Аверкиева Наталья

Selbstopfermänner: под крылом божественного ветра

Автор: Наталья Аверкиева (Иманка)

Фандом: Tokio totel

Беты: ~Cinnamon pie~, Elcii, Мисана Аоно(Балсара)

Консультанты: Starcrossed, Konan Kimmerian, Ole, Моника Каулитц, Svetlana, Sid, Warda

Жанр: angst, Mary Sue, OC, sequel, romance, RPF, drama, fanfiction on fanfiction

Предупреждение от автора: это не продолжение трилогии «Босиком по лужам», это некая альтернативная вселенная, фик на фик.

Все права защищены © Copyright: , 2012. Свидетельство о публикации №21207140853

Полное или частичное использование без разрешения автора категорически запрещено

Selbstopferm ä nner

под крылом божественного ветра

Содержание

Возможно, когда-то было время,

Когда бы я позволил тебе уйти,

Я бы даже не пытался, но я думаю,

Ты могла бы спасти мою жизнь…

Просто не бросай меня,

Я не подведу тебя,

Нет, я не подведу тебя…

Просто не переставай верить

Я все утрясу.

Пожалуйста, не сдавайся,

Я не подведу тебя…

( с ) Adam Lambert

Глава 1

Я заехал в офис забрать накопившиеся бумаги. И хотя все дела можно было отложить на понедельник, а вечер пятницы и выходные провести исключительно в постели, изредка отвлекаясь на пожрать и переключить канал, какая-то неведомая сила тянула на работу. Наверное, я просто соскучился по брату, которого не видел больше трех месяцев, или по нашей дуре-секретарше, единственными достоинствами которой были забавный заразительный смех и точеная фигурка, а может по ребятам-звукорежиссерам, с которыми мы любили выпить пива после затянувшейся записи. Впрочем, время было поздним, и вряд ли я кого-то из них сейчас встречу на рабочем месте, надо просто окинуть взглядом офис, и, наконец-то, почувствовать себя дома.

Как ни странно, но в конторе кто-то был.

— Ой, Том, я так рада тебя видеть! — всплеснула ручками Тина. — Мы не ждали тебя сегодня.

Я улыбнулся.

— Тина, сделай мне кофе и подготовь документы, как я просил утром, — мимоходом кинул я ей, проходя в свой кабинет.

— Да-да, — торопливо закивала она. — Сейчас все будет.

Я опустился в кресло и закинул ноги на стол. Наконец-то дома. В родной постели. Со Сью под боком. Сейчас только посмотрю, что тут в мое отсутствие произошло, и домой, к Сьюзен, в постель.

— Том, я всё подготовила еще днем, как ты просил, — Тина положила на стол пухлую папку. — Тут договора, письма… Ну, в общем, сам разберешься.

— Что у нас произошло, пока я отсутствовал? — крикнул я ей в спину. Нос щекотал запах свежеприготовленного кофе.

Тина гремела посудой и что-то говорила мне. Я не понимал ни слова. Открыл папку — несколько писем, какие-то запросы, договора, счета… Последние мне нравились меньше всего.

Девушка, грациозно покачивая бедрами, вошла в кабинет, неся на подносе чашку кофе и вазочку с печеньем.

— Господин начальник, всё, как вы просили, — сладко протянула она.

Я убрал папку подальше.

— Так что у нас произошло интересного? — повторил.

— Все как обычно. — Тина мялась и отводила взгляд в сторону.

— Хм… А из необычного что произошло?

— Я выхожу замуж, — покраснела до кончиков ушей.

— Оооо, это круто! — протянул я, широко улыбаясь. — Поздравляю.

— Я хотела бы, чтобы ты был почетным гостем на нашей свадьбе с Билли.

— Обязательно буду. Когда?

— Через три недели, — оживилась тут же. Протянула пригласительный. Я, не глядя, спрятал его в карман джинс.

— Хорошо. Что тебе подарить?

Она мечтательно посмотрела в потолок.

— Не знаю, Том. Мы еще не думали с Билли об украшениях. Может быть ты возьмешь на себя эту статью расходов?

— Идет, — кивнул я. Дьявол, кто тянул меня за язык?! — Билли отличный парень. Тебе с ним очень повезло.

— Спасибо, Том. Я сама не верю своему счастью, — с волнением прикрыла она ротик пальчиками и зажмурилась от удовольствия. — Можно я пойду? Рабочий день давно закончился.

— Конечно, беги. Извини, что задержал.

— Ничего. Ты только на свадьбу приходи. Я буду тебя ждать. И офис… Надо только закрыть… Я все проверила, все выключила…

— Беги, — снисходительно улыбнулся я.

Тина быстро покинула сначала мой кабинет, потом наш офис. Бедный Билли. Это наш новый менеджер, который занимался связями с общественностью. Он пришел на место Мари, когда та забеременела. Бедняжка, беременность далась ей тяжело, не смотря на то, что она изо всех сил старалась держаться и особо не капризничала. По крайней мере, Билл не рассказывал ничего о каких-то ее особых прихотях. Мама говорила, что тоже тяжело носила нас с братом, ее постоянно тошнило, она плохо себя чувствовала. У Мари была угроза выкидыша, поэтому она не могла работать и бОльшую часть беременности провела в больнице. Не знаю, что пошло не так, почему врачи не доглядели, но родила она на полтора месяца раньше срока. Наверное, Билл очень счастлив в новой роли. Я постоянно с ними созванивался. Брат так тепло отзывался о детях… Кхм, надо же, и на нашу пустоголовую Тину кто-то клюнул. Остается только посочувствовать ее избраннику. Хе-хе, Билли, ты серьезно попал, парень. Надеюсь, что она тоже скоро забеременеет и свалит от нас. В тот день я напою от счастья всю контору!

Я смотрел на часы. Начало девятого. Если выехать сейчас, то в девять я уже буду у брата, лично поздравлю Мари и потискаю близнецов. Со слов мамы и счастливой бабушки — мальчишки вылитые мы в детстве. Хоть что-то светлое в нашей черной жизни… Последние пару лет у нас ничего не ладилось. Группа распалась, концертов не было, какие-то «гениальные» проекты брата не принесли никакого дохода, сплошные расходы, которые затянули нас в долговую кабалу. Георг и Густав играли в других группах — им тоже надо было как-то кормить свои семьи. Я плюс-минус успешно занимался продюсированием одной группы, мотался с ними в туры, договаривался о концертах, занимался рекламой (пока Мари болела и мы не нашли нашего очкарика Билли). На совести Билла осталась студия. Впрочем, совести у Билла не было, поэтому я еще занимался делами в студии, заключал договора, приглашал исполнителей на начальном этапе. Сейчас-то чаще они за мной бегают, чем я за ними. Билл… А вот Билл пустился во все тяжкие. Ему как будто оторвало голову. Беспорядочные связи, алкоголь, слава богу, обошлось без наркоты. Брат сорил деньгами, спускал их в казино, тратил на блядей, регулярно попадал в хронику происшествий… Берлин гудел, газетчики обсасывали кости брата. Я врал Мари, что все это ложь, как мог выгораживал близнеца. Мари вроде бы верила, по крайней мере про измены она ничего не знала, всегда улыбалась и шутила, с обожанием смотрела на Билла, закрывая глаза на его «взрыв мозга». У них все было хорошо. Они жили в просторном доме недалеко от озера Зеддинерзее в Вильденбрухе. Очень хорошее место для малышей — воздух чистый и цивилизация близко. Мы со Сью часто гостили у них — дом большой, мы с братом пропадали на работе, нашим девочкам было о чем поговорить-посплетничать.

Кое-как справившись с подарочными коробками, я позвонил.

— Ни за что не догадаешься, кого я встретил по дороге! — радостно выдал я Мари, которая открыла дверь. — А по дороге я встретил… — Я выглянул из-за коробок и чуть не выронил их из рук. Передо мной стояла… — Тина?

— Привет, Том! Ой, мы уже здоровались! Ах, это все мне? Какой же ты классный! — зачирикала она. — Спасибо тебе огромное! Это так мило с твоей стороны!

— Что ты тут делаешь? — прищурился я, уворачиваясь от протянутых рук.

— Живу, — обиженно выпятила она губки.

Я посмотрел на дверь, на сад и даже отошел чуть дальше и посмотрел на дом. Нет, это дом Билла. Вон и розы под окном, которые я помогал сажать Мари прошлой осенью.

— Что ты тут делаешь? — переспросил я.

— Живу, — широко улыбнулась она. — Да ты проходи. Сама только что пришла. Если бы я знала, что ты поедешь к Билли, то подождала бы, пока ты закончишь дела.

— Билли? — вкрадчиво спросил я, чувствуя себя главным героем Verstehen Sie Spass.

— Ну да, Билли. Мы живем вместе…

Я аккуратно положил коробки у входа и вошел в дом, решительно отодвинув девушку.

— Билл! Мари! Черт вас побери! Это совершенно не смешно! — несся я в гостиную. — Где вы? Мари! Билл!

Билл выглянул из столовой. Вытер руки о перекинутое через плечо полотенце.

— Том! Вернулся! Прости, брат, не ждал тебя сегодня. Привет! — Билл обнял меня и похлопал по плечу. — Очень рад тебя видеть.

— Взаимно, — выдохнул я. — Что за черт тут происходит? Что за тупой развод?

— Все нормально. Ты чего? — рассмеялся он. — Пойдем ужинать. Тина сказала, что ты остался на работе. Я не думал, что ты к нам заедешь. Она меня даже не предупредила.

К нам?

Тина тенью просочилась на кухню и принялась что-то накладывать в тарелки. Я смотрел, как она по-хозяйски лазит в полки и достает посуду, как открывает холодильник, как хлопает дверца микроволновки… Я смотрел и ни черта не понимал.

— Мари опять в больнице? — спросил я. Это была единственно правильная мысль, как мне показалось.

— Не знаю, — пожал плечами брат. — Расскажи лучше, как съездил? Как все прошло? Что думаешь?

— Нормально съездил. Все хорошо. Ребята отлично отработали. А где Мари? Где дети? Я привез им подарки. Хочу поскорее увидеть наших мальчишек!

— Им? — капризно протянула Тина, оборачиваясь. — Я думала, это для меня.

— Билл? — нахмурился я.

— Да ну, что говорить о ерунде? — отмахнулся он. — Рассказывай. Как тур?

Это начинало бесить.

— А мы с Билли уже выбрали мне платье, — похвасталась Тина. — Хочешь покажу? Билли не покажу, а тебе, как дорогому гостю, покажу!

Билли… Билли? Билл! Я достал из кармана пригласительный.

Дорогие Том и Сьюзен! Мы с огромным удовольствием приглашаем вас на регистрация нашего брака и посвященное этому событию торжество. Регистрация состоится… (Что за черт?!) …Мы будем рады видеть вас!

Билл Каулитц и Тина Хелзет

— Что за черт, я спрашиваю? Билл?

Билл вытянул шею, рассматривая, что я держу в руках.

— Это пригласительный, вроде? — хрумкал он огурцом.

— Пригласительный. Я Тому его отдала. Том сказал, что придет на нашу свадьбу, — поддакнула Тина. — Ой, как же я хочу тебе платье показать! Билли, а Томми решил подарить мне украшение. Я хочу диадему такую… — Она очертила руками нечто над головой. — Ну, ты сам поймешь, какая нужна, когда платье увидишь. И колье такое…

Я переводил взгляд с девушки на брата и обратно. Мир сошел с ума? Я сплю? У меня бред? Самолет рухнул и теперь я, мертвый, попал в какую-то параллельную реальность?

— Ты издеваешься? — Я едва не метнул в него вилкой.

— Нет. Почему? Это пригласительный на свадьбу. Я буду очень рад видеть вас со Сьюзен.

— Мы, Билли, мы будем очень рады, — ласково поправила его Тина, провела по плечам, прижалась животом к спине.

Нет, это точно какой-то дурацкий розыгрыш. Я облегченно рассмеялся. Абсурдность ситуации не давала никакого шанса допустить, что все это происходит на самом деле. Сейчас откуда-нибудь вылезут ребята из съемочной группы самого тупого в мире шоу, и мы все дружно поржем.

— Как мальчишек назвали? Представляешь, ты уже папа! Кто бы мог подумать?!

Билл едва заметно поморщился.

— Понятия не имею.

— То есть?

— Мари поступила очень подло, — вмешалась в разговор Тина. — Она обманула Билли. Изменила ему. Они расстались. Но ты не переживай. С Билли все хорошо. Рядом я, и нам очень весело.

— Дебильная шутка, — резко осадил я девушку. — Как она могла ему изменить? Она только родила. И во время беременности я сильно сомневаюсь, что Мария смотрела на сторону. Что за бред? Какая свадьба? Билл, ты в своем уме?

— Я в своем уме, — рыкнул брат. — Твоя Мари где-то нагуляла детей и теперь хочет, чтобы я их признал. Только у нее ничего не выйдет! Я посчитал. Нашла дурака? Обломайтесь! Пусть проваливает к отцу своих детей!

Я внимательно смотрел на близнеца, пытаясь понять, в чем подвох. Розыгрыш. Это точно розыгрыш. Исследовал взглядом полки, стараясь увидеть скрытые камеры.

— Томми, ты не переживай… — вновь затянула Тина.

— Заткнись, — рявкнул я на нее. — Где Мари и дети?

— Тебе же сказали — мы не знаем, — удрученно взмахнула она ручками и причмокнула губками. — И знать не хотим. Она очень оскорбила Билли…

Я посмотрел на нее исподлобья. Тина отшатнулась.

— Билли, скажи ему! — гнусавый голосок рвал мои нервы. — Твой брат совсем помешался на этой русской. А может это его дети?

Хорошо, что она стояла с противоположной стороны длинного обеденного стола. Я заметил, как Билл поджал губы. Тина словно исподтишка травила его на меня, как глупый хозяин втихаря травит крупную собаку на мелкую шавку. Она ныла какую-то чушь, а глаза брата из карих становились черными. Я и сам чувствовал, как злость закипает в венах. Взял себя в руки. Вытер рот салфеткой и встал из-за стола.

— Ладно, мне пора. Привет Мари передавай. Шикарно разыграли. Высший балл.

Из дома Билла я вылетел с такой скоростью, словно за мной гнались все псы ады. Хотел пнуть коробки с подарками, которые так и стояли у входа, но передумал — Мари будет неприятно, если они измажутся. Черт, надо было пройтись по комнатам, посмотреть. Наверняка, она где-то сидела и наблюдала за всем по монитору. Они точно меня развели. Там были скрытые камеры. Голову даю на отсечение — развели и теперь ржут все вместе. Надо быть сумасшедшим, чтобы променять Мари на это недоразумение.

В машине выкурил пару сигарет и набрал номер матери. Уж она-то точно в этом цирке участия принимать не будет. Перебросившись с ней парой вежливых фраз и ответив на стандартные «как дела» и «как съездил», я, собственно, перешел к делу.

— Том, я не знаю, что произошло, правда. Мари с близнецами пришла к нам среди ночи. Неделю жила у нас, потом нашла квартиру и уехала.

— Она в Берлине?

— Да. Я при каждом удобном случае стараюсь заехать к ней. Мне район не нравится. Нойкёльн. Там одни турки и арабы. Днем ходить страшно, я молчу про вечера и ночи. Ужасный район, Том.

— Это из-за Тины?

— Не знаю. Я последние два месяца живу в каком-то кошмарном сне, который никак не кончится. Пыталась поговорить с Биллом — бесполезно. Сейчас он надумал жениться на этой вертихвостке. Она же глупая, Том! Она такая дурная! У нее на уме одни шмотки и ночные клубы!

— Он сказал, что она ему изменила.

Мама недовольно выдохнула в трубку:

— Ему в голову втемяшилось, что близнецы не его. Мол, из-за того, что она родила на полтора месяца раньше, он посчитал, и выяснилось, что они в то время вместе не жили.

— А они не жили вместе? — Я точно попал в какую-то параллельную реальность. Мари же от Билла не отлипала! А как они смотрели друг на друга! Как они нежничали друг с другом!

— Я не понимаю, что происходит с твоим братом, Том. Он словно с цепи сорвался. Он делает глупость за глупостью. Он разрушает все, что строил долгие годы.

— Где она живет?

— Маловер штрассе, дом двадцать семь, квартира пятнадцать. У нее даже домофона нет, не знаю, как ты попадешь к ней. Я бы на ее месте ночью к входной двери вообще не подходила.

— Я разберусь, мам. Главное, что она в Берлине.

Не знаю, что так напугало маму, но пол-одиннадцатого на Маловер штрассе было многолюдно, весело и почти не страшно. Да, многовато сомнительных личностей, и я бы даже согласился, что не стоило бы девушке одной выходить на улицу в столь поздний час, но, честное слово, все не так критично, как описывала мама. Я припарковался максимально близко к ее дому и ушел с оживленной улицы в темные лабиринты дворов — надо найти подъезд. Вот это задача посложнее.

Подъезд был темным, без единой лампочки, страшным и отчаянно вонючим. Осторожно ощупывая ногами каждую следующую ступень, я светил себе зажигалкой, пока не обжег пальцы. Мысленно я был готов к любому нападению. Почему-то казалось, что сейчас из темноты меня обязательно убьет отверткой какой-нибудь наркоман. С другой стороны — ну что делать наркоману в этом подъезде? Ее квартира оказалась на пятом этаже. Я еще раз проверил цифры на дверях соседей, да, вроде бы эта. Другой тут просто быть не может.

Звонок не работал. Точнее его вообще не было на стене, как и номера на обшарпанной двери. Я постучал кулаком и для надежности достаточно громко сказал (ну и черт, что соседи услышат):

— Мари, это я, Том. Я видел, что ты дома. — На самом деле я ничего не видел, но не хотелось стоять под дверью просто так.

За дверью никакой жизни не послышалось. Я постучал сильнее и громче крикнул:

— Ты дома, я все видел. Открывай.

— Кто там? — раздалось из глубины квартиры.

— Том, Мари. Это я. Уже полчаса долблюсь в дверь.

— Том? Сейчас, подожди минуту.

Как-то я не подумал — а вдруг она не одна, а тут я приперся… Вдруг она с парнем? В свете последних событий, кажется, надо уже завязывать с удивлением.

Мари открыла дверь минут через пять, я уж опять решил напомнить ей о себе.

— Прости, дорогой, я с Алексом воевала, — улыбнулась как-то затравленно. На руках она держала маленького голого карапуза. Губы сами собой расплылись в улыбке. Я перешагнул порог и протянул к ребенку руки.

— Помыть надо, — увернулась Мари. — Проходи. Прости, я не ждала никого, тут немного неубрано.

Я скинул туфли и проследовал за ней по узкому коридорчику.

— Туда, — кивнула она в сторону. Я посмотрел в указанном направлении, и мой нос уперся в дверь. Если открыть дверь со стороны входной двери, то она полностью перекроет коридор, и в туалет ты уже не попадешь. Это стало для меня очередным неприятным открытием. Кое-как повозившись с дверью, я добрался до ванной, вымыл руки и наконец-то попал в гостиную. Она же спальня. Она же детская. Она же столовая. Она же кабинет. Она же кладовка. В кроватке руками дрыгал еще один голопузик. Перед ним висела гирлянда из игрушек. Он задевал ее, игрушки позвякивали, малыш пускал пузыри и издавал какие-то странные звуки. Мари торопливо собирала развешенные по всей комнате пеленки. Второй мальчик лежал на ее кровати. Он явно был недоволен, что его оставили без внимания.

— Можно? — подошел я к нему.

— Только головку придерживай. — Мари помогла мне взять ребенка на руки. — И, Том, осторожней, он может тебя описать. Подожди.

Она схватила одну пеленку, быстро ее свернула и проложила мальчику между ног.

— Ну, если отреагируешь быстрее, то шансы остаться сухим у тебя есть. Небольшие, но есть.

Казалось, все это такие мелочи… Я держал на руках человека. Маленького, живого. Как-то по-особенному пахнущего. Человек внимательно смотрел на меня темными глазами. Его малюсенькие пальчики с крошечными ноготками сжимали мой палец, который казался совершенно неприличных размеров. Губки причудливо изогнуты. Уши… Я смотрел и улыбался — уши наши, породистые — маленькие, аккуратные, с тонкой мочкой. Темные волоски торчали ежиком на голове. Заметив это, я засмеялся — прическа папина. Провел пальцем по голове. В черепе была какая-то пульсирующая дырка!

— Мари! У него это!!! — подлетел я к ней, боясь сдвинуть палец с места и потерять «находку».

Мари оторвалась от второго ребенка, нахмурилась.

— Дырка! Вот тут! Дыра! Посмотри! Там же мозг! Там нет кости! Мозг можно повредить!

— Каулитц, это у тебя мозг повредился, — фыркнула она. — Это родничок. Он только к году затянется.

— Это не опасно?

— Нет, конечно.

Я облегченно сел рядом с ними на диван, прижимая к себе ребенка.

— Как их зовут?

— У тебя на руках Александр, а это Даниэль.

— Алекс и Дэнни… А кто старше?

— Александр. На десять минут.

Я с гордостью посмотрел на человека на своих коленях.

— Александр. Александр Каулитц.

— У него моя фамилия, — тихо, едва слышно сказала она.

Я сделал вид, что не услышал. У них будет наша фамилия. И это не обсуждается.

— Красивые имена.

Она улыбнулась и кивнула.

— Поможешь мне их покупать и уложить? У них колики. Только вот перед твоим приходом орать перестали. Думала, свихнусь.

— Могла даже не спрашивать, — пришла моя очередь фыркать.

— Присмотри за Дэнни. Я ванную им сделаю.

Дэнни лежал на животе и силился поднять головку. На попе две очаровательные ямочки в районе крестца. Точно такие же у Билла на заднице.

Процесс купания был смешон. Дети лежали у нас на руках, а мы с Мари устроили им морской бой — возили туда-сюда из одного конца ванны в другой, слегка сталкивали, как корабли в море. Я нес какую-то ерунду, на ходу придумывая сказку. Алекс смотрел на меня, но ни тени улыбки не возникало на его серьезном личике. Дэнни был веселей. Иногда он смеялся и гулил.

— Алекс в тебя явно влюбился, — смеялась Мари, глядя, как мы с человеком строим друг другу серьезные рожицы.

— Как ты их различаешь?

— Они очень разные. У Александра мочки ушей неровные. У Дэнни более курносый нос. Они как вы с Биллом — сначала кажетесь абсолютно одинаковыми, а потом находишь массу различий. Но, если честно, чаще всего я их все-таки путаю, — хихикнула она. — Даже хотела им на ручках ниточки разных цветов завязать, чтобы отличать.

Потом Мари везде намазала их кремом, засунула в памперсы и завернула в пеленки. Пока она кормила одного, я покормил второго. Дэнни уснул еще в процессе кормления. Алекс долго смотрел на меня, присосавшись к пустой бутылочке, а потом пронзительно закричал. Мари забрала малыша, принялась его укачивать, что-то говорить, уйдя из комнаты в крошечную кухню. Я сидел у кроватки, в которой спал Даниэль, и рассматривал малыша. Надо будет взять у мамы наши детские фотографии. Может быть, я ни хрена не понимаю в детях, может быть, я пытаюсь найти ей оправдание, но видно же, что это его дети. Да и Мари… Она ведь действительно очень сильно любила брата. Когда любишь — не изменяешь.

Через полчаса крики смолкли. Мари осторожно положила ребенка в кроватку рядом с Дэнни, накрыла их одеялом. Я заметил, как Дэн во сне тут же повернул головку к брату, словно только его и ждал. Личико тронула улыбка. Алекс серьезно сопел.

— Дэнни более подвижный, а Алекс капризный, — пояснила Мари устало. — Пойдем чаю что ли выпьем. Или кофе. У меня есть кофе, будешь?

Я кивнул. Все равно надо поговорить. Хотя, ей бы спать…

На кухне она плотно прикрыла дверь и открыла створку окна. Взяла тонкие сигареты с подоконника.

— Ничего, если я покурю? — спросила, чиркая зажигалкой и нажимая кнопку чайника. — Том, мог бы ты помочь нам с переездом? Вещей немного, но одна я не справлюсь, а напрягать еще раз твоих родителей мне не хочется.

— Куда ты собралась?

— На другую квартиру. Боюсь, что эту я не могу больше содержать.

Я нахмурился.

— Что значит «не можешь содержать»?

Мари раздраженно отмахнулась и отвернулась к окну, зябко обхватив себя за плечи, хотя в помещении было жарко и очень душно. С нее словно маска сползла. Она стала мрачной и какой-то… неживой.

— Что значит «не можешь содержать»? — повторил я вопрос строгим голосом, давая понять, что не отвяжусь.

— Моего заработка едва хватает на еду детям, — тихо ответила она. — Пока я не начну нормально зарабатывать, нам надо быть скромнее…

— В смысле? — перебил я ее. — Куда скромнее? — Квартира была такой малюсенькой, что дети спали в одной кровати, так как вторую там просто некуда было поставить. Из мебели — диван, шкаф и стул. У нее даже ноут стоял на гладильной доске, потому что стол в это микроскопическое помещение уже не влезал.

— Забей, — поморщилась она.

Чайник отстрелил клавишку. Мари достала чашки. Кинула в одну пакетик самого дешевого чая, в другую насыпала ложку какого-то очень стремного кофе.

— Извини, сахара нет. Но есть печенье. Твоя мама принесла вчера.

Передо мной возникла вазочка с крекером. Она опустилась с другой стороны стола и прислонилась боком к стене. Улыбнулась.

— Я очень рада тебя видеть, Том. Честно говоря, не ожидала.

— Сам в шоке, — честно признался я. Вспомнил, что она всегда пьет кофе с молоком. По крайней мере много лет по утрам я делал ей кофе с одной чайной ложкой сахара и молоком. Наверное, забыла. Резко подорвался с места, распахнул холодильник… На полках не было ничего, кроме хлеба и пары упаковок детского питания. Я озадаченно смотрел на эту пустоту. Потом повернулся к Мари. Та дернулась закрыть холодильник, но я не позволил. Я сунулся в морозилку — пустота. Так, фигня в коробках — детям, а сама она что ест? Пустой хлеб? Я быстро открывал дверцы полок. Снимал крышки с чистых сковородок и кастрюль… А сама она, блядь, что жрет?!

— Мари, а сколько Билл дает тебе денег? — трясло меня от распирающей грудь злости.

— Нисколько, — спокойно ответила она, осторожно отхлебывая кофе. — Да я и не возьму. Я молодая, здоровая, сама на жизнь заработаю.

Я смотрел на ее тощие руки, на очерченную острую ключицу и сильно выделяющиеся скулы. На чуть выпирающий после недавних родов живот и почти полное отсутствие груди и задницы. Мари была ненормально тощей, словно щепка, словно прутик, с которого кто-то оборвал листочки. Казалось, что если бы на штанах не было завязок, они бы с нее совсем свалились — висели на тазовых косточках на честном слове и завязках. Им даже не за что было бы зацепиться…

— Не обращай внимания на это, — смотрела она перед собой. — Я работаю, Том.

— Интересно, когда?

— Уложу детей и работаю.

— Интересно, кем?

Она отвернулась, снова закурила. Пальцы дрожат. При таком освещении черты лица стали более резкими, черные тени легли под глазами.

— Мари, тебе нужна няня. Надо обратиться в агентство и подобрать тебе адекватную помощницу. От тебя ничего не осталось. Ты скоро отощаешь до того, что тени не будет.

Она горько усмехнулась.

— Мари… — Я не знал, как спросить, не знал с чего начать. Я знал, так много, и в то же время не знал ничего. — Мари, объясни, почему ты не хочешь принять помощь от Билла? Кому от этого хуже?

Она затянулась, закрыв глаза. На губах легкая улыбка. Дым медленно выходит из ноздрей. И это меня особенно взбесило.

— Твою мать! Чертова гордячка! Тебе детей кормить надо, а ты тут что из себя изображаешь?! — зашипел я на нее злобно. — Ты в зеркало себя видела? У тебя кости торчат, кожа прозрачная! Ты на мумию похожа! Тебе нечего жрать! А ты в гордость играешь?! Я пожалуюсь на тебя и заберу детей! Мы заберем детей! Ты моришь их голодом!

Она чуть повернула голову и тихо, почти шепотом произнесла:

— Билл не признал детей.

Почему-то когда это же сказала мама, я совершенно не придал услышанному значения. Мне казалось это бредом. Я сомневался. Сомневался до последнего пока ехал к ней. Билл не мог не признать своих детей. Если он их не признал, значит тут что-то не так. Билл никогда ничего просто так не делает, если он сомневался, то... А сейчас… Это наши близнецы. Наши! Это не нагулянные дети, они наши, родные! И теперь я смотрел на нее и не мог поверить в услышанное. Я ущипнул себя за ляжку, желая как можно быстрей проснуться. Я не спал. Я обеими руками прочистил себе уши, в надежде, что ослышался.

— Билл не признал детей? — переспросил на всякий случай.

Она качнула головой.

— Он в своем уме?

Пожала плечами.

— Он охуел? — Бред! Бред! Ну это же бред! Самый настоящий бред! Как он мог не признать собственных детей?! — Я ничего не понимаю, Мари. Ничего… Мне кажется, что у меня бред, что я сплю, что это все не про меня… Я был у Билла… Я привез вам подарки, я таскал их через всю Азию, через полмира. Я думал, что меня разыгрывают. Я все ждал, когда же дверь откроется, и ты появишься. Ты и эта чертова съемочная группа, которая расскажет, что меня снимала скрытая камера.

— Успокойся. Такое бывает. Зря что ли все сказки заканчиваются свадьбой. И никто не знает, каково это жить принцессе рядом с ее принцем.

— Мари…

— Когда я спросила, как Билл хочет записать детей, какое имя дать, он ответил, что я могу дать им имя их отца, а он никакого отношения к ним не имеет и иметь не собирается. — Она говорила спокойно, без эмоций, как говорят о давно умершем родственнике. — Я забрала детей и переехала в первую попавшуюся квартиру, спасибо Гордону, что помог с машиной, и твоей маме, что приютила нас на несколько дней. Билл заблокировал мою кредитку, потому что не собирался более содержать нас. Ты ведь знаешь — у меня ничего и никогда не было своего. Все было куплено им — квартиры, дома, машины, счета в банках — всё принадлежало ему, он зарабатывал, он распоряжался…

— Он всегда называл тебя женой!

— Я никогда ею не была. Я даже не могу подать на раздел имущества и алименты — я ему никто.

— Можешь! Куча народу подтвердит, что вы жили вместе! Вы вместе уже тринадцать лет! — От бессилия хотелось выть. — Да это же доказать в суде, как нечего делать! Можно же провести генетическую экспертизу и установить отцовство!

— Я не хочу… Ничего не хочу…

— Но, Мари! Ради детей!

— Я ничего не хочу ему доказывать, Том. Ты видишь, чьи это дети?

Я кивнул, опуская взгляд. Мари нервно повела плечом. Тихо повторила:

— Он зарабатывал — он распоряжался, а мы ему никто. После этого у меня пропало молоко. Совсем пропало. Вечером были полные груди, а ночью ни капли… Мне действительно, Том, нечем кормить моих детей. Мне надо дотянуть до начала следующего месяца. У меня будет первый гонорар. Еда у близнецов есть… Спасибо твоей матери.

Мари бредила! Она сошла с ума! Спятила! Мой брат никогда бы не сделал такого!

— У нас все хорошо, — устало терла она виски. — У нас. Все. Хо-ро-шо, — по слогам, как гипноз.

— Ни хуя у тебя не хорошо! Почему? Почему? Объясни мне! У вас же все было хорошо! Меня не было три месяца, а как будто три года где-то шлялся! Всего три месяца! Что произошло за это время?! ЧТО?! Скажи, что произошло?! — Я схватил ее за плечи и тряхнул. Хотелось сжать руки и раздавить ее. Скомкать, выбросить эту жалкую копию моей Мари. — Что произошло за три месяца моего отсутствия? ЧТО?! Я же звонил! Я звонил тебе несколько дней назад, и ты говорила, что у тебя все хорошо! Ты мне лгала? Мне все лгали? Зачем? Что произошло, Мари?!

— Я не хотела тебя расстраивать, Том. Я же знаю, что такое гастроли, не хотела, чтобы твоя голова была еще чем-то забита, кроме работы. К чему тебе все эти сложности?

Я бессильно взвыл и треснул кулаком по столу. Чай пролился.

— Как ты думаешь, мне много дадут, если я его убью?

Она усмехнулась.

— Не думаю, что он того стоит.

Я нервно закурил, заметался по кухне.

— Ты ведь знаешь, что он последние несколько лет гулял? — спросила бесцветно.

Я смотрел ей в глаза, не зная, что ответить. Я знал, что Билл гулял. Он крутил романы с каждой проплывающей мимо юбкой. Я знал, что он стал агрессивным, даже мне временами было неприятно с ним общаться. Я все ждал, когда же он перебесится, пытаясь защитить его перед Мари и оградить ее от разочарования.

— Мы несколько раз пытались расстаться, — так и не дождалась она от меня ответа. — Сходились, расходились. На людях мы были все той же чудесной парой, а дома… Потом вроде бы все потихонечку наладилось. Психолог говорил, что у него кризис, надо переждать, поддержать, вытерпеть, это пройдет, просто сейчас трудное время и ему как никогда нужна поддержка. Я терпела… И вот вроде бы все начало налаживаться… Мы перестали ссорится, Билл стал нормально себя вести, перестал безостановочно пить, стал ночевать дома, он стал прежним, понимаешь, Том? Как-то я проезжала мимо студии и решила зайти… А там он и эта…

Она совсем не дышала. Голос дрожал. Мое сердце бешено колотилось в груди и кончиках пальцев. Она как будто была наэлектризована, меня трясло от нахождения рядом с ней.

— Тогда я вернулась домой, собрала вещи и уехала в гостиницу. На следующий день я узнала, что беременна. К вечеру пришел Билл, мы поговорили. Он был очень рад, просил простить, вернуться. Сказал, что мечтал о детях, что счастлив, что все в прошлом… Ты же знаешь, что во время беременности я несколько раз лежала в больнице? А в один непрекрасный день я неожиданно вернулась домой, а там голая девица в моей постели. Билл разорался… Как будто я не домой к себе вернулась, как будто подстроила… У меня на нервной почве начались преждевременные роды… Он опять пришел в больницу, упал в ноги, долго винился, я долго сопротивлялась, отказывалась… Говорила, что все кончено. По интернету я уже и квартиру себе подыскала, куда пойду после больницы… Но Билл уговорил меня… Двое суток, Том… Он выдержал только двое суток… Дети орут, Билл орет, я разрываюсь на части… Слово за слово, мы поругались. Он начал говорить, что я нагуляла этих детей, а теперь хочу повесить на него. Я не стерпела, дала ему пощечину. Он развернулся и со всей силы ударил меня по лицу. Я видимо от удара потеряла сознание. А когда пришла в себя, дети орали в две глотки, а в доме никого не было.

Она долила себе в чашку еще воды и насыпала немного кофе. Я, ошарашенный, смотрел на нее, как на приведение.

— А почему ты ничего не сказала?

— Потому что это очень унизительно и мерзко. Да и ты все отлично знал, только выгораживал его постоянно. Я пыталась все эти годы что-то сделать. Ходила к психологам, думала, что что-то не так во мне, что-то придумывала, старалась… Любовь проходит, Том. Такое бывает. Просто у Билла она прошла быстрее…

Я качнул головой.

Мы несколько минут сидели молча.

— Что ты молчишь? — спросила тихо.

— Слова подбираю, — буркнул я, глядя перед собой.

— Какие?

— Цензурные.

— Ааа, — протянула.

И снова наступила тишина.

Минут через пять она заторможено повернулась ко мне и жалобно попросила:

— Поможешь мне переехать? Там пригород, воздуха больше, парк через дорогу, квартира, правда, меньше…

Я еще раз обвел взглядом малюсенькую кухню.

— Тут пока будешь жить. Даже нет, не тут. Тут страшно и небезопасно для тебя и детей. Я найду для вас нормальное жилье.

— Том…

— Не спорь со мной, пожалуйста. Неужели ты думаешь, что я позволю своим племянникам жить в нищете после того, как сам из нее с таким трудом выбрался? Только, Мари, дай мне слово, что не уедешь никуда, не сбежишь и позволишь мне общаться с вами?

Она вздохнула.

— Я не возьму у тебя денег.

Я накрыл ее руки своими и улыбнулся:

— И не надо. Просто позволь мне заботиться о тебе. Ты мне все-таки не чужая. Ты мать моих… — Я запнулся, думая, как бы сказать. Потом меня осенило: — Ты мать моих мальчишек.

Она закусила губу, борясь со слезами. Фыркнула недовольно, отвернулась.

— Я сейчас в таком хреновом положении, что даже не могу тебе отказать.

Я, не выпуская ее ладони, обогнул маленький стол и опустился перед ней на корточки.

— Знаешь, вот теперь у тебя действительно все будет хорошо. Я вернулся, Мари. Я больше никому не позволю тебя обижать.

Неожиданно ее лицо исказилось, крупные капли потекли по щекам, закапали на грудь, майку. Она разревелась, сжавшись в комок и уткнувшись в ладони. А я гладил ее одной рукой и улыбался. Все будет хорошо, Мари. Обещаю.

Домой я попал только под утро, злой, уставший и голодный. Всю дорогу я думал о случившемся, пытался найти оправдание брату, просчитывал варианты его поступков. Ничего у меня не сходилось. Блокируя кредитку Мари, Билл должен был понимать, что оставляет ее без средств к существованию. Зная брата, я мог дать руку на отсечение и даже готов был подраться с кем-нибудь, доказывая, что он никогда бы так не поступил. Тем более с Мари. Мари для него была святой, он пылинки с нее сдувал, да он с ума сходил, если не мог до нее дозвониться дольше десяти минут. У него на уме и на языке всегда была только Мари. А еще Мари сказала, что Билл сам отказался от проведения экспертизы, мол, он и так все видит и знает. Хорошо-хорошо, если допустить, что Билл реально сомневался в своем отцовстве, то почему отказался от ДНК-экспертизы — ведь тогда это снимало все вопросы? Я был уверен на миллион процентов, что Билл отлично знает, чьи это дети. Просто тут что-то не так…

Сьюзен встретила меня сонной и мятой. Он мурлыкала и жмурилась, целуя меня, гладила по груди, фырчала, как кошка, прижимаясь всем телом.

— Я очень хочу есть, — устало признался я.

Она блаженно ткнулась носом мне в шею, чмокнула в кадык и отправилась на кухню.

— Я ждала тебя пораньше, — грела она мясо с овощами в микроволновке. — Сок будешь? Выжать?

Я кивнул и уселся в кресло, доставая сигарету.

— Том, — скривилась она игриво. — Не кури здесь…

— Вытяжку включи посильнее, — велел я.

— Иди на террасу. Я там накрою.

Я с трудом переместил свою задницу в кресло на террасе. Улыбнулся — Сью действительно ждала: на столе стояли фужеры и вино, фрукты, сыр нарезан кусочками. Сью поставила передо мной тарелку с едой.

— Хоть бы позвонил, — села она на подлокотник и обняла меня.

— Да я не думал, что настолько задержусь… — Отрезал от отбивной кусочек и с удовольствием отправил его в рот. — Заехал к ребятам… А там… Ты знаешь, что Мари ушла от Билла?

— Конечно, — щекотала она мне шею коготком. — Их отношения давно дали трещину.

— Давно? Ты знала?

— Ну да, — тянула томно. — Когда мы только начали с тобой жить, она спросила, нет ли у меня хорошего психотерапевта. Я спросила, что случилось. Ты же знаешь, из нее слова лишнего не вытянешь, а тут она неожиданно разревелась, сказала, что у нее больше нет сил бороться за семью, Билл какой-то невменяемый, они постоянно ссорятся, ей кажется, что Билл ее ненавидит, потому что всё, что она делает — плохо. Я дала ей телефон Ларри, моего друга, он семейный психолог. — Я кивал, работая челюстями. Даже не думал, что настолько проголодался. — Потом Мари как-то обронила, что их развод — это дело времени, а через некоторое время выяснилось, что она беременна. Помнишь, у нас ремонт был, мы пару недель жили у них? Ты тогда свалил куда-то, а я стала свидетелем их ссоры. Билл прессанул ее очень сильно и жестко. Он задирался, задирался, словно повод искал, Мари отмахнулась, мол, глупости все это, и тут его понесло. Скажи ты мне такое, я бы ни на секунду не задержалась в твоем доме. Мари попыталась сгладить конфликт, ей было неловко передо мной, но Билл прям в раж вошел. Я думала, он ее ударит. А в обед ее забрали в больницу с угрозой. Кстати, ты тогда еще звонил, а я сказала, что мы в больницу едем, помнишь?

— Ты все это знала и ничего мне не сказала? Почему?

— Ты интересный такой! Это их семья, пусть сами разбираются. Вообще, она не говорила, но у меня было ощущение, что он до такой степени не хотел этих детей, что готов был собственноручно ее отравить.

— А у меня сейчас ощущение, что я сплю. И мне очень хочется проснуться. Я уехал из семьи, где всё было нормально, а вернулся на какие-то руины…Сью, меня не было всего три месяца…

— Брось, Том. Ну, разбежались и разбежались, делов-то. Не вижу повода делать из этого трагедию. Хотя… Честно тебе скажу, Тина — это какой-то фееричный пиздец. Она будет хорошим наказанием твоему брату за Мари. Я общалась с ней не больше пятнадцати минут, но и этого времени мне за глаза хватило.

— Что же делать?

— Ничего. Не лезь в чужие отношения. Пусть сами ковыряются в своем дерьме.

— Нет, Сью. Мари — член моей семьи, мать моих племянников.

— Твой брат не признает этих детей.

— Мне плевать, что он там признает, а что нет. Это его личная половая трагедия. Мы столько всего пережили с ней. Она мой друг, мой самый близкий друг. Дьявол, если бы я узнал раньше, что у них творится…

— То что бы ты сделал? — рассмеялась она. — Ларри считает, что у Билла кризис амбиций — неудовлетворенность работой, крах карьеры, ощущение ущербности, зависть к более успешным коллегам. Мари — это напоминание об успешном прошлом, в ней нет того блеска и восхищения, которое ему требуется. Биллу надо на ком-то самоутверждаться, отсюда все его загулы и шашни с пустышками типа Тины. У нее же мозга вообще нет, с ней даже говорить не о чем. Я не знаю, где вы нашли такую дуру. Это же надо было постараться…

— Ты что говорила с ним?

— Конечно.

— А как же врачебная тайна?

— Слушай, ну какая может быть врачебная тайна между людьми, которые видели друг друга голыми?

Я удивленно глянул на девушку. Она захохотала:

— Это мой друг детства. Мы с ним с пеленок выросли, друг на друге целоваться учились, сигареты друг у друга стреляли, первый раз напились… Я спросила у него, что делать, он сказал, надо переждать, Билл перебесится, успокоится… Ну, это типа подросткового периода…

— Знаешь что! — швырнул я приборы на стол. — Кризис в голове! Я его близнец, и у меня что-то никакого кризиса не наблюдается! Я верю только в один кризис, когда человек не может собой управлять — это подростковый взрыв гормонов. Все остальное блажь и ерунда.

— Что ты сравниваешь? Ты другой. Билл более чувствительный. А про Мари Ларри сказал, что у нее из-за Билла затяжная депрессия, что если бы удалось ее переключить на что-то другое, то их отношения можно было бы спасти. И тут она залетает и вместо поддержки получает новые приступы агрессии со стороны Билла.

— Слушай, а где я был все это время? Почему я ничего не знал?

— А ты работал, Том.

Я покачал головой. Картинка прорисовалась, но верить в нее мне не хотелось. Если у Билла настолько серьезные проблемы, почему он мне ничего не сказал? Черт, я как знал, что нам нельзя было разъезжаться. Жил бы я с ними, все было бы нормально. «Он прессанул ее жестко…» Да он не мог ее прессануть! Не мог ударить! Они же даже почти никогда не ругались! Это какой-то бред…

— Пойдем спать? — ласково промурлыкала мне в ухо Сьюзен. — Я очень по тебе соскучилась.

— Пойдем, — с готовностью поднялся я. — А завтра я проснусь, и все будет хорошо. Слышишь? Все будет хорошо. Этот бредовый кошмар кончится, и все будет хорошо. Главное сейчас уснуть побыстрее.

Глава 2

Рано утром я уже пинал дверь Мари, обвешанный пакетами с ног до головы. К двери с той стороны подошел детский плач, замок щелкнул и предо мной предстала молодая мамочка, интенсивно трясущая одного из младенцев. Второй надрывался в комнате. Мари выглядела даже хуже, чем вчера, хотя вчера она выглядела просто отвратительно. Она мельком глянула на меня, кивнула, приглашая войти, и ушла обратно в комнату.

— Ты спала? — спросил я, переложив продукты в холодильник.

Она вымученно улыбнулась и покачала головой. Мне все-таки интересно насколько ее хватит?

— Почему они кричат? — взял я на руки одного из мальчиков. Я так за вчера и не научился их различать.

— Не знаю, — всхлипнула она. — Они сытые, чистые… Может устали? Перегуляли?

— Перегуляли? — Я посмотрел на часы: время — начало девятого. — Ты уже с ними гуляла?

— Нет, просто они не спят с пяти утра.

— Ранние пташки, — улыбался я малышу. — Это кто?

Она как-то осоловело глянула сначала на моего ребенка, потом на своего, и я понял, что дальше лучше не уточнять.

— Все-таки я им сделаю именные браслеты, — пообещал я.

Мари вяло растянула губы в жалком подобии улыбки.

Через час близнецы «концерт» закончили и мирно заснули. Мари без сил бухнулась на табурет на кухне. Я приготовил ей завтрак и сделал чай с мятой.

— Смотри, я всё обдумал, что и как, — принялся я делиться с ней своими гениальными мыслями. — Тебе, во-первых, надо сменить жилье, это я возьму на себя. Просто надо подумать, где тебе будет лучше, район там… Что вам еще нужно? Магазины? Больница? Ну, мало ли что?

Мари кивнула, неторопливо жуя мою нехитрую стряпню.

— Вот мне нравится, когда ты со мной соглашаешься, — широко улыбнулся я.

— У меня просто нет сил с тобой спорить.

— И не надо! Во-вторых, тебе нужна помощница. Это я тоже беру на себя. Я обращусь в агентство, выберу для тебя штуки три-четыре наиболее адекватных нянь, а там уж ты сама решишь, кто тебе ближе. У тебя есть какие-нибудь пожелания?

Она рассеянно уставилась в тарелку с омлетом.

— Ну, там… Не знаю… Хочешь, чтобы она тут еще готовила или убирала? Языкам детей обучала? Хочешь?

— А можно она будет из России? Я хочу, чтобы дети знали родной язык.

— Из России? — почесал я затылок. — Попробую… Но не обещаю. А возраст какой ты хочешь? Молодая? Пожилая?

— На твое усмотрение.

Я мечтательно улыбнулся и поиграл бровями:

— Ммммм… Ты доверяешь моему вкусу? — сладко протянул.

Мари шутку не оценила. Я постарался стать серьезным. Но почему-то, глядя на эту умученную тощую кошку, серьезным быть не получалось. Ее хотелось теребить и веселить. Вот только веселиться она не хотела.

— Мари, а давай я пойду с ними гулять, а ты поспишь? И буду гулять так долго, как только смогу, а ты все это время будешь спать.

Она усмехнулась:

— Издеваешься?

— Нет, серьезно. Объясни только, что и как делать, положи всё, что надо, а я пойду с ними в парк. Когда они проснутся, я их покормлю и буду дальше с ними гулять, ну пока сил у меня хватит.

— Том, ты детей видел только по каналу «Дискавери». И то когда случайно мазал мимо кнопки на пульте.

— Надо же мне когда-то учиться. А то вот пойдут свои, а я ничего делать не умею. Буду тренироваться.

— Угу, на чужих оно всегда приятнее.

— Я знал, что ты меня поймешь, — обхватил я ее за плечи и потрепал по голове. — Соглашайся. Тебе надо отдохнуть. Пока у тебя нет няни, я буду твоей няней.

Мари тяжко вздохнула.

— Имей ввиду, ты сам напросился.

С четкой инструкцией на все случаи жизни, как и что делать с детьми, мы с Мари спустили коляску с пятого этажа. Еще утром, поднимая провизию к ней, я матерился на чем свет стоит, что она живет так высоко. Спуская коляску вниз с двумя младенцами, я с ужасом думал, как она, моя маленькая тщедушная Мари, таскает ее туда-сюда каждый день одна. Так, надо не забыть — на новом месте должен быть лифт, в противном случае квартира должна быть не выше второго этажа.

— И ложись спать. Никаких домашних дел — отдыхай!

— Слушаюсь, папочка. Если что — звони. Я телефон рядом положу.

— Хорошо. Но я постараюсь справиться. Кто из них кто?

— В зеленом боди Алекс, в голубом — Дэнни.

— Все понятно: зеленый — старший, голубой — младший. Главное не перепутать.

Ничего сложного в выгуле детей я не заметил. Мальчишки спали еще два часа, а я катал коляску по парку, ловя на себе заинтересованные взгляды проплывающих мам и пробегающих мимо спортсменок. Нет, можно было конечно же посидеть на лавке и почитать газету, но не проходило и четверти часа, как на лавку тут же приземлялись другие мамаши и старушки, которые начинали выносить мне мозги своими расспросами. Если ходить, они так не пристают. А вот если я захочу заиметь новый роман — придется брать у Мари детей напрокат. Оказывается, молодые фрау торчат от респектабельных мужчин с детьми. Надо будет это тоже запомнить.

Проблемы начались тогда, когда мальчики проснулись. Слава богу, проснулись они не одновременно! Сначала свои глазоньки разлепил Даниэль. Закряхтел, завозился. Я тут же сунул ему бутылку с едой в рот. Причмокивая, он начал энергично лопать молочную смесь. Я даже порадовался, что пока все так просто. Бежать домой очень не хотелось. Мари нуждалась в полноценном отдыхе. Когда Дэнни поел, я извлек его из коляски и поставил вертикально. Честно говоря, не сильно помню зачем, но Мари велела сделать это обязательно. Я походил немного с ребенком на руках, рассказывая, что вот это дерево, это парк, а это его дядя Том, который его очень любит и никому не отдаст ни за какие миллионы. Дэнни кряхтел, краснел, а потом… Мое плечо моментально пропиталось молочной рвотой. Я перепугано схватил ребенка и начал крутить. Дэнни подобное отношение не понравилось, поэтому он заорал, разбудив брата. Алекс зевнул, распахнул глаза, оценил обстановку и тоже принялся орать. Я скакал с ними вокруг лавки, совершенно не понимая, что делать. Если Дэнни отравился смесью, то давать ее Алексу нельзя! Но Алекс хочет есть, потому что соску он постоянно выплевывает. Что же делать? Что делать? Господи, что делать? Помогите кто-нибудь!

— Вам помочь? — обратилась ко мне милейшая фрау лет сорока.

— Чем? — рявкнул я на нее.

Она пожала плечами.

— Все равно мне кажется, вам нужна помощь.

— Его вырвало, — повернулся я к ней испачканным плечом. — Второй хочет есть…

Женщина оценила масштаб катастрофы.

— Ничего страшного, это простая отрыжка. Первый раз на прогулке с сыновьями? — Она достала бумажную салфетку и принялась оттирать с меня рвоту.

— Первый, — постарался улыбнуться я. — Жена устала, я хотел ей помочь.

— Понимаю. Мой тоже боялся всего, ребенок чихнет, а он уже в обмороке. — Она забрала… Она забрала… Я с ужасом понял, что забыл кто в каком боди. — У вас есть еда?

Я торопливо извлек из термоса бутылочку с едой для ребенка. Женщина удобно устроилась на лавочке, а я начал успокаивать… Черт! Я забыл кто какого цвета!

— Я троих вырастила, — говорила мне фрау, сюсюкаясь с ребенком. Мой перестал орать и теперь причмокивал соской. — Как его зовут?

«В зеленом Дэнни, в голубом Алекс»? — вспыхнуло в памяти. Нет, не так, все наоборот! Или…

Фрау глянула на меня удивленно.

— Они близнецы, я их путаю. Один Алекс, второй Дэнни. Только я теперь не знаю, кто из них кто. Они совсем одинаковые. Жена еще как-то различает… по ушам… и этому… как его? Поведению…

— А вы ниточки на ручки привяжите, — рассмеялась женщина. Она вернула мне бутылочку и поставила ребенка вертикально. — И, кажется, кто-то испортился, — скривилась.

— В смысле испортился? — не понял я.

— Ну, в смысле, вам жена дала запасной памперс и салфетки?

Она достала из коляски тонкое одеяльце и расстелила его на лавочке. Я покопался в сумке, извлекая все, что приготовила Мари на прогулку.

— Ого, — улыбнулась фрау, заметив мой список. — У вас заботливая жена. Давайте мне сюда салфетки, бутылку с водой, крем и чистый памперс.

— А это не опасно? — на всякий случай спросил я.

— Гораздо опаснее ходить в грязном памперсе — раздражение может быть.

— А не холодно?

— На улице почти тридцать! Я бы вам посоветовала и памперс снять, чтобы не перегреть яички, но, думаю, вряд ли ваша супруга желала вам зла в виде стопки мокрых пеленок. Поэтому, давайте сюда новый памперс.

Фрау ловко раздела ребенка.

— Сколько им? Месяц?

— Два, — поправил я ее без всякой задней мысли, поливая из бутылки на нашу грязную попу, при этом ребенок надрывался на весь квартал.

Она как-то странно на меня покосилась.

— И такие маленькие? — хмыкнула.

— А что не так? — напрягся я.

— Мои в два совсем по-другому выглядели.

— Жена не доносила. На два месяца раньше родила.

Она вытерла насухо каждую складочку, смазала все кремом и закрепила липучки памперса на животике малыша.

— Ну, у близнецов это нормально. Они всегда раньше срока рождаются, — успокоила. — Так значит ты, маленький, торопыжка? — ласково заворковала она с ребенком. Тот недовольно вопил и брыкался.

— Торопыжка, — согласился я, глядя, как она ловко засовывает мальчишку в боди.

Переодетый карапуз еще повозмущался и затих. Все это время малыш у меня на руках не издал ни звука.

— У вас Алекс, — нашелся я. — Да, точно! Алекс капризничает, особенно когда его раздевают. А Дэнни спокойнее.

— Алекс? — улыбнулась фрау, тиская ребенка.

— Александр, — гордо выпятил я грудь.

— Александр, — повторила она. — Вылитый папа. Даже ушки такие же.

Почему-то этот комплимент показался мне самым лучшим в жизни. Я довольно кивнул и покрепче прижал к себе Дэнни. «Вылитый папа. Даже ушки такие же». И пусть я не их папа, но… Слышал бы это сейчас Билл… Он бы больше не сомневался, чьи это дети.

Потом мы валялись с детьми в парке на одеялке. Точнее дети валялись на одеяле, а я лежал рядом на траве и всячески с ними забавлялся. Они махали ручками, дрыгали ножками, гулили и пускали пузыри. Когда я щекотал их, они смешно смеялись. Они чихали одновременно, улыбались одновременно, они одновременно поворачивали головки. Я наблюдал за ними и не мог налюбоваться. Когда-то мы с Биллом были такими же. И мама возилась с нами точно так же. Вот только у мамы был папа, а Мари у меня одна. И Мари нужна помощь, иначе она вообще исчезнет.

— Вы бы детей с солнца убрали, иначе они у вас перегреются и обгорят, — порекомендовала юная фрау с коляской.

Я торопливо передвинул нас в тень.

— И воды им дайте, у малышей очень быстро наступает обезвоживание, — кинула она уже в сторону, через плечо, удаляясь от нас. Все-таки есть что-то полезное в таких прогулках.

Алекс выдул всю бутылку воды. Дэнни покряхтел, поплевался и отказался. Маленький, чуть Алекса жаждой не заморил. Я смотрел на часы. Скоро детей надо будет опять кормить, пора выдвигаться в сторону дома. Надеюсь, Мари хоть немного отдохнула.

Мари спала так крепко, что даже не отреагировала на наше возвращение. Я тихонечко прошел в комнату, держа детей на руках. Посмотрел на нее и понял, что не могу разбудить. Совсем не могу. Рука не поднимается. Да, конечно, мама ей помогает, когда у нее есть свободное время. Ну а что мама? Мама приходит к ней на пару часов, с детьми она не гуляет почти. Хорошо, если просто поесть принесет. А так она круглосуточно одна с ними. Я аккуратно положил близнецов в кроватку и начал быстро собирать вещи — если я заберу их до завтра, Мари же не расстроится? Надо взять соски, бутылки, еду, памперсы… Если что-то не хватит, доеду до какого-нибудь круглосуточного магазина. Я закинул все в пакет. Написал ей записку. Сьюзен обрадуется близнецам, я знаю. Она очень любит детей. Только проблема — как их вести. Коляска у нас была самой обычной, без переносок и специального приспособления для машины. Я осторожно положил детей на переднее сидение и очень медленно поехал в ближайший детский магазин за креслами, молясь, чтобы какой-нибудь придурок не влетел в меня.

В магазине меня моментально облепили молоденькие продавщицы, которые наперебой начали предлагать самые нужные из ненужных вещей. Мы с парнями ходили по залу, величественно указывали взглядами на понравившиеся вещи и они тут же перекочевывали с полок в тележку, которую катила продавщица (потому что у меня обе руки были заняты). Правда, еще пришлось купить какие-то ненужные пока нам штаны, которые Алекс сможет носить хорошо если лет через десять, но племяш так в них вцепился обеими ручонками, что я понял — без боя не отдаст. Пришлось взять. Шмоточник. Весь в отца. В отделе игрушек они на пару начали капризничать, пришлось завершать с шопингом. Дети устали, и если начнут орать, я ж помру прям там у кассы. Я, особо не выбирая, указал взглядом в два кресла и проследовал на выход. Нда, чек за поход в магазин мало отличался от чека, который Билл получал, затариваясь всякой фигней в бутиках. Все-таки дети — это затратно. Нет, я точно придушу своего брата. Мне немного дадут, я буду в состоянии аффекта.

Новые примочки и кресла парням понравились. Всю дорогу я слушал, как они гулят и гремят погремушками. Я плавно вел машину, чувствуя какую-то потрясающую ответственность за двух маленьких людей в своем салоне. Это не было похоже ни на что. Это было что-то новое и совершенно другое. Это было классно. В багажнике лежала куча игрушек, развивающих ковриков, одежда и детская косметика. Мои племянники ни в чем не будут нуждаться. У них будет куча всего. Они будут самыми лучшими и самыми крутыми пацанами в школе!

— Том, ты вообще головой думаешь, когда что-то делаешь, или ты в нее только ешь? — шипела на меня Сьюзен, злобно тараща глаза.

— Детей надо покормить, — строго сказал я.

— Я не умею обращаться с детьми!

— Учись. Ничего сложного в этом нет.

— И не собираюсь! Вот когда будут свои дети…

— Это — мои дети! — зло процедил я. Мальчишки в две глотки орали на всю квартиру. — И их надо покормить.

— Что еще им надо сделать? — ехидно скривилась она.

— Помоги мне, их надо покормить.

— Ты их притащил, ты их и корми. Или ты решил облагодетельствовать детей всех нищих?

Я чуть не двинул ей по морде. Удержался с огромным трудом.

— Ты мне поможешь?

— Нет! Нет! Нет!

— Ну и иди к черту!

Я подогрел воду, развел смесь и попытался накормить мальчиков. Близнецы категорически отказывались есть. Дэнни крутил головой и проливал содержимое бутылочки, Алекс к соске даже не присасывался. Я качал их, рассказывал сказки, совал в рот соски — бесполезно. Чтобы не слышать детские крики, Сью сделала телевизор на полную мощность. Меня это жутко бесило. Еще через час я готов был разбить телевизор о ее голову, а детей выкинуть в окно. Выхода не было, надо признать поражение и позвонить Мари. Я вспомнил ее затравленный вид вчера, ее жуткие синяки под глазами сегодня, и понял, что… Да черта с два! Чтоб я с двумя горлопанами не справился!

— Мам, мам, привет, мам… Приезжай, пожалуйста, а. Я не могу больше, мам. Они орут и орут… Я сойду с ума, мам…

К маминому приезду в квартире стало тихо хотя бы на телевизор. Поняв, что я не собираюсь отвозить детей обратно, Сьюзен сама уехала к родителям. По крайней мере, теперь я знаю, как она относится к детям. И не могу сказать, что это плюс в ее копилку.

Мама достаточно быстро успокоила Алекса, сказав, что он всего лишь хотел пить. Напившись, он сыто выпустил воздух и отрубился. С Дэнни было хуже. Он категорически отказывался успокаиваться, орал, сучил ножками и явно проявлял беспокойство. К тому времени я уже настолько устал, что, казалось, вырублюсь следом за Алексом. Малыш лежал у меня на груди и забавно сопел, сладко причмокивая губками.

— Он какал? — спросила мама.

Я пожал плечами.

— Утром не знаю, а днем нет.

— Понятно, — вздохнула она. — Животик болит у маленького. Противный Том не проследил, покакать не помог…

Противный Том мысленно умолял маму только об одном, чтобы она осталась на ночь, иначе он тоже сейчас будет орать и сучить ножками.

Я отказался смотреть, что мама делала, чтобы избавить ребенка от такой деликатной проблемы, как запор, зато результат не заставил себя долго ждать. Через несколько минут дом наполнился тишиной. Мама аккуратно сняла с меня пригревшегося Алекса и переложила его поближе к Дэнни. Алекс попробовал возмутиться, но близость брата подействовала на него успокаивающе. Он лишь недовольно пискнул и снова затих.

— У меня состояние дежа-вю, — ласково улыбалась мама, глядя на детей, оккупировавших постель дяди. — Я чувствую себя на тридцать лет моложе. Надо же какие у вас сильные корни. Мне так и хочется одного назвать Томом, а другого Биллом. Даже характеры похожи. Ты был более спокойным и независимым, как Дэнни, а Билл всегда был ласковый и истеричный, как Алекс. Я очень благодарна Мари, что она не забрала детей и не уехала к родителям в Канаду или Россию, хотя лично я так и сделала бы — забрала детей и свалила подальше от их отца-кукушки. Каулитцы должны расти в своей семье. Даже если их отец оказался… — мама грустно вздохнула. Я заметил, как дрогнули ее губы. Она резко отвернулась, словно стыдясь моего взгляда.

— Все равно она могла подать заявление в суд на установление отцовства и обязать Билла платить ей алименты.

— Зачем? — хитро глянула на меня мама, выпроваживая из спальни и закрывая за собой дверь. — Мария очень умная девушка. Нет отца — нет проблем. Дети только ее. Куда хочет — туда летит, хоть завтра, хоть послезавтра, хоть в данный момент, и никто ей не указ, не надо ни за кем бегать, не надо никого умолять дать разрешение. Отсутствие записи в графе «Отец» и их российское гражданство решило многие ее проблемы, а Биллу и нам только создало. Мы никто для этих детей. Она может сейчас позвонить в полицию и сказать, что ты их украл.

— Мам, о чем ты? — возмутился я. — Какая полиция? Какое гражданство? Какой «забрать и уехать»? Ей жрать нечего! Ты видела ее холодильник? Там же мышь сдохла от голода!

Мы ушли в столовую. Мама провела быструю ревизию в холодильнике, выясняя, чем меня можно накормить. Усмехнулась, увидев стратегический запас пиццы. Освободила одну из упаковки и закинула ее в микроволновку.

— Том, проблемы с деньгами в случае с Мари — это очень временные проблемы. И ты это отлично знаешь. И еще ты отлично знаешь, что она сама в состоянии заработать на содержание себя и детей. Ты же не думаешь, что она будет сидеть дома и ждать милости от твоего брата? Пока у нее есть, за что цепляться здесь, в Германии, она будет торчать в стране, и будет позволять нам общаться с детьми. Как только последняя ниточка оборвется, Мари мгновенно упорхнет, только ее и видели. Именно поэтому я всеми силами пытаюсь ей показать, что у нее тут есть семья и она может на нас рассчитывать.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. И уже тот факт, что она пришла к тебе ночью с детьми, а не к кому-то еще, говорит о том, что она считает нас своей семьей, даже не смотря на мужа-кукушку. Ты ведь останешься, да? — жалобно сложил я брови домиком. Маму всегда подкупало подобное выражение лица.

— Останусь, что с тобой делать? Как она тебе детей доверила? — поставила передо мной стакан с соком.

— Никак. Она спала, и я не стал ее будить. Мари так плохо выглядит, что мне хочется отправить ее куда-нибудь отдыхать.

— Она еще не ест ни черта.

— Я заметил. Утром сделал омлет с сосисками, так она и половины не съела. А омлет вкусный получился.

— У нее депрессия. Когда у нас с детьми жила, иногда за день и стаканчик йогурта не осиливала. Хоть насильно ее корми. Том, может, ты поговоришь с братом? Ну, не дело это. Каулитцы должны быть Каулитцами, а не кем-то там еще, они должны жить со своей семьей. На Мари пока еще можно повлиять, но как только она придет в себя — всё, мы потеряем детей.

— А что я могу, мам? Ну, поговорю… И дальше? Думаешь, Мари его простит?

— Она мать его детей. Запомни, любая мать хочет, чтобы у ее детей был отец, хочет рассказывать ему о чем-то, ходить с ним гулять, хвастать подругам, какой отец ее детей замечательный папа. Она сейчас в том состоянии, когда легко согласится вернуться.

— А Биллу это надо? — пристально глядя ей в глаза, спросил я.

Мама вздохнула:

— Он сам не знает, что ему надо. Еще эта свадьба… Он очень агрессивен, он как будто прет против всех, как будто вызов бросает — ах, вы этого не хотите, тогда я именно так и сделаю. Только кончится все для него плохо, Том. И я не знаю, как его защитить. Когда рядом была Мари, я была спокойна за него. А с этой…

— Значит, ему надо пройти через это, мам. Плохо, что люди от его новой блажи страдают.

— Дети, Том, страдают. Мы, наверное, какие-то несчастливые. Ваш отец бросил меня с вами… Теперь вот Билл… Повторяет…

— Я поговорю с ним, мам, не переживай. Знаешь, мне сегодня в парке несколько раз сказали, что дети очень похожи на меня, а значит на Билла. Мне кажется, когда он это узнает, то сомнений больше не будет, чьи они. Я поговорю с ним.

Я не сдержал слово, данное маме. Я несколько раз пытался поговорить с братом. Билл тут же превращался в смесь дикобраза и скунса — он «выстреливал» иглами и струей вони, отчего все попытки вправить ему мозги проваливались с треском — я реально рисковал получить дыроколом по голове. Я не понимал, что с ним, не узнавал его. Казалось, Билла подменили. Создавалось впечатление, что Мари нанесла ему какую-то серьезнейшую обиду, которую он не может простить и из-за которой он бесится и ничего не хочет слышать о бывшей возлюбленной. Тогда я зашел с другой стороны — решил поговорить об их отношениях с Марией. Вот так однажды вечером сел на ее малюсенькой кухоньке, разложил перед ней все свои карты, объяснил ситуацию и попросил помочь. Мари было неприятно вспоминать. Она сказала, что первые звоночки зазвучали еще три года назад, когда стало ясно, что группа перестала быть востребованной и надо принимать какое-то решение. У Билла началась депрессия, и отдушину он нашел в моей новой девушке, с которой я вознамерился жить с ними в одном доме (это Мари уже потом поняла, когда пыталась решить их проблему с психологом). Я закусил губу. Это была очень неприятная история. Мари, честно говоря, даже половины не знала. Мы тогда проводили очень много времени дома, у нас с Мари нашлись общие темы и идеи, которые мы хотели реализовать, а Билл как-то выпал из нашего поля зрения. Как раз я задумался о студии, мы ездили с ней на переговоры, подыскивали помещение. И Билл в конце концов… приревновал ее, обвинив меня, что я намеренно увожу его жену. Он всегда был ревнив. Рядом с ним Отелло — малолетний шалунишка. Чтобы снять подозрения с Мари, я привел в наш дом Линду, представил ее своей девушкой и сказал, что мы будем жить вместе, ибо мне надоело ездить трахаться на сторону, когда у меня есть собственная огромная спальня. Что началось… Главным источником бед в семье тут же стала несчастная Линда. Билла в ней раздражало всё, начиная от зубной щетки в моей ванной, заканчивая педикюром на ее ногах. Через два месяца я переехал в отдельную квартиру, потому что Билл не давал прохода бедной девушке. Мари тогда еще морщилась и виновато говорила, что брат, похоже, меня ревнует, потому что вроде бы я всегда был рядом, всегда его, а тут меня надо с кем-то делить. Правда, с Линдой мы все равно долго не протянули, но возвращаться домой я не стал. Так мы и жили раздельно, и я с горечью вспоминал, как готовил всем по утрам кофе и омлет, жарил тосты, а вечерами мы втроем ужинали и делились мыслями. Мне не хватало моей семьи, не хватало брата, не хватало Мари, меня мучило одиночество и… зависть. За эти годы Мари стала мне очень близка. Я смирился со многими вещами, запретил себе думать о ней, мне достаточно было просто видеть ее каждый день и желать спокойной ночи каждый вечер. Спасала совместная работа и совместные проекты. По утрам мы все так же пили кофе, но уже в офисе, болтали о делах, делились мыслями, смеялись, и мне даже в голову не приходило, в каком аду я бросил свою девочку. А полтора года назад в моей жизни появилась Сьюзен, но это уже совсем другая история. А тогда, когда мы с Линдой съехали, я и подумать не мог, что Билл найдет себе новую жертву — Мари. Она много раз пыталась поговорить с ним, чтобы выяснить причину раздражения. В моменты откровений он жаловался, что устал, никому не нужен, потерял смысл жизни, больше не видит цели. Иногда Билл взрывался, и в их жизни наступал Армагеддон, иногда они по несколько недель и даже месяцев жили душа в душу. А потом Билл все чаще стал говорить об изменах Мари. Он видел их везде, он искал их всюду, он вдруг мог разораться, если кто-то звонил Мари на мобильный и номер не определялся. Он разогнал от нее всех друзей, он окружил ее тотальным контролем. При этом он изменял ей сам. Постоянно. Он приходил домой под утро, закатывал скандалы, устраивал сцены. Мари стойко держалась полгода, а потом ушла — не выдержала.

— Понимаешь, я никогда ему не изменяла, ни разу, — тихо говорила она, глядя в никуда. — Я знала, что он гуляет, отлично это знала. И он знал, что я в курсе его измен. Но он словно боялся, что я не выдержу и отомщу ему тем же. Он говорил, что слишком молод, ничего в этой жизни еще не попробовал, а я ему мешаю жить по полной. При этом я оказалась как будто запертой в шкафу, из которого меня никуда не отпускали. Я смотрела на ситуацию со стороны и с ужасом понимала, что у меня не осталось вообще никого рядом — только он. Он же даже тебя выжил! — Мари посмотрела на меня с тревогой и какой-то надеждой. Я кивнул на всякий случай. Наверное, она права — близнец искал повод очистить территорию и он ее очистил. Я только не понимаю, зачем… — Билл как змея менял шкуру. Его крючило, ломало, ему было плохо, и он делал плохо окружающим. Он словно выдавливал всех, сам заполнял помещение, но тоже в нем не помещался, поэтому он крушил стены. Не знаю, как это объяснить… Он трансформировался, и эта трансформация уничтожала окружающий его мир. Он как огонь пожирал все вокруг себя, понимаешь? Он оставил мне какой-то пятачок, с которого я не могла никуда уйти, мне нечем было дышать, меня обжигало, на котором я загибалась, а он «облизывал» меня пламенем и следил за реакцией — сдохнет или еще можно поиграть? А потом я залетела. Когда я окончательно приняла решение уйти от него, я тупо залетела! Вот такую свинью подложил мне организм! Смешно даже… В тот день я смотрела на тест и не понимала, что делать. Вроде бы я в том возрасте, когда уже надо рожать, но у меня семья рушилась на глазах, куда на этих руинах рожать? Я сказала об этом Биллу. Том, он так обрадовался! Я даже не ожидала от него такого! А спустя несколько недель он вдруг начал гундеть, что дети не его, что я их нагуляла, что мне надо пойти и немедленно сделать аборт. А какой аборт, когда дети в животе уже шевелятся, и я их чувствую! Я ему объясняла, что у меня никогда в роду не было близнецов, ни у кого, что если он мне не верит, мы можем сделать тест на отцовство, а он смотрит на меня с ненавистью и опять своё — блядские выродки. А когда в больнице дети лежали на выхаживании, он приехал на них посмотреть, и врач при мне ляпнула, что блондинчики хорошенькие получились. Мама черная, папа черный, а дети — блондины!

— Папа крашеный черный, — поправил я.

— Вы все равно темные, шатены. Веришь, в тот момент я поняла, что всё, только что эта тетка поставила точку в истории моей семьи. Ну а потом… Потом ты уже все знаешь…

— Почему ты ничего не сказала мне?

— А что я должна была тебе сказать? — вскочила она и взмахнула руками. — Ты всегда его прикрывал! Ты врал мне! Ты постоянно мне врал! Я думала, что ты заодно…

— Дура! — рявкнул я на нее. — Я просто не хотел тебя расстраивать!

— Вот и я не хотела тебя расстраивать!

Я замолчал, покрутил в руках сигареты, но курить не стал.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся? Ты сама хочешь к нему вернуться? Только честно.

Она включила чайник, достала чай и сделала нам бутерброды.

— Не знаю, Том. Я так устала от него за эти два года, что не знаю, хочу ли я вообще иметь с ним хоть какие-то отношения. Я не хочу от него ничего. Ни денег, ни его присутствия, ни общения с детьми. Меня трясет от мысли, что весь этот ад может повториться. Я любила другого человека, я знала любовь другого мужчины — сильного, решительного, временами отчаянного, но нежного, страстного и любящего. Я понимала его с полу-взгляда, с полу-жеста. Я два года пыталась научиться любить нового Билла, находила в нем что-то свое, что-то особенное. Нам всем было трудно — тебе, Георгу, Густаву. Но вы как-то нашли другую дорогу, а Билл нашел другого себя. И этот другой убил мою любовь. Если бы он стал таким же, каким был, тем ласковым, заботливым человеком, от присутствия которого рядом я таяла, то, возможно, я бы захотела вернуться в свое гнездо и забыть весь этот кошмар. Но ты же понимаешь, что это фантастика. Сейчас я словно заморожена в айсберге — ничего не чувствую, летаргический сон какой-то. Я даже к детям ничего не чувствую. Они есть, материнский инстинкт бережет их и заботится, но внутри у меня пустота изо льда.

— Мама сказала, что у тебя послеродовая депрессия, поэтому ты капризничаешь, — улыбнулся я ей. — Ничего, все образуется.

Мари поставила передо мной чашку с чаем и положила бутерброды.

— Да, образуется. Только надо найти нормальную работу.

— Зачем? У тебя есть я. У детей все есть, у тебя полный холодильник. Переедешь на новую квартиру с первого августа, все-таки найдем тебе нормальную няню, и ты сможешь больше заниматься собой. Дети подрастут, вернешься на студию. Куда я без тебя?

— Дело не в этом. На студию я не хочу возвращаться, сам понимаешь, там Билл. Ты же не оставишь брата безработным. А дома… — Мари забавно покраснела. — Дома я деградирую. Мне не с кем поговорить…

— Как тебе не стыдно! — возмутился я. — Я к тебе приезжаю каждый день после работы. Весь вечер провожу с тобой и детьми, купаю их, играю с ними. Мы вечерами с тобой вместе гуляем, я рассказываю тебе о себе, а ты о себе. Я укладываю вас всех спать и сам валю домой! Что значит, тебе не с кем говорить?

Мари смущенно потупилась, сделала смешную моську, а потом призналась:

— Я подсела на сериалы. Я смотрю их три штуки каждый день. Сегодня я нашла четвертый интересный сериал. Том, я ненавижу сериалы.

— Так не смотри!

— Так днем только сериалы и показывают! Сериалы и ток-шоу. Еще не известно, что хуже! Мне не хватает людей, не хватает общения и какого-то дела. Я не домохозяйка, я тупею дома. Через месяц мне не о чем будет с тобой говорить! Только о том, как Яго спас Морену, после того, как эта дура поперлась купаться на горную реку и навернулась с крутого берега!

— Ой, дьявол, — скривился я. — Не дай бог…

— Кстати, интересный сериал, — со знанием дела заверила она меня.

Я рассмеялся.

— Мари, у тебя маленькие дети. Мне не в лом вас содержать, честное слово, только в радость. Я хочу приходить к тебе каждый вечер, хочу ужинать с тобой, хочу целовать тебя перед сном и желать тебе спокойной ночи, как раньше. Если ты опять дорвешься до работы, то дети точно осиротеют.

— Том, но ты же не можешь содержать нас вечно.

— Это не твоя забота. Считай это инвестициями в будущее моих племянников.

— К тому же ты всегда делал самый вкусный кофе по утрам, так что тем более не честно.

— Это намек? — поиграл я бровями.

— Угу… Зная связи Сью, я перейду ей дорогу только тогда, когда решу свести счеты с жизнью.

Я покровительственно накрыл ее кисть своей:

— Для начала ей надо будет убрать меня. А я сволочь живучая. Все равно, Мари, я не понимаю…

Она задумчиво вздохнула и беззаботно махнула свободной рукой:

— А, не парься. Мне психолог сказал, что в жизни не всегда есть логическое объяснение поступкам. Иногда люди просто их совершают. И всё. Да и Билл… Ну что он видел до меня? Только работу? Со мной он видел только работу. А вот остался без работы, и ни меня, ни работу видеть больше не хочет. Это его выбор и его решение. Пусть будет так. Возможно, я тоже была где-то не права, может быть я на него чем-то давила или раздражала, может быть мои слова его оскорбляли или еще что-то… Ты же понимаешь, я не могу адекватно оценивать эту ситуацию. Я чувствую себя униженной и оскорбленной, поэтому оправдываюсь и обвиняю. Скорее всего, у Билла тоже есть ко мне претензии. И он так же чувствует себя униженным и оскорбленным, поэтому оправдывается и обвиняет. Я ведь, Том, тоже не пушистая зайка. Мы же спорили, ругались, ссорились. Иногда я его злила и доводила, провоцировала… Уверена, Биллу есть, что мне предъявить. У каждого своя правда, Том. Когда он успокоится, ты поговоришь с ним, и он все объяснит. Не волнуйся, со мной всё будет в порядке. Жизнь в любом случае продолжается. Может быть, меня уже ищет мой настоящий мужчина, только из-за Билла он не мог меня найти. А теперь я свободна и у него есть шанс.

Ну-ну… Только пусть попробует к тебе подойти, я этому «настоящему мужчине» быстро объясню, где выход находится.

И все-таки, чтобы она там не говорила, но я чувствовал ее боль, иногда видел по утрам заплаканные глаза, когда находил время и неожиданно заезжал к ним на чашечку кофе, иногда видел, как она «подвисает», задумываясь о чем-то своем, и даже несколько раз ловил ее тоскливые взгляды на себе. Да, я знаю, что не меня она хотела бы видеть рядом со своими детьми, и было бы логичнее дать ей возможность переболеть в одиночестве, но именно в одиночестве я безумно боялся ее оставить. Я заставлял ее есть по вечерам, придумав «традицию» — семейный ужин, вытаскивал на улицу, чтобы соседи видели — Мари не одна. Я забирал детей на выходные (из-за этого мы вусмерть разругались со Сью, теперь выходные я проводил с детьми и мамой, а Сьюзен с родителями), чтобы Мари могла отдохнуть и поспать. Месяц… Это был самый волшебный месяц в моей жизни. Голова была забита Мари и мальчишками. Я улыбался. Я просто ходил и счастливо улыбался. И никто не мог испортить мне настроение — ни недовольная Сьюзен, которой я врал про навалившуюся работу, репетиции в студии, сочинение новых песен, переговоры, совещания и прочую муть, ни брат, который бесился, когда я начинал капать ему на мозги про детей и про то, что он их бросил, ни даже Тина, которую я вообще уволил. Правда, Билл попытался за нее вступиться, назвав меня мелочным и мстительным ссыкуном, но мне было все равно. Каждый вечер меня ждали два чудесных мальчугана, ужин и женщина, которая очень старалась улыбаться. А я ждал первого августа, когда смогу перевести ее на новую квартиру, в другой район, откуда мне будет удобнее ездить и на работу, и домой.

— Кто это? — усмехнулся Билл, закрывая дверь за очередной кандидаткой на должность няни. — Твоя новая секретарша?

Я читал копию рекомендательного письма следующей жертвы моего дотошного внимания.

— Нет, бывший претендент на роль няни для близнецов. — Я смял ее резюме и отправил в корзину. Мутная она какая-то.

— Ммм, а я думал, ты решил перейти на пожилых секретарш, — брат развалился в кресле напротив меня.

— На фиг? Или ты решил обратить свой взор на женщин в возрасте? — Да, вот эту можно посмотреть. Я заглянул в ежедневник и быстро набрал ответ в форме письма.

— Нет, но няню я бы тоже брал помоложе. Очень удобно.

— Ты по делу или как? — оторвался я от монитора.

— По делу.

— Излагай.

— А что, на брата у тебя уже времени нет? — изогнул Билл бровь и улыбнулся.

— В отличие от брата, я работаю.

— Тяжело жить на два дома?

— Я обязан перед тобой отчитываться?

— Интересно. Сьюзен в курсе?

— А мне нет.

Зазвонил телефон. Это был мой менеджер из агентства по подбору персонала.

— Герр Каулитц, можно ли перенести встречу на двадцать шестое июля? Время любое. Фрау Орловски не сможет двадцать пятого числа.

— Окей, давайте двадцать шестого в три. Только пусть не опаздывает.

— Конечно, спасибо большое.

Менеджер быстро распрощалась. Я сделал пометку в ежедневнике и планинге.

— Двадцать шестого в три? — переспросил Билл, хмурясь. — Вообще-то в этот день у меня свадьба, и мы будем ждать вас со Сьюзен. Хочешь сказать, что ты не пойдешь?

Черт, я совсем забыл!

— Билл, я с большой радостью приду к тебе на свадьбу… — начал я.

— И я хотел поговорить с тобой по поводу нашего медового месяца, — перебил он. — Я бы хотел, чтобы вы со Сью поехали с нами.

— Билл…

— Мы планируем провести медовый месяц на Багамах. Чудесное место. Тина уже подобрала нам отель…

— Билл, я с большой

— Он шикарный,

— радостью приду

— все как ты любишь —

— к тебе на свадьбу,

— полный релакс.

— но я не горю никаким

— К тому же потом мы хотим

— желанием идти

— поехать в Майями на шопинг.

— на свадьбу к Тине.

— Что? — его желваки заходили.

— Что слышал, — смотрел ему в глаза.

— Тебе придется уважать мою жену.

— Кто меня заставит?

— Я.

— Рискни здоровьем.

— Это моя жена, — зашипел он.

— Твоя жена воспитывает твоих детей и нуждается в тебе.

— Моя жена…

— Твоя жена — человек, который был рядом с тобой тринадцать лет, который родил тебе двух сыновей, который…

— Это не мои дети! — сжал он до белизны пальцы.

Я ухмыльнулся.

— Билл, ты можешь заниматься моральным онанизмом сколько тебе угодно.

— Заткнись!

— Ты можешь сколько угодно строить из себя жертву неудачного аборта.

— Захлопни пасть! — вскочил он.

— Но ты отлично знаешь, что это твои дети. — Я на всякий случай откинулся на спинку и чуть отъехал от стола.

— Не твое дело!

— Моё, Билл. Это моё дело. Именно поэтому ты отказываешься от экспертизы, потому что тогда придется признать, что ты урод, который заставил голодать своих родных детей. Забыл, как мать билась, когда от нас ушел отец?

— Не трогай мою мать!

Я рассмеялся.

— А чего ты так завелся-то? Плохо спишь ночами? Совесть мучает? Тебе мерещится плач своих голодных детей?

Билл наконец-то совладал с собой. Он гордо вскинул голову и ядовито улыбнулся.

— А ты, как я вижу, уже подсуетился? Ты же всегда на нее слюни пускал. Даже все твои бабы были на нее похожи. Признайся, дрочил, когда мы трахались? — он игриво подмигнул. — Что ж, лови момент. На моем фоне ты сейчас будешь особенно выгодно смотреться.

— На твоем фоне сейчас кто угодно будет выгодно смотреться, даже Йоахим Кролл[1].

Билл вспыхнул и покрылся красными пятнами. Ноздри гневно раздулись. Глаза заблестели ненавистью. Я смотрел на него покровительственно, с легкой ухмылкой.

— Мне вот только одно не понятно: по какой причине ты так с ней носишься? — сказал он неожиданно спокойно. — Неужели до сих пор любишь? Или просто имеешь на нее виды? Так я не жадный. Помнишь, как ты ею со мной поделился? Помнишь, как подарил великодушно? Так и сказал: «Пользуйся, брат». Так я попользовался. Можешь забирать этот секонд-хенд обратно. Эта старуха мне больше не нужна. Ни она, ни ее выродки. Пользуйся, брат.

Если бы нас не разделял стол, я бы набил ему морду. Меня словно пружиной выкинуло из кресла. Теперь я чувствовал, как кожа пошла красными пятнами, ноздри раздулись, а глаза заблестели. Я до боли сжал кулаки и зубы. Билл смотрел на меня с интересом.

— Эк тебя торкнуло. А говорил, что между нами никогда не встанет женщина, — произнес расстроено. — Я буду тебя ждать в следующую пятницу. Перенеси встречу, все-таки не каждый день брат женится. И я забронирую вам номер со Сьюзен. Хочу, чтобы ты был рядом, Том, и радовался за меня. Вылет в воскресенье в пять утра.

Он повернулся и вышел. У меня было ощущение, что мне нагадили на голову. Хотелось вымыться.

В тот вечер я бесцельно шатался по городу. Я не мог поехать к Мари. «Пользуйся, брат» — именно так я и сказал ему много лет назад, отказываясь от бесшабашной русской девушки. Я подарил ее ему, подарил, зная, что она явно пришла по мою душу… Точнее тело. Я оберегал ее все эти годы, прикрывал, скучал, если долго не видел. Я испортил ей жизнь. Если бы тогда я дал ей возможность вернуться домой… Если бы не дозвонился… Она же уходила несколько раз, убегала от моего сумасшедшего брата, я всегда возвращал ее. Зачем? Я — ублюдок, который испортил жизнь другому человеку. Если бы группа была, если бы я не ушел из нашего дома, если бы все было нормально, то и у нее все было бы нормально. А сейчас у нас нет ничего, кроме кучи долгов и трех разрушенных жизней.

— Том, о чем ты мечтаешь? — Сьюзен сидела на мне сверху и разминала плечи, массировала спину.

Я смотрел в окно на бело-желтый фонарь полной луны и думал закрыть жалюзи на ночь или не стоит.

— Ну, скажи, — протянула она. — Ты какой-то загруженный в последнее время. Так много работы? Кстати, Билл звонил вечером.

Я напрягся.

— Что сказал?

— Просил передать свои извинения, сказал, что ты поймешь. Вы поссорились? — Пальцы начали массировать кожу головы. По спине пробежали мурашки удовольствия.

— Типа того.

— Он сказал, что был не прав и просил простить его. Сказал, что ждет нас в следующую пятницу к одиннадцати у них дома.

— И всё?

— Нет, — улыбнулась она.

Моя кожа снова покрылась мурашками, только теперь от скованных мышц.

— Билл велел мне собирать вещи, сказал, что мы вчетвером полетим на Багамы в воскресенье. На две недели. Здорово, правда!

Я кивнул.

— Мы так давно нигде не отдыхали. Ты все время пропадаешь на работе, в выходные таскаешься с чужими детьми, у тебя совсем на меня нет времени.

— Сью, не начинай, — спихнул я ее с себя.

— Ну, Том, — заканючила она, обнимая меня и прижимаясь ухом к спине. Пальчик рисовал узоры на коже. — Скажи, чего бы ты хотел больше всего на свете?

Я еще раз посмотрел на луну.

— Я хотел бы, чтобы группа была, чтобы было все, как прежде… — Чтобы жить в нашей квартире, где у меня была отдельная спальня, чтобы делать по утрам на нас троих кофе, а вечером обсуждать дела, чтобы у меня был брат, чтобы Мари улыбалась, и чтобы этого кошмара не было. Чтобы ничего этого не было. Чтобы было всё, как прежде.

Сьюзен улыбнулась и чмокнула меня между лопаток.

— Какие у тебя… неинтересные мечты… Интересно, а на Багамах сейчас какая погода?

Я встал и закрыл жалюзи. Не хочу видеть эту дурацкую луну.

Неделя прошла ужасно — в суете и беготне. Я отдал Сьюзен на растерзание свою кредитку. Она звонила беспрестанно, спрашивала, какие из моих вещей я хочу взять с собой, что надо докупить, подойдет ли ей это коктейльное платье или лучше другое. Что я надену на свадьбу, потому что ей надо подобрать соответствующее платье. Дети капризничали. Мари была какой-то озлобленной, дерганной. Зачем-то сменила номер телефона. Когда я до нее не дозвонился, думал, поседею. Сорвался к ней посреди рабочего дня — испугался, что она куда-нибудь сбежит, ищи ее потом по всему миру. Мама лезла со своими расспросами мне в душу — Билл всех подключил, обложил со всех сторон. Да и сам брат был милейшим и добрейшим человеком всю неделю, ну как такому отказать? Один я не знал, как сказать Сьюзен, что на свадьбу не пойду и ни на какие Багамы не поеду. А еще во мне вдруг родился какой-то страх. Я видел истеричное состояние Мари, я знал, что она держится только на людях, я боялся оставлять ее одну. Все газеты пестрели заголовками о приготовлении к свадьбе. В новостях по телевизору обсуждали дорогой наряд невесты и кольцо с бриллиантом за полмиллиона. Тина с журналистами какого-то ток-шоу выбирала себе платье и подбирала прическу. Мари старательно растягивала губы, встречая меня, только взгляд, как у зверя в западне. Ее нельзя оставлять одну. Ее категорически нельзя оставлять одну.

Переговоры шли трудно, долго и утомили всех. Билл выторговывал нам кредит на максимальную сумму при минимальных процентах. Точнее кредит был старый, а вот процентные ставки Билл хотел новые. Пожалуй, брата можно было любить хотя бы уже за еврейский талант выгрызать максимум и отдавать минимум. Банкир сдаваться не хотел, мотивируя это тем, что мы и так пользуемся его банком исключительно за спасибо. Честно говоря, я уже так устал, что готов был сам приплатить Герберту, лишь бы тот убрался из нашего офиса в свой паршивый банк, но Билл вежливо скалился и стоял на своем.

— Герберт, у меня завтра свадьба, ну сделай же мне подарок, в конце концов! — шантажировал его брат, мило улыбаясь.

— Билл, ты пускаешь меня по миру, — не менее мило лыбился банкир.

— Мы же много лет являемся клиентами вашего банка. Герберт, ты же понимаешь…

— Герр Каулитц, — осторожно просунула голову в кабинет новая секретарша.

— Габи, я же просил не отвлекать, — бросил я раздраженно.

— Герр Каулитц, там… — Габриэлла несмело пошла в мою сторону, неся в руках трубку.

— Кто это? — Если это Сьюзен, я уволю эту тупую овцу. Сразу же уволю. Сейчас же!

— Это Мария. Там… — она запнулась. Я взял трубку.

Билл удивленно глянул на секретаря, потом вопросительно посмотрел на меня.

— Извини, Герберт, — прикрыл я трубку и вежливо улыбнулся. — Да?

— Том? — ее голос звенел от напряжения так, что, кажется, по проводам бежал ток. Сердце со всей силы дернулось в груди и сжалось до нестерпимой боли. Я почувствовал, как спина мгновенно взмокла, а руки похолодели. — Они забрали детей.

Меня все-таки шарахнуло током по всем нервным окончаниям одновременно. Я с ужасом перевел взгляд на брата.

— Кто? — еле разлепил губы, уже отлично зная ответ. Надежда билась в предсмертной агонии.

— Что случилось? — осторожно спросил Билл, внимательно следя за мной.

— Югендамт[2].

— Я сейчас приеду. Ничего не делай, никому не звони. Я уже еду.

— Том. — Ее протяжный всхлип разорвал мою грудь в клочья.

— Я сейчас… Я быстро… Я еду…

— Что случилось? — Билл попытался ухватить меня за руку, когда я пронесся мимо него. Я лишь отмахнулся, выбегая из кабинета, судорожно набирая номер матери.

Глава 3

Не знаю, с какой скоростью я несся по стоящему в час-пик городу, наплевав на все камеры, светофоры и полицейских. Меня колотило так, что пальцы сводило, а пот горошинами стекал по вискам и капал на рубашку. Югендамт — даже спустя двадцать пять лет меня трясет от этого слова, как долгие годы трясло нашу мать и отчима, как трясло всю нашу семью. Югендамт — сучий потрох, из-за которого мы среди ночи едва ли не в пижамах экстренно валили из Лейпцига в дыру под названием Лойтше, а потом еще два года не высовывали носа из дома и как шуганные драпали под родительское крыло, едва заметив чужого на улице. Югендамт — твари, из-за которых мы начали выступать на год позже, которые преследовали нас попятам, вычитывая контракты, графики гастролей, проверяли отели и еще черт знает что! Что же это за напасть на нашу семью? Почему Мари? Кто? Кто мог натравить на нее бераторов? Я лично убью эту тварь! Собственными руками.

К дому Мари мы с мамой подлетели одновременно. Наверное, у меня был такой же вид как у нее — сумасшедший.

— Что она сказала? — схватила мама меня за рукав.

— Не знаю… — Я бросился бегом в квартиру.

Дверь оказалась открытой. Я даже испугался, что русская натворила каких-нибудь глупостей. Мари сидела на диване, в самом углу, поджав ноги, обняв телефон, и смотрела на меня так, словно хотела убить взглядом. Никаких истерик или слез. Просто тяжелый, уничтожающий все живое взгляд.

— Я позвонил адвокату, он сейчас приедет сюда, — сел я рядом с ней. Нет, все-таки ревела: глаза красные и щеки красными пятнами покрыты. — Держись. Нас отбили. И твоих отобьем.

— Мари! — вбежала мама. — Как же?

Она схватила ее за предплечье и чуть сжала. Мари болезненно вскрикнула, резко отдернула руку. Мама двумя пальчиками развернула ее — на коже постепенно выступали сиреневые разводы.

— Что это? — ахнула мама.

— Сопротивление полиции, — рыкнула она, снова зажимаясь.

— Я позвонила отцу, — нервно забормотала мама, отступая. Ее голос был хриплым и дрожал. — Он сейчас поднимет все наши связи. У меня клиент один… Он не последний человек в правительстве. Ему я тоже позвонила. Он обещал помочь.

— Я тоже говорил с дедом, сейчас подключим мэрию и прокуратуру. Давай, не кисни. Все будет хорошо. Завтра дети будут дома. Ночью мы их вряд ли выцарапаем, а завтра, клянусь, завтра самое позднее днем, мальчишки будут уже дома.

— И вы с ними переедете ко мне, — жестко добавила мама. — Хватит с тебя самостоятельности. Ты для них лакомый кусок. Теперь не отвяжутся.

Мари вся сжалась, словно перед прыжком. Лицо аж почернело от гнева. Она глянула на меня. Я почему-то испугался, что Мария сейчас выставит меня вон в лучшем случае. Она резко подорвалась с места и едва ли не бегом вылетела в коридор. Мы с мамой переглянулись. Там что-то громыхнуло, как будто рассыпалось. Она явно психованно рылась в коробках, в которые собрала вещи для переезда. Я осторожно выглянул в коридор. Точно! Мари копалась в коробках, выкидывая все на пол.

— Вот! Вот, Том! — продемонстрировала она чью-то визитку. — Помнишь, мы в прошлом году были на банкете, помнишь? Там еще твои ребята выступали? Визитка! Это министр образования. Аннетте Шаван! Я говорила с ней. Помнишь? Она дала мне свою визитку и сказала, чтобы я обращалась в случае чего. Мы еще делали ряд благотворительных концертов под патронажем их министерства, а я потом ряд статей сделала для них и интервью с ней лично, помнишь?

Я выхватил визитку и умчался на кухню звонить министру образования и науки Германии. Если надо я и до канцлера дойду!

Время шло. Мы с мамой сделали всё, что могли, обсудили с адвокатом, как будем действовать завтра, потому что сегодня уже никто не работает. Детей, скорее всего, поместили в киндерхайм, и в нашу задачу входит забрать их оттуда максимально быстро, пока нам не выставили счет за их содержание, а Мари не лишили опеки. Ближе к ночи приехал отчим. Нам постоянно звонил кто-то из родственников, спрашивал, как дела. А как у нас могут быть дела? Мари сидела в углу дивана, обхватив ноги руками, и злобно смотрела перед собой. Я метался по комнате, натыкался на коробки с вещами и матерился. Мама сновала между кухней и комнатой, то порываясь всех покормить, то переставляя детские баночки с кремами, то начиная что-то бормотать про то, что недоглядела, нельзя было Мари отпускать никуда, знала же, что этим может кончиться.

— Я еще очень хочу знать, какая сука натравила на нас этих уродов. Мари, ты с соседями ссорилась? Вспомни, может кто-то что-то тебе сказал? Может еще что-то? Может, когда эти ублюдки тут были… — Я прикусил язык, чтобы не вызвать ее истерики.

Мари очень медленно повернулась в мою сторону. Если бы я верил в бога, клянусь, я бы начал молиться. Мама даже выронила чашку из рук. Мария стала похожа на ожившего демона — черные глаза, взъерошенные волосы, перекривившийся от гнева рот. Она как потустороннее животное как-то странно сползла с дивана, поднялась на ноги (и мне померещились черные крылья за ее спиной) и обжигающе посмотрела на меня. Я сморгнул несколько раз — демон, натуральный демон, даже глаза, кажется, горят алым.

— Сука! — прошипела с такой ненавистью, что человек, которому было послано непроизнесенное проклятие, должен был моментально сгореть синим пламенем.

— Кто? — отшатнулась мама. Я тоже отступил на шаг. Бля, никогда не думал, что ее можно так разозлить. Она же реально сейчас пойдет и зубами выгрызет сердце у обидчика.

— Тина, — цедила Мари сквозь зубы. Хо-хо! Похоже, брат станет вдовцом еще до свадьбы! Мари ее убьет. Совершенно точно убьет. — Она позвонила в понедельник и сказала, что если я не отвяжусь от Билла, то сильно пожалею. Сказала, чтобы я не смела ему названивать и навязывать детей. Нахуй он мне сдался! — оскалилась зло. — Я его знать не желаю! Буду с голода подыхать, но даже тогда не наберу его номера! — Краем глаза я заметил, как мама болезненно сморщилась. Слава богу, она промолчала. Представляю, каково ей слышать такое о любимом сыне… — Она еще во вторник звонила, я не взяла трубку. А в среду номер не определился, я ответила, и она опять закатила истерику. Я не стала с ней говорить, просто пошла и купила новую сим-карту.

Мы с мамой покосились друг на друга.

Ты же хотела, чтобы я с ним поговорил… — виновато глянул я на мать. Нда, как-то хреново вышло… Я целый месяц капал Биллу на мозги, что он нужен своим детям, и дети же в итоге пострадали. Благими намереньями…

— Господи, — мама уселась на ближайший табурет и закрыла лицо руками. — За что мне это всё?

Мари метнула на меня злобный взгляд. И стало ясно — она обо всем догадалась, и я буду первым, у кого она вырвет сердце. Я нервно сглотнул.

— Мари, иди в машину, поехали домой, — строго рявкнул на нее Гордон. — Симона, возьми необходимые вещи и документы, которые нам завтра понадобятся.

Резко обернувшись, Мари открыла рот, чтобы возразить, но отчим ей и слова не дал вставить, повысил голос и даже подпихнул к выходу:

— Я сказал, иди в машину. От того, что сейчас ты тут со всеми переругаешься, ничего не изменится. Ты завтра должна выглядеть, как человек, а не дерьмо собачье. Что стоим? — прикрикнул он на нас. — Быстро взяли что надо, и валим домой. Спать давно пора, а тут негде.

Домой к маме мы ехали молча. Отец вел машину, мама на переднем сидении нервно курила одну за одной. Мари сидела с каменным лицом и смотрела перед собой. Я прокручивал в голове, кому мы еще можем позвонить завтра. Вроде бы всё, что можно, я уже сделал. Остается дождаться завтра.

— Мари, а они что-нибудь сказали? Они же не могли вот так просто прийти и забрать детей? — осторожно спросил я, внутренне напрягаясь — демон, сидящий в моей доброй и ласковой девочке, наверняка где-то еще рядом.

Она покачала головой.

— Они позвонили. Сказали, что соседи, — она говорила совершенно спокойно. — Я открыла, думала, может, случилось что-то. Женщина и трое полицейских.

— Она представилась? — повернулась мама.

— Да, сказала, что из службы защиты детей, им поступила жалоба о жестоком обращении с детьми. Дэнни только-только заснул, Алекс капризничал. Она прошла, осмотрелась. Сказала, что всё поняла, велела полиции забирать детей. Я потребовала объяснений. Они начали отбирать Алекса, тот испугался, закричал. Дэнни проснулся, тоже закричал, они схватили его. Я попыталась забрать ребенка, меня скрутили, отобрали Алекса. Я вырвалась, кинулась за детьми…

Я осторожно обнял ее за плечи. Погладил по руке.

— Симона, вы извините… Я… Просто я… — замялась она.

— Я понимаю, не переживай. Завтра мальчики будут дома, а ты будешь жить у нас. Одинокие безработные мамы вызывают слишком много вопросов у ненужных людей.

— Я заберу детей и уеду в Канаду, туда, где меня никто не посмеет тронуть.

— Кто тебя отпустит? — усмехнулся я, прижимая ее к себе покрепче. — Каулитцы должны жить в семье.

— Я не Каулитц, — буркнула она.

Я заглянул ей в глаза и ласково улыбнулся:

— Ты мать детей моего брата, а значит член нашей семьи. Следовательно, тебе надо держаться поближе к своей семье.

— У тебя логика, как у блондинки, — фыркнула она.

— Какая есть, — рассмеялся я, сжимая ее руку. — Какая есть.

Слава богу, в маминой квартире нашлось место для всех. Мари она положила в гостевой комнате, меня — в гостиной на диване. Нет, конечно, я мог поехать домой, тем более, что Сьюзен обзвонилась, наоставляла кучу сообщений, но я боялся за Мари. Она была сама не своя, и хоть из «демонического состояния» вышла, все равно я переживал, что она наделает каких-нибудь глупостей. Проверяя перед сном пропущенные вызовы и смс, я наткнулся на пару пропущенных звонков от Билла и смс: «Том, что случилось? Что-то серьезное?» Я хотел написать, что у Мари забрали детей, предположительно с подачи Тины, и попросить у брата помощи — ведь он отец, он имеет на них право, он может их забрать, в конце концов. Стрелочка показывала, что у сообщения есть продолжение. «Надеюсь, это не помешает тебе прийти на мою свадьбу?» Я перечитывал и перечитывал последнее предложение, сверял с именем отправителя, перелистывал смс туда и обратно. Мысленно я отлично видел, как Билл откладывает все дела, едет с нами в Югендамт, забирает близнецов, как Мари счастливо вешается ему на шею, и из-за чертова хэппи-энда всей этой тупой истории у меня даже взыграла ревность. Только всего одна фраза — «Надеюсь, это не помешает тебе прийти на мою свадьбу?» — разрушала мою счастливую историю с ее не менее счастливым концом. Я стер его смс. Боюсь, что завтра на твоей свадьбе не будет самого главного, Билл, — твоей семьи. Отличный подарок преподнесла невеста своему будущему мужу. Аплодирую стоя.

Утром меня разбудил не привычный птичий щебет за окном, а громогласный голос деда. Я сел на диване, свесил ноги и сонно уставился на людей в гостиной — тетка с мужем, моя двоюродная сестра Анна, дед и бабушка. В столовой кто-то еще громко галдел.

— Хватит спать! — рявкнул дед и радостно хлопнул меня по плечу.

Я сонно таращился на родственников.

— Том, вставай! — противным голосом протянула кузина.

— Давай-давай, просыпайся! — потрепала меня по голове тетя Ингебора.

— Сколько времени? — прохрипел я.

— Уже почти шесть, — сообщил дядя Герман крайне недовольным голосом.

— А кто там? — кивнул я в сторону стены, разделяющую гостиную и столовую.

— Все наши приехали, — сообщила Анна. Я в ужасе уставился на кузину. — У деда есть план.

— Какой план? — непонимающе повернулся я к дедушке.

— Как спасти детей!

— Дед! — простонал я. — Ну какой план? В девять мы встречаемся с адвокатом у офиса и…

— Какой адвокат? — сдвинул дед кустистые брови. — В девять у их офиса должны стоять люди!

— Какие люди? — закатил я глаза. Ужасно хотелось курить. А еще очень хотелось тишины.

— Которые подтвердят, что моих правнуков никто не обижал!

— Окей, окей, окей, — замахал я руками, дотянулся до джинсов и ушел умываться. С дедом лучше не спорить. Ему за восемьдесят, а жару он даст не хуже двадцатилетнего. А уж когда мой дедушка находит повод для войны, то лучше быть с ним по одну сторону баррикад.

В столовой пили кофе мои родители и моя двоюродная тетка Хелен с моим еще одним кузеном Клаусом и его супругой Софи. Сюда же переместилась Анна с родителями и бабушка.

— Вы на свадьбу что ли все приехали? — окинул я грустным взглядом родственников.

— О какой свадьбе может идти речь, когда дети в приюте! — воскликнула тетя Хелен. Все тут же начали кивать.

— Вы в Югендамт со мной что ли поедете? — округлил я глаза.

Все опять начали кивать.

— Мы тебя с твоим братом-засранцем отбили, и этих детей отобъем, — гордо сообщила тетя Ингебора.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился я.

— Здрасти, — произнес кто-то робко у меня за спиной. Я обернулся. Мари, взъерошенная со сна, кинула на меня вопросительный взгляд.

— Я же тебе сказал, что ты не одна, — широким жестом обвел я столовую. — Знакомься, это наша семья. Мария, жена Билла, — представил я гостью присутствующим.

— Я ему не жена, — процедила она недовольно, растягивая губы в улыбке и вежливо кивая.

— Мария, деточка, иди сюда, садись, — засуетилась бабушка, подвинула стул, унеслась на кухню, спорим, что за завтраком для русской невестки. Нет, чтобы о внуке позаботиться.

— Дайте, я на нее посмотрю! — пробасил дед.

Мари пришибленно уставилась на стремительно приближающегося к ней мужчину.

— Как же ты детей не уберегла? — схватил он ее за плечи и заставил подняться.

— Я… — пискнула Мари.

— Дед, не трогай ее, — попытался я отбить гостью из его сильных лап.

— Вольфганг! — сделала ему замечание бабушка.

— Папа! — в один голос воскликнули мама и тетя Ингебора.

— Дед, — влез я между Мари и дедушкой. — Не трогай ее. Ей и так вчера досталось. — Я дернул вверх рукав водолазки, демонстрируя ему синяки на предплечьях. — Она даже с полицией подралась.

Мари дернула руку, чтобы спрятать следы вчерашней битвы, но дед успел ухватиться за нее быстрее. Бросил беглый взгляд на сиреневые пятна, отодвинул меня в сторону и крепко обнял девушку:

— Наша порода.

Черт, я с ним на кладбище отправлюсь гораздо раньше назначенного срока.

— А, ну, пристал, старый черт, к ребенку! — замахнулась на него бабушка полотенцем. — Мария, девочка, иди сюда, садись вот тут. Не обращай внимания на дурака. Том, что ты стоишь, как будто к ногам якоря привязали? Иди ешь, я кому завтрак грела? Давай, моя хорошая, кушай, — гладила она Мари по голове, — и будем решать, кто что делает. Ты не переживай, вернут нам детей. Знаешь, какой дед у нас настойчивый. Ох, с ним вообще лучше не связываться — себе дороже выйдет.

Мы с Мари переглянулись и уткнулись в свои тарелки.

План деда был простой, гениальный и не сулил нам ничего хорошего. Мы с Мари, мамой, дедом и адвокатом должны были поехать в Югендамт и поговорить с начальством бератора, которая вчера забрала детей, а все остальные родственники должны были привезти туда же свидетелей, которые бы подтвердили, что дети росли в любви и заботе. Тетю Хелен снарядили за риэлтором, который подбирал для нас квартиру и который согласился подтвердить, что я вынул ему все мозги, требуя найти жилье со всеми благами специально с учетом близнецов. Клауса и Софи послали в агентство по подбору персонала за менеджером, который подгонял мне нянь. Ради «дорогого клиента» с ним согласился поехать сам директор агентства. Я уже мысленно подсчитывал дополнительные комиссионные. Тетя Ингебора и дядя Герман должны были поговорить с соседями, а Анна обещалась привезти из магазина хоть какого-нибудь продавца, который готов доказать, что мы с Мари регулярно оставляли там крупные суммы на еду и детские вещи. Бабушка взяла на себя самое ответственное дело — притащить в Югендамт медсестру, которая курировала близнецов.

— Скажешь, что он твой муж, — тыкнул в меня пальцем дед. — Живете только без росписи.

— Да вы что? А если они узнают? — возмутилась Мари.

— А кто узнает? — щурился дед. — Давно живете вместе, а тут поссорились. Ну ты обиделась и ушла. Сейчас вы помирились и вот все ждали, когда на новую квартиру переедете, чтобы детям было удобно. Почему поругались? Потому что работал много, на гастролях постоянно, но сейчас ты сидишь дома и всячески помогаешь ей с детьми, понял?

— Дед, это бред! — воскликнул я.

— Что в документах написано? Ничего. Она родила, когда ты был на гастролях, вот и обиделась. Бабы — дуры. Сейчас вы переезжаете на новую квартиру и расписываетесь.

— Простите, герр… — попыталась мягко возразить Мари.

— Зови меня дедом.

— Ээээ… — покосилась она на меня. Я лишь пожал плечами. — А если они потом захотят проверить, действительно ли мы расписались?

— Это будет уже потом. А сейчас нам надо детей забрать. И ты будешь при мужике. — Дед гордо треснул мне по плечу. — Том, езжай в банк, возьми выписку со счета. Нам надо подтвердить, что у тебя были существенные расходы на твоих детей.

— Ээээ… — в свою очередь промычал я.

— Ну, шевелись же, увалень! — командным голосом рявкнул на меня дед, и я не посмел ослушаться.

Следующие несколько часов ада я бы не хотел пережить больше никогда в жизни. Более того, я бы не желал их пережить даже своему самому злейшему врагу. Это было несколько часов унижения и форменного насилия над психикой. Я миллион раз поблагодарил бога и своего болтливого брата, что жил с Мари в одной квартире десять лет, знал все ее привычки, включая на каком боку она засыпает и какие позы предпочитает во время секса. Мари была какой-то застывшей, с совершенно непроницаемым лицом и жестким взглядом. Она говорила мало, вела себя спокойно, а когда я обнимал ее в коридоре, то чувствовал, как дрожит тонкое тело. Дед шумел, кричал и стучал кулаками. Мама и бабушка истерили. Обе тетки орали. Югендамт вешался от нашей семьи. Мы заставляли бераторов выслушать наших свидетелей, которые как один долдонили, что мы с Мари самая лучшая пара на всей Маловер штрассе, что я заботливейший из отцов, а Мари — примернейшая мать. Адвокат давил на нарушение закона и несоблюдение прав личности. Дед звонил в Лейпциг (мэр города был его школьным приятелем), просил поддержать «тяжелой артиллерией». Я уже знал, что были звонки из Министерства образования и прокуратуры Берлина, звонили из правительства и еще откуда-то. Мы давили со всех сторон. Бераторы не сдавались. Когда все рычаги давления были использованы, Йоахим, мой адвокат, задумчиво почесал затылок и вышел на улицу покурить.

— Есть у меня одна идея, — тихо сказал он, выпуская дым. — Она не очень хорошая. И тут фифти-фифти выгорит или нет. У меня друг работает в полиции, в специальном отделе. И он на короткой ноге с прокуратурой и налоговой. В общем, я могу ему позвонить и инициировать прокурорскую и налоговые проверки деятельности этого отделения и законности его действий.

— Окей, сколько это будет стоить?

— Я не знаю. Югендамт имеет право держать у себя детей сорок восемь часов, потом должен быть семейный суд. Выходные выкидываем, получается, что по вашим детям суд будет в понедельник. Учитывая, что судья годами работает с этими людьми, скорее всего дети будут отправлены в киндерхайм, а оттуда в приемную семью, откуда ты их никогда не достанешь. Ты же понимаешь, какое это бабло и никто от него не откажется добровольно.

— Звони.

— Том, мы можем проиграть. Это серьезный риск. Тогда вы тем более потеряете детей.

— Звони. Ты видел дело?

— Да, именно поэтому я думаю, что можно сейчас воспользоваться помощью друга. Наше счастье, что они детей забрали вчера в ночи, а мы приехали сегодня с утра. У них просто не было времени нормально подготовиться. В действиях бератора полно нарушений, но они тоже могут быть обжалованы только в суде. Марии же не дали никаких документов по поводу изъятия детей? Они не провели никакого внутреннего расследования, пришли и забрали детей. Там только заявление от Тины Хелзет и скрин странички в интернете, что Мария продает своих детей. И всё. Одно заявление и скрин. Больше ничего — ни опроса соседей, ни врачей, ничего, никакой проверки.

— А страница такая существует? — скрипнул я зубами.

— Да, существует, я проверил. Ты уверен…

— Я уверен. Это подстава. Последние недели я вдалбливал брату, что он нужен своим детям. Видимо, он рассказал об этом Тине. Она угрожала Мари, звонила…

— Отлично. Смс были?

— Не знаю.

— Не важно. Распечатку звонков я сделаю. У меня к тебе предложение. Оно не очень законное, но это единственный способ доказать, что Марию подставили.

Я посмотрел Йоахиму в глаза.

— У меня есть ключи от дома Билла.

— Вот и отлично. Вали к Биллу, а я буду звонить другу, делать распечатку звонков. И моли бога, чтобы Тина Хелзет не удалила свою страницу с того сайта.

Не буду говорить, какими словами меня встретила Сью… Я влетел в квартиру и в поисках ключей от дома Билла выпотрошил все ящики трюмо в прихожей. Сьюзен кричала, заламывала руки, даже разрыдалась, но мне было не до нее. Поцеловав ее в щеку, я умчался к Биллу.

Дом сиял чистотой. Везде стояли охапки белых роз. Все вокруг украшено шариками и явно ждало молодых. Я метался по комнатам, в поисках ноутбука Тины. Куда же она его дела? Так… Думай, Том… Спальня? Я быстро заглянул везде, где Тина могла оставить ноут. Нет. На стене висел большой фотопортрет фрау Хелзет. Я как-то растерянно глянул на постель, усыпанную лепестками роз. Постель Мари и Билла… Твою мать… Его дети в приюте, а он веселится… Я подцепил портрет Тины. Снял его со стены. Бросил на кровать. Взял первую попавшуюся вазу и с размаху швырнул ее на улыбающуюся рожу бывшей секретарши. Выпотрошил стеклянные осколки на покрывало, разорвал в клочки фотографию и подкинул их вверх. Нескучной ночи, мерзкая сука.

Ее ноут я нашел в кабинете брата. Взял, как самую большую драгоценность, и понес в машину. Надеюсь, Тина не изменила своим привычкам и до сих пор не ставит нигде пароли. Да и страничку ту секретарша вряд ли удалит — она нужна, чтобы отнять у Мари детей.

Я припарковался у здания Югендамта, из машины заметив, что Йоахим и половина моей семьи нервно курят на крыльце. Все смотрели на меня с такой надеждой, словно я крестная-фея, которая сейчас будет превращать тыкву в карету. Будет очень смешно, если мы с Йоахимом ошиблись…

— Том Каулитц? — вышел из толпы офицер полиции.

Сказать, что я очканул, значит, ничего не сказать. Проникновение в чужое жилище… Порча, пусть мелкого, но имущества… Воровство…

— Здравствуйте, я Петер Фиц. Йоахим просил меня помочь вам.

Мы обменялись рукопожатиями. Он смотрел на меня с интересом. Я бы даже сказал — рассматривал, как рассматривают человека, о котором много слышали, но никогда не видели.

— Моя первая любовь была фанаткой вашей группы, — тихим доверительным тоном произнес он. Я криво улыбнулся. — Она заставляла меня ходить на ваши концерты, чтобы посмотреть на своего любимого «Томми». Однажды мы даже ездили во Францию… Вся ее комната была обвешана вашей рожей. Она была везде — на стенах, полу, потолке и в туалете. Я ненавидел вас так сильно, как, наверное, никто вас не ненавидел, потому что она мечтала лишиться невинности только со своим драгоценным «Томми».

Я внимательно посмотрел на мужчину, раздумывая, как бы покорректней отказаться от его услуг.

— Очень приятно.

Он хохотнул и подмигнул мне.

— А теперь спустя пятнадцать лет я помогаю своему злейшему врагу Тому Каулитцу вытащить его детей из приюта! Какой парадокс, а! Йоахим рассказал мне вкратце о произошедшем, я поговорил с вашей семьей. Если вы привезли то, что надо, не думаю, что у господ из ювенальной полиции возникнут дополнительные вопросы.

Я протянул ему ноутбук:

— Если вы поможете своему злейшему врагу, обещаю, в долгу не останусь.

— Бросьте. Будем считать это маленькой местью моей первой девушке. — И почти прошептал мне в ухо: — Если бы она тогда знала, что я буду стоять вот так рядом с вами, она бы лопнула от зависти пятнадцать лет назад и не разбила мне сердце.

Странный тип.

Когда мы всей толпой опять зашли в кабинет начальника Югендамта, бедную фрау Инку Альбрехт аж передернуло от ужаса. Она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы выгнать нас вон, однако Петер вышел вперед, очаровательно улыбнулся, представился и поставил на стол перед ней ноут Тины.

— Фрау Альбрехт, у нас есть все основания подозревать, что фрау Хелзет намеренно ввела в заблуждения вашу службу, оклеветав фрау Ефимову. Вот распечатки ее звонков и смс-сообщений фрау Ефимовой с угрозами.

— Мы с братом близнецы, — пояснил я. — Фрау Хелзет считает, что ее жених встречался с моей супругой и является отцом моих детей, поэтому она угрожала Марии расправой. Именно из-за этого фрау Ефимова на время моего отсутствия уехала из дома, пока я был на гастролях с группой. Она опасалась преследования со стороны фрау Хелзет.

Родственники загалдели, подтверждая мои слова.

— От фрау Ефимовой поступало два заявления о преследовании, — положил Фиц на стол перед женщиной ксерокопии заявлений. — Дело было урегулировано в досудебном порядке, однако фрау Хелзет не так давно снова начала преследовать фрау Ефимову.

— Почему вы не сказали об этом сразу? — строго спросил фрау Альбрехт, глянув на Мари.

— Я не знала, по чьей вине пострадали мои дети, поэтому не посчитала важным сразу же поставить вас в известность о действиях этой особы. Естественно, когда стало известно, что это именно она оклеветала меня, мы попросили господина Фица вмешаться и подтвердить мою невиновность.

Петер включил ноутбук Тины.

— Сейчас на ваших глазах в присутствии, — он окинул взглядом толпу моих родственников, — множества свидетелей, мы проверим, кто же на самом деле предлагал детей к продаже.

Система запустилась. Петер достаточно шустро подключил вай-фай.

— Фрау Альбрехт, прошу обратить внимание на пользователя, от имени которого запускается интернет, — Тина. У меня есть основания полагать, что владельцем ноутбука и пользователем интернета является именно Тина Хелзет. Мы сделаем запрос в компанию-провайдер, чтобы уточнить, на чье имя зарегистрирован аккаунт с данным IP-адресом

Петер зашел в журнал последних записей. Йоахим протянул ему адрес проклятой страницы.

— Фрау Альбрехт, прошу обратить внимание, что страница автоматом выпала в адресной строке, то есть ее набирали до меня. Так же обратите внимание, что в журнале записей данная страница впервые появилась две недели назад. То есть еще две недели назад пользователь этого компьютера создал ту самую конфликтую страницу.

Женщина кивнула.

— Вы видите, страница загрузилась в режиме личного кабинета, в котором возможно редактирование и добавление других записей к уже существующей странице о продаже детей?

— Да, но откуда я знаю, что это не ноутбук фрау Ефимовой?

— Почта! — с волнением подсказала Мари. — У нее подпись всегда была на личном ящике.

Петер снисходительно глянул на Мари и перешел на почтовый сайт. Он открывал личные письма и мои письма по работе с указаниями, увидел письмо с сайта знакомств, щелкнул на него и выскочил на личную страничку Тины с ее фотографиями. Везде присоединен ее личный мобильный, подпись, название компании, общие телефоны.

— Как видите, компьютер принадлежит Тине Хелзет. Мои специалисты подготовят для вас отчет с подробной раскладкой, кто, когда и каким образом отправил информацию на тот сайт.

— И дети это не мои! Мои маленькие, им только три месяца, а на фотографии малыши уже сидят! — воскликнула Мари. Родня тут же одобрительно загудела.

Фрау Альбрехт несколько секунд размышляла, потом набрала короткий внутренний номер:

— Моника, позвони в киндерхайм, попроси подготовить детей фрау Ефимовой. За ними сейчас приедут. — Мари взвизгнула и от радости кинулась на шею маме. Фрау Альбрехт недовольно покосилась на нас и положила трубку. — Подойтите к Монике, она расскажет вам, как забрать детей.

— Фрау Альбрехт, мы хотели бы забрать у вас это дело на расследование с последующей передачей в суд за клевету и преследование.

— Конечно, герр Фиц, мы все для вас подготовим, от вас нужен будет официальный запрос.

— По полной форме, — кивнул Петер.

— Инка, — по-отечески похлопал дед фрау Альбрехт по плечу. Та аж в лице изменилась от подобной фамильярности. — Сделай мне копии этого заявления и этой странички, будь любезна.

— Дед, пойдем, — от греха подальше потянул я его за рукав. В кабинете остались только мы с дедом, адвокат и полицейский.

— Подожди. Ведь это та женщина, на которой сегодня женится твой брат? Я так понимаю?

— Ну, — раздраженно скривился я.

— Инка, сделай мне копию заявления и той странички, будь любезна, — настырно попросил дед. — Уважь старика.

— Я попрошу секретаршу, — дежурно улыбнулась фрау Альбрехт.

— Спасибо, Инка, — он как-то рассеянно еще раз провел по ее плечу и вышел из кабинета.

Мимо нас с дедом пролетели к выходу толпой все наши женщины с горящими глазами.

— Том, вы езжайте тогда за детьми, мы тут с Петером дела доделаем, — Йоахим вышел от фрау Альбрехт. — И в понедельник с утра подъезжайте с Мари в полицейский участок. Надо оформить всё как следует. Петер сегодня договорится, кому дело передать, что вообще делать. Ну, он тебе сам все скажет в понедельник.

— Спасибо.

— Давай, а то твои без тебя сейчас уедут. — Улыбнулся и добавил с издевкой: — Папаша!

Мы шли с дедом по коридору. Он аккуратно складывал два листа — копию заявления Тины и скрин странички из интернета. Убрал их во внутренний карман пиджака. Рука задержалась у груди.

— Дед, может, ты домой поедешь? Отвезти тебя? Устал ведь. Сердце болит? Врача вызвать?

— Нет, все нормально. Надо внучат забрать. Сказал же, что отобьем и отбили. Да и посмотреть я на них хочу. Родные же, как ни как.

Родственники рассосредоточились по машинам. Мы с дедом присоединились к Мари, маме и отчиму за рулем. Я устало вытянулся на заднем сидении, чувствуя, как силы медленно покидают меня. Мари сидела напряженная, как струна. Она вцепилась в подголовник отцовского сидения и, кажется, мысленно вела машину сама. Мама курила. Дед угрюмо молчал.

— А откуда вылезли эти заявления? — спросил я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Я опять что-то пропустил?

— Пока ты ездил, Петер посоветовал написать. Йоахим его ввел в курс дела, тот посоветовал написать заявления о преследовании. Мы их отксерили там же в коридоре, — пояснила Мари.

— Зашибись, мы дело провернули! — засмеялся я. — Офицер полиции делает подлог документов, адвокат советует ограбить дом, деда чуть до инфаркта не довели, службу защиты детей обманули, вступив в коллективный сговор. Дайте-ка я угадаю, что нам всем за это будет?

— Главное, детей вернуть, — хмуро заявил дедушка.

— Том, можно я попрошу тебя об одном одолжении? — тихо произнесла Мари.

— Я даже знаю, о каком, — недовольно проворчал я, откидывая голову назад и закрывая глаза. Хорошо, я больше ни слова не скажу Биллу про детей, хорошо. Хочешь, как лучше, а потом ты ж и виноват.

— Вряд ли. Передай Тине… Ты ведь все равно так или иначе общаешься с Биллом? Так вот, передай Тине, что если она еще хоть раз сунется ко мне, я ее убью. Причем убью по-настоящему, насмерть. Вот что будет у меня под рукой, тем и буду убивать. Если ничего под рукой не будет, я ей глотку зубами перегрызу. Никто меня не остановит.

И я ей сразу же почему-то поверил. И дед поверил — я видел. Что же, если Тина хотела войны, она ее получила! И вряд ли я буду на нейтральной стороне.

Моя семья толпилась в холле небольшого киндерхайма, похожего на самый обычный детский сад. Дед и бабушка все порывались проникнуть сквозь стеклянные двери в длинный коридор и самостоятельно отправиться на поиски своих правнуков. Тетки решали, что лучше сделать — остаться ночевать в Берлине или поехать обратно в Лейпциг. Кузен, отчим и дядя Герман перетирали что-то свое, мужское. Мы с Мари сидели на банкетке. Она нервно дергала ногой, чем кошмарно меня бесила. Иногда устало терла лицо и вздыхала. Я только сейчас заметил, что она совершенно не накрашена, одета в черную водолазку и из-за этого выглядит как человек, только что похоронивший кого-то очень близкого.

— Не надевай больше эту кофту, — попросил я.

Она глянула на меня исподлобья и отвернулась.

— Несут! — с волнением воскликнула бабушка.

Мы с Мари подорвались с места и кинулись к дверям, расталкивая родственников.

По коридору шествовали три тетки, у двоих из них на руках были наши дети, орущие на весь киндерхайм. Третья тащила папку, судя по всему с документами.

— Кто… — открыла рот третья тетка, окинув толпу родственников колючим взглядом через маленькие круглые очечки.

— Я! — возникла перед ней Мари. Она потянулась к ближайшему ребенку. Я попытался забрать дальнего. Но обе служительницы слишком резво от нас отскочили. Если бы кто-то сзади не ухватил меня за рубашку, удержав тем самым от явного нападения, я бы забрал детей силой. Я заметил, что Мари тоже придержали за руку.

— Умерьте свой пыл, — осадила нас тетка в очках.

Дети орали так пронзительно, что я еле удерживал себя на месте.

— Конечно-конечно, — залебезила перед ними мама. — Молодые, глупые. — Она кинула на меня строгий взгляд, велев притормозить.

— Извините, жена очень нервничает, — схватил я Мари за плечи и заставил сделать шаг назад. Ее трясло настолько явно, что я не придумал ничего умнее, чем загородить Мари перед теткой собственной персоной, заключив в объятия. Она дернулась, но я удержал. — Спокойно.

— Фрау Ефимова? — еще раз голосом надзирателя из гестапо произнесла тетка.

— Да, это я, — тихо ответила Мари, выглянув из-за моего плеча.

— Вам надо расписаться. — Протянула ей папку, на деле оказавшуюся книгой. — Отойдите все! — рявкнула неожиданно громко.

Родственники отступили. Мари нервно поставила закорючку в указанном месте, даже не посмотрев под чем подписалась. Тетка кивнула своим подчиненным и те, наконец-то, передали нам детей. Мари забрала одного, второго у меня практически из рук выхватила бабушка. Обменявшись быстрыми взглядами, они обе рванули с такой скоростью к выходу, как будто у них сейчас снова отнимут близнецов.

Я нагнал их только у машин на стоянке. Мари судорожно прижимала к себе ребенка и рыдала в голос. Тот рыдал вместе с ней. Рядом бабушка старалась успокоить второго малыша. Вокруг суетились мама и тетки, делая робкие попытки унять истерику молодой матери, успокоить детей и явно едва сдерживаясь, чтобы не начать голосить вместе с ними. Я стоял, смотрел на них и не понимал, что делать.

— Том, в машине у нас… — вытащила меня из толпы мама. — Там в машине бутылочки с водой и едой. Принеси быстро. В моей сумке.

Я со всех ног кинулся к машине, быстро выудил из маминой сумки две бутылки с водой и две бутылки с кашей. На всякий случай захватил еще соски.

Минут через пять на стоянке стало тихо и спокойно. Моя мама сидела в теткиной машине и кормила одного ребенка, Мари сидела перед ней по-турецки на асфальте и кормила второго ребенка. Все вокруг улыбались и сюсюкались с детьми. Я присел на капот и затянулся. Очень хотелось отсюда побыстрее уехать, но женщинам явно была нужна передышка. В кармане завибрировал телефон. Сьюзен…

— Может быть, ты объяснишь, что вообще происходит и как это понимать? — Она говорила холодно и недовольно.

— Извини, малыш, у меня сегодня было много работы, — неуверенно соврал я.

— Не смей мне лгать! Тебя не было в офисе!

— Я на выезде был.

— Настолько на выезде, что даже домой вчера не приехал?

— Сью… Я вернусь и все расскажу.

— Билл звонил всё утро и весь день! Ты даже проигнорировал свадьбу родного брата!

— Прости, малыш. Это было важнее какой-то дурацкой свадьбы.

— Хватит выдумывать оправдания! Мне осточертело твое вечное вранье! За кого ты меня принимаешь?

Я убрал трубку от уха, закурил новую сигарету и блаженно закрыл глаза, подставляя лицо ласкам легкого ветерка. Усталость опускалась на плечи. Перетянутые нервы потихоньку отпускали, а вместе с ними внутри что-то обмякало, высвобождалось, теряло форму. Я чувствовал себя постепенно сдувающимся воздушным шариком, в котором кто-то проделал малюсенькую дырочку.

— Том, поехали, — позвал Клаус.

Я кивнул. Поднес трубку к уху. И испытал просто таки физическое удовольствие, услышав короткие гудки. Все же женщины невыносимые создания.

Родственники тискали успокоившихся детей. Мари улыбалась, двумя руками прижимая к себе младенца, ни на секунду не выпуская из виду второго. Зато второго тетки старательно передавали по кругу, что-то говорили ему, смеялись, улыбались, целовали маленькие ладошки и терпеливо выпутывали попавшие в цепкие пальчики локоны. Я усмехнулся — «отцу-то» детей так и не дали подержать.

В машине дед сел рядом с Мари. Малыши уснули (мы так и не разобрались, кто из них кто, но дома мама обещала исправить это досадное недоразумение). Один спал у мамы на руках на переднем сидении. Второй — у Мари, схватив деда за палец. Дедушке явно было неудобно так сидеть, но он светился от счастья, что-то шептал Мари в ухо, та краснела, хихикала и что-то стыдливо отвечала ему также в ухо. Мы ехали к нам домой. Но на полпути, дед вдруг велел поворачивать и ехать в клуб, в котором Билл праздновал свадьбу. Я почувствовал, как Мари рядом со мной выпрямилась, словно кто-то невидимый неожиданно натянул позвонки. Лицо тут же стало жестким, желваки заходили.

— Дед, это очень плохая идея, — зашипел я на него, придерживая Мари за руку.

— Папа, ты с ума сошел? — обернулась мама.

— Я сказал, поехали, — приказал он.

— Папа! — воскликнула мама.

— Поехали, — поудобнее устроился дед и улыбнулся. — Поехали.

Мари насупилась. В ней опять ожил вчерашний демон. И вот что я должен сделать, когда она будет убивать Тину? Я ж ей помогу! Чертов старый маразматик! На хрена он стравливает их? У Мари и так нервы в хлам убиты. Я достал телефон и посмотрел пропущенные вызовы. Билл звонил раз двадцать, но мне было не до него, я не отвечал на звонки, а иногда просто их скидывал. Смс… Ничего нового и интересного, если не считать того, что к обеду я стал свиньей и мразью. Почему-то предупреждать брата о нависшей опасности в виде визита родного деда мне совершенно не хотелось. Раз уж стал свиньей и мразью, так придется поддерживать плохую репутацию.

— Сиди тут и не выходи из машины, — велел дед Мари, когда мы припарковались у клуба. — Гордон, заблокируй двери.

Я выматерился и вышел за ним. Буду телохранителем. Мало ли что старику придет в голову.

Дед вошел в клуб, чеканя шаг. Немного подрастерялся от громкой музыки, я пошел вперед, показывая ему дорогу в зал. Кошмарное ощущение беспомощности, гнева и страстного желания набить морду мерзкой женщине. Впрочем нет, не ей… Биллу. Прилюдная пощечина…

Я увидел его сразу же, едва мы с дедом вошли в помещение. Билл скользил пустым взглядом по толпе гостей. На его лице не было ни радости, ни счастья. Он как будто спрашивал себя, что он тут делает и как оказался, зачем все это. Внутри была пустота, холод и одиночество. Словно почувствовав мой взгляд, он вздрогнул и обернулся к двери. Он ждал. Я четко увидел это. Он ждал нас до последнего. Широко улыбнулся, сделал шаг вперед и замер, встретившись взглядом с дедом. Улыбка застыла, исказилась, постепенно сползая с лица. Дед шел ему навстречу. Перед ним расступались, замолкали. Постепенно стихла и музыка. В зале повисла гнетущая тишина, лишь слышался звук шагов деда да Билл перепугано пялился на него, как застигнутый на месте преступления школьник.

— Билли, в чем дело? — подлетела к нему божественно красивая Тина.

Ее высокий капризный голос вывел Билла из оцепенения. Он постарался улыбнуться и пробормотал:

— Дед, я так рад…

— Рад? — удивленно произнес дедушка. Голос был тихим, спокойным, но раскатывающим, уничтожающим, разрывающим.

Билл нервно сглотнул.

— Я никогда не думал, что ты забудешь, по какой причине двадцать пять лет назад вы оказались в дыре под названием Лойтше.

Брат явно не очень понимал, в чем смысл этой речи.

— Ты разочаровал меня, Каулитц. Мне стыдно, что ты носишь мою фамилию. — Билл опустил голову. Дед посмотрел на Тину: — Чтоб ноги твоей не было в моем доме.

— Дед… — растерянно произнес Билл.

— Ах, да, у тебя же свадьба, — вдруг «вспомнил» он. — Это тебе подарок. — Он вынул из нагрудного кармана два аккуратно сложенных листа и вложил их в руки опешившего близнеца. — Поздравляю.

Развернулся и пошел прочь. Билл закрыл глаза рукой. Мне почему-то стало невыносимо жалко его. Тина схватила брата за плечи, что-то защебетала. Я не стал слушать, пошел за дедом. Мы с ним лишние на этом празднике, больше похожем на похороны.

— Слышь, дед, я тобой горжусь, — улыбнулся я, когда мы вышли на улицу. — Я до последнего надеялся, что ты им свадебный торт на пол опрокинешь…

— Угу. На самом деле мне очень хотелось снять с него штаны и отупить по голой заднице.

Я захохотал:

— А вдруг ему бы понравилось?

— Иди ты… — пихнул меня в плечо дедуля.

Вечер дома прошел до такой степени чудесно, как не проходил уже лет триста. Бабушка и дедушка забавлялись с правнуками. Нам даже удалось понять, кто из них Алекс, а кто Дэнни. Дети, видимо, после пережитого кошмара, вели себя тихо и смотрели на свалившуюся на голову родню с опаской, но попыток поорать не делали, более того, иногда они даже смеялись и что-то там гулили на своем детском языке. Мама, Анна и обе тетки стряпали на кухне. Мужчины, кроме меня и деда, ковырялись внизу в машинах. Мари забралась с ногами в кресло и наблюдала, как старики играют с детьми. Я принес плед и чай. Укрыл ее, протянул чашку. Сел на подлокотник, приобняв одной рукой.

— Спасибо, — посмотрела она на меня грустно.

Я хотел поделиться с ней своими мыслями насчет Билла, но почему-то не стал. К чему ей давать надежду или бередить и без того свежую рану? Интересно, а она ждала его сегодня? Надеялась ли? Фантазировала, как он приедет весь из себя такой красивый и всё разрулит? Я чувствовал себя неловко, словно лезу, куда меня совершенно не просят лезть. Мари положила голову мне на плечо.

— Представляешь, у близнецов есть настоящие бабушка и дедушка, — сказала тихо.

— У них есть еще куча родственников, — шепнул я ей, легко касаясь губами макушки. — И мы не дадим вас в обиду.

Она кивнула и едва слышно произнесла:

— Папы только нету.

— Что значит, нет папы? — ласково протянул я, гордо выпятив грудь. — Ты обижаешь своего мужа и отца своих детей.

Она уткнулась носом мне под мышку.

— Все будет хорошо, Мари, — погладил я ее по плечу. — Не плачь. — Значит, все-таки ждала…

Мама стояла в дверях и наблюдала за нами. Улыбалась нежно. Взглядом позвала к себе. Я осторожно высвободился и пошел за матерью.

— Купи хлеба и хорошего вина. Мы хотим отпраздновать возвращение детей в семью, — попросила она, протягивая мне пакет и деньги.

Я вздохнул и начал обуваться. Мама как-то странно разглядывала меня, словно видела впервые.

— Том? — протянула она загадочно.

— Ну? — Я застегнул толстовку, накинул капюшон на голову.

— А когда ты у нас женишься?

Я нервно хохотнул:

— Еще не родилась та женщина, которая способна затащить меня под венец. — Что я больной, жениться на Сьюзен? Она меня за два дня своими истериками так достала, что я домой ехать не хочу!

— Нда? — хитро приподняла она уголки губ.

— Ага.

— Ну-ну.

— Хлеб и вино? — уточнил я.

— Хлеб и вино.

— А близнецам ничего не надо?

— Мы завтра им все купим. На сегодня всё есть.

— И Мари шоколадку надо. А то она совсем раскисла, — сам себе напомнил я.

Мама кивнула и снова загадочно улыбнулась:

— Ты бы поторопился.

— В смысле?

— А то уведут.

— Кого?

— Твою нерожденную женщину.

— Куда?

— Под венец.

— Да ну и черт с ней, — рассмеялся я. — Знаешь, как она меня сегодня достала? Я даже телефон отключил, чтобы она мне не названивала. Мам, а можно я у тебя сегодня переночую, а то Сьюзен не в духе?

Мама закатила глаза и состроила лицо из серии «мой сын — дебил».

— Хлеб и вино, — выставила она меня за дверь.

— И шоколадку для Мари, — сказал я уже обивке. Улыбнулся и добавил: — С орешками. Как она любит.

Глава 4

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Томе Каулитце —умственно-отсталом дегенерате. Которого надо сдать в лабораторию. Для опытов. Я не видел Марию последние две недели. Я лишь звонил ей каждый день и спрашивал, как она, как дети, как… мама… Я дебил, дебил, дебил! Триста раз дебил! А что я могу сделать? Я сам месяц назад притащил ее к матери, сам перевез ее вещи, сам собрал две детских кроватки… Я не подумал только об одном — как объяснить маме свои вечерние хождения к ней в гости, купание детей, прогулки вдвоем, болтовню с Мари за ужином на маленькой кухоньке, к которой я так привык и с которой я не хочу расставаться. В итоге все остались в плюсе, кроме меня!

Мама, видимо, поставила себе цель откормить невестку. Через месяц Мари хоть и не перестала быть отчаянно тощей, но уже была отдаленно похожа на человека, а не на мумию из гробницы. Она повеселела, начала называть мою мать мамой (хотя все тринадцать лет называла ее не иначе, как Симона), и, кажется, они нашли общий язык. Такие прям подружки… Куда деваться…

Что касается моего любимого младшего брата, то на следующий день после свадьбы Билл опять проснулся знаменитым. Весь мир смаковал подробности выходки деда, не забывая написать гадости про нашу семью, которая проигнорировала мероприятие в полном составе. По этому поводу, брат со мной разругался в хлам и до сих пор не общается. Причем я по наивности своей думал, что, когда Билл узнает, как его новоиспеченная жена обошлась с его родными детьми, он все бросит и примчится к матери, на худой конец встанет на защиту любимой женщины. Он и встал. На защиту. Любимой, черт побери, женщины… Закатил мне истерику по поводу испорченный свадьбы, загаженного брачного ложа и интервью в газетах и журналах (которые я не давал!), а когда выяснилось, что ноутбук Тины в полиции, и ей самой теперь угрожает тюремный срок, гневу близнеца не было предела. А дома меня ждала Сьюзен, которая тоже устроила грандиозный скандал по поводу моего трехдневного отсутствия, игнорирования свадьбы брата («я потратила целое состояние, чтобы выглядеть прилично!!!») и отказ от поездки на Багамы («какого черта я накупила столько пляжных платьев?!!»). И окончательно Сью меня добила тем, что запретила брать детей на выходные, позвонила матери, высказалась, потом дозвонилась до Мари и наговорила гадостей ей. Меня это так взбесило… Мы поругались, Сью ушла и мой дом опустел. Я чувствую себя ненужным и всеми забытым. Я один. Совершенно один.

Я лежал на диване, пил пиво и лениво переключал каналы. По телевизору ничего интересного не показывали. Мне было скучно. Надо придумать предлог, чтобы ездить к матери. Вообще я бывал у нее редко, только если проезжал мимо ее дома или специально заезжал по делу. Мы давно жили отдельно, и нам вполне хватало нечастых звонков друг другу. За месяц, точнее за первые его две недели, я зашел к ним раз пять. Мама как-то удивилась, что я зачастил, поэтому… Какой же я идиот, что отвез Мари к матери! Тогда она нуждалась во мне. Я был нужен детям. Она так выматывалась к вечеру, что с благодарностью и радостью принимала мою помощь, а сейчас… Мари сама мне не звонит. Я могу не звонить ей день, два и даже три, но сама она не позвонит. Я не видел ее уже две недели, а она этого, наверное, и не заметила. Я не нужен ей. Совсем не нужен.

— Том, привет, — голос Сью в трубке дрожит и срывается.

— Привет, — равнодушно отвечаю я, вытягиваясь на диване и делая глоток пива.

— Что делаешь?

— Лежу.

— Дома?

— А где еще я могу лежать?

— У русской, — с обидой.

Закрываю глаза. Хочется скинуть вызов. Но я немного пьян, а потому благодушен.

— Томтомтом! — тут же на одном дыхании тараторит она. — Извини… Я не то имела ввиду.

Не отвечаю. Лень.

— Ты не позвонил мне за месяц ни разу. Неужели я так мало значу для тебя?

Молчу. Весь этот месяц мне не хватало секса и Мари. Я даже не знаю, по чему скучал больше.

Сью грустно вздыхает в трубку.

— Можно я приеду?

— Зачем?

— Там остались мои вещи…

Пожимаю плечами и киваю. Если остались вещи… Думай, Том, как сделать так, чтобы твои частые визиты к матери не выглядели подозрительно? С другой стороны — зачем мне Мари? Она мне даже не звонит…

Я не очень помнил, как вечером пришла Сьюзен. Не помнил, как оказался с ней в постели. И совсем ничего не понял, когда проснулся, собственнически водрузив руку на ее грудь. Сью лениво потянулась, сонно зажмурилась и наугад чмокнула меня в нос.

— Сделать тебе кофе, милый? — промурлыкала.

Я вытер влажный след от ее поцелуя и кивнул. Мы что ли помирились?

— Ты, правда, так скучал по мне? — спросила она через плечо, облачая тонкую фигурку в легкий халатик.

Я закрыл глаза, откинул голову на подушку и выдохнул.

— Да, — соврал хрипло. Не хочу быть одиноким.

Сью суетилась вокруг меня на террасе. Я вытянулся в кресле на солнышке и курил.

Лениво шевелиться.

Лениво думать.

Говорить.

Смотреть.

— Том, я хочу извиниться за то, что наговорила тебе в тот раз. Ты, конечно же, прав. Мари — член твоей семьи, бывшая подруга твоего брата, мать его детей, и если ты решил не бросать ее в беде, то это очень благородно с твоей стороны. Я, к сожалению, для тебя никто и считаться с моим мнением не обязательно.

Я посмотрел в голубое небо с белыми барашками облаков и медленно выдохнул. Так, секса я пока не захочу, а вот…

— Не надо делать такое лицо, Том. Я все понимаю. Если ты считаешь, что Мари и ее дети нуждаются в опеке, кто я такая, чтобы мешать тебе заниматься благотворительностью? Просто может быть нам втроем обсудить, как лучше поступить в такой ситуации? Скажем, ты мог бы брать детей только на субботу или воскресенье? Когда они станут постарше, мы могли бы ездить с ними… в зоопарк, например, или в парк аттракционов.

Дым от сигареты окутывал меня. Я с наслаждением втягивал его и очень медленно выдыхал. Не знаю, что со мной. Сью прекрасная, нежная, понимающая. Мне даже иногда казалось, что я люблю ее. Это всё не то. Всё неправильно. Не понимаю, что происходит.

— Сью, давай заведем детей? — тихо попросил я, сам офигев от собственной идиотской просьбы.

Он поперхнулась и удивленно посмотрела на меня:

— Давай…

Бля…

— Только не сейчас.

Фуф… Черт… Ну и шуточки!

— Мне всего двадцать шесть. Я пока не готова быть матерью. Мне надо закончить Университет и сделать карьеру. У меня много идей и мыслей. Том, я не готова сейчас запереться в четырех стенах и нянчить детей.

Я улыбнулся:

— Да, ты права. Позже…

Она села мне на колени и обняла.

— Так приятно, что ты понимаешь меня. А хочешь, мы вместе поедем к Мари и навесим деток? К тому же мы давно не были у твоей мамы. Хочешь, поедем к ним в гости?

Снял ее с колен и встал.

— Не хочу.

— Том… — схватила она меня за руку.

Я мягко высвободился.

— Прости, Сью, я неважно себя чувствую. Слишком много выпил вчера.

— У тебя какие-то проблемы? — участливо спросила она. — На студии? Или это из-за Билла?

Покачал головой и улыбнулся, как можно нежнее:

— Просто перебрал. — Склонился к ней и поцеловал. Как я мог вчера настолько перебрать?

Дома было решительно нечего делать. Я слонялся из угла в угол, как неприкаянный. Сью сновала вокруг, желая угодить. Я вспомнил, как мы однажды ржали с Густавом над идеей Георга жениться. Густав тогда прокомментировал задумчивую мыслеформу друга, что жениться, безусловно, можно, но что потом делать с бабой, когда она туда-сюда целый день перед носом маячит и адски раздражает своими мотаниями? Впрочем, именно Густав в итоге у нас и женился первым. Его избранница была какой-то стукнутой на всю голову, зато в постели, по уверениям счастливого на тот момент друга, творила чудеса. Через два года Густав сбежал от нее, и мы до сих пор не рискуем даже напоминать ему о существовании этой особы. Видимо поэтому, наблюдая, как наш всегда спокойный как удав ударник с суеверным ужасом в глазах вздрагивает от одного ее имени, Георг так и не собрался узаконить свои отношения с подругой… Что все равно не помешало ему стать папой раньше нас всех! Интересно, парни сейчас в стране? Пива что ли с ними выпить? Сто лет не видел ни одного, ни другого.

Густава не было. Он колесил по Америке и должен был вернуться буквально на днях. А Георг обрадовался и с удовольствием поддержал идею погулять.

— Куда ты? — заглянула в глаза Сьюзен, когда я начал обуваться.

— С парнями хочу посидеть. Обсудить надо кое-что. У меня есть несколько идей для их нового альбома.

— Ты надолго?

— Не знаю, — честно признался я. — Буду поздно и скорее всего пьяный.

— Я не лягу без тебя, — обвила мою шею руками.

— Не стоит меня ждать, — чмокнул ее в щеку.

Путь к дому Георга я зачем-то проложил через район, где жила мама. Это было совсем не по пути, но незагруженная дорога манила сделать крюк, а сердце гулко стучало и тоскливо тянуло. Глаза то и дело отвлекались на тротуары, выискивая тонкую фигурку с большой коляской. В это время Мари обычно гуляла с близнецами. Только не тут. По Унтер ден Линден, в тени лип. Стоит ли говорить, что совершенно незаметно для меня машина сама прикатила на улицу Лип, мне осталось лишь скромно подчиниться воле всевышнего. Снизив скорость до минимума, авто медленно поплыло вдоль бордюра, словно издеваясь надо мной. Мари всегда садилась на одной и той же скамейке, под одним и тем же деревом, почти посередине длинного зеленого коридора. Иногда, в особо хорошие дни, она почти на целый день уходила в Тиргартен. Бродила по аллеям парка или валялась с детьми на многочисленных лужайках. Глупо надеяться, что в столь чудесный день, она будет торчать на лавочке в одном из самых оживленных мест Берлина.

— Мари! — воскликнул я, узнав не столько ее, сколько коляску с мальчишками. На лице сама собой расползлась довольная улыбка. — Мари… — Я покрутил головой, прикидывая, где бы тут бросить машину.

С трудом через четверть часа найдя место для парковки, я чуть ли не бегом кинулся по бульвару, боясь, что Мари могла уйти домой. Нет, она все так же сидела на лавочке и читала книгу. Выровняв дыхание и сделав вид, что просто прогуливаюсь, я неторопливо направился к ней.

— Разрешите с вами познакомиться? — плюхнулся рядом, кладя руку на спинку лавочки за ее спиной.

Мари вздрогнула и повернулась ко мне явно с желанием послать. Однако ее губы тут же растянулись в счастливой улыбке.

— Том, — протянула она ласково и в знак приветствия потерлась щекой о мое плечо.

Я притянул ее к себе за шею и чмокнул в висок.

— Как ты здесь оказался?

— Эээээ, — протянул я, закатывая глаза. — Если я совру, что просто проезжал мимо… прогуливался… случайно решил сократить путь до дома… Ты мне поверишь?

Она отзеркалила меня — точно так же улыбнулась и игриво закатила глаза:

— Конечно. Ты же знаешь, я всегда тебе верю.

— Ну, тогда вот. Как вы? — Я заглянул в коляску, где спали дети.

— Если я тебе скажу, что мы по тебе скучаем, нам тебя не хватает, а без твоих сказок мы не можем заснуть, ты мне поверишь?

— Конечно, нет. Потому что ты всегда мне льстишь.

— Тогда вот.

— Но мне нравится, когда ты так врешь. Можешь продолжать.

Она засмеялась. Я смотрел на нее, видел искорки в глазах и не мог в это поверить. Мари действительно оживала. Сейчас она была искренней, счастливой, и, кажется, она мне обрадовалась по-настоящему.

Мы болтали с ней, как в прежние времена, меряя шагами аллеи. Я рассказывал Мари о своих делах и планах, пожаловался на вероломное вторжение Сьюзен в мою жизнь вчера вечером. Посоветовался насчет изданий, в которых можно было бы попиарить моих ребят из группы.

— А ты можешь помониторить русские сми? Я думаю, может заняться еще русским рынком? Просто ты язык знаешь, лучше разбираешься в ситуации. Сможешь собрать сведенья и сделать маркетинговое исследование?

— Конечно, смогу, — радостно согласилась она. — Свяжусь со знакомыми, сделаю запросы. Только это не завтра, естественно, будет.

— Я не тороплю тебя. Как сделаешь, так сделаешь. А я бы за работу тебе заплатил.

— Спятил? — недовольно вытаращила она глаза.

— Почему? Тебе же нужны деньги. Работа должна быть оплачена.

— Том, перестань. Учитывая, сколько ты делаешь для нас, я на тебя до конца своих дней бесплатно работать должна.

— Кстати, насчет работы…

— Нет пока никакой работы. Лето — мертвый сезон. Я иностранка, да еще с двумя детьми. Мне ужасно неудобно обременять твоих родителей.

— Думаю, маме только в радость.

Она покачала головой и тихо буркнула:

— Если до конца сентября так и не найду работу, то уеду к родителям в Канаду. Не могу быть приживалкой, совесть не позволяет. К тому же я все равно безумно боюсь Югендамт. Мне иногда кажется, что они следят за мной и ждут момента, чтобы я оступилась.

— Есть хорошая квартира в пригороде Берлина. На тот район полномочия местного Югендамта не распространяются. Но, Мари, тут тебя защитят мои родители, а там ты опять будешь одна...

— Хм, — усмехнулась она. — Что сделают твои родители, когда к нам в дверь будет ломиться вооруженный отряд полиции?

— Ничего… — вздохнул я, понимая, что она абсолютно права. — Но перебиваться случайными заработками — не дело. Может, ко мне на студию пойдешь? Давай…

— А Билл? Нет, Том, прости, не могу. Я сейчас в таком состоянии, что вцеплюсь ему в рожу без лишних вопросов. Мы тут с мамой в прошлые выходные ездили в супермаркет за продуктами, и я там парня увидела. Со спины — вылитый Билл. Знаешь, какая у меня была первая мысль? — Я отрицательно мотнул головой. — Что ж я ногти-то подстригла? Хотелось прям налететь и разбить морду. Я не могу… Так меня переклинило… Мама смотрит, а меня трясет, я с места не могу сдвинуться.

Я обнял ее и погладил по спине:

— Все будет хорошо, Мари. Это все пройдет. Ты просто на него слишком сильно обижена. — Взял ее лицо в ладони и осторожно вытер слезинки. — Не трать на него силы. Сколько ты с ним носилась? Сколько угождала нашей звезде? Сколько под него подстраивалась? Сколько его прощала? И сейчас прости. От всей души прости и пусть убирается.

— Я не могу пока. Слишком больно. — Слезы заскользили по щекам.

— Ну вот, — улыбнулся, тиская ее, как ребенка. — Я испортил тебе настроение.

— Невозможно испортить то, чего нет. Пойдем, скоро дети проснутся, а у меня с собой нет еды, — она поднялась.

Я посмотрел на небо и улыбнулся, раскинув руки в стороны:

— Посмотри, какой красивый мир. Посмотри, как он радуется тебе и улыбается. Ты счастливый человек, Мари. У тебя есть дети, семья, друзья, которые тебя любят. У тебя есть крыша над головой, и мама заставляет тебя есть. А вот голодающие дети Африки… А ну-ка немедленно изобрази на лице счастье! Помнишь, как ты мне заявила, что «для того, чтобы любить большие, надо иметь большой»?

Мари моментально вспыхнула красным, губы сжались, сдерживая улыбку.

— И еще так при всех сантиметром потрясла! Я готов был сквозь землю провалиться!

— Ты мне это будешь всю жизнь вспоминать? — Она протянула мне руку.

— Я просто хочу, чтобы ты улыбалась. — Я ухватился за нее и тоже встал. Мари задумчиво посмотрела куда-то в сторону и передернула плечами:

— Я такой дурой была.

— Ты была самой клёвой девчонкой на свете. Ты была самой лучшей из всех, кого я знал до тебя! — Накрыл ее ладонь второй рукой.

— Была? — обидчиво выпятила губку.

— Есть, — улыбнулся я.

Мари кокетливо хлопнула ресничками и зашагала вперед. Так-то лучше. Я осмотрелся. Купил ей мороженое у ближайшей лоточницы. Мари удивленно приняла его. Я забрал у нее коляску, чтобы ей было удобно есть. Мари расцвела, как ребенок, на которого мама наконец-то обратила внимание.

— С работой не обещаю, но подумаю, что можно сделать.

Она медленно облизала шарик. Пробежалась кончиком языка по испачканным губам и довольно улыбнулась.

— В конце концов, — смотрел я на ее пухлые блестящие губы, — от Билла на студии толку мало, а мне нужен умный человек в команде…

Мари, словно дразня меня, прошлась языком по кромке вафельки и мороженого. Я с ужасом почувствовал, как кровь стремительно прилила к низу живота.

— Нужен кто-то, на кого бы я смог оставить офис, пока мотаюсь на гастроли с группой… — каким-то блеющим голосом закончил я мысль.

Она втянула в себя шарик и выпустила его обратно в рожок. Губы были перемазаны в белом. Джинсы отчаянно жали. («Если вы действительно муж фрау Ефимовой, то должны знать, в какой позе она предпочитает заниматься сексом», — пристальный взгляд в глаза. Разваливаюсь на стуле и с насмешкой смотрю на бератора: — «Мари любит доминировать, поэтому иногда я позволяю ей быть сверху». — Облизываю ее масляным взглядом, тереблю языком пирсинг в губе, ты тоже на это поведешься, сука, все ведутся, все кончают, и ты кончишь. Я знаю, как она любит. Билл как-то говорил.) Я тряхнул головой. Мари смотрела мне прямо в глаза.

— Скажи, Том, а зачем ты всё это делаешь для меня?

Я опешил. Растерялся. Почему я ей помогаю? Потому что… Потому… Почему?..

— Нуууу… — промычал я.

Она пытливо смотрела на меня. А я пялился на ее губы и язык, который все так же скользил по границе вафельки и мороженого.

— Потому что… — мялся я. Что ей сказать? Что?!

Мари приподняла бровь. Уголки губ поползли вверх. Зубы вцепились в вафлю, откусывая кусочек. Язык подхватил белую каплю. Бля, мне тридцать лет, а я сейчас кончу от того, как она ест мороженое!

— Потомууууу…

Она накрыла мою руку своей, и я шарахнулся от нее в сторону, как от чумной, неожиданно заметив, что нервно дергаю связкой ключей. Встал за коляску так, чтобы она не заметила моего конфуза.

— Потому что ты мать моих племянников. Ну, не в том смысле, понимаешь… То есть, я имею в виду… — Я покраснел, мучительно выдумывая отговорку. Очень хотелось поправить джинсы. — Ты мне как сестра, я имею в виду... Член моей семьи… Ты мне как друг, да. Как очень старый, проверенный друг.

— Ммм… — ухмыльнулась, держа мороженое около рта.

Я чувствовал себя полным придурком. Хотелось побиться башкой о ближайшую липу. Зачем я соврал ей? Почему… Черт! Черт!! Чееееерт… Идиот! Какой же я идиот… Билл был прав! Тысячу раз прав! У меня рядом с ней мозг разжижается. Ненавижу себя! Тряпка!

Мари шла чуть впереди, и я уже не видел, как она доела злополучное мороженое. Она смеялась и улыбалась. Но мне показалось, что между нами что-то пропало. Это все из-за меня. Она поняла мою реакцию на нее. Скорее всего, увидела… Несносная стерва, опять провела меня, как сопливого мальчишку!

— Что-то ты к нам зачастил, — удивленно покосилась на меня мама, забирая из рук одного из близнецов.

— Я тоже рад тебя видеть, — чмокнул я ее в щеку.

Мы прошли в гостиную. Мари ловко переодела одного мальчика. Второго утащила в ванную. Я взял на руки оставшегося без присмотра младенца:

— Привет, брат! Надеюсь, хоть ты рад меня видеть?

— Не прибедняйся, — улыбнулась мама. — Ужинать с нами будешь?

— Нет, я вообще к Георгу ехал, но…

— Не доехал. Я так и поняла. Странную ты дорогу к Гео выбрал. Он вроде бы в другой стороне живет.

— Эээ…

— А, ну, конечно, вы с ним договорились встретиться у метро в центре, — хихикнула она.

— Я больше к тебе вообще не приеду, — обиделся я.

— Зря. Дети быстро отвыкают от тех, кто долго к ним не приезжает.

— Слушай, а посидишь сегодня с детьми? Я бы Мари в люди вытащил. Мы с Георгом хотели в клуб сходить. Думаю, он не обидится, если я прихвачу ее с собой. Ей это на пользу пойдет.

Мама задумалась на пару секунд, потом кивнула:

— Валите.

— Спасибо! — подскочил я к ней.

Мари новость о том, что она идет в кабак, восприняла с некоторым удивлением, но ломаться не стала. Через полчаса передо мной возникла моя прежняя маленькая прекрасная Мари — в короткой джинсовой юбке, легком топе, на высоких каблуках и с распущенными волосами. Мама удовлетворенно кивнула, оглядев девушку с ног до головы. Я даже как-то возгордился, что пойду в клуб с такой красоткой. Все-таки русские удивительно красивы, нечета моим соотечественницам. Сьюзен хоть и похожа на Мари, но даже рядом с ней не стояла.

— Ёу, детка, позволь проводить тебя до машины, — произнес я нараспев, предлагая ей руку.

— За тобой хоть на край света, — кокетливо глянула она на меня.

— Без глупостей там, — строго погрозила нам вслед мама.

Мы кивнули, захихикали и наперегонки бросились вниз по лестнице. Я, конечно, ей уступил.

Георг похудел, но в целом выглядел очень хорошо. Я бы даже сказал, что он не похудел, а немного «сдулся» после тура.

— Не смотри так, — заметил мой оценивающий взгляд друг, садясь в машину. — Не могу же я таскать с собой тренажеры.

— Ссышь, что я выгляжу круче тебя? — снисходительно посмотрел я на него, трогаясь с места.

— Да чего мне ссать? Ты разве что ростом удался, а фигура всегда была так себе.

— Иди ты!

— Мальчики, вы оба шикарно выглядите, — развела нас в стороны Мари.

— Мари, — радостно воскликнул Георг, наконец-то заметив мою попутчицу. Сгреб ее в охапку, завалив на сидении. Она засмеялась, задрыгала ножками. — Сто лет тебя не видел! Мари! Отлично выглядишь! Нет, ты шикарная! Дай посмотрю на тебя еще немного, девочка! — Я заметил, как он отклонился назад и беззастенчиво принялся пожирать глазами мою Мари, которая кокетливо поворачивалась к нему то одним боком, то другим. — Как ты? Как дети? Крис сказала, что у тебя мальчики? Как назвала?

— Александр и Даниэль.

— Красивые имена.

— Спасибо, дорогой.

— Имей ввиду, ты обещала, что мы с Густавом будем крестными.

— Я помню. Ждем Густи. Он приедет через десять дней. Мы вчера с ним по скайпу полтора часа болтали.

Меня аж передернуло от ревности — значит, с Густавом она полтора часа трепалась, а на меня у нее и полторы минуты не нашлось?!

— Как он?

— Как обычно. Жалуется на желудок. Говорит, что ненавидит гамбургеры и их отстойный кофе. Домой хочет.

— Подождите! — перебил я их трескотню. — То есть, вы уже решили, кто будет крестными у детей? А я?

— А ты, Том, папа, — заливисто захохотала Мари.

— Не понял? — вопросительно уставился на меня Георг. — А Билл?

Я красноречиво посмотрел на друга в зеркало заднего вида, показывая взглядом, что эта тема крайне нежелательна.

— Билл нас бросил, — спокойно сообщила Мария. — Он женился на другой. Спасибо Тому, что не дал нам с детьми загнуться.

— Я слышал, что Билл женился… Крис говорила, — осторожно произнес он, словно ощупывая ногами почву в топях. — Она не вдавалась в подробности, но я решил, что это вы с Биллом… Там еще какой-то скандал был на свадьбе…

Я мельком глянул на него в зеркало. Врет. Всё он знает. Только, скорее всего, без подробностей.

— Забей, — прищурился я.

— Секретаршу знаешь? Ну которая у Тома на студии работала? — не замечала моих красноречивых взглядов Мари.

— Ну? Дура такая тупая? — Кажется, Георг их тоже не особо замечал. Или не понимал. Дундук.

— Не оскорбляй ее, может она хорошая, — хихикнула Мария.

— Да чего в ней может быть хорошего? Там же на все лицо диагноз.

— Вот это жена Билла.

— Что?! — поперхнулся Георг.

— Ага, — наслаждалась Мари своей маленькой местью. — Она написала на меня заявление в Югендамт и детей забрали.

Георг выматерился.

— В день свадьбы Билла мы всей семьей… — Она даже не подозревала, каким бальзамом на душу пролились мне эти слова — всей семьей. Значит, мама добилась своего, Мари считает мою семью своей! — …пытались забрать детей из приюта. Тому пришлось назваться отцом моих детей и стать моим мужем.

— Так что я теперь женат и с детьми, да, — рассмеялся я.

— Потрясающе! Сколько новостей! Я как будто из космоса вернулся! А что дети? Я бы с ума сошел, если бы мою Бьянку забрали в приют.

— Береги, друг, свою принцессу, — многозначительно кивнул я. — Мы дошли до правительства, чтобы выцарапать близнецов обратно. Если что, у меня все ходы записаны. Обращайся!

— Дурак, — фыркнул Георг. — А Билл? — нахмурился.

— А у Билла в тот день была свадьба, — не без желчи произнесла Мари.

— Кажется, я теперь понимаю… — протянул Георг. — Как быстро вернули детей?

— На следующий день. Мы теперь у родителей Тома живем. И наш дом — маленькая крепость.

— Если вашу крепость возьмут в осаду, звони мне. Мы подъедем с подкреплением.

— Спасибо, друг, — обменялись они рукопожатиями.

Всё было как раньше. Мы с парнями (Георгом в данном случае) методично надирались, обсуждая наши мужские дела, Мария резвилась на танцполе, пользуясь вниманием местных подвыпивших мужчин. Она наслаждалась мужским обществом по полной, кокетничала, строила глазки, и я даже начал переживать, как бы она не сбежала с одним из воздыхателей в ночь. Я подробнее рассказал Георгу о свадьбе брата, Югендамте и навалившихся проблемах в семье. Тот таращил глаза, качал головой и заверял, что Мари может рассчитывать на него. Это хорошо, потому что теперь мне будет на кого ее оставить, когда начнется новый тур. Мы договорились провернуть одно дельце. И если оно выгорит, то все будет шоколадно. Кажется, жизнь потихоньку начинала налаживаться. По крайней мере, рядом был друг, на которого я всегда мог положиться.

Стрелки часов накручивали круги по циферблату. Мы перешли с пива и коктейлей на шампанское и вино, а потом вообще на водку и самбуку. Вечер становился все интересней и интересней. Мари от того, что долго не пила, как-то сразу порозовела и повеселела. Георг тоже вскоре перестал фокусироваться. Я смотрел, как они с Мари устраивали грязные танцы на танцполе, смеялись, обнимались, висли друг на друге, и ловил себя на мысли, что меня это бесит. Он не имеет права так танцевать с ней. Не имеет права, так прижиматься к ней. Он не имеет права вообще танцевать с ней! Я допил водку и пошел отгонять друга от моей Мари. Она моя. Я никому не позволю дотрагиваться до нее!

Утро встретило меня адской сухостью в организме, кошмарным привкусом во рту и ужасной головной болью. Рядом, оплетя мое никчемное тело конечностями, тихо посапывала Сьюзен. Пить хотелось так сильно, что даже женское тело было не способно удержать меня в постели. Я погладил лохматую голову у себя на плече и попытался вылезти из-под девушки. Сью сонно завозилась, отлипла от меня и вытянулась всем телом, распахивая глаза. Мы оба сдавленно охнули и отпрянули друг от друга. Мари от неожиданности свалилась с постели. Я едва сам не навернулся. С ее стороны кровати послышалось приглушенное хи-хи. Я потер ладонями лицо и тоже заржал. Перекатился на ее сторону и свесился с кровати, наблюдая, как она смеется на полу.

— Сто лет так не просыпался.

На Мари не было юбки. Лишь задравшийся до неприличия перекрученный топик. Я заметил, что она без лифчика — соски торчали под тонким трикотажем. Впалый животик подрагивает. Узенькая полосочка кружевных стрингов…

— Прекрати на меня пялиться! — приказала она строго.

— Можно подумать, я тебя такой не видел, — загоготал я. — И вообще, ты моя жена. Забыла? Мне можно.

Она глянула на меня недобро. Я на всякий случай отодвинулся на безопасное расстояние. Мари не без труда соскреблась с пола и переместилась на освободившееся место, прикрывшись одеялом.

— Меня твоя мать убьет, — закрыла она глаза.

— Что вчера было? — рассматривал я ее опухшую с перепоя физиономию, сухие губы, ровный нос, тонкую линию бровей и черные разводы от смазавшейся косметики. Гы-гы-гы, если бы только она сейчас видела себя в зеркало.

— Не помню. Помню, как ты чего-то к Георгу задираться начал… А потом орал, что танцуешь лучше всех. Блин, Том, ты больше это… не пей столько. И не смотри на меня! — сгребла она волосы на лицо. — Я уродина.

— Ты дурочка, — ласково произнес я, положив голову на подушку. — Я с кем-то подрался в кабаке? — Костяшки рук были сбиты.

— Не помню, — фыркнула она. — Где мы? Надо домой ехать. Черт, как неудобно получилось. Еще ты со своим: «Еще чуть-чуть посидим, самбука, черт, Мари станцуем»! У, алкоголик! — зарядила мне локтем в бок.

Я усмехнулся. Еще раз осмотрел комнату.

— Похоже на гостевую спальню у Георга. Ничего не помню. Как мы здесь оказались?

— И почему в одной постели?

Мари резко поднялась, сдернув с меня одеяло. Оценивающе глянула на меня, как будто пытаясь понять, было между нами что-нибудь или нет. Самое обидное, что я тоже этого не помнил, но мы оба были относительно одеты (по крайней мере я был в джинсах, хоть и растегнутых), а значит вряд ли между нами что-то произошло. Мари собрала свои вещи по комнате. Надела юбку, скромно припрятала лифчик под топик.

— Нельзя столько пить. Меня мать твоя убьет, — опять вздохнула жалобно и выскользнула из комнаты.

Я еще повалялся минут десять и отправился искать воду и туалет.

— Том, — улыбнулась мне Кристина, когда я вплыл в столовую. — Отлично выглядишь.

Я одарил ее кислой улыбкой.

— А где наш хоббит?

— Спит.

— А Мари?

— Подозреваю, что пытается реанимировать лицо, — рассмеялась она. — Последний раз я видела ее в гостиной с мокрым полотенцем на лице.

— Мы вчера себя очень плохо вели?

— Нет. Вы приехали на такси. Мари по дороге уснула, поэтому ты просто отнес ее в дом. Заметь, я не спрашиваю, как ты в своем жидком состоянии умудрился ее не убить. Пока ты ходил, мы с таксистом попытались поставить на ноги Георга, но потерпели полное фиаско. В итоге бедный мужик, выгрузил тело и был таков, а ты потом помог дотащить его до постели и раздеть.

— Я раздевал Георга? — округлил я глаза.

— Лично, — хихикнула Крис. — Хотя я просила тебя не трогать его и подождать, пока я приготовлю вам с Мари спальни. А вот на Мари у тебя сил уже не хватило, ты вырубился рядом, нежно сгребя ее в охапку. Я пыталась тебя перебазировать в другую комнату, но ты наотрез отказался уходить от «своей девочки».

Я с испугом посмотрел на Крис:

— Я так ее называл?

Она тряхнула белокурой головкой.

— А Мари?

— Что Мари? Мари спала сном младенца. Том…

— М?

— А у вас с ней отношения?

— С чего ты взяла?

— Ты вчера вокруг нее крутился как черт около грешной души. Ее имя у тебя с языка не сходило. Ты скажи, не бойся. Знаешь же, что я не болтлива.

— Крис, она жена моего брата.

— Том, твой брат женат на другой девушке, а о том, что ты на Мари смотришь телячьим взглядом, знают все вокруг.

— Я отношусь к ней как к сестре. Это тоже все знают. К тому же у меня есть девушка, я счастливо с ней живу уже полтора года, и меня все устраивает, — отрезал я строго. Надо пресечь все сплетни на корню, иначе потом не отмажешься.

— Кристина, прости, ты не видела мой телефон? — раздалось тихое за спиной. И у меня горло сжалось, а в груди все похолодело. Я боялся обернуться.

— Он в гостиной на столе у телевизора. Симона звонила, я сказала, что вы все у нас, — махнула рукой жена Георга.

— Спасибо.

— Она волновалась.

— Сердилась?

— Нет, просто переживала. Сьюзен тоже звонила, Том. Искала тебя.

Почему-то именно в этот момент я меньше всего хотел знать, что Сью звонила. И совсем я бы не хотел, чтобы об этом знала Мари. Я опустил голову на перекрещенные руки. Не понимаю, что со мной. Я хочу видеть ее постоянно, и я боюсь находиться рядом с ней, боюсь, что кто-то узнает, как сильно я хочу ее видеть. Надо будет спросить у Листинга, что я вчера нес. Может хоть он помнит…

— Иди завтракать, — позвала Кристина Мари к столу.

— Спасибо, я дома поем, — ответила та. — Малыши остались на маме Тома. Они очень рано встают и любят покапризничать по утрам. Не думаю, что Симона пришла в восторг от моего загула.

— Симона ничего не сказала. Ее только волновало все ли с вами в порядке. Когда я сказала, что вы спите и не хочет ли она, чтобы я вас разбудила, она сказала: «Нет-нет, пусть спят».

Руки Мари опустились мне на плечи. Она осторожно погладила меня и ласково спросила:

— Том, ты случайно опять не поедешь мимо дома мамы? Или мне лучше вызвать такси?

— Мари, побудьте у нас, — попросила Крис мягко. — Я тысячу лет вас не видела, и Георг обидится, что вы удрали без него. Тем более, это, конечно, только мое мнение, вам с Томом надо прийти в себя. Я бы не рискнула с перепоя показаться на глаза родителям своего мужа, — она скорчила страшную рожицу. Мы рассмеялись. — Но дело твое.

— Да, давай еще часок посидим, — попросил я. — Можем же мы еще не проснуться, а?

— Тебе кофе с сахаром? — улыбнулась Крис.

Мари плюхнулась на стул рядом со мной:

— Ну ладно, спим, так спим. Но с матерью будешь сам договариваться.

— Как скажешь, женушка, — ехидно подмигнул я ей.

Глава 5

— Как я выгляжу? — Мари крутилась перед зеркалом в спальне, нервно одергивая узкую юбку-карандаш.

— Ты божественна, — искренне похвалил я ее серый офисный прикид. Дэнни, сидящий у меня на руках, заметил тоннель в ухе и тут же вцепился в него цепкими пальчиками, резко потянул на себя, чтобы попробовать на вкус. Я вскрикнул от боли. Мари мгновенно оказалась рядом и спасла мою мочку от разрыва.

— Нельзя! — погрозила она ребенку пальцем. — А то Том больше не возьмет тебя на ручки.

Дэнни смешно засмеялся и опять потянулся к моему уху. Фрау Ирина хотела забрать у меня ребенка, но я не отдал. Алекс, надув губки, следил за мамой.

— Кажется, кое-кто вам устроит сегодня представление, — улыбнулся я.

— Не страшно. А мы с ним в игрушечки поиграем. Да, Сашенька? — засюсюкалась фрау Ирина с ребенком. Алекс сдвинул бровки. Сейчас точно заорет.

— Герр Том, давайте я пойду с детьми гулять, а фрау Мария спокойно соберется.

— Думаете, так будет лучше? — тревожно посмотрела на нее Мари.

— Главное, чтобы вы сами не волновались.

Мари тяжко вздохнула, перевела на меня по-щенячьи несчастный взгляд и пробормотала:

— Я целый день их не увижу.

Я пожал плечами, пытаясь самостоятельно выпутать пальцы ребенка из моего уха. Мари с улыбкой мне помогла. От нее пахло чем-то очень вкусным, цветочным, свежим. Так бы и нюхал весь день.

— Разве я не предлагал тебе вернуться на студию? У тебя был бы свободный график, часть работы ты могла бы делать дома.

— Посмотрим. Мне нужна смена обстановки и людей. — Мари гордо вскинула голову: — У меня начинается новая жизнь.

Я протяжно выдохнул и закатил глаза. Черт, Дэн оторвет мне мочку!

Фрау Ирина забрала детей и спустилась во двор. Мари еще поскакала в одном сапоге по дому, то позабыв шарфик в комнате, то проверив, все ли она оставила детям, то три раза проверив, правильно ли написала телефоны. Я терпеливо ждал ее в прихожей на пуфике. Она переехала в эту квартиру полтора месяца назад. Решение, которое я искал больше месяца, пока моя Мари жила у мамы, оказалось простым — ее надо было выставить работать. Просто выставить работать. Проблему с трудоустройством решил Густав. Мы как обычно напились в нашей небольшой компании (только уже без Мари и мордобоя), а на следующий день Густав дал мне телефон какого-то своего дальнего родственника, с которым мне надо было связаться и поговорить о должности для Мари. Родственник оказался генеральным директором информационного агентства русской службы новостей. Я даже присвистнул от удивления. Нет, я знал, что у Густа были какие-то связи с русскими или около того, но чтобы вот так… Похоже, этот человек навсегда останется для меня загадкой. Вроде бы знаешь о нем все, а потом выясняется, что не знаешь ничего. Через неделю мы с Густавом подъехали в огромный офис «Русской службы новостей» в Берлине на встречу с Ральфом Михальски, обсудили все детали новой работы Мари, и тот дал добро. Правда, с зарплатой вышел серьезный косяк. Денег Мари обещали платить мало. Прикинув, сколько «съедят» налоги, квартира, коммуналка и няня, я, не долго думая, удвоил сумму. Честно говоря, если бы не Густав, герр Михальски послал бы меня очень далеко. Мы договорились, что каждый месяц ей на карточку будет приходить два платежа — заработная плата от ИА РСН и «бонус» от меня, а на собеседовании ей озвучат общую сумму с учетом моих пожеланий. Конечно же, Мари не знала, кто ее «сосватал» на эту работу. Ей позвонили из отдела кадров, попросили прийти на собеседование. В тот день она нервно металась по квартире, рявкала на всех, потом триста раз проверила, хорошо ли выполнила тестовое задание, а через неделю визжала мне в ухо, что ее приняли, что работа крутая, а о такой зарплате она вообще не мечтала. Густав тогда сидел передо мной в кресле, закинув ноги на стол, и самодовольно улыбался.

«Не боишься, что получишь, когда она все узнает?» — потягивал он лениво пиво.

«А кто ей скажет? Все законно», — подмигнул ему я, откладывая телефон в сторону. Мы подняли наши бутылки и многозначительно переглянулись.

С квартирой тоже решилось все быстро — то, что я не мог найти на протяжении двух месяцев, вдруг появилось в предложениях. Рядом был большой круглосуточный магазин, детский садик, больница, сквер и отличная детская площадка. Район тоже был вполне себе приличный. Мари новое жилье очень понравилось. Она обжила его буквально за неделю, трудолюбиво вдохнув в новый дом жизнь и любовь. Отсюда ей было далековато до работы, зато близко до меня и мамы. Она жила как бы между ней и мной. А когда с квартирой все сложилось, пришла очередь няни. Фрау Ирина в России преподавала русский язык в коррекционной школе (что меня поначалу очень напрягло, ведь у нас нормальные дети!), но лет десять назад эмигрировала в Германию. Это была очень милая женщина пятидесяти трех лет, воспитанная, вежливая, благоразумная. Но самое главное, она имела хорошие рекомендации. Мы с Мари месяц проверяли новую няню — установили камеры по всему дому, проверили ее данные через знакомое детективное агентство, а детективы неделю следили за ней, пообщались с ее бывшими работодателями. Фрау Ирина была безупречна, быстро сдружилась с мальчишками и очень нравилась Мари.

— Том, а если что-то случится с детьми? Если она не уследит за ними? — заломила Мари руки.

Я безразлично пожал плечами:

— Слушай, это было твое решение — выйти на работу. Со своей стороны я сделал всё, что мог.

— Ты что! Я не могла отказаться от такого шанса! Это очень солидная компания и зарплата более чем достойная. Мне предлагали в два-три раза меньше, я думала, что это хорошо. Я и рассчитывать не могла, что они меня возьмут.

— Я готов платить тебе больше, ты же рогом уперлась. Что теперь ты от меня хочешь? По поводу детей не волнуйся. У меня все веб-камеры отсюда подключены на рабочий компьютер, я в любой момент могу увидеть, что происходит дома и хорошо ли обращаются с близнецами. На работе освоишься, подумаем, как тебе тоже эту фиговину подключить. Не хочу, чтобы тебя что-то отвлекало от работы. Тебе надо показать себя. — Иначе не сносить Густаву головы, а потом и мне.

— Да-да, — закивала она, подкрашивая губы. — Позвони мне, ладно?

— Мы опаздываем.

Она быстро застегнула молнию на сапоге, повязала шарфик.

— Я так давно нигде нормально не работала, что ужасно волнуюсь.

— Все будет хорошо. Если тебе там не понравится, ты всегда можешь вернуться на студию.

— Просто я никогда не была редактором новостей.

— Заодно и потренируешься, — рассмеялся я, выпроваживая ее из квартиры.

— Ты заедешь вечером? Вдруг я задержусь, — беспокоилась она, спускаясь по лестнице.

— Обязательно. Наш вечерний ритуал никто не отменял. Должен же кто-то целовать тебя на ночь, пока дети не выросли.

— Думаешь, они будут целовать меня на ночь?

— Я бы тебя целовал и по утрам, — рассмеялся я, открывая двери машины с брелка.

— Через год, если все нормально будет, куплю себе машину, — завистливо посмотрела она на водительское сидение.

— Лучше велосипед. С такими пробками только на велосипедах ездить.

— Может мотоцикл?

— Точно! Убиться еще не хватало и оставить детей сиротами.

— Я осторожно вожу, — гордо вздернула она носик.

— Я помню. Ты уже однажды на своем мотоцикле мне брата чуть не убила.

— Это не я. Он сам навернулся.

— Мари, давай фантазировать на какие-то другие темы. Средство передвижение должно быть надежным. Никаких мотоциклов. В крайнем случае, велосипед. Его я тебе хоть к вечеру подгоню.

— Зануда, — фыркнула она.

— Хочешь «Смарт»?

Она одарила меня уничижительным взглядом:

— Издеваешься? Это же инвалидная коляска с крышей.

— Зря ты так. Очень надежная машина.

— Там помещается только один ребенок.

— А вот это уже аргумент.

Я не звонил ей целый день, мучительно наблюдая, как стрелки часов замерли на месте. Я видел, как фрау Ирина покормила детей и уложила спать после прогулки. На улице было удивительно мерзко и хмуро. Листья с деревьев почти облетели, моросил дождь, а небо затянуло свинцовыми тучами. Я улыбнулся. Хорошо, что у меня есть эта система наблюдения. Если задержаться на работе, я смогу увидеть Мари. Буду знать, что она делает, чем живет и увлекается, когда никто не видит. Я буду видеть, когда она ложится спать и даже как моется… Это как иметь шапку невидимку и незримо присутствовать рядом с человеком, которого любишь. Жаль, Сьюзен не оценит мои задержки на работе. Пока мы пишем новый альбом для моих ребят, я могу зависнуть на студии на всю ночь, не вызывая подозрений. Собственно моего круглосуточного присутствия группе не требуется, все спорные моменты мы можем обсудить в рабочее время, но ведь Сью этого знать не обязательно. Поэтому после работы я, как и раньше, заезжаю в гости к Мари, мы вместе занимаемся детьми, купаем их, кормим, укладываем спать, потом болтаем на большой и уютной кухне за чашкой вкусного чая с плюшками, которые повадилась печь Мари специально к моему приезду. Теперь-то о плюшках можно забыть…

Хмурые осенние дни летели, сменяя друг друга. В моей жизни наступило рутинное перетишье. Дом — Мари — работа — Мари — дом. Я приезжал к ней утром, незадолго до прихода фрау Ирины. Мари носилась по дому и одевалась, я возился с детьми, которые начали меня узнавать и радоваться моему появлению. Я был для них Тя. Что означало это загадочное слово никто не знал, но мне нравилось, как мальчики наперебой звали меня Тя и наперегонки ползли ко мне по мягкому ковру. Потом подвозил ее до работы, ехал на студию, работал, а вечером сменял фрау Ирину, если мой мелкий трудоголик задерживался или оставался на дежурство. В какой-то момент я понял, что это неправильно уходить от нее ночевать к другой женщине. Но Мари не давала поводов моим фантазиям переступить черту, а я очень боялся спугнуть ту хрупкую связь, что между нами возникла. Она не готова пока, я чувствовал это. Да, ожила, да, стала улыбаться, кокетничать и заигрывать со мной, как раньше, когда мы жили все вместе и она еще любила моего брата. Работа действительно помогла ей — она стала тщательно следить за собой, обновила гардероб, сделала стильную прическу, но самое главное — в глазах появился блеск, а речь стала живой. Она с радостью делилась со мной новостями, советовалась, сливала информацию по ближайшим конкурентам, частенько ставила в ленту новости по моей группе. У нее изменилась походка и осанка. Больше не было опущенных плеч и повисшей головы. Гордая, независимая, веселая, чуть-чуть циничная с чужими, и мягкая, ласковая со своими. Моя птичка все больше и больше начинала быть похожей на ту птичку, которую я знал раньше, которую обожал и за которую готов был свернуть горы. Птичка словно восстанавливалась после тяжелой затяжной болезни, меняла оперение, и я ждал весну в птичкиной душе, чтобы попытать счастье. А пока я приручал ее, кормил с рук, чесал шейку и гладил по перышкам. Главное не делать резких движений и все будет хорошо.

С Биллом все было сложнее. Брат не появлялся на студии, не звонил матери и тем более мне. На звонки он отвечал сдержанно, холодно и однозначно. Я не предпринимал никаких попыток помириться с ним, потому что не считал себя виноватым. Более того, я категорически не понимал его позиции. Хорошо, он полностью принял сторону Тины. Я готов был с этим согласиться — она его жена, Билл охраняет их отношения. Но есть серьезные косяки со стороны этой женщины, надо быть полным идиотом, чтобы не признать этого. Конечно, экспертиза полностью подтвердила нашу догадку о подставе с Югендамтом, и Тине засветил реальный тюремный срок. Мари, дура такая, проявила благородство и не стала подавать на нее заявление за клевету («Она его жена!»). Тина в тюрьму не попала, а Биллу пришлось раскошелиться на очень крупный штраф. И хорошо зная финансовое состояние близнеца, не могу сказать, что это хоть сколько-нибудь его порадовало, зато можно сказать точно — это нас отдалило окончательно. Более того, «выходка» Мари его почему-то взбесила. Когда я сказал брату, что Мария не будет писать заявления на эту женщину, у него от злобы аж лицо перекосило. Он начал орать, что ему не нужны ее подачки, что все это хорошо спланированная подстава от меня и русской, чтобы унизить его и разрушить их отношения с Тиной. Я не стал слушать его бред, повернулся и ушел. Меня убивало все это. Уничтожало. Билл всегда был самым близким мне человеком, за которого я готов был и в огонь, и в воду. Я наступал на горло многим своим принципам и желаниям ради него. И что теперь? Брат отдалился от меня настолько, что… Эх… Да что уж там говорить теперь об этом… Сьюзен абсолютно права — с Биллом стало невозможно общаться. Уж насколько она — мисс коммуникабельность, которая легко сходится с людьми, умеет поддержать любую тему, найти ключик к любому, даже Сью отказалась общаться с новоявленной четой Каулитц. Она несколько раз ездила со мной в полицию и суд, но после нескольких попыток поговорить с ними, подняла лапки и отползла в сторону, признав их случай безнадежным. Билл заперся в своей ракушке и напрочь отказался общаться с нами. Я не узнавал его. Я не понимал его. Я совершенно потерял с ним контакт. Он стал настолько мне чужим, что я даже не знал, что с ним таким делать. И еще очень хотелось, чтоб это все-таки было просто дурным сном… Который все не кончается и не кончается…

— Том, привет! — Я офигел еще тогда, когда увидел, КТО мне звонит. Поэтому принял вызов с осторожностью. Голос брата был спокоен и совсем чуть-чуть приветлив.

— Рад тебя слышать, — на всякий случай показал я ему свою заинтересованность и доброжелательность.

— Ты мог бы ко мне заехать? — обычным тоном. Без злости, вызова, ехидства. Надо пометить этот день в календаре красным маркером.

— Если дело не срочное, то приеду вечером. Но если тебе надо, то могу и сейчас.

— Нет-нет, когда тебе будет удобно, — явно улыбался Билл. — Буду ждать. Хорошего дня.

Я смотрел на телефон и не знал, что думать. Брат решил помириться? Хочет поговорить? Это очень хорошо! Для закрепления настроения я посмотрел, чем занимаются мои непоседы. Мальчишки возились на полу в гостиной в куче игрушек, а фрау Ирина что-то готовила им на кухне. Дети уже активно ползали и лезли везде, куда могли добраться. Особенно они любили кухню: вытряхнуть из шкафчиков стола все кастрюли, крупы и макароны — наше любимое занятие. На прошлой неделе, пока фрау Ирина подмывала Алекса, Дэнни добыл пакет с мукой и через пару минут кухня покрылась тонким белоснежным слоем муки высшего сорта. Я с интересом наблюдал, как няня выкрутится из ситуации, накажет ли ребенка, что будет делать. Лица женщины я не видел. Она взмахнула руками, осмотрев поле деятельности. Забрала Даниэля, отмыла от муки. Покормила, уложила детей спать. Потом быстро сбегала в магазин (что я, конечно же, не одобрил, потому что она оставила детей на 17 минут одних, а я нервно следил, как бы чего не случилось!), купила новую упаковку муки, ну и убрала кухню. Мари она про происшествие ничего не сказала. Мне тоже. Мы с Мари не стали ругать ее за это, сделав вид, что ничего не знаем. Няня хорошо ладила с нашими мальчиками. Они радовались ей, называли ня (видимо это что-то из русского, потому что Мари просила ее разговаривать с детьми только на русском языке, и это я тоже категорически не одобряю, поэтому говорю с ними исключительно по-немецки!). Они узнавали бабушку, которая очень часто приезжала к ним в гости днем, пока нас не было. С радостью шли на руки ко мне и даже иногда спорили и капризничали, если я одному уделял внимания больше, чем другому. Мальчишки были непоседливыми, любопытными, иногда уставали друг от друга и дрались. Фрау Ирина как-то очень удачно разруливала их конфликты, что-то постоянно говорила, общалась, читала, показывала, играла. Она честно отрабатывала свою зарплату, а я не мог нарадоваться, что все-таки есть у меня нюх на людей, чувствую я их, не ошибаюсь.

К Биллу я ехал с самыми радужными мыслями. Городские улицы еще не замерли и светофоры приветливо подмигивали зелеными глазами. Я нашел это добрым знаком. Значит, брат меня ждет и у нас есть шанс нормально поговорить и помириться. Я проигрывал разные варианты беседы с ним. Целый день в офисе я только и делал, что разговаривал сам с собой, задавал себе вопросы, отвечал на них, как будто я — Билл. Я оскорбил сам себя раз десять, раз десять поругался сам с собой и помирился. В любом деле важен настрой — я готов к переговорам, уступкам и примирению. Пообещал себе закрыть глаза на все глупости, несуразицы и не вспоминать про свадьбу и Югендамт ни под какими пытками. Мы помиримся с Биллом, обязательно помиримся, потому что он нужен мне, а я ему. Так было, есть и всегда будет.

— Привет, — улыбнулся мне брат как раньше, открыв дверь. — Я думал, ты позже приедешь. — Он пропустил меня в дом.

— Мы со Сью в кино собирались сходить вечером. Пришлось уйти пораньше, чтобы и к тебе заехать, и к ней не опоздать, — соврал я на всякий случай — вдруг понадобится предлог, чтобы уйти быстро.

— Ммм, — понимающе кивнул Билл. — Я не задержу тебя. Вот, — он протянул мне какой-то квиток.

— Что это? — глянул я.

— Ей что-то прислали родители. Тина хотела забрать, но ей не отдали, сказали только из рук в руки по предъявлению документа. Ты же с ней шкуру трешь. Передай.

Я оторвал взгляд от почтового извещения и удивленно посмотрел на брата. Билл продолжал говорить тем же сладко-спокойным тоном, от которого у меня все внутри обрывалось и начинало кипеть:

— Я хотел выкинуть, а потом пожалел. Собственно, я не обязан ей сообщать. Адресат выбыл, все дела, сам понимаешь. — Настойчивей протянул он желтоватую тонкую бумажку с таким видом, словно этот клочок пропитан ядом. Я не осмелился взять.

— Что с тобой? — спросил тихо, тревожно глядя на близнеца. — Билл, откуда столько ненависти?

— Я говорю с тобой нормально, — парировал он. Желваки ходят — злится. Руки скрестил на груди.

— Ты сам себя сейчас отравишь. Билл, ты же никогда не был таким. Поедем, посидим где-нибудь, выпьем, поговорим. Ребята в стране. Хочешь…

— Не хочу, — перебил резко.

— Билл, поедем. Ты и я. Мы с тобой давно никуда не выбирались.

— Он никуда не поедет! Тебе же сказали! — требовательно и грозно рявкнула Тина у меня за плечом.

От неожиданности я вздрогнул и отшатнулся.

— Что вы от него хотите все? Решили разрушить наши отношения? Ничего не выйдет! Зачем ты пришел? Чтобы опять оклеветать меня? — Женщина говорила очень громко, крикливо. Она, подбоченившись, наступала на меня, источая волны гнева.

— Билл, пожалуйста, я пришел с миром. Я хочу помириться, — схватился я за него как за соломинку.

— Билли, — заканючила Тина жалобным голосом, состроив при этом лицо профессионального нищего. — Билли, дорогой, это опять начинается! Что он опять хочет? Посадить меня? Он опять проберется в наш дом и украдет что-нибудь! Почему ты не дал мне написать на него заявление за кражу?!

— Слушай меня сюда! — взорвался я. — Это мой брат! И он сам будет решать, общаться со мной или нет!

— Билли, он опять! Опять! Опять! Он уже увел у тебя русскую! Он навязывал тебе своих детей! Теперь он хочет разрушить нашу семью!

Брат попытался встать между нами, загородив Тину спиной.

— Билл! Ради Бога! — взмахнул я руками. — Ты же не веришь ей!

— Вот видишь! Ты сам все слышишь! — показывала она на меня пальцем и орала, как блаженная, то и дело вылезая из-за спины и даже как-то подталкивая близнеца на меня.

— Том, я не хочу с тобой никуда ехать, — сквозь причитания Тины произнес брат, против воли наступая на меня.

— Пожалуйста, Билл! Я тебя прошу! — Пятился я к двери.

— Билли, ты уедешь, а меня опять заберут в полицию!

— Том, я сказал…

— Ты мужик или подкаблучник?! — тряхнул я его за плечи. Тина завопила, будто ее режут. Билл зло выбил мои руки и открыл дверь.

— Уходи!

— Ты рехнулся! Она же сумасшедшая! Я не оставлю тебя в опасности!

— Он опять, Билли! Опять! Он опять угрожает мне! Он хочет меня убить! — визжала женщина, обливаясь слезами.

Я испуганно пялился на нее. Мне казалось, что я попал в дурку, где содержали моего зомби-брата и его психически неуравновешенную жену. Тина же была нормальной! Она много месяцев казалась мне вполне себе адекватной. Меня выпихнули за порог. Дверь захлопнулась, едва не ударив мне по лицу. Я так ошарашено и смотрел на филенки перед своим носом нежно-сиреневого цвета, расписанные Мари розовыми и голубыми цветочками. За дверью Тина билась в истерике. Обвиняла меня в убийстве. Билл что-то ей говорил, но из-за ее ора я не мог разобрать ни слова. Неожиданно дверь распахнулась. Билл дернулся назад, не ожидая, что я застыну на пороге.

— Биллдавайпоговоримяхочупомиритьсямнененужнаэтабезумнаяженщина! — выпалил я на одном дыхании, проглатывая буквы.

— Эта безумная женщина моя жена! — заорал он на меня. — Жена, которую ты преследуешь! Что ты придумал на этот раз?! Какую подставу изобрел?! Что ты опять хочешь украсть?! Какое дело хочешь состряпать?!

Я без замаха двинул ему по скуле. Билл отшатнулся в дом, прижав ладонь к месту удара.

— Услышь себя, кретин! Какая подстава?! Какое дело?! Эта идиотка сдала твоих родных детей Югендамту! Мы еле-еле вытащили их из приюта! Ты чуть не потерял детей из-за нее!

— Он врет! Врет! Кому ты веришь?

— Она написала на Мари заявление и «продавала» твоих детей через интернет!

— Убирайся вон из моего дома!

— Этот дом выбирала Мари! Она занималась покупкой! Тут все сделано ее руками! — я двинул кулаком по двери. — Даже эта дверь!

— Это русская все подстроила! Они сговорились!

— Билл, она тебе лжет! Открой глаза!

— Билли, ты же знаешь, он не хотел идти на свадьбу! Он придумал, как настроить против тебя родственников! Это все они с русской подстроили!

— Это русская мне мстит! Ты с ней специально против меня семью настроили!

— Билл! Ты больной?

— Это его дети, Билли! Он врет! Он всегда тебе врал! Они смеются над тобой!

— Убирайся! И больше никогда не приходи сюда!

— А теперь они хотят, чтобы меня у тебя забрали! Он всегда тебе завидовал! Он хочет меня!

Я захлопнул пасть и уставился на Тину. Ненавижу! Ненавижу!! Ненавижу!!! Каждое ее лживое слово ненавижу! Каждую букву! Каждый ее вздох ненавижу! Я оттолкнул брата и ринулся на женщину с намереньем удавить голыми руками. Билл не дал. Выкинул меня из дома и закрыл дверь. Я пару раз пнул ногой дверь в дурацкий цветочек. Ненавижу, суку! Всей душой ненавижу! Это она! Точно она! Больше некому. Что она делает с братом? Чем опоила? Что она сделала с ним?

— Идиот! — беспомощно заорал я окнам, отойдя немного назад. — Она лжет тебе! Слышишь, ты, идиот безмозглый! Она тебе лжет! Мы с Мари! Ни я! Ни она! Специально не стали писать заявление, потому что она твоя жена! Чтобы эту дуру не посадили! Идиот! Мари до сих пор любит тебя и бережет! Твоя семья любит тебя! Я хотел помириться… Просто помириться… Идиот… — Схватил лопату, лежащую недалеко от окна, где стояли замерзшие и завядшие кусты роз, которые мы посадили с Мари год назад, и швырнул ее в дверь с мерзкими цветочками. Лопата оставила вмятину и отскочила назад, едва не ударив меня черенком. — Идиот, какой же ты идиот, брат… Я ведь хотел просто с тобой поговорить…

Я не рискнул ехать в таком состоянии к Мари. Не хотелось пугать детей своими взвинченными нервами, не хотелось расстраивать Марию рассказом про безумную бабу. Я позвонил матери и нажаловался на брата. Я матерился, орал, пинал всё, что попадалось под ноги, мотаясь около машины из стороны в сторону. После разговора с мамой, стало легче, но мне срочно требовался какой-нибудь допинг. Я набрал Георга, молясь, чтобы он был свободен.

— Мне надо выпить! — с ходу начал я, едва он отозвался в трубке.

— В наш кабак?

— Да.

— Сейчас приеду.

К полуночи я ужрался и немного успокоился. Георг отвез меня домой, сдал на руки Сьюзен и посоветовал не пускать больше к Биллу. Черта с два я теперь к нему на поклон приду. Пусть катится в преисподнюю!

Утром я проспал везде, где только можно, разодрав глаза в начале одиннадцатого. Сьюзен уже ушла в Университет. Я даже помнил, как она меня будила. Наверное будила… Кое-как собравшись с силами, я заставил себя умыться и побриться. Слава богам, Сью — волшебная женщина и мне не надо следить за своими вещами, я всегда могу открыть шкаф и достать оттуда все необходимое. Крепкий кофе и тост из ржаного хлеба окончательно угробили мой желудок. Ну и черт с ним. При таком настроении мне никакого желудка не жалко. После вчерашнего хотелось что-нибудь сделать. Обязательно плохого. Вот чтобы совсем-совсем плохое.

В офисе я появился в районе обеда в крайне дурном расположении духа. Меня бесило всё, начиная от идиота Билли и дуры Габи, заканчивая собственным музыкальным коллективом крашеных придурков и бездарей. Я забраковал новую песню, наехал на пиарщика, который не сделал вовремя отчет, разорался на звуковиков, которые плохо свели вчерашний вариант песни. Габи долго сомневалась, стоит ли мне давать корреспонденцию из банка. После чего получила выговор и разревелась. Так, надо как-то себя взбодрить, а то у меня еще десять человек сейчас получат, и повод быстро найдется. Фрау Ирины дома не было. Наверное гуляет с детьми. Мари я звонить не стал. Я спрятался в кабинете, нашел любимую сетевую игрушку и принялся мочить монстров, представляя каждого из них в виде Тины. Так я увлеченно провел день и к вечеру, перейдя на очередной уровень, готов был полюбить весь мир — замоченных тиномонстров мне хватит на неделю спокойного сна. Все-таки иногда игры помогают справиться с нервами и отвлечься от неприятностей. Я вытянулся в кресле и нажал кнопку селектора:

— Габи, будь любезна, принеси мне кофе.

— Конечно, герр Каулитц. У меня есть булочки. Хотите?

— С чем?

— С яблоком.

Я посмотрел на часы на мониторе. Пять вечера, а я еще не ел.

— Тащи.

— Две минуты, — улыбнулась она и отсоединилась.

Потянувшись до приятной боли во всем теле, я решил проверить почту. Не хочу работать. Совсем нет настроя. Посмотрю только письма и поеду к детям. Устал я сегодня.

В дверь тихонько постучали. И на пороге появилась Габриэлла с подносом. Она аккуратно прошествовала ко мне и осторожно переместила тарелочку с булочками и чашку с кофе с подноса на стол.

— Нашел себе новую шлюху? — раздался насмешливый голос от двери.

Мы с Габи удивленно уставились на гостью. Я скрипнул зубами, мысленно представляя, как достаю из-за спины базуку и без сожаления расстреливаю стоящую на пороге Тину.

— Старая-то оказалась ни на что не годной, — парировал я, делая Габи знак удалиться.

Секретаршу не пришлось просить дважды.

— Что тебе надо от Билла? — Прошла она и села в то кресло, в котором обычно сидел брат. В ней не было ни вчерашнего идиотизма, ни трагизма, ни истерики. Тина была шикарно одета, блестела побрякушками, каждое ее движение было величаво и отдавало какой-то театральностью.

— Я не собираюсь с тобой ничего обсуждать. Пойди вон из моего кабинета.

— Мне кажется, ты забываешься. Это такой же твой кабинет, как и кабинет Билла. А Билл мой муж, а значит это и мой кабинет. У вас равные доли в этом бизнесе. Или может быть ты забыл?

— У нас равные доли в этом бизнесе с Биллом, — ухмыльнулся я. — Про тебя там ничего не сказано.

— Значит, будет сказано. Какие проблемы?

Я растянул губы в улыбке.

— Студию ты не получишь. Пошла вон.

— Ты такой грубый, — фыркнула она, забирая мой кофе и откусывая от булочки. — Фу, твоя новая секретарша совершенно не умеет варить кофе. — Она выплюнула наполовину прожеванный кусок обратно на булочку: — Какая гадость.

Я поудобнее устроился в кресле, наблюдая за представлением. Эх, пришла бы она на три часа пораньше, не пришлось бы Габи рыдать, а Билли краснеть.

— Мне интересно, Тина, к чему все это? Зачем ты так вцепилась в моего брата?

— Я люблю его. Впрочем, тебе эти слова, скорее всего, неизвестны. А может быть ты думаешь, что я позволю тебе и дальше дурить ему голову? Или эта русская шлюха…

— Здесь только одна шлюха. И она сидит напротив меня. У них с Мари была семья…

— Мне не интересна трогательная история твоей подстилки. Я понимаю, тяжело признать тот факт, что твоему брату достается только все самое лучшее. Именно поэтому ты хочешь разрушить наши отношения, да? Подговариваешь семью против него?

— Ты несешь бред, и мы оба это знаем.

— Думаешь, тебе сойдет с рук наша испорченная свадьба и медовый месяц? Билл все сделал для тебя!

— Пойди побейся головой о бетонный забор. Ты только себя должна винить в этом.

— Думаешь, я прощу тебе полицию и то унижение, которое я там пережила?

— Не было ни одного дня, чтобы я не вспоминал об этом, — самодовольно улыбался я. — Жаль, что Мари поступила благородно и не засадила тебя за решетку.

— Мари, Мари, Мари! Кругом одна Мари! Ты помешался на ней! Думаешь, если Билл признает твоих выродков, вам удастся с этого что-то поиметь? Не жалко брату рога наставлять?

— По себе людей не судят.

— Ха-ха, только не надо при мне сейчас изображать из себя невинную овечку. Ты ведь знаешь, что тест покажет именно твое отцовство! И ты отлично знаешь, кто настоящий отец тех детей. Иначе чего ради ты так танцуешь вокруг этой русской? Ты рассчитывал, что Билл такой дурак, что пойдет на поводу этой шлюхи? Вы же с Биллом одинаковые. Один набор генов, один набор ДНК. Вы думали, что самые умные, всех обманули? Никто не узнает, что именно ты заделал русской детей, думали, Билли поведется на вашу аферу, стоит ей только приползти обратно и поплакаться, что беременна от него? Признайся, вы ведь уже праздновали победу, да?

— Это дети моего брата. Тебя обманули. И Билл отлично знает, что является их биологическим отцом. Он сам говорил мне об этом много раз, — ласково сказал я, сладко улыбаясь, а в груди опять все закипало. — Теперь, сделай одолжение, подними свою задницу и исчезни из моего кабинета. Иначе я вызову охрану.

— Нееет, Томми, это ты пытаешься всех обмануть. Ты и твоя шлюха. Билл не спал с ней тогда. Так откуда же она залетела, твоя святая Мария? Неужто непорочное зачатие? — всплеснула она ручками и хлопнула накладными ресничками.

— Откуда ты знаешь, с кем Билл спал, а с кем не спал? — ухмылялся я.

— Потому что он спал тогда со мной и только со мной! Билл только мой! Ни твоя русская шлюха, ни ты, ни ваша блядская мать не отберут его у меня.

Злость, живущая в груди со вчерашнего вечера, отчаянно залитая алкоголем, потраченная на подчиненных и успокоенная во время игры, взорвала меня изнутри. Я закрою глаза на оскорбление меня, я сдержусь, если начнут оскорблять Мари, но я порву за свою мать. Злость пружиной вытолкнула меня из кресла. Я вцепился в Тину обеими руками, боясь хоть на мгновение разжать пальцы, потому что тогда я ее ударю. Ударю по-настоящему, по-мужски, и никто меня не остановит. Я с силой сжимал одежду у нее на груди, чувствуя, как под пальцами рвется дорогое колье, как трещит ткань, как стучит ее сердце.

— Никогда… Никогда… Слышишь меня, тварь? — шипел я, периодически встряхивая ее. — Никогда даже в мыслях не оскорбляй мою мать.

Она орала, царапалась, пыталась вырваться. Я швырнул ее через весь кабинет, словно тряпку. Подлетел и снова схватил за грудки.

— Он хочет меня убить! Помогите! Спасите!

— Еще раз сунешься сюда — выкину в окно! — орал я ей в лицо.

— Спасите!

— Я буду бить тебя ногами до тех пор, пока не выбью все твои зубы! Пока ты не прекратишь хрипеть! Пока из тебя не выльется вся кровь и не вылетят последние мозги, которых у тебя все равно нет! — я снова от злости приложил ее об стену.

В кабинет влетела Габи, Билли и Карл, дежурный звуковик. Габи испуганно зажалась в угол. Билли и Карл попытались отбить у меня Тину, но ненависть и злоба все сильнее и сильнее раздувались во мне. Я вцепился в нее как бультерьер в жертву и трепал, трепал, трепал, не в силах разжать пальцы!

— Еще раз влезешь в мою семью! Оскорбишь мою мать! Мари! Тронешь ее детей! Я убью тебя за свою семью! Ты слышала меня?! Я уничтожу тебя за свою семью!

Карл не дал мне ударить по-настоящему. Навалился сзади, скрутил руки. Билли закрыл собой вопящую Тину, оттесняя ее в противоположную сторону.

— Что происходит? — влетел в кабинет Билл. — Тина! Том! Том! Ты рехнулся? Тина!

— Он хочет меня убить! Вы все слышали?! Все! — рыдала Тина, размазывая косметику по лицу. — Вот! Вот! Смотрите! Он порвал ожерелье и чуть не удушил меня! Моя одежда! Вот! Вы все свидетели! Он избил меня!

Я дернулся вперед, но Карл крепко держал меня.

— Успокойся, — приказал он мне в ухо.

— Ты сумасшедший! — завопил Билл на меня.

— Он сказал, что не даст нам жить нормально! Он сказал, что все сделает, чтобы разрушить наш брак! — жалась к нему Тина, содрогаясь в рыданиях. — Он пытался меня убить! Билли, Билли! Защити меня от этого убийцы! Вы все свидетели! Он хочет меня убить!

Я попытался высвободить руки, чтобы уж точно ударить ее.

— Уведи ее! — рявкнул Карл на Билла.

— Как ты можешь? — кричал мне в лицо брат. — Она моя жена! За что ты так ее ненавидишь?

Я лягнул его ногой в бедро:

— Очнись, идиот! Она разрушает твою жизнь!

Карл оттащил меня подальше от Тины и Билла.

— Убирайтесь все отсюда! — с коповской профессиональностью распластал он меня на столе, заломив руки за спину. — Габи, Билли, уберите их! Пошли вон!

Меня трясло от злости. Зубы стучали. Я понял, что не могу дышать, потому что Карл локтем пережал мне шею.

— Отпусти, — прохрипел я.

— Если ты пообещаешь, что больше не будешь ни на кого бросаться.

— Отпусти! — психанул я.

Карл быстро убрал руки и отошел в сторону.

— Что на тебя нашло?

Я потирал запястья и шею.

— Ну и захват, — процедил сквозь зубы.

Карл внимательно следил за каждым моим движением, как будто я псих и сейчас опять на кого-нибудь кинусь.

— Она оскорбила меня, Мари, детей и мою мать. Она сидела и оскорбляла меня. Нас. Всех!

— Это повод набить ей морду, — хмыкнул он с сарказмом и недовольно перекривился.

— Она хочет отобрать у нас студию.

Карл присвистнул.

— А на хуй она не хочет? Билл не даст.

— Билл?! — завопил я не своим голосом. — У Билла полная ампутация мозга и сознания! Он в коме!

Карл вздохнул:

— Вообще ничего нельзя сделать?

Я еще раз оценил горящую кожу на запястьях.

— Надо подумать. Она получит студию только через мой труп.

— С ней никто работать не будет.

— Здесь вообще никто работать не будет, — мстительно прорычал я.

Карл улыбнулся и вышел.

— Габи, сделай боссу кофе с коньяком. И побольше коньяка, — услышал я из приемной.

— Я за рулем! — крикнул я секретарше.

— Я безалкогольное! — отозвалась Габриэлла. Ой, ну какая дура! Где она видела безалкогольный коньяк?

Еще минут пятнадцать меня натурально трясло. Я выкурил несколько сигарет, но все равно не отпускало. Габи как-то странно косилась на меня, притащив мне третью чашку кофе.

— Габриэлла, — опять крикнул я секретарше.

Она тут же нарисовалась передо мной, словно стояла за дверью и только и ждала, когда я ее позову.

— Собери людей в переговорной.

Она кивнула, с настороженностью посмотрела мне в рот, видимо ожидая дополнительных распоряжений.

— Это всё.

— Герр Каулитц, все собрались, — через две минуты сообщила мне секретарша. Я даже не успел посмотреть, как там мои мальчики.

Я выбрался из-за стола и решительно направился в переговорную.

Наш небольшой коллектив забился в маленькой комнате, собрав по офису все стулья. Все внимательно смотрели на меня. Габи и Билли держали наготове записные книжки, чтобы зафиксировать мои гениальные мысли.

— Я собрал вас здесь для того, чтобы извиниться за произошедшее. Мне очень жаль, что вы стали свидетелями этой безобразной сцены. Эта женщина… — Меня опять затрясло. Я сделал над собой усилие и продолжил: — Эта женщина разрушила семью моего брата. Она поссорила его со мной, родителями, со всеми. Сегодня она позволила себе покуситься на самое святое — мою мать. Она серьезно ее оскорбила. Я вел себя недостойно, не сдержался и повелся на провокацию. Мне очень жаль, что так получилось. Прошу извинить меня.

Сотрудники продолжали смотреть на меня, не шевелясь.

— Том, может по пивку? — осторожно подал голос Карл.

— Да, Том, давай, — поддержал друга Вольфган. — День сегодня полное говно. Заодно и расслабишься.

— Только без фанатизма и стриптиза на окне. — Я достал из портмоне двести евро. — Габи, Билли, сгоняйте в магазин. Купите что-нибудь на стол и выпить. Если кто-то хочет, может валить домой. Пусть этот мерзкий день уже закончится.

И я позорно ретировался в свою нору. Надо пройти еще пару уровней и замочить еще десяток тиномонстров.

Все-таки дети — это чудесно! После небольшой попойки на работе, я уехал к Мари, посчитав, что только там могу нормально расслабиться. К тому же она должна была вернуться с работы ближе к часу ночи, поэтому надо было отпустить фрау Ирину домой. Мы возились с детьми на полу в гостиной, играли в лошадку. То есть я был кривой на все четыре лапы лошадкой, а Дэнни и Алекс пытались на мне кататься. В итоге дело кончилось тем, что мы с детьми начали табуном бегать на четвереньках из комнаты в комнату, пугая своим лихим видом несчастную фрау Ирину. Когда у старой лошадки кончились силы и она протянула усы, лапы и хвост поперек коридора, Дэнни забрался ей на живот и обхватил ручками и ножками. Алекс попытался спихнуть брата, но тот крепко держал мое неподвижное тело. Алекс захныкал и уполз от нас на кухню. Я различал их! Это было мое главное достижение! Нам больше не нужны были браслеты и разные комбезы. Я очень четко отличал детей.

— Папа! — четко сказал кто-то сбоку.

— Что? — ошарашено повернулся я к Алексу.

— Папа! — радостно сообщил мне ребенок и… со всей дури засандалил моим грязным ботинком в глаз.

Фрау Ирина суетилась вокруг, прикладывая к синеющему глазу лед. Она охала, ахала, через слово извинялась и что-то кудахтала на русском, наверное, забыв, что я не понимаю ни слова на этом варварском наречии. Глаз дергало, обжигало льдом. Я чувствовал, как кожа опухает даже под кубиками льда. Близнецы сидели в стульчиках и «ели» кашу, если так можно назвать процесс размазывания еды по столикам и друг другу.

— Вы лучше детей покормите, — посоветовал я женщине, поняв, что ей опять придется мыть всю кухню.

— Как же вы, герр Том?

— Лед я могу и сам подержать, — вздохнул я. — Знаете, я за последние сутки пытался подраться два раза. Никто меня не достал. Никакого вреда мне не причинил. И только восьмимесячный Александр умудрился глаз подбить. Все-таки жизнь очень смешная штука.

— Подраться? — округлила глаза женщина.

— Помните, Мари показывала вам фотографию женщины, которую категорически нельзя подпускать к детям? — Она кивнула. — Это жена моего брата-близнеца, если вы не знаете. Вчера я пытался помириться с братом. Она закатила истерику и начала нести очень обидную для меня чушь. Мы разругались. Билл, мой брат, выкинул меня из своего дома.

— Герр Том…

— Том. Зовите меня просто Том. Герр… — я недовольно поморщился. — А сегодня она пришла ко мне на работу и оскорбила мою мать…

— Фрау Симону? — ахнула няня. — Как можно?

Я кивнул.

— Меня от нее оттащил сотрудник, бывший спецназовец.

Фрау Ирина засмеялась:

— Знаете, Том, это провидение. Вы же хотели выпустить пар и получить по морде? Ну вот. Все ваши желания сбылись. Бойтесь исполнения…

— …своих желаний, — улыбнулся. Я бы хотел, чтобы мое другое желание сбылось. Только оно не дает мне никаких шансов и надежд.

Домой я уехал до возвращения Мари. Мы искупали детей с няней, уложили их спать, я традиционно рассказал им сказку про злую ведьму и околдованного мальчика, с которым не понятно, что делать и как его расколдовать, о принце, который мечтает о принцессе-несмеяне, но вынужден жить с другой принцессой — очень классной, достойной, но совершенно нелюбимой. И о том, как этот самый принц запутался, нет на него доброй крестной-феи, ну, на худой конец джина из волшебной лампы или хоть какой-нибудь маленькой волшебной палочки. Когда дети заснули, я понял, что тоже выдохся и больше не могу. Оставив фрау Ирине сто евро на такси, я удрал домой, иначе вырублюсь у Мари на коврике в прихожей.

— А еще он назвал меня папой! Понимаешь? Мари, Алекс назвал меня папой! Его первое слово было папа! — рассказывал я Мари по телефону, неторопливо перестраиваясь из ряда в ряд, чтобы повернуть к дому.

— Дэнни обязательно скажет мама! Дэнни — мой сыночек! — В голосе слышалась гордость и ревность.

— Я хочу, чтобы и Дэнни называл меня папой! Ты даже не представляешь, как это круто! Я ушам своим не поверил, когда Алекс назвал меня папой!

— Сильно он тебя?

Я заметил, как за мной пристроилась полицейская машина с мигалкой. Красно-синий огонек неприятно бил по глазам, отражаясь во всех зеркалах.

— Честно говоря, да. У меня даже искры из глаза посыпались. Синяк приличный получился. Никогда бы не подумал, что у детей такая силища!

— Черт… Как же ты теперь?

Машина обогнала меня и начала явно прижимать к обочине.

— Да ладно. Что я с синяками что ли никогда не ходил? Погоди, похоже, от меня полиция что-то хочет.

— Нарушаешь? — забеспокоилась Мари.

— Если только за день они новых знаков не повесили на нашей улице. Я уже у дома. Тут нечего нарушать.

Да, полиция была по мою душу. Они начали тормозить передо мной, явно вынуждая остановиться.

— Я тебе попозже перезвоню, — быстро проговорил я и скинул соединение, отключив громкую связь в машине, а телефон кинув в «карман» на двери.

Из машины вышло двое полицейских и неторопливо направились в мою сторону. Я опустил стекло и приготовил документы для проверки.

— Герр Том Каулитц? — еще раз сверил мою личность с правами полицейский.

— Да, это я.

— Выйдете, пожалуйста, из машины.

— А в чем дело?

— Выйдете, пожалуйста, из машины, — более твердым голосом повторил полицейский.

Я заметил, как второй схватился за пистолет, в открытую намереваясь направить на меня ствол. На всякий случай я показал им руки и медленно выбрался из машины.

— Так в чем дело? У меня с собой нет ничего запрещенного.

— Спокойно повернитесь лицом к машине, руки на капот, ноги шире плеч.

— Господа… — попытался возразить я, без особого желания подчиняясь.

— Том Каулитц, — его руки проворно начали обыскивать меня. — Вы обвиняетесь в нанесении тяжелых телесных повреждений Тине Каулитц, которой вы так же угрожали физической расправой. Вы имеете право хранить молчание…

— Что?! — вырвался я. — Какие избиения?! Спятили?! — Я оттолкнул обыскивающего меня полицейского. — Никуда я с вами не поеду! Я не бил ее!

И в следующее мгновение меня швырнули на капот машины, резко ударив по ногам, разводя их в сторону. Суставы плеч пронзила острая боль. На запястьях щелкнули наручники. В отчаянье я треснулся лбом о капот собственной машины. Господи, ну зачем Карл не дал мне ее убить?

Глава 6

Всю дорогу в участок меня то трясло от стресса, то клинило от обиды. Я изо всех сил пытался держать себя в руках, но получалось плохо. Слава богу, я не пил с ребятами. А то еще и за это бы попало. В голове крутились мысли о побеге. Я представлял, как меня выпускают из машины, я лихо со всеми разделываюсь и убегаю. Только дальше идеи убить Тину мысли почему-то не шли.

Машина остановилась. Меня выудили на улицу, с двух сторон крепко взяли за руки и повели в здание. Абсурд, какой абсурд! С Тиной ничего не могло случиться такого, чтобы за мной приехали полицейские! Из офиса она ушла вполне себе здоровой. И тут меня осенило! А если это Билл ее приложил, а она на меня все свалила? Меня завели в кабинет и усадили за стол.

— Наручники снимите, — буркнул я. Полицейские слишком туго стянули кольца и металлические браслеты пережимали вены на запястьях.

Мужики не шелохнулись.

— Ну или ослабьте немного. Я уже пальцев не чувствую. Пережали всё.

Они стойко игнорировали меня.

— Когда я буду писать на вас жалобу, то обязательно укажу на это, — пригрозил я. Дебилы.

В кабинет вошел еще один полицейский.

— Том Каулитц? — посмотрел на меня.

— Дональд Дак, — фыркнул я.

Он улыбнулся. Положил на стол папку с документами, сам сел напротив.

— Наручники снимите. У меня нарушено кровообращение. Это может привести к необратимым последствиям.

Он оценивающе посмотрел на меня. Потом кивнул одному из полицейских. Тот расстегнул наручники. Я, потирая запястья, развалился на стуле. Нога непроизвольно дергалась, раздражая меня самого.

— Уже поздно, все ушли, поэтому со следователем, которому поручено ваше дело, вы будете беседовать завтра, — раскрыл папочку полицейский и начал перекладывать с места на место какие-то бумажки.

— А можно узнать, в чем меня обвиняют?

— Да, конечно. Вы обвиняетесь в том, что нанесли тяжелые увечья Тине Каулитц и угрожали ей убийством.

Он протянул мне ксерокопию какого-то листа с очень некачественным текстом. Телефонограмма из городской больницы. Отлично. «Множественные ушибы и кровоподтеки лица, гематома, ссадина нижней губы, кровоподтек правого плеча, ссадина левого плеча, ЧМТ (?), нарушение координации движения, перелом костей носа (?), астенический синдром. Со слов пострадавшей избита братом мужа Томом Каулитцем». Заебись.

Я почесал затылок.

— Что такое астенический синдром?

— Нервно-психическая слабость.

— Я не избивал ее до такого состояния. Она вполне себе бодро убралась из моего офиса.

— Странно, а вот фрау Каулитц утверждает, что вы накануне угрожали ей убийством и даже гонялись за ней с лопатой в доме.

— Не гонялся я за ней с лопатой.

— Экспертиза показала, что на черенке лопаты есть ваши отпечатки пальцев, а зарубка на двери и краска на лезвии имеют одно происхождение. — Он опять протянул мне бумагу. Результаты экспертизы. — К тому же вы уже привлекались однажды за нападение на женщин. — Посмотрел на меня ласково, как на ребенка, который очень неуверенно врет.

— Извините, но дальнейшую беседу мы продолжим только в присутствии моего адвоката.

— Как скажите, — легко согласился он. Сложил обратно листы в папочку, закрыл ее и повернулся к полицейским: — Проводите, герра Каулитца в камеру.

Я поднялся и, набычившись, посмотрел на мужика:

— Я не избивал ее. Если бы я решил ее избить, то такими легкими ранами она бы не отделалась.

— Мы всегда готовы предоставить вам нашу жилплощадь на ближайшие несколько лет, — кивнул он мне. — Отдыхайте, герр Каулитц.

Камера оказалась очень маленькой. В ней было две кровати, стол, телевизор, пара тумбочек и стульев, раковина и унитаз. Под потолком висела маленькая видеокамера. Я осмотрелся. В целом, если не думать про место, то вполне сносно. Похоже на номер в самом дешевом отеле. Проблема только в одном: я забыл телефон в машине, а без записной книжки я помню только три номера — свой, Билла и старый номер Мари. Я даже домашний телефон матери не помню. Себе звонить на телефон — глупо. Биллу я тоже звонить не буду, даже если меня поведут на расстрел. Мари… Черт, ну как же я… Сьюзен… Так, Том, давай рассуждать логически. Если я говорил с Мари и сказал ей, что меня тормознула полиция, хватит ли у нее ума додуматься — если я пропал, значит меня задержали? А если нет? Они обязательно должны сообщить о моем задержании адвокату и семье. Дерьмо! Мать удар хватит.

Я вытянулся на кровати и включил телевизор. Бля, когда же эта сука все провернула-то? Надо отбросить глупости и начать думать. Я не бил ее. Тряс, но не бил. Пару раз о стенку приложил, но не так чтобы до сотрясения мозга и перелома носа. Стоп! Нос! Если ударить по носу и тем более его сломать, будет много крови. Крови в офисе нет. Ушла она хоть и потрепанная, но нормальная. Значит, это не я. Но кто? Блядь, дерьмо! Ее увел Билл. Билл… Мари же говорила, что он ее ударил до потери сознания. О, нет… Ебаный в рот! Может Билл ее отлупил, а она на меня специально стрелки перевела? Но это бред! У меня алиби. Я был на работе, потом поехал к Мари. Со мной в машине было еще четыре человека, я их подкинул до центра, а там уже… А вот следующие полчаса я полз до Мари. Но город еле двигался в это время… Дерьмо! Почему опять я?! Это же легко проверить, да? Там же камеры должны быть, да? Бляяяяя… А где интересно ее избили? Боюсь, как бы мне эти полчаса боком не вылезли. Ебаный в рот! И Мари… Есть камеры у нее дома. Но мой комп был выключен, значит, запись не велась? Твою маааать… Няня Мари! Она может подтвердить, во сколько я пришел! Хорошо, допустим. А потом мне лучше будет все-таки сесть, потому что Сьюзен, узнав о том, где я провожу вечера, повесит меня за яйца около дома Мари. И чтобы этого не случилось, лучше находиться под охраной в изолированном от Сью помещении. Чего-то все плохо. Если же это Билл избил Тину… Так, давай больше не будем думать, а ляжем спать. По крайней мере так время быстрее пролетит.

Утром со скуки я закатил скандал по поводу того, что в мой сандвич не положили майонез, ведь если бы я знал, что сандвич с тунцом без майонеза, то взял бы сандвич с бужениной! Он должен был быть с майонезом по всем законам подлости. Кофе в тюрьме тоже оказался наипоганейшим. Даже хуже, чем был у Мари, пока она жила на Маловер штрассе, хотя мне казалось, что хуже и быть не может. Я валялся на постели, щелкал каналы телевизора и думал о том, как связаться с Йоахимом. Вообще, он входит в какую-то их ассоциацию адвокатов. Наверняка в полиции есть база, по которой его можно выцепить. Да, точно! Надо сказать следователю, что без своего адвоката Йоахима Хайдера я и рта не открою, и пусть он его официально вызывает. О, Тину и Билла показывают! ЧТО?! От неожиданности я сел. Это был снимок Тины в анфас — лицо реально все в синяках, нос распухший, вид такой, словно ее кто-то использовал в качестве груши в секции бокса. Не я это! Черта с два! У меня тогда руки должны быть сбиты! Не я это! Но кто?

— Молодая жена Токио-Билла пострадала от ревности его брата-близнеца Тома. Прекрасное лицо девушки в сильных кровоподтеках и ссадинах. Медикам она сообщила, что Том уже давно преследует новобрачных, — продолжал гундосить телевизор.

Я даже рот приоткрыл от удивления.

— Что ты врешь, сука? — процедил экрану.

— Том категорически против наших отношений, — видимо на последнем издыхании вещала Тина, заламывая руки и закатывая глаза. — Накануне он разнес нам все в доме, пытался убить меня. Это все наркота! Том давно употребляет! А потом он становится таким жестоким! За что мне все это? Том ужасно ревнивый. Он не дает нам с Биллом прохода с самого начала наших отношений. Он даже настраивает против нас всю семью, а мой несчастный муж очень из-за этого страдает. — И она трогательно разрыдалась.

— Погоди, вот выйду, и тогда испытаю кайф по полной, когда закопаю тебя той самой лопатой, с которой я за тобой гонялся, — прошипел я мстительно.

— Когда врачи «скорой» приехали на вызов, — с праведным гневом в голосе продолжала вещать дикторша, — они не смогли узнать в этой прекрасной молодой женщине всегда очаровательную и улыбчивую Тину Каулитц. Лицо опухло от побоев, под левым глазом — огромный синяк. Она едва могла говорить, жаловалась на сильное головокружение и тошноту. Оказав женщине первую помощь, медики отправили телефонограмму в полицию. Судя по характеру травм, у того, кто ее избил, тяжелая рука и жестокое сердце!

— Пошла на хуй! — ругнулся я на телевизор.

— Для определения точного диагноза фрау Каулитц назначили консультацию у лор-врача и офтальмолога, сделали магнитно-резонансную томографию головы и электроэнцефалограмму, — сообщил дядька в белом халате.

— Тина старается как можно реже выходить из своей палаты люкс, она не хочет, чтобы ее видели в таком виде, — патетично возмущалась дикторша.

— И пусть охрану себе закажет, сука! Зря она надеется, что я буду таким же добрым, как Мария, — ухмыльнулся я и переключил канал. Несут какой-то бред с утра пораньше. Все настроение испортили. Надо обязательно связаться с Йоахимом.

Обед в моем беззвездном мотеле был скуден, но в целом вполне съедобен. Я так и лежал на кровати, щелкал каналы, смотрел новости о себе, любимом, и уже даже не злился. Было забавно, как искажается информация от канала к каналу. Показали неизвестного мне полицейского, который сообщил, что по факту избиения фрау Каулитц уже приняты меры и виновный, то есть я, задержан и содержится под стражей. Потом выяснилось, что я был буйным в момент задержания и себя не контролировал. Так, во всем этом есть только один положительный момент — Йоахим уже в курсе, где я, и, скорее всего, занят моим освобождением. Отрицательных моментов гораздо больше. Надо подать встречный иск на Тину за клевету. Интересно, а что Билл скажет? Погоди, а что он может сказать? Он увел Тину от меня в нормальном состоянии! Он же знает, что я ее и пальцем не тронул. Ну, почти не тронул. Точнее тронул, но не так сильно. Чертова сука! Мстит мне за Югендамт. Надо еще подумать о студии. Билл не отдаст ей студию. Он же понимает, что тогда это будет всё, конец — здравствуй, белая простыня, памятник и цветочки по праздникам! Студия и авторские — это его единственный источник дохода. Если Тина заберет студию, Билл останется без денег, ему натурально не на что будет жить. Пока близнеца содержу я, объективно говоря. Господи, сколько же на моей шее иждивенцев… А если со мной что-то случится, если меня реально посадят, то куча народа останется без средств к существованию? Я рассмеялся. Бля… Я ж еще и Тину содержу! Мама, роди меня обратно! А может правда в тюрьму? Не так уж тут и плохо, если посмотреть изнутри — кормят, поят, делами заниматься не заставляют. Буду читать книги, смотреть телевизор, выступать на тюремных концертах. Я закрыл глаза. Как мне все надоели.

— Том Каулитц, на выход, — открылась дверь. Я как раз собрался вздремнуть после ужина.

Я вопросительно изогнул бровь. Вставать очень не хотелось.

— А можно я тут еще полежу? — простонал.

— На выход, — повторил полицейский.

Я нехотя поднялся и побрел к двери.

— Вы даже не представляете, что сделает со мной жена из-за того, что я не ночевал дома и целый день провел черт знает где, — ныл я полицейскому. — Можно я у вас останусь? Тут безопасней.

Он недовольно зыркнул на меня и я заткнулся.

— Том! — быстрым шагом направлялся ко мне по коридору адвокат. — Наконец-то!

— Что-то вы явно очень торопились, — недовольно буркнул я, бредя за полицейским. Мы обменялись рукопожатиями.

— Мы всю ночь на ногах были. Только сейчас добились твоего освобождения, — тараторил друг.

— Почем нынче воздух свободы?

— Бесплатно.

Мы зашли в кабинет, где нас встретил крепкий мужчина лет пятидесяти в штатском. Его я в новостях не видел.

— Мой подзащитный до сих пор не оправился от пережитого потрясения! — гневно начал Йоахим. Мне осталось только состроить жалобную рожу и кивнуть. — В моей богатой практике еще не было подобного недопустимого ареста! Вы понимаете, сколько стоит один день этого человека? Он понес значительные убытки, пока находился в заключении!

— Не преувеличивайте, герр Хайдер. От того, что у вашего подзащитного образовался внеплановый выходной, еще никто не умирал.

— Он не простой служащий! Вы хоть понимаете, какой ущерб нанесен его репутации?

— Я бы для начала решил проблемы в семье, а потом пекся о репутации. Присаживайтесь, герр Каулитц.

Я послушно сел на предложенный стул. Он протянул мне какие-то бумаги и ручку.

— Распишитесь здесь, — перевернул страничку, — здесь, — еще одну, — и здесь.

— Что это? — Глаза быстро бегали по строчкам.

— Постановление о вашем освобождении и штраф за хулиганство. Пока следствие продолжается, я прошу вас не покидать пределов Берлина и своевременно информировать меня о своих передвижениях за город.

Я расписался.

— И это всё?

— Да, вы можете идти.

— Но… А суд?

— Дело еще находится в производстве.

— А допрос? Вы ничего не хотите у меня спросить?

Он испытывающее посмотрел на меня, будто размышляя, есть у него вопросы ко мне или нет. Потом отрицательно покачал головой.

— Погодите, а кто тогда избил Тину?

— Мы работаем над этим.

— Но она действительно избита?

— Да. Я разговаривал с ней вчера вечером. Она четко описала вас, в чем вы были одеты, — он указал жестом на мою одежду, — время, место. Назвала ваше имя.

— Но я не бил ее! У меня и алиби есть.

— Да, я уже в курсе вашего алиби. Почему она назвала ваше имя?

Я неравно дернул плечами.

— Полагаю ответ, что она просто тупая дура, которая ненавидит меня и мою семью, вас вряд ли устроит?

— Да, к делу это не подошьешь. Разберемся. Вы свободны, герр Каулитц. Штраф можете оплатить в любом удобном для вас банке.

— Совсем свободен?

— Да, совсем. Всего хорошего.

Мы с Йоахимом покинули кабинет следователя и направились к выходу. В голове царил какой-то хаос из мыслей. Ничего не понимаю. Меня же даже не допросили? Зачем тогда так спешно задерживали? Бред какой-то.

— А откуда ты в курсе про мое алиби? — повернулся я к Йоахиму.

Он закатил глаза и тяжко вздохнул:

— Не надо считать других глупее себя, Том.

— Как скажешь. Но все-таки?

— У тебя шикарная жена, — улыбнулся. — У нас была потрясающая ночь.

Я недобро покосился на друга. Он расхохотался и поднял руки, словно сдаваясь:

— В хорошем смысле этого слова. Она и правда волшебная, классная женщина.

— Да, жена у меня что надо… — Мучительно хотелось услышать другой ответ. Но это ничего. Главное, что на свободе и невиновен. — Чего-то я от безделья устал больше, чем от работы, — вздохнул я, распахнул дверь и чуть не ослеп от вспышек. Фотографы ломанулись в проем, их пытались удержать редкие полицейские. Я обернулся к Йоахиму и заметил, как тот сразу преобразился, расправил плечи и горделиво глянул на акул фотоаппаратов. Я вырвал у него из рук портфельчик с документами и прикрыл лицо.

— Звезди, — подмигнул другу. — Это твой звездный час.

Мне буквально под нос начали совать микрофоны:

— За что вы избили Тину Каулитц?

— Как вы прокомментируете ваш арест?

— Правда ли, что вы ненавидите жену вашего брата?

— За что вы ненавидите женщин?

— Вы чувствуете себя мужчиной после того, как избили слабую женщину?

— Том! — завопила Сьюзен, агрессивно продираясь сквозь толпу журналистов.

Распихав самых назойливых, она повисла у меня на шее. Вспышки защелкали с такой интенсивностью, что в глазах заплясали «зайчики».

— Мой подзащитный невиновен, — важно сообщил прессе Йоахим. — И мы это доказали. Это лишний раз говорит о том…

— Том! — быстро ощупывала мое лицо Сью. — Они били тебя? Том! Что они с тобой сделали?

— Все нормально, — попытался я хоть немного отцепить от себя девушку.

За яркими вспышками, чуть в стороне от толпы жаждущих моей крови журналистов, я заметил Мари. Она смотрела мне в глаза и едва заметно насмешливо улыбалась.

— Том! Этот синяк! Они били его! Вы слышите? Они его били! — жаловалась Сьюзен народу.

— Никто меня не бил, — одернул я ее, на мгновение отвернувшись от Мари. А когда повернулся… ее уже не было. — Дайте пройти! — психанул я, направляясь к машине.

По дороге домой Сьюзен жалась ко мне, целовала, гладила и влюблено заглядывала в глаза. Я мрачно смотрел на дорогу через плечо водителя, размышляя, что так сильно мне испортило настроение — ухмылка Мари или толпа журналистов, которая меня чуть не раздавила.

— Когда Йоахим сказал, что тебя отпускают, я чуть не разревелась от счастья.

Я обнял Сью и поцеловал в макушку. Еще надо же какое жизненное извращение — журналисты опускали меня сегодня целый день и еще будут опускать, и Мари одна из них. Она стояла в толпе… И, возможно, один из ее фотографов снимал, как я выхожу из участка. Не знаю почему, но меня вдруг затрясло от негодования.

— Мы чуть с ума не сошли. Машина открыта, ключи в замке зажигания, телефон в двери, а тебя нет. Том, это было ужасно. — Сью прижалась ко мне плотней.

Мари одна из тех, кто сегодня глумился надо мной. Нет, Том, прекрати так думать. Ты же знаешь, что она никогда не будет этого делать. Черт, приеду домой, посмотрю, что там написали от имени ее конторы. И не дай бог, если там реально что-то написано плохое. Обижусь.

— Все хорошо. Билл звонил?

— Симона ему звонила, пыталась выяснить, в чем дело, но он невменяемый. Орет дурным голосом, что ты ему больше не брат, как ты смел тронуть его жену, ну и прочая муть… Нам Йоахим еще утром сказал, что ты не виновен и твое освобождение — это вопрос времени. Симона весь день пыталась связаться с Биллом и объяснить ему всё, но он не хочет слушать. Он почему-то решил, что ты опять настраиваешь против него семью.

— Дьявол, — скривился я. — Я не трогал ее. Ты мне веришь? — Мне почему-то захотелось, чтобы Сью мне верила.

— Конечно. Я даже могу допустить, что ты ударил ее один раз, но не избил. Впрочем, ты ее и одного раза не мог ударить.

— Почему? Может я злой и кровожадный?

Сью рассмеялась.

— Ты слишком порядочный для этого.

Я вздохнул.

— Она была у меня в офисе вчера и грязно обозвала мою мать. Я наорал на нее, но не бил. Пару раз тряхнул от злости. — На всякий случай я показал ей свои руки.

Она взяла меня за кисть, поднесла к губам и нежно поцеловала в центр ладони, прижала ее к щеке.

— Даже если бы ты ее убил, я бы все равно придумала тебе оправдания.

Я улыбнулся:

— Я тоже тебя люблю, — снова поцеловал ее в макушку. — Ты моя самая лучшая женщина.

Дома меня ждали мама и отчим. Слава богам, что они не притащили сюда всю нашу родню!

— Том, боже мой! Что с твоим лицом? — заохала мама, кидаясь ко мне. Я чувствовал себя удивительно погано от всей этой гиперопеки.

— Все как обычно.

— Мужик, — одобрительно ухмыльнулся Гордон, хлопнул меня по плечу и пожал руку.

— Том Каулитц! Скажи только честно! — развернула меня к себе мама. — Как на духу! Я твоя мать! Не смей мне лгать и смотри в глаза. Это ты избил Тину? И если да, то за что?

— Мам, я пальцем ее не тронул. Пару раз встряхнул, но не бил. Правда, мам. Биллом клянусь. Ты же знаешь, что вы с ним самые дорогие для меня люди. Тина оклеветала меня.

— Я так и знала! — всплеснула мама руками. — Я знала, что мой сын не посмеет поднять руку на женщину.

Я посмотрел на нее, помялся и глухо отозвался:

— Когда она уходила с Биллом, с ней все было в порядке.

Мама осеклась и зажмурилась, закрывая лицо руками.

— Мой сын не мог. Билл добрый мальчик, он не может…

Я пожал плечами.

— Нет, вы чушь какую-то несет! — влез отчим. — Если Тину избил Билл, то какого же дьявола он так несет на тебя? Он уверен, что это сделал ты!

— А если это сделал чужой, то почему Тина указала на Тома?

— Чтобы отомстить мне, мам. Тина приходила днем на студию и обещала поквитаться за испорченную свадьбу и медовый месяц. Билл нас ждал на свадьбе. Я видел. Он очень расстроился, что мы все не пришли.

Мама потупилась, потом посмотрела на меня:

— Если бы мы отложили дело с Югендамтом до понедельника, то потеряли бы детей навсегда. Я лучше пропущу свадьбу сына, чем останусь без внуков. Он должен это понять. Билл умный мальчик.

Я кивнул и улыбнулся, обнимая маму.

— Уверен, он понимает.

— А откуда синяк? — спросила она тихо.

— Алекс не рассчитал с ударом. Он назвал меня папой, представляешь? — шепнул я ей на ухо. — Такой: «Папа!» — и хрясь мне по морде ботинком.

— Ой, Том, ты такой смешной! Ирина учит их произносить слоги. У близнецов, как правило, бывает задержка в развитии речи. Вот она и учит их целыми днями говорить ма-ма-ма-ма, ба-ба-ба-ба, па-па-па-па, ня-ня-ня и так далее. Видимо, Алекс на тебе отработал навыки произношения слога па. Он вообще очень талантливый. Дэнни не такой болтливый. Боюсь, когда они полноценно заговорят, бедная Ирина сойдет с ума. Алекс уже сейчас трещит, ничем его не заткнешь. Весь в отца.

— Да ну тебя, — надулся я. — Он очень четко это произнес. Мари обиделась, дурочка, что не ее назвал мамой, а меня папой. Она звонила?

— Да, утром. Сказала, что тебя арестовали и просила не волноваться, не читать газет и не смотреть телевизор, там несут бред. А после обеда позвонил Йоахим и сказал, что тебя сегодня скорее всего отпустят. По крайней мере, он все сделал для этого, у них нет оснований задерживать тебя.

С плеч сорвалась тяжесть. Я облегченно выдохнул. Тряхнул головой и мысленно несильно стукнул себя кулаком по скуле — придурок, как ты мог подумать, что она тебя предаст?

— Симона, пойдемте ужинать, — защебетала Сью, влетая в гостиную. — Я тут на нервной почве столько всего наготовила! Пойдемте. Том, тебя там хоть кормили?

— Конечно. Но я с удовольствием еще что-нибудь съем более вменяемого, — широко улыбался я.

Мир сразу стал цветным. У меня самая лучшая семья на свете!

Мы лежали в постели. Я старался дышать глубоко, чтобы выровнять дыхание, чувствуя, как колотится сердце. Сьюзен лениво перебралась с меня ко мне под бок, накрыла нас одеялом. Ее пальчики скользили по влажной коже груди. Губы иногда касались бока. В воздухе божественно пахло любовью и спокойствием.

— Я очень испугалась сегодня, — тихо произнесла она. — Как-то жизнь резко покачнулась. Всё, что было так надежно, оказалось зыбким, пошло трещинами. Я думала, вот тебя арестовали, а вдруг суд, вдруг тюрьма, вдруг тебя не будет много лет, что мне делать?

— Найдешь другого.

— Ты самый лучший.

— Есть и получше.

— Для меня нет. Я говорила с отцом, Том, по поводу группы. Он сказал, что можно обсудить ваш проект, но ему нужен от вас бизнес-план.

— Господи, о чем ты? — покривился я. После секса только о делах думать.

— Помнишь, ты сказал, что было бы здорово, если бы вы с ребятами вновь воссоединились?

— Cью, ты понимаешь, какие это деньги? Толку от того, что мы воссоединимся, если нет денег ни на что? Песни, альбом, тур… То, что есть на студии, конечно, круто, но это нам позволит всего лишь записать альбом. А все остальное? Для рекламы альбома нужны деньги. На клип нужны деньги. Эфиры на радио и телевиденье — опять деньги. Журналы, газеты — деньги. Чтобы альбом выстрелил, нужно купить хиты, желательно проплатить рейтинги и хит-парады. Билл давно ничего не пишет вменяемого. У нас нет репертуара. Нам не на что ехать в тур. К тому же надо идти под крупный лейбл, иначе нам просто никто не даст ничего делать, а я не хочу опять работать, как ишак, зарабатывать и отдавать всё, что я получаю, кучке дармоедов.

— Погоди, но как-то же ты со своими парнями справляешь? И без всякого лейбла!

— Что ты сравниваешь? У моих парней нет даже десятой части того, что было у нас. Так… сплошные расходы. Если возвращаться, то надо сделать это красиво, грандиозно, мощно. А нам не с чем возвращаться. На старых хитах мы не выедем. Нужно что-то новое, крутое, неожиданное. К тому же надо заранее договариваться с промоутерами о туре. Не факт, что они захотят с нами работать…

— Все равно мне кажется, что вы должны попробовать! Как думаешь, а ребята согласятся?

— Не знаю… Густав и Георг в целом неплохо зарабатывают. Им на кусок хлеба с маслом вполне хватает. Я вроде бы тоже не бедствую. Не шикую и не купаюсь в ванной, наполненной «Дом Периньон», но на жизнь не жалуюсь. Билл… Билл редко жил по средствам.

Сьюзен приподнялась на локтях и посмотрела мне в глаза:

— Хочешь сказать, что если бы у тебя сейчас была возможность вновь выйти на сцену в составе Tokio Hotel, ты бы отказался?

— Нет, — не задумываясь, отозвался я.

— Тебя останавливает только отсутствие денег?

— Cью, понимаешь, важно вовремя уйти со сцены…

— Том, но ты же хочешь снова получить этот наркотик!

— Хочу.

— Тебя останавливает только отсутствие денег?

— Нет.

— А что?

Я молчал.

— Что, Том? Объясни мне.

— Знаешь, каково это видеть пустой зал? — шепотом пробормотал я. — Стоять на сцене и видеть пустые трибуны, партер…

Сью откинулась на подушку.

— Надо подумать о бизнес-плане и концепции. Если все хорошо взвесить и грамотно рассчитать, то вы обязательно выстрелите. Столько примеров, когда у людей жизнь в тридцать лет только начинается, и только вы с Биллом решили, что она уже закончилась!

Я рассмеялся, повернулся к ней и обнял, нежно целуя в губы:

— Ты такая отчаянная фантазерка, Cью.

— Нет, ты мне честно скажи — вот лично ты хотел бы, чтобы группа вернулась на сцену?

— Хотел бы.

— А ребята твои хотели бы?

— Скорее всего, да. За Билла только не ручаюсь.

— Билл — это мелочи, — отмахнулась она, прищуриваясь.

— Ну не скажи, — улыбался я, рассматривая ее сосредоточенное лицо.

— Мелочи… Поверь мне на слово.

— Верю, — хихикал я. — А теперь давай спать. Не могу сказать, что прошлой ночью я полноценно отдохнул.

— Слушай, все хочу спросить! А где ты такой синяк получил? Ты же утром уходил, все нормально было.

— Да в камере случайно об угол кровати ударился, когда потянулся к телевизору, чтобы канал переключить. Прикинь, как они утром испугались! — не моргнув глазом, соврал я.

— Ты невыносим! — нахмурилась Сью. — Кстати, я видела в толпе журналистов Марию. Никогда бы не подумала, что она будет там стоять. Небось, и статейку какую-нибудь едкую напишет.

— Почему ты так решила?

— Ну, такой повод позлорадствовать…

— И в чем же повод? В том, что меня арестовали?

— Нет, в том, что соперницу избили. Она наверное обрадовалась, когда узнала об этом. Глупо было бы упускать случай и не отомстить ей через прессу. И еще странно, что Мария не подошла к нам. После всего того, что ты для нее сделал, могла бы хоть поздороваться… Все-таки эти русские такие неблагодарные.

Мое настроение — спокойное, сытое и умиротворенное после семейного ужина и секса — резко упало и уползло за плинтус. Меня опять начал преследовать этот взгляд глаза в глаза и ухмылка на ее лице. И, кстати, почему Мари, правда, не подошла? И что она там делала? Дождавшись, когда Сьюзен заснет, я выбрался из постели и почапал к ноуту.

Мельком глянув, кто и что мне понаписал за сутки отсутствия, я зашел на сайт «Русской службы новостей». Приятно то, что новости были на двух языках. Просматривая, как S&P's понизило кредитный рейтинг Венесуэлы на один пункт и полиция Газы возвращает нарушителям ПДД изъятые у них автомобили, я силился найти в потоке новостей что-то и про себя. Ага, вот оно: «Отпущенный Токио-Том первым делом обнял жену». Гы, трогательно, однако. «Экс-гитарист группы Tokio Hotel Том Каулитц, обвиняемый в избиении супруги своего брата-близнеца Билла Тины Каулитц, сегодня выпущен из-под стражи. «Следствие посчитало, что сейчас ситуация изменилась. Все мероприятия проведены, показания закреплены на месте, опрошены свидетели. Мой подзащитный невиновен и мы смогли это доказать», — прокомментировал решение суда адвокат Каулитца Йоахим Хайдер. Сам бывший гитарист отметил, что считает это решение «справедливым». Но на вопросы отвечать отказался». Н-да, ничего такого, что могло бы мне не понравится. Я еще полазил по сайту, позабивав свое имя и имя брата в строку поиска. Вроде бы ничего такого нет. Ну, ладно. Только не понятно, почему же Мари не подошла? Завтра позвоню ей и все узнаю. Я уже собрался отключить систему, как вспомнил про камеры в ее квартире. Время — четыре часа утра. Спит, наверное. А если… У нас же сервак работает? А если работает сервак, то я могу удаленно зайти через свой рабочий комп и посмотреть, что и как. Еще бы вспомнить как… Я запустил программу, долго медитировал над паролем доступа, пока с горем пополам не вспомнил его. Ога… Вроде бы шуршит потихонечку. Зашел на сервер в свой рабочий компьютер, если это так можно назвать. Ну, давай же, покажи мне Мари, всевидящее око! На экране высветились несколько черных окошек и одно едва различимое. Черные окна — это камеры в комнатах, где нет света. А полутемное — это ночник в комнате близнецов. Я развернул окно на весь экран и выключил свет, чтобы было лучше видно. В комнате горел ночник, света которого не хватало для полноценной картинки. Мари укачивала одного из мальчиков, ходя по комнате туда-сюда. Я улыбнулся. За эти несколько месяцев с момента моего возвращения, она поправилась. У нее опять появилась попа и грудь моего любимого размера. Фигура приобрела очень соблазнительные женственные контуры. Все-таки ей не идет быть тощей, эти ручки-спички и выпирающие отовсюду кости. Сейчас то, что надо — есть за что подержаться, есть что показать. Мари, как будто почувствовала мой взгляд. Остановилась, посмотрела в камеру. Постояла так несколько секунд и опять пустилась в свой длинный путь, укачивая ребенка. Было в ней что-то магическое — как она ступает голыми ногами по ковру, черная широкая полоска трусов, разделяющую ее на моем мониторе на две части, короткий спортивный топик с тремя узкими темными полосочками. Билл любил адидасовскую спортивную одежду. Интересно, это Мари уже новый купила или это еще из старых запасов? Думала ли она, покупая этот топик, о Билле в тот момент или выбрала его подсознательно? Ребенок капризничал и отказывался спать. Я почему-то подумал о том, что, если она так скачет вокруг детей каждую ночь, а потом утром радостно топает на работу, то это же свихнешься… Когда же она спит? Мари растерянно стояла посреди комнаты, потом запрокинула голову назад, закрыв глаза. Малыш дрыгал ручками и ножками. Мари посмотрела в сторону второй кроватки. Дэнни у нее на руках. Да, скорее всего Дэнни. Алекс спит в другой кровати. Чего это мамин любимчик бузит? Мари погасила ночник и на несколько секунд пропала в темноте. Я ждал, когда же она появится. Да, экран ее спальни вдруг ожил. Мари пришла к себе в комнату, убрала подушку с одной стороны и подсунула ее под простынь, положила Дэнни в эту «люльку». Малыш орал. Мари устало потерла глаза и легла рядом. Она что-то говорила ему, гладила. Потом положила себе на грудь и попыталась так успокоить ребенка. Я видел, что она засыпает. Улыбнулся — она так устала, что способна заснуть даже под крики собственного сына. Мне тоже пора. Надо не проспать завтра на работу и обязательно заехать к Мари утром. Я так по ней соскучился.

Глава 7

— Нет, его не будет.

— А если будет? У меня куча дел! У меня мероприятия!

— Не вижу связи между Биллом и твоей кучей дел.

Я шумно выдохнул в трубку. Она реально не понимает или прикидывается?

— Если я отложу все свои дела и приеду к вам, то не хочу, чтобы мне испортили праздник. По-моему это очевидно.

— Мы ни разу не отмечали Рождество без тебя, Том!

— Я не могу!

— Ты не хочешь.

— Мама!

— Том, ты что не понимаешь? Это же Рождество! Вы всегда, всегда, абсолютно всегда отмечали его дома! Теперь не будет Билла, не будет Мари, никого не будет! Мы с Гордоном будем одни!

— Ради всего святого, не прибедняйся!

— Никому ненужные…

— Господи, у нас полно родственников!

— Мы в Лейпциг поедем на следующий день, а Рождество я хочу встретить в кругу своей семьи. Хотя бы жалких ее остатков.

— Мама, ты убиваешь меня! У парней выступление! Я полгода добивался этого!

— Что они его без тебя не проведут? Хватит с ними носиться! Дай им самостоятельности! Вспомни, как это раздражало тебя в свое время.

— Мам, я правда не могу.

— Ты не хочешь.

— Я не могу!

— Если ты любишь свою мать, то приедешь. А нет… — Мама страдальчески выдохнула в трубку.

Я скрипнул зубами. Моя мать — манипулятор! Я ненавижу ее.

— А Мари? Она же не будет сидеть в Рождество одна дома?

— Она стесняется. Да и дети…

— Это их первое Рождество! Я привезу ее. Мари член нашей семьи, но если ты против…

— Я только за. Если ты как-то умудришься уговорить ее, то я буду тебе признательна.

— Окей, тогда с меня Мари и дети. А что им подарить? Они же еще такие маленькие…

— Машинки, — голос мамы тут же стал теплым. — Вот знаешь такие… Ну, садишься, ногами отталкиваешься и едешь? Только привези их заранее.

— Если у меня будет время.

— Найдешь. Так, в общем, с тебя Мари, близнецы и подарки детям. Отлично. Тебя я вычеркиваю.

— Откуда? — напрягся я.

— Из обязательного списка приготовлений к Рождеству. Ох, сколько дел, сколько хлопот… Всё, Том, давай, жду тебя! Купи детям машинки заранее!

— Куплю, куплю…

Мама чмокнула меня в ухо и отсоединилась. И где я буду искать эти машинки?

Конечно же в рождественскую рабочую суету я просрал всё, что мог. Никаких подарков не купил. Позвонил один раз Мари, но она моментально встала в позу атакующей кобры, и я сдуру отложил разговор до лучших времен. Каждый день я надеялся, что мне удастся к ней заскочить и лично обговорить визит к матери, но наши рабочие графики категорически не совпадали. За две недели я не попал к ней ни разу, не видел ни детей, ни няню и даже про маму напрочь забыл. Я погряз в делах, утонул в работе, и в какой-то момент понял, что вот-вот расстанусь с разумом. Я чуть не сдох. У Сьюзен была сессия, она целыми днями пропадала в Университете, а ночами корпела над учебниками. Мы же с группой вкалывали, как проклятые так, что иногда голова уезжала, я путал дни недели, что, куда, зачем и по какому поводу. Приползал домой еле живой, валился спать, а после короткого забытья снова куда-то несся, с кем-то договаривался, переговаривался, подписывал, пил, улыбался, пил, подписывал и опять куда-то бежал.

— Томми, сегодня в семь. Мы вас ждем.

— А кто это?

— Даже не знаю, как ответить, чтобы тебя не обидеть.

— Мам?

— Нет, папа римский!

— Мам, я в семь не могу, у меня это… — Я на ходу выудил из портфеля ежедневник, чтобы сказать, что у меня на сегодня запланировано. — Мы на радио. С шести до семи. Да, на радио. — Кивнул сам себе. — А потом у нас выступление в клубе. Я еще летом договорился об этой площадке! Мам, давай завтра… Или нет! Давай послезавтра? А лучше на следующей неделе. Я буду посвободнее.

В трубке воцарилось молчание. Я уже хотел распрощаться, потому что пришел, и вон тот чувак в дорогом костюме сейчас будет иметь мой мозг и мою печень в извращенной форме, как мама ледяным тоном произнесла:

— Том, сегодня Рождество. Ты две недели назад обещал мне прийти, привезти Мари и близнецов и купить детям подарки. Хочешь сказать, что ты забыл?

Я остановился. С ужасом посмотрел в ежедневник и побледнел. Забыл… Реально забыл… Идииииооооот…

— Я работаю! — рявкнул на мать. — Я обеспечиваю семью! Я еще должен думать о каких-то там подарках?

Ответом мне были короткие гудки. Бля… Дебил. Я набрал номер Сьюзен.

— Мы вечером часов в восемь идем к матери. Я за тобой заеду, чтобы была готова.

— Мы вечером идем в ресторан, — возразила Сьюзен. — У нас заказан и оплачен столик. Будут мои друзья.

— Я сказал, чтобы ты была готова к восьми, мы едем к моей матери! — зло выпалил я и отсоединился.

Не хочешь — вали в ресторан. Задолбали! Заметил, что на меня пялится заказчик. Попытался улыбнуться ему и показал на телефон, мол, извини, чувак, звонки не дают мне добраться до тебя. Набрал номер Марии.

— Мари, я буду у тебя в половине девятого. Пожалуйста, собери детей и приготовь все необходимое.

— Оу, Том, прости, но у меня другие планы на вечер.

И всё! Меня это окончательно взбесило!

— Я тебе две недели назад сказал, чтобы ты не строила никаких планов на вечер! Я тебе две недели назад сказал, что нас пригласила моя мать! Что, так тяжело раз в жизни не создавать мне проблем и просто сказать: «Окей, Том, я буду тебя ждать!»?

— Во-первых, не ори на меня, — повысила она голос.

— Если ты не будешь готова к половине девятого, можешь вообще ко мне больше не обращаться!

— Ты мне угрожаешь что ли? — усмехнулась Мари.

— Я всё сказал! — Бля, эта гадина теперь из принципа сделает по-своему! Чертова ослица! Нафига я на нее наорал? Так… Сьюзен… И Мари… Твою мать… А как мама вообще думала их в один дом приглашать? Сьюзен ничего не знает о том, что я езжу к Мари, а Мари наверняка проболтается и тогда… У меня мать самоубийца! Эти кошки в ее доме подерутся, и дайте-ка я угадаю, кому они потом, объединившись, выцарапают глаза… Что делать? Что делать? Как быть? А если… Нет, отправить Сьюзен в ресторан одну — не вариант. И дети останутся без Рождества… И подарки я не купил… Черт, ладно, подумаю об этом попозже, сначала переговоры, потом семья.

Домой я попал только около девяти часов вечера. Уставший, злой и совершенно выжатый. Хотелось просто тупо упасть в постель и вырубиться. Сьюзен со мной не разговаривала. Сидела на диване, обхватив руками колени, и смотрела телевизор. В доме не было ни елки, ни украшений, ни того самого волшебного запаха запеченной утки и глинтвейна, какой обычно бывает в родительском доме… В квартире было уныло и отвратительно.

— Я же попросил… — устало выдохнул я, опускаясь на стул.

— Я тоже тебя просила! — психанула Cью, резко поднялась и вылетела из гостиной.

Никуда не поеду. Устал. Не хочу.

— Спасибо за испорченное Рождество! — крикнул ей вслед.

Так, если я никуда не поеду, то Рождество будет испорченно еще и у родителей, а мама мне этого не простит. Значит, надо отделаться малой кровью. Я заставил себя встать и пошел в гардеробную. Сменил осточертевший за день костюм на джинсы и водолазку. Несколько секунд созерцал носки… Носки тоже решил сменить. Было бы здорово ополоснуться, но времени на это нет.

— Я буду ждать тебя в машине! — крикнул Сью, обуваясь. — Если ты не выйдешь через десять минут, я уеду. Время пошло.

В машине я первым делом позвонил Мари. Она не взяла трубку. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Когда-нибудь я обязательно убью эту упрямую русскую. Создать новое сообщение. Окей, не хочешь говорить, так хоть из интереса прочитаешь. «Мари, пожалуйста, я обещал маме, что привезу тебя с детьми к ней на Рождество. Она очень ждет вас. Прости, я замотался и забыл сказать об этом раньше. Пожалуйста, ради меня, ради мамы, сделай мне одолжение… У мамы не будет Билла, я узнавал. Там будут только мои родители, ты, я, близнецы и Сьюзен. Пожалуйста, Мари. Я буду у тебя через 20 минут». Отправить. Она обязательно прочитает. Мари любопытная, хоть и вредная, я отлично ее знаю. Телефон завибрировал — сообщение доставлено. Хорошо. Надеюсь, она прочитает мое письмо быстрее, чем я до нее доеду, лишь бы не свалила куда-нибудь.

— И почему мы до сих пор стоим? — злилась Cью, плюхнувшись на заднее сидение в машину.

Спокойно, Том. Через двадцать минут у тебя будет задачка посложнее. Хотя, чего я боюсь? Сьюзен же отлично знает, что мы с Мари дружим. Ничего такого? Я же не сплю с ней, в конце концов.

Дома Мари не оказалось. Я безнадежно потоптался сначала у подъезда, потом поднялся в квартиру и обнаружил, что никого нет. В гостиной на столе стояла небольшая елка, на стенах, мебели и люстре везде висели гирлянды и разноцветный «дождик». Я улыбнулся — вся красота была поднята на тот уровень, откуда вездесущие мальчишки не могли ее достать. Даже елка находилась на безопасном от детей расстоянии. Там же, около елки, лежало несколько коробок. Я подошел. «Даня», — прочитал на одной. Что-то мягкое и гремит. Игрушка, наверное. «Саша» — судя по всему точно такое же. «Ирина Ва… си…» Тьфу! Осилить второе слово я не смог. Но понятно, что это подарок для фрау Ирины. Небольшая плотная коробка, достаточно тяжелая. Нет, не коробка. Книга! Какая-то книга. «Мне». Я улыбнулся. В груди почему-то защемило. Это выглядело так мило и так… беспомощно… «Мне» был самым маленьким подарком. Очень хотелось посмотреть, что же это, но я не рискнул нарушать упаковку. И последний подарок для «Томми» находился глубже всего под елкой. Я расплылся в улыбке. Настроение моментально улучшилось. Розовая обертка и белый бантик полетели на стол. Я нетерпеливо открывал коробочку. В ней была какая-то мишура, конфетти, вырезанные из журналов маленькие картинки, обрывки бумажек и вообще не пойми чего. Не понял. Я пальцем раскидал кучку мусора по столу. Какой-то бумажный комок. Развернул его.

«Ах, Томми, мой любопытный Томми ))))) Не нашел своего подарка? ))))) Правильно! Потому что он стоит в холодильнике!»

Я рассмеялся! Ну, конечно! Мари никогда не сделает, как все! Ей надо обязательно выпендриться!

В холодильнике стояла бутылка дорогущего виски 1972 года, обвязанная бантиком. И еще одна записка:

«Нет-нет! Не вздумай это пить! Это не тебе, а папе! Видишь пакет на столе? Положи эту бутылку туда. А теперь все-таки иди и возьми свой подарок. Он в комнате близнецов на комоде».

Это становилось интересно. Кинув бутылку в пакет, я отправился к указанному месту.

На комоде стоял бумажный пакетик. Я приподнял его, отмечая некоторую тяжесть. Что там? Вытряхнул на комод содержимое. Опять куча мишуры, конфетти, какие-то вырезки из журналов и коробочка, обмотанная бумажкой. «Вскрывать тут» — было написано на бумажке и нарисована аккуратная стрелочка. Я подцепил кусочек скотча и разлепил бумагу.

«Какой же ты у меня молодец, мой прекрасный Томми! Я очень горжусь тобой! Теперь собери все, что ты тут раскидал обратно в пакетик, запихни туда под низ эту коробочку и положи все это в пакет к бутылке виски. Это подарок для мамы».

Я открыл коробочку. Там были очень красивые серьги из белого золота с камнями. Моя девочка, моя умная, заботливая девочка.

«P.S. Но ведь ты у меня все еще без подарка! Какая оказия! — прочитал я дальше. — Тогда бегом несись в мою комнату. Твой подарок спрятан у меня под подушкой. Я засыпала эти дни с мыслями о тебе».

Вау! «Твой подарок спрятан у меня под подушкой. Я засыпала эти дни с мыслями о тебе» Мари… Ох, Мари, как же мне нравится эта часть твоего письма! Моя любимая Мари…

Стоит ли говорить, что через несколько секунд я уже рылся у нее под подушками. Но там ничего не было, кроме книги «Диана, принцесса Уэльская: биография». Почему-то улыбка леди Ди меня раздражала. Казалось, что она смеется надо мной.

— Заговорщицы, — презрительно сообщил я фотографии. Ну, хорошо, птичка, что ты выдумала на этот раз? Я потряс книгу. Из нее выпала бумажка и конверт.

«Если ты добрался до спальни, мой милый Томми, значит ты на верном пути! Конверт так же кидай в пакет. Уверена, он тебе еще понадобиться для Сьюзен. Ты не забыл еще о цели своего визита? Тебя ждет мама. Но ты же не свалишь сейчас из моей квартиры, хватаясь за голову, с воплями: «Караул, опаздываю!»? Поэтому беги срочно в гостиную, хватай подарок мне и близнецам и со скоростью поезда Hayabusa несись к маме, пока мы все не сели за стол и не попробовали ту обалденно-вкусную утку, покрытую золотистой медовой корочкой, которую ты так любишь! Твой подарок ждет тебя у мамы ;))))))) »

Я засмеялся, падая на кровать. Мой подарок ждет меня у мамы. Да, девочка, ты совершенно права, МОЙ подарок ждет меня у мамы. Мой самый лучший подарок.

Когда я вернулся к машине, Сьюзен уже сидела на переднем сидении, на весь салон орала музыка, а двигатель был заведен. Увидев меня, она демонстративно отвернулась к окну, всем своим видом показывая, что ожидание ее порядком утомило. Но мне было уже все равно. Мари своими записочками так подняла мне настроение, что теперь ничто не могло его испортить.

— Том, наконец-то! — кинулась ко мне мама. — Cью, проходи. Как я рада тебя видеть. Проходите, проходите. Сью, ты такая очаровательная! Том…

Мама улыбалась заботливо и очень ласково, словно не было этой перепалки днем, словно я не тот кретин, который опоздал на три часа, как будто это не я забыл купить всем подарки.

— Симона, мне так приятно, что вы пригласили меня в гости, — ворковала Сью, целуя маму в щеку. — Это такая честь для меня.

— Как учеба?

— Ой, не вспоминайте, — отмахнулась она.

Я внимательно посмотрела в шкаф с верхней одеждой, пытаясь найти в нем пальто Мари. Она же должна быть тут?

— Вам помочь? — спросила Cью, разуваясь.

— Нет, спасибо, — рассмеялась мама. — Мы с Мари уже все сделали и даже на стол накрыли. Поэтому ты можешь занять самое лучшее место.

— Ну нет, самое лучшее место должна занять хозяйка дома.

Женщины смеялись, продолжая обмениваться любезностями. Я тоже счастливо улыбался. Как же хорошо, что я все-таки поехал к маме. Никакой ресторан не сравнится с маминым домом, никакой шеф-повар не превзойдет в умении готовить мою маму.

В дверь позвонили.

— Ты еще кого-то пригласила? — спросил я, собираясь пройти в гостиную и освободить гостю место в прихожей.

— Нет. Все свои. Даже не знаю, кто бы это мог быть, — пожала она плечами. Мне послышалось волнение в ее голосе.

— Привет, извини, что опоздал. Я очень спешил, правда.

Я чуть не подавился собственным языком. Гнев стремительно разносился по телу, рискуя взорвать меня изнутри и уделать весь материн коридор моими кипящими от негодования кишками и мозгами.

Билл, по всей видимости, тоже был не готов меня увидеть. Мама ловко закрыла за ним дверь и прижалась к ней спиной, отрезая нам путь к бегству. Температура в помещении с космической скоростью неслась к критической отметке. Я кожей ощущал разряды молний, идущие от брата ко мне и отправляемые мною к брату. Кажется, в химии это называется неуправляемая ядерная реакция. Сейчас тут будет мясо!

— Вот теперь все пришли, — выдохнула мама, явно намереваясь защищать дверь до последнего вздоха.

— Ты же сказала, что его не будет! — в один голос зашипели мы на мать.

Сью отпрянула на безопасное расстояние.

— Ну я не ожидала, что вы оба придете. А если бы не пришли? — невинно хлопала ресничками мама.

— Я с ним в одном доме не останусь! — гневно ткнул я пальцем в Билла, срывая с вешалки свое пальто.

— Ты поднимешь руку на мать? — вздернула она подбородок и прищурилась.

— Это я тут не останусь! — сверкал глазами близнец, нервно дергая бегунок молнии, пытаясь застегнуть парку.

— Этот человек хотел посадить твоего сына! — кричал я матери в лицо, тыча брату в грудь пальцем.

— Этот человек — твой брат! — с вызовом бросила она.

— Брат?! Черта с два он мне после этого брат!

— И потом, это не он…

— Не он?! Да мне плевать! Он знал! Он всё знал и не остановил ее!

— Том… — Мама уперлась руками мне в грудь.

На наши крики из дальней комнаты вышла Мари. На ней было надето короткое платье в китайском стиле, волосы собраны в пучок и закреплены двумя палочками. На руках сидел один из мальчиков, судя по внимательному серьезному взгляду — Алекс. Даже отсюда я видел, как она сначала побледнела, потом ноздри гневно раздулись, а накрашенные по-восточному глаза агрессивно сузились.

— Что за шум? — раздалось с другой стороны. Мы с Биллом оглянулись. Отчим вопросительно поднял брови. — Вау, как интересно! Имейте ввиду, я вас, лосей двухметровых, разнимать не буду!

— Я ухожу! — рыпнулся я к двери, оттолкнув брата.

Он тут же пихнул меня в ответ. Я махнул рукой, сбивая его руку со своего плеча. Билл, недолго думая, кулаком засадил мне по локтю. Я ударил его по ключице. Короткий удар по моей скуле. Ненависть застилала глаза. Я врезал ему поддых и тут же получил еще раз по морде, обо что-то споткнулся и едва не свалился на мать. Кто-то взвизгнул. Билл нелепо взмахнул руками, рефлекторно пытаясь уцепиться за мой рукав, и грохнулся на пол, дернув меня на себя. Я бы устоял, если бы опять что-то мягкое не попало мне под ноги. Дэнни! Твою же мать!

— Па-па-па-па-па… — залопотал ребенок, видимо приняв падение двух взрослых дядь, которые его чуть не раздавили, за прикольную игру. — Пааа, — тянул он ко мне ручки и смешно улыбался, демонстрируя нам четыре маленьких зуба.

Билл смотрел на сына, как на диво дивное — с удивлением, брезгливостью и неподдельным интересом. Мари, бледная, как наволочка в больнице, из-за которой, собственно, и навернулся брат, пыталась вытащить из-под нас ребенка, который явно не собирался идти к матери и уселся попой в памперсе отцу едва ли не на лицо.

— Па-па-па… — повторял малыш и смеялся.

— Дэнни! Иди сюда немедленно! — истерично взвизгнула Мари, так и не решившись наступить в маленькое пространство между ног брата и моим телом.

— Па-па-па, — без остановки бормотал Дэнни, а кровь то приливала к моему лицу, то отливала.

— Папа? — выдохнула Сьюзен возмущенно. Кровь отлила.

— Папа? — прошипел брат удивленно. Кровь прилила.

— Дэнни, — Мари одной рукой попыталась неловко вытащить из кучи наших тел своего ребенка, но Дэн крепко вцепился в мою руку.

— Встань с меня, урод! — больно ударил Билл меня в бок колючим перстнем.

Даниэль воспользовался близостью к себе моей головы и тут же ухватил меня за ухо, потянув многострадальную мочку в рот. Я взвыл от боли. Билл, взяв ребенка на руки, аккуратно спихнул меня с себя и поднялся, уперевшись локтем в живот. Я, словно прилипший к золотому гусю, потянулся за ними — ухо Дэн все-таки решил оставить себе. Билл засмеялся.

— Осторожно! — рявкнул я на брата, но того мой «плен» явно забавлял. Краем глаза я видел, как Мари судорожно прижимает двумя руками Алекса к груди, прыгает вокруг, глядя на Билла, как на смертельную опасность для своих детей. Она следила за каждым его жестом, и я понимал, что, если Билл сделает хоть одно резкое движение, у Мари сдадут нервы и она порвет его.

— Билл, пожалуйста, осторожно, ты же его без мочки оставишь! — суетилась мама около нас, выплетая цепкие пальчики из моего уха. Билл держал сына очень бережно. Дэнни рассматривал его, а потом решил попробовать на вкус — слюнявым ртом присосался к его носу. Билл улыбнулся, фыркнув. Дэнни хихикнул в ответ и… ухватил отца за септум. Билл охнул. Теперь уже засмеялся я. Мама еще больше засуетилась и перешла к спасению младшего сына.

— А я даже сережки не ношу, чтобы дети мне мочки не порвали, — скромно дернула плечами Мари.

— Билл, я прошу тебя, иди мой руки и садись за стол, — после освобождения и передачи ребенка Сьюзен мама подтолкнула брата в сторону ванной. — Сьюзен, пожалуйста, помоги Мари переодеть детей к празднику. Том… Эм…

— Пойдем, мне там в комнате телевизор надо помочь поставить в другое место, а то будет не видно, — махнул рукой отчим, глядя мне в глаза.

Билл медленно переводил взгляд с меня на Дэнни, Алекса и обратно. Мари стояла рядом, очень близко, и я чувствовал, как она дрожит, видел, как побелели ее пальцы, сжатые в кулак.

— Па, — потянулся ко мне Алекс, улыбаясь, и Мари отмерла. Рассеянно посмотрела на меня.

— Спасибо тебе, — сказал я ей очень мягко. Провел рукой по плечу. — Иди, собирайся, я присмотрю за ним. — Взял на руки Алекса и ушел в гостиную. И пусть этот кретин думает, что хочет. Мне уже все равно.

С повышением градуса нашего ужина, градус напряга становился все меньше и меньше. Дети лазили по дивану, висли на мне и отчиме, то дергая нас за волосы, то ссорясь, кто залезет на шею к дедушке, иногда перебирались на колени к маме, что-то хватали с тарелок и пару раз едва не пролили спиртное. Они избегали только Сьюзен, которая сама отодвигалась от детей, но старательно держала лицо счастливым. Билл перестал крыситься, и временами мне казалось, что напротив меня сейчас сидит тот самый любимый младший брат, за которого я без раздумий заложу душу. Мари сидела между моими родителями, рядом с мамой, и была тихой и незаметной. Она единственная, кто почти не пил в этот вечер, почти не разговаривал, и я чувствовал себя виноватым, что так подставил ее. Она сидела, опустив глаза, реагировала только на детей или какие-то личные фразы, от шумной болтушки и души компании не осталось и следа. Ей явно было некомфортно, она все время посматривала на дверь, часы и детей. Вот уж у кого Рождество не удалось, так это у моей девочки. Как только дети начали капризничать, Мари, воспользовавшись моментом, забрала их и сбежала в свою комнату. Я хотел помочь ей уложить близнецов, но, глянув на Сью, решил не рисковать. Только скандала с ней мне не хватало. Стоит ли говорить, что Мари из комнаты больше не показывалась, а дверь оказалась закрытой.

Я вышел покурить на балкон, скромно ускользнув от мамы и Сьюзен, которые убирали со стола и загружали посудомойку. Там же стоял Билл. Я замер на пороге, не зная, вернуться ли в гостиную или присоединиться к брату. Решил, что глупо бегать от него, раз уж нас вынудили провести ночь в одной квартире.

— Ты отлично выглядишь в роли папочки, — ухмыльнулся брат.

— Ты сам упустил свой шанс стать отцом собственных детей.

— Это не мои дети.

— А чьи? Билл, включи голову, наконец. Уже всех задрало, что ты в нее только ешь.

Он глубоко затянулся и медленно выдохнул.

— Ты правда не бил Тину?

— Матерью клянусь. Не бил, не подстраивал, ничего не делал против твоей жены. И никогда бы не сделал. Я не как некоторые…

— А кто тогда?

— Не знаю.

— Почему она сказала, что это ты?

Я пожал плечами.

Мы молчали. Я докурил сигарету и начал новую. Билл выкинул бычок и просто стоял рядом. Он не говорил, не двигался, смотрел с балкона на огни ночного города.

— Я очень устал, Том, — вдруг тихо произнес он. — У меня ощущение загнанного зверя. Я вроде бы живу, но как-то существую. Вчера утром проснулся с мыслями, что совершенно один. Ходил по городу, смотрел, как вокруг суетится народ и понял… Том, я понял, что мне даже позвонить некому. Во мне что-то сломалось, нарушилось равновесие. Меня словно высосали. Тина казалась мне такой умной, понимающей, заботливой. Я не нужен ей. Мои деньги, связи, лицо, фамилия — всё, что угодно, но не я. И эта история… Я был всю ночь в больнице. На ней места живого не было. Лицо черное от побоев… Она рыдала, что ты зверь. Я ждал утра, думал, что ты пьяный, что не в адеквате. Хотел приехать и поговорить. А утром узнал, что тебя забрали и ты всю ночь провел в камере. Потом я говорил еще со следователем. Он сказал, что это не ты. Они проверили всё, что могли — твои звонки, перемещения, контакты. Это был не ты. Тогда я вернулся к Тине, спросил, зачем она оклеветала тебя, зачем написала заявление, а она сказала, что не успокоится, пока не сживет тебя со света, пока не оставит нищим, заберет у тебя всё-всё. А мне стало страшно. У меня ведь нет никого ближе тебя. Недавно Тина стала настаивать, что мне надо отобрать у тебя студию. Она и план придумала. Я говорю: «Он мой брат. Эта студия — его детище, он вкалывает днем и ночью!» А она: «Он тебя обирает, всего лишил, ты такой же владелец, как и он…» Я как представлю, что какой-нибудь хитростью и обманом лишаю тебя работы, денег, всего… Том, чтобы ты мне не сделал, но я никогда не причиню тебе зла…

— А что я тебе сделал?

Билл покосился на меня. Достал сигарету, закурил. Он молчал. Нервно курил. Стряхивал пепел и снова глубоко затягивался. Уходить с балкона не хотелось, хотя я уже очень замерз. У меня опять было то самое состояние единства с близнецом, которое было много-много лет и которое я так нелепо потерял. Сейчас стирались все обиды, забывались все ссоры. Были только мы — я и он, братья, близнецы, самые близкие люди, люди, которые понимали друг друга даже в молчании. На балконе творилась какая-то магия. И я чувствовал, что в гостиную мы снова вернемся близнецами. Только меня все равно мучил один вопрос, давно мучил, несколько месяцев. Я боялся его задать. Я знал, что брат не виноват, знал, что он и не догадывался, но…

— Ты знал, что Тина написала заявление в Югендамт?

— Это не она, — упрямо затряс он головой.

— Билл, ради всего святого…

— Это не она.

Я кивнул.

— Не она.

— Ее подставили.

— Стесняюсь спросить — кто? Знаешь, а родственники приехали к тебе на свадьбу, но вместо этого весь день они были заняты совершенно другими делами.

— Том, перестань. Я же не дурак! Зачем ты опять ее защищаешь? Это же очевидно — Мария мне мстила. Она хотела расстроить нашу свадьбу. Но у нее ничего не вышло.

Я смотрел на него с улыбкой. Мне нечего было сказать. Если я сейчас кинусь что-то доказывать, он не поверит.

— Билл, ты никому и никогда не позволял собой манипулировать. Ты всегда до последнего грызся с лейблом, ты доставал до печенок всех, если считал, что тебе навязывают чье-то мнение. Поделись секретом, что в Тине такого хорошего, что ради нее ты отказался от женщины, которую боготворил многие годы, от детей, которые сегодня, стоя рядом с тобой, при тебе называли отцом другого мужчину, от семьи, которая поддерживала тебя всегда и во всем, от меня, своего брата, о заслугах которого ты всё знаешь лучше меня? Ты говоришь, что остался один. Кто виноват, что ты один?

Он выдохнул и потер глаза:

— Все очень запутанно, Том.

— Почему ты расстался с Мари? Зачем?

Билл посмотрел на меня. Его взгляд был рассеян и задумчив. Он не отвечал, словно не знал, что сказать. Я терпеливо ждал. Закурил еще одну сигарету, протянул пачку брату. Тот достал, прикурил, вернул мне пачку.

— Я ничего не видел в жизни, кроме нее. Она была везде со мной, постоянно, абсолютно везде. В какой-то момент ее стало слишком много, и я устал, захотел отдохнуть и сменить обстановку. А она… Мари, видимо, почувствовала, что теряет меня, и ее стало еще больше в моей жизни. Куда не повернись — везде она. Как будто мир состоял только из Мари. Это начало бесить. Нет, она хорошая, она очень хорошая, я действительно ее очень любил, и может быть даже люблю до сих пор, не знаю… Но она так меня достала! Она словно задавила меня своей массой. Хотелось ее оттолкнуть, потому что мне элементарно не хватало кислорода. Не знаю, как объяснить… Представь, что тебе хочется чего-то нового, смены обстановки, новых впечатлений, новых миров, а у тебя есть только твой старый, опостылевший дом, в который тебе уже не хочется возвращаться. И вот ты собираешь чемодан, берешь зубную щетку и пену для бритья, садишься в автобус и уезжаешь путешествовать. Но куда бы ты ни пошел, везде за тобой ползет твой старый дом и ноет — не бросай меня, не оставляй меня, ночуй во мне, люби меня… А я устал, понимаешь? Я хотел чего-то нового… А перед глазами все время стоял этот старый дом…

— Получил?

— Получил.

— И как?

— В каталоге этот отель был представлен другими картинками.

— И что?

Он покачал головой:

— Если бы я знал, что Мари будет тут, я бы не пришел. Мама сказала, что будет только она и отчим, сказала, что ты категорически не можешь, что у вас со Сью ресторан, и что она очень хочет, чтобы пришел хотя бы я — им было бы ни так одиноко. Тина настаивала на ночном клубе. А я понял, что не хочу ни в какой ночной клуб, хочу к матери. Тина со мной не пошла.

— Ну и слава богу, — не удержался я от вздоха облегчения. Тогда бы я ее точно выкинул с балкона.

— Да, — кивнул брат. — Наверное… Я не чувствую себя счастливым, Том. И самое ужасное — не могу понять почему. Вроде бы и дома больше нет, и все миры открыты, можно творить, что хочешь, а в душе пустота и одиночество.

Я улыбался.

— Ты дурак, Билл. В том доме тебя ждали и любили просто так, а в отеле тебя обслуживают исключительно за твою кредитную карточку.

— Ну ты же всегда мечтал занять тот дом, — фыркнул он, приподняв уголок губ в некоем подобии улыбки. — Дерзай. Что тебя останавливает?

— Ничего. Кроме одного — я твой брат.

— За это ты меня ненавидишь?

— Нет людей, которых я ненавижу. Есть люди, которых не за что любить.

— Ты тоже считаешь, что меня не за что любить?

— В последнее время мне это дается с огромным трудом. Я как будто остался один. Мне не хватает тебя, Билл. Не хватает твоих звонков, твоих язвительных замечаний, твоего ворчания и смеха.

Он посмотрел на меня, как дворняга, которая знает, что сейчас ее усыпят.

— Даже если весь мир от тебя отвернется, у тебя всегда есть ты сам…

Билл поджал губы. Я улыбнулся еще шире и похлопал его по плечу, продолжив:

— …ты сам и я. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты мой брат, и я всегда буду рядом, не смотря ни на что. Ты всегда можешь ко мне прийти, позвонить, написать, я приеду по первому твоему требованию. И я дам тебе время, чтобы ты справился со своими драконами.

Билл хмыкнул:

— У меня только один дракон. И мне очень хочется отрубить ему голову.

— Нужна будет помощь — звони, у меня есть волшебная лопата, — захохотал я.

Близнец лишь грустно улыбнулся и, закрыв глаза, затянулся. Мама у меня волшебница — худо-бедно, но она нас все-таки помирила. Только внутри я отчаянно боялся, что она помирит и Мари с Биллом. Тогда я потеряю свою птичку. Я покосился на близнеца. Мари не дом, брат, а живой человек, который почти год не может выкарабкаться из депрессии, и не вещь, чтобы ее передавали из рук в руки. Ты можешь и дальше скитаться по своим отелям в поисках нового и неизведанного, а сквоттинг[3] еще никто не отменял.

Глава 8

Самый приятный момент в январе — это получить после рождественских каникул выписки из банков, где кривенькими, но очень красивыми циферками написано, что на твой расчетный счет упала прекрасная круглая сумма с совершенно волшебным количеством нулей. Я любовался этой суммой, прикидывая, как закрою все кредиты досрочно, и мне еще останется на бокал хорошего виски. Закурив, я еще раз пробежал глазами по столбику цифр. Я был в плюсе! Я уже много лет не был в таком прекрасном плюсе! Контракты, подписанные на февраль и март, тоже сулили красивые выписки из банков. У нас были еще грандиозные планы на май, и я делал большие ставки на летние фесты. Если в ближайшие полгода всё будет так, как запланировано, то… Я откинулся на спинку кресла и положил ноги на стол, выпустив тонкую струйку дыма в потолок. Надо будет осенью взять новую машину, а эту родителям отдать. В голове сразу же закрутились мысли, куда бы потратить новенькие хрустящие купюры, которые так приветливо махали мне издалека. Черт, последние пять лет я жил в таком жестком режиме экономии, что забыл каково это сорить деньгами. Я еще раз посмотрел выписки и в приступе счастья поцеловал бумаги, пахнущие свободой.

— Том, — вошла в кабинет Сьюзен, счастливо улыбаясь. — Том, у меня хорошая новость!

— Ммм, еще одна хорошая новость? — ласково протянул я, поднимаясь ей навстречу. Коснулся ее щеки губами, погладил по руке.

— Фу, от тебя табаком разит, как от табачной фабрики, — кокетливо стрельнула она глазками.

Я рассмеялся, выглянул в приемную и попросил Габи сделать нам чай.

— Да, очень хорошая новость, — выдохнула она, падая в мое кресло.

— Рассказывай! — присел я на край стола.

— Мы с тобой едем на Бали! — Я с трудом удержал улыбку на лице. — Представляешь, — не замечала моей застывшей мины Сью, — ты, я и океан! Я выбрала нам отличный отель, заказала лучший номер. Том, боже, я уже мысленно там!

Она все-таки перестала мечтательно закатывать глаза и глянула на меня. И мое выражение лица ей, видимо, совсем не понравилось.

— Ты обещал, — капризно нахмурилась она. — Ты обещал мне, что мы поедем в отпуск еще летом.

— Cью, у меня контракты… счета… — я потряс выписками. — Ты же знаешь, я весь в долгах. К тому же у нас в феврале с ребятами тур по Европе. Надо подготовиться…

— Извини, но через три дня мы вылетаем, — решительно поднялась девушка. — И не думай, что ты отмажешься от отпуска так же, как отмазался от свадьбы брата. Если надо я за шкирку закину тебя в самолет. У тебя есть два дня, чтобы передать дела ответственным людям, а я соберу вещи.

— Но мне некому передать дела!

— У студии есть еще один биг босс — твой младший брат. Вот пусть он не только сливки жрет, но и работает по их добыче.

— Билл? Ты издеваешься? Билл хорошо деньги выбивает и тратит. А вот зарабатывал у нас в семье всегда только один человек…

— И вот теперь этому человеку надо отдохнуть. У тебя есть два дня, чтобы найти заместителя и натаскать его по основным делам.

— Немыслимо! Почему ты не посоветовалась со мной, а поставила перед фактом?

— Если я буду с тобой советоваться, то никуда не попаду в ближайшие сто лет. Время пошло. Два дня, Том, — припечатала она, встала и вышла.

Габи заглянула в кабинет:

— Том, чай нести?

— Иди к черту, — махнул я на нее.

Дьявол, вечно эти бабы все портят!

К вечеру мое настроение окончательно испортилось. Мне не на кого оставить студию, я не мог бросить компанию. У меня не было замов, не было никого, кто мог бы помочь. Моя студия — всё, что у меня было. Можно позвонить Биллу и попросить присмотреть за делами, но близнец был каким-то замороченным в последнее время. И он явно меня избегал. После чудесного совместного Рождества, после бурной совместной встречи Нового года, после почти недельного совместного загула, мой брат вдруг снова начал меня избегать. Кто бы знал, как мне это надоело. Так, а если отправить сотрудников в отпуск? Не вариант. Мои парни должны готовиться к туру — репетиции, доработка песен для сцены. Может все-таки попросить Билла? Ему нравится творческий процесс… Наверняка, если его допустить до группы и репетиций, ну, то есть если ему предложить… Интересно, а если брату подать идею — попробовать себя в режиссуре? Ему же всегда это нравилось. У меня с этим делом не очень, а он… Нет, нельзя! А если Тина опять что-нибудь выкинет? Нет. Я лучше сделаю своего брата вдовцом, но не допущу ее до управления моей маленькой компанией. Я почесал затылок и… позвонил близнецу.

— Сможешь порулить, пока я буду греть пузо на пляже? — спросил я после обмена дежурными любезностями.

— Греть пузо на пляже? — игриво протянул брат. — Куда летишь?

— На Бали.

— С кем?

— В смысле?

— Ну в смысле? — рассмеялся он. — С компанией, друзьями или в секс-тур?

— В секс-тур. Да и просто отдохнуть хочу. Умотался я за эти полтора месяца.

— Хорошая идея. Я тоже очень устал.

— Поехали с нами!

— Нееее, ты что? Будешь ты с телками…

— Со Сью. Билл, ты же знаешь…

— Точно! Вы там со Сью будете кувыркаться, а я что буду делать?

— Найдешь себе телку.

— Хорошая идея.

— Поехали.

— А кто присмотрит за конторой?

— Ничего с ней не случится.

— Нет, Том. Ты езжай, а я присмотрю за делами.

— Билл… — Я замялся. Как бы ему намекнуть про Тину?

— Если ты про мою жену, то не переживай, — беззаботно рассмеялся он. — Я может быть со стороны и кажусь фриком, но безмозглым меня еще никто не считал. Вернешься, обсудим кое-что. У меня много идей появилось.

— Может сейчас? — приподнял я бровь. Тонкая ниточка, когда-то связывающая нас, осторожно протянулась от него ко мне. Я начинал чувствовать себя спокойнее, увереннее, как будто что-то важное вернулось в мою жизнь.

— Если я тебе сейчас все расскажу, то ты не будешь отдыхать, — заржал он. — Вали давай, потом будешь извилинами шевелить.

— Так бы я вернулся с готовым решением.

— Так ты мне со своими решениями будешь звонить пять раз в час. Вали спокойно. Я завтра заеду, объяснишь, что и как. Договорились?

— Спасибо тебе.

— Пустяки. Ты же мой брат.

— Билл, — как можно беззаботнее произнес я, внутренне напрягаясь.

— Ну что еще? — капризно отозвался он. Я чувствовал его теплую улыбку. И это вселяло уверенность.

— Мне не нравится, как моя команда на сцене выглядит. Может, дашь им несколько хороших советов? Ты всегда был докой в этом плане.

Он снисходительно вздохнул:

— Не знаю — не знаю, можно ли с твоей командой вообще что-то сделать.

— Вот и отлично! Вот и договорились! Я верю в тебя! До завтра, пока ты не передумал! — захохотал я и отсоединился.

На душе было хорошо и легко. Брат… Вернулся… Кажется. Я глупо улыбался собственному отражению в стекле шкафа. Эмоции переполняли. Хотелось закричать от счастья. Брат… Мой брат вернулся.

— Слышь, босс, тут такое дело… — плюхнулся передо мной в кресло Карл.

Я вопросительно посмотрел на звуковика, не в силах убрать с морды довольную улыбку.

— Моим хорошим друзьям нужна озвучка для мелких компьютерных игр. Ну, знаешь, вроде тех, в которые на работе все добросовестные сотрудники играют. У них большой заказ. Я и подумал — может к нам? Пацаны наши все равно на базе сейчас работать будут. Вроде до конца месяца у нас ничего такого нет. Потом они в тур отвалят. Возьмемся? Я, конечно, не знаю, может у тебя еще какие-то планы на студию?

— Цена вопроса? — приподнял я бровь.

Карл довольно улыбнулся.

— Так и быть, не буду тебя грабить. Возьму по-дружески — десять процентов.

Я рассмеялся.

— Заложи их в озвучиваемую стоимость, а я сделаю вид, что не знаю о твоей жадности.

— В общем, я договариваюсь, и начинаем работать? Договор нужен.

— Договорись сначала. Кстати, меня Сью решила похитить на две недели.

— У нас будет анархия или герр Каулитц-младший осчастливит сотрудников своим визитом?

— Герр Каулитц-младший согласился тут порулить и даже поработает с ребятами.

Карл скептически хмыкнул:

— Радует, что герр Каулитц-младший на работе рисуется только к обеду.

— Карл…

— Обещаю, что доведу твое дело до конца, если наша бывшая секретарша решит покуситься на мое место работы.

— Какое дело?

— Ну как какое? — захохотал он. — Дело лопаты! Черт, я уже сто раз пожалел, что не дал тебе ее задушить.

Я вздохнул и тоже захохотал:

— Если что, обращайся — у меня в тюрьме теперь связи. Мне обещали выделить самую лучшую камеру. Могу тебе по-дружески уступить.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — суеверно сплюнул Карл и постучал по столешнице. — Ты мне только лопату оставь. Отбиваться.

Осталось последнее — сказать Мари, что уезжаю. Придумать бы куда… Почему-то очень не хотелось говорить ей, что я еду в отпуск со Сьюзен. Нет, она наверняка порадуется за меня, но…

— Я буду звонить тебе, обещаю. Каждый день. Ты разрешишь? — Мы стояли перед входной дверью, я все никак не мог заставить себя выйти из ее квартиры.

— Можно подумать, если я запрещу тебе, ты не будешь звонить, — переплела она руки на груди и нежно улыбнулась. Я бы жизнь отдал за еще одну такую улыбку. И поцелуй. Настоящий поцелуй.

— Буду. Но тогда меня будут мучить угрызения совести. — Я постарался сделать взгляд максимально мягким.

— А почему так долго? — чуть-чуть капризно.

— Ты уже скучаешь? — Хочется коснуться ее щеки пальцем. Провести по ней. Дотронуться до губ.

— Если я скажу тебе, да, ты же не поверишь? — улыбается грустно.

Не поверю.

— И всё же, Том, почему так долго?

— Мари, всего две недели. У меня будет много встреч. Я хочу проработать азиатский тур. Сейчас европейский тур. Осень можно было бы объехать Азию. Нас хорошо принимали. Но мне надо обсудить все детали на месте. Я поглядываю на Америку. Если эти два тура будут успешными, то можно будет сунуться в Штаты.

— Дэвид никогда ничего не обсуждал на месте. Есть телефон, интернет… — Она расстроено опустила взгляд и недовольно нахмурилась.

— Мари… Ты специально сейчас говоришь мне это, да?

— Прости.

Я не сдержался, шагнул к ней и обнял. Она уткнулась носом мне в плечо и вздохнула.

— Я буду звонить тебе каждый день, хорошо?

Кивнула.

— Когда ты улетаешь?

— Послезавтра. Ты же сама сказала — есть телефон и интернет.

— Я просто привыкла, что ты всегда рядом.

Я широко улыбнулся. Сердце стучалось быстро и гулко. Я боялся, что она почувствует его. Я очень осторожно вдохнул запах ее волос, чувствуя, как кружится голова, а тело наполняется приятной истомой.

— Две недели пролетят очень быстро…

— А потом ты уедешь в тур.

— Должен же кто-то кормить мою большую семью.

— Да, ты прав. Иди, — она мягко отстранилась и открыла дверь. — Я буду ждать твоего возвращения.

Я поцеловал ее в щеку и быстрым шагом отправился на лестницу.

— Том, — неожиданно остановила меня Мари.

Я обернулся. Она явно что-то хотела спросить. Бросала на меня короткие взгляды, но не решалась произнести это вслух.

— Говори, — доброжелательно улыбнулся я.

Она посмотрела мне прямо в глаза черным в ночи взглядом и тихо, но внятно произнесла:

— Зачем ты все это делаешь для нас?

Вопрос застал меня врасплох. Меня словно поймали на месте преступления. Хотелось сбежать, исчезнуть… Она смотрела мне в глаза, не моргая.

Потому что люблю тебя.

— Нууу… — Потому, что люблю. — Понимаешь… — Люблю. — Просто… — Очень люблю. — Просто, понимаешь… — Очень-очень люблю. — Эм… Как тебе сказать… — Безумно люблю. — Нууу… Потому чтооо… — Люблю. — Потому что ты моя семья. Вот. — Идиот.

— Семья… — эхом подхватила она. Не то спросила, не то подтвердила.

— Да, семья, — выдавил я. И, махнув ей рукой, бегом бросился вниз по ступеням. Идиот! Какой же я идиот!..

Всю дорогу домой, я придумывал ответы на ее вопрос. Я проговаривал их, откидывал в сторону, придумывал новые ответы и снова их забраковывал. Зачем она спросила это? Что она имела ввиду? И взгляд… Может она думала о другом? Может не то хотела спросить? Я прокручивал в голове вопрос и раз за разом убеждался, что она спросила не о том, о чем хотела спросить. И эти ее интонации… И расстройство, что я уезжаю. И то, что будет скучать. А вдруг она догадалась? Стоп, Том! Мари всегда была прямым человеком. Если бы она думала о другом, то и спросила бы о другом. Ты выдаешь желаемое за действительное. Хватит фантазий. Тебе тридцать лет, ты настроил себе воздушных замков. Как тебе в них хорошо и уютно! Там есть твоя Мари, твоя птичка, твои вечера с плюшками, твои ритуалы, близнецы, которые тебя называют папой. Но на самом деле там нет ничего, кроме твоих фантазий. Всё не так. Ты же отлично знаешь, что Мари любит Билла, и отлично знаешь, кого близнецы должны называть папой. Так зачем всё это? Зачем делать самому себе больно? Ты ненормальный, Том Каулитц. Ненормальный. Мари не интересует твоя любовь. Ей нет до твоих чувств никакого дела. Забудь.

С Биллом мы так и не встретились накануне отъезда. Он сказал, что у него дела, очень извинялся и обещал завтра быть в офисе во что бы то ни стало. Ладно, я все равно подстраховался и оставил за главного Карла. При нем, по крайней мере, будет порядок. Вечером Георг и Густав позвали меня в кабак, отметить отъезд. Я сначала хотел отказаться, но подумал, что вещи собирать мне все равно лениво, вот кто придумал эту авантюру, тот пусть и пакует чемоданы.

— Слушайте, что тут было на днях, — доверительно понизив голос, склонился к центру стола Густав, загадочно сверкая глазами. Георг наклонился к нему. Я отхлебнул из бокала пива, закинул в рот кусок мяса и откинулся на спинку. Состояние уже такое, когда во всем теле образуется приятная гибкость, а настроение становится благодушным.

— Не томи, — поторопил я друга.

— У Мари любовник.

Если бы Густав сейчас со всего маха засадил мне по яйцам, а потом набил морду, я бы удивился меньше.

— Что? — хихикнул Георг.

Я смог только подпереть кулаком челюсть и наклониться к другу поближе, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Я видел их на днях.

— Когда? — внутри все взрывалось.

— Дня два или три назад.

— Где?

— В центре. В кафе.

— А что ей? — пожал плечами Георг. — Она баба свободная.

— Заткнись! — рявкнул я на него прежде, чем успел сообразить, что не надо было этого делать.

Мужики повернулись ко мне с заинтересованными лицами. Надо срочно выкручиваться!

— Она жена моего брата, — пояснил я.

Георг усмехнулся:

— Твой брат счастливо женат на другой телке. А Мари уже больше года свободна.

— И что? — набычился я.

— Иди в задницу, — добродушно отмахнулся от меня Георг и, повернувшись к Густаву, велел: — Рассказывай!

— Не, если Том так реагирует… — замялся явно смутившийся друг.

— А чего ты так разволновался? — обернулся ко мне Георг. — Ревнуешь что ли?

— Придурок? — возмутился я.

— Он не ревнует, просто бесится, — рассмеялся он, поворачиваясь опять к Густаву. — Рассказывай.

Густав покосился на меня и, убедившись, что я не кинусь в драку, произнес:

— Они зашли в кафе, видимо, на бизнес-ланч. Мари была в деловой одежде. Тот мужик холеный такой, очень стильно одет. Блондин с шикарной шевелюрой…

Георг заржал:

— У Мари теперь аллергия на брюнетов!

— А на морду? — прищурился я.

— Да я морду толком не видел, они сразу же за столик сели. Он ко мне спиной сел, а Мари лицом.

— Почему сразу любовник? — фыркнул я. — Может она просто с работы зашла с коллегой пообедать.

— С коллегами за ручку не держатся и не лобызаются прилюдно. Он ее взглядом просто пожирал.

— Он же к тебе спиной сидел!

— Там двух секунд хватило, чтобы это понять, когда они вошли и он ей стул пододвигал. К тому же он ее руку из рук не выпускал. Все гладил и гладил. Думаешь, просто коллега такое бы себе позволил?

Я поджал губы. Внутри все завязывалось в узлы, причиняя физическую боль.

— И вот они сидели, общались, смеялись. Мари кокетничала, глазками стреляла. Сто лет ее такой не видел. А потом он ей видимо сказал что-то. Мари аж в лице изменилась. Руку у него выдернула, губы салфеткой вытирать начала. Поднялась, а он ее за руку ухватил и обратно на место дернул. Я смотрю и понимаю, что сейчас она ему мясо устроит. Ну вы же знаете нашу Мари. Думаю, надо подойти и забрать ее, пока она тут в гневе бар не разнесла. А он руку ее так как-то вывернул и на себя тянет. Агрессивно очень, словно угрожает. Мари руку пытается забрать, он не пускает. Тогда она как заорет на него! Посуду со стола смахнула, вскочила. Тот опешил. Она ему в лицо чаем плеснула и ушла быстро.

— Надеюсь, обварила? — буркнул я.

— Нет. Чай, похоже, холодный был.

— Ну с чего ты взял, что они любовники? — не сдавался я. — Может они только… — Я даже не мог этого произнести, до такой степени было больно и обидно.

— Да любовники, Том. Это видно.

— Что тебе видно?! — заорал я. — Ты же слепой, как крот!

Георг с Густавом переглянулись.

— О, брат, ты поплыл, — протянул Георг.

— Пошел ты! — психанул я. Бросил на стол пятьдесят евро и вылетел из кабака вон. Пошли все к черту! Мари не может! Не могла! Не посмеет!

Я шел по улице, глубоко вдыхая морозный воздух, и едва не орал от возмущения и обиды. У Мари любовник! Любовник! Когда есть я! У нее любовник! Вот он я, а она себе любовника завела! Как она смеет? Как ей не стыдно? Билл ей этого никогда не простит. Черт! А если Билл узнает? Нет, он ей не простит этого! Любовник! Любовник! Да как она только посмела? Как позволила другому коснуться себя? Любовник! Билл не простит! У нее любовник!

— У Мари любовник! — рыкнул я на Сьюзен, едва переступив порог дома.

— Давно пора, — пожала она плечами, забирая мою куртку и вешая ее в шкаф.

— Что?! — Я едва не взорвался от гнева.

— А что ты так реагируешь? — удивленно распахнула она глаза. — Ревнуешь?

— Причем тут ревнуешь?

— Тогда я не понимаю повода, по которому ты сейчас вопишь на весь город.

— Ты дура? У нее любовник!

— Мария свободная женщина…

— Она жена моего брата!

— У твоего брата другая жена. Мария никогда не была женой твоего брата. Сейчас она свободная женщина и может спать с кем хочет.

— Ты больная?! Как ты смеешь так говорить?!

Сьюзен отошла немного назад и посмотрела на меня удивленно:

— Ты сейчас орешь так, словно она не бывшая женщина твоего брата, а твоя нынешняя женщина. Она имеет право на личную жизнь.

— Заткнись! — пнул я кроссовки и ушел в гостиную, на ходу расстегивая рубашку.

Сьюзен шла следом.

— Том, пойми, Мария взрослая женщина. Это естественно, что рано или поздно у нее появится мужчина. Я уверена, ей очень тяжело одной. Прежде всего, ей тяжело морально. Думаешь, это так просто ложиться каждый вечер в холодную постель, тащить все на себе? Многие женщины после расставания с любимым мужчиной пускаются во все тяжкие. Это тоже естественно. Билл так опустил ее самооценку, что теперь Мари нужен штат любовников, чтобы хотя бы немного восстановиться.

— Не говори о ней так! У нее никого не было, кроме моего брата.

Она рассмеялась и погладила меня по спине:

— Да ты откуда знаешь? Она тебе докладывает что ли?

— Знаю, — резко обернулся я, скидывая ее руки. — Это ты ничего не знаешь! Это ты ничего не видишь дальше собственного носа! Это тебе ничего не надо!

Сью повела плечом и подняла с пола какой-то журнал, усмехнулась:

— Ты действительно веришь, что она уже год сидит без мужика?

— Она сейчас столько работает, что ее сил хватает только на то, чтобы доползти до кровати! Ей некогда тратить свое время на любовников!

— Прекрати орать, — поморщилась Сью. — Чего ты завелся? Тебе жалко что ли? И потом, это она тебе рассказала? Ты такой глупый и наивный, Том. Ты ей веришь?

— Я не верю, я знаю.

Глаза Сью сузились, а губы сжались в нитку. Она посмотрела на меня исподлобья:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Ничего!

— Том?

— Я же сказал — ничего!

— Ты ревнуешь ее, да? Ревнуешь?

— Не твое дело!

— Мое! Или ты думал, что я проглочу, что ее дети называют тебя отцом?

— Ты несешь бред!

— И Билл постоянно говорил, что ты спишь с ней!

— Точно!

— Это ведь твои дети, да?! Твои?!

Я поднял на нее совершенно черный взгляд. Внутри было холодно и пусто. Сьюзен отшатнулась.

— Увы. Но я бы очень хотел, чтобы эти дети были моими детьми, — произнес спокойно и устало.

— Вот и убирайся к ней! Вали к женщине, которую даже ее мужик считает шлюхой!

Мгновение, и я оказался рядом. Глянул на нее сверху вниз, сжимая кулаки. Сью шарахнулась в сторону.

— Не смей так говорить о женщине, которую я уважаю наравне с матерью, — прошипел сквозь зубы. Ногти впились в ладони.

Спать хочу. И никуда не хочу ехать. Пусть все идут к черту. Я хочу спать.

Две недели ничегонеделанья благотворно сказались на моей расшатанной психике. В отеле на берегу Индийского океана, с волшебным пляжем и вкуснейшей кухней, я выспался, отъелся и по-настоящему отдохнул. Сью светилась от счастья, и ничто не напоминало о ссоре, которая у нас случилась в ночь перед отъездом. Имя Мари превратилось в табу. Сьюзен тщательно избегала любых тем о Мари и детях, я тоже старался не говорить о ней. Каждый день при ней звонил матери и брату, решал какие-то проблемы по работе. А ночью, когда Сью засыпала, я запускал ноут и звонил Мари на скайп. Мы смотрели друг на друга и болтали иногда по несколько часов. Периодически на экране мелькали дети, они махали мне ручками, трогали монитор пальчиками и капризничали. Я хотел спросить про того мужика, с которым она поссорилась в кафе, но все не решался. Мари смотрела на меня, смеялась и шутила, а я все пытался понять — что она чувствовала, когда возвращалась домой после него, зная, что дома ее жду я? Как она сейчас встречается с ним, когда меня нет рядом? Знают ли о нем дети? Почему она скрывает его от меня? А если он заберет ее и детей? Если запретит мне приходить к ней в гости каждый день и желать спокойной ночи перед сном? А что будет, когда я уеду в тур? Ревность (а то, что я ревновал, было очевидно уже даже для меня самого) прожигала дыры в моем сознании. Я представлял, как она занимается любовью с другим мужчиной, как выгибается в его руках, как стонет, как капля бежит по ее шее, как опускается в ложбинку на ключице, а он слизывает ее языком. Я ненавидел ее в такие моменты. Внутри пылал пожар. Я готов был сокрушить все вокруг. И я из последних сил держался, чтобы не начать срываться на Сьюзен. Уж она-то тут точно не причем.

— Слушай, а что ты всё одна да одна? Может тебе мужчину завести? — Я пристально наблюдал за ее реакцией.

Мари рассмеялась:

— Третьего ребенка я уже не потяну.

— Ну почему же третьего? Может он будет хорошим?

— Спасибо. Ты добрый.

— А то…

Я продолжал выпытывать у нее про личную жизнь. Мари вроде бы и отвечала, но про мужика молчала как рыба.

— А почему ты не рассказываешь мне о своих мужчинах? — спросил я в лоб.

Она пожала плечами:

— Вот когда заведу, тогда и расскажу.

— Просто, я думаю, что мужчина мог бы тебе помочь отвлечься, — изо всех сил показывал я ей свою доброжелательность в плане посторонних кобелей. Я очень негуманный человек. Узнаю кто и уничтожу.

Мари вздохнула и отвернулась, закрыла лицо рукой. Я коснулся пальцами экрана, «провел» по распущенным волосам, как бы убирая их с глаз.

— Знаешь, мне пока очень больно смотреть вверх. Мое небо изранено звёздами, — сказала так тихо, что я едва расслышал. Неожиданно она снова повернулась к камере. На лице сияла счастливая улыбка: — Ты меня сватаешь что ли? Кто-то есть на примете? Познакомишь? Ты прав, надо завести зверушку под названием мужчина. Давно в моей жизни не было нервных потрясений.

Я облегченно выдохнул. Густав слепой, вот и перепутал. Нет у нее никого. Она бы рассказала. Не готова она пока к отношениям.

Обычно, возвращаясь из-за границы, я не привожу подарков, но в этот раз Сьюзен набрала всем каких-то мелочей и мечтала вручить каждому в руки. Если бы я знал, какую подставу она мне устроит, я бы утопил ее в океане заранее. На следующий день, после возвращения в Германию, мы поехали к матери. Сьюзен не терпелось отдать побрякушки лично в руки моим родителям. Как назло, у них дома была Мари с детьми.

— Ах, — всплеснула руками Сью. — Как хорошо, что ты тут! Мы тоже привезли вам подарки с отдыха.

И она суетливо достала из сумки магнит для Мари и две футболки для Алекса и Дэнни. Сердце рухнуло вниз, я покрепче сжал лодыжку, сидящего у меня на шее Дэнни. Алекс расположился на моих коленях и мусолил пальцы на ноге брата, отчего тот то и дело дергался и смеялся, так и норовя соскользнуть по спинке дивана вниз. Я даже не знаю, когда Сью успела купить это и почему ничего не сказала мне. А самое главное — зачем она взяла подарки для Мари, если мы ехали к моей матери, а не к ней? Мари вежливо улыбнулась:

— Очень неожиданно.

— Почему? — удивленно распахнула глаза Сью. — Том разве не сказал, что мы на две недели летали на Бали?

— Сказал… конечно. — Она еще сильнее растянула губы.

— Там такой шикарный отдых! Дорогая, тебе обязательно надо побывать на Бали.

— Надеюсь, что я там еще побываю. — Она не смотрела на меня. Совсем. Я пытался поймать ее взгляд, но Мари не смотрела. На кого угодно — на детей, на маму, на Сьюзен, но не на меня! Они общались, как дорогие, любимые и старые подружки, которые давно не виделись. А мне хотелось выть. Интересно, Сью специально это сделала или одно из двух? Как теперь объяснить Мари, почему я соврал? Зачем я ее обманул?

Мари, сославшись на какие-то неотложные дела в субботу, подхватив детей, сбежала от матери меньше, чем через полчаса после нашего прихода. Я даже не пошел ее провожать. Как теперь смотреть ей в глаза?

— Ты уже слышал? Билл решил развестись, — не скрывая довольной улыбки, сообщила мама.

— Да ладно! — удивленно вытаращил я глаза.

— Сама в шоке. Он мне на днях сказал. Правда, подробностей я не знаю. Он не стал говорить. Обронил, что ты засранец, и всё.

— Засранец? С чего бы это? — возмутился я.

— Без понятия. Но он так по-доброму это сказал.

— Очень хорошо, — обрадовалась Сьюзен. — Надеюсь, у него хватит ума вспомнить о своих детях и вернуть себе свою женщину? Согласитесь, Симона, они с Мари были такой хорошей парой.

— Ой, девочка, я буду уже очень рада тому факту, что эта кошмарная женщина — его жена — навсегда уйдет из нашей жизни. Ты не представляешь, как мы все этого хотим…

«Вспомнит о детях и вернет себе свою женщину», — колоколом стучало в голове.

В моем мире земля ходила ходуном.

«Они с Мари были такой хорошей парой», — ядом неслось по венам.

Все планы, все мечты, всё летело в тартарары.

«Том разве не сказал? — Сказал, конечно», — отравляло сознание.

А сверху меня накрывало чернотой.

«Вспомнит и вернет…»

Кажется, теперь я знаю, что чувствовали жители Помпеи в момент извержения Везувия.

«Были хорошей парой…»

— Том, с тобой все хорошо? — мама наклонилась ко мне, заботливо всматриваясь в застывший взгляд.

«У Мари любовник…»

— Да, все нормально. Что еще Билл говорил?

«Билл разводится…»

— Ничего. Я даже не знаю подробностей. Думала, что вы в курсе.

«Мое небо изранено звездами…»

— Нет, мне он ничего не говорил.

«Ты прав, надо завести мужчину...»

Я заставил голоса в голове замолчать.

— Было бы здорово, если бы Мари вернулась к Биллу, — продолжала щебетать Сьюзен, помешивая чай ложечкой, смешно оттопырив мизинчик. — Они всегда были такой идеальной парой, правда, Том?

Я вздохнул. Мама неопределенно пожала плечами.

— Мари хорошая и мудрая женщина. Уверена, она сможет его простить. К тому же она так сильно его любила и она мать его детей. А какая мать не хочет, чтобы ее детей воспитывал родной отец, да, Том?

Я кивнул.

— Симона, как вы думаете, это возможно?

Мама улыбнулась:

— В этом мире возможно всё.

— Том, а ты рад за брата?

Я откинул голову назад и прикрыл глаза:

— Очень. — Где же та радость, которую так хочется испытывать от мысли, что и Билл теперь будет свободным?

— Вот видишь! Вы даже не представляете, Симона, как Том переживал, что Мари теперь не с Биллом. Теперь-то они точно будут счастливы. На контрасте с Тиной, Мари настоящий ангел и детишки у них такие замечательные. Я смотрела на близнецов в Рождество и всё умилялась, как же они похожи на своего родного отца. Дети просто копия Билла. Я уверена, Билл понимает, что Мари — лучшая для него партия. Он обязательно к ней вернется. И всё будет как прежде, да, Том?

Залейте мне кто-нибудь уши свинцом, а… Ну пожалуйста…

Я несся по автобану с максимальной скоростью, на которую только был способен мой автомобиль. Следил за дорогой, давил на газ и старался не думать. Когда думаешь — очень больно. За десять лет, которые мы прожили бок о бок, я изучил ее, как любимую книгу, до последней запятой. Я слишком хорошо ее знаю. Чувствую ее. Могу предсказать, что она сделает в следующую секунду. Я знаю все ее слабости, все улыбки, все маски. Сегодня я увидел новую маску. Такой еще не было. Не понимаю, что со мной. Просто не понимаю. Я ценю и очень уважаю Сьюзен за всё, что она для меня делает. За тот уют и комфорт, что создает для меня, за то спокойствие, что окружает меня, я даже ей благодарен, что она рядом, только в голове какая-то чехарда… Что со мной? Мне больно от того, что я сделал больно Мари. Но Мари знает, что я живу со Сьюзен. Каждую ночь я оставляю ее и ухожу к другой женщине. Каждое утро я просыпаюсь с этой женщиной и спешу обратно к ней. Сью делает мне завтрак и минет. Она любит меня и заботится обо мне. А я? А я целую ее перед уходом и сбегаю к другой. Мне очень удобно со Сью. Только все не так, как хочется на самом деле. Как будто в кино живу, играю в любовь с чужой женщиной, люблю ее по ночам, глажу ее по волосам и с нежностью смотрю в глаза, постоянно думая о том, когда же кончится съемочный день, и я вернусь домой. Я бы не хотел никуда уходить ночью. Но разве она разрешит мне остаться? К тому же теперь Билл свободен. И Мари… не занята…

Светофор подмигивал мне то зеленым, то красным, действуя на нервы.

— Адрес запомнил?

— Да.

— Только там парковаться негде. Место заранее подыщи.

— Окей.

— До встречи?

— Билл, погоди! У тебя выпить есть?

— Найдем.

Я развернул машину против всех правил дорожного движения. Плевать на штрафы, на все плевать. Я очень устал за сегодняшний вечер. Я слишком расстроен. Хочу выпить и просто посидеть в тишине. Или в компании брата. Да, общество близнеца — вот в чем я сейчас нуждаюсь больше всего. Мне нужна его поддержка, его насмешки, его компания. Я ехал на Лейпцигскую улицу, где располагался отель Хилтон. Билл съехал из собственного дома в гостиницу так же, как когда-то сбежал от свой возлюбленной Густав, — даже не взяв пары чистых носков, просто вышел среди ночи на улицу и не вернулся. Бабы — зло.

— Рад тебя видеть, — улыбнулся он, хлопнув мне по плечу. Пригласил в номер и закрыл дверь.

— Зачем ты сюда-то поселился? Мог же у меня остановиться. Или там… У мамы… например…

— Не хочу вас обременять.

— Билл, ты мой брат! Какое обременение? — Я плюхнулся в кресло. В целом мило — приятно, просторно, хороший вид из окна на Жандарменмаркт и Концертный зал. Но дома все равно лучше.

— Все равно.

— Мама была бы тебе рада. Учитывая, как она ненавидит Тину, — я поиграл бровями.

Билл ухмыльнулся в ответ и достал сигареты.

— А дом? Ты же за него, по-моему, даже кредит еще не выплатил?

— Пока так. Потом разберемся. — Он закурил. Опустился на ковер около кровати и откинул назад голову, медленно выпуская дым.

Я смотрел на брата и улыбался. Он ничуть не изменился за этот год, стал еще более холеным, породистым. В каждом движении была своя особая грация. Чужая, но в тоже время удивительно знакомая. Я знал его жесты, то, как он держит сигарету, то, как выпускает дым, чуть расслабляя губы, как будто для поцелуя (сто раз ему говорил, чтобы не делал так!), то, как вытягивает ноги. Я знал своего брата разным. Он бесился, когда я пил из его стакана, а я не выносил, когда он пальцами лазил в моей тарелке. Мы могли жестко поругаться вечером, а ночью нажраться и проснуться поутру в одной постели. Мы могли не разговаривать неделями, но всегда знали, что, если один из нас позвонит и попросит помощи, второй бросит все дела и тут же примчится. Мы… Я так давно не произносил это слово — мы… Я снова чувствовал себя «мы»…

— Я поработал с твоими парнями, как ты просил. Мы поставили шоу. Не понимаю, как ты этих мартышек выпустил на сцену. Они же ничего не могут. Одна радость — бренчат неплохо.

— Я знал, что тебе можно их доверить.

— Ты бы хоть режиссера нарыл для них, — фыркнул он, улыбаясь.

— Я и нарыл, — улыбнулся в ответ.

Билл закатил глаза и снова выдохнул дым.

— А вообще я приехал выпить. Где тут у тебя спиртное?

— В баре, — величественно махнул он рукой куда-то в сторону.

— В баре так в баре, — соскребся я из кресла и отправился в указанном направлении.

Мы наливали и пили, пили и наливали, сидя у кровати на мягком ковре. Вокруг валялись пустые бутылки из-под виски и колы, пакеты из-под чипсов и сдобы, обертки от шоколадных батончиков и фантики от конфет. Мы болтали о пустяках. Билл рассказывал, как выстроил шоу, как достал светорежиссера и заставил Карла кое-что переписать в фонограмме, добавить эффектов. У него горели глаза, он размахивал руками и временами дышал мне в лицо алкогольными парами, когда надо было сказать что-то особенно доверительное. Мы ржали, пихались и идиотничали. Мы облились и провоняли виски. Мы были липкими от колы. Билл икал и пьяно заваливался на меня.

— Слышь, — двинул я ему локтем под бок. — Мать переживает. Спрашивает, чего ты решил разбежаться со своей красавой?

— Даааа, — протянул Билл, махнув рукой. — Выпьем!

Он плеснул спиртного в бокалы.

— За свободу, Том! Слышь, никогда не женись! Ни за что! Будь свободным, Том!

— За свободу!

Мы чокнулись. Я махом опрокинул вискарь в себя и довольно выдохнул.

— Так что матери сказать? И почему я засранец?

— Потому что, — засмеялся Билл, глядя на меня очень мягким взглядом.

— Слышь, ты! Сам засранец!

Билл опять засмеялся.

— Не, Том, ты не засранец. Ты моя священная корова. Со мной что хочешь можно делать, но ты и мать — это табу. Это то, что нельзя трогать ни при каких условиях и обстоятельствах.

— Бла-бла! Я сейчас сдохну от пафоса.

— Пошел ты! — лягнул он меня босой ногой.

— Не, говори! Мне нравится!

— Отвали!

— Говори!

Он обиженно отвалился.

— Давай, говори! — ущипнул я его за бок.

Билл совершенно по-девичьи взвизгнул. Я закатился от смеха, размазывая слезы по щекам. Брат ржал рядом, привалившись ко мне.

— Ну так че?

— Через плечо! Несколько дней назад я узнал, как ты оказался в тюрьме. И не могу сказать, что захлопал от счастья в ладоши.

Я пристально посмотрел ему в глаза. Мы были еще не настолько пьяны, чтобы просто ржать и кататься по полу.

— Ты знаешь, кто избил Тину?

— Да.

— Это не я, Билл! Матерью клянусь!

— Я знаю, расслабься. Тина в тот день предложила прогуляться по магазинам недалеко от твоего офиса. Пока я был в мужском отделе, она куда-то ушла и кинула мне смс, что раз уж мы недалеко от твоего офиса, то она зайдет и все тебе выскажет по поводу вчерашнего. Я все бросил и кинулся за ней. Увидел, как вы ругаетесь, как ты на нее нападаешь…

— Она тронула нашу мать…

— Это сейчас не важно, брат. Так вот, я видел, как ты на нее напал, вытащил ее на улицу, и там мы разругались. Она психанула и ушла. А вечером я узнал, что ты ее избил. Приехал в больницу, на ней места живого нет. Лицо опухло, нос сломан. Она в истерике бьется, все повторяет, какой ты бесчеловечный, за что ты так с ней, почему ненавидишь. Началось расследование. Я только на следующий день узнал, что тебя арестовали. Поехал к Тине, говорю, надо забрать заявление и выпустить тебя, потому что ты мне брат, я не могу допустить, чтобы тебя посадили. Та уперлась — нет и всё, мол, ты заслуживаешь самого страшного наказания. Я к следователю… А он говорит, что у тебя алиби, они проверили и это не ты, что тебя вот-вот отпустят. Там адвокат твой был и Мари с кем-то по телефону говорила. Наверное, с матерью, потому что я слышал (она спиной стояла и не видела меня), как она сказала: «Надо забрать его, тут полно прессы». Я тогда вернулся к следователю. Сказал, что если он найдет того, кто избил мою жену, я ему лично заплачу. Ну вот они и нашли…

— И кто же? — округлил я глаза, хотя в настоящий момент меня не столько волновало, кто ее избил, чем присутствие Мари в комиссариате. Так это она помогла меня вытащить? Надо будет спросить у Йоахима.

— Тина шла дворами. Я не очень понимаю куда. Она говорила, что просто бежала, куда глаза глядят. В какой-то подворотне, как она сказала, ее встретил ты и избил. Следователю это показалось странным. Они проверили камеры наружного наблюдения. Ты не выходил из офиса вообще. Точнее время, когда ты вышел из офиса, совпало со временем, когда ее избивали в ближайшей подворотне. Ты физически не успел бы туда. Это мне все следователь недавно рассказал. Поэтому я так много знаю. Вот. В общем, они там провели какую-то титаническую работу и вышли на того, кто избил Тину. Мужик сказал, что ему позвонили и за весьма серьезное вознаграждение попросили проучить одну бабу, описав Тину. Вплоть до ее одежды в тот день. Он и проучил.

— Баба, конечно, не представилась? — хмыкнул я.

— Почему не представилась? Она говорила с акцентом и представилась Марией.

Я подавился виски.

— Этого не может быть!

Билл прищурился, наблюдая за реакцией. Я знаю его, поэтому даже в пьяном виде не поддамся на провокацию.

— Когда у Тины спросили, не знает ли она какую-нибудь Марию, та, как ты понимаешь, тут же вспомнила русскую. Нашлась и причина, и… как это… повод?

— Мотив…

— Точно! Мотив. Насколько я знаю, Марию протрясли по полной. Проверяли всё. Все счета, звонки, работу, всё-всё… — Я побледнел. Если они все проверили, значит, могли увидеть и те деньги, которые я каждый месяц перечислял ей на счет в день зарплаты? А, значит, Мари могла догадаться, что эти платежи к ее работе не имеют ни малейшего отношения… — Не закрыли только потому, что у нее дети. Там тоже твой адвокат подсуетился. Вообще, у тебя хороший адвокат. Думаю, я с радостью воспользуюсь его услугами.

— Четыреста евро в час, и он твой, — великодушно махнул я рукой, а у самого сердце биться перестало. Она ничего мне не говорила. Вообще ничего…

— А потом следователь зачем-то попросил меня проверить счета. Ну я и проверил…

— И причем тут твои счета?

— Мужик сказал, что ему звонила женщина, говорила с акцентом, дала описание жертвы, заплатила аванс — десять тысяч евро.

— И что?

— И то. У меня со счета в последнее время ушло очень много денег. В том числе сумма в десять тысяч евро. И эти деньги ушли за неделю до произошедшего. Полиция направила в банк запрос, и выяснилось, что утром в день избиения на расчетный счет уголовника поступило десять тысяч евро. И поступили деньги с того самого счета, на который поступили неделю назад с моего счета. Понимаешь?

Я тряхнул головой, пытаясь собрать мысли в кучку.

— То есть кто-то взял твои деньги и положил их на промежуточный счет, а потом перекинул на счет преступника?

— Да. Проблема в том, что Мария этого сделать не могла, потому что у нее нет доступа к моим финансам. К ним есть доступ только у одного человека. Угадай, как ее зовут? — игриво прищурился он.

— Я тупой? Я правильно понимаю, ты сейчас говоришь о Тине, так?

— Да, — ухмыльнулся брат.

— И ты хочешь сказать, что Тина взяла у тебя деньги и заказала сама себя? Тина заплатила кому-то, чтобы он ее избил?

— Да. Она все спланировала. Заказала сама себя. Потом послала Мари посылку. Когда пришла квитанция, она предложила мне позвонить тебе и отдать бумагу. Когда ты приехал, она спровоцировала тебя на скандал. На следующий день пришла в офис, вы еще прилюдно поругались, ты на нее накинулся у всех на глазах. Потом она поскандалила со мной и «сбежала», — Билл изобразил пальцами кавычки. — Сбежала туда, где ее уже ждал нанятый ею человек, который ее же и избил. Дальше пресса, полиция, скорая… В прессу тоже она позвонила, и в скорую, и в полицию. Буквально за пару минут до того, как ее начали избивать, она обзвонила всех, кого можно.

— А Мари? — не выдержал.

— Йоахим очень хороший адвокат, — со знанием дела кивнул Билл.

Я смотрел перед собой, чувствуя, как алкоголь отпускает мозг. Она ничего мне не сказала. Ни словом не обмолвилась.

— И что теперь? — тихо спросил я.

— Ничего. Мне нужен твой адвокат, чтобы развестись. Я не могу жить с женщиной, которая едва не лишила меня брата.

— А Мари?

Билл недовольно отвернулся, налил нам еще виски. Протянул мне стакан. Я взял, но пить не спешил, ожидая его ответа.

— Мари ничего мне не сделала, чтобы я позволил кому-то посадить ее за то, чего она не делала, — сказал мрачно и жестко. Замолчал на несколько секунд и добавил, сквозь стиснутые зубы, даже голос стал ниже, с хрипотцой: — К тому же она мать моих детей. Если я посажу мать своих детей, моя собственная мать мне этого не простит. Я и так слишком налажал в последнее время, чтобы еще конфликтовать с родной матерью. А уж если дед опять приедет… Бррр… — Билл затряс головой, прогоняя наваждение. — Веришь, никогда в жизни мне не было так стыдно, как в день своей свадьбы.

— Ты не знал про Югендамт?

Он покачал головой.

— Спасибо, что не позволили им отобрать детей. Я не поверил. Тина убедила меня, что это была затея Мари, чтобы испортить нам свадьбу. — Я заметил, что он с силой сжимает стакан, глядя перед собой. Ему было неприятно вспоминать тот инцидент.

— Что ты хочешь делать? Ты вернешься к Мари? — мой голос дрожал. Пришлось кашлять, словно я чем-то подавился.

— Я говорил ей, что не готов к детям и не хочу их. Мари решила настоять на своем. Она всегда делает только то, что хочет сама, а мое мнение ее никогда не волновало.

— Не правда.

— Правда. Я не хочу жить с женщиной, которая до такой степени не уважает моего мнения и постоянно позорит меня перед семьей.

— Билл… — осадил я его. — Мари говорила, что ты сначала обрадовался…

— Да, обрадовался. А потом понял, что не готов и не хочу. И если она приняла это решение, пусть сама за него и отвечает.

— Билл… — Я смотрел на него с нескрываемым удивлением. — Но это же твои дети…

— И что? Мы с тобой тоже без отца росли. И ничего… Выросли.

— Но Мари… Она же чуть с голода не загнулась… Неужели ты не мог хотя бы помочь ей деньгами?

— Я помогал и помогаю. У нее есть кредитка, которую она весьма активно юзает. Она пользуется ею столько, сколько хочет. Я каждый месяц оплачиваю все счета и ни в чем ее не ограничиваю. Уж в том, что я лишил ее куска хлеба меня нельзя упрекнуть. Там весьма серьезные расходы. Ей не в чем меня упрекнуть.

В памяти всплывала маленькая квартира, пустой холодильник, перевернутые кастрюли и тощая, практически скелетообразная женщина с черными кругами под глазами и ввалившимися щеками.

— Ты ничего не путаешь? Сколько она тратит?

— Несколько тысяч ежемесячно. Я не помню. Я не заморачиваюсь на этом. Она берет столько, сколько хочет.

Я достал телефон из кармана. Набрал номер Мари и включил громкую связь. Билл смотрел на меня очень удивленно. Через несколько долгих гудков, она сонно зевнула мне в ухо:

— Ну?

— Мари, это очень важно, — тревожно говорил я.

— Надеюсь. Потому что я тебя убью, если ты звонишь просто так в пять утра, — бубнила она, проглатывая слова и окончания.

— Ты говорила, что Билл заблокировал тебе кредитку, так?

— Да.

— А когда он тебе ее заблокировал?

— Что я помню что ли? Сразу же почти, в то же день или на следующий… Как-то так. А зачем тебе?

— Нет-нет… Просто вспомнилось тут…

— И ты за этим меня разбудил?

— Спи дальше. — Отсоединился я.

Билл вопросительно поднял бровь.

— Она не брала у тебя ни цента. Ее кормили я и наша мать. Она ночами писала статьи для нескольких газет, чтобы не умереть от голода.

— Она врет.

— Или ты врешь.

— Я не вру. Зачем мне тебе врать?

— Билл, я был в той квартире. Там не было ни новой одежды, ни еды, ничего. Родители даже купили ей одежду для детей, кроватки и коляску. Я покупал ей зимнюю одежду и обувь, потому что она ходила в какой-то легкой курточке и кроссовках и мерзла. Марию содержали мы с матерью. Когда я к ней приехал, она от голода разве что в обморок не падала…

— Но… Почему же она не сказала?.. Я бы… Том, я бы… — Он смутился. Задумался. Протер глаза и озабоченно посмотрел на меня: — Бред! Не верю! Она же до сих пор ею пользуется!

— Этого не может быть. Мари при мне в припадке гнева сломала кредитку еще несколько месяцев назад.

— То есть? А кто тогда ею пользуется? — посмотрел он на меня, как на идиота.

Я немного отодвинулся и пожал плечами:

— А кто имеет право использовать твои кредитные карты?

Билл побледнел, чертыхнулся и вдарил кулаком по столешнице маленького журнального столика, на котором у нас валялись жалкие остатки еды.

— Тварь! Я завтра подниму все выписки по банку. Ты же понимаешь, я бы никогда не оставил детей голодать! Я же знал, что она не сможет работать первое время! Я… Том, это был только ее счет! Я бы никогда! Слышишь? Никогда! Я оплатил все счета за роды и больницу! Я оплатил все лекарства! Да там на одни лекарства ушло несколько тысяч! Мне их специально доставали, везли из Англии по диплинии! Я неделю их искал, все связи поднял, звонил, договаривался! То, что она начала истерить… Я сорвался! Я тупо сорвался! Достала она меня своими истериками! Но я бы никогда! Слышишь? Я бы никогда не заблокировал ей счет! У нас же все общее было! Всегда! Я же знал, что у нее больше нет денег! У нас всё общее… всегда… А я ее еще ненавидел! Думал, какая сука, живет за мой счет и всю мою семью против меня настроила! Меня только ленивый не унижал этими чертовыми детьми… Мне словно тавро на лбу выжгли с этими детьми! А я не блокировал ей счет, Том… Не блокировал…

Он кричал мне в лицо. Психованно носился по номеру, хватался за волосы и орал. А я смотрел на него и едва сдерживал улыбку — мой брат не подонок. И это было так приятно осознавать.

Глава 9

Йоахим опаздывал уже минут на двадцать, чего раньше за ним никогда не наблюдалось. Я посматривал на часы, прикидывая, есть ли смысл возвращаться в офис или нет. В целом, у нас все готово к туру. Послезавтра выезжаем. Вещи и инструменты упакованы, лоск в программе, спасибо Биллу, наведен. Хорошо, что я додумался, напрячь брата побыть режиссером. За время моего отпуска он отлично натаскал моих молодых бультерьеров, так что публику мы порвем гарантированно. Может взять его с собой в тур? Черт! Как я раньше не додумался? Виз нет. Идиот! Надо было сразу ему предложить. Жаль, что Билл ничего не рассказывает, как у него с Тиной, я-то вижу, как эта женщина его выматывает. В туре он бы отвлекся, да и отношения мы бы с ним окончательно наладили. Так приятно осознавать, что твой брат к тебе возвращается. Даже мама заметила, что Билл стал спокойнее и адекватнее в некоторых вопросах. Надеюсь, в этот раз за время моего двухмесячного отсутствия никакого армагеддона не случится.

Официант поставил передо мной тарелку с овощами-гриль и крыльями ската в трюфельном соусе. Я посмотрел на в целом аппетитно выглядящий кусок рыбы и задумался — уместно ли будет поесть до того, как придет мой адвокат? Или все-таки подождать? Скат пах вкусно… Слишком вкусно, чтобы позволить ему остыть. Я вздохнул и вонзил в него нож и вилку. Йоахим сам виноват, что я не дождался.

— Том, прости! — упал он на диванчик по другую сторону стола.

Я сыто махнул на него вилкой. Выпить бы сейчас хорошего вина или грамм пятьдесят виски, да нельзя — за рулем.

Официант нарисовался как по мановению волшебной палочки.

— Что тут есть пожрать? — Йоахим распахнул предложенное меню. — Устал, как вол.

— Крылья ската возьми. Очень достойно, — порекомендовал я, проводив печальным взглядом свою грязную тарелку.

— Этим можно наесться? — не отрывался друг от папки.

— Вполне, — похлопал я себя по животу.

Он удовлетворенно кивнул и, подозвав официанта, сделав заказ.

— Рассказывай, — кивнул адвокат, понизив голос, когда официант удалился на безопасное расстояние.

— Да что рассказывать? Билл разводится.

— Достойная мысль, — закивал Йоахим, рыская взглядом по столу в поисках еды.

— Его чудесная женщина хочет поделить счета, имущество, требует оставить за ней дом, в котором Билл живет, и ежемесячное содержание. Плюс отступные.

— Логично.

— Если бы это были требования Марии, я бы сам помог ей выбить все это из брата. Но Тина… Они и года не женаты!

— Это не важно, — впился он зубами в булочку с маслом, бесхозно валяющуюся на столе.

— Что делать?

— Думать.

— Возьмешься?

— Попробую. Но только при одном условии.

— Каком?

— Твой брат действительно хочет меня нанять? Том, я занятой человек, сам знаешь, а Билл…

— Да, мы недавно говорили о тебе. Он спрашивал, согласишься ли ты. Нужны какие-то рычаги воздействия на эту женщину. Нет, хороших адвокатов много, но ты самый лучший, — решил я польстить другу. — К тому же мы знаем друг друга много лет, на тебя можно положиться.

— Это все лирика, Том. Проблема в том, что мы с Биллом в последнее время слишком часто находились по разную сторону баррикад. Мне немного странно сейчас слышать, что он, человек, который совсем недавно оттачивал на мне свое мастерство язвительности и циничности, теперь хочет, чтобы я его защищал и вел бракоразводный процесс.

— Билл нахамил тебе? Когда? — вытаращил я глаза. Кажется, теперь понято, зачем брат послал меня на переговоры, а не связался с адвокатом сам.

— Еще скажи, что ты не в курсе? — ухмыльнулся он.

— Нет, — затряс я головой, нахмурившись.

— Мари тебе ничего не рассказывала?

— О чем?

— Впрочем, она вряд ли об этом знает… По крайней мере, я ей не говорил, а с Биллом она не общается, насколько мне известно.

— О чем ты? — напрягся я.

— Ты в курсе, что в декабре было?

— Честно говоря, не особо. Из рассказа Билла я понял, что Тина попыталась подставить Мари, а ты выступил ее адвокатом и саму Тину сдал полиции.

Йоахим звонко рассмеялся, словно вспомнил о чем-то чрезвычайно веселом:

— Ты бы слышал, что она говорила по поводу празднования Рождества в компании Билла! Твоя мать отмочила, конечно! Она очень отчаянная женщина. Если бы в тот момент к Мари можно было подключить проводок, она бы освещала всю планету дня три. Зевс со своими молниями неразумный младенец по сравнению с взбесившейся русской! Разве Билл не рассказывал, как требовал справедливости?

На мозг как-то неприятно капнуло, что Йоахим общается с Мари напрямую. Мой нос почуял неладное.

— Нет. Какой справедливости? Ты общаешься с Мари?

— Да, мы встречаемся иногда, — между делом бросил он.

Мой рот удивленно распахнулся. Простите, что вы делаете? Встречаетесь?

— У следствия не было прямых улик против Мари, — не замечал моего офигения Йоахим, — но было очень много косвенных. Ей светило лет пять, Том.

Я шумно сглотнул. Слов не было.

— А причем тут Билл? Он сказал, что не собирался ее сажать.

— Нет, не собирался. Но он планировал добиться справедливости любым способом и не собирался ни перед чем останавливаться. По крайней мере, об этом твой брат мне сообщил в кабинете следователя после того, как тот подписал бумагу об освобождении Мари под мое поручительство.

— Ты хочешь сказать, что Билл был против того, чтобы Мари отпустили?

— Нет, что ты! Он всего лишь хотел наказать виновных. Только виновным на тот момент был один человек — фрау Ефимова. А до этого виновным был другой человек — герр Каулитц-старший. Билл очень смелый в своем рвении достигнуть справедливости. За ним очень мило со стороны наблюдать. С колой и поп-корном. — Йоахим радостно хихикал, а у меня сердце биться перестало. — И ведь понимает, что прет ни туда, но все равно прет. Очень целеустремленный мужик!

— И он тоже требовал, чтобы меня наказали? — упавшим голосом спросил я.

— Не столько он, сколько Тина. Я же занялся этим делом с самого начала. Мари мне позвонила вечером сразу же после того, как тебя арестовали. Если бы ты не оказал сопротивления при задержании, то я бы добился твоего освобождения немедленно. А так они уперлись и отказались, сославшись на инструкции… Но зато это дало нам время подготовиться. Я прочитал обвинение, а Мари начала думать, как доказать твою невиновность.

— Мари? — придерживал я челюсть рукой.

— Мари. А что тебя так удивляет? Она как гончая — упала на хвост и понеслась. Я еле отговорил ее среди ночи ехать к следователю! А то она мне и адрес отыскала, и истерику закатила, что с тобой там может что-нибудь случиться. Она очень переживала за тебя, рассказывая мне про русские тюрьмы. Я насилу ее убедил, что в немецких тюрьмах такого не бывает, тут все цивилизованно, ты в отдельной камере со всеми условиями. Этого, кстати, я добился.

— Мари? — Я не верил собственным ушам.

Йоахим кивнул.

— В итоге мы полночи мотались по городу, общались с твоими сотрудниками. Мари по своим личным связям договорилась с охранником бизнес-центра, в котором ты тусишь, чтобы просмотреть видео наружного наблюдения. Потом она поговорила с няней… У нее же дома камеры стоят. Хорошая идея, между прочим. Они-то и спасли твою задницу. По времени выходило, что ты вышел с работы в момент совершения преступления. А так как ты еще и народ подвозил… В общем, сопоставили время твоего выхода со временем твоего приезда к Мари, пара запросов на полицейские камеры слежения, ну и не совпало у них ничего. Вот она утром все мозги следователю и вынесла. Бедный, он не знал, куда от нее деться, — заулыбался друг.

— А Билл?

— Я видел его в участке, но ничего не могу сказать — не знаю. Когда он приехал, следователь оформлял документы, чтобы тебя выпустить.

— Хорошо, тут разобрались. А теперь я хочу, чтобы ты мне рассказал, что это за история с Мари? — вкрадчиво спросил я. — И причем тут Билл?

Перед Йоахимом поставили тарелку с едой. Принесли вино для него и кофе для меня.

— Ну, Мари мне позвонила, сказала, что ее арестовали и обвиняют в организации покушения на Тину, — с набитым ртом бубнил друг, жадно поглощая еду. — Попала очень удачно в перерыв между судебными заседаниями, а то не дозвонилась бы до меня до самого вечера. Я сразу же к ней выехал, как только освободился. Следователь уже знакомый, дело известное. Тина настаивала на том, что Мари виновата в ее избиении. Это она ее заказала из личной неприязни и чувства мести. Мари была у следователя, а в коридоре топтались Билл и Тина. Тина начала орать, когда увидела меня, оскорблять. Я сказал, что моя подзащитная не виновата, и я сделаю все возможное, чтобы ее вызволить. Билл ответил, что это очень хорошо, что Мари не виновата, но он в свою очередь готов сделать все, чтобы найти преступника и наказать его со всей строгостью закона. Понимаешь, нельзя упрекнуть Билла, что он требовал чего-то сверхъестественное или высказывал какие-то претензии к Мари. Он всего лишь хотел найти преступника.

— То есть он требовал, чтобы ее все-таки посадили? — В груди разливалась чудовищная пустота.

— Да нет же! Я же сказал, что он требовал справедливости. В ситуации с Мари справедливость заключалась в том, что ей светило пять лет. Как потом сказала русская: «За что боролся, на то и напоролся».

— Бред! Так он хотел ее посадить или нет? — не выдержал я. Почему-то сейчас мне было очень принципиально услышать правильный ответ.

— Он говорил и всячески подчеркивал, что хочет увидеть виновного в избиении своей жены за решеткой. Абстрактно так говорил, ни о ком конкретно. Только на тот момент у следователя был один подозреваемый — его бывшая женщина.

Я недовольно выдохнул. Билл требовал справедливости? Он любит ее требовать. Брат вроде бы и выходил хорошим в этой истории, и если бы я попал в такую же ситуацию, наверное, тоже требовал бы справедливости, но… Мутно все как-то…

— Почему Мари мне не позвонила?

— Ты был недоступен.

— Дьявол! А на Тину тоже вы вышли?

— С Тиной немного сложнее. Я же дело-то это видел в развитии, благодаря тому, что тебя и Мари арестовали. Ну и не нравилось мне там что-то… Я поделился своими мыслями со следователем. А потом мы с Мари как-то гуляли вечером… — В сознании замигала красная лампочка и раздался противнейший пикающий звук. Меня затрясло… — …она рассмеялась и сказала, что Тина сама себя заказала, чтобы убить сразу трех зайцев — надавить Биллу на жалость и настроить его против семьи и устранить тебя и ее. Тебя как человека, который против нее, а Мари потому, что Тина не уверена в Билле и думает, что между ними до сих пор могут быть какие-то отношения. Я начал думать на эту тему и все у меня сложилось. Поехал опять к следователю и изложил ему наши с Мари мысли. А там уже он работать начал, я не при делах. Мы тогда с Мари очень круто отпраздновали нашу маленькую победу. Всю ночь зажигали!

Его слова ударили мне по голове не хуже пыльного мешка. Ревность всколыхнулась внутри и волнами разбежалась по телу. Я как-то очень четко осознал, что…

— Ночь зажигали? — приподнял я бровь, стараясь ничем не выдать собственной догадки.

Йоахим игриво улыбнулся, активно пережевывая овощи.

Я оцепенел… Дьявол…

— И как она? — спросил безразличным тоном. В горле стоял ком. Ладони вспотели. Хотелось немедленно вытереть их о джинсы.

— Ненасытная, — ухмыльнулся Йоахим.

По телу разливалось нечто. Оно было одновременно ледяным и обжигающе горячим. Я изо всех сил старался держать лицо.

— Ненасытная?

— Да. Знаешь, Мари прекрасная женщина. Такую черта с два забудешь. Эдакая породистая сучка, которую хочется хоть раз в жизни поиметь, чтобы было, что вспомнить.

— Ничего, что она член моей семьи? — скрипнул я зубами.

— Что же она не баба что ли? — хохотнул он. — Очень даже баба. Очень голодная баба.

— А тебя не смущает, что эта женщина, — сделал я упор на слово «женщина», потому что слово «баба» применительно к Мари меня выбешивало, — мать моих племянников и жена моего брата?

— Ну, допустим, она ему не жена и никогда ею не была. То, что дети от Билла, еще доказать надо. В настоящий момент она абсолютно свободна и явно не прочь поразвлечься. Я был бы дураком, если бы упустил такую возможность. Раз в жизни такая женщина попадается, Том! Раз в жизни!

Я поймал себя на том, что смотрю на него исподлобья, крепко сжав зубы и кулаки.

— Эта женщина — член моей семьи и твой клиент. Я бы не хотел, чтобы ты забывал об этом. Мы знаем друг друга много лет, Йоахим. Я бы не хотел искать себе другого адвоката.

— Да ну, перестань! — рассмеялся он. — Нашел из чего трагедию делать. Все было обоюдно. Она взрослая девочка…

— Я сказал.

Сколько я выкурил — неизвестно. Пачка быстро кончилась, а все равно хотелось курить. Еще хотелось выпить, но за рулем нельзя. Я стоял на аварийке на обочине трассы и курил одну за одной. Она переспала с Йоахимом. С моим другом! Она же знала, что он мой друг. Зачем? Что она хотела этим доказать? Странное состояние. Я был зол, очень зол. Я был растерян. Унижен и оскорблен. Причем я совершенно не понимал, что делать дальше. Мари от меня скрыла, что в декабре чуть не загремела в тюрьму. Почему? Она же могла сказать потом? Могла. Но не сказала. Почему? Теперь становится понятно, почему она так вела себя весь рождественский вечер у матери. Хм, интересно, а мама знала об этом? Не думаю… Я же почувствовал, как Мари была напряжена, видел, как она реагировала на Билла, который держал на руках ее сына. Я ухмыльнулся. Он не заступился за нее. Ждала ли она, что Билл заступится? Голову дам на отсечение, ждала. А он не заступился. Идиот… Какой же он идиот. У него больше нет шансов. Мать была права. Она всегда права. Пока Мари была раздавлена, ее можно было легко вернуть. Когда она находилась в пограничном состоянии, ее еще можно было вернуть. А потом все как-то встало на свои места. Она переспала с Йоахимом уже после всего — она избавилась от Билла в себе. Это так просто… Всё, птичка моя встала на крыло. Теперь надо понять для самого себя, хочу ли я быть рядом с женщиной, которая переспала с моим другом. А вот это уже вопрос серьезный.

Я заехал за ней на работу. Мари выпорхнула из здания, легко сбежала по ступеням и забралась ко мне в машину.

— Том! У меня ощущение, что я тебя тысячу лет не видела!

Она поцеловала меня в щеку, опершись рукой на мое бедро. Вроде бы такое непринужденное касание, а меня словно током пробило. Я растянул губы в улыбке, посмотрев ей в глаза.

— Что-то случилось? — нахмурилась Мари. — Ты так смотришь…

— Как?

Она дернула плечами:

— Нехорошо.

Я выжал сцепление и переключил скорость, трогаясь с места.

Мари всю дорогу щебетала, рассказывая, как дела на работе, как шалят близнецы, как Ирина с ними возится. Жаловалась, что у Алекса на днях болел живот, и он не спал всю ночь. А у меня в ушах звучал смех Йоахима: «Она явно не прочь поразвлечься. Все было обоюдно. Она взрослая девочка…»

— Том, что я только что сказала? — накрыла она мою руку.

— Что? — вздрогнул я, поворачиваясь.

— Ты не слушаешь, — насупилась.

— Слушаю. Ты же видишь — дождь. Я слежу за дорогой.

Она покачала головой и отвернулась к окну.

В салоне наконец-то стало тихо. Хочу ли я встречать ее после работы, слышать ее голос, отвечать на ее вопросы и заморачиваться ее проблемами, зная, что она переспала с моим другом?

До дома она не проронила ни слова. Вышла из машины и, не дожидаясь меня, ушла домой. Я дошел до подъезда и остановился, доставая сигареты. И как мне теперь с этим жить? В голове творился какой-то тарарам. «Ненасытная». Блядь!

Я поднялся к ней. Открыл дверь. В квартире слышался детский смех и звонкий голос Мари. Черт побери! Я хочу сюда приходить.

— Добрый вечер, Том, — улыбнулась Ирина, выглянув из кухни. — Мой руки, сейчас будем ужинать.

Я хочу ужинать с ними.

— Саша, Даня, посмотрите, кто пришел! — прокричала она на немецком.

Я улыбнулся. Ирина говорила то на русском, то на немецком. С Мари она говорила в основном на русском, а со мной исключительно на немецком. Даже детей в моем присутствии звала на немецком.

— Папапапапа! — раздалось из комнаты, и два карапуза наперегонки с топотом кинулись ко мне. Я подхватил их на руки, перекинул через плечи и покружился под оглушительный визг и писк.

— Осторожно, — забрала у меня няня одного из мальчишек. Он начал вырываться, выгибаться и кричать, требуя вернуть его мне.

— Все в порядке, — улыбнулся я, ловко перехватив у нее Дэнни.

— Маша, иди. Остынет все.

Мари появилась на кухне без косметики, с забранными в пучок на макушке волосами, в футболке и шортиках. Я смотрел на ее тонкие, длинные босые ноги и понимал, что хочу слышать ее голос каждый день.

— Что ты так на меня смотришь? — покосилась она на меня.

— Соскучился, — отозвался я.

— Точно, давно не виделись, — буркнула Мари.

— Я с вашего позволения вас покину? — вежливо расшаркалась Ирина.

Мари улыбнулась и кивнула, поднимаясь.

— Не надо, ешь, — остановила ее няня. — Я отлично знаю, где у нас выход.

Разговор не клеился. Мари как-то слишком много уделяла внимания мальчишкам, которые сидели в стульчиках, ели детские печенья и пили сок из чашек-непроливаек, была нервной и дерганой. Я смотрел на нее и пытался объяснить себе ее поступок. Меня не столько задело ее свидание в ресторане, про которое рассказал Густав, сколько то, что она переспала с Йоахимом.

— Том, если ты хочешь что-то сказать, — говори. Задолбал пялиться так, словно я у тебя деньги украла, а ты об этом узнал! — не выдержала.

— Все нормально.

— Нифига не нормально! Что случилось?

— А ты не знаешь?

— Погоди, куда-то закатился мой хрустальный шар, по которому я обычно по пятницам читаю твои мысли, — фыркнула она, наклоняясь и ища что-то под столом. — Нет, не нашла. Придется тебе самому сказать мне, что же у тебя на уме.

Мари говорила зло и раздраженно. Вроде бы в шутку, но голос звучал неприятно. Я же в свою очередь совершенно не планировал обсуждать с ней ее связь с Йоахимом.

— Почему ты не сказала, что в декабре тебя чуть не посадили?

Она поджала губы и прищурилась, видимо анализируя, кто мог сказать и что я еще знаю.

— Ты был очень занят, я не хотела отрывать тебя от дел и лишний раз беспокоить, — ответила просто.

— Только поэтому?

— Да, только поэтому. Ты себя не видел. Вешать на тебя еще и мои проблемы, значило окончательно тебя доканать.

Я шумно выдохнул и потер глаза ладонями, посмотрел на нее выразительно:

— Ты дура? А если бы тебя посадили? У тебя дети! Кто заботился бы о них?

Она подняла на меня тяжеленный черный взгляд и глухо произнесла:

— У них есть отец. — Склонила голову на бок и хищно улыбнулась, как в ту ужасную ночь, когда я впервые увидел в ней демона. — Думаешь, он бы допустил, чтобы они попали в сиротский приют?

Не простит — ясно щелкнуло в голове. Она расценила его поступок, как предательство. Теперь точно не простит. Йоахим был всего лишь местью, ведь они хорошо знакомы с Биллом. Сумасшедшая.

— Всегда думал, что ты умная, — поднялся я и направился к выходу.

— Извини, что не оправдала твоих надежд! — донеслось мне в спину ехидное.

Твою мать… Сама напросилась.

— Ты в курсе, что Йоахим женат? — обернулся к ней.

Мари замерла.

— Ты в курсе, что он мой друг?

Она нервно повела плечами, словно ей что-то жмет.

— И ты позволяешь себе спать с женатым мужчиной и моим другом?

Мари смотрела в сторону, чуть повернув ко мне голову.

— На каком основании я обязана перед тобой отчитываться? — процедила.

— На том основании, что ты член моей семьи и жена моего брата.

Похоже, последнее говорить не стоило. Мари резко вскочила, опрокинув стул, на котором сидела, и зло закричала:

— Я ему никто! Не смей контролировать мою жизнь! А ты что думал, я всю жизнь буду бегать за Биллом и хранить ему верность?! Думал, я буду сидеть дома и ждать, пока он меня осчастливит?

— Но это не повод трахаться с моим другом!

— Не твое дело, с кем я трахаюсь!

— Мое! До тех пор пока ты носишь нашу фамилию… — я запнулся, поняв всю абсурдность своих претензий.

— Я не имею никакого отношения к вашей фамилии, — шипела она. — Ни я, ни мои дети, мы не имеем никакого отношения к вашей фамилии. Мы вам никто!

— Не смей так говорить! — подлетел я к ней, с трудом контролируя собственные эмоции.

— Правда глаза колет? — ухмыльнулась Мари совершенно спокойно.

— Йоахим женат!

— Не важно! Важно, что я больше не люблю Билла! Я хочу заново научиться дышать! Хочу, чтобы меня любили! Слышишь, ты?! Я хочу, чтобы меня любили!

— Да о чем ты говоришь?! Он женат! Хочешь стать его очередной шлюхой?!

— Мне плевать! Я хочу жить! Хочу наслаждаться мужским вниманием! В конце концов, я просто хочу секса!

— С моим женатым другом?

Она подняла на меня совершенно пустые глаза и безразлично произнесла:

— Мне все равно.

Я еще много чего хотел сказать, но вовремя прикусил язык. Пустой взгляд. Мертвый какой-то. Ей действительно было все равно. Она не врала, не бравировала этим. Это было внутри. Пустота внутри. Мне стало страшно. Мари… Маша… Она всегда была такой живой, такой яркой, а сейчас чернота. И еще мне казалось, что я видел ее такой впервые за последние месяцы. Настоящей… Никуда ничего не ушло, она лишь научилась играть свою новую роль. В какой-то момент я чрезвычайно порадовался, что не оказался на месте Йоахима. Я хочу не таких отношений, не одноразового перепиха.

Мари прислонилась спиной к стене и сползла на пол, закрыв голову руками и уткнувшись лицом в колени. Черт! И вот что я тут буду сейчас делать с рыдающей бабой? Ведь рыдает! Голову дам на отсечение. Уйти бы, хлопнув дверью. В конце концов, это у меня рога, меня тут все обманули и обидели, мне нагадили в самую душу. Дети на своем птичьем языке спорили, у кого круче чашка. Чашки были совершенно одинаковые, одного цвета, с одинаковым паравозиком, но почему-то у соседа она все равно была гораздо круче. Я вздохнул, подошел к ней и сел рядом, обнял за плечи, зашептал в ухо:

— Это пройдет. Я понимаю, как тебе больно, но это все пройдет. Ты же справляешься, я вижу.

— Что ты видишь? — подняла на меня мокрое от слез лицо.

Какая же она предсказуемая. Я улыбнулся и вытер ее щеки большими пальцами.

— Я все вижу.

— Ничего ты не видишь. — Она смотрела перед собой. Лицо спокойное. По щекам текут слезы, капают на голые ноги. — Я ничего не чувствую. Я как будто пустая внутри. Никаких эмоций. Я пробовала за эту пару месяцев завести какие-то романы. Знаешь… ну… Ну просто чтобы развеяться, поиграть, попереживать слегка, почувствовать себя увереннее что ли. Чтобы просто было. Я холодная. Веришь, я после секса к себе такое отвращение чувствую, как будто в дерьме извалялась. И вроде бы глупо как-то, я одинокая, для мужиков привлекательная, никому ничем не обязана, а не могу. Я стала злой, Том. Холодная и злая. Я хочу рушить…

— Это от недотраха, — автоматом выдал я, чтобы хоть как-то скрыть собственное охуение от полученной информации.

Сегодня явно не мой день. Наверное, ей надо было сказать что-то другое, может, поддержать как-то, но у меня уже глаз дергался от всей этой чертовой кучи никому не нужных признаний и откровений.

— Ты же понимаешь, что это не выход? — как можно ровнее попытался произнести я. Голос был сиплым.

— А где выход? Покажи мне его.

Я пожал плечами. Опять захотелось курить. Дети все-таки подрались и теперь отчаянно вопили, требуя внимания. Мари даже головы не поворачивала в их сторону.

— Я очень устала, Том.

— Поспишь, а завтра все будет хорошо.

Она покачала головой.

— Нет. В моей жизни уже давно нет ничего хорошего.

— А дети?

— Дети… и ты… Мой единственный друг. — Она привалилась к моему плечу, и я был вынужден сесть нормально, чтобы мы не свалились.

— Знаешь, в пятницу усталость так накапливается, что кажется, вот-вот, еще чуть-чуть и ты протянешь ноги, а потом ничего, понимаешь, что можно еще чуть-чуть побегать. До следующей пятницы. Может, ты пойдешь спать, а я сам детей уложу? Пусть твоя пятница уже закончится.

— У меня бесконечная пятница. Уже много месяцев сплошная пятница. Два часа до конца рабочего дня.

— Жестоко... Тогда тем более иди спать. Завтра у тебя наступит суббота. Обещаю.

— Зачем ты такой хороший, а? — посмотрела на меня.

Губы, глаза — всё было так близко, так волнительно и желанно. Мысленно я развернул ее, уронил на пол и впился в губы поцелуем. Сжал пальцы на ее коже, зацеловал шею. Я чувствовал ее дыхание. Я ощущал ее запах. Ее сердце билось в мою грудь быстро и неровно. Я понимал, что, если она не уйдет немедленно, я не смогу остановиться. Не хочу быть одноразовым.

— Я хочу быть тебе нужным, — тихо-тихо прошептал я, осторожно сжимая руки. Я не смогу их разжать сейчас. Не смогу отпустить.

— Зачем? — вторила она таким же тихим голосом, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Я тебе нужен?

— Очень, — одними губами.

В кухне что-то грохнулось и разбилось. И через мгновение по квартире разнесся какой-то нечеловеческий вопль, переходящий в ультразвук визга.

— Дэн! — подорвалась Мари с места и кинулась к ребенку.

Даниэль сидел на четвереньках на рабочем столе и, глядя на орущего брата, орал едва ли не громче него. На полу валялась разбившаяся кастрюля из закаленного стекла, каша из которой была вывернута на Александра. Каким образом Дэн выбрался из стула и смог водрузить кастрюлю на голову близнеца, я так и не понял. Мари ловко маневрировала босыми ногами по осколкам между детьми, одной рукой придерживая Дэнни, а другой снимая кашу с Алекса.

— Что ты стоишь?! — завопила она на меня. — Возьми веник, собери стекло! Ну что ты кричишь? Она же теплая, ты не обжегся, — лепетала уже ребенку.

Подхватив одной рукой Дэнни за лямки комбинезона, как котенка за шкирку, а другой рукой прижав к себе Алекса, Мари перенесла детей в безопасное место.

— Том, присмотри за Даней, он один в комнате, я Алекса вымою, — крикнула мне из ванной. Господи, да не она ли минуту назад рыдала на моем плече, что устала?

Я выкинул мусор, раздел Дэнни и отнес к брату в ванну. Пусть купаются. Мари сидела на корточках, наблюдала за сыном и нежно улыбалась. Я аккуратно отпустил малыша в воду. Сел рядом с ней.

— Они такие красивые, — произнесла с непередаваемой любовью в голосе.

Я снова позволил себе ее обнять.

— А давай съездим в Ботанический сад. Завтра. У меня последний день перед гастролями. Хочу его провести с тобой и детьми.

— А ты купишь мне шарик? — посмотрела она на меня игриво.

Я рассмеялся.

— Я куплю тебе и шарик, и мороженое, и сахарную вату. Всё, что захочет моя девочка. А теперь иди спать, тебе рано вставать. Я позабочусь о детях.

Я возился с близнецами еще часа два. Мы играли в гостиной в лошадку и в коридоре в страшилку — я накинул на голову чью-то кофту и с рыком выпрыгивал на мальчишек из-за угла, а те с громким веселым визгом разбегались в стороны. Потом страшилка пытался поймать хоть кого-нибудь, что вызывало в детях новый приступ радостных воплей. Когда страшилка надоел, а лошадка уже была не в состоянии шевелить лапами, прилетела добрая сказочная фея (в моем случае фей) и отправила всех спать.

В квартире было очень тихо. В детской горел ночник. Я еще раз заглянул в кроватки. Дэнни спал раскинув в стороны ручки и ножки. Алекс свернулся калачиком. Они были такие разные, но такие одинаковые. Как мы с Биллом. Мари тоже спала. Ее не разбудили ни наши вопли, ни наш топот, ни вечерние капризы Алекса. Малыш любил по вечерам устроить показательные выступления и поработать связками. Еще одно отличие от Дэнни — тот вырубался сразу. Вспомнился мой первый день с детьми, когда я был до такой степени беспомощным, что хотелось залезть на дерево. Сейчас я безбоязненно мог провести с ними хоть неделю! Впрочем, нет, на такой подвиг я пока не готов. Я опустился перед кроватью Мари на колени и принялся рассматривать спящее лицо, кончиком пальца убирая назад волосы. Чуть припухшие веки, щеки в красных пятнах. Губы как будто искусанные. Нет, очень хорошо, что я не попал на место Йоахима. Мне было бы крайне неприятно осознавать, что моим телом воспользовались всего лишь для мелкой мести, которая даже и на месть толком не тянет… Так… Измазаться только. Конечно, отвратительно знать, что женщина твоей мечты переспала с твоим другом только для того, чтобы избавиться от призрака любви к твоему брату, но зато теперь ей есть с чем сравнить. Да, я предпочел бы, чтобы сравнивать ей было не с чем, но раз все так получилось… то и к лучшему. Зато ей я нужен. Очень нужен. Проблема только в том, что я уезжаю и оставляю ее. На кого? Йоахим? Тот мужик из кафе? Билл? Нет, Билл сейчас очень занят своими делами, да и в разговорах он совершенно не высказывал даже намеков вернуть ее. Надо будет хорошенько подумать, как сделать так, чтобы птичка моя тут дел не натворила, а то не успеешь отвернуться, то соперник на моей территории хвост свой пушит, то в силки чуть не угодила. Хватит с нее. Под моим крылом будет.

Я не остался у нее ночевать, хотя очень хотелось. Почему-то постоянно вспоминались наши совместные ночевки в турах, после пьянок, когда мы спали всей гурьбой, часто под одним одеялом, прижимаясь друг к другу. Я видел, как она просыпается, знал, как она сопит, когда утыкается носом мне в руку, слышал ее сонное ворчание по утрам, если кто-то рано будил. Был ли я счастлив тогда? Безусловно. Мне хватало малого. Сейчас я понимал, что хочу всё. Хочу, чтобы она говорила именно мне доброе утро, чтобы дарила именно мне поцелуи, чтобы игриво стреляла глазками именно в меня. Думаю, завтра подходящий день. Я дам ей время подумать. А там будь что будет.

— Ты со своей подготовкой к туру вымотаешься больше, чем в самом туре, — встретила меня Сью у дверей.

— Устал ужасно, — тяжко вздохнул я, целуя ее. — Такое чувство, что все опять в первый раз. Сколько лет прошло, а я все так же волнуюсь.

— Уверена, все пройдет просто замечательно, ты зря переживаешь.

— Надеюсь… — Я прямиком отправился в спальню с единственным желанием упасть в постель и умереть до утра.

— Том, кстати, я звонила на студию, Карл сказал, что ты давно уехал.

— Мы были с ребятами у Кристофера дома, еще раз проверяли трек-лист. Пришлось изменить порядок песен. — Я честно смотрел ей в глаза, чувствуя, как по венам гуляет адреналин. — Днем встречался с Йоахимом, потом уже к Кристоферу поехал. Ты же знаешь, что Билл разводится? Вот неожиданно выяснилось, что мой брат умудрился разругаться с моим адвокатом. Пришлось все брать в свои руки.

— И до чего вы договорились?

— Йоахим обещался помочь. Тина хочет у Билла отобрать дом. Совсем спятила! — Я принялся раздеваться.

— Этого следовало ожидать, — промурлыкала она, подходя сзади и проводя коготками по спине. Я почувствовал, как кончик ее носа заскользил вдоль позвоночника. По коже пробежал холодок.

— Давай завтра. Я смертельно устал, — недовольно вывернулся я, отходя от нее на безопасное расстояние.

— Завтра… — надула губки Сьюзен. Глаза ревниво блестят. — Может, ты все-таки расскажешь, где был?

— Я уже все тебе рассказал, — забрался я в постель.

— От тебя пахнет по-другому.

— Извини, у меня нет сил тащиться в душ.

— Том, от тебя пахнет другой женщиной.

— Не забудь проверить мою рубашку на предмет следов от губной помады, понюхать мои трусы и полазить в моем телефоне в смс-сообщениях, — рассмеялся я. — Только свет сначала выключи. Я действительно очень устал. Ах, да, трусы снимать или ты на мне их будешь нюхать?

Ее глаза возмущенно расширились. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я приветливо распахнул одеяло и взглядом поманил к себе.

— Крис разыскивал тебе весь вечер, — щурилась Сью.

— Он не мог разыскивать меня весь вечер, если только у него завих мозгов не случился. Мы прорабатывали трек-лист. И да, там была пара неплохих телочек, но, клянусь, я был целомудренный с ними. Мы, между прочим, даже не пили.

— Ты врешь.

— Ты идешь?

— Том!

— Свет выключи. Мне завтра рано вставать. — Я накинул на плечи одеяло и отвернулся в другую сторону. Придушу этого щенка! Какого черта звонить на домашний, когда отлично знаешь мобильный? Придурок умственно-отсталый!

Раз.

Два.

Три.

Ну же!

Свет погас. Сью с сопением, скорее всего, откинула пеньюар в сторону и забралась ко мне под бок, обняв за талию.

— Крис звонил и от тебя пахнет бабой.

— Как скажешь.

— Ты постоянно отсутствуешь дома.

— Не начинай. Я работаю как ишак, чтобы удовлетворять все твои изысканные запросы.

— Я сама могу удовлетворять свои запросы, а заодно и твои.

— Замечательно. Тогда вали послезавтра в тур и решай там кучу проблем, оплачивай счета и гоняй этот гребаный детский сад. А я буду ходить в спа, делать себе маски и эпилировать зону бикини.

— Дурак! Да ты помрешь от ужаса и болевого шока еще до того, как тебе ее обработают.

— Вот и занимайся эпиляцией зоны бикини, а я буду тебе на эту страшную процедуру деньги зарабатывать. И еще, Сьюзен, если бы я был у другой, как ты выражаешься «бабы», то принял бы душ перед уходом, чтобы от меня не пахло, как ты выражаешься «другой бабой». Мне не нужны неприятности дома. Мне их в других местах хватает. Домой я прихожу отдыхать, спать и расслабляться, а не ругаться. Или ты принимаешь это, или ищи себе другого Тома.

— А если найду?

— Ты мне угрожаешь что ли? — глянул я в темноту через плечо.

Она психованно от меня отодвинулась и замолчала. Ну вот и славно. Отмазался. Женщиной от меня не пахнет. От меня может пахнуть только ее детьми. Я улыбнулся, вспомнив, как Дэнни обнял меня за шею и обслюнявил ухо. Билл, ты такой идиот…

Подарок для нее я купил заранее. Я запланировал этот день еще полгода назад, когда мы составляли график тура. И только из-за нее он начался ровно на двадцать четыре часа позже. Сегодня я хочу, чтобы она не просто улыбалась, сегодня я хочу, чтобы она была счастлива.

Ранним утром я заехал за букетом из лилово-фиолетовых орхидей и нежных бледно-желтых цветочков, похожих на кувшинки. Вышло даже красивее, чем мне вчера вечером показали. Букет получился строгий, компактный и необычный — всё, как я люблю. Коробочку с браслетом мне тоже запрятали в букет. Надо Мари намекнуть посмотреть подарок, а то выкинет браслет от Картье с бриллиантами почти за двадцать тысяч — это будет забавно.

— С днем рождения! — сообщил я с порога, выставив букет вперед и широко улыбаясь.

— Том, так мило, — хриплым со сна голосом произнесла она, утыкаясь лицом в цветы. Волосы взъерошены. Лицо мятое, футболка перекручена. Ужас! — Господи, мне миллион лет не дарили цветы.

— И не только? — многозначительно указал я взглядом на букет.

— Ммм… — игриво протянула она, рассматривая подарок.

Я помог ей вытащить красненькую коробочку.

— Твою мать! — ахнула она, широко распахнув глаза, тут же проснувшись. — Картье? Ты спятил? Тринити? Том! Какая прелесть! Боже!

— Да, называй меня так, — подмигнул я ей, улыбаясь.

Мари тут же напялила безделушку на руку.

— Как красиво!

— Платина — символ дружбы. Желтое золото — верность, а розовое — любовь, — проявил я чудеса знания темы, почерпнутые от продавщицы, которая настойчиво навязывала мне именно этот браслет. Она обещала, что девушка придет в восторг от подарка. Я ей не особо поверил, но решил довериться женскому вкусу. Не прогадал. — Вот желаю тебе, чтобы в твоей жизни всегда были лучшие друзья и верные и любимые мужчины. Ну и чтобы в подружках у тебя были все чаще бриллианты.

— Том, — простонала она почти с благоговейным трепетом, кончиком пальчика касаясь тонких граней колец браслета. — Сумасшедший! Это же целое состояние! Том! Господи, ну какая же красота!

— Я рад, что тебе понравилось, — честно признался я.

— Только… — Мари опустила глаза и как-то сконфуженно поджала губы. Если она сейчас отдаст мне браслет обратно, мамой клянусь — выкину в окно! — Только… У меня день рождения был месяц назад.

— Что? — вкрадчиво спросил я.

— Седьмого января. Я родилась в православное Рождество. Меня даже Сью поздравила, ну там мама твоя, коллеги… еще… Густав и Георг… звонили… да… как-то…

— А где я был седьмого января?

Она пожала плечами.

— Ты был недоступен. Мы даже у твоей мамы немного посидели… отметили… Торт… там… чай… мартини…

— Твою мать… — закрыл я глаза и прислонился спиной к двери. — Болван. Какой я болван.

— Но, знаешь, — Мари обвила мою шею руками и ласково посмотрела в глаза, — скажу честно, я хоть на тебя и обиделась тогда, потому что ждала твоего звонка, но тебе повезло — браслет такой необыкновенный, что в новом году можешь опят забыть про мой день рождения при условии, чтоооо… — протянула сладко, кольца слабо звякнули.

— Да, я уже понял. Колье мне одно там тоже очень понравилось, — страдальчески простонал я, обнимая ее за талию. Так бы и стоял, прижимая к себе ее тонкое тельце. — Собирайся. У нас сегодня еще культурная программа. Где близнецы?

— В моей спальне, — высвободилась она.

— Даю тебе час на сборы. Хочу, чтобы ты сегодня была самой красивой, раз уж у тебя такой браслет на руке. Беги, Мари. Одевайся.

Малыши спали, прижавшись друг к другу. Судя по расположению одеяла, до этого они прижимались к маме, которую злой дядя Том вытащил из постели. Я посмотрел на эту идиллию и решил детей не будить. Если мы выедем на час позже, то ничего страшного не случится. Пусть спят. День предстоял насыщенный.

Мы гуляли по ботаническому саду, наслаждаясь относительной тишиной и уединением: в феврале тут нечего было делать — ни цветов, ни травы, ничего такого, что привлекало горожан в теплое время года, поэтому по дорожкам бродили преимущественно залетные иностранцы. Дети бегали по газонам, лезли в вазоны и неработающие фонтаны. Сзади к их курточкам были привязаны шарики на длинных веревочках, поэтому найти сбежавшего ребенка не составляло никакого труда. Мы с Мари сидели на лавочке и грелись на солнышке, болтая о каких-то пустяках. К ее запястью тоже был привязан красный шарик — как я и обещал. От ссоры не осталось и следа, как будто вчерашнего дня никогда не было в нашей жизни. Она то и дело поднимала руку с браслетом, смотрела, как камни играют солнечными лучами и счастливо улыбалась. Никогда не думал, что ей нравится ювелирка. Мари никогда ничего подобного не носила… А может ей просто никто ничего не дарил? Вряд ли. Билл всегда ее баловал.

— Разве Билл не дарил тебе украшений? — не выдержал я.

— Почему не дарил? Дарил, очень много дарил.

— А почему ты их не носишь?

— Потому что их носит Тина.

Упс… Я прикрыл рот рукой. Нехорошо как-то получилось.

— Может походим, а то ветер холодный, — поежилась она.

Я с готовностью поднялся и протянул ей руку. Мари вложила свою холодную ладонь в мою и встала. Я накрыл ее второй рукой и поднес к губам. Она смотрела на меня игриво и кокетливо.

— Каулитц, зачем ты меня дразнишь сегодня весь день? Я же черте что подумаю.

— Что? — не менее игриво произнес я.

— Тебе лучше этого не знать, — смущенно отвернулась.

— А если я хочу это знать?

Мари глянула в сторону детей, выхватила руку и со смехом бросила мне, бегом направляясь к ребенку:

— А ну, кто поймает самого лучшего мальчика!

Самый лучший мальчик от восторга взвизгнул и бросился к маме в объятия. Она подхватила его и закружила, крича:

— Мой самый лучший мальчик!

Пришлось мне ловить Алекса, пока он не устроил нам всем скандал. Алекс бегал вокруг вазы, от счастья визжа так, что уши закладывало. Я делал вид, что никак не могу его поймать, неожиданно выскакивал с другой стороны. Алекс тут же неуклюже разворачивался на сто восемьдесят и несся в обратную сторону. В какой-то момент, когда я понял, что ноги у нас уже заплетаются, я подхватил его на руки и высоко подкинул. В глазах ребенка на мгновение возник страх, он замолк, а когда снова оказался в моих руках, то со всей серьезностью посмотрел в мои глаза. И взгляд его был полон осуждения.

— По-моему ему не понравилось летать! — со смехом выдала Мари, цепляясь за мою руку. Дэнни потянулся ко мне.

— Нет, братцы, вы меня своими башмаками всего перемажете и нас никуда потом не пустят, — смеялся я, поудобнее усаживая Алекса себе на шею. Ну и к черту эту куртку, буду грязный ходить, хорошо, что в машине есть чистое пальто.

— Господа, разрешите вас сфотографировать? — раздалось за спиной.

Мы резко обернулись. Перед нами стоял дедок с камерой.

— Сегодня такой день, что совсем нет народа. А вы такая красивая пара. Я не могу пройти мимо.

— Эм… — явно собралась отшить мужчину Мари, но я остановил ее:

— Сколько стоят ваши услуги?

— У нас одна цена — три евро за фотографию, — обрадовался он. — Мы вам все распечатаем, через полчаса сможете забрать все фотографии на выходе. Очень удобно.

— Окей. Три евро за фотографию, но я хочу еще вашу флешку, на которую вы будете фотографировать. Сколько вы за нее хотите?

— Дорогой, не надо.

— Флешку?

— Да, я куплю вашу флешку и печатать фотографии вы будете при мне.

— Но зачем вам флешка?

— Не важно, — рассмеялся я. — Согласны? — Я повернулся к Мари: — У нас же нет нормальных фотографий детей. Пусть будут.

— Пусть будут, — нервно дернула она плечом. Потянулась к моему уху: — Том, а если это фотограф из газеты? Если завтра все газеты будут пестреть нашими фотографиями?

— Вот для этого я и хочу забрать у него флешку.

— Ты сумасшедший, — фыркнула она.

Нас ослепила вспышка. Я перепугано дернулся.

— Не обращайте на меня внимания, — махнул рукой старик. — Я буду вашей тенью.

Он фотографировал меня с детьми на руках и плечах. Фотографировал Мари — как она идет по дорожке с яркими шариками, как смотрит куда-то в сторону, как загадочно улыбается и тянется к ветке рукой, демонстрируя браслет на запястье. Он снимал, как мальчишки играют, как возятся, как что-то сосредоточенно складывают из палочек. Я помогал им. Он снимал нас втроем и вчетвером. Он подбадривал нас, подначивал, он провоцировал нас. Снимал, как мы бегаем друг за другом, как мы с Мари ловим и кружим детей, подкидываем их, как они «летают», раскинув руки в стороны. Он снимал, как мы смеемся и счастливы.

— А теперь давайте я вас сниму, — произнес старик, просматривая на небольшом мониторе получившиеся снимки. — Только фрау и герр.

Я обнял Мари за талию. Она изогнулась в моих руках, кокетливо глядя в камеру.

— Нет, не так. Герр, поцелуйте свою супругу. Вы за все время ее ни разу не поцеловали.

Я с некоторой опаской глянул на Мари, подхватывая ее под спину и приближая к себе.

— Целуйте, целуйте. Что вы как не родной!

— Том? — проблеяла Мари.

— Прости, фотограф требует! — Я нежно взял ее лицо в руки и аккуратно поцеловал в кончик носа.

Щелчок.

— Очень красиво. А теперь покажите мне, как вы ее любите. Целуйте.

Люблю… Я прижался щекой к ее щеке, губами коснулся мочки уха. Запах ее духов будоражил сознание. Камера щелкала.

— Целуйте. Ваша жена богиня. Так целуйте же свою богиню! Любите ее поцелуями!

Набрал полную грудь воздуха и припал к ее губам, скользя языком по зубам, проникая внутрь. Нервы натянуты так, что, казалось, сейчас лопнут. Я уже предвидел, как она отталкивает меня от себя, как орет грубости и убегает.

— Целуйтесь же! — неслось под щелчки фотокамеры. — Покажите мне свою любовь! Я хочу ее увидеть!

Она отвечала. Сначала робко и неуверенно, держась за мои запястья, сжимая их, не то от страха, не то от гнева, а потом все больше и больше теряя контроль над собой. Она была сладкой, подобно нектару, и мне хотелось пить ее всю, не останавливаясь, хотелось наслаждаться ею. Никогда у меня не было такого ни с одной женщиной. Я никак не мог оторваться от нее, гладил по спине, давал нам мгновение на вздох и снова тонул в поцелуе.

— Браво! — прервал нас фотограф.

Мари уткнулась носом мне в грудь, словно прячась от камеры. Я закрыл ее руками.

— Потрясающе! Скажите, вас никогда не снимали раньше? В смысле профессионально? Потрясающая работа на камеру. Я очень давно не снимал ничего подобного.

— Нет, не снимали, — улыбнулся я.

Он печально вздохнул:

— А было время, когда я снимал лучших девушек страны на обложки самых дорогих журналов. Актрисы, актеры… Эх, сколько мне пришлось раскрыть их… Сколько удовольствия я получал.

— Почему сейчас не снимаете? — спросила Мари.

— Я на пенсии. Вот, иногда подрабатываю в саду. Да даже не столько подрабатываю, сколько это мое хобби — снимать красивых людей. Люблю, знаете ли, красивых людей. А вы очень фотогеничная пара. Отлично знаете, как выгодно встать, как повернуться. Я видел, что вы следите за светом, фиксируете позы. Вас точно раньше профессионально не снимали?

— Нет, что вы! — рассмеялась она. — У мужа своя небольшая фирма, а я работаю переводчиком в компании.

— Красиво сняться — это особый талант.

— Так сколько вы хотите за свою флешку? — перебил я его, пока он нам цену не накинул.

— Что вы, герр, она теперь бесценная, — лукаво подмигнул мне дедок.

— А я тебя предупреждала, — буркнула Мари.

— Да, и я надеюсь, что у вас принимают кредитки, а то мне не расплатиться за ваши фотографии.

— Возьмете все, сделаю вам скидку.

— Евро за штуку?

— Два.

— И флешку.

— И флешку, — согласился он.

Мы сидели в ресторанчике и рассматривали фотографии в ожидании обеда. У нас было два желтых конверта — один для Мари, второй для меня и флешка с драгоценными кадрами. Мари смеялась, показывая мне какие-то снимки, обсуждала их, критиковала или хвалила. Я же просто в который раз по кругу перелистывал снимки и наслаждался ими. Ни на мгновение я не пожалел, что согласился на эту авантюру — дети получились прекрасными, Мари вышла замечательной, я себе не очень нравился, но что есть. А фотографии с поцелуем… От этих снимков маленький Томми явно стремился стать большим, и только мозг и неподходящее место не позволяли ему это сделать. Я отложил фотографии в сторону, подальше от себя, чтобы больше не травмировать своего дружка.

— По-моему, вот это очень нежно? — показала мне Мари снимок с поцелуем ее в нос — она удивленно смотрела на меня снизу вверх, а я с такой блаженной рожей касался губами ее носа, что… Хм… Неужели я настолько по-дурацки выгляжу, когда целуюсь? — И вот эта еще. Мурашки по коже. — Она показала снимок, где я с закрытыми глазами прижался к ней щекой. Я заметил, что ее пальцы, вцепившиеся в мои запястья, совсем белые.

— Я напугал тебя?

— Почему? Нет. Просто неожиданно.

— Ты не сердишься на меня?

Мари снисходительно вздохнула.

— А вот тут ты смешной, — показала фотку, где я с детьми с одинаковыми лицами, высунув кончики языков, что-то упорно строю. — Надо будет сделать такую большую фотографию и повесить на стену. Вы тут такие клёвые.

— Да, мы с ними одного уровня, — усмехнулся я.

Нам принесли обед. Сначала мы с Мари покормили детей, только потом приступили к еде сами. Она снова смеялась, рассказывала, каким смешным был дядька, когда фотографировал нас. Как он смешно подкрадывался к детям, как фотографировал меня. Только тут я обратил внимание, что у нас в конвертах действительно больше фотографий меня и мальчиков. Мари в кадр не лезла, а по возможности выходила из него, предпочитая наблюдать, а не участвовать. Десятилетняя привычка быть в тени моего брата сработала и тут.

Домой мы вернулись глубоко за полночь. Близнецы уже давно спали, а мы все катались по городу и болтали обо всем на свете, что-то вспоминали из прошлой жизни, рассказывали какие-то вещи, о которых никогда раньше не говорили. А еще мы целовались. Очень нежно, аккуратно, заботливо. Я называл ее фрау Каулитц и получал необыкновенное удовольствие от происходящего. Мари смеялась, отмахивалась, отшучивалась, но не запрещала. Вернусь из тура, сделаю ей предложение. Сейчас надо, чтобы у нее в мозгу совместилась одна единственная позиция — я мужчина, который ее любит и который хочет видеть ее рядом с собой. И только так. Черт, надо было не браслет дарить, а кольцо. Но подарить кольцо я почему-то струсил. Не страшно. Вернусь домой, сделаю все официально, при родителях. А пока есть два месяца, чтобы она приняла меня не как брата Билла, а как Тома — человека, который хочет видеть ее своей женой.

— Это самый чудесный день рождения, который у меня когда-либо был, — призналась она перед моим уходом. — Спасибо тебе. Я… Не знаю, как выразить свою благодарность.

Я игриво похлопал ресницами.

— Не надо ничего говорить. Один поцелуй на дорогу.

Я потянулся к ней, чтобы поцеловать. Мари уклонилась. Улыбнулась как-то сконфуженно-виновато, опустила глаза.

— Поцелуй перед сном? — ласково протянул я, касаясь подушечками пальцев ее щеки.

Она отошла на шаг назад, все также не смотря мне в глаза.

— Не надо, Том, — попросила мягко. — Иди, тебе пора ехать. Сьюзен ждет. Ты и так весь день провел с нами. Она, наверное, расстроилась.

Она не смотрела на меня, переплела руки на груди.

— Я не уеду без поцелуя, — решил повредничать в ответ.

— Том, иди, — произнесла настырно.

— Что случилось? — подошел я к ней вплотную.

— Мы зашли слишком далеко, — выставила руки передо мной.

— Мы пока никуда не зашли.

— Я не хочу, чтобы зашли.

— Почему?

— Ты сам прекрасно знаешь ответ на свой вопрос.

— Мари…

— Том, иди. Спасибо тебе за чудесный день, но давай как-нибудь выпутываться из всего этого. Думаю, нам надо ограничить себя в каких-то моментах.

— Например?

— Например, не вторгаться в интимную зону друг друга. Мы заигрались, Том. Я тебе не жена, а ты мне не муж. Ты всего лишь дядя своих племянников.

— Всего лишь? — Она даже не представляла, как обидела меня.

— Всего лишь, — четко ответила Мари, низко-низко опустив голову.

— Мне казалось, что я для них больше, чем «всего лишь дядя».

— Прости, я не так выразилась, — замялась она, отступая. — Просто я хотела сказать, что ты…

— Что я?

Мари растерянно смотрела перед собой.

— Ты брат Билла, — выдавила хрипло.

Твою мать!

— И что? — с вызовом. — Я не имею права тебя любить?

— Любить? — перепугано уставилась на меня.

— Да! Я не имею права любить тебя? Или ты не видишь?

— Нет… — трясла она головой, закрывая лицо. — Этого не может быть. Я же спрашивала тебя… Я несколько раз спрашивала тебя об этом, ты всегда нес какую-то чушь! Я думала… Бред… Ты брат Билла…

— И что? Я не могу тебя любить?

— Я не знаю… Не знаю… Ты же брат Билла… Ты его близнец… Ты не можешь меня любить…

— Я ущербный что ли какой-то?

— Ты брат Билла.

— И что?

— Но это ненормально любить женщину своего брата!

— Я его женщину терпеть не могу. Ты не его женщина. Ты свободная женщина.

— Но ты брат Билла.

— Что ты хочешь от меня? Ты можешь это повторить еще миллион раз, но я не перестану от этого быть братом Билла.

— Ты всегда и везде подчеркиваешь, что я женщина Билла. Даже вчера…

— Ты хочешь вернуться к нему? Без вопросов, я устрою.

— Нет! — завопила так, словно обожглась. — Нет! — добавила тише.

— Тогда в чем проблема? Не ты ли мне вчера кричала в лицо, что хочешь, чтобы тебя любили? Сейчас перед тобой стоит мужчина, который тебя любит, который хочет быть твоим мужем и отцом твоих детей, решать твои проблемы и терпеть твои заскоки. Вот он я, весь твой. Бери. Пользуйся.

— Господи… Я никак не могла понять, зачем ты все это делаешь для нас… Я думала, что это Симона, что ты с подачи Симоны… — бормотала она, отодвигаясь от меня, как от прокаженного. — Я знаю, она… Она… Она надеялась, что… А это ты… САМ…

— Я люблю тебя. И любил всегда. Уже много лет.

— И Билл… Он же говорил… Он всегда говорил… — снова закрыла лицо руками, забившись в угол у шкафа.

— Мари, — Я оторвал ее руки от лица и постарался поймать бегающий рассеянный взгляд. — Мари, посмотри на меня. Я любил тебя все эти годы. Пока ты была с братом, я не позволял себе даже думать о тебе, но сейчас…

— Ты брат Билла, — смотрела она тревожно.

— Да, я брат Билла.

— Ты не можешь меня любить.

— Но я люблю тебя.

— Но ты брат Билла.

— И что?! — заорал я на нее и затряс за плечи. — Я не человек?! Я не могу любить тебя?!

— Ты родной брат Билла. Ты говорил, что я для тебя, как сестра. Ты живешь с другой женщиной, которую я считаю своей подругой!

— Я не живу с ней.

— Что ты врешь?

— Я не вру. Я не живу со Сьюзен уже месяц. С тех пор, как разрешил себе думать о тебе. Мари, ты больше не с Биллом, я свободен. Я люблю тебя и наших детей. Пожалуйста, дай мне шанс. Я все сделаю ради тебя. Я постараюсь быть тебе отличным мужем и не огорчать.

— Ты брат…

— Да-да, я брат Билла. Ты все обо мне знаешь. Давай хотя бы попробуем… Дай мне шанс.

— А что скажет Билл?

— Не поверишь, меня меньше всего сейчас волнует, что скажет Билл, что он подумает и даже не волнует, что он сделает. Я хочу быть с тобой. Сегодня я понял, что хочу иметь семью. Я, ты и дети. Наши дети.

— Но это дети Билла.

— Это мои дети. Посмотри на фотографии — у нас даже выражения лиц одинаковые.

— Том, я очень любила твоего брата. Ты сможешь жить с этим? — в ее глазах стояли слезы.

— Смогу.

— Он был самым-самым. Он навсегда останется для меня самым-самым.

— Смогу.

— Я носила под сердцем его детей. Ты сможешь каждый день видеть его детей?

— Смогу.

— И ты сможешь жить, зная, что я, возможно, все еще люблю его?

— Смогу. Ради тебя я все смогу. Дай мне шанс. Я уезжаю сегодня рано утром в тур. Меня не будет два месяца. Я хочу, чтобы ты подумала и решила, сможешь ли ты жить со мной — Томом, близнецом Билла. Я буду звонить тебе каждый день, каждую свободную минуту. Когда я вернусь, мы поговорим с тобой еще раз. Дай мне шанс, Мари. Я тебя не подведу.

Я не стал ее целовать перед уходом. Мари так забилась в угол, что я боялся, что она сорвется в истерику. Просто махнул ей рукой и вышел из квартиры. Проблема теперь только в одном — сообщить Сьюзен, что я с ней оказывается не живу. Боюсь, тут истерики не избежать.

Маленькая подборочка видео с твинсами:

Глава 10

Самое страшное — это сделать первый звонок после вчерашнего. Дома я появился всего на пару часов, чтобы собрать кое-какие вещи и забрать документы. Сью не спала. Ждала меня. Сидела в интернете и с кем-то болтала.

— Томми, милый, — обвила меня руками.

— Привет, — поцеловал я ее в висок. — Почему не спишь?

— Тебя жду.

— Я ненадолго. Вещи, документы…

— Я собрала все. Том… — посмотрела в глаза.

Я вздохнул и коснулся губами ее губ. Она мягко меня поцеловала, убрала с лица волосы, провела пальчиками по коже.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Сумасшедшая, — ласково улыбнулся я. — Ты через неделю превратишься в невменяемую истеричку. Сначала у тебя начнутся проблемы с разницей во времени. График будет скакать: тебе надо будет, то заставлять себя ложиться спать в пять вечера, то бодрствовать в три ночи. Потом у тебя все города превратятся в один, и ты начнешь путаться, где находишься, что за страна. Переезды, перелеты… неудобные полки в автобусах, гул мотора… Зачем тебе все это?

— Зато я буду рядом с тобой.

— Не стоит. Мы возненавидим друг друга через неделю.

Она обидчиво выпятила нижнюю губу. Я потрепал ее по голове и ушел в комнату. Надо собраться. Скоро выезжать. Черт… Только совершенно не понятно, как ей сказать, что я решил прекратить наши отношения? Не могу… Может, взять ее в тур и через неделю она сама от меня сбежит? Хорошая идея, кстати… У меня было полчаса на то, чтобы отогнать машину Мари. Я погрузил в тачку чемоданы, поцеловал на прощание Сьюзен, и уехал, сказав, что перегоню машину родителям. Мол, отчим обещал показать ее специалистам — «мозги» барахлят (они и правда барахлили, но не так критично). По дороге я заказал такси к дому Мари. Доехал до нее и занес ключи и документы от машины. Пусть пользуется, пока меня не будет. Мари спала. Алекс спал у нее под боком, Даниэль — в своей кроватке. Когда я пожелал ему слушаться маму и беречь ее, он сонно улыбнулся, дернув ручкой. Я усмехнулся. Мари как-то сказала, что, если дети улыбаются во сне, значит их целует ангел. Я не ангел, но почему-то было приятно, что мы с тем самым ангелом стоим у кроватки одновременно. Значит, все будет хорошо. Еще раз перед уходом посмотрел на спящую парочку — моя птичка, теперь и у тебя все будет хорошо, в лепешку расшибусь, но сделаю тебя счастливой, только дай мне шанс.

Автобус все дальше увозил меня от Берлина. Первый концерт в Дортмунде, потом Кёльн, Брюссель, Париж, Мадрид... Как раньше. Только работы теперь больше, ответственности еще больше, впрочем, денег тоже больше. Быть продюсером не так плохо с точки зрения артиста. Хотя я бы предпочел выходить на сцену в восемь вечера, отыгрывать свои полтора часа и валить обратно в номер, не заморачиваясь никакими проблемами. Теперь я постоянно буду на связи по телефону с кучей народу, а вечером буду падать в кровать и умирать до утра. Надо еще как следует продумать план наступления. Женщина любит ушами — эту аксиому я знаю с малолетства. «Много ли надо одинокой бабе? Приласкал, пару добрых слов сказал, она уши и развесила!» — утром со смехом обсуждали техники. Я стоял рядом, курил и… бесился. Нет, с Мари надо действовать осторожно. Будь она обычной женщиной, в которую я влюбился бы без памяти, то и проблем не было бы. Но у меня есть один колоссальнейший минус — я близнец ее бывшего мужчины и отца ее детей. И пусть она знает меня тысячу лет, пусть отличает по голосу и считает, что у меня глаза чуть-чуть темнее, но именно сейчас все это может испортить наши отношения. Я не хочу быть для нее всего лишь заменой брата. Я хочу, чтобы она принимала меня за меня. Да, я брат Билла, но я не Билл. И за два месяца я докажу ей это. Осталось только набраться смелости и позвонить, а я все оттягиваю и оттягиваю свой приговор.

— Мари, привет! — беззаботно улыбался я в трубку. — Как ты, моя хорошая?

— Это ты среди ночи шастал по квартире? — вместо приветствия.

— Я. Не хотел тебя будить.

Она облегченно выдохнула.

— А я решила, что у меня началась паранойя.

— Прости, что напугал. Я оставил тебе ключи и документы на машину. Если надо, пользуйся.

— Спасибо.

В голосе не было тепла, не было нежности, не было ничего. Я чувствовал, что она холодная и отчужденная. Я старался улыбаться, чувствуя, как замирает сердце, пропуская удары. Руки взмокли. По виску поползла капелька пота.

— У тебя все хорошо? — цеплялся я за разговор, отлично понимая, что она хочет его свернуть.

— Да, нормально.

— Позвони мне потом, ладно?

— Хорошо.

И всё. Спасибо, хорошо, да, нет… Исчерпывающие ответы.

— Ты не можешь говорить? — без всякой надежды спросил я.

— Да.

У меня как гора с плеч упала.

— Позвони, как освободишься, хорошо?

— Ладно. Пока.

— Пока, — сказал я уже коротким гудкам.

Она не перезвонила ни через час, ни через два. Я смотрел на телефон, проверял, работает ли звонок, а она все равно не звонила. А может, и не была она занята? Может, обманула и не хочет общаться? Дерьмо, я размышляю, как сопливая девка из колледжа, которая дала свой телефон любимому мальчику.

В голову ничего не шло. Я мог думать только о звонке. Более того, меня раздражало абсолютно всё и вся. Я срывался, кричал, курил. Мне не нравился отель, в который нас поселили. Меня бесил Кристофер, который создал мне проблемы дома своими звонками и вынудил врать. А когда я увидела на дисплее телефона имя Сью, меня тряхнуло, как от удара током. Я пропустил пару звонков, на всякий случай мысленно подготавливаясь к скандалу, и ответил на вызов.

— Как ты, милый? — проворковала она в трубку.

— В отеле, — честно сообщил я.

— Томми… Все-таки мне надо было поехать с тобой.

— Мы обсуждали это.

— Да-да. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя и буду по тебе скучать.

Я тоскливо посмотрел на картину на стене напротив. Унылое говно, портящее интерьер.

— Я тоже. Будь умницей, хорошо?

— Хорошо. Позвонишь мне?

— Хорошо.

— Я буду ждать. Позвони, ладно?

— Ладно. Пока.

— Пока, — с явным сожалением произнесла Сью.

Я отключился. У меня не было никакого желания общаться с ней. Нам надо поговорить. Надо найти время и поговорить. Дьявол, если Мари узнает, что я не расстался со Сью, она пошлет меня к черту! Но как она может это узнать? Домой она мне не станет звонить. Она же знает, что там никого нет? А если она захочет проверить? Попадалово… Еще они могут встретиться у мамы. Вряд ли Сью пойдет к маме. Ее и в обычные-то дни туда не особо затащишь. Главное, чтобы Мари не позвонила на домашний. А там я вернусь, мы поговорим со Сьюзен, и будет все хорошо. А может ей послать смс? Так и напишу: «Прости. Нам надо расстаться». Нет, так как-то не по-мужски. Голова кругом. Время одиннадцать вечера. Мари так и не позвонила.

Я заглянул в номера, где остановилась группа. Все тихо и пристойно. Ребята сидели в номере у барабанщика и что-то обсуждали за ужином.

— Босс, все в порядке? — поднялся мне навстречу Руди, наш бас-гитарист.

— Завтра первое выступление, новая сцена…

— Да мы знаем, — раздался нестройный хор голосов.

— Не засиживайтесь. Крис, береги горло, не пей холодное.

— Не волнуйся, мамочка, — рассмеялся солист.

Я кинул на него недовольный взгляд.

— Посидишь с нами? — предложил Руди.

Я покачал головой.

— Дел полно, — махнул рукой, поворачиваясь к двери.

— Том, — позвал Гуго, барабанщик. Я обернулся. — У нас какие-то проблемы?

— Нет, все хорошо, — улыбнулся я. — Профессиональное волнение перед концертом.

— Завтра и будешь волноваться. Заранее-то чего? — улыбнулся Руди.

— Старею, — заржал я и вышел.

Честно говоря, я безумно боялся, что Мари отключит камеры. Но камеры как и прежде работали. Мари ходила в детской из угла в угол, укачивая одного из мальчиков. Мне не было видно в темноте, кого именно. Да и сама она угадывалась с трудом. Я наблюдал за ней, размышляя, есть смысл звонить или нет. Наверное, нет. Если у нее не нашлось минуты, чтобы перезвонить мне днем, то какой смысл мне сейчас названивать ей на ночь глядя? Вот, собственно, и всё.

Я выключил ноут, взял сигареты и вышел на балкончик. Ты проиграл, Том. Не надо было ничего ей рассказывать. Ладно, переживу как-нибудь. Размечтался! Сто лет ты ей сдался со своей любовью! Господи, ну какой же я идиот. Из комнаты послышалась знакомая мелодия. Точнее даже не послышалась. Я почувствовал ее. Выкинув сигарету, со всех ног бросился к трубке.

— Привет, — ласково произнесла Мари. И я едва не зацеловал телефон.

— Как ты?

— Сумасшедший день. У нас новый проект, я вся на нервах.

— Почему?

— Очень важный проект. Если получится, его доверят мне. У нас тут своего рода тендер. Чье виденье покажется руководству лучше, тот и будет рулить проектом.

— У тебя все получится.

— Я тоже стараюсь в себя верить, но пока плохо получается.

Я включил ноут. Хочу ее видеть, хочу знать, как она со мной разговаривает. Смотреть, как держит руки, что делает, хочу видеть ее мимику, жесты, всё.

Мари рассказывала, как провела день, как вечером возилась с детьми. Она лежала на кровати в своей спальне. Я бы даже сказал — елозила по кровати, то закидывая голые ноги друг на дружку, то пристраивая их на стену, то перекатывалась на живот и дрыгала ногами. На ней была лишь короткая маечка и трусики. Думаю, если бы Мари узнала, что я подглядываю, она бы не обрадовалась, но не смотреть было выше моих сил.

— Интересно, ты часто за нами подглядываешь? — неожиданно спросила она, посмотрев в спрятанную камеру, прямо мне в глаза. Я шарахнулся от ноута и затряс головой:

— Конечно, нет! — с воодушевлением соврал я. — Только днем с работы иногда смотрю за няней, и то сейчас делаю это очень редко. А вечером… Что я маньяк что ли какой-нибудь?

— Да? — протянула она эротично, вытягивая носок и, как будто, гладя меня пальцами. — А что я делаю сейчас?

Я нервно сглотнул, касаясь пальцем ее ступни через монитор.

— Дразнишь меня, — вторя ей, растягивал я слова. Потом все-таки решил добавить, а то вышло как-то двусмысленно: — Сладким голосом. И если ты не прекратишь это делать, то…

— То что?

— То я приеду.

— Да ну.

— Хочешь проверить?

— Звучит заманчиво.

— Всего каких-то пятьсот километров и я весь твой.

— Я уже прям вижу, как ты материшься за рулем, преодолевая в ночи эти злосчастные километры, — рассмеялась она, поднимаясь.

— Хочешь, я приеду?

— Не хочу.

Мари переместилась на кухню и налила себе чай, продолжая болтать со мной. Я чувствовал себя подростком в шапке-невидимке, который подглядывает за старшеклассницами в раздевалке. Я улыбался ей и тоже делился новостями. Моя девочка… Как бы я хотел, чтобы ты была сейчас рядом.

Тур шел своим чередом. Ребята работали, я пахал. Мы постоянно были на связи с Биллом и мамой. Я старался звонить Мари как можно чаще, отмечая, что ее голос в разговорах был или спокойным, или ласковым. Сьюзен звонила сама, иногда звонил я. Удивительное ощущение — я был счастлив, счастлив по-настоящему, улыбался, шутил, не обращал внимания на проблемы, вылезающие то тут, то там. Они даже меня как-то не особо волновали, а после общения с братом и Мари я вообще становился добрым и щедрым. Развод высасывал у Билла кучу сил. Он не был потерянным, как я ожидал, он скорее был уставше-решительным. Йоахим знал свое дело и делал его хорошо. Просматривая сводки новостей, я натыкался на многочисленные новости и интервью Тины по поводу того, какой же мой брат мудак. Германию заполонили статьи об издевательствах Билла над женой и его постоянных изменах. «Он был пьян и избил меня!» — вещала она со страниц газет и экранов телевизоров в отелях. Она раскручивала свой семейный скандал так, что я очень пожалел, что не сделал ее пиарщицей — такой хватки я давненько не видел. Более того, такая хватка была только у одной женщины, которую я знал, — у Мари. Та тоже показывала незаурядный талант, когда дело касалось СМИ. Только вот Мари не топила Билла.

— Ты видел?! — возмущенно кричал Билл мне в ухо, и я не знал, что делать — оглохнуть от музыки, что взрывала зал, или от воплей брата, что неслись из трубки. — Она дала интервью Pro 7! Ты видел? Она говорила, что я не обеспечивал ее, был невнимательным! Том! Я ее ненавижу!

— Билл, ну что сейчас говорить? Дай интервью их конкурентам, скажи, что все это злостная подстава…

— Ни слова! Я ни слова не скажу! Я не хочу даже косвенно быть замешенным во всем этом! Не хочу, чтобы мои слова перевирались! Не хочу!

— Окей, не давай. Тоже мне проблема… — Я наконец-то добрался до относительно тихого места. — Что говорит Йоахим?

— Говорит, чтобы я молчал.

— Ну вот и молчи. А зачем надо, чтобы ты молчал?

— Чтобы не испортить репутацию.

Я заржал.

— Ты меня прости, но твою репутацию очень тяжело чем-то испортить.

— Да… Йоахим сказал, что на суде может всплыть история с Мари. Если Тина с ней объединится…

У меня аж в груди кольнуло.

— Не думаю, что Мари встанет с ней на одну сторону. В конце концов, именно Тина разрушила ваши отношения, именно из-за нее Мари арестовали… Мари не будет портить отношения ни с матерью, ни со мной. Это же очевидно, чью позицию займет семья, если Мари решит выступить против тебя.

Билл протяжно вздохнул.

— Я хотел с ней поговорить.

Я опустился на один из ящиков в подсобке и закрыл глаза, мысленно считая до десяти. Посылать к ней Йоахима — не вариант. Не надо делать козла садовником. А Билл…

«Том, я очень любила твоего брата. Ты сможешь жить с этим?»

«Смогу».

«Он был самым-самым. Он навсегда останется для меня самым-самым».

«Смогу».

«И ты сможешь жить, зная, что я, возможно, все еще люблю его?»

«Смогу».

Я все еще люблю его…

— Хочешь, я поговорю с ней? — вырвалось у меня.

— Не знаю… Эти бабы такие… бабы… А вдруг ей эта идея не приходила в голову, а сейчас мы поговорим с ней, и она додумается до этой мысли?

— Если тебе интересно мое мнение, то я уверен в Мари. Она умная женщина. Если бы она хотела тебя уничтожить или урвать лакомый кусок, то давно бы это сделала. К тому же у нее больше оснований это сделать, чем у Тины.

— Ничто не мешает ей заняться этим сейчас, — мрачно отозвался Билл.

Я хмыкнул:

— Странно, ты прожил с ней тринадцать лет, а так и не понял, какой она человек.

— В том-то и дело, что понял.

— Расскажешь? — улыбнулся я.

— Как-нибудь. Том, что делать? Я не хочу сюрпризов на суде. И в прессе не хочу…

— Я говорил тебе, что не надо было…

— Ты как мать! — заорал он неожиданно. — Она мне весь мозг выклевала со своими: «Я говорила, я говорила!» Теперь ты!

— Билл, ну тебе же действительно все говорили. Ты же уперся, как осёл.

— Не твое дело!

— А чье? — не выдержал я. — Тебе все говорили! Все! У тебя Мари плохая и во всем виновата, а Тина — солнечный луч! Вот теперь лечи свои волдыри от ее активности!

— Зато у тебя Мари святая!

— Да! Святая! Потому что ни цента у тебя не взяла даже тогда, когда ей детей кормить было нечем! Святая! Потому что слова про тебя плохого не сказала даже тогда, когда вы с твоей драгоценной Тиной ее чуть не посадили! Ты чуть не посадил мать своих детей! А сейчас тебя волнует ни она и ни твои дети, а только собственная задница!

— Иди ты… — выматерился Билл и скинул вызов.

Псих недоделанный! — долбанул я ногой по ящику. — Все настроение испортил, мудак!

Весь вечер я думал, как бы так спросить у Мари по поводу ее участия в суде против Билла. Продумывал массу вариантов, но в итоге спросил прямо — выступит ли она против Билла, если ее позовет Тина. Она обиделась. Очень сильно обиделась. Но сначала обругала меня. После чего я решил, что больше по поводу Билла говорить с ней не буду. Действительно, как я мог подумать, что она пойдет против Семьи после всего того, что мы для нее сделали? Все-таки я не ошибся в ней, зато очень рассердился на Билла.

Я разодрал глаза в небольшом отеле в Риме, куда мы прибыли сегодня рано утром, просидев в аэропорту весь вечер и всю ночь. Я так устал, что готов был вырубиться под стойкой администратора. Нас не хотели пускать в номера раньше срока заселения, хотя предыдущие сутки были оплачены заранее, так как добраться до отеля мы должны были еще прошлым вечером. У меня даже не было сил ругаться. Не знаю, что там говорили администратору организаторы, но в номера нас пустили. Я пришел, лег и отключился, забив на душ и дела. А проснулся от того, что замерз. В номере было очень холодно. За окном шел дождь. Потерев глаза, щедро засыпанные «песком» усталости, и оценив время, я волевым усилием вынул себя из постели и оттащил в душ. Надо приводить рожу в порядок и поднимать свой детский сад. Хватит бездельничать.

— Синьора Коссо, я буду готов через полчаса, — позвонил я нашему переводчику, прыгая по номеру в одном кроссовке и расстегнутых джинсах. Пожрать бы еще…

Телефон снова зазвонил, едва я успел засунуть его в карман. Твою мать! Штаны не дадут застегнуть.

— Да! — рявкнул я.

— Каулитц, как я рада, что ты мне рад.

Голос был бесполым и незнакомым, но говорил так, словно неплохо меня знал. Я посмотрел на имя, которому был присвоен номер. Нора! Ведущий редактор по сплетням в «Бильде». Что ей надо?

— Тебе, дорогая, я всегда рад. Только если ты по поводу моего брата и его полоумной жены, то без комментариев.

Нора, видимо, курила, потому что выдохнула мне в ухо.

— Что ты, дорогой, разве я буду звонить по таким пустякам? Кстати, «полоумная жена» отличный спикер. Давненько у нас не было ничего более забавного.

— Нора, избавь меня от этой грязи. У меня встреча.

— Узнал, смотри-ка, — рассмеялась она. — Думала, не помнишь.

Как же… Забудешь тебя… У Норы очень запоминающийся низкий тембр голоса с легкой хрипотцой. По телефону даже не сразу определишь мужчина это или женщина. Да и сама Нора была не то мужиковатая женщина, не то женственный мужчина. Но она точно была бабой. Я это проверил опытным путем. Нора тогда шутила, что только со мной узнала, что такое настоящий мужчина. Я не стал ее разочаровывать, ибо не будь я тогда в состоянии полного нестояния, то и не позарился бы на это сокровище, а по пьяни еще и кончить никак не мог, не помогало ничего — ни фантазии, ни позы, ни старания. Зато с тех пор Нора свято уверовала, что я самый крутой любовник на свете.

— Разве такую прекрасную женщину можно забыть? — томно спросил я, вылетая из номера, на ходу застегивая куртку. Черт, привязалась!

— Я, собственно, вот по какому вопросу. У меня в кабинете сейчас сидит одна молодая особа, — она снова выпустила дым мне в ухо, — которая предлагает мне купить содержимое желтого конверта.

— И что? — Так, ребят разбудил. Указания всем раздал. Сейчас решим вопрос с финансами, и у меня будет пара свободных часов, которые можно использовать для сна. Осталось только отвязаться от Норы.

— Дело в том, Каулитц, что съемка, которую мне притащила молодая особа, явно постановочная, и я не очень поняла, зачем ты мне ее прислал. Ты же в туре, если мне память не изменяет? Это ваш ответ Чемберлену? Хотите перекинуть внимание на тебя? Тогда опять не понятно… На фотографиях ты и Мария. Если память меня и в этот раз не подводит, то это та фрау, что жила с твоим братом лет десять до того, как он женился.

Я остановился словно вкопанный, чувствуя, как от лица отливает кровь.

— И если снова вернуться к моим данным, то ты живешь со Сьюзен Бригманн. Отсюда у меня снова возникли вопросы — чьи эти дети и почему вы с Марией целуетесь, если это женщина Билла, а ты занят Сьюзен Бригманн? Что за аферу вы хотите провернуть?

— Сколько она хочет? — постарался спросить как можно более ровным голосом.

— Мы не обсуждали с ней цену. Я сказала, что нам надо понять, насколько данные фотографии ценные и не фотомонтаж ли это.

— Откуда она взяла эти фотографии?

— Сказала, что вы были в ресторане и забыли их на столе. Она мне еще много чего интересного рассказала.

— Например? — Я опустился в кресло, очень кстати стоящее в углу в холле.

— Ну что например?.. Например, что ты отлично общаешься с детьми, и она слышала, что мальчики называют тебя папой, а ты называешь Марию женой. Вы там втроем что ли жили?

— Нет.

— Что нет?

— Ей послышалось.

— Просто я вот тут фотографии-то смотрю… — невнятно промычала она, явно перегоняя сигарету с одной стороны рта на другую. — Давно вы вместе? Мария на тебя так смотрит…

— Как? — Захотелось курить. Очень сильно захотелось курить.

— Как влюбленная кошка. Да и ты тоже… Аж глаза блестят. Каулитц, я ревную! Ох, как ты тут в нее вцепился. Мурашки по коже. Какие у тебя глаза… Без комментариев! Так, ну дети явно твои. Сколько им? Год? Больше? Меньше? А осенью у тебя Сьюзен на шее висела, когда тебя из полиции выпустили. Не состыковка какая-то, не находишь?

Я изо всех сил пытался думать, адски завидуя Норе, которая курила на том конце провода.

— Да и дети… Если им год, то надо взять еще один год на беременность… Билл же тогда еще жил с Марией… Понимаешь?

— Забери фотографии и стребуй с нее флешку. Там в конверте еще была флешка, забери ее. Завтра пусть придет за чеком и подпишет договор о неразглашении. Мои юристы подготовят. Хотя нет, возьми ее координаты. Мои люди с ней свяжутся и все сделают.

— Надеюсь, вы не утопите бедняжку в Шпре? — расхохоталась она.

— Если она сольет информацию еще куда-нибудь, — утоплю, — скрипнул я зубами. — Конверт оставь у себя, я заберу.

— Я не отдам тебе этот конверт, — рассмеялась она. — Судя по твоему голосу, у меня в руках бомба.

— Нора, не трогай мою семью, — зарычал я.

— Дашь мне интервью?

— Конечно, нет.

— Это не разговор, Каулитц.

— Нора, это моя семья. Я не буду ничего комментировать по этому поводу.

— А Сьюзен? Сколько ты с ней? Года два-три? Детям год… Меньше года назад Билл расстался с Марией. Почему они разошлись, м, Каулитц? Я же помню, что мне сливали фотографии, на которых Билл курит около больницы, где лежали на выхаживании дети. Каулитц, я тогда не дала хода этим снимкам, хотя мне готовы были слить не только информацию по поводу недоношенных близнецов и их диагноза на полстраницы у каждого, но и сфотографировать детей, и даже Марию с Биллом заснять. Обрати внимание, Каулитц, как много я для тебя делаю. А ты темнишь. Не стыдно? Мне позвонить Биллу по этому поводу? Или Марии? У меня и ее телефон есть.

— Это шантаж?

— Понимай, как хочешь. Мне нужна информация. Ты же знаешь, я любопытная.

— И всегда при этом была порядочной.

— Именно поэтому я тебе позвонила до того, как дала ход этим снимкам. Так что насчет интервью?

— Не для печати.

— Если ты будешь убедительным.

— Забери у нее фотографии и флешку и сделай так, чтобы никто больше не видел содержимого этого конверта.

— В обмен на информацию. До встречи.

— Я все сказал. До встречи.

Я привалился плечом к стене и закрыл глаза. У меня не было сил даже материться.

— Босс? Ты в порядке? — в один голос спросили Кристофер и Руди.

Я глянул в их сторону…

— Что-то случилось?

Я кивнул. Ваш босс законченный олигофрен. Впрочем, это вряд ли можно назвать открытием…

— Я в Берлин. Ночью вернусь. Разберетесь тут без меня?

— Что-то серьезное?

— Еще не знаю.

— Может ты сразу в Болонью?

— Посмотрим. Я позвоню.

— Том, — остановил меня Крис. Я устало посмотрел на солиста. — Ты это… Не спеши, если что.

— Мы вещи заберем, — торопливо добавил Руди.

— А работать кто будет? — отмахнулся я, отправляясь обратно в номер. — Спасибо, — бросил через плечо.

— Ничего не случится с этой работой, — донеслось мне в спину.

— У нас скоро работы может не быть, если снимки увидят, где не надо, — буркнул я под нос. Найму специального менеджера для битья. Пусть он работает. Заебался я тут со всем.

В кабинет к Норе я вошел мрачнее тучи. В аэропорту меня конкретно начало вырубать, и я очень рассчитывал подремать в самолете, но в самолете мне поспать не дали, поэтому в редакцию «Бильда» я приехал под вечер, мягко говоря, злой. Нора даже вздрогнула, когда поняла, кто перед ней стоит.

— Ну, здравствуй, дорогая.

— Ну, здравствуй, дорогой, — откинулась она на спинку кресла, закидывая по-мужски ногу на ногу.

— Конверт, — протянул я руку.

Нора ехидно улыбнулась и качнула головой, закусив кончик ручки:

— Информация.

— Конверт, — процедил я зло.

— Если ты ради этих фотографий притащился аж из Италии, — многозначительно поиграла она бровями.

— Я возьму их силой, — спокойно предупредил я.

— Даже так? — засмеялась Нора, дернув кроссовкой. — Сомневаюсь, что ты сможешь взломать сейф. Кофе будешь?

Я кивнул, устало опускаясь на ближайший стул.

— Предлагаю сходить в один милый ресторанчик и поужинать, — предложила она. — Вот смотри, диктофон оставляю на работе, чтобы ты не дергался. — Нора убрала диктофон в стол. — Если боишься прослушки, выбери ресторан сам. Мне все равно. Я хочу есть.

— Мне тоже все равно, у меня мало времени.

Она открыла сейф и извлекла тот самый желтый конверт, про который я напрочь забыл накануне отъезда.

— Держи, — не без сожаления кинула в меня фотографиями.

Я подхватил их и проверил. Да, вроде бы все на месте. По крайней мере все те, что я помню.

— Надеюсь, ты не оставила себе копии в самых неожиданных местах?

— А если оставила? — игриво ухмыльнулась.

Я хмуро глянул в ее сторону, всем своим видом показывая, что шутка не удалась.

— Да ну тебя, — отмахнулась. — У тебя когда самолет?

— Ночью. Поесть успею.

— Каулитц, выметайся отсюда. Расселся он тут, — указала взглядом на дверь. Я поднялся и пошел в коридор. Спать хочу, как же я хочу спать…

— Я подняла все новости за последние три года. Твой брат нехило зажигал, — говорила Нора, на ходу застегивая куртку и обматывая шею длинным толстым шарфом. — Только ленивый не писал о нем, у нас тоже было много статей и заметок. Потом эта неожиданная женитьба… Вся тусовка знала, что он живет с вашей переводчицей. Ходили даже слухи, что она бросила ради него какого-то крутого мужика…

— Что ты от меня хочешь, а? — устало спросил я.

— Я пытаюсь понять расстановку сил. Дети твои, Каулитц. Билл узнал об измене своей жены и выгнал ее, а ты ваши отношения скрываешь от Сьюзен, поэтому и прилетел из Рима в Берлин за фотографиями. Были бы они тебе не нужны, ты б не парился.

Я вздохнул и промолчал. Сейчас каждое слово может сработать против меня. Чем активнее я буду доказывать ей свою непричастность, тем меньше у меня шансов выпутаться из этой истории.

Мы зашли в ресторанчик, заказали поесть и выпить. Нора продолжала строить разные версии, одна другой краше. Я откровенно зевал и практически не участвовал в разговоре, апатично пережевывая еду, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

— Каулитц, прекрати меня игнорировать! — рявкнула она, когда я в очередной раз распахнул рот.

— Ты так мило сама с собой разговариваешь, что я не решаюсь тебе мешать.

— Задница.

— Ты тоже милая.

— Чьи дети?

— Ты достала. Какая тебе разница?

— Ты же не хочешь, чтобы я объясняла тебе очевидные вещи?

— Нора, отвали.

— Каулитц, слушай меня внимательно. Бывшая жена твоего брата сейчас слишком активна. История с детьми еще не вылезла наружу, но она обязательно вылезет, помяни мое слово. И я даю тебе шанс сработать на опережение и рассказать мне всё так, как есть.

— Зачем тебе это?

— Она мне не нравится. Но если мне дадут задание написать, мне придется писать.

— Не пиши.

— Тогда писать будет другой человек. Оно тебе надо? И, о боги, что он тут увидит? Вот Том Каулитц с годовалыми детьми и женщиной своего брата. При этом все знают, что Том Каулитц живет со Сьюзен Бригманн уже два года, и у него все хорошо — вот Сью-милашка виснет у него на шее, вот они на приеме, вот на встрече, вот на отдыхе… При этом брат Тома Каулитца женат на другой женщине уже больше полугода, прожив с предыдущей женщиной лет десять, если не больше. А с какой бы стати Биллу Каулитцу бросать свою женщину с детьми? Почему мужики бросают свою женщину с новорожденными детьми, а, Каулитц? Не потому ли, что дети не его. А чьи дети? Того, кто с ними нянчится и кого они называют отцом. Поправь меня, если я не права.

— Дети называют меня отцом, потому что я провожу с ними очень много времени. Между мною и Мари нет никаких отношений. Мы просто друзья. Никакой сенсации. Это дети Билла. Я помогаю Мари, потому что Билл ведет себя по отношению к ней не очень хорошо, скажем так. Тина настроила его против Мари.

— Был слух, что Тина обвиняла Марию в организации нападения.

— Тина и меня обвиняла в нападении. Сейчас она обвиняет в нападении Билла. Она неадекватная. Я оберегаю Мари и племянников от действий Тины. Вся наша семья ее оберегает.

Нора взяла конверт и принялась рассматривать фотографии, кривя губы, хмуря брови и качая головой. Я пил кофе. Если выпить еще виски, то вырублюсь в любом теплом и мягком месте. Черт, как же я хочу спать. Сейчас концерт в Риме, завтра в Болонье, а потом два дня отдыха, правда, они придутся на дорогу, ну да черт с этим.

— Нет, Каулитц, ты мне врешь, — вдруг изрекла Нора. — Я же вижу. Посмотри, как она на тебя смотрит! Мария не видит, что ее снимают, она думает, что не попала в кадр.

Нора протянула мне фотографию, на которой мы с малышней строили куличики, а Мари стояла в стороне и смотрела на нас. Лицо расслабленное, взгляд очень мягкий, нежный.

— Она всегда так смотрит на детей, — фыркнул я.

— Она на тебя смотрит. — Она приложила нож к ее глазам, как бы прочерчивая линию взгляда. Выходило действительно на меня.

— Не выдавай желаемое за действительное, — отмахнулся я, чувствуя, как сердце в груди колотится сильнее. — Мы с Мари друг друга знаем уже миллион лет. Мы жили вместе долгие годы под одной крышей, в турах иногда просыпались в одной постели и ели из одной тарелки. Когда я болел в туре, Мари ночью в чужой стране искала аптеку, чтобы купить мне лекарства. Она зашивала мои вещи, когда сценические костюмы рвались. Я нес ее на руках через полгорода, когда она подвернула ногу и не смогла идти. Мы с ней очень близки, но мы не спим и никогда не спали. Она всегда была женщиной только моего брата.

— А тут ты ее целуешь, — потрясла Нора у меня перед носом снимками. — И не в шутку, не по-братски, а по-настоящему целуешь!

— Фотограф попросил. Он думал, что мы муж и жена. Мы с ней поиграли немного в семью.

Нора снова закачала головой и раздраженно выдохнула:

— Том, прости, но вы не играли.

— Ну, да, тебе-то гораздо лучше по фотографиям видно, играли мы или нет, — расхохотался я. — Извини, что обломал тебе сенсацию.

— Тогда почему ты так дрожишь за эти фотографии? Боишься Сьюзен?

— Нет, не боюсь. Она все знает. Мари очень тяжело переживает расставание с Биллом. Мне не хочется травмировать ее публикациями. К тому же это привлечет ненужное внимание к детям. Я забочусь о безопасности своей семьи. Скажи, Нора, а про снимки Билла у больницы… Это правда или ты меня на понт брала?

— Правда.

— Они у тебя есть?

— Да.

— Почему вы их не опубликовали?

— Скажем так — не договорились по цене с фотографом и информатором.

— Много хотели?

Нора подняла на меня хмурый взгляд.

— Пять лет назад у меня тяжело заболел отец. Мария серьезно помогла мне деньгами и с лечением.

— Прости, я не знал.

— Именно поэтому я сначала позвонила тебе.

— Почему мне?

— Официантка сказала, что конвертов было два. Мария свой забрала, остался твой конверт. Его она и притащила в редакцию.

— Буду должен.

— Договорились, — мило улыбнулась она.

Сидя в такси, я еще раз просмотрел фотографии. Нет, Нора ошиблась. Мари смотрела на меня так, как смотрела обычно. Дети… Мари… Я очень соскучился по ним за эти две недели. Есть ли у меня время? По хорошему, надо ехать в аэропорт — Мари живет на другом конце города, я могу не успеть на самолет. Улыбка сама расползлась по лицу. Я вспомнил, как она прилетела из Москвы в Париж всего лишь для того, чтобы улыбнуться Биллу на концерте. Мы тогда ржали над ее безумным поступком, говорили, что она сумасшедшая идиотка. И тот шальной взгляд, и красные щеки, и тяжелое дыхание, и даже судорожно сжатые пальцы, которыми она вцепилась в руку нашего охранника… Он нам потом синяки показывал и все ворчал, что у него не работа, а сплошные травмы. А Билл смеялся со всеми, но я знал, что он очень гордится ее поступком. Зато сейчас я понимал, что чувствовала Мари в тот момент. Может быть, для кого-то она и выглядела идиоткой, но какое это счастье увидеть любимого человека хотя бы издалека, хотя бы на минуту, хотя бы на мгновение коснуться его губ, прижать к себе.

— Давайте заедем на Врангель штрассе, — попросил я водителя.

Он удивленно обернулся.

— Но это другой конец города.

— У нас есть немного времени. Подождете меня внизу, я быстро. Только жену и сыновей поцелую…

Мужик пожал плечами, пряча улыбку, и начал перестраиваться на поворот. Я откинул голову на сидение. Сейчас обниму Мари, потискаю детей и можно снова жить. Потом в голову закралось сомнение в правильности моего решения. Билл тогда так не рисковал, как рискую сейчас я. Тогда Мари гарантированно приезжала к переживающему брату, ее не ждали никакие сюрпризы и вряд ли я бы позволил ему как-то зажечь, пока ее самолет не оторвется от земли. А если она не одна? Тряхнул головой. Одна. Я чувствую.

На кнопку звонка я жал долго, с волнением слушая заливистые трели. С той стороны двери слышались детские голоса, в окнах горел свет, но Мари не открывала. Я напрягся. Я очень напрягся. Я просто взбесился! Наконец-то в замке зашуршал ключ и дверь открылась. Мари смотрела на меня каким-то мутным взглядом, я даже решил, что она пьяна. Волосы всклокочены, висят безжизненными сальными сосульками, сама какая-то мятая, в пижаме. Увидев меня, она начала приглаживать волосы, пытаясь изобразить некоторое подобие радости на лице.

— Папапапа! — загалдели близнецы, кидаясь мне навстречу. Я прошел в квартиру и присел на корточки, обнимая детей.

— Том? Ты же на гастролях… — произнесла хрипло.

— Соскучился, — сообщил я, осматривая беглым взглядом коридор в поисках чужой обуви.

Она как-то заторможено посмотрела сначала на меня, потом на детей, потом снова на меня, и просипела:

— Покорми, пожалуйста, близнецов, если тебе не трудно.

Развернулась и медленно потопала в свою спальню, нелепо придерживаясь рукой за стену.

Я подхватил на руки облепивших меня мальчишек и отправился следом за Мари.

— Ты в порядке? — не удержался.

Она покачала головой.

— Мари?..

— Я заболела, у меня температура. Второй день пластом лежу.

— Почему же ты Ирину не попросила побыть с тобой?

— Она отпросилась на три дня. Я позавчера думала, что отлежусь, даже врачу не стала звонить… А сегодня совсем плохо.

— Почему же ты сегодня врача не вызвала?

— Я еще в обед кое-как ползала, к вечеру совсем слегла. Хотела завтра с утра вызвать.

— Мари! — взвыл я, возмущенный ее безответственностью. — Почему ты не позвонила маме, если тебе стало плохо?

— Том, я и так ее напрягаю…

Что еще она делает — я не понял, потому что Мари забралась под одеяло с головой и сжалась там в комочек. Я заметил, что одеял на кровати два и один плед. И все они лежат на Мари. Посмотрел на часы… Ладно, пятнадцать минут у меня в целом есть. Но детей кормить я не стал. Перво-наперво отрыл Мари под одеялами и потрогал лоб. Горячий. Она болезненно сжалась, как улитка в разбитой раковине. Я выматерился сквозь зубы.

— Оставь тебя одну! Так, дети, ну-ка хвастайтесь мне новыми машинками! — громко велел я, выпроваживая их из спальни матери. — Термометр у тебя где?

— В шкафу на верхней полке, — пробубнила она.

Я принес термометр, велел Мари померить температуру. Впрочем, там и без этого понятно, что она очень высокая.

— Сколько? — пялился я на черные циферки, показывающие тридцать девять и восемь. — И давно у тебя такая температура?

Вместо ответа Мари натянула одеяло на голову. Я снова посмотрел на часы. Опаздываю…

— Так… Лежи тут, никуда не ходи и ничего не делай.

Я одел пацанов, схватил самое необходимое, что попалось на глаза, и спустился вниз.

— Мы опаздываем, — предупредил меня водитель, удивленно рассматривая, как я рассаживаю детей на сидении.

— Похоже, я никуда не лечу. Жена заболела. Сейчас едем на Францёзише штрассе. Знаете, где собор святой Ядвиги? Вот недалеко от него.

— То есть в аэропорт мы уже не едем? — покосился на меня в зеркало.

— Нет. Сначала отвезем детей к бабушке… А потом… Потом я скажу, что делать.

Я рылся в записной книжке, пытаясь найти телефон Кристины. Где же он? Алекс начал капризничать. Дэнни забрался ко мне на колени и оплел шею ручками. Соскучился, маленький.

— Кристина, привет! Как ты?

— Том? Ты? Привет… — растерянно отозвалась женщина. — Тебе Георг нужен?

— Нет-нет, мне нужна ты. У тебя есть телефон какого-нибудь врача, который бы смог приехать домой к пациенту?

— Не знаю, надо подумать… А что случилось?

— Мари заболела. Слегла совсем. Я буквально на несколько часов вырвался с гастролей, прилетел в Берлин. Хочу, чтобы ее врач посмотрел и сделал назначения. Нужен любой хороший вменяемый врач. Скажи, что я оплачу вызов в двойном размере и такси туда — обратно организую.

— Я перезвоню.

Она скинула вызов. Алекс надумал порыдать. Я принялся его отвлекать. Дэнни так и висел у меня на шее, что-то рассказывал, но я не понимал ни слова.

— Вас опять подождать? — остановился водитель у дома моей матери.

— Да, конечно. Сейчас поедем за врачом, а там дальше сориентируемся, что делать.

К маме я поднимался под громкие вопли обоих мальчишек в оба уха. В закрытом пространстве лифта их вопли ударялись сначала о стены, а потом о мой мозг. Хотелось постучаться головой о двери, чтобы они уже волшебным образом открылись.

— Том? — отшатнулась мама. — Ты же в Италии!

— Детей надо покормить. Они устали и хотят спать, — избавился я от горлопанов, передав их в надежные руки бабушки.

— А Мари?

— Мари лежит с температурой сорок и недееспособна. Я врача к ней отвезу сейчас. Мам, пожалуйста, загляни к ней завтра с утра…

— А дети?

— Ирине позвони и пусть она посидит с ними тут. Если Мари заразная, то дети тоже заболеют. Ей надо прийти в себя. Они буквально по ее трупу там скачут.

— А ты как тут оказался?

— Прилетел по делам. Всё, мам, давай, — я поцеловал ее в щеку. — Завтра утром, пожалуйста, будь у Мари. Вдруг ей что-то понадобиться.

— Том, по-моему…

— Мам, я завтра улечу обратно в Италию. За ней не надо ухаживать, я уверен, что Мари сама справится. Просто я не хочу, чтобы она там загнулась от голода и температуры. Присмотри за ней, пожалуйста.

Мама вздохнула и закатила глаза. Я махнул ей рукой и унесся, пока она не отказалась.

Кристина кинула мне смс с адресом и телефоном врача. Я продиктовал адрес водителю и набрал номер авиакомпании, чтобы узнать, могу ли я перебронировать билет на утро. Охренеть, и вот как ее можно одну оставить?

Врач пробыла у нас целый час. Она тщательно осмотрела Мари, всю ее простукала, прослушала, зачем-то помяла живот и голени. Потом сообщила, что у нее лакунарная ангина и выписала кучу лекарств.

— Это собьет температуру? — спросил я, тоскливо рассматривая список назначений.

— Да, все будет хорошо. Соблюдайте постельный режим и как можно чаще полощите горло. Еще надо показаться вашему врачу, чтобы он назначил анализы и скорректировал лечение. Ангина плоха осложнениями.

Я расплатился и проводил врача. Осталось найти круглосуточную аптеку и купить лекарства… Черт, такси отпустил… И тут меня осенило! Машина! Пока я тратил деньги на такси, моя машина стояла под окнами.

— Мари, а ты случайно не знаешь, где у вас тут круглосуточная аптека? — спросил я, обуваясь в очередной раз.

— По улице направо до ближайшего светофора. Повернешь еще раз направо и будет мне счастье, — высунула она нос из-под одеяла. — Том, я не знаю, что тебе сказать…

— Думай, пока я буду ходить.

Пока я бегал за лекарствами, Мари приняла душ. Я хотел ее отругать, но потом передумал — если бы я несколько дней пролежал с температурой со всеми этими потениями и ознобами, то тоже залез бы под душ. Я заставил ее выпить чай и съесть омлет, проглотить таблетки, прополоскать горло и запшикать все это какой-то тошнотворной гадостью. Мари послушно выполнила все процедуры и снова спряталась под кучу одеял. Я рухнул рядом с ней, только сейчас осознав, как сильно устал. За трое суток спал меньше пяти часов.

— Как же тебя угораздило?

— Промокла на той неделе сильно, а потом воды холодной попила…

— Мари, тебе беречь себя надо. Как на работе дела?

— Проект отдали другому сотруднику. Я расстроилась, если честно.

— Почему? У тебя мало проблем?

— Нет. Просто руководителю проекта увеличивали оклад на семьсот евро.

— И ты ради семисот евро решила убиться окончательно?

— Том, для меня это деньги.

— У тебя нормальная зарплата.

— Ну и что? Если есть возможность заработать, то почему не заработать?

— Слушай, если нужны деньги, позвони мне, и я тут же дам тебе требуемую сумму. Только, пожалуйста, помни о детях. Им ты нужна больше, чем своим проектам. И ты нужна нам здоровая. Я вообще против того, чтобы ты работала.

— А на что я буду жить, интересно?

— Я буду тебя содержать. Тебя, мальчишек. Нашу дочку. Или даже двух дочек. Ты ведь родишь мне дочку?

Я пододвинулся к ней поближе и обнял.

— У нас будет чудесная дочка…

— А если будет сынок?

— Тоже хорошо. Потом ты родишь мне дочку…

— А если опять будет сынок? Или даже два?

— Тогда я сделаю из них группу и назову это… Каулитц фюнф! Алекс и Дэнни будут солистами, а все остальные гитаристами.

Мари захихикала.

— Если следовать твоей теории, то мне надо переспать еще с Густи. Чтобы родить в твою группу хоть одного барабанщика.

— Я тебе пересплю с Густи, — рыкнул я, тиская ее.

Мари засмеялась, но неожиданно встрепенулась и высунулась из-под одеяла побольше.

— А ты как здесь очутился?

— В смысле? — не понял я, что она имела ввиду — то ли то, что я лежу рядом, то ли вообще.

— Ты же в Риме должен быть!

— А это… Ты меня сейчас убьешь…

— Что? — напряглась она.

— Ну, в общем… Только не ори, ладно?

— Я не могу орать — у меня горло болит.

— В общем, я забыл конверт с фотографиями в ресторане, а их продали прессе.

— Замечательно… — недовольно протянула Мари. — И ты прилетел, чтобы подписать полосу в печать?

— Я прилетел, чтобы забрать конверт. Нору Брюнольд помнишь?

— Да. У ее отца был рак, требовалась операция в Штатах. Я через Родриго добилась его госпитализации в США и дала ей недостающую часть денег. По-моему он до сих пор жив.

— Она передавала тебе привет.

— Спасибо. А причем тут Нора?

— Ох, Мари! Нора работает ответственным редактором светских новостей в «Бильде». Она стопит все новости, которые так или иначе касаются тебя или твоей семьи. А ты же знаешь — если сплетня не вышла в «Бильде», то она не будет интересна никому.

— А почему ты мне не сказал, что потерял конверт и что он всплыл в «Бильде»? Я бы забрала.

— Угу… Ты детей не можешь покормить, я уже вижу, как ты с температурой едешь за конвертом в «Бильд».

Мы болтали недолго. Я рассказал ей про тур, Мари все больше слушала, молчала и улыбалась, положив голову мне на плечо. Через некоторое время у Мари снова поползла температура вверх, ее зазнобило, и она начала жаться ко мне. Я дал ей жаропонижающее, выключил свет, разделся и забрался под одеяло, внутренне напрягаясь и готовясь к изгнанию с позором. Вместо этого Мари тут же подсунула мне ледяные ноги для обогрева, я обнял ее и закрыл глаза. Возможно, будь я не таким уставшим, а она не такой больной, мы бы провели ночь с большей пользой, но… Я даже не знаю, кто из нас отключился быстрее.

— Ты ничего не хочешь мне объяснить? — строгим голосом спросила мама, глядя, как я одеваюсь. Мари спала, а меня мать вытащила буквально из постели, точнее выловила в ванной, где я приводил себя в порядок перед дорогой.

— А что я должен тебе объяснить? — спросил я, натягивая носок.

Мама вышла с кухни, потом вернулась и закрыла дверь.

— Ты что делаешь? — зашипела она, нависнув надо мной. — Ты зачем девкам головы дуришь?

— Я расстался со Сьюзен.

— Что-то Сьюзен совершенно не в курсе, что ты с ней расстался. По крайней мере, вчера она была у меня дома и не выглядела как женщина, которая рассталась с моим сыном. Более того, у нее на тебя долгоиграющие планы. И не только у нее. Ты прекрасно знаешь, что тебя активно поддерживает ее семья. Или забыл? Сьюзен знает, что ты мутишь с Мари?

— Спятила? — аж вздрогнул я.

— Замечательно! А Мари знает, что ты живешь со Сьюзен?

Я отвернулся.

— Еще лучше! А ты подумал, что будет с Мари, когда она узнает, что ты ее обманываешь? Ты подумал, как она к этому отнесется? Ты знаешь, что твое имя у нее с языка не сходит в последнее время? Она только и говорит о тебе. Я еще понять не могла, с чего бы это у нас так глазки блестят. А тут вон что творится!

— Тебя не поймешь! То ты нас с Мари чуть ли не в одну постель кладешь, а то вдруг выясняется, что ты против!

— Я против того, чтобы ты их обманывал. Том, ты понимаешь, чем это для тебя кончится? Ты понимаешь, чем это для нас всех кончится? Ты понимаешь, что, если будешь им врать, то потеряешь и одну, и другую? Хотя, нет, насчет Сью я не уверена. Вот с ней ты и останешься! Я знаю, что ты любишь Мари уже много лет. Это все знают, кроме, пожалуй, самой Мари, которая все эти годы Биллу в рот смотрела и ничего вокруг не замечала. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, Том. Но ты выбрал неправильный путь. Разберись со своими женщинами, пока они не сделали это за тебя. Боюсь, тебе не понравится их решение.

— Я поговорю со Сьюзен, — потупился я.

— Давно вы с ней? — кивнула мама в сторону двери.

— Не поверишь, но мы даже ни разу не спали. И я вообще не уверен, что она со мной. Но я над этим работаю. Только Биллу не говори, пожалуйста.

— Он все равно узнает.

— Я боюсь его реакции. Он много раз мне ее отдавал за этот год, но я слишком хорошо его знаю. Мне кажется, что он все равно считает ее своей и может забрать в любой момент…

— Ты не уверен в Мари, да?

Я кивнул. Вытащил из кармана куртки конверт:

— Вот, сохрани у себя. Это сделано накануне отъезда. Говорят, Мари смотрит на меня влюблено.

Мама вздохнула и открыла конверт, пролистала фотографии.

— В последнее время она постоянно говорит о тебе, улыбается и смеется. Она даже к детям стала мягче относиться. Том, если Мари узнает, что ты ее обманываешь… — Она снова вздохнула и тихо прошептала: — Я боюсь не Билла, Том, и его гнева, ревности или что там еще… Он умный мальчик, разберется в себе и будет все хорошо. Я переживаю за Сьюзен. Она сильная девушка и очень любит тебя, она не отдаст тебя просто так.

— Думаешь, это будет вторая Тина? — ухмыльнулся я.

Мама оторвала взгляд от фотографий:

— Думаю, я останусь без внуков.

Глава 11

— У нас для тебя сюрприз, — заигрывающе в сотый раз сообщил Билл и мерзенько рассмеялся. Так они издеваются надо мной уже неделю. То Билл, то Георг, то Густав. Получить какие-то объяснения дальше озвученного «у нас сюрприз», у меня не получалось. От этого я злился и бесился. Билл чувствовал это и продолжал издеваться. Мама тоже молчала, хотя я понимал, что она в курсе происходящего, лишь требовала, чтобы я разобрался со своими женщинами. Сьюзен сказала, что ничего не знает, поэтому я больше ни о чем ее не спрашивал. И только Мари меня радовала — ласковая, кокетливая, я чувствовал ее тепло. Мы подолгу болтали вечерами перед сном, созванивались между мероприятиями и в любую свободную минуту. Я ловил себя на мысли, что очень скучаю по своей девочке и нуждаюсь в ее голосе, ее внимании, смехе, ласке, поцелуях…

— Вы так меня утомили, что я уже ничего не хочу, — огрызнулся я.

— Ахахаха, тебе понравится, — проворковал Билл. И я почувствовал, как он хищно улыбнулся.

— Что с Тиной? — решил я сменить тему.

— Фу, — презрительно фыркнул брат. — Не напоминай. Том, ну скажи, ты ведь умираешь от любопытства?

— Иди к черту! — беззлобно хмыкнул я.

— Аааа, я вижу, как ты бесишь!

— Бииииилл!

— Умоляй меня!

— Да тебя самого сейчас разорвет от желания рассказать всё!

— Да, вот так! Умоляй! — хохотал брат мне в ухо.

— Ну что там?

— Не скажу, — ерничал он.

— Том, машина пришла, — заглянул в номер Руди.

— Всё, Билл, твое время вышло, поэтому мучайся в одиночестве со своим счастьем, — ехидно ухмыльнулся я.

— Что, придумал отмазку? — закатился Билл.

— Придурок, — хихикнул я, скинул вызов и пошел одеваться. Теперь не успокоится — и сказать хочет, и повыпендриваться охота.

Интересно, что за сюрприз? Эх, побаиваюсь я нынче сюрпризов. Приеду, а там Билл с Мари помирились и женятся! Вот точно будет мне сюрприз… Ну, нет, Мари сказала бы… И мама сказала бы… Мама-то всё знает. Тогда что? Может быть, это связано с Тиной? С другой стороны, Георг и Густав не стали бы так довольно ухмыляться, говоря о сюрпризе. Следовательно, их это тоже касается. Значит, что-то вместе мутят, черти! Ладно, вернусь и посмотрим, что и как.

Последние дни были самыми трудными. Все устали настолько, что в коллективе то и дело вспыхивали ссоры. Ребятам требовалось уединение и отдых, полноценный сон. Я не трогал никого особо, старался сдерживаться в конфликтных ситуациях. А еще хотелось бросить все и уехать в Берлин. Хотелось увидеть брата, того самого брата, который смеялся, улыбался, радовался, дразнил меня, того самого брата, по которому я так соскучился…

В Берлин мы вернулись в обед. Распрощались друг с другом в аэропорту и отправились по домам. Я еще ржал про себя, что если собрать группу завтра на базе, то они гарантированно друг друга переубивают. Тем не менее, следующий концерт у нас через неделю, так что ребятам надо мобилизоваться. Хотелось заехать к Мари, но она на работе. Машину надо забрать и дебет с кредитом свести, оценить успехи. Всё завтра. Сегодня мыться и спать. Даже трахаться не хочу.

— Том! — Сьюзен оплела мою шею руками и впилась в губы поцелуем.

Я улыбнулся, глубоко вдыхая ее запах, проводя руками по волосам. Соскучился. Сильно соскучился.

— Надеюсь, у тебя нет планов на вечер? — шепнула она, глядя игриво.

— Если честно, то есть, — вторил я ей.

— Ммм… — протянула Сью, кокетливо хлопая ресничками и отступая. — У нас вечером будут гости. Мы должны успеть до вечера.

— У меня встреча.

— Нет, только не сегодня.

— Сью, ты же знаешь, как много работы на студии, что значит не сегодня? — Я старался скрыть раздражение. Получалось не очень. — К тому же мне надо поговорить с тобой.

— О чем? — заинтересованно склонила голову набок.

— О многом.

— Например?

— О нас.

— О нас? — заулыбалась. — Я тоже хочу поговорить о нас.

— Да, о нас, — решительно кивнул я. — О нас и наших отношениях.

— Милый, — снова повисла Сью у меня на шее. — Я так тебя люблю.

И вот как ей сказать?

— Я устал.

— Хочешь, сходим в ресторан и пообедаем?

Я скривился, кинув на нее недовольный взгляд.

— Единственное, о чем я мечтаю, это добраться до постели.

— Ты читаешь мои мысли, — закусила она губку и, взяв меня за руку, повела в спальню.

У меня не встал. Совсем. Сюзен очень старалась, но маленький Томми скромно смотрел на полшестого и отказывался возбуждаться. Ситуация была нелепой и смешной. Нет, я, безусловно, мог это исправить, но, если честно, так хотелось спать, что мысли о сексе вызывали панический страх.

— Признавайся во всем! — Сью, сидя на мне верхом, обхватила мою шею руками и прищурилась с подозрением.

— Я тебе говорю, а ты не веришь, — страдальчески закатил я глаза. — Мне хоть Анджелину Джоли в постель положи — результат будет тот же. Я устал и хочу спать.

— Том, я не видела тебя два месяца! — обиженно скуксилась Сью. — Я хочу секса!

— На, — раскидал я руки в стороны. — Пользуйся.

Она вздохнула и опустилась рядом.

— Ты совсем меня не хочешь, — сказала тихо.

— Я сам себя не хочу.

— Не знаю… Мне кажется, что-то происходит…

— Господи, что может происходить? Я только что с самолета! За два месяца мне вынесли все мозги! Я спал через раз! Я жрал черте что! Я устал так, что еле добрался до дома, вырубаясь на ходу. Я не хочу трахаться! Я безумно хочу спать! Так что же произошло?

— Я так чувствую, — пробормотала она. — Почему ты не заехал и не позвонил, когда был в Берлине?

Сердце ёкнуло в пятки. Кто ей сказал?

— Когда я был в Берлине?

— Месяц назад.

— Кто сказал?

— Не важно. Ты был в Берлине и ни разу не сказал мне об этом.

— Сью, я прилетел на несколько часов по делам. Решил всё и улетел в тот же день. Я даже матери не звонил и брату. Я был в городе меньше четырех часов.

— Я бы подъехала, чтобы проводить тебя.

— Зачем я буду тебя напрягать?

Она повернулась и очень пронзительно посмотрела мне в глаза.

— Раньше ты всегда звонил, постоянно звонил, а сейчас всегда звоню я.

— Ты хочешь об этом поговорить? — Да, да! Скажи мне, что ты хочешь это обсудить! И я не буду больше искать слова, чтобы сказать, что мы расстаемся! Ну же! Говори!

— Ты устал, Том. Спи. — Она поднялась и быстро вышла из спальни.

Я посмотрел ей в след и закрыл глаза — разве я виноват, что люблю другую?

Из сна меня буквально выдрали, жестко шлепнув по заднице и сдернув одеяло.

— Вставай! — гаркнул чей-то голос в ухо, и я подскочил, как ужаленный. — Ой, — виновато отвел глаза Билл, возвращая мне одеяло.

— Спятил? — рыкнул я.

— Да ладно, думаешь, я никогда не видел твой малюсенький членик? — отмахнулся брат, без всяких церемоний открывая шкаф и доставая оттуда чистые трусы для меня. — Вставай. Все уже пришли. Сью наотрез отказалась тебя будить. Сказала, что боится твоего гнева.

— Почему ты его не боишься, а? — зарылся я под одеяло.

Билл рассмеялся, схватил меня за ногу и стащил с кровати.

— У меня выработался иммунитет на твои ядовитые плевки. Давай, Том. Хватит ныть и сверкать голой задницей.

— Ну что ты привязался? Отвали! — брыкался я.

— Не ори. В гостиной сидит народ и ждет, когда ты выйдешь. Можешь не прихорашиваться. Баб там нет.

— Тем более, зачем я буду выходить? — Я сделал еще одну робкую попытку забраться в постель.

Брат перегородил мне дорогу.

— Пришло время узнать, что за сюрприз мы приготовили! — заунывным голосом провыл он, как приведение в мультфильмах про Каспера.

— Достал, — скорчил я недовольную рожу.

— Я жду тебя. И только попробуй снова лечь спать.

Я показал ему средний палец. Билл залез в шкаф, достал оттуда футболку и трикотажные бриджи и выдал мне со словами, что и так сойдет. Проследил, чтобы я оделся, после чего выставил меня из спальни.

— Том! — поднялись мне навстречу Георг и Густав. Мы облапали друг друга, пожимая руки и хлопая по плечам.

— Я им сказала, что ты очень устал, — возмущенно перевела стрелки на друзей Сьюзен.

Я лишь вздохнул и рухнул в кресло. Сью тут же переместилась на подлокотник и приобняла меня. Я улыбнулся ей.

— Ну и что же это за сюрприз такой, что вы неделю не давали мне спать? — спросил я, величественно осматривая друзей.

Они начали переглядываться, словно не решаясь начать. Потом все взгляды сошлись на Билле, он встал и торжественно объявил:

— Мы решили… — Я заметил, что брат волнуется, словно это для него что-то очень важное. — …Мы решили снова собрать группу.

Я внимательно смотрел на близнеца. Тот смотрел на меня, ожидая реакции.

— Короче, — влез Георг. — Мы тут с мужиками долго совещались и решили, что глупо пахать на других, когда у нас есть свой проект. Мы многое сделали для него, добились успеха. Почему бы не повторить?

— Продолжайте. Я пока туго соображаю и не улавливаю смысла в ваших речах, — нахмурился я.

— Том, ты же хотел, чтобы группа возродилась, и стало все, как прежде? — вкрадчиво произнесла Сью. — Мы приготовили для тебя сюрприз. Надо только обсудить детали вашего возвращения.

— Какого возвращения? — пришибленно втянул я голову в плечи.

— Триумфального, — засмеялись все.

— Вы в своем уме? — не разделял я всеобщего веселья. — Во-первых, название нашей группы нам не принадлежит.

— Принадлежит, — гордо выпятил грудь Билл. — Мы два месяца над этим бились (между прочим, с Йоахимом) и добились. — Сьюзен энергично закивала.

— Во-вторых, деньги… Даже если мы вчетвером скинемся…

— Деньги, пиар и реклама — это не твои заботы, это все есть, — заверила меня Сью. — Ротация на ведущих телевизионных каналах и радиостанциях, агрессивная реклама в прессе, все дополнительные мероприятия. Раскрутка будет мировой.

Я обвел взглядом присутствующих:

— Это сон? Откуда деньги? Вы продали души Дьяволу? И сейчас хотите от меня того же?

— В общем, я поговорила с отцом, он готов в вас вложиться. Готов дать денег, помочь с раскруткой.

— И на каких условиях?

— Тебе понравится.

— Нет, простите! Я хочу знать условия! Какой резон мне пахать на твоего отца, когда у меня есть собственный проект, который отлично меня кормит в последнее время?

— Папа на следующей неделе вернется из Штатов, и вы все с ним обсудите.

— Том, я говорил с герром Бригманном две недели назад, мы обсудили с ним примерные условия участия каждой из сторон. В целом, он согласен, — довольно улыбался Билл. О, если брат взял всё под свой контроль, то герр Бригманн крупно попал. Билл своего не упустит, еще и чужое прихватит.

— Ты рад? — заискивающе посмотрела мне в глаза Сью.

— Немного ошарашен, — честно признался я.

— Конечно, он рад, — ухмылялся Густав. — К тому же мы начали работать.

— А репертуар?

— Есть, — кивнул Георг.

— Слушайте, так не пойдет! — выбрался я из кресла. — У меня свой проект. У нас еще пятнадцать концертов по графику вне тура. Я что буду с ними делать? У нас на следующий год грандиозные планы. Всё построено с таким трудом! А вы теперь хотите, чтобы я забил на собственный труд?

— Найми менеджера, пусть работает, — посоветовал Билл.

— Да, но я миллион лет не скакал по сцене…

— А ведь тянет, да? — прищурился Георг.

Тянет. Очень тянет.

— Тянет, очень тянет, — кивнул Билл. — Что тебя смущает?

— Что меня смущает? Много чего меня смущает! Как я буду руководить своей группой и играть в нашей группе?

— Тило Вульф прекрасно совмещал бизнес и выступления, — пожал плечами Густав.

— Можно сделать совместный проект и твоих ребят взять на разогрев, если ты так боишься выпустить их из-под опеки, — предложила Сью.

Я видел, как горят глаза брата, слышал, каким он был оживленным в последние несколько недель, и, кажется, все, действительно, становилось так, как было раньше. Только мне почему-то от этих перемен было страшно.

— Ты хоть понимаешь, что, если наши дела пойдут в гору, ты совсем не будешь меня видеть? — посмотрел я на Сью. — Мы же месяцами дома не появлялись.

Она дернула плечом и лучезарно улыбнулась:

— Почему? Я буду ездить с вами.

— Сью, мы сто раз это обсуждали! — процедил я сквозь зубы, закатив глаза.

— Я буду заниматься пиаром, поддерживать связи с общественностью и буду вашим директором. Вам же нужен директор. Мы это с ребятами обсуждали.

Я не понял, что больше всего меня потрясло — то, что моя женщина обсуждает что-то с моими друзьями за моей спиной, или то, что согласившись на эту авантюру с возрождением группы, я попадал в полную зависимость от Сьюзен.

Сью мгновенно уловила мою мысль:

— Том, просто на других условиях отец отказался давать деньги. Мне для диплома нужен какой-то проект, связанный с рекламой. А тут мы можем одним выстрелом убить сразу нескольких зайцев — у меня свой проект в Университете, который щедро спонсирует мой отец, а у вас группа, о которой вы все так мечтали. Мне даже не пришлось никого уговаривать… Мы ждали только тебя, Том. У нас все готово.

— А промоутеры? — жалко хватался я за соломинку.

— Мы ждали только твоего согласия. Если ты соглашаешься, то мы начинаем работать.

Я потер глаза. Группа… Группа… Группа… Возвращение к истокам. Группа… Да, я хочу обратно. Хочу туда, где был счастлив, где было беззаботно, радостно. Где не было проблем ни с кем и ни с чем. Где были мы — я, Билл, Георг, Густав, — плечо к плечу, фанаты, крики, автографы, толпа визжащих истеричек, которых мы так ненавидели, но которых мне теперь очень не хватает. Я хочу, как прежде стоять на сцене и питаться энергией зала, я хочу взрывать стадионы, хочу трахать взмахом ресниц толпу у своих ног.

— А если мы провалимся? Если залы будут пустые?

Сьюзен посмотрела на меня очень серьезно:

— Знаешь, а я в нас верю.

«В нас…» — резануло по ушам. Нет больше никаких «нас»! Нет! Я не хочу никаких «нас»! Ни сейчас, ни потом!

Повисла гнетущая тишина. Все смотрели на меня, словно от моего слова сейчас зависела жизнь этих людей. Я смотрел на улыбающегося Билла, который за последний месяц стал самим собой, в голове проносились разговоры с ним по телефону, обсуждение дел, взаимное нытье, смех и шутки, подколы, которых мне так не хватало. И вместе с тем полное осознание неправильности происходящего, разрушения, потери. У меня сейчас забирали душу в обмен на улыбку брата. Готов ли я ее отдать? Я нервно пожал плечами и подхватил со стола пиво:

— За это надо выпить!

Ко мне потянулись руки с бутылками. Все облегченно загалдели, засмеялись. Я тоже растянул губы в улыбке, пытаясь сообразить, как быть с Мари.

Мы обсуждали предстоящие репетиции. Билл, как заведенный, носился по гостиной и говорил, говорил, говорил, размахивая руками. Он четко представлял, что и как будет, рассказывал, как видит сцену и костюмы. Георг с ним спорил, они ругались и обзывались. Густав посмеивался над ними, вытянув ноги на диване, с блаженным видом потягивая пиво. Сьюзен восторженно крутила головой, явно получая удовольствие от импровизированного совещания. И только я сидел и нервно курил, чувствуя себя волком, которого обложили и гонят по номерам. Мари-Мари-Мари! Если сказать Сью, что мы расстаемся, то никакой группы не будет и это разрушит мечты брата и близких друзей, а если Мари узнает… Она не простит. Билл ей врал, она держалась рядом с ним только потому, что любила, а рядом со мной ее ничто не удержит… Мама права! Тысячу раз права! «Разберись со своими женщинами, иначе они разберутся между собой». Кажется, разборки начались…

— Ты не рад что ли? — озадаченно замер посреди комнаты брат, вглядываясь мне в глаза, словно пытаясь прочитать ответ.

— Рад, — соврал я. — Очень устал.

— Как ты смотришь на то, если мы завтра приедем на студию и обговорим репертуар? Мы кое-что подобрали. — Билл говорил очень мягко, осторожно, заговаривал, я бы сказал.

— Конечно. — Хотелось сбежать. Уехать. Испариться. Исчезнуть и появиться совершенно в другом месте. Услышать «папапапа». Коснуться мягких щечек губами, переживая, не оцарапает ли малышей щетина. Дотронуться до нее. Увидеть. Обнять. «Ты родишь мне дочку?»

— Том, да что с тобой? — теребила меня Сью за плечо.

Я обвел присутствующих взглядом и понял, что если останусь тут еще хотя бы на минуту, то взорвусь.

— Мужики, рад вас видеть, но давайте завтра все обсудим. Я никакой. Билл, позвони мне, когда решите приехать. Я буду в офисе с утра. И не вздумайте расходиться. В холодильнике должно быть много пива, если Сью его не выпила за время моего отсутствия. Веселитесь.

Я вернулся в спальню. Быстро скинул одежду и забрался под одеяло. В комнату кто-то вошел.

— Том, в чем дело? — спросила Сьюзен.

— Все отлично.

— Я же вижу! Тебе под нос словно кучу дерьма подсунули!

Я подскочил и зло зашипел:

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Мы хотели сделать тебе сюрприз.

— У вас отлично получилось! А никого из вас не интересовало, что у меня могут быть другие планы?!

— Не ори! — сквозь сжатые зубы процедила Сьюзен, и я впервые увидел ее такую жесткую и агрессивную. — Когда ты в последний раз нормально говорил со своим братом? Когда выслушивал его? Что ты знаешь о нем? О его мыслях? О его состоянии? Ты знаешь, что он был на грани из-за всего того, что на него свалилось за последние месяцы?

— Его на аркане никто жениться не тянул!

— Сука ты, Том. Он твой брат. Группа — это то, что вернуло его к жизни, то, что дало ему надежду, стимул жить дальше, творить, то, что заставило его поднять голову. Да и ты постоянно твердишь, что, если бы была группа, ты был бы счастлив. Я уговорила отца дать нам денег и шанс. Я поговорила со всеми. А ты…

— Меня! Ты меня не спросила?! Ты сама все решила!

— Но ты хотел! Ты сам хотел! Ты отлично знаешь, что Tokio Hotel принесет тебе денег гораздо больше, чем твои… — она осеклась на полуслове.

— Чем мои кто? — рычал я, испытывая острое желание ударить.

— Чем твои ребята, — сказала мягко. — Это надо для Билла. Это возвращает его, Том. Ты же сам видишь. Общее дело поможет вам снова сблизиться. Я же знаю, как ты переживаешь из-за конфликтов. Тина отдалила его от семьи. От тебя. Она поругала вас. Думаешь, я не понимаю, почему ты такой загруженный? Я же знаю, как остро вы с Биллом чувствуете друг друга. Сейчас у тебя есть шанс достичь внутреннего равновесия. Дай Биллу этот шанс. Ты же видел, как он загорается только от одной мысли о группе. Том, он два месяца светится от счастья. Я общалась с ним едва ли не каждый день. Дай ему шанс выкарабкаться.

Я закрыл глаза и постарался успокоиться, глубоко дыша. Дай ему шанс… А мой шанс? Как насчет меня? Как насчет моего счастья? Сьюзен опустилась рядом и погладила меня по спине.

— Я не думала, что обижу тебя. Я знаю, что нельзя принимать решение за мужчину, но, Том, я старалась ради тебя, ради Билла, ради ваших отношений. Ты же хотел с ним помириться, по-настоящему, чтобы было как прежде. Я помогла тебе сделать это. Хочешь обидеть его? Давай, пойди и скажи, что ничего не будет. Разрушь его счастье.

А я? Ради группы я должен пожертвовать моей любимой женщиной и моими детьми? «В последнее время она постоянно говорит о тебе, улыбается и смеется, она даже к детям стала мягче относиться». Разрушить их счастье?

— А что с этого получишь ты? — повернулся я к ней. — Зачем тебе все это надо? Какова моя цена?

Сьюзен посмотрела на меня так, словно я ее смертельно оскорбил. Я не спускал с нее взгляда, пытаясь понять, что же она задумала.

— Ложись спать, — похлопала она меня по спине. — Я скажу, что у тебя мигрень от усталости. И не думай ни о чем плохом, Том. Я стараюсь ради тебя. Если в моих силах сделать для тебя что-то хорошее, то я это сделаю.

Оставь меня. И это будет самое лучшее, что ты могла бы для меня сделать.

— Спокойной ночи, Том.

Я забрался под одеяло. С проблемой надо переспать, как говорит мама. А завтра я обязательно что-нибудь придумаю.

Утро не принесло никакого удовольствия. Я встал еще до того, как проснулась Сью, быстро умылся и был таков, сбежав из собственного дома, словно застигнутый врасплох любовник. Только в гараже вспомнил, что забыл забрать машину у Мари. И вообще надо к ней сегодня заехать, сто лет не видел и вчера не звонил. Поймал такси и добрался до работы раньше всех. Заодно проверим, кто во сколько приходит. Очень интересно.

Габи нарисовалась первой. Деловито распахнула в офисе окна, впуская свежий воздух, потом все-таки соизволила заглянуть ко мне в кабинет.

— Том! Я так рада, что вы вернулись! — воскликнула радостно.

Я зевнул ей в ответ и кинул на стол бумажку в двадцать евро.

— Габи, сгоняй в пекарню, купи мне чего-нибудь пожрать, а то ты меня знаешь…

— Вафли? — всплеснула она руками. — Как ты любишь?

Я кивнул, разваливаясь в кресле.

— И кофе?

— И побольше.

— Много кофе. Уже бегу.

Она скрылась за дверью. Я усмехнулся. Все-таки приятно вернуться домой.

Через двадцать минут Габи положила передо мной свежие газеты, горячие венские вафли, обильно посыпанные тончайшей сахарной пудрой, и поставила большую чашку вкусного кофе. Я почувствовал, как рот наполнился слюной. Так, теперь бы не заляпаться. Я развернул первую газету и чуть не выплюнул кофе на собственный стол. На первой странице большой заголовок «Ноль без палочки» и рядом фотография моего брата в ночном клубе в крайне непривлекательном виде. Глаза быстро забегали по строчкам. Это было большое интервью с Тиной о том, как сильно она ошибалась в человеческих качествах моего брата, как он ее унижал, бил, держал полуголодной, скупердяйничал, как ревновал к каждому столбу, а потом много, много, очень много очень интимных подробностей, которые моему брату очень-очень не понравятся. Я давно так не хохотал. Я истерично ржал на весь офис. У меня текли слезы, а кофе все-таки загадил рубашку. Я даже уронил от гогота свою венскую вафлю на пол. А когда дошел до строчек про себя… То от смеха навернулся с кресла и продолжил веселье уже под столом. Интересно, где она нашла такую дурь? Это же надо было такое придумать! И в суд не подашь, потому что тогда придется доказывать, что у Билла нормальный член, а я не озабоченный кролик!

Я выбрался из-под стола, поставил кресло и еще раз глянул на статью, продолжая глупо хихикать. Ну, Тина, ну отмочила! Прелесть! Она просто уникальнейшая прелесть! Рядом со статьей был размещен рекламный блок — скромный, мелким шрифтом, почти незаметный. Прочитав текст, я жалобно всхлипнул и снова загоготал: «Половой акт — это долго! Лечение преждевременного семяизвержения всего за 80 евро!» Ты попал, Билли, ох, как же ты попал, брат! Я ржал долго. Не мог остановиться. Я представлял себе лицо Билла и снова начинал хохотать. В голове вихрем носились мысли, что весь этот скандал нам на руку, если группе все-таки быть. Черный пиар — тоже пиар. А если верить специалистам, то это самый лучший пиар. Тина не вытянет его так, как нам нужно, поэтому ей надо будет помочь. Черт… С Мари бы это обсудить. Она в пиаре понимает толк. Только я пока все равно не знаю, как разрулить эту неприятную ситуацию, которую сама того не подозревая, создала Сьюзен. И с Биллом не посоветуешься… Что же делать?..

— Нет, ты видел это? — Билл влетел в мой кабинет, грозно тряся ворохом газет.

— Да, утром я ознакомился с прессой за чашечкой кофе, — не отрываясь от построения графика, отозвался я.

— Ты читал, что она тут наговорила? — он упал в кресло и шумно выдохнул.

— Ничего такого, чего ты не смог бы пережить. — Нет, наверное, я выбрал не те параметры диаграммы. Дерьмо, придется переделывать.

— Она сказала, что я полный ноль в постели! — завопил Билл. — Нет, ты представляешь! Я! Ноль!

Я дернул плечом и принялся переносить цифры из столбика в строчку.

— И что у меня маленький член! — брат опять потряс передо мной газетами.

— Билл, расслабься. Иметь маленький член все же лучше, чем стать геем в первый же день собственного восемнадцатилетия.

— ЧТО?! И ты туда же!

— Ну обсудят твой член… Делов-то? Неделю в лучшем случае поговорят. Ну две… Да, неприятно, что у тебя маленький член и ты полный ноль в постели, но не смертельно. К тому же вчера ты о моем члене тоже отзывался нелицеприятно. Так что мы квиты. Спасибо твоей жене.

Билл покраснел и подбоченился:

— Бывшей жене! Никто не жаловался! Никогда! Ни на мой член! Ни на меня в постели!

Я с трудом сдержался, чтобы не заржать. У меня брат — кретин, и это не лечится.

— Они тебя щадили, — издевательско-сочувствующим тоном выдал я.

— Мари со мной тринадцать лет прожила и никогда не говорила, что ее что-то не устраивает в постели, — выложил он, судя по всему, железобетонный аргумент.

— Мари всегда была очень тактичным человеком и не хотела тебя расстраивать. Хотя… — я оторвался от графика и очень честно посмотрел на брата. — Может, она просто не хотела позориться? Сам подумай, ну что будут говорить люди — жить тринадцать лет с жадным долбоебом, у которого маленький член и он полный ноль в постели, — врагу не пожелаешь. Как ты ей детей-то заделал? Эх, бедняжка… И эта дурочка еще переживала, рыдала, ночей не спала, — сокрушенно покачал я головой и протяжно вздохнул. Главное, не заржать, главное, удержаться…

— Там и про тебя есть, — съехидничал он.

— Да, я видел, — вернулся обратно к графику. — Но в отличие от тебя, импотента, я по версии Тины форменный секс-террорист. Так что по-любому круче.

— Дегенерат!

— Твой близнец, между прочим. Забей.

— Она опозорила меня на весь мир!

— Да ну и черт с ней. Ты ей прилюдно что ли будешь доказывать, что у тебя и член в порядке, и с потенцией все нормально?

Билл нахмурился и засопел, переплетя руки на груди.

— Я думал все утро, — оторвался я от монитора и повернулся к нему. — Всё, что делает Тина, нам на руку.

— Круто! — недовольно фыркнул он.

— Нет-нет, смотри, она нам за спасибо рекламу делает. О нас говорят, пишут, обсуждают, показывают передачи.

— Мой член обсуждают!

— Да не важно! Важно, что обсуждают. Вон Мадонна всегда была на вершине и всегда на скандалах. Скандалы двигают планету, они вызывают желание поговорить, обсудить, поделиться. Понимаешь, о чем я? Тина сейчас работает на тебя и меня, на нас!

— Том, я устал от нее, — тихо признался Билл.

— Держись, — хлопнул я его по плечу. — Нам надо продумать стратегию взаимодействия со СМИ, чтобы направлять интерес публики в нужное нам русло.

— Нам многое надо продумать.

— Да, и прежде всего условия сотрудничества с Бригманном. Я не собираюсь больше пахать на кого-то. У меня есть мое дело, которое приносит доход. Я работаю сам на себя. Сам себе хозяин, сам получаю, сам делю, сам отвечаю. Ты отлично помнишь, кто был курицей, которая несла золотые яйца, и куда эту курицу потом слили.

— Ты меня за кретина что ли держишь? — надулся Билл. — По нашей изначальной договоренности с Бригманном выходит вот что: он нам как бы дает кредит и карт-бланш на работу. В случае удачи, мы возвращаем ему кредит с небольшими процентами. Вся прибыль от альбома и тура идет нам, ну за вычетом налогов и прочих обязательных отчислений в пользу государства, а лейблу отходит какой-то процент. Нам надо обсудить этот процент.

— Хорошо, а в случае неудачи, кто несет убытки?

— Лейбл.

Я хохотнул:

— Фигли лейблу быть таким щедрым?

— А это работа Сьюзен, Том. Насколько я понимаю, она уже не первый месяц клюет отцу мозг идеей возрождения группы, просто тут ей удалось его дожать. У нее день рождения на следующей неделе, как раз, насколько я понимаю, отец и делает ей подарок — вкладывается в нашу группу.

— Все слишком радужно, Билл. Я не верю Бригманну. Вспомни, какой у нас был конфликт с лейблом шесть лет назад. Мы же из-за жадности Бригманна тогда утонули. Ведь изначально было понятно, что только нашими силами мы не потянем тур, что на клип нужны деньги, на эфиры нужны деньги, на промо нужны деньги. Мы не вытянули все это в одиночку!

— Ушли от лейбла и вот результат! — недовольно проворчал Билл.

— Но оставаться тогда под лейблом тоже было нельзя. Они на нас счета в банках поимели с неприличным количеством нулей, а мы на всем экономили, даже жилье снять нормальное не могли, я уж молчу про то, чтобы что-то приличное купить.

— Плевать! Сейчас Бригманн хочет дать нам денег. Этим надо воспользоваться. Нельзя упускать такой шанс!

— А прогорим?

— Не прогорим, все будет в лучшем виде.

— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

— Ты не понимаешь что ли? — Билл приподнял бровь. — Ты живешь с дочерью Бригманна. От его щедрости зависит ее благосостояние и душевный комфорт. Чем выше будешь подниматься ты, тем лучше будет Сьюзен. Для него это дело чести. У дочки должно быть все только самое лучшее, ей не нужен нищий Том Каулитц, продюсер непонятно какой группки, ей нужен гитарист крутой группы с мировым именем.

— А ты стал расчетливым, — поморщился я.

— Ой, давай только вот без этого! А то ты не знаешь, с кем живешь и кто тебе заказы на студию сливает и с концертами помогает. Нимб протри, а то черные пятна блестеть ему мешают.

— Я никогда не пользовался возможностями Сьюзен!

— Ну-ну. Я сейчас заплачу от того, какой невинный мой старший братик. — Билл цокнул языком и закатил глаза, скорчив рожу из серии «меня окружают идиоты». — Ты сам что думаешь насчет группы? А то у тебя вчера такое лицо было, что я засомневался.

— Не знаю. А ты?

— Я думаю, что если к делу подойти правильно и не полагаться на левых людей, которым только бы присосаться, то все будет хорошо. Ты был продюсером, ты понимаешь, что и как надо делать правильно. Я буду работать над всем остальным. Если все держать в своих руках, то вытянем. Сьюзен, конечно, ни черта не понимает в рекламе и продвижении, нам бы сюда хорошего специалиста, и все будет круто. Сью должна быть номинальной. Всё управление надо сосредоточить в наших с тобой руках. Ребята скоро подъедут, и обсудим дальнейшую работу. Нет, все-таки почему ты вчера взбесился? Я же видел, что ты взбесился! Тебе совершенно не понравилась наша затея.

Я махнул рукой, всем своим видом показывая, что не хочу обсуждать с ним эту тему. Билл не стал настаивать.

Репетиция, если это так можно назвать, прошла удивительно… кошмарно! Мне не нравились песни, не нравилась музыка. Мы спорили с Биллом до хрипоты. Я объяснял, что такие идиотские песни никому не нужны, что надо создать что-то новое, какой-то прорыв, искренность, песни, которые принес брат, никого не тронут. Густав работал на барабанах, словно нас не существует, стучал сам по себе, закрыв глаза и отдавшись ритму. Георг принял сторону Билла и заявил, что песни хорошие, а я залупился на что-то другое. В итоге, мы с братом взяли тайм-аут, и ушли обедать в разные рестораны — я с Георгом, он с Густавом.

— Том, я за тобой второй день наблюдаю и не понимаю, что происходит. Ты кидаешься на Билла, все время ему противостоишь. Что за фигня? Дело не в песнях. Они хорошие.

Я не стал отвечать, сосредоточенно пережевывая салат.

Георг ждал. Потом, видимо, устал лицезреть мою работу челюстями:

— Как Мари?

Я испуганно посмотрел на друга.

— А что с Мари?

— Ну, она болела. Ты звонил Кристине, искал врача, — пожал он плечами.

— А… Хорошо. Ангина у нее была, ничего страшного.

— Ты из-за нее прилетел в Берлин?

— Нет, по делам.

Георг пристально посмотрел на меня.

— Что? — психанул я.

— Том, я знаю тебя бОльшую половину своей жизни.

— И что? — сверлил я его взглядом.

Он отвернулся, как будто не решаясь сказать. Я почувствовал, что с силой сжимаю нож в руке.

— Это не мое дело…

— Вот именно, не твое, — жестко отрезал я.

Георг вздохнул.

— Я не скажу ни Биллу, ни Сьюзен про то, что ты был в Берлине и ночевал у Марии. Не знаю, как на это отреагирует Билл, но то, что Сьюзен не оценит твоего дружеского… — Он прищурился и медленно произнес: — …ведь дружеского, да? …визита к больной Мари — факт в нынешних условиях очевидный.

— Ты меня шантажируешь? — удивленно вытаращился я на друга.

Он ухмыльнулся.

— Нет. Я лишь говорю, что ты можешь на меня рассчитывать. И прекрати срываться на Билле. Он не виноват, что ты запутался в бабах. У него свои тараканы. Ты задеваешь его и обижаешь. Ты не прав.

— А ты его адвокат?

— Я его друг.

Я с трудом усидел на месте, чтобы не разораться и не сбежать. Как я мог так подставиться с врачом? Черт!

После обеда дело пошло веселей. Я контролировал каждое свое слово, Билл охотно уступал, и мы даже попытались что-то записать. Вышло недурно, хотя требовало еще серьезной работы. Мы сидели в студии до глубокой ночи. И я снова забыл про Мари…

— Заехать завтра за тобой? — спросил Билл, остановившись около моего дома.

— Да, это было бы здорово, — устало кивнул я. — Зайдешь?

Билл поморщился.

— Не, мне тебя сегодня уже хватило. У меня братопередоз.

— Ненадолго же тебя хватило, — рассмеялся я.

— Отвык, — улыбнулся он.

Я удивленно покосился на близнеца.

— Но я хочу привыкнуть обратно, — торопливо добавил Билл. — К хорошему, знаешь ли, быстро привыкаешь. А где твоя машина? Продал, чтобы покрыть убытки? — захохотал звонко.

— Тьфу! — сплюнул я на него суеверно. — В сервисе. Забрать надо.

— Нда? Съездим?

— Завтра.

— До завтра тогда.

— Ты где сейчас живешь-то? Всё еще в отеле? Может, к нам переедешь?

— Нет, домой вернулся. Дом оставлен за мной.

Улыбка сползла с лица брата.

— Хорошая же новость!

— Наверное…

Ему было там одиноко. Я понял это так ясно, что решил не отпускать его сегодня домой. У меня достаточно места в квартире, чтобы приютить брата.

Мы пили всю ночь, вылакав весь запас алкоголя, какой только смогли найти. Сьюзен не принимала участия в нашей гулянке. Мы пили, говорили, спорили, ругались, мирились и снова пили. К утру мы сладко спали в гостиной на ковре, потому что на диване у нас кружились головы и мы побоялись упасть и всенепременно разбиться.

Новый день встретил нас алкогольным отравлением, жуткой головной болью и раздавленным состоянием души и тела. Билл шкрябал пузень и корчил страдательные рожи, выбирая между холодным пивом и горячим кофе. Меня выворачивало от одной мысли о съедобном.

— Что за хрень ты пьешь? — закатил он глаза, плюхаясь на стул и вытягивая тонкие волосатые копыта.

— Нечего было мешать… — пробормотал я, отдав предпочтение пиву.

— Это моё! — слабо запротестовал Билл.

— Иди в жопу! — огрызнулся я. — Ты за рулем.

Он попытался возмущенно вытаращить глаза, но они у него так оплыли, что мина вышла очень смешной.

— Что ты ржешь? — скривился Билл. — Думаешь, ты лучше выглядишь?

Я прищурился и пронес какую-то псевдокитайскую околесицу. Билл тоже засмеялся.

Через пару часов мы относительно бодро функционировали. Правда, ни тело, ни душа, ни мозги страдать не перестали, но общая бодрость духа все ж появилась. По крайней мере, у меня. Билл пил третью чашку кофе и жалобно поглядывал на мою бутылку пива. Я качал головой и с наслаждением заливался спасительной жидкостью.

— Может со мной? — предложил я пиво брату. — И на такси поедем.

— А за машиной? Ты же хотел ее сегодня забрать.

— Логично, — кивнул я и пошел одеваться. Только никуда мы не поедем — как я потом буду всем объяснять, что моя машина делает у Мари?

Оживление у входа в здание мы заметили сразу. Билл припарковался. Мы не спешили выходить.

— Спорим, они тут собрались по поводу моего члена? — мрачно произнес брат, рассматривая кучку фотографов.

Я не удержался и хихикнул:

— У тебя мания величия! Они собрались тут по поводу моего удачного тура.

Билл сморщился.

— Тебе сегодня очень надо в офис?

— Ну да… Там ребята ждут… наши… И мне надо документы подписать… Счета там всякие…

Билл оценивал степень опасности и сравнивал со степенью нужности попадания в здание.

— А тут нет черного входа?

— Увы. Ох, как давно со мной ничего подобного не происходило… — Я открыл бардачок, в надежде найти там солнечные очки.

— Тина хочет славы и ищет ее любым путем. Знаешь, что она мне заявила? Что вышла за меня замуж, потому что думала, что я известный и смогу обеспечить ее существование.

— А ты разве не известный? — ухмыльнулся я, взглядом показывая на людей с фотокамерами у входа.

— Предлагаю сделать вид, что это не мы, и пройти максимально быстро.

— Главное, добраться до здания, а там охрана нас встретит.

— А вызвать охрану сюда? — Билл величественно глянул на меня, приподняв бровь.

— Легко. Если ты знаешь их телефон. Я, например, не знаю.

— А если позвонить Габи, и попросить выслать подмогу?

— Бесполезно. Они не имеют права оставлять ресепшен.

— Никакого от тебя толку, — расстроено вздохнул он, доставая очки и заглушая двигатель машины.

Да, фотографы ждали нас. Мы быстро шли к дверям здания, а они торопливо спешили нам навстречу.

— Билл, как вы расцениваете заявление фрау Каулитц? — кинулся через меня к брату журналист. Я намеренно задел его плечом так, что того отшвырнуло в сторону. Спокойно, никакой грубости — нас снимают.

— Том, вы можете прокомментировать ситуацию с детьми? — Мне под нос сунули микрофон.

Сердце пропустило удар. Я остановился и повернулся к акуле пера с единственным желанием оставить его без зубов.

— Какую ситуацию с детьми? — спросил спокойно. Мысленно я уже видел, как мои руки сжимаются на его шее.

Глаза журналиста азартно блестели.

— Что в результате побоев фрау Каулитц потеряла детей…

— Ах, это… — облегченно выдохнул я. — Без комментариев.

— А как вы можете прокомментировать…

— Без комментариев.

— Билл, стой! — из толпы вынырнула Тина, преграждая нам путь.

Я заметил, как брат сжал зубы. Мы переглянулись.

— Без комментариев, — глумливо улыбнулся я ей в лицо. И мы ринулись вперед, навстречу спешащей к нам охране.

— Как ты можешь быть таким жестоким? — орала нам в спины Тина.

Она еще что-то верещала, но я за бесконечным потоком вопросов от журналистов ничего не мог расслышать.

— Есть! — победно прошептал Билл, когда от нас отсекли толпу.

Я рассмеялся:

— Как раньше, помнишь?

— Даааа, — довольно протянул он. — Приятное ощущение.

Да, и даже Тина не смогла осквернить наше удовольствие.

— И будет так в будущем, — хищно прищурился Билл.

Я покосился на него. Мари…

К Мари я опять не попал. Мы сидели в студии до раннего утра, а потом я понял, что ехать домой смысла нет. Да и не хотелось. Билл лег спать в переговорной, где у нас стоял небольшой, но вполне себе сносный диванчик. А я… Я, под предлогом проверить почту, скрылся в кабинете с отвратительным желанием заняться любимым делом — подглядыванием. В квартире было темно и ничего не видно. Только на кухне на полу вальяжно расположилось светлое пятно лунного света. Пять часов утра. Если сейчас вызвать такси… Минут пятнадцать до Мари… Я заглянул в переговорную — Билл спал. Была не была! Схватил парку, закрыл офис и на ходу принялся рыться в записной книжке, где записан телефон такси.

— Мне нужны цветы, — сообщил я водителю, который подобрал меня на улице.

— Рад за вас, — хмыкнул мужик.

— Тогда сначала на Коттбуссер Тор в цветочный, а потом на Врангель штрассе. По крайней мере, это единственный круглосуточный магазин, который мне удалось нарыть, пока я мерз на улице в ожидании вашего приезда.

— Между прочим, я приехал на пять минут раньше ожидаемого времени.

— Рад за вас, — буркнул я, сжимаясь на заднем сидении. — Обогрев включите, пожалуйста.

Водитель скептически на меня покосился, но температуру на кондиционере поставил побольше.

В начале седьмого я стоял под дверью Мари и размышлял, не слишком ли я обязываю ее своим визитом. Вообще, так никто не делает. Надо было позвонить (в пять утра, ага), предупредить (еще два раза ага), может быть у нее планы… Или она там… Ну, нет, не буду думать о плохом. Хотя… Не знаю… Я постарался придумать, что у нее может быть не так, чего я у нее не видел, чтобы могло бы поставить ее в неловкое положение, и ничего не придумал, кроме любовника. Да, это будет упс. А я, между прочим, с последней нашей прогулки ни разу ей не изменял. Хотя возможности были. Я открыл дверь и тихо вошел в квартиру. Сонная тишина… Скинул обувь в прихожей, повесил парку на ручку двери и на цыпочках прошел в ее спальню. Темень такая, хоть глаз коли. Я осторожно отодвинул гардину, чтобы немного лунного света попало в комнату. Мари спала почти на середине кровати. Подобрался к ней, стараясь не разбудить. Лицо такое спокойное, нежное. Тени от ресничек. Губы чуть приоткрыты. Я очень аккуратно убрал прядку с ее щеки, открывая ухо. Моя. Только моя. Девочка. Я закрыл глаза и невесомо кончиком носа коснулся ее губ и носа, одновременно втягивая аромат ее сна. Сладкая. Кончик языка, словно перышко, заскользил по ее губам. Девочка. Я целовал ее, едва касаясь кожи, губ, век. Мари завозилась, повернулась так, что уткнулась носом мне в грудь. Я не удержался, провел носом по ушной раковине, проник в нее языком. Мари тихо застонала, заулыбалась, поворачивая голову, открывая мне шею. Только моя. Я припал к шее. Провел по ней языком. Перешел на ухо. Губы… Она испуганно распахнула глаза.

— С добрым утром, — улыбнулся я, чуть отодвигаясь от ее лица.

— Как ты сюда попал? — спросила настороженно.

— У меня же есть ключи, — я снова потянулся за поцелуем.

— А почему ты не позвонил? — увернулась она.

— Эта мысль пришла мне в голову спонтанно. Я хотел увидеть, как ты просыпаешься.

— Маньяк, — фыркнула Мари.

— Еще какой! — зарычал я, подминая ее под себя. Неожиданно мне в бок что-то впилось. Я глухо охнул.

— Что? — приподнялась Мари на локте.

— Я ж это… — хихикал я, не зная, то ли плакать от боли, то ли смеяться от собственной глупости. Пришлось отпустить свою «жертву», чтобы достать розы, которые я для нее привез. Я продемонстрировал ей букет: — Вот. Только помялись.

Мари изумленно смотрела то на меня, то на цветы. Потом лукаво улыбнулась и игриво произнесла:

— Где же ты их нашел ночью?

— Не поверишь, под заказ из Голландии привезли.

— Не поверю.

— Правильно сделаешь.

Я откинул розы за себя (главное потом не наступить на них) и вернулся к губам своей «жертвы». Я целовал ее. Забирался в рот языком, засасывал губы. Целовал жадно, требовательно. Я соскучился по ней. По ее теплу. По глазам. По губам. По рукам. Я гладил ее. Волосы путались, когда я пропускал их сквозь пальцы. Она едва слышно постанывала. От этого крышу сносило напрочь. Я постарался, как можно более незаметно пробраться под одеяло. Почему-то постоянно казалось, что Мари сейчас окончательно очнется ото сна и прогонит. Она разрешила коснуться тела. Разрешила пробраться под футболку и провести рукой по животу. По боку. Кожа под пальцами покрывалась мурашками. Ребра… Раз… Два… Грудь. Сосок. От переизбытка эмоций я чуть не кончил. Пришлось оторваться от такой прекрасной девочки и перевести дух. Еще хотелось посмотреть ей в глаза. Не знаю, что именно я хотел там увидеть, но мне надо было это что-то обязательно увидеть, осознать, что все это происходит в реальности, со мной, с ней, с нами. У Мари на лице отражались явно смешанные чувства. Она смотрела слишком серьезно, но в тоже время изучающе. Черт, и я не видел никакого желания в ее глазах. Может она знает про Сьюзен?

— Я очень по тебе скучал, — признался я.

— Поэтому объявился спустя три дня после возвращения?

Фуф, слава богу! Она не знает. Я улыбнулся.

— Билл замутил новый проект. Я пока не хочу тебе всего говорить, чуть-чуть позже. И вот трое суток он от меня не отлипает. Мы днюем и ночуем на студии с ребятами. Густав и Георг уехали в два часа, Билл остался спать в переговорной, а я рванул к тебе.

— И даже позвонить не мог?

— Мари, Билл все время рядом. Я пока не афиширую наши отношения, потому что не знаю, как ты к этому отнесешься. Но если ты хочешь, я при тебе сейчас позвоню брату и скажу, что у нас отношения.

— А у нас отношения? — удивленно подняла она брови.

Это был удар под дых. Я собрал себя в кулак.

— Да, я хочу, чтобы у нас с тобой были отношения.

Мари перестала смотреть на меня, как прокурор на серийного убийцу. Она взяла мою руку и переплела наши пальцы. Поцеловала мои. Я провел ладонью ей по щеке.

— Я очень тебя люблю, Мари. И я действительно очень скучал. Очень-очень. Я не хотел звонить при Билле. Ты же знаешь, он вспыльчивый… — Губы. — Загорается… — Совсем близко. — …от малейшей… — Влажные. — искры… — Сладкие. — А сейчас все так хорошо…

Кончик языка едва заметно облизал губы… Я не сдержался, наклонился и снова принялся ее целовать. Рука теребила сосок. Она сбивчиво дышала. Я откинул одеяло, задрал футболку и с превеликим наслаждением аккуратно взял сосок в зубы, пощекотал языком. Мари застонала. Тело… Тонкое… С впалым животом и ямочкой пупка. Живот подрагивает. Она все время касалась моего тела руками. Особо не ласкала, но как будто боялась потерять контакт. Я целовал ее, гладил, ласкал, щекотал. Ей нравилось. Она откликалась. Я видел реакцию и заводился еще больше. Грудь… Ключица… Черт… Оторвался от такого желанного тела и одним движением снял с себя водолазку. Уселся на нее верхом, потянул за футболку, предлагая тоже отбросить ее в сторону. Мари… неохотно поддалась. Сегодня ты будешь моей. Только моей. Никому не отдам. Моя. Только моя. Девочка. Я целовал ее, спускаясь все ниже. Неожиданно Мари вцепилась мне пальцами в плечо и дернула футболку на себя, прикрывая грудь.

— Стой.

— Что? — испугался я, оглядываясь. Близнецы проснулись?

В комнате никого не было.

— Не надо.

— Почему?

Мари крест-накрест сжала руки на груди и выдала:

— Я не могу.

Я недоуменно слез с нее, чувствуя себя полным лохом. Сел на край кровати и обхватил голову руками. Внутри пустота. Сидеть неудобно, потому что джинсы давят на перевозбужденный член. Надо встать, забрать вещи и выйти. Только сначала в ванну. Снять эрекцию. Мари подобралась ко мне со спины, обняла за талию, прижалась голым телом, поцеловала в шею. Я не шевелился. Пустота внутри сменялась протестом. Мне не нужна ее жалость, не нужна благодарность, а любовь я никогда не завоюю.

— Томми, — начала вкрадчиво. — Понимаешь, какое дело… У меня проблема. Вот тут, — Мари убрала руку и, видимо, что-то показала, — в голове у меня с тобой все хорошо. Я очень скучаю, переживаю, ревную. Я общаюсь с тобой по телефону, заигрываю, думаю о тебе постоянно, мысленно разговариваю и советуюсь. В душе я много раз представляла, как мы впервые займемся любовью. И я очень этого ждала. А сейчас приехал ты… и я не могу. Мне мерещится Билл. У меня внутри все протестует. Вот ты, такой желанный, но… У меня какой-то внутренний диссонанс.

Я резко вывернулся из ее объятий. Мари едва не навернулась из-за этого с кровати. Я удержал ее, помог сесть и сам уселся у ее ног, обняв колени.

— Мари, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Ты даже не представляешь, как я этого хочу. Если ты считаешь, что Билл — твое счастье, хочешь, я вас помирю. Он сейчас развелся, ему теперь есть, с чем сравнить, ты всегда была для него самой лучшей женщиной. Я из шкуры вон вылезу, но помирю вас. Хочешь?

— Но ты же любишь меня, — с ужасом прошептала она. — Ты откажешься от меня?

— Откажусь. Если ты будешь с ним счастлива, то откажусь.

— И ты сможешь после этого нормально с ним общаться?

Я опустил голову, сел на пол и вытянул ноги. Нет, конечно. Я уеду куда-нибудь. Но если это сделает их счастливыми…

Мари села мне на ноги и бережно взяла лицо в обе руки. Посмотрела прямо в глаза:

— Я очень хочу с ним помириться. Мы оба запутались, наделали много ошибок, причинили друг другу много боли, но я все равно хочу с ним помириться…

— Я найду слова, чтобы ты вернулась в свой дом… — заверил я ее.

Она не дала договорить, закрыв мне рот рукой и затрясла головой.

— Я сказала помириться, а не жить с ним. Речь о другом. Я пыталась сказать, что хочу быть с тобой, но мне нужно время, чтобы Тома из моей головы совместить с Томом, на коленях которого я сейчас сижу. А трахаться я не хочу не потому, что тебя не хочу, а потому, что у меня месячные. Будет, конечно, очень романтично в нашу первую ночь залить простынь кровью… — Она улыбнулась и нежно поцеловала меня в губы.

Я отстранился и закусил губу, просительно глядя на нее:

— Можно вообразить, что я лишил тебя невинности, м…

Мари засмеялась, чуть отклоняясь назад в моих руках и демонстрируя длинную шею, плавную линию ключицы и грудь с торчащими сосками. О, черт, — мысленно застонал я, чувствуя, как маленький Томми снова становится большим. Я ненавижу эту прелестную женщину.

В офис я вернулся невыспавшийся, но чертовски довольный. А главное на своей машине. Билл уже проснулся и слонялся по студии в обнимку с полулитровым бокалом кофе.

— У тебя такая рожа, словно ты только что слез с телки, — вместо приветствия сообщил мне брат. — Гуляешь от Сьюзен?

— Нет, — ухмыльнулся я, отбирая у него чашку.

— Да ладно, мне можно сказать, — рассмеялся Билл. — Она хоть хороша? — многозначительно поиграл бровями.

— Она лучшая женщина в моей жизни.

— Ого! Даже так? — уважительно улыбнулся. — Познакомишь нас?

Я покачал головой.

— Почему? Боишься конкуренции?

Самодовольно хмыкнул. Не отдам. Палец о палец не ударю, чтобы наладить ваши отношения. Давай-ка теперь сам, мой любимый маленький братик. Я больше тебе не союзник в делах с Мари.

Билл подвис на секунду, а потом очень тихо спросил:

— А ты не знаешь, как Мари? Она одна?

Глава 12

Я провалился в работу с головой. Мы дневали и ночевали на студии, работали с драйвом, нас буквально перло от процесса. Билл хотел записать пару песен, чтобы показать Бригманну. Мы писались, пробовали, прорабатывали, переделывали. Было так необычно снова работать со своими ребятами, пить с ними пиво, закусывая пиццей, что-то обсуждать, спорить, требовать. Как раньше… Сьюзен я дал задание проработать рекламную кампанию, подобрать площадки. Параллельно я неторопливо подыскивал менеджера, который бы заменил меня на посту директора моей группы. Из знакомых я никого не рискнул припахать, а с незнакомыми надо быть предельно осторожным. В любом случае, первое время необходимо поездить с ним, чтобы понять, способен ли этот человек работать, как его примет коллектив, можно ли на него вообще положиться.

С Мари все было обалденно! Я помнил, что она говорила про привыкание ко мне, поэтому не спешил. Идея устроить ей букетно-конфетный период, наполненный романтикой и легкими касаниями, дала очень хорошие результаты — Мари перестала шугаться и даже иногда проявляла некий намек на инициативу. Еще я заметил, что она стала чаще находиться совсем рядом, прикасаться ко мне, наблюдать за мной, иногда застенчиво улыбаться. Она как будто изучала меня, присматривалась, открывала заново. Хотел бы я знать, что творится в ее голове. Мари не отказывалась от поцелуев, не пресекала ласки. Но я не спешил. У нас впереди целая жизнь.

Я почти не появлялся дома. Утром отвозил Мари на работу, потом занимался текущими делами и своей группой. После обеда приходили парни и мы репетировали до позднего вечера. Потом я заезжал к Мари, чтобы поцеловать на ночь, и… иногда ехал обратно на студию, чтобы в тишине послушать, что у нас выходит, и доработать сделанный днем материал. Пару раз на студию приезжала Сьюзен. Спасибо брату, что первый раз он прикрыл меня, а я экстренно сорвался от Мари, прилетел в студию и сделал вид, что никуда не уходил. Второй раз у меня чуть инфаркт не случился, когда ночью Сью притащилась в офис в белом костюме, а я увидел идущее на меня из темноты приемной приведение. Надо с ней поговорить. Я очень рискую. Если Мари узнает, что я не расстался со Сьюзен, то прекратит наши отношения. А если Сью узнает про Мари… Тьфу-тьфу-тьфу! Даже думать об этом не хочу. Совершенно не понятно, что делать в сложившейся ситуации. Правда, была у меня идея. Она не выдерживала никакой критики, зато позволяла выйти почти сухим из воды. Мы должны подписать контракт с Бригманном. Конечно же, он меня не устроит. Идти к Франку в кабалу я больше не хочу, а жадность не позволит ему согласиться на наши условия. Надеюсь, что парни меня поддержат. Я слишком хорошо знаю эту ненасытную задницу. Однажды он уже зажал для нас деньги. По большому счету, если бы Билл тогда не поскандалил с Бригманном и не опустил его при подчиненных, нам бы не понадобилось уходить в свободное плаванье. Нет, брат был полностью прав в том споре, но мог бы выбрать выражения поприличнее. Ладно, что теперь вспоминать… Сейчас я очень рассчитывал на Франка. Горбатых могила правит, и он не будет исключением. А после того, как мы откажемся от инвестиций Бригманна, Сьюзен устроит мне истерику, и мы расстанемся. И волки будут целы, и овцы живыми выберутся. Как всё трудно-то… Нам бы сейчас момент подписания договора пережить и будет всем хорошо. Я буду с Мари. Сьюзен, правда, расстроится из-за моей неблагодарности, но зато у нее будет шанс найти себе более перспективного мужчину. Биллу надо вдолбить мысль, что нам нужен инвестор, так как Бригманн только на словах щедрый. Надо подумать об этом. Права на название наши, права на песни наши, можно не делать шоу, как хочет Билл, а сделать что-то более камерное и менее затратное. Можно еще припахать Мари по рекламной кампании. Так я и группу сохраню, и Сьюзен уберу, и с Мари останусь. По-моему, просто и гениально. Лишь бы Бригманн не подвел.

Концерт мои парни отыграли великолепно. Уж сколько раз я его видел, но сегодня получил истинное удовольствие. Да и полный зал истерящих девочек меня весьма порадовал. Поэтому я разрешил группе свалить в клуб, чтобы отдохнуть и развлечься, а сам, сославшись на плохое самочувствие, вернулся в отель. Во-первых, хотелось уже тишины, а во-вторых, я обещал позвонить Мари и пожелать ей спокойной ночи. Сначала я настроил мою любимую «трансляцию». Мари укладывала детей. Я следил за ней, улыбаясь. Хотелось о многом ей рассказать, поделиться мыслями, планами. Наиграть и напеть песню, которая пришла мне сегодня в дороге. Сказать, что соскучился, что мечтаю, чтобы она увидела, как выступают мои ребята. Нет, она видела, когда мы только начинали работать, и раскрутка группы — это ее рук дело, только потом у нас начался бедлам и… Давай же, девочка, целуй детей и иди к себе в комнату, я соскучился. Я рассматривал ее. Изучал изгибы тела, вспоминал, где находятся родинки, наблюдал за движениями, жестами, улыбкой. Мари никогда не экономила электричество, поэтому в ее доме всегда было светло и тепло, дети бегали в шортиках, а сама она ходила в бриджах и майке. Если бы ты только знала, как я хочу тебя, девочка. В голове вспыхивали разные фантазии, приличные и не очень. Вот она наконец-то укладывает Дэнни и гасит в детской свет. Выходит. Включай же ноут, я соскучился.

Словно подслушав, Мари запускает у себя в комнате систему и через пару минут я вижу, как ее аватарка высвечивается он-лайн в моем скайпе. Я устраиваюсь поудобнее на кровати, вставляю в уши наушники и проверяю микрофон. Делаю вызов.

— Думал, что не дождусь тебя.

— Ты за мной следишь? — смеется.

— Да. Как ты угадала?

— Даже не знаю, с чего начать. Как вы выступили?

— Отлично. Аншлаг, истерия, Крис отжигал так, что я сам от него проперся. Но все равно со мной никто не сравнится.

— Скучаешь по сцене?

— И да, и нет. Все-таки это серьезная, выматывающая работа.

— Все бы тебе ныть, — ухмыльнулась Мари. — А как же шахтеры уголь добывают? Как рыбаки сети достают в шторм?

— Так то труд физический…

— А у тебя прям интеллектуальный дальше некуда!

Мари смеялась над собственной шуткой, а я смотрел на нее и улыбался ее смеху, искаженному динамиками наушников, улыбался ее счастливым глазам и ямочкам на щеках, даже собранные на макушке в небрежный «хвост» волосы вызывали у меня улыбку.

— Что ты так смотришь? — неожиданно перехватила она мой взгляд.

— Я хочу тебя, — выдал мой язык прежде, чем мозг успел среагировать. Сердце болезненно сжалось, предчувствуя беду.

Мари снова заливисто засмеялась.

— Прямо сейчас? — поинтересовалась сквозь смех.

— Прямо сейчас, — выдавил я из пересохшего горла.

— Приезжай! — продолжала смеяться.

— Я ведь приеду, — предупредил сквозь легкую улыбку.

— Приезжай. Ты сейчас где? В Ганновере? Ну что тут ехать? Каких-то триста километров!

— Думаешь, меня остановят три сотни километров?

— Думаю, что тебе надо отдохнуть и выспаться как следует, — отозвалась она уже спокойнее. — Ты какой-то замученный в последнее время.

— Я просто много работаю.

— Ложись спать. Не надо тебе никуда ездить.

— А ты?

— Я тоже лягу спать.

— Ты подумаешь обо мне перед сном? — игриво посмотрел на нее.

— Я? — протянула нежно, закусила губу и сделала вид, что задумалась. — Ты хочешь, чтобы я о тебе подумала?

— Не сдерживай себя в своих фантазиях.

— Ох, — интимно выдохнула мне в ухо, — обещаю, я буду очень нехорошей девочкой.

— Ты моя самая лучшая девочка, — прошептал я.

Мы еще немного поболтали, и Мари ушла спать. Я бесцельно послонялся по номеру, принял душ… В голове крутилась идея, но она была ужасно бредовой. Да, триста километров на такси — утопия: дорого, долго и приеду никакой. А вот на поезде… Я нашел в сети расписание поездов Ганновер — Берлин. Два часа и шестнадцать минут… Через семь минут уйдет кёльнский поезд. Следующий через час. Если поеду на нем, то в Берлине буду в половине второго. Если на него не успею, то в половине третьего будет поезд из Амстердама… Нет, Амстердам мне не подходит, а вот Кёльн… У меня есть ровно час, чтобы высушить голову, собрать вещи, добраться до вокзала и сесть в этот поезд. Предупредить Мари? Нет. Она же сказала, чтобы я приезжал. Я медленно выдохнул и… оплатил билет на междугородный экспресс номер ICE647, следующий по маршруту Кёльн — Берлин. Интересно, как поведет себя Мари, когда я предстану перед ней в два часа ночи?

На вокзал я приехал минут за двадцать до отправления моего поезда. Делать нечего. Я купил пару газет в дорогу и розу для Мари. Ей понравится, я уверен. Она будет рада меня видеть. Мари всегда рада меня видеть. Что она скажет? Как отреагирует? Очень страшно…

Экспресс подошел минута в минуту. Я откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза. Скоро я буду в Берлине. Скоро увижу ее. Прикоснусь. Поцелую. Ох, Томми-младший тут же отреагировал на невысказанное желание. Я глубоко вдохнул и постарался представить что-то более нейтральное… Море… Солнце… Песок… Пальмы… Вокруг никого, и только Мари с цветком гибискуса в волосах… Точнее не так! …и Мари только с цветком гибискуса в волосах… Черт! Томми, не время сейчас. Потерпи. Надо будет что-то купить по дороге. Расслабляющее… Каких-то два часа, и я стану самым счастливым человеком на свете.

Поезд мерно покачивался. Я дремал и думал. Конечно, думал — громко сказано, это было нечто вроде сна, в котором я приходил к ней, мы сдирали друг с друга одежду сразу же в коридоре… Нет-нет! Не в коридоре… Мари стоит передо мной, потупив взгляд, я нежно ее ласкаю… Или… Дьявол! Опять в штанах просыпается жизнь. Надо подумать о чем-то нейтральном. Например, о Билле. Что я скажу брату о наших отношениях? Мари свободная, он отказался от нее, он громче всех орал на весь офис, что я могу забрать ее себе, он ею наигрался… Вот только я слишком хорошо его знаю, чтобы верить, что он действительно от нее отказался. Ладно, я подумаю об этом позже. Время покажет. Она стоит… Что на ней будет надето? Сексуальное белье? Не, вряд ли. Шортики и майка? Возможно. Или что-то совсем закрытое? А если все это было шуткой? Будем ориентироваться по факту. А если она будет голой? Аха-ха, Томми, тебе тоже эта идея нравится больше всех? Я спятил! Я разговариваю с собственным членом!

Света в окнах ее квартиры не было. Я поправил на плече ремень сумки, в которую запихнул бутылку мартини. Это будет номер — припрусь, а Мари: «А что тебе, Томми, надо в начале третьего?» Дьявол, может домой? Нет, она позвала — я приехал. Неспеша поднялся на ее этаж, оставляя за собой возможность развернуться и сбежать. Остановился перед квартирой. Черт, в ногах слабость… Снова поправил на плече сумку с вещами. Одернул куртку. Роза в руке сейчас не выглядела так прикольно, как показалось мне в магазине. Да что я размазался-то, в самом деле! Все будет хорошо. И я потянулся к кнопке звонка. Но неожиданно дверь открылась. Мари хитро ухмылялась, смотрела игриво, самодовольно, словно добилась своего.

— Приехал? — приподняла бровь.

— Приехал, — ухмыльнулся я.

Она продолжала на меня смотреть ехидно-покровительственным взглядом.

— Ждала?

Она выразительно посмотрела вверх и фыркнула, закусив губку.

— Соскучилась?

— Неа, — покачала головой, пряча улыбку.

— А я соскучился. — Протянул ей цветок.

— Забавно. Мне никто не дарил розовые кусты в горшках, — рассмеялась Мари.

— Зато стоять будет долго.

— Звучит заманчиво, — захохотала.

Так, начало мне уже нравится.

Мари отошла в сторону, пропуская меня в квартиру. Я сделал шаг вперед, опуская сумку с плеча на пол одной рукой, а другой дергая ее на себя за футболку. К величайшему моему удивлению, она не только не сопротивлялась, но и обвила мою шею руками.

Губы к губам.

— Соскучилась, — прошептала жарко, касаясь кончиком носа моего носа.

Я чуть не свалился от счастья, крепко сжимая тело в тонкой материи.

Губы ласкали губы.

— Очень соскучилась. — Оторваться на мгновение, чтобы набрать воздуха и снова припасть к губам.

Не то рык, не то стон, когда понимаю, что под длинной футболкой нет ничего. Только горячее тело.

— Ждала. — Ее пальцы судорожно сжимаются, когда я провожу по пояснице.

— Люблю, люблю, люблю, — шепчу ей в ухо, сходя с ума от доступности. Покрываю шею поцелуями. Подхватываю под попу. Она оплетает меня ногами, продолжая целовать. Прижимается. Дрожит.

Я осторожно опустил ее на кровать. Сам сел на пол на коленях между ее ног. Веду рукой по бедру. Даже стрингов нет. Голову сносит. Рука скользит выше, по боку, повторяя изгибы ее тела. Мари смотрит на меня и улыбается. Ее пальчики гладят меня по шее. Она легко снимает бейсболку. Медленно тянет язычок молнии вниз. Я тоже не спешу, хотя хочется завалить ее и быстро взять, пока мираж не растаял. Я тупо боюсь спугнуть ее неловким движением. Легко целует меня в губы. Опять смотрит. Я глажу ее по телу. Осторожно и очень медленно начинаю поднимать футболку. Мари расстегивает мою рубашку. Хорошо, что надел рубашку, а не джемпер — безумно боюсь разорвать наш зрительный контакт. Пальцы скользят по моей груди. Я опускаю руки и рубашка падает с плеч. Если мы так медленно будем раздеваться, я кончу от одной силы мысли. Не дай бог, она дотронется до ширинки… Очень осторожно снимаю с нее футболку. Нагая. Соски возбужденно торчат. Свет от бра неровно падает на тело, лаская его причудливыми тенями. Я наклоняюсь к ней и беру сосок в рот, дразню его языком, жадно глажу спину. Мари обнимает меня за плечи и тихо стонет. И этот стон… Он взорвал мой мозг. Я подался вперед, роняя ее на кровать, навис над ней, удерживая тело на одной руке, а второй пытаясь справиться с ремнем.

— Я хочу насладиться тобой, — горячий шепот в ухо, и я припадаю к губам, понимая, что надо срочно брать себя в руки, надо контролировать, следить. Нельзя сделать ни одного неправильного движения, нельзя спугнуть, нельзя всколыхнуть память. Голова! Голова, не отпускай тело! Держи. Потом расслабишься и будешь любить ее так, как хочешь, а сейчас надо все держать под контролем.

Мари была голодной. Это чувствовалось во всем — в резких и жадных движениях, в ненасытности, в страсти, с которой она выгибалась под моими руками. Она смотрела на меня так же пристально, как смотрел на нее я. А я следил за каждым ее движением, мимикой, жестами, не позволяя себе отключиться ни на мгновение. Я ловил каждый ее вдох, чтобы дышать в унисон. Я ласкал ее так долго, как только мог, чувствуя, что в паху скоро будет взрыв, боясь коснуться члена и кончить раньше времени. Я наслаждался ею, вдыхал запах тела, изучая шероховатости кожи. Я целовал ее губки внизу, улыбался тому, как сильно они хотели меня, как налились, как становились влажными. Мари постанывала и все норовила сжать ноги, мешая мне любоваться собой, ласкать себя, целовать себя. Я коснулся их языком.

— Томтомтомтом, — заскулила она, отодвигаясь от меня.

Я приподнялся и посмотрел на нее.

— Я так кончу через секунду. Иди ко мне. Я хочу, чтобы ты меня целовал. Хочу, чтобы ты много меня целовал. Меня так давно никто не целовал.

Я лег рядом. Мари тут же оплела меня руками, уткнулась носом в плечо. Я гладил ее по спине, покрывая плечи легкими поцелуями. Я играл с ней — дул и целовал. Мари смеялась, кокетливо сжималась, отвечала на поцелуи. Она наслаждалась лаской, подставлялась под нее, просила ее.

А потом… То ли я так давно не трахался, что забыл, как это бывает, то ли Мари в самом деле какая-то необыкновенная, но секс с ней был похож на погружение в океан. Я ловил столько кайфа, я слушал ее голос, я тонул в ее распахнутых глазах, влажных губах. Даже кончик языка, который то и дело облизывал пересыхающие губы, казался мне чем-то нереальным. Она то сильно сжимала меня, то расслабляла мышцы, то постанывала, то искала мои губы, проникая языком внутрь. Я чувствовал, что она вот-вот кончит, ловил языком капельки пота, стекающие по вискам, с трудом сдерживая себя, чтобы не кончить чуть-чуть раньше. Хочу, сделать это вместе. Выплескивать в нее сперму, чувствуя, как пульсирует все внутри.

— Я… — голос срывается. Ногти впиваются в бока, бедра непроизвольно сжимаются.

— Давай же, девочка. Давай. — Держусь из последних сил.

— Не в меня, Том! Пожалуйста! Не в меня! — вдруг дергается подо мной.

Затыкаю ее поцелуем, прижимаю телом к постели, чтобы не вырвалась, не соскочила. Только в тебя, девочка. Она подается бедрами мне навстречу. Голова закинута назад, глаза зажмурены, ногти царапают спину. Тело дрожит. Я разрешаю себе кончить. Только в тебя.

Мари тяжело дышит. Облизывает пересохшие губы. Я смотрю на нее. Нежно целую. Жду реакции на произошедшее. Сейчас это всё очень важно: как она поведет себя, что скажет, как повернется. Она смотрит на меня. Моя рука на ее груди. Я чувствую, как стучит сердце мне в ладонь.

— Зачем ты это сделал?

— Я не заражу тебя ничем.

— А если я залечу?

— Ммм… — тяну сладко. — Посмотри на меня, — я важно повернулся к ней в профиль. — Посмотри на себя, — поцеловал ее в губы и шепнул: — Представляешь, какие у нас будут дети?

— Идиот, — смеется она, в шутку отталкивая от себя.

Я спускаюсь к ее ногам, кладу голову на живот и шепчу так, чтобы она слышала:

— Принцессу. Хочу маленькую принцессу. Парни, вы же не подведете меня? Подарите мне принцессу? Или двух?

Мари заливисто хохочет, поднимая ноги к животу:

— Том, ты сумасшедший! Ненормальный! Том!

Я возвращаюсь к ней, смотрю в глаза и произношу так серьезно, как только сейчас могу:

— Я хочу сделать все официально. Официально попросить твоей руки у твоих родителей. Официально представить тебя своим родителям. Официально стать отцом близнецам. И оформить наши отношения официально, чтобы наша дочь родилась в официальном браке.

— Какой ты официальный, — хихикает.

Я улыбаюсь. Глажу ее по волосам. Целую в губы. Мари охотно отвечает, периодически срываясь на смешки, жмется ко мне, обнимает.

— Да, Мари, я все хочу официально.

— Том, зачем тебе это? У меня дурной характер.

— Я буду считать тебя особенной.

— Я старше тебя.

— Мне нравятся опытные женщины.

— У меня двое детей.

— И еще будут дети.

— Эм… — она запнулась, явно выискивая еще недостатки.

— И, кстати, я только что проверил, что ты не мужчина.

— А если ты тоже меня бросишь? — неожиданно серьезно спросила она. Я приподнялся на локте. Глаза в глаза.

— Главное, чтобы ты меня не бросила. А я не подведу тебя.

Это было всего лишь мгновение, подсознательно, неконтролируемо: в ее глазах вспыхнула боль, уголок губ дернулся в презрительной ухмылке. Я прикусил язык.

— Я знаю… — замялся. Надо было что-то срочно сказать, но шестым чувством я понимал, что всё это уже сказано до меня и не мной. Я улыбнулся: — Все равно у тебя нет других способов проверить, обманываю я тебя или нет, кроме как выйти за меня замуж.

Она немного отодвинулась от меня и посмотрела притворно-удивленно.

— С чего ты взял, что я выйду за тебя замуж?

— Потому что я затрахался засыпать в одиночестве. Я очень мерзну по ночам.

Она громко захохотала.

— Да, это аргумент, — выдавила сквозь всхлипы.

— Тихо ты! — зашипел я, оборачиваясь к двери и прислушиваясь. — Детей перебудишь.

Мари зажала рот ладонью, рухнула на подушку и хохотала уже в нее. Я улыбался, водя кончиком пальца по ее спине. Какие красивые лопатки. Тонкая кожа. Позвонки. Шейка… Я убрал волосы с плеча, открывая шею.

— Знаешь, я бы хотел быть вампиром, — тихо признался я, подгребая Мари под себя.

Она посмотрела вопросительно.

— Тогда я бы тебя обратил, и мы жили бы вечно.

Мари стала серьезной.

— Я бы не хотела, чтобы ты был вампиром.

— Почему? Ты не хочешь жить вечно?

— Я боюсь покойников. — Неожиданно ее рука оказалась на моем члене. — К тому же у мертвых нет эрекции, — произнесла сладко, сжимая пальцы и лаская член.

Я толкнулся ей в руку, закрывая глаза.

— Я уже говорил, что люблю тебя? — выдохнул тихо.

— Ни разу, — нагло соврала она, целуя меня и усаживаясь верхом…

К утру мы выдохлись окончательно. Мари уснула у меня на плече. Ее рука лежала на моей груди, я поглаживал пальчики, иногда целовал в лоб. От нее пахло сексом и умиротворением. Завтра поговорю со Сьюзен и разорву наши отношения. Нельзя больше тянуть. Никому больше ее не отдам. Это моя женщина. Надо еще подумать о доме для нас и детей. Завтра займусь всем этим. Это будет моим подарком. Я еще раз посмотрел на спящую у меня на плече женщину, чтобы убедиться, что это не сон, что это действительно Мария, та самая Мария, о которой я мечтал столько лет. Думаю, мама поддержит меня. Билл… Ну а ему придется привыкнуть к той мысли, что его дети называют меня папой, а его женщина любит меня ночами. Хочется ему этого или нет. Я больше ее не отдам.

Часов в шесть к нам пришел Даниэль. Пришел на полном автомате, хныча и куксясь. Его несколько удивило мое присутствие в постели мамы, но ничуть не смутило. Он резво вскарабкался на кровать, потом привычно забрался под одеяло, взгромоздился ко мне на грудь, обняв ручками и ножками, и через несколько секунд засопел. Я попытался вспомнить, куда отшвырнул трусы, но… Рядом со мной спала моя женщина, на мне спал наш ребенок и это было так волшебно, что думать о глупостях, вроде трусов, совершенно не хотелось.

Проснулся я от звенящей тишины. Открыл глаза. Мари и Дэнни рядом не было. За окном вовсю светило солнце. Мои аккуратно сложенные вещи лежали на стуле, который стоял около кровати. Похоже в квартире никого нет — ни голосов, ни шума, никакого присутствия людей. Я потянулся и зевнул. Какой чудесный день! Какая волшебная ночь! Моя девочка. Только моя.

Да, в квартире действительно никого не было. Я вышел на кухню и посмотрел сквозь занавески в окно. Ирина гуляла с детьми на детской площадке во дворе. Я видел яркие комбинезоны пацанов, которые возились в песочнице. Насыпал кофе в кофеварку. Черт… Еще к Бригманну ехать. Сколько времени-то?

ТРИ ЧАСА???

И пятнадцать неотвеченных вызовов. Дерьмо…

Словно прочитав мысли, телефон завибрировал.

Билл.

Сейчас меня будут убивать.

— Да, — обреченно выдохнул я в трубку, готовясь к худшему.

— Ты в курсе, что у нас сегодня встреча с Бригманном, чтобы обсудить контракт? — сходу спросил брат. Голос напряжен.

— И че?

— Ни че! — рявкнул он. — Мог предупредить, что у телки зависнешь!

— С чего ты взял, что я у телки? — лениво почесал я живот.

— Потому что твои приехали в одиннадцать утра, а ты свалил из отеля еще ночью. Если тебя нет дома и тебя везде разыскивает Сьюзен, то дай-ка я угадаю, куда среди ночи понесся наш Казанова?

Я зевнул. Взял чашку с кофе и глубоко вдохнул бодрящий аромат.

— Я решил жениться, Билл.

Он хохотнул:

— Я когда-то сделал ту же ошибку. Теперь расхлебываю последствия.

— Кофе чудесный.

— У нас встреча в шесть, в семь мероприятие в ресторане. Оденься прилично. И почему бы тебе не завести личного секретаря?

— Билл?

— Что?

— Если меня не устроит контракт, и Бригманн не согласится на наши условия, я не буду ничего подписывать, извини.

— Я тоже. Нам надо встретиться и решить, что мы хотим, какие условия приемлемы, какие деньги нам нужны. Пока тебя не было, я набросал основные вопросы. Хочу, чтобы ты посмотрел.

— Хорошо. Я скоро буду. Ты на студии?

— Да. Буду ждать.

Я вызвал такси и выпил кофе. С лица не сходила дурацкая улыбка. Мари… Моя Мари. Набрал ее номер.

— Как ты, моя хорошая? — проворковал я в трубку, сам от себя не ожидая такого счастливого голоса.

— Мммм, — протянула она сладко и шепотом добавила: — С непривычки побаливает.

— Привыкнешь, обещаю, — ласково отозвался я. — Вечером я тебя полечу. Я буду очень-очень нежным.

— Как сегодня? — улыбнулась.

— Даже еще нежнее, — рассмеялся я. И вдруг вспомнил. — Черт, Мари! Я дебил! Я забыл! У нас с Биллом вечером встреча с инвестором, а потом мероприятие. Я освобожусь очень поздно.

— Плохо, — вмиг погрустневшим голосом сказала Мари.

— Я позвоню, ладно?

— Договорились. Желаю тебе удачи на переговорах. Хочу, чтобы у вас с Биллом все получилось.

Не дай Бог! — суеверно перекрестился я. Сегодня будет по-моему. А в мои планы подписание контракта не входит.

— Целую.

Я свалил из квартиры до того, как вернулись дети и няня. Почему-то было неловко смотреть ей в глаза. Надо прекращать так думать. Мы теперь одна семья. Скоро станем семьей. Очень скоро. Надо купить самое красивое кольцо. У Мари все будет только самое-самое. Моя самая лучшая женщина.

Кольцо, как и браслет, я купил в магазинчике «Картье». Консультанты узнали меня, спросили, понравился ли браслет моей женщине, а потом предложили на выбор несколько колец с бриллиантами. Я выбрал самое стильное и непафосное, пообещав заехать к ним еще раз с любимой женщиной, теперь уже за обручальными кольцами. Мне нравилось, как девушки суетились вокруг, как предлагали и расписывали товар, как улыбались и ненавязчиво раскрутили меня на круглую сумму. Я сунул бархатную коробочку в карман. Надо заехать домой и переодеться. Черт, хоть бы Сью свалила. Вечером поговорю с ней. И так до последнего оттягивал этот неприятный разговор, больше тянуть нельзя. Даже слов подбирать не буду. Скажу прямо — люблю другую, давай расстанемся. Правда, скандала и слез не избежать, но тут ничего не сделаешь. Черт, надо Биллу сказать обо всем. Нет, не так. Сначала я поговорю с мамой и посоветуюсь, как лучше сказать об этом Биллу. Она поможет, подскажет, придумает слова. Мама знает. У меня чувство, что я что-то украл у него. Но Мария давно уже свободна и непротив быть со мной. Так что с этой точки зрения я перед Биллом чист. Если бы они жили вместе, а я влез в их отношения и постель, — это одно, а когда брат женат на другой, а Мари совершенно свободна, то и спроса с меня никакого. Ну и что, что дети его. Все равно они считают отцом меня. Как-нибудь разберемся. Главное, чтобы от ревности его сейчас не переклинило. Брат всегда был жутким собственником, он всегда безумно ревновал Мари ко мне. Если у него еще остались чувства к ней, то крови он попьет. Будем решать проблемы по мере их поступления. Сначала расстанемся со Сьюзен, потом поговорим с мамой, затем сообщим обо всем Биллу, ну и как бы всё — жизнь с чистого листа.

Около дома в машине меня ждал брат. Неожиданно, я бы сказал… Билл вышел мне навстречу, едва я приблизился к подъезду.

— Я подумал, что надо прикрыть твою задницу. — Мы обменялись рукопожатиями.

— С чего бы такая забота? — хмыкнул я.

— Так… Просто… — Билл нервно закурил, протянув мне пачку.

— Для тебя это настолько важно?

Он пожал плечами.

— Я пойму это после сегодняшней встречи. Пока что у меня есть план действий и ряд требований. Хочу увидеть предложения инвестора.

Я затянулся.

— Билл, Бригманн родной матери не подаст.

— Я в курсе. Но глупо не попытаться взять у него хоть что-то.

— «Хоть что-то» меня не устроит. Я не буду на него работать. Я хочу работать только на себя.

— Аналогично. — Окурок спикировал в урну.

Мы поднялись в квартиру. Билл зашел первым. Нет, не потому, что я струсил и отправил его принимать огонь на себя. Наконец-то оформившееся днем решение обрело реальную форму и теперь требовало выхода, можно с поводом, можно без, но выхода. Черт, если бы Билл не приехал, всё было бы так просто.

— Билл, как я рада тебя видеть! — воскликнула Сьюзен.

— Отлично выглядишь! — тут же рассыпался в комплиментах Билл.

— Том, — обняла меня, чмокая в щеку. — Билл сказал, что ты сразу же поехал на студию. Я так волновалась.

Сью улыбалась так счастливо, а Билл при этом выглядел таким растерянным, что я и сам растерялся. Скандал отменяется? Да что же за мазефака такая!

— Том, костюм на двери в спальне. Я все приготовила на выход. Пригласительные на трюмо у зеркала. Не забудьте их, а то вас не пустят, — она засмеялась и унеслась в гостиную.

Я вопросительно посмотрел на Билла. Тот недоуменно пожал плечами.

— Утром она рвала и метала, — сказал шепотом.

— Видимо, все выметала, — не удержался от смешка. — Идем на террасу.

Билл протянул мне листы, исписанные кривым подчерком, где по пунктам разбил наши требования.

— Это примерные требования. Может, ты что-то подскажешь.

Я закурил и принялся изучать каракули брата. В целом, все было логично — авторские, лицензии, проценты от прибыли, творческая свобода. Билл расписал примерные финансовые затраты, условия по рекламе. Учел ошибки прошлого раза и подстраховался в этот. Бригманн на это не согласится даже будучи в коме.

— Томми, разменяешь мне сто евро на такси? — заглянула на террасу Сьюзен.

— Куда ты?

— Контролировать, чтобы все было хорошо на фуршете. Мы ждем много гостей. Среди них будут важные для нас люди. Поэтому я хочу, чтобы все было идеально.

Я кивнул, хотя мне было совершенно все равно.

— В кармане портмоне, там мелочь. Возьми.

Она бесшумно исчезла за дверью.

— Как? — пристально смотрел на меня брат.

— Мне все нравится. Давай прикинем, сколько с нас захочет получить Бригманн.

— Я думаю, он будет просить как обычно. Это стандартный контракт. Наша задача сторговаться до пятидесяти процентов.

— А сыром он срать не будет? — возмутился я. — Значит так. Первое. Мастер-запись наша.

— Вообще не обсуждается.

— Второе. Вся прибыль от продаж диска наша. Бригманну не дам ни цента.

— У него распространение, — с сомнением покачал головой брат.

— Я готов оплатить посреднические услуги между магазинами и нами. Не хочу опять иметь семнадцать процентов за полгода геморроя.

— Тогда он переложит расходы на запись на нас.

— Еще скажи, что он этого раньше не делал. Мы ему товар — он нам продажи. Все честно. Могу дать ему процент с продажи за хорошее распространение, чтобы мотивировать работу. Не больше пяти — семи. Даже это слишком жирно для него будет.

Билл рассмеялся.

— Мне нравится. Продолжай фантазировать дальше.

— Если они будут настаивать на сотрудничестве с известными продюсерами и активно кого-нибудь рекомендовать, то эта работа будет оплачиваться из кармана Бригманна. Не хочу, чтобы нам навязывали условия работы.

— Размер кредита?

— Надо смотреть на условия его возврата.

— Окей. Если процент будет большим, то мы отказываемся от игры в их игры. Тур?

— Здесь я еще не решил, как лучше сделать. Ты же понимаешь, что все отталкивается от затрат и того, какую сумму нам пообещают. Я говорил утром с Йоахимом. Он готов изучить предложенный нам контракт и убрать из него всё то, что высасывает дополнительные деньги. Поэтому наша задача обговорить основные моменты, получить контракт на руки и показать его нашему юристу.

— На том и остановимся.

— Он не согласится на такие условия, — поморщился Билл, забрав у меня листки и еще раз пробежав по строчкам глазами.

— Это его проблемы.

— Это наши проблемы, Том. Он инвестор, он дает нам бабло.

— Только ты ни черта не получишь! Хочешь выступать? Я организую.

— Я хочу стадионы.

— Будут тебе стадионы.

— Для этого нужны денег, а их у нас нет. Мы в долгах по уши!

— Опять? — округлил я глаза.

— Ну не по уши, — поправился брат. — Нам нужен хороший маркетолог, чтобы сделал анализ рынка.

— Я тебе и без этого расскажу, что надо рынку.

На террасу вбежала сияющая Сьюзен.

— Том! Томми! — Она смотрела на меня так, словно я только что осыпал ее золотом. — Ты не забыл! Томми! Не забыл!

Я судорожно соображал, что именно я не забыл. Она подошла ко мне, оплела руками шею и ласково произнесла:

— Спасибо за подарок. Не ожидала, если честно. Оно идеально! — Сью продемонстрировала нам кольцо у себя на пальце.

— У моего брата отличный вкус, — поддакнул Билл.

Я скрипнул зубами.

— Нам надо поговорить, — сказал жестко, намереваясь объясниться с ней немедленно, пусть даже при свидетелях.

— Вечером. Я сейчас убегаю. Ты не представляешь, что это значит для меня. Извини, что подсмотрела. Кольцо прекрасно!

— Сью…

— Вечером, дорогой. Всё вечером.

Сьюзен снова выпорхнула с террасы, а я сжал зубы посильнее, чтобы не начать материться. Кольцо Мари… Кольцо, которое я хотел подарить Мари! Я с трудом удерживал себя, чтобы не кинуться за девушкой и не отобрать кольцо. Спокойно, Том. Вечером порвешь отношения. Сначала откажешься от работы с ее отцом, а потом от нее самой. Тяжело, неприятно, но надо. Пусть это кольцо будет для нее последним подарком, на память. Я люблю другую. Какой бы последней скотиной я себя не чувствовал после этого, но так будет лучше для всех.

— Да ладно, подумаешь, увидела раньше срока, — ухмыльнулся Билл. — Пусть теперь всем хвастается.

Я мрачно глянул на брата.

— И не говори, что кольцо было не для нее? — изогнул он бровь. — Ты забыл про ее день рождения?

Забыл… Не для нее…

Билл вытянулся в кресле.

— Том, я не могу учить тебя жизни, сам слишком часто ошибался, да и ты все равно сделаешь по-своему, но послушай сейчас меня. Просто послушай. Когда-то, очень давно, рядом со мной была женщина. Она была очень хорошей, верной и надежной. Я очень ее любил. Потом я устал от нее, она стала тяготить меня своей хорошестью, раздражать надежностью, я искал повод, чтобы порвать с ней, целенаправленно избавляясь от ее присутствия в своей жизни. После нее у меня было много других женщин. Кто-то был лучше нее, кто-то хуже, но ни одна не была похожа на нее. Первое время я был в эйфории, как будто наконец-то дорвался до парка аттракционов и все никак не мог насладиться катанием на каруселях. Одна карусель мне приглянулась особенно. Я катался на ней, катался… Сначала нравилось, потом мне надоело, потом меня начало тошнить, я захотел сойти, но никак не мог этого сделать. Тогда я просто спрыгнул, покалечился, переломался, но выжил. Сейчас я чувствую себя моральным инвалидом, у меня нет никого, мой дом пуст, он разорен, из него ушло то, что заставляло меня возвращаться. Но самое главное, мне больше не нужны карусели.

— Ты хочешь ее вернуть? — Я постарался, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Билл отмахнулся.

— Я не об этом. Ты со Сью уже третий год. Она очень хорошая, верная и надежная. Не меняй ее на карусели. Сью искренне тебя любит, она многое делает для тебя, она готова сделать еще больше. Порвать отношения легко, восстановить их зачастую невозможно.

— Ты говоришь, как мать.

— В последнее время я много с ней общаюсь. Том, я очень хорошо тебя понимаю. Понимаю твои мысли, метания и поступки, я готов прикрывать тебя, но Сьюзен — твоя самая лучшая женщина. Не делай глупостей.

— Глупость я сделал давным-давно. Теперь я хочу ее исправить.

— Без Сью мы не получим финансирования.

— Мы его и так не получим. Бригманн никогда не согласится на наши условия.

Билл хитро улыбнулся.

— А если согласится? — поиграл бровями.

Я пожал плечами.

— Готов спорить на сотню, что нет.

— Идет, — очень довольно улыбнулся брат. — И все-таки подумай о том, что я тебе сказал. Сьюзен лучшая женщина из всех, что у тебя были.

Тут и думать не о чем. Я уже все решил.

— Том, надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор.

— Я тоже на это надеюсь.

Билл загадочно лыбился.

— Я что-то пропустил? — мне не нравилась вся эта внезапная игривость.

— Все хорошо. Я просто нервничаю перед встречей.

Без десяти шесть мы переступили порог некогда родного лейбла, который сделал нас звездами и который мы озолотили. Франк Бригманн, президент и генеральный директор Юнивёрсал Мьюзик в Германии, Австрии и Швейцарии, самый влиятельный человек в Европе, одним звонком возводящий людей на Олимп и скидывающий с него, часто рассказывал в интервью, что «Токио Отель» — золотая жила его компании, что это золотая курица, несущая золотые яйца. Только вот с нами тогда поступили так же, как поступают с выработанными жилами и постаревшими курами, — нас просто слили. Сейчас мы могли вернуться в эту компанию только на наших условиях. А на наши условия Бригманн никогда в жизни не пойдет. Я могу сколь угодно трахать его дочь, но факт остается фактом. Он бизнесмен, он ценит каждый цент, и если он кому-то дает этот цент, то потом возьмет сотню евро сверху.

— Ты список взял? — спросил я, поднимаясь в приемную.

— У меня хорошая память, — ободряюще улыбнулся Билл.

— Не прогибайся под ним.

— Он сам подо мной прогнется.

Ну-ну…

К моему удивлению, Франк встретил нас как дорогих гостей. Мы рассказали друг другу о планах на ближайшее будущее. При этом в возрожденной группе Бригманн видел огромный потенциал, ссылаясь на какие-то там исследования. Я немного офигевал от происходящего, потому что представлял всё несколько иначе. Мне казалось, что мы будем уговаривать, уламывать, доказывать, а он лишь раздраженно причмокивать, всем своим видом показывая, что идея — полное дерьмо. А потом настал момент икс, к которому мы так долго все готовились, — Билл предложил обсудить условия сделки. Я в предвкушении мысленно потер руки, намереваясь увидеть того самого Бригманна, которого знаю уже сотню лет.

— Вообще, я хотел бы увидеть ваши пожелания, — подался Франк вперед, стуча ручкой по столу. — У вас же есть пожелания?

— Да, конечно, — кивнул Билл. — Мы бы хотели сначала услышать предложение, чтоб скорректировать пожелания.

Франк важно откинулся на спинку кресла.

— Я предлагаю вам кредит на сумму семь миллионов на запись альбома, подготовку к мировому туру и промо. Понимаю, что деньги небольшие. Но при необходимости мы можем поднять планку до десяти миллионов.

— Условия? — Билл заинтересованно склонил голову.

— Кредит под четыре процента годовых на пять лет с возможностью досрочного погашения. Я думаю, это оптимальный вариант.

— А сверху?

— Полный карт-бланш на творческую работу. Все права ваши, я даже лезть не буду. Доходы от продажи дисков ваши. Расходы на тур и продвижение альбома учитываются. Моя цена — лейбл получает двадцать пять процентов чистой прибыли. Соответственно, все остальное ваше.

— Двадцать пять?! — в один голос переспросили мы с братом.

— Не надо хамить, — ухмыльнулся Франк, глядя на нас с Биллом поверх очочков. — По-моему, хорошие условия. В качестве бонуса могу еще предложить поддержку лейбла в других частях света. Обе Америки, Азия, Россия — полное продвижение по филиалам. Надеюсь, этот вариант вам будет интересен. Ну, по рукам?

— Я хочу посмотреть договор, — милейшим образом оскалился Билл в очаровательнейшей улыбке. — В целом, нам очень интересно это предложение, мы с радостью его рассмотрим, но после ознакомления с договором.

— Хорошо. Вот. — Он протянул нам папки с документами. — Мои юристы уже все подготовили. Внесите свои пожелания, и можете начинать работать.

Мы сгребли документы со стола. Да, при первом беглом просмотре, именно эти условия написаны в договоре. Ни черта не понимаю! Что все это значит? Должен быть какой-то подвох! Бригманн не может быть таким щедрым! Это все неправда! Обман! Ложь!

— Франк, а в чем ваша выгода? — отложил я папку в сторону. — Малый процент за кредит, минимальные требования…

Билл очень внимательно посмотрел на Бригманна.

— Я хочу рискнуть. Это мои личные деньги, а не деньги компании. Будем считать, что я считаю вас удачным вложением инвестиций.

Я снова уткнулся в документы. И что мне теперь делать?..

Потом мы пили дорогой виски и строили планы о мировом господстве. Вся надежда на Йоахима, который должен найти какой-то подводный камень в этом слишком хорошем ручье. Если я сейчас расстанусь с его дочерью, нас лишат этого чертовски выгодного контракта. Билл не простит. Никогда не простит. Никто не простит — ни Георг, ни Густав. Таких контрактов просто не бывает! Не с этим лейблом, не на этих условиях. Если я рву со Сьюзен, то лейбл рвет с нами. Блядь, меня связали по рукам и ногам. Я не хочу! Не хочу! Не хочу! Я люблю Мари! Сьюзен — контракт. Парни не простят мне Мари. Я потеряю брата. Господи, ну почему я такой придурок? Почему не решил всё хотя бы сегодня утром? Сейчас, зная, какие условия нам предлагает Бригманн, и, отказавшись от них, я потеряю вообще всё! Любимую женщину, брата, друзей! ВСЁ!

— У тебя странный вид. Словно тебе в носу кошачьим дерьмом намазали, — тихо шепнул мне брат в ухо. Мы ехали в лимузине Франка в ресторан, где должно было состояться празднование дня рождения Сьюзен.

— Это какая-то подстава, — устало буркнул я.

— Расслабься. Йоахим все проверит. Мы всегда можем отказаться от невыгодного контракта, тем более мы его еще не подписали.

Я качнул головой и откинулся на шелковые подушечки. Я все потеряю…

Праздник был в самом разгаре. Гости слонялись по залу с тарелками в руках, между ними сновала до неприличия прекрасная Сью. Кто-то зажигал на танцполе под веселые ритмы неизвестного мне бойз-бенда. Серьезные мужчины в костюмах о чем-то важно переговаривались. Франк сразу же ушел к ним, слава всевышнему, оставив нас с Биллом в покое. Мы с братом отправились к Георгу и Густаву, которые заняли столик в глубине зала, подальше от чужих глаз.

— Меня несколько смущают такие шоколадные условия сотрудничества, — скептически протянул Георг, после беглого просмотра договора. — Я не понимаю, какова реальная цена контракта…

— Всё наше, лейбл получает только двадцать пять процентов от чистой прибыли и берет на себя все расходы, — пояснил Билл.

— Ээээ, нет, — хмурился друг. — У каждой шоколадной конфеты есть цена, которую ты должен заплатить. Я не понимаю, в чем подстава данного контракта…

— Жаль, что у Бригманна только одна дочь, — вздохнул Густав. — Я бы женился на второй. Эх, такое приданное дают в нагрузку…

— Хочешь, эту уступлю? — огрызнулся я.

Густав засмеялся.

— Не зли его, — вальяжно протянул Билл, присасываясь к коктейлю. — Томми с утра не в духе. Ему поспать не дали.

Парни понимающе заржали. Я посмотрел на часы. Может быть, поехать к Мари? Она еще на работе. Заеду за ней, заберу, поедем домой. Я так по ней соскучился. Да и детей в последнее время совсем не видел, они, наверное, по мне соскучились.

— Ладно, мужики, — я отставил бокал и поднялся, — поеду. Неважно себя чувствую.

Билл сдержанно растянул губы и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что не собирается прикрывать мою очередную ложь.

— Томми, вы уже приехали! — Сью подлетела ко мне и повисла на руке. — Мальчики, вы видели, что подарил мне любимый? — Она хвастливо продемонстрировала им кольцо Мари. Я опять поймал себя на мысли, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не отобрать чужой подарок. — Красивое? У Томми идеальный вкус!

— Да, да! — закивали мои друзья.

— Но даже самое прекрасное кольцо не сравнится сегодня с тобой в красоте, — поэтично промурлыкал Георг.

— Только сегодня? — кокетливо наклонила головку, потом звонко рассмеялась, обнимая меня и целуя в щеку. — Хочу вас представить кое-кому, идемте.

— Я тут, — поджал ноги Густав, трогательно прижав салфетку к груди. Вид у него получился смешной до невозможности.

— А я буду Густава стеречь, пока он что-нибудь не натворил, — расправил грудь Георг.

Густав с видом дебила принялся зажевывать кончик салфетки.

— Плюнь каку, — строго велел Георг, пытаясь отобрать у Густава салфетку.

— Идиоты, — фыркнул я.

— Билл, хоть ты не будь таким безответственным! — обиженно выпятила губки Сью. — Я хочу вас представить Мареку Либербергу. Это глава крупнейшего концертного промоутерского агентства!

— Мы отлично его знаем, — отнекивался брат.

— Вот и хорошо! Заодно и поздороваетесь. Дядя Марек любит внимание. К тому же у меня на него виды. Давайте, хватит сидеть, пора работать.

— Сью, мы ничего еще не подписали, — осадил я ее пыл.

— Том, чтобы папа дал вам такие условия, я полгода ему доказывала, что вы того стоите. И ты сейчас хочешь меня подвести?

— Не надо на меня давить, — неожиданно для самого себя очень агрессивно рявкнул я.

— Я на тебя не давлю, — спокойно ответила Сью. — Здесь нужные люди и с ними надо поздороваться. Это все, что я от тебя хочу.

— Сью, я с тобой. Идем, — подорвался с места Билл. — Том устал, сама понимаешь, гастроли всегда отнимают много сил. Вот он и нервничает.

— Я понимаю, — закивала она, за рукав утягивая меня за собой.

Мы бродили по залу, общались с людьми, обменивались визитками. Я как-то очень незаметно подцепил пару клиентов себе на студию. Поболтал с герром Либербергом и договорился с ним о туре для своих ребят, точнее о включении нас в его базу. Старик хоть и берет много, но дело свое знает и деньги отрабатывает честно. Иногда к нам присоединялись друзья, мы пили виски, ржали друг над другом, и мне было удивительно хорошо и спокойно, как будто так и надо, так и должно быть, так было, есть и будет всегда. И если бы не Сьюзен, которая постоянно висла у меня на руке и выставляла напоказ кольцо Мари, то можно было бы сказать, что праздник удался…

— Том, иди сюда, иди! — манила меня к себе Сьюзен.

Я кивнул Биллу и подошел к девушке. Улыбнулся. После изрядного количества спиртного жить стало гораздо проще.

— Пойдем.

— Куда?

— Туда, — махнула рукой. — Да не бойся ты! — рассмеялась, увлекая меня за собой.

Я податливо передвигал ногами, одной рукой перехватывая ее за кисть, а второй избавляясь от бокала.

— Идем. Папа что-то хочет сказать, — шагнула она на небольшой подиум.

Я поднялся следом.

Фотографы! — мурашки пробежали по спине.

Нет, они и до этого сновали, но я держался подальше от Сьюзен и поближе к Биллу. Да, что, собственно, скрывать — я глупо прятался за братом, зорко следя, чтобы нас со Сью не сфотографировали вместе. Ну, в крайнем случае, скажу Мари, что Сьюзен тоже была на этом мероприятии и мы просто общались. А теперь мы стояли рядом. Она взяла меня под руку и очень счастливо улыбалась. Домой. Я очень хочу домой.

— Господа, минуточку внимания! — произнес в микрофон герр Бригманн. — Тихо! Тихо! Хотел бы сообщить вам одну приятную новость.

Все одобрительно зашумели. Я отступил на шаг назад в тень. Черт… Я ненавижу фотографов и журналистов.

— Время летит так быстро. Когда-то я взял свою ненаглядную Сьюзен вот такую маленькую, — он показал пальцами нечто маленькое, больше похожее на что-то неприличное, чем на живого ребенка, — на руки, а уже совсем скоро мне придется расстаться с ней. Да-да, таков удел каждого отца, который вырастил такую прекрасную дочь.

— Сью, можно я пойду? Мне что-то нехорошо, — сделал я жалобное лицо. — Давай дальше без меня.

— С ума сошел? Что значит без тебя? — сквозь улыбку зашипела она.

— …Моя малышка выходит замуж! — откуда-то издалека доносился голос Франка.

Алкоголь бродил по венам, давил на мочевой пузырь, отвлекал от происходящего на сцене. Я еще смутился: что за малышка, когда у него единственная дочь, и с какой стати она выходит замуж?

— Сью, я ссать хочу, — так же сквозь улыбку зашипел я.

— Хочу представить вам своего будущего зятя, — широким смелым жестом указал в мою сторону Франк.

И я обернулся, чтобы посмотреть на этого отважного человека, но сзади меня никого не было…

— Том, улыбайся, — рыкнула Сьюзен, приветливо кивая фотографам.

— Что? — уставился я на отца своей бывшей.

— Вы хорошо его знаете. Талантливый человек, гитарист…

— Что? — таращил я глаза, отказываясь верить своим ушам.

— Том Каулитц! — рухнула на меня железная балка. — Сьюзен и Том давно вместе и вот теперь решили пожениться!

Меня ослепили вспышки фотокамер.

— Что? — повернулся я к Сьюзен, нервно сглотнув.

— Потом, все потом, — цедила она, ласково глядя на меня и работая на камеры. — Улыбайся. Я беременна. Папа сказал, что или уничтожит тебя, или ты на мне женишься.

— ЧТО?! — поперхнулся.

— Не порть мне праздник. Если бы ты приехал утром, я бы тебе все рассказала. Потом поговорим, — умоляюще простонала она, прижимаясь ко мне телом, нежно глядя в глаза.

Нас снимали, снимали, снимали. Беременна? Я чувствовал себя приговоренным к расстрелу. Или папа меня уничтожит? Каждая вспышка — это выстрел. Выстрел в мою жизнь. Выстрел в мою любовь. Выстрел в мои отношения. Выстрел в мою женщину… Сотни выстрелов. Какова цена контракта? Я словно оцепенел, не в силах сдвинуться с места, возразить или что-то сделать. В нескольких шагах от меня стояли шакалы, готовые рвать мое мясо, только отвернись. Они что-то кричали, спрашивали, говорили, сливаясь в раздражающую какофонию, вспыхивая в глазах яркими белыми огнями. Хотелось закрыть уши и заорать что есть мочи, сорвать голос, рассыпаться на отдельные звуки. Билл смотрел на меня из толпы гостей — я чувствовал его тревожный взгляд. Георг и Густав радостно хлопали в ладоши и кричали что-то ободряющее — я слышал их сквозь гул чужих голосов. Нелюбимая женщина висла на моей руке. Ее отец широко улыбался. Он подарил нас своей дочери на день рождения. Цена контракта — моя свобода, моя любовь, моя семья, моя женщина. «Иначе папа тебя уничтожит»… В голове последними крупинками падали секунды моего счастья — Мари на работе… Она вот-вот узнает… Она не простит.

Глава 13

— Том, стой! Том! Остановись немедленно!

Всегда поражался тому, как эти женщины умудряются бегать на каблуках. Но останавливаться я не собирался. Иначе взорвусь от гнева и разнесу к чертям ресторан.

— Да стой же ты! — схватила она меня за рукав.

Я с силой дернулся, но вырваться не смог.

— Отвали! — процедил злобно, выворачивая руку, освобождаясь от захвата.

— Не отвалю! — столь же злобно отозвалась Сью, пытаясь перехватить меня другой рукой.

Я дернул ее за грудки и грубо втолкнул в первую попавшуюся дверь.

— Что?! — швырнул на диван, на котором сидели люди.

— Том! — взвизгнула она.

— Пошли вон! — заорал на присутствующих в комнате. Блядь, если мне сейчас хоть кто-то слово поперек скажет — убью, на хуй!

Компания, побросав микрофоны и выключив плазму, резво покинула комнату.

— Ну?! Я слушаю! — Казалось, из ушей и носа сейчас полыхнет огнем. Меня трясло от гнева. Я достал сигарету и закурил, наплевав на все запреты на стенах и мягкую обивку. Блядь! Мари, Мари, Мари… Только не это! Когда все стало так хорошо! Я столько лет этого ждал! Мари! Только не это!

— Успокойся! Я все объясню! — пролепетала она.

— Что?! Что ты можешь объяснить?! Как подставила меня?! Выставила полным мудаком?! Как сделала посмешищем?! Как сломала мою жизнь?!

— Ты просил, чтобы группа была! Я организовала!

— Кто тебя просил?! Херли ты тут феячишь, когда тебя никто не просит?!

— Ты хотел помириться с братом!

— Да я и без тебя с ним помирился бы! Кто тебя просил лезть в наши отношения?! Кто вообще тебя просил лезть в мою жизнь?!

— У нас семья!

— Нет никакой семьи! Уже давно ничего нет! Я не люблю тебя! Я не хочу тебя! Мне не нужно ничего от тебя!

— Но ты хотел от меня ребенка!

— Кстати, насчет ребенка! Можно узнать, когда ты умудрилась забеременеть и от кого?! Мы с тобой не спали месяца три!

— Просто живота еще не видно!

— Да что ты! Живота не видно?! А был ли живот?! Ты отцу тоже про беременность рассказала или у тебя был экспромт на сцене?! Не от того ли твой отец вдруг стал таким щедрым?! Купить меня решила?! Мы завтра же едем ко врачу…

— Я не буду делать аборт!

— Нееет, дорогая! Сначала мне сделают УЗИ и ДНК-тест на отцовство! При мне! Врач, которого укажу я! И если это мой ребенок, я заберу его у тебя и буду растить сам, а ты проваливай на все четыре стороны! Мне не нужна женщина, которая решает всё за меня! Которая принимает за меня решения! Которая за меня общается с моими друзьями! Которая выходит за меня замуж, не спросив моего согласия! Ты долго вообще думала?! Какого дьявола меня никто не спросил?! Я давал тебе повод принимать решения за меня?! Откуда ты взяла ребенка?! Почему ты молчала об этом три месяца?! Или ты мне рога наставляла, пока я деньги зарабатывал?!

— Да какие ты деньги зарабатываешь?! — вскочила Сью и подлетела ко мне. — Те жалкие центы? Ты даже не можешь себе позволить нормальную машину и дом! Пока мой отец не стал сливать на твою студию хоть какой-то музыкальный хлам, чтобы не дать подохнуть тебе с голоду, ты даже не мог позволить себе хоть раз в месяц сходить в приличный ресторан! Все крупные заказы — это дело моих рук! Всё твое бабло — это дело моих рук! Все ваши «гениальные» проекты, которые вы делали с Биллом, загнулись! А хочешь я тебе скажу, с чего бы твоя группа крашеных неудачников вдруг стала такой популярной? То, что ты поднялся, — это дело моих рук! То, что отец вам предложил, — это дело моих рук! Твоя сытая жизнь последние два с половиной года — это дело моих рук! Моих связей! Моих контактов! И если я никогда тебе не говорила об этом, то это только потому, что я не хотела тебя унижать. Я сделала тебя за эти два с половиной года! Я! Я добилась, чтобы у тебя было всё то, что ты сейчас имеешь, и я хотела дать тебе еще больше!

Я достал портмоне, выгреб из него все деньги и швырнул ей в лицо:

— Мне ничего от тебя не надо! Свали из моей жизни!

— Не свалю! Я слишком много в тебя вложила, чтобы сейчас свалить, отдав другой! Или думал, что я не знаю про то, куда ты постоянно бегаешь? Не знаю, что трахаешь бабу собственного брата? Как, нормально тебе? Совесть на копчик не давит? Кольцо-то ей, наверное, купил? Или думал, я не замечу, как твоя морда скривилась, когда ты увидел, что я его надела? Что ж дешевку такую взял? Денег на кольцо поприличнее не хватило?

— Пошла вон!

— Не дождешься! Или ты женишься на мне, или я тебя по миру пущу! Контракт видел? Думаешь, твои друзья простят тебе, что ты их славу и деньги променял на русскую проститутку?!

Я ударил. Неожиданно сильно. С размаху. Со всей злости. Ударил по стеклянной вазе с фруктами, стоящей на столе. Сьюзен отшатнулась от меня. Взгляд злой, ненавидящий. Руку пронзила боль, но я был взбешен до такой степени, что практически не почувствовал ее.

— Не смей называть ее так, — хриплым голосом произнес я. — Хочешь уничтожить меня? Вперед. А кольцо… Да, кольцо предназначалось не тебе, но ты можешь оставить его себе. На память. Я переночую сегодня у Билла, можешь забрать из моей квартиры всё, что посчитаешь нужным. А сейчас извини, мне надо ехать. С днем рождения, Сьюзен.

Я распахнул дверь и нос к носу столкнулся с Биллом.

— Том! — воскликнул он, налетев на меня. Его взгляд скользнул по моей окровавленной кисти. Лицо перепугано вытянулось. — Сьюзен!

Билл попытался пройти, но я жестко приложил его плечом, преградив путь.

— Ты все знал о сегодняшнем вечере, да? Поэтому был так уверен в контракте, да? Какой ты, на хер, после этого мне брат?

— Том… — отступил Билл.

— Пошел ты! Урод…

Я оттолкнул его со своего пути и быстрым шагом сбежал из ресторана. Как я вас всех ненавижу. Мари… Она не простит… Я потерял ее. Навсегда.

Я оценил всю тупость швыряния деньгами почти сразу же — на такси у меня не осталось ни цента. Поэтому я решил идти к Мари так, пешком, обмотав по дороге кисть носовым платком. Вроде бы ничего серьезного, лишь кожу рассек от удара, стекла в ранах нет. Впрочем, идея дойти из центра города до дома Мари была вполне себе гениальной, если не думать о расстоянии. Зато я надеялся проветрить голову, успокоиться и придумать слова в свою защиту. Мне постоянно кто-то названивал. Георг, Густав, Билл, мама… Я не обращал на это внимания, просто шел к своей женщине и все, перебирал ногами, шевелил извилинами, приводил мысли в порядок. Было уже заполночь. Газеты вовсю печатали тиражи со статьями о том, что дочь Франка Бригманна выходит замуж за Тома Каулитца, обсуждали правильность поступка богачки Сью и удачную партию для альфонса-Каулитца. Интернет-порталы и информационные агентства уже разместили все это в сети и вывесили фотографии. Я чувствовал, что пропал. Но это не страшно. Сейчас я приду к Мари и все ей объясню. Она поймет. Всё-всё ей расскажу, как на духу. Она простит. И больше не уйду от нее. Докажу, что принадлежу только ей. Заслужу ее доверие. На телефон упало смс с неизвестного номера. Мари? Я нервно открыл сообщение:

«Том, во сколько мы встречаемся? Крис»

Ответить.

«В смысле?»

Отправить.

Через несколько секунд телефон зазвонил.

— Привет, это я. Прости, у моего телефона села батарейка. Я не знаю, во сколько мы в аэропорту встречаемся. И мы поедем все вместе с водителем или каждый сам добирается? — тараторил Крис.

— В каком аэропорту?

— В смысле? У нас же завтра, выступление в Хельсинки. И сегодня мы вылетаем в шесть утра. Ты забыл что ли?

Твою мать…

— Том, нас заберут как обычно со студии или такси надо брать?

Документы дома…

— Я перезвоню. Не убирай телефон. И если ты не зарядишь свою трубку, я тебя кастрирую!

Так, самолет на Хельсинки в шесть-пятьдесят. Сейчас полвторого ночи. Надо заехать на студию, забрать документы на группу, мои документы дома. Вещи… тоже дома… И еще надо собрать группу по городу. Я позвонил водителю и попросил забрать меня с Шлос штрассе. До Врангель штрассе я не дошел пары кварталов.

Пока водитель ехал, я сидел на бордюре и медитировал над телефоном, размышляя, что делать. Позвонить Мари? Но в это время она возможно уже спит. Написать смс? Что именно ей написать? Если она все знает, то… Она бы позвонила. Мари бы обязательно позвонила. Значит, она ничего не знает. Пусть спит спокойно, а завтра я ей все расскажу. Сразу после концерта полечу к ней и все объясню.

«Я очень тебя люблю» — набрал сообщение. Нажал отправить. Сообщение пыталось долго уйти, а потом выдало ошибку. Я проверил баланс. Блядь… Что такое не везет и как с этим бороться?

Вопреки моему ожиданию Сьюзен не только никуда не убралась из моей квартиры, но и нагло спала в моей постели. Не обращая на нее внимания, я быстро переоделся, покидал чистые вещи в сумку, взял документы и собрался уйти, когда она преградила мне дорогу.

— Том, пожалуйста, нам надо поговорить, — взмолилась она, прислонившись спиной к двери.

— Я все сказал. Дай мне пройти.

— Том, выслушай меня.

— Мне некогда. — Я попытался ее отпихнуть, но Сью вцепилась в дверь.

— Пожалуйста, Том! Всё, что я сказала, — это неправда. Я просто хотела, чтобы ты…

— Мне все равно, — перебил я.

— А мне все равно, что у тебя другая! Я отлично понимала, на что шла, когда мы начали встречаться. Я знала, что все рок-музыканты часто изменяют своим женам. Изменяй — я не скажу ни слова, только не бросай меня.

— Боюсь, этот формат отношений категорически не устроит Мари. Она собственница и не будет меня ни с кем делить. Да и в моих планах нет ни слова о гареме.

— Том, ты не любишь ее! Зачем она тебе? Она же нищая, с двумя чужими детьми! Ты насытишься ею, а дальше что? Сейчас у тебя страсть, гормоны, в штанах свербит, а потом что? Нищета? Чужие горлопаны?

— Что тебе надо от меня? — устало выдохнул я.

— Я дам тебе всё! У тебя такие перспективы! Дам всё, что захочешь… — жалась она ко мне.

— Сьюзен, дай мне свободы, а. Это всё, что мне от тебя надо, — отодвинул я ее.

— Это неправда! Я нужна тебе!

— Дай мне выйти, я опоздаю на самолет.

— Я скажу папе…

— Хоть маме! Дай мне пройти.

— А Билл знает о том, что ты трахаешь его женщину? — она смотрела с вызовом.

— Во-первых, Мария давно свободная женщина. Во-вторых, Биллу нет до этого никакого дела.

— Ой ли… — язвительно улыбнулась, качнув головой. — Билл был бы непротив возобновить с ней отношения, насколько я знаю. А как ты думаешь, станет ли Билл общаться с тобой после подобного предательства? Ведь он всегда так боялся, что ты уведешь у него Марию. И сейчас ты воплотил в жизнь его самый большой кошмар. Ты пойдешь против брата? Лишишь его группы? Отнимешь у него любимую женщину? Оставишь детей без отца? Что скажут его сыновья, когда вырастут? Мм, Том? Ты уничтожишь брата?

— А это тебе лично Билл сказал или ты снова пытаешься выдать желаемое за действительное? Сью, я решу свои проблемы сам. Если ты хочешь донести до моего брата о моих отношениях с Марией, пока я не объявил о них официально, то можешь это сделать хоть сейчас. Мне все равно. А теперь извини, меня внизу ждет машина. Ключи можешь оставить в почтовом ящике, я вернусь и заберу их. Будь счастлива, дорогая, — я наклонился, поцеловал ее в щеку, отодвинул в сторону и вышел.

Как же я устал…

Я позвонил Мари утром, сразу же, как мы приземлились и прошли таможню. Она была бодра, весела и ласкова. Много шутила и ерничала. Я сначала хотел рассказать ей про вчерашнее, но потом передумал. Мари была на каких-то курсах повышения квалификации, вся на эмоциях, вся под впечатлением, я не стал портить ей настроение.

В обед она позвонила сама. У меня были переговоры, поэтому мы не смогли поболтать. Во время обеда я полазил по интернету, чтобы оценить масштаб бедствия. Публикаций много. Очень много. На фотографиях я был похож на кого угодно, только не на счастливого жениха. На некоторых изображениях мое лицо и вовсе было удивленно вытянуто. На нем так и читалось — what the fuck?! Главное пережить первые сутки. Потом будет легче.

Звонок от мамы застал меня в кафе, за сто восемьдесят третьей чашечкой эспрессо.

— Поздравляю, сынок. Несколько неожиданно узнать о твоей помолвке из прессы. — Голос звучал обиженно.

— Перестань. Нет никакой помолвки, — отмахнулся я.

— А о чем же сегодня весь день писали газеты и говорили по телевизору?

— В субботу или воскресенье я хочу представить тебе свою будущую жену. Надеюсь, что ты одобришь мой выбор.

— Сью хорошая девушка. Если она тебе нравится…

— Нет, мама. Я не про Сью. Я сделал предложение Мари.

— Хм! — усмехнулась она и спросила крайне удивленным голосом: — Мари? А Сьюзен? А пресса?

— А со Сьюзен мы расстались. Пресса несколько поторопилась нас поженить.

— Давно расстался?

— Вчера.

— Но сегодня…

— Так вышло.

— По-моему некрасиво вышло. Билл мне рассказал…

— Что он рассказал? — напрягся я.

— Сказал, что все выглядело в высшей степени отвратительно. Сказал, что ты орал на весь ресторан и вообще… Том, я много раз тебе говорила, чтобы ты разобрался со своими женщинами…

— Мам, не начинай. Я завтра зайду к тебе. Надо обсудить кое-какие вопросы. Я очень переживаю, как Билл отнесется ко всему этому. Он говорил, что вы стали больше общаться.

— Я больше переживаю из-за Мари. Как она отнесется к новости, что ты женишься на Сюзен? Девочка только ожила, и такой удар получить в спину.

— Я говорил с ней утром и в обед. Все нормально, мам.

— Ты уверен?

— Да. Я хочу после концерта полететь к ней, тогда и объясню всё. Вчера был кошмарный день. Я третьи сутки не сплю.

— Ох, Томми, Томми…

— Все будет хорошо, мам. Я все разрулю. Мне бы только с Биллом разойтись. Сейчас меня это тревожит больше всего. А с Мари я вечером поговорю, объясню, что это было недоразумение, она поймет.

Но поговорить вечером у нас не вышло. Я застрял в аэропорту, потому что над злосчастным маленьким Хельсинки повис такой густой туман, что я не мог разглядеть собственную вытянутую руку, выйдя из машины. Я сидел в Finnair Lounge[4] и ждал хоть какой-то информации о своем рейсе, на чем свет стоит ругая туман. Потом я решил посмотреть, как дела у моей девочки и наших мальчишек. Но как я ни пытался запустить сервис наблюдения, ничего не получалось — программа сообщала, что нет сигнала и просила подключить камеры обратно. Сказать, что я испугался, значит, ничего не сказать. В голове пронеслись тысячи мыслей. Мари уходила от меня, сбегала, пряталась. Я видел безжизненную квартиру, игрушку, забытую второпях, пустые шкафы. Я метался по улице, звал ее, судорожно названивал матери, друзьям, знакомым. Я искал ее… искал… и не мог найти… В холодном поту, я набрал номер Мари. Сердце бешено колотилось в груди, ушах, кончиках пальцев. Меня трясло… Я уже готов был нестись в Берлин пешком, если она сейчас не возьмет трубку.

— Ты уже прилетел? — спросила Мари с надеждой.

Я схватился за грудь и облегченно выдохнул.

— Том, с тобой все в порядке? — испуганно.

— Да… Да, любимая. Все хорошо. Я с тобой, — пробормотал я.

— Томми, ты уже в Берлине? — ласково настолько, что невольно улыбаюсь.

— Нет, я все еще сижу в Хельсинки… Здесь туман… Такое чувство, что я в капсуле, которую опустили в молоко. За окном ничего не видно. Вылет отложен до улучшения метеоусловий… Похоже, я всю ночь проторчу в этой дурацкой Финляндии.

— Не расстраивайся. Может, тебе просто не судьба сегодня попасть домой.

— Я долго не спал и очень устал.

— Что-то случилось? У тебя такой поникший голос.

— Нет, все хорошо. Мари…

— Да?

— А что с камерами? Я хотел…

— Ой, не надо о плохом! Алекс засунул в микроволновку машинку. Микроволновка заискрила и взорвалась.

— Александр не пострадал? — аж подпрыгнул я.

— Нет, испугался немного. Но от скачка напряжения в квартире сгорела проводка. У меня теперь нет ни телевизора, ни ноутбука, ни камер. Один холодильник чудом выжил.

— Это не страшно, починим. Главное, что ребенок не пострадал. Ты себе платье уже выбираешь?

— Какое платье?

— Как какое? Белое. Самое красивое. В выходные поедем к моей маме, и я представлю тебя в новом качестве — будущая фрау Каулитц.

— Я хотела в выходные съездить в «Сатурн» и купить технику.

— В «Сатурн» мы съездим днем, а вечером к маме. Как думаешь, твои родители не будут возражать против нашей свадьбы?

— Честно говоря, я давно уже не прислушиваюсь к их советам, поэтому, думаю, даже если они будут возражать, то это вряд ли как-то повлияет на мое решение, — рассмеялась она.

— Ты выйдешь за меня?

— Выйду.

— Ты будешь любить меня?

— Буду.

— Ты родишь мне принцессу?

— Рожу.

— Я очень тебя люблю, Мари. Ты моя самая лучшая женщина.

Утром в среду до меня дозвонился брат. Я клевал носом в кресле, вяло обдумывая пойти ли мне в душ, или в SPA-салон. Проблема в том, что, если я сейчас приму хоть сколь-нибудь горизонтальное положение, то вырублюсь на раз-два. Звонок близнеца меня немного взбодрил.

— Привет, истеричка! — хихикал Билл.

— У меня нет настроения выслушивать твои язвительные шутки, — буркнул я.

— Ой, какие мы нежные, — ржал он.

— Изыди, — огрызнулся я, намереваясь скинуть вызов.

— Слушай, истеричка, мне звонили с телевиденья. Зовут в передачу к непотопляемому Штефану Раабу. Редакторица била себя копытами в груди и клялась, что Штефан плохо спит, всё мечтает обсудить с нами возобновление нашей концертной деятельности. В общем, я дал согласие. Ты ведь завтра возвращаешься, да? Во сколько?

— Я в субботу днем возвращаюсь. А сейчас я в Москву направляюсь. У меня там в пятницу вечером концерт.

— Черт… Я бы не хотел идти к Раабу один… Там такой формат… А ты никак не можешь вырваться?

— Ты же знаешь, я человека пока не нашел, а в свете некоторых событий…

— Кстати, насчет «некоторых событий». Как твоя рука?

— Нормально. Только болит немного и чешется под болячками.

— На хрен ты вазы руками бил? Нельзя было ногой отфутболить?

— Это всё, что тебя интересует?

— Нет, не всё. Я хотел сказать, что не знал ничего. Сьюзен утром сказала, что хочет объявить о вашей помолвке, потому что под это дело на ее отца можно посильнее надавить и выбить условия контракта получше. Потом ты сказал, что собрался жениться… Кольцо это дурацкое… Я же помнил, что ты говорил, будто кольцо не ей, но как-то мозги отключились, два плюс два сложилось и, сам понимаешь... А когда лицо твое увидел там, на сцене, понял, что ты вообще не в курсе, что собрался на ней жениться.

— А ты знаешь, что Сьюзен беременная?

— Первый раз слышу. Действительно?

— Говорит, что да. Но я не поверю, пока сам не увижу тест на отцовство.

— А если это твой ребенок?

— Он не может быть моим. Физически не может быть моим. Я с ней не спал месяца три, если не больше. Думаешь, она три месяца гордо молчала, чтобы объявить это вот так вот?

В трубке повисла пауза, словно нас разъединили. Потом Билл очень тихо, с глубоким сожалением, сказал:

— А я так и не сделал тест на отцовство.

Я пожал плечами:

— Зачем? Близнецы все равно тебе не нужны. А я бы не хотел, чтобы моего ребенка воспитывал чужой человек.

— Типа опустил? — презрительно фыркнул Билл.

— Типа высказал свое мнение по имеющимся у меня фактам, — усмехнулся я. — Возьми с собой Йоахима, пусть соберет материалы на Тину. Думаю, что ее тебе тоже припомнят. Если будут что-то спрашивать про меня и Сьюзен, переводи все стрелки на меня, — ничего не знаю, ничего не видел, ничего сказать не могу, звоните Тому.

— Я обговорю до записи программы все условия.

— Очень мудрое решение. Если совсем будут клевать, сделай звонок другу. Я выйду в эфир. Договорились?

— Телефон не убирай далеко, а то опять все самое вкусное пропустишь.

— Мне бы поспать. Вырубает на ходу.

— Прилетишь и отоспишься.

— Угу… Отоспишься с вами…

В Берлин я смог вылететь только вечером, проторчав в аэропорту почти сутки. Поняв, что с перелетом моей группы в Москву будут проблемы, я отправил ребят в Россию на поезде, договорившись с организаторами, что их встретят. Мне же надо было попасть в Берлин — я боялся оставлять мою девочку надолго одну: неизвестно, знает ли Мари о проделке Сьюзен, звонила ли ей моя бывшая, не угрожала ли, как когда-то угрожала Тина. Еще я подумывал взять Мари с собой в ее родной город. В пятницу у нас концерт. Если улететь этой же ночью или в четверг утром, то у нас будет несколько дней на отдых в Москве.

В самолете я надеялся поспать хотя бы те злосчастные пару часов, что мы должны были лететь, заранее отказавшись от еды.

— Пресса? — улыбнулась мне стюардесса.

— Если только под голову подложить, — ухмыльнулся я в ответ.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами и улыбалась так, что, казалось, губы порвутся. Протянула кипу газет.

— А можно вас попросить немного виски? У вас же есть виски, да?

— Конечно, герр Каулитц, — благоговейным голоском промурлыкала она.

Ненавижу. Ну почему нельзя сделать вид, что ты меня не узнала?

Стюардесса принесла виски. Я вытянул ноги, намереваясь перед сном чуть-чуть выпить и посмотреть последние сплетни в свежем «Бильде». Интересно, они что-нибудь еще писали про меня и Сьюзен? Я, зевая, перелистывал страницы, а потом… Потом я чуть не вывихнул челюсть и подавился алкоголем. Со страниц «Бильда» на меня смотрела Мария, дети и я, собственной персоной!

— Ебать! — нервно протянул я, схватившись за телефон. Судорожно нашел контакт Норы и нажал вызов.

«Токио-Том скрывает семью!»

— Блядь! Блядь! Блядь! — матерился я на телефон из-за того, что вызов не проходит.

«Незнакомка подарила дикому рокеру близнецов?»

— БЛЯЯЯЯДЬ!!! Я убью тебя! Убью! БЛЯДЬ!!! Ты же обещала, сука! Ты обещала! — я долбанул кулаком с зажатым в нем телефоном по колену.

— В самолете блокируют связь, — осторожно подсказала мне соседка через проход.

— На хуй! — огрызнулся я. — Убью! Я ее убью! — взвыл в отчаянье.

В то время как все бурно обсуждают объявление о помолвке гитариста Tokio Hotel Тома Каулитца и дочери президента Юнивёрсал Мьюзик Франка Бригманна Сьюзен, в распоряжении редакции попали уникальные снимки — Том на прогулке с молодой женщиной и детьми. Не трудно заметить, что эта семья очень счастлива. Девушка смотрит на Тома влюбленным взглядом. Они постоянно держатся за руки, обнимаются и целуются, ни от кого не скрываясь. Том с удовольствием играет с детьми, как два яйца похожих друг на друга и на своего звездного отца.

Молодую мать, подарившую Тому парочку хорошеньких близнецов, зовут Мария Ефимова. Она много лет работала с группой в качестве переводчика и пиар-менеджера. По рассказам друзей, Том и Мария познакомились в Москве во время одного из визитов группы в Россию. Молодые люди сразу же понравились друг другу. Между ними вспыхнула любовь. Через полгода Том уговорил Марию оставить работу в московском издательстве и перейти на работу в группу в качестве переводчика. Много лет пара тщательно скрывала свои отношения. Было время, когда они разъехались, и Том попытался построить отношения с «золотой девочкой» Сью. Но, как видно по фотографиям, сегодня молодые родители снова вместе и совершенно счастливы. Однако остается непонятным один вопрос: «помолвка» со Сьюзен Бригманн — это удачный пиар-ход перед запланированным возвращением группы Tokio Hotel на сцену или Том Каулитц действительно оставил свою семью и годовалых близнецов ради выгодного во всех отношениях брака с дочерью главы Юниверсала?

Фотографии… Очень много фотографий… Я, дети, Мари. Я целую Мари. Я играю с детьми. Мы все вместе. Красный шарик. Браслет. Увеличенная фотография Мари, где она смотрит на меня, не видя, что ее снимают, про которую Нора сказала, что видит в ее глазах любовь. Сука! Ты же обещала! Ты обещала мне, тварь! Так, надо выдохнуть и успокоиться. Ближайшие полтора часа я все равно ничего не могу сделать. Я огреб проблемы с Биллом раньше времени. Его раскатают с этой сатьей у Рааба! Поехать к матери и поговорить с ней? Я посмотрел на дату публикации. Газета утренняя. Мари уже в курсе. Даже если она не читала статью, журналисты достанут мою девочку. Надо забрать ее с той квартиры и перевести в безопасное место. Сука, я убью тебя!

— Нора! Блядь! Я просил тебя! Ты мне обещала! Ты мне клялась! — орал я в трубку, идя по терминалу к таможенному контролю.

— Каулитц? Ты о чем?

— Не прикидывайся дурой!

— Я не понимаю, о чем ты?

— Я придушу тебя! Я сейчас приеду в издательство и придушу тебя!

— Том! Не ори! Что случилось?

— Сука! Как ты могла так подставить меня?! Я просил! Я очень просил!

— Каулитц, я вторую неделю грею задницу в Тунисе. У меня отпуск. Я не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь?! А как фотографии, которые ты мне отдала и копии которых ты себе не оставила, оказались опубликованными в твоей сраной газете?!

— Бля… — застонала она. — Том, миленький, Том, это не я, клянусь! Том! Черт! Том! Это не я! У нас стажер в отделе, наверное, его посадили за мой комп… Том, клянусь…

— Сука, как ты могла меня так подставить? Мари сейчас затравят! Ты не понимаешь этого, идиотка?! Как ты могла? Я доверял тебе, а ты!

Я сбросил звонок и набрал Мари.

— Мари, ты где?

— На курсах. А что?

— У тебя все в порядке?

— Да. Что-то случилось? У тебя такой голос взволнованный.

— Я приеду к тебе, хорошо? Хочу поговорить.

— Приезжай, конечно. А ты разве не в Москву собирался?

— Я ночью или рано утром вылетаю. Хочу, чтобы ты полетела со мной. Взяли бы пацанов, погуляли по городу.

— Извини, но у меня работа, я не могу так просто взять и уехать. Во-вторых, у нас тепло, а в Москве в это время еще снег не сошел и грязно. Не думаю, что мальчикам будет полезна смена климата в их возрасте. Да и Дэнни, если честно, сопливится, боюсь, что мы его московской слякотью окончательно простудим.

— Хорошо. Я только предложил. Тогда я могу поговорить с мамой, она побудет с мальчиками, а ты могла бы отдохнуть…

— Томми, милый, у меня работа. Курсы. Если я сбегу с них, меня уволят.

— Я хочу побыть с тобой.

— Давай дождемся выходных и побудем вместе. Я уже договорилась с Ириной. Она возьмет мальчиков к себе на выходные. У нас будет два дня и целая бессонная ночь.

— Хорошо. Я сейчас к маме заеду, а потом сразу к тебе, договорились?

— Буду ждать тебя, дорогой.

Разговор с мамой вышел вполне себе обстоятельный. Она сказала, что Билл был у нее днем и видел статью в «Бильде». Сначала он повозмущался по поводу коварства Тины и мастерства художника, что так четко подделал фотографии. А потом мама дала ему конверт, который я оставил у нее на хранение.

— И как он отреагировал? — осторожно спросил я.

Мама поморщилась, покачала головой и не менее осторожно ответила:

— Он не пришел в восторг.

— Он сам мне ее отдал, — упрямо процедил я.

Мама вздохнула:

— Том, я отлично знаю, что ты чувствуешь к этой женщине…

— Она, между прочим, мать твоих внуков!

— Я знаю. И еще я знаю, что ты любишь ее. Но брат у тебя один, и вы слишком похожи. Вы говорите одинаково, думаете одинаково, совершаете одинаковые поступки. Вы любите одинаковых женщин. Я очень тебя прошу, при общении с братом, тщательно выбирай выражения. Мне совершенно все равно, с кем из вас она останется, хоть втроем живите, если не можете ее поделить, помни только об одном — брат у тебя один, роднее и ближе у тебя никого нет. Ни одна женщина не стоит того, чтобы из-за нее враждовать с братом. Ты умеешь договариваться с ним, ты много лет был его ангелом-хранителем, я всегда могла рассчитывать на тебя. Подумай, как объяснить ему ваши отношения.

Слова матери звучали крайне неприятно. Я поджал губы и прищурился.

— Не ты ли сватала нас с Мари? Чуть ли не в одну постель укладывала?

Мама ласково улыбнулась и, как в детстве, потрепала меня по голове:

— Ты очень ее любишь. Мари достойна твоей любви. Я не прошу тебя отказаться от нее ради Билла. Я прошу тебя контролировать свои слова. Ему сейчас будет тяжелее всех.

— Он сам за это боролся.

— Иногда жажда разрушений внутри нас сильнее разума.

— Я боюсь за Мари. Точнее, за наши отношения с Мари. Она ничего не знает про Сьюзен, а я не могу ей об этом сказать. Я соврал Мари, когда сказал, что мы расстались со Сью. Это вышло случайно. Я просто в тот момент сказал это и всё…На свою голову. А потом много раз хотел разорвать отношения со Сью, но… Понимаешь, Бригманн не простит мне, что я бросил его дочь, он очень ее любит и всячески балует. Я не сильно с ним завязан по бизнесу, но если он захочет меня убрать, то уберет, как блоху с собаки. Он даже не заметит, что я исчез. Не будет ни гастролей, ни песен, ни-че-го. Со мной все разорвут отношения. Мне все будут отказывать, меня будут опасаться, словно я болею чумой. Он разорит меня, растопчет. И это не только в Германии. Это в Европе, Штатах, Азии, России и Южной Америке! Куда бы я ни поехал, он не даст мне жизни. Мама, он уничтожит меня! Сьюзен так и сказала — или я женюсь на ней и получаю золотые горы, или мной подотрутся и спустят.

— Почему бы тебе не обсудить эту ситуацию с Мари?

— Что я скажу? Что три месяца дул ей в уши? Что искал предлоги для ссоры со Сьюзен, а та, как назло, ни одного повода мне не давала? Что ее отец организовал нам контракт, от которого я не могу отказаться, потому что друзья не поймут? Что меня будет ненавидеть брат-близнец, потому что его дети называют меня папой? Что передо мной стоит выбор — или она, нищета и ненависть друзей, или Сьюзен, карьера, деньги, слава? Знаешь, что у меня на одной чаше весов? Она и любовь к ней — всё! А на другой — Сьюзен, Билл, Георг, Густав, наш шоколадный контракт с Юнивёрсалом, карьера, деньги, слава, дорогие машины, огромные дома, красивые счета в банках, сцена, визжащая толпа, программы на телевиденье, шикарные номера в отелях, всеобщее обожание и поклонение! Целый мир будет стоять передо мной на коленях! Отказавшись от всего этого в пользу Мари, я потеряю брата и друзей, которые не простят мне упущенных возможностей. А согласившись… потеряю Мари.

— Невелика потеря, — легкомысленно махнула рукой мама. — Зато у тебя будет всё.

— А зачем мне всё, если ее не будет?! — возмутился я. — Кому я подарю этот гребаный мир? Что я буду с ним делать в одиночестве?

— Я не очень понимаю, что ты хочешь от меня услышать? Если все так плохо, то зачем ты сделал Мари предложение? Женись на Сьюзен. Она так рвется за тебя замуж.

Я недовольно скривился и покосился на маму.

— Я люблю Мари и не люблю Сьюзен.

— Ммм, кошка хочет съесть рыбку да не хочет промочить лапки?

— Кошка готова промочить лапки… Только раскатают ту кошку по асфальту, если она вздумает перебежать дорогу на пути к рыбке.

Она улыбнулась и обняла меня:

— Господь помогает морякам в бурю, но рулевой должен стоять у руля. Помни, какое бы решение ты не принял, ты все равно останешься моим самым лучшим и самым любимым сыном. А Билл твой брат. И чтобы он тебе ни говорил, он все равно, как и я, очень тебя любит. Что касается Мари, то поговори с ней, объясни всё. Она поймет.

— Она решит, что я ее предал так же, как предал Билл, когда женился на Тине.

— Но ты-то на Сьюзен не женился. Или ты уже передумал?

— Я не хочу жить с женщиной, которая не позволяет мне быть мужчиной.

— А где гарантия, что Мари не будет делать так же?

— Ей я прощаю некоторые маленькие недостатки, — рассмеялся я.

Мама покачала головой и улыбнулась по-доброму.

У Мари в квартире во всех окнах горел свет. Я улыбнулся. Очень приятно осознавать, что тебя ждут. Я поднялся на ее этаж, открыл дверь своим ключом и прислушался. Тишина. Лишь в ванной шумит вода и иногда раздается детский смех. Мои мальчишки купаются. Я оставил верхнюю одежду в прихожей и тихонечко прокрался в ванную, приоткрыл дверь и вошел. Сюрприз не получился. Вместо Мари на коленях перед ванной сидела какая-то блондинистая девица. Я даже растерялся. Дэнни заметил меня первым, загалдел «папа» и протянул ручки. Девица обернулась, и я вздрогнул от неожиданности — длинные темные волосы Мари были отрезаны едва ли не под ноль и выкрашены в белый цвет. По макушке к шее шел невысокий розовый гребень. Я даже не знал, как на это отреагировать. Мари улыбнулась и поднялась. В затылок ей светила лампа, отчего ее уши вдруг четко выделились. И я как-то очень отдаленно отметил, что они прозрачно-розовые и с голубоватыми венками. Эта мысль натолкнула меня на другую мысль, не менее важную, — я никогда не обращал внимание на ее уши.

— У тебя уши розовые, — ляпнул я.

— Было бы странно, если бы они были зелеными, не находишь? — ухмыльнулась она.

— Я хотел сказать, что тебе очень идет новая прическа, — кое-как справился с эмоциями.

— Классно, да? — провела она по бритому затылку. — Я решила, что если у меня начинается новая жизнь, то надо что-то в себе изменить. Вот, изменила прическу.

— Не слишком радикально?

— Думаешь, надо ирокез покрасить в красный? Меня цвет фуксии тоже немного смущает.

Мари крутилась передо мной, демонстрируя практически лысую голову.

— Клёво вышло, — поддержал я ее. — В целом, мне нравится. Просто неожиданно.

— Хотела сделать тебе сюрприз.

Я улыбнулся и обнял ее:

— Отличный сюрприз, я впечатлен, — коснулся мягких губ. Мари охотно ответила. — Ты моя плюшевая, — погладил по затылку.

— Тебе правда нравится? — с надеждой посмотрела она мне в глаза.

— Цвет фуксии тебе необычайно идет, — честно соврал я. Не могу же я сказать, что в шоке от того ужаса, что сейчас поселился на ее голове.

— Ты на пять минуточек или до утра?

Я игриво закатил глаза, словно что-то высчитывая.

— А как бы ты хотела?

— Ох, ты даже вообразить не можешь, как бы я хотела.

— На самом деле мне в восемь надо быть в аэропорту. Крайний срок — восемь-тридцать. Но это совсем крайний срок, и лучше приехать до восьми.

— Оооо, да ты выспишься, — заулыбалась она.

— Не знаю, не знаю, — покачал я головой, томно посмотрев на Мари.

Наверное, это был тот самый вечер, о котором я буду вспоминать на смертном одре. Мы купали детей, брызгали друг на друга водой и много смеялись. Мари улыбалась так искренне и так счастливо, что у меня от счастья кружилась голова. Вытащив мальчиков из ванной, я капризно надул губы и потребовал, чтобы меня так же помыли. Мари улыбнулась и… начала медленно снимать с меня одежду. Я расслабленно наблюдал за ней, раздумывая, где будет та черта, которую она не решится переступить. Мари смотрела мне в глаза, когда ее руки расстегивали мои джинсы. Она потянулась за поцелуем, когда на мне осталась последняя деталь одежды — трусы. Она мыла меня тщательно и очень аккуратно, массировала кожу, расслабляла мышцы. Я сидел на дне, сложив ноги по-турецки, и получал истинное удовольствие от скольжения ее пальцев по своему телу. Мари смеялась, что-то рассказывала, иногда дурачилась, наклонялась за мокрым поцелуем. Я ловил ее руки, смывал пену и целовал в ладони. Уже в самом конце к нам присоединились дети и с радостью отмыли папу от грязи дороги.

— Ты очень красивый, — сказала она тихо, промокая мое тело полотенцем.

— Ты считаешь меня достойным быть твоим мужем? — взял я ее за запястья и осторожно поцеловал.

— Зачем тебе быть моим мужем? Ты же столько проблем из-за этого получишь.

— Мне нравится смотреть на то, как ты просыпаешься. А когда ты засыпаешь, я ловлю твое дыхание, чтобы дышать с тобой в унисон. У меня никогда и ни с кем такого не было.

— Ты сейчас влюблен и, как любой влюбленный, слеп. Что будет, когда твоя влюбленность пройдет?

— У меня было четырнадцать лет, чтобы прозреть. Видишь, все только усугубилось.

Она покачала головой и дернула плечом:

— Я боюсь, что нас осудят.

— Я спрячу тебя от всех. Главное, не переставай верить мне, — обнял ее и поцеловал в макушку.

Мари улыбнулась.

— Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, и не исполняют даже возможного. Шекспир, по-моему.

— Для тебя авторитет какой-то Шекспир или твой мужчина?

— Ну куда какому-то Шекспиру до великого Тома Каулитца? — рассмеялась она. — Подожди, я поищу для тебя халат. Если ты в него влезешь, конечно.

Ужинали мы тоже вместе. Я кормил Алекса, а Мари — меня и Даниэля. Алекс еще пытался покормить то маму, то брата, выходило это крайне скверно, зато удивительно смешно, поэтому весь ужин мы вчетвером хохотали, как ненормальные. Господи, я очень хочу, чтобы так было каждый вечер, чтобы Мари сидела рядом, сюсюкалась со мной, чтобы дети смеялись, а любимая женщина тянулась за легкими поцелуями.

После ужина мы перебрались в спальню. Честно говоря, я держался из последних сил, чтобы не заснуть. Глаза закрывались сами собой, а голоса то и дело уносили из реальности. Мари лежала у меня на плече, я гладил ее по руке. Близнецы делили мою еще неуснувшую шкуру.

— Ты уже решила, куда мы поедем? — зевая, спросил я.

— А ты куда хочешь?

— В тепло и с пляжем. Чтобы упасть и никто не трогал.

— Я никогда не была в Африке.

— Я был. Там плохо и холодно. Мне не понравилось. — Я снова распахнул пасть.

— Прекрати зевать, — пихнула Мари меня, в бок тоже зевая.

— Я не спал больше трех суток.

— Так спи!

— Боюсь.

— Чего?

Я страдальчески посмотрел на Мари и проныл:

— А вдруг они меня разорвут?

— Не разорвут, — улыбнулась она. — Может только ребра переломают.

— Я люблю тебя, — с трудом отозвался я, понимая, что больше не могу сопротивляться сну.

— Я знаю, — провалилось в темноту.

Мне снилось, что на меня все время что-то падает, и я куда-то проваливаюсь. Чтобы не сорваться в пропасть, приходилось балансировать на тонкой грани не понятно чего. Причем я лежал на этой грани — половина моего тела явно желала испытать всю прелесть гравитации, а вторая отчаянно за что-то цеплялась. Иногда из темноты до меня долетали какие-то удары, достаточно болезненные, между прочим. Я инстинктивно отодвигался, понимая, что еще чуть-чуть и сорвусь в пропасть, а потом меня начал кто-то звать. Я мотнул головой и… едва не навернулся с кровати.

— Тихо, тихо, — зашептала Мари, упираясь коленями в матрас и не позволяя мне свалиться. — Вставай, такси скоро будет.

Я испуганно осмотрелся. Поперек кровати спали мальчишки. Причем Дэнни водрузил на меня ножки, а Алекс занял все подушки и сопел мне в ухо.

— Осторожно, — улыбнулась Мари.

— Они спали тут? — свесил я ноги и обхватил Мари за талию.

— Да, вы как-то так одновременно отключились, я не стала трогать детей.

— Меня всего избили, — пожаловался я.

— Тссс… — зашипела она. — Если они сейчас проснуться, то ты и позавтракать не успеешь. Так что лови момент.

— А можно я заменю завтрак другим десертом? — посмотрел на нее снизу вверх.

Мари игриво закусила губку.

— Я хочу много, долго, с чувством, чтобы наслаждаться каждым твоим вздохом.

— Мммм… Устроим, — замурлыкал я, развязывая поясок халата и целуя кожу живота.

— Нет, сейчас ты можешь устроить только минутную случку. Я поговорила с Ириной, она заберет детей на выходные, и мы проведем время вместе. Только ты и я. Долгая ночь. Всё воскресенье. Если хочешь, то и всю субботу, — растягивала она слова, а я чувствовал, как член наливается. — Когда ты прилетаешь?

— Ближе к обеду. Я могу сразу же к тебе приехать, если ты не против.

— Совершенно не против.

Мари опустилась передо мной на колени и горячо поцеловала.

— Я буду очень тебя ждать, — жарко прошептала.

— Черт, — простонал я. — Это будут самые длинные сорок восемь часов в моей жизни.

— Только ты и я. Секс всю ночь. Пока хватит сил, — голосом змея-искусителя проговорила она.

— Ты и я. Всю ночь. Хватит сил, — как зачарованный повторил я, отдаваясь поцелую.

Черт! Это будут самые длинные сорок восемь часов в моей жизни!

Глава 14

За что люблю Москву — за ее ночную жизнь. Всегда, приезжая в этот город, мы кутили до бессознательного состояния. Я был здесь с группой, был с братом, пару раз был один. И всегда это были мои самые лучшие дни. Но сегодня мне не до гулянок в московском клубе. Сразу же после концерта я уехал в отель. Мне нужен ноут и хороший доступ в интернет, чтобы посмотреть он-лайн трансляцию шоу Рааба с Биллом. Ужасно волнуюсь.

— Ты на связи? — спросил Билл немного уставшим голосом.

— Да. Я нашел Pro 7. Главное, чтобы скорости соединения хватило. Йоахим с тобой?

— Со мной. Я обговорил с редакторами ряд вопросов, которых мы не касаемся.

— Думаешь, поможет?

Он выдохнул мне в ухо, и я понял, что Билл курит.

— Ты сам в это веришь? Я вообще не понимаю, почему облажался ты, а отдуваюсь я.

— Утром я предложил тебе отказаться.

— Угу, — недовольно. — Что мне сказать про группу? Йоахим контракт проверил давным-давно. Там нет никаких подводных камней.

— Не знаю. Учитывая, что я послал Сьюзен, я бы про группу сейчас вообще не заикался.

— А ты сам что думаешь?

— Бригманн не отдаст нам контракт без Сьюзен. А работать с ней в команде я не хочу.

Билл фыркнул и снова затянулся. Я ждал его комментария. Комментария не поступило. Мы так и не обсудили мои отношения с Мари. Это висело в воздухе и требовало прояснения.

— Ладно, пойду на грим. Тут клёвая гримерша. Деловая такая, глазками стреляет прикольно.

— Главное, чтобы морду тебе нарисовала хорошо.

— Ты переживаешь за меня? — Я так и увидел, как он изгибает бровь.

— А то! Сделает из тебя урода, а мне потом отдувайся.

— Боюсь, что отдуваться за тебя придется мне. Будь на связи, — быстро проговорил Билл и отсоединился.

TV Total началось в час ночи по московскому времени. Я заказал в номер водки, закуски и приготовился к публичной порке. Все-таки надо было вечером улететь обратно в Берлин. Брату нужна моя помощь, а я могу быть только мысленно с ним.

— У нас в гостях Билл Каулитц! — после пятиминутной болтовни наконец-то выдал Штефан и платформа, на которой он восседал, стремительно понеслась влево, чтобы встретить моего брата.

Заиграла музыка нашего последнего хита, и брат спустился по лестнице совершенно волшебный — тонкий, стильный, холеный. Одет очень просто: в костюм стального цвета, который идеально сидел по фигуре. В каждом движении столько изящества и аристократизма, что я невольно им залюбовался. Все ж близнец у меня ничего получился, с претензией на симпатичность.

— Привет! Рад тебя видеть! — Они обменялись рукопожатиями.

Билл сел в неизменное кожаное кресло цвета детской неожиданности, и платформа резво вернулась на место.

— Твоя фамилия в последнее время не сходит со страниц газет и журналов. Такая бурная жизнь?

Билл улыбнулся.

Я знал, что брат мысленно считает до пяти. Скорее всего, он сейчас отшутится.

— Не больше, чем обычно.

— Ну, не скажи! — воодушевленно изрек Штефан, и камера сделала наезд на кипу газет у него на столе.

Рааб принялся показывать объективу последние сплетни и комментировать их. Комментарии были хоть и едкие, но не сильно обидные, а местами и вовсе смешные.

— Вот тут написано, что вы работаете над новым альбомом. Решили тряхнуть стариной?

— Да, мы обсуждали вопрос воссоединения группы, но пока говорить об этом слишком рано.

— Чем хотите удивить в этот раз?

Штефан заходил с разных концов, выспрашивая Билла о планах на группу и альбом, витиевато уводя беседу в сторону и возвращаясь обратно. Билл мастерски отбивался, всячески демонстрируя полнейшую доброжелательность. Я хотел уже расслабленно выдохнуть, когда случилось оно! Рааб взял очередной номер «Бильда» и коротко зачитал заметку обо мне и Мари. Я затаил дыхание, на автомате выпив рюмку водки.

— Мне немного странно, что журналисты так преподнесли эту информацию, ведь всем хорошо известно, что не твой брат, а именно ты жил с Марией, но сейчас я вижу эти фотографии и сильно удивлен. Действительно ли твоя бывшая жена родила от твоего брата-близнеца, будучи в отношениях с тобой?

Билл натянуто рассмеялся.

— Я не могу запрещать людям фантазировать.

— Но тут и фотографии есть! Ты их видел? — Штефан протянул брату газету.

— Да, видел, конечно. Хорошая работа. Качественная.

— Злые языки утверждают, что именно неверность твоей супруги стала причиной разрыва ваших отношений.

— Это семейное дело, не думаю, что кому-то из присутствующих в студии интересна эта тема.

— Напротив! Это очень интересная тема! — не унимался Рааб. — Утром мы встретились еще с одной твоей бывшей супругой. Посмотри, что мы записали.

Билла показали всего на мгновение. Он широко улыбался. Глаза холодные.

Экран мелькнул, и появилась Тина. Только ее тут не хватало!

— Я отлично знаю эту русскую. Она всегда охотилась за большим кошельком, всегда была карьеристкой. Она вцепилась в Билли мертвой хваткой. Но ей было мало, поэтому долгое время они жили втроем, и русская изменяла Билли с его братом. Том за ней как щенок таскался — всегда рядом, всегда вместе. Когда Билли всё узнал про отношения Марии с Томом, был жуткий скандал. Том уехал из их дома. Но отношения с русской на этом не прекратились. Чтобы Билли ничего не подозревал, Том закрутил роман со Сьюзен Бригманн. Вы же знаете, он недавно отказался на ней жениться из-за этой русской! А потом Мария залетела от Тома. Они пытались замять это, скрыть, но Билли узнал. Я рада, что наконец-то все узнали об ее отношениях с Томом. Надеюсь, что Билли стойко перенесет такой удар.

— Ох уж это женское коварство, — прокомментировал Штефан, вернувшись в кадр.

— Да, — кивнул Билл. — Я бы хотел получить эту запись и передать ее моему адвокату. Думаю, ему будет, с чем поработать.

— Так кого нам поздравлять с рождением сыновей? — настаивал Рааб на ответе. — Тебя или Тома?

Билл хитро посмотрел в камеру и довольно улыбнулся:

— После подобных подробностей, я должен серьезно поговорить с братом. Теперь я и сам сомневаюсь, чьи это дети.

— Будешь делать тест на отцовство? — как будто в шутку рассмеялся Рааб.

— Почему тебя это так интересует? — расплылся в улыбке Билл.

Штефан небрежно пихнул пачку газет:

— Сейчас это всех интересует.

— А ты сам как думаешь? — соскакивал он с темы.

Рааб опять рассмеялся.

— Я при этом не присутствовал, чтобы делать подобные прогнозы. Не уходи от ответа, Билл. Ты будешь делать тест на отцовство?

— Не вижу в этом необходимости. В любом случае, близнецы носят нашу фамилию и являются членами нашей семьи.

— А по нашим сведеньям, Мария записала их на свою фамилию, — скромно пробубнил Штефан.

— Это ничего не меняет. Близнецы находятся под моей защитой. Всё остальное — это наше семейное дело.

— Не правда! — вдруг раздался выкрик из зала.

Это было явно не запланировано, потому что взгляд Штефана забегал по каким-то ключевым точкам. Видимо, там сидели редактора, работающие в зале, у которых он пытался получить ответ, что за хрень случилась в прямом эфире. Билл тоже пытался рассмотреть оратора.

— Не правда! Вспомни, как она унижала тебя!

Камера выхватила из зала… Да чтоб тебя черти в аду сварили!

— Тина Каулитц, жена Билла! Несколько неожиданно, — взволнованно сообщил за кадром Штефан. — Дайте женщине микрофон. Мы рады, что ты все-таки нашла в себе силы прийти.

Подонок! Он устроил Биллу очную ставку в прямом эфире! Рейтинг повышает!

— Билл сейчас защищает эту развратную женщину, — наконец-то дорвалась до микрофона Тина. — Честь семьи, все дела! Какие высокие слова! Но все это неправда! Они расстались, а Мария начала преследовать его. В день, когда мы с Биллом женились, Мария инсценировала похищение детей, обвинила меня в подлоге документов! Если он выступит против нее, то она надолго сядет! Еще она устроила покушение на меня! Она везде меня преследует и грозится убить.

В кадре появился Билл. Он вопросительно смотрел на кого-то из зала, потом кивнул и повернулся к Штефану. Йоахим! Там же должен быть Йоахим!

— Я хотел бы… — попытался перебить ее Билл.

— Когда Том узнал, что я все знаю, про их отношения с Марией, то избил меня до полусмерти! Билл был тому свидетелем! Есть показания врачей!

Ситуация явно выходила из-под контроля.

— Билл, ты хочешь это прокомментировать? — повернулся к нему Рааб.

— Да, конечно. — Он махнул рукой.

К столу подошел Йоахим и показал пухлую папку:

— Мой клиент не хотел доводить дело до суда, надеясь разрешить возникшую конфликтную ситуацию мирным путем, но поскольку обвинение произнесено публично, мы вынуждены возбудить дело о защите чести и достоинства фрау Ефимовой и передать все материалы дела в полицию.

В зале повисла тишина.

— Вы серьезно? — удивленно уставился Штефан на нашего адвоката.

— Члену моей семьи публично предъявлено очень серьезное обвинение в том, чего он не совершал. У нас собрано достаточно доказательств невиновности Марии. Я не позволю, кому-либо оскорблять ее.

— Так мы стали свидетелям очень сложных отношений в семье Каулитц. А пока с нас всех берут отпечатки пальцев, вы, дорогие телезрители, посмотрите рекламу! — протараторил, смеясь, Рааб. И началась обещанная реклама.

Я закурил и сделал несколько глотков из бутылки. Меня трясло так, что челюсти сводило. Хорошо, что у Мари нет телевизора, и она не видела всего этого. Билл молодец! Отлично продержался! Телефон на столе ожил и на дисплее высветилось имя брата.

— Ты был великолепен, — искренне восхитился я.

— Я тебе завтра яйца оторву, — устало сообщил Билл и повесил трубку.

Мне не только ты яйца оторвешь, если быть уж совсем честным.

Хотелось позвонить кому-нибудь и обсудить шоу. С Биллом сейчас нельзя говорить, он не в состоянии общаться, да и после передачи, видимо, ему будет с кем поговорить. Позвонить маме? Нет, лучше Мари. А потом спать. Завтра у меня будет самый лучший день.

Разговор с Мари был похож на секс по телефону. Она как раз уложила детей и, по ее уверениям, легла спать, чтобы завтра быть полной силой для встречи со мной. Мы обсудили, как проведем полдня и вечер. Отвезем детей к Ирине, потом заедем к моим родителям, а потом уже… Я хотел сделать ей сюрприз. Она, наверное, сто лет не была в кино, поэтому, во время разговора с ней, я выбрал по интернету кинотеатр и заказал нам билеты на последний ряд. Можно было бы сделать еще кое-что… Я подумал, что было бы здорово заказать для нас зал и попросить украсить его воздушными шариками. Нет, будет пошло. Кольцо надо еще купить. А то как же я к ней без кольца заявлюсь. Все эти пункты я отмечал в ежедневнике по ходу беседы, наслаждаясь ее голосом, смехом, шутками. Она говорила мягко, тягуче, кокетничая, намеками. По проводам шел ток. Он проникал в вены, наполнял тело желанием. Мы говорили об очень интимных вещах, и я неожиданно понял, что впервые говорю с женщиной об этом. Мне нравилось играть в ее игру, нравилось чувствовать себя слегка возбужденным, нравилось, как фантазия рисует, что я буду делать с ней завтра. Долго. Сладко. Страстно. Я буду ее любить. Буду оберегать. Буду заботиться о ней каждый день. Задаривать подарками. Баловать. Я буду очень ее баловать. Я подарю ей на свадьбу дом. Большой. Светлый. Мы посадим у окна розовые кусты. У нас будут еще дети. Я сделаю всё, чтобы она никогда не пожалела о том, что вышла за меня замуж. Моя самая лучшая женщина. Через двенадцать часов я буду дома. Через двенадцать часов я буду с тобой.

Самолет коснулся земли, и я улыбнулся. Вот и дома. Следующая поездка только через пять дней. Я не выпущу тебя из постели, пока не насыщусь. В животе приятно потягивало от возбуждения. Обворожительно улыбнулся стюардессе, когда она проскользнула мимо меня к выходу. Я такой голодный, что, кажется, сейчас изнасилую от счастья весь мир. Коснулся рукой кармана, в котором лежала бархатная коробочка с кольцом. В Москве цены неприличные донельзя, но сейчас мне бы не хотелось мотаться по Берлину в поисках подходящего кольца, а это понравилось. Оно словно ждало меня на витрине, призывно подмигивая голубым бриллиантом. Мари оно обязательно понравится. Оно как будто специально создано для нее.

Я распрощался с группой, попросив водителя развести ребят по домам, ибо были они после вчерашнего не так, чтобы очень трезвые. Забавно наблюдать за ними. Когда-то мы были точно такими же. Также бухали всю ночь, также пугали в аэропортах таможню опухшими хмурыми лицами, также добирались до дома на автопилоте. Сейчас я не хотел думать ни о группе, ни о деньгах, ни о документах, я хотел думать только об одной женщине — Мари. Я хотел думать о том, как мы проведем сегодня время, какой у нас будет ночь, как завтра утром я буду целовать ее спящую, а она будет жаться ко мне и нежно улыбаться. Моя самая лучшая женщина.

Открыл дверь и вошел, скидывая сумку в угол к двери. Хотелось пройти в гостиную незаметно, закрыть ей глаза, но меня засекли…

— Папа! — взвизгнул Алекс, некстати крутившийся в коридоре, и радостно кинулся мне навстречу.

Из гостиной раздался еще один не менее радостный писк, и я услышал, как к нам со всех ног летит Дэнни.

— Арррр! Кто это? — страшным голосом зарычал я, отчего Алекс едва не выпрыгнул из шкурки, пританцовывая и смеясь.

Я подхватил пацаненка и высоко подкинул. Дэнни дергал меня снизу за штанину и требовал такого же полета. Я перекинул Алекса через плечо, подхватил Дэнни и «полетел» в гостиную:

— Вжжжжжж! Пристегните ремни! Мы взлетаем! Вжжжж!

Близнецы визжали от удовольствия и лупили меня ногами по почкам, а я мысленно молился, чтобы Алекс не соскользнул с плеча и не спикировал головой на паркет.

Я застыл на пороге гостиной, словно внезапно превратился в соляной столб. Меня буквально пригвоздило к месту. В правое ухо мне взвизгивал Алекс. В левой руке дрыгался Дэнни. Передо мной стоял Билл, гордо и слегка удивленно повернувшись в мою сторону. У окна стояла Мария. Солнце светило ей в затылок, и я снова обратил внимание на ее розовые уши.

— Папапапапа! — галдели близнецы. Я отпустил Даниэля и перехватил поудобнее соскальзывающего с плеча Александра.

— Ты ведь так не хотел, чтобы я сюда приходил, — не то спросил, не то просто сообщил мне Билл.

— Да мне-то что? — фыркнул я и на автомате пощекотал мягкий животик. Алекс засмеялся, ухватился за мои пальцы. Даниэль принес новую машинку. Начал показывать. Я не знал, что делать. Мари так и стояла у окна, переплетя руки на груди, и не делала никаких попыток подойти ко мне. Я чувствовал себя человеком, который долго таскал чужие каштаны, а теперь его поймали на месте преступления. Брат всё ей рассказал. Это конец.

— Мари, я все тебе сказал и мое предложение в силе, не смотря ни на что. — Билл покосился в мою сторону. Его пальцы бессознательно теребили ремешок куртки. — Детям будет лучше в родном доме. Я не хочу, чтобы они росли здесь, в этом нищем районе. Да и у меня больше возможностей, чем у тебя. Детям нужны хорошие условия, хороший дом, хорошая школа, здесь ты ничего им не дашь. Нужно, чтобы о них кто-то заботился, чтобы их мать была рядом, а не вкалывала круглосуточно.

— У детей хорошие условия, хороший дом и будет хорошая школа. О них заботится хорошая няня… — зарычал я, задетый за живое.

Билл резко перебил:

— Детей должна растить мать, а не няня! — Взгляд быстро отводит. Смотрит куда-то в сторону и вниз. Если бы Билл был волком, то, даю голову на отсечение, сейчас бы он скалился и прижимал уши.

— Но Мари нужна была работа! — с вызовом ответил я.

Билл усмехнулся, потом опять повернулся к Мари, расправив плечи и приосанившись:

— Наигралась в любовь с моим братом? Отомстила мне? Удовлетворила свое любопытство? Молодец. Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

Брови Мари возмущенно изогнулись, глаза расширились, а рот приоткрылся.

— Она никуда не пойдет. — Я чувствовал, как в венах бурлит кровь, разнося по телу гнев. Но у меня на руках сидел Алекс, и я сдерживал себя, как только мог, боясь напугать ребенка.

— Это не тебе решать! Это моя жена и только я решаю, куда и с кем она пойдет. Комната для детей готова.

Билл говорил жестко, быстро, отрывисто. Где-то в глубине сознания, я понимал, что он всего лишь пытался произвести впечатление на Мари. Но я-то отлично знал, что именно он чувствует. Потому что я чувствовал то же самое — ревность, неуверенность, боязнь ляпнуть лишнее и всё окончательно испортить. Казалось, что мы идем по минному полю, и каждый следующий шаг может стать последним. Я мельком глянул на Мари, пытаясь сообразить, на чьей она стороне. Мне нужна ее поддержка, ее одобрение, хотя бы разрешающий взгляд. Мари щурилась и сжимала губы в нитку.

— Мари не твоя жена. Она моя женщина. Ее дети называют меня отцом, — постарался ответить я спокойно и уверенно, но голос предательски проваливался.

— Ее дети — мои дети. Она мать моих детей и моя жена. И сейчас я хочу, чтобы она собрала свои вещи и вернулась домой.

— Мари никуда не пойдет! Она останется здесь! Она будет со мной!

— Ничего, что я тут стою? — достаточно громко спросила Мари.

Я крепко прижимал к себе Алекса. Казалось, если я его отпущу, то отпущу ее. Сердце тяжело бухалось в груди, болело физически. У меня, наверное, дрожали руки. Очень хотелось куда-то сесть. Или хотя бы прислониться, чтобы не упасть.

— Мари, если тебя надо поуговаривать, или что ты там себе навыдумывала, говори сразу. Давай быстренько пройдем весь ритуал твоего возвращения, и закончим на этом, — нервно улыбнулся Билл, видимо ожидая, что мы сейчас дружно посмеемся над его остроумием.

— Ты вообще себя слышишь? — Мари цедила слова, зло прищурившись. — Я сказал… Я решил… Поуговаривать… Ты слышишь, что говоришь? Дом тебе мой не нравится? Тебя сюда приглашали? Район тебе не нравится? Твоим мнением кто-то интересовался? Работа тебе моя не нравится? Может быть это ты меня содержишь? Кормишь? Поишь? Одел? Обул? Кто дал тебе право выражать свое мнение там, где тебя его не спрашивали? Пойдем домой? Вот мой дом! Ты что себе вообразил? Ты кем себя вообразил?

— Мари, я хочу, чтобы ты вернулась домой, — в голосе слышалась просьба. — Детям нужен отец.

— Отец? — аж задохнулась она от возмущения. — Отец?! Отец, который чуть не посадил их мать?

— Вчера была передача… Ты же видела, да? Йоахим к понедельнику готовит документы для полиции и суда… О защите твоей чести…

Мари взмахнула руками и заметалась по комнате.

— Я тебе кукла что ли? Захотел — закинул за диван, захотел — вытащил? Думаешь, пыль смахнул и всё? Мальчик новой куклой наигрался? Другую захотел? Но искать новую долго, а я сойду до того момента, пока ты себе куклу получше, помоложе, поинтереснее не найдешь мне на замену?

— Нет, ты все не так поняла. Детям нужен отец, много места для игр. Они скоро вырастут, и тут им станет тесно.

— Господи, ну твое-то какое дело?! — простонала она.

— Билл, тебе лучше уйти, — тихо предложил я, видя, как Мари все больше и больше заводится.

— Только после тебя! — огрызнулся он.

— Тебе лучше уйти, — повторил я медленно.

— На каком основании? — заорал. Алекс вздрогнул и повернулся на громкий голос, намереваясь зарыдать. Дэнни прижался ко мне, и я был вынужден присесть, чтобы обнять напуганного ребенка.

— На том основании, что это моя женщина, ты ее расстраиваешь, и я хочу, чтобы ты ушел из нашего дома.

— А ты… — Мари повернулась ко мне. Адреналин резко ударил мне в виски. Я опустился на одно колено — мне нужна дополнительная точка опоры. Близнецы обняли меня за шею, капризно пыхтя. — Ты… — Она задержала дыхание. Ноздри раздулись, в глазах боль и обида.

— Я все тебе объясню! — поторопился я предупредить ее.

— И мне тоже! — влез Билл.

— Я хотел сегодня все сказать…

— Да-да! Я очень хочу узнать, как ты посмел дотронуться до моей жены.

— Ты… — хмыкнула она, глядя мне в глаза. — У тебя было достаточно времени, чтобы все мне рассказать. В реальности ты гораздо хуже Билла. Он, по крайней мере, не лгал мне так подло и цинично.

— Мари, я объясню…

Она подошла и забрала у меня детей.

— Конечно. Когда-нибудь, — улыбнулась мягко.

— Пожалуйста, я хочу с тобой поговорить! Я все тебе объясню. — Я преградил ей путь.

— Объясни всё своему брату сначала. Дай я пройду.

— Мари, — схватил за плечи.

— Том, я не хочу сейчас ничего слышать. Давай поговорим завтра?

— Сегодня, — уперто сказал я. Торопливо достал кольцо из кармана. — Мы поговорим сегодня. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, матерью моих детей.

Мари смотрела на кольцо и не делала никаких попыток взять его. Билл прожигал меня взглядом, наверное, мысленно убив уже много раз самыми извращенными способами.

— Я правда хотел с тобой поговорить обо всем этом сегодня, — тихо сказал я, пытаясь поймать ее взгляд.

Мари болезненно поморщилась, словно решаясь.

— Давай завтра, — сдалась нехотя.

— Нет, я и так оттягивал этот разговор, как мог. Мы поговорим сегодня. Подожди меня на детской площадке. Пожалуйста. Я все тебе объясню.

— Хорошо. Я подожду тебя на детской площадке, — кивнула.

Я протянул ей кольцо. Уголки губ дрогнули. Она накрыла мою руку своей.

— Потом… — едва слышно.

— Иди. Я быстро. Я догоню тебя.

— Догоняй, — снова кивнула.

Ее рука почти невесомо прошлась по моей спине. Мари ткнулась лбом мне в плечо, и я тут же ухватился за тонкую кисть. Сжал ее и поцеловал в запястье.

— Я догоню. Я сейчас… Я быстро. Верь мне. Пожалуйста, только верь мне.

— Догоняй, — прошептала. — Я буду ждать.

Резко развернулась и ушла, уводя детей за собой.

Я подождал, пока входная дверь хлопнет и повернулся к брату. Нам надо поговорить. И я сделаю это здесь и сейчас.

— Билл, если помнишь, год назад я пытался помирить вас с Мари…

— Да, а еще я помню, как ты убеждал меня последние месяцы, чтобы я не совался к Мари! — бычился брат.

— Ты злился, бесился и орал. Ты орал, что она тебе больше не нужна. «Пользуйся, брат! Можешь забирать ее обратно! Эта старуха мне не нужна!» — вопил ты. Так вот, я ее забрал! — Меня передернуло от воспоминаний, как я бегал между ними и старался прочистить мозги, помирить — одна тут же начинала рыдать, второй начинал истерично визжать.

— Ты не имел права ее трогать! — он ударил меня основаниями ладоней по плечам. — Она всегда была моей! Что бы я тебе не говорил, она всегда была и будет моей! Я хочу, чтоб она вернулась!

Я коротко ударил его в живот. Билл охнул и согнулся пополам.

— Ты опоздал! Я забрал ее! И больше не отдам тебе! Ни тебе, никому не отдам! Я люблю ее и хочу, чтобы она была со мной!

В бок прилетел удар. Не сильный, но достаточно болезненный. Я отшатнулся к стене.

— Мне плевать, что ты там себе навыдумывал! Я хочу, чтобы она вернулась! И она вернется! Мари никогда не полюбит тебя! Ты достоин только жалости! Она не будет любить тебя! Жалость! Только жалость!

— Не в этот раз! — пнул я его.

Билл схватил стул и с разворота приложил его об меня. Руку прошила боль. Если бы не стена, я бы точно свалился.

— Урод! Ты слишком много на себя берешь!

Мы схватили друг друга за одежду.

— Я год выводил ее из депрессии, — шипел я ему в лицо. — Я год содержал и оберегал их. Я потратил четыре месяца, чтобы приручить ее и добиться взаимности. Я очень многое пережил с ней за этот год. И сейчас эта женщина будет моей женой. Моей законной женой. Потому что я люблю ее…

Билл рассмеялся. Его смех был подобен скрежету ножа по стеклу. Он пробирался под кожу, заставлял сердце холодеть и сжиматься.

— Это моя женщина, Том. Она всегда была моей. Она уходила, возвращалась. Она останется моей. Я даже прощу ей интрижку с тобой…

— Не утруждай себя.

— Она любит меня, а ты всего лишь ее нелепая месть мне. — Он резко оттолкнул меня от себя. — Она отлично знала, что делать, чтобы вернуть меня. Поэтому оставь Мари в покое. Все это лишь ее игра. Поверь, я знаю, что говорю. Я очень хорошо знаю эту женщину.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Говори, что хочешь, это ничего не меняет. Я видел ее глаза. И я больше никому не отдам свою девочку. Даже тебе.

Я развернулся и спокойно пошел к выходу. Плечо невыносимо болело. Я сжал и разжал пальцы — только бы брат не сломал мне руку…

— Она вернется ко мне! — донеслось мне в спину. — Любая мать хочет, чтобы рядом с ее детьми был их отец!

— То-то наша мать до сих пор живет с нашим отцом. Извини, Билл. Не в этот раз, — крикнул я прежде, чем захлопнул дверь.

Трясло так, словно кто-то подключил меня к розетке. А что если Билл прав? Что если Мари действительно использовала меня, чтобы заставить его ревновать? Неееет, не может быть… Она бы раньше это сделала. Значительно раньше. Когда они только расстались. Я же помню ее взгляд в тот день, когда Билл женился, как она забилась на сидении в машине. Помню, что дед говорил ей. Я же видел ее слезы в те дни. Она бы раньше стала играть на ревности Билла. Тогда почему сейчас не взяла кольцо? Хотела отказать? Не захотела делать это при Билле? Черт, ну почему мой брат вечно все портит?!

На детской площадке Мари и мальчиков не было. Я обошел наш небольшой двор, потом обогнул дом — Мари нигде не было. Дошел до бульвара. Там была еще одна детская площадка, более оборудованная, они часто на ней гуляли. Я набрал ее номер. Вызов идет, но трубку никто не берет. Забыла телефон дома? В голову начинали лезть очень плохие мысли. Я остановился, глубоко вдохнул.

Догоняй…

Нет. Куда она с двумя детьми пойдет? Она же не больная, в самом деле… Да и зачем? Хотела бы уйти, давно бы ушла.

Я буду ждать…

Слишком легко согласилась. Нет… Да… Мари слишком легко… Я набрал номер мамы.

— Мари не звонила сейчас? — спросил я без долгих церемоний.

— Нет. Что-то случилось? — взволнованно спросила мама.

— Нет, все хорошо, — как можно беспечнее рассмеялся я. — Если она к тебе приедет, дай мне знать.

— Том, что случилось?

— Все хорошо, мама. Все очень хорошо, — пробормотал я.

— Вы приедете?

— Да… Обязательно… — Отсоединился. — Если я найду ее.

По спине гулял холодок. Я мысленно прокручивал в голове ее последние действия. Она слишком легко согласилась. Она очень агрессивно говорила с Биллом, а потом почему-то очень быстро согласилась в разговоре со мной. И это касание… Этот неожиданный тычок головой мне в руку… Судорожный вздох… Если она еще хоть раз попытается оставить меня, я привяжу ее к постели и подожгу дом!

— Ирина, добрый день. Мария не звонила сегодня?

— Нет, мы вчера с ней попрощались.

— Что сделали? — откуда-то издалека донесся мой голос.

— Попрощались. Она полностью рассчиталась со мной. Так жалко… Я очень полюбила ее и детей. Она была лучшей моей хозяйкой. Том, я хотела…

— В смысле попрощались?

Ирина осеклась.

— Она разве не сказала, что улетает? — вкрадчиво спросила.

— Куда?

— Домой.

— Когда?

— Да вот… У нее днем самолет… Она не говорила? Я хотела…

Мне подрубили ноги. Я рухнул на землю на колени.

Догоняй…

Я догоню. Догоню, черт бы тебя побрал!

Такси… Сколько времени я потерял? Дьявол! На хрена я ее отпустил? Сам отпустил! Лично! Идиот! Я несся к дороге, проклиная себя, на чем свет стоит. Сам! Лично! Идиот!!! Собственными руками! Я выскочил на шоссе, едва не угодив под колеса. Такси… Как назло не вижу ни одной машины. Хоть кто-нибудь, пожалуйста, остановитесь! Пожалуйста! Любые деньги, если мы ее догоним! Идиот! Какой же я идиот! Она же не успела уйти. Билл, сам того не зная, задержал ее. А я отпустил… Моя птичка улетела. Я сам открыл ей окно… Сам! Своими руками! Рядом остановилась машина.

— Что случилось? — тревожно смотрел на меня брат, опустив стекло.

— Пошел на хуй! — заорал я на него.

Билл нахмурился на секунду, потом кивнул на пассажирское сидение.

— Садись.

Я распахнул рот, чтобы еще что-нибудь ему сказать, но Билл жестко приказал:

— Садись, мы теряем время.

Я рванул к двери, забрался в машину, и брат утопил педаль газа в пол.

— Куда она поехала? Вокзал? Аэропорт?

— Аэропорт.

— Догоним.

Он ловко маневрировал между машинами, которые двигались непрерывным потоком, но мне казалось, что мы едва тащимся.

— Ты быстрее можешь? — злился я на его медлительность.

— Не могу. Я уже одними штрафами не отделаюсь. Меня прав лишат.

— Это все ты виноват. Зачем ты ей рассказал?

— Что именно?

— Про Сьюзен, про передачу, про всё?

— Я ничего ей не говорил. Она сама все знала.

— Да?! Если она все знала, почему же не ушла раньше?! — Я готов был вцепиться ему в глотку. Как он смеет мне врать?

Билл мельком глянул на меня.

— Том, она все знала. Я тебе клянусь. Как она могла не знать, если об этом орали на каждом углу газеты, писали в интернете, показывали по телевизору? Около ее дома были журналисты. Неужели ты не видел их?

— Она ничего не знала! Она бы сказала! Устроила бы мне истерику! Закатила скандал! Обвинила бы во всем! У нас все было так хорошо, а ты всё испортил.

— Подожди, а Сью… Как Мари относилась к тому, что ты живешь со Сьюзен? Или ты ей… — Билл покосился на меня и нервно хихикнул. — Ты ей сказал, что расстался со Сью? Твою мать… Я все понял… Ты мутил с обеими. От Сьюзен ты бегал к Мари, а от Мари — к Сьюзен. Сью мне говорила, что чувствует, будто у тебя кто-то есть, а я еще выгораживал тебя. Собственными руками себе могилу вырыл. Вот дерьмо! Когда она подстриглась?

— Какое это имеет значение? — насупился я.

— Большое. Как Мари прокомментировала подобную стрижку?

— Сказала, что у нее начинается новая жизнь, и она хочет обновлений.

— Когда она подстриглась?

— На этой неделе… Во вторник или среду… Может днем в четверг… Я ее в четверг вечером увидел.

— В четверг? — приподнял Билл бровь.

— В четверг.

— Ты же в Хельсинки завис.

— Не важно.

— Через Берлин в Москву лететь удобней?

Я не стал отвечать. Билл рассмеялся.

— Вообще, я тебя поздравляю, ты — дебил. Тебе баба своей стрижкой проорала, что она на грани, а ты тупо продолжал верить, что у нее все хорошо и она живет в святом неведенье.

— Ты такой знаток женской психологии? — огрызнулся я.

— В отличие от тебя, я читаю разные журналы. Если бы ты делал то же самое, то мы бы сейчас не летели, как сумасшедшие, за сбежавшей от тебя женщиной.

— Ты говоришь чушь.

Билл снисходительно ухмыльнулся.

— Точно дебил. Неужели ты не знаешь, что по статистике бОльшая половина женщин радикально меняет прическу в момент сильнейшего стресса, находясь на грани развода или сразу же после него. (Она смотрит на нож и очень хорошо представляет, как холодное лезвие скользит по горячей коже, вскрывая вены, выпуская боль наружу. Предал…) Мари обожала свои длинные волосы и тщательно за ними следила. (Предал — пульсирует в висках. Предал — стучит сердце. Предал — бьется под металлом кровь. Острый кончик оставляет на тонкой коже едва заметную красную полосу.) То, что она подстриглась под ноль, да еще покрасилась так по-идиотски, было ее реакцией на твою ложь. (Убил. Перерубил позвоночник, когда казалось, можно расслабиться, можно попробовать начать жить… когда начинаешь робко доверять…) Она, видимо, стрессанула очень сильно. Скорее всего, это произошло во вторник. (Темные локоны безжизненно падали в белую раковину. Она рыдала в голос, с остервенением отрезая волосы ножом. Они отчаянно липли к ладони, путались, цеплялись, лезли в рот и падали на глаза, они словно старались спрятаться, избежать, выжить. А потом падали в раковину и умирали… Как умирала она.)

Я закрыл глаза. Если Билл прав, то… То я не понимаю, почему она так себя вела?

Алекс засунул в микроволновку машинку. Микроволновка заискрила и взорвалась. От скачка напряжения сгорела проводка. У меня теперь нет камер…

Сгорела проводка… Нет камер… Во вторник…

(Видеорегистратор разобрался даже проще, чем она думала. Сняв металлический корпус, она достала плату, покрутила ее и отломала какую-то штучку. Упс, — улыбнулась. Вот и всё.)

— Ты ошибаешься. Почему же она сразу не уехала? Что она делала тут еще несколько дней?

(Улетишь по линии дипмиссии. Продержись пару дней, пока будут оформлять документы. Улыбайся. Покажи ему, что он потерял.)

Билл пожал плечами. Мы въехали на территорию аэропорта. Брат затормозил у входа в здание.

— Я машину сейчас где-нибудь кину, а ты постарайся ее найти. Мари с двумя детьми быстро передвигаться не сможет. К тому же, если она готовилась к отъезду и ушла налегке, значит, она заранее отвезла вещи в аэропорт. Я бы начал ее искать с камеры хранения или ждал бы у стойки регистрации. Главное, не дави на нее, иначе она распсихуется и пойдет на принцип.

— Разберусь, — бросил я, вылезая из машины и бегом направляясь в здание. Сначала надо найти расписание. Куда она может улететь? В Торонто к родителям или в Москву? Скорее всего в Торонто. Хотя она никогда в жизни не называла Канаду своим домом. Но там ее родители, а в Москве нет никого.

Рейс 2313. Берлин — Москва. Вылет в 14-05. Регистрация на стойках 30-34. Отлично! Я даже знаю, где это. Бегу туда, не забывая внимательно смотреть по сторонам. Билл прав — Мари с детьми быстро передвигаться не сможет. До вылета остается меньше часа. Скорее всего, она зарегистрировалась из дома, то есть сейчас ей надо сдать багаж и идти в зону таможенного контроля. В кармане завибрировал телефон. Билл.

— Да? Ты нашел ее?

— Нет. Я в зону таможенного контроля, на случай, если она уже прошла регистрацию. Вроде бы рейс на Москву только один. Мимо не пройдет. Выше нос, Том. Никуда она не улетит.

На регистрации Мари не было. Я покрутился вокруг, всматриваясь вдаль коридоров и прислушиваясь к голосам. Потом решился подойти к девушкам на регистрации.

— Девушка такая… Очень короткая стрижка, белые волосы, розовый ирокез… И два годовалых мальчика-близнеца в джинсиках и одинаковых свитерах… Мы с женой поссорились… Она на психе решила улететь с детьми… — Я жалобно смотрел им в глаза.

Они улыбались и качали головами. Значит, она еще не регистрировалась. Значит, надо просто подождать.

— Билл, до вылета двадцать минут! Ее нет! Она не прошла регистрацию на этот рейс!

— Черт, я вижу! Вали к представительствам компаний, пусть поднимут списки пассажиров. Я дам объявление. Куда она еще могла улететь?

— Я-не-зна-ю!!!

— Я еще кое-что сейчас попробую. Если Мари в аэропорту, то мы ее найдем. Клянусь.

Я переходил от представительства к представительству, уже на автомате повторяя одно и то же: проходила ли регистрацию на рейс их авиакомпании моя жена Мария Ефимова с сыновьями Александром и Даниэлем, мы сильно поссорились, она психанула и сейчас хочет увезти детей? Нет. Нет. Нет. Я слышал, как объявляют по громкой связи, что Марию Ефимову просят подойти к зоне таможенного контроля. Самолет на Москву вылетел двадцать минут назад. Мари на нем не было.

— Я попросил охрану передать по их внутренней связи, чтобы обратили внимание на девушку с ирокезом и близнецами, — Билл блуждал взглядом по толпе, глядя мне через плечо. Не договорил, покачал головой. — Я спрашивал у таможенников. Они, правда, меня сначала послали, но я их уговорил. Она не проходила через них. Здесь ее нет, Том. Мы все проверили, мы подключили кучу людей. Ее не было в аэропорту.

— Ирина сказала, что она улетает. Второй аэропорт закрыт. Остается этот. Мари не поедет на поезде с детьми в Россию. Она с ними чокнется в закрытом пространстве.

Билл как-то странно на меня посмотрел.

— А если она улетела не в Россию?

— А если она вообще никуда не улетала? Мы облазили весь аэропорт. Мари сейчас очень заметная. Ее бы увидели. Она не прошла регистрацию ни на один рейс.

Брат рассеянно кивнул.

Мы еще раз обошли аэропорт, заглянули во все кафе и комнату матери и ребенка, расспросили охрану о девушке с розовым ирокезом и детьми. Спустились в камеру хранения. Мари никто не видел. Она не появилась ни у матери, ни у няни, ни дома. Я позвонил Георгу и Густаву, в надежде, что Мари могла поехать к ним. Ни-че-го. Густав перезвонил мне через полчаса и сказал, что Мари уволилась с работы в пятницу, а до этого ей нужны были справки с работы для посольства. Какое — она не говорила, просто справки для посольства.

— Вот и ответ на твой вопрос, почему она никуда сразу же не уехала, — мрачно выдал Билл. Мы курили около машины на автостоянке. — Она ждала визу. Видимо, в пятницу Мари ее получила, уволилась с работы и улетела при первой же возможности.

— Но ее не было в аэропорту! — цеплялся я за соломинку.

Билл пожал плечами и опустился на бордюр, глядя перед собой. Затянулся.

— Я говорил с ней вчера. Все было нормально!

— Том, все перестало быть нормальным в тот момент, когда она подстриглась. Я не удивлюсь, если она обкромсала сама себя. Скажи спасибо, что только волосы срезала.

— Это ты виноват! Если бы ты не пришел, она бы никуда не ушла! Она всегда от тебя сбегает! Всегда! Что ты ей сказал?!

— Да ничего я ей не сказал, — поморщился раздраженно. — Я пришел перед тобой. Сказал, что хочу, чтобы она вернулась, что постараюсь стать хорошим отцом. Сказал, что хочу, чтобы всё стало как прежде, что исправлю ошибки и не буду ее обижать. В общем, сказал всю ту муть, что так любят слышать женщины. Еще я предложил ей защиту от журналистов. А потом заявился ты…

Я затряс головой, закрыв лицо руками.

— Ты мне врешь… Ты специально мне врешь… Ты рассказал ей всё! Про Сьюзен, про группу, про контракт! Ты всё ей рассказал! Ты даже заявился к ней из ревности! Ты год у нее не появлялся, а после публикации наших фотографий вдруг воспылал большой любовью?!

— Не ори на всю улицу, — зашипел брат. — Я всегда ее любил. И сейчас, когда она по твоей милости оказалась по уши в дерьме, я предложил ей помощь!

— Какую помощь ты мог ей предложить? — заорал я на него. — Ты завидовал! Ты всегда мне завидовал! Ты всегда ревновал ее ко мне! Как же так?! Мари, которая тринадцать лет смотрела тебе в рот, выполняла любой твой каприз, тряслась над тобой, вдруг полюбила другого! Разве она может любить кого-то, кроме тебя? Разве ей это разрешено? Ты разрушил наши отношения! Всё то, что я с таким трудом построил! Ты специально это сделал! Из-за тебя она сбежала! Она бы никуда не уехала, если бы ты не пришел! Она всегда уходит от тебя! Ты просто не выносишь, когда рядом с тобой кто-то счастлив! Тебе всё всегда надо сломать и разрушить! Самолюбивое чмо!

Билл резко вскочил и подлетел ко мне. Но тут же отшатнулся. Лицо удивленно вытянулось.

— Ты плачешь что ли? — спросил пришибленно.

Я быстро вытер лицо ладонью:

— Пошел на хуй! Это дождь!

Он осторожно глянул на небо и пробормотал:

— Да, дождь… Кажется… — Рывком обнял меня и зашептал в ухо: — Мы найдем ее, слышишь? Найдем. Все будет хорошо, Том. Мы обязательно ее найдем.

— Я очень ее люблю, — признался я тихо.

— Я вижу. И мы найдем ее! Обещаю.

СПЕКТАКЛЬ ОКОНЧЕН

Часть 1. На сломанных крыльях

Я хочу запомнить, как смята постель,

Как ты одеваешься там, в темноте,

Как уходишь призраком молча, не прощаясь.

Дописали мы свой роман про любовь.

Не хватает лишь пары слов,

Посиди со мной, поговори со мной.

Я хочу запомнить, как падает снег,

Медленнее обычного падает снег,

Как душа по комнате бродит обнажённой.

Скоро зазвучит эхо нового дня,

Начинай его без меня,

Не буди меня, освободи меня!

Я буду такою, как ты не хотел,

Сделаю с другими, что ты не сумел,

Я порву последние нити между нами.

Мокрые глаза заслоняя рукой,

Я прошу тебя, бывший мой,

Посиди со мной, поговори со мной.

Спектакль окончен — гаснет свет,

И многоточий больше нет,

Останови музыку, спектакль окончен,

Happy end.

(с) Полина Гагарина

Она опустила босые ноги на пол и, зажмурившись, запустила руки в волосы. Хотелось тряхнуть головой и оказаться дома, в своей квартирке, в своей постельке.

— Куда ты? — спросил… Она поняла, что… забыла… То ли Джейсон, то ли Джексон… Неважно.

Сзади чиркнула зажигалка. Парень закурил. Она с отвращением сморщилась. Хорошо, что он не видит ее лица.

— Домой.

— Рано еще.

Он, смакуя, выпустил дым в потолок.

К горлу подкатил ком тошноты. Как же мерзко и противно. От себя самой.

— По-моему, достаточно поздно.

— Дорогуша, у нас вся ночь впереди, — потянулся он к ней. Накрыл ее руку своей. Она брезгливо дернулась, словно вляпалась во что-то. Поднялась, посмотрела на него насмешливо.

— Я получила, что хотела. Теперь мне пора домой. Тебе вызвать такси?

Молодой человек удивленно изогнул бровь. Пару часов назад ей это безумно нравилось. Сейчас раздражало. Всё было не то. Не то тело. Не тот запах. Не те движения. Не те поцелуи. Всё не то. Он даже бровь изгибал не так.

— На хер я тогда номер снимал на всю ночь? — раздосадовано буркнул парень.

Она пожала плечами, застегивая лифчик:

— Пойди потребуй деньги обратно. Скажешь, что матрас — полное дерьмо.

— На хер ты со мной тогда поперлась?

Майка, юбка, туфли, куртка. Сумка. Обернулась у дверей:

— Я была не слишком трезва, а ты напоминал моего бывшего. Сейчас я протрезвела и поняла, что ты ни черта на него не похож. Извини, что обманула твои ожидания. И… эм… Scheiße, wie Sie?[5].. Дорогой, не вздумай мне звонить. Секс не повод для знакомства. Пока-пока.

Коридор был таким же обшарпанным, как и сам маленький номер, со скрипучей кроватью и продавленным матрасом. Острый запах сырости и какой-то дряни. От этого тошнило еще больше. Практически выворачивало. Она прибавила шагу, стараясь как можно быстрее покинуть эту зловонную клоаку. Это был всего лишь секс. Простой, незамысловатый, одноразовый секс. Спуститься по узкой темной лестнице на первый этаж, не переломав ноги. Надо вызвать такси…

…Она увидела его на мероприятии в честь открытия какого-то очередного бутика. Молодой, красивый. Скорее всего, перспективный. «Он подает большие надежды», — шептала ей в ухо Ведьма Дженис, плотоядно облизывая взглядом прекрасное тело. Она тоже тянулась к нему взглядом. Отводила его, и тут же возвращалась. Глаза хотели его видеть. Дыхание сбивалось. Губы становились влажными. Такой знакомый, такой близкий, такой желанный. Так похожий на Него. Похожий до дрожи в коленях, до слез в глазах, до болезненного покалывания в груди. Мальчик раскрутился даже быстрее, чем она рассчитывала: пара долгих взглядов, игривых улыбок — и он уже готов на всё, везет ее в мотель, обещает луну, звезды и еще три кило удовольствия. Ей ничего не надо. Только тело. Тело, так похожее на Его. Полчаса удовольствия быть с Ним, принадлежать Ему, отдаваться Ему. Главное, не открывать глаза. Она открыла. И все испортила…

Район был стремный. Но это даже хорошо. Адреналин — это то, что сейчас ей нужно. Она всегда снимала боль адреналином. Каблуки весело стучали по разбитому асфальту. Глаза улавливали малейшее движение. Уши ловили все звуки. Нервы натянуты до предела. Здесь много черных. Она — в короткой юбке и на шпильках — очень лакомый кусок для местных обитателей. Ей бы добраться без приключений до Хьюстон-стрит, а там и до Манхеттена рукой подать, там она уже будет в безопасности. Только бы местная гопота не тронула…

Она прилетела в Нью-Йорк около девяти часов вечера, вымотанная донельзя. Дети орали всю дорогу, отчего она испытывала страстное желание выйти в ближайшее окно. Надо было лететь с пересадками, тогда было бы не так тяжело, хоть и дольше. В тот момент она боролась с искушением забыть детей где-нибудь на лавке, лишь бы уже не слышать их дружного воя. Да, она совершенно отвратная мать. Она ненавидит, когда дети орут. Она не ловит кайфа от общения с ними, а сюсюканья вообще за гранью ее понимания. Более того, разбалованная няней, которая вполне заменяла близнецам бабушку, она с ужасом смотрела в будущее. Надо было лететь с пересадками. Тогда бы она могла с полдороги вернуться домой. К Нему. А так… ее заперли в маленькой нанотехнологичной фигне, перекинули через океан и велели жить. Без Него. Одной. С бесконечной болью в груди.

— Моя курочка! — распахнул мужчина объятия. — Хороша! Ох, как же ты хороша! Ты продала душу Дьяволу в обмен на вечную молодость?

Она с удовольствием прижалась к нему, уткнувшись носом в грудь. Он ловко пробежал руками по тонкому телу. Обнял крепко-крепко. Поцеловал. Она позволяла себя тискать. Лишь бы он не смотрел в ее глаза.

— Я очень рад тебя видеть, моя курочка, — потрепал по голове и отстранил. Сел на корточки перед двумя мальчиками в коляске. — Потрясающе, — фыркнул, рассматривая близнецов. — Ксерокс отца. Две странички точнейших копий, четко под копирку. Привет, мужики! — потряс их ручки. — Добро пожаловать в Америку! Кто из них кто?

— Сашка в синих штанах, Данька — в желтой кепке.

— Сашка и Данька.

Дети запыхтели. Губы капризно изогнулись. Тот, которого назвали Сашкой, выдернул ручку и махнул другой, намереваясь треснуть незнакомца по голове.

— Саша! Нельзя! Родриго, ради всего святого! — взмолилась она.

— Избавить тебя от этих горлопанов? — рассмеялся он. — Петушок, петушок, золотой гребешок, масляна головушка, шелкова бородушка, что ты рано встаешь, громко песни поешь, мамке спать не даешь? Маш, а они у тебя по-русски понимают? А то, может, испортила ты пацанов-то?

Она недовольно закатила глаза и шумно выдохнула.

Он поднялся, посмотрел на нее сверху вниз и доверительно прошептал:

— Ты все правильно сделала.

Она растянула губы в улыбке.

— Не знаю… Я уже столько всего передумала…

Он рассмеялся.

— Дааа, пожалуй, думать — это всё, что ты умеешь! Поехали, что мы тут посреди аэропорта стоим? — Он толкнул вперед коляску. — Пару дней у меня перекантуешься, в понедельник квартиру посмотришь, обживешься и можешь выходить на работу в любой день.

— Мне еще няню надо найти.

— Найдешь, с этим здесь проблем нет. Работать будешь подо мной. Мне нужен толковый человек, который смог бы готовить качественные репортажи. Дам тебе пару операторов, ассистентов, помогу сам, натаскаю, научу, объясню. Все тексты, которые будешь делать, первое время будут идти через меня. У нас на CNN есть свой свод правил, что говорить, что не говорить, а что говорить определенным образом. Я тебе выдам этот талмуд, муть редкая, но такова политика компании. График свободный, чтобы ксерокопии про маму не забывали. Спрашивать буду строго. Что еще тебе интересно? Зарплата хорошая, не думаю, что ты расстроишься. Компания может оплачивать тебе квартиру, но я бы посоветовал взять деньгами и снять нормальную хату.

— У меня акцент, я не могу в эфир выходить.

— Думаешь, у нас некому тебя озвучить? — рассмеялся. — Мне нужен твой ум, талант и обаяние, а не писклявый голос с корявым произношением. Ты же у нас мастер без мыла во все дыры влезать. Вот я и даю тебе шанс заняться любимым делом. Я б тебя на командировки кинул — как прежде, помнишь? Но у тебя же дети. Так, закидывай свой детский сад в машину. Кресло, извини, у меня только одно. Второго будешь на руках держать. И это… Маш… Не мое дело, конечно, но закрась свой гребешок. Причесон классный, но от гребешка на хи-хи пробирает. — Он взмахнул руками и закудахтал, смешно подпрыгивая. Она не сдержалась, рассмеялась.

Так… Неделя до, неделя после. Интересно, а неделю надо считать с первого дня или с последнего? Если с последнего дня, то все хорошо. У меня был очень сильный стресс, переезд, смена часовых поясов, климата и бла-бла-бла, поэтом то, что их нет, — нормально.

— Меня не устраивает, как вы работаете. Фил, вот ты, например, делал репортаж о том, как губернатор устроил день здоровья в доме престарелых… Что я получил на выходе? Как наш чудесный губернатор ходит в шапочке и красит забор? Что за халтура, я тебя спрашиваю? Когда ты будешь думать головой?

А если считать с первого дня, то… Десятый. Овуляция обычно происходит на середине цикла… Окей, надо хотя бы примерно вспомнить, когда они были в предыдущий раз. Черт, что же я не записываю?! Отойди от календаря, болван!

— Еще раз повторяю вам, тупицы! В любой истории должен быть заложен конфликт. Для тех, кто первый раз слышит эти слова, поясняю: конфликт — это завязка, кульминация, развязка. Следовательно, то, какой молодец наш губернатор, мы показываем в первой части репортажа. Фил, а теперь ответь мне, где остальной репортаж? Кому нужны твои розовые сопли, идиот? Почему ты не перевернул картинку?

Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один. Окей. Тридцать один в предыдущий раз. А в этот раз какой промежуток… Да отойди же ты от календаря! Задолбал там топтаться!

— Надо было пойти к специалистам и узнать об устройстве дома престарелых, собрать их мнение. Поговорить об адаптации и о роли семьи для пожилых людей. Расспросить у психолога про психологические проблемы. Тебя не учили этому в твоем гребаном колледже?

А в этот раз промежуток двадцать шесть. Если они так скачут, то, может, зря я дергаюсь? Надо подождать пару дней. Может быть даже неделю. Все симптомы налицо — грудь набухла и болит, живот очень тянет, у меня сильный ПМС, меня все бесят, постоянно хочется секса. Просто безумно хочется секса. Я готова отдаться любому под ближайшим кустом. Нет, надо подождать до конца недели. У меня тупейшая акклиматизация и сильный адаптационный стресс…

— Когда потом у них возникают психологические проблемы или проблемы со здоровьем, эти специалисты могут помочь решить их. Более того, уход за стариком на дому стоит дешевле, чем пребывание в доме престарелых, то есть тут мы видим существенную экономию бюджета. В результате мы получаем историю о том, как наш губернатор со своими сомнительными акциями устраивает себе пиар и тратит деньги налогоплательщиков вместо того, чтобы заняться решением проблемы изнутри.

Он не мог поступить со мной так подло! Я от Билла не залетала за тринадцать лет ни разу, хотя мы частенько забывали про контрацепцию. И лишь тогда, когда я собралась от него сваливать, он, словно издеваясь, подарил мне детей! На память.

— Но есть и третий вариант! Мы можем увести эту историю в социальную сферу и предложить этот выход — что делать со стариками?

Я не могла залететь от Тома! Сколько раз он кончил в меня? Два или три? Десятый день с начала цикла. Не выходит. Не мог он мне ребенка заделать на этом сроке. Физически не мог. Не дотягиваем мы до середины цикла. Если бы на пару дней позже, то вполне возможно, а на десятый — нет, вообще без перспектив. Я потому и не дергалась особо, что не мог он. Нет-нет, точно не мог. Я от Билла не залетела много лет, а от этого — раз! — и как в сказке, с первой попытки? Ха, не бывает так. Это просто акклиматизация и стресс.

— Мэри, ты со мной не согласна? Хочешь добавить что-то?

Она вздрогнула и посмотрела на доску с замысловатой схемой чего-то там.

— Окей, давай мы выслушаем твои предложения. Прошу.

Она закусила кончик ручки, словно размышляя, на самом деле судорожно соображая, о чем вообще шла речь.

— Мне кажется, что в этой схеме не хватает динамики, глубинного смысла.

— Который ты, судя по выражению твоего лица, сейчас активно искала? — рассмеялся он.

Коллеги тоже заулыбались.

— Господа, а теперь пойдите и порвите меня своим креативом. Ни в чем себе не отказывайте! Не сдерживайте себя! Я хочу видеть динамику и глубинный смысл! Маша, останься, мне надо с тобой поговорить.

Народ покинул переговорную. Родриго стер с доски свои каракули и сел во главу стола.

— Что происходит? — спросил по-русски. — Я перед кем распинаюсь? Думаешь, мне это надо? Я все это знаю. Я для таких, как ты, снова и снова объясняю азы. О чем ты думаешь на совещании?

Она опустила голову. Потом осторожно покосилась на него:

— Кажется, я залетела.

Родриго поперхнулся.

— А что, в стране с самым лучшим порно презервативы выдают только актерам этого самого порно?

— Перестань, мне и так хреново!

Он нервно дернул плечами.

— Я на тебя иногда смотрю и думаю: «Блядь, ну откуда такой пиздец взялся?» А вместо этого говорю: «Дарлинг, ты не перестаешь меня удивлять» — в глупой надежде, что этот раз точно будет последним. Но нет! Ты снова на коне! Скажи, а если бы их было трое или четверо, ты бы каждому по ребенку родила? Родила царица в ночь одному сына, второму дочь! Так что ли?

— Я вообще не уверена, что залетела. У меня был стресс и вообще…

— То есть ты, самка гоблина, собралась рожать? — взревел он. — Ты собралась рожать, заведомо зная уже на первом месяце, что у ребёнка не будет отца, что денег у тебя тоже негусто, ребёнок станет лишней обузой и жить вам всем в голоде и холоде? С какой целью ты собралась рожать? Чтобы потом давить всем на жалость?

— Я еще ничего не решила, — рыкнула.

— А тут и решать нечего! У тебя контракт! У тебя работа! И вообще! Я тебя как лучшего специалиста рекомендовал! И что? Как ты с пузом будешь работать? Как ты трех детей будешь тащить одна? Не дай бог родится еще пара близнецов! Ну, черт с ним, я понимаю, ты дала слабину и переспала с ним, но рожать от него детей! Ты вообще в своем уме?! Ты от одного пару родила! Он тебе хоть центом помог? Он хоть чем-нибудь тебе помог? А если от другого родишь пару? Окей! Хорошо! Черт с ним, если бы хоть мужики были друзьями, а так… Маша, они же братья, близнецы! Это же инцест натуральный! Инцест в чистом виде! Твои младшие дети будут приходиться одновременно сводными и двоюродными старшим! Ты вообще в своем уме? — Он заводился всё больше и больше. Он уже не сидел, а метался по переговорной, нависая над ней, стучал кулаками по столу, швырял ручки.

— Это ты сейчас со мной разговариваешь таким страшным голосом? — спокойно спросила она, внимательно наблюдая за его перемещениями.

— Даю тебе три дня на решение этой проблемы. Даже слышать ничего не хочу! Не сделаешь аборт — выгоню вон. Из компании, из страны, отовсюду выгоню! Ты меня знаешь.

— Не дави на меня.

— Я всё сказал. Еще и «черную метку» тебе в личном деле поставлю, ни в одну страну никогда не въедешь. Ты меня хорошо слышишь? Аборт. И это не обсуждается.

—Ты меня хорошо слышишь? Аборт. Я всё сказал. И это не обсуждается!

— Ты сошел с ума? У меня двадцать вторая неделя! У меня дети в животе шевелятся! Они живые! Они же уже люди! Ты хочешь убить живых людей внутри меня? А обо мне ты подумал? Ты подумал, какой вред это нанесет моему организму?

— А мне плевать! Мне не нужны эти дети! Я не хочу их! Я не хочу детей от потаскухи!

— Потаскуха тут только одна! Ты каждый день видишь ее в зеркале!

— Ты мне не навяжешь их!

— Да пошел ты!

— Сама пошла!

Он смотрел на нее с ненавистью. С жаркой, жгучей, зашкаливающей ненавистью. Она ощущала его злобу каждым волоском на теле и чувствовала себя совершенно беспомощной перед этим потоком зла. Нельзя показывать ему слабость. Нельзя бояться нападающей собаки. Нельзя отводить взгляда. Нельзя отступать. Слезы сами потекли из глаз. Заметив это, он скривился, как будто оскалился, и ушел. Сначала из гостиной. Потом из дома. А она мысленно убеждала себя, что надо вычеркнуть его из своей жизни. Живот очень болел. Низ сильно тянуло. Она легла на диван, поджала ноги, обхватила живот и тоненько заскулила, обливаясь слезами.

— Папа нас любит… Просто у него это… к… к-кризис…И когда он пройдет, папа снова будет с нами… Если мы с вами, к… к-конечно, доживем до этого с… с-ветлого дня. Родриго… забери меня от-сюдааа… За-щи-тиииии…

— А сейчас мы с вами задуем свечку и загадаем желание! Вооот, смотрите, какой у нас красивый торт! Сашенька, подожди, не трогай это. На свечку надо дуть, а не хватать ее руками. Итак, какое бы желание нам загадать? — она тоскливо обвела взглядом кухню-столовую новой квартиры, в которую они въехали только вчера.

— Вжжжж, — возил новой машинкой по столу Даня.

— «Вжжж» мы купим не раньше, чем через год, и то если меня не выгонят с работы. А для этого нам нужны рейтинги. Не будет рейтингов — не будет работы — не будет «вжжж». Дядя Родя очень на меня рассчитывает в этом плане. Но как-то глупо загадывать это желание на ваш день рождения.

— Дай, — потребовал Саша у брата. Она сунула сыну в руки другую машинку, точно такую же, иначе подерутся.

— Хм… Дай… А это хорошая мысль, Сашуль. У дяди Роди сколько «вжжж»? Три. Зачем ему три «вжжж»? Правильно, ни к чему. Одну — ему, одну — жене, мальчишка у них еще до педалей не достает. Следовательно, надо его раскулачить. Не облезет, если машиной со мной поделится.

Голова оставалась отчаянно пустой. Желание, которое она действительно хотела бы озвучить, робко затаилось в самом дальнем углу ее сознания. Как жить дальше? И вообще стало не совпадать, как хочется поступить и как правильно поступить. Очень хочется поступить, чтобы было правильно, но хочется, чтобы было, как хочется. Она смотрела, как горит единственная свеча на торте, и не было сил даже улыбнуться. По щекам ползли слезы, она подхватывала некоторые из них языком, и вздыхала. Глупо, конечно, рассчитывать, что тебе позвонит вся родня на новый номер или напишет куча друзей на новую почту, если ты сама только вчера зарегистрировала новый почтовый ящик, завела новые ники в скайпе и асе, да и местный телефонный номер ты тоже купила только вчера. Каулитц наверняка уже поднял всех на уши. Подло было поступать с ним так. Он всю неделю смотрел на нее побитой собакой, подлизывался, заискивал. Она всю неделю ждала его объяснений, какой угодно лжи, даже самой фантастической. Она выла ночами, пряталась от всех днем, отвечала только на его звонки, она ждала, когда же он скажет. Том тянул, смотрел, блеял, заискивал, клялся в любви и молчал. Второй раз на те же грабли. Второй раз…

— Он сделал мне предложение. Ну, то есть, не совсем сделал… Но я просто прусь, когда он начинает фантазировать о нашем совместном будущем. Ведет себя так… — она хихикнула.

— Как? — снисходительно.

— Родь, он ведет себя, как дурак! Просто это надо видеть! Его взгляды, улыбки… Он счастлив рядом со мной, понимаешь? Это видно. А вчера… Обещай, что ничего не скажешь, я сама от себя в шоке… В общем, ты проиграл наш позавчерашний спор!

— Оу, не говори, что он приехал и ты ему дала!

— Да! Как я и просчитала! На том самом поезде!

— Больной…

— Ты бы видел его лицо, когда он обнаружил, что я его встретила фактически голая!

— Маш, избавь меня от интимных подробностей.

— Я не могу! Кому я еще могу об этом рассказать? И он… Боже! Родриго! Он был божественным! А потом он сказал, что в выходные он официально представит меня своим родителям, как свою невесту, и попросит у моих родителей моей руки! Я такая счастливая! У меня будет семья! Настоящая семья! Том любит моих детей, любит меня. Я еще никогда не была такой счастливой!

— Эм… Маша… — Его голос был удивленным и растерянным. Он смотрел куда-то чуть в сторону. Она вытянула шею, словно могла увидеть что-то на его мониторе. — Прости, возможно, ты сейчас передумаешь…

— Нет-нет! Ни в коем случае! Я выйду за него. И мне плевать, что по этому поводу будет думать Билл. У меня есть человек, который меня любит, я чувствую себя очень счастливой. А больше мне ничего не надо.

— Маша, все-таки…

— Том классный. В нем есть всё то, чего мне так не хватало в Билле. И он очень любит нас. Мне хорошо с ним по жизни, мне очень понравилось с ним в постели. Он готов к семейным отношениям. Он надежный, Родя. Понимаешь? Он надежный.

— Что-то я так не думаю…

— Нет, я много лет прожила с ним бок о бок, Том действительно очень надежный.

— Маша, у меня есть две новости: одна хорошая, вторая не очень.

— Давай плохую.

— Лучше с хорошей. Группа объявила о возвращении на сцену в прежнем составе.

— Тоже мне новость! Том как раз вел переговоры с инвестором.

— А ты в курсе, кто инвестор?

— Я не спрашивала. А что?

— Ничего. Я бы спросил.

— Оно мне надо? Это его дела. А какая плохая новость?

— Том Каулитц женится.

— О, Боже! Он уже об этом объявил? — перепугалась она.

— Да. Новость только что в ленте появилась… Маш... Ты это... — замялся он. — Держи ссыль, и не говори потом, что я на него наговариваю.

В окне сообщений замигала ссылка. Она нажала ее.

«Том Каулитц женится» — незамысловато гласил заголовок открывшейся новости. И фотография Тома и… Сью?

Из легких выбило воздух. Казалось, что кто-то очень близкий в самый неожиданный момент перерубил позвоночник. Она даже не смогла закричать. Если бы сейчас она не сидела за столом, то всенепременно рухнула бы на пол.

— Она видимо ломалась не так долго, как ты, — попытался пошутить он.

Фотография Тома и Сью.

Он говорил, что вечером будет на каком-то мероприятии, а потом постарается приехать.

— Маш, ну что ты, в самом деле, как маленькая? Ты расстроилась что ли? Да ну брось!

Фотография Тома и Сью.

Улыбающегося Тома

и прижимающейся к нему Сьюзен!

На пальце кольцо.

— Если мне память не изменяет, Сьюзен — дочь Франка Бригманна, президента Юни? — откуда-то издалека зудело в ухе. — Хороший свадебный подарок, я считаю. Франк по-умному поступил. Все деньги, которые он вложит в группу, останутся в семье.

Стыдно так, что обжигает, выворачивает наизнанку.

Хочется спрятаться в мешок, закрыть двери и окна, выключить телефоны, удалиться из всех сетей.

Ефимова, ты дура, дура, дура.

Нельзя, нельзя!

— Ой, вот только не надо делать такое лицо, словно у тебя конфету отобрали, и ты сейчас зарыдаешь. Слышишь, Маш? Ну очевидно же все было: мужик тебя хотел — мужик тебя получил. Чего ты теперь губы выгибаешь?

— Он… — Голос как-то странно булькнул.

— Тебя развели, детка. Ты хоть раз домой ему звонила, проверяла, живет ли он с ней?

Она качнула головой.

— Зашибись! А ты никогда не задумывалась, по какой причине он бегает к тебе домой на съемную квартиру, а не перевез вас к себе в свою квартиру? А кто из друзей знал, что вы с ним пара? Бьюсь об заклад, что никто. А родители его? Он подлез к тебе через детей, навешал лапши на уши, трахнул и всё, ты больше ему не нужна. Всё, Маша, спектакль окончен, happy end .

Он убил ее. Подстрелил на взлете. Когда казалось, что жизнь обрела краски. Когда начала радоваться каждому дню. Скучать по нему ночами. Ждать его прихода. Мечтать о его поцелуях. Тянуться за лаской. Он убил ее. Всадил топор в спину. Улыбался с фотографии ее агонии. Она нервно хихикнула. Потом громко и истерично захохотала. Ее крутило, ломало, раздавливало. Ее разрывало на части. Она сгорала от стыда, от собственной глупости, от позора, от осознания своей ничтожности, глупейшей, почти детской наивности и доверчивости. Она хохотала, боясь остановиться, всхлипывала, сжималась, прятала лицо от взгляда друга через камеру.

— Ну не плачь, Маш, не плачь, — утешал он, который все эти месяцы был незримо рядом, помогал, поддерживал, советовал. — Знаешь, почему твой Билл на тебе не женился? Нет, не потому, что ты плохая, отнюдь. Весь шоу-бизнес — это фабрика грез. Тут не женятся на простых смертных. Здесь выживают только люди-фантазии и люди-рвачи. Задача Каулитцей или урвать кусок пожирнее, или быть фантазией, дарить свои фантазии молоденьким цыпочкам. Билл предпочел быть фантазией, ему не нужны рядом люди, которые знают его таким, каков он есть, он должен быть сказочным принцем, мечтой, радугой, воздушным замком. Ты перестала видеть в нем сказочного принца, и он тут же от тебя избавился. А вот Тому выпал шанс урвать кусок пожирнее — попасть непосредственно к кормушке. Таких, как Сьюзен Бригманн, на свете очень мало, и это тот самый шанс прорваться к кормушке и самому кидать кости со стола, это все равно, что тебе сейчас выйти за старого и облезлого принца Чарльза. Да, урод и страшный, но принц, твой шанс войти в высшее общество, стать избранной. Вот и Том словил свой шанс стать избранным, и он не упустит его даже ради тебя. От таких, как Сьюзен, не уходят, за таких держатся всеми четырьмя конечностями и зубами в придачу.

— Том не такой…

— Нет, он не такой! Он утром трахает тебя, а вечером объявляет о свадьбе с другой. Он совершенно не такой! Дура! Ты действительно думала, что он бросит ради тебя дело всей своей жизни? Для мужика всегда в первую очередь была, есть и будет работа и бабло — всё! Остальных в сад! Окей, предположим, что он рвет отношения с дочерью президента Юниверсала. Знаешь, каким будет его следующий шаг? Завернуться в простыню и ползти на кладбище! Маша, любой отец за обиженную дочь сгноит. А если в силах отца слить несостоявшегося зятя, то он его сольет с превеликим удовольствием. Каулитцы твои без трусов останутся, их разорят, растопчут. Их уничтожат, понимаешь? У них не будет ни работы, ни денег, ничего. От них отвернутся все — начиная от друзей, заканчивая деловыми партнерами! Их еще и по судам затаскают, последние деньги отберут. Они даже на паперти не смогут бесплатно выступать. Максимум, что тебе светило, — быть его любовницей. Поверь мне на слово, он сейчас тебя поматросит, чтобы ты на него получше подсела, а потом или бросит, или предложит роль второго плана, будешь ты у него содержанкой, а он тебе будет рыдать перед сексом, какая Сьюзен сука, не дает жить счастливо, угрожает, запугивает, папой стращает.

Кое-как успокоившись, она прислонилась лбом к столешнице и закрыла глаза. Слез не было. Отрывистый вздох, как всхлип, такой же выдох. Дышит быстро и тяжело, словно загнанная собака, крепко зажмурив глаза, не позволяя слезам пролиться. С каждым разом становится все легче расставаться. Чем сильнее разочарование, тем шире улыбка, чем больнее — тем громче смех. Чувства и эмоции притупляются. Вот и его очередь пришла.

— Забери меня отсюда, — простонала глухо.

— У тебя дети на кого оформлены? Документы на них есть?

— Все есть. В свидетельстве о рождении стоит прочерк. Я официальная мать-одиночка.

Больше никаких мужчин. Она выживет. Она сможет. Она сильная. Выкарабкается. Ради детей. Ради себя. Ради него.

— Отлично. Я завтра поговорю кое с кем. Заберу тебя по дипломатической линии. Пришлю тебе список документов для посольства. Визу надо будет проставить, но это уже формальность и не твоя забота. Увольняйся с работы, закрывай все дела и лети ко мне, моя Дюймовочка, твой милый принц тебя заждался.

— Родя, а что мне делать эти дни? Если Том почувствует, что я хочу уехать, он прикует меня наручниками к батарее и проглотит ключ. Он не даст мне уехать, а я… Я не хочу его больше видеть.

— Оооо, — мурлыкнул он хищно. — Я могу прилететь первым же рейсом и забрать вас. Но будь я женщиной, то серьезно наказал бы обидчика. Хочешь, расскажу, как? Улыбайся. Светись от счастья, как будто ничего не произошло. Делай вид, что ничего не знаешь. Будь с ним ласкова, нежна, поддерживай все его фантазии, пробуди в нем секс, море желания и секса. Можешь даже еще раз с ним переспать, покажи всё, на что ты способна. Дай ему почувствовать себя счастливым, погрузи в нирвану, покажи ему рай. Будь так близко, как только сможешь. Стань сама его фантазией. Построй с ним розовый замок. И пусть в нем бегают розовые пони на розовой лужайке. И розовые птички прыгают на розовой радуге. Чем больше он будет фантазировать, чем активнее будет строить планы, тем сильнее будет облом, тем обиднее и больнее ему будет. Дай ему надежду. А потом исчезни из его жизни.

Догоняй…

Утро и вечер — самые нелюбимые временные отрезки суток. Утро — оттого, что оно редко бывает добрым, вечер — оттого, что пустота и одиночество ощущаются особенно остро. Она не любила возвращаться домой. Нет, ее ждали дети, которых она в принципе любила, няня, которая к ее приходу всегда готовила вкусный ужин. Да даже если ужин бывал так себе, подгоревший или пересоленный, она не обращала на это внимания, все равно у пищи давно не было вкуса. Она жила на автомате последние несколько недель, общалась на автомате, улыбалась на автомате. Окружающие казались ей искусственными, как дешевые цветы для могилок перед Пасхой — яркие, цветные, но мертвые. Они улыбались, смеялись, хлопали ей по плечу, но в них не было ни грамма жизни. Она показывала зубы, осаживала, когда кто-то пытался самоутвердиться за ее счет, была резкой, язвительной и колючей. Даже друг, единственно живой человек на этом складе мертвых душ, однажды заметил, что она сильно изменилась с тех пор, когда они еще общались, что больше нет той девочки с большими невинными глазами, зато есть жесткая стерва с клыкастой пастью. Она так и не поняла, то ли это был комплимент, то ли недоумение. Зато, возвращаясь домой, можно было не улыбаться. Это все пройдет. Она знала. Сначала будет острая боль, выворачивающая наизнанку. Потом душа будет просто ныть, страдать и портить настроение. Затем она начнет забывать. А однажды поймает себя на мысли, что больше не думает ни о ком. Так уже было. Она улыбнулась солнечному лучу, прорвавшемуся к ней через громады небоскребов. Все будет хорошо. Глупо грустить по прошлому, мечтать, что было бы, если бы она поступила так, а не иначе. Какие у нее перспективы на ближайшее будущее? Работа, работа, работа. Работа — это то, что спасет ее, вытянет, вытащит. Вот и будем работать, а выходные проводить с детьми. Так и выживем.

Не то, чтобы это стало для нее новостью… Она даже не поняла, какие именно чувства испытала, когда и на третьем тесте вылезла вторая полоска. Она в оцепенении смотрела на три совершенно разных теста, единодушно сообщивших ей, что стресс и адаптация к ее задержке не имеют никакого отношения. Ее разрывали самые противоречивые чувства — от паники до… Пожалуй, паника — это именно то, что сейчас творилось в ее голове. Паника и смятение. Родриго прав во всем — она не потянет трех малолетних детей, физически не потянет. Близнецы очень беспокойные, они и сейчас спят не каждую ночь, часто капризничают, вредничают. Если родится еще один ребенок… или два? Лера и так убивается с детьми за день… А для новой партии Каулитцей придется искать новую няню. Новую няню она не потянет финансово. Еще и за квартиру платить… Здесь им будет очень тесно, но компания платит ровно столько, чтобы или снять что-то маленькое рядом с работой и экономить на транспорте, или снять жилье попросторнее, но в пригороде и ездить на электричке, а это лишняя трата все тех же денег и времени… Нет, Родриго прав. Извини, Том, с принцессой в этот раз ничего не получится. Принцесса в бюджет никак не вписывается.

— Маш, чай будешь? — спросила Лера.

Она покачала головой, закрыв лицо руками.

— Какие-то неприятности на работе? Может, спать пойдешь?

— Мне надо сделать расклад репортажа, — произнесла устало. — Завтра утром сдавать.

— Кофе не проси. Не дам, — категорично заявила девица.

…Они познакомились в парке. Она пришла туда с детьми, в надежде хоть как-то скрасить свое тоскливое настроение в день рождение мальчиков. Они вместе играли, бегали, лазили по лесенкам на детской площадке. Дети смеялись. Она улыбалась. Ей было некомфортно здесь. Чужой город. Чужие люди. Чужая квартира. Совсем одна. Надо просто привыкнуть. Жена Родриго радушно приглашала ее в гости в любой день. Но Кейси так скалилась при этом, что желание воспользоваться ее предложением сразу же пропадало. Ничего, она привыкнет, всё образуется. Выйдет на работу и опять жизнь завертится. Все будет хорошо. Она очень в это верила. Ей бы няню найти.

Она пропустила момент, когда Даня чесанул по дорожке, куда глаза глядят. Саша в это время пытался скатиться с горки, достать его не получалось — не хватало роста, а бросить дите наверху без присмотра она не могла. Помогла какая-то молоденькая девушка, догнавшая и изловившая беглеца. С шутками и прибаутками она вернула ребенка матери. Девушку звали Лерой. Она приехала из Минска по программе Work and Travel USA[6], через пару дней осталась на улице без работы и денег, и последние две недели скиталась по друзьям, в поисках хоть какой-то работы.

«Давно тут?»

«Четыре дня».

«Видно, — доброжелательно улыбнулась девушка, садясь на корточки перед Даней и застегивая ему курточку. — У тебя вид растерянный. Это не страшно. Сначала я тоже боялась, а потом привыкла. Тут такие доброжелательные люди. Хозяйка хорошая?»

«Какая хозяйка?» — покосилась она на незнакомку.

«Мама этих сорванцов».

Она пожала плечами и улыбнулась:

«Могло быть хуже».

«Ну какие же хорошенькие! Близняшки или двойняшки?»

«Близняшки».

«А мне не повезло… — вздохнула студентка. — Не знаешь, кому-нибудь беби ситтер, или хаус ситтер, или хаус кипер не нужны? Пусть даже платят мало, лишь бы жить у них можно было. У меня вообще швах с финансами».

«Нашей соседке нужна няня. Только у нее характер мерзкий. Работать, как говорится, за еду и жилье будешь».

«А дети большие?»

«Такие же, как мои. Только у нее они еще и капризные ужасно».

Девушка сникла.

«Плохо, что капризные. У меня сестренка и братик дома остались. Я маме помогала за ними ухаживать, но они у нас хорошие… А ты не знаешь, ей очень принципиально, чтобы няня была с опытом?»

«Если бы я была мамой, то доверила своих детей только человеку с опытом. Но все равно я бы сначала поговорила. Вдруг она согласится взять няню без опыта. Будешь брать активностью».

Она воодушевленно закивала.

«Мудрость главенствует в советах, а судьба — в событиях…» — шепотом пробормотала девушка.

«Гельвеций?» — широко улыбнулась она, понимая, что теперь точно возьмет девчонку на работу.

«Да, ты знаешь? Как же хорошо, что я тебя встретила. Дашь мне адрес той женщины? Я к ней вечером зайду».

«Да, конечно, дам. Только имей ввиду, тетка та много работает, с работы злая приходит. Ну и, сама понимаешь, гонять всех начинает. Очень тяжелый у нее характер. С ней няни вообще не уживаются».

«Ничего, я постараюсь найти к ней подход». — Девушка задумчиво кивала, глядя перед собой, наверное, уже просчитывая варианты «подходов».

Она улыбнулась, прикидывая, как распределить предложенный Родриго бюджет, чтобы еще на одного иждивенца хватило. Бюджета не хватало катастрофически…

— Давай, надо поесть. На сытый желудок любые проблемы кажутся мелкими. И не расстраивайся по пустякам. Как говорит Ричард Бах: «Не существует такой проблемы, в которой не было бы бесценного дара для тебя. Ты создаешь себе проблемы, потому что эти дары тебе крайне необходимы». — Лера поставила перед ней чай с мятой и тарелку с бутербродами, смахнув рукой тесты. — Что это за бумажки? — Взяла одну. Несколько секунд вглядывалась, потом ошарашено спросила: — Это то, о чем я думаю? — Взяла еще одну. И последнюю. — Черт… Так это же здорово!

— Какой «здорово»?! — взорвалась она. — Мы сейчас еле концы с концами сводим, а будет еще один ребенок, мы с тобой на панель пойдем?!

— Бог дал овец. Бог даст и траву.

— Вот травой мы с тобой и будем питаться!

— А отец? Почему бы тебе не попросить у него помощи? В конце концов, он тоже принимал участие в процессе.

Она болезненно сморщилась, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

— Его нет, — срывающимся голосом. Слезы потекли по щекам.

Лера охнула, прикрыв рот ладонью.

— Погиб? Авария? Боже… Это его фотография у тебя на рабочем столе, да? Такой красивый и такой молодой… Машенька… Как же так?

Она кивнула, опустив глаза. Да, Том умер. В ту ночь, когда поступил с ней так жестоко.

— Близнецы тоже его?

— Да.

— Маша, ты дура! — пискляво вскричала всегда тихая и культурная до тошноты Лера. — Вот такая дура, что я даже говорить с тобой не могу! — Глаза девушки заблестели. Она хлюпнула носом и обиженно выпятила губки. — Он подарил тебе на прощание своего ребенка! А ты его решила убить? Ты совсем больная?

Блядь, да ей один на прощание детей подарил, другой вот расщедрился! Больная! Однозначно больная!

Лера всхлипнула и рывком обняла ее.

— Не смей! Слышишь? Не смей убивать его ребенка! — рыдала в ухо. — Я пойду работать, и мы вместе справимся. Сократим расходы. Придумаем что-нибудь, слышишь? Только не смей! Ты не имеешь права! Ради него! Ради памяти о нем!

— Если я оставлю этого ребенка, меня выгонят с работы, — она и сама уже ревела. — Мне нечем будет платить за квартиру. Мы все останемся на улице.

— А мы на них в суд подадим! Пусть попробуют! Покажешь мне еще ваши фотографии? У тебя же есть, да?

Она его ненавидела так сильно, как, наверное, еще никого не ненавидела. Он бесил ее. Бесил каждым движением, смехом, голосом, жестами. Бесил тем, что постоянно к ней таскался. Бесил, что нянчился с ее детьми. Бесил от того, что вечно что-то трещал, чуть ли не насильно заставлял ее есть, кормя с ложечки, с шутками, с издевками. Бесил тем, что приносил ей продукты, что проводил у нее каждую свободную минуту, все время звонил и… говорил. О, Боже, как же много он говорил! Это был словесный поток, непрекращающийся ни на секунду. Он бесил ее своими идиотскими мыслями и предложениями. Бесил телом. Бесил запахом. Бесил лицом. Он бесил ее весь, начиная от кончиков его поганых косичек и заканчивая носками. Он приходил — она улыбалась. Он уходил — она рыдала и еще больше его ненавидела. Она много раз тренировалась перед зеркалом, как скажет ему, чтобы больше не приходил, объяснит, что он делает ей своим лицом невыносимо больно, что не его она хочет видеть каждый вечер, не его ждет, не к нему бежит к двери, не для него готовит. Она даже несколько раз закатывала сама себе истерики, прогоняла его прочь, запрещала приближаться к своему дому. Потом успокаивалась. Если она его прогонит, то есть ей будет нечего и жить не на что. Конечно, можно срубить сук, на котором она сейчас худо-бедно сидит, но что дальше? Устроиться на работу никак не получалось, скудные сбережения, которые у нее были, мизерные гонорары, случайные подработки — все это позволяло ее детям не протянуть от голода ноги, детям, но не ей. С появлением его в ее жизни, она хотя бы чуть-чуть почувствовала себя защищенной. Еще бы он не был так похож на своего брата, которого она с одной стороны безумно любила, а с другой не менее безумно ненавидела. Многие бессонные ночи она размышляла о том, как донести до незваного гостя свои нехитрые мысли, строила планы, как воспользоваться ситуацией и намекнуть нерадивому отцу, что они в нем нуждаются. И однажды она даже попросила его поговорить с любимым. Попросила очень робко. Походя. Между прочим. То ли он не понял и не поговорил, то ли любимому было все равно. Она больше не просила. Она смотрела, как он возится с ее детьми, и представляла себе совершенно другого мужчину.

— Дай мне Тома, — кое-как выдавила она на одном дыхании. Ее мелко трясло. Какой-то малюсенький кусочек мозга еще умудрялся контролировать слова и действия. Она знала, кто в этом виноват. Они сказали. Если бы у нее было оружие, она бы поехала и застрелила ее. Она бы стреляла, стреляла, стреляла, а потом перезарядила и снова стреляла, превращая тело в кровавое месиво. Он был единственным, кому она не задумываясь позвонила.

— Герр Каулитц просил не беспокоить, — вышколено отозвалась секретарша.

— Скажи, это Мария.

— Герр Каулитц просил не беспокоить.

Нервы сдали. Она заорала на нее. Обматерила и послала миллион проклятий, пообещав выкинуть с работы через секунду, если она сию минуту не переключит на Тома.

— Том…— дыхание сбивалось. — Они забрали детей.

— Кто? — Она почувствовала, как он побледнел.

— Югендамт.

А потом был страшный сон, но он был рядом, и она знала, что все будет хорошо. Она до такой степени верила в него, что он физически не мог облажаться, не имел права. Она смотрела, как он суетится, кому-то звонит, с кем-то общается, и ненавидела его. Нет, больше не было злости, она чувствовала полную беспомощность, слабость, и ненавидела его за эти ощущения. А еще она смотрела на него и представляла на его месте другого мужчину. Ей казалось, что вот-вот дверь откроется, приедет ее принц на белом коне, достанет золотую шашку и все враги падут к его ногам. Она отчетливо видела, как любимый спешил к ней на помощь, как беспокоится, как полон решимости спасти свою семью. Вот-вот… Еще чуть-чуть… Вот дверь откроется… Вот он войдет… Он ее любит. Он придет, обязательно придет. И спасет их всех.

— Жена… — постоянно повторял он, обнимал, целовал. Ей было противно. Сейчас придет любимый… Вот-вот… Еще чуть-чуть… Еще минуточку…

Он не пришел. Она жалась к другому мужчине, словно ища у него защиты и поддержки. Он даже не позвонил…

Если смотреть на него со стороны, встать подальше, с разворота или даже другого ракурса, и при этом не вдаваться в подробности имени, то возникает иллюзия другого мужчины. Если начать фантазировать на тему, каким бы отцом был любимый, то можно вообразить, что ты счастлива. Главное, не смотреть. Можно слушать — у них похожи голоса, но ни в коем случае нельзя смотреть. Она старательно придумывала себе мир, в котором была она, он и их чудесные дети. Они ходили вместе гулять: он катил коляску, а она шла рядом с гордо поднятой головой. Игра самой с собой. Это было как в детстве — почти настоящая жена накрывает на стол-лавку праздничный обед из толченых белых ягод на листьях лопуха, зовет своего почти настоящего мужа из соседнего подъезда и почти настоящих детей. А потом они все вместе важно гуляют по двору под ручку, он уезжает на свою работу, а она снова идет собирать белые ягоды им на ужин… Она так любила эту иллюзию счастья.

— Маша, Том такой чудесный мужчина, он так тебя боготворит, обожает ваших детей, почему вы живете раздельно?

— У него другая женщина.

— Он любит тебя. Уверена, что, если ты его позовешь или даже намекнешь, что не против ваших отношений, он тут же решит все вопросы с этой другой и останется с вами.

— Вы ошибаетесь, Ирина Васильевна. Это Симона просила, чтобы он присматривал за нами. Она боится, что я уеду и заберу детей в Россию. Да и не буду я его об этом просить. Не хочу разрушать чужое счастье. Сьюзен любит Тома. Кто я такая, чтобы разбивать их семью?

— Но ведь это твой муж! Пусть бывший, но он от этого не перестает быть отцом твоих детей!

Она удивленно глянула на женщину.

— Это он вам сказал?

— Да что я не вижу? Все мужчины изменяют. Он совершил ошибку и очень переживает, изо всех сил старается загладить свою вину перед вами. Ты тоже очень страдаешь из-за этого. Зачем же вам жить раздельно? Зачем ты даришь человека, который тебя обожает, другой? Надо бороться за свою семью! В конце концов, у вас общие дети! Да и Симона была приятно удивлена, что Том так опекает вас.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице, хотя внутри все тряхнуло от негодования.

— Что она сказала?

— Улыбнулась понимающе. Сказала, что глупо было ожидать от него другого. «Вода камень точит», – сказала.

— Вы всё выдумываете, Ирина Васильевна. Симона просто убедилась, что я под контролем.

Она привыкла к нему. Привыкла к прогулкам, привыкла к их вечерней болтовне. Ей нравилось, что он помогал укладывать детей, а потом целовал перед сном. Он помог с работой. И хоть он это тщательно скрывал, она догадывалась, кто замолвил словечко: уж слишком довольная у него была мордаха, когда однажды вечером он сказал, чтобы она не вешала нос, наверняка, новая работа ее вот-вот найдет, и на следующий день ей позвонили. Она была благодарна ему за то, что поддержал и не отвернулся в трудные для нее дни, что выдержал все ее психи и истерики, что вытянул ее за уши из черноты, что дал надежду на будущее. Она с нетерпением ждала его приходов, делилась с ним мыслями и проблемами, переживала и ревновала, когда видела с другой. Нет, даже не ревновала. Ей было неприятно видеть его с другой. Она до такой степени привыкла, что он рядом и принадлежит только ей, что в груди начинало свербить и настроение портилось, когда он притаскивал с собой постороннюю женщину. Ему тоже было неловко. В такие моменты он почти не смотрел на нее, взгляд бегал, он весь был каким-то виновато-сконфуженным, агрессивным и раздражительным. Между ними что-то происходило. Она пока не понимала, что именно, но все чаще вспоминала слова няни о том, что он ее любит и это очень заметно. Он только друг. Просто хороший, верный друг. Он — табу. К тому же у него другая женщина.

О том, что с ним беда, она поняла сразу же — он не выключил громкую связь, и она слышала, как полицейские говорили с ним агрессивно, а потом он начал кричать. В ту же минуту она позвонила двум людям — няне и адвокату. Первой — для того, чтобы осталась с детьми на ночь. Второму — чтобы нашел Тома. Через час она и Йоахим уже бодались со стражами порядка и требовали отпустить пленника. Те упирались. Они отчаянно дрались за его свободу, используя все свое красноречие. Полицейские не сдавались.

— Надо найти свидетелей, — сказала она, устало опускаясь на лавку около участка. — Он вечером был у меня, няня может подтвердить.

— По времени получается, что он избил Тину перед тем, как доехал до тебя.

Она быстро глянула на него. Прищурилась и закусила губу, хитро улыбнувшись.

— Йоахим, у меня идея! Я отлично знаю начальника охраны нашего бизнес-центра. С меня доказательства невиновности Тома, а с тебя адрес судьи и следователя.

— Зачем? Завтра его отпустят. Уверен, следователь разберется, что к чему.

— Нет. Я буду не я, если мы полностью не снимем с него обвинения. Том вспыльчивый, но он не ударит женщину. Толкнет, но не изобьет до полусмерти. Тем более жену брата. Он не сделает этого ради брата. Звони, кому надо, ищи телефоны следователей и судьи, запрашивай время, когда стало известно о том, что Тину избили, узнай всё про нее. А я займусь доказательствами невиновности Тома. Он не делал этого.

— А если делал?

— Тогда я найду другого адвоката, который будет считать так же, как я.

Мужчина усмехнулся.

— У тебя есть план?

— Да, — хищно улыбнулась она. — Я не отдам на растерзание этой суке моего Тома. Костьми лягу, но докажу его невиновность. Всё, Йоахим, работаем. Ночь у нас будет зажигательной.

К утру в участке собрались все сотрудники студии, два охранника, которые видели, во сколько герр Каулитц покинул офис. Йоахим ходатайствовал об изъятии записей с камер наружного наблюдения, в которые его клиент мог попасть на пути от офиса к квартире своей гражданской жены. Сама гражданская жена привезла распечатку своих разговоров с незаконно задержанным мужем, статистику заторов на дороге в то время, когда он ехал от офиса домой, записи с камер, которые были установлены в их дворе, видеозапись рассказа няни, распечатки времени, когда пресса получила рассылку, что жена Токио-Билла попала в больницу, время вызова скорой и время получения телефонограммы. А дальше работал адвокат, она лишь сидела тихо в уголке и смотрела на дверь в конце коридора. Любимый должен приехать. О том, что его брат в тюрьме кричат все газеты. Тина постаралась на славу. Он должен приехать и защитить его. Он обязан приехать. Она так по нему соскучилась…

Весь месяц он был слишком занят, совсем не звонил и не заезжал. Она скучала. Ждала его вечерами, специально для него готовила ужин. Он не приезжал. Она хмурилась, а если представляла его с другой, то настроение портилось окончательно. Из-за этого они даже поругались. Впрочем, он, наверное, не понял, с чего она на него взъелась. Она старалась не думать о том, как он приходит вечером домой, целует на ночь другую, обнимает ее… трахает… В голове все время вспыхивало красным — табу, табу, нельзя. Он брат отца ее детей, им нельзя быть вместе, ее все осудят, от нее все отвернутся. Он — табу. Ей даже думать о нем нельзя. Это все от отсутствия секса. У нее больше года никого не было. Совсем. Зато у других все замечательно — один женат, второй при бабе. И только она больше года без мужчины, а если смотреть еще дальше, то несколько лет без нормальной половой жизни — любимый нечасто баловал ее своим вниманием, весьма активно изменял, но при этом не менее активно контролировал всех мужчин, посмевших глянуть на нее хоть мельком. Надо срочно заняться личной жизнью, пока не случилось ужасного. А пока она общалась с его матерью, выведывая, как и что у сыновей. Старший занят не только для нее, матери он тоже не звонит. Младший… Младший с семьей не общается. Женщина плакалась, что сын несчастлив в браке, но гордость не позволяет ему признать это. Она вздыхала, кивала и ловила себя на том, что в тайне радуется неудачам любимого. Надо только грамотно направить свекровь, чтобы в тот момент, когда ее сын решит поставить точку в сомнительных отношениях с секретаршей, оказаться рядом и утешить его. У нее есть шанс. Она не упустит его.

— Фрау Ефимова? — подошел к ней человек, когда она поднималась по ступенькам к дверям офиса.

Она улыбнулась и кивнула.

— Пройдемте, — взял ее под локоток.

— Куда? — смутилась.

— У нас к вам есть несколько вопросов.

— А вы кто?

— Лейтенант Лигель, уголовная полиция.

— Мне надо позвонить моему адвокату.

До Йоахима она сразу не дозвонилась. Ее привезли в участок, проводили в кабинет к уже знакомому следователю. Она держалась просто, в позу не вставала, понимая, что от этого зависит очень многое. Ее обвинили в покушении на Тину Каулитц, предъявили доказательства. Она отказалась говорить без адвоката. Лучше лишние пару часов провести в камере, чем потом несколько лет просидеть в тюрьме из-за собственной глупости. Ей категорически нельзя в тюрьму. Однажды Югендамт уже вцепился в нее, если об аресте кто-то узнает, они больше не смогут вернуть детей. Нет-нет, Йоахим сейчас приедет и решит все ее проблемы. Он хорошо знаком с этим делом, он сможет. Ей никак нельзя в тюрьму. Узнать бы, кто заказал фрау Каулитц, она бы лично этому человеку руку пожала.

После обеда ее снова позвали к следователю. Она уже знала, что Йоахим в пути, а, значит, надолго она тут не задержится. Ее посадили за стол, объяснили, что сейчас проведут очную ставку с потерпевшей. Какой смысл в этой ставке — она не понимала, потому что избегала потерпевшую всеми возможными способами с самого разрыва их с любимым отношений. Первое время та круглосуточно названивала, оскорбляла и угрожала, обещала убить, если она посмеет сунуться к отцу своих детей. Она сменила телефон и местожительство, но в душе поселился страх, что эта сумасшедшая может причинить вред малышам. Она аккуратно переходила дорогу во время прогулок, ни на минуту не оставляла детей без присмотра и старалась не выходить из дома вечерами, а еще лучше гулять с кем-то, желательно с мужчиной. Потом секретарша натравила на нее Югендамт. Когда все было позади, она села, подумала и решила, что не будет ей мстить. Если поступить благородно, то это выбесит соперницу гораздо сильнее, и увеличит ее очки в глазах любимого. Потом история с избиением. Нет, тут надо действовать с умом. Только так можно доказать любимому, что он выбрал не ту женщину, а когда он это поймет, то обязательно вернется, и все будет как прежде.

Его появление стало для нее полной неожиданностью. Сердечко застучало быстро-быстро, в душе затеплилась надежда. Она мягко смотрела на него и едва заметно улыбалась, мысленно похвалив себя, что утром не зря провела перед зеркалом едва ли не час и сейчас выглядела очень достойно. Теперь ее никто не обидит. Он не позволит. Чтобы он ни говорил, она знает, что он любит ее и не даст в обиду. Однажды он поклялся, что будет защищать ее до последнего вздоха. Он защитит. Он не допустит, чтобы его дети остались сиротами.

— Мне все равно, кто это сделал. Моя жена была жестоко избита. Я хочу, чтобы виновный был наказал. Наказан со всей строгостью, на которое только способно наше правосудие. — Он говорил жестко и отрывисто, как будто специально стрелял по ее сознанию словами, крошил его, уничтожал. Ей казалось, что она спит и видит кошмар. Очень хотелось проснуться.

— Вина моей подзащитной не доказана, — не менее жестко возражал Йоахим. — У вас нет ничего на нее. Все обвинения, которые вы выдвигаете, — это ваши домыслы, основанные на фантазиях вашей жены. Ваша супруга питает явную неприязнь к моей подзащитной и вашему брату, против которого она так же выдвигала подобные обвинения. Не кажется ли вам это странным, герр Каулитц?

— Факт остается фактом — моя жена была избита. И я сделаю все возможное, чтобы тот, кто это сделал, надолго сел!

— Отлично! Мы выдвигаем встречный иск, ход которому фрау Ефимова любезно не дала в прошлый раз, — за клевету, подлог, угрозы и оскорбление чести и достоинства.

Она пришибленно смотрела перед собой, щипала себя за запястье, но кошмар все не кончался. Сознание отказывалось воспринимать то, что слышали уши. Ее мозг хаотично бегал в голове, как в тумане, отчего ей казалось, что она уже спятила, и сейчас ее отвезут в психиатрическую клинику. Так не бывает. Это не он. Это какая-то голограмма. Злая, жестокая голограмма и ее надо немедленно выключить. Это не он. Он не может быть таким. Он не смотрел на нее. Совсем. А когда их взгляды случайно пересекались — ее испуганно-ошарашенный и его равнодушно-холодный, — ей становилось страшно и нестерпимо больно.

— Мари, следователь подписал постановление о твоем освобождении под мою ответственность, только не покидай пределов города, пожалуйста, — прозвучало гулко. — Идем, ты свободна.

Адвокат потянул ее за руку на выход. Она на автомате начала переставлять ноги. Это не он. Он не мог. Нет, не мог. Это не он!!!

— Я все равно посажу тебя, сука, — донеслось ей в спину.

Она подняла руку и через плечо показала ей средний палец. Он не защитил, не помог, не одернул. Она чувствовала его равнодушный взгляд, и чтобы не упасть, взяла адвоката под руку. Тот наклонился к ней, улыбнулся и что-то сказал. Она не поняла что, но кивнула и громко засмеялась. Чтобы он слышал. А когда они сели в машину, она расслабленно выдохнула и разрыдалась. Йоахим обнял ее, прижал к себе и начал гладить по голове, приговаривая, что все это закончилось, она большая девочка, отлично держалась, сейчас он отвезет ее домой, она поспит, а завтра будет смеяться над этим глупым и досадным происшествием.

Весь следующий день она ходила по квартире как тень, боясь выйти на улицу. Казалось, что все знают о ее позоре, все осуждают. Она прислушивалась к шуму на улице, выглядывала в окно, ожидая снова увидеть у себя на пороге бераторов из Югендамта или офицеров из уголовной полиции. Она несколько раз звонила адвокату, просто чтобы убедиться, что он на связи и сможет быстро приехать. Она решила никому ничего не говорить. Ей было невыносимо стыдно. Как можно было так размечтаться? С чего она взяла, что человек, который столько месяцев не интересовался ее судьбой, вдруг бросит все и кинется ей на помощь? Он даже собственному брату не помог, что уж говорить о ней? Кто она ему? Тварь, которая всегда его использовала? Проститутка, нагулявшая детей? К вечеру она поняла: нельзя расстраиваться из-за придурков. Ее словно озарила эта гениальная мысль. Она подошла к зеркалу, посмотрела себе в глаза и очень четко произнесла:

— Маша, тебе все равно.

И ей стало все равно.

Только через некоторое время с ней стало происходить что-то странное. Она не могла остановиться, появился азарт. Она знакомилась с новыми и новыми мужчинами, и хотелось еще и еще. Она улыбалась себе по утрам, предвкушая славную охоту вечером, и думала: зачем останавливаться на одном, если можно иметь несколько? А когда Йоахиму удалось распутать это сложное дело и выйти на реального заказчика фрау Каулитц, она с удовольствием отпраздновала с ним их большую победу. В тот день в полицейском участке она снова увидела человека, который сломал ее. Только теперь она была не маленьким забитым воробушком, который так отчаянно нуждался в его защите, она была стервой — веселой, кокетливой и самодостаточной, знающей себе цену стервой. Она громко смеялась, игриво смотрела на адвоката и постоянно касалась его руки. Она знала, что бывший любовник не спускает с нее глаз, она замечала, как его губы сжимаются от ревности, как зло прищуриваются глаза, как нервно дергаются нога и кадык. И от этого ей становилось еще веселей. Она то и дело скидывала волосы, открывая шею, касалась сережки в мочке, длинная цепочка от которой елозила по ключице, закусывала губу и смеялась. Ей было все равно…

Но вечерами она как и прежде ждала его. С ним не надо было играть, изображать из себя обольстительную дрянь, поступать цинично. С ним можно быть мягкой и ласковой, говорить нежности, баловать своим вниманием и искренне им восхищаться. Он много работал, редко звонил, иногда писал трогательные смски, а она скучала по их приятной болтовне и ждала его каждый вечер, по возможности стряпая его любимые блюда. Она много думала о нем и об их отношениях, пыталась читать умные психологические книги, советовалась с Родриго (впрочем, от этой глупой затеи она быстро отказалась, ибо выслушивать потом его поток желчи у нее не было ни малейшего желания), но ответа так и не нашла. В ее душе был резкий диссонанс — то, что она видела и чувствовала, очень отличалось от того, что он говорил и она знала. Он смотрел на нее по-особенному. Он трепетал, когда дотрагивался до нее. Он улыбался мягко-мягко. Он как будто светился изнутри. Она тянулась к его теплу, мечтала в нем согреться. Он заботился о ней и моментально вставал на защиту. Рядом с ним она чувствовала себя уверено, как за стеной. Но… Он всегда был для нее только братом тогда еще мужа. И он вел себя, как брат тогда еще мужа, общался с ней, как брат тогда еще мужа, держал дистанцию и никогда ни при каких обстоятельствах не позволял себе лишнего. Он всегда был для нее самым близким и надежным другом, и сейчас он всячески это подчеркивал — друг, друг, друг. Только вот в последнее время он ведет себя не как друг… Смотрит на нее не как друг… Даже касается ее не как друг. В такие моменты у нее и начинался тот самый диссонанс — ей казалось, что он врет, она всё чувствовала как-то иначе, не так, как он говорил. Как? Она еще не очень понимала и старательно прогоняла от себя все неправильные мысли. Он — табу, которое нельзя нарушать. Он — брат ее бывшего. Он — нельзя, категорически нельзя. Она сопротивлялась своим мыслям, сопротивлялась своему желанию быть рядом с ним, видеть его почаще, дотрагиваться до него. Он постепенно заполнял собой всю ее жизнь, а она боролась сама с собой, понимая, что проигрывает эту битву. Однажды она все-таки решила задать очень главный для себя вопрос. Он мучил ее давно и полученный ответ должен был или успокоить сердце, или… Успокоить сердце и ум, да. Он должен был лишить ее иллюзий, которые она сама себе настроила, и привести чувства в относительный порядок. Накануне она несколько раз потренировалась перед зеркалом, на все лады задавая самый волнительный вопрос, представляя его ответы и просчитывая свою возможную реакцию. Но в последний момент не смогла, струсила. Поняла, что не готова услышать на свой прямой вопрос его откровенный ответ, что это может разрушить ее мыльный пузырик счастья, которого у нее и так нет:

— Зачем ты все это делаешь для нас?

Он замялся, а потом, заикаясь, выдал:

— Потому что ты моя семья.

Она разочарованно ухмыльнулась.

Дура.

Всего лишь…

— Семья?

— Да, семья, — кивнул и ушел.

Полоумная извращенка и идиотка! Вообразила, что ему есть до нее какое-то дело! У него есть Сьюзен — красивая дочка богатого папы, а она — девушка с «прицепом» — никому не нужна. Это все Симона. Промыла ему мозги, вот он и бегает, стережет, чтобы не уехала и брату не изменяла. А на самом деле ему на нее плевать. Чувство влюбленности замечательно, но она сейчас, как удобренная почва — кинь зернышко и земля сама всё вырастит, скажи ласковое слово, погладь по голове — и она уже вообразила, что это Любовь. Надо убираться из страны, пока она окончательно не сдвинулась.

Новость о том, что он ее обманул и последние две недели провел не в трудах и заботах, о которых так трогательно рассказывал каждый день, а на пляже в обнимку со Сьюзен, неприятно ее удивила и обидела. Почему он ничего не сказал? Зачем врал две недели, каждый вечер рассказывая о мифических переговорах с мифическими партнерами? А его тупейший разговор про то, что ей нужно найти себе другого мужчину? Это он намекал, что она ему надоела, и он горит большим желанием от нее избавиться? Она чувствовала внутри себя пустоту, обиду и ревность. Одиночество снова навалилось на плечи, начало давить на сознание. Родриго все настойчивее звал в Америку, говорил, что нуждается в ее опыте и идеях, жаловался на тупых и ленивых янки, готов был помочь всем, лишь бы она приехала. Она все чаще стала просматривать объявления об аренде жилья в Нью-Йорке. Да, там она тоже будет одна, но хотя бы никто не будет нагло врать в глаза и угрожать тюрьмой. Она слишком устала…

Вопрос с отъездом был практически решен. Она хотела уехать сразу же после него — попрощаться перед отъездом на гастроли, а потом спокойно собрать документы, отправить вещи в Америку и улететь. Здесь ее больше ничего не держало. Если несколько месяцев назад она еще отчаянно цеплялась за бывшего любовника, рыдала ночами, представляя, как они помирятся, и она вернется в дом, который сама выбирала и который так любила, то теперь она не видела никаких причин, чтобы остаться. Так будет лучше для всех. В Штатах первое время поможет Родриго. С ним будет тяжело — он циничный и прямой, как шпала, — но зато интересно. Там она сможет начать новую жизнь с нового листа с новым мужчиной. У нее все будет новое. Каулитцы своим враньем уже настолько достали, что переезд на соседний континент казался единственным выходом из сложившейся ситуации. И пусть близнецы будут счастливы. Без нее.

Его идея отметить ее день рождения ей очень понравилась. Неизвестно, когда они еще увидятся, и увидятся ли вообще, поэтому хотелось оставить этот день в памяти навсегда. Они шли рядом, наслаждаясь влажным ветром, теплым солнцем и обществом друг друга. Она наблюдала, как он играет с ее детьми, как не боится измазаться, как смеется, носится вокруг, дурачится, и становилось грустно. Он — табу. Он принадлежит другой. Он брат-близнец ее бывшего любовника. Но он был бы таким идеальным отцом для ее детей и таким хорошим мужем для нее самой.

— Целуйте! Ваша жена богиня! Любите ее поцелуями!

Наверное, именно это чувствует девственница перед своей первой брачной ночью. Он держал ее лицо в ладонях, а она вцепилась ему в запястья, чтобы не упасть от страха.

— Целуйтесь же! Покажите мне свою любовь! Я хочу ее увидеть!

Табу — истерично бьется в голове.

Прикосновение его губ. Язык осторожно проникает в рот. Тело прошивает ток. Голова кружится.

Идеальный отец и хороший муж…

Ноги ватные. Пальцы сводит.

Табу.

Он — табу! Нельзя! Нельзя!

Она приоткрывает рот, разрешая ему себя поцеловать.

Ее так давно никто не целовал…

Ей нравилось играть с ним в семью. Они были в ресторане, и он вместе с ней кормил детей и называл ее фрау Каулитц. Они куда-то бесконечно долго ехали в машине, наклонялись друг к другу на светофорах, чтобы поцеловать, коснуться пальцев, дотронуться до колена. Он смеялся и любовался ею. Со стороны они, наверное, в самом деле казались самой прекрасной семьей. За последние несколько лет это был первый по-настоящему счастливый день в ее жизни. Вот только она была одна, а у него есть женщина, и всё это — спектакль, который они зачем-то друг другу устроили.

— В чем проблема? — рычал он ей в лицо, явно сдерживая ярость из последних сил. — Перед тобой стоит мужчина, который тебя любит, который хочет быть твоим мужем и отцом твоих детей, решать твои проблемы и терпеть твои заскоки. Вот он я, весь твой. Бери. Пользуйся.

На секунду ей показалось, что мозг, который длительное время пребывал в анабиозном тумане, вдруг вернулся в реальность и заработал. Это же очевидно. Симона здесь ни причем. И эти взгляды… И этот трепет… Он просто всегда ей врал! Все это время он ухаживал за ней и врал, что они друзья!

— Я люблю тебя. И любил всегда. Уже много лет.

Билл же всегда говорил, ревновал, устраивал скандалы. Он знал, он чувствовал, он боялся своего брата. Билл до дрожи боялся, что однажды чувства близнеца выйдут из-под контроля, и он заберет ее. Поэтому он выжил соперника из их дома. И, даже избавившись от конкурента, его все равно не переставал преследовать призрак близнеца и страх потерять ее…

— Мари, посмотри на меня. Я любил тебя все эти годы. Пока ты была с братом, я не позволял себе даже думать о тебе, но сейчас...

Табу! Табу! Табу! Он — табу!

— Дай мне шанс.

Табу… Он брат…

— Да-да, я брат Билла. Давай хотя бы попробуем… Я хочу быть с тобой. Сегодня я понял, что хочу иметь семью. Я, ты и дети. Наши дети. Дай мне шанс.

С этим надо переспать.

Новые отношения вернули ее к жизни в буквальном смысле этого слова. Она расцвела, перестала крушить мир и уничтожать людей вокруг себя, старалась как можно больше времени проводить с детьми и как можно чаще заходить в гости к его матери. Ей надо было с кем-то делиться своей радостью. Она ждала его звонков, и они подолгу болтали. Она знала, что он подглядывает за ней вечерами, и иногда дразнила его. Нет-нет, ничего такого, за что ей было бы стыдно, всё в рамках приличия и рассчитано исключительно на его богатое воображение.

— Мари, прости за вопрос, у вас с Томом отношения? — Симона смотрела на нее спокойно, в голосе не было ни трагедии, ни угрозы, ни даже удивления.

Она смутилась и опустила голову.

— Том любит тебя. Я бы не хотела узнать, что ты через интрижку с ним решила отомстить Биллу.

Она тут же выставила колючки, заявив с ядовитой усмешкой:

— Билл сам себе отомстил, когда женился на секретарше. А Том… —замялась, сильно покраснев. — Он предложил мне… Честно говоря, боюсь представить, что вы теперь будете думать обо мне. Между нами еще ничего не было… Он попросил… Всё еще можно остановить… Только скажите, я немедленно все прекращу.

— Мари, ты взрослая женщина и сама знаешь, что делать. Но у меня два сына. И за каждого я убью.

— Я поняла, — кивнула она, низко опустив голову. — Я скажу ему… Вы правы, отношения с Томом аморальны. Я и сама это понимаю… Я уеду, Симона. Не хочу портить жизнь вашим сыновьям.

— Я не говорила ни про аморальность ваших с Томом отношений, ни про то, чтобы ты их прекращала, ни тем более про то, что тебе надо уехать, потому что ты якобы кому-то портишь жизнь. Я просто напомнила тебе, что не надо играть с Томом, чтобы отомстить Биллу.

— У меня от него дети. Как я буду мстить отцу своих детей, если мне так помогает его семья?

Теперь говорить с ней о Томе и про Тома стало гораздо легче. Она рассказывала свекрови о том, как часто он звонит, как у него дела, рассказывала о своих мыслях, вспоминала, как они вместе гуляли и как он играл с детьми. Она много смеялась и улыбалась. Ей хотелось петь и танцевать, кричать всем о своем счастье. Она любит и любима. Она так счастлива.

Она смотрела на него спящего и улыбалась. Сегодня была волшебная ночь, и хоть она почему-то безумно стеснялась и была совершенно пассивной, он показал ей небо в алмазах, и ангелы пели той ночью, и она тонула в наслаждениях, а мир казался таким нежным и ласковым. И хотелось плакать и смеяться, хотелось прижиматься к нему, целовать его руки, как он целовал ее, хотелось быть его, принадлежать только ему, хотелось подарить ему всю себя, родить ему много-много маленьких принцесс и умереть на минуту раньше него, чтобы никогда не познать горя расставания.

— Маша! Машенька! Маша! Что с тобой? Маша! Что случилось? — няня трясла ее изо всех сил, вырывая из лап сна.

Она с трудом разлепила глаза.

— Что случилось? Господи, я думала, что ты отравилась! Что произошло? Маша! Что с твоей головой? Что с квартирой? Маша! Что случилось?

Она обвела мрачным взглядом разгром в комнате, встала и, как пьяная, пошла прочь.

— Маша! Машенька! — бежала за ней няня.

— Выкиньте постельное белье, — попросила хрипло.

— Что случилось?

— Ирина Васильевна, прошу, позвоните мне на работу, скажите, что я серьезно заболела.

— Да, я позвоню. Что случилось?

Она громко не то усмехнулась, не то всхлипнула:

— Том Каулитц женится на «золотой девочке» Сьюзен Бригманн. Об этом с ночи кричит интернет, и, полагаю, с утра пишут газеты.

— Господи, помилуй… — ахнула женщина. — Но как же…

— Как? — она резко повернулась. — А вот так! Вот так! Так! Все это было игрой! Ложью! Обманом! Спектакль для одного зрителя! Браво! Станиславский должен быть доволен!

— Это какая-то ошибка… — бормотала няня. — Он же так тебя любит…

— Ирина Васильевна, мне надо в парикмахерскую, чтобы голову в порядок привести. Пожалуйста, вызовите службу клиринга, чтобы тут убрали, и позвоните мне на работу. Если будет звонить Том, то у нас все в порядке, вы ничего не знаете. Общайтесь с ним так, словно ничего не произошло. Ни слова про меня или детей. Если будут звонить журналисты, вы ничего не знаете, без комментариев, переводите все на меня. С журналистами ни слова. С детьми гуляйте осторожно, вас могут снять.

— Маша, прости, а Том кем работает?

— Он в прошлом очень известный музыкант, сейчас продюсер достаточно популярной группы. Сьюзен — дочь самого влиятельного в Европе деятеля шоу-бизнеса. Эта женитьба поможет ему в карьере. Для него это очень важно.

Няня покачала головой и шумно вздохнула.

— Он же этим предал тебя.

Она рассмеялась:

— Я привыкла. Это у них семейное. Я тринадцать лет прожила с его братом-близнецом. Том не отец моих детей. Он им родной дядя. Когда мальчиков забрал Югендамт, их родной отец веселился на собственной свадьбе.

— Это тот человек, жена которого чуть не посадила Тома, обвинив в избиении?

— Я вам больше скажу, перед новым годом этот человек чуть не посадил меня, мать своих детей, за организацию покушения на свою жену.

— Не знаю, что сказать… У меня слов нет.

— Ничего не надо говорить. Мне нужна ваша помощь. Я хочу уехать с детьми. Никто не должен об этом знать. Каулитцы меня не отпустят просто так. Они даже могут отобрать детей, лишь бы я не покинула страну. Симона очень привязана к внукам, она пойдет на все, чтобы не дать мне их увезти. Поэтому ведите себя так, как я прошу, — ничего не произошло, все по-прежнему хорошо. Я оплачу вам этот месяц до конца и два следующих, дам рекомендательные письма. Том может приехать среди недели, может позвонить вам, может заехать к вам домой — вы ничего не знаете, все хорошо, я спокойна и радостна, дети в полном порядке. Том ничего не должен заподозрить. Это очень важно. Он не даст мне уехать. А сейчас еще на нас начнут охоту журналисты. Нам надо быть очень осторожными. Я могу на вас рассчитывать, Ирина Васильевна?

— Можешь. Я буду очень осторожна. Не переживай. Когда ты улетаешь?

— Я сегодня должна подготовить документы для посольства. Улечу сразу же, как получу визу. Этим занимается мой друг. Поэтому… Хотите полететь со мной?

— Куда?

— В Америку. Мне будет нужна няня, а вы моим детям стали совсем родной.

— Машенька, спасибо тебе, но у меня тут дети, как же я их оставлю?

— А может… — она жалобно сложила бровки домиком.

— Я сделаю всё, что надо, чтобы защитить детей и помочь вам улететь.

— Спасибо. Я в парикмахерскую. Гуляйте с детьми осторожно. Мы переходим на осадное положение.

Сквозь сон где-то в районе подушки пищал телефон. Она аккуратно сняла с себя ребенка и, стараясь никого не разбудить, полезла за телефоном. Номер был незнакомым. Межгород? Том? Впрочем, он в Хельсинки… Может, деньги на телефоне кончились, и он звонит из автомата?

— Да?

— Мария Ефимова? — спросил незнакомый мужской голос.

И она испугалась, что с ним что-то случилось. Иначе зачем звонить в три часа ночи?

— Слушаю.

— Простите, что в столь поздний час, но нам срочно нужен ваш комментарий.

— Какой комментарий?

— В статью про ваших с Томом Каултцем детей. Как вы можете прокомментировать ваши отношения с Томом в свете новостей, что он женится на Сьюзен Бригманн? Он бросил вас и ваших детей?

— В какую статью? — ошарашено прошептала она, подскакивая с постели и выбегая на кухню.

— В утреннем «Бильд» будет статья о ваших отношениях и детях. Он оставил семью ради «золотой девочки»?

— Без комментариев.

Она судорожно нажала отбой и понеслась к ноутбуку. «Бильд» выкладывает анонсы будущих выпусков на сайте в двенадцать ночи. Она убьет его! Задушит собственными руками! Журналисты теперь не дадут ей прохода! Они все ломанутся фотографировать ее детей! Твою мать! Твою мать! Чертов Каулитц! Так и есть! Те самые фотографии, которые он забыл в кафе! Твою мать! Что же за невезение такое? Что теперь делать? Как защитить свою семью? Спокойно, она выкрутится. Как-нибудь обязательно выкрутится.

До утра она ковырялась в интернет-магазинах и заказывала себе панковскую одежду и цветные парики. Придется кардинально менять имидж. Слава всем богам, что у нее девчачий размер, и она может нацепить на себя практически любую тряпку и сойти за неадекватного подростка. Она выкрутится. С детьми только придется гулять по очереди. Надо проинструктировать няню, что говорить, а что категорически не говорить. Им бы продержаться эти несколько дней до получения визы. Родриго говорил, что к пятнице все будет готово. Она даже из дома теперь выйти не сможет. Чертов Каулитц!

— Тебе сегодня привезут документы и билеты. Самолет завтра в два часа дня. Точнее без пяти два. У тебя бизнес-класс. Твоя задача доехать до аэропорта, пройти в вип и на ресепшен назвать свою фамилию, дальше тебя встретят и проводят.

— А вещи? Детская еда?

— Вещи с собой возьмешь, у тебя на випе все заберут и оформят. Ты идешь без досмотра, как сотрудник американского посольства. Там их человек десять будет лететь. Держись к янки поближе. Все поняла?

— Да.

— Не передумаешь?

— Учитывая, в каком виде я нынче выхожу на улицу, и с какими ухищрениями няня гуляет с мальчиками, мне бы убраться отсюда побыстрее.

— А что твой яхонтовый?

— Думаю, мой яхонтовый затаривается резинками на ближайшие выходные.

— Жестокая ты, Машка. Зачем мужика обламываешь? — рассмеялся.

— Сам меня плохому научил.

— Всё, моя Дюймовочка. Ласточка готова к перелету. Твой волшебный эльф ждет тебя.

— Встреть меня, эльф.

— Я-то встречу. Ты главное задницу свою сюда притащи. А то он сейчас тебе опять на мозжечок надавит, лапшу на уши навешает о своем тяжелом голодном детстве, а ты и рада стараться. Не прилетишь в субботу, в воскресенье прилечу лично и за шкирку тебя оттащу в Штаты. Я понятно объясняю? Целую во все места, дорогая. Жду.

Интуиция у бывшего любовника всегда была развита настолько отменно, что иногда это пугало. Вот и сейчас он поймал ее на выходе. Она как раз отнесла вещи в такси и одела детей. Осталось взять рюкзачок с документами и спустится к машине. Она спешила, потому что вот-вот должен приехать Том, а ей необходимо уйти до его приезда.

— Привет, — поздоровался он, проходя в квартиру.

— Какие люди, — усмехнулась она, отступая в комнату.

От стресса скулы начало сводить. Она переплела руки на груди, чтобы скрыть мелкий тремор. Дети настороженно смотрели на отца, не делая никаких попыток подойти к нему. Да и сам отец не делал никаких попыток пообщаться с чадами. Ему было неуютно. Он вел себя очень неуверенно. Руки то и дело что-то теребили, трогали. Он осматривался, что-то подмечал для себя, пытался улыбнуться.

— Прикольная прическа.

— Спасибо. Тому тоже нравится.

— Хорошая квартирка.

— Том постарался.

— Район тоже хороший.

— Том выбирал.

Он растянул губы, хмыкнул.

— Я смотрю Том плотно вошел в твою жизнь.

— Не могу сказать, что он из нее когда-либо выходил. К тому же он всегда разгребает твое дерьмо. Этот раз не стал исключением.

— Ты смотрела вчера шоу Рааба?

— Да, ты отлично держался.

— Я хочу положить конец всем сплетням и слухам. Тина лгала мне, оклеветала тебя, брата. Я разобрался во всем. Я бы хотел, чтобы ты вернулась. Детям скоро будет тут тесно, а там дом стоит пустой. У них у каждого будет своя комната… Можно будет садик сделать, как ты хотела… Песочницу… Оборудовать всё для детей. Я, наверное, скажу сейчас банальность, но я очень скучал по тебе последнее время. Вспоминал, как было хорошо с тобой, и скучал.

— Я тоже.

— Может быть, нам снова попробовать быть вместе? Ты одна. Я тоже один. Я хочу, чтобы ты знала, ты лучшее, что было в моей жизни. Я безумно счастлив, что у меня была возможность быть рядом с тобой и изучить все твои родинки. И я очень хочу, чтобы ты вернулась.

— Билл, еще несколько месяцев назад я готова была продать душу, чтобы услышать эти слова. Прости, но я люблю другого.

— Да? — Глаза сузились. — И кто же этот счастливчик? Адвокат? Мой брат знает, что ты наставила ему рога с нашим общим другом?

— Во-первых, я не наставляла ему рога. Мне странно, что за столько лет наших с тобой отношений ты так и не понял главного — я не изменяю мужчине, с которым живу и которого люблю. Я уважаю его. Во-вторых, Том всё знает. На сегодняшний день он знает даже больше, чем мне бы хотелось, чтобы он знал. А еще он знает, кому именно он должен сказать спасибо за тот загул, по какой причине это случилось и с чьей подачи. И, знаешь, за столько времени он ни разу не упрекнул меня в этом, а ты вот опять начинаешь. Билл, давай…

Из коридора послышался радостный детский визг. Черт! Она не успела. Более того, если эти олени сейчас встретятся на одной территории, то драки не избежать.

— Вжжжж, — «летели» дети в гостиную, а у нее кровь крошилась в жилах.

Радостная улыбка застыла на его лице. Он переводил взгляд с нее на брата, пытаясь оценить ситуацию и выбрать какую-то схему поведения. Она сама не знала, что делать. Хотелось сорваться с места, схватить детей и сбежать, чтобы ничего не услышать и не увидеть. Сейчас начнутся брачные танцы двух самцов, она не хотела смотреть, как ее будут делить. Он держал ее детей, значит драка на некоторое время откладывается. Билл приосанился, расправил плечи, начал посматривать на близнеца через плечо, горделиво. Внизу ее ждала машина, она уже опаздывала на самолет. Надо как-то разруливать ситуацию и убираться отсюда.

— Мари, я все тебе сказал и мое предложение в силе, не смотря ни на что. Детям будет лучше в родном доме…

Они переругивались. Билл нес какую-то весьма оскорбительную чушь. Том агрессивно тянул одеяло на себя.

— Наигралась в любовь с моим братом? Молодец. Я хочу, чтобы ты вернулась домой, — сказал резко и покровительственно.

Она возмущенно посмотрела на него.

— Она никуда не пойдет.

— Это не тебе решать! Это моя жена и только я решаю, куда и с кем она пойдет.

— Она моя женщина. Ее дети называют меня отцом.

Хотелось завыть. Ударить. Выгнать их. Они ругались, предъявляли свои права на нее. Они перетягивали ее, как канат, совершенно не интересуясь ее мнением. Она для них ничто, вещь, игрушка, главное, урвать, не отдать, выхватить, может быть даже сломать, но вырвать из рук. Два трехлетних мальчика, которые тянут на себя несчастного, трещащего по швам медведя. Два кобеля, выясняющие, кто будет крыть суку этой весной. Это выглядело настолько мерзко и отвратительно, что ее затрясло, затошнило, порвало на части от негодования.

— Ничего, что я тут стою? — остановила она их спор.

— Мари, если тебя надо поуговаривать, или что ты там себе навыдумывала, говори сразу…

Красуется. Для него вернуть ее — это дело престижа и не более того. Она всегда была его маленьким трофеем, зверушкой, собачонкой. Сейчас собачонка сбежала и ее надо вернуть. Эй, несите поводок и ошейник! Хозяин пришел! Пора заканчивать с этим затянувшимся последним актом. Зрители в зале уже не смеются, а раздраженно зевают. Последний монолог главного героя перед финалом и эффектный уход со сцены.

— Мари, я объясню…

— Конечно. Когда-нибудь.

— Мари, — схватил за плечи.

— Том, давай поговорим завтра?

— Сегодня, — уперто сказал он, доставая из кармана кольцо. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, матерью моих детей.

В голове творился какой-то тарарам. Что-то не сходилось во всем этом. Была какая-то неправильность. Как он может жениться сразу на двух? Это ложь! Не ведись! Ни в коем случае не ведись! О его свадьбе писало так много газет, показывали видео, где он, улыбающийся и довольный, весь вечер под ручку со Сьюзен рассекает на банкете в честь дня ее рождения. Нет, это все ложь и обман! Он не может отказаться от Сьюзен и тех перспектив, которые у него будут с ней. Никто добровольно не откажется от такого богатства. Он врет. Он снова врет!

— Давай завтра, — попросила осторожно.

— Мы поговорим сегодня. Подожди меня на детской площадке.

Он протягивал ей кольцо, а она держалась из последних сил, чтобы не разреветься, не повиснуть у него на шее, не зацеловать. Она должна уехать. Ее ждут. Ему выпал такой шанс со Сьюзен, он не должен отказываться, иначе его разорят. Он должен выплыть и спасти семью, а с ней он утонет. Она слишком сильно его любит, чтобы позволить утонуть. Вместе они не справятся. Она отпускает его. Спасайся и спасай свою семью. На прощание коснуться его спины и прислониться лбом к плечу. Он сможет, она верит в него. Он спасется. Он сжал ее кисть и поцеловал.

— Я догоню. Верь мне.

— Догоняй. Я буду ждать.

Резко развернулась и ушла, уводя детей за собой.

Спектакль окончен.

Занавес.

— Он меня бесит! — она села перед ним в кресло и швырнула ручку на стол.

Мужчина, не отрывая взгляда от монитора, поморщился и почесал затылок.

— Уволь его.

Она смутилась, неуверенно пожала плечами.

— У него семья… Дети…

— Тогда не ной.

— Я не знаю, что делать. У нас сейчас работы выше крыши, а он тупо саботирует все указания, тыкая мне в нос трудовым договором и нормативами. В гробу я видала его нормативы и трудовой договор!

— Уволь его.

— Что ты заладил? Может, поговоришь с ним? Так сказать, как наш биг босс.

— Маша, сделай одолжение, решай проблемы в своем коллективе самостоятельно. Я дал тебе все полномочия. От тебя мне нужен результат. Каким образом ты его добьешься — вообще меня не колышет.

— Родриго! Я его не нанимала!

— Ты с ним работаешь. Если тебя не устраивает качество работы, то уволь его и дело с концом. Всё. Не вижу смысла обсуждать это дальше. Я тебя не за этим позвал. У меня для тебя есть три новости. — Он вальяжно развалился в кресле и небрежно кинул ей тоненькую папочку-скоросшиватель.

— Что это? Приказ о моем увольнении? — скривилась она, осторожно открывая папку и рассматривая непонятные графики и ровные столбцы цифр.

— Рейтинги! Машка! Я сделал ставку на ту лошадку! Белые начинают и выигрывают! Ты моя золотая жила! — довольно напевал и пританцовывал он, сидя в кресле. — Фуф! САМ, — многозначительно указал пальцем в потолок, — доволен.

Она засмеялась:

— Представляю, как крутой Родриго, который всегда клал и кладет на всё и на всех, бегает на цырлах перед президентом. — Она свесила ручки на груди, высунула язык и быстро задышала.

— Тссс! Тихо ты! — цыкнул на нее, страшно выпучив глаза. — О президенте или хорошо, или никак. Когда я стану президентом этой шараги, — он снова важно развалился в кресле, закинул нога на ногу и растопырил пальцы, — я тебя за такие слова уволю.

— Ну и сам будешь себе рекламные бюджеты зарабатывать, — отзеркалила она его.

Он самодовольно заулыбался и ласково, но с явной издевкой в голосе, проворковал:

— Курочка ты моя золотояйцанесущая! Нет, ну какой же я молодец все-таки!

— Рада за тебя, — отложила она волшебную папку в сторону. — Давай теперь новости выкладывай.

— Вторая хорошая новость…

— А это была первая хорошая новость? — скептически приподняла она бровь.

— Окей, сразу перейду к третьей. Ты летишь в Вашингтон.

— Нафига?

— На семинар. Я не могу, поэтому Джина перебронировала отель и билет на самолет на тебя. И чтобы завтра вечером была на рабочем месте. Мне нужен от тебя план работы на ближайшие три месяца.

— Что значит завтра вечером? — нахмурилась она.

— Утром выступишь, а вечером обратно на работу. Что не так?

— Что я сделаю? — вытаращила она глаза. — Ты в своем уме?

— Маша, работу надо работать. Кто тебе сказал, что будет легко?

— Тогда я не выйду завтра на работу. Или ты хочешь, чтобы я сдохла?

— Ничего с тобой не случится. На тебе пахать можно. Мне нужен от тебя подробный план работы.

— Я могу его сделать в самолете или вечером в отеле. Не хочу, после всех этих стрессов с перелетами тащиться еще на работу и стрессовать от тебя.

— Ох, как ты меня заколебала, нытик несчастный. Хорошо. Такси будет через два часа. Самолет через четыре часа. Деньги возьми в бухгалтерии, Джина уже распорядилась. Я тебе сейчас тезисно накидаю, о чем ты будешь говорить, ну а дальше чистая импровизация. Я в тебя верю. Говорить ты всегда умела.

— Родриго, я никогда в жизни не выступала с докладами.

— Не страшно. Тема легкая. Это международный симпозиум «Обучение креативных продюсеров». Твоя тема «Продюсирование в XXI веке — проблемы взаимодействия продюсеров и киношкол». Расскажешь о требованиях, предъявляемых к продюсерам, которые нанимаются к нам на работу. Вот и всё. Извини, дружок, мне некого больше послать. У меня завтра очень важное совещание, я не могу его пропустить, иначе наш отдел не получит повышение зарплаты в новом году. Пока звезды благоволят, я планирую выбить максимальный бюджет. Ты же хочешь зарабатывать еще больше, мой маленький жадный друг?

— Отмени свое выступление.

— Не могу, я обещал. А чтобы тебе не было так страшно и грустно, я тебя все ж порадую второй хорошей новостью — вам дали бонус. Лично тебе и твоей команде. Бонус отличный. Но пропьете вы его только в день зарплаты. Поэтому, занимайся делами, такси будет ждать ровно в пять у подъезда.

— Я домой схожу.

— Зачем? Ты всего на полдня летишь.

— За зубной щеткой, — фыркнула.

— Иди лучше «пообедай» оператором. Он меня тоже подбешивает. Ни в чем себе не отказывай, курочка моя кровожадная. Порви его.

— А если профсоюзы встанут на его защиту? — хищно ухмыльнулась она.

— Забей им стрелку. Я подъеду, — пожал он плечами и снова уткнулся в монитор.

— Билл, это не покатит. Сейчас кризис. Модные дома закрываются. Сотрудников увольняют. Нужны серьезные вливания на раскрутку твоего нового бренда.

— Ты не понимаешь, я хочу рискнуть. Тут или мы выиграем и заработаем миллионы, или проиграем…

— Мы потеряем всё.

— От разработки концепции до изготовления уйдет много месяцев. Кризис кончится.

Она покачала головой. Идея была очень интересной, но…

— К тому же на что мне ты? Тому студию раскрутила, а мне не хочешь помочь? Я все-таки тебе муж.

— Я хочу, милый, очень хочу. Но у Тома риски были минимальными и вложения фактически разовые. Все остальное сделали наши с ним связи. И пусть еще не отбились деньги, но студия приносит регулярный небольшой доход. Если Том сейчас грамотно поведет свой бизнес, то сможет упрочить свои позиции. Ты же сам знаешь, что такой хорошей студии в Германии еще не было. То, что предлагаешь ты — креативно, но рынок забит подобными идеями. Одежда и украшения для мужчин продаются на каждом шагу.

— Но я хочу делать классную одежду для мужчин.

— Билл! Пойми! Это не свободная ниша, какую занял твой брат, это индустрия. В индустрии кризис. Мы потеряем деньги.

— Не потеряем, — упрямо сжал он зубы. — Ты просто в меня не веришь.

— Я верю исследованиям маркетологов, которые не рекомендуют сейчас рассматривать данное направление в качестве основного источника дохода.

— Ненавижу, когда ты начинаешь умничать.

Она недовольно вздохнула.

— Это фактически прямая цитата из их исследования. Билл, может быть объединить ваши с Томом усилия? Ты же умный, ты знаешь все изнутри, ты выкормлен сценой. Том всё один не потянет, а вдвоем вы бы многого смогли добиться.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Почему бы Тому не помочь мне? Он отлично рисует. Мог бы заняться дизайном. Почему ты помогаешь Тому, но не хочешь помочь мне?

— Я тебе уже объяснила. Вы отлично работаете в паре. Ты очень креативный, Том сечет в бизнесе. Если вас сложить, то получится идеальный человек. Поодиночке вы слабее.

— То есть я не секу в бизнесе? — глаза горели от возмущения.

— Сечешь, — сдалась она, недовольно отворачиваясь.

— Но Том сечёт лучше?

— Перестань.

— Поэтому ты постоянно торчишь с ним в этой гребаной студии, а на меня забиваешь?

— Никто на тебя не забивает. Я лишь высказала свое мнение, что бизнес Тома будет более успешным, а если вам объединиться, то…

— То я неудачник?

— Билл! Твою мать! Я ни слова про это не сказала! Хочешь шить футболки — шей! Не надо все передергивать!

Он загорелся новой идеей. Что-то делал сам, что-то делали по его эскизам. Они сняли небольшое помещение в центре города под будущий магазин. Работа шла полным ходом. Она изучала рынок, ездила на встречи, продумывала, как лучше раскрутить магазин. Советовалась с Родриго, аналитики которого и делали ей большинство исследований. Она понимала, чем они рискуют, поэтому пока ее до мозга костей креативный супруг творил, она готовила для него почву. Они должны были выстрелить, агрессивно войти на рынок, занять свое место под солнцем. Они не могут проиграть. У них только один шанс.

Показ первой коллекции прошел на ура. Она заманила на это мероприятие всех журналистов, которых знала, пригласила важных для дела людей. Он светился как прежде, охотно общался с прессой и нужными людьми, а потом они прочитали в газетах, что публика креатив не оценила. Это был грандиозный провал, закончившийся не менее грандиозным скандалом. Он обвинил ее в провале, в полнейшем непрофессионализме, договорился даже до того, что она специально все подстроила. Она ужасно обиделась, распсиховалась и не разговаривала с ним неделю. Он тоже с ней не разговаривал. Потом все опять завертелось-закрутилось. Том, давно подумывавший о собственной группе, поучаствовал как член жюри в каком-то музыкальном конкурсе юных талантов, отобрал, с его точки зрения, самый рабочий материал и слепил из него группу. Она переключилась на более знакомое ей дело — общение с музыкальными СМИ. Несколько оригинальных ходов снова подсказал Родриго, напомнив о том, что в данной ситуации важно не количество информации, а то место, откуда ее смогут увидеть нужные люди. Ей на ум пришла история с одной певицей, чуть ли не единственный плакат с которой повесили около редакции телевиденья. Проковырявшись полночи в интернете, она нашла подробности и придумала собственный план раскрутки группы. Тому ее мысль не понравилась, но он позволил ей рискнуть. Нельзя сказать, что результат был ошеломительный, но он явно превзошел все ее ожидания. Группа постепенно выходила из тени, появились эфиры, съемки, интервью. Она приезжала домой заполночь совершенно счастливая, рассказывала ему, как придумала то и это, как сработала та или иная ее идея. Он язвил и усмехался. Ей казалось, что его задевает ее успех. Она перестала с ним делиться, чтобы не делать неприятно. Его магазинчик работал в сильный убыток. Она не знала, как ему помочь, все ее робкие предложения он воспринимал как личное оскорбление. Она перестала предлагать…

То, что он изменил, она поняла сразу же. В каждом его движении был какой-то вызов. Взгляд жесткий, колючий, наглый. Речи пренебрежительные. Еще и Том зачем-то съехал из их общего дома, сообщив, что решил жить с девушкой более уединенно. Она ужасно расстроилась — он всегда защищал ее перед братом, вынуждая того контролировать поведение, сейчас же она осталась наедине с человеком, который начал давить ее морально, зло высмеивать, тонко и завуалировано оскорблять. Она «проглотила» его первый раз, решив, что сама во всем виновата, стала больше бывать дома, пыталась наладить отношения, поговорить, как они делали это всегда. Он все чаще с ехидством припоминал ей брата. Она ловила себя на том, что постоянно за все оправдывается. Он начал гулять едва ли не в открытую, и при этом контролировал каждый ее шаг, регулярно устраивая сцены ревности. Его не останавливало ничего: он мог завестись от взгляда случайного прохожего, от ее улыбки не ему, от ее задумчивости не к месту. В какой-то момент она поняла, что безумно устала. Собрала вещи и уехала на пару недель на море, написав ему смс, что ей надо прийти в себя и решить, как жить дальше. В ответ он прислал ей пожелание не утонуть и поставил подмигивающий смайлик. Она проревела полдня и решила после отпуска поехать сразу к маме.

— Родриго, посмотри документы, которые я тебе переслала. Меня все это очень напрягает. Я правильно понимаю — это жопа? Там выписки со счетов и уведомление, что в случае, если долг не будет погашен, через пять дней у нас отберут дом?

— Не трындычи, — осадил он ее.

Она тут же заткнулась, нервно прижимая трубку к уху. Он пару минут молчал. Наконец хмыкнул:

— Нет, Маша, неправильно ты это понимаешь.

— Слава Богу! — облегченно выдохнула она.

— Это, Маша, называется другим словом. Я бы порекомендовал тебе купить самые дешевые целлофановые пакеты. Причем сделать это в ближайшее время.

— Зачем? — испугалась она.

— Ну как зачем? Потому что денег вам не хватит даже на самый дешевый гроб без обивки.

— Твою мать… И что делать?

— Я же сказал, купить пакетов, пока у тебя есть хотя бы пара центов. И не храни их дома. Иначе их тоже опишут.

— Прекрати! Я серьезно!

— Если тебя интересует, как бы я поступил в этом случае, то я бы срочно валил из страны. Впрочем, это ничего не решит.

— Почему?

— Маш, че ты тупишь?! Потому что счет идет на часы. У вас просрочка больше полугода. Сейчас они передают дело в суд, а потом описывают имущество. О чем тебя честно предупредили: через пять дней на вас подадут в суд и будет наложен арест на все имущество. Максимум, что вы можете сделать, это договориться о реструктуризации долга. И то, подозреваю, что ему это не светит с таким минусом. У твоей звезды полей и огородов отберут всё, включая его трусы за пятьдесят центов.

— Он не носит такие трусы, — мрачно пробормотала она.

— Тем хуже для него.

— Спасибо за консультацию. Давай, пока, я тебе позвоню.

— А поговорить? — обидчиво протянул он.

— Потом поговорим. Мне сначала надо к Тому съездить. Рано еще пакетами запасаться. Том погасит долг. Он не оставит его в беде.

— Я бы не стал ничего гасить. Впредь умнее будет.

— Родриго, между прочим, я живу в доме, который через пять дней у нас отберут. Извини, я только что повесила новые шторы на окна, и они мне очень нравятся. Том — единственный, кто может защитить мои шторы от этих вымогателей.

Неделя выдалась трудной. Сначала она выудила у него все договора с банком и залоговые документы на дом. Потом юрист и бухгалтер Тома их тщательно изучили, после чего было решено, что дешевле оплатить — реструктуризация им действительно не грозила. Том поворчал-поворчал, но деньги на счет «мелкого» перевел. По дороге домой она широко улыбалась, прижимая к груди сумку, в которой лежала бумажка из банка, что они более ничего никому не должны. Выкрутилась. Осталось уговорить его закрыть магазин, который их разорил.

— Кто тебя просил лезть в мои дела?! — орал он на весь дом, который она с таким трудом отстояла.

— Успокойся… Я все объясню… — лепетала она.

— Что ты объяснишь?! Кто просил тебя выставлять меня перед всеми ничтожным посмешищем?! Какого черта ты лезешь в мои дела?! Кто тебя просит?! Кто вообще тебя просил лезть в мою жизнь?!

— У нас семья… — неуверенно отступала она от взбешенного мужчины. — Я не хотела…

— Я не слышу ответа на свой вопрос — какого черта ты позволяешь себе лезть в мои дела?!

— Они бы отобрали дом, Билл… Отобрали бы всё — машины, вещи, украшения... Мы бы остались на улице…

— Да мне плевать!

— А мне нет! Я люблю этот дом! Я столько сил в него вложила! Я не хочу, чтобы его отобрали! Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!

— А я не хочу, чтобы ты лезла в мои дела! — всплеснул он руками. — Но ты все равно лезешь!

— Билл, надо отказаться от магазина. Он слишком дорого нам обходиться.

— Это не твое дело!

— Моё! Твои неудачи прямиком бьют по мне! Мы по уши в дерьме! Я поддерживала все твои идеи, но они нас разорили! Спасибо Тому, что оплатил все твои долги! Почему бы тебе не заняться тем, что ты делаешь лучше всего на свете — музыкой? Посмотри на Тома…

Его глаза почернели, губы изогнулись, брови сдвинулись. Она запнулась и отступила еще на пару шагов.

— Вот и проваливай к нему, — прошипел он. — Он ведь не такой неудачник, как я, да?

— Билл, ну что ты такое говоришь? — сказала робко, и тихо добавила: — Ты же знаешь, я люблю только тебя.

— Пошла вон! — заорал он, запуская в нее тарелкой, которую она так некстати оставила утром на журнальном столике.

Весь предыдущий день у нее было очень мутно на душе. Она, нахмурившись, слонялась из угла в угол, покрикивала на подчиненных, которые активно действовали ей на нервы своим тупизмом. Потом отпросилась и ушла с работы после обеда, надеясь, что бесцельная прогулка по городу развеет ее сомнения. Раздражало буквально всё. Накопившаяся усталость и нерешенные проблемы требовали выхода в виде громкого скандала в какой-нибудь забегаловке или магазине. Она пришла домой и легла спать еще до того, как няня вернулась с детьми с вечерней прогулки. Но и ночь не принесла ей успокоения. Она была молчалива и грустна.

— Маша, это очень глупое решение. Может, ты еще подумаешь? — осторожно произнесла няня, протягивая ей сумку перед выходом.

— Уже подумала. Третьего ребенка я не потяну.

— Маш… — жалобно сложила девушка бровки домиком.

— Лер, не дави мне на нервы, — огрызнулась она. — Мне и так паршиво.

— Хочешь, я откажусь от своей зарплаты? — прошептала с отчаяньем. — Тебе сразу же станет легче.

Она бросила на нее скептический взгляд и хмыкнула:

— Да, твоя зарплата, конечно же, спасет отца русской демократии от разорения.

— Маш, ну пожалуйста.

— Иди, там Сашка уже проснулся. Слышишь, бормочет?

— Ты совершаешь ошибку, — с обидой в голосе произнесла она. — Победа достается тому, кто вытерпит на полчаса больше, чем его противник. Японская пословица.

— Самое трудное — познать самого себя, самое легкое — давать советы другим. Фалес Милетский, — парировала она, взглядом указывая в сторону детской.

Лера поджала губы, прищурилась и бросила:

— Истинная любовь сказывается в несчастье. Как огонек, она тем ярче светит, чем темнее ночная мгла. Леонардо да Винчи. — И гордо удалилась.

Она какое-то время смотрела ей вслед, а потом недовольно буркнула:

— Дура.

А что она может сделать? Снять квартиру больше? Значит, платить больше. А где деньги взять? Где взять деньги на еще одну няню, потому что Лерка — малолетка, которая с еще одним ребенком не справится, да и уедет она, когда виза кончится? Лера вообще не вариант. Где взять время на третьего ребенка, если она и старшим мальчикам внимания почти не уделяет, потому что круглосуточно на работе? Мысль поехать к маме и привлечь ее к воспитанию внуков, она отмела почти сразу. Туда время от времени без какого-либо предупреждения наведывался Том, которого она видеть до сих пор не желала, зато мама была в полном восторге и даже весьма активно требовала, чтобы она простила «несчастного мальчика», прекратила дурить и вернулась. Ага! Приходите смотреть! Можно было бы улететь в Москву, но и там за эти злополучные два месяца Том вынес мозги всем ее друзьям и знакомым, наведавшись к каждому лично. Те же яйца, только в профиль. Здесь хотя бы Родриго поддерживает и защищает, в России помощи будет ждать неоткуда, а одна она не вытянет. Хорошо, что Том не сможет вычислить Родриго. Полинка обещала ничего ему не говорить и никаких координат не давать, а найти Родриго по одной из самых популярных фамилий дело гиблое. «Мало ли в Бразилии Педров», как говорится.

— Вот тут и тут распишитесь, — указала врач ручкой в два места на листе. — Вы предупреждены об ответственности и понимаете, что после операции могут быть осложнения. Претензий не имеете.

Она кивнула и расписалась.

— Медсестра проводит вас в палату и возьмет необходимые анализы. Потом вы сможете принять душ и переодеться в нашу одежду (она стерильная), почитать журналы, послушать музыку, отдохнуть. Когда результаты будут готовы, вас пригласят. После операции вы можете пробыть у нас до вечера или до завтрашнего дня, если почувствуете в этом необходимость.

Снова кивнула. Она почти не слушала. Нос щекотало. Глаза были влажными. Он так хотел… Она должна. Боливар не выдержит троих.

Дальше все было, как в тумане. Пришла милейшая девушка, взяла у нее кровь из вены. Прощебетала что-то про погоду и так надоевшие дожди. Потом она лежала на кровати и смотрела в потолок, а по вискам противно текли слезы, попадали в уши, делая еще неприятнее. Она старалась не вспоминать, как однажды ночью много лет назад, когда они гуляли по городу после концерта, он рассказал о своей мечте о маленькой принцессе, как она смеялась над его наивной глупостью. Как он радовался, когда она забеременела, как осторожно к ней относился и оберегал, отправляя с работы пораньше в дом, который она в глубине души ненавидела больше всего на свете. Как искренне признавался брату в зависти и мечтал, что Сьюзен тоже подарит ему маленьких близнецов. Она не думала о том, как он ломился к ней в квартиру, а она стояла под дверью и едва сдерживала слезы, потому что не его она ждала. С каким трепетом он впервые взял на руки ее сына. Как заботился о них, гулял и играл с детьми. С каким восторгом рассказывал, как Саша назвал его папой, а она ужасно в этот момент ревновала его к собственным детям. Как он защищал ее и мальчиков перед Биллом на Рождество. Как сорвался с гастролей и прилетел к ней, когда она болела. Как суетился, нервничал и переживал, пока ее осматривала врач. А потом успокоенный лежал рядом — такой теплый и удивительно родной. Как врал ей и изворачивался, жалобно смотрел в глаза, ловил каждое слово, хватал за руку. Как вцепился в детей в день их отъезда. Она не думала об этом. Она одна во всем виновата. Виновата, что поверила ему, что не предохранялась, даже в его предательстве она виновата. Хороших не предают. С хорошими так не обращаются. Хороших не бросают.

— Миссис Ефимова, пойдемте. Все готово.

Она шла за медсестрой по коридору, как зомби. По щекам текли слезы.

— Мари, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Ты даже не представляешь, как я этого хочу. Если ты считаешь, что Билл — твое счастье, хочешь, я вас помирю? Я из шкуры вон вылезу, но помирю вас. Хочешь?

— Ты откажешься от меня?

— Откажусь. Если ты будешь с ним счастлива, то откажусь.

Ей указали на кресло. Она на полусогнутых забралась и легла поудобнее. Откуда-то она слышала, что если ноги положить неправильно, то пережмутся вены и ноги затекут.

— Я люблю тебя и наших детей. Пожалуйста, дай мне шанс. Я все сделаю ради тебя. Я постараюсь быть тебе отличным мужем и не огорчать. Дай мне шанс. Я хочу быть с тобой. Сегодня я понял, что хочу иметь семью. Я, ты и дети. Наши дети.

— Том, я очень любила твоего брата. Ты сможешь жить с этим?

— Смогу. Ради тебя я все смогу. Дай мне шанс.

Врач что-то говорила ей. Она смотрела на нее и понимала, что не понимает ни слова. От этого ей становилось еще хуже. Она смотрела на окружающих глазами побитой собачонки и хлюпала носом.

— Ты подумаешь обо мне перед сном?

— Ты хочешь, чтобы я о тебе подумала?

— Сейчас я введу вам наркоз. Мы вместе досчитаем до пяти. Не надо плакать. Это не больно и не страшно.

— Зачем ты это сделал?

— Посмотри на меня, посмотри на себя — представляешь, какие у нас будут дети?

Раз.

— Принцессу. Хочу маленькую принцессу.

Два.

— Парни, вы же не подведете меня?

Три.

— Подари мне принцессу.

Четыре.

— Нет! Пожалуйста! Нет! Я против! НЕТ!!!

Пять.

Часть 2. Потерянный рай

Я сам погубил свою жизнь,

Я знаю, дальше нет смысла жить.

Мне кажется, что нет больше нас,

И каждый на своей стороне.

Ты где-то далеко от меня,

Я сам всю нашу жизнь поменял,

Хочу побыть с тобою хоть час,

Ты все равно останешься во мне.

Я виноват, я все сам погубил,

Испортил нашу любовь, все забыл

Теперь себе говорю — все бросай,

Но не могу засыпать без тебя.

Я помню тот поцелуй под мостом

И разговоры всю ночь обо всем.

Я не хотел от тебя уходить,

Но эта осень сломала меня,

Сижу один, закрываю глаза,

Хочу тебе обо всем рассказать,

Давай нажмем вместе по тормозам,

А лучше вместе вернемся назад.

(с) Марсель

Ужин был холодным. Он отодвинул от себя тарелку с пиццей и откинулся на спинку стула. Раздражение разливалось по телу как чай по столу, который он секунду назад специально опрокинул.

Мария сидела в спальне на кровати. Кормила одного мальчика грудью, а второго развлекала погремушкой. Ребенок кряхтел и хныкал, явно намереваясь разораться.

«Пицца холодная, — бросил он. Подумал и добавил: — И чай холодный».

«Погрей в микроволновке», — ответила, не обращая на него внимания.

«Издеваешься?» — фыркнул мужчина.

«Билл, я кормлю детей! Алекс вот-вот разорется! Вместо того чтобы помочь мне, ты час торчишь на кухне, а потом предъявляешь мне претензии, что и пицца холодная, и чай остыл!»

«Я не хочу есть покупную пиццу и пить холодный чай».

«Я рада за тебя. Но если бы ты помогал мне с детьми, то у меня было бы время готовить тебе ужин».

«Я не понимаю, в чем проблема? Они же спят по полдня!»

«Они спят по очереди! А я целый день кручусь, пока ты где-то шляешься! Билл, тебе не пять лет и ты не лежащий инвалид, хочешь есть, открой холодильник и приготовь себе еду, я не могу разорваться».

«Как меня это достало! В доме бардак, везде пеленки, есть нечего! Когда последний раз ты красила ногти? Мне надоел твой вид! Меня задрал твой пучок! Когда ты последний раз нормально выглядела? Когда мы нормально трахались? Когда мы куда-то выходили?»

«Отлично! Просто великолепно! Давай наймем горничную, которая будет убираться в доме! Давай наймем няню для детей, чтобы я могла спать хотя бы два часа в сутки, если ты не хочешь помогать с детьми! Тогда я смогу заниматься собой, красить ногти и выглядеть, как с картинки. Я устала, Билл, я устала, как больная лошадь! Я не хочу ничего, я хочу спать! Просто спать! И сексом мне нельзя заниматься, ты же знаешь. На следующей неделе пойду ко врачу, и она скажет… Я и секса не хочу…»

«Иди отсюда, я хочу спать», — он попытался сдернуть покрывало с кровати.

Мария удивленно посмотрела на него.

«Я устал и хочу спать».

Она запрокинула голову назад и задержала дыхание, закрыв глаза. Ребенок, лежащий на кровати, все-таки начал плакать. Второй закрутил головкой и захныкал. Мария положила сына на кровать и рывком поднялась, пряча грудь.

«А я хочу есть, — сказала нервно. — Я сегодня даже не завтракала». — Повернулась и вышла из спальни, оставив его наедине с орущими близнецами.

Билл не выдержал и пары минут. Он смотрел, как красные от крика малыши беспомощно размахивают ручками и ножками, и ему становилось дурно. Он был голоден и зол, а вопли младенцев выносили мозги похлеще пули с разрывным эффектом. Он вышел из спальни, набирая номер.

«Я приеду?.. Хорошо. Скоро буду. Целую, моя милая».

Мария стояла в темноте ниши в метре от него, вжавшись спиной в стену. По щекам текли слезы, она не могла дышать, поэтому приходилось задерживать дыхание, чтобы он не услышал. Когда он ушел, она сползла по стене, сжалась в комок и беззвучно разревелась.

«Мари, я к матери поеду. — Он зашел в детскую минут через десять. Одного близнеца она уже убаюкала. Второй должен был вот-вот заснуть. — Господи, ну что опять?» — недовольно скривился, заметив заплаканное лицо.

«Мне кажется, что ехать к матери на ночь глядя, не самая лучшая идея».

«Я хочу нормально выспаться. В этом сумасшедшем доме мне это не грозит».

Она положила второго ребенка в кроватку и подошла к нему вплотную.

«Билл, я четверть часа назад сказала тебе, что очень нуждаюсь в твоей помощи. — Ее голос звенел. Она очень старалась говорить спокойно, но получалось плохо. — Вместо того чтобы помочь, ты собираешься куда-то ехать, как я понимаю, на всю ночь. Билл, я действительно целый день кручусь с детьми, я очень устаю, я практически не сплю, у меня ни на что нет ни времени, ни сил. Всё, о чем я прошу, чтобы ты хотя бы немного помогал мне с детьми».

«Я не просил тебя их рожать. Если ты ввязалась в это дело, то и разгребай его сама».

«Билл! Это твои дети! И мне, матери твоих детей, нужна твоя помощь!» — закричала в отчаянье.

Он пожал плечами, намереваясь уйти.

«Это еще надо доказать, кто тут отец, а кому рога наставили».

«Ты хочешь экспертизу? Без вопросов. Завтра же поедем в клинику и сделаем всё, что нужно».

«Мари, перед кем ты тут устраиваешь комедию? Ты же знаешь, что у близнецов один генотип. С таким же успехом ты можешь съездить в клинику с Томом».

«Ты несешь бред! Твой брат уважает тебя и никогда не позволит себе даже посмотреть в мою сторону. И ты это отлично знаешь. Тебе нужен предлог, чтобы шляться? Ты обвиняешь меня в том, что постоянно совершаешь сам. Даже сейчас ты нагло мне врешь. Билл, ты мне нужен! Услышь меня! Ты мне очень нужен!»

«А когда ты трахалась с другим, ты думала об этом? Или ты думала, что притащишь детей и навяжешь мне? Думала, что я позволю себя использовать? Решила, что нашла дурака?»

Она затрясла головой и нервно засмеялась:

«Я тебя использую? Я тебя использую? Ты сошел с ума? В чем я тебя использую?»

«Ты всегда меня использовала! Ты всегда искала мужиков побогаче! Мне об этом еще твой любовник говорил! Ты всегда бегала за деньгами! Ты даже его на меня променяла, когда я тебе подвернулся! А теперь что? Нашла побогаче? Покруче? Поперспективнее?»

«Я? Тебя? Использовала? Ты сошел с ума? Ты слышишь, что говоришь? Ты слышишь, в чем меня обвиняешь? Я нагуляла детей? Я? Нагуляла? Ах, да! Я тебя всегда использовала! Точно! Да-да! Я тебе всегда врала! У меня ведь до тебя ничего не было! Бедная, нищая, сирота, которая мечтала вырваться! А ты — моя звезда, мой принц, — увез в волшебный замок! Как же я могла пропустить такой кусок добра?»

«А что, не так? Теперь ты моего брата под себя подгребаешь? Я ведь нищий, а он процветает!»

«Да, именно поэтому! — закричала зло. — Вот ты сейчас к любовнице уедешь, а я любовнику позвоню и попрошу, чтобы он приехал. Уж он-то придумает, как меня утешить!»

Билл схватил телефонную трубку со стола. Глаза черные от гнева, желваки ходят:

«Звони! — тыкнул ей в лицо трубкой. — Звони, я сказал!!! — схватил за майку и дернул на себя. — Как же мне все надоело!»

«Не волнуйся, скоро ты от меня избавишься», — сквозь зубы процедила Мария, вырываясь.

«Правда? Прекрасная новость. И когда?»

Она с вызовом улыбнулась:

«Когда Том приедет».

«Продажная шлюха!» — злобно прошипел он.

Ее лицо исказилось от гнева. Мария поджала губы и отвесила ему звонкую пощечину.

«Тут только одна шлюха. И сейчас она стоит передо мной!»

Он ударил ее так, как никогда прежде никого не бил. С размаха, со всей силы, со всей злости, по-мужски. От удара она пролетела через комнату и упала, ударившись о шкаф. Он уже не видел этого. Развернулся и сбежал из дома. Его ждала другая женщина, тишина, покой, ужин и прекрасный секс. Та, для которой он имеет какое-то значение, которая видит в нем мужчину, которая любит и заботится о нем…

Билл дернулся и проснулся. Опять этот чертов сон! Он преследует его который месяц, давит на сознание, портит настроение. Он живет между сном и явью. Мать тогда позвонила ему под утро и орала дурным голосом, что у Марии сотрясение мозга, она в больнице и что, если у нее что-то серьезное, то его посадят, а ее заберут в дом защиты для женщин, и они могут попрощаться с русской и детьми, их даже близко к ней не подпустят. Спросонья он даже не понял, о чем она говорит, а когда вернулся, понял, что дом теперь принадлежит ему, ему и только ему! Он смахнул с себя остатки сна. Тряхнул головой и решительно поднялся. В номере было прохладно. Но это даже хорошо — бодрое утро сейчас как никогда кстати. Его ждут великие дела.

Пока он приводил себя в порядок, ощущение того, что сегодня что-то произойдет, не проходило. Два дня назад на Рождество за столом с семьей он загадал желание. Это была его самая сокровенная мечта, на исполнение которой он не надеялся, но ведь никто не запретит фантазировать. Воспоминания прошлого крутились в голове, смешивались со смешными и счастливыми и болезненными до невозможности. Маленькие вспышки, которым он улыбался. Он повторит свое желание в новогоднюю ночь. И тогда оно точно исполнится.

— Привет! — раздался в трубке голос брата.

— Рад тебя слышать, — улыбнулся Билл, раскладывая на круассане кружочки салями и сыра.

— У вас все в силе?

— Да. Они вчера подтвердили встречу. Машина будет через сорок минут. Волнуешься?

— Нет. Я в тебя верю. Ты только условия наши не забудь. У нас должно быть взаимовыгодное сотрудничество.

— Не учи ученого, — рассмеялся.

— Мне не нравятся твои интонации. Что-то случилось?

— Нет, все хорошо. Просто дерьмовый сон приснился.

— Совесть мучит? — засмеялся брат.

— Типа того, — вздохнул Билл, грустно усмехаясь.

— Позвони потом.

— Ты будешь спать.

— Я подожду тебя.

— Ложись спать, Том. Я постараюсь разбудить тебя хорошими новостями. Хорошо?

— Ради плохих не буди.

— Не буду.

Идея, которую они с Томом вынашивали уже полгода, была простой и гениальной. Они хотели покорить Америку. Но так как финансы им на это дело взять было неоткуда, а планы были грандиозными, то надо было найти того, на чьей шее они въедут в рай. Таковой шеей стала очень популярная в Штатах, но неизвестная в Европе группа слащавых мальчиков-зайчиков. Идея взаимной раскрутки понравилась их продюсерам. Теперь Биллу предстояло обсудить условия сотрудничества и финансовые вопросы сделки. Конечно, лучше всего было бы послать на переговоры Тома, но тот безвылазно торчал в Германии в надежде, что детективы найдут беглянку. Хорошо, что хоть перестал носиться между Россией и Канадой, а то первое время жил в самолетах, забив на всё. Биллу пришлось на ходу подхватывать дело брата, мотаться с группой по городам и странам, решать все финансовые вопросы. Впрочем, когда Том осел дома, толку от него все равно было немного — он хандрил и тренькал на гитаре грустные мотивы, психовал, взрывался, орал и снова хандрил и тренькал. Билл не знал всех подробностей, брат не рассказывал, а он не стал спрашивать, но в один из приступов агрессии близнец поехал к Бригманну и разорвал с ним все договорные обязательства. На следующий день Франк лично позвонил Биллу и попросил подъехать. Вечером они напились в каком-то ночном клубе. Франк пообещал Биллу сохранить свое предложение насчет группы в силе, даже условия сделки оставить максимально привлекательными, сказал, что ничего не знал про реальное положение дел в отношениях своей дочери с его бешеным братом, что виноват, что повелся на женские уловки, и готов компенсировать всё это контрактом и кредитом. Билл обещал подумать и поговорить с коллективом. Коллектив выразил готовность продолжить репетиции, но Том уперся рогом, сказал, что Мари не простит ему этого, поэтому они могут найти другого гитариста. Пришлось искать другие способы заработка.

— По рукам? — Полноватый мужчина одарил его такой белоснежной улыбкой, что Билл с трудом удержался, чтобы не зажмуриться.

— По рукам.

Они скрепили согласие рукопожатием.

— Надо обсудить промо наших гастролей. Как вы это видите?

— Музыкальные каналы, радио, пресса, интернет. Можно подготовить ряд передач, вроде документальной хроники, сделать это вирусной рекламой и запустить в сеть. Это очень нравится фанатам. Наша фанбаза поддержит вашу фанбазу, и наоборот.

— Кстати, насчет хроники. В начале декабря у нас были съемки для CNN. Передачу они готовят к эфиру в конце января — начале февраля, может быть есть смысл поговорить с ними и попросить перенести передачу на весну. Это было бы хорошей поддержкой для тура.

— Нет-нет, Алан! — влезла в разговор менеджер по пиару. — У меня есть идея получше! Надо поговорить с ними. Может быть, к гастролям они снимут отдельную передачу? Или пригласить их с собой в тур. Это вполне в формате их программы. Только звать уже не на нас, а на ребят Билла. Как вам такая идея?

— С виду идея хорошая, — кивнул Билл.

— Джеки, свяжись с телевизионщиками после каникул, — велел Алан. — Думаю, мы сделаем им рейтинг.

— А что за программа? — спросил Билл.

— О, это очень популярная сейчас программа, — защебетала пиарщица. — Новый выпуск выходит каждую пятницу в восемь вечера. Будет возможность, посмотрите! Суть в том, что съемочная группа приезжает в гости к человеку — не важно к кому — звезде, политику, губернатору — и снимает один день из его жизни, с интервью, еще проводит интервью с обслугой, соседями, ну и вообще. Получается очень живая программа, интересная, местами острая и очень смешная. Я обожаю ее смотреть. Когда они обратились к нам, то я была на седьмом небе от счастья. К ним просто так не попадешь, а тут такая удача! Может быть, предложить им один день из нашей гастрольной жизни?

— Хорошая идея, — закивали мужчины.

— Сейчас небольшой бэкстейдж покажу. Люси снимала, как они работают. Если вам интересно, конечно.

— Покажи Биллу, — великодушно разрешил Алан. — Я пока закажу нам суши. С вашего позволения.

Пиарщица быстро запустила проигрыватель в ноуте и развернула его монитором к гостю. Честно говоря, Биллу совершенно не хотелось ничего смотреть, но вредничать он не стал. Вежливо уставился в монитор.

Ничего сногсшибательного он не увидел. Обычный съемочный процесс. Только тут все было без постановки. Солист бойз-бенда активно делал вид, что не замечает в своем доме никакой съемочной группы. Он что-то ходил, что-то делал, с кем-то общался. Билл быстро притомился и уже хотел попросить, чтобы эту нуднятину выключили, ибо он и без этой скучнейшей некачественной записи знает, как выглядят съемки, когда оператор, решил показать обстановку в комнате и в кадр попали члены съемочной группы. У него аж сердце кольнуло, когда среди прочих он заметил, как Она повернула голову. Всего доля секунды — поворот головы, скулы, улыбка — и другой человек.

— Стойте! — завопил он, кидаясь к ноутбуку.

— Что? — подпрыгнула Джеки.

— Стоп! Стоп! Как это остановить? — тыкал он пальцами в клавиши, стараясь вернуть кадр обратно. Сердце стучало как бешенное. У него похолодели руки, а на лбу выступил пот. Неужели он ее нашел? Она ли? — Верните!

— Что случилось? Куда?

— Обратно! Немного назад! Я покажу.

Девушка отвела курсор немного назад.

— Еще несколько секунд, — потребовал он.

Та послушно подвинула курсор еще немного.

Вот. Смотри внимательно. Камера начала двигаться, выхватывать членов съемочной группы. Билл от нетерпения и напряжения поддался вперед. Вот она!

— Стоп! Назад. Чуть-чуть назад!

Девушка снова вернула курсор на мгновение. На стоп-кадре была Мари. Да, сомнений нет! Это она! Он рвано выдохнул и счастливо улыбнулся, не в силах контролировать себя. Нашел! Неужели он ее нашел! Столько месяцев поиска! Столько бессонных ночей! Нашел! Он же обещал Тому, что найдет ее! И нашел! Он жадно рассматривал смазанное пятно, в котором он четко видел Мари. Волосы отросли и теперь торчали темно-медными колючками вверх. Концы волос окрашены желтым и красным, отчего кажется, что у нее на голове пожар. В ушах крупные серьги, кожаная куртка вся в заклепках и торчащих шипах. Она выглядела очень агрессивно и вызывающе сексуально. Он чуть не облизнулся, как лис, который наконец-то нашел свою курочку.

— Кто это? — спросил, тыкая в монитор пальцем.

— Маша Родригес. Продюсер программы и руководитель съемочной группы.

Маша… Маша… Услышав знакомое имя, он широко улыбнулся и облегченно выдохнул. Они искали ее восемь месяцев. И все-таки нашли. Предчувствия не обманули. Санта-Клаус существует! И он исполняет его желания! Он всегда ее чувствовал, он всегда был с ней одним целым. И сегодня это лишний раз подтвердилось.

— Есть ее координаты?

— Визитка, — пожала она плечами. — Вы знакомы?

— Более-менее. Могли бы вы дать мне ее телефоны или что там у вас есть? — «Но почему Родригес? — прищурился ревниво. — Маша Родригес? Какая, к черту, она Родригес?»

Девушка открыла небольшую визитницу и принялась листать прозрачнее странички.

— Вот, держите, — показала пальчиком на карточку.

Билл заметил, что она ее не вынула, видимо, предполагая, что он сам спишет телефоны. Ну что же, он не гордый, может и списать. Они столько денег потратили на ее поиски, что, так и быть, он лично спишет все ее координаты. Маша Родригес. Черт побери, но почему Родригес? Она замужем? Родриго? Ведь так звали ее друга? Но у него фамилия Гарсия. Это он точно знал. Этого гребаного Гарсию они с Томом ищут уже полгода. Только с такой фамилией и таким именем хрен его найдешь. Спокойно, Билл. Не суетись. Просто спиши все ее координаты и пока выдыхай.

— Не знаете, Родриго Гарсия тоже работает с Мари? — он тщательно списывал цифры ее телефона и буквы электронного адреса, боясь ошибиться.

— С Мари? — удивилась девушка.

— С Машей Родригес, — поправился он.

— Не знаю. Первый раз слышу это имя.

Он кивнул и, аккуратно сложив лист пополам, убрал его во внутренний карман пиджака, застегнув карман на пуговку. Какой отличный день! Не зря ему приснился кошмар.

— Билл, я позволил себе наглость, сделать заказ за вас, — в кабинет вернулся Алан.

— Не страшно, — вальяжно улыбнулся он.

— Предлагаю подписать контракты, а потом пообедать в ресторанчике внизу. Там отличные суши, вы оцените, я вас уверяю. Один из лучших ресторанов японской кухни в Лос-Анджелесе. К нашему приходу там все накроют.

Он еще раз кивнул и щелкнул ручкой, намереваясь уже расписаться и расстаться с этими чудесными людьми. У него есть дела поважнее. Он только пока не понимает, что будет делать с полученными данными. Но то, что у него в руках крепкая ниточка к Мари, — это уже достижение. Спокойно, Билл, не дергайся и не делай резких движений! Сейчас главное попасть в номер, а там уж он что-нибудь придумает.

Он покинул мистера Макфоя в начале пятого, хотя тот настаивал на бурной вечеринке в самом пафосном клубе ЭлЭй в честь Рождества и новогодних каникул. Биллу было не до вечеринок. У него в кармане лежала бомба, которая вот-вот грозилась взорваться. Он едва ли не галопом доскакал до гостиницы, запустил ноут и первым делом забил координаты Мари в поисковик. Рабочий телефон высветил адрес и штаб-квартиру компании… в Нью-Йорке. Билл присвистнул. Далековато ему придется ехать за ней. Он с трудом удерживался, чтобы не позвонить на чудом добытый номер мобильного. Нельзя! Остановись! Мари вспыльчивая. Если она почувствует, что ее вычислили, она свалит из города на счет раз. Этого нельзя допустить. К тому же почему Родригес? Она замужем? Что это может значить? Он переписал адрес компании, запустил сайт и задал на нем поиск по Мари. Точнее по Маше Родригес. Ему выпала ее визитка и маленькая фотография. Все координаты, которые есть у него, кроме мобильного телефона и электронной почты. Продюсер. Отдел по спецпроектам. Ах, как это на нее похоже. Он узнавал ее. Гладил кончиком пальца монитор и широко улыбался. Нашел, как и обещал Тому. Так… Надо еще кое-что проверить… Когда они с Томом поняли, что ни в Канаде, ни в России Мари не появится, то у них остался последний вариант — Родриго Гарсия. Насколько Билл знал, Мари поддерживала с ним отношения. Вот только Билл не знал, где он живет, а поиски не дали никакого результата — в Латинской Америке оказалось слишком много мужчин с таким именем. Слава богу, что Билл отговорил Тома лететь в Венесуэлу и лично обходить всех тезок этого человека. Билл улыбнулся и ввел его имя в поисковик сайта CNN. Так и есть! Это он забрал Мари! Родриго Гарсия, вице-президент, департамент спецпроектов. Рабочие телефоны сходились. Мари снова работает с ним. Билл почесал затылок, нахмурившись. Значит ли это, что они вместе? И еще эта дурацкая фамилия… Он снова запустил гугль, написал ее имя и сделал запрос на фотографии. Среди того мусора, что ему выпал, он с трудом отковырял единственную фотографию — Мари на каком-то деловом мероприятии в окружении двух мужчин и женщины. Волосы цвета красного гречишного меда уложены по-деловому, спокойный макияж, темно-зеленый кардиган и светло-желтая водолазка. Он отметил, что она поправилась. Фаст-фуд никому не идет на пользу. Улыбка спокойная, вежливая, взгляд равнодушный, в никуда. Он нажал на ссылку, которая привела его на сайт, где размещалась фотография. Международный симпозиум «Обучение креативных продюсеров».

— Институт экономики и управления продолжает активно развивать международную деятельность, — прочитал на сайте. — Одним из ее результатов стало приглашение руководителем киноакадемии Шотландии Робином МакФерсоном преподавателей нашего вуза к участию в первом Международном симпозиуме «Обучение креативных продюсеров» в г. Вашингтон (США).

Дальше было совершенно не интересно. Он бегло просматривал сайт, надеясь найти хоть какое-то упоминание о Мари.

— На симпозиуме присутствовали представители тридцати пяти киношкол из двадцати стран, а также международных общественных организаций… Плевать на всех! Где моя Мари? Где список гостей? Симпозиум стартовал с приветственного слова директора Киноакадемии Шотландии Робина МакФерсона… К черту этого Робина! Вот! Далее выступила продюсер, руководитель отдела спецпроектов CNN Маша Родригес с докладом на тему «Продюсирование в XXI веке — проблемы взаимодействия продюсеров и киношкол». Охренеть! Мари! В своем докладе она рассказала о требованиях, предъявляемых к продюсерам, которые нанимаются на работу в компанию.

Больше о Мари на сайте он не нашел ни слова. Пришлось изучать фотогалерею. Через пятнадцать минут он нашел три фотографии, на которых по кусочкам можно было увидеть Мари. Она как будто пряталась от камер. Та фотография из гугля была единственной, где ее хотя бы было немного видно. Зато еще он нашел раздел, где лежали видео. И там было видео с выступления Мари. Билл щелкнул на ссылку и открыл окно проигрывателя на весь монитор. Давай, девочка, покажи класс!

Сначала он подумал, что это какая-то неправильная игра света и теней. Кардиган был широкий и мягко спадал с плеч, пряча фигуру. Кофта, которую Билл принял за водолазку, оказалась платьем… Тоже достаточно широкое… Он внимательно рассматривал ее фигуру, отдаленно понимая, что фаст-фуд не имеет никакого отношения к ее полноте. Он слушал ее голос, улыбался безупречному английскому и той живой энергии, которая исходила от нее во время выступления, той реакции зала, которая возвращалась к ней обратно, и смотрел на платье и кардиган. Живот. Он отчетливо видел живот. Не такой большой, как был, когда она носила близнецов, но уже достаточно округлый и заметный. Глаз нервно дернулся. Мари беременна. Причем хорошо беременна. Он посмотрел на дату, когда проходил симпозиум. Четвертое ноября. Она улетела двадцать второго апреля, фактически накануне дня рождения близнецов. То есть за… Он посчитал месяцы, загибая пальцы. То есть, если это ребенок Тома, то тут она на шестом месяце беременности? А на том видео, что он видел утром, она уже на седьмом месяце? Тогда становится понятен срок, зачем они снимали передачи с таким хорошим запасом по времени, — чтобы у Мари было время родить и вернуться на работу. Она, наверное, вкалывает круглосуточно, чтобы закрыть эфир на несколько месяцев вперед и сделать запас для съемок новых программ. А если этот ребенок не имеет к Тому никакого отношения? Если брат не спал с ней или предохранялся? И эта фамилия… Родригес… Он напряженно смотрел, как на видео беременная женщина общалась с аудиторией, и не знал, что делать. Если Мари замужем и ждет от другого мужчины ребенка, то какой теперь смысл лезть в ее жизнь? Вот уж точно говорят — бойтесь исполнения своих желаний… Если она замужем, это убьет Тома. Брат так сильно ее любит, что Билл просто не позволит себе нанести ему такой удар. Он ничего ему не скажет. Пусть ищет дальше. Мари сделала свой выбор. А если это ребенок Тома? Он вспомнил тот день, перед банкетом у Сьюзен. Близнец был спокоен, вальяжен и явно «сыт». Он говорил о женитьбе и даже купил кольцо. Спали ли они? Нет, Том всегда предохранялся. Он был маньяком презервативов. После того, как лет в пятнадцать от него залетела какая-то малолетка, и откуп менеджеры вычли из его гонорара, брат, кажется, надевал резинки даже если шел подрочить в душ.

— Если только ты не хотел привязать ее к себе ребенком, — вырвалось неожиданно. — Нет, братец, ты не зря за ней бегал. Не зря психовал и орал, когда она улетела, не зря ждал поддержки от нее, не зря так дергался и орал на Сьюзен, не зря не пускал меня к ней. Ты в ней неуверен. Ты боялся меня. Ты мог специально кончить в нее, чтобы она залетела. Только… Почему она не сделала аборт? Трех детей поднять одной в чужой стране нереально. Значит она замужем. Другого не дано. И я должен оставить все так, как есть. Пусть Том страдает в Германии, а Мари пусть будет счастлива здесь. Она сделала свой выбор.

Поздно вечером он, как и обещал, разбудил брата звонком и сообщил хорошие новости — контракт подписан, завтра они обсудят все технические вопросы, а потом он может лететь домой и со спокойной душой праздновать наступление нового года, к подготовке тура они приступят уже после каникул. О Мари он не сказал ни слова.

Утром он еще раз посмотрел фотографии и видео. Новость о том, что Мария беременна, давила на сознание и мешала ему думать и работать. Если предположить, что она вышла замуж сразу же, как переехала в Штаты, и тут же забеременела, то… А если она уехала из Германии уже будучи беременной от его брата? Еще угнетало то, что Том посмел тронуть его женщину, хотя клялся матерью, что никогда ничего подобного не сделает. И не просто тронул, но и, возможно, сделал ей ребенка. Билл чувствовал себя полным дерьмом, которое еще и обманули.

— Алан, у меня, видимо, акклиматизация и проблема со временем, очень голова болит и самочувствие ни к черту, давайте завтра обсудим все детали? Сегодня я даже не могу сосредоточиться на работе. — Билл поднялся, всем своим видом показывая, что не намерен продолжать.

— Я вызову машину, чтобы вас отвезли в гостиницу, — предложил партнер.

Билл состроил самое несчастное в мире лицо и кивнул.

— Я выйду на террасу? Ужасная мигрень.

— Конечно.

Он покинул кабинет, прошел через холл и вышел на просторную террасу, расположенную на крыше. Какая удача — в числе прочих там курила пиарщица. Он достал сигареты, попросил у нее прикурить и отошел в сторону, присаживаясь на удобный диванчик. Девушка бросила на него быстрый взгляд. Он улыбнулся ей в ответ. Иди же сюда, зараза! Словно повинуясь его мысленному приказу, она отделилась от толпы коллег и подошла к нему.

— Можно? — улыбнулась.

Билл подвинулся, разрешая ей сесть рядом.

— Я вчера просмотрела все ваши клипы и выступления, группа обалденная. Теперь я ваша фанатка, Билл. Можете смело записывать меня в поклонники.

— Спасибо. Мы много работали с братом, чтобы сделать из них то, что они из себя сегодня представляют.

— Это видно. Они профессионалы.

— Джеки, скажите, а вы работали с Машей Родригес?

— Да, она через меня вела переговоры о съемках.

— Сама вела? — приподнял он бровь.

— Нет, ну что вы! Через помощников. Мы с ней познакомились перед съемками.

— Как она вам?

— У нее отличная команда. Она знает, что делает, у нее четкое представление о том, как и что должно выглядеть. Меня поразило то, что все ее указания выполняются беспрекословно. Мы сами как-то сразу же стали ее слушаться, хотя наши парни любят позвездить и поломаться.

— Интересно.

— Да, очень профессиональная команда. Я первый раз видела человека, который настолько разбирается в предмете, о котором снимает. Мне было очень приятно с ней работать.

Билл улыбнулся. Еще бы она не разбиралась!

— Она ведь беременна?

— Да.

— И как только муж ее отпустил на съемки в ее положении?

Джеки рассмеялась:

— У нее такой железный характер, что говорить о том, что ей кто-то что-то может запретить, вообще немыслимо! У нее, скорее всего, муж подкаблучник. Рядом с такой железной леди ни один сильный мужчина не удержится.

— Она ничего не рассказывала про мужа?

— Мы не говорили о личном.

— Ну, кольцо-то у нее на руке должно быть?

— Честно говоря, я не смотрела на ее руки. Она приехала, всех построила, и мы начали работать, четко выполняя ее указания.

— Понятно, — разочарованно протянул он. Отправил сигарету в урну. — Я пойду. Машина, наверное, уже подъехала.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросила она.

— Акклиматизация, черт бы ее побрал.

Билл вернулся в отель и попросил у администратора телефонный справочник. Ему нужен частный детектив. Он должен узнать о ней всё, что можно — где живет, с кем живет, какой срок беременности, с кем близнецы. В конце концов, он отец ее детей и может проведать мальчиков на законных основаниях, а заодно и поговорить с ней. Обзвонив десяток контор, он пришел к неутешительному выводу — в рождественские каникулы детективы работать не хотят. И лишь один человек взял трубку. Билл постарался быть очень убедительным, чтобы соблазнить его своим маленьким, но важным делом. Через десять минут препирательств, они договорились о встрече в кафе неподалеку. Ехать в неработающий из-за праздников офис к детективу ему не хотелось, звать его в гостиницу как-то глупо, поэтому нейтральная территория — это то, что их обоих устроило.

— Мам, привет. Как ты? Как дела?

— Хорошо. Что-то случилось? — ее голос был обеспокоен.

— Нет, все хорошо. Я тебе по такому странному делу звоню, ты только не пугайся, ладно?

— Что такое?

— У меня вопрос. Ты же с Томом общаешься тесно, а со мной он о личном больше не говорит, только по работе и так… потрындеть без дела. Скажи мне только честно, Том спал с Мари? Он говорил что-то об этом?

Мама в трубке издала какой-то смешной звук.

— Не знаю. За неделю до того, как все это произошло, он сказал, что сделал ей предложение. В день, когда она улетела, они должны были приехать к нам. Том сказал, что официально представит ее как свою будущую жену. Спал он с ней или нет, я не знаю. Еще он удивился, что Мари не поговорила со мной относительно детей. Вроде бы она ему сказала, что договорится со мной, чтобы я взяла их на выходные к себе. Думаю, они планировали в те выходные побыть вдвоем. По крайней мере, Том планировал, у Мари были иные планы. А в чем дело?

— Нет-нет, ни в чем… — затряс он головой. — Просто так… Вспомнилось что-то…

— Билл, ты не хочешь мне ничего сказать? — вкрадчиво спросила мама.

— Дай мне немного времени, и я скажу. Сначала надо все точно узнать.

— Ты что-то узнал о ней?

— Да.

— Что? Говори! Что? Она в Штатах?

— Мам…

— Говори! Билл! Говори!

— Она беременна.

— Боже!

— И еще у нее фамилия Родригес.

— Дерьмо…

— Дерьмовей не бывает. Через час я встречаюсь с детективом. Я не хочу, чтобы Том знал о том, что она предала его.

— Я думаю, что с Мари надо поговорить в любом случае. Алекс и Дэнни мои внуки. Билл, ведь прошло восемь месяцев с тех пор, как она улетела? Если это ребенок Тома, то она должна скоро родить. Том имеет право знать, что у него будет ребенок.

— А если это не его ребенок? Представляешь, какой будет удар? Мам… — он замолчал.

— Ну?

— А что делать мне? — спросил тихо.

— Билл, я хочу, чтобы вы с Томом были счастливы. Я очень радовалась, что вы объединились для ее поисков. Но как тогда, так и сегодня, я не знаю и не понимаю, как вы будете ее делить. Этот вопрос меня давно волнует. Я бы на твоем месте поговорила с ней, поговорила спокойно и без эмоций. Тебе и Мари надо наладить отношения хотя бы ради ваших детей.

— Если это ребенок Тома, и она выйдет за него замуж, то что делать мне?

— Билл, я скажу сейчас очень жестокие слова (я очень тебя люблю и мне очень больно говорить это), но всё, что мог, ты уже сделал. Есть такая вещь, как точка невозврата. В какой-то момент ты прошел ее так же, как однажды мы прошли ее с твоим родным отцом. Всё, что ты можешь на сегодня сделать, — это наладить с ней отношения ради ваших детей. Том все равно не перестанет быть твоим братом, а Мари не перестанет быть матерью твоих детей. Можно поругаться, сбежать, прекратить общение, но это не выход. Вы оба мне дороги. Я приму любое ваше решение, если вы считаете, что так вам всем будет лучше. Когда ты с ней расстался, я сделала всё возможное, чтобы удержать ее в стране. Я делала это для тебя, потому что знала, что ты любишь ее и потом будешь жалеть о произошедшем. Я старалась внушить ей, что всё, что с тобой происходит, это временно, ты одумаешься, изменишься, у вас будет нормальная полноценная семья. Я очень надеялась, что вы помиритесь. А Том… Ты же все понимаешь, правда? Он бы никогда не пошел против тебя.

— Думаешь, она действительно любит моего брата?

— Не знаю. Последние месяцы она выглядела очень счастливой. Если она носит его ребенка, то это лишь подтверждает мои слова.

— Но чужая фамилия?

— Это может быть псевдоним.

— Зачем?

— Кем она работает?

— Продюсер на CNN, у нее своя передача, выходит по пятницам.

— Возможно, у них так принято — работать с псевдонимом. А может она не хотела, чтобы вы ее нашли.

— Но почему?

— Обижена на твоего брата? Он поступил с ней очень подло.

— Почему же она не сделала аборт? Она одна в чужой стране с тремя детьми. Мам, бред!

— Не сделала, потому что любит его?

— Или замужем за другим.

— Вряд ли, — возразила мама. — Мари очень чувствительная. Я думаю, что она тяжело переживала предательство Тома. А в таком состоянии на мужчин обычно не смотришь. Я вообще удивлюсь, если она в ближайшее время захочет построить с кем-то отношения или создать семью.

— Точно! Именно поэтому эта чувствительная особа после нашего с ней расставания тут же повесилась на шею моему брату?

— Билл, не заставляй меня вспоминать, кто из вас первым связал себя узами брака.

— Это было ошибкой, — резко ответил он.

— За подобные ошибки приходится дорого расплачиваться, сын. В любом случае — сейчас все зависит только от тебя. Я ничего не скажу Тому. Как ты сам решишь, так и будет.

— Я хочу семью, мам, хочу, чтобы было всё, как прежде! Я хочу, чтобы она вернулась ко мне!

— Все в твоих руках, Билл.

Он кивнул.

— Ладно, мне надо еще подготовить для детектива информацию и фотографии. Пойду я.

— Я люблю тебя, сын.

— Я тебя тоже люблю, мам.

Для храбрости он выпил немного виски. Распечатал у администратора несколько фотографий, которые смог найти у себя в почте (потому что Тина когда-то полностью вычистила его ноут от всех фотографий Мари, да как он вообще мог допустить, чтобы эта женщина рылась в его ноуте, идиот!) и все нынешние координаты Мари. Оделся максимально просто и немного небрежно. Он нервничал. Хочет ли он знать, с кем живет его женщина? Хочет ли он знать, чьего ребенка она носит под сердцем? Хочет ли он знать, кого теперь называют папой его дети? У него не было ни одного утвердительного ответа ни на один вопрос.

Детектив уже ждал его. Это был молодой парень, примерно одного с ним возраста. Билл даже засомневался в его профессионализме. Но… в конце концов они с братом тоже рано начали.

— Меня зовут Билл. — Он доброжелательно улыбнулся собеседнику. — Я пробуду в стране еще несколько дней, если быть точным, то до Нового года, поэтому мне принципиально получить информацию так быстро, как это только возможно.

— Слушаю вас.

Билл положил перед ним распечатки и координаты Мари.

— Это моя жена. Ее зовут Мария Ефимова. Она русская. Двадцать второго апреля она забрала моих детей — близнецов Александра и Даниэля, и уехала из Германии в неизвестном направлении. Сейчас она живет в Нью-Йорке, работает на CNN и ее называют Машей Родригес.

— Есть какие-нибудь доказательства, что это именно ваша жена и ваши дети, а вы не поклонник медиа-персоны?

— Боюсь, что в настоящий момент нет. Все доказательства — фотографии, документы — у меня остались в Германии, я как-то не рассчитывал, что встречу ее здесь. Да и, честно говоря, если бы я был ее поклонником, то нашел бы ее без вашей помощи, у меня для этого есть все, кроме ее домашнего адреса. Меня интересует другое. Мария беременна. Скорее всего, это мой ребенок. Она вспыльчивая и любит принимать скоропалительные решения, всегда действует на эмоциях, не думая о последствиях. Возможно, она уехала из Германии уже будучи беременной. От вас мне необходима следующая информация. Во-первых, где она живет. Мне нужен точный адрес, чтобы я имел возможность поговорить с ней и убедить вернуться домой. Второе, мне необходимо точно знать, с кем она живет. Если она замужем, то когда вышла и за кого? В этом случае я не побеспокою ее. И самое главное и, с моей точки зрения, самое трудное — мне надо знать, какой у нее срок беременности. Тогда я смогу понять, чей это ребенок и иметь инструмент давления на нее в разговоре. Сколько времени вам нужно для выяснения этой информации?

— Сейчас всё закрыто из-за каникул. Думаю, через две недели я смогу предоставить вам подробный отчет.

— У меня нет двух недель. Даю вам три дня. За это неудобство я удвою сумму вашего гонорара. Если получится сделать какие-то фотографии ее и детей, я буду счастлив. Единственное, о чем я вас сразу же хочу предупредить — Мария ничего не должна знать о вашем расследовании. В противном случае, она может переехать, и мы ее снова потеряем.

— Это нереально. Узнать ее домашний адрес я смогу в течение часа, максимум двух. Допустим, еще день мне нужен, чтобы добраться до Нью-Йорка и выяснить, с кем она живет. То есть тридцатого декабря вы получите проверенные данные об этом клиенте, возможно с фотографиями. Для того чтобы получить данные из ее медицинской карты, нам необходимо узнать, в каком учреждении она наблюдается и добыть ее карту. В будни, допустим, мы бы потратили на это день, может быть два или три, при совсем сложном случае и закрытой частной клинике. Но сейчас каникулы. Мои люди не смогут достать вам эти сведения. И никто не сможет. После Нового года — пожалуйста. Сейчас, двадцать восьмого декабря, без вариантов.

— Хорошо. Когда вы сможете предоставить мне эти сведения?

— Не раньше пятого января.

Он написал на листке номер своего мобильного и адрес электронной почты.

— Звоните в любое время.

— Все расходы за ваш счет.

Билл ухмыльнулся:

— Только не увлекайтесь.

Весь вечер он бесцельно бродил по городу, гулял по берегу океана, сидел на камнях и слушал прибой. В голове не было мыслей, лишь осознание того, что Мари от кого-то беременна, неприятно давило на нервы. Билл впервые в жизни чувствовал себя самым настоящим рогоносцем. Он был растерян и подавлен. Мари всегда принадлежала ему, даже когда он говорил обратное, шестое чувство подсказывало, что все это неправда, ему просто были нужны доказательства ее преданности и верности. А сейчас… Ужасное состояние знать, что любимая женщина была с другим, целовала другого, ласкала, позволяла брать себя. «Еще несколько месяцев назад я готова была продать душу за тебя...» Том… Он вероломно влез между ними! Билл посильнее сжал челюсти, не замечая, как сжимаются кулаки. Если бы Том не был его близнецом, он бы жестоко ему отомстил. Никто не имеет права трогать его женщину, мать его детей. А что потом? Смог бы он простить ей измену? Смог бы. Он всегда ее прощал. Не важно, за что. Мари взбалмошная и отчаянная, резкая и несдержанная. Это всегда его притягивало. Его вечно бунтующий ангел и самая ласковая кошка. Она всегда была для него с другой планеты, ни на кого не похожей. Он вспоминал о ней, и мурашки бежали по коже. «Я люблю другого…» Билл усмехнулся — никто и никогда не сравнится с ним, и уж тем более не будет лучше него. А Том… Том всегда будет оглядываться, всегда будет сравнивать, всегда будет проигрывать. Пусть узнает, каково это быть вторым. Второй! Ах, какой каприз судьбы — быть вторым там, где когда-то мог стать первым. Вот только сейчас у Тома всё будет или хорошо, или очень плохо, а он… Билл застегнул куртку под горло и прикурил. Последние месяцы он чувствовал себя очень одиноким. Да, они с головой были в работе, да, вечера проходили в полном отрыве, да, он старался не думать об этом и не показывать вида, но факт оставался фактом — в толпе людей он прятался за многочисленными масками, не показывая истинного лица никому, даже брату (впрочем, брату все равно было не до него). Хотелось чего-то другого… Он видел это «другое» абстрактно, скорее даже знал, понимал, осознавал, чувствовал… надеялся. А потом Мари все перечеркнула одной глупейшей фразой — «Я люблю другого…» И теперь он не знал, что делать. Одно дело, когда он просто искал ее, представлял, как произойдет их встреча, что они скажут друг другу, как поведут себя, поругаются, поспорят, поорут друг на друга, а потом у Мари кончится запал и она сдастся. Она всегда сдается. Он возьмет ее за руку и оттащит домой, и будет любить, будет заботиться о ней, будет защищать. Она бы обязательно приняла его любовь и заботу. Если бы не ребенок… Он с какой-то обреченностью вдруг понял, что ему ничего в этом мире без нее не нужно…

В тот вечер он напился в одном из многочисленных баров. Напился так, что наутро не вспомнил, как попал в отель, и кто эта женщина, лежащая рядом с ним. Выпроводив гостью и приняв душ, он вспомнил, что обещал Алану приехать, чтобы обсудить план завоевания мира. Но ему было настолько хреново, что даже думать о том, что придется о чем-то думать, было больно. Между тем, телефон сообщал, что о нем все помнят, а некоторые, не будем показывать на брата пальцем, еще и злятся. Билл набрал Алана, сказал, что его скосил страшный вирус, и снова благополучно завалился спать. Не хочет он сейчас разговаривать ни с кем. Его все раздражают.

— Это ее домашний адрес. — Детектив протянул ему лист с адресом и несколько фотографий.

Билл пододвинул листок к себе и положил на него пачку сигарет, чтобы не улетел от гуляющего по кафе сквозняку. Принялся рассматривать фотографии. Мари была весьма очаровательна в своей беременности. Она сидела на лавочке и ела мороженое, жмурясь на солнышко. Жизнерадостное ярко-желтое пальто и красная береточка. Такой же алый шарфик и, Билл готов был поклясться на Библии, алые перчатки и сумочка. Она улыбалась, наблюдая за гуляющими с какой-то девчонкой детьми.

— Няня? — ткнул он пальцем в девушку.

— Валерия. Ее сестра, — немного настороженно пояснил детектив.

— Сестра? — удивленно посмотрел он на мужчину. — У Мари никогда никаких сестер не было.

— Мои люди опросили соседей. Девушка из Москвы, зовут Валерия. Помогает сестре присматривать за детьми.

— У нее никогда не было сестры. По крайней мере, за тринадцать лет совместной жизни я ни разу ни о каких сестрах не слышал. Это няня.

— Она представляется сестрой Марии. Но у меня для вас есть одна не очень хорошая новость. Вы… — Он выдержал паузу. — …погибли.

— В смысле? — Билл снова оторвался от фотографий.

— Мария вдова. Ее муж погиб в автокатастрофе.

Он усмехнулся:

— Какая неприятная неожиданность. И давно я погиб?

Детектив открыл рот, чтобы ответить, но Билл остановил его жестом.

— Дайте-ка угадать! Полагаю, что восемь месяцев назад, когда она с двумя детьми пересекала океан. — Он отложил фотографии.

Мужчина улыбнулся и кивнул.

— Окей, хорошая легенда. Вдовы ценятся выше, чем беременные жены, сбежавшие от отцов своих детей. Вдовы, знаете ли, не вызывают настороженности и ненужных вопросов у социальных служб. Этот ребенок живет у нее? — ткнул пальцем в няню.

— Да.

— Понятно. Скорее всего, Валерия нелегалка из России. Она следит за детьми и полностью ведет домашнее хозяйство. Низкую оплату Мари компенсирует ей жильем и питанием.

— Хотите сообщить об этом полиции?

— Нет-нет! Что вы? Моя семья в Германии помогала ей финансово. Думаю, в Штатах она круглосуточно работает, чтобы прокормиться. Валерия слишком молода для няни. Мари никогда бы не взяла на работу такую юную девушку, если бы у нее были средства на нормальную профессиональную няню. И у Мари никого нет. Иначе, она бы нашла кого-нибудь пострашнее исключительно из чувства безопасности. Кто еще живет с ними?

— Никого. По крайней мере, соседи никого не видели. Правда, одна престарелая миссис рассказала, что несколько раз видела, как Марию подвозит до дома какой-то белый господин. Иногда господин поднимался к ней, иногда просто высаживал ее у дома и уезжал. Мои люди этого господина не видели, поэтому за точность информации я ответственности не несу.

— Вы спрашивали у миссис, как выглядел тот господин? Высокий, статный, черноволосый и кареглазый… — Он неожиданно понял, что под это определение может попасть слишком много людей. Запнулся на секунду, а потом неуверенно добавил: — Породистый…

Детектив быстро закивал:

— Да-да, она также сказала — породистый и явно богатый.

Билл кивнул, рассеянно глядя в сторону, потом презрительно усмехнулся:

— Мы эту мразь искали больше полугода, — пробормотал тихо. Пояснил: — Это ее друг. Он помог ей уехать. Сейчас они работают вместе. Родриго Гарсия. Можете проверить его, если есть желание. Что с беременностью?

— С беременностью пока ничего. Мои люди работают.

— Работайте. Мне нужен срок. От этого очень многое зависит. И постарайтесь еще что-нибудь узнать о ней и том загадочном господине. Не снимайте наблюдения.

Билл протянул конверт с деньгами.

— Киньте мне фотографии в электронном виде на почту. Отправлю матери. Пусть убедится, что с ее внуками все в порядке.

Детектив достал из портфеля конверт размером побольше:

— Вот тут половина отчета и диск с фотографиями и видео. Вторую половину отчета я вам предоставлю, когда всё выясню про ее беременность.

Билл еще какое-то время в одиночестве посидел в кафе, выпил чашку кофе и прочитал отчет. Надо лететь в Нью-Йорк. Зачем? А черт его знает. Просто надо лететь в Нью-Йорк и точка. Надо быть поближе к ней, пока она опять куда-нибудь не сбежала.

Из-за рождественских и новогодних каникул добраться до Нью-Йорка оказалось сложнее, чем он думал. Поэтому билет на самолет удалось взять только на следующую ночь. Зато за оставшееся утро Билл сделал больше, чем за последние дни, — Том остался доволен. Билл и сам собой гордился: Алан принял все его предложения и идеи, а финансовая сторона вопроса была решена столь чудесно, что по этому поводу они даже выпили за обедом. Мари была права, когда говорила, что если они будут заниматься студией вдвоем, то дела не пойдут в гору, а полетят в небо. Потом он распрощался с компаньоном и отправился в отель, готовиться к отъезду: для Тома — на рождественский шопинг, для Алана — на празднование семейного нового года в Германию.

Отель находился недалеко от улицы, где жила Мари. Накануне он полночи выбирал район так, чтобы исключить случайную встречу, но жить максимально близко к ней. Если верить карте, то рядом не было ничего такого, что могло бы заинтересовать Мари — ни больших магазинов, ни детских центров или площадок. Путь на работу находился с противоположной стороны, поэтому вряд ли она забредет сюда просто так. Немного устроившись, приняв душ и переодевшись в неприметную одежду, он отправился на «охоту».

Ее дом он нашел достаточно быстро. Обследовал территорию, выяснив, где обзор лучше всего. Попытался вычислить окна ее квартиры, но вскоре понял всю бесполезность своих расчетов — похоже, окна выходили во двор. Но это даже хорошо — так он может подойти к дому безбоязненно, Мари не увидит его из окон.

Часы текли очень медленно. Билл быстро замерз под моросящим дождиком и холодным ветром. Он пытался согреться, то прыгая вокруг лавочки, на которой сидел, то выпивая очередной огромный стакан кофе из ближайшего «Старбакса». Он вспоминал, как когда-то они с Томом уже искали ее, следили, прятались. Как его разрывала от ревности мысль, что она живет в доме мужчины, и, возможно, между ними есть связь. Как ему было плохо и одиноко в больнице, и он мечтал видеть у своей постели только одного человека — свою Мари. А что сейчас? Вот он увидит ее. Допустим, подойдет. Что он ей скажет? Что она ответит ему? Она ждет ребенка от другого. Возможно, от его брата. И что теперь делать ему? Отдать свою женщину брату? Но почему он должен уступать? Ведь это его женщина, его дети, его жизнь. С чего бы ему делиться с кем-то своим счастьем? Билл раз за разом проговаривал всё, что хотел ей сказать. Только уже не так спонтанно, как в прошлый раз, не на такой внутренней истерике, а спокойно, уверенно. Он придумывал слова, противопоставлял ее ответам свои аргументы, старался не нападать, но защищаться. Итак, он придет и что скажет? Нет-нет, не так. Он придет и как поведет себя Мари? В прошлый раз она закрылась и намеренно старалась сделать ему неприятно. Что будет в этот раз? Если прийти без приглашения, то она снова стрессанет и выставит колючки. А если позвонить и назначить ей встречу, где гарантия, что через полчаса она не покинет эту квартиру и не улетит в неизвестном направлении? Нет такой гарантии…

«Я люблю другого…» — эта фраза была выжжена у него в подсознании. Он не поверил ей. Мари намерено била по его болевым точкам. Том, Том, Том через слово. Она отлично знала, как он бесится с этого. Сейчас она беременна, беременна не от него, значит, одними колючками дело не обойдется, в ход пойдет яд и острые зубки. Нет, идти к ней нельзя. По крайней мере, не предупредив заранее о своем визите, чтобы она успела морально подготовиться. Да и нельзя ей сейчас волноваться. Он болезненно поморщился, когда в памяти вспыхнула картинка двухлетней давности… Билл никогда никого не приводил домой. Гостиницы, машина, клубы — да, но вот домой никогда и ни под каким предлогом. Дом — это его нора, в которую нет доступа посторонним. А тут они с Тиной приятно начали проводить время в пятницу, потом зачем-то заехали к нему в субботу и зависли до понедельника. Когда Тина звонила в понедельник его брату и жалобным голосом жаловалась на недомогание, он испытывал почти физическое удовольствие — окружающие так заебали его своим контролем и нравоучительными советами, как ему жить, что он считал едва ли не своим долгом сделать им всем какую-то гадость. Особенно Тому и Мари. Брата он в глубине души ненавидел за все его успехи, за то, что смог, поднялся, за то, что в глазах окружающих на фоне успешного близнеца Билл стал неудачником и полным дерьмом. А Мари он ненавидел за то, что она не видела в нем личность, все время опекала, носилась с ним, принимала за него решения, что-то делала и… у нее это получалось. Он несколько раз пытался донести до нее мысль, что она таким образом унижает его мужское достоинство, но Мари к его удивлению проявляла просто феерический тупизм, заявляя, что она все это делает во благо их семьи. Билл хотел стать взрослым. Хотел что-то делать сам, хотел самостоятельно отвечать за свои поступки, хотел сам получать результат, и чтобы во всем этом не участвовала всегда понимающая мамочка Мари. Ему было тесно с ней, она как будто мешала расти и развиваться, всегда спешила на помощь, подкладывала соломку, поддерживала за ручку. Он же стремился к независимости, хотел падать сам, разбиваться сам, возрождаться сам. И он безумно боялся упасть в ее глазах. Когда они с Мари познакомились, он был звездой, сиял с вершины. Да, слишком молодой, да, слишком неопытный, но самостоятельный, успешный, всегда добивающийся поставленных целей. А потом началась полоса неудач — сначала группа прекратила свое существование, потом начали проваливаться все его проекты, Мари давила ему на мозги с успешным Томом, иногда привлекала брата на помощь. Из-за этого они с Мари часто ругались, а история с домом и оплатой Томом долгов вообще капитально его выбесила. Нет, Билл и сам старался выкрутиться, но поступок Мари ужасно унизил его. Она словно нарочно лишний раз подчеркнула, что он тупой неудачник, что на него нельзя положиться, что он никчемное чмо, неспособное даже сохранить свой дом. Билл тогда устроил безобразнейший скандал, но даже сейчас, по прошествии двух лет, он был твердо уверен, что во всем был прав — она не смела лезть в его дела, не было у нее на то его разрешения. Потом его понесло окончательно. Он всем старался доказать, какой же он урод. Хотели видеть его таким? Пожалуйста! Получите! Он всё делал ей назло, злился и срывался на ней, не упускал возможности уколоть и простебать успешность брата, словно во всех своих достижениях Том обязан Мари. Биллу нравилось, как она оправдывается, ластится, виновато заглядывает в глаза. Но он все равно думал, что это все напускное, что Мари больше не верит в него, относится слишком снисходительно, живет рядом только из жалости. Ему казалось, что она не простит ему слабость и неуверенность в себе, уйдет к Тому, который в тот момент так уверенно карабкался вверх. Он был лишним в их жизни, бельмом на глазу. Из-за этого он рвался прочь. Куда угодно, лишь бы прочь, подальше от нее, от успешного брата, от осуждающих интонаций матери. Тина казалась ему идеальной — милая, веселая, инфантильная. К тому же она работала у Тома, ее отлично знала Мари и… Мари всегда о ней плохо отзывалась — именно это и надо, чтобы разозлить мамочку посильнее. То, что его связь с Тиной — это своего рода некоторый протест против брата и Мари, он понял не сразу. А когда понял, то даже возрадовался — брат будет беситься, что он променял Мари на пустышку Тину, а Мари взорвется от негодования и обиды, потому что ничто не оскорбит ее так сильно, как его отношения с Тиной. Для него это было своеобразной игрой. Он внимательно следил, как мрачнеет Том, понимая, что брат загулял по-черному, как при нем изворотливо врал Мари, что близнец ночевал у него, как потом смешно выговаривал ему. Билл зачем-то стравливал их, подставлял Тома, давая Мари понять, что брат врал. Он видел, как Мари теряет почву под ногами, как мечется, переживает, как еще больше старается его опекать, угодить, меняет тактики поведения. Он наблюдал за ней, придумывал новые способы уколоть. Он чувствовал себя ученым, который ставит опыт над мартышкой, проверяя ее реакцию. О, реакции у Мари были бурные! Он очень часто оказывался доволен результатом. Билл понял, что заигрался, когда едва не потерял ее. Мари застыла на пороге спальни в тот момент, когда он вот-вот должен был кончить. Он заметил и ее белое лицо, и широко распахнутые глаза, и приоткрытый рот, который она закрыла рукой. Застигнутый врасплох, он наорал на нее так, как еще никогда не орал. Она что-то пробормотала в ответ и ушла, а через час ее забрала скорая. Перед уходом врач сказал, что состояние критическое, если им не удастся стабилизировать женщину, то возможно им придется спасать кого-то одного — или мать, или детей. В тот момент Билл почувствовал себя абсолютным дерьмом и дал себе слово, что если все обойдется, он сделает всё от себя возможное, чтобы сохранить их разваливающуюся семью. Несколько недель он очень старался быть хорошим мужем и отцом. Но… всю жизнь он брал, получал, требовал, всю жизнь он был в центре вселенной, королем-солнце, всю жизнь он разрешал баловать себя, любить себя, заботиться о себе, и он совершенно не умел заботиться о других. У него это не получалось. После произошедшего Мари стала какой-то чужой, отстраненной, холодной, она полностью ушла в детей. Они не говорили с ней, как раньше, он спрашивал, но она отделывалась общими, ничего не значащими фразами. Между ними пропало доверие. И искорка… Билл был растерян. С одной стороны ему очень хотелось, чтобы всё было, как раньше, при этом он понимал, что как раньше уже не будет. Мари была какой-то сломанной, вызывала жалость и чувство стыда. Она была ходячим упреком последних месяцев его жизни. На ее фоне сияла счастьем Тина — красивая, ухоженная, всегда веселая, готовая на любую авантюру. Билл рвался к свету, его страшила чужая тьма...

Сейчас он не хотел напугать ее своим внезапным визитом, боялся причинить вред нерожденному малышу, ведь если это ребенок брата и Мари потеряет его, то Том собственноручно удавит близнеца. Надо действовать как-то иначе, тоньше, аккуратнее. Билл улыбнулся пришедшей неожиданной мысли — а что если назначить ей встречу в том же «Старбаксе», скажем, завтра, и отправить приглашение по почте, оставив ей место для маневров? Сначала она испугается, начнет беситься и плеваться ядом, но решения принятые глухой ночью обычно теряют свои силы при свете дня, поэтому к моменту встречи она будет совершенно адекватной. Тогда они смогут спокойно поговорить, он поймет, чего она хочет, о чем думает, и можно будет принять решение о своих дальнейших действиях — или они снова будут вместе, или он ее больше не побеспокоит. А чужой ребенок? Об этом он подумает позже. Как говорится: война маневры подскажет. А Том? Вот с Томом была загвоздка. Брат любит ее, любит очень сильно, искренне, и хоть после отъезда Мари тема их взаимоотношений вообще (и с Мари в частности) стала строжайщим табу, Билл не понимал, как теперь они с Томом будут ее делить. Том больше не уступит. Пусть он произнес это на эмоциях в момент их ругани, но близнец очень четко дал понять, что пойдет к ней по трупам. Самым лучшим его решением сейчас было бы собрать свои вещи и улететь в Германию, оставив Мари там, где она находится, и ничего и никогда не говорить брату. Пусть Том ее дальше ищет, с какой стати Билл должен помогать сопернику?

Промокнув и замерзнув окончательно, но не дождавшись ни Мари, ни няни с детьми, он решительно подошел к подъезду и набрал в домофоне код ее квартиры. Длинный звонок, на который так никто и не ответил, возвестил о том, что дома никого нет. Билл рассмеялся — почему он сразу не додумался позвонить ей, тогда не надо было бы торчать весь день на холоде у пустой квартиры?

Он вернулся в отель, заказал плотный ужин, выпивку и залег в горячую ванну, прогревать продрогшее тело. Как все мерзко выходит. Еще эта чертова Тина до сих пор мотает ему нервы. Отношения, начавшиеся исключительно из-за желания насолить Мари, едва не разорили его и не оставили без семьи, опозорив на весь мир. Зачем он женился? Когда Мари ушла, он ждал ее домой. Думал, что вот она сейчас позлится и прибежит. Билл подумывал заблокировать ей кредитку, чтобы ускорить момент возвращения, но так и не сделал этого — насколько он знал, у нее не было никаких сбережений, все счета у них всегда были общими, а оставлять мать своих детей голодать не входило в его планы. Периодически ему звонила мама и пыталась убедить помириться с Мари, рассказывая, что та в черной депрессии, постоянно рыдает, ни черта не ест, и мама очень боится за ее душевные и физические силы, поэтому, если бы Билл пришел и забрал ее домой, то всем было бы только лучше. Билл вредничал, вставал в позу и отшивал родительницу — Мари должна вернуться сама, он достаточно за ней побегал. Мари не возвращалась, не звонила, зато он регулярно получал круглые счета и нагоняи от родителей, что он безответственный моральный урод.

О том, что он собрался жениться, Билл старательно раструбил всем общим знакомым. Спасибо Тине, которая радостно помогла ему в этом деле. Нет, он вовсе не собирался жениться на Тине по-настоящему, девушка была хоть и милой, постоянно подпитывала его уязвленное самолюбие порциями лести, но Билл не видел себя в роли ее мужа и отца ее детей. Он вообще не видел себя рядом с ней. Но это была единственная и самая действенная возможность вернуть Мари. Он с нетерпением ожидал ее звонков и истерик. Он знал, Мари не пропустит такого события, обязательно придет и устроит скандал, ведь она столько лет мечтала выйти за него замуж, а тут такой облом — ее любимый мужчина женится на такой недостойной пустышке, как Тина! Билл даже вспоминал, как однажды они вместе рассматривали свадебные церемонии и обсуждали, как бы хотели провести этот праздник, но тогда они не пришли к какой-то общей идее — Билл хотел помпезно и громко, шикарно, Мари мечтала скромно и романтично, где-нибудь на далеком острове только в кругу самых близких друзей, поэтому свадьбу решили немного отложить. И вот теперь он женился, как хотел — громко, помпезно, шикарно. Только на не Мари. Нет, она не пропустит. Одно ее слово — и он все отменит. Пусть только придет и скажет. Он сразу же всё отменит. Она не пришла. В свой самый торжественный день в жизни он стоял среди гостей, чувствуя себя бесконечно одиноким, понимая, что снова заигрался и, кажется, проиграл сам себе. Родственники проигнорировали его свадьбу в полном составе. Он безуспешно пытался дозвониться до Тома, в итоге выловил только мать, которая сообщила, что детей забрал Югендамт, извинилась, сказав, что свадьба у его сына еще не последняя, а внуков она может потерять навсегда, поэтому было бы здорово, если бы отец детей приехал к ним и помог, потому что, как ни крути, но Том вытащить их не сможет. Билл ответил, что у Мари есть его телефон, если ей надо, то пусть звонит, а он за ней уже достаточно бегал и больше бегать не собирается. Мари так и не позвонила. Он не выпускал телефон из рук, все время проверял, нет ли пропущенных звонков. Но она так и не позвонила. Потом был дед, и он готов был провалиться сквозь землю от стыда, и вечерняя истерика Тины по поводу испорченного брачного ложа. Билл был в какой-то прострации, ему казалось, что все это происходит не с ним, а с каким-то другим Биллом, который не имеет никакого отношения к Биллу настоящему. А еще его грызла ревность — опять Том вышел героем, а он оказался полным дерьмом и неудачником. Всегда и во всем Том первый! А он, Билл, тупое, жестокое дерьмо, насравшее на собственных детей и свою любимую женщину.

Тина оказалась не такой дурехой, как он думал. Она достаточно уверенно манипулировала им, и он не всегда это понимал. Годы жизни с Мари приучили его к тому, что дома можно расслабиться и доверять. Он расслаблялся и доверял Тине, прислушивался к ее словам, придерживался ее советов. Да, она совершенно права, Том объявил ему войну и активно действует, настраивая родителей против него. Может быть, Билл и не верил бы ей, если бы Том едва ли не каждый день не доказывал ему правоту Тины. У Тома блестели глаза и появилась тайна, которую он тщательно скрывал от брата. Но близнеца невозможно провести! Если раньше Том постоянно что-то говорил о Мари, то теперь из него невозможно было вытянуть ни слова. Все новости о ней Билл узнавал от матери — он знал, что дети начали ползать, что Мари работает, что Том нашел хорошую няню, что Том нашел хорошую квартиру, что Том очень заботится о его детях, что они очень любят Тома, что Том опять для всех Супермен и Бэтман, а он мерзкое дерьмо, забившее на любимую женщину. А когда еще выяснилось, что Мари не брала у него ни цента, а все это время ее содержал Том… Для Билла это был удар по яйцам. Гордая, да?! Гордая! Решила доказать, что и без него выживет, да?! Его самолюбие еще никогда не было так уязвлено. Его кошмар постепенно становился явью. Чертов Том! Какого хрена он лезет в их отношения?! Какого хрена он путается у него под ногами и мешает его женщине вернуться домой?!

Когда Мари арестовали и обвинили в покушении на Тину, Билл, конечно же, не поверил ни единому слову следователя. А потом подумал-подумал, и решил, что Мари вполне могла таким образом избавиться от соперницы. И хоть подобные войны не в ее характере, но чем черт не шутит? Билл светился от счастья несколько часов, в глубине души гордясь, что ради него Мари пошла на преступление, значит, еще любит, значит, расчищает себе дорогу, значит, вернется и все будет по-старому. Она смотрела на него перепугано, с надеждой, он знал, чего Мари ждет, и готов был пойти против всех, чтобы вытащить ее из этой передряги. Вот только надо посмотреть, как себя поведет Бэтман. Сейчас следователь устроит им очную ставку, и Билл все увидит своими глазами. Вместо Бэтмана прилетел адвокат Бэтмана. Билл ужасно разозлился. Он наговорил какой-то откровенной херни, раскатав адвокатишко, вошел в раж и не смог вовремя остановиться. А когда все-таки захлопнул рот, то увидел ее глаза — пустые и потерянные, как у брошенной собачонки. Билл смутился. Он с трудом удержался, чтобы не кинуться к ней, не обнять и не начать вымаливать прощение. Но она же все понимает, правда? Она знает, что он не со зла, что это просто он… он назло… Да-да, это он делает назло Тому! Нет, она же не думает, что он действительно хочет ее посадить? Это же глупость! Нет-нет, она так не думает… Она же знает, что он все равно ее любит и всегда за всё прощает. Мари умная девочка. Она не будет думать такие глупости.

Через пару недель они снова увиделись в том же месте. И Билл был поражен тому, как она изменилась. Он физически почувствовал измену. Нет, он не выдумал измену, как много раз выдумывал до этого, не выдал желаемое за действительное, не прикрыл агрессивным нападением свой загул, Билл просто посмотрел на нее и мир внутри треснул. На ум пришла глупейшая мысль, что если долго долбить по стеклу, рано или поздно его разобьешь. Он, кажется, разбил… Билл видел, как Мари флиртует с адвокатом, откровенно провоцирует и дразнит. Она вела себя самоуверенно и вызывающе. Взгляд стал хищным, оценивающим. Он слишком хорошо знал этот пустой взгляд жаждущей секса женщины. С ужасом Билл осознал и еще одну вещь — он потерял ее. Он мысленно взвыл, прожигая дыры ненавидящим взглядом в адвокатишке. Он снова заигрался и упустил последний шанс вернуть свою любимую женщину. У него был шанс! Он же видел, что она ждала, смотрела с такой надеждой, верила в него, а он… Надо срочно что-то менять. Если он не остановится, этот театр одного актера сломает всю его жизнь. Надо немедленно брать себя в руки и менять свою жизнь. Возможно, с Мари еще не все потеряно. Он сможет все исправить. Он убедит ее вернуться, он заслужит ее доверие. Он все исправит. И начнет он с Тины. Всё, спектакль окончен. Пора возвращаться домой.

На следующий день он не стал скакать под окнами, ожидая, когда же кто-то выйдет гулять. Он честно подошел к домофону, с минуту послушал веселую трель и понял, что никого нет дома. Интересно, куда они уехали? В душу закралась паника — а вдруг она почувствовала слежку и съехала с квартиры? Или, может быть, детектив обманул его и дал не тот адрес? Билл не знал, что делать. Он покружил по окрестности, понял, как попасть во внутренний двор и примерно рассчитал, где могут находиться ее окна. Он придет сюда вечером, когда стемнеет.

Окна были темными.

Ну что же, по крайней мере, теперь он точно знает, где она живет.

Весь день второго января Билл снова провел у ее дома. Мари русская, а русские отмечают новый год. Значит, она могла у кого-то задержаться. Впрочем, не надо быть детективом, чтобы понять, кто может отмечать новый год вместе с ней и у кого именно она зависла. С таким животом далеко от дома она тоже уже не отойдет, никуда не поедет, никаких стрессов от дороги и отелей. Стало быть, она где-то поблизости… Возможно, вывезла детей к океану, но в такую мерзкую погоду там делать нечего. Он сидел в «Старбаксе», пил кофе, ковырялся в морковном торте и поглядывал на подъезд. Сегодня народу на улице значительно больше, много детей, мам, влюбленных парочек. Билл чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Эдакой грязной лужей, состоящей из сопливой слизи. Примерно на третьем глотке кофе он пришел к мысли, что в одиночестве надо очень четко осознавать, что ты один, потому что так получилось, никто в этом не виноват, и ты никак не можешь повлиять на эту ситуацию. Нет, не потому, что ты какой-то моральный урод, кривой, косой и лопоухий, не потому, что окружающие вокруг тебя слишком привередливые и им впадлу общаться с тобой, а потому, что судьба, карма… Ведь любят ни за что-то, а просто так. Поэтому если ты один, значит ты всего лишь маленький плюсик к процентам той самой статистики про одиноких людей. Игрушка богов, которые забыли придумать для тебя пару. Хотя нет, он лукавил сейчас самому себе. У него была пара. Вот только… Холодный дождь по капле тихо умирал в земле…

Перед возвращением в отель, Билл еще раз решил подойти к заветной двери и послушать трель ее домофона. Он знал, что никого нет дома, просто хотелось быть чуть-чуть ближе к ней. Он пересек улицу и… Это было действительно шестое чувство. Билл притормозил и спрятался за кадушку с разлапистым высоким тисом у заборчика полисадника. У подъезда Мари остановилось такси. Сначала из машины вышла девчонка, которую он видел на фотографии, следом за ней выскочили дети. Она что-то сказала мальчикам. Они кивнули и принялись смирно стоять на месте. Мари выбралась из машины очень неловко. Распрямила плечи, потянулась. Со спины она была все такой же тонкой и аккуратной, может быть, совсем чуть-чуть поправилась. Зато в профиль живот выпирал так, словно она проглотила воздушный шарик. В прошлый раз, когда она носила близнецов, Мари расплылась во все стороны и выглядела ужасно, ему даже было стыдно появляться с ней в людных местах, не говоря уже о том, чтобы видеть ее дома или, не дай бог, заниматься с ней сексом. Он разочарованно ухмыльнулся. Внутри нее один ребенок. И вряд ли он от Тома. От Тома была бы двойня. Или здесь залетела, или потому и сбежала от брата, что рога ему наставила. А может это вообще ребенок от адвоката? Нет, Тому решительно нельзя знать, что он ее нашел. Пусть верит, что Мари — святая. Пусть она такой и останется в памяти брата. Шофер достал из багажника чемодан и несколько разноцветных сумок (с подарками, как понял Билл). Девчонка раздала цветные пакеты детям, сама взяла чемодан. Один мальчик послушно пошел по ступеням к двери, второй развернулся и побежал в сторону Билла. У Билла все оборвалось внутри. Сейчас Мари пойдет за сыном и увидит его. И что будет?

— Даня! — крикнула Мари. — Даня, стой!

Билл во все глаза смотрел на приближающегося ребенка. Даниэль несся прямо на него. В голове Билла мелькнула картинка, как когда-то они с Томом уже следили за Мари, и в тот раз их чуть не спалила соседская собачонка. Сейчас же к нему резво несся сын, и Билл тупо не понимал, что делать — то ли шокировать его мать своим появлением, то ли продолжать изображать из себя тень отца Гамлета. Даниэль поравнялся с ним, заметил и перепугано шарахнулся в сторону.

— Даня! — быстро шла следом Мари.

Дэнни удивленно смотрел на Билла. Билл широко улыбнулся и приложил палец к губам.

— Иди к маме, — сказал тихо, но отчетливо, по-немецки.

— Иди сюда немедленно! — сердилась Мари.

Ребенок попятился назад, показывая на Билла пальцем.

— Даня! Да, красивая елка! Как у нас дома. Идем! — она схватила сына за руку и повела за собой.

Малыш сопротивлялся, оглядывался и показывал пальцем на тис, за которым прятался мужчина. Билл улыбался, глядя на них сквозь ветки. Сердце гулко стучало в ушах.

Билл вернулся в отель в странном состоянии — с одной стороны ему было хорошо и радостно, как после дождя, когда выглядывает солнце, а с другой… Он очень боялся. Правда, не понимал, чего именно… Хотелось радоваться и крушить, смеяться и кричать, обниматься и бить. Он забрал на ресепшен ключ от номера и подцепил бесхозно валяющуюся на стойке тоненькую резинку, какими перевязывают деньги. Черт! Мари была в метре от него. Адреналин снова ударил в уши. Выйди он из-за тиса, и всё, никуда бы она не делась. Только руку протяни, и птичка его. Нет, нельзя так рисковать. Мари может потерять ребенка, а если, не дай бог, это ребенок брата, то он еще и близнеца потеряет. Если, конечно, Том узнает об этом ребенке. Билл хищно улыбнулся своему отражению в зеркале лифта, резко натянул резинку на пальце… Она лопнула и пребольно ударила его в бровь. Билл ойкнул, ухватился на ушибленное место и недовольно посмотрел на отражение.

— Сам урод! — сообщил перекошенной роже напротив. — Вот и я, кажется, так же… Тянул, тянул и перетянул… — добавил филосовски. — Что делать-то?

Лифт звякнул, сообщая, что привез его на нужный этаж. Билл вздохнул и вышел. Надо завтра все-таки пройтись по магазинам: шопинг-терапия всегда успокаивала его травмированную жизнью нервную систему.

Следующие два дня он видел свою семью еще пару раз. Первый раз Билл из «Старбакса» наблюдал, как девчонка гуляет с близнецами на детской площадке через дорогу, потом к ним вышла Мария и села на лавочку (на которой ее и сфотографировали детективы в прошлый раз) к нему лицом. Девчонка засуетилась вокруг нее и, оставив детей, побежала… в «Старбакс». Билл напрягся, зачем-то надел очки и, повернувшись всем телом к окну, превратился в Большое Ухо. Сердце снова бешено колотилось в груди, руки вспотели, а на лбу выступили капельки пота.

— Как обычно, — попросила девушка, едва переступив порог кафе.

— Лед пару кубиков? — явно улыбался ей парень-бармен.

Забавно, они ее знают. Мыслимо ли? Тут же такой поток людей.

— Возьмешь детям печеньки? Очень свежие и вкусные. С фисташками.

— Если нальешь молока. Теплого.

— Исключительно ради тебя, — засмеялся парень.

Оу, да у нас роман. Забавно.

— Чай «Сладкий дикий апельсин» для Марии, — громко сообщил парень, и добавил почти интимно: — И молоко для Дэнни и Алекса. С печеньем.

— А для меня? — кокетливо поинтересовалась Валерия.

Парень ответил очень тихо. Валерия засмеялась. Билл сделал вывод, что сегодня вечером Мари будет дома одна.

— А для тебя самый вкусный в мире эспрессо, — произнес ласково. — Ты донесешь или помочь?

— Помоги, — игриво.

— Стив, подмени меня, — тут же потребовал парень у коллеги. — Помогу клиенту заказ отнести.

Билл аккуратно обернулся. Парень поставил стаканы на подставку и пошел за девушкой, которая несла блюдце с печеньем для детей. Однако, они неплохо устроились. Вон служащих «Старбакса» прикормили, те им заказы лично доставляют.

Мари широко улыбнулась, когда парень протянул ей чай. Они перекинулись несколькими фразами (то есть Мари его знает — решил Билл). Валерия достала влажные салфетки, вытерла руки детям, посадила их на лавочку рядом с матерью и дала каждому по стаканчику молока и печенье. Парень еще немного поболтал с ними и вернулся в кафе.

На следующий день Билл увидел только Валерию и детей. Он предположил, что они выйдут гулять часов в десять утра, как вышли вчера, и не ошибся — в начале одиннадцатого сорванцы со всех ног бежали к горке и качелям. Второй раз они выйдут ближе к вечеру, видимо после обеда и дневного сна, как опять вышли вчера. Девчонка — молодец, у мальчиков режим. В кафе за молоком и печеньем она больше не бегала, да и парня того не было.

— Это информация из медицинской карты Марии. — Детектив протянул ему распечатки. Они сидели все в том же «Старбаксе», в котором Билл провел последнюю неделю.

Он жадно пролистал страницы, пытаясь найти нужную ему информацию.

— Десятая страница, — подсказал детектив. — Я попросил сделать сводную таблицу.

Билл быстро нашел нужную страницу.

«Дата начала последней менструации: 6 апреля т.г. Предполагаемая дата зачатия: 16 апреля т.г. Акушерский срок беременности: 39 недель и 6 дней относительно даты последней менструации. Возраст плода: 37 недель и 6 дней относительно даты зачатия. Предполагаемая дата родов: 11 января. Наиболее вероятные сроки родов: с 27 декабря по 25 января».

— День рождения Сьюзен… Апрель, апрель… Число… — бормотал Билл, пытаясь вспомнить, когда же у Сью день рождения. — Понедельник… Это я точно помню.

Достал телефон и посмотрел на даты. Шестнадцатое апреля… И день рождения Сьюзен. Том был у Мари. Сьюзен тогда обзвонила всех из-за того, что Том не вернулся домой с гастролей, а уехал куда-то ночью, как сказал ей Крис. Билл прикрыл близнеца. Знал бы он, у кого завис брат, лично бы нашел его и отпинал к «золотой девочке»…

— Это точно? Информация проверена? — спросил с надеждой.

— Да. Из Германии Мария уехала уже будучи беременной.

— Значит, она родит в течение ближайшей недели?

— Врач поставил срок 11 января. Все зависит от организма женщины. Это полный отчет с фотографиями, видео, финансовый отчет по затратам на поездку, — мужчина протянул папку с документами.

Билл подцепил ногтем обложку и краем глаза глянул на счет.

— Оставьте мне ваши реквизиты, я переведу деньги сразу же, как доберусь до своего ноутбука.

— Они в папке.

— Спасибо за хорошую работу.

— Обращайтесь, — улыбнулся мужчина.

Они обменялись рукопожатиями, и детектив откланялся.

Билл почувствовал острую потребность выпить что-нибудь крепкого и побольше. Черт побери… Он не готов к такому повороту событий. Он действительно не знает, что делать, и не готов. Том ночевал у нее в тот день. Уехал среди ночи. Сорвался в один миг… Среди ночи? Позвала? И он сорвался среди ночи? Что между ними происходит? Ревность опять закипела в венах. Надо успокоиться. Ему сейчас надо немного выпить и успокоиться. Выпить совсем чуть-чуть.

Бутылка виски прекрасно согрела его в морозную зимнюю ночь. Билл шагал по улицам широким шагом и хищно поглядывал на прохожих. Чертов Родриго! Это он увез его женщину! Эти люди вокруг видят его женщину каждый день! Этот город смотрит на нее, улыбается витринами, подмигивает огнями. Эти мостовые куда-то ведут его детей. На этих стульях и скамейках они отдыхают. А он? А Том? А мать? Они там сходят с ума, потому что один мерзавец украл его женщину и детей и увез на край света! Он даже украл у них больше, чем они имели! Он украл у них нерожденного малыша! Узнать бы, где он живет, поехать к нему и набить морду. Билл отправил пакет с бутылкой в урну. Надо ехать в отель и ложиться спать. Утром голова будет светлой.

Билл еще раз тщательно сверил цифры на бумаге и в форме он-лайн банка. Все сходится. Он нажал кнопку «Перечислить» и закрыл окно. Еще раз пролистал отчет, посмотрел фотографии, прочитал медицинское заключение. Мари была такой хорошенькой, светлой. Он давно ее не видел такой спокойной и улыбчивой, словно светится изнутри. А Том? Том был мрачен последние несколько месяцев. Они жили вместе в его квартире, потому что Билл в какой-то момент испугался оставлять брата одного. Том был невменяемым. Бросался на людей, ссорился со всеми. Летал то в Канаду, то в Россию, иногда неделями не появлялся в стране. Уходил куда-то из дома, полностью забил на работу и группу. Сначала Билл растерялся — что делать, куда бежать, как его спасать, а потом понял, что Тому сейчас надо дать возможность что-то делать, иначе он сойдет с ума. Пусть бегает, суетится, ищет ее, а Билл пока не даст ему упасть. Студия и группа — это детище близнеца. Не будет студии, разорят неустойки группу и всё — Том погибнет. Студию подхватил Карл. Билл занялся группой. Тут, конечно, тоже все было не слишком гладко. После того, как в прессе прошла информация про «счастливого отца семейства», который по одним источникам расстался с несчастной матерью ради «золотой девочки», а по другим — бросил «золотую девочку» ради счастливой матери своих детей, у них отменился ряд концертов. Билл понимал, откуда ноги растут у этих отмен, мертвой хваткой вцепился в авансовую часть платежей и не уступил ни цента, еще и Йоахима на них натравил, потребовав оплатить неустойку за сорванные концерты. Ход был смелый и отчаянный, а главное, если закрыть глаза на общее хреновое положение дел, почти прибыльное — они никуда не поехали, не напрягались, но зарплату получили. Да, меньше, чем ожидали, но все же. Потом Том успокоился, завязал с перелетами и засел в студии. Билл знал, что он пытался через знакомых найти Родриго. Брат был уверен, что если найдет этого мужика, то найдет и Мари. Поэтому он просто ждал любую информацию. Билл вел переговоры, заключал договора на новые концерты, проверял дела на студии, оплачивал счета. В свободные вечера они с Георгом и Густавом что-то репетировали, искали интересные решения. Том насочинял кучу баллад, которые обещали утопить мир в соплях и слезах. Им было комфортно вчетвером, они вместе пили пиво, зависали в барах, обсуждали текущие дела. Стало как прежде. От этого на душе Билла было хорошо и спокойно. Даже скандал Тома с Бригманном на них серьезно не отразился. Честно говоря, Билл думал, что теперь их радостно сольют абсолютно все, но нет, вроде бы и тут сумел всё разрулить с минимальными потерями. Да, часть заказчиков отвалилась, да, стали гораздо меньше зарабатывать, но не критично. Только Том замкнулся. Билл теребил его, писал на его музыку тексты, заставлял работать, злил и выводил из себя, провоцируя на эмоции. Потом подумал-подумал и все-таки предложил парням сделать новый альбом, материала у них куча, надо только все довести до ума. Можно сделать ряд небольших акустических концертов, без понтов, все очень аскетично. А там посмотреть, как пойдет. Парни поддержали. Том закрутил носом. Тогда Билл споил его и разговорил. Брат сказал, что не хочет группу, потому что Мари не поймет, он уверен, будто она следит за ними, он обманул ее со Сьюзен и, если выползет информация о группе, Мари решит, что он все-таки ее предал и не вернется. Том ждал ее, искал, писал песни. Он верил. Коллектив его решение одобрил, но работу над новым рыдательным альбомом не бросил: Георг сказал, что Мари все равно вернется — никуда она от этих сумасшедших не денется, и нечего терять время. Так они и жили все эти месяцы.

— Ты когда обратно? — голос близнеца в наушниках был вполне себе бодр, и только мятое лицо в мониторе выдавало, что он только что проснулся. — Решил скупить все бутики?

— Соскучился? — ухмыльнулся Билл, отпивая виски из бокала.

— Ужасно, — ехидно сообщил брат. — Хватит бухать. Давай вали домой, у меня тут есть пара идей, обсудить не с кем. Нам предлагают поучаствовать в съемках, я думаю, хорошо это или плохо?

— Твое здоровье, — поднял Билл бокал и чокнулся с монитором. — Даже знаю, кто тебе эту гадость предложил, они мне тоже написали утром. Отказывайся. Я злопамятный.

— Билл, у Рааба хорошие рейтинги.

— Отказывайся. Пусть идет к черту.

— Как скажешь, но я считаю, что ты не прав.

— Том, они опять заманят на конфеты и кренделя, а в итоге мы будем иметь то, что обычно имеем. Пошли их к черту. Рааб не стоит нашего времени.

Они говорили по скайпу еще очень долго, обсуждали дела, новые проекты. Билл потягивал виски и пытался «прощупать» брата, понять, в каком он настроении, как лучше ему сказать. Да, в номере он еще раз проверил все даты. День рождения Сьюзен, срок, кольцо, его намеренность жениться… «Я люблю другого…» Он вспомнил все до мельчайших подробностей. То, как она побледнела, когда услышала голос Тома из коридора, то, как прощалась с ним, как смотрела, как говорила, с какой интонацией. И это — «догоняй, я буду ждать…» Она ждет. Нет, если бы Мари залетела от кого-то другого, то сделала бы аборт. Она очень твердо стоит на ногах и реально оценивает свои возможности. Она бы не оставила ребенка от другого мужчины, если бы не любила его. И вдова… Не разведенная, не одинокая, а вдова… Ох, дура, а не вдова.

Постепенно он подвел его к разговору на личные темы. Том вроде бы расслабился…

— Знаешь, о чем я думаю в последнее время? — как бы между прочим бросил Билл.

— Ну?

— Обещай, что будешь со мной откровенным? — протянул слегка пьяно.

Том рассмеялся:

— Пошел ты! Сейчас какую-нибудь глупость скажешь.

— Мммм, — мурлыкнул Билл. — Может быть и глупость… — Скулы начало сводить, ладони похолодели. Нет, он не сделает этого. Ни за что!

— Чего тебе?

Билл замялся, отвел взгляд. Хотелось стечь с кресла и утечь куда-нибудь подальше.

— Оооо, как тебя распирает от любопытства! — хохотал Том. — Спрашивай, пока я хочу ответить.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и выпалил скороговоркой:

— Ты спал с Мари?

Том моментально изменился в лице.

— Я не желаю это обсуждать, — отчеканил с металлом в голосе. Вся расслабленность вмиг исчезла. Взгляд стал жестким и холодным.

Если бы только он знал, сколько сил потребовалось Биллу, чтобы удержать безмятежно-пьяное выражение лица. Билла начало мелко потряхивать. Он боялся вот-вот сорваться и заорать на близнеца.

— Да я и не обсуждаю. Просто спрашиваю, — все тем же мирным голосом давил его Билл. — Мне интересно, как далеко зашли ваши отношения.

Том сосредоточенно сопел ему в уши и гневно щурился с монитора.

— Ну, не хочешь говорить и не надо, — закинул крючок Билл сладким голосом, состроив на лице выражение «а я кое-что знаю, но буду ломаться до последнего».

Том не велся. Молчал.

— Как хочешь, — еще более медовым голосом сообщил Билл и самодовольно ухмыльнулся. Горло сдавливало. Он даже дышать уже не мог.

— А к чему ты спросил? — осторожно поинтересовался Том, с подозрением смотря на брата.

Рыбка заглотнула наживку. Только рыбак вот-вот утонет.

— Да так просто… Вспомнилось… Ты ведь спал с ней, да? Кольцо там… Предложение, да? — Билл резко отвернулся от монитора и прикурил. Руки дрожат, как у больного болезнью Паркинсона.

Том подозрительно прищурился.

— Говори! — резко приказал Билл. Том вздрогнул.

Билл шел ва-банк. Он не знал, что сделает в следующий миг — то ли соврет брату что-нибудь максимально правдоподобное, но Том все равно будет знать, что он врет, то ли скажет правду и навсегда ее потеряет. Это было похоже на полет в падающем самолете — за несколько секунд в глазах промелькнули тринадцать лет его жизни с самой лучшей женщиной в мире, он мысленно сжал ее руку и попросил прощение за всё, что сделал ей когда-то. Пилот уже не сможет выровнять машину. Он закрыл глаза и опустил руки…

— А что? — вкрадчиво спросил Том, пристально глядя в монитор.

— Вспоминай, — нервно и истерично засмеялся Билл.

Он должен. Ради нее.

Открыл папку на диске, который ему передал детектив, подцепил несколько фотографий к письму и отправил на адрес близнеца.

— Что там? — тихо спросил тот дрожащим голосом.

Билл изо всех сил улыбался, стараясь придать лицу максимум самодовольства.

— Я обещал…

Том не то резко вдохнул, не то резко выдохнул, вздрогнул, словно увидел привидение и закрыл лицо ладонями. Билл тоже откинул голову назад и зажмурился, чтобы не видеть его, сжимая кулаки. Всего на секунду. Потом он обязательно справится с собой. Только бы вдохнуть… как-нибудь…

— Принцесса… — прошептал Том. — Ты видел? Ты ее видел?

— Видел.

— Где она?! Ты знаешь, где она?!

— Знаю.

— Я вылетаю! Куда? Скажи, куда?!

— Нью-Йорк.

— Ты поэтому там? Ты там из-за нее, да?

— Не истери.

— Я не верю…

— Придурок, — от всей души фыркнул Билл, старательно скалясь улыбкой. — Я спать. Кинь смс. Я встречу.

— Спасибо тебе, — искренне произнес Том.

— Фигня. Ты бы сделал для меня то же самое. До встречи.

Он торопливо нажал отбой и стянул с себя наушники. Его трясло, крутило и ломало. Он бессильно закричал, смахивая со стола почти пустую бутылку. В глазах стояли слезы. Он только что отдал ее. Отдал самого дорогого человека.

— Тебе с ним будет лучше, — проскулил беззвучно.

Впереди не было больше ничего. Пустота и темнота. Хотелось вскрыть вены. Он тряхнул головой и решительно поднялся. Алкоголь в крови зашкаливал, но голова была неприятно ясной.

— Всё, спать, — приказал сам себе. — С этим надо переспать. Переживем завтра, а там будет видно, что и как. Спать, Билл. Вали спать.

Утро встретило его кошмарной сухостью в глотке и не менее кошмарной головной болью. Пару часов он отмокал в ванной, пил зеленый чай с лимоном и глотал таблетки, чтобы хоть как-то унять молоточки в висках. К обеду он уже не пугался отражения безумного шар-пея с оплывшими глазками в зеркале, и к моменту выхода из номера выглядел вполне сносно. О предстоящем он старался не думать. Он вообще старался сейчас поменьше думать, боясь, что надумает чего-нибудь лишнего. Еще утром он решил, что если Мари любит Тома, то он не станет ей мешать, что надо поговорить с ней, постараться наладить отношения, взять на себя обязательства по детям. Ну в общем как-то так… Это долгосрочные планы. Если так сделать, то и Том при нем останется, и Мари снова появится: один выстрел — два зайца. Да, не так, как бы он хотел, но хоть как-то. Пока хоть как-то. Посмотрим…

— Привет! — Том сел в такси к нему на заднее сидение. Сумку кинул в ноги. Билл нахмурился — судя по ее «поникшей» форме, брат почти не взял с собой вещей. Напряженный какой-то. В глаза не смотрит. Или смотрит, но так… косится больше. Билл улыбнулся по-доброму. У него слишком отвратительно на душе, чтобы еще анализировать, по какой причине брат нифига не светится от счастья, хотя обязан.

Машина мягко тронулась.

— Держи, — протянул ему отчет детектива. Пусть хоть чем-то развлечется, может тогда не будет грузить его своими эмоциями.

— Как ты ее нашел? — Том не спешил открывать папку.

— Места знать надо, — ухмыльнулся Билл, откидывая голову назад и закрывая глаза.

— Билл…

— Десятая страница. У тебя еще есть шанс вернуться.

Том ничего не сказал. Билл приоткрыл один глаз и покосился на него. Брат читал. Пальцы ползали по строчкам, словно ощупывая их.

— Билл… Ох, черт! Билл! — задохнулся он.

— Поворачиваем? — приподнял Билл бровь.

Том замер, глядя вникуда.

— В отеле есть видео. Если хочешь, мы поедем сначала в отель. Я тоже несколько дней к этой мысли привыкал.

Брат посмотрел на него так, словно только что его поставили перед выбором — или в рай немедленно, или в ад через сто лет.

— Нет, поехали к Мари. Я по дороге постараюсь привыкнуть.

Билл с улыбкой косился на близнеца.

— Господи, за что мне всё это? Семья уродов.

Том хотел ответить, но промолчал.

— У нее сегодня день рождения, — мягко, как бы между делом, напомнил Билл.

Том кивнул. Он перелистывал страницы отчета, смотрел фотографии, читал пояснения.

— Я цветы купил.

— Она нас этими цветами и спустит с лестницы, — буркнул брат.

Настроение, которое итак было хуже некуда, окончательно испортилось. Билл отвернулся к окну и больше не проронил ни слова.

Таксист высадил их на углу, недалеко от дома Мари. Билл прикурил, передав цветы брату, и неспешно пошел вперед по улице. Том плелся сзади.

— Она живет на 9й авеню, напротив парка Балсли. Туда дальше Бродвей и Сентрал парк. А работает на площади Колумба, в Тайм-Уорнер центре. Минут пятнадцать неспешным шагом. Хорошее место, почти в центре Манхеттена. Я остановился в ту сторону, вниз по улице, а то, знаешь, Нью-Йорк хоть и город, но такая деревня! Обязательно на Мари наткнешься.

Том пробормотал что-то невнятное и закурил.

Билл резко остановился.

— Если не хочешь, не пойдем.

Брат мрачно глянул на него:

— А если пошлет? Ведь она могла позвонить, могла написать, могла как-то дать о себе знать? Она даже про ребенка ничего не сказала.

Билл пожал плечами. Затянулся и выпустил дым через ноздри, поджав губы.

Том явно хотел сказать что-то еще. Он мрачно смотрел в сторону, переминался с ноги на ногу, глубоко затягивался, теребил ремень сумки на плече. Букет под мышкой.

— Мари ничего не знает. Мы можем развернуться и уйти, — предложил твердым голосом.

Том покачал головой. Еще немного помялся и нерешительно произнес:

— Билл, я видел вчера, что с тобой было. В общем, я решил. Если ты любишь ее, то давайте вы попробуете начать все сначала. Мари много раз говорила, что хотела бы с тобой помириться. Столько времени прошло… Думаю, она давно успокоилась и будет рада вернуться к отцу своих сыновей. — Том сунул ему в руки букет и отступил назад. Он не смотрел в глаза. Говорил быстро, нервно, словно боялся не произнести этих слов. Часто и глубоко затягивался, резко выпускал дым через ноздри.

— А ты? — опешил Билл.

— А я как-нибудь переживу, — ответил торопливо, еще немного отступая.

Билл неожиданно понял, что брат сейчас развернется и реально сбежит. Он почувствовал истерику близнеца, которую тот с таким трудом удерживал в себе. Одно неловкое слово — и всё, Том развернется и рванет, куда глаза глядят, в параллели улиц. Билл затянулся, закрыв глаза, шумно выдохнул дым и положил руку ему на плечо. Сказал, пристально глядя в глаза:

— В тот день, когда она улетела, я предлагал ей вернуться. Мари сказала, что сделала бы это, не задумываясь, несколькими месяцами раньше, но теперь она любит другого. Я видел, как она дергалась, когда ты пришел, как смотрела. Я помню, как она прощалась с тобой. Тогда я думал, что Мари делает это мне назло. Мама считает, что она не стала бы рожать от нелюбимого мужчины, Мари не настолько зациклена на детях. Да, я люблю ее. Но я хочу, чтобы она была счастлива. Клянусь, вчера я принял самое тяжелое решение в своей жизни. Ты даже не представляешь, насколько мне было херово все эти дни. Я хочу, чтобы мои самые близкие и самые любимые люди были счастливы. Если она будет счастлива с тобой, а ты будешь счастлив с ней, то будьте счастливы.

— А ты?

— А я как-нибудь переживу.

Том вздохнул и покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Билл хмыкнул:

— Я же не Мари. Это только она у нас все время куда-то уезжает.

Том опустил голову низко-низко.

— Мне очень паршиво… Я не хочу потерять тебя, но я не смогу отказаться от нее, тем более теперь, когда она носит моего ребенка.

Билл заставил себя улыбнуться и сжал пальцы на его плече.

— Все будет хорошо, брат. В любом случае, последнее слово за Мари. Я буду болеть за тебя.

Том сконфуженно растянул губы:

— Можно я тоже буду болеть за себя, а то мне немного страшно?

— Валяй, — рассмеялся Билл, величественным жестом предлагая ему подняться по ступеням к дверям подъезда. — Цветы не мни. Что ты с ними, как с веником обращаешься.

Том слегка потряс букет, расправляя примявшиеся листья. Критически осмотрел — ирисы, подсолнухи, малюсенькие ромашки и аспарагус:

— Подсолнухи… Не слишком ли резкий запах?

— Ей нравится.

Потоптавшись немного под дверью, они придумали, как проникнуть в подъезд. Набрали код квартиры, и когда домофон отозвался искаженным женским голосом, не понятно кому принадлежащим, Билл громко и четко произнес:

— Курьерская служба. Цветы для миссис Родригес в честь дня рождения.

— Проходите, — пригласил голос.

Билл пропустил Тома вперед.

— Почему миссис и почему Родригес? — напрягся Том, поднимаясь по лестнице.

— Сам у нее спросишь. У меня, кстати, для тебя очень плохие новости.

— Она замужем за каким-то Родригесом?

— Хуже. Отец ее детей... — Он выдержал паузу. — ...погиб.

— В смысле? — замер Том.

— Мария вдова. Ее муж, отец ее детей, погиб в автокатастрофе.

— Она была замужем?

Билл недовольно закатил глаза и взвыл.

— У меня брат — идиот!

Том решил больше ничего не уточнять. У него итак ноги подкашивались, а сердце долбилось где-то в глотке.

У приоткрытой двери их ждала Валерия. Увидев вместо курьера мужчин с букетом, она с опаской немного прикрыла дверь, готовая захлопнуть ее в любой момент.

— Мисс Валерия? — сладко по-английски произнес Билл, доброжелательно улыбаясь и настойчиво дергая дверь на себя, стараясь открыть ее шире.

Валерия агрессивно дернула дверь на себя.

— Что вам нужно? Я буду кричать!

— Не надо. Мария дома? — так же по-английски сказал Том. Он вышел вперед и вставил ногу между дверью и косяком. Потом решил, что надо еще втиснуться в квартиру, а то вдруг девчонка окажется или сильной, или слишком проворной.

Увидев его, Валерия резко побледнела и отпрянула от двери, широко распахивая глаза.

— Она сейчас в обморок грохнется, — предупредил брата Билл.

Валерия покачнулась…

— Держи! — крикнул Билл.

Том отшвырнул сумку и букет в сторону и едва успел подхватить девушку. Тело обмякло, и оказалось неожиданно тяжелым для, в принципе, изящной девушки. Том чуть сам не рухнул на пол под его весом. Билл подхватил ее с другой стороны.

— Принеси воды, — попросил близнец.

Том, убедившись, что брат надежно держит девушку, толкнул дверь в ближайшую комнату, и ушел в сторону предполагаемой кухни.

Комната оказалась маленькой, с небольшой кроватью у окна и детской кроваткой вдоль стены. Стол, шкаф, пара кресел и плазма на стене — было мило, уютно, но ужасно тесно. Билл положил девушку на постель. На столе работающий ноутбук. Программы все свернуты, а на рабочем столе… фотография Тома и детей. Он усмехнулся. Не выгонит.

— Вот! — Том принес бокал с водой. — Холодная…

Билл забрал воду.

— У Мари как-то параноидальная тяга к микроскопическим помещениям, — недовольно фыркнул Том.

— Надо снять квартиру побольше, а еще лучше дом, — предложил Билл. — Смотри, — кивнул в сторону стола и ноутбука.

— Надо. — Том заметил себя на ее компьютере и тут же заулыбался, засветился.

Билл набрал в рот воды и опрыскал няню.

— Я же предупреждал, что ты умер. Видишь, до чего довел несчастную девушку?

Та слабо махнула рукой, приходя в себя. Распахнула глаза и с ужасом уставилась на гостей.

— Где Мари? — спросил Том по-английски без лирических вступлений.

— Уехала… — сиплым голосом ответила Валерия.

— Фак!!! — воскликнули близнецы.

Билл бессильно зарычал и двинул кулаком по кровати. Том еще несколько раз выматерился, заметался по комнате. Валерия в страхе забилась в угол, быстро переводя перепуганный взгляд с одного на другого. Причем она вглядывалась в них, словно сравнивая друг с другом.

— Куда? — Билл схватил девушку за плечи и с силой тряхнул. — Куда она уехала? Когда? Говори!!!

Валерия заметно задрожала, не предпринимая никаких попыток освободиться. Казалось, она даже дышать перестала.

— Я убью ее! — Тома трясло от негодования. — Найду и убью!

Он метнулся к няне и навис над ней нос к носу:

— Куда она уехала?!

Несчастная побледнела еще больше и снова вознамерилась упасть в обморок. Том стиснул зубы и сжал кулаки. Он сейчас разнесет эту квартиру к чертовой матери! Он искал ее несколько месяцев! Он послал к чертям Бригманна и отказался от карьеры. Он вынес мозги ее матери. Он достал всех ее московских друзей и вынул душу из Полины, требуя сказать телефон Родриго. Он послал людей, чтобы они нашли этого чертового Родриго в Латинской Америке. Он летел через океан целый день только для того, чтобы узнать, что она снова куда-то уехала?!!

— Родриго! Билл! Она должна его знать! — заорал он на брата, чувствуя, что теряет над собой контроль.

— Подожди! Она же, скорее всего, не понимает по-немецки, — первым опомнился Билл.

— Спроси у нее про Родриго! Это он опять куда-то ее увез! Спроси! — требовал брат на родном языке.

— Папа! — раздалось звонкое за спиной.

Том резко обернулся. На пороге комнаты стоял…

— Алекс!

Они кинулись друг другу на встречу. Том упал на колени перед ребенком, крепко прижимая его к себе. Тот повис на шее, зажмурился, крепко-крепко сжал ручки. Из-за двери показался еще один мальчик. Замер на секунду, рассматривая человека, которого обнимает брат, вздрогнул и крикнул, кидаясь к Тому:

— Папа!

Тот обнял его второй рукой. Дэнни обхватил его за шею. Билл, позабыв про няню, широко улыбался. Дети вцепились в Тома мертвой хваткой. Кое-как он поднялся, держа мальчиков на руках.

— Ух, тяжелые стали. Узнали! Узнали, чертята! — протянул счастливо. — Где Мари? — спросил спокойно по-английски у Валерии.

— В госпиталь уехала, — пробормотала девушка. — У нее схватки начались… Воды отошли…

— Давно?

— Часа два назад.

— Адрес?

— По-моему, Родриго говорил про Пресвитерианский госпиталь при Колумбийском Университете. Но я не знаю точно, надо у него спросить. Хотя это ближайший к нам госпиталь, и Маша там наблюдалась.

Билл закивал.

— Да, выписка была на их бланке.

— Я за Мари, — решительно заявил Том. — Пацаны, — обратился к мальчикам. Потом смутился — какой язык сейчас понимают его дети? — Они понимают немецкий? — спросил у девушки.

— Они русский понимают. Мы дома только на русском говорим.

— Шайсе, — сдвинул брови. — А английский?

— Совсем чуть-чуть. Маша хотела, чтобы они знали родной язык.

— Их родной язык немецкий! — рыкнул Билл.

Валерия дернулась, как от удара, и поджала ноги, прикрыв их подушкой.

— Переводи, — велел Том, опуская мальчиков на пол и садясь перед ними на колени. — Дядю видите? — Валерия повторила по-русски. Том удовлетворенно кивнул. — Это очень важный человек. Он тут совсем не ориентируется и быстро потеряется. Следите за ним в оба, а я за нашей мамой поеду.

Алекс скуксился, губки с обидой изогнул. Обнял Тома, захныкал. Дэнни тоже запыхел, что-то проговорил непонятно. Том повернулся к Валерии.

— Он сказал, что мама за принцессой поехала, — перевела та.

Том обнял свободной рукой малыша и громко зашептал ему в ухо так, чтобы Билл тоже слышал:

— Вот и я поеду за мамой и принцессой, а вам оставлю самого дорогого человека на свете. Обещаете присмотреть за ним, пока я за мамой буду ездить? — Сказал громче няне: — Скажи, что я найду нашу маму и принцессу, и сразу же вернусь с ними домой.

Валерия перевела. Дэнни нехотя кивнул. Алекс с подозрением покосился на отца и тоже что-то сказал.

— Он большой, — передала няня слова ребенка.

Том тоже оценивающе глянул на брата.

— Он не справится без тебя. Он совсем никого тут не знает. Только тебя и Дэнни.

Том поднялся и подвел детей к близнецу:

— Я тебя видел, — Даниэль показал на Билла пальцем. Валерия хихикнула, переведя.

— Я тебя тоже видел, — хитро прищурился Билл, забирая мальчика к себе на колени.

— Госпиталь при Колумбийском Университете? — переспросил Том у девушки, помогая Алексу забраться на кровать и повиснуть на шее Билла.

— Да. Скажите любому таксисту, они знают. Но…

— Не надо ей звонить.

— Вы тоже близнецы, да? — осторожно спросила она.

— Монозиготные,— пояснил Билл. — Так же, как Александр и Даниэль.

— Даниил, — поправила его няня.

— Даниэль, — упрямо повторил Билл, набычившись.

— Билл, присмотри за детьми, пожалуйста, — доброжелательно попросил Том и добавил по-немецки: — Мало ли что у нее на уме. Эти русские все сумасшедшие.

— Хорошо, — усмехнулся брат по-английски, понимающе глядя на него. — Я займусь квартирой, если ты не возражаешь.

— Спасибо. Ты приедешь?

— Попозже. С квартирой разберусь и приеду.

Том поцеловал детей и бегом понесся на улицу.

Такси словно поджидало его у подъезда. Какая-то милая фрау неторопливо выбралась из машины и собиралась уже захлопнуть дверь, как к ней подлетел Том и ловко проскользнул на переднее сидение.

— Госпиталь при Колумбийском Университете. Только очень быстро. У меня жена рожает, — велел он и нетерпеливо заерзал на сидении.

— Кого ждете? — спросил таксист, трогаясь с места.

— Принцессу.

Мужчина улыбнулся:

— Мммм, а у меня принц.

— Два принца у меня уже есть. Жена принцессу обещала.

— Уважаю, — закивал таксист, прибавляя скорость. — Тут всего миль шесть. Минут за десять-пятнадцать доберемся.

Том пристегнулся и постарался расслабиться, представив, как сейчас приедет в госпиталь, пройдет к Мари… А если его не пустят? Если она запретит посещения? Если она не звонила и не говорила ему ничего о ребенке только потому, что до сих пор не простила? Женщины не прощают… Если Мари ничего не сказала, значит не простила. Он думал всю ночь, как теперь быть. Он видел, как буквально выворачивало Билла, слышал, как дрожал его голос, как он истерично смеялся. Билл не хотел говорить ему о Мари. Это Том тоже понял, не сразу, но понял. Хотел бы — сказал в тот же день. И то, что он отступил… Том не ожидал. Билл никогда и никому, ни при каких обстоятельствах не отдавал свои игрушки. Ни в детстве, ни став взрослым. Мари была его самой любимой игрушкой, как и сам Том. И вот теперь Билл отдает ее, отдает осознанно, не в истерике, а обдуманно. А что Мари? Том вспомнил про ее ноут — он и дети в песочнице ботанического сада. Если бы она до сих пор ненавидела его, выбрала бы из всей той кучи фотографий именно ту, где он с детьми? Тогда почему сказала няне, что он умер? Сколько вопросов и ни одного ответа.

Огромное многоэтажное белое здание находилось на набережной. За красивой высокой оградой кипела бурная жизнь — народ сновал туда-сюда с разной степенью активности. Том немного растерялся — ну и как он будет искать Мари в этом муравейнике? Пришлось идти к центральному входу.

— Добрый день, — доброжелательно улыбнулся он женщине за длинной стойкой, над которой висел плакат со словом «Информация». — Моя жена Мария Ефимова, — Том взял бумажку со стойки и быстро написал имя и фамилию Мари по-английски, чтобы служащей было удобнее искать, — поступила к вам часа два назад. У нее начались роды. Я хотел бы пройти к ней.

— Откуда поступила?

— Из дома… Я не знаю… Я только прилетел из Европы. — Том вытащил из кармана билет на самолет и паспорт. — Ее телефон не отвечает. Наша домработница сказала, что Мария уехала к вам. Она наблюдалась в вашем центре.

Служащая бросила беглый взгляд на билет, взяла бумажку и что-то начала проверять по электронной базе. Том старался дышать спокойно и не подпрыгивать от нетерпения, хотя очень хотелось. Он просто-таки излучал безмятежность и адекватность, хотя в голове творилось черт знает что, а ноги готовы были сорваться с места в любой момент. Нельзя. Иначе не пустят.

— Да, миссис Ефимова поступала к нам, — через пять вечностей отмерла девушка. — Она находится в родильном отделении. Это четвертый этаж, левое крыло. Вы можете подняться туда или на лифте из центрального холла, или пройдите дальше по коридору до конца. Там лифты не так перегружены, и они привезут вас прямо к родильному отделению.

— Меня пустят к ней?

— Это зависит от решения лечащего врача. Но вообще мы практикуем семейные роды. Так женщины чувствуют себя более комфортно.

Том спокойным шагом отправился в указанном направлении. Но, едва перестав чувствовать взгляд служащей, кинулся бежать к заветным лифтам, которые должны были отвезти его на четвертый этаж в родильное отделение.

Казалось, лифт никогда не доедет до этого дурацкого четвертого этажа! Его бесило всё — медсестра, от которой несло дешевыми духами, мужик, который держался за ручки кресла-каталки, в котором сидела его беременная жена, какой-то гундосый толстый мальчик, жалующийся старой тетке на неудобные туфли, которые его заставили надеть вместо кроссовок. Когда тетка открыла рот и что-то начала выговаривать скрипучим голосом ребенку, Том чуть не взорвался от ненависти. Ему было некомфортно, на него давили стены лифта, он ненавидел людей, от которых за восемь месяцев умудрился отвыкнуть. Когда двери наконец-то открылись, он ломанулся к выходу, грубо расталкивая впереди стоящих людей. Оказавшись «на воле», Том снова попытался взять себя в руки, осмотрелся — холл был оформлен в очень спокойных бежевых тонах, какие-то растения в кадках, кресла, диванчики, фотографии счастливых родителей и малышей, прекрасный вид на Гудзон из больших окон и красивый рояль в углу в окружении кресел. Приемное отделение! Он сорвался с места и уже через секунду очаровательно лыбился очередной тетке за стойкой.

— Моя жена Мария Ефимова у вас. Я могу к ней пройти? Я ее муж. Только что прилетел из Европы, — Том снова ненавязчиво потряс билетом и паспортом перед девушкой. Голова как заговоренная все время поворачивалась в сторону длинного коридора, по которому мужик вез свою беременную жену за вонючей медсестрой. Там Мари. Обрадуется ли она его появлению? Не выгонит ли?

— Я сейчас проверю, — заученно улыбнулась девушка и что-то начала искать по картотеке в компьютере.

Том, сам того не осознавая, потихоньку начал пятиться в сторону коридора. Мари. Он нужен ей. Он хочет держать ее за руку, а потом первым прикоснуться к их дочери. Или сыну… Это не важно. Он хочет первым взять на руки их ребенка. Своего ребенка.

— Миссис Ефимова в восьмом боксе. У нее нет запрета на посещение.

— Благодарю вас, — обрадовался Том.

— По коридору четвертая дверь слева.

Он не сдержался, бросился бежать к заветной двери в заветный бокс.

— Стойте! Стойте! — неслось вслед. — Мужчина, подождите!

Второй.

Четвертый.

Шестой.

Восьмой.

Сердце колотилось, как бешенное. Руки снова задрожали. Ноги стали тяжелыми.

— Подождите! — догнала его девушка. — Если вы хотите присутствовать на родах своей супруги, то должны переодеться. Таковы правила.

— Мне не во что переодеваться, — упавшим голосом признался он.

— Пойдемте, я сейчас вам все выдам. Простите, но все должно быть стерильно. Во время родов женщина очень уязвима, любая инфекция может погубить ее или ребенка.

Она пригласила его в комнатку рядом со вторым боксом.

— Вот, возьмите, — она собирала с полок одноразовую одежду: комплект из брюк, куртки и бахил. — Тщательно вымойте руки, иначе доктора не дадут вам ребенка.

— Это на одежду или вместо? — растерялся Том.

Девушка засмеялась:

— Вы можете снять верхнюю одежду и оставить здесь, я отнесу потом в ваш бокс. Джинсы и футболку можете оставить и на них надеть этот костюм.

Она помогла ему облачиться, застегнула липучки внизу у брюк и на манжетах куртки. Том вымыл руки и теперь стоял, как хирург, держа их перед собой.

— Восьмой бокс, — улыбалась девушка. — Удачи вам.

Дубль два.

Том, боясь потерять или порвать тонкие штаны, быстро семенил к заветному восьмому боксу. Сердце снова принялось стучать в груди так, как будто он решил прыгнуть с небоскреба. На лбу выступили капельки пота. Он остановился, набрал полную грудь воздуха и дотронулся до ручки… Из-за двери раздался какой-то нечеловеческий вопль. Том от неожиданности просел, а потом его словно выстрелили в пространство — он ворвался в палату, намереваясь защищать свою женщину до последнего.

— Дыши, дыши, дыши, — услышал он четкое, и…какой-то громкий звук — торопливое тук-тук-тук-тук-тук. — Дыши.

Вокруг Мари стояло человек восемь. Он даже не сразу увидел ее за этой стеной из врачей и оборудования.

Медработник, скромно стоящий у изголовья, повернулся к нему и глянул вопросительно. Впрочем, даже если бы он сейчас кинулся на Тома с автоматом, Том бы оттолкнул его и продолжил движение вперед. Он, как зачарованный, вцепился взглядом в изможденное лицо любимой. Он видел только ее глаза, наполненные слезами, волосы, прилипшие к мокрой шее, каплю, стекающую по виску. Она зажмурилась, как-то собралась вся. Плечи, голова… Протянутая к нему рука… Он схватил ее ладонь. Она судорожно сжала пальцы, обнимая его за руку. Снова сдавленный крик-мычание, прошивший его насквозь как разряд молнии. Кисти стало нестерпимо больно.

— Молодец, молодец, молодец! Еще немного! Ну! Хорошо! Ай, молодец! Ах, какая молодец!

Окружающие расслабились, заулыбались и даже захлопали. Том вдруг понял, что его только что укусили за руку. Мысль мелькнула и пропала, потому что в следующее мгновение громкий требовательный крик известил всех о том, что человек родился!

— Папа, разрежьте пуповину, — протянули ему ножницы и маленький, страшненький, черненький комок не понятно чего в сиреневом полотенце.

Он помедлил, чувствуя, как дурнота поднимается к горлу, а от лица отливает кровь. Ножницы вложили в руку. Он, сам себя не помня, свел пальцы, ощущая, как рассекается плоть. Комок в руках врача кричал во всю мощь своих маленьких легких. Врач осторожно протянул ему ребенка.

— Кто там? — беспокойно спросила Мари.

— Ребенок, — пробормотал Том, боясь пошевелиться из-за свалившейся на него ответственности.

Врачи улыбались и смеялись над ошарашенным мужчиной.

— Кто? — попыталась приподняться Мари.

Молодая женщина, стоявшая рядом, откинула край полотенца.

— Кто?

Том чуть не расплакался. Глаза наполнились слезами, губы задрожали. Он нежно прижал к себе маленького человечка, касаясь губами лобика:

— Моя принцесса, — прошептал нежно.

Женщина осторожно забрала у него ребенка и положила на мать, сунув грудь девочке в рот. Та причмокнула и замолчала, присосавшись к груди.

— Миссис Ефимова, к сожалению, роды прошли не так гладко, как нам бы всем хотелось. Необходимо наложить несколько швов. Если вы не возражаете, мисс Диксон пока обработает ребенка, а мы проведем эту несложную процедуру.

Мари кивнула. Женщина, видимо та самая мисс Диксон, забрала малышку. Том заметался, не зная, куда бежать — то ли за женщиной, которая уносила его дочь, то ли остаться с обессиленной Мари. Решил остаться с Мари, потому что ребенка всего лишь перенесли на соседний стол. Снова взял ее за руку. Мари поморщилась от боли и отвернулась.

— Мы сейчас введем местный наркоз, чтобы вам было более комфортно перенести процедуру. Он не помешает лактации и не повредит ребенку.

Мари снова кивнула. Том прижал ее ладонь к губам. Она улыбалась, глядя на него из-под прикрытых ресниц.

— Я убью тебя, — произнес так нежно, как только умел.

Она блаженно зажмурилась, продолжая счастливо улыбаться.

Том наклонился и коснулся сухих губ.

— Я догнал, — шепнул.

Мари ласково потерлась о его щеку кончиком носа.

— Я ждала.

Он снова слегка коснулся губ, не решаясь на что-то большее.

— Я посмотрю на нашу принцессу, ладно?

Она устало кивнула.

Огибая кресло-кровать, на котором лежала Мари, он краем глаза заметил и окровавленные ноги, и разорванную промежность, над которой колдовал врач. Тому снова стало плохо. Он отшатнулся, с трудом проглатывая колючий комок. Медсестра снимала с Мари датчики — руки исколоты, в кровоподтеках. Мари бледная. Неживая.

— Как назовете такую чудесную малышку? — спросила мисс Диксон, когда он подошел.

— Мы пока не решили. Как она? Все хорошо?

— Да, девочка очаровательна. Три килограмма двести десять грамм. Пятьдесят один сантиметр. Такая красавица. Я вас поздравляю.

Она одела на ребенка браслет со штрих-кодом, прикрепила на ножку какую-то штучку.

— Что это? — напрягся Том.

— Браслет, чтобы не перепутать детей. Такой же я сейчас одену на вашу жену. Вы можете оставить ребенка в палате, а можете отдать его специальной медсестре, которая будет приносить вам малышку по требованию. По этому браслету мы будем точно знать, что это именно ваша дочь, а не какая-то другая. А это датчик, чтобы никто не украл ребенка. Как только злоумышленник захочет покинуть пределы нашего госпиталя, сработает система безопасности. Миссис Ефимова, — обратилась она к Мари, — могу ли я взять у малыша кровь на анализ? Мы хотели бы провести плановые исследования, чтобы убедиться, что с ребенком все в порядке. Кровь будет браться из пяточки, это практически безболезненная процедура.

— Да, — тихо согласилась она.

— Если вы переживаете, мы можем провести эту процедуру в присутствии вашего мужа.

Том снова растерялся — он не хотел оставлять Мари одну, и боялся, что эти люди куда-нибудь унесут его дочь. Его прям током прошило от макушки до пятки от мысли, что здесь он не сможет защитить своего ребенка, если его захотят забрать социальные службы.

— Я проконтролирую, хорошо? — осторожно спросил он у Мари.

Мари как-то настороженно посмотрела на него. Том даже понял, о чем она думала, — Мари неожиданно испугалась, что он украдет ребенка.

— Я хочу убедиться, что эти люди не причинят вреда нашей дочери, не отдадут ее никому, не передадут социальным службам, — сказал он по-немецки. — Ты же знаешь, как забирают детей у одиноких матерей.

— Будь рядом с ней, — ответила она так же.

Том широко улыбнулся. Он ни на шаг не отойдет от своей дочери.

Когда они с дочерью вернулись к маме, Мари делала робкие попытки заснуть. Она совершенно безжизненно лежала на кровати-трансформере, которую из кресла снова превратили в кровать. Медсестра мерила ей давление, что-то спрашивала. Она или устало кивала, или отвечала однозначно. Малышка спала у него на руках. Том осторожно пододвинул к постели Мари кресло-качалку и уселся рядом, слегка раскачиваясь, баюкая ребенка.

— Ты особо не привыкай к этому креслу. Нас сейчас отсюда выгонят, — повернулась к нему Мари.

— Куда? — нахмурился он.

— В послеродовую палату. Это вообще родильный блок.

— Если убрать всю аппаратуру, то кажется, будто это комната в гостинице.

— Да, здесь уютно. Они сильно маньячат по этому поводу. Типа, если обстановка как дома, то женщине рожать комфортно. По-моему, хоть в чистом поле, лишь бы рядом были адекватные врачи.

Медсестра еще раз поздравила их с рождением ребенка и вышла.

— Ты что-нибудь хочешь? — Том все-таки дотянулся до ее руки.

— Спать я хочу. И в душ хочу.

— Хочешь, я отнесу тебя в душ и сам вымою? — улыбнулся он.

— Хочу, — улыбнулась в ответ.

Том с огромным трудом выбрался из кресла, очень бережно положил ребенка в люльку рядом с кроватью Мари. Выдвинул ее на середину комнаты, чтобы в случае чего быстро добраться до ребенка. Потом подошел к Мари и сел на край постели.

— Я хочу кое-что сказать, — начал нерешительно, глядя ей в глаза. — Я не собирался жениться на Сьюзен. Меня прилюдно поставили перед фактом. Я виноват только в том, что обманул тебя, сказав, что расстался с ней. Это вышло случайно. Я не хотел. Когда я говорил тебе это… В общем, в тот момент я понял, что это мой единственный шанс быть с тобой, что я обязан тебе все сказать здесь и сейчас, ты должна знать, как сильно я люблю тебя. А Сью… Мари, ни у кого не было шанса остаться рядом со мной, если бы ты только намекнула, что между нами хоть что-то возможно. Все мои женщины были обречены. Но ты же знаешь, Сью — дочь Бригманна, и я не мог с ней так резко прекратить отношения. У нас с Франком было много общих дел, к тому же я отвечаю за людей, которые работают на меня. Если бы я порвал со Сью, то пострадало бы слишком много людей. Я искал повод, чтобы расстаться с ней максимально безболезненно для нее и с минимальными потерями для себя, Билла, студии, группы. Я расстался с ней в тот же вечер. А тебе я ничего не сказал, потому что боялся, что ты бросишь меня сразу же, как только все узнаешь. Я хотел жениться только на тебе. — Том изогнулся и достал из заднего кармана кольцо. Взял ее за руку. — И я хочу жениться только на тебе.

Он попытался надеть кольцо, но Мари сжала пальцы. У него внутри все оборвалось. Том опустил голову.

— Вот же ты пристал, — фыркнула она. — Ну зачем тебе это?

Он с вызовом глянул на нее.

— Чтобы тебя никто у меня не увел и ты никуда от меня не сбежала.

— Думаешь, кольцо меня остановит?

Том ухмыльнулся и начал распрямлять безымянный палец на левой руке:

— Да. И потом, я тебе сразу сказал, что дети будут носить мою фамилию. Извини, у тебя нет шансов.

Она сильнее сжала пальцы. Том поджал губы и упрямо, с некоторой силой, принялся разжимать кулак. Мари снисходительно улыбнулась.

— На этом пальце христиане носят кольцо, если они разведены. Русские — христиане. — Протянула ему другую руку. Том не стал рассказывать ей о католицизме, просто надел кольцо на совершенно неправильную с его точки зрения руку. Если она хочет носить кольцо на правой руке, пусть носит его хоть на ноге, лишь бы согласилась. Кольцо село как влитое. Он довольно улыбнулся.

— Фрау Каулитц, — произнес с гордостью.

— Вредная, противная… — проворчала она, рассматривая большой бриллиант.

— И самая любимая, — заткнул Том ее поцелуем.

Он покрывал лицо мелкими поцелуями — нос, лоб, глаза, щеки, губы, подбородок. Он спустился вниз и провел кончиком языка по соленой шее вверх к уху, поцеловал ключицу. Мари стыдливо зажималась, легко отталкивала его, хихикала. От нее пахло лекарствами, потом, кровью, молоком и еще черт знает чем, и Тому хотелось просто скользить носом по ее коже, чтобы чувствовать этот острый запах только что родившей женщины, наслаждаться им, растворяться. Он немного отодвинул одеяло и прижался щекой к животу. Его переполняли эмоции. Хотелось плакать и смеяться, целовать живот и танцевать вокруг Мари. Вот тут всего два часа назад жила его дочь. Дочь, о которой он не смел и мечтать. Дочь, с которой он мог познакомиться девять месяцев назад, если бы не собственная глупость и не истеричность Мари. Он целовал сквозь тонкую ткань теплый животик, шептал ему слова благодарности и просил прощения, что не смог любить его эти девять месяцев, но он исправится, он обязательно исправится.

— Том, ненормальный, что ты там опять шепчешь моему животу? — Мари попыталась спихнуть его голову со своего тела.

Том лукаво посмотрел на нее, поглаживая животик.

— Я благодарю его за мою принцессу.

Взгляд Мари стал неожиданно холодным. Лицо изменилось — из улыбчиво-расслабленного превратилось в жесткое и суровое.

— А с чего ты взял, что это твоя дочь?

Том опешил. Сел ровно и открыл рот, чтобы рассказать, как сидя днем в аэропорту перед самой посадкой, все еще ошарашенный новостью, что Мари беременна, зашел в интернет, чтобы узнать о сроках беременности и прикинуть, может ли этот ребенок быть его. Наткнулся на одном из женских сайтов на специальную программу, которая позволяет рассчитать сроки беременности и предполагаемую дату родов. Он долго игрался с этой программой, вспоминал даты, ее слова, ее действия, и по всем признакам выходило, что, если это его ребенок, то Мари должна вот-вот родить, буквально со дня на день. Он хотел рассказать, как потом Билл дал прочитать ему отчет детектива, в котором он увидел подтверждение расчетов интернет-программки, с теми же датами и теми же сроками. Как сильно билось его сердце, когда он понял, что Мари действительно носит его ребенка, и как он боялся, что у него опять все пойдет через задницу из-за Мари, брата и себя самого. Но Том промолчал. В голове как-то слишком ярко вспыхнули воспоминания, с какой горечью она рассказывала про брата, не признавшего своих детей и сомневающегося в своем отцовстве, что-то там рассчитывающего и прикидывающего. Он вдруг понял, как ее оскорбит сообщение, что Билл не просто ее нашел и сообщил брату, но и абсолютно незаконно проверил, может ли этот ребенок быть ребенком Тома, и только получив более-менее убедительный результат, сказал об этом. Том зажмурился и тряхнул головой, прогоняя этот страшный рой жалящих сознание мыслей. Ей не важна правдивость его ответа. Ей важно, что он ответит. Мари все так же жестко и выжидающе смотрела на него.

— Ты бы не стала рожать от нелюбимого мужчины, — сказал мягко, гладя ее ладонь в своей руке.

Мари ядовито ухмыльнулась:

— А с чего ты взял, что я люблю тебя?

— Потому что ты любишь меня, — ответил совершенно спокойно. — Если бы ты не любила меня, то я не сделал бы тебе больно своей ложью. Если бы ты не любила меня, то не убежала бы куда глаза глядят с двумя детьми. Если бы ты не любила меня, то не сохранила бы моего ребенка в чужой стране. Если бы ты не любила меня, то моей фотографии не было бы на твоем рабочем столе в ноутбуке. Поэтому можешь говорить всё, что хочешь, но я знаю, — все это колючки и твоя защита, я знаю, что ты любишь меня и будешь моей и со мной. Не спрашивай, откуда я это знаю. Просто знаю.

Лицо расслабилось. Жесткая складка между бровей пропала. Губы больше не напряжены. Тома тоже внутри отпустило. Мари протянула к нему руки. Том подался вперед, склонился над ней.

— Я очень ждала тебя, — прошептала тихо, обнимая.

— Пойдем в душ, ты хотела.

Взять себя на руки Мари не дала. Она, управляя пультом, подняла спинку кровати максимально высоко и «скатилась» боком в объятия Тома.

— Мне теперь сидеть нельзя недели две. Иначе швы разойдутся, — пояснила она свои странные маневры.

Том помог ей встать и, придерживая, отвел в душ. Снял с нее больничную рубашку, которая застегивалась сзади на маленькие плоские кнопочки. Поставил под душ. Потом подумал, что если не закрыть дверцы душевой кабины, то он промокнет, так как больничный душ совершенно не приспособлен, чтобы кого-то мыть и при этом остаться хоть сколько-нибудь сухим. Пришлось снять с себя больничный костюм и футболку. Он еще немного посмотрел, как льется вода из душа, и решил снять еще и джинсы. Обмотал талию полотенцем — вроде как одет. Том мыл ее очень осторожно и бережно, аккуратно смывая кровь с бедер, боясь неловким движением причинить боль. Мари стояла с закрытыми глазами и легкой улыбкой, наслаждаясь его ласками. У него сносило голову от ее беззащитности, доверчивости, наготы, налитых грудей с темно-коричневыми сосками. Он не удержался, шагнул под душ и принялся целовать шею, ключицу, грудь. Он сходил с ума от ее запаха, от кожи, которая покрывалась мурашками под его прикосновениями. Он припал к губам, покусывал их, всасывал, ласкал языком ее язык. Она жадно отвечала, крепко сжимая его тело, царапала спину. Полотенце и трусы намокли и неприятно прилипли. Член каменный. Хочется избавиться от ткани. Нельзя. Он прижался к ней бедрами, мысленно уговаривая себя немедленно все это прекратить. Нельзя. Мари только родила, она слишком слаба, ей нельзя, даже если ему очень хочется. Ее пальцы протиснулись между телами, скользнули под ткань. Том от неожиданности втянул живот. Полотенце сползло вниз. Ее пальцы коснулись яичек. Он застонал, зажмурился, забыв про полотенце. Возбуждение нарастало, как лавина в горах — оно скатывалось откуда-то сверху и поднималось снизу к той самой точке в паху, набирало силу, лишало его разума. Она крепко обхватила ствол, пальцы заскользили вверх-вниз. Разрядка наступила очень быстро — слишком долго он мечтал об этом, слишком часто фантазировал. Мари ласково улыбалась, рассматривала его, убирала волосы с лица.

— Ты нереальная, — признался он, нежно ее целуя.

— Ты сумасшедший, — ласково отвечала она.

Он смыл сперму с ее живота. Выключил воду и вышел из душевой кабины. Достал полотенце, вытер ее и укутал в халат. Потом взял другое полотенце и обмотал вокруг бедер. На него халат не предусматривался. Подхватив Мари на руки, он осторожно понес ее в постель.

В боксе находилась медсестра, которая копошилась около ребенка. Увидев пациентку на руках супруга, она переполошилась и кинулась ему помогать.

— Вам плохо, миссис? Вызвать врача?

— Нет-нет, — тихо отозвалась Мари. — Голова немного закружилась. Сейчас все пройдет.

— Давайте я позову врачей. Вдруг у вас упало давление или еще что-нибудь.

— Все хорошо. Просто слабость.

Том положил ее и накрыл одеялом.

— Нас хотели перевести в другую палату, — напомнил он медсестре.

— Да-да, я как раз собирала вещи. Палата полностью подготовлена. Вам будет очень хорошо. Там есть удобный диванчик и мягкие кресла. Я могу принести плед и подушку.

— Буду вам признателен, — лучезарно улыбнулся он. — Только… Можно ли нам организовать каталку? Мари очень слаба…

— Здесь есть кресло-каталка. Вы можете воспользоваться им.

— Нет, Мари нельзя сидеть, у нее швы. Я могу перенести ее на руках…

— Том, я сама дойду.

— Вам нельзя, — тут же запретила медсестра. — Я поняла. Поговорю с врачом. Думаю, что проблем с каталкой не возникнет.

Когда медсестра вышла, Мари удрученно вздохнула:

— Ну зачем ты? Я же не инвалид…

— Я хочу, чтобы ты отдохнула и поспала. Разреши мне заботиться о тебе. Если бы ты сказала о беременности…

— То ты не дал бы мне встать с дивана, — недовольно нахмурилась Мари.

Том хитро улыбнулся и не стал спорить. Пошел за штанами. А то как-то неловко ходить перед людьми голышом.

Новая палата, куда перевели Мари и малышку, оказалась большой, уютной и светлой. Окна выходили на реку и город. Над домами низко висело солнце, освещая помещение ярким оранжевый светом. Том опустил жалюзи, чтобы свет не мешал спать его любимым женщинам. Мари выключилась почти сразу же как только приняла горизонтальное положение. Принцесса переезд совсем не заметила, так и спала. Том рассматривал ее личико и улыбался. Она уже не выглядела такой страшной, как в момент рождения. Отечность еще не сошла, но кожа порозовела. Из-под чепчика выглядывали черные волосики. Едва заметные светлые бровки. Четкая линия губок. Аккуратный носик. Том смотрел на нее и пытался понять — на кого же похожа его дочь. Ушки! Надо посмотреть ушки. Не хотел бы он, чтобы у принцессы были его уши. Окей, уши пусть будут мамины! Но все остальное обязательно должно быть его.

— Самая красивая девочка в мире, — прошептал ей Том. — Самая любимая.

Телефонный звонок прогремел на всю палату. Том судорожно дернулся к куртке, вытащил телефон и отключил звук.

— Да? — шепотом.

— Как там? — брат.

— Дочь у меня.

— Одна?

— А тебе сколько надо?

— Плохо старался, — заржал Билл.

— Зато у меня все быстро получилось, — ехидно парировал Том.

— Дебил.

— Твой близнец.

— Мари как?

— Спит. Хорошо всё. Порвалась немного. Врач сказал, что роды были сложными, стремительными, но она справилась. Я первым взял принцессу на руки и еще мне дали перерезать пуповину.

— А потом грохнулся в обморок? — загоготал ему в ухо Билл.

— Не дождешься. Как мальчишки?

— Ох, — вздохнул Билл, неожиданно перестав хохотать. — Дети — это так сложно!

— С ними все в порядке? — напрягся Том.

— Да. Они что-то все время одновременно говорят, что-то хотят и требуют, а я ни слова не понимаю.

— Валерию бы позвал на помощь.

— Она вещи собирает. Я подыскал нам квартиру. Пентхаус на 7й авеню. Четыре спальни, большая гостиная, столовая, терраса. Есть большая детская комната, а еще две комнаты для прислуги. Дороговато, конечно. По такой цене можно снять огромный дом в пригороде, но Мари принципиально важно, чтобы квартира была рядом с работой.

— Может дом? — нахмурился Том.

— Нет. Лера сказала, что Мари не собиралась бросать работу. Ей серьезно повысили зарплату, у нее карьера и планы. Они рассматривали переезд в новую квартиру, но пока только в теории. У Мари договор на эту квартиру заключен до конца апреля. У Леры кончается виза в начале апреля, так что, сам понимаешь, апрель стал бы для нее тяжелым месяцем. Я звонил в агентство. Хочу с мальчишками посмотреть этот пентхаус. Иначе они не дадут Лере собрать вещи. Если все будет хорошо, то Мари с ребенком поедет уже на новую квартиру.

— А ты не спросил, зачем они сняли такую маленькую квартирку?

— Спросил. Лера сказала, что компания оплачивает им квартиру, но этих денег хватает только на то, чтобы снять такую квартиру. Они думали переехать за город, но Мари не хотела тратить время на дорогу. Она часто уезжает на съемки, для нее важно проводить как можно больше времени с детьми.

— Я смотрю, вы подружились.

— Лера вполне себе адекватная. Я объяснил ей всё.

— Что «всё»?

— Ну, что Мари психанула и свалила из Германии, что никто не погиб, просто у нас у всех был тяжелый период, и Мари в итоге сорвалась. Я про ребенка спросил. Ну, знаешь… Лера сказала, что Мари была в шоке, когда узнала о беременности, говорит, ужасно поругалась с Родриго. Потом решила сделать аборт, проревела неделю, поехала в клинику, вернулась оттуда вся в слезах и соплях, вечером приехал Родриго. Они сначала тихо говорили, а потом разругались и перебили всю посуду на кухне. Лера спряталась с детьми в детской и не показывалась до утра. Утром Родриго опять приехал и вроде как они помирились. Сказала, что Родриго очень покровительствует Мари, опекает ее.

— Она спит с ним?

— Нееее, я спрашивал. У них дружеские отношения. У Родриго семья — жена, ребенок. А что касается этого ребенка, то Лера много раз слышала в разговорах, как и Родриго, и Мари говорили про тебя. И сама Мари говорила Лере про тебя в том смысле, что ты отец…

— Ты так спокойно об этом говоришь?

— А что прикажешь делать? Биться в истериках? Хватит. Набился уже. Или думаешь, я не прикинул, чей это может быть ребенок? Не вспомнил, как ты говорил, что собрался жениться? Не видел твоего лица, когда отец Сью сообщил, что ты женишься? Том, если бы я не был уверен, что это твой ребенок, я бы никогда не сказал тебе, что нашел ее.

— А дети?

— Дети… Дети — это уже моя проблема, которая не касается тебя.

Том прикусил язык, чтобы не напомнить брату, кого именно его дети считают отцом.

— Ты приедешь?

— Постараюсь. Если мне не свернут шею эти маленькие черти.

Том тихо рассмеялся, озираясь на своих девочек. Обе крепко спали.

— Я так счастлив, — признался он брату.

— Хорошо… — мягко отозвался Билл. — Я поеду. До вечера.

— Приезжай. Госпиталь при Колумбийском Университете, четвертый этаж, палата тридцать два. Мари под своей фамилией.

— Приеду.

Том спрятал телефон в карман. Потоптался между кроватями и решил, что надо предупредить служащих на стойке, что к ним приедет брат и мальчики. Пока шел по длинному коридору, набрал маму и сходу произнес:

— Я тебя поздравляю.

— Спасибо. С чем?

— С внучкой.

— Мари родила?

— Да. Мне первому дали ребенка. А еще я перерезал пуповину!

— И ты не упал в обморок? — рассмеялась мама.

Том фыркнул, широко улыбаясь. Мама расспросила, как и что прошло, как чувствуют себя его девочки, задала массу каких-то женских вопросов, ответить на которые Том не смог, а потом сконфуженно задала тот самый вопрос, которого он так боялся:

— Ты уверен, что это твой ребенок?

— Да, это мой ребенок.

— Том, лучше все-таки сделать тест.

— Я не хочу. По всем срокам и датам, это мой ребенок. Да и Мари меня «проверила». Если только я заикнусь, что сомневаюсь, то проследую в известном направлении без права на возвращение.

— Тест можно сделать тайно от матери.

— Это моя дочь. Я не хочу ничего проверять. Тут уже Билл всё и всех проверил.

— Ох, смотри… — вздохнула мама. — Как назвали?

— Аннели, — не задумываясь, ответил Том и сам себе удивился, как легко появилось имя для его дочери. — Анна. Принцесса Анна. Моя маленькая принцесса Аннели, — произнес с непередаваемой нежностью.

Мама рассмеялась.

— Как Мари?

— Очень устала и спит. Мы даже толком не поговорили.

— А Билл? Он с тобой?

— Билл слишком хороший, и меня это напрягает и пугает. Когда он орал и истерил, я лучше его понимал. Сейчас я не знаю, как себя вести. Он нашел для Мари другую квартиру, поехал туда с близнецами… Я не понимаю… Он хотел еще заехать с детьми к Мари… Я вообще не представляю, как они встретятся… Мари нельзя нервничать, иначе молоко пропадет. А Билл…

— Том, об одном прошу — не обижайте его. Биллу сейчас очень тяжело. Мы разговаривали с ним несколько дней назад. Это решение его раздавило. Честно говоря, я была уверена, что он ничего тебе не скажет.

— Ты все знала? — замер Том посреди коридора.

— Он советовался со мной. Известие о беременности Мари шокировало и его, и меня.

— Что еще сказал Билл? — рычал он в трубку.

— Ничего не сказал. Он волновался, что ребенок может быть не твоим и эта новость причинит тебе боль.

— Почему бы вам не предоставить мне самому решать, как поступать? И ты бы мне тоже ничего не сказала про Мари?

— Не заводись, — осадила его мама.

— Вы все против меня!

— Если бы хоть кто-то был против тебя, ты бы сейчас был совершенно в другом месте. Билл заботится о тебе.

— Заботится?!

— Да, заботится! Как умеет, так и заботится. Всё, о чем я прошу, чтобы ты не делал глупостей и тщательно отслеживал свои слова и поступки.

— Охренеть!

— Том, поговори с Мари. Столько времени прошло, она уже должна перестать реагировать на него агрессивно. Я понимаю, что он сделал ей очень больно, но… Я боюсь за Билла, Том. Я очень за него боюсь. Если бы не ребенок…

— Я все равно не отдал бы ему Мари. Хватит! Сколько раз я вытаскивал его задницу? Сколько раз возвращал ее, обиженную им и униженную, ему? Сколько раз налаживал их отношения? Сколько раз он рвался в бой и кричал, что вот этот раз уж точно будет последним, что он будет беречь ее и заботиться о ней? И что мы имеем? Мари не кукла и не кошка для опытов и воспитания малолетнего оболтуса. Тем более Билл уже давно не малолетний оболтус и должен отвечать за свои слова и поступки.

— Билл пытается исправиться…

— Мам, я слышал это сотню раз. Еще две сотни раз я лично это наблюдал. Я больше Мари ему не отдам. Пусть найдет себе другую жертву для опытов.

— Я не прошу тебя отдавать Мари. Этот вопрос, насколько я понимаю, уже решен. Если Мари с тобой, значит, она выбрала тебя. Я прошу бережнее относиться к Биллу.

— Мам, я стараюсь. Я поговорю с Мари. Тем более что Билл скоро приедет. Надеюсь, что обойдется без членовредительства.

— Вот и славно. Держи меня в курсе.

— Приедешь? Аннели такая хорошенькая.

— Немного позже. Пришлешь мне фотографии?

— Конечно, обязательно!

— Целую. Будь умницей.

Когда он вернулся, малышка хныкала. Том в два шага подлетел к ней, осторожно взял на руки и принялся укачивать, как когда-то укачивал близнецов. Ребенок разлепил глазки, нахмурился, выпятил нижнюю губку и широко распахнул ротик. Пронзительный требовательный вопль огласил палату. Том быстро зашагал туда-сюда, интенсивнее качая ребенка. Принцесса начала орать громче.

— Тише, тише, маму разбудишь, — простонал он. — Что же мне с тобой сделать?

— Давай ее сюда, — сонно проговорила Мари.

— Я сам, — затряс он головой.

— Том, твоя принцесса хочет есть, — улыбнулась она, пытаясь поднять спинку у кровати.

— Я покормлю, — заметался он.

Мари рассмеялась.

— Ты не сможешь.

— Смогу, я же кормил близнецов.

Мари захохотала громче.

— Глупый, давай сюда ребенка. Ты не сможешь ее покормить.

— Смогу!

— Не сможешь! У тебя же нет груди с молоком!

Том неожиданно остановился, с интересом глядя на веселящуюся Мари, и тоже рассмеялся.

Он смотрел на них и улыбался. Мари выглядела очень счастливой, нежной и какой-то необыкновенной. Она как будто потеряла все свои доспехи, сняла броню. Том улыбнулся шире — а как же она противилась вначале, как сопротивлялась, как держалась за эти доспехи. Он очень надеялся, что больше не увидит их, что больше они ей не понадобятся. Его девочка, которую он помнил с того самого момента, когда впервые встретил, — улыбчивая, игривая, сумасшедшая, вернется и будет счастлива. По крайней мере, он постарается сделать ее счастливой.

— Я тут подумал, — начал вкрадчиво.

Мари посмотрела на него, сдержанно улыбаясь. Том закусил губу и осторожно продолжил:

— Анна — хорошее имя, как думаешь? Анна Каулитц. Красиво, да?

Мари промолчала. Провела кончиком пальца по личику ребенка.

— Ласково Аннели… — неуверенно добавил.

Она снова улыбнулась.

— Знаешь, я читала, что иногда женщины испытывают оргазм, когда кормят ребенка грудью. Кажется, у тебя появился конкурент.

Том дернул плечом. Не понравилось ей имя.

— Анечка, — шепотом. Посмотрела на Тома и повторила медленно: — Анечка.

— Ане… — попытался повторить он.

— А-не-ч-ка. Так ее имя звучит по-русски. А-не-ч-ка.

— А-не-ч-ка, — произнесли вместе и рассмеялись.

— Анечка, — повторил Том увереннее.

— Анна Каулитц. Очень красивое имя, — с любовью.

Том заулыбался. Не удержался, наклонился и поцеловал малышку в плечико.

— А вот и мы! — сообщил огромный букет цветов, входя в палату.

Мари вздрогнула. Том дернулся.

Букет оказался Биллом.

— Где мама? — подтолкнул он детей вперед свободной рукой.

— Боже! — широко распахнула глаза Мари, глядя то на букет, то на Билла, то на детей.

Дети что-то загалдели, пытаясь увидеть, что там у мамы в руках. Алекс вскарабкался по Тому и посмотрел на сестру сверху.

— Некрасивая, — обиделся он. — Принцессы красивые, а эта некрасивая.

— Она еще очень маленькая. Пройдет чуть-чуть времени, и она станет самой красивой девочкой в мире, — ответила Мари по-русски.

Билл решительно подошел к ней и протянул цветы:

— С днем рождения.

Том был готов кинуться их растаскивать в любое мгновение. Во взгляде Мари моментально отразилось всё, что она думала по данному поводу. Черт, надо было ее предупредить! Мари смотрела настороженно. Вся ее поза, прищуренный взгляд и сжатые губы, говорили о том, что сейчас здесь будет труп. Том встал, так, чтобы успеть перехватить эту истеричку.

— Спасибо. Не ожидала, что вспомнишь, — глухо отозвалась она.

Билл широко улыбнулся и скромно потупился:

— А я никогда и не забывал.

Мари метнула быстрый взгляд на Тома.

— Я же тебе говорил, что мы с Биллом приехали, — удивленно дернул плечами Том, честно глядя ей в глаза.

— Куда цветы поставить? — осматривался Билл.

— Посмотри… Там на подоконнике вроде бы была ваза, — немного растерянно махнула она рукой.

Билл по-деловому подошел к окну, взял вазу и отправился в душевую за водой.

Мари поправила рубашку и передала ребенка Тому. Дети залезли к ней на кровать, легли с двух сторон, обняли.

— Как назвали? — сунулся Билл к близнецу.

— Анечка, — почти без акцента произнес Том. Потом решил добавить, вдруг брат не понял: — Это по-русски. А по-нашему Анна.

— Анна Каулитц. Красиво, — кивнул Билл.

Мари с опаской следила за Биллом.

— А почему дети с тобой? — прошипела.

— Лера решила подготовить комнату к твоему возвращению, я подумал, что дети будут ей мешать. Поэтому мы сначала погуляли в парке, а потом пообедали в ресторане.

— Ты был с детьми в парке? — нахмурилась Мари.

— Ага, — рассмеялся он. — Только они разбегаются, как тараканы! И я их путаю.

— Я их тоже путал. Но ничего, пообщаешься с ними и начнешь различать, — заверил его Том, косясь на Мари.

— Почему Лера мне не позвонила?

— Я попросил. Не хотел, чтобы ты волновалась. Мы неплохо поладили с пацанами.

— Да? Еще расскажи, что ты умеешь обращаться с детьми? — ехидно.

— Научусь. Том же научился.

Она открыла рот, чтобы ответить, но Том торопливо подошел к ней и сел на стул у изголовья кровати:

— Билл заботится о тебе. Пожалуйста, перестань. Ты напугаешь детей. Мари…

Она недовольно смотрела в сторону.

— Ну же, Мари. Все хорошо. Дай ему шанс, — похлопал он ее по плечу.

Мари повернулась к нему, и Том испугался — сейчас она их выгонит со скандалом и никогда не подпустит к детям. Он прижал к себе принцессу, попытался улыбнуться. Вышло криво и как-то не убедительно.

Мари глубоко вдохнула. Том закрыл глаза и прижался губами к ребенку. Не отдаст. Ни за что не отдаст!

— Билл, спасибо, что побыл с детьми и пришел.

Том приоткрыл один глаз, оценивая обстановку. Вроде бы гроза прошла стороной. Он едва заметно выдохнул. Пронесло…

— Ну как же я мог пропустить твой день рождения? — улыбался брат. — Правда, в подарке мне Тома не переплюнуть. Он его заранее подготовил, — захохотал.

Мари фыркнула, улыбаясь:

— Дурак.

— Кстати, о подарках. Там тебе всю квартиру завалили цветами и подарками, начиная от коллег и всяких там знаменитостей, заканчивая президентом CNN. Ты звезда.

— Президент CNN? — ревниво прищурился Том. — И в каких вы отношениях с президентом?

Они втроем переглянулись и громко захохотали.

Они болтали, как в старые добрые времена. Только теперь на близнецах висли близнецы, а Мари обнимала дочь. К ним постоянно кто-то заходил из медперсонала, улыбался детям, сюсюкался с ними. Совсем вечером близнецы-младшие окружили мобильную ванночку и смотрели, как тетя моет их сестренку. Та что-то им объясняла, показывала, разрешала попробовать. Мари положила голову на колени Тому. Билл сидел с другой стороны и рассказывал про перелет из Берлина в Лос-Анджелес. В бизнес-классе вместе с ним летел сильно пьяный мужчина, который требовал у стюардессы выпивку. Та под всеми благовидными предлогами отказывала, в результате чего мужчина начал орать и скандалить. На помощь стюардессе поспешила служба безопасности, которая попыталась скрутить пассажира, но тот ловко всех раскидал. Ситуация становилась все критичнее и комичнее — мужчина разошелся не на шутку, раскидывая двух рослых мужиков в разные стороны, словно те были малолетними юнцами, напавшими на тяжеловеса. В какой-то момент Билл начал переживать, что и другие пассажиры тоже втянутся в драку, когда женщина, сидящая рядом с буяном, проснулась, громогласно рявкнула: «Как же ты задолбал меня, алкоголик!» — двинула мужику кулаком по морде, села обратно и засопела. После этой оплеухи, в результате которой у мужика обязательно должен был остаться огромный синячище, мужчина прекратил буянить и затих, а два представителя службы безопасности с позором ретировались на свои места. Билл рассказывал это в лицах, показывал, размахивал руками и ногами. Мари, Том и медсестра смеялись. Потом женщина передала свежевымытую дочь Мари и ушла. Мальчики тут же забрались на кровать и начали смотреть, как мама кормит сестренку.

— Мы пойдем? — спросил Билл у Мари через пару часов, поглядывая на часы. Алекс сидел у него на шее. Дэнни лазил по Тому.

— Можно попросить, чтобы детям принесли кровать, и вы могли бы остаться, — предложила она.

— Не надо. Мы лучше завтра придем. — Он пожал ей руку и с улыбкой произнес: — Ты будешь нас ждать?

— Буду.

— Мы приедем.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что пришел.

— Не обижай Тома.

— Не буду.

Ночь прошла, как в аду. По крайней мере, именно так она в аду и должна выглядеть. Ребенок орал. Мари пыталась ее успокоить. Том пытался успокоить и Мари, и ребенка, а зачем-то заглядывающий к ним постоянно персонал так и вовсе довел его к утру до бешенства. И в тот славный момент, когда Аннели наконец-то полноценно уснула, к ним пришла новая смена, чтобы представиться, и разбудила ребенка. Том, не спавший вторые сутки, готов был всех покусать. Но добрая половина утра прошла на удивление спокойно. Аннели спала, ела и сидела у мамы на ручках, взирая на мир темно-синими глазками. Все осмотры и процедуры принцесса переносила очень стойко и заплакала только один раз, когда врач делала ей узи. Чтобы лучше понимать медицинский язык и термины, которыми щеголяли врачи, Том настоял на присутствии в палате больничного переводчика. Молодой человек не только переводил, но и объяснял. У него прям была какая-то паранойя — отцу должно быть понятно абсолютно всё, что говорят врачи. Но Том понял только одно — Аннели абсолютно здорова, а ночной концерт устроила потому, что, возможно, перепутала день и ночь, но это поправимо. Перекусив в местной столовой, Том вернулся в палату, лег на минуточку и тут же отключился. Мари накрыла его одеялом и вышла с ребенком в коридор, давая возможность молодому отцу немного поспать.

Билл приехал ближе к обеду. Он был чем-то чрезвычайно доволен, много улыбался и смеялся. Дети висли на нем, постоянно теребили и что-то требовали. Он пытался с ними общаться, и у него, как заметила Мари, это недурно получалось, даже не смотря на то, что Билл говорил на немецком, а дети на русском.

Они сидели в дальнем холле на диванчике (хотя «сидели» — для Мари было слишком громко сказано). Близнецы играли на полу в машинки. Мари укачивала только что поевшую дочь.

— Она хорошенькая, — кивнул Билл в сторону девочки.

— Да, я тоже на нее налюбоваться не могу.

— Наверное, с ней проще, чем с двумя мальчиками?

Мари пожала плечами.

— Я еще не поняла. Но, по крайней мере, меня никто не сосет круглосуточно и не орет на два голоса.

— Хочешь, я заберу мальчишек в Германию?

Мари удивленно округлила глаза.

— Нет, не хочу. И я надеюсь, что ты этого не сделаешь. Один раз ты уже попытался их у меня забрать.

— Мари, только не начинай! Я ничего не знал! А когда узнал… Я ждал, что ты позвонишь, а ты не звонила. Я решил, что ты и без меня справилась.

— Какая удобная позиция.

— Давай не будем об этом вспоминать. Я ошибся, попёр в принцип, многие вещи делал тебе назло. Я сполна расплатился за собственную глупость! Я наказан! Я потерял тебя и детей. Да, лучше всего в этой ситуации уйти и не мозолить глаза ни тебе, ни Тому, но Том — мой брат, мой коллега, мой самый близкий человек. Я хочу, чтобы он был счастлив. Если его счастье — это ты, а ты любишь его, то я не буду вам мешать и просто приму это. Вы оба слишком мне дороги, чтобы терять вас.

Мари с интересом рассматривала его, как будто видела впервые.

— Что? — раздраженно фыркнул он.

— Билл, это точно ты? Мне не мерещится? Не снится? — потыкала в него пальцем.

— А в чем проблема? — недовольно поморщился он.

— Понимаешь, Билл, которого я знала, больше всех на свете любил себя. Даже любя кого-то другого, он любил себя в нем, любил любовь к себе, хорошее отношение, заботу, ласку и нежность. Билл был пупом земли, вокруг которого всё вращалось. Билл, которого я знала, никогда бы не сказал этих слов.

Он едва заметно улыбнулся, но взгляд затравленный…

— Когда ты уехала, мы с Томом искали тебя в аэропорту несколько часов. А потом на паркинге он орал на меня, что это я во всем виноват, нес какую-то несвязную очень обидную ахинею. В какой-то момент я не выдержал и хотел врезать ему по морде, чтобы унять истерику, подлетел к нему и увидел, что он… плачет. Понимаешь, взрослый мужик, достаточно жесткий, который никогда и не перед кем не пасует, плакал… И это меня убило. Как будто это мне сейчас дали по морде, я словно очнулся от кошмара… Я понял, что рушу не только свою жизнь, но и жизнь близких мне людей, что моя любимая женщина не понятно где с двумя младенцами, брат натурально рыдает. Я как будто пришел в себя в тот момент. Знаешь, я открыл глаза и понял, что больше нет города, в котором я жил и был счастлив, есть руины, и что это я разрушил свой город. Я и больше никто. Тогда я поклялся ему, что найду тебя, и сдержал слово. Поверь, это было самое кошмарное решение в моей жизни — отдать тебя. Но так будет лучше. Ты любишь Тома, родила ему дочь, хотя могла сделать аборт, Том очень любит тебя, и мне нужен Том. Ты была права, когда говорила, что мы с ним одно целое и вместе можем перевернуть мир. Если я пойду против брата, то потеряю его. Мы с ним всю жизнь вместе, плечо к плечу. Я не хочу его потерять. Еще мне нужна ты, потому что ты мать моих детей, да и вообще привык я к тебе как-то, всех с тобой сравниваю. Я не хочу потерять тебя. И я бы хотел познакомиться со своими сыновьями. Они забавные. Вы моя семья. Я не хочу потерять вас и хочу быть рядом с вами.

Глаза Мари наполнились слезами. Билл подсел ближе и осторожно обнял ее, стараясь не задеть спящего ребенка.

— Ну что ты, глупенькая? Зачем же плакать?

Она уткнулась носом ему в плечо.

— Тебе будет больно… Ты всегда ревновал меня к Тому. Ты всегда толкал меня к нему… А когда я осталась совсем одна, когда так остро нуждалась в тебе, рядом оказался только Том.

— Я знаю. Прости.

Ткань футболки стала влажной под ее лицом. Билл потрепал ее по голове, чмокнул в макушку.

— Не плачь, все будет хорошо, Мари. Том такой же, как я, только лучше. А я справлюсь. Я же никуда не денусь, буду рядом. Мы с тобой еще не раз поругаемся. Кстати, у твоих детей будет два папы. И пусть все умрут от зависти, — сказал с ехидной улыбочкой.

Мари всхлипнула.

— Пригласишь меня на свадьбу?

Она подняла мокрое лицо, изогнула бровь и произнесла:

— Не знаю, захочет ли мой будущий муж увидеть на свадьбе моего бывшего мужчину.

Лицо Билла удивленно вытянулось, а потом он громко захохотал, запрокидывая голову назад. Мари тоже захихикала, снова утыкаясь носом ему в плечо.

— Рад, что вы помирились, — сказал Том за их спинами.

Мари испуганно вздрогнула и отвернулась, пряча зареванное лицо. Билл, обернувшись, смутился, отодвинулся.

— Папа! — кинулись к нему наперегонки дети.

— Мари, тебе обед принесли. — Том пытался справиться с мальчишками, которые лезли ему на руки. — Эй, ты что? Ты плакала что ли? — наклонился к ней.

— Все нормально, — улыбнулась она криво.

Том вопросительно глянул на Билла.

— Нет, правда, все нормально, — затряс он головой. — Мы действительно помирились, да, Мари?

— Да-да, все хорошо, Том, — потянулась за его рукой.

Том ласково коснулся плеча и еще раз внимательно посмотрел на Мари и Билла, оценивая, кто из них врет, и из-за чего его женщина могла плакать.

— Том, ты как насчет поесть? — беззаботно предложил Билл.

— Положительно. Да и близнецы, наверное, проголодались.

— Кто со мной за пирожками? — посмотрел он на детей.

— Я! — в один голос закричали дети и Том.

—Тихо вы! Ребенка разбудите! — зашипела на них Мари.

— Кто будет первым, тому сок! — наобещал Билл. — Вперед!

Билл резко вскочил, подхватил одного мальчика, Том схватил другого, и они понеслись по коридору под громкий детский визг. Мари прикрыла глаза рукой, делая вид, что она не с этими сумасшедшими.

Ближе к вечеру Дэнни устал и заснул у мамы под боком. Том о чем-то монотонно болтал с братом, укачивая принцессу, а Билл возился на полу с Алексом. Мари чувствовала, что вот-вот провалится в сон, а сладкое сопение сына, очень не способствовали борьбе с закрывающимися глазами.

— Та-дам! — ворвалось радостное в палату вместе с распахнувшейся дверью.

На пороге, театрально раскинув руки в стороны, стоял… Родриго. В одной руке у него был букет, в другой детское кресло-переноска. Мари испуганно распахнула глаза. Том замер посреди комнаты. Билл уставился на него снизу вверх. Увидев присутствующих, Родриго помрачнел. Улыбка сползла с лица, глаза сузились. Он издал гортанный тихий рык, словно тигр, который почуял на своей территории соперника.

— Двое из ларца одинаковых с лица? — прорычал противнейшим голосом. — Что вам здесь надо?

Билл поднялся и горделиво посмотрел на мужичину. Тот был почти в два раза крупнее него и шире в плечах. Отличная спортивная фигура человека, который тщательно следит за собой и ежедневно проводит время в спортивном зале. Родриго почти не изменился с их последней встречи много лет назад, разве что заматерел да на лице появились первые легкие мимические морщинки.

— Привет! — обрадовано потянулся к нему Алекс.

— Отнеси маме, малыш, — сказал по-русски, передав цветы ребенку. — Что вам здесь надо? — перешел на английский, глядя на Билла в упор.

— А в чем проблема? — ухмыльнулся Билл.

— В чем проблема? — снова зарычал Родриго, обнажая зубы, как будто улыбаясь. Глаза светились такой ненавистью, что Билл невольно отступил назад.

Рука отпустила кресло, нога четко отпихнула его к стене. Билл ничего не успел сообразить, когда крепкие пальцы впились ему в шею, с силой сжимая глотку. Стало очень больно. Билл захрипел, задыхаясь, беспомощно пытаясь отодрать от шеи руку.

— В чем проблема? — шепотом, обжигая лицо дыханием.

Том кинулся брату на помощь, но мужчина остановил его, упёршись свободной рукой в грудь. Том одной рукой держал ребенка, а второй с силой сжал его кисть, удерживающую задыхающегося брата.

— Отпусти его, — процедил сквозь зубы.

Родриго не обратил на Тома никакого внимания.

— Вот и мне интересно, в чем твоя проблема, сынок? И еще мне интересно, по какой причине ты издевался над беззащитной женщиной несколько лет? Ну! Не хочешь рассказать? — Пальцы явно сжались сильней, потому что взгляд Билла стал мутнеть.

— Отпусти его! — рявкнул Том, резким движением дергая мужчину на себя и наматывая на кулак рубашку на его груди.

Нет, Родриго не ударил его, не оттолкнул, он даже не шелохнулся. Свободной рукой двумя пальцами он так выкрутил кисть Тома, нажимая на болевые точки, что тот взвыл от острой пронзающей до самой ключицы боли, выпуская чужую рубашку и прогибаясь следом за отводящей его кисть рукой.

— Ты с ума сошел? — закричала на него Мари. — Отпусти их! Родриго!

— Твое счастье, что эта идиотка никогда и ничего мне не рассказывала, — ни на что не отвлекаясь, рычал Родриго в лицо Биллу. — Иначе жить бы тебе осталось ровно столько, сколько времени мне понадобилось бы на перелет из Нью-Йорка до Берлина. И поверь, ты проклял бы тот час, когда родился.

Родриго брезгливо оттолкнул Билла от себя, одновременно отпуская руку Тома. Билл судорожно начал глотать воздух и кашлять. Том затряс рукой. Мельком глянув на Тома, он с улыбкой наклонился к ребенку:

— Хорошенькая. Как зовут?

— Анна, — нервно сглотнул Том, сильнее прижимая к себе принцессу.

— Красивое имя. — Он отвернулся и, распахнув объятия, пошел к ошарашенной Мари: — Как ты моя, курочка? — Поцеловал ее в щеку. — Я вот сейчас тебе тоже по голове дам за то, что телефон с собой не взяла, — шепнул с улыбкой.

— Ты ведешь себя, как бешеная горилла, — огрызнулась она по-русски.

— Пусть боится и знает, что за тебя есть кому заступиться, — ехидно ухмыльнулся он, подхватывая Алекса на руки. — Сашка-барабашка! — пощекотал животик.

Алекс задрыгал ножками, вырываясь.

— А мне машинку подарили, — похвастался ребенок.

— Крутая! Мама купила?

— Дядя, — показал он пальцем на Билла.

Родриго сел на край кровати и внимательно посмотрел на Билла.

— Я не услышал ответа на свой вопрос. Что здесь делают эти Тупка и Глупка?

— Родриго, — простонала Мари.

— Молчи, рыба, — приказал он.

— Приехал в гости к матери своих детей, — выдохнул Билл зло.

Мужчина удивленно изогнул бровь:

— Хочешь рассказать, как ты в очередной раз проехал ей по ушам, и она радостно разрыдалась у тебя на плече, умоляя забыть все обиды? — Он строго покосился на густо покрасневшую Мари. Та начала внимательно рассматривать потолок. Родриго вздохнул: — Ох, когда ж ты поумнеешь, а? Ладно, с Глупкой разобрались. А что Тупка? Успел на роды?

— А что? — напрягся Том.

— Эта полоумная женщина пару дней назад клялась мне, что выйдет за тебя замуж только при одном условии, если ты первым возьмешь на руки своего ребенка. А вот если опоздаешь, то не бывать тебе ее мужем никогда. Ну, Ханс-королевич, исполнил ты волю королевы Брунгильды?

Том непонимающе переводил взгляд с Мари на Родриго и обратно.

— Родриго, перестань! — попыталась треснуть его кулаком по плечу Мари. — Том, не слушай его! Он несет бред! Прекрати меня позорить!

— Вот уж нет! Ты сама мне сказала, что слабину можешь дать, и велела отследить этот момент. Я отслеживаю.

— Успел, — спокойно ответил Том. — И даже в обморок не грохнулся, когда пуповину перерезал.

— Мужик! — захохотал Родриго.

— А ты откуда знала, что я должен приехать? — повернулся Том к Мари.

Она очень честно посмотрела ему в глаза:

— Я так решила. А то мало ли, может ты вообще про меня к тому времени забыл. Я тебя всю жизнь что ли должна ждать? — Она едва не схлопотала инфаркт, когда увидела, КТО идет в сторону ее дома. Сердце больно кольнуло, адреналин ударил в мозг, ребенок завозился в животе. Билл глянул на такси и нырнул за деревце в кадке недалеко от ее подъезда. Точно он! Мари постаралась выровнять дыхание. Сердце колотилось так, словно хотело проломить грудную клетку. На полусогнутых она с трудом выбралась из машины. Как назло Даня тоже увидел дядю, который решил поиграть в прятки. Он показывал на него пальцем и говорил: «Там дядя, дядя, как папа». Мари с трудом сдержала улыбку: от елки очень пахло туалетной водой Билла — у беременных обостренное обоняние, а Билл встал с подветренной стороны. «Иди к маме», — услышала шепот. Ну что ж, быть тебе елкой… Она возвращалась к двери, ведя за руку ребенка, и широко улыбалась. Они нашли. Нашли… Нашли! Она так соскучилась по этим двум придуркам.

— Я бы нашел тебя быстрее, если бы кое-кто так не шифровался.

— Я старалась, — заулыбалась она.

— Ладно, курочка, собирай свои манатки, бери своего цыпленка, и полетели, тебя отпускают, — перебил их милую беседу Родриго.

— Говори на английском, — попросила Мари. — Ребята не понимают русского.

— Могли бы выучить за столько лет, — буркнул он.

— Ты отвезешь нас? — перешла на английский. — Надо вызвать такси. Мы все не влезем в твою машину. К тому же мне сидеть нельзя.

— Кое-кого можно и не брать. — Родриго покосился на Билла и многозначительно вздохнул.

— Я сам отвезу Мари домой, — отозвался Билл.

— Да, Родриго, мы сами ее отвезем. Спасибо, что зашел, — Том кивнул так, словно прощался с ним.

— Я сказал, вещи ее соберите и предупредите персонал, что мы уезжаем.

Парни переглянулись.

— Эм… Родриго, можно тебя на минуточку, — позвал его Том.

Родриго лишь поудобнее уселся на постели и начал тихонечко будить Дэнни.

— Давай, Маш, собирайся. — Пальцы проворно побежали по ножке спящего ребенка. Он ласково погладил его.

Близнецы снова переглянулись. Том вопросительно изогнул бровь. Билл дернул плечом и вышел из палаты, доставая телефон из кармана.

Через час их нагрузили всевозможными подарками от больницы: надавали всякой всячины от брелочков и значков до упаковок памперсов, детского питания и одежды. Мари выдали пачку карточек на скидки в аптеке и магазинах, брошюры по уходу за ребенком и еще какую-то полезную макулатуру. Том нес на руках малышку. Билл следил за бегающими вокруг них близнецами. Родриго, как телохранитель, шел рядом с Мари, с легкой брезгливой улыбкой наблюдая за каждым движением Билла. На душе у Мари было неспокойно. Родриго терпеть не мог Билла. Вот категорически не выносил его. Ненавидел самой лютой ненавистью. Пока она жила с ним, друг старался не показывать ей своего отношения к ее гражданскому мужу, временами помогал, давал какие-то советы, что-то подсказывал. Но он делал это для нее, понимая, что от благополучия этого мужчины зависит благополучие его подруги. О том, что случилось в ее жизни, он ничего не знал. Мари не рассказывала, а ему и в голову не могло прийти, что у нее что-то не так. Но чем больше он пытался найти причину, по которой Мари сменила шило на мыло, тем больше понимал, что что-то тут не так. Однажды он просто напоил ее до полной потери самоконтроля. В ту ночь Мари рыдала и вываливала на него всю правду о своей неудавшейся личной жизни. Честно говоря, в тот момент Билла спасло от смерти только то, что у Родриго были запланированы на ближайшие дни две очень важных встречи, и он не мог их отменить. Зато к Тому он проникся искренней симпатией. Что теперь делать и как быть, Мари не знала. Родриго очень часто заходил к ним в гости, они вместе куда-то ездили, отмечали праздники, да и просто любили тусоваться вдвоем. А сейчас Том и Билл рядом, поэтому конфликт неизбежен. Ей обязательно надо что-то придумать, чтобы и овцы были целы, и волки сыты.

— Том, пристегни кресло с ребенком сзади, — открыл он машину. — Маша, садись вперед. Близнецы все назад.

— Родриго, — снова подошел к нему Том. — Билл снял другую квартиру, — зашептал быстро, озираясь на Мари, чтобы та не услышала.

Родриго посмотрел на него с некоторым удивлением:

— А как ты думаешь, откуда я приехал?

— Так ты все знал?

— Конечно. Лерка мне еще вчера позвонила и спросила, что делать с двумя одинаковыми мертвыми мужиками в ее квартире. Садись, поехали.

Родриго вел машину неспеша. В салоне болтали только дети. Говорили они на русском и одновременно. Билл отвечал на немецком однозначно. Ему явно было некомфортно. Том сидел, закрыв глаза. Родриго напрягал его и бесил, но он старательно улыбался, не желая волновать Мари. Родриго был на новой квартире. Вряд ли Билл в курсе. Он написал смс брату. Тот вопросительно повернулся к нему, сердито сдвинув брови. Том пожал плечами. «Как от него избавиться?» — пришло в ответ. «Никак, — ответил Том. — Надо поговорить с Мари». — «Это бесполезно». Билл поджал губы и отвернулся к окну.

— А куда мы едем? — нахмурилась Мари, когда поняла, что ее везут домой не той дорогой.

— Маш, понимаю, что ты не совсем в той форме, чтобы ехать и с кем-то знакомиться, но это очень важно. Человек улетает через три часа, а я очень хочу тебя ему представить, потому что нам предстоит с ним еще работать.

Она недовольно скривилась.

— Прости, курочка. Это действительно важно.

Они повернули на нужную улицу и через сотню метров спустились в подземный гараж. Том и Билл сидели с непроницаемыми лицами. Хорошая мысль «познакомить» ее с новой квартирой.

— Пойдемте и вы тоже, — великодушно пригласил он близнецов. — Не будете же вы нас ждать в машине.

— Думаешь, это уместно? — спросила она.

— Более чем.

— Может с детьми лучше погулять тут где-нибудь.

Родриго не стал отвечать, пропустив ее в лифт. Он незаметно подал знак парням, чтобы те воспользовались магнитным ключом, пока он загораживал спиной кнопки. Лифт плавно тронулся и полетел на 23 этаж.

Они остановились у дверей. Мари осматривалась. Билл, уже не скрываясь, повернул ключ в замке и распахнул дверь.

— Прошу, — широко улыбнулся он.

Мари посмотрела на них с подозрением. Дети без всякого стеснения побежали в уже знакомую квартиру. Том подтолкнул ее через порог. Ему самому очень хотелось увидеть жилье, которое выбрал для них Билл.

— Что это? — удивленно спросила она.

— Ну как что? — вздохнул Родриго. — Пентхаус. Два этажа. Четыре спальни, пять ванных комнат, полностью оборудованная кухня, спутниковое телевиденье, интернет WiFi, смотровая площадка, терраса, виртуальный гольф, бильярд, частная стоянка и практически индивидуальный лифт. Две комнаты для прислуги с отдельным входом. Все лично проверил.

— Наш финансовый директор выбросился из окна и от радости президент всем повысил дотацию на арендную плату? — хмыкнула она.

— Это наш с Томом подарок тебе на день рождения, — скромно сообщил Билл.

— Я надеюсь, вы это не купили? — пробормотала Мари.

— Нет, но можно купить, если тебе понравится. Пока мы ее только арендовали, — бросил Том через плечо, проходя в гостиную.

— Ты спятил?! Это же дорого! — возмутилась она.

— Зато просторно и светло. Тут еще есть детская комната, фитнес-зал и бассейн. Для жильцов бесплатно. Проходи, — пригласил Билл.

Огромная гостиная с мягкой мебелью. Панорамные окна, из которых как на ладони виден город. Столовая с большим круглым столом и мягкими стульями. Большая кухня, набитая техникой под завязку. Она открывала двери в спальни. Большие ванные. Кругом цветы, очень много цветов.

— Мама! Мама! — звали дети из глубины квартиры.

Она пошла на зов.

Терраса? Даже из окна она казалась необыкновенно красивой. Лужайка за окном неожиданно была зеленой. Мари удивленно приподняла брови. Лиственные деревья (пока без листьев), пихты, туи и тисы стояли в кадках вдоль ограждения, по перилам которого были привязаны воздушные шарики. Дверь на террасу открыта. Мари переступила порог…

— Сюрприз! — радостно закричал хор голосов.

Захлопали хлопушки. На нее полетели конфетти и серпантин. Кто-то дудел в горны и дудки. Загремело что-то металлическое.

— С днем рождения! — кричали наперебой коллеги, одетые в теплые куртки и клоунские шапочки.

Среди них она видела Родриго, Леру с малышкой на руках, Тома, Билла. Несколько коллег пришли с детьми, и теперь малышня носилась по террасе вместе с Сашей и Даней, валялась на траве, хулиганила. Мари улыбнулась и сдержанно засмеялась, пряча лицо, по которому потекли слезы. Том подошел к ней и обнял.

— Спасибо тебе, спасибо, спасибо, спасибо, — шептала она, прижимаясь к нему.

— Это Билл. Он два дня для тебя подарок готовил.

— И ему спасибо. Том, спасибо вам. Спасибо.

Он смеялся и гладил ее по спине.

— Минуточку внимания! — Родриго взял кастрюльку и постучал по ней ложкой. — Коллеги! Внимание! У нас есть еще одна очень хорошая новость. — Он кивнул Тому.

Том широко улыбнулся, обнимая Мари.

— Я не умею говорить долго и красиво, поэтому скажу кратко и по существу. Нам понадобилось завести трех детей, чтобы эта прекрасная женщина наконец-то согласилась выйти за меня замуж. Надеюсь, что все наши следующие дети родятся все-таки в браке.

— Том! — возмутилась она, краснея.

— Аминь! — засмеялся Родриго. — В смысле — горько!

Том поцеловал ее. Мари счастливо смеялась, обнимая его в ответ.

— А теперь есть! Все есть! И пить! Чтобы не замерзнуть, — громогласно объявил Родриго.

Гости разбрелись кто куда, кто-то поздравлял Тома и Марию, кто-то ушел к столу, которые накрыли на верхней террасе, кто-то общался, кто-то спрятался от холода в квартире и продолжил праздновать там.

Через час стало очень весело. Дом наполнился смехом. Они обсуждали работу, какие-то новые проекты, вспоминали случаи из жизни. Мари полулежала на диванчике. У нее на груди спала Аннели. Билл сидел рядом с ними. Он активно участвовал в обсуждении, спорил и критиковал. Родриго увлеченно поругивался с ним, доказывал и фыркал, когда что-то было не по его. Том с Лерой играли с детворой в шарики и салки, носясь по гостиной с диким визгом. А потом они все вместе разбирали подарки. Мари охала, ахала, смеялась и обнималась-целовалась с каждым дарителем.

Аннели проснулась часов в шесть, и по ее широко распахнутым глазам стало понятно, что более почивать принцесса не изволит. Том крепко спал, стащив на себя все одеяло. Мари, часто зевая, покормила ребенка, засунула дочь в слинг и вышла из комнаты, чтобы не будить… мужа? Пока Том не ассоциировался с мужем. Она так часто последний год называла его мужем, а вот сейчас не может почему-то. Она до сих пор не верила в происходящее. И эта шикарная квартира, и Том, обнимающий ее ночью, и Билл… Тот самый Билл, которого она когда-то так сильно любила… Очень не хотелось просыпаться…

На кухне сидел Билл. Листал журнал, пил кофе и курил.

— Почему ты так рано встал? — провела по плечу.

— Дел много.

— Каких?

— Надо вещи забрать из отеля и лететь в Германию.

Она замерла.

— Ты обещал, что останешься с нами, — произнесла настороженно.

Билл улыбнулся:

— Мари, я две недели назад подписал очень важный контракт. Наш американский партнер сейчас ждет от меня предложений по работе. По идее я должен был улететь домой еще перед Новым годом, и мы с Томом должны были начать готовиться к туру. У Тома сейчас будет очень много дел на студии и с группой. Честно скажу, он очень нужен в Германии. Я не представляю, как вы будете жить — он в Германии, а ты в США.

— Ты же говорил, что у вас контракт в США. Может, вы сюда переедете?

— Да, говорил. Да, переедем, но позже, через пару месяцев. Только штаб-квартира партнера в Лос-Анджелесе. Там же студия и база для репетиций. А это минимум шесть часов на самолете в один конец.

— И что делать?

— Я как раз над этим думаю. В Германию ты не поедешь, я даже не предлагаю. Я смогу прикрыть брата максимум на неделю. А потом ему придется лететь домой. У нас тур и финансовые обязательства. Было бы круто, если бы ты полетела домой вместе с нами.

Она покачала головой.

— У меня все так шоколадно на работе, что я буду дурой, если не воспользуюсь таким шансом.

— Для тебя карьера важнее Тома? — усмехнулся он.

— Нет. Но я больше не хочу ни от кого зависеть, поэтому не могу с вами поехать. Понимаешь, вы полюбили меня самодостаточной стервозной девушкой, а я по твоей воле превратилась в закомплексованное чмо. Я не хочу больше быть чмом. Здесь я вспомнила, кем была до встречи с тобой. Я снова начала жить, снова отрастила когти и зубы. Меня если и не уважают, то как минимум боятся и подчиняются.

— Хм, тебе не хватало власти?

— Дело не во власти, Билл. Дело в том, что здесь я настоящая, а став зависимой от Тома, я снова превращусь в мягкотелую тряпку.

— Ну я так себе это и представлял, — задумчиво кивнул он. — Я могу забрать пацанов с собой, чтобы тебе было легче с ребенком.

— На кого ты их оставишь? На мать? Это не вариант. Может быть, Симона сама к нам приедет? Места теперь много. Я все время на работе… Гордону здесь тоже будет интересно…

— Я поговорю с ней, если хочешь.

Мари сделала себе чай и собрала из остатков еды со вчерашнего праздника сандвич.

— Билл, я еще вчера хотела сказать… Большое спасибо за этот подарок. Я не ожидала. Ты даже не представляешь, как много это значит для меня.

— Мне хотелось что-то сделать для вас.

— У тебя это отлично получилось. В твоей комнате никто, кроме тебя, жить не будет. Эта квартира и твой дом тоже. Я буду очень рада, если ты будешь бывать здесь как можно чаще.

— Ты давно ни с кем не ругалась? — вальяжно улыбнулся он.

— Не хочу потерять форму, — игриво отозвалась она.

— Что вам не спится-то? — прошлепал босыми ногами Том к графину с водой.

Сняв крышку, он жадно припал к емкости, даже не удосужившись налить воду в чашку.

— О чем болтаете? — спросил, вытирая губы.

— О пустяках, — ответил Билл.

Том забрал у Мари дочь, давая той возможность нормально позавтракать.

— Моя принцесса, — нежно поцеловал ее в лобик.

— У меня самолет в полшестого вечера. Я билет взял.

— Может, завтра полетишь? — нахмурился Том.

— Нельзя, там Алан нервничает. Ты мне тоже нужен.

Том нахмурился и покачал головой:

— Попозже…

— Том? — протянула Мари строго, вопросительно посмотрев на него. — Ты ничего мне не говорил про отъезд.

— Потому что пока ничего не решил, — пожал он плечами. — Мы с Биллом что-нибудь придумаем, да?

— Конечно. Я же тебе обещал, что у брата будет недельный отпуск. За неделю мы обязательно что-нибудь придумаем. А я в дороге еще продумаю наш коварный план захвата мира, а там уж и ты подключайся.

— Только не проспи, — буркнул он. — А то будет очень обидно, если твой коварный план по захвату мира рухнет на начальном этапе только потому, что ты всю дорогу дрых в самолете.

Билл насмешливо фыркнул. Достал телефон и навел на брата, быстро настраивая фотоаппарат.

— Я обещал матери, что сфотографирую вас. Только ты у меня остался неохваченным. Улыбнись!

Том опустил лицо вниз, утыкаясь носом в головку ребенка, закрывая глаза, и мысленно прошептал:

— Моя принцесса.

Билл смотрел на него и улыбался. На душе было поразительно спокойно и хорошо. Сейчас они поменялись ролями — теперь Том будет рядом с ней, а он будет охранять их любовь. Он не знал, как и что будет дальше, как сложатся их отношения, каким местом к ним снова повернется судьба. Зато он знал точно — у его детей будет два отца и его женщина обязательно будет счастлива. Да, пусть не с ним, но рядом с ним. Он отдал малое, чтобы получить нечто больше, пожертвовал собой, как когда-то жертвовал собой Том ради него, переступая через себя, свою любовь и свои желания. Что же, пришло время Билла возвращать долги. Удивительно, но сейчас он был абсолютно счастлив от того, что эти двое тоже счастливы. И пусть пока будет так. А там он что-нибудь обязательно придумает.

02 .0 6 . 11 — 14 .0 7 . 12

Москва

[1] Иоахим Кролл — немецкий каннибал. Признался в 13 убийствах, которые начал совершать после смерти матери в 1955 году. Умер от сердечного приступа в тюрьме недалеко от Бонна.

[2] Югендамт — немецкая служба по делам защиты детей не подконтрольна никому, и даже криминальная полиция старается обходить её стороной. С 1 июня 2008 г. детским врачам в Германии позволено осматривать детей на предмет следов насилия, оказываемого в отношении них родителями. Социальные работники, приняв решение о том, что ребёнку в семье угрожает опасность, вызывают полицию, которая безо всяких ордеров изымает ребёнка и перевозит в указанный чиновниками приют или приёмную семью. По немецкой статистике, количество изъятых детей за прошедший год выросло на 60%, 28,2 тыс. детей и подростков были уже вывезены из семей, а ещё 125-250 тыс. детей являются кандидатами на перемещение. Всё это привело Германию к тому, что уже не находится семей для временного содержания детей. Возвращение детей в семью крайне проблематично, а возвращения младенцев в 99% случаев не происходит вовсе, даже если родители смогли доказать, что изъятие было ошибочным.

[3] Сквоттинг (анг. Squatting) — акт самовольного заселения покинутого или незанятого места или здания лицами (сквоттерами), не являющимися его юридическими собственниками или арендаторами, а также не имеющими иных разрешений на его использование.

[4] Finnair Lounge — ультракомфортный зал ожидания, расположенный в аэропорту Helsinki-Vantaa, выполнен с учетом последних современных технологий. Гости могут отдохнуть в комфортном зале в удобных, мягких креслах, посмотреть фильмы на большой плазменной панели, воспользоваться бесплатным беспроводным доступом Wi-Fi к сети интернет, зарядить телефон или ноутбук. Для пассажиров работают бар и буфет, где продают вкуснейшие блюда и напитки. Кроме того, гости зала ожидания могут воспользоваться одной из 6 душевых кабинок. Огромные окна дают возможность наблюдать за взлетающими и совершающими посадку самолетами.

[5] Scheiße, wie Sie? — Дерьмо, как тебя? (нем.)

[6] Work and Travel USA — одна из самых популярных программ студенческих обменов, которая позволяет улететь за океан на 3-4 месяца и пожить самостоятельной жизнью, легально работая в сфере обслуживания: в ресторанах, гостиницах, в парках развлечений, магазинах. В программе могут участвовать студенты дневных отделений, а также вечерних отделений при условии, что количество академических часов их занятий в вузе не менее 20 в неделю.

Content

Аверкиева Наталья Selbstopfermänner: под крылом божественного ветра