотя нынче и в мизерных количествах. Никто там не захочет химичить с левой краской, да еще неизвестно какой. Занимаются ремонтом и кустари в гаражах. Но народ этот в основном небогатый и прижимистый, чтоб скупать такую партию, краски да еще незнакомой. Есть частники, имеющие патент, некоторые завели себе подъемники, сушильные камеры, работают широко и солидно, к ним очереди. Эти тоже не станут рисковать с незнакомой краской – пусть ворованная, но должна быть автомобильная, они дорожат своей репутацией. Сомневаюсь, что и кооперативные мастерские захотят приобрести партию краски сомнительного назначения… Вот такой расклад, Ефим Захарович.

– Печальный расклад, Степа. Но ты, пожалуй, прав: чтоб скупить столько ворованной краски, надо точно знать, что это не кот в мешке. А в розницу, пожалуй, похититель гнать ее не будет.

– Но все-таки по гаражам походить надо. Вдруг где-нибудь проклюнется, чем черт не шутит. Она в какой расфасовке?

– Бог ее знает.

– Список к концу дня я вам, так и быть, сделаю – названия и адресочки.

– Спасибо, Степан Петрович…

Под вечер, около пяти, вернулся Михальченко.

Левин сидел в кресле, а Михальченко, огромный, метр девяносто, почти центнер весу, косолапо расхаживал по кабинету, жуя бутерброд.

– Остановись, проглоти и сядь, – попросил Левин. – Ну что, вынюхал?

– Был я на базе, – усаживаясь, начал Михальченко. – Действительно, "Золотой ячмень" арендует у них складской модуль. За интересующее нас время, кроме хищений груза фирмы "Золотой ячмень", других не было. Хотя по мелочи воруют, как всюду нынче, на любой базе: то откинут в грузовик тюк с чем-нибудь, то ящик. В ряд обычных хищений можно поставить и наши два случая; то, что оба раза одного грузополучателя, тоже можно отнести к совпадению. Въехать пустым и выехать с грузом на базу при большом желании и при больших деньгах – вполне. Хотя есть и охрана, и пропускная система. Никто ничего внятно сказать не мог – сами разводят руками; и завскладом, и начальство повыше. А у вас какие новости?

Левин рассказал.

– Степа сделал списки гаражных кооперативов. Их одиннадцать в городе, – закончил он.

– Верю в это слабо, но все же потолкаться там надо. Лучше всего в субботу, – сказал Михальченко. – Частники любят в выходные дни проводить время в гаражах. Я проедусь со Стасиком.

– Хорошо. А я повидаюсь еще раз с президентом Чекирдой… Ты что сегодня вечером делаешь? Бери жену, и приходи часов в восемь.

– По какому случаю?

– У внука день рождения. Народу будет немного: мой приятель с супругой, мы с ним в прокуратуре вместе работали, соседи – брат и сестра, медики, невестка, сын, да я со своей. Детишки будут отдельно. Выпьем по сто граммов.

– А сколько внуку?

– На будущий год в школу.

– Приду, но один, моя в ночной смене.

– Жаль, – Левин знал, что жена Михальченко работает старшей телефонисткой на междугородной телефонной станции.

Михальченко глянул на часы, покачал головой:

– Что ж раньше-то не сказали? Подарок-то пацану надо, а магазины вот-вот закроют… – он быстро вышел.

Стасик во дворе чистил робу щеткой, которую возил в бардачке, драил суконкой высокие ботинки – собирался домой.

– Одолжишь полчаса? – спросил Михальченко. Знал, что Стасик живет за городом, электричкой час десять, он всегда после работы спешил подгадать на ближайшую, потому что следующая только через сорок минут.

– Стряслось что? – спросил Стасик.

Михальченко врать не стал:

– У внука Ефима Захаровича день рождения. Не заявишься же с бутылкой, надо пацаненку купить что-то. Сгоняем в "Детский мир".

– Ни хрена вы не купите там, Иван Иванович. Разве что какого-нибудь плюшевого урода, не поймешь, что: то ли медведь, то ли зайчиха. Давайте лучше по коммерческим помотаемся.

– Заводи!..

Детских игрушек не оказалось и в коммерческих. И лишь в одном из них Михальченко увидел на витрине маленький, с полладони плоский японский калькулятор.

– Как думаешь? – засомневавшись, спросил Михальченко у Стасика. Пойдет?

– Вещь! В школе сгодится ему.

– Значит, берем, – Михальченко попросил продавщицу показать калькулятор, повертел, нажал клавиши "2+2", получил "4", выложил деньги. Вышли из магазина. – Ты вот что, дуй ставить машину и беги на свою электричку, а я домой троллейбусом доберусь, – сказал он Стасику…

– По-моему, ты перебрал, – сказала Ирина брату, когда, уйдя от Левиных и спустившись этажом ниже, он никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

– Нет, просто не надо было мешать водку с коньяком… Завтра смогу попозже встать, я иду на ночь.

Наконец он отпер дверь. Вошли.

Брат и сестра Костюковичи (она была старше его на два года) жили в трехкомнатной квартире, доставшейся после смерти родителей. В тридцать шесть лет он был еще холост, сестра – бездетная разведенка. Разойдясь с мужем, спросила: "Марк, я переберусь к тебе. Не возражаешь? Я не хочу заниматься судебным дележом той квартиры. Она – его, кооперативная, он выплатил". – "Ради Бога, Ира! Перебирайся сюда. Какие могут быть сомнения!" – "Если тебе надо будет приводить женщин, предупреди, я переночую у кого-нибудь из подруг", – весело сказала она. – "А если ты захочешь привести мужика? Тебе ведь только тридцать восемь?" – в тон ей сказал Костюкович. – "Это уже мои проблемы, не волнуйся, улажу… Я-то замужем побывала, а вот тебе пора жениться". – "На ком?" – "Господи! По городу ходит столько хороших свежих кобылиц! Проведи сексуальное тестирование, может что-то подберешь. Нельзя заниматься только платонической любовью. Это ведет к импотенции", – засмеялась сестра. – "Ты о чем?" – "Не "о чем", а о ком. О Каширговой. Думаешь, не знаю". – "Она замужем, Ирка. У нее муж и ребенок". – "Тоже мне помеха!" – "Давай не будем больше об этом. Иначе выгоню, ты тут не прописана". – "Ладно, дурачок, не сердись…" Сестра окончила фармакологический факультет и заочно химфак университета, в тридцать четыре года защитила кандидатскую, вела одну из лабораторий в НИИ экспериментальной фармакологии. Костюкович знал, что за сестрой приударивает другой завлаб, очень способный химик-фармаколог толстяк Баграт Погосов. Но она не принимала эти ухаживания всерьез, посмеивалась: "Погос шалопай, выпивоха, трепач, любитель вкусно и много есть. По нынешним временам это главный порок…"

2

На ночное дежурство доктор Костюкович приехал в больницу загодя, чтоб застать знакомого санитара из морга: тот обещал пластмассовую ручку для стеклоподъемника "Жигулей", которую Костюкович случайно обломал.

Дверь в ординаторскую была заперта. Открыв своим ключом, он переоделся в белый халат, легкие белые сабо, поставил кейс под свой стол и вышел. Спустился на цокольный этаж, переходивший в тоннель, прошагал его темный, сырой, гулкий – и очутился в большом больничном дворе. Вдали находилось здание патологоанатомического отделения и морга, за ним, еще дальше – подстанция "скорой помощи", ее бензоколонки и диспетчерская.

Санитар уже переодевался, собираясь домой.

– Сами поставить сможете, доктор? – спросил он, достав из портфеля черную пластмассовую ручку.

– Смогу. Спасибо… Много сегодня было?

– Четыре вскрытия. Это по понедельникам у нас завал, а сегодня терпимо…

Костюкович знал, что патологоанатомическое отделение их больницы в сущности – городская прозектура, куда свозят умерших почти из всех больниц. После суббот и воскресений вскрытий особенно много…

Костюкович вернулся в ординаторскую. Врач, которого он сменял, пил перед уходом кофе.

– Как дела? – спросил Костюкович.

– Три свежих инсульта. Два мужика и женщина.

– Куда положил? – поинтересовался Костюкович, помня, что в его палатах мест не было.

– Мужиков к себе, а женщину в первую неврологию, у нас все женские забиты.

Когда коллега ушел, Костюкович выложил из кейса пакет с едой, стетоскоп и тонометр, сунул молоточек в карман халата и мысленно попросил Бога, чтоб ночь прошла спокойно, никто не умер. Ночное дежурство – самое удобное время, чтобы привести в порядок истории болезней, тем более сегодня четверг, канун выписок, а у него завтра выписывалось четверо постинсультных.

Заперев ординаторскую, он отправился на вечерний обход.

Больница их – гигант на тысячу коек. Девятиэтажные корпуса соединялись застекленными переходами. И называлась она "Городская клиническая больница скорой помощи", куда везли круглосуточно. Этот пронизанный пассажирскими и грузовыми лифтами комбинат жизни и смерти находился на высоком плато, фасадом корпуса были обращены к раскинувшемуся внизу городу…

Закончив обход, дав распоряжения дежурившей с ним сестре, Костюкович вернулся в ординаторскую и сел приводить в порядок истории болезней.

Время шло незаметно, около двенадцати ночи вошла сестра.

– Марк Григорьевич, кофе? – предложила.

– Не прочь.

Она налила ему из своего термоса полную чашку и вышла. Он ел принесенные из дому бутерброды, запивал горячим кофе. Затем снова принялся за работу. В начале второго по внутреннему телефону вызвали в приемный покой. Слава Богу, оказалось только на консультацию. В два он прилег в маленькой комнатке, тут же, при ординаторской. И сразу заснул. Поднял его звонок – опять из приемного покоя, и опять консультация. Затем стало плохо трем больным, отправился к ним в палаты. Около четырех утра снова прилег, заснул глубоко, безмятежно, как дома…

В пять утра уже светало, небо над лесом порозовело, там всходило солнце, серпок луны поблек, словно истощился за ночь, и стал похож на кусочек оторвавшегося облачка. В эту пору шоссе было пустынным. Белая машина – "Жигули-шестерка" – замигала указателем левого поворота – там, ответвляясь от магистрали, в сохранившуюся ночную прохладу уходила дорога, затененная лесом. Проехав несколько метров, машина вдруг странно начала замедлять движение, сползла к кювету, и почти нависнув над ним правым передним колесом, остановилась. Водитель упал грудью на руль, бессильно уронив голову. Через какое-то время пассажир, сидевший рядом, выскочил из автомобиля и побежал к шоссе.

Так началось утро этой пятницы…

Очередной звонок-вызов пробудил Костюковича. Он вскочил, глянул на часы: десять минут седьмого, кончалось ночное дежурство, начинался новый день. Разгладив ладонями лицо и приведя в порядок волосы, Костюкович пошел к лифту. Внизу, в приемном покое, его уже ждал вызванный дежурный нейрохирург. На носилках лежал с закрытыми глазами молодой парень. Костюкович сразу отметил автоматизированные движения его левой руки, и приглядевшись, понял: коматозное состояние. И тут же нейрохирург как бы подтвердил:

– Кома. Артериальное 220 на 120. Полагаю, инсульт. Забирайте, коллега, он ваш, – сказал нейрохирург Костюковичу.

– Все-таки была автоавария, – заметил Костюкович. – Так что мой он или ваш… -…Давайте в реанимацию, там и решим, чей он, – сказал нейрохирург.

Костюкович повернулся и только сейчас заметил стоявшего в стороне молодого человека с кровоточащей ссадиной на щеке.

– Что с вами? – спросил Костюкович.

– Мы были вместе в машине.

– Подождите здесь, не уходите, – и обратившись к медсестре, сказал: Промойте ему ссадину перекисью…

– Ну что, мужики? – спросил дежурный реаниматолог, когда вместе с больным грузовой лифт поднял их на четвертый этаж.

– Автоавария, – сказал Костюкович.

– Давайте его на томограф, – по-командирски произнес нейрохирург.

Через пятнадцать минут рентгенолог бесстрастно изрек:

– Геморрагический инсульт.

– Я пошел, – победно произнес нейрохирург и удалился.

"Куда же я его положу? – гадал Костюкович, помня, что ни в 1-ом, ни во 2-ом неврологических отделениях мест нет. – Хотя бы часов до двенадцати дня, сегодня выписка, места будут… Разве что в чуланчик возле манипуляционной?.. Кровать, кажется, там есть…" Он шел по длинному коридору своего отделения, давая на ходу указания дежурной сестре:

– Готовь набор для пункции… Заправь капельницу…

Впереди них пожилой санитар двигал каталку с больным, время от времени продолжались все те же автоматизированные движения его левой руки, на локте ее Костюкович заметил небольшую, размером с пятак наклейку из лейкопластыря…

Закончив осмотр парня, сделав все необходимое, Костюкович вернулся в ординаторскую и взял еще свеженькую, незатрепанную историю болезни; в приемном покое заполнены были лишь строчки паспортных данных: Зимин Юрий Павлович… 20 лет… студент института физкультуры… улица Волынская, 17, квартира 4… Прежде чем начать подробные записи, Костюкович вспомнил, что внизу остался молодой человек, который был с Зиминым в машине. Он позвонил в приемный покой и попросил: если тот еще не ушел, пусть поднимется…

– Болит? – спросил Костюкович, взглянув на лицо вошедшего. – Как вас зовут?

– Покатило Володя… Это пустяк, – прикоснулся он к ссадине.

– Садитесь, Володя. Как это произошло?

– Мы были в гостях на даче, там заночевали. К восьми должны были вернуться на спортбазу в город. Ехали нормально, вдруг Юра ойкнул и повалился на руль, машину понесло в кювет, я рванул ручник, а потом через его ногу – по тормозам. Минут через сорок я поймал на трассе патрульную машину ГАИ. Они нас отволокли к посту, оттуда вызвали "скорую".

– Зимин не был выпивши?

– Да ну! Не пьем мы. Мы "сборники". Мастера спорта.

– По какому виду?

– По плаванию. Сейчас Юра готовился на Европу, а я в Будапешт – на Кубок Дуная. Так что насчет спиртного вы не думайте.

– Вы оба студенты инфиза?

– Ну… так… числимся…

– Скажите, Володя, а Зимин накануне не жаловался, что плохо себя чувствует?

– Как-то говорил, что затылок болит, вроде отлежал шею или во сне неудобно повернулся.

– Вы его родителям сообщили?

– У него только мать… Сейчас поеду к ней… А что сказать ей, доктор?

– Пусть приедет.

– А что у него доктор, опасное?

– Опасное.

– Так я больше не нужен?

– Да, идите…

Была уже половина восьмого утра. До конца дежурства оставалось полтора часа. Костюкович принялся заполнять историю болезни Зимина.

В начале десятого отделение ожило: санитарка протирала вогкой тряпкой полы, покрытые линолеумом, нянечка катила тележку с грязной посудой в раздаточную, ходячие больные возвращались из столовой в свои палаты, ординаторская заполнилась голосами врачей – началась короткая отделенческая пятиминутка. Когда она закончилась, Костюкович отдал старшей сестре истории болезней тех, кто сегодня выписывался:

– Наталья Петровна, у меня четверо: из шестой, восьмой и девятой. Как только в двухместной освободится койка, переведите туда немедленно Зимина, он в чуланчике, очень тяжелый…

Перед самым уходом он еще раз заглянул к Зимину. Тот лежал под капельницей. Почти ничего в его состоянии не изменилось, разве что чуть спокойней дышал, и несколько упало давление. Костюкович вернулся в ординаторскую, она была уже пуста, врачи отправились на обход. Он снял халат, открыл кейс, чтоб положить стетоскоп, тонометр и молоточек, когда вошел офицер милиции.

– Разрешите?

– Входите, – Костюкович поднял на него глаза.

– Старший лейтенант Рудько, – офицер козырнул. – Вы доктор Костюкович?

– Да. А в чем дело?

– Я следователь ГАИ. Ночью вы приняли Зимина Юрия Павловича?

– Принял. Утром.

– Мне нужно его допросить. Хотя бы кратко.

– Не получится. Он в тяжелом состоянии, без сознания… А по какому поводу?

– В двенадцати километрах от места, где наши сотрудники нашли Зимина в машине, произошла автокатастрофа. Погибло двое. Зимин мог быть свидетелем чего-нибудь такого, он проезжал этот участок дороги.

– Он был не один. Вы поищите приятеля, Владимира Покатило, он недавно ушел отсюда.

– А когда можно будет с Зиминым поговорить? Он скоро придет в себя?

"Милый ты мой, если за сутки он не выйдет из комы, боюсь, тебе уже никогда с ним не поговорить", – подумал Костюкович и сказал:

– На этот вопрос затрудняюсь ответить. Он в очень тяжелом состоянии. Случился удар, – употребил он старинное бытовое обозначение того, что произошло с Зиминым, полагая, что так будет понятней собеседнику.

– Удара там не было, – понял по-своему следователь. – Как-то им удалось погасить скорость, они почти сползли в кювет, чуть-чуть крыло примяли. Там и ударяться было не обо что…

"Значит, старший лейтенант, ты подтверждаешь данные томографа: черепно-мозговой травмы там нет", – про себя усмехнулся Костюкович. -…А в прошлый раз могло быть похуже.

– Что значит "в прошлый раз"?

– Зимин у нас уже на учете. Полгода назад врубился в "Урал", хорошо, что не в лоб, солдатик-шофер успел отвернуть.

– Был пьян?

– Нет. Кровь брали, ни капли алкоголя. Сказал тогда, что в глазах вдруг пошли круги, на мгновение сознание потерял и зрение… Мы ведь его знаем, он наш из "Динамо", видели его на соревнованиях и по телевизору, когда из Варшавы показывали какой-то чемпионат. Он там первое место взял.

"Опухоль? – подумал Костюкович. – Нет, не похоже… Хорошо бы, конечно, сделать ангиографию [рентгенологическое исследование артерий и вен после введения в них контрастного вещества]. Но как в таком состоянии? Он не выдержит…" – Ну, извините, – козырнув, сказал старший лейтенант. – Подожду, пока он придет в себя.

"Дай-то Бог, чтоб твое желание сбылось", – подумал ему вдогонку Костюкович…

Взяв кейс, он вышел из ординаторской, нащупал в кармане сигареты. Спустился лифтом и был уже в холле, когда его окликнули:

– Костюкович! Марк!

Он оглянулся. Человек быстро шел к нему, но издали Костюкович не мог понять, кто это, и только когда тот приблизился, узнал: Олег Туровский, учились на одном курсе, с тех пор как закончили институт, виделись не более двух-трех раз, а минуло уже двенадцать лет, Туровский куда-то исчез из поля зрения, и Костюкович вовсе забыл о нем, тем более, что в студенческие годы дружбы не водили.

– Здравствуй, Марк… Мы разминулись, я наверх пешком к тебе в отделение, а ты лифтом вниз, еле догнал… – он говорил быстро, видно, запыхался.

– Ты по каким делам здесь? – спросил Костюкович.

– Зимин Юра… Дежурный врач сказал, что ты его ночью принял, вот я и догонял тебя… Я с его матерью… Она наверху в отделении ждет… Что с ним?

– Он родня тебе?

– Нет. Я врач команды, – Туровский протянул ему визитную карточку.

– У него инсульт.

– Да ты что?.. Тяжелый?

– Хуже не бывает.

– Господи, как же так?

– Он что, действительно хороший пловец?

– Наша надежда, скоро чемпионат Европы. Может поднимемся, поговоришь с его матерью?

– Успокаивать нечем, – Костюкович пожал плечами, они двинулись к лифту.

Пока поднимались, Туровский успел сказать:

– Она Юру одна растила, отец бросил их давно, работает уборщицей в детской спортивной школе…

В коридоре напротив ординаторской их ждала невысокая худощавая женщина, она комкала маленький носовой платок. Костюкович заметил, что кисти у нее крупные, пальцы почти мужские с несколько деформированными суставами. Она подняла на Костюковича ожидающие, измученные страхом и неведением глаза.

– Юра в тяжелом состоянии, не буду скрывать. Делаем все возможное, произнес он сотни раз говоренную фразу. – У него инсульт.

– А… к нему можно? – тихо спросила она. – Я бы подежурила, сколько надо, подала бы попить или еще чего, если захотел бы…

– Пожалуй, нужно, хотя сейчас он едва ли сможет с вами разговаривать.

– С чего же такое случилось, доктор? – беспомощно спросила она. – Юра был такой сильный… Господи, за что же так!..

– Случается, – сказал Костюкович, разводя руками. А что еще он мог сказать?

– Вы уж постарайтесь, доктор, – тихо попросила она, – если что нужно, я все продам… – может там лекарства какие заграничные, – она глянула на Туровского, затем сказала Костюковичу. – И вас не обижу… Юрочка ведь один у меня… Я сейчас съезжу домой, кое-что возьму и вернусь… я быстро.

Они спустились в холл.

– Вы идите в машину, я задержусь с Марком Григорьевичем на минутку, сказал ей Туровский.

Когда она ушла, он спросил Костюковича:

– Мне-то ты можешь сказать: какой прогноз? Может действительно требуются импортные лекарства? Мы это быстро перекинем сюда через кордон из Венгрии, из Польши, из Чехословакии, откуда хочешь.

– Сейчас ему нужно одно: выйти из комы. А дальше будет видно. Но плавать ему уже не суждено, даже если выживет.

– Надо же!.. Такой парень!.. Ты домой? Могу отвезти.

– Нет, у меня еще тут кое-какие дела, – Костюкович соврал, никаких дел у него больше не было, он устал за ночь, мечтал лечь, но ему не хотелось сейчас в ту машину, где сидела мать Зимина.

– Я буду тебе позванивать, – сказал на прощанье Туровский.

Костюкович кивнул…

3

Юрий Зимин, не приходя в сознание, умер в субботу после полудня. Мать, все время не отходившая от его постели, на этот раз отлучилась на час: поехала домой за большой пуховой подушкой, чтоб заменить тощую больничную.

Ничего неожиданного в этой смерти для Костюковича не было, и все же умер его больной. Он не сомневался в своем диагнозе, только не успел понять, откуда у этого молодого атлета такая гипертония, обследовать его, как полагается, не удалось. Вспомнив, что в кармане пиджака лежит визитная карточка, которую дал Туровский, Костюкович позвонил на спортбазу.

– Да! Кто нужен? – отозвался хриплый бас.

– Пожалуйста, Туровского.

– Кто спрашивает?

– Скажите, доктор Костюкович.

– А в чем дело?

– Это я изложу Туровскому, – сдерживался Костюкович.

– Сейчас. Он в бассейне.

Ждать пришлось долго.

– Туровский слушает, – наконец раздался голос в трубке.

– Что это у вас за хам сидит у телефона?

Туровский хихикнул, а потом уважительно сказал:

– Это наш старший тренер… Что-нибудь случилось, Марк?

– Да. Зимин умер.

Туровский какое-то время молчал, затем, охрипнув вдруг, спросил:

– Когда это случилось?

– Два часа назад.

– Это ужасно! Ты даже не можешь понять, как это ужасно! – вырвалось у Туровского. – Такой инсульт?! – то ли усомнился, то ли в отчаянии произнес он, потом вдруг спросил: – Ты дома? Я перезвоню тебе минут через десять-пятнадцать. Нам надо посоветоваться и в коллективе, и с матерью, как быть.

– Хорошо, – сказал Костюкович.

Туровский позвонил через полчаса:

– Когда можно будет забрать тело?

– Сегодня и завтра – выходные. В понедельник я все оформлю, и после вскрытия, во второй половине дня, до пяти, можете приехать. А лучше во вторник. Я завтра опять дежурю ночь, заполню необходимые бумажки, а во вторник к десяти-одиннадцати утра все будет готово, – сказал Костюкович.

– Ладно, – как-то неуверенно произнес Туровский.

Следующее ночное дежурство было вне графика, у коллеги в Донецке сестра выходила замуж, попросил подменить. Отказывать не принято, самого подменяли не раз. Хотя дежурить в ночь с воскресенья на понедельник не любили: после субботних и воскресных лихих гуляний на пикниках, юбилеях, свадьбах, где ели и пили не в меру, не считаясь ни с возрастом, ни со здоровьем, "скорая" работала с особенной нагрузкой: инфаркты, инсульты, почечные колики, всякие перфорации, внезапные кровотечения, драки с тяжелыми травмами – вся больница стояла на ушах…

Не успел Костюкович закончить вечерний обход, как начался дурдом: в коридоре раздался крик и плач, за Костюковичем прибежала медсестра. Оказалось, умер лежавший с инсультом алкаш, хронический гипертоник, а голосила его жена, он умер при ней. Затем вызвали на срочную консультацию в травматологию; потом повторный инсульт выдала старушка – ветеран войны; через два часа инвалид-слепой, которого должны были завтра переводить в нейрохирургию по подозрению на опухоль, ковыляя в туалет, каким-то образом поскользнулся, упал и сломал руку. Еще через час, с промежутком в двадцать минут, привезли женщину – свеженький инсульт – и здоровенного мужика в гипертоническим кризом, острым нарушением мозгового кровообращения. И пошло-поехало. До пяти утра не то что прилечь, присесть, покурить не удавалось; бутерброды, которые Костюкович взял с собой, так и остались в кейсе, завернутые в фольгу…

Уже светало, когда он сел оформлять истории болезней, начав с неуспевшей обрасти бумажками анализов и исследований истории Юрия Зимина.

На пятиминутке Костюкович сидел, помаргивая слипавшимися воспаленными глазами, его покачивало, готов был тут же в ординаторской растянуться на полу, но только бы вырубиться из яви, уплыть в глубину сна. Когда все разговоры шли уже к концу, неожиданно вошел главврач. У него была страсть делать такие неожиданные налеты в отделения и устраивать профилактические разносы, поскольку повод для этого в любом отделении можно было найти всегда. Длилась говорильня час; персонально Костюковича ничто, слава Богу, не касалось, слушал он громоподобные речи главного вполуха. Наконец, в начале двенадцатого все закончилось. Но тут позвонила начмед, Костюковича поймали уже в коридоре и вернули к телефону.

– Марк Григорьевич, где история умершего Зимина?

– Я после ночи, Варвара Андреевна, только сейчас освободился, собирался к вам, – сказал он.

– Давайте быстренько…

Он поднялся этажом выше.

– Садитесь, Марк Григорьевич, есть разговор, – сказала начмед, когда он вошел. – Как ночь была?

– Кошмар, – коротко ответил он, подавая ей бумаги.

– Приезжали за трупом Зимина, а у меня – ничего, где его история болезни? – она постучала по бумагам пальцем с коротко остриженным ногтем (еще недавно была хирургом, привычка так стричь ногти сохранилась). – Я сказала, что после трех все будет готово. Так что вот-вот… – взглянула на электрочасы, висевшие над дверью.

– Но вскрытия еще не было, – сказал Костюкович.

– Я тут выдержала осаду. Почитайте, – начмед протянула ему листок.

Это было заявление матери Зимина с категорическим требованием не производить вскрытия, а немедленно выдать ей тело сына.

– Но мы же не имеем права без вскрытия, – сказал Костюкович. – Тем более, если умирает молодой человек.

– Это я все знаю, – раздраженно произнесла начмед. – Но мать закатила такую истерику, стоял такой крик, отпаивали валерьянкой. Это длилось час. И я сдалась: сказала, что не буду возражать, решу, как только ознакомлюсь с историей болезни.

– Нет, Варвара Андреевна, я возражаю, – сказал Костюкович.

– Странно, – сказала она, зная, что обычно врачи не очень любят вскрытие, боясь, что не подтвердится их диагноз. – А что так, Марк Григорьевич?

– Это тот случай, когда хотелось бы знать причину такой дикой гипертонии у молодого здоровенного парня.

– Как хотите, – она недовольно пожала плечами, словно говоря: "У тебя что, других забот мало?" – Попросите доктора Каширгову, чтоб вскрывали сейчас, – сказал он. Родственников Зимина поставим перед фактом, скажете, что произошло недоразумение, забыли предупредить патологоанатомов и кто-то из них произвел обычную плановую аутопсию [вскрытие умершего]. В крайнем случае подставляйте меня, мол, виноват лечащий врач, не знавший о вашем разрешении выдать тело. Пусть набрасываются на меня: но не думаю, что для матери это уже будет существенно.

– Что вы меня учите! Вы хотите аутопсию, чтоб было официально – будь по-вашему! Казалось бы, я должна требовать вскрытия, это мое право и обязанность, а получается вроде мы поменялись ролями, – недовольно произнесла начмед и позвонила в патологоанатомическое отделение. Трубку взяла заведующая – доктор Каширгова.

– Сажи Алимовна, тут у нас возникла коллизия, – сказала начмед. – В субботу умер больной доктора Костюковича, молодой парень, спортсмен. Труп у вас. Нужно срочно вскрыть. Доктор Костюкович сейчас принесет вам историю болезни, расскажет, в чем дело… Хорошо… Нет, он уверен, что диагнозы совпадут.

Закончив разговор, она обратилась к Костюковичу: – Идите, Марк Григорьевич, Сажи Алимовна ждет вас… И все-таки не возьму в толк, зачем вам эти сложности? В конце концов ответственность несу я, начмед, за то, что разрешила выдать тело без вскрытия. А вы мне не дали нарушить закон, хмыкнула она…

Устало спускаясь вниз, Костюкович понял, что до обеда вряд ли вырвется отсюда домой…

4

Они сидели вдвоем в маленькой комнате, приспособленной под кабинет, где стены были увешаны вымпелами, а на стеллаже стояли сияющие нержавеющим металлом спортивные призы – кубки разной формы и достоинства: республиканские, союзные, международные; были среди них и очень престижные. Сюда, на второй этаж, через распахнутое окно с дорожек бассейна, где тренировались пловцы, доносились голоса и плеск воды.

Старший тренер сборной Виктор Петрович Гущин, высокий, тяжелый, с мощно обвисающими плечами стоял у окна, бросал иногда туда рассеянный взгляд и разговаривал с врачом команды Олегом Константиновичем Туровским, сидевшим на узеньком диванчике.

– Ты все уладил в больнице? – спросил Гущин.

– Да. Мать написала заявление. Начмед долго упиралась, кочевряжилась, но мать с трудом умолила ее, – ответил Туровский.

– Поминки нужно по высшему разряду. Понял? Тут жмотничать нельзя. Надо дать Алтунину сумму, составить список продуктов, пусть садится в машину и шурует. Скажи ему, чтоб водку брал красивую, на винте, а не в зеленых клизмах, минералки с запасом… – Он снова подошел к окну. На светлом фоне его могучие плечи казались еще шире от легкой, особого кроя, спортивной куртки. – Теперь вот что, Олег: матери надо помочь, единовременную сумму. Понял?

– Само собой.

– Как думаешь, сколько?

– Полагаю, тысяч пятнадцать будет нормально.

– Нет, надо дать штук двадцать-двадцать пять. От нас двоих. Понял?

– Хорошо.

– Д-а-а… Подвел он нас. Осенью Европа, потом игры "Дружбы" в Штатах… На него была вся надежда. Серебро, как минимум. А теперь я, как мудак, залезший во фраке в сауну. Я получил его хорошее, "чистое мясо" и пять лет доводил это "мясо" до кондиции. И на тебе – в самый пик…

Туровский слушал. Его не удивляло, что Гущин говорил о себе, о своих проблемах, словно Зимин, померев, был повинен в них. Туровский знал, что старший тренер при всем размахе и широте всегда оставался человеком трезвого расчета, скрытным, крайне осторожным в проявлении эмоций. "Он и женщину свою ревнует наверное только во сне", – подумал Туровский, и как человек податливый, легковнушаемый еще раз позавидовал Гущину.

– У команды нет теперь лидера, – дернув вниз "молнию" на куртке, Гущин большой пухлой ладонью погладил сильную безволосую грудь.

– Надо готовить замену. Володю Покатило, – сказал Туровский.

– Потянет ли он? Что он по сравнению с Зиминым!

– А какой выход?

– Он всегда второй, если не третий. Будапешт ему отменим. Нельзя, если начнем готовить на Европу. Понял?

– Разумеется.

– Что ж, составляй графики для Покатило, – после некоторого раздумья заключил Гущин. – И хорошо продумай схему.

– Ты его предупреди, чтоб поменьше болтал. До поры в команде не должны знать, – сказал Туровский.

– Все равно поймут, когда я займусь им вплотную… Ох, как нам нужна сейчас таможня!

– Там пока глухо, – сказал Туровский. – Ягныш звонит, сейчас ничего не может.

– Бабки просил?

– Да.

– Сколько?

– Пять штук. Дадим?

– Дадим. Отработает. Он человек нужный, съезди к нему: одно дело по телефону, другое, когда в глаза человека видишь… В общем, крутись, это и твои заботы… Пойду в бассейн, погоняю их, – он вытащил из кармана секундомер, глянул и, зажав в кулаке, вышел…

5

Костюкович не любил ходить на вскрытия, просто был обязан, если умирал его больной, поскольку должно быть неопровержимо установлено, совпадает ли его клинический диагноз с диагнозом патологоанатома. С несовпадения обычно начинается много неприятностей разной степени – все зависит от причин несовпадения: умер ли больной из-за халатности лечащего врача; ошибся ли он в диагнозе, потому что случай очень сложный, или врачу, вопреки его убеждению, диагноз был навязан профессорами-консультантами, консилиумом, короче – авторитетами, а иногда и давлением администрации.

Особенно не любил Костюкович начало аутопсий, когда патологоанатом делал первый надрез. Если уже и приходилось идти на эту процедуру, то предпочитал, чтоб вскрывала Сажи Каширгова. Он знал ее манеру: прежде чем надеть перчатки, она зачем-то коротко дышала на пальцы, словно разогревала их, а пальцы эти вовсе не вязались, как он полагал, с ее профессией тонкие, изящные, ухоженные; исходило от них даже что-то чувственное, волновавшее его. Старше ее на год, он был немножко влюблен в эту высокую с ровной спиной тридцатипятилетнюю женщину, в ее имя, в ее длинные волосы. Она была темная шатенка, узколицая, а глаза серо-зеленые под черными бровями. Однажды, года полтора назад, теплым сентябрьским вечером в лесном загородном ресторане праздновали шестидесятипятилетие заведующего кафедрой патологической анатомии профессора Сивака. Костюкович попал на этот банкет, где была медицинская знать, случайно. Так полагал он, обыкновенный врач-ординатор, не понимая, почему Сивак пригласил его. После многословных тостов и быстро пустевших бутылок заиграла музыка. Костюкович танцевал с Сажи. Он видел близко ее лицо, белую полоску ровных зубов за чуть разомкнувшимися губами, и в какой-то момент, слегка надавив ладонью на ее талию, почувствовал, как спина Сажи прогнулась в его сторону, подалась к нему, он ощутил ее плоский живот. Длилось это какое-то мгновение, Сажи тут же отстранилась. "Я хочу пить, Марк, пойдемте к столу", – улыбнулась она, остановившись. "Что это было тогда? Знак, сигнал?" – думал он позже, вспоминая ее напрягшееся на какие-то секунды тело… На этом все и кончилось…

Они вошли в прозекторскую.

– Что за спешка, Марк? – спросила Каширгова.

Он объяснил.

– Зачем вы настаивали? – она пожала плечами. – А вы уверены в диагнозе?

– Да вы и сами сейчас увидите…

В огромном секционном зале с его специфическими запахами, на фоне холодного кафеля, массивных специальных столов из нержавейки, на которых вскрывают, фаянсовых раковин для мытья рук, длинных прорезиненных тяжелых передников, висевших на крюках, стройная фигура Сажи в белом халате выглядела лишенной притяжения, чужой.

– Ну что ж, приступим, – она откинула простыню, прикрывавшую тело Зимина, взглянула, покачала головой: – Да, этот экземпляр действительно был создан природой лет на сто жизни.

На локте левой руки Зимина белела небольшая наклейка из лейкопластыря, Костюкович заметил ее еще, когда Зимина везли из приемного покоя в палату. Он оторвал наклейку, она прикрывала чуть синеватый кружочек кожи, в центре которого был бугорок струпа размером со спичечную головку. Сковырнув его, Костюкович увидел крохотную, как укол шила, воронку. "Похоже на свищ", – подумал он, глядя на побелевшую мертвую шелушившуюся эпидерму вокруг вороночки…

Он смотрел как она работает – несуетливо, точно, никаких лишних движений скальпеля…

– Полюбуйтесь! – наконец сказала Каширгова. – Я даже у стариков редко встречала такое, это же сухофрукты! – и она показала ему почки, сморщенные, как высохшие груши. – А что же внутри них?! – она скользнула скальпелем, и ему показалось, будто кто-то наступил на битое стекло, это под лезвием похрустывали ломкие сосуды. Из чего же они, а? – покачивала Каширгова головой. – Из застывшего цемента?.. Вот откуда она, эта гипертония… – Вывалив мозг, Каширгова сказала: "Видите, вот, вот и вот: наши диагнозы вроде совпадают. Но для полного вашего спокойствия я позвоню вам после гистологии. Да и мне самой интересно, как это будет выглядеть под микроскопом…" Подремывая в трамвае, везшем его домой, Костюкович еще ощущал резкие запахи прозекторской. Он знал, что там будет дальше: санитар кое-как зашьет искромсанное Каширговой тело Зимина, в лабораторию отнесут лотки с кусочками тканей, а их по два-три из органа; после специальной обработки они превратятся в блоки-кубики в парафиновой оболочке; с этих блоков возьмут затем тончайшие срезы, нанесут на стекла, окрасят. И – все для некропсии [микроскопическое исследование тканей или органов умершего] готово. Каширгова посмотрит каждое стекло под микроскопом, чтобы поставить окончательный диагноз, заполнит бланк гистологического исследования, вклеит его в протокол вскрытия и вместе с остатками блоков и стеклами отправит в свой архив. В протоколе, на блоках и на стеклах будет проставлен единый номер, зарегистрированный в специальном журнале, а напротив номера в журнале будет значиться: "Зимин Юрий Павлович".

6

Стасик заехал за Михальченко к десяти утра. Он все еще носил маскировочную куртку и такие же брюки с коричнево-зеленым накрапом.

– Тебе не надоела армейская роба? – как-то спросил Михальченко.

– Удобно: не маркая и много карманов…

Объезд гаражных кооперативов они начали по списку, переданному Левиным, но внесли в него свой порядок, дабы не гонять челноком из одного конца города в другой, а чтоб гаражи попадались вроде по пути. Михальченко уже знал, что украденная краска расфасована в десятилитровые прямоугольные запаянные банки из белой жести с красивой этикеткой. Это Левин выяснил у Чекирды.

В некоторых кооперативах у Михальченко оказались знакомые автовладельцы из бывших сотрудников милиции, уволившихся в разное время, кто по возрасту, кто по другим причинам. Это позволяло задавать нацеленные вопросы. Будучи человеком общительным, Михальченко и с незнакомыми автовладельцами, возившимися у своих машин, обменивался шутками, двумя-тремя пустыми фразами, успевая цепким и быстрым взглядом ощупать полки открытых боксов. Ни у кого не мог вызвать подозрения этот молодой здоровенный веселый мужик: мало ли к кому и по какому делу он пришел сюда, где две-три сотни гаражей…

Часам к трем дня Михальченко покинул последний кооператив. Ничего…

А в это время Левин заканчивал разговор с Чекирдой у себя в кабинете.

– Вернемся к началу, Артур Сергеевич. Груз вам вывозят машиной. Чья машина?

– По договору мы арендуем "Камаз" у автопредприятия номер 12149. Шофер один и тот же.

– Фамилию его знаете?

– Лукашин Антон Данилович.

– Он знает заранее о прибытии вашего груза?

– Нет. С вечера мы заказываем машину, а на следующий день утром Лукашин едет на склад.

– Сколько человек знает, что это груз вашей фирмы? И кто именно?

– Лукашин, конечно, завскладом – как приемщик. И еще мой зам.

– А кто ваш зам?

– Человек абсолютно надежный. Мы знаем друг друга много лет, еще со школьной скамьи. К тому же он муж моей сестры.

– Вы предъявили претензии завскладом?

– А что толку? "Заявляйте в милицию, – говорит. – Пусть ищут". А почему вас интересуют конкретные люди: завскладом, шофер и мой зам?

– Так уж я устроен, с детства любопытен.

В кабинет вошел Михальченко. Чекирда поднялся, поклонился, Михальченко ответил кивком.

– Ну? – Левин поднял глаза на Михальченко.

– Пустые хлопоты.

– Я вам еще нужен? – спросил Чекирда. – У меня деловое свидание.

– Пожалуй нет, Артур Сергеевич. Если что – я вам позвоню.

Когда Чекирда ушел, Михальченко, потирая больную руку – это стало у него уже привычкой, стыли пальцы, – сказал:

– Подведем итог. Сперва о базе. Там сам черт ногу сломит. Склады идут на сотни метров: обувные, верхняя одежда, электрорадиотовары, химтовары, канцтовары и прочее и прочее. Терминалы заставлены контейнерами. Протиснуться невозможно. Одни разгружают, другие загружают. База-то оптовая. Наверное, тысячи контейнеров. Беспрерывно подъезжают машины, автопогрузчики. Завскладом бегает от машины к машине, оттуда в конторку, из конторки снова на терминал. Весь в мыле. Мат стоит, хоть топор вешай. Я понаблюдал. Уволочь оттуда можно, что угодно. Охрана – говно: какая-то старуха, все время жует. Я говорил с завскладом. Плачется, разводит руками, мол, такого не бывало, чтоб так по-крупному. Понимает, что для него это кончится худо. В лучшем случае выгонят… Я вот о чем подумал: ну объездил я городские кооперативные гаражи, что толку? Ведь в каждом райцентре области их тоже немало. Но не гонять же по всей области!

– А что, если похищенное вывозили вообще за пределы области?

– Не исключено, – ответил Михальченко.

– Я попробую проверить через ГАИ, не было ли подозрительных задержаний… Ну что, по домам? Все-таки суббота…

7

В конце дня, когда Костюкович делал записи в чьей-то истории болезни, в ординаторскую вошел следователь ГАИ старший лейтенант Рудько. Костюкович узнал его.

– Я к вам опять, доктор, – сказал Рудько.

– Догадываюсь. Садитесь, слушаю.

– Как там Зимин? Мне дело закрывать пора, побеседовать с ним надо коротенько. Возможно?

– Умер Зимин.

– Да вы что! Когда?

Костюкович назвал число.

– Меня-то не было девять дней, к матери ездил в Винницу… Что же это с ним?

– Инсульт…

Когда Рудько поднялся, Костюкович вдруг спросил:

– Прошлый раз, когда вы были у меня, вы упоминали, что за полгода до этой аварии Зимин тоже попал в аварию?

– Да.

– Вы с ним разбирались потом?

– А как же!

– И как он объяснил? Вы говорили что-то о внезапной потере зрения.

– Когда я приехал к нему в больницу брать объяснения, он сказал, что его за рулем вдруг замутило, на секунду потерял зрение и врезался.

– А в больницу он как попал? В какую?

– Мы вызвали "скорую" и его отвезли сюда к вам. Кажется, в 1-ю нейрохирургию. У него было сотрясение мозга.

– Вы не могли бы установить месяц и число, когда это случилось?

– Попробую, если нужно. Я позвоню вам.

В пятницу, когда Костюкович закончил обход, позвонил старший лейтенант Рудько:

– ДТП произошло 19 января.

– Он был один в машине?

– Нет, с дружком. В деле есть его показания. Тоже спортсмен: Владимир Анатольевич Покатило.

– Спасибо, старший лейтенант.

– Пожалуйста, если для дела – всегда готов.

– У меня тоже автомобиль есть, – засмеялся Костюкович.

– Тогда тем более.

– Еще раз спасибо, – Костюкович опустил трубку, – "Володя Покатило… Это тот парень, который был в приемном покое, когда я принимал Зимина", вспомнил Костюкович. Что-то в обрывочных сопоставлениях не вязалось. Поразмыслив, он отправился на шестой этаж в 1-ю нейрохирургию.

Завотделением была у себя, мыла руки, когда вошел Костюкович.

– Здравствуйте, доктор, – поприветствовал он.

– Здравствуйте. Вы ко мне? – куцым вафельным полотенцем она принялась протирать каждый палец.

– Я к вам с просьбой, – и он рассказал, в чем дело.

– Когда он к нам попал? – 19-го января.

– Хорошо, я узнаю, у кого он лежал, поднимем из архива историю болезни.

– Буду очень признателен.

– Позвоните мне в конце дня, часа в четыре.

К трем Костюкович уже освободился, мог бы идти домой, но он ждал назначенного нейрохирургом времени. Около четырех раздался звонок.

– Слушаю, – сказал Костюкович.

– Доктор Костюкович? – спросил мужской голос.

– Да.

– Это из первой нейрохирургии Лернер. Вас интересовала история болезни Зимина? Она у меня, можете подняться, я в ординаторской. Только, пожалуйста, не задерживайтесь, мне нужно уходить, – все это было произнесено недовольным голосом. Костюкович знал доктора Лернера. Они встречались, когда Лернер приходил консультировать в неврологию или когда в нейрохирургию на консультацию вызывали Костюковича, сталкивались они и в приемном покое. Это был угрюмый раздражительный человек, постоянно чем-то недовольный, неуживчивый; коллеги его недолюбливали, но при этом признавали, что Лернер высокого класса оператор, золотые руки, хотя имел лишь вторую категорию…

– Вот, – Лернер указал на тоненькую папочку на столе, едва Костюкович переступил порог.

Зная его характер, Костюкович даже не удивился, что тот не поинтересовался, в чем дело.

– Он был ваш? – спросил Костюкович.

– Разумеется, – усмехнулся Лернер, – коль скоро мне было велено рыться в архиве.

Костюкович сел, начал читать. Ничего особенного: сотрясение мозга, поступил с высоким артериальным давлением – 180 на 80, что в этой ситуации объяснимо. Выписали Зимина через три недели. Артериальное в норме: 120 на 70…

– Все, доктор, спасибо, – Костюкович возвратил папочку.

Лернер пожал плечами, мол, стоило из-за этого морочить голову.

Поздно вечером Костюковичу позвонила начмед:

– Марк Григорьевич? Это Ильчук.

– Слушаю, Варвара Андреевна.

– Ну и камнепад вы устроили!

– С чем?

– Да с Зиминым, с этим спортсменом! Они пришли за телом, и когда узнали, что вскрытие все-таки было, подняли такой шум!

– Мать?

– И врач команды. Я сказала, что вы настояли. Но когда начали угрожать, что будут жаловаться, я их выставила. Так что вам они досаждать уже не станут… Просто имейте это в виду…

Но она ошиблась. Через час позвонил Туровский:

– Зачем ты настоял на вскрытии? Начмед матери пообещала. А ты настоял! У людей свои предрассудки, мать не желала, чтоб кромсали тело ее сына, – шумел Туровский.

– Не ори! – осадил его Костюкович. – Мать – ладно. Но ты же врач и обязан знать, какой порядок существует, если человек умер в больнице. А если этому человеку всего двадцать первый год и умирает он от внезапного инсульта, о чем тут может идти речь?! Мы вообще не имеем права выдавать труп без вскрытия. В данном случае к правилам прибавился и мой интерес: он мой больной!

– У тебя что, мало других загибается?! Тебе понадобился именно Зимин?

– Жаль парня… Успокой мать, объясни, что иначе было нельзя. Будь здоров! – Костюкович положил трубку.

Он, конечно, слукавил, сказав, что лишь соблюдение правил заставило его настоять на вскрытии. Редкий врач-ординатор и в редких ситуациях требует вскрытия. У Костюковича к смерти Зимина имелся свой интерес. Когда-то он был любимым студентом у заведующего кафедрой патологической анатомии профессора Сивака, ходил в его научное общество, хотя специализировался по терапии и после некоторых сомнений и метаний выбрал в ней неврологию. Все последующие годы встречался с Сиваком в больнице, кафедра Сивака работала на ее базе, но имела свою отдельную гистологическую лабораторию. Несмотря на разницу в возрасте и положении, Костюкович и Сивак поддерживали добрые отношения, которые поощрял деликатный Сивак. Года полтора назад у Костюковича умер больной. Диагноз Костюковича и патологоанатома больницы несколько расходился. Как к третейскому судье, отправились к Сиваку на кафедру. Он подтвердил правоту Костюковича. Когда все уходили, Сивак задержал Костюковича: "Присядь, Марк. Как жизнь?" – "В пределах профессии и возможностей нашего здравоохранения, – засмеялся Костюкович. – Беготня по коридорам, из палаты в палату, писанина". – "Сам виноват: изменил патологоанатомии расхлебывай. Женился?" – "Некогда, Владислав Иванович". – "Наукой не хочешь заняться? Ты же способный!" – с неким смыслом прищурил глаз Сивак. – "Поздно начинать в тридцать пять лет. Да и вести палаты, дежурства! Когда тут наукой заниматься?!" Он не врал, отделение было тяжелым: девяносто процентов – сосудистые больные, из них острых инсультов процентов пятьдесят пять, девять-десять дежурств в месяц – дневных, ночных, суточных без права сна (правда, этим запретом пренебрегали, не выдерживали нагрузок). Имелось две ставки врачей-дежурантов, но они были постоянно вакантны – за нищенскую зарплату никто не хотел идти на эту каторгу, даже свеженькие выпускники мединститута. Последним год назад сбежал врач-дежурант Сева Алтунин… – "Это все отговорки, доктор, сказал Сивак. – Лень. А я мог бы тебе кое-что предложить. Материал соберешь быстро, он у тебя под рукой каждый день. Тут ты в более выгодном положении, нежели какой-нибудь аспирант. Так и быть, я пошел бы к тебе в руководители", – подмигнул Сивак. – "А о чем речь, Владислав Иванович? из вежливости спросил Костюкович. – "Скажем, инфаркты, инсульты в раннем возрасте, в группах риска… Подумай на досуге. Если решишь, зайди, поговорим подробней…" После долгих колебаний Костюкович решил: займусь. Хватит времени и сил, – сделаю кандидатскую, а не удастся, не выдержу, – тоже ничего не потеряю…

Работа двигалась медленно, но материал накапливался. Вот почему смерть Юрия Зимина привлекла его внимание…

Через три дня в ординаторскую позвонила Каширгова, попросила Костюковича. Его позвали.

– Слушаю вас, Сажи, – сказал он.

– Диагноз ваш подтвердился, Марк, – геморрагический инсульт. Гистология готова. Но тут вот что… – она прервала разговор и обратилась к кому-то, вошедшему в ее кабинет: – Тебе чего, Аня?.. Хорошо… Посиди подожди, я разговариваю с доктором Костюковичем, закончу и подпишу, посиди… – И уже – Костюковичу: – Извините, Марк, тут лаборантка пришла, надо подписать бумаги на химикаты… Да, так вот – листок гистологических исследований передо мной, читаю, – она начала читать, а когда закончила, стала комментировать, в итоге спросила: – Вы удовлетворены?

– Пожалуй, – задумчиво ответил он. – Спасибо вам, Сажи, – Костюкович повесил трубку.

Несколько дней назад между Левиным и начальником ГАИ области состоялся такой разговор:

– Привет, Миша. Это Левин.

– Здравствуй, Ефим.

– Задавать тебе вопросы типа "как живешь?" не буду. О вашей жизни представление имею. У меня к тебе просьба.

– Что, машину раскурочили, угнали?

– У меня машины нет. Мы с Иваном Михальченко заняты тут одним делом. Наш заказчик – совместное предприятие "Золотой ячмень". Они получают из Чехии оборудование, краску. Арендуют склад у базы "Промимпортторга". Так вот с этого склада похищено несколько ящиков с электронным оборудованием и краской. Мне хотелось бы знать, не задерживали ли твои посты при выезде из города, из области какие-нибудь грузовики с этим добром. Документов на вывоз у похитителя быть не может.

– Я проверю. Оставь мне свой номер телефона…

И вот сегодня ответный звонок:

– Ефим? Здравствуй. Я по поводу твоей просьбы. У нас ничего такого не зарегистрировано. Хотя задержания были: левый сахар, шифер и прочее. Вашего товара не было. На всякий случай я дал твой телефон старшему лейтенанту Рудько. Он следователь, парень толковый. Если что где проклюнется, сообщит. Но ты особенно не обольщайся. Мы не в состоянии натыкать посты на каждом километре. Объехать их по проселкам несложно.

– Добро, Миша, спасибо, утешил.

– Рад бы… Будь здоров…

"И здесь глухо, – подумал Левин, хотя особых надежд не возлагал, так, отрабатывал одну из возможных версий. – Интересно, с чем приедет Иван?" подумал он о Михальченко, отправившемся в автопредприятие, где работал шофер Лукашин, обслуживавший фирму "Золотой ячмень"…

Михальченко вернулся ни с чем. Тяжело опустившись в мягкое кресло, с шипением выдохнувшее воздух, он утер уголки губ, сказал:

– Пожилой человек, год, как вышел на пенсию, но еще работает. Шоферский стаж тридцать восемь лет. Степенный, спокойный. Очень аккуратно одет и гладко выбрит. Вот вам и весь Лукашин.

– Просто ангел.

– Этого не знаю. Но к хищению он вряд ли имеет отношение. Что входит в его функцию по фирме "Золотой ячмень"? Вывезти со склада груз на строительную площадку. Ездит он всегда вдвоем с замом Чекирды, доверенность, накладные и прочие бумажки у этого зама. Вот и все. Так что…

– Может у тебя насморк, потому и нюх притупился? – усмехнулся Левин.

– Вроде я нигде не простыл. Да и перед тем, как беседовать с Лукашиным, я высморкался.

– Тогда разовьем другую тему. Краску у Чекирды увели всю, а электронику для контроля разлива пива по банкам – два ящика из четырех. С чего бы такая доброта, а, Иван?

– Не успели? Что-то помешало?

– Ну уж!.. А ведь без содержимого двух уворованных ящиков оставшееся в двух других монтировать нельзя. Это электроника. Так что считай, что уперли все.

– По логике так.

– "Золотой ячмень" арендует весь складской модуль?

– Нет, только левую его часть. Там есть такая выгородка для их грузов.

– И много у них там груза?

– Почти пусто. Груз по мере поступления с железной дороги за пять-шесть дней вывозится на стройплощадку.

– А что же в остальной части модуля?

– Склад импортной парфюмерии.

– Значит случайный вор прогадал: вместо двух-трех коробок с импортной парфюмерией прихватил в сущности бесполезное, некомплектное, электронное оборудование? А может, он специально шел за этим?

– На кой черт?! Ну, краску понятно, надеялся сбыть ее каким-нибудь дуракам под видом бытовой. А вот куски электроники зачем? Что от них проку? Это же не видеомагнитофон!

– Вот и я об этом подумал.

– Не пойму, куда вы клоните.

– Это не я клоню, Иван, это меня клонит одна мыслишка.

– Какая?

– Дай додумать до конца, дорогой мой опер, тогда и расколюсь, а сейчас я занят.

– Чем?

– Да вот сижу и разговариваю с тобой…

Зазвонил телефон:

Левин снял трубку:

– Слушаю… Да… Он у меня… Что стряслось?.. Боже! Этого еще не хватало! Понятно… Хорошо…

– Звонили из аптекоуправления. У них со склада похитили какие-то лекарства.

– Ночью или днем? – взволновался Михальченко.

– Еще неизвестно. Выясняют подробности, позвонят.

– Не дай бог ночью!

– А что это меняет? – Левин пожал плечами.

– Ночью там наши охраняют, а днем только один наш – на проходной, вместе с их человеком, да и то, лишь по будням до шести вечера. Бумаги и все, что вывозят, проверяет их вахтер. Но все равно неприятно.

– Подождем подробностей.

8

Сева Алтунин ездил на "девятке" тренера сборной Виктора Петровича Гущина по доверенности. Он работал помощником врача у Туровского и был еще как бы разгонным шофером. В общем – на подвахте. Веселый, общительный, исполнительный, он пришелся по нраву и Туровскому, и Гущину…

– Едем к Погосову в институт, Сева, – сказал Туровский, усаживаясь в машину…

Они припарковались на маленьком пятачке возле НИИ фармакологии.

– Может, я к своей зазнобе съезжу, пока вы тут? – спросил Сева.

– Конечно… Обязательно! С этим тянуть нельзя.

Постучавшись в дверь на втором этаже и услышав громкое "Прошу!", Туровский вошел. Погосов сидел за письменным столом, заваленным бумагами и книгами, что-то писал. Белый халат оттенял его большое смуглое лицо с темными умными глазами. Крупный череп Погосова был почти лыс, легкий венчик седых волос на висках и затылке, черная, в мелких кудряшках борода, закрывавшая поллица, делали его похожим на библейский персонаж.

– О, какой гость! – Погосов поднялся. – Давно не виделись! Жаль, угостить нечем, даже спирта нет – дефицит.

– Зато я могу угостить хорошим коньячком, Баграт Гургенович, – сказал Туровский, усаживаясь на стул. – Бутылочка "Ахтамара" сохранилась. Поедем? Я на колесах.

– Не выйдет, Олег Константинович. У меня через час семинар.

– Это вам на сезон, – Туровский протянул ему пропуск на бассейн. Форму надо блюсти, полнеете.

– Некогда следить за формой. Содержание бы сохранить. Но за пропуск спасибо. Может выберусь… Какие заботы привели?

– Все те же.

– Сейчас не могу, срочная хоздоговорная тема, сулит большие деньги институту.

– Когда же, Баграт Гургенович?

– А вам срочно?

– Да.

– У вас всегда срочно. Так нельзя, нервные клетки сгорают, доктор. Надо жить спокойней.

– Не получается… Так когда же? – спросил Туровский.

– Посмотрим по обстоятельствам. Постараюсь…

Они заканчивали разговор, когда вошла Ирина Костюкович.

– Знакомьтесь, Олег Константинович, – сказал Погосов. – Это Ирина Григорьевна Костюкович, еще один наш завлаб и мой антагонист. Ира, а это доктор Туровский.

– Погос, я же тебя учила, сперва представляют женщине мужчину, а ты всегда делаешь наоборот.

– Вы не родственница Марка Костюковича? – спросил Туровский.

– Родная сестра.

– Очень приятно. Мы с Марком учились вместе в институте, кончали в один год, правда, в разных группах. – Туровский внимательно посмотрел на нее и быстро отметил в уме: "Она говорит Погосову "ты", хотя на вид ей лет тридцать пять, а Погосову пятьдесят четыре".

– Я не вовремя? Ты занят, Погос? – спросила Ирина.

– Мы уже вроде закончили, – Погосов взглянул на Туровского.

– Да-да, – закивал тот и, попрощавшись, пошел к двери…

– Лечишься у него, что ли? От чего, Погос? От лени или болтовни? засмеялась Костюкович.

– Он спортивный врач, принес мне пропуск в бассейн. Говорит, форму соблюдать надо. Может, тогда полюбишь?

– В наших отношениях, Погос, помеха не только это, – она ткнула пальцем в его большой живот.

– Но я неисправим, Ира: несерьезный, болтун, не умею хранить тайны, меня от них распирает. Принимай, какой есть. Я ведь все-таки талантлив.

– Я еще не так стара, Погос. У меня еще есть право выбора… Ладно, хватит трепотни, одолжи с полфлакона эфира. Моя Настя заперла шкаф и куда-то ушла с ключами.

– Налей, сколько надо, вон из того коричневого бутыля.

Она открыла бутыль, запахло эфиром.

На таможню они приехали в конце перерыва. Ягныша на месте не было, пошел обедать в рабочую столовую аэропорта. Туровский прохаживался у входа в таможню, подстерегал Ягныша, не желая торчать в коридоре на глазах у сотрудников. Сева, купив в киоске пачку газет, читал в машине.

Ягныш появился минут через пятнадцать. Был он в форменной одежде, отчего выглядел неподкупным и недоступным. Туровский в детстве испытывал робость перед людьми в любой форме – милицейской, железнодорожной, даже перед теми, кто был облачен в мундир лесничих. Сейчас, глядя на Ягныша, он внутренне посмеялся над детскими своими страхами.

– Давай на скамеечке в скверике посидим, – сказал Ягныш.

– Ну что, Федор Романович? – спросил Туровский, когда уселись.

– В перечне их нет, это ты знаешь. Значит надо ждать экспертизу.

– А если экспертиза наложит запрет?

– Тогда будем думать… Ты меня здесь застал случайно. Я уже две недели как откомандирован до конца месяца в другое место, пока коллега из отпуска вернется… Слушай, Олег, как насчет того, что я просил? До осени дачу надо закончить, остались отделочные работы.

– Можешь приехать взять… Но и ты пойми, у нас горит.

– Да, понимаю я. Никогда ж не подводил, но в этот раз количество больно уж заметное…

9

Покойный Зимин жил с матерью в двухкомнатной квартире. Поднимаясь по лестнице, Туровский, Гущин и Алтунин, каждый думал свою думу, хотя все сходились к одному: как предстать им, здоровым, сильным, живым, перед убитой горем женщиной, потерявшей единственного сына, как пойдет разговор с нею.

Кнопку звонка нажал Туровский. Дверь открыли не сразу, сперва тихий голос:

– Кто?

– Это мы, Мария Даниловна, доктор Туровский и Виктор Петрович.

Дверь открылась. В проеме стояла мать Зимина, им показалось, что она стала тоньше, сморщенное личико, собранные со лба седые редкие волосы были завязаны сзади в небольшой узел. И странными казались для этого изможденного лица висевшие на мочках золотые сережки с небольшими рубинчиками. Туровский вспомнил: Юра Зимин покупал их для матери в Лейпциге, когда были на тренировочных сборах в позапрошлом году зимой…

– Проходите, – сказала она, отступая от двери.

Вошли. И сейчас вдруг по-особому бросились в глаза в этом как бы опустевшем жилье знакомые, не раз виденные фотографии, висевшие на стене, и личные кубки Зимина, стоявшие на серванте. Вот снимок, где Зимин во весь рост, в плавках стоит на краю бассейна, воздев руки, смеется, в левой зажата шапочка, только сдернутая с головы, а вот он на групповом снимке со всей командой, в центре – Гущин, Туровский, Сева Алтунин…

Они сели по сторонам стола, покрытого голубой в белую клеточку моющейся скатертью. Это тоже привезено из какой-то заграницы. "Откуда же?" – зачем-то вспоминал Алтунин, но вспомнить не мог.

– Коль уж зашли, соберу чего-нибудь, – негромко сказала Зимина.

Пить в жару не хотелось, но с другой стороны, просто так вот сунуть ей конверт с деньгами и уйти – можно и обидеть, а это уже ни к чему. Туровский и Гущин переглянулись.

– По маленькой можно, – решил Гущин.

Зимина проворно принесла из кухни тарелки, приборы, поставила банку "Завтрака туриста", кабачковую икру, нарезала вареной колбасы, на тарелках – помидоры, огурцы, пристроила хлебницу, а в центр водрузила бутылочку "Пшеничной".

– Вы уж извиняйте, что так вот, – кивнула Зимина на стол, – не ждала ведь гостей.

Гущин, круто вздохнув, налил в большие рюмки ей, Туровскому и себе.

– А ему что ж? – спросила Зимина, указав на пустую рюмку Алтунина.

– За рулем он, нельзя, – ответил Гущин.

Выпили, не чокаясь, молча, стали закусывать. Зимина едва пригубила.

– Весной памятник ставить будем, – по-деловому сказал Гущин. – Надо, чтоб земля осела.

Зимина согласно подергала головой. Гущин снова наполнил рюмки. Поднял свою и обращаясь к фотографиям, сказал:

– Вот, Юра. Тут мы, с тобой, с твоей матерью, – и посмотрев на просвет рюмку, быстро выпил. За ним, морщась, Туровский.

Глаза женщины наполнились слезами, она утерла их тыльной стороной руки, прошептала:

– Вы уж извините…

Когда бутылку прикончили, Гущин, дожевывая кусок колбасы, выразительно посмотрел на Туровского. Тот понял, вынул из нагрудного кармана конверт, сказал:

– Мария Даниловна, это вам от всех нас, – протянул он ей конверт. Тут двадцать тысяч. Это еще не все, конечно, это на первый случай.

– Господь с вами, – робко сказала Зимина. – Мне теперь ничего не нужно, всего хватит, – и глаза ее снова увлажнились.

– Мы понимаем, что никакие деньги не заменят вам и нам Юру, продолжал Туровский, – но жить-то надо.

Зимина молча подергивала головой, утирая слезы.

– Что поделать, – сказал Гущин, – такая у нас медицина. – Лучше к ним в руки не попадать. Да еще к таким врачам, как этот… Молодой, видать, и неопытный… Вот и прозевал он, наверное, нужный момент… Гнать их таких надо. Загубил он Юру. А мы ведь так его берегли. Кормили самым лучшим. Да что с него, этого лекаря, сейчас возьмешь, – тяжко дыша, Гущин махнул рукой. – Хотя такое не прощают…

Алтунин за все время не произнес ни слова. Наступила пауза. Видя, что она неловко затягивается, Туровский поднялся.

– Нам пора, Мария Даниловна, – сказал он. – Извините нас за вторжение. Если что нужно будет, звоните.

– Да-да! – подтвердил Гущин. – Вы с нами связь держите. Сева у нас под рукой всегда… В нужный момент – и он у вас… Спасибо за угощение.

– Спасибо и вам… Вы уж извините, что скромно, – она пошла провожать их. – И за деньги поклон вам, придержу на памятник Юре.

– Это лишнее, Мария Даниловна. Тратьте их, а на памятник мы найдем, это наш долг, – сказал Гущин.

Когда вышли и уселись в машину, Туровский произнес:

– Что ж, дело сделано…

Было около пяти, когда Костюкович спустился в подвал, взял последнюю канистру бензина из своего загашника, заправил машину и поехал на спортбазу.

Старик-вахтер, сидевший в дежурке, потребовал пропуск.

– Я к доктору Туровскому, – сказал Костюкович, и не останавливаясь, крутанул турникет. В красивом трехэтажном здании размещалась гостиница, спортзал, зимний бассейн, столовая и административные помещения. Где-то в стороне раздавались голоса и плеск, слышались удары по мячу – там, видимо, были летний бассейн и волейбольная площадка. Тыльную сторону базы прикрывал густой сосняк. – Хорошо устроились, – подумал Костюкович.

Навстречу шел молодой человек в джинсах, голый по пояс.

– Где мне найти Володю Покатило? – остановил его Костюкович.

– Он в спортзале железо толкает.

– Вы не могли бы его позвать?

– А что сказать?

– Скажите, знакомый.

Костюкович уселся ждать на скамеечке перед входом в здание. Покатило вышел, сощурился от сильного солнца. Он был не один, с ним еще какой-то парень.

– Володя, – позвал Костюкович.

Тот, видимо, не сразу узнал Костюковича, потом вспомнил:

– А-а, доктор! Здравствуйте. Вы ко мне, что ли? – он и приятель, оба были в плавках: сильные торсы, могучие руки, ноги. Но мышцы не такие, как у гимнастов, не рельефные, а типичные для пловцов – сглаженные.

– К вам, Володя. Присядьте. У меня несколько вопросов.

– Я не помешаю? – спросил второй.

– Нет, – ответил Костюкович, понимая, что невоспитанность отказом не исправишь. – Володя, вы говорили мне, что перед аварией у Зимина болела голова и на несколько секунд он потерял зрение, что иногда жаловался на головные боли.

– Да.

– Они часто его беспокоили после первой аварии в январе?

– Случалось.

– Он обращался к врачам?

– Нет, зачем? У нас свой доктор, Туровский Олег Константинович. Давал ему какие-то таблетки.

– Что ты гонишь, Володька! – вмешался парень. – Юрок говорил мне, что головные боли случались еще до зимней аварии. Он скрывал от Туровского, боялся, чтоб не отчислили, пожаловался только после зимней аварии.

– Следователь ГАИ сказал мне, что зимой вы тоже были с Зиминым в машине? – спросил Костюкович у Покатило.

– Да.

– Гаишник вспомнил, что Зимин потом объяснял: мол, сперва его затошнило, потом на какие-то секунды потерял зрение – и тут случилось. Вы тоже пострадали тогда?

– Вывихнул плечевой… А перед ударом Юра сказал мне: "Что-то мутит меня", а в последний момент крикнул: "Глаза!.. Не вижу!" Из-за угла на асфальтовую дорожку вывернул Туровский. Он шел к ним, держа в руках сумку, из которой торчала ракетка.

– Что ж, ребята, спасибо, – поднялся Костюкович.

Покатило с приятелем ушли. Костюкович ждал Туровского.

– Какими судьбами? Поплавать решил? – спросил Туровский.

– Да нет. Нужно было повидать Володю Покатило.

– Зачем? – удивился Туровский.

– Слушай, Олег, Зимин никогда не жаловался тебе на головные боли?

– Он был здоров, как бык.

– А Покатило говорит, что обращался к тебе по этому поводу.

– Да ты меньше слушай его. Мальчишка! Что он понимает? Болтает. После аварии зимой пару раз было, подскакивало давление. Я полагал, что это посттравматические явления… Ты-то как живешь?

– Наукой занялся, – хмыкнул Костюкович.

– Да ну?! Правильно! Так у тебя что, кроме Зимина, материала не хватает? Отделение, небось, забито инсультниками?

– Не совсем такими.

– Хочешь пропуск в бассейн?

– Вряд ли смогу воспользоваться, времени не хватает.

– Куда отдыхать собираешься?

– Куда сейчас поедешь? Всюду стрельба. Да и цены на путевки не для нашего брата.

– У нас хорошая база в Карпатах. Бери бабу – поживи недельки три. Я тебе устрою двухместный номер в коттедже. Со скидкой. Только загодя скажи.

– Спасибо. Когда дело дойдет до отпуска, позвоню…

Костюкович неторопливо вел машину по широкому бульвару с односторонним движением. Копаясь в сомнениях и противоречиях, он итожил свой визит на спортбазу. Итак: во время первой аварии – сотрясение мозга, начались головные боли. Тут возможен арахноидит [воспаление паутинной оболочки мозга; происхождение разное: травма черепа, инфекционно-токсическое; спаечное], вызвавший эти боли, тошноту. Но! Парень, который был с Володей Покатило, утверждал, что на боли Зимин жаловался еще до первой аварии. Следователю ГАИ Рудько Зимин тогда сказал, что его замутило, потерял на мгновенье зрение, это и стало причиной аварии. Из слов Покатило ясно, что до второй аварии Зимин крикнул: "Мутит!" и "Глаза, не вижу!" То есть все – до: тошнота, головные боли, краткая потеря зрения. Значит не арахноидит, как следствие травмы черепа во время первого происшествия. Будь у него тогда посттравматический арахноидит, его из нейрохирургии потом перевели бы в одну из неврологий долечиваться. Но Зимин выписался из больницы вообще… Может, опухоль? Симптоматика похожа, но на вскрытии – никакой опухоли!..

Костюкович припарковал машину возле дома, включил противоугонное и, нашарив в кармане ключи от квартиры, вошел в подъезд…

10

Чекирду в его конторе Левин не застал.

– Вы договаривались с ним? – спросила секретарша.

– К сожалению, нет.

– Посидите, он вот-вот должен вернуться. Пошел в горисполком, а сейчас уже четверть второго, у них ведь там перерыв с часу до двух. Дать вам свежую газету?

– Давайте.

Она протянула ему последний номер "Коммерсанта". Он полистал его и отложил. Уставившись на дверь, обитую дерматином, стал опять думать о том, ради чего пришел сюда. Как и во всех делах, прошедших за долгую жизнь через его руки, он и в этом случае тыкался мыслями по тупикам, пятясь, выбирался из них, чтоб выйти на узенькую тропку, в конце которой призывно разок-другой ему взмахнет, как светлячок своими крылышками, истина… Но был он не уверен, что сегодня набрел именно на такую тропку, скорее опять тупичок, но это не очень обескураживало. Левин привычно успокаивал себя: "Надо потереться и об эти стены. Меня ведь уже давно никто не торопит: ни начальник следственного управления, ни прокурор области". Но была в этой успокоительной фразе и доля лукавства: не так сразу и не так легко он привык, что ему не надо утром идти на работу в прокуратуру, куда он ходил более трех десятилетий…

Раздумья эти прервал быстро вошедший Чекирда.

– О! Ефим Захарович! Давно ждете? Что ж не позвонили загодя?

– Ничего страшного, – успокоил его Левин.

Прошли в кабинет.

– Порадуете чем-нибудь? – когда уселись, спросил Чекирда.

– Пока нет, – ответил Левин. – Как у вас движется?

– Начали отдельные монтажные работы.

– Артур Сергеевич, вот что хотел спросить: вам никто не угрожал, не шантажировал, может есть враги или конкуренты?

– Ничего такого не было. Враги? Вроде ни с кем не враждую. Может, завистники и есть. Но так, чтобы… Нет, явного ничего определить не могу.

– Вы кто по профессии?

– Я? – удивился вопросу Чекирда. – Кончил институт инженеров железнодорожного транспорта. Факультет "Мосты и тоннели".

– Много мостов и тоннелей построили?

– Иронизируете? Вы в Доглядном бывали?

– Бывал.

– Железнодорожный мост через впадину и реку видели? Я один из его проектантов… Почему вы заговорили о возможных моих врагах, шантажистах, завистниках? Есть что-нибудь конкретное у вас?

– Ничего. В вашей профессии, очевидно, многовариантность опасна, а в моей без нее не обойдешься… Теперь у меня такой вопрос: в ближайшее время вы должны получать из Чехословакии какой-нибудь груз?

– Да. Порошок, из которого делается легкая прозрачная пластмасса, из нее штампуется ящичек-соты, в каждом – десять таких гнезд, в них ставится десять банок с пивом. В этой упаковке оно и поступает в продажу.

– В какой таре придет этот порошок?

– В трех полиэтиленовых мешках. По тридцать килограммов каждый. Это для пробной партии.

– Когда вы ждете его?

– В конце месяца. Наши партнеры позвонят о точной дате отгрузки.

– Проследите, пожалуйста, день и час, когда мешки поступят с железной дороги на склад. И тут же уведомите нас. Сообщите также завскладом, что забирать будете на следующий день утром. И сделайте так, чтобы на складе об этом знало как можно больше людей.

– Вы полагаете, что хищение электроники и краски – не случайность?

– Я уже вам говорил, что в моей профессии многовариантность необходимое неудобство.

– Значит, отрабатываете один из вариантов?

– Допустим.

– На чем он основан?

– Ни на чем, Артур Сергеевич. Мне пора, – Левин поднялся. – "Ну, зануда, – подумал он, – все ему надо знать. И как я целюсь, и как промахиваюсь, и почему…" Вернувшись в бюро, Левин пересказал Михальченко разговор с Чекирдой, изложил свой замысел.

– Начнем хоть с этого, – согласился Михальченко. – Время идет, а ни я, ни вы ничего путного еще не вымучили.

– Вот именно, что не вымучили. И зацепиться не за что. Все по той же причине: кому выгодно, ради чего совершались кражи – мы не знаем. Пойдем наощупь. Может, вхолостую, а может, по дороге что-то полезное подвернется. Мы сейчас с тобой, как бычки, привязаны короткой веревкой к вбитому колу: ходим вокруг него, а кол этот – мысль, что хищения случайны. А то, что у одного и того же владельца, да еще подряд – расценивали, как совпадение. Крутиться вокруг этого кола можно до бесконечности, пока не свалимся. Вот и решил я попробовать порвать эту веревку, выйти из круга и на радостях, что освободился, побежать по первой попавшейся на глаза тропинке.

– Что ж, побегу за вами.

– Только ботагом не очень шуми, – сказал Левин…

– Слушай, забыла тебе привет передать, – сказала Ирина. – От Туровского. Знаешь такого?

– Знаю, учились вместе. Где это тебя с ним свело? – спросил Костюкович.

– Приходил на днях к Погосову. Принес пропуск в бассейн.

– Я его плохо знаю. Да и не виделись много лет.

– Ты сегодня на ночь идешь?

– Да.

– Я приготовлю тебе бутерброды…

Дежурств у Костюковича стало больше: кто-то ушел в отпуск, кто-то уехал на курсы, кого-то забрали в военкоматовскую комиссию. Остальным врачам отделения приходилось дежурить за убывших…

Ночь была теплая. Костюкович стоял у открытого окна ординаторской и курил, а с противоположной стороны, у подъезда приемного покоя время от времени слышался шум работающих моторов – подъезжали и, разгрузившись, уезжали машины "скорой помощи". Окно выходило во внутренний двор. Он был темен. Лишь в конце, где находилась подстанция "скорой", ее гаражи и заправочные бензоколонки, ярко горели прожектора, захватывая в полосу света отдельно стоявшее здание патологического отделения.

На дежурство сегодня он приехал на своем "жигуленке", завтра утром сразу собирался на станцию техобслуживания – застучал задний правый амортизатор. Вспомнив об автомобиле, забеспокоился: машину поставил во внутреннем дворе в проеме меж двух корпусов, противоугонную скобу надел, а вот хорошо ли запер ее, сейчас засомневался: надо бы проверить.

Он взял ключи, спустился вниз в цокольное помещение и пошел по гулкому тоннелю, ведшему во двор. И тут на фоне привычных больничных запахов вдруг ощутил инородный стойкий, резкий, но приятный запах лосьона. "Кто-то прошел здесь недавно", – подумал Костюкович. Противоугонная скоба оказалась запертой. Он глянул вдаль двора. Там по асфальтовой дорожке в сторону патологоанатомического отделения и подстанции "скорой" двигались две фигуры в белых халатах – мужская и женская. "Врачи со "скорой", решил Костюкович, – полагая, что это именно они только что перед ним прошли по тоннелю во двор, оставив в тоннеле облачко запаха лосьона…

Костюкович вернулся в ординаторскую, включил приемник, чтоб послушать новости по "Свободе", но едва поймал волну, подстроился, как вызвали во 2-ю терапию на консультацию…

Он спал, когда в дверь позвонили. Голова после рабочей ночи была тяжелая, саднило затылок. С неохотой поднявшись, пошел открывать.

– Кто? – спросил хрипло и, сглотнув слюну, почувствовал боль в горле, на задней стенке.

– Из домоуправления, печник, – отозвался голос.

– Что вам? Я не одет, – сказал Костюкович.

– Проверить тягу.

– У нас в порядке, – пытался отделаться Костюкович.

– Тогда распишитесь.

Пришлось все-таки открыть. Маленький мужичок с морщинистым лицом протянул Костюковичу список. Ткнул пальцем в графу, где надо было расписаться, протянул шариковую ручку.

Когда он ушел, Костюкович, как обычно после дневного сна, собрался было в ванную почистить зубы и умыться, но передумал, очень хотелось опять лечь, что он сделал. И понял: заболевает. Простужался он часто – донимал трахеит, который подхватывал в больнице, где постоянная жара и сквозняки. Сестра над ним подтрунивала, когда он всякий раз пытался вспомнить, где мог простудиться, как будто это имело значение. Но это было уже привычкой, и сейчас, выясняя, вспомнил, что ночью, когда вызвали в приемный покой, потный понесся вниз, там из тоннельного перехода тянуло плотным сквозняком…

Утром следующего дня поднялась температура – 37 и 7, он позвонил в больницу доверенному врачу, чтоб открыли бюллетень, затем – завотделением, предупредить, что заболел и на работу не выйдет.

– Выздоравливай побыстрей, тут по тебе главный соскучился вдруг, дважды присылал секретаршу по твою душу, – сказал, посмеиваясь завотделением.

– А в чем дело?

– Ты что, не знаешь его?..

– Да пошел он!.. Постарайся узнать, в чем дело.

– Попытаюсь… Будь здоров…

Проболел Костюкович неделю, простуда, как говорится, пошла вниз, заложило грудь, он кашлял, голос сел. К концу недели полегчало, но еще два дня, выходные – субботу и воскресенье он пробыл дома. Итого – девять дней.

В воскресенье вечером позвонил завотделением:

– Ты как, Марк?

– Уже в порядке. Завтра выхожу на работу.

– У секретарши я выудил: на тебя поступила жалоба.

– От кого?

– Этого она якобы не знает. Сказала только, что телега лежит у главного уже недели две, но он был в командировке в Богуславском районе по заданию облздрава.

– Уже вернулся?

– Вернулся. Но ты будешь смеяться: его свалил радикулит.

– А когда же он меня искал?

– За день до отъезда в командировку… Так что завтра можешь не спешить к нему, он тебя сам достанет… Ну, пока…

"Кто бы это мог настрочить?" – весь вечер пытался вычислить Костюкович, но так ни к чему не пришел…

В понедельник после пятиминутки и обхода он поднялся в приемную главного врача. Секретарша сидела за своим столиком перед пишущей машинкой.

– У себя? – спросил у нее Костюкович, кивнув на дверь, обтянутую дерматином.

– Болен. Будет в среду.

– Катенька, у меня к вам просьба: я уже знаю, что меня разыскивали по поводу жалобы. Я не спрашиваю вас, кто автор, но хотя бы дату, когда она поступила…

– Хорошо, – она взяла толстую тетрадь, полистала и назвала дату.

Поблагодарив, Костюкович ушел. Спускаясь по ступеням, он высчитал: "Поступила за неделю до моего последнего ночного дежурства, а на следующий день я заболел".

11

Жизнь шла по наезженному пути. Давно втянутый в него, Костюкович даже не замечал однообразия своего быта и бытия, редко из какой-то неведомой глубины возникал пристальный большой вопрошающий зрачок судьбы, и слышный только Костюковичу голос ее спрашивал: "Что же будет дальше? Пока молод, тянешь. А ближе к пятидесяти, к шестидесяти, сможешь ли выдерживать эту беготню по больничным коридорам, бессонные ночи и долгие тяжкие дни дежурств? Может действительно надо делать кандидатскую, чтоб уйти на кафедру, на преподавательскую работу?" Но этот вопрошающий зрачок быстро гас, исчезал, а его место занимали каждодневные проблемки…

Однажды около полудня в ординаторскую Костюковичу позвонили из патологоанатомического отделения:

– Доктор Костюкович? Здравствуйте. Вас беспокоит доктор Коваль. Я замещаю Сажи Алимовну. Она уехала на курсы. Вы очень заняты? Не могли бы зайти сейчас?

– Я собирался пунктировать больного, – ответил он, удивляясь звонку и просьбе. – Минут через двадцать вас устроит?

– Хорошо…

Коваль ждал его в кабинете Каширговой, сидел за ее столом, ввинчивая докуренную сигарету в уродливую керамическую пепельницу. Два свежих окурка уже лежали в ней.

– Что случилось, коллега? – спросил Костюкович.

– Завтра клинико-анатомическая конференция.

– Я знаю. Начмед меня предупредила, хочет рассмотреть случай с умершим пловцом, – сказал Костюкович.

– Да. Она попросила меня взять с собой протокол вскрытия с листком гистологических исследований. Так вот: они исчезли из архива. Лаборантка при мне перерыла все, как в воду кануло. Хотя у нас все аккуратно – по годам.

– Как так?! – заерзал на стуле Костюкович.

– Но это еще не конец. Исчезли блоки и стекла некропсии Зимина.

– Что же делать? – растерянно спросил Костюкович.

– Надо доложить начмеду, – жестко сказал Коваль.

– У кого ключи от архива? – спросила начмед, выслушав сообщение патологоанатома.

– У меня и у старшей лаборантки, – ответил он.

– Как она объясняет это?

– Сама в растерянности. Клянется, что посторонних не было.

– Она давно работает у вас?

– Третий год.

– Протокол вскрытия мог попасть случайно на другой стеллаж, мало ли куда она могла сунуть эти три листочка. Но исчезновение блоков и стекол это уже не случайность, – произнес Костюкович.

– Будем называть вещи своими именами, – сказала начмед. – Это не исчезновение, а хищение. И вор знал, что брать. Да брал так, чтоб, как говорят, с концами.

– Будем заявлять в милицию? – спросил Коваль.

– Едва ли милиция станет этим заниматься, – махнула рукой начмед. Да и нам ни к чему реклама на весь город.

– Это явно кто-то из своих, осведомленных, что, как и где лежит. Но ради чего? – Костюкович повернулся к Ковалю. – А может, пропал материал не только Зимина?

– Проверить это немыслимо: в архиве хранятся блоки, стекла, протоколы за несколько лет сотен умерших во всех отделениях больниц города, плюс биопсийные блоки и стекла тысяч больных из этих же больниц.

– Тем более нечего нам бежать в милицию, – сказала начмед. – Они спросят: "Что у вас пропало, кроме этого?" А мы не знаем и узнать практически не можем. Они и разведут руками: "Помилуйте, господа! Сначала сделайте у себя ревизию". Для них же ваш архив и подсобка гастронома одно и то же… Но докладную вам придется написать.

– На имя главного?

– Нет, на мое. И, пожалуйста, никому ни слова. Вор не должен знать, что мы хватились. Может, он попадется на чем-нибудь другом…

12

К полудню в воскресенье влажная духота облепила город, низкие иссиня-черные тучи слились в одну, заволокшую небо, и, словно не выдержав собственного веса, она сбросила на город ливневую воду, сравнявшую тротуары и дороги сплошной рекой. Длилось это два часа. Туча поредела, в ней появились голубые промоины, а часам к пяти небо очистилось вовсе, засияло солнце; над травой газонов, над деревьями, от стен вымокших зданий поднимался теплый пар.

Костюкович, начавший было красить на балконе белой краской облупившуюся кухонную табуретку, на время дождя вынужден был прервать это занятие и, лежа на диване, наблюдал, как сестра в халате бегала из своей комнаты в ванную и обратно, снимала на ходу бигуди с волос, потом, видимо, красила ногти – он почувствовал запах ацетона.

– Ты чего суетишься? – спросил Костюкович, когда увидел, что она понесла на кухню утюг и переброшенную через руку белую блузку. – В гости собралась, что ли?

– Я приглашена в загородный ресторан!

– В ливень!

– А меня в хорошую погоду не приглашают, – засмеялась Ирина. – В хорошую погоду зовут двадцатилетних.

– И кто же тебя повезет в ресторан?

– Погос. Не строй удивленные глаза. А почему бы мне не пойти? Там еще какие-то его приятели будут. Вдруг найду жениха. Мне ведь всего тридцать восемь.

– Но ты же Погосова всерьез, кажется, не принимаешь?

– Как жениха – нет. Но с ним не скучно. У него способность обрастать невероятным количеством разнообразных людей.

– И куда же вы едете?

– Не знаю. Погос пригласил. Вернее, какие-то друзья пригласили его. И он явится с дамой, то есть со мной…

В очередной раз она ушла в свою комнату, и вскоре появилась оттуда преображенная: волосы красиво уложены; в тон блузке – светло-серые брюки из плащевой ткани, белые босоножки, на лице в меру косметики.

– Ну как, братец Иванушка? – спросила.

– Да ты у меня красавица, сестрица Аленушка. Только брюки эти уже вышли из моды.

– А вот это меня не волнует. Если кому-нибудь понравлюсь, все равно с меня их снимут!.. Пока! – и она, бросив за спину белую сумочку на длинном ремешке, выпорхнула…

Красить табуретку ему перехотелось, тем более, что виднелись темные лысины, покрывать надо еще раз, а первый слой не просох. Он вымыл кисть, убрал банку с краской в кладовку и взялся за газеты. Но чтение не шло, что-то отвлекало, какое-то беспокойство временами напоминало о себе. И он понял: кража в архиве отделения патологической анатомии! Если бы он просто услышал об этом среди прочих больничных слухов, сплетен, новостей, как любой другой врач, он бы, может, и удивился, но через час уже забыл бы, задерганный своими хлопотами. Но в данном случае определенным образом он был причастен к этой истории. "Может быть, посоветоваться с Левиным?" вдруг осенило.

Взяв ключи и захлопнув дверь, Костюкович поднялся этажом выше, позвонил, открыл ему сын Левина – Виталик.

– Привет, сосед. Заходи.

– Отец дома? – спросил Костюкович.

– Да. Ты к нему?

– Да, – они прошли в комнату.

– Папа, к тебе гость! – крикнул Виталик.

Из кухни вышел Левин. В домашнем одеянии – застиранной безрукавочке, спортивных брюках с пузырями на коленях и в суконных обтершихся тапочках он показался сейчас Костюковичу очень постаревшим: щеки запали, залысины стали выше, всегда худое лицо его выглядело от этого еще более осунувшимся, глаза были грустными. От Виталика Костюкович знал, что еще в прошлом году Левины под нажимом невестки решили было уезжать в Израиль, но потом раздумали. Как объяснил Виталик: "Работы там нет, а хуже всего с жильем. Да и отец не очень хотел…" – Садись, Марк. Я тебя слушаю, – сказал Левин-старший.

– Хочу с вами посоветоваться, Ефим Захарович. У нас в больнице произошла неприятность. Хищение из архива, – и он подробно рассказал, что произошло. – Стоит ли нам обращаться в милицию?

– Обратиться-то вы можете, но, боюсь, прибавите себе хлопот. У милиции в нынешней ситуации этот пустяк просто вызовет раздражение, они с делами по убийствам и грабежами не управляются, а тут еще вы их станете дергать… Вы уверены, что похитили только этот протокол и только эти блоки?

– Нет.

– Вот видите. Они скажут: "А почему же вы ревизию не сделали, может, у вас пол-архива унесли". Или: "А если это просто кто-то жестоко пошутил, чтобы заставить кого-то поволноваться? Или кто-то кому-то решил напакостить, отомстить за что-то". Вариантов, которые измыслит милиция, чтоб отмахнуться от вас, немало. Тем более, что материальной корысти тут не вижу, пропал же не контейнер с импортной обувью… Вот так, Марк.

– Пожалуй, вы правы.

– Какая тут правота! – Просто ситуацию знаю… Женился?

– Не женился, Ефим Захарович, некогда – отшутился Костюкович, поднимаясь. – И как бы я женился, чтоб вы на свадьбе не были?!

– Ну-ну… Заходите, вы с Иркой у нас редко бываете.

– Спасибо…

Сестра из ресторана вернулась около одиннадцати. Была навеселе, говорливая, шумная.

– Много выпила? – спросил Костюкович.

– Не помню… Свари-ка мне кофе, – сошвырнув с ног босоножки, она села на пол.

Он принес ей кофе.

– Ну, сестрица Аленушка, исповедуйся.

– Как, видишь, ночевать приехала домой, переспать никто не предложил. А в общем ехать не стоило. Какая-то очень уж пестрая компания: спортивный доктор Туровский; некий Федор Романович Ягныш – таможенник, единственный, кто был с женой, туповатый малый; тренер Виктор Петрович, то ли Губин, то ли Гущин, не помню, но то, что жлоб, помню; затем какой-то Севочка со смазливой девкой-молчуньей, весь модный, как из каталога "Неккерман" выпрыгнул, тебя знает, работал у вас, привет тебе передавал… – Ирина протянула Костюковичу чашку: – Принеси мне еще кофе.

– Спать не будешь, – он взял чашку.

– Еще как буду!

Когда он вернулся с кофе, она продолжала:

– Погос, разумеется, был тамадой… Шут чертов… Отменное питание, и напиться было чем. Но – скукотища! Черт меня понес туда! Заплатили они уйму денег! Платил почему-то один Туровский, за всех. Я, конечно, и не шевельнулась: я ведь приглашенная дама! Но деньги ему, я видела, сунул этот Севочка… Все это не по мне. Какие-то полунамеками разговоры, шепотки, то общие, то мужики уединялись парами, как педики. Я разозлилась на Погоса, он тоже уходил шептаться. Я спросила: "Что у тебя, Погос, может быть общего с этими интеллектуалами?" Пьяненький Погос ответил: "Ты знаешь, что разъединяет людей? Деньги! А что объединяет? Как эти деньги сделать!.." Пошел он со своими остротами!.. Я хочу спать, Марк… – она встала на корточки, затем выпрямилась и усталой походкой поплелась в свою комнату…

"Что это она так на них обозлилась? – подумал Костюкович. – Зря. Теперь люди сбиваются в компании по совершенно непонятным признакам и интересам… Жизнь такая. Сева Алтунин и Погосов, шустрый пройдоха и ученый муж… С чего это Алтунин так разбогател?" И Костюкович вспомнил: после того, как Алтунин уволился из больницы, выяснилось, что он плут: набрал у врачей из разных отделений в долг около семи тысяч рублей. Однако месяцев через восемь вдруг объявился, вошел в ординаторскую как ни в чем ни бывало, такой же веселый, общительный, весь элегантно-импортный, с роскошной спортивной сумкой. "Долги пришел погашать, – сказал Алтунин и вытащил из сумки толстую пачку сторублевок и такую же пачку купонов. – Кто в какой валюте хочет?" – "Ты что, в Техасе нефтебизнесом ворочаешь?" спросил тогда Костюкович, глядя на разодетого Севу и вспоминая его прежний полунищенский вид и постоянно голодные глаза, как жадно он ел больничные харчи, которые подсовывали ему сердобольные девочки из раздаточной. Жил Сева Алтунин с теткой-пенсионеркой. Родители его погибли в авиакатастрофе, когда он был в десятом классе… "Где же ты теперь, Сева, наличность печатаешь?" – спросил кто-то из врачей. – "На олимпийской спортбазе, коротко ответил он. – Ладно, пойду в травматологию, я там тоже задолжал", – подмигнул и вышел… И опять исчез, и больше о нем уже не вспоминали. "Теперь он объявился в компании моей сестры, – мысленно усмехнулся Костюкович. – Знала бы она, с кем судьба свела…" В среду, едва Костюкович вошел в ординаторскую и натянул халат, позвонила секретарша главврача. Трубку снял коллега:

– Слушаю. Да… Сейчас… Марк, тебя, – позвал он Костюковича, протягивая трубку.

– Доктор Костюкович, Дмитрий Данилович просит вас срочно зайти, сказала секретарша.

– Хорошо, сейчас поднимусь.

"Вот оно!" – сказал он себе, идя по коридору к лифту, помня: главный не вызывал, чтоб сказать "спасибо за службу" или вручить премию, за ним такого не водилось. Все знали его грубость, бестактность, подозрительность. Высокий, тощий, он ходил по больнице в длинном хирургическом халате, тщательно накрахмаленном и отутюженном и в такой же снежно-белой шапочке, как бы подчеркивая этим свою причастность к лечебному процессу, что порождало среди врачей-клиницистов насмешки, ибо все знали, что никакой он не клиницист, что начинал на санэпидемстанции, просто судьба, а может чья-то рука возносила его на административные должности и что хамство его не только от невоспитанности, но и от комплекса неполноценности.

– Разрешите, Дмитрий Данилович? – Костюкович приоткрыл дверь в кабинет.

– Входите. Вам давно пора было прийти, доктор Костюкович, – главный никого не называл по имени и отчеству, а только "доктор такой-то". – На вас в облздрав поступила жалоба, ее переслали мне разобраться с вами и принять меры.

– От кого и в связи с чем? – спросил Костюкович.

– Вы можете сесть… От матери умершего больного Зимина.

– Зимина?! – удивился Костюкович. – На что же она жалуется?

– Халатность, невнимание, а главное – ошибка в диагнозе, что привело к смерти ее сына.

– Это чушь, Дмитрий Данилович! Во-первых, когда он поступил, дежурный нейрохирург, рентгенолог и я смотрели на томографе. Там был классический геморрагический инсульт.

– В спешке вы могли что-то самое главное упустить, диагностировать инсульт, лечить от инсульта, а на самом деле…

"Боже, неужто он такой болван?! Или прикидывается?" – с тоской подумал Костюкович и сказал:

– Можно взять историю болезни Зимина из архива.

– Она уже у меня. Я познакомился. Да, вы лечили его от инсульта. А если диагноз изначально был ошибочен?

– Допустим, – сдерживаясь, сказал Костюкович. – Но есть же и высший судия – патологоанатом, вскрытие-то подтвердило мой диагноз.

– А вы представьте мне протокол вскрытия и листок гистологических исследований.

"Значит уже знает, что все исчезло, – понял Костюкович. – Кто же это ему настучал?" – Я знаю, что произошло, – сказал главный. – По этому поводу у меня уже был разговор с начмедом. Я читал объяснение доктора Коваля. Жаль, что Каширгова уехала на курсы, сейчас она была бы здесь очень нужна.

– Она вернется и подтвердит все, – произнес Костюкович.

– Это будут только слова. А мне нужны документы, чтобы держать ответ в облздраве… Кстати, какие у вас отношения с доктором Каширговой?

– Нормальные деловые отношения, – удивился Костюкович, не понимая, куда гнет главный.

– А я располагаю другими сведениями… Вот и мать Зимина пишет… Нате, читайте, – он протянул страничку машинописного текста.

Костюкович стал читать. Те же слова: "халатность", "невнимательность", "преступная ошибка в диагнозе", а дальше шло: "Я уверена, что в справке после вскрытия – ложь, протокол вскрытия сфальсифицирован патологоанатомом Каширговой, и сделано это потому, что она спасала своего любовника, доктора Костюковича…" Он на мгновение прикрыл глаза, почувствовал, как терпнет кожа на лице, наконец сказал:

– Это клевета.

Главный развел руками, мол, что написано пером…

– Я не знаю, любовники вы или нет, но ведь когда муж доктора Каширговой уезжал на полгода в командировку в Индию, вы довольно часто встречались с нею, – словно наслаждаясь растерянностью Костюковича, сказал главный.

"Кому и зачем это понадобилось? – лихорадочно высчитывал Костюкович. – И что я могу доказать? Ведь за эти полгода я ходил с Сажи дважды на концерт, один раз в театр и один раз ездили на озера, она брала с собой сына… Среди сотен врачей и медсестер больницы нашелся какой-нибудь доброхот, которого главный держит в любимчиках и который видел меня с Сажи, кто-то видел, как я приходил к ней в отделение поболтать, выпить кофе, покурить… Но как весь этот бред попал из больничных коридоров в жалобу матери Зимина?.." – Я не хочу ни с кем обсуждать мои отношения с Сажи Алимовной, жестко произнес Костюкович. – Это не касается ни жалобщицы, ни вас, Дмитрий Данилович.

– Как видите, коснулось.

– Я готов отвечать только за то, что имеет отношение к моей работе.

– Пишите объяснение. Там видно будет…

Спускаясь в лифте, а затем идя по коридору в ординаторскую, Костюкович уже трезвее расставлял все по местам: "А ведь жалоба матери Зимина написана не ею. Ей дали только подмахнуть! Простая школьная уборщица едва ли смогла бы сформулировать довольно грамотно, медицински последовательно свои претензии. Да и откуда у нее возникло предположение, что Сажи меня покрывает, сфальсифицировала протокол, поскольку, дескать, мы любовники? Тут чья-то более опытная рука. Чья? Кто-то в нашем отделении? Или в отделении Сажи? Месть? Кому? Мне или ей? Или нам обоим?.."

13

Когда Левин зашел в кабинет Михальченко, тот, вальяжно развалившись в кресле у окна, читал какую-то тоненькую брошюрку в пожелтевшей выцветшей бумажной обложке.

– Что, Иван, Чейза читаешь, учишься работать? – спросил Левин.

Медленно отстранив от глаз книжицу, Михальченко ответил:

– Вы это тоже читали? Правда, давненько, лет двадцать назад. Называется это произведение "Криминалистическое определение предельной дальности полета пули для установления местоположения стрелявшего". Методическое пособие. Авторы А.Бугаенко и Е.Левин. Слыхали?

– Слышал, слышал. Где это ты откопал?

– Наводил порядок у себя в кладовке, нашел несколько методичек со времен, когда еще в школе милиции учился. Притащил сюда, чего им валяться, поставлю тут на этажерочку.

– Нам это, Иван, уже ни к чему.

– Как сказать. В брошюрке ведь приведена сводная таблица почти всех существующих патронов: и пистолетных, и револьверных, и промежуточных. Начиная с "Маузера" 1896 до нашего АКС и израильского "Узи"… Долго корпели, пока составили эту таблицу?

– Долго… Пули сейчас забота не наша… Ты был в аптекоуправлении?

– Теперь это называется иначе: производственное объединение "Фармация". Не умер, так сдох. Был я там. Пропавшие лекарства – это картонная коробка размером приблизительно сорок на пятьдесят, фирменная, в ней и были упаковки с лекарством. А попала она туда с таможни.

– Каким образом?

– Таможня задержала. Уж больно внушительное количество. Это во-первых; во-вторых, в разрешительном перечне Минздрава этих таблеток нет. Следовательно, к провозу на территорию страны они запрещены. И реализовать через аптеки тоже возбраняется.

– Кто тебе это сказал?

– Сотрудник информационного отдела "Фармации".

– Что же делают дальше с таким товаром?

– Передают в налоговое управление. Создается комиссия из представителя налогового управления, таможни и "Фармации", составляется акт: подлежит уничтожению. Но не успели.

– Да, кто-то оказался пошустрей.

– Зав информационным отделом "Фармации" успел накануне взять из упаковки один туб для образцов. Вот как эта штуковина выглядит, Михальченко достал из кармана небольшую металлическую колбочку зеленого цвета. – Я у него выпросил, чтоб вам показать.

Туб, как туб, плотно закрыт красивой винтовой герметической крышкой, чтоб сорвать ее, надо слегка нажать и повернуть вправо. Левин не сразу это понял, повозился.

– Хитро, – сказал он, отвинчивая колпачок с замысловатой резьбой внутри.

– Это для герметизации, – объяснил Михальченко.

– Ты знаешь, я это уже понял, – хмыкнул Левин, высыпав на ладонь несколько маленьких розовых таблеток. – Запаха нет, – поднес он таблетки к носу. – Хочешь попробовать на вкус?

– Воздержусь.

– Мне тоже что-то не хочется… А вот аннотация, – Левин вытащил маленький листок глянцевой бумаги. Он был забит таким мелким шрифтом, что даже сквозь очки Левин ничего, кроме названия и надписи, что лекарство изготовлено в Германии, прочитать не смог. Название ничего ему не сказало. – Я возьму эту штуку домой, покажу жене, она все-таки провизор со стажем. А что, если это связано с наркотиками?

– Вот этого не спросил.

– Что еще можете сообщить по делу, гражданин Михальченко?

– Все склады в девять утра снимаются с охраны и открываются. В тот день со склада, где хранилась эта коробка, и еще с одного склада шофер "москвича-фургона" получил товар и развез по аптекам, у которых в этот день завоз. Склад снова тут же был опечатан и взят на сигнализацию. Наш сотрудник вместе с их вахтером сидел в дежурке у ворот, когда машина выезжала. Говорит, что вахтер, как обычно, проверил у шофера бумаги, заглянул в фургон и открыл ворота.

– Вот именно, заглянул. Ты думаешь, он сверял груз с накладной? Да ни в жисть! Поверь моему опыту… Как-то очень похоже: груз президента Чекирды исчез таким же образом, как и ящик с "Фармации", хотя склады в разных концах города, – сказал Левин.

– Словно один и тот же "заказчик" или один и тот же исполнитель.

– Возможно… Хорошо бы, конечно, задать шоферу вопрос: "Куда завез коробку, кому? В какую аптеку?" Но он тебе может ответить: "Никакой коробки в глаза не видел. Развез по аптекам товар по списку, так что, господа любезные, идите вы на…" Если даже коробку вывез он.

– А на кой нам хрен все это нужно, Ефим Захарович? Сотрудник наш тут ни в чем не повинен, лицо нашей фирмы не загажено. Остальное – проблемы "Фармации".

– Пусть обращаются в милицию.

– Уже обратились.

– Ну и славно. А у нас с тобой есть господин Чекирда и его проблемы, – сказал Левин.

– Сейчас они и наши, поскольку наш счет увеличится за его счет.

– Ничего, не обеднеет.

– Я тоже так думаю… К осени у нас будет достаточно денег, чтоб купить факс, – поднял палец Михальченко.

– Думаешь, он нам очень нужен? Разве что для пижонства.

– Почему же? Вспомните, как мы жалели, что нет факса, когда вели дело с Густавом Анертом из Мюнхена! А дело о вымогательстве по Донецку!

– Ладно, ладно. Покупай хоть "мерседес". Я старый ретроград… Интересно знать, у кого эта коробка была конфискована на таможне?

– Чего вы опять вернулись к ней? – спросил Михальченко.

– Да так, инерция.

– Ни к чему нам эти заботы, – пожал плечами Михальченко. – Этот элементарный вопрос задаст на таможне любой опер. Но едва ли ответ его утешит: владелец конфискованной коробки скажет ему: "Да, забрали у меня. С тех пор я ее не видел". А если действительно владелец тут ни при чем?

– Тут опер может его спросить: "Зачем такое количество лекарств?" Я бы на его месте спросил, – сказал Левин.

– А я бы на месте владельца ответил: "Дефицит. Хотел подзаработать…" Пошли обедать, Ефим Захарович. Нечего над этой фигней ломать себе голову…

14

Костюкович допивал чай с вишней, когда раздался телефонный звонок. Второй, параллельный аппарат висел на кухне.

– Слушаю, – Костюкович снял трубку.

– Квартира доктора Костюковича? – спросил медленный баритон.

– Да, – Костюкович пытался вспомнить голос.

– Марка Григорьевича, пожалуйста, если можно.

– Я у телефона. С кем имею честь?

– Здравствуйте. Моя фамилия Думич. Я следователь прокуратуры Шевченковского района. Марк Григорьевич, нам надо бы встретиться.

– В связи с чем?

– В связи со смертью вашего больного Зимина.

– Понятно… Жалоба?

– Вы угадали. Когда сможете зайти?

– Да хоть завтра, – как можно равнодушней ответил Костюкович.

– Меня это тоже устраивает. А время?

– Могу только после работы, около четырех.

– Годится. Жду вас, доктор. Вы знаете, где прокуратура Шевченковского района?

– Бывать не приходилось, но найду.

– Седьмой кабинет.

– Седьмой так седьмой. Всего доброго, – Костюкович спустил трубку. "Продолжение следует, – подумал он. – Режиссер выстраивает новую мизансцену. Кто же он, этот искатель справедливости?.." Следователь Думич оказался молодым человеком, почти ровесником Костюковича, но уже с лысиной, просвечивавшей сквозь редкие, очень светлые волосы. Он вскинул на вошедшего голубые близорукие глаза, казавшиеся испуганными за толстыми линзами очков. Костюкович уловил во взгляде вопрос, сказал:

– Я доктор Костюкович.

– Ага! – словно обрадовался следователь. – Садитесь, доктор… Ну что, приступим к делу, чтоб не терять времени?

– Уже и дело есть? – улыбнулся Костюкович, усаживаясь в плохонькое кресло.

– Бумажка во всяком случае имеется, – суховато ответил Думич. Познакомьтесь, – и он вынул страничку из тощей папки.

Сперва Костюкович посмотрел на дату. Жалоба поступила давно, как и та, которая у главврача, обе поступили еще до болезни Костюковича и до кражи в архиве Каширговой.

Затем он пробежал глазами текст, усмехнулся, возвратил следователю.

– Все это я уже читал.

– Где?

– Аналогичная чушь поступила и к нашему главврачу. Автор тот же. Хотя не уверен, что это истинный автор.

– Ну, а что бы вы могли сообщить по этому поводу, Марк Григорьевич?

– В объяснительной на имя главврача я уже все сказал, другого ничего быть не может, вот, – и он извлек из кармана копию той объяснительной, какую оставил главврачу, – можете подшить к делу.

– Мне бы хотелось услышать это в живом изложении. Сперва.

– Изложу, – и Костюкович пересказал всю историю с Зиминым.

– Значит похищенное из патологоанатомического отделения – протокол вскрытия и некропсийные материалы – это единственное опровержение жалобы?

– Единственное.

– Кому же понадобилось красть это? И зачем? У вас нет никаких предположений на сей счет?

– Нет.

– Плохо, – следователь посмотрел в глаза Костюковича, затем после паузы, сказал: – Копию этой вашей объяснительной вы, пожалуйста, перепишите для нас, так сказать собственноручно. Два дня вам хватит на это? И занесите мне, будьте добры.

– И что дальше?

– Жалоба на вас, как вы, надеюсь, понимаете, стала уже бумагой казенной, официальной. И я человек казенный. А речь в ней идет о том, что по вашей вине умер человек. Так что работы у меня прибавилось, следователь тоскливо вздохнул, встал, давая понять, что на сегодня все…

Когда Костюкович шел в прокуратуру, волнения почти не было, а охватило какое-то шутливо-нервическое настроение от сознания, что ни в чем не виноват. Сейчас же, возвращаясь домой, он забеспокоился, стал вспоминать разные случаи, когда врачей по похожим поводам вызывали к следователям; ни та, ни другая сторона часто не могла ни доказать, ни опровергнуть, верх в таких случаях нередко брала удобная фраза "умер больной". В палате во сне или на операционном столе, или во время какой-нибудь процедуры – умер.

"А! Будь что будет", – как бы махнул рукой Костюкович.

15

В перерыве они вдвоем пили кофе с рогаликами, посыпанными маком. Кофе Погосов варил сам – из молотого зерна в настоящей медной турке на маленькой спиртовке.

– Твой кабинет можно найти по запаху, как духан, – засмеялась Ирина.

– Ты знаешь, сколько лет этой турке? – Погосов откинулся в кресле. Лет сто. – Еще прадед мой варил в ней. Мы, армяне, цепкие во всем, что касается домашнего очага, традиций, вещей.

– Может потому, что Армения мононациональна, как никакая другая республика? – спросила Ирина.

– Скорее другое: всю свою историю армяне боролись, чтоб уцелеть, не исчезнуть. На земле, наверное, только два таких народа: мы и евреи… Ты свой виварий пополнила? – неожиданно спросил Погосов.

– Да. А почему ты спрашиваешь? – удивилась она резкому переходу к другой теме.

– Зашиваюсь, выручи. На двух группах животных я уже проверил. Мне нужно еще испытать взвесь на ингаляционное и на аллергизирующее воздействие на третьей группе животных.

– Это по хоздоговорной теме?

– Да. Сделаешь?

– Ладно, доктор Фауст, сделаю. Хотя своей работы полно.

– Еще кофе? – предложил Погосов.

– Нет, хватит, очень крепкий.

Он начал убирать со стола, опрокинул чашку, густой черный ручеек потек под бумаги, лежавшие кипой справа и слева, Ирина стала помогать ему отодвигать бумаги, чтоб не промокли, откуда-то из-под них выкатился зеленый металлический туб, в каких обычно бывают импортные лекарства. Погосов схватил этот туб и сунул в карман. Ирину удивила торопливость, с какой это было сделано – туб металлический, не промок бы.

– Что это? – спросила она.

– Ерунда, – отмахнулся он. – Западногерманские витамины.

– Пьешь, что ли?

– Ага.

– Летом? Чего вдруг? Когда полно помидоров, болгарского перца, зелени. И ты все это любишь. Врешь ты, Погос.

– Вру, – добродушно согласился он, куском марли промокая лужицу на столе.

Приоткрылась дверь, девушка-лаборантка в белом халате, заглянув, сказала:

– Ирина Григорьевна, извините. К вам Суярко с химфармзавода приехал.

– Иду! – отозвалась Ирина…

16

Костюкович вышел из застекленного тамбура, где толпились родственники больных, пытавшиеся проникнуть в неурочное время к своим близким, уговаривали пожилую женщину-швейцара, но та была неумолимой.

– Посещение с пяти, вот написано, читать надо. Что вы тут кучу образовали, дайте доктору пройти!..

По долгим ступеням он спустился с холма и пошел к трамвайной остановке. Было начало четвертого. Он ждал трамвай минут десять, когда перед ним остановилась "девятка" и из приоткрывшейся дверцы высунулся Туровский:

– Марк! Домой, что ли? Садись!

Костюкович обрадовался оказии, на дорогу обычно уходил час из-за двух пересадок – с трамвая на автобус, а затем на троллейбус. Он редко ездил на работу своей машиной, парковаться приходилось на пятачке у входа в приемный покой, куда то и дело подъезжали машины "скорой", нередко калечившие докторские легковушки, дважды досталось и "жигуленку" Костюковича…

Едва он нырнул в "девятку", как почувствовал знакомый уже запах лосьона. Костюкович оказался на заднем сидении рядом с Туровским. Водитель, полуобернувшись, поприветствовал:

– Здравствуйте, Марк Григорьевич. Не узнаете?

Но Костюкович уже узнал Алтунина.

– Здравствуй, Сева, – коротко сказал Костюкович, все еще втягивая носом парфюмерный запах. – Разбогател, "девятку" гоняешь?

– Гоняю, – ответил Алтунин.

Рядом с Севой сидел здоровенный мужик лет сорока в светло-серой безрукавке и в серых из плащевки брюках. Мощные руки, тяжелые, как бы обвисшие, плечи.

– Знакомься, Марк, это наш тренер Виктор Петрович Гущин, – сказал Туровский.

Гущин молча кивнул Костюковичу, но голубовато-водянистые глаза его, словно выпученные, под короткими белесыми ресницами, смотрели как-то настороженно.

"У него, похоже, что-то со щитовидкой", – подумал Костюкович, отметив эти глаза, как бы не вмещавшиеся в орбитах. Только сейчас он вспомнил, что видел, хотя и издали, этого человека на спортбазе, когда приходил к Туровскому. Они сидели тогда с Туровским в комнатке, а через распахнутое окно виднелся бассейн, и там на бровке стоял тренер, что-то кричал, размахивая рукой, на нем были красные с каким-то узором красивые плавки…

– Ты спешишь? – спросил Туровский, повернув голову к Костюковичу. Мы едем с тренировочной базы, хотим где-нибудь пообедать. Составишь компанию?

– Денег с собой нет, – ответил Костюкович.

– Ерунда! Мы приглашаем, так что никаких проблем. Так, Петрович? обратился Туровский к тренеру.

– Порядок, – прогудел тот.

– Куда поедем, Виктор Петрович? – спросил Алтунин.

– Жми в "Голубой день".

Костюкович знал, что это гриль-бар за городом, в лесном массиве, в зоне отдыха. Ему не очень-то хотелось быть в роли приглашенного. С какой стати? Кто он им? Может, Туровский просто из вежливости сказал "составишь компанию?" в надежде, что откажется. А услышав, куда они собираются, он расстроился, понимая, что в этом загородном гриль-баре цены космические. Поэтому, когда добрались до развилки – влево дорога в центр, а прямо – за город, в сосновый бор, где и приютился "Голубой день", Костюкович сказал:

– Притормози, Сева. Я сойду, пожалуй. Мы там засидимся, а у меня еще дома кое-какие дела.

– Да брось ты! Вот совковая психология! – махнул рукой Туровский. Когда-то же и расслабиться надо! Не щепетильничай! Пригласили – не комплексуй. Мы знаем эту тревогу, и знаем свои возможности. Так, Петрович?

– Порядок! Кати, Сева, – скомандовал Гущин.

"А черт с вами! – подумал Костюкович. – Чего я в самом деле? Не напрашивался же!" – успокаивал он себя, пытаясь избавиться от чувства неловкости…

В гриль-баре народу было немного: время послеполуденное, да и будний день. Сразу же подошла официантка, похоже, знавшая клиентов.

Туровский сказал ей:

– Привет, подруга. Значит, как обычно, остальное из загашника.

Первым делом она принесла минеральную воду в бутылках без этикеток, на других столах на бутылках были этикетки местной воды "Криничанка". Только потом, во время еды Костюкович понял, что им подали "Боржоми". Стол быстро заполнялся: малиновые помидоры, маленькие огородные огурчики, филе копченого карпа, обложенное каперсами, пучки свежего лука, армянская бастурма, лобио с копченой грудинкой, в глубоком квадратном блюдечке крабы, тарелка с пахучей кинзой и тархуном, бутылка коньяка "Славутич", а вместо хлеба еще теплый лаваш.

– Откуда это у них все? – удивился Костюкович.

– Бар теперь частный, выкупили, трое из них: хозяин, жена и сестра жены официанткой. Крутятся, в Армению ездят за бастурмой и травой, за фасолью для лобио и "Боржоми" – в Грузию, за каперсами – в Азербайджан, за этими помидорами – в Молдавию… Ну что, приступим? – Туровский налил коньяк тренеру, Костюковичу, себе, а Севе Алтунину плеснул в фужер "Боржоми". – Плохо, когда за рулем, а, Сева?

– Ничего, компенсирую едой, – засмеялся Сева.

Пили и закусывали быстро, все были голодны. После первых рюмок пружина неловкости, давившая Костюковича, ослабла, он уже легко участвовал в общем разговоре на какие-то незначительные темы. Потом принесли горячее – бараньи ребрышки с жареным картофелем и зеленым горошком, появилась еще одна бутылка коньяка. Разговор пошел о спорте, о будущем хоккея и футбола, незаметно перескочил на медицину.

– Как твоя кандидатская движется? – спросил у Костюковича Туровский.

– Ни шатко, ни валко.

– Что так, Марк Григорьевич? – поинтересовался Сева Алтунин.

– Времени не хватает.

– А кто вам лабораторные работы делает? – спросил Сева.

– Кто придется! – Костюкович хмельно взмахнул руками. – Все дефицит, реактивов нет, за все приходится переплачивать, лаборантки шкуру дерут, как весь частный сектор. Правда, и зарплата у них символическая.

– Вам спонсор нужен, Марк Григорьевич, – подмигнул Сева.

– Для этого дела спонсоров не сыщешь, Сева, я кустарь-одиночка.

– Не скажите, – загудел тренер. – Наука не должна быть сиротой, – с умным видом изрек он, одним духом опростав фужер с "Боржоми".

– Чем тебе так интересен случай с нашим Юрой Зиминым? – спросил Туровский. – Банальная история, у тебя же таких много.

– Не совсем банальная.

– Нам бы не очень хотелось, чтоб ты возился вокруг этого, – понизив голос, сказал Туровский.

– А мы могли бы выступить спонсорами Марка Григорьевича, как думаешь, Олег? – снова заговорил Гущин, наполняя рюмку Костюковича коньяком, а свою водой.

– Конечно! – подхватил Туровский.

– Что вас смущает в моем интересе к смерти Зимина? – спросил Костюкович.

– Спортивный мир, Марк Григорьевич, это клановая система, свои тайны, их обсуждают только в своем кругу. Как у вас, у врачей. Вы ведь тоже не очень любите, когда со стороны кто-то проявляет интерес к вашим неприятностям. Нам это внимание ваше не очень приятно, разговоры пойдут. Вы должны нас понять, Марк Григорьевич, – сведя брови произнес Гущин. Что у нас на десерт, Олег?

– Мороженое с фундуком.

– Скомандуй подавать! Только пусть вареньем не поливают.

– Виктор Петрович прав, Марк, – закивал Туровский.

– Хотите, мы будем вашими спонсорами? Сколько надо? Если что, немного "зеленых" наскребем, – Гущин откинулся на спинку стула, глядя выпученными глазами в лицо Костюковичу. – Только оставьте Зимина в покое. Думаете, матери приятно, когда после всего опять возникает имя ее сына?

"Это я уже почувствовал: жалобы главному, в прокуратуру – подумал Костюкович, ловя быстрым взглядом их лица, но промолчал. – Что ж, Зимин их воспитанник, человек клана, как определил этот бугай…". Ему надоели эти разговоры, он поднялся, пошел в туалет. Когда вернулся, демонстративно посмотрел на часы:

– Мне пора… Вы догуливайте, а я как-то сам доберусь, может идет какой-нибудь автобус.

– Что ты, Марк! – воскликнул Туровский. Мы тебя отвезем, – он позвал официантку, обнял ее за плечо и увел к стойке бара платить.

Все разом поднялись.

Ехали молча, разморило – кого от еды, кого от выпитого. Костюковича от того и другого, его начала всасывать дремота, он встряхивался, старался, чтоб не заметили и мысленно ругал себя, что принял приглашение на этот обед, было ощущение, что унизился – подтолкнула к такому ощущению возникшая внезапно мысль: "А ведь они пытались меня в сущности подкупить!.. В чем же дело?.. Почему они так отгораживают от меня Зимина покойника, уже не принадлежащего им?.."

17

Левин не хотел садиться обедать один, ждал жену с работы, но ее все не было. "Стоит за чем-нибудь в очереди", – решил он, отправился на кухню, чистить картошку было лень, и он поставил на плиту кастрюлю с водой, чтоб сварить макароны.

В дверь позвонили. У жены были свои ключи, поэтому спросил:

– Кто?

– Это Марк, Ефим Захарович.

– Входи, сосед, – Левин распахнул дверь. – Ты, кстати, будем обедать. Мне одному неохота, скучно. Выпьем по пятьдесят граммов. Макароны любишь? Откроем кильку в маринаде. Есть борщ и котлеты… Проходи, садись.

– Спасибо, Ефим Захарович, я только что отобедал.

– Экий ты торопливый. Ира тебя, смотрю, обихаживает, вон животик наметился. Она хорошая девочка.

– Этой девочке уже под сорок, – засмеялся Костюкович.

– Но я-то помню ее школьницей… Ты ко мне или к Виталику?

– К вам. За советом. У меня неприятность.

– Какого рода?

– Умер больной. Мать написала жалобу в прокуратуру, мол, халатность, ошибка в диагнозе, невнимание и прочее. Хотя и делал все, что мог, поверьте. У него был тяжелейшие инсульт. Молодой парень, спортсмен. Даже если бы он выжил, а шансов там почти не было, то это "почти" означало, что он остался бы полным инвалидом: паралич, отсутствие речи, все это необратимо… Меня вызывали в прокуратуру.

– В какую?

– Шевченковского района. Следователь Думич.

– Этого не знаю. Наверное, новенький, из молодых… Что ты ему сказал?

– То, что и вам сейчас. Делал все, что нужно в этих случаях, все, что мог: капельницы, инъекции. Он прожил двое суток с небольшим и умер не приходя в сознание.

– История болезни есть?

– Конечно. Но следователю этого мало.

– Почему?

– В жалобе сказано, что я ошибся в диагнозе.

– А вскрытие?

– Подтвердило мой диагноз.

– Так в чем же дело? Надо снять копию с протокола вскрытия.

– Протокол потеряли, – Костюкович уклонился от подробностей на тему исчезновения протокола.

– Это хуже, – Левин задумался. – Тебя, конечно, потаскают, нервы потреплют. Тут еще многое будет зависеть от того, какую позицию займет руководство больницы: главврач, начмед. У тебя как с ними?

– С начмедом нормально. С главным похуже, он вообще дерьмо. Едва ли станет меня защищать, скорее отдаст на съедение.

– А зав патологоанатомическим отделением как?

– Она подтвердила мой диагноз. Вскрывала она.

– Это важно.

Костюкович хотел было сказать, что это ничего не меняет, поскольку "они любовники", как сказано в жалобе на имя главврача, и подтвердить диагноз теперь нечем – все похищено, но передумал.

– Я написал объяснение в прокуратуру, хотел вам показать, – он достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги.

Пока Левин читал, Костюкович размышлял: "Сказать ему или нет, что обе жалобы, конечно, инспирированы, что написаны, как он уверен, не матерью Зимина? Но где у него доказательства? Он не имеет права назвать тех, кого подозревает, они легко отопрутся: скажут, что у них нет и не было оснований обвинять Костюковича, что они испытывают к нему только уважение и дружеское расположение, недавно даже обедать его приглашали в гриль-бар". "А разве не так?" – "Приглашали с расчетом". – "С какой стати, зачем!" – "Да, нам не очень приятно, что после смерти нашего товарища Марк Григорьевич все еще копается в этом. Это верно. Да и мать Зимина недовольна этим. Вот и вся наша корысть. Тут любезнейший Марк Григорьевич загнул…" – Ну что ж, бумага составлена нормально. Пусть этот Думич и возится: доказательств, что ты невиновен, нет, кроме твоих слов, но и у жалобщика, как я понимаю, тоже одни слова. Есть категория дел особенно ненавистных следователям: заказные убийства, дела об изнасиловании и подобные твоему. Работы сейчас в прокуратурах по горло: захлебываются, есть дела покруче, которые надо разматывать немедленно, в срок, а с твоим можно и погодить, не горит. Вот так оно и будет, увидишь. В данном случае время – твой союзник. Так что относи следователю эту писульку, не нервничай, работай спокойно, чтоб у тебя опять кто-нибудь не помер, – сказал Левин.

– Спасибо, Ефим Захарович.

– Пожалуйста, доктор. Кстати, у меня к тебе есть тоже профессиональный вопрос, – Левин вышел в другую комнату и вернулся, держа в руке небольшой зеленый туб, который Михальченко на пару дней взял в информационном отделе "Фармации". – Какое-то лекарство, показывал жене, но она с таким не сталкивалась. Посмотри и растолкуй мне, аннотация внутри.

Костюкович открыл туб, в котором оказались маленькие таблетки, там же аннотация, он развернул листок.

– Это довольно мощный препарат. Сейчас такой только за валюту купишь, – он вложил листок на место, закрыл туб. – Решили попринимать? Кто порекомендовал? В связи с чем?

– Объясни мне подробней, с чем это едят?

– Мы в невропатологии редко этим пользуемся. Но вообще в клинической практике он применяется довольно широко; оказывает стимулирующее влияние на синтез белка в организме.

– А конкретней?

– Стимулирует вес, улучшает общее состояние, при заболеваниях, когда организм истощен, назначают в предоперационном и послеоперационном периодах. Пользуются им в гинекологии и в кардиологии. В общем, это препарат широкого спектра.

– Значит, не наркотик?

– Нет, нет… Вы можете дать мне его на один день, хочу показать коллегам в больнице? Похоже, это – новинка.

– Но только на один день, Марк. Мне срочно надо вернуть. Это приятель достал себе, попросил, чтоб я показал жене, она все-таки опытный провизор.

– Чем он болен, ваш приятель?

– Перенес инфаркт.

– Пусть с лечащим врачом тоже посоветуется, – заметил Костюкович. Препарат сильный…

Вернувшись к себе, Костюкович еще раз прочитал черновую копию своей объяснительной записки, исправил несколько фраз, сделав их пригодными для прокуратуры, открыл пишущую машинку и начал печатать. Через какое-то время вошла сестра.

– Я затеяла маленькую постирушку, дай мне твои грязные сорочки. Я воротники постираю вручную, – сказала она.

– Брось ты мучить руки, сунь в машину, ничего с этими сорочками не сделается… Возьми, они в правом шкафу, все на одной вешалке.

– Ты, конечно, крупный специалист прачечных наук, но не лезь в бабские дела… Что это? Где ты взял? – она указала на зеленый туб, стоявший на письменном столе.

– У Ефима Захаровича. Это западногерманский. Хочу показать ребятам в больнице.

– Чем он интересен?

– Посмотри, по сколько он миллиграммов! Такого я еще не встречал!.. Умеют немцы делать!

– Я видела на днях такой же у Погоса.

– Тоже достал? Ну, ему сам Бог велел, это, кажется, его хобби?

В другой комнате зазвонил телефон. Ирина вышла, затем крикнула оттуда:

– Марик, тебя! Нежный женский голосок, обрадуешься.

– Марк? Здравствуйте. Это Каширгова, – услышал он, взяв трубку.

– Вы же на курсах в Киеве, Сажи!

– Я приехала на субботу и воскресенье. Есть неотложные дела по дому… Тут, говорят, кое-какие новости появились за время моего отсутствия? Я позвонила коллеге из отделения, чтоб узнать, как там у них дела, а он мне и выложил: кража из архива, главный вызывал его и допрашивал о наших с вами отношениях. Что вообще произошло? Если вы свободны, подъезжайте ко мне, поговорим.

– Кое-что произошло. Но лучше, если мы встретимся где-нибудь в городе, – сказал он.

– Давайте тогда в сквере напротив агентства "Аэрофлота". Это мне удобней всего, близко от дома. Когда вы сможете?

– Минут через двадцать.

– Договорились, – она положила трубку.

Он обрадовался этому звонку, тому, что увидит Сажи, что сможет ей все рассказать и посоветоваться.

Сидя в сквере на скамье, он ждал ее появления из переулка, всматривался в его глубину. Ему хотелось увидеть ее еще издали и наблюдать, как она идет. Но Сажи появилась с другой стороны, неожиданно, и когда она возникла перед ним, Костюкович даже растерялся. Он подвинулся на скамье, как бы предлагая ей сесть.

– Здравствуйте, Марк. Так что произошло? – сразу спросила она.

Он подробно пересказал ей жалобу матери Зимина, разговор с главврачом, наконец, о вызове в прокуратуру.

– Значит, мы с вами любовники? Что же, вы человек интересный, вполне могли бы занять это место в моей жизни, как, надеюсь, и я была бы достойна занять это место в вашей, – усмехнулась Сажи. – Так что молва ни вас, ни меня не оскорбила. Что же касается остального, тут посерьезней… А вам не приходило в голову, что жалоба Зиминой в прокуратуру – это продолжение одного действа: сперва кража из архива, жалоба главному, наконец, в прокуратуру. Нарастающее давление, кто-то спешит поставить точку, добить кого-то из нас – вас или меня?

– Нет, Сажи, тут последовательность иная, я высчитал: сперва жалобы, обе, а уж затем кража. Но против кого все это – против вас или против меня? Или бьют так, чтоб по обеим мишеням?

– Сейчас мы на это не ответим, копаться, чтобы защититься по одиночке, тоже бессмысленно. Нужно у этого человека или у этих людей выбить козыри.

– Каким образом?

– Есть такая возможность, Марк. По просьбе кафедры я всегда даю им по одному блоку из каждого органа, когда интересный, необычный случай. Они там делают учебные стекла для студентов.

– А у вас в отделении знают об этом?

– Знает старшая лаборантка. Обычно я звоню на кафедру, и от них кто-нибудь приходит и забирает у нее. Но в этот раз я относила сама – шла на кафедру и захватила с собой. Так что если я заимею стекла, восстановить протокол вскрытия и патогистологический диагноз довольно просто. И никакого пробела в моем архиве не будет. Но сегодня суббота, завтра воскресенье и после полудня я улечу. Можно, конечно, попросить на кафедре у их заведующей лабораторией Зиночки, чтоб мне сделали срезы с моих же блоков, забрать эти кусочки к себе и у меня же окрасить, сделать стекла. Но, во-первых, опять же сегодня и завтра выходные дни, разве что только профессор Сивак там, еще кто-то из патологоанатомов да студенты; во-вторых, делать стекла у меня – рискованно: тот, кто совершил хищение из архива, полагаю, следит за дальнейшим развитием события в моем отделении, и сделать скрытно стекла у меня в лаборатории будет нелегко. Тут есть серьезный риск.

– Я попробую это провернуть на кафедре, – сказал Костюкович.

– Каким образом?

– Во-первых, у меня хорошие отношения с их заведующей лабораторией, поскольку я там довольно частый гость, и она знает, что я с профессором Сиваком над чем-то вместе работаем. Мне только нужно знать регистрационный номер стекол.

– Это я определю по журналу. Сегодня же вечером поеду в отделение. Ключи от архива у меня есть. Вечером вы будете дома?

– Да.

– Я вам позвоню и сообщу номер, – она поднялась первой. – Побегу, дел полно…

18

Работа над кандидатской шла медленно, свободного времени было мало, почти всего его съедала суетная жизнь больницы. Это тебе не аспирантура, где только и занят наукой – никаких больных, никаких дежурств. Кроме времени, требовалось еще много денег: частным образом добывать реактивы, платить лаборанткам из лаборатории Погосова, которые подрабатывали на диссертантах. С лаборантками Ирины Костюкович не связывался из этических соображений. Погосов, конечно, знал, что его сотрудницы делают "левые" работы, но по доброте душевной закрывал на это глаза…

Вот о чем думал Костюкович, идя на кафедру.

Сивак был у себя.

– Здравствуй, гость. С чем пришел?.. Садись, а я буду слушать и складывать бумажки. Улетаю в Харьков, оттуда в Одессу, оппонирую на защите докторских.

– У меня умер больной, – сказал Костюкович. – Очень интересный случай. Привезли в коме. Гемаррогический инсульт. Умер не приходя в сознание.

– Чем же он интересен?

– Ему шел всего двадцать первый год, спортсмен, пловец-профессионал; член сборной.

– Ты был на вскрытии?

– Да. Но стекол не видел. Их видела Каширгова, диагнозы наши совпали. Судя по ее словам, стекла представляют интерес. Для нас с вами во всяком случае.

– Интригуешь. Каширгова передала нам блоки, не знаешь?

– Передала. Я даже знаю регистрационный номер.

– Пойди к Зиночке, скажи, чтоб сделала стекла. Приеду, посмотрим вместе… А сейчас извини… Да, вот что: к моему приезду хорошо бы, чтоб ты повидал родных этого парня, выясни у них, чем болел в детстве, не был ли аллергиком, если да, то что вызывало аллергию. Затем: коль он состоял в команде такого уровня, у врача команды должны быть какие-то карточки медосмотров, профилактики. Постарайся посмотреть…

С этими наставлениями Костюкович вышел из профессорской.

Заведующей лабораторией Зиночке было пятьдесят четыре года. Как пришла она сюда двадцать пять лет назад Зиночкой, так и осталась для всех, даже аспирантов. По отчеству ее никто не звал.

Костюкович нашел ее в большой комнате, где на полках, на столах, на полу стояли банки, баночки, бутылки и огромные бутыли со всякими химикатами и растворами, а на стеллажах – от пола до потолка теснились регистрационные журналы за много десятилетий…

– Зиночка, я по просьбе профессора. К вам должны были поступить от Каширговой блоки номер 1282 для учебных пособий.

– Когда?

Он назвал дату. Она стала листать журнал.

– Есть. Зимин Юрий Павлович.

– Когда вы будете делать стекла?

– На этой неделе.

– Сделайте, пожалуйста, по одному лишнему срезу.

– Со всех блоков?

– Нет. Главное – почки, сердце, надпочечники, поджелудочная и мозг. Я зайду к концу недели.

– Позвоните сперва.

В пятницу к конце дня стекла были готовы. Тут же, на кафедре он пошел в учебную смотровую комнату, где висел экран для просмотра слайдов, а на столах стояло несколько микроскопов. Костюкович сел за крайний, включил подсвет, положил первое стекло с пятнышком среза на нем, подогнал окуляр по своему зрению. На стекле был срез с почки. Он сразу же увидел то, о чем ему по телефону говорила Каширгова, получив на третий день после вскрытия Зимина стекла из своей лаборатории. И сейчас, меняя стекла, просматривая некропсию за некропсией, поражаясь тому, что видел, Костюкович уже понимал причину инсульта, но гадал, что же произошло в организме всего за двадцать лет жизни здоровенного парня.

К концу просмотра всех стекол лишь смутная догадка, как буравчик, слегка проклюнулась сквозь плотный слой вопросов…

На спортивную базу Костюкович поехал без предварительной договоренности с Туровским.

Он шел по асфальтированной узкой дорожке, справа и слева – ковром ухоженные газоны, клумбы с цветами. Всюду чистенько, спокойно, как в заповеднике. Волейбольная площадка и теннисный корт пустовали, лишь со стороны бассейнов за административным зданием раздавались голоса и слабый плеск воды…

Туровский стоял у книжного шкафа спиной к двери, когда Костюкович вошел в его кабинет.

– Здравствуйте, Олег, – произнес Костюкович.

Туровский обернулся и, как показалось Костюковичу, удивленно-растерянно уставился на вошедшего, но тут же заставил себя улыбнуться:

– Здорово, незванный-нежданный! Садись! Каким ветром?

Костюкович сел на маленький диванчик, сказал:

– Я тебя ненадолго задержу.

– Ради бога!

– Я хотел бы взглянуть на медицинскую карточку Зимина.

– Никак не можешь угомониться. Дался тебе Зимин!

– Вы ведь ведете медосмотры, – настаивал Костюкович.

– А как же?! Следим за здоровьем пловцов, их питанием. Они у нас, как цыплята в инкубаторе. Но карточку Зимина после его смерти я уже выбросил. Что конкретно тебя интересует? Я ее помню напамять. Она была почти пуста, слава Богу. Ну, случалось ангина, ОРЗ, как водится; бывало, конечно, потянет на тренировках мышцу, связочку. А серьезного – ничего. Кормил его поливитаминами – югославский "Олиговит", западногерманский "Таксофит", швейцарский "Супродин", рацион тоже выглядел красиво: парная телятина, апельсиновый сок, икорка.

– Да, неплохо вас снабжают… Какое у него было артериальное давление? Ты ведь мерил?

– Разумеется! Норма! 120 на 70.

– Никогда не скакало?

– Я же тебе говорил: было пару раз после зимней аварии.

– На головные боли не жаловался?

– Вроде нет… А что тебя смущает?

– Ты знаешь, от чего он умер?

– От инсульта, ты же сам поставил диагноз.

– А этиология?

– Это уже по твоей специальности.

– Ладно… Это уж точно, что по моей.

– Как кандидатская?

– Движется, но вяло.

– Защитишься, жду приглашения на банкет, раз уж ты нашего Зимина используешь для науки, – улыбнулся Туровский.

– У него, что, свищ был на левом локте? Я содрал наклейку, – спросил Костюкович.

– Это последствие бурсита. Однажды он локоть ушиб. У спортсменов часто бывает. Думали, консервативно вылечим, не получилось. На локте сумка образовалась, полная жидкости. Пришлось вскрывать. Не заживало полгода. Сочилось из дырочки. Несколько раз чистили, клеили повязки с маслом шиповника. Ничего не помогало.

– А как же он плавал?

– Носил тугую повязку из резинового чулка, чтоб прижать полость, а когда надо было в воду, я накладывал кусочек лейкопластыря. Потом я все-таки повез его к знакомому хирургу, доценту. "Попробуем нетрадиционно", – сказал доцент, вскрыл, запустил туда иодолипол [вещество, применяемое для контрастных рентгенограмм], чтоб вызвать ожог, прилив крови, некроз. Действительно, стало лучше, полость ужалась, мешок на локте исчез, кожа на суставе нормально натянулась, дырочка закрылась коркой. Но иногда корка отпадала, обнажалась ткань, потом снова зарастала коркой. И так все время. Что-то вроде свища. Но выделения прекратились, и с наклейкой, которую ты видел, он свободно плавал.

– Молодец твой доцент, – как-то отрешенно произнес Костюкович, думая о чем-то другом. – Значит, ты мне больше ничего не скажешь?

– Рад бы, – развел руками Туровский и снова улыбнулся.

– Спасибо и на том, – поднялся Костюкович.

– Заходи.

Костюкович молча кивнул и вышел.

В конце длинного коридора из боковой двери, из душевой, появилась девушка. Из торцевого окна падал солнечный свет, и Костюкович увидел, что она очень миловидна, прекрасно сложена, красоту фигуры подчеркивал откровенный купальник, высоко обнажавший бедра. На плече у девушки висело широкое красное махровое полотенце. Костюковичу показалось, что лицо ее ему знакомо. Впрочем, такие лица попадались в уличной толпе, на трамвайных и троллейбусных остановках, в их миловидности был какой-то стереотип, повторяемость… И в этот момент из той же кабины душевой к удивлению Костюковича вышел Сева Алтунин. Он был в одних плавках. Костюкович отвернулся и быстро направился к выходу…

– Чего этот ученый опять приходил? – Гущин подсунул здоровенный кулак под челюсть, уперев локоть в столешницу. – Что они, гении, могут определить по трупу?

– Если очень захотят, смогут, – Туровский расхаживал по кабинету.

В углу сидел Сева Алтунин.

– Уже вряд ли, – сказал он.

– Ты помолчи, тебя не спрашивают, – грозно сказал Гущин. – Ты уже наворотил. – И снова Туровскому: "А зачем ему хотеть, этому Костюковичу? Что ему надо от нас? Чего он нос сует?" – Занимается своим делом – наукой.

– Копает он, Олег, копает, помяни мое слово, – он зашагал по комнате. – Лучше бы Юру Зимина спас! Живой он полезный был, чем покойником в чьей-то диссертации.

– Я тебе объяснял уже, почему он уцепился за случай с Зиминым. И не шуми. Ты знаешь, с чего пошло. Вон с чего, – кивнул Туровский на Алтунина.

– Ты тоже уши не развешивай. Нам реклама не нужна. Наши заботы – это наши заботы, а для посторонних – "во дворе злая собака". Понял? Спорт дело семейное. А мы и есть семья. – Гущин замотал головой и повернулся к Алтунину. – А все из-за тебя! Съездили мы к матери Зимина, растолковали ей, что к чему, внушили, подкрепили бабками. Поставили бы Юрке памятник, и все бы пошло путем. Так нет, тебе надо было высунуться вместе со своей раздолбайкой!

– Я же говорил вам, что она слышала, – тихо ответил Алтунин. – Хотел, как лучше.

– Хотел! А чем обернулось твое хотение?! Одно зацепилось за другое вот что вышло!

– Зато теперь все в ажуре, – ответил Алтунин.

– Нет, ты видал! – сказал Гущин Туровскому. – Он еще оправдывается! Инициативный он, видишь ли! Нет чтоб посоветоваться!

– Ладно, – успокаивающе сказал Туровский. – Нечего толочь воду в ступе.

– Что Погосов? – миролюбивей спросил Гущин.

– Пока ничего, – ответил Туровский.

– Ты звонил клиентам? – обратился Гущин к Алтунину.

– Да. Приедут из Одессы, Москвы, Петербурга, Новосибирска, Днепропетровска, Киева.

– Себе оставим сколько нужно, остальное реализуем, – сказал Гущин. Представляешь, Олег, какие бабки могли сгореть зеленым светом?! – как бы напомнил он Туровскому. – Мы ведь в это всадили "зелененькие", – хмыкнул он, довольный своим каламбуром…

Прошло какое-то время с тех пор, как Костюкович был вызван к главному врачу. Объяснительную записку он написал на следующий же день, отнес в приемную и отдал секретарше. Жил в ожидании какого-то обвала, ибо знал, что главный скор на руку. Но минуло полмесяца, а ни главный, ни начмед его не теребили. Начмед при встречах вела себя так, словно ничего не знала. Два или три раза Костюкович сталкивался в коридоре и в холле с главным, но тот кивком головы отвечал на его кивок, не напоминая ни об их разговоре, ни об объяснительной записке, никакой осведомленности не проявлял и завотделением. У Костюковича с ним были хорошие отношения, и уж он-то как-нибудь предостерег бы Костюковича, либо попытался бы затеять разговор на эту тему просто из любопытства. Сперва эта неопределенность удручала, нервировала, но постепенно тревога отодвинулась в какую-то дальнюю нишу души, каждодневные хлопоты как бы замуровали ее там, заглушили. И на вопрос: в чем дело? Костюкович отвечал себе: либо главный по каким-то неведомым причинам решил все спустить на тормозах, либо все уже в облздравотделе, но там не спешат, жалоб полно, и гром оттуда может еще грянуть. "Ну и черт с ними!" – думал он…

Теперь же, когда в его руках были восстановленные стекла некропсии, все его тревоги и недоумения улеглись, уступили место веселому ожиданию, возникло даже нетерпеливое любопытство: что появится в глазах главного, когда тот увидит восстановленные стекла…

Было начало пятого, когда Костюкович возвращался домой. В подъезде он помог соседке спустить коляску с ребенком, своими ключами отпер дверь, в прихожей оставил кейс, прошел в комнату, и тут же в нос ему шибанул какой-то парикмахерский запах – резкий, сильный, но приятный. "Лосьон, как тогда в больничном тоннеле и в машине!" – вспомнил он. Из ванной доносился шум воды. Значит, Ирина дома. Он прошел в комнату, где запах ощущался сильнее. Вскоре сестра показалась из ванной, на голове у нее был тюрбан из махрового полотенца. Костюкович потянул носом.

– Не принюхивайся, – сказала сестра, сняв тюрбан и вытирая волосы. Это от меня, наверное, еще разит. Мыла голову, чтоб избавиться от этого аромата… Сейчас просушу немножко феном и сядем обедать… Сумасшедший Погос выплеснул на меня полфлакона лосьона!..

За обедом она рассказала. Пошла к Погосову, отнесла ему проспект симпозиума. На столе у Погосова стояла недопитая бутылка коньяка и небольшая, обтянутая целлофаном красивая коробка. Поняла – туалетная вода. Он поймал взгляд Ирины, задержавшийся на коньячной бутылке, на двух рюмках и двух маленьких чашечках с кофейной гущей на дне, рассмеялся:

– Гость был… И вот… Красивая? – он вертел в руках коробку с лосьоном, затем стал читать надпись на фирменной этикетке: "Шанель "Эгоист". Париж". Вот дизайн, а! Лизнуть хочется, так вкусно сделали.

– Сколько ж ты отвалил? – спросила она.

– Это подарок, Ира. Но зачем он мне? Возьми себе. Я ведь не пользуюсь.

– Во-первых, подарили тебе. Во-вторых, это мужской, – ответила она.

– Сейчас понюхаем, что это такое, – и стал резко срывать целлофановую обертку с флакона. Руки у него тряслись, и она поняла, что он пьян. Не успела ничего сказать, как он нажал на колпачок на горлышке флакона и окатил ее одежду струей, затем как из огнетушителя стал поливать ей голову, смеясь: – Ничего дождик!

– Ты с ума сошел, Погос! Что ты делаешь! – увертываясь, чтоб шипящая струя не попала в глаза. – Я же провоняюсь насквозь! От меня в трамвае будут шарахаться…

– Поэтому я мыла голову, – закончила сестра. – Иначе тебе пришлось бы противогаз надеть.

– Выгонят когда-нибудь твоего Погосова из института за пьянство, сказал Костюкович.

– Директор без него шагу сделать не может, души в нем не чает. Без погосовской лаборатории институт можно закрывать. А лаборатория эта и есть сам Погос. Он тянет наиболее интересные разработки и самые трудные хоздоговорные темы…

19

В конце рабочего дня, когда Левин уже собирался домой, позвонил Чекирда:

– Вы просили поставить вас в известность, Ефим Захарович. Так вот: час назад прибыл наш груз – три полиэтиленовых мешка, в них порошок для пластмассы. Я сам ездил на склад, груз в сохранности, все проверено в присутствии таможенника и нового завскладом.

– А старый куда подевался?

– Вроде сняли с работы… Я сообщил этому новенькому, что завтра утром, часов в десять, вывезем со склада. В общем сделал так, как вы рекомендовали.

– Хорошо. Но забирать эти мешки завтра не нужно.

– Почему? – удивился Чекирда.

– Подождем сутки-другие. Без нас ничего не предпринимайте, и Боже вас упаси появиться в эти дни на складе. Вы поняли?

– Не совсем.

– Чего вы не поняли?

– Зачем все это?

– Мои фантазии, Артур Сергеевич. Так что будьте добры потакайте им и не задавайте мне трудных вопросов… Всего доброго.

Складские модули различных баз и учреждений находились за городом. С магистрального шоссе был съезд на раздолбанную тысячами автомобильных колес узкую грунтовую дорогу. Слева вдоль нее шел ров, за которым расстилалась поросшая бурьяном низина, а справа километра на два тянулось высокое сплошное ограждение – местами из бетонных плит, местами из толстой проволочной сетки. В длинной этой стене имелось много широких железных ворот с будками вахтеров и надписями, какой организации принадлежат данные склады. В обоих направлениях – от шоссе и к нему – почти впритык шли тяжелогрузные машины – крытые и открытые, пустые и уже с ящиками, контейнерами, мешками, тюками, картонными коробками. Пыль стояла, хоть фары зажигай.

Матерясь и подскакивая на ухабах, Михальченко крепко держался здоровой рукой за скобу.

– Смотри, не проскочи, – сказал он Стасику.

– Я помню, где это, Иван Иванович, там кто-то на воротах нацарапал слово из трех букв во множественном числе.

– Народ у нас умеет шутить на эту тему…

Ворота складов универсальной базы "Промимпортторга" были распахнуты. Из них выезжал "Камаз". За ним в очередь стояло два грузовика с высокими бортами.

– Я выскочу, а ты развернись и стань поудобней, чтоб тебя не "заперли". Может, придется сразу садиться на "хвост", – Михальченко почти на ходу выпрыгнул и, пригнувшись, прикрытий "Камазом" и грузовиками, проскочил по другую сторону от вахтерской будки на территорию склада. Дальше пошел медленно, вальяжно, словно томился тут давно, ждал, то ли пока его машина у терминала загрузится, то ли пока разгрузится. Он приблизился к нужному ему модулю. Народу и машин было много, по терминалу туда-сюда разъезжали автопогрузчики и мототележки с бортами. Кто-то получал товар, кто-то опорожнял контейнеры. Содержимое их вносили в темное прохладное нутро огромного ангара. Молодой парень с распатланными светлыми волосами носился по терминалу, заходил внутрь склада, в конторку, подписывал какие-то бумаги, возвращал часть из них шоферам и экспедиторам. Это был новый завскладом, по его заполошенному виду, по пачке бумажек, постоянно появлявшейся в его руках, Михальченко понял, что парень еще не обвык, нервничал. За ним степенно следовал высокий мордатый блондин в куртке таможенника. Они то подходили вместе к грузополучателю, ждавшему у своих контейнеров, вскрывали их, сверяли груз по бумагам, то расходились таможенник в сторонку покурить, хотя это запрещалось висевшей надписью, или поболтать с кем-то из сновавших здесь людей, в то время как завскладом бежал в свою конторку опять что-то подписывать и шлепать штампики…

Все это Михальченко видел, прохаживаясь вдоль терминала, вдоль складов, заговаривая, перебрасываясь шутками с каким-нибудь водителем, ждавшим своей очереди; при этом Михальченко цепко держал в поле зрения распахнутые вороты ангара, где слева в тени за конторкой стояли нащупанные его взглядом три полиэтиленовых мешка.

Длилось это бесконечно долго. Никто не обращал внимания на Михальченко, он был для всех таким же ждущим очереди сдавать или забирать груз. Ему казалось, что он с Левиным промахнулись, ничего тут не произойдет. Начался уже перерыв, территория складов опустела. Заперев ангар, ушел завскладом, куда-то исчез таможенник, шоферы и экспедиторы сидели, скучая, в кабинах, кто жевал, кто тайно, в кулак, покуривал. Торчать одному на опустевшем дворе все равно, что голым становиться в очередь за молоком, – обратят внимание. И он пошел к проходной. Тетке-вахтерше, уже что-то хлебавшей из алюминиевой миски, сказал:

– Не успел до обеда загрузиться. Что-то сегодня народу много. На прошлой неделе получал товар, до перерыва успевал управиться. Пойду в вашу столовую, перекушу, – он знал, что в двухэтажном здании управления базы, фасадом выходившем в сторону шоссе, а тыльной – сюда, имелась рабочая столовая.

– Идите, идите, я вас уже знаю, вы приметный, – ответила вахтерша, откусывая кусок хлеба и поднося ложку ко рту…

Ни в какую столовую Михальченко не собирался: в "бардачке" у Стасика лежал пакет с бутербродами.

После двух он вернулся на территорию базы, где снова началась суета, а около трех у склада первым оказался "рафик", за ним другие машины. Михальченко в это время, прохаживаясь, был в конце терминала. Когда вернулся, глянул в глубину ангара, обнаружил, что трех мешков уже нет. Растерянно озираясь, заметил, что "рафик" подъезжает к воротам. Пока его шофер совал какие-то бумаги вахтерше, пока та отворяла тяжелые ворота, Михальченко через турникет в ее будке выскочил на дорогу и заспешил к своей машине.

– Заводи, Стасик, – велел он, усаживаясь и захлопывая дверцу. Сейчас выедет "рафик" зеленого цвета, номера 14-72 МНО, пойдешь за ним. Когда выедем на шоссе, впритык за ним не иди, пропусти кого-нибудь впереди себя. Но смотри не потеряй его…

Они ждали минут пять, двигатель работал. "Рафик" выехал, они дали ему уйти почти к самому повороту на шоссе, затем Михальченко весело плюнув на ладони, потер их, скомандовал Стасику:

– Пошел!..

Выехав на шоссе, "рафик" свернул вправо, в сторону города. Пропустив приближавшуюся слева белую "семерку", Стасик двинулся следом, низенькая "семерка" не заслоняла будку "рафика", и Стасик "отпустил" его метров на двести, однако, когда въехали на городские улицы, приблизился, боясь, что где-нибудь красный свет светофора может разделить их, и "рафик" исчезнет в пересечении городских улиц.

"Его, конечно, надо было брать с поличным, когда он только выехал со склада, но прав у меня таких уже нет, – огорченно подумал Михальченко. – С другой стороны, полезно посмотреть, куда и к кому он нас приведет…" Между тем "рафик" пересек город, по окраинным узким улочкам выехал к пустырю в низине с несколькими, отстоявшими далеко друг от друга металлическими гаражами, и по грунтовой крутой дороге спустился к ним.

– Остановись, дальше не надо, – велел Михальченко, когда они проезжали мимо бесхозных запыленных кустов облепихи.

Михальченко достал из "бардачка" сильный армейский бинокль, распахнул дверцу. Отсюда, с плато, где они стояли, хорошо была видна вся низина и далекий уже "рафик", петлявший по разъезженной дороге. Михальченко подогнал окуляры, поймал "рафик", оказавшийся вдруг совсем рядом, протяни руку, коснешься его колес с почти лысой резиной. Он хорошо видел лицо шофера – скуластое, небритое.

"Рафик" подъехал к металлическому гаражу, выкрашенному яркой охрой, остановился, шофер отпер сперва внутренний замок, затем два навесных, распахнул ворота, и Михальченко увидел затененное нутро гаража: у стены мотоцикл, а в глубине какие-то ящики – один на другом. После того, как водитель занес в гараж привезенные три мешка, Михальченко сказал Стасику:

– Все! Мотаем отсюда, больше тут торчать нечего, он у нас в кармане! Ну, Стась, молодцы мы! То-то Левин подпрыгнет!

– Он никогда не подпрыгнет, он пессимист, Иван Иванович, – Стасик включил заднюю, что-то лязгнуло в коробке скоростей, газанув, сдал резко назад и затем, перегазовав, рванул с первой так, что песок струей ударил из-под колес…

20

– Стекла принес? – спросил профессор Сивак.

– Да.

– Ну, пойдем.

Они ушли в большую учебную комнату, где на столах, составленных прямоугольником, стояли микроскопы. В этой комнате раз в месяц патологоанатомы города собирались на прозекторские конференции. Проводились консилиумы по биопсиям.

– Расскажи еще раз подробно, кто он, что он, твой больной: возраст, профессия, с чем поступил к тебе, – попросил Сивак.

Костюкович повторил, историю болезни Зимина он знал уже наизусть.

– У спортивного врача карточка Зимина не сохранилась, но по его рассказу парень был абсолютно здоров, – сказал Костюкович. – С матерью, к сожалению, поговорить не удалось, после всего не смог себя заставить пойти к ней.

– Жаль… Ну что ж, приступим, – Сивак взял коробочку со стеклами.

Одно за другим он просматривал стекла – одни быстро, другие подольше, к некоторым возвращался еще раз. Закончив и отстранившись от микроскопа, сказал:

– Ты понимаешь, что у него с сосудами? Разрушительной силы васкулит [поражение стенок кровеносных сосудов]. Ты почку видел? Это же не сосуды, а свечки, из которых повытаскивали фитили! И ты удивляешься, откуда у молодого парня такая гипертония… Не врал ли врач команды, что не замечал скачков давления?.. Относительно этого твоего случая у меня есть предположение. В свое время я занимался васкулитами в связи с инфарктами в ранних возрастных группах, в группах риска, то есть у людей определенных профессий, связанных с химикатами, гербицидами, пестицидами, тяжелыми металлами, бензином. Тут попадались мне работники складов и баз, где хранятся моющие средства, бытовая химия, шоферы, ювелиры. И подтвердилось вот что… – И Сивак стал излагать Костюковичу то, что могло произойти с Юрием Зиминым.

Слушая, Костюкович думал: "А ведь не исключено, что так и было. Но как зацепиться, доказать?" – Да, вот еще что, – вспомнил Костюкович. – У этого парня на левом локте был бурсит. Его вскрыли, но ранка так и не зажила, осталось отверстие со спичечную головку, вроде свища.

– Это еще одно доказательство того, о чем я тебе сейчас говорил: у людей данной категории нарушена трофика [трофические нарушения патологические изменения в клетках и тканях, как следствие нарушения доставки питательных веществ к клеткам и элементам ткани], раны плохо заживают. Тоже хороший эпизод для кандидатской. Ты стекла сбереги, сказал на прощанье Сивак.

– Разумеется…

21

– Что ж, Иван, будем считать, нам повезло, – выслушав Михальченко, сказал Левин.

– Почему повезло? Просто мы правильно сработали, – подмигнул Михальченко. – Ах, как хотелось мне этого шоферюгу взять с поличным!

– У нас с тобой, как в старом анекдоте: есть кого, но негде; есть где, но нечем.

– У меня получилось иначе, Ефим Захарович: есть где и чем, да нет кого, – засмеялся Михальченко. – Ну что, будем в ГАИ обращаться?

– Непременно. Стасик здесь?

– Да.

– Вот я и поеду в ГАИ. Начальник областной ГАИ сказал, что могу от его имени, есть там некий старший лейтенант Рудько…

Городская ГАИ находилась почти на выезде из города, на магистральном шоссе. Двухэтажное здание стояло в ремонтных лесах. Левую сторону фасада уже красили каким-то ужасным лиловым цветом. Боясь запачкаться, Левин осторожно пробрался к центральному входу и узнал у дежурного, где найти старшего лейтенанта Рудько.

В кабинете сидели двое, оба в штатском. Оба одновременно подняли головы, когда вошел Левин.

– Мне нужен старший лейтенант Рудько, – сказал Левин.

– Я Рудько.

– Моя фамилия Левин. Я сотрудник сыскного бюро "След". К вам по рекомендации начальника областного ГАИ.

– Садитесь. Чем могу быть полезен?

Левин изложил.

– Что требуется от меня?

– Установить, какой организации принадлежит этот "рафик" и фамилию водителя. Вот регистрационный номер, – Левин протянул листок бумажки.

– И все?

– Не совсем.

– Хорошо. Посидите минутку, – Рудько вышел.

Левин посмотрел в окно, выходившее во внутренний двор. Там стояло три патрульных машины, несколько помятых, с выбитыми стеклами, с развороченными крыльями и вставшими дыбом капотами "Жигулей", "Волг", "Москвичей".

– Что это у вас за бюро такое? – нарушив молчание, спросил вдруг следователь, сидевший за другим столом.

– Частный сыск, – коротко ответил Левин.

– И что же вы ищите?

Так же коротко Левин просветил любопытного.

– Ну, а если муж подозревает жену, возьметесь, чтобы проследить за нею и установить любовника?

– На вашем месте я бы занялся этим самостоятельно.

– Мне не нужно, я абстрактно интересуюсь.

– Если муж дурак, то, пожалуй, поможем.

Вернулся Рудько.

– Машина принадлежит пивзаводу. Фамилия закрепленного за нею водителя Дугаев Равиль Гилемдарович, – сказал Рудько.

– Кому? Пивзаводу?! – ахнул Левин.

– Что, не сходится? – спросил Рудько.

– Нет, вот теперь вроде начало сходиться, – уже спокойно ответил Левин.

– Что от меня требуется еще?

– Можете нам помочь. А, возможно, и себе, – схитрил Левин.

– Каким образом?

– Хорошо бы сделать вот что… – Левин начал излагать свой план.

У Михальченко сидела какая-то дама лет пятидесяти, лицо ее было густо покрыто румянами, глаза увеличены черной и синей красками, на голове возвышалась скирда волос. На женщине была белая юбка и белый пиджак из тончайшей лайки.

– Ты скоро освободишься? – спросил вошедший Левин.

– Да, мы уже заканчиваем, – ответил Михальченко, и Левин уловил в его глазах еле сдерживаемый смех.

– Я вас очень прошу, возьмитесь. Я ведь не "деревянными" оплачу ваши услуги, а валютой, СКВ, понимаете?

– Понимаю. Договоримся так: вы подробно изложите все это на бумаге, все данные, а мы это рассмотрим на правлении и решим.

Дама выплыла из кабинета, как белый круизный лайнер из гавани, дымя копной высветленных перекисью волос.

– А это чего хотела, валютная? – спросил Левин.

– Ее восемнадцатилетняя дочь спуталась с каким-то сорокалетним кобелем, – сквозь смех рассказывал Михальченко. – Вот мамаша и хочет знать все о своем возможном зяте: кто да что, не женат ли. Даже такую мелочь не импотент ли.

– Это не мелочь, Иван. Она права, – ухмыльнулся Левин. – Неужто возьмешься?

– А почему нет? А насчет того, что решать будем на правлении – это я так, мозги ей пудрил, цену нам набивал… Что слышно? Были в ГАИ?

– Был. С Рудько договорился. Думаю, работать с ним сподручней тебе, а не мне. Я уже стар, а вы оба молоды, оба милиционеры, быстрее найдете общий язык.

– Пусть так, – согласился Михальченко.

– Знаешь, чью машину ты "пас"? Пивзавода! Рудько установил.

– Во как! – воскликнул Михальченко. – Неужто в масть у нас получилось?!

– Пока еще ничего не получилось, Иван, пока только эскизец. Красивое слово – "эскизец", а? Вот когда ты и Богдан Максимович Рудько поглубже прорисуете его, тогда и увидим – в масть или мимо. Так что старайся, валютный гангстер… Завтра суббота, поезжай к нему в понедельник прямо с утра…

22

Доктор Каширгова снова прилетела в пятницу вечером, чтобы субботу и часть воскресенья побыть дома, – обиходить своих мужиков – восьмилетнего сына и мужа. Родители Каширговой жили в Кабарде – в Баксане, и отъезд Каширговой на курсы лег определенным бременем на свекровь семидесятилетнюю, страдавшую тромбофлебитом, жившую к тому же в другом конце города…

В воскресенье утром Каширгова позвонила Костюковичу:

– Марк, здравствуйте. Это Каширгова.

– Я узнал вас, Сажи, здравствуйте. Вы совсем вернулись?

– Нет, на два дня, вечером опять улетаю… Есть новости?

– Есть.

– Какие?

– Неплохие.

– Давайте встретимся.

– Когда, где?

– Скажем, через час, там же, где в прошлый раз, у агентства "Аэрофлота".

– Хорошо…

Он обрадовался ее звонку. Может быть, не столько потому, что расскажет о последних событиях, о стеклах как о доказательстве их обоюдной невиновности, сколько потому, что просто успокоит Сажи, увидит, что она улыбнется. Она нравилась ему, хотя виделись нечасто и только в пределах, очерченных служебными обязанностями каждого. Это платоническое чувство создавало в его душе равновесие, которое он стремился сохранить, не нарушить, дабы не рисковать той красивой полутайной, какая, он полагал, существует между ними. Кто знает, рискни он внести некоторую определенность, как тогда во время танца, когда попытался ощутить ее плоть, не рухнет ли все вообще, не скажет ли ему Сажи: "Марк, вы заблуждаетесь". Ведь до сих пор ни слова не было меж ними на эту тему…

Как и уговорились, встретились через час. К скамье, на которой сидели прошлый раз, приближались одновременно, только с разных сторон, и еще издали улыбнулись друг другу.

– Вот, Сажи, – он достал из кейса коробку со стеклами. – Здесь почти все, что нам надо: почки, щитовидка, сердце и прочее.

Она открыла коробку, взглянула коротко на стекла, стоявшие ребром, и, закрыв крышку, возвратила их Костюковичу:

– Держите это у себя до моего возвращения. Я вернусь через десять дней… Сивак смотрел их?

– Смотрел. Он увидел то же, что и вы. Даже несколько больше.

Она не придала значение фразе "даже несколько больше", ибо не знала, что существует причина, по которой Костюкович произнес ее. Он же не стал говорить дальше, потому что еще не все и не до конца знал сам.

– Мне идти с ними к главному? – спросил Костюкович.

– Воздержитесь, пока я не вернусь. Я восстановлю протокол вскрытия и бланк гистологических исследований. Тогда мы вместе и пойдем утирать нос нашему болвану.

– Сопли его утирать не хочу, грязные они, Сажи, потом долго руки отмывать надо.

– Ладно, пусть утирается сам, рукавом своего накрахмаленного халата, – засмеялась она. – А, может, все же сходите к нему. Предъявите стекла и скажите, мол, вернется доктор Каширгова, оформит все официально.

– У меня есть еще один такой клиент – следователь прокуратуры. Как тут быть?

– Точно так же. Суньте ему под нос стекла, а бумажки пообещайте, когда я вернусь. Он что, роет копытом землю от нетерпения?

– Нет, весьма умеренно. Такое впечатление, что хотел бы от меня избавиться.

– Ну и прекрасно.

– Как курсы? Что-нибудь интересное?

– Ничего особенного. Через десять дней, как только приеду, позвоню…

Домой Костюкович пришел в хорошем настроении. Сестра это заметила:

– Что это ты такой, словно под радугой прошел?

– А тебе все надо знать! – ущипнул он ее легонько за щеку.

– Я все-таки Аленушка. А ты – Иванушка-дурачок. Уводи ее от мужа и женись.

– Не лезь не в свои дела.

– Разве я лезла?

– Прости? – он ушел в свою комнату, переоделся в джинсы и улегся на тахту.

Много из того, что казалось ему странным, но не имевшим, как он полагал, умысла, что было разрозненными эпизодами, внешне не связанными между собой (а такого в жизни каждого человека немало), сейчас, после разговора с профессором Сиваком во время просмотра стекол восстановленных некропсий, – сейчас все это, словно намагниченные кубики, начало сцепливаться воедино, обретало логическую последовательность, хотя и возникали вопросы. То, что мать Зимина противилась вскрытию – объяснимо, многие родственники умерших возражают. Но может это с чьей-то подсказки. То, что Зимина написала жалобы главврачу и в прокуратуру, тоже объяснимо: кто-то же виноват в смерти ее сына. Кто? В данном случае, конечно, врач. Но слишком уж "грамотны" эти жалобы. Подо все хорошим фундаментом легла кража из архива Каширговой. Совпадение? Или последовательность действия? Хищение совершено квалифицированно: пропал и весь исходный материал, стекла некропсий, а главное – блоки!..

Было что-то еще, недавно промелькнувшее в его сознании, но не задержавшееся, поскольку показалось случайным, вроде даже нелепым, о чем и думать-то серьезно не следовало… Он встал и вышел на кухню. Сестра молола мясо для котлет. Костюкович подошел сзади, обнял ее за плечи, уткнулся лицом в ее хорошо промытые, еще пахнувшие шампунем волосы.

– Ты чего? – спросила сестра.

– Ничего, – вдруг отстранился он и вспомнил: запах стойкого лосьона! В машине, где сидели Туровский, Алтунин и Гущин. Впервые запах этот он ощутил в тоннеле больницы, когда ночью пошел смотреть свой автомобиль. Ну и что?! Мало ли мужиков, которые любят кропить себя туалетной водой?! Потом Погосов обрызгал похожим лосьоном волосы и одежду Ирины… Лосьон ему кто-то подарил… Погосова вообще можно бы вывести за скобки… Однако… В свете того, что говорил профессор Сивак, по-иному виделся Погосов… В загородном ресторане, куда Погосов пригласил Ирину, были же Гущин, Туровский, Алтунин… Кто еще? Какой-то таможенник… Что тут связывается, как? Чем? Запахом лосьона? Чушь! Связывается ли это вообще?.. Или это мое больное воображение?..

– Ира, у меня к тебе просьба, – все же сказал он.

– Какая, братец? Ты не хочешь котлет? Ты не любишь молотое мясо, ты любишь цельное. Это я знаю: бифштекс из вырезки или хороший кусок свинины. Но в доме нет такого ассортимента.

– Я не о мясе. Ты не могла бы деликатно выяснить, кто подарил Погосову тот лосьон, которым он тебя поливал, и как он называется?

– Зачем тебе это? – удивилась сестра.

– Мне нужно, – упрямо произнес он. – Придет время, объясню.

– Как хочешь, – она пожала плечами. – Название я тебе могу сейчас сказать, запомнила: "Шанель "Эгоист".

– Симпатично! – засмеялся Костюкович. – Не волнуйся, котлеты я буду есть. А что на гарнир?

– Я сбалансирую: нелюбимые котлеты и твоя любимая жареная картошка…

23

Туровский и Гущин стояли у бровки бассейна, наблюдая, как по дорожке плывет Володя Покатило. Гущин держал в руке секундомер. Лицо у Гущина было мрачное.

– Плохо дело, Олег. Он топчется на месте. Стабильные результаты, но не те, что мне нужны. Старт у него не идет. И, боюсь, он никогда "не поймает" скорость.

– А может, еще наберет?

– Когда? Он как мокрая фанера. Ты его кормишь?

– Еще бы! Но он начал нос воротить. Я говорю ему: "Дурачок, возьмешь Европу, будешь по всему миру ездить, деньжат к тридцати годам накопишь". А он мне отвечает: "Накоплю, на лекарства".

– Не дала ему природа – вот и все! А Зимину дала!

– Ты уже все-таки решил, куда поедем на тренировочные сборы осенью?

– Куда теперь поедешь? Раньше раз-два – и укатили в ГДР. Нет уже ГДР…

За их спинами защелкал гравий и на дорожку, ведущую к бассейну, из-за ровно подстриженных кустов вышел Ягныш.

– Чего он, мудило, в форме ходит, сегодня же выходной день! недовольно произнес Гущин. – В общем, с Володей Покатило повозимся еще месяц. Если он застынет на этих результатах, – пусть едет в Будапешт, сказал Гущин.

– А кого на Европу?

– Есть у меня на примете одно "свежее мясо". В "Трудрезервах"… Подробности потом, – он умолк. К ним подошел Ягныш.

– Привет, мужики, – поздоровался он.

– Что это ты при параде, Федя? Сегодня никак день отдыха трудящихся, суббота? – спросил Гущин.

– Мы, таможенники, христиане, у нас и в субботу совещания случаются.

– Понятно.

– Поплавать пришел? – спросил Туровский.

– Нет. Был здесь недалеко, шел мимо, решил заглянуть.

– Потерпи, сейчас закончим, зайдем ко мне пивка попьем, – сказал Гущин.

– Спасибо, но я спешу, обещал сына на аттракцион сводить… Как клиенты? Рассчитались?

– Быстрый ты, Федя, – сказал Гущин. – Погодить маленько надо. Не нужно им сюда скопом ездить.

– А тебе, что не терпится? Ты же знаешь, мы фирма солидная, слово держим, – сказал Туровский.

– Это я знаю. Просто сейчас некоторые обстоятельства прижали: долги, и дачу надо успеть до осени закончить.

– Успеешь, – сказал Туровский.

– Тихо, вы! – оборвал их Гущин, заметив приближавшегося Володю Покатило, вылезшего из бассейна.

– Ты пройдись с Федей, Олег, а я с Володей поговорю… Извини, Федя, работа, – отходя от них, произнес Гущин…

24

Михальченко приехал к Рудько к началу рабочего дня. Поняли друг друга быстро, через несколько слов были на "ты", выяснилось, что много общих знакомых, что Рудько слышал историю, как бандит стрелял в Михальченко…

– Так как разыграем, Богдан? – спросил Михальченко.

– Я пригласил Дугаева сюда.

– Как его по отчеству?

– Равиль Гилемдарович… Скажу ему, что по старому делу открылись новые обстоятельства.

– А что за дело? Судили?

– Нет. Кто-то отмазал. Видно, и свидетелям сунули – отказались от показаний. А был у него странный наезд. То ли сбить хотел, то ли попугать. Это возле таможенного перехода в Польшу. Пострадавший – поляк. Он побежал из туалета к своему "BMW" через шоссе. Тут Дугаев и зацепил его своим "рафиком".

– Живой остался?

– Живой. Переломы тазобедренного, ребер, ключицы. У поляка нашли восемь тысяч "зеленых", две иконки и царских "рыжих" тридцать штук пятерками.

– Ты – следователь ГАИ. Для каждого водилы это звучит. А в какой роли я буду? – спросил Михальченко.

– Это не его ума дело. Раз ты тут, – пусть гадает, кто ты и зачем, пусть понервничает. А скажу я Дугаеву еще вот что: в связи с угонами и раскурочиванием машин проверяли гаражи, хотели бы посмотреть и его гараж, тем более что там на пустыре нашли на прошлой неделе распотрошенную "семерку".

– Годится, – согласился Михальченко. – А по ходу разговора будет видно, когда и как мне включиться…

Прошло полчаса. Дугаев, приглашенный к девяти, не появлялся. Ждали его еще минут сорок, наконец Рудько сказал:

– В прежние времени он бы за полчаса до назначенного времени маялся бы уже перед моей дверью.

– Богдан, чего нам терять время? Давай на всякий случай смотаемся к его гаражу. Вдруг он там что-нибудь химичит. Дежурного предупреди: появится, – пусть ждет, сука.

– Поехали! – согласился Рудько.

Машину Стасик остановил там же, наверху, где и в прошлый раз, когда следили за Дугаевым.

– Смотри, дым, – обратился Михальченко к Рудько.

– Тут недалеко городская свалка, всегда что-нибудь горит, – отозвался Рудько. – Где его гараж?

– Вон, металлический, слева, – вытянул руку Михальченко. – Ну что, спустимся?

– Пошли.

Они вылезли из машины и двинулись в низину.

Гараж Дугаева был заперт на три висячих замка. Михальченко пытался найти какую-нибудь щель меж створками ворот, но не смог – все было плотно подогнано. Лишь на земле у входа валялось несколько белых комочков. Михальченко присел, поднял один.

– Это гранулы из похищенных мешков. Просыпал, когда привез.

– А может, когда вывозил в другое место? – сказал Рудько.

– Тоже справедливо.

– Едем к Дугаеву домой, – решительно сказал Рудько.

– Ты что, знаешь, где он живет?

– У меня в блокнотике все что нужно про него…

Жена Дугаева открыла им сразу.

– Храбро открываете, так нельзя, – сказал Рудько.

– Я в "глазок" увидела, что милиционер… Что-нибудь с мужем случилось? – взволнованно спросила она.

– Вроде ничего. А что с ним могло случиться?

– Знаете, за рулем всяко бывает.

– Нет, мы по другому делу. Возле вашего гаража нашли угнанную машину. Мы хотели поговорить с ним, может он чего заметил… У вас что в гараже? Машина?

– Старый мотоцикл мужа. Машину мы в позапрошлом году продали. Собирались новую покупать. Муж хотел гаражную коробку на хороший фундамент поставить, утеплить…

Пока Рудько разговаривал, Михальченко молча и осторожно разглядывал хозяйку и комнату, в которую она их привела. Невысокая полная женщина лет сорока в длинном синем шелковом халате с большими розовыми цветами и широкими раструбами рукавов. В комнате много ковров – на полу и на стенах, и много посуды в двух сервантах: фаянс, фарфор, хрусталь. В общем ничего особенного… -…Нет, не сказал, знаю, что сегодня утром собирался к вам в ГАИ, ответила женщина на вопросы Рудько. – А на рассвете срочно уехал.

– Куда?

– В командировку, на Волынь сказал.

– Надолго?

– На два-три дня… Нет, вы что-то скрываете, что-то с мужем случилось, – она обвела вопрошающим взглядом обоих.

– Что с ним могло случиться? – неопределенно ответил Рудько. – А с чего бы такая срочность ехать на Волынь?

– Ей богу не знаю. В нашей семье не принято, чтоб женщина вникала в мужские дела.

– Ну что ж, подождем его возвращения.

– Он что, должен будет к вам явиться?

– Конечно.

– Хорошо, я ему передам сразу же…

Она проводила их до двери.

– А на цепочку все-таки возьмите, – посоветовал Михальченко…

Когда вернулись в ГАИ, Рудько сказал:

– Как хочешь, а не мог он храбро плюнуть на приглашение зайти ко мне. Опоздать – ладно, куда ни шло, но не явиться совсем… Что-то срочно погнало его на Волынь.

– Позвони-ка завгару, Богдан. Надо проверить, точно ли, что уехал на Волынь, когда и зачем.

Рудько посмотрел на часы:

– Сейчас перерыв, после обеда позвоню…

– У себя? – спросил Костюкович, входя в приемную главного врача.

– Вышел во вторую реанимацию, сказал – ненадолго, – ответила секретарша.

Костюкович сел на стул, решил ждать, очень уж хотелось видеть физиономию этого жлоба, когда выложит ему на стол коробку со стеклами.

Главный пришел минут через пятнадцать. Заметив сидевшего Костюковича, ничего не спросив, скрылся в кабинете.

– Доложите, пожалуйста, ему, что я по важному делу, – попросил Костюкович секретаршу.

Она ушла в кабинет, а вернувшись, сказала:

– Заходите…

– Слушаю вас, доктор Костюкович. Что за экстренность? – как бы заранее раздражаясь, спросил главный, едва Костюкович вошел.

– Вот, – поставив на письменный стол коробку, Костюкович открыл ее. Это стекла некропсий умершего у меня больного Зимина.

– Откуда же они появились? Они же были похищены.

– Стекла сделаны в лаборатории профессора Сивака с блоков, которые туда передала доктор Каширгова. Когда она вернется с курсов, восстановит по ним протокол вскрытия и бланк гистологического исследования.

– Каким образом блоки оказались на кафедре?

– Доктор Каширгова передает туда блоки наиболее интересных случаев. По просьбе профессора Сивака. Они делают стекла для учебных пособий. Надеюсь, вы не усматриваете в этом криминала? – Костюкович знал, что при всей напыщенности и хамстве сидевший перед ним человек страдал комплексом неполноценности из-за своего невежества и потому испытывал робость при словах "кафедра", "профессор". – Вот, собственно, и все, – Костюкович поднялся и бесцеремонно забрал из-под носа главного коробку со стеклами.

– Вы что, уносите это? – спросил главный.

– Разумеется, стекла-то чужие, доктора Каширговой. Мне писать еще одну объяснительную в связи с новыми обстоятельствами?

– Ничего не надо, – буркнул главный…

"С этим все, – подумал Костюкович, спускаясь по лестнице. – Теперь в прокуратуру…" Следователь откровенно удивился, когда, ответив "Входите" на стук в дверь, увидел Костюковича. Но сказал служебно-любезно:

– Садитесь, доктор.

– Я вас долго не задержу, – Костюкович извлек из кейса коробку со стеклами, объяснил их происхождение и добавил: – Скоро вернется патологоанатом доктор Каширгова, и вы получите копии протокола вскрытия и гистологических исследований.

– Ну вот и прекрасно! – обрадовался следователь, и Костюкович понял, что радость эта относится не к нему – просто человек доволен, что избавляется от хлопотного дела и жалобу матери Зимина можно будет похерить коротенькой отпиской. – Благодарю вас, доктор, – сказал следователь, возвращая Костюковичу коробку со стеклами…

– Ну что, будем звонить? – спросил Рудько, дожевывая булку с куском колбасы. – Ох, какая с тебя большая бутылка, Иван!

– Это за что? – спросил Михальченко.

– Как за что? Вожусь я с твоим делом, а у меня своей работы невпроворот.

– Ты что, так уж уверен, что дело это мимо тебя боком пройдет?

– Чего не знаю, по тому и не скучаю. Слышал такую поговорку?

– Ладно, звони, будет тебе бутылка.

Рудько набрал номер телефона заводского коммутатора:

– Девушка, из ГАИ говорят, мне завгара, соедините.

Сквозь треск и шелестение в трубке послышался голос:

– Кого надо?

– Завгара.

– А кто спрашивает?

– Следователь ГАИ, старший лейтенант Рудько.

– Я и есть завгар.

– Где находится ваш водитель Дугаев?

– В командировке.

– Когда уехал?

– Утром сегодня, в половине девятого.

– Куда?

– На Волынь за хмелем.

– На своем "рафике"?

– Нет, на бортовом "ЗИЛе".

– Номер, серия?

– МНО 44-86.

– Кто послал?

– Отдел снабжения и сбыта.

– Спасибо. Пока все.

– Случилось чего с ним? – спросил завгар.

– Пока все в порядке, – сказал Рудько, завершая разговор, который Михальченко слушал по параллельному аппарату. – Слышал?

– Да.

– Вот и кумекай… Может, на сегодня хватит? Мне еще в одно автохозяйство съездить надо.

– А когда бутылку разольем? – спросил шутливым тоном Михальченко.

– Я тебе напомню, не беспокойся…

Вернувшись в бюро, Михальченко пересказал Левину все, что они с Рудько выяснили и сделали.

– Значит, наследил? – спросил Левин, имея в виду те несколько гранул, которые Михальченко нашел у ворот гаража Дугаева.

– Только непонятно, когда они высыпались: когда привез мешки со склада, или когда, возможно, перепрятывал их.

– Существенная разница, – заметил Левин.

– Это уточним, как только прихватим его.

– Ну-ну…

– Жена Дугаева сказала, что накануне вечером говорил он ей, что наутро должен ехать в ГАИ. А вместо этого вдруг укатил на Волынь.

– А может он не сам придумал эту поездку, а по чьей-то команде? Да и на машине, закрепленной не за ним, а за другим водителем.

– Завгар говорит, что послал Дугаева на Волынь в отдел снабжения и сбыта, – уточнил Михальченко.

– Так может мне позвонить туда, попробовать узнать, почему они так срочно откомандировали Дугаева? – Левин потянулся к телефону.

– Подождите, Ефим Захарович, – остановил его Михальченко. – Есть два вопроса, которые Рудько не задал жене Дугаева и завгару. Я только сейчас подумал об этом. – Давайте-ка сперва я позвоню завгару, а потом съезжу к Дугаевой, – он заглянул в свой блокнот и набрал номер коммутатора пивзавода. – Девушка, пожалуйста, завгара мне… Алло, гараж? Мне завгара… Это опять из ГАИ старший лейтенант Рудько. Меня интересует, с каким документами поехал Дугаев на чужой машине? Так… Так… Ясно… А почему не хозяин грузовика? Что?.. Ага, понятно… А как звонить начальнику отдела снабжения и сбыта? Как? 5-13? Ясно… А фамилия?.. Деркач?.. Спасибо, – Михальченко опустил трубку, сказал Левину: – У него техталон, серия "С", копия техпаспорта водителя грузовика, который уже неделю бюллетенит, доверенность и прочие документы. Завгар все это имеет у себя на случай, если нужно кого-то посадить на другую машину. Номер телефона начальника отдела сбыта 5-13. Фамилия Деркач. Теперь можете звонить, а я подскочу быстренько к мадам Дугаевой, – Михальченко направился к двери.

Но звонить туда Левин передумал, решил дождаться возвращения Михальченко, а позвонил Чекирде, имея на уме что-то свое. Тот оказался на месте.

– Артур Сергеевич, вы кого-нибудь на пивзаводе знаете? – спросил Левин.

– Замдиректора по строительству и начальника отдела снабжения и сбыта.

– Какие у вас с ним отношения?

– В сущности никаких.

– Кто-нибудь из них интересовался, как идут у вас дела?

– Нет.

– Кто первый получает сведения о прибытии груза для вас и о его характере? Завскладом?

– Нет, прежде всего таможня.

– Мощность вашего будущего завода велика?

– Достаточная, чтобы через год-два обеспечить город и область баночным пивом. А потом, когда смонтируем еще две линии, будем иметь резерв для других регионов, по бартеру, скажем, за сахар.

– А какова будет стоимость банки пива?

– Точно мы еще не скалькулировали, но, думаю, процентов на десять будет дешевле, чем государственное.

– За счет чего?

– За счет себестоимости, современной технологии, линии все автоматизированы, электроника, минимальное количество людей… А почему вас все это интересует?

– Такой уж я уродился, любопытный… Договариваемся так: без нас ничего не предпринимайте, и Боже вас упаси появиться в эти дни на складе. Вы поняли?

– Не совсем.

– Это не страшно. Главное – чтоб вы мои слова поняли, а что за ними это уж мои заботы.

– Не возражаю, лишь бы был результат.

– Вот и славно. До свидания…

На этот раз Дугаева открыла не так быстро. Она была уже не в халате, причесана, чуть подкрашена, в коридоре стояла сумка.

– Еще минут пять, и вы бы меня не застали. С мужем ничего не случилось?

– Нет-нет… Вы извините, что я опять… У меня к вам вопрос: вы не слышали, чтобы вчера или сегодня утром муж ваш разговаривал с кем-нибудь по телефону, или, может, кто звонил?

Она задумалась, потом сказала:

– Вчера он на работу не ходил, у него под коронкой зуб заболел, пошел к стоматологу, просидел там: всюду очереди, сперва к врачу, потом на рентген, потом к технику, мост снимать надо было. Почти целый день угробил. А вечером перед концом дня куда-то звонил. Наверное, на работу, громко кричал, просил: "Девушка, девушка, вы слышите меня? Дайте 5-13". У них там коммутатор – жуть!

– А с кем говорил, о чем?

– Вот этого не слышала, я вышла к соседке, у меня соль кончилась. Вы правду говорите? С мужем ничего не случилось?

– Что может случиться с опытным водителем? – улыбнулся Михальченко. Скажите, а где муж держит ключи от гаража?

– В ящичке, в кухонном серванте.

– Вы не могли бы посмотреть, на месте ли они?

– Конечно, могу, одну минутку, – она пошла в кухню, он слышал, как выдвигался и задвигался ящик. Когда вернулась, сказала: – Вы знаете, ключей нет. Наверное, он забыл выложить.

– Наверное, – улыбнулся Михальченко. – Извините за беспокойство.

– Ничего, пожалуйста, – она проводила его до двери…

25

Когда сестра пришла с работы, Костюкович был дома. Сели обедать.

– Ты сегодня идешь на ночь? – спросила сестра.

– Да.

– Отделение забито?

– Нет, места есть. Тебе положить кого-то надо?

– Упаси Бог! Так просто спросила.

– Я был у главного и в прокуратуре. Показал им стекла.

– Чем кончилось?

– Следователь обрадовался, мы хорошо расстались. А наш жлоб проглотил ежа, но сделал вид, что это гладкая устрица.

– Я выполнила твою просьбу, узнала, кто подарил Погосу лосьон.

– Кто же?

– Этот шустрый Сева Алтунин.

– Странно. Что солидного Погосова может связывать с этим прохиндеем?

– Я уже говорила тебе, что общительность Погосова не знает меры, он обрастает людьми без разбора.

– А он не сукин сын?

– Погос?! Ну что ты! Он очень добр. Просто безалаберный, всеядный в знакомствах. Почему тебя это так интересует?

– Просто возникла одна ситуация. Хочу разобраться.

– Что за ситуация? При чем здесь Погос?

– Пытаюсь понять. Пойму до конца – расскажу.

– Что тебе дать с собой на ночь?

– Плавленые сырки есть?

– Есть.

– Сделай бутерброды с колбасой, плавленый сырок и помидоры.

– Хватит?

– Вполне…

Курсы сократили на неделю: профессор, который вел один из циклов, срочно уехал куда-то в Россию, где у него умерла сестра. И Сажи на неделю раньше вернулась домой.

Квартира была запущена, накопилось грязное белье. Стирального порошка в доме не оказалось. Взяв большую сумку, она ушла в город, купила порошок, заглянула на рынок, вернулась, затолкала белье в "Вятку", убрала квартиру, позвонила свекрови, что в школу за сыном пойдет сама. Так прошел день. Вечером, выкупав сына, уложила спать, почитала ему на ночь сказку, и он, счастливый, что мама приехала, спокойно заснул. Муж вернулся с работы поздно. Человек молчаливый, замкнутый, он никогда не вникал ни в ее работу, ни в домашние дела. После первых трех-четырех лет замужества ей стало казаться, что он поглощен одним: догнать какую-то свою жар-птицу, но с каждым годом птица эта улетала все дальше. Муж был старше на тринадцать лет, и сейчас, после двенадцати лет замужества, она ощутила, что эта разница как бы удвоилась. И Сажи примирилась.

Посидев с полчаса, они немногословно поговорили, и каждый занялся своим. Сажи ушла на кухню, где был второй, параллельный, телефонный аппарат, и позвонила Костюковичу домой. Сестра его ответила, что тот на дежурстве. Сажи набрала ординаторскую, долго никто не отвечал, затем трубку сняла дежурная сестра и сказала, что доктора вызвали в приемный покой…

Утром следующего дня Сажи вышла на работу. В отделении ничего не изменилось, не было никаких новостей, шла все та же спланированная больничная жизнь: вскрытия, биопсии, некропсии… И на ее вопрос: "Что тут нового" – Коваль, замещавший Сажи, ответил: "Перчаток и скальпелей как не хватало, так и не хватает…" Побыв с час у себя, она пошла в главный корпус, заглянула в ординаторскую 2-й неврологии, но ей сказали, что Костюкович в палате тяжелого больного. И она направилась к главврачу…

– Так что, господин Михальченко, будем делать? – спросил Левин. Рискнем?

– В ваших соображениях нет ни одного изъяна. Кроме одного, – сказал Михальченко.

– А именно?

– Вдруг все окажется не так. Можем напороться.

– Ну давай еще раз пройдемся по моему сценарию. Я буду говорить, а ты сокрушай его, возражай, предложи что-нибудь свое. Не обижусь.

– В том-то и дело, что у меня все вразброс, а соединить нечем. Что ж, давайте рискнем. Вы Чекирде высказывали свои предположения?

– Нет, еще рано, – ответил Левин.

– Значит, делаем так: я отправляюсь с Рудько на пост ГАИ на Волынское шоссе, перехватываем Дугаева. Вы сидите здесь и ждете моего звонка. Если наш разговор с Дугаевым что-то даст, я звоню вам и вы сразу же – на пивзавод. И Бог нам в помощь!

– Дрожат коленки?

– У меня всегда, в таких случаях, когда хожу втемную, начинается нервная зевота. А у вас?

– Закладывает уши.

– И сейчас?

– Вроде еще нет, слышу тебя хорошо.

– Значит, завтра мы с Рудько едем встречать Дугаева.

Главврач принял ее сразу, и Сажи, едва увидев его подобревшую вдруг физиономию, почувствовала, как у нее натянулась кожа на скулах и по лицу пронесся горячий ветер – признаки закипавшего гнева. Но сдержавшись, она сухо поздоровалась и так же сухо сказала:

– Доктор Костюкович вам уже сообщил, что стекла Зимина у нас есть? Через два-три дня я представлю вам протокол вскрытия и бланк гистологии.

– А большего и не нужно, Сажи Алимовна! – с энтузиазмом произнес главврач, словно только на нее и надеялся. – Работайте спокойно.

– Я принесла вам заявление: из больницы я ухожу. В конце месяца, – и она положила ему на стол листок бумаги.

– Как?! Почему? – оторопел главный. Каким бы он ни был, он все же понимал, что найти равного ей завотделением будет очень трудно, непросто будет найти и такого патогистолога, как Каширгова. – Ну что вы, Сажи Алимовна! Не спешите, подумайте. Ну произошло недоразумение! Инцидент исчерпан. Я вас не отпущу.

– Это не недоразумение. И вы прекрасно понимаете, о чем речь. После этого мы не сработаемся. Я ухожу на кафедру. У профессора Сивака есть место ассистента. Вы много потеряете, если от вас уйдет и такой невропатолог, как Костюкович. До свидания, – круто повернувшись, она вышла из кабинета.

26

Минут за тридцать Михальченко и Рудько добрались до стекляшки-будки поста ГАИ на Волынском шоссе. Дежуривший рябой старшина, поняв, что от него требуется, вышел и занял место у разделительной линии на "островке безопасности" – овальном пятачке, возвышавшемся над шоссе сантиметров на пятнадцать-двадцать.

– Ну что, будем загорать? – вздохнул Михальченко и глянул на часы. Была половина девятого утра. – Знать бы сколько.

– Кто знает. Тут Дугаев нами распоряжается, – отозвался Рудько. Но завгар сказал мне, что Дугаев сегодня должен обязательно вернуться.

– Хоть бы почитать что, – Михальченко окинул взглядом столик, на котором, кроме многоканального телефона-коммутатора ничего не было.

– Может, сгоняем в "подкидного"? – спросил Рудько.

– А карты?

– Это добро найдем, – Рудько вытянул ящичек стола и, порывшись, извлек колоду замусоленных карт. – Сдавай.

Сколько партий они сыграли, Михальченко не помнил, время тянулось медленно. Около часа дня они пошли в придорожный буфет, сколоченный из толстых фанерных щитов, стоявший между магазином автозапчастей и заправочными колонками. Буфет был почти пустой – всех отпугнули цены, а прежде тут всегда было полно шоферов-"дальнобойщиков". Взяли по две чашечки кофе и по пачке вафель. Когда вышли, Михальченко сказал:

– Ты иди, Богдан, а я в туалет схожу.

Возвращаясь из туалета, увидел, что старшина, остановив какой-то "ЗИЛ", разговаривал с шофером, сидевшим в кабине, лица его Михальченко не видел, но по номеру на борту понял: это та машина, которую они ждали. Михальченко быстро пошел в будку, где сидел Рудько.

– Дугаев прибыл, – коротко сообщил он Рудько.

Минут через пять вошли старшина и Дугаев.

– Вот, товарищ старший лейтенант, ездит, а техосмотр не прошел. – Уже три месяца просрочено, – старшина положил перед Рудько документы Дугаева.

Рудько стал медленно молча перелистывать бумажки, нарочито долго читал, а Михальченко осторожно разглядывал Дугаева.

– Что же это вы, Дугаев? – спросил наконец Рудько.

– Машина не моя, товарищ старший лейтенант.

– Куда ездили?

– На Волынь. Надо было в одном хозяйстве получить хмель.

– А кто послал вас?

– Начальство.

– Кто именно?

– Начальник отдела снабжения и сбыта.

– Фамилия?

– Деркач Алевтина Сергеевна.

– Она что, не знала, что машина не прошла техосмотр?

– Наверное, нет.

– А почему завгар ей не сказал?

– Не знаю.

– Ну а вы-то сами? Не дитя ведь. Почему не сказали ей.

– Да как-то так вышло, вроде срочно.

– Вы когда узнали, что предстоит ехать на Волынь?

Дугаев задумался. Явно прикидывал, как ответить, поскольку не знал, что на уме у Рудько. Наконец произнес:

– За три дня до поездки.

– Вот видите, а вы говорите "срочно". А мы ведь вас ждали, Дугаев, Рудько посмотрел на Михальченко. – Это я вас приглашал к девяти утра. Моя фамилия Рудько. А вы сели и уехали. Если знали за три дня о командировке, почему же не предупредили, что не явитесь?

– Так как-то получилось. Вы уж извините, товарищ старший лейтенант.

– У вас накладная на груз есть?

– А как же! – Дугаев извлек из бокового кармана тонкие листки.

Просматривая их, Рудько как бы между прочим спросил:

– У вас гараж есть?

– Личный, что ли?

– Личный.

– Есть. Правда, металлический.

– Какая машина в нем стоит?

– У меня сейчас машины нет. Продал. Там старенький мотоцикл.

Михальченко видел по глазам Дугаева, что тот, иногда поглядывая на него, пытается понять, кто этот в штатском, какова его роль тут?

– Нескладно получается, Дугаев, – произнес молчавший все время Михальченко. – Говорите, что о поездке знали за три дня. А жене сказали накануне вечером, что назавтра собираетесь в ГАИ, но позвонила Деркач, и утром укатили на Волынь. Так кто врет, Дугаев, вы или ваша жена?

Не давая ему опомниться, Рудько спросил:

– Вы давно были в своем гараже?

– Давно, наверное, месяца два назад.

– Что в нем хранится? – спросил Рудько.

– Кроме старого мотоцикла – ничего.

– Может, сдавали гараж в аренду?

– Нет.

– Дугаев, я давненько работаю в угрозыске, – вдруг мягко сказал Михальченко. – Да и следователь Рудько тоже, как понимаете, не пальцем деланный. Как думаете, кому из нас сейчас легче – вам или нам?

– Вам, – тихо ответил Дугаев. – Вы власть.

– Не поэтому, – покачал головой Михальченко. – Нам легче потому, что мы знаем правду, а вы, прежде чем ответить, вынуждены гадать, сойдется ваш ответ или, как горбатый, не прислонится к стене, как его ни приставляй. И от этого умственного напряжения мысли ваши потеют, а язык фигню на фигню городит.

– Я что? Я ничего… Все по правде… – нервно крутил Дугаев брелок с ключами от машины.

– Где вы храните ключи от своего гаража? – спросил Рудько.

– Дома, на кухне в ящичке.

– И сейчас они там?

– Должны быть.

– Сколько у вас пар ключей?

– Одни.

– А вот ваша жена говорит, что ключей в этом ящичке нет. Может, вы забыли и случайно захватили с собой? Вы поройтесь в карманах, поищите.

Уже сбитый с толку, растерявшийся Дугаев начал шарить по карманам и из бокового в куртке извлек ключи.

– Забыл выложить, – задергал он головой.

– И два месяца таскали их с собой? – спросил Михальченко.

– Зачем? – искренне вырвалось у Дугаева. – Они обычно в ящичке… А… Ну да… – понял он свой промах и умолк.

– Облегчить мне вашу душу, Дугаев? – подмигнул Михальченко.

Тот не ответил, сидел понуро.

– Тогда слушайте. Вы сделали три ходки со склада "Промимпортторга". Первый раз вывезли ящики с электроникой, во второй – коробки с краской, а на днях – пластиковые мешки с гранулами. Все это засунули к себе в гараж. Позавчера раненько-раненько вы взяли ключи из ящичка на кухне и уехали на Волынь. У меня все складно, Дугаев?

Дугаев молча мял пальцы так, что они хрустели.

– Что в гараже, Дугаев? Только не врите, мы же поедем, проверим.

– Некоторая аппаратура… Чужая…

– И все? – как бы наивно спросил Михальченко.

– Да.

– С аппаратурой разберемся, чья она. А вот, куда девалась краска? Когда и куда вы перепрятали мешки с гранулами? Мы ведь нашли несколько гранул возле вашего гаража. Мы их не тронули, Дугаев, они там лежат. Вы, конечно, можете сказать, что это мы вам подложили. Есть такой соблазн, а Дугаев? А что, если немножко гранул высыпалось и в гараже? А он у вас заперт и ключи от него у вас. Вы все поняли теперь? – закончил Михальченко.

– Понял, – сипло ответил Дугаев.

– Так где же коробки с краской?

– Отвез на Волынь… Продал одному слесарю по кузовным работам.

– А мешки с гранулами?

– Высыпал на свалку.

– Теперь вам остается рассказать, кто скомандовал вывезти, а вернее выкрасть груз со склада, как вы узнавали, когда надо приехать на склад за грузом. Ведь вы брали именно груз фирмы "Золотой ячмень". С чего бы? Хотите рассказать все?

Дугаев долго молчал, возможно, припоминая весь их разговор, места, в которых он влетел в ловушки, и, убедившись, что их достаточно много, слегка кивнул.

– Только письменно, Дугаев, так вам легче будет, – Михальченко, осмотревшись, увидел на полочке под стопкой брошюр пачку серой бумаги, взял на ощупь и положил перед Дугаевым. – Подробно, Дугаев, но без фантазий. – Потом снял трубку и позвонил в бюро Левину: "Ефим Захарович, не уезжайте, дождитесь меня. Дугаев исповедуется…"

27

Ночь выдалась тяжелая: до половины третьего вызывали несколько раз на консультации: в хирургию, в терапию и в кардиологию, а затем подряд привезли четыре инсульта, да все тяжелые. Утром, когда ординаторская заполнилась, коллега сказал Костюковичу, что его разыскивала Каширгова. Он удивился – знал, что она на курсах, но не знал, что вернулась. После пятиминутки позвонил ей в отделение.

– Здравствуйте, Марк. Я уже на месте. Вернулась на неделю раньше, сказала она. – Вы с ночи?

– Да. Но я зайду.

– Заходите, угощу вас кофе…

Он шел по внутреннему двору уставшей походкой, ощущая от бессонной ночи тяжесть в затылке и резь в глазах. Он уже был у двери в отделение патологической анатомии, когда она отворилась. Костюкович машинально шагнул в сторону, чтобы пропустить выходившего оттуда человека. Им оказалась миловидная стройная девушка в белом халате и в белой шапочке. Он узнал ее не сразу, но узнал. Она тоже придержала шаг, видимо, от неожиданной встречи, смутилась.

– Что вы тут делаете? – вырвалось у него.

– Я тут работаю.

– Кем?

– Лаборанткой.

– Как вас зовут?

– Аня… Извините, я спешу, – вдруг заторопилась она…

Каширгова ждала его. Шнур чайника свисал из розетки, на столе стояла банка гранулированного кофе "Кафе Пеле", две чашки и сахарница.

– Совсем приехали, Сажи? – спросил он, усаживаясь.

– Да. Нас отпустили на неделю раньше… Что у вас слышно?

– Был у главного.

– Ну и?..

– Он утерся. В прокуратуре тоже все нормально.

– И я была у главного. Получила удовольствие, показав ему стекла.

– Обрадовался?

– Изобразил во всяком случае… Я подала ему заявление, Марк.

– Какое?

– По собственному желанию.

– То есть? – он поставил чашку в блюдце.

– Ухожу на кафедру. Там есть ставка ассистента. Сивак берет меня. Я все же кандидат, – усмехнулась она.

– Зачем, Сажи?

– Надоело. Буду наукой заниматься и читать лекции.

– Интересный поворот, – не скрывая огорчения, сказал он.

– Но будем видеться, Марк. Из вашего отделения до кафедры даже ближе, чем сюда… И потом – у вас есть мой телефон, а у меня ваш.

– Ну разве что, – хмыкнул он.

– Еще кофе, Марк?

– Нет, спасибо…

Пока произносились все эти слова, другие слова немо возникали на периферии его мозга, подыскивали свое место в логическом ряду, составляли теперь уже хорошо видимую и понятную картину. И когда последний мазок вроде завершил ее, Костюкович сказал:

– Сажи, у вас работает такая лаборантка – Аня? Беленькая, смазливенькая с хорошей фигуркой?

– Да, есть такая, – удивленно ответила Каширгова. – Понравилась?

– Внешность – весьма… Вы не могли бы пригласить ее сюда?

– Сюда?! Зачем?!

– Пригласите, пригласите.

– В чем дело, Марк?

– Она у вас старшая?

– Нет. Исполняла обязанности, пока старшая была в отпуске.

– А когда это было?

– Около двух месяцев тому, – Каширгова сняла трубку внутреннего телефона. – Так что, звать?

– Да-да. Непременно!

– Вы меня заинтриговали. Алло, Света, ты?.. Скажи, чтобы Аня Минеева срочно зашла ко мне… Разыщи ее…

– Пишет он неграмотно, но за это сочинение я ставлю ему пятерку брехни вроде нет. Ладно, проверим, – сказал Левин, дочитав последнюю страничку излияний Дугаева. – Где он сам?

– Рудько поехал с ним в его гараж. Я попросил Богдана, чтоб он подольше держал при себе этого писателя – вы успете к Алевтине Петровне Деркач до того, как он появится там, так будет веселей.

– На чем они поехали?

– А на его грузовике, Рудько с ним в кабине, а в кузове хмель, засмеялся Михальченко. – Бедняга Чекирда звонил?

– Нет… Ну что, начнем? – Левин взялся за телефон, набрал коммутатор пивзавода. – Будьте добры, 5-13… Алло!.. Алевтина Петровна? Здравствуйте. Моя фамилия Левин… Нет-нет, я не врач, я другой Левин. Мне срочно нужно повидать вас… Нет, по телефону это долго и не в ваших интересах, коммутатор дело ненадежное… Интригую?.. Нет, я не интригую… Есть такое бюро, занимается всякой всячиной… Уверяю вас, отлагательства не терпит. Поверьте, тут не мои, а ваши интересы… Это при встрече… Да, прямо сейчас, скажем, минут через тридцать-сорок… Левин Ефим Захарович… Какая? Ага, второй этаж, седьмая. Понял, – он опустил трубку и сказал Михальченко: – Дама наша очень занята, упиралась, хотела, чтобы все по телефону или завтра-послезавтра. Все же уговорил… Я поехал…

– Если Чекирда объявится, что ему сказать?

– Пока ничего. Сперва послушаем Алевтину Петровну…

– Куда едем, Ефим Захарович? – спросил Стасик, когда Левин уселся в машину.

– На пивзавод, Стасик. Любишь пиво?

– Нет, я люблю "сухарик", я ведь родом из Цимлянска. Знаете, какой там виноград давят?!

– Слышал…

Пропуск ему был заказан. Пройдя двор, Левин зашел в здание заводоуправления, поднялся на второй этаж. На двери комнаты "7" висела табличка "Начальник отдела снабжения и сбыта".

Алевтина Петровна Деркач оказалась женщиной весьма представительной. Было ей около пятидесяти, лицо спокойное, холеное, слегка украшенное косметикой, волосы ухожены, умеренная седина на них не скрывалась, и ростом хозяйка кабинета была высока, и фигурой ладна. Все это Левин оценил сразу и подумал: "Властна".

– Я – Левин, – сказал он кратко.

– Садитесь. Итак, из какого же вы бюро?

– Частное сыскное бюро или агентство, как угодно. Называется "След".

– Многозначительное название.

– Алевтина Петровна, сперва маленькое предисловие для того, чтобы ни я, ни вы не сетовали потом, что наша встреча оказалась потерей времени. Так вот: около сорока лет я проработал в прокуратуре следователем, а ушел на пенсию с должности прокурора следственного управления.

– К чему эта преамбула? – перебила она.

– Чтобы вы поверили, что я профессионал и посему дело, по которому я пришел к вам, для меня в общем-то рядовое. Если вы поверите, что у меня есть опыт, мы не будем морочить друг другу голову – он посмотрел на нее. Ничто не изменилось ни в лице, ни в осанке.

– Дальше, – спокойно сказала она, словно приняв его условие.

– Вот это – так сказать, исповедь шофера Дугаева, – Левин вынул из папочки сцепленные скрепкой серые странички. – Она весьма многословна, но я всегда любил подробности, лишние слова меня не угнетали. Прочитайте, пожалуйста. Потом, если захотите, прокомментируете.

– А где сам Дугаев?

– Его повезли в гараж, где он кое-что хранит.

Ничего не сказав, она стала читать. И снова на лице ее Левин не увидел ни смущения, ни волнения, словно читала она какую-нибудь рядовую бумажку, каких много приходится читать по службе начальнику отдела снабжения и сбыта.

– Что же требуется от меня – опровержение или подтверждение? спросила она, закончив читать.

– Ни то, ни другое. Некоторые уточнения. Поскольку опровергать затея безнадежная, а подтверждать или нет – дело ваше. Я ведь не из прокуратуры, не из милиции; протокол вести не собираюсь. Я просто выполняю договорные обязательства перед нашим клиентом.

– Какие тут возможны варианты? – не то Левина, не то себя спросила она, словно собираясь у него что-то выторговать за свою откровенность. Вы же сразу побежите в милицию.

– Я уже стар бегать, Алевтина Петровна. У меня артрит, ноги болят, поэтому чаще пользуюсь телефоном. Но даже, если бы я поленился снять телефонную трубку, есть еще шустрый и обиженный вами Чекирда и еще одно, уже официальное лицо – некто Рудько, следователь ГАИ, задержавший вашего Дугаева.

Она долго молчала, расхаживая по кабинету, а Левин сидел и ждал, какое же решение она примет. А их было три возможных: выставить его за дверь, заявив, что он обратился не по адресу; городить ложь, отвечая на его вопросы, или полуложь; и, наконец, – выложить все, как на духу, не зная, о чем осведомлен Левин, а что держит в запасе. Если она умная женщина, а Деркач производила впечатление женщины умной, опытной, то, конечно, пойдет на откровенный разговор. Во-первых, в расчете, что все-таки сможет договориться с Чекирдой полюбовно. Ясно, она его знает. Когда Левин упомянул его фамилию, даже не поинтересовалась, кто, мол, такой этот Чекирда. Во-вторых, зная этот тип женщин, достигших престижных постов, – деловых, властных, амбициозных, тщеславных – Левин полагал, она не станет врать, опасаясь, как бы он тут же не поймал ее на лжи, т.е. унизит таким образом и низведет с определенного пьедестала в их иерархии ценностей до положения заурядной продавщицы пива, которую поймали на недоливе. Но нельзя сбрасывать со счетов и то, что она безусловно понимала: если дело дойдет до суда, то получит срок. Это и есть та обнаженная реальность, которую она, разумеется, вычислила прежде всего… И он не ошибся, она спросила:

– Какие вы даете мне гарантии за мою откровенность?

Он понял, что она имела в виду:

– Алевтина Петровна, все ваши ответы на мои вопросы я передам прежде всего Чекирде, своему клиенту. Мы же с вами, повторяю, будем беседовать без протокола, подписывать вам ничего не придется, вы всегда сможете отказаться от своих слов, даже заявить, что вы меня и в глаза не видели, просто мы друг другу приснились, как дурной сон.

– Что вы юлите?.. А не боитесь неприятностей?

– За что и от кого? – спросил Левин.

– От милиции, прокуратуры за то, что не зафиксировали письменно.

– Это уже мои заботы. Вас они не должны волновать. Что же касается Чекирды, – это выходит за пределы моих функций. Вы не боитесь с его стороны шантажа впоследствии?

– Вот уж этого я не боюсь! – воскликнула Деркач. – Мы с ним в некотором смысле были впряжены в одну телегу. Так что если одна из лошадей падает, телега все равно перевернется и потянет за собой вторую лошадь.

– Значит, вы знакомы с Чекирдой?

– А разве он вам не сказал? – удивилась Деркач.

– Я его об этом не спрашивал, – уклончиво ответил Левин.

– Знакомы. И давно. Прежде он занимал этот кабинет, а я была его заместительницей. Восемь лет…

– Странно для его профессии железнодорожника…

– Садись, Аня, – сказала Каширгова, когда девушка вошла. – Марк Григорьевич хочет задать тебе несколько вопросов.

Аня села. Костюкович видел, что она напряжена.

– Вы хорошо плаваете, Аня? – спросил он.

– Учусь, – ответила, удивившись. – А почему вы спрашиваете?

– Я видел вас в бассейне. Там, где работает Сева Алтунин. Кстати, вы не знаете, каким лосьоном он пользуется?

– Откуда мне знать? – смутилась.

– Тогда я вам скажу. "Шанель "Эгоист".

– Может быть… Я с ним не очень знакома.

– Разве? А я полагал, что вы довольно близко знаете друг друга.

– Нет.

– Однажды во время ночного дежурства я пошел посмотреть, хорошо ли запер машину. В тоннеле-переходе почувствовал запах лосьона. Стойкий лосьон. Кто-то только что передо мной прошел по тоннелю во двор. Была ночь. Ни души. Но когда я вышел во двор, увидел две фигуры. Обе в белых халатах, мужская и женская. Они двигались от тоннеля в сторону вашего отделения, Сажи, – повернулся он к Каширговой. – Я решил, что это врачи со "скорой", поскольку за отделением подстанция "скорой", – он снова обратился к Ане. – Но недавно, Аня, я понял, что это были вы и Алтунин. Вы, должно быть, близко знакомы, если после плавания выходите из одной душевой кабины, – Костюкович взглянул на девушку. Лоб, щеки, шея ее густо покраснели, она опустила голову. Он снова обратился к ней: – Я и Сажи Алимовна сразу поняли, что похитивший протокол вскрытия и листок гистологического исследования знал, что к чему, поскольку прихватил с собой стекла и, главное, исходный материал – блоки. Явно это был человек, что-то понимавший в медицине. С запахом лосьона я встречался потом не однажды, и всякий раз он был как-то связан с присутствием Алтунина. Я видел вас, Аня, когда вы вместе с Алтуниным выходили из душевой, а сейчас узнал, что вы работаете здесь. Мне все стало ясно, тем более, что старшую лаборантку вы замещали именно тогда, когда была совершена кража. И произошла она, по-моему, как раз в ночь моего дежурства, когда я увидел мужскую и женскую фигуры, направлявшиеся в сторону вашего отделения. Тогда я ошибся, посчитав, что это два врача со "скорой". Теперь нет сомнения, что это были вы и любитель лосьона Алтунин.

– Да, – еле шевельнула она губами.

– А кто помогал матери Зимина сочинять жалобы?

– Я и Сева.

– Зачем?

– Я была у Сажи Алимовны, когда она по телефону читала вам листок гистологических исследований Зимина…

– И?

– Рассказала об этом Севе. Он решил, что надо внушить матери Зимина, что виноваты в смерти Юры вы, намекнуть, что хорошо бы подать на вас жалобы, – она приложила ладони к горящим щекам.

– Туровский и Гущин знали об этом?

– Сперва нет. А потом Сева им рассказал. Они всполошились, страшно его ругали, мол, зачем он подымает шум вокруг этого, привлекает внимание. Но они знали содержание вашего разговора с Сажи Алимовной, и теперь деваться было некуда: они и велели украсть из архива все, что нужно, они знали, что я и Сева понимаем, что должно исчезнуть, – подняв заплаканные глаза, тихо закончила лаборантка.

– Да, забыл: вы ведь с Алтуниным были и в загородном ресторане, где веселились вместе с Туровским, тренером Гущиным, каким-то таможенником, Погосовым. С последним пришла одна дама. Она моя сестра. Она мне передала привет от Алтунина и довольно точно нарисовала портрет его подруги – ваш, Аня, – Костюкович откинулся на спинку стула, словно устав после тяжкой работы и сказал Каширговой: "У меня все, Сажи." – Это все правда? – спросила Каширгова у лаборантки.

– Да, – едва слышно произнесла та.

– Тебе заплатили? Сколько? – Каширгова уставилась в ее склоненный лоб.

– Нет, – замотала та головой. – Я не брала никаких денег… Он попросил… Мы любим друг друга… Скоро поженимся… Он обещал.

– Обещал!.. Эх ты, дура!.. Сейчас же пиши подробную объяснительную на мое имя. И к ней приложи заявление, что увольняешься по собственному желанию. Большего я для тебя сделать не могу. Иди.

Лаборантка ни слова не сказав, пошла к двери, Каширгова взглянула на часы.

– Боже, опаздываю! У меня четыре вскрытия… Марк, зачем им это нужно было?

– Боялись, что докопаюсь до подлинной причины смерти Зимина, когда увидели, что очень интересуюсь этим случаем, хотя я был далек тогда от того, что знаю сейчас.

– Ладно, к подробностям вернемся, побегу…

Вышли вместе. Она направилась в прозекторскую, он – к двери на улицу…

Они стояли за зданием патологоанатомического отделения у большой трансформаторной будки.

– Чего глаза красные? Ревела? – спросил Володя Покатило.

– У меня неприятности, – ответила Аня.

– У всех свои неприятности… Быстро же ты Юрку забыла. Не успел помереть, а ты уже этому докторишке Алтунину на коленки села.

– Он женится на мне.

– Ага. Потрахает, потом передаст другому жениху.

– Не твое дело. Ты зачем пришел?

– Мне бабки нужны. Брат на дембель идет, офицер, служит под Курском, решил оставаться там, строиться хочет. У меня есть кое-какие шмотки и аппаратура. Прошлый год, когда мы с Юркой из Югославии привезли, ты хорошо толкнула. Может и сейчас кому из докторов предложишь? Все фирмовое.

– Не смогу я. Увольняюсь отсюда.

– Чего так?

– Нужно. Сам продай. Снеси в комиссионку.

– Там проценты большие берут, не выгодно.

– Уходи! – встрепенулась она, заметив вышедшего из подъезда Костюковича. – Не хочу с ним встречаться, – и, не прощаясь, быстро пошла в сторону подстанции "скорой".

– Чумная, – пожал плечами Володя.

Он шел по узкой, протоптанной по газону дорожке, по другой асфальтированной шел Костюкович. У входа в тоннель они сошлись.

– Здравствуйте, доктор, – поприветствовал Володя.

– Здравствуйте. Что вы у нас делаете?

– Надо было встретиться с одним шофером со "скорой". Он обещал канистру бензина.

– Как у вас дела? Готовитесь к чемпионату Европы? – спросил Костюкович. Через тоннель они прошли в вестибюль, оттуда через главный вход – на улицу.

– Кто готовится туда, а кто – в Будапешт, – усмехнулся чему-то Володя.

– А что в Будапеште?

– Дунайский кубок.

– Тоже хорошо.

– Кому как…

Они попрощались…

Сперва Деркач никак не могла начать говорить – произнесет фразу-другую, остановится, скажет Левину:

– Нет, не так, не то…

А потом пошло, как по накатанному, без заминок, вроде даже торопилась она. По долгому опыту Левин знал такое состояние допрашиваемых: сперва упор, не сдвинешь с места, тяжкое молчание, как сопротивление. Но когда дожмешь, раскачаешь – логикой ли своей, или жестким тоном, или мягким доверительным словом, или тоже молчанием – терпеливым, выжидательным, как бы безразличным, – или умышленно вывалишь все факты и улики, чтоб допрашиваемый ужаснулся – когда вот так дожмешь и, почувствовав, что вот-вот – бросаешь на чашу весов последнюю гирьку в виде: "Ну что, может отложим на завтра? Или покончим со всем этим сегодня?", – видишь по глазам, как хватается человек за возможность избавиться наконец от унизительного состояния и, заметив, что следователь как бы случайным движением придвигает к себе еще чистый протокол допроса и берется за ручку, – человек начинает говорить, говорить, говорить. Спешит, словно боясь, что не успеет выговориться…

Нечто подобное случилось и с Алевтиной Петровной Деркач. Как умная женщина, она поняла: этот пожилой, не очень опрятно одетый человек знает все или почти все, морочить ему, опытному следователю, голову бессмысленно, а, главное, опасно – встанет и уйдет разозленный, что его принимают за дурака… Он уловил главное – какой смысл похищать, чтоб тут же уничтожить? – и уже тянул за это звено.

– Завод, который затеял строить Чекирда, становился для нас костью в горле.

– Для кого "для нас"?

– Для меня и руководителей четырех из шести райторгов города. Ну и для сошки помельче – для продавцов. Вы представляете, что такое продавать пиво на улицах из этих железных бочек на колесах? Тут не только недолив, но и левое пиво. Вы видели в сезон, а длится он полгода, с мая по октябрь, какие очереди жаждущих выпить кружку; разочарование очереди, когда пиво кончается? И вдруг возникает завод, делающий баночное пиво. В достаточном количестве и цена пониже. Чекирда просто уничтожал нас своим заводом.

– Серьезный конкурент, – заметил Левин.

Но войдя в исповедальный раж, она не услышала иронии, сказала:

– Еще бы!.. И мы решили: заводу не быть! Сошлись во мнении, что единственный путь – уничтожать оборудование, которое он получает на валюту. Он не выдержит этого, разорится, валюты у него не хватит. Не буду вам говорить, сколько мы теряли, если бы Чекирда одолел нас. Скажу только, что если б вы расторгли с Чекирдой договор и забыли об этом деле, мы бы могли предложить вашему бюро, скажем, миллион, – она сделала паузу, как бы передыхая, но Левин понял эту уловку: дает возможность обдумать ее предложение.

Он, мысленно усмехнувшись, прикинул: "Купил бы Виталику видеомагнитофон. Японский "Панасоник". Осенью с Раей поехали бы в круиз по Средиземному морю. В коммерческом купили бы ей хорошие осенние сапоги. Лучше всего австрийские, фирмы "Габор", а мне – добротные ботинки на толстой каучуковой подошве. Может, что-то еще осталось бы на ремонт квартиры… Хорошо бы", – вздохнул он и мельком глянул на свои истоптанные, потерявшие уже форму туфли местной обувной фабрики, которые купил по блату…

– Почему вы так срочно отправили Дугаева на Волынь? – спросил Левин, покончив со своими мечтами.

– Во-первых, он нашел хороший способ избавиться от ящиков с краской. А главное – мне позвонили с Волыни, что надо немедленно забрать хмель. Он-то – "левый". Так что совпало, – ответила она, поняв, что предложенный миллион вроде отвергнут.

– А где в дальнейшем вы собирались хранить и уничтожать грузы для Чекирды?

– Что-нибудь придумали бы. Это самое несложное.

– Каким образом вы узнавали так оперативно о поступлении грузов Чекирды на склад базы "Промимпортторга".

– Из таможни.

– От кого именно?

– От Ягныша Федора Романовича.

– Платили ему за эти услуги?

– Разумеется. Последнее время он был удобен тем, что на месяц его откомандировали непосредственно на базу.

– Вы хоть приблизительно представляете себе, на какую сумму понес убытки Чекирда?

– Это его забота – посчитать. Но, полагаю, на большую. И это важно, поскольку застопорит пуск завода минимум года на два. Купить все заново, в особенности электронику для линии по разливу – тут напрячься не просто, валюта ведь, – она произнесла это цинично-спокойно.

– Ваша прямота восхитительна, – сказал Левин и спросил: – А если Чекирда все же даст делу официальный ход?

– Следователь прокуратуры от меня ничего не услышит. Протокола-то мы с вами не ведем, подписывать мне ничего не придется. А слова – вы лучше меня понимаете, что им, не подтвержденным моей подписью, грош цена. Я от всего откажусь.

– Резонно, – заметил Левин, а сам подумал: "Самообладание твое, милочка, вещь, конечно, хорошая. Но ты несколько преувеличиваешь свои способности. У приличного следователя ты хоть десять раз отказывайся от всего, а на одиннадцатый попросишь бумагу, чтобы самой все подробненько изложить. Может быть, подробней, чем мне сейчас". И сказал: – Что ж, Алевтина Петровна, мы неплохо побеседовали. Если мне понадобится что-нибудь уточнить, надеюсь, вы согласитесь?

– Возможно, – ответила она.

Он взялся было за дверную ручку, чтоб выйти, когда она остановила его:

– Мне нужен ваш совет… Знаете, на всякий случай, – лицо ее вдруг стало растерянным, голос – просительным. – Если все же… случится, что вы мне посоветуете?

"Вот и дала слабину, – понял Левин. – А все хорохорилась". И ответил:

– Ежели вам действительно необходим совет, то имеется лишь один вариант: явка с повинной, Алевтина Петровна. Все всегда нужно делать вовремя…

28

– Вот такие пироги, Иван Иванович, – пересказав все Михальченко, Левин ждал, что тот скажет.

– Слоеные пироги, Ефим Захарович. В минувшие времена считалось бы, что мы с вами размотали крупное хозяйственное дело. А по нынешним – оно заурядное.

– И заурядное, и старомодное, и не наше, слава Богу.

– Это верно, что старомодное. Сейчас пошло новое поколение таких фантазеров и виртуозов, что наша Алевтина Петровна выглядит рядом с ними мелким карманным щипаем. Сколько она вам предлагала? Миллион? Маловато! Те ребятки постыдились бы даже произносить такую цифру, чтоб не ронять своего достоинства, – сказал Михальченко.

– Так что, готовить отчет Чекирде? Представляешь себе его физиономию!

– Условия договора мы выполнили.

– Как-то они договорятся, у меня такое впечатление. А может, ошибаюсь. Когда-то котел, по-видимому, у них был общий, но потом Чекирда отплыл в самостоятельное плавание. Но мадам Деркач не страдает амнезией и не преминет намекнуть об этом Чекирде.

– Как фамилия этого с таможни, который работал на Деркач?

– Ягныш. Думаю, он не новичок, и она не единственная, кому он мог оказывать разнообразные услуги, – сказал Левин. – Должность у него такая нынче спрос большой… Чекирда полностью с нами рассчитался?

– Почти… Можете писать отчет ему…

Костюкович, согнувшись, втиснул руку между стеной и телевизором, пытался наощупь вставить в гнездо штекер дециметровой антенны.

– Ты понимаешь, что говоришь? – спросила сестра, продолжая разговор. Она стояла в дверном проеме и медленно вытирала кухонным полотенцем тарелку. – Ты уверен в этом?

– Абсолютно, теперь уже абсолютно. Погосов и они – тренер Гущин, Туровский и Алтунин не совмещаются: он доктор наук, человек талантливый, находится совершенно в ином социальном и интеллектуальном ряду, да и по возрасту… Слишком велика разница. Так что твое объяснение, что он компанейский и не разборчив, как ты говоришь, в выборе знакомых, тут не подходит. И тут скорее не он их нашел, а они его. А вот почему согласился – вопрос другой. Он любит деньги? Жаден, скуп?

– Он любит деньги, но только для того, чтоб их тратить. Да и то не на себя, а на других. Он одинок, семьи нет. Тряпками не интересуется. У него даже мебели приличной нет – книги на каких-то досках, которые он называет стеллажами. Знаю, что посылает деньги вдовой сестре в Армению, в Степанован.

– Ты даже такие подробности знаешь?

– Это не твое дело!

– Возможно.

– Я не пойму, зачем им Погосов? – спросила сестра. – Есть же готовые, апробированные, с разрешительным сертификатом Минздрава?

– А если Погосов делает специально для них что-нибудь покруче не серийно, а так сказать штучно, в небольших количествах? А может, отечественные, разрешенные почему-либо не устраивают их, а импортные патентованные именно для их целей не подходят, да и достать сейчас импортные очень сложно. Но мне ясно, что они прибегали к услугам Погосова.

– Что ж, у меня есть личные основания проверить это до конца, жестко сказала она и вышла…

Володя Покатило шел по длинному пустому коридору, несмотря на дневное время здесь было полутемно, свет падал лишь из дальнего торцового окна в конце коридора, где находились душевые кабины с общей раздевалкой. Его вызвал к себе Гущин, и Володя знал, зачем. Перед дверью остановился, услышав громкие голоса в кабинете. Оглядевшись, решил не входить, послушать.

– Ты хоть знаешь, что там наболтала твоя девка? – грозно спросил Гущин.

– Выложила все, – растерянно ответил Алтунин.

– А кто был при этом разговоре?

– Завотделением ее и Костюкович. Он и давил ее.

– Что теперь будет?

– Да ничего не будет, – вступил в разговор Туровский. – В случае чего, скажем, что усомнились в официальных результатах вскрытия, мать Зимина, допустим, не поверила, а другого пути проверить у нас не было, нужны были стекла и на всякий случай блоки. Вот и все. Вернуть же на место уже не смогли: старшая лаборантка вышла из отпуска, и Анька возвратила ей ключи от архива, потому вынуждены были уничтожить, не успев воспользоваться, мол, не нашли патогистолога, который бы частным образом посмотрел все и открыл нам истину. И еще: испугались, что вернуть на место не можем, и уничтожили.

– Кто поверит в этот бред? – усмехнулся Гущин.

– А пусть докажут другое! У них ничего, никаких следов от Зимина не осталось. Ты же все забрал, Сева? – спросил Туровский.

– Все.

– Ну вот, видишь! Что ж, они эксгумацию проводить будут?! Да никогда! Не тот случай. Зимина не убили, а он умер в больнице. Какая тут может быть эксгумация?! Смехота!.. Хуже другое, – произнес Туровский, – Ягныша вызывал начальник таможни, допрашивал его насчет каких-то складов.

– Ты откуда знаешь? – спросил Гущин.

– Ягныш звонил мне.

– Ну и что?

– Назначено служебное расследование, – сказал Туровский.

– Ты предупреди его, чтоб не вякнул об этой коробке с "Фармации". Иначе не получит ни цента. Скажи, что реализация идет хорошо, осталось сбыть всего несколько упаковок, основные бабки уже у нас. А он бабки любит, в особенности "зеленые", так что должен помалкивать. Понял?

– Он боится, что могут выгнать с работы, – сказал Туровский.

– Найдет другую. Поможем.

– Жалко, человек нужный. Все-таки таможня! Ищи потом новое "окно".

– Найдем. Бабки все любят… А ты, Сева, гони свою девку в шею. Чтоб духу ее здесь не было! Понял? Найди кого поумнее.

– Хорошо, – еле слышно ответил Алтунин.

– Ты окончательно решил с Покатило?.. – спросил Туровский.

– Да. Застыл он. Вот график, посмотри. Никакого сдвига. Нельзя его брать на Европу. Провалит. Пусть съездит в Будапешт на Дунайский кубок. Утешится. Сейчас я ему окончательно объявлю.

– А кто вместо него? – спросил Алтунин.

– Есть, – ответил Гущин. – Нашел я одно "свежее мясо" в "Трудрезервах". Парню девятнадцать, но совершенно "чистый", клялся.

– Успеем подготовить? – спросил Алтунин.

– Успеем, успеем. Теперь успеем, – сказал Туровский. – Все есть…

Покатило понял, что разговор окончен. Надо было входить. И, постучав, подумал: "Ладно, сука, ты еще меня попомнишь! Я вам всем горячего сала за шкуру залью!.." – Входите! – крикнул Гущин…

– Садитесь, Артур Сергеевич, – любезно сказал Левин, едва Чекирда прикрыл за собой дверь.

– Что слышно, Ефим Захарович? Как я понял из нашего телефонного разговора, есть новости.

– Все, что вы просили, все, что нам полагалось, мы сделали, а вот обрадовать вас нечем. Вот здесь все изложено, прочитайте, – Левин протянул собеседнику несколько машинописных страниц, сколотых скрепкой. – Это, так сказать, наш отчет…

По мере того, как Чекирда читал, лицо его как бы усыхало и серело, заметно дергался кадык, когда он нервно сглатывал слюну. И, наблюдая за ним, Левин философски думал: "К его лицу никто не прикасался, никакого физического насилия, а смотри, что с ним делается! Как это происходит в человеке за краткое мгновение? Что из мозга несется в мышцы человека, чтоб вдруг вызвать такие разительные перемены?! Жалко, конечно, его… Кто бы он ни был, все же хотел что-то производить, а не заниматься куплей-перепродажей… Интересно, что он предпримет?.." – Сволочь! – только и сказал Чекирда, дочитав последнюю страничку и уставился Левину в глаза.

– Я с нею мало знаком, – увернулся Левин от комментариев, и, упреждая возможный вопрос Чекирды, спросил: – Что вы намерены делать?

– Обращусь в прокуратуру! – решительно сказал Чекирда.

– Деркач предполагала такой исход, но мне показалось, что она не очень, что ли, верит в это. Что-то она имеет в виду, – деликатно намекнул Левин.

– А мне теперь плевать! Мы разорены!

– Что ж, вам виднее.

– Я могу забрать это? – Чекирда указал на странички отчета.

– Разумеется. Это – ваш экземпляр… У вас есть к нам претензии, Артур Сергеевич?

– Нет, – резко ответил.

– Тогда, пожалуйста, зайдите к Михальченко, закруглите с ним все формальности… Я вам очень сочувствую, поверьте, – Левин провожал его до двери. – Для вас, конечно, это слабое утешение, но в нашем зарождающемся бизнесе подобных уродств будет немало, – от этой выспреной фразы Левину самому стало смешно, но он сохранил серьезное выражение лица. В конце концов, как-то надо было завершить разговор, и потому патетика была не худшим способом…

Ирина Костюкович не вошла, влетела в кабинет Погосова.

– Погос, это правда?

Он в этот момент что-то писал. Подняв тяжелую широколобую голову, удивленно посмотрел на нее, затем медленно спросил:

– Ты о чем, дорогая?

– Ана-бо-ли-ки! [анаболики, анаболические стероиды – группа стероидных соединений, стимулирующих синтез белка в организме] Ты обманул меня! Сказал, что это хоздоговорная тема. Выходит, и я, и кто-то еще готовили препарат, а ты испытывал его на людях! И не в клинических условиях! Значит, я соучастница?!

– Никакая ты не соучастница, – отложив ручку, спокойно произнес он.

– Но ведь я по твоей просьбе проверяла взвесь на трех группах животных и, получив хороший результат, тем самым благословила твои подпольные фокусы!

– Сядь, Ира, успокойся и выслушай. К этому анаболику я шел четырнадцать лет. Пять лет назад он был готов. То, что он на порядок выше отечественных аналогов и кое-каких зарубежных, я доказал. Я ведь не студент химфармфакультета. Все эти годы я стучался в двери фармкомитета бывшего минздрава, бывшего СССР. И постоянно получал от ворот поворот, отписки. Как же! Какой-то провинциальный завлаб фантазирует! А главное не в этом. Главное вот: у них в Москве, под боком, в лаборатории членкорра Звягинцева работали над аналогом. Я сделал это на два года раньше, и то, что сделал я, лучше, потому что я не пренебрег качеством наполнителя. Но одобрили препарат Звягинцева, своя рука – владыка. И в управлении по внедрению новых лекарственных препаратов утвердили звягинцевский. Я же остался с носом. Но я упрям, я продолжал работу, совершенствовал…

– А знаешь ли ты, что некто Зимин, пловец, из команды, которую тренируют твои приятели Гущин и Туровский, умер. А ведь он глотал твои анаболики!

– Он что, отравился ими? Да, и мой анаболик токсичен, как всякое лекарство, если его принимать в лошадиных дозах.

– Нет, он не отравился. Но он, видимо, принимал его длительно и действительно в лошадиных дозах. В результате – поражение стенок кровеносных сосудов, васкулит, тяжелый гипертонический криз, инсульт, – и смерть. Все, как видишь, в логической последовательности!

– Не может быть! Откуда ты знаешь?

– От брата. Зимин – его больной. Ты что, не знал, что Гущин, Туровский и этот дерьмец Алтунин скармливали Зимину твой анаболик?

– Знал, разумеется. Но они клялись, что дают его разумно.

– В результате их "разумного" погиб человек. Кто следующий после Зимина? Он глотал этот стероид, видимо, не один год.

– Они пользовались не только моим, везли и другие стероиды из-за границы. Но мой препарат давал лучший эффект. Я долго работал над наполнителем. Традиционно считается, что наполнитель – это для объема, чтоб человеку легче было проглотить 3-5 миллиграммов препарата. А мне важно было создать такой наполнитель, чтоб он не только придавал форму порошку – в виде таблетки или капсулы, – но и быстрее растворял стероид в организме, снижал кислотность, а главное – быстро выводился из организма. Та взвесь, которую ты испытывала на трех группах животных, – это будет совершенно новый наполнитель. Они предпочитали мой анаболик еще и потому, что зарубежные новинки стоят безумно дорого, за все надо валюту. А я им обходился дешевле… Вот тебе вся правда.

– Не знаю, чем все это кончится для тебя, если узнает руководство института. Да и вообще… Это же додуматься надо: устроить частную лабораторию под институтской крышей! Они много платили тебе?

– Много, но я платил и тем, кто помогал мне здесь. Вот только тебе не уплатил, – усмехнулся он.

– Хватит паясничать!.. Кто еще с тобой работал?

– Фамилии тебе не нужны. Семь человек.

– И ты – восьмой?

– Нет, я первый. А работали со мной биолог, токсиколог, морфолог и другие профессионалы.

– И все из института? Из нашего?

– Нет, разумеется, из других институтов тоже.

– Целая лаборатория! Остановись, Погос, остановись!

– Скоро остановлюсь: я уже не Погос, а погост. Здесь, – он потер ладонью свой огромный лоб, – уже началось торможение, Ира. Жизнь вошла в плотные слои атмосферы, не за горами склероз.

– Пей больше! – она махнула рукой и быстро вышла…

– Ты был прав, – сказала сестра. – Погос снабжал их своим анаболиком.

– Ты говорила с ним? – спросил Костюкович.

– Да.

– Как он объясняет свое участие? Как выглядел?

– В общем жалко… Это что, уголовно наказуемо?

– Не знаю.

Зазвонил телефон. Костюкович снял трубку:

– Слушаю… Да, Володя… Ко мне? Сейчас? По какому случаю? Что ж, зайдите… Гайдамацкая двенадцать, квартира шесть… – Положив трубку, Костюкович сказал сестре: – Ко мне сейчас придет один пловец, Володя Покатило, приятель Зимина. Хочет о чем-то срочно поговорить.

– Я буду мешать?

– Ну что ты!..

Покатило явился минут через пятнадцать.

– Быстро вы, – сказал Костюкович, открыв дверь.

– Меня знакомый подвез.

– Проходите.

– Вы один дома? – спросил Покатило, когда вошли в комнату.

– И сестра. Она у себя. Но у меня от нее секретов нет, – ответил Костюкович, гадая, что привело парня.

– Ну хорошо, – Покатило сел. – Доктор, вы точно знаете, от чего умер Юра Зимин?

– Я-то знаю. Точно знаю.

– От чего?

– У него был тяжелый васкулит, приведший к инсульту.

– Что такое васкулит?

– Поражение стенок кровеносных сосудов.

– А отчего оно бывает?

– Причин может быть много. Но тебя интересует, наверное, почему это случилось у Зимина?

– Да.

– Он принимал анаболические стероиды.

– Это что, опасно? Они ядовитые?

– Это очень хорошее лекарство, Володя. Но если его принимать длительно и в неумеренных дозах, стероиды из лечебных препаратов превращаются в убийц, – старался попроще объяснить Костюкович. – Почему тебя это заинтересовало вдруг?

– Больно они суетились в этой истории.

– Кто?

– Гущин, Туровский, Алтунин… У нас кто хорошо плавает? Тот, у кого в кармане аптека.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мы ведь, доктор, сидим на допингах. Вы что, не знали этого?

– Я понял, что анаболические стероиды Зимин принимал, как допинг.

– С чего вы поняли?

– Один умный человек объяснил.

– Спортсмен?

– Нет, профессор… У Зимина был бурсит.

– Я знаю. На локте. Не заживал почему-то.

– А потому же: у того, кто долго принимает стероиды, травмы очень плохо заживают. Случается, годами. У Зимина даже свищ образовался… Ты тоже сидишь на допинг-препаратах? – Костюкович в упор посмотрел на Покатило.

– Туровский мне балду гнал, мол, пей, это витамины. Название не говорил. Но я спер одну коробочку, показал знакомому аптекарю, там по-немецки написано на вкладыше, что это анаболик. Я и сказал себе: "Все, Володя, теперь ты допинговый мастер".

– Все спортсмены сидят на стероидных допингах?

– Зачем все? Тех, кого готовят для престижных соревнований, в общем лидеры. Многие олимпийцы, сборники.

– Значит, Гущин и Туровский…

– Они мужики крутые и деловые. К ним ездят тренеры из многих дальних городов. Гущин и Туровский снабжают их анаболиками. За валюту. Потому что и сами покупают на валюту за границей. У них там уже есть свои люди.

– Смотри, как поставлено! – удивился Костюкович.

– А вы думали!

– Володя, а на вас у Туровского медкарта заведена?

– А как же! На каждого. Он их не прячет. Но там вы ничего не найдете. Главное у него в блокнотике, все графики на нас, он таскает с собой этот блокнотик.

– И много они платят продавцам за допинговые анаболики?

– Наверное. Они в цене наркотиков. Но расходы окупаются: ведь выигрыш на престижных соревнованиях – это шмотки фирмовые, видики, музыкальные центры, магнитолы. Им много денег требуется: ведь надо золотить мохнатые лапы на самом верху.

– Но ведь есть допинг-контроль. Разве не ловят?

– Горит на этом в основном середняк. Наш Туровский такие графики лепит, что ко дню, когда могут взять пробы, организм уже чист. Во всяком случае у него и Гущина не было ни одного прокола. Тут даже на денек ошибиться нельзя – влетишь! Почему они не пускали меня в Будапешт на Кубок Дуная? Потому что готовили на Европу, собирались кормить "химией", но по графику, так, чтобы к началу Европы я уже был "чистый". А в Будапеште соревнования раньше, получалось, что был бы самый разгар моего сидения на "химии", значит, мог сгореть, случись в Будапеште допингконтроль. Теперь, когда они решили, что на Европу я не тяну, "химию" мне не дают, могу, значит, валить в Будапешт, я уже не опасен. А они знают мои возможности, знают, что в Будапеште я и без "химии" справлюсь. Там сильных соперников не будет. До сборной я ведь был вообще "чистый". Одно из условий, чтоб стать сборником – быть "чистым".

Костюкович слушал, как завороженный. Перед ним открывался незнакомый мир жестоких страстей, обо всем этом он слышал, читал прежде лишь то, что только зыбило поверхность, и не подозревал об омутах и глубине.

– А что у вас делает Алтунин? – спросил Костюкович.

– Это – "шестерка"! Но пару раз он им здорово услужил: смог подменить пробирки с анализом мочи Юры Зимина во время допингконтроля. А еще он мастер с помощью катетера "выкачивать" мочу спортсмена, а "закачивать" чистую, донорскую. Все – за пять минут в раздевалке, и – пожалуйста, берите на допингконтроль! Еще он помогает сбывать анаболики, которые они привозят из-за кордона. Гоняет по всему СНГ. У него крепкие связи.

– А если Гущин, Туровский, Алтунин попадутся? Рискуют же!

– Им есть ради чего рисковать: бесплатный могучий харч с черной икрой, спортодежда лучших мировых фирм, опять же поездки за кордон. Все, что везется оттуда – фирмовое, потом толкается здесь за "зеленые". А если уж крепко влетят, их пожурят для вида, на какое-то время могут турнуть, могут Гущина звания "заслуженного" лишить. Но потом все равно поднимут со дна, потому что они нужны тем, кто на самой главной верхотуре в спорткомитетах, в министерстве, кто прежде в ЦК дул в эти паруса: ведь те киты тоже хотят жрать икру, ездить с командами на самые престижные соревнования, строить дачи, одеваться в фирмовое. Им бо-о-ольшие бабки нужны! И берут они "на лапу" густо.

– Откуда вы подробности эти знаете, Володя? – спросил терпеливо слушавший Костюкович, хотя кое-что из того, что сейчас рассказывал пловец, не было ни для кого уже секретом, но он не прерывал парня, давал ему выговориться.

– Давно верчусь в этом казане… Насмотрелся, наслушался от олимпийцев, от сборников, в раздевалках, в душевых… В них только и разговору – про все это да про "химию"… Вот она наша "аптечная" сила, он извлек из кармана знакомую Костюковичу зеленую колбочку из легкого металлического сплава, свинтил пробку и высыпал на ладонь маленькие таблетки.

– Это дал вам Туровский?

– Да. Если вам нужно, возьмите. Не хочу рядом с Юркой Зиминым лежать! Туровский, правда, потребует, чтоб я вернул, скажу, что потерял. Пошел он… Это новинка.

– Я знаю, – сказал Костюкович.

– Откуда?

– В справочнике лекарственных средств еще не значится. А где они взяли этот анаболик, Володя?

– У них есть на таможне свой человек, какой-то Ягныш. С его помощью как-то достали… То, что я рассказал вам, доктор, держите в секрете, пока не вернусь из Будапешта.

– А потом?

– Потом делайте, что хотите.

– Они же вас выгонят, Володя.

– Плевать. Уйду. Я уже решил!

– Куда? Чем станете заниматься?

– Пойду на курсы автослесарей, устроюсь куда-нибудь на сервисную. Дам бабки – возьмут. Там тоже можно хорошо жить, правда, вкалывать придется. Ну, вот, все, доктор, – он встал. – Заговорил я вас.

– Ничего, Володя, спасибо…

После ухода Покатило Костюкович минут десять что-то обдумывал, затем крикнул сестре:

– Ира, я поднимусь ненадолго к Левиным.

– Хорошо. Захлопни дверь и возьми ключ, – отозвалась сестра из другой комнаты…

На звонок открыл сын Левина Виталик.

– Отец дома? – спросил Костюкович.

– Дома. Заходи.

Левин сидел в старой полосатой пижаме, в тапочках на босу ногу и вырезал что-то из бумаги, на столе перед ним лежало еще несколько листков и стоял пузырек с клеем.

– Садись, Марк, – поверх очков глянул Левин на Костюковича.

– Чем это вы заняты? – спросил Костюкович.

– Виталик купил Сашке модельки самолетов, а клеить поручено мне. Но моего интеллекта что-то на это не хватает. Либо я дурак, либо инструкция дурацкая, а внук требует, – он отложил ножницы, снял очки. – Чем кончилась история с жалобой на тебя? Был в прокуратуре?

– Да. Обошлось, все в порядке.

– Ну и слава Богу.

– Ефим Захарович, если можно доказать, что тренер и врач команды пичкали спортсмена допинговым препаратом, в результате – поражение стенок кровеносных сосудов, а в итоге – смерть от инсульта, скажите, это подсудное дело?

– В общем-то, конечно. Разумеется, сперва следствие, нужны очень веские доказательства… Что они давали спортсмену, какой допинг?

– Анаболический стероид. Это хорошее лекарство, если в умеренных дозах и определенный срок, оговоренный врачами, – Костюкович рассказал все, что приключилось с Зиминым и о своем касательстве к этому. – Я хочу обратиться в прокуратуру. Как вы считаете?

– Это, разумеется, твое право и, если говорить красиво, твой врачебный долг. Негодяев, конечно, полезно бы проучить, чтоб другим неповадно было. Но… Понимаешь, Марк, не любят следователи такие дела, Левин поскреб щеку.

– Почему? Тут все ясно!

– Кому? Тебе? Тут много косвенного, нужны солидные экспертные заключения, возня большая. Да и прецедентов таких я что-то не слышал. Боюсь, что и результата не даст. Милиция и прокуратура будут нос воротить. Тянуть резину. Да и ты выглядишь тут, вроде как лицо заинтересованное и в ином смысле: жалобы на тебя были, что смортсмен этот умер по твоей вине. И хотя жалобы закрыты, как полная чушь, адвокат противной стороны не преминет представить тебя, как мстителя обидчика. Вот какая картина может получиться. Ты ведь даже не знаешь, какой анаболик они давали.

– Знаю. Вот это. Узнаете? – Костюкович вынул из кармана зеленый маленький туб.

– Где ты его взял? – удивился Левин.

– Один спортсмен принес. Тренеру и врачу команды это досталось с помощью таможни. У них там есть свой человек. Некий Ягныш.

– Ягныш?! – подхватился Левин. – Это ты мне приятную новость принес! Ну-ка посиди, – он встал и, шаркая шлепанцами, подошел к телефону, завертел диск.

– Иван? Это я, – сказал Левин. – Чем занят?

– Пылесосю ковер, – отозвался Михальченко.

– Оторвись на минутку. Картонную коробку с "Фармации" помнишь? А Ягныша с таможни не забыл? Так вот это его рук дело на "Фармации".

– Чего это вы вдруг решили?

– А я, Иван, даже в клозете думаю. Вот и придумал. А если серьезно, есть у меня хороший сосед, он и надоумил. Сделай вот что, пожалуйста: ты начальника таможни Борового знаешь?

– Кима Петровича? Конечно, знаю!

– Позвони ему, может, он еще на работе, а нет – домой. Попроси, чтоб он выяснил по своим талмудам, у кого была изъята эта коробка. Скажи, что это в его интересах. Передай от меня привет. И перезвони потом мне.

– Добро…

Левин вернулся к Костюковичу.

– Слышал? – спросил он.

– Да, но ничего не понял, – ответил Костюкович.

– Некоторое время назад на таможне была конфискована картонная коробка с упаковками этих анаболиков, – указал он на зеленый туб. Поскольку именно это лекарство не значится в разрешительном перечне и реализации через аптечную сеть не подлежало, но должно было быть актировано, т.е. уничтожено в присутствии представителей объединения "Фармации", налоговых органов и таможни. Но за день или за два, не помню, коробка была похищена с одного из складов "Фармации"… Может, поужинаешь с нами? Выпьем по сто граммов. У меня есть спирт, настоянный на облепихе, еще с прошлого года.

– С удовольствием.

– Виталик, – позвал Левин сына. – Скажи маме, пусть поставит картошечку в мундирах, сварит сосиски, ты открой банку сайры и банку баклажан по-армянски. Хлеб в доме есть? Может, Иру позовем? – спросил он у Костюковича. Она давно у нас не была.

– У нее настроение плохое, не пойдет…

Минут через двадцать позвонил Михальченко:

– Ефим Захарович? Борового я поймал еще на работе. Он как раз собирался уходить. Немножко кочевряжился, мол, поздно уже, устал, жрать хочет. Но когда я ему сказал, что дело важное для них, а не для нас, да еще связано с Ягнышем, согласился. В общем коробка с лекарствами была задержана до выяснения у врача команды пловцов Туровского Олега Константиновича.

– Ясно, – сказал Левин. – Завтра утром я поеду к Боровому с подробностями насчет Ягныша. Пусть добивают его. Он и в этом деле был наводчиком. А шоферюга с "Фармации", который развозил в тот день лекарства с этого склада по аптекам, наверное, за хорошую взятку согласился упереть ящик для господ спортсменов… Теперь все в порядке. Будь здоров, прости, у меня гость…

– Коробку из-за границы вез Туровский, – сказал Левин Костюковичу. Остальное, надеюсь, ты понял…

Через полчаса они сели ужинать, все еще обсуждая происшедшее.

– Бардак, – сказал Костюкович, очищая кожуру от картофелины и дуя на пальцы.

– Бардак, – согласился Левин. – Причем плохой бардак. Но, к сожалению, это тот случай, когда бандершу не уволишь… Что ж, поехали! он поднес свою рюмку с разбавленным спиртом к рюмке Костюковича, чокнулся, выпил, крякнул. – Хорошо!..

Правый поворот запрещён

Пролог

Середина декабря, а снега еще нет, земля закаменела, ветер гонит пыль, заметая во все щели. Эта бесснежная нищета природы особенно тосклива, когда смотришь на черные деревья, их замерзшие ветви кажутся обугленными.

Мой письменный стол у окна, почти впритык к секциям отопительной батареи, и ноги ощущают приятное тепло. На столе рукопись, которую я заканчиваю. Никого из тех, кто знает эту историю, не смутит домысел, ибо суть происходившего не искажена. Например, фраза "…солнце ушло за лес, пробивая его в отдельных местах еще яркими длинными клиньями" родилась из вопроса следователя: "В котором часу вы были в лесу?" и ответа: "Под вечер: около семи, еще было светло, солнечно". Или – вопрос: "Когда и где происходил между вами этот разговор?" Ответ: "В поезде, по дороге из Веймара в Берлин. Вопросы и ответы – эти и другие – в протоколах допросов, вел их следователь областной прокуратуры Виктор Борисович Скорик. Протоколы подшиты, хранятся в деле, я лишь конструирую его заново, пользуясь фактами, которые есть в нем и какими располагал сам как адвокат. И сейчас пытаюсь как бы в цветном изображении воссоздать панораму событий, начавшихся еще в первых числах жаркого июня. А нынче уже зима…

Уже десять лет на моей визитной карточке напечатано: "Устименко Артем Григорьевич. Адвокат. Юридическая консультация Шевченковского района". А внизу мелко – ее адрес, служебный и домашний номер телефона. Но десять лет на ней значилось бы: "Устименко Артем Григорьевич. Прокурор следственного управления…" Когда мне исполнилось пятьдесят три, из коих двадцать семь я проработал и следователем, и прокурором-криминалистом, и под конец прокурором следственного управления, из областной прокуратуры мне пришлось уйти, вернее, меня выперли. Я вел тогда дело о крупных хищениях на трикотажной фабрике, директором ее был бывший инструктор админотдела обкома партии. Его дружки из обкома начали давить на прокурора области, пытаясь все прикрыть, то ли, чтоб спасти собрата из своего кланового инкубатора, то ли себя самих, если получали от него вторую "зарплату". В тот год как раз истекал срок полномочий прокурора области, а остаться ему ой как хотелось. И он начал проявлять особое внимание к наиболее крутым эпизодам в материалах следствия. Меня начали ловить на мелочах, пошли придирки, посыпались выговоры, и однажды я понял: выжимают, как пасту из тюбика, и подал заявление "по собственному желанию", опасаясь худших вариантов. В коллегию адвокатов устроился тоже не без труда, ребята из обкома ослушников не любили.

С тех пор мои отношения с прокуратурой довольно сложные, ко всему жива давняя устойчивая неприязнь к адвокатуре вообще как к институту вроде лишнему, мешающему следствию, от нее как бы всегда ждут подвоха. Но и то правда, что с некоторыми давними коллегами из следственного управления дружбу я все-таки сохранил…

История с доктором химических наук Еленой Павловной Кубраковой шуму наделала много. Она не просто вышла за пределы города и республики, но в известном смысле пересекла и государственную границу, еще раз напомнила мне банальную истину, что все в мире связано, напомнила до того, как я влез в это дело. В мае из Харькова в командировку на какой-то симпозиум прикатила моя троюродная сестра Неля. Последний раз мы виделись лет пять-семь тому, но она не изменилась, была все такая же суетливая, настырная, дослушать собеседника казалось выше ее сил; всегда пребывала в состоянии озабоченности чье-то судьбой, не очень интересуясь, насколько необходимо ее вторжение в чужую жизнь. Но при этих несимпатичных свойствах характера ей удалось защитить кандидатскую (она химик) и занять приличную должность в каком-то харьковском НИИ.

В тот вечер после ужина мы пили чай.

– Ты надолго? – спросил я.

– На два дня. Кубракова устроила интересный симпозиум.

– Жить будешь у нас?

– Нет. Я остановилась у Ангелины Назаркевич. Моя школьная подруга. Чудная баба, а сын непутевый. Способный химик, но влез в какой-то кооператив. Она переживает. Я хочу с ним поговорить.

– Тебе-то какое дело? – пожал я плечами.

– То есть как?! Она интеллигентный человек, а сын – кооператорщик.

– Ну и что?

– А если посадят в тюрьму?

– За что?

– К него, наверное, появились шальные деньги.

– Это еще не основание, чтобы человека сажать в тюрьму, – пытался я урезонить ее.

– А, брось! – махнула она рукой, словно я был безнадежно наивный, отставший от времени человек. – Я должна тебя познакомить с Ангелиной!

– Зачем?

– У нее иногда собирается интересная компания.

– Не люблю компаний, я уже стар для этого.

– Ладно, я пошла, – она встала. – У Назаркевичей завтра у кого-то именины, я хочу помочь Ангелине что-нибудь испечь…

Когда Неля исчезла, возникло ощущение, словно прекратилось долго терзавшая зубная боль. Какая-то Кубракова, какие-то Назаркевичи… Мог ли я тогда думать, что эти фамилии, вбитые мне в голову трескотней троюродной сестрицы, я встречу, но уже при других обстоятельствах!?

1

В теплый июньский полдень окна ресторана были зашторены, и оттуда гремела музыка, нестройно пели голоса, раздавались выкрики, смех. На входной, чуть приоткрытой двери табличка предупреждала: "Ресторан закрыт. Банкет". В узкую щель дышал воздухом швейцар – маленький, лысый с морщинистым, как мошонка, лицом. Заканчивал он свою жизнь стражем у этих врат в черной униформе с орденскими планками на лацкане, не дослуживший до генеральских красных лампас, теперь он довольствовался золотыми лакейскими галунами; его и вышибалой-то не назовешь – больно тщедушен. Может когда-то на плацу перед ним стоял, внимая, полк, а он постукивая ногой, обутой в мягкий хромой сапог, недоверчиво прищуренным взглядом обводил лица и выправку сотен подчиненных ему солдат и офицеров. Нынче ему же за поданное пальто или услужливо распахнутую дверь посетители, уходя, опускали в полураскрытую ладошку бумажную подачку…

Трое молодых мужчин почти одного возраста – лет тридцати семи-тридцати восьми – разочарованно глянули на табличку.

– Вот и пообедали, – огорченно сказал Назаркевич. – Я же говорил, надо было в аэропорт, там всегда открыто.

– Жаль, тут, пожалуй, последнее место, где еще прилично кормят, произнес Вячин.

– Еще не все потеряно, – ответил им Лагойда и направился к швейцару.

– Закрыто, – тот указал на табличку.

– Кто гуляет? – властно спросил Лагойда.

– Геня.

– Правильно. Тогда я сюда.

– Вы стекольщик?

– Нет, я Генин брат, – соврал Лагойда.

– А-а. Проходите.

– Пошли, ребята, – обернулся Лагойда к спутникам.

Уже в холле Назаркевич спросил:

– Слушай, что за Геня, почему стекольщик?

– Геня самый важный и самый богатый человек в городе, – усмехнулся Лагойда. – У него три автомастерских. Если тебе надо будет отрихтовать крыло или дверцы, я тебя устрою к нему, – сказал он Назаркевичу. – У него на год очередь. Дерет, правда, но – золотые руки.

– А почему стекольщик? – переспросил Назаркевич.

– Банкет, наверное, достиг самой высокой температуры, и кто-то вышиб стекло, вызвали стекольщика.

– А ты что, родственник этого Гены?

– Такой же, как и ты, – засмеялся Лагойда. – Имя Гены – для всех в городе пароль. Он платит хорошие чаевые…

Они вошли в зал. Перед ними тут же вырос администратор, недоверчиво оглядел их явно не подходящую для банкета одежду, сказал:

– Слушаю вас.

– Устройте нас в уголочке, – командно произнес Лагойда.

– У нас банкет, – ответил администратор.

– Это я читал. Поэтому и нужно где-нибудь в уголочке за служебным столиком.

– Пойдемте, – после минутного колебания решился администратор, высчитывая, кто эти трое настырных: из угрозыска или может… Видимо на большее его фантазия в силу профессии не была приспособлена…

– Ну и арап ты! – сказал Назаркевич, когда они уже сидели за служебным столиком в глубокой нише в стороне от центрального зала. Обедаем или гуляем?

– Скромно обедаем, – вспомнив пытливые глаза администратора, Лагойда предостерегающе поднял палец.

Но были они не из угрозыска. Николай Николаевич Вячин, технолог, возглавлял кооператив "Астра", куда уговорил пойти на договорных началах своих приятелей – Сергея Матвеевича Назаркевича и Юрия Игнатьевича Лагойду, основным местом службы которых являлся научно-исследовательский и экспериментально-производственный институт металловедения. Назаркевич работал там инженером-химиком в лаборатории, а Лагойда – заведовал всем энергетическим хозяйством. Когда-то Вячин начинал свою инженерную карьеру в этом институте, но несколько лет назад ушел. Его кооператив "Астра" в сущности был малым предприятием – солидным, хорошо отлаженным, с оборотом в несколько сот миллионов. Делали тут художественное литье из легких сплавов: фурнитуру для мебели – фигурные петли для дверец, накладки на замочные скважины, изящные дверные ручки, крючки для вешалок, штамповали модные люстры, бра и сувенирные подсвечники. Вячин сманил к себе хороших дизайнеров…

– Что будете пить? – спросил официант.

– Ничего, – отрезал Вячин.

– Ну может хоть пивка? – сказал Назаркевич.

– Ладно, три пива, – смилостивился Вячин. – Ты же не пьющий, повернулся он к Назаркевичу. – Чего вдруг?

– Да так что-то захотелось.

– Хорошо. Приступим к делу. Выкладывай, – сказал он Назаркевичу.

– Если помнишь, еще при тебе Кубракова начала работу над этим лаком, – начал Назаркевич.

– Помню.

– Ушло у нее на это шесть лет.

– Почему "у нее", ты ведь тоже участвовал? – вставил Лагойда.

– Идея-то была ее… Сейчас это значения не имеет, – раздраженно ответил Назаркевич. – Работа завершена. Результат потрясающий.

– А именно? – спросил Лагойда.

– Лак универсальный. Может служить исходным материалом для десятков, а может и сотен производственных целей. Он найдет применение в радиоэлектронике, в фармакологии, в антикоррозионной технологии. И всюду, где хватит фантазии. Она назвала его "поликаувиль".

– Какое это отношение имеет к нашим изделиям, – спросил Вячин.

– Полукаувиль водонепроницаем, сверхпрочен, его не берут ни кислоты, ни ляпис, он обладает сверхизоляционными свойствами. А ты ведь жаловался, что торговля приняла несколько претензий от покупателей. В чем они, эти претензии?

– Со временем тускнеет декоративно-тонирующее покрытие, потому что на нашем лаке появляются трещины, поступают пятна окисления.

– Поликаувиль Кубраковой все эти проблемы снимает. Он хорош и как изолятор проводов. А ведь вы делаете бра, люстры. Я же говорю тебе: он универсален!

– Ты мне говорил и про автомашины, – подсказал Назаркевичу Лагойда.

– Это к делу не относится, – ответил Назаркевич.

– А что автомашины? – спросил Вячин.

– Если в поликаувиль добавляются каучукосодержащие вещества и уза, он становится антикоррозионной защитой. Аналогов ей в мире нет. Сегодня во всяком случае. Лак не затвердевает, а сохраняет упругость. Машине не страшны удары гравия в днище.

– А что такое уза? – спросил Лагойда.

– Восковой клей, сотовая сушь. Меду в ней нет. Пчелы узой заклеивают щели в сотах, – сказал Назаркевич.

– Башковитая баба наша Кубракова? – засмеялся Лагойда.

– Хоть и стерва, но талантлива, – согласился Назаркевич. На, взгляни, как это выглядит в натуре, – он извлек из кармана пузырек от корвалола с прозрачной жидкостью.

Лагойда посмотрел ее на свет и передал пузырек Вячину. Тот наклонил его, откупорил, понюхал, снова закрыл, взболтал и опять посмотрел. Затем сказал:

– Вязкий. Но если распылять аэрозольно под большим давлением… Где ты взял?

– Перед промывкой аппарата слил из отстойника. Там всегда остается граммов двадцать пять-тридцать.

– Много у нее этого лака? – спросил Вячин.

– Смотря для чего, – ответил Назаркевич. – Для промышленных нужд капля в море. Установка-то опытная, лабораторная. Кубракова надоила на ней всего литров тридцать.

– Нам бы двух поллитровок этого поликаувиля хватило на год. Распыляли бы аэрозольно, – сказал Вячин.

– Попроси у нее, – посоветовал Лагойда. – У вас же были неплохие отношения. Может даст.

– Так эта ведьма и разбежится! – скривился Назаркевич. – Впрочем, как хочешь. Она послезавтра утром вместе с директором уезжает в Германию.

– Надолго? – спросил Лагойда.

– А черт ее знает! Кажется, на неделю. По мне хоть бы навсегда, сказал Назаркевич.

– Тосковать будешь, – засмеялся Лагойда. – Ну где этот официант? Жрать хочется!

– Вот уже катит тележку, расстегивай пояс, – Вячин убрал руки со стола, как бы освобождая место.

2

Серия "Вольво" с польскими номерами, мягко вкатываясь в рытвины поселка и осторожно выползая из них, миновала последние дачные домики.

– Ну и дороги у вас! – сказал водитель.

– А то ты не знал! Первый раз, что ли? Да и у вас не лучше. Ездил, знаю, – ответил мужчина, сидевший на правом сидении.

Машина без разгона легко поднялась на лесистый холм, остановилась. Они вышли.

– Дверцы не закрывай, пусть проветрится, душно, – сказал поляк.

В этот будничный день здесь было безлюдно и тихо. В знойный воздух густо испарился запах хвои. Где-то за лесом прерывисто загнусавил сигнал у закрывающего переезда, и тут же ответно рявкнула электричка, вбивая в тишину колесную дробь.

Поляк лег навзничь на траву, усыпанную рыжими прошлогодними сосновыми иглами и вольготно раскинул руки. Его спутник, отойдя на несколько шагов, любовался автомобилем.

– Хороша, – сказал он. – Тадек, я вижу, не только машину поменял, но и номера?

– Да. Были лодзинские, а сейчас варшавские, – ответил по-русски с легким польским акцентом.

– Границу пересекал в Бресте?

– Нет у вас.

– Опять в Турцию?

– Да.

– Надолго? – он присел рядом, растирая в руках травинку и обнюхивая пальцы.

– Не знаю. Видно будет. Еще предстоит заехать в Баку погасить долг.

– А к нам надолго?

– Дней десять пробуду. Есть дела.

– Как идут "колесики"?

– Хорошо! Спокойней. Ты молодец, что сообразил.

– Перемышль, Жешув, Люблин?

– Нет, хватит. Тут граница близко. Как это у вас говорят: "жадность фраера сгубила". Гоню их подальше: в Труймясто [три города на Балтийском побережье Польши: Гданьск, Гдыня, Сопот], в Эльблонг, там по хуторам и деревням… Ты говорил, что на основе этого… как его… поликаувиля получается антикоррозионный клей…

– Хороший? Лучшего нет ни у нас, ни на Западе! Испытывали кислотно-солевыми растворами днище и скрытые сечения. В разных температурных режимах, в разной среде.

– На чем же она варит этот лак?

– Для антикоррозионной пасты туда идет уза, сырая резина и еще много всякого.

– Что такое уза?

– Для чего тебе эти подробности? Ну, это подобие воска.

– Да, пчелы умные люди, а? – поляк сел. Солнце ушло за лес, пробивая его в отдельных местах длинными золотистыми клиньями. – Мне бы такой мази! Отбоя от клиентов не было б! "Фирма Тадеуша Бронича. Супернадежное антикоррозионное покрытие. Аналогов в мире не существует. Принимаем автомобили всех марок. Оплата – только в свободно конвертируемой валюте". Звучит реклама? Я бы ее в газеты дал.

– Звучит. Но помочь тебе не могу.

– А если я сам к этой пани схожу? Поговорю, предложу сколько там процентов.

– В злотых? – спросил иронично.

– В хорошей валюте, – сжав пальцы в кулак ответил хозяин "Вольво".

– Нет, Тадек, боюсь, что не получится. Ты знаешь, какой характер у мужика, который в сорок лет стал импотентом? А характер старой девы? Так сложи то и другое – и получишь нашу мадам Кубракову.

– Сколько ей лет?

– Под пятьдесят.

– А что если я предложу ей создать совместное предприятие? Готов вложить свои форсы [польское жаргонное слово, обозначающее деньги]. Опять же в долларах. Куплю, чтобы гнать эту мазь, импортное оборудование. Как думаешь, клюнет?

– Вряд ли.

– А если попробовать?

– Она послезавтра уезжает в Германию.

– Ничего, постараюсь успеть. Это годится? – поляк достал визитную карточку, патетически прочитал: "Тадеуш Бронич. Технический директор автосервисной фирмы "Будем знакомы".

– Фирма? Да ведь у тебя просто автомастерская в каменном сарае.

– У нас теперь все фирмы. Модно. Платный сортир – тоже фирма…

– Давно я не был в Польше. Как цены?

– А что цены? Все есть и в Польше, и в Москве, и в Улан-Баторе, и в Лондоне. Мне вшистко едно – капитализм, социализм. Мне важно, чтоб на столе стояла бутылка экспортной "Выбровой", на тарелке – вендлина… ну как это по-русски… ветчина из Дембицы [в городе Дембица (Польша) находится мясокомбинат, где делают ветчину на экспорт], а в постели лежала курва с длинными ногами. А для этого надо иметь много Абрамов.

– Каких Абрамов?

– Вот этих, – Тадек извлек из красивого мягкого портмоне несколько долларовых бумажек с портретом Авраама Линкольна, протянул их собеседнику. – Это тебе, зарплата. И это тебе, – из сумки он вытащил толстую пачку двадцатирублевок. Вернусь – добавлю, если, конечно, удачно съезжу.

– Спасибо, Тадек… "Пробу" видел?

– Да. Он сказал, что металл кончается.

– Хорошо, постараюсь.

– Старайся. Дело общее и интерес общий… Ну что, язда?

– Да, пора. Едем.

Они уселись в машину.

– В Жешув не собираешься? – спросил Тадек, съезжая на нейтральной скорости с холма.

– Возможно поеду.

– Загляни там к Збыху.

– Обязательно…

Той же дорогой "Вольво" миновала дачные участки и по накатанному асфальту вплыла в городские улицы, заскользила мимо магазинов с пустыми витринами, мимо троллейбусных остановок – всюду толпы людей, очереди. Притормозив на трамвайной остановке, ожидая пока народ вывалится из вагона, поляк сказал:

– Тебе когда-нибудь бывает жалко это быдло? Мне нет.

– Почему?

– Все получают одинаковый шанс, когда выскальзывают из утробы в руки акушерки. Но вот ты ездишь в "Жигулях", я в "Вольво", а эти, – он кивнул на людей, вдавливающих друг друга в трамвай, – так, как видишь… Тебе домой?

– Нет, я выйду в центре…

Трамвай двинулся. Тадек слегка нажал на педаль газа, и через какие-то секунды машина, уже далеко мигнув лампой правого поворота, сворачивала на одну из центральных улиц…

3

Поездка в Германию планировалась с зимы. Ехать должны были вдвоем: директор НИИ Альберт Андреевич Яловский и его зам по науке, заведующая ведущей лабораторией Елена Павловна Кубракова. Но в "верхах" поездку эту решали люди, привыкшие бегать в райком в пятницу, чтобы испросить разрешения помочиться в субботу.

К весне партнеры по переговорам из фирмы "Универсальфарм ГмбХ" отправили Яловскому две телеграммы, трижды звонили ему и Кубраковой: хотели наконец определиться. Яловский нервничал, испытывая неловкость перед фирмой. Звонил в Киев по разным иерархическим этажам, там отвечали: "Ждите, решаем". И Яловский и Елена Павловна понимали, что никто ничего не решал. Директор горестно вздыхал, Кубракова кричала: "Дерьмо! Когда же они наконец исчезнут из нашей жизни?!" Потом пришло сообщение, что руководителем делегации поедет начальник какого-то управления.

– Это еще что?! – грозно воскликнула Кубракова. – Кому-то лейпцигская шубка понадобилась? – С детских лет она слышала от матери, что после войны наши генералы везли своим женам и любовницам модные в ту пору шубы из лейпцигского котика. Шубные проблемы Елену Павловну не волновали, в холода она носила удобную теплую куртку. – Мне не нужен никакой руководитель делегации, – категорически сказала она. – Или мы едем вдвоем – я и вы, или этот руководитель отправится без нас, один, но с пустым портфелем. Никаких моих бумаг он не получит!

Яловский развел руками, понимая, что Елену Павловну с места не сдвинет, но все же сказал:

– Тогда нам вообще заволынят поездку: валюту дают они.

– Я достану валюту.

– Каким образом?

– Позвоню немцам и скажу, как есть. Они заинтересованы в нашем приезде не меньше, чем мы.

– Неудобно. Вроде побираемся.

– А мы и побираемся. И они это тоже знают. Для них это копейки, а дело сулит миллионы…

В итоге немцы сообщили, что приглашают Кубракову и Яловского за счет фирмы, даже сказали, что в Берлине и Остбаннхофе [восточный вокзал Берлина] их встретит представитель фирмы…

И наступил наконец день, когда она заканчивала сборы в дорогу, давала какие-то указания секретарше Свете – низенькой полной молодой женщине, скрупулезно исполнительной молчунье, которую неоднократно пытались сманить всякими посулами в разные богатевшие конторы за еще одно редкое качество она была очень грамотная машинистка, печатавшая десятью пальцами вслепую с невероятной скоростью.

– Кто бы ни звонил, меня сегодня нет, Света. Я уехала, умерла, испарилась, – сказала Кубракова.

– Хорошо, Елена Павловна. А если директор?

– Ну разве что… Ко мне есть кто-нибудь?

– Какой-то пан из польской фирмы, – Света подала ей визитную карточку.

Быстро прочитав, Елена Павловна отложила ее и вышла в приемную. Чуть сощурившись, она всматривалась в его лицо, словно что-то вспоминая. Он не успел еще сделать следующий шаг, как она остановила его:

– Простите, вы по какому вопросу?

– Я бы хотел… Есть одно предложение, – заторопился он.

– Извините, времени нет, – и повернувшись к секретарше, сказала: Света, пожалуйста, проводи господина к Вячеславу Петровичу. – И снова поляку: – Это замдиректора по общим вопросам. Он правомочен многое решать, – и Кубракова вернулась в кабинет.

Но идти со Светой к Вячеславу Петровичу поляк отказался:

– Мне нужна только пани Кубракова. В конце месяца я еще приеду, любезно поцеловав Свете руку, удалился…

Елена Павловна перелистывала бумаги, раскладывала по папкам, составляла памятку, что нужно сделать после возвращения, давала Свете еще что-то печатать. После полудня позвонил Назаркевич:

– Света, шефиня у себя?

– Плохо слышу, вы откуда звоните?

– С химфармзавода, тут коммутатор. Она у себя?

– Уже ушла, – соврала, как и было велено, Света. – Она завтра рано утром уезжает. А что вы хотели, Сергей Матвеевич?

– Подписать одно письмо.

– Придется подождать до ее возвращения, – она положила трубку и тут же по внутреннему телефону позвонила Кубраковой. – Елена Павловна, звонил Назаркевич.

– Что он хотел?

– Подписать какое-то письмо.

– Мне не до него…

В шесть вечера, закончив все, вдвоем со Светой они вышли из лаборатории. На противоположной стороне коридора в нише размером в тетрадь имелся небольшой запиравшийся сейфик сигнализации. Света включила тумблер и заперла металлическую дверцу.

– Вы домой? – спросила Кубракова.

– Нет, еще за Вовкой в садик.

Едва вышли на улицу, как с противоположной стороны к ним быстро подошел Вячин:

– Елена Павловна, уделите мне пять минут, – попросил он.

– Некогда мне, Вячин.

– Я пошла, Елена Павловна, – сказала Света. – Счастливого пути вам, попрощалась она и зашагала через скверик к трамвайной остановке.

– Не могу я с вами разговаривать, Вячин, – Кубракова нетерпеливо посмотрела на часы.

– Одну минуту, Елена Павловна, – вновь обратился он.

Но Кубракова, раздраженно глянув на него, переложила портфель с одной руки в другую и двинулась прочь.

Он смотрел ей вслед, сцепив зубы, словно сдерживая гневные слова, готовые вырваться вдогонку.

Дом, в котором жила Кубракова, был построен в начале века. С могучих кариатид, поддерживавших перекрытие над широкими входными деревянными воротами, давно облетела штукатурка. Вход в квартиры шел с захламленного двора, где в мусорных баках промышляли крысы. Елена Павловна легко одолела крутые ступени и на третьем этаже позвонила в дверь. Открыла мать.

– У нас неприятность, – сразу сказала она.

– Что опять? – спокойно спросила Елена Павловна. Она привыкла, что всякие пустяки мать считала неприятностями.

– Снова соседи залили кухню, – мать указала куда-то наверх.

– Черт с ними, осенью все равно будем делать ремонт… Я хочу есть, а потом мне надо собираться в дорогу.

Елена Павловна жила с матерью. В этой квартире был прописан и младший брат-майор, но он почти постоянно находился у себя в райцентре Сокирцы, где служил военкомом. Ни мужа, ни детей у Кубраковой не было. Выйдя замуж сразу же после окончания института за своего сокурсника, Елена Павловна прожила с ним год, расстались они тихо и незаметно, самым близким приятельницам она объяснила: "Я не выношу, когда мужчина постоянно стрижет и подпиливает свои ногти и покрывает бесцветным лаком". С тех пор она все в жизни одолевала самостоятельно и стала сильной…

Съев тарелку гречневой каши и запив чаем, Елена Павловна сказал матери:

– Все! Я пошла складываться, – это значило: прошу не мешать.

У себя в комнате, служившей кабинетом и спальней, она вытащила из старого скрипучего шифоньера пустой чемодан, раскрыла платяной шкаф и начала перебирать висевшие на вешалках платья и костюмы, решая, что надеть в дорогу, а что взять с собой, затем рылась в белье, бросила в чемодан две пары нераспечатанных колготок. Кое-что надо было подгладить. В кухне она включила утюг.

Где-то около одиннадцати она закрыла чемодан и села к столу, еще раз посмотреть документы, приготовленные для поездки. Не хватало одного варианта проекта договора. Она еще раз перерыла все бумаги, но договора не было. "Дура! Надо было там проверить!" – обозлилась она на себя, и надев бежевую пушистую кофту, вышла в прихожую и крикнула:

– Мама, я скоро вернусь. Ты ложись, я ключи взяла…

Сидя в полупустом вагоне трамвая, Елена Павловна старалась вспомнить, где мог быть договор. "Скорее всего между папок в правом ящике. Света принесла мне две папки и прямо с машинки три экземпляра", – вспоминала она…

Четырехэтажное здание института было погружено во мрак, не светилось ни одно окно. Поднявшись по ступеням, Елена Павловна подошла к широким дверям, прильнула лбом к холодноватому стеклу, заглядывая в холл. Темень. Она нажала кнопку звонка на косяке. Но никто не пошел открывать. Кубракова достала из сумочки свою связку ключей, отперла, вошла. Справа конторка ночного вахтера. Но в ней пусто. Это показалось странным. Шесть ступенек из холла в бельэтаж – и она уже шла по длинному коридору с большими оконными проемами, входившими в темный внутренний двор. Кубракова сделала еще несколько шагов, когда вдруг вспыхнул яркий фонарь на столбе у гаражей. Свет упал ей под ноги, на линолеум. Отсюда сквозь окна просматривался другой коридор, начинавшийся под прямым углом сразу за поворотом, и тоже теперь освещенный. Там, почти в самом конце его, лаборатория. Елена Павловна была уже в трех шагах от поворота, у последнего окна, бросила через него взгляд, увидела через оконный проем второго коридора дверь лаборатории. Внезапно дверь отворилась и оттуда вышел человек. Он оглянулся, что-то затолкал в карман, подергал дверную ручку, вытащил из замочной скважины ключ, отошел к противоположной стене, где лежала темень и исчез.

Елена Павловна замерла. Она не считала себя трусихой, не боялась поздно возвращаться домой, но сейчас ощутила холодную дрожь, пробежавшую как разряд тока, по спине и ногам. Вздохнув пересохшим ртом, она двинулась с места. Ей казалось, что шаги ее слышны на всех этажах. Свернула за угол, посмотрела в даль коридора. Никого. Пусто, тихо. Слышала только, как у горла толчками пульсировал какой-то комок.

Дверь в лабораторию была заперта. Дрожащими повлажневшими пальцами Елена Павловна нащупала в сумочке ключи, отомкнула дверцу ниши сигнализации на противоположной стене, отключила, затем отперла приемную. В темноте все же виден был стол Светы с зачехленной пишущей машинкой. Она прошла в свой кабинет. Люстру зажигать не стала, не решилась, а поставила настольную лампу из предосторожности под стол, включила ее и бросилась к сейфу, стала перебирать бумаги. Самое заветное, главное – все, что касалось поликаувиля – оказалось на месте. Из кабинета вела узенькая дверь собственно в лабораторию. Отодвинув щеколду, Елена Павловна вошла, с порога окинула взглядом огромную комнату. На трех окнах опущены глухие, из вьетнамской соломки, шторы. Тут можно было уже зажечь свет. Длинные столы. Реторты, колбы, бутыли, стеклянные змеевики, пробирки в штативах, перегонные колена, куб с дистиллированной водой. В углу, опутанная проводами и медными трубочками большая цилиндрическая емкость с поликаувилем. Кубракова взглянула на деления датчика и покачала головой. Вернувшись в кабинет, в ящике письменного стола нашла нужную бумагу, ради которой оказалась здесь в эту ночь…

В холле в конторке вахтера уже горел свет. Услышав приближающиеся шаги, вахтер поднялся со стула.

– Елена Павловна?! Что это вы?! – посмотрел на электрочасы на стене.

– Необходимо было, – ответила, все еще вслушиваясь в ночную тишину заполнившую здание.

– Разве входная дверь была незаперта? – спросил он.

– Да нет, я своими ключами… Анатолий Филиппович, мимо вас никто не проходил? Вы ничего такого не заметили?

– Нет, Елена Павловна… А что?

– Да так… Мне показалось…

– Я, правда, отлучался минут на пятнадцать, последний обход делал.

– Спокойной ночи, Анатолий Филиппович. Заприте за мной…

Идя домой, она пыталась снова все сложить, сопоставить. В одном была уверена: не мираж ей привиделся. Она узнала того человека. И почти поняла, за чем он приходил. Но как проник? Входная дверь с улицы заперта. Кто впустил? Чтоб попасть из приемной через кабинет в лабораторию надо отключить сигнализацию… А это можно сделать лишь отперев дверцу ниши, где тумблер… Вахтера не оказалось на месте… Вахтер Сердюк? Что она знает о нем? Работает здесь четыре года. Никогда к нему никаких претензий. На работу его принимал сам Яловский, даже не принимал, а как бы устраивал…

"Это – то, что я знаю о нем, – подумала Елена Павловна. – А чего не знаю?.." Вернувшись домой, она по привычке нажала кнопку автоответчика. После короткого шуршания раздался голос: "Елена Павловна, это Яловский. Куда это вы запропастились на ночь глядя? Я дважды звонил вам. Когда бы вы не пришли, позвоните мне". Она взглянула на часы, было без четверти час, но без колебаний набрала номер Яловского.

– Простите, что так поздно, Альберт Андреевич, но вы просили позвонить. Что так срочно? Я убегала в институт, необходимо было.

– Мы едем не завтра, а послезавтра. Не было билетов. Можно ехать другим поездом, но тогда в Польше пересадка. Я решил, что прямым лучше.

– А есть ли гарантия, что послезавтра будут билеты?

– Да. Мне начальник поезда твердо пообещал.

– Но на работу я завтра не выйду. Есть кое-какие дела личного свойства.

– Хорошо. Спокойной ночи…

Она медленно опускала трубку, думая, правильно ли сделала, что ничего не рассказала Яловскому о ночном происшествии. И решила, что так лучше, успеет, надо сперва во всем самой разобраться, когда вернется из Германии.

4

У Сергея Назаркевича гаража не было. Машину свою – красные "Жигули 2103" он держал за домом, где жил, в проеме между двумя металлическими гаражами соседей – шофера из таксопарка и старика – инвалида войны.

Было воскресенье. Жарко. Вытоптанную площадку покрывала тень от высокого старого платана. Ветерок смел потемневшие опавшие со "свечек" лепестки в кучки к полуобвалившемуся деревянному забору, за которым лежал большой пустырь.

Дверь в металлическую коробку гаража, где стоял старенький "Москвич" таксиста, распахнута, в сумеречной глубине виднелись стеллажи с аккуратно разложенными инструментами, шлангами, баночками, бутылями; сбоку стоял стол с большими тисками, в углу компрессор.

Юрий Лагойда, обнаженный по пояс, в латаных джинсах и стоптанных кедах оглядывал весь этот разумный порядок завистливо, словно хозяин металлической коробки был виноват перед Лагойдой за бардак, царивший в его добротном, кирпичном, на две машины боксе. В нужный момент Лагойда не мог отыскать торцовый ключ или баночку с графитовым порошком.

– Ну, мужики, думайте быстрее, что еще понадобится, – сказал таксист. – Мне ехать нужно, жинка на барахолку собралась.

– Тебе что-нибудь еще, Коля? – спросил Лагойда у Вячина.

– На всякий случай большой газовый ключ и солидола, – ответил Вячин. Он тоже был обнажен по пояс, в старых синих вьетнамских брюках, и сидел на снятом колесе, разглядывая истершуюся тормозную колодку.

– Сосед, немножко тонкой шкурки и грунтовки, – попросил Назаркевич…

В это воскресенье они собрались привести в порядок машину Назаркевича. Вячин – ходовую часть, Лагойда – барахливший замок зажигания, а сам хозяин – зашкурить и загрунтовать кромки крыльев, где появились пятна ржавчины…

Каждый делал свое дело почти молча, иногда перебрасывались фразой-другой. К двум часам дня решили передохнуть, от обеда, предложенного Сергеем Назаркевичем, отказались; но сбегав домой, он все же принес термос с кофе, большие чашки и бутерброды с колбасой и сыром. Перекусив, сели покурить.

– Ты хотя бы поставил противоугонное, – сказал Вячин. – Держишь машину в этом закутке и спишь спокойно? – спросил он Назаркевича.

– А какой выход? До платной стоянки час добираться двумя трамваями.

– У тебя же и правая передняя дверца не запирается, – сказал Лагойда. – Замок надо менять, а зубчатка "съедена".

– Заработаю в кооперативе – куплю "девятку", – засмеялся Назаркевич.

– Таких умников много, – сказал Лагойда. – Знаешь, сколько сейчас "девятка" тянет? Да попробуй еще найди!

– Серега, у тебя, кажется, была пишущая машинка с латинским шрифтом? – спросил Вячин у Назаркевича.

– Есть. Наташа иногда пользуется, когда печатает диссертации медикам. А что нужно печатать?

– Два деловых письма по-польски, – сказал Вячин. – Еду в Польшу, в Жешув.

– За каким чертом, – спросил Лагойда.

– Меня разыскали поляки-мебельщики. Им понравилась наша фурнитура. Прислали приглашение. Может наладим экспорт для них, и они нам чего-нибудь. В общем потолковать надо, проспект им показать.

– Приходи, Наташа напечатает, – сказал Назаркевич. – В Общий рынок вступить хочешь?

– На советском пещерном уровне, – сказал Вячин. – Слушай, Кубракова уже приехала?

– Нет еще… Выбрось из головы, не станет она с тобой даже говорить о лаке. Для нее это – табу.

– Ладно, черт с нею… Ну что, пошли работать? – встал Вячин.

– Сейчас бы вздремнуть после такого кофе, – лениво поднимаясь, сказал Лагойда…

5

В Веймаре Кубракова и Яловский пробыли четыре дня. Теперь – снова в Берлин, сутки там и – домой. Уезжать из Веймара в Берлин в воскресенье трудно: полно народу, в основном берлинцы, выбравшиеся с пятницы отдохнуть в провинции и к понедельнику возвращавшиеся домой. Зная это, Яловский решил, что отправятся они с Кубраковой в Эрфурт, на конечную станцию, там проще сесть. Так и сделали. Когда в Эрфурте вошли в вагон, нашлось даже свободное купе. Снова миновали Веймар и – дальше. Поезд был забит людьми с рюкзаками и дорожными сумками, стояли дети в проходах. Яловский купил в поездном буфете две маленькие банки пива и боквурсты [сосиски], намазанные сладковатой горчицей. От пива Кубракова отказалась, жевала боквурст, а Яловский, как все тут, пил из банки.

Допив, он вышел в тамбур покурить. Когда вернулся, в купе было полутемно, кто-то задернул шторки на остекленной двери, чтобы из коридора не падал свет. Осторожно, боясь потревожить людей, уселся между Кубраковой и пожилой похрапывающей немкой, плотно уперся затылком в спинку сиденья и смежил веки. Спать не хотелось, но так легче думалось.

– Устали? – тихо спросила Кубракова.

– Да нет, слава Богу едем домой. Я считаю, что все пока идет удачно, главное, что немцы дают оборудование. Представляете, что они будут делать из нашего поликаувиля, когда он потечет рекой? Чиновники из министерства готовы были продать им лицензию. Так им спокойней. Но вы еще намучаетесь в поисках площадки, чтобы поставить завод. Возьмется ли "Химмашпроект" проектировать?

– Возьмется. Все-таки им немного валюты перепадет. Кого вы пошлете к ним? Назаркевича?

– Ни в коем случае! Он истерик, все испортит. Кстати, назревает катастрофа.

– В связи с чем?

– Скоро в институте мы с вами останемся вдвоем: из-за мизерной зарплаты люди уходят в кооперативы.

– Но они по договору.

– Это уже не работники. Одной, простите, задницей нельзя сидеть на двух стульях.

– Что я могу сделать, Елена Павловна?

– Платить людям нормально.

– А где мне взять деньги? Мы же ничего не производим. Мы – НИИ. А этим все сказано. Назаркевич как-то был у меня с одной идеей…

– Создать автосервисную станцию для антикоррозионной обработки машин?

– Мы бы неплохо зарабатывали. Но вы, как я понимаю, против.

– Категорически! Для этого нужно ставить производство поликаувиля на промышленную основу. Где взять деньги? Где доставать узу, сырую резину? Ездить по деревням скупать у пасечников, клянчить у авиаторов? Кустарщина! С немцами – вот это размах!..

Они умолкли. И снова в ней колыхнулась тревога, чуть придавленная суетой и напряжением этих дней в Германии: вспомнила ночь накануне отъезда, вынужденный приход в институт, человека, вышедшего из лаборатории. Воспользовавшись тем, что уехала в Германию на сутки позже, она встретилась с ним, хотя и в спешке. Он был совершенно спокоен, ей даже показалось, что нагло спокоен.

"Я слушаю вас", – сказал он.

"Последнее время я заметила, что жидкость поликаувиля странно убывает. Датчик на емкости показывает даже граммы. Емкость герметична. Испарение исключено".

"Какое это имеет отношение ко мне?" "Прямое. Вчера я видела, как вы вышли из лаборатории и исчезли. Сперва не могла понять, куда. Потом сообразила: через дверь в конце коридора на хоздвор, где гаражи. Ею давно не пользуются, я запретила шастать возле моей приемной и устраивать сквозняки. Я даже не знаю, где и у кого ключ от нее. Но вы просчитались, и подумать не могли, что я появлюсь ночью, рассчитывали, что сегодня утром меня не будет, уеду. И потому не удосужились вытереть потек на полу. Вы открутили трубки, ведущие к отстойнику. Это надо уметь. Но, как видите, я еще здесь… Зачем вы воруете поликаувиль?" Все время, пока она говорила, он терпеливо молчал, затем сказал:

"Я понимаю, что у вас была не галлюцинация. И все же это был не я".

"Не врите!" – начала свирепеть она.

"Что вы сможете доказать? – вызывающе спросил он вдруг. – Кроме вас, этого мифического вора никто не видел. Меня в институте знают не один день. У меня безупречная репутация. Вы окажетесь в смешном положении".

"Ключи от ящика, где прибор сигнализации только у Светы и у вахтера. Вы единственный в институте, кто может отключить ее, не наделав шума. Вы однажды уже продемонстрировали это, но по моей просьбе, когда Света забыла ключ дома, а вахтер был на больничном. Тогда я посылала Свету за вами. Она надежный свидетель! Я найду возможность припереть вас! – она повернулась, чтоб уйти, но остановилась. – Да, кстати, откуда вы знаете этого поляка?" "Какого поляка?" – невозмутимо спросил он.

"Фирмача!. Он приходил ко мне. Я видела вас позавчера в его роскошной машине, когда выходила из трамвая. Вы очень оживленно беседовали".

"Это уже что-то новое!" – он засмеялся.

"Как называется кооператив, в котором вы работаете?" "Астра" А в чем дело?" "Не для него ли вы от моего имени просили бериллиевую бронзу на авиаремонтном заводе?" "Фантазии, фантазии, Елена Павловна!" "Все они прояснятся после моего приезда!" – и она ушла…

Вспомнилось это настолько подробно сейчас, когда она убоялась: не услышит ли ее мыслей задремавший рядом Яловский. Раскачивало вагон, перестукивались колеса, считая стыки. За темным стеклом светлячками проскакивали окна ближайших фольварков…

Человек прагматичный, не обремененный излишками эмоций, Елена Павловна Кубракова все же была возбуждена результатами поездки в Германию, мечтала, едва вернется, не откладывая, начать все, что было записано в протоколе о намерениях. Но в первый день, когда вошла в свой кабинет и взглянула на письменный стол, нахмурилась, ощутила раздражение при виде бумаг, которые появились тут за время ее отсутствия. Да еще поверх всего положенный Светой – листок-памятка, заготовленный Еленой Павловной накануне отъезда. Вздохнув, она грозно сказал себе: "Разгрести, разбросать все это к чертовой матери за неделю!" Когда Елена Павловна была раздражена, общаться с нею становилось сложно и небезопасно для тех, кто прорывался к ней по каким-то вопросам, и для тех, кого вызывала она…

– Времени нет, так что я одновременно буду обедать и заниматься вами, – жестко сказала Елена Павловна, отодвигая на столе бумаги, чтобы освободить место для тарелок – на одной стакан с очень крепким чаем, на другой – плавленный сырок и два бутерброда с колбасой. Все это из буфета только что принесла секретарша.

"Ну и обед!" – подумал Лагойда, сидевший в правом кресле и осторожно взглянул на Назаркевича, который расположился в таком же слева от стола.

Назаркевич мысленно усмехнулся: "Как она может есть такую колбасу, сплошное сало?!".

Кубракова подняла глаза на Назаркевича, мол, в чем дело, но покороче.

– Я хотел бы завтра поехать в Богдановск. Утром туда, вечером обратно.

– Что там? – резко спросила она.

– На мехстеклозавод, договориться о ретортах.

– Вы считаете, вам это еще нужно?

Он не ответил.

– Я тоже завтра еду в Богдановск, – она сделала паузу.

Молчал и Назаркевич.

Чувствуя напряжение, внутренне сжался Лагойда.

– Вы можете поехать со мной. Я еду своей машиной, – наконец, не выдержав, предложил Назаркевич.

– Мне надо быть там в половине девятого, – сказала Кубракова.

– Выедем в шесть утра.

– Буду ждать вас у подъезда, – она пошла проводить, а скорее выпроводить Назаркевича из кабинета, сдвинуть ригель на замке, захлопнуть дверь и вернуться к ожидавшему в кресле Лагойде, зная что уже никто, даже секретарша не войдет в кабинет.

У порога Назаркевич, помявшись, глухо сказал:

– Вот то, что вы просили, – он протянул ей два листа бумаги с машинописным текстом, соединенные скрепкой.

– Это потом, – она взяла страницы, распахнула дверь и сказала секретарше: – Света, зарегистрируйте и сложите в мою папку для доклада директору. – Она стояла в проеме, а Назаркевич уже в приемной. – Разговор, который мы начали полторы недели назад, завершим завтра в дороге, – и усмехнувшись, захлопнула за ним дверь…

Между тем Лагойда, ожидавший ее, думал, "Автобусом ей трястись четыре с половиной часа. А Серега докатит ее за два с половиной, ездит он лихо". От этих мыслей его отвлекли шаги Кубраковой, возвратившейся к столу. Он напрягся.

– Что у вас? – не садясь, хмуро спросила.

– Хотел с вами поговорить… Все-таки… Я…

– Лучше письменно. Тут нужен документ, надеюсь, вы это понимаете? До свидания.

6

С утра телефон в приемной не умолкал. Света, отрываясь от пишущей машинки, отвечала:

"Еще не вернулась".

"В командировке… Нет, в Богдановске"…

"Не знаю"…

"Хорошо, вернется – передам"…

"Телефонограмма? Диктуйте"…

"В отъезде"…

"Я без нее рыться в бумагах не стану"…

"Почему не знаю? В Богдановске"…

"Это вы спросите у нее"…

И остальное – в том же духе. Приблизительно такими же были ответы секретарши на вопросы сотрудников, заходивших в приемную в надежде прорваться к Кубраковой, чтоб решить какое-то дело, поскольку знали, что замдиректора по науке в "футбол" не играет, а при всей сложности своего характера всегда решает, и люди, выходя от нее – довольные или недовольные – удовлетворены уже тем, что Кубракова расставляет им все точки над "i".

Истекал второй день с момента отъезда Елены Павловны в Богдановск. Свету это нисколько не тревожило. Она хорошо знала свою начальницу. "Задержалась? Значит так нужно", – спокойно рассудила Света. Около пяти часов позвонил Яловский.

– Света, Елена Павловна у себя?

– Нет, Альберт Андреевич, она еще не приехала.

– Что это она в Богдановске засиделась? – риторически спросил он и повесил трубку…

В начале седьмого Света ушла домой. В девять накормила и уложила сына. Затем хлопотала на кухне – готовила обед на завтра. Клокотала закипевшая вода в кастрюле, где варилась свекла, Света мыла мясо, чистила картошку, шинковала капусту. Муж – диспетчер на электростанции – в эту ночь дежурил. В половине двенадцатого раздался телефонный звонок. Так поздно позволяли звонить двое: муж, чтобы спросить о сыне: "Как Вовка?", либо в экстренных случаях Елена Павловна, чтобы дать какое-то срочное поручение на завтра.

Света сняла трубку.

– Светочка, извините, что так поздно, это Ольга Степановна, – узнала она голос матери Кубраковой. – Вы не знаете, когда Леночка должна вернуться? Сказала мне что едет в Богдановск на один день. А сегодня уже второй истек. Я беспокоюсь.

– Не волнуйтесь, Ольга Степановна. Елену Павловну что-то могло задержать. Я думаю, завтра приедет.

– Она не звонила вам?

– Нет.

– Мне тоже. А обычно звонит, справляется, ведь у меня высокое давление. Не заболела ли она там? С кем она поехала?

– С Назаркевичем на его машине. Я завтра узнаю и перезвоню вам.

– Пожалуйста, Светочка. Я не хочу ему звонить, вы ведь знаете, у них сложные отношения.

– Хорошо, Ольга Степановна.

– Спасибо, милая… Как ваш сынок?

– Все в порядке.

– Я не разбудила его своим звонком?

– Ну что вы! Он за день так набегается, что спит без задних ног.

– И слава богу. Спокойной ночи…

Ночью прошел короткий нешумный дождь, выпав из случайной тучи, полосой задел поля, покропил в отдельных местах магистраль, шедшую через Богдановск. К утру все было сухо, на чистом небе сияло солнце, владельцы дачных участков и огородов посетовали, что дождь оказался недолгим, скупым.

На шоссе в эту утреннюю пору было много машин – местных и транзитных, направляющихся в сторону областного центра: легковушки, самосвалы, автобусы, "дальнобойные" трейлеры. На бортовом "ЗИЛе", загруженном ящиками с огурцами, спиной к кабине сидело два грузчика. Они курили, иногда перебрасывались словами, а больше молчали, глядя на автомобильный поток, двигавшийся следом.

– Сегодня чего у нас, день-то какой? – спросил один, с худым заросшим лицом и воспаленными глазами.

– Среда вроде. Завтра аванс, – ответил напарник.

– Слава Богу.

– Пропился, небось? Ночевал-то где?

– В машине. В четыре утра еле дополз. Здорово врезали. Чердак гудит, похмелиться бы, да не за что.

– Значит – терпи…

И снова умолкли. Впереди пыхтел тяжелый дизель, обдавая удушливыми выхлопами сгоревшей солярки.

– Ну, сука, отравит же! – сказал небритый. – И так мутит. Постучи Вовке, пусть обгонит, не то сдохну или все огурцы заблюю.

– Какое там! Посмотри, что на встречной полосе! Не высунешься… Вон, гляди, один резвунчик уже сколько пробует, да все никак, только зря тыркается, – и он указал на красный "жигуленок", шедший сзади через три машины, водитель его делал уже несколько попыток пойти на обгон, но всякий раз встречные машины загоняли его обратно.

Где-то у пятнадцатого километра "жигуленок" оставил надежду обогнать, вовсе свернул в правый ряд и двигался параллельно, но чуть сзади. Небритый грузчик уже мог разглядеть за рулем человека, почти на глаза натянувшего белую с зелеными клиньями каскетку с большим солнцезащитным козырьком, а внутри салона смутный силуэт женщины.

– Слышь, а я этого мужика знаю, – смаргивая слезу с воспаленных глаз, сказал небритый, кивнув на "жигуленок". – Пару раз видел у соседа.

– Смотри, он под знак рванул!

Действительно, "жигуленок" свернул на ответвлявшуюся к реке грунтовую дорогу, несмотря на знак "Правый поворот запрещен".

– Он ведь с бабой! – хмыкнул небритый. – На бережок, в кустики. Наверное, и бутылка есть, и закусь. Везет же людям.

– Ты куда бумаги дел?

– Какие?

– Накладные.

– Я Вовке отдал, – махнул рукой небритый за спину, в сторону кабины.

– Не потерял бы. Товару вон сколько, не расхлебаем, ежели что.

– Вовка аккуратный, не первый раз. Я с похмелья всегда все бумаги ему отдаю…

Они замолчали. После пьянки и бессонной ночи небритого стало кидать в дрему, слипались глаза. Сдвинув ящики, высвободив место, он прилег, подобрав коленки, надеясь переспать тошноту и голодное урчание в животе…

В четверг, едва Света пришла на работу, расчехлила машинку, распахнула форточку и причесалась, отворилась дверь, и в приемную вошел Вячин.

– Здравствуйте, Светочка! – заулыбался он.

– О, Вячин! Какими судьбами? Ушли от нас и совсем забыли.

– Как видите, не забыл. А вы похорошели.

– Ну-ну, бросьте, старый прием. А вот вы располнели, это уж точно, засмеялась она. – Как кооперативная жизнь? Не жалеете?

– Жизнь тяжкая, но не жалею.

– Как же называется ваш кооператив? "Серп и молот"?

– Нет, мы деполитизированы. "Астра" называется.

– Цветочки выращиваете?

– Если бы цветочки, я пришел бы с букетом… У себя? – кивнул Вячин на дверь в кабинет Кубраковой.

– В командировке, в Богдановске.

– Когда приедет?

– Бог знает. Пора уж, сами заждались.

– Ладно, побегу… Не повезло.

– Заходите.

– Непременно…

В одиннадцать позвонил Яловский.

– Приехала? – коротко спросил он.

– Нет, Альберт Андреевич.

– Да что ж такое! И не звонила? Она мне очень нужна.

– Нет. Я уже сама немножко беспокоюсь.

– Она одна поехала?

– С Назаркевичем. На его машине.

– А он вернулся?

– Лобанов говорит, что вчера не появлялся в лаборатории, позвонил, что и сегодня не приедет, разбил колено.

– Ерунда какая-то, – пробурчал Яловский и положил трубку…

Затем – до самого перерыва те же звонки и вопросы, что и вчера и позавчера, и Светины ответы: "Еще не вернулась"… "В командировке"… "Не знаю"… "В отъезде"… "Хорошо, вернется – передам"…

Последним перед обедом заглянул Лагойда:

– Светочка. Елена Павловна у себя? Доложите, я по поводу силовой установки…

– Она еще не приехала, Юрий Игнатьевич.

– Жаль, я нашел новый трансформатор, договорился. Нужно решить с оплатой. Там ждать долго не будут.

– Ничем не могу помочь…

В пятницу, в начале третьего Яловский по автоматике набрал Богдановск, номер завода резиновых изделий:

– Лев Иванович? Добрый день. Это Яловский…

– Здравствуйте, Альберт Андреевич. Слушаю вас.

– Во вторник утром к вам уехала Елена Павловна…

– Да, она была у меня. И во вторник, и в среду. А что случилось?

– Сегодня пятница, а она еще не вернулась.

– Как так?! Мы решили с нею все дела, даже поругаться успели. В среду утром я поехал в райисполком. У переезда, когда подняли шлагбаум и пошел встречный поток, я мельком увидел ее в какой-то машине, решил, что отбывает домой…

– Не понимаю, куда она могла поехать!

– Странно, шлагбаум на выезде из Богдановска…

– Да… Извините, Лев Иванович, что потревожил.

– Бога ради. Всего доброго…

В конце рабочего дня Яловский снова справился у Светы, не объявился ли Назаркевич. Но Света сказала, что в лаборатории он не появлялся, дома телефон не отвечал…

Третий год Яловский строил нечто похожее на дачу. Тянулось это лениво: то не было денег, то стройматериалов, да и времени порой не хватало. Все же он старался с пятницы вечером выбраться туда на два дня, чтоб, как говорил, "поковыряться". Так и в этот раз. Но уже сложив сумки, приготовленные женой, в багажник "Москвича", позвонил домой Кубраковой, но никто не снял трубку…

Яловский не знал, что сразу же после разговора с ним директор завода резиновых изделий позвонил в районную гостиницу:

– Здравствуйте, это Омелян. В понедельник я заказывал на вторник на сутки номер… На фамилию Кубраковой. Елена Павловна… Посмотрите, пожалуйста… Я подожду… Да… Когда? Утром в среду? Рассчиталась в семь утра?.. Понятно. Спасибо…

Положив трубку, он пожал плечами, подумал: "Чудеса… В среду в восемь утра была у меня. Просидели до половины девятого. В девять я уже видел ее у шлагбаума на выезде из города… Сегодня пятница. Яловский говорит, что она не прибыла… Может автоавария какая?.." – он тут же набрал номер замначальника райотдела милиции.

– Здравствуйте, Ярослав Петрович. Это Омелян… Вопрос у меня к тебе; в среду никаких дорожных ЧП не произошло?.. Нет, таких, чтоб пострадавшую в больницу отвезли?.. Да, женщина… Ну, слава Богу. Извини за беспокойство…

7

Вокруг Богдановска садово-огородные участки. В апреле отшелестели теплые дожди. Все пошло в рост. Только поспевай от дерева к дереву, от куста к кусту, срезай сушь, окучивай. В это жаркое июньское воскресенье райцентр словно вымер, дачное поветрие выдуло жителей туда, где земля пахнет землей, а ветром приносит не бензиновую вонь, а запахи неказистых полевых цветов. Там, где река крутой дугой углубилась в песчаный пятачок, затеяли какую-то потеху босоногие голоспинные мальчишки. Весной и в начале лета к густой, повисшей над водой осоке сильное стрежневое течение сносило опасные водовороты, в них крутились согнанные половодьем с верховья вымытые прибрежные кусты, коряги, иногда доски и дощечки, комки старых птичьих гнезд, строительный и бытовой мусор. Несмотря на грязную здесь воду, мальчишки часто подплывали к этому месту, тут всегда можно было выловить полезное в детских забавах: старый скат (его хорошо поджечь, здорово горит), кусок пенопласта, цветные разбитые стекла с задних световых сигналов автомобиля и еще всякую всячину, какую человек выплевывает из своего жилища.

Трое мальчишек нырнули, чтоб добраться к коряге, принесенной течением вчера под вечер, и проверить, не прибыло ли с ней чего-нибудь интересного. Вынырнув в центре мутной пузырившейся пены, отфыркавшись, они огляделись, и вдруг начали истошно кричать, разбрызгивая суматошными взмахами воду, рванули к берегу, где их ждали загоравшие на песке приятели. Едва добрались, задыхаясь, зашумели:

– Там утопленница!..

– Какая-то тетка!..

– Вся синяя!..

– Одетая!..

Похватав одежонку, ватага помчалась вверх по косогору к огородам, к дачкам.

Через полчаса весть об утонувшей женщине облетела округу. Прибежали взрослые, откуда-то пригнали моторку. Труп, зацепившийся за корягу, вытащили на берег. Тут же какого-то владельца мотороллера послали на центральную усадьбу совхоза звонить в Богдановскую милицию. Выслушав и кое-что уточнив, дежурный сообщил начальнику райотдела домой; тот связался со своим замом по оперработе, затем позвонил директору завода резиновых изделий Омеляну, вспомнив, что он интересовался какой-то женщиной, не попала ли она в дорожную аварию, дал знать прокурору района…

Когда прибыли на место, народ все еще толпился вокруг утопленницы, перешептывались, пытаясь узнать, кто она. Примчался со своего огорода Омелян, к нему тут же бросился человек в майке, в спортивных брюках, руки перепачканы землей – зам главного технолога завода:

– Лев Иванович! Да ведь это Кубракова!… Она была у меня в среду!

– Вижу, что она. Не кричите… Надо же… Яловский беспокоился… Я еду домой звонить ему…

В квартире Яловского трубку сняла теща:

– Нет… Он на даче… Вернется вечером.

– А телефон там есть?

– В дежурке у сторожа. Но звонить туда трудно, это через коммутатор железной дороги.

– Попытайтесь, пожалуйста, связаться с Альбертом Андреевичем. Это очень важно. Скажите звонил Омелян из Богдановска, передайте: что случилось несчастье с Кубраковой.

– С Еленой Павловной?! Что с ней?

– Утонула.

– О господи! Я постараюсь разыскать Альберта…

8

О происшедшем я, разумеется, ничего не знал да и не мог знать: в то время для меня еще не существовали ни Кубракова, ни Яловский, ни Омелян, ни другие лица, познакомлюсь я с ними значительно позже, читая материалы следствия, как адвокат. Пока что я был занят своими хлопотами: сидел в процессе, судил трех рэкетиров, защитников одного из них был я.

Обычно я приходил минут за тридцать-сорок до начала судебного заседания. В этом старом высоком доме мне были знакомы каждая выемка на белых мраморных ступенях, каждая вмятина на медных трубчатых перилах, я знал, с каким звуком и на каком этаже останавливается скрипучая деревянная кабина лифта. На трех этажах размещалась областная прокуратура, на последнем – областной суд. Более четверти века я входил в это здание ежедневно, ступив на его порог рядовым следователем, а покинул прокурором следственного управления… Внизу из холла вела дверь в зал судебных заседаний.

Стоя у входа в это грустное здание, я докуривал сигарету, когда из-за угла вывернул Миня Щерба – Михаил Михайлович Щерба, прокурор следственного управления и зональный, мой ровесник, с которым я проработал буквально рядом много лет; наши кабинеты разделяла стена. Нас связывали добрые отношения в давние времена, сохранились они и в нынешние, хотя виделись мы теперь очень редко. Пока он приближался, я разглядывал его. Стал еще грузнее, оттого и косолапость заметней, все так же – в курточке из перкаля, сорочка без галстука, лысина.

– Здравствуй, адвокат, – протянул он пухлую короткопалую руку. – К нам пришел?

– Нет, в процессе сижу.

– Кого будешь спасать?

– Рэкетиры.

– Модная нынче профессия… Смотришь на мою лысину? Увы, волос не прибавилось.

– А ты чем занят? – спросил я, хотя отлично знал по собственному опыту, сколько дел у него может быть в производстве.

– Всем понемногу, – ответил Миня. – Здоровье-то как? Сто граммов еще принимаешь?

– По большим праздникам коньячка еще могу. Символически.

– И то слава Богу…

В это время подъехал автобусик криминалистической лаборатории. Из него вышли двое: новый прокурор-криминалист Адам Генрихович Войцеховский, я с ним был мало знаком, и следователь Виктор Скорик, недавно перешедший в областную прокуратуру из городской, которого я знал получше. Скорик неплохой следователь, но несколько тороплив, может вскружило голову, что молод, а уже в прокуратуре области. Он хорошо и модно одевался, от него пахло приятными импортными духами или лосьоном, всегда гладко выбрит и хорошо причесан. Но сейчас он выглядел помятым, глаза воспалены, темная щетинка обметала лицо. Я понял: была бессонная ночь, работа, видимо, выезжали на происшествие. Как все это знакомо!..

Прибывшие поздоровались и тут же попрощались со мною; уходя, Щерба бросил мне для приличия:

– Заходи…

Минут через пять подкатил "воронок", выскочили солдаты, распахнули дверь, выпуская подсудимых: серые лица, неопрятная казенная одежда, грязные руки – за спиной. Один из них, низенький крепыш с шишковатой обстриженной головой – мой подзащитный. Ему двадцать семь лет, первая судимость, неглуп, со мной очень вежлив, избегает жаргонных словечек, учился в лесотехническом, но бросил. Рэкетом занимается три года. Все банально: он и два его подельника плотно присосались к кооператорам и "доили" их постоянно. Те безропотно платили. Это спокойно могло продолжаться и год, и два, и пять лет. Погорели же на азербайджанцах. Любопытным был разговор с ним в следственном изоляторе незадолго до суда.

"Вы постоянно взимали с одних и тех же кооперативов – "У самовара", "Микротрон", "Детский сапожок" и "Элегант". Больше вы никого не трогали. Так?" – спросил я.

"Никого. Нам было достаточно".

"Но последний год вы оставили их в покое. В чем дело? Почему вдруг переключились на этих трех азербайджанцев, торговавших фруктами и овощами?" "Мы поняли, что вместе с государством можем кооперативы разорить. Государство налогами, ну а мы… С кого же тогда будем получать, если они рухнут? И приняли решение: год не трогать. Пусть встанут на ноги".

"Но вы же могли переключиться на другие кооперативы?" "Нет. Это нельзя. У нас есть свои законы. Это государство подтирается своими же законами… Но бабки были нужны, тут и подвернулись эти трое бакинцев. Мы их заприметили давно, они уже несколько лет возили на привокзальный рынок весной раннюю капусту, помидоры, летом виноград, баклажаны, осенью и зимой гранаты, лимоны. Договорились: мы им гарантируем через директора рынка одно и то же постоянное выгодное место, а они за это – определенный процент с выручки. Последний раз вышло недоразумение: они почему-то заупрямились. Все заварил четвертый, их дружок, только что прибывший по каким-то делам. До этого мы его никогда не видели. Потом он вдруг слинял. Ну и пошла катавасия… Шуму было много… Когда мы ушли, администратор вызвал полицию. А дальше вы знаете…" "При обыске у вас нашли чемоданчик, а в нем коробка от конфет полная чистых, незаполненных бирок к ювелирным изделиям и пломбочки. Трое азербайджанцев заявили, что это не их чемоданчик. Чей же он? Только правду, чтоб в судебном заседании, если он всплывет, мы с вами не оказались в дурацком положении".

"Артем Григорьевич, с вашей помощью я хочу получить только тот срок, который заслужил, но не больше. Врать мне невыгодно. Честное слово, это не мой чемоданчик. Скорее всего он того четвертого бакинца, что сбежал. Я просто прихватил чемоданчик в последний момент, думал, там бабки… Артем Григорьевич, а куда меня могут отправить отбывать срок? Хорошо бы в "пятидесятку".

"Какая вам разница?" "Ближе к дому", – ответил он, но я понял, что это не вся правда.

"Что собираетесь делать после выхода из заключения?" поинтересовался я.

"Как вы сами понимаете, я не все отдал государству, оставил себе хороший загашник. Выйду – вложу в дело, может в какой-нибудь кооператив".

"Но вас станут грабить, как вы грабили других".

"Ну и что? Буду откупаться! А вдруг к этому времени власть поумнеет, поймет, что кооперативы – хорошая молочная сиська и начнет их защищать по-настоящему, а не будет душить, как сейчас, с нашей помощью?.." Вот такого вымогателя-прагматика подкинула мне судьба в качестве подзащитного. Посмотрев на часы, я выбросил окурок, пора было идти в зал заседания, а не хотелось – он без окон, там духота…

– Ну что, Виктор Борисович? – спросил Щерба. – Спать охота?

– Есть немножко, – ответил Скорик, вспомнив бессонную колготную ночь, которую они провели вместе с Войцеховским. – До шести утра работали.

– Ну и что наработали? – Щерба подпер тяжелый подбородок ладонью. Они сидели в его кабинете. Солнца здесь почти не бывало, окно выходило в дворцовый колодец, поэтому всегда горел белый свет в трубчатой лампе вдоль стены. – Что утонувшая? – спросил Щерба.

– Или утопленная, – Скорик посмотрел на Войцеховского, сидевшего на стуле напротив.

– Вот как! – Щерба почесал толстым пальцем в ухе, где росли рыжие волосинки. – Вы уверены? – его несколько покоробила категоричность Скорика. – А вы что думаете, Адам Генрихович? – обратился он к Войцеховскому.

– Возможно, – прокурор-криминалист пожал плечами.

– Кому же это понадобилось? – Щерба посмотрел сперва на одного, потом на другого. – Вы виделись с прокурором района?

– Ну а как же! И со следователем, и с милицейскими. Они уже сколотили группу, – ответил Скорик.

– Теперь подробней, – попросил Щерба.

– Труп обнаружили мальчишки утром в воскресенье, зацепился за корягу. Принесло его течение, видимо, ночью или на рассвете, те же мальчишки на том же месте купались накануне, в субботу, допоздна, часов до пяти вечера, тогда коряги еще не было.

– С какого берега она попала в воду – с правого или с левого? Это тоже существенно, – заметил Щерба.

– С левого вряд ли, – покачал головой Скорик. – Там на протяжении нескольких километров впритык идут охраняемая лодочная станция, причалы рыбокоптильного завода, пляжи дома отдыха и пансионата, узкоколейка тарной базы. Все это на самом берегу, огорожено, охраняется, обнесено заборами и сетками. – Скорик, сделав паузу, добавил: – Конечно, при очень большом желании там можно проникнуть к воде. Но это связано с риском быть замеченным. Кроме того, сперва надо перебраться из Богдановска по автодорожному и пешеходному мосту на тот берег. А мост на двести метров ниже места, где обнаружен труп. Да и какие дела могли быть у Кубраковой на левом берегу, по сути за городом?

– Я могу придумать вам для этого десять поводов, – махнул рукой Щерба. – Чего она вообще была в Богдановске?

– Приезжала в командировку на завод резиновых изделий. Кстати, и опознали ее директор завода и зам главного технолога.

– Вы допросили их?

– Подробно еще нет.

– Вскрытие было?

– Да.

– Кто делал?

– Районный судебный медик Ванчур, – сказал доселе молчавший Войцеховский.

– Старик Ванчур дело знает, он тридцать пять лет там. Каковы результаты? – спросил Щерба.

– Все признаки утопления: жидкость в желудке, разжиженная кровь, наличие планктона в дыхательных путях, тяжелая гипоксия и прочее. И никаких прижизненных повреждений или следов борьбы. Смерть наступила в воде около четырех суток тому назад, – сказал Войцеховский.

– Но вода ли тут первопричина?

– Что вы имеете в виду? – спросил Скорик.

– Подумать надо, – дернул носом Щерба. – А у вас пока пустые руки.

– Бумагами еще обзаведемся, – усмехнулся Скорик.

– Вот-вот, я это имею в виду. И чем быстрее, тем лучше. Она была одета?

– Да.

– А где одежда?

– В райотделе в Богдановске. Сушат, – Войцеховский долго разминал тугую сигарету, закурил. – У Кубраковой на руке оказались часы. "Сейко". Механические, заводятся и идут от движения руки. Водонепроницаемые. Я вскрыл их, в них была вода. Случается.

– Шли? – спросил Щерба.

– Стояли. Остановились в 10.22.

– А может это 22.22, – усомнился Щерба. – Тогда это разница в двенадцать часов, существенная разница. Для нас, разумеется.

– На циферблате в календаре-окошечке указано: 16-е, среда. Часы остановились в 10.22 утра или, если по-вашему, в 22.22 вечера. Значит, до этого времени в среду Кубракова была еще жива. Тут необходимо искать, кто и в котором часу видел ее в последний раз. Тогда мы и будем знать: это утро 10.22 или вечер 22.22.

– Сколько могут стоить такие часы? – вдруг спросил Щерба.

– Минимум две тысячи, – сказал Скорик.

– Если она сама бросилась в воду или попала туда случайно, тогда понятно почему часы остались на руке… – Щерба умолк. Наступила пауза. И Скорик, и Войцеховский поняли ход его мысли, она возникла у них еще в Богдановске при осмотре трупа, когда увидели на Кубраковой часы. – А если она оказалась в воде не случайно…

– Тогда это убийство не с целью грабежа, – закончил Скорик.

– Если вообще убийство, – буркнул Щерба. – Что ежели труп принесло не течением, а утонула Кубракова здесь же, где ее нашли, – после паузы произнес Щерба, словно уже позабыв о часах. – Просто труп пролежал на дне двое-трое суток, как обычно бывает, потом всплыл у этой коряги? – Щерба встал, захлопнул дверцу сейфа, оперся о него жирной спиной и скрестил на груди руки.

– Значит, не почему она оказалась тут, а как? – спросил Войцеховский. – Во-первых, к этому месту транспортом не подъехать: к самому берегу, а он высок, крут, спускаются сады и огороды. Пешком от дороги надо топать километра три. С чего бы Кубраковой и тому или тем, кто возможно, был с нею, переться из Богдановска по шоссе, а потом еще три километра брести вниз по реке через чужие дачные участки? Маловероятно. Даже для самоубийства можно было поискать путь поудобней. Во-вторых, дно в этом месте чистое, полный песок. Я опросил и взрослых, и детей, они тут часто купаются, ныряют. Зацепиться трупу, чтобы пролежать трое-четверо суток, не за что. Донное течение быстрое, оно сволокло бы труп на несколько десятков метров. Так что ваш вариант, Михаил Михайлович, не подходит. Труп откуда-то принесло течением.

Щерба молча прошелся по кабинету, потом развел руками, словно разговаривая сам с собой, наконец произнес:

– Добро! Будем пока исходить из этого, больше у нас нет ничего, посмотрел на Скорика. – Что собираетесь делать, Виктор Борисович?

– Завтра с утра отправлюсь туда.

– Вы тоже поедете, Адам Генрихович? – спросил Щерба Войцеховского.

– Видимо, придется, – подумав, ответил тот.

– Кто из угрозыска там работает? – поинтересовался Щерба.

– Местные, – сказал Скорик.

– А из областного УВД?

– Кажется, выехал Проценко.

– Ладно, я пошел, – Войцеховский загасил сигарету, повернулся к Скорику: – Вечером созвонимся. Если ехать, то пораньше.

– Чем вы недовольны, Михаил Михайлович? – спросил Скорик, когда Войцеховский вышел.

– Виктор Борисович, это дело мы, видимо, заберем из района себе. И разматывать его придется вам. Конечно, все, что нужно, Войцеховский сделает. Но сделав свое, остальное оставит вам. Так что уж, пожалуйста, влезайте поглубже, загребайте пошире. И не упускайте времени. Все, что в Богдановске можно сделать сейчас, надо сделать сейчас.

– Я так и планирую.

– Вернетесь, подумаем, с чего начнем тут…

Придя домой, Скорик прямым делом влез под душ, побрился, высушил феном волосы, тщательно расчесал и уложил их. Надев тяжелый полосатый махровый халат, сварил кофе, пил, закусывая печеньем. Спать вроде перехотелось. Взял листок бумаги и стал писать:

1. Допросить директора завода резиновых изделий (Омелян Лев Иванович).

2. Допросити зама главного технолога.

3. Дежурную по гостинице, администратора, где жила Кубракова.

4. Директора НИИ Яловского.

5. Ближайшее окружение Кубраковой.

6. Мать, близкие родственники (опознание, допросы).

7. …

Запнувшись на седьмом пункте, Скорик, прочитав написанное, изорвал бумажку, лег на топчан, накрылся пледом и внезапно заснул. Проспал два часа. Почистив зубы, ополоснул лицо, быстро оделся. Захотелось есть. Заглянул в холодильник. В кастрюле вчерашний борщ, на сковороде котлеты, все приготовлено матерью. Она жила отдельно с отчимом, но иногда приходила сготовить сыну. Поразмыслив, разогревать обед не стал. Положил на кусок хлеба холодную котлету, сжевал, запил водой из крана и позвонил Войцеховскому в прокуратуру:

– Адам? Чем занят?

– Смотрю порнуху по служебному видику, – ответил Войцеховский.

– Нет, серьезно.

– Жду, пока проявят пленки и отпечатают снимки.

– Те, что мы нащелкали вчера? Кубраковой?

– Да.

– А потом что собираешься делать?

– Ко мне должен зайти человек из НТО [научно-технический отдел УВД]. Взрыв на нефтебазе помнишь? Ну вот. Возникли кое-какие разногласия…

– Слушай, я подумал, чего терять время? Давай поедем в Богдановск сейчас.

– Чего это тебя так забрало? Аллергия после разговора со Щербой? засмеялся Войцеховский.

– Можно подумать, тебя это не касается!

– Меня многое касается. Три нераскрытых убийства, изнасилование, два каких-то странных пожара, и оба с трупами. Это только за минувший месяц… Сейчас начало второго. Выехать сможем не раньше половины третьего. А я еще ни жрамши, ни спамши. Ты, небось, уже брюхо набил и всхрапнул?.. Зачем на ночь глядя ехать?

– Почему на ночь? Приедем, – еще часа четыре светового дня прихватим. Переночуем в гостинице, утром раненько встанем. Есть резон?

– Приходи в половине третьего. Я может до этого времени тоже исхитрюсь где-нибудь пожрать…

9

Богдановск городок небольшой, райцентр. Основан на правом, крутом, берегу реки, левый, плоский, является как бы предпольем, через которое не раз из степи пыталась прорваться рать, но добраться за реку до городских стен на высоком правобережье ей не удавалось. С тех пор он и развивался там, где был заложен. И только спустя четыре века, в наши дни, левый берег стали обживать, но бестолково: хорошие пляжные места, где уже разместились пансионат, дом отдыха, лодочная станция, начали застраивать складами, базами, да еще воткнули рыбокоптильный завод и провели узкоколейку.

В каких-то анналах отыскали упоминание, что якобы двое суток в городке провел Богдан Хмельницкий, ожидая встречи с польским полководой, однако тот не прибыл. Дремал этот городок четыре столетия, покуда в конце шестидесятых не воздвигли в нем по итальянскому проекту завод резиновых изделий, а в середине семидесятых – мехстеклозавод.

Ничего этого Скорик, родившийся и выросший в других местах – в Донецкой области – не знал, и сейчас, сидя в кабинете местного следователя в ожидании приглашенного зама главного технолога завода, разглядывая гравюру с изображением Богдановска в древности, слушал рассказ о нем своего коллеги…

– Ну что же он так долго? – Скорик взглянул на часы.

– Сейчас еще раз позвоню, – следователь взялся за трубку.

Но в этот момент раскрылась дверь.

– Извините, товарищи, еле вырвался, – невысокий, плотный, с круглым щекастым лицом человек вытирал лоб сложенным вчетверо платком, шумно выдвигал стул и, наконец, уселся. Следователь представил ему Скорика:

– Это товарищ Скорик из прокуратуры области. К вам несколько вопросов.

– Да я мало что знаю, – начал было технолог, но Скорик перебил его:

– Как вы считаете, Кубракова приезжала в Богдановск именно к вам на завод?

– К нам, конечно, к нам!

– А почему вы так уверены?

– У нас с нею, как говорится, давняя и постоянная любовь. Мы выполняем ее заказы. Правда, все штучные. На этот раз даже позвонила накануне, в понедельник, что назавтра прибудет. Честно говоря, не очень обрадовала.

– Почему?

– Характер у нее… пусть простит покойница… неуживчивый. Каждая встреча обязательно со скандалом. И в нынешний раз тоже.

– В связи с чем? – спросил Скорик.

– Мы ей уплотнители делали. Нестандартные. Не понравились, вроде жесткие получились, не эластичные.

– Накануне, в понедельник, Кубракова лично вам звонила?

– Нет, директору. А потом уж, когда прибыла, мы и занимались делом.

– Одна она была?

– Да вроде одна. Случалось, кого-нибудь из подчиненных присылала. А когда что-нибудь важное или срочное, сама наведывалась.

– Сколько же вы с нею общались?

– Во вторник после обеда, так, часов с двух до четырех.

– А на следующий день, в среду?

– Нет. Во вторник мы с нею все решили.

– Значит вы считаете, что утонувшая женщина безусловно Кубракова?

– Что значит "считаю"? – он развел руками, как бы опешив от нелепости вопроса. – Я достаточно хорошо ее знал! Да и кофта на ней вязанная та же, что и во вторник была!

Они умолкли. Скорик думал, о чем бы надо еще спросить. Хозяин кабинета деликатно молчал, он уже догадывался, что дело у него заберут в область и в душе был рад этому…

Войцеховский ждал: приближалось время встречи с директором завода Омеляном, а Скорика все не было. К Омеляну они должны были идти вдвоем. Подождав еще минут пятнадцать, мысленно ругнув Скорика, Войцеховский вышел из гостиницы…

Возле черной "Волги", стоявшей у райотдела милиции, прощались двое: заместитель начальника управления угрозыска области подполковник Проценко и начальник отделения Богдановского угрозыска майор Мотрич. Проценко взялся было за ручку дверцы, но, заметив приближающего Войцеховского, остановился:

– Уезжаешь? – подошел Войцеховский.

– Надо. В три часа коллегия. Начальство вызвало.

– Есть что-нибудь новое? – Войцеховский адресовал вопрос обоим.

– Пока ничего, – ответил Мотрич. – Работаем.

– Пытаемся установить тех, кто часто бывает на реке – владельцев лодок, заядлых купальщиков, рыбаков, торговцев раками на рынке… ну, кто там еще?.. – сказал Проценко таким тоном, будто сам этим только и занят.

– Одежда Кубраковой высохла? – поинтересовался Войцеховский.

– Да. Упаковали в бумажный мешок, – ответил Мотрич.

– Пусть положат в мою машину. Труп надо бы отправить в морг областной больницы. Там уж родственники заберут. Транспорт найдете?

– Постараюсь, – ответил Мотрич. – А вы к нам шли, что ли?

– Что же мне делать? Вы люди опытные, только мешать буду, – засмеялся Войцеховский. – Я на завод к Омеляну.

– Садись, Адам Генрихович, подвезу, мне по дороге, – предложил Проценко. Войцеховский сел, машина тронулась.

– Что думаешь, Адам Генрихович, самоубийство, несчастный случай или убийство? – грузный Проценко, сидевший на переднем сидении, тяжко поерзав, повернулся к Войцеховскому.

– А ты как считаешь? – спросил Войцеховский.

– Черт его знает… похоже… – он не закончил, отвернулся.

Войцеховский знал эту манеру Проценко: вроде что-то и сказать хотел, а в сущности – ничего.

– Вот и я так думаю, – внутренне усмехаясь, ответил Войцеховский.

Они миновали переезд, дальше шло загородное шоссе, справа виднелись заводские корпуса.

– Все! Я приехал, у того киоска тормозни, – попросил Войцеховский. Он вышел из машины. – Счастливо! – хлопнул дверцей.

– Жми! – приказал Проценко водителю. Машина рванулась по шоссе, удаляясь от Богдановска.

Директор завода резиновых изделий Лев Иванович Омелян ждал. Секретарша внесла на подносе чайник с кипятком, банку растворимого кофе, сахар, небольшие чашечки и на тарелке сушки.

– Я отниму у вас немного времени, Лев Иванович, – Войцеховский зачерпнул ложечку кофе. – Вы хорошо знали Кубракову?

– Что значит хорошо? Институт их – наш постоянный заказчик. Польза от них копеечная, не те объемы. Так, походя, кое-что делаем им, как говорится, по старой дружбе.

– Одним словом, снисходите.

– Пожалуй. Хлопот больше, чем выгоды. Но куда же их гнать в наше-то время? Никто не захочет с такой мелкотой возиться… Выполняем иногда заказы для лаборатории Кубраковой. Лет десять, как знаком с нею. В особых случаях наведывалась лично.

– Что за особые случаи?

– Если уж что-то больно хитрое, а подчиненным не доверяла.

– А в этот раз?

– Мы ей сделали уплотнители, – не понравились, забраковала. Вот и приехала вправлять мозги, – Омелян покачал головой. – С ней непросто, ей бы мужиком родиться, – он отхлебнул кофе, утер губы. – Дело свое знает, дерется за него со всеми, иногда без правил.

– В каком смысле?

– Не стесняется в словах, иногда забывая, что не все у нее в подчинении и не все обязаны выслушивать. Так сказать, на повышенных регистрах.

– Ну а вы?

– Терпел. Женщина все-таки. Уважал и за одержимость. Хотя в этот раз не сдержался, поругались. Она без моего разрешения пошла в цех и устроила мастеру разнос. Ну, тут я и не стерпел, высказался.

– Так и не помирились?

– Помирились. На следующий день. Что с ней поделать?

– Когда Кубракова приехала к вам?

– Во вторник, пятнадцатого.

– Неожиданно для вас?

– Нет, почему же? Накануне позвонила, договорились, попросила заказать на сутки гостиницу.

– Каким транспортом она приехала?

– Вот этого не знаю. Возможно рейсовым автобусом, а может быть и машиной. Я видел ее в машине на следующий день.

– Тогда давайте по-порядку, Лев Иванович, сначала. В котором часу во вторник она появилась у вас?

– В начале десятого утра. Просидели почти до двенадцати. В перерыв я ее видел в заводской столовой. После двух ею занимался мой зам главного технолога. А после него до конца дня она пробыла у наших химиков в лаборатории.

– А на следующий день?

– Чтоб все подытожить, накануне мы договорились встретиться у меня в 8 утра. Рабочий день у нас начинается в 8.30, но я обычно в 8 уже у себя. До 8.30 мы все решили и она ушла. Через час я уехал в райисполком. Переезд был закрыт и перед шлагбаумом с обеих сторон было полно машин. Когда открыли, все медленно поползли. И во встречном потоке в конце этого хвоста я увидел Кубракову. На выезде из города. Я еще подумал: "Ну, слава Богу, отбыла". Глянул на часы, было 10 утра.

– Вы не помните, какая машина?

– Помню, что красные "Жигули".

– А модель или номер?

– Где там! После стояния у шлагбаума все ринулись, сигналят, спешат. Да и к чему мне это было?

– Она сидела рядом с водителем?

– Нет, на заднем сидении.

– Водителя не запомнили?

– Видел, что мужик. Единственно, что отпечаталось в памяти, это каскетка на нем, белая с зелеными клиньями и светозащитным пластиковым козырьком. Он ее почти на глаза надвинул.

– Солнце было?

Омелян словно споткнулся об этот вопрос, задумался, затем сказал:

– Нет. В эту пору оно еще на Востоке, значит мне в глаза, а встречным в затылок.

– И больше вы Кубракову не видели?

– Нет.

– Лев Иванович, все-таки она, пусть не часто, но приезжала сюда много лет. Не упоминала хоть раз за эти годы, что у нее есть здесь родственники или знакомые?

– Никогда.

– Ну что ж, – Войцеховский поднялся, бросил взгляд за окно. Там вдалеке виднелось шоссе, сталью блестел на солнце асфальт, беззвучно неслись машины. "По этой дороге в то утро она уехала из Богдановска, а домой не прибыла. С кем и куда?", – подумал он…

Гостиница была плохонькая, серое двухэтажное здание, облупившееся крыльцо, проржавевшая, в дырах водосточная труба. Из нее вода, видимо, попадала на стену, и она промокла на всю глубину, отчего синюшное пятно на вздувшихся обоях в номере казалось мокрым.

– Ты где пропадал? Чего это я вместо тебя должен заниматься допросами? – с напускным недовольством спросил Войцеховский.

– Ну не на танцах же я был, – огрызнулся Скорик.

– Куда обедать пойдем?

– Какая разница? Тут, наверное, всюду отрава.

– Скажи, какой гурман! Идем в Дом быта, там есть ресторан…

Ресторан на втором этаже был пуст, похоже, цены всех распугали. Официантка подошла быстро, сразу определив, что эти двое – не местные, своих здешних знала, подала меню. Войцеховский заказал, не долго раздумывая:

– Борщ, котлеты, бутылку пива.

Она записала и терпеливо ждала, пока Скорик изучал меню.

– Мне куриный бульон. Что из цельного мяса есть?

– Говяжья вырезка.

– Ух ты! А почему в меню не указано?

– Ее никто не берет, дорогая. Да и долго ждать, а люди спешат.

– Я не спешу. Значит бульон, вырезку. Что, и деруны есть?

– Есть.

– Давайте!

– И вам пива?

– И мне… Мясо пусть не очень прожаривают.

Она ушла.

– Ты, однако, зануда, – сказал Войцеховский. – Как будто попал к "Максиму" в Париже.

– Кто бы думал, что в районной харчевне можно нормально поесть?

– Да это ж не государственный ресторан, а потребкооперации…

Они ели, обмениваясь новостями, которые каждый добыл.

– В общем почти все одинаково, – подытожил Скорик. – Неплохо. А вот красные "Жигули", на которых Кубракова отбыла, это уже новость. Приятная или нет – вопрос. С кем же она уехала, на чьей машине? – риторически спросил он.

– Ты хотел, чтоб я тебе сообщил номер, серию, модель, фамилию, имя-отчество владельца и с кем он спит? – хмыкнул Войцеховский.

– А что, если он спит с нею? – неожиданно сказал Скорик.

– Я с ним в долю не иду… Характер у нее, видно… Спать с ежихой удовольствие сомнительное.

– От таких стараются побыстрее избавиться.

– У тебя что, опыт есть? – вальяжно откинувшись, Войцеховский с наслаждением пил пиво и курил. – Кубраковой под пятьдесят, – он подмигнул.

– Ну и что?

– Климакс, предзакатная вспышка гормонов, краткая связь с молодым любовником, которого она стала тяготить необузданной страстью. И он решил от нее избавиться… Сюжет для романа-адюльтера. Но и в нашей с тобой жизни встречается… Думать надо. Искать машину и владельца… Что собираешься делать сейчас?

– Допросить администратора гостиницы. А ты?

– Посплю часок. Есть еще, оказывается, "верхний" мост, он вверх по течению, много выше места, где нашли труп. Вот и съезжу к нему. Да и скорость течения хорошо бы знать, – оглянувшись, Войцеховский позвал взглядом официантку.

– Сбросили с моста или в реку сиганула? – спросил Скорик.

– Всяко бывает, сам знаешь… Мне б чего-нибудь вместо поплавка. Разве что эту бутылку от пива. – Девушка, – обратился к официантке, – у вас пиво есть?

– Есть. Крапленое, крымское. Принести?

– Нет, вы посчитайте, что мы тут нагуляли.

– Вместе?

– Отдельно. Добавьте стоимость бутылки, я ее у вас покупаю. А вместо вина, пожалуйста, хорошую тугую пробку от винной бутылки.

Она торопливо кивнула, стараясь понять странную просьбу клиента.

Скорик сидел в каморке-кабинете директорши гостиницы за ее столом, сама же хозяйка и женщина, дежурившая в тот злополучный день, разместились под стеной на стульях.

– Товарищ Омелян заказал ей номер на сутки, – отвечая на вопрос Скорика, произнесла директорша.

– В котором часу она приехала? – спросил у дежурной.

– Я как раз смену принимала. Это в половине девятого. Слышу, остановилась под окном машина, потом эта дама вошла.

– А какая машина?

– Я в них не понимаю. Видела, что красная, да и занята я была, смену принимала.

– Она одна вошла или кто-то сопровождал?

– Одна. Я поселила ее в одноместный номер. Минут через десять она ушла, а вернулась вечером.

– Какие у нее с собой вещи были?

– Небольшая хозяйственная сумка, черная.

– Может быть кто-нибудь ей звонил, заходил сюда, спрашивал ее?

– Звонить-то может и звонили в номер. Этого не знаю. А спрашивать никого таких не было.

– В котором часу гражданка Кубракова покинула гостиницу на следующий день, в среду?

– В семь утра. Рассчиталась и ушла с той же сумкой.

– Вы не видели, эта красная машина ждала ее?

– Нет, никто не ждал. Окно дежурки глядит на улицу, всех кто входит и выходит видно. Одна ушла, а в сквере напротив, где киоск, еще газетку покупала… Вот беда-то какая, – вздохнула дежурная. – Семья, наверное, есть, муж, дети? – спросила осторожно.

– Может быть, может быть, – механически ответил Скорик. Он открыл кейс, чтоб сложить бумаги, и подумал, что надо бы осмотреть номер, в котором сутки прожила Кубракова. Спросил: – Номер после гражданки Кубраковой убирали?

– А как же! – ответила директорша.

– Что ж, на сегодня хватит… – "После уборки там, пожалуй, делать нечего", – подумал.

Уезжали они из Богдановска под вечер, уставшие, молчаливые, вроде перечеркнув и отбросив истекшие полтора дня. И как бы условившись о нежелании говорить о чем-либо, уселись в пустом "рафике" отдельно друг от друга. На сидении у заднего окна валялся бумажный мешок с одеждой Кубраковой.

"Вот он, тот переезд, где Омелян последний раз видел ее", – подумал Войцеховский, когда машина, притормозив, осторожно перевалила через рельсы, минуя будку и поднятый шлагбаум. Вскоре выскочили на автостраду, уходившую плавной дугой влево от реки. Не заметив, проскочили развилку со знаком "правый поворот запрещен", где, отделившись от шоссе, к берегу уходила грунтовка, там, внизу под высоким берегом текла река. Шофер прибавил газу, под колесами ровно и монотонно отозвался асфальт. Войцеховский клевал носом, иногда выплывал из липкой дремоты и на секунду тяжело подняв веки, снова погружался в сладкую пустоту.

Скорик, сняв туфли, положил ноги на противоположное сидение, бездумно смотрел в окно, за которым проносились поля с зелеными полосами еще маленьких капустных кочанчиков…

10

Дверь с цифрой "21" в отличие от других на этом этаже запиралась изнутри на электрический замок, открывался он так же изнутри нажатием кнопки. Вход посторонним был запрещен – за дверью располагался кабинет криминалистики: три комнаты с письменными столами, со специальной аппаратурой, стенды с фотографиями с мест происшествий, с предметами, бывшими некогда вещественными доказательствами, фотолаборатория и небольшой кинозал.

Очистив стол от бумаг – что в ящики, что в сейф, что стопочкой справа от себя, – Войцеховский позвонил Щербе:

– Михаил Михайлович, Скорик у вас?.. Тогда заходите, я освободился.

Кабинеты их находились на одном этаже, все двери в длинном коридоре были выкрашены белой эмалью. И только эта, с цифрой "21" темнела отделанным под дуб шпоном. Позвонив, Скорик и Щерба вошли. Щерба сразу же уселся на мягкую длинную скамеечку у стены, Скорик – напротив сидевшего за столом Войцеховского.

– Провел опознание? – спросил он Скорика. – Когда труп привезли?

– В восемь утра. В девять я уже повез их в морг – мать и брата, соседей.

– Ну и что?

– Ты что, никогда не проводил опознаний? Мать кричала! – Скорик притронулся пальцами к виску, словно тот крик ужаса сейчас вызвал головную боль. – Когда уходили, брат сказал: – "Ищите побыстрее! Иначе я сам найду и застрелю".

– Н-н-да, – произнес Щерба. – Пока вы оба отсутствовали, я встретился с директором НИИ Яловским. С Кубраковой работает очень давно, чуть ли с момента создания института. Талантлива, одержима в работе, подчиненных держит на коротком поводке, деспотична, ни с кем из сотрудников дружеских отношений не поддерживает, но и не дразнит по пустякам; требовательность ее не носит характера бабской придури; прагматична, не терпит прожектерства, словоблудия, резка, случается, срывается на грубость, может унизить, но, как ей кажется, только ради пользы дела. Любимчиков не имеет, все для нее вроде равны, однако с одним человеком перманентно конфликтует. Фамилия его Назаркевич, Сергей Матвеевич. Кубракова терпит его, потому что способный химик. Молод, кандидат наук, болезненно самолюбив, считает, что она ему завидует, а посему давит, не дает реализоваться. Яловский полагает, что это совсем не так. Просто Кубракова мыслит масштабней. Сейчас была увлечена каким-то проектом, совместным с немцами… Вот вам конспективно Кубракова, – Щерба, словно устав, оперся спиной о деревянную панель. – По словам Яловского Кубракову в Богдановск на своей машине отвозил Назаркевич. У него красные "Жигули". С чего бы совместная поездка при взаимной антипатии? Ну, а с чем вы прибыли?

Начал Скорик. Подробно пересказал все, что выудил в Богдановске. И добавил:

– Дежурная по гостинице заметила, что Кубракова выходила из машины красного цвета.

– В красных "Жигулях" Кубракову у шлагбаума видел директор завода Омелян, – сказал Войцеховский. – Для нас он пока последний, кто ее видел. Теперь посчитаем: в 10 утра, выходит, она еще была жива. Часы же остановились тоже в среду, в 10.22. Эта модель имеет запас хода более суток, но они остановились, потому что в них попала вода. Итак, через 22 минуты после того как ее видел Омелян, Кубракова была мертва. И явно в воде. Куда же она успела отъехать за эти 22 минуты. Где все произошло? У переезда машин скапливается много – в обе стороны. Когда шлагбаум поднимается, они ползут медленно, максимум 30 км в час, еще и притормаживают в движении. Я там ездил, знаю. За эти 22 минуты "Жигули" с Кубраковой могли удалиться не более, чем на 15-17 километров. А единственный съезд с шоссе к берегу как раз на 15-ом километре.

– На правом берегу, – уточнил Войцеховский.

– Я так ориентировал оперативников Богдановска, – сказал Скорик.

– На 19-ом километре вверх по реке есть один автодорожный мост. Я думал: не попала ли Кубракова в воду с него. Поехал, посмотрел. Движение машин там двустороннее и такое плотное – одна за другой, – что остановить "Жигули", выйти и столкнуть Кубракову с моста незаметно или дать ей возможность незаметно сигануть в реку практически невозможно. Даже если предположить невероятное – ее столкнули – она бы выплыла, расстояние между берегами там метров пятьдесят.

– Если умела плавать, – вставил Щерба. – А если сама бросилась? – не унимался Щерба.

– Кто-нибудь непременно увидел бы, – покачал головой Войцеховский.

– Крепкую бабу не так просто столкнуть в надежде, что утонет. А вдруг выплывет, станет звать на помощь?! – поддержал Войцеховского Скорик.

– Опять же, если умеет плавать, – сказал Щерба.

– Разве что ее сперва хорошо оглушили, – усмехнулся Скорик. – Но никаких прижизненных повреждений или следов борьбы, сопротивления Ванчур не нашел. А он медик со стажем. Такое вряд ли упустил бы.

– Можно попробовать подогнать объяснение, – после паузы сказал Войцеховский. – Кубракова попала в реку в момент внезапной тяжелой асфиксии. А вода довершила дело.

– Но следов-то асфиксии Ванчур не установил, – напомнил Щерба.

– А если это не механическая асфиксия? – Войцеховский медленно раскатывал в пальцах сигарету, долго щелкал зажигалкой, прикуривал. Делал все неспеша, как бы давая собеседникам возможность оценить свое предположение. – Скажем, от острого токсикоза.

– Что же она такое съела? – пробурчал Щерба. – По дороге стало дурно, остановили машину, Кубракова доплелась до берега, потеряла сознание, упала в воду и утонула? А тот, кто вез ее, ничего не предпринял и, вернувшись без нее, никому ни слова?

– Токсикоз мог быть и не пищевым, а острым, мгновенным. А тот, кто ее вез, по какой-то причине об этом умолчал, – Войцеховский сделал долгую затяжку и, выпустив дым, загасил сигарету.

– На что же рассчитывал? – спросил Скорик.

– А вот этого мы не знаем, Виктор Борисович, – Щерба поднялся. – Вещи какие-нибудь у Кубраковой были?

– Небольшая хозяйственная сумка. С нею Кубракова ушла из гостиницы.

– Сумка могла утонуть вместе с хозяйкой, или ее унесло течением… Знать бы, что в ней было… Похороны завтра в три, – Щерба пошел к двери…

– К родственникам идти сейчас бессмысленно, – сказал Скорик, когда Щерба вышел. – Наведаюсь сперва в институт.

– На похороны завтра пойдешь? – спросил Войцеховский.

– Надо бы… Постою, послушаю. Да и Назаркевича следует повидать… И все-таки, откуда Кубракова начала "плыть"? От верхнего моста?

– По моим расчетам – нет. Откуда-нибудь поближе, вероятней 15-й 17-й километр. Этот участок следует хорошо обшарить.

– Ладно, если что, я буду у себя, – Скорик вышел.

Кабинет был на двоих. Стол у окна, где сейф и тумбочка с графином, занимал Скорик. За вторым – ближе к двери – сидел коллега, старший следователь.

– Мне никто не звонил? – входя, спросил Скорик.

– Из областного УВД Агрба.

– Давно?

– Как только ты ушел к Щербе.

Скорик снял трубку, завертел диск.

– Майор Агрба слушает! – отозвался гортанный голос.

– Привет, Джума. Это Скорик. Звонил?

– Проценко приказал, чтобы я с тобой связался по делу в Богдановске.

– Что это он так зашустрил? Подключает лучших сыскарей!

– Ладно тебе! Ему до пенсии осталось два года, папаху хочет. Что там стряслось, кто утонул?

– Подъезжай, познакомлю с делом.

– Сейчас не могу. К четырем годится?

– Давай, – Скорик опустил трубку…

Джума Агрба приехал сюда когда-то из Гудаут в школу милиции; окончив, женился на здешней, осел, наплодил детей. Начинал опером в райотделе, а сейчас семь лет уже в областном управлении, в угрозыске. Веселый, общительный, Агрба не сразу привык, что днем нельзя выпить домашнего "псоу", как бывало в Гудаутах, где на это не обращали внимания. А здесь, во-первых, не положено в рабочее время, а во-вторых, где его возьмешь, это вино? Возвращаясь из отпуска, он обычно привозил канистру вина, хватало ненадолго. К Агрбе любили ходить в гости – поесть мамалыги, от варил ее в казане, острого вяленого мяса, брынзы, попить, конечно, винца; всем этим снабжали родители. Скорика и Джуму Агрбу судьба не раз сводила в общих поисках. Скорик никогда не нарекал, работал Агрба цепко, был хитер, в мелочах, случалось, обманывал закон, когда видел, что в результате будет верняк. Единственное, что Скорику не нравилось – это шутливая манера Джумы разговаривать с преступником. Надевая наручники кому-нибудь, Агрба посмеивался: "Ты не волнуйся, дорогой, ключ у меня, а если потеряю, будем резать автогеном"…

В общем Скорик был доволен, что в этот раз будет Агрба, а не какой-нибудь медлительный, ждущий понуканий раздолбай.

11

В приемную беспрестанно входили, звонили. Света торопливо отвечала на звонки, быстро разговаривала с входившими и тут же исчезавшими сотрудниками.

"Венки заказывать поедет Трошкин"

"А оркестр?"

"Уже договорились".

"Я продиктую, Света, вы мой почерк не разберете. Делайте две закладки".

"Диктуйте".

"Коллектив научно-исследовательского и экспериментально-производственного института металловедения с глубоким прискорбием извещает о трагической смерти заместителя директора по научной части, заведующей лабораторией, доктора химических наук Кубраковой Елены Павловны и выражает соболезнование родным и близким покойной"…

"Я слушаю вас, Альберт Андреевич… Нет, уже договорились".

"Лагойда выбил на каком-то автопредприятии три автобуса".

"Кто поедет за портретом домой к Елене Павловне?" "Пошлите Танечку. И увеличить надо будет".

"Это сделаем у нас в фотолаборатории".

"Света, нужно отпечатать доверенность для бухгалтерии. Деньги для оркестра и кладбищенских рвачей".

"Света, а нарукавные повязки для почетного караула?" "Лагойда куда-то поехал доставать".

Скорик сидел в углу у окна, терпеливо вникая в предпохоронную суету. "Вы не вовремя, – сказала ему Света, когда он назвался. – Подождите, если хотите". Сейчас все было "горячим"; слова, эмоции, все на нервах, непосредственно, люди выбиты из обычной колеи, случившееся каждого так или иначе встряхнуло, погрузив в печальную озабоченность, несколько вышибло из рационального хода жизни. И Скорик молча ждал, наблюдал. На него никто не обращал внимания, никому не нужен, не интересен…

После полудня, когда все вроде были подключены к невеселым хлопотам, разбрелись, разбежались, разъехались кто куда, когда телефон поостыл, Света подняла глаза на Скорика:

– У вас это так срочно, что вы столько прождали?

– Срочно, – подтвердил он.

– Что вас интересует?

– Во-первых, я хотел повидать товарища Назаркевича.

– Его нет, он в пятницу лег в больницу, сильно разбил колено.

– Где он так?

– Точно не знаю, вроде накануне на машине побился… Позвоните его жене, – она продиктовала номер телефона, Скорик записал.

– С момент отъезда Кубраковой в ее кабинет кто-нибудь входил?

– Нет. Ключ у меня, я никому не давала.

– Я смогу осмотреть?

– Пожалуйста.

– Хорошо. Потом… Светлана Васильевна, постарайтесь вспомнить, кто накануне отъезда и в дни отсутствия Кубраковой настойчиво интересовался ею. По телефону или сюда заходил.

– Звонков у нас всегда много. Да и заходит немало людей. Одних она сама вызывала, другие сами. Обычное дело. И когда в Германии была, ее тоже спрашивали, и когда в Богдановск уехала.

– Кто именно?

– Дайте подумать… Звонили с нефтеперерабатывающего завода, с кафедры органической химии университета, с кафедры фармакологии мединститута, из библиотеки Академии наук, с завода пластмасс… А заходили в основном свои. Трошкин заходил…

– Это кто?

– Кадровик наш, отставной полковник.

– Так.

– Начальник снабжения Усманов. Лагойда – у него все энергетическое хозяйство института. Бобошко – инженер группы оформления документации. Назаркевич, младший научный сотрудник в лаборатории Елены Павловны, он и звонил и заходил. С ним-то она и уехала в Богдановск… Ну, кто еще? Вечтомова из сектора оперативного анализа и планирования… Дважды Дзюбан из пакетного отдела.

– А что говорит Назаркевич по поводу случившегося?

– Я его не видела, звонила перед тем, как он лег в больницу. Отвез, говорит, в тот же вечер вернулся и больше ничего не знает.

– Они сильно враждовали?

– С чего вы взяли? – насторожилась Света. – Случались стычки по работе, – она уловила ход мыслей Скорика, но и он разгадав ее осторожность, сказал:

– Боитесь навредить кому-нибудь из них? Я ведь человек сторонний, Светлана Васильевна. Ни с Кубраковой, ни с Назаркевичем никогда не встречался. Мое дело, простите за банальность, найти истину… Ну что, Светлана Васильевна, пройдем в кабинет Кубраковой?

– Обыск? – спросила она.

– Нет, пока просто погляжу.

Из ящичка под пишущей машинкой она достала связку ключей, отперла дверь, они вошли. Скорик окинул взглядом кабинет. Обыкновенный, ничего необычного: стол, телефон, два кресла по бокам и несколько стульев вдоль стены. На один из них уселась Света, и Скорик пытался понять, то ли это растерянность, не знает, как вести себя – уйти или остаться, – то ли откровенный намек, что она должна присутствовать, пока в кабинете посторонний. Но его устраивало именно второе. Склонившись над столом, он начал бегло перебирать папки, бумаги, справочники, методические разработки, уверенный, что никакого предсмертного письма, которые оставляют самоубийцы, не найдет. Все документы были сугубо служебного свойства, не позволяли какого-либо иного их истолкования. В отдельной папке с надписью от руки "По зарубежным связям" лежали копии переписки с инофирмами, попалась визитная карточка – "Тадеуш Бронич. Технический директор автосервисной фирмы "Будем знакомы". Республика Польша".

– С размахом у вас поставлено, – повернулся он к Свете, вертя меж пальцев твердую глянцевую визитную карточку. – Такие вещицы по обыкновению вручают лично, а не по почте, верно?

– Это поляк, фирмач, приходил к Елене Павловне перед ее отъездом в Германию. Она его, правда, не приняла, отправила к заму по общим вопросам.

– А куда ведет эта дорога? – Скорик указал на дверь за шторкой.

– В лабораторию. Елене Павловне так было удобней, прямо из кабинета.

– А остальные сотрудники как?

– Есть еще вход со двора.

– Понятно… – он посмотрел на часы: пятнадцать тридцать, через полчаса встреча с Агрбой. – Значит, из лаборатории любой может войти сюда?

– Нет, вот маленькая щеколда, видите? Когда Елена Павловна выходит из кабинета, она всегда запирает щеколду.

Он подошел, проверил. Задвижка была вогнана в паз до упора.

– Светлана Васильевна, не исключено, что мне еще придется побывать здесь. Поэтому я кабинет опечатаю. Ключик у вас заберу. Мы это оформим как положено.

Ничего не ответив, она пожала плечами, мол, ваше право…

Он посмотрел на список лиц, названных Светланой, и понял, что сегодня повидать их уже не успеет. Разве что завтра с утра, до похорон. Тоже не очень удачно, но что поделать…

Скорик опоздал минут на десять. Майор Агрба ждал его на скамье в коридоре. Как всегда, он был в штатском. Скорик никогда не видел его в форме, даже не мог представить себе, как она на нем выглядит – Агрба был толстоватый коротышка с сильными плечами, вечно подтягивающий брюки, сползавшие под наметившийся живот. И сейчас поверх желтой сорочки без галстука на нем в обтяжку сидела затасканная салатового цвета курточка; серые брюки пузырились на коленях, давно просили щетки и крема растоптанные широкой ступней коричневые туфли. Его можно было принять за человека любой профессии: слесарь из ЖЭКа, шофер, рубщик мяса, мастер из телеателье, продавец овощей или фруктов на рынке…

– Здравствуй, Джума. Извини, что опоздал. Заходи, – отперев дверь, Скорик пропустил Агрбу. – Садись. – Он увидел листок, почерком коллеги, занимавшего стол рядом, было написано: "Тебе звонили из химчистки, костюм давно готов". Скомкав и швырнув бумажку в корзину, Скорик спросил: – Ну, как живешь, Джума?

– Как кукурузные зерна в ступе, а пестик в руках у хозяина. На коллегии генерал огласил цифры: на одного опера в среднем приходится семьдесят семь нераскрытых, а у одного следователя – до восьмидесяти дел в производстве.

– У нас ненамного веселей… Дома как? Прибавления семейства не ожидаешь?

– Дома нормально. Ожидаю, – Агрба весело сощурился.

– Сколько же у тебя? Трое?

– Да. Ждем с Надькой четвертого… Ну а ты как? Женился?

– На ком, Джума?

– Ну на этой кадре… ты с нею уже года два. Катерина, кажется?

– Есть такая. Боюсь детей заводить, потому и не женился, – подмигнул Скорик. – Сопли, вопли, шоколадные конфеты, размазанные по всем вещам. Начну бить – лишат отцовства.

– С шоколадом сейчас не разгонишься, дорогой, так что не бойся.

– На, читай, – Скорик достал из сейфа папку с делом.

Пока Агрба читал и что-то себе выписывал, Скорик куда-то названивал…

– Понятно, – Агрба закрыл папку. – Правда, не очень. Приехала с Назаркевичем. С кем уехала, куда? С Назаркевичем ты встречался?

– Он в больнице, ногу разбил, вроде в аварию попал.

– А где уверенность, что он вернулся в тот же день?

– Это со слов секретарши, вернее с его слов, он ей так сказал, "Кубракову отвез и вернулся к вечеру домой".

– А может он переночевал у кого-нибудь в Богдановске. Исключаешь?

– Нет. Вот это и проверь. Надо бы и на машину взглянуть. И придется тебе сгонять завтра с утреца в Богдановск. Тамошние сыскари ребята хорошие, но тебя я люблю больше.

– Это я уже понял. Сам-то чем займешься?

– С институтскими людьми надо встретиться.

– А что Войцеховский говорит?

– Пока лишь то, что есть в деле… Но, Джума…

– Ты знаешь, я не резинщик. Только позвони Проценко, чтоб он мне больше ничего не подвешивал. Он ведь как? Получит от руководства разгон сразу меня достает… Давай мне адрес Назаркевича…

Дом, в котором жил Назаркевич – облупленная пятиэтажка – стоял в глубине двора. Детские качели, загородка для мусорных баков. За домом полуобвалившийся забор, за ним – пустырь. Впритык к забору два металлических гаража. Между ними машина, накрытая брезентом. Оглядевшись, Агрба быстро приподнял брезент, посмотрел на номер. Машина Назаркевича. В ГАИ Агрба загодя узнал цвет, номер и модель "жигуленка", принадлежащего Назаркевичу. Джума вошел в подъезд, поднялся, позвонил в дверь. Никто не отозвался. Он стоял долго, несколько раз нажимал кнопку. Безрезультатно. Потом позвонил в дверь рядом. Вышел мужчина в майке и полосатых пижамных брюках.

– Вам кого?

– Я к Сергею Матвеевичу. Что-то не открывает.

– Их дома нет. Наталья Даниловна к нему в больницу поехала.

– А что с ним?

– Колено сильно зашиб, в аварию попал. А вы кто будете?

– Знакомый… Он в какой больнице? Не знаете?

– Чего ж не знаю, я сам отвозил его на своей машине?! В 4-ю городскую, в травматологию…

Спускаясь по лестнице, Агрба думал, что надо было спросить, где, при каких обстоятельствах Назаркевич повредил колено и когда вернулся из Богдановска: в тот же день или после. Сосед Назаркевичей мужик разговорчивый, видно, отношения между ними хорошие, так что мог знать и это. Но поразмыслив, майор пришел к выводу, что поступил правильно, воздержавшись: нельзя слишком "давить на газ", эдакое неумеренное любопытство настораживает. Люди замыкаются…

Выйдя во двор, Джума посмотрел в сторону гаражей. Велик был соблазн взглянуть на автомобиль, покрытый до земли выгоревшим брезентом, но появился народ – люди возвращались с работы, на качелях молодая мамаша катала девочку лет четырех. Так не солоно хлебавши, Агрба двинулся к трамвайной остановке.

Джума шел по больничному коридору в сопровождении врача-ординатора, накинув на плечи халат.

– Здесь, – сказал врач, останавливаясь у двери в палату. – Он в левом углу у окна. Я вам не нужен?

– Нет…

Джума вошел и сразу скис: в палате шесть коек, на каждой лежал больной, у одних руки и торс в гипсе, в каких-то металлических конструкциях, у других – ноги подвешены в блоках. Агрба подошел к постели Назаркевича. Сесть было некуда – два стула на всю палату, оба заняты банками, книгами, тарелками, крышками.

– Здравствуйте, Сергей Матвеевич, – склонившись, тихо сказал Джума. Я из ГАИ. Вы уж извините, что наведался, я ненадолго.

– Что за срочность? – хмуро спросил Назаркевич.

– Есть пара вопросов… Во вторник, пятнадцатого, вы попали в аварию. Так? – почти шепотом спросил Джума.

– Не во вторник, а в среду.

– Но в Богдановск-то вы ездили во вторник?

– В тот же день и вернулся. А в среду утром опять поехал. Тогда и произошло.

– Вы один ездили?

– Когда?

– Ну, во вторник, в среду.

– Во вторник с начальницей, в среду один.

– Она вернулась с вами во вторник?

– Нет. Осталась в Богдановске.

– А в среду?

– Я не доехал до Богдановска. А в чем, собственно, дело? – начал раздражаться Назаркевич.

В это время открылась дверь, в палату вошли два врача, а с ними стайка студентов. Джума понял, что дальнейшее пребывание здесь уже бессмысленно.

– Выздоравливайте, Сергей Матвеевич.

– Постараюсь, – Назаркевич повернул голову к стене…

Спускаясь по ступенькам и идя затем к трамвайной остановке, Джума пытался разгадать вопрос Назаркевича "А в чем, собственно, дело?" Темнит, или ничего не знает, или – что?..

Только около восьми вечера Скорик ушел из прокуратуры. Домой добрался в половине девятого уставший и голодный. Войдя в квартиру, понял, что здесь Катя: в коридоре стояла ее хозяйственная сумка, а из кухни слышны были какие-то Катины движения у плиты. Он пошел на кухню.

– Привет. Давно пришла?

– Минут сорок.

Они поцеловались.

– Есть хочу, – сказал он.

– Уже жарю картошку. Купила охотничьих сосисок.

– На чем жаришь? У меня ни кусочка масла не было.

– Я достала бутылку подсолнечного.

– Видишь, как хорошо, что у тебя свой ключ! Иначе я бы сидел сегодня голодный.

– И злой.

– Конечно. Я плохо переношу голод.

– Знаю. Ставь тарелки, нарезай хлеб. В сумке у меня свежий батон…

После ужина он ушел в комнату, уселся в кресло просматривать газеты, скопившиеся за два дня. Катя купалась, Скорик слышал, как в ванной шелестели струи воды, попадая на целлофановую занавеску…

Потряхивая влажными волосами, Катя вышла в синем махровом халате, перехваченным в талии поясом. Она уселась в кресло напротив, отбросив полы халата, высоко положив ногу на ногу, и принялась маленькой кисточкой из пузырька покрывать ногти лаком. Запахло ацетоном. Скорик любил этот запах, любил наблюдать за Катей во время этой процедуры. И сейчас, глядя поверх газеты на ее ноги, обнаженные почти до бедер, наблюдая, как очередной раз проведя осторожно кисточкой, Катя ждет, чтоб высох лак, он вдруг подумал: "Интересно, будет ли все это меня занимать, если мы поженимся и я привыкну к ее каждодневному присутствию в этой квартире?" – Ты чего уставился? – она неожиданно перехватила его взгляд и инстинктивно затолкала полы халата меж колен.

– Да так, – улыбнулся он.

Они познакомились три года назад. Биохимик по профессии, Катя работала в научно-исследовательской лаборатории судебных экспертиз, Скорику иногда приходилось туда обращаться. Там впервые увидели друг друга…

– Стели, ложись, я подожду пока лак просохнет.

Он поднялся, пошел к постельной тумбе…

12

Ох, как не хотелось ему сегодня идти в институт опрашивать людей, которые через несколько часов должны отправиться на похороны. Скорик понимал, что сотрудники института не охвачены вселенской печалью – не все к Кубраковой одинаково относились, как и она к ним, кто-то ее любил, кто-то уважал, кто-то был равнодушен, а кто-то, он не сомневался, не терпел, может даже и ненавидел. Все это естественно. И все же атмосфера траура в той или иной мере коснулась каждого, что по его мнению, создавало для него определенное психологическое преимущество, которое может исчезнуть через два-три дня, начни он вызывать официально этих людей на допросы в качестве свидетелей. Начать Скорик хотел с директора института Яловского, а затем по списку, который он составил со слов секретарши…

Скорик вошел в директорскую приемную в пять минут десятого, в тот момент, когда Яловский выходил из кабинета. Задержав его, Скорик объяснил цель своего прихода и увидел, как недовольно скривилось лицо Яловского. Но Скорик был готов к подобной реакции со стороны каждого, с кем собирался тут собеседовать.

– Извините, я не могу сейчас, – сказал Яловский. – Срочно еду в облисполком, там ждут. Да и вообще сегодня… У нас ведь похороны…

– Знаю, – суховато ответил Скорик. – Но я ведь не посудачить пришел.

– Может, начнете с кого-нибудь другого, а через день-два я к вашим услугам.

– Пусть так.

– Располагайтесь в моем кабинете… Ольга Викторовна, – повернулся он к секретарше. – Товарищ из прокуратуры… Помогите ему, он устроится в моем кабинете, – попрощавшись, Яловский торопливо вышел…

По просьбе Скорика секретарша приглашала тех, кого он называл. К двум часам он закончил, в институтском буфете выпил стакан кофейного цвета бурды, съел два пирожка с повидлом и вышел на улицу. Стоя на противоположной стороне, смотрел; когда ближе к трем часам начали выходить сотрудники, они группировались кучками, курили, беседовали. Потом вынесли венки, люди стали рассаживаться по автобусам. Народу собралось много. Заиграл оркестр. Вынесли гроб. В толпе Скорик выделил женщину в черном, седые волосы выбились из-под тонкой траурной косынки, белое лицо, покрасневшие отрешенные глаза. Ее вел под руку невысокий худощавый майор. Скорик понял: мать и брат Кубраковой. Никому незнакомый, Скорик сел в один из автобусов на заднее сидение…

Похороны проходили по известному советскому ритуалу: выступавшие на кратком траурном митинге говорили, что Кубракова была сама справедливость, сама доброта, сама отзывчивость, сама душевность и так далее. И как всегда в таких случаях добрая половина слов была неискренней, а то и просто ложью. Скорик стоял на холмике под сосной, глядя издали.

Когда все закончилось, музыканты отошли в сторону, тромбонист, разобрав инструмент, стряхивая из него на траву слюну; закурили кладбищенские рабочие, звякая лопатами, счищая с них налипшую землю. И все это было как сигналом: все потянулись к аллее, а по ней – к выходу; пошел и Скорик, вслушиваясь в разговоры, ухватывая обрывки фраз: "Баба она была талантливая", "Крутая, все у нее там ходили на цыпочках", "Она и Яловского пыталась подмять", "А что говорят: утонула или убийство?", "Неужто кого-то так допекла?", "Это она умела", "Что ни говори, организатор она сильный, не то, что наш размазня", "И людей давить умела, прости Господи…".

Стоя у ворот, Скорик дождался майора Кубракова, мать шла чуть сзади, под руки ее вели Света и еще какая-то женщина.

– Извините, пожалуйста, – Скорик шагнул к майору. – Моя фамилия Скорик, я из прокуратуры, следователь. Понимаю, что сейчас вам не до меня. Я веду это дело…

Майор долгим взглядом обмеривал лицо Скорика, затем спросил:

– Что требуется?

– Побывать у вас, поговорить с вашей мамой.

– Но не сегодня же!

– Разумеется. Но тянуть тоже нельзя… Для пользы дела, – добавил Скорик.

– Приходите завтра. Я уговорю маму, – и не прощаясь, отошел.

Вернувшись в прокуратуру, Скорик устало сел за стол.

– Ну, как у тебя движется? – спросил коллега.

– Вяло, – он достал из кейса бумаги – результат своих разговоров с сотрудниками института.

Улов был почти нулевым. Трошкин – начальник отдела кадров, подполковник в отставке. "У нас никто не конфликтует…", "Коллектив здоровый…", "Профорганизация ведет работу в моральном плане…". И дальше – в том же духе. Не человек – амеба. Усманов – снабженец. Кубракова его не приняла, тут же отправила к заму по общим вопросам. Бобошко инженер из группы оформления документации – оказалась женщиной, к тому же предпенсионного возраста. Дзюбан – сотрудник патентного отдела – мужчина лет сорока, на протезе, ногу потерял в детстве в железнодорожной катастрофе. Вечтомова – инженер сектора оперативного анализа и планирования – молодая, тщедушная, в очках с толстенными линзами, зрение, наверное, минус 10-12, за пределом трех метров, пожалуй, ничего не видит. Никто из них, заходивших к Кубраковой или интересовавшихся ею накануне ее отъезда и в дни ее отсутствия не годились в "герои" сюжета. Лишь двое еще как-то могли "претендовать" на это – Назаркевич и электрик Лагойда. Но Назаркевич в больнице, с ним должен встретиться Агрба. Что же до Лагойды…

Скорик перечитал запись своего разговора с ним:

"Когда вы в последний раз видели Кубракову?" "За день до ее отъезда".

"В связи с чем вы заходили к ней?" "У них в лаборатории на компрессоре полетел трансформатор. Я нашел в одном месте. Мне надо было сообщить ей, потому что за него заломили большие деньги".

"Кто-нибудь присутствовал, когда вы были у нее?" "Сотрудник лаборатории Назаркевич".

"А о чем они говорили?" "Он спрашивал разрешения поехать на день в Богдановск".

"Он сказал зачем?"

"Сказал, что на мехстеклозавод".

"Потом, кажется, в четверг, вы справлялись у секретарши, не вернулась ли Кубракова?" "Да. Надо было решать с трансформатором, владельцы торопили. Теперь на такие вещи спрос большой".

"Кубракова разрешила Назаркевичу поездку в Богдановск?" "Разрешила. Ей тоже надо было туда, и он согласился взять ее".

"Что значит "согласился". Может, предложил, она все же его начальница?" "У них отношения не очень…" "В каком смысле?" "Ну если уж точно, как кошка с собакой" "Откуда вы знаете о характере их отношений?" "Об этом весь институт знает".

"На какой почве они враждуют?"

"Она вроде зажимает его, не дает ходу".

"И все-таки он согласился ее отвезти?"

"Сквозь зубы".

"На чем они поехали?"

"На его машине".

"Какая у него машина?"

"Тройка".

"А цвет?"

"Красная"…

Вот и все. Видел ее за день до отъезда. Интересовался у секретарши, не вернулась ли еще. Ну и что?..

Он сидел, уставившись в бумаги, пытаясь за пределами ответов на свои вопросы увидеть иной их смысл или какие-нибудь противоречия. Но ничего не получалось. В списке невычеркнутым оставался Назаркевич. Скорик позвонил Агрбе. Однако телефон молчал. Видимо, Агрба еще не вернулся…

13

Я нервничаю – в пачке осталось четыре сигареты, а идти в магазин неохота! Скоро Рождество, а за окном серый унылый день, дождь со снегом, ревет тяжелый каток, заравнивая дымящийся асфальт, насыпанный прямо в лужи. Два мужика в оранжевых безрукавках, сбрасывая совковыми лопатами с самосвала асфальт, смеются. Чему? Может быть бессмысленности своей работы? Через дорогу вижу, как сосед вставляет в окна своей квартиры в бельэтаже раздвижные решетки. На нашей улице многие жители первых этажей уже проделали эту операцию: квартирные кражи пошли по городу, словно ветрянка в детском садике. Выглядят эти зарешетченные окна, как тюремные. "Камерная жизнь", – пошутил сосед…

А я в свободное от посещений суда, следственного изолятора, прокуратуры время, пишу. Председатель областного суда, мой бывший сокурсник по юрфаку, разрешил мне взять из архива дело Кубраковой. Правда, не домой. Выпискам из него я занимаюсь в полуподвальной комнате, где лежат кипы чистых бланков, пачки новеньких папок, коробки с копировальной бумагой, катушки с лентой для пишущих машинок и прочая канцелярская дребедень. Тут царствует завхоз, высвободивший мне в уголке стол. Здесь тихо, никто не мешает, не задает вопросов, не заглядывает через плечо. Плохо только, что курить приходится выходить на улицу…

Итак, вернемся в тот июнь. Однажды вечером раздался междугородный телефонный звонок. Неля – моя суетливая, настырная троюродная сестрица из Харькова сразу пошла в атаку:

– Ты меня хорошо слышишь?

– Слышу, слышу.

– Как живешь? У тебя все в порядке?

– В порядке, – ответил я, понимая, что это было пустое предисловие.

– Что у вас там произошло? Что случилось с Кубраковой?

– С какой Кубраковой?

– Ну завлаб НИИ металловедения! Я приезжала к вам на ее симпозиум… До нас дошли слухи, что она погибла. Это правда?

– Не знаю никакой Кубраковой, ни о том, что с нею случилось, раздраженно ответил я. – А в чем, собственно, дело? Это твоя подруга?

– Нет, мы мало знакомы. Но я не люблю слухов. Я хочу знать все точно. У тебя есть связи в прокуратуре. Выясни! – командовала она. – Это во-первых. Во-вторых, я оставляла ей свою статью. Она обещала прочитать и сделать пометки. Мне важно получить ее ради этих заметок. Очень прошу, займись этим немедленно!

– Ты понимаешь, о чем просишь?! – вскипел я. – Даже если по случаю гибели твоей Кубраковой возбуждено дело, меня к нему никто и близко не допустит. И никого об этом просить не стану!

– Но ты же известный адвокат! – давила Неля. – В конце концов у тебя есть какие-нибудь родственные чувства, элементарные обязанности перед близкими.

– Есть, есть, – успокоил я ее, хотя она прекрасно знала, что мы друг к другу никаких особых родственных привязанностей не испытывали. Единственное, что могу – это попытаться что-нибудь узнать о твоей статье, – сказал я, понимая, что она не отвяжется.

– Обещаешь?

– Обещаю попытаться. Никаких гарантий.

– И если можно – подробности о гибели Кубраковой, – уже льстиво попросила она.

– Я уже тебе все сказал!

– Какой ты все же… Ну ты же меня знаешь… Мне так хочется…

– Все, Неля! До свидания, – опустил я трубку.

"Господи! – подумал я, остывая. – На кой черт в Харькове знать подробности о гибели какой-то Кубраковой, с которой у нее шапочное знакомство!" И тут я представил себе торжество Нели, когда она полушепотом кому-нибудь сообщит: "Только между нами. Информация абсолютно достоверна, мне по секрету сообщил мой брат. Он известный адвокат"…

Кажется, дней через десять я был в областном суде по каким-то своим делам. Закончив их, спустился ниже, где была прокуратура и вспомнив просьбу Нели о статье, решил заглянуть к Щербе – авось что-нибудь выясню, хотя уверенности не было никакой: во-первых, возбуждено ли вообще дело по факту гибели Кубраковой, а если и возбуждено, то оно могло быть в любой из районных прокуратур города или в городской, о чем Щерба мог вообще не знать…

Я постучал в его дверь, и не дожидаясь ответа, вошел. Напротив Щербы сидели Скорик и прокурор-криминалист Войцеховский. Они о чем-то спорили.

– Садись, Артем Григорьевич, я скоро освобожусь, – кивнул мне Щерба.

Чтоб не создавать неловкость своим присутствием, я достал из кейса свежий номер "Аргументов и фактов", принялся читать, и хотя не прислушивался к их разговору, все же уловить какие-то детали его мог. Говорил Войцеховский: -…Я был на кафедре патологической анатомии и судебной экспертизы. Эти светила категорически утверждают, что установить его наличие в крови и тканях невозможно. У нас во всяком случае. Может в Москве и есть какой-нибудь мудрый гематологический институт, но попробуй туда доберись, да и там, как говорят наши патологоанатомы, вряд ли определят. Это во-первых, во-вторых, мое предположение всего лишь плод умопостроений, нет у нас никаких реальных оснований считать его надежным. Так что эксгумация бессмысленна, – завершая какой-то предыдущий разговор, произнес Войцеховский.

– Я еще раз перечитал допрос Яловского, – сказал Щерба. – Все скользко, вроде что-то и пощупать можно, а прикоснешься – утекает меж пальцев, как желе…

Потом что-то сказал Скорик, а Щерба спросил:

– Когда он выписывается из больницы?..

В это время зазвонил телефон, Щерба снял трубку, и я понял, что он увяз в долгом разговоре. Поскольку никакой срочности у меня не было, дальнейшее сидение в этом кабинете становилось малоприятным. Поднявшись, я помахал ему рукой, а он прижав трубку щекой к плечу, сделал жест, мол извини, задергали…

Много позже обрывки слышанного в тот день всплыли из запасников памяти и я найду им место в своем повествовании…

14

Майор Агрба легко завязывал знакомства, умел их сохранять, поддерживать. И если многие его коллеги отправлялись в командировки в районы области тряскими, провонявшимися бензином и потом рейсовыми автобусами, то Джума Агрба ездил на "персональных" машинах: накануне звонил знакомому руководителю предприятия или хозяйства. Поговорив о жизни, он приступал к главному: "Понимаешь, дорогой, надо срочно проскочить в район. Что предложишь?" – И "предлагать" приходилось: "Могу только "уазик". – "Прекрасно!" Агрба не нахальничал, у одного и того же начальника одалживался не более трех-четырех раз в год. Но поскольку номерами телефонов таких полуприятелей у него был исписан почти весь алфавит блокнота, подобные просьбы никогда не отвергались и автобусами Джума не ездил…

Встав в половине шестого утра, Агрба плотно позавтракал (еда в доме была культом, и время суток тут не имело значения), с наслаждением закурил и вышел ждать машину, на этот раз обещанную директором межобластного комбината "Укрбытреклама". Ровно в шесть подкатила потрепанная и перекрашенная в серый цвет "Волга". Майор уселся на заднее сидение. Тут был простой расчет: пока выберутся за город, поболтать с шофером, чтобы расположить его к себе, а на трассе вольготно раскинуться и заснуть: два часа сна для сыщика тоже иной раз подарок, иди знай, сколько за сутки достанется такой благодати!..

Миновали путепровод к аэропорту, за которым начиналась трасса. Умиротворенный Агрба прикрыл глаза, но прежде чем вырубиться, с ощущением тревоги вспомнил свой вчерашний неудачный поход на квартиру к Назаркевичу, покрытую брезентом машину во дворе, которую так и не удалось осмотреть. "Не опоздать бы с этим Назаркевичем, не упустить бы чего", – подумал он, но постарался успокоить себя мыслью, что едет на место происшествия, а это главное…

Начальник угрозыска Богдановска Мотрич ждал Агрбу у себя. Они были хорошо знакомы.

– Садись, Джума, – предложил Мотрич.

– Как жизнь, Ярослав? – отряхнув брюки, уселся Агрба. – Анекдоты новые есть?

– Какие тут анекдоты?! – махнул рукой Мотрич.

– Что-нибудь из колхозной жизни.

– Вся наша жизнь анекдот.

Агрба потянулся к графину с водой.

– Подожди, – остановил его Мотрич, достал из тумбочки бутылку минеральной.

Агрба накрыл ее ладонью, обручальным кольцом сорвал металлическую крышечку и выпил в два приема.

– Если нет анекдотов, давай про нашу с тобой жизнь, – Агрба поставил стакан и вытер ладонью рот, а ладонь о брюки.

– Были на мосту. Там ничего. Пошли по тому участку, который высчитал Войцеховский. – И вот, – Мотрич достал из ящика письменного стола очки большие, такой красивой оправы Агрба никогда не видел, а уж он повидал этого добра! – В траве, на берегу, недалеко от обрыва, – уточнил Мотрич.

Агрба приблизил очки к глазам, взял газету, лежавшую на столе. Буквы выросли в несколько раз.

– Сильные стекла… Импортная, – сказал он, разглядывая оправу. Итальянская, – провел пальцем по рельефной надписи на дужке. – У нас такая на руках под тысячу теперь тянет. Но и за "бугром" они дорогие, до 120-150 зелененьких… Отметили, где нашли?

– Да.

– Что еще?

– Больше ничего. Ищем свидетелей, но все не то.

– Давай съездим туда, где эти очки лежали…

"Волгу", на которой Джума прибыл, он тут же отправил, как и обещал владельцу, а сейчас вчетвером – он, Мотрич, лейтенант – следователь района и сержант-шофер тряслись на милицейском "уазике"; машина, видно, давно отслужила свое, в ней тарахтело все, что только было возможно, что-то рявкало в коробке скоростей при переходе со второй на третью. Агрба вспомнил слова Войцеховского: "Между 15-м и 17-м километрами". На пятнадцатом они и свернули на грунтовку в месте, где стоял железный покосившийся столб со знаком "правый поворот запрещен".

– Нарушаем, – Агрба указал на знак.

– Этой дорогой давно не пользуются, – ответил Мотрич. – Раньше по ней с карьера шли самосвалы со щебенкой и песком. Карьер давно выработан, закрыт.

– Что же знак не снимаете? – спросил Джума.

– Пусть торчит, меньше будут ездить на пикники, и так весь берег загадили…

Машина ушла с грунтовки и медленно съезжала по высокой траве к береговому обрыву. У верхней его точки остановились, вылезли, и Агрба сразу увидел перевернутое вверх дном старое ржавое ведро.

– Под ним, – сказал Мотрич, поднимая ведро. – Вот тут они лежали.

Агрба прикинул: от места, где нашли очки, до края утеса метра три. Он прошел их, присел на корточки и заглянул вниз. Обрыв падал круто, а у самой воды стену его уже не было видно, река как бы подмыла его и он нависал над нею.

"Высота приличная, – прикинул Джума. – Метров семь". Он встал, огляделся. Справа и слева обрыв снижался, и дальше берег шел почти вровень с рекой, видна была осока, склонившаяся над водой. Медленно очертив небольшую площадку, в центре которой оказалось ведро, Джума стал вышагивать туда-сюда, то и дело приседал, глядя поверх травы в сторону дороги.

– Ярослав! – вдруг позвал он Мотрича. – Смотри! Видишь?

– Да. – Низко наклонив голову, Мотрич увидел колею полегшей под колесами травы.

– Это когда машина шла сюда. Тут остановилась, а здесь водитель сильно газанул, разворачивался, трава порвана до песка, и сразу новая колея, но трава легла в обратную сторону, к дороге. Надо замерить ширину колеи, – попросил Агрба лейтенанта.

– Давай еще пошуруем тут, раз уж в этом месте поперла карта. – Джума шевельнул траву носком туфли.

– Да мы смотрели, – сказал Мотрич.

– А вдруг? – Джума обвел рукой площадку.

Они разбрелись. Повозившись около часа – склонившись, шевеля кустики, заглядывая под каждый, потирая поясницу. Но больше ничего не нашли.

Когда ехали обратно, Мотрич, кивнув на знак "правый поворот запрещен", сказал:

– Место это тихое, во-первых знак, во-вторых, неудобно спускаться к реке, больно круто, местные купальщики сюда не ездят. Иногородние, случается, шашлыки здесь жарят.

– Или баб, – засмеялся Агрба.

– С бабой стараются на тот берег, там леса. А тут все открыто.

– От шашлычной компании никаких следов: ни углей, ни консервных банок, ни бутылок, ни крышечек от бутылок, – сказал Агрба.

– Все вокруг чисто, непривычно даже. Вроде нога человека и не ступала, – сказал лейтенант.

– Как видишь, ступала, – возразил Мотрич. – Правда, осторожно.

– Не так уж осторожно, дорогой: очки, автомобильные колеса.

– Поедем обедать? – спросил Мотрич, глянув на часы.

– Я готов, – согласился Агрба, догадываясь, что кормить его, гостя, будут вкусно, так уж заведено: он приехал в райотдел из областного управления… – Ярослав, когда от вас вчерашний рейсовый автобус? – Агрба хитрил, он не собирался возвращаться из Богдановска автобусом, просто это был намек, на который тут же отозвался Мотрич:

– На кой черт тебе автобус? Отправим удобней, что-нибудь сообразим…

15

В тот же четверг, когда Агрба укатил в Богдановск, Скорик, созвонившись, отправился в институт к Яловскому.

Едва Скорик уселся в предложенное кресло, Яловский предупредил секретаршу:

– Меня ни с кем не соединяйте и никого не пускайте… Слушаю вас, повернулся он к Скорику. – Что вас еще интересует? Тут уже был один ваш коллега… не помню фамилии.

– Щерба… Из разговоров у меня сложилось впечатление, что Кубракова была очень неуживчивым человеком. Знаете, из тех, кто создает себе врагов, – без предисловия начал Скорик.

– Не совсем так… Я повторю вам то, что сказал товарищу Щербе: Елена Павловна превосходный специалист, хороший организатор. Прагматична в лучшем смысле слова. Да, она жестка, иногда жестока, язвительна. На этой почве возникают трения, случается, с ба-а-льшой искрой, – он говорил о Кубраковой, как о живой, словно она сидела где-то рядом, в соседнем кабинете.

– Из-за этого она и с Назаркевичем враждовала?

– За два часа можно модернизировать деревянную тачку. Кубракова предпочитала модернизировать скоростной автомобиль, хотя на это нужен месяц. А Назаркевич примется доводить до ума тачку, потому что она нужна немедленно. Вот вам разница между ними. Он, безусловно, хороший, способный специалист, фонтанирует идеями. Но в основном для тачки. Тщеславен, гипертрофированно самолюбив, полагает, что она не дает ему хода, затирает, завидует. Неприязнь перешла почти во вражду.

– Почему же она не рассталась с ним?

– Видимо, дорожила как специалистом. От нас и так люди уходят в кооперативы. Платим мало. Ушел технолог Вячин, компрессорщик Матляк, сейчас по договору нанялись куда-то руководитель нашего энергетического хозяйства Лагойда и тот же Назаркевич.

– А куда?

– В какой-то кооператив, не знаю названия… Вот так и живем. Затеял интересное дело с немцами и – на тебе…

– Что за дело?

Яловский стал рассказывать о поездке в Германию. А Скорик, слушая вполуха, подумал: "Неужто между Кубраковой и Назаркевичем в итоге произошло нечто такое, что?.." Наконец, спрятав бумаги в "кейс", он сказал:

– Мне придется сделать обыск в кабинете Кубраковой.

– Это уже ваши хлопоты, – ответил Яловский…

В приемной Кубраковой никого, кроме секретарши, не было. Она стояла у сейфа, вытаскивала папки, сортировала их и расставляла вновь в известном ей порядке. Солнце, бившее из окна, просвечивало ее рыжие локоны, и, казалось, они покрыты каким-то золотым лаком. Поздоровавшись, Скорик сказал:

– Светлана Васильевна, я буду делать обыск в кабинете Кубраковой, нужны понятые. Двое. Скажем, вы и пригласите еще кого-нибудь.

– Кого именно?

– Не имеет значения… Впрочем, можно бы товарища Лагойду.

– Хорошо, я позвоню ему…

В это время осторожно приоткрыв дверь, робко вошел немолодой мужчина и стоя на пороге, тихо спросил:

– Разрешите?

– Входите, Анатолий Филиппович.

– Я принес ключи Елены Павловны, – и он положил на столик возле пишущей машинки связку ключей.

– Спасибо, Анатолий Филиппович.

Уже уходя, мужчина поймал на себе взгляд Скорика, и тот заметил, как едва сдвинулись к переносице его брови. Что-то странное было в этом человеке, какая-то пружинистая сила ощущалась в нем, ее выказывала свободная походка. А странным, как понял Скорик, было лицо: совершенно лысый череп, непривычного цвета загар – не сезонный, что ли, а вроде постоянный, заполнивший каждую складочку, каждую морщинку, ну а главное зубы – ровные, белые, один в один, а десны по-юношески розовые, не осевшие от пародонтоза, не изувеченные никотином, – именно это прежде всего бросилось в глаза. Скорику показалось, что где-то он видел похожее лицо, а может именно этого человека. И когда тот, вежливо попрощавшись, вышел, Скорик вспомнил: в кабинете у старшего помощника прокурора области три-четыре года назад. Скорик зашел тогда по какому-то вопросу. Тот читал, листал бумаги, а человек этот сидел напротив. Скорик ждал, пока коллега освободится и разглядывал странное лицо визитера.

"Хорошо. Будем разбираться", – сказал помпрокурора, подняв голову, а когда посетитель ушел, пробурчал: "Сперва сажаем, потом выпускаем".

"Кто это?" – поинтересовался Скорик.

"В сорок пятом, после войны посадили за сотрудничество с немцами в Богдановске. А дело-то вот, – похоже, дохлое, – он показал тоненькую папку. – Буду сочинять представление в суд. Комиссия по реабилитации рассмотрела"..

– Светлана Васильевна, что за ключи вам принесли? – спросил Скорик. Сколько их вообще от приемной и кабинета?

– Три пары. Эти, – она указала на только что возвращенные, – всегда находятся у вахтера, запасные. Одна пара у меня. И еще одни постоянно у Елены Павловны. Личные.

– А этот человек, который принес?..

– Анатолий Филиппович? Наш ночной вахтер.

– Как его фамилия?

– Сердюк…

Запыхавшийся, быстро вошел Лагойда, – коренастый, плотный, пригладил светлые волосы над высоким лбом с глубокими залысинами.

– Заходите, Юрий Игнатьевич, – поднялся Скорик. – Я буду делать обыск в кабинете Кубраковой. А вы и Светлана Васильевна – в качестве понятых. Не возражаете?

– Чего уж тут возражать, как говорят, понятой – не нанятой, – слегка улыбнулся Лагойда, не заметив, как неодобрительно нахмурилась Света…

Скорик тщательно перебирал и просматривал каждую страничку – и те, что лежали на столе, и те, что в целлофановых папочках, выдвигал ящики, рылся в них. Лагойда и Света сидели рядом, сперва наблюдали за Скориком, затем о чем-то тихо переговаривались. Ничего не найдя, Скорик прошелся по кабинету, обозревая его, вернулся к столу и взялся, как за увлекательное чтение, листая перекидной календарь, начав с февраля. Все странички были исписаны памятками, зачеркнутыми быстрым росчерком шариковой ручки. Прочитывая их, Скорик удивлялся разнообразию всего, чем занималась и во что вникала Кубракова, но для него все это было чужим и чуждым, неинтересным. И только в одном месте – на листочке за 12-е мая заключенная в овал красным фломастером незачеркнутой осталась запись: "Вячину". Если рядом с другими записями имелись слова-комментарии "позвонить", "выяснить", "договориться", "встретиться" и прочие, то в этом случае значилась только фамилия. Вырвав листок, Скорик положил его в карман…

Закончив и исполнив все формальности, Скорик вышел из кабинета в сущности с пустыми руками. Опечатывать его больше не было смысла. Поблагодарив и отпустив Лагойду, он только спросил:

– Юрий Игнатьевич, где вас найти, если понадобитесь?

– Этажом выше, комната 27, – Лагойда вышел.

– Светлана Васильевна, вы Вячина знали? – спросил Скорик.

– Конечно, он у нас много лет проработал технологом.

– А где сейчас?

– В кооперативе "Астра".

– Какие у него были отношения с Кубраковой?

– Нормальные.

– Он появлялся у вас после ухода в кооператив?

– Очень редко.

– Вообще в институте или именно у Кубраковой? Когда последний раз они виделись?

– За день до ее отъезда в Германию. Он буквально поймал Елену Павловну на улице возле института, мы уже с нею шли домой. Хотел о чем-то поговорить, но она спешила и сказала, что после ее возвращения. Второй раз пришел, когда она была в Германии, справлялся, не вернулась ли еще.

– Не была связана Кубракова с Вячиным какими-нибудь институтскими делами? – он достал из кармана листок календаря. Видите – "Вячину". Это ее рукой написано?

– Ее. По-моему, Елена Павловна никаких дел с кооперативом Вячина не имела. Хотя утверждать не берусь.

– Вы не знаете, в каких кооперативах Лагойда и Назаркевич?

– Кажется, вместе с Вячиным.

– Спасибо, Светлана Васильевна, – поднявшись, Скорик направился к двери.

– Что же все-таки случилось с Еленой Павловной? – робко спросила Света.

– Пытаемся понять, – ответил он, глядя ей в глаза. – У вас красивые волосы, – улыбнулся Скорик, уводя собеседницу от расспросов.

– А что хорошего? Рыжие. В школе дразнили.

– Это от зависти… До свидания…

Поднявшись этажом выше, он прошел по длинному коридору, отыскивая комнату N_27. Постучавшись, вошел. Небольшой кабинетик, скорее каморка с одним столом, два стула и дешевый фанерный шкаф с выбитым стеклом, заполненный какими-то бумагами, папками. За окном хозяйственный двор института.

Лагойда предложил сесть.

– Юрий Игнатьевич, вы с Назаркевичем в одном кооперативе?

– Да.

– У Вячина?

– Да.

– Что производит "Астра"? – Скорику показалось, что Лагойда удивился, когда он произнес название кооператива. Проявил эту осведомленность Скорик умышленно.

– Много хороших вещей, – и Лагойда перечислил.

– Вы давно знакомы друг с другом?

– Давненько.

– Друзья?

– Ну как сказать… Вроде приятели, – Лагойда был в сиреневой сорочке, рукава закатаны, сильные руки поросли до локтя светлыми волосами. Во время разговора он поглаживал правой рукой левую, порой обнажая под волосами красивую татуировку – попугая, сидевшего на кольце. Заметив взгляд Скорика, накрыл попугая ладонью. – Баловство.

Это была не мальчишеская неумелая татуировка, а исполненная профессионалом.

– Вы не знаете, когда Назаркевич вернулся из Богдановска: в тот же день или на следующий? – спросил Скорик.

– Вот этого не знаю.

– У Вячина в кооперативе есть телефон?

– Телефон-то есть, только самого Вячина нет. В командировке.

– Где?

– В Польше.

– Давно уехал? Надолго?

– Уехал… – Лагойда задумался, – по-моему, в прошлый четверг. Завтра-послезавтра должен вернуться.

– Как думаете, Юрий Игнатьевич, кто может занять место Кубраковой?

– Это уж не моя забота! Не вникаю.

– Я в том смысле, что кто-нибудь лелеял такую мечту?

– Мое дело – энергетическое хозяйство, а в сферы Кубраковой я носа не совал, мне это, как говорят, до одного места.

– До лампочки? – подмигнул Скорик.

– Можно и пониже.

– Раз так, тогда и закончим.

– Я провожу вас.

– Спасибо, не надо. Я найду дорогу…

Около пяти вечера Скорик позвонил на квартиру Кубраковым. Трубку взял брат:

– Можете приезжать. Я подготовил маму. Только вы постарайтесь без особого усердия. Сами понимаете ее состояние, – не стесняясь, предупредил он.

– Постараюсь. Я ведь к вам не в гости с балалайкой собираюсь, – в тон ответил Скорик.

– Понятно, понятно. Приезжайте…

Скорик увидел то, что и ожидал в этом доме, построенном в начале века: большие комнаты, потолки почти четыре метра, в углах изразцовые печи с подведенным газом, высокие окна с овальными фрамугами.

Кубраков усадил его на стул, сказал:

– Посидите, я позову маму.

– Одну минутку, Александр Павлович, – остановил его Скорик. – Я не собираюсь делать обыск, просто хочу осмотреть комнату Елены Павловны, письменный стол и задать несколько вопросов вашей маме. Не исключаю, что мне еще раз придется наведаться в комнату Елены Павловны для более тщательного осмотра, – избежал он слова "обыск". – Я предварительно позвоню.

– Нас здесь не будет. Я забираю маму к себе в Сокирцы, пусть поживет у меня какое-то время. Я дам вам ключи от квартиры, ключи сестры.

– Доверяете? – улыбнулся Скорик, стараясь расположить хозяина к непринужденному разговору.

– У нас воровать нечего.

– А если мне надо будет что-нибудь изъять? Без вас и понятых не смогу.

– Позвоните мне в Сокирцы заранее, я приеду.

– Куда звонить?

– Я райвоенком в Сокирцах.

– Александр Павлович, ваша сестра умела плавать?

– Очень хорошо. Она ведь родилась на Волге, в Саратове…

– Как зовут вашу маму?

– Ольга Степановна.

– Пожалуйста…

Седая, с бледным осунувшимся лицом, в длинном байковом халате, она показалась Скорику сейчас много выше, нежели тогда, на кладбище. Села напротив, положив белые старческие руки на стол, сцепив пальцы, но дрожь в них унять не могла.

– Ольга Степановна, простите мое вторжение, но что поделать, – такая служба, – начал Скорик. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Она согласно кивнула.

– Ольга Степановна, не жаловалась ли вам Елена Павловна в последнее время, что кто-то ей угрожает или преследует?

– Нет. Ее нельзя было преследовать. Она была добрый отзывчивый человек и никому плохого не могла ни пожелать, ни сделать, – тихо сказала старуха.

– Не была ли угнетена чем-нибудь?

– Нет. Наоборот. Из Германии Леночка вернулась веселая, возбужденная… Вы считаете, что ее убили? – спросила вдруг.

– Ничего определенного сказать пока не могу. Но постараемся докопаться до истины, – шаблонных фраз было не избежать. – Ольга Степановна, у вас лично нет подозрений в отношении кого-либо?

Она долго молчала, потом произнесла:

– Мне всегда был неприятен Назаркевич, хотя я никогда его не видела. Но Леночка говорила, что все неудачники неврастеники. Она считала его неудачником, и полагала, что он когда-нибудь сорвется.

– Что она имела в виду?

– Не знаю.

– В Богдановск Елену Павловну отвозил Назаркевич. Вернувшись, он не позвонил вам, что Елена Павловна осталась там еще на день, может передал какие-нибудь ее слова?

– Нет. Он вообще сюда никогда не звонил.

– Я могу осмотреть комнату Елены Павловны?

– Идемте, – встал сидевший все время молча Кубраков. – Ты иди к себе, мама, ложись…

Комната Кубраковой скорее напоминала коридор – длинная, с одним окном. Изразцовая печь. В углах потолков залегли пыльные тени. На темном скрипучем паркете лежал затертый, грязно-зеленого цвета ковер. Тахта, простой платяной шкаф, стул у письменного стола, на стене потускневшее зеркало. Впечатление такое, что это – случайное жилье, что большую часть времени обитатель проводит вне стен.

Присутствие Кубракова сковывало. И все же Скорик довольно скрупулезно перебрал бумаги на столе. Но и здесь, как и в кабинете Кубраковой в институте, – ничего личного, все служебного свойства. Хотелось порыться в ящиках письменного стола, но Скорик решил сделать это в спокойной обстановке, когда Кубраков с матерью уедут в Сокирцы. Перекидной календарь он все же решил полистать. Нашел только одну интересную для себя запись: на страничке за 20-е мая было написано рукой Кубраковой "Вячину". "Календарь надо будет потом изъять официально", – подумал Скорик и сказал:

– У меня все, Александр Павлович.

Кубраков проводил его до двери, вручил ключи…

16

Верно говорят: одной рукой узел не завяжешь, поэтому не следующий день в кабинете криминалистики у Войцеховского они собрались вчетвером: Войцеховский, Агрба, Скорик и Щерба. До этого Скорик успел побывать у Кубраковых, застал их уже садившимися в машину. Он показал им очки, привезенные Джумой. Мать и брат опознали их, Елена Павловна привезла их из Италии, заплатила большие деньги. На вопрос Скорика, какое зрение было у Елены Павловны, мать сказала, что дочь очками пользовалась только при чтении и во время работы, обычно же очков не носила, левое стекло +4,5 диоптрии, правое +5. На обратном пути Скорик заехал в "Медтехнику". Там проверили и подтвердили: левое стекло +4,5, правое +5. И еще восхитились оправой, такой никогда не видели, суперновая, на руках потянет тысячу рублей, заверили, что в систему "Медтехники" такой товар не поступал…

– В нашем городе только Кубракова ездила в Италию, – иронично заметил Щерба.

– Но стекла-то – ее! +4,5 левое и +5 правое!

– Хотите, я найду вам сколько угодно людей с подобным зрением, – не унимался Щерба.

– Ну нельзя же так, Михаил Михайлович! Если будем все время ставить себе такие препоны, никогда не выберемся на дорогу! – раздражался Скорик.

– Ладно, сделаем допущение, очки на том месте потеряла Кубракова. Странная она женщина: попала в Богдановск, а оттуда пешком перла к обрыву 15 километров, чтобы почитать эту книгу, газету или еще что-нибудь. Достала очки, почитала, очки выбросила и ушла? Глупость! Ну а если по логике? Там у обрыва ей срочно потребовалось что-то прочесть. Согласитесь, что такие очки без футляра не носят. Значит, она достала из сумки футляр, вынула очки, футляр положила в сумку, прочитала нечто. И тут почему-то выронила очки. А футляр исчез вместе с сумкой. Что в ней было еще, мы не знаем. Но это не похоже на ограбление: часы "Сейко" с нее не сняли. Итак, ей пришлось что-то срочно прочесть. Если бы это было у нее с собой, она могла прочитать и раньше – в Богдановске, в машине, по дороге к обрыву, а не ждала бы пока окажется именно там.

– А может быть ей в том месте как раз и дали это чтиво, – сказал Агрба.

– К этому я и веду, – подтвердил Щерба.

– Она не пришла туда пешком, ее привезли, – Агрба посмотрел на Войцеховского.

– Замеры колеи, которые ты сделал, укладываются только в одно – это "Жигули", – сказал Войцеховский.

– С шоссе к обрыву водитель съехал там, где стоит знак "правый поворот запрещен", – напомнил Агрба.

– Ну, в пустынном месте кто не нарушит, – заметил Скорик.

– И все же рисковал. Гаишники там бывают. Недалеко поворот в заказник, куда въезжать вообще нельзя, но любителей жарить шашлыки и возить баб хватает. ГАИ любит там за ними охотиться, – сказал Агрба.

– Водитель мог не знать, – сказал Щерба.

– Не думаю, – сморщился Агрба. – Если он знал это пустынное место и обрыв, значит бывал в этих краях.

– Рисковал, но нарушил, потому что уж нужно было к обрыву? – Щерба обвел взглядом всех. – Согласимся. Поехали дальше, Виктор Борисович, обратился Щерба к Скорику.

– Кубракова была очень хорошей пловчихой, так что, если бы она упала в реку или ее столкнули… – начал Скорик.

– Понятно, – оборвал Щерба. – Ее столкнули, когда она была в бессознательном состоянии? Но ведь случаев насилия, предшествовавших этому нет, – резюмировал Щерба. – Что скажете?

– Никаких бумажек, писем, записок, что говорило бы о самоубийстве, я не нашел. Она была одержима работой. Особенно последнее время, после возвращения из Германии. Какой-то контракт с немцами. Была увлечена этим, – продолжал Скорик. – Чего вдруг самоубийство? Человек прагматичный, с очень устойчивой психикой… Кстати, возник новый персонаж.

– Кто такой? – спросил Щерба.

Скорик рассказал о надписях на листках календарей и прочее, что узнал о Вячине.

– Да, вспомнил он, – знаете, кто работает ночным вахтером в институте? Человек, который в 1945-ом был осужден за пособничество немцам в Богдановске.

– Самые осведомленные люди это не мы и не милиция, – хмыкнул Щерба, а швейцары ресторанов, отелей, ночные сторожа, дворники… С этим Вячиным тоже надо бы знакомство завести.

– Он в Польше сейчас, – ответил Скорик.

– Когда-нибудь же вернется… Сегодня пятница, – напомнил Щерба. Пятый день, как мы получили труп Кубраковой. Ее уже похоронили, а вы все никак не можете встретиться с Назаркевичем, Виктор Борисович. А ведь он ее отвозил в Богдановск! И в друзьях ее, как вы уже знаете, не состоял. О чем они говорили по дороге? Может помирились, а может разругались вдрызг.

– Он в больнице, – напомнил Агрба.

– Ну и что? Ушиб колено! Не без сознания же он! – это адресовалось Скорику.

– Там невозможно толком поговорить, палата на шесть человек. Через два-три дня он уже будет ходячим, тогда это будет проще.

– Ладно, вы тут колдуйте, – Щерба направился к двери.

Вернувшись к себе, Щерба медленно опустился в кресло, бросив тяжелые руки на стол поверх тяжелых бумаг. Папки. В каждой схвачены скоросшивателем протоколы допросов, постановления, объяснительные, заключения экспертизы, акты, справки. И все написано разными почерками, разборчиво или каракулями, со множеством лишних знаков препинания или вовсе без них, грамотно и понятно или ужасающе безграмотно и косноязычно. Все это надо читать, разбирать по буковке, по слову, чтобы вникнуть в смысл. Изо дня в день, из года в год. Вот уже почти четыре десятилетия. Собрания сочинений! Тома! Со своими характерами, сюжетами, людскими судьбами, каких не породит ничья изощренная фантазия. Но в наше безумное время вообще стало на дыбы, вверх ногами. Какая-то часть человечества стоит на голове… В Щербе ожило воспоминание из детства: он не мог понять, что земля круглая. Как так: сколько бы ни шел – по дороге, в лесу, в поле, – все ровная и ровная. Тогда он нарисовал Землю – круг, на одном полюсе изобразил человека, надписал "это я", перевернул рисунок на 180° и изобразил другого человечка. Получилось, когда он вертел рисунок, что одна из фигурок обязательно висит вниз головой. Кто же?

Что-то вспомнив, он потянулся к телефону, набрал номер:

– Юрконсультация? Пожалуйста, Устименко.

Щерба ждал, слышал, как кто-то звал: "Артем Григорьевич, вас к телефону"… – Артем, здравствуй. Это Щерба.

– Здравствуй, Миня. Я тебя слушаю.

– Неудобно получилось: ты заходил зачем-то, ждал да так и ушел. Ты извини, замордовала работа. Ты что-то хотел?

– Ерунда, Миня, не горит. Там у вас кто-то ведет дело Кубраковой из какого-то НИИ…

– А что у тебя за интерес?

– Пустяковый. У меня в Харькове родственница, она отправляла в этот НИИ Кубраковой свой доклад или реферат. Теперь ей хочется заполучить его обратно, поскольку, возможно, на нем есть пометки Кубраковой. Вот и все, если, конечно, этот доклад не фигурирует в деле.

– Смотри, до Харькова докатилось… Сейчас ничего не могу тебе обещать. Когда прояснится, дам знать, – неопределенно ответил Щерба. – Как живешь?

– Как все в наше время и в нашем возрасте. Готовлюсь к процессу.

– Большой?

– Нет, но пахнет занудством. Взятки, приписки, подставные лица.

– Заготовители?

– Да… Ну а как ты?

– Часть человечества висит вниз головой. Не могу понять, к какой категории принадлежу я.

– В этом, похоже, не скоро разберемся… Кто бы мог думать, что нашему поколению придется пережить и этот бардак? Уходить не собираешься?

– Пока нет. Держат… Ну, будь здоров. Заходи.

– Спасибо…

Зависти в Щербе имелось столько, сколько положено нормальному человеку. Но сейчас он позавидовал Устименко: все-таки в адвокатуре куда легче. Он знал, что Устименко не просто сбежал туда, его выжили из прокуратуры. И, пожалуй, не прогадал. Но себя представить в судебном заседании в качестве защитника, а не государственного обвинителя, не мог. "Ничего, привык бы. Вон, сколько знакомых следователей и прокуроров ушло в адвокатуру!" – подумал Щерба, словно завтра собирался это сделать…

17

В начале десятого утра в субботу за Джумой заехал на "Волге" приятель с подругой. Загрузив багажник сумками с едой, бутылками, эмалированной кастрюлей с замаринованной бараниной, засунув туда же ящик с буковым углем и шампура, Джума с женой и всем выводком отправился на два дня кайфовать. Ехали они в закрытую зону отдыха штаба военного округа – на Липницкие пруды, где комендантом был прапорщик – дружок Джумы.

Машин попутных на шоссе было много: часть людей, как и Джума, ехала отдыхать в леса, а другие – их сразу можно было узнать по пестрой географии автомобильных номеров, тюкам на крышах, прицепами – спешили к границе с Польшей. Категорию этих туристов Джума знал: некоторые из них потом попадут в сводки ОБХСС, как и те, кто по левой полосе тащился навстречу, из Польши.

– Во зараза, – злился Джума, – теперь до кольца будем плестись.

На кольце свернули налево, на пустынное шоссе, затем еще раз налево на просеку и остановились у шлагбаума. Джума показал охраннику пропуск, и они въехали на территорию Липницких прудов.

– В тот же домик, Надька? – весело подтолкнул Джума жену.

– Тебе бы только туда, – притворно рассердилась она.

На сухом песчаном взлобке, поросшем густым сосняком, стоял двухкомнатный щитовой домик. С помощью приятеля-прапорщика Джума снимал этот домик.

– Привет, милиционер, – подошел прапорщик, когда они разгружали багажник.

– Привет, дорогой! – обнял его Джума. – Карп будет?

– А шашлык?

– А как же!

– Тогда и карпа найдем, – речь шла о копченном карпе, который мастерски солил и коптил для начальства прапорщик. – Располагайтесь, еще увидимся…

Избалованный в детстве родителями, а позже – жизнью холостяка, Виктор Скорик не признавал выезды "на природу", он любил комфорт – хороший гостиничный номер в пятидесяти метрах от пляжа, вечером приличный ресторан, куда можно войти, соответственно одевшись, не белой вороной, а с тем естественным достоинством, когда все твои движения, походка, взгляд, выражение лица говорят, что ты не блефуешь, что действительно свободны душа и тело, что если ты даже не хозяин жизни, то во всяком случае один из тех, кто что-то в ней значит. Официанты и администраторы гостиниц улавливают это состояние безошибочно и ведут себя соответственно. А ежели с тобой еще миловидная женщина, не крикливо одетая и не намазанная, как схваченная в дискотеке профурсетка, – если твоя женщина не суетится, не размахивает руками или разговаривает во весь голос, не пялит глаза на людей в холле или в ресторанном зале (обслуга моментально определяет потаскух, нанятых на несколько ночей), – коли это так, то ты удостаиваешься вежливости и внимания. Все это стоит, конечно, ого-го! Но Скорик и Катя с зимы начали откладывать деньги. А уж прибыв на юг раз в году, ни в чем себе не отказывали. Поселялись, разумеется, отдельно, но все время их видели только вдвоем, без шумных пьяных компаний. Дежурные по этажу и горничные привыкли к этой паре, хвалили между собой, что в номерах у них всегда аккуратно – не валяются пустые бутылки, не разбросано дамское белье, нет пляжного песка на ковриках, в ванной пол не залит водой, потому никого не волновало, что каждое утро до завтрака отправляясь на пляж, парочка выходила из номера Кати, что в лоджии Скорика часто сушатся на шпагатике Катины купальники.

По графику отпуск у Скорика в сентябре. А сейчас только середина июня, и он с тоской подумал, что еще два с половиной месяца рутины замордуют вконец.

– Давай в этом году поедем в Дагомыс, – вдруг сказал он.

– Ты с ума сошел! – она сидела в кресле, поджав босые ноги и заполняла какие-то клеточки на куске ватмана. – Это же сколько денег нужно! Нет, в Сочи дешевле. И привычней уже. Ты только не забудь заранее телеграмму дать, чтоб нам те же номера, если можно.

– Как хочешь, – отозвался он, стоя у балконного окна.

– Забыла тебе сказать: в Москве в каком-то НИИ разработали методику определения срока давности пальцев. Представляешь?!

– Да, это интересно, – как-то безразлично ответил он. – Где ты это вычитала?

– Терских рассказывал. Он заходил к нам…

Терских – первый муж Кати. Они прожили три года и расстались. Скорик никогда не спрашивал, почему. Он был знаком с Терских, тот работал следователем в транспортной прокуратуре. Парень, как парень, правда, всегда насупленный, замкнутый, неразговорчивый. Терских, надо полагать, знал об отношениях Кати со Скориком. Но этой темы ни тот, ни другой не касались…

Он все еще стоял у окна. Пять часов дня, а солнце еще высоко. Отсюда, с восьмого этажа, хорошо видна панорама города, где-то за последними домами поблескивала асфальтом шедшая на подъем лента путепровода, по ней ползли похожие на жучков автомашины, а еще дальше, у горизонта темнела полоса начинавшегося леса. "Где-то там сейчас наслаждается природой толстячок Агрба, в одних плавках прогуливается по траве или играет в бадминтон, а скорее всего храпит под кустом и в ус не дует", – спокойно подумал Скорик.

– Вечером куда-нибудь пойдем? – спросила Катя.

– Можно. Придумай что-нибудь, я постараюсь к семи быть.

– Ты в больницу к Назаркевичу?

– Да. Он уже ходячий. Пора. И так с ним затянули, толком допросить невозможно было… Я пошел, – он посмотрел на часы…

Дежурный врач, выслушав Скорика, сказал:

– Он уже почти в порядке. Думаю, через два-три дня лангетку снимут.

– А что у него с коленом?

– Гемартроз. Это кровоизлияние в сустав… В ординаторской неудобно, люди заходят. У меня есть ключ от учебной комнаты. Кафедральных сегодня не будет, – он повел Скорика по коридору и отпер дверь с табличкой "Учебная комната N_3". Здесь было два стола, несколько стульев, на стенах развешаны плакаты-пособия. – Как сказать ему, – кто пришел? – спросил врач.

– Скажите, человек по важному делу…

Назаркевич вошел без стука. На нем был синий спортивный костюм, правая штанина задрана, на ноге фиксирующая лангетка. Вошел он осторожно, опираясь на палочку.

– Вы, что ли, ко мне? – без всякого интереса осведомился Назаркевич. – По какому случаю?

– Я из прокуратуры, Сергей Матвеевич.

– Чем могу быть полезен? – говорил Назаркевич как бы сдерживая заранее возникшую неприязнь к человеку, потревожившему его в больнице.

– Я по поводу Елены Павловны Кубраковой, – Скорик достал из кейса бланк протокола допроса и еще какие-то бумаги, поверх положил очки Кубраковой. Назаркевич равнодушно скользнул по ним взглядом. – Вы знаете, что с нею произошло?

– Знаю, но без подробностей.

– Откуда?

– Сказала жена, а ей кто-то звонил из института, – он посмотрел на Скорика так, словно сказал "Что же ты так туп, братец! Не мог просчитать такую примитивную информационную цепь!".

– Сергей Матвеевич, Кубракову вы отвозили в Богдановск?

– Я.

– Когда?

– Во вторник, пятнадцатого.

– По ее просьбе?

– Я ехал по своим делам. А она, так сказать, с оказией.

– По каким делам вы, если не секрет?

– На мехстеклозавод. Заказать специальные реторты.

– Заказали?

– Нет. Нужный мне мастер был в отгуле, – Назаркевич отвечал легко, как бы забавляясь. Худое, нервное, подвижное лицо его успокоилось, словно этот разговор стал для него развлечением.

– Каким образом вы узнали, что он в отгуле?

– У начальника смены… Что еще вас интересует? До какого конца желаете добраться? – в его глазах вспыхнуло озлобление, лицо стало каким-то асимметричным.

– Когда вы вернулись из Богдановска? – Скорик сделал вид, что не заметил язвительного тона.

– В тот же день поздно вечером.

– И больше туда не ездили?

– Пытался на следующий день. Я уже говорил об этом вашему милиционеру… На пятидесятом километре попал в аварию.

– Каким образом?

– Навстречу шел "Москвич", я тормознул, но влетел в лужицу масла. Меня развернуло в сторону "Москвича". Чтоб избежать лобового столкновения, я вывернул резко вправо и полетел за столбики в кювет. "Москвич" я все же зацепил: помял ему левое крыло и разбил фару. Себе искалечил радиатор и колено. Достаточно этих деталей?

– Вызывали ГАИ?

– Нет. Разошлись полюбовно. Я ему – шестьсот рублей, он меня отбуксировал домой. У меня тосол вытек.

– Кубракова знала, что вы должны на следующий день опять поехать в Богдановск?

– Нет.

– А с кем она собиралась возвращаться из Богдановска?

– Понятия не имею.

– Но если бы вы доехали туда благополучно, забрали бы ее?

– Возможно.

– Номер "Москвича" не помните?

– Не до этого было.

– Какого он цвета?

– Светло-салатовый, старый, четыреста восьмой.

– Кто его владелец?

– Майор. Агеев Витольд Ильич.

– А где служит?

– Вы еще спросите, какая у него жена: блондинка или брюнетка.

– Кстати, какого цвета ваша машина?

– Красная. "Жигули" – тройка.

– У вас с собой было шестьсот рублей, словно вы предчувствовали, на что их придется употребить.

– У меня даже больше было – тысяча двести. Мне сказали, что в Богдановске можно купить скаты дешевле, чем у нас.

– Сергей Матвеевич, какие у вас были отношения с Кубраковой?

– Плохие.

– Не скажете, почему?

– Не сложилось. Мы разные люди.

– А подробней можно?

– Долго рассказывать. Как-нибудь в другой раз, если понадоблюсь. У вас, наверное, и кроме меня есть кого допрашивать… Давайте я подпишу, что там нужно. Я устал. Тут не прокуратура, больница…

– До свидания, – он встал и опираясь на палку, захромал к двери.

– Сергей Матвеевич, одну минутку, – остановил Скорик, взяв очки.

– Ну что еще?

– Эти очки вам знакомы?

– Похожие я видел у Кубраковой… А может еще где-нибудь, – он усмехнулся и вышел.

Возвращаясь домой, Скорик свои личные впечатления о Назаркевиче совмещал с теми, что набрал от людей, знавших Назаркевича по институту. "Вспыльчив, нервозен, что-то психопатическое в нем есть, – вспоминал Скорик неподвижное худое лицо Назаркевича, какую-то сумасшедшинку, вспыхивавшую порой в глазах. – Неудовлетворенное тщеславие, постоянное ощущение непризнанности, обойденности на фоне абсолютной уверенности в своей незаурядности? И убежденность, что во всем этом повинна Кубракова?.. На все мои вопросы отвечал гладко, никаких противоречий. С одной стороны, не скрывал ничего, что я мог бы истолковать не в его пользу, с другой все это выглядит так логично, что и мне зацепиться не за что… Выдвинул алиби: какой-то майор Агеев на светло-салатовом "Москвиче-408". Попробуй найти этого Агеева"…

– Когда он пришел, Катя была уже одета.

– Ну что? – спросила она.

– Я готов, – он поставил кейс в кресло. – Куда идем, придумала?

– Может, в кино?

– Только не на американский "пиф-паф" и не нашу чернуху. Давай на какую-нибудь мелодраму.

– Из жизни графинь. Никто не стоит в очереди за колбасой, засмеялась Катя…

После кино зашли в новый пивной бар – Скорику захотелось пива, но там было столпотворение. Пришлось идти домой. Он сидел на кухне, ждал, пока Катя заварит чай – признавал только свежий, на один раз. Потом каждый уселся читать свое…

Легли в половине двенадцатого.

– Слушай, талантливые люди, – они что, все шизанутые? – спросил Скорик, отодвигая с лица прядь Катиных волос.

– Почему? Ты же у меня нормальный, – улыбнулась она в темноте, проведя пальцами по губам…

18

Кончалось воскресенье. Дымчатые сумерки обволакивали лес, но когда въехали на шоссе, оказалось, что еще совсем светло. Разомлевшие от двух дней лесного воздуха, солнца, купания в прудах, дети сонно жались на сидении, Джуму тоже вгоняло в дремоту – никаких мыслей, лишь благостное ощущение здоровья, силы и сытости. У выезда на главную магистраль пришлось постоять, прежде чем удалось вклиниться в плотный поток машин – одни, как и Джума Агрба, возвращались после отдыха домой, другие – с нашими и польскими номерами тащились от границы. Хозяин "Волги", в которой ехало семейство Агрбы, дважды удачно сделал обгон, но потом понял рискованность и бессмысленность этой затеи, поскольку перед первым же красным светофором начнется потеря выигранного времени, а дальше – больше… Так и ехали, вынужденно неспешно…

И не знал Джума, что в этой пестрой ленте автомобилей на четыре машины впереди, возвращаясь из Польши, катил на своем "Жигуле" Николай Вячин.

Вячин возвращался из Польши злой и уставший. Поездка вышла пустой, бессмысленной и накладной, ибо, как принято, ехал туда не с пустыми руками, влетел с подарками для будущих возможных партнеров: пол-ящика коньяка, несколько банок икры, две микроволновые печи и еще кое-что помельче. Все это надо было протащить через таможню. Удалось, Но лучше бы изъяли – сейчас бы ему вернули. Партнеры по переговорам оказались шантрапой, делового в них было только то, что беспрерывно поили его настоящим кофе, курили "Кент" и "Данхил" да хорошо разбирались в курсах валюты. Но как только разговор заходил об общих интересах, начинали вешать, как фраеру, лапшу на уши: выдвигая, словно они какой-нибудь "Сименс", наглые условия, которые в итоге для него выпали бы в осадок "деревянными" рублями, а для них – в свободно-конвертируемой. Зол он был еще и оттого, что, дожидаясь таможенного осмотра поляками, простоял на солнцепеке два часа. Да на нашей стороне еще пять часов, стервенея от сознания, что осматривать-то у него нечего – возвращался пустой, это-то и вызывало, наверное, подозрение у таможенника, который шмонал с большим усердием…

Когда все было закончено и Вячин пересек границу, влился в медленный поток машин, постепенно раздражение от неудачной поездки утихало, понимал, что исправить ничего не может, и иные, домашние мысли возвращались к нему; с каждой новой цифрой: осязаемей и неотвязней…

Домой он добрался около часу ночи.

– Пойдешь машину отгонять в гараж? – спросила жена.

– Неохота, устал. Поставлю противоугонное… Какие тут новости?

– Никаких. Помидоры на рубль подешевели. Вот и все новости. Как съездил?

– Бестолково, – и он вкратце рассказал.

– Я пойду спать. Ты-то завтра можешь дрыхнуть, а мне вставать в семь, у меня первый урок, – сказала жена.

Он посмотрел на нее. От длинного до пят халата, она казалась еще выше, хотя и так была не маленькой, одного с ним роста. Такая же стройная, осанистая, как и в юности. Мастер спорта по легкой атлетике, вот уже много лет ишачит в средней школе, преподает физкультуру, к которой ни коллеги-учителя, ни дети не относятся серьезно.

Уже стоя в дверях спальни, она вспомнила:

– Тебе звонил Лагойда. Просил, как только вернешься, связаться с ним.

Сонных детей Джума перенес в дом на руках. По окнам скользнул отсвет фар разворачивающейся "Волги": уезжали приятели. Жена укладывала детей, а Джума с наслаждением пил ледяную минеральную воду, в холодильнике всегда имелся запас. Сами улеглись уже в половине второго. Жена уснула мгновенно, а он долго вертелся и знал почему: два дня обильной острой еды, бутылку коньяка влил в себя да еще две бутылки "Псоу", а уж минеральной посудин пять опростал. Он вообще потреблял много жидкости, а после острой пищи особенно. И сейчас донимала тяжесть в желудке, хотя обычно засыпал, едва прикасался головой к подушке. Помаявшись, встал и в одних трусах босой зашлепал на кухню, достал еще бутылку – жажда все еще сушила, – и пил уже медленно, подперев спиной стену, думая о завтрашнем дне, словно только что пришел с работы еще полный мыслей о сделанном и несделанном, и завтрашнее постепенно заполнило его мозг. Затем надел спортивный костюм, кеды, взял маленькую сумочку, которую почему-то называли "педерастка", сунул в нее удостоверение, набор ключей, фонарик, червонец двумя пятерками и вышел из дому.

Никакого транспорта уже не было. Город спал. Джума любил его таким тихим, умиротворенным, безлюдным. Не раз в полуночную пору с группой захвата садился в какую-нибудь засаду. Он знал эту ненадежную тишину, когда в обманчивом ее молчании мелкая шпана потрошит дачки спящих горожан-огородников: когда грабители, убийцы в каком-нибудь притоне вместе со шлюхами разгульно пропивают чье-то добро, превращенное в водку и закусь: когда где-нибудь в тихой квартире с хорошей мебелью и японской аппаратурой под коньячок с лимоном обдумываются все тонкости дельца на миллион рублей, которые потом "позеленеют" и проступят на них портреты Франклина или Улисса Симпсона Гранта. Джума специально заглядывал в энциклопедию, чтобы выяснить, кто такой этот Грант. Оказалось, генерал, восемнадцатый президент США…

Шел он к дому Назаркевича минут сорок – в другой конец города. За всю дорогу встретил только двоих прохожих. Прежде чем войти во двор, посмотрел на дом. Свет не горел даже на лестничных площадках, двор был пуст, но Джума прислушался, еще раз осмотрелся – какая-нибудь парочка могла обниматься где-нибудь в укромном углу. Но – нет, все тихо, нормально. Джума знал, что совершает запрещенное, нарушает закон, и если его тут накроют, возникнет скандал, вызовут милицию – шум будет большой. Из милиции его, конечно, отпустят, покажет удостоверение, но полковник Проценко, а то и сам генерал устроят такой раздолбеж, что носки вспотеют. И не за то, что полез, а что попался…

Он поднял край брезента, покрывавшего машину Назаркевича, достал было связку автомобильных ключей, но сперва потянув ручку правой парадной дверцы, обнаружил, что она не заперта. Осторожно влез в машину, изловчился, высунув руку, потянул брезент и тот под собственной тяжестью сполз вниз, накрыв машину. В кромешной тьме Джума включил фонарик, осмотрелся. Автомобиль, видно, эксплуатировали вовсю: чехлы на сиденьях грязные, напольные коврики в пыли, на педалях комочки старой засохшей глины. На спидометре девяносто семь тысяч. В "бардачке" оказался нехитрый набор: фигурная отвертка, рулончик изоляционной ленты, два пакетика автошампуня, в футляре манометр, в самом низу три странички машинописного текста, втиснутые в целлофановую папочку. Посветив, Джума пробежал по диагонали. Это была какая-то докладная на имя Кубраковой, подписанная Назаркевичем. Положив все на место, Агрба стал обшаривать большие карманы чехлов на спинках передних сидений. В одном оказался атлас дорог, в другом круглый, большого диаметра колпачок с резьбой внутри. Белый, пластмассовый с фирменной надписью "Метах". Он был новый, незахватанный пальцами, с него еще не сошел глянец. Понюхав колпачок и не ощутив никакого запаха, Джума опустил его туда же, где и обнаружил.

Больше здесь делать было нечего. Осматривать всю машину снаружи надо будет с понятыми, официально, под видом сотрудника ГАИ…

– С трудом – мешал брезент – он выбрался, осмотрелся и тихо вышел со двора. Домой пешком добрался в пятом часу утра. Жена не слышала ни как уходил, ни как вернулся…

19

На техосмотр Вячину нужно было еще в мае, да все никак не мог выбраться. Потому с утра, перед тем, как идти к себе в кооператив, отправился в сберкассу оплатить налоговую мощность и за техосмотр. Перед выходом из дому созвонился с Лагойдой и условился встретиться у сберкассы, когда тот будет идти на работу – это по дороге.

Очередь была большая, на добрый час. Лагойда подъехал минут через пятнадцать, по-быстрому они обменялись новостями.

– Как ее угораздило утонуть? – спросил Вячин.

– Кто ее знает? Следствие идет. Меня уже допрашивали.

– А ты-то причем?

– У прокуратуры свой протокол, – скаламбурил Лагойда.

– Похороны были большие?

– Народу собралось много.

– А где похоронили?

– На Центральном.

– Скажи! Наверное Яловский через горсовет пробил… Какие еще новости?

– Сережа Назаркевич в больнице. Попал в аварию.

– Сильно побился?

– Колено зашиб. Через пару дней выписывается. А машину поуродовал по нынешним ценам тысячи на три: радиатор, крыло, бампер, фару вдребезги. Это мне его Наталья рассказала.

– Он же гонит, как сумасшедший. Джигит! – Вячин оглянулся, посмотрел как движется очередь. – Смотри, видишь пожилого мужика у самой двери, с коричневым кейсом.

– Ну вижу.

– Знаешь кто это? Слышал дело о рэкетирах, потрошили кооперативы "У самовара", "Элегант", "Детский сапожок"? По делу проходил младший брат Володи Гайворонского.

– Директора завода "Рембыттехника"?

– Да. Я ходил с Володей на суд. Интересно было. Так вот этот с кейсом – адвокат Устименко. Володе его порекомендовали. Силен! Такую речь произнес – плакать хотелось. И знаешь, дали по минимуму.

– Свари крапиву с сахаром – тоже сладко будет… Ладно, хрен с ним, с этим адвокатом, мне пора, – Лагойда взглянул на часы.

– Когда появишься?

– После четырех.

– Давай, надо кое-что обсудить. Есть проблемы…

Жена Назаркевича была предупреждена Агрбой, приехал он около десяти. Она ждала его у машины: что поделать, ГАИ есть ГАИ, а автомобиль побывал в ДТП, тут свои правила. В понятые взяли соседей Назаркевичей – шофера такси и молодую женщину, покачивавшую в коляске ребенка.

– Что же это ваш муж попал в аварию и уехал с места происшествия? начал Агрба играть роль сотрудника ГАИ.

– Потому что ничего страшного не произошло. Пострадали только мы. Человеку, которому он повредил машину, уплатили. С его стороны никаких претензий, – внешне спокойно сказала Назаркевич. – Он что, обратился к вам с жалобой?

Агрба сделал вид, что не расслышал; обойдя машину со всех сторон, остановился у передка.

– Ох-ха! – помотал головой таксист, стоя рядом с Агрбой. – Надо же так! Это уже не отрихтуешь. Крыло менять придется. Да и радиатор…

Под радиатором стояла лужица – остатки вытекшего тосола.

– Когда это произошло?

– В среду, шестнадцатого, – ответила Назаркевич.

"Это следующий день после поездки Назаркевича и Кубраковой в Богдановск", – подумал Агрба.

– А когда ваш муж вернулся из Богдановска?

– Во вторник вечером.

– Он выпить любит?

– В рот не берет, – заметил таксист.

Попросив у хозяйки ключи, Агрба сделал вид, что отпирает дверцу, хотя уже знал, что она не заперта, знал он заранее, что собирается изъять только целлофановую папку с машинописными страницами. Насчет колпачка, лежавшего в кармане чехла, без сомнения: "От зубной пасты или крема для бритья"… Он влез в машину. Порывшись для виду в "бардачке", вытащил папку, осмотрел коврик под ногами, затем оглянулся на заднее сидение. И увидел в самом углу незамеченную ночью каскетку – белую с зелеными клиньями и светозащитным козырьком. Вспоминались слова из показаний директора завода Омеляна о водителе машины, в которой сидела Кубракова: "…каскетка на нем, белая с зелеными клиньями и светозащитным козырьком"… Агрба потянулся к каскетке. Потом еще раз осмотрел салон, скользнул взглядом по карманам чехлов на передних сидениях, и все же полез за колпачком…

– Это шапочка вашего мужа? – выбравшись из машины спросил он.

– Да.

– Я изымаю папку с бумагами, вот эту штучку, – показал он на колпачок, – и шапочку. Возражений не имеете?

– Не имею, – как-то обреченно ответила Назаркевич. Подошло еще несколько соседей, с любопытством наблюдавших за действиями коренастого смуглолицего майора. Джума пытался выяснить у них, не помнит кто-либо, когда на прошлой неделе Назаркевич поставил машину и накрыл ее брезентом во вторник или в среду. Но никто не знал. Не мог ответить на этот вопрос и сосед-таксист: у него сейчас смены длятся по 12-13 часов, потому что напарник в отпуске, а он сам возвращался с работы с одной мыслью добраться до постели и завалиться спать… …Агрба позвонил мне в восемь утра, сказал, что ночью обыскивал машину Назаркевича, – продолжал Скорик.

– Чего он, сукин сын, полез?! А если бы мы его накрыли там? Скандал! – вскипел Щерба. – Унес что-нибудь?

– Нет.

– Слава Богу, хоть на это ума хватило!

– Может и уносить нечего было, спокойно сказал Войцеховский.

– Он сейчас там, договорился с женой Назаркевича, чтоб официально осмотреть машину, – сказал Скорик.

Они сидели у Щербы уже час. Вроде толкли воду в ступе. Слов у каждого было много, а фактов с гулькин нос, и слова эти, просеивались, утекали, как сквозь решето, а на поверхности оставались какие-то косвенные мелочи, которые не давали возможности выстроить две-три версии, чтоб, отработав каждую, выйти на что-то путное…

– Что вас смущает в допросе Назаркевича, Виктор Борисович? – спросил Щерба.

– Слишком правдиво излагает, будто нарочно подставляется: мол, вот вам правда, а вы попробуйте, истолкуйте ее против меня – ни фига не выйдет.

– А что вы хотели? Чтоб он с хода начал гнать липу? Когда он выписывается?

Зазвонил междугородный телефон, Щерба снял трубку и начал громко, раздражаясь на непонятливость собеседника, – то ли следователя, то ли прокурора какого-то отдаленного района, – объяснять оперативные и процессуальные промахи по некоему разваливавшемуся там делу…

– Ну и кадры у нас! – Щерба наконец положил трубку. – Такая вот мелочишка, Виктор Борисович, – как бы вспомнил он, – получается, что Назаркевич, Вячин и Лагойда знакомы не только по совместной работе в НИИ. Они и в кооперативе вместе.

– Я это помню. Я выписал повестку Вячину.

Отворилась дверь и вошел Агрба:

– Здравствуйте, – он снял форменную фуражку и утер лоб.

– Здравия желаем, товарищ майор, – усмехнулся Щерба. – Ты и ночью в форме был, когда шмонал машину Назаркевича?

– Никак нет, Михаил Михайлович, – заулыбался Агрба.

– Смотри, Джума, когда-нибудь влетишь.

– Что поделать, сходить по нужде и не надуться нельзя, – сказал Агрба, усаживаясь.

– Ишь, философ.

– Ну что, Джума? – спросил Скорик.

– Вот, – Агрба выложил свою добычу: каскетку, бумаги в целлофановой папке. – И это захватил, какой-то "Метах" – положил он колпачок. Войцеховский тут же потянулся к нему. – Машина разбита: левое крыло, фара и радиатор. Весь тосол вытек. Вот протокол допроса жены. Соседи не знают, когда Назаркевич вернулся: во вторник вечером или в среду после полудня.

– Каскеточка знакомая. Такую Омелян видел на водителе, везшем Кубракову, – заметил Скорик.

– Это масспошив, Виктор Борисович, не увлекайтесь, – напомнил Щерба.

– Он от импортного туба, – произнес Войцеховский, вертя в пальцах колпачок. – Ни кремы наши, ни зубные пасты такую широкую горловинку не имеют. У нас другой стандарт. А тут диаметр почти три сантиметра. И надпись не "Метах", как прочитал по-русски Джума, а по-латыни – "Метакс". Надо бы товароведов опросить на базах, облуправления торговли, потребкооперации, военторга, проимпортторга. В общем там, где получают косметику и парфюмерию.

– А может, колпачок от какого-нибудь лекарства? – спросил Скорик. Бывают баллончики-ингаляторы для астматиков, бывают и кортикостероидные аэрозоли. Моя мать пользовалась, когда у нее была аллергическая сыпь и ничего уже не помогало, никакие таблетки.

– Проверю, – сказал Джума.

– Виктор Борисович, труп Кубраковой дактилоскопировали? – вдруг спросил Щерба.

– Да. В Богдановске сразу же. А почему вы спросили?

– Адам Генрихович, – Щерба протянул Войцеховскому папочку с бумагами Назаркевича, – не смогли бы глянуть, чьи здесь пальцы есть? Кроме, разумеется, Назаркевича и Джумы.

– Моих не будет, я брал аккуратно, – сказал Агрба.

Войцеховский смотрел на Щербу, пытаясь уловить неожиданный поворот мысли того.

– Очки Кубраковой! – сообразил Скорик.

– Вот-вот, – задергал головой Щерба. – Мы ведь какую конструкцию соорудили? Некто привез Кубракову к обрыву, дал ей что-то прочитать, она достала очки. Успела прочитать или нет – не знаем. Но очки выронила и оказалась в воде. Если допустить, что это был Назаркевич, то он мог ей дать именно это чтиво, – указал он на папочку, – которое, уезжая с того места, сунул в "бардачок". Бумага сама по себе чисто деловая, но… Хотелось бы знать, держала ее в руках Кубракова или нет.

– А зачем ему было обычную деловую бумагу подсовывать ей читать именно на обрыве? Ведь никакой срочности в ее содержании нет, – удивился Скорик.

– Вы что, Виктор Борисович, мстите мне за мои подобные вопросы вам? засмеялся Щерба. – Тут вы правы, а ведь действительно – зачем? И еще, Щерба поверх очков посмотрел на каждого из троих и произнес, словно его осенило: – При характере взаимоотношений Кубраковой и Назаркевича с чего бы их вдруг потянуло на этот обрыв? Ведь возвращались по трассе домой. Странное обоюдное желание. Это вопросец вам, Виктор Борисович, в отместку: вы ведь уже в глубине души накручиваете все вокруг Назаркевича.

– Ничего я не накручиваю, – насупившись, ответил Скорик.

– Хорошо. Подождем, что скажет Адам Генрихович, – сказал Щерба.

– Подождите, – Войцеховский, все время вертевший в пальцах колпачок с гофрированной поверхностью, сунул его в карман, взял папочку Назаркевича и вышел.

Вслед за ним последовали Скорик и Агрба.

– Значит я поехал по базам, – сказал Агрба. – Только заскочу домой переоденусь.

– Наведывайся и в аптекоуправление. К вечеру созвонимся, – сказал Скорик.

20

Скорик сидел у себя в кабинете, смотрел в окно, раздумчиво щелкал зажигалкой, которую забыл на столе Войцеховский. Начинался перерыв. В столовую идти не хотелось – очередь, мухи, вонь от разваренной капусты и подгоревшего на противнях старого жира. Он позвонил Кате, она оказалась в другом помещении; узнав, кто ее спрашивает, сотрудница игривым тоном произнесла: "Виктор Борисович?! Сейчас я разыщу Катюшу, вы подождите, я быстренько". Потом трубку взяла Катя:

– Что, милый? – У тебя что-то пожевать есть? Не хочется идти в столовую.

– Найду, прибегай. Мы как раз собираемся пить кофе.

Он знал, что Катя всегда брала с собой термос с кофе, бутерброды. Они там, несколько сотрудниц, в перерыв ели вскладчину – вываливали, кто что принес…

Научно-исследовательская лаборатория судебных экспертиз находилась в десяти минутах ходьбы от прокуратуры. Скорик поднялся на второй этаж и сразу направился к маленькой комнате, где были стол, газовая плита, мойки и небольшой буфет с минимумом посуды.

Катя и еще три сотрудницы жевали бутерброды. Ему уже было приготовлено место, поставлена тарелка. Все сидели спокойно, и лишь одна неприятно суетилась вокруг него – то и дело вскакивала, подносила помидоры, огурцы, пиалушку с молодым картофелем, посыпанным укропом, выбирала самую нежирную колбасу и накладывала в его тарелку. Это раздражало, но он улыбался: "Спасибо, спасибо, достаточно". Он сразу по голосу узнал, что это та, которая сняла трубку, когда он позвонил. Она была молода и некрасива, худа, плоскогруда, какое-то "существо без тела", – как определил Скорик, – у нее был неправильный прикус, нижняя челюсть выступала вперед. Он ловил на себе ее восторженный и какой-то ожидающий взгляд. "Девственница или сексуально-голодная, – жестко подумал он. Неужели найдется кто-нибудь, кто разденет ее и ляжет с нею? Неужто она не побоится, чтоб мужик разглядывал ее голую?" – он посмотрел на Катю, прикрыл глаза, вспомнил ее всю и сладкий ком скользнул в горле. Длилось это секунды.

Поев, женщины ушли, оставив их вдвоем. Катя мыла посуду над раковиной с облупленной эмалью. Он подошел сзади, обнял, прижал ее.

– Ну что, Витюша? – она повернула голову.

– Да так, – подмигнул, отпуская ее. – Спасибо, хорошо накормили.

– Поздно придешь?

– Черт его знает…

Скорик спустился в холл, когда с улицы вошел Войцеховский.

– Какими судьбами? – спросил он.

– Зашел попить кофейку.

– Ясно.

– А ты чего сюда?

– Хочу полистать у них один каталог, – как-то загадочно сказал он.

– Что с бумагами Назаркевича? Есть какие-нибудь пальцы?

– Сделаем, сделаем. Ты что думаешь, у меня одно убийство Кубраковой?

– Значит, убийство?

– Не прикидывайся, Витя. Я высказал то, о чем думаем все мы, Войцеховский направился к ступеням…

Коллега Скорика сидел за своим столом, стучал на пишущей машинке.

– Тебе звонили, Витя, – протянул он бумажку. – Просили связаться.

"Кубраков" – прочитал Скорик и тут же потянулся к телефону. Трубку сняли сразу.

– Александр Павлович? Это следователь Скорик. Здравствуйте.

– Я приехал на день. Что слышно? – спросил Кубраков.

– Делаем все, что необходимо.

– Долго.

– Такая работа, – в Скорике вскипало раздражение.

– Если я вам нужен, приходите. Я потому и звонил.

Скорик хотел поблагодарить, отказаться, были более срочные дела, но подумал: "А почему бы нет? Хорошая оказия. Еще раз посмотреть ее кабинет, стол в спокойной обстановке".

– Когда вам удобно?

– В шестнадцать часов.

– Годится.

– Жду.

Во дворе у входа в дом стоял "уазик" с военными номерами, рядом с гражданским водителем сидел солдат. "Наверное, машина Кубракова", – решил Скорик и вошел в подъезд.

Кубраков открыл сразу, повел в большую комнату. На столе в тарелке Скорик заметил с полбанки тюльки в томате и две открытые бутылки пива, одна почти пустая.

– Садитесь, пива хотите?

– Можно.

Кубраков вытащил из серванта сервизную чашку, налил.

– Я приехал взять кое-какие мамины вещи, – сказал он. – Как у вас движется? – спросил без обиняков.

– Продвигается. Это же не маникюр делать, Александр Павлович.

– Все понятно. Сестра моя была не сахар, но справедлива. Крутая, одним словом. Она и Яловского пыталась стреножить. Дело свое любила. За что же ее и кто?

– Если б мы поняли, за что, легче было бы ответить "кто". И наоборот… А у вас нет никаких предположений?

– Я уже ломал голову и маму выспрашивал. Но ничего не придумали.

– Если не возражаете, я бы хотел еще раз осмотреть комнату Елены Павловны.

– Смотрите. А я пока мамины вещи соберу.

Ничего не изменилось в комнате с тех пор, как Скорик побывал здесь впервые. Он скрупулезно пересмотрел все папки и бумаги на письменном столе. Еще раз перелистал календарь, где прошлый раз обнаружил надпись: "Вячину". Ничто не мешало ему сейчас рыться в ящиках и тумбах. Затем распахнул платяной шкаф, долго смотрел на платья, кофточки, блузки, порылся в карманах плаща и пальто. С левой стороны шкафа на полках лежало дамское и постельное белье. Дотошно перебрал его и в стопке простыней, под самой нижней, обнаружил фотографию: любительский снимок размером с конверт, молодой мужчина в очках. На обороте надпись, "Ты напрасно это сделала. Я любил тебя. Олег". Скорик положил снимок в карман, закрыл шкаф, огляделся: тот же истертый ковер на полу, зеркало на стене, тахта, тумбочка. И тут на тумбочке он увидел автоответчик. "Неужели я тогда не заметил его?" – удивился. Аппарат был пустой. Скорик выдвинул ящик тумбочки. Там среди тюбиков крема, губной помады, бижутерии, шпилек и капроновых бигуди лежало две кассеты. Он вставил одну, нажал пуск, долго ждал, прогнал пленку до конца, но она была либо чистой, либо все записи стерли. Со второй кассетой повторилось то же самое – ни звука, и только на самом конце пошли записи, их было три, с небольшим интервалом:

"Меня нет дома. Говорите". "Елена Павловна, это Ставицкий с авиаремонтного. Я смогу, как и обещал, дать вам немного бериллиевой бронзы. Надеюсь, и вы поможете мне. Жду вашего звонка".

"Меня нет дома. Говорите". "Елена Павловна, это Назаркевич. Я пытался попасть к вам перед вашим отъездом в Германию. Но вы не пожелали меня принять. Теперь я не жалею. Так, на автоответчик мне легче: вы не перебиваете меня, а я не вижу вашего презрительного взгляда. Я отвергаю ваши обвинения, связанные с химфармзаводом. Напрасно вы не захотели меня выслушать. Когда-нибудь вы еще об этом пожалеете".

"Меня нет дома. Говорите". "Елена Павловна, это Яловский. Куда это вы запропастились? Уже половина первого ночи. Я дважды звонил вам. Когда бы вы не пришли, позвоните".

Скорик стоял, оценивая услышанное. Аппарат работал, кассета вертелась немо, вхолостую. Потом раздался щелчок, – кончилась пленка, "Ответчик" выключился автоматически. Прошло какое-то время, прежде чем Скорик, словно очнувшись, стал перематывать пленку, отыскивая то место, где начинал звучать голос Назаркевича. Прослушав внимательно его монолог еще раз и как бы примерив к своим размышлениям, Скорик выключил аппарат и вышел в столовую.

– Александр Павлович! – позвал он.

– Иду! – откликнулся Кубраков. – Ну, что там? – спросил, входя.

– Александр Павлович, кто это? – Скорик вынул из кармана фотографию.

– Где вы нашли? – удивился Кубраков. – Это Олег, бывший муж сестры, он всматривался в снимок. – Здесь он еще молодой. Этому фото, наверное, лет десять.

– С ним можно повидаться?

– С ним? – как-то задумчиво спросил Кубраков. – Н-е-е-т, – покачал он головой.

– Он в другом городе?

– А ведь какая-то чертовщина, – Кубраков словно отвечал своим мыслям. – Олег утонул шесть лет назад, купался в Иссык-Куле. Понимаете у-то-нул… как Лена, – он уставился в глаза Скорику, словно ожидая какого-то объяснения.

– Мистика, – наконец произнес Скорик.

– Вам еще долго… тут? – спросил Кубраков. – Мне пора ехать.

– Я видел там, – он указал на дверь в комнату Кубраковой, автоответчик. В прошлый раз я его не заметил.

– На время похорон и поминок мама его убрала в тумбочку.

– Он мне понадобится на какое-то время. И еще календарь со стола Елены Павловны.

– Берите.

– Нужны понятые.

– Мой шофер и солдат годятся?

– Вполне…

Из квартиры они вышли вместе.

– Куда вас подбросить?

– Если можно, в НИИ, – вдруг решил Скорик.

– К Яловскому едете?

– Да…

Чем еще могу быть полезен? – Яловский снял очки и пригладил ладонями волосы на висках.

– Да как вам сказать, – Скорик видел нерасположенность Яловского. Может и зря беспокою. В нашем деле бывает. Такая работа, – эти общие фразы коробили Скорика, произносить их приходилось не раз даже в беседах с теми, кто, казалось, должен все понимать и не ожидать от него этих банальностей, унижавших и собеседников и его. – Грязная наша работа, Альберт Андреевич, – словно озлившись, жестко сказал Скорик.

– Хоть овеяна тайнами, а романтики нет? – иронично спросил Яловский.

– Вы посиневший труп Кубраковой видели? – как бы осекая его, грубовато произнес Скорик. – Ладно. Не буду отнимать ваше время разговорами о том, где романтика, а где, так сказать, проза жизни. Накануне вашего с Кубраковой отъезда в Германию ночью вы звонили ей. Елены Павловны не оказалось дома.

– Она уходила в институт, – удивившись его осведомленности сказал Яловский.

– Вы не знаете, в связи с чем?

– Она сказала, что необходимо было.

– А вообще в такую пору случалось ей приходить сюда?

– Нет, вряд ли. Тут, видимо, была крайняя нужда.

– Кто мог ее видеть здесь тогда?

– Около часу ночи? Никто, кроме вахтера.

– И что, любой сотрудник может так ночью войти в здание?

– Нет, у нас это жестко регламентировано. Кроме меня, Елены Павловны и моего зама по общим вопросам вахтер никому не откроет.

– Вахтер постоянный, вернее, один и тот же?

– Да. Ночной. Каждый день с шести вечера до половины девятого утра. Взять еще одного, чтобы они чередовались, у нас нет денег.

– Альберт Андреевич, а конфликтные вопросы между Кубраковой и Назаркевичем решала только она?

– Наоборот. С какого-то времени она передавала мне все, как третейскому судье. Просила Назаркевича излагать письменно и решать сама не хотела, чтобы не давать повода обвинять ее в предвзятости.

– То есть, если отказ, пусть исходит от вас, а не от нее. Так?

– Совершенно верно.

– Вас это устраивало?

– А что поделать? Не давать же их отношениям разгореться до пожара.

– Чем Кубракова была занята последнее время?

– Она закончила очень интересную работу над поликаувилем.

– Что это такое, если не секрет?

– Универсальный лак. Аналогов в мире не имеет.

– Поездка в Германию была связана с этим?

– Да. Немцы проявили большой интерес.

– Хотели лицензию?

– Да. Но Елена Павловна воспротивилась. Она не любит торговать идеями. Предпочитает реализовывать их здесь, в стране.

– А вы?

– Я смотрю на это несколько иначе: надо считаться с нашими технологическими возможностями. Я ведь мыслю, как реалист-администратор. Одно дело изготовить ведро какого-то продукта экспериментально, в условиях лаборатории, другое – наладить его промышленное производство.

– Разве Кубракова этого не понимала?

– Понимать-то понимала, – сказал Яловский как-то задумчиво и посмотрел в окно.

– Что ж, Альберт Андреевич, у меня все. Пока все, – добавил Скорик.

– Желаю успеха, – Яловский не прореагировал на слово "пока".

Не обмениваясь рукопожатием, они попрощались…

Внизу в вестибюле за стеклянной перегородкой сидел вахтер. Это был тот пожилой человек со странным загаром, которого Скорик видел мельком дважды: впервые давно в кабинете помпрокурора, а второй раз недавно в приемной Кубраковой, когда тот принес ключи. "Сердюк Анатолий Филиппович", – вспомнил Скорик.

– Здравствуйте, Анатолий Филиппович, – поздоровался Скорик.

Вахтер поднял голову, кивнул. В руках он держал маленькую отвертку. На столе перед ним лежали какие-то детали то ли небольшого трансформатора, то ли реле – сердечник, обмотка, конденсаторы разных номиналов.

– Моя фамилия Скорик, я из прокуратуры… Трудитесь, смотрю. Вы электротехник?

– И электротехник, и шофер, и слесарь, и лесоруб… А это, – он указал на стол, – хобби, что ли. Делать-то нечего по ночам, вот и копаюсь.

– А по образованию?

– Учитель, – в глазах его промелькнула насмешка.

– Анатолий Филиппович, недели три назад перед отъездом в Германию Елена Павловна ночью приходила в институт. Входную дверь ей открывали вы?

– Нет, она своими ключами, – сказал вахтер, скользя глазами по лицу Скорика, словно изучая.

– Она долго пробыла в лаборатории?

– Не знаю. Она пришла, когда я был наверху, делал обход, увидел ее, когда уже уходила.

– Вас не удивило ее ночное появление?

– Она хозяйка, чего ж мне удивляться.

– Разговаривали с нею о чем-нибудь?

– О чем говорить? Пожелала спокойной ночи и ушла.

– А вы не заметили ничего необычного в ту ночь?

Ответил вахтер не сразу, но может на такой вопрос и полагалось прежде чем отвечать, сперва подумать, вспомнить?

– Все было, как обычно, – наконец произнес вахтер.

– Она ничего не уносила с собой?

– Не заметил.

– Что ж, спасибо, Анатолий Филиппович. До свидания.

21

Щербы не было – ушел к председателю областного суда по какимто делам. В четверть десятого утра сидели в кабинете криминалистики у Войцеховского вдвоем. Дважды прокрутили кассету автоответчика с гневным монологом Назаркевича, заканчивавшимся чуть ли не угрозой: "…вы еще об этом пожалеете". Затем Скорик пересказал свой разговор с Яловским и вахтером.

– Придраться не к чему, зацепиться не за что. Ни у Яловского, ни у вахтера. Вата. Ночной визит Кубраковой в институт можно объяснить чем угодно, самым невинным поводом, – сказал Скорик. – Все, что они говорили, может быть стопроцентной правдой, но в такой же степени и ложью, весь вопрос – зачем? Но ответить мы не в состоянии…

Скорик говорил, а Войцеховский, откинувшись в кресле слушал, но взгляд его как бы кружил по лицу собеседника по каким-то непонятным орбитам.

– На бумагах Назаркевича, которые Джума нашел в "бардачке" машины, есть пальцы Кубраковой, – вдруг сказал Войцеховский.

– Она могла читать эту докладную и три, и четыре недели назад, когда угодно, – сказал Скорик.

– Нет. Бумага датирована 13-м июня. Это воскресенье. А во вторник рано утром Назаркевич уже вез Кубракову в Богдановск. И зачем деловую бумагу он держал в "бардачке"?

В это время загудел дверной звонок, Войцеховский нажал кнопку. Через минуту вошел Агрба.

– Ну что, витязи? – Агрба плюхнулся в кресло.

– Осторожней, Джума, кресло казенное, рассчитано на более деликатную задницу, – подмигнул Войцеховский. – Что скажешь?

– Ни аптеки, ни парфюмеры тубов с названием "Метах" никогда не получали и не слышали о таких.

– Правильно, Джума. Но твоя информация и запоздавшая, и бесполезная. – Войцеховский открыл ящик письменного стола, извлек толстый альбом. Вчера, Витя, – обратился Войцеховский к Скорику, – мы с тобой встретились в конторе, где работает твоя Катерина. Ты возвращался сытый и ублаженный, как кот, а я, сирый и голодный, шел туда заниматься делом. Я вспомнил, что у них есть этот самодельный гроссбух, – он постучал пальцем по переплету. – Здесь среди прочего наклеены вырезки из разных заграничных проспектов и журнальчиков – рекламные картинки баллончиков специфического назначения. Так вот в этом кустарном каталоге баллончиков со слезоточивым и иными газами обнаружился и наш – "Метах". Полюбуйтесь, – он открыл в нужном месте альбом.

Аккуратно вырезанный из какого-то рекламного изделия, сфотографированный почти в натуральную величину, прекрасно полиграфически исполненный, красным глянцем сиял баллончик с белым колпачком. Крупными буквами его опоясывала надпись "Метах". Под снимком на немецком, английском и французском языках было напечатано пояснение и инструкция, как пользоваться этим газом в целях защиты, учитывая содержащийся в нем удушающий компонент.

– Поляки привозят, – сказал Джума. – Да и наши тоже.

Скорик задумчиво молчал.

– Что мы имели в нашей авоське в самом начале? – спросил Войцеховский. – Столкнули в реку здоровую сильную женщину, к тому же хорошо плавающую. И она утонула. Вываливается все это из авоськи, слишком большие в ней дырки для такого сюжета. Ты, Витя, мудро заметил, что для этого ее сперва должны были глушить. Но никаких прижизненных следов оглушения нет. Асфиксия налицо. Но опять же никаких следов, что это механическое удушение. Я, если помнишь, вслух тогда подумал: а если не механическое? Тогда что же? Острый токсикоз, тут же потеря сознания, Кубракова упала в реку и утонула? Пищевое отравление? Не укладывается, слишком скоротечно. И почему тот, кто был с нею, рядом, не бросился спасать и потом не сообщил о происшедшем несчастном случае? К этому альбому привел меня твой колпачок, Джума. И твои слова, Витя, о лекарственных баллончиках-аэрозолях. Теперь получается складно: струя газа в лицо, мгновенный спазм дыхательных путей с потерей сознания, ее сталкивают, а вода завершает дело…

– Загудел зуммер телефона. Войцеховский снял трубку:

– Я, Галя… Слушаю… Когда? Так… Так… Больше никаких подробностей?.. Спасибо, – он опустил трубку. – Это Галя, из приемной. Туда звонил из Богдановска майор Мотрич. Он разыскивал Джума и тебя, Витя. Они нашли какого-то свидетеля. Поедешь?

– Дашь машину?

– С условием, что тут же отправишь ее обратно.

– Хорошо… Я, правда, вызвал на десять утра Вячина… Черт с ним, потом извинюсь.

За трояк в ладошку дежурный швейцар впускал их в Дом офицеров, где в полуподвальном помещении находилась биллиардная, у маркера всегда можно было с переплатой купить пиво. Два-три раза в месяц Лагойда и Вячин ходили сюда погонять шары в "американку"…

– На что играем? – спросил Лагойда, снимая деревянный треугольник с пирамиды шаров.

– На пиво с креветками, – ответил Вячин, натирая мелом кий.

– Лукич, – обратился Лагойда к маркеру, – какое сегодня пиво?

– "Московское".

– А нему что?

– Соленые палочки и баночка креветок.

Сыграв две партии, решили сделать перерыв. Устроились в углу у окна за столиком маркера. Пиво было теплым, но все равно пили с удовольствием. Потягивая из стакана, Лагойда все время что-то говорил, Вячин не мог понять, слушает ли он Лагойду или думает о чем-то. Затем он вдруг сказал:

– Меня на завтра в прокуратуру вызывают. Повестка пришла.

– Ну и что? Я же тебе сказал: следствие идет. Меня уже допрашивали, махнул рукой Лагойда.

– А я тут причем?

– А я причем?

– Ты все-таки работаешь еще в институте, а я давно ушел.

– Серегу Назаркевича тоже допрашивали. Следователь даже в больницу к нему ездил.

– С поликаувилем теперь ничего не выйдет.

– Как сказать. Может, без Кубраковой легче будет.

– У нас металл кончается.

– Договорись с Владиком. Я поеду заберу.

– Все через задницу, – раздраженно сказал Вячин. – С тем договорись, тому сунь, третьего напои и накорми с икрой.

– Пора бы привыкнуть, Коля. Мы ведь живем не как нормальные люди. У нас только навыки и инстинкты. Навыки идти в очередь за колбасой, инстинкт спрашивает при виде очереди: "Что дают? Что выбросили?". Кто же это с Кубраковой так? Как думаешь? – спросил Лагойда.

– Черт его знает… Действительно…

– А Серега Назаркевич не мог? Он же у нас немного шизонутый.

– Между нами говоря, такая мыслишка у меня промелькнула. Отношения у них были, как у кошки с собакой. Но чтобы Серега… такое, – Вячин как бы с сомнением пожал плечами.

– Ну что, сгоняем еще?

– Идем.

Они вернулись к биллиардному столу…

– Это наша местная продукция, потребкооперация делает. Пользуется большим спросом, – майор Мотрич открыл бутылку с надписью на этикетке "Летний квас". – Газированный. Может, чего покрепче хотите? – предложил он Скорику и Джуме.

– Нет, – отказался Скорик, наливая в стакан янтарную жидкость.

– Как вы на него вышли, на этого рыбака? – спросил Джума.

– Искали, спрашивали. Через участковых. Они своих заядлых рыболовов знают.

– А кто он таков? – поинтересовался Скорик.

– Местный. Коренной. До ухода на пенсию работал мастером в пекарне.

– Разрешите, товарищ майор? – открылась дверь, вошел сержант.

– Привез? – спросил его Мотрич.

– Привез, товарищ майор.

– Давай.

Сержант вышел и через минуту вернулся с пожилым человеком невысокого роста, большая лысая голова с венцом последних седых волос.

– Садитесь, Кузьма Петрович, – пригласил Мотрич. – Вот товарищи из области поговорить хотят с вами. Специально приехали. Кваску налить?

– Можно… А чего говорить? Я уже рассказал. Нового не придумаю.

– И все-таки, Кузьма Петрович, – попросил Скорик.

– Зять ко мне должен был приехать из Андижана, внука привезти. Решил угостить их рыбой. Место это над обрывом мое, давнее. Там щука с плотвой в жмурки играет. Пошел, значит, я по росе, сел. Через часок клев начался. Я там загодя прикормку для мелюзги даю, чтоб щуку привадить. Где-то после десяти услышал звук мотора, машина, значит, шла. Удивился, сюда не ездют почти. Потом мотор заглох, хлопнули дверцы. Ну, думаю, – все, кончилась моя рыбалка. Сейчас пойдут тосты, песни. А рыба тишину любит. Я сижу у самой воды, под обрывчиком, метрах в двадцати. Меня сверху не видать, я за кустами, а мне снизу видно. Гляжу: мужик и баба. Он капот поднял, возится в моторе, а она подошла к берегу, камешки стала кидать. Я разозлился, в садке килограмма три рыбы уже было, собрал свое хозяйство и берегом ушел.

– Кузьма Петрович, а лица их вы не запомнили?

– С моего расстояния не разглядеть было без очков. Да и что разглядывать? На кой они мне сдались?

– А машину не запомнили? Марку, цвет.

– Красная, похоже "Жигули".

– Какая одежда была на этих двоих?

– Баба, вроде, в желтоватой кофте вязаной, а на мужике костюм светлый, серый. Шапочка мне его показалась – цветная, кажется, белая с зеленым, с таким большим козырьком. Велосипедисты в таких бывают, я по телевизору видел.

– Какого числа это было?

– А шестнадцатого, в среду. Зять-то приезжал в четверг, потому и помню.

– Вы могли бы указать это место? – спросил Агрба.

– Которое? Где рыбачил?

– И где рыбачили, и где машина стояла.

– А как же!

– Съездим? – Джума посмотрел на Мотрича.

– Надо бы…

– Сегодня не могу, – посмотрев на часы, сказал рыбак, – мне внука из садика забирать нужно. Больше некому. Вдовый я. Дочь и зять в Андижане живут, офицер он. Знойно там нынче, так что внук у меня до сентября. Вот завтра с утра можно…

Такой поворот не очень устраивал Скорика, он рассчитывал, что домой, хоть и поздно, вернется сегодня. Он не любил случайных гостиниц с застиранными простынями и тощими подушками. Но теперь придется заночевать в Богдановске.

Поужинали они с Джумой в нищенском гостиничном буфете яйцами, сваренными вкрутую, плавленым сырком. Джума взял себе еще порцию капустных котлет, и поплатился жестокой изжогой, пошел искать аптеку в надежде купить соду.

Скорик из номера позвонил домой.

– Ты куда пропал, – услышал голос Кати.

– Я в Богдановске. Сегодня не приеду, заночую здесь.

– Нашел себе интердевочку?

– Ага! Тут сплошь интердевочки. У каждого отеля. Ты тоже не приведи на ночь какого-нибудь ковбоя в тюбетейке…

Утром поехали к реке. Рыбак указал место, где видел красную машину и тех двоих. Наверху остался Мотрич, остальные спустились вниз к кустам, где в то утро рыбак устроился с удочками. Мотрич сверху их не видел, а они, задрав голову, видели сквозь ветви кустов его торчащую на обрыве фигуру, в том месте, где нашли очки Кубраковой, а Джума обнаружил следы "жигулевских" скатов, придавивших траву…

Вернувшись в райотдел, Мотрич занялся поисками попутного транспорта, чтобы отправить Скорика и Джуму. Через час гаишник поймал у шлагбаума "рафик" местной "скорой помощи", водитель ехал в областной центр сдавать машину в капремонт. "Рафик" был старый, все в нем тарахтело, словно сдвинулось со своих мест, но Джуму это совершенно не занимало; его везли и слава Богу…

"Вячина надо допросить, Вячина, – думал Скорик, хватаясь за какую-то скобу, когда машина влетала в рытвину. – И круто браться за Назаркевича…"

22

– Как вам работается с Агрбой? – спросил Щерба Скорика.

– Он надежный. Вам Войцеховский показывал альбомы с картинкой баллончика?

– Да.

– Назаркевич. Единственная реальная версия. Косвенных улик достаточно. Если отвлечься от иных возможных толкований, то голая схема выглядит так, – приблизив лицо к Щербе, Скорик поднял палец. – Кубракова и Назаркевич не терпят друг друга. Но он, так сказать, в этой ситуации сторона зависимая, страдающая. Итак, он во вторник утром везет ее в Богдановск. В ночь со вторника на среду ночует где-то поблизости в машине, скажем, в какой-нибудь лесопосадке под Богдановском. Утром в среду возвращается в Богдановск, забирает Кубракову, убивает и едет домой. По дороге попадает в аварию. Нам же он говорит, что домой он вернулся накануне, во вторник, а в среду, дескать, снова поехал в Богдановск, однако едва выехал, как врезался в "Москвич" какого-то майора Агеева, бьет его машину, но тот так любезен, что на буксире отвозит Назаркевича домой. Для меня этот майор – подпоручик Киже. Назаркевич ничего о нем не знает и посему предъявить нам его не может. Поэтому я вывожу мифического майора Агеева за скобки. На чем стоит версия "Назаркевич"? В его машине найдена докладная на имя Кубраковой с ее "пальцами". Есть дата: 13-е, то есть воскресенье, за два дня до поездки в Богдановск. В машине Назаркевича Джума обнаружил и колпачок от баллончика с газом, и каскетку. В подобной директор завода Омелян видел водителя красных "Жигулей", в которых сидела Кубракова. Такая же каскетка была на голове шофера, приехавшего к обрыву с женщиной тоже на красных "Жигулях". Это – показания рыбака. У Назаркевича "Жигули" красного цвета. Слова Назаркевича, что он из Богдановска вернулся в тот же день, во вторник, подтверждает только его жена. И, наконец, фраза Назаркевича на кассете автоответчика: "…вы еще об этом пожалеете". Угрожающий смысл этих слов подтвержден и недвусмысленной интонацией. Вы прослушивали кассету?

Щерба кивнул. Он внимал Скорику, не перебивая, иногда поглаживал щеку, словно пробовал, хорошо ли выбрит.

– Вернемся к докладной. С чего бы брать ее с собой в однодневную поездку? Никакой срочности в ее содержании нет, – продолжал Скорик. – Я нахожу одно объяснение: под каким-то предлогом он свернул с трассы к реке, к обрыву, сунул Кубраковой эту бумагу, чтоб отвлечь. И когда она достала очки, плеснул ей в лицо газом.

– И не заметил, что она уронила очки?

– Может краем сознания и заметил. На мгновение, поскольку был запрограммирован на главное – столкнуть поскорее в воду. Он был заполнен и другим: как можно быстрее убраться с обрыва. Тем более, что человек он нервный, легко возбудимый. Но как Назаркевич заманил ее к реке? Рыбак видел, что мужчина поднял капот машины и копался в двигателе. Назаркевич мог сказать своей пассажирке, что забарахлил мотор, зачем, мол, стоять на трассе и глотать пыль, пока он будет устранять неисправность, неизвестно, сколько на это уйдет времени, не лучше ли сделать это у реки.

– Что ж, довольно гладко, – сказал Щерба, но поморщился.

– Вы, конечно, будете искать прорехи? Но так я никогда не выберусь из этого дела! Конечно, прочих тоже нельзя вычеркивать еще: директор НИИ Яловский, ночной вахтер института и бывший сотрудник НИИ Вячин. Но надо остановиться на чем-то самом реальном… Мне нужен ордер на обыск у Назаркевича.

– Идите к шефу, просите. А как с мерой пресечения? Подписка о невыезде?

– Еще не решил… Кстати, – вспомнил Скорик, – такая деталь: по свидетельству секретарши, когда Кубракова была в Германии и накануне ее отъезда в Богдановск Назаркевич интересовался ею – звонил, заходил в приемную. Хотя при их взаимной неприязни он, казалось, должен был избегать встреч с нею…

– Разрешите?

– Входите.

– Моя фамилия Вячин. Приглашали? – он протянул Скорику повестку.

– Садитесь, Николай Николаевич. Я должен был срочно уехать, так что извините. У вас, наверное, тоже бывают срочные командировки? – улыбнулся Скорик.

– Случается.

– Вы недавно, кажется, в Польшу ездили?

– Ездил.

– Какого числа вы уехали?

– Семнадцатого, в четверг.

"Кубракова убита в среду", – вспомнил Скорик.

– Николай Николаевич, я веду дело по поводу гибели Елены Павловны Кубраковой. Нас интересуют свидетельские показания. Ваши в том числе.

– Естественно. Но я свидетель относительный. Я давно не связан с институтом.

– Когда вы узнали об этом несчастье?

– Едва вернулся.

– От кого?

– У меня в кооперативе работает сотрудник НИИ Лагойда.

– Почему вы ушли из НИИ?

– На этот вопрос, простите, отвечу вопросом: почему из НИИ и проектных институтов инженеры бегут в кооперативы? У меня и Назаркевич работает. На договоре, как и Лагойда.

– Вы хорошо знаете Назаркевича?

– Достаточно.

– Что вы можете сказать о нем?

– Очень способный химик.

– А как о человеке?

– Вспыльчив, несдержан, чрезвычайно самолюбив. Но все люди не могут быть одинаковы. Он – такой, кто-то иной. Тут уж кому что Бог дал. Иначе было б скучно жить.

– Николай Николаевич, какие у вас были отношения с Кубраковой?

– Обыкновенные. В сущности никаких. Когда я там работал, мы находились, во-первых, на разных уровнях: она замдиректора, я руководитель группы технологов, во-вторых, мы профессионально не пересекались. А после моего ухода вообще никаких контактов.

– Как бы вы могли объяснить, что на ее календарях – в служебном кабинете и дома – написана ваша фамилия? Этакая памятка: "Вячин"?

– Даже так?! – он удивленно вскинул брови. – Право, затрудняюсь ответить, зачем я ей понадобился. Но она мне звонила.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Накануне ее отъезда в Германию.

– Где?

– Я пошел к ней в институт, встретил на улице, у входа. Она спешила, поговорить не удалось.

– А о чем вы собирались говорить, если не секрет?

– Хотел попросить у нее немного поликаувиля.

– Зачем он вам?

– В нашем производстве он нашел бы применение.

– Откуда вы узнали о нем?

– От Назаркевича и Лагойды.

– Кто присутствовал тогда при вашей встрече с Кубраковой?

– Ее секретарша, Света.

– Больше вы не пытались повидать Кубракову?

– Пытался. Приходил еще раз в институт. Но она укатила в Богдановск.

– Это когда же было?

– Семнадцатого, в четверг. В этот день после полудня я уехал в Польшу…

Заканчивая допрос, Скорик ощутил, что весь разговор выглядит размазанной на сковороде яичницей, которую, как ни старайся, снова превратить в яйцо невозможно.

Поблагодарив, Скорик отпустил Вячина…

Обыск у Назаркевича оказался пустой тратой времени. Ничего Скорик не нашел. Возвращаясь в прокуратуру, чувствовал непреодолимое желание поскорее вымыть руки. Он вообще был брезглив. В ресторане прежде чем взять вилку или налить в фужер воды, тщательно осматривал их и протирал салфеткой. Его всегда угнетала необходимость рыться в чужих вещах, прикасаться к чужим предметам обихода. Тут была уже даже не физическая брезгливость. Он вспомнил испуганные глаза жены Назаркевича, молча простоявшей у окна, и презрительную ухмылку, иногда искажавшую бледное лицо Назаркевича, накануне выписавшегося из больницы. Скорик изъял серый фланелевый костюм, в котором, по словам Назаркевича, тот ездил в Богдановск и вручил повестку явиться к одиннадцати в прокуратуру. Скорик полагал, что костюм Назаркевич назвал именно тот, тут врать нельзя – есть свидетели, видевшие его на мехстеклозаводе во вторник утром…

Он ждал его, готовясь к допросу, перелистывая дело.

В без четверти десять в дверь постучали и вошла секретарша Кубраковой.

Скорик удивленно поднял брови:

– Что-нибудь случилось, Светлана Васильевна?.. Садитесь.

Она опустилась на краешек стула:

– У меня испортилась машинка, сломался зубец перевода каретки, начала она. – Вторая машинка всегда стоит в кабинете Елены Павловны, она иногда ею пользовалась. Я пошла за той машинкой, сняла крышку и увидела в каретке этот листок, – Света протянула Скорику страничку. – Подумала что, может быть, вас это заинтересует…

Цифра "2" в верхнем правом углу говорила, что это следующая страница. Текста было всего несколько строк: "…так не могу и Вам не советую. Все это кончится и для нас с Вами плохо. Подобных бумаг я Вам никогда не писала, не мой жанр. Однако время не терпит. Теперь о главном, о чем я молчала, пока сама не убедилась воочию. Подозрения мои оправдались. Наза…" На этом строка обрывалась.

"Куда могла подеваться первая страница письма? – подумал Скорик. Кабинет я хорошо обыскал, обшарил письменный стол, корзина для мусора под ним была пуста. Дома у Кубраковых тоже ничего".

– Светлана Васильевна, как вы думаете, где может быть начало этого послания?

– Ума не приложу.

– А кому оно могло быть адресовано?

– Не представляю себе.

– Вы уверены, что печатала его именно Кубракова?

– Абсолютно! Кроме нее, этой машинкой не пользовался никто.

– Почему вы решили принести его мне, что вас насторожило?

– Мне показалась какая-то тревога в нем. И эта фраза: "…Все это кончится плохо и для нас с Вами". Что это может означать?

– Действительно, что это может означать? – он посмотрел на нее. – Во всяком случае спасибо вам…

Когда она ушла, Скорик еще раз перечитал неоконченное письмо, почти уверился, что оно делового свойства, возможно даже докладная или заявление. Он обратил внимание на то, что ускользнуло от Светы: в конце строки слово "Наза-" обрывалось знаком переноса. Поразмыслив, Скорик снял с полки словарь, полистал, нашел: "назавтра", "назад", "назализация" и производные от него слова, обозначавшие все, что связано с получением носового звука, "назариться" (от слова "зариться"). К тексту Кубраковой подходило только "назавтра", даже "назад" не годилось: в строке вполне умещалась одна буква – "д", делать ее перенос не было нужды. Но имелся и еще один вариант – "Назаркевич", не вносивший бессмыслицу в напечатанное Кубраковой, фамилия Назаркевича укладывалась в текст без особых усилий.

Значит, либо "назавтра" либо "Назаркевич"? Но почему Кубракова не закончила письмо? Передумала или что-то помешало? "Пожалуй, этого мне не узнать, – посочувствовал себе Скорик, – и ничего кроме новых вопросов Света не принесла, разве что одно почти неоспоримое: Кубракова была чем-то встревожена, поскольку прореагировала в несвойственной для нее форме села за машинку. Фразы "Подобных бумаг я Вам никогда не писала. Не мой жанр. Однако время не терпит…" – свидетельство тому. Если это неоконченное слово домыслить, как "назавтра", то что произошло назавтра и после чего? А может быть не "назавтра", а "Назаркевич"? Вполне, если учесть взволнованную интонацию письма. И даже логично, коли вспомнить все остальное в их взаимоотношениях. Нет, кое-что эти три строки принесли! решил Скорик. – Чем-то постоянно подписывалась их взаимная неприязнь, ненависть. Не исключено, что-то опять случилось такое, что она, наконец, решила поведать некоему адресату. Что же Назаркевич натворил?..

Вошел Войцеховский.

– Был? – спросил он.

– Нет, жду, – ответил Скорик.

– Могу тебя обрадовать: на костюме Назаркевича следы наложения одежды Кубраковой. Можешь подшить к делу, – Войцеховский протянул ему лист бумаги. – Ты что?

Скорик развел руки и свел ладони так, будто поймал в них бабочку.

– Ты учти его характер: вспыльчивый, неуравновешенный. Он будет выдираться из твоей версии, как мышь из-под веника.

– Ну, это далеко не веник, – Скорик хлопнул рукой по папке следственного дела. – Есть логика улик, а Назаркевич не дурак, чтобы не оценить их.

– Миня не упирается?

– Ты ж его манеру знаешь.

– У него своя формула: если у двоих мнения во всем совпадают, значит один лишний… Чем занят Агрба?

– Ищет владельца машины, с которым Назаркевич столкнулся. И параллельно проясняет кое-что с Вячиным, ночным вахтером и Яловским. Все-таки…

– Ну, бог в помощь, – Войцеховский вышел.

Тактику допроса Назаркевича Скорик продумал: где-то жестко, а где-то предложить вместе исследовать обстоятельства, давить логикой. Готов был и к тому, что в ходе допроса случаются и крутые повороты. Когда вошел Назаркевич и уселся на предложенный стул, Скорик сказал:

– Сергей Матвеевич, мне нужно допросить вас по делу об убийстве Кубраковой.

– В качестве кого?

– Пока в качестве свидетеля.

– Что значит "пока"? У вас есть основание перевести меня в иное качество – в подозреваемые или обвиняемые?

– Приступим?

– Приступайте.

– Пятнадцатого июня во вторник вместе с Кубраковой на своей машине вы уехали в Богдановск. Так?

– Да.

– Как объяснить, что при ваших взаимоотношениях вы согласились взять ее с собой?

– Когда я сообщил ей, что собираюсь в Богдановск, она сказала, что и ей туда нужно. Не мог же я заявить: "А я вас не возьму". Выглядело бы, как мелкая месть.

– А разве было за что мстить?

– Хватало. Она мне много крови попортила.

– Какую же форму мести вы считали приемлемой?

– Адекватную ее отношению ко мне. Вы-то что имеете в виду? Назаркевич чиркнул злым взглядом по лицу Скорика.

В это время позвонил Агрба:

– Ты один?

– Нет.

– Допрашиваешь?

– Да.

– Как идет?

– Пока никак.

– Начальник смены мехстеклозавода в Богдановске подтверждает, что во вторник около одиннадцати утра Назаркевич появлялся у него, спрашивал о мастере, который в отгуле. На нем был светлый костюм, похожий на тот, который ты изъял.

– Хорошо. Спасибо…

– Что было на вас в тот день кроме костюма, Сергей Матвеевич?

– Обувь, естественно, – съязвил Назаркевич.

– А на голове?

– Каскетка, которую вы забрали.

– Когда вы разбили свою машину и встречный "Москвич"?

– Я уже говорил вам, на следующий день, в среду утром, едва выехал в Богдановск.

– А почему ГАИ не вызвали?

– И об этом я вам говорил! – Назаркевич стал раздражаться. – Обошлось без ГАИ. Договорились.

– Значит, полюбовно?

– Полюбовно. Мне эта любовь обошлась довольно дорого.

– Может, даже обменялись телефонами?

– У него дома нет телефона. Только служебный. Но звонить туда сложно. Так он сказал. Поэтому взял мой.

– Зачем?

– Пообещал мне декодер к телевизору, сказал, что их много проходит через его руки. Мы потом с ним разговорились, когда приехали ко мне.

– Как его фамилия?

– Агеев. Майор Агеев. Витольд Ильич.

– Какого цвета на нем были погоны, может эмблемку запомнили, род войск?

– Он был в штатском…

Скорик почувствовал, что хотя ответы Назаркевича оставались столь же исчерпывающими, без запинки, словно приготовленные загодя, постепенно звучать они стали после коротких пауз.

– Сергей Матвеевич, Кубракова сидела рядом с вами в машине?

– Нет, на заднем сидении.

– Тогда попробуйте объяснить, каким образом микроволна с ее кофты оказалась на вашем костюме? Вот заключение криминалиста, – Скорик протянул ему лист бумаги.

Прочитав, Назаркевич, словно впервые осознав, где он, чего от него добиваются и по какому поводу, тихо сказал:

– На этот вопрос у меня нет ответа.

– Тогда может объясните, что это такое? – Скорик достал из ящика письменного стола белый колпачок.

– Не знаю.

– Это колпачок от газового баллончика "Метах". Кубракова получила порцию этого газа, а затем была сброшена в реку.

– Какое это имеет отношение ко мне?

– Это я хотел бы узнать от вас. Колпачок найден в вашей машине, в кармане чехла. При изъятии присутствовала ваша жена и понятые.

– Ничего не пойму? Какой-то бред! – выкрикнул Назаркевич. – Как он туда попал?

– Действительно, как? В "бардачке" у вас в машине обнаружена вот эта докладная на имя Кубраковой. И на ней отпечатки ее пальцев.

– Я давал читать ей накануне поездки в Богдановск.

– Обычно бумаги остаются у тех, кому адресованы. Почему же она оказалась у вас?

– Она прочитала и велела отдать секретарше зарегистрировать. Но я передумал, мне надо было дополнить ее кое-какими соображениями. Выйдя от Кубраковой, я сунул докладную в "бардачок", так и ездил с нею.

– А вы не перепутали даты? Может быть, Кубракова ознакомилась с этой бумагой два дня спустя в Богдановске?

– Вам такой вариант удобней? Он укладывается в какие-то ваши фантазии?! – вскипел Назаркевич.

Скорик открыл сейф, взял автоответчик Кубраковой.

– Послушайте одну запись, Сергей Матвеевич, – он включил автоответчик со слов "Елена Павловна, это Назаркевич…" – Чем это вы ей угрожали? – спросил Скорик, когда запись окончилась.

Помотав головой, Назаркевич как-то сник. На все последующие вопросы Скорика он уже отвечал вяло, глядя на бумаги на столе…

В конце первой декады июля Щерба ушел в отпуск: подвернулась путевка в Кисловодск, местком часть ее стоимости оплатил. С отъездом Щербы Скорик как бы ощутил некий допинговый толчок, облегчение, словно ему ослабили на руках путы. "Ничего, дед Миня, – мысленно обращался Скорик к Щербе, будешь доволен, если к твоему возвращению я фугану дело Назаркевича в суд".

Поиски майора Агеева, владельца "Москвича", с которым Назаркевич якобы столкнулся в среду 16-го июня, оказались безрезультатными. Коллеги из военной прокуратуры, куда обратился Скорик, запросили управление кадрами округа, оттуда через две недели пришел ответ, что среди офицерского корпуса майор Агеев Витольд Ильич не значится; не нашел его Скорик ни в службе безопасности, ни в МВД, ни в пожарной охране…

Еще дважды Скорик вызывал на допросы Назаркевича, но дальше того, что имелось в деле, не продвинулся. На последнем допросе Назаркевич сорвался с резьбы, вел себя агрессивно, истерично, закричал: "Я понял, куда вы гнете! Ничего у вас не выйдет!". Боясь, как бы Назаркевич не начал мешать следствию, понимая, что так больше ничего не добьется, еще раз вникнув в материалы дела, Скорик отважился на мысль, что даже косвенных улик достаточно, чтобы предъявить ему обвинение и взять под стражу, рассчитывая в глубине души, что посидев в следственном изоляторе, поостыв там, Назаркевич начнет давать нужные показания. С этими мотивами Скорик отправился к прокурору области за санкцией, перед этим предупредив Назаркевича: "Я буду предъявлять вам обвинение. Ищите адвоката".

Полистав дело, покачав головой и выслушав доводы Скорика, не без колебания прокурор санкцию дал. И когда Скорик уходил из кабинета, все-таки добавил:

– Виктор Борисович, попробуйте оперативным путем еще чего-нибудь добыть. Чтобы надежней было. Агрбу, Агрбу пошевелите, он шустрый, глядишь, выищет еще пару эпизодов…

Пятый день стояла несносная жара. В воскресенье Катя предложила:

– Давай куда-нибудь поедем за город, в лес.

– Ну что ты, Катюнь! – поморщился Скорик. – Трястись в потном вонючем автобусе с сумками туда, а потом обратно, народу тьма, детишки.

– Ну, как хочешь.

Квартира Скорика находилась на одиннадцатом, предпоследнем этаже. Это был дом улучшенного типа по чешскому проекту. Большой балкон-лоджия Скорик когда-то зашторил справа, слева и сверху плотной серой парусиной, от солнца она стала совсем белесой, выгорела. Единственное неудобство: в ветреную погоду по ночам она иногда стреляла, словно длинный бич в руках циркового дрессировщика.

– Поставь, пожалуйста, мне раскладушку на балконе, – попросила Катя и ушла в ванную. Приняв душ, мокрая, с капельками воды на лопатках и ягодицах, она улеглась навзничь на раскладушке, закинув за голову руки, закрыв от бьющего солнца глаза.

– Смотри не обгори, – сказал он, глядя на ее плоский, втянувшийся живот с родинкой в месте, где кончался шрам – в позапрошлом году ей удалили аппендикс. – Что в вашей конторе слышно?

– Директор взбесился. Кричит: "Вы нарушаете традиции", – ответила Катя, не открывая глаз, зная, что он смотрит на нее.

– Традиции – дело великое. У нас преступник непредсказуем, засмеялся он. – То ли дело у англичан! Не туда положен зонтик, или чашка чая выпита не в установленное пятьсот лет назад время – для полиции это подозрительно, тут уже можно искать улики.

– Шеф дал санкцию на Назаркевича?

– Дал.

– Не рано ли?

Он удивился: точно так же спросил его Войцеховский, и встретив раздраженный отпор Скорика, только и сказал: "Смотри, дело твое". Конечно, его! Войцеховский в конце концов, исполнив необходимое, потихоньку отстранился. Но сейчас вопрос Кати неприятно чиркнул по душе, и он почему-то вдруг подумал, "Назаркевич все отрицает. И если выскользнет, что у меня остается?… Колечко от папиросного дыма. Опять Вячин, ночной вахтер, может Яловский?.. С этими увязну еще на несколько месяцев… А может я вообще зря вцепился в институтских? – внезапно подполз вопрос. Что если тут вовсе иная география, и надо искать в Богдановске?.. От этой мысли он едва не застонал, но как каждый нормальный человек, сопротивляющийся неприятным сомнениям-угрозам, тут же откинул их…

23

Где-то за стеной, во флигеле, переоборудованном в цех, грохотала штамповочная установка. Поэтому разговаривать приходилось громко. Комната – кабинет Вячина – вмещала стол, два стула и небольшой шкаф.

– Что случилось? – спросил Вячин, когда едва вошедший Лагойда уселся.

– Звонила жена Сереги Назаркевича. Его арестовали. Ушел на допрос в прокуратуру и не вернулся. Просила помочь.

– А что мы можем сделать?

– Я ей так и сказал.

– Правильно. От наших телодвижений никакого толку не будет, а можем лишь напортить. Следователь хоть и молодой, но дотошный.

– Он в институте широко загребает. Сейчас там какой-то в штатском вертится, маленький такой, на кавказца похож. К директору дважды наведывался, нашего старика-вахтера тормошил.

– Им за это деньги платят… Как думаешь, неужели это… Серега Назаркевич? – осторожно спросил Вячин.

– Ты у меня уже об этом спрашивал. Конечно, не хочется верить. Но всякое бывает, тем более – их отношения. А он психованный, – Лагойда посмотрел Вячину в глаза. – А ты-то как думаешь?

– Черт его знает. В жизни бывают такие выкрутасы!.. Жена Сереги адвоката нашла?

– Не знаю.

– Это нас с тобой опять начнут таскать, как свидетелей.

– Свидетели чего? – спросил Лагойда.

– Ну, мы вроде приятели, вместе работали, да и сейчас, в кооперативе… Обычно интересуются кругом знакомых обвиняемого и потерпевшего.

– В этом деле от нас с тобой толку мало, – заключил Лагойда.

– Не скажи, мы же с тобой не знаем, какие Серега дает показания… Кого Яловский назначил вместо Кубраковой?

– Пока, до конкурса, исполняет обязанности Коган. Он удобный для Яловского, покладистый.

– А для нас с тобой?

– В каком смысле?

– В смысле поликаувиля.

– Поживем – увидим…

Был конец рабочего дня, когда Джума Агрба шел по коридору института, завершив непродолжительный разговор с ночным вахтером Сердюком, оторвав его от возни с электромоторчиком. Пахло канифолью, от паяльника шел дымок. Разговор и в этот раз оказался пустым проворотом, дымом, как от паяльника. Ничего, кроме Кубраковой в ту ночь в институте вахтер не видел, ни с кем, по его словам, она тогда не встречалась, никто ее не ждал, все двери открывала своими ключами, запасные висели на гвоздике на общей доске. Ничего подозрительного вахтер не заметил, ничего в ту ночь в институте не пропало, во всяком случае жалоб не было. Опять Скорику тут рыбку не выудить.

"Все говорят сплошную правду, ни у кого никаких противоречий: если бы не случилось убийство, то и в голову не пришло бы усомниться. Но кто-то же врет! – философски рассуждал Агрба. – Кто-то. Все врать не могут. Должна иметься спрятанная правда, чтоб было от чего оттолкнуться и шагнуть дальше"…

– Директор у себя? – спросил Джума у секретарши. – Доложите: майор Агрба.

Яловский сидел, подперев лицо кулаками и глядел ожидающе Джуме в глаза. И в этом ожидании Агрба уловил какое-то сочувствие, мол, жаль мне тебя, майор, бесполезны твои визиты сюда…

– Что на этот раз?

– Альберт Андреевич, имелось ли в лаборатории что-нибудь, что представляло интерес? – спросил Агрба, усевшись.

– Разве что бутыль с хорошим спиртом. И еще – опытная лабораторная установка, гнавшая поликаувиль. Об этом я, по-моему, вам уже рассказывал.

– Назаркевич знал о его достоинствах?

– Безусловно. Он участвовал в разработках.

– А какова ваша степень участия в них?

– Относительная, скажем так: обеспечивал, – он усмехнулся.

– А запатентована работа как? В смысле, чье авторство? Единолично Кубраковой?

– Единолично, единолично, – он снова усмехнулся.

– Альберт Андреевич, простите за такой бестактный вопрос: в институте бытует мнение, что Кубракова в каком-то смысле вас подавляла, осложняло ли это ваши отношения? Говорят, завлаб Коган покладистый.

– Вопрос действительно не из тактичных, – нахмурился Яловский. Поэтому я вам отвечу без подробностей: да, Исаак Израилевич Коган покладистый.

– А что из себя представляет ночной вахтер Сердюк?

– У вас и у вашего коллеги из прокуратуры странная манера: этот вопрос мне ставится в третий раз. Это что, у вас такая метода? Ловить на противоречиях? Повторяю в третий раз: сюда на работу пригласил и устроил его я, претензий к нему никаких не имею. Что касается его знакомств и связей вне службы, выясняйте сами.

– Вы не получали в последнее время от Кубраковой каких-нибудь докладных или заявлений?

– Нет. Она вообще не любила эпистолярный жанр. Все предпочитала решать устно, – Яловский посмотрел на часы. – Если у вас есть еще вопросы, нам придется перенести их на следующий раз, если нет, то… У меня через десять минут внеплановая оперативка.

"Раздражен, даже клычки точил и дал мне отлуп, – думал Агрба, выходя из института. – Но с Кубраковой, похоже, у них не было все безоблачно". В сущности Джума сегодня выполнял не столько оперативную работу, сколько следовательскую. Поэтому, полагал он, если чего и упустил или сделал не так – не взыщите, Виктор Борисович Скорик, сами меня туда погнали…

Оперативка закончилась. Все разошлись. Яловский, пересмотрев бумаги на столе, высыпал из пепельницы окурки в корзину для мусора, и, заперев двери кабинета в пустой приемной, спустился вниз. В вестибюле за загородкой в маленькой конторке вахтера Сердюка горела настольная лампа. Вахтер копался пинцетом в обмотке какого-то разобранного реле.

– Анатолий Филиппович, – позвал Яловский.

Вышел вахтер.

– Возьмите, пожалуйста ключи, – Яловский положил связку на барьер. Как жизнь? Какие новости?

– Мои новости тут, – указал он на конторку. – Сижу, газеты читаю. В них все новости. Вот вожусь с реле, сосед-автомобилист попросил посмотреть. Да еще следователь заходит в гости.

– Часто?

– Несколько раз наведывался. И из милиции.

– Что же вы сообщали?

– А что я знаю?

– Н-да… Ну хорошо, спокойной ночи.

– Всего доброго…

24

Я ничего так не боюсь, как разговора, который начинается с вопроса "Как жизнь?", либо с комплимента, потому что после долгого вступления в сущности ни о чем идет главное – просьба "выручить". В известной степени к людям подобного типа относилась и моя троюродная сестрица Неля. Поэтому ее чрезвычайно редкие звонки из Харькова всегда приводили меня в состояние напряженности и повышенной готовности. Так было и в этот раз. Звонок начался в начале двенадцатого ночи. Я в это время заканчивал делать выдержки из прошлогодних комплектов "Знамени" и "Нового мира", поскольку хранить все журналы уже было негде.

– Здравствуй, – сказала Неля. – Как жизнь?

– Прекрасна! – ответил я.

– Я прочитала твою статью в еженедельнике "Жизнь и право". Очень толково. Важно, что без всякой юридической казуистики, доступно и понятно любому обывателю… Молодец…

– Ты что-то хотела? – пресек я.

– Да. У меня к тебе просьба. Ты помнишь, в последний мой приезд к вам я останавливалась у своей приятельницы Ангелины Назаркевич. У нее неприятности, вернее у ее сына. Им нужен хороший адвокат, и я порекомендовала тебя. Так что не удивляйся, если к тебе обратятся от моего имени. И сделай, пожалуйста, все возможное.

– Тебе бы следовало поговорить со мной, заручиться моим согласием, а уж потом посылать ко мне людей. А если я занят другим делом, сижу в процессе? Ты об этом подумала?

– Но не могла же я отказать!

Я понял, что дальнейший разговор бессмыслен, я только увязну в препирательствах, поэтому спросил:

– Что там у этих Назаркевичей произошло?

– То ли его арестовали, то ли собираются, точно не знаю. Это связано с Кубраковой. Они тебе объяснят.

– Надеюсь.

– Ты что-нибудь выяснил относительно моей статьи, которую я оставляла Кубраковой?

– Пока ничего конкретного. Надо ждать завершения следствия.

– Ну, хорошо. Будь здоров, – на этом ее интерес ко мне иссяк…

Когда раздражение мое, как муть в стакане, постепенно осело, я понял, что Неля тут же перезвонит Назаркевичам и сообщит, что все улажено, что я с удовольствием воспринял ее просьбу…

Видимо, так оно и было: на следующий день ко мне в консультацию явилась жена Назаркевича. С ее слов я уяснил, что муж ее, кандидат химических наук, работал в лаборатории Кубраковой, что сейчас по договору нанялся в какой-то кооператив, что его подозревают в убийстве Кубраковой, ведет дело следователь Скорик. "Это неправда, муж ни в чем не виноват", в заключение сказала она, утирая слезы. К таким заявлениям я привык давно, значения им не придавал, обычное поведение клиентов.

Мне не очень хотелось браться за это дело по многим причинам: во-первых, просто не люблю дела, связанные с убийством; во-вторых, и Кубракова, и Назаркевич люди определенного социального статуса, а не люмпены или рецидивисты, что, как это случается порой, не исключает выхода на сцену так называемого "общественного мнения", которое, не считаясь ни с фактами, ни с законом, налегает на голосовые связки; в-третьих, поскольку дело вел Скорик, значит надзор, как я высчитал, осуществлял Миня Щерба хотя и деталь, однако малоприятная. Но… сестрица моя наобещала, похоже, от моего имени; передо мной сидела молодая женщина и тоскливо заглядывала в глаза. Я объяснил ей свои права и возможности, права ее мужа в период предварительного следствия.

– Что значит "предварительное"? – спросила она.

– До суда и для суда. Окончательное – в суде.

– Но он ни в чем не виноват! – повторила она. – Неужели его будут судить?!

– Ничего не могу вам сказать сейчас.

– Что мне дальше нужно делать?

Я втолковал ей, каким образом оформить законность моего участия в деле.

Скорик был вежлив, официален. Никакого недовольства не выказал, но я был опытней, и за отдельными словами и фразами недовольство все же это уловил, отнеся его к обычным взаимоотношениям между следователем и адвокатом. Он внешне спокойно воспринял мое желание ознакомиться с материалами следствия. Впечатление от них у меня сложилось двойственное: вроде и достаточно всего, чтобы предъявить Назаркевичу обвинение, а все же чего-то непробиваемого не хватало. Будучи на месте Скорика, я бы еще повременил, да и не спешил бы с такой мерой пресечения – содержание Назаркевича под стражей, ибо обвинение построено в основном на косвенных доказательствах. Но поразмыслив, я все же решил не начинать с конфликта, полагая, что позже, вникнув поглубже в каждый эпизод и обнаружив какие-нибудь проколы в них, суммируя, напишу ходатайство, в крайнем же случае, если Скорик будет упорствовать, настаивая на своем толковании этих эпизодов, постараюсь в распорядительном заседании на суде сделать все, чтоб дело завернули на доследование, это в известной мере загонит Скорика в цейтнот. В такой, избранной мною тактике, имелся, правда, один существенный изъян: все это время Назаркевич должен будет пребывать в СИЗО.

Сам Назаркевич вел себя у Скорика по-дурацки. Ознакомившись с обвинением, он посмотрел на меня так, словно я со Скориком в каком-то сговоре. Его осунувшееся дергавшееся лицо, пылавший взгляд, исполненный презрения, казалось, ко всему миру, производили неприятное впечатление. На вопрос Скорика, признает ли он себя виновным, Назаркевич, не посоветовавшись со мною, брякнул:

– Признаю! И только для того, чтобы в суде отказаться и доказать всем, что вы не профессионал, а дилетант! – и он ткнул худым пальцем чуть ли не в физиономию Скорика.

25

Майору польской полиции Чеславу Ендрыху очень не хотелось в эту командировку, хотя ехать-то всего ничего: до польско-украинской границы всего два часа машиной. Еще пять лет назад такая поездка была бы приятной прогулкой: на границе встречал бы коллега и приятель майор Вадим Проценко (сейчас уже подполковник, зам начальника управления угрозыска), свезли бы Чеслава в маленькую, уютную, с хорошим буфетом ведомственную гостиницу. Днем – дела, а вечером, обычно на квартире Джумы Агрбы хороший загул вкусной еды, коньяка, водки навалом, компания подбиралась крепкая, мужская. Но и Чеслав Ендрых умел отвечать гостеприимством, когда по делам приезжали Проценко с Агрбой. Погулять после хлопотного дня ездили в Ланьцут в ресторан при музее-дворце Потоцких. Все было просто, все решалось одним-двумя телефонными звонками через границу. А теперь все рухнуло, пришла команда: "Никаких деловых, служебных контактов, все официально, нужно им, пусть через МИД, через ваше начальство в Варшаве, все услуги пусть оплачивают". За последние два года он, Чеслав, вынужден был несколько раз отказать Проценко. Последний раз нынешней весной. Состоялся неприятный телефонный разговор.

"Привет, Чеслав. Тут такое дело: мне нужно к вам перебросить своих хлопцев. У вас там где-то между Перемышлем и Жешувом катаются на "восьмерке" два наших рецидивиста, поехали к вам по липовому приглашению. Не дураки, поляков не трогают, грабят своих соплеменников-туристов. Поможешь?" "Рад бы, Вадим, но не могу, не имею права. Ты ведь знаешь, какая теперь ситуация. Все, что было – похоронено", – сказал Ендрых, радуясь, что не видит в этот момент перед собой глаз Проценко.

"Что ж, нет так нет. Думаешь, они ограничатся соотечественниками? Залепят вам несколько грабежей, или не дай Бог, убийство, закукарекаете. Будь здоров", – Проценко повесил трубку…

И вот сейчас подперло Ендрыха, пересилив чувство неловкости, вынужден был позвонить Проценко:

"Ты конечно, Вадим, можешь послать меня. И будешь прав. Но мне нужно ехать к тебе. Дело важное", – сказал Ендрых.

"Я поговорю с начальством. Позвони завтра в это время", – суховато ответил Проценко…

Назавтра майор Ендрых снова позвонил:

"Ну что, Вадим?"

"Уговорил. Приезжай".

"Спасибо. Завтра в девять, в начале десятого подъеду прямо к тебе в управление", – сказал Ендрых, понимая, что никто его встречать, как прежде на границе не будет. И в гостиницу ведомственную не определят, в лучшем случае заночует в "Интуристе", отвалив за номер приличную сумму. И веселого застолья у Джумы Агрбы не устроят…

Вот о чем думал майор Чеслав Ендрых, сидя за рулем "фиата" и приближаясь к переходу на польско-советской границе. Не хотелось ему в эту командировку, потому что вез он в пустой машине невидимого пассажира: чувство неловкости и утраты…

– Сколько же мы не виделись? – спросил Проценко, разглядывая Ендрыха.

– Наверное, лет пять… Летит жизнь.

– Знать бы куда, – вздохнул Проценко, обходя свой письменный стол.

– Тоже верно. Я через два года уже на пенсию. Если раньше не выгонят, – Ендрых щелкнул зажигалкой.

– За что же тебя выгонять? Ты же профессионал.

– Я ведь из "бывших", а новая власть предпочитает чистопородных.

– Ты надолго?

– Завтра уеду.

– Где остановился?

– Наши, из здешнего консульского Агентства, заказали номер в "Интуристе".

– Понятно, – усмехнулся Проценко.

– Как Джума? Еще работает у тебя?

– А куда денется? Сейчас позову, если он на месте, повидаетесь, Проценко ухватился за вопрос Ендрыха об Агрбе, ему не столько хотелось, чтоб они повидались, сколько нужен был Джума-свидетель (на всякий случай) просьбы, которую изложит Ендрых, ведь кто знает, с чем прикатил, если уж решился при нынешних обстоятельствах; кроме того, Джума, вездесущий, натасканный, много чего держал в своей сыщицкой памяти, с чем он, Проценко, с высоты своего начальственного положения просто не сталкивался. Так что при разговоре с Ендрыхом Агрба мог стать и советчиком.

Джума оказался на месте. Через десять минут был в кабинете Проценко.

– Вот это гость! – воскликнул Агрба, обнимаясь с Ендрыхом, и тут же через плечо уловил предупреждающе-неодобрительное шевеление бровей Проценко.

– Какими судьбами? – отстраняясь, спросил Агрба.

– Судьба у нас с тобой одна, Джума, – Ендрых уселся и опять закурил. – Ловить.

– Кого на этот раз?

– Сейчас расскажу. Одна бабка из Братковичей купила на вокзале в Жешуве с рук какого-то парня золотое колечко с бриллиантиком. Подарок для своей внучки. Потом некая дама из Миельца, гостившая в Жешуве у сестры, тоже отоварилась таким колечком на Жешувском вокзале у частного таксиста. А некий пан из Свидника, будучи в командировке в Перемышле, обзавелся подобным подарком для своей благоверной. И опять – на вокзале у частного таксиста, машина с Жешувскими номерами. Затем география меняется, остается только место покупок, вокзалы, привокзальные площади и такси с Жешувскими номерами – Пабианцы под Лодзью, Сиерпц, Квидзин, это поближе к Мальборку, к Балтийскому побережью, наконец, Собещев под Гданьском и Сопот. Как всякий нормальный обыватель, каждый из этих покупателей в разное время обратился к ювелирам, чтоб узнать, удачна ли покупка: переплатил или наоборот – взял подешевке. Во всех случаях оказалось, что в золотые кольца вставлены не бриллианты, а феониты, искусственные камешки. И посыпались заявления в полицию. Продолжалось все это полтора года, количество жалоб обрело некий качественный признак, мы поняли, что тут не случайность, а система: места, где продавались кольца во всех случаях одни и те же вокзалы, привокзальные площади, тут проще проворачивать махинацию: скопление людей, спешка, суета. И еще: почти в каждом случае продавец водитель такси с Жешувскими номерами.

– Ты приехал, чтоб нам это рассказать? – засмеялся Проценко.

– Это имеет отношение и к вам, – сказал Ендрых. – Проследи маршрут продвижения колец: от польско-советской границы, то есть Перемышля, к Балтийскому побережью. А не наоборот. Мы выстроили график по датам покупок. Сперва Перемышль, потом Жешув, дальше Лодзь, Мальброк и – вверх к Балтике.

– Ну и что это значит? – спросил с сомнением Проценко. Очень уж не хотелось ему, чтоб это дело оказалось по обе стороны границы.

– Кольца идут от вас: на каждом фирменная бирка с пломбочкой, а на бирке указаны не только названия изделия, вес, проба, но и место, где оно изготовлено. Бакинская фабрика ювелирных изделий. А с Азербайджаном, как тебе известно, мы не граничим. Значит партии товара доставляются из Баку, скапливаются где-то здесь у вас, а потом перебрасываются к нам, либо изготавливаются непосредственно у вас. Чтоб ты, Вадим не мучился сомнениями, обрадую: мы, хотя и не сразу, но нашли эту Жешувскую машину и ее водителя. Знал он немного, он ведь всего лишь продавец, "разгонял" кольца по стране, и убеждал нас, что это добро поступает отсюда, от вас. Оказалось, он сбывал не только эти кольца, но и обычные обручальные золотые. При обыске нашли у него целую связку на проволочке, тридцать четыре штуки. Остаток. Тоже с бакинскими номерами, 583 проба. Наш эксперт проверял и ляписом, и какими-то кислотами. Подтвердил – золото.

– С теми колечками, которые с феонитом ясно: там плуты зарабатывали на разнице в стоимости искусственного бриллианта и настоящего, – сказал Проценко. – А какой они навар могли иметь на обручалках? Перепродажа? Массовая скупка у нас? Просто из магазина уходили в таком количестве? Сомнительно.

– А если хищение с фабрики? – спросил Ендрых. – Или левые!

– В таких масштабах?! Отвергаю! – Проценко решительно махнул рукой.

– Тогда что же?

– А черт его знает! Думать надо, – Проценко посмотрел на Агрбу. – Что скажешь, Джума?

– Работать надо, – коротко ответил Агрба. – Может и БХСС подключить.

– Ладно, Чеслав, возьмем на заметку, – сказал Проценко. – С таможней тоже свяжемся. А этот ваш таксист-реализатор не сказал от кого получал товар?

– От одного и того же человека. Ни фамилии, ни имени, ни адреса не знает. Тот приносил раз в месяц кольца, забирал выручку, отваливал какую-то сумму и исчезал.

– Ну, а кто привлек таксиста к этому делу? С чего-то же началось?

– Этот самый неизвестный, что приносил кольца, и привлек. Однажды пришел, сказал: "Мне тебя порекомендовали. Будешь иметь хороший процент. Не хочешь – найдем другого. Твое дело – сбывать. И не задавать вопросов. Мы люди без имен, фамилий и адресов." – Солидная фирма, – Проценко потер ладонью подбородок. – Ты куда сейчас?

– Где-нибудь пообедаю, а потом – визит вежливости в наше консульское Агентство.

Проценко и Джума незаметно переглянулись, и Проценко сказал:

– Сходи-ка сначала к ним, а пообедаем вместе. Где, Джума? – обратился он к Агрбе.

– Можно в кафе "Оксана". Там у меня шеф знакомый.

– Значит давай, Чеслав, к трем сюда, – сказал Проценко.

Сдержав улыбку, Проценко спросил Агрбу:

– Что думаешь?

– Правильно сделали, что пригласили. Все-таки столько лет работали вместе, ели, пили и у нас, и у них, а теперь что ж, плевать друг другу в чай?

– Я не об этом. Я об этих кольцах.

– Тут размах чувствуется. Боюсь, что и мы влипаем. Не хотел говорить при Чеславе: помните дело азербайджанцев с рынка, которых потрошили рэкетиры? У одного при обыске нашли чемоданчик. Он прихватил его в гостинице в номере этих азербайджанцев, думал, там деньги. А оказалось, какие-то шмотки и коробка от конфет, набитая чистыми бирками бакинской ювелирной фабрики. Владельцем чемоданчика был, как показали пострадавшие, их земляк, бакинец. Познакомились с ним якобы здесь в ресторане, пригласили к себе в номер. А когда к ним заявились наши рэкетиры и пошла драка, хозяин бирок бежал без чемоданчика. Разыскать его не удалось. Не привез же он сюда эти бирки, чтоб торговать ими на рынке.

– А где чемоданчик?

Был в райотделе. Он не фигурировал нигде как вещественное доказательство.

– Ты разыщи.

– Если его не выбросили.

– И принеси лично мне. И вообще помалкивай. Тут нам инициативу проявлять ни к чему. Понял?

– Еще бы!..

26

Дело я уже знал почти наизусть. Во мне сидел зуд бывшего следователя, и кое-что я бы, конечно, решал не так, как Скорик. Но я давно не следователь, а адвокат. Посему подправлять Скорика собственными следственными действиями права не имею, моего права хватает лишь на независимую экспертизу. Случалось, осторожно, с оглядкой переступал я эту грань, но так, чтобы не давать повода прокуратуре придраться и поймать меня в нарушении закона. Как следователь, я мог посочувствовать Скорику: слишком много косвенных улик, а это всегда опасно для того, кто строит на них версию. Да и ответы Назаркевича на все вопросы Скорика были гладкими, без сучка и задоринки, без смысловой запинки, естественные, выглядели полной правдой, и пока не давали возможности Скорику уличить Назаркевича в чем-нибудь противоречивом, алогичном; они, эти ответы, именно своей логичностью, отсутствием попыток что-либо скрыть, своей утвердительностью как бы говорили следователю: "А ты попробуй, докажи, что это ложь, что мою правду можно истолковать иначе". Например: "В Богдановске вы были в каскетке?" – "Да". – "В той, что мы нашли в вашей машине?". – "Да" "Человек, в машине которого видели в Богдановске Кубракову, тоже был в такой каскетке". – "Полагаете, она сшита в единственном экземпляре, именно для меня?"… Вот и гадай, Скорик, доказывай, кто это был: Назаркевич или кто другой, хотя тебе удобней, чтоб это оказался Назаркевич, поскольку в цепи других эпизодов этот выглядит довольно убедительным и устойчивым…

Так я размышлял, сидя в маленькой комнате СИЗО, где стол и стулья привинчены к полу, а свет из единственного окна перечеркнут решеткой, тень от нее лежала на противоположной серо-зеленой стене. Лязгнули дверные запоры, ввели Назаркевича. К моему удивлению, лицо его на сей раз было совершенно спокойным, косоротила лишь странная нервическая улыбка. Когда он сел напротив меня, я сказал:

– Сергей Матвеевич, сразу хочу определить наши взаимоотношения. Я работой обеспечен сверх меры, ваши мать и жена упросили меня быть вашим адвокатом. Мои условия: от вас требуется полная искренность, правдивость, не занимать по отношению ко мне никаких поз и без совета со мною не делать никаких скоропалительных и изящных заявлений вроде того, что вы уже сделали, признав себя виновным. Надеюсь, вам все ясно?

– Ясно, – коротко бросил он.

– Вы убили Кубракову? – в лоб спросил я.

Ответил он не сразу, как-то поколебавшись:

– Нет. Но тот, кто это сделал, наверное, имел основание, она умела вызывать к себе ненависть…

Дальше говорили о характере их взаимоотношений. Его рассказ ничем не отличался от того, что было зафиксировано Скориком в протоколах допросов, разве что я добыл несколько новых деталей.

– Каким образом, колпачок от баллончика с газом попал к вам в машину? – спросил я.

– Для меня это и есть главный вопрос. Загадка.

– Машина у вас запирается?

– Кроме одной дверцы, правой передней, там замок испорчен.

– На вашей докладной на имя Кубраковой отпечатки ее пальцев. Когда вы давали читать эту докладную и где, в чьем присутствии?

– За день до поездки в Богдановск. В кабинете был еще Лагойда. Но докладную я ей дал возле двери, почти в приемной, так что он едва ли что-то слышал. Разве что секретарша Кубраковой…

– Что же вы не обратили внимание следователя на это?

– Бесполезно, он был уже зациклен на других обстоятельствах, на другом времени и месте.

– Докладная адресована Кубраковой. Почему же она оказалась у вас, в "бардачке" машины?

– В последний момент мне пришла в голову мысль кое-что изменить в ней, добавить.

– Но возить-то ее с собой, какая возникла необходимость?

– В тот день я сунул ее в "бардачок". Назавтра уехал рано утром в Богдановск. На следующий день разбил машину, повредил колено, попал в больницу. Не до бумажки этой было. Даже забыл о ней, – он посмотрел на меня, прищурившись, мол, верю или нет.

Мне полагалось верить своему подзащитному. Но вот как доказать, что было именно так, как он говорит, а не так, как интерпретирует это следователь? Чем подтвердить?..

Затем мы прошлись по другим эпизодам, я выуживал мелочи, за которые мог бы зацепиться, чтобы пробить хотя щель в доказательствах Скорика, протиснуться в нее, а затем уже рыть в глубину…

– У вас есть какие-нибудь просьбы, пожелания, Сергей Матвеевич? спросил я в заключение.

– Единственное: с любым результатом, но побыстрее.

– Не надо так мрачно, Сергей Матвеевич.

Мы попрощались, и его увели…

По дороге домой, анализируя разговор с Назаркевичем, я задал себе естественный вопрос: сколь он искренен, правдив? Я знал по опыту, что подзащитные выбирают и такую позицию: врут и своим адвокатам, боясь сболтнуть лишнее, скрывают что-то, что может стать достоянием следствия, и продолжают полностью отрицать свою вину. Назаркевич был умен. И то, что он вроде сгоряча признал себя виновным, чтобы, дескать, в суде отказаться и таким образом объявить миру несостоятельность следователя, могло быть блефом, изощрением, даже шантажом, чтобы смутить Скорика. Не учитывать этого я не мог. Но даже если за правдой Назаркевича стояла ложь, мне полагалось искать для нее защиту…

27

Скорик стирал в ванной сорочки, когда пришла Катя.

– Ты что это? – спросила она. – Я бы постирала.

– Ладно, какая разница.

– У нас новость: хотим выделиться, отпочковаться и с судебными медиками создать кооператив различных экспертиз.

– Разбогатеешь.

– Может тогда ты на мне женишься.

– И так годишься.

– По Фрейду?

– Тебе этого мало?

– Я хочу и по "Домострою"… Знаешь, кого мы намерены пригласить криминалистом? Устименко.

– Адвоката?!

– Да. По договору.

– Ну и ну!

– Как у тебя с ним?

– Нормально.

– Ты поосторожней, не отказывай. Он был сильным следователем, учти это, не разозли, смотри.

– Учитываю, учитываю, – буркнул Скорик.

– Как движется? Щерба когда приезжает? – она задавала вопросы, угадывая настроение Скорика.

– Движется, – односложно ответил. Шло время, он нервничал, ничего нового не добыл, каждый раз встречаясь с Устименко, настораживался, если и возражал, то осмотрительно. Еще нервировало, что скоро должен был возвратиться Щерба, а дело не закончено, хотя думал, что успеет и отправит в суд. Сегодня приходил Устименко с ходатайством допросить в его присутствии секретаршу Кубраковой. Договорились на пятницу…

Катя сидела на тахте, он лежал, положив ей голову на колени, она гладила ладонью его лоб, словно снимала головную боль, он чувствовал затылком тепло ее тела и стал задремывать. Из этой сладкой безмятежности его вырвал телефонный звонок. Беря трубку, машинально посмотрел на часы: четверть десятого.

– Слушаю, – Скорик прокашлялся.

– Виктор Борисович? Это я, Агрба. Отдыхаешь?

– Дремал.

– Сейчас я тебя взбодрю.

– Ты откуда говоришь, Джума?

– Из управления. Собираюсь домой. Могу заскочить по дороге, есть что рассказать.

– Заезжай, – Скорик понял, что зря в такую пору Джума звонить не стал бы. Что-то его распирало, коль уж напросился в гости.

– Через полчаса буду, – Агрба повесил трубку.

– У нас есть что выпить и закусить, Катюнь? Джума Агрба сейчас заедет.

– Початая бутылка водки в холодильнике. Есть банка кильки в томате и банка китайской ветчины. Картошка на плите, – она встала, – есть еще венгерские консервированные помидоры…

Джума приехал через сорок минут. Катя накрыла на кухне. Скорик налил себе в маленькую рюмку, Агрбу фужер емкостью полстакана. Катя пить отказалась. Джума с удовольствием выпил, ел шумно, с удовольствием.

– Ну, – выждав, пока Агрба прожует, обратился к нему Скорик.

– Сперва Проценко велел помалкивать, – вытерев рот и толстые пальцы платком, начал Джума. – Сегодня повернулось так, что от тебя скрывать нельзя, – и он рассказал о приезде майора милиции Чеслава Ендрыха, о кольцах с феонитом вместо бриллиантов, о чемоданчике с конфетной коробкой, бирок, привезенных из Баку. Чемоданчик этот Джуме удалось найти.

– Бирки привезены сюда, чтоб нацепить на кольца, которые где-то у нас? По логике так получается, – перебил Скорик. – Но у нас нет ведь ювелирной фабрики, красть кольца и феониты неоткуда.

– Это ерунда. Феонит поставляют на рынок наши туристы из Индии или из Турции, черт его знает.

– Из Индии идет цирконий, – вставила Катя.

– Это тоже не суть важно, – сказал Джума. – Важно вот что: сегодня позвонил Чеслав Ендрых. Таксист, сбывавший кольца, держит машину в гараже частной автомастерской некоего Тадеуша Бронича. Плут, делец, вертится в преступном мире, хотя нигде не замарался, но на учете полиции давно. Занимается коммерцией, а скорее – контрабандой. Как показал таксист при очередном допросе, сейчас этот Бронич укатил в Турцию. Понятно, через нашу территорию. Теперь слушай главное: полиция устроила великий шмон в гараже Бронича: три бокса под одной крышей. Повод придумали: угнано несколько машин, не раскурочены ли они на запчасти и не попали ли в таком виде в мастерскую Бронича. При обыске среди разных бутылок на стеллажах нашли нашу поллитровку от "столичной" с какой-то прозрачной жидкостью. На поллитровке довольно свежая белая наклейка поверх этикетки и на ней по-русски написано "поликаувиль", – Агрба умолк, взглянул на Скорика, ожидая реакции.

– Лак Кубраковой? – ошеломленно спросил Скорик.

– Он самый. Ты угадал, – усмехнулся Джума. – Но и это еще не все. Когда приезжал, сказал, что их ювелиры подтвердили: кольца из золота, выбита 583 проба. Но позавчера повторили анализ, и нашелся один ушлый ювелир, он предложил, если полиции не жалко, распилить одно кольцо поперек. Получив добро, распилил, накапал на торец ляписом, еще чем-то, и оказалось, что это такое же золото, как я грузинская царица Тамара. Ювелир ахал: кольца сделаны мастером экстра класса. А сделаны из бериллиевой кислоты, покрыты каким-то бесцветным неизвестным лаком, очень прочным, стойким. С таким, как сказал ювелир, столкнулся впервые, ничто это покрытие не берет, – Джума налил себе еще водки, положил на ломоть хлеба кусок ветчины, и жуя сказал: – На вопрос Чеслава, что это за жидкость в бутылке, таксист ответил: "Не знаю. Это Тадек привез и все похвалялся, что она дороже золота".

Скорик молчал. Катя искоса следила за его лицом. Дожевав бутерброд, Агрба встал.

– Значит кольца покрывали поликаувилем, чтоб невозможно было установить, что они из медяшки, а не из золота?

– Выходит, так, – кивнул Агрба.

– Но как к ним в руки мог попасть лак?! – воскликнул Скорик.

– Это нам с тобой расчухивать, – Джума заталкивал в карман пачку сигарет и зажигалку.

– Чаю, Джума, – предложила Катя.

– Нет, спасибо, побегу, дома ждут, жена не управляется с моими разбойниками. Они только меня слушают.

Скорик понял, что дело Назаркевича набирает новый удельный вес, смещается в иную плотную среду, в которой можно крепко увязнуть. Таковы были первые его ощущения после сообщения Агрбы. Но поразмыслив, увидел в этом и некий добрый знак: Назаркевич связан с этим поликаувилем напрямую хотя бы только по месту действия – лаборатория, где работал и где этот поликаувиль создан. Это в связи с кольцами ставило версию на две крепкие ноги…

"Ладно, сейчас увидим", – подумал он, входя в здание СИЗО.

Назаркевич похудел, был небрит, спокоен, и только в глазах его Скорик уловил злобный огонек, едва Назаркевич уселся напротив.

– Сергей Матвеевич, хочу поговорить с вами о поликаувиле, – начал Скорик.

– Темы разговора – ваша прерогатива, – Назаркевич напрягся.

– Обозначьте коротко характеристики поликаувиля.

– Бесцветен, термостоек, сверхпрочен, индифферентен к любой среде, к любым кислотам, сверхизолятор.

– Где возможно его применение?

– Он универсален. Может служить основой для многих соединений. Аналога в мире пока не существует. – Назаркевич отвечал коротко, по деловому, словно его не занимала причина, по которой следователь вдруг проявил интерес к лаку.

– Вы имели отношение к его созданию?

– Самое прямое.

– Уточните, пожалуйста.

– Кубракова – теоретическое. Я – экспериментально-прикладное. Скажем так, чтоб вам хоть что-то понять, – кривая улыбка потянула его губы.

– Кто еще? И ваше мнение о них.

– Лаборантка Юзич. Недавно закончила химфак. Какая-то дальняя родственница директора института Яловского. В химии полный и безнадежный нуль.

– Она могла проявлять интерес к поликаувилю?

– Ее интерес – в джинсах, в основном мужских, снаружи и внутри.

– Кто еще?

– Бутрин. Инженер вакуумной установки. Ветеран войны, бывший авиаинженер. Протеже Кубраковой. Восемнадцать лет работает с Кубраковой. Еще Зацерковная. Младший научный сотрудник. Правая рука Кубраковой. Химик от Бога. Начинала во время войны на каком-то оборонном заводе. В апреле этого года умерла от инсульта.

– Живые, Бутрин и эта девица-лаборантка, знали о достоинствах поликаувиля, технологию его производства?

– Абсолютно исключено.

– А вы?

– Знал, но не все. Кубракова умела блюсти свои интересы.

– В чем хранится лак? Опишите подробно.

– В герметической емкости типа небольшой цистерны. В ней три застекленных окошечка: датчики давления, температуры и количества.

– Сергей Матвеевич, когда вы в последний раз видели Тадеуша Бронича? И где?

– Это кто? Я такого не знаю, – помедлив, ответил Назаркевич.

– Проникнуть в эту емкость можно?

– Очень трудно. Только через отстойник. Да и то с помощью крепких рук, умеющих работать отверткой и разводным ключом.

– Вы когда-нибудь пытались?

– Зачем? – Назаркевич испытывающе посмотрел в глаза Скорику.

– Этот вопрос и меня занимает.

– Тогда запишите в протокол: нет, не пытался.

"Но тебе это было доступно, и слишком хорошо ты знал цену поликаувиля", – подумал Скорик.

Скорик был удовлетворен этим разговором, – информацией о поликаувиле. Его уже не удивляла откровенность, с какой Назаркевич невыгодно для себя отвечал на вопросы, как бы сам подставлялся. Скорик уже привык к такой его манере поведения, определив ее, как устойчиво избранную позицию сопротивления.

"Кто же снабдил поляка Тадеуша Бронича поликаувилем? – гадал он по дороге на работу. – Тадеуш Бронич…", – и тут эта фамилия как бы вспомнилась заново: то ли слышал ее прежде, до сообщения Агрбы, то ли читал где-то. Мучаясь, он вертел в голове это имя и фамилию, пока из памяти вдруг не вынырнуло: "Господи! Да на визитной карточке в кабинете Кубраковой, когда осматривал его в первый раз. В папке "По зарубежным связям"!.. Конечно!.. Какой-то фирмач! Хорош фирмач!.. Что же он там делал? Чего поперся прямо к Кубраковой?.." Войдя в кабинет, он тут же позвонил в приемную Кубраковой:

– Светлана Васильевна? Здравствуйте… Это Скорик из прокуратуры. Помните?.. Вот и славно. С вами хочет повидаться адвокат Назаркевича… В пятницу к десяти… Вам прислать повестку или моего звонка достаточно? Хорошо… повестку я вам здесь напишу… Кабинет номер восемнадцать… Да, у меня к вам просьба: в папке Кубраковой "По зарубежным связям" лежала визитная карточка некоего Тадеуша Бронича. Где эта папка?.. Очень хорошо! Пожалуйста, найдите в ней визитку и захватите в пятницу с собой, она мне нужна… До свидания…" – он опустил трубку.

"Что теперь? – он мельком посмотрел на записи в календаре и тут же вспомнил: Устименко! Возникшая польская линия иначе и надежней привязывала Назаркевича к смерти Кубраковой: через поликаувиль от Кубраковой она шла к Назаркевичу, от него к Тадеушу Броничу. Скрывать от Устименко бессмысленно и не удастся, наоборот, надо сообщить: для меня это еще один крепкий эпизод в деле, для Устименко, пожалуй, если не удар, то сумятица безусловно".

28

Он лежал, заложив руки за голову, прикрыв глаза. Первые недели после случившегося (назвал это "случившимся", ублажая свой страх) этот страх бодрствовал вместе с ним, засыпал с ним утром и утром пробуждал, не подпуская к порогу души и сознания ни сочувствия к жертве, ни раскаивания, – уж так устроен страх. Ужас, холодивший мозг, нашептывал, "И так будет всю жизнь, потому что ничего уже изменить нельзя, совершенное необратимо, время ничего не возвращает, смерть – тем более"… Но постепенно растерянность уступала место осторожности, жажде уцелеть, не попасться. Вспоминая то утро на обрыве под Богдановском, убеждал себя, что не собирался убивать Кубракову. В шесть утра в ту среду помчался лишь паникой, желанием все исправить, уладить, – упросить, наврать, наобещать, умолять, угрожать, но выпутаться во что бы то ни стало! Всю дорогу, пока гнал машину, прикрыв глаза от солнца светозащитным козырьком каскетки, еще ясно не представлял себе, как все сложится, где разыщет Кубракову, не был уверен, что она станет вообще с ним разговаривать; и все пересчитал флажки, которыми она его загнала в ту ночь в институте, когда выходил из лаборатории. Отнекивания его звучали смешно, она все поняла, черт ее принес среди ночи, мог ли думать! Начни она говорить, поверили конечно ей, стали бы выяснять, зачем брал лак. Мог сказать: хотел изготовить антикоррозионную смесь для своей машины. Но заглянув под машину, увидели бы, что днище не так давно обработано, многие знали, что осенью прошлого года сделали это ребята из институтского гаража. Кубракова видела его с Тадеком Броничем в "Вольво", да еще этот идиот поперся к ней, наверное, любезничал со Светкой, а Кубраковой, конечно, ручку целовал и выклянчивал поликаувиль. Страшно стало, когда она в ту ночь у дверей своей лаборатории спросила: "Не вы ли от моего имени просили бериллий на авиаремонтном заводе?" Откуда узнала, кто нашептал? Ее удивило: бериллий ни ей, ни кому-либо в институте не нужен, а тут – тайно, от ее имени! Она, разумеется, и об этом сообщит, начнут копать – узнают!.. Если поинтересуются, почему в ту ночь не сработала сигнализация – и тут Кубраковой козырь: отключить, не снимая с охраны, мог только ты, наверное, единственный в институте, поскольку уже делал это, и Светка подтвердит: сама звала тебя по просьбе Кубраковой, когда они забыли или потеряли ключи от ящика, где прибор. Все плохо, куда ни кинь – западня… Но видит Бог убивать не намеревался! Чего же помчался в Богдановск? Упредить время, запаниковал… А баллончик-то с газом все же прихватил с собой!.. С трудом разыскал ее, сделал вид, что встретил случайно, она хотела пройти мимо, но остановил с жалкой улыбкой: "Елена Павловна, все-таки хочу еще раз объясниться…" – Убирайтесь вон, вас выслушают те, кому положено. Меня тоже". – "Елена Павловна, умоляю, прошу вас"… – "Что вы здесь делаете?" – Соврал: "Привез дядьку-ветерана в здешний профилакторий. Сейчас уезжаю домой. Если вы домой – садитесь". – Поколебавшись, молча села на заднее сидение. Ехали тоже молча. Минут пятнадцать ехали. А в голове у тебя крутились кольца!.. Кольца! Что если Бронича однажды прихватят на таможне с ними?! Пойдет раскрут!.. Наконец, собравшись с мыслями, решился начать разговор, но хотел стоять перед нею, видеть ее лицо, услышать, что скажет в ответ. У развилки, где знак "правый поворот запрещен", остановился, сильно утопил педаль, двигатель взревел; незаметно выключив зажигание, несколько раз нажал на газ в расчете перекачать, забрызгать свечи; снова включил зажигание, стартер выл, а двигатель не заводился. "В чем дело?" спросила. – "Что-то с мотором, – соврал, – надо посмотреть". Подождав, пока стечет бензин, завел машину, съехал к обрыву и, подняв капот, делал вид, что копается в двигателе. Она стояла у самого края обрыва, смотрела на реку. Открыл "бардачок" взять тряпку вытереть руки и подойти к ней, чтобы начать разговор, и тут увидел… баллончик с газом, прикрытый страничками, которые она позавчера велела сочинить. И вспыхнуло: "Нас никто не видел…" Подойдя, протянул странички: "Вот, посмотрите сперва на это…". Не отозвавшись, взяла, достала очки и начала читать… Баллончик был в правой руке… Длилось это секунды, со скоростью возникшей мысли, вроде спасавшей все… Минут десять, не больше, смотрел на то место в реке, куда она упала… Гладкая вода… Подхватив ее сумку, бросился к машине… Уже под городом в лесопосадке, закапывая сумку, все не мог вспомнить: были ли очки у нее на лице, когда падала, или уронила у обрыва. Но это уже казалось пустяком, – не возвращаться же туда проверять… Следователь молодой, но похоже, дошлый, однако вряд ли ему придет в голову ехать к неизвестному обрыву, шарить в траве… С чего бы?.. Сейчас самое главное не наделать глупостей, не сказать чего-нибудь лишнего, если опять вызовет на допрос…

Он лежал, не стараясь заснуть, понимал, что все равно не удастся…

29

Она вошла, когда Скорик, стоя у окна запивал водой таблетку байеровского аспирина – спасательного, как он уверовал, средства от головной боли, усталости, простуды, после пьянки и прочих дискомфортных состояний.

– Здравствуйте, Светлана Васильевна. Садитесь, – он вернулся к столу.

– Вот, – она вытащила из сумочки визитку.

"Тадеуш Бронич. Технический директор автосервисной фирмы "Будем знакомы", – прочитал Скорик.

– Светлана Васильевна, – начал он, – вы не запомнили, как он выглядит?

– Внешность или одежду?

– И то, и другое.

– Да вроде запомнила… Высокий, довольно интересный, блондин, лет тридцать пять-тридцать семь, лицо продолговатое, на подбородке ямочка, любезный такой, все время улыбался мне, польскую шоколадку-батончик преподнес. А одет… Хороший джинсовый костюм… Кажется, кроссовки… Больше ничего не помню, – она виновато пожала плечами.

– Светлана Васильевна, кабинет и лаборатория Кубраковой берутся на ночь под охрану?

– Обязательно.

– Сдаете на городской пульт?

– Нет, у нас автономия. В коридоре, напротив входа в приемную, есть маленькая ниша с запирающейся дверцей. Типа сейфика. Там прибор. Когда уходим, включаем тумблер. А сама сигнализация – лампочка и звонок – в дежурке у ночного вахтера.

– Сколько ключей от дверцы в нише?

– Два. Один у меня, другой у Елены Павловны. На сигнализацию берутся обе двери – в приемную и та, общая, для сотрудников лаборатории, что со двора.

– Значит или Кубракова, или вы должны всегда приходить на пять-десять минут раньше, чтоб сотрудники могли попасть в лабораторию?

– Практически всегда я, сперва отвожу малыша в садик и прихожу.

– Значит, если сигнализация нарушена, то вахтер первый узнает об этом?

– Да.

– Ну хорошо, – он посмотрел на нее. – Сейчас придет адвокат Назаркевича…

Когда я пришел, секретарша Кубраковой была уже в кабинете Скорика. Молодая рыжеволосая женщина с приятным, но не броским лицом. Скорик представил нас друг другу. Как и положено, вопросы свои я задавал ей через Скорика, через него и получал ответы, он все это заносил в протокол. Уточнив кое-какие мелочи, я спросил:

– Светлана Васильевна, в день, предшествовавший отъезду в Богдановск Кубраковой и Назаркевича, он был в ее кабинете. Так?

– Да. Он и Лагойда.

– Назаркевич был вызван Кубраковой или пришел сам?

– Пришел сам.

– В связи с чем?

– Не знаю.

– Он долго пробыл?

– Нет.

– Припомните, пожалуйста, как все происходило дальше?

– Время было перед обедом. Елена Павловна никогда не ходила на обед ни домой, ни в столовую. Обычно я бегаю в буфет и приношу ей какие-нибудь бутерброды. Так и в этот раз: купила плавленый сырок и два бутерброда с колбасой, заварила чай. Она еще посетовала, что колбаса очень жирная. Но другой не было. Потом она вышла в приемную вместе с Назаркевичем, отдала мне пустые тарелки, а он протянул ей какие-то бумаги. Она, не читая, перелистала и велела мне зарегистрировать их и вложить в папку, с которой ходит к директору, тут же ушла к себе в кабинет и захлопнула дверь. Однако Назаркевич почему-то забрал, почти выхватил у меня эти бумаги и что-то пробурчав, вышел. Вот и все.

– Значит, содержания этих страничек вы не знаете?

– Нет…

– Виктор Борисович, – обратился я к Скорику, когда она ушла, – как я понимаю, ваша версия выглядит так: Назаркевич эти бумаги дал Кубраковой на обрыве перед Богдановском, там она и оставила свои "пальцы". Вы, конечно, обратили внимание, что "пальцы" на страничках столь четкие, что папилярные узоры можно читать зажмурившись. Как будто подушечки пальцев Кубракова специально намазала жиром.

– Я понял вас, – перебил он меня. – Вы хотите сказать, что она оставила "пальцы" у себя в кабинете? Колбаса на бутербродах была жирная, не вытерев как следует руки, Кубракова взяла бумаги, поданные Назаркевичем. Но это всего лишь ваша гипотеза и она нисколько не сильнее моей: разве не могла Кубракова есть подобный бутерброд, сидя в машине Назаркевича по дороге из Богдановска к обрыву? Пусть не бутерброд! Но мало ли от чего у человека могли быть жирные пальцы, которые она плохо вытерла или не вытерла вообще. Артем Григорьевич, вы не хуже меня знаете, как мало нужно влаги, чтобы оставить "пальцы" на белом листе бумаги. Там над обрывом, когда она брала протянутые ей странички, у нее могли быть потные руки.

– Согласен. Мы имеем два варианта. И это существенно для Назаркевича: мы обязаны в этом случае истолкование вести в пользу обвиняемого, поскольку обе гипотезы исключают друг друга, – я посмотрел ему в лицо.

– Что ж, – дернул он головой, – допустим. Тогда я должен вам сообщить, что, возможно, поколеблет вашу позицию, – в глазах его дрожала насмешечка. – Оперативным путем нам удалось установить…

И тут он рассказал мне о приезде польского майора, о некоем Тадеуше Брониче, о чемоданчике с бирками, похищенном рэкетиром…

– Ну, а ближе всех к поликаувилю находилось только двое, те, кто работал над ним и с ним: Кубракова и Назаркевич…

Да, сюрприз оказался для меня невеселый, я понял это, когда взяв дело и сев в сторонке за маленький столик, на котором стоял графин с водой, стал читать. Особенно впечатлял последний допрос Назаркевича, где речь шла о том, как и в чем хранится поликаувиль, о круге лиц, имевших к нему доступ и возможностях проникнуть в емкость с этим удивительным лаком. Раздражало меня то, с каким смирением на допросе Назаркевич шел навстречу версии Скорика: на вопросы следователя он давал такие же прямые, как бы бесхитростные ответы. Что это? Тактика Назаркевича? Наивность? Хитрость? А еще выплыл чемоданчик с бирками, который упер мой бывший подзащитный, отбывающий сейчас срок в колонии. Но говорить об этом Скорику я не посчитал нужным…

30

Агрба не показывался и не звонил несколько дней. Скорик догадывался, что выполнив намеченное по делу Назаркевича, Джума несколько отстранился, вцепившись в вылезший хвостик – Тадеуш Бронич, кольца, – а кроме того, возможно, Проценко впряг его в какие-нибудь новые розыски: грабежей, изнасилований, убийств, разбоев хватало, область выходила в этом смысле на одно из "ведущих" мест в республике, и Скорик с тоской подумал, что конца этому не будет, что от Агрбы, от милицейских следователей часть этих дел естественным образом, как всегда, перекочует к нему на письменный стол. Что-то пойдет легко, а что-то мучительно, с ошибками, с промахами, с утыканием в тупики, с меняющимися версиями. И так всю жизнь; потом он превратится в Миню Щербу – располневшего, старого, больного, безразличного к своей одежде, с циничным отношением ко многому, а беззлобный цинизм этот, как изжога, зависит от того, чем постоянно питаешься…

Некоторое сомнение, возникшее после позавчерашнего визита Устименко, улеглось. Вертевшиеся в голове обрывки фраз, имена, фамилии, эпизоды из дела постепенно сортировались, укладывались в отдельные группки, между ними возникали связующие ниточки: сигнализация лаборатории Кубраковой вахтер, у которого хобби копаться в разных реле, электромоторчик – бутылка поликаувиля в Польше в гараже у жулика Тадеуша Бронича, сбытчика (изготовителя?) фальшивых колец – Вячин ездил в Польшу сразу после гибели Кубраковой; о поликаувиле Вячин узнал от Лагойды и Назаркевича; но Назаркевич ближе всех, кроме Кубраковой, к поликаувилю – гибель Кубраковой – его угрозы и прочие улики… Допросить опять всех?.. Боже, неужто все сначала?.. Или дожимать Назаркевича, выполняя при этом все, что написал и еще напишет в своих ходатайствах Устименко?.. Любопытно, а нет ли автомобиля у вахтера?.. А почему бы ему не иметь? Долго жил на Севере, заработал, купил развалюшку, привел в порядок… Надо, чтоб Агрба узнал, у кого из всех проходящих по делу есть машины, какие, цвет, где были в тот вторник и в среду… У Яловского: кажется есть… Почему через день-два после отъезда Кубраковой в Богдановск ею – не вернулась ли интересовались Вячин, Яловский, Лагойда? Поводы внешние у каждого невинны. Однако этот интерес можно истолковать иначе: одному из них есть нужда засвидетельствовать свою неосведомленность о случившемся или проверить, не докатилась ли еще до института некая весть о происшедшем с Кубраковой… Но кому из троих это важно знать? Может и никому, потому что это четвертый: Назаркевич…

Он брился в ванной, стоя обнаженным перед зеркалом, глядя на свое мускулистое, с гладкой кожей тело, и недавняя мысль, что может превратиться в толстого, рыхлого Щербу, стала смешной… В зеркале за спиной возникла Катя.

– Ты чего так долго? Опоздаем, Витюша.

– Не опоздаем, это не кинотеатр, видеокассету можно остановить.

– Но они просили к семи, неудобно.

– Уверяю тебя, мы придем, Зойка еще тарелки только расставлять будет.

– А как называется фильм?

– "Любите свое тело", кажется так, или "Любите ваше тело". В общем одно и то же, наверное, какая-нибудь инструкция по сексу.

– Ты против? – она положила ладонь на ребра, пошевелила пальцами.

– Думаешь, что-нибудь новое узнаешь?.. Не щекочи, я порежусь.

– Как у тебя с Устименко?

– Пока относительно гладко.

– Может это тактика: довести до суда, а там обрушить…

– Не думаю, что ему нужна сцена, где бы он выглядел героем. Он всем этим уже давно насладился… Впрочем… Кто знает, может захочет облачиться в латы в распорядительном заседании и уж там протрубить в рог… Посмотрим… Какую мне сорочку надеть?

– Сиреневую. Я ее погладила. По дороге надо будет купить цветы…

Была суббота, она шли в гости к приятелям…

В ту же субботу из отпуска вернулся Михаил Михайлович Щерба. В понедельник он вышел на работу; как всегда после отпуска, до обеда болтался по кабинетам – посидел у шефа, у его замов. Шел обычный треп, узнавание новостей, обмен анекдотами. Во второй половине дня он уже сидел у себя в кабинете, положив тяжелые руки на непривычно пустой, еще не заваленный бумагами стол. На гладком загоревшем лице Щербы еще покоилась праздная безмятежность, в глазах еще жила лень и благодушие. Он знал, что все это исчезнет, едва он откроет сейф и переложит оттуда на стол папки.

– Как отдохнули? – спросил Скорик, вошедший поприветствовать вчерашнего отпускника.

– Отдыхать всегда хорошо. Сбросил шесть килограммов.

– Что, скудный харч?

– Харч обычный, санаторский, вынужденно-диетический, как у всех сегодня. Нет, просто много ходил, душ-Шарко, лечебная физкультура… Ну, а что у вас тут? Как дело Кубраковой?

– Принести, почитаете?

– Не надо, расскажите.

За месяц отпуска, выключившись из всего, Щерба слушал отстраненно, как говорят "на свежее ухо", и потому в какой-то момент вдруг обеспокоенно подумал: "Не слишком ли гладко: колпачок от газового баллончика – в машине Назаркевича; каскетка там же; бумаги с "пальцами" Кубраковой – в "бардачке" той же машины… Не поторопился ли Скорик, засунув Назаркевича в СИЗО? Можно было обойтись без такой меры. Странно, что шеф дал санкцию… Как это Скорику удалось его уломать?.." Но когда Скорик, завершая, рассказал о вновь открывшихся обстоятельствах – о поляке Тадеуше Брониче, о кольцах и поликаувиле, которым их обрабатывали, – все это несколько сняло сомнения Щербы; он уловил ход рассуждений Скорика, в них была логика, потому что проглянула причинная связь: Назаркевич – поликаувиль, а поликаувиль – это поляк и кольца, хотя жешувский таксист, сбывавший их, и не знал, возможно, что Бронич, похоже, и есть главный поставщик этого "золота", ведь не случайно бутылка с лаком найдена у него в гараже. А это не просто лак, а поликаувиль: секрет, дефицит, открытие, событие, тра-ля-ля, и хозяйка его – Кубракова, а ее вторая, но единственная рука, правая там или левая неважно, – Назаркевич! И Щерба решил не высказывать своих первоначальных сомнений и не пенять Скорику, что тот поспешил отправить Назаркевича в СИЗО. "Может, он и прав. Не стоит выбивать его из колеи", – подумал Щерба, хотя забыть о том, что защитник Назаркевича Устименко, не мог: слишком хорошо и давно знал Артема Устименко как криминалиста, следователя, да и как адвоката…

31

Тадеуш Бронич, возвращавшийся из Турции, благополучно пересек южную границу. Но пока он, благодушествуя, ехал из Баку, одной рукой держа баранку, а локоть другой лихо выставил за окно, на западную, советско-польскую границу в УВД к Проценко ушли две телефонограммы примерно одного содержания: "Приехал, встречайте".

Стекла в машине были опущены, жаркий сквозняк метался по салону, вдоль дороги тянулся унылый пейзаж – холмы с уже сожженной травой, на которых иногда возникали медленно передвигавшиеся комочки – стада баранов. Скаты шипели на расплавленном асфальте. В безоблачном, утратившем от зноя синеву небе висело бесцветное солнце. В тени, как сообщило радио, под сорок (но где эта тень?!), а сколько же на солнцепеке, на этом шоссе? Все шестьдесят? Ужас! Как тут можно жить?! Но "Вольво", слава Богу, знала свое дело, двигатель работал без сбоев, бак полон. Тадеуш заправился девяносто восьмым у интуристовской колонки, сунув в окошечко небритому жирному заправщику сувенирную дешевку – прозрачную авторучку с голой девкой внутри, при наклонах жидкость, в которой плавала девка, либо натягивала на нее купальник, либо снимала его…

В Баку он пробыл неделю, отдохнул, встретился с приятелями – деловыми людьми, покайфовал. Настроение было хорошим, поездка удалась: выгодно сбыл кольца в Болгарии и Турции. Правда, несколько огорчился, узнав от бакинских друзей, что их курьер, возивший "Пробе" фабричные бирки к кольцам, съездил неудачно – рэкетиры хапанули его чемоданчик, пришлось уносить ноги. Но это не страшно, главное, что ушел, а новый пакетик с бирками он, Тадеуш, захватит с собой. В Турции он плотно загрузился шмотками. Сбросит своим людям на Украине. Оттуда заберет кадмиево-никелевые листы, каждый тут стоит 4-5 бутылок водки, а в Польше 700-800 долларов. Вез он из поездки приличную сумму "зеленых", вписал их в декларацию, так что осложнений на западной границе не должно быть. Правда, немножко "зеленых" и "деревянных", когда сдаст шмотки, придется отвалить парням за прежнюю партию колец. Но вот брать ли у "Пробы" новую – вопрос. Может, потерпеть, отложить до следующего раза, чтоб не перенасыщать польский рынок и не привлекать внимания, хотя здорово выручает этот поликаувиль?!.. При воспоминании о Польше остро захотелось скорее добраться, услышать родную речь; сестра Марыська сварит любимые флячки, выставит две бутылки "сенатора" из холодильника. Подумав о холодном пиве, Тадеуш ощутил вязкую слюну во рту; сейчас, потный от зноя, он уплатил бы любые деньги за бутылку… Дома, уладив все дела, отлежавшись два-три дня, позвонит в Тарнув и услышав в ответ веселое женское "Хальо, я слухам!", скажет: "Баська, укладывай чемодан, дорогая, едем в Сопот на месяц. Позвони в тамошний ОРБИС [польская туристическая фирма] на Богатеров Монте-Кассино, закажи хорошую частную квартиру. Закажи от своего имени. Поняла? Самую лучшую, форсы есть. Захвати ракетку, я привез тебе коробку мячей "Шлезингер". Будешь бегать в шортиках по корту, показывать свои длинные ножки бесплатно. А ночью я сниму с тебя эти шортики тоже бесплатно, а потом пойдем на пляж и будем купаться голенькими… Ха-ха-ха!".

32

Как каждый нормальный человек, Юрий Лагойда не любил очередей, но как каждый нормальный "совок", увидев хвост к лотку, где продавали свежую горбушу, Лагойда пристроился за какой-то взмыленной дамой, от которой резко разило смесью пота и дезодоранта. Прикинув, понял, стоять придется минут сорок-пятьдесят, значит опоздает, а Вячин будет ждать, как уговорились. Не годится. Лагойда не любил опаздывать. Горбушу продавали по 45 за килограмм. Он знал, что к концу дня, на рынке тетки-спекулянтки будут гнать по сотне за рыбину. Ему, одинокому (в прошлом году разошелся с женой), денег хватало через голову, поэтому, поразмыслив, решил не стоять. И едва хотел отойти, как услышал:

– Юра! Лагойда! – кто-то позвал из очереди.

Оглядевшись, увидел знакомого фармацевта-технолога с химфармзавода. Они познакомились лет пять назад в круизной поездке по Дунаю, с тех пор иногда перезванивались, встречались за кружкой пива, а еще их связывал Назаркевич, знавший обоих.

Поздоровались.

– Рыбки захотел, – спросил фармацевт.

– Стоять не буду, времени нет.

– Я слышал, ты ушел в кооператив к Коле Вячину?

– По совместительству.

– Что у Сереги Назаркевича? Все еще под следствием?

– Да.

– Жалко парня.

– Да.

– Дело у нас с ним хорошее сорвалось.

– Какое?

– С поликаувилем.

– С поликаувилем?

– Ты только не очень распространяйся. Кубракова была против, мол, кустарщина, отказалась экспериментировать. Правда, Кубраковой уже нет, но все равно афишировать не стоит. Мы с Сергеем испытали лак, как упаковочный материал: таблеток, всяких драже. Это была идея Назаркевича. Эффект потрясающий, срок хранения лекарств увеличивается в три-четыре раза… Экономия денег, а, главное, – сырья: фольги, сам понимаешь… Теперь все накрылось.

– А откуда у вас поликаувиль? – насторожился Лагойда.

– Сергей дважды приносил граммов по пятьдесят, сливал из отстойника. Этого хватало с лихвой.

– Запатентовали?

– На каком основании? Во-первых, до конца эксперимент не довели, во-вторых, лак-то, в сущности, Сергей брал нелегально.

– Оба вы вроде тихие, а вон как шустрили!.. А если бы опять достали лак, продолжал бы работы?

– Где ты теперь возьмешь лак? Серега – ту-ту.

– Это я гипотетически.

– Нет, все равно в итоге надо выходить на ваш институт. Возможно сейчас, когда Кубракова не помеха, Яловский согласился бы взять под опеку эту тему. Но без Назаркевича не потяну.

– Да… зигзаги… – Лагойда посмотрел на часы. – Будешь стоять? кивнул на очередь.

– Постою.

– Я пошел, опаздываю.

– Привет Коле Вячину…

Всю дорогу до кооператива Лагойда думал об услышанном от фармацевта, пытаясь оценить по-всякому, прикидывал, сообщить ли об этом Вячину, но так ничего и не решил…

В узенькой приемной Вячина секретарша мягко, как на беззвучном пианино, касалась клавиатуры компьютера, иногда поглядывая на дисплей.

– Николай Николаевич у себя? – поздоровавшись, спросил Лагойда.

– Нет, срочно ушел в прокуратуру, звонили оттуда.

– Давно? – насупился Лагойда.

– Минут сорок назад.

– Он направился было к выходу, но секретарша остановила его:

– Юрий Игнатьевич, вам звонили.

– Кто?

– Какой-то Женя, сказал, что разыскивал вас в институте.

– И больше ничего?

– Больше ничего.

– Спасибо, – он быстро вышел.

Вечером Лагойда позвонил Вячину домой:

– Я приходил, но ты побежал в прокуратуру. С повинной, что ли? спросил он шутливо. – Чего они хотели?

– Да ну их к черту! Одно и то же: где был тогда-то, зачем приходил к Кубраковой, на чем ездил в Польшу, зачем, почему интересовался поликаувилем…

– Подлавливали, может на этот раз соврешь… Мною не интересовались?

– Спросили только, есть ли у тебя автомобиль, какая модель, какого цвета… так что жди, наверное, пригласят.

– На хрена им моя машина и я вместе с нею?

– У них спроси. А на хрена им Яловский? Я встретил его там, когда он вышел из этого же кабинета… Приходи завтра часов в десять. Сможешь?

– Завтра нет, много работы в институте.

– Что с металлом?

– Договорился, в пятницу завезут…

33

Накануне я созвонился со Скориком, на мою просьбу встретиться, он и в этот раз дал любезное согласие, хотя я понимал, чего оно ему стоило. Не успел я усесться перед ним, как вошел Миня Щерба, вроде случайно, но я понимал, что это отрепетировано.

– О! Артем! Привет, – заулыбался он, протягивая мне руку. – Ты, говорят, у нас теперь частый гость.

– Что поделать, Миня. Как отдохнул? – спросил я.

– Уже начинаю забывать. С вами не соскучишься, – сказал неопределенно "с вами", но я-то понял, что он имел в виду. – Я не помешаю, если посижу? – сощурил Миня добрые хитрые глазки. – Я молча.

– Мне нет, – ответил я.

– Мне тем более, – сказал Скорик.

– Тогда приступим, – повернулся я к Скорику. – Виктор Борисович, директор Богдановского завода резиновых изделий Омелян показал, что в среду около десяти утра у шлагбаума во встречной машине он увидел Кубракову.

– Совершенно верно.

– И что на водителе была знакомая нам каскетка, надвинутая низко на лоб. На вопрос криминалиста Войцеховского: "Солнце било в глаза?" Омелян ответил: "Нет, в эту пору оно еще на востоке, значит в глаза мне, а встречным в затылок". Назаркевич не отрицает, что был в каскетке, поскольку мешало солнце, но оно могло мешать ему лишь во второй половине дня, где-то часов в 17-18.

Омелян видел Кубракову и водителя у шлагбаума в среду, а Назаркевич утверждает, что в Богдановске он был во вторник.

– Какая разница? Сейчас нам важны не день, а время дня.

– А если Назаркевич врет, что солнце било в глаза, врет, чтобы сместить время, внушить вам, мол, час заката, а Кубракову видели, дескать утром.

– Позвольте, но откуда ему известно, что ее видели утром? Он же не знаком с показаниями Омеляна.

– Ну хорошо, – вроде согласился Скорик и тут же довольно удачно нашелся, – пусть будет по-вашему: каскетку он надвинул на глаза во время заката, когда действительно возвращался из Богдановска, отмахав к этой поре процентов восемьдесят, а может и все девяносто дороги. Но! Происходило это не во вторник, как он утверждает, а в среду, в среду, после всего содеянного, отсидевшись где-то до предвечерья.

Боковым зрением я увидел, как довольно ухмыльнулся Миня. Он встал и вроде безразлично произнес:

– Ладно, сражайтесь, я пошел, своих дел полно, – по-приятельски попрощавшись со мной, удалился.

– Допустим, Назаркевич все это рассчитал. Но зачем ему такие сложности городить? Ведь он мог просто заявить: "Каскетку, которую нашли у меня в машине, я не надевал уже месяц. Валяется она на всякий случай". Согласитесь, таких каскеток, наверное, тысячи: одинаковой расцветки и одного покроя.

– Вы хотите сказать, что Омелян видел не Назаркевича, а другого человека? – Скорик выпрямился.

– Не утверждаю, но допускаю, – кивнул я. Скорик, как мне показалось, был раздражен, возможно тем, что Миня отмолчался и как привередливый зритель покинул наскучивший спектакль. Не дожидаясь ответа Скорика, я продолжал: – Виктор Борисович, с вашего разрешения я хотел бы задать несколько вопросов тому, кто осматривал одежду Кубраковой и Назаркевича.

– Это делал Войцеховский.

– Если можно, пригласите его.

Он снял трубку, позвонил:

– Адам Генрихович? Может зайдешь, тут Артем Григорьевич Устименко хочет тебя видеть?.. Хорошо, ждем.

Вскоре Войцеховский пришел, мы поздоровались. Вопросы, как и положено, я задавал ему через Скорика:

– Адам Генрихович, экспертизу одежды Кубраковой и Назаркевича, как зафиксировано в деле, проводили у вас?

– Да.

– На пиджаке и брюках Назаркевича обнаружены микрочастицы кофты Кубраковой, в которой она была в день убийства. Из показаний Омеляна нам известно, что Кубракова сидела сзади водителя. Адам Генрихович, у вас автомобиль есть?

– Есть.

– Как часто вы оказываетесь на заднем сидении?

– Практически никогда. В этом нет нужды, – он, видно, понял, куда я клоню, сказал: – Но мы же не можем исключить, что где-то по дороге, по какой-то неизвестной нам причине Назаркевич остановил машину и пересел к Кубраковой. Может быть ради какого-то разговора.

– Разумеется. Адам Генрихович, вы лично делали экспертизу на наложение микрочастиц?

– Нет, мой помощник, стажер. Я в тот день уезжал – изнасилование в Клинцах.

– Вы не могли бы пригласить его сюда?

– Конечно можно, – Войцеховский позвонил: – Роман, оставь все, зайди к Скорику.

Романом оказался молодой человек лет двадцати шести, он смущенно стоял у двери.

– Садись, – сказал ему Войцеховский. – Артем Григорьевич Устименко, адвокат Назаркевича. У него к тебе есть вопросы, – Войцеховский указал на меня.

– Роман, ваше отчество? – спросил я.

– Степанович.

– Роман Степанович, вы готовили к экспертизе одежду Назаркевича и Кубраковой на наложение микроволн?

– Да.

– Как? Опишите пожалуйста.

Он посмотрел недоуменно на Войцеховского, затем на Скорика, записывающего мои вопросы и его ответы.

– Сперва выложил на стол мужской костюм из мешка N_1, потом упаковал его обратно и достал женскую кофту из мешка N_2.

– И куда выложили?

– Ну, на стол, на этот, он покрыт оргстеклом.

– Значит содержимое обоих мешков вы осматривали на одном и том же столе? – уточнил я.

– Да.

– Я же тебе сказал делать это на разных столах! – багровея, Войцеховский уперся взглядом в лицо стажера – понял, что произошло.

– Второй стол был занят, Адам Генрихович, – поникнув, тихо произнес стажер. – Там были разложены пять экземпляров какой-то рукописи, вы не велели их трогать. А стекло я маленько протер, – голос его совсем сел от волнения, горло пересохло.

Войцеховский досадливо махнул рукой.

– У меня больше вопросов нет, – сказал я.

– И ко мне? – спросил Войцеховский.

– И к вам тоже, Адам Генрихович.

Резко поднявшись, Войцеховский вышел, за ним понуро последовал стажер.

– Какова цена этой экспертизы для суда? – обратился я к Скорику.

– Грош, – раздраженно он бросил на стол ручку. – Даже если перенос волокон с кофты Кубраковой на пиджак Назаркевича произошел не на столе, как полагаю я… Какие у вас еще ко мне просьбы или ходатайства? – уже откровенно недружелюбно спросил Скорик.

– Я хотел бы еще раз выслушать пленку на автоответчике, если вы не возражаете.

Ничего не ответив, Скорик вытащил из сейфа автоответчик Кубраковой:

– Можете устроиться в соседнем кабинете, там никого, люди в отпуске, – он отодвинул маленький столик с графином, открыл дверь в смежную комнату…

Я запустил кассету. Запись пошла с монолога-угрозы Назаркевича, поскольку, видимо, Скорик был сосредоточен именно на этой улике. Мне тоже хотелось вновь услышать и слова Назаркевича, и их интонацию. Когда голос его умолк, после краткой паузы заговорил Яловский: "…куда это вы запропастились? Уже половина первого ночи…" Затем несколько секунд пленка до самого конца была "немой", никакой записи. Щелчок – и аппарат автоматически выключился. Посидев какое-то время в раздумьях, снова оценивая грозные слова Назаркевича, финальную фразу "Вы еще об этом пожалеете", я стал "перегонять" пленку к началу, к тому месту, с которого начал слушать, но, похоже, не рассчитал, отмотал слишком много, и когда нажал клавишу пуска, ничего не услышал, пленка была чистая, без записи, а потом возник голос Кубраковой: "Меня нет дома. Говорите", а за ним мужской голос: "Елена Павловна, это Ставицкий с авиаремонтного. Я смогу, как и обещал, дать вам немного бериллиевой бронзы. Надеюсь и вы мне поможете. Жду вашего звонка". Стоп! Бериллиевая бронза! Кольца… из бериллиевой бронзы!.. Покрыты каким-то сверхпрочным лаком… Так сообщил офицер польской полиции… Бутылка с поликаувилем в гараже… как его… Бронича… Бериллиевая бронза… Зачем она Кубраковой?.. Но ведь обращалась же к какому-то Ставицкому на авиаремонтный за бронзой!.. Бериллиевой… Ни я, ни Скорик еще при первом прослушивании кассеты, естественно не обратили внимания, ибо история с кольцами всплыла через два с лишним месяца. Оба мы были загипнотизированы одним: монологом-угрозой Назаркевича, тут мудрено было вспомнить записанный на автоответчике звонок какого-то Ставицкого с авиаремонтного завода – обычный деловой, как и звонок Яловского. Наружу выпирали только слова Назаркевича – они для Скорика слишком плотно вписывались в его версию! Все же остальное выпало, как пустяки чисто служебного свойства!..

Вернув запись к звонку Ставицкого, я выключил прибор и вошел к Скорику. Тот читал какие-то бумаги.

– Закончили? – отвлекшись, равнодушно спросил он.

– Виктор Борисович, хочу познакомить вас с одним сюжетом, – я опустил на стол перед ним автоответчик.

– Что еще, – сдерживая недовольство, спросил он.

– Послушайте вот это, – стоя перед ним, я включил прибор.

Все заняло секунд десять. Скорик был не дурак, дослушав, сразу усек ход моих мыслей.

– Любопытно, – слабо улыбнулся он. – Как вам пришло в голову? искренне вырвалось у него.

– На то же самое натолкнулись бы и вы, отмотав пленку к началу. Чисто механически, случайно, как и я.

– Надо будет попросить Агрбу… заняться.

– Конечно. – И чтобы укрепить его в этом желании, когда наши интересы впервые совпали, я добавил: – С самого начала до места, где начинаются записи, пленка чистая. Либо ничего не записывалось…

– Либо стерто Кубраковой, – перебил он. – Скорее последнее, включился он в ход моих рассуждений. – Иначе какой смысл отматывать чистую пленку почти до конца и оставить кусочек для трех последних разговоров? Но почему Кубракова не стерла ее всю?

– Есть два объяснения: или три последние записи: звонки Ставицкого, Назаркевича и Яловского она хотела сохранить, как важные для нее, или не успела стереть перед отъездом в Германию.

– Едва ли. Почему-то хотела сохранить. Ну, звонок Назаркевича понятно… А вот предыдущий – Ставицкого и последующий Яловского, – он пожал плечами. – Тут, возможно, был какой-то интерес у нее.

Мы так оживленно и согласно обсуждали мое открытие, что со стороны казалось, будто беседуют, подбадривая друг друга, единомышленники. В действительности же каждый из нас преследовал свою цель: Скорик надеялся усилить свою обвинительную позицию, где Назаркевич уже виделся ему связанным не только с поликаувилем, найденным в гараже Тадеуша Бронича, но и с бериллием для фальшивых колец; я же рассчитывал на противное – вдруг все откроется таким образом, что получу еще один козырь против обвинения. Правда, интуитивно побаивался, что Скорик тут имеет предпочтение, но пренебречь открывшимся обстоятельством я не мог. Несколько смущало меня (а, возможно, и Скорика, но он умолчал об этом), каким образом тут замешана Кубракова: Ставицкий с авиаремонтного обещал бериллий именно ей?!..

34

Телефонограмма пришла утром: Тадеуш Бронич на машине "Вольво" с польскими номерами миновал Ростов-на-Дону, движется в сторону Украины.

Для Агрбы оставалось неясным, где Бронич решит пересекать границу: тут или через Волынь махнет на Брест, в Белоруссию. Проанализировав всю ситуацию, Проценко и Агрба пришли к выводу, что логичнее ждать тут польская граница и таможня рядом, отсюда до дома Броничу рукой подать. Такого же мнения придерживался и майор Чеслав Ендрых. Поэтому все было сориентированно на этот вариант…

Выйдя от Проценко, Джума уехал на авиаремонтный завод к Ставицкому, предварительно выяснив, что таковой на заводе имеется, и что он замдиректора по режиму. Созвонившись, Джума договорился о времени встречи. "Приезжайте, пропуск будет на проходной", – заверил Ставицкий…

В комнатке на проходной сидел солдатик с красной нарукавной повязкой. Агрба протянул в окошечко удостоверение. Солдатик с интересом глянул на фотографию Джумы в форме, а затем на Агрбу в неприметном штатском одеянии, выписал пропуск, оторвал от корешка, протянул Джуме, объяснил, как пройти в заводоуправление и открыл автоматический турникет.

Замдиректора по режиму уже ждал Джуму. Агрба подал удостоверение с вложенным внутрь пропуском.

– Садитесь, товарищ Агрба. Слушаю вас.

– Георгий Семенович, вы Елену Павловну Кубракову знали?

– Да. Иногда она к нам обращалась.

– А вы знаете, что она погибла?

– Я был на похоронах.

– На кассете ее автоответчика есть запись вашего телефонного звонка по поводу бериллиевой бронзы.

– Я звонил ей, сообщил, что она может получить, я ей обещал.

– Как часто она обращалась к вам за бериллием?

– Это впервые. А что вас смущает?

– Институт, в частности лаборатория Кубраковой им никогда не пользовались. А что вы рассчитывали получить взамен?

– Они испытывали новое антикоррозионное покрытие на нескольких автомобилях. Я тогда купил "Жигули-пятерку" и предложил ее в качестве подопытного кролика. И им хорошо, и мне полезно. Елена Павловна пообещала.

– И попросила бериллий?

– Нет. А вот недели через три от ее имени позвонил человек и попросил с килограмм бериллиевой бронзы.

– Назвался?

– Просто сказал, что от Елены Павловны. Мне этого было достаточно.

– Он был у вас?

– Нет.

– Георгий Семенович, расскажите-ка все это подробно, с мелочами, попросил Агрба.

– Значит, обратился он от ее имени. У меня как раз в наличии не было бронзы. Порекомендовал ему связаться со мной через две недели. Но металл поступил раньше. Вечером я позвонил Елене Павловне домой, попал на автоответчик, я передал все, что нужно. Дня через три этот человек позвонил, я велел ему приехать на следующий день. Так и было: назавтра он объявился на проходной – мне дежурный солдат дал знать. Заказал я пропуск.

– На чью фамилию?

– Вот этого не помню. Фамилия, как говорится, рядовая, незапоминающаяся да и минуло уже дольше двух месяцев, где тут удержать в голове, за это время такое количество людей пребывало, всех не упомнишь! У нас у бюро пропусков очереди случаются, к нам едут из разных регионов, мы на округ единственные. В тот раз, наверное, так и было: пока он достоялся, пока выписывали пропуск, пока шел ко мне через всю территорию, как и вы, мы-то, видите, аж где находимся, – меня срочно вызвало начальство: в одном цеху ЧП случилось, взорвался баллон с кислородом, рабочему кисть оторвало. Я бегал туда. Пробыл там часа полтора, а может и два. Этот, от Кубраковой, видимо, не дождался. Через день-два я позвонил ей на работу, сказали уехала в Германию. А потом вот – погибла. За бронзой больше никто не пришел…

– Где в городе она еще может использоваться? На каких предприятиях?

– В радиоэлектронике, в точной механике.

– А поступает откуда?

– С металлобазы.

– Сколько бронзы просил человек от Кубраковой?

– С килограмм.

– Так мало?!.. "Килограмм с любого склада, с любой базы можно вынести, никто и не почухается", – подумал Агрба. – Жаль, что вы не запомнили его фамилию… Георгий Семенович, а корешки пропусков у вас сохраняются? Можно по ним установить фамилию этого посетителя?

– Сможем. Порыться только надо. Месяц и день определим, ведь он приходил, когда у нас ЧП случилось с баллоном, день памятный.

– Как быстро вы сможете это сделать?

– К концу недели. Как вас найти?

– Запишите мои телефоны, служебный и домашний, а еще следователя прокуратуры товарища Скорика, если не дозвонитесь ко мне, – Джума продиктовал…

35

– Ну что? – спросил меня Назаркевич, когда мы в очередной раз встретились в СИЗО.

– По-моему все идет нормально, – и я пересказал ему, что уже мною сделано.

– Ну-ну, – он ухмыльнулся.

– Сейчас меня занимают две вещи: каким образом колпачок от газового баллончика очутился в кармане чехла вашей машины, и – самое главное майор Агеев, которому вы разбили "Москвич" в ту злополучную среду.

– На первый вопрос у меня есть банальный ответ: колпачок подбросили. Неужели вы сами не могли прийти к элементарной мысли? – раздраженно спросил он. – Я говорил вам, что правая передняя дверца не запирается, замок испорчен.

– Где это могли сделать?

– Да где угодно! Во дворе у моего дома, на стоянке возле института.

– Если во дворе, то только человек, который знает ваш адрес. Если на стоянке, значит тот, кто осведомлен о месте вашей работы, номере машины и, возможно, что в нее можно беспрепятственно проникнуть. В обоих случаях человек знающий вас неплохо.

– Забавно, – он со странным интересом посмотрел на меня.

– Теперь майор Агеев. Постарайтесь, Сергей Матвеевич, вспомнить абсолютно все, о чем вы тогда на шоссе с ним говорили.

– Я уже рассказывал об этом и следователю, и вам! К чему эти повторы! Я не страдаю амнезией! – резко сказал Назаркевич.

– Случается, что человеческая память отторгает какие-то мелочи. Они несущественны для обычной ситуации, – сдержался я. – Наша же с вами ситуация по понятным вам причинам необычна.

– Ничего, кроме того, что я уже говорил, не было. Я его стукнул, он меня обматерил, я уплатил деньги, он отбуксировал меня домой.

– Но у вас же был еще разговор с ним об этом… как его… декодере.

– Какой там разговор! Просто он сказал, что может достать мне, их через его руки проходит сотни. Вот и все. Может он служит в радиотехнических войсках. Мало ли сейчас в армии радиоэлектроники! Если вам так нужен этот Агеев, почему не поищите его через ГАИ?

– Сергей Матвеевич, я никакого не имею права искать, это прерогатива следствия. Но, насколько мне известно, они искали и через ГАИ. Обнаружили нескольких Агеевых, но, увы, во-первых, все они гражданские, а во-вторых, ездят не на "Москвичах": двое на "Жигулях", один на "Ниве", двое на "Волгах", еще один на иномарке и еще двое на "Волыни".

– Получается, что нужный нам Агеев ездит без прав, без техпаспорта на незарегистрированной машине? Чушь какая-то!

– Сергей Матвеевич, Агеев нужен не столько мне, сколько нам обоим, а ежели уж совсем точно, прежде всего вам. Далее: машина может быть его жены, брата, свата, а ездит он по доверенности.

– А почему они не ищут его через адресное бюро? У нас же и мышь без прописки нигде проживать не может.

– Искали. Нет такого. Вернее Агеевы есть, но не те, кто нам необходим… Я виделся с вашей женой. Она просила передать, чтоб вы не волновались, у нее все в порядке. Ее брат договорился с какими-то хорошими мастерами отремонтировать вашу машину. Что ей передать?

– Придумайте сами. Что я могу отсюда передать?..

Я старался разговаривать с Назаркевичем сдержанно, не реагировать на его колкости, вспышки. Мерзкий характер! Я догадывался, как сложно с ним сослуживцам, друзьям, если таковые имеются, наконец, в быту – домашним, близким. Моя же временная роль в его судьбе предписывала терпение…

Глянув на часы, я понял, что в прокуратуру уже не успевал, хотя очень хотелось узнать, что выяснил Скорик о бериллиевой бронзе с авиаремонтного завода; но было уже около четырех, а в пять обещал прийти мастер из телеателье, которого я ждал всю минувшую неделю…

Дома никого не было: жена повела внука на корт на очередную тренировку. Наскоро пообедав, я уселся за письменный стол, раскрыл блокнот с записями по делу Назаркевича. Хотелось подвести предварительный итог и подумать, как быть дальше. Ничего не переоценивая, я все же пришел к убеждению, что пробил в доказательствах Скорика ощутимые дыры: эпизод с каскеткой, в которой водителя "Жигулей" видел в Богдановске Омелян, обрел уже два толкования, как и отпечатки пальцев Кубраковой, обнаруженные на докладной Назаркевича, изъятой из "бардачка" его машины; что же касается результатов криминалистической экспертизы одежды Назаркевича и Кубраковой, то теперь эта улика выпадала. Скорик не посмеет отправлять дело в суд: с такими прорехами его завернут на доследование еще в распорядительном заседании. Как я догадывался, всю надежду Скорик отныне возлагал на выплывшего поляка Тадеуша Бронича, на Ставицкого с авиаремонтного. Поликаувиль и Назаркевича Скорик встроил в центр этой связки. И я пожалел, что не выспросил у Назаркевича, знает ли он что-нибудь о бериллиевой бронзе, о Ставицком. Мой разговор с ним два часа назад вроде ничего не дал. Но все же… привел меня к несложному умозаключению, что колпачок от газового баллончика подкинуть в машину Назаркевича мог только свой, знавший точно, где это можно сделать и – не менее важно, – когда это нужно сделать…

От размышлений меня оторвал звонок в дверь, я пошел открывать. Это явился мастер из телеателье.

– Что у вас? – спросил он, поставив свой чемоданчик.

– Это уж вы определите – что. Рвется изображение, дергается.

– Идемте, посмотрим…

Смотрел он недолго, вертел какие-то ручки позади телевизора, потом изрек:

– Строчник полетел, надо менять.

– Меняйте.

– У меня с собой нет. Завтра принесу, а этот сниму, раз уж я тут, он стал что-то откручивать, выпаивать.

– Скажите, – обратился я, – где можно купить декодер?

– Где вы его купите? В магазинах их не продают. Зачем он вам?

– Есть желание видеомагнитофоном обзавестись.

– Тут адрес один: наш радиотехнический имени Щорса. Там два цеха на оборонку ишачат, декодеры и кое-что еще для каких-то систем. Если найдете блат – будете с декодером, правда с некондиционным. Их военка обрабатывает и на ширпотреб гонит. А если хотите кондиционный, ищите дырку к оборонщикам.

– А кроме радиотехнического, где еще? – спросил я.

– Больше нигде, – он закончил работу, сложил инструменты. – Значит завтра ждите меня около четырех…

Какое-то время после его ухода я стоял в оцепенении: внезапно возникшая мысль, путаясь, сбиваясь, продиралась к своему логическому исходу. Наконец, додумав все до конца, я взял телефонный справочник, нашел нужный телефон. Сейчас я должен буду нарушить закон: говоря служебным языком, заняться следственными действиями, что мне, адвокату, запрещено. Но соблазн был очень велик, свидетелей не было. И я позвонил.

– НПО имени Щорса. Приемная, – ответил женский голос.

– Будьте добры, как связаться с вашим военпредом, – деловым тоном спросил я.

– Вам кто из них нужен?

– Агеев Витольд Ильич, – я почувствовал, как от волнения напряглась рука, сжимавшая трубку, я ждал, когда женщина на другом конце ответит: "У нас такого нет". Но она поинтересовалась:

– А кто его спрашивает?

– С кафедры автоматики политехнического института, – произнес я первую попавшуюся ложь, но, как потом понял, удачно подсказанную самой ситуацией.

– Позвоните по коммутатору и попросите добавочный 5-73…

Не помню, поблагодарил ли эту женщину или нет. Но увидел трубку, уже лежавшую на аппарате, и почувствовал, как ослабли мышцы лица – и рот растянула улыбка: вот вы где, майор Агеев – самый нужный мне сейчас человек; пообещавший на пустынном шоссе Назаркевичу декодер!.. И тут словно кто-то одернул меня: "А если он скажет, что ничего подобного не было и никакого Назаркевича он не знает? Разве это по какой-либо причине исключено?.."

36

От Ставицкого Агрба уже знал: ЧП – взрыв баллона с кислородом произошло 30-го июня около одиннадцати утра; значит человек, интересовавшийся бериллиевой бронзой, появился у бюро пропусков между десятью и одиннадцатью. Корешки пропусков за этот день лежали перед Джумой, сидевшим обок стола в кабинете Ставицкого. Завод принадлежал военному округу, порядок с пропусками был идеальный: фамилия, имя, отчество, серия и номер паспорта или офицерского удостоверения личности, место работы (для гражданских) и номера частей военнослужащих. До двенадцати часов (Агрба брал с запасом) было выписано пятнадцать пропусков: 6 офицерам воинских частей, 2 – мужчинам из "Укртрансагентства", 2 – мужчинам из "Аэрофлота", 1 – работнику горисполкома (мужчина), 1 – сотруднику института (не указано какого), 1 женщине из Красного Креста, 2 – тоже женщины, сотрудницы КРУ. Агрба составил список и протянул его Ставицкому:

– Давайте, – Ставицкий надел очки. – Офицеры, – он посмотрел номера воинских частей, – это из гарнизона в Бутятичах и в Глухове. Из аэрофлотских один замначальника отряда, я его знаю. Второй, видимо, с ним. Мужика из горисполкома тоже знаю. Он иногда к нам заглядывает. В тот раз, кажется, просил уголки алюминиевые для какого-то стенда. Дальше. Сотрудник института. С этим подождем. Три женщины. Их можно вывести за скобки вообще. Что у нас еще? Двое из "Укртрансагентства". Надо проверить, – он снял трубку, куда-то позвонил: – Левушка, посмотри, пожалуйста, мы в июне имели какие-нибудь дела с "Укртрансагентством"?.. Жду… Так… Так… Понятно, – Ставицкий опустил трубку и уже Агрбе: – У них два трейлера "Мерседес", мы им меняли поршневую группу и растачивали цилиндры, в городе больше никто не брался… Теперь смотрите: в корешках указано, кто заказывал пропуска. Я заказывал два, – вот первый: "Лемешко Василий Васильевич: горисполком. Заводоуправление, Ставицкий". Лемешко был у меня. Минут за пятнадцать до ЧП. А вот второй: "Усов Владимир Александрович, институт. Заводоуправление, Ставицкий". Этот Усов из института ко мне уже не попал, я убежал в цех. Он-то, выходит, и приходил от Кубраковой за бериллием, – Ставицкий умолк, ожидая, что скажет Агрба.

– Спасибо, произнес Агрба, – все оказалось проще, чем я думал, – он взял список, сунул в карман и шумно отодвинув стул, поднялся.

К концу дня через свою справочную Джума, имея серию и номер паспорта Усова Владимира Александровича, уже знал, что Усову сорок два года, живет в доме двенадцать, в четвертой квартире по улице Нечуя-Левицкого. Созвонившись с участковым, Агрба получил краткую информацию об Усове: алкаш, работает на заготовительной базе "Плодоовощторга" возле локомотивного депо; разнорабочий; незлобивый, одинокий; живет в однокомнатной квартире; жена с ребенком ушла…

Было около девяти утра, когда на конечной остановке трамвая почти за городом Джума вышел из вагона. Новые современные складские ангары, старые кирпичные бараки, превращенные в базы-накопители, пакгаузы с подъездными путями, – все это раскинулось на огромной территории. Джума давно здесь не был, и добрых минут сорок отыскивал нужную овощную базу. Попав наконец на ее двор, у нескольких человек Джума спросил, где найти Усова, но одни не имели понятия, кто это, другие посылали Агрбу к овощехранилищам. И только водитель автопогрузчика сказал: "Володьку Усова? Я его только что видел у пятого склада", – и объяснил, как туда пройти. Наконец в одном из огромных сырых помещений с устоявшейся гнилостной вонью Агрба отыскал Усова. Тот с несколькими рабочими грузил в машину ящики с помидорами.

– Владимир Александрович, я к вам, – сказал Джума.

Усов вытер грязные ладони о брезентовый передник, спросил удивленно:

– По каким делам?

– Давайте отойдем в сторонку, – предложил Агрба. Его одолевало недоумение: грузчик, грязный, небритый, алкаш, от которого за пять метров дуло перегаром, от имени Кубраковой, как сотрудник института, приходил к Ставицкому за бериллием? Какая-то нелепость! – Владимир Александрович, я из милиции. Мы сейчас проверяем некоторые заводы, расход у них металла, сказал Агрба.

– Ну а я-то при чем? Вот интересно! – Усов достал из мятой пачки сигарету без фильтра, закурил. Несмотря на серое испитое лицо с провалами худобы на щеках, улыбка его оказалась доброй, по-доброму смотрели и карие воспаленные глаза. – С металлом дела не имею. Помидоры, баклажаны, капуста, слива, яблоко – это пожалуйста.

– А по нашим данным вы были на авиаремонтном заводе, приходили за бериллиевой бронзой.

– За чем? За чем? За какой бронзой? Это когда же?

Агрба назвал месяц, день и час.

– Это кто-то балду вам придумал про меня. Пошутили с вами. Я в ту пору и в городе-то не был. В Закарпатье мы ездили за черешней вчетвером. Вон, хоть у Степки спросите, вместе мы ездили. Да всех хлопцев спросите! Эй, Степан, иди-ка сюда, тут смехота! – Усов оглянулся, позвал кого-то. Но человек, грузивший ящик, отмахнулся.

– А вы такую знаете – Кубракова Елена Павловна? – спросил Агрба.

– Это кто же? Не, не слыхал. Что за дамочка?

Агрба уже понял, что никогда Усов не звонил Ставицкому и не был на авиаремонтном. Тут, возможно, другое. И он спросил:

– Владимир Александрович, а где ваш паспорт?

– Черт его знает. Дома где-то валяется. Я про него не вспоминаю, на кой он мне ляд, кому предъявлять? Головкам капусты?

– А у вас его никто не брал?

– Брать? – вспоминая, он смешно наморщил нос. – Кто-то брал, сдается… Кажется, сосед мой, "Проба", Женя Королец. Это кличка у него такая. Для чего брал – не помню, давненько было.

Агрба понял, что развивать тему паспорта не надо, и сказал:

– Недоразумение значит, кто-то напутал про бронзу и про вас, извините, – и улыбнувшись во весь рот, Агрба удалился. – Поехали в управление, – сказал он сержанту, водителю милицейского "уазика". Джума намеревался провести несложную операцию – поподробней выяснить, кто такой Королец. Фамилия и имя известны, адрес тоже, как сказал Усов – сосед…

37

Я не боялся, если даже Скорик заподозрит, что я занимался недозволенным – разыскивал майора Агеева. Нет у него ни доказательств, ни свидетелей. Я преподнесу ему в невинной форме ходатайство о необходимости искать Агеева, отклонить его Скорику будет трудно.

В дверях в кабинет Скорика я столкнулся с его женой, кажется, ее звали Катей, и кажется, они не были официально супругами, но меня это меньше всего интересовало. Я поклонился ей, она ответила, затем, сказала шутливо:

– Артем Григорьевич, бланки договоров уже готовы. Когда вы у нас появитесь? Вы уже решились?

– Вот схожу в отпуск, на досуге подумаю, вернусь, а там видно будет, – также шутливо ответил я.

Она кивнула мне и зашагала по коридору, а я вошел в кабинет. Скорик разговаривал с кем-то по телефону. Закончив, посмотрел на меня, особой приветливости в его взгляде я не заметил.

– Слушаю вас, Артем Григорьевич, – все же любезно сказал он, опустив трубку.

Я достал из кейса ходатайство, положил перед ним на стол:

– Тут все изложено, Виктор Борисович, но хотел кое-что устно… Понимаете, я опять размышлял о показаниях Назаркевича по поводу майора Агеева. Вы, разумеется, проделали большую работу, пытаясь разыскать его. Помните, он пообещал Назаркевичу достать декодер, мол, их сотни проходят через его руки. Где у нас могут быть декодеры? И мне пришло на ум: а не на радиотехническом ли имени Щорса?

– А причем здесь майор? – спросил Скорик.

– Там есть цеха, работающие на оборонку. Значит есть и военпреды. А вдруг?

– Мы искали Агеева через наше адресное бюро, он нигде не прописан, возразил Скорик.

В глазах его промелькнула растерянность.

– Многие военнослужащие, работающие в городе, живут в гарнизонных домах, расположенных на территории сельских районов, – тянул я свое. Например, гарнизон в Дольцах, восемь километров от города, а административно он входит в Лубенцовский район.

– Вы все это здесь изложили? – хмуро указал на ходатайство.

– Разумеется.

– Ладно, – он пожал плечами, – почитаю.

Взмокший от беготни по городу, Агрба, не дожидаясь лифта, поднялся к себе, пыхтя, вытащил из тумбочки бутылку минеральной воды и откупорив об угол подоконника, прикрытого шторой, выпил почти всю из горла. А бегал Джума по аптекам в поисках какого-то "бифокола" – уже несколько дней самый младший сын маялся животом и врач сказал, что необходимо это лекарство. Когда речь заходила о сыновьях, об их здоровьи, все остальное в мире переставало для Джумы существовать. "Э-э! Что ты понимаешь! – иногда он говорил кому-нибудь в застольном кругу. – Когда видишь, как продлевается твой род, ветви от твоего корня – одна, другая, третья… За смысл жизни", – и с серьезным лицом он вставал, держа в руках полный фужер вина или водки… Сегодня, наконец, он достал этот "бификол" и был счастлив. Джума позвонил жене:

– Надя! Достал две упаковки!.. Да, уже у меня… Честное слово! Вот они, передо мной, – он погладил коробку с лекарством…

Допив из бутылки воду, Джума закурил и взял листок бумаги, лежавший на столе. Это ребята мои приготовили краткую информацию о соседе грузчика Усова – Корольце.

Итак, Королец Евгений Дмитриевич, 38 лет, ювелир высокого класса, работает в мастерской по улице Сербской. Основная клиентура – обеспеченные дамы, попасть к нему можно только по чьей-нибудь рекомендации. Не рвач, точен в исполнении сроков заказов. Не судим, ни по каким делам, связанным с валютой и драгметаллами, не проходил. По указанному адресу проживает вместе с женой, – экономистом пивзавода и матерью-пенсионеркой. Среди коллег имеет прозвище "Проба"…

"Значит ты не рвач, "Проба", – усмехнулся Джума. – Но рвал по-крупному в другом месте, где драгметаллами и не пахло. Молодец… Однако сгорел на простой бериллиевой бронзе. И ходил за нею по чужому паспорту… от имени Кубраковой… Кто же тебя послал туда?"…

Размышления Агрбы прервал звонок:

– Джума, – в трубке звучал голос Скорика. – Занят?

– Как обычно… Что у тебя?

– Да есть кое-какие новости.

– Что-то ты не веселый.

– Не от чего веселиться… Зайти сможешь?

– Сегодня?.. Я хотел домой, сын болен.

– Хоть на полчаса загляни, я буду долго у себя… Чего-нибудь откопал?

– Откопал, откопал… Ладно, увидимся – расскажу, – он огорченно опустил трубку и подумал: "Сперва отвезу лекарство"…

– Привет, сосед!

– Здравствуй, "Проба".

– Ладно тебе, ты что, мое имя забыл?

– Извини, Женя.

– С работы?

– Откуда же еще…

– Что так поздно?

– Пришло две машины с баклажанами под самый конец дня. Вода есть?

– Есть.

– Помыться хочу, весь провонялся.

– Да, – засмеялся Королец, – по запахам от тебя можно узнать, какие овощи поступили в город.

– Жень, паспорт мой у тебя или ты вернул мне? – спросил Усов.

– Давно вернул. Чего это ты вдруг вспомнил?

– Комедия сегодня была.

– Какая? – насторожился Королец. – Пивка хочешь?

– И сто граммов дашь?

– Дам. Зайдем ко мне?

– Зайдем. А Зина твоя не выгонит?

– Она в командировке…

Вошли. Устроились на кухне. Королец вытащил из холодильника две бутылки пива и поллитровку "Столичной", поставил огурцы, помидоры, открыл банку сайры, нарезал хлеба.

– Закусон годится? – спросил он, наливая Усову водку в высокий фужер.

– Годится. А себе?

– Нельзя. Я в гараж пойду за машиной. Ты пей, – нетерпеливо сказал Королец. – Так что за комедия у тебя была?

– Жень, ты паспорт-то у меня зачем брал? – спросил Усов, кусая малозубыми деснами огурец.

– Надо было одно дело провернуть, а мне под своей фамилией нельзя. Я ведь с золотом работаю. На нас как смотрят? В бинокль – раз с золотом, значит жулик. – Ты пей, не стесняйся, – он снова налил Усову по самый венчик. – Возьми пивка, холодненькое, в самый раз после трудового дня.

Одним движением кинув водку в горло, запив пивом и утерев ладонью рот, Усов принялся рассказывать Корольцу о визите Агрбы.

– Да, неприятно, – стараясь быть спокойным, дослушав, сказал Королец, быстро высчитав, что мент, приходивший к Усову на базу, из уголовки. Ладно, пустяки. Обойдется. Я завтра в отпуск рву, – он встал, вытащил из шкафа четыре бутылки водки – по две в каждой руке, – поставил на стол. Это тебе, Володя. Меня-то месяц не будет. Где достанешь? Возьми, не то засохнешь, пока вернусь.

– Да ты что, благодетель?! – хмельно засмеялся Усов, рыгнул, налил в стакан пива и жадно припал, дергая небритым кадыком. – Вот это подарок!.. Отслужу, Женя!..

– Ты только вот что, Володя: если этот мент опять объявится, начнет вопросами щекотать, скажи, что в прошлый раз ты перепутал, паспорт, мол, дома, давал его не мне, а кому – не помнишь, был выпивши. Усек? Мне нельзя фигурировать, рекламу портить нельзя. Человек я в городе известный. Усек?

– Еще бы… Можно водочки?

– Конечно, ты же гость! – Королец наполнил фужер.

– А ты, небось, в Сочи с Зиной?

– Нет, один. Зину начальство не отпускает. Поэтому махну не в Сочи, а в Калмыкию, там у меня дружок в глубинке, вместе когда-то срочную служили. Он в совхозе зоотехником, с барашками возится. Шашлычки поем, на охоту в степь съездим разик-другой. Ты никогда в Калмыкии не был? Люблю их степи!.. Ты пиво-то возьми с собой, утром поправишься. Пошли? Я спешу…

Проводив Усова до двери, Королец быстро вернулся и бросился к телефону, но нужный абонент не отвечал. Никто не отозвался и по другому номеру. Затем спустился в подвал, где у него была маленькая мастерская, вытер влажной тряпкой оргстекло, покрывавшее стол-верстак, щечки тисков ручных и стационарных, осмотрел внимательно все ящички, коробочки, инструмент. Закончив уборку, присел покурить. "Всем буду гнать одну липу, даже матери и Зине: улетаю в Калмыкию к другу, в отпуск. Почему так срочно? Зина поймет, а мать вообще не вникает… Хорошо, что еще неделю назад, словно чуял, договорился завмастерской об отпуске, – размышлял Королец. – Сейчас – в кассы за билетом. И не самолетом, а поездом. Надежней запутать. Чем дольше в дороге, тем лучше. Хорошо бы балет на утренний… Дам кассирше сотню. И не СВ, а простым купейным, до Москвы, из Москвы, рабоче-крестьянским плацкартным, где погуще народу, до Иркутска. Оттуда каким-нибудь пятьсот веселым еще двое-трое суток до пристани, а там – на катерок, а спокойней – на баржу со щебенкой, потом узкоколейкой на платформе и, наконец, пешком в тайгу, где Костя с артелью… Надо рюкзак, натолкать его консервами, гречкой, макаронами, перловкой… Котелок не забыть бы… Дело к осени, скоро дожди, дороги развезет. А там, глядишь, снежком сперва посыплет, заметет, а позже и завалит… Пусть ищут, пусть попробуют туда достать… В заимке перезимую… К весне видно будет… Главное сейчас затеряться… Пусть в Калмыкии ищут… При нынешнем бардаке сто лет не найдут… В старателях с Костей повкалываю в глухомани на речках, понюхаю, как пахнет золотишко в натуре"…

Докурив, окинул взглядом мастерскую и вышел, тряпку, которой вытирал стол и тисочки, выбросил в мусорный бак… "Вроде все чисто", – успокоил себя…

Едва Джума вошел к Скорику, и уселся напротив, тот сразу протянул ему лист бумаги – ходатайство адвоката:

– На, прочитай, порадуйся.

– Смотри, как он вычислил! – прочитав, Агрба вернул бумагу.

– Вычислил! – воскликнул Скорик. – Просто искал, как хороший опер. И нашел. Но доказать незаконность действий Устименко мы не можем. Он не пальцем деланный, знал, на что шел. Видал, как он изложил на бумаге, попробуй, откажи… Разваливает он мне дело!

– Не паникуй. Еще неизвестно, существует ли этот Агеев в природе, работает ли на радиотехническом имени Щорса, есть ли там вообще военпред, да еще Агеев? Может и есть, но не Агеев, тут по воде вилами писано.

– Что ты меня успокаиваешь! Все это я и без тебя посчитал… Ну а ты чем порадуешь?

– Был я на авиаремонтном у Ставицкого, на овощной базе был… – и Джума рассказал об алкаше Усове, о его соседе-ювелире "Пробе", который, чтоб не засветиться, воспользовался паспортом Усова. – Хорошая кликуха "Проба"! А?! Кольца из бериллия дело его золотых рук, тут все в масть. И лакировали для верняка поликаувилем. А вот кто и как его брал из лаборатории Кубраковой – вопросец…

Скорик опустил голову, сжал ладонями виски: какой-то камнепад – Усов, ювелир Королец, военпред.

– Накопали вы с Устименко, – горько усмехнулся Скорик. – Ты что, сговорился с ним против меня?

– А ты разве не знал? Ну хватит! Давай решать, чем займемся.

– Я поеду в НПО имени Щорса. Ты займись ювелиром. Учти, завтра суббота…

У двери Агрба оглянулся. Скорик понуро складывал какие-то бумажки в открытый кейс. "Если он найдет Агеева и тот подтвердит показания Назаркевича – все, привет, чистое алиби, дело пойдет на доследование, все сначала", – ему жаль стало Скорика, да и себя: своих ног, сил, пота, здоровья, которые он угробил, чтоб посадить Назаркевича; жаль своих детей – мало им проку от него. Недавно старший, Славик, спросил за ужином: "Ты что так быстро ешь, папа?" – "Спешу, сынок. Убегать надо", – ответил Джума. – "Опять?" – сын посмотрел на него, потом перевел взгляд на мать…

Успокоительные слова Джумы на Скорика не подействовали, настроение не улучшили, нутром чуял: Устименко, старая зараза, отыскал майора Агеева, и когда появился с ходатайством, уж знал, что тот – военпред на НПО имени Щорса, а придя с ходатайством, просто лапшу вешал, иначе ему нельзя. И потому, сидя в кабинете начальника отдела кадров НПО, Скорик уже не посыпал голову пеплом отгоревших эмоций, а почти спокойно выслушал:

– Майор Агеев Витольд Ильич? Да, у нас, он военпред.

– Мне нужно срочно с ним повидаться, – жестко сказал Скорик.

– Он вообще-то не нашего подчинения, но попробую…

И пока кадровик куда-то названивал по внутренней связи, разыскивая Агеева, объясняя тому, в чем дело, Скорик подумал: "Прав был Щерба, когда сказал: "пробоин Устименко наделал нам много. Удивляюсь, что до сих пор он не принес ходатайство об изменении меры пресечения"… Назаркевича, наверное, придется выпустить, взять подписку о невыезде… И все равно неясно с ним: поликаувиль, кольца, поляк… Но с этим-то все вот-вот как-то закончится… А убийство Кубраковой? Все сначала?.." – Агеев ждет вас в комнате директора клуба. Там пусто сейчас, никто не будет мешать, – кадровик прервал размышления Скорика. – Идемте, провожу вас…

Здесь действительно было пусто, тихо. Познакомив их, кадровик ушел. Они сели друг против друга за квадратный столик, на котором стояли шахматные часы. Агеев оказался в гражданском – невысокий, худощавый, с неприметным, каким-то замученным лицом.

– Витольд Ильич, – начал Скорик, – мне нужно допросить вас как свидетеля.

– Это по какому же вопросу? – удивился майор.

– У вас были какие-нибудь неприятности с машиной?

– Ого! Вспомнили! Это же когда было!

– Когда?

– Еще в середине дня, шестнадцатого.

– Почему вы так точно помните дату?

– В жизни советского автомобилиста такие даты запоминаются, засмеялся Агеев. – Не только дни, но и часы.

– В котором же часу это произошло? И где?

– В девять утра. На шоссе. Я подъезжал к городу, был уже возле железнодорожного виадука. Знаете, где это? Ну вот оттуда навстречу и вылетел красный "жигуленок".

– Вы откуда ехали?

– Из Кубовичей. Был на РЛС [радиолокационная станция] по делам службы.

– Значит вылетел "жигуленок"…

– Какой-то подлец разлил масло, "жигуленок" в лужицу влетел, его дернуло, водитель по тормозам, ну его и понесло на меня. Хорошо, что я сбросил газ. Да и он тоже успел. Но все же "поцеловались". Мне он побил левое крыло и подфарник, себе разбил крыло, фару и радиатор, тосол сразу потек.

– А что вы сказали ему?

– Что говорят мужики в таких случаях? Обматерил. Он сперва молчал, потом спросил, сколько хочу на ремонт. Я прикинул: в шесть сотен уложусь. На этом сошлись. Деньги у него с собой были. Он ехал в Богдановск в командировку и собирался купить резину, кто-то пообещал.

– После этого вы уехали, а он остался?

– Нет, жаль мне его. Он же – ни тпру, ни ну, на приколе. Я его отбуксовал домой.

– Фамилию он свою не назвал?

– Назвал. Сейчас гляну, – Агеев полез в карман, достал мятый блокнот, полистал. – Назаркевич Сергей Матвеевич. Даже и телефон записал.

– Зачем?

– На всякий случай. Еще я пообещал ему достать декодер и позвонить. Да вот все никак… Даже неудобно, мужик он вроде ничего показался мне. Или опять кого шибанул?

– Нет, Витольд Ильич, а вы смогли бы указать то место, где произошло столкновение?

– А как же! Перед виадуком на обочине справа щит здоровенный и надпись "Вступайте в доноры!". Чья-то дурацкая затея.

– А мы не могли бы с вами смотаться туда?

– Сейчас?

– Желательно.

– Что ж, коли надо…

"Москвич" Агеева стоял среди сотен других машин на заводской стоянке. Левое крыло его было покрыто коричневой грунтовкой. Подфарник, правда, был уже цел. Присев перед ним на корточки, Скорик увидел, что стекло его поновей, нежели на правом, на котором и головки шурупов потускнели, покрылись ржавыми точечками, а на левом еще светилось новизной.

– Чего вы не покрасите крыло? – спросил Скорик.

– Краску не могу достать. В одном месте предлагали, так запросили столько, что я взопрел. Я подфарник вон две недели назад только поставил, на барахолке купил…

Машина была старая, что-то в ней лязгало, хрипело, скрипело, пока она не завелась, но в конце концов поехали…

К концу дня Скорик успел многое: Агеев указал место на шоссе, где столкнулся с Назаркевичем, оно точно совпало с тем, которое указал Назаркевич в начале следствия, когда Джума и Скорик возили его туда; уломал знакомого следователя военной прокуратуры дозвониться в РЛС в Кубовичи и постараться проверить, был ли там Агеев 16-го июня и в котором часу уехал; коллега дозванивался два часа и час выяснял простой, казалось, вопрос, но ответа добился: майор Агеев приехал на РЛС на своей машине "Москвич-408" утром 15-го июня, ночевал, а в семь утра 16-го отбыл домой.

Все это Скорик сообщил Щербе и положил ему на стол протокол допроса Агеева. Прочитав, Щерба, как ни в чем не бывало, произнес:

– Очень хорошо. У Назаркевича алиби.

Скорик опешил: что тут хорошего, дело-то рухнуло! И не удержавшись, язвительно спросил:

– Вы ждали этого, Михаил Михайлович?

Щерба пропустил мимо ушей. Помолчав, Скорик запустил пробный шар:

– Будем изменять меру пресечения Назаркевичу? Подписка о невыезде?

– Выпускать его надо, Виктор Борисович. На все четыре стороны, ко всем чертям! – шумно выдохнул Щерба. – Понимаю, не хочется вам с ним расставаться. Признаюсь, мне тоже. Однако… У меня на заднице уже мозоли – столько я получил за всю жизнь пинков. У вас еще свеженькая кожа, поэтому вам придется подставить свою задницу. А если не желаете, то сделайте следующее: выносите постановление, пойдем к шефу, он плюнет, мы утремся. Сегодня пятница. Человеку выйти из тюрьмы приятно вообще, а в субботу тем более. Так мне почему-то кажется. И поезжайте завтра утром раненько в СИЗО, выводите оттуда Назаркевича за белы ручки на свободу. Если захотите – извинитесь. Не захотите – так и будет. Нашему правосудию не впервой…

Скорик, ни слова не сказав, отправился сочинять постановление.

38

Утром за мной заехали жена Назаркевича и ее брат на его машине и мы отправились к тюрьме. Когда мы вывернули из-за угла, я издали увидел Назаркевича и Скорика. Я сказал водителю:

– Остановите, пожалуйста, здесь, не надо близко подъезжать, подождем.

Скорик что-то говорил Назаркевичу, разводил руками. Назаркевич молчал. Потом Скорик ушел и мы подъехали. Назаркевич был странен молчалив, неулыбчив, никакой радости, словно вышел не из тюрьмы, а из ателье, где ему сшили неудачно костюм. Когда уселись в машину, он оглянулся на трехэтажный серо-зеленого цвета дом и спросил:

– Кого они теперь загонят сюда вместо меня?

– Это их дело, – коротко ответил я.

Всю дорогу жена его, сидевшая на переднем кресле, полуобернувшись, смотрела на мужа, улыбалась ему, а он иногда прикрывал глаза, кивал ей.

Когда подъехали к их дому и вышли, прощаясь, я сказал Назаркевичу:

– Сергей Матвеевич, я жду вас в понедельник в юрконсультации. Лучше во второй половине дня.

– Зачем?

– Закончим все формальности.

Он пожал плечами.

– Сергей Матвеевич, – решился я, – вы не могли бы все-таки вспомнить, кто из ваших знакомых знал, что одна дверца машины у вас не закрывается?

– Это еще зачем? – поморщился он. – Ну знало два-три человека.

– А кто именно?

– Не помню.

– А если очень понадобится, вы сможете вспомнить?

– Ни к чему это уже! – он нетерпеливо оглянулся на жену и шурина, ждавших на крыльце. – Извините, я устал. Спасибо вам. До свидания…

В четверть десятого утра Джума Агрба позвонил в ювелирную мастерскую, попросил позвать к телефону Корольца, но завмастерской сказал, что Королец на работу не вышел. Обеспокоившись, Джума поехал к нему домой. Дверь открыла старая женщина, как выяснилось мать "Пробы".

– Мне Евгения Дмитриевича, – сказал Агрба.

– А его нет, уехал. Да вы проходите.

– Когда? Куда?

– Сегодня, у него самолет ранишний. А вы откуда?

– Из милиции. Кое-что хотел выяснить. Что же он так срочно и куда?

– В отпуск, он еще неделю назад говорил, что хочет в отпуск. Улетел в Калмыкию к приятелю.

– Далековато… С женой?

– Нет, один. Зина в командировке, ее начальство не отпускало. А они так завсегда вместе в Сочах отдыхают. В этот раз не получилось.

– В котором часу его самолет? Номер рейса не знаете?

– Номеров не знаю, не говорил он. Ушел рано, половина восьмого была.

– Скажите, а дома он какие-нибудь работы делал? Он же специалист, говорят.

– А как же! У него и мастерская маленькая при дому.

– Мне необходимо ее осмотреть.

– Вы правда из милиции? А что случилось-то? Женя мой непьющий, спокойный, – заволновалась старуха.

– Ничего особенного не случилось, небольшая проверка, а то, что он непьющий, это хорошо. Вы вашего участкового знаете?

– Несколько раз видала, когда он соседа, Володьку Усова, урезонивал за водку.

– Вот я и пришел с вашим участковым. Он во дворе ждет. Так как нам пройти в мастерскую?

Она нашла ключ и повела Агрбу в полуподвал. Джума успел по дороге сказать участковому, чтоб тот обеспечил понятых.

Мастерская была крохотная, наверное метра два на два, небольшая кафельная печь, стол, покрытый оргстеклом, над ним лампа от кульмана, идеальный порядок, все убрано, в ящиках стола в коробках инструмент пинцеты, молоточки, надфели, паяльник, спиртовка, матрицы, разные приспособления. Нигде никакой металлической пыли. Джума понял, что хозяин очень постарался во время уборки. Щечки ручных и стационарных тисочков, наковаленки – тщательно протерты. Но Агрба знал, что эксперты, исследуя рубчатые щечки тисков, найдут микрочастицы металла в какой-нибудь выемке. Если, конечно, он там есть…

Делать тут было больше нечего. Изъяв в присутствии понятых тиски, опечатав мастерскую, Джума поехал в управление…

Почти сорок минут он названивал по разным телефонам в аэропорт. Выяснил: прямого рейса на Элисту нет. Туда можно добраться из Москвы, но оба борта на Москву уже ушли: один в четыре пятьдесят утра, второй в восемь тридцать. Сейчас одиннадцать сорок. Если "Проба" улетел вторым, то он уже во Внуково. Но откуда и когда летают из Москвы на Элисту: из Внуково или из Домодедово, узнать Джуме не удалось, машина не работала, связи с Москвой не было. Еще на Элисту удобно лететь из Ростова-на-Дону, из Волгограда и Ставрополя. Но ростовский и волгоградский борты уже ушли рано утром, ставропольский улетает в шестнадцать с минутами; вряд ли "Проба" отправился из дому с вещами в половине восьмого утра, если собирался улетать ставропольским почти в конце дня. Конечно, можно дать шифрограмму в линейный отдел аэропорта Элисты, но Джума не верил в эту затею, вроде шутя, он отмахнулся: "Вы, ребята, теперь самостоятельно-независимые, суверенные, так что решайте свои проблемы суверенно, у нас своего говна по горло"… Проценко, конечно, запустит "Пробу" во всесоюзный розыск… А куда деваться?..

Он подошел к окну, отодвинул шторку, внизу во дворе два милиционера разбортировали скат, "уазик" стоял на домкрате. Джума не успел закурить, только достал пачку сигарет из кармана, как зазвонил телефон.

– Слушаю. Майор Агрба.

Откуда-то издалека сквозь потрескивание и шуршание донесся голос:

– Товарищ майор, "Вольво" на подходе.

– Вы где? Откуда звоните?

– С заправочной на Богучаровском шоссе.

– А он?

– Тут же. Стал в очередь. Куда-то из будки звонил.

– Очередь большая?

– Минут сорок простоит.

– Ждите и следуйте за ним. Я перехвачу вас у въезда на Гоголевскую, у памятника танкистам.

– Все ясно.

– Смотрите, не упустите…

Джума прикинул: "От заправки до танка-памятника девять километров; пока поляк заправится, доедет, успею".

Он быстро вышел из кабинета.

Тадеуш Бронич ехал уже по городу, его серая "Вольво" осторожно обгоняла идущий впереди транспорт. Все складывалось хорошо, человек, которому он позвонил с заправочной, ждет, он заскочит к нему минут на десять-пятнадцать, надо рассчитаться, уплатить, потом – в Дольницкий лес забрать из тайника кадмиево-никелевые плиты, аккуратно уложить их в другой тайник – под машиной и – домой. Дом уже рукой подать, через два часа будет на границе! Это радостное нетерпение передалось в ногу и, чуть-чуть шевельнув ею на акселераторе, он почувствовал, как двигатель, словно поймав этот сигнал, прибавил обороты.

Для этого дела Проценко расщедрился, дал свою служебную "Волгу", и Джума, сидя рядом с водителем, приклеивался взглядом к серой "Вольво", шедшей через три машины впереди. На заднем сидении за спиной Джумы вольготно устроился коллега-оперативник.

В старой части города поляк свернул на улицу Спартака, она была тупиковой, выезда не имела, даже стоял знак с указанием на это, и Джума понял, что "Вольво" сейчас будет парковаться.

– Не обгоняй, притормози, – велел он водителю.

Поляк остановился у дома номер двенадцать, вышел, запер дверцу и направился к подворотне. Это было старое очень высокое трехэтажное здание, узкое, с трудом втиснувшееся меж двумя домами; полуцилиндры застекленных эркеров, как пузыри, выступали на тех местах фасада, где внутри дома находились лестничные площадки, на каждую выходило две двери – слева и по центру. Джума знал такие дома: когда-то каждый этаж занимала одна многокомнатная квартира, имевшая два выхода – для хозяев парадный и для прислуги боковой. В советское время квартиры изуродовали перегородками из сухой штукатурки, разделили, создали коммуналки…

Джума не спеша шел за поляком, слышал его шаги в глубокой сводчатой подворотне, затем хлопнула дверь подъезда. Бронич поднимался по крутым скрипучим деревянным ступеням, достиг третьего этажа.

Агрба остановился на первом, отошел в самую глубину эркера, чтоб видеть хотя бы ноги Бронича, и понять, у какой двери он остановился: у той, что слева или по центру. Поляк остановился у центральной. Стоял долго, видимо не открывали, наконец его впустили. Джума сбежал вниз, сел в машину.

– Поехали? – спросил сзади оперативник.

– Нет, будем ждать.

– Тогда перекурим.

– Давай.

Ожидание длилось минут двадцать. Наконец Бронич появился из подворотни, огляделся по сторонам и направился к "Вольво".

– Поедешь за ним. Только осторожненько, – сказал Джума. – Я останусь здесь, надо выяснить, у кого он гостил, – Агрба вылез из машины, и когда оба автомобиля скрылись за углом, вошел в дом…

На утренний поезд Королец билет не достал, но все же приехал на вокзал пораньше в надежде сесть спустя час на проходящий международный. И вдруг вокзальное радио прогавкало что-то неразборчиво, из всего Королец только и уловил, что нужный ему поезд опаздывает на два часа. Раздосадованный, он затащил рюкзак и оба чемодана в угол за киоском "Союзпечать" в зале ожидания и притих там, наблюдая за копошением сотен людей. Через какое-то время он стал следить, когда освободится хоть одна из трех кабин телефона-автомата. Наконец, из крайней вышла девушка. Надев рюкзак и подхватив чемоданы, Королец поспешил к кабине, втиснулся, притянул дверь, бросил монетку и набрал номер. После гудка и щелчка раздался знакомый голос:

– Я слушаю.

– Привет. Что делаешь? – сказал Королец.

– Только что принял душ.

– Это хорошо. Чистое бельишко натянул. Приготовь еще одну смену.

Скрипнула дверь, Королец испуганно оглянулся, но сообразил, что толкнул ее рюкзаком, висевшим за спиной.

– В чем дело, "Проба"? Что мелешь? Ты откуда звонишь, что такой галдеж?

– Из аэропорта. Народу тьма. Одни прилетают, другие улетают. Я вот тоже улетаю. В отпуск. Понял?

– Не очень. В Сочи, что ли?

– В Калмыкию. Поглубже. Срочно. Понял?

– Начинаю. Ты подробней.

– Все прибери, подмети. Соседа своего Володьку Усова помнишь? Пьянь. У него мент был. Интересовался бериллием, Кубраковой, мною. Понял? Тадек не появлялся? Слышь, ты что оглох? Алло! Тадек не появлялся?

– Только что ушел, – голос говорившего вдруг осип.

– Ты ему сказал, что товар в "ямке" в Дольницком лесу?.. Чего молчишь? Алло?! Ладно, будь! Кажется, объявили посадку, – он бросил трубку на рычаг, распахнул дверь плечом, вмял себя в толпу, першую к выходам на перроны…

В его ушах еще звучали слова "Пробы" на фоне голосов и шарканья ног сотен людей. Он даже положил трубку не на аппарат, а рядом, на столик, и она выбрасывала в тишину комнаты короткие "би-би-би-би". Он пытался угадать, что произошло, отчего "Проба" пустился в бега. Но даже не узнав от него никаких подробностей, понял: милиция вышла на бериллий и кольца, раз уж Королец упомянул Кубракову. Не зря "Проба" посоветовал приготовить еще одну пару чистого белья. В тюрьму?.. Что делать?.. Бежать?.. Куда? Нет, никуда бежать не надо… Если поймают, это вызовет еще большее подозрение… Сидеть и ждать, пока придут и заберут?.. А что, если явиться с повинной? Самому… Дурак, в чем пойдешь виниться? Ты же не знаешь, что у них есть против тебя… Лучше же на первом допросе признаться: да, участвовал в изготовлении фальшивых колец. Каким образом? Доставал бериллий. Хотел еще достать от имени Кубраковой. Вот и вся моя вина, гражданин следователь… Сколько дадут за это? Ведь сам кольца не делал, сбытом не занимался… Я, гражданин следователь, так сказать, снабженец в этом деле… И на этом точка! И ни слова больше!… О том они ничего знать не могут. Никто меня не видел с нею ни в Богдановске, ни там, над обрывом… Ах, посмотреть бы, что у них в папочке, заведенной на тебя!.. Кто сбывал? Понятия не имею, гражданин следователь!.. "Проба"? Давно его не видел. Нет, куда он исчез, – ни сном, ни духом… Знают ли они что-нибудь о Тадеке, о поликаувиле? Вряд ли… Как он границу проскочит? Тоже вопрос, важный вопрос… У него на границе всегда был порядок, нужные люди схвачены. Столько раз ездил! И с каким товаром!..

Он сидел в майке и трусах, и только сейчас почувствовал, что весь в липком поту, даже ноги. Разболелась голова, что-то колотилось в висках. Осмотрел комнату. Тут все чисто… Надо в гараж смотаться, посмотреть машину: не забыл ли чего в ней, не наследила ли она, когда ехали из Богдановска к обрыву… Времени, правда, прошло с тех пор много, что-нибудь ненужное попалось бы на глаза… В "бардачке" вроде ничего такого: манометр, фигурная отвертка, пачка сигарет, коробка спичек, каскетка – привез из Таллинна несколько штук таких, раздарил знакомым… Каскетку надо выбросить…

Джума поднялся на третий этаж, подошел к двери, из которой десять минут назад вышел Тадеуш Бронич. На косяке торчал звонок, рядом табличка, указывала, кому из соседей сколько раз звонить: "Ишанкулиева – 1", "Веретенникова – 2", "Супрун – 3". Ни одна из этих фамилий не была Агрбе знакома. Поразмыслив, он подошел к двери слева: кнопка звонка и никаких фамилий. Джума нажал. Открыла женщина лет шестидесяти в переднике поверх халата:

– Вам кого?

– Я из пожарной инспекции, – сказал Джума. – Вы извините за беспокойство. С полчаса назад сюда, – он указал на соседнюю дверь, должен был зайти трубочист из ЖЭКа. Он мне срочно нужен. Вы не знаете, к кому он мог?

– Кто-то звонил в квартиру Супрунов. К ним три звонка.

– Вы уверены?

– Господи, у нас тут сплошь стены, как из фанеры, слыхать не только звонки, а в какой комнате сколько раз чихнули.

– Значит, к Супрунам?

– Супруны давно померли, дочка их тут жила, Наташа.

За спиной у женщины из глубины коридора послышался плач ребенка.

– Извините, спешу, внучка кричит, – заторопилась женщина, – Наташа уже здесь не живет, разошлась с мужем, он оставил ей свою квартиру, – а сам перебрался сюда. – Ваш трубочист, наверное, к нему…

– К кому?

– К Лагойде, Лагойде! К Юрию Игнатьевичу! – она торопливо захлопнула дверь.

Джума на секунду прикрыл глаза, остро захотелось курить, но не стал. Повернувшись, заспешил по ступеням вниз…

– Что скажете? – Джума, закончив рассказ, посмотрел на Проценко.

– Лагойда! Кульбиты!.. – он покачал головой. – Ты никуда не отлучайся. Бронич выехал на Грудковское шоссе, значит жмет к границе. Я звонил Чеславу, пусть встречает своего земляка на той стороне, а мы с тобой проводим его до самого КПП отсюда. Ты Скорику сообщил о Лагойде?

– Нет еще. Сейчас свяжусь с ним от себя, – Джума встал.

– Давай по-быстрому к себе и бегом вниз, я буду в машине…

– Витюша, кто это висел у тебя на телефоне? Еле дозвонилась, услышал Скорик голос Кати.

– Джума… Ты что-то хотела?

– Ты торопишься?

– Очень.

– Что-нибудь случилось?

– Да.

– Хорошее?

– Не знаю, еще не знаю… Говори, что там…

– Утром, когда ты ушел, а я еще собиралась, приехала твоя мама. Она будет жить у тебя дня два, пока Луша ей квартиру уберет. Так что я от тебя съезжаю. Поскучай. Ну, привет, – она положила трубку.

Но ему было не до этих новостей: его и Щербу ждал прокурор области, у которого сидел начальник УВД…

39

Вечером мне домой позвонил Миня Щерба:

– Я нашел статью твоей сестры из Харькова. Можешь зайти забрать.

– Спасибо. В понедельник зайду…

Получилось, правда, не в понедельник, а во вторник.

– Привет, Артем. Садись, – он откинулся грузным телом на спинку кресла. – Ну что, победитель, торжествуешь, пьешь по этому поводу коньячок? – сощурился он.

– Ладно тебе, Миня, – озлился я.

– Шучу, шучу… Возвращайся в прокуратуру, а я вместо тебя, засмеялся он.

– Поздновато…

– Тоже верно… Ничего, Скорику этот синяк на пользу пойдет. Тут и я немного виноват, правда, я был в отпуске.

– Ты передай ему: будь я на его месте, все делал бы почти так, как и он. Ну, может, чуть мягче, не столь ретиво. В остальном у нас просто разные роли. Ты понял?

– Это я давно понял.

– Что с делом? – спросил я.

– Лагойда на первом же допросе был душка. Без особого усердия со стороны Скорика торопился все признать, выложить свои грехи: как доставал бериллий, кто и где делал фальшивые кольца, сколько получал за услуги от поляка Бронича… Но о поликаувиле, сукин сын, умолчал. А в конце даже улыбнулся: мол, облегчил я душу, гражданин следователь, и готов нести наказание. Правда, осторожно поинтересовался, какой срок ему грозит. Что скажешь? – хитровато сощурился Миня.

– Не люблю я таких торопливых признаний.

– Я тоже. На этом и последующих допросах Скорик ни разу не касался гибели Кубраковой. Так, полувопросы, полубеседы, уточнения каких-то деталей, мелочей, общие слова, прямо тебе светские разговоры. Скорик расслаблял его, как бы успокаивал, иногда вставляя между словесами нужный вопросик. Как-то вдруг спросил: "Юрий Игнатьевич, а где вы были и что делали двадцатого августа? Скажем, в десять утра?" – и дату и месяц Скорик взял с потолка. Сейчас поймешь, почему. Лагойда сперва опешил, а потом у него искренне вырвалось: "Совершенно не помню! Это же было месяц назад! Где тут в нашей суете упомнить. Разрешите спросить: почему вас интересует именно этот день и час?" – Наши польские коллеги проверяют показания Бронича", – придумал Скорик. Дальше опять пошел малозначительный треп. А на последующем допросе, позавчера, продолжая ту же трепотню, Скорик к концу, когда почувствовал, что Лагойда подустал, затеял вроде неожиданный разговор о гибели Кубраковой, мол, какие у вас с нею были отношения, показал очки Кубраковой и между делом сообщил: "Она ведь была сперва оглушена газом из баллончика "Метах". В общем приводил Лагойду в состояние боевой готовности, чтоб у того в каждой извилине появилась Кубракова, чтоб задницу ему бдительность сверлила. Когда Скорик почувствовал, что Лагойда уже в нужной кондиции, спросил: "Юрий Игнатьевич, а утром в среду 16-го июня, где вы были, что делали?" Назвал ему число, день и время убийства. На что расчет? Если наши предположения верны, то Лагойда должен был все время ожидать этот вопрос и, естественно, иметь заготовленный ответ. И он на ходу выпалил: "Сидел дома, зуб у меня разболелся, я даже на работу не пошел". – "Вы уверены, что это было именно в этот день?" – "Абсолютно". "Однако странная у вас память. То, что произошло месяц назад, двадцатого августа, вы запамятовали, а вот в какой день недели, какого числа утром у вас заболел зуб три месяца назад в июне, вы помните. С чего бы это?" – Тут я должен рассказать вам следующее, – закурив, Миня заходил по кабинету. Во время обыска у Лагойды среди всяких бумажек нашли страховой полис. Этот негодяй страховал свою машину. Взглянув на дату, словно уксусу глотнули: 16-е июня, т.е. среда, день убийства Кубраковой! Значит алиби?! И все же Скорик допросил страхового агента, такая бабуля-пенсионерка, подрабатывает. Она страхует его "Жигули" уже семь лет. В тот день, как и договорилась с Лагойдой, пришла к нему в четверть десятого утра. Звонит, значит, в дверь – никто не отзывается. Тут из другой квартиры на лестничной площадке выходит соседка, спрашивает: "Вы к кому?" – Та говорит: "К Юрию Игнатьевичу Лагойде, он ждет меня". – "Не ждет он, еще рано утром уехал". Вторично бабуля из госстраха в тот же день позвонила Лагойде около пяти вечера, он уже был дома, она пошла к нему, оформила полис. Чтоб закрепить это, Скорик допросил соседку. Та говорит: точно, было такое. А на вопрос, откуда у нее уверенность, что это было утром, ведь прошло три месяца, могла забыть, спутать время, сказала: "В начале десятого, когда я уже возвращалась из молочного магазина, женщина эта стояла под дверью и звонила. А занимать очередь за сметаной я ходила в шесть утра, видела, как Юрий Игнатьевич садился в свою машину, отъезжал. Я ему купила бутылку сметаны и молока. Он всегда просит накануне, когда нужно. А в четыре часа занесла ему, слышала, когда он вернулся." Скорик ему это выложил и тут же закончил допрос; пусть понервничает, пусть перед глазами у него попрыгают вопросительные знаки, пусть гадает: а что мы еще знаем? Лагойда на вопрос Скорика среагировал заготовленной ложью. С чего бы? – Миня остановился, загасил окурок и сам себе ответил: – Этого пока мы еще не знаем, но щелочка для интуитивных блужданий появилась. Люблю, когда ловятся на лжи в самом начале! Возможно, конечно, утренний поспешный отъезд Лагойды к нам не имеет никакого отношения… Черт его знает! Хоть бы Агрба привез из Богдановска что-нибудь. Уже неделю сидит там, роет. Не может быть, чтоб кто-нибудь, кроме Омеляна, не видел красные "Жигули", женщину в них и водителя в каскетке. Но на этот раз не Назаркевича.

– Достаточно водителя в каскетке и красных "Жигулей", даже без женщины, – сказал я.

– Тоже правильно, – согласился Щерба. – Если, конечно, в то утро он был там.

– Ты подскажи Скорику, мне неудобно: я почти убежден, что колпачок от газового баллончика Назаркевичу в машину подкинул кто-то свой, кто знал, что правая передняя дверца не запирается, замок сломался дней за десять до поездки Назаркевича в Богдановск. Человек, подбросивший колпачок, должен был также знать, где обычно Назаркевич держит машину. Таких два места: у дома и на стоянке возле института. Поговорите с Назаркевичем, выясните круг лиц, знавших о поломке замка. Их не может быть много, ну три-четыре человека.

– Захочет ли он разговаривать со Скориком?

– Ну, может, ты… "Пробу" нашли?

– Нет, в бегах он, где-то "партизанит". Дали во всесоюзный розыск… – Артем, – снова хитро сощурился Миня, – скажи честно, как ты нашел этого Агеева?

– Да не искал я его! – соврал я и понял, что Миня не поверил.

– Ну Бог с тобой… Что дома? Внук большой уже?

– Шесть лет. Собираемся в конце недели в отпуск.

– Куда?

– В Евпаторию.

– Отдыхай, я уже свое отгулял, – он встал. – Старые мы уже, а?

– Что поделать…

Из Богдановска Джума вернулся ни с чем.

В субботу жена осталась с детьми, а он отправился на Центральный рынок. Он любил осенние базары, их толчею, шум, пестроту красок – горы овощей, фруктов, местных и привезенных из Молдавии и Кавказа. Джума закупал обычно на всю неделю, в будни времени нет выбраться отсюда. С двумя большими сумками он долго ходил в мясных рядах, торговался, как опытная хозяйка, помня наставления жены: "Ты торгуйся, цены-то – с ума сойти! Как жить дальше будем?!" Купив баранины и говядины, Джума ушел в свои любимые овощные ряды: баклажаны, укроп, петрушка, помидоры, тархун, кинза… Для него обеденный стол без этого – не стол… Некоторые продавцы с Кавказа, постоянно продававшие здесь в сезон, уже встречали Джуму, как своего покупателя, тем более знавшего толк в товаре, отпускали подешевле и провожали с пожеланиями мира его дому…

Купив все, что нужно, стоя с двумя тяжеленными сумками, Агрба еще раз обвел медленным взглядом ближние и дальние ряды с овощами частников, брезгливо посмотрел на морковь, огурцы и капусту в ларьках торговли и словно ощутил их гнилостный запах, шибанувший в нос, когда он ступил на территорию овощной базы в поисках алкаша Усова…

"Усов… Усов… – думал Джума, сидя в троллейбусе. – А что если…" Дома, поставив сумки на кухне, сказал жене:

– Разбери сама, Надя. Мне нужно по делу съездить в управление…

У себя в кабинете Джума порылся в сейфе, нашел несколько старых фотографий, пожалуй, не вспомнил бы, где и когда изъял их, вложил в конверт и сунул в карман. Затем позвонил Скорику домой. Трубку сняла Катя:

– Джума? Здравствуйте.

– Мне Виктора, пожалуйста.

– А он на работе, Джума…

– Спасибо. – Агрба тут же перезвонил Скорику в прокуратуру:

– Я к тебе сейчас подъеду. Ты долго там будешь?

– До обеда побуду, – сказал Скорик. – Что случилось?

– Ничего. Просто возникла одна мыслишка. Может и зряшная, но прокачать ее нужно… Приезжай.

– То, что Лагойда и "Проба" хорошо знакомы, нам уже ясно. Могли они встречаться в доме у "Пробы"? Вполне. Бутылочка, рюмочка, разговоры всякие под стопку. А разве разок-другой туда не мог заскочить Усов, по-соседски? У него нюх на дармовую выпивку, как у всех алкашей. Что-то он, наверное, мог и услышать, о чем калякают, захмелев, "Проба" и Лагойда, – Джума вопросительно посмотрел на Скорика.

– Что ж, надо попробовать, – сказал Скорик, выслушав Агрбу.

– Фотографии Лагойды, которые изъяли у него при обыске, у тебя?

– Конечно, в деле.

– Надо только подумать, кому заняться: тебе или мне. Он, конечно, настучал "Пробе" о моем визите на базу. Тот не дурак, вычислил, что я не из БХСС. Пожалуй, лучше тебе, Витя. Ты ему сперва запусти что-нибудь насчет хищений. Они ведь воруют на базах, кто больше, кто меньше. Глядишь, затоскует. И остальное, что нужно нам, покажется ему, как вздох облегчения.

– Пожалуй. Я ему сейчас выпишу повестку.

– Возьми фотографии для "кучи", – Джума достал из кармана конверт. Пиши повестку, я по дороге брошу в почтовый ящик. Завтра он и получит.

Повестку Усов получил не в воскресенье, а в понедельник утром: идя на работу, увидел какое-то письмо сквозь дырочки в своем почтовом ящике, удивился, поскольку ни с кем ни в какой переписке не состоял. Сперва этот вызов озадачил его, даже несколько взволновал: с базы в Клинцах они с напарником отломили шесть ящиков огурцов, скинули их, левые, знакомой лоточнице. Навар небольшой, но все же… Но он не думал, что она сгорела: прошло уже столько дней! Может, это насчет "Пробы"? Усов повеселел, на работу можно сегодня не идти, а сходить в пивной бар…

– Да вы садитесь, Владимир Александрович, – Скорик в упор разглядывал Усова, и когда тот, не выдержав взгляда, отвернул лицо и сел, Скорик сказал: – Мы проверяли ваш торг, сигналы поступили, – Скорик бил по невидимой цели, наперед предполагая, что она есть: он знал по опыту, что с баз воруют, тащат левый товар и реализуют в сговоре с торговлей. – Вы из каких районов возите овощи?

Усов почувствовал, как в животе что-то холодно шевельнулось, словно жабу проглотил, а шея горячо взмокла. "Все, где-то мы погорели! – тоскливо подумал он. – Но где?.." – И на вопрос Скорика перечислил районы области, из которых возили овощи…

Еще минут пятнадцать Скорик потрошил его расспросами о луке и помидорах, огурцах и капусте, выяснял, какие магазины обслуживает база. Усов вздыхал, утирал пот, ему казалось, что в пересохшем рту язык разбух и мешает говорить.

– Хорошо, Владимир Александрович, мы к этому еще вернемся, а сейчас взгляните-ка сюда. – Скорик снял газету, покрывавшую стол. Под ней оказалось штук десять фотографий: те, что принес Агрба, и одна приложенная Скориком, где был изображен Лагойда. – Владимир Александрович, тут есть кто-нибудь, кто вам знаком? Посмотрите внимательно, – Скорик взял новый бланк допроса.

Усов, как бы ощутив передышку, быстро привстав, склонился над снимками, суетливо забегал глазами по лицам.

– Вот этого знаю, – ткнул он пальцем в фотографию Лагойды.

– Кто он?

– Фамилию и имя не знаю.

– Где вы с ним встречались?

– Раза два-три видел его.

– У кого?

– У Жени Корольца, – Усов отвечал быстро на быстрые вопросы Скорика, новая тема принесла облегчение, следователь вроде позабыл об овощах. Усов был рад поддержать ее, даже услужить следователю, лишь бы тот больше не возвращался к их начальному разговору; краем сознания Усов улавливал, что все повернулось почему-то к "Пробе", но теперь ему было наплевать на того: во-первых, надо спасаться самому, а во-вторых, "Проба" далеко-далеко, в Калмыкии, а на этого, чью морду он опознал, ему вообще чихать…

– При каких обстоятельствах вы видели этого человека? – продолжал Скорик.

– Заходил к соседу, один раз, кажется за солью, а еще раз взял в долг деньжат. Он как раз сидел у него.

– О чем-нибудь говорили?

– Они?

– Они и вы.

– Может и говорили, не знаю. Я взял за чем пришел, тут же и ушел.

– Вы сказали, что видели два-три раза. Пока получилось два, а где третий? Тоже у Корольца?

– Нет.

– А где?

– На шоссейке.

– Где, где? – изумился Скорик. Он ожидал всего, только не этого.

– На шоссейке.

– Ну-ка, Владимир Александрович, подробней, – Скорик невольно закусил губу.

Без особого труда Усов вспомнил жаркое июньское утро, шоссе за Богдановском, машину, на которой они везли ящики с огурцами, красный "жигуленок", пытавшийся обогнать их и свернувший потом на грунтовку, шедшую к берегу на пятнадцатом километре, где висел знак "Правый поворот запрещен", вспомнил водителя, двухцветную каскетку с большим козырьком и женщину, сидевшую в салоне…

– Вы смогли бы ее узнать? – спросил Скорик. – Женщину эту.

– Нет, лица не разглядел, она сидела в глубине.

– Когда это было?

– В июне, кажется, в середине.

– Число не помните?

– Нет.

"Если были они, Кубракова и Лагойда, то только в среду 16-го июня, подумал Скорик. – В какие числа база получала огурцы в Богдановске, установим по накладным… Это не проблема… Есть еще грузчик – напарник Усова и шофер, у него путевой лист… Да и работники, отпускавшие в Богдановске огурцы…" – Хорошо, Владимир Александрович, на сегодня хватит. Можете идти, сказал Скорик.

– На работу? – вздохнув, спросил Усов радостно.

– Чего вам спешить на работу? – вдруг весело подмигнул Скорик. Гуляйте сегодня, начальству завтра покажете повестку… Только подпишите мне эти странички, – он придвинул Усову протокол допроса…

Когда Усов ушел, Скорик, улыбаясь во весь рот, сгребая фотографии со стола, взял снимок Лагойды и сказал ему:

– Вот так, милок! Нельзя ездить под запретный знак!

Зазвонил телефон. Скорик взял трубку.

– Ты что, Витя, забыл? – раздался голос Войцеховского. – Мы уже сорок минут ждем.

Только сейчас Скорик вспомнил, что у Войцеховского сегодня день рождения. Обычно для нескольких коллег Войцеховский устраивал днем выпивку у себя в кабинете криминалистики.

– Иду, Адам! У меня подарок к тебе обнаружился! Ох, какой подарок!

– Давай по-быстрому: водка перегреется… Хрен с ним, с подарком!..

– Не скажи, – Скорик дал отбой и тут же позвонил Кате: – Катюнь, я задержусь и приду домой пьяный, – весело сказал он.

– В честь чего?

– У Адама день рождения. А во-вторых… У Адама день рождения, мы выпьем за его здоровье и за здоровье Лагойды. Поняла?

– Поняла, конспиратор. Домой будешь идти, смотри под трамвай не попади. Передай Адаму мои поздравления.

– Я его поцелую. А вечером тебя…

– Еще посмотрим, в каком состоянии придешь…

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

07.01.2015

Content

Глазов Григорий Соломонович Смерть не выбирают (сборник)

Я не свидетель 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Стойкий запах лосьона 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Правый поворот запрещён Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39