Сергей Буянов

730 Дней в сапогах

«Служи по Уставу – завоюешь честь и славу!»

ВЕСЕННИЙ ПРИЗЫВ

Испокон веков понедельник в России считался днём тяжёлым. Крепостным крестьянам он сулил мочёные розги, ибо наказания за все провинности прошедшей недели откладывались на начало недели следующей. И ныне понедельник предвещает тяжёлую рабочую неделю.

Недаром в большинстве стран неделя начинается с воскресенья – дня солнечного и приветливого. Только после soon day наступает moon day – день лунный, сумрачный и блеклый.

Понедельник, 11 апреля, полностью оправдал самые неприятные ожидания. Лёха получил повестку. Ту самую казённую бумажку, где на жёлтом фоне официально предписывалось ему – Алексею Петровичу Тальянкину – явиться на призывной пункт для медицинского освидетельствования «на предмет годности к строевой службе».

«Прибыть по указанному адресу не позднее 10.00, подстриженным под машинку и одетым в чистое нижнее бельё», – указывалось размашистой припиской от руки.

Лёха ждал эту повестку, но в самом потаённом уголке его души теплилась надежда: «Вдруг забудут?» Не забыли. После провала вступительных экзаменов на юрфак Тальянкин совсем было отчаялся. Но прочёл в местной газетке объявление о наборе учащихся в СПТУ. Руководство заведения гарантировало отсрочку от службы в армии. Это было как раз кстати, судьба давала ещё один шанс! Алексей Тальянкин стал учащимся теплотехнического «ликбеза». Осенний призыв не затронул Тальянкина.

По весне вышел приказ министра обороны, отменяющий всякие отсрочки-проволочки. Все лица, достигшие призывного возраста, независимо от их образования, подлежали немедленному призыву с ряды советской армии. Наступили времена, когда подросли «дети неродившихся детей». Великая отечественная унесла жизни мужчин не успевших стать дедушками.

Руководство СПТУ, не сумевшее сдержать обещания, пошло-таки навстречу учащимся и выдало призывникам досрочные дипломы «гегемонов».

Получил повестку и Кирюха, парень с лёхиного двора. Для него это было не впервые, только благодаря всевозможным «случайностям» Кирюха никак не попадал в армию.

– Ты бы уже два раза отслужил, – говорили ему сверстники, вернувшиеся на гражданку. – Смотри, Кирюха, всю жизнь не прокосишь!

Кирюха в ответ ухмылялся и дружеским советам не внимал. Но в эту весну тучи сгустились капитально. Похоже, в армию попадут все. За исключением, разве что, безвременно почивших. Да и те, считал Кирюха, получат отсрочку ненадолго. Улыбка исчезла с его лица.

Волна весеннего призыва захватила страну. Со всех уголков необъятной Родины мчались на призывные пункты военнослужащие-покупатели из разных родов войск. Расторопно, по-военному, развернули деятельность неумолимые военкомы: задыхались в ворохе бумаг бесстрастные доктора приёмных комиссий, бойко печатали бесконечные приказы туповатые машинистки в военной униформе. Огромный маховик, подминающий 18-ти летних подростков, с каждым днём набирал обороты. Годными к строевой оказывались: сердечники и язвенники, алкоголики и олигофрены, страдающие плоскостопием и недержанием, тугоухие и слепошарые, баптисты и пацифисты, передовики производства и бывшие уголовники, – все классы, слои и прослойки монолитно-единодушного общества.

Рассудив, что на следующий день после повестки не забирают, Лёха не стал бриться наголо. Он зашёл в парикмахерскую и обкорнался «под расчёску» – коротко, но не совсем на лысо. Затем, осторожно переступая тёмно-серые лужи с большими пятнами мазута, Тальянкин пробирался к призывному пункту. Зайдя во двор за зелёным забором, окружающим скучновато-серое одноэтажное здание, он слился в толпой возбуждённых рекрутов.

Точно в 10.00 на крыльце ГВК нарисовался прапорщик Кондрат. Над входными дверьми была приколочена жестяная красная звезда. Как в дополнение к ней появились будёновские усы помвоенкома.

– Товарищи будущие солдаты! – громким голосом сообщил прапорщик. – Сегодня вы пройдёте, мать-её-так, первый этап!

Толпа прислушалась.

– Городская призывная комиссия! – как на демонстрации проскандировал Кондрат. – Имеющие в руках повестки на десять ноль-ноль, два шага вперёд!

Призывники, хихикая и расталкивая друг друга локтями, двинулись к крыльцу. Почти у всех на повестке обозначалось искомое время, и каждому хотелось поскорее пройти «мать-её-так, первый этап».

Жизнерадостное лицо прапорщика Кондрата, побагровев, превратилось в свирепую харю с раздувающимися ноздрями.

– Мать вашу раз-эдак! – заорал он, вращая красными от прилившей крови глазами. – Бараны! Построиться в две шеренги! И не курить в строю!

Побросав бычки под ноги, разношёрстная публика нестройными рядами растянулась на десятки метров.

– Сено, солома! – рявкнул Кондрат. – А ну-ка, два шага вперёд, вышеназванные разгильдяи!

Среди вышеназванных разгильдяев оказались и Лёха с Кирюхой.

– Теперь по одному вызывать будет, – шепнул Кирюха. – Застегни все пуговицы!

Лёха не успел спросить, зачем – первым вызвали Кирюху. Он обречённо поднялся на крыльцо и в сопровождении Кондрата вошёл внутрь военкомата. У входа появилась худющая военнослужащая с крючковатым носом, усеянным угрями в различной стадии созревания. Прыщи придавали её физиономии сходство с маковой баранкой обрызганной клюквенным морсом.

– Тальянкин! – необычайно низким голосом зачитала она, спустя некоторое время.

Лёха вышел из строя и неспешной походкой зашагал к крыльцу.

– Быстрее нельзя? – прохрипела выдра. – Ничего, там научат!

За порогом стоял Кондрат, упираясь руками в бёдра. Похоже, к нему возвратился жизнерадостный настрой. В конце коридора на деревянной скамейке сидел Кирюха. Он с полным безразличием рассматривал засаленные плакатики по гражданской обороне.

– Этот по Уставу идёт, хотя и хитрожопый. – заметил прапорщик. Он указал Лёхе на противоположную от Кирюхи скамейку.

Будущие солдаты мгновенно заполнили узенький коридорчик. Последним появился долговязый паренёк в очках с роговой оправой. Ссутулившись, он стоял в обшарпанном дверном проёме. Его жидкие тёмные волосы спадали до плеч, а джинсовая курточка была застёгнута на две нижние пуговицы.

– Вот и самый хитрожопый заявился! – со зловещей радостью объявил Кондрат. – Ты повестку читал, сучий потрох?

– Вот она, пожалуйста, – пролепетал длинноногий, показывая прапорщику смятый клочок бумаги.

– Тебя, ублюдка, не просят показывать, а спрашивают! Читал?

– Кажись, читал, – долговязый преданно посмотрел в глаза командиру.

Призывники разом повернули лысые головы к прапорщику.

– Во, тормоз! – раздался чей-то голос.

– Я, спрашиваю, тебя, недоносок, – печатая слова, произнёс Кондрат, – читал ли ты, что я, для таких тупорылых, написал на повестке?

– Не знаю, где читать, – промямлил долговязый, разглядывая повестку.

– Там написано, чтобы ты, хрен моржовый, «под нуль» пришёл!

– Это куда? Объясните, пожалуйста.

В глубине коридора раздались несмелые смешки.

– Что там за смехаёчки? – Кондрат оглядел толпу рекрутов. – А это значит, что ты должен быть лысым, как жопа бегемота! И застёгнутым наглухо, понял?

– Да. Извините, пожалуйста, не сразу понял вас, – патлатый призывник провёл дрожащей ладонью по шевелюре и принялся спешно застёгиваться.

– Вот так! – одобрительно хмыкнул Кондрат и внезапным отработанным приёмом дёрнул за полы модную курточку. Металлические пуговицы со стуком покатились по полу. Поправив очки, призывник опустился на колени и начал собирать пуговки с выбитыми буквами Montana. В кучке призывников нарастал сдавленный смех.

– Извините, пожалуйста, я тут приберу немножко.

Смех набирал обороты. Кондрат, чувствуя, что теряет контроль над рекрутами, окончательно рассвирепел.

Когда кованые сапоги Кондрата втаптывали алюминиевые пуговицы в деревянный пол, никто не смог удержаться от гогота. Самые угрюмые, глядя на недоумевающую физиономию долговязого, заржали во весь голос.

Кирюха заливаясь безудержным смехом, откинулся на стенку затылком. Руками он держался за живот. По его примеру гоготала добрая половина призыва. Иные, как Лёха, хохотали взахлёб, согнувшись в три погибели.

– Отставить! – диким голосом прокричал Кондрат. – Кто хочет на его место?

На место пострадавшего никто не претендовал. Вмиг возникла испуганная тишина.

– Тебе эта одёжка больше не пригодиться, – утешил Кондрат. – Садись на эту лавку с хитрожопыми!

Долговязый присел на скамейку, куда первым попал Леха.

– Так! Всем получить лист обхода врачей! – скомандовал прапорщик. – А вам, хитрожопые, прямиком к нашему парикмахеру! Не хотели подстричься за десять копеек, ставьте по рублю на стол!

В отдельной комнатёнке стоял обглоданный деревянный стул. Он жалобно заскрипел под весом Лёхи. Парикмахер с лиловым носом прошёлся по стриженому черепу Лёхи, затем выразительно глянул на стол. Там в беспорядке валялись драные и мятые рубли. Лёха, усмехаясь, аккуратно поставил свёрнутую в трубочку купюру на центр стола.

Тем временем раздетые до плавок призывники поочерёдно заходили в кабинеты специалистов с обходными листами в руках. Пока доктор осматривал одного, двое-трое в нерешительности топтались у порога.

Лёха вошёл в кабинет, где не было очереди. Он оказался у окулиста. Толстая женщина с внушительным бюстом, распирающим пуговицы белого халата, строго взглянула на Лёху.

– Зрение какое? – спросила она, не глядя на обследуемого.

– Минус два с половиной.

– На оба?

– На оба.

Подавляя зевок, докторша заглянула в какие-то инструкции и написала «годен».

Ничего другого Лёха и не ожидал.

В кабинете хирурга толпилось семеро призывников. Среди них был Кирюха. Здесь же оказался уже обритый долговязый, фамилия которого оказалась под стать владельцу – Дюдюсь!

К хирургу, сухощавой женщине, подходили по одному без плавок.

– Показывай яйца, – буднично говорила она, сидя за столом в двух метрах от пациента. Мельком глянув на парные органы, командовала: – Кругом! Наклонись, растяни ягодицы!

Никаких лишних слов и замечаний. Только единожды докторша задала вопрос.

– Ты газетами пользуешься?

– Не-не, доктор, я радио слушаю, – скороговоркой ответил перепуганный призывник.

Пацаны громко расхохотались. На их счастье, Кондрата тут не было. Медики же, реагировали скучающе устало.

Лёха прошёл осмотр хирурга, оделся и заметил Дюдюся. Смущённый призывник переминался с ноги на ногу, держа огромные ладони на промежности. Заметила его и молоденькая медсестра. Медичка подошла к призывнику и, приветливо улыбаясь, довольно громко шепнула ему на ухо:

– Помочи головку, упадёт!

Ещё больше сконфузившись, Дюдюсь на негнущихся ногах пробрался к раковине. Не отнимая одной руки от промежности, он снял очки и включил воду. Оглянувшись, Дюдюсь опустил под струю свежевыбритую продолговатую голову.

Все засмеялись. Дюдюсь обернулся. По-прежнему прикрывая срам ладонями, он хлопал глазами и улыбался.

Хирург оторвала взгляд от многочисленных бумаг. Она сразу определила причину смеха: у призывника эрекция. Что ж, дело поправимое.

– Вон, стакан с водой! – врач указала пальцем на тумбочку и вновь уткнулась в кучу формуляров.

Дюдюсь понял, что медсестра подшутила над ним. Он благодарно улыбнулся врачу, подошёл к тумбочке. Взяв стакан, собрался с духом и залпом проглотил сто пятьдесят граммов мутноватой жидкости.

И тут Лёха, что называется, выпал в осадок. Лёжа на спине, он содрогался от хохота. Кирюха стоял на коленях, заходясь безудержным смехом.

Вновь зашедшие призывники не знали причину веселья, но, посмотрев на заливающихся Кирюху с Лёхой и сконфуженного Дюдюся с пустым стаканом, поддались заразительному смеху. Некое подобие улыбки коснулось иссушенных губ хирурга.

– Набери воды в стакан и поставь, где взял, – сказала докторша, вызвав взрыв хохота. «Счастливцы» пользовавшиеся этим стаканом с водой, досмеялись до слёз.

Психиатр принимал строго по одному. Кирюха решил использовать последнюю надежду.

– Кир Панкратов, – прочитал психиатр и безо всякого перерыва выкрикнул: – Дважды два?

– Сорок восемь! – сказал Кирюха, дёрнув плечами.

– Чем отличается самолёт от птицы?

– Чешуёй! – сказал Кирюха, тупо уставившись в переносье врача. В листе годности рядового Панкратова психиатр зачеркнул Морфлот и ВВС.

– Любишь работать?

– От работы кони дохнут!

Доктор зачеркнул стройбат.

– Ладошки потеют?

– Когда ссать хочу.

Врач погладил лысую макушку и зачеркнул зачем-то войска связи.

– Любишь собак?

– Исключительно в жареном виде.

– Бензин нюхаешь?

– Предпочитаю дихлофос!

– Высоты боишься?

– Лучше нет красоты, чем …

– Можешь не продолжать, свободен!

Доктор вручил Кирюхе серую бумагу с зачёркнутыми наискось: Морфлотом и ВВС, стройбатом и автобатом, химическими, ракетными и пограничными войсками. В самом конце списка обозначалось жирными буквами «годен».

– К чему? – спросил Кирюха, продолжая дурачиться.

– К строевой службе, – ответил проницательный доктор. – Следующий!

Лёха проскочил «психа» быстрее всех, без труда вспомнив произведение семь на восемь.

Расстроенный Кирюха задержался у терапевта. Молоденькая выпускница медицинского внимательно изучала список диагнозов призывника и никак не могла взять в толк: «Как этот трижды покойник добрался до призывной комиссии?» Позвонив коллегам, она посмотрела в формуляр допустимых заболеваний на текущий призыв. Кирюха с замирающим сердцем ожидал вердикта. Терапевт, не глядя ему в глаза, подписала листок осмотра.

Годен.

Кирюха подавил в себе дрожь. Приговор был оглашён и обжалованию не подлежал. Как служить с сопляками, когда деды советской армии моложе его на четыре года?! Оставалась крохотная надежда на областную комиссию, до которой Кирюху с его букетом заболеваний в прошлые годы не допускали.

После обеденного перерыва в тот же день, теми же специалистами и в том же здании, под руководством того же прапорщика Кондрата, – прошла областная призывная комиссия. Для уставших, измотанных призывников и врачей проверка казалась простой формальностью и обошлась без приколов.

В заключение неутомимый Кондрат выдал каждому рекруту повестку на контрольную явку: «Где объявят номер призывной команды и час отправления в армию!»

ЗДРАВСТВУЙ, АРМИЯ!

Каждому человеку в жизни предопределены перемены с полной перетряской привычной обстановки. Изменения неотвратимы: после окончания школы, женитьбы или замужества, в связи со сменой работы и постоянного места жительства. Неизвестность будущего пугает и манит одновременно. Но ни с чем не сравнимо расставание со свободой пацанов, достигших призывного возраста. Впереди два года, кому и три, вдали от дома и любимых людей. Служба с ненормированным рабочим днём ломает жизненный уклад, зачастую и характер человека.

Призывники, «уставшие» от гражданской жизни, пресытившись томительным ожиданием неизвестности, стремятся поскорее покончить с прошлым. Одни напиваются до потери пульса, как это сделал Кирюха. Двадцатидвухлетний рекрут споил на своих проводах весь двор. Другие оценивают прошедшие годы жизни и строят планы на будущее, как Лёха Тальянкин. Иные попросту поддаются течению, подобно Дюдюсю. Не смотря на разные взгляды на жизнь и службу, эти трое призывников оказались в одной команде. Они встретились в четыре утра возле военкомата, наскоро попрощались с родителями и, подчиняясь строгому приказу, зашли за огромные железные ворота. Массивные двери со скрежетом закрылись, отгородив сыновей от родителей на два долгих года.

Призывников рассадили на лавочки в узком тёмном коридоре. Через четыре часа, точно по-военному начался рабочий день. Прибыл военком и незабвенный прапорщик Кондрат. Спустя пять минут ребят усадили в крытый грузовик и увезли за город.

Призывников высадили на территории сборного пункта, огороженного от мира трёхметровым зелёным забором с гирляндой ржавой колючей проволоки. На участке размерами с футбольное поле были разбросаны сосновые брёвна. Разношёрстная команда в негодном тряпье не опасалась испачкаться. Ребята расселись на свежие брёвна, плачущие смолой под солнцем.

Вскоре заехал похожий грузовик.

– Деревенских привезли, – поделился соображениями Кирюха, держась за голову. Явно перебрал вчера.

Из маленького крытого кузова выпрыгнуло около тридцати человек. Как они там размещались: навсегда останется загадкой для гражданских лиц.

Кирюха привстал и помахал какому-то типу в вельветовой кепочке. Тот быстро приблизился, обнялся с Кирюхой и протянул руку Лёхе.

– Муха!

Тальянкин назвал себя. Вскоре выяснилось, что Муха бывший одноклассник Кирюхи. В ряды СА он не попал до сих пор благодаря «командировочке» за кражи и разбои.

Оглядевшись, Муха проникся ситуацией: сторожевая вышка в единственном числе, солдаты у ворот без оружия, караулка и двухэтажная комендатура на противоположном конце площадки. Бойцы лениво позёвывают, молча поглядывая на молодых новобранцев – разговоры на посту запрещены. Собак вовсе нет.

– Чё, Киря, кумпол бо-бо? – спросил Муха.

– Есть малость.

– Давай-ка пивка организуем! Ты как, Лёха?

– Положительно. Но, как?

– Бабки есть? – спросил Муха. Посмотрев на страдальческое лицо товарища, он безнадёжно махнул рукой. – А что это за фраер в шляпе фильдеперсовой?

– Кончай, Муха, – сказал Кирюха без энтузиазма.

– Киря, родной! Никогда не впрягайся за лохов! Как другу тебе говорю, через пару деньков ты лично будешь плевать ему в рожу. Клянусь, его сразу опустят!

– Эй, паренёк, подь сюды! – Муха хлопнул себя по колену.

Дюдюсь втянул голову в плечи и подошёл ближе.

– Куришь?

– Нет. Это вредно для здоровья.

– А я вот, хочу продать тебе сигарету!

– А зачем?

– Да тебе чё, на моё здоровье наплевать?! – Муха потряс кулаком в воздухе.

– Нет, совсем нет, – залебезил Дюдюсь

– Тогда, купи!

– За сколько? – Дюдюсь с готовностью полез в карман.

– А сколько имеешь!

– Я всего отдать не могу, – решил объяснить Дюдюсь.

– Убью, душу выну! – Муха вскочил и хватанул Дюдюся за шиворот. Для пущей важности он повращал глазами и саданул по уху долговязому.

– Забирай-забирай, – Дюдюсь вывернул карманы.

– Нормалёк! Как раз на ящик крутанёмся, мужики! – кивнул Муха новым товарищам. – А теперь, слушай сюда, – обратился он к Дюдюсю: – у тебя рожа интеллигентная, пойди в комендатуру, вызови сюда фершала! Скажи, мол, пацану плохо, умирает, понял?

– А какому пацану? – захлопал длинными ресницами Дюдюсь.

– Поменьше базарь! Пацану, мне значит! Понял?

Дюдюсь неохотно зашагал к комендатуре.

– Пулей! – прикрикнул Муха, потопав по земле. Дюдюсь двинулся рысцой.

Через пять минут появился толстозадый сержант с золочёной змейкой в красных петлицах.

– У кого тут понос? – скривил он брезгливые губы.

– Слышь, земляк, совсем плохо мне, зови доктора, – простонал Муха, катаясь на спине в новёхоньком спортивном костюме.

Обрюзглое лицо фельдшера позеленело от страха. Он встал на колени, склонился над животом больного.

В следующий момент сержант целовал землю, прижатый сильной рукой «умирающего».

– Лежи, не шелохнись, падла! – прошипел Муха. – Сразу кончу!

– Да ты что, козёл! – взревел сержант и тут же замолк, ощутив на шее давление холодного лезвия.

– Из какой части?

– Какая разница?

– Вопросы задаю я! – Муха прижал нож сильнее.

– Из шестнадцатой, дробь 678.

– Местная, – со знанием дела сказал Муха. – Сколь служить осталось?

– Полгода.

– Оба-на! Дедок к нам пожаловал! Помоложе нет никого?

– Они в наряде.

– Короче, слушай внимательно! Знаю, хочешь домой к маме. Дарю тебе шанс! Сейчас берёшь бабки, сам встаёшь в наряд, а молодые принесут сюда ящик пива. Вздумаешь дуру гнать, живым домой не уедешь. Усёк?

– Понял, – сказал сержант, чтобы отвязаться. Сейчас главное, из-под ножа высвободиться, а потом уж … Видно будет, что потом он сделает с борзым душарой.

– Для начала зайди в комендатуру и позвони по телефону, – Муха назвал номер. – Скажи, привет от Мухи! Сразу сообразишь, что я не шучу!

Фельдшер поднялся на ноги, отряхнулся и важно зашагал к двухэтажной будке комендатуры.

Через четверть часа троица новобранцев, потягивая пивко, прогнозировала будущую службу. Первым высказался Муха.

– У нас были из «армейки», на воровстве влетели, кое-что рассказывали. Дак я, во чего, скорее на очередную ходку пойду, чем туда. В армии порядка поменьше. Пока там образуешься, авторитет подымешь, уж и на гражданку пора! Короче, не для меня вся эта музыка.

– А мы уж оттащим как-нибудь, – по праву старшего, за обоих сказал Кирюха.

Лёха молча кивнул. В зону с порядками Мухи ему не хотелось, об армейских порядках Лёха ещё не догадывался.

К полудню выдали сухпай: по две банки тушёнки и рисовой каши. Каждый, имея котомку из дому, с отвращением отложил перемазанные солидолом банки.

Дюдюсь поспешно вскрыл консервы и начал с аппетитом уплетать свиной жир с крохотными кусочками мяса.

– Парень, кажись, голодал суток трое! – сказал Лёха.

– В натуре, не успел до шконки дотопать, а уже опускаться начал. Дак, поможем пацану!

Лёха с Кирюхой промолчали, так как из сказанного мало чего поняли. Муха подошёл к Дюдюсю.

– Кушать захотелось? – участливо спросил он.

– Я с детства люблю тушёнку в банках без предварительной тепловой обработки, – поделился доверчивый Дюдюсь.

– А сейчас ты, «без предварительной тепловой обработки», нажрёшься её на два года вперёд! – с этими словами Муха взял ещё три банки. – Открывай!

Дюдюсь откупорил банки.

– А теперь, жри! Только быстро!

Дюдюсь торопливо большими кусками проглатывал жир с одиночными волосками мяса. При этом он опасливо поглядывал на мучителя. При росте под два метра, его желудок всё же не сумел вместить всё. Осталась половина банки, не считая жира на донышках в пустых.

– Наедайся, наедайся. Там не дадут, – наставительно выговаривал Муха, опустошая остатки подтаявшего жира на голову Дюдюся. Жир плавно стекал с гладкой макушки за шиворот.

– Строиться! – раздалась зычная команда Кондрата, прерывая изощрённую трапезу.

Новобранцы встали в одну шеренгу, растянувшуюся от комендатуры до самых ворот. Перед каждым стоял казённый сухпай, позади лежала аппетитная домашняя авоська.

– Все вы направляетесь в учебку! Там из вас выжмут все соки, включая желудочный! – орал Кондрат, довольный собственным остроумием. Увидев Дюдюся с остатками тушёнки на голове, прапорщик улыбнулся: – Для этого, похоже, служба уже началась!

– А теперь, шагом марш к автобусу!

– Почему к автобусу, а не к грузовикам? – не понял Лёха.

– По городу повезут, суки! – пояснил Муха.

Автобус довёз рекрутов до аэропорта.

Двухэтажный аэробус Ил-62 доставил призывную команду под номером 412 в Краснознамённый Дальневосточный военный округ.

Новобранцев выстроили на деревянном некрашеном полу казармы. Здесь им предстояло провести ночь. По приказу капитана сухопутных войск ребята с энтузиазмом покидали в носилки скоропортящиеся продукты: жареных цыплят, варёные яйца, отбивные котлетки, пирожки с мясом и прочую снедь, съедобную как минимум сутки.

– Сдать ножи как холодное оружие! – последовала команда.

Никто не смел прекословить. В носилки полетели перочинные ножи и складешки разных конструкций. Муха своё пёрышко оставил. Оно позволило троице безбедно существовать последующие полтора суток. По принципу: «Открываем три ваших банки, одна нам. И по выбору – без жира!»

Поутру обещали распределить всех по разным частям. С непривычки спать на голом полу было неудобно.

– Зато там дедов не будет!

– Один призыв!

– Служба по Уставу, благодать! – шептались призывники в темноте.

Следующий день их промурыжили какой-то расширенной проверкой. И только следующим утром явились «покупатели». Наконец закончились бессмысленные перемещения: всех троих определили в танковую учебку. Туда же направили Дюдюся.

В учебной части новобранцев разместили до утра в клубе, предварительно осмотрев с пристрастием. Муха лишился великолепно отделанного ножа с откидывающимся кнопочкой лезвием.

На жёстких стульях в собачьем холоде сидели без пяти минут солдаты, ожидая рассвета. Около двух часов ночи в полумраке появился солдат в потёртой форме. Он неспешно начал обход по рядам. Забирая неоткрытые банки сухпая и хлеб, солдат убеждал ребят отдать гражданскую одежду поприличнее.

– Всё равно ваше тряпьё сгорит в кочегарке!

Консервные банки и одежду ребята отдавали с удовольствием, слушая советы бывалого. Солдат только успевал менять наволочки, в которые собирал трофеи.

Дошла очередь до Мухи. А он был совсем не в настроении и постоянно ворчал, что в карцере бывает лучше.

– Слышь, земеля, какой размер кроссовок?

– Сорок два. И чё?

– Снимай и клади в наволочку, взамен получишь тапочки. До бани дотопаешь, а там сапоги получишь.

– Ху-ху не ха-ха?

Сборщик податей утомился возиться с тупорылыми духами, а такого ответа не ожидал вовсе.

– Снимай!

Муха не спеша, снял кроссовки. После чего стянул носки, положил их на обувь, а поверх опустил ноги. В тусклом свете солдат прочёл на пальцах Мухиных ног татуировку «они устали».

– Ах ты, падла! Ещё сапогов не надевал, а они уже устали?! – проорал он, кинувшись с кулаками на Муху.

Схватив неожиданный прямой в челюсть, он присел на мгновение, а затем вновь бросился в драку. На это раз досталось и Мухе. Сильнейшим ударом в лоб соперник сбил его на пол и начал пинать тяжёлыми солдатскими сапогами. Кирюха с Лёхой оцепенели от неожиданности. Они оставались на месте, пригвождённые к стульям.

Муха изловчился, пробравшись под сиденья, он подобрал тяжёлую металлическую ножку сломанного стула. Подскочив на ноги, Муха профессионально, с одного удара раскроил череп нападавшего.

Тут же заскочили солдаты караула, вооружённые автоматами. Они подхватили неудачливого товарища и, тыча стволами в спину, увели Муху. Больше его Лёха никогда не видел. По слухам Муха получил год или полтора. Его обидчик остался жив – его комиссовали как героя с черепно-мозговой травмой.

С рассветом появился громадных размеров старшина. Он построил новобранцев и объявил распорядок.

– Баня. Выдача обмундирования. Строевая подготовка. Обед. Вы все поступаете в расположение второй роты!

Так разношёрстная толпа стала второй ротой учебного танкового полка. Выйдя из сумрачного зала, Лёха с Кирюхой обменялись дружескими улыбками.

Здравствуй, новая жизнь!

Здравствуй, армия!

Из раскрытого настежь окна, с третьего этажа ближайшей казармы кто-то выкрикнул грозовым голосом:

– Духи! Вешайтесь!!!

ГОРДОСТЬ И ОПОРА УЧЕБКИ

Известно и общепринято со времён Древнего мира: двух одинаковых людей не бывает. Развивалось общество, вместе с ним росла и крепла наука человеческих взаимоотношений, психология. Выяснилось, что людей сходных по характеру и темпераменту довольно много. Сложные сочетания разных качеств составляют личность человека, а его поведение зависит от окружения. Истинное лицо проявляется только когда отброшены прочь социальные личины и маски. В состоянии хронического стресса находятся люди, изолированные от привычного общества. Здесь человек – существо биологическое. Образованные люди это понимают, остальные подчиняются законам дикой природы, не задумываясь. И те, и другие вынуждены вести борьбу за лучшие условия выживания.

В подразделениях учебных частей регулярной армии нет дедов, фазанов и гусей. Порядок и дисциплина лежат на плечах сержантов, вчерашних пацанов. Служба сержанта – сущий ад. Это при 4−5 часах сна в сутки огромная ответственность за новобранцев – сброд со всей страны Советской, плюс ежеминутная готовность к отчёту офицерам. Подчас выполнение приказа невозможно, но на то и сержанты, чтобы справляться с боевыми задачами любой сложности.

Когда ротный уходит из казармы, добродушно желая курсантам спокойной ночи, замкомвзводам и командирам отделений остаётся лишь выполнить его приказ:

– Чтобы к утру, казарма и прилегающая территория блестела! Приезжаю к подъёму, курсанты спят! Но смотрю и удивляюсь – какой порядок, чистота и опрятность!

И бедный сержант в половине одиннадцатого, как положено по уставу, отдаёт команду: «Отбой!»

А в одиннадцать, согласно тому же Уставу, звучит «Подъём!»

Ничего не соображающие спросонья, курсанты вскакивают. Стараясь одеться, в положенные сорок пять секунд, не успевают. Опять отбиваются и вновь поднимаются. Сержант обязан растормошить солдат и настроить их на рабочий лад.

Или взять бесконечные наряды: в карауле, по столовой, дежурным по роте – для сержанта без права сна! Как тут не оторваться на курсах?!

Кроме офицеров, именуемых в учебке шакалами, есть более реальная угроза здоровью – БУБТ. Батальон управления боевой техникой, постоянный состав учебного полка, каждый военнослужащий которого прошёл эту же учебку. Любой старослужащий бубтянин считает своим прямым долгом и священной обязанностью следить за правилом для молодого сержанта – «чтоб служба мёдом не казалась!»

Риск увеличивается в десятки раз, каждый шаг сержанта становится смертельно опасным во времена «деревянного дембеля». Озверевшие курсы по окончании учебки стремятся расправиться с мучителями. Что с того, что дембель деревянный, как и ремень курсанта? Многие стараются оставить памятку сержанту на оставшуюся жизнь.

И откуда только берётся сила и стойкость при такой собачьей жизни?

У каждого сержанта было право выбора. Страшные рассказы о сержантах, «стоящих на очке» в войсках, удержали особо отличившихся курсов в учебной части. Большинство из будущих младших командиров с особым рвением добивались расположения у шакалов, чтобы остаться в учебке. Выделяясь расторопностью, исполнительностью и безудержной жестокостью вчерашние курсы становились ефрейторами. Дальнейшая карьера не обсуждалась: за каждые полгода службы – по одной сопле на погоны. Все тяготы сержантской службы сторицей окупаются ощущением беспредельной власти над подчинёнными.

Встречались среди них и люди – «в семье не без урода». Они, не справившись с одним из абсурднейших приказов, отправлялись дослуживать в регулярную часть. Их-то и ожидала сквернейшая участь, так как в войсках около четверти бывших курсов, испытавших на собственной шкуре доброе наставничество сержанта.

Кто же они, доблестные младшие командиры седьмой роты учебного танкового полка?

Замкомвзвода, старший сержант, то есть уже дед. Его фамилия Шершнев. Шершень миновал все тяжести службы: перед шакалами своё выслужил, муштра курсантов ему приелась. В БУБТе у Шершня деды его призыва. Ему осталось следить за борзыми гусями, не позволяя младшим сержантам расслабляться. Гусей пятеро, он один. По правилам простой арифметики, в своё время Шершень был один на пятерых дедов. Хлебнул горя в своё время. Зато теперь каждый из гусей напоминал ему ушедшего дембеля, и Шершень отрывался на нём на полную! И только старшина в звании младшего сержанта, Быдусь, временами позволял хлопнуть по плечу Шершня.

Быдусь, ростом около 160 см, приземистый и широкоскулый, необычайно энергичный, с хорошо поставленным голосом и ударом, – умел управляться с ротой и вносил яркое разнообразие в рутинную повседневную службу.

Командир отделения третьего взвода Бадырхан, проще Боря. Младший сержант с мягким азиатским акцентом принципиально не поддерживал земляков, коих в роте было три четверти. Остальные: казахи и татары, литовцы, ханты и комяки, грузины и армяне – считались русскими.

Младший сержант Генрих Вурдт, командующий четвёртым взводом. В своё время он не попал в Высшую школу милиции, поэтому славился особой «добротой» к курсам с высшим образованием. За все промахи взвода отвечал лунолицый Баязитов, будущий инженер-мелиоратор Узбекистана. Вурдт не мог простить ему ничего. Мало того, что Баязитову служить всего полтора года, так он ещё мастер непревзойдённого отсутствия связной русской речи! Не было не единого дня, чтобы Вурдт не напомнил ему о высшем образовании ударами пудовых кулаков по фанере.

Младший сержант Коршунов с бабским телосложением, командуя, он отчаянно визжал, ощущая спиною дружественный взгляд старшины.

– Строиться, первый взвод!

Курсы, глядя на устрашающую мину Быдуся, особой спешки не проявляли. Со второй-третьей попытки взвод всё же собирался в нечто похожее на строй. После чего сержант Коршунов возвращался из каптёрки с очередным фингалом.

Остальные младшие командиры ничем особым не выделялись. Но, не смотря на различный срок службы, сержантский состав всегда и при любых обстоятельствах выглядел подтянутым: белоснежные подворотнички, безукоризненно отглаженные и ушитые хэбушки с твёрдыми пластмассовыми вставками в погонах, слегка потёртые кожаные ремни с блистающими бляхами, начищенные до блеска отглаженные кирзовые сапоги с отточенным кантом, – чем не бравы ребятушки!

К тому же, каждый из сержантов произвёл три предприсяжные выстрела из боевого автомата Калашникова! Будучи курсом, он досконально изучил трансмиссию танка с ветошью в перепачканных руках. Было время, держался за рычаги и выглядывал в перископ. Младший командир умеет организовать работу любой срочности независимо от времени суток. Он в совершенстве владеет искусством строевой подготовки, не отставая в политической – разбуженный посреди ночи запросто найдёт на карте США и Китай, при необходимой сноровке и везении отыщет и ФРГ!

Итак, ухоженная территория, свободные казармы, новое с иголочки обмундирование плюс сама гордость и опора учебки – сержантский состав, замерли в ожидании новобранцев.

ХЭБЭ

Никто и ничто так не скажет об армии, как форменное обмундирование. На род войск укажут эмблемы в петлицах. Как и в гражданской жизни предусмотрено отличие повседневной одежды от парадной.

В парадке положено появляться не только во время парадов и праздников, но в любой день за пределами воинской части. В парадных кителях разгуливают в увольнительных. Немногие счастливчики трясутся в поездах, мчащих их в отпуска, возвращаются в разные концы страны дембеля со значками на всю грудь.

В будние фуражку заменяет пилотка, а чёрные лакированные ботинки – кирзовые сапоги. Вместо гимнастёрки с кителем положена бесформенная куртка-полупиджак, хэбэ. Так же называются штаны: галифе до колен и трико до пят. Если форма светло-защитного цвета. Есть ещё стекляшка – того же самого пошива, но грязно-зелёной или мышинно-коричневой окраски. Она похожа либо на болотную тину, либо на освещённую солнцем придорожную пыль.

Армейская форма удобна и практична. В отличие от гражданских туалетов, она не предусматривает смены рубашек и носков. Для того чтобы хэбушка не висела мешком, солдату положен популярный в мальчишеской среде широкий ремень с большой металлической бляхой, на которой выбита пятиконечная звезда с серпом и молотом. Ремень бывает кожаным и «деревянным» – из плотного кожзаменителя, названный так за исключительную хрупкость. Пропитавшись солдатским потом, он расползается послойно, совсем как фанерка. Если деревянный ремень сложить вдвое и топнуть по нему – он уже ни на что не годен. Считается, что согласно Уставу вооружённых сил СССР, ремень следует затягивать по окружности головы: от подбородка до затылка. Получается, каждый солдат обязан стягивать живот до размеров черепа. Особая привилегия яйцеголовых!

Курсантам бесчисленных учебных частей положено неукоснительно соблюдать Устав. Им не полагается ушивать хэбушку и парадную форму. Пилотку следует носить только в сложенном виде: «Сними хлюзду – одень пилотку!» Её нужно держать на голове скошенной к правому надбровью, с уклоном книзу на два поперечных пальца от бровной дуги. Хэбушка или стекляшка должна быть застёгнутой на крючок, расположенный на концах ворота выше верхней пуговицы – при разной погоде и в любых обстоятельствах.

С премудростями ношения обмундирования ознакомил новобранцев сержант Шутько – замкомвзвода второй роты стрелков-наводчиков. Переминаясь с ноги на ногу, молодые старались вникать наставлениям товарища по службе.

Затем прибыл ротный. Молодой задористый капитан взял слово.

– Перво-наперво, Устав! – чеканно сказал он. – Запомните одну вещь!

Разношерстный неоформленный строй обратился в слух.

– Вот, перед вами стоит сержант, – офицер кивнул в сторону вытянувшегося в струнку Шутько, – личность неприкосновенная! Его приказы вам, бедолагам, нужно выполнять беспрекословно. Скажет сержант: «Ложись!» – сразу падай, где стоишь! В грязь, в битое стекло, в дерьмо собачье! За неподчинение сержанту будете строго наказаны. А самые шустрые, кто не разучился махать кулаками, будут писать письма маме уже не из воинской части, а с лесоповала! Будут рвать по ночам на жопе волосы, приговаривая: «За что боролся?!»

Лёха весело переглянулся с Кирюхой. Смысл слов ротного мгновенно дошёл до строя, но ни в одну бритую голову не пришла мысль о дурацких приказах сержанта. Шутько стоял и широко улыбался.

– Шагом марш в баню! – скомандовал капитан.

– Вещи сюда! – показал сержант на жестяные носилки.

– Деньги, документы, а так же драгоценности сдать лично мне! – распорядился ротный.

Рядовой Тальянкин сдал военный билет с двумя вложенными в него червонцами. Драгоценностей не пришлось сдавать никому.

– Пошли-пошли первыми, скорее выйдем одежду выбирать! – заторопил Лёху Кирюха, стреляный воробей.

Через несколько секунд друзья оказались в моечном зале. Он ничем не отличался от гражданского. Те же каменные скамейки, цинковые тазики, латунные вентиля. На каждой лавке лежало по четыре обрубка хоз. мыла: один кусок, умело расчленённый на равные части.

Лёха открыл один кран, затем другой. К его удивлению, разницы в температуре воды не почувствовал.

– Ты думал, здесь горячая бывает? Привыкай к тяготам и невзгодам! – сказал Кирюха.

Наполнив тазики, пацаны стояли в нерешительности. Мыться таким «кипятком» никому не хотелось. Зал набился до отказа. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Кирюха зачерпнул ладонями воду и обрызгал грудь, затем голову. Лёха последовал его примеру.

– Давай ближе к выходу, – прошипел Кирюха, – успеем шмотьё получше ухватить.

Многие хотели того же, но мало кто желал плескаться в солдатской бане.

На выходе стоял сержант. Он придирчиво осмотрел друзей.

– С мылом мылись?

– Так точно! – по Уставу ответил Кирюха.

– Товарищ сержант! – добавил Шутько.

Кирюха тотчас поправился.

– Садитесь на скамейки! – приказал сержант. – Хэбушки ещё не принесли, берите трусы и майки!

Куча нижнего белья на полу не отличалась расцветкой: майки светло-серые, трусы синие. Зато, какое разнообразие форм и размеров! Были майки на борца сумо, в которую можно зачехлить холодильник, и на тщедушного доходягу длиною до самых пят. Друзья выбрали более-менее подходящие майки: без дыр и относительно чистые – не с самого пола.

Увидев, что пара бойцов уже вышла в предбанник, толпа ринулась из моечного зала. В момент расхватали нижнее бельё.

– Отставить! Смирно! Положить бельё на место! – проорал сержант. Больше Шутько не улыбался. Он потрогал спины вырвавшихся из бани, оставил троих. Остальным пришлось развернуться по причине абсолютной сухости кожи.

– С обмана службу начинаем, нехорошо! – посетовал капитан. Он сидел в стороне на единственном стуле, закинув ногу на ногу.

Банщики принесли обмундирование: свежие, пахнущие краской хэбушки. Лёха потянулся к форме.

– Отставить, – зевнул капитан. – Товарищ сержант, распорядитесь!

– В мойку шагом марш!

Салаги сгрудились у выхода. Сержант быстро отогнал их к центру зала. Шутько схватил первый попавшийся тазик полный ледяной водицы и с размаха окатил нерешительную толпу. С криками и визгами курсы рассыпались по залу. Сержант окатил из тазика каждый угол, а потом разрешил выходить по одному.

Офицер разрешил разбирать обмундирование. Сидевший ближе Кирюха ухватил наугад шесть комплектов. Лёха успел взять только два, 52 и 46 размера. Оба ему не подходили.

– Бери, – Кирюха подал ему комплект со штампом: «48» рост «2». – То, что надо. У меня такой уже есть.

– А может, эту потемнее взять? – Лёхе понравилась стекляшка.

– Не видишь, таких меньше? В глаза бросаться будем, – деловито отшил Кирюха, бросая на скамью оставшиеся комплекты.

Надевая форму, Лёха забыл про пилотку. Он не расстроился, 59 размер неходовой. В самом деле, на столе лежало ещё четыре пилотки. Одна 58-го размера, подошла впору.

Осталось подобрать сапоги, благо портянки все одинаково землистого цвета.

– Важно взять на размер побольше, – советовали отслужившие пацаны со двора, – не то ноги с непривычки собьёшь.

Лёха уцепил пару сорокового размера. В суете, он не заметил, что сидит на схваченном второпях комплекте обмундирования, размера 52, роста первого. Об этом напомнил удручённый Дюдюсь. Ссутулившийся и согбенный в три погибели, он не стал нисколько ниже. Длинные руки, опущенные почти до сапог, разорванные на заднице трусы, майка до пупа, да крохотная пилотка. Другой одежды курсант не имел. Опасливо озираясь, он искал большими влажными глазами хэбушку.

– Тебе только галстука не хватает! Иди сюда, земляк! – позвал его Лёха. – У меня тут есть кое-что. Если не понравится, ты не обессудь, другого не имею!

– Спасибо огромное! – сердечно поблагодарил Дюдюсь и поспешил одеться. Лямки на штанах пришлось распустить – в сапогах не видно. С хэбушкой было сложнее: рукава еле застегнулись на предплечьях, а плечи свисали до предполагаемых бицепсов. Но запахнуться можно аж полтора раза! К счастью, полы хэбушки позволяли застегнуть на ней ремень. Эти мелочи, включая смех сослуживцев, не могли омрачить радость Дюдюся. Он, глупо улыбаясь, присел рядом со своим благодетелем.

– Пошёл отсюда, козёл! И поживее! – рявкнул на него Кирюха.

Понурившись, Дюдюсь отошёл в уголок.

– Зачем ты его прогнал? – не понял Лёха.

– Пускай даже близко не показывается. Известно, с кем поведёшься, от того и наберёшься!

– Это как?

– Молча! Нас такими же посчитают. Помнишь тушёнку?

– Так ведь, Мухи нет.

– Есть только осы да шмели! Распускаться нельзя, – продолжил поучения Кирюха. – Не успеешь оглянуться, как растопчут!

Ничего не поняв, Лёха тактично промолчал.

Деньги и документы вернули каждому без путаницы. Память у ротного оказалась отменной.

– Строиться на улице!

– Шагом марш в казарму!

В первом подъезде кирпичного четырёхэтажного здания располагалась вторая рота, соответственно, на втором этаже. В казарме окна однообразные и нет никаких балконов с прочими прибамбасами, характерными для гражданских строений.

После команды, разрешающей войти в расположение, Кирюха с Лёхой кинулись на лестницу первыми. «Места зашибать!» На втором этаже была широкая двустворчатая дверь. Лёха одним из первых, вслед за капитаном, заскочил внутрь. Прямо у входа стояла большая тумба с золочёным гербом СССР. На низком постаменте стоял младший сержант со штык-ножом, прицепленным к кожаному ремню. Увидев ротного, дневальный лихо отдал честь и проорал в пустой казарме:

– Смирно!

Пройдя по некрашеному деревянному полу, пахнувшему мастикой, новобранцы оказались на ЦП – центральном проходе. Он продолжался до самой стены с огромной картой СССР. По обе стороны ЦП потолок подпирали квадратные цементные колонны. За ними в четырёх прямоугольных площадях находились друхярусные солдатские кровати. Голые пружины холодно отливались в свете дня.

Курсантов рассадили на расставленные рядами по ЦП армейским табуретам, выкрашенным в защитный цвет. В крышке каждого выпилена щель в виде полумесяца.

Сержант вынес из каптёрки и раздал каждому бойцу по швейной игле. К ней прилагались погоны, петлицы и полоски белой ткани – подворотнички. На всех два огромных мотка ниток, чёрных и белых.

Курсанты прикрепили к петлицам эмблемы, золотистые танки с задранными кверху орудиями. Как и погоны с жёлтыми буквами С А, их следовало пришить к обмундированию. О назначении подворотничков мало кто догадывался. Шутько наглядно пояснил.

– Смотрите, – он взялся за свой ворот, отвернул белоснежную с палец толщиной, подшивку к воротничку. – Это сержантская подшива. А это ваш курсантский подворотничок! – сержант потянул двумя пальцами белую тряпичную полоску.

– Подшиваться каждый день, и белыми нитками!

Шутько сидел и ждал. Затем сходил в каптёрку и вынес оттуда банку с хлоркой и крышку мыльницы до половины заполненную водой.

– Зашились? – спросил сержант. Не дожидаясь ответа, продолжил: – Теперь будем клеймиться. Клеймо – это прямоугольник: шесть на два сантиметра, продольно разделённый на две части. В верхней пишется фамилия полностью, в нижней трети – номер военного билета.

– А зачем? – спросил рыжий боец, сидевший с краю рядом с Лёхой.

– А затем! Если тебя в бою разорвёт на части, на кусках хэбушки, штанов, пилотки, ремня или сапог останется клеймо. И командир будет знать, кто ты был и сообщит маме твоей, – сказал капитан без прежнего энтузиазма. Он устал торчать в казарме и хотел есть.

– Товарищ сержант! После обеда всех на политзанятия! – распорядился ротный и ушёл.

С помощью спичек на изнаночной стороне одежды, курсанты написали нужные данные. Хлорка на глазах оставляла выжженные неровные линии.

– Закончили. Теперь клеймить парадку!

– А её-то зачем? – недоумевал рыжий.

– Я уже объяснял тебе, – сквозь зубы процедил Шутько.

– А чё, в бой в парадной форме ходить что ли? Зачем клеймить-то?

– Смотри, зачем! – сержант обернул китель вокруг кулака.

Рыжий наклонился, но ничего не увидел. Удивиться он не успел. Сокрушающий удар в челюсть свалил непонятливого духа вместе с табуреткой.

– Тупорылый, падла! – сообщил сержант притихшим курсам. – Ещё служить не начал, а уже Устав нарушает!

Лёха удивлённо посмотрел на Кирюху, тот выразительно кивнул.

Служба по Уставу началась!

«ХОРОШ В СТРОЮ – СИЛЁН В БОЮ!»

Учебные части готовят из курсантов солдат, способных к боевым действиям. Кто понимает это, никогда не спросит:

– Зачем нужна строевая подготовка?

В каждой воинской части есть открытая асфальтированная площадка, квадратура которой пропорциональна количеству солдат. В танковой учебке, куда попал Лёха Тальянкин, размеры площадки позволяли заниматься строевой подготовкой половине полка одновременно. Это плац, в переводе на немецкий.

Армия Пруссии давным-давно доказала: первейшей дисциплиной является муштра! Ничто так не развивает чувства единения толпы, как строй с одинаковым ходом.

– Левой!

– Левой! Раз, раз! Раз, два, три!

Растворение личности в общей массе придаёт походная песня, заученная до мозолей на языке.

Всё это в большей мере известно осеннему призыву. Летом в самую страду, строевой подготовке не уделяется достаточного внимания. И всё же, Лёхе повезло. Пока полк полностью не укомплектовался личным составом, новобранцы потоптали плац в своё удовольствие. Тальянкину поначалу нравилось лихо разворачиваться, щёлкая каблуками кирзачей и печатать шаг по команде:

– Строевы-ым, марш!

Строевая подготовка началась с утреннего марша к полигону. Курсантов нужно было ознакомить с местом обучения воинской специальности. После завтрака рота бодро зашагала по каменистой пыльной дороге, вдребезги расколоченной гусеницами танков. Командовал сам ротный. Хмурый, невыспавшийся или непроспавшийся. Приподнятое настроение, казалось, навсегда покинуло его.

– Левой! Левой! – отрывисто и жёстко командовал капитан.

Дорога пошла в горку. Курсанты начали отставать от офицера, сбивая шаг.

– Строевым, марш! – грянула команда ротного.

Сразу выяснилось, что половина солдат давно «потеряла ногу» и плетётся вразброд – добросовестно, но совершенно нестройно втаптывая сапоги в дорожную пыль.

– На месте… – скомандовал капитан.

Солдаты облегчённо дважды топнули, но команды «стой!» не последовало. Многие замерли, некоторые продолжали маршировать. Строй стал похожим на муравьиную кучу, хаотически движущуюся на одном месте.

– Так дело не пойдёт, – нахмурился капитан. – Бегом, марш!

Офицер побежал рядом со строем, не переставая командовать.

– Левой! Левой!

И опять пошёл разнобой. Из-за разной длины ног солдат и далеко неодинакового служебного рвения, строй растянулся. О синхронности на бегу, не могло быть и речи. Но капитан решил добиться своего.

– Кругом! Бегом, марш! Левой! Левой!

Отмахали по четыре стометровки туда и обратно, но бежать в ногу почему-то не получалось. Лёха с Кирюхой держались вместе, благодаря одинаковому росту. Сквозь зубы они цедили самые «приятные слова» в адрес ротного. Но капитан ничего не слышал. Он самозабвенно носился, не переставая, одному ему известным способом, определять синхронность строя.

Наконец ротный притомился, присел на придорожный камень, закурил. Сержанту он приказал продолжать челночный марш-бросок.

Шутько запыхался, постоянно следя за ногами капитана. Сержант бежал в ногу. Пот крупными каплями скатывался с его чуба, белоснежный подворотничок превратился в грязно-серую тряпочку. Голос сержанта охрип, в лёгких не хватало воздуха. У него было больше всех причин проклинать ротного. Но нужно было достойно тащить службу.

Бойцы бежали, позабыв о времени.

– Левой! Левой! – медным звоном отдавалось в голове Лёхи. Спины бегущих впереди взмокли от пота. По бедру в такт стучала сумка с противогазом. Оставалось радоваться, что присяга ещё не принята и не пришлось тащить автоматы. Но и это оказалось слабым утешением.

Бег без перерыва на разворот измотал солдат. Казалось, нет ни голубого неба, ни ласкового утреннего солнышка, ни распускающихся молодых листьев на придорожных берёзках. Ни мира, ни земли – только изнурительное непрерывное движение, ноги впереди бегущего да хриплая команда Шутько.

Строй заметно замедлял темп. Сказалась усталость сержанта, не привыкшего к незапланированным перегрузкам. И ротный решил взбодрить курсантов.

– Газы! – раздалась команда его свежим голосом.

– Конец фильма, – прохрипел Лёха.

– Начало службы, – поправил его Кирюха.

Бойцам пришлось показать небывалую выдержку. Они «неслись» чуточку пуще быстрого шага. Пошатываясь, почти вслепую, глядя на землю сквозь запотевшие стёкла противогазов.

Лёха окончательно утерял чувство времени и пространства. Артерии в голове готовы были разорваться от стука, лёгкие с трудом удерживались в грудной клетке, непрерывно работало сердце, в ушах стоял тупой гул. Головной мозг продолжал мыслить. Я должен выдержать это испытание, должен! Бегут урюки и айзеры, хлюпики и дистрофики, бегу и я! Внезапно Лёха наступил на что-то упругое и поскользнулся. Он с трудом удержал равновесие и продолжил движение.

– Отставить, мать вашу! Разойдись! – дикий вопль капитана прервал «приятную пробежку» курсантов.

Подчиняясь команде, строй рассыпался в разные стороны. Солдаты в изнеможении повалились кто куда.

В месте, где только что споткнулся Лёха, распластавшись на животе, лежал Дюдюсь в запылённой и мокрой насквозь хэбушке.

Командиры подбежали к нему, перевернули бойца на спину. Глаза солдата были сомкнуты, бледное лицо приобрело синюшно-землистый оттенок.

– Кажись, не дышит, товарищ капитан!

– Отставить панику, сержант! – озверел ротный. – Щупай пульс!

– А вы, бараны, снимите противогазы! – крикнул он курсам. – Отставить газы, говорю!

Присев на корточки, стараясь не испачкать отглаженную хэбушку, Шутько попеременно ощупывал тонкие запястья Дюдюся.

– Бегом в санчасть, товарищ сержант!

Шутько поднялся на ноги, захлопал глазами. Он что, тут самый молодой?

– Бегом, товарищ сержант! – повторил ротный и тихо добавил: – никто из курсов не знает, где санчасть. Побежать мне?

– Никак нет, то есть: «Есть»! – совсем запутался Шутько. Чтобы не напороть косяков, он развернулся, и ноги в руки до части!

Капитан влепил пару пощёчин Дюдюсю.

Глаза бойца на миг открылись.

– Строиться! – скомандовал капитан. – Рядовой Тальянкин, остаётесь с пострадавшим от вражеского налёта! – остроумие вернулось к ротному.

– Рота! Строевы-ым, марш!

До полигона оставалось немногим больше километра.

Лёха присел рядом с Дюдюсём, закурил. Кто-то должен был прервать эту безумную гонку, устало подумал он, сбрасывая сапоги.

Долго отдыхать не пришлось. Поднимая плотные столбы пыли, примчался армейский «уазик»…

– Травматический разрыв селезёнки, – сказал равнодушный майор медицинской службы. – Нужна операция.

– Живой-то останется? – поинтересовался Лёха.

– Передай капитану, вернём целёхонького, как девочку! – ухмыльнулся начмед.

Вот оно как! А Лёха-то подумал, служба для Дюдюся закончилась.

Но служба не собиралась заканчиваться, наоборот, тотчас напомнила о себе. За отсутствие на полигоне рядовому Тальянкину старшина влепил пару нарядов вне очереди.

Никуда не исчезла и строевая подготовка. На обед и обратно рота шла строевым шагом, самозабвенно горланя песню.

– Броня крепка, и танки наши быстры!

Отбившись за сорок пять секунд с восьмой попытки, солдаты обменялись с командиром пожеланиями.

– Спокойной ночи, товарищи курсанты!

– Спокойной ночи, товарищ сержант!

– День прошёл!

– И х. й с ним!

И опять строевая подготовка!

– Напра-во!

А теперь весело и непонятно:

– Строевы-ым, марш!

И закачались двухъярусные кровати.

– Отставить! – улыбнулся Шутько. На сегодняшний день хватит, решил он. Сержанта ожидала ещё куча дел…

ЛЁХА ТАЛЬЯНКИН – ИЗМЕННИК РОДИНЫ

Никакому Государству нельзя оставлять военную мощь без контроля. Для того и существует Особый отдел.

Армия представляет собой сжатую модель общества, поэтому офицеров в Особом отделе немного. На огромный учебный полк их всего двое. Старший лейтенант Холодков и капитан Белоярский.

Для кадровых офицеров оба – штабные крысы. Особистам неведома служба в нарядах и ненормированный рабочий день.

На самом деле офицерам особого отдела отдыхать некогда. Они обязаны везде и всюду быть бдительными. На полигонах, у прокопченных полевых кухонь командно-штабных учений, в отдалённых и центральных гарнизонах, во время штабных совещаний и перекуров. Куда бы ни направила судьба военных контрразведчиков, им нужно держать ухо востро, включая супружескую постель. Только при таком подходе и служебном рвении возможен карьерный рост офицера Особого отдела.

Оба особиста, поразительно схожие внешне, мало чем отличались и по складу характера. Единственное различие в званиях налагало на них разную ответственность. Капитан Белоярский курировал ещё и соседнюю артиллеристскую часть, где часто пребывал по долгу службы.

Весна дошла до самого Дальнего востока. Тёплый майский ветерок ласково поглаживал верхушки декоративного зеленеющего кустарника, рассаженного вокруг штаба полка. Отбросив секатор, Лёха присел на траву. Стрижка живой изгороди как боевая задача отнимала немало сил и терпения. За каких-нибудь четыре часа поднадоело продираться сквозь заросли, отсекая ветки, невписывающиеся в интерьер. Рядом с Лёхой уселся Кирюха. Чуть поодаль – ещё двое бойцов: Роман Ниятуллин и Вовчик Иванов.

Завершался первый месяц службы. И начало её не предвещало ничего хорошего в ближайшие пять месяцев до «деревянного дембеля». Солдаты, осознавшие понятие «учебка», все без исключения стремились в войска. Подальше от Устава, сержантов и бесконечных работ: без передышки, под одной командой, кнутом бьющей в уши: «Наскоряк! Наскоряк!» – которую время от времени подкрепляют сержантские тычки и пинки.

Сегодня они работали под началом офицера. Старший лейтенант не стал утруждать себя контролем. Поставив боевую задачу, он преспокойно укатил в гарнизон.

Лёха давно и серьёзно думал о войсках.

– Слушай, Кирюха! Как думаешь, полгода тут можно протянуть?

– Протянуть-то можно, только вот, в войсках придётся всё заново начинать.

– Как, заново?

– А вот так. Попадёшь в войска вместе с духами, и твой же призыв будет гонять тебя!

– Это, как себя покажешь!

– Если есть что показать, – проворчал Кирюха. – Знаешь, тебе уже третий день хочу сказать кое-что, да всё времени нет.

Кирюха не кривил душой. Для разговоров курсантам не выделялось ни минуты. При выполнении боевой задачи под оком сержанта нельзя даже подойти друг к другу. Стоящие рядом кровати мало чем помогали. После отбоя любой шёпот наказывался построением всего взвода в полной форме одежды. К тому же команда: «Отбой!» – звучала в два, а то и в четыре утра. К этому времени у курсанта уже не было сил шевельнуть языком. Боевые задачи в армии отличаются ярким разнообразием: от покоса штык-ножом сорняков или вгрызания в каменистую дальневосточную землицу на три метра, чтобы откопать трубы теплотрассы – до умильной стрижки зелёных насаждений или раскрашивания цветных картинок в планшете ротного.

– Что хотел сказать? – подскочил заинтересовавшийся Лёха.

– Сядь, не маячь! Я тут в клубе был, полы драил. Там один старичок гражданский заправляет. Пожаловался он мне, что электрик дембельнулся, а замены нет. Представляешь, этот электрик жил не в казарме, а прямо в клубе! Там специальная комнатушка есть.

– И что?

– А то! Давай я тебя электриком у старика пристрою, как смотришь?

Лёхе предложение показалось странным. Его знания об электричестве ограничивались школьной формулировкой об упорядоченном движении электронов.

– А сам ты, почему не пошёл?

– Я у него плотником буду. На днях старик договорится с ротным и, прощай вторая стрелковая!

– А ты что-нибудь умеешь?

– Конечно! Не знаешь, я потомственный плотник пятого разряда!

Лёха недоверчиво посмотрел на руки Кирюхи, бравшие топор разве только здесь, в армии.

– Старик-то мне верит, а это главное!

– И как будешь плотничать?

– А зачем наряд на клуб? Тридцать разных курсов со всех рот ежедневно! Что, среди них не будет ни одного плотника?

– Один день будет, в другой не попадётся!

– Ты никак не уловишь сути. Я же буду уже не курс, а бубтянин! Да мне любой сержант отдаст нужного бойца без отмазок! Тот с удовольствием будет ходить все полгода плотничать! – мечтательно сказал Кирюха.

– Переходить в БУБТ?! – глаза Лёхи округлились до юбилейных рублей. Тальянкин знал про батальон управления боевой техникой. Там служат бывшие курсанты, умеющие с гражданки водить гусеничный транспорт. Там духов всего два-три процента! И то в хозвзводе. Это как? Попасть под пяту дедовщины, когда на тебя одного будут наезжать всё подразделение от гусей до дембелей! Молодые бубтяне, бывает, по ночам вытаскивают деда на одеяле помочиться за углом казармы!

– Ты чего перешугался? Мы же только числиться там будем. Врубаешься? А жить-то в клубе! Да и что там, дедовщина, ерунда! Ты видел хоть одного бубтянина с лопатой при свете луны?

Лёха нервно хихикнул.

– То-то же! И мы сможем избежать участи негров.

– Зато у нас будет другая участь.

– Дедов что ли обслуживать? – Кирюха усмехнулся. – Да ты только зайди в любую курилку к курсам! Хватай там пару чмырей, и дело в шляпе! Постирают, и подошьют, и отгладят всё, что не подсунешь. Заодно и сам попользуешься. Курсы, они же признают в тебе бубтянина. Откуда им знать, что ты одного с ними призыва?

– Знаешь, я тоже кое-что придумал насчёт того, как в войска рвануть.

– Не будь дураком, Лёха! На хрена тебе какие-то войска? Электрика для тебя я достану в любое время дня и ночи!

– Понимаешь, Кирюха, что-то не хочется торчать тут все два года.

– Уверен, что в другом месте лучше будет?

– Хуже уже нигде не будет, – упёрся Тальянкин.

– Ладно, ты подумай до послезавтра, а потом не обижайся. Не дружили мы с тобою на гражданке, а всё же, как родные – с одного двора. Желаю тебе лучшей участи. А в войска-то, заметил, одних чурбанов сейчас забирают.

В этом Кирюха был прав на все сто. Частенько заезжие покупатели увозили по пять-десять урюков в свои части. Командование отдавало только совсем не понимающих по-русски. Известна расхожая шутка офицеров стрелковой роты:

– Какая деревянная часть в танке?

– Чурка-наводчик!

Отчего бы ни освободиться от десятка-другого деревянных деталей в бронетанковых войсках? Глядишь, взамен хоть парочку пришлют из другого материала. Так и тасовали хитромудрые шакалы урюк туда-сюда-обратно.

Лёха уже всё решил для себя. И решение его крепло от часа к часу, с каждым пинком и зуботычиной добрых сержантов. При первой же возможности он подаст рапорт в Афганистан!

Он знал, что дедовщина там покрепче БУБТа. Зато боевые задачи там действительно боевые! Легче переносить тяготы и невзгоды, зная, что являешься настоящим защитником Родины. Так рассуждал Лёха, мысленно укоряя Кирюху. Выискал себе местечко в этом дурдоме, и рад!

– Знаешь, Кирюха, войска-то разные бывают. Есть и такие, куда урюков не берут!

– Ты что, совсем? – Кирюха покрутил пальцем у виска.

– А что? Там настоящая армия!

– Да на кой ляд тебе она? Настоящая-игрушечная: оттащи свои два года и поступай на свой юрфак! Живи, как хочешь, женись, наконец!

Трудно, что и говорить, восемнадцатилетнему пацану, рвущемуся в бой, понять трезвый взгляд двадцатидвухлетнего служаки.

– Я когда вернусь, в любой юрфак – без экзаменов! Символическое собеседование «о боях, товарищах»!

– Болван ты! – не выдержал Кирюха. – Если вернёшься, а если нет? Тебя же дома ждут!!!

– Да не ждёт меня никто! – раздражённый Лёха прервал причитания товарища. И замолк. Ждали. Не было невесты, но родители как, не в счёт? А в голове Лёхи звучала настойчивая мысль: «Пронесёт! Возвращается всяко больше, чем погибает».

– Ну, и как ты намыливаешься туда попасть? – ехидно поинтересовался Кирюха.

Они давно говорили на повышенных тонах и, увлекшись, не заметили, как привлекли внимание сослуживцев.

– А чё? – вщемился в разговор Рома, давно уже подсевший ближе, – и попадёт!

– Тебя я только не спрашивал, – отмахнулся Кирюха.

– Чего меня спрашивать, правильно Лёха решил! И я с ним пойду!

– В натуре, задолбал уже этот дурдом! – подключился Вовчик. – Лучше в Афгане служить, чем тут гнить заживо!

Он поднял глаза кверху и процитировал избитую курсантскую фразу.

– «Ночь. Во дворе луна… в стране дураков начинается рабочий день»!

– Дурачьё вы, дурачьё! Молодёжь тупая! – разозлился Кирюха. – Да кто вас там ждёт? Если сразу не взяли, то коню ясно – такие люди нужны в тылу!

– А вот мы сейчас зайдём в штаб к замполиту и подадим рапорт! – осенило вдруг Лёху.

– Давайте лучше после обеда! – прервал его Кирюха, показав на построившиеся у столовой ряды. – Вон и наши стоят! Бежим!

– Война войной, а обед по расписанию! – уже на ходу бросил Кирюха.

Но пристроиться к своей роте они не успели. По определению Кирюхи «молодёжь тупая» решила, что пропал обед. Лёха встал, как вкопанный, тупо уставившись на забегающую роту. Из оцепенения его вывел тот же Кирюха, резко дёрнув за рукав хэбушки. Друг не оставил его в беде, почти силком увлёк за собой. Пристраиваясь к очередной роте, забегающей в столовую. За ними двинулись и подельники по боевой задаче.

Благодаря смекалке Кирюхи, товарищи бойцы оказались за столом четвёртого взвода седьмой роты механиков-водителей. Руководил тут сержант Вурдт, сухопарый немец с жестоким взглядом.

– Взвод …

Солдаты вытянулись по стойке смирно. За одним столом размещалось по восемь человек.

– К приёму пищи …

С голов курсов мгновенно слетели пилотки и, подхваченные правой рукой, оказались тотчас заткнутыми за ремень.

– Приступить!

Солдаты моментально сели, разобрали хлеб и ложки. Раздатчик отмерил равные порции по жестяным мискам.

Борщ или баланда, если угодно, но в любом случае, крашеная жидкость с единичными волосками капусты согрела желудок. На второе пошла каша, отварной рис на воде с солью. Соли в солдатской столовой хватало.

Вурдт быстро оценил качество пищи. Он выпил стакан, далёкого от сладкого и густого, киселя. Закусил чёрствой корочкой хлеба и скомандовал:

– Взвод! Приём пищи закончить!

Не успев поднести ложку с кашей ко рту, курсы удивлённо глянули на сержанта. Вурдт поднялся из-за стола.

Солдаты, стоя, почти на ходу впихивали сухую кашу в свои глотки. Кто пошустрее, налегал на огромные куски отварного сала, приготовленного вместе с ощетинившейся шкурой.

Сержант не собирался терпеть нарушения Устава. Он выскочил из-за сержантского стола, зацепил один из котелков и расплескал по тарелкам, попадая на стол и штаны курсов, светло-розовую жидкость, обильно сдобренную бромом. В меню она значилась киселём.

Трапеза в седьмой роте закончилась.

Выбежав на улицу, товарищи оторвались от седьмой и пристроились к четвёртой роте. Без сержантских выкидонов пообедали и в строю покинули столовую, горланя чужую строевую.

– «Когда прикажет нам товарищ Сталин,

И нас в атаку Родина пошлёт»!

У штаба они оторвались от строя. Исчезнув в кустах живой изгороди.

– Вот и пообедали.

– Классно почикали, особенно в седьмой роте!

– Нам повезло, что Быдуся, их старшины не было! – сказал Рома. – Он ещё не такие мраки устраивает!

Все согласились. Мрачная слава седьмой роты была известна по всему полку.

Ребята не знали принципа комплектования в воинских частях. Градация проста до гениальности. В первой роте лучшая техника, самые шерстяные офицеры и передовые сержанты. Во второй почти то же самое, но чуточку похуже. А далее, по убывающей. Седьмая в учебном полку была последней. Восьмая и девятая к танковым войскам не имели никакого отношения. Составляли их высокие на подбор курсанты в чёрных комбинезонах и беретах, с такими же чёрными лицами. Общение с ними было невозможно по причине непреодолимого языкового барьера.

После мимолётного знакомства с Вурдтом сержант Шутько показался ребятам ангелом во плоти. Ещё сильнее захотелось вырваться из учебки. Любой ценой, пусть даже собственной кровью.

Кирюха проводил товарища печальным взглядом. Он предполагал, что затея Лёхи пустая. Но почему-то мысленно попрощался с другом.

Дежурный по штабу, молодой лейтёха безо всяких претензий выдал лист бумаги для рапорта командиру части. Лёха как самый грамотный быстро набросал просьбу об отправке в ограниченный контингент советских войск в ДРА. Внизу дружно поставили три подписи.

Замполит, высокий и ладно сбитый подполковник встретил курсантов дружеской улыбкой. Лёха, волнуясь, положил на стол рапорт.

– Так, так, так. – Он быстро пробежал глазами по тексту. – Такими рапортами у нас занимается капитан Белоярский. По причине его отсутствия – старший лейтенант Холодков.

Курсанты хлопали глазами и молчали. Подполковник попросил подождать его в кабинете. Сам отправился этажом ниже.

– Товарищ старший лейтенант, – по Уставу обратился замполит части к особисту.

– Что там у вас? – неохотно отрываясь от газеты «Суворовский натиск», спросил Холодков, не вставая с кресла.

– Рапорт.

– Какой ещё рапорт?

– Тут трое солдат из второй роты рапорт составили.

– На предмет? – строго спросил старший лейтенант. Его уже начал раздражать замполит своей тягомотиной.

– Желают служить в Афганистане, – выдохнул подполковник, вытянувшись в струнку.

– Где, где? В Афганистане? – от неожиданности переспросил особист. Удача сама шла ему в руки! В отсутствие капитана он разберётся самостоятельно, выявит причины, побудившие солдат к геройству. А там, глядишь, благодарность от начальства, потом и до повышения недалеко!

– Где? – рявкнул Холодков.

– В Афганистане, – подтвердил подполковник.

– Где курсанты, тебя спрашиваю!

– У меня в кабинете.

– Иди сейчас к ним и проведи беседу! Я буду через семь минут, – пообещал Холодков, глядя на наручные часы. Во всём он уважал точность.

Замполит вернулся в свой кабинет в приподнятом настроении. Как быстро удалось спихнуть рапорт болвану особисту! Осталось лишь доверительно побеседовать с ребятами, что и входило в его непосредственные обязанности.

Беседа подполковника, как и всех политработников, проходила в форме монолога. Он рассказал ребятам о верности Родине и присяге. Эта верность заключалась в девизе «Партия сказала: Надо! Комсомол ответил: Есть!»

Особист вошёл без стука. Подполковник бросив ещё несколько слов о священном долге, поспешил ретироваться. Холодков проводил его стальным взглядом.

Старший лейтенант сел за стол замполита, повертел в руках листок бумаги с почерком Тальянкина.

– Кому первому пришла в голову мысль подать рапорт?

– Мы все так решили, – сказал Лёха твёрдым голосом.

«Так», – решил Холодков, – «зачинщик выявлен!»

– Личные вещи у вас с собой?

Ребята с готовностью хлопнули себя по карманам. Всё было при них. Оставлять в казарме что-либо категорически возбранялось. Прикроватные тумбочки пустовали. В расположении тащили всё, что попадалось под руку. Неизвестно зачем украли даже семейную фотографию Тальянкиных. Наверное, порвали, сволочи.

– А теперь, строем из штаба в «уазик»! Вашего ротного я уже предупредил.

В радостном возбуждении солдаты прошагали к машине. Оказалось, никаких трудностей-то и нет. Стоит только написать рапорт! Сразу и покупатель из Афгана появился.

Кирюха видел, как сослуживцы садятся в «уазик», а старлей сопровождает их. С открытым ртом и секатором в обеих руках он едва не задохнулся от выхлопных газов.

Когда за машиной захлопнулись массивные ворота гарнизонной гауптвахты, Холодков обернулся и пообещал солдатам:

– Сейчас поступаете в распоряжение майора Бурцева, в скором времени прибуду и я.

– А когда будет отправка? – спросил Лёха.

– Будет и отправка! – сказал особист.

Как «особых» ребят разместили по одиночным камерам. Сидя на голых нарах Лёха соображал. Он понимал, что оказался на губе с романтическим названием «Снежинка». Так называли гауптвахту за жуткий холод в камерах. Отопительная система функционировала только для циркуляции воды, чтобы не размёрзлись трубы. В каждой камере была единственная полуторадюймовая труба, пущенная по полу у стены с зарешеченным окошком. По рассказам, зимою заключённым приходилось заниматься гимнастикой. Бывали случаи, когда лентяи попадали в госпиталь с общим переохлаждением организма. В голове Лёхи появились разные мысли по поводу этого заключения, но над всеми ними висела надежда: «Сейчас всё проверят, как им там положено, и отправят в Афган!»

Прав он оказался только наполовину. Действительно, проверяли всё. Холодков послал запросы по спецканалам секретных служб, выделив рядового Тальянкина особо.

Уже к двум часам ночи он обрабатывал полученную информацию. Роман Ниятуллин, татарин из поволжских, имеет младшего брата и сестру. Отец и мать работники зверофермы. Образование неполное среднее. Холодков зевнул, маета!

Иванов Владимир, коми, сирота. Родители и родственники не установлены. Жил и воспитывался в детском доме. Тоже ничего сногсшибательного!

Теперь десерт. Алексей Тальянкин, русский. Точнее, советский. Отец, профессор биофизики, Пётр Брониславович. Живёт и работает в Москве, имеет другую семью с двумя дочерьми. Покинул сына в возрасте двух лет, с тех пор претензий к отцовству не предъявлял. Контакты с сыном не выяснены. Холодков злобно выматерился. Контакты у них не выяснены! Дармоеды и бездельники! До чего ж он ненавидел гражданских коллег за их халатность и безалаберность. Холодков вернулся к документам. Мать – ИТР. Время от времени в разговорах со сослуживцами высказывает недовольство наличием дефицита и ростом цен. Дебилы! Кто же сейчас не «высказывает» недовольства «в разговорах с сослуживцами»? Так, далее. Отчим, бригадир на машиностроительном заводе, член КПСС, Тальянкин. Младший брат, спортсмен, чемпион Европы среди юношей по лёгкой атлетике. Вот, оно! Холодков привстал со стула. Европа, стало быть, загранпоездки со всеми вытекающими. В голове Холодкова вырисовалась стройная теория дела Тальянкина. Старший лейтенант никак не мог заснуть из-за перевозбуждённых нервов.

Не спал и Лёха. Едва он сомкнул веки, как перед глазами появился встретившийся в коридоре солдат неопределенного срока службы. Он шёл под конвоем: без ремня, пилотки, погон и петлиц, остриженный наголо. Его хэбушка имела неопределённый цвет. Когда его проводили совсем близко, Лёха разглядел, что форма арестанта равномерно истёрта почти до дыр. Как будто его хэбушку сшили из нескольких слоёв марли, ткни пальцем, и порвётся как бумага! Что произошло с солдатом и почему он так выглядит, Лёха не успел додумать. Усталость взяла своё – «Солдат спит, служба идёт!».

Поспать не удалось. Внезапно камера осветилась сквозь узенькое зарешеченное окошко. Во дворе включили сверхмощный прожектор. Раздался отборный трёхэтажный мат. Его усиливало множество хрипящих динамиков. Лёха придвинул топчан к оконцу и осторожно выглянул.

По плацу тюремного двора двое солдат с заброшенными за спину автоматами поливали из брандспойта асфальт. На другом краю плаца стояло около десятка нарушителей режима, о чём сообщил динамик. Бойцы караула с красными погонами убедились, что ни один квадратный сантиметр асфальта не остался сухим. После проверки они отключили воду.

– На позиции по-пластунски, марш! – раздалась команда.

Нарушители под стволами автоматов поползли к другому концу мокрого плаца. Охранники ободряли их увесистыми пинками. Беднягам оставалось доползти какие-нибудь три-четыре метра, но загромыхал динамик.

– Отставить! Время истекло! На исходную бегом, марш!

Лёха сбился со счёту, сколько раз повторялось это действо. Теперь он понял, почему хэбушка встретившегося арестанта истёрта до ниток.

Наконец, четыре солдата-нарушителя отрубились и ни под какими убедительными доводами, не смогли двинуться с места. Их пинали по ногам и лицу, били прикладами по голове, хватали за уши и обливали холодной водой – всё без толку!

Представление закончилось.

Леха похолодел от страха. А вдруг и он нарушил этот режим? Хотя, у него забрали только ремень и пилотку. Погоны и петлицы со знаками отличия оставили. Всё же, он не арестант. Скорее всего, попал на пересылку перед отправкой в Афган.

Рядовой Тальянкин не мог знать, что гауптвахта «Снежинка», действительно, является тюремной пересылкой. Отсюда направляют на службу в дисциплинарный батальон или в гражданскую тюрьму. Мало кто из подследственных возвращается оправданным. Нарушителем режима был каждый потенциальный преступник. И только «особых» не трогали до поры. Пока не будет заведено Дело. То самое, над которым корпел верный страж завоеваний социализма, старший лейтенант Особого отдела Холодков.

Наутро принесли пайку: несколько сухих комочков пшёнки в гнутой алюминиевой миске. Ложки, хлеба и воды не полагалось.

После завтрака Тальянкина вызвали на беседу. Его провели под конвоем по длинному коридору. По обеим сторонам рядами зияли смотровые глазки в дверях камер. За поворотом конвой скомандовал: «Стой!»

Лёха оказался перед дверьми с табличкой «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВОЕННОГО ТРИБУНАЛА».

К радости Тальянкина вместо председателя трибунала оказался покупатель из Афгана. Наверняка, всё что нужно, проверено. Теперь прямиком в Афган!

– Садись, – Холодков жестом указал на табурет. – Караул, свободен!

Охранники ушли.

– Алексей Тальянкин, – размеренно прочёл старший лейтенант.

Лёха кивнул.

– Изменник Родины, – монотонно продолжил Холодков, наблюдая за реакцией арестанта.

Задержанный оцепенел, лицо его покрылось пунцовыми пятнами.

– Как? Почему? Кто?

– Вопросы здесь задаю я! – совсем по-книжному рявкнул Холодков.

– Я не предатель!

– Да. Тебе просто захотелось в Афганистан?

– Да.

– Повоевать, говоришь?

– Можно и так сказать.

– А можно и по-другому. Я тебе сейчас скажу, что ты задумал. Пишешь рапорт, идёшь добровольцем в Афганистан. А там, принюхиваешься к обстановке и, в первом же бою перебегаешь на сторону врага!

Лёха сидел как оплёванный на приваренном к полу табурете. О таком раскладе он и понятия не имел. Теперь, точно, посадят. Возможно, надолго.

– Перебегаешь добровольно. На следующий день тебя освобождают для богатой жизни в Италии, Франции или ещё где в Америке. А по ходу можно сдать несколько военных тайн, чтобы обеспечить себе пропитание!

Что он несёт, какие тайны? Какая Италия?

– Там тряпки, девочки, «Голос Америки». Так вот, – Холодков грохнул кулаком по металлическому столу. – Всего этого не будет! Ты же знаешь английский, верно?

– В пределах школьной программы, – ответил Лёха. Врать бесполезно, да и опасно.

– А теперь только по фене будешь ботать! – хмыкнул старший лейтенант и приказал караулу увести задержанного.

* * *

Капитан Белоярский вернулся из командировки от артиллеристов.

– Это что ещё за «Дело №»? – нахмурился он.

Холодков не без удовольствия обрисовал картину, включая процесс дознания и не упустив отметить промахи и недочёты гражданских коллег.

– Болван! – разразился капитан, выслушав подчинённого. – Идиот, сволочь, падла!

Торчащие уши Холодкова поникли.

– Да кто тебе позволил разглашать Государственную тайну? Осёл ты этакий!

– Какую тайну?

– Откуда, скажи, откуда этот пацан мог знать о перебежчиках, которых не так много?

– У него брат был за границей.

– Да!!! Два раза в Венгрии и проездом в Польше! – взорвался капитан, разрывая Дело, так удачно составленное младшим коллегой.

– Немедленно доставить Тальянкина ко мне!

После краткого вступления, взяв подписку о неразглашении «всего, что видел и слышал» сроком на пять лет, капитан сказал:

– Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Ты хотел уйти из учебного полка, а кто служить будет? Одни урюки?

Лёха понурился.

– Или тебя танковые войска не устраивают? – грозно спросил капитан.

Лёха уцепился за слово войска. Он собрался ковать железо, пока горячо.

– Я пошёл бы в стройбат.

– А чем он отличается? – спросил Белоярский, но тут же спохватился: – Добровольцев, как ты уже понял, ни в Афган, ни в стройбат не берём.

Лёха решил стоять до конца, благо капитан не затыкал ему рот.

– У меня зрение плохое, – он выждал паузу, не дождавшись ответа, продолжил крылатой фразой замполита: – «Ошибка наводчика – это гибель экипажа!»

– Да, наводчик с плохим зрением никуда не годится, – согласился капитан. – Быть тебе механиком-водителем!

Белоярский остался довольным собой. Ему без труда удалось отправить «добровольца» в последнюю роту полка.

Старший лейтенант Холодков отделался устными оскорблениями: благодарности он не дождался, ни и письменного выговора не получил.

Рядовой курсант Лёха Тальянкин так и не попал в Афган, но и на кичу не загремел. Он выпрыгнул из «уазика» перед расположением седьмой роты, где его уже ожидали Вовчик и Рома.

КАБЛУК

Уж так устроена стопа человека, что при ходьбе она нуждается в поддержке физиологического положения. Когда был изобретён каблук, никто уже не скажет. Не знает этого ни сапожник с неполным средним образованием, ни академик исторических наук, ни один из знаменитых кутюрье. Имя человека, подарившего миру необходимую деталь обуви, забылось: незаслуженно и безвозвратно. Оно кануло в веху наряду с именами изобретателей колеса, матраса и других незаменимых вещей.

На протяжении столетий модифицировались фасоны и формы обуви. Шнурки заменялись липучками, загнутые остроносые носки – прямоугольными, появлялись и исчезали молнии, застёжки и ремешки, высокие ботфорты уступили коротким полусапожкам, но каблук оставался всегда! Миллиарды шпилек, платформ, замаскированных сводов кроссовок и кедов топчут нашу планету, но цоканье точёных каблучков и мягкая поступь спортивной обуви не имеют судьбоносного значения, как тяжёлое громыхание армейского сапога.

Кирзовый сапог в учебке изнашивается за три-четыре месяца. Ежедневно общаясь с грязью и хлябью, клееная плотная хэбушка расползается и рвётся. Обувная щётка и крем являются бедной кирзе только по великим праздникам. В рабочие будни сапог обильно смазывается ваксой при помощи старой подшивы или какой-нибудь щепки. Каблук даже без подковы на много лет переживает сапог и приносит огромную пользу в воинских частях.

Известный с детских лет лозунг «Чистота – залог здоровья» не теряет своей значимости в армейских частях. Неокрашенные половые доски в казарме в два-три дня приобретают матово чернозёмный цвет, подвергаясь ежедневной нагрузке сотен пар сапог. Бесконечные построения – команды, выполняемые только бегом – приводят к перестиланию полов с регулярностью в два-три года.

Землисто-серый налёт с поверхности пола счищается солдатами. В разных воинских частях свои методы. Можно полы скрести, обдирая верхний слой доски острыми краями осколков оконного стекла. Можно полы шкрябать – для этого используются металлические кольца. Их диаметр тридцать сантиметров, острые шипы обращены кнутри. Для работы с кругом необходимо просунуть руки внутрь, вывернуть кисти и ухватиться за него снаружи. После этого, на коленках, острой наружной стороной колеса скоблить деревянные доски, сдирая верхний слой доски. Скоблить пол стёклышком муторно и долго, шкрябать кольцом паршиво и неудобно. И всё же, ничто не может сравниться с каблуком, столь популярным в седьмой танковой роте учебного полка.

– Взвод! – скомандовал младший сержант третьего взвода, Боря. В миру, Бадырхан Бейтемиров: – Стрёйся!

В спешке побросав свои занятия, курсанты вытянулись в две шеренги на центральном проходе. Такое построение не устроило Борю.

– Оть-ставить!

Курсы разбежались по расположению. Стараясь оставаться поближе к ЦП, они сгруппировались у первого ряда двухъярусных кроватей.

И началось!

– Стрёйся!

– Оть-ставить!

Топот солдатских сапог.

– Стрёйся!

– Оть-ставить!

Боря посмотрел на наручные часы «Командирские» – времени хоть отбавляй! Впереди ужин, «тактические занятия» с ломом, кайлом и лопатой, только потом по Уставу отбой. И лишь через полчаса начало! До утра останется целых семь часов. При таком раскладе спешить некуда. Приказ деда будет выполнен.

– Боря! Чтобы к утру пол блестел! – сказал Шершень после завтрака.

Теперь Боря начал обработку личного состава. После восьмого-десятого построения сержант скомандовал:

– Перьвая щеренга, щаг вперёд!

– Раз! Два! – отстучали сапоги.

– Крю-гом, марш!

– Хлоп, цок! – отозвались каблуки.

– К вечьернему осьмот-ру … – Боря скосил лукавый глазом, – готовсь!

Курсы сбились с толку: вечерний осмотр проводится перед отбоем! Обученный ничему не удивляться, Лёха пихнул локтём застывшего в недоумении Вовчика и сорвал свою пилотку с головы. Ромка последовал примеру товарищей. Вскоре весь взвод понял, это вечерний осмотр! Курсанты держали пред собой пилотки наполненные содержимым карманов. И чего тут только не было!

Обломанные под корешок спички, истрёпанные до неузнаваемости письма с гражданки, чудом уцелевшие фотографии, коробки спичек, единичные сигареты и бычки. Никто и никогда не вынимал к осмотру денег, пачек с куревом и других ценных вещиц. Но и среди этого хлама Боря умудрился изъять спички, а потрёпанные конверты побросал на пол перед строем.

– Товарищ сержант, можно адрес-то переписать? – попросил Рома.

– Можьно Мащку в растяжьку и козу на возу! – выдал Боря сержантскую поговорку, слегка видоизменённую его акцентом.

– Разрешите оставить адрес, товарищ сержант! – поправился Рома.

– Оть-ставь!

Рома присел на корточки, потянулся к конверту.

– Шклёп! – Борина подошва припечатала протянутую кисть к полу.

– Я сказаль, оть-ставить!

Рома поднялся и занял своё место в строю. Он потирал покрасневшую, начинающую набухать руку.

Боря продолжил осмотр. У доброй половины курсов не оказалось уставных трёх иголок с чёрной, белой, зелёной ниткой длиною в тридцать сантиметров. Иголки следовало прикалывать к изнанке множественных складок пилотки. Выматерив нерадивых бойцов, Боря окончил осмотр. Взвод облегчённо вздохнул. Борин досмотр никогда не отличался особой жестокостью.

Лёха чётко помнил свой первый вечерний осмотр в седьмой роте.

Тогда все вытянулись в струнку, не смея шелохнуться, мигнуть и повести бровью. Быдусь, низкорослый, но коренастый старшина с белым чубом, торчавшим из-под пилотки, зорко вглядывался в лица солдат. Внезапно, в три прыжка, он оказался напротив здоровенного грузина Гиви. Тот стоял, ослабив правую ногу. Заученным коротким пинком по лодыжке расслабленной ноги, Быдусь опрокинул сто десяти килограммовую тушу. Гиви повалился, подмяв нескольких человек.

– Я приказал «смирно»! – выкрикнул Быдусь и щедро раздал тумаки неудержавшимся на ногах.

Затем старшина придирчиво осмотрел содержимое пилоток. Кое-что изъял, кое-что попортил. И правильно – личные вещи должны храниться в тумбочках!

– Ремни к осмотру!

Лёха, памятуя об Уставе, снимая ремень на весу укоротил его. Многие поступили точно так же. Тормоза попросту повесили свои деревяшки на левую руку, согнутую в локте. Намётанным глазом Быдусь моментально усёк разницу длины ремня и окружности живота, на который тот одевался. Рядовой Грушкин малость перемудрил. Быдусь заставил его надеть укороченный донельзя ремень. Тужась и кряхтя, Грушкин пытался изо всех сил, но мало получалось. Получив необходимый допинг в скулу и по фанере, Грушкин успел во время удара чуточку ослабить ремень и защелкнул бляху.

– Теперь так и будешь ходить! Все видели?

– Так точно! – отозвалась рота.

– И ты видел? – спросил старшина у сержанта Коршунова.

– Видел.

– Смотрите, товарищи курсанты, младший сержант отвечает старшине не по Уставу! – сказал Быдусь строю. Свои слова он сопроводил коротким хуком в челюсть нарушителю Устава.

– Так точно, – прошепелявил Коршунов, держась за челюсть.

– Ты ответственный, если у Грушкина, а я увижу Грушкина, понял? Да?!

Коршунов кивнул, хотя ничего не понял.

– Если у него, рядового твоего взвода, ремень будет ослаблен больше чем сейчас, – Быдусь выразительно замолчал, глядя в глаза Коршунову снизу вверх.

– То я буду носить такой же.

– Соображаешь! – старшина полопал коллегу по щеке, от чего она стала пунцово-синюшной.

Ни один курс не посмел хихикнуть. Худшее почему-то ожидалось впереди.

Быдусь зачем-то вернулся к Гиви. Длина ремня этого курса, мягко говоря, не отвечала требованиям Устава.

– Вторую неделю служим, а ремень на яйцах! Ая-яй!

Стоящие рядом с Гиви вздрогнули. Старшина намотал на ладонь ремень, крест на крест чтобы не сорвался, раскрутил его на вытянутой книзу руке. Строй замер. Быдусь умело повернул рукой и врезал металлической бляхой точно промеж ног Гиви.

– А-а!

Небрежно отбросив ремень, старшина хладнокровно поддал коленом по острому подбородку согнувшегося Гиви. Курсант шлёпнулся вперёд и замолк.

Пыл старшины, похоже, охладел. Он окинул отсутствующим взглядом весь строй. Казалось, сейчас скомандует разойтись, но расслабляться было ещё рано.

– Рота, смирно! Я команды не отменял!

Даже лежавший на полу Гиви вытянул руки по швам. Быдусь прошёлся по рядам, лениво срывая наугад подворотнички. Внезапно лицо его озарилось. В руках старшины оказалась неуставная подшива – свёрнутая несколько раз белая материя.

– У нас ещё один сержант завёлся! Ну-ка, рота, хором за мной!

– У нас ещё один сержант завёлся!!!

Быдусь выдернул за шкварник новоявленного сержанта на середину центрального прохода.

– Товарищ сержант, – пропищал Быдусь, – продолжай вечерний осмотр!

Лунолицый Абдулла, глупо улыбаясь, неотрывно смотрел на старшину.

– Понял, да?! – вновь закипел Быдусь.

Но Абдулла ничего не понял. Весь его словарный запас русского языка ограничивался парой десятков матов, произносимых разной интонацией. Ещё он понимал основные команды сержантов – на уровне Павловской собаки.

– Сержант Утейгенбаев!

Абдулла непонимающе захлопал короткими ресницами. На удивление, Быдусь ограничился парой пинков под зад, держа за шиворот проказника. Похоже, старшина утомился. Действительно, сорвав для приличия пару погон, он окончательно успокоился. Проходя в последний раз перед строем, Быдусь опустил голову. Он осматривал сапоги. Леха, взглянув на свои нечищеные, но и не грязные, мысленно возблагодарил Бога за то, что послал ему желание обтереть сапоги перед входом в казарму. И не напрасно!

Через одного, пинками по голеням, Быдусь заставил плясать и корчиться «чмырей поганых». И только после этого, старшина окончил осмотр. Но и сейчас никто не посмел облегчённо вздохнуть без долгожданной команды:

– Вольно!

Борин акцент прервал весёлые воспоминания Лёхи.

– Стрёйся! Перьвая щеренга, щаг вперёд, крюгом! Рядовой Иванов, Ниятульин, щаг вперёд!

Вовчик с Ромой с опаской вышли из строя.

– За мной! Остальные, разойдись!

Несколько минут спустя друзья вернулись с полными тазиками каблуков отбитых от солдатских сапог. Вероятно, не один дембель поменял их на кроссовки и свадебные туфли. Кроме каблуков они приволокли несколько кусков хоз. мыла и мелкую металлическую сетку, похожую на ту, которой оттирают ржавчину. Предназначения столь необычных вещей никто ещё не знал.

– Это каблук! – просветил солдат Боря. – А это, мило!

– Ти, – он ткнул пальцем в Лёху, – режищь мило. Ыды, возьми дыневалный штик-ножь!

Лёха с трудом понял, что от него требуется, сбегал за ножом и начал мелко строгать мыло.

– Ти, айзэр, надевай на ногу сетку! – продолжал распоряжаться сержант, – и ти, тоже!

Это Роме.

– Возьми назад тазьик, – это уже Вовчику, – будещь загребной!

Вовчик взял таз, хотя и не понял зачем.

– Теперь ыды, принеси в’ада, польный тазьик!

Вовчик принёс тазик воды и побрызгал пол.

– Талянкин! Сыпи мило на поль!

Лёха рассыпал мыло по мокрому полу. Получил пинка от Бори.

– Зачем, сука, на ту полёвину сыпьешь? Хочищь четвёртый взвод?

– Нет.

– Тогда убьирай бистро!

Лёха сгрёб сапогом мыльную стружку на свою половину ЦП. Жизнь заставляла понимать идиотскую речь сержанта.

– Эй! Тупой айзэр, давай, три мило сеткой!

Тупой айзер начал растирать.

– С грязьем три, хорошьё три, с-сука!

После трёх ударов в скулу айзер, наконец, понял. Давя изо всех сил на сетку, он почти сдирал грязь с пола.

– Давай в`ада!

Вовчик выплеснул остатки воды и побежал за следующим тазиком. Лёха посмотрел на развезённую по полу грязь. Понял, скоро заставят её убирать. Он начал волынить. Очередной кусок мыла Лёха обрезал очень старательно, прямо как ювелир. Пустой желудок, привыкший к режиму, подсказывал ему о близости ужина.

– Остальные, каблук!

Тут и выяснилась функция второй жизни каблука! Оказалось, это не так сложно понять. Всего-то требовалось зажать каблук ладонью, опуститься на корточки и острым ребром каблука тереть пол от себя. Толкнул разок жижу растёртую сеткой – и под каблуком уже белая доска. Стукнул каблуком, стряхнув жижу и опять вперёд!

По казарме раздался бойкий перестук каблуков.

– Клац! Клац!

Так и каблучат пол.

Лёхин желудок не ошибся.

– Стрёйся, третьий взвод! Столёвая, шагом марщ!

С большим неудовольствием курсанты оторвались от пола: больше трети ЦП уже побелело.

После ужина взвод ожидала известная в полку траншея длиною в двадцать метров. Необходимо было выгрызаться в Дальневосточную землю на три метра вглубь, чтобы разрыть трубы теплотрассы. Работая попеременно киркой и лопатой, солдаты выбрасывали наружу по чайной ложке каменистой трухи. За полтора месяца несколько подразделений, поочерёдно, сумело углубиться до двух метров с небольшим. Ощущение большей глубины канавы придавала насыпь, выброшенной со дна «земли». На вершине это горы сидел Шершень, некстати выловленный ротным. С большим неудовольствием старший сержант поглядывал на копошащихся внизу солдат. Самые лучшие вечерние часы безвозвратно уходили на созерцание филонивших курсов. Кто прижался к стене канавы, прикрытый большим валом, преспокойно раскуривал цибарку, кто поднимал лом или кирку только для вида. Иные вообще дремали, прислонившись к краю траншеи. Шершня задело такое отношение к выполнению боевой задачи. Он понимал, что сидеть тут придётся часа два. И ротный обязательно проверит место работы сержанта.

– Короче так, товарищи курсанты! Я сижу и ничего вокруг не слышу, кроме лязга кирок и лопат. Смотрю и удивляюсь: куча возле меня растёт и растёт! Я уже не могу перешагнуть свежую землю! – бодро сказал Шершень и ещё веселее добавил: – А если, не дай Бог, я наблюдаю дымок от сигареты и при этом не вижу интенсивно трудящегося, куряге станет о-очень плохо!

Курсанты оживились. Наверх стали чаще вылетать пригоршни отбитого щебня, веселее застучали кирки и ломы. Шершень больше ничего не говорил. Он наблюдал, периодически меняя позиции. Вот, уже схлопотал по расслабленной спине Гиви, под глазом Ромы начал образовываться большой фингал – камней у сержанта хватало!

Внезапно развлечения Шершня прервал властный голос взводного офицера.

– Товарищ сержант! Постройте взвод для строевой подготовки!

Шершень с неохотой приказал строиться. Доведя взвод до казармы, он передал бойцов Коршунову.

В течение часа взвод топтал плац. Невесть откуда взявшийся Быдусь загнал всех в казарму.

Курсанты не без ужаса заметили, что побелевший недавно откаблученный пол вновь покрылся грязновато-серыми разводами. Он почти приобрёл первоначальный изгаженный вид. Пока третий взвод развлекался в траншее и на плацу, сержант соседнего – четвёртого с удовольствием погонял солдат по свеже-откаблученному полу ЦП.

Боря заявил перед строем:

– Чё не успели сделять днём – деляем ночьем! Отбой, третьий взвод!

После положенных Уставом тридцати минут взвод подняли и раздали каблуки. Вновь раздался перестук.

– Ширк-шлёп! Ширк-шлёп!

Вымотавшиеся за день курсанты усердно, но не очень весело каблучили пол. Лёха пошёл за мылом, за ним увязался Вовчик.

Возвращаясь из бани в казарму, Вовчик подал неожиданную идею.

– А давай, махнём в кусты и отоспимся!

– Нас же ждут!

– Они давно про нас забыли, – твердил Вовчик, – пошлют других. Да мало ли кто нас припахал по дороге!

И то, верно, только что их заставили подметать площадку перед баней, а затем – таскать матрасы в кладовую. Со вторым матрасом, воспользовавшись утерей бдительности бубтятином банщиком, бойцы побросали стратегический груз на полдороге и слиняли в кусты.

– Нет, – всё равно не соглашался Лёха. – Лучше вернёмся, а то хуже будет.

– Хуже будет, если придём без мыла! – упёрся Вовчик.

Лёхе вспомнилась ласковая «Снежинка».

– Ты как знаешь, – сказал он, – а я вернусь.

– Давай хоть покурим спокойно.

Они покурили. По одной, затем ещё по одной. Повспоминали родственников и друзей на гражданке. Затем друзья не спеша двинулись в казарму.

Никто не удивился их отсутствию. Все были заняты своим делом. Кровати стояли на уже чистом ЦП. За полтора часа отсутствия друзей в казарме нашли другое мыло и заканчивали каблучить расположение.

Чтобы не попасть впросак, ребята схватили свободные каблуки и «упали на пол». Слились с общей массой ползающих в грязном месиве каблучников.

Бессменный айзер растирал мыло по полу – ходить всё же легче, чем пресмыкаться на карачках. Рома двумя картонками собирал грязную жижу в тазик, выполняя функцию загребного. Через каких-то сорок минут курсанты весело затаскивали кровати в расположение, предвкушая долгожданный сон.

– Взвод, стрёйся!

Полные энтузиазма перед отбоем, курсы без команды вытянулись по стойке смирно.

– Айзэр, Ниятульин, вийти из строя!

Названные курсанты вышли.

– Айзэр, надевай сетка! Ниятульин – загребной. Остальные – каблук!

Курсанты в недоумении раскрыли рты. Внушительными пинками Боря разъяснил задачу тупому айзэру и Роме, указывая на ЦП. Ему явно не понравился блеск полового покрытия.

Ничего не поделаешь: «тяжело в учении – легко в бою!» Курсы начали заново каблучить ЦП. Тальянкин уже трижды проклял свою нерешительность и сообщил об этом Вовчику. Тот понимающе усмехнулся.

– Ширк-шлёп! Ширк-шлёп! – застучали каблуки.

В разгар уборки заявился Быдусь. Беспокойная натура весёлого старшины не позволяла ему оставаться в стороне от учебного процесса. Со всем сержантским пылом и энтузиазмом он взял командование на себя.

Теперь, кроме реплик: «Наскоряк! Наскоряк!» – появились иронические замечания.

– Носом, падла, носом!

– Из-за этого мудака, все – шаг назад!

Замешкавшийся Абдулла тут же схлопотал носком сапога под подбородок, в результате – оказался позади на целых четыре шага.

При появлении старшины Лёха с Вовчиком сместились к самой кромке ЦП, служба их кое-чему научила. Тупой айзер интенсивно растирал мыло по полу, переходя с одного фланга на другой.

– Твои друзья, тупой айзер, устали, сдохли, все в говне – а работают, пашут! Что же ты, падла, сачкуешь?!

– Товарищ сержант, – начал оправдываться курс, прозванный Быдусём «тупым айзером».

– Сачкуешь! Дневальны-ый! Ко мне, бегом!

В полсекунды пред старшиной стоял дневальный, намертво перетянутый ремнём Грушкин.

– Достань из каптёрки противогаз, да с хоботом!

Пять минут спустя, «тупой айзер» танцевал на полу, шаркая сетками уже на обеих ногах. Попеременно разными руками он поддерживал коробку противогаза. Время от времени Быдусь брал за хобот противогаз и направлял «тупого айзера» в нужную сторону. Рома, недостаточно качественно загребая грязь картонками, загребнул её своей хэбушкой. Точнее, вытер пол спиною, когда был сбит умелой подсечкой старшины. Не отставал и Боря, щедро раздавая пинки. Досталось даже Лёхе, находившемуся в стороне от передовой.

Ночь превратилась в сплошное:

– Ширк-шлёп! Ширк-шлёп!

Худо-бедно, к половине пятого ЦП всё же блестел, как положено.

– Отбой, третий взвод!

Царство каблука окончилось.

ПРАЗДНИК ЖИВОТА

Значительное место в жизни каждого человека занимают праздники. Кроме общегосударственных нерабочих дней полным-полно личных празднеств, вроде Дня рождения или годовщины свадьбы. Есть праздники, которые не повторяются: сдача экзамена, защита диплома или диссертации. И совсем мелкие, такие как долгожданная покупка, удачная сделка, встреча старых друзей или родственников и многие, многие другие. В жизни советских людей эта группа праздников самая многочисленная. За праздничный стол садятся доктора наук и академики, работяги и колхозники. Так было и будет на Руси вечно.

И в армейской жизни, даже для курсов есть место празднику! Один раз в году отмечаются дни танкиста, артиллериста, летуна и моремана, погранца, связиста, вэдевешника, ракетчика, подводника, химзащитника, бойца гражданской обороны и военнослужащего железнодорожных войск. Почаще, для курсантов и духов, а так же долгослужащих чмырей и просто голодающих существует Праздник живота – наряд по столовой.

В наряд по кухне заступал третий взвод седьмой роты. После обеда курсов оставили в казарме. Дежурным по столовой назначен старшина. Приказав Боре подготовить личный состав к наряду, Быдусь заперся отсыпаться в каптёрке. И командир отделения занялся подготовкой. Полетели на пол грязные подворотнички и содержимое карманов. Курсанты направились на чистку сапог и натирание до блеска блях солдатских ремней.

Когда личный состав принял более-менее приличный вид, пришла очередь привести в порядок спальные места. Заправка кроватей – одна из наук армейского быта. Для начала необходимо выстроить кровати по уровню ниточки, натянутой от ножек крайних коек. Вначале по длинному ряду: вдоль расположения, затем по коротким: от ЦП до стены с окном. После этого переворачивается матрас и застилается простынею. Непременно заправляется ножной конец, а под подушкой оставляется полоска матраса шириной в двадцать сантиметров. Простынь натягивается как струна. Точно так же застилается одеяло. Полоски его должны располагаться только в ножном конце постели. Причём – строго перпендикулярно ходу кровати, расстояние от первой тёмной полосы до края матраса обязано соответствовать Уставным пяти сантиметрам. Только так и не иначе. После застилки постели начинается следующий ответственный этап – отбивание уголков. Для этого берётся армейский табурет, кладётся кверху ножками на кровать так, чтобы самый край крышки табурета совпадал с краем застеленного матраса. Потом следует взять ремень и методично, постепенно передвигая табурет, колотить бляхой по боковому краю постели. Отбив, таким образом, постель с обеих сторон, получишь строгую прямоугольную форму. На одеяле образуются отглаженные стрелки. Когда в изголовье кладётся отбитая подушка, заправка постели считается законченной. Об этом следует немедленно доложить сержанту.

Существует миллион или около того, причин для энергичного движения руки командира, сбрасывающего матрас на пол. После чего заправка постели начинается заново.

Леха занимал нижнюю кровать в первом ряду. Ему было удобно при ночных построениях. Зато при заправке постели первому ряду сержанты уделяли повышенное внимание. Вовчик спал во втором ряду, и при заправке кровати страдал гораздо меньше.

Летом, когда на свежем воздухе гораздо больше боевых задач, заправка кроватей с отбиванием уголков – явление не очень частое. Вовчик всегда ухмылялся при заправке кроватей. Зимой Вовчику повезло бы гораздо меньше. По сигналу «пожарная тревога» Вовчику пришлось бы дольше тащить свою кровать на плац, чтобы установить её в том же положении, что и в казарме. Потом началась бы та же самая заправка-переправка. Но второй ряд был бы теперь ближе к сержанту. Но Вовчик об этом ничего не знал. Повезло!

По ему одному известной причине Боря вдруг объявил перекур. Курсанты в момент выбежали из казармы.

– Где Рома? – спросил Лёха.

– Где-нибудь припахали, – предположил Вовчик, затягиваясь «беломориной».

– Может, он в казарме остался?

– Ну, пошли, глянем, если так хочешь.

Идти в казарму не хотелось. Дежурный по роте сержант Вурдт свято охранял покой расположения. Войти без строя было большой проблемой, зато вылететь на пинках имелось сто два процента вероятности. Но чего не сделаешь ради дружбы? Ребята рискнули. На тумбочке стоял чмырь Стасик. На вопрос:

– Где Рома? – он боязливо покосился на дверь сортира.

О местонахождении сержанта Стасик указал на Ленинскую комнату, расположенную напротив тумбочки дневального.

– Кто там шепчется? – раздался грозный бас Вурдта.

Друзья не стали искушать судьбу и выскочили вон.

– И что там Рома делает?

Вопрос резонный. Туалет в казарме предназначался для уборки, междусобойчиков, чистки сапог и многих других дел, кроме основного предназначения. Курсант, если он не совсем тупорылый, без команды ни за что не сунется в туалет. Даже по большой нужде. Для этого летом существует масса других мест. Но, похоже, Рому потянуло на приключения.

– Пошли, глянем в окно! – предложил Лёха.

Окна в армейском туалете не закрашиваются и не тушируются. Прятаться не от кого. Через грязное стекло удалось разглядеть Рому. Он усердно пробивал очко большим багром. У стены на табуретке сидел «дыневалный» Гиви.

– Бистрэй, бистрэй, с-сука! – говорил он, с шумом выдыхая дым сигареты.

Лёха дёрнулся в сторону подъезда, на углу казармы его тормознул Вовчик, уцепившись за ремень.

– Куда?

– Набью рожу этому козлу!

– Поздно.

– Как это, поздно? – негодовал Лёха. – Рома наш друг!

– Был.

– Почему, был? Мы же с ним, в Афган…

– Зачмырился Рома. Курс его припахал, ты что, не понял? Его поставил на очко солдат одного призыва!

Кипевший от злости Лёха не хотел ничего понимать. Он вырвался и побежал-таки в казарму. За ним и Вовчик.

На их счастье по крыльцу вбегал первый взвод, и большинство из них – в сортир. Им нужно было чистить сапоги перед нарядом в караулке.

Минуя умывальник, разъярённый Лёха заскочил в туалет.

Действительно, поздно…

Рома стоял коленями на заплёванном полу. Закатав рукав хэбушки, он доставал дерьмо из унитаза и аккуратно складывал улов в ржавый тазик.

По все канонам жизни в неволе Тальянкину следовало поссать на бывшего друга, но он этого не сделал.

– Другу помочь, па-ачистить прищол? – спросил Гиви и тут же заткнулся, еле устояв на ногах после неожиданного удара по печени.

Лёха развернулся и вышел из сортира с чистой душой: он не за чмыря впрягался – за себя постоял.

Отдышавшийся Гиви сорвал зло на Роме.

– Би-истрэй, би-истрэй! Падла, с-сука!

Взяв чмыря за ворот, Гиви воткнул его рожей в тазик с дерьмом. Несостоявшийся доброволец-афганец, огрызаясь отчаянным матом, оттирал лицо без того уже изгвазданной хэбушкой. Вовчик не удержался и врезал пинком под копчик бывшему дружку. За трусость, за предательство дружбы, за свою с Лёхой реабилитацию: чтобы завтра не оказаться рядом с Ромой. Рома-чмырь ещё пуще взвыл и упал на зассанный пол, пуская сопли и слюни…

– Стрёйся, третьий взвод!

Пора на развод.

После построения на плацу первый взвод направился в караулку, третий – в столовую, дневальные со всех подразделений – на тумбочку.

Взвод целиком перешёл в распоряжение старшины. Только он имеет право возглавлять наряд по столовой.

Быдусь начал распоряжаться.

– Строиться, наряд!

Взвод выстроился в две шеренги в вестибюле солдатской столовой. Лёха с Вовчиком предусмотрительно встали в задний ряд.

Быдусь снял повязку «ДЕЖУРНЫЙ ПО СТОЛОВОЙ», жестянку перетянутую красной материей. С невозмутимой миной он прошёлся вдоль всего строя. При этом старшина держал повязку на вытянутой правой, скользя ею по лбам и носам курсов первого ряда.

– Дрын-брынь! – как по батарее гаечным ключом!

Никто не посмел увернуться, хуже того, пискнуть!

Потом он начал перекличку по самолично составленному списку.

– Барин! (Баринцев)

– Я!

– Утюг! (Утейгенбаев)

– Хата! (Хатанзеев)

– …

– Хата!!! – Быдусь подошёл вплотную к Хате.

– Хата! Дом! – он замахнулся левой.

Хатанзеев испуганно отпрянул.

– Чё шугаешься, чурбан паршивый? Смотри, падаль, вот русский стоит, – Быдусь указал на Потехина, – и улыбается.

– Улыбается!!! – сверкнул глазами Быдусь.

Потехин скривил губы в подобие улыбки.

– Я ему по роже, – старшина тотчас сопроводил слова делом. – А он, улыбается!

– Весёлый парень!

Потехин на этот раз улыбался во весь рот.

– А ты, мразь поганая, всё шугаешься! – Быдусь оглядел строй. – Господа урюки-чурбаны-узбэки, мрази черножопые! Мне бы дали волю. Волю! Поняли, да?! Я бы срал на ваши хари, топтал бы их сапогами!

Никто не возражал. Лёха сдавленно хмыкнул, представив себе описанную картину. Он-то был уверен: попадись только Быдусю, при данной тому воле! Любой, не имеющий отношения к вышеназванным жерножопым, – не избежал бы такой участи.

Перекличка продолжалась.

– Хата!

– Я!

– Чмо!

Молчок.

– Чмо?! – повторил Быдусь, глядя в глаза воняющему испражнениями Роме-чмырю.

– И-х, – просипел Рома-чмырь.

Быдусь не желал мазать руки в прямом смысле, он действовал психологически.

– Первая шеренга! – старшина указал место начала шеренги. – Направо! Шаг вперёд!

– Левая шеренга, налево! Шаг вперёд!

– Задняя шеренга, кругом! Шаг вперёд! Кру-угом!

Так Рома остался вне строя.

– Чмо! Чмо! Чмо!!! Трижды чмо!

– Я…

Быдусь скопил побольше слюны и разом выхаркнул в глаза Роме-чмырю.

– Я, я, я! Чмо! Я чмо!

Вот тебе и Рома-друг – Рома-чмырь!

– Коми! (Вовчик)

– Я!

– Баян!

– Я! – отозвался Тальянкин, догадавшись, что Быдусь не стала заморачиваться тальянкой и назвал его другим музыкальным инструментом.

– Танцплощадка! – объявил Быдусь всем названным и пояснил: – Зал!

Быдусь поочерёдно определил курсантов для разных отделов кухни.

Дискотека – посудомойка. Она же, торпедный цех.

Белые люди – хлеборезы.

Спортзал – овощерезка.

Смертники – помповара.

– Опьять тьи менэ тупорилых даёшь! – попробовал возмутиться повар.

– Я тебе, Баха, землячков даю! Землячков!

Баха вымученно улыбнулся.

– Ну, чем он плох? – сержант указал на громадного узбэка. – Э-э! Лошадь, бяхь-ке!

Лошадь протопал к старшине.

– Вечный смертник! – улыбнулся Быдусь.

Помповар смертник, потому что не живёт в наряде и пяти минут без наставления Бахи: пинка, зуботычины, подсечки или удара огромным половником.

Смертников всего-то трое. Поварам разгуляться негде. И приходиться им, мучаясь от скуки, периодически заскакивать в спортзал – овощерезку. Здесь целый десяток курсов. Не разгибаясь, они скоблят картошку тупейшими ножами. К ним изредка заскакивает сержант. Всякий раз по 30−40 отжиманий от грязного скользкого пола, и снова не разогнись! Хорошо, повара узбэки вносят разнообразие. Когда заставят жрать плохо почищенную картошку – тоже витамины. Другой раз искупают потного и грязного курса в ванной с очищенной картошкой – какая-никакая гигиена. Или заскочат мимоходом, по-каратистски покрутят ногами, задевая по лбам и скулам курсантов – хорошая встряска одеревеневшим курсантам. Уж не посидишь, не покемаришь в тоске. А увёртываться от ударов поваров, сам Бог велел. Они не Быдусь, зла не держат, если промажут.

Хлеборезы, во всех смыслах белые люди! Всю ночь напролёт они режут хлеб тупыми тесаками и делят формовками масло на равные пайки по количеству столующихся. Масла всегда почему-то не хватает. А ещё бубтянам дай, поварам отрежь, сержанту оставь да не забудь себя, любимого. Вот и приходится бедолагам кроить-перекраивать несчастные солдатские пайки. Зато хэбушка чистая, и у старшины под боком. В наряде по кухне, и без него. Глядишь и сопля улыбнётся – ефрейторская лычка на погоны. Будь только построже со товарищами да безжалостнее к чмырям. А там и до сержанта недалече. Такого человека всяко в учебке оставят. Что и говорить, белые люди хлеборезы – человеки с будующим.

В дискотеке всё без затей. Знай себе, хватай диски и кидай в ванну с мыльным раствором – пройдись тряпкой – ополосни в ванне с чистой водой и клади в сушилку. Взял, очистил, сполоснул, поставил – вся любовь!

На танцплощадке повеселее. Изловчись донести чугунок с горячей баландой из одного конца зала в другой. При этом нельзя расплескать и лучше не обжигаться. Потом сразу обратно, за следующим чугунком. Всегда бегом, под неусыпным оком самого Быдуся! Управился с посудой после обеда? Скучать не будешь – гарантировано! Протрёшь столы до блеска, отмоешь пол на своём ряду, бегай по залу! Развивай дыхалку! Если бегать не желаешь, сиди смирнёхонько под столом, как Леха. Кури в кулачок, а второй рукой три себе стол либо пол. Главное, чтобы было слышно – шуршит человек, работает! Уже убрал? Не беда, кругами по залу, бегом марш!

– То…ва…рищ сер…жант, – запыхавшись сообщает Барин, – у…с…тал, при-кажите вы-мыть пол где-нибудь. Хоть что. Больше не могу.

– Бегом, Барин, бегом!

Три-четыре техничных пинка, и уже может! Всё сможет советский солдат!

После одиннадцати ночи наступает час пик. По Уставу через полчаса после отбоя разрешается подниматься с постели. И начинается паломничество в столовую. Идут бубтяне за пайкой для дедов: картошку пожарить, набрать масла, хлеба, сахара. Подручная сила под рукой – курсы. Овощерезка в полном распоряжении БУБТа, стратегический торпедный цех – дискотека – наполовину. Белых людей, закрытых на замок не достать, а танцплощадка в ведении Быдуся. Его уважали, бегали-то гуси, одного призыва с Быдусём. Их посылали фазаны за пайкой для дедов, согласно армейской иерархии.

В обеденном зале вдруг нарисовался фазан. Сидел, выжидал, курил. Как только Быдусь отправился «по объектам», он схватил Лёха за ворот.

– Вишь это? – он кинул на пол грязный свёрток.

– Где? – Лёха сделал вид, что не понял.

– Вопросы задаю я! Сейчас берёшь этот узел, летишь в мойку, стираешь и докладываешь мне!

Леха не понял. Он отказывался понимать. Стирать? Опускаться, чмыриться? Никогда! А что если врезать белобрысому козлу промеж глаз? Тогда, трибунал. Это же сержант.

Появился Быдусь, не глядя, прошёл мимо.

Вот-те на! И Быдусь не всемогущ. Тогда, сам на сам! Лёха ожидал удара, чтобы не бить первому. Оставалось увернуться и ответить. А там, будь что будет. И в дисбате живут, не подыхают, кое-кто даже домой возвращается.

Фазан размахнулся для удара. Неуклюже, выучка не та. Даром что сержант, но в БУБТе-то какая практика? Кадровому сержанту замахиваться не надо – вмиг отоварит и глазом не моргнёт. Вот что значит, правильная выучка! Или реакция по-пьяни замедленная?

Так или иначе, удара не получилось. Рука фазана была перехвачена … Кирюхой!

В безупречно отглаженной ушитой хэбушке, со «стоячими погонами», расстёгнутым крючком, сияющей бляхой и начищенными до блеска сапогами – явился ангел-спаситель, друг с одного двора, почти родня!

– Ты чего, Волчок, к пацану пристал?

– Привет, Кирюха! Ты это, молод ещё в мои дела суваться!

– Волчок, успокойся. Это мой земляк! – Кирюха отпустил руку фазана.

Волчок тотчас переключился на другой объект.

–Э-э! – заорал он кому-то в глубине зала, – сюда иди!

– Быдусь! – Кирюха подошёл к старшине. – Тебе этот парень шибко нужен?

– Забирай хоть до утра! – улыбнулся Быдусь, пожимая руку Кирюхе.

До утра друзья просидели в каптёрке клуба, захватив из столовой чаю, масла и хлеба. В комнате Кирюхи их ожидала бутылка «Монастырской избы». За стаканом полусухого посидели, потрепались за жизнь.

– Зря ты меня вовремя не послушал. Теперь всё, ты под надзором. «Под колпаком у Мюллера». Просил я за тебя, не дали в помощники даже на день. Хотя бы полгода у меня проторчал. Как живу, сам видишь.

– Да что теперь говорить, – сказал Лёха, сознавая, что жить, как Кирюха всё равно не сможет. Никогда и ни при каких условиях не пожмёт руку извергу Быдусю. Эх, только бы в войска, а там видно будет.

– Главное, не чмырись. Бей в рожу любому, если что. Не сможешь, тогда избегай таких эксцессов, – поучал Кирюха, – если силёнок не хватает, мозги подключай!

Они поболтали о том, о сём, повспоминали общих знакомых со двора. Остаток ночи пролетел незаметно.

– Если что, обращайся, заходи в любое время! – сказал Кирюха на прощание.

Поутру Вовчик рассказал о ночных приключениях. Волчок докопался до него. Вовчику пришлось ухватить сержанта за запястья. Молча, глядя в глаза, он держал противника примерно десять секунд. Невесть какое время, но шевельнуться не давал. Быдусь молча контролировал ситуацию. Волчок всё же вырвал свои пакли и направился к Роме.

Единожды опущенный беспрекословно взял узелок, отстирал и побежал в казарму БУБТа, докладывать о выполнении боевой задачи. Скольким ещё фазанам он отдраил тряпки – неизвестно, но вернулся Рома только на рассвете.

После завтрака начался настоящий Праздник живота!

Есть можно было всё, не ограничивая себя во времени и количестве. Знай, ходи выбирай лучшие куски да уплетай за обе щёки!

Вдобавок, к общему столу Вурдт приказал раскрыть банку тушёнки, разогреть ей с жареным луком и подать Быдусю. Лёха с Вовчиком взяли по куску хлеба и зачикали блюдо старшины.

Быдусь всё же получил искомое, но Вурдт нашёл ребят.

– Где тушёнка? – спросил сержант, зверски вращая глазами.

– Бубтяне забрали.

Отмазка железная!

– Козлы, – прошипел Вурдт, неизвестно кого так называя: то ли курсов, то ли бубтян.

Праздник живота, благодаря солдатской смекалке удался! К тому же, ребята заметили: в столовую роты ходят не одновременно: много столов до поры пустует. Заходи первым, садись и явствуй, сколь душа пожелает! Если придут сержанты за разграбленный стол, вряд ли они останутся голодными. Хочешь жить, умей вертеться!

Наряда по столовой можно избежать так: удрать до развода в лесок, поспать. Быдусь всё равно укомплектует каждый цех. Незаменимых людей нет! Так и ходил во все остальные наряды по столовой рядовой соседнего взвода Исмаилов под кодовой кличкой «Баян», а когда и Грушкин попадал.

Воистину, за одного битого двух небитых дают!

НОЧНОЕ ВОЖДЕНИЕ

Сформированный коллектив имеет общую цель. Независимо от количества его членов, их национальности и уровня жизни. Будь-то таксопарк или рыболовный сейнер – предприятия разные, но принцип у них один: чем больше, тем лучше! Что клиентов-пассажиров, что рыбы. От улова зависит заработок. Учебные заведения живут за счёт выпуска специалистов. Уровень их разный: от СПТУ до ВУЗов, но цель одинаковая. Из неумех получаются квалифицированные кадры.

Та же задача стоит перед учебными подразделениями Советской армии. Нужно готовить профессионалов: автомобилистов, связистов, артиллеристов, десантников, поваров … наконец, танкистов. По окончании учебного процесса молодому пацану через полгода необходимо присвоить квалификацию. В седьмой роте – механика-водителя.

Краснознамённый Дальневосточный военный округ не избалован новейшим вооружением. Ближайшие противники не требуют последних технологий и хитростей. Достаточно ракет средней дальности и самого многочисленного контингента войск. Древнейшие послевоенные Т-56, разувающиеся на полпути, благодаря личному составу, остаются боеспособными единицами. Многие из военнослужащих батальона управления боевой техникой настоящие фанаты своего дела. Классный механик-водитель получает истинное удовольствие от езды на танке.

– Мягче «Жигулей» идёт! – хвастает танкист перед сослуживцем, машина которого не совсем исправна.

Рота механиков-водителей обязана выпускать именно механиков-водителей танков, что предусматривает обучение вождению боевых машин. Каждый курсант, занятый в основном уборкой, строительством и ремонтом, должен овладеть воинской специальностью с записью об этом в военном билете.

Лёха не любил ходить на вождение. Роту водили туда за полгода раза четыре, но Тальянкину хватило и одного. Сидеть на месте механика-водителя полусидя-полулёжа, высунув голову из люка, малое удовольствие.

Длинный ивовый шест заменяет рацию инструктору. Сидя на башне он управляет учебным процессом. Если курсант двинул вправо больше нужного – хлесть ему по правому плечу. Смотри куда едешь, падла! Уклонился влево – получай по левому плечу. Если уж совсем достанет тупорылый курс, можно и по темени звездануть. Шлемофон смягчает удары бубтянина, но ненамного. Слепошарому Лёхе досталось особенно много, он никак не мог попасть в нужную колею.

Такая учёба не пришлась по душе и Вовчику. Друзья предпочли вождению сон на свежем воздухе. Оказалось, в учебке можно вполне сносно существовать. Стоит только вовремя улизнуть от общих работ. Если требуется десять человек: их отсчитывают и отводят в сторону от общего строя. Никто не заметит, как к ним присоединится ещё пара бойцов. Оставшееся количество личного состава делят до тех пор, пока в строю никого не останется. На работу придёт, как требуется, десять солдат. Плюс-минус два, арифметика нехитрая, в результате – свобода до послеобеденного развода. На нём история повторяется.

Ещё лучше с раннего утра уйти в наряд на какие-нибудь «ворота». Что это за такие ворота и где они есть, спрашивать никто не станет. В наряде был с майором, и делу конец. А майоров в части хоть пруд пруди.

Но самая крутая отмазка: «Бубтяне припахали!». Тут уж ни один сержант, даже Шершень на станет дознаваться где, как и кто именно припахал.

Главное, на разводе не ошибиться и не попасть в строй своему ефрейтору. Хай подымет на всю Ивановскую. Мол, де у меня набраны бойцы! Он старательно выбирал чмырей для безбедного управления. Невдомёк ему, служивому, что не собираешься ты работать вовсе. А узнает, так не такой хай подымет.

Роту построили на вождение. Совершенно экстренно, как всегда это бывает, понадобилось восемь бойцов на овощной склад. Что из того, что с прапором пошли десять, а двое исчезло по дороге? На выполнение боевой задачи добралось ровно восемь бойцов. Лёха с Вовчиком отстали в кустах орешника. Легли на прогретую солнцем землю и отбились.

Мошкары в жару – пропасть! Но для чего солдату пилотка? Универсальный головной убор, раскладной шлем. Разложишь все складки и одевай на голову: и уши, и шея, и лысина спасены от солнца и кровопийц. Голые ладони под голову, и спи, отдыхай!

Лёху разбудил странный шум. Тальянкин прислушался, не поднимая головы.

– Ш-ширк, ш-ширк!

Как будто кто-то крадётся по траве. То на одном месте потопчется, то медленно приблизится. Очень не хотелось просыпаться, но Лёха поднял голову.

В двадцати сантиметрах от головы Вовчика какой-то курс самозабвенно машет косой. Ещё пару взмахов, и капут голове друга!

– Э-э! Что делаешь, душара?! – заорал Тальянкин, подражая бубтянину.

Побросав косы, курсы удрали со склона горы: подальше от греха, поближе к части.

– Чего орёшь? – не понял спросонья Вовчик.

– То и ору! Тебе бы сейчас башку отсекли! Дрыхнешь, будто ночь не спал, – пошутил Лёха насчёт ночи.

Судя по позывным желудка, до обеда оставалось не больше часа. Друзья собрали трофейные косы, спрятали их в кусты и снова завалились на боковую.

На обед прибыли заблаговременно. Уселись за сержантский стол, щедро наложили друг другу первого, слив жижу обратно в котелок.

Вдруг откуда-то вырисовался Гиви.

– Э! Друззя, я с вами сяду?

– Садись, не жалко.

А потом Рома-чмырь без спросу уселся за стол! Друзья посмотрели на танцплощадку. Вот так да, их взвод-то в наряде по столовой! Отстали от жизни, ребята! Богатый стол для наряда накрыт. Вот почему Гиви подсел. Вот почему Рома-чмырь поспешил разделить трапезу.

Гиви молча разделил буханку хлеба на три равные части. Рома-чмырь заспешил, хлебая баланду – ему досталась одна красноватая водичка – он увидел, как другие делят кашу. Поперхнулся, откашлялся и снова начал наяривать за обе щёки.

– Дайте мне хлеба! – сказал он. – У вас много хлеба, а мне не досталось.

Вовчик ткнул Рому локтём. Не наглей, чмо!

– Хульи плачьищ? Хльеба нету? – Гиви приподнял со стола свою треть буханки. – Видищ? У менья, тожье нету!

Рома-чмырь шмыгнул носом.

– Я же не плачью! – Гиви стукнул половником по лбу Роме.

Над правой бровью Ромы начал вздуваться огромный шишкарь, перепачканный рисовой кашей. Гиви фыркнул, забрал хлеб и тарелку и перешёл за другой стол.

Друзья к тому времени почикали, с удовольствием почифанили, отобедали на гражданском языке. Они поспешили на выход.

А в вестибюле дружеской улыбочкой их встретил сам Быдусь!

– Баян! Коми! Где были?

– Когда?

– Под дурачков не косите, поняли, да?!

– Работали! – хором ответили бойцы, превозмогая боль от пинков по голеням.

– Где, где работали?

– У майора машину красили! – выкрикнул Лёха первое попавшееся в голову.

– Пулевизатором? – издевался Быдусь.

– Так точно, товарищ сержант, пулевизатором! – отчеканили товарищи.

– Так, остальные тут подыхают, а вы с пулевизатором! Сегодня заступаете в наряд дневальными. Поняли, да?!

– Так точно!

Вот и попали под бессонную ночь, да и следующий день насмарку!

– Всё из-за Ромы-чмыря! – заключил Вовчик.

– Так точно, – вздохнул Лёха, – а теперь, отбой до развода!

Всё-таки замечательно устроены сутки: ночью в них восемь часов, а днём – в два раза больше! Из них, по крайней мере, десять-двенадцать на сон. Солдат спит – служба идёт!

К шести вечера друзья стояли на плацу: с новыми подворотничками, в начищенных ваксой сапогами, вооружённые штык-ножами на ремне с блистающей бляхой. Третьим был Стасик, вечный дневальный.

Лёха с Вовчиком заступали в наряд по роте впервые, но правила знали.

Во-первых, нужно попеременно по два часа стоять на тумбочке по стойке смирно, выслушивая выкрики:

– Дневальный! Тащи (точи) станок е, бальный!

Во-вторых, следующие два часа отводится на сон-отдых: уборку в казарме днём и ночью … на уборку в казарме.

В-третьих, следующие два часа положено бодрствовать, то есть наводить порядок в казарме.

Главное, орать вовремя:

– Смирно! – когда входит старший по званию для находящихся в казарме. Услышит капитан: «Рота, смирно!», – сразу поймёт, что явился майор. Солдаты, чем бы они ни занимались, вскочат, развернутся лицом ко входу и застынут по стойке смирно. Поприветствуют командира. Всем хорошо и удобно. Всё в соответствии с Уставом.

Но знаний этих правил оказалось мало. Опытный дневальный Стасик просветил, что необходимо принять смену: идеальный порядок в сортирах и умывальниках. Иначе придётся убирать самим. Впрочем, Стасик добровольно взял это на себя. Наряд ему сдавал Дюдюсь, вернувшийся в строй после «боевого ранения». Как очередной дефективный он был направлен в последнюю роту. После «отпуска» в госпитале, Дюдюсь должен был пахать до подъёма. Он и пахал. Следил за этим Стасик. Помня о том, что через сутки его ожидает такая же участь, он заставлял сослуживца, чуть ли не вылизывать кафель.

Лёха встал на тумбочку первым. Спустя четыре часа, он вновь стоял, не шелохнувшись, согласно Уставу.

В казарме наступила полная тишина. Дежурный по роте сержант Коршунов, благодать. Отбой вовремя и никаких ночных построений. Сержанты умотались после нарядов по столовой и в карауле. К половине первого Дюдюсь управился с порядком. Его отпустили спать. Какой ни есть чмо, а земляк Лёхи. Вовчик отбился в одежде – иначе дневальному не положено. Стасик стоял рядом с тумбочкой и скучал. Никто ничего не стирал, не чистил сапоги. Лёха, пользуясь знаниями из СПТУ, перед нарядом спустился в подвал и перекрыл задвижку. Воды в туалете и умывальнике нет, неча ходить, пакостить! И Стасику подмога, и бойцам покой.

Из расположения третьего взвода раздался сонный голос Бори.

– Дюдюсь, Дюдю-юсь… Под-ём!

Кровать Дюдюся как раз напротив Бориной, только на верхнем ярусе.

– Прыг, скок, – соскочил Дюдюсь.

– Смирь-но!

– Кхе-кхе.

– Дюдю-юсь … отбой!

– Шнырк! Шлёп!

И непродолжительная тишина.

– Дюдю-ю-усь… Дю-дю-усь … Дюдюсь, сука!

– Я, товарищ сержант.

– Под-ём!

– Прыг! Скок!

– Смирьно!

– Дюдю-усь?

– Я, товарищ сержант.

– Не орьи! От-бо-ой!

Лёха посмотрел на часы встроенные в стену напротив тумбочки. После отбоя Бори в первый раз, Дюдюсь поспал всего три минуты!

Спустя уже пять минут – Борю, похоже, сильно разморило – опять прозвучала команда.

– Дю-дю-усь… Дю-дю-усь… Дю-у…

– Я, товарищ сержант.

– Подё-о-ом! – Боря с трудом раскрывал рот.

– Товарищ сержант, будьте же человеком, я устал после наряда и очень хочу спать.

– Дю-дю-усь!

– Я, товарищ сержант.

– Польный форма, под-ём!

– Прыг! Скок! Шлёп-шлёп-шлёп!

– Дюдю-у-усь…

– Я, товарищ сержант.

– Оть-стави-ить…

Дюдюсь всё поднимался и отбивался. Иногда он вякал, за что одевался «польный форма».

Лёха сбился со счёту на шестом подъёме.

– Дю-дю-усь… Дю-у-у-… -аэм! Дю-дю-у-у… – наконец Борю сморило окончательно.

Через четверть часа, когда Стасик заклевал носом, в казарму заявился … Быдусь. Вслед за ним ввалился Волчок и неизвестный старший (туши свет!) сержант-бубтянин. Замыкал нестройное шествие Шершень. Он прижал палец к губам, запрещая дневальному команду: «Смирно!» Волчок сделал неясное движение рукой к дневальному. Вероятно, хотел влепить по шарам, но различил Лёху.

– Ты, земляк К-кири?

– Так точно! – по-уставному ответил Тальянкин – иначе на тумбочке нельзя!

– Тащи службу, землячок!

Быдусь придерживался иного мнения.

– Баян! – мотнул тяжёлой головой старшина.

– Я!

– Подавай сигнал! Понял, да?!

Лёха ничего не понял, на всякий случай кивнул.

– П-подавай сигнал, – настаивал Быдусь. – Сержант Коршунов! Стройся у тумбочки дневального! Давай, Баян, ори!

Лёха молча улыбался.

– Баян, ты русский или нерусский? А?! Ста-асик! И ты тут? А ну-ка, хором, команду! Или вы боитесь этого чмырька, Коршунова?

– Короче, товарищи курсанты, выполнять приказ! – подключился Шершень. – Коршунов, чмо! Строиться у тумбочки дневального!

Приказы не обсуждаются, приказы выполняются. Только после свершившегося факта, разрешается доложить рапортом вышестоящему командному составу о своём несогласии. Устав Лёха знал. Стасик с удовольствием был готов опустить сержанта.

– Коршунов-чмо! Строиться у тумбочки дневального!!! – грянуло троекратно.

Заспанный женоподобный субъект с мятой повязкой «ДЕЖУРНЫЙ ПО РОТЕ», предстал пред очи тёплой компании.

– Сержант Коршунов! – по праву старшего начал Шершень.

– Я!

– Курсы, курсы не спят, а сержант харю давит! – подключился Быдусь, подкрепляя слова действием. Два по роже, четыре по ливеру, парочка ленивых пинков по горизонтальному телу.

– Сержант Коршунов!

– Я, – провизжал сержант, закрывая ладонями голову.

– На тумбочку, рядом с Баяном! – приказал Шершень. – Смирно! Кстати, Баян, вольно!

Группа младших командиров двинулась вглубь расположения.

– Дюдюсь, кому стоим?

– Товарищ сержант приказал в полной форме…

– Какой сержант? – спросил бубтянин с погонами деда.

– Да Боря это, Боря! – сказал Шершень.

– Дюдюсь, отбой!

Дюдюсь не заставил себя ждать ни секунды.

– Свободный дневальный, ко мне! – приказал Быдусь.

– Я! – примчался Стасик.

– Ведро воды сюда!

– Воды нет.

– Рожай!

Пока переворачивалась на попа кровать с Вурдтом, Стасик сбегал в соседний подъезд и родил ведёрко ледяной воды.

– Лей на чурку! – приказал дед.

Стасик понял, на какую чурку, но не смел шелохнуться. Поучив от волчка по почкам, сразу уяснил задачу и аккуратной струйкой полил Борю.

– Чо за хуйна, а? – удивился Боря.

– Ща, узнаешь! – Волчок вырвал ведро у курса и разом выплеснул воду на голову Бори.

Боря понял, вскочил, оделся «польный форма». Кстати, гораздо быстрее Дюдюся.

– За мной! – скомандовал старший сержант.

Вурдт взял швабру, Боря – фонарик.

– К ночному вождению готовы! – доложили младшие сержанты.

– Под-ём, Абдулля!

– Подъём, Утюг!

– К ночному вождению, готовьсь!

– Не поняль.

– По ходу разберёшься!

Послышались стоны, мычания, шлепки. В глубине тёмного расположения мигал тусклый фонарик и раздавались короткие команды.

– Вправо!

– Влево!

– Трансмиссия!

– Стоп!

– Разворот!

– Орудие к бою!

– Полный ход!

Абдулла, ползая на корточках, тащил сидящего верхом старшего сержанта. Боря светил в глаза «броневой машине». Вурдт тюкал Утюга шваброй по калгану – в строгом соответствии с подаваемыми командами.

Утюг довёз старшего сержанта до середины ЦП и упал без движения, «разулся». Сознание к нему вернулось после ремонта на ходу – нескольких чувствительных пинков. Абдулла повёз бубтянина вглубь расположения, затем вновь на ЦП…

Стасик опять родил ведёрко «живой воды». Вновь упавший Утюг ни на тычки, ни на воду не реагировал. Тогда Быдусь в ярости ухватил его за ногу и протащил мордой по всему ЦП и бросил у кровати.

– Поди не сдохнет.

– Чурки живучие.

– Баян, ты ничего не видел, ничего не слышал! Стасик, кровь с ЦП убрать. У нас не боевое, а только учебное, хотя и ночное вождение!

ВОЙСКА! ВОЙСКА!

Движение – категория бесконечная. Иногда кажется, что время замирает. Но развитие при этом продолжается. Незаметно, исподволь, пробиваются зачатки новой жизни. Неизбежно заканчиваются времена застоя, в ту или иную сторону разрешаются глобальные проблемы.

В жизни людей мрачные периоды сменяются более-менее светлыми, и наоборот. Каждый подсознательно надеется на перемены к лучшему. Человек с момента своего сотворения инстинктивно рад любой новизне. И пусть далеко не всё новое лучшее, но кто скажет, что всё лучшее – не новое?

Приближающийся конец службы даёт самую сильную надежду на лучшее будущее. За сто дней до приказа министра обороны в войсках начинается отсчёт дней до демобилизации.

– Сколько дней до приказа? – спрашивает дед. И молодой обязан знать точное количество дней.

– Загорбатить хочешь? – если назвал лишнее. По числу лишних дней последуют наказания, степень изощрённости которых зависит от желания старика попасть домой.

– Отмазаться хочешь? – если назвал меньше. Кара неизбежна, как дембель.

Неизвестно по какому поверью старички стригутся наголо за сто дней до приказа. С этого дня начинается подготовка: они ищут новые парадки, оформляют дембельские альбомы, обзаводятся различными значками и прочими побрякушками.

Не смотря на чемоданное настроение, старослужащие обязаны поддерживать порядок в части. Они строго следят за исполнением приказов командования, поручая руководство фазанам. Фазаны гоняют гусей. Гуси заставляют работать духов. За все портачки ответят фазаны. Далее, по убывающей. Больше всех достанется духам.

После приказа, в считанные недели до отправки домой, старослужащие перестают что-либо делать, они становятся дембелями. Их функции берут на себя свежеиспечённые деды.

Точно так же плюют на службу дембеля деревянные. Всеобщий пофигизм как эпидемия захватывает каждого курсанта. Не смотря на ужесточение дисциплины, курсы капитально расслабляются, завидев первого покупателя в войска.

Рота механиков-водителей учебного танкового полка под деревянный дембель всё ещё не выполнила основную задачу – вручение квалификационной категории каждому курсанту. Командование ожидало приезда генерала. Половина наводчиков и командиров танков ушла в войска, а механики-водители всё ещё болтались по части. Наконец генерал прибыл. Ротный построил курсантов и объявил о сдаче экзамена по вождению. Майор пожелал всем удачи, поручив сержантам привести роту на танкодром.

С генеральского экзамена исчезнуть нельзя – это чревато тяжёлыми последствиями. Лёха с Вовчиком планировали пожарить картошку в лесу. Всё было готово: Вовчик слямзил в столовке пару буханок хлеба и восемь паек масла, – идти на вождение совсем не хотелось. К тому же водить боевую машину ни Лёха, ни Вовчик не умел. Впоследствии выяснилось, что ездить на танке не может ни один курсант. С настроем на полный провал курсанты топали к танкодрому. Сержанты были спокойны, они помнили свою сдачу экзамена. Не волновался и ротный: система сдачи отлажена и практически не даёт сбоев.

Взвод Тальянкина вывели на исходную позицию.

– По машинам!

Лёха подбежал к ближайшему танку, лихо запрыгнул в люк механика-водителя.

– Быстрее ползи, сволочь, в башню! – прохрипел бубтянин.

Лёха прямо по телу механика-водителя пробрался в пустую башню. За контрольные тридцать минут Лёха успел покемарить. Тем временем «экзаменуемый» показывал умение водить танк и демонстрировал его характеристики, преодолевая различные преграды.

Когда танк резко остановился, Лёха тем же путём выскочил принимать поздравления.

* * *

Новоиспечённые механики-водители третьего класса вечером заступили в караул. Для Тальянкина это был первый и последний наряд в карауле.

По Уставу караульной службы сутки делятся на равные четыре части – по шесть часов каждая. Два часа на посту: курить, вступать в разговоры, справлять естественные надобности и прочее – запрещено. Два часа выделено на уборку караульного помещения и прилегающей территории. Два – на сон, то есть на уборку тех же объектов.

Лёха заступил на пост с 22.00 до 24.00. В шинели, по ночам уже не жарко, за спиной автомат Калашникова с полным боекомплектом. Охраняемый объект, территория, прилегающая к автопарку – узкая плоска между тыльной стороной казармы и забором автопарка. Дойдя до дальнего угла казармы, Лёха заметил огонёк костра. Устав полагал часовому разогнать нарушителей и погасить пламя. Тальянкин подошёл ближе и заметил таких же бедолаг-курсов из соседней, шестой роты. Одетые в летние хэбушки, они жались к костру.

Выяснилось, что старшина поставил их на стрём, охранять всю ночь машину ротного, оставленную под окнами казармы. Деревянные дембеля организовали печёную картошку. Лёха принял их приглашение и подсел к костру. Два часа пролетели незаметно.

Застав Лёху, сидящим у костра с сигаретой в зубах, разводящий Боря взбеленился. Но курсы никак не отреагировали на появление сержанта.

– Ти, что с-сука, деляешь?! – Боря всей подошвой пнул Лёху в висок.

Тальянкин упал в костёр, опалил шинель.

– Боря, ты совсем охренел! – Лёха вскочил на ноги, сорвал с плеч автомат.

– Ти-ы мне? – Боря замахнулся прикладом, целясь в голову курсу.

– Клецк-клецк! – Лёха загнал патрон из магазина и направил ствол в лицо сержанту.

Потеряй Боря благоразумие, возьми над ним верх командирские амбиции, неизвестно что бы стало с Тальянкиным. Вопрос с сержантом Борей перед Лёхой не стоял. Однозначно, труп.

– Ладно, пошльи караулька, тебье смена пришля, – сказал Боря. – Там спат будищ, капитан разрешиль!

Боря не обманул. Отдыхающей смене разрешили поспать. Но Вурдту понадобилось подмести крыльцо в караулке. Не задумываясь, он схватил за ремень первого попавшегося спящего. Ему попался Лёха. Тальянкин спросонья безучастно посмотрел на сержанта и молча повернулся на бок.

– Вставай, сволочь! Быстрее, я тебе сказал!

Сержантские слова долетали до ушей Лёхи и отскакивали обратно, как резиновый мячик от стенки. Вурдт продолжал орать, до него никак не доходило, что сержантская власть закончилась. Считая себя фазаном, он разбудил дембелей!

Вурдт захватил Лёху за ремень обеими руками, изо всех сил потащил на себя, упираясь ногами в пол. Бляха сорвалась, ремень расстегнулся. Настырный сержант повалился на пол. Лёха сел, осмотреться. Со стороны показалось, что Тальянкин ударил сержанта, а тот повалился на пол. Зажжённая спичка попала в бочку пороха! Все как по команде вскочили и принялись молотить ногами поверженного Генриха. Особо отличился лунолицый Баязитов. Он прыгал двумя ногами на грудную клетку сержанта и орал как бешеный.

– Вот тибье висьщее образованьие! Вот тибье висьщее образованьие!

Расправу прекратил начкар, вбежавший в караулку.

– Отставить! Смирно! Нападение на разводящего? Кто в дисбат захотел? – разорялся капитан.

Деревянные дембеля молчали, вытянувшись в струнку. В дисбат никто не хотел.

– Кто начал бучу? – спросил офицер.

Лёха уже физически ощутил на себе хэбушку, истёртую до дыр на плацу гауптвахты «Снежинка».

– Сержант Вурдт! – хором ответили курсанты.

Сержант молчал. Вурдт помнил, как трое суток назад курсанты пятой роты бросили в костёр своего сержанта. Новая хэбушка пропала, да и сам пострадавший был госпитализирован с ожогами различной степени тяжести.

– Молчишь, Вурдт? – спросил офицер. – Доигрался!

Сержант сидел на полу. Он с трудом дышал из-за переломов рёбер. В руках Вурдта до сих пор оставалась бляха от ремня Лёхи.

Боря оказался не настолько благородным. Он доложил на рядового Тальянкина, как тот угрожал оружием сержанту. На следующие два часа Лёху повёл на пост старший лейтенант замначкара.

И покатилась весть о неблагонадёжности рядового Тальянкина в часть, где Лёха дослуживал полтора года. Ему уже не доверяли чистить оружие, не то, что держать автомат в руках заряженным. Но какая радость скоблить ствол да протирать корпус автомата или, того хуже, пулемёта? Так что, нет худа без добра!

Картошка всё же получилась чудесной. Хотя хлеб зачерствел, а масло подгоркло. Почикали и сразу в казарму. К этому времени почти каждый курсант был определён в войсковую часть. Ротный считал Тальянкина неплохим солдатом. Учитывая его неблагонадёжность в отношении к оружию, майор решил отправить Лёху на завод по ремонту танков. Служба там представлялась длительной командировкой: начальство гражданское, столовая гражданская, форма одежды военная – при появлении (один раз в полгода) офицеров из части, где числится их боец. Лёха решил не терять доверия ротного – участвовать во всех мероприятиях по подготовке казармы к приёму следующей смены курсантов.

Учитывая напряжённую обстановку, офицеры были вынуждены перейти на казарменное положение. Теперь непосредственно они командовали вчерашними курсантами. Вновь застучал каблук, пошли в ход тряпки, газеты, стёкла и прочие предметы, способствующие наведению идеального порядка.

Лёха взял осколок стекла и начал скоблить двери в каптёрку. Всё лучше, чем ползать с каблуком по грязному полу. При творческом подходе, отскребать деревянные двери очень даже интересно. Вначале по ходу фанеры – сверху вниз, затем – поперёк, самым уголком стекла, вычищая грязь из бороздок. Затем, вновь продольно, снимая мини стружку. Если чуть сильнее надавить, испортится весь рисунок. Тогда приходится отскребать всё заново. Работа почти ювелирная. Лёха так увлёкся, что не заметил, как Рома загребает грязную жижу ему на сапоги.

– Не видишь, куда прёшь? – возмутился Тальянкин.

Рома не отреагировал, он ещё раз загрёб. Грязь попала за голенище.

– Ты что творишь, чмо?

– Ты сам чмо! – взвизгнул Рома, прикрыв голову грязными ладонями.

Как по команде перестали шлёпать каблуки.

Лёха наддал сапогом под зад чмырю. Рома неожиданно вскочил и замахнулся кулаком. Тальянкин перехватил руку и огляделся. Солдаты замерли в ожидании.

Вот она, расплата за доброту! Лёха никогда не трогал Рому-чмыря, хотя долбили того уже все. Даже Дюдюсь бывало, покрикивал на него. Оставлять такую выходку безнаказанной нельзя! Кто допустит такие отношения с чмырём, сам становится им. С другой стороны, как же репутация хорошего бойца? Она разлетится в пух и прах! И тогда ротный пошлёт туда, где по его словам: «Выйдешь зимой из казармы, и от тебя одна бляха останется – сожрут белые медведи!»

Противоречия раздирали Тальянкина. Склоняясь к добру, он чувствовал, как опускается. Пол нисходил под Лёхой под хмурыми взглядами смуглых сослуживцев. Ещё мгновение, и его засосёт навсегда!

Лёха принял Соломоново решение.

– А-ну, выйдем, чмо паршивое!

– Выйдем! – с вызовом выкрикнул Рома. Добрая половина роты двинулась следом.

Рома шёл первым и на чём свет материл Лёху. Такая ярость охватила Тальянкина, что он не дождался, пока Рома-чмырь зайдёт за угол казармы. Лёха окликнул его и изметелил на месте. На счастье Ромы, он не успел ответить ни одним ударом. Если бы чмырь приложил руку, Лёха оставил бы его калекой.

«Суров закон, но это закон!» – говорили древние римляне.

Толпа проводила Лёху одобрительным взглядом, когда он возвращался в казарму. Позади всех плёлся измочаленный Рома.

– Кто это тебя? – спросил взводный, капитан, заметив Рому у входа.

Рома-чмырь молча показал пальцем в спину Тальянкину.

– Как ты меня уже достал, Тальянкин! – с чувством выдал офицер, заведя Лёху в канцелярию. – То одно, то другое! То ты картошку в лесу жаришь, когда взвод на вождении. То сержантов мочалишь, то на своих уже перешёл! Упор лёжа, принять!

Лёха заученно упал на пол.

– Делай, раз!

Отжался от пола на вытянутых руках.

– Делай, два!

Принял исходное положение.

– Дохляк ты! – заявил капитан, когда сбился со счету, а Лёха выдохся. – Теперь я тебя по-другому учить буду!

Бывшему боксёру не составило особого труда сделать небольшое внушение зарвавшемуся курсанту. Пару нокдаунов, и рядовой уже понял, что взводный ночей не спит, заботится о его здоровье, когда его жена дома … Короче, Лёха был обслужен по первому разряду.

Но история на этом не закончилась. О зверском избиении курсанта Ниятуллина пронюхал ротный и немедленно переменил решение о дальнейшей судьбе рядового Тальянкина.

И отправился Лёха один со всего полка в кадрированную артиллеристскую бригаду. В часть, где на каждых пять солдат приходится по офицеру. Где совсем не такие порядки, как в учебке…

ДЕДОВЩИНА

В мире природы нет места хаосу. В каждой стае есть вожак. Чтобы выжить муравейнику, улью и любой другой изолированной семье, необходима жёсткая дисциплина и строгий порядок. У каждой ступени сообщества свои обязанности, поэтому отдельные особи составляют единый организм с общими целями и задачами. Обязательное разграничение уровней обеспечивает успешную борьбу за выживание и процветание.

Организация человеческих сообществ мало чем отличается от мира фауны. Большое количество человек нуждается в разграничении функций. Власть управляет народом, опираясь на поддержку средних и мелких руководителей. Если они будут довольны жизнью, высшей власти ничего не угрожает. Эта основа всякой организации: от государственной до частной и даже криминальной.

В изолированных сообществах людей модель управления на виду, потому что она сжата до минимума. Роль средних и мелких руководителей выполняют старослужащие, деды. Высшее руководство опирается на них, как на реальную власть. Приказ отдаётся деду, с него и спрос. За выполнение приказа дедам положены мелкие привилегии.

Офицер поставил задачу деду и спокоен. Дед отдал приказ фазанам. Фазаны гоняют гусей. Гуси крутятся, как умеют. Кто не спихнёт работу на духа – будет пахать сам. Задача не выполнена? Деду позор, фазану разгон, гусю небо с овчинку, а духу ад на земле.

Дедовщина страшна для солдата первого года службы. Гусю уже легче. Фазан потихоньку допускается к кормушке. Именно фазану вменяется в обязанность обучать новобранцев воинским премудростям. Став дедом, солдат следит за исполнением приказа офицера, ничего не делая сам. Издеваться над духами и гусями его никто не заставляет. Поведение деда зависит от его характера и степени идиотизма. При такой строгой организации каждый дух знает, что и он станет фазаном и дедом. У молодого бойца появляется тяга к жизни.

Чтобы не портить себе жизнь в будущем, важно держаться своего призыва. С людьми, разделившими с тобой все тяготы и невзгоды начала службы, всегда можно поладить в дальнейшем. Они не дадут тебя в обиду зарвавшимся солдатам меньшего призыва, помогут и поддержат во всех делах.

С такими понятиями Лёха Тальянкин прибыл из учебки на новое место службы. Отдалённая артбригада встретила его хмуро, по-осеннему неприветливо. Кроме него в часть прибыли выпускники разных учебок, по три-четыре человека из части. Среди тридцати «новобранцев» только Лёха прибыл в одиночестве.

– Товарищи, вчерашние курсанты! – обратился к ним замполит части. – Все вы прошли суровую школу жизни! Это когда выходишь на работу и не знаешь: прошло полчаса после отбоя или осталось полчаса до подъёма? В нашей части такого нет. И всё же, советую не расслабляться. Я в курсе вашей учёбы. Изучали вы досконально БСЛ-110[1]. Инструмент важный и необходимый. Теперь вам придётся овладевать воинской специальностью, механика-водителя. Кто из танкового полка?

– Я! – Бодро откликнулся Лёха

– Тебе вытаскивать всех остальных!

Лёха недоумённо пожал плечами.

– Вижу, не понимаешь о чём речь, – участливо заметил красноносый зампотех. – Работать будешь на тягаче. Когда самоходка застрянет, вытянешь. Фэрштэен?

– Так точно! – отрапортовал Лёха. Хотя эта работа его пугала. Водить тягач, равно как танк, он не умел.

– Трансмиссию изучил?

– Так точно.

– Стало быть, проблем не будет. На тягаче работает дед, он тебя и обучит, – порадовал Тальянкина подполковник.

– Рядовой Тальянкин! Твоё подразделение – ремонтная рота. Боевая техника – тягач БТС! – торжественно объявил начальник штаба.

Новобранца до казармы сопроводил самолично ротный, сухопарый капитан. Войдя в расположение роты, Лёха удивился: на тумбочке никого не было! Некому подать команду: «Смирно!»– при входе самого ротного! А капитану, похоже, наплевать на вопиющее нарушение Устава!

Дневальный с огромным шнобаком, перебитым, по меньшей мере, в четырёх местах, преспокойно белил оружейку, выполняя дембельский аккорд[2] деда Попова. Ротный указал на одну из кроватей в расположении и удалился. Лёха осмотрелся. Кровати в один ярус, не больше двадцати. Вот так рота! По другую сторону ЦП их чуть побольше – это артиллеристский дивизион!

– Ты не удивляйся, – сказал старшина Каретский, без пяти минут фазан, – часть у нас кадрированная. Разворачивается за счёт мабуты только летом на полигоне. А сейчас на каждых пять солдат по одному шакалу.

– Мабута, это кто?

– Гражданские мужики. Их призывают на переподготовку. Вот твоя тумбочка, располагайся. Через полчаса ужин, далеко не уходи! – посоветовал старшина, по званию сержант.

Ближе к окну, в уголке расположились дембеля. От скуки не знают, чем заняться. Альбомы давно готовы, службы с них никто не требует, пополнение прибывает. Вот и сидят ребята, бренчат на гитаре. Какое им дело до выпускника учебки? Лёха присел на табурет.

В расположении напротив сидел патлатый дембель и курил папиросу. Его каштановый чуб зачёсан на шапку так, что закрывает кокарду! Тальянкин представил себя через полтора года: как будет сидеть на тумбочке, опустив на кровать ноги в клёвых кроссовках.

– Оттуда родом? – прервал его мечтания патлатый.

Лёха назвал свой город.

– Вот так да! Батя-то, твой земляк!

– Так, топайте в четвёртый дивизион! – сказал Попов. Он сидел спиной к Лёхе. – Батя уже полтора года ждёт земляка!

– Пошли! – патлатый спрыгнул с тумбочки.

Расположение четвёртого дивизиона находилось в соседнем подъезде. Поднявшись на второй этаж, солдаты вошли в двустворчатые двери. Совсем как в учебке, но сходство на этом и закончилось. Тумбочка дневального пустует. Казарма наполнена людьми, на полную громкость орёт проигрыватель, с отключенным звуком молотит телевизор. На ЦП двое молодых узбеков подыхают на «Машке», той самой, «что можно в растяжку», натирая до блеска промазанный мастикой пол.

Оглядев расположение, дембель повёл Лёху в Ленинскую комнату.

– Здорово, Чуб! – улыбнулся Батя в густые пшеничные усы.

– Я тут тебе земляка привёл. Говорит, с одного города будете!

– Дождался, Батя! – сказал Смурной, закусывая жареной тушёнкой.

– Как величать тебя?

– Лёха.

– Меня – Батя! Смотрел кино про белорусских партизан?

– Смотрел.

– Я тот самый Батя и есть!

Батя ещё фазаном прославился длительными самоходами в ближайшую деревню. Расстояние до неё четырнадцать километров, а по партизанской тропе Бати – всего шесть.

Как он умудрился отыскать тропу среди непроходимых топей, никто не знал. Этим путём Батя наладил конверсию.

Из части: обмундирование, одеяла, посуда, ЗИП на использование в мирных целях. Взамен: брага, самогон, дрожжи и водка с травкой.

– В каком районе жил?

Лёха назвал родную улицу. Оказалось, Батя жил неподалёку, в трёх кварталах.

– Вот это земляк! – позавидовали дембеля.

– Лёха, чтобы в первый день службы не иметь неприятностей, двигай с ротой на пайку! А потом сразу сюда. Если кто пикнет, посылай сразу! Скажи, что к Бате идёшь!

Лёха поспешил в своё расположение. Рота уже строилась у подъезда.

– Бегом в казарму! Сними шинель и в строй! – скомандовал Чеснок. Новоиспечённый дед был недоволен тем, что приходится топать в столовую. Дембеля ещё не ушли, и вечернюю пайку в казарму носили только им. Духи для Чеснока ещё не прибыли в часть.

– И там, на пинках веди старшину сюда! Скажи, Чеснок приказал! – добавил дед. Для убедительности он поддал увесистым сапогом под зад Тальянкину.

Лёха забежал в казарму, бросил на кровать шинель.

– Э-э! Так не пойдёт! – заорал под ухом Каретский. – Снеси её в каптёрку!

– Некогда мне, – психанул Лёха. – Рота построена. Чеснок тебя зовёт!

– Откуда знаешь, что Чеснок?

– Его так в строю называли, да и сам сказал.

– Чё, чё сказал Чеснок?

– Сказал, на пинках старшину сюда! – осмелел Лёха, увидев, как засуетился Каретский.

– Обожди у тумбочки, выбежишь после меня!

Когда Лёха выскочил во двор, он увидел обычную армейскую разборку. Старшина лежал животом в грязном снегу и уворачивался от пинков троих стариков.

– Пупок паршивый, падла! Не успели духов встретить, уже буреть начинаем! – приговаривал Чеснок.

Строй молча ожидал окончания экзекуции неоформленного фазана. От греха подальше, Тальянкин незаметно примкнул к роте. Наконец, деды устали, и подразделение вразнобой зашагало к столовой.

На ужин дали гречневую кашу, хлеб и чай. Сахар и масло раздавал Каретский не как старшина, но фазан. И только за своим столом. Половину – в термос к Рудольфу, дневальному с перебитым шнобаком. Это в казарму для дембелей. Затем, по две пайки масла и сахара дедам, по одной – фазанам. Гусям и духам – не положено. Но каши и чаю сколько захочешь. По сравнению с учебкой ужин казался царским.

Едва поклевав кашу, деды выпили чайку и встали из-за стола. Лёха заторопился, пора выходить! Но никто не собирался заканчивать ужин. Молодые обсуждали свои планы на вечер. Дел у них оказалась прорва: пожарить картошку дедам, укрыть технику в парке, сдать под охрану караулу боксы с боевой техникой, подшить кучу подворотничков, постирать и отгладить несколько пэшух[3], начистить несколько пар сапог, не забыв собственные. Не обращая внимания на Лёху, молодые быстро рассосались из столовки.

Тальянкин остался один из роты. Он пошёл к выходу мимо чужих столов.

– Е-эй! Кто посуда убирайт будьет? – кто-то дёрнул Лёху за рукав.

Лёха развернулся. Перед ним стоял боец из наряда по столовой. На нём болтался китель неопределённой формы. Толстый почерневший слой жира уравнивает хэбэ и пэша с парадкой, а цвет удачно сочетается с грязной физиономией. Изгаженные до предела лычки на погонах указывал на принадлежность хозяина к сержантскому составу.

– Хульи смотрищ? Давай, убирай, чмо!

Лёха перехватил паклю тянувшуюся к лицу, ловко завернул её за спину и толкнул пинком в зад опустившегося сержанта. Нападавший с грохотом повалился, опрокинув скамейку. Тальянкин развернулся к выходу.

– Ыды суда, па-чисти все! – заверещало ему вслед порождение канализации.

Лёха окончательно рассвирепел. Со всей природной свирепостью Лёха опустил на голову чмырю чугунок с жидкой гречкой, стоявший на ближайшем столе. После этого Тальянкин принялся топтать визжащего матом сержанта.

Трое из наряда оттащили Лёху от полуиздохшего чмыря. Кто-то звезданул Лёху по уху. Тальянкин зацепил черпак и врезал нападавшему промежь глаз. Остальные члены наряда бросились на помощь товарищам. Тальянкин отбежал спиной к стене, собираясь биться насмерть.

– Отпустите пацана, чушки! – раздался вдруг властный голос.

В момент рассыпалась толпа негодующих азиатов и собравшихся зевак.

– Из учьебки? – с едва заметным кавказским акцентом спросил Лёху солдат. На нём безупречно сидела отглаженная пэшуха, отглаженная так, что о стрелки на брюках и рукавах можно порезаться.

– Да.

– Имя?

– Лёха.

– Мага!

Руки ему не подали. Не зная местных правил, Лёха промолчал.

– Где?

– В роте, – понял вопрос Лёха.

– Вот и иди в роту! А вы, чушки, не трожьте его!

Лёха полубегом отправился в казарму, чтобы успеть сдать шинель. Каретский предупреждал, что оставлять её на кровати опасно!

Шинель никто не тронул. Лёха сдал её в каптёрку и собрался к Бате. Возле казармы его остановил дневальный.

– Лёха, тебя Поп зовёт, – вкрадчиво сказал Рудольф. – Зайди в оружейку!

Тальянкин не знал, для чего он понадобился Попу. Из уважения к дембелю, Лёха зашёл за решетчатую дверь.

– Звал?

– Не понял.

– Рудольф сказал, что ты звал меня.

– Да, да, – подхватился дембель, – вот щётка, извёстка. Бели потолок. Только наскоряк! Задача ясна?

– Ясно, – сказал Лёха. Деться некуда.

– Пойду я, – зевнул Поп, – отдохну. Старость не радость!

Лёха застыл, глядя на ведро с извёсткой. Что делать? Бежать жаловаться Бате, на кого? Поп, похоже, вовсе не ждал его. Это Рудольф! Да кругом одни враги! То солдаты с одного призыва удирают из столовки, не предупредив, что надо убирать со стола. Теперь дневальный решил «подшутить». Да, с волками жить по-волчьи выть! Лёха выскочил из оружейки.

– Дневальный! – сказал он Рудольфу. – Дай штык-нож!

– Подскоблить что-то? – понимающе улыбнулся Рудольф, протягивая нож с тяжёлых металлических ножнах.

– Для личной безопасности, козёл!

– Не понял?! – Рудольф бросился на Лёху с кулаками, но тут же осел на тумбочку, обливаясь кровью из вновь перебитого шнобеля.

– Встать! – заорал Лёха.

– Ты чё, покер, что ли? – завозникал Рудольф. Получив добавку по печени, задыхаясь, промямлил: – Чё от меня?

– В оружейку, бегом! Мудак! И чтобы качественно побелил, и наскоряк!

– Понял я, понял! – заорал дневальный, прикрываясь ладошками.

– Что ты понял?

– Хорошо надо побелить!

– Надо очень хорошо побелить, давай!

Рудольф поплёлся в оружейку, возвращаясь к своей работе.

В самых расстроенных чувствах Леха вышел из расположения роты. Как держаться своего призыва, если каждый норовит опустить? Решив потихоньку порасспрашивать Батю о том, как жить дальше, Тальянкин вошёл в четвёртый дивизион.

За столом в Ленинской комнате сидело шестеро бражников. Кроме Бати с Чубом, ещё трое дембелей и тот самый Мага из столовой. Все в спортивных костюмах, по-домашнему. Выпив по стакану браги, все удалились, оставив земляков наедине. О чём они только не говорили! Батю интересовало абсолютно всё: от цен на водку, до новых трамвайных линий в родном городе. Оказалось, нынешний полукриминальный партизан призван с первого курса Юрфака. Каким-то непостижимым образом Батя знаком с Кирюхой! Бутыль опустела, закончилась жареная картошка, часы показали половину второго. Пришло время Лёхиных вопросов. Но Батя не пожелал вести «сухие разговоры», он позвал друзей обратно. В момент Дембеля распорядились насчёт закуси, отправили кого-то за сугревом к банщику.

И пошли дембельские разговоры.

– Представляете, мужики? – завёл рассказ Чуб. – Возвращается на гражданку чмо.

– Кто? – перебило его несколько голосов.

– Не важно кто, – отмахнулся Чуб. – Пусть Палёный будет.

– И чё?

– Идёт по улице и вдруг видит: говно на тротуаре лежит! Измена! Куда бежать? Сейчас же убирать заставят! Стоит над кучкой, обливается холодным потом и думает. А что, если самому, без вздюль, убрать по-тихому? Оглядывается по сторонам, никого! Может быть, другого убирать заставят? И тут, – Чуб подкатывает глаза, – Задевает его сзади баба, своей мощной титькой и недовольно орёт: «Чего это вы, молодой человек, посреди дороги стоите?» Чмо приседает от страха: «Я, я щас уберу!» – Чуб пригнулся, защищая голову с испуганными глазами. – «Дурак какой-то!» – говорит баба подруге. Чмырь смотрит вслед бабам и, наконец, осознаёт, что он дома! Кто же его заставит убирать? – Чуб хлопнул себя по коленкам: – «Дома, дома, дома!!!» – орёт чмо на всю улицу, пускается в пляс и … наступает в это говно!!!

После нескольких минут смеха, Батя выдавливает сквозь истерические рыдания:

– Это ты, Чуб, ха-ха! Про себя, ха-ха-ха, сочинил? Ха-ха-ха!

Ленинская комната вновь взрывается смехом. Не выдерживает и Лёха.

Приносят бухло.

– Банщик сказал, что другого нет, – оправдывается гонец, ставя на стол литруху сизого самогона.

Немного погодя появился местный шашлык: жареное со специями мясо по приказу Маги. Наступил момент представить Лёху собутыльникам.

– Это чуб, местный поэт. Из роты, – пояснил Батя. – Ты его уже знаешь. Это Смурной, то Ахмед и Залимхан, а это Мага.

– Меня он тоже знает!

– Откуда?

– На пайке встречались, – пояснил Лёха.

Мага рассказал о подвигах Тальянкина в столовой. Бражники дружно одобрили поведение Батиного земляка. Его спросили про впечатления о новом месте службы.

– Весело тут! – сказал Лёха. Его язык развязался и выболтал обо всех происшествиях первого дня.

Опьянение компании дошло до критической точки агрессии. И кто там посмел тронуть Батиного земляка? Не рановато ли пупеет Чеснок? Распустил всех Поп, распустил! Они прихватили с собой Лёху и двинулись в расположение роты.

– Строиться, рота! – крикнул Рудольф.

Привыкшие к разным неожиданностям молодые тотчас проснулись, но лежали в кроватях в ожидании приказа от своих стариков. Построиться недолго, но каковы будут последствия?

Деды недавно отбились, и подниматься совсем не собирались. Тогда Батя поднял кровать Чеснока и перевернул её через спинку.

– Ты чё, Батя? Помоложе никого не нашёл?!

– Строиться, Чеснок! – сказал Мага.

– А тебя, гусь лапчатый вовсе никто не спрашивает! – сгоряча Чеснок подписал себе приговор на оставшиеся полгода службы. Мага крутанул ногами в воздухе, остановив стопы на скулах Чеснока. В результате дед отключился надолго. Чуть было не схлопотал и Поп, но давняя дружба с Батей спасла его.

Рота выстроилась у кроватей.

– И чё за суета?! – раздался недовольный голос из расположения по другую сторону ЦП.

Пришлось строить и дивизион. Это оказалось посложнее, деды и дембеля упирались до конца, оказывая достойное сопротивление. Боевые травмы получили все, включая Лёху. А куда ему было деться от драки?

Наконец, все построены. Не желающие встать в строй, легли в него.

– Я даже говорить с вами, козлами, не хочу! – разозлился Батя, держа речь.

– Короче, если кто этого пацана тронет, – пришёл ему на подмогу Чуб.

– Тот не жилец, – мрачно закончил Смурной.

– А потому, – сказал Батя, уловив немой вопрос, – что это мой земляк, с одного города! Слова свои он подкрепил ударом в челюсть Каретскому. Старшина, намучавшись от дембелей и ожидая таких же мраков от дедов, решил прекратить безобразия с помощью командования части. Чем он и занялся на следующий день.

Ротный стоял перед командиром части и докладывал о ночном ЧП в части. Он зачитал рапорт старшины Каретского. Полковник выслушал его, отпустил с миром и вызвал замполита и особиста.

Во время трёхчасового совещания у руководства части назрело решение: «Покончить с дедовщиной в части?» Знак вопроса решили убрать после всестороннего анализа положения в стране (ведомство замполита) в целом, и в артбригаде (компетенция особиста) в частности.

Через неделю, когда начались отправки первых дембелей и начали поступать новобранцы с гражданки, на столе командира лежали рапорта участников совещания.

Замполит сообщал о чрезмерной активности журналистов, начинающих трубить о дедовщине. Он предлагал, в соответствии с линией партии на гласность и перестройку, стать первым подразделением Советской армии, ликвидировавшим дедовщину.

– А на чём будет держаться порядок? – спросил командир особиста.

Капитан Особого отдела был более конкретен.

– После ликвидации дедовщины, в части сформируются две сильные группировки: кавказская и азиатская. Ближайший год первенство будет за кавказской. Людей в группировке намного меньше, чем дедов в части. Гораздо выгоднее опираться на них, чем даровать волю всей массе старослужащих. Через год азиатов станет больше, из них можно выделить наиболее способных.

– Таким образом, ликвидация дедовщины в части возможна и выгодна! – заключил командир.

Решение принято. Остались технические детали…

Первые недели в новой части Лёха жил совсем неплохо. Духи были изолированы в отдельной казарме под карантином. Дембеля потихоньку отправлялись по домам. Подошло время Бати. Он показал Лёхе свою тропу и заставил трижды пройти по ней самостоятельно.

В один из трезвых вечеров между земляками прошла беседа «за жизнь».

– Лёха, ты уже служишь здесь почти две недели, а успехов я не наблюдаю.

– В смысле боевой и политической подготовки?

– Во всех смыслах, – Батя даже не улыбнулся. – Никого не изувечил, подшиваешься сам, сапоги чистишь сам. Может, и носки сам себе стираешь?

– Да. А что?

– Гуманист ты, Лёха. С такими взглядами в монастыре бы служить, а не тут! Сейчас приглядываются к тебе, а как я уйду, начнут клевать! Мага мало чем поможет, сам силу уважает. А ты показываешь слабость. – Батя покрутил ус. – А озвереть ты не сможешь.

– Почему?

– Да и не надо тебе этого, – вздохнул Батя. – Может, ты и прав. Может, лучше таким быть.

– А как быть таким? Недолго и зачмыриться! – соображал Лёха.

– Любишь животных?

– Есть у меня задумка, устроить тебя в свинарник! Не морщись, место неплохое. Помнишь урюков в столовке?

– Конечно.

– Так вот, они тебя всегда будут ненавидеть. Друзей ты не приобрёл, так что вали в безопасное место!

– В свинари?

– Ни один мусульманин к свинарнику на километр не подойдёт! А теперь они все разом стали мусульманами.

– А как туда попасть?

– Завтра тебя вызовет зампотыл и направит старшим свинарём на новое место службы. А послезавтра, я домой! Говори, что твоим передать?

Батя «за особые заслуги перед частью» уходил на дембель одним из последних. Как раз подошло время выполнения приказа Командира. И в наряд по столовой «пошли одни старики»! Молодых распределили по нарядам так, чтобы никого не осталось в казарме. Некого припахать дедам!

Вечерком Батя с Лёхой зашли в гости к хлеборезу. Из помещения мойки раздавались хохмы и стук посуды о ванну с водою.

– Слышишь, Лёха?

– Слышу.

– Что слышишь-то?

– Дискотека шумит: «Дзинь-бом!»

– Да, Лёха. Дзинь-бом! Это звучит похоронный марш дедовщине!!!

ТЫЛОВЫЕ КРЫСЫ

Как ни странно, «победа куётся в тылу» даже в мирное время. Задачи жизнеобеспечения армии ложатся на хрупкие плечи бойцов «хозобслуги». Злые языки прозвали их «тыловыми крысами». Это из зависти. Потому что в тылу места самые злачные. Куда уж штабной крысе до повара, банщика, электрика, фельдшера, хлебореза, кладовщика, кочегара, сантехника, свинаря с пасечником, не говоря о музыкантах и спортсменах или прикомандированных на длительный срок к гражданскому объекту! Этим солдатам неведомы прелести воинской службы: подъёмы-отбои, боевые тревоги, хождения строем, вечерние поверки и даже политзанятия! Им нет необходимости службы в нарядах – эти люди всегда на боевом посту! Днём и ночью, в холод и зной они бессменно несут вахту, обеспечивая личный состав материальными и духовными ресурсами.

Что там говорить, тыловые крысы – фундамент обороноспособности страны! Пускай они «не нюхали пороху» – подержать оружие для чистки могут и другие солдаты – в их трудовых руках жизнь и сила любой части! Кой толк с голодного, холодного, оборванного солдата? Совсем иное дело, когда боец одет, обут, накормлен, выспавшийся в тёплой казарме и посмотревший патриотический фильм!

В любом роде войск и при любой власти, везде и всюду необходимы тыловики. Они обязаны быть людьми шустрыми и кручёными. Мало толку от чмырей на ответственных должностях. Этак любой придёт и попросит, скажем, хлеба, масла, сахара или нулёвый комплект обмундирования! Каждому дать? Недолго всю армию растащить! Пользоваться услугами тыловиков могут только очень нужные люди. Это далеко не все старослужащие! А в артбригаде, где ликвидировали дедовщину как явление, нужных людей стало ещё меньше. Покера и личные друзья тыловиков – солдаты далеко не низкого ранга и пошиба.

– Ваш новый командир! Прошу любить и жаловать! – представил его дородный подполковник, заместитель командира части по тылу, попросту – зампотыл. В помощники Тальянкину достались двое неопрятных бойцов.

– Как ознакомишься с местом службы, в штаб на беседу!

Через полчаса Лёха прибыл по приказу.

– Тальянкин, знаешь ли ты, кто порекомендовал тебя на должность? – вкрадчиво спросил зампотыл Хартьян.

Лёха учтиво промолчал.

– Очень важные люди, – сказал подполковник. – Их нельзя подводить!

Лёха продолжая молчать, усиленно соображал. Из всех личностей он знал одного Батю, далеко не самого важного человека. Хотя, Батя что-то говорил про какого-то гражданского чьёго-то родственника. Он живёт где-то тут, на Дальнем востоке. Батя помогал кому-то из его родни в универе. А теперь этот родственник помогал Бате. В этой белиберде Лёха не разобрался, тем более, спьяну. Теперь вот, смутно всплыло. Тальянкин понимающе кивнул зампотылу.

– Да, я вот о чём! Чисто по-отечески желаю дать совет относительно дальнейшей службы.

– Всегда готов! – по-пионерски ляпнул Лёха, не понимая, куда клонит подполковник.

– Ты видел чмо, болтающееся по части? Да, конечно, видел! Этот чмырь все глаза проел!

– Палёный?

– Так точно! – обрадовался зампотыл.

Лёха мысленно увидел рядового срочной службы в измызганных до неузнаваемости, разбитых сапогах с вываливающимися наружу, сквозь протёртые до дыр голенища, серыми портянками. Штаны его походили на хэбэ, это когда все вооружённые силы перешли на зимнюю форму. Похоже, это хэбэ нещадно эксплуатировалось солдатом: побывало и на строевом смотре, и на техобслуживании бронетанков, и в наряде по столовой, и не в одной выгребной яме. Словом, всюду, куда забрасывала служба его хозяина. Поверх хэбушки был наброшен бушлат[4] без определённого цвета и размера. Полное отсутствие пуговиц едва ли компенсировалось ржавым крючком на засаленном вороте и деревянным ремнём, расслоившимся от немыслимых нагрузок. Чмырский вид довершала бесформенная шапка с выдранной кокардой, чудом державшаяся на лысой и грязной макушке. Увидав одежду такого солдата, лица не замечаешь.

– Знаешь, Тальянкин, какого призыва этот чмо?

– Наверное, один из молодых.

– Э-э-э, нет дорогой, – совсем по-кавказски сказал офицер. – Это дед советской армии. Так называемый, старослужащий! Не буду тебя долго мучить, сразу скажу. Он был главным свинарём!

Лёха промолчал.

– От сумы, да от тюрьмы не зарекайся! – вполголоса произнёс подполковник.

Лёху бросило в жар от таких прогнозов.

– И таких дедов станет всё больше и больше!

Это уже совсем чушь! Чмо есть чмо, а дед, он и в Африке дед! Лёха мысленно выдвинул ряд аргументов, но вслух не высказал ни одного.

– Дедовщина – это пережиток прошлого! – продолжал подполковник.

Так вот почему в посудомойку отправили одних дедов!

– А посему, служить надо добросовестно. От первого до последнего дня! – заключил зампотыл.

– Всё ясно, товарищ подполковник!

– Палёного я снял за халатное отношение к службе. Видел отдельный загон слева?

– Так точно.

– Заметил различия?

– Так точно, заметил! – опять соврал Лёха. Никакого загона он не видел.

– Со временем разберёшься. Главное, Тальянкин, чтобы привес у этих свиней был значительным! А падёж остальных – не превышал положенного процента! Скажу более, как человек человеку. Эти животные принадлежат командованию части. Точнее, мне, командиру и зампотеху.

– Всё понятно.

– Если что, обращайся! По поводу подкорма: как для них, так и для вас, свинарей! Чтобы никто голодом не сидел! – на прощание зампотыл похлопал Тальянкина по плечу.

Тальянкин моментально убедился: разведение свиней в части имеет огромное стратегическое значение. Не тех полудохлых качающихся от ветра, больше похожих на собак, а привилегированных – животных необходимых и важных. И пошла служба, как по маслу!

Нужных хрюшек Лёха содержал лучше домашних. Особый паёк, дарованный зампотылом: хлеб, баранину, тушёнку – Тальянкин относил по партизанской тропе в деревню. Назад забирал брагу и самогонку. Спиртное шло на поддержание нужных знакомств. Попав на свинарник, Лёха узнал всех тыловиков: от низкорослого электрика части Биджо до громадного Хлэб-рэза Бори, его имя каким-то боком связано с русской буквой «бэ».

А в части сбывались мрачные прогнозы Бати и пророчества зампотыла. Осталось всего три деда. Не по сроку службы, по призванию, типа Бати. Теперь бездельничало огромное количество солдат разных призывов – земляков. Земляками оказались все азиаты и кавказцы, остальные заняли место духов. Они почему-то не могли быть земляками, как будто не с земли – с Луны их призвали на службу! В таком положении оказались русские, прибалты, даже татары, не говоря уже о мелких народностях.

Как-то Лёха зашёл в армейский магазин. Недавно прибывший в часть лейтёха покупал сигареты. У прилавка Мага поучал зарвавшегося азиата. Тот соизволил заставить кого-то стирать ему форму. В части должна быть одна власть! Если каждый возомнит себя покером, кто работать будет? Поймав хороший удар, грузный солдат повалился на лейтенанта. Офицер вспылил, но сдержался. Он вышел на крыльцо и подождал солдат.

Пружинистой походкой Мага прошагал мимо.

– Товарищ солдат!

Ноль эмоций.

– Товарищ, солдат! Остановитесь! – закипел офицер.

– Кто-то спросил меня?

– Товарищ солдат! Почему вы не поприветствовали старшего по званию?!

– Тебя?

– Не понял!

– Ну, здорово, лейтенант!

– Товарищ солдат, вернитесь на исходную и отдайте честь, как положено!

– Слушай, ты меня начал доставать! Кто ты есть, чтобы я тебе честь отдавал?

– Я старший!

– Послушай, лейтенант! Если ты старший, построй часть!

– Ты мне приказываешь?

– Я только хочу сказать, что тебе не построить часть и за сутки. А я уложусь в два часа.

Лейтенант знал о боевой тревоге по сигналу трёх гудков. По Уставу после объявления тревоги весь личный состав части обязан выстроиться в течение пяти минут. В полной амуниции, готовый к боевым действиям. Но чаще всего «три гудка» подавались совсем с другой целью. Построившись, солдаты сдавали оружие и направлялись на железнодорожную станцию для разгрузки угля, муки и так далее. Поэтому на плацу собиралось семь-восемь бойцов, вроде Палёного. Слабоватая группа для отпора агрессору.

– Ладно, лейтенант. Давай зайдём в любую казарму и построим подразделение!

Офицер принял вызов. Они вошли в казарму. Лёха зашёл следом. Ему нужно было переговорить с Магой.

Лейтенант позвал дневального. Никто не откликнулся. Тогда он прошёлся по казарме и выдернул дежурного с постели.

– Строй подразделение! – приказал офицер.

Хорёк стоял у кровати, обиженно мигал гноящимися глазами, тупо глядя на Магу.

Мага подмигнул Хорьку. Разрешил.

– Батарея, строиться, – уныло промямлил Хорёк.

Никто не вскочил, не подорвался на ЦП. Лейтенант понял, так батарею не построить. Офицер прошёл в расположение. Несколько человек под окном скребли пол металлическими кругами. Некоторые гладили обмундирование, на двух постелях сидели и курили.

– Старослужащие есть? – спросил лейтенант, решив управиться с батареей с другого боку.

Один из курящих лунолицых тупо уставился на лейтёху и ткнул пальцем в белобрысого солдата, сидевшего на полу в куче грязных соскобленных опилок. Он держал ладонь у разбитых губ – дорого обходится заявление дедовских прав без поддержки ненавистных шакалов!

– Хватит комедии! – решил Мага, заметив замешательство лейтенанта. – Почему не работаем? – схватил он за шкварник первого попавшего курца.

В момент всех сдуло с кроватей. Чушки похватали кольца и заскоблили пол с удвоенным усердием.

– Пора строить, лейтенант? Только не батарею, а всю казарму! Дивизион, строиться! Хорёк, выведи людей из каптёрки. Скажи: «Мага сказал»!

Подразделение вытянулось в одну шеренгу по всему ЦП.

– Три минуты, лейтенант! – Мага постукал пальцем в золотой циферблат на руке. – Ещё десять минут, и мои земляки построят оставшихся в части!

– Верю, – сказал лейтенант. Он пожалел, что вступил в спор с солдатом. Зачем ему, прикомандированному офицеру финансовой службы вникать в эти идиотские отношения? Через два дня он будет в родной части, с понятными дедами и фазанами.

Так и жила часть без дедовщины и сопряжённых с нею трудностей. Так жил и Лёха, без бед и лишних хлопот. В свинарнике шуршали подчинённые свинари. Отходы свиньям таскал из столовой Чеснок, тот самый дед, который вздумал наехать на Магу в последние дни дедовщины. Теперь Чеснок мог только втихушку звездануть по шарам чмырьку Каретскому. И то, по великим праздникам. Стукачи моментально докладывали Маге и его землякам об очередном обурении Чеснока. Приглядывая за тормозными помощничками, чтобы не забывали откармливать нужных свиней, Лёха развлекался. Он экспериментировал с разными ингредиентами для браги. Брал дрожжи «от зампотыла для привеса свиней», сахар от хлэб-рэза Бори, воду из водокачки, талого снега или льда и добавлял экзотические компоненты: кофе, какао, сгущёнку, томат-пасту, консервированные компоты и карамельки «от Маги» из солдатских посылок. Что делать, приходилось самому снимать пробу. В один из дней дегустации Лёхе пришла в голову оригинальная идея. Чтобы не спутать элитных животных с остальными, он каждой хрюхе написал на лбу должность её хозяина. Гуща, как водится, досталась «командному составу части». Всё как у людей, первым ужрался «зампотех»!

В четырёх километрах от свинарника находилась пасека. Солдат пасечник из местных, пригласил Тальянкина на весенний пикничок. Обещалась русская баня, шашлык и, возможно, девочки! Весна ударила в голову Лёхе, предвкушение большого кайфа вытеснило бдительность. Тальянкин захватил канистру бражки и потопал по тёплой тайге.

Пасечник Савва встретил его радушно. Он почти не нуждался в обществе бойцов из части, в которой числился. Дом Саввы был всего в двадцати километрах от пасеки, только друзья куда-то исчезли на майские праздники. Из-за спины Саввы вынырнули две девицы.

– Люда!

– Галя!

Лёха представился и оглядел девушек. Судя по всему, постарше его ненамного. Им лет по двадцать, двадцать два. Обе имели чудесные формы и бескомплексные улыбки.

Вечер обещал быть плодотворным. Шашлыков, правда, не оказалось. Но солёное сало с луком и хлебом вполне удовлетворяло бражников, включая дам-с.

В ожидании первого пара, отдыхающие расположились на полянке возле бани.

– Давайте на брудершафт! – предложил Савва.

– О! Я очень люблю брудершафт! – взвизгнула Галя, усаживаясь на колени Лёхи.

Такой прыти от новой знакомой Лёха не ожидал. Сказывалось отсутствие опыта с любительницами брудершафта. Чтобы не смущать мальчугана, Галя легко соскользнула с его колен и пристроилась рядышком.

Савва, не теряя времени, увёл Люду «проверить пар». Лёха сидел как на иголках, не решаясь что-либо предпринять. Девица словно этого не замечала. Довольная тем, что её никуда не повели «что-нибудь проверить», Галя завела светскую беседу.

Они сидели и пили, разговаривая ни о чём. Опьяневший Лёха не отводил глаз от обворожительной ложбинки между грудями собеседницы. Чем больше он вливал в себя браги, тем красивее становилась Галя. Всматриваясь в её лицо, Тальянкин вспоминал, что говорили пацаны со двора о такой коже. Если она чистая и белая, то баба, наверняка, пялится в рот. Это пугало и радовало одновременно.

Савва, наконец, вышел из бани.

– Пойдёмте париться! – пригласил он.

Не смотря на смешки девиц, Лёха оставил на себе плавки. Как это ни показалось странным, в бане действительно мылись и парились. Лучшее ожидалось впереди!

Выскочив с жару во двор, все присели «у стола». Снова налили, снова опустошили. Лёха незаметно окривел. Движения его замедлились. Не успев увидать дно третьего стакана, Тальянкин вздрогнул от визга Людмилы.

– Ой, мама моя!

Лёха глянул на неё через стенку стакана. Никто не трогает, чего вопит?

– Мама моя приехала!

Из подъехавшего «уазика» вышла симпатичная женщина средних лет. Следом за нею сам Командир части! А потом знакомые всё лица: зампотыл и зампотех с двумя элегантными блондинками!

Савва, двадцатипятилетний воин, схватил «скатёрку» и прикрыл срам. Сидящие по обе стороны девицы потянули на себя куски солдатской простыни. Застиранная ткань не выдержала. Пред очи Командира и компании предстала картина в стиле маркиза Де`Сада.

Опрокинутый навзничь Савва с раскинутыми руками и раскрытым настежь пахом. По сторонам две упавшие идеально голые девицы с зажатыми в кулачках обрывками простыни мышиного цвета. Всё это на фоне свежей зелёной травки. Последним штрихом явился лежащий на бывшем столе солдат в плавках. Он держал в вытянутых вперёд руках опрокинутую банку браги. Лёха как футбольный вратарь бросился спасать остатки бражки. Зачем он это сделал и почему, спроси! Ни за что не скажет.

– Ах ты, шалава! – накинулась мама на Люду.

– Сама ты шлюха! Папа на КШУ, а ты на блядки! А я, между прочим, замуж за Савву собираюсь!

Пасечник кивнул. В этот момент он готов был подтвердить, что угодно.

Пользуясь переполохом, Лёха наскоряк сбегал в предбанник, напялил на себя хэбушку и кеды. Заодно он выволок одежду остальных товарищей по несчастью. Кто бы мог подумать, что у начальства нет иных мест для празднования Первомая? Всему виной – весна!

– Тальянкин, откуда здесь? – законно спросил Командир, прерывая семейные разборки.

– Да, так, чё-то, – промямлил пьяный Лёха, – свиньи накормлены, скучно стало.

– А сюда веселиться пришёл?

– Никак нет! – наконец начал соображать Тальянкин. – Я сюда насчёт прополиса!

– Ясно. Бегом в часть! Товарищ подполковник, – повернулся он к зампотылу, – после, разберётесь!

Лёха, не задумываясь, ноги в руки, и в часть!

Еле отдышавшись, он продолжил соображать. Что теперь будет? Выкинут из свинарей, как пить дать! Всё же, подвёл «очень важных людей». Да и хрен с ними! Жаль только, весь кайф обломали.

Погибать, так с музыкой! Тальянкин вынул заначку и продолжил сабантуй с прототипами кайфоломов, наливая каждому.

– Выпьем, товарищ Командир!

– Хрю-хрю.

– За всю бронетанковую мощь страны, дорогой зампотех!

– Хр-хр.

– Ну, а вы, боец невиданного фронта, товарищ зампотыл не приложитесь ли за процветание вооружённых сил?

– Х-х-х…

– Ещё он меня и посылает! – Лёха обернулся к воображаемым зрителям: – Не стыдно ли вам, товарищ подполковник?

«Товарищам командирам» было совсем не стыдно. Впрочем, как и старшему свинарю…

Наутро Лёха проснулся с тяжёлой головой. Разбавив водичкой оставшуюся жижу, он залпом выпил. Всё одно, погибать!

В немного прояснившейся голове Тальянкина мелькнула здравая мысль. Явится на разборки зампотыл и увидит обездвиженных с похмелюги свиней с кокардами на лбах! Надо бы стереть знаки отличия! Он двинулся в загон с бритвенным станком. Руки как назло плохо слушались, свиньи визжали и вырывались. А бестолковые помощники не могли удержать огромных хавронь.

– Тальянкин, что там делаешь? – явился зампотыл. Вспомни «оно» и вот оно!

– Я, товарищ подполковник, свиней проверяю.

– Вижу, что не баранов! А что у них тут за грязь на лбу?

Лёха вмиг осознал свою ошибку. Надо же было просто замазать той же смолой надписи на лбах свиней, а не мудохаться с бритвой!

– Так, та-ак. Это командир, неплохо!

– Это просто свинья, товарищ подполковник.

– А! Зампотех! Ха-ха-ха! Копия, а?!

– А это кто?

– АХЗ, – сказал Лёха. Запираться не имело смысла. Была и такая свинья, хозяин её неизвестен. Предположительно, кто-то из гражданских.

– А Хэ знает, значит? Молодец, Тальянкин. А это что за свиноматка? – зампотыл указал носком хромового сапога на самую жирную хрюху. Она лежала в отдельном загоне и не могла двигаться после вчерашнего.

– Кто это? – вгляделся офицер в еле различимые буквы. Лёха успел подбрить запись.

– Зам, зам, что там дальше? О, Ы, или И? Да нет, Ы, вроде бы … Ах ты, падла!

Лёха опустил голову.

– Рядовой Тальянкин, немедленно собрать вещи!

– И в расположение четвёртого дивизиона!

– Заряжающим, мать твою!

– Там по бабам не пошляешься, сволочь!

– Вторым палёным будещ, убльюдок!

Что-то ещё и ещё выкрикивал вдогонку разъярённый подполковник, сбившийся на родной акцент.

Но Лёха его не слушал. Негнущимися ногами, сдерживая похмельный смех, он потопал в сторону части. Опять в последнее подразделение, по счёту и значению. Навстречу суровым будням солдата срочной службы…

СУРОВЫЕ БУДНИ

Если праздники принято считать радостными, выходные – светлыми, то будни – непременно суровыми. Даже те, кому жизнь представляется сплошным праздником, осознают, что веселье когда-нибудь заканчивается. И тем тяжелее будут будни, чем радостнее был праздник.

В любой, самой жестокой действительности есть черты смешного. Юмор окрашивает страшное время и вселяет надежду на лучшее. Может ли быть что-то хуже, если сейчас хуже некуда? Только сила надежды даёт волю к победе, позволяя человеку жить в самых отвратных обстоятельствах.

Все тяготы и невзгоды воинской службы несут рядовые солдаты, каковым оказался Тальянкин после изгнания из свинарника. В первый же день Мага позвал его к себе. Лёха вкратце рассказал о причинах гнева зампотыла. Покер долго добродушно смеялся, затем перешёл к делу.

– Сейчас я тебя устрою в санчасть. Полежишь недельку. На днях ожидается поступление новых бушлатов. Понял?

– Конечно.

Мага отвёл Лёху в санчасть.

– Это мой человек. Отмажешь его, Федя!

– Ясно, Мага! От чего лечить?

– Лечить будешь только перед обходом начмеда. В любое время отмажешь, где бы он ни был. Или лечить будут тебя!

– Всё понятно.

– Приятно иметь дело с понятливыми.

Чуть позже и Лёха понял, почему лекарь спрашивал: «От чего лечить?» Оказалось, в санчасти разнообразие лечения заключается в примочках фурациллином разной концентрации. Только по жизненным показаниям используются антибиотики в таблетках. Делать уколы фельдшер не умеет. Зато лечить умеет по-разному: от простуды – уборкой снега, от розочек[5] – ежедневной генеральной уборкой помещения, а если кто-то схватил несварение желудка – ему жарить картошку для фельдшера, и так далее.

Тальянкину повезло больше всех пациентов. Два раза в неделю, перед обходом начмеда ему напяливали то на правую, то на левую ногу жёлтую от фурациллина повязку.

– Как дела свинские? – спрашивал крепко сбитый майор, усмехаясь в рыжие усы. Он до сих пор считал Лёху старшим свинарём.

– Свинские, по-свински! У меня пока побаливает! – бодро отвечал Лёха. На этом врачебный осмотр оканчивался.

Почти каждый день Лёха ходил в деревню налаживать бартерные отношения. Новенькое с иголочки обмундирование на знакомую «жидкую валюту». Для солдат, чья часть в черте города, самовольная отлучка считается самоволкой. Для Лёхи это самоход. Бывало, он не возвращался одним днём. Десять-пятнадцать километров, шутка ли сказать? Лёха совсем не спешил, понимая, что халява скоро закончится.

Артбригаде в этом году повезло как утопленнику. В связи с сокращением и разоружением сюда зачастили всевозможные генеральские комиссии. Личному составу приходилось ежедневно заниматься облагораживанием территории. Не последнее место в военных объектах занимала санчасть. Даже Лёху, человека Маги, пришлось привлечь к труду. Тальянкину досталась не грязная, но пыльная. Покраска травы на газоне пулевизатором. Для этого нужно натолочь зелёного мела, густо развести его водою. И трава станет красивее натуральной! Остальным пациентам пришлось пахать днём и ночью, подыхая на полах и кафельных стенах. Всё обрабатывалось дезраствором. Разъедало руки и глаза солдат, а начмед лично следил за выполнением работ.

– Трудотерапия – есть лучшая хирургия! – приговаривал майор медицинской службы.

Прибывший генерал не обратил внимания на санчасть, он даже не соизволил взглянуть в её сторону

По этому случаю неунывающий начмед родил ещё один афоризм.

– Мафия бессмертна! Санчасть непобедима! Ха…ха…ха!

Уехал генерал – санчасть зажила привычной жизнью. Пациенты на «лечебные процедуры». Днём – уборка, ночью иные задачи. Пожарь картошку фельдшеру, подшей (постирай) хэбушку медицинскому работнику, начисти сапоги и бляху слуге Гиппократа и спи-отдыхай, смотри свои дембельские сны! Благодать, да и только. Лёха в самоходы.

Пришла пора Тальянкину покинуть сей санаторий.

И пошли бесконечные наряды. Первый – по роте. В сравнении с учебкой, халява! Никаких команд и стоек «смирно»! На тумбочке можно сидеть и курить при случае. Главное, уборка бычков от кроватей. Далее по мелочам, вымыть Ленинскую комнату, подъезд да санузлы. Грязную работу Лёха не выполнял. Его поставили на фишку. Дневальный должен вовремя срубить фишку, то есть стоять на карауле. Только вместо слова «атас», нужно крикнуть: «Фишка!» – и вся любовь. Пользуясь тишиной, Лёха сел за стол в Ленинской комнате, чтобы написать письмо домой. Только он достал лист бумаги, раздался непонятный перестук.

– Цок. Цок. Цок!

Неприятный звук! Как будто кто-то неумело крадётся. На разводе начальник штаба изо дня в день рассказывал грустную историю о гибели целой роты от лазутчиков: то ли японцев, то ли китайцев.

Лёха выскочил на ЦП. Никого!

– Цок-цок-цок! – услышал он, вернувшись. Что за идиотизм? Так недолго и фишку прозевать. А за это по головке не погладят! Вдруг зайдёт дежурный офицер и увидит бедного художника за работой над дембельскими альбомами?

Лёха прислушался внимательнее. Даже вытянул шею. Звуки прекратились. Тальянкин прошёл в умывальник. Там стоял Палёный, отстирывая кучу носков.

– Палёный, ты не слышал ничего?

– Нет-нет! Ничего не слышал! Сейчас всё постираю и уйду! – старослужащий закрылся ладошками, ожидая удара по голове.

– Тебя, идиота, спрашиваю! Слышал какие-нибудь звуки?

– Нет-нет! Ничего не слышал!

Вразумительного ответа от идиота не дождёшься. Лёха вернулся к письму. Исписал полстраницы.

– Цок-цок-цок!

Звук действовал на нервы. Лёха выскочил из комнаты, сжимая штык-нож. Но, никого! Он замер. Звуки шли из умывальника. Палёный, жив ли?

– Чего делаем? – гаркнул под ухо Лёха.

– Да я, тут, поссать заходил. Я всё-всё постираю!

– Кто цокал?

– Не слышал, не знаю, не бей!

Как говорить с таким чмырём, на ему понятном языке? Лёха сжал ухо Палёного тремя пальцами и прижал к раковине лысую голову.

– А-а! А-а. А-а, – визг Палёного становился всё ниже и тише.

– Кто стучал?

– Я не стукач!

Какой с ним разговор? Лёха прошёл в туалет – никого! Тальянкин задержался в дверях. Он молча наблюдал за Палёным.

Чмырь сделал шаг от раковины.

– Цок!

Ещё шажок.

– Цок!

Во, дела!

– Как ты это делаешь?

– Я, я ничего не делаю!

– Ну-ка, пройдись!

– Цок-цок-цок!

– Палёный, сядь!

Палёный сел.

– Ноги на лавку поставь!

Палёный закинул босые ноги на скамейку. Иссиня чёрные пальцы покрывали толстые грязные ногти, загнувшиеся до самого пола! Вот тебе и цок-цок-цок!

– Всё отстирал?

– Так точно!

– Шагом марш в Ленинскую!

Палёный зашёл в комнату и замер.

– Вот тебе ножницы, обстриги ногти, понял?

Лёхин приказ особого энтузиазма не вызвал. Палёный хотел спать, зевая во весь рот, он не хотя начал состригать свои цокалки.

– Кому носки стирал?

– Много кому, а тебе не буду!

– Почему ты чмо, Палёный?

– У меня поддержки нет, вот почему!

– Откуда ты?

– Из Москвы.

– Ясно. А почему ты Палёный?

– Спалился.

– Когда?

– Я в свинарнике служил. Деды у нас бухали.

– Тебе, небось, перепало?

– Отпил чуть-чуть, пока банку нёс. Потом уснул с бычком в хлеву. Ну и спалил шинельку вместе со свиньями.

– Все свиньи сгорели?

– Одна только. И ту зампотыл забрал, сволочь.

– А потом что?

– Потом в дивизион пришёл фазаном. Стали издеваться: бить по лицу и по яйцам, заставили работать наравне с гусями, а потом и с духами.

– Теперь дедом носки для духов стираешь?

Палёный всхлипнул.

– Своё-то, когда последний раз стирал?

– Некогда мне! Тальянкин, я спать хочу.

– Мотай-ка в умывальник и стирай своё тряпьё!

– Дак ведь, не высохнет до утра!

– Сырое оденешь, не сдохнешь.

– Да чё я себе стирать-то буду?!

Вот же, мразь какая! Лёха разозлился.

– Бегом! – прикрикнул Тальянкин, подражая голосу Быдуся. Сработало.

Палёный снял хэбушку и исчез в умывальнике.

Лёха дописал письмо и пошёл проверить, как там Палёный?

Палёный включил воду, бросил в раковину свои шмотки и завалился спать на деревянную скамейку.

Лёха вздохнул. Разве это человек? Что он сможет сделать без внушения? Это же декоративный щенок, уделанный собственным помётом – который и жрать без пинка не станет!

– Вставай, придурок! Забирай свои шмотки и спи, чмо!

– Это ты чмо! Зачем мою хэбушку замочил?

Что делать, пришлось врезать чмырю по лбу, для его же блага.

Палёный умолк, вскочил на ноги и принялся усердно шоркать своё тряпьё.

– Что тут за кавардак? – раздался голос дежурного по части.

– Палёный вещи стирает.

– Твои, Тальянкин?

– Свои я стираю!

– Тебя, дебила, не спрашиваю! Тальянкин, что ты гонишь? Он своё ни в жизнь не постирает! Уж я-то знаю.

– Я его заставил.

– В этом, любезный, я нисколько не сомневаюсь!

Вот и попал рядовой Тальянкин в чёрный список по неуставным отношениям. Из-за доброты к чмырю болотному!

– Почему в каптёрке свет горит?

– Сейчас выключу.

– Открой-ка двери!

Так и фишку прозевал! Теперь – в немилость к покерам, что похуже шакальего чёрного списка…

И пошли чёрные дни. Один за другим. Под жёстким прессингом азиатов пришлось Тальянкину работать наравне со всеми. В нарядах по столовой Мага его ставил исключительно в мойку. Одного. Но Лёха не позволял себе опускаться до уровня Палёного. В мойку он надевал старую хэбушку и сбитые сапоги. Свежее бельишко Лёха доставал за счёт сохранившихся связей кое с кем из тыловиков.

В самый зной посреди лета, когда Лёха, обливаясь едким потом, принимал в окошке мойки грязную посуду: сердобольный прапорщик подал ему в скользкую от жира ладонь – кусочек сахара с офицерского стола.

– Это почему не в тарелке?

– Это для тебя, сынок.

Папаше было немногим за тридцать…

Закурив, Лёха подумал. Он осознал всю глубину своего падения. Неужели и зампотыл в пророках? Сейчас выполняю положенную солдату работу, скоро начну «помогать» другим, затем выполнять разные поручения, а потом пахать за всех в полный рост: стирать, гладить чужое бельё и чистить сортиры!

Маге он больше не нужен. Зачем тому лесная тропа Бати, если в распоряжении весь автопарк части? А каждый азиат считает своим долгом зачмырить Лёху. Частенько приходиться вскакивать по ночам, отбиваться от двоих-троих сослуживцев, отказываясь «помочь наряду». Долго ли продлиться столь шаткое положение?

Ужасно осознавать мрачное настоящее, уверенно прогнозировать тёмное будущее, не имея ни сил, ни возможности что-либо изменить!

Но вылезать из нарядов надо. Жизненно важно выползти из клоаки общих работ, выкарабкаться любой ценой! Хоть бы и собственных зубов.

Лёхин план осуществился уже на следующее утро. Для этого не понадобилось отчаянных жертв. Всё оказалось гораздо проще. В связи с увеличением объёма работ на строительство гаража потребовался ещё один специалист.

– Есть кто каменщик? – спросил майор у строя.

– Я! – отозвался Лёха.

– Где и сколько работал?

– Год до армии на строительстве ГРЭС! – соврал Лёха, не моргнув глазом.

– Разряд?

– Четвёртый.

– Как умудрился получить?

– СПТУ с Красным дипломом!

– Сегодня же приступаешь к работе! Проверю твой четвёртый разряд!

Лёха чувствовал себя немного Остапом Бендером, и это придавало ему сил. Кирпич он клал однажды в жизни, когда помогал отцу строить гараж. Попытка, не пытка. Глядишь, до конца лета можно профилонить. Господь не выдаст – свинья не съест!

Стройкой оказался незавершённый объект. Докладывал стенку Баха, Лёхе выпало класть козырёк. В помощниках: Абдулла и Муля – чмыри, Гоги и Биджо – не работники. Кавказцы, конечно, достались Тальянкину. Они могли, шутя, набросать кирпичей на крышу. Только и всего. Остальное время они загорали, пели длинные горские песни, прерываясь для перекуров. Лёхе приходилось самому разводить раствор, поднимать его на крышу и делать кладку в одиночку.

Работой Лёхи майор остался доволен. Он проверял кладку сверху, но оттуда не было видно, что кирпичи лежат вкривь и вкось.

Служба вновь стала походить на жизнь. Никаких нарядов, никаких «наскоряк». Работа не бей лежачего. Стройки на лето хватит, а там, глядишь, другой объект подвернётся. И всё же Лёха уставал работать в одиночку. Присел перекурить перед обедом, слышит вопли снизу. У противоположного края крыши стоит Муля и тянет кверху канат. Рядом сидит Баха, сложив ноги по-турецки.

– Мулья! Мулья, блья!!! – раздаётся снизу.

Лёха подошёл на край, посмотреть. Внизу стоял Абдулла, завязав себе на шее верёвку по приказу Бахи. Он догадался просунуть ладони между петлёю и шеей.

– Мулья, вверх! – скомандовал Баха.

– Пусти, Мулья! – взмолился Абдулла.

Мулья ослабил верёвку и тут же получил пинком в грудь.

– Тихо пускай, с-сука!

Мулья удержался на ногах и вцепился в верёвку.

– Абдулля! Как жизнь? – крикнул Баха вниз.

– Баха! Бахтьёр! Скажьи ему! – голос Абдуллы стал заглушать рёв работающего за забором дизеля. Его ноги слегка оторвались от земли!

– Абдулля! Будещ ещё св’инью кушайт?

– Не-е, блья, не буду! Я не куш`ал!

– Опусти.

Муля слегка потравил верёвку.

– Куш`ал! Зачем пиз-ишь?

– Не знал я, что тущёнка свиная!

– Тья-ни, Мулья!!!

Подгоняемый пинком, Муля дёрнул с особым усердием. Ноги Абдуллы оторвались от земли. Абдулла захрипел и умолк.

– Опусти, бис-стро! – крикнул Баха. Муля бросил верёвку. Абдулла грохнулся наземь.

– Давай, в`ада, лей на ньего!

Муля выплеснул вниз ведро воды, которое поднял на крышу Лёха для раствора. Вылил и второе.

– Больше не буду кушайт тущёнку! – что есть мочи прокричал Абдулла.

– Тяни, Мулья!

– Нет! Нет! Мулья, блья!

– Опусти! Снимайт верёвка, Абдулля! Сегодня, завытра ничего не кушаешь, поняль?

– Ничего не буду кушайт, все тебье отдам, Бахтьёр!

– Будет тебье, Абдулля, рамазан!!!

Смех-смехом, а козырёк сложенный Лёхой, отвалился после первого дождя. Через две недели. Обман ему простить не могли и решили окончательно сгноить в нарядах.

В первую субботу Лёха подался в отчаянный самоход. Он без труда добрался до отдалённой деревушки, где жил хороший знакомый Бати – последняя надежда рядового Тальянкина. Мужик впустил солдата в дом. Он жил в крохотной избушке. В передней, на закопчённой печи стоял солдатский чайник и чугунок с гречневой кашей, под обшарпанным столом стоял ящик армейской тушёнки. На расслоившейся фанерной столешнице лежало полбуханки чёрствого хлеба. Пара неочищенных луковиц и тарелка с уткнутыми в застывший жир бычками «Беломора» довершали нехитрую сервировку стола. В единственной комнатёнке стояла армейская кровать, застеленная солдатским одеялом, в довесок древний комод – составляли мебельный гарнитур дальневосточного советского крестьянина. Пара казарменных табуретов с выпиленным в крышке полумесяцем говорила о гостеприимстве хозяина. Узнав в госте посланника Бати, мужик пригласил Лёху за стол.

Лёха отчаялся. В доме с закоптившемся потолком, облезшими довоенными обоями с грязно-серой паутиной по углам, вряд ли можно рассчитывать на поддержку в воинской части. И всё же Лёха вкратце поведал хозяину свою историю.

Хозяин избушки разлил по кружкам брагу. Не спеша, в ходе застольной беседы, выяснилось, что Федя, так звали мужика, оказался далеко не простым крестьянином. Ранее он занимал очень серьёзную должность. Какую именно, Лёха знать необязательно. Гость не настаивал. Федя имел связи во всех воинских частях, размещённых поблизости. Знал он и того самого гражданского друга Бати – зятя самого Командира!

Стакан за стаканом, перед Лёхой вырисовывалось не самое худшее будущее. Хозяин хибары оставил Лёху «на хозяйстве», сам сходил к соседу позвонить. Вернулся он только к следующему утру.

Тальянкин боялся высунуть нос на улицу. Ему всё мерещился воинский патруль и далёкая гауптвахта «Снежинка». Лёха решил дождаться Федю по-любому. Иначе терялся смысл длительной отлучки из части.

Терпение его воздалось сторицей! Федя принёс жбанчик самогона и колбасу из красной рыбы с вкраплениями белого сальца. Больше к теме знакомств Феди и бед Лёхи не возвращались.

Когда Леха появился в части после пятидневного отсутствия, ни один офицер не задал ему вопроса. Тальянкин посчитал это хорошим признаком. А на следующий день, после обеда, Лёху вызвал посыльный из штаба к самому Командиру.

Не зная причин вызова, Лёха шёл в кабинет как на эшафот.

– Рядовой Тальянкин!

– Я!

– С сегодняшнего дня поступаете в распоряжение начальника кочегарки!

– Так точно! Разрешите идти?

– Идите! Да не бедокурьте более! Другого места для вас, кроме дисбата, не будет!

С таким радужным напутствием полковника Лёха направился на новое место службы. Теперь, в качестве кочегара.

Суровые будни кадрового строевика рядового Тальянкина закончились. Впереди ему маячило ещё восемь месяцев службы.

ЛЮБОФФ КУЧМОНА

Не секрет, что замкнутые изоляты являются сжатой формой общества, где законы жизни проявляются ярче, видимее и динамичнее. Когда человека не заботит добыча материальных благ, он может позволить себе занятия психологией. В таком положении оказался Лёха Тальянкин, рядовой срочной службы Советской армии в должности: механика-водителя (согласно записи в военном билете), заряжающего миномётных установок (формально) и кочегара (фактически).

Наконец-то появился друг. «Насосчик» Серёга. Он отвечал за подачу воды в часть, наблюдая с напарником днём и ночью за работой глубинного насоса. Серёга жил на боевом посту, на насоске, в полутора километрах от части. В свободное от смены время, Лёха часто бывал на насоске. Там, в неспешных беседах «за жизнь», коротались длинные зимние вечера.

Служба в кочегарке оказалась грязноватой, но не жёсткой. Схлопотать по зубам здесь можно пару раз в месяц, не больше. Не так много, чтобы заказывать на гражданке вставную челюсть. Но не так мало, чтоб служба мёдом показалась.

Кочегаров было семеро. Во главе гражданский начальник, Лёша-крейсер. Он ходил в истёртой тельняшке, никогда не меняя её. Может быть, он служил во флоте, а может, приобрёл тельник за бутылку водки, кто знает? Чужая душа – потёмки! Зато лицо Крейсера открыто непреодолимой тяге к спиртному: лилово-красный нос, опухшие верхние и нижние веки, багрово-синий цвет лица. По поведению и манере речи Лёши-крейсера никогда нельзя вычислить, пьян ли он, трезв ли? Начальник кочегарки всегда пребывал в одинаковом полупьяном состоянии, характерном для лиц с длительно текущим алкоголизмом. Командование на это закрывало глаза. Дело своё человек знал, потому и держался в должности. Кстати, очень и очень мало оплачиваемой.

Первый помощник Крейсера – старший кочегар, низкорослый айзер с физиономией, сделавшей заикой не одного ребёнка. Он поставлен командованием части старшим кочегаром для поддержания порядка на объекте как представитель буферной группировки «и нашим и вашим». С одной стороны, он – земляк всем азиатам по сходству языка. С другой – кавказец, земляк высокогорных покеров. Благодаря этой мудрости зампотыла, кочегарка не имела могущественных врагов. Сам по себе старший кочегар представлял собой личность крайне неприятную и тупую, что порождало его, подчас необъяснимую, жестокость.

Среди кочегаров оказался небезызвестный Рудольф. Его привели сюда корки оператора котла, полученные на гражданке.

Гниющая рана на правой ноге вывела из боевого строя Вольфа. От частых ударов сапогами по голеням, разрушенная кость никак не хотела заживать. Из наводчиков он превратился в кочегара. Здесь он просто Немес или Хай-Немес! Обращение к Вольфу зависело от настроения старшего кочегара.

Сифон попал в кочегарку с первых дней службы за счёт природной изворотливости. Не смотря на неприятные качества, вроде лести шакалам и патологического вранья, он был парнем незлым, жизнерадостным и местами, понятливым. Только его продажность не позволяла считать Сифона другом или более-менее близким товарищем.

Кучмон, напарник Лёхи по смене, отличался особой страстью к свинству. Где бы он ни проходил, сидел, задерживался хотя бы на минуту – всюду оставлял за собою кучи мусора. Врождённое засранство не мешало ему страдать непреодолимой страстью к воровству. Пропадало всё, что плохо лежало и попадалось ему в руки. По статусу «земляка» Кучмон никогда и ничего не убирал – не выполнял «жьенский работа». Зато он безошибочно попадал в больное место Вольфа, лёгким пинком сбивая Немса с ног.

Единственным относительно добропорядочным азиатом был Алискер, полноватый и добродушно тупорылый малый. Когда ему приходилось проявлять свою мерзкую сущность, Алискер делал это мягко, без размахивания кулаками. Дома его ждала жена в положении и сын. Единственной задачей этого солдата было ожидание второго ребёнка, то есть, досрочного дембеля.

Серёга знал о взамоотношениях кочегаров. Он предложил проучить Кучмона.

– Он же тебя постоянно запахивает! – сказал хозяин насоски Вольфу. Напарник Серёги Бутай не понимал ни слова по-русски, поэтому никакой опасности не представлял.

– И что? – спросил Лёха за Вольфа.

– Давай, ты ему скажешь, что у твоей бабы есть подружка, и ты можешь дать ей адрес Кучмона!

– Зачем? – не понял Вольф.

– Вот ты тупорылый! Письмо напишем ему от бабы!

– А кто писать будет? – спросил Лёха.

– Забыл, что я художником на гражданке был?

– Это будет прикол! – согласился Тальянкин.

Вольф промолчал. Он думал о том, как сказать про это Кучмону и не огрести неприятностей.

– Сочиняем текст все вместе, – развил мысль Серёга. – Я пишу бабским почерком, изображаю на конверте печать твоего города, а ты приносишь письмо Кучмону!

– А потом Кучмон пишет ответ, а я приношу его сюда! – загорелся идеей Вольф.

– А мы все читаем!!!

– И узнаем его реакцию. Может, он не будет писать ответ?

– Обязательно ответит! – заявил Лёха.

– Всякое может быть.

– Тем более, давайте попробуем! – раззадорился Вольф.

Вольфа часто припахивали по разным делам в кочегарке, он не имел такой свободы передвижения, как Тальянкин. Поэтому решили не откладывать с письмом. Сочинили его сейчас же.

Вольф, пользуясь хорошим настроением Кучмона, предложил дать его адрес подружке своей бабы. Кучмон сплюнул на раскалённую дверцу котла, посмотрел, как кипит слюна, и промолчал. Лёха подмигнул расстроенному Вольфу.

– Чё твой баба не пишет? – через некоторое время спросил Кучмон.

– Рано ещё, – сказал Вольф.

– Какой рано? Уже все получили письма!

– От нас дольше идут.

Рыбка клюнула! Лёха с Серёгой запечатали послание в конверт и «проштемпелевали» его.

– Тебя, наверно, твой баба бросил, – мрачно заключил Кучмон, спустя неделю.

В этот же день, как по заказу, Вольф получил письмо от своей подруги. Конечно же, он «написал» ей о «хорошем парне Кучмоне». Даже показал мучителю это место в своём послании. Правда, письмо он переписал заново, выбросив упоминание о «друге». Но Кучмон об этом знать не мог.

А служба шла. Пришла весна. И «полезла щепка на щепку», как говорил гражданский спаситель Лёхи Федя. Кучмон вовсю терроризировал Немса. Бедняге доставалось больше обычного – письма-то Кучмону не было!

Пользуясь определённой свободой, Лёха распланировал каждый свой день. Как «самая врубастая смена» они с Кучмоном дежурили исключительно по ночам. Полдня уходило на сон, полдня на конспектирование истории и обществоведения. Лёха использовал библиотеку части для подготовки к экзаменам на юрфак. Отдыхал он только по вечерам, на насоске.

Когда Кучмон уже забыл про письмо, Вольф вдруг получил весточку от подружки. Сломя голову, он прилетел на насоску. Пора! Серёга решил сам присутствовать на презентации и пришёл в кочегарку раньше Вольфа, чтобы не вызвать ненужных подозрений.

– Эй, насоска! Чё пришёль? – возмутился Айзер. Он не любил посторонних.

– К вечеру не будет воды! – заявил Серёга. – Если мы с Лёхой не подремонтируем насос.

Остановка работы кочегарки из-за отсутствия воды не могла порадовать старшего кочегара. Лёха всё же получил через пень колоду какие-то знания в ПТУ, за это он пользовался каким-никаким уважением.

– Ладно, жьди! – разрешил старший кочегар.

Тёплое весеннее солнышко выманило кочегаров во двор. Усевшись на прогретые кирпичи, валявшиеся у входа с осени, солдаты закурили, повели разговоры.

Появился запыхавшийся Вольф. Отозвав адресата, он вручил письмо. Леха с Серёгой наблюдали. Кучмон взял конверт, покрутил в руках. Лицо его порозовело, насколько позволяла смуглая кожа.

– Давай, Волф! – вдруг обратился он к Немсу с уважением. – Читай! Всем!

Вольф присел, развернул лист бумаги.

– Здравствуй, дорогой солдат! – зачитал он приветствие.

– Э! Сразу, дорогой что ли? Давай, правилно читай! – встрял Айзер.

Присели, поочерёдно проверили. Точно, написано «дорогой»!

– Читай далше! – распорядился Кучмон.

– Не знаю, как тебя зовут.

– Ты чё, с-сука, не написал что ли? – съездил по затылку Вольфа Кучмон.

– Ладна-а! Кучмон, пусть читает! – вмешался Айзер.

– Но рада, что пишу солдату.

– Тс-це! – щёлкнул языком Алискер: – Русский баба – все шлюхи!

– Я знаю, что ты другой национальности.

– Ай, молодэц! – крикнул Айзер, неизвестно в чей адрес.

– Вы все такие горячие парни.

– Какой, горячий? – спросил Кучмон, трогая себя за лоб.

– Значит, сил-но можьет бабу зажат! – пояснил Айзер.

– Хорощий баба! – сказал Алискер.

– Ну, что там дальше? – для приличия поинтересовался Лёха.

– А меня зовут Люба. Полное имя означает Любовь.

– Хьи-хьи! Хьи-хьи! – раздались дебильные смешки.

– Я так думаю, у вас там, наверное, стреляют?

– Э-э, это не баба писал! – категорично заявил Алискер.

– Па-ачьему?

– Такой слово баба не пищет!

– Это русский баба! – заявил Кучмон. – Дура, вот и пишьет!

– Напиши, пожалуйста, как идёт служба?

– … … …! – земляки пообщались на своём.

– Когда тебе ехать домой?

– Когда сразу дащь! – ответил Айзер.

– Какой тупой баба, а?!

– Это не баба!

– Да дайте человеку дочитать! – сказал Лёха.

– Пришли мне, пожалуйста, свою фотографию.

– Э, Кучмон! Беги, дэлай!

– И ещё хочу сообщить.

– Какой сообщит?

– Значит, хочет сказать что-то ещё.

– Чё хочет?

– Хочу сообщить, что у меня есть подруга. У неё тоже нет парня. Если хочешь, я могу дать ей чей-нибудь адрес.

Без комментариев.

– На этом я кончаю…

Ноль эмоций. А так старались ребята! Но не учли особенностей русского языка, мало понятных Кучмону и компании.

– Жду ответа с фотографией.

– Это не ждьёшь? – Кучмон провёл грязными пальцами по ширинке.

– Читать дальше?

– Не надо читать, – подал голос Серёга.

– Тебья, насоска, никто не спрашивал! Читай, Волф!

– Не забывай, меня зовут, Любовь!!!

– Ты сам писал, с-сука!

Авторам письма стало немного не по себе. Но Вольф остался спокоен.

– Как хочешь, Кучмон, – сказал он. – Я отнесу письмо в казарму.

– Отдай! Мне писал баба!

Баба, так баба. Вольф отдал конверт.

– Пойду дивизьон, землякам покажу!

Ни к чему бы, но хозяин барин!

– Кажись, затея провалилась, – сказал Серёга, когда друзья остались одни.

– Похоже на то, – согласился Вольф.

– Он обязательно ответит! – заупрямился Лёха. – Готовь, Серёга, ответ Кучмону!

Они поспорили. С проигравшего – пять банок сгущёнки!

Прошло два дня. Минул ещё один. С Лёхи начали требовать выигрыш. Тальянкин предложил подождать ещё два дня. Как только Серёга сказал, что справедливо бы взять выигрыш с самого Кучмона, так на насоску влетел радостный Вольф. Одной рукой он держал Рудольфа за рукав, другой – бутылку вина.

– Откуда? – хором спросили Лёха с Серёгой.

– Гражданский за канистру бензина дал! – гордо сообщил Рудольф.

Посидели, отдохнули. Как раз Бутай готовил «плёв». В праздничной обстановке посвятили Рудольфа в тайну, всё-таки свой. Рудольф после долгих повторений всё же понял и долго хохотал взахлёб.

На следующий день, Кучмон написал-таки ответ. Диктовать никому не доверил, корпел сам! Через закопчённое окошко кочегарки Лёха с Вольфом увидели, как Кучмон вкладывает свою фотографию в конверт. Запечатав его, Кучмон спрятал письмо во внутренний карман.

Вечером на насоске случился аврал, и авторы письма Кучмону провозюкались за ремонтом. Рудольф оставался на смене в кочегарке. Не дождавшись Вольфа, Кучмон заставил Рудольфа отнести письмо в ящик.

Рудольф вышел из кочегарки, вынул конверт. Посмотрев на адрес, захихикал и … сбросил конверт в почтовый ящик!

Не смотря на идиота Рудольфа, шанс всё же оставался. Вряд ли письмо в СССР дойдёт на улицу Пикадилли. Ответ, правда, придётся писать от балды, предполагая, что сообщил Кучмон в своём послании.

Лёха продолжал наблюдать за напарником. Возбуждение первых дней в кочегарке спало, никто уже не подкалывал Кучмона, и он преобразился. Не то чтобы стал аккуратней и честней, но внутренне он сиял. Вот что делает с человеком любовь! Кучмон показывал письмо землякам и ржал вместе с ними над глупой русской бабой, а сам с нетерпением ожидал ответа. Он летал по кочегарке как на крыльях, постоянно что-то напевая. Украдкой, по ночам Кучмон перечитывал письмо Любы. Оглядываясь по сторонам, он совал его в трусы.

Спустя две недели любовь Кучмона достигла апогея. С утроенной энергией он шпынял Вольфа, ожидая ответа. А на тыльной стороне левой ладони он написал ручкой: «Люба Любофф», – о чём прознал Серёга.

Адресант решил помочь адресату увековечить имя подруги по переписке. Поздно вечером он появился в кочегарке, подсел к Кучмону и тактично намекнул, что пацаны накалывают имя бабы на руке.

– Да любая баба сразу даст, как только увидит! – сказал он.

Серёга искусно нарисовал поддельную татуировку на своей руке и показал Кучмону.

– Ляриса! Сам писал?

– Могу тебе как самому врубастому кочегарщику сделать такую же.

– Э-э не-э, мне такой на нада! Ты мне сделай Люба Любофф!

Сказано, сделано. Утром Кучмон пришёл на насоску и выколол имя, жгущее его сердце!

Лёха обратил внимание на грязную руку Кучмона, отворачивающую кран подачи топлива. Это оказалась непростая грязь, а художественная, выполненная готическим шрифтом.

Л ю б а  Л ю б о ф ф

Разобрав буковки, Лёха едва не свалился со стула. Он прикрылся «Историей древних веков» и затрясся в беззвучном смехе. Только оказавшись на насоске, Тальянкин расслабился. Друзья хохотали позабытым с гражданки жизнерадостным весёлым смехом.

– Любофф, Любофф! Ха-ха-ха, аха! – надрывали животы солдаты, валяясь на зелёной полянке.

Недоумевающий Бутай постоял на крыльце, поворотил плоскоплиточным носом, тупо поморгал нависающими почти до скул веками. Этим только добавил смеху! Затем Бутай так же тупо развернулся и удалился под взрывы хохота.

Друзья планировали продолжить историю любви Кучмона. Письмо от Любы решили вручить ему, когда Вольф получит ответ от своей подруги.

Вмешательство или покровительство самого Провидения воспрепятствовало этому. Кучмон получил обратно свой конверт с сотней штемпелей, пробитых по длине конверта вдоль и поперёк. С отметкой: «Этого адреса не существует». Так добросовестная советская почта обломала психологический эксперимент.

И только Рудольф радовался, когда взял письмо у почтаря. Прочитав прежний адрес, он просто уржался до колик в животе! А потом … отдал его Кучмону!

В результате Лёха получил свои пять банок сгущёнки, Вольф отхватил вдвое больше тычков, а Рудольф схлопотал от обеих сторон!

Кучмону за его издевательства досталась глубокая и несводимая татуировка: Л ю б а Л ю б о ф ф.

Как знать, может он ещё и встретит если уж не Любу, то Любофф, непременно!

ДЕМБЕЛЬ

Всему бывает конец: трагический или драматический, иронический или счастливый, весёлый или поучительный. Для службы в армии, мёдом ли она была, дёгтем ли, дембель всегда желанный. К нему готовятся задолго до приказа о демобилизации. Старики ищут нулёвую парадку, готовят дембельский альбом, приобретают кучу разных значков, зачастую не имеющих отношения к их службе. Любители побрякушек умудряются напялить одновременно совершенно несовместимые знаки отличия. Один и тот же дембель бывает одновременно военным специалистом «I», «II», «III» класса и даже «М» – мастером боевой подготовки! Никто не осуждает солдата за эти вольности. Всем понятно, человек желает показать себя во всей удали и красе. Вот, мол, я: отслужил, охраняя ваш покой, вернулся – прошу любить и жаловать! Рассказы дембеля пестрят преувеличениями. В них описываются несуществующие подвиги, донельзя успешные самоволки, удачный непрекращающийся обман офицеров плюс изощрённые издевательства над молодыми. Такова сила дембеля, придающего чувство собственной значительности даже последним чмырям. В шикарно оформленный альбом помещаются лучшие снимки, где запечатлены исключительно бравые ребята. Если получается, привозят фотографии верхом на танке, «саушке» (самоходной артиллеристской установке) или БэТэЭре, обязательно вооруженным до зубов.

Есть чему позавидовать допризывникам! А как же? «На них ещё дрочили, а на нас шинельку шили!» Или, «кто не был, тот будет. Кто был, не забудет: 730 дней в сапогах!»

Встречаются и такие, которым обрыдла армейская атрибутика. Они рвутся поскорее облачиться в гражданскую одежду, ждут с нетерпением посылку из дома с модным шмотьём, а затем щеголяют по части в неуставном обмундировании!

У тех и других обязательно приподнятое чемоданное настроение. Дембеля строят планы на будущее, с надеждой смотрят вперёд, они своё отмотали! С какой гордостью маршируют, печатая шаг, следуя на последнюю армейскую пайку!

Но как утомительно ожидание первых отправок…

В артбригаде, где служил рядовой Тальянкин командование не спешило демобилизовать солдат. К середине мая ещё ни один дембель не вышел за ворота командно-пропускного пункта. Лёха продолжал тащить службу. Подавал пар в столовую для приготовления пайки. Разогретый мазут горел мощным пучком, отбрасывая огненно красные блики на трубы подачи топлива, которые установлены напротив форсунки. Шёл третий час, паровой котёл «готовил обед», Лёха лениво перебирал выполненные конспекты по истории Средних веков. Всё шло своим чередом, пока в кочегарку не заявился Лёша-крейсер.

– Тальянкин, почему у тебя котёл горит?

– Пар на столовую подаю!

– Это ясно, – начальник посмотрел на часы. – Но у тебя же котёл горит!

– Как горит-то? Плохо что ли?

– Смотри! – Лёша-крейсер указал пальцем на трубку подачи топлива.

– Не пойму, что? Котёл же горит!

– Я и говорю, горит!

Лёха сообразил, в чём дело. Оказывается, отражающиеся блики огня из форсунки Крейсер принял за сам огонь! Батюшки, да ты нализался, Лёша-крейсер! Чего доброго, сейчас заставишь погасить пламя. Надо как-то успокоить старика! Лёха взял картонку и прикрыл отверстия форсунки. Отражение огня исчезло.

– Теперь, не горит?

– Вот ты хитрый, а?! – сказал Лёша заплетающимся языком. – И докопаться не к чему! Ладно, за котёл сядет Кучмон, а ты пройди ко мне в кабинет!

Кабинет Лёши-крейсера находился на втором этаже и представлял собой комнатёнку три на два метра. У закопченного окна стоял рабочий верстак, заваленный разным хламом. Тут были инструкции по технике безопасности, ржавые вентиля, обломки шариковых ручек, промасленный пиджачишко, электроплитка в раскуроченной спиралью, засаленные листы бумаги, исписанные неровной рукой, а для солидности стояла пепельница под хрусталь наполовину заполненная бычками разных сортов. На разбитом подоконнике одиноко стоял надтреснутый гранёный стакан.

Хозяин кабинета предложил солдату единственный табурет. Сам плюхнулся поперёк кровати, стоявшей у стены.

– Я слышал, ты каменщик?

– Да, так себе, – сказал Лёха. Он насторожился, ожидая подвоха.

– Слыхал о дембельском аккорде?

Лёха вздрогнул. О каком аккорде речь, если до дембеля остаются считанные дни?

– Аккорд – дело добровольное!

– Это понятно, но видишь ли, котёл водогрейный некому положить. На тебя одна надежда, – начал пускать пьяные сопли Лёша-крейсер.

– Я только успею выложить фундамент, – сжалился Лёха.

– Хотя бы половину котла сделай, а? Я уж похлопочу за твой дембель!

– Пока я ложу половину котла, все уже дома будут!

– Никого не отпустят, пока новых не привезут!

– Уже прибыла вся учебка.

– Это, Лёша, не разговор. Вас, дембелей, трое. Ты, Рудольф и Алискер. Они, сам понимаешь, м-м-м… ну, н-никуда не годятся!

Вот-те здрасьте! Лёха, значит, годится и должен за это сидеть в части до зимы!

– Моя кладка быстро разваливается, – сказал Лёха.

– До осени достоит? – с надеждой спросил Крейсер.

– Не гарантирую.

– Мне не нужны гарантии, мне нужен котёл, понимаешь?

– Понимаю, но ничего сделать не смогу! – Тальянкин развернулся к выходу.

– Лёша, Лёш, подожди!

Лёха разозлился, что ещё нужно?

– Бог с тобой, клади одну стенку и угол! Как сделаешь, литра за мной! – отчаянно выкрикнул Лёша-крейсер. Как от сердца оторвал!

– Стенку ту, что у котла! – выставил условие Лёха.

– Будь по-твоему, стенку у котла!

На следующий день привезли огнеупорные кирпичи, цемент, песок. Работа завертелась. Дни полетели стремительно. Уже через неделю ушла домой первая партия счастливчиков! А работы сделано меньше половины.

Лёша-крейсер не торопился, не его же дембель! Тальянкин стал ежедневно предлагать Крейсеру оставить литру себе, а его отпустить домой! Лёша-Крейсер обиженно поджимал губы и качал головой.

– Давай, э! Будьим ложить один кирпич, а в середину обломки, поломки-моломки, и лить раствор туда! – предложил Алискер.

– Так не пойдёт, Алискер. Развалится!

– Какой развалится? Стена готовый котёль держат будьет!

– Стена завалится внутрь нашего котла! Эти поломки-моломки рассыпятся!

– Тебья дома не ждут?

– Ждут.

– А менья два сын ждут! Какой нам разница: завалится-развалится? Домой нада!

Лёха вздохнул. «Нада-то нада», так ведь, развалится! Стали делать по-прежнему, на совесть. А десятого июня ушёл основной эшелон дембелей… Лёху с Алискером как будто вычеркнули из списка демобилизующихся!

Что теперь? Стали класть по методу Алискера: один кирпич на ребро у труб котла, а в промежуток между стеной старого котла – осколки и густо замешанный цемент. Лёха предупредил Вольфа, чтобы тот летом «стукнул» Крейсеру: пусть перекладывают дембельскую стенку!

Алискеру на качество работы было наплевать. Новая технология поможет уйти со следующим эшелоном!

Лёша-Крейсер придирчиво принял работу. Позвал Тальянкина к себе.

– Садись, Лёша!

Лёха присел на краешек табурета, оставаться надолго он не собирался.

– Скажи, армия тебя чему-то научила? – поинтересовался начальник, откупоривая бутылку «Пшеничной».

– Я пить не буду, – поморщился Лёха и тотчас поправился, – здесь.

Что-то Крейсер начал злиться. Этак можно остаться тут ещё на полгода! Для этого Крейсеру нужно всего лишь задержать дембеля до первого июля, и пиши пропало! Торчи в части до следующего приказа.

– И всё же, чему-то ты да научился, – философски изрёк Лёша-крейсер, опустошив стакан. – Не может быть, чтобы два года пропали зря!

Лёха подумал об армейской науке выживания: как сесть повыше, клюнуть ближнего, и насрать на нижнего.

– Да так, кое-чему, – сказал он вслух.

– Ладно, Тальянкин, скоро отправка! – Лёша под добрую весть быстро налил ещё полстакана и залпом выпил. – Бывай!

Лёха хотел оставить полбутылки Лёше-Крейсеру, но тот откровенно обиделся. Даже слезу пустил. Мутную, алкогольную. Пришлось Лёхе при полутора пузырях на руках двинуть на насоску. Серёге до дембеля оставалось ещё полгода, что не мешало друзьям мечтать о будущем на гражданке.

– Вся часть на плацу стоит! – проорал запыхавшийся Рудольф.

– И … чё? – язык отказывался слушать Лёху. Выпили уже всё.

– Командир послал за тобой!

– Скажи, не нашёл!

– Но вся часть построена и ждёт!

– Ты чё такой тупорылый-то? Не нашёл, врубаешься?

– Что там за базар, Тальянкин? – раздался голос офицера, дежурного по части.

– Я, товарищ капитан, рядовой в отставке!

– Сейчас в приставке будешь! Загорбатим до приказа! Бегом на плац! За тобой целый майор бегать будет?!

Что делать, служба такая, нескончаемая! Лёха, держась за Рудольфа, побежал на плац. Когда они выскочили из тайги, попали под свет прожекторов, освещающих застроенную в полной амуниции артиллеристскую бригаду. Лёха напряг все извилины, чтобы держаться ровно. Докладывать пришлось лично.

– Товарищ полковник, рядовой Тальянкин по Вашему приказанию прибыл! – прокричал Лёха себе под ноги, чтобы командир не уловил запаха.

– Тальянкин, а может, тебе и не надо домой?

– Никак нет, надо!

– А то, гляди, оставлю прапорщиком. Все места злачные ты уже надыбал!

– Мне, товарищ полковник, оставаться никак нельзя, – начал говорить Лёха, уловив хорошее настроение Командира.

– Бегом в строй, биндюжник!

Для чего построили часть, Лёха так и не понял. Утром с тяжёлой головой он сидел на полянке возле насоски. Серёга предлагал опохмелиться. Страх за будущее не давал Лёхе расслабиться. И снова появился Рудольф.

– Иди, Лёха, в штаб! Начштаба вызывает.

– Ну, чего опять?

– А я знаю, чего?! – завопил испуганный Рудольф.

– Ну, пошли.

– Мне не надо, тебя только вызывают!

Час от часу не легче. Лёха понятия не имел, чем занимается начштаба. Наверняка хочет сказать, что дембель рядового Тальянкина отменяется. Служить ему ещё полгода, но уже не в кочегарке, а вечным мойщиком посуды! Или, действительно, в «куски» записали? Не шутил насчёт прапорщика! Или светит дисбат за систематическое нарушение дисциплины. Похмельные страхи трясли мозг Лёхи, переворачивая извилины друг за друга. Но, чему быть, того не миновать, Тальянкин уверенно стукнул в дверь кабинета.

– Товарищ подполковник, рядовой Тальянкин по вашему приказанию прибыл!

– Товарищ Тальянкин! – торжественно поздоровался начальник штаба части.

Начало многообещающее. Хана, в шматы записал!

– Разрешите мне от имени командира части, всего командования, поздравить вас с окончанием срочной службы и вручить Грамоту от командования, адресованную вашим родителям!

Что поделать-то? Лёха молча разрешил.

Со счастливой улыбкой Тальянкин вышел из штаба. Самые страшные прогнозы не оправдались! Несколько доз убойной браги «на старые дрожжи» быстро вывели Тальянкина из строя. До кочегарки его довёл Серёга…

А потом Лёха узнал, что его вызывает Командир. Тальянкин, пошатываясь, потопал в штаб. Перед дверьми кабинета его встретили зампотыл и зампотех.

– А ну, пошли к нашим свиньям! Посмотрим, что с ними сотворил!

– Я уже давно не служу в свинарнике!

– Нет, ты только вчера там пил самогон с Саввою! Мы знаем, нам Палёный доложил!

Опять этот Палёный, падла! Убить его мало, ведь уже давно дембельнулся! Стоп, он что, из дому докладывал?

– Палёный подал рапорт по окончании службы и теперь гражданским работает на свинарнике. В хлеву и живёт – там ему самое место!

– Не был я там!!!

Но Лёху никто не слушал.

– Служил ты довольно скверно! – сказал командир, пролистывая «Личное дело» рядового Тальянкина. – Автомат в руках держал всего три раза! А знаешь ли ты норму?

– Никак нет, товарищ полковник.

– А норма – семьсот тридцать раз!

– И на бронетехнике почти не был, – подливал масла в огонь зампотех. – Какой же ты защитник Родины, если за рычаги дёрнул всего шесть раз! И не смог завести памятник «саушку», когда я приказал!

– И в тылу с тебя один убыток! – добавил зампотыл.

– Я же сложил дембельский котёл! А памятник завести не было никакой возможности, там солярку не залить было!

– Не нужно оправданий, Тальянкин! – сказал командир. – Сейчас идёт комиссия по расследованию краж воинского имущества. Там на тебя материалу, больше трёх лет!

– Дисбата? – убитым голосом спросил Тальянкин.

– Нет! Ты ведь на юрфак поступать собирался?

– Так точно!

– Хоть отвечать по Уставу научился.

– Так точно, – тупо повторил Лёха.

– Тебе при поступлении нужна такая характеристика?

– Хорош в бирюльки играть! – отрезал Командир. – Короче, в Афган рапорт писал?

– Писал, – вздохнул Лёха. Неужели, всё заново?

– Вот тебе и карты в руки! Сейчас садишься, пишешь рапорт с просьбой отправить тебя на сверхсрочную службу в ограниченный контингент советских войск в ДРА!

Вот так поворот! Какой теперь Афган – ищите дураков!

– Либо ты не садишься писать, а садишься в тюрьму на три года с начальным сроком принудительного лечения от алкоголизма!

– Да я, да вы… Вы же сами мне «Грамоту» давали!

– Это родителям твоим, а тебе надо в Афган, принести почёт нашей части, понял?

– Мне подумать надо.

– Только до трёх, я сосчитаю до трёх, и ты дашь нам ответ! – скомандовал зампотех.

– Раз!

– Два-три!

– Я не успел решить!

– Ты меня уже вывел, Лёха-дембель! – зампотех тряхнул Тальянкина за грудки. Аж дух захватило!

– Лёха! Дембель! Дембель!!! – Рудольф тормошил Тальянкина. – Домой пора, домой!!!

Лёха спросонья, ничего не соображая, сгонял в душ, напялил на себя гражданку и, через три минуты стоял в строю дембелей перед штабом.

Через полчаса подали автобус.

Как ни странно, служба на этом не закончилась. Дембелей отправили на пересыльный пункт, построили в одну шеренгу. Провели «вечерний осмотр», изъяв неположенные предметы: фотографии на фоне военных объектов, приборы ночного видения, офицерские знаки отличия, шлемофоны и рации, штык-ножи…

В ожидании самолёта дембелей разместили в палаточном городке. Лёху, Рудольфа и Алискера отправили в парикмахерскую, дабы не позорили честь КДВО.

В парикмахерскую они, конечно же, не пошли. Зато попали в бар! Алискер повстречал земляков на базаре и остался с ними. Лёха с Рудольфом вернулись в палаточный лагерь. В сумерках происходили странные вещи. По рядам лавок ходили остроносые, заставляя «поклониться Кавказу», расписавшись на червонце. Многие безропотно подчинялись. Поэтому сборщики неслышно пробрались до Лёхи. Тальянкин сорвал у Рудольфа солдатский ремень, закрутил его на руке и помахал бляхой в воздухе. Кланяться ему не стали, но из палатки ушли.

Поутру дембелей застроили на площадке. Произвели повторный «вечерний осмотр», изъяли у потерявших бдительность остатки недозволенных вещей. Выдали военные билеты и мобпредписания. Лёхе, Рудольфу и ещё четверым хитрожопым документы не вернули.

– Не хотели подстричься за десять копеек, наш парикмахер обкорнает вас за целковый!

И точно такой же лиловоносый (не близнец ли?) парикмахер, точно такой же механической машинкой, такими же дрожащими руками оболванил Лёху наголо!

– Ставь рупь на стол! – сказал он, отвернувшись. Парикмахер продувал волосы с машинки в гнутое цинковое ведро.

На разбитом столе лежало несколько грязных купюр. Лёха, зажал рубль между пальцами положил его на стол, вернув в кулаке пятёрку смятых бумажек. Стригите духов, шустряки!

В военном билете Тальянкина значилось: «На основании пр. МО СССР за номером … от … уволен в запас (демобилизован)»!

Поднявшись по трапу самолёта, Лёха вошёл внутрь гражданского судна и полной грудью вдохнул затхлый воздух салона. Свободный воздух попал в его лёгкие и наполнил их до краёв – воля!

Впереди ясно вырисовывалось будущее. Перед Лёхой открывались двери юрфака.

Примечания

1

БСЛ-110 – большая саперная лопата, 110 см длиной: от кончика штыка до края черенка, преимущественно – орудие пехоты

2

дембельский аккорд – работа по выполнению которой, дембель получает первоочерёдное увольнение в запас

3

пэшуха (пэша) – зимнее обмундирование типа хэбэ, но полушерстяное. Теплее и симпатичнее, немного смахивает на парадку.

4

Бушлат – обычная фуфайка защитного цвета, повседневная зимняя форма одежды в сухопутный войсках.

5

розочки – хроническая форма стептодермии, когда на ногах появляются плохо заживающие, гноящиеся язвы. Возникает у людей с ослабленным организмом: авитаминозом и недоеданием. Болезнь чмырей и молодых

Content

Сергей Буянов
730 Дней в сапогах

ВЕСЕННИЙ ПРИЗЫВ

ЗДРАВСТВУЙ, АРМИЯ!

ГОРДОСТЬ И ОПОРА УЧЕБКИ

ХЭБЭ

«ХОРОШ В СТРОЮ – СИЛЁН В БОЮ!»

ЛЁХА ТАЛЬЯНКИН – ИЗМЕННИК РОДИНЫ

КАБЛУК

ПРАЗДНИК ЖИВОТА

НОЧНОЕ ВОЖДЕНИЕ

ВОЙСКА! ВОЙСКА!

ДЕДОВЩИНА

ТЫЛОВЫЕ КРЫСЫ

СУРОВЫЕ БУДНИ

ЛЮБОФФ КУЧМОНА

ДЕМБЕЛЬ

Примечания