Семенов Юлиан Семенович

49 часов 25 минут

Юлиан Семенов

49 часов 25 минут

Повесть

СУББОТА, 17.20

Бригадир Никита Строкач начал работать в руднике шесть лет назад. И с первого дня у него вошло в привычку, спускаясь в шахту, смотреть через прутья клети на фанерный потолок копра. Фанерный потолок взвивался вверх так же стремительно, как клеть падала в глубину. Строкач очень любил смотреть на то, как взвивался фанерный потолок. Но когда темнота обступала клеть со всех сторон — и сверху, и снизу, и с боков, — он всегда вздыхал, словно конь. Строкач, вздыхая, морщил лицо, на котором зло торчали ершистые черные брови и длинный мясистый нос.

В тот день Строкача вызвал начальник отдела кадров и сказал, ткнув пальцем в высокого сутулого парня:

— Этот к тебе.

Парень улыбнулся Строкачу и сказал:

— Здоров, товарищ бригадир.

В клети парень лихо зацепил карбидку за пояс, вынул папиросы, закурил и, широко расставив ноги, спрятал руки в карманы спецовки.

— Возьмись за потолок, — сказал Строкач, — качнет — опахало испортишь.

— Переживу.

— Дурак.

— Мама не замечала.

— Теперь заметит.

Парень весело рассмеялся.

— Бригадир, — сказал он, — я в шахту третий год лажу. Только раньше я на угле был, а теперь к золотишку перебрался.

Клеть ухнула вниз. Она обрушивалась стремительно и с визгом, то и дело цепляясь за какие-то выступы в стволе шахты, и от этого раскачивалась, как люлька. Люда держались за поручни на решетчатом потолке клети, подняв руки, и поэтому были похожи на пленных. Один только новенький стоял, не поднимая рук, и курил.

— Зовут-то как? — спросил его бурильщик Андрейка.

— Меня?

— Нет, начальника рудника...

— А...

Клеть пронеслась мимо сто пятнадцатого квершлага, и яркий свет ударил парня по лицу. Глаза у него были зеленые, а рот — яркий, резкий, прямой.

— Меня зовут Толиком, — ответил он, когда клеть снова погрузилась в темноту.

— Толиком? — переспросил Ермоленко, дорабатывавший последний год до пенсии. — Ласково тебя, однако, зовут.

— А я ласку люблю, она мне сердце топит.

Андрейка засмеялся.

— А фамилия-то как? Ты наш, здешний, или в приезде?

— В приезде. Фамилия мне Петухов.

— Хорошая фамилия, — убежденно сказал толстый Сытин и вытер со лба пот. Он всегда потел, спускаясь в клети. Сытин был голубятником, а ни один голубятник не скажет плохого слова о петухах или гусях.

Клеть завизжала, задергалась и стала. Шахтеры выскочили на площадку, запалили карбидки и, растянувшись в цепочку, пошли по рельсам к люку. Откинув крышку люка в сторону, они начали спускаться по узкому пятидесятиметровому колодцу в блок номер семнадцать. Там они разрабатывали золотоносную жилу.

Первым в колодец залезал Строкач. Он спускался по лестницам быстро, по-обезьяньи. Его люди лезли тоже быстро. Петухов спускался последним, пятым по счету.

— Эгей! — окликнул его Строкач. — Толик! Как ты там?

— Лезу, — ответил тот, — ничего...

— Смотри!..

— Не выходит.

— Что?

— Не выходит смотреть-то: электричества нету.

В блок они спустились через пять минут. Блок был похож на большой зал с неровным, плохо подметенным полом. Когда Строкач спустился в блок впервые, ему сразу же вспомнился пол в краковской библиотеке. Во время боев за город Строкач ворвался в гулкое, пустое здание библиотеки: ему показалось, что сюда юркнули двое в черном. На полу валялись битые кирпичи и штукатурка с потолка. Книги тоже валялись на полу вперемешку с камнями. Среди книг лежал седой старик в черных нарукавниках. Его голову подпирал старомодный воротничок. Глаза у него были пустые, а лицо исклевано. На стеллажах сидели жирные вороны. Они сидели на пустых стеллажах и, нахохлившись, смотрели на Строкача. Строкач стоял посредине огромного зала, в гимнастерке, вымазанной красной кирпичной пылью. Он долго смотрел на мертвого старика и на жирных черных ворон. А потом поднял к животу автомат, зажмурился и выпустил несколько коротких очередей в черных ворон.

И пошел к выходу, спотыкаясь о куски кирпича, потому что не глядел под ноги, а глядел туда, где раньше был потолок, а теперь зиял синий провал неба.

— Антоша! Сытин! — крикнул Строкач, отошедший к бурам. — Ты к правому колодцу иди.

— Хорошо.

— Посмотри только, не остались ли в породе шашки. А то еще рванут.

— Ладно.

— Ермоленка! Николаич!

— Эге!..

— Ты со мной.

— Ясно.

— Андрейка!

— Вот он я весь.

— Вижу тебя всего, — улыбнулся Строкач. — Валяй к левому колодцу. Осторожней, там скользко. Ходули не поломай, они у тебя ценные.

— Ладно...

— Петухов, который Толик.

— Я Толик.

— Иди на маленькую жилу. Там вода сочится, портки промочить можешь.

— Переживу.

— Правильно сделаешь.

Люда разобрали свои буры и отошли к рабочим местам. Карбидки, прислоненные к стенам блока, освещали человеческие лица снизу. От этого не было видно глаз. Освещались только подбородки, ноздри и лбы. А когда каждый поднял свой бур и, упершись штангой в породу, включил ток, стали видны и зубы. Шахтеры и горняки всегда скалятся, когда бурят. И морщины на лицах тоже видны. Морщины ярко-белые, а все лицо пепельно-серое поначалу, а потом коричневое. Чем дольше бурят, тем гуще становится свет карбидок. Он теперь был зыбким, этот карбидный свет, словно в комнате после того, как ушли гости, которые много курили.

Строкач, работая, пел. Ермоленко видел, как шевелились его губы.

Андрейка, когда бурил, смеялся. Он всегда смеялся. Когда бригада гуляла у него на дне рождения, Ермоленко спросил у его матери:

— Слышь, Филимоновна, а он у тебя ночью тоже смеется?

Женщина сказала:

— Смеется. Когда Федю-то убили, мне повестку принесли, я сижу около него ночью-то, около Андрейки, он смеется во сне, а я плачу. Так всю ночь: он смеется, а я ревмя реву... А вон теперь какой долдон вымахал.

Сытин, работая, морщился, как от зубной боли, кряхтел и ругался.

Когда свет карбидок совсем расплывался в пыли, Строкач кончал бурить. Сразу же следом за ним кончали бурить остальные.

Сытин быстро подходил к большому куску породы, заменявшему стол в блоке, и садился, не разбирая места, тяжело подломив ноги.

— Идет, зараза, — говорил он и вытирал пот со лба.

«Зараза» — было его любимым определением золотоносной породы. Он ненавидел золото, потому что его отец и брат погибли в последнюю вилюйскую «золотую лихорадку» в 1929 году. Сытин остался сиротой. Потом беспризорничал. А потом стал жуликом. Он воровал на базаре мясо и хлеб. Однажды он решил ограбить человека: на базаре его уже знали, а живот после двухдневной голодухи совсем подвело. Ночью на маленькой окраинной улице он напал на старика. Сытин трясся, и старик тоже трясся, пританцовывая левой ногой.

— Сынок, — прошептал старик, — я тебе все что хочешь отдам, только душу не губи...

Сытив заорал и ударил старика по лицу. У старика было дряблое лицо, а под глазами — синие и красные прожилки. После того как он ударил старика, ему показалось, что наступила какая-то страшная тишина. Старик заплакал, жалобно, всхлипывая. Тогда Сытин схватился руками за голову, замычал что-то и упал лицом в грязь. Он катался по земле, кусал до кости запястье и выл. А старик опустился на колени и гладил его по спине. А Сытин по-прежнему выл.

— Уйди, — сказал он, — уйди отсюда, гадина старая!

Но старик не ушел. С тех пор Антон Сытин стал жить у него в доме. Старик был егерем в Синеозерском охотхозяйстве. По странному совпадению фамилия у него была та же, что и у Антона, — Сытин. У старика была коза, два ружья и большая голубятня.

В рудокопы, брать золото под землей, Антон Сытин тоже пошел из ненависти к дьявольскому металлу. И с первых же дней стал рекордсменом.

— Я его все вырубить хочу, — сказал он, получая в Кремле орден, — чтоб потомкам не осталось. Они без него обходиться будут. Вон Ильич говорил, что из него уборные делать надо. Я это всенародно одобряю.

В зале смеялись и аплодировали. Только человек, вручавший Сытину орден, не смеялся со всеми. Он долго пожимал Сытину руку, а потом обнял его и поцеловал.

— Ребята, — сказал Андрейка, — охота мне поесть. А то кишка на кишку протокол пишет.

Андрейка выступал в художественной самодеятельности с танцем «Партизан». Он пришел в клуб и спросил руководительницу художественной самодеятельности:

— Здравствуйте, как вас зовут?

Крохотная двадцатилетняя балерина ответила:

— Меня зовут Марьей Петровной.

— А меня — Андреем Федоровичем.

Марья Петровна засмеялась, оглядела нескладную фигуру парня и подумала: «Ничего себе чемодан...»

Андрейка рассердился из-за того, что она на него так смотрела. Он вышел в середину зала, стал прыгать и выделывать ногами такие курбеты, что Марья Петровна только диву давалась. С тех пор Андрейка стал танцевать у Марьи Петровны. Она поучала его:

— Диета и еще раз диета. А для вас — еще раз диета.

— Я понимаю, — отвечал Андрейка.

Но когда он пригласил Марью Петровну в ресторан, балерина чуть не лишилась дара речи. Андрейка съел три бифштекса, мазал хлеб маслом толщиной в палец и пил водку с улыбочкой и галантным придыханием. Под землей он ел еще больше. И так же много пил. Здесь, в блоке, пробивался углекислый источник: шипучий, крепкий и студеный. Андрейка набирал полную флягу и выпивал ее до дна. Потом он весело рыгал, чистил зубы спичкой и начинал рассказывать Ермоленко, который очень любил его слушать, о том, что такое «па-де-де» и как танцевали при дворе Марии-Антуанетты.

Строкач слушал Андрейку, посмеиваясь, а потом, когда тот на минуту остановился, крикнул:

— Э! Толик, который Петухов! Ты чего там?

Петухов молчал.

— Эй! — крикнул Строкач громче. — Ты что?!

Петухов по-прежнему молчал.

Тогда Строкач поднялся и пошел в дальний угол, к маленькой жиле, на которой работал Петухов. Он прошел совсем немного и увидел жилу. Она белела на фоне черной гранитной породы, эта маленькая кварцевая золотоносная жила. Петухов стоял на коленях и тер локтем что-то лежавшее у него под ногами. Строкач опустился рядом с Петуховым и спросил:

— Что с тобой, парень?

Толик Петухов поднял на бригадира Строкача зеленые остановившиеся глаза и тихонько засмеялся.

— Глянь, — сказал он и поднял локоть.

Там, на земле, лежал огромный самородок. Он блестел в свете карбидки, потому что Петухов очистил его слюнями от кварцевой и гранитной пыли.

— Мой, — сказал Петухов. — Мой камушек. Я нашел...

Строкач поднялся с колен и попросил:

— Встань, парень.

— Сейчас.

— Встань, — попросил Строкач. — Встань, Толик.

Петухов поднялся, держа в руках самородок. Он держал его всеми пальцами, прижимая к груди. Петухов смотрел на Строкача и улыбался счастливой, отрешенной улыбкой. Тогда бригадир крякнул и ударил Петухова наотмашь по скуле. Раскинув руки, парень упал. Самородок глухо брякнулся о гранит.

Строкач боялся только одного. Он боялся, что сюда подойдет Сытин. И поэтому Строкач повторил шепотом:

— Поднимись, Толик, я прошу тебя.

Петухов броском вскочил и кинулся на Строкача, опустив голову. Строкач схватил его за лацканы спецовки и снова ударил. И парень упал бы, но Строкач держал его за лацканы.

— А теперь уходи, — все так же шепотом сказал Строкач.

У Петухова затряслось лицо, и он сказал:

— Я всем по кусочку отломлю, не думай...

И тогда Строкач снова ударил парня. Петухов начал пятиться к люку, ощупывая ногами породу позади себя. Строкач ждал, пока он начнет спускаться вниз, на нижний горизонт, на 218-й квершлаг. Петухов начал спускаться медленно и тихо, словно боясь разбудить кого-нибудь. И он все время неотрывно смотрел на Строкача. Когда его голова скрылась, Строкач отшвырнул ногой самородок и пошел к своим.

Андрейка все еще рассказывал про танцы, которые танцевали у Марии-Антуанетты. Он рассказывал слово в слово так, как вчера объясняла Марья Петровна.

Строкач присел рядом со всеми и начал жевать сухой хлеб.

— Что? — спросил Ермоленко.

— С брюхом у него плохо, — ответил Строкач.

Все помолчали. Потом Строкач кашлянул и сказал:

— Ребята, около маленькой жилы — видимое золото. В самородках. Надо его собрать в каски и оттащить наверх, чтоб не растерялось. Ты оттащи, Ермоленка, ладно?

— Ладно.

— Дотащишь? Там килограмм двадцать.

— Дотащу.

— А я все-таки не наелся, — вздохнул Андрейка и отломил еще один кусок хлеба. Он густо намазал его маслом, отрезал толстый ломоть колбасы и попросил Сытина:

— Антоша, подай соли.

— Чудак, — ответил Сытин, — тебе ж Мария-Антуанетта соли есть не велит, сам говорил.

— В шахте можно. Она с потом выйдет.

Сытин пожал плечами и протянул ему газетный кулек с солью.

— Нет, — сказал Андрейка, — с рук в руки соль передавать нельзя: поссоримся.

Строкач вдруг засмеялся и сказал:

— Вам можно с рук в руки соль передавать. Вы не поссоритесь.

Андрейка посмотрел на Строкача и тоже засмеялся.

— Ладно, — согласился он, — давай.

И он взял кулек и стал посыпать крупной белой солью красную кровяную колбасу.

Через десять минут после того, как ушел Ермоленко с золотом, Строкач поднялся и пошел к своему буру, чтобы продолжать работу. Но он не сделал и трех шагов, как остановился, услыхав над головой какой-то треск. Он поднял голову — и сразу же зажмурился, так страшно было то, что он увидел. И еще он увидел лицо Андрейки, искаженное ужасом, а потом настала темнота...

СУББОТА, 21.02

— Вот и главный ты инженер, — сказал старик Сытин, сняв с костра котелок с ухой, — и годами ты моложе сына мово, и холостой, и умный, и добрый, а нет тебе удачи в охоте. За всю зорьку — чирок. А почему так? Мне-то этот вопрос, мил-душа, ясен. Худой ты, а к худому утка не летит. Она тоже, Егорыч, начальство чует. Ну, и забавляет его, начальство-то. А в России начальника легче всего по брюху определить. Какой начальник без брюха? А у тебя вон кость одна. Да еще окуляры носишь. Истый начальник разве окуляры наденет? Он хоть и не видит, а все одно не наденет. Коршуном будет для острастки щуриться, а чтоб очки надеть — нет для него такого резона. Его в окулярах местком заживо съест.

Аверьянов усмехнулся. Старик Сытин посмотрел на него из-под ершистых пегих бровей, хитро подморгнул, помешал уху веточкой, попробовал, хорошо ли проварилась, зажмурился блаженно и сказал:

— Мендельсон!

Аверьянов снова улыбнулся. Как и все в городе, он знал, что старик Сытин произносил фамилию немецкого композитора только в тех случаях, когда слово «хорошо» или даже «отлично» казалось ему недостаточным для выражения восторга. Ежегодно на ноябрьские праздники читинское радио передавало по просьбе старшего егеря Синеозерского охотхозяйства Сытина «Грезы» Мендельсона. И если старику не было заранее известно, в котором часу передадут его музыку, ни о какой охоте и думать было нечего. Сытин сидел дома около приемника, курил самосад и ждал. Дождавшись, он вытирал левый глаз, который начинал обязательно слезиться, выпивал стакан меду, настоенного на спирте, и только потом шел в сени собирать сапоги, куртку и патронташ.

— Слушай, старик, — спросил Аверьянов, еще ближе придвинувшись к костру, — а скажи мне, почему все певчие птицы маленькие?

— Ты это к чему?

— А во-он, у болота, слышишь, соловьи?

Сытин привстал на коленях. Прислушался. Он долго стоял так, а потом сказал:

— Очень поет очаровательно... А почему они маленькие, спрашиваешь? Я думаю, от несправедливости. Если б соловей большим уродился, так он бы круглый год пел, людей услаждал. А это как все равно водку кажный день пить — сладко больно.

Соловьи пели в ореховой роще у болота отчаянно звонко и чисто. От этого вечер казался еще более тихим и спокойным.

— Черт-те что, — удивленно сказал Аверьянов, — у Тургенева о соловьях так написано, будто он не словами пользовался, а нотами.

— Чем?

— Ну, как тебе объяснить?.. Нотами — значками, которыми музыку записывают.

— А чего музыку записывать? Ее запоминать надо. Если плохая, — записывай не записывай, все одно не запомнят и петь не станут.

— Это ты верно говоришь, — согласился Аверьянов и, вздохнув, подвинул к себе котелок с остывшей ухой. Он отломил большой кусок хлеба, намазал его топленым маслом и стал, не торопясь, хлебать уху. Она чуть-чуть отдавала костром и от этого казалась еще вкусней.

Утерев подбородок, Аверьянов спросил:

— Старина, а ты кулеш тоже умеешь варить?

— Умею. Я все умею. А ты там про Тургенева чтой-то начал да прервал.

— Это про соловьев. Он писал о соловьях, понимаешь? Я даже наизусть кое-что помню.

— Ты что, школьник, что ль, чтоб наизусть помнить?..

— Хочешь послушать? — спросил Аверьянов и лег на землю, запрокинув руки за голову.

— Давай. Я слушать люблю.

— «Хороший соловей, — писал Тургенев, — должен петь разборчиво и колена не мешать. А колена у соловьев бывают такие:

Первое: пульканье — этак, пуль, пуль, пуль...

Второе: клыканье — клы, клы, клы, как желна.

Третье: дробь — выходит вроде как по земле дробь разом рассыпать».

Аверьянов вдруг замолчал и кивнул головой на болото:

— Слышишь? Точно, как дробь рассыпать...

— Это вот так, — сказал старик Сытин и тонко, но в то же время очень сильно свистнул, приложив ладони к губам.

— Здорово! — улыбнулся Аверьянов. — Это просто здорово у тебя, старикан, выходит.

Сытин спросил:

— Слышь, Иван Егорыч, а чего ж Антоша со Строкачом не едут? Зорю пропустят, чудные!..

— Приедут, — зевнув, ответил Аверьянов, — смена только недавно кончилась. Сейчас который час?

— Без двадцати десять будет, — ответил старик, посмотрев на небо. — А что, прикорнуть охота?

— Не отказался бы. После твоей ухи ко сну клонит.

— Пошли в шалаш.

Они забросали костер мокрым песком и пошли в шалаш, сложенный на взгорке из сухих веток. От этого в шалаше пахло мочеными яблоками.

«Срезанные ветки всегда пахнут осенью, — подумал Аверьянов, — даже ранней весной они все равно пахнут осенью».

Он лег на настил из веток и почувствовал, как от земли шел холод.

— Ложись тесней, старикан, — попросил Аверьянов, — а то промерзнем насквозь.

Сытин ничего не ответил. Он стоял снаружи около лазейки в шалаш и слушал соловьев. Он долго стоял так, а потом тихо сказал:

— Мендельсон.

И лег рядом с главным инженером. Они укрылись старой шинелью и уснули.

Их разбудили через два часа треск мотоциклетного мотора и крик. Кто-то отчаянно высоким, срывающимся голосом орал:

— Товарищ Аверьянов! Иван Егорыч!

Аверьянов вскочил на ноги, стукнулся спросонья лбом о шест, сердито выругался и выскочил из шалаша. Ночь была лунная. Серое, звездное небо объяло землю. От озера поднимался туман, который резал пополам стога сена, деревья и высокие кустарники.

Аверьянов откашлялся и спросил:

— Кто там?

И сразу же услышал ответ:

— Скорей, Иван Егорыч, беда! Строкачову бригаду завалило!

СУББОТА, 22.54

В ушах все время звенело. В этом непрерывном звоне Строкачу мерещились голоса. Он открывал рот, часто глотал, двигал челюстью, но звон все равно не проходил. Тогда Строкач крикнул:

— Эгей!

Он кричал в неистовую темноту, окружавшую его со всех сторон, снова и снова. Ни звука. Тугая тишина и звон, будто сотня комаров жужжит. В этой тишине свой же голос показался Строкачу очень зычным и красивым.

«У меня, оказывается, бас, — подумал он, — а я и не догадывался».

Строкач снова крикнул:

— Эгей!

Звон в ушах не проходил, никто не откликался.

Тогда Строкач осторожно пошевелил ногами, согнул их в коленях и, повернувшись на бок, полез в правый карман спецовки за спичками. Потом он так же осторожно повернулся на левый бок и полез в левый карман. Но спичек и там не оказалось.

— Хотя, — подумал вслух Строкач, — они же были у меня в руках, когда стала оседать порода. Точно, в руках. Я еще собирался закурить. Я закричал Антону: «К стене!» — и махнул рукой. Кажется, именно в этой руке и были спички.

Когда Строкач стал думать вслух, ему сразу же стало легче. Дыхание сделалось ровным, а перед тем было прерывистым и очень частым.

— Надо думать вслух, — сказал Строкач громко, — это я верно делаю, что думаю вслух. Мне станет стыдно перед самим собой, если что не так.

Строкач растопырил пальцы и стал шарить вокруг себя. Он искал спички, но пальцы натыкались только на куски породы. Строкач решил приподняться, чтобы потом стать на корточки. Но только он приподнялся, как голова уперлась в породу. Тогда Строкач решил промерить расстояние вокруг себя. Он развел обе руки и снова уперся кулаками в породу. Потом вытянул руки перед собой, но до конца распрямиться в локтях не смог: пальцы сразу же уперлись в холодный кварц.

«Я в мешке, — подумал Строкач, — а мешок маленький».

Вслух он говорить не стал, словно испугавшись, что эти страшные слова может услышать кто-то еще. Вслух он сказал:

— Сволочь! — И снова начал шарить пальцами вокруг себя.

«Сытин стоял около колодца, — думал Строкач, сидя, как слепой, с широко раскрытыми глазами и шаря пальцами вокруг себя. — Потом он быстро отскочил назад, а Андрей что-то закричал. Ермоленко успел уйти. Он минут десять как ушел. Интересно, нижний квершлаг завалило? Андрейка испугался здорово: у него даже лицо перекосило».

Строкач теперь прощупывал породу вокруг себя не так лихорадочно, как в первые минуты, а спокойно, методично. Он мысленно разделил площадь, на которой сидел, на квадраты. Сначала получилось десять квадратов. Потом он увеличил до двадцати пяти. А потом и до пятидесяти. Получилось хорошо. Сейчас нельзя было торопиться. И сейчас главное — во что бы то ни стало отыскать спички. Тогда можно будет сообразить, где Антон, а где Андрейка.

«Когда торопишься, — думал он, заставляя себя думать тоже медленно и спокойно, — тогда ничего нельзя найти. Это точно. Попробуй найди книжку в шкафу, если торопишься, — ни черта не найдешь».

Строкачу снова показалось, будто кто-то совсем рядом стонет. Сначала он решил, что это по-прежнему звон в ушах. Но потом он подумал: «А вдруг Андрейка?»

— Эгей! — закричал Строкач. — Кто там?!

Никто не ответил.

— Ерунда, — сказал вслух Строкач, — это просто звенит в ушах.

«Почему так испугался Андрейка? — снова подумал он. Эта мысль все чаще приходила ему в голову. — Почему он так закричал?»

— Наверное, он просто растерялся, — сказал Строкач громко. — Испуг — это совсем другое. Когда пугаются, тогда могут делать подлость.

Строкач вспомнил, как он испугался в ноябре сорок третьего, когда форсировали Днепр. Он попал из школы прямо в самое пекло. Он плыл через реку на стареньком катере. Этот катер был фанерным. А немцы беспрерывно били по реке трассирующими и зажигательными пулями.

Строкач сидел на палубе, согнувшись в три погибели: ему казалось, что так было безопаснее. Его все время знобило, хотя под ватником было теплое шерстяное белье. Вдруг у катера забарахлил мотор. Он остановился посредине реки, освещенной взрывами, прожекторами, линиями трассирующих пуль и пожарами на обоих берегах. Особенно страшно было, когда рядом плюхались мины. Они плюхались, словно разбитые яйца в сковородку с кипящим подсолнечным маслом. Одна мина разорвалась совсем рядом, и катерок прошило осколками. Тогда Строкач, обезумев от страха, кинулся к узенькому входу в трюм. Вход был закрыт спиной человека. Строкач закричал:

— Лезь вниз!

Человек не шелохнулся. Тогда Строкач стал бить в спину носком сапога: ему очень хотелось спрятаться в трюм, защищенный от стальных осколков фанерой. Человек, закрывавший вход в трюм, обернулся, и Строкач понял, что он пинал сапогами в спину девушку. Девушка была совсем молоденькая, беленькая вся, чистая такая и спокойная.

— Ну что ты, — сказала девушка чуть хриплым голосом, — ну что? Ты не бойся, пожалуйста.

И в это время на катере заработал мотор.

— Вот видишь, — сказала девушка, — теперь все в порядке, а ты меня чуть не убил.

Наверное, именно в эту минуту Строкач стал солдатом. Немцы, засевшие на левом берегу, хотели сделать его скотом, потому что тот, кто боится, тот и есть самый настоящий скот. Человек научился не бояться, поэтому он и стал человеком. А как только он снова выучивается страху, так он снова становится скотом.

— Прости, — сказал тогда Строкач, — мы еще с тобой увидимся.

И они увиделись через две недели. Они увиделись в Лозовой, в штабе дивизии, когда получали награды: он — Красную Звезду, она — медаль «За отвагу». Там они и поженились. Ему было девятнадцать, ей — семнадцать с половиной. Поженились, провели вместе два часа в ожидании попутной машины и разъехались. Она — в санбат 22/714-к, он — в 14-й стрелковый батальон.

— Ну-ка, — сказал Строкач, снова опустив руки на породу, — продолжим.

Он на этот раз шарил пальцами совсем недолго. Он только стал вести пальцами вдоль стен, как почувствовал какой-то особый холод. Этот холод не был холодом породы. Это был металл.

— Ломик, — сказал Строкач удивленно. — Ломик! — вдруг закричал он неожиданно для себя, и от этого на мгновение перестало звенеть в ушах.

Он вытащил ломик из-под кусков породы и попробовал ударить чуть правее себя. Он прикинул, что именно там должен быть Сытин. Но удара не получилось: мешок, в котором очутился Строкач, был слишком мал для того, чтобы можно было размахнуться ломиком. Тогда Строкач взял ломик обеими руками, а спиной, затылком и ступнями ног уперся в стены каменного мешка. Напружинившись, он начал крошить породу перед собой, вращая ломик между ладонями. Острые куски падали ему на ноги, больно царапали кожу. Выкрошив небольшую яму, Строкач просунул туда ломик, попробовал, сможет ли теперь ударить, потом размахнулся и ударил что есть силы.

— Раз, — сказал он, крякнув, — и два!

И снова ударил и снова стал считать удары вслух.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 0.42

В момент обвала Сытину придавило ногу. Сначала нога болела, придавленная огромной глыбой, а теперь боль постепенно стихла, и только начиная от бедра и до колена все время противно покалывало. Самое неприятное было то, что Сытин из-за придавленной ноги не мог поворачиваться. Он сидел, чуть откинувшись назад, упершись ладонями в породу, сидел точно так, как любил сидеть со своим отцом, Строкачом и главным инженером Аверьяновым на охоте. Только на охоте, когда руки начинали неметь, он отправлялся в шалаш и ложился на ветки. А здесь он не мог лечь, потому что за спиной торчали острые глыбы, к которым даже нельзя было прислониться. Но ему все-таки приходилось — как только рукам делалось невмоготу — осторожно опускать свое тело на острие глыбы и, закрыв глаза, терпеть боль в спине. И каждый раз он стукался головой о выступы породы и каждый раз усмехался, потому что звук после удара получался словно у лудильщика, который бьет по пустой кастрюле, зазывая хозяек. Это получалось оттого, что каска у него сдвинулась на самый затылок и держалась на макушке каким-то чудом. Поднять каску Сытин не мог из-за того, что были заняты руки, а если бы они и освободились на мгновение, то все равно поделать ничего было нельзя: голова находилась в каком-то конусе, куда руки не пролезали. Сытин чувствовал огромные глыбы у себя на плечах, около шеи. Когда он только немножко ворочал головой, уши сразу же натыкались на острые выступы породы.

«Как в шлеме, — подумал Сытин, — рыцарь настоящий, мать его так...»

У Сытина была страсть, которую он ото всех скрывал. Он любил читать романы Вальтера Скотта. Он лежал на крыше у отца и гонял голубей. И все время читал романы. Только весной и осенью он охотился — тогда было не до чтения.

«Как там Андрейка? — подумал Сытин. — Парень насмерть перепугался. Даже лицо по диагонали перекосило. И орал что-то. Спаси бог, что с ним случилось... Вот неприятность! И в субботу, главное».

Сытин длинно сплюнул и закряхтел.

«Сейчас бы самая зорька пошла, — думал он, — а тут, зараза, сидишь, как паралитик какой...»

Сытин со злости неловко пошевелился, и ногу от этого прокололо длинной, страшной иглой боли. Сытин застонал и сразу же увидел лицо своего отца, которого он никогда и никому не позволял называть приемным. Когда Сытину было плохо, он всегда почему-то вспоминал старика. Это было неосознанно, но это было, как правило, всегда.

Сытину стало приятно, что он смог представить отца так ясно. Ему не хотелось снова остаться один на один с темнотой, с болью, с каменным мешком, который давил на него со всех сторон. И Сытин стал вспоминать дом, старика и охоту. Отчего-то ему вспомнилось, как старика решили снять с егерства по старости. Старик сам очень потешно рассказывал об этом. Он рассказывал, как к нему приехал инспектор из области — уговаривать уйти на пенсию.

«У него все с иголочки, — говорил старик, — ружье блестит, как паровоз, патронташ скрипучий, гильза медная, сапог дерьмом воняет — нехоженый, значит. Ладно. Я смотрю, беседу веду спокойную, на его вопросы о здоровье отвечаю. Смотрю, он между делом патроны стал заряжать. Стакан цельный пороха сыплет в гильзу. Ладно. Ну, думаю, аукнется тебе моя обеспеченная пенсионная старость».

И Антон Сытин засмеялся, вспоминая о тех событиях, которые случились на егерской заимке поутру, на зорьке.

Смех человека, заваленного в шахте, затиснутого в каменный мешок, где темнота такая, что поднеси к глазу белую бумагу — не увидишь, где тишина такая, что каждый шорох кажется грохотом, — смех человека здесь, в каменном мешке, казался диким и противоестественным. Отсмеявшись, Сытин снова увидел хитрые глаза старика, добрые морщинки на висках, он увидел руки, вечно в ссадинах и ранках от рыболовных крючков и от ожогов, он увидел всего его — ссохшегося, совсем невесомого, такого доброго и родного человека. Сытин увидел старика так отчетливо, будто его показывали в кино. Антону стало немного страшно из-за этого, и он снова засмеялся. Но теперь уже его смех не был таким, как в первый раз. Теперь он смеялся для самого себя, чтобы попробовать еще раз убедить себя — с ним, Антоном, ничего плохого не может случиться. Никак не может. Его откопают и ногу быстренько отремонтируют. Иначе не может быть. Потому что, во-первых, он еще не дорубил всего золота, как обещал в Кремле, а во-вторых, старику без него будет худо. А этого никак не должно быть. Антон Сытин отвечает перед самим собой за то, чтобы старик всегда мог оставаться егерем и варить уху, гонять вместе с сыном голубей и радоваться каждую субботу приходу Строкача, Аверьянова и Антона.

Сытин думал обо всем этом и чувствовал, как он фальшивил, когда смеялся второй раз. И чтобы это сознание того, как фальшиво он смеялся, не мучило его, Антон снова стал вспоминать историю про инспектора, который хотел перевести старика на пенсию. Эту историю старик рассказывал каждый раз после удачной охоты.

«— Слышь, — продолжал рассказывать старик, — зарядил он свои гильзы и айда стрелять птицу. Увидел утку, взмахнул ружье свое да как лупцанет! Сам-то он в одну сторону, ружье в другую, а дробь словно звук из граммофона полетела».

Кончая свой рассказ, старик каждый раз так по-детски, так искренне и радостно смеялся, что и всем остальным удержаться не было никакой возможности, хотя все друзья Антона слыхали эту историю по крайней мере раз тридцать.

Сытин вспоминал, как старик хохотал и плакал от натужного смеха, и чувствовал, что сейчас и сам рассмеется. Он вдруг подумал: искренен ли будет его смех? Подумав, Антон решил, что смеяться сейчас он будет не фальшиво, не как во второй раз, а спокойно и от души. Когда Сытин понял, что сейчас ему хочется смеяться, смеяться по-настоящему, оттого, что смешно, а не для самоуспокоения, он вздохнул и смеяться не стал. Он только улыбнулся в темноте — и самому себе и своему старикану.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 4.54

Кап! Кап! Кап!

Где-то совсем рядом все время капала вода. Если закрыть глаза и не думать о том, где сейчас находишься, может показаться, будто только-только отгрохотал весенний, шалый ливень и капли, стекая с водостока, гулко плюхаются в большую деревянную бочку, поставленную специально для дождевой воды.

Когда Андрейка был мальчишкой, он играл в такой бочке в морские сражения, потому что в поселке не было ни пруда, ни речки. А когда наконец построили пруд, Андрейка уже учился в фабзавуче. Ему очень хотелось поиграть в морские сражения, построить настоящие большие корабли из дерева и фанеры, но он понимал, что ребята засмеют, и поэтому никогда больше не играл в морские сражения...

Андрейка нащупал в кармане спички. Он достал их, выпустил побольше струю в карбидке и зажег пламя. Вообще-то он не хотел зажигать карбидку, чтобы не видеть своей западни. А он был в западне, в самой настоящей западне. Порода обвалилась здесь большими пластами, завалив все. Осталось только двухметровое пространство, похожее на платяной шкаф. И в этом шкафу, лишенный возможности не то что двигаться, а даже просто присесть, уже десятый час кряду маялся Андрейка.

Ему не хотелось зажигать карбидку еще и потому, что внизу, как раз под ногами, лежала фляга с водой. Но достать флягу Андрейка не мог. Он не мог нагнуться. Он не мог опустить руки ниже колена: со всех сторон Андрейка был стиснут породой. Ни присесть, ни прилечь, ни согнуть колен. Только стоять, все время стоять, не шевелясь, не двигаясь, даже не поворачивая головы.

И если первый раз Андрейка зажигал карбидку только для того, чтобы как-то действовать, второй, — чтобы еще раз осмотреть свою западню, то в третий раз Андрейка сразу же посмотрел себе под ноги, на флягу. Под ложечкой все время сосало, губы начали трескаться, язык сделался большим и шершавым. С каждой минутой жажда все больше и больше мучала Андрейку. Поэтому он решил зажечь карбидку в четвертый раз. Он повесил лампу на груди, зацепив крючком за карман спецовки, опустил руки вдоль тела, а носком сапога, словно мальчишка, который играет в жестку, начал подбрасывать флягу вверх. Фляга ударялась о породу и глухо брякалась вниз, к ногам. Так продолжалось много раз. Андрейка подбрасывал флягу, сцепив зубы и раздув от злости ноздри. Он начинал свирепеть все больше и больше, он понимал, что нельзя ему сейчас выходить из себя, но поделать с собой ничего не мог.

И в тот самый миг, когда, сжав кулаки, Андрейка решил: «Стоп! Хватит!» — фляга коснулась его руки. Андрейка весь так и ухнул вниз, растопырив пальцы, чтобы ухватить флягу, но было уже поздно: фляга снова брякнулась под ноги. Андрейка больно ударился лицом и коленями о породу из-за того, что весь ухнул вниз. Он рассердился и снова начал подбрасывать флягу носком сапога. Он все сильнее чувствовал жажду, все тяжелее становилась боль во всем теле, все чаще комок подкатывал к горлу и мешал дышать. И Андрейка стал подкидывать эту злополучную флягу с холодной водой что было силы. А потом, особенно зло и сильно подбросив флягу, он услыхал какое-то дребезжание. Это дребезжание с каждым ударом сапога становилось все более противным и раздражающим. А когда начала булькать вода, Андрейка понял, что сбил сапогом пробку. Замерев, он слушал, как булькала вода, выливаясь из фляги. Он долго стоял и слушал, как выливалась вода из фляги, а потом, зажмурившись, выключил карбидку и замер, стараясь расслабить тело.

Кап! Кап! Кап!

Где-то совсем рядом капала вода. Это была вода не из фляги. Просто из кварцевой жилы сочилась студеная, необычайно вкусная вода. Вода под землей, спрятанная в жилах, всегда кажется особенно вкусной. А может быть, она и на самом деле по-особенному вкусна!

Капель становилась все громче. Андрейка не мог слышать эту теперь уже грохочущую капель. Теперь грохот капели отдавался в голове страшной, рвущей болью.

«Вот черт! — подумал Андрейка. — Ну что она все каплет?!»

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12.16

Пробившись к Сытину, Строкач спросил:

— Ну, как ты, Антон?

Он спросил обыкновенным своим голосом, так, будто ничего в общем-то и не случилось.

— Я? — переспросил Сытин и ответил таким же обычным голосом: — Я хорошо, а ты?

Голос его был гулким и доносился очень издалека, хотя, как казалось Строкачу, Сытин был от него метрах в трех, не больше.

Строкач снова начал бить породу перед собой, стараясь сделать лаз к Сытину пошире, чтобы можно было поближе подобраться к нему. Он работал с полчаса, а потом, устав, положил ломик рядом с собой, не выпуская его из руки. Строкач согнулся, чуть подался вперед и лизнул языком воздух перед собой. Он рассердился, потому что не достал языком до породы. А по его расчетам, порода сейчас уже должна была покрыться несколькими каплями воды. Примерно через каждый час — так подсчитал Строкач — холодные капельки воды выступают на породе. Их только надо успеть слизнуть, потому что иначе они сольются в быструю маленькую струйку и упадут под ноги. А к своим ногам Строкач пока еще не мог дотянуться. Он мог только сгибаться, вытягивать шею вперед, но и то не очень сильно, потому что иначе стукался лбом о породу.

Строкач нагнулся еще раз, подальше вытянул шею и ощутил кончиком языка влагу. Он стал облизывать губы. Он несколько раз облизнул губы, и от этого во рту стало немного посвежее и появилась слюна.

— Послушай, — сказал Строкач Сытину, — ты почаще облизывай губы.

— Ты не беспокойся, — ответил Сытин, — я облизываюсь часто. Как кот.

— У тебя водица ничего?

— Самое вкусное на земле — вода.

— Нет. Пельмени.

— Обжора ты, парень.

— Какой же я обжора!

— Не спорь. Самый ты настоящий обжора. Только бы тебе пельмени и есть. — Он помолчал немного, а потом, усмехнувшись, сказал: — А знаешь, в Словакии пельмени очень вкусно готовят.

— Не вкусней наших-то, сибирских.

— Вкусней, — убежденно ответил Строкач и расстегнул ворот рубахи. Он вспотел после двух часов работы, пока пробивался к Антону. Гудели мышцы рук, и очень болела шея, оттого что была все это время в напряжении. Строкач расслабился и привалился спиной к породе. Он решил отдохнуть и подождать, когда перестанет болеть шея.

— Знаешь, почему я так говорю? — спросил Строкач.

— О чем?

— Да о пельменях!

— Каких пельменях?

— Ну, которые в Словакии делают...

— Откуда же мне знать...

— А я знаю. Я знаю, почему я так говорю. Нас туда забросили в сорок четвертом, когда восстание началось. Нас было двадцать пять. Нас выбросили с парашютами в горах. Я первым прыгал. Меня и отнесло черт-те куда. А кругом горы. И крикнуть нельзя: в траве проводов много всяких разноцветных было. А это значит, фрицы рядом. Куда уж тут кричать! Ты слышишь, Антон?

— Слышу, Никита...

— Ну вот... Бродил я, бродил и забрел в хутор. Маленький, в горах, наверное, только и бывают такие: один дом, пять сараев да колодец. Журавль называется, как и у нас, на Украине. Лег в траву, посмотреть думал, нет ли немца. А как лег, так и уснул. Проснулся — смотрю, рядом со мной женщина сидит. Молодая такая, толстая, красивая. Я ее, знаешь, и сейчас прямо всю помню. Она на меня смотрит и спрашивает: «Русский?» Я ответил: «Русский». Ты слышишь меня, Антон?

— Слышу, — ответил Сытин совсем тихо. Громко говорить ему становилось все труднее из-за того, что боль в ноге сделалась невыносимой.

— Антон! — крикнул Строкач. — Ты что молчишь?

— Я слушаю! Я все время слушаю! — ответил Сытин громче и вытер со лба испарину.

— Она меня в амбаре спрятала, — продолжал Строкач, — мужнину одежду дала, кормила, поила. Муж у нее украинец, она поэтому со мной говорить могла — он ее выучил. Смешно она по-нашему говорила. И улыбалась все. Хорошо, добро так улыбалась. Потом раз пришла и говорит: «Ваши тут рядом». А я спрашиваю: «Где?» А она говорит: «Рядом. Я отведу тебя ночью». Сказала так и легла в сено. Травинку на палец намотала и говорит: «Одна я. Мужа моего прошлым летом убили». А у меня жена, Люся, с пузом тогда ходила. Шестой месяц шел. На лице — пятна, пузо — огурцом, а глаза — чистые, красивые, будто у ребенка. Только у беременных такие глаза бывают. Вспомнил я Люсю, отошел в угол и говорю: «Красивая ты, только уходи лучше». Она травинку-то с пальца размотала, бросила ее, поднялась и говорит: «Я уйду, ты не думай. Только вы, мужики, войны начинаете, а нам, бабам, горе пить...» Отвела она меня ночью к партизанам. А я потом забыть ее не мог. Обидел ведь ее. Она ко мне со всей своей тоской, а я — гордый, как в книгах пишут. Узнали б немцы, что она меня у себя хоронила, — на первом суку б вздернули. А я, вишь ты, гордый. Вот и по сей день мучаюсь: никак для себя решить не могу... Ты слышишь, Антон?

Антон молчал.

— Ты чего, — спросил Строкач, — уснул, что ли?

Сытин молчал по-прежнему.

— Антон! — закричал Строкач.

И снова никто не отозвался.

Тогда Строкач схватил ломик и снова начал долбить породу, но теперь вдесятеро сильнее. Надо было как можно скорее пробиться вплотную к Сытину.

«Что же с ним? — со страхом думал Строкач. — Он ведь все время говорил со мной. А может, не хотел беспокоить? И Андрейка черт-те где...»

— Антон! — закричал Строкач что было силы. — Ответь же!

Никто не отвечал.

И Строкач снова начал долбить ломиком породу перед собой. Он работал без отдыха, он работал что было силы. Пот разъедал глаза. Дыхание стало свистящим, прерывистым. Когда в глазах появлялись зеленые круги, Строкач жмурился. Он что есть силы жмурился, чтобы заболели глаза. А когда в глазах начиналась резь, зеленые круги исчезали, и ему было легче работать.

Вдруг под ломиком что-то звякнуло. Строкач весь съежился. «Каска! — стремительно пронеслось в мозгу. — Каска Антона!»

— Антошка! — закричал Строкач срывающимся голосом. — Антон!

Он бросил ломик, вытянул руки вперед, ударился головой о какой-то выступ, разбил в кровь лоб и губы. Он уперся ладонями в то место, откуда пришел звук удара по металлу. Ладони уперлись не в кварц и не в каску Сытина. Ладони Строкача уперлись в золото. Он почувствовал это сразу. На всякий случай, чтобы убедиться, Строкач отковырял маленький кусочек, попробовал его на зуб и потом положил в карман спецовки.

— Золото, — сказал он самому себе тихо и снова позвал: — Антон!

И снова никто не отозвался.

«Что же они там, наверху? — в отчаянии подумал Строкач. — Что же они там?!»

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 16.57

— Иван Егорович, — сказала секретарша Надя, заглянув в кабинет к главному инженеру Аверьянову, — вы бы покушали...

Аверьянов, не снимая каски и спецовки, стоял около стола и перекладывал с места на место схемы рудника и диаграммы выполнения плана. Он только что поднялся с 218-го квершлага, где велись спасательные работы. «Что же мне сейчас делать?» — думал Аверьянов.

Начальник рудника вместе с парторгом, главным маркшейдером и геологом уехали еще днем в Читу, в совнархоз. Аверьянов остался один. И он, тридцатилетний главный инженер, один, сейчас, незамедлительно должен принять решение, самое правильное решение из двух возможных. Либо идти проходкой и пробиваться к пострадавшим только с помощью отбойных молотков, либо вести взрывработы. Первый путь должен был продолжаться дней восемь-девять, второй — два-три. Первый путь спокойный. Второй — рискованный. Очень рискованный. Но восемь дней без еды и без воды — это гибель для Строкача и его бригады. Если идти только отбойными молотками, — Строкач и его люди обречены. До конца обречены.

Если пройдут успешно взрывработы, — людей можно будет спасти. Но риск. Риск очень велик. Риск так велик, что Аверьянов вот уже пять минут кряду стоит около стола и перебирает схемы и диаграммы, хотя нужные ему схемы он уже положил в карман.

«Что же мне делать? — в который раз спрашивал он себя. — Спокойно откапывать, выполняя предписания? Или рисковать и идти со взрывами? Или вообще сейчас уже все пути абсолютно бессмысленны?»

В углу сидел старик Сытин, молча комкал свою кепку и неотрывно смотрел в спину главного инженера. На коленях и на руках пиджака у старика засохла грязь. Он так и не успел почиститься с тех пор, как прибежал сюда. Он падал несколько раз по дороге и поэтому сильно испачкался. Лицо у старика враз осунулось, глаза стали за эти часы совсем какими-то бесцветными. А левый глаз еще ко всему беспрерывно слезился.

— Слышите, Иван Егорыч, — повторила Надя, стоявшая по-прежнему на пороге кабинета, — вы бы перекусили. А то ведь всю ночь на ногах.

Не отрывая головы от бумаг, Аверьянов спросил:

— А что у нас есть?

— Чай с лимоном и яичница.

Аверьянов спросил Сытина:

— Яичню съешь, старикан?

— Не хочу. А ты что, завтракать собираешься, Иван Егорыч?

— Собираюсь.

— Может, потом бы позавтракал, а? Там ведь Антоша мается...

Аверьянов строго посмотрел на старика из-под очков и сказал:

— Я же разъяснил тебе: они живы и здоровы. Скоро их откопают.

Сытин зашмыгал носом и сказал коротко и тихо:

— Врешь.

Он помолчал, а потом, утерев слезившийся левый глаз, добавил:

— Ты, мил-душа, главный инженер, а я старик. Мой глаз против твоего зорче. — И совсем тихо попросил: — Ты уж не тяни душу, скажи от сердца: плохо?

Аверьянов снял очки, протер своими длинными, тонкими пальцами покрасневшие от бессонницы глаза и сердито сказал:

— Сейчас будем завтракать.

Потом он нажал кнопку звонка и сказал вошедшей Наде:

— Дайте нам яичницу, чаю с лимоном и хлеба.

Надя повернулась, чтобы сбежать вниз, в буфет, но столкнулась на пороге с Филимоновной, матерью Андрейки. Лицо у женщины было сосредоточенное и спокойное.

— Можно войти? — спросила Филимоновна.

— Заходите, — ответил Аверьянов, чего-то испугавшись.

— Я у вас посидеть хочу, Иван Егорович. Андрейка об вас много хорошего говорил.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Аверьянов, растерянно улыбнувшись. — Сейчас мы все втроем позавтракаем. А потом я спущусь в гору и сына вам доставлю.

— Вы мне так не говорите, Иван Егорович. У меня муж в шахте работал, в завале был. Так что мне так говорить не надо. И обманывать не надо меня.

Аверьянов отошел к окну. Он увидел на площади перед рудоуправлением горняков. Здесь стояли все работники рудника. Все стояли молча, с непокрытыми головами. Многие курили в кулак, будто на марше ночью во время войны.

Аверьянов обернулся к Филимоновне и сказал:

— Никто вас не обманывает, ясно?

И вышел из комнаты, прихватив со стола две каких-то бумаги.

Спустившись на 218-й квершлаг, он сказал начальнику горноспасателей Новикову:

— Леонид Петрович, вот схемы. Проглядите их, пожалуйста. Я думаю, взрывать можно.

— «Думаю» — для меня не резон, — ответил Новиков.

Аверьянов посмотрел на него, как-то жалко улыбнулся и сказал:

— Ну что же... Я приказываю, начинайте взрывработы.

Новиков закурил, внимательно посмотрел на Аверьянова и отдал приказ своим людям:

— Ко мне, товарищи!

И когда горноспасатели собрались вокруг него, Новиков сказал:

— Отдых десять минут!

Потом он взял из рук Аверьянова схемы и попросил:

— Разрешите? Я попробую прикинуть, что к чему. Не загубить бы нам людей, вот в чем штука вся...

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 17.01

«Если рано утром весной пройтись по городу, то не успеешь плевать через левое плечо, потому что все время дорогу будут перебегать кошки. Люся раз сказала: «Они как разведенные жены». Я помню, у какого-то американского писателя есть рассказ про кошку, которая сидела под дождем, и про женщину, которая смотрела на нее из окна гостиницы и плакала, потому что ей было жаль кошку, и еще, наверное, потому, что она совсем не любила своего мужа. И привыкла от безделья подолгу копаться в самой себе. Поэтому и плакала. А вообще женщина всегда выдумывает себе причину, чтобы поплакать. Особенно когда причин никаких нет и быть не может.

Мы стали часто ссориться с Люсей. Я люблю ее очень — это уж точно. И нашу Маришку очень люблю и Кольку. А особенно Люсю. Любая другая женщина кажется мне хуже ее. А мы все равно ссоримся. Она мне сказала: «Ты теперь знатный бригадир, о тебе пишут, тебе дают ордена, я теперь совсем даже не нужна тебе». Я удивился сначала. Я не смог ей ничего ответить. Что же ей отвечать? Я просто спросил: «Что ты такое говоришь, Люся?» Она ответила: «Ты стал грубым. Ты невнимателен ко мне, потому что тебе неинтересно. Я уже пять лет нигде не работаю из-за Маришки и Кольки. А в наше время не любят тех женщин, которые сидят дома. В наше время любят умных, работающих жен...»

Ну что мне было сказать? Что я люблю ее? Я это говорю каждый день. И каждую ночь, когда она рядом, когда я чувствую ее так, как чувствовал на Лозовой. А нам тогда было по восемнадцати лет. Это самое главное — любить женщину так, как любил ее в первый день. Я все так же хочу целовать ее губы, я хочу все так же быть с ней и чувствовать ее рядом, близко, совсем близко, как только можно. Она говорит, что я груб и невнимателен. Это ведь совсем неверно. Просто я раньше думал только о ней одной и еще о ребятишках. А теперь я думаю обо всех наших в бригаде. Я раньше так не думал о них, пока не начали свое дело ребята с Москвы-Сортировочной. Раньше мы просто работали и получали зарплату. А сейчас я должен знать, как соблюдает режим дня Андрейка. Я обязан знать это, потому что он здорово очень танцует... Я должен знать, как дела у Ермоленко, не балуется ли он с четвертиночкой по вечерам. Кому же знать об этом, как не мне, бригадиру? И поэтому приходится много думать, а когда много думаешь, тогда совсем мало говоришь. Когда думаешь, тогда надо молчать, потому что слова всегда мешают думать. Может быть, я не прав, черт его знает. Но ведь Люся должна понимать меня. Ведь если она будет понимать меня совсем, по-настоящему, тогда я еще больше буду благодарен ей за то, что она всегда и во всем со мной. А она ведь очень умная. Она никогда не говорила мне, как многие жены: «Куда ты уходишь? Что я буду делать дома? Почему ты идешь один?» Она понимает, что у меня есть друзья, что у нас есть свои, мужские, разговоры — в шалаше в субботу, во времена осеннего перелета уток или в хмурый летний день, когда особенно хорошо берет окунь в озере. И я всегда был очень горд тем, что она верила мне, когда я уходил, не оправдываясь унизительно, не испрашивая разрешения, не докладывая, куда ухожу, на сколько времени и зачем. А сейчас мы стали часто ссориться. Она все время говорит, что я груб. А я не груб. Я очень устаю. Но я люблю ее по-прежнему, а может быть, даже и больше. Даже наверняка больше, чем раньше...»

Строкач сидел рядом с Сытиным и думал о Люсе. Сытин спал, положив голову на плечо Строкачу. Во сне он часто стонал.

Перед тем, как снова взяться за ломик, чтобы пробиваться дальше к Андрейке, Строкач тихо сказал:

— Когда нас откопают, я скажу ей все, что сейчас передумал.

И он взял ломик и ударил по породе. И снова стал считать удары:

— 2811! 2812! 2813!

Сытин проснулся и спросил:

— Ты как, Никита?

— Хорошо.

— Поспал?

— Поспал.

— Я что-то плохо выспался.

— Почему?

— Не знаю. Просто никак не мог уснуть.

— А нога не болит?

— Нет. Сейчас почти совсем не болит.

— Ну и то хорошо. Я поработаю малость, а потом ты снова у меня прикорнешь — может, получится вздремнуть по-хорошему...

Строкач ударил ломиком по породе и подумал: «Нет, все-таки я ничего не скажу Люсе. Это может обидеть ее. Пусть лучше она сама все поймет. А ей нужно все понять. Мы теперь в таком возрасте, когда нужно все понимать. И не только для нас с ней. Она должна понять для Маришки и Кольки. А это очень важно, важней всего на свете!»

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 17.07

Начальник спасателей Новиков был человеком пунктуальным. Именно поэтому Аверьянову он казался медлительным, равнодушным и каким-то твердолобым. Вообще пунктуальные люди казались главному инженеру равнодушными копушами, которые никогда и ничего не могут толком сделать.

Аверьянов несколько раз смотрел на часы, стараясь хотя бы этим показать Новикову, как много времени уже прошло. Но тот сидел и спокойно курил, разглядывая при этом пепел.

Наконец, не выдержав, Аверьянов сказал:

— Леонид Петрович, время вышло.

Новиков покачал головой, осторожно стряхнул пепел и ответил:

— Только восемь минут прошло. А я дал людям на отдых десять. Разве за восемь минут отдохнешь?

— А за десять?

Новиков убежденно ответил:

— Еще как! Медицина точно утверждает. Вы, между прочим, как-нибудь попробуйте. Присядьте, расслабьтесь и по часам засеките. Десять минут пройдет — вы весь обновленный будете.

Аверьянов слушал Новикова, не глядя на него и все более раздражаясь. Потом он сказал:

— Слушайте, у вас все-таки сердце есть?

Новиков затушил сигарету, хмыкнул себе под нос и ответил:

— Медицина утверждает, что без сердца люди не могут жить. — Он поднялся, застегнул спецовку и спросил: — Вы меня простите, товарищ главный инженер, а вам завалы когда-нибудь приходилось раскапывать?

— Нет, не приходилось.

— А я девяносто шесть человек откопал. Ясно?

Аверьянов посмотрел на Новикова и сказал:

— Простите меня.

Тот, помолчав, ответил:

— Ничего. Это все ерунда.

После десятиминутного отдыха Новиков сказал спасателям:

— Товарищи, тут штука вот какая... Если нам к пострадавшим пробиваться молотками, суток семь пройдет, не меньше. А может, и больше. Здесь порода монолитная, ее молотками не очень-то пройдешь. Так вот, главный инженер предлагает отпаливать породу. Полегоньку, не спеша, по-умному, как говорится. Хотя это вам и без меня прекрасно все известно. Теперь так: я думаю, перед тем как начнем палить, надо бы провести три небольшие штольни, чтоб развернуться фронтом пошире. Итак, начинайте подготовку к взрывработам. Ясно?

— Ясно, — ответили спасатели.

— Теперь у меня к вам просьба, Иван Егорыч, — обернувшись к Аверьянову, сказал Новиков. — Давайте ваших самых лучших проходчиков. Им карты в руки — бить штольни.

Аверьянов бросился к клети. Он поднялся наверх, вышел на площадь перед рудоуправлением, и его сразу же окружили горняки. Аверьянов заставил себя улыбнуться и сказал:

— Значит, вот какие дела, товарищи... Сейчас мне нужны Пустовалов, Фоменко и потом этот новенький, рыжий такой, здоровенный...

— Гордейчик! — сразу же подсказали Аверьянову.

— Он, точно. И пусть эти товарищи подберут себе помощников по вкусу: надо срочно пройти три штольни.

Первым к Аверьянову пробился Гордейчик — рыжий огромный детина — с двумя помощниками, едва доходившими ему до плеча.

— Мы тут, — сказал Гордейчик девичьим голосом и покраснел.

— Хорошо. Давайте вниз.

— Молотки там есть?

— Там все есть.

— Пошли, титаны! — скомандовал Гордейчик и тяжело побежал к рудоуправлению.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 20.26

«Как там Петухов? Успел он спуститься в квершлаг или его тоже завалило? — думал Строкач. — Может быть, я зря прогнал его. Ведь я боялся за Антона. Если бы узнал Антон, он бы рассвирепел».

Строкач вспомнил лицо Петухова, когда тот спускался в колодец. У него было жалкое лицо. Жалкое, но все-таки очень злое.

«Конечно, злое. А что ж, добрым оно должно было быть? Ведь я ударил его. Все молодые злятся, когда их бьют, даже если за дело. А я все ж не должен был прогонять его. Надо было оставить его, а потом взять как следует в оборот. Конечно, противно, когда он весь трясся из-за того, что нашел самородок. Откуда это в молодом парне? И все же я плохо сделал, что прогнал его. Когда нас откопают, я разыщу его и верну в бригаду. Он молодой, его переделать можно».

Строкач услыхал, как вздохнул Антон. Он вздохнул тяжело.

«Умница какой парень! — подумал о нем Строкач, продолжая размеренно долбить ломиком породу. — И добрый очень. Добрый и умный. Самое хорошее сочетание в человеке. С таким сочетанием или очень счастливыми бывают, или несчастными. Антон счастливый: его все любят. Если б не он, пил бы Ермоленко по-прежнему. А он Ермоленко стал на рыбалку с собой брать, в клуб с собой водить, тот и отвык от четвертинки. Вот уж год, как не пьет. И всё Антон. Как там Ермоленко? Неужели завалило? Он один. И Петухов один. Им там каково, если завалило... Нам с Антоном что! Вдвоем все нипочем. А как он там один? И Петухова я зря прогнал. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Я не отмерил, а резанул. Это я плохо сделал. Но он в безопасности, он все же успел добраться до квершлага. Ничего. Я его разыщу потом и верну к нам в бригаду. Только б он с Ермоленко выбрался из колодца...»

— Никита, — негромко позвал Сытин, — может, я тебя подменю?

— Погоди, придет время — подменишь.

— Слушай, — спросил Антон еще тише, — как думаешь, Ермоленко выбрался?

— Думаю, да.

— А как Андрейка? Думаешь, ничего? В порядке?

— Думаю, в порядке, — ответил Строкач, продолжая работать. — Думаю, в полном порядке.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 21 час.

Андрейка подумал о Марье Петровне, и у него затряслись губы. Она должна была ждать его сегодня в семь часов на площади. «Она теперь не простит мне, — подумал Андрейка, — ни за что».

Эта мысль была такой страшной, что его даже на минуту перестала мучить жажда.

«Скажешь, что в завале сидел, — засмеет ведь, — думал Андрейка. — В завале только дураки сидят. А я и не сижу даже. Я стою, как столб какой. И пить нечего».

Как только Андрейка подумал о воде, так сразу же в уши застучало это проклятое «Кап! Кап! Кап!».

— Кап! Кап! Кап!

И вдруг он услышал другой звук. Он услышал:

— Хап! Хап! Хап!

Андрейка замер. От этого еще сильнее задрожали колени. Он постарался расслабить колени, но не смог: сразу же начало сводить икры.

— Кап!

— Хап!

«Бьют! Точно, бьют! Может, успею? Тогда она не осердится. Хотя какое там! Чумазым-то не пойдешь, а помыться не успею все равно. А может, и не бьют вовсе?»

Андрейка снова прислушался. Нет, раньше этого «хап» не было.

«Не может быть! Рано еще. А она пусть тогда катится к черту, если не поймет. Не могут меня еще откопать. Рано».

В школе, перед тем как идти отвечать, Андрейка всегда убеждал себя, что наверняка «схватит пару». Он в глубине души был твердо уверен, что получит не меньше четверки, но все равно заставлял себя думать: «Пара обеспечена. Теперь мать вопить будет!»

Так и сейчас. Он верил, что его откапывают, что это далекое «Хап! Хап!» — удары лома, но он все-таки старался думать, что это ерунда, еще рано, не может быть, чтобы его так быстро откопали. Он боялся поверить, что его уже откапывают, хотя ему очень хотелось в это верить.

Андрейка вспомнил, как в ресторане один дядька, пьяный и добрый, говорил: «Болезнь нашей молодежи — это боязнь всякой веры».

Тогда Андрейка смеялся и кивал головой: ему хотелось быть галантным перед Марьей Петровной. А сейчас, вспомнив эти слова толстого пьяного человека, он вдруг понял их смысл. И Андрейка, жестоко ощерившись, прошептал:

— Вот ведь гад!

И он перестал заставлять себя выдумывать всякие отговорки. «Это меня откапывают», — решил он и громко закричал:

— А-а!

И сразу же сквозь толщу породы до него донеслось еле слышное, но такое же радостное:

— А-а-а!

— А-а! — завопил Андрейка что было сил.

Ему уже не так хотелось пить. Какое там пить! Ведь рядом люди! А какая может быть жажда, если рядом люди?! Напиться можно будет совсем скоро, наверху!

— На площади, — прошептал Андрейка. — Я напьюсь на площади. Там газировка хорошая, лимонная. Больше такой нигде нет. Ее, говорят, газировщик Арон на Таежной улице сам делает. А может, еще время не пришло ей идти на площадь? Черт, в самом деле, сколько я тут простоял? Может, она еще и не думала идти на площадь?

И Андрейка теперь уже просто из баловства закричал:

— Па-де-де! Жмите скорей там! У меня ноги трясутся!

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 23.15

У Гордейчика, когда он налегал всем телом на отбойный молоток, сразу же начинали трястись продольные мышцы спины. Он был весь мокрый от работы, и поэтому на спине тугие, набухшие мышцы вырисовывались особенно четко. Когда Гордейчик опускал молоток, чтобы дать возможность своим помощникам отбросить породу из-под ног, его огромное тело обмякало и словно бы уменьшалось в размерах. Пока его помощники выгребали лопатами породу, Гордейчик закрывал глаза и садился на корточки. Как только помощники кончали работу, Гордейчик поднимался рывком, словно боксер. В это короткое мгновение подъема он снова весь преображался: тело его становилось собранным, сильным и поджарым. А мышцы на спине вздувались и начинали подрагивать уже перед тем, как он упирался плечом в рукоять отбойного молотка.

Чем дальше Гордейчик проходил штольню, тем сильнее у него набухали мышцы на спине и тем чаще он плевал себе на ладони, чтобы не так болели бугорки от непрерывного соприкосновения с металлом, скользким и тяжелым. Ручка отбойного молотка кажется скользкой и тяжелой во время работы из-за беспрерывной вибрации.

Гордейчик работал на износ — отказавшись от смены, без отдыха, — и поэтому бугорки на ладони затвердевали все больше и все больше болели надсадной, тягучей болью.

Начальник спасателей Новиков заполз в штольню Гордейчика, чтобы осмотреть срез осевших пород. Он сделал для себя пометки в блокноте и занес эти пометки в схему, которую ему дал Аверьянов. Он хотел было вернуться в квершлаг, но, взглянув на Гордейчика, невольно залюбовался его работой. Чтобы удобнее смотреть, Новиков лег на живот и, подперев голову кулаками, несколько минут кряду наблюдал, как работает Гордейчик. Потом, осторожно пятясь задом, он выполз из штольни, разыскал Аверьянова, который изучал срез пород в двух других штольнях, отозвал его в сторонку и сказал:

— Послушайте, Иван Егорович, хотите посмотреть настоящую работу?

Аверьянов поначалу не понял его, а потом, рассердившись, ответил:

— Спасибо, мне не до созерцания!

— Да вы не гневайтесь. Там не просто работа — там черт-те какая работа! Надо бы Гордейчику вашему водки немного дать, а то на исходе парень.

— Сколько он прошел?

— А ваши сколько?

— Очень много: по три с половиной метра.

— Ну, а Гордейчик прошел пять с половиной.

Аверьянов почесал нос, посмотрел на Новикова и заметил:

— Леонид Николаевич, а я не знал, что вы гиперболист.

— Я спасатель. Люди моей профессии не могут быть гиперболистами. А водки парню уж, пожалуйста, пошлите: он себя не щадит совсем, на износ жмет.

— Это вы серьезно?

— Совершенно.

— Ну а где ее взять?

— В магазине «Гастроном».

— Уже поздно. Все магазины закрыты.

Новиков посмотрел на часы и сказал:

— Да. Вы правы. Уже поздно.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 2.40

Строкач, Сытин и Андрейка сидели теперь все вместе, тесно прижавшись друг к другу. Строкач осторожно выдолбил породу вокруг ноги Сытина и теперь вдвоем с Андрейкой перетягивал распухшую икру Антона двумя связанными ремнями.

Андрейка то и дело начинал смеяться. С бригадиром и Сытиным совсем не было страшно, не надо было думать о Марье Петровне, и жажда прошла, потому что Строкач научил, как нужно слизывать воду с породы.

Теперь совсем не страшно еще и потому, что видно друг друга: Строкач разрешил на минуту зажечь карбидку, пока шла перевязка сытинской ноги.

Когда Андрейка в первый раз зажег карбидку, Строкач и Сытин долго не могли открыть глаз: от света веки сделались тяжелыми, а глазные яблоки стали очень сильно чесаться, и покатились слезы.

Андрейка тогда тоже смеялся, а Строкач и Сытин смеяться не могли, потому что ужасно резало глаза и по щекам катились слезы. Они не смеялись, а только вертели головами, словно филины, и все время хмыкали себе под нос какие-то удивительно одинаковые слова.

Глаза привыкали к свету постепенно, а когда наконец привыкли, то Строкач заметил, что зрение его стало много зорче, чем раньше. Он теперь замечал крохотные, совсем незаметные вещи. Нет, не вещи даже, а просто штрихи, на которые раньше никогда бы не обратил внимания. Хотя раньше он не обращал внимания, потому что просто-напросто не обладал таким острым зрением, как сейчас.

— Я раньше не понимал, — сказал Строкач, попросив Андрейку затушить карбидную лампу, — почему все слепые такие гордые люди.

Он снова начал долбить ломиком породу и продолжал рассказывать:

— Я просто даже удивился, когда узнал, какие они гордые. И только теперь понял, почему они такие гордые.

— Они обыкновенные, — сказал Сытин, — такие же, как и все.

— Не знаешь — не говори. Я одного ученого видел, в Москве, когда в университет ездил, на заочный поступать. Он рядом за столом сидел, в столовой. Там у них на Моховой улице столовая есть. Я там обедал, и он рядом со мной сидел. Сидит, на меня уставился и расспрашивает: откуда я, как работа на руднике, туда, понял, сюда... Глазищи у него голубые, раскрыты широко и блестят, будто он двести граммов водки выпил. Меня выспрашивает, поверх моей головы смотрит, а сам ложкой по тарелке осторожно водит, мясо ищет. А суп набирает, как мой Колька, — будто озорничает. Потом второе нам принесли. Он невзначай по тарелке вилкой шарит, картошки кусок нащупает, мяса кусочек осторожно подцепит и ко рту быстро несет. Только смотрю, раза два картошкой он себе по носу попал. Я засмеялся и говорю: «Вы на еду смотрите, я вам после про себя расскажу». Он вспыхнул весь и замолчал. Потом поднялся и пошел, а сам на столы налетает. Я тогда подумал: «Вот, даже в университете эту водку пьют». А потом узнал, что он слепой, этот человек-то. Большой ученый — и слепой от рождения. А все время с молодежью. Как тут быть слепому, а? Он понимает, что ему хуже всех на земле, ну и боится свою боль показать. Вот и подделывается под зрячего.

— Это ты к чему? — спросил Сытин.

— Да так... Просто вспомнил. От радости, наверно.

— Какой радости?

— Какой, какой! — передразнил его Строкач. — От радости, что вижу, вот какой! Оттого, что карбидка у нас есть, понял?

— Как сейчас, интересно, тяга? — вдруг подумал вслух Сытин. – И потом сегодня наши с благовещенскими в футбол должны были играть. И голуби некормленые, черт! И снасти я не развесил просушить.

Строкач вдруг засмеялся.

— Ты чего? — удивился Сытин.

— Ничего... — сказал, смеясь, Строкач, — ты просто, как женщина!

— Что?!

— У нас в батальоне переводчица была, — по-прежнему смеясь, начал рассказывать Строкач, — старушка хорошая, умная. Учительницей до войны работала. Так вот она вроде тебя говорила. Начнешь с ней говорить — все верно вроде, а понять ничего не поймешь.

— Это я сейчас не понимаю ничего, — сказал Сытин, — ты объяснил бы...

— Ну, вот начнешь с ней говорить о книгах. «Ах, Островский! Чудесный писатель. Весь Малый театр на нем держится. У меня в Малом театре приятельница работала, Марья Михайловна. У нее дети были — Сережа и Миша. Сережа теперь в Заполярье. Там холодно. Интересно, там можно вырастить цветы? У меня до войны в доме была китайская роза. Красная такая. Таких красок сейчас нет. Вы знаете, красный цвет очень любил один мой знакомый художник. Он умер от туберкулеза. Какая ужасная болезнь! Жаль, сейчас не работают легочные дома отдыха. Интересно, сколько после войны будут стоить путевки в санаторий?»

Строкач не смог договорить: и он сам и Андрейка с Антоном дружно грохнули со смеху.

Строкач отсмеялся, вытер со лба пот и подумал: «Ребята здорово держатся. Просто чудо, как держатся мои ребята».

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7.25

Новиков поджег бикфордов шнур и отбежал в укрытие. Всегда перед тем, как должен был произойти взрыв, Новиков не мог совладать с волнением. Он провел не одну сотню взрывов, но каждый раз, поджигая бикфордов шнур, волновался до дрожи в коленях и каждый раз ничего не мог поделать с собой.

Внешне, правда, никто бы и не заметил его волнения. Как обычно, он был нетороплив и хмур. Только очень близкие Новикову люди, проработавшие с ним в спасательной службе пятнадцать лет, могли заметить, как у начальника начинали подрагивать уголки глаз и правую бровь временами стягивало к переносью. А сразу после взрыва Новиков садился: это у него вошло в привычку с сорок пятого года, когда двух людей, стоявших рядом с ним в донбасской шахте 18-бис, которую восстанавливали после немцев, убило кусками породы, а самого Новикова так ударило в поддых, что он сел и потерял сознание. С тех пор он каждый раз после взрыва садился на корточки и никак не мог отучиться от этой привычки. Он понимал, как это было смешно для посторонних: здоровенный дядька, начальник горноспасателей, приседает после взрыва, словно новичок на фронте. И поэтому, стоя в укрытии рядом с Гордейчиком, Новикову захотелось обязательно сразу же после взрыва рассказать этому замечательному проходчику о том, почему он садится после взрыва, и даже — в подтверждение — показать восемь орденов: три за фронт и пять за горноспасательские работы.

И действительно, сразу же после того, как в штольне гулко ухнул взрыв, Новиков присел, а Гордейчик, стоявший рядом, от внезапности расхохотался. Новиков услышал, как Гордейчик расхохотался в тот самый миг, когда из штольни, где произошел взрыв, после глухого шума осыпающейся породы донесся нечеловеческий страшный вопль.

Никто еще толком ничего не понял, а Новиков, будто подброшенный с земли пружиной, уже несся к штольне. Он бежал на этот страшный вопль, спотыкаясь о куски породы, а острый луч фонаря, укрепленного у него на каске, метался по зловещим зубчатым стенам штольни веселым солнечным зайчиком.

Когда штольня сузилась, Новиков стал на корточки и пополз среди кусков породы, пахнущей паленым. Он полз на вопль, который становился все страшней и явственней.

Внезапно вопль замер. Новиков остановился и сразу же почувствовал сзади чье-то осторожное прикосновение. Обернувшись, он увидел Аверьянова. Главный инженер был весь белый, и глаза под очками стали совсем круглыми от ужаса. И Новиков, и Аверьянов, и Гордейчик, и горноспасатели, и проходчики — все, слыхавшие взрыв и вопль, сейчас думали только об одном: «Неужели взорвало людей?»

— Не может быть, — хрипло сказал Аверьянов, — обвал случился за час до пересменка.

— Тогда кто же кри...

— О-о-о-о! — снова донеслось из штольни.

Аверьянов почувствовал во всем теле слабость и закрыл глаза. Ему почудилось, будто это был голос Строкача, Никиты Строкача, его друга. А он сам отдал приказ Новикову взрывать породу, чтобы скорей освободить Строкача и его ребят, а на самом деле убил их. Он, Аверьянов, главный инженер. Он, Аверьянов, убийца! Он погубил людей, замечательных людей, таких людей, каких больше нет на белом свете! Он, Аверьянов, негодяй, погубил их! И нет ему пощады!

Аверьянов снял очки, зачем-то протер их, близоруко сощурился, посмотрел на Новикова и сказал:

— Я, пожалуй, пойду.

— Куда?

— Ну, заявлю куда-нибудь.

— Не будьте тюфяком, главный инженер! — зло прошептал Новиков. — Ваши люди услышат, позорище какое!

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11.17

Андрейка и Строкач работали попеременно, пробиваясь к колодцу, по которому шла лестница, соединявшая блок с 218-м квершлагом. Строкач думал, что колодец не могло весь завалить, а если и завалило, так только мелкими кусками, а это, в общем-то, и не так страшно.

Строкач прислушался к тому, как работал ломиком Андрейка, и сказал:

— Ты спокойней бей, а то измотаешься быстро.

— Скорей бы к колодцу.

— Тут уж недолго.

— А мне кажется, половины еще нет.

— Нет, совсем немного осталось.

— Может, включим карбидку, посмотрим?

— Не надо, — быстро ответил Строкач, — сейчас не надо.

— Почему?

— Не надо. И так карбида осталось совсем немного. Свет нам еще понадобится. А сейчас не надо. Я же говорю: до колодца осталось метров семь, не больше.

— Врешь, Никита, — тихо сказал Сытин, — зачем ты говоришь неправду? До колодца еще очень много. Мы прошли метра два с половиной, а надо пройти пятнадцать.

Сытин говорил медленно. Ему с каждым часом становилось все хуже. Нога распухла и беспрерывно кровоточила. Сытин уже шесть раз терял сознание. Строкач приводил его в чувство тем, что сильно бил двумя пальцами по щекам, дул в нос и потом тер ладонями виски.

Каждый раз, как только Сытин терял сознание, Андрейка начинал работать еще лихорадочнее. Он задыхался и что-то бормотал себе под нос, а это очень сердило Строкача.

— Работай спокойно, — каждый раз, когда Сытину делалось плохо, говорил Строкач. — Не нервничай! Разве можно сейчас нервничать?

И Андрейка переставал бормотать себе под нос и работать начинал спокойнее и медленнее.

Но сейчас, когда Сытин сказал, что до спасительного колодца еще очень далеко, Андрейка совсем перестал долбить ломиком породу.

— Что ты говоришь глупости?! — сказал Строкач и больно ударил Сытина пальцами в ребра. — Что ты говоришь такое? Осталось совсем немного.

Сытин долго молчал, а потом спросил:

— Андрейка, ты что, испугался?

— Я не испугался.

— А я думал, ты испугался, когда я сказал, что еще далеко до колодца. Еще очень до колодца далеко, это я тебе точно говорю.

«У Антона нет детей, — подумал Строкач, — поэтому он может так поступать с Андрейкой. И он прав. А я не был прав, когда хотел обмануть парня. Но я отец. А все отцы одинаковы. Они все хотят, чтобы их дети не знали ничего плохого. А это, конечно, неправильно. Мы сами создаем неравенство: для нас, отцов, все труднее, а для них, детей, все легче. Все самое легкое. А потом дети говорят нам: «Вы лгуны. Все, что вы говорили, на самом деле не так. Все куда трудней и сложней». И они правы, когда так говорят. Ведь мы не приучили их к тому, что и трудности и сложности — все это прекрасно и важно, все это создает человека».

— Никита Павлович, — спросил Андрейка, — вон Антон говорит, что еще очень далеко до колодца.

Строкач ответил:

— Возьми карбидку, запали ее и посмотри сам. Пожалуй, Антон прав. Я, по-видимому, ошибся. Так что лучше возьми карбидку и посмотри сам.

Андрейка достал спичечный коробок, вздохнул, повертел его в руках, потом спрятал в карман и снова начал работать, так и не запалив карбидки. Он работал размеренно, не спеша и не задыхаясь.

— Антон, — окликнул Сытина Строкач, — тебе давно пора жениться и родить детей. Они у тебя вырастут очень хорошими людьми.

— Никита Павлович, — спросил Андрейка, работая, — а вдруг 218-й квершлаг завалило?

Если 218-й квершлаг действительно засыпан, тогда все. Тогда помощи вообще ждать неоткуда. Это понимал Строкач, это понимал Сытин, это сейчас только понял Андрейка. Сытин и Строкач ни разу не говорили об этом друг с другом. Андрейка, как только подумал, так сразу же спросил.

— Может быть, и завалило, — ответил Строкач, — хотя, в общем-то, не думаю. Ну, а если завалило, тогда что? Петь молитвы? Или как ты предлагаешь?

Сытин откашлялся и сказал:

— Это еще не безвыходное положение. Безвыходное положение было у моего старикана, когда его хотели снять с егерской работы.

— Это когда инспектор в патроны сыпал порох стаканами?

— Нет. То — другое. А этот случай старик никому не рассказывает. Тогда у него действительно безвыходное положение было. Понимаешь, приставал к нему один инспектор, — это давно было, еще лет пятнадцать назад. Ну и устроил начальника под субботу: знал, чем старика пронять. Начальник сердитый. «Охотиться, — говорит, — хочу. Слыхал я, что ты в своем озере всю утку повыбивал». А утки как на грех нет. Не будет охоты — погонят с егерей. Вот где безвыходное положение! Тут взял мой старик, отвел начальника в шалаш и по зорьке всех своих подсадных уток с другого конца озера-то и выпустил. Они, дуры, знают куда плыть — все к шалашу гонят. Начальник их восемь штук как одну перелупцевал. А одна, самая старая подсадуха, прямиком к берегу прет, никак начальник в нее попасть не может. А она на берег вышла, отряхнулась — и в шалаш идет к нему, к начальнику. У того ружье в руках затанцевало. Сначала он растерялся, а потом понял, что к чему. А как понял, так сказал старику: «Глупый ты дурак. Что я, барин, чтоб меня бояться?» Уехал, а назавтра две сотни прислал, чтоб старик купил новых подсадных. Ясно? Вот безвыходное положение: утки нет, а утку подай — и то люди выходили!

Строкач сказал:

— Хороший у тебя старикан.

— Никита Павлович, — спросил Андрейка, — а вы кино про Свердлова помните?

— Нет.

— Я помню, — сказал Сытин.

— Помнишь, Антон, там Свердлов стихи говорит?

— Помню. Рыцарские стихи, хорошие.

— Я их помню с начала. Прочесть?

И, не дожидаясь ответа, Андрейка стал читать:

Через лес широкий,

Зеленью одетый,

Всадник быстро скачет,

Бешено несется.

Строкач подвинулся к Андрейке, взял у него с колен ломик и начал долбить породу. Андрейка продолжал читать стихи, но теперь уже громко, во весь голос, потому что Строкач бил породу что есть силы, нахмурившись и сжав зубы.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11.47

Кричал страшным голосом Толик Петухов.

После взрыва его вместе с породой снесло вниз и сильно оглушило. Поэтому он продолжал кричать и после того, как его откопали и вытащили на 218-й квершлаг.

— Где люди? — спросил его Аверьянов. — Где остальные люди? Они в блоке?

Толик ничего не отвечал, потому что его била дрожь. Он мотал головой, заикался и смотрел на всех огромными глазами, в которых застыл ужас.

— Где люди?! — закричал Аверьянов. — Ты можешь ответить, где остальные?!

Толик поднял глаза вверх и пробормотал:

— Т-т-там!..

— Где «там»? В блоке? Или они тоже лезли вниз по колодцу?

— Н-н-не з-знаю...

— Как не знаешь?! Ты не можешь не знать!

Сейчас решалось все. Если Петухов объяснит, где люди — остались ли они в блоке или спускались по колодцу, — тогда в зависимости от его ответа можно будет безопасно и втройне быстро продолжать спасательные работы.

Петухов не может не знать, где остальные, сейчас он расскажет, где они, что там случилось, — и все станет ясным.

Аверьянов повторил:

— Ну, говори, от тебя все сейчас зависит!

Толик замотал головой и сказал:

— Ч-ч-ч-естно, не з-з-знаю!..

В глазах у Толика постепенно что-то теплело. Это было видно по зрачкам. Когда его откопали, зрачков в глазах вообще не было. Были пустые глаза, без зрачков. А теперь в глазах появились зрачки, и поэтому с ним теперь было не так страшно разговаривать.

Аверьянов закурил и, заставив себя улыбнуться, спросил:

— Ну, давай, объясни, дружище, как там все было и где люди?

Толик повторил, по-прежнему заикаясь:

— Ч-честно, не знаю...

— Он еще не отошел, — сказал Гордейчик, — все еще трясется. Я когда начал его откапывать, так тоже весь трясся. Руки трясутся, молоток трясется — страх! Потом смотрю: порода тоже трясется. У меня аж в глазах помутнело. А пригляделся — это подошва его сапога трясется.

Аверьянов нахмурился и снова спросил Толика:

— Ну, давай, дружище, рассказывай. Без тебя мы взрывных работ вести не можем, понимаешь? Боимся. Людей боимся погубить. А идти проходкой — мы их голодом заморим. Погибнут люди, пойми. Ну, я прошу, возьми себя в руки.

— Честно, не знаю, — в третий раз ответил Толик, но теперь уже не заикаясь. Он ответил, не глядя на людей, опустив голову.

— Отправьте его на медпункт, — сказал Аверьянов и, глядя вслед уходившему Толику, недоуменно пожал плечами...

Ермоленко откопали совершенно случайно. Новиков решил для страховки пройти еще метров пять штольней. Он надеялся найти пустоту в колодце, ведшем в блок. Ему казалось, что весь тридцатиметровый колодец не мог быть завален. То же самое казалось и Аверьянову. Поэтому, не сговариваясь, они пришли к одному решению.

И после первого часа работы опять тот же Гордейчик откопал Ермоленко. Он был весь изранен. Он не мог двигаться. Лицо у Ермоленко было разбито, и поэтому он с трудом разлеплял губы, которые теперь стали толстыми и по-африкански вывороченными вперед.

— Они все в блоке, — хрипло сказал Ермоленко, — взрывайте спокойно. Меня... Строкач следом... за Петухом... сукиным сыном... послал. Золото унести. Где... золото?

Аверьянов показал Ермоленко самородки: их нашли сразу же, как только откопали самого Ермоленко. Увидев золото, Ермоленко успокоенно закрыл глаза. Но когда его положили на носилки и понесли в клеть, он заплакал и сказал:

— Если... унесете, подохну враз. С ребятами... вместе уйду. Иначе не выносите... Такое у меня... к вам... завещание...

— Ты не болтай! — рассердился Новиков. — Заладил свое «завещание», как старый попугай!

Новиков и Ермоленко были друзьями, и поэтому Новиков мог так грубо кричать. Так можно между друзьями. Иногда это помогает больше, чем ласка. Но сейчас не помогло. Ермоленко увидел, что его все же несут к клети, чтобы поднять наверх. Тогда он перевалился на бок и съехал с носилок. Он упал на рельсы, положенные вдоль по квершлагу, и сказал тихим, злым голосом:

— Без ребят... не уйду. Пусть врач... спустится, если надо... ноги не... отымутся. А обделается со страху, подмоется, воды много... в руднике.

Аверьянов переглянулся с Новиковым и сказал:

— Пусть кто-нибудь сходит и приведет сюда врача. И давайте сразу же начнем взрывработы.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11.48

— Есть страсть как хочется, — сказал Андрейка.

— Тебе не поесть — одна польза, — улыбнулся Строкач.

А Сытин добавил:

— Ходули легче будут двигаться. Знаешь, китайцы как говорят? Завтрак сам съешь, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу.

— Враг врагом, а в брюхе у меня что-то сильно трясется, — вздохнул Андрейка.

— Ну вас к черту с вашей едой, — зевнув, сказал Строкач, — я поспать хочу хоть полчаса. Твоя очередь сейчас долбить, Андрей.

Когда Строкач отполз в сторону, Андрейка спросил:

— Антон, а тебе хочется есть?

— Совсем не хочется.

— Это из-за ноги. Всем больным не хочется есть.

— Не всем.

— Значит, тебе хочется есть?

— Да нет же! Я говорю: не всем больным. Есть такие, которым только подавай.

— Нет таких больных.

— Много ты знаешь! У меня дружок был, Ленька Басин такой. Он сейчас чертежник. Так он в ящике под вагоном из Москвы в Омск ехал. Его там заперли, когда он спал. Без злобы, не знал никто, что там парнишка едет. Он там пять суток не ел и заболел. Как потом увидит еду, так скорей в рот тянет.

— Какой же он больной? — засмеялся Андрейка. — Просто голодный.

— Ну да, голодный! Он так три месяца болел. Его гипнотизер вылечил. К нам гипнотизер один приезжал, он его и заговорил.

— Не может быть!

— Ну тебя к черту! Не веришь, так не расспрашивай! Дай-ка мне лучше ломик. А то я как черт какой, сижу без дела. Так и свихнуться недолго.

— Не дам я тебе ломика.

— Что?

— Не дам я ломика. Плохо тебе снова будет, — сказал Андрейка и слизнул с породы каплю воды.

— Дай мне ломик, — тихо повторил Сытин, — я знаю, что для меня хорошо, а что плохо.

— Строкач заругает, когда проснется.

— Не заругает.

— Заругает.

— Не спорь!

Вдруг где-то под ногами гулко ухнуло и сверху посыпалась порода.

— Я не заругаю! — весело крикнул Строкач. — Дай ему ломик, Андрейка. Слышите, нас отпаливают, ребята!

Андрейка радостно закричал:

— Па-де-де! Теперь скоро!

Вдруг Сытин принюхался и сказал:

— Тише ты! Никита, слышишь, гарью несет, голова кружится...

Строкач сделал два глубоких вдоха и сразу же почувствовал, как сильно закружилась голова. И еще он почувствовал дурноту.

— Пожар! — медленно и тихо сказал Строкач. — У кого самоспасатель, ребята?

— У меня нет, — ответил Сытин.

У самого Строкача самоспасатель сбило с пояса при обвале.

— У меня есть, — сказал Андрейка и ощупал всего себя, как во сне, — только не знаю, исправный ли он...

ПОНЕДЕЛЬНИК, 12.40

Сначала загорелся трансформатор около площадки, где останавливалась клеть. Трансформатор загорелся из-за того, что в масло попала вода. Пламя перекинулось на кабель, и удушливый дым, стелясь по рельсам квершлага, медленно пополз на спасателей и на проходчиков.

Первым пожар почувствовал Новиков. Он почувствовал пожар сразу же после взрыва. Взрыв прошел очень удачно, отвалило огромные куски породы и открыло доступ в колодец, по которому можно было без особого труда пройти к Строкачу и его людям. Новиков залез в колодец — осмотреть, как удобнее идти вверх, к людям Строкача, — и здесь почувствовал пожар. Пятясь задом, он выполз из колодца и закричал протяжно, словно кавалерийский командир:

— Надеть маски!

Сам он быстро защемил нос резиновым зажимом, похожим на зажим для сушки белья, взял в рот шланг и передвинул со спины на живот металлическую коробку самоспасателя.

Вдруг он услышал свое имя. Кто-то тихо окликал его.

Новиков осветил фонариком пространство вокруг себя и увидел Ермоленко. Свет от электросети перегорел, и Ермоленко лежал в полной темноте.

— Леня, — попросил он, — мне самоспасателя-то дайте. А то задохнусь. Голова... кругом идет. Мутит.

Новиков почувствовал, как все тело покрылось испариной, а лицо вспыхнуло, словно от пощечины. Сорвав с себя маску самоспасателя, Новиков опустился на колени и дал в руки Ермоленко шланг. Ермоленко защемил себе нос зажимом и быстро взял шланг в рот. Он несколько раз вдохнул и благодарно закрыл глаза.

— Спасатели — к очагу пожара! — закричал Новиков, но теперь уже не по-кавалерийски, а, наоборот, очень быстро и громко. — Остальным продолжать идти штольней!

И, зажав нос пальцами, он бросился к тому месту, где были сложены запасные самоспасатели. Не отпуская пальцев от ноздрей, Новиков схватил первый попавшийся под руки самоспасатель, быстро открыл его, взял шланг в рот, защемил нос зажимом и только после этого начал дышать. Он слишком сильно вдохнул, и поэтому защемило в груди. Но так было всего одно мгновение, потом боль прошла, и дышать стало легко, и воздух уже не отдавал противным запахом горелой резины...

Спасатели побежали к очагу пожара. Гордейчик и остальные проходчики продолжали работать, надев маски.

Аверьянов стоял подле Ермоленко и пытался поднять его с носилок. Но тело Ермоленко ослабло, и он весь был словно тесто. Только зубы мертвой хваткой сжимали шланг, по которому в легкие шел живительный, не отравленный воздух.

Новиков, бросившийся было следом за спасателями к очагу пожара, увидел, как Аверьянов мучился с Ермоленко. Он подошел к главному инженеру, и они вдвоем легко подняли с носилок Ермоленко и двинулись к клети, туда, где бушевал пожар, туда, где была последняя связь с жизнью.

Чем дальше по квершлагу они бежали, тем ядовитей становился дым. Новиков бежал первым. Он бежал, грузно переваливаясь из стороны в сторону, цепко ухватив Ермоленко за руки и за голову. Ему было трудно бежать из-за Аверьянова, который никак не мог подстроиться в ритм к Новикову. Рассердившись, Новиков обернулся и посмотрел на главного инженера. Тот бежал, полузакрыв глаза. На лбу у него вздулись две поперечные синие жилы. Они вздулись так сильно, что Новикову показалось, будто они вот-вот лопнут.

Новиков потянул ноги Ермоленко на себя. Аверьянов сразу же разжал руки, бессмысленно глядя на Новикова. Как только Новиков взял Ермоленко на руки, Аверьянов упал, словно подломленный. Бока у него раздувались, как меха гармоники, а пальцы судорожно сжимались и разжимались в кулаки.

Новиков осторожно опустил Ермоленко на деревянный настил, шедший вдоль рельсов, подскочил к Аверьянову и, обхватив его за плечи, с силой поднял, встряхнул и заглянул в лицо. Он смотрел в глаза Аверьянова, почти касаясь своим носом его щеки. Аверьянов увидел в глазах Новикова гнев. Новиков кивнул головой на Ермоленко, лежавшего на настиле, и снова близко заглянул в глаза главного инженера. Аверьянов, шатаясь, поднялся и взял Ермоленко за ноги. Новиков ухватил его за руки и за голову, и они двинулись дальше, но теперь уже начальник горноспасателей не бежал, как раньше, а шел размеренным, очень быстрым шагом.

Они прошли квершлаг, положили Ермоленко в клеть и отправили его вместе с одним из спасателей наверх. Новиков проводил глазами клеть, взвившуюся вверх, и пошел к своим людям, которые сбивали водой и песком пламя с трансформатора, с кабеля и с деревянного настила, шедшего вдоль рельсов. Аверьянов, отдышавшись, пошел обратно, к проходчикам, которые продолжали работать, несмотря на пожар. Аверьянов шел через дым, застилавший квершлаг, и все время спотыкался. Он смотрел себе под ноги, но все равно спотыкался.

«Люди погибнут, — думал он, — теперь их задушит в блоке. Теперь уже все. Погибнут Строкач, Сытин. И этот молодой паренек, который с ними. Черт, как его зовут? Леша? Или Саша? Вылетело из головы. Хотя какая разница: Саша или Леша? Сейчас это уже неважно».

Аверьянов замотал головой и остановился.

«Люди научились летать к звездам и плавать под льдами полюса, но вот не научились делать ерунду — тушить вовремя пожары и быстро откапывать людей, попавших в завал».

Аверьянов пошел дальше. Он увидел, как, шипя и пузырясь, тлел кабель, протянутый вдоль по стене квершлага. От черно-серых пузырьков, которые то и дело лопались, тоненькими струйками полз дым. Этот смертоносный дым был похож на обыкновенный, папиросный. Почему-то вспомнив папиросы, Аверьянов подсознательно ощутил голод. Но он забыл о голоде сразу же, как только о нем вспомнил. Он сейчас понимал и видел только одно. Он видел, как тлел кабель и как от него шел смертоносный, удушающий дым. Он понимал, что этот смертоносный дым идет к проходчикам, там просачивается в колодец и поднимается сквозь породу в блок, к заваленным ребятам, к Строкачу и Сытину.

Аверьянов оглянулся. Он хотел найти какую-нибудь металлическую палку, чтобы сбивать ею прогоревшую черную корочку с кабеля и не давать тлеть дальше. Аверьянов близоруко оглядывался, стараясь отыскать какую-нибудь металлическую палку или кусок провода, но ничего не мог найти из-за дыма. Тогда Аверьянов опустился на колени и стал лазать по дну квершлага, словно собака. Но никакой металлической палки он так и не смог найти. Он только увидел, что здесь в трех местах дымится деревянный настил, положенный вдоль рельсов. И еще Аверьянов ощутил ладонями, что рельсы теплые от пожара и что лужицы тоже теплые, почти как чай в столовой после ночной смены.

Аверьянов поднялся и начал топтать ногами те места, которые тлели. Он затоптал эти места, а потом полил на них водой из лужиц. Потом подошел к стене квершлага и стал бить ладонями по тлевшему кабелю. Сначала кожу пронизала боль, а потом боль прошла, потому что Аверьянов не обращал на нее внимания и продолжал бить ладонями по кабелю. Но чем дольше он бил по кабелю, тем больше понимал, что это все бессмысленно. Надо было найти границу пожара и не пустить — если это еще возможно — пожар к самым штольням, где работали проходчики.

Аверьянов побежал вдоль дымившегося кабеля. Он бежал и все время боялся пропустить рубеж между кабелем сгоревшим и еще не тронутым пожаром. Он боялся этого, потому что не понимал до конца: сможет ли вернуться обратно — в этот дым, в гарь, где он совсем один и где надо бить руками по горящему, пузырчатому кабелю? Но Аверьянов все же не пропустил рубежа пожара. Он заметил то место на кабеле, которое было сине-красным. Это сине-красное кольцо ползло вперед, оставляя за собой черную потрескавшуюся резину, которая пузырилась и отчаянно дымилась.

Аверьянов зло засмеялся и бросился с кулаками на проклятое, все время убегавшее сине-красное кольцо. Он стал бить это сине-красное кольцо руками, он стал плевать на него, но потом понял, что все это ерунда и так пожар не остановишь. Тогда он опустился на корточки, собрал липкую теплую грязь и начал быстро-быстро тереть ею сине-красное кольцо, шедшее по кабелю. От этого еще сильнее запахло дымом. И еще запахло пережаренными котлетами. Но Аверьянов не чувствовал сейчас никаких запахов. Он беспрерывно опускался на корточки, собирал липкую грязь и тер ею сине-красное проклятое кольцо. Он тер его до тех пор, пока бег этого кольца не остановился. Тогда Аверьянов сжал пальцы, державшие кабель, в кулак и пошел назад, в ту сторону, откуда только что прибежал. Он шел, не разжимая кулака, сдирая пузырчатую, серо-черную, прогоревшую резину с кабеля. Он шел, чувствуя порой какие-то рывки в ладони. Но эти рывки не отдавались болью, как раньше, в самом начале. Наоборот, каждый такой рывок отдавался радостью от сознания того, что он смог потушить пожар кабеля. Он был в этом честен перед Строкачем, Сытиным и этим их напарником — Сашей, или Колей, или черт его знает кем. Неважно, как зовут человека, для которого делаешь хорошее дело. Это совсем неважно. Самое важное — это сделать хорошее дело.

Аверьянов думал о том, что, может быть, еще не все кончено для Строкача. И вдруг адская боль пронизала все его существо. Он разжал пальцы, посмотрел на ладонь и зажмурился.

«До кости, — подумал Аверьянов, — прожег до кости».

Он взялся за кабель другой рукой, чтобы продолжать срывать эту черно-серую, прогоревшую, шипучую и дымчатую резину. Он собрался идти дальше, но увидел, как на него из дыма, словно привидения, пятились люди. Дым становился все гуще, и в этих клубах дыма на него пятились люди и сбивали прогоревшую резину с кабеля маленькими стальными цапками. Первым из дыма пятился Новиков. Новиков столкнулся с Аверьяновым, обернулся к нему, увидел его руку, увидел голые медные провода уже без пузырчатой прогоревшей резины, и лицо начальника горноспасателей вдруг все сморщилось. Он вытащил изо рта шланг самоспасателя и крикнул:

— Пусть качают компрессором максимум воздуха! Очаг пожара остановили у трансформатора!

Потом он обнял Аверьянова, поцеловал главного инженера в щеку и, снова схватив шланг зубами, сделал своим людям какой-то знак руками.

И люди остановились, а потом пошли обратно, к клети, где можно было связаться с компрессорщиками и попросить побольше воздуха, чтобы унесло смертоносный дым...

ПОНЕДЕЛЬНИК, 16.03

Строкач отдал зажим самоспасателя Сытину, потому что Антону из-за пожара стало еще хуже. Андрейка сидел, зажав ноздри пальцами, и неотрывно смотрел на маленькое пламя карбидки. Строкач отбивал носком сапога ритм. Три удара — время дышать из шланга самоспасателя, самому, четыре удара — Андрейке, четыре с половиной — Сытину.

Нужно сначала тихонько выдохнуть, чтобы до конца освободить легкие, потом так же тихонько вдохнуть, потом сильно выдохнуть и что есть силы вдохнуть в себя воздух, не отравленный дымом. А потом надо замереть и передать шланг самоспасателя Антону. Больше всего Строкач боялся, как бы Сытин не потерял сознание. Если он потеряет сознание, тогда он глотнет воздух ртом — и все. Поэтому он держал шланг во рту у Сытина на пол-удара больше, чем во рту Андрейки. Андрейка в это время старался не смотреть на Строкача и на его руки, державшие шланг со спасительным воздухом. Андрейка смотрел на пламя карбидки, чтобы не видеть и того, как бессильно мотается голова Антона и как испуганно вынимает у него изо рта шланг Строкач, чтобы передать ему самому, Андрейке.

«Самоспасатель на сорок минут, — думал Строкач, отсчитывая ногой время, — если через двадцать минут не остановят пожар, тогда, значит, все».

Он потянул шланг на себя, и Андрейка сразу же разжал зубы. Строкач был на последнем пределе: он успел схватить шланг ртом и вдохнул всей грудью так сильно, что у него снова зазвенело в ушах, как в первую минуту после завала.

«Спокойно! — скомандовал самому себе Строкач. — Не надо вдыхать слишком много! А то не успокоится сердце!»

Он постарался во второй раз вдохнуть поменьше, но не смог. Он хотел, он заставлял себя, он понимал, что нельзя сразу так помногу вдыхать, он понимал, что это напрочь собьет дыхание, но помимо воли вдохнул очень сильно и, вытащив шланг изо рта, поднес его к губам Сытина. Тот посмотрел на Строкача спокойными глазами и неторопливо взял шланг зубами. При этом он покачал головой, все так же спокойно глядя на Строкача.

Строкачу захотелось заорать на Сытина, потому что он понял, отчего Антон покачал головой. Но он не мог орать сейчас. Он просто поднес к лицу Сытина кулак. Сытин усмехнулся и закрыл глаза. Он дышал спокойней всех.

«Ему бы лететь на Луну, — вдруг подумал Строкач, — он умеет быть спокойным. Неужели все-таки конец? Глупо как все! Неужели конец всегда бывает таким глупым? Сейчас я немного выдохну, немного, самую малость, пока дышит Антон. Хотя нет, он дышит спокойнее меня, потому что я даю ему больше воздуха. Ведь он совсем болен. Как же иначе? Андрейка молодец! Хорошо держится. Так, теперь я еще немного выдохну. И передам шланг Андрейке. Молодец какой парень! Неужели и он погибнет? В восемнадцать лет... Теперь я выдохну еще немного. Черт, рано выдохнул! Поддых подпирает, а ждать еще долго. Черт, что так долго дышит Андрейка?! Стоп! Спокойно! Не сходи с ума, Никита!»

Строкач заметил, что он слишком быстро два раза подряд стукнул ногой, отсчитывая время. Он стукнул два раза вместо одного, потому что задыхался и хотел поторопить время. Строкач увидел, как Андрейка покосился на его ногу, которая хотела убыстрить время. Строкач заметил это и сделал рукой также жест, который означал: «Извини, сбился! Считаю снова!»

И он снова начал отсчитывать удары носком сапога. Спокойно, медленно, даже слишком медленно, медленней, чем надо было.

«Я сейчас не выдержу, — как бы издали думал Строкач, напрягая всю свою волю, чтобы размеренно отстукивать ногой время и не вырвать шланг изо рта Андрейки, — я сейчас не выдержу и вдохну дым. И все. Сразу же. Нет. Нельзя. Это значит быть дезертиром. А все же я сейчас вдохну дым. Или стану подонком и начну быстрее считать время. Будь оно проклято, это время!»

Строкач отбил ногой последний, четвертый счет и весь так и кинулся к спасательному шлангу. Он вдохнул, выдохнул, снова вдохнул, снова выдохнул и только тогда смог перевести дух. Он хотел снова вдохнуть, но увидел, как у Сытина закрываются глаза. И еще он увидел, как изо всех щелей лезет дым. Такого раньше не было. Раньше шло немного дыма снизу, из-под ног, а теперь он валил, как из плохой печки.

«Вот когда все!» — мелькнуло в голове у Строкача.

Он толкнул Антона в грудь. Тот глаз не открывал. Тогда Строкач оттянул ему нижнюю губу и втолкнул в рот шланг. Сытин вздрогнул, вдохнул несколько раз, с трудом на секунду приоткрыл веки, посмотрел на Строкача и Андрейку, и в глазах у него показались слезы. Он кивнул головой на Андрейку, который продолжал неотрывно смотреть на пламя карбидки. Строкач вытащил шланг изо рта у Сытина и протянул его Андрейке. Андрейка припал к шлангу, как младенец к груди матери.

«Сейчас я затушу карбидку, — спокойно решил Строкач, — и отпрыгну в сторону. Андрейка меня не найдет, а шланг будет у него во рту. Ему осталось еще дышать минут двадцать. Колька, маленький мой! Золотой! «Бабан» говорит вместо «барабан». Люся и Маришка! Они очень похожи. Но я не могу иначе. Андрейка тоже маленький, он как сын мне. А Сытин?»

Строкач посмотрел на Сытина. Тот словно ждал этого взгляда и сразу же закивал головой. Он все понимал и чувствовал все так же, как и Строкач. Строкач кивнул ему головой и сразу же опрокинул рукой карбидку, зажатую в ногах у Андрейки. Стало темно. Строкач отпрыгнул в сторону и упал на живот. Он схватил пальцами породу и подумал: «Только бы не закричать! Люся! Как я люблю ее! Я люблю тебя! Я люблю! Я...»

Строкач увидел в глазах красные круги, и небо, и еще Кольку, и Люсю с Маришкой на руках. Он захлебнулся, вдохнул воздух и почувствовал, что дыма больше не было. Снизу тянула сильная струя свежего воздуха. Дыма совсем не было, его унесло вверх, а через породу снизу несло свежий холодный воздух. Сладкий, как вода. И чистый, как вода.

— Андрейка, — позвал Строкач, — Антон...

И, услыхав их голоса, заплакал.

Сытин тоже заплакал, потому что он, как и Андрейка и Строкач, услыхал где-то совсем неподалеку, под ногами, человеческие голоса и грохот отбойных молотков...

ПОНЕДЕЛЬНИК, 18.45

Когда Строкача, Сытина и Андрейку откопали, Аверьянов после санчасти поднялся к себе в кабинет. В приемной его ждали корреспонденты. Их было много в приемной, и от этого здесь стоял сплошной шум. Они сказали, увидев Аверьянова:

— Завизируйте материал о подвиге ваших людей!

— Давайте, — сказал Аверьянов, — я завизирую.

Он вошел к себе в кабинет, запер дверь, подошел к столу и левой незабинтованной рукой вывалил из кармана золото, которое ему передал Ермоленко. На столе, придавленная пресс-папье, лежала записка. Большими печатными буквами было написано: «Спасибо тебе, родной, и низкий поклон. Старик. Филимоновна». Аверьянов вздохнул и измученно улыбнулся. Потом он лег на холодный клеенчатый диван, положил себе под голову бумаги, которые ему только что вручили корреспонденты, и уснул.

Content

Семенов Юлиан Семенович 49 часов 25 минут

Юлиан Семенов 49 часов 25 минут Повесть

СУББОТА, 17.20

СУББОТА, 21.02

СУББОТА, 22.54

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 0.42

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 4.54

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12.16

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 16.57

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 17.01

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 17.07

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 20.26

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 21 час.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 23.15

ПОНЕДЕЛЬНИК, 2.40

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7.25

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11.17

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11.47

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11.48

ПОНЕДЕЛЬНИК, 12.40

ПОНЕДЕЛЬНИК, 16.03

ПОНЕДЕЛЬНИК, 18.45