Млечин Леонид Михайлович

Случайная война: Вторая мировая

Посвящается моей маме, учившей меня понимать Германию, которую я должен был бы ненавидеть

От автора

Вторая мировая война, вспыхнувшая 1 сентября 1939 года, не должна была начаться. Это была случайная война.

Решительно никто осенью тридцать девятого не хотел воевать. Кроме одного человека — Адольфа Гитлера. И его собственные генералы не разделяли уверенности фюрера в победе.

Наше представление об экономическом превосходстве Германии — результат исторического воображения и воздействия нацистской кинохроники. Экономика той Германии была второразрядной. Как, скажем, сегодня экономика Ирана или Южно-Африканской Республики, вполне успешных, но далеко не передовых стран. Уровень жизни немцев сильно отставал от их более развитых соседей. Летом в Германии дети ходили босиком — родители не могли купить им обувь.

Проведенная нацистским режимом мобилизация экономики была невиданным экспериментом по переброске ресурсов в военную сферу. Но Гитлеру не под силу оказалось изменить глобальный баланс сил. Германия все равно не была настолько сильна, чтобы создать военную машину, способную сокрушить всех ее противников.

Вооруженные силы отражали отсталость Германии. Большинство солдат вермахта отправились на Вторую мировую войну пешком. Боеприпасы, снаряжение, армейское имущество перевозились в основном на лошадях. Так что не стоит считать, что вермахт создавался как современная, моторизованная сила для блицкрига. Германия не располагала такими возможностями. Немецкая армия в определенном смысле оставалась «бедной армией». И только военная служба знакомила деревенских юношей с моторами и машинами, радиоаппаратурой и радиолокаторами.

Почему же в сентябре 1939 года Адольф Гитлер начал мировую войну, которая не могла не закончиться поражением?

Вот это и есть главный вопрос.

Ответ на него можно искать только в сфере идеологии. Если бы Гитлер был способен рационально мыслить, он не решился бы на войну, которую Германия ни при каких обстоятельствах не могла выиграть.

Немцы отчаянно завидовали англичанам, считали, что живут в нищете рядом с богатыми соседями. Немцам казалось, что успех и процветание англичан определяются тем, что Британия — это империя, владеющая природными ресурсами и колониями по всему миру. Немцы много трудились, много откладывали и все равно не могли разбогатеть. Они просто не верили, что нормальный ход экономического развития приведет их к процветанию. Они поверили Гитлеру, что только новые территории и источники сырья могут сделать Германию богатой. Одна из самых удивительных черт немецкой политики состоит в том, что она постоянно находилась перед выбором между стремлением к национальному процветанию и враждебностью к соседям.

Немецкая экономика не могла существовать без импортных поставок. Девятнадцать миллионов немецких хозяйств не в состоянии были обеспечить население мясом, молоком и маслом. Но развивать сельское хозяйство нацистские руководители не хотели. Они видели выход в территориальных приобретениях.

Промышленность нуждалась в хлопке, шерсти, железной руде. Воздушный флот и автомобили жгли бензин, то есть нефть, и нуждались в покрышках из импортного каучука. Германия же в избытке имела только уголь. Остальное приходилось покупать. Нацисты пришли к выводу: зачем зависеть от внешнего мира, если можно заставить мир зависеть от Германии! Остальные проблемы разрешатся сами собой.

Европейские державы до последнего избегали войны. Память о Первой мировой была еще свежа, в Европе широко распространились идеи пацифизма. Все что угодно — только не война!

«Все французы опасались прихода Гитлера к власти, — вспоминал философ Раймон Арон. — С этого момента началась борьба: что делать, чтобы избежать войны? Тот, кто выступал за сопротивление Гитлеру, подозревался в том, что он хочет вовлечь Францию в войну. Обескровленная Первой мировой, Франция не могла выдержать второго кровопускания, даже если бы оно завершилось победой. Французы сделали все, чтобы война началась, именно потому, что они ее страшились…»

Между тем, как ни парадоксально это звучит, остановить войну можно было только твердой угрозой ее начать. Первые несколько лет нацистская Германия была настолько уязвима, что Гитлер отступил бы, столкнувшись с реальной опасностью. Но отступали европейские державы, наполняя его уверенностью в том, что он действует правильно. И с каждым шагом вялые угрозы Запада производили на Гитлера все меньшее впечатление. Ему грозили войной, а он не верил в решимость своих противников, и оказывался прав, потому что западные державы вновь и вновь шли на уступки.

Когда Англия и Франция, защищая Польшу, все-таки решились в сентябре тридцать девятого объявить Берлину войну, они по-прежнему не собирались воевать по-настоящему. Но отступать дальше было невозможно, позорно! Гитлер заявил о своих претензиях таким вызывающим образом, что миру ничего не оставалось, кроме как сражаться с ним.

Англия с Францией вступили в войну, вести которую не хотели. А Гитлер хотел!

Гитлер сказал послу Великобритании:

— Я предпочитаю воевать в такую пору, когда нахожусь в расцвете сил, в пятьдесят лет, а не позднее…

Он часто повторял:

— Один я способен руководить этой войной…

В силу своей военной безграмотности он и в самом деле верил в победу. И весь мир полагал, что Германия готова к войне, что вермахт обладает полным превосходством в силах, что накоплены огромные запасы оружия, горючего и сырья. Но это была фикция. Для Германии вступление в войну было невероятной авантюрой. Гитлер импровизировал, своей самоуверенностью подавляя волю других политиков. Они не могли поверить, что он способен рискнуть своей страной.

Большинство немецких генералов опасались войны с Англией и Францией, сознавая слабость вермахта. Принимая во внимание состояние экономики и армии, они не считали возможным рисковать. Ряд военных во главе с начальником Генерального штаба сухопутных сил генерал-полковником Людвигом Беком возражали против любых военных акций, задуманных Гитлером.

Но Гитлеру невероятно везло! Он вновь и вновь добивался успеха! Он получал то, что хотел. Противники Гитлера разводили рукам: невозможно выступить против фюрера, чей успех признан всем миром. Немецким генералам не хватило решимости восстать против фюрера и тем самым спасти Германию и самих себя.

Победа летом 1940 года далась вермахту на диво легко. Одним ударом вермахт вывел из игры Францию, Бельгию и Нидерланды. Разгром врага в войне 1940 года был результатом не хорошо продуманного плана, а импровизацией, которая в силу ряда причин оказалась успешной. Но в миф о блицкриге поверили сами немцы.

Между тем Германия оказалась в экономической изоляции. Война с Францией и Англией отрезала ее от поставок из-за рубежа. Экономика, полностью зависящая от импортных поставок, была на грани полного развала. Спасало экономическое соглашение с Советским Союзом. Только украинское зерно могло сохранить поголовье скота. Только в СССР были природные ископаемые, необходимые для бесперебойной работы военно-промышленного комплекса. Только на Кавказе была нефть, которая избавила бы Германию от импорта энергоносителей. Только с ресурсами Советского Союза Гитлер мог продолжать войну.

Немецкие генералы поверили, что способны одолеть и Советский Союз за несколько месяцев. Они делали ставку на первую решительную битву, на скорость, на моторы, на концентрацию сил на главных направлениях. Немногие сознавали, что летом сорок первого вермахт уже мобилизовал всех, кого было можно призвать. Людские резервы Германии были исчерпаны. Лишь чудовищными ошибками сталинского руководства объясняются неудачи первого года войны и огромные потери Красной армии…

И только когда стало ясно, что Германия не может выиграть, внутри офицерского корпуса вермахта вспыхнули антигитлеровские настроения. Все покушения на Гитлера сорвались по причине каких-то случайностей, а не потому, что его хорошо охраняли. Между множеством служб и ведомств, занимавшихся охраной Гитлера, царили ревность и конкуренция. Они соперничали между собой, а не сотрудничали. Его охрана томилась без дела и довольно небрежно исполняла свои обязанности. Когда сформировалась личная охрана Гитлера, это были молодые и физически крепкие люди. Потом они постарели и обленились. Удивительно, что Гитлера на самом деле не убили…

Роковые узы

Первый шаг к мировой войне был сделан в тот январский день 1933 года, когда президент Германии Пауль фон Гинденбург поручил Адольфу Гитлеру сформировать правительство. Вождь немецких национальных социалистов, конечно, не представлял себе, что именно и как он сделает, чтобы покорить Европу, но обуревавшая его ненависть к внешнему миру не могла не привести к войне.

Но Гитлер получил в свое распоряжение страну, не готовую воевать. Немцы не забыли ужасов Первой мировой и не располагали боеготовной армией.

После поражения в Первой мировой призыв в армию и на флот отменили. Вооруженные силы свели к минимуму — сто тысяч солдат и моряков, служивших по контракту. Запрещалось иметь в составе рейхсвера наступательное оружие — подводные лодки, авиацию, танки и тяжелую артиллерию.

И промышленность страны почти не производила оружия. Ограничения, наложенные на Германию условиями Версальского мира, заставили искать обходные пути для развития военной техники. Немцы платили Москве за право тайно создавать и осваивать на советской территории новые образцы боевой техники: самолеты, танковые моторы, стрелковое оружие, артиллерийские снаряды, боевые отравляющие вещества, на которые в те годы военные возлагали особые надежды.

2 августа 1934 года президент Гинденбург умер в возрасте восьмидесяти семи лет. 19 августа провели референдум, чтобы придать законность переменам в политическом устройстве и закрепить особую роль Гитлера в государстве. Немцев просили ответить на один вопрос: согласны ли вы ликвидировать пост имперского президента, чтобы передать все полномочия Гитлеру?

За проголосовало восемьдесят четыре процента. Нацисты приняли закон, объединивший должности президента и канцлера. Гитлер стал именоваться «фюрером и имперским канцлером». Но шестая часть населения нацистской Германии — больше пяти миллионов человек — все-таки ответила «нет». В некоторых рабочих районах против концентрации власти в руках фюрера высказался каждый третий.

В марте 1936 года служба госбезопасности представила начальству секретный отчет о настроениях в Берлине: немцы недовольны тем, что Гитлер не борется с коррупцией и позволяет высокопоставленным чиновникам вести роскошную жизнь. «Почему фюрер с этим мирится?» — вот вопрос, который часто звучал в те дни. В тревожном отчете говорилось: «Доверие народа к личности фюрера сейчас переживает кризис».

Но буквально через день после составления доклада, 7 марта 1936 года, немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую зону, что в первый раз продемонстрировало слабость западных демократий.

По Версальскому мирному договору левый берег Рейна и полоса правого берега шириной в пятьдесят километров объявлялись демилитаризованной зоной. Это была предосторожность со стороны Франции, которая после двух войн хотела, чтобы немецкие войска держались от нее подальше. Германия нарушила мирный договор, и 7 марта 1936 года французская армия имела полное право вышвырнуть рейхсвер из Рейнской области. Немецкие войска получили приказ не сопротивляться в случае столкновения с французами. Но в Париже не хотели конфликта, и этот день стал триумфальным для Гитлера. Проблемы последних месяцев — нехватка продовольствия, рост цен, низкие зарплаты — все это потонуло в эйфории.

Через три недели, 29 марта 1936 года, на референдуме — «поддерживаете ли вы политику фюрера» — Гитлер получил почти девяносто девять процентов. Министр народного просвещения и пропаганды Геббельс пометил в дневнике: «Историческая победа. Фюрер объединил народ. Даже в самых смелых мечтаниях мы не могли этого представить. Фюрер завоевал мандат против всего окружающего мира».

Одновременно проходили и выборы в рейхстаг. Они походили на советские, в каждом округе выставлялся только один кандидат.

«Не слышно недовольства по поводу таких выборов, — констатировал американский посол в Берлине Уильям Додд, — или по поводу состава рейхстага, который собирается раз в год, чтобы прокричать „Хайль Гитлер!“, когда фюрер произносит речь. Я присутствовал на двух так называемых сессиях рейхстага, и в обоих случаях ни один из депутатов не произнес ни слова, кроме „Хайль Гитлер“ во время пауз в его речи».

Выходит, девяносто процентов немцев верили фюреру? Более надежные исследования в те годы не проводились, но можно предположить, что цифра завышена. Не все немцы верили фюреру. Однако же отрицать успехи Адольфа Гитлера в завоевании общественного мнения не приходится. Самая умелая пропагандистская машина того времени неустанно рисовала героический образ фюрера и превозносила его успехи.

В период между смертью президента Пауля фон Гинденбурга в августе 1934 года и до ввода войск в Австрию и Судеты в 1938 году Гитлер действительно завоевал поддержку большинства немецкого народа. Пик его политического успеха приходится на тридцать восьмой год. Такой же всплеск поддержки — но более короткий — произойдет после громкого разгрома Франции летом сорокового.

Адольф Гитлер самодовольно перечислял свои деяния в рейхстаге 28 апреля 1939 года:

— Я преодолел хаос в Германии" восстановил порядок, фантастически поднял производство во всех отраслях национальной экономики. Мне удалось полностью занять полезным трудом семь миллионов безработных, судьба которых так тревожила наши сердца. Я не только политически объединил немецкий народ, но и вооружил его. Я вернул провинции, отнятые у нас в 1919 году. Я привел миллионы глубоко несчастных немцев, оторванных от нас, на родину. Я восстановил тысячелетнее историческое единство германского жизненного пространства. Я достиг всего этого, не пролив кровь и не заставив страдать от войны мой народ или другие народы. Я, который двадцать один год назад был никому не известным рабочим и солдатом моего народа, осуществил все это благодаря своей энергии…

Даже те, кто раньше был против Гитлера, не могли не признать достижения фюрера. Немногие были достаточно прозорливы, чтобы оценить опасность нацистской политической системы.

Министр пропаганды Йозеф Геббельс овладел самой современной на то время маркетинговой стратегией, оказавшейся крайне успешной, и умело рисовал образ всемогущего Адольфа Пилера. Геббельс скромно писал, что создание мифа о фюрере было его главной удачей. Но самые изощренные стратегии не возымели бы успеха, если б не благодатная почва, созревшая еще до 1933 года. Германия, считавшая себя несправедливо обиженной и оскорбленной, ждала спасителя и нашла его в Пилере.

Популярность фюрера признавали и враги. Аппарат социал-демократической партии в изгнании, которая нашла убежище в Праге, в апреле 1938 года пришел к выводу: "Большинство народа поддерживает Пилера, потому что, во-первых, он создал рабочие места, во-вторых, он сделал Германию сильной".

В первые годы нацистского правления многим казалось, что после стольких лет отчаяния и безнадежности в немецкое общество вернулись энергия и динамизм. Наконец-то у власти правительство, которое поставило Германию на ноги.

Гитлер ничего не понимал в экономике. Если кто-то и приложил усилия для восстановления хозяйственной жизни, подъема производства, то это Яльмар Шахт — президент Имперского банка и министр экономики. Вклад Гитлера состоял в том, что он изменил климат и настроения в обществе, придал немцам уверенности в собственных силах. Но пропаганда приписывала именно ему экономическое возрождение. Пока другие страны (и Соединенные Штаты Америки в том числе) страдали от массовой безработицы, Гитлер избавил немцев от этого страха. Это казалось чудом. Рабочие места расположили в пользу режима тех, кто традиционно голосовал за левых…

В докладе социал-демократической партии о положении в рурском экономическом районе летом 1934 года признавалось, что даже "нейтрально настроенная рабочая сила" в массе своей верит в Гитлера: "Произвело впечатление то, что безработные получили работу, пусть даже и плохо оплачиваемую. Массы верят, что когда-нибудь Гитлер, если ему скажут правду, изменит и систему налогообложения в их пользу".

К 1936 году в Германии не осталось безработных. Безработицу и депрессию немцы считали самыми ужасными после Первой мировой, поэтому долго помнили, как получили работу, и ставили это Гитлеру в заслугу. Две ценности — работа и зарплата — были наивысшими для немецкого населения.

Даже после Второй мировой немалое число немцев продолжали считать это достижениями Гитлера. Еще в семидесятых годах рабочие Рура вспоминали, что при нацистах была полная занятость, существовали такие хорошие вещи, как организация "Сила через радость", которая за копейки позволяла трудящимся культурно отдыхать и путешествовать.

Второй успех Гитлера — избавление от Версальского мирного договора 1919 года, считавшегося позорным. Вынужденное сокращение рейхсвера до ста тысяч человек, запрет иметь военную авиацию и некоторые виды наступательного оружия переживались как унижение. Отказ от Версальской системы, восстановление военной силы и престижа Германии воспринимались всеми немцами как достижение, пока за это не пришлось проливать кровь.

Выход из Лиги Наций в 1933 году, возвращение Саарской области (отданной под управление Лиги Наций), введение всеобщей воинской службы и создание вермахта в 1935-м, ввод войск в Рурскую область в 1936-м, присоединение Австрии к Германии в 1938 году — все это казалось национальным триумфом. Немцы вновь и вновь убеждались в слабости западных держав и гении Гитлера как государственного деятеля.

До поры до времени немцы радовались возрождению армии. Гордились оружием, которое они производили, с энтузиазмом работали. Введение всеобщей воинской повинности в марте 1935 года встретили как праздник.

Составитель доклада запрещенной социал-демократической партии писал:

"Огромный энтузиазм 17 марта. Весь Мюнхен вышел на улицы. Можно заставить людей петь, но нельзя заставить петь с энтузиазмом. Я помню 1914 год и могу только сказать, что даже объявление войны тогда не произвело на меня такого впечатления, как прием, оказанный в городе Гитлеру 17 марта…

Вера в политические таланты Гитлера и в его честность растет. Гитлер набирает популярность. Многие его любят".

Впервые немцы встревожились во время Судетского кризиса летом 1938 года, когда возникла реальная угроза войны. Но западные державы в конце сентября подарили Гитлеру в Мюнхене еще один мирный триумф во внешней политике, хотя он и старался его избежать — потому что искренне жаждал войны с Чехословакией.

После мюнхенского сговора Гитлер говорил генералам:

— В значительной степени все зависит от меня, от моего существования, от моих политических способностей. Ведь это факт, что такого доверия всего немецкого народа, каким пользуюсь я, не приобрести никому. В будущем наверняка не найдется никого, кто имел бы больший авторитет, чем я. Итак, мое существование является фактором огромного значения.

Покорность судьбе, а не энтузиазм — вот реакция немцев на войну в сентябре 1939 года. Адольф Гитлер исчерпал возможности роста популярности. Большинство населения хотело мира. Гитлер же искал войны. Выступая в Мюнхене перед редакторами нацистских газет, фюрер признал необходимость обманывать сограждан:

— Обстоятельства заставляли меня десятилетиями говорить только о мире. Только благодаря тому, что я делал упор на стремление Германии к миру, стало возможным вооружить немецкий народ оружием, необходимым для следующего шага.

Для абсолютного большинства немцев восстановление национальной гордости и военной силы, отказ от Версальского мира, возвращение в состав Германии австрийских и судетских немцев было главной целью. Большинство не понимало или не хотело понять, что для Гитлера и нацистов это было только прелюдией к большой войне.

Гитлеру приписывают и установление твердого порядка в стране. В годы Веймарской республики нацистская пропаганда приложила немало усилий для того, чтобы представить жизнь в демократической стране как катастрофическую. Преувеличивалась преступность, декадентство, социальные беспорядки и насилие (большая часть которого была действиями самих нацистов). Придя к власти, Гитлер выставлял себя борцом за справедливость и мораль, поборником закона и порядка. Когда в июне 1934 года Гитлер устранил зарвавшееся и бесконтрольное руководство штурмовых отрядов во главе с начальником штаба СА Эрнстом Рёмом, это было воспринято как же-стокая, но необходимая акция. Многие немцы хотели избавиться от крайне непопулярных вождей штурмовиков, которые публично выражали разочарование неспешностью правительства в проведении популистской политики. А правое крыло общества брезгливо говорило о "плебейской дегенерации" страны.

Выступая в рейхстаге 13 июля 1934 года, Гитлер принял на себя ответственность за убийства недавних товарищей. С презрением говорил о гомосексуализме и роскошной жизни Эрнста Рёма и других вождей штурмовиков, как будто бы не знал об этом раньше. То, что было жестоким маккиавелиевским заговором в борьбе за единоличную власть, рисовалось шагом, необходимым для устранения внутренней угрозы, для устранения коррупции и аморальности.

— Если кто-то спросит меня, почему я не отправил эти дела в суд, — говорил Гитлер, — то я могу объяснить — в этот решающий час я один отвечал за судьбу германского народа и я был единственным судьей! И потому приказал расстрелять главарей предателей!

Мало кто осудил заведомое беззаконие и массовые убийства. Большинство немцев одобрило действия Гитлера, искореняющего зло, опасное для общества. "Благодаря энергичным действиям, — говорилось в одном партийном донесении, — фюрер завоевал широкие массы, особенно тех, кто еще с недоверием относится к движению. Им не просто восхищаются, он становился идолом".

Социал-демократы фиксировали, что немцы благодарны фюреру за то, что он занимается наведением порядка. После войны, когда признают его "ошибки" — мировую войну, смерть миллионов, разрушение собственной страны, — ему все еще будут ставить в заслугу "очищение Германии", наведение порядка, утверждение морали и борьбу с преступностью, когда стало безопасным ходить по улицам вечером…

Геббельсовским пропагандистам он был обязан образом сурового, но понимающего отца нации, который ради страны пожертвовал нормальной жизнью и отказался от возможности иметь семью, который работает день и ночь ради блага Германии. Как бы ни критиковали его акции и поведение партийных чиновников, с которыми люди встречались ежедневно, на Гитлера это не распространялось. Считалось, что он вне мелких материальных интересов, коррупции и жадности партийных секретарей.

Каждый год выпускались сборники фотографий о "личной жизни" Гитлера — "Гитлер, которого никто не знает" (1932), "Молодежь вокруг Гитлера" (1934), "Гитлер в горах" (1935), "Гитлер не на работе" (1937). Немцы должны были увидеть в фюрере человека из народа, простого и доступного. Родители часто называли младенцев Адольфами, хотя местные власти получили указание препятствовать этому, чтобы имя фюрера не произносилось всуе. В основном Гитлером восхищались фанатичные нацисты, но и многие другие немцы признавали какие-то стороны его культа.

Преследование гомосексуалистов, цыган и асоциальных элементов эксплуатировало социальные предрассудки и воспринималось как забота о единстве нации. Его борьба с главными врагами — большевизмом, мировой плутократией и евреями — расценивалась как стремление защитить страну.

Антисемитскую паранойю Гитлера разделяли не все немцы. Но массированная пропаганда широко распространила нелюбовь к еврейскому населению, поэтому яростная антисемитская политика нацистов не вызвала сопротивления. Нацистам удалось доказать всему населению, что "еврейский вопрос" существует и должен быть решен.

Открытое насилие против евреев во время "хрустальной ночи", всегерманского погрома в ноябре 1938 года, не встретило поддержки даже среди нацистов. Не понравились грубые методы, разбитые витрины, грабежи. Во время "хрустальной ночи" убили девяносто одного еврея, множество — до тысячи — забили насмерть надзиратели в концлагерях. Один из видных немецких дипломатов Ульрих фон Хассель описал в дневнике состояние ужаса, испытанное нормальными людьми при виде этой акции. Хассель примкнул к антигитлеровской оппозиции…

Адольф Гитлер дистанцировался от погрома, устроенного по его приказу. Но немцы уже согласились с тем, что евреям нет места в Германии. Евреи воспринимались как угроза для страны. Был и другой мотив. Программа ариезации в 1938 году означала, что имущество евреев просто отбирали в чью-то пользу. В масштабах страны это было незаметно, на состояние экономики не повлияло, но отдельные люди нажились и были благодарны фюреру.

Партия распространила влияние на все секторы общества. Миллионы немцев так или иначе были с ней связаны. Партийные секретари и аппаратчики занимали должности и руководящие кресла, продвигались по карьерной лестнице в системе, которая целиком и полностью зависела от фюрера. Боролись за продвижение по этой лестнице, за внимание начальства в вождистской системе.

Вернер Вилликенс, статс-секретарь в прусском министерстве сельского хозяйства и председатель Имперского земельного союза, в феврале 1934 года говорил:

— Всякий понимает, что фюрер едва ли в состоянии определить все, что он хотел бы сделать. Но всякий, кто занимает должность в сегодняшней Германии, добивается успеха, только если следует пожеланиям фюрера.

Разумеется, помимо фанатиков в стране были скептики. И хотя они не могли высказать это открыто, — инакомыслящие, люди, презиравшие Гитлера и ненавидевшие нацизм по моральным соображениям. Однако очень трудно, почти невозможно было противостоять Гитлеру во время его триумфов. Пропаганда создавала атмосферу тотального восхищения, что тоже нельзя сбрасывать со счетов. Миллионы немцев, которые могли быть против нацистов или как минимум выражать сомнения, вынуждены были публично демонстрировать полнейшую поддержку политике партии и правительства.

Фюрер ловко дистанцировался от непопулярных мер и использовал казавшиеся неисчерпаемыми резервы личной поддержки. Недовольство и раздражение практикой нацистского режима переносились на его подчиненных. Когда положение в стране ухудшалось, громкие внешнеполитические акции, такие как ввод войск в Рейнскую область, воспринимались как личные достижения фюрера и гальванизировали поддержку. Выборы в рейхстаг 29 марта 1936 года должны были продемонстрировать единство народа и Гитлера — как для внешнего, так и для внутреннего потребления. Не в последний раз противники режима почувствовали себя изолированными и ослабленными одиночками. А Гитлер получил карт-бланш для следующих шагов.

"Фюрер, — констатировали социал-демократы, — позволяет народу требовать, чтобы он сделал то, что и является его целью".

Популярность Гитлера создавала ему особое положение внутри нацистской верхушки — в тот момент, когда в 1938–1939 годах некоторые из них, в том числе второй человек в рейхе Герман Геринг, просыпались в холодном поту от страха перед войной с коалицией западных держав.

Популярность делала Гитлера неуязвимым для национально-консервативной элиты, прежде всего для недовольных им генералов вермахта и дипломатов из министерства иностранных дел. А именно в этой среде страх перед войной, которая будет неминуемо проиграна, породил зачатки сопротивления опасному внешнеполитическому курсу. Когда западные державы подарили Гитлеру еще один триумф в конце сентября 1938 года, генералы бессильно согласились с тем, что в такой ситуации немыслимо думать о его свержении. Это надолго парализовало национально-консервативное сопротивление.

Власть над массами означала избавление от всех возможных ограничений. Идеологические утопии фюрера превратились в практическую политику. Ради расширения жизненного пространства немецкого народа он устроил мировую войну, а во имя торжества расовой идеологии приступил к уничтожению евреев.

Адольф Гитлер сам поверил в свое величие и непогрешимость. Эта перемена произошла в нем в 1935–1936 годах, когда он стал с порога отвергать любые сомнения и возражения. Его речи приобрели мессианский характер. Низкопоклонство армии чиновников, сладкая лесть пропаганды только укрепили уверенность фюрера в том, что судьба Германии в его руках и он один способен добиться победы в будущей грандиозной битве. Отныне он считал себя избранным Провидением, чтобы вести страну и мир.

В сентябре 1939 года основная масса немцев уверилась в том, что у Гитлера все получается и что их судьба тесно переплетена с судьбой фюрера; люди готовы были исполнить любые его приказы. Так это и было до мая 1945 года. Когда победы сменились поражениями и приближающийся разгром разрушил харизматический образ Гитлера, роковые узы, связавшие фюрера с народом в "счастливых тридцатых", не позволили немцам вырваться на свободу.

Они не посмели восстать против тирана, погубившего их родину. Немецкий народ, когда-то поддержав триумф Гитлера, обречен был пережить катастрофу, к которой фюрер привел страну и народ.

Бесплатный совет лорду Галифаксу

Вторым шагом к мировой войне стало требование Адольфа Пилера "восстановить справедливость и вернуть родину" немцам, которые после разгрома кайзеровской армии оказались вне Германии и были "лишены родины".

Европа возражать не стала. В марте 1938 года в состав Германии вошла Австрия. Теперь Гитлер заговорил о судьбе немцев, живущих в Чехословакии. В сентябре 1938 года он потребовал, чтобы Чехословакия отказалась от Судетской области, населенной немцами. В противном случае он грозил "освободить" судетских немцев с помощью вермахта.

Чехословакия появилась на свет после заключения Версальского договора как часть геополитической системы по сдерживанию Германии. Существование Чехословакии немецкие генералы рассматривали как угрозу — ее территорию могли использовать для авиационных налетов на Берлин и Южную Германию.

Гитлер давно ненавидел Чехословакию. Это была еще одна из фобий, возникших у него в юности, когда он жил в Вене, — ненависть к славянам. Тридцать шесть процентов населения Австро-Венгрии составляли немцы, двадцать четыре — чехи, семнадцать — поляки, двадцать один — сербы, хорваты, словенцы и русины (так в империи именовали восточных славян). Не говоря уже о венграх, румынах и итальянцах… Вена была многонациональным городом. Юного Гитлера безумно раздражало это смешение наций и народностей.

Образовавшаяся после Первой мировой Чехословакия, самая большая демократическая страна Восточной Европы, тоже была многонациональной. Но она еще не успела почувствовать себя единым государством, особенно с учетом того, что составившие ее разные народы во время войны сражались между собой. Немецкое население составляло три с половиной миллиона человек и требовало определенной автономии. Проблема с судетскими немцами не была единственной. Скажем, соседняя Польша претендовала на Тешенскую Силезию, где жили поляки.

Иностранные журналисты восхищались гуманным президентом страны Томашем Гарригом Масариком и переносили это восхищение на всю страну. В реальности в Чехословакии существовали серьезные проблемы. К национальным меньшинствам — немцам, евреям, полякам — относились высокомерно. Мэром либеральной Праги был юрист, известный участием в позорном деле. Он добился обвинительного приговора по делу о ритуальном убийстве. Невинный сапожник-еврей из Восточной Богемии был приговорен к пожизненному заключению. Потом с него сняли все обвинения.

Судьба судетских немцев была для Гитлера предлогом для вмешательства. Он хотел проглотить Чехословакию без войны, а заодно получить заводы "Шкода" и другие военные предприятия.

Готовность Гитлера начать войну пугала его собственных генералов, хотя они тоже жаждали реванша за Первую мировую. Генералы считали, что вермахт еще не готов к большой войне и поспешность погубит Германию. Легкость, с какой была присоединена Австрия, их не убеждала. Австрию никто не собирался защищать. Чехословакия же была связана союзническими отношениями с Советским Союзом и Францией. Французы обещали вступить в войну, если кто-то нападет на Чехословакию.

Попытки западных держав помешать его планам Гитлер воспринял болезненно и с весны 1938 года стал готовиться к войне. Но немецкие генералы понимали, что наземные силы в любом случае не справятся с Англией и Францией. Негласным лидером тех, кто считал, что Гитлера надо остановить, считался начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Людвиг Бек.

Преимущество на море Англии и Франции было очевидным. Британские и французские корабли патрулировали Атлантику и Средиземное море. Начал сказываться американский фактор. 17 мая 1938 года президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт подписал закон о строительстве военно-морского флота, выделив на строительство новых кораблей больше миллиарда долларов.

Гитлер ответил тем, что 24 мая распорядился ускорить строительство линкоров "Бисмарк" и "Тирпиц" и расширить программу строительства подводных лодок для войны с Англией. Но германское высшее командование исходило из того, что вооруженные силы будут готовы к ведению боевых действий только через шесть лет, весной сорок третьего. Вот почему начальник Генштаба генерал-полковник Бек возражал против преждевременных военных акций, задуманных Гитлером.

Гитлер не собирался отказываться от своих планов.

В начале февраля 1938 года военное руководство было сменено — военный министр генерал Вернер фон Бломберг и командующий сухопутными войсками генерал Вернер фон Фрич отправились в отставку. Как и осторожный министр иностранных дел Константин фон Нейрат — его сменил бывший посол в Лондоне нацист Иоахим фон Риббентроп. Решилась и судьба министерства экономики. Яльмар Шахт остался президентом Имперского банка. А на роль министра Гитлер выбрал старого партийца и бывшего редактора биржевой газеты Вальтера Функа. В министерстве партийных назначенцев за глаза именовали "советом рабочих и крестьян", вспоминая революционные дни 1918 года.

Генерал Людвиг Бек набросал лозунги для себя и своих единомышленников: "За Гитлера, но против войны. Нам нужны хорошие отношения с церковью и свобода мнений. Надо покончить с методами ЧК и восстановить правосудие. Строить не дворцы, а дома. Наш идеал — прусская чистота и простота".

Принимая во внимание состояние экономики и вермахта, генералы не считали возможным рисковать. Людвиг Бек опасался, что военная акция против Чехословакии приведет к тому, что на Германию обрушатся Франция и Англия. Причем Франция ударит в тот момент, когда дивизии вермахта будут связаны в Чехословакии, и Германии опять придется вести войну на два фронта.

Генерал-полковник Бек сообщил своим подчиненным, что штабная игра показала: если Германия затевает войну с Чехословакией и в нее вступает Франция, то Германия за три месяца одержит победу над чехами, но французские войска проникнут глубоко на территорию Германии и в конечном счете немецкая армия потерпит поражение.

— А против Германии, — предупреждал генерал Бек, — могут выступить еще и Америка, и Россия. Разве в состоянии Германия противостоять им всем?

Но слова генерала Бека произвели впечатление не на всех офицеров. Молодежь была уверена, что Бек устарел и слишком робок. Один из соратников фюрера записал в дневнике: вся нация поддерживает Гитлера, кроме старых генералов, которые по кастовым соображениям не признали гений фюрера и не спешат ему подчиняться…

— Что это за генералы, которых я должен подталкивать к войне? — злился Пилер. — Я не требую, чтобы генералы понимали мои приказы. Вполне достаточно, чтобы они их исполняли.

Критическое отношение к Пилеру, конечно же, отражало высокомерие военных профессионалов и прусских аристократов по отношению к необразованному богемскому выскочке-ефрейтору. Но был и здравый расчет: военный потенциал Германии обрекал ее на поражение при войне на два фронта. Генералы, прошедшие Первую мировую, не хотели дважды испытать поражение. Они считали, что немцы перестанут восхищаться Пилером только в случае угрозы большой войны. Если Англия и Франция объявят войну Германии, настроения в стране будут такие, что армия сможет взять управление страной на себя. Иначе говоря, все зависело от позиции западных держав.

Герман Геринг в роли имперского егермейстера в ноябре 1937 года пригласил на международную охотничью выставку в Берлин лидера консерваторов в палате общин Эдварда Фредерика Вуда, третьего виконта Галифакса. Вместо левой руки у него был протез, что не мешало виконту ловко управляться с оружием. Он был замкнутым и молчаливым человеком, почти никогда не улыбался. Полностью соответствовал традиционным представлениям о британском аристократе, надменном и суховатом. Невестка спросила, как ей к нему обращаться. Он невозмутимо ответил:

— Лорд Галифакс.

У него почти не было друзей. Но в аристократических кругах к нему относились с почтением. В 1909 году он женился на леди Дороти Онслоу, у них было семеро детей. Он занимался политикой с 1910 года, когда впервые выиграл выборы в парламент, и считался человеком твердых принципов.

Приглашая лорда Галифакса, Геринг добавил, что, если англичанин пожелает, ему устроят встречу с Пилером.

Молодой британский министр иностранных дел Энтони Иден высказался против поездки Галифакса. Он считал, что это будет ошибкой. Гитлер получит неверное представление о подлинных намерениях Великобритании. Иден понимал, что за любую договоренность с Германией придется заплатить чрезмерную цену. Премьер-министр Артур Невил Чемберлен, напротив, решил, что это прекрасная возможность поговорить с фюрером о всеобъемлющем соглашении.

Чемберлен стал премьер-министром летом 1937 года. Он руководил правительством железной рукой. Министры должны были являться к нему с докладом о работе своих ведомств каждый день. Главное было не побыстрее справиться с делом, а вовремя явиться к премьеру. Во внешней политике он был дилетантом. Его раздражала кажущаяся медлительность министерства иностранных дел, которое слишком долго, по его мнению, вело переговоры. Он невысоко оценивал обычные дипломатические механизмы. На Чемберлена, отмечают историки, производила сильное впечатление тактика диктаторов. Философия и мораль диктаторов могут быть порочными, зато применяемые ими методы, полагал он, настолько эффективны, что и демократическим странам не зазорно брать их на вооружение.

Чемберлен и Галифакс считали, что надо примириться с возвращением Германии в число ведущих мировых держав. Придется как-то компенсировать немцам тяготы Версальского мира. Скажем, вернуть Германии колонии в Африке или, может быть, даже какие-то территории в Европе. Дело того стоит. Немцы успокоятся и перестанут злиться на весь мир.

В обмен Чемберлен желал получить от Германии гарантии того, что все спорные проблемы решены и на большее немцы не замахиваются. Это и определило поведение лорда Галифакса. 17 ноября 1937 года он вылетел в Берлин. Ему пришлись по душе немцы-охотники и сам Герман Геринг. Через два дня на поезде он отправился в Баварию на встречу с Гитлером.

Высокомерный лорд Галифакс не узнал Гитлера, одетого в баварский национальный костюм, принял его за слугу и пытался отдать ему пальто и шляпу. Но министр иностранных дел Константин фон Нейрат вовремя зашептал англичанину на ухо:

— Это фюрер! Фюрер!

Собеседники расположились в огромных креслах, столь любимых фюрером. Гитлер сразу сказал, что между Германией и Англией, собственно, есть только один спорный вопрос — это колонии.

На деле Гитлера африканские колонии практически не интересовали. Галифакс же, попавшись на удочку, стал рассуждать, как можно перераспределить колонии, чтобы добиться мира и безопасности в Европе. Гитлер ничего не ответил. Ждал, что ему еще предложат. Галифакс заметил, что Германия, если пожелает, могла бы вернуться в Лигу Наций. Снова никакой реакции Гитлера. Тогда Галифакс сделал то, чего так боялся министр Иден: дал понять, что Англия не станет мешать германским территориальным приобретениям.

— Со временем, — заметил лорд Галифакс, — можно решить и проблемы, связанные с изменением европейских границ. Это проблемы Данцига, Австрии и Чехословакии. Великобритания заинтересована главным образом в том, чтобы были использованы мирные методы. Иначе могут возникнуть сложности, в которых не заинтересованы ни канцлер, ни другие державы.

Фактически Галифакс зажег Гитлеру зеленый свет. Фюрер получил от англичанина все, что хотел, ничего не дав взамен. Он угостил гостя вегетарианским обедом. За едой речь зашла об Индии, где Галифакс служил вице-королем как раз в тот момент, когда индийские националисты потребовали самостоятельности. Фюрер дал англичанину бесплатный совет:

— Убейте Махатму Ганди. Если это не заставит их подчиниться, убейте еще дюжину самых заметных членов партии Индийский национальный конгресс. Опять не утихнут — убейте двести. И так до тех пор, пока не установится порядок.

Лорд Галифакс с интересом посмотрел на Гитлера, но промолчал. Вернувшись домой, Галифакс несколько раз сравнивал Гитлера с Ганди, один раз назвал фюрера "Ганди в прусских сапогах". Для Галифакса они оба были националистами, которые причиняют беспокойство и не желают подчиняться общепризнанным правилам. Иначе говоря, британские политики воспринимали Гитлера как эксцентричного, но разумного парня, с которым трудно, но можно иметь дело.

В Берлине Герман Геринг устроил англичанину торжественный ужин. Лорд Галифакс оказался рядом с военным министром генералом Вернером фон Бломбергом, который недвусмысленно пояснил ему, что Германию колонии не интересуют. Она будет приобретать территории в Европе. Галифакс был смущен, вроде как Гитлер и Бломберг говорили ему разные вещи, но утешил себя тем, что установил контакт с фюрером и в любом случае от поездки вреда не будет.

Поездка Галифакса показала, как растет ненасытный аппетит Гитлера. Министр Энтони Иден, прочитав записки Галифакса, пришел к выводу, что тот пообещал Гитлеру слишком много.

Гитлер в кругу соратников презрительно отозвался о своем высокопарно рассуждавшем госте. Он убедился в том, что был прав: англичане списали чехов со счетов и сражаться за них не станут. 28 марта 1938 года Гитлер вызвал в Берлин главного сторонника присоединения Судетской области к Германии Конрада Генлейна, бывшего преподавателя физкультуры и главу Судетской немецкой партии, и приказал ему:

— Ваша партия должна выдвинуть такие требования, которые правительство Чехословакии исполнить не в состоянии.

Конрад Генлейн постоянно ездил в Берлин, где получал инструкции от обергруппенфюрера СС Вернера Лоренца, который возглавлял "Фольксдойче миттельштелле", управление СС, занимавшееся возвращением на историческую родину этнических немцев.

24 апреля в Карлсбаде Конрад Генлейн произнес большую речь на съезде партии, получавшей от Германии сто восемьдесят тысяч марок ежегодно. Генлейн потребовал полной автономии для судетских немцев. Ясно было, что лозунг неприемлем для правительства страны. В Праге всеми силами сопротивлялись идее немецкой автономии, опасаясь, что это разрушит многонациональное государство.

11 мая 1938 года в компании "ИГ Фарбен" на утреннем совещании было объявлено о чрезвычайной ситуации. Топливные компании получили указание снабдить бензином все заправочные станции на юге страны вдоль границы с Чехословакией.

16 мая министр иностранных дел фашистской Италии Галеаццо Чиано сказал попросившемуся к нему на прием чехословацкому посланнику:

— Мы надеемся на мирное решение судетского вопроса, но мы сами не заинтересованы в этом вопросе и потому можем только сохранять нейтралитет.

Министр пометил в дневнике: "Мы пальцем не пошевелили ради Австрии. Неужели кто-то ждет, что мы что-то сделаем для Праги?"

Чиано, женатый на старшей дочери Муссолини Эдде, стал министром иностранных дел в 1936 году. Это был династический брак. Его отец — адмирал Костанцо Чиано, президент палаты депутатов, герой Первой мировой, рано примкнул к фашистам и тем самым обеспечил высокие посты себе и своему сыну.

Министр доложил о разговоре с чехословацким посланником тестю. Записал в дневнике:

"Дуче обрушился на выборы, которые всегда приносят несчастье человечеству. Французская революция, война в Испании, кризис в Австрии и теперь напряженность в Чехословакии — все это связано с предвыборной агитацией. Студенистой массе, по определению безответственной, каковой является народ, доверять решение стратегически важных вопросов в принципе нельзя.

Народ не знает, чего он хочет, кроме как работать поменьше и зарабатывать побольше.

И сегодня мир зависит от какого-то пьяного кретина, который устраивает скандалы, отстаивая свое право голосовать. И все ради того, чтобы избрать местных чиновников для судетских немцев!

Англия напугана перспективой войны. Муссолини сказал, что это естественно для народа, который ведет комфортный образ жизни и превратил еду и развлечения в религию. В принципе немцы тоже склонны к гедонизму, но их сдерживает их героическая философия и недостаток пространства и благополучия".

19 мая чехословацкая разведка отметила концентрацию на границе немецких войск. Считая, что война неминуема, правительство Чехословакии 21 мая объявило мобилизацию. На следующий день британские и французские дипломаты передали Гитлеру послания своих правительств. Франция подтверждала готовность защитить чехов. Англия предупреждала, что стоит конфликту разгореться, как в него могут вовлечься самые разные страны и начнется новая мировая война…

Германия не напала на Чехословакию. Все решили, что Гитлер отступил. На самом деле он и не собирался воевать в мае. Это были обычные маневры. А вот 28 мая Гитлер собрал своих генералов и, указав на карту Центральной Европы, приказал:

— Сотрите Чехословакию с карты мира.

Фюрер добавил:

— Решим ситуацию на Востоке, и я дам вам четыре года на подготовку, чтобы разобраться с Западом.

Англичане, не понимавшие стратегии Гитлера, испугались, что они переборщили и напрасно исключили возможность диалога с Германией.

Противник политики умиротворения нацистов Энтони Иден ушел в отставку с поста министра иностранных дел. Он отправил Чемберлену прощальное письмо:

"События последних дней ясно указывают на то, что между нами существует расхождение во мнениях по вопросу исключительно важному по существу и чреватому серьезными последствиями. Я не могу рекомендовать парламенту политику, с которой я не согласен. Более того, я понял, как это понимаете и Вы, что мы придерживаемся различных взглядов на существующие международные проблемы и те методы, с помощью которых мы должны стремиться разрешить эти проблемы".

Энтони Идена заменил лорд Галифакс. Он предупредил французов: в войну с Германией из-за Чехословакии Великобритания не вступит.

3 июня самая влиятельная лондонская газета "Таймс" вышла с редакционной статьей, в которой призывала дать судетским немцам "право с помощью плебисцита или иным путем самим решить свою судьбу, даже если это означает отделение от Чехословакии".

Подполковник Стронг, британский военный атташе в Чехословакии, прибыл в Лондон на ежегодное совещание военных дипломатов. Еще в апреле чехословацкое командование неожиданно пригласило британского офицера совершить ознакомительную поездку по укреплениям вдоль германской границы. К его удивлению, ему показывали все, что обычно скрывают от иностранцев. Британский офицер пришел к выводу, что оборонительная линия надежна и продолжает совершенствоваться. К осени укрепления станут еще основательнее.

В Лондоне подполковник доложил своему начальству о высоком боевом духе чешской армии, о ее готовности воевать. Он говорил об этом и в министерстве обороны, и лорду Галифаксу, который пожелал поговорить с ним. Подполковника спрашивали, как долго чехи смогут продержаться.

— Три месяца, если никто не придет к ним на помощь, — ответил подполковник Стронг. — Чехи полны желания защищать свои границы любой ценой.

Но лорд Галифакс не поверил военному атташе, как Гитлер не поверил генерал-полковнику Беку, утверждавшему то же самое.

В начале июня Герман Геринг на своем поезде проехал вдоль западной границы Германии. Окончив инспекцию, он пожаловался фюреру, что армия ничего не сделала для подготовки оборонительной системы против нападения со стороны Франции.

Еще в апреле строительство оборонительной линии было поручено командующему 2-й армейской группой генерал-полковнику Вильгельму Адаму, который в последние годы веймарской Германии был начальником штаба сухопутных сил, а затем возглавил военную академию. Нацисты его не любили.

26 июня Гитлер вызвал генерала Адама и сказал, что к 1 октября на западной границе должно быть десять тысяч бетонных бункеров и две тысячи позиций для тяжелой артиллерии. Генерал ответил, что к этому времени строительство укреплений только начнется. Вильгельм Адам считал, что война в 1938 году станет катастрофой для страны. Гитлер же решил, что ему нечего опасаться.

Генерал-полковник Людвиг Бек хотел знать, что происходит в Лондоне, какой будет реакция англичан на политику Гитлера. Он обратился к руководителю секретариата министра иностранных дел Эриху Кордту. Личный состав министерства нацисты подвергли сравнительно небольшой чистке, на своих местах остались дипломаты, внутренне несогласные с гитлеровской политикой.

Бек попросил Эриха Кордта прощупать англичан. Кордт переадресовал вопрос старшему брату Тео, советнику германского посольства в Лондоне. Тео Кордт встретился со своим старым другом Филиппом Конвеллом-Эвансом, сторонником сближения двух стран. Тео Кордт в свое время учился в Англии, а Конвелл-Эванс преподавал в Кёнигсберге. Они хорошо понимали друг друга. Немецкий дипломат внушал англичанину, что только твердая позиция Лондона позволит остановить Гитлера.

Начиная с 1937 года Карл Герделер, подавший в отставку с поста обер-бургомистра Лейпцига, человек очень энергичный и оптимистичный, совершал регулярные поездки во Францию, Англию и Соединенные Штаты. Когда-то он считался одним из кандидатов на пост канцлера Германии. У него были обширные знакомства. Герделер объяснял в неофициальных беседах, что внутри Германии есть люди, настроенные антигитлеровски. Им надо помочь. Это в общих интересах. Он уговаривал англичан держаться твердо, не уступать Гитлеру, что укрепит позиции антигитлеровских сил внутри страны и повернет армию против фюрера.

Англичане выслушивали немца с сомнением. Они не верили в возможность военного путча против Гитлера и в слова Герделера, что нацистский режим скоро рухнет. 4 декабря 1938 года Карл Герделер вновь беседовал с британскими дипломатами. Один из руководителей министерства иностранных дел Роберт Ванситарт записал в дневнике впечатления от разговора:

"Выходит, истинный хозяин Германии — рейхсфюрер СС Гиммлер. Мы должны понять, что имеем дело с преступниками самого гнусного типа…"

Гитлер тоже хотел знать, что думают англичане. Он послал своего адъютанта Фрица Видемана с тайной миссией в Лондон. Капитан Видеман в Первую мировую командовал батальоном в 16-м баварском резервном полку, в котором служил Гитлер. В 1933 году бригадефюрер корпуса национально-социалистических водителей Фриц Видеман стал личным адъютантом фюрера.

18 июля 1938 года лорд Галифакс принял Видемана у себя дома. Присутствовал Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел, который переводил беседу. Имелось в виду сохранить ее в тайне, но один журналист узнал адъютанта Гитлера в аэропорту и написал о его появлении.

Фриц Видеман предупредил, что о его поездке ничего не знает министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Почему, удивился лорд Галифакс. Гитлеровский посланник, набивая себе цену, многозначительно заметил: — Отношение фюрера к Риббентропу изменилось.

Фриц Видеман должен был обсудить возможность приезда в Лондон Германа Геринга, намекая на возможность двум державам договориться. Но одновременно Гитлер хотел, чтобы Видеман внушил англичанам: если судетская проблема не будет решена мирным путем, Германия пустит в ход силу.

— Я не могу ждать вечно, — инструктировал Гитлер своего адъютанта. — Если устраивающее нас решение не будет принято достаточно быстро, я решу эту проблему силой. Скажите это лорду Галифаксу.

А британский министр как раз хотел получить от Гитлера обещание ни в коем случае не применять силу. Фриц Видеман упрямо отвечал, что не может дать такой гарантии:

— Фюрер не станет равнодушно смотреть на то, что чехи делают с судетскими немцами.

Галифакс все же выдавил из Видемана фразу, что еще год остается на мирное решение проблемы, и успокоился. Британский премьер-министр Невил Чемберлен почувствовал облегчение после визита посланца Гитлера. Майский кризис, когда Чехословакия объявила мобилизацию, остался позади. Сестре премьер-министр написал, что "получил самые обнадеживающие вести из Берлина".

Между тем сам Фриц Видеман переменился к фюреру, считал его опасным для страны. Он признался своему другу сотруднику абвера Хансу фон Донаньи, будущему участнику антигитлеровского заговора:

— Только револьвер может остановить этого безумца! Но кто это сделает? Я не могу — он мне доверяет.

Даже среди личного окружения Гитлера были люди, которые считали его опасным для Германии, но ими руководила свойственная немецким военным привычка исполнять свой долг. Никто из них не решился пойти против Верховного главнокомандующего.

В конце 1938 года Гитлер отделался от Фрица Видемана, отправив его генеральным консулом в Сан-Франциско. 11 декабря 1941 года Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, и Видеман получил назначение в Китай…

26 июля 1938 года Невил Чемберлен сказал в палате общин, что его обнадеживает согласие и чехов, и судетских немцев принять британское посредничество. После долгих обсуждений остановились на кандидатуре лорда Уолтера Рансимена. Фактически лорд не был посредником. Его задача состояла в том, чтобы заставить чехов принять требования судетских немцев и успокоить Гитлера.

Новый британский посол в Берлине Невил Гендерсон писал в Лондон:

"Я не завидую лорду Рансимену, который взялся за эту тяжелую и неблагодарную работу. Чехи — свиноголовый народ, и президент Бенеш такой же, как все они".

Эдуард Бенеш стал президентом Чехословакии после ухода в отставку по состоянию здоровья 14 декабря 1935 года основателя государства Томаша Гаррига Масарика.

Новый британский посол нисколько не возмущался нацистским режимом.

— Мое правительство вело себя неразумно в отношении Германии, — говорил Невил Гендерсон. — Англия и Германия должны установить тесные отношения и вместе господствовать над всем миром.

29 июля начальник Генерального штаба генерал Людвиг Бек пришел к новому главнокомандующему сухопутными войсками генералу Вальтеру фон Браухичу и заявил, что тот обязан встретиться с Гитлером и сказать ему: "Командующий сухопутными войсками и высшее офицерство не могут принять на себя ответственность за ведение войны. Если фюрер настаивает на войне, генералы должны подать в отставку".

Так думал не один Бек.

Опасавшиеся новой войны генералы рассчитывали на генерала Эрвина фон Вицлебена, который до февраля командовал столичным военным округом, и графа Вольфа Генриха фон Хельдорфа, начальника берлинской полиции. Во время перетряски военных кадров Гитлер отправил Вицлебена в отставку. Но друзьям удалось вернуть его на военную службу. Вицлебен получил под командование армию на границе с Францией.

Генерал-полковник Адам по собственной инициативе беседовал с первым заместителем начальника Генерального штаба сухопутных сил генералом Францем Гальдером. Они практически обсуждали возможность поднять армию против Гитлера.

— Если генерал Вицлебен отдаст приказ, — твердо сказал Адам, — командующие в других округах его поддержат.

Гальдер послал Адама к генерал-полковнику Герду фон Рундштедту. Но тот укрылся за словами:

— Фюрер все знает лучше нас.

На генерала Рундштедта рассчитывали напрасно. Он был слишком амбициозен. Он не предал заговорщиков, но и пальцем не пошевелил, чтобы им помочь.

4 августа начальник Генштаба Людвиг Бек собрал генералов. Он говорил об опасности военного решения судетской проблемы — это приведет к вступлению в войну Англии и Франции, а затем могут ввязаться Америка и Россия, и чем это закончится?

Генерал Адам подтвердил, что война на Западе закончится проигрышем:

— Я нарисовал мрачную картину, но это правда.

Только давние нацисты генералы Вальтер фон Райхенау, командующий 7-м военным округом, и Эрнст фон Буш, командующий 8-м округом, пожурили коллег за неготовность слепо следовать словам фюрера. Остальные говорили, что, если Гитлер начнет войну, все генералы должны подать в отставку.

Генерал фон Райхенау предупредил Гитлера, что генералы не горят желанием подчиняться его приказам. Фюрер решил избавиться от Бека с его пораженческими настроениями. Он делал ставку на молодых генералов, желавших занять более высокие посты и прославиться в бою. Он собрал два десятка молодых военачальников в Бергхофе и произнес перед ними трехчасовую речь. Но и эти генералы как профессионалы не испытывали энтузиазма в отношении новой войны.

15 августа на полигоне Ютербог генералам показали, как снаряды 150-миллиметровой гаубицы раскалывают бетонные бункеры той же конструкции, как те, что стояли на чехословацкой границе. После этого Гитлер полтора часа призывал нанести удар по Чехословакии, которую именовал "советским авианосцем". Фюрер вновь и вновь повторял, что Франция психологически не готова к войне, а Англия просто не готова.

— Когда этот год окончится, — уверенно предсказывал Гитлер, — мы будем торжествовать удачу.

Его уверенность производила впечатление. Генералы исходили из того, что фюрер располагает какой-то информацией, неизвестной им самим.

А Гитлер вызвал в Бергхоф Браухича.

"Разговор проходил с глазу на глаз в кабинете на втором этаже, — вспоминал адъютант фюрера Николаус фон Белов. — Окна были открыты настежь, и весь этот разговор на повышенных тонах можно было слышать. Он продолжался несколько часов. Не помню, когда бы еще Гитлер так громко орал на генерала".

Генерал Бек попросил родовитого аристократа Эвальда Генриха фон Кляйст-Шменцина, человека консервативных убеждений, съездить в Лондон:

— Привезите твердое слово англичан, что они станут сражаться за Чехословакию, и я свергну нацистский режим.

На всякий случай брат Кляйста, генерал, отправленный Гитлером в отставку после февральской чистки, в парадной форме проводил Эвальда в аэропорту до самого самолета. Кляйст встретился с британским политиком, который был противником политики умиротворения, — лордом Ллойдом, и сказал ему:

— Мобилизационные планы вермахта готовы. Командиры знают, что им предстоит. И никто не сможет остановить войну, если только британское правительство твердо не предупредит Гитлера, что ему придется сражаться не только с Чехословакией.

Ллойд пересказал его слова Галифаксу.

На следующее утро с Эвальдом фон Кляйстом встретился Роберт Ванситарт. Британский дипломат наивно полагал, что нацистские вожди делятся на "умеренных" и "радикалов", которые ведут между собой борьбу. В такой концепции Гитлер представлялся человеком, который маневрирует между двумя фракциями.

Кляйст пытался втолковать Ванситарту:

— В Германии есть только один экстремист — это Гитлер. Он представляет собой настоящую опасность. Он действует, подчиняясь собственным представлениям о жизни. По мнению Гитлера, англичане блефуют, поэтому надо, чтобы Лондон выразил свою позицию ясно и недвусмысленно.

Ванситарт отправил запись беседы Галифаксу, тот переправил ее Чемберлену. Британский премьер-министр прочитал записи разговоров с Кляйстом, но не воспринял слова немца всерьез. Для него Кляйст был просто врагом Гитлера, готовым на все, лишь бы скомпрометировать фюрера.

Галифакс настоял на том, чтобы посла Гендерсона отозвали в Лондон для консультаций. Это была форма дипломатического протеста. Но Гитлер, кажется, даже не заметил отсутствия в Берлине британского посла.

Роберт Ванситарт не знал, как ему быть. Есть ли реальная разница между нацистами Гитлера и старыми националистами вроде Кляйста и Герделера, которые тоже требуют восстановления прежних границ Германской империи? Британский дипломат не видел разницы. А она была. Старые националисты понимали, что проблемы решаются за столом переговоров. Гитлер собирался забрать все силой…

Эвальд фон Кляйст посетил и Уинстона Черчилля. Тот не занимал правительственных постов с 1929 года. Он был сторонником жесткой линии в отношении Гитлера. Разговор происходил в машине Черчилля, который показывал немцу свое поместье. Его сын Рэндольф записал беседу. Кляйст вновь и вновь повторял, что только твердая позиция Лондона заставит немецких генералов восстать против Гитлера.

Уинстон Черчилль объяснил немцу, что большинство англичан чувствуют себя спокойно и уверенно, пока Невил Чемберлен обещает им мир, и не хотят затевать войну с Германией.

— Англичане, избалованные своим воспитанием и образом жизни, — жаловался Черчилль, — забыли, что такое мужество и ответственность. Они проявляют малодушие, готовы на любые уступки, лишь бы избежать риска. Они словно забыли, что это называется упадничеством.

Кляйст вернулся в Германию разочарованный, 27 августа поделился с начальником абвера (военная разведка и контрразведка) адмиралом Вильгельмом Канарисом:

— Я не нашел в Лондоне никого, кто готов к превентивному удару. Они хотят избежать войны и готовы заплатить за мир все что угодно.

Заместитель министра иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер, бывший морской офицер, тоже побаивался раннего вступления Германии в боевые действия и даже заметил своему шефу, что война с Чехословакией может быть ошибкой. Иоахим фон Риббентроп предостерегающе ответил, что нужно сохранять слепую веру в фюрера. Если Вайцзеккер на это не способен, то может впоследствии пожалеть.

Министр Риббентроп распорядился разослать всем послам циркулярное письмо, одобренное Гитлером:

"Западные державы не осмелятся напасть на Германию, если судетская проблема будет решена силой. Но если они окажутся слепы и попытаются сопротивляться национально-социалистической Германии, тогда семьдесят пять миллионов немцев, как один человек, бросятся на врага и победят его".

В тридцатых годах генерал Людвиг Бек выпустил солидный труд под названием "Управление войсками". Это сделало его известным в военных кругах. Он был религиозным человеком и консерватором, считал нацистов людьми вульгарными, страдающими отсутствием вкуса. Генерал составил меморандум, в котором отметил, что вовсе не обязательно завоевывать новые территории, германская экономика нуждается в развитии внешней торговли. Бек боялся, что территориальные требования Германии вовлекут ее в войну с другими странами, выиграть которую невозможно. Бек написал несколько таких меморандумов, выражая опасения по поводу планов Гитлера. Он надеялся образумить нацистского вождя, обратить его внимание на опасность войны.

Фюрера эти предупреждения только раздражали. Он сказал, что генерал Бек вводит его в заблуждение, преувеличивает мощь французской армии и преуменьшает возможности немецкой. Адольф Гитлер признался министру юстиции Францу Гюртнеру:

— Единственный человек, которого я боюсь, — это Людвиг Бек. Он может выступить против меня.

Но генерал Бек по своему воспитанию не мог участвовать в выступлении против правительства. Прусская военная этика это запрещала. 18 августа Бек пришел к главнокомандующему сухопутными войсками Браухичу и подал прошение об отставке. Бек предложил начальнику последовать его примеру. Главком, недавно получивший этот пост из рук Гитлера, уходить не хотел. Ответил:

— Я солдат, мой долг — повиноваться приказу.

Браухичу не мог нравиться авантюризм Гитлера. Но генерал верил Гитлеру, когда фюрер говорил, что прекрасно понимает западных лидеров, — они не посмеют начать войну из-за Чехословакии.

Людвиг Бек объяснял потом свои мотивы:

— Я хотел спасти остатки самоуважения. Я сидел в кресле, которое когда-то занимали наши выдающиеся полководцы Мольтке и Шлиффен, и сознавал ответственность за доверенное мне наследство. Я не мог хладнокровно наблюдать, как эти бандиты втравливают страну в войну, которую проиграют.

Гитлер принял отставку Бека, но о ней ничего не сообщалось. Генерал хотел хлопнуть дверью, чтобы и другие последовали его примеру или как минимум задумались, а ушел тихо. 27 августа он сдал дела генералу Францу Гальдеру.

Новый начальник Генерального штаба, вникая в дела, вызвал подполковника Ханса Остера, служившего в абвере. Гальдер хотел знать, кто из генералов и штатских готов выступить против Гитлера. Остер поделился информацией, хотя не знал, в какой степени Гальдер искренен.

Остер предложил дипломату Эриху Кордту встретиться с главнокомандующим Вальтером фон Браухичем и объяснить, что происходит на Западе:

— Браухич порядочный человек. Он вас не предаст.

Эрих Кордт сказал генералу, что получает ту же информацию, что Гитлер и Риббентроп, но пришел к совершенно иным выводам: в новой войне Германия останется одна, без союзников.

— На что вы рассчитывали, обращаясь ко мне? — поинтересовался Браухич.

— В ваших руках, господин генерал, судьба германской армии и всей Германии.

Браухич подумал секунду и пожал дипломату руку:

— Благодарю вас за ваше сообщение, которое так важно для меня.

Эрих Кордт ждал, не добавит ли генерал что-то еще, более определенное. Но главнокомандующий сжал губы и больше ничего не сказал.

Ханс Остер отправил в Лондон еще одного эмиссара — отставного подполковника Ханса Вернера Бём-Теттельбаха (бывшего адъютанта военного министра Бломберга), свободно владевшего английским. Тот слетал в Лондон, отыскал старых знакомых, поговорил с британскими разведчиками, но из этих бесед тоже ничего не вышло.

Среди военных, сомневавшихся в способности фюрера принимать верные решения, появились новые люди. Генерал-лейтенант граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд командовал 23-й пехотной дивизией, расквартированной неподалеку от столицы, в Потсдаме. Его части могли захватить важнейшие объекты в Берлине. Генерал-лейтенант Эрих Хёпнер командовал 1-й легкой дивизией в Вуппертале. Его моторизованные части должны были перекрыть в Тюрингском лесу дорогу из Баварии в Берлин элитным войскам СС "Лейбштандарт Адольфа Гитлера".

В конце августа Гитлер на своем поезде приехал на западную границу. Генерал-полковника Вильгельма Адама 27 августа вызвали для доклада о ситуации со строительством укреплений. Выслушав генерала, Гитлер отверг его сомнения:

— Только трус не сможет удержать такие позиции. Я сожалею, что я канцлер и не могу сам сражаться на фронте.

Адам смотрел на него с удивлением. Генерал впоследствии рассказывал:

— Я видел перед собой человека, которому не хватало ни образования, ни способности трезво оценивать реальность, он не понимал иностранцев, их менталитет.

Генерала Адама преследовало кошмарное видение огромной французской армии, сметающей его войска. За столом, по мнению чопорного генерала, Гитлер вел себя отвратительно, корил всех, кто ест мясо, а сам наслаждался яйцами с икрой.

Адама отправили в отставку.

Гангстеры и джентльмены

Усилия британского посредника лорда Рансимена не увенчались успехом. Президент Чехословакии Эдуард Бенеш вынужденно принимал его требования, чтобы не ссориться с главным союзником — он рассчитывал на поддержку со стороны Англии. Но судетские немцы не соглашались на компромисс и отвергали любые предложения договориться.

— Сдерживающее действие на немцев окажет только заявление о том, что, если Германия нападет на Чехословакию, мы объявим ей войну, — говорил лорд Галифакс коллегам-министрам. — Но это может расколоть британское общество. Опасно угрожать, если не уверен на сто процентов, что сможешь привести угрозу в действие.

В Лондоне понимали, что опаснее декларировать готовность объявить войну, но не сделать это, чем воздержаться от угроз. Галифакс признал, что на кон поставлено нечто большее, чем судьба Чехословакии:

— На наших глазах диктаторский режим пытается достичь своей цели с помощью силы. Но оправданно ли начинать войну сейчас, чтобы избежать вероятной войны позднее?

Он был настроен пессимистично:

— Мы ничего не сможем сделать, чтобы помешать Германии захватить Чехословакию. И вряд ли страну удастся сохранить в нынешних границах.

Он напомнил, что активность национальных меньшинств — польского, венгерского, немецкого — делает Чехословакию нестабильной. Словом, вмешиваться нет смысла. Что касается сигналов от противников Гитлера внутри Германии, то не стоит переоценивать их силы и возможности. Едва ли этот фактор стоит принимать во внимание.

Чемберлен назначил сэра Горация Уилсона главой управления по делам гражданских служб, он стал главным помощником премьер-министра.

30 августа созревший у премьер-министра план Уилсон оформил на бумаге. Через несколько дней план обсудили в узком кругу: Чемберлен, никого не предупреждая, летит в Германию и в последний момент предотвращает европейскую катастрофу.

Только Уинстон Черчилль тщетно убеждал министров, что Гитлер боится британского флота, а не увещаний, что нужно обратиться к президенту Соединенных Штатов Франклину Рузвельту и убедить его действовать против общей угрозы сообща.

3 сентября Гитлер вызвал главкома Вернера фон Браухича и генерала Вильгельма Кейтеля, который руководил личным военным штабом фюрера, в Бергхоф, чтобы они доложили, как идет подготовка плана "Грюн" — плана оккупации Чехословакии.

Браухич сообщил, что войска вторжения будут сконцентрированы к 28 сентября и начнут маневры. В день, когда будет отдан приказ, они перейдут чехословацкую границу и нанесут удар. Гитлер остался недоволен. Во-первых, от района сосредоточения войск до границы два дня пути, во-вторых, ему вообще не нравился план. Браухич, используя неудачное географическое положение Чехословакии, предложил рассечь чехословацкую армию пополам и потом окончательно разгромить. Гитлер сказал, что это слишком очевидно, к такому варианту чехи и готовятся. Вермахту придется проламывать заранее подготовленную оборону. Почему бы не нанести удар там, где чехи не ждут: с территории Баварии в направлении Праги?

Гитлер жаждал войны, которую твердо рассчитывал выиграть и доказать Германии и всему миру, как опасно ему противостоять. Нужды невоенной экономики его больше не интересовали. Армия должна располагать запасами, необходимыми для ведения трехмесячной войны.

В конце мая 1938 года вермахт втрое увеличил заявку на сталь. Геринг распорядился построить не меньше семи тысяч двухмоторных бомбардировщиков "Юнкерс-88". Это требовало половины всех рабочих рук, имевшихся в распоряжении люфтваффе. Руководители заводов Юнкерса возлагали надежду на организацию массового конвейерного производства по американскому образцу, чтобы увеличить выпуск и удешевить машины.

Нехватка стали определила отставание четырехлетнего плана. Не хватало еще и топлива, взрывчатки и пороха. 12 июля 1938 года Геринг утвердил обновленный вариант нового плана военно-экономического производства, чтобы ускорить выпуск всего того, что необходимо вермахту. Война еще не началась, а экономика уже переходила на военные рельсы. Геринг объяснил командованию вермахта, что о деньгах они могут не беспокоиться:

— Вооруженным силам не следует беспокоиться о судьбе экономики. Я беру на себя всю ответственность за происходящее. Мы решим все проблемы. Государство придет на помощь. Главное — выиграть войну. Ради этого мы должны рисковать. Господа, я, не колеблясь ни секунды, конфискую все имущество промышленника, который на все смотрит, сидя на стульчаке своего унитаза, думает только о своем предприятии. Эти люди должны уйти. Я одним росчерком пера лишу их всего имущества…

В Германии в тридцатых годах были самые высокие налоги во всей Европе. Министерство финансов летом 1938 года запретило любое строительство без санкции Берлина. В стране не хватало жилья, но его перестали строить.

Железные дороги не справлялись с потребностями вермахта. В 1938 году имперские железные дороги не получили и половины потребного им количества стали, чтобы поддерживать пути в рабочем состоянии. С лета 1938 года начались серьезные опоздания на германских железных дорогах. В конце сентября дороги едва не захлебнулись, они не справлялись с потоком перевозок. Приоритет получили военные перевозки и товары, отправляемые на экспорт. Подвижной состав не успевали ремонтировать, поезда шли с неисправными тормозами.

Германская экономика страдала от нехватки рабочей силы. И резервов не осталось. Стали ограничивать свободное передвижение рабочей силы. В феврале 1937 года специальным декретом запретили металлургам менять место работы без специального разрешения. 28 июня 1938 года Геринг подписал декрет, который позволял перебрасывать рабочих, не спрашивая их согласия, с одного предприятия на другое в интересах рейха. К концу 1939 года миллион с лишним рабочих фактически отправили на принудительные работы. Рабочие хотели больше зарабатывать, наниматели готовы были платить. Но существовав запрет на повышение зарплат.

Другой декрет запретил крестьянам покидать сельское хозяйство и искать работу в промышленности. Крестьяне, которые желали своим детям лучшего будущего, не пускали их на работу в поле, чтобы они имели возможность перебраться в город.

Деревня теряла работников из-за разницы в зарплатах между городом и деревней. В деревне зарабатывали мало, потому что сельский труд был неэффективным. Нужны были строители, и крестьяне охотно шли в строители. Множество рабочих рук понадобилось для строительства Западной стены, оборонительной линии на западной границе.

В мае 1938 года Гитлер поручил строительство Фрицу Тодту. Он должен был закончить работы как можно быстрее, не считаясь с расходами. Он мог мобилизовать людей, но предпочел хорошо платить. Квалифицированный рабочий получал больше офицера. Летом 1939 года Фриц Тодт доложил, что выполнил задачу. Наиболее уязвимые участники границы были прикрыты тысячами бункеров и артиллерийских позиций.

После Дня крестьянина, проведенного 27 ноября 1938 года, министр сельского хозяйства Вальтер Дарре вынужден был сообщить, что число работающих в аграрном секторе сократилось за пять лет на двадцать процентов. Руководители Третьего рейха были уверены, что стране угрожает продовольственный кризис. Больше всего трудилось в поле женщин. Они слишком много работали, и нацисты-аграрии боялись, что женщины на селе станут меньше рожать. Нехватку рабочей силы пытались компенсировать путем мобилизации через Трудовой фронт, использовали солдат и школьников.

В Третьем рейхе считалось, что проигрыш Германии в Первой мировой объяснялся неспособностью накормить армию и население. На совещании в Генштабе подчеркивалось, что неплохой урожай 1938 года — ключевое условие военной готовности. Понимали, что полная мобилизация — крестьян и лошадей — поставит сельское хозяйство в трудные условия. Вот, в частности, почему Гитлер назначил удар по Чехословакии на октябрь, то есть после сбора урожая.

В августе 1938 года министр финансов граф Лютц Шверин фон Крозиг попросил фюрера о встрече. Ему было отказано. Министр хотел донести до Гитлера сведения о бедственном финансовом положении страны. Чтобы финансировать военные расходы, министру пришлось повышать налоги. Но этого оказалось недостаточно, запасы рейха были исчерпаны. Германские ценные бумаги стремительно обесценивались на мировых финансовых рынках. Среди немцев распространился предвоенный инфляционный психоз. Люди ждали, что война вот-вот начнется.

Финансовая и экономическая слабость Германии такова, заключал Крозиг, что объявление войны — даже без активных военных действий — окажется губительным для Германии. Это чехи, евреи и коммунисты, писал министр, стараются втянуть Германию в войну, которую надо отложить до того момента, когда Германия сможет нанести смертельный удар по Чехословакии, не подвергая себя риску конфронтации одновременно со всеми западными державами. Надо понимать, министр таким иносказательным образом пытался отговорить фюрера от войны. Он-то знал, что войны хотел один только Адольф Гитлер.

К тому времени, как министр финансов граф фон Крозиг закончил свой меморандум, генерал-полковник Людвиг Бек уже оставил пост начальника Генерального штаба. Правда, его наследник генерал Франц Гальдер тоже опасался преждевременной войны.

Можно ли всерьез относиться к разговорам о внутренней оппозиции Гитлеру летом 1938 года? Документов и надежных свидетельств маловато. Но пережившие войну офицеры уверяли, что они были готовы выступить против фюрера.

Начальника абвера адмирала Вильгельма Канариса навестил еще один руководитель Судетской немецкой партии Карл Герман Франк. Его вызвали в Берлин, чтобы дать особые указания, которые нельзя доверить почте. Франк по секрету информировал Канариса, что Гитлер приказал ему провоцировать кровавые инциденты в Чехословакии, которые бы оправдали немецкое вмешательство. Вошедший в раж Гитлер кричал и требовал доставить ему президента Бенеша, чтобы он мог его лично повесить…

Ханс Остер, пользуясь своим положением, тайно отправил в Лондон несколько представителей военной оппозиции. Они вели беседы с британскими дипломатами и разведчиками. Уговаривали англичан держаться твердо, не уступать Гитлеру. Если Англия проявит готовность сражаться, это укрепит позиции антигитлеровских сил внутри страны и повернет армию против фюрера.

Но британские политики не верили в возможность военного путча против Гитлера. Советник немецкого посольства в Лондоне Тео Кордт регулярно встречался с Горацием Уилсоном. Все знали, что он — доверенное лицо премьер-министра Чемберлена. Гораций Уилсон был сторонником политики умиротворения, но контакты с немецким дипломатом считал важными, Тео Кордта принимал в правительственной резиденции на Даунинг-стрит, дом номер 10, но с заднего входа, чтобы его никто не заметил.

— Мы обращаемся с ними как с джентльменами, — пожаловался британский дипломат на нацистов, — а они гангстеры.

Кордт подхватил эту тему:

— А когда в германском правительстве были джентльмены, британское правительство обращалось с ними как с гангстерами.

Тео Кордта принял и министр иностранных дел лорд Галифакс. Кордт сказал, что он представляет политические и военные круги Германии, которые хотят избежать войны.

— Гитлер нападет на Чехословакию в течение ближайшего месяца, — предупредил он англичан. — Мы не хотим такого развития событий.

Кордт напомнил Галифаксу, что Первая мировая война началась еще и потому, что британский министр иностранных дел Эдвард Грей не предупредил Германию, что в случае войны Англия обязательно выступит на стороне Франции…

Галифакс поблагодарил немца за мужество и обещал сообщить о разговоре премьер-министру и коллегам по кабинету. А газета "Таймс" продолжала призывать решить проблему Чехословакии, отделив от нее национальные меньшинства. Передовицы "Таймс" в ту пору воспринимались как линия правительства.

Галифакс предлагал предостеречь Гитлера от военной акции в публичной речи. Он набросал текст, который испугал Невила Чемберлена. Премьер-министр склонялся к личной встрече с Гитлером. Может быть, он сумеет переубедить фюрера?

9 сентября Галифакс все-таки отправил послу Гендерсону текст ноты с предупреждением Гитлеру. Гендерсон находился в Нюрнберге, где проходил партийный съезд. Британский посол отказался идти с этим заявлением к немцам — небывалый случай неподчинения в истории дипломатии! Гендерсон шифртелеграммой информировал Лондон, что Гитлер находится на грани сумасшествия и, если ему сказать нечто подобное, он может вовсе сойти с ума. Чемберлен попросил Галифакса отозвать свое заявление. Мнение посла возобладало.

Тем временем немецкие генералы, опасавшиеся авантюризма Гитлера, вели бесконечные дискуссии. Они считали, что, если западные державы объявят войну Германии, настроения в стране будут такие, что армия получит право взять власть. Но напрямую идти против Гитлера опасно, он по-прежнему популярен в народе. Лучше представить дело так, будто вермахт наводит порядок и спасает народ от рейхсфюрера СС Гиммлера и его преступников в черных мундирах, которые затеяли заговор против фюрера и армии…

Самого Гитлера собирались судить. Хотя имевший опыт работы в гестапо Ханс Бернд Гизевиус (с помощью Остера он стал вице-консулом генерального консульства Германии в Цюрихе) предлагал его просто убить. Объяснил: фюрер даже за решеткой представляет опасность. Возникла идея взорвать поезд Гитлера и заявить, что он стал жертвой авианалета врага. Вслед за этим захватить штаб-квартиру СС и гестапо.

Основной удар предполагалось нанести в Берлине, чтобы захватить крупную рыбу. Заговорщики рассчитывали, что примеру столицы последуют местные командиры вермахта. 1-я легкая дивизия генерала Эриха Хёпнера вступит в дело, если только полк СС "Лейбштандарт Адольфа Гитлера" попытается вмешаться.

Успех заговора зависел от старшего по званию и должности генерала Вицлебена. Он был офицером, воспитанным в прусских традициях. Разведчик Ханс Остер когда-то служил под его началом, и это сделало разговор с генералом более откровенным.

Эрвин фон Вицлебен говорил своим близким:

— Гитлер должен уйти. Его придется убрать. Другого пути нет. Он хочет войны и погубит Германию.

Заговорщики условились, что на несколько дней придется ввести чрезвычайное положение, а потом передать власть гражданским. Они не стали обсуждать вопрос, кто войдет в новое правительство, и были правы. Впоследствии все силы заговорщиков уходили на обсуждение именно этого преждевременного вопроса. В результате они закончили свой жизненный путь не в министерских крестах, а на виселице. 11 сентября Ханс Бернд Гизевиус и генерал граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд объехали центр города и осмотрели важнейшие объекты, которые следовало захватить, — правительственные здания на Вильгельмштрассе, Дворец Геринга, казармы войск СС, радиостанцию. Они поняли, что попытка захватить все сразу потребует слишком большого количества солдат. Понадобится помощь берлинской полиции, иначе придется дробить воинские части на мелкие подразделения.

Гизевиус наконец решился побеседовать с начальником берлинской полиции графом фон Хельдорфом: важно было иметь полицию на своей стороне. Хельдорф поддержал заговорщиков. Его заместитель Фриц фон дер Шуленбург давно поддерживал отношения с Хансом Остером. Это означало, что полиция будет как минимум нейтральна, и 23-я пехотная дивизия генерала Брокдорфа сможет захватить важнейшие объекты в столице.

Они решили выступить между 14 и 16 сентября.

12 сентября Гитлер держал речь на партийном съезде в Нюрнберге. Он говорил и о положении судетских немцев:

— Чешское государство пытается их уничтожить. Я обращаюсь к представителям западных демократий: мы озабочены положением судетских немцев. Если этим людям откажут в справедливости и помощи, они получат и то и другое от нас. Я сторонник мира, но в этой ситуации я не стану колебаться. Я не позволю, чтобы в самом сердце Германии появилась вторая Палестина. Бедные арабы беззащитны. Немцев в Судетах есть кому защитить!

После выступления Гитлера в Судетской области начались волнения. Еще недавно судетские немцы требовали всего лишь предельно широкой автономии в рамках Чехословакии. Теперь — воссоединения с Германией. Правительство Чехословакии ввело военное положение. Для Гитлера это был желанный повод, чтобы вмешаться.

В британском правительстве внимательно прочитали текст речи Гитлера. Он не объявил войну, и это сочли победой умеренных сил. Но в Лондоне сами заговорили об отделении Судетской области. Возникла идея плебисцита, какой проводился в Саарской области в 1935 году, после чего область отошла к Германии.

14 сентября на заседании кабинета Чемберлен сказал:

— Демократической стране трудно затеять войну только для того, чтобы помешать судетским немцам самим решать, какое правительство они желают иметь.

Невил Чемберлен ознакомил коллег по кабинету с идеей поездки к Гитлеру, чтобы они вдвоем решили проблему.

Чемберлен видел себя спасителем мира и не хотел ни с кем делить лавры.

Он, правда, тут же задался очевидным вопросом: как выживет Чехословакия, лишившись ее естественных и защищаемых границ? Без Судетской области она превратится в беспомощную территорию, которую в любую минуту может поглотить Германия. Премьер-министр предложил, чтобы Англия, Франция, Россия и Германия гарантировали территориальную неприкосновенность Чехословакии.

По меньшей мере нелепо, что британский премьер-министр соглашался гарантировать границы беззащитной страны, а не той, которая была готова за себя сражаться. И даже готов был привлечь Советскую Россию, чье участие в решении судьбы Чехословакии прежде отвергал.

Дело в том, что премьер-министра Невила Чемберлена не интересовала судьба Чехословакии. Он хотел обеспечить хорошие отношения Англии и Германии и думал, что может сговориться с фюрером.

Министры одобрили его план.

Вечером Чемберлен отправил Гитлеру телефонограмму:

"Я предлагаю приехать, чтобы вместе с вами найти мирное решение. Я прилечу на самолете и готов вылететь завтра".

Адольф Гитлер не ожидал такого предложения от британского премьер-министра, но согласился.

Уинстон Черчилль считал поездку премьер-министра унижением для страны.

Генерал Вицлебен услышал эту ошеломляющую новость, когда обсуждал время начала военного переворота. Адмирал Канарис ужинал с тремя подчиненными, когда появилось это сообщение, и не сдержался:

— Что? Он приедет к этому человеку?

Канарис бросил нож и вилку и, извинившись, ушел. Он решил, что был слишком неосторожен, поддерживая Ханса Остера и других. Остер и другие заговорщики были потрясены сообщением о визите Чемберлена. Потом они решили, что британский премьер намерен разговаривать с Гитлером жестко. Они ошибались.

15 сентября Невил Чемберлен отправился в Германию. Премьер-министру было шестьдесят девять лет. Он впервые летел на самолете, но пребывал в прекрасном расположении духа. Появление пассажирской авиации внесло свою лепту в мировую дипломатию. Впервые два лидера смогли так быстро встретиться, чтобы обсудить кризисную ситуацию.

Переговоры прошли в альпийской резиденции фюрера. Чемберлен жаждал договоренностей о взаимопонимании между Англией и Германией, Гитлер требовал прежде решить судетский вопрос:

— Три миллиона немцев оказались вне рейха, но им должна быть возвращена родина. Если потребуется, мы готовы пойти на риск мировой войны. Германская военная машина — это страшный инструмент. Когда она придет в движение, остановить ее будет невозможно. Если британское правительство не принимает принципа самоопределения наций, просто не о чем вести переговоры.

Чемберлен ответил, что он должен проконсультироваться с коллегами по кабинету. Но лично он не видит никакой разницы — будут ли судетские немцы в составе Чехословакии или Германии. Гитлер убедился, что Чемберлен отдаст все, лишь бы не начинать войну.

16 сентября премьер-министр вернулся в Лондон. В аэропорту его встречала толпа журналистов. Чемберлен сказал им, что переговоры с Гитлером возобновятся после консультаций с лордом Рансименом и членами правительства. В Англии, где царили упаднические настроения и страх перед войной, с надеждой восприняли поездку Чемберлена.

17 сентября утром премьер подробно отчитался на заседании правительства. Сказал, что единственная возможность избежать войны — плебисцит среди населения Судетской области. Пусть сами решат, в каком государстве они желают жить. Лишь немногие члены британского кабинета считали немыслимым капитулировать перед нацистским режимом, который не остановится на достигнутом и война все равно разразится. Большинство министров тем не менее поддержало премьера.

Но Чехословакия упрямо заявила, что будет сражаться за свою территориальную целостность. Тридцать пять чешских дивизий были готовы к бою.

В Москве нарком иностранных дел Максим Максимович Литвинов считал необходимым сделать какие-то шаги в поддержку Чехословакии. Даже частичная мобилизация Красной армии покажет Гитлеру, что Советский Союз действительно готов помочь чехословакам. Если самостоятельная Чехословакия перестанет существовать, вермахт приблизится к советским границам. Больше всего это должно было встревожить советское руководство. Но Сталин уверил себя, что следующий удар Гитлер нанесет на Западе, и проявил полное равнодушие к судьбе Чехословакии. Во время Мюнхена советские руководители дали понять, что не намерены воевать ради Чехословакии: это Франция обязана ей помочь — "в то время как наша помощь обусловлена французской"[1].

Из документов руководителя исполкома Коминтерна Отто Куусинена следует, что советские руководители в глубине души не возражали против раздела Чехословакии и присоединения Судет к Германии. Ненависть к западным державам, Англии и Франции, перевешивала доводы разума:

"Чехословакия является вассалом Франции и помощником ее в деле охраны Версальской системы в Центральной Европе. Эта роль Чехословакии угрожает народам Чехословакии тем, что они помимо своей воли могут быть втянуты французским империализмом в войну как против СССР, так и против Германии.

Мы требуем разрыва военно-политических соглашений Чехословакии с Францией. Мы требуем права на самоопределение как для народов Чехословакии, так и для всех других народов, права на отделение и объединение с любым другим государством по воле самого народа".

Немецкий посол в Москве граф Фридрих Вернер фон Шуленбург успокоил Берлин: мобилизационных приготовлений в Советском Союзе не наблюдается.

В Берлине заговорщики привлекли некоего Хайнца, человека с темным прошлым. Бывший солдат, он в двадцатых годах участвовал в убийствах, которые совершались ультраправыми организациями. После 1933 года поссорился с нацистами. Ему поручили собрать боевую группу, которая поедет в имперскую канцелярию арестовывать Гитлера. Хайнц собрал шестьдесят человек — участников запрещенного к тому времени "Стального шлема" (националистическая организация бывших фронтовиков).

Группа охраны в имперской канцелярии состояла из тридцати девяти эсэсовцев, которые несли службу в три смены. Так что заговорщикам противостояло бы человек пятнадцать. Один охранник стоял у главного входа в канцелярию на Вильгельмштрассе, дом номер 78, и еще один у резиденции Гитлера, дом номер 77. Ночью охранник ходил по территории с собакой. Сотрудники службы безопасности несли дежурство у комнаты адъютантов, у входа на кухню, в саду и у гаражей. Еще четыре охранника обычно присутствовали в приемной.

Хайнц уверенно сказал Хансу Остеру:

— Гитлера придется убить. Он один сильнее всех дивизий, вместе взятых.

Они договорились, что вне зависимости от того, станут ли сопротивляться сотрудники охраны имперской канцелярии, нужно затеять перестрелку и прикончить Гитлера.

Премьер-министр Чемберлен вместе с французами выработал план передачи Судетской области Германии. Чехи пришли в отчаяние. Но англичане объяснили, что в противном случае никто за них не заступится. Это подействовало на президента Бенеша.

Гитлер тем временем приказал Конраду Генлейну и его вооруженным формированиям захватить власть в нескольких городах Судетской области, что и было сделано. По просьбе англичан, испуганных тем, что в последний момент все сорвется, Бенеш даже не отдал приказа подавить мятеж судетских немцев.

Переговоры о судьбе Чехословакии между Гитлером и Чемберленом продолжились 22 сентября в курортном городке Бад-Годесберг. Польша и Венгрия под предлогом заботы о судьбе своих соотечественников, оказавшихся на территории Чехословакии, предъявили собственные территориальные требования.

Чемберлен предложил Гитлеру свой план, уверенный в успехе. Тот неожиданно для премьер-министра отверг его:

— Сожалею, но ваши идеи для меня неприемлемы.

Фюрер намеревался действовать иначе. 26 сентября немецкие войска вступают в Судетскую область. Плебисцит о судьбе области проводится в ноябре. После чего Германия готова подписать с Чехословакией договор о ненападении.

Чемберлен ответил, что это невозможно. Общественное мнение в Англии воспримет появление вермахта в Судетах как оккупацию. Гитлер удивился:

— Почему?

Он предложил спуститься вниз и продолжить обсуждение с географическими картами в руках. Гитлер устроил настоящее представление. Прямо во время встречи ему приносили сообщения о "новых выходках чехов против беззащитных судетских немцев". Фюрер изображал ангела, который из последних сил сдерживается, чтобы не дать волю праведному гневу.

Когда Чемберлен попросил Гитлера унять судетских немцев, тот разразился тирадой:

— Я не могу их сдерживать, потому что они неорганизованны, их лидер или арестован, или вынужден покинуть страну!

Гитлер согласился отодвинуть дату вступления немецких войск в Судеты до 1 октября. На другие компромиссы не шел.

23 сентября президент Эдуард Бенеш обратился к согражданам:

— Наступил час, когда каждый должен отдать все свои силы родине.

Президент Чехословакии уведомил французского посла в Праге:

— Мы намерены объявить мобилизацию, поскольку немецкие войска сосредотачиваются на наших границах.

24 сентября Чемберлен улетел в Лондон, чтобы сообщить правительству о ходе переговоров. Он полагал, что Гитлер заинтересован в сохранении с Англией дружеских отношений. Премьер-министр процитировал слова Гитлера, что его волнует "расовое единство", а "не доминирование в Европе".

— Мое мнение таково, — заключил Чемберлен, — что Гитлер не кривит душой. Подумайте, есть ли у нас оправдание для того, чтобы начать войну? Я думаю, нет. Этим утром я летел над Темзой над Лондоном и с ужасом представил себе, что в нашем небе может появиться немецкий бомбардировщик. У нас нет выбора. Нам придется позволить Германии оккупировать Судеты, потому что у нас нет сил этому помешать.

Постоянный заместитель министра иностранных дел Александр Кадоган полагал, что Гитлер просто загипнотизировал премьер-министра и тот капитулировал.

Даже лорд Галифакс сказал, что не доверяет Гитлеру:

— Пока существует нацизм, мир под угрозой. Может быть, мы в состоянии ускорить падение этого режима.

А ведь прежде именно Галифакс уговаривал чехов принять очередные требования Гитлера. Он сказал, что больше не станет этого делать:

— Если чехи откажутся, значит, так и будет. Французы их поддержат, а следовательно, и мы.

Удивленный Чемберлен написал Галифаксу записку:

"Вы полностью переменили свою точку зрения со вчерашнего вечера, когда мы разговаривали. Это сильнейший удар для меня. Но, разумеется, Вы вправе смотреть на происходящее своими глазами".

Галифакс ответил:

"Я чувствую себя Брутом, но я не спал всю ночь, размышляя, и не могу занять иной позиции".

Чемберлен презрительно написал:

"Ночные размышления редко ведут в правильном направлении".

Послом Чехословакии в Лондоне был Ян Масарик, сын первого президента страны. Он горько шутил, что его главная задача состоит в том, чтобы объяснять англичанам, что Чехословакия — это страна, а не экзотическая болезнь.

— В палате общин так мало депутатов, которые знают, где находится Чехословакия, — жаловался Ян Масарик. — Во время беседы с влиятельными политиками я показал им на карте мира нашу страну. Один из них задумчиво сказал: "Какая забавная форма у вашего государства. Можно подумать, что перед тобой большая сосиска".

25 сентября посол Масарик долго беседовал с президентом Бенешем. Они приняли план Чемберлена, но не готовы были согласиться на немедленную оккупацию Судет: посол Чехословакии вручил Чемберлену и Галифаксу письмо, в котором его страна отвергала требования Гитлера:

"Мы рассчитываем, что две великие западные демократии, чьей воле мы часто следовали в ущерб собственному мнению, останутся рядом с нами в часы испытаний".

Итак, Чехословакия была готова сражаться.

Поздно вечером 25 сентября британский кабинет собрался вновь. Чемберлен сообщил мнение Парижа. Французский премьер-министр Эдуард Даладье сказал, что его правительство отвергает германский ультиматум:

— Цель Гитлера — уничтожить Чехословакию и доминировать в Европе.

Чемберлен спросил Даладье:

— Как поступят французы, если Германия нанесет удар по Чехословакии?

— Франция выполнит свои обязательства" — мрачно ответил Даладье, помня, что связан с Прагой договором.

Как говорил один политик, французы всегда бывают внезапно застигнуты событиями, которые они предвидели.

"Одутловатое, с остекленевшими, заспиртованными глазами лицо уже давно умершего человека, в которых отражается неумолимое приближение краха, — таким описывал Эдуарда Даладье один из его политических противников. — Он хотя бы его видит. В отличие от Чемберлена".

Чемберлен чувствовал, что его план рушится. Он сделал последний шаг — попросил кабинет разрешения отправить к Гитлеру Горация Уилсона с личным письмом, в котором будет изложено последнее предложение покончить дело миром.

26 сентября Уилсон вместе с послом Гендерсоном и первым секретарем британского посольства в Берлине Айвеном Киркпатриком приехали к Гитлеру. Фюрер находился в отвратительном расположении духа и не пытался это скрыть. Узнав, что его предложение отвергнуто, он вскочил со словами:

— Не вижу возможности продолжать переговоры!

Он двинулся к двери, но по дороге все-таки сообразил, что нелепо ему уходить из собственного кабинета. Он вернулся на свое место, но разговор все равно не получился. Фюрер часто устраивал такие представления. Причем трудно было понять, играет он или в самом деле не в состоянии контролировать свои чувства. На европейцев, даже симпатизировавших Германии, Гитлер производил странное впечатление.

Шведский друг Геринга Биргер Далерус искренне (и, может быть, наивно) пытался стать посредником между Германией и Англией. Герман Геринг привел его к фюреру. Далерус пытался понять Гитлера. Но тот, хотя перед ним был всего один человек, разошелся и кричал:

— Если мы идем к войне, то я буду строить подлодки, подлодки и еще раз подлодки! Я буду строить самолеты, самолеты, самолеты, и я уничтожу моих врагов!

Хладнокровному шведу Адольф Гитлер показался персонажем из какой-то книги, а не реальным человеком. Далерус в некоторой растерянности перевел взгляд на Геринга, но тот и бровью не повел. Впрочем, иногда, видимо, и Геринг не выдерживал. Когда фюрер совсем переставал себя контролировать, второй человек в нацистском руководстве смотрел в сторону.

В какой-то момент Гитлер поинтересовался у шведа, почему люди в Лондоне так несговорчивы. Швед честно ответил, что англичане не верят фюреру. Это вызвало новый взрыв эмоций:

— Идиоты! Разве я когда-нибудь в своей жизни лгал?

Он кричал и бил себя кулаком в грудь.

26 сентября вечером Гитлер выступал во Дворце спорта на Потсдамерштрассе. Его речь транслировалась по радио.

Гитлер вышел из себя. Он кричал:

— Чешское государство зародилось во лжи! Нет чехословацкой нации! Есть чехи, и есть словаки. И словаки не желали иметь ничего общего с чехами. Тогда чехи их просто аннексировали. А три с половиной миллиона немцев лишены права на самоопределение… Нам не нужны чехи. Но нам нужна Судетская область. Если через пять дней, 1 октября, господин Бенеш ее не отдаст, мы возьмем ее сами. Так что теперь решать Бенешу. Он должен сделать выбор: война или мир!

Теперь у Гитлера не было пути для отступления. Он назвал конкретную дату военной акции — 1 октября.

27 сентября Горация Уилсона еще раз позвали к Гитлеру.

Англичанин предложил:

— Если Германия берет на себя обязательство воздержаться от применения силы, Британия гарантирует, что эвакуация чешских войск из Судет пройдет быстро.

Гитлер не хотел ничего слышать:

— У чехов единственный выбор — принять наши требования. Если до двух часов ночи 28 сентября они не примут мои требования, первого октября в Судеты войдет германская армия.

Тогда Уилсон встал и, взвешивая каждое слово, произнес ту формулу, которую в случае неудачи переговоров поручил ему озвучить премьер-министр:

— Если Франция, выполняя свои обязательства, окажется вовлеченной в противостояние Германии, Соединенное Королевство будет обязано поддержать Францию.

Гитлер чуть не взорвался:

— Это означает, что, если Франция предпочтет напасть на Германию, Англия сочтет своим долгом тоже на нас напасть. Что же, если Англия и Франция хотят войны, они могут это сделать. Мне это безразлично. Я готов к любому развитию событий! Ну что же, значит, на следующей неделе будем воевать.

Первый секретарь британского посольства Айвен Киркпатрик в определенном смысле обрадовался: "Я испытал всепоглощающее чувство облегчения. Начнется война, и я его больше не увижу".

Гораций Уилсон тут же вылетел в Лондон.

"Атмосфера войны, — констатировал в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано. — Последние надежды связаны с посланием, которое Чемберлен отправил фюреру. Надежды продержались недолго. В 7.15 вечера наш посол в Берлине Бернардо Аттолико позвонил и рассказал, что разговор англичан с Гитлером состоялся. Предложение отвергнуто.

Фюрер перенес окончательный срок ультиматума с 1 октября на два часа дня 28 сентября. Это война. Пусть господь защитит Италию и дуче".

27 сентября Гитлер приказал семи дивизиям секретно занять исходные позиции для атаки против Чехословакии. Он устроил военный парад, по центру Берлина прошли боевые машины 2-й танковой дивизии, но публика реагировала настороженно. Немцы не хотели войны.

Вечером в тот же день Чемберлен провел заседание кабинета, объяснив, что на следующий день по требованию Черчилля созовет парламент. Гораций Уилсон доложил, что в Берлине его постигла неудача. Итак, британскому кабинету предстояло решить: рекомендовать чехам капитулировать или нет?

На сей раз министры не хотели позориться. Невил Чемберлен сидел молча. Он видел, что его политика умиротворения рушится. Ему поручили на завтрашнем заседании парламента сказать, что, если Франция вступит в войну на стороне Чехословакии, Англия не оставит ее в беде. По решению кабинета Чемберлен приказал первому лорду адмиралтейства мобилизовать военный флот. Это был весомый аргумент. В Лондоне раздавали противогазы, рыли окопы для зениток и щели, чтобы укрываться при авианалетах.

— Как ужасно, — сокрушался Чемберлен по радио, — что мы должны рыть окопы из-за столкновения в далекой от нас стране между народами, о которых мы почти ничего не знаем. Как бы мы ни симпатизировали маленькой стране, столкнувшейся с большой и мощной державой, мы ни при каких обстоятельствах не можем позволить вовлечь Британскую империю в войну только по этой причине. Сражаться надо по более важным причинам. Война — это кошмар для меня. Но я убежден, что, если какая-то страна попытается доминировать в мире, опираясь на силу, ее нужно остановить.

28 сентября в Берлине распространилась информация о готовности Англии и Франции воевать. Они произвели частичную мобилизацию. В имперской канцелярии было полным-полно людей, ожидавших решения фюрера. Гитлер не знал, что предпринять. Отдать приказ о начале боевых действий — самоубийство. Если французская и английская армии совместно выступят против вермахта, Германия потерпит поражение.

И все-таки в войне нервов первым не выдержал Невил Чемберлен. Он отправил Гитлеру новое письмо с предложением решить судьбу Судетской области на конференции с участием Англии, Франции, Германии, Италии и Чехословакии. И англичане обратились за посредничеством к Италии.

28 сентября в десять утра британский посол лорд Перт в Риме попросил Чиано о встрече. Министр сразу же его принял. Очень эмоционально посол говорил, что Чемберлен обращается к дуче с просьбой вмешаться — это последняя возможность спасти мир и цивилизацию…

Чиано уточнил, может ли он рассматривать слова посла как официальную просьбу к дуче взять на себя роль посредника.

— Да, — ответил посол.

Министр попросил посла подождать и отправился к дуче. Муссолини согласился, что предложение Чемберлена нельзя отвергнуть. Он позвонил в Берлин своему послу Бернардо Аттолико:

— Посетите фюрера и скажите ему, что в любой ситуации я на его стороне, но я рекомендую отложить начало боевых действий на сутки. Тем временем я займусь выяснением того, что может быть сделано, чтобы решить проблему.

Чиано вернулся к себе и подтвердил британскому послу, что место Италии — рядом с Германией, тем не менее дуче принимает предложение Чемберлена и предложил отложить крайний срок ультиматума на сутки.

Вскоре британский посол вернулся с новым посланием премьер-министра Чемберлена, предложившим провести конференцию четырех держав, чтобы решить судетскую проблему в течение недели. Муссолини и Чиано понимали: это предложение нельзя отвергнуть — иначе Гитлер навлечет на себя ненависть всего мира.

Чиано позвонил Аттолико.

К двенадцати часам дня 28 сентября к фюреру пришел итальянский посол. Бернардо Аттолико передал предложение Бенито Муссолини: отложить проведение военной операции и провести мирную конференцию, но без участия чехов (это был результат долгого разговора Чемберлена с Муссолини).

Для Гитлера это был желанный выход из положения. Он согласился:

— Передайте дуче, что я принимаю его предложение.

В этот день отступил Гитлер, а не западные державы.

Вероятно, на него подействовали аргументы тех генералов, кто боялся немедленной войны и не хотел рисковать, преждевременно втянувшись в конфликт. Он распорядился пригласить в Мюнхен глав трех правительств — Чемберлена, Даладье и Муссолини. И велел остановить выдвижение войск к границе Чехословакии.

Собственно, у него не оставалось иного выбора. Тридцать пять чешских дивизий были готовы к бою. Лондон и Париж исчерпали набор уступок, на которые они могли пойти. Французы взяли себя в руки и обещали поддержать чехов. Если бы французские дивизии на Западном фронте обрушились на вермахт, он долго бы не продержался. И англичане мобилизовали флот, демонстрируя готовность вступить в дело.

В Лондоне заседание палаты общин началось после обеда. Зал был полон. Все хотели услышать, что скажет премьер-министр. Он уже начал свою речь, когда в зале появился заместитель министра иностранных дел Александр Кадоган. Он протиснулся с трудом и, добравшись до сэра Саймона, сидевшего рядом с премьер-министром, передал ему два листа бумаги.

После нескольких неудачных попыток Саймону удалось подсунуть бумаги премьер-министру. Невил Чемберлен замолчал и прочитал то, что ему принесли. Он спросил шепотом Саймона:

— Сказать им сейчас?

Тот кивнул.

Чемберлен сообщил парламенту:

— Я только что получил сообщение, что господин Гитлер приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра утром. Он также пригласил сеньора Муссолини и месье Даладье. Сеньор Муссолини уже принял приглашение. Не сомневаюсь, что и месье Даладье поступит так же. Обо мне нечего и говорить. Мы все патриоты. Мы радуемся тому, что кризис откладывается и появляется еще одна возможность уладить дело миром. Господин спикер, я не могу больше говорить. Надеюсь, палата отпустит меня, чтобы я спокойно подумал, что я могу сделать для этой последней попытки. Дебаты откладываются на несколько дней. Надеюсь, мы встретимся при более счастливых обстоятельствах.

Депутаты встали — за исключением нескольких противников политики умиротворения (среди них был Энтони Иден) — и устроили Чемберлену овацию. Уинстон Черчилль сидел погруженный в свои мысли. Его лицо выражало гнев и растерянность. Но когда Чемберлен проходил мимо, Черчилль встал, пожал ему руку и сказал:

— Да поможет вам Бог.

В шесть вечера Муссолини и Чиано сели в поезд, чтобы в половине одиннадцатого утра быть в Мюнхене. Дуче пребывал в отличном настроении. За обедом он издевался над Великобританией:

— Страна, где животных обожествляют до такой степени, что им строят дома, больницы и кладбища, неминуемо приходит в упадок. Это еще и результат демографической ситуации. Возраст двенадцати миллионов англичан уже перевалил за пятьдесят лет, это не возраст агрессивности. Очевидно преобладание пассивного элемента над динамизмом юности. Отсюда стремление к спокойной жизни, компромиссу, миру и неготовность к войне. В Англии женщин на четыре миллиона больше мужчин. Четыре миллиона сексуально неудовлетворенных женщин искусственно создают множество проблем, чтобы найти выход своим эмоциям. Они не в силах завоевать одного мужчину и пытаются завоевать все человечество.

В Мюнхене Гитлер объяснил итальянским друзьям, что намерен ликвидировать Чехословакию, поскольку она сковывает сорок немецких дивизий и связывает ему руки в отношениях с Францией.

— Наступит время. — добавил фюрер, — когда мы вместе схватимся с Англией и Францией. Лучше, если это произойдет, пока мы с дуче стоим во главе наших стран и пока мы еще молоды и полны энергии.

Чемберлен и Даладье тоже прибыли в Мюнхен. Встреча началась 29 сентября в полдень в партийном доме в центре Мюнхена и продолжалась до вечера. Присутствовать на банкете британская и французская делегации отказались. После десяти вечера лидеры четырех государств и их советники встретились вновь. Они закончили работу в половине второго ночи: подписали совместную декларацию.

Фюрер оказался прав. За столом переговоров Гитлер легко получил все, что требовал. Чехословакию лишили Судетской области, где чехи соорудили мощные оборонительные укрепления. Теперь страна была беззащитной… Немецкие войска получили право войти в Судетскую область, которая отныне именовалась Судетенланд. Международная комиссия, которую предполагалось создать, должна была решить чисто технические вопросы. Плебисцит предполагалось провести в районах, которые займет вермахт, так что результат нетрудно было предугадать.

Через месяц Конрад Генлейн был назначен имперским наместником и гаулейтером Судетенланда. В конце войны он попадет в плен к союзникам и покончит с собой в лагере…

"Я был очень зол на тех, кто выступал за сопротивление Гитлеру в связи с Чехословакией, — вспоминал французский философ Раймон Арон, — и выдвигал следующий основной аргумент: "Сопротивляться Гитлеру — это наилучший способ избежать войны". Я говорил: "Может быть, но кто его знает?"

Мюнхенское соглашение не делало нам чести. Воспротивиться в тридцать восьмом году домогательствам Гитлера означало бы риск войны. Но была бы развязка войны в тридцать восьмом предпочтительнее ее развязки в тридцать девятом? Неизвестно… Существовала еще и другая трудность: притязания немцев не являлись полностью необоснованными. Судетские немцы были немцами. Но стоило ли вести мировую войну за то, чтобы эти немцы остались в пределах Чехословакии?"

Невил Чемберлен улетел домой. Возвращение его было триумфальным. Толпы собирались, чтобы приветствовать главу правительства. Он побывал в Букингемском дворце, где отчитался перед королем, потом созвал заседание кабинета министров. В резиденции премьер-министра, на Даунинг-стрит, Невил Чемберлен подошел к окну и торжествующе потряс документом с подписью Гитлера:

— Друзья мои, второй раз в нашей истории мы привозим из Германии почетный мир. Я верю, что это мир на многие годы.

Чемберлена в Мюнхене интересовала вовсе не судьба Чехословакии. Когда основные вопросы были решены, он предложил фюреру подписать короткое двустороннее заявление. В нем говорилось о "желании двух народов никогда не воевать друг с другом". Подпись фюрера Чемберлен и счел гарантией мира.

Принц Филипп Гессенский был доверенным лицом между Гитлером и Муссолини. Принц женился на одной из дочерей итальянского короля (другая дочь была женой болгарского царя Бориса). Принц Гессенский рассказал итальянскому министру Чиано, как после мюнхенской конференции Чемберлен попросил фюрера о встрече один на один. Он вытащил из кармана лист бумаги и сказал фюреру, что это проект документа, который ему совершенно необходим для объяснений в парламенте. Гитлер подписал заявление не думая.

Галеаццо Чиано пересказал эту историю дуче.

— Объяснения излишни, — констатировал Муссолини. — Умирающему от жажды не отказывают в глотке воды.

Дуче лучше понимал фюрера, чем британский премьер.

Был ли Адольф Гитлер доволен Мюнхенским соглашением? Своим адъютантам он сказал о Чемберлене:

— Этот парень испортил мне въезд в Прагу!

Гитлер хотел въехать в оккупированную Прагу во главе наступающих войск. Ему пришлось отложить это удовольствие. С самого начала он знал, что не удовлетворится Судетами. Что касается бумаги, которую он подписал по просьбе британского премьера, то фюрер ее и в грош не ставил.

Генерал-майор Георг Томас, начальник экономического управления вермахта, записал в дневнике: "День мюнхенской конференции. По телефону я получил инструкцию: отныне все усилия на подготовку войны против Англии. Срок — 1942 год!"

С невиданной наглостью фюрер сказал, что условием хороших отношений должно быть сохранение нынешнего британского правительства. Гитлер предупредил, что если к власти в Лондоне придут Энтони Иден, Уинстон Черчилль или Альфред Дафф Купер, то это закончится войной.

В 1947 году один историк спросил Эдуарда Бенеша, почему он все-таки не стал сопротивляться и сдал Гитлеру страну без боя? Президент Чехословакии мог бы ответить, что его армия была слишком слаба для войны с вермахтом. Бенеш подошел к окну, распахнул окна и, указав на красивейший вид Праги, произнес:

— Вот почему мы уступили без боя!

В Лондоне палата общин три дня обсуждала мюнхенские договоренности. Альфред Дафф Купер ушел в отставку с поста первого лорда адмиралтейства. Он получил возможность высказаться первым:

— Я, по-видимому, разрушил свою политическую карьеру. Но это мелочь. Я сохранил нечто более важное. Я могу ходить с высоко поднятой головой.

Еще несколько депутатов назвали соглашение с Гитлером позором. На третий день дебатов высказался Уинстон Черчилль:

— Мы потерпели полное поражение. Франции нанесен еще больший ущерб, чем нам.

Он один в те дни предсказал трагическую судьбу Чехословакии и самой Англии:

— Не думайте, что это конец. Это только начало. Это первый глоток горькой чаши, которую нам предстоит испить, пока к нам не вернутся моральное здоровье и мужество, мы не восстанем за свободу, как в былые времена. Мюнхенское соглашение четырех держав было ратифицировано британским парламентом. Триста шестьдесят шесть голосов за, сто четырнадцать против.

Уинстон Черчилль оказался прав. Проявив слабодушие и нерешительность, британские политики обрекли своих сограждан на смерть и страдания. Осенью 1938 года Франция и Англия могли совместными усилиями разгромить вермахт и покончить с Гитлером. В мае 1940 года они потерпят полное поражение, Франция будет оккупирована. Британия останется один на один с вермахтом. Бомбардировки британских городов, прежде всего Лондона, продолжатся пять лет. Погибнут тридцать тысяч лондонцев, сто тысяч домов будут разрушены до основания.

Капитуляция Чемберлена в Мюнхене в последнюю минуту сорвала попытку нескольких старших офицеров вермахта избавить Германию и весь мир от Гитлера. Генералы не решились выступить. Гитлер сделал то, что казалось невозможным: восстановил армию, включил в состав рейха Саар, Австрию и Судеты. Гитлер осуществил мечту немецких националистов — создал Великую Германию и решил задачу, с которой не справился даже Бисмарк.

Гитлер добился такого успеха — и без единого выстрела! Генералы капитулировали, объяснив свою нерешительность невозможностью выступить против великого фюрера, который брал верх над любыми другими государственными деятелями и получал то, что хотел.

В Берлине уже наступило 15 марта 1939 года, когда новый президент Чехословакии Эмиль Гаха, привезенный в здание имперской канцелярии, подписал документ, составленный немецкими дипломатами:

"Президент чехословацкого государства доводит до сведения германского правительства, что в целях достижения умиротворения он, будучи в полной памяти и здравом уме, вручает судьбу чехословацкого народа и всей страны фюреру и германскому рейху".

Чехословакия превратилась в автономный район Богемия и Моравия, который перешел под протекторат Германии. Престарелому Эмилю Гахе стало плохо. Вызвали врача, который сделал ему укол. Фюрер оставил бывшего судью Гаху президентом марионеточного государства. После крушения фашизма Гаха будет арестован и умрет в пражской тюрьме…

В четыре утра из своего кабинета вышел совершенно счастливый Гитлер. Он сказал своим секретарям Кристе Шрёдер и Герде Дарановски, которые всю ночь дежурили в своей комнате:

— Так, детки, теперь поцелуйте меня. Это самый прекрасный день в моей жизни. Мне удалось то, к чему мы стремились столетиями. Мне удалось объединить Чехию с Германией. Я войду в историю как величайший из немцев.

Началась оккупация всей Чехословакии. Политика умиротворения нацистской Германии скоропостижно скончалась, и уже не оставалось ни времени, ни возможности провести вскрытие и выяснить причины смерти.

В восемь утра, когда президент Гаха спал, Гитлер сел в свой поезд и поехал на юг. В три часа дня фюрер вместе со всей свитой пересел на машины и на любимом "мерседесе" въехал в оккупированную Прагу. Три самолета "Юнкерс-52" из правительственного авиаотряда перегнали туда же на тот случай, если Гитлер пожелает вернуться на самолете. Пражане мрачно смотрели на проезжающего Гитлера, хотя в Чехословакии было некоторое количество немцев, видимо довольных оккупацией.

16 марта Гитлер объявил о создании протектората Богемия и Моравия: "Тысячу лет провинции Богемия и Моравия принадлежали к жизненному пространству германского народа". Имперским протектором он назначил Константина фон Нейрата, недавнего министра иностранных дел. Из Праги Гитлер отправился в Брно, оттуда в Вену…

Накопившаяся в нацистском государстве агрессия не разрядилась в войне из-за Судет, а трансформировалась в злобную антисемитскую кампанию, которая началась летом тридцать восьмого и достигла кульминации в ноябре, во время "хрустальной ночи", всегерманского еврейского погрома, трагедии, не имевшей прецедента в западноевропейской истории.

Ведомство госбезопасности уверяло, что причиной погромов стало непатриотичное, подрывное поведение еврейского населения во время кризиса. Германские власти утверждали, что опасно держать внутри страны пятую колонну. Поэтому в конце октября 1938 года выслали из страны семьдесят тысяч польских евреев, которые давно переселились в Германию; их увели из дома, посадили на поезд и отправили в сторону польской границы. Там эсэсовцы забирали у них деньги, избивали и заставляли переходить границу.

Поляки позволили им пересечь границу, но разместить людей, оставленных без гроша, было негде, да и неохота было ими заниматься. Беженцы ночевали в стогах сена, под деревьями. Семье Гриншпан удалось отправить сыну, Гершелю, открытку с описанием того, что с ними происходит. Гершель Гриншпан два года учился в Париже. Он хотел привлечь внимание всего мира к страданиям несчастных людей. Пришел в германское посольство в Париже и выстрелил в первого попавшегося немецкого дипломата. Это стало поводом для массового погрома, организованного властями по всей стране.

Появление нацистов в Австрии 11 марта 1938 года означало, что для евреев в Австрии разверзлись врата ада. Даже многие немцы были поражены всплеском ненависти к евреям на австрийской земле. Началась массовая ариезация еврейской собственности. Немцы с удовольствием воспользовались возможностью поживиться за чужой счет и задешево приобрести хорошие предприятия. Евреям принадлежала небольшая часть и капиталов, и бизнеса — в основном в мелкой торговле, текстильной промышленности. Ариезация изменила вывески на торговых улицах Берлина и Вены, где появились новые владельцы, но на положении немецкой экономики не сказалась. Представление о том, что евреи господствуют в экономике и банковском деле, оказалось мифом. Ариезация ничем не помогла экономике страны.

Во время "хрустальной ночи" 9 ноября 1938 года убили девяносто человек, десятки покончили с собой. СС посадили в лагеря примерно тридцать тысяч евреев.

Герман Геринг остался недоволен "хрустальной ночью". 12 ноября он выговаривал подчиненным:

— Хватит с меня демонстраций! Они вредят не евреям, а мне, отвечающему за немецкую экономику.

Особенно Геринг был возмущен тем, что толпы крали драгоценности и меха в разгромленных магазинах, разбили бесчисленное количество витрин:

— Да лучше бы вы двести евреев убили, чем упустили такие ценности!

Если бы правительство Германии хотело избавиться от своего еврейского населения, оно могло бы отменить налог на эмиграцию. Но в Берлине не хотели упускать возможность заработать, поэтому беженцев выпускали нищими, отобрав у них все имущество и все накопления. Еврейская эмиграция из страны составляла двадцать тысяч человек в год. Это означало, что Германия останется без евреев только к концу сороковых.

Президент Имперского банка Яльмар Шахт выдвинул новую идею: получить от "международного еврейства" заем в полтора миллиарда марок, под который Германия вышлет всех своих евреев. Представление нацистов о существовании всемирной еврейской финансовой организации было антисемитским мифом, но даже такие образованные люди, как Шахт, убедили себя в том, что таковая существует. А в реальности некому было выкупить евреев из Германии…

Сформировавшаяся антигитлеровская коалиция казалась нацистам явным доказательством существования единой организации всемирного еврейства, которая управляет западными державами. В реальности против Третьего рейха мировое общественное мнение восстановили нацистские преступления.

"Хрустальная ночь" была поворотным моментом. Даже лорд Галифакс пересмотрел свое отношение к Германии и отказался от политики умиротворения. Особенно резко реагировало американское общественное мнение. Немецкий посол в Соединенных Штатах Ханс Генрих Дикхофф сообщал в Берлин, что его работа по защите немецких интересов становится невозможной.

4 января 1939 года президент Франклин Делано Рузвельт обратился к стране с посланием, в котором связал внешнюю политику с моральными ценностями. Он говорил об опасности, которая исходит от стран, "где не существует ни демократии, ни религии".

Недоступный народный автомобиль

Следующий шаг к мировой войне Гитлер сделал, милитаризовав германскую экономику. Это оказалось тяжелой задачей.

Перед Второй мировой войной экономический уровень Европы определяла не Германия, а Великобритания, которая к началу XX века была первым на континенте индустриальным государством с преобладающим городским населением. Валовой национальный продукт Англии и Франции (суммарный) в 1939 году превосходил ВНП Германии и Италии на шестьдесят процентов. Немцы постоянно сравнивали себя с англичанами, но Германия проигрывала в сравнении с Англией, где были более высокий уровень жизни и более развитая экономика.

Немцы в Третьем рейхе жили, мягко говоря, не богато. Главным в рационе питания рабочих был картофель, сравнительно недорогой. Относительно дешевы были яйца. Зато килограмм сала — это уже половина зарплаты за день. Очень дорогим было масло. Значительную прореху в бюджете рабочего проделывало пиво. Повседневный рацион состоял из картофеля, хлеба, капусты, свинины. Немцы пили много кофе и много курили. Все это съедало половину зарплаты. Если учесть плату за квартиру, то на приобретение одежды, билетов на транспорт, на медицину и образование оставалось совсем мало. Покупка и ремонт одежды были очень серьезным расходом. Поход за костюмом для отца семейства оставлял всю семью без денег.

В тридцатых годах уровень жизни в Германии был вдвое ниже, чем в Соединенных Штатах, и на треть ниже, чем в Англии. Привычные для американских рабочих просторные квартиры с отдельной ванной комнатой и водопроводом были недоступны для немецких. Миллионы немцев жили стесненно — по три-четыре человека в одной комнате без ванной, кухни и электричества. Если машина, холодильник, радио уже становились нормой для американцев, то в Германии этими достижениями цивилизации наслаждалась только элита. В Германии не было такого среднего класса, как в Англии и в Соединенных Штатах.

Немцы завидовали англичанам, считали, что живут в нищете рядом с богатыми англичанами. Отставание Германии в первую очередь порождалось обширным и неэффективным сельским хозяйством и низким уровнем сектора обслуживания. В Германии пятнадцать миллионов человек все еще зарабатывали на жизнь ремеслами и сельским хозяйством.

Улучшение жизненного уровня требовало бы серьезного экономического роста в течение длительного периода времени, что должно было привести к росту зарплат и снижению цен на предметы потребления. Но в Германии тридцатых годов не верили в возможность экономического прогресса, были разочарованы послевоенными трагедиями, когда даже люди с дипломами не могли найти работы.

Немцы всегда много трудились, много откладывали, создавали новые технологии и все равно не могли разбогатеть. Они просто не верили, что нормальный ход экономического развития приведет их к процветанию. Они доверились Гитлеру, который уверял, что только присоединение новых территорий и источников сырья могут сделать Германию богатой. А для начала нужно до минимума сократить импорт и запретить иностранным компаниям торговать на немецких рынках.

2 февраля 1933 года Гитлер впервые обратился к народу в роли главы правительства. Он говорил о том, что задача его правительства — восстановить потерянное в результате капитуляции Германии в ноябре восемнадцатого и последовавшей за этим коммунистической революции. Он обещал помочь сельскому хозяйству, создать новые рабочие места, позаботиться о системе здравоохранения и пенсиях.

А 3 февраля Гитлер держал речь перед генералами на квартире главнокомандующего сухопутными войсками Курта фон Хаммерштайн-Экворда. Он говорил жестко:

— Экономика! Крестьянин должен быть спасен. Повышение экспорта в будущем ничего не даст. Емкость рынков мира ограниченна, а производство повсюду избыточно. Единственная возможность снова частично сократить армию безработных в освоении новых земель. Жизненное пространство для немецкого народа слишком мало…

Гитлер и его партия сделали упор на создание рабочих мест. Но, придя к власти, они свою программу не выполнили. Они преследовали другие цели: вооружение, отказ от выплаты долгов и помощь отсталому сельскому хозяйству.

От своего предшественника на посту канцлера Курта фон Шляйхера Гитлер получил полностью подготовленную программу создания рабочих мест, на которую было ассигновано шестьсот миллионов марок. Ни одна марка не была еще израсходована. Весь капитал достался нацистам. Гитлер начал с расходования денег, найденных в бюджете ненавидимым им Шляйхером. Безработным эти деньги не достались. Треть суммы ушла военным, треть — влиятельному аграрному лобби на мелиорацию.

Исключительно в пропагандистских целях 28 мая 1933 года кабинет министров одобрил, а 1 июня обнародовал "Первый закон о сокращении безработицы". Имелось в виду начать строительство дорог, домов. А денег в бюджете уже не было! Включили печатный станок, что привело к сильнейшей инфляции, зарплаты быстро обесценивались. Инфляция была скрытым налогом на население, который люди не замечали, потому что пропаганда сообщала о появлении новых рабочих мест.

Больше других на этом поприще преуспел гаулейтер Восточной Пруссии Эрих Кох, бывший железнодорожник и старый партийный работник. Восточная Пруссия, отсталый сельскохозяйственный анклав, отделенный от Германии польским коридором, насчитывал сто тридцать тысяч безработных. Через полгода после прихода нацистов к власти, 16 июля 1933 года, Эрих Кох провозгласил Восточную Пруссию свободной от безработицы. Министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс трубил об успехах: сто с лишним тысяч немцев получили работу как зримое воплощение энергии национального социализма.

Но "битва за рабочие места" в Восточной Пруссии была, как сейчас сказали бы, чистой воды пиар-проектом. Сельскохозяйственная область нуждалась в примитивном и дешевом труде. Правая рука Геббельса в ведомстве пропаганды Вальтер Функ, журналист по профессии, выбрал Восточную Пруссию в качестве самого успешного примера действенной социальной политики нацистов.

День Гитлера начинался с доклада Ханса Ламмерса, начальника имперской канцелярии, и информационной сводки Вальтера Функа, который знакомил канцлера с утренними новостями.

"Вальтер Функ, — вспоминал Эрнст Ханфштенгль, ведавший в аппарате партии отношениями с иностранными журналистами, — был хорошим финансовым журналистом. Его слабостью была выпивка. Функ часто появлялся, страдая от чудовищного похмелья. Если на вопрос Гитлера о каких-то последних событиях он отвечал: "Мой фюрер, этот вопрос еще не созрел для обсуждения"", это означало, что у него еще двоится в глазах и он не может даже прочитать собственную сводку".

Руководство партии поддержало инициативу Эриха Коха. Глава прусского правительства Герман Геринг нажал на федеральное министерство финансов, и самые большие деньги пошли в Восточную Пруссию, область, где было всего около двух процентов всех безработных страны.

Что же сделал гаулейтер Эрих Кох? Он согнал безработных в так называемые "товарищеские лагеря", где превратил всех, в том числе квалифицированных рабочих, в землекопов. Заодно уполномоченные Германского трудового фронта (созданного вместо распущенных профсоюзов) проводили с ними интенсивные политзанятия. Кох умудрился даже один из первых концлагерей для противников режима записать в центр ликвидации безработицы…

Старания Коха поставили в пример другим гаулейтерам. Между партийными секретарями по всей стране началось соревнование. Но рапорты об успехах являлись дутыми. Сильная безработица была среди металлургов и служащих. Они не желали копать землю или идти на стройку. Поэтому безработица реально сократилась только в сельских районах, а не в промышленных центрах.

Деньги из бюджета текли на военные нужды и строительство нужной армии инфраструктуры. Автобаны занимают особое место в нацистской мифологии. Нацистское руководство никогда не рассматривало строительство дорог как метод ликвидации безработицы. Дороги строились как средство централизации страны и как коммуникации, нужные вооруженным силам.

В 1933 году только четверть немецких дорог имели твердое покрытие, необходимое для движения автомобильного транспорта. В 1934 году строительство автобанов было возложено на Фрица Тодта, инженера и старого члена партии.

Фриц Тодт учился в Высшем техническом училище в Мюнхене, после Первой мировой войны получил степень доктора. На фронте был военным летчиком. После войны руководил фирмой, занимавшейся дорожным строительством. В январе 1923 года вступил в партию, в штурмовые отряды и в национально-социалистический боевой союз немецких архитекторов и инженеров. В июле 1933 года Гитлер назначил его генеральным инспектором немецких дорог и поручил строительство автобанов. Так появилась военно-строительная организация Тодта.

Германия боялась войны на два фронта, как это произошло в Первую мировую. Автобаны давали возможность перебрасывать войска с одного фронта на другой без промедления. Фриц Тодт представил план строительства шести тысяч километров новых дорог и попросил на это пять миллиардов марок. Обещал, что после прокладки запланированных им дорог триста тысяч солдат можно будет перебросить с фронта на фронт всего за две ночи.

Без работы и зарплаты в Германии сидели те же четыре миллиона. Но политически проблема была решена, потому что все решили, что безработных больше нет. И по сей день уверенно говорят, что Гитлер избавил страну от безработицы, начав строительство шоссейных дорог. В реальности гаулейтеры быстро убедились в том, что борьба за новые рабочие места мало интересует Гитлера. Он думал только о перевооружении.

После декабря 1933 года вообще ни одной марки не было выделено на создание новых рабочих мест, хотя гаулейтеры, которые еще ничего не поняли, бомбардировали Берлин депешами, доказывая, как важно дать им денег для укрепления привлекательного образа новой власти.

Важно заметить, что в 1933 и 1934 годах в немецкой экономике, как и во всем мире, шел естественный процесс восстановления после длительного кризиса. Главным двигателем оживления экономики было не государство, а частные инвестиции, прежде всего в строительство. Вот почему быстро сокращалась безработица в черной металлургии и металлургической промышленности, производстве строительных материалов и выпуске текстиля. Но вот что странно. И через полгода после начала подъема в Германии не произошло ожидаемого роста потребления, как это обычно случается при экономическом оживлении. Почему этого не произошло?

В 1933 году, после прихода нацистов к власти, упали реальные зарплаты, а цены на продовольствие стали расти. В 1935 году валовой национальный продукт Германии достиг уровня 1928 года. Это свидетельствовало о быстром подъеме. Но люди жили хуже, чем в те годы в Веймарской республике. Это доказывает, что нацистское правительство не вправе приписывать себе какие-то заслуги. Если бы еще существовала республика, достижения были бы более впечатляющими.

Социальная политика нацистского государства была основана на обещании повысить уровень жизни путем создания народного автомобиля, народных квартир, народного холодильника, а также народного граммофона, народного велосипеда и народной швейной машинки…

Прилагательное "народный" настолько широко вошло в обиход, что совет по рекламе ввел запрет на его несанкционированное использование. Но большинство "народных продуктов" оказались неудачными. В первую очередь из-за низкой покупательной возможности немцев.

Только проект народного радио оказался удачным. В стране с населением в шестьдесят шесть миллионов было всего четыре с лишним миллиона радиоприемников. А радиоприемники были важны для пропаганды. Так что всего только четверть семей могла услышать фюрера.

Проблема состояла в цене — самый дешевый стоил больше ста марок, немыслимые деньги для рабочих. В мае 1933 года министерство пропаганды сговорилось с производителями о создании очень дешевого приемника, который смог бы принимать и берлинские радиостанции, и мощные местные. Его назвали "народный радиоприемник-301" (в честь дня прихода Гитлера к власти тридцатого числа первого месяца). Определили цену —. 76 марок. Но и она была большой. Договорились о продаже в кредит — первый платеж семь марок двадцать пять пфеннигов. Вот тогда приемники стали раскупать. Больше других разбогател крупнейший производитель радиоприемников "Телефункен".

В 1937 году цену снизили до 59 марок. В городах приемники были очень распространены, но на селе еще считались роскошью. В 1938 году только половина немецких семей могла позволить себе радио. В Англии — 68 процентов, в Соединенных Штатах — 84 процента.

В 1939 году выпустили новую модель — всего за 35 марок. Немцы иронически именовали ее "глоткой Геббельса". За год продали миллион приемников. За такую же цену за границей можно было купить куда более мощную и современную машину. Но страна была закрыта для импорта потребительских товаров. Власти устраивало и то, что отечественные приемники плохо принимали иностранные станции, немцы не могли слушать "враждебную пропаганду". А вскоре слушать иностранное радио стало уголовно наказуемым преступлением.

Символом современного уровня жизни Гитлер считал автомобиль. Он стал первым канцлером, который открыл Международное автомобильное шоу в Берлине. Но машина оставалась абсолютной роскошью для немцев. В 1932 году в Берлине с населением четыре миллиона человек была всего тысяча машин.

В апреле 1933 года отменили налог на новые автомобили — самый высокий в Европе (он в десять раз превышал налог в Соединенных Штатах). В 1938 году число машин в Германии составило миллион двести тысяч. Тем не менее автомобиль оставался недоступной роскошью. При нацистах лишь небольшая часть машин находилась в частном пользовании. Остальные принадлежали вооруженным силам или были служебными автомобилями государственных чиновников.

Зарплата не позволяла немцу ни купить машину, ни платить за дорогой бензин. Бензин стоил вдвое дороже, чем в Америке, и вдвое дороже его реальной стоимости. Такова была сознательная государственная политика — цена на импортный бензин должна была превышать высокую стоимость производимого внутри страны синтетического бензина, чтобы его владельцы получали еще и прибыль. Кроме того, пошлина на импортный бензин дала в 1936 году министерству финансов 421 миллион марок, это треть всех денег, полученных таможней.

Но Гитлер жаждал моторизации. 7 марта 1934 года по случаю второго Международного автомобильного шоу он объявил не только о национальной топливной программе, но и о намерении создать народный автомобиль — "фольксваген". Он хотел получить машину с двигателем в тридцать лошадиных сил, с салоном на четыре человека, стоимостью в тысячу марок.

Автомобильные компании не могли сделать такую машину всего за тысячу марок. Не говоря уже о другой проблеме — где взять бензин и резину для покрышек?

Тем не менее, чтобы не злить власти, "Даймлер-Бенц" и другие компании объединились, чтобы под руководством Фердинанда Порше разработать требуемую модель. Пессимисты недооценили целеустремленности Гитлера и амбиции Порше. В 1935 году Порше приступил к испытаниям прототипа народного автомобиля.

Но снизить цену до требуемой Гитлером и он не мог. Ниже 1400 марок она не опускалась (производители утверждали, что в реальности она стоит тысячу шестьсот). Гитлер ни о чем не хотел слышать. В январе 1936 году Фердинанд Порше пригласил Гитлера посмотреть на испытания народного автомобиля. 11 июля 1936 года в Оберзальцберге фюрер объявил, что немцы получат машину. Причем для этого нужно построить отдельный завод, который будет выпускать триста тысяч автомобилей в год.

Итальянские фашисты с пренебрежением (или с завистью) следили за большим представлением, устроенным в Германии вокруг "маленького народного автомобиля". Бенито Муссолини заметил, что это только усилит уже существующий среди немцев гедонизм и сделает народ еще менее готовым к войне:

— Если ты делаешь свой народ буржуазным, ты одновременно делаешь его пацифистским.

Американец Генри Форд был пионером современного конвейерного производства, которое позволяло организовать массовое производство при сравнительно низких издержках. Его примеру можно было последовать. Но ни фордовские высокие зарплаты своим рабочим, ни низкие цены на фордовские машины были немыслимы в тогдашней Европе. Поэтому как коммерческое предприятие "народный автомобиль" был невозможен. Проект можно было осуществить только как общегосударственное дело, скажем на средства Германского трудового фронта. Основатель компании "Байерише моторверке", ныне известной как БМВ, Франц Йозеф Попп предложил организовать выпуск машины как бесприбыльное производство, то есть получить освобождение от налогов.

Глава Германского трудового фронта Роберт Лей подхватил эту идею. 28 мая 1937 года Фердинанд Порше и его сотрудники образовали компанию по производству "народного автомобиля". Годом позже началось строительство завода. В октябре 1938 года Гитлер удостоил Фердинанда Порше, как и Фрица Тодта, Вилли Мессершмитта и Эрнста Хейнкеля, государственной премии.

Но главный вопрос оставался без ответа: как выпускать машину по цене, доступной большинству немцев? Реальная стоимость автомобиля составляла две тысячи марок. Если продавать ее по назначенной Гитлером цене в девятьсот девяносто марок, то как финансировать убыточное производство?

Совокупные ежегодные взносы членов Германского трудового фронта составляли двадцать миллионов марок. Для строительства завода нужно было двести миллионов. Но Германский трудовой фронт, который наследовал все имущество профсоюзов, располагал активами в пятьсот миллионов марок. Поэтому первые пятьдесят миллионов марок собрали путем продажи имущества, принадлежавшего профсоюзам. Еще сто миллионов выручили, опустошив банк трудового фронта и кассу социального страхования. Иначе говоря, на финансирование программы строительства автомобиля пожертвовали сбережения немецких трудящихся.

Будущие владельцы машин должны были регулярно вносить на депозит в трудовом фронте по пять марок (они не имели права на проценты, которые доставались трудовому фронту). Когда сумма достигала семисот пятидесяти марок, они получали право на машину. Кроме того, еще надо было купить страховку на два года стоимостью в двести марок. Двести семьдесят тысяч немцев подписались на машину. Трудовой фронт собрал к концу войны на своих депозитах почти три сотни миллионов марок. Деньги сгорели в послевоенной инфляции. Ни один немец не получил "фольксваген". Все автомобили, произведенные на заводе Фердинанда Порше, пошли на военные и партийные нужды. Только в шестидесятых годах немцы, вложившие деньги в "народный автомобиль", получили компенсацию.

В Германии катастрофически не хватало жилья. Дефицит составлял миллион или даже два миллиона квартир. Обычно рынок регулирует спрос и предложение. Если нужно жилье, оно строится. Но в республике существовала система контроля над ценами на жилье. В годы тяжелого кризиса и огромной инфляции это помогло предотвратить массовое выселение и появление армии бездомных. Но одновременно контроль над ценами сделал невыгодным строительство нового жилья. В 1927 году обследование в городах Германии показало, что владельцы каждой шестой квартиры вынуждены сдавать угол и пускать к себе постояльцев, чтобы немного подзаработать. Ютились по две семьи в одной комнате.

Когда экономическая ситуация улучшилась, в 1932 году развернулась активная программа жилищного строительства — это еще были деньги республики. Если в веймарской Германии сорок с лишним процентов ассигнований на жилье шло из бюджета, то при Гитлере только восемь процентов. Гитлер хотел, чтобы немцы обзаводились квартирами на свои.

Один из основателей нацистской партии и ее первый идеолог Готфрид Федер короткое время был заместителем министра экономики и имперским комиссаром по поселениям. Он выдвинул грандиозную программу переселения трудящихся из крупных городов, рассчитанную аж до восьмидесятых годов. От десяти до пятнадцати миллионов немцев он собирался отселить в небольшие поселки. Но немного нашлось желающих перебраться в дома, построенные из очень дешевых и плохих материалов, без отопления, электричества и водопровода.

Министерство труда выдвинуло программу строительства "народных квартир", обещая рабочим дешевое жилье. Центральное отопление, горячую воду и ванные комнаты опять же вычеркнули из проектов как непозволительную роскошь. Электричество — только для освещения. Площадь — не более сорока двух квадратных метров. Но выяснилось, что цена и таких квартир превосходит финансовые возможности рабочих семей.

Как и в истории с "фольксвагеном", гитлеровский режим не мог преодолеть разрыва между желанием немцев достичь определенного уровня жизни и их материальными возможностями. Все это не было сюрпризом для нацистского руководства. Гитлер и не собирался развивать экономику так, чтобы немцы много зарабатывали и все блага жизни становились им доступными. Вожди рейха видели иной путь — завоевание жизненного пространства, для чего нужны не квартиры и не личные автомобили, а сильная армия. Пушки должны были стать источником масла — за счет присоединения чужих богатых земель. Перевооружение рассматривалось как вклад в будущее процветание страны.

Памятка танкисту

В январе 1933 года долги Германии составляли девятнадцать миллиардов марок, половину надо было вернуть Соединенным Штатам. Америка стала главным кредитором Германии. Чтобы обслуживать такой долг, немецкий экспорт должен был на хмиллиард марок превышать импорт. Казалось бы, немцам стоило ратовать за либерализацию мировой торговли. Вместо этого звучали голоса, призывавшие к закрытию границ для импортных товаров. Президент Имперского банка Яльмар Шахт предложил план полной централизации внешней торговли: весь импорт поставить под государственный контроль.

Гораций Грили Яльмар Шахт родился в 1877 году в американо-немецкой семье. Он получил отличное образование. Сначала был журналистом, затем успешным бизнесменом. В 1914 году, после начала Первой мировой, ему поручили участвовать в управлении оккупированной кайзеровскими войсками Бельгией, но в следующем году сместили после обвинений в коррупции. Он возглавил Национальный банк и много заработал на гиперинфляции.

Яльмар Шахт был умелым банкиром. У него образовались широкие связи в американских финансовых кругах. Но Шахт принадлежал к тем, кто полагал, что национальные чувства немцев оскорблены условиями Версальского мира. Он не считал окончательной границу с Польшей и говорил о возвращении отнятых у Германии колоний.

Девальвация доллара уменьшила немецкий долг перед Соединенными Штатами, но торговый баланс Германии был ужасен. Яльмар Шахт получил от правительства право просто прекратить выплаты по долгам.

Ситуация с валютой в 1934 году ухудшилась настолько, что выезжающим из рейха за границу обменивали не больше пятидесяти марок в расчете на один месяц. Евреи, люди левых и либеральных убеждений бежали из нацистского государства. Чтобы помешать им уехать с деньгами, ввели налог на уезжающих. Люди не могли заплатить, вынужденно оставались в нацистской Германии и потом погибли в концлагерях.

Немецкая экономика не могла существовать без импортных поставок. Немцы привыкли пить молоко и есть свинину. Содержание большого поголовья скота требовало закупок богатых протеинами кормов. Девятнадцать миллионов немецких хозяйств не в состоянии были обеспечить население страны мясом, молоком и маслом.

Промышленность нуждалась в железной руде, поставляемой из Скандинавии. Сама Германия в избытке имела только уголь. Растущий воздушный флот и автомобили жгли бензин, то есть нефть, и нуждались в покрышках из импортного каучука. Перед министерством экономики стояла еще одна задача — производство синтетического волокна, что избавило бы страну от необходимости импортировать хлопок и шерсть. В августе 1934 года Гитлер лично проверял качество образцов синтетической ткани. Контроль над производством он поручил своему экономическому советнику Вильгельму Кеплеру.

Имперский банк и министерство экономики уменьшили выдачу валюты импортерам. Это породило страх перед новым сокращением производства и безработицей. Причем нацистские власти, как это случается в тоталитарных государствах, дискриминировали собственных граждан, или, попросту говоря, их ограбили. Немцы — владельцы ценных бумаг получали тридцать процентов от того, что имели британские кредиторы. 14 июня 1934 года глава банка Шахт объявил о приостановке всех выплат по долгам. Внешняя торговля могла вообще остановиться.

В ответ Англия ввела санкции против Германии. Англия была главным покупателем немецкого экспорта и, следовательно, главным источником твердой валюты. Англия же служила основным поставщиком жизненно необходимого сырья. Торговая война была катастрофой для немецкой экономики. Экономика страны и жизни миллионов рабочих зависела от экспорта. Надо заметить, что в мире изменилось отношение к Германии, нацизм вызывал отвращение, люди отказывались от немецких товаров. Экспорт летом 1934 года упал на двадцать процентов. Подскочила безработица.

Министерство экономики и Имперский банк энергично сокращали импорт. Экономика страны поделилась на две.

Одна, связанная с военной промышленностью, росла. Вторая, работающая на обеспечение нужд населения, прежде всего текстильная, остановилась в развитии. Два года, начиная с весны тридцать четвертого, в гитлеровской Германии производство товаров народного потребления вообще не росло.

Министерство экономики первоначально контролировало потребительские цены — особенно в текстильной промышленности, чтобы немцы не вспоминали о лишениях времен Первой мировой. Но перед министерством поставили более важную задачу: сократить потребление импортных хлопка и шерсти, и ценам позволили расти.

Информация о состоянии общественного мнения, которой располагают историки, а это в основном секретные сводки службы госбезопасности (СД), позволяет сказать, что летом 1934 года немцы были серьезно озабочены экономическими проблемами.

Миллионы немцев сидели без работы, их семьи жили в нищете. Единственной надеждой в первые три зимы нацистской эпохи была кампания "зимней помощи", в ходе которой самым бедным слоям раздавали еду и одежду. Особенно плохо пришлось занятым в сфере потребления, здесь рабочих переводили на сокращенную неделю, снижая зарплату. В лучшем положении были заводы в Саксонии и Бадене, работающие на экспорт. Очевидна была неспособность режима обеспечить стабильные цены и наличие необходимых товаров. Это вызывало недовольство.

Осенью 1934 года в очередях в магазинах или на автобусных остановках, по сведениям службы госбезопасности, звучало откровенное недовольство режимом. Больше всего недовольных было среди рабочих, которых согнали в трудовые лагеря для строительства автобанов. В октябре 1934 года берлинское гестапо арестовало на одной из строек сразу сто сорок смутьянов.

Министр пропаганды Йозеф Геббельс не желал слышать неприятные новости о настроениях в обществе. 18 ноября 1934 года он выступал во время первого национального Дня печати перед своими подчиненными:

— Я ничего не хочу слышать. Я ничего не хочу видеть. Я ничего не хочу знать. Я знаю, что происходит, и вам незачем мне об этом говорить. Не разрушайте мои нервы. Мне нужна уверенность, чтобы продолжать работать.

А для перевооружения создавалась специальная система финансирования с помощью черной кассы. Половина денег, отправленных на военные нужды, даже не находила отражения в бюджете. Рейхсвер получил в 1933 году втрое больше, чем было выделено средств на создание рабочих мест за два года.

14 октября 1933 года Гитлер, выступая по радио, объявил, что Германия выходит из Лиги Наций и не станет участвовать в переговорах по разоружению в Лозанне. Он назвал это решение вынужденным, обвинив западные державы, Францию в первую очередь, в том, что они дискриминируют Германию.

Гитлер говорил об этом с присущей ему самоуверенностью. А в реальности в Берлине паниковали. Министр авиации Герман Геринг и министр рейхсвера генерал Вернер фон Бломберг опасались, что Польша и Франция могут двинуть в Германию свои армии, чтобы подавить нацистов. Нацисты готовились к обороне Берлина. Но Париж был парализован собственными проблемами — всплеском активности французских фашистов и уличными схватками. Первая же громкая внешнеполитическая акция удалась Гитлеру, и это заставило замолчать сомневающихся в его политике.

Сталин, кстати говоря, с "большим пониманием" отнесся к выходу Германии из Лиги Наций. Глава правительства Вячеслав Михайлович Молотов и секретарь ЦК Лазарь Моисеевич Каганович предложили отменить поездку в Берлин заместителя наркома иностранных дел Николая Николаевича Крестинского.

Сталин просто возмутился:

"Непонятно, почему должен отпасть вопрос о заезде Крестинского. Какое нам дело до Лиги Наций и почему мы должны произвести демонстрацию в честь оскорбленной Лиги Наций против оскорбившей ее Германии?"

Назначенный в июне 1933 года министром экономики Курт Шмитт (до того директор одной из крупнейших страховых компаний) пытался сдерживать программу перевооружения, видя, что в казне нет денег, и понимая, что ускоренный переход на военные рельсы подорвет нормальное развитие промышленности.

В марте 1934 года Гитлер пригласил министра экономики Шмитта и главу Имперского банка Шахта в свою альпийскую резиденцию в Оберзальцберге.

Курт Шмитт заранее договорился с Яльмаром Шахтом, что они не дадут военным больше пятнадцати миллиардов марок. Но во время встречи с фюрером, когда министр экономики изложил эту позицию, уверенный, что Шахт его поддержит, главный банкир страны патетически воскликнул:

— Никаких денег не жалко на жизненно важную для страны цель!

Министр экономики Шмитт, который, зная, что штурмовики его ненавидят и считают защитником крупного капитала, щеголял в форме штандартенфюрера СС. Выступая перед немецкими промышленниками, он заговорил о сложности ситуации.

— Так что же следует сделать? — задал сам себе вопрос министр.

Он не успел ответить. Кровь хлынула из носа, и он упал в обморок, остановившись на полуслове. Представился удобный повод избавиться от не устраивавшего нацистов слишком консервативно настроенного министра. На следующий день газеты сообщили, что Шмитт ушел в отпуск.

Яльмару Шахту поручили одновременно исполнять и обязанности руководителя экономического ведомства. Его нельзя было сразу назначить министром, потому что как руководитель Центрального банка он должен был сохранять формальную независимость от кабинета министров. Вызвав в свой кабинет заместителя министра Ханса Поссе, опытнейшего чиновника, Шахт неожиданно спросил:

— Вы любите музыку?

— Да, конечно, — ответил тот.

Саркастически улыбнувшись, Шахт сказал:

— Я не так музыкален, но я бываю в Байройте.

Новый глава министерства имел в виду знаменитый музыкальный фестиваль в баварском городе Байройте, где жил и творил почитаемый фюрером Рихард Вагнер. Гитлер всегда бывал на этих фестивалях, его примеру следовали все крупные чиновники. Поездка в Байройт свидетельствовала о высоком положении в нацистской номенклатуре.

Ощущая поддержку фюрера и военных, Яльмар Шахт утвердил себя главной фигурой в решении экономических вопросов. Судьба немецкой экономики была решена. Вместо того чтобы выйти из кризиса путем развития внешней торговли и сотрудничества со своими основными экономическими партнерами на Западе, Третий рейх взял курс на автаркию, полную самообеспеченность, во имя грядущей войны.

В октябре 1934 года Германия вышла из подписанного в 1923 году договора с Соединенными Штатами о торговле и дружбе. Американский экспорт сократился в десять раз, немецкий экспорт — в пять. Немцы искали новые источники сырья и нашли их в государствах Латинской Америки и Юго-Восточной Европы. Чили обещали поставлять селитру и медь. Бразилия — кофе и хлопок. Германская авиапромышленность нуждалась в бокситах для выпуска алюминия. Бокситы можно было импортировать из Венгрии и Югославии. Торговые соглашения были подписаны с Венгрией в феврале 1934 года, с Югославией в мае. Изменилась вся структура немецкого импорта.

Статистика тех лет показывает: производство не растет, а импорт постоянно увеличивается. Это означало, что создавались стратегические запасы сырья.

Яльмар Шахт внушал своим несведущим в экономике коллегам по кабинету министров: торговые проблемы не решатся, пока Германия не станет мировой державой с мощной армией и океанским флотом. Надо стремиться к этому, остальные проблемы разрешатся сами собой.

Равным образом глава государства и правительства Адольф Гитлер не верил, что развитие промышленности и свободная торговля ведут к процветанию страны. Он считал это еврейской пропагандой. Он хотел завоевать огромные пространства с их ресурсами — и при этом избавиться от местного населения, лишних ртов.

Гитлер считал, что историю определяет не экономическое развитие, а борьба рас. Это не оставляет возможности для терпения и ожидания. Все равно Германии придется вести борьбу за мировые рынки, так надо быстрее готовиться к сражениям.

Яльмар Шахт в мае 1935 года был утвержден еще и уполномоченным по военной экономике. Он ввел плотную систему административного контроля над экономикой, что вело к созданию мощного бюрократического аппарата. Все компании были объединены по отраслям. Эти объединения должны были проводить в жизнь политику министерства экономики и представлять в министерства просьбы и заявки отдельных компаний или отрасли в целом.

Задача ведомства Шахта прежде всего состояла в том, чтобы уменьшить зависимость от импорта. Нацисты взяли под контроль использование каждой фирмой импортного сырья. Появились двадцать пять управлений, ведавших жизненно важными направлениями импортных поставок. Запрещалось импортировать все, что может быть произведено внутри страны. Одновременно это избавило немецкого производителя от иностранных конкурентов на внутри-германском рынке. Но немцев лозунг "Покупай отечественное" не радовал.

Исчезновение с прилавков импортных товаров совпало с ростом внутреннего потребления и привело к серьезному росту цен. Возник страх инфляции, и министерство экономики назначило известного политика обер-бургомистра Лейпцига Карла Герделера имперским комиссаром по контролю над ценами.

Высокие цены и отсутствие конкуренции в ситуации роста потребления создали идеальные условия для больших прибылей. Нацистский режим оказался "диктатурой богачей". Точнее было бы сказать, что власть над экономикой страны оказалась в руках бюрократов из министерства экономики. Нацисты пришли к власти под лозунгом "сильного государства". На практике это означало передачу всей власти чиновникам.

Вечером 20 февраля 1933 года президент рейхстага и глава правительства Пруссии Герман Геринг пригласил в свою служебную квартиру крупнейших промышленников и финансистов. Им было обещано, что новый имперский канцлер Адольф Гитлер в узком кругу "разъяснит свою политику". Прибыл двадцать один человек.

Среди приглашенных были стальной магнат Фридрих Кристиан Флик, второй человек в химическом концерне "ИГ Фарбен" Георг фон Шницлер, глава крупнейшего концерна и президент имперского объединения германской промышленности барон Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, глава Объединенных сталелитейных заводов (второй по значению в мире сталелитейной компании) доктор Альберт Фёглер.

Альберт Фёглер был одним из ключевых сотрудников магната Гуго Стиннеса, которому принадлежали угольные рудники и сталелитейные заводы. После смерти Стиннеса в апреле 1924 года Фёглер принял на себя управление его империей и превратился в ключевую фигуру германской тяжелой промышленности…

Только Карл Фридрих фон Сименс не принял приглашение Геринга и не приехал на встречу с фюрером. Но в целом капитаны индустрии были слишком слабы, чтобы не соглашаться с новой властью.

Гостей встречали Герман Геринг и Яльмар Шахт. Гитлер приехал с большим опозданием. Он занял место во главе стола в большой комнате для переговоров и начал свою речь. Напомнив о тягостных временах после революции 1918 года, заговорил о том, что демократия и либерализм ведут к социал-демократии и коммунизму. После четырнадцати лет разрушения страны настало время ее восстанавливать. Он хотел избавиться от имиджа пивного агитатора, который радует своих пролетарских поклонников обещаниями экспроприировать крупные состояния. Обещал запретить забастовки и создать условия для подъема экономики.

— Нет необходимости национализировать немецкую промышленность, — говорил Гитлер, — если можно национализировать народ Германии.

Адольф Гитлер не собирался отвечать на вопросы. Он приехал не вести переговоры и договариваться. Он приехал информировать промышленников о своих намерениях. И ему нужны были деньги на выборы. Фюрер намекнул, что намеченные на 5 марта 1933 года выборы в рейхстаг уже ничего не изменят:

— Мы находимся накануне последних выборов. Каким бы ни был результат, возврата назад уже не будет.

Всем в зале стало ясно, что демократии в стране конец. Кто намерен зарабатывать деньги в Германии, должен договариваться с нацистами.

Барон Крупп фон Болен отказался от заготовленной речи. Он сказал, что промышленность, разумеется, понимает необходимость изменения политической ситуации и создания новой власти. Только в сильном и суверенном государстве экономика может развиваться и процветать. После чего Гитлер и Геринг удалились. Остался Шахт. Он предложил создать предвыборный фонд в три миллиона марок для поддержки нацистской партии. В течение трех недель Шахт получил пожертвования от семнадцати различных деловых групп. Химическая компания "ИГ Фарбен" дала четыреста тысяч марок, "Дойче банк" — двести тысяч. Ассоциация горнопромышленников тоже пожертвовала четыреста тысяч.

Георг фон Шницлер был произведен в гауптшурмфюреры СА и в "фюреры военной экономики". Альберт Феглер был избран в рейхстаг по списку нацистской партии и назначен имперским уполномоченным по добыче угля в районе Рейн-Вестфалия.

"ИГ Фарбен" в награду получила чехословацкие заводы "Шкода" — после захвата страны. Дочерняя компания "ИГ Фарбен", производившая препараты для борьбы с сельскохозяйственными вредителями, прекрасно заработала, поставляя инсектицид "Циклон Б" для уничтожения узников в газовых камерах.

Что касается Круппа, то в худшем положении находилась его судоверфь в Киле, которая несла убытки. В Первую мировую здесь строились подводные лодки, в двадцатых годах верфь жила ожиданием новых военных заказов. В августе 1934 года старания Круппа были вознаграждены заказом на строительство шести небольших подлодок, затем последовал заказ на пять эсминцев и на первую серию подлодок проекта U-VII, которые стали главной силой германского подводного флота.

Густав Крупп фон Болен унд Хальбах стал президентом "Фонда Адольфа Гитлера", который превратился в постоянно действующий орган для сбора пожертвований на личные нужды фюрера. В 1943 году Крупп передал бразды правления сыну Альфреду, штандартенфюреру СС, президенту Имперского совета вооружений. Но этот фонд уже не играл особой роли в жизни фюрера, овладевшего всей страной. А вот суммы, полученные партией в феврале и марте 1933 года, имели большое значение для партии, чья касса была исчерпана, и помогли ей победить на последних реальных выборах в ее истории.

Лидеры большого бизнеса не были очарованы гитлеровской идеологией. Но им понравилось, что Гитлер пообещал сокрушить левых, коммунистов, профсоюзы и покончить с парламентской демократией, за что и попросил предоплату. В Германии формировалась вертикаль власти. Право принятия решений снизу перешло наверх, и эта система вполне устраивала капитанов большой индустрии. Они ведь тоже находились наверху, и никто не оспаривал их положение.

В первую очередь они избавились от профсоюзов. С исчезновением профсоюзов промышленникам развязали руки. Нацисты заморозили все зарплаты на уровне лета 1933 года, а этот уровень был значительно ниже уровня 1929 года. Партия позволила предпринимателям самим решать, каким должен быть уровень зарплат.

Промышленники были рады работать на внутренний рынок. Интересы большого бизнеса и власти совпали.

"ИГ Фарбен" владела активами в полтора миллиарда марок, на ее заводах работали двести тысяч человек. Это была одна из крупнейших в мире частных компаний. Она сильно пострадала из-за мирового экономического кризиса. "ИГ Фарбен" нуждалась в поддержке государства, а Гитлер нуждался в "ИГ Фарбен".

Химики компании научились производить взрывчатку и удобрения, что помогло Германии в Первую мировую. После войны лаборатории "ИГ Фарбен" взялись за создание искусственного топлива — своей нефти у Германии не было. В 1928 году "ИГ Фарбен" приступила к строительству производства по переработке угля в бензин. Успех предприятия позволил бы Германии освободиться от зависимости от импорта нефти. В недалеком будущем компания обещала приступить и к промышленному производству синтетического каучука, второго важнейшего ингредиента военных усилий.

Но и компания нуждалась в поддержке государства. Нефть в мире не только не заканчивалась, а открывались все новые месторождения — и в Венесуэле, и в Соединенных Штатах (в Калифорнии, Оклахоме и Техасе). В 1930 году мировые цены на нефть резко упали. Вложения "ИГ Фарбен" в искусственное топливо становились неэффективными, ненужными и разорительными. Если думать только о прибылях и убытках, компании следовало отказаться от своей стратегии и своих разработок. Вместо этого она стала искать союза с Гитлером в надежде на высокие импортные пошлины на нефть. Фюрер слыл большим поклонником моторизации. Но вдруг он предпочтет дешевое импортное топливо?

Осенью 1932 года представители "ИГ Фарбен" отправились в Мюнхен, где находилось руководство партии. Они убеждали фюрера в перспективах проекта синтетического топлива. Химиков поддержал Альберт Фёглер, глава объединения стали и угля. Он был заинтересован в расширении рынка потребления угля. Он играл на стремлении Гитлера к полной самообеспеченности и обещал производить несколько миллионов тонн синтетического топлива.

После прихода нацистов к власти, 10 августа 1933 года, Фёглер информировал профессора-химика Карла Крауха, главу проекта синтетического бензина в "ИГ Фарбен", что заместитель министра авиации Эрхард Мильх готов к сотрудничеству в производстве топлива. Через два дня руководители "ИГ Фарбен" получили подтверждение из министерства экономики — им не следует беспокоиться относительно будущего их завода синтетического бензина:

— Мы, национальные социалисты, намерены всячески расширять собственную ресурсную базу. Вот почему мы заинтересованы в производстве бензина из немецкого сырья. С чисто экономической точки зрения, может быть, неразумно производить бензин стоимостью в девятнадцать пфеннигов внутри страны, если на мировом рынке он стоит всего пять пфеннигов. Но мы говорим импортерам: разве вы можете гарантировать мир во всем мире? Для нас, национальных социалистов, помимо экономических резонов существуют еще и военные. Поэтому мы намерены всячески развивать производство бензина из немецкого сырья, обеспечив соответствующие цены и гарантии сбыта…

Но завод "ИГ Фарбен" обеспечивал только 350 тысяч тонн топлива в год — слишком мало для растущей военной экономики. Шахт собрал промышленников и объявил, что даже в ситуации низких цен на нефть импорт бензина и нефтепродуктов обходится стране в двести миллионов марок. Шахт настоятельно призвал горнорудные компании, получающие большие прибыли, вложить деньги в синтетический бензин.

Добровольно давать деньги никто не хотел. Тогда Шахт решением министерства создал ассоциацию производителей бурого угля. Десять ведущих угольных компаний получили указание 25 октября 1934 года образовать акционерную компанию "Бензин из бурого угля" ("Брабаг"). Каждая компания должна была немедленно выделить по миллиону марок на производство синтетического топлива. Потребовав от остальных угольщиков присоединиться, Шахт пригрозил непокорным большими штрафами, а то и тюремным заключением. Заводы синтетического топлива должны были войти в действие в 1936 году.

Работой "Брабаг" ведал Фриц Кранефусс, его отец выпускал в Вестфалии сигары. В войну он служил на флоте. После поражения Германии состоял в так называемых добровольческих корпусах, которые формировались из демобилизованных солдат и офицеров для борьбы с революцией. Потом Кранефусс занялся бизнесом. Он был человеком с большими политическими связями, потому что приходился племянником Вильгельму Кеплеру, экономическому советнику фюрера. Сам Кеплер возглавил наблюдательный совет "Брабаг".

Фридрих Флик оказался успешнее многих своих конкурентов. Он создал крупный стальной концерн. Сам он политикой не занимался, но во время Веймарской республики состоял в праволиберальной немецкой народной партии. Она получала от концерна Флика щедрые вливания, но в начале тридцатых партия стала терять свое влияние.

Когда концерн в результате мирового экономического кризиса попал в сложное положение, Флик, укрепляя позиции внутри страны, стал оделять деньгами многие партии — от крайне правых до левоцентристских. Нацистам доставалось меньше других. Флик не жаловал Гитлера и его шумливых национал-пролетариев.

После встречи с фюрером на квартире Геринга в феврале 1933 года сдержанность Флика в отношении нацистов куда-то улетучилась. Для начала он выделил партии 240 тысяч марок. Генрих Гиммлер сам приехал в контору Флика, чтобы получить деньги. За двенадцать лет Флик пожертвовал партии больше семи с половиной миллионов марок. Это было хорошее вложение капиталов: Пипер с его программой перевооружения озолотил стального магната.

Вскоре после прихода нацистов к власти военные предприятия получили первые государственные заказы. В апреле 1933 года Флик отправил председателя наблюдательного совета своих центрально-германских заводов Генриха Коппенберга на совещание в имперское министерство авиации. Там — пока еще это оставалось секретом для страны — промышленникам объявили, что заказы на военные самолеты утраиваются. В декабре было принято окончательное решение.

Лейпцигский завод Флика получил деньги и стал трудиться на благо люфтваффе. В 1938 году здесь началось и производство деталей для танкостроения. В 1942 году завод Флика удостоился диплома как "Образцовое военное предприятие".

Первый большой заказ на авиабомбы, снаряды для гаубиц и гранаты "Центральная сталелитейная группа Флика" получила в марте 1934 года. Затем пошли заказы от военно-морского флота. Флик зачастил в управление вооружений военного министерства. 15 марта 1934 года он попросился на прием к начальнику экономического штаба вермахта генералу Георгу Томасу, который вскоре возглавит управление военной экономики и вооружений Верховного командования.

Фридрих Флик записал в рабочем дневнике:

"Интересным было замечание, которое г-н Томас сделал с глазу на глаз и смысл которого в том, что надо различать две вещи — наращивание уже существующих вооруженных сил и подготовка к предстоящей мобилизации.

По его мнению, необходимо создать запасы оружия и боеприпасов на четыре-пять месяцев, потому что после наступления "ситуации А" понадобится именно столько времени, чтобы все заводы перешли на производство вооружений.

С этим мнением я полностью согласился".

Под выражением "ситуация А" подразумевалась война. Разговор проходил в марте 1934 года. Нацисты готовились к войне с первых дней пребывания у власти.

В тридцатых годах темпы прироста производства на стальных заводах Флика были самыми высокими в тяжелой промышленности Германии. В 1937 году он вступил в партию и удостоился почетного звания "фюрер военной промышленности". Трем чиновникам управления вооружений, отвечавшим за распределение военных заказов, он прислал на Рождество дружеские поздравления и бронзовые бюстики фюрера с припиской: "Украшением Вашего кабинета надеюсь доставить Вам маленькую радость".

В тридцать седьмом на заводах Флика трудилось восемьдесят тысяч рабочих. Он обогнал Круппа. В сорок четвертом в стальной империи Флика было уже сто двадцать тысяч рабочих. Они поставляли для тотальной войны боевые самолеты, танки, снаряды и корпуса подводных лодок. Особенным спросом пользовались артиллерийские снаряды Саксонских литейных заводов.

Верховное командование вермахта 4 января 1944 года отправило письмо тамошнему генеральному директору:

"Сердечно благодарим за Ваши дружеские новогодние пожелания. Мы, в свою очередь, поздравляем Вас с первым миллионом. Столько танковых снарядов калибра 75 миллиметров выпущено на Ваших заводах. Вы производите для вермахта снаряды, которые самым выдающимся образом показали себя в тяжелейших битвах на востоке, позволяя сдерживать напор азиатов".

Чем страшней становилась война, тем быстрее возрастали личные доходы Флика. Его личное состояние увеличилось с двух до трех миллиардов марок. В Третьем рейхе он стал владельцем самой крупной промышленной империи и самым богатым немцем, опередив своих конкурентов Круппа, Стиннеса-младшего и Карла Фридриха фон Сименса.

Фридрих Флик не только урвал огромный кусок военно-промышленного пирога. Он нажился и на изгнании из немецкой экономики евреев. Еще в 1927 году он положил глаз на крупную металлургическую компанию "Любек АГ". Главные акционеры отвергли предложение Флика купить их предприятие. Через десять лет Флик с помощью управления военной промышленности заполучил компанию, обещая превратить ее в "важное звено защиты отечества".

Он заплатил за контрольный пакет акций какие-то гроши, потому что владельцы "Любек АГ" были евреями и собственность у них просто отобрали. Они едва успели убежать из страны. Ближайший помощник Флика Отто Штайнбринк, бывший офицер-подводник и будущий руководитель "Стального треста", удостоенный звания бригадефюрера СС, на вокзале увидел одного из бывших владельцев и нагло сказал ему:

— Вам еще повезло, что вам вообще разрешили уехать.

Когда была оккупирована Чехословакия, Флик, после жестокой борьбы с другими "арийскими" конкурентами, за смешную цену прихватил угольные шахты семьи Печек, которые тоже оказались евреями и были лишены всей собственности. Теперь Флик владел третью всех немецких запасов бурого угля.

Флика поддерживал рейхсмаршал Герман Геринг. Они очень сблизились. Только наивным людям это казалось странным — Флик при всех своих миллиардах был начисто лишен тяги к роскоши. Тем не менее он был постоянным гостем у Геринга, который закатывал фантастические приемы. На дни рождения Флик преподносил Герингу картины старых голландских мастеров, которые его подручные покупали за любые деньги.

Флик помог Герингу создать собственную промышленную империю. Геринг владел гигантским металлургическим комбинатом в Зальцгиттере. Стальные короли Рура воспринимали его как конкурента и строили ему козни.

Флик же поставлял заводам Геринга бурый уголь. В обмен Геринг следил за тем, чтобы Флик получал все "ариезированное" имущество, которое ему приглянулось…

На заводы Флика в годы войны нацисты отправили сорок тысяч заключенных из концлагерей Бухенвальд, Дахау, Гросрозен и Освенцим, а также насильственно угнанных в Германию жителей оккупированных территорий. Через полтора месяца после нападения на Польшу первые поляки были насильственно мобилизованы для работы на баварском металлургическом заводе "Максхютте".

Нацистские чиновники снабжали бесплатной и бесправной рабочей силой в первую очередь концерн Флика. Немецкие оккупационные власти не успевали отправлять в рейх нужное военной промышленности количество рабочих рук.

Подчиненные Флика требовали все новых поставок рабочей силы и жаловались хозяину на "непригодность присылаемого материала", когда им предлагали женщин, стариков и детей. В ответ чиновники из ведомства труда советовали им "приезжать как можно раньше утром, чтобы успеть отобрать лучших и наиболее пригодных людей".

Руководство концерна Флика запрещало немецким рабочим вступать в контакт с "восточными рабочими". На территории Анхальтских угольных заводов висело объявление:

"Каждый член трудового коллектива обязан держаться в стороне от пленных. Члены коллектива, нарушившие данное правило, будут арестованы и переведены в концлагерь".

На металлургическом заводе Обершвайг сердобольный немецкий рабочий сунул советскому пленному кусок хлеба. Заместитель начальника производства уведомил нарушителя о реакции руководства в письменном виде:

"Ваше поведение настолько невероятно, что, по существу, мы должны были бы передать вас в соответствующие инстанции для наказания. Так как вы, судя по всему, не нуждаетесь в выделенных вам заводом дополнительных карточках, вас на две недели лишат карточек, положенных занятым на тяжелых работах".

В Саксонии на заводах Флика советские пленные работали по двенадцать часов в день, их дневной рацион составлял: двести пятьдесят граммов хлеба, пять граммов жира и пол-литра супа. На заводах Флика в Руре семь с половиной тысяч "восточных рабочих" болели туберкулезом. Рабочим, не выполнявшим норму, грозили арест и смерть. Заводские чиновники пачками доносили эсэсовцам на "ленивых" и "строптивых".

Врач, работавший в лагере шахты "Готфрид Вильгельм", доложил начальству, что "восточные рабочие" прибыли без всякой одежды. Даже государственная комиссия, проверявшая ситуацию на Эссенском каменноугольном комбинате, позволила себе критику организации дела в империи Флика:

"Восточные рабочие в настоящее время размещены в бараках для военнопленных с зарешеченными окнами и колючей проволокой. Дезинфекция недостаточная. Масса насекомых. Соломенные тюфяки следует удалить, спать придется на голых проволочных сетках. Еда неудовлетворительная".

Фридрих Флик оказался предусмотрительным человеком. Уже в конце 1944 года он приказал подобрать все документы о пожертвованиях демократическим партиям во времена Веймарской республики. Ввиду неминуемого разгрома Германии он хотел иметь под рукой доказательства своих демократических убеждений. За день до окончания войны он отправился в свое поместье в Верхней Баварии, где месяц спустя его арестовали американцы. Два последующих года самый богатый немец занимался в тюрьме тем, что прилаживал подметки к башмакам, чистил картошку на кухне и готовился предстать перед Нюрнбергским военным трибуналом.

Американских следователей он уверял, что поддерживал контакты с одним из участников заговора 20 июля 1944 года и якобы прятал одного из врагов нацистского режима на своей вилле в Берлине. Но никто не смог это подтвердить. Флик утверждал, что всегда презирал нацистский режим и все его поведение было вынужденным:

— Я протестую против того, что в моем лице промышленников Германии клеветнически называют эксплуататорами рабов и грабителями. Никто из тех, кто меня знает, не поверит, что мы совершали преступления против человечности, и никто не смеет считать нас уголовными преступниками.

Флик не убедил судей.

Обвинители в Нюрнберге после войны подвели итог:

"Собранные доказательства не оставляют сомнений в том, что на рурских горнодобывающих предприятиях концерна Флика военнопленные и направленные на принудительные работы подвергались эксплуатации и существовали в ужасающих условиях. Результатом этого были болезни и смерти. На предприятиях концерна Флика были особенно плохие условия. Жилье было непригодным, время работы невероятно долгим. К этому надо добавить лишение свободы, физические страдания и болезни, издевательства, в том числе наказание плетьми".

Сколько людей умерло на заводах Фридриха Флика, так и не удалось установить. Мертвых не считали. Но речь идет о десятках тысяч военнопленных и тех, кого насильно угнали в Германию. 22 декабря 1947 года Флика приговорили к семи годам тюремного заключения. Он отсидел пять. В феврале 1950 года его отпустили. Ему было шестьдесят семь лет. Три четверти предприятий его концерна оказались в советской оккупационной зоне и были конфискованы.

За десять лет Фридрих Флик сумел восстановить свою империю и во второй раз стал самым богатым немцем своего времени. До самой смерти он отказывался выплатить тем, кого во время войны заставляли бесплатно работать на его заводах, хотя бы марку в возмещение безжалостной эксплуатации и в качестве компенсации за перенесенные ими страдания…

В тридцатых годах правительства Англии и Франции всячески пытались избежать конфликта с Германией и войны. Они не боялись поражения (точнее, не верили, что будут разгромлены). Они опасались, что от войны на Европейском континенте выиграют другие державы — Соединенные Штаты, Советский Союз и Япония.

В 1936 году Германия принимала Олимпийские игры. В 1937 году на Всемирной выставке в Париже германский павильон был одним из самых посещаемых. На пятом году своего существования нацистская Германия представляла себя как идеальная модель диктатуры. Безработица упала, экономика на подъеме. Беспощадные репрессии 1933–1934 годов, казалось, остались в прошлом. Количество заключенных в концлагерях сократилось до нескольких тысяч. На фоне агрессии фашистской Италии в Африке, Японии — в Китае, на фоне сталинских репрессий иностранным дипломатам и политикам гитлеровское правление представлялось вполне умеренным.

Для Гитлера это была всего лишь передышка, необходимая для скрытой мобилизации ресурсов. Гитлер еще ни на кого не напал, но его политика уже спровоцировала гонку вооружений в мире. Франция, Англия, США и Советский Союз наращивали свои военные расходы. Военные приготовления других стран еще больше подстегивали Берлин к перевооружению.

За шесть лет, с января 1933 года до осени 1938 года, Гитлер поднял долю национального продукта, идущего на военные цели, с одного процента до двадцати. Никогда еще такой милитаризации капиталистической экономики в мирное время не происходило. Уже в 1934 году интересы сельского хозяйства и гражданского производства были принесены в жертву военной промышленности. В 1938 году военная промышленность финансировалась уже по условиям военного времени.

В декабре 1933 года рейхсвер насчитывал двадцать одну дивизию. В марте 1935 года Гитлер объявил, что его армия будет иметь не меньше тридцати шести дивизий.

Новый начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Людвиг Бек считал, что Германия должна иметь потенциал ответа на любую враждебную акцию. В декабре 1935 года он включил в состав будущей армии сорок восемь танковых батальонов. Еще быстрее развивалась военная авиация.

Перевооружение поставило перед немецкой экономикой тяжелые задачи. В 1936 году военная промышленность потребовала вдвое больше импортного металла и руды, нефти, чем в прошлом году. Уже к марту запасы сырья были истощены. Это могло привести к остановке промышленности. Военных особенно тревожило, что заканчивались запасы каучука и нефти. Каучука оставалось на два месяца работы.

4 апреля 1936 года Гитлер назначил Германа Геринга уполномоченным по валюте и импорту сырья. Его задача состояла не в том, чтобы учитывать интересы гражданских отраслей промышленности. Он должен был сконцентрировать все ресурсы страны в интересах вермахта. В июне 1936 года он потребовал от подчиненных составить план поставок всего необходимого для армии в три с половиной миллиона солдат (это сто две дивизии).

Герман Геринг приказал всю валюту, имеющуюся у граждан, каждый доллар, франк или фунт стерлингов поставить на службу рейху. Поиск и изъятие валюты были поручены начальнику службы госбезопасности (СД) Райнхарду Гейдриху. За год Геринг собрал 473 миллиона марок в иностранной валюте — сумму, необходимую для того, чтобы продержаться полтора года.

В 1936 году вермахт располагал только легкими танками Т-1 и Т-II, вооруженными пулеметами. Вермахт рассчитывал получить 1800 средних танков Т-III и T-IV, но они были еще в разработке и должны были поступить на вооружение лишь к 1938 году. Немецкая пехотная дивизия (семнадцать тысяч солдат и офицеров) должна была рассчитывать на лошадей как на основной вид транспорта. Так что не стоит считать, что вермахт создавался как современная, моторизованная сила, способная на блицкриг, молниеносную войну, исход которой решается одним мощным ударом превосходящих сил. Германия просто не располагала такими возможностями.

Пытались увеличить экспорт, чтобы заработать валюту. Но субсидирование экспорта вызвало возмущение у торговых партнеров. Соединенные Штаты пригрозили 11 июня 1936 года ответить введением специальных тарифов на немецкие товары. Германия не могла рисковать торговой войной и пошла на попятный.

Имперский комиссар по контролю над ценами Карл Герделер пытался наладить сотрудничество с мировыми державами, чтобы таким образом надавить на Адольфа Гитлера и заставить его вернуть политику страны к консервативной респектабельности. Не получилось, Герделер подал в отставку с поста имперского комиссара, через год оставил должность обер-бургомистра Лейпцига и примкнул к внутренней оппозиции, что приведет его к участию в антигитлеровском заговоре 20 июля 1944 года…

Гитлер и Геринг считали, что пока надо насколько возможно заместить импорт собственным производством, а в будущем все проблемы экономики решат территориальные приобретения. Фюрер готов был пойти даже на введение карточек, на рационирование продовольствия и промышленных товаров, лишь бы подготовить экономику и армию к решительным действиям.

Гитлер требовал за полтора года обеспечить страну бензином и авиационным керосином, это означало ввести в строй мощности по выпуску еще миллиона тонн синтетического топлива. За четыре года Германии предстояло полностью обеспечить себя топливом. Вторая проблема — синтетический каучук, без шин автомобили не ездят. Но в 1936 году в мире не существовало технологии, позволяющей выпускать высококачественный синтетический каучук.

Яльмар Шахт был напуган происходящим и пытался найти союзника в лице полковника (вскоре он получит генеральские погоны) Георга Томаса, который в военном министерстве занимался экономическими делами. Томас служил в армии с 1908 года, получил Железный крест первой степени в Первую мировую. После войны остался в рейхсвере. В 1928 году его перевели в Берлин. В 1933 году он занял заметный пост руководителя экономического отдела в управлении вооружений сухопутных сил. Томас добивался проведения политики, при которой нужды гражданской экономики приносились в жертву военным. Томас имел прямой доступ к военному министру Вернеру фон Бломбергу и экономическому советнику фюрера Вильгельму Кеплеру.

Шахт внушал Томасу, что технологии производства синтетического топлива и каучука еще практически нереализуемы и Гитлер, отказываясь от международной торговли, затягивает петлю на собственной шее. Не только Шахт, большинство немцев в 1936 году боялись новой войны. Они не предполагали, что фюрер мечтает о войне.

4 сентября 1936 года Герман Геринг проводил тайное совещание с министрами прусского правительства и процитировал указания фюрера:

— Надо исходить из того, что столкновение с Россией неизбежно. Все, на что способны русские, должно быть доступно и нам.

18 октября Геринг был назначен уполномоченным по четырехлетнему плану. Фактически это был план подготовки к войне. Вся экономика страны оказалась в руках Геринга, и он реально превратился во второго человека в стране. Все обратили внимание, что к нему стали обращаться не как прежде "премьер-министр Пруссии", а просто "господин премьер-министр".

В 1937 году мировая торговля ожила. Увеличился спрос на немецкие товары. Сталь была отчаянно нужна собственной промышленности, но еще важнее оказалось отправить ее на экспорт и заработать. Ради валюты шли на все. Вспыхнула отчаянная борьба между нуждами различных ведомств. Гаулейтера Южной Вестфалии и Силезии Йозефа Вагнера назначили новым уполномоченным по контролю над ценами, 26 ноября 1936 года он запретил повышать цены. Рынок замер. Распределением металлов ведали чиновники. Отныне производство в стране зависело от умения директора завода доказать столичному начальству, что твоему предприятию нужна сталь.

Военное производство нуждалось в 270 тысячах тонн стали в месяц. В феврале 1937 года Берлин выделил военным сто девяносто пять тысяч тонн. Это означало, что армейские склады наполнятся снарядами не ранее 1942 года, а планы строительства укреплений реализуются только к 1948 году.

Экономический советник фюрера Вильгельм Кеплер предложил вложить деньги в добычу низкокачественной руды, запасы которой нашли на территории самой Германии. Залежами владели рурские металлургические компании. Они противились их разработке и предпочитали покупать высококачественную скандинавскую руду.

23 июля 1937 года Герман Геринг пригласил к себе триста представителей немецких металлургических компаний. Геринг встретил их в военном мундире и в окружении большой свиты. Громким голосом он прочитал заранее написанное заявление:

— Тяжелая промышленность не справилась со своими задачами. Фюрер дал вам четыре года. Вы впустую растратили время. Я потерял терпение. Моя задача — изгнать тех, кто саботирует перевооружение Германии и четырехлетий план, и отправить их туда, где они и должны быть, — в ад!

Геринг распорядился передать все частные месторождения руды во владение государственной компании и построить три крупных металлургических комбината. В распоряжении Геринга находился исследовательский институт, который занимался подслушиванием разговоров и чиновников министерства экономики, и промышленников, так что он хорошо знал, что обсуждается в этой среде и каковы мнения. Заводы Германа Геринга превратились в крупнейший в мире металлургический концерн.

После присоединения Австрии его владения увеличились. После присоединения Чехии он взял себе заводы "Шкода", кое-что прихватил и после оккупации Польши, Но создание промышленной империи Геринга не сняло проблему со сталью. Летом 1937 года начальник экономического управления вермахта Георг Томас составил меморандум, отразивший возмущение военных:

"Вооруженные силы не понимают, почему государство, партия и промышленность позволяют себе затевать большие строительные проекты, когда не хватает металла и строительных материалов для казарм".

Начиная с ноября 1937 года и до последних дней существования Третьего рейха распределение стали и других важнейших видов сырья было возможно лишь с личного разрешения Адольфа Гитлера.

Во время войны немецкие танкисты получали памятку: "За каждый снаряд, который ты выпустишь по врагу, твой отец заплатил сто марок в виде налогов, а твоя мать неделю простояла за станком на фабрике…

Танк "тигр" стоит восемьсот тысяч марок, это триста тысяч рабочих часов. Тридцать тысяч человек отдали свой недельный заработок, шесть тысяч работали целую неделю, чтобы ты получил этот "тигр". Все они работали ради тебя. Думай о том, какое оружие теперь оказалось в твоих руках!"

Августовская дипломатия

Последний шаг к мировой войне Адольф Гитлер сделал, когда уверился, что располагает мощной военной машиной, а его противники, слабовольные и нерешительные, не смогут объединиться, чтобы ему противостоять.

Строго говоря, Вторая мировая война возникла из-за города Данцига (польское название — Гданьск). По условиям Версальского мира Польша получила Верхнюю Силезию с ее угольными месторождениями. А порт Данциг, на который Польша тоже претендовала, превратили в особое государственное образование "Вольный город Данциг" под протекторатом Лиги Наций. Мало того что Данциг сделали самостоятельным, из-за Данцига Восточная Пруссия оказалась отрезанной от остальной части Германии.

Это вызывало раздражение у немцев. А ведь, скажем, Аляска тоже отделена от остальной части Соединенных Штатов, но разве у США были какие-то проблемы с правом проезда через территорию Канады? Проблема состояла в том, что большинство немцев психологически не принимало сложившуюся после Первой мировой войны реальность. Если бы немцы не культивировали в себе ненависть к Польше, никаких сложностей бы не возникло. Данциг объявили вольным городом, но кто мешал немцам приезжать в город, вкладывать в него деньги и пользоваться данцигским портом?

Во всем принято винить Версальский договор — дескать, он привел Европу ко Второй мировой войне. Но мир, подписанный в Версале, лишь играл роль красной тряпки для немецких националистов. Гитлер начал войну, даже если бы не было Версальского договора! Он все равно хотел расчленить Польшу и Чехословакию. Он выполнял свою программу — завоевать "жизненное пространство" для немецкого народа.

24 февраля 1934 года Германия и Польша подписали договор о ненападении, в нем говорилось: "Ни при каких обстоятельствах оба правительства не будут прибегать к силе для решения спорных вопросов".

На самом деле Адольф Гитлер хотел все получить назад. Но до определенного времени принужден был молчать.

16 февраля 1937 года Герман Геринг сказал в Варшаве:

— Со стороны Германии намерения лишить Польшу какой бы то ни было части территории вовсе нет. Германия вполне примирилась со своим теперешним территориальным положением, Германия не будет атаковать Польшу и не имеет намерения захватить польский коридор.

После Мюнхена все изменилось.

24 октября 1938 года министр Риббентроп сказал польскому послу Юзефу Липскому, что надо договариваться о включении Данцига в состав рейха. Липский ответил, что это невозможно.

Через месяц, 24 ноября 1938 года, начальник Верховного командования вермахта (по существу, личного штаба фюрера) генерал-полковник Вильгельм Кейтель распорядился:

"Необходимо вести подготовку к внезапному захвату немецкими войсками свободного государства Данциг… Разработанные видами вооруженных сил решения представить мне к 10 января 1939 года".

Адольф Гитлер продолжал расширять пределы Третьего рейха.

Мемель (часть Пруссии) в 1920 году передали под управление Антанте, и в город вошли французские войска. Через три года литовцы выбили французов из города — после пятидневных боев. На следующий год Лига Наций согласилась передать Мемель Литве.

11 декабря 1938 года в Мемеле (нынешнее название Клайпеда), принадлежавшем Литве, победила немецкая партия, которая требовала включить город в рейх. Литва не решилась противостоять Германии.

22 марта 1939 года Германия и Литва подписали договор о передаче рейху Мемельской области с портом. Литве оставалось право свободного использования порта и продажи продукции сельского хозяйства на немецком рынке. 23 марта в город вошли немецкие войска. На крейсере "Германия" в город прибыл Гитлер.

Теперь Гитлер потребовал, чтобы примеру Литвы последовала Варшава: согласилась на возвращение Данцига Германии и разрешила провести к городу экстерриториальную автостраду и железнодорожную линию через польскую территорию.

Польша чувствовала себя увереннее маленькой Литвы.

26 марта правительство в Варшаве отвергло ультиматум:

"Любое дальнейшее преследование цели этих германских планов, особенно касающихся возвращения Данцига, означает войну с Польшей".

Адольф Гитлер принял окончательное решение: первый удар будет нанесен по Польше, раз она не желает исполнять требования Германии. Реакции Англии и Франции Гитлер не боялся. Пребывал в твердой уверенности, что западные демократы не решатся воевать. А вот как поведет себя Сталин, этого в Берлине не знали. Если Советский Союз окажет Польше военную поддержку, исход военной кампании становится неопределенным…

Как раз в эти дни советский вождь высказался относительно нацистской Германии. 10 марта 1939 года, выступая на XVIII съезде партии, Сталин говорил, что западные державы пытаются "поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований". Сталин, по существу, предлагал Гитлеру отказаться от вражды к Советскому Союзу, а в обмен получить поддержку в противостоянии западному миру.

Но сталинский сигнал в Берлине не заметили. Министерство пропаганды инструктировало журналистов относительно того, как следует писать о XVIII съезде: "Съезд в Москве может комментироваться в том смысле, что все сводится к еще большему укреплению клики Сталина — Кагановича".

Сталин пренебрежительно относился к моральным соображениям в политике.

Наркомат иностранных дел летом 1935 года выражал сомнения: стоит ли поставлять хлеб и другие продукты Италии, напавшей на Абиссинию (ныне Эфиопия)? Агрессию Муссолини в Африке поддержала только нацистская Германия.

2 сентября отдыхавший на юге Сталин в телеграмме Молотову и Кагановичу отверг соображения своих дипломатов:

"Я думаю, что сомнения Наркоминдела проистекают из непонимания международной обстановки… Старой Антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии — с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем выгодно продавать хлеб и тем и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе не выгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой".

Сталин, конечно, сильно промахнулся, распределяя европейские государства по лагерям. Фашистская Италия и нацистская Германия были на одной стороне, демократические Англия и Франция — на другой. Но надежда, что европейцы будут воевать между собой, Сталина не покидала.

В конце этого же, 1935 года Сталин отправил в Берлин торговым представителем Давида Владимировича Канделаки, бывшего эсера, которого знал с дореволюционных времен. Сталин не был согласен с наркомом Литвиновым, который 3 декабря докладывал вождю:

"Я считал бы неправильным передачу в Германию всех или львиной доли наших заграничных заказов на ближайшие годы. Это было бы неправильно потому, что мы этим оказали бы крупную поддержку германскому фашизму, испытывающему теперь величайшие затруднения в экономической области…"

Вождь отправил Давида Канделаки в Берлин с миссией улучшить отношения с нацистским режимом, предложив Гитлеру широкие торгово-экономические отношения[2]. Перед отъездом нового торгпреда вождь дважды, 28 и 29 декабря, его принимал. Кстати говоря, это вообще подтверждение особой важности его миссии — за два года его восемнадцать раз принимал Сталин. Такого внимания другие дипломаты не удостаивались.

Канделаки докладывал в Москву, что министр Шахт — "один из самых горячих сторонников развития нормальных отношений и больших экономических дел с Советским Союзом". По словам Канделаки, Шахт сказал:

— Да! Если бы состоялась встреча Сталина с Гитлером, многое могло бы измениться.

Сталин прочитал доклад Канделаки и написал: "Интересно".

Некоторые надежды возникли в связи с назначением Германа Геринга уполномоченным по четырехлетнему плану развития экономики. 13 мая 1936 года Геринг принял Канделаки и сказал ему, что "все его старания направлены на то, чтобы вновь прийти к более тесным контактам с Россией и в политической сфере, и он видел бы путь, ведущий к этому, прежде всего в углублении и расширении двухсторонних торговых отношений".

Но похоже, это была личная инициатива Геринга, желавшего отличиться на новом поприще. Министр экономики Яльмар Шахт не выразил ни малейшего желания заключать новые контракты. Объяснил торгпреду Канделаки, что прогресс в торгово-экономической сфере невозможен без улучшения политических отношений.

В Москве сочли это приглашением к переговорам и тут же составили "Проект устного ответа Канделаки" министру Шахту:

"Советское правительство не только никогда не уклонялось от политических переговоров с германским правительством, но в свое время даже делало ему определенные политические предложения…

Советское правительство не отказывается и от прямых переговоров через официальных дипломатических представителей; оно согласно также считать конфиденциальным и не предавать огласке как наши последние беседы, так и дальнейшие разговоры, если германское правительство настаивает на этом".

Сталинский расчет оказался неверным. Шахт о послании из Москвы информировал министра иностранных дел Константина фон Нейрата. Тот ответил министру экономики:

"Вчера во время личного доклада фюреру я говорил ему о Ваших беседах с Канделаки и особенно о заявлении, сделанном Вам от имени Сталина и Молотова… Я согласен с фюрером, что в настоящее время переговоры с русскими не приведут ни к какому результату…"

Яльмар Шахт на встрече с советским торгпредом 29 января 1937 года не захотел обсуждать предложение Канделаки, ответив, что он внешней политикой не занимается. А на следующий день Гитлер заявил в рейхстаге:

— Я не хотел бы оставлять никакого сомнения в том, что мы усматриваем в большевизме невыносимую для всего мира опасность. Мы избегаем любых тесных отношений с носителями этих ядовитых бацилл. Любые новые немецкие договорные связи с нынешней большевистской Россией были бы для нас совершенно бесполезными.

За выступлением фюрера последовал и официальный ответ Берлина. 16 марта 1937 года Канделаки пригласили в министерство экономики и сказали:

"Немецкая сторона не видит в настоящее время различия между советским правительством и Коминтерном. Вследствие этого немецкая сторона не считает целесообразным продолжить переговоры, ибо не видит для них базы".

В начале 1939 года Сталин предпринял новую попытку предложить Германии переговоры.

17 апреля советский полпред в Германии Андрей Федорович Мерекалов попросился на прием к заместителю министра иностранных дел барону Эрнсту фон Вайцзеккеру и сказал:

— Идеологические расхождения вряд ли влияли на отношения с Италией и не должны стать камнем преткновения в отношениях с Германией. С точки зрения Советского Союза, нет причин, могущих помешать нормальным взаимоотношениям. А начиная с нормальных, отношения могут становиться все лучше и лучше…

Но и этот намек остался безответным.

21 апреля 1939 года отношения с Германией Сталин обсуждал вместе с Молотовым и Ворошиловым. На совещание в кабинет вождя были вызваны нарком иностранных дел Максим Максимович Литвинов, его заместитель Владимир Петрович Потемкин, полпред в Англии Иван Михайлович Майский и полпред в Германии Андрей Федорович Мерекалов.

Спросили мнение Мерекалова. Он ответил, что Гитлер все равно будет стремиться к агрессии против Советского Союза, из этого и надо исходить. Сближений невозможно. Сталин думал иначе, и в Берлин Андрей Мерекалов не вернулся.

3 мая на заседании политбюро утвердили постановление "Об аппарате НКИД":

"Поручить тт. Берия (председатель), Маленкову, Деканозову и Чечулину навести порядок в аппарате НКИД, выяснить все дефекты в его структуре, особенно в секретной его части, и ежедневно докладывать о результатах своей работы тт. Молотову и Сталину".

Когда вопрос о радикальных переменах в Наркомате иностранных дел был решен, в сталинский кабинет ненадолго пригласили Максима Литвинова. Здесь ему сказали, что он больше не руководит советской дипломатией.

4 мая был назначен новый нарком иностранных дел — Вячеслав Михайлович Молотов.

Советник немецкого посольства в Москве Вернер фон Типпельскирх отправил в Берлин шифротелеграмму:

"Это решение, видимо, связано с тем, что в Кремле появились разногласия относительно проводимых Литвиновым переговоров. Причина разногласий предположительно лежит в глубокой подозрительности Сталина, питающего недоверие и злобу ко всему окружающему его капиталистическому миру… Молотов (не еврей) считается наиболее близким другом и ближайшим соратником Сталина".

Отставка наркома Литвинова, еврея и сторонника системы коллективной безопасности, привлекла внимание Гитлера. Германская печать и партийно-пропагандистский аппарат получили указание прекратить критику Советского Союза и большевизма, писать о новом наркоме Молотове в уважительном тоне и не упоминать, что его жена еврейка.

Советник немецкого посольства в Москве Густав Хильгер, считавшийся лучшим знатоком России, получил указание немедленно выехать в Берлин. Министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп отвел его к фюреру. Гитлер задал Хильгеру два вопроса: почему отправлен в отставку Литвинов и готов ли Сталин при определенных условиях установить взаимопонимание с Германией?

Хильгер был поражен, что ни Гитлер, ни Риббентроп и не подозревали о мартовской речи Сталина, в которой он столь определенно выразил желание установить новые отношения с Германией. Хильгеру пришлось дважды перечитать вслух этот абзац из речи Сталина. Через десять дней немецкое посольство в Советском Союзе получило указание возобновить переговоры о новом торговом соглашении. Но ни Берлин, ни Москва никак не могли решиться на откровенный разговор о политическом сближении. Наступило время хитрого дипломатического маневрирования.

5 июня немецкий посол Шуленбург писал статс-секретарю Эрнсту фон Вайцзеккеру:

"Мне показалось, что в Берлине создалось впечатление, что господин Молотов в беседе со мной отклонил германо-советское урегулирование. Я не могу понять, что привело Берлин к подобному выводу. На самом деле фактом является то, что господин Молотов почти что призывал нас к политическому диалогу".

Граф Фридрих Вернер Эрдманн Маттиас Иоганнес Бернгард Эрих фон Шуленбург провел в Москве уже семь лет. Он многое сделал для сближения Германии с Россией. Второй человек в посольстве — советник-посланник Вернер фон Типпельскирх — посвятил свою профессиональную жизнь налаживанию отношений с Россией (его двоюродный брат генерал Курт фон Типпельскирх занимал важнейший пост начальника оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск). Советник Густав Хильгер был сыном московского фабриканта. Его жена, француженка, тоже была москвичкой. Хильгер прекрасно говорил по-русски и вообще обрусел. Военный атташе генерал кавалерии Эрнст Кёстринг прежде служил старшим адъютантом генерала Ханса фон Секта, сторонника сотрудничества с Красной армией.

Вслед за Хильгером в Берлин вызвали посла Шуленбурга и военного атташе Кёстринга. Шуленбургу министр Риббентроп сказал:

— По мнению германского правительства, коммунизм в Советском Союзе больше не существует, а Коммунистический интернационал теперь не является важным фактором советской внешней политики. Поэтому возникло ощущение, что Германию и Россию больше не разделяют реальные идеологические барьеры.

Кёстринга пригласил к себе начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Кейтель, который пожелал из первых рук узнать о положении в Советском Союзе. Кёстринг был противником конфронтации с Россией. Кейтель устроил ему прием у фюрера.

"Гитлер принял очень любезно, — вспоминал Кёстринг, — пригласил на завтрак. Затем последовал почти двухчасовой доклад, во время которого Гитлер дал мне спокойно выговориться. Мое очень обстоятельное описание происшедшего после чистки упрочения внутреннего положения в России, развития экономики он слушал, не задавая вопросов, но затем внезапно попросил рассказать ему о Красной армии".

20 мая Молотов сказал Шуленбургу:

— Мы пришли к выводу, что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база.

Посол поинтересовался, что имеется в виду.

— Об этом надо подумать и нам, и германскому правительству, — ответил Молотов.

Мячик был переброшен на немецкую сторону.

26 июля советского поверенного в делах Георгия Александровича Астахова пригласил на обед Карл Юлиус Шнурре, заведующий восточноевропейским сектором отдела экономической политики министерства иностранных дел. Этот молодой и амбициозный дипломат, быстро делавший карьеру, ведал торговыми отношениями с Советским Союзом. Ему поручили прощупать советских дипломатов.

Обедали в берлинском ресторане "Эвест".

Шнурре прямо сказал Астахову:

— Что может вам предложить Англия? Участие в войне в Европе и враждебное отношение Германии. А что можем предложить мы? Нейтралитет, а если Москва захочет — взаимопонимание, основанное на взаимной выгоде. Во всем районе от Балтийского моря до Черного моря и Дальнего Востока нет неразрешимых проблем между нашими странами. Более того, в идеологии Германии и Советского Союза есть общий момент — противостояние капиталистическим демократиям. Поэтому нам кажется противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий.

Георгий Астахов обратил внимание немецкого дипломата на то, что идеологи национального социализма считают коммунистический Советский Союз враждебным государством. О каком сближении можно говорить? Шнурре пустился в долгие разъяснения насчет того, что вражда осталась в прошлом:

— Это было следствием борьбы национального социализма против немецкого коммунизма, который получал поддержку от Коминтерна. Но борьба закончилась. Коммунизм в Германии искоренен. Мы видим, что изменилась и советская политика. Линия Коминтерна осталась в прошлом. Слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов, изменило интернациональный характер большевизма. Особенно с тех пор, как Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию.

Астахов интересовался отношениями с Польшей. Карл Шнурре объяснил, что "германо-польская дружба потерпела крах, потому что от Данцига мы не откажемся".

Астахова пригласил к себе и министр Риббентроп.

— От Балтийского до Черного моря нет проблем, которые мы не можем разрешить между собой, — говорил министр. — На Балтике нам обоим хватит места, и русские интересы там ни в коем случае не придут в столкновение с нашими. Что касается Польши, то за развивающимися событиями мы следим внимательно и хладнокровно. В случае провокации с их стороны мы урегулируем вопрос о Польше в течение недели…

Сталин внимательно читал сообщения из Берлина, но медлил с принятием окончательного решения. Ситуация в Европе накалялась. Дело шло к войне. Предстояло определиться, кого поддерживать — Гитлера или западные демократии.

Советские историки утверждали, что пакт с Гитлером был подписан ради того, чтобы сорвать объединение единого антисоветского фронта. Москва рассчитывала образовать в Европе единый антигитлеровский фронт, но западные державы не хотели объединяться с Советским Союзом и надеялись натравить на него нацистскую Германию…

В реальности изоляция Советскому Союзу не грозила.

Объединиться с Гитлером демократии Запада не могли. Другое дело, что они страстно не хотели воевать и долгое время шли Гитлеру на уступки, наивно надеясь, что фюрер удовлетворится малым. Но уступать и становиться союзниками — это принципиально разные подходы к политике.

В представлении западного мира Советская Россия мало чем отличалась от нацистской Германии. Для западных политиков Сталин ничем не был лучше Гитлера. Советского вождя не воспринимали как надежного союзника, на чье слово можно положиться. И у многих европейских политиков витала циничная надежда столкнуть между собой двух диктаторов — Гитлера и Сталина: пусть сражаются между собой и оставят остальной мир в покое. Точно так же столкнуть своих противников лбами надеялись в Москве.

В 1939 году Советский Союз оказался в выигрышном положении: оба враждующих лагеря искали его расположения. Сталин мог выбирать, с кем ему пойти: с нацистской Германией или с западными демократиями. В августе Сталин сделал выбор.

Многие и по сей день уверены в его мудрости и прозорливости. Но это решение, судьбоносное для страны, наглядно свидетельствует об обратном, о его неспособности оценить расстановку сил в мире, понять реальные интересы тех или иных государств и увидеть принципиальную разницу между демократией и фашизмом. Сталин совершил ошибку, которая обошлась России в десятки миллионов жизней.

Западные демократии, презирая реальный социализм, вовсе не ставили своей задачей уничтожить Советскую Россию. Они, конечно, не могли быть друзьями сталинского режима, но и не были врагами России. А вот для Гитлера Россия была врагом. С первых шагов в политике фюрер откровенно говорил о намерении уничтожить большевистскую Россию как источник мирового зла. Нападение на нашу страну было для Гитлера лишь вопросом времени. В 1939 году он в любом случае не собирался этого делать. Ни с военной, ни с внешнеполитической точки зрения Германия не была готова к большой войне с Советским Союзом.

Таким образом, Сталин заключил союз со смертельно опасным врагом и демонстративно оттолкнул своих стратегических союзников.

Вот как это происходило.

Англия пошла на беспрецедентный шаг — перед лицом германской агрессии гарантировала территориальную целостность Польши. Запад не терял надежды привлечь Сталина на свою сторону. Первыми в Москву приехали представители западных военных миссий, которые хотели договориться о совместных действиях против нацистской Германии на случай войны.

Немецкий посол Шуленбург писал в первых числах августа в Берлин своей подруге:

"Москва становится центром мировой политики. Нас заваливают длинными телеграммами; шифровальщики буквально выбиваются из сил. В конце недели сюда прибывают военные миссии англичан и французов. Их переговоры будут очень трудными. Я им не завидую!.. Я надеюсь, что войну можно будет все-таки предотвратить. Однако сегодня все так перепуталось, что никто не может с уверенностью сказать, что принесет следующий день. Стараюсь сохранить чувство юмора, хотя это не всегда удается".

2 августа 1939 года политбюро утвердило состав делегации на переговорах с западными военными миссиями: нарком Ворошилов, начальник управления военно-воздушных сил Красной армии Александр Дмитриевич Локтионов, начальник Генштаба Борис Михайлович Шапошников, его заместитель Иван Васильевич Смородинов, нарком военно-морского флота Николай Герасимович Кузнецов.

7 августа Ворошилов записал указания Сталина, как вести себя на переговорах. Прежде всего спросить, есть ли у англичан и французов полномочия подписать в Москве военную конвенцию. Если полномочий не окажется (о чем было заранее известно), развести руками и спросить: зачем тогда приехали? Если будут настаивать на продолжении переговоров, свести их к обсуждению вопроса о пропуске Красной армии через территорию Польши и Румынии, для совместных действий против Германии. Если выяснится, что свободный проход наших войск невозможен, заявить, что соглашение невозможно…

Все, что желали Англия и Франция, — это гарантировать себе прочный тыл — им нужно было согласие Сталина не поддерживать Германию, если Гитлер на кого-то нападет. О реальной военной помощи Лондон и Париж фактически не просили. Но Сталин поставил вопрос так, что переговоры были обречены с самого начала. Ему было известно, что Польша даже накануне войны с Германией не согласится на ввод советских войск на свою территорию.

"Это привело бы к оккупации части страны и нашей полной зависимости от Советов, — объяснял генеральный инспектор вооруженных сил Польши маршал Эдвард Рыдз-Смиглы. — Советское правительство хорошо знает нашу позицию, и если, несмотря на это, требует сейчас нашего согласия в качестве необходимого условия продолжения переговоров, то оно тем самым доказывает, что серьезно к соглашению не стремится.

Заявление Ворошилова только указывает, что советское правительство хочет так вести переговоры, чтобы их затянуть или сорвать. Советы не имеют намерения вступать в войну с Германией".

Польский генерал был прав. Сталин не собирался осенью тридцать девятого воевать с нацистской Германией из-за Польши. Накануне переговоров один из руководителей исполкома Коминтерна Дмитрий Захарович Ману-ильский выступал в узкой аудитории:

— Сейчас за нами так ухаживают, как приблизительно за богатой московской невестой в свое время (смех в зале). Но мы цену своей красоте знаем (аплодисменты) и если сделаем брак, то по расчету (смех, аплодисменты). Я не скажу вслед за английской печатью, что соглашение между Советским Союзом и Англией и Францией уже в кармане. В кармане может быть и фига…

Почему Сталин согласился на переговоры с англичанами и французами?

Он сохранял запасный вариант на тот случай, если Польша вдруг капитулирует и Гитлер с Риббентропом откажутся от сделанного ими предложения заключить договор. В любом случае присутствие в Москве английской и французской делегаций укрепляло позиции Сталина и Молотова на переговорах с Риббентропом.

Климент Ефремович Ворошилов на встрече с английской и французской военными миссиями зачитал продиктованные ему Сталиным вопросы:

— Будут ли советские вооруженные силы пропущены на территорию Польши в районе Вильно по так называемому Виленскому коридору? Раз. Будут ли советские вооруженные силы иметь возможность пройти через польскую территорию, через Галицию? Два. Будет ли обеспечена возможность вооруженным силам Советского Союза в случае надобности воспользоваться территорией Румынии? Три. Для советской делегации ответы на эти вопросы являются кардинальнейшими.

Генерал Хейвуд от имени обеих делегаций ответил, что Польша и Румыния как самостоятельные государства сами должны дать разрешение на проход советских войск. Ни Англия, ни Франция не вправе приказать им сделать это. Генерал не решился сказать, что польское руководство никогда не откроет границу перед Красной армией, боясь Сталина не меньше, чем Гитлера.

— В таком случае, — развел руками Ворошилов, — переговоры заведомо обречены на неуспех.

В середине августа 1939 года Гитлер, который уже готовился к нападению на Польшу, понял, что нуждается как минимум в благожелательном нейтралитете Советского Союза.

Президента Имперского банка Яльмара Шахта тревожило то, что Германия на грани инфляции. Как восстановить финансовую стабильность? Третий рейх фактически был банкротом. Дефицит платежного баланса составлял триста — четыреста миллионов марок, который покрывался с помощью печатного станка, других резервов не осталось. Шахт надеялся, что критическая фаза миновала и теперь военную экономику пора трансформировать в мирную. Он сильно ошибался.

Цены правительство старалось контролировать. Но немцы видели, что качество товаров падает. Внутренний долг рос на глазах. Объем бумажных денег перед войной увеличился вдвое. Руководство Имперского банка сообщило Гитлеру, что золотовалютных запасов рейха больше не существует. Нет валюты — нет закупок, которых требует вермахт.

Гитлер ответил тем, что отправил Шахта в отставку.

15 апреля 1939 года генерал Браухич представил Гитлеру доклад:

"Сегодняшняя нехватка высококачественной стали напоминает ситуацию Первой мировой войны… Армия лишена стали, которая необходима для оснащения вооруженных сил современным наступательным оружием. Последствия могут быть такими же, как и в 1914 году".

Через несколько месяцев Браухич вновь обратился к Гитлеру и Кейтелю за помощью — исчезла медь, а собственной меди в Германии не было, ее полностью закупали за границей. Из-за отсутствия меди прекратился выпуск мин и упал выпуск артиллерийских снарядов. Из-за нехватки стали перестали строить армейские казармы. Вполовину сократился выпуск 105-миллиметровых гаубиц, составлявших основу немецкой артиллерии. Остановилось производство армейских карабинов — главного оружия пехоты.

24 мая 1939 года генерал-майор Томас представил командованию вермахта свои расчеты: Германия выделяет двадцать три процента национального дохода на нужды вооруженных сил, Франция — семнадцать процентов, Англия — двенадцать, США — всего два. Иначе говоря, западные державы обладают большими резервами для наращивания военных усилий, а Германия уже почти достигла пределов своих возможностей. Но экономический потенциал врагов нацистского государства уже превышает возможности Германии…

Американский президент Франклин Рузвельт ощущал исходящую от Гитлера опасность. Его забота состояла в том, чтобы сформировать внутри Америки антигитлеровскую коалицию. Европа втягивалась в войну, а в Соединенных Штатах действовал закон о нейтралитете. Рузвельт не имел права поставлять оружие Франции или Англии. Конгресс категорически возражал против участия в европейских делах.

После оккупации Чехословакии президент Рузвельт ввел двадцатипятипроцентный налог на немецкие товары, что в Берлине сочли объявлением экономической войны. Германский экспорт упал.

Война требовала доступа к жизненно важным ресурсам — прежде всего к нефти. Стратегическое значение как ворота на Ближний Восток приобретала Турция. Но Турция предпочла союз с западными державами. Такой же выбор сделали Югославия, Греция и Болгария.

23 марта 1939 года Германия и Румыния подписали торговое соглашение. Но Румыния держала Германию на коротком поводке, фактически шантажировала. В июне Румыния внезапно прекратила поставки нефти, требуя поставки новейших истребителей Вилли Мессершмитта. 23 июля Гитлер запретил продажу истребителей: еще неизвестно, на чьей стороне окажется Румыния в войне. Геринг уговорил Гитлера отменить вето, Румыния получила свои истребители. Но экономическое управление вермахта пришло к выводу: необходимо всю румынскую нефтедобычу обратить на немецкие нужды. Это потребует оккупации страны.

Осенью 1939 года боевые возможности вермахта и состояние военной экономики Германии позволяли вести только короткую войну с более слабым противником — Польшей. Генералы недоумевали: как действовать, если Франция сразу нанесет удар на западе? Вступление в войну западных держав грозило Германии катастрофой. Конечно, Фриц Тодт воздвиг на западной границе неплохие укрепления, но прикрывать границу осталось всего одиннадцать дивизий.

Гитлер же руководствовался иной логикой: время работает против Германии, вермахт с каждым месяцем теряет свои преимущества, ждать и откладывать войну бессмысленно.

Обращаясь к военным, фюрер внушал им:

— Нам нечего терять. Мы можем только приобрести. Наша экономическая ситуация такова, что мы сможем продержаться еще несколько лет. Геринг это подтвердит. Поэтому надо действовать…

Гитлера не интересовало состояние немецкой экономики. Важно было только то, что летом 1939 года он располагал самой боеготовной армией в Европе. Правда, экономические трудности давали о себе знать. Новые танки и автоматическое оружие поступали в войска с большим опозданием. Запасы боеприпасов позволяли вести только ограниченную войну — не дольше нескольких недель. Из всего этого Гитлер сделал один вывод: наносить удар надо немедленно, пока Германия и Италия имеют преимущество над западными державами. И жизненно важны отношения с Советским Союзом.

Немецкое посольство в Москве получило указание форсировать сближение.

11 августа Гитлер произнес перед Карлом Бурхардтом, верховным комиссаром Лиги Наций в вольном городе Данциге, целый монолог:

— Час пробил! Я брошу против поляков всю мощь новейшего оружия, о котором французы и англичане не имеет ни малейшего представления. В реальности все, что я делаю, направлено против Советского Союза. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы это понять, то мне придется наладить взаимопонимание с русскими, разгромить Запад и тогда бросить мою армию против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы нас не уморили голодом, как они это делали в ту войну…

Молотов сказал Шуленбургу, что для продолжения торговых переговоров необходима "политическая основа". Нарком иностранных дел откровенно объяснил послу, что пакт о ненападении будет подписан только при наличии специального протокола, в котором оговариваются все важные вопросы, интересующие Советский Союз.

Рано утром 15 августа 1939 года посол Шуленбург получил указание немедленно посетить Молотова и сообщить, что имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп готов "прибыть в Москву с кратким визитом, чтобы от имени фюрера изложить господину Сталину точку зрения фюрера".

В тот же день вечером Молотов принял Шуленбурга, который зачитал письмо Риббентропа;

"Сегодня германо-советские отношения пошли к поворотному пункту своей истории. Решения, которые будут приняты в ближайшем будущем в Берлине и Москве, будут в течение поколений иметь решающее значение для германского и советского народов… Верно, что Германия и Советский Союз в результате многолетней вражды их мировоззрений сегодня относятся друг к другу с недоверием. Должно быть счищено много накопившегося мусора… Нашим народам в прошлом было всегда хорошо, когда они были друзьями, и плохо, когда они были врагами… Имперское правительство и советское правительство должны на основании всего своего опыта считаться с тем фактом, что капиталистические демократии Запада являются неумолимыми врагами как национал-социалистической Германии, так и Советского Союза. Сегодня, заключив военный союз, они снова пытаются втянуть СССР в войну против Германии…"

Немецкий текст переводили наркому параграф за параграфом. Молотова интересовали не красивые формулировки, а конкретные приобретения. Он не дал согласия на немедленный приезд Риббентропа. Отделался дипломатической формулой: визит надо готовить. Сталин давал понять Гитлеру, что за нейтралитет Советского Союза фюреру придется заплатить ту цену, которую назовут в Москве.

17 августа нарком обороны Ворошилов предложил англичанам и французам прервать переговоры до получения из Парижа и Лондона окончательных ответов на поставленные советским руководством вопросы. Договорились возобновить переговоры 21 августа. Похоже, именно в этот день Сталин окончательно сделал выбор в пользу Германии.

А Шуленбург получил инструкцию опять попроситься на прием и ускорить приезд министра:

"Фюрер считает, что, принимая во внимание настоящую ситуацию и каждодневную возможность возникновения серьезных инцидентов (в этом месте, пожалуйста, объясните господину Молотову, что Германия полна решимости не терпеть бесконечно польские провокации), желательно общее и быстрое выяснение германо-русских отношений и взаимное урегулирование актуальных вопросов. По этим причинам имперский министр иностранных дел заявляет, что начиная с пятницы 18 августа он готов в любое время прибыть самолетом в Москву, имея от фюрера полномочия на решение всего комплекса германо-русских вопросов, а если представится возможным, то и для подписания соответствующего договора".

В Берлине были готовы не только подписать пакт о ненападении, но и договориться о Балтийском море, Прибалтике и совместно решить территориальные вопросы в Восточной Европе.

18 августа, после беседы с Молотовым, Шуленбург телеграфировал в Берлин:

"Относительно предполагаемого визита в Москву имперского министра иностранных дел Молотов заявил, что советское правительство очень удовлетворено этим предложением, потому что посылка такого выдающегося общественного и государственного деятеля подчеркивает искренность намерений германского правительства… Поездка министра, однако, требует тщательной подготовки. Советскому правительству не нравится гласность, сопровождающая подобный визит. Оно предпочитает, чтобы практическая работа была закончена без подобного церемониала…"

Получив телеграмму из Москвы, Риббентроп тут же продиктовал новое послание Шуленбургу. Его получили в немецком посольстве ранним утром 19 августа:

"Пожалуйста, немедленно условьтесь о новой беседе с господином Молотовым и сделайте все, что возможно, чтобы эта беседа состоялась без задержки".

Шуленбург сообщил Молотову, что Риббентроп уполномочен подписать в Москве специальный протокол, в котором будут определены сферы интересов обеих стран в районе Балтийского моря и решена судьба Прибалтийских республик.

"Подобное урегулирование, представляющееся нам необычайно важным, — настаивал Риббентроп, — возможно, однако, лишь во время устной беседы… Настаивайте на быстром осуществлении моей поездки и соответствующим образом противьтесь любым возможным советским возражениям. В этой связи Вы должны иметь в виду тот главенствующий факт, что вероятно скорое начало открытого германо-польского столкновения…"

Берлин требовал от посла ускорить визит, а Вячеслав Михайлович тянул с ответом. Шуленбург битый час безуспешно пытался узнать у Молотова, когда же Риббентроп может приехать. Но Вячеслав Михайлович не имел права ответить без санкции вождя. О разговоре с Шуленбургом нарком немедленно доложил Сталину и буквально через полчаса попросил посла вернуться. Вот теперь Молотов сообщил Шуленбургу, что пакт о ненападении может быть подписан.

Вечером Молотов просидел у вождя три часа; вызвали и полпреда в Германии Александра Алексеевича Шкварцева.

Гитлер и Риббентроп нервничали, дожидаясь сведений из Москвы. Поздно ночью они узнали ответ Молотова: если торговое соглашение будет подписано на следующий день — 20 августа, в воскресенье, то через неделю, 26 или 27 августа, Риббентроп может прилететь. Гитлер промаялся до утра, ожидая подробного отчета от Шуленбурга.

Фюрер не мог отложить выяснение отношений со Сталиным на неделю. Договоренность с Москвой была нужна немедленно, потому что без этого он не рисковал напасть на Польшу. Если бы Англия, Франция и Россия объединились, Гитлер не решился бы выступить. А генералы напоминали, что время уходит: начинать войну надо в последних числах августа. Сентябрьские дожди могут сорвать план военной операции.

Днем 20 августа, в воскресенье, Гитлер не выдержал и продиктовал Сталину личное письмо:

"1. Я искренне приветствую заключение германосоветского торгового соглашения, являющегося первым шагом на пути изменения германо-советских отношений.

2. Заключение пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия, таким образом, возвращается к политической линии, которая в течение столетий была полезна обоим государствам. Поэтому германское правительство в таком случае исполнено решимости сделать все выводы из такой коренной перемены.

3. Я принимаю предложенный Председателем Совета Народных Комиссаров и Народным комиссаром СССР господином Молотовым проект пакта о ненападении, но считаю необходимым выяснить связанные с ним вопросы скорейшим путем.

4. Дополнительный протокол, желаемый правительством СССР, по моему убеждению, может быть, по существу, выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично. Иначе германское правительство не представляет себе, каким образом этот дополнительный протокол может быть выяснен и составлен в короткий срок.

5. Напряжение между Германией и Польшей сделалось нетерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день. Германия, во всяком случае, исполнена решимости отныне всеми средствами ограждать свои интересы против этих притязаний.

6. Я считаю, что при наличии намерения обоих государств вступить в новые отношения друг с другом не целесообразно терять время. Поэтому я вторично предлагаю Вам принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа.

Министр иностранных дел имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия, чтобы составить и подписать как пакт о ненападении, так и протокол. Более продолжительное пребывание министра иностранных дел в Москве, чем один или максимально два дня, невозможно ввиду международного положения.

Я был бы рад получить от Вас скорый ответ".

От себя Риббентроп отправил отдельную телеграмму послу Шуленбургу:

"Пожалуйста, сделайте все, что можете, чтобы поездка состоялась".

В тот же день, 20 августа, французский посол в Варшаве сделал последнюю попытку уговорить Польшу согласиться пропустить советские войска через свою территорию. Варшава ответила отказом. Поляки боялись открывать свои границы перед Красной армией, опасаясь, что она уже не уйдет. Маршал Рыдз-Смиглы сказал послу:

— С немцами мы рискуем потерять свободу, с русскими же мы потеряем душу.

В Варшаве вряд ли понимали, что Франция и Англия не готовы к войне с Германией, их поддержка носит моральный характер[3]. Может быть, не верили, что Гитлер решится двинуть войска, полагали, что все это — схватка нервов и нужно демонстрировать неуступчивость.

Министр иностранных дел Юзеф Бек встретился с первым заместителем наркома Потемкиным, который был в Варшаве проездом, и сказал, что в случае немецкого нападения Польша хотела бы опереться на Советский Союз. В Москве расценили его слова как свидетельство полного разрыва отношений между Польшей и Германией. В этой ситуации не слабая Польша, а сильная Германия представлялась перспективным партнером. От союза с Польшей ничего нельзя получить. Сближение с Германией сулило серьезные геополитические приобретения.

21 августа военные переговоры в Москве начались в одиннадцать утра и закончились примерно в половине шестого вечера. Англичане и французы уже знали, что уговорить поляков не удалось, но надеялись продолжить переговоры с русскими.

В тот же день в 15.00 Молотов принял Шуленбурга, который вручил письмо Гитлера.

"Молотов, — телеграфировал посол в Берлин, — прочитал документ, который явно произвел на него глубокое впечатление. Он заявил, что, как только решение будет принято, немедленно известит меня… Я закончил просьбой о том, чтобы при любых обстоятельствах ответ был дан мне сегодня".

Молотов пошел с письмом к Сталину. Пригласили Ворошилова, Микояна и Кагановича. Слова Гитлера о готовности подписать совместный протокол было достаточно. Сталин согласился пойти на переговоры с Гитлером в последнюю минуту, и фюрер вынужден был принять сталинские условия.

Едва Шуленбург успел составить отчет о посещении Молотова, как его вновь вызвали к Молотову. В пять вечера ему вручили краткий ответ Сталина с согласием принять Риббентропа:

"Благодарю Вас за письмо.

Надеюсь, что германо-советское соглашение о ненападении создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами…

Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно согласно на приезд в Москву г. Риббентропа 23 августа".

Шуленбург немедленно телеграфировал в Берлин. Гитлеру передали телеграмму посла в тот момент, когда фюрер с многочисленной свитой сидел за столом. Прочитав телеграмму, он пришел в необыкновенное возбуждение. Он вскочил, воздел руки к небу и воскликнул:

— Это стопроцентная победа! Ну, теперь весь мир у меня в кармане! И хотя я никогда этого не делаю, теперь выпью бутылку шампанского!

"И он пил алкоголь!! — писал Шуленбург своей верной подруге Алле фон Дуберг. — Будто бы второй раз в жизни. Я пишу тебе об этом затем, чтобы по крайней мере ты знала, кто одержал эту стопроцентную победу. Невероятно быстрое подписание договора господином фон Риббентропом оказалось возможным только потому, что все было подготовлено заранее; и успех был обеспечен…

Это дипломатическое чудо… Мы добились за три недели того, чего англичане и французы не могли достичь за многие месяцы!"

Нарком обороны Ворошилов закрыл переговоры, обнадежив партнеров словами, что, если английская и французская миссии получат от своих правительств другие ответы, работу можно возобновить. Но все было кончено.

22 августа Гитлер подписал короткий документ:

"Я предоставляю имперскому министру иностранных дел господину Иоахиму фон Риббентропу все полномочия для переговоров от имени германского государства с уполномоченными представителями Союза Советских Социалистических Республик о заключении пакта о ненападении, а также обо всех смежных вопросах и, если представится возможность, для подписания как пакта о ненападении, так и других соглашений, являющихся результатом этих переговоров, чтобы этот пакт и эти соглашения вступили в силу немедленно после их подписания".

Тем же вечером Риббентроп с большой делегацией в тридцать семь человек на двух транспортных самолетах "Фокке-Вульф-200 Кондор" вылетел в Кёнигсберг. Прямые перелеты Берлин — Москва были еще невозможны. Делегация разместилась на ночь в "Парк-отеле". Риббентроп не спал, готовился к переговорам, вместе с послом Фридрихом Гаусом, специалистом по международноправовым вопросам, набросал проект договора. Жена Га-уса была наполовину еврейка, и партийный аппарат требовал изгнать его из министерства иностранных дел. Но Риббентроп слишком нуждался в советах Гауса, чтобы прислушаться к мнению партийных чиновников.

23 августа утром делегация вылетела из Кёнигсберга и в час дня приземлилась в Москве. К прилету нацистского министра сшили флаг со свастикой. Но торопились, и загнутые под прямым углом концы креста смотрели в другую сторону. На летном поле Риббентропа приветствовали первый заместитель наркома иностранных дел Потемкин, фамилия которого для знавших русский язык и русскую историю ("потемкинские деревни") немцев была "символом нереальности всего происходящего", первый заместитель наркома внутренних дел Всеволод Николаевич Меркулов и еще несколько чиновников. Из дипломатического корпуса — только посол фашистской Италии в Москве со своим военным атташе.

Немецкой делегации не предложили никакой резиденции, и Шуленбург разместил гостей в здании бывшего австрийского посольства, которое после включения Австрии в состав Великогерманского рейха перешло под управление немцев.

Шуленбург потом писал своей подруге:

"Визит господина фон Риббентропа напоминал торнадо, ураган! Ровно двадцать четыре часа провел он здесь; тридцать семь человек привез он с собой, из которых, собственно, лишь каких-то четверо-пятеро что-то сделали. Тем не менее эта "избыточность" была оправданна: министр иностранных дел великого германского рейха не мог явиться сюда на правах "мелкого чиновника-.

Но у нас была уйма хлопот с размещением и питанием всех этих людей, на приезд которых мы не рассчитывали. Нам пришлось по телеграфу заказать продукты в Стокгольме и самолетом доставить их сюда…"

Посол Шуленбург уже знал, что их примут в Кремле. Но кто именно будет вести переговоры с советской стороны, немцам не сказали.

— Какие странные эти московские нравы! — удивился Риббентроп.

Министр нервничал, боялся, что Сталин все-таки сговорился с англичанами и французами и ему придется уезжать несолоно хлебавши. Переговоры начались в Кремле в половине четвертого. В служебном кабинете наркома Молотова помимо хозяина немцы увидели Сталина. Посол Шуленбург был поражен: Сталин впервые сам вел переговоры с иностранным дипломатом о заключении договора. Иностранные дипломаты вообще не удостаивались аудиенции у Сталина: в Наркомате иностранных дел неизменно отвечали, что генеральный секретарь — партийный деятель и внешней политикой не занимается.

Сталин предложил Молотову высказаться первым, но нарком иностранных дел отказался от этой чести:

— Нет, говорить должен ты, ты сделаешь это лучше меня.

Когда вождь изложил советскую позицию, Вячеслав Михайлович шутливо обратился к немцам:

— Разве я не сказал, что он сделает это намного лучше меня?..

Немцы предложили вариант договора, составленный в высокопарных выражениях: "Вековой опыт доказал, что между германским и русским народом существует врожденная симпатия…"

Сталин все эти ненужные красоты решительно вычеркнул:

— Хотя мы многие годы поливали друг друга навозной жижей, это не должно помешать нам договориться.

Риббентроп соглашался с любыми поправками — он отчаянно нуждался в пакте.

Они втроем — Сталин, Молотов и Риббентроп — все решили в один день. Это были на редкость быстрые и откровенные переговоры. Советские коммунисты и немецкие национальные социалисты распоряжались судьбами европейских стран, не испытывая никаких моральных проблем. Сразу же договорились о Польше: это государство должно исчезнуть с политической карты мира. Сталин не меньше Гитлера ненавидел поляков.

Риббентроп предложил поделить Польшу в соответствии с границами 1914 года, но на сей раз Варшава, которая до Первой мировой входила в состав Российской империи, доставалась немцам. Сталин не возражал. Он сам провел толстым синим карандашом линию на карте, в четвертый раз поделившую Польшу между соседними державами.

Кроме того, Риббентроп предложил, чтобы Финляндия и Эстония вошли в русскую зону влияния, Литва отошла бы к Германии, а Латвию они поделили бы по Даугаве. Сталин потребовал себе всю Латвию и значительную часть Литвы. Он пояснил, что Балтийский флот нуждается в незамерзающих портах Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс). Риббентроп обещал немедленно запросить Берлин.

Сделали перерыв. Риббентроп уехал в германское посольство. В начале девятого вечера в Берлин ушла срочная шифртелеграмма:

"Пожалуйста, немедленно сообщите фюреру, что первая трехчасовая встреча со Сталиным и Молотовым только что закончилась. Во время обсуждения, которое проходило положительно в нашем духе, обнаружилось, что последним препятствием к окончательному решению является требование русских к нам признать порты Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс) входящими в их сферу влияния. Я буду признателен за подтверждение согласия фюрера".

Ответ из Берлина не заставил себя ждать. Фюрер просил передать своему министру:

— Да, согласен.

В тот момент Гитлер был готов на все — ведь Сталин избавил его от страха перед необходимостью вести войну на два фронта.

Второй раунд переговоров начался в десять вечера. Риббентроп сообщил, что Гитлер согласен: незамерзающие латвийские порты больше нужны России. Атмосфера на переговорах сразу стала дружественной. Ближе к полуночи все договоренности закрепили в секретном дополнительном протоколе к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 года. Договор и секретный протокол с советской стороны подписал Молотов, поэтому печально знаменитый документ стал называться пактом Молотова — Риббентропа.

Гитлеру нужен был договор, Сталину — протокол. Этот документ вводил в оборот понятие "сфера интересов", которое понималось как свобода политических и военных действий, направленных на захват территорий.

Германия согласилась с планами Сталина и Молотова присоединить к Советскому Союзу Прибалтийские республики и Финляндию. Это была плата за то, что Москва позволяла Гитлеру уничтожить Польшу. Гитлер не возражал и против того, чтобы Сталин вернул себе Бессарабию, потерянную после Первой мировой войны.

Даже немецкие дипломаты были поражены скоростью, с которой образовался российско-немецкий союз. Заместитель министра иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер надеялся, что переговоры с Россией отодвинут войну с Польшей, и был разочарован потрясшей его готовностью Сталина поддержать Гитлера:

"Я рассчитывал, что мы, пожалуй, сможем привлечь русских на свою сторону. Но то, что они так скоро и точно к намеченному сроку нападения на Польшу, так сказать, с сегодня на завтра перейдут на нашу сторону, я считал совершенно невероятным".

Вайцзеккер был уверен, что Гитлер не нападет на Польшу, не заручившись благожелательным нейтралитетом Советского Союза.

Посол Шуленбург был в растерянности. Он мечтал подготовить пакт о ненападении, который бы укрепил мир. Вместо этого Сталин и Гитлер договорились поделить Европу. Шуленбург сказал своему личному референту Хансу фон Херварту:

— Этот договор приведет нас ко Второй мировой войне и низвергнет Германию в пропасть.

Ханс фон Херварт немедленно встретился с сотрудником американского посольства в Москве Чарлзом Боленом и рассказал ему не только о переговорах, но и о тайных договоренностях и будущих территориальных приобретениях Германии и СССР. Таким образом, на Западе сразу же узнали о секретном протоколе.

Пакт с Гитлером нарушал договоры с Польшей и Францией, но Сталина это не беспокоило. Что такое договоры? Пустые бумажки. Значение в мировой политике имеет только сила. К тому же Сталин дал выход давней ненависти к Польше.

За десятилетие до начала войны, в августе 1928 года, в Москву приехал генерал Вернер фон Бломберг, будущий военный министр. Его принял Ворошилов.

"Уже при первом визите, — написал в отчете Вернер фон Бломберг, — Ворошилов перешел к разговору о польском вопросе. Он спросил, может ли рассчитывать Красная армия на поддержку Германии в случае нападения Польши. Он сказал:

"Не только от имени Красной армии, но и от имени правительства Советского Союза я мог бы разъяснить, что в случае польского нападения на Германию Россия готова к любой помощи. Может ли Советский Союз в случае польского нападения рассчитывать на Германию?"

Ему было сказано в ответ, что это сфера большой политики. Ворошилов пояснил, что для Советского Союза — это решающий вопрос…"

Разговаривая с Риббентропом, Сталин был любезен и добродушно-шутлив. Когда имперский министр заметил, что Англия всегда пыталась подорвать развитие хороших отношений между Германией и Советским Союзом, Сталин охотно подхватил тему:

— Британская армия слаба. Британский флот больше не заслуживает своей прежней репутации. Что касается английского воздушного флота, то ему не хватает пилотов. Если, несмотря на все это, Англия еще господствует в мире, то это происходит лишь благодаря глупости других стран, которые всегда давали себя обманывать.

Заканчивая переговоры, Сталин сказал Риббентропу:

— Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Я могу дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера.

Прямо в кабинете Молотова был сервирован ужин. Сталин встал и произнес неожиданный для немцев тост, в котором сказал, что всегда почитал Адольфа Гитлера:

— Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и потому хотел бы выпить за его здоровье.

"На Сталина. — вспоминал советник посольства Густав Хильгер, — явно произвели впечатление характер и политика Гитлера, но я не мог отделаться от мысли, что это именно те черты и те действия фюрера, которые самым решительным образом отвергались немцами, противниками нацистского режима".

Потом Сталин произнес тост в честь рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера как гаранта порядка в Германии. Изучая отчет Риббентропа о визите в Москву, нацистские лидеры были потрясены: Гиммлер уничтожил немецких коммунистов, то есть тех, кто верил в Сталина, а тот пьет за здоровье их убийцы…

В два часа ночи, когда закончили с ужином, Молотов и Риббентроп подписали готовые документы. На подписание по просьбе Риббентропа пригласили нескольких немецких журналистов. Они запечатлели для истории рождение нового союза, изменившего политическую карту Европы. Когда немцы покинули Кремль, Сталин и Молотов прошли в кабинет вождя и еще полтора часа делились впечатлениями.

А Риббентроп в час ночи позвонил фюреру, чтобы доложить о полном успехе. Нацистский министр иностранных дел провел в Москве ровно сутки и улетел.

Утром 24 августа в "Правде" можно было прочитать: "Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета".

Днем Гитлер вылетел в Берлин, чтобы вечером услышать впечатления о поездке в Москву. В узком кругу Гитлер сказал о пакте со Сталиным:

— Я получил гигантскую стратегическую выгоду.

31 августа Вячеслав Михайлович Молотов на внеочередной сессии Верховного Совета СССР доложил о заключении договора с Германией:

— Товарищ Сталин поставил вопрос о возможности других, невраждебных, добрососедских отношений между Германией и Советским Союзом. Теперь видно, что в Германии в общем правильно поняли это заявление товарища Сталина и сделали из этого практические выводы. Заключение советско-германского договора о ненападении свидетельствует о том, что историческое предвидение товарища Сталина блестяще оправдалось… С наивным видом спрашивают: как Советский Союз мог пойти на улучшение политических отношений с государством фашистского типа? Но забывают при этом, что дело идет не о нашем отношении к внутренним порядкам другой стороны, а о внешних отношениях между двумя государствами. Забывают о том, что мы стоим на позиции невмешательства во внутренние дела других стран и соответственно стоим за недопущение какого-либо вмешательства в наши собственные внутренние дела… От нас требуют, чтобы СССР обязательно втянулся в войну на стороне Англии против Германии. Уж не с ума ли сошли эти зарвавшиеся поджигатели войны?..

Верховный Совет единогласно одобрил политику советского правительства и ратифицировал договор с Германией. Пока Вячеслав Михайлович выступал, Гитлер в Берлине подписал директиву о нападении на Польшу.

В восемь вечера переодетые в польскую военную форму эсэсовцы организовали провокационное нападение на радиостанцию в Гляйвице в Силезии. Это был повод.

На следующий день, 1 сентября 1939 года, Гитлер напал на Польшу. Вермахт начал боевые действия без пятнадцати пять утра. В десять утра канцлер Адольф Гитлер в военной форме выступил перед депутатами рейхстага. На следующий день "Правда" сообщала из Берлина:

"Упомянув об инцидентах, которые произошли начиная с ночи 31 августа, Гитлер заявил: "Теперь мы решили обращаться с Польшей так же, как Польша вела себя с нами в течение последних месяцев". Коснувшись затем германо-советского пакта, Гитлер заявил, что может присоединиться к каждому слову, которое сказал народный комиссар по иностранным делам Молотов в связи с ратификацией пакта…

После окончания речи Гитлера министр внутренних дел Фрик зачитал законопроект об объединении Данцига с Германской империей".

В августе четырнадцатого молодой Адольф Гитлер был среди тех, кто восторженно встретил объявление войны. Контраст с сентябрем тридцать девятого был разительным. Ни торжествующих толп, ни цветов уходящим на фронт войскам. Германия не была готова к большой войне, и военное командование это понимало. Только военно-воздушные силы имели очевидное превосходство над противником.

"В шесть тридцать утра пятницы 1 сентября меня разбудил гул, — вспоминал родившийся в Польше будущий известный американский политолог Ричард Пайпс. — Моей первой мыслью было, что это гром. Одевшись, я выбежал, но погода была ясной. В небе я увидел ровный строй серебристых самолетов, направлявшихся к Варшаве. Один-единственный биплан (казалось, он был из дерева) резко поднялся им навстречу. Грохот, который я слышал, не был громом. Это на варшавский аэропорт падали бомбы, которые быстро уничтожили небольшие военно-воздушные силы, собранные поляками".

Франция и Англия, выполняя обязательства, данные Польше, 3 сентября объявили войну Германии. Они не собирались воевать, но иного выхода у них не оставалось. Началась Вторая мировая война, которой никто, кроме Гитлера, не хотел.

1 сентября в Москве первым к Сталину позвали Молотова. Он просидел в кабинете вождя весь день. Вызвали назначенного полпредом в Берлин Александра Алексеевича Шкварцева, потом военных — наркома Ворошилова, командующего Киевским особым военным округом Семена Константиновича Тимошенко, начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова и утвержденного военным атташе в Германии Максима Алексеевича Пуркаева.

Как только Шкварцев и Пуркаев прибыли в Берлин, их принял Гитлер. "После вручения верительных грамот, — сообщила "Правда", — между Гитлером и советским полпредом состоялась продолжительная беседа".

Генеральный секретарь исполкома Коминтерна болгарский коммунист Георгий Димитров 5 сентября попросил Сталина о встрече, чтобы понять, какой должна быть в этой войне позиция коммунистических партий. 7 сентября поздно вечером Сталин принял его вместе с Мануильским. В кабинете сидели Молотов и Жданов.

— Война идет между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! — объяснил Сталин. — Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга.

Польшу Сталин назвал фашистским государством:

— Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что, плохо было бы, если в результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на новые территории и население?

Указание Сталина было оформлено в виде директивы секретариата исполкома Коминтерна всем компартиям: "Международный пролетариат не может ни в коем случае защищать фашистскую Польшу…" Коммунистам, которые собирались ехать в Польшу, чтобы, как и в Испании, сражаться против фашистов, запретили это делать. Советские газеты печатали только сводки немецкого командования.

Поляки не считали свое положение безнадежным. Они надеялись, что французы немедля вступят в дело и отвлекут на себя значительные силы немцы. Полагали, что советский нейтралитет позволит перебросить всю армию на запад.

"Радио, — вспоминал Ричард Пайпс, — поддерживало наш дух призывами мэра Стефана Старжинского и музыкой "военного" полонеза Шопена. Впоследствии Стефан Старжинский был арестован и через четыре года расстрелян в Дахау. В город тянулись пешком, на лошадях или телегах остатки побежденной польской армии, среди них были раненые, все в лохмотьях, унылые и подавленные. 8 сентября немцы начали штурм Варшавы, но натолкнулись на серьезное сопротивление… Польское правительство эвакуировалось в Люблин… К середине сентября Варшава была окружена…"

8 сентября немецкое командование передало, что Варшава пала. Молотов ночью отправил немецкому послу Шуленбургу телефонограмму: "Я получил ваше сообщение о том, что германские войска вошли в Варшаву. Пожалуйста, передайте мои поздравления и приветствия правительству Германской империи".

В три часа дня Молотов предупредил посла, что "советские военные действия начнутся в течение ближайших нескольких дней".

В тот же день нарком обороны маршал Ворошилов и начальник Генерального штаба маршал Шапошников подписали директиву, которая предписывала войскам Белорусского и Киевского особых военных округов в ночь с 12 на 13 сентября перейти в наступление и разгромить противостоящие силы польской армии. Но когда выяснилось, что Варшава еще держится, выступление Красной армии отложили.

Поляки отчаянно защищали свою столицу. Варшавяне, мужчины и женщины, рыли окопы и строили баррикады. Москву это упорство поляков раздражало.

Гитлер торопил Сталина с вступлением в войну против Польши. Ему не нужна была военная поддержка Красной армии, он сам мог справиться с поляками. Ему политически важно было участие Советского Союза в войне с Польшей. Риббентроп писал Молотову, что ждет скорого наступления Красной армии, "которое освободит нас от необходимости уничтожать остатки польской армии, преследуя их вплоть до русской границы".

Молотов отвечал Риббентропу:

"Мы считаем, что время еще не наступило. Возможно, мы ошибаемся, но нам кажется, что чрезмерная поспешность может нанести нам ущерб и способствовать объединению наших врагов".

До сентября 1939 года советское правительство никогда не ставило вопрос о возвращении западных областей Украины и Белоруссии. И в первые дни боевых действий Красной армии этот лозунг еще не возник. Он появился позже как удачное пропагандистское объяснение военной операции против Польши.

10 сентября в четыре часа дня Молотов пригласил посла Шуленбурга:

— Советское правительство застигнуто врасплох неожиданно быстрыми германскими военными успехами. Красная армия рассчитывала, что у нее на подготовку есть несколько недель, которые сократились до нескольких дней.

Молотов откровенно предупредил посла, что Москва намеревалась заявить, что Польша разваливается на куски и Советский Союз вынужден прийти на помощь украинцам и белорусам, которым "угрожает" Германия:

— Это даст Советскому Союзу благовидный предлог и возможность не выглядеть агрессором. Но вчера генерал-полковник Браухич заявил, что военные действия уже заканчиваются. Если Германия сейчас заключит перемирие с Польшей, Совегский Союз не успеет вступить в войну.

Шуленбург связался с Берлином и передал озабоченность советского наркома. Риббентроп попросил Шуленбурга информировать Молотова, что слова главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича — недоразумение. Вопрос о перемирии с Польшей не ставится.

14 сентября Молотов пригласил Шуленбурга и сказал, что Красная армия уже практически готова, но, учитывая политическую мотивировку советской операции (защита украинцев и белорусов), Москва не может начать действовать до того, как падет Варшава. Поэтому Молотов попросил как можно более точно информировать его: когда можно рассчитывать на полный захват польской столицы.

Риббентроп сообщил из Берлина, что Варшава будет занята в течение нескольких дней. Он просил передать Молотову:

"Мы подразумеваем, что советское правительство уже отбросило мысль, что основанием для советских действий является угроза украинскому и белорусскому населению, исходящая от Германии. Указание такого мотива невозможно".

Шуленбург передал послание Молотову. Нарком, как следует из записи беседы, согласился, что "планируемый советским правительством предлог содержал в себе ноту, обидную для чувств немцев, но просил, принимая во внимание сложную для советского правительства ситуацию, не позволять подобным пустякам вставать на нашем пути".

— Советское правительство, — откровенно объяснил Молотов послу, — к сожалению, не видит другого предлога, поскольку до сих пор Советский Союз не беспокоился о национальных меньшинствах в Польше и должен так или иначе оправдать свое вмешательство в глазах заграницы.

14 сентября военные советы Белорусского и Киевского особых военных округов получили секретную сталинскую директиву: "Молниеносным ударом разгромить противостоящие войска противника".

17 сентября в два часа ночи немецкий посол Шуленбург, военный атташе генерал Кёстринг и советник Хильгер были приглашены в Кремль. Сталин сам сообщил немецким союзникам, что в шесть часов утра Красная армия перейдет советско-польскую границу. Генерал Кёстринг озабоченно заметил, что за оставшиеся несколько часов немецкое командование не успеет предупредить все наступающие части, потому возможны нежелательные столкновения. Нарком обороны Ворошилов ответил Кёстрингу, что немцы с их организационным талантом справятся и с этим.

Шуленбург немедленно телеграфировал в Берлин:

"Сталин в сопровождении Молотова и Ворошилова принял меня в два часа ночи и проинформировал, что Красная армия перейдет в шесть утра советскую границу на всей ее протяженности от Полоцка до Каменец-Подольского.

Во избежание инцидентов Сталин срочно просит позаботиться, чтобы немецкие самолеты начиная с сегодняшнего дня не летали восточнее линии Белосток — Брест-Литовск — Лемберг (Львов). Начиная с сегодняшнего дня советские самолеты начнут бомбардировать район восточнее Лемберга".

17 сентября 1939 года советские войска без объявления войны вторглись на территорию Польши. В тот же день утром немецкие войска получили приказ остановиться на линии Сколе — Львов — Владимир-Волынский — Белосток.

Сегодня некоторые историки говорят, что пакт Молотова — Риббентропа мало чем отличался от Мюнхенского соглашения. Но отличие все-таки есть. Западные державы отказали Чехословакии в помощи, но они не отправили свои войска, чтобы участвовать в уничтожении этого государства, и не отрезали себе по куску от ее территории…

Польскому послу в Москве первый заместитель наркома иностранных дел Владимир Потемкин зачитал ноту, подписанную Молотовым:

"Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства… Варшава как столица Польши не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать…

Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии отдать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизни и имущество населения Западной Украины и Западной Белорусии.

Одновременно советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумным руководством, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

Примите, господин посол, уверения в совершеннейшем к Вам почтении".

Посол ноту отверг с возмущением: Варшава еще не пала, и польское правительство действует. В этот же день, выступая по радио, Молотов сказал, что советские войска с освободительной миссией вступили на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Это была территория истекающей кровью Польши.

Один из руководителей оперативного управления Генштаба немецких сухопутных войск генерал Эдуард Вагнер записал в дневнике:

"Сегодня в шесть утра выступили русские… Наконец-то! Для нас большое облегчение: во-первых, за нас будет преодолено большое пространство, затем, мы сэкономим массу оккупационных сил и, наконец, Россия очутится в состоянии войны с Англией, если этого захотят англичане. Союз будет полным…"

В эти дни снимался художественный фильм о Первой Конной, в сценарии был эпизод перехода буденновцев через польскую границу в 1920 году[4].

Режиссер Ефим Дзиган рассказывал:

"В разгар работы радио принесло нам весть об историческом решении советского правительства. Это принятое с восторгом сообщение придало нашей работе особый смысл. Командиры, политработники, тысячи бойцов, местные жители, колхозники, актеры — все участники съемки с особенным подъемом продолжали работу. Люди видели знаменательные исторические параллели между прошлым и сегодняшней действительностью".

Для войны с Польшей еще 11 сентября 1939 года были образованы два фронта — Белорусский и Украинский. Белорусским фронтом командовал командарм 2-го ранга Михаил Прокофьевич Ковалев, Украинским — командарм 1-го ранга Семен Константинович Тимошенко. В общей сложности на границе с Польшей сосредоточили около миллиона солдат и офицеров Красной армии, четыре тысячи танков, две тысячи самолетов, пять с половиной тысяч артиллерийских орудий.

Историки обращают внимание на то, что советские люди были рады начавшейся воине, считали ее справедливой. Недаром нарком Ворошилов заявил, что советский народ "не только умеет, но и любит воевать".

Партийные органы докладывали о том, как идет мобилизация в армию:

"Надо отметить как положительный факт высокое морально-политическое настроение призываемых: гармошки, пляски, здоровое настроение — сознание своего долга перед родиной характеризуется хотя бы тем, что очень мало заявляют о болезнях, по которым они не могут быть призваны. Второе — очень мало было провожающих, мало можно увидеть плачущих из состава провожающих".

По просьбе Наркомата обороны Верховное командование вермахта представило Наркомату обороны подробную информацию о составе и дислокации польских войск. Перед частями Красной армии была поставлена задача разгромить вооруженные силы Польши и взять их в плен, захватить стратегически важные объекты и не допустить ухода польских солдат и офицеров на территорию Венгрии и Румынии.

19 сентября 1939 года одновременно в центральном органе ЦК всесоюзной коммунистической партии (большевиков) газете "Правда" и в центральном органе национально-социалистической немецкой рабочей партии газете "Фёлькишер беобахтер" появилось совместное коммюнике, в котором говорилось, что задача вермахта и Красной армии — "восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом Польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования".

Эта формула означала оккупацию и раздел Польши.

18 сентября премьер-министр Франции Эдуард Даладье пригласил к себе советского полпреда Якова Захаровича Сурица и поинтересовался, не является ли вступление советских войск на территорию Польши результатом советско-германского соглашения.

Даладье объяснил Сурицу:

— Для французского правительства решающим является вопрос: имеет ли оно перед собой единый германосоветский фронт, общую акцию или нет?

Премьер-министр получил жесткий ответ от Молотова:

"В Москве оскорблены тоном его вопросов, которые напоминают допрос, недопустимый обычно в отношениях с равноправными государствами… СССР остается и думает остаться нейтральным в отношении войны в Западной Европе, если, конечно, сама Франция своим поведением в отношении СССР не толкнет его на путь вмешательства в эту войну".

Это уже была прямая угроза. Советский нарком самым недипломатичным образом сообщил, что Красная армия вполне может присоединиться к вермахту.

19 сентября Шуленбург отправил шифртелеграмму в Берлин:

"Молотов заявил мне сегодня, что советское правительство считает, что теперь для него, как и для правительства Германии, созрел момент для окончательного определения структуры польских территорий. В связи с этим Молотов дал понять, что первоначальное намерение, которое вынашивалось советским правительством и лично Сталиным, — допустить существование остатков Польши — теперь уступило место намерению разделить Польшу…

Советское правительство желает немедленно начать переговоры по этому вопросу и провести их в Москве, поскольку такие переговоры с советской стороны обязаны вести лица, наделенные высшей властью, не могущие покинуть Советский Союз".

По дипломатическому протоколу настала очередь Молотова лететь в Берлин. Но все решения на переговорах мог принимать только Сталин, поэтому нацистского министра иностранных дел вновь пригласили в Москву.

22 сентября Риббентроп ответил своему послу:

"Первоначально я намеревался пригласить господина Молотова в Германию для того, чтобы здесь оформить этот договор. Учитывая Ваше сообщение о том, что руководители там не могут покинуть Советский Союз, мы соглашаемся на переговоры в Москве. Вопреки моему первоначальному намерению возложить на Вас ведение этих переговоров, я решил прилететь в Москву сам…"

Поляки продолжали сражаться с немцами, но вступление в войну Советского Союза лишило их последней надежды. Почти десять дней держался Львов, куда переехало польское правительство и Верховное командование. Но на следующий день после вступления войска Советского Союза в Польшу президент Игнаций Мосьцинский и главнокомандующий маршал Эдвард Рыдз-Смиглы бежали в Румынию. 21 сентября Львов взяли немцы.

Маршал Рыдз-Смиглы приказал не оказывать Красной армии сопротивления и отходить в Румынию и Венгрию. Отдельные польские части, не получив приказа главнокомандующего, встретили красноармейцев как захватчиков и вступили в бой. Гродно сопротивлялся советским войскам два дня. Когда город взяли, триста поляков сразу расстреляли без суда. В некоторых районах части вермахта и Красной армии вместе уничтожали очаги польского сопротивления. Это и было "братство, скрепленное кровью", как потом выразился Сталин, высоко оценивая сотрудничество с фашистской Германией.

В том числе совместно разгромили Новогрудскую кавалерийскую бригаду генерала Владислава Андерса. Генерал был ранен и попал в советский плен. Что же удивляться, что потом, после нападения немцев на Советский Союз, генерал Андерс не захотел сражаться бок о бок с советскими войсками, а, сформировав из недавних пленных польскую армию из двух дивизий, попросил перебросить ее на помощь британским войскам. Поляков переправили в Северную Африку, где они сражались с наступавшими немецкими войсками генерала Эрвина Роммеля, потом участвовали в боях на территории Италии…

А в 1939 году координация действий вермахта и Красной армии обсуждалась в Москве на переговорах, которые нарком Ворошилов и начальник Генштаба Шапошников вели с немецким военным атташе генералом Кёстрингом, его заместителем полковником Кребсом и военно-воздушным атташе полковником Ашенбреннером.

Договорились помогать друг другу в уничтожении "польских банд". Ворошилов отдал войскам приказ:

"При обращении германских представителей к командованию Красной армии об оказании помощи в деле уничтожения польских частей или банд, стоящих на пути движения мелких частей германских войск, командование Красной армии, начальники колонн в случае необходимости выделяют необходимые силы, обеспечивающие уничтожение препятствий, лежащих на пути движения".

23 сентября немецкое командование действительно обратилось к советскому за помощью: западнее города Гребешова концентрировались значительные силы польской армии, и немцы просили, чтобы "мы участвовали в совместном уничтожении данной группировки", как говорилось в донесении военного коменданта Львова комдива Иванова командующему Украинским фронтом Тимошенко.

Тимошенко обратился в Москву. Разрешение было дано. Ночью 24 сентября штаб Украинского фронта приказал командующему Восточной армейской группой войск комкору Филиппу Ивановичу Голикову перенацелить части 2-го кавалерийского корпуса и 24-й танковой бригады, чтобы "атаковать и пленить врага".

Так что поляков добивали совместно.

Правда, западнее Львова произошли неприятные инциденты между советской и немецкой армиями. Улаживать конфликт прибыли военный атташе генерал кавалерии Эрнст Кёстринг и начальник штаба Украинского фронта генерал Николай Федорович Ватутин. Как сообщал Кёстринг, "была установлена связь между частями, командиры которых сговорились обо всех подробностях в товарищеском духе".

Советская военная радиостанция в Минске использовалась для наведения немецких бомбардировщиков на польские города. В знак благодарности рейхсмаршал авиации Герман Геринг подарил наркому Ворошилову самолет.

Варшава, разбомбленная и сожженная, оставшаяся без воды, держалась до последнего. Польские солдаты, мужественно оборонявшие столицу, капитулировали 29 сентября 1939 года. Нарком Ворошилов отметил, что Польское государство разлетелось, "как старая сгнившая телега".

"Стремительным натиском части Красной армии разгромили польские войска, выполнив в короткий срок свой долг перед Советской Родиной", — говорилось в приказе наркома обороны по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Боевые действия продолжались двенадцать дней. Поляки воевали смело и достойно. За четыре недели войны немцы понесли тяжелые потери: девяносто тысяч убитыми и шестьдесят три тысячи тяжелоранеными.

"Начиная с 22 сентября, после эвакуации дипломатического корпуса, Варшаву бомбили круглосуточно, — вспоминал находившийся в городе Ричард Пайпс. — Днем бомбардировщики "Штука" кружили над беззащитным городом, пикируя с визжащим звуком, сбрасывали бомбы на гражданские цели, а ночью начинался артиллерийский обстрел…

23 сентября радиостанция замолчала, уничтоженная бомбами. На следующий день не было воды (газа уже давно не было)… Артиллерийский обстрел громыхал в течение всего дня и вечера 24 сентября, а 25-го утром нас разбудил звук падающих бомб. Не было уже противовоздушной обороны или польских самолетов, лишь кое-где раздавалась пулеметная стрельба…

Дома рушились, хороня под обломками тысячи людей. Толпы почти отупевших людей с детьми и котомками бежали по улицам. Германские пилоты, самые гнусные стервятники в мире, летели очень низко, обстреливая улицы из пулеметов. К вечеру Варшава была объята пламенем и напоминала Дантов ад…

Я никогда не забуду зрелище, которое предстало перед моими глазами на углу улиц Маршалковская и Цельна: лошади, мечущиеся или распластанные на тротуаре, горящие дома, люди, мечущиеся в поисках убежища…

26 сентября польские власти и германские военные начали переговоры. Варшава капитулировала на следующий день. Объявлялось перемирие на сорок два часа. В 14 часов двадцать седьмого пушки замолчали и самолеты исчезли. Воцарилась жуткая тишина.

30 сентября немцы вошли в город. Я встречал их передовую часть. Открытая военная машина остановилась на углу улицы Маршалковская и аллеи Ерозолимских, в самом центре Варшавы. Молодой офицер, сидевший рядом с шофером, встал и сфотографировал толпу, ее окружившую…

6 октября приехал Гитлер, чтобы триумфально созерцать завоеванную столицу. Я видел его из нашего окна на четвертом этаже. По пути его следования вдоль улицы Маршалковская, главной улицы города, через каждый метр стояли вооруженные немецкие солдаты. Он ехал в открытом "мерседесе", стоял в знакомой позе, отдавая нацистский салют. Я подумал, что его легко можно убить…"

За неделю до войны, выступая перед своими генералами, Гитлер говорил:

— С осени тысяча девятьсот тридцать восьмого года у меня возникло решение идти вместе со Сталиным. В сущности, есть только три великих государственных деятеля во всем мире — Сталин, я и Муссолини. Муссолини — слабейший. Сталин и я — единственные, кто видит будущее. Таким образом, через несколько недель я протяну Сталину руку на общей германо-русской границе и вместе с ним осуществлю раздел мира.

Пока что руки друг другу протянули генералы вермахта и Красной армии. В Гродно совместный парад вместе с немецкими генералами принимал будущий маршал и дважды Герой Советского Союза Василий Иванович Чуйков, тогда комкор.

В Бресте в честь "советско-германского братства по оружию" 22 сентября тоже был проведен совместный парад. Найден приказ, составленный в штабе немецкой 20-й дивизии 22 сентября 1939 года:

"1. По случаю принятия Брест-Литовска советскими войсками 22 сентября 1939 года во второй половине дня, между 15.00 и 16.00 состоится прохождение маршем у здания штаба 19-го армейского корпуса перед командиром 19-го корпуса Гудерианом и командиром советских войск…"

Парад принимали танкисты — немецкий генерал Хайнц Гудериан и комбриг Семен Моисеевич Кривошеин. Гудери-ан писал после войны в "Записках солдата": "Кривошеин владел французским языком, поэтому я смог легко с ним объясниться. Все вопросы были удовлетворительно для обеих сторон разрешены… Наше пребывание в Бресте закончилось парадом и церемонией с обменом флагами".

В следующий раз Гудериан и генерал-майор Кривошеин встретятся через два года, в июле сорок первого, в бою под городом Пропойском, который Сталин прикажет переименовать в Славгород. Военная судьба Кривошеина сложилась удачнее, чем у Гудериана. Командуя механизированным корпусом, Кривошеин отличился в берлинской операции, за что был удостоен звания Героя Советского Союза…

Польша была оккупирована, поделена и перестала существовать как государство. Раздел Польши был назван в советско-германском договоре о дружбе и границе "надежным фундаментом дальнейшего развития дружественных отношений между советским и германским народами".

"Львов включен ныне с соизволения Гитлера в Союз Советских Социалистических Республик, — с грустью писал философ Федор Августович Степун, эмигрировавший после революции в Германию и оказавшийся в нацистском государстве. — Сердце этой победе не радуется. В конце концов, Советский Союз — все же Россия, и его преступные завоевания лишь омрачают ее образ. А кроме того, разгар националистических страстей в современной Европе до того отвратителен, что невольно хочется уберечь от него "свою" Россию".

У Советского Союза и Германии появилась общая граница. Центральная смешанная пограничная комиссия двух стран работала в оккупированной Варшаве. 27 октября члены комиссии получили приглашение на обед к немецкому генерал-губернатору рейхслейтеру Хансу Франку, которого после войны поляки повесят как военного преступника. Франк по-дружески принял советских гостей, пошутил:

— Мы с вами курим польские папиросы как символ того, что мы пустили Польшу по ветру.

В Закопане Наркомат внутренних дел и гестапо создали совместный центр для "борьбы против польской агитации". Комиссар госбезопасности 3-го ранга Иван Александрович Серов как нарком внутренних дел Украины, вспоминал тогдашний партийный руководитель республики Никита Сергеевич Хрущев, "установил контакты с гестапо. Представитель гестапо официально прибыл по взаимной договоренности во Львов со своей агентурой… Предлогом был "обмен людьми" между нами и Германией".

Обосновавшиеся в Львове гестаповцы занимались эвакуацией немецкого населения. Заодно им передали большую группу немецких коммунистов, которые думали, что найдут в Советском Союзе убежище от нацизма.

"Среди всех последствий пакта Сталина и Гитлера, — вспоминала Маргарет Бубер-Нойман, вдова Хайнца Ноймана, второго человека в ЦК компартии Германии, — есть одно, упоминание о котором долго заставляло краснеть от стыда иных коммунистов: это проходившая с конца 1939 по июнь 1940 года выдача советскими властями примерно пятисот немецких и австрийских коммунистов-эмигрантов нацистам.

Из советских тюрем и концентрационных лагерей были изъяты сотни немецких заключенных, осужденных во время великой чистки к многолетним срокам, их привезли под конвоем НКВД в Бутырку. Там им предъявили новый приговор, предписывающий "немедленную высылку с территории Советского Союза".

Хайнца Ноймана, который искал в Советском Союзе убежище от гестапо, расстреляли в Москве в 1937 году. Его вдову Маргарет арестовали в 1938 году и приговорили к пяти годам принудительных работ.

"Поезд с заключенными поехал в западном направлении, — рассказывала Маргарет Бубер-Нойман. — Некоторые все еще надеялись, что их доставят к границе Балтийских государств и там отпустят на свободу. Откуда могли знать они, выехавшие из далеких лагерей Сибири, что Прибалтика уже находится во власти Сталина? Когда поезд проехал Минск и устремился в западном направлении, заключенным стало ясно, что произойдет. Хотя после всего, что с ними произошло, коммунисты не питали никаких иллюзий относительно советской системы, они считали немыслимым то, что с ними должно было произойти. Но это случилось: эмигрантов-коммунистов, людей, которые, рискуя жизнью, бежали в Советский Союз, Сталин возвращал Гитлеру.

Пятьсот человек были принесены в жертву дружбе между Сталиным и Гитлером как своего рода подарок. Этим актом Сталин хотел доказать, насколько серьезно он воспринимает эту дружбу; широким жестом предоставил Гитлеру возможность самому рассчитаться с пятьюстами своими ярыми противниками.

Я тоже была в этой группе.

3 февраля 1940 года меня привезли в Брест-Литовск, к демаркационной линии между Советским Союзом и Германией. Офицер НКВД с группой солдат повел нас к железнодорожному мосту через Буг. Мы увидели идущих нам навстречу людей в форме СС. Офицер СС и его коллега из НКВД сердечно приветствовали друг друга. Советский офицер провел перекличку и приказал нам идти по мосту.

Я услышала сзади возбужденные голоса и увидела, что трое мужчин из нашей группы умоляли офицера НКВД не отправлять их через мост. Один из них до 1933 года был редактором немецкой коммунистической газеты. Его на той стороне моста ждала верная смерть. Такая же судьба ждала молодого немецкого рабочего, заочно приговоренного в рейхе к смерти. Всех троих поволокли по мосту. Здесь подошли гестаповцы и продолжили работу сталинского НКВД".

Когда совместными усилиями Польша была разгромлена, Молотов с удовольствием сказал на сессии Верховного Совета:

— Правящие круги Польши немало кичились "прочностью" своего государства и "мощью" своей армии. Однако оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем Красной армии, чтобы ничего не осталось от уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей.

В те месяцы у Гитлера и нацистской Германии не было лучшего друга и защитника, чем глава советского правительства и нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Его раздраженные слова о "близоруких антифашистах" потрясли советских людей, которые привыкли считать фашистов худшими врагами советской власти. А Молотов с трибуны Верховного Совета распекал соотечественников, не успевших вовремя переориентироваться:

— В нашей стране были некоторые близорукие люди, которые, увлекшись упрощенной антифашистской агитацией, забывали о провокаторской роли наших врагов.

Говоря о врагах, он имел в виду Англию и Францию, которые теперь считались агрессорами.

Советский Союз и Германия сделали совместное заявление относительно начавшейся мировой войны. Сталии продиктовал такой текст: "Англия и Франция несут ответственность за продолжение войны, причем в случае продолжения войны Германия и СССР будут поддерживать контакт и консультироваться друг с другом о необходимых мерах для того, чтобы добиться мира".

Посол Шуленбург докладывал в Берлин:

"Советское правительство делает все возможное, чтобы изменить отношение населения к Германии. Прессу как подменили. Не только прекратились все выпады против Германии, но и преподносимые теперь события внешней политики основаны в подавляющем большинстве на германских сообщениях, а антигерманская литература изымается из книжной продажи".

Накануне второго приезда Риббентропа, 25 сентября, Сталин и Молотов пригласили посла Шуленбурга, который телеграфировал в Берлин:

"Сталин добавил, что, если мы согласны, Советский Союз немедленно возьмется за решение проблемы Прибалтийских государств в соответствии с протоколом от 23 августа и ожидает в этом деле полную поддержку со стороны германского правительства. Сталин подчеркнуто указал на Эстонию, Латвию и Литву, но не упомянул Финляндию.

Я ответил Сталину, что доложу своему правительству".

27 сентября прилетел Риббентроп. Первая встреча в Кремле началась в десять вечера и продолжалась до часу ночи. На следующий день переговоры возобновились в три часа дня. Потом был обед, поехали в Большой театр смотреть "Лебединое озеро", а в полночь продолжили переговоры.

Уже наступило 29 сентября, когда Молотов и Риббентроп подписали второй договор "О дружбе и границе", а заодно еще несколько секретных документов. Среди них: доверительный протокол о праве немецких граждан и других лиц германского происхождения переселиться в Германию и секретный дополнительный протокол, который объединял усилия Германии и Советского Союза в борьбе с "польской агитацией".

Риббентроп улетел 29 сентября в полдень. На следующий день "Правда" процитировала слова нацистского министра иностранных дел:

"Переговоры проходили в особенно дружественной и великолепной атмосфере. Однако прежде всего я хотел бы отметить исключительно сердечный прием, оказанный мне советским правительством, и в особенности гг. Сталиным и Молотовым".

Для ратификации советско-германского договора вновь собрали сессию Верховного Совета. 31 октября Молотов произнес свою знаменитую речь в защиту гитлеровской идеологии:

— Английские, а вместе с ними и французские сторонники войны объявили против Германии что-то вроде идеологической войны, напоминающей старые религиозные войны… Такого рода война не имеет для себя никакого оправдания. Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с ней войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за "уничтожение гитлеризма", прикрываемая фальшивым флагом борьбы за "демократию"…

24 октября 1939 года министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп выступал в Данциге, ставшем немецким. Он назвал Советский Союз наряду с Италией и Японией "внешнеполитическими друзьями Германии, чьи интересы солидарны с немецкими". Риббентроп пошел на беспрецедентный шаг — он заранее отправил Сталину проект той части своей речи, где говорилось об отношениях с Советским Союзом, и Сталин выправил этот текст.

30 ноября 1939 года Сталин в интервью французскому информационному агентству Гавас назвал Францию страной, "выступающей за войну", а Германию — страной, "отстаивающей дело мира". Отвечая на вопрос главного редактора "Правды", Сталин развернуто изложил свою оценку ситуации:

"Не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну… Правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны".

21 декабря 1939 года по случаю сталинского юбилея Адольф Гитлер прислал генсеку свое поздравление:

"Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые сердечные поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания. Желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза"…

Министр Риббентроп поздравил Сталина отдельно:

"Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетий мои самые теплые поздравления".

Вождь ответил нацистскому министру:

"Благодарю Вас, господин министр, за поздравление. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной"…

Можно было бы сказать, что Сталин вел дипломатические игры осени тридцать девятого безукоризненно, если бы не трагический исход игры — трагедия лета сорок первого. Сталин своими руками уничтожил Польшу, которая являлась естественным барьером между нацистской Германией и Советским Союзом.

Неизвестно, решился ли бы фюрер напасть на Польшу в сентябре тридцать девятого, если бы не получил поддержку Сталина. Но он точно не посмел бы ударить по Франции в следующем году, опасаясь Красной армии в тылу. И не решился бы напасть на Советский Союз, имея за спиной враждебные Францию и Англию…

Невероятная наглость Гитлера вкупе с близорукостью европейских политиков — от Сталина до Чемберлена — позволили фюреру одерживать победу за победой в войне, которую он мог только проиграть. Военный, экономический и демографический потенциал Германии изначально обрекал ее на поражение.

Лучше всего об этом знали немецкие военные, которые пытались остановить фюрера. Самый поразительный вопрос состоит в том, как нацистской Германии и Гитлеру удалось продержаться так долго.

Легкий психоз и личная охрана фюрера

Адольф Гитлер всегда боялся покушений. Став вождем национально-социалистической немецкой рабочей партии, он немедленно потребовал себе охрану. В начале 1920 года в партии появилось первое военизированное подразделение — "Дежурная группа", потом ее преобразовали в группу "Охрана залов". Руководил ею Эмиль Морис, личный телохранитель и водитель Гитлера.

Мориса ненадолго сменил Юлиус Шрек (партийный билет № 553, после перерегистрации — № 5). В боевую группу входили также Ульрих Граф, бывший мясник, Кристиан Вебер, бывший торговец лошадьми, Макс Аманн, друг и сослуживец фюрера по Первой мировой, и Рудольф Гесс, его секретарь и помощник. Все они были верными сторонниками Гитлера, самыми близкими к нему людьми.

Весной 1921 года боевые группы в партии насчитывали уже сотни человек. Они именовались "отделом физкультуры и спорта".

Днем рождения штурмовых отрядов Гитлер считал 3 августа 1921 года. Это произошло после того, как 29 июля он фактически предъявил ультиматум центральному комитету НСДАП с требованием передать ему все полномочия по руководству партией.

Первым командиром штурмовых отрядов стал лейтенант-моряк Йоханн Ульрих Клинч. Его арестовали по делу об убийстве министра финансов Матиаса Эрцберге-ра, но уголовного наказания он избежал.

Перед каждой стычкой отряд штурмовиков получал инструкции от Гитлера:

— Сегодня вы должны доказать свою преданносгь делом. Никто не уходит, пока все не кончится. Разве что вас вынесут ногами вперед. Я сам буду здесь до последнего и не верю, что кто-то из вас способен меня предать. Если увижу среди вас труса, своей рукой сорву повязку со свастикой.

Коричневой униформы еще не было.

25 октября 1921 года произошло покушение на видного социалиста и депутата баварского ландтага Эрхарда Ауэра. 4 ноября Гитлер должен был выступать в пивной "Хофбройхаус" на тему "Кто убийцы?".

В пивную в большом количестве явились социалисты и коммунисты, желавшие поспорить с главным оратором нацистов. Гитлера сопровождали полсотни штурмовиков. Дралась вся пивная, причем в ход пошли не только пивные кружки. Штурмовики заранее подготовились к драке и запаслись оружием, поэтому взяли верх. Потом полиция нашла обрезки труб, ножи. Прозвучало даже несколько выстрелов. Приехавшая полиция закрыла пивную. В этот день штурмовики получили боевое крещение, среди них были Рудольф Гесс и Эмиль Морис. Оба пострадали в драке.

В 1922 году произошло несколько уличных столкновений, когда нацисты устроили демонстрацию против "Закона о защите республики", предложенного демократическими партиями после убийства ультраправыми террористами министра иностранных дел Вальтера Ратенау. К концу 1922 года штурмовики превратились в мощную силу — около двух тысяч человек. Они подчинялись только своим командирам, и Гитлер чувствовал, что теряет над ними контроль.

В марте 1923 года он поставил во главе отрядов бывшего военного летчика капитана Германа Геринга, присоединившегося к нацистам. Но Геринг бежал из страны после пивного путча в Мюнхене. Штурмовиков возглавил армейский капитан Эрнст Рём.

Специально для охраны Гитлера в мае 1923 года из надежных членов партии образовали группу, которая именовалась "охраной штаба". Они носили головные уборы с изображением черепа и скрещенных костей. Сначала телохранителей было всего двадцать человек. Ими командовали отставной лейтенант Йозеф Берхтольд и водитель фюрера Юлиус Шрек.

В феврале 1925 года правительство отменило запрет на деятельность нацистской партии (введенный после неудачного пивного путча). Гитлер распорядился заново организовать ему охрану. Отобрали восемь человек, включая Эмиля Мориса и Эрхарда Хайдена. Телохранителей именовали Ударным отрядом Адольфа Гитлера. 9 ноября группа получила новое название — Schutz Staffel, сокращенно СС. Название придумал Герман Геринг. Обычно это словосочетание переводится как "охранные отряды". Геринг, бывший военный летчик, имел в виду другое: Schutz Staffel — это эскадрилья прикрытия, летчики, прикрывающие асов в момент воздушной атаки.

Юлиус Шрек разослал местным партийным организациям циркуляр с требованием провести партийную мобилизацию в отряды СС. К концу года отобрали сотню человек. В СС не брали безработных хулиганов, которые валом валили в штурмовые отряды. В подразделениях СС поддерживалась строгая дисциплина.

Имелось в виду, что небольшие отряды СС, каждый числом не более десяти человек (в Берлине — двадцать), будут сформированы во всех крупных городах. Штаб СС находился на Шеллингштрассе в Мюнхене. Распоряжением по штурмовым отрядам от 4 ноября 1926 года руководитель СА Франц Пфеффер фон Заломон установил, что СС действуют самостоятельно, но подчиняются начальнику штурмовых отрядов.

С 15 апреля 1926 года эсэсовцев вновь возглавил Йозеф Берхтольд. Он же командовал отрядами штурмовиков в Мюнхене, партийной столице Германии. На партийной манифестации в Веймаре 4 июля 1926 года Гитлер передал Берхтольду так называемое "знамя, обагренное кровью" — полотнище, с которым во время неудачного пивного путча маршировали нацисты. Гитлер стоял в машине с открытым верхом и впервые салютовал своим отрядам вытянутой вперед рукой. Вскоре этот жест станет нацистским приветствием.

Через год рейхсфюрер СС подал в отставку, недовольный тем, что ему не разрешают увеличивать свои подразделения, в то время как штурмовые отряды растут с каждым днем. Йозеф Берхтольд стал редактором газеты "Штурмовик", а потом работал в главном партийном органе — "Фёлькишер беобахтер".

С марта 1927 по декабрь 1928 года рейхсфюрером СС был Эрхард Хайден, его заместителем сделали Генриха Гиммлера. Вскоре и Хайден, недовольный своим положением, ушел. Настроения в СС царили неважные. Число эсэсовцев было невелико. К концу 1929 года набралось всего двести восемьдесят человек.

Руководящий пост автоматически перешел к женоподобному молодому человеку в очках по имени Генрих Гиммлер. 6 января 1929 года он стал рейхсфюрером СС.

Отряды СС открыли возможность выдвинуться молодым людям, которые происходили из простых семей и не имели ни денег, ни образования. В 1929 году в СС состояла всего тысяча человек, в 1931-м две тысячи, в 1932-м — тридцать тысяч. А вот численность штурмовых отрядов в том же 1932 году составляла четыреста тысяч человек.

В СС брали молодых людей в возрасте двадцати трех — двадцати пяти лет, физически крепких, здоровых, непьющих и проживавших в своем районе не меньше пяти лет. Эсэсовцы носили коричневые рубашки, черный галстук, нарукавную повязку со свастикой и австрийскую лыжную шапочку. Гиммлер хотел, чтобы его люди выглядели внушительно. Модельный дом Гуго Босса, не такой известный, как сейчас, снабдил СС униформой черного цвета с серебряными нашивками. На фуражках появилось изображение черепа, что означало: "верность до смерти".

Гиммлер пытался сделать СС самостоятельными. 7 ноября 1930 года он подписал приказ, в котором определял главную задачу СС — "полицейские функции внутри партии". Он доказывал, что ни один руководитель штурмовых отрядов не имеет права командовать эсэсовцами и наоборот. Но сам Гиммлер оставался в подчинении властного Эрнста Рема, спорить с которым не решался.

25 февраля 1931 года Рем подписал приказы № 3 и № 4, в соответствии с которыми создавалась партийная служба безопасности СД, руководство службой поручалось Гиммлеру, и на него же возлагалась обязанность "охранять фюрера во время его выступлений на всей территории Германии". Партия росла как на дрожжах, Гитлер ездил по Германии и желал видеть вокруг себя почетные караулы и личных телохранителей.

В январе 1932 года Генриха Гиммлера назначили ответственным за безопасность партийной штаб-квартиры в Мюнхене. Он возглавил партийную полицию. Но его главная задача состояла в заботе о фюрере.

В Мюнхене с 1 мая 1920 года Адольф Гитлер был зарегистрирован по адресу Тиршштрассе, дом № 41, где на первом этаже он занимал две комнаты. Его старый приятель Эрнст Ханфштенгль, частенько навещавший Гитлера, описал жилье фюрера:

"Комната была маленькой и скромной с одним-единственным узким окном. Гитлер хотел подчеркнуть, что он живет так же просто, как и рабочие люди. Кровать была слишком велика для такой комнаты. Пол был покрыт дешевым линолеумом. У него было кресло и грубо сколоченный стол. На стене висела полка для книг. Вот и вся мебель.

Гитлер ходил в теплых тапочках, рубашка без воротничка. Если он угощал чаем, то приносил бело-голубой чайник и чашки из давно разбитого сервиза. Все было очень примитивным".

Однажды Ханфштенгль заглянул к нему, чтобы поздравить с днем рождения, и увидел, что вся квартира завалена цветами и коробками с пирожными.

— Теперь вы можете устроить себе настоящее пиршество, — сказал Хафштенгль.

— Я боюсь, чтобы меня не отравили, — мрачно ответил Гитлер.

— Но это же подарки ваших друзей и поклонников!

— Верно, но этот дом принадлежит еврею. А в наши дни можно нанести медленно действующий смертельный яд на стены. Я здесь никогда не ем.

В сентябре 1929 года Адольф Гитлер, представлявшийся художником и писателем, обратился к властям Мюнхена с просьбой улучшить его жилищные условия. Он желал иметь квартиру из десяти комнат с кухней и ванной.

Городским властям не надо было обеспечивать его жильем, достаточно было разрешить пользоваться квартирой на втором этаже дома № 16 на Принцрегентплац, которую торговец Хуго Шюле уступал Гитлеру. 18 сентября разрешение было дано "с учетом политического и социального статуса заявителя". Гитлер стал владельцем большой квартиры в модном квартале Мюнхена: девять комнат, две кухни, две ванные, две темные комнаты для хозяйственных целей. Еще в 1934 году он значился по этому адресу в городском справочнике Мюнхена, причем был указан род его занятий — "имперский канцлер".

Его дом в Мюнхене (существующий и по сей день) охранялся снаружи и внутри, вне зависимости от того, находился ли там Гитлер. Разница состояла в том, что, когда он приезжал в город, полицейские и эсэсовцы выстраивались перед домом. Когда он уезжал, удовлетворялись тем, что полицейский патруль ходил вокруг здания, иногда с собаками.

Когда Гитлер приезжал в Мюнхен, возле его дома собиралась толпа. Вероятно, фюрера видели на вокзале или при подъезде к городу, и весть о его появлении быстро распространялась по баварской столице. Задача охраны состояла в том, чтобы, когда Гитлер подъезжал, быстро очистить тротуар от прохожих, дабы он мог беспрепятственно войти в дом. Эсэсовцы проделывали это так грубо, что был издан приказ с требованием обращаться с прохожими вежливо и "отличать врага рейха от безобидного мюнхенца, который желает приветствовать фюрера".

Всех, кто жил в доме, охрана знала в лицо. Если хотел зайти посторонний, у него спрашивали документы и перепроверяли у хозяев квартиры, действительно ли они ждут гостя. Когда приезжал Гитлер, соседей просили никого к себе не приглашать. До 1939 года жители дома пользовались своими ключами. После того как Гитлера едва не убили, ключи у всех отобрали. Возвращаясь в собственный дом, они должны были позвонить, и охранник им открывал.

Чем дальше, тем меньше Гитлер чувствовал себя в безопасности. 15 марта 1932 обстреляли поезд, в котором он и Геринг ехали из Мюнхена в Веймар. 30 июля 1932 года Гитлера пытались убить в Нюрнберге. В июне 1932 года он попал в автомобильную катастрофу. Во Фрайбурге его машину забросали камнями.

Трудным был 1932 год — два тура президентской избирательной кампании, дважды избирался рейхстаг, не говоря уже о местных выборах. Гитлер переезжал из города в город в открытом "мерседесе", повсюду выступал. Иногда он попадал в окружение не поклонников, а врагов.

Мобильную охрану фюрера возглавил один из его любимцев Зепп Дитрих, в прошлом булочник и официант. Его выставили из баварской полиции за участие в пивном путче. Он вступил в СС и полностью посвятил себя службе. Дитрих загодя приезжал на аэродром, где должен был приземлиться Гитлер, чтобы убедиться, что на взлетном поле его не ждут опасные сюрпризы. Гитлера сопровождала его обычная свита — адъютанты Юлиус Шауб и Вильгельм Брюкнер, пресс-секретарь Эрнст Ханфштенгль, водители Юлиус Шрек и Эрих Кемпка…

5 июля 1930 года Гитлер приобрел для центрального аппарата партии дворец в самом центре Мюнхена на Бриннерштрассе. Когда-то там располагалась миссия Ватикана при дворе баварского короля. Стоил дворец полтора миллиона марок. Среди членов партии собирали пожертвования. Правда, многие сильно сомневались, что партии нужны дворцы… Покупку Гитлер назвал Коричневым домом, в январе 1931 года туда переселился партийный аппарат.

25 января 1932 года Гитлер распорядился принять особые меры безопасности на случай вторжения коммунистов или внезапного появления в Коричневом доме полиции. Надежных людей отбирали руководитель штурмового отряда Верхней Баварии Вильгельм Хельфер и командир 1-го батальона СС Зепп Дитрих. Предпочитали кандидатов с солидным партийным стажем, тех, кто остался без работы и ценил возможность получать какие-то деньги.

В охрану партийного дома включили людей из СА и СС. Дежурили по двадцать человек в три смены, штурмовики и эсэсовцы отдельно. Восемь — десять охранников всегда находились внутри здания в дежурной комнате. Еще шестеро охраняли вход и сад позади здания. Ночью в Коричневом доме оставались двое. Охрана присматривала и за соседними домами, с восьми вечера и до шести утра патрулировала улицы всего квартала. Охранники должны были носить форму СА или СС, не иметь украшений или каких-либо иных предметов, которые можно было принять за оружие.

Охранники были бессильны перед полицией. 13 апреля 1932 года, после запрета штурмовых отрядов, баварская земельная полиция заняла Коричневый дом и покинула его только на следующий день. 4 июля, когда было запрещено ношение униформы, полиция потребовала убрать всех охранников в форме. Днем подразделение полиции с оружием вновь захватило Коричневый дом. Охранников и аппаратчиков, которые носили форму, задержали и доставили в полицию. Потом всех освободили.

В кафе при Коричневом доме входили, предъявив партбилет. Для входа в сам Коричневый дом нужен был пропуск. Руководители партии имели пропуска красного цвета, командный состав СС и СА — желтого. Работники партаппарата могли находиться в здании только в рабочие часы.

29 февраля 1932 года из эсэсовцев сформировали команду сопровождения фюрера, который много ездил по стране. Двенадцать человек отобрали из разных подразделений СС и представили фюреру в респектабельном отеле "Кайзерхоф", где он в роли лидера партии обосновался с 3 февраля 1931 года; это была его берлинская штаб-квартира.

Гитлер отобрал себе восьмерых охранников. Пока нацистская форма была запрещена, они ходили в кожаных куртках, потом получили оружие. Те, кто вступил в СС до 30 января 1933 года, носили на правом рукаве шеврон.

Когда Гитлер возглавил правительство, он стал получать множество угроз. Минимум раз в неделю берлинская полиция фиксировала новое сообщение о намерении убить Гитлера. Часть этих сообщений, без сомнения, была сфабрикована Гиммлером. Все главари национальных социалистов переехали в Берлин и поделили министерские портфели. Его чуть ли не единственного оставили в Мюнхене, никакого поста в государственном аппарате ему не предложили. Рейхсфюрер СС хотел напомнить о себе.

Но часть угроз была подлинной. Некоторые немцы сразу оценили, насколько опасен фюрер. Кто-то собирался вручить фюреру букет цветов и сквозь цветы брызнуть ядом ему в лицо. Кто-то намеревался подсунуть ему авторучку, которая взорвется в руке. Один бывший летчик намеревался подлететь к самолету Гитлера и сбить его в полете. Полиция обнаружила тоннель под Потсдамской гарнизонной церковью, где должно было встретиться имперское правительство во главе с Гитлером. В тоннель собирались заложить взрывчатку…

Бдительный эсэсовец выявил среди посетителей имперской канцелярии бывшего офицера рейхсвера, ставшего коммунистом, — капитана Беппо Рёмера, выжидавшего удобного момента, чтобы убить фюрера… Возле дома Гитлера в Берхтесгадене охранники схватили человека в форме штурмовика, у него обнаружили оружие. Он подстерегал фюрера…

В охране Гитлера воцарилась атмосфера легкого психоза.

В день, когда должно было открыться заседание государственного совета Пруссии под председательством Германа Геринга, взволнованный полицейский чиновник позвонил первому начальнику государственной тайной полиции (гестапо) Рудольфу Дильсу: под зданием обнаружена бомба. На всякий случай Дильс арестовал всех строителей, уверенный, что среди них найдутся скрытые коммунисты.

Полиция действительно обнаружила странный предмет, похожий на небольшую торпеду. Никто не решался до нее дотронуться. Все, и полицейские, и арестованные, дрожали от страха, что здание вот-вот взлетит на воздух. Собрали специалистов по взрывчатым веществам. Выяснилось, что в этом ящике хранилась проволока еще с тех пор, как канцлером Германии был Отто фон Бисмарк.

Обо всех угрозах и попытках покушений докладывали Гитлеру, и эти сообщения накладывали отпечаток на его психику.

Фюрер обреченно говорил начальнику гестапо Рудольфу Дильсу:

— Представьте себе совершенно безобидного человека, который снимает квартиру на Вильгельмштрассе. Окружающие принимают его за учителя на пенсии. Он носит очки и вообще не привлекает к себе никакого внимания. Он покупает винтовку, примеривается и в один прекрасный день стреляет в меня в тот момент, когда я выхожу на балкон…

Охраной канцлера занимались одиннадцать сотрудников отдела 1А (политического) полиции Берлина. Они несли дежурство в имперской канцелярии. Один из полицейских сопровождал канцлера, когда тот покидал здание. В машине охранник садился рядом с шофером и должен был бдительно наблюдать за прохожими и проезжающими мимо машинами.

Гитлеру этого показалось мало. По его указанию рейхсфюрер СС Гиммлер, который руководил теперь баварской политической полицией, создал дополнительную группу охраны фюрера из одиннадцати человек. Укомплектовали ее сотрудниками баварской политической полиции из числа членов партии.

Начальником группы 15 марта 1933 года сделали капитана мюнхенской полиции Йоханна Ратгенхубера, который стал одновременно адъютантом начальника политической полиции Баварии, то есть Гиммлера. Раттенхубер получил звание штандартенфюрера СС. В партию его приняли 1 мая 1933 года.

Его заместитель Петер Хёгль, тоже служивший в мюнхенской полиции, вступил в партию месяцем раньше. Прежде он состоял в баварской народной партии. В партийной характеристике оберштурмфюрера СС Хёгля, составленной 22 января 1937 года, говорилось:

"Поскольку он только выиграл от создания национально-социалистического государства, то можно предположить, что теперь он усвоил идеи национального социализма. Он считается честным товарищем, так что больше не остается политических возражений против его продвижения по службе".

Фюрер, видимо, не слишком надеялся на свою охрану. Он не ходил без оружия. Пистолет "вальтер" 6,35 мм держал в заднем кармане брюк, еще один "вальтер" калибром побольше — 7,65 мм — в кармане шинели.

Другой командой телохранителей руководил штурмбаннфюрер Бруно Геше — это была выездная охрана из рослых эсэсовцев, сначала их было полтора десятка, потом число увеличили вдвое. Они на двух "мерседесах" следовали за машиной Гитлера.

Первоначально группа Йоханна Раттенхубера действовала только на территории Баварии, где Гиммлер ощущал себя хозяином. В Берлине Гитлера охраняла "группа сопровождения СС" и сотрудники отдела 1А (политического) берлинской полиции. В столице рейха эсэсовская охрана следовала за Гитлером фактически нелегально. Однажды подозрительный Гитлер заметил какую-то машину, преследовавшую его, и приказал водителю Эриху Кемпке оторваться. Тот нажал на газ своего супермощного "мерседеса" и умчался. А в той машине сидели охранники, отправленные Гиммлером защищать фюрера.

В состав личной охраны фюрера на 13 февраля 1935 года входили: четверо полицейских, откомандированные берлинским управлением, четверо жандармов, выделенные министерством внутренних дел, тридцать один человек из "Лейбштандарта Адольфа Гитлера" и еще пятнадцать полицейских из различных земельных управлений.

В том же 1935 году группа Йоханна Раттенхубера получила право работать официально. Ей выделили два автомобиля и радиопередатчики. Телохранителям фюрера сняли особое помещение и наняли повара. Раттенхубер постоянна выбивал себе новые машины. Он докладывал, что из-за недостатка транспорта часть охранников вынуждена следовать за машиной фюрера на такси. Водители службы охраны подлежали увольнению в пятьдесят лет, на этом настаивал Раттенхубер.

Раттенхуберу поручили обеспечивать безопасность фюрера, а также имперских министров Геринга, Гесса, Геббельса и, разумеется, Гиммлера. Кроме того, его люди брали под охрану и других министров во время их поездок за границу и по стране. Численность оперативного состава службы охраны составила семьдесят шесть человек, из них шестнадцать охраняли фюрера. В состав группы входили экипажи личного и резервного самолетов фюрера, а также отдельное подразделение, которое собирало информацию о возможных террористических акциях по всей Германии.

Возник вопрос, кому будет подчиняться служба охраны. Имперский министр внутренних дел Вильгельм Фрик мечтал получить ее под свое крыло и предложил включить в состав гестапо. Раттенхубер был категорически против и сказал, что у гестапо свои задачи. Представители имперской канцелярии не хотели брать службу в свой состав по чисто бюрократическим причинам — чтобы не взваливать на себя новую работу без увеличения числа ставок в аппарате. В конце концов договорились, что расходы на службу охраны будут указаны отдельной строкой в бюджете министерства внутренних дел.

С 1 августа 1935 года служба охраны стала называться имперской службой безопасности. В октябре 1935 года ее руководителем Гитлер утвердил Генриха Гиммлера. Но Йоханн Раттенхубер не собирался подчиняться рейхсфюреру СС. Он получал приказы непосредственно от адъютантов Гитлера.

В положении об имперской службе безопасности говорилось, что каждого ее сотрудника утверждает лично фюрер. 30 октября 1935 года Гиммлер послал ему представления на первых четырнадцать человек. Гитлер их подписал, но руководитель имперской канцелярии Хане Ламмерс (руководитель аппарата канцлера Германии) отослал представления еще и Рудольфу Гессу. По распоряжению Гитлера от 24 сентября 1935 года назначение государственных чиновников требовало одобрения заместителя фюрера по партии. Так что все бумаги отправились на утверждение к Гессу.

Гиммлер постоянно сталкивался с трудностями в партийном аппарате. Рейхслейтер Мартин Борман сам хотел контролировать охрану фюрера.

В 1933 году Борман стал начальником штаба заместителя фюрера. Он годами выстраивал свое положение внутри партаппарата, пока не получил возможность влиять на положение дел во всех сферах жизни страны. 12 мая 1941 года, через два дня после того, как Рудольф Тесс улетел в Англию, Гитлер распорядился переименовать аппарат заместителя фюрера в партийную канцелярию. Мартин Борман стал секретарем фюрера и руководителем партийной канцелярии. 29 мая Гитлер распорядился наделить Бормана полномочиями имперского министра. На документах, прежде поступавших заместителю фюрера Гессу, теперь требовалась подпись руководителя партийной канцелярии.

Все государственные чиновники и военнослужащие в Германии давали клятву верности отечеству. Законодательно был утвержден следующий текст:

"Клянусь быть верным и послушным фюреру германского рейха и народа Адольфу Гитлеру, клянусь соблюдать законы и честно исполнять мои обязанности. И да поможет мне Бог".

Сотрудники личной охраны еще отдельно присягали на верность фюреру — это происходило в Мюнхене, в день поминовения старых борцов, погибших в день пивного путча 1923 года. Клятва звучала так:

"Я клянусь вам, Адольф Гитлер, фюрер и канцлер германского рейха, быть преданным и храбрым. Я обязуюсь подчиняться вам и назначенным вами командирам до самой смерти. И да поможет мне Бог".

Во время войны шеф имперской канцелярии обергруппенфюрер СС Ханс Ламмерс пытался освободить Гитлера от некоторых обязанностей (видя, что состояние здоровья того ухудшается), и в частности от необходимости самому решать судьбу каждого из охранников.

Адольф Гитлер высоко ценил шефа канцелярии, говорил:

— Ламмерс руководствуется здравым смыслом, а не юридическими абстракциями. В таком духе он и решает за меня государственные дела, так что мне вообще не надо о них беспокоиться.

Но в данном случае Гитлер настоял на том, что будет лично подписывать приказ о каждом сотруднике службы безопасности, которая так и осталась самостоятельным ведомством, подчиненным лично фюреру.

Пистолет в руках теолога

В первый год после прихода к власти Адольф Гитлер любил выпить чаю в берлинском отеле "Кайзерхоф" неподалеку от имперской канцелярии и послушать венгерский оркестр, который там играл. Угловой столик был зарезервирован для Гитлера. Но вскоре об этом стало широко известно, и в часы, когда мог появиться фюрер, зал переполнялся. Место вокруг столика Гитлера заполняли одни и те же немолодые дамы.

Гитлер недовольно заметил, что предпочитает видеть более молодых женщин. Начальнику охраны Раттенхуберу было велено разобраться, откуда берутся эти дамы, падкие на знаменитостей. Оказалось, что они раздавали щедрые чаевые официантам, чтобы те их предупреждали, когда появится фюрер. Дамы слетались в отель, чтобы посмотреть, как он пьет чай. Гитлер отказался от посещения "Кайзерхофа", но, приезжая в Мюнхен, по-прежнему ходил в одно из двух любимых заведений — "Хек" и "Остерия Бавария", а то и в оба заглядывал.

Перед его приездом сотрудники службы безопасности обшаривали все здание ресторана, включая подвалы. Эсэсовцы из группы сопровождения занимали соседние столики. Во время войны и у дверей выставлялась эсэсовская охрана, чтобы посторонние не могли войти. Впрочем, фюрер раздражался, когда видел, что охранники переусердствовали.

В Бад-Годесберге Гитлер еще с середины двадцатых годов предпочитал останавливаться в гостинице "Райнхо-тель Дризен", ее владелец Фриц Дризен относился к нему очень хорошо в те времена, когда отсидевшего в тюрьме Гитлера мало кто принимал всерьез. После прихода к власти Гитлер, побывав в знакомом месте, обнаружил, что гостиница совершенно пуста, а он привык к аплодирующим ему толпам. Выяснилось, что один из его охранников, приехав заранее, велел всем удалиться. Разгневанный Гитлер распорядился вернуть публику. Тогда еще без аудитории фюрер чувствовал себя неуютно.

Когда Гитлер триумфально проезжал через какой-нибудь город, то не любил, чтобы людей, которые хотели его увидеть, сдерживали полицейские. Поэтому местные власти расставляли полицейских, переодетых в штатское. Труднее было организовать поездки, если Гитлер не желал привлекать к себе внимание.

Однажды он захотел посмотреть эстрадное представление в берлинском театре "Винтергартен". Он сказал, что войдет в зал, когда свет уже потушат, чтобы его никто не заметил. Раттенхубер прибыл к театру без пятнадцати восемь вечера и увидел, что несколько человек у входа с нетерпением ожидают фюрера. Выяснилось, что их предупредили служащие театра, взяв с каждого обещание держать это в тайне.

После варьете Гитлер намеревался побывать в пивной "Франц Нагель" — точно так же нагрянуть сюрпризом. Но и там были предупреждены о его появлении. Два официанта замерли у входа, ожидая фюрера. В результате Гитлер поехал в "Клуб немецких деятелей искусств", где у входа его также ожидала толпа.

Раздраженный фюрер вернулся в имперскую канцелярию, которая служила одновременно и квартирой канцлера Германии.

"Гитлер занимал тогда весь второй этаж имперской канцелярии, — рассказывал тогдашний председатель сената города Данцига Герман Раушнинг. — Обстановка здесь была буржуазной, можно даже сказать, мелкобуржуазной. Комнаты были маленькими, мебель простая.

Я и теперь ощущаю атмосферу тесноты и запах новой мебели. Мелкобуржуазные замашки и революционные разговоры. В соседней комнате играл на рояле нелепый Эрнст Ханфштенгль. Он как раз сочинил марш, который понравился Гитлеру. Ханфштенглю нравилось скрещивать любимые мелодии с темами из вагнеровских опер".

Гитлер страдал от одиночества, поэтому нуждался в компании и постоянно окружал себя людьми. Несколько десятков человек имели возможность пообедать с Гитлером, им надо было только предупредить дежурного секретаря. В это число входили местные партийные секретари, когда они бывали в Берлине, министры, люди из непосредственного окружения фюрера. Дежурный полицейский знал их в лицо, и они свободно проходили в личные покои фюрера. Минут за пятнадцать до начала обеда появлялся Гитлер. Перед тем как сесть за стол, он перебрасывался парой слов с собравшимися.

"На обед подавали суп, мясное блюдо, овощи и сладкое, — вспоминал Раушнинг. — Гитлер не ел мяса, зато поглощал сладости в невероятных количествах. Гостям предлагали пиво и лимонад. Новички, особенно преданные партийцы, глядя на Гитлера, выбирали лимонад, чтобы произвести на него благоприятное впечатление…

Постоянно присутствовал Ханфштенгль, ценимый за свое знание иностранных языков, долговязый Брюкнер, адъютант Гитлера. Часто можно было встретить Геббельса. Он держался поближе к Гитлеру, помня старую немецкую пословицу: "Отсутствующий всегда не прав". Все партийные лидеры, бывавшие в Берлине проездом, приглашались к Гитлеру… Просто беседовать с ним было невозможно. Он либо молчал, либо полностью овладевал беседой. После обеда в маленьком кабинете Гитлера подавали кофе и ликер. Некоторые курили. Окружение Гитлер а беспокоилось о его безопасности. Боялись покушений. Гитлера просили не гулять по саду. Он вообще мало двигался. Терраса заменяла ему сад…

В кругу приближенных Гитлер давал себе волю. Я слышал, как он кричал и топал ногами. Малейшее возражение вызывало у него приступы ярости. Повсюду сидят бесплодные старики, гордые своим профессионализмом и напрочь потерявшие здравый смысл, жаловался Гитлер в те дни".

Внешнюю охрану зданий, где находился фюрер, также несли подразделения СС. Весной 1933 года численность СС выросла до пятидесяти тысяч человек. Тогда сформировали полк "дворцовой охраны" — "Лейбштандарт Адольфа Гитлера".

9 ноября 1933 года личный состав полка принял в Мюнхене присягу. Полком командовал Зепп Дитрих. Он воевал в Первую мировую, дослужился до вице-вахмистра, потом поступил в баварскую полицию. Он рано примкнул к нацистам. Участие в пивном путче поставило крест на его карьере в полиции. Он вступил в СС в 1928 году. В 1931 году ему присвоили звание группенфюрера СС, избрали в рейхстаг по списку нацистской партии.

Зепп Дитрих получал указания непосредственно от фюрера, хотя должен был подчиняться Гиммлеру. Но Гитлер следил за тем, чтобы его охрана выполняла исключительно его приказы. Подразделения полка охраняли не только имперскую канцелярию, но и аэродром Темпель-хоф, откуда вылетали правительственные самолеты, все важные государственные здания.

Во время войны охрану ставки фюрера (на случай внезапного нападения, например выброски десанта) нёс специальный батальон сопровождения фюрера. В него отобрали подразделения из полка СС "Великая Германия" и авиаполка имени Германа Геринга. Батальоном командовал полковник Эрвин Роммель, будущий генерал-фельдмаршал.

Директива от 23 сентября 1934 года возлагала ответственность за охрану фюрера на гаулейтеров, местных партийных секретарей, "как представителей движения, которые полностью отвечают за проведение митингов и демонстраций, в которых принимает участие фюрер". 9 марта 1936 года заместитель фюрера Рудольф Гесс подписал новую директиву, она по-прежнему возлагала ответственность на гаулейтеров, но содержала дополнение: "В таких случаях рейхсфюрер СС или лицо, им назначенное, лично отвечает за меры безопасности".

Инструкции были жесткие. Никого без пропуска через кордоны не пропускать. Стоявшим на посту эсэсовцам запрещалось есть, пить, курить, читать, разговаривать с публикой и отдавать честь кому бы то ни было, включая самого фюрера, чтобы не терять бдительность. Ему салютовали только командиры, стоявшие перед строем.

Здания, в которых должен был появиться фюрер, брались под охрану за двадцать четыре часа до его появления. Особо опасными считались гостиницы, где проверялись все комнаты. Новоприбывшие постояльцы воспринимались как подозрительные лица. На улице размещались переодетые агенты, которые в первую очередь должны были следить за балконами.

Гитлер мало ходил пешком и никогда не ездил на общественном транспорте. В 1923 году он уже владел автомобилем — это был красный "бенц". Он нанял водителя, который стал его телохранителем. После провала пивного путча власти конфисковали машину. Десять лет ее использовала мюнхенская полиция в борьбе с нацистами. В 1933 году нацисты ее выкупили.

После назначения Адольфа Гитлера имперским канцлером за его автомобилем повсюду следовала машина сопровождения, набитая эсэсовцами. После 1934 года — две машины охраны. Гитлер обыкновенно садился рядом с водителем — за исключением торжественных случаев. Сзади устраивался один из его слуг. Все были вооружены. Во время войны прихватывали с собой автоматы. Гитлер считал, что главная гарантия безопасности — быть незаметным, поэтому не хотел, чтобы его машины как-то выделялись. Он предпочитал машины "мерседес-бенц", иногда мог сесть в "хорьх". В своей альпийской резиденции Бергхоф иногда пользовался изготовленным по специальному заказу кабриолетом марки "фольксваген".

Во время войны, посещая армейские штабы, он гонял свои машины за сотни километров. Военные могли снабдить его хорошими автомобилями, но он предпочитал собственный транспорт. Теперь он предпочитал бронированные машины с усиленным двигателем. В них устанавливались пуленепробиваемые стекла.

Время приезда фюрера и маршрут следования держался в строгой тайне до последнего момента. За три минуты до появления кортежа по всему маршруту проезжала эсэсовская или полицейская машина и два мотоциклиста с желтым флажком.

Личным водителем фюрера после смерти Юлиуса Шрека 16 мая 1936 года стал штурмбаннфюрер СС Эрих Кемпка. Он получил должность начальника автопарка фюрера и канцлера Германии. Он знал основные маршруты в городах, где бывал фюрер. Если дорога была ему не знакома, то впереди — в пятидесяти метрах — пускали передовую машину с местным водителем. Когда автомобиль фюрера останавливался, то одна машина с охраной проезжала вперед, другая тормозила сзади, третья — на противоположной стороне улицы. Если фюрер желал пройтись пешком, то кордоны эсэсовцев шли в пятидесяти метрах впереди Гитлера, в двадцати метрах позади, а с боков на расстоянии, зависящем от ширины улицы. Охрана запрещала снимать фюрера, это разрешалось только официальным фотографам, имевшим соответствующие документы. Но и они не могли использовать вспышку.

Запрещалось вручать Гитлеру букеты цветов, письма, посылки, что-либо кидать в его сторону. Но этого трудно было добиться — женщины бросали цветы и письма, дети бежали за машиной и просили автограф. Если ребенок прорывался через кордон, охранник его перехватывал, но обычно детей подносили к фюреру, чтобы ребенок мог вручить цветы. Наказывать детей на виду у толпы было бы неблагоразумно. Фюрер заботился о своей репутации.

Избавить мир от Гитлера попытался молодой швейцарец-антифашист Морис Баво, изучавший теологию. Возмущенный политикой нацистов Баво решил, что он спасет Европу от преступника. Приехав в Германию, Баво выдавал себя за журналиста и поклонника Гитлера. В Германии у него были родственники. Один из них, бригадефюрер СС Леопольд Гутгepep, работал в министерстве у Геббельса, возглавлял управление пропаганды и отвечал за подготовку крупных мероприятий, в которых участвовал фюрер. Морис Баво несколько дней покрутился в Берлине, но не нашел никакой возможности увидеть Гитлера.

25 октября 1938 года он приехал в Берхтесгаден и снял комнату в отеле "Штифтскеллер". У местного подразделения имперской службы безопасности, которое проверяло всех приезжающих, швейцарец подозрений не вызвал.

Гитлер все больше времени проводил в своем альпийском пристанище в Оберзальцберге, где в конце концов приобрел дом и большой участок земли. Он хорошо заработал на продаже книги "Майн кампф" и получал отчисления от продажи почтовых марок со своим портретом. Его поместье именовалось Бергхоф. Фюреру нравилась большая комната с огромным окном, из которого открывался грандиозный вид на горы.

Он не любил себя утруждать, поэтому не поднимался в горы, а только спускался — у него был любимый маршрут, который вел к кафе. Вверх его везли на машине. Гитлер любил прогуливаться во главе небольшой колонны. Он подзывал кого-то из свиты и беседовал с ним примерно полчаса. Остальные следовали за ними. Затем он говорил:

— Пришлите мне Бормана.

Это означало, что аудиенция окончена.

Когда на дороге фюреру встречался один или два человека, которые его приветствовали, он любезно отвечал. Если появлялась целая компания, которая хотела с ним пообщаться, Гитлер прятался в кафе и ждал, когда за ним приедет машина с охраной. До 1937 года он каждый день ходил обедать между тремя и четырьмя часами. Вдоль дороги выстраивались толпы, Гитлер улыбался, гладил по голове какую-нибудь маленькую белокурую девочку или по руке девушку постарше, что запечатлевал штатный фотограф газеты "Райх".

Швейцарец Морис Баво бродил по окрестностям, изучая подходы к резиденции Гитлера. У базельского оружейника он приобрел пистолет калибра 6,35 мм и патроны и в свободное время практиковался в стрельбе в лесу. У Баво не было даже глушителя. Но никто не обратил на него внимания. Впрочем, его оружие было абсолютно непригодным для теракта против фюрера. Пистолет такого калибра называют дамским. Пули величиной с горошину обладают очень малой пробивной силой, на расстоянии больше пяти метров даже самый меткий стрелок не попадет из такого пистолета в движущуюся цель.

Морис Баво поинтересовался у местного полицейского, можно ли подойти поближе к Бергхофу, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на фюрера. Тот объяснил, что никто не имеет права заходить за ворота или перелезать через ограду. И тут ему несказанно повезло. В кафе в Берхтесгадене Баво познакомился с майором полиции Карлом Деккертом, который проникся симпатией к швейцарскому студенту и объяснил ему, где тот сможет увидеть фюрера:

— Гитлер страшно занят, но 8 ноября он обязательно приедет в Мюнхен.

Майор Деккерт даже назвал кафе, откуда можно наблюдать за фюрером с близкого расстояния. Майор был помощником начальника имперской канцелярии доктора Ханса Ламмерса по безопасности… Морис Баво решил воспользоваться ежегодным приездом фюрера в Мюнхен на годовщину пивного путча, чтобы убить Гитлера.

Церемония была рассчитана на два дня.

8 ноября фюрер выступал в пивной "Бюргербройкеллер" перед ветеранами партии. Он вспоминал о том, как заставил канцлера Австрии Курта фон Шушнига и президента Чехословакии Эдуарда Бенеша уступить его требованиям:

— Я, архидемократ, избавил мир от двух диктатур — диктатуры Шушнига и диктатуры Бенеша. Я пытался мирным путем повлиять на обоих диктаторов, чтобы народы обрели право на самоопределение. Но мне это не удалось. И только тогда я обратился к силе великого немецкого народа, чтобы установить в этих странах демократию и вернуть свободу порабощенным народам.

Ночью в присутствии фюрера посвящали в эсэсовцы новичков. На следующий день, 9 ноября, старые борцы шли маршрутом, по которому они двигались во время путча. Всякий раз повторялся один и тот же ритуал.

Впереди шел обергруппенфюрер СА Юлиус Штрайхер, гаулейтер Нюрнберга, за ним несли то самое знамя, под которым нацисты маршировали в тот день. Первые шеренги состояли из самых преданных сторонников фюрера, включая Гесса, Геринга, Розенберга, Гиммлера. За ними следовали старые члены партии, награжденные орденом Крови за участие в путче, за ними участники путча, не удостоенные наград, а дальше гаулейтеры, партийные чиновники, те, кто имел высокий ранг в СА, СС и корпусе национально-социалистических водителей. Шествие замыкали отряды гитлерюгенда.

Церемония начиналась в 12.10 и заканчивалась в 12.50. Маршировали под барабанный бой и "Песню Хорста Весселя", исполнявшуюся в темпе медленного марша. Охрану несли штурмовики, это было одно из немногих после расстрела Эрнста Рема мероприятий, где доминировали не эсэсовцы, а штурмовики.

Флаги приспускались. Звучали шестнадцать выстрелов — в честь шестнадцати погибших в столкновениях с полицией. Затем выкликались все шестнадцать имен, и каждый раз юноши и девушки из гитлерюгенда отвечали:

— Здесь!

Морис Баво поехал в Мюнхен. Выдавая себя за швейцарского журналиста, получил билет на очень удобное место, хотя приказ Мартина Бормана от 15 июля 1938 года запрещал выдачу приглашений недостаточно проверенным людям. Позднее выяснилось, что Баво был единственным иностранцем, который получил билет, и никто не попросил его показать документы. В ожидании приезда фюрера Баю тренировался в стрельбе по корабликам на озере и тщательно изучал программу торжественной церемонии.

Утром 9 ноября он пришел очень рано и занял место в первом ряду. Заряженный пистолет (один патрон загнал в ствол, еще шесть в магазине) лежал в кармане пальто. Но Гитлер находился слишком далеко для пистолетного выстрела. Когда он приблизился, фигуру фюрера закрыли салютовавшие ему штурмовики. Шансов попасть не было никаких. А вырваться вперед с пистолетом было невозможно — охрана выбила бы у Баво из рук оружие раньше, чем он успел бы прицелиться.

На следующий день расстроенный Баво поехал в Берхтесгаден. Он приехал на такси в Оберзальцберг и подошел к воротам. Охраннику объяснил, что у него важное послание для фюрера из Франции. Охранник справился по телефону у начальства и ответил, что фюрера нет. Это была правда. Морис Баво вернулся в Мюнхен, но Гитлер уже уехал. Баво опять приехал в Берхтесгаден. Бродил пешком вокруг поместья фюрера, но уже стемнело. Тут он сообразил, что наступил уже субботний вечер, все чиновники разошлись по домам и никто ему не поможет.

Арестовали его только потому, что у него кончились деньги — в кармане остались полторы марки, и он пытался уехать во Францию без билета. В Германии это страшное преступление. Под Аугсбургом проводник задержал безбилетного пассажира. Его обыскали и нашли оружие. Поскольку он был иностранцем, железнодорожная полиция передала его в гестапо. Он дал показания и признался в намерении застрелить Гитлера. Улик было больше чем достаточно.

Помимо пистолета у Мориса Баво нашли фальшивое рекомендательное письмо, карту Берхтесгадена и странный документ, который гестаповцы приложили к делу, под названием "Охранная грамота".

Есть историки, которые считают, что этот документ и составляет главную тайну жизни Баво. На обычном листе бумаги от руки было написано по-французски: "Предъявитель сего находится под моей непосредственной защитой, и он не совершил ничего, что не соответствовало бы моим приказам".

Следователи пытались выяснить, кто это написал. В обвинительном заключении прокурор отметил, что им это не удалось:

"Обвиняемый лишь указал, что автор послания — очень влиятельная в Германии персона, под чьим покровительством он находится. Сообщить более подробные данные он отказался и заявил, что государственная полиция должна сама выяснить, что означает сие послание".

Представ перед судом 18 декабря 1939 года, Морис Баво отказался от прежних показаний. Он признался, что сам написал "Охранную грамоту" и что заказчика покушения, на которого он ссылался, на самом деле не существует. Он самостоятельно принял решение убить Гитлера.

Судебное разбирательство заняло один день. Швейцарца приговорили к смертной казни. В конце января 1940 года в письме родным Морис Баво — он каждый день ожидал исполнения приговора — раскрыл секрет: на идею покончить с фюрером его натолкнул друг, с которым они учились в школе миссионеров.

Баво три года провел в этой школе в Бретани. Там он познакомился с молодым французом по имени Марсель и проникся к нему дружескими чувствами. В спальне их койки стояли рядом. Позже удалось выяснить, что этот странный француз называл себя наследником русского престола. Марсель объяснял юному швейцарцу, что готовится занять царский трон. Конечно, для этого ему нужны верные помощники. И вроде бы Морис Баво поклялся сделать все, чтобы помочь другу стать русским императором. Марсель сказал ему, что Гитлер — один из тех, кто препятствует его восхождению на трон, и Баво взялся устранить немецкого диктатора… Известный немецкий писатель-антифашист Рольф Хоххут не верит в эту романтическую историю. Для него швейцарский юноша — настоящий герой. Побывав у его родителей в Невшателе, Хоххут писал:

"Он родился в идиллической обстановке, в семье почтальона, где росло пятеро детей. Высокий, красивый мальчик пользовался всеобщей любовью. У него рано проявился талант художника. А он в двадцать два года отправился убивать человека, который через год начал войну, поглотившую пятьдесят шесть миллионов жизней. Для меня он герой, который абсолютно точно знал, что отправляется на погибель.

Морис Баво оказался большим реалистом, чем столяр Эльзер и граф Штауффенберг, взорвавшие бомбы. Пистолеты при покушениях полезнее взрывчатки. Но не нашлось ни одного немца с пистолетом, был только этот швейцарец!"

Попытки швейцарских властей спасти молодому человеку жизнь не увенчались успехом, 14 мая 1941 года ему отрубили голову. В оккупированной Франции гестапо искало его таинственного друга. 1 января 1942 года Марселя схватили. На допросе он признался, что склонял Баво к покушению на Гитлера.

В обвинительном приговоре говорится:

"Судя по всему, Баво верил рассказам обвиняемого, испытывал к нему глубокую симпатию. Находился под его сильным влиянием и видел в нем будущего властителя России".

Возможно, Морис Баво действительно принимал за чистую монету рассказы своего друга. Он носил при себе фотографию Марселя, на обороте которой посвящение на латыни: "Я верю в твою звезду. Мы одно тело, одно сердце, одна душа — всегда и навеки". Баво твердо верил, что "Охранная грамота" спасет его от всех неприятностей.

В 1943 году Марселя тоже казнили в берлинской тюрьме Плётцензее…

История студента-теолога не произвела впечатления на телохранителей Гитлера. Они пренебрежительно относились к одиночкам-любителям. А вот убийство в Марселе хорватскими националистами югославского короля Александра и французского министра иностранных дел Луи Барту повергло охрану Гитлера в панику.

В январе 1929 года лидер хорватских националистов Анте Павелич основал Повстанческую хорватскую революционную организацию. По-хорватски ее название звучит так: "Усташа хрватска революционарна организация". Отсюда и название людей Павелича — усташи, повстанцы. Усташ Влад Георгиев приехал во Францию с чешским паспортом и необходимыми визами, чтобы застрелить ненавидимого хорватскими националистами короля Александра. Король прибыл для важнейших переговоров с французским министром о широкой системе европейского сотрудничества.

9 октября 1934 года не успел королевский автомобиль выехать с территории марсельского порта, как появившийся из толпы Влад Георгиев вскочил на подножку машины и застрелил короля и министра. Югославский король получил две пули в грудь и сразу умер. Луи Барту пуля попала в предплечье, он умер через несколько часов в больнице. Охранник саблей зарубил усташа.

Документальный фильм о событиях в Марселе демонстрировали немецким спецслужбам и полиции, чтобы все видели, как может быть организовано такое преступление. Все получили строгое указание не позволить толпе линчевать террористов, чтобы иметь возможность провести допрос и выяснить, кто устроил заговор.

Больше всего во время публичных мероприятий охрана Гитлера боялась выстрелов из толпы, а также из окон верхних этажей, с балконов и крыш.

Каждый год 30 января отмечался приход нацистов к власти. Этот ритуал соблюдался, пока не началась война. Утро начиналось смотром полка "Лейбштандарт Адольфа Гитлера". В час дня фюрер выступал в рейхстаге, который после пожара собирался в здании оперы Кролля. В пять вечера он проводил в имперской канцелярии заседание кабинета министров. В восемь устраивалось факельное шествие членов партии, на которое Гитлер приглашал иностранных дипломатов.

Старое здание имперской канцелярии было признано неподходящим для фюрера.

Молодой архитектор Альберт Шпеер, поставивший свое искусство на службу нацистам, построил Гитлеру новую канцелярию всего за год. 7 января 1939 года она была готова. А в апреле пышно отмечалось пятидесятилетие фюрера.

К юбилею готовились заранее. Руководители промышленности тайно купили партитуры ранних опер Рихарда Вагнера и оригинал его оперы "Кольцо нибелунга". Заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс отыскал коллекцию писем прусского короля Фридриха Великого. Гиммлер подарил портрет Фридриха работы художника Адольфа фон Менцеля — в надежде, что картина украсит личный кабинет Гитлера.

Накануне, 19 апреля 1939 года, фюреру представили только что получивших первую командирскую должность эсэсовцев. В семь вечера Гитлера поздравили партийные работники во главе с Рудольфом Гессом. За ними пришли ветераны движения, те, кто участвовал в пивном путче. В девять вечера на пятидесяти машинах руководство рейха отправилось открывать только что построенный проспект имени Адольфа Гитлера. Власти согнали туда почти полмиллиона берлинцев, чтобы они приветствовали фюрера.

В половине одиннадцатого вечера примерно шесть тысяч членов партии устроили перед имперской канцелярией любимое им факельное шествие. С балкона за ними наблюдал Гитлер вместе с Борманом и Геббельсом. В одиннадцать вечера во дворе имперской канцелярии личный состав полка "Лейбштандарт Адольфа Гитлера" услаждал слух фюрера хоровым пением.

С этого же начался и собственно день рождения фюрера. В восемь часов 20 апреля охранный полк приветствовал Гитлера игрой оркестра. В девять утра был устроен парад частей СС. Через двадцать минут приехал с поздравлениями папский нунций, за ним появились протектор Богемии и Моравии барон Константин фон Нейрат, президент Чехии Эмиль Гаха, президент объявленной независимой Словакии Йозеф Тисо.

Затем настала очередь министров и представителей вермахта во главе с рейхсмаршалом Германом Герингом. Прибыл обер-бургомистр Берлина. Гаулейтер Данцига преподнес фюреру документ о присвоении ему звания почетного жителя города. В одиннадцать утра был устроен большой парад, после полудня фюрер принял дипломатический корпус.

Во время парада Гитлер не радовался зрелищу. Безумно боявшийся покушений, он думал о том, что в любую секунду может стать жертвой снайпера с телескопическим прицелом. Ведь он проехал через весь город в открытой машине и сидел на трибуне, видный множеству людей.

Идея застрелить Гитлера действительно возникала.

Британский военный атташе в Берлине полковник Ноэль Мэйсон-Макфарлейн жил в квартире в доме № 1 на Софиенштрассе, из окон которой всегда был виден Гитлер, принимающий военный парад.

Полковник, в отличие от британского посла в Германии Невила Гендерсона, считал, что политика умиротворения опасна: Гитлер идет к войне, и диктатора следует остановить. Мэйсон-Макфарлейн предлагал объявить Германии войну как можно скорее, поскольку время работает против Запада, — вермахт с каждым днем становится сильнее.

Видя, что его начальники не понимают, с кем они имеют дело, полковник Мэйсон-Макфарлейн поехал в Лондон и совершенно серьезно предложил руководству разведки, пока не поздно, застрелить Гитлера:

— Это можно сделать из винтовки с оптическим прицелом и глушителем. Стрелять надо из окна моей ванной. Звуки музыки, крики и шум заглушат выстрел, так что полиция не сможет понять, откуда стреляли.

В Лондоне отвергли это предложение полковника.

Столяр мог убить Гитлера

Каждый год в ноябре в Мюнхене руководители национально-социалистической немецкой рабочей партии отмечали годовщину первой безуспешной попытки взять власть 9 ноября 1923 года.

Вечером 8 ноября Гитлер собирал старых борцов в пивной "Бюргербройкеллер", где когда-то выстрелом в потолок провозгласил начало национальной революции. Каждый год в одно и то же время фюрер появлялся на трибуне и произносил речь.

В ноябре 1939 года из-за начавшейся войны Гитлер решил было в Мюнхен не ехать и от выступления отказаться. Но в последний момент не захотел обижать ветеранов партии. Вечером пивная была заполнена до предела. Больше трех тысяч нацистов собрались послушать фюрера. Все надели коричневую униформу. Внесли знамя, появился Гитлер, он пожал руки старым знакомым и поднялся на трибуну.

Он произнес очень короткую речь и сразу исчез, потому что спешил в Берлин. Из-за сильного тумана мюнхенский аэропорт был закрыт, невозможно было воспользоваться самолетом, и фюрер намеревался ехать поездом. Поэтому он начал свою речь ровно в восемь вечера, на полчаса раньше обычного. В семь минут десятого он покинул "Бюргербройкеллер". В девять двадцать, через тринадцать минут после ухода Гитлера, в пивной взорвалась бомба. Мюнхенский туман спас ему жизнь.

Если бы не эти тринадцать минут, если бы покушение на фюрера удалось, то в течение последующих шести лет, с 1939 по 1945 год, не погибли бы пятьдесят шесть миллионов человек. И сама Германия избежала бы катастрофы, которая едва не смахнула ее с политической карты мира. На долгие десятилетия Германия оказалась разделенной на два государства. Многих трагических событий удалось бы избежать, если бы не эти тринадцать минут…

Взрыв обрушил потолок. Трибуна, с которой выступал фюрер, была погребена под многометровой кучей обломков. Если бы Гитлер задержался всего на тринадцать минут" с ним было бы покончено. Вместо него погибли семеро нацистов и одна официантка. Больше восьмидесяти человек были ранены. Гитлер в этот момент на своем лимузине подъезжал к вокзалу.

Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс записал в дневнике:

"Пройди эта встреча, как и во все предыдущие годы, строго по программе, никто из нас в живых бы не остался. В отличие от прошлых лет фюрер начал и закончил речь на полчаса раньше обычного. Он — под защитой Всевышнего и умрет только после того, как исполнит свою миссию…"

Гитлер не сомневался, что покушение — дело рук агентов британской разведки; их искали по всему рейху. За их головы назначили большое вознаграждение. Гестапо и полиция получили сотни бесполезных доносов. Только через несколько дней появилась информация о некоем мастеровом, который перед покушением на Гитлера часто бывал в пивной.

За полчаса до взрыва, без пятнадцати девять вечера, на швейцарской границе пограничный патруль задержал тридцатишестилетнего Георга Эльзера, столяра по профессии, который пытался бежать из рейха. Таможенники решили, что перед ними обычный контрабандист, но у него с собой не было ни спиртного, ни сигарет. Обыскав Эльзера, они обнаружили открытку с изображением пивной "Бюргербройкеллер", какие-то записи и весьма подозрительные предметы, оказавшиеся деталями детонатора.

Таможенники не знали, что с ним делать. Но тут они получили сообщение о попытке убить фюрера. Эльзера отправили в Мюнхен и передали гестапо. Поначалу он молчал. Его выдали не только детали детонатора, которые столяр прихватил с собой, но и разбитые в кровь колени, потому что ему день за днем пришлось готовить взрывное устройство в невероятной тесноте, буквально стоя на коленях.

Официантки из "Бюргербройкеллер" опознали Эль-зера как завсегдатая, и он признался, что хотел уничтожить Гитлера.

В германской истории персоны столь невысокого ранга редко выходили на первый план. Но это действительно особый случай. Столяр Георг Эльзер — за пять лет до полковника графа Клауса фон Штауффенберга — едва не убил фюрера.

Действия Штауффенберга были частью большого заговора, о котором мы еще расскажем. В покушении на Гитлера 20 июля 1944 года участвовало множество высокопоставленных военных. Георг Эльзер действовал в одиночку. Полковник Штауффенберг в последний момент занервничал и привел в действие только половину взрывчатки, поэтому Гитлер выжил. Георг Эльзер все рассчитал правильно. 8 ноября 1939 года фюрера спасла случайность.

Если бы замысел Эльзера удался, он бы спас Европу, десятки миллионов людей. Если бы Штауффенберг убил Гитлера, масштаб потерь уменьшился бы ненамного. К лету сорок четвертого Европа уже была разрушена. О полковнике графе фон Штауффенберге знают все. Что касается Георга Эльзера, то его и по сей день не очень-то желают признавать героем антигитлеровского Сопротивления.

Почему Георг Эльзер пытался убить фюрера?

В конце февраля 1932 года актриса Лени Рифеншталь, намеревавшаяся стать режиссером-документалистом, впервые услышала выступление вождя национальных социалистов Адольфа Гитлера в переполненном берлинском Дворце спорта.

"После того как духовой оркестр сыграл марш, — вспоминала Рифеншталь, — появился Гитлер. Люди повскакали со своих мест, крича:

— Хайль! Хайль!

Когда выкрики умолкли, Гитлер заговорил:

— Соотечественники и соотечественницы!

В этот момент передо мной возник почти апокалиптический мираж, который я не смогу забыть. Казалось, что разверзлась земля и оттуда вырвалась мощная водяная струя, настолько мощная, что достигла неба и сотрясла землю.

Меня словно парализовало. Хотя многое из его речи я не поняла, подействовала она на меня потрясающе. Будто гром обрушился на слушателей, и я почувствовала, как все они оказались во власти его магнетизма".

Лени Рифеншталь описала свое восхищение Гитлером через много лет после войны, уверенная в том, что ее поймут и простят, — она полагала, что в тридцатых годах все восхищались Гитлером… Отнюдь не все. Столяр Георг Эльзер не разделял ее восхищения фюрером. Национальные социалисты с самого начала вызывали у него омерзение.

Йоханн Георг Эльзер родился в 1903 году в Вюртемберге, в местности, которую именуют Швабскими Альпами. Рос в трудных условиях. Отец пил, семья нищенствовала. Окончил семилетку. Пошел учеником на металлургический завод. Ушел по причине слабого здоровья. Стал столяром, которого ценили работодатели. Он был хорошим музыкантом, в свободное время играл на цитре и на контрабасе. Путешествовал. Симпатичный молодой человек, он нравился женщинам, хотя так и не женился. Матильда Нидерманн в 1930 году родила ему сына Манфреда.

Интерес к политике заставил Георга Эльзера вступить в профсоюз рабочих лесоперерабатывающей промышленности и присоединиться к боевой организации "Красный фронт", которая действовала под руководством компартии. На выборах голосовал за коммунистов, считая, что они лучше всех представляют интересы рабочих. Но он не был убежденным коммунистом. По воскресеньям посещал протестантскую церковь. Он вообще был человеком не слова, а дела.

После прихода нацистов к власти он перестал голосовать, считая устраиваемые ими выборы фикцией. Выходил из комнаты, если по радио передавали речь Гитлера. Отказывался тянуть руку в "немецком приветствии" и кричать "Хайль Гитлер!".

У Эльзера было сильно развито чувство справедливости. В профессиональной и личной жизни он придавал большое значение собственной независимости. Он подсчитал, что после 1933 года зарплата стала ниже, а вычеты выше. И запрещают работать там, где хочешь… И отец больше не хозяин своим детям — детьми командует гитлерюгенд.

Столяр Эльзер был не мастак говорить, но он точно выразил свои фундаментальные убеждения — он не согласен с контролем государства над личной жизнью человека, с ограничением прав и свобод.

А ведь в те времена из двадцати восьми европейских стран только одиннадцать имели демократические конституции. В большинстве европейских государств воцарились диктаторские режимы. Таков был дух времени. Поразительно, что Георг Эльзер не терял веру в ценность свободы.

Осень тридцать девятого была временем, когда очень многие немцы восхищались фюрером. А Эльзер уже понял, что Гитлер ведет страну к войне. Эльзер пришел к выводу, что спасти Германию можно только одним путем. Если будет устранено нынешнее руководство страны, то к власти придут другие люди, которые не захотят захватывать чужие земли и позаботятся о жизни рабочего класса.

Однажды он сказал приятелю, что от фюрера надо избавиться. Тот изумленно ответил, что у Эльзера, должно быть, не все дома, — невозможно убрать фюрера. Георг Эльзер с невероятной серьезностью сказал, что именно это он и намеревается сделать. И на своем швабском диалекте попросил:

— Aber schwaetzat net! Не болтай!

8 ноября 1938 года столяр Георг Эльзер обнаружил, что практически любой может беспрепятственно зайти в мюнхенскую пивную "Бюргербройкеллер", когда выступает Гитлер. Эльзер решил взорвать фюрера, когда он на следующий год вновь будет здесь выступать. Ему предстояло приготовить мощное взрывное устройство и установить его так, чтобы взрыв обрушил крышу пивной и придавил Гитлера и его свиту.

В течение нескольких месяцев Эльзер планомерно похищал взрывчатку на арматурном заводе в Хальденхайме, на котором работал. Затем нашел себе работу на каменоломне, где тоже было полно взрывчатки. Он забирал ее небольшими порциями, хранил дома, в платяном шкафу. Там же он научился делать взрыватели. Пробные взрывы устраивал в саду у своих родителей. В августе он перебрался в Мюнхен и умудрился более тридцати раз остаться на ночь в пивной. Он приходил в восемь вечера, заказывал ужин. Ближе к десяти прятался и ждал, пока все не уйдут. Самым простым инструментом он вскрыл колонну за ораторской трибуной, куда решил заложить бомбу. Работа была изнурительной, делать ее приходилось стоя на коленях.

Он работал до двух-трех ночи, потом немного дремал и, когда пивная открывалась, уходил через заднее крыльцо. Низенького роста, неприметный, он не вызывал ни малейших подозрений. Один раз его все-таки обнаружили после того, как пивная закрылась, но он со многими официантами уже подружился, так что все просто посмеялись над засидевшимся клиентом.

Георг Эльзер всю жизнь любил возиться с часами. Готовя взрыватель, он установил двое надежнейших часов, боясь, что одни могут отказать. Причем ему удалось в те времена установить механизм часов так, чтобы взрыв прогремел ровно через три дня. И ошибка составила всего несколько минут. Об этом он с гордостью мастера говорил на допросе в гестапо.

В ночь со 2 на 3 ноября 1939 года Эльзер принес взрывчатку в пивную и заложил ее в колонну.

В ночь с 5 на 6 ноября установил часовой механизм.

6 ноября утром уехал в Штутгарт. Но ему показалось, что работа недоделана, и пришлось вернуться 7 ноября.

Эльзер провел в пивной последнюю ночь, вновь и вновь все проверяя. Утром он ушел уверенный в успехе.

За день до выступления фюрера эсэсовцы взяли здание "Бюргербройкеллера" под охрану. Но внутри они удовлетворились поверхностным осмотром. Дело в том, что сам Гитлер распорядился:

— В этом здании меня охраняют мои старые товарищи. Полномочия полиции заканчиваются у входа в "Бюргербройкеллер".

8 ноября в пивную проверить здание пришел полицейский Йозеф Герум. Он тоже был старым бойцом, членом партии с 1920 года. Ничего опасного он не обнаружил…

После того как Георг Эльзер признал, что намеревался убить фюрера, его из Мюнхена перевели в Берлин. Эльзер повторял, что действовал в одиночку. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер ему не верил: неужели этот необразованный шваб в одиночку едва не убил фюрера? Двух британских разведчиков уже арестовали, и в гестапо прикидывали, не удастся ли связать их со столяром. Гитлер готовил вторжение на Британские острова, и суд над английскими агентами-террористами был бы хорошим пропагандистским актом. В главном управлении имперской безопасности Эльзера пытали, надеясь все-таки выбить признание в работе на британскую разведку, но безуспешно.

Родителей Георга Эльзера тоже арестовали. В Берлине было принято решение "конфисковать и использовать на благо рейха имущество врага народа Георга Эльзера". Нацистскому государству досталось все его имущество, оцененное в двести марок и сорок семь пфеннигов.

Георга Эльзера сначала держали в концлагере Заксенхаузен, потом перевели в Дахау. Он сидел в одиночной камере. Двое эсэсовцев охраняли его круглые сутки. Любые контакты с другими заключенными ему были строго запрещены. Больше пяти лет он провел в строгой изоляции. Нацисты собирались после "окончательной победы" устроить показательный процесс и вывести его на суд вместе с какими-нибудь британскими агентами. Почему Эльзера не судили одного? Гитлеру не хотелось, чтобы Германия и весь мир узнали, что фюрера пытался убить простой немецкий рабочий и что нацистские спецслужбы так сплоховали. Когда Третий рейх шел к концу, Гитлер распорядился его уничтожить, чтобы он не попал в руки союзников.

Этот документ сохранился:

"Коменданту

концентрационного лагеря Дахау

штурмбаннфюреру СС Эдуарду Вайтеру.

Лично.

Судьба нашего особого заключенного на днях снова обсуждалась на самом верху. Нам дано следующее указание. Во время ближайшего налета авиации противника на Мюнхен или на окрестности Дахау он должен стать случайной жертвой бомбардировки.

Поэтому я прошу при наступлении соответствующей ситуации самым незаметным образом ликвидировать заключенного. Прошу также позаботиться о том, чтобы об этом знали лишь немногие доверенные лица, имеющие допуск к особым секретам.

Сообщение об исполнении указания, адресованное на мое имя, должно звучать примерно так: такого-то числа в результате вражеского налета вместе с другими получил смертельное ранение такой-то заключенный.

Начальник четвертого управления группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции

Генрих Мюллер".

Метод уже был опробован. 23 августа 1944 года в Бухенвальде убили руководителя компартии Германии Эрнста Тельмана, а сообщили, будто он погиб при авианалете.

Но в апреле 1945 года лагерному начальству было уже не до игр, которыми увлекался начальник гестапо. Никто не стал ждать появления вражеских самолетов. Как только получили письмо из Берлина, обершарфюрер СС из охраны лагеря вывел заключенного из камеры и застрелил возле старого крематория. На следующий день труп сожгли. Из имущества Эльзера осталась только самодельная цитра, на которой он играл в своей камере…

После войны про Георга Эльзера стали говорить, будто он был тайным эсэсовцем и мнимое покушение — провокация Генриха Гиммлера, дело рук самих нацистов, которым был нужен повод для новых репрессий. Никто не хотел верить, что одиночка едва не одолел империю СС.

После сорок пятого года пережившее катастрофу немецкое общество искало себе извинения и оправдания. Многие немцы были уверены, что они — исключительно жертвы, соблазненные и обманутые. Назвать участников антифашистского сопротивления героями значило признать, что были люди, которые видели преступный характер гитлеровского режима и имели мужество выступить против него. Особенно неприятно было сознавать, что такое мужество проявил не офицер из аристократических кругов, не священнослужитель и не дипломат, а простой швабский ремесленник.

Эльзер не вписывается в общую картину немецкого Сопротивления. Он голосовал за коммунистов, но не следовал линии партии. Он был христианином, но не участвовал в делах церкви. И в социалистической ГДР не сочли возможным поставить ему памятник, потому что храбрый одиночка не вписывался в историю классовой борьбы. Осенью 1939 года, когда Эльзер решил спасти Германию от Гитлера, коммунисты об этом и не думали. Только что был подписан пакт Молотова — Риббентропа, нацистская Германия и сталинский Советский Союз стали друзьями и союзниками.

Берлинский мемориал немецкого Сопротивления организовал выставку, посвященную Георгу Эльзеру. Но в книге записей посетителей можно прочитать и такое мнение:

"Я потрясен тем, что на такой выставке бездумно восхваляется террорист. Покушение стоило жизни многим людям. Кому из террористов будет посвящена следующая выставка?"

С большим опозданием в родной деревне Эльзера прозвучали слова, которые выдавил из себя местный начальник:

— Земля Баден-Вюртемберг гордится одним из своих выдающихся сыновей.

Печально знаменитую пивную "Бюргербройкеллер" в Мюнхене снесли. На этом месте прямо в тротуаре вмонтировали памятную доску, посвященную Эльзеру. Со стороны ее даже не видно. Я приехал туда специально, чтобы поклониться его памяти, и потратил немало времени, чтобы отыскать доску. Этим городские власти и ограничились.

На предложение ежегодно отмечать подвиг борца Сопротивления городское управление ответило незабываемым письмом:

"Ваше предложение ежегодно отмечать память покушавшегося на Гитлера Йоханна Георга Эльзера в день его гибели 9 апреля возложением венка на посвященную ему памятную табличку на месте бывшего "Бюргербройкеллера" было доложено господину обер-бургомистру. Господин обер-бургомистр не желал бы установления подобного ежегодного дня памяти".

Пренебрежение к Георгу Эльзеру есть, во-первых, величайшая несправедливость и, во-вторых, свидетельство того, как трудно обществу примириться со своим позорным прошлым. А ведь в реальности Йоханн Георг Эльзер и был настоящим немецким героем.

Разгром на западе

Идеологическая машина Третьего рейха превратила Польшу в главного врага немецкого народа. Уничтожение Польского государства и "освобождение" немецкого меньшинства из-под польского гнета казалось делом справедливым. Через три недели война была выиграна.

Первый боевой опыт вермахта произвел впечатление на весь мир. Фотогеничный главком сухопутных войск генерал Вернер фон Браухич появился на обложке американского журнала "Тайм".

Но Польская кампания выявила серьезные недостатки вермахта и военной промышленности, о чем знали немногие. Авиация исчерпала запас бомб и не была готова к продолжению военных действий. Ограниченные возможности немецкой экономики позволяли восстановить запас авиабомб только за семь месяцев. Выявилась недостаточная выучка пехотных подразделений.

Проблемы возникли и с танковыми частями. Меньше чем за месяц четверть боевых машин были либо повреждены в бою, либо вышли из строя. Легкие танки Т-I и Т-II вообще не годились для современной войны, требовали замены. Но именно в этот критический для Германии период между октябрем 1939 и октябрем 1940 года выпуск танков наполовину сократился.

Больше всего Гитлера, помнившего Первую мировую, беспокоила нехватка боеприпасов. Он потребовал пустить запасы стали и меди на производство патронов и снарядов. Приоритет он отдавал артиллерии (как и Сталин) — гаубицам и тяжелым минометам, оружию позиционной войны.

Две трети ресурсов страны шли на программы, лично одобренные фюрером: это самолеты и боеприпасы. Танки, машины, стрелковое оружие — на втором месте.

Главком Вернер фон Браухич и начальник Генштаба Франц Гальдер потребовали серьезной передышки для подготовки войны на Западе: нужно пополнить технический парк и арсеналы, подготовить еще миллион призывников. Гитлер не хотел ждать. Он требовал нанести удар на Западе уже в ноябре 1939 года и исполнился классовой ненависти к генералам, не желавшим его слушать.

5 ноября 1939 года генерал Браухич пришел к Гитлеру — уговаривать его отсрочить наступление. Для поддержки он привел с собой генерала Эдуарда Вагнера, отвечавшего в Генштабе за снабжение сухопутных войск. Фюрер слушал генералов нетерпеливо и обрушился на Браухича с упреками. Он требовал начать военные действия 12 ноября.

Генерал Гальдер запаниковал, испугавшись, что строптивыми генералами займется гестапо. Гальдер уверял потом, что осенью тридцать девятого он был готов сам застрелить фюрера и приходил на ежедневный доклад с заряженным пистолетом. Что же спасло фюрера? Кровь немецкого солдата, которая бежала по жилам Гальдера. Немецкий офицер не может восстать против командира, которому поклялся в верности. Впрочем, так и осталось неясным, можно ли верить рассказам Гальдера о его оппозиционности.

Плохая осенняя погода исключала массированные действия авиации, и Гитлеру пришлось смириться с тем, что наступление откладывается на следующий год.

Нападение Германии на Польшу изменило настроения в Америке. Изоляционисты утратили влияние в конгрессе. 3 ноября 1939 года президент Франклин Рузвельт подписал закон о ленд-лизе, который снимал запрет на продажу американского оружия иностранным державам. Формально Германия тоже могла воспользоваться этой возможностью. Но нацисты не имели ни валюты, ни флота, чтобы прикрыть свои конвои в Атлантике.

Германия оказалась в экономической изоляции. Вступление в войну Франции и Англии отрезало ее от поставок из-за рубежа. Импорт важнейших видов сырья — нефти, железной руды, меди — упал до кризисно низкого уровня. Немецкую военную экономику спасало только экономическое соглашение с Москвой.

Осенью 1939 года Советский Союз обещал поставить Германии в течение года миллион тонн фуражного зерна, девятьсот тысяч тонн нефти, сто тысяч тонн хлопка, пятьсот тысяч тонн фосфатов, такое же количество железной руды и другое сырье. Москва обещала даже дать больше, чем просил Берлин.

"Сталин поразил нас, — вспоминал советник немецкого посольства Густав Хильгер, — заявив, что наши страны должны помогать друг другу и во имя этого идти на жертвы. Поэтому советское правительство снизило цены на свои товары и не настаивало на том, чтобы Германия за все платила твердой валютой…

Для германской военной экономики это было громадным успехом. Дверь на Восток была широко открыта, и британские усилия ввести экономическую блокаду были значительно ослаблены".

В 1940 году Советский Союз обеспечил Германии: 74 процента нужных ей фосфатов, 67 процентов асбеста, 65 процентов хрома, 55 процентов марганца. 40 процентов никеля и 34 процента нефти. Как выразился назначенный начальником оперативного управления Генштаба сухопутных сил генерал Эдуард Вагнер, "договор с Советским Союзом спас нас".

Поставляя Гитлеру все, что он просил, Сталин покупал время, надеясь, что Германия втянется в долгую истощающую войну с Западом.

Железная руда поступала только из Скандинавии. А что, если Швеция под давлением англичан прекратит поставки? Гитлер, опять же, считал, что победоносная война все решит. Геринг объяснил генералу Томасу:

— Фюрер твердо уверен в победе. Он исходит из того, что Бельгия, Голландия и Северная Франция перейдут под наше управление. Он считает, что эти промышленные зоны заменят нам поставки сырья из Скандинавии. Поэтому фюрер распорядился пустить в ход все запасы сырья, не думая о будущем.

Немецкая экономика полностью зависела от угля — девяносто процентов энергии получали, сжигая запасы бурого угля и антрацита. Кроме того, уголь нужен был в металлургии и химической промышленности. Запасов угля в стране хватало. Но его залежи находились в западных и восточных приграничных районах — в Руре и Силезии. Транспортировка угля в промышленные районы съедала треть возможностей немецких железных дорог.

В 1939 году массовая переброска войск сначала на восток, потом на запад оказалась непосильной для транспортной системы. Прекращение пассажирских перевозок не спасло от того, что десятки тысяч вагонов и платформ застряли в пробках. С декабря 1939 года шахтеры не могли отправить добытый уголь потребителям. Замерзали города, даже Берлин. А угольщики вынуждены были снизить добычу, потому что некуда было отгружать поднятый на поверхность уголь.

Проблема возникла с рабочей силой.

В 1938 году Геринг поручил начальнику главного управления полиции общественного порядка оберст-группенфюреру СС Курту Далюге зарегистрировать всех жителей рейха, чтобы иметь представление о наличии и местонахождении трудовых ресурсов. Прекращалось гражданское строительство, сокращались штаты невоенных учреждений.

По данным имперского ведомства статистики, на 31 мая 1939 года рабочая сила составляла: двадцать четыре с половиной миллиона мужчин, четырнадцать с половиной миллионов работающих женщин и триста тысяч, обозначенных в статистических справочниках как "иностранцы и евреи".

Через год число работающих сократилось на четыре миллиона — за счет призыва в вооруженные силы. Добавились триста пятьдесят тысяч пленных, и число иностранных рабочих возросло до восьмисот тысяч. Но трудовые резервы Германии неуклонно сокращались. Мужчин брали в армию, они гибли на фронте, их места занимали пленные и иностранные рабочие.

В воюющей Англии ушедших в армию мужчин заменили женщины. Но в Германии уже в 1939 году трудилось больше женщин, чем в Англии даже в конце войны. Больше половины немецких женщин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет работали. Разница с Англией состояла еще и в том, что большая часть немок — шесть миллионов — оставались в отсталом и трудоемком сельском хозяйстве. А в Англии из шести миллионов работающих женщин только сто тысяч пошли на фермы. Иначе говоря, в Германии крестьянские хозяйства покоились на женских плечах.

Когда мужчин брали в армию, все сельское хозяйство тащили на себе женщины. Они и обеспечивали страну продовольствием.

Рабочую силу привязывали к сельскому хозяйству или к тяжелым и вредным производствам с помощью системы трудовой повинности. После начала войны попытались вообще закрыть мелкие предприятия, чтобы высвободить рабочие руки. Эта политика была крайне непопулярна, и от нее отказались. Пошли по другому пути — на гражданские компании перекладывали заказы вермахта.

Германии не хватало ни солдат, ни рабочих. Выбор был между призывом в армию и работой на военном производстве. Вермахт сам был заинтересован в бесперебойном производстве оружия. Но все равно в казармы отправлялись те, кто обеспечивал военное производство. Только на некоторых заводах рабочие были освобождены от действительной службы. Призыв в армию четырех миллионов рабочих нанес серьезный удар по экономике. Пострадал и транспорт… Армия сама нуждалась в квалифицированных специалистах, которых отправляли в инженерные войска, войска связи, армейские ремонтные мастерские. Образованные молодые люди нужны были авиации и системе противовоздушной обороны, где появилось много сложной техники.

Министерство экономики и Верховное командование вермахта забирали дефицитное сырье в пользу предприятий военной промышленности. Режим отказался даже от престижных объектов — перестали строить новые здания партийных комитетов и автобаны. Гитлер распорядился о драконовских мерах: гражданское производство не имеет никакого значения, все усилия — для армии.

Гитлер добился своего: за семь месяцев, с января по июль 1940 года, Германия вдвое увеличила военное производство. Этого удалось добиться благодаря безжалостной мобилизации всех ресурсов, без оглядки на нужды населения или будущее страны. Настроения людей фюрера не интересовали, хотя ему было известно, что в стране возникло напряжение. Немцы — в отличие от времен Первой мировой — совсем не радовались войне. Даже гаулейтеры пытались защитить свои области от тотальной мобилизации сил и ресурсов.

Уровень потребления на территории рейха быстро падал. Люди зарабатывали, но тратить деньги было не на что. Несли в сберегательные кассы. К концу тридцатых в каждой семье была как минимум одна сберкнижка. Накануне войны многие снимали деньги, миллионы немцев тратили сбережения на закупку предметов первой необходимости. Зато с сорокового года сбережения стали расти с необыкновенной быстротой, в сорок первом ежемесячно на счета поступал миллиард марок.

Только немногие предпочитали припрятывать неизрасходованную наличность, потому что не доверяли банкам. Остальные шли в сберегательные кассы. Во время войны продолжался рост зарплат, и у людей было ощущение, что, когда война наконец закончится, они заживут…

В нормальной ситуации эти деньги пошли бы в первую очередь на покупку жилья. Но война не просто сократила, а почти срезала гражданский сектор экономики. В 1937 году построили триста двадцать тысяч квартир, в сорок втором — всего сорок тысяч. Так что личные сбережения прямиком отправлялись в Имперский банк на финансирование военных расходов.

В первые недели Второй мировой войны ввели рационирование продовольствия и одежды. Возник и черный рынок, куда тоже утекали деньги, но поначалу черный рынок не имел особого значения.

Министерство продовольствия и сельского хозяйства 25 сентября 1939 года установило рационы, которые должны были обеспечить две с половиной тысячи калорий обычным гражданам и до четырех тысяч калорий военнослужащим. С учетом классового неравенства в Германии эти карточки даже улучшили уровень жизни определенного числа рабочих, которые жили весьма скудно. Но остальные, кто жил получше, быстро ощутили перемены к худшему.

Имперский руководитель медицины и заместитель министра внутренних дел по санитарной службе и здравоохранению Леонардо Конти в октябре 1939 года предупредил, что удлинившийся рабочий день и нехватка продовольствия могут пагубно сказаться на состоянии гражданского населения. Урожай тридцать восьмого года был приличным. А урожай тридцать девятого — значительно хуже. Эта вело за собой сокращение количества картошки, которая шла на корм животным, что, в свою очередь, означало уменьшение поставок свинины и молока.

Фюреру не нравилась вялая атмосфера в стране. 24 февраля 1940 года он устроил в мюнхенской пивной "Хофброй-хаус" встречу со старыми бойцами — по случаю двадцатилетия принятия программы партии. В Берлине фюрер встретился с гаулейтерами и сказал им, что "бюрократическая летаргия армейского руководства" должна быть преодолена динамизмом национально-социалистического движения. Гитлер рассуждал так: если он разгромит Францию и Англию, общественное мнение будет на его стороне. Надо выиграть войну, тогда решатся все проблемы.

Гитлер хотел, чтобы военным производством вместо склонных к пессимизму генералов занялся герой-чудотворец Фриц Тодт. Фюрер считал, что только Тодт в состоянии совместить преимущества частной инициативы с политической волей партийного работника.

Тодта уже поставили во главе всего строительного сектора немецкой экономики. Весной 1939 года он доложил, что половина средств, ассигнованных на строительство в стране, идет вермахту, двадцать процентов — на промышленное строительство, еще десять процентов — на общественно полезные проекты. Остаются еще двадцать процентов, в рамках которых будет строиться жилье для рабочих, занятых в военной промышленности.

В 1939 году Фриц Тодт получил погоны генерал-майора авиации. Это было поощрение. В марте 1940 года Гитлер создал министерство вооружений и боеприпасов — для руководства всей военной промышленностью. 17 марта назначил министром Тодта. Новый министр верил в командно-административную систему. Создал комитет по наращиванию производства танков, затем комитет по выпуску артиллерии… После победы на Западном фронте Гитлер поблагодарил за оружие одного только Тодта, не сказав ни одного доброго слова военным.

Заместитель министра продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке и генерал Георг Томас исходили из того, что Германии предстоит длительная война с западными державами и ресурсов должно хватить на три года. Адольф Гитлер тоже боялся повторения изнурительной Первой мировой, но твердо рассчитывал на быструю победу.

И все же: почему весной 1940 года Гитлер так торопился? Почему рисковал, начиная войну, к которой не был так уж готов? Почему начал войну против Запада в союзе с Москвой, хотя это противоречило его антикоммунистической идеологии?

Генералам Беку Людвигу или Георгу Томасу союз между Англией, Францией и Соединенными Штатами против нацистской Германии был понятен. С учетом опыта Первой мировой войны трансатлантический союз против опасной континентальной державы просто напрашивался.

А Гитлер никак не мог понять, что объединяет эти страны. Он находил только одно объяснение: всемирное еврейство сплачивает всех врагов Германии.

7 мая 1940 года немецкий посол в Москве Фридрих фон Шуленбург предупредил наркома Молотова о том, что через три дня начнется большое немецкое наступление на Западе. Молотов, доложил в Берлин посол, ответил, что советское правительство понимает: Германия вынуждена вести оборонительные действия против напавших на нее Франции и Англии, и добавил, что не сомневается в победе вермахта.

После нескольких месяцев "странной войны" в 5 часов 35 минут утра 10 мая 1940 года на Западе развернулись настоящие боевые действия. Победа далась вермахту на диво легко — всего сорок девять тысяч погибшими и пропавшими без вести, значительно меньше, чем в Польскую кампанию. Потери французов составили сто двадцать тысяч человек.

Поражение Франции было непостижимым. Еще несколько лет назад немецкие генералы боялись французской армии.

Разгром англо-французских войск воспринимался как личная победа Гитлера. Фюрер рискнул и выиграл. Вот тогда и возник миф о превосходстве вермахта.

В реальности немецкая армия не была так уж хороша. Из девяноста трех немецких дивизий только девять были танковыми (две с половиной тысячи танков). Французская армия имела больше танков (три тысячи двести), а вместе с британскими, голландскими и бельгийскими машинами и того больше — четыре тысячи двести. Большинство немецких танков — устаревшие легкие машины Т-I и Т-II — качественно уступали французским и британским. Только к маю в войска поступили средние танки Т-III и T-IV, а также трофейные чешские машины. Тем не менее ни один из них не мог сравниться с тяжелыми французскими танками. Не располагал вермахт и эффективным противотанковым оружием. Тяжелые французские танки давили колонны немецкой пехоты. Немецкие танковые части брали хорошим вооружением и отличной радиосвязью, что позволяло им действовать организованно. Немецкая авиация тоже не располагала количественным превосходством — три с половиной тысячи самолетов. Западные страны имели на тысячу машин больше. В мае 1940 года Франция получила пятьсот новых американских самолетов, которые были лучше немецких моделей. Так что не стоит говорить о том, что Германия победила благодаря самому современному оружию. Но миф о блицкриге и о техническом превосходстве вермахта устраивал не только победителей, но и побежденных. Французам и англичанам проще было объяснять поражение невероятным превосходством врага — иначе бы пришлось говорить о профессиональной некомпетентности собственных генералов.

В ведомстве Геббельса выпустили пропагандистский фильм "Победа на Западе", в котором демонстрировали стратегию моторизованной войны и делали акцент на мистическом превосходстве немецкого солдата. Верховное командование вермахта говорило о "революционной динамике Третьего рейха и его партийного руководства". Для Гитлера победа была выражением преимущества немецкой расы и его личного гения.

Но победа в мае сорокового не может считаться чудом, рожденным боевым духом солдат вермахта и нежеланием французов сражаться. Удачный план, разработанный начальником штаба группы армий "А" генералом Эрихом фон Манштейном, оказался совершеннейшей неожиданностью для французов и англичан.

Вермахт намеревался наступать, следуя классическим схемам. Но в феврале 1940 года самолет с двумя немецкими штабными офицерами был сбит французами, им попали в руки планы военной операции. Все пришлось спешно переделывать. Тогда обратились к идее Манштейна. Он предлагал сконцентрировать силы и прорваться там, где противник не ожидает, — через Арденнский лес.

В декабре 1939 года Браухич и Гальдер отвергли идею как непозволительно рискованную. В конце февраля 1940 года они вынуждены были принять этот план. Наступление группы армий "В" через Голландию и северную часть Бельгии носило отвлекающий маневр. Двадцать девять немецких дивизий отвлекли вдвое больше дивизий противника, причем лучших. А вот в Арденнах немцы собрали мощный кулак, сорок пять дивизий, которым противостояли всего восемнадцать дивизий — и далеко не лучших. Командование вермахта бросило в бой все, что имело! В резерве немецкое командование не смогло оставить ни одной танковой дивизии.

Боевые действия носили ожесточенный характер. 10 мая 1940 года, в первый же день боевых действий, люфтваффе потеряло триста сорок семь машин, добиваясь превосходства в воздухе.

Танковой группе генерала Эвальда фон Кляйста (вновь призванного на военную службу) предстояло прорвать линию фронта и нанести удар по французским войскам с тыла. Она состояла из тысячи двухсот танков и десятков тысяч грузовиков, а также инженерно-ремонтных групп. Если бы эти машины встали одна за другой, цепь протянулась бы от границы Люксембурга до Кёнигсберга, то есть на полторы тысячи километров.

Реку Маас танковая группа форсировала 14 мая, имея в распоряжении только четыре узких моста. Это было крайне рискованно. Если бы авиация французов и англичан прорвалась через немецкое истребительное прикрытие, она бы сожгла эту танковую армаду.

Только немецкая точность и аккуратность позволили регулировщикам избежать пробок и неразберихи. Офицеры-управленцы курсировали на мотоциклах и легких самолетах. Стремительное продвижение вперед зависело от точного исполнения плана переброски частей. Заправщики со своим опасным грузом подъезжали почти к самой линии фронта. Вдоль маршрутов движения были установлены цистерны с горючим для заправки. План предусматривал трехдневный марш без остановок. Чтобы водители не заснули, им раздавали сильное стимулирующее средство первитин, который именовали "танковым шоколадом".

Но бензин и первитин были зарезервированы только для дюжины ударных дивизий. Остальная армия вступила в бой в пешем строю. Это была очень рискованная для немцев кампания.

Ошибочно думать, что германские генералы открыли чудодейственный рецепт победы. Больше они не смогут повторить успех лета сорокового. Как и при нападении на Советский Союз, вермахт не имел необходимых резервов. Топлива было только на пять месяцев войны. Если бы не удалось сразу добиться успеха, вермахт бы утратил наступательный потенциал и положение изменилось не в пользу Германии (как это произойдет в войне с Советским Союзом). И в сороковом, и в сорок первом ставка делалась на первый удар. Французы в сороковом быстро сдались. Советский Союз, куда более мощное государство, располагая несравнимо большим потенциалом и пространством для маневра, выстоял.

Но в вермахте никто не анализировал опасные повороты уже выигранной войны. Упоение победой сыграло дурную шутку с генералами вермахта. Политическая карта Европы переменилась. За несколько недель Германия стала властителем континента от Балтики до Гибралтара, от Северного моря до Черного. Генералы поверили в гений фюрера.

13 июля 1940 года Франц Гальдер записал в дневнике:

"Больше всего фюрера волнует вопрос, почему Англия не хочет пойти по пути к миру. Как и мы, он считает, что Англия еще имеет надежду на Россию. Придется силой заставить Англию согласиться на мир. Но на это он идет неохотно. Если Англия будет разбита, Британская империя распадется. Пользы от этого Германии — никакой. Пролив немецкую кровь, мы добьемся чего-то такого, что пойдет на пользу лишь Японии, Америке и другим…"

18 июля в Берлине был устроен парад победы. 19 июля Гитлер произнес большую речь в рейхстаге. Он предложил Англии мир.

"Я снова заметил, — отмечал корреспондент американского радио в Берлине Уильям Ширер, — что он может произносить речь с честным лицом порядочного человека. Возможно, кое-что из его вранья ему самому таковым не кажется, потому что он фанатично верит всему, что говорит".

Гитлер торжественно объявил, что произвел Германа Геринга в рейхсмаршалы и присвоил высшее воинское звание генерал-фельдмаршал двенадцати генералам: пехотинцам Вальтеру фон Браухичу, Федору фон Боку, Эрвину фон Вицлебену, Вильгельму Кейтелю, Понтеру фон Клюге, Вильгельму фон Леебу, Вильгельму Листу, Вальтеру фон Райхенау, Герду фон Рундштедту и летчикам: командующему 2-м воздушным флотом Альберту Кессельринту, заместителю министра авиации и командующему 5-м воздушным флотом Эрхарду Мильху, командующему 4-м воздушным флотом Хуго Шперле.

Генрих Гиммлер и начальник главного управления имперской безопасности Райнхардт Гейдрих сидели в зале и ловили каждое слово фюрера. Гейдриха фюрер вовсе не упомянул. О рейхсфюрере сказал одной фразой, отметив заслуги "товарища Гиммлера в обеспечении безопасности нашего государства".

21 июля Гитлер отправился в Байройт на вагнеровский фестиваль. Перед отъездом он приказал генералу Вернеру фон Браухичу готовить план военной кампании против Советского Союза. Из Байройта Гитлер поехал в Бергхоф.

Несколько дней подряд он совещался со своими военными. Фюрер никак не мог принять решение: кто станет следующей жертвой?

29 июля к нему приехали начальник штаба оперативного руководства вермахтом генерал Альфред Йодль и его подчиненный генерал Вальтер Варлимонт. Гитлер сказал им, что время нападения на Советский Союз надо перенести с осени сорокового на весну сорок первого.

31 июля прибыл главнокомандующий военно-морским флотом гросс-адмирал Эрих Рёдер. Он предложил назначить высадку в Англии на 15 сентября. Операции будет предшествовать восемь дней ожесточенных бомбардировок. Гитлер согласился с адмиралом.

Потом к фюреру пришли руководители Верховного командования вермахта генералы Кейтель и Йодль, а также командование сухопутных сил — генералы Браухич и Гатьдер. С ними фюрер говорил о войне против СССР, а не против Англии.

— Англия надеется на Советский Союз и Америку, — говорил им фюрер. — Если надежда на СССР исчезнет, Америка тоже потеряна для Англии, потому что разгром Советского Союза повысит шансы Японии на Дальнем Востоке… Словом, чем быстрее мы уничтожим Советский Союз, тем лучше. Но операция будет иметь смысл, только если мы сможем сокрушить Советский Союз одним ударом.

3 сентября Гитлер отложил высадку на Британских островах на три недели.

6 сентября гросс-адмирал Рёдер предложил вообще взамен рискованной высадки на островах уничтожить британские позиции на Средиземном море — захватить Гибралтар и Суэцкий канал.

17 сентября Гитлер вновь отложил высадку. На сей раз новая дата даже не была определена.

26 сентября гросс-адмирал Рёдер информировал фюрера о невыполнимости в настоящее время задачи по высадке в Англии. Он просил Гитлера принять решение: есть ли вообще смысл в этой операции? Германия может вести успешную войну против Англии на Средиземном море. Когда будет захвачен Суэцкий канал, итальянский флот отправится в Индийский океан. Если оторвать Индию, что же останется от Британской империи?

12 октября Гитлер принял окончательное решение: военная операция против Великобритании откладывается до следующей весны, но военное давление на Англию продолжается.

Ярость и смерть в осажденном городе

Когда Англия в сентябре тридцать девятого объявила войну Германии, но небо над Лондоном еще было чистым, пожилой джентльмен, ужиная в своем клубе, был потрясен тем, что впервые ни от кого не потребовали прийти в смокинге.

— Телеграммы не доходят, — жаловался он. — Телефоны не отвечают, такси невозможно поймать! Надеюсь, что, когда начнется настоящая война, жизнь нормализуется.

В тот вечер, когда немецкие бомбардировщики впервые появились над Лондоном, в одном из самых известных аристократических домов, где собралось избранное общество, к ужину подали шампанское.

— Надо же отметить начало настоящей войны, — сказала хозяйка дома.

В лондонских ресторанах сократился ассортимент пирожных и сыров. Владелец модного заведения сетовал, что посетители заказывают черной икры в двадцать раз меньше, чем раньше, а в дни, когда объявляется воздушная тревога, вообще предпочитают отсиживаться дома.

Один из проголодавшихся лондонцев вспоминал, что ужинал практически в полном одиночестве. Он заказал фуа-гра (паштет из гусиной печени), филе морского языка и хорошо зажаренного голубя. Он сдобрил это бутылкой белого вина и бокалом старого арманьяка. Но во время ужина бомба упала на другой стороне улицы, все заволокло дымом. Ему пришлось уйти, не закончив трапезы. Он не смог поймать такси, пошел домой пешком и на все лады клял войну.

Ввели карточки. Они отоваривались полностью, и еды хватало. Бекона полагалось два фунта в неделю, масла — четыре фунта. В Англии фунт — это примерно четыреста пятьдесят граммов. Но семьи с низкими доходами жаловались на рост цен, им не хватало денег, чтобы выкупить продукты.

Лорд Вултон, назначенный в апреле 1940 года министром продовольствия, объявил, что до конца войны бананов не предвидится. Но в некоторых закрытых клубах бананы все равно можно было получить. Исчезли продавцы мороженого, потому что холодильники использовались для перевозки запасов крови.

Из магазинов вдруг пропал лук. Потом появился, но очень дорогой. Министр продовольствия получил одну луковицу в подарок вместе с язвительным письмом:

"Заплатив за эту луковицу такие безумные деньги, я не решилась использовать ее для готовки, а посылаю ее Вам. Надеюсь, эта луковица заставит Вас плакать так же, как она заставила плакать меня".

Правительство было озабочено обвинениями в неравенстве. Министерство продовольствия призвало владельцев ресторанов подавать дешевые блюда. В Лондоне наладили систему супердешевых обедов: большие порции жареной баранины с морковью и картофелем и рисовый пудинг стоили буквально копейки.

Вдруг возникла проблема с сигаретами. Говорили, что причина в женщинах, которые закурили во время войны. Некоторые продавцы отказывались продавать сигареты женщинам, чтобы не обделять мужчин.

Летом сорокового года объединенные англо-французские силы были разбиты наголову. Франция капитулировала, Англия осталась без союзников и армии. Она в одиночку противостояла нацистской Германии и, казалось, представляла собой легкую добычу для вермахта. Пожалуй, один Черчилль в те дни вселял в страну уверенность и надежду. Он произнес знаменитую речь, в которой обещал:

— Мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться на полях и на улицах наших городов! Мы никогда не сдадимся!

Его выступление наполнило англичан уверенностью. Они не переживали по поводу утраты союзников. Им даже нравилось, что теперь они одни противостоят проклятым немцам. Англичане не заблуждались относительно соотношения сил. Но в этом проявился британский стоицизм: они предпочитали не говорить и не думать о плохом.

Летом 1940 года Британия и Германия противостояли друг другу, и ни одна из них не способна была одолеть противника.

После поражения летом сорокового маленькая британская армия вообще осталась без оружия. Гитлер располагал мощными сухопутными силами, но слабость флота и авиации не позволяла ему нанести смертельный удар по островной Англии.

Британия находилась в худшем положении. Она могла выжить только с помощью Соединенных Штатов и полностью зависела от доброй воли президента Рузвельта, который в ноябре 1940 года был переизбран на третий срок.

Но для успешного вторжения на Британские острова Германия нуждалась в превосходстве на море и в воздухе. На это немецкая промышленность не была способна. В самые опасные месяцы лета 1940 года Британия держала минимум половину своих кораблей в Гибралтаре, готовая схватиться с Италией, обладавшей значительным флотом, и не очень опасалась вторжения немецких войск через Ла-Манш.

Чтобы гарантировать поставки шведской железной руды, Германия пожертвовала своим флотом. Британские корабли потопили все десять современных эсминцев, которые сопровождали немецкий десант в Нарвик. Главнокомандующий военно-морскими силами гросс-адмирал Эрих Рёдер отправил два тяжелых крейсера "Гнейзенау" и "Шарнхорст" в норвежские воды, где их серьезно повредили британские торпеды. Линкор "Бисмарк" британцы потопили в мае 1941 года. Осенью немецкие надводные корабли вернулись в порты — закончилось топливо. Немецкий надводный флот перестал существовать как серьезный военный фактор.

В Берлине сделали ставку на подводный флот, но лодки не сильно изменились с Первой мировой и ощутимой опасности для британского флота не представляли. Англичане боялись вражеских субмарин, но подводная война не смогла принести Германии успеха. Британские судоверфи работали эффективнее, чем немецкие подлодки. Англичане строили больше, чем топили немецкие моряки.

Командующий подводным флотом адмирал Карл Дёниц подсчитал, что его подчиненные должны топить в месяц судов водоизмещением не меньше чем шестьсот тысяч тонн. Чтобы "поставить Англию на колени". Дёницу нужно было иметь триста подводных лодок. Германский флот вступил в войну, имея всего пятьдесят семь подлодок, из них только тридцать две действовали в Атлантике.

10 октября 1939 года воодушевленный победой во Франции Адольф Гитлер и главнокомандующий военно-морским флотом гросс-адмирал Эрих Рёдер договорились построить шесть суперлинкоров, восемь крейсеров и шестьсот восемьдесят пять подводных лодок. Все судоверфи были уведомлены, что военно-морской флот вправе воспрепятствовать любому строительству в гражданских целях, если военным морякам понадобятся мощности. К концу 1942 года Рёдер намеревался иметь флот, способный нанести серьезный ущерб Англии, а к 1948 году немецкий флот должен был стать мощной силой в Мировом океане.

Каждая подлодка стоила от двух до четырех миллионов марок (для сравнения: линкор класса "Бисмарк" — двести миллионов). Но помимо денег требовалось драгоценное сырье — особенно медь и каучук, которых так не хватало в первую военную зиму. Так что к июню 1940 года выпустили только двадцать лодок. В июле Гитлер объявил, что строительство подлодок — высший приоритет. Стали спускать на воду по двадцать пять лодок в месяц.

Но возмутились конкуренты моряков — сухопутные силы и министерство авиации: строительство лодок съедает все скудные ресурсы! Гитлеру пришлось пересмотреть планы военной экономики. Он пожертвовал амбициозными планами военно-морского флота, которые сам же утвердил. К марту 1941 года построили всего семьдесят две лодки, но не все вышли в море, потому что еще предстояло обучить экипажи. В Атлантике действовали всего двадцать две немецкие подлодки.

К марту 1940 года немецкий подводный флот пустил ко дну британские суда общим водоизмещением шестьсот тысяч тонн, ни о каком серьезном ущербе для Англии речи не было. В июне 1940 — марте 1941 года немецкие подводники умудрились потопить суда общим водоизмещением два миллиона тонн. Казалось, что возможности британского флота снабжать армию и страну серьезно подорваны.

Но англичане умело использовали захваченную шифровальную машину "Энигма", чтобы читать немецкие радиограммы, выработали успешную тактику сопровождения конвоев и противолодочной борьбы. Летом сорок первого потери британского флота сократились до ста тысяч тонн в месяц.

Видя, что подводный флот не способен задушить Англию, Гитлер пустил в ход авиацию. Но во время французской кампании люфтваффе потеряло треть своих самолетов. Машины промышленность выпускала новые, но летчиков не хватало. Пилотов готовят дольше, чем строят машины.

Летом и осенью 1940 года англичане со дня на день ожидали немецкого вторжения. Кабинету министров доложили о настроениях в рабочих кварталах. Там говорили так:

— Нам нечего бояться Гитлера. Нам он ничего не сделает. Это пусть капиталисты боятся, а нам, может, даже лучше будет.

Но Гитлер и его генералы не решились совершить бросок через Ла-Манш. Германия не располагала флотом, достаточным для такой грандиозной десантной операции. Рейхсмаршал Герман Геринг обещал фюреру, что его летчики сровняют Англию с землей.

Во время Первой мировой войны, 31 мая 1915 года, над Лондоном неожиданно появился первый немецкий дирижабль. Под бомбами семь человек погибло и тридцать пять было ранено. В 1917 году начались налеты самолетов. Всего в Первую мировую от налетов погибло шестьсот семьдесят человек, но психологический шок был сильным. Лондонцы прятались на станциях подземки и утром боялись выходить.

Этот опыт запомнился, поэтому накануне Второй мировой правительство отказывалось строить глубокие и надежные бомбоубежища. Эксперты утверждали, что люди, которые там спрячутся, впадут в истерику и не смогут подняться на поверхность, чтобы исполнять свои обязанности. Решили так: кто хочет, пусть сам о себе позаботится. Многие вообще выступали против программ гражданской обороны: зачем пугать людей несчастьями? Это только ввергнет их в депрессию. Врачи считали, что количество людей, чья психика не выдержит налетов, превысит число раненых в три раза, что миллионам англичан понадобится срочная психиатрическая помощь.

Британские военные считали, что от вражеской авиации не спасешься. Атаки с воздуха опасались так же, как сейчас атомной бомбы. Предсказывали, что Лондон будет охвачен хаосом, транспорт перестанет работать, толпы бездомных потребуют немедленного заключения мира…

Больше всего боялись химического оружия. Лондонцы с ужасом думали о том, как облака отравляющего газа накроют город, люди ослепнут и задохнутся. Каждый лондонец должен был носить с собой противогаз. Двух дезертиров приговорили к смерти, их уже вывели из зала суда, чтобы привести приговор в исполнение, но тут возмущенный полицейский заметил, что они забыли взять свои противогазы…

Детям раздавали противогазы с Микки Маусом. Впрочем, некоторые матери с раздражением смотрели на маски:

— Даже Гитлер не заставит моего сына надеть эту гадость! Мы с ним укроемся под одеялом.

Только что появившемуся телевидению запретили выходить в эфир, опасались, что вражеские бомбардировщики будут заходить на цель по излучению телепередатчиков. По всему городу погасли огни, Лондон погрузился в темноту. Приняли закон, который запрещал несанкционированное использование сирен и заводских гудков. В июне 1940 года церквям запретили звонить в колокола.

В зоопарке из соображений безопасности хлороформом умертвили ядовитых змей и пауков — вдруг бомбардировка позволит им выйти на свободу и они распространятся по городу. Опустел и огромный аквариум — рыбу съели. Панды, слоны и другие крупные животные были эвакуированы.

В первые дни войны хозяева умертвили примерно четыреста тысяч домашних животных, в основном кошек. В результате началось настоящее нашествие мышей и крыс. Городские власти обратились к горожанам с просьбой не избавляться от домашних животных. Животных подстерегали и другие опасности. "Берегите своих кошек!" — предупреждали газеты: разразилась настоящая эпидемия краж кошек. Говорили, что это дело рук персов, которые по традиции занимались мехами, — не хватало кошачьих шкурок для скорняков.

24 августа 1940 года на Лондон упали первые бомбы, в Ист-Энде вспыхнули пожары. 7 сентября, в субботу, небо словно заволокло тучами — немецкие бомбардировщики стройными рядами обрушились на город. Их прикрывали истребители, которые вились вокруг, как пчелы вокруг матки. Ночью немецкие самолеты вернулись — двести сорок семь "юнкерсов". Бомбили до половины пятого утра. Погибли четыреста тридцать человек. С этого дня бомбардировки продолжались каждый день, и утром, и ночью. Сто семьдесят "юнкерсов" днем, двести — ночью.

Тысячи людей остались без крова. В уцелевших домах не было ни газа, ни электричества, ни воды. Утром выяснялось, что молока не привезут, а ближайшая булочная сгорела. Многие убежища оказались недостаточной защитой от мощных бомб. Но и в самые тяжелые дни, когда бомбили постоянно, один из семи лондонцев все равно оставался дома.

Англичане не любили большие бомбоубежища: верх брали любовь к одиночеству и нежелание покидать дом, презрение к опасности и нежелание выказать свой страх. В большинстве убежищ условия были невыносимыми — ввиду нехватки туалетов и воды. Запах нечистот и пота особенно плохо выносили женщины. Они смачивали носовой платок духами и прижимали к лицу. Правительство возражало против использования метро в качестве убежища. 8 сентября толпа потребовала открыть станцию метро на Ливерпул-стрит. Вызвали войска, но толпа не хотела расходиться. Наконец-то кто-то отдал распоряжение, и двери открылись.

Зенитный огонь был малоэффективным, пока не начали действовать радиолокаторы. В сентябре сорокового на один сбитый самолет уходило тридцать тысяч снарядов, в октябре — одиннадцать тысяч, а в январе сорок первого — всего четыре тысячи. Уходя от зенитного огня, немецкие бомбардировщики сбрасывали груз с большой высоты и промахивались. Вместо портов и железных дорог бомбы попадали в жилые дома.

Зенитный огонь был опасен не только для немецких летчиков — с неба сыпались осколки и неразорвавшиеся снаряды. Не успевшие укрыться рисковали быть убитыми собственными снарядами. В результате погибло больше лондонцев, чем немецких пилотов. Но даже если бы англичане об этом знали, они бы все равно хотели слышать грохот зенитных орудий.

Некоторые англичане уверяли, что немцы бомбят только бедные кварталы, потому что богатые договорились с Берлином. Власти всерьез боялись бунтов. Когда люфтваффе обрушило бомбовый груз на Вест-Энд, в правительстве облегченно вздохнули:

— Если бы немцы продолжали бомбить восточную часть города, началась бы революция. Теперь, когда они разнесли Бонд-стрит и Парк-Лейн, баланс восстановился.

Несколько бомб разорвались рядом с Букингемским дворцом. Если бы окна были закрыты, король и королева могли пострадать от взрывной волны. Королева сказала:

— Я рада, что нас тоже бомбили.

Лондонцев периодически охватывала паника. Вдруг газеты стали писать, что гестапо располагает в Англии огромной агентурной сетью. Одного швейцарца бдительные соседи обвинили в том, что он своей сигарой подает сигналы врагу: "Он специально попыхивает так, чтобы сигара ярко вспыхивала, и всякий раз направляет сигару прямо в небо". Если кто-то включал свет, собиралась гневная толпа, вызывали полицию. Был случай, когда полицейский, обнаружив освещенное окно на четвертом этаже, полез туда по водосточной трубе, сорвался и погиб.

Отдохновения искали в кино. Зрители сидели в зале во время бомбежки, испытывая иллюзорное чувство безопасности и стараясь отвлечься. Один и тот же фильм крутили два раза подряд, да еще и приглашали музыкантов. Никто не расходился, пока не объявляли отбой воздушной тревоги. В питейных заведениях вино текло рекой. Молодые люди спешили вступить в брак — а вдруг это их последняя ночь вместе? Англичане избегают слова "подвиг" и "героизм". Они делали то, что делают все остальные, их друзья и соседи. В самые трудные дни лондонцы проявили терпение, стоицизм и железную решимость.

Англичанам повезло. Германия оккупировала 30 июня 1940 года только несколько островков в проливе — Гернси, Джерси, Олдерни, но на основную территорию Великобритании нога немецкого солдата не ступала. Лондонцам не пришлось оборонять родной город.

Британские военные, конечно, опасались, что немцы все-таки вторгнутся на острова. 14 мая 1940 года Энтони Иден, назначенный в новом правительстве министром обороны, объявил о создании добровольческого корпуса местной самообороны. Многих англичан тогда опрашивали, какой вклад в оборону родины они смогут внести в случае немецкого вторжения. Одна супружеская пара ответила, что готова как-то помогать стране в промежутке между пятью и семью вечера. За исключением субботы и воскресенья, предупредили супруги, — в конце недели они всегда уезжают за город.

В добровольческий корпус записались в основном пожилые люди, не подлежавшие призыву в вооруженные силы. Англичане не теряли чувства юмора и называли их "папочкина армия". Не нашлось ни оружия, ни инструкторов, чтобы обучить ополченцев. Вместо гранат бросали картошку. Сумела ли бы "папочкина армия" оказать реальное сопротивление, если бы немцы действительно вторглись на Британские острова?

В декабре сорокового Энтони Иден сменил лорда Галифакса на посту министра иностранных дел.

"Нашел я его в очень хорошем настроении, — докладывал в Москву советский посол Иван Майский, — бодрым, веселым, довольным. Даже внешность кабинета его как-то изменилась, при Галифаксе здесь было всегда сумрачно и тоскливо. Иден зажег на всех столах лампы, и в комнате стало светлее и уютнее… Вообще видно было, что Иден очень рад возвращению в министерство и чувствует себя почти триумфатором".

— Я не думаю, — сказал Иден советскому послу, — чтобы вы могли желать нашего поражения, не из любви к нам, а просто потому, что это не соответствовало бы вашим интересам. Стало быть, непримиримых конфликтов между нами нет.

Когда в сорок первом налеты внезапно прекратились, лондонцы бросились развлекаться. На модные концерты за билетами стояли очереди. Театры были переполнены. Люди соскучились по хорошей музыке, балету, поэзии, живописи. И страсть к танцам охватила лондонцев! Большие танцевальные залы заполнились до отказа. Музыка, веселье, общество, улыбки — вот чего хотелось в те военные дни. Даже маленькие рестораны обзавелись собственными оркестрами.

Развлекались, как могли. Недостатка в доступных женщинах не ощущалось: выбор был широким и днем и ночью — англичанки, итальянки, француженки и даже немки-эмигрантки. Один генерал восхищался проститутками: в то время как все бежали в поисках бомбоубежища, они преспокойно вышагивали по лондонским мостовым в ожидании клиентов.

Лондонцы не спешили верить, что все кончено. Они готовились к новым налетам, еще более тяжелым. Думали, что люфтваффе зализывает раны. В действительности авиацию перебросили на восток, весной сорок первого немцы оккупировали Югославию и Грецию и готовились к нападению на Советский Союз.

Для победы над британской авиацией Герману Герингу нужен был куда более мощный флот бомбардировщиков и истребителей дальнего радиуса действия, чем он располагал. Имевшиеся на вооружении люфтваффе истребители не в состоянии были прикрыть свои бомбардировщики во время налетов на Англию. Без прикрытия немецкие самолеты становились жертвой британской системы противовоздушной обороны. Во второй половине 1940 года британская промышленность выпускала уже вдвое больше истребителей, чем немецкая. И началось быстрое строительство тяжелых бомбардировщиков, чтобы разрушать германский военный потенциал.

В 1932 году в авиационной промышленности Германии было занято три тысячи двести человек, уровень производства — сто самолетов в год. Меньше чем за десять лет создали мощную авиапромышленность с числом занятых в четверть миллиона и выпускали больше десяти тысяч машин в год. Все авиакомпании — "Юнкере", "Арадо", "Хейнкель", "Дорнье", "Фокке-Вульф" и "Байерише флюгцойгверке" (фирма Вилли Мессершмитта) — контролировались министерством авиации.

Если кто-то сопротивлялся, с ним поступали очень жестко.

Ранним утром 17 октября 1933 доктор Гуго Юнкерс был арестован у себя дома по обвинению в предательстве. Известный конструктор, он владел крупнейшим в стране авиационным заводом, на котором построил первый в мире цельнометаллический самолет. Он был националистом и сторонником милитаризации. Но его беда состояла в том, что министерство авиации хотело напрямую контролировать его производство.

Гуго Юнкере провел в заключении всего двадцать четыре часа, после чего согласился передать завод рейху. Через два дня после реквизиции завода у Юнкерса Герман Геринг собрал в Берлине представителей авиационной промышленности. Он сообщил о намерении фюрера за год превратить Германию в авиационную державу. "Юнкерс" и "Дорнье" должны были создавать бомбардировщики, "Арадо" и "Хейнкель" — истребители, разведчики и учебные самолеты. Вся авиапромышленность контролировалась министерством и финансировалась через специализированный Аэробанк.

10 июня 1936 года министерство авиации подписало соглашение с "ИГ Фарбен" о строительстве завода, способного давать двести тысяч тонн авиационного керосина в год. Технология, повышающая октановое число синтетического бензина, была получена от американской компании "Стандарт ойл". Американская компания подписала соглашение, несмотря на протесты Государственного департамента Соединенных Штатов. Это была бартерная сделка, выгодная обеим сторонам. В обмен американцам раскрыли секрет производства синтетического каучука.

Каково было участие в германской промышленности иностранного капитала?

Четыреста пятьдесят миллионов американских долларов было прямо инвестировано в Германию. "Стандарт ойл" вложила шестьдесят пять миллионов долларов в Немецко-американскую нефтяную компанию, тесно связанную с "ИГ Фарбен". Пятьдесят пять миллионов "Дженерал моторс" инвестировала в "Опель АГ", крупнейшую автомобильную компанию…

Авиационная промышленность Германии считалась примером успешного государственного управления. В реальности успех зависел от умелой частной инициативы. В 1930 году большинство самолетов строилось из дерева. Первое поколение полностью металлических машин люфтваффе испытало только в 1935 году. А меньше чем через пять лет авиаконструктор Эрнст Хейнкель продемонстрировал прототип первого реактивного истребителя Хе-176. Все это требовало технологической инициативы, успешного менеджмента и конкуренции среди производителей. Конкуренция была в большей степени движущей силой, чем указания партии и правительства.

Геринг и Мильх остановились на истребителе Вилли Мессершмитта Me-109, который стал главной боевой машиной люфтваффе во Второй мировой. Проблема возникла с бомбардировщиком. Запустили в производство сразу три модели — "Дорнье-217", "Хейнкель-111", "Юнкерс-86", чтобы не простаивали заводы и было на чем готовить пилотов. Но все три самолета не подходили для современной войны — им не хватало ни скорости, ни бомбовой нагрузки.

Герман Геринг сказал своим подчиненным в министерстве авиации, что для победы ему нужен воздушный флот в двадцать одну тысячу самолетов. Максимум, что имело люфтваффе, — это пять тысяч самолетов (в декабре 1944 года). Британия, которая сконцентрировала свои усилия на авиации, в 1944 году располагала воздушным флотом в восемь тысяч триста самолетов. Красная армия в апреле 1945 года имела семнадцать тысяч самолетов.

Для такой страны, как Германия, выпуск двадцати одной тысячи самолетов был просто недостижимой целью. Германия не имела таких средств и такого количества топлива. Та же проблема ограничивала возможности немецкого флота. Судоверфи могли бы справиться с заданием, но не хватало топлива. Гигантские планы перевооружения, которые обсуждали Гитлер и его окружение, не могли быть исполнены.

Выплавка высококачественной стали за десять лет выросла в семь раз. Правда, даже на пике выплавка стали в Германии не достигала и половины уровня американского производства. Авиационные заводы получали на треть меньше алюминия, чем требовалось, и лишь половину необходимой меди. Чтобы продолжить выпуск бомбардировщиков "Юнкерс-88", пришлось пожертвовать более старой моделью пикирующего бомбардировщика "Юнкерс-87 Штука", хотя машина хорошо себя проявила в Испании. Между тем "Юнкерс-88" признали неудачным: невысокая скорость, слабое вооружение и малая бомбовая нагрузка. Во время битвы за Англию в одном из рапортов начальству говорилось: "Экипажи боятся не врага, они боятся летать на Ю-88".

"Мессершмитт-109" показал себя удачным истребителем ближнего радиуса действия, но он состоял на вооружении еще с испанской войны и морально устарел. Скоростной истребитель "Фокке-Вульф-190" был явно лучше, но руководители компании не имели таких, как у Вилли Мессершмитта, пробивных способностей и политических связей. Двухмоторный истребитель "Мессершмитт-110", который использовался для прикрытия бомбардировочной авиации при налетах на Англию, тоже уступал британским машинам. Начальник боевого снабжения министерства авиации генерал-полковник Эрнст Удет намеревался заменить "Мессершмитт-110" новой моделью — Ме-210, но этот истребитель оказался еще хуже.

Военное противостояние между двумя державами продолжалось в других регионах. В конце января 1941 года британские войска нанесли удар по итальянским силам в Северной Африке, а через месяц их полностью разгромили. Эфиопия была освобождена. Германии пришлось прийти на помощь итальянскому союзнику. В апреле 1941 года генерал Эрвин Роммель принял на себя командование объединенными немецкими и итальянскими силами в Триполи. Немцы выбили британские войска из Греции и с помощью парашютного десанта захватили остров Крит. Зато англичане подавили путч в Ираке и выгнали из Сирии французские правительственные войска, которые подчинялись правительству в Виши.

В 1940 году больше половины железной руды поступало в Германию из-за границы, из них восемьдесят три процента закупалось в Скандинавии. В свою очередь, Швеция и Швейцария зависели от немецких поставок каменного угля. В апреле 1939 года социал-демократическое правительство Швеции заверило Берлин, что продолжит поставлять руду и в случае войны.

Швеция Германию не тревожила. Беспокоила Норвегия.

В зимние месяцы шведская руда поступала в Германию через норвежский порт Нарвик. Немцы опасались, что, если англичане захватят порт, заводы в Руре остановятся. Премьер-министр Уинстон Черчилль действительно попытался это сделать. Гитлер тоже приказал захватить Норвегию. После трехмесячных боев британским войскам пришлось эвакуироваться, и поставки шведской руды не прекращались до самого конца войны.

Все страны в Европе, оставшиеся неоккупированными, примерялись к новой реальности. Швейцария предоставляла Германии кредиты на очень выгодных условиях, зато резко сократила поставки в Англию стратегически важных товаров. Немцы следили за тем, чтобы все полезное шло в Германию, а не врагу.

Победа над Францией оказалась весьма выгодным дельцем. Германия ограбила побежденную страну: с 1940 по 1944 год выкачала имущества почти на восемь миллиардов марок. Треть составило оружие: триста с лишним тысяч винтовок, пять тысяч артиллерийских орудий, четыре миллиона снарядов, две с лишним тысячи танков. Французские танки использовались в операциях на Балканах весной сорок первого. Французская артиллерия защищала рейх. В марте 1944 года почти половина артиллерийского парка Германии в семнадцать тысяч стволов была иностранного производства, в основном французского.

Вермахту достались и запасы полезных ископаемых. Например, восемьдесят тысяч тонн меди, что обеспечило потребности вермахта на восемь месяцев. Имперский банк прикарманил валютные резервы европейских банков — десять миллиардов марок. Немецкие банкиры по-своему организовали внешнюю торговлю на континенте. Европейские фирмы поставляли товары Германии, а расплачивались за них местные банки, потом они выставляли счет Имперскому банку, но Берлин не платил по счетам всю войну. В 1944 году Имперский банк был должен по внешнеторговым счетам тридцать миллиардов марок.

Немецкие концерны брали под контроль важнейшие иностранные предприятия — если ими владело государство, которое проиграло войну. Ключевые голландские компании не попали в руки немцев, потому что вовремя были переоформлены на офшоры.

Германия не спешила подписывать с побежденными окончательный мирный договор, поэтому ограбление шло не под флагом репараций, а как оплата расходов оккупационной администрации. Европейцы оплачивали содержание гарнизонов, аэродромов и баз подводных лодок, которые действовали в Атлантике. Французы платили около двадцати миллионов марок в день — на эту сумму не только содержались оккупационные войска, но и закупалось необходимое вермахту стратегическое сырье.

Оккупированная Европа была в распоряжении Гитлера, но подневольный труд не так эффективен. Экономическая машина Германии уже уступала ее противникам.

16 мая 1940 года президент США Рузвельт представил конгрессу план создания крупнейшего в мире военно-промышленного комплекса. Так что мобилизация американской экономики началась не после атаки японцев на Пёрл-Харбор, а после нападения Германии на Францию.

Летом сорокового британская армия уже получала с американских складов стрелковое оружие и легкую артиллерию. В августе Соединенные Штаты передали Англии пятьдесят эсминцев времен Первой мировой войны в обмен на создание баз — на британских территориях (Ньюфаундленд, Карибские острова). Когда конгресс США закончил работу над законом о ленд-лизе, то 11 марта 1941 года ассигновал восемь с лишним миллиардов долларов на поставки для Англии. Эта сумма была эквивалентна двум годовым военным бюджетам Германии.

В 1940 году Соединенные Штаты выпустили шесть тысяч самолетов, из них две тысячи получила Англия. В сорок первом выпустили девятнадцать с лишним тысяч самолетов, из них пять тысяч отправили в Англию. В сорок втором — сорок восемь тысяч машин, Англия получила семь с лишним тысяч.

Немцы пытались расширить свои военные возможности за счет оккупированной Европы. 12 февраля 1941 года имперское министерство авиации договорилось с Францией о производстве для люфтваффе трех тысяч самолетов. Франция имела запасы бокситов — для выплавки алюминия, но не было угля, чтобы вырабатывать электричество. К концу года Франция и Голландия передали люфтваффе всего семьдесят восемь машин.

За всю войну Германия получила две с половиной тысячи самолетов из Франции и около тысячи из Голландии. Производительность труда на французских авиационных заводах была вчетверо ниже, чем в Германии.

В 1943 году поставки продукции военного значения в Германию из Франции, Бельгии, Нидерландов, оккупированой части Польши, Дании, Норвегии и Сербии составили около девяти процентов общего военного производства. Поэтому немцы не столько рассчитывали на промышленность оккупированной зоны, сколько везли к себе иностранных рабочих.

4 сентября 1942 года французское правительство в Виши учредило Service du Travail Obligatoire (обязательную трудовую повинность). Все французы призывного возраста должны были отправиться на работу в Германию. К 1944 году один из трех работающих в немецкой военной промышленности был иностранцем.

Немецкая военная промышленность не была эффективной. В 1940 году, когда Германия потратила на оружие шесть миллиардов долларов, а Великобритания всего три с половиной миллиарда, британская промышленность выпустила в полтора раза больше самолетов, в двенадцать раз больше бронированных автомобилей, больше боевых кораблей, танков и артиллерийских орудий. К тому же Германия не поспевала готовить летчиков…

Но Герман Геринг просто не желал видеть разведывательные сводки о военном производстве союзников.

"Слабый уступает место сильному"

Последний шаг, который привел к мировой войне и предопределил катастрофу Германии, Адольф Гитлер сделал, напав на Советский Союз. Если бы он не пошел на эту авантюру, нацистская Германия, возможно, существовала бы достаточно долго — как минимум до смерти фюрера. Но вся политика Гитлера была сплошной авантюрой! Просто до поры до времени ему невероятно везло.

Его натура не позволяла ему жить в мире и согласии с окружающими. Его безумные взгляды толкали его к завоеваниям.

Нехватка земли — вот главный мотив, который определял политику европейских держав с XVII века. По этой причине коренные жители Северной Америки, Латинской Америки и Австралии подвергались геноциду. Тридцать миллионов рабов были доставлены из Африки в Северную Америку — выращивать рис, сахарный тростник и хлопок. Сорок миллионов переселенцев из Европы отправились по миру в поисках плодородной земли. Желание расширить свою территорию, чтобы иметь больше земли и природных ресурсов, владело умами европейцев как минимум двести лет.

Первая мировая война оказалась такой невероятной трагедией для Европы, что изменила воззрения многих людей. Но не Гитлера. Он жил старыми представлениями. Нацисты не признали результаты войн, которые велись в XVIII и XIX веках, не признали распределение ресурсов и территорий.

Германия оставалась аграрной страной — в одном ряду с Ирландией, Болгарией и Румынией. Когда нацистские идеологи славили крестьянскую жизнь, они находили немалый отклик среди немцев. В 1933 году почти треть населения Германии работала в сельском хозяйстве. Большая часть населения страны жила в небольших поселках, а не в городах, зависела от сельского хозяйства или как минимум еще морально не оторвалась от деревни. Многие миллионы горожан подкармливались со своих участков, держали кур и свиней.

Первая мировая война перевела продовольственный вопрос в разряд политических. Блокада кайзеровской Германии французским и британским флотом привела к тому, что немцы почти голодали. Считается, что от голода в Первую мировую погибло около шестисот тысяч немцев и австрийцев. Страх остаться без продовольствия преследовал Гитлера, как и многих других немцев.

Германия нуждалась в закупках продовольствия за границей. Гитлер считал, что импорт — это смерть Германии. Ему рисовались пугающие картины. Немцы, остающиеся без работы или получающие низкую зарплату, ютящиеся в маленьких квартирах, перестанут рожать. Лучшие и яркие эмигрируют в другие страны.

Нацизм был идеологией отсталого общества. Деревня сыграла важнейшую роль в приходе нацистов к власти. За них голосовали крестьяне. Влиятельное аграрное лобби, которое постоянно требовало списания долгов, защиты от иностранных конкурентов и сокращения импорта продовольствия, давило на президента Гинденбурга, чтобы он привел к власти Гитлера.

В первом кабинете министров Гитлера, сформированном 30 января 1933 года, пост министра сельского хозяйства достался одному из самых богатых немцев Альфреду Хугенбергу. Он позаботился о введении протекционистских пошлин, которые обезопасили бы немецкое сельское хозяйство от конкуренции. Он создал центральное закупочное бюро, которое гарантировало определенный уровень цен на продукцию сельского хозяйства. В июне 1933 года крестьяне-должники были взяты под защиту государства от кредиторов. Как и желало аграрное лобби, были введены квоты на импортное продовольствие. Рядом с Альфредом Хугенбергом даже Яльмар Шахт казался либералом.

Но Альфред Хугенберг не был нацистом, он представлял в правительстве германскую национальную народную партию. Уже через несколько месяцев Гитлеру не нужны были союзники, и с Хугенбергом расстались. Новым министром сельского хозяйства стал нацист Рихард Вальтер Дарре, автор книги "Кровь и почва". Он руководил аграрно-политическим отделом партии и считался главным специалистом по сельскому хозяйству. Своим заместителем он назначил Герберта Бакке, еще одного старого нациста.

Дарре родился в Аргентине в семье немецкого переселенца в 1895 году. Он не смог получить аттестат об окончании школы. Но после Первой мировой войны поступил в сельскохозяйственный институт, который окончил в 1925 году, овладев специальностью "свиноводство". Значение избирателя-агрария сделало Рихарда Дарре важной фигурой для партии. Он тесно сотрудничал с другим специалистом по сельскому хозяйству Генрихом Гиммлером и по его просьбе руководил в аппарате СС главным управлением рас и поселений. Потом отношения между ними испортились, зато Гиммлер сблизился с Гербертом Бакке.

Впрочем, базовые представления у них были общие: сохранение немцев на земле — вопрос выживания германской нации, немцы должны оставаться крестьянами. Враги немцев — это лишенные корней городские жители-космополиты. Выдвинув лозунг прав и свобод человека, либералы разорвали мистическую связь между немецким народом и землей. Земля превратилась в товар, который продают и покупают. Это лишает народ жизненных сил, потому что земля может принадлежать только настоящим немцам, в жилах которых течет арийская кровь. Люди чуждой крови не станут заботиться о земле. Основу расы составляют крестьяне, чью кровь нужно сохранять.

Герберт Бакке родился в 1896 году в Батуми, окончил гимназию в Тифлисе. Его семья переселилась в Россию из Вюртемберга еще в XIX веке. После начала Первой мировой семью интернировали и отправили за Урал. В 1918 году он вернулся Германию. В 1922 году вступил в нацистскую партию. В 1926 году написал докторскую диссертацию на тему "Российская зерновая экономика как основа народа и экономики России". Бакке исходил из того, что развитие России возможно только в том случае, если страной будут руководить иностранные этнические элементы. Он имел в виду немцев.

Дарре и Банке считали главной опасностью "придуманные англичанами и евреями" свободную торговлю, парламентаризм и либерализм. Собственное сельское хозяйство должно производить все, что необходимо государству, иначе враги задушат Германию.

Нехватка земли — вот что тревожило немецких политиков, потому что Германия — более населенная страна, чем Франция. И она не имела колоний, как Англия. Дарре и Бакке полагали, что для успешного ведения хозяйства землевладельцу нужно не менее двадцати гектаров. И выходило, что восемьдесят восемь процентов сельского населения Германии фактически лишены земли; крестьяне обрабатывали участки в полгектара или немногим больше. Для двенадцати миллионов малоземельных крестьян обещания нацистов дать им наделы были крайне важны. Перераспределение в их пользу земель крупных помещиков не изменило бы положения вещей. Даже если бы всю землю в Германии переделили, то на одно хозяйство пришлось бы не более тринадцати гектаров.

1 октября 1933 года нацисты провели первый праздник урожая. В район Хамельна свезли делегации со всех концов страны. Вечером на самолете прилетел Адольф Гитлер. Ему организовали восторженную встречу.

За несколько дней до праздника урожая, 26 сентября, Дарре и Бакке представили правительству проект закона о защите германского крестьянства. Это один из первых законов, подготовленных нацистами. Закон возвращал Германию к древним понятиям крови и почвы и знаменовал отказ от современных представлений о собственности.

В законе гарантировалось "здоровое питание германского народа благодаря свободному крестьянскому сословию, в котором только старший сын — единственный наследник неделимого крестьянского двора".

"Настало время борьбы, — писал участвовавший в разработке закона нацистский юрист Роланд Фрайслер. — время борьбы — это время сева. Посеем верность, пожнем жизнь".

Дарре и Бакке предлагали выделить наследственные наделы, которые должны быть защищены от долгов и от колебаний рынка. Размер надела — от семи с половиной до ста двадцати пяти гектаров. Но эти наделы нельзя продать или заложить. Владельцы обязаны были подтвердить чистоту своей крови вплоть до 1800 года и передавать землю только наследнику мужского пола. Делить надел запрещалось.

Предварительно министр Дарре съездил в Бергхоф, чтобы получить одобрение Гитлера. Тем не менее законопроект встретил сопротивление. Крупные землевладельцы не любили Дарре и Бакке, которых именовали "аграрными большевиками".

Глава Имперского банка Яльмар Шахт считал, что законопроект подрывает экономику сельского хозяйства. Крестьянин берет кредит под залог земли, покупает посадочный материал, технику, удобрения, выращивает урожай, продает его и возвращает кредит. Откуда крестьянин возьмет деньги, если землю запретят закладывать?

Министр экономики Курт Шмитт предупреждал, что появятся землевладельцы, которые совершенно не будут заинтересованы в эффективном хозяйствовании, потому что, как бы плохо они ни вели дела, государство спасет и от долгов, и от падения цен.

Идея передавать землю одному наследнику, чтобы надел не дробился, нравилась. Но получалось, что в таком случае хозяин и вовсе лишается права решать судьбу своей собственности. К тому же остальные наследники не могли рассчитывать даже на компенсацию за то, что земля досталась другим. Обделялись жены и дочери землевладельца. Гестапо фиксировало недовольство сельского населения. Был и другой аспект: Дарре и Бакке хотели стимулировать рождаемость, а этот закон подталкивал крестьянина к тому, чтобы иметь только одного наследника.

Тем не менее закон 29 сентября 1933 года приняли, земельные наделы площадью до ста двадцати пяти гектаров перевели в разряд наследственных неотчуждаемых владений. Но закон не привел к изменению структуры землевладения в Германии. Он прижился только в тех районах, где наделы равнялись примерно тем самым двадцати гектарам, что нужны были для эффективного хозяйствования.

Сельское хозяйство Германии оставалось отсталым, ему не хватало специалистов и умелых управляющих. Ситуация только ухудшалась тем, что Дарре и Бакке старались вывести сельское хозяйство из-под влияния сил рынка, введя систему контроля над производством и над ценами. Деревню пронизали партийные структуры. В каждой из пятидесяти пяти тысяч немецких деревень появился ортсбауэрнфюрер, который присматривал за односельчанами. Они докладывали о ситуации пятистам крайсбауэр-фюрерам (секретарям сельских райкомов партии), а те девятнадцати ландесбауэрнфюрерам (секретарям сельских обкомов)…

Закупочные цены были повышены — к радости крестьян, но к неудовольствию остальных немцев: расходы правительство напрямую переложило на потребителя путем повышения цен на продовольствие, что ударило по карману горожан.

В 1933 году был хороший урожай, и нацистские идеологи радовались. В 1934 году урожай был плохим. Министр продовольствия и сельского хозяйства Вальтер Дарре 21 июля попросил правительство выделить полтора миллиона марок в валюте на закупку за границей продовольствия и кормов. Предупредил: иначе придется сократить потребление. Но валюты катастрофически не хватало. Летом 1934 года президент Имперского банка Яльмар Шахт каждый день лично распределял валюту на покупку важнейшего сырья. Шахт не только отказал коллеге-министру в деньгах, но еще и обвинил Дарре в создании бесполезного бюрократического монстра. Дарре в ответ назвал Шахта масоном.

В 1935 году Дарре и Бакке объявили "битву за урожай". Проводились собрания и митинги, распространялись листовки. Нацистские уполномоченные ездили с лекциями по деревням. Пытались уменьшить зависимость от импортных кормов. Сократили вдвое закупки масличных семян, в два с половиной раза — закупки жмыховой муки. От покупки кукурузы отказались почти полностью. Крестьянам рекомендовали заменять импортные корма отечественными — сеном, турнепсом (то есть репой), ботвой сахарной свеклы. Свиней — откармливать картошкой.

Урожаи ржи и пшеницы в 1934–1937 годах были очень низкими. Пустили в ход стратегические резервы, оставшиеся от рекордного урожая 1933 года. Крестьян заставляли продавать молоко и масло по низкой цене. Они несли убытки. Теми, кто пытался самостоятельно торговать продовольствием, занималось гестапо.

Немцы получали работу на военном производстве, стали зарабатывать, хотели нормальной еды и не желали удовольствоваться диетой, предписываемой нацистскими лидерами. Летом тридцать пятого возникла идея введения карточек на хлеб. По политическим соображениям ее отвергли. В муку подмешивали кукурузу и картофельный крахмал. А вот масло и мясо в 1935 году продавали уже только местным жителям — по спискам.

"Даже я, дипломат, — записывал в дневнике американский посол в Берлине Уильям Додд, — должен написать заявление, чтобы покупать мясо у местного торговца. Магазинам разрешено продавать продовольствие только тем, кто включен в список, да и то в ограниченном количестве".

В 1936 году стало очевидно, что сельское хозяйство Германии не в состоянии обеспечить страну продовольствием. Но что-то менять в аграрном секторе нацистские руководители не хотели. Они видели выход в территориальных приобретениях — нужны еще семь-восемь миллионов гектаров плодородной земли. Взоры обращались на восток.

— Естественная сфера обитания немецкого народа, — говорил министр продовольствия и сельского хозяйства Вальтер Дарре, — это территории к востоку от рейха — до Урала, к югу до Кавказа, Каспийского моря, Черного моря. Мы должны освоить это пространство, следуя тому природному закону, что более полноценный народ имеет право захватывать землю, принадлежащую неполноценному народу. Вопросы морали к этой ситуации неприменимы. Немецкий народ имеет право считать своими огромные территории на востоке и выселить оттуда тех, кто там сейчас живет. На земле действует только один закон: слабый уступает место сильному…

Призыв в армию молодых мужчин, разгром и плен, сокращение выпуска кормов для скота и удобрений (их производство сократили ради выпуска взрывчатых веществ), мобилизация конского поголовья для военных нужд привели к тому, что во многих странах Европы, которые поставляли зерно и мясо Германии, в 1940 году разразился сельскохозяйственный кризис. Германия начала Вторую мировую войну, имея меньше девяти миллионов тонн зерна. Через год войны остался миллион.

Немецкие проблемы с продовольствием не были секретом для советского руководства. 13 августа 1940 года нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия со ссылкой на своих разведчиков доложил Сталину:

"Германия начала вывозить из Норвегии и отчасти из Голландии имеющиеся там запасы продовольствия. В самой Германии нынешний урожай, по предварительным справкам, будет далеко хуже среднего. Положение же в Польше, Бельгии и Франции такое, что Германии придется заботиться о снабжении продовольствием этих стран".

С экономической точки зрения военные победы 1940 года не уменьшили зависимости Германии от поставок из Советского Союза. Только украинское зерно могло сохранить поголовье скота в Западной Европе.

Историки сегодня говорят о том, что Сталин и Молотов, на которых произвели впечатление успехи вермахта, проводили политику умиротворения Гитлера и шли на серьезные уступки в торгово-экономических делах. Это стало особенно ясно после того, как нарком иностранных дел Молотов во главе большой делегации побывал в Берлине в ноябре 1940 года.

Советские руководители желали объясниться с Гитлером. Но зазвать Риббентропа в Москву уже было невозможно. Пришлось Молотову впервые в жизни отправиться за границу. Сталин продиктовал ему подробные инструкции (записи сохранились), и Вячеслав Михайлович отчитывался перед ним после каждого раунда бесед. Нарком натолкнулся на жесткую позицию Гитлера.

Вячеслав Михайлович телеграфировал Сталину:

"Похвастаться нечем, но по крайней мере выяснил теперешние настроения Гитлера, с которыми придется считаться".

Немцы поставили вопрос об удвоении поставок зерна, которые уже достигли миллиона тонн в год. Они получили согласие. Советское руководство изъявило готовность распечатать стратегические запасы зерна, чтобы удовлетворить просьбу Германии.

28 ноября 1940 года Молотов, вернувшись в Москву, сказал Шуленбургу и Шнурре:

— Советское правительство решило пойти навстречу германскому правительству и потревожить свои общегосударственные резервы, причем эти резервы пришлось потревожить значительно. Тем не менее, учитывая нужду Германии в зерне, советское правительство решило полностью удовлетворить просьбу Германии и поставить два с половиной миллиона тонн зерна…

3 июня 1941 года, меньше чем за три недели до начала войны, в Москве особо секретным решением политбюро разрешили "из особых запасов" поставить в Германию тысячи тонн стратегического сырья, необходимого военной промышленности, — медь, никель, олово, молибден и вольфрам. В 1940 году на нацистскую Германию пришлось 52 процента советского экспорта.

Но все это не умаслило Гитлера. Напротив, он уверился в том, что первым делом, чтобы кормить Германию, надо захватить Украину.

Только в СССР были уголь, сталь, природные ископаемые, необходимые для бесперебойной работы военнопромышленного комплекса. Только на Кавказе была нефть, которая сделала бы Германию и захваченные ею территории независимыми от импорта нефти. Только с ресурсами Советского Союза Германия могла продолжать войну против Британии и Соединенных Штатов.

В октябре 1940 года сотрудник германского посольства в Москве Гебхард фон Вальтер отправил доклад начальнику Генштаба сухопутных войск Францу Гальдеру. Он предупреждал, что не стоит ожидать распада Советского Союза после первого удара и что Германия не так много приобретет, захватив Украину: это перенаселенный район с очень неэффективным сельским хозяйством.

Но в аппарате генерала Георга Томаса подсчитали, что смогут выкачать с Украины не менее четырех миллионов тонн зерна. Томас твердил, что вслед за Украиной нужно взять и Кавказ: для вывоза урожая с оккупированных территорий понадобится большое число тракторов и грузовиков, а топливо можно взять только в самом Советском Союзе.

Заместитель министра продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке внушал Гитлеру:

— Оккупация Украины решит все наши экономические проблемы. Если нам нужна какая-то территория, то именно Украина. Только на Украине есть зерно…

Для своих подчиненных, отправляемых на работу в оккупированные советские районы, Бакке, родившийся в Российской империи, составил памятку:

"Не разговаривайте, а делайте. Русского вам никогда не переговорить и не убедить словами. Меньше слов и дебатов. Главное — действовать. Русскому импонирует только действие, ибо он по своей натуре женствен и сентиментален… Россия всегда была страной подкупов, доносов и византизма. Эта опасность может проникнуть к вам, особенно через эмигрантов, переводчиков и т. д. Русские, занимающие руководящие посты, а также руководители предприятий, старшие рабочие и надсмотрщики проявляют всегда склонность к подкупам и вымогательству взяток у своих подчиненных. Пресекайте взяточничество, будьте сами всегда неподкупны…"

После нападения на Советский Союз, 20 августа 1941 года, секретарь фюрера Криста Шрёдер писала подруге из "Волчьего логова":

"Мне непонятно, почему англичане не берутся за ум. После того как мы двинулись на восток, нам не нужны их колонии. Украина и Крым такие плодородные, что мы сможем получать все, что нам нужно, а остальное (чай, кофе, какао и так далее) ввезти из Южной Америки. Само по себе это так просто и ясно. Дай бог, чтобы вскоре англичане образумились".

Появляется любимый министр

Быстрый успех в сороковом стал неожиданностью даже для германских генералов. Разгром Франции привел к тому, что в вермахте приняли на вооружение стратегию блицкрига. Там поверили, что сочетание танков, авиации, хорошей организации всего за несколько месяцев позволит одолеть и Советский Союз.

Гитлер, зачарованный успехами собственных танкистов, заботился о том, чтобы за год, к лету сорок первого, число танковых дивизий удвоилось — с десяти до двадцати. Удвоилось и количество автотранспорта для перевозки пехоты.

Оккупация европейских стран не облегчила ситуацию с топливом в Германии. Напротив, Германии пришлось частично снабжать топливом эти государства (чтобы обеспечить выполнение собственных заказов), хотя оккупационные власти пытались вернуть Францию в эпоху до появления двигателей внутреннего сгорания. С лета 1940 года Франция получала всего восемь процентов предвоенного количества бензина. В результате французские крестьяне выливали тысячи литров молока, потому что не было бензина, чтобы отправить его потребителям.

Кроме того, Германии пришлось поставлять топливо воюющим итальянским войскам и флоту.

Германия добивалась гарантий поставок румынской нефти. Министерство иностранных дел Германии и абвер делали все, чтобы привлечь Румынию на свою сторону, играя на страхе перед Советским Союзом. Румыния согласилась поставлять нефть по умеренной цене — в обмен на гарантии безопасности и поставки оружия, в основном трофейного, польского. После разгрома Франции Румыния 27 мая 1940 года подписала договор с Германией о том, что практически вся нефть пойдет вермахту. В июле поставки нефти Англии прекратились.

В 1940–1943 годах Германия импортировала полтора миллиона тонн нефти, в основном из Румынии. Кроме того, немецкие заводы выпускали синтетический бензин: четыре миллиона тонн в 1940 году, шесть с половиной миллионов тонн (это был максимум) в 1943-м.

Англия же в 1942 году, несмотря на действия подводников Карла Дёница, получила десять с лишним миллионов тонн нефти — в пять раз больше, чем Германии давала Румыния. Вермахт, уже сражавшийся в России, отчаянно нуждался в топливе. В Москве, Лондоне и Вашингтоне не могли поверить, что Гитлер вступил в войну, имея так мало топлива.

В конце мая 1941 года генерал Адольф фон Шелль заговорил о том, что вермахту частично придется отказаться от моторов из-за нехватки топлива. Прежде всего страдала подготовка военных летчиков. Водителей в вермахте сажали за руль после того, как они проедут всего 15 километров, то есть совсем неопытных новичков. Машины постоянно выходили из строя и ломались (впрочем, не стоит забывать о плохих советских дорогах). В ноябре сорок первого остановилась работа на заводе компании "Опель", где выпускали грузовики для вермахта, потому что не было ни капли бензина, чтобы грузовики могли выехать из сборочного цеха.

Призыв в вооруженные силы серьезно повредил немецкой экономике. Весной сорок первого в Рурском экономическом районе стали обычными воскресные смены. Рабочие не имели и одного дня, чтобы перевести дух, побыть с семьей и отдохнуть.

Вермахт уговорили демобилизовать как можно больше опытных горняков. Это было сделано еще и по политическим соображениям, потому что смертельно боялись, что, как в Первую мировую, начнется нехватка угля и это приведет к возмущению среди населения.

К лету сорок первого мужское население Германии в возрасте от шестнадцати до пятидесяти шести лет делилось на три группы: семь миллионов триста тысяч мужчин уже были призваны на воинскую службу; два миллиона двести тысяч юношей в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет проходили военное обучение и готовились к службе; три миллиона шестьсот тысяч немцев были признаны негодными к воинской службе в основном по медицинским основаниям; остальные пять с половиной миллионов были необходимы для военной экономики.

Низкая рождаемость после Первой мировой означала, что призывали всех юношей, которых не отбраковывали врачи. Из молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати лет летом сорок первого восемьдесят пять процентов уже носили военную форму. Иначе говоря, летом сорок первого вермахт уже мобилизовал всех, кого было можно призвать. Людские резервы Германии были исчерпаны.

Обширная территория, экономический потенциал и людские ресурсы Советского Союза были несопоставимы с немецкими. Население СССР в два с половиной раза превышало население Германии (хотя десятки миллионов остались на оккупированной территории). Все равно оставалось достаточно мужчин, чтобы создать новую армию. Эвакуация промышленности на восток и практически полный отказ от гражданского производства (плюс помощь, полученная от Соединенных Штатов по ленд-лизу) позволили снабдить Красную армию всем необходимым. А вот Германия длительной войны выдержать не могла.

Почему же Гитлер решился напасть на Советский Союз?

В мире сложилось дурное впечатление о боеспособности Красной армии. Все видели, что многолетние сталинские репрессии уничтожили командные кадры и деморализовали солдатскую массу, которая не верила своим офицерам и генералам. Неудачная зимняя война с маленькой Финляндией, казалось, подтвердила невысокий уровень командного состава и слабые боевые возможности частей Красной армии. Руководство вермахта пришло к выводу, что советские вооруженные силы более не представляют опасности.

6 мая 1941 года советский разведчик Рихард Зорге сообщал из Токио в Центр:

"Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной армии настолько низко, что они полагают, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба…"

Последний абзац начальник разведывательного управления Генштаба генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков вычеркнул своей рукой, оставил резолюцию: "Дать в пять адресов (без вычеркнутого)". Начальник военной разведки знал, что нельзя раздражать Сталина, уверенного в превосходстве Красной армии.

Маршал Александр Михайлович Василевский, который во время Великой Отечественной возглавил Генеральный штаб, говорил так:

— Без тридцать седьмого года, возможно, и не было бы вообще войны в сорок первом году. В том, что Гитлер решился начать войну, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, который у нас произошел…

Германия подготовила для вторжения в Советский Союз более мощный кулак, чем для удара по Франции. Но немецкие планировщики исходили из того, что победа над Красной армией будет достигнута в кратчайшие сроки. Отклонение от этого плана исключалось. В 1940–1941 годах в Германии наблюдалась стагнация военного производства и катастрофическое падение производительности труда.

Германия оккупировала большую часть Западной Европы, но это не решило ее проблем. Британская блокада не позволяла Германии в полной мере использовать экономический потенциал оккупированных территорий. Помощь Соединенных Штатов помогла Англии выжить и продолжить борьбу. А тут еще началось стремительное развитие американской военной промышленности. Если Германия не захватит нефть и зерно Советского Союза, не нарастит добычу угля, говорили в Берлине, произойдет резкое падение производства и катастрофическое снижение уровня жизни.

Адольф Гитлер уверенно обещал своим солдатам, что они вернутся на свои рабочие места в конце августа. Даже в октябре сорок первого вермахт еще планировал демобилизацию трети солдат после разгрома Красной армии, чтобы нарастить военное производство. Гитлер намеревался, захватив Советский Союз, продолжить наступление на Ближний Восток и Северную Индию с баз в Северной Африке, Турции и на Кавказе. Для этого, подсчитали генералы, понадобится тридцать шесть дивизий и пятнадцать тысяч танков. Вермахт исходил из того, что в 1942 году в его распоряжении окажутся нефтяные богатства Кавказа. Это было условием развития военной авиации для будущей борьбы за раздел Британской империи и против Соединенных Штатов.

18 января 1941 года заместитель наркома внутренних дел генерал-лейтенант Иван Иванович Масленников, которому подчинялись пограничные войска, в недоумении докладывал первому заместителю наркома Всеволоду Николаевичу Меркулову:

"За последнее время отмечен ряд случаев, когда органы немецкой разведки дают забрасываемым ими в СССР агентам задание о доставке в Германию образцов употребляемых у нас нефти, авто- и авиабензина и масел… Агентам было предложено при добыче бензина точно выяснять, какой это будет бензин — летний или зимний…

Какую цель преследует германская разведка, занимаясь добыванием образцов наших нефтепродуктов, и для чего они ей нужны, ни один из задержанных не указал, ссылаясь на незнание".

Меркулов оставил резолюцию:

"Надо выяснить цель этих заданий".

Подчиненная ему политическая разведка обратилась за помощью к военной. 29 января 1941 года начальник 5-го отдела главного управления госбезопасности НКВД старший майор госбезопасности Павел Михайлович Фитин отправил записку начальнику разведуправления Красной армии генерал-лейтенанту Филиппу Ивановичу Голикову:

"Нами получены сведения, что германская разведка проявляет большой интерес к выяснению качества Советской нефти, авто- и авиабензина и масел, применяемых как в гражданском, так и в воинском ведомствах…

Прошу сообщить имеющиеся у Вас данные по этому вопросу и дать Ваше заключение о причинах заинтересованности немцев этим вопросом".

Трудно заподозрить советских разведчиков в наивности. Они переадресовывали друг другу вопрос, ответ на который напрашивался: немецкие снабженцы заранее хотели выяснить качество советского бензина, которым они собирались пользоваться. Но Сталин запретил даже думать о возможности скорого нападения нацистской Германии…

Немецкие генералы делали ставку на первую решительную битву, на скорость, на моторы, на концентрацию сил на главных направлениях. А ведь с самого начала им было понятно, что если Красная армия избежит разгрома на линии Днепр — Двина, то вермахту придется остановиться и перегруппироваться, чтобы продолжить боевые действия. И Германии не выдержать длительной войны на истощение. Но после победы на Западе военные утратили авторитет. Адольф Гитлер казался более умелым и удачливым стратегом…

Даже летние месяцы сорок первого, когда Красная армия терпела поражение и отступала, показали, что фюрер ошибся. В конце июля сорок первого запасы всех трех групп армий — "Север", "Центр" и "Юг" — были исчерпаны. Гитлер засомневался в быстром успехе еще раньше генералов. В конце июля он потребовал подготовить план боевых действий на тот случай, если Красная армия не будет уничтожена до конца года.

18 августа 1941 года министр пропаганды Йозеф Геббельс приехал в штаб-квартиру фюрера "Волчье логово". Он был потрясен, услышав, что Гитлер рассуждает о возможности мира со Сталиным. Начальник Генштаба Франц Гальдер настаивал: прежде всего нужно добраться до Москвы. Но Гитлер потребовал захватить Украину и Кавказ, а потом уже спокойно нанести удар по Москве.

В октябре сорок первого нацистская империя достигла пика своего могущества. Под властью Гитлера находилось пятьсот тридцать миллионов человек на площади в семь миллионов квадратных километров.

— Теперь, когда мы управляем Европой, — гордо произнес Гитлер, — мы можем властвовать и над миром. Население рейха — сто тридцать миллионов, еще девяносто миллионов есть на Украине. Вместе с другими народами новой Европы мы легко можем противостоять ста тридцати миллионам американцев…

17 октября Гитлер объяснил министру вооружений Фрицу Тодту и гаулейтеру Фрицу Заукелю, что ждет оккупированные территории Востока: со славянами надо обращаться как с "красными индейцами". Полезных сохранить. Городское население пусть умирает от голода.

Вермахт нёс большие потери. К середине октября в 4-й танковой дивизии осталось всего тридцать восемь танков. Боевое счастье покинуло вермахт. Через две недели после начала операции "Тайфун" 10-я танковая дивизия потеряла сто сорок машин из двухсот. Герой дивизии лейтенант Вальтер Рубарт, который в мае сорокового со своим взводом захватил мост через реку Маас и обеспечил успех операции против Франции, был убит 26 октября 1941 года в бою на шоссе Москва — Минск. 8 октября начались дожди. Через несколько дней вся территория, по которой наступала группа армий "Центр", размокла. К концу октября немецкие войска остановились в ста километрах от Москвы.

Ситуация с поставками топлива поставила вермахт в тяжелейшее положение. В начале сорок второго топливо кончилось, и это привело к параличу армии. На складах закончился уголь. Упала выплавка стали. Армии пришлось сократить свои заказы. В сухопутных войсках запаниковали: как снабжать армию, которая ведет тяжелые бои на Востоке? Это было банкротство военной стратегии Гитлера.

Но Гитлер просто не понимал, что происходит. Генерал Георг Томас записал в дневнике:

"Фюрер отказывается верить, что нам не хватает сырья. В конце концов, он захватил всю Европу. Вооруженные силы имеют право получить все, что им нужно".

5 декабря 1941 года началось контрнаступление Красной армии под Москвой. Группа армий "Центр" была поставлена на колени. В дневнике боевых действий 3-й танковой группы записано:

"Дисциплина нарушилась. Все больше солдат, бросив оружие, пешком бредут на запад. Дороги подвергаются постоянным бомбежкам с воздуха".

Контрнаступление под Москвой могло стать для вермахта таким же гибельным, как позднее — окружение под Сталинградом. Но Сталин 7 января 1942 года приказал Красной армии наступать чуть ли не по всей линии фронта. Вермахт получил резервы только в апреле, но Сталин не сумел сконцентрировать силы на главных направлениях и нанести удар по слабым местам в немецкой обороне. Ошибки Сталина и Генерального штаба Красной армии затянули войну.

Генерал-инспектор истребительной авиации генерал Эрнст Удет застрелился 17 ноября 1941 года. В какой-то степени он пал жертвой интриг заместителя министра авиации Эрхарда Мильха, который оттеснял Удета. Но убило генерала другое. Он с 1940 года предупреждал Гитлера и Геринга об опасности стремительного роста авиации в Англии и США. В сорок втором, предсказывал генерал Удет, люфтваффе столкнется с воздушными армадами союзников, имея за спиной войну с Советским Союзом.

Даже у Фрица Тодта были дурные предчувствия. В ноябре сорок первого он отправил своих работников на Восточный фронт, в штаб генерала-танкиста Хайнца Гудериана в Орел. Они вернулись в глубокой депрессии: вермахт замерзает, солдаты плохо одеты, техника не готова к эксплуатации в зимних условиях… Руководители промышленности, встретившись с Тодтом 28 ноября 1941 года, придерживались одного мнения: "Война с Россией не может быть выиграна!"

24 ноября, когда войска вермахта завязли под Москвой, начальник Генерального штаба сухопутных сил Франц Гальдер отметил в дневнике плохое настроение генерала Фридриха Фромма, командующего резервами и руководителя программы вооружения:

"Фромм рассказал о ситуации с производством вооружений. Падение производства! Он думает о необходимости заключать мир!"

Ни Тодт, ни Фромм не питали иллюзий относительно положения Германии. Но делали все, чтобы восстановить мощь вермахта, возможно надеясь, что с позиции силы легче будет заключить мир. Тодт мобилизовал промышленников для поддержки новых усилий.

7 февраля 1942 года, после долгих обсуждений с промышленниками и военными имперский министр вооружений и боеприпасов генерал-майор авиации и обергруппенфюрер СА Фриц Тодт вылетел в "Волчье логово" для встречи с Гитлером. Судя по свидетельствам тех, кто там был, разговор получился тяжелым.

После короткого сна Тодт сел в двухмоторный "Хейнкель-111", чтобы вернуться в Берлин. Едва самолет взлетел, его повело влево, словно летчик хотел совершить экстренную посадку, а через несколько секунд машина взорвалась в воздухе.

Заместитель министра Вальтер Роланд говорил, что, узнав о взрыве, был уверен: Тодта взорвали эсэсовцы. Обстоятельства взрыва не подтверждают эти подозрения. Но сами по себе эти предположения свидетельствуют о тяжелом кризисе в руководстве Третьего рейха. Тодта фюрер тотчас же заменил человеком, лично ему преданным, — своим любимым архитектором Альбертом Шпеером.

Это было одно из роковых решений фюрера.

Уже в начале 1942 года было ясно, что Германия проиграла. Это осознали те, кто разбирался в экономике: Эрнст Удет в министерстве авиации, Фридрих Фромм в сухопутных войсках, Георг Томас в командовании вермахта, Фриц Тодт в министерстве вооружений, Вильгельм Канарис в разведке, Вальтер Роланд и его коллеги-промышленники.

Другое дело, что военные усилия определяли другие люди: Герберт Бакке, автор плана удушения голодом, гаулейтер Фриц Заукель, который свозил со всей Европы рабочую силу. И Альберт Шпеер. Это не были прагматичные технократы. Это были преданные Гитлеру люди, которые желали воевать до конца. На этих людей Гитлер мог положиться даже в последние месяцы войны.

Миллионы людей убивали ради экономии калорий и протеина, необходимых для того, чтобы Шпеер продолжал создавать оружие. Недаром в 1943 году он нашел партнера в лице рейхсфюрера СС Гиммлера. Шпеер безжалостно уничтожал будущее Германии ради продолжения войны.

Новый министр пытался создать впечатление, что нехватка ресурсов не фатальна для Германии, Ее можно компенсировать волей и молодой энергией. Немецкий солдат способен на все, если только снабдить его необходимым оружием…

Альберт Шпеер уверял после войны, что до него в стране сохранялась экономика мирного времени. Если бы он стал министром двумя годами ранее, Германия вступила бы в войну с Советским Союзом, имея как минимум вдвое больше оружия. Ганс Керль, начальник организационного управления министерства, вторил ему: нераспорядительность и неумелость их предшественников в первые годы войны привели к тому, что Германия проиграла войну…

На самом деле все усилия немецкой экономики давно были сосредоточены на войне. Производство товаров широкого потребления — одежды, мебели и всего прочего — было резко сокращено. Гитлер требовал только исправно снабжать немцев продовольствием и прикрыть страну от воздушных атак.

Молодой человек с манерами крупного буржуа считался "гениальным организатором". К концу войны в телефонном справочнике министерства Шпеера значились двести сорок девять различных комитетов и комиссий, которые отвечали за различные отрасли.

Жертвой возвышения Шпеера стало военно-экономическое управление генерала Георга Томаса, которое лишилось своей руководящей роли. Но авиационная промышленность и судоверфи оставались вне сферы министра.

Генерал-инспектор люфтваффе Эрхард Мильх считался непревзойденным авторитетом в своей сфере. Мильх был главным заказчиком, он платил деньги — причем очень нещедро, поэтому контролировал всех трех основных производителей авиационной техники: Гуго Юнкерса, Вилли Мессершмитта и Эрнста Хейнкеля.

Органом управления военной промышленностью стал Комитет центрального планирования. Заседания проходили каждые десять дней. Возглавляли комитет трое — Альберт Шпеер, Эрхард Мильх и Пауль Кернер (помощник Геринга по экономике). Шпеер и Мильх вдвоем контролировали девяносто процентов военного производства. На заседания часто приходили Ханс Керль из министерства экономики, гаулейтер Фриц Заукель, обеспечивающий трудовые ресурсы, и министр продовольствия Герберт Бакке.

Альберт Шпеер проявил себя властолюбивым чиновником, беспощадно отстранявшим конкурентов, в том числе Германа Геринга.

Как удалось нацистскому режиму продержаться так долго? Обычный ответ: военная экономика была отделена от остальной части режима и управлялась технократами и бизнесменами. Эта стратегия не могла обеспечить победу, но позволила затянуть войну.

Альберт Шпеер был куда умнее и изощреннее, чем такие примитивные люди, как Герман Геринг, Роберт Лей или Юлиус Штрайхер. Министр Шпеер пытался сделать вид, что он вне политики. Но подал заявление в партию в начале 1931 года, за два года до прихода нацистов к власти.

Уже зимой 1941–1942 года люди, которые понимали ситуацию, пришли к выводу, что войну не выиграть. Предшественник Шпеера на посту министра Фриц Тодт, генералы Георг Томас и Фридрих Фромм (командующий армией резерва и начальник службы вооружений сухопутных сил) говорили в своем кругу, что надо искать политическое решение. Шпеер же, став министром, позволил Гитлеру продолжить войну, снабжая вермахт необходимым количеством оружия и боеприпасов и поднимая боевой дух пропагандистской историей безграничных возможностей немецкой экономики.

Между промышленниками и государством шли бои за цены, прибыли и налоги. Уполномоченный по ценам гаулейтер Йозеф Вагнер находился в постоянном конфликте с производителями. Разросшаяся бюрократия платила больше тем фирмам, которые тратили больше. Шпеер ввел другой порядок: он установил фиксированные цены, чтобы фирмы снижали издержки и добивались большей эффективности. Шпеера не интересовал рост инфляции и государственных расходов. Ему нужно было, чтобы промышленники наращивали производство.

10 января 1942 года, за месяц до того, как Шпеер стал министром, министерство вооружений получило директиву создать полугодовой запас оружия с учетом большого расхода боеприпасов в кампанию сорок первого. А в марте Шпеер получил указание от фюрера запастись боеприпасами, чтобы можно было вести войну на два фронта годами.

Шпеер придавал особое значение пропаганде достижений своих оружейников. Министр сказал журналистам, что не повторит ошибки времен Первой мировой, когда кайзеровское правительство не смогло информировать народ об удивительных успехах отечественной экономики, а это привело к пораженческим настроениям.

Шпеер постоянно рассказывал о грандиозных победах на внутреннем фронте, о фантастических успехах промышленности, о конвейерах, с которых непрерывным потоком сходят танки. Это были новые методы управления военной экономикой. Шпеер вместе с Геббельсом придумал лозунг: "Лучшее оружие лучшему солдату". Например, новый автомат расхваливался как самый скорострельный в мире: три тысячи выстрелов в минуту. Статистика доказывала немецкому народу, что война может быть выиграла, если усилия немецкого рабочего объединятся с мужеством немецкого солдата на фронте.

20 мая 1942 года в Берлине была устроена публичная церемония в честь самого успешного рабочего в оборонной промышленности. Бригадир Франц Хане, работавший на танковом заводе компании "Рейнметалл", получил Рыцарский крест и крест за военные заслуги. На церемонии присутствовали Геринг, Шпеер, Бакке, Мильх, Кейтель, генералы Фромм и Лееб. Одновременно крест за военные заслуги второго класса был вручен тысяче рабочих на разных заводах.

5 июня 1943 года Шпеер выступал во Дворце спорта перед десятью тысячами рабочих оборонных заводов. Здесь же наградили виднейших промышленников за успехи в производстве оружия. Министр сообщил, что производство противотанковых орудий за два года учетверилось, а выпуск танков вырос в двенадцать с половиной раз. Шпеер не называл абсолютных цифр. Он сравнивал нынешние успехи с низшими точками производства в сорок первом, чтобы выставить свои успехи в лучшем свете.

На самом деле в подъеме военного производства не было ничего чудесного: в основе лежала безжалостная мобилизация всех ресурсов Германии и оккупированных территорий и готовность пожертвовать качеством ради количества.

Шпеер бросил все на чашу весов, потому что такова была директива Гитлера: завершить уничтожение Красной армии в 1942 году, поставить Россию на колени и захватить ее ресурсы.

В мае 1942 года вермахт разгромил части Красной армии под Харьковом. Через несколько недель в Крыму генерал Манштейн одержал еще одну победу. Немецкая армия, которая вела наступление на южном направлении, была слабее той, которая вторглась в Советский Союз годом ранее. Но Сталин ошибочно сконцентрировал свои войска для защиты Москвы, и на юге советские солдаты отступали.

Немецкая пропаганда вернулась к прежней браваде. В июле Гитлер перевел свою ставку на Украину, поближе к наступающим войскам. В конце июля 1942 года гестапо докладывало вождям государства о волне оптимизма среди населения рейха. Когда немецкие нефтяники прибыли в Майкоп, немецкая компания "Континентал ёль" уже строила планы захвата британских месторождений на Ближнем Востоке.

Гитлер, захваченный успехами группы армий "Юг", рассуждал о возможности демобилизовать сотни тысяч немецких рабочих, чтобы они подняли производство в авиационной и судостроительной промышленности. Он распорядился перебросить несколько дивизий войск СС с Восточного фронта на Западный. 13 августа 1942 года приказал ускорить строительство Атлантического вала.

Но вермахт нёс огромные потери в живой силе. К лету 1942 года группа армий "Юг" потеряла двести восемьдесят тысяч солдат и офицеров. Из резервов действующей армии компенсировали только половину потерь. Генерал-полковник Фридрих Фромм, командующий армией резерва и начальник вооружений сухопутных сил, считал необходимым закончить войну, чтобы спасти Германию.

Начальник Генерального штаба генерал-полковник Франц Гальдер понимал, что к ноябрю 1942 года ему не будет хватать семисот пятидесяти тысяч солдат, а это было больше, чем Германия сможет призвать в вооруженные силы.

Гитлер не хотел слышать предостережений. Он отправил пессимиста Гальдера в отставку. 1942 год был решающим. Осенью стало ясно, что Красная армия возродилась и у вермахта нет шансов на победу. Если можно говорить о чуде, то оно произошло в советском военном производстве. Несмотря на огромные потери в территориях, на необходимость эвакуировать заводы и разворачивать их на новом месте, советская промышленность во всем опережала германскую. Экономический потенциал СССР был несравнимо выше, и советские люди шли на огромные жертвы во имя победы над Германией.

В 1942 году в Советском Союзе танков и самоходных артиллерийских установок произвели 24 504, а в Германии — 6189 (в четыре раза меньше!). Самолетов выпустили в СССР — 21681, а в Германии — 11408.

Теперь война была для нацистского руководства вопросом жизни и смерти. Поражение грозило не только национальным унижением и крушением режима. Призрак коммунизма повис над Германией. Больше всего этого боялся немецкий бизнес. Возник прочный союз гитлеровского режима и индустриального комплекса, которые были в равной степени заинтересованы в выживании в смертельной борьбе против наступающей Красной армии.

Поражением вермахта заканчивался сорок второй и в Африке.

21 июня 1942 года Африканский корпус Эрвина Роммеля нанес унизительное поражение превосходящим силам британской 8-й армии в Тобруке. На следующий день Гитлер произвел его в генерал-фельдмаршалы. А президент Рузвельт отправил первые конвои в Египет. Когда прибыли первые четыреста американских танков и самоходных артиллерийских установок, немецкий Африканский корпус, имевший двести пятьдесят боевых машин, был обречен.

С 23 сентября шло кровавое сражение за город Эль-Аламейн. 8-я британская армия генерала Бернарда Лоу Монтгомери располагала тысячью танков. Половина была американскими — с мощными 75-миллиметровыми пушками. У Роммеля оставалось всего сто двадцать три танка. 4 ноября он начал отходить. Отступление продолжалось три недели, пока фронт не стабилизировался в четырехстах километрах западнее. 8 ноября 1942 года американские войска под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра высадились в Касабланке и Алжире и атаковали немецко-итальянские войска с тыла. Союзники дожали Африканский корпус весной 1943 года. 13 мая они одержали окончательную победу. "Тунисград" стоил Германии потери еще почти трехсот тысяч солдат и офицеров.

Не лучше обстояли дела у германских военных моряков. Весной сорок второго флот перебазировался с Атлантического побережья в воды Норвегии, а в декабре встал на якорь. Не осталось топлива для дальних операций. Германский флот не располагал авианосцами, чтобы обеспечить кораблям прикрытие с воздуха.

Ответ Шпеера на военные поражения — мобилизация всех ресурсов. После поражения под Сталинградом фюрер приказал в течение трех месяцев всю продукцию военных заводов отправлять только на Восточный фронт. 13 января 1943 года Вильгельм Кейтель, Ханс Ламмерс и Мартин Борман образовали триумвират, взявший на себя задачу тотальной мобилизации народа на войну: каждый немец должен быть зарегистрирован для того, чтобы его использовали для общественно полезного труда. Тщательно проверили все невоенное производство. То, что не нужно для вермахта, безжалостно закрывали. Это дало прибавку военного производства в первые месяцы сорок третьего.

А что касается пропаганды, то 22 января 1943 года обнародовали "танковую программу Адольфа Гитлера". Еще с лета сорок второго ждали новые танки — Т-V "пантера" и T-VI "тигр". Строились новые танковые заводы — самый большой из них рядом с Линцем, во Флориане — "Нибелунги".

Шпеер собирался выпускать в месяц тысячу четыреста новых танков, штурмовых и самоходных орудий. После разгрома под Сталинградом Гитлер приказал удвоить цифру. Он хотел иметь к концу 1944 года ежемесячно девятьсот танков и две тысячи штурмовых орудий. Рабочих на танковых заводах освободили от призыва. Тех, кого призвали после 18 декабря 1942 года, должны были немедленно демобилизовать и вернуть к станкам.

На танковых предприятиях ввели семидесятидвухчасовую рабочую неделю. Танковый завод в Касселе с осени сорок второго работал круглосуточно — двумя сменами по двенадцать часов. Немецкие стахановцы, охваченные энтузиазмом — "Выполним программу фюрера", пытались работать круглые сутки. Герои национально-социалистического труда вознаграждались дополнительными продовольственными пайками, витаминами и промтоварными карточками. Один из курортов в Тироле был выделен для семей танкостроителей. В кинохронике генерал-танкист Хайнц Гудериан и министр Альберт Шпеер пожимали руки создателям танков.

В мае 1943 года выпустили вдвое больше танков, чем осенью 1942 года. Это ударило по другим военным программам. Военно-воздушные силы лишились коленчатых валов для авиационных двигателей, потому что приоритет получил завод танковых двигателей "Майбах". Тайный дневник министерства Шпеера свидетельствует: успех танковой промышленности объясняется дополнительными ресурсами, которыми министр оделял танкостроителей. Шпеер снабжал танкостроение дополнительным количеством стали из своих секретных резервов.

На работу в Германию

В 1942 году в вермахт удалось призвать около миллиона юношей, но это лишь компенсировало потери, нанесенные Красной армией. Чтобы увеличить численность сражающихся войск, нужно было поставить под ружье мужчин старшего поколения, работавших на военном производстве.

В первой половине 1942 года призвали из военной промышленности сто тысяч человек — в тот самый момент, когда надо было наращивать военное производство. Это был удар по немецкой экономике. Мобилизация женщин не могла ничего прибавить — треть женского населения уже работала. После решения о "тотальной войне" при регистрации всех женщин в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет выяснилось, что можно призвать на работу не больше полутора миллионов женщин.

21 марта 1942 года Гитлер назначил гаулейтера Фрица Заукеля уполномоченным по трудовой мобилизации. Фюрер поручил отправить на работы оборонного значения тридцать миллионов немцев и ввести в Германию семь с половиной миллионов иностранных рабочих.

Заукель был полной противоположностью Тодту, образованному городскому технократу. Заукель — типичный представитель популистского крыла партии. Его семья не могла дать ему даже школьного образования. Он нашел себя в партийной работе — стал гаулейтером Тюрингии, где находились важнейшие предприятия военного значения, потому что до этого района союзнической авиации было трудновато долететь. В частности, в Йене находилось производство Карла Цейсса, важнейшего поставщика вермахта.

Фриц Заукель позаботился о том, чтобы крупнейший из второго поколения концлагерей был устроен в Бухенвальде, рядом со столицей земли — Веймаром. Именно в Тюрингии было устроено подземное производство первых в мире ракетных истребителей и первых баллистических ракет.

Получив от Гитлера в марте 1942 года полномочия по привлечению иностранной рабочей силы, Заукель затеял невиданную в истории программу переселения.

Он ввез в Германию миллионы рабочих из разных стран Европы, в основном молодых женщин и мужчин. Половина женщин была в возрасте от двенадцати до двадцати двух лет. Много было поляков, очень много советских людей, но и немало французов, словаков, бельгийцев, голландцев и итальянцев. За 1942–1943 годы в Германию ввезли около трех миллионов иностранных рабочих. К лету 1943 года число иностранных рабочих достигло шести с половиной миллионов человек, из них полтора миллиона были военнопленными. Пик был достигнут летом 1944 года — почти восемь миллионов человек.

Иностранные рабочие составили двадцать процентов всей рабочей силы Германии. На военных заводах иностранцев была треть. Как сообщил заместитель министра Эрхард Мильх в июне 1943 года, бомбардировщики "Юн-керс-87 Штука" на восемьдесят процентов собирались русскими.

В ту пору Германия была более многонациональной, чем сейчас. Правда, не по собственной воле. Только в окрестностях Мюнхена построили сто двадцать лагерей военнопленных, семь филиалов концлагерей, двести восемьдесят шесть лагерей для иностранных рабочих. В сентябре 1942 года начальник гестапо группенфюрер СС Генрих Мюллер сам занялся созданием сети кордонов на важнейших дорогах, вокзалах, чтобы не позволить иностранным рабочим покинуть место работы.

В первые месяцы войны немцы обрекли советских военнопленных на смерть. Летом сорок первого вермахт взял в плен три с половиной миллиона красноармейцев. К концу декабря в живых остались чуть больше миллиона. Тут Гитлер согласился использовать пленных на работах даже в самой Германии.

Сотни тысяч пленных повезли в Германию. Кормили их плохо, они умирали. Даже командование вермахта жаловалось в министерство продовольствия: нелепо привезти в страну людей на работу и позволить им умереть. Жаловались промышленники: трудно найти замену квалифицированным рабочим, умирающим от голода. Из почти двух миллионов советских военнопленных, отправленных на работы, выжила половина. На работу в Германию отправили в общей сложности около трех миллионов советских граждан, минимум сто семьдесят тысяч умерли…

Когда Геринг в ноябре 1941 года распорядился отправлять русских на работу в Германию, заместитель министра продовольствия Бакке просил этого не делать: ему нечем кормить иностранных рабочих. Циничный Геринг заметил, что русских можно кормить кошками и кониной. Бакке проконсультировался со своими экспертами и всерьез доложил Герингу, что в стране нет достаточного количества кошек, а конина уже идет как добавка в рационы немецких граждан…

Рацион для русских рабочих в декабре 1941 года: на неделю — шестнадцать с половиной килограммов турнепса (репы), два с половиной килограмма хлеба (на шестьдесят пять процентов из ржи, на двадцать пять процентов из сахарной свеклы и на десять процентов из листьев), три килограмма картофеля, двести пятьдесят граммов мяса (конина), семьдесят граммов сахара и две трети литра снятого молока. Такой хлеб не усваивался пищевым трактом, что вело к истощению и смерти. Русским не полагалось жиров и протеинов, необходимых при тяжелом физическом труде. Этого рациона было недостаточно для того, чтобы восстановить силы измученных пленом людей.

К тому же паек разворовывали.

Хваленые немецкие чиновники были продажными. Иностранным рабочим не доставались даже те пайки, которые им выделялись министерством продовольствия. Эти продукты оказывались на черном рынке. Немцы завидовали итальянским рабочим, которым в паек включали овощи и фрукты.

В 1943 году Геринг говорил гаулейтерам:

— Для нас самое главное — это человек. Если вы посмотрите на американских и британских военнопленных, вы убедитесь в очевидном преимуществе немца.

На самом деле информационные сводки службы госбезопасности свидетельствовали о том, что уверенность в себе, внешний облик британских пленных производят сильное впечатление на немцев. Даже содержание посылок Красного Креста возбуждало зависть у немцев, потому что пленные англичане получали мыло, шоколад и белый хлеб.

Немецкую экономику спасало ограбление оккупированных территорий. В течение года после поражения под Москвой в вермахт призвали двести восемьдесят тысяч рабочих из военной промышленности. Это было компенсировано привезенным Заукелем для работы миллионом иностранных рабочих. В сорок втором году число работающих на танковом производстве возросло на шестьдесят процентов. На строительстве локомотивов количество рабочей силы удвоилось. В сорок первом году выпустили две тысячи локомотивов, в сорок третьем — пять тысяч триста.

В начале 1942 года военная промышленность осталась без угля в результате кризиса железных дорог — на сей раз из-за того, что приходилось обслуживать тысячи лишних километров на территории Советского Союза. Немцы не получали угля для отопления домов. Добыча падала, потому что голодные и истощенные восточные рабочие не могли заменить призванных в армию шахтеров.

На одном из совещаний Гитлер вдруг совершенно трезво сказал:

— Если из-за недостатка коксующегося угля нельзя поднять выплавку стали, как планировалось, в таком случае война проиграна…

Сталь была нужна для производства снарядов и патронов. Гитлер потребовал добывать угля как можно больше — пусть иностранные рабочие дохнут. Фрица Заукеля обязали обеспечить рабочей силой шахты, раз добыча угля стала абсолютным приоритетом. Шахтеров надо было хорошо кормить. Заукель требовал для них повышенных пайков, но его партийные товарищи не собирались делиться продовольствием с иностранцами.

В начале октября 1942 года Роберт Лей как руководитель Трудового фронта устроил совещание относительно обеспечения иностранных рабочих. Роберт Лей изучал химию в университете Мюнстера. Воевал в Первую мировую. В 1923 году защитил докторскую диссертацию. Работал в "ИГ Фарбен", занимался изучением пищевых продуктов. В 1924 году познакомился с Гитлером. С 1932 года — руководитель политического отдела нацистской партии. Возглавил Немецкий трудовой фронт, созданный вместо распущенных профсоюзов. Лей, по словам этого участников совещания, был пьян и говорил очень откровенно, раскрывая страх, который уже преследовал руководителей рейха:

— Уголек нужно давать стране, что бы ни происходило. Если Рур не справится, обрушится вся программа вооружений… После нас ничего не останется. Германия будет уничтожена. Всех убьют, сожгут и уничтожат. Да мы сами сожжем после себя все мосты. Нам придется это сделать…

Роберт Лей требовал, чтобы соблюдалась самая строгая дисциплина. Если вывезенные из России рабочие плохо работают, надо их наказывать:

— Если русскую свинью нужно выпороть, пусть немецкий рабочий это и сделает. Я этого делать не стану, и вы не станете. Внизу темно, и до Берлина далеко.

На шахтах Силезии всех восточных рабочих делили на три категории. Те, кто выполнял норму, получали паек полностью. Тем, кто не выполнял, продовольствие срезали. Те, кто работал очень хорошо, получал добавку — за счет тех, кто не справлялся с дневным заданием. Такая система позволяла обходиться имеющимся уровнем продовольствия. Более слабыми жертвовали ради того, чтобы более крепкие продолжали работать. Эту систему министр военной промышленности Альберт Шпеер рекомендовал для всех предприятий рейха, которые использовали иностранную рабочую силу.

Герберт Бакке считал, что его поставили в идиотское положение. Гитлер хотел, чтобы иностранные рабочие трудились на благо Германии. Заукель ввозил их миллионами. А Бакке не мог их прокормить. Тем более что в апреле 1942 года пришлось сократить рационы немцев. Нацистский режим страшно боялся ухудшения морального состояния немцев, но продовольствия не хватало. Информационные сводки госбезопасности фиксировали массовое возмущение немцев.

Немцы требовали: раз рационы сокращают для них, так уж восточным рабочим надо срезать паек в первую очередь. Бакке сделал так: увеличил паек занятым на тяжелых работах и сократил тем, кто занят на менее важных работах. Ведомство Заукеля обещало иностранным рабочим хорошие условия. Приехав в Германию, они оказывались за колючей проволокой и сидели на голодном пайке. Компании докладывали, что "иностранные рабочие желают трудиться, но падают в голодный обморок прямо на рабочем месте".

Продовольственный кризис сильно напугал руководство рейха. Гитлер уволил Вальтера Дарре и сделал министром Герберта Бакке, который был в хороших отношениях с начальником главного управления имперской безопасности Гейдрихом и аппаратом Геринга. Задача одна: хорошо кормить немцев любыми средствами. Новый министр договорился, что рейх перестанет отправлять продовольствие в действующую армию. Вермахт пусть кормит себя за счет оккупированных территорий.

После военного разгрома нацисты уничтожили Польшу как государство. Ее территорию поделили: часть отошла к Германии (эти земли назвали Вартегау), остальное именовалось генерал-губернаторством.

В Вартегау жили восемь с половиной миллионов поляков. Только миллион сочли пригодными для включения в "фолькслист", то есть признали имеющими немецкую кровь. Они были разделены на четыре категории — в соответствии с рекомендациями расовых экспертов СС относительно скорости, с какой их можно будет включить в немецкий народ.

Судьба остальных семи миллионов поляков оставалась неясной. Министерство сельского хозяйства констатировало, что поляки не хотят сеять, опасаясь, что к моменту сбора урожая их здесь уже не будет. В январе 1941 года Гейдрих приступил к новой чистке территории от поляков, чтобы отдать хорошие земли этническим немцам.

Полмиллиона этнических немцев вывезли в Германию из разных стран в процессе репатриации. Они бросили там имущество, земли, дома. Они коротали дни в транзитных лагерях, ожидая, пока им дадут земельные наделы. К концу 1940 года на польской земле разместились уже сто восемьдесят тысяч немцев-крестьян. А евреев и поляков стали вывозить. Евреев — в концлагеря, поляков — на работу в Германию.

Для работы на селе мобилизовали триста тысяч польских военнопленных. Это было недостаточно. В начале 1940 года рейхслейтер Ханс Франк, генерал-губернатор оккупированных польских территорий, разработал программу отправки на работу в Германию безработных поляков. Герман Геринг поручил Франку отправить миллион рабочих, из них три четверти — для работы на селе.

Население генерал-губернаторства составляло всего одиннадцать миллионов. Мобилизовать миллион рабочих было серьезной задачей. Причем заместитель министра продовольствия Бакке хотел получить польских рабочих немедленно. Он требовал, чтобы в начале 1940 года каждый день приходило десять поездов с рабочими, в каждом поезде — тысяча рабочих. Это, конечно, шло вразрез с требованием рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера о расовой чистоте Германии.

Гиммлер был самым радикальным борцом против нелегальной, да и легальной иммиграции. Гиммлер говорил группенфюреру СС Одило Глобочнику, который руководил полицией безопасности на территории бывшей Польши:

— Если иностранные рабочие захотят иметь детей, пусть они делают это где-то в другом месте, не у нас. Мы не позволим, чтобы они создавали у нас семьи и вили гнезда. Они будут здесь работать, а на зиму их будут вывозить. Их надо держать в лагерях, там будут бордели. Я ничего против этого не имею. Но семьи польских рабов мы будем разрушать. Если они хотят иметь потомство, пусть заводят его где-то подальше от нас. Нам нужны рабы, но они не должны жить вместе с нами. Мы им не позволим проникнуть в наше общество…

Положение польских рабочих было тяжелым. Они голодали. Им нашивали на одежду бирку с буквой "П", без которой запрещалось выходить на улицу. Зарплата не превышала двадцать пять марок в месяц. Вне работы им запрещалось общение с немцами. Нельзя было посещать кинотеатры, танцплощадки, кафе, театры, музеи и церкви. Желающих ехать в Германию оказалось не так много. Тогда генерал-губернатор Ханс Франк ввел обязательную мобилизацию на работу в Германию для молодежи в возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет. Польская молодежь скрывалась, уходила в подполье.

Лагеря подчинялись главному административно-хозяйственному управлению СС. Гиммлер приказал начальнику главка обергруппенфюреру СС Освальду Полю ввести трехступенчатую систему поощрения хорошо работающих заключенных.

Первая ступень — сигареты и добавка к пайке за перевыполнение плана. Вторая — небольшие деньги за серьезное перевыполнение плана. И наконец, ударникам труда разрешалось побывать в борделе. Гиммлер удивился, что в Бухенвальде нет публичного дома для заключенных. Для эсэсовцев есть, а для работающих на военном производстве нет.

Гиммлер добивался, чтобы проституткам выделяли продовольственные карточки, доказывал, что иностранным рабочим в рейхе нужны проститутки:

"Если мы не организуем для иностранцев публичные дома, миллионы иностранных рабочих начнут приставать к немецким женщинам и девушкам".

В конце 1939 года на территории рейха появились первые иностранные рабочие — поляки, и партию страшно волновала возможность их интимных отношений с немецкими женщинами.

Гиммлер объяснял правила поведения в отношении поляков, которых будут отправлять на работу в Германию:

— Надо выделить один день в неделю, когда полякам будет позволено зайти в какую-то пивную. Разумеется, в этот день там не должно быть ни одного немца. Это должно быть абсолютно ясно, и это мое указание должно исполняться беспрекословно. Если поляк вступит в интимные отношения с немкой, он должен быть в назидание другим казнен в собственном лагере, чтобы другие не посмели повторить его преступление. Опозорившую себя немку следует отдать под суд и отправить в концлагерь. Мы обязаны это сделать, чтобы миллион поляков и сотни тысяч других иностранных рабочих не нанесли непоправимого ущерба нашей крови. Лучше было бы совсем обойтись без них, но сегодня мы в них нуждаемся…

Когда сто восемьдесят польских рабочих повесили за интимные отношения с немками, кто-то робко заметил рейхсфюреру СС, что в такой ситуации невозможно будет завербовать поляков для работы в рейхе.

Гиммлер ответил, что он лично изучал каждое дело:

— Мне принесли фотографии, и я убедился в том, что во всех случаях смертная казнь была оправдана с расовой точки зрения. Славянская кровь не должна примешиваться к нордической.

Чем дольше продолжалась война, тем чаще между иностранцами и немками вспыхивали романы. Если немец вступал в интимные отношения с иностранкой, его обычно прощали, иностранца же за связь с немкой вешали, а немку отправляли в лагерь. До 1941 года, когда Гитлер это запретил, таких немок стригли наголо и выставляли на всеобщее обозрение.

Но остановить это оказалось совершенно невозможным. Министры пропаганды Йозеф Геббельс возмущался, что растет число немок, которые беременеют от иностранцев. Любовь, сердечная привязанность, естественные человеческие чувства брали верх над нацистскими лозунгами.

Военная экономика процветала за счет рабского труда миллионов узников концлагерей и насильственно доставленной с оккупированных территорий рабочей силы.

Вечером 5 мая 1942 года, рассуждая у себя в "Волчьем логове", Гитлер сказал:

— Включение двадцати миллионов дешевых иностранных рабочих в экономический процесс в Германии принесло прибыль гораздо большую, чем образовавшийся во время войны долг рейха. Нужно только подсчитать, какую прибыль можно извлечь из того, что иностранный рабочий, в отличие от немецкого, получает не две тысячи, а сто марок в год.

Те, кто не мог пригодиться немецкой военной экономике, должны были умереть.

Битва за урожай

Йозеф Геббельс пометил в дневнике: если Германии суждено умереть с голоду, то лишь после того, как умрут другие народы.

За уничтожением евреев в восточной части Европы стояло еще и стремление решить проблемы нехватки продовольствия. Если несколько миллионов человек умрут, немцам останется больше.

Оккупированная Польша, решили в Берлине, получает слишком много продовольствия, поэтому для начала должны умереть все евреи. Гиммлер был рад исполнить то, что он давно считал нужным сделать. 18 июля 1942 года рейхсфюрер СС приказал Крюгеру и Глобочнику: все евреи, которые не нужны для военного производства, должны умереть до конца года.

Профессор Конрад Майер из аппарата имперского комиссара по расселению немецкого народа представил Гиммлеру первый вариант плана очистки оккупированных территорий не только от евреев, но и вообще от местного населения 15 июля 1941 года.

Из Польши профессор Майер предлагал изъять восемьдесят пять процентов населения, с Украины шестьдесят четыре процента, из Белоруссии семьдесят пять процентов. Территория вокруг Ленинграда подлежала полной очистке. Работа над планом и согласование с различными ведомствами затянулась. Гиммлер утвердил его только в июле 1942 года. К тому времени уничтожение мирного населения уже шло полным ходом.

Еще до начала войны с Советским Союзом были сформированы айнзацгруппы СС. Никогда еще в истории человечества не сосредотачивалась такая мощь для уничтожения безоружных людей, гражданского населения и пленных.

Будущий личный состав айнзацгрупп со второй половины мая 1941 года проходил идеологическую подготовку в расположении школы пограничников под Лейпцигом. Начальник главного управления имперской безопасности Райнхард Гейдрих вновь и вновь инструктировал командиров айнзацгрупп: прежде всего важно уничтожить евреев, а также местных руководителей партии и государственного аппарата.

Четыре айнзацгруппы ("А" — Балтия, "В" — Белоруссия и центральная часть России. "С" — Украина. "D" — Молдавия и Крым) насчитывали всего три тысячи полицейских и солдат СС. Местные руководители мобилизовывали им в помощь местную милицию, полицейские батальоны и части войск СС.

Осталось неизвестным, присутствовал ли сам Генрих Гиммлер хотя бы при одной экзекуции. После войны бывший начальник штаба СС Карл Вольф рассказал красочную историю о том, как в конце лета сорок первого Гиммлер пожелал присутствовать при расстреле. Вольф уверял, что рейхсфюрер впервые видел расстрел.

Захватив Харьков, немцы уничтожили двадцать тысяч человек, Гиммлер напутствовал своих подчиненных:

— Перед нами стоит только одна задача — стойко и безжалостно вести эту расовую битву. Я повторю то, что я уже говорил. Страх и ужас, которые мы внушаем и которые, несомненно, сыграли свою роль в битве за Харьков, — это важнейшее наше оружие. Его нельзя потерять. Его надо делать еще более эффективным. Мир может называть нас как угодно… Русские, эти двести миллионов человек, должны быть уничтожены как народ…

Генеральный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе был гнусным антисемитом. Однако даже его шокировала жестокость расправ. Как руководитель-хозяйственник, он хотел, чтобы евреи продолжали работать на важных для Германии производствах. Но представители Гиммлера взяли верх над ним.

Гиммлер сам прилетел в оккупированный Минск. Его привезли в бывшее здание республиканского НКВД, где собрали офицеров СС. После совещания руководивший карательными операциями на территории Белоруссии группенфюрер СС Артур Небе, глава айнзацгруппы "В", пригласил высоких гостей на показательный расстрел, и Гиммлер впервые увидел, как убивают. По словам Вольфа, Гиммлер стоял на краю рва, куда падали убитые. После залпа он стал весь зеленым и дрожащей рукой вытер с лица капли крови. Вольф оттащил его в сторону. Рейхсфюрера СС вывернуло наизнанку.

Трудно поверить, что он был настолько слабонервным. Но шокирован он был наверняка и пришел к выводу, что надо найти более простой и экономичный способ уничтожать расового врага. Вида крови Гиммлер действительно боялся.

В октябре 1941 года Гитлер поручил Гиммлеру обсудить некоторые проблемы с министром иностранных дел Риббентропом. Гиммлер поехал в Австрийские Альпы, где Риббентроп устроил охоту для итальянского министра графа Чиано. Гиммлер плохо стрелял и не мог похвастаться такими же трофеями, как оба министра.

— Что это происходит с Гиммлером? — невинным голосом вопрошал Риббентроп. — Он постоянно промахивается. Вероятно, ему мешают соображения гуманности.

Вечером рейхсфюрер пожаловался своему врачу:

— Я не могу стрелять в беззащитные существа. Никогда не стал бы охотиться, если бы фюрер не попросил меня сюда приехать. Это просто убийство.

— Но разве охота — не исконно германское занятие? — удивился его врач. — Я считал, что страсть к охоте у нас в крови.

— Вы меня не поймаете, — возразил Гиммлер. — Наши предки охотились, потому что таким образом добывали себе пропитание. Такая охота имеет смысл. А вообще-то природа прекрасна, и каждое животное имеет право на жизнь. Мы будем учить детей любви к животным в школах.

— На бойнях животных убивают каждый день, чтобы производить продовольствие, — заметил врач. — При таких взглядах нужно становиться вегетарианцем и отказываться от мяса.

— Не говорите мне об этом, — остановил его рейхсфюрер СС. — А то у меня вырвет. И все равно я не стану убивать бедных зверей.

Вечером он раньше всех покинул зал, где гости ужинали, и отправился к себе в комнату под предлогом, что ему нужно просмотреть срочные документы. В реальности ему было неуютно в компании двух министров, которые говорили о поездках по миру и о людях, о которых Гиммлер только читал в газетах. Он оставался глубоко провинциальным человеком. Его познания о мире ограничивались официальными визитами в фашистскую Италию и франкистскую Испанию, а также поездками по оккупированным странам…

Айнзацгруппа "А" уничтожила все еврейское население Литвы и Латвии, начав 25 июня 1941 года с погрома в Каунасе.

10 ноября начальник СД и полиции безопасности на севере России обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн получил указание Гиммлера уничтожить в Риге всех евреев. Главным начальником на этой территории был рейхскомиссар Остланда Генрих Лозе. Он управлял оккупированными Белоруссией, Латвией, Литвой и Эстонией. У Лозе были свои задачи и свое начальство — министерство по делам восточных оккупированных территорий. Зная это, Гиммлер велел Еккельну:

— Передайте рейхскомиссару Генриху Лозе, что это мой приказ, потому что такова воля фюрера.

Обергруппенфюрер СС Еккельн передал указание Лозе. Тот 15 ноября все-таки запросил свое начальство в восточном министерстве: действительно ли всех евреев следует уничтожить, не принимая во внимание экономические соображения? Ответ подписал министериаль-директор доктор Отто Бройтигам, начальник политического отдела: экономические соображения не имеют значения, когда речь идет о евреях.

30 ноября, в воскресенье, Фридрих Еккельн начал уничтожение евреев в Риге. В его распоряжении были айнзацкоманда и латышские добровольческие формирования. В декабре Фридрих Еккельн по телефону доложил Гиммлеру, что рижское гетто ликвидировано.

К весне 1942 года айнзацгруппа "А" убила двести семьдесят тысяч человек. Остальные не отставали. На Украине и в Белоруссии уничтожили триста шестьдесят тысяч евреев. В Галиции — полмиллиона евреев.

Готовность заморить голодом целые страны ради того, чтобы немцы получали все, что им нужно, не встречала возражений в Германии. Воспоминания о голоде времен Первой мировой означали, что Германия должна быть накормлена пусть даже ценой жизней советского народа.

Заместитель министра продовольствия Герберт Бакке был счастлив. С двадцатых годов он говорил о необходимости захватить территории России как о единственном средстве решить проблемы "народа без жизненного пространствам Бакке знал, что Украина производит не так уж много зерна — из-за отсталости советского сельского хозяйства и последствий коллективизации. Говорили, что годы уйдут на то, чтобы поднять уровень сельского хозяйства. Бакке предлагал иной путь: Украина сразу начнет кормить немецких солдат, если все зерно пустить на нужды вермахта. А население Украины пусть само о себе позаботится.

Затем настала очередь поляков. Ханс Франк решил, что три миллиона поляков, которые не работают на немцев, не должны получать продовольствие с 1 марта 1943 года. С возможными волнениями он обещал справиться. В генерал-губернаторстве началась охота за продовольствием. Его искали по всей Варшаве, найденное конфисковывали. Йозеф Геббельс как гаулейтер Берлина сам съездил в генерал-губернаторство, чтобы убедиться, что поставки овощей для берлинцев увеличены.

Еще в начале 1941 года экономическое управление вермахта и министерство продовольствия договорились, что в Советском Союзе должны умереть от голода не менее тридцати миллионов человек. Но поставки продовольствия с оккупированных территорий ненамного улучшили ситуацию. Из-за недостатка кормов зарезали четверть поголовья свиней и в июне 1941 года сократили выдачу мяса по карточкам.

Герман Геринг, который отвечал за четырехлетний экономический план, занимался эксплуатацией природных ресурсов оккупированной части России. Он рассчитывал на нефть Кавказа, на зерно Юга России. Население Германии, посаженное на карточки, требовало улучшения рационов, и сделать это можно было только за счет России. Геринг предписал оставлять на оккупированных советских территориях минимальное количество продовольствия — все равно эти земли будут очищены для германских поселенцев. Остаться позволят небольшому числу местных жителей, необходимых для услужения немцам.

На совещании с гаулейтерами в начале августа 1942 года Геринг говорил:

— Мы контролируем огромные территории, каких не было в нашем распоряжении в прошлую войну, а я вынужден ограничивать немецкий народ жалкими пайками. Иностранные рабочие, приезжающие в Германию, радуются — дома их так хорошо не кормили. Фюрер не один раз говорил, и я повторю вслед за ним: если кто-то обречен голодать, то это должны быть не немцы, а другие народы. Я вижу, что на оккупированных территориях люди обжираются, а наш народ голодает!

В День урожая осенью 1942 года Геринг обещал восстановить уровень выдачи продовольствия по карточкам, что было сделано 19 октября — за счет хорошего урожая и поставок продовольствия в Третий рейх с оккупированных территорий. Оккупированная Европа давала Германии пятую часть зерна, четверть жиров и тридцать процентов мяса. Большая часть продовольствия, впрочем, никогда не пересекала границ Третьего рейха: она шла вермахту.

Большой лагерный бизнес

Посаженный после войны на скамью подсудимых, Альберт Шпеер выдавал себя за умелого технократа, который держался от Гитлера подальше. Он называл себя единственным человеком, который старался образумить диктатора, а весной сорок пятого предотвратить исполнение приказа Гитлера разрушить Германию. Некоторые немецкие историки, в первую очередь Иоахим Фест, написавший за Шпеера книгу воспоминаний, подхватили эту легенду и относились к одному из руководителей Третьего рейха с большим сочувствием.

Но этот образ далек от реального.

В 1933 году молодой архитектор Альберт Шпеер прибился к ближайшему окружению Гитлера. Фюрер, чьей юношеской мечтой было стать архитектором, нашел в Шпеере покорного помощника в исполнении своих строительных фантазий. Считается, что Гитлер испытывал к нему особое чувство. Кто-то даже назвал Шпеера "несчастной любовью" Гитлера.

В 1938 году в рекордные сроки Шпеер воздвиг новое здание имперской канцелярии. Но это было лишь начало. Гитлер и Шпеер намеревались превратить Берлин в столицу нового мира с огромным партийным домом, зал которого вмещал бы сто восемьдесят тысяч членов партии, и с дворцом для фюрера, где посетитель — по словам Гитлера — должен был испытывать священный трепет, понимая, что находится во владениях "властелина всего мира".

Все крупные немецкие города должны были обрести новый облик благодаря монументальным строениям и гигантским площадям для маршей и парадов. Эти чудовищные фантазии предполагалось осуществить "после окончательной победы" руками миллионов рабов с Востока.

Шпеера ограничивали две проблемы. Ему требовалось пространство для застройки, которое можно было получить только путем сноса целых городских кварталов. И строители нуждались в огромном количестве строительных материалов, прежде всего гранита и кирпича.

В 1938 году Шпеер договорился с Генрихом Гиммлером, что камень будут поставлять концлагеря. СС организовали собственное предприятие "Немецкие каменоломни", капитал Шпеер предоставил из своего бюджета.

Гиммлер широко использовал труд заключенных в промышленности. Первый концлагерь начал действовать в марте 1933 года в Дахау, последний появился в Миттельбау в октябре 1944 года. Существовало двадцать концлагерей и полторы сотни трудовых лагерей. Охрану несли части войск СС "Мертвая голова". Когда эсэсовцы понадобились на фронте, их стали заменять резервистами. Потом привлекли полицейских с оккупированных территорий, прежде всего украинцев, желавших служить режиму. Специально для женских концлагерей с 1937 года готовили женщин-надзирательниц.

Беспроцентные кредиты, которые шли на расширение концлагерей, гасились поставками камня. Поэтому большинство концлагерей создавались вблизи гранитных каменоломен — Флоссенбург, Маутхаузен или рядом с залежами глины для кирпичных заводов — Ораниенбург, Нойенгамме под Гамбургом, Штутгоф под Данцигом. Для двух лагерей — Гросрозена в Силезии и Нацвайлер-Штрутгофа в Эльзасе — Шпеер в 1940 году сам нашел место рядом с залежами гранита.

В каменоломнях заключенные умирали тысячами. "Уничтожение трудом" — таков был функциональный принцип концлагерей. Шпееру это было хорошо известно. Как кредитор он имел право проверять документы СС.

В Берлине Альберт Шпеер поставил целью очистить весь центр. Ему надо было решить, что делать с пятьюдесятью тысячами квартир, в которых жили двести тысяч берлинцев. Чтобы очистить эти квартиры и снести дома, Шпееру нужно было избавиться от евреев, еще остававшихся в Берлине. В сентябре 1938 года именно Шпеер предложил столичному городскому управлению насильственно выселить евреев из двух с половиной тысяч квартир и переселить их в барачный лагерь за пределами городской черты.

"Хрустальная ночь", всегерманский еврейский погром в ноябре 1938 года, была ему на руку. Закон о защите прав жильцов в отношении евреев перестал действовать. Весной следующего года началось массовое изгнание берлинских евреев из квартир. Этим занималось главное управление по переселению при генеральном строительном инспекторе Шпеере. В освободившиеся квартиры переселили берлинцев-арийцев из домов, которые Шпеер желал снести.

13 декабря 1941 года Шпеер писал начальнику партийной канцелярии рейхслейтеру Мартину Борману, что "акция идет на полных оборотах", и возражал против намерения Бормана освободившиеся "еврейские квартиры" предоставить берлинцам, которые лишились жилья в результате бомбардировок. Шпеер настоял на том, что "еврейские квартиры" принадлежат ему.

В 1942 году, компенсируя очевидную нехватку рабочей силы, Гитлер и Гиммлер приняли решение использовать в военной промышленности не только завезенных с оккупированных территорий рабочих, но и заключенных концлагерей. Альберт Шпеер ухватился за это решение. Массовое использование военнопленных и заключенных концлагерей открывало для министра новые возможности.

После поражения в войне Альберт Шпеер пытался выставить себя жертвой интриг Гиммлера, который хотел поставить военную экономику под контроль СС и в 1944 году отнял у него производство ракет и самолетов. На самом деле все было наоборот. Шпеер вступил в союз с империей СС, ему удалось превратить аппарат госбезопасности в инструмент достижения своих целей. Наряду с Гиммлером он стал в Германии важнейшей фигурой и считался вероятным наследником Гитлера.

Гиммлер вообще преуспел в бизнесе. Он добился для СС права изготовлять и продавать минеральную воду, что приносило эсэсовцам большие доходы. Со временем его империя контролировала три четверти рынка безалкогольных напитков Германии. Дрезднер банк стал личным банком рейхсфюрера СС и исправно финансировал все коммерческие операции СС на территории оккупированной Польши.

Заключенных Гиммлер использовал как бесплатную рабочую силу. СС организовали собственное предприятие "Немецкие каменоломни", которое поставляло строительные материалы, прежде всего гранит и кирпич. Большинство концлагерей создавались вблизи гранитных каменоломен или рядом с залежами глины для кирпичных заводов.

Бывший водитель Гитлера Антон Лойбль, старый партиец, был изобретателем. Он придумал, как сделать велосипедистов более заметными в темное время суток, — прикреплять небольшие стеклышки к педалям, которые бы ночью отражали свет фар приближающейся машины. Он предложил СС заняться производством этих приспособлений на паях.

Правда, выяснилось, что Антону Лойблю не первому пришла в голову эта идея. Другой изобретатель попытался получить патент, но ему отказали. А Гиммлер как глава германской полиции добился принятия закона, который требовал от всех производителей велосипедов в Германии использовать изобретение Антона Лойбля. Прибыль бывший водитель фюрера и хозяйственное управление СС делили пополам.

Гиммлер не упускал случая доложить фюреру, что империя СС дает вермахту оружие.

Главное административно-хозяйственное управление СС неуклонно увеличивало число узников в концлагерях, которые работали на военное производство. Занимался этим начальник главка обергруппенфюрер СС Освальд Поль, бывший военный казначей.

Первым на военную промышленность стал работать Аушвиц.

В конце 1940 года профессор Карл Краух, генеральный директор "ИГ Фарбен", обратил внимание на маленький городок Аушвиц в Верхней Силезии. Рядом угольные шахты, залежи известняка, источники водоснабжения и отличная железная дорога. Город сочли идеальным местом для крупного химического производства. В декабре 1940 года здесь решили построить завод по производству синтетического каучука, метанола (необходимого для самолетного топлива и взрывчатки), карбида и изооктана (компонент авиационного бензина).

Гиммлер приехал в Аушвиц 1 марта 1941 года. Его сопровождали гаулейтер Верхней Силезии садовник по профессии группенфюрер СА Фриц Брахт, начальник личного штаба рейхсфюрера СС Карл Вольф и несколько представителей "ИГ Фарбен".

Начальник главка Освальд Поль убеждал "ИГ Фарбен", что использование заключенных, которым не надо платить, сделает производство очень рентабельным. Компания пообещала главному административно-хозяйственному управлению СС три марки в день за каждого взрослого заключенного и полторы марки за несовершеннолетнего.

Гиммлер не сказал тогда своим сопровождающим, что основными заключенными будут русские, потому что планы нападения на Советский Союз тщательно скрывались. Но он предупредил коменданта Аушвица Рудольфа Хёсса, что заключенных будет много, поэтому предстоит построить еще один гигантский лагерь (Биркенау).

Хёсс пытался объяснить, что в его распоряжении нет достаточного количества строительных материалов. Гиммлер рассмеялся:

— Господа, лагерь будет построен. Мои соображения весомее ваших возражений.

Хёсс потом сокрушался, что ему не выделили ни одной марки:

— Я должен был выкручиваться сам. Мне приходилось постоянно добывать, воровать или конфисковывать нужные мне материалы.

Работали на заводе "ИГ Фарбен" заключенные из концлагеря. Смены продолжались по шестнадцать часов. Быстро погибали даже здоровые люди. Первый транспорт с метанолом покинул Аушвиц в октябре 1943 года. По этому случаю был устроен праздник, на который руководители компании "ИГ Фарбен" пригласили коменданта лагеря Рудольфа Хёсса.

Карл Краух получил Рыцарский крест за военные заслуги. К 1944 году министерство вооружений рассчитывало, что Аушвиц удовлетворит десятую часть потребности экономики в метаноле. Летом 1944 года связисты соединили прямым телефоном кабинет Шпеера и лагерное управление Аушвица.

Узники лагеря построили многие другие предприятия в восточной части Силезии. Городок при концлагере к концу войны насчитывал около шестисот зданий. Главное управление лагерей СС организовало здесь еще ряд предприятий, в том числе цементный завод, прачечную и пекарню.

Но комендант лагеря не забывал свою главную обязанность. В Аушвиц потоком шли эшелоны с евреями и коммунистами, которых сразу же уничтожали. Лагерный крематорий работал с полной нагрузкой. Врачи убивали всех заболевших тифом и туберкулезом. Во-первых, так они предупреждали эпидемию. Во-вторых, избавляли себя от необходимости лечить больных. Им делали смертельный укол фенола прямо в сердце. Работал конвейер. У лагерных врачей было нечто вроде соревнования — кто сделает больше уколов. Ударники успевали убить троих в минуту.

В сентябре 1941 года заместитель коменданта лагеря гауптштурмфюрер Карл Фритш попробовал применить для уничтожения ненужных заключенных газ, который назывался "Циклон Б" и хранился на лагерном складе в кристаллах, его использовали для борьбы с паразитами. Шестьсот советских военнопленных и двести пятьдесят пациентов лагерного санитарного блока загнали в подвалы второго блока. Один из эсэсовцев, который занимался дезинфекцией, надел противогаз, разбросал по полу кристаллы "Циклона Б" и ушел, заперев за собой двери. Умерли не все, ему пришлось бросить за дверь еще порцию кристаллов. Эксперимент сочли успешным. Решили, что газ — вот что нужно для массового уничтожения людей.

Родившийся в Германии Эрнест Михель много позже рассказывал, как попал в лагерь Аушвиц:

— Второго сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года в дверях нашего дома появился эсэсовец. Посмотрел на меня: "Михель?" Я кивнул. Он сказал: "Завтра в шесть утра на вокзале". Я пытался задать какой-то вопрос, но он прервал меня: "Заткнись". В тот вечер я в последний раз видел своих родителей. На следующее утро меня увезли в мой первый лагерь — Фюрстенвальде, собирать урожай картофеля. Потом перевели в лагерь в Падерборне. Там я собирал мусор и подметал улицы. Через девять месяцев отправили в Аушвиц в вагоне для скота. Ехали четыре дня и пять ночей. Я не слышал раньше об Аушвице. Там в воздухе был такой странный запах… Меня отправили работать на завод синтетического каучука. Но меня ударил эсэсовец по голове, в рану попала инфекция, она нагноилась. Меня заставили пойти в лагерную больницу, куда никак нельзя было попадать. Но мне повезло. Вдруг появился конторский служащий, которому нужен был писарь с хорошим почерком. Я подошел. Я выписывал извещения о смерти. Настоящую причину — газовая камера — указывать запрещалось. Писал — "сердечная недостаточность"…

После войны Михель стал журналистом и писал о процессе в Нюрнберге для информационного агентства и подписывался так — "Эрнест Михель, специальный корреспондент, узник Аушвица № 104995". Некоторые редакторы так и печатали его материалы, другие вычеркивали упоминание о лагере.

В Нюрнберге все главные убийцы — Геринг, Гесс, Кейтель, Кальтенбруннер, Штрайхер — сидели совсем рядом. Были минуты, когда ему хотелось прыгнуть и схватить кого-нибудь из них за горло. Он хотел задать им вопрос: "Почему вы так со мной поступили? Что вам сделали мой отец, или моя мать, или мой погибший друг Вальтер?"

Однажды во время перерыва к нему подошли адвокаты Геринга и сказали, что он хотел бы поговорить с узником Аушвица, который теперь пишет о процессе в газетах. Эрнест Михель согласился. Они подошли к камере. Дверь открылась. Герман Геринг улыбнулся, подошел к нему и хотел пожать ему руку. И в этот момент Эрнест Михель замер. Он посмотрел на руку Геринга, на его лицо, опять на его руку — повернулся и ушел. Он просто не мог с ним говорить…

За годы войны в Аушвиц отправили больше миллиона евреев. Девятьсот тысяч убили сразу. Двести тысяч оставили для работы. Трудились также сто сорок тысяч поляков, двадцать тысяч цыган, десять тысяч советских военнопленных и столько же военнопленных из других стран.

Примеру Аушвица последовало руководство лагеря в Ораниенбурге, передав в сентябре 1942 года заводу "Хейнкель" первых восемьсот рабочих. Равенсбрюк снабжал женщинами-узницами концерн "Сименс", который производил для вермахта двигатели и радиолокаторы. Концлагерь Заксенхаузен отправлял узников на выполнявшие военные заказы заводы "Даймлер-Бенц" и на добычу камня для строительной компании СС.

Инспектор концлагерей Теодор Айке сформировал дивизию СС "Мертвая голова" и отправился с ней на фронт. Его заменил группенфюрер СС Рихард Глюке. Он создал промышленный холдинг "Дойче виртсшафтсбетрибе", который управлял всей финансово-коммерческой деятельностью предприятий СС. Представители административно-хозяйственного управления аппарата СС заседали в наблюдательных советах и правлениях всех фирм, созданных с их участием.

Гиммлер освободил от должности начальника управления поселений группенфюрера СС Курта фон Готтберга, а нескольких его подчиненных отправил в лагерь на перевоспитание за превышение полномочий: они активно ариезировали имущество в свою пользу и в пользу друзей и сослуживцев.

Карьере Готтберга краткая опала не повредила. После начала войны с Россией он был отправлен начальником СС и полиции в Минск, где отвечал за уничтожение евреев и партизан. Занимался уничтожением Хатыни. В 1944 году стал обергруппенфюрером СС и получил Рыцарский крест. В мае 1945 года покончил с собой, не дожидаясь суда…

Гиммлер изображал себя пуританином, подчеркивал, что ведет скромный образ жизни, не выписывал себе командировочных, когда ездил по стране. Но в его распоряжении были огромные и неконтролируемые тайные фонды СС, организации, которая становилась все более коррумпированной. Легенды о неподкупности сотрудников спецслужб всегда были всего лишь лицемерием. Офицеры СС и СД погрязли в коррупции. Они торговали рабочей силой — раздавали заключенных из концлагерей предпринимателям за деньги, спекулировали сигаретами, бензином, оружием.

Впрочем, все мало-помалу наживались на убийствах.

После уничтожения варшавского гетто вещи убитых тщательно собрали. Часы и бритвы использовали в качестве подарков военным. Генерал-губернатор Франк пред-дожил передать по пятьсот часов каждой дивизии войск СС. А еще три тысячи подарить немецким подводникам. Гиммлер согласился — он хотел сделать приятное гросс-адмиралу Дёницу.

Один из немецких подводников рассказывал после войны, как их лодка вернулась из похода. Их ждала большая коробка с наручными часами. Каждый выбрал пару по вкусу. Они увидели, что это ношеные часы, но это не смутило, потому что они были в хорошем состоянии. Тут они заметили, что некоторые часы были предназначены для слепых, и тут они все поняли:

— Это было страшно. Никто из нас не мог сказать, что мы ничего не знали. Мы поняли, чьи это часы.

Концлагерь Дахау снабжал рабочей силой заводы "Байерише моторверке" (БМВ). Одиннадцатилетняя девочка по имени Агнеш в октябре 1944 года училась в еврейской школе при синагоге Будапешта.

— Однажды, когда мы вышли после занятий, перед школой стояли грузовики. Они принадлежали партии венгерских нацистов. Нас загнали в грузовики — детей в один, матерей и учителей в другой. Одна женщина — высокая, красивая, которую я не знала, взяла меня за руку и зашептала, чтобы я говорила, будто я ее дочь. Меня посадили в грузовик для взрослых. Что стало с детьми из другого грузовика, не знаю. Нас отправили в Дахау. Путешествие продолжалось неделями, иногда нас везли в вагонах для скота, но в основном шли пешком. Когда мы пошли к Дахау, я увидела человека, который выглядел таким истощенным, что на него было страшно смотреть. Повсюду лаяли собаки, надзиратели кричали:

— Вперед, вперед, вперед!

Нас повели на дезинфекцию, постригли наголо. Надзиратели били нас. Они вели себя как животные. Мне было страшно, и я расплакалась. Ко мне подошел истощенный мальчик с большими глазами и сказал:

— Ты не должна плакать. Они тебя убьют.

Я затихла. Ни один из немцев ни разу не проявил к нам симпатии. Наоборот. Меня отправили работать не на завод, а на свиноферму. Однажды, когда кормили кур, я схватила пригоршню зернышек и отправила ее в рот. Думала, что сделала это незаметно. Но жена крестьянина увидела и пожаловалась солдатам. Один из них силой раскрыл мне рот и стал выковыривать зерно…

В середине мая 1942 года начал действовал концлагерь Собибор. Здесь обреченных на смерть женщин стригли, волосы отсылались на фабрику рядом с Нюрнбергом, где изготавливали войлок. Он шел на зимнюю форму солдат вермахта и на мягкую обувь для подводников — на лодке нельзя шуметь. Спрос был большой…

Генрих Гиммлер предложил перенести большие заводы непосредственно в концлагеря — он хотел усилить свое влияние в сфере военной промышленности. При этом СС получили бы монопольное право распоряжаться заключенными как рабочей силой. Шпееру это не нравилось; он хотел, чтобы лагеря создавались при заводах. Осенью сорок второго он одержал над Гиммлером решающую победу. Не рейхсфюрер СС, а министр вооружений получил право управлять и военными заводами, и заключенными, которых переводили ближе к производству. Он ведал использованием насильно угнанной в Германию рабочей силы — осенью 1944 года это было почти восемь миллионов человек.

Летом 1943 года Шпеер наладил с Гиммлером тесное сотрудничество. В конце июля министр согласился, что контроль над оборонными заводами берет на себя главное управление имперской безопасности. 5 октября Шпеер подписал с Гиммлером меморандум, который уполномочивал сеть осведомителей госбезопасности проверить гражданское производство по всей стране. По этому случаю Шпеер выступил перед сотней руководителей гестапо.

А на следующий день, 6 октября, в Позене, столице Вартегау (так назывались польские земли, включенные в состав Германии), Альберт Шпеер и Генрих Гиммлер выступили на совещании гаулейтеров. Они не случайно появились вместе. Образовался новый тандем. Гаулейтерам было предложено сплотиться вокруг них. На совещание приехали гросс-адмирал Карл Дёниц, назначенный главнокомандующим военно-морским флотом, Эрхард Мильх и трое высокопоставленных подчиненных Шпеера.

Шпеер потребовал, чтобы гаулейтеры помогли ему мобилизовать остатки гражданской экономики. Производство товаров потребления его не интересовало. Министр обещал выявить и закрыть все ненужное гражданское производство:

— Я попросил рейхсфюрера Гиммлера предоставить в мое распоряжение возможности госбезопасности в поисках этих производств. Мы договорились с ведомством госбезопасности, что его работники получат доступ ко всем оборонным заводам и смогут вести там расследование.

Шпеер потерял брата под Сталинградом, но это на него не произвело впечатления:

— Мы выставим на поле боя последние дивизии, которые решат исход битвы! В сражении с Россией победит тот, кто сумеет в конце битвы бросить в дело подготовленные резервы. И мы обеспечим эти дивизии оружием, если получим необходимую поддержку!

Ни на секунду он не допускал возможности поражения. Он настаивал на том, что на домашнем фронте можно добиться успеха. Все дело в правильном управлении. Внедрение СС в военную промышленность привело к тому, что путем тотального насилия выжимался максимум из станков.

Гиммлер выступал после Шпеера. Он посвятил свою речь евреям:

— Вы можете счастливо убедиться в том, что на вашей территории больше нет евреев. Короткую фразу "Евреи должны быть уничтожены" легко произнести, но перед теми, кому это поручено, стоит тяжелейшая задача. Я скажу вам то, что вы вправе услышать, но не должны произносить вслух. Возникает вопрос: "Что делать с женщинами и детьми?" Это трудное решение должно быть принято ради того, чтобы все евреи исчезли с лица земли. Мой долг сказать это вам, элите партии. И вы не должны беспокоиться относительно экономического аспекта. Еврейское гетто в Варшаве производило одежду и текстиль. И нам не давали покончить с ним: стойте, говорили нам, это продукция военного значения! Разумеется, это не имеет отношения к товарищу Шпееру. Мешали так называемые предприятия военного значения, которые мы с товарищем Шпеером зачистим в ближайшие недели. Теперь вы все знаете. Держите это знание при себе. Позднее мы решим, надо ли рассказать об этом немецкому народу. Я думаю, разумнее, чтобы мы вместе исполнили свой долг и унесли эту тайну с собой в могилу…

Руководители немецкой промышленности прекрасно знали об уничтожении евреев. Всякий, кто после сорок первого отправлялся на Украину или в генерал-губернаторство, видел массовое уничтожение мирного населения. Осенью 1942 года Эрнст Хейнкель, один из крупнейших авиастроителей, жаловался генералу Мильху, что практически немыслимо начать производство авиационной техники в Польше из-за хаоса, вызванного "избавлением от евреев".

На совещании Гиммлер сравнил ликвидацию "ненужной" гражданской промышленности с уничтожением евреев. Он призвал гаулейтеров к болезненным жертвам, необходимым для успеха тотальной мобилизации страны. Он потребовал от них такого же расового энтузиазма, с каким аппарат относился к уничтожению евреев. Обе задачи были жизненно важны для выживания нацистского режима.

23 февраля 1944 года Альберт Шпеер обратился к рейхсфюреру СС: "Дорогой товарищ Гиммлер!" Министр просил присылать на заводы как можно больше рабочих из числа узников концлагерей. К тому времени полмиллиона узников работали в военной промышленности. Из них сто сорок тысяч строили подземные заводы, недоступные для авиации противника.

Но уже в 1942 году смертность в концлагерях стала такой высокой, что СС не могли предоставлять промышленности достаточного количества рабочих рук. Пришлось увеличить паек узникам и даже направить в лагеря врачей, чтобы исключить эпидемии. Производительность труда узников лагерей составляла всего сорок процентов от общегерманского уровня. Но других рабочих все равно не было — немцев отправляли на фронт.

В конце 1944 года полмиллиона заключенных концлагерей использовались в военно-промышленной империи Шпеера. Он впоследствии говорил, что благодаря этому заключенные получали шанс выжить. В реальности смертность была очень высокой. А если заключенные больше не могли работать, их отправляли назад, в лагеря уничтожения. Шпеера их судьба не занимала. Заключенные были для него просто рабами.

Он внес свой вклад в убийство заключенных, поставив этот процесс на промышленную основу. Как глава имперского строительного ведомства, он давал разрешение на все проекты СС. 15 сентября 1942 года он лично позволил начальнику главного хозяйственно-экономического управления СС Освальду Полю "увеличить барачный лагерь Аушвиц" и одобрил строительные работы на четырнадцать миллионов марок. Это было время, когда лагерь превратился в фабрику смерти.

Строительное управление СС представило Шпееру всю документацию под названием "План: лагерь для военнопленных Аушвиц (проведение специальных мероприятий)". В документах перечислено, сколько нужно строительных материалов для четырех крематориев, для "дезинфекционных сооружений, рассчитанных на специальные мероприятия" (то есть для газовых камер) и для "моргов со сжигающими печами".

Что означали "специальные мероприятия", в берлинских министерствах было хорошо известно. 19 апреля 1943 года обергруппенфюрер СС Освальд Поль доложил Гиммлеру, что Шпеер "в курсе всех строительных планов в концлагерях вплоть до мельчайших деталей и все одобрил". В мае помощники Шпеера Фридрих Деш и Армии Задлер ознакомились с ходом нового строительства. В день, когда они приехали, прямо на глазах министерских чиновников около девятисот польских евреев были убиты в газовых камерах.

Выслушав доклад своих подчиненных, Шпеер распорядился выделить дополнительные строительные материалы. Гиммлер ответил благодарственным письмом, выразив надежду, что Шпеер убедился — в Германии "правосудие существует".

В том же 1943 году Шпеер сам побывал в концлагере Маутхаузен и выразил недовольство тем, что главное хозяйственно-экономическое управление СС слишком расточительно и тратит непозволительно много строительных материалов на лагерные постройки. Шпеер Попросил Гиммлера впредь сооружать в лагерях более "примитивные бараки".

Политика уничтожения целого народа нуждалась в пропагандистском обеспечении — вот евреев и изображали паразитами, предателями и недочеловеками. Немцев это устраивало, ведь они жили на деньги, которые забрали у других. Да еще получалось, что справедливо забрали! Такова была технология нацистской власти.

Два года эсэсовец Оскар Грёнинг служил в Аушвице. Только через много лет он захотел рассказать журналистам, чем занимался:

— Прибыл новый эшелон. Я дежурил. Евреев увели. Моя работа состояла в том, чтобы разобраться с их багажом. Вдруг я услышал детский крик. Среди вещей обнаружился ребенок. Мать оставила его, зная, что женщин с грудными детьми сразу отправляют в газовую камеру. Один из охранников схватил ребенка за ногу и бил головой о кабину грузовика, пока тот не затих.

В ту ночь он не мог уснуть и наутро подошел к начальнику. Тот согласился с Оскаром:

— Ты прав, товарищ. Дежурный охранник действовал не по инструкции. Он нарушил порядок.

Под мышкой у Оскара Грёнинга остались следы татуировки. В Аушвице татуировку делали всем — и охранникам, и узникам. Узникам наносили номер, охранникам — группу крови. Оскар Грёнинг сам никого не убивал. Он не травил людей газом "Циклон Б" и не жег мертвые тела. Он наблюдал за происходящим. Поначалу это было шоком. Потом он привык. Уничтожение превратилось в рутину. В хорошо организованный конвейер. Его задача состояла в том, чтобы считать деньги, которые отбирали у привезенных в лагерь евреев, и прятать их в сейф. Он был бухгалтером смерти.

Его отец состоял в "Стальном шлеме" и ненавидел демократов. Он играл в любительском театре. Дома был суров.

— Дисциплина, подчинение, уважение к власти, — вспоминал бывший бухгалтер из Аушвица домашнюю атмосферу.

Мальчиком он вступил в юношескую организацию "Стального шлема" и впервые надел форму:

— Это было потрясающее ощущение.

Рядом с отцовским домом стояла лавка москательщика-еврея. С его дочкой Анной Оскар Грёнинг играл на улице. Однажды перед москательной лавкой появился человек в форме штурмовика. Он держал в руках плакат "Немцы, не покупайте у евреев". После этого Анна и Оскар играли во дворе. На улице они вместе не появлялись.

— Для нас, — рассказывал Оскар Грёнинг, — евреи были погаными торгашами, которые наживались на простых христианах.

— И отец Анны тоже наживался? — спросили Грёнинга немецкие журналисты.

— Я не думал об этом в то время.

Он вспомнил песню своей юности, исполнявшуюся штурмовиками:

Вонзив еврею в горло нож,

Ты скажешь снова — мир хорош!

Спустя семьдесят лет он признался:

— Мы не понимали, что поем. Мы просто повторяли эти слова за другими.

В 1940 году Грёнинг вступил добровольцем в СС. В октябре 1942 года Оскара вызвали и сказали, что ему поручено особое задание, жизненно важное для родины, о котором он никому не имеет права говорить. Он приехал в Катовице на поезде, и ему показали, где он будет жить. В административном здании новые товарищи собрались ужинать. На столе появились сардины, ветчина, водка и ром. Новичок обратил внимание на то, что здесь очень много пьют.

Открылась дверь, и посыльный сообщил, что прибыл новый состав. Трое поднялись, застегнули мундиры и портупеи.

Грёнингу объяснили:

— Привезли евреев. Если им повезет, разместят в лагере.

— А если нет? — спросил новичок.

— Если нет, то сразу в расход.

Всех прибывших в лагерь евреев заставляли сдать имущество и деньги, которые они привезли с собой. Он должен был рассортировать и пересчитать деньги, а потом сдать в центральный аппарат главка в Берлине. Оскар Грёнинг верил в Гитлера. Он верил в то, что Германия призвана уничтожить мировое еврейство. Он верил в то, что Германия проиграла Первую мировую по вине евреев. И желал, чтобы Германия победила во Второй мировой.

Его хорошо кормили. Он успевал отдохнуть и выспаться. Через два месяца ему поручили дополнительную работу — эшелоны с заключенными прибывали все чаще. Руководство лагеря не слишком доверяло своим подчиненным и боялось, что в этой суете кто-то попытается прикарманить отобранные у евреев вещи. Оскару поручили следить за вещами.

Грёнинг продолжал служить. Его произвели в шарфюреры. Вечерами он ужинал с товарищами. Многие напивались и, валясь спать, вместо того чтобы щелкнуть выключателем, стреляли по лампочкам. В выходные они занимались спортом неподалеку от газовых камер. Грёнинг видел, как голых людей загоняли в камеру и как пускали газ. Он слышал, как кричали умирающие, видел, как потом мертвые тела бросали в крематорий. Он был настолько любопытен, что пошел смотреть, как горят люди.

— О чем вы думали, когда увидели, как евреев убивают? — спрашивали бывшего эсэсовца журналисты.

— Это было средство ведения войны. Война велась современными методами.

— Какая же это была война? Это была фабрика по уничтожению людей.

— Если ты уверен в том, что мировое еврейство, иудаизм необходимо уничтожить, то не имеет значения, как именно исполняется задача. Гитлер же сказал в тысяча девятьсот тридцать девятом году, что, если евреи начнут новую войну против Германии, это закончится уничтожением евреев.

— Но ведь существует разница между тем, чтобы аплодировать Гитлеру, стоя в толпе, и самому стать частью машины уничтожения?

— Верно. Но ты исходишь из того, что исполняешь важное поручение. Неприятное, но необходимое стране.

— Вы привыкли к Аушвицу?

— В определенном смысле это была нормальная жизнь. Там был очень хороший магазин, где можно было без карточек купить кости для супа. Это был маленький город, где одно было отделено от другого.

Бухгалтер Аушвица Оскар Грёнинг вернулся из британского лагеря для военнопленных в 1948 году. Предупреждая вопросы, сказал жене:

— Ради нас обоих — ничего не спрашивай.

Она ни разу не задала ни одного вопроса о его прошлом. Но однажды теща, когда вся семья обедала, бросила:

— Откуда я знаю, что не сижу за одним столом с убийцей или с потенциальным убийцей?

Оскар Грёнинг стукнул кулаком по столу:

— Я сижу здесь, потому что я не виновен. Я не преступник, я уважаемый человек.

Он был всего лишь рядовым служащим, бухгалтером в большом хозяйстве под названием Аушвиц. Пересчитанные им деньги убитых людей шли в доход нацистского государства. Многие годы он отгораживался от своего прошлого. Не смотрел фильмов о концлагерях. Он не стал смотреть американский сериал "Холокост", который в 1979 году показало немецкое телевидение. Сериал о судьбе еврейской семьи в нацистской Германии обсуждала, кажется, каждая немецкая семья. Но не Оскар Г]эёнинг. Он работал кассиром на фабрике. Собирал почтовые марки и регулярно посещал клуб филателистов. Один из приятелей-коллекционеров поделился с ним своим возмущением:

— Что делается! Они сажают людей, если те говорят, что не было никакого уничтожения евреев в Третьем рейхе! Но ведь на самом деле ничего и не было. Мы-то знаем.

Он всучил Оскару Гёнингу книгу под названием "Ложь об Аушвице". Бывший эсэсовец прочитал и вернул с запиской:

"Я видел все, что там происходило. Газовые камеры, крематории, селекцию заключенных. В Аушвице убили полтора миллиона евреев. Я был там".

Две бутылки с убийственным коньяком

После попытки столяра Георга Эльзера взорвать Гитлера главное управление имперской безопасности подготовило шестидесятистраничную инструкцию о порядке охраны высших чинов рейха, и в первую очередь самого фюрера.

Со временем число охраняемых лиц увеличивалось. В список включили министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и министра продовольствия и сельского хозяйства, председателя Союза кормильцев рейха обер-группенфюрера СС Вальтера Дарре. По мере продвижения по служебной лестнице в число охраняемых лиц вошли: государственный министр по делам имперского протектората Богемии и Моравии Карл Герман Франк (в Праге), министр без портфеля и имперский комиссар Нидерландов Артур Зейс-Инкварт (в Гааге), имперский комиссар Норвегии обергруппенфюрер СА Йозеф Тербовен (в Осло), командующий военно-морским флотом гросс-адмирал Карл Дёниц (с января 1943 года), имперский комиссар Дании обергруппенфюрер СС Вернер Бест (в Копенгагене), новый начальник главного управления имперской безопасности обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер, имперский комиссар Украины Эрих Кох и председатель Германского трудового фронта Роберт Лей.

В составе гестапо сформировали отдел координации усилий всех ведомств, охраняющих фюрера, — реферат IV 5А. Такие же отделения образовали в местных управлениях гестапо. От гестаповцев требовали превентивных действий. Любую информацию о возможных актах против охраняемых персон, даже сведения, которые казались совершенно неправдоподобными, следовало направлять в центральный аппарат.

Создавалось единое досье "потенциальных врагов рейха", которые жили в районах, посещаемых охраняемыми персонами. Составлялся перечень умственно неполноценных, профессиональных уголовных преступников и иностранцев. Еще одно досье заводилось на тех, кто работал или жил в радиусе полукилометра от места проведения мероприятий с участием фюрера. Всех, кто переезжал в эти районы, проверяли.

Среди политически неблагонадежных и вообще подозрительных лиц гестаповцы особо выделяли людей опасных профессий — врачей, инженеров, строителей, химиков, специалистов по взрывчатым веществам, часовщиков и ныряльщиков — словом, тех, кто мог сообразить, как отправить фюрера на тот свет. Внушающие сомнение подлежали удалению из охраняемого района. Разрешались превентивные аресты. За три месяца до запланированного приезда Гитлера во всем районе или городе ужесточался контроль за въездом иностранцев, за жильцами гостиниц и общежитий, за местами скопления сомнительных элементов, за вокзалами, аэропортами и морскими портами.

Новую службу подчинили Йоханну Раттенхуберу. В нее отбирали отставных полицейских, вооружали их пистолетами "вальтер ППК" калибра 7,65 мм. Они носили специальную форму. Их задача состояла в том, чтобы перед появлением фюрера осматривать здания, и особенно те объекты, в которых идет строительство или ремонт. Они могли войти в любое помещение в любой момент. Местные полицейские получали для них дубликаты всех ключей от зданий в охраняемой зоне. На владельцев зданий возлагалась ответственность за то, чтобы внутри не оказалось случайных людей, чтобы с балконов ничего не бросали…

В личной охране фюрера состояло около двухсот оперативных работников, к концу войны их число увеличилось вдвое. На девяносто процентов это были баварцы, в основном старые члены партии и СС.

До войны телохранители Гитлера ходили в штатском или в черной эсэсовской форме. С началом войны Гитлер стал проводить большую часть времени в ставке. Его охрану переименовали в группу тайной военной полиции особого назначения и включили в состав вермахта. Формально они подчинялись начальнику Верховного командования вермахта генерал-фельдмаршалу Вильгельму Кейтелю. Телохранители фюрера получили право носить военную форму, беспрепятственно проходить через контрольно-пропускные пункты, останавливать военный транспорт и арестовывать военнослужащих, если возникнут подозрения, что они представляют опасность для фюрера.

1 сентября 1939 года ввели новые пропуска. Чтобы войти в личные покои фюрера, надо было предъявить специальный пропуск с фотографией, золотой печатью и желтой диагональной линией. Подписывал их старший адъютант фюрера обергруппенфюрер СА Вильгельм Брюкнер. Тех, кто пытался проникнуть к фюреру без пропуска, охрана должна была задерживать.

Пропуска в другие части имперской канцелярии, не имевшие диагональной полосы, подписывали начальник канцелярии Ламмерс или тот же Брюкнер. Третий вариант пропуска подписывался Ламмерсом и предназначался для технического персонала канцелярии. Все это были люди, чью благонадежность проверили гестапо или полиция. Те, кто хотел осмотреть имперскую канцелярию, должны были попросить разрешения у Брюкнера или его заместителя штурмбаннфюрера СС Пауля Вернике.

В гараж со стороны Герман-Герингштрассе можно было войти, предъявив пропуск зеленого цвета, подписанный штурмбаннфюрером СС Эрихом Кемпкой, личным водителем фюрера и начальником гаража.

Рабочие, трудившиеся в здании канцелярии, обязаны были сдавать пропуск после окончания работ. Иногда они этого не делали, тогда охрану предупреждали, что документ с таким-то номером недействителен. В июне 1939 года личный слуга Гитлера Хайнц Линге потерял свой пропуск, но никому об этом не сказал. В ноябре начальник охраны Раттенхубер составил рапорт, который разослал всем инстанциям, сообщая, что Линге потерял пропуск при невыясненных обстоятельствах. Верному слуге фюрера это нисколько не повредило.

К концу 1940 года число выданных пропусков приблизилось к тысяче. Охрана испугалась. Опять обменяли пропуска, и через полгода восемь из них опять были потеряны или украдены. Ни один не удалось вернуть. Тогда решили каждый месяц заново штамповать пропуска, причем каждый его обладатель должен был расписаться. Даже Ева Браун вынуждена была подчиняться этому правилу.

Правда, Зепп Дитрих, командир охранного полка "Лейбштандарт Адольфа Гитлера", позволял себе манкировать жесткими правилами. За него как-то расписался руководитель группы адъютантов фюрера обергруппенфюрер корпуса национально-социалистических водителей Альберт Борман (брат Мартина). Братья Борман не выносили друг друга. Работая вместе, они даже не разговаривали. Гитлера это очень веселило.

С началом войны охрану увеличили. Кое-где дежурили с собаками. Самым важным был пост № 3 у входа в личные покои Гитлера. Эсэсовцу, стоящему на посту, было приказано при появлении фюрера не рапортовать ему, чтобы не отвлекать от государственных дел, но, если Гитлер с ним поздоровается, ответить:

— Хайль, мой фюрер!

Между множеством служб и подразделений, занимавшихся охраной Гитлера, царила ревность и конкуренция. Они соперничали между собой, а не сотрудничали. Большую часть рабочего времени охрана томилась без дела и довольно небрежно исполняла свои обязанности.

В январе 1937 года среди бела дня некий человек незамеченным забрался в имперскую канцелярию через открытое окно служебного туалета. На него обратил внимание один из слуг Гитлера. Выяснилось, что это безработный, который хотел попросить фюрера дать ему какую-нибудь работу.

В течение одного года в здании имперской канцелярии трижды звучали выстрелы. Всякий раз это была небрежность сотрудников охраны, которые на посту чистили оружие или от скуки баловались с ним.

11 марта 1942 года двое рабочих, чинивших телефонный кабель перед зданием имперской канцелярии, подошли к охране и стали расспрашивать, не видели ли они их товарища. Те пропустили рабочих в здание без сопровождения. Рабочие долго ходили по имперской канцелярии, прежде чем их остановили. Раттенхубер был вне себя, потрясенный тем, как легко можно попасть в святая святых рейха.

Когда сформировалась личная охрана Гитлера, это были молодые и физически крепкие люди. Им не хватало образования, они не могли найти другую работу, поэтому держались за эту. Со временем они потеряли хватку, и удивительно, что Гитлера не убили. Когда началась война и Гитлер засел в бункере, его охрана совершенно обленилась. К тому же они все получили высокие звания и не желали быть на побегушках.

Шеф партийной канцелярии Мартин Борман был крайне недоволен. Но сделать ничего не мог. Гитлер запрещал переводить в другие места людей, к которым привык:

— Пока я жив, я не позволю никого из них трогать.

Гитлер заботился о своей охране, следил за тем, чтобы они получали большие деньги, чтобы их кормили так же, как его самого, чтобы у каждого была своя комната, а у женатых — квартира. Он дарил им подарки, приглашал с семьями на кофе и одаривал их детей шоколадом.

Личные адъютанты Гитлера тоже считались его телохранителями. Они присутствовали на совещаниях Гитлера с военными. А вот представителю Гиммлера при ставке обергруппенфюреру СС Карлу Вольфу присутствовать на совещаниях не разрешалось, как ни просил об этом Гиммлер. Его преемнику группенфюреру СС Герману Фегеляйну это разрешили, но только в конце войны.

Старшим адъютантом Гитлера был обергруппенфюрер СА Вильгельм Брюкнер. Он оставался на этой роли до октября 1940 года. Брюкнер попал в автомобильную катастрофу — заснул за рулем. Товарищи умело воспользовались его долгим отсутствием, свалив на него вину за какие-то неурядицы. Фюрер расстался с ним со словами:

— Мне надоели постоянные неприятности с адъютантурой!

Старшим стал группенфюрер СС Юлиус Шауб, еще один старый соратник фюрера, настолько преданный Гитлеру, что даже курить бросил, — вождь не выносил запаха табака. Во время войны более значимую роль стал играть старший военный адъютант Рудольф Шмундт. Его прикомандировали к фюреру в 1937 году в звании майора, а в 1944 году он был уже генералом пехоты.

Личные слуги Гитлера состояли в СС. Один из слуг всегда находился рядом с фюрером, держа в руках то, что может ему понадобиться, — пальто, бинокль, таблетки, бутерброд. Они заботились об одежде фюрера, приносили ему в постель газеты и телеграммы, докладывали о последних новостях.

Бывший моряк Карл Краузе был его первым слугой. 16 сентября 1939 года его уволили: Гитлер уличил слугу в обмане — Краузе упрямо доказывал, что принес ту самую минеральную воду, которую всегда пил фюрер, а на самом деле он забыл взять нужную бутылку и налил из другой.

Отто Майер недолго проработал слугой — фюреру доложили, что Майер вошел во вкус своего положения и позволил своим родным занять ложу фюрера в театре.

Вильгельм Шнайдер был отправлен на фронт, когда выяснилось, что его пристрастие к карточной игре идет во вред работе. После Сталинграда был отдан приказ не отправлять на Восточный фронт тех, кто прежде служил в ставке (чтобы в плену они не рассказывали о фюрере), но приказ не всегда соблюдался.

Старшим слугой стал Хайнц Линге, который вступил в СС в 1932 году в девятнадцать лет. Необыкновенно ловкий человек, он изучил характер и привычки фюрера, поэтому оставался с Гитлером до конца.

Когда начались воздушные бомбардировки Берлина, охрана задумалась над тем, что воздушная тревога — самый удобный момент для врага заложить взрывчатку: все спустятся в убежище. Поэтому охране было приказано при налетах авиации противника оставаться на своих местах. Прятаться в бомбоубежище разрешалось только в тот момент, когда открывали огонь зенитки, установленные на крыше здания, то есть когда бомбили непосредственно имперскую канцелярию.

Стали с опаской относиться к посылкам, которые доставляли в канцелярию. Их принимали в отдельном помещении и проверяли. Поставку продуктов на кухню тоже поставили под контроль. Если приезжал новый человек, фирма должна была по телефону предупредить об этом и назвать его имя. Его документы проверялись. Фрукты, овощи и картофель для кухни фюрера выращивались под особым контролем в Баварии. Остальные продукты теперь приобретались только у проверенных поставщиков.

Гитлер был крайне подозрителен. Когда хозяин Румынии маршал Йон Антонеску прислал ему икру и сладости, Гитлер приказал не подавать их к столу, икру передарил своему военному адъютанту Николаусу фон Белову.

Несколько десятков человек имели право свободного доступа в имперскую канцелярию. Они приезжали, никого не предупреждая. Иногда их встречал кто-то из эсэсовских охранников и вел в личные покои фюрера. Иногда они проходили сами. Полная свобода передвижения для узкого круга существовала до 20 июля 1944 года.

Начальник секретариата имперского министра иностранных дел доктор Эрих Кордт принадлежал к тем, кто имел доступ к фюреру. Осенью 1939 года он решил, что Гитлера необходимо убить, потому что он втягивает страну в большую войну. Но после неудачного покушения Георга Эльзера меры безопасности ужесточили, и благоприятный момент был упущен.

Тайные контакты антигитлеровски настроенных политиков и военных с Западом продолжались. Осенью тридцать девятого, после разгрома и оккупации Польши и после того, как Англия и Франция, поддерживая поляков, объявили Германии войну, Ханс Остер пригласил в абвер антинацистски настроенного католика-юриста Йозефа Мюллера. Остер попросил его поехать в Ватикан и от имени отставного генерала Людвига Бека попросить папу римского Пия XII обратиться к Англии с предложением заключить мир.

Адмирал Канарис сам встретился с Йозефом Мюллером и сказал ему, что Гитлер "ведет войну не только преступно, но и непрофессионально".

Заговорщики хотели гарантий, что в случае переворота в Берлине англичане и французы не воспользуются обстоятельствами и не нападут на Германию, чтобы разгромить немецкую армию и захватить ее территорию.

Теперь уже англичане жаждали встреч с немцами, представлявшими антигитлеровскую оппозицию, от которых год назад отмахивались. В Лондоне хотели, чтобы Гитлера свергли и война прекратилась. Лорд Галифакс через посредника вел переговоры с немецким дипломатом Ульрихом фон Хасселем, антинацистски настроенным бывшим послом в Италии. Договорились о том, что правительство, которое свергнет Гитлера, немедленно будет признано Англией и начнутся мирные переговоры. Посланец Галифакса беседовал с Хасселем сорок раз с осени 1939 по весну 1940 года.

Зять знаменитого гросс-адмирала фон Тирпица, карьерный дипломат Ульрих фон Хассель был противником оси Берлин — Рим. Министр Риббентроп распорядился в феврале 1938 года отозвать фон Хасселя из Италии. В окружении Муссолини этому были только рады.

"Проводил фон Хасселя. — записал в дневнике итальянский министр Чиано. — Короткий, холодный, враждебный разговор. Не испытываю ни малейшего сожаления по поводу того, что убрал из страны этого человека, который плохо служил своей стране и делу итало-германской дружбы. Может, он и пытался преодолеть свои враждебные чувства, но ему это не удалось — он принадлежит к миру юнкеров, которые не могут забыть 1914 год и, поскольку они враждебны нацизму, не обладают чувством солидарности наших двух стран. К тому же фон Хассель слишком хорошо знает Данте. Я не доверяю иностранцам, которые знают Данте".

Еще одной ключевой фигурой Сопротивления стал внучатый племянник знаменитого фельдмаршала Хельмут Джеймс фон Мольтке. Он изучал юридические науки в Берлине и Оксфорде и, как специалист по международному праву, работал в военной разведке.

Хельмут фон Мольке и Петер Йорк фон Вартенбург, служивший в экономическом управлении Верховного командования вермахта, независимо друг от друга пришли к одинаковым выводам. Они встретились весной 1940 года и начали искать единомышленников. И нашли — примерно четыре десятка человек.

Гестапо назвало их крайзауским кружком — по названию силезского фамильного поместья Мольтке. Хотя там произошли только две или три встречи. Встречались оппозиционеры в основном в берлинском доме Петера Йорка фон Вартенбурга. В дискуссиях разрабатывались идеи строительства послевоенной Германии.

Они исходили из того, что немецкое общество находится в ужасном кризисе. Худшие варианты — нацизм и коммунизм. Так что недостаточно свергнуть Гитлера и пойти привычным путем, то есть воссоздать государство, которое уже было, как хотела группа Карла Герделера.

Мольтке и Йорк полагали, что только после полного поражения нацистской Германии возможно создание нового общества. Они надеялись, что на руинах нацистского режима возникнет абсолютно новое государство, основанное на христианско-социалистических взглядах. Они желали возвращения к основным европейским ценностям и считали, что немцам надо перестать видеть в соседях угрозу. Хельмут Мольтке вообще выступал за роспуск национальных государств Европы, предлагая вместо них создать единое европейское государство. В этом кружке были против покушения на Гитлера. Мешало христианское сознание.

Хельмута фон Мольтке неплохо знал известный американский дипломат Джордж Кеннан, который в сорок первом году работал в Берлине:

"Наш поверенный в делах доверил мне поддерживать связь с одним из немецких оппозиционеров графом Хельмутом фон Мольтке, который время от времени тайно встречался с американскими дипломатами. Из его слов следовало, что, несмотря на первые победы Германии, война закончится для нее неудачно…

Когда началась военная кампания в России, Мольтке почему-то осмелел и однажды даже явился к нам в посольство. Я вывел гостя на балкон, где шум уличного транспорта нейтрализовал работу подслушивающей аппаратуры. Он сказал, что гестапо никогда не заподозрит человека, который пришел в американское посольство открыто. Мольтке был аристократом, но одновременно человеком глубокой религиозной веры, идеалистом и приверженцем демократических идеалов. Я считаю его самым высоконравственным и просвещенным человеком из тех, кого я встречал по обе стороны фронта во время Второй мировой войны…"

Мольтке не верил, что генералы свергнут Гитлера. Он был уверен, что Германия войну неминуемо проиграет, ее оккупируют и только тогда можно будет начать новую жизнь. Он считал, что его соратники не должны рисковать своими жизнями, они все понадобятся после разгрома нацистского режима.

Антигитлеровское Сопротивление было очень разнородным. Различные фракции с трудом находили общий язык. Но все понимали: только у военных был реальный шанс устранить Гитлера и покончить с войной, которая губила Германию.

После победы на Западе Гитлер поехал принимать капитуляцию французской армии. В конце июля 1940 года предполагалось устроить в Париже парад победителей. Группа заговорщиков собиралась покончить с фюрером — застрелить его, когда он поднимется на трибуну. На сей раз заговором руководили граф Фриц Дитлоф фон дер Шуленбург, заместитель начальника берлинской полиции, и доктор Ойген Герстенмайер из евангелической церкви (после войны он будет избран председателем бундестага ФРГ).

Одновременно англичане обсуждали возможность авиационного налета на Париж: несколько мощных бомб, сброшенных на трибуны, могли бы покончить с Гитлером. Командование вермахта предупредило фюрера, что не удастся прикрыть город от британской авиации. 20 июля парад был отменен. Вместо этого Гитлер с двумя однополчанами совершил длительную поездку по местам боев Первой мировой. В том числе побывал и в Вердене.

После начала войны с Советским Союзом новый заговор против Гитлера созрел внутри немецкой армии. На протяжении трех лет группа высших офицеров вермахта неоднократно — и безуспешно! — пыталась покончить с фюрером.

В центре заговора оказался генерал Хенниг фон Тресков, потомственный офицер, быстро продвигавшийся по службе. Его сформированный прусской государственной идеей консерватизм сопротивлялся необузданному партийному режиму. Без свободы он не представлял ни человеческого достоинства, ни прогресса. Диктатура привела к страху, трусости, несамостоятельности, она ломала характеры, создавала волчье общество, которое унижало и подавляло каждого. Только свобода могла освободить народ от этого прозябания.

Выпускник военной академии, Хенниг фон Тресков служил в Генеральном штабе. После нападения Гитлера на Советский Союз получил назначение в оперативный отдел штаба группы армий "Центр".

Вторжение в Советский Союз началось ранним утром 22 июня 1941 года. На следующий день в поддень Гитлер уехал из Берлина на спецпоезде и 24 июня прибыл в "Волчье логово".

Через месяц, 21 июля, в половине четвертого утра Гитлер вылетел в группу армий "Север". Он выслушал доклад командующего генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба и в половине одиннадцатого уже вернулся в "Волчье логово".

4 августа столь же рано, в четыре часа утра, Гитлер прилетел в штаб группы армий "Центр" в Борисов. Там его ждали командующий генерал-фельдмаршал Федор фон Бок и два танкиста, наступавшие на главных направлениях, — генерал-полковники Хайнц Гудериан и Герман Тот. Поговорив с ними, Гитлер тотчас вылетел назад.

6 августа его встречали в группе армий "Юг" у генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта.

Таким образом, он очень бегло осмотрелся в штабах всех трех командующих, которым поручил войну против Советского Союза. Этим и удовлетворился. По занятой немецкими войсками советской территории Гитлер на поезде ездить не рисковал — боялся партизан.

Разумно мыслящие офицеры расценили нападение на Советский Союз как катастрофу. 22 июня 1941 года генерал-лейтенант Фридрих Ольбрихт, начальник общего управления главкомата сухопутных сил, отвечавший за снабжение войск, мрачно произнес:

— Наша армия будет развеяна в бескрайних русских степях.

Первый благоприятный момент для покушения на фюрера возник в 1942 году, когда Гитлера ждали в штабе группы армий "Б" генерал-полковника барона Максимилиана фон Вайхса в Полтаве. Здесь его собиралась арестовать тайная офицерская организация, во главе которой стояли командующий армией генерал Хуберт Ланц и его начальник штаба генерал Ханс Шпайдель.

Генералу Ланцу было поручено удержать район Харькова после того, как оборонявшаяся там 8-я итальянская армия развалилась. Ланц считал, что Гитлер — военный преступник и с ним надо покончить. Такого же мнения придерживался его подчиненный — полковник граф Гиацинт фон Штрахвиц, который командовал танковым полком "Великая Германия". Он взялся устранить фюрера.

В подчинении генерала Ланца находились отборные части войск СС — дивизия "Лейбштандарт Адольфа Гитлер а" группенфюрера Зеппа Дитриха, дивизия "Райх" группенфюрера Пауля Хауссера и дивизия "Мертвая голова" обергруппенфюрера Теодора Айке. Заговорщики рассчитывали, что Гитлер обязательно заедет в Полтаву посмотреть на своих любимых эсэсовцев. Но он не прилетел. Покушение сорвалось.

В два часа утра 17 февраля 1943 года фюрер вдруг отправился из "Волчьего логова" через Винницу в Запорожье, где находился штаб группы армий "Дон", которой командовал генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн. После поражения 6-й немецкой армии под Сталинградом прошло три недели. Гитлер решил, что он должен сам поговорить с Манштейном, который безуспешно попытался прорваться на выручку 6-й армии.

Самолет фюрера прилетел в штаб группы армий в шесть утра. Фронт был недалеко. Шеф-пилот Ханс Баур и другие летчики видели, что примерно двадцать советских танков наступают со стороны Днепропетровска по шоссе, которое вело к аэродрому. Немецкое командование бросило в бой авиацию, чтобы их остановить. Но низкая облачность и туман мешали действиям летчиков.

Несколько советских танков подошли совсем близко к аэродрому. Баур попросил разрешения перебросить самолеты на другое поле, но Гитлер сказал, что он уже возвращается. Его привез на машине Кемпка, и три "кондора" спешно поднялись в воздух. Советские танки остановились, потому что у них кончилось горючее. Они нашли бы его на аэродроме, но увидели большое скопление немцев и не стали прорываться. О присутствии Гитлера советские танкисты не подозревали.

Когда один из офицеров сказал Трескову, что можно было убить Гитлера в день приезда фюрера в ставку Ман-штейна, генерал со сверкающими глазами произнес:

— И ты его не убил?!

Хенниг фон Тресков надеялся, что сам сможет подложить бомбу. Он пытался устроить новое посещение Гитлером штаба группы войск, чтобы его застрелить. Сразу несколько офицеров выразили готовность убить фюрера. Но Гитлер избегал фронта.

Тресков исходил из того, что военную оппозицию должны возглавить генерал-фельдмаршалы, люди, к которым прислушаются в войсках. Они или заставят Гитлера уйти с поста главнокомандующего сухопутными войсками, или сместят фюрера.

Тресков попросил своего единомышленника — начальника разведывательного отдела штаба группы армий "Центр" полковника барона Рудольфа Кристофа фон Герсдорфа — поехать с письмом двух лидеров антигитлеровской оппозиции Карла Герделера и Йоханнеса Попица, бывшего министра финансов в прусском правительстве, к генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну:

— Мы должны узнать его принципиальный взгляд на государственный переворот. Письма обсудить с глазу на глаз. Если откажется, то разговора не заводить.

Командующий группой армии "Юг" принял Герсдорфа один. Манштейн соглашался, что надо изменить состав руководства. Но не считал, что может сам поговорить с Гитлером. Только Клюге или Рундштедт способны так разговаривать с фюрером. Идею совместных действий всех генерал-фельдмаршалов он отклонил: прусский военачальник не бунтует. Полковник Герсдорф напомнил ему об исторических примерах, свидетельствовавших об обратном.

— Вы хотите его убить? — задал прямой вопрос Ман-штейн.

— Да, — ответил Герсдорф.

— В этом я участвовать не буду! — возбужденно сказал генерал-фельдмаршал. — Молодой офицерский корпус по-прежнему в восторге от Гитлера. На этом армия сломается.

Письмо Манштейну полковник даже не стал читать. Герсдорф только передал пожелание заговорщиков: если переворот удастся, принять пост начальника Генштаба вермахта. Манштейн ответил спокойно и с легким поклоном:

— Я всегда буду лоялен легальному правительству.

Заговорщики поняли, что на Манштейна рассчитывать нельзя: он хотел надежности и выполнял только приказы. Тресков выслушал рассказ Герсдорфа о беседе, покачивая головой и делая саркастические замечания.

Тресков знал, что Эрих фон Манштейн, командующий группой армий "Север" генерал-фельдмаршал Георг Кюхлер и новый командующий группой армий "Центр" генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге вовсе не национал-социалисты. Они не могли не понимать, что творит Гитлер. Но терпели безграничное невежество и преступления фюрера. Все существо Трескова бунтовало против этого. Он испытывал глубочайшее презрение к высшему генералитету.

Офицеры попытались еще раз поговорить с Клюге о заговоре. Прогуливаясь с ними перед ставкой, Клюге сам заговорил о тяжелом положении на фронте.

В какой-то момент Тресков произнес: "Этого человека надо убрать!", имея в виду Гитлера. И добавил:

— Господин генерал-фельдмаршал! Ведь мы уже перешли к практической стадии. Человек, который идет справа от вас, сам предпринял такую попытку.

— Как вы могли, Герсдорф? — удивился командующий.

— Это единственный путь спасти немецкий народ от окончательной гибели.

Понтер фон Клюге помолчал. Потом торжественно произнес:

— Дети мои, я ваш!

После этого они обменялись рукопожатиями.

— Теперь вы не можете повернуть назад, — без особой надежды предупредил Тресков своего командующего.

Тресков чувствовал театральность в поведении генерал-фельдмаршала, и, как показало будущее, не без оснований.

Более удачными оказались попытки привлечь на свою сторону молодых офицеров. Тресков избегал втягивать тех, кто сражался на фронте. Они едва ли могли поддержать заговор. И он не желал осложнять им жизнь. Ограничивался теми, кто служил не на передовой. Ему помогали красноречие и обаяние, сила убеждения, перед которой невозможно устоять. Многие становились молчаливыми союзниками: понимали, о чем идет речь, и не были против.

Поражение Германии становилось неизбежным. Не слишком ли поздно? — тревожился Тресков. Остается ли шанс на переговоры с противником? Если да — то с кем? По убеждениям он был англофил. Англия всегда хотела равновесия сил в Европе, следовательно, Лондону не нужно совсем исключить Германию и допускать гегемонию Советского Союза в Европе.

Тресков искал трещины в лагере союзников. Ни в чем этот союз не напоминал Антанту — "сердечное согласие". Уинстон Черчилль, которого он уважал как государственного деятеля, явно боялся русских. Свободная Германия была бы ему важна. Тресков исходил из того, что не надо настаивать ни на одном завоевании Гитлера. Новая Германия откажется и от Австрии, и от Судет. Достаточно границ 1937 года — с узким коридором в Восточную Пруссию. Он мечтал сохранить то, что еще недавно казалось немцам столь малым.

Тресков думал о и компромиссе на Востоке. Он был врагом большевизма, который отвергал как систему. Но считал себя другом русского народа. Он считал, что не так сложно "привлечь на свою сторону этот скромный, трудолюбивый, физически и морально здоровый народ". Тресков поддержал идею создания временного русского правительства и русской освободительной армии, которая бы сражалась против Сталина вместе с вермахтом. Но Гитлер не для того нападал на Советский Союз…

Для Трескова Сталин ничем не отличался от Гитлера. Но Сталин вроде бы не требовал безоговорочной капитуляции Германии, как Черчилль с Рузвельтом. Советский вождь говорил о немецком народе, который останется, когда не будет Гитлера. Можно ли договориться с коммунистами — пока немецкая армия еще представляет силу? Граф Шуленбург, бывший посол в Москве, считал переговоры возможными и был готов ради беседы со Сталиным перейти через линию фронта.

В начале апреля 1943 года Хенниг фон Тресков приехал в Берлин. Его ни о чем не подозревавшая жена была потрясена, узнав о попытках убить Гитлера. Гуляя с ней в парке Сан-Суси, он спросил:

— Хочешь сунуть голову в песок, сделать вид, что ничего не видишь? Тебе лучше знать. Я бы желал, чтобы моя жена была со мной заодно. Я не вижу никакой альтернативы. Гитлер не способен чему-то научиться и сделать выводы. Он погубит Германию. Только его смерть может спасти страну от больших несчастий. Я не понимаю, как люди могут считаться христианами, если они не враги этого режима. Подлинно убежденный христианин может быть только против режима.

1 апреля 1943 года проходила конфирмация обоих сыновей Трескова в Потсдамской гарнизонной церкви.

Праздник соединил всю семью. Ничто не омрачало радости. О том, что волновало Трескова, он молчал.

— Не забывайте, — сказал он сыновьям, — что вы выросли на прусской почве и воспитаны в прусско-германском духе. Вас благословили на самом святом месте старого пруссачества, что накладывает на вас большие обязательства — обязательство служить правде, быть дисциплинированными и исполнять долг до последнего. Но этим дело не ограничивается. Подлинный прусский дух неотделим от понятия свободы. Это синтез долга и свободы, жесткости и сочувствия. Иначе можно опуститься до бессердечного самомнения.

Генерал Тресков считал необходимым устранить диктатора и свергнуть фашистский режим. Тяжесть положения на фронтах требовала действий. Он ощущал свою ответственность перед Германией.

В марте 1943 года Гитлера ждали в оккупированном Смоленске. За несколько дней до него в Смоленск прилетели начальник абвера адмирал Канарис и его доверенные офицеры — генерал-майор Ханс Остер, полковник Эрвин фон Лахузен и Ханс фон Донаньи из юридического отдела. Абверовцы привезли чемодан взрывчатки.

13 марта на смоленском аэродроме Гитлера встречал командующий группой армий "Центр" генерал-фельдмаршал Понтер фон Клюге. Место заседания охраняли войска СС, чтобы Гитлер чувствовал себя в полной безопасности. Но одним из охранных полков командовал подполковник Георг фон Бёзелагер, который согласился расстрелять Гитлера.

Его брат барон Филипп фон Бёзелагер после ранения под Москвой стал ординарцем Клюге. После войны барон рассказывал, что, когда увидел, как расстреливают евреев, понял: исполнять приказы фюрера — значит самому становиться военным преступником. Он сказал, что готов застрелить Гитлера.

Первоначально намеревались сделать это прямо во время обеда. Но генерал-фельдмаршал фон Клюге брезгливо заметил, что нельзя стрелять в человека во время еды. На самом деле фельдмаршал опасался, что не очень меткие стрелки попадут и в него самого. Гитлера могли застрелить и после обеда, когда он шел к машине. Но почему-то не сделали этого. Потом заговорщики оправдывались тем, что фюрер внезапно изменил маршрут.

Возможно, дело в другом. План покушения разрабатывал генерал-майор Хенниг фон Тресков. Он решил, что стрелять в Гитлера опасно: армию обвинят в убийстве фюрера. Он предпочел бы взорвать самолет Гитлера в воздухе. Если рухнет четырехмоторный "кондор" фюрера, обвинять будет некого.

Его единомышленник антифашист Отто Йон, работавший в авиакомпании "Люфтганза", раздобыл полное описание четырехмоторного самолета "кондор", на котором летал Гитлер.

В 1932 году, во время избирательных кампаний, Адольф Гитлер использовал самолеты чаще, чем любой другой немецкий политик. Он арендовал самолет у "Люфтганзы", которой руководил будущий генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх; машину фюрера пилотировал капитан Ханс Баур, член партии с 1921 года.

Гитлер тогда говорил, что действующий канцлер Генрих Брюнинг имеет преимущество: в его распоряжении самое массовое на то время средство информации — радио (телевидения еще не было). Противопоставить этому можно только самолет, с помощью которого Гитлер умудрялся выступить за один вечер в разных городах.

Избирательная кампания тогда продолжалась две-три недели, за это время Гитлер успевал выступить в шестидесяти с лишним городах. Летчик Ханс Баур так понравился фюреру, что он, став канцлером, сделал того своим личным пилотом и поручил ему сформировать правительственный авиаотряд. Но однажды Баур в очень плохую погоду потерял ориентировку над Балтийским морем, и окружающие впервые увидели на лице Гитлера страх смерти.

В марте и июле 1932 года Гитлер летал на самолете "Рорбах-VIII Роланд" ("Иммельман-1"). В том же году был принят в эксплуатацию самолет "Юнкерс-52", один из самых надежных аэропланов того времени. В ноябре Гитлер уже его арендовал. Пока он выступал, эсэсовцы охраняли самолет. Личный самолет Гитлера именовался "Иммельман-2" и имел позывной "Д-2600", который не менялся, так что на земле всегда знали: если посадку просит "Д-2600", значит, летит Адольф Гитлер.

Пилот Баур вспоминал, что 30 июня 1934 года Гитлер, готовясь арестовать руководство штурмовых отрядов, воспользовался другим самолетом, потому что начальник штаба СА Эрнст Рём попросил мюнхенский аэропорт заранее известить его, когда прилетит фюрер. Но фюрер проявил предусмотрительность, и Рём не был предупрежден.

В 1937 году правительственный авиационный отряд состоял из шести машин. Гитлеру предназначались три "Юнкерса-52", по одной машине выделили Гессу, Герингу и Гиммлеру.

В 1937 году построили первые четырехмоторные "Фокке-Вульф-200 Кондор" с убирающимся шасси. Третью по счету машину взяли для Гитлера и назвали ее "Иммельман-3". Самолет понравился фюреру: салон просторнее, скорость больше. В 1942 году появилась новая модификация "фокке-вульфа" с более мощными моторами и четырьмя скорострельными пушками. Люфтваффе использовало самолет как разведчик, он мог оставаться в воздухе пятнадцать часов.

В личном самолете фюрера поставили письменный стол, а под сиденьем Гитлера устроили люк. В случае катастрофы он мог открыть его и вывалиться на специальном кресле, снабженном парашютом. Осенью 1944 года систему спасения фюрера модернизировали и установили на самолете "Юнкерс-290 А-6". Это была настоящая летающая крепость, способная пролететь шесть тысяч километров без посадки. Вооружение — десять авиационных пушек большого калибра.

Три машины переделали специально для фюрера. Место, где он сидел — в первом ряду с правой стороны, — обшили броней, иллюминаторы изготовили из пуленепробиваемого стекла. В случае опасности гидравлический механизм открывал спасательный люк, и пассажир номер один вылетал из машины на кресле, потом автоматически открывался парашют. Испытания с куклой прошли успешно. Испытать на Гитлере спасательный механизм не пришлось.

Имперская служба безопасности отвечала за благонадежность служащих аэропорта. Двух сотрудников аэропорта Темпельхоф уволили, потому что в картотеке местного отделения гестапо они значились противниками национального социализма. Обслуживание, ремонт и заправка самолетов фюрера осуществлялись только в присутствии охранников. Все предметы, загружаемые на борт, проверялись.

Перед каждым полетом Гитлера самолет поднимали в воздух и проводили испытательный полет в течение десяти — пятнадцати минут на разной высоте. Проверяли не только двигатель, но и на всякий случай — нет ли взрывчатки. Взрыватель часто соединяют с барометром, чтобы взрыв произошел, когда самолет поднимется в воздух. Правда, эти предосторожности оказались бы бесполезными, если бы покушавшиеся, зная это, поставили таймер. Но время вылета всегда держалось в секрете.

В сентябре 1933 года Гитлер хотел посетить сгоревшую дотла деревню, но имперский наместник Бадена и местный гаулейтер Роберт Вагнер через гестапо узнал о его прилете и вывел на поле сотни штурмовиков, чтобы приветствовать фюрера. Разумеется, собралась толпа любопытствующих.

Гитлер был вне себя: ведь он принял такие меры предосторожности! Перед вылетом начальник аэропорта требовал от пилота назвать место назначения, потому что этого требовало министерство. Гитлер ответил, что, если пилот скажет, куда они летят, он будет уволен. Мало того, когда они взлетели, пилот взял курс на север, чтобы ввести всех в заблуждение. Потом они развернулись и полетели на юг. Каково же было раздражение Гитлера, когда он увидел ожидавшую его толпу…

В другой ситуации, когда от полиции опять просочилась информация о его прилете, он, увидев на взлетном поле людей, приказал не садиться. Его самолет совершил посадку в другом городе, где адъютантам пришлось нанимать машины, чтобы доставить фюрера к месту назначения.

Хансу Бауру не раз приходилось пилотировать пустой самолет, если Гитлер ехал на поезде. Все знали, что фюрер может в любой момент пожелать пересесть на самолет, как это произошло в 1940 году, когда он поехал через всю Францию на испанскую границу, чтобы увидеть каудильо Франциско Франко. Автомобильный конвой двигался по параллельной дороге — вдруг фюрер захотел бы пересесть в машину. Гитлер требовал, чтобы его подручные — адъютанты, слуги, секретари, врач — всегда находились под рукой и были готовы в любую минуту сняться с места.

Генерал Хенниг фон Тресков замаскировал полученную от сотрудников абвера взрывчатку (это были две британские магнитные мины с тридцатиминутным взрывателем) под посылку. За обедом он попросил одного из сопровождавших Гитлера офицеров полковника Хайнца Брандта из Генерального штаба взять с собой в самолет две бутылки коньяка для генерал-майора Хельмута Штифа, служившего в Генеральном штабе сухопутных сил и находившегося в Восточной Пруссии.

Перед взлетом офицер для поручений при генерале Трескове (и его двоюродный брат) лейтенант Фабиан фон Шлабрендорф раздавил капсулу химического взрывателя и передал посылку полковнику Брандту. "Кондор" взмыл в воздух, его прикрывали истребители. Заговорщики рассчитывали, что один из истребителей и радирует на землю о катастрофе самолета фюрера. Самолет должен был взорваться ровно через полчаса где-то над Минском.

Но ничего не произошло. Через два часа самолет Гитлера благополучно приземлился в Восточной Пруссии.

Лейтенант фон Шлабрендорф под благовидным предлогом немедленно вылетел в Пруссию. Он перехватил посылку с взрывчаткой прежде, чем она оказалась в руках адресата. Это обошлось заговорщикам в две бутылки настоящего коньяка, который получил не ожидавший такого внимания генерал-майор Хельмут Штиф.

Заговорщики пришли к выводу, что химический взрыватель не сработал, потому что в самолете Гитлера вышла из строя система отопления в кабине. Низкая температура нарушила ход химической реакции.

Сразу же был введен в действие следующий план.

В военном музее в Берлине была устроена выставка трофейной военной техники. Каждый год 21 марта, в день памяти погибших героев, Гитлер произносил там речь, а затем осматривал новые экспонаты, присланные с фронта.

Генерал Тресков предложил разместить среди экспонатов неразорвавшиеся мины и в нужный момент привести их в действие. Эти мины привез в Берлин все тот же порученец Трескова и передал другому заговорщику — им был начальник разведывательного отдела штаба группы армий "Центр" полковник барон Рудольф Кристоф фон Герсдорф.

Полковник Герсдорф прилетел в Берлин 20 марта вместе с командующим 9-й армией генералом Вальтером фон Моделем, который только что отличился на фронте и был приглашен на церемонию. Ночью лейтенант фон Шлабрендорф передал Герсдорфу взрывное устройство. Однако никто не знал, когда именно будет выступать Гитлер и где он встанет. А кто знал — молчал, это был секрет.

Но генерал Модель намеревался навестить жену в Дрездене и успеть на выставку. Он в сопровождении полковника Герсдорфа зашел к главному военному адъютанту Гитлера Рудольфу Шмундту. В 1942 году Шмундт был произведен в генерал-лейтенанты и стал одновременно начальником управления кадров сухопутных сил. Он колебался, но по секрету назвал точное время выступления, добавив, что этого не знает даже рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. И взял с боевых товарищей слово, что они под страхом смертной казни не разгласят эту информацию.

Гитлер планировал произнести свою речь в полдень, а не в час дня, как это бывало прежде. Полковник Герсдорф предполагал перед выступлением фюрера заложить взрывчатку под трибуну и уйти. Но когда он 20 марта приехал в музей под предлогом, что ему надо проверить экспонаты, он увидел, что ничего не получится. Во-первых, Гитлер намеревался выступать в большом помещении под стеклянной крышей, следовательно, взрывная волна будет ослаблена. Во-вторых, было полно охраны, и полковник понял, что ему не удастся подобраться близко к фюреру.

Заложить бомбу накануне он не мог. Военные не располагали таким совершенным механизмом, который соорудил столяр Георг Эльзер. Полковник Герсдорф мог взорвать фюрера только вместе с собой.

Идея застрелить Гитлера отпадала. Во-первых, психологически даже профессиональному военному трудно выстрелить в стоящего перед ним человека. Во-вторых, все считали, что Гитлер ходит в пуленепробиваемом жилете. Да и опасались, что его охрана успеет защитить фюрера. Так что Герсдорф решил пожертвовать собой — взорвать себя вместе с диктатором.

Выяснилось, что нет и взрывателя мгновенного действия. На фронте полковник бы его нашел, но в Берлине это оказалось невыполнимой задачей. Он решил, что приведет в действие тот, что есть под рукой, и будет хладнокровно ждать десять минут, пока они все не взорвутся.

Гитлер приехал на своей открытой машине. У входа его встретило все высшее армейское и партийное руководство. Гитлер вошел во внутренний двор и произнес речь. Оркестр сыграл государственный гимн "Германия превыше всего" и партийный гимн "Песня Хорста Бесселя". Потом начался вынос знамен для торжественного парада.

И тут Гитлер вошел внутрь, чтобы осмотреть выставку.

Когда появился фюрер, полковник Герсдорф, как и все военные, вытянул правую руку в нацистском приветствии, а левой в кармане кителя нажал на химический взрыватель. Он рассчитал все правильно — по сценарию через десять минут Гитлер должен был оказаться рядом с ним.

Но случилось непредвиденное.

Гитлер буквально вихрем пронесся по выставке, ни на что не обращая внимания, и исчез. Все, что мог сделать полковник Герсдорф, — это зайти в ближайший туалет и остановить химическую реакцию, которая уже шла в кармане его кителя, то есть просто выбросить взрыватель…

Адъютант фюрера Николаус фон Белов рассказывал после войны, что хорошо помнит высокого и стройного полковника Герсдорфа в элегантной форме. "То, что в кармане у него находилась взрывчатка, — утверждал фон Белов, — считаю неправдоподобным".

Удивляет, что даже в военное время охрана Гитлера была поразительно небрежной, и несколько раз фюрера спасала случайность.

Капитан Аксель фон дем Буше-Штрайтхорст, один из сторонников генерала фон Трескова, видел 5 октября 1942 года в Дубно, как убивали украинских евреев. После этого он сказал, что готов сам убить Гитлера.

Барон фон дем Буше был трижды ранен на фронте и много раз награжден. В ноябре 1943 года герой войны получил отпуск для поправки здоровья. Он предложил Трескову покончить с диктатором во время показа нового обмундирования и образцов вооружения, которые Гитлер пожелал осмотреть в декабре 1943 года.

Штауффенберг потом спрашивал Буше: как он решился, ведь давал присягу фюреру? Барон Буше ответил графу: присяга основана на взаимной верности, Гитлер первым нарушил присягу.

Однажды вечером барон Аксель фон дем Буше отправился поужинать к графине Марион Дёнхоф, чье имя еще возникнет на страницах этой книги. Присутствовал еще один участник антигитлеровской оппозиции майор Иоахим Кун, о нем еще тоже пойдет речь. Они говорили о том, что Германию необходимо избавить от диктатора.

Химические взрыватели были не очень точными: время взрыва зависело от температуры воздуха, концентрации кислоты, толщины проволоки. Словом, точно время взрыва определить было невозможно: он мог произойти в интервале от четырех с половиной до тринадцати минут. Капитан Буше попросил достать ему обычный взрыватель для ручной гранаты, который действовал через четыре с половиной секунды. Он был уверен, что сумеет пронести в кармане взрывчатку. Он вырвет чеку, бросится на Гитлера, и они взорвутся вместе.

Но показ формы и вооружения был отложен. Несколько дней капитан Буше ждал подходящего случая в "Волчьем логове", потом его отправили назад на Восточный фронт. Его миссию вызывался исполнить другой офицер. Но показ вновь был отложен, Гитлер был слишком занят. Показ состоялся только 7 июля 1944 года возле Зальцбурга, но ни один из заговорщиков на мероприятие не попал.

Капитан фон дем Буше на фронте командовал батальоном. Штауффенберг пытался отозвать его с фронта, но безуспешно. 31 января 1944 года в бою капитану оторвало левую ногу. 20 июля, когда Штауффенберг пытался исполнить свой долг, Буше лежал в госпитале. Он испытал несколько неприятных минут, когда сотрудники гестапо пришли, чтобы допросить его о Штауффенберге. Взрывчатку он хранил в чемоданчике, который лежал в госпитальной тумбочке. После допроса попросил товарища выбросить взрывчатку и взрыватель в озеро.

Убить Гитлера вызвался капитан Эберхард фон Брайтенбух, который был принципиальным противником нацизма. Он служил порученцем у генерал-фельдмаршала Эрнста фон Буша, который после того, как Клюге 12 октября 1943 года попал в дорожное происшествие, принял командование группой армий "Центр". 9 марта 1944 года генерал-фельдмаршал Буш был вызван к Гитлеру, который прислал за ним свой самолет "Кондор Фокке-Вульф-200". 11 марта их ждал Гитлер в Бергхофе. Тресков принес Брайтенбуху взрывчатку и взрыватель.

Тресков предложил спрятать взрывчатку под китель и в нужный момент обхватить Гитлера, чтобы погибнуть вместе. Брайтенбух сказал, что пистолет надежнее. Тресков посоветовал целиться в голову, на Гитлере может быть бронежилет.

Утром 11 марта 1944 года генерал-фельдмаршал Буш, начальник оперативного отдела штаба группы армий полковник Петер фон дер Гребен и капитан Брайтенбух, который держал в руках карты, необходимые для доклада, прибыли к фюреру.

Эберхард фон Брайтенбух умудрился пронести с собой браунинг в кармане форменных брюк. Охрана его не проверяла. Но капитана не допустили в зал заседаний: офицеры его ранга в совещании не участвовали.

Генерал Тресков ждал его возвращения в штабе группы армий в Минске. Он встревоженно сказал Брайтенбуху:

— Нас предали.

Тресков полагал, что кто-то прослушивает его телефонные разговоры с другими заговорщиками. Но никого не арестовали, и Тресков понял, что это случайность… Спецслужбы Германии не сумели помешать никому из офицеров, вознамерившихся убить фюрера. Охрана даже не проверяла тех, кто регулярно приходил к Гитлеру по служебным делам.

Но заговорщикам просто не везло.

Местонахождение Гитлера было известно союзникам, но ни его ставка, ни мюнхенская квартира, ни имперская канцелярия — за исключением последних недель войны — не подвергались бомбардировкам. Самолеты союзников тщательно обходили важную цель. Вот загадка для историков: почему ни Сталин, ни Рузвельт с Черчиллем так и не попытались убить Адольфа Гитлера, чтобы поскорее закончить войну?

В 1935 году Гитлер приказал расширить свою альпийскую резиденцию. Строительство продолжалось до конца войны. Соорудили апартаменты для Евы Браун и большую террасу. Появились гараж, бараки для охранных подразделений СС, гостевые домики и отдельные коттеджи для особо важных персон, таких как Геринг, Геббельс, Борман.

Шеф партийной канцелярии стал здесь главным человеком. По его указанию развели большое хозяйство, выращивали овощи и даже грибы. Борман методично скупал землю вокруг резиденции Гитлера. Он использовал весь свой административный ресурс, чтобы заставить людей, чьи предки веками владели этой землей, отказаться от нее. В конце концов он скупил территорию в семь квадратных километров, которую обнесли колючей проволокой.

Это место превратилось в огромную стройку. Гитлер несколько иронически говорил, что придется ему купить маленькое шале в более спокойном месте, подальше от людей, но в распоряжения Мартина Бормана не вмешивался. Борман был равнодушен к красоте, которая его окружала, и придумывал все новые и новые постройки. Его не беспокоил шум строительных работ под его собственным домом. Напротив, когда наступала тишина, он возмущенно интересовался: почему техника простаивает?

После смерти президента Гинденбурга Гитлер стал Верховным главнокомандующим. 9 ноября 1941 года тяжелый сердечный приступ отправил в постель главнокомандующего сухопутными силами генерал-фельдмаршала Вернера фон Браухича. Через несколько дней Браухич вернулся на службу, но от удара так и не оправился. 19 декабря 1941 года, после поражения под Москвой, Гитлер отправил в Браухича в отставку и принял на себя обязанности главнокомандующего сухопутными войсками. Теперь его сопровождала большая военная свита. Все они нуждались в рабочих и жилых помещениях. Борман принялся за строительство целого городка, чтобы разместить в нем Генеральный штаб сухопутных войск.

В марте 1942 года министр Альберт Шпеер уговорил Гитлера прекратить это грандиозное строительство, доказав, что материалы и рабочую силу нужно использовать только для того, что приближает Германию к победе. Но умелый Борман буквально через несколько дней подписал у Гитлера другой документ, позволявший ему продолжить строительство в Оберзальцберге.

В июне 1943 года на строительстве было занято двадцать восемь тысяч рабочих. Шпеер вновь уговорил Гитлера отдать приказ о прекращении работ. Фактически они продолжались до самого конца войны. Слово Бормана было весомее.

Бюрократический аппарат вокруг фюрера разрастался, помещений не хватало.

Шестнадцать стенографисток, которые присутствовали на совещаниях Гитлера с военными, расшифровывали свои записи в Берхтесгадене, в отеле, известном как "Дом Эммы", на первом этаже. Здесь же они и жили. В отеле постоянно находился сотрудник имперской службы безопасности — в штатском, но вооруженный. Его задача состояла в том, чтобы никому не позволять входить в комнаты, где стенографистки передиктовывали свои записи, следить, чтобы двери были закрыты и никто не мог подслушать их слова. Окна также плотно закрывались. Электроники, позволяющей подслушивать на расстоянии, еще не существовало.

Охранник сидел на первом этаже так, чтобы контролировать все четыре комнаты, где шла работа. Смена продолжалась шесть часов. Он мог сидеть, пить чай или кофе, но ему запрещалось говорить с гостями или персоналом гостиницы, а также покидать свой пост. В крайнем случае он должен был попросить старшего стенографиста доктора Курта Пешеля позвонить в местное бюро управления охраны, чтобы ему прислали смену.

Летом 1943 года полным ходом пошло строительство подземных бункеров — для Гитлера, Евы Браун, их обслуги, а также для семьи Бормана. Запланировали и бомбоубежище для Геринга, но он, оказывается, уже позаботился о себе — построил двумя годами ранее бункер из железобетона толщиной в три метра.

Предстояло построить бункеры для охраны, садовников, обслуживающего персонала, самих строителей. Каждый бункер требовал дренажной системы и отопления. Решили строить максимально просто. Но архитекторы требовали мрамора для отделки, а также деревянных панелей и ковров, заявили, что понадобится система кондиционирования воздуха. Понадобилась отдельная комната для собаки Гитлера, несколько кухонь. Когда почти все закончили, служба противовоздушной обороны потребовала бункер для собственных нужд и прокладки всех систем связи под землей. Опять началось строительство тоннелей.

Две трети рабочих были иностранцами — чехи и итальянцы. Немецких рабочих рук не хватало. Использование советских военнопленных в охраняемой зоне запрещалось. Но площадь зоны по требованию гестапо постоянно расширялась, и в нее попали стройки, где основной рабочей силой давно стали советские военнопленные. Местные власти не знали, что делать: заменить пленных некем. Пожаловались в министерство труда: нет возможности отказаться от советских пленных на ремонте железных дорог и на строительстве бараков для военных и автобана Вена — Зальцбург.

Министерство труда обратилось в главное управление имперской безопасности. Никто не решался взять на себя ответственность. В конце концов получили личное согласие фюрера на использование советских военнопленных и рабочей силы, вывезенной с оккупированных территорий, — при условии усиленной охраны; им запрещалось работать только в зоне непосредственного пребывания фюрера.

Когда на фронте начались неудачи, Гитлер утратил интерес к общению с народом. Теперь его охране поручалось следить за тем, чтобы возле его альпийской резиденции не собирались толпы или даже одиночные прохожие. Зевак или случайных прохожих выпроваживали. Охране приказали проверять все приезжающие машины и пассажиров.

В директиве от 21 февраля 1942 года, подписанной руководителем партийной канцелярии Борманом, говорилось:

"Все машины останавливать у ворот и проверять документы всех, кто в них находится. Форма не является документом, будь то форма обергруппенфюрера СС, гаулейтера или имперского министра. Пропускать только тех, у кого есть правильно оформленные документы на себя и на машину".

Профессиональные военные полагают, что разбомбить ставку Гитлера было трудно — немецкие зенитчики стреляли очень метко. Но ведь в других случаях британское и американское авиационное командование не считалось с потерями… Союзники сожгли Гамбург и Дрезден, преодолев мощную систему противовоздушной обороны и потеряв много самолетов.

Британские ученые нашли способ ослеплять радары немецкой противовоздушной обороны — летчики сыпали сверху полоски алюминия. 24 июля 1943 года начались ковровые бомбардировки Гамбурга. Они продолжались неделю, и немецкая ПВО не сумела спасти город. В ночь на 13 февраля 1945 года британская авиация обрушила на Дрезден две тысячи семьсот тонн взрывчатки. Американские бомбардировщики продолжили дело 14 и 15 февраля. При бомбардировках Дрездена погибло, по последним данным, около тридцати пяти тысяч немцев. Нацистская пропаганда называла цифру в двести тысяч.

Немцы считают бомбардировки немецких городов слепой местью, ведь Германия и так уже отступала на всех фронтах и терпела поражение. В последние годы фокус исторических исследований сдвигается в сторону страданий немецкого народа во время бомбежек и изгнания с восточных земель в конце войны. Неонацисты из национально-демократической партии ФРГ называют ковровые бомбардировки массовым убийством и "бомбовым холокостом". Впрочем, в свое время в социалистической ГДР о бомбардировках говорили как об "англо-американском терроре" — Дрезден бомбили, потому что знали, что он войдет в советскую зону оккупации… Неонацисты профитируют на том, что посеяли коммунисты.

Союзники же в сорок пятом считали, что Дрезден был важной целью, — город работал на вермахт. Это был крупный промышленный центр, через который пополнение и боеприпасы шли на Восточный фронт, где наступающая Красная армия несла большие потери.

Систематические бомбардировки ставки Гитлера привели бы к тяжелым потерям среди высшего командования и разрушению систем связи. В бункерах могли укрыться немногие, бомбежки дезорганизовали бы сопротивление немецкой армии. А смерть Гитлера практически сразу бы привела к окончанию войны.

Но у союзников были другие, политические соображения.

Они опасались, что смерть фюрера в бою окружит его фигуру героическим ореолом в глазах немецких солдат и его гибель только укрепит боевой дух вермахта. А если бы бомбардировки не увенчались успехом и Гитлер выжил среди пепла и развалин, немцы сочли бы его неуязвимым.

Союзники, в свою очередь, удивлялись: почему Сталин так и не попытался уничтожить Гитлера? "Волчье логово" находилось в Восточной Пруссии, в 1944 году линия фронта проходила всего в нескольких сотнях километров. Но советская авиация ставку Гитлера не бомбила.

Сталин по-своему тоже берег Гитлера. Чекисты представили Сталину подробный план заброски в немецкий тыл диверсионной группы с заданием убить фюрера. Сталин запретил это делать. Он сказал, что, пока Гитлер у власти, сговор между нацистской Германией и союзниками исключен. А вот если Гитлера сменит менее одиозная фигура, немцы сговорятся с англичанами и американцами и заключат сепаратный мир. И тогда Советский Союз останется один на один с Германией.

А в окружении фюрера боялись парашютного десанта.

17 сентября 1944 года Гитлер сам об этом заговорил:

— Здесь я и все мое высшее командование, вот рейхсмаршал, вот командование сухопутных сил, вот сидит рейхсфюрер СС, вот имперский министр иностранных дел. Я бы, не колеблясь, рискнул двумя парашютными дивизиями, если бы мог одним ударом захватить все русское руководство.

Ставку фюрера прикрывала зенитная авиация, в Оберзальцберге несколько зенитных орудий подняли так высоко в горы, что боеприпасы туда могли доставлять только на мулах. Принимались и меры маскировки. Но когда бомбардировки наконец начались 25 апреля 1945 года, за два дня большая часть зданий в Оберзальцберге была превращена в руины. Союзники опоздали. К тому времени Гитлер укрылся в бункере в Берлине.

Как проникнуть в ставку фюрера?

14 сентября 1939 года генерал Эрвин Роммель сформировал батальон сопровождения фюрера. 28 сентября батальону вручили от имени фюрера штандарт. Все солдаты получили право носить на правом рукаве нашивку "Штаб-квартира фюрера". 15 января 1941 года специальным приказом разрешили носить эту нашивку только в отпуске, иначе своим присутствием они сразу выдавали секретную информацию — где они, там и Гитлер.

Польская кампания была быстрой. 10 октября 1939 года Гитлер отправил Роммеля искать место для ставки в будущей войне с западными армиями. Роммель предпочел бы какую-нибудь железнодорожную станцию. Обергруппенфюрер СА Фриц Тодт, руководитель организации по строительству железных и автомобильных дорог, и Альберт Шпеер, руководитель штаба строительных работ, предпочли гражданский объект. Они нашли подходящий дом возле Бад-Нойхайма и начали строительство ставки под кодовым именем "Адлерхорст" ("Гнездо орла").

Миллионы рейхсмарок уже были истрачены, проложены сотни километров кабеля, установлено оборудование. Но Гитлер вдруг сказал, что помещение слишком роскошно для него:

— Я обязан жить просто. У меня есть репутация, я должен о ней заботиться. И те, кто будет приезжать после войны в мою бывшую ставку и осматривать ее как музей, не поймут излишней роскоши.

Тогда ставку оборудовали в сорока пяти километрах от бельгийской границы в местечке Родёрт. Кодовое наименование "Гнездо на скале". Личный бункер фюрера включал: рабочую комнату, спальню, несколько комнат для адъютантов, слуг и машинисток, кухню и ванную. Все остальные разместились в соседней деревне.

Гитлер прибыл в пять утра 10 мая 1940 года. Через тридцать пять минут после этого немецкие войска начали боевые действия. Линия фронта стремительно отодвигалась на запад, и Гитлер потребовал перенести ставку. 7 июня он переехал на территорию Бельгии, новую ставку назвали "Волчье ущелье".

Гитлер часто рассказывал, что в годы борьбы за власть он использовал псевдоним Вольф (Волк), поэтому "волчьими" оказались практически все его ставки. Самой знаменитой ставкой стадо "Вольфшанце" ("Волчье логово") в восьми километрах от города Растенбурга в Восточной Пруссии. Пока шло строительство, объект для конспирации именовался "Химический завод "Аскания"".

Этот район, окруженный озерами и лесом, был выбран в ноябре 1940 года Фрицем Тодтом, адъютантом фюрера подполковником Герхардом Энгелем и другими штабистами и строителями по личному поручению Гитлера. Рядом, на оккупированной польской территории, нашли еще два подходящих местечка, где построили тоннели, укрепленные бетоном, чтобы прятать поезд фюрера, и несколько деревянных домов.

Наняли штутгартскую фирму, которой поручили поработать над ландшафтом — посадить искусственные деревья, развесить камуфляжные сети, — словом, сделать так, чтобы с воздуха нельзя было догадаться, что внизу вырос целый городок. Контрольное фотографирование с самолета показало, что фирма поработала на славу. Но трудно сохранить в секрете такой большой объект. На сей счет Гитлер не заблуждался. До начала войны с Советским Союзом самолет "Аэрофлота" каждый день летал по маршруту Москва — Берлин — Москва. Маршрут проходил прямо над одним из строительных объектов.

Гитлер перебрался в "Волчье логово" 24 июня 1941 года и провел здесь три года — до 20 ноября 1944 года. Он периодически выезжал в Берлин, Мюнхен и Берхтесгаден. С 16 июля по 1 ноября 1942 года и с 19 февраля по 13 марта 1943 года фюрер находился в основном на Украине, в ставке "Вервольф" ("Оборотень") неподалеку от захваченной Винницы, на шоссе, ведущем в Житомир…

Фюрер предпочитал "Волчье логово". Сюда можно было прилететь на самолете, который садился на аэродроме Растенбурга. К ставке подтянули железную дорогу (одноколейку) и автомобильное шоссе. На станцию Гёрлиц каждый день прибывал курьерский поезд из Берлина, еще один приходил из Ангебурга в Восточной Пруссии, где разместилось командование сухопутных войск.

Имперские железные дороги располагали спецпоездами на случай приема иностранных глав государств. Но для Гитлера построили вагоны из особо прочной стали, они весили по шестьдесят тонн.

В состав поезда входили: локомотив, багажный вагон, электростанция, спальный вагон фюрера, вагон для заседаний, вагон охраны, вагон-ресторан, два спальных вагона для гостей и свиты, вагон персонала и вагон руководителя пресс-службы.

Для военных условий в августе 1939 года вошел в строй новый спецпоезд: локомотив, бронеплощадки с зенитными скорострельными 20-миллиметровыми установками (расчет — двадцать шесть человек), багажный вагон и мобильная электростанция, спальный вагон фюрера (с ним ехали два адъютанта и слуга), вагон для совещаний (в нем стояли телетайпы), вагон охраны (шестнадцать человек), вагон-ресторан, два спальных вагона для гостей, вагон-душевая (Гитлеру установили полноценную ванну, остальные обходились душем), два вагона для персонала (секретари, помощники, связисты, повара), вагон руководителя пресс-службы (там была установлена радиостанция).

Пока спецпоезд находился в движении, с ним можно было связаться по радио. Когда делали остановку, в течение нескольких минут связисты подключались к местным телефонным и телеграфным линиям.

У железнодорожников возникала масса проблем с поездом фюрера. Гитлер принимал решение о поездке за несколько часов до отправления, считая, что это поможет избежать покушения. Поэтому с трудом успевали собрать бригаду и изменить насыщенное расписание, чтобы освободить путь фюреру.

Гитлеру не хватало привычки к самодисциплине и к труду. Ему не интересно было заниматься чем-то методично, день за днем. Он вообще не любил работать. Ему нравилось путешествовать. Иногда мгновенно срывался с места. В конце недели почти всегда уезжал в Мюнхен или Берхтесгаден, поэтому субботу и понедельник проводил в пути, и времени на работу оставалось немного. Он никогда не упускал случая побывать в Байройте на вагнеровском фестивале, где проводил несколько дней. С таким же удовольствием посещал Веймар и другие города.

Он бы ездил и за границу, если бы существовали дружественные Германии государства. До войны он смог увидеть Италию. Во время войны посетил Финляндию. В других странах он и до 1939 года был нежеланным гостем.

Чехословацкие власти еще в октябре 1929 года, когда стало известно, что вождь нацистов собирается проехать на машине по Чехословакии и Югославии, приняли решение не впускать Гитлера на свою территорию как нежелательного иностранца. Так что он в основном побывал в странах, которые оккупировали его войска.

Все спецпоезда имели кодовое наименование. Поезд фюрера назывался "Америка". 1 февраля 1943 года названия поездов поменяли. Поезд фюрера превратился в "Бранденбург". Поезд Геринга именовался "Азия" (стал "Померания"). Поезд Вильгельма Кейтеля значился как "Африка" ("Брауншвейг)". Поезд Риббентропа именовался "Вестфалия", и это название не менялось. Поезд Гиммлера, именовавшийся скромно "Генрих", поменяли на "Штайермарк" ("Штирия"), Поезд Гиммлера состоял из багажного вагона, вагона секретариата, вагона-столовой, вагона-холодильника, шести спальных вагонов и вагона с аппаратурой связи.

Вся информация, относившая к поезду Гитлера, считалась секретной. Железнодорожникам строго-настрого запрещали говорить что-то родным. Да и каждому из них было известно немногое. Во время войны поезд фюрера двигался только днем. На станциях, где поезд делал остановку, платформы с обеих сторон очищались от багажа, коробок, вообще от всего, что могло скрывать взрывчатку. Подходы к станции тщательно охранялись.

В годы войны разведки стран антигитлеровской коалиции рассматривали возможность подрыва поезда фюрера. Теоретически, имея какую-то информацию о передвижениях Гитлера, можно было заложить под железнодорожное полотно взрывчатку и, находясь в соседнем лесочке, взорвать ее с помощью электрического кабеля. Причем если выбрать правильный момент, то подорвать именно спальный вагон, в котором находился фюрер.

Конечно, перед прибытием особого поезда пути патрулировались, так что надо было иметь своего человека среди местных железнодорожников. И взрывчатки требовалось много, чтобы поднять в воздух целый вагон. Кроме того, фюрер мог перейти в другой вагон, чтобы провести совещание или пообедать. Заговорщикам нужно было иметь кого-то и в окружении Гитлера, но и эта информация могла оказаться ненадежной, потому что фюрер имел обыкновение ломать свои планы и принимать неожиданные решения.

Первые два года войны Гитлер еще подходил к окнам поезда, чтобы его можно было увидеть. Охрана очень боялась этих моментов. Толпа могла ворваться в вагон, убийца — бросить в открытое окно гранату или застрелить фюрера, когда он пожимал людям руки.

Говорят, что однажды поезд фюрера остановился напротив состава, в котором евреев везли в лагерь уничтожения, и глаза жертв встретились с глазами убийцы. Но фюрер ничего такого не хотел видеть, как не хотел замечать следов разрушений от бомбардировок, поэтому окна стали тщательно занавешивать.

В последние дни войны поезд фюрера стоял в Брюке, неподалеку от Цель-ам-Зее в Австрии. Поездом пользовались те, кому было поручено оборудовать для фюрера новую ставку — "Альпийский редут" — на тот случай, если он решит вырваться из Берлина. Когда Германия капитулировала, личный вагон фюрера взорвали. Остальную часть поезда отогнали в Пуллах, где он попал к американцам. Они им пользовались, а в начале пятидесятых вернули ФРГ. В начале шестидесятых один из вагонов использовали в спецпоезде федерального канцлера Западной Германии.

Вокруг ставки Гитлера "Волчье логово" образовали огромную охраняемую территорию, которая, в свою очередь, делилась на три зоны, каждая имела свои пропускные пункты. Чем ближе к фюреру, тем меньшее число людей имели право входа.

9 июля 1942 года один польский рабочий без разрешения покинул свое рабочее место и пошел туда, где он жил, но решил срезать путь. Как только он зашел за ограду ставки, его застрелили. К польке, которая прошла незамеченной через охраняемый периметр во время смены караула, отнеслись лучше. Ее только арестовали.

Во второй зоне располагались представители вооруженных сил со своим центром связи, там же построили бункеры на случай бомбардировок, а также помещения для охраны и зенитчиков.

Самой охраняемой была первая зона, где располагались бункеры Гитлера, Кейтеля, Бормана, Дитриха (пресс-служба), центр связи, дома генерала Йодля, Геринга, адъютантов, гостей и врачей фюрера, его личной охраны, водителя Кемпки, стенографисток, а также кафе, сауна, бомбоубежище, парикмахерская, гараж и кинозал. Подвалов в домах и тайных тоннелей не было.

Дома строили из дерева. Потом их стали обкладывать кирпичом, чтобы защитить от осколков бомб или снарядов — на случай бомбежки. Ближе к концу войны приняли дополнительные меры безопасности — бункеры накрывали четырехметровым слоем железобетона, заделывали окна. Бункер Гитлера спрятали под семиметровым слоем железобетона. Это гарантировало от прямого попадания самой тяжелой из известных тогда авиабомб. Но "Волчье логово" практически не бомбили.

В бункере устроили душевые комнаты, правда не всегда была горячая вода. Спать мешал шум сильных вентиляторов, которые гнали свежий воздух. Многие просили отключать их на ночь, но тогда они просыпались с тяжелой головой. Провели электрическое отопление, однако избавиться от сырости не удалось. Со временем в "Волчьем логове" появились кинотеатр и чайный домик.

Поскольку Гитлер почти все время проводил в ставке, другие вожди Третьего рейха стали бывать там все чаще. Они приезжали на спецпоездах. Потом стали обзаводиться там домами. Близость к фюреру имела определяющее значение.

Бункер фюрера день и ночь охранял пост эсэсовцев. С десяти утра до шести вечера территорию патрулировали сотрудники имперской службы безопасности, вооруженные пистолетами (ночью выдавали трассирующие патроны и фонарик). Еще один сотрудник охранял домик стенографисток.

Охранник, дежуривший возле бункера фюрера, наблюдал за всеми входами, в том числе на угольный склад. Он отвечал за то, чтобы никто лишний не вошел в бункер. Он следил за истопниками и ремонтными рабочими" которых вызывали в бункер. Охранник не должен был отлучаться, когда у фюрера шло совещание или производились ремонтные работы. В остальное время адъютанты фюрера могли использовать охранника в роли посыльного.

Дежурный охранник также следил за тем, чтобы никто из тех, кто не имеет на это права, не ходил мимо бункера фюрера. Один из ординарцев генерал-фельдмаршала Кейтеля рассказывал, что он должен был испрашивать разрешение всякий раз, когда ему надо было пройти от бункера его шефа до бункера фюрера.

Если появлялся кто-то незнакомый, у него проверяли документы. Если он просто запутался, помогали найти дорогу. Если у него не оказывалось пропуска в первую зону, начиналось разбирательство. Начальник охраны фюрера Иоганн Раттенхубер или его заместитель Петер Хёгль оповещались немедленно.

Один полковник в 1942 году сошел с поезда, который курсировал между ставкой фюрера и командованием сухопутных войск, не на той остановке. Он увидел столовую и пошел завтракать. На незнакомого офицера обратил внимание военно-морской адъютант фюрера Карл Йеско фон Путткамер. Полковник отказывался поверить, что он попал в специальную зону, пока адмирал не показал ему на Гитлера, который на улице играл с собакой.

До сентября 1942 года Гитлер обедал в компании двух десятков человек, служивших благодарной аудиторией, поскольку фюрер ощущал потребность высказываться на самые разные темы. Это были Мартин Борман, личный адъютант фюрера Юлиус Шауб, старший военный адъютант Рудольф Шмундт, руководитель пресс-службы Отто Дитрих, представитель министра иностранных дел при ставке фюрера Отто Хевель, шеф-пилот Ханс Баур, охранники и гости.

После гневной перепалки между Гитлером и генералом Альфредом Йодлем в начале сентября 1942 года в ставке "Оборотень" под Винницей Гитлер, обидевшись, отказался от привычного общества и некоторое время обедал один со своими секретаршами. Он скучал и жаждал аудитории, но распорядился сократить число приглашаемых к столу, чтобы не слушать возражений.

Альфред Йодль был начальником штаба оперативного руководства вермахтом. Не Кейтель, чьи военные таланты вызывали сомнения, а Йодль был главным военным советником фюрера. Гитлер, как и Сталин, обладал завидной памятью, держал в голове массу информации. Он охотно вникал в детали, подолгу обсуждал действия отдельных частей и подразделений, отдавал им прямые указания. Никто не осмеливался оспорить его указания. Но иногда генерал Йодль говорил то, что Гитлеру не нравилось. А по мере того, как вермахт стал терпеть одно поражение за другим, Гитлеру все меньше нравилось то, что он слышал от своих генералов…

"Как проявление скрытой вражды между вермахтом и партией, — описал сотрудник аппарата ставки Генри Пикер, — следует расценивать тот факт, что служащие административной службы вермахта, ведавшей оборудованием ставки, намеренно не провели в спальню рейхслейтера Бормана водопровод. Вместо этого поставили коричневый ночной горшок с явным намеком на коричневый цвет форменных рубашек членов НСДАП, Борман и Шмундт — оба крайне раздраженные — попросили меня разобраться с этим делом".

Генри Пикер, сын старого знакомого Гитлера, нашел выход:

"В украинской деревне неподалеку от ставки фюрера я раздобыл ванну для Бормана, подключил ее к системе водоснабжения ставки и устроил по этому поводу такую сцену, что за столом все от души смеялись над историей с коричневым ночным горшком. И все же она хорошо характеризует позицию очень многих высших офицеров: "За фюрера — да; за партию — нет!"

20 сентября 1942 года главный военный адъютант фюрера генерал Рудольф Шмундт и руководитель группы адъютантов обергруппенфюрер Альберт Борман подписали инструкцию о соблюдении секретности. Вводились новые пропуска в зону фюрера. Постоянные предназначались для тех, кто здесь жил и работал. Временные выдавались по распоряжению одного из адъютантов фюрера. Всех посетителей вводил и выводил сотрудник имперской службы безопасности. Обнаруженный без пропуска подлежал аресту.

Шмундт и Борман составили и список в тридцать восемь человек, имевших право обедать в столовой № 1 вместе с фюрером: начиная с братьев Борман и заканчивая местными партийными секретарями. В столовой № 2 обедали двадцать три сотрудника личного аппарата фюрера, слуги и машинистки фюрера, а также десять стенографисток.

Гитлеру казалось, что его слова постоянно искажают, поэтому он приказал Мартину Борману стенографировать его высказывания. Но за столом он запрещал записывать. Поэтому пометки делались тайно. Благодаря этому со временем стало известно, о чем фюрер, расслабившись, разглагольствовал в узком кругу.

Решение полковника Штауффенберга

Германским генералам, которые видели, что Гитлер ведет страну к катастрофе, не хватало решимости восстать против фюрера, поднять войска, свергнуть тирана, прекратить войну и тем самым спасти Германию и самих себя. Дело не только в прусском воспитании, которое требовало безоговорочного подчинения Верховному главнокомандующему. Офицерский корпус поддержал Гитлера, радовался восстановлению большой армии и считал правильным территориальные захваты.

Разочарование пришло с первыми поражениями. Вот тогда военные профессионалы, особенно выходцы из аристократических семейств, стали в своем кругу возмущаться недоучкой ефрейтором, который решил, что вправе ими командовать. Нацистская внешняя и внутренняя политика — захватнические войны, подавление свобод, концлагеря, массовое уничтожение мирного населения — возмущала немногих. И уж совсем единицы по моральным и религиозным соображениям считали гитлеровский режим преступным.

Даже офицеры, в конце концов выступившие против Адольфа Гитлера и пытавшиеся его убить, расходились с фюрером только в методах и тактике. Генералы исполняли преступные приказы фюрера и потому сами стали преступниками. Массовыми убийствами занимались не только СС. Вермахт запятнал себя расстрелами и карательными акциями.

Командующий 4-й танковой группой генерал Эрих Хёпнер, готовясь к нападению на Советский Союз, 2 мая 1941 года подписал приказ войскам:

"Война против России является важнейшей частью борьбы за существование немецкого народа. Это давняя борьба германцев против славян, защита европейской культуры от московско-азиатского нашествия, отпор еврейскому большевизму.

Эта борьба должна преследовать цель превратить в руины сегодняшнюю Россию, поэтому она должна вестись с неслыханной жестокостью. Каждый бой должен быть организован и проводиться с железной волей, направленной на безжалостное и полное уничтожение противника…"

Генерал Эрих Хёпнер не принадлежал к числу поклонников Гитлера. Он примет участие в заговоре 20 июля 1944 года и будет повешен. Однако это не перечеркивает того непреложного факта, что и он, как и другие офицеры вермахта, совершал военные преступления.

Но полного доверия в глазах фюрера генералы так и не обрели. Гитлера раздражали его консервативные генералы, он часто возмущался "декадентским духом Цоссена" (место, где находилось командование сухопутных сил).

— Солдат, генерал не может делать своей задачей удержать меня от войны! — жаловался фюрер своему адъютанту военному летчику Николаусу фон Белову. — Это же саботаж! Все должно быть наоборот: солдаты обязаны добиваться войны, а политики их сдерживать. Но мне кажется, генералы боятся противника…

И все же трудно дать однозначную оценку заговорщикам. В их числе были самые разные люди. Но невозможно не отдать должное людям, посмевшим выступить против Гитлера и нацистской системы. Восстать против такой отлаженной машины рискнули немногие. И в любом случае они заслужили признания и, может быть, благодарности со стороны немцев.

Ближе всех к цели заговорщиков — убить Гитлера! — подошел полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг.

Кем же был этот полковник, на которого возлагали надежды участники немецкого Сопротивления? Как он попал в круг немцев, которые не могли бездеятельно наблюдать за тем, что происходит? Почему он рискнул своей жизнью, чтобы убить диктатора, — в то время как многие другие ни на что не решились?

Молодой офицер принадлежал к родовитому швабскому дворянству. Одного из его предков император Леопольд I в 1698 году пожаловал в бароны, другого император Леопольд II произвел в графы.

Отец — граф Альфред Шенк фон Штауффенберг — дослужился до майора в армии короля Вюртемберга, затем служил в королевском суде. После отречения короля в 1918 году управлял его имением. В мае 1904 года граф женился на графине Каролине фон Ёкскюль-Гиллебанд, правнучке знаменитого фельдмаршала графа Августа Вильгельма фон Гнейзенау, который командовал прусской армией в начале XIX века.

Удивительным образом не только Штауффенберг, но и другие участники антигитлеровского заговора — Хельмут Джеймс фон Мольтке, Дитрих Бонхёффер, граф Фриц Дитлоф фон дер Шуленбург — были потомками фельдмаршала Гнейзенау.

15 марта 1905 года появились на свет братья-близнецы Бертольд и Александр Штауффенберги. 15 ноября 1907 года опять родились близнецы — Клаус Филипп и Конрад Мария. Конрад умер через день.

Когда Германия проиграла Первую мировую войну, юный Клаус фон Штауффенберг сказал в слезах:

— Моя Германия не может исчезнуть. Она возродится вновь сильной и великой. Есть же Бог на небесах…

Все братья Штауффенберг играли на фортепьяно и скрипке. Клаус — еще и на виолончели. В 1926 году он окончил гимназию в Штутгарте, преуспевал в истории и математике. Полагали, что он станет музыкантом или — поскольку замечательно рисовал — архитектором. К удивлению друзей, он захотел стать офицером. Казалось, при его слабом здоровье и утонченном характере грубая солдатская жизнь не для него. Отбор в офицерский корпус 100-тысячного рейхсвера был очень строгим. Но Штауффенберга зачислили фанен-юнкером в 17-й Бамбергский кавалерийский полк.

С октября 1927 по август 1928 года он учился в пехотной школе в Дрездене. В свободное время учил русский язык, но в русском не преуспел. 1 мая 1933 года Штауффенберг, сдав экзамены, получил лейтенантские погоны. Он выделялся в армейской среде, независимый по характеру, вел себя свободно и раскованно.

Клаус Штауффенберг женился на баронессе Нине фон Лерхенфельд. Ее семья жила неподалеку от Байройта, куда Гитлер приезжал на вагнеровские музыкальные фестивали. В 1938 году всех детей этой семьи вывели на улицу, чтобы проходивший мимо Гитлер пожал им руки. Восхищенные дети несколько дней не мыли руки.

Молодой офицер Штауффенберг всей душой желал, чтобы Германия освободилась от оков Версальского договора. Ему нравилось обещание нацистской партии воссоздать большую армию, позаботиться о сельском хозяйстве, искоренить коррупцию. Он воспринимал Гитлера как надежду, как человека, способного вывести страну из хаоса.

О назначении Гитлера канцером он узнал на плацу.

— Ну, этот парень сумел своего добиться! — воскликнул Штауффенберг.

Штауффенберга привлекало силовое поле, которое создавал фюрер. Он искренне считал: кажущееся невозможным в этом устоявшемся мире Гитлер делает возможным.

Многие родственники будут поражены, узнав, что 20 июля 1944 года Клаус Шенк фон Штауффенберг пытался убить Гитлера. Клауса считали единственным настоящим национальным социалистом в семье. Но вульгарность нацистов его раздражала. Однажды его как представителя полка отправили на партийное собрание. Он демонстративно ушел, когда гаулейтер Франконии Юлиус Штрайхер разразился одной из своих антисемитских речей.

С 1 октября 1934 года Штауффенберг служил в кавалерийской школе в Ганновере. Он много ездил верхом, получал призы как лучший наездник и ходил слушать лекции по геополитике. Он взялся учить английский язык и съездил в Англию, где охотился на лис.

Он успешно сдал вступительные экзамены в военную академию и в октябре 1936 года приступил к занятиям. На курс принимали всего сто офицеров, из них двадцать получали право служить в Генеральном штабе, что открывало дорогу к вершинам военной карьеры. В 1937 году Штауффенберг представил научную работу "Оборона от вражеских воздушных десантов". Он получил премию, в министерстве авиации ее издали для внутреннего пользования.

Его старший брат Бертольд фон Штауффенберг занимался исследованиями международного права в Институте кайзера Вильгельма. Специальность — законы войны на море. После начала Второй мировой Бертольда определили в правовое управление военно-морского командования. Он тесно общался с двумя другими юристами-международниками — графом Мольтке и графом Йорком фон Вартенбургом, участниками антигитлеровского Сопротивления.

Другой брат, Александр фон Штауффенберг, преподавал древнюю историю. Во время войны профессор Штауффенберг служил на фронте, был ранен. 11 августа 1937 года он женился на знаменитой летчице Мелитте Шиллер. Она окончила Мюнхенский технологический институт, занималась разработкой и испытанием навигационного оборудования. Ее щедро награждали орденами.

Но выяснилось, что отец Мелитты происходил из еврейской семьи из Лейпцига. Он перешел в лютеранство, служил в прусской армии, но органы госбезопасности сигнализировали о присутствии чужой крови. Мелитта и ее родственники оказались в опасности. Но поскольку ее работа была признана имеющей военное значение, Гитлер по просьбе министра авиации Германа Геринга в 1944 году подписал документ, приравнявший графиню Мелитту Шенк фон Штауффенберг к арийке. Это спасло всю семью от концлагеря.

25 июня 1938 года капитан Клаус Шенк фон Штауффенберг окончил академию с репутацией одного из самых блестящих офицеров. 1 августа получил назначение в штаб 1-й легкой дивизии в Вуппертале. Это была одна из первых четырех танковых дивизий вермахта, командовал ею Эрих Хёпнер, еще один будущий участник антигитлеровского заговора. В апреле 1939 года 1-я дивизия получила двести пятьдесят трофейных чехословацких танков.

Семья переехала к Штауффенбергу. Жена и дети были рядом. Он подружился с офицерами штаба. Самостоятельный и открытый человек без двойного дна, он неизменно вызывал симпатии окружающих. Но Вупперталь он не любил: "Невообразимо пролетарский, здесь невозможно существовать".

Вторая мировая началась для него 1 сентября 1939 года. В первый же день войны дивизия вступила в бой с польскими войсками. 2 сентября в пять утра передовые части дивизии вошли в город Вилун. Штауффенберг писал семье:

"Страна мрачная, сплошной песок и пыль, удивительно, что здесь что-то растет. Местное население — ужасный сброд, очень много евреев и людей смешанной крови. Это люди, которые привыкли, что ими управляют с помощью кнута. Тысячи пленных пригодятся нашему сельскому хозяйству. В Германии им найдут хорошее применение. Они будут трудиться усердно и охотно".

Известие о том, что 3 сентября Англия и Франция объявили войну Германии, вызвало у офицеров подавленность. Такого шага они не ожидали. Штауффенберг сказал, что теперь война продлится лет десять.

За девять дней дивизия вторглась в глубь польской территории на двести километров. 13 сентября Штауффенберг писал жене: "Невероятно быстрый марш вперед создает трудности в снабжении наших войск. Наши запасы исчерпаны".

Чем большими были успехи немецких войск, тем более Штауффенбергу нравилась война. 29 сентября Варшава пала. Штауффенберг писал домой: "Важно, чтобы мы начали в Польше планомерную колонизацию".

12 октября дивизия вернулась на прежнее место дислокации. Ее переформировали в 6-ю танковую. Штауффенберг был вдохновлен польским походом и пребывал в радостном ожидании новых боев. Но его, аристократа, раздражали речи партийного пропагандиста Йозефа Геббельса, который утверждал, что солдаты вермахта сражаются лучше средневековых рыцарей, потому что воюют за хлеб и жизненное пространство, а не за какие-то идеалы.

Дивизию Штауффенберга перебросили на Западный фронт. 10 мая 1940 года 6-я танковая дивизия двинулась вперед через Арденны. От успеха танкистов Эриха Хёпнера зависел успех всей кампании. За девять дней танки преодолели двести семьдесят километров.

"Мы в отличной форме, — писал Штауффенберг жене. — Мы свидетели конца Франции. Не только военного, но и психологического. Не знаю, следишь ли ты за событиями. Неслыханный успех, неудержимый бросок! Французы даже не проявляют желания сопротивляться. Они сдаются тысячами".

Французская армия капитулировала. Британские войска эвакуировали на родину.

27 мая охваченный восторгом победы Штауффеиберг написал жене: "Если англичане не уступят, нам придется уничтожить Англию".

В этот самый день Штауффенберг получил назначение, которому многие бы позавидовали. Его перевели во 2-е (организационное) управление Генерального штаба сухопутных войск. Командование давно к нему присматривалось. А он не желал этого перевода. Не хотелось покидать дивизию в момент победы. 31 мая он получил Железный крест первого класса и попрощался с товарищами. Отпустили его из дивизии неохотно. Ему было тридцать два года.

В Генштабе он занимался обучением и переформированием частей, подготовкой резервов. Штауффенберга высоко ценили, строевые командиры просили его о помощи, поскольку не могли пробиться к начальству. 1 января 1941 года его произвели в майоры. Здесь он увидел хаотический характер управления вермахтом. Неделями Генштаб занимался исполнением приказов Гитлера, которые часто оказывались бессмысленными.

Генштаб перебрался в город Ангербург (Восточная Пруссия), поближе к ставке Гитлера. Во время поездки на фронт в июле 1941 года Штауффенберг познакомился в штабе группы армий "Центр" в Борисове с Хеннигом фон Тресковом и его порученцем лейтенантом Фабианом фон Шлабрендорфом. Кто мог знать, что встретились две главные фигуры немецкого военного сопротивления…

Генералы-танкисты уверенно говорили, что быстро разгромят Россию. Но Штауффенберг видел, что немецкие части несут колоссальные потери в живой силе и технике. Красная армия оборонялась ожесточенно. Три миллиона солдат вермахта начали войну 22 июня 1941 года, к концу года треть погибла, была ранена или пропала без вести. Вермахт взял в плен миллионы красноармейцев, но сопротивление не ослабевало, становилось более упорным и умелым. Друзья писали Штауффенбергу об угрожающем положении своих дивизий, боевые возможности которых сходили на нет.

В сентябре 1941 года Хельмут фон Мольтке спросил служившего в абвере барона Кристофа фон Штауффенберга, можно ли рассчитывать на его кузена Клауса в борьбе против нацистского режима. Через несколько недель Мольтке получил ответ:

— Клаус сказал, что сначала мы обязаны выиграть. Пока идет война, это невозможно. Но когда вернемся домой, мы выметем коричневую чуму.

Штауффенберг значительно дольше своих сослуживцев полагал, что войну против Советского Союза можно выиграть. Он позитивно воспринял отставку главкома генерал-полковника фон Браухича и то, что командование взял на себя сам фюрер. Он нашел, что система управления войсками улучшилась и теперь можно направить все силы нации на борьбу с Красной армией.

Только весной 1942 года Штауффенберг осознал масштаб катастрофы для вермахта. Вот тогда он заговорил с друзьями о том, что есть только одно решение — остановить Гитлера. Но на это способна лишь выдающаяся личность, способная взять на себя руководство страной и вермахтом, то есть кто-то из генерал-фельдмаршалов. Сам он был лишь винтиком в большом механизме и бессильно наблюдал за ухудшением положения.

Генеральный штаб, где знали и преступления Гитлера, и понимали его дилетантство в военном деле, не мог восстать и потребовать от Гитлера отказаться от командования. Генералы заботились только о престиже. Им не хватало мужества откровенно высказать Гитлеру мнение о происходящем на фронте. Штауффенберг с раздражением говорил об офицерах с их привычкой повиноваться: доверься фюреру, получай жалованье, докладывай, что требует начальство, и радуйся предстоящему отпуску… На кого же надеяться отечеству?

Ханс Герхардт фон Херварт из министерства иностранных дел рассказал ему о массовых убийствах евреев. Штауффенберг ответил:

— Надо убить Гитлера.

Такие слова просто так не произносят.

В сентябре 1942 года Штауффенберг отправился на Кавказ. Во время беседы с генералом Георгом фон Зондерштерном, начальником штаба группы армий "В", он впервые попытался привлечь видного генерала к действиям против Гитлера.

Однако генерал считал бунт невозможным для солдата перед лицом врага. Если бы его перевели на родину, тогда другое дело. Но не на фронте… Критика Гкглера была широко распространена, но действовать никто не хотел.

26 сентября 1942 года на совещании Штауффенберг вскочил и громко произнес:

— Во всем виновен Гитлер! Настоящие перемены возможны, только если мы его устраним. Я готов это сделать!

26 января 1943 года он побывал в штабе генерал-фельдмаршала Манштейна, командующего группой армий "Дон". Манштейн считался одним из самых способных немецких генералов. Штауффенберг попросил командующего о личной беседе. Заговорил об ошибках, совершенных Гитлером. Штауффенберг понимал, что недостаточно отстранить Гитлера от командования. Нужен государственный переворот. Он убеждал прославленного генерал-фельдмаршала возглавить заговор, считая, что за ним пойдет армия.

Но Манштейн и слышать об этом не хотел.

— Если вы немедленно не прекратите эти разговоры, я прикажу вас арестовать! — ответил он возбужденно.

3 февраля 1943 года Штауффенберг получил уведомление о том, что откомандировывается в штаб 10-й танковой дивизии в Тунис. Штабной работник должен был расширить свой боевой опыт. Африканский корпус сражался против англо-американских войск, которые в ноябре 1942 года высадились в Алжире и Марокко. Перед отъездом он навестил друзей, провел неделю с женой и вылетел через Мюнхен и Неаполь в Тунис.

Подполковник Штауффенберг неутомимо разъезжал по фронту и быстро вжился в новые обязанности. Он расхаживал по кабинету, засунув правую руку в карман, и диктовал писарю боевые приказы. Засиживался за полночь с командиром дивизии генералом Фридрихом фон Бройхом. "Отличный парень!" — говорил генерал о своем начальнике штаба. Они пили тунисское вино и говорили о литературе, философии и политике.

Политические взгляды Штауффенберга в штабе были известны каждому, потому что он их не скрывал. Штауффенберг убеждал комдива, что только военные могут спасти Германию — устранив Гитлера. Фюрер вмешивается в самые мелкие операции. Неужели мы не в состоянии сами решить вопрос и нам надо по каждому поводу получать указание из ставки? Генерал фон Бронх хотел вернуть Штауффенберга назад, в Германию: там он нужнее, чем в Африке.

Штауффенберг видел, что Тунис удержать невозможно: два немецких наступления в феврале и марте провалились. У союзников было очевидное превосходство. 10-я танковая отступала. 7 апреля 1943 года утром командный пункт дивизии менял расположение. Самолеты союзников на бреющем полете охотились за любой целью. Во время авианалета Штауффенберг успел выпрыгнуть из машины и остался жив, но получил тяжелые ранения. Когда мимо проезжал командир дивизии, он увидел только пустой и разбитый автомобиль начштаба.

На его счастье, рядом оказался врач, который оказал Штауффенбергу первую помощь. Он был без сознания, когда ему ампутировали простреленную правую руку. Он потерял мизинец и безымянный палец на левой руке и левый глаз. Через три дня его перевели в госпиталь. Он был весь в гноящихся ранах от осколков. Он пережил адские страдания.

Семья ничего не знала. Только 12 апреля его брат Бертольд, который служил на флоте, получил известие, что Клаус тяжело ранен. Через несколько дней на одном из последних госпитальных судов, которым удалось вырваться из Северной Африки, его доставили в Италию, оттуда — в Германию. Его поместили в лазарет в Мюнхене. Ему сделали операцию на среднем ухе. Потом еще одна операция — в загноившемся коленном суставе — от этой инфекции он мог умереть.

Но он не пал духом. Напротив, друзьям казался еще более решительным. Лежа в госпитале, он решил, что обязан избавить Германию от Гитлера.

Он сказал жене Нине:

— Знаешь, у меня такое чувство, что я должен сделать что-то, чтобы спасти рейх. Мы все ответственны за происходящее.

Своему дяде он заметил:

— Генералы ничего не могут. В дело должны вступить полковники.

Поделился с приятелем:

— Люди, у которых легко гнется позвоночник, не смогут стоять прямо.

Штауффенберга часто навещали сослуживцы. В мае 1943 года новый начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Курт Цайцлер вручил ему золотой значок за ранение. Штауффенбергу трудно было смириться со своим положением, он хотел вернуться на фронт, несмотря на увечья. Цайцлер разрешил продолжить службу подававшему большие надежды офицеру.

Место нашлось. Полковник Хельмут Райнхард, который руководил штабом в управлении общих дел Генштаба, просился на фронт. Вместо себя он предложил Штауффенберга.

В начале июля 1943 года его отпустили домой, в семейное имение, где за ним ухаживала жена. Он набирался сил и учился справляться с бытовыми делами оставшимися пальцами левой руки. Штауффенберг с присущей ему железной дисциплиной заставлял себя как можно скорее быть пригодным для службы. Он научился писать тремя пальцами.

9 сентября Штауффенберг прервал лечение и прибыл в Берлин. 1 октября 1943 года, едва оправившись от ран. Штауффенберг принял должность в общем управлении Генштаба сухопутных сил — под началом генерал-лейтенанта Фридриха Ольбрихта, который ненавидел Гитлера.

В кабинете Ольбрихта он встретил генерала Хеннига фон Трескова. Тот был потрясен следами увечий у Штауффенберга, но еще больше его стремлением послужить Германии. Вот так началось их сотрудничество.

Тресков приехал с фронта в начале августа 1943 года. Ему предстояло лечение в баварском санатории — вместе с женой. Но тут произошел ужасающий налет британских бомбардировщиков на Гамбург, превращенный в море огня. Это предвестье страшного конца. Тресков отказался от поездки в санаторий и почти в одиночку боролся за разваливающийся круг заговорщиков. Но его звание и ранг не соответствовали его энергии и воле к руководству. Каждый день он ездил в Берлин, чтобы оживить старые связи и завязать новые. Тресков вновь и вновь искал пути убить Гитлера и неустанно вербовал сторонников.

Но неудачи преследовали его. Два покушения на Гитлера провалились. И важный соратник — генерал-майор Ханс Остер из абвера, столь деятельный и решительный, был арестован и вышел из игры. Трескову нужен был новый напарник.

Генерал-разведчик Ханс Остер в определенном смысле остается загадкой для историков. Известно, что вечером 7 ноября 1939 года Остер побывал в квартире полковника Гийсбертуса Саса, голландского военного атташе в Берлине.

В машине Ханса Остера ждала его подруга Мария Лидих, сотрудница абвера. Вернувшись, он сказал:

— Я перешел Рубикон. Теперь обратного пути нет.

Мария спросила, что он имеет в виду.

— Легче взять пистолет и убить кого-нибудь, — загадочно ответил Остер, — или броситься на автоматный огонь, чем сделать то, что я сейчас сделал.

Остер сообщил голландскому атташе план немецкого вторжения, намеченного тогда на 12 ноября. Потом Гитлер отложил операцию. Остер сообщил атташе новую дату. В последний раз они разговаривали 9 мая 1940 года, когда до начала войны на Западе оставалось двенадцать часов. Они ужинали, голландец назвал трапезу похоронами. Остер уверенно сказал голландцу:

— На сей раз ошибки быть не может. Эта свинья (он имел в виду фюрера) уже отбыла на Западный фронт. Увидимся после войны.

Голландский полковник передал в Гаагу предупреждение, но начальство его проигнорировало. Удар вермахта застал западные армии врасплох. Ханс Остер не сомневался, что поступил правильно:

— Кто-то назовет меня предателем. Но я не предатель. Я считал себя лучшим немцем, чем те, кто покорно следует за Гитлером. Это мой долг — освободить Германию и весь мир от этой чумы…

Работа Остера прервалась, когда офицера абвера Шмидхубера арестовали за нелегальные перевозки через границу валюты, драгоценных камней и контрабандных товаров. Он был другом Ханса фон Донаньи и по его просьбе вывозил евреев из Германии. Совмещая полезное с приятным, Шмидхубер пытался заработать и сделать свою жизнь более комфортной. Это было преимуществом тех немногих, кому разрешалось ездить за границу.

Остер вместе с Донаньи согласились спасти четырнадцать немецких евреев, которых перебросили в Швейцарию под видом агентов абвера. Все это были люди, имевшие богатых родственников за границей. В благодарность за спасение те обещали положить кругленькую сумму на личные счета абверовцев в швейцарском банке. В главном управлении имперской безопасности что-то проведали об операции. И тогда генерал Остер совершил непоправимую ошибку. Пытаясь все скрыть, он обвинил Шмидхубера в работе на англичан. Уголовное дело о незаконных операциях на черном рынке превратилось в дело об измене.

Следователь гестапо Франц Зондереггер собрал информацию о существовании подпольной антигосударственной организации — отставные генералы вокруг Людвига Бека, группа Остера — Донаньи в абвере, группа священнослужителя Дитриха Бонхёффера, контактировавшая со Стокгольмом…

В феврале 1943 года следователь представил материалы начальнику гестапо Генриху Мюллеру, предложив провести внезапный обыск в помещениях абвера. Группенфюрер СС Мюллер всегда подозревал военных разведчиков в предательстве.

Но Гиммлер распорядился передать все материалы юридической службе вермахта. Рейхсфюрер СС не хотел портить отношения с военными, обладавшими достаточно большой самостоятельностью. Утром 5 апреля 1943 года военный судья Манфред Рёдер появился в здании абвера на Тирпиц-Уфер и сказал адмиралу Вильгельму Кана-рису, что у него есть ордер на арест фон Донаньи и обыск в его кабинете. Рассказывают, что во время обыска генерал Остер весьма неловко пытался избавиться от каких-то компрометирующих документов, чем выдал себя. Ханса фон Донаньи обвинили в махинациях с валютой и отправили в концлагерь Заксенхаузен.

16 сентября 1943 года адмиралу Канарису пришлось отстранить от службы генерала Осгера и посадить его под домашний арест. Выяснилось, что Остер еще и пытался помочь родственнику Донаньи пастору Дитриху Бонхёфферу избежать армейской службы, незаконно приписав его к абверу.

Канарис пытался установить отношения с обергруппен-фюрером СС Эрнстом Кальтенбруннером, чьи щеки были в шрамах от студенческих дуэлей. Новый начальник главного управления имперской безопасности говорил медленно и с сильным австрийским акцентом. От контактов с Канарисом он уклонился. Это было дурным предзнаменованием.

Позиции главы абвера ослабли. Канарис не сумел вовремя предупредить военное командование о появлении у англичан радиолокаторов, которые снизили эффективность налетов немецкой авиации на Лондон.

Неудачи преследовали абвер и в Соединенных Штатах. Гитлер самоуверенно говорил, что две трети американских инженеров — немцы и всех эмигрантов из Германии нетрудно будет привлечь на сторону фатерланда. Но попытки вести разведывательную работу в Северной Америке провалились. Гитлер винил в этом абвер. Десять агентов отправил Канарис за океан вести подрывную работу. Один умер в пути, остальных поймали. Семерых казнили, двоих посадили.

Неспособность предугадать высадку союзников в Северной Африке и на Сицилии была сильным ударом по репутации абвера. К тому же бежал работавший в Турции сотрудник военной разведки Эрих Фармерен (его подозревали в принадлежности к оппозиционным кругам и вызвали в Берлин, а он вместе с женой перебрался к англичанам в Каир). Гиммлер преподнес это Гитлеру как свидетельство ненадежности абвера. Свой вклад внес и министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Он пожаловался Гитлеру, что диверсии абвера против британских судов в испанских портах вредят отношениям с каудильо Франко. Гитлер распорядился прекратить теракты на территории Испании. Через три дня пришло сообщение, что британское судно, груженное апельсинами, взорвалось в порту Картахена.

Представитель рейхсфюрера СС Герман Фегеляйн воспользовался вспышкой гнева фюрера и предложил просто переподчинить абвер Гиммлеру. Гитлер кивнул и поручил Гиммлеру объединить абвер и СД.

В феврале 1944 года адмирал Канарис потерял свой пост. Несколько недель шли переговоры. В них участвовали Эрнст Кальтенбруннер, начальник разведки Генрих Мюллер и руководитель политической разведки Вальтер Шелленберг. Армию представляли генерал-фельдмаршал Кейтель и руководители управлений абвера. Окончательное соглашение Гиммлер и Кейтель подписали 14 мая 1944 года.

Абвер перестал существовать как самостоятельная организация. Управление зарубежной разведки, которым руководил полковник Георг Хансен, вошло в сосгав главного управления имперской безопасности. После покушения на Гитлера самостоятельное управление расформировали, контрразведчиков включили в состав гестапо, разведчиков передали в подчинение бригадефюрера Шелленберга.

Разогнали все руководство абвера. Ханс Остер и Ханс фон Донаньи были арестованы. Полковник Ханс Пикенброк получил под командование полк. Генерал Франц Экхард фон Бентивеньи, начальник 3-го отдела (внешняя и внутренняя контрразведка), в 1944 году отправился на Восточный фронт командовать дивизией.

После арестов в абвере антигитлеровский заговор, казалось, распался.

Руководящий центр был парализован. Очевидный лидер военного сопротивления Людвиг Бек болел. Ему сделали серьезную операцию. Его болезнь могла затянуться. Эрвин Вицлебен, полный решимости действовать, тоже заболел. Его ждала отставка. Генерал Фридрих Ольбрихт не решался на самостоятельные действия.

Именно в этот момент рядом с Тресковом появился Штауффенберг. Началась слаженная совместная работа. Тресков восхищался организационным даром Штауффенберга. Тот ценил ясность ума и решимость Трескова. Они понимали: государственный переворот требовал большой концентрации сил и огромной подготовительной работы.

Тресков и Штауффенберг по-прежнему считали, что нужен генерал-фельдмаршал, который возьмет на себя руководство военным переворотом. Тресков сам говорил с Манштейном, но безуспешно. Пытались перетащить на свою сторону знаменитого танкиста Хайнца Гудериана. Но тот получил подарок от Гитлера — поместье стоимостью в миллион с лишним марок. Не получалось и увлечь генерал-фельдмаршала Понтера фон Клюге. Невероятно осторожный, он избегал определенного ответа.

Тресков и Штауффенберг сходились и в другом: недостаточно убить Гитлера, нужен механизм, который позволит взять власть. Как справиться с партийным аппаратом и частями СС?

Идеальным инструментом казалась резервная армия. По всей стране были казармы, где формировались новые части — подкрепление для фронта. Вот с их помощью и надо брать власть. Тем более что именно на армию резерва возлагалась задача подавить внутренний мятеж. Нацисты боялись иностранных рабочих и военнопленных: вдруг они поднимут восстание?

В штабе резервной армии уже существовал секретный план действий на случай чрезвычайного положения — план "Валькирия". Заговорщики поняли, что надо использовать этот план и придать подготовке к перевороту легальный характер.

Штауффенберг переработал план в соответствии с новыми задачами. План держался в полном секрете от гестапо и других ведомств. Он хранился в запечатанных конвертах в сейфах заместителей командующих военными округами и командующих оккупационными войсками.

Получив приказ, они должны были принять на себя всю полноту власти, обеспечить контроль над телефонными станциями, телеграфом, радиопередатчиками, мостами, а также арестовать гаулейтеров, министров, чинов гестапо и СС. Теперь все зависело от командующего резервной армией генерал-полковника Фридриха Фромма. Если он участвует в перевороте, тогда все в порядке: именно он имеет право отдать приказ о "Валькирии".

Заговорщики понимали безнадежность положения Германии. Остальные немцы не обязательно так думали. Пропаганда, которая использовала привитое народу доверие к Гитлеру, действовала. Да и армия встретила бы мятеж против фюрера с возмущением. Поэтому Тресков и Штауффенберг исходили из необходимости убить Гитлера: только его смерть позволит использовать лозунг мнимого путча СС и партии, против которого выступает вермахт, введя военное положение. Только смерть Гитлера заставит генерала Фромма примкнуть к заговорщикам.

Подготовленный заговорщиками первый приказ начинался так:

"Фюрер, Адольф Гитлер, мертв. Жалкая клика партийных секретарей, не нюхавших фронта, пыталась устроить государственный переворот. В стране вводится военное положение, вся власть передается главнокомандующему вермахтом и командующим военными округами".

Армейским генералам переподчинялись СС, полиция, организация Тодта и партийный аппарат. Приказ требовал порядка и дисциплины: "От энергии и мужества немецкого солдата зависит спасение Германии".

Второй приказ требовал взять под контроль все важнейшие объекты управления и связи, арестовать всех руководителей партии. При сопротивлении подразделений СС — применять силу.

Приказы перепечатывали на машинке Эрика фон Тресков и ее подруга Маргарет фон Овен, которая раньше работала в Генштабе сухопутных войск.

— Ты рискуешь не только своей жизнью, — сказал Тресков подруге жены. — Если рухнет операция, которую мы планируем, нас всех предадут позору. Но мы не можем иначе, если мы хотим уважать себя.

Обе женщины печатали в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Копии прятали, наброски сжигали. Тресков считал, что и стены имеют уши. С Штауффенбергом они встречались в Грюневальде. Каждую встречу тщательно готовили. Мешали воздушные налеты. И непредвиденные случаи, которые невозможно предсказать и предупредить. В один сентябрьский день Маргарет сопровождала обоих офицеров — и все записи несла с собой. Буквально рядом с ними резко затормозила машина. Когда из нее выпрыгнули эсэсовцы, Тресков и Штауффенберг решили, что гестапо добралось до них. Но эсэсовцы ими не интересовались и исчезли в каком-то доме.

Опасность расшатывала нервы. Нагрузка была невыносимой. Тресков временами отчаивался. Не был уверен в успехе. Маргарет фон Овен с ее оптимизмом уверяла его, что все удастся. Главное — захватить радио и арестовать партийных секретарей.

Штауффенберг сознавал, что удача зависит от поведения военных округов — подчинятся ли они "Валькирии". Он пытался в каждом округе найти офицеров, которые бы присоединились к заговору. Штауффенберг потерял глаз и руку, но вьющиеся темные волосы, мужественное лицо с правильными чертами, высокий рост, сдержанная страстность речи пленяли окружающих. Офицеры поддавались его шарму и силе аргументов.

Он говорил, что война проиграна и ракеты Фау-1 и Фау-2 ситуации на фронте не изменят. Сепаратный мир с западными державами не получится. Союзники требуют безоговорочной капитуляции. Рассорить их, оторвать друг от друга не удастся. Аполитичные генералы ослеплены успехами Гитлера. Генералы, понимающие неспособность Гитлера и грозящую Германии гибель, колеблются и ни на что не решаются. Должно действовать более молодое поколение.

Одни офицеры сочувствовали заговору, некоторые согласились помогать. Иногда обещания помочь носили очень смутный характер, но приходилось довольствоваться и этим.

Заговор твердо поддержали командующий оккупационными войсками в Бельгии и Северной Франции генерал-лейтенант Александр фон Фалькенхаузен (он много лет провел в Китае, помогая Чан Кайши создавать вооруженные силы) и генерал-лейтенант Карл Генрих фон Штюльпнагель, который в 1942 году принял командование частями вермахта на остальной территории Франции. Его помощник подполковник Цезарь фон Хофаккер был другом Штауффенберга.

В начале июня 1944 года генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель, который принял под командование группу армий "В" в Западной Европе, согласился участвовать в заговоре. 9 июля 1944 года к Роммелю пришел подполковник Цезарь фон Хофаккер и сказал, что Штауффенберг намерен убить Гитлера. Роммель ответил, что, если это получится, он готов немедленно заключить перемирие на Западе и арестовать партийных вождей и руководителей СС.

Роммеля поддержали начальник его штаба генерал-майор Ханс Шпайдель, генерал Гейр фон Швеппенбург, командующий танковой группой "Запад", генерал-майор граф Герхард Шверин и вице-адмирал Фридрих Руге, представитель военного флота при командующем группой армий "В".

Трескову пришлось покинуть Берлин. Его отправили на фронт командиром 442-го гренадерского полка. Он был доволен, что может оставить все дела Штауффенбергу. Тресков говорил: никто не способен превзойти Штауффенберга в энергии и преданности. Тресков покидал Берлин с надеждой. С фронта часто писал жене: "Мы должны пробиться".

Штауффенберг же находился в дурном расположении духа. В марте 1944 года он констатировал, что попытки приблизиться к Гитлеру не удаются. И тут все изменилось. 1 апреля Штауффенбергу присвоили звание полковника, а 20 июня назначили начальником штаба резервной армии. На эту роль полковника Штауффенберга выбрал главный военный адъютант фюрера генерал-майор Шмундт, который считал, что генерал-полковник Фридрих Фромм устал и выдохся.

Отныне Штауффенберг отвечал за все пополнение частей и соединений, понесших большие потери в личном составе, и за формирование новых дивизий. Теперь ему предстояло докладывать лично Гитлеру.

Штауффенберг говорил близким товарищам:

— Я должен исполнить свою миссию. Ничто иное не имеет значения. Ни семья, ни дети. Речь идет о судьбе Германии.

Застрелить Гитлера он не мог, поскольку у него осталась одна рука. Да и в любом случае Штауффенберг был нужен живым, чтобы после смерти фюрера продолжить переворот в Берлине. Среди заговорщиков он был самым энергичным и волевым человеком. Остальные колебались и вели бесконечные дискуссии.

7 июня 1944 года, после высадки союзников в Нормандии, Штауффенберг впервые вместе с командующим резервной армией генерал-полковником Фроммом был вызван к Гитлеру в Бергхоф. Там были Геринг, Гиммлер, Кейтель и Шпеер. Паладины фюрера — кроме Шпеера — показались ему психопатами, которые полностью подпали под влияние Гитлера.

Полковник Штауффенберг хотел проверить, не попадет ли под влияние фюрера и он. Он видел, как множество генералов в присутствии Гитлера лишались воли и вели себя по-лакейски. На Штауффенберга же фюрер не произвел никакого впечатления. Он заметил, что глаза Гитлера были покрыты мутной пленкой.

Штауффенберг пришел к выводу, что покушение возможно.

Но после высадки англо-американских войск в Нормандии у него возникли сомнения: есть ли вообще смысл в покушении? Не слишком ли поздно? Исход войны уже решен: Германия потерпела поражение, теперь ее уже ничто не спасет.

Он спросил мнение Трескова и получил ясный ответ: Гитлера надо убить любой ценой. Если покушение не удастся, все равно следует попытаться устроить государственный переворот. Речь идет не о практической цели, а о том, чтобы немецкое движение Сопротивления перед всем миром и перед лицом истории, рискуя своими жизнями, совершило этот шаг. Речь идет о спасении исторической репутации Германии и немецкого народа. Все остальное не важно…

Эти слова вошли в историю. Они не могли не возыметь действия на Штауффенберга. Он неутомимо работал над планом "Валькирия". Понимал, что надо подготовить все до мельчайших деталей, и при этом действовать с величайшей осторожностью.

Один из последних июньских дней Штауффенберг провел в доме известного хирурга Фердинанда Зауэрбруха. Штауффенберг выглядел усталым. Врач рекомендовал ему отдохнуть несколько недель: его раны слишком серьезны, его нервная система тоже пострадала, он может совершить непозволительные ошибки.

Граф Йорк познакомил Штауффенберга с Юлиусом Лебером, одним из руководителей немецких социал-демократов. Он храбро сражался в Первую мировую, в Веймарской республике был депутатом рейхстага. После прихода нацистов к власти отсидел год в тюрьме. Штауффенберг и Юлиус Лебер прониклись доверием друг к другу.

Заговорщики предполагали, что после убийства Гитлера временным главой государства станет бывший начальник Генерального штаба генерал-полковник Людвиг Бек, Верховным главнокомандующим — генерал-фельдмаршал Эр-вин фон Вицлебен, отправленный в отставку в марте 1942 года. Генерал-полковник Эрих Хёппнер, которого Гитлер выставил из армии, должен был принять на себя командование армией резерва, если Фромм все-таки не решится участвовать.

Размышляя о составе переходного правительства, Штауффенберг видел на посту канцлера кого-нибудь из социал-демократов — Юлиуса Лебера или Вильгельма Лёйшнера, человека из рабочей среды (в Веймарской республике он был министром внутренних дел земли Гессен). Но социал-демократы не хотели повторять ошибку 1918 года — левые больше не возьмут на себя ответственность за окончание проигранной войны.

В кружке графа Мольтке считали необходимым сотрудничать и с коммунистами. Штауффенбергу тоже было важно, чтобы военные действовали не одни. Он согласился на встречу социал-демократов с коммунистами, которых хотел внедрить в буржуазно-социал-демократический альянс.

Профессор-историк Адольф Райхвайн и Юлиус Лебер встретились 22 июня 1944 года с лидерами подпольной организации коммунистов Антоном Зефковом и Францем Якобом в квартире одного берлинского врача.

Зефков и Якоб не делали секрета из своих убеждений: оккупация Германии Красной армией неизбежна, как и преобразование политической жизни на социалистический манер. Но другие заговорщики не хотели менять нацистскую диктатуру на коммунистическую. Договорились 4 июля продолжить беседу. Но на встрече присутствовал и третий человек, оказавшийся информатором гестапо.

Аресты Адольфа Райхвайна, Антона Зефкова и Франца Якоба 4 июля и Юлиуса Лебера 5 июля заставили заговорщиков поторопиться. Может быть, гестапо уже идет по следу?

Кроме того, в отчаянной военной ситуации все части, которые должны были выступить по плану "Валькирия", могли быть срочно отправлены на фронт. Заговорщики и так испытывали удар за ударом: доверенные офицеры один за другим отбывали на передовую.

Расквартированные в Берлине части подчинялись заместителю командующего 3-м военным округом генерал-лейтенанту Иоахиму фон Кортцфляйшу, настроенному прогитлеровски. А вот начальник штаба округа генерал-майор Ханс Понтер фон Рост участвовал в заговоре. Комендант Берлина Пауль фон Хазе (двоюродный дядя Дитриха фон Бонхёффера) тоже был посвящен в эти планы. Нигде не удалось подготовить переворот лучше, чем в Берлине.

Но генерал Ханс Гюнтер фон Рост внезапно получил под командование 3-ю танково-гренадерскую дивизию и отбыл на фронт. Отменить назначение оказалось невозможным. Отправка Роста на фронт ставила весь заговор под угрозу.

Коменданту Берлина генералу Паулю фон Хазе подчинялся охранный батальон "Великая Германия" — единственная воинская часть, расквартированная в центре города. 1 мая командиром батальона назначили кавалера Рыцарского креста майора Отто Ремера.

Начальник берлинской полиции граф Хельдорф предупредил генерала Хазе, что майор — фанатичный нацист.

Пауль фон Хазе уверенно ответил, что майор, как и любой военный, не задумываясь, выполнит приказ вышестоящего начальства.

Заговорщики рассчитывали и на подразделения дивизии специального назначения "Бранденбург-800", сформированной 2-м отделом абвера для разведывательнодиверсионных операций. В одном из батальонов, например, говорили только по-русски. В 1943 году от отчаяния командование бросило дивизию на фронт, и она почти полностью сгорела в боях. Остатки "Бранденбурга" вывели под Берлин. Она подчинялась полковнику Эрвину фон Лахузену, начальнику 2-го отдела абвера. Лахузен отправился на фронт. 1 апреля 1943 года дивизию принял полковник барон Александр фон Пфюльштайн.

Но тут военный следователь Манфред Рёдер, который вел дела абверовцев, назвал офицеров дивизии трусами, уклоняющимися от исполнения воинского долга. 18 января 1944 года полковник нашел Рёдера и ударил его по лицу. После разбирательства следователя отстранили от работы, но и полковника сняли с командования дивизией. В результате заговорщики утратили контроль над частями, имевшими особое значение в случае захвата власти в Берлине.

Генерал Тресков, занявший пост начальника штаба 2-й армии, обещал перебросить в Берлин с фронта самолетами несколько своих подразделений, чтобы они поддержали захват власти. Майор Филипп фон Бёзелагер собрал шесть эскадронов — тысячу двести человек. 19 июля майор Бёзелагер прибыл со своими солдатами во Львов. На аэродроме они ждали приказа о вылете в Темпельхоф. Но 20 июля о них никто не вспомнил.

6 июля 1944 года Штауффенберг присутствовал на совещании в Бергхофе и доложил Гитлеру обновленный план "Валькирия". На сей раз у него была с собой взрывчатка. Он привез ее для генерала Хельмута Штифа, начальника организационного отдела Генштаба сухопутных войск.

Штиф, который воевал под Москвой, был потрясен уничтожением гражданского населения и расстрелами евреев и присоединился к фронде. Штиф сам взялся убить фюрера. Но ему не хватило хладнокровия и мужества. Когда генерал увидел взрывчатку, он зашептал Штауффенбергу:

— Будьте добры, уберите это отсюда!

Стало ясно, что Штауффенбергу придется сделать все самому.

14 июля Гитлер перебрался из Бергхофа в Восточную Пруссию, в "Волчье логово". На 15 июля в ставку вновь вызвали генерала Фромма и полковника Штауффенберга для доклада о формировании народно-гренадерских дивизий для Восточного фронта.

Переезд Гитлера в Восточную Пруссию был неожиданностью для Штауффенберга. Он был в "Волчьем логове" в последний раз осенью 1942 года и чувствовал себя там не очень уверенно. Особенно плохо он знал вновь построенный барак для совещаний. Тем не менее с взрывчаткой в портфеле он утром 15 июля вылетел в Растенбург. На сей раз он был твердо намерен убить диктатора.

Со стороны это представлялось более простым делом, чем в реальности.

Искалеченному Штауффенбергу очень трудно было привести в действие сложный взрывной механизм. Кроме бомбы, в его портфеле не было никаких бумаг — туда просто больше ничего не влезло. Важно было, чтобы его не поставили докладывать первым — ему просто нечего было достать из портфеля. Лучший вариант: выйти и взять у единомышленника уже готовую бомбу. Помочь ему мог только начальник орготдела Генштаба генерал Хельмут Штиф. Если бы он был в состоянии справиться со своими нервами…

Штауффенберг прилетел в ставку, зная, что никто ему не поможет. Он решился рискнуть всем. Полковник Альбрехт Мерц фон Квирнхайм, который сменил Штауффенберга на посту начальника штаба общего управления главкомата сухопутных войск, уже распорядился о том, чтобы приказ "Валькирия" был передан военным училищам, расположенным в районе Берлина. Первый шаг был сделан.

Штауффенберг прилетел в Растенбург в половине десятого утра и отправился в "Волчье логово". Позавтракал в офицерской столовой. В час началось совещание.

Заговорщики располагали трофейными британскими взрывателями. Но они были не очень точными. Например, взрыватель с десятиминутной задержкой мог подействовать через пять минут. Штауффенберг решил использовать взрыватель, рассчитанной на полчаса, потому что он должен был остаться живым.

Генерал Людвиг Бек внушал ему, что он обязан вернуться в Берлин, потому что все зависит от него. Другие участники заговора колебались и нервничали.

Предполагалось, что генерал Штиф приведет в действие взрыватель и передаст Штауффенбергу портфель с взрывчаткой. Тот оставит портфель в комнате для совещаний и уйдет. Если Штиф опять подведет, Штауффенберг должен сам взвести взрыватель, оставить портфель и вовремя исчезнуть.

Но в тот день все сорвалось.

Перед тем как в час дня началось первое совещание у фюрера, стало известно, что ни Гиммлер, ни Геринг присутствовать не будут. Штауффенберг позвонил другим заговорщикам. Они сообщили ему: генералы Бек, Ольбрихт, Хёпнер и Вагнер распорядились отказаться от акции, если не удастся одним взрывом убить еще и Гиммлера с Герингом. Только если они умрут вместе с Гитлером, у нацистского режима будет отрублена голова. Заговорщики боялись Гиммлера, потому что в его распоряжении была целая армия СС. Впрочем, может быть, им просто не хватало решимости.

Штауффенберг пришел в отчаяние: что же делать?

Уже было известно, что танковое училище, на которое возлагались такие надежды, через несколько дней будет отправлено на Восточный фронт. Штауффенберг еще раз позвонил на Бендлерштрассе, где находился штаб резервной армии, но генералы стояли на своем: если Гиммлер выживет — ничего не удастся.

Штауффенберг мог не прислушаться к мнению генералов, оставить портфель с взрывчаткой рядом с Гитлером, а сам под благовидным предлогом выйти. Но в состоянии ли он был пренебречь мнением соратников? Он и так находился в невероятном эмоциональном и физическом напряжении. Он не мог позволить себе остаться в одиночестве.

И все же Штауффенберг еще раз позвонил Мерцу фон Квирнхайму:

— Мы должны все решать сами. Что ты думаешь?

Мерц был самым хладнокровным на Бендлерштрассе.

В тот день он положил в кобуру оружие, чего раньше не делал.

Мерц сказал Штауффенбергу:

— Сделай это!

Но момент был упущен. Гитлер закончил обсуждение положения на фронтах и внезапно созвал другое совещание, на котором доклад Штауффенберга был главным, поэтому он не мог выйти, оставив в комнате портфель с взрывчаткой. Он вернулся в Берлин в полном отчаянии. А на Бендлерштрассе все посвященные вздохнули с облегчением. Там царила почти что эйфория.

Штауффенберг почувствовал себя невероятно усталым. Стало очевидным: из всех заговорщиков только Штауффенберг обладал характером и волей и готовностью действовать, чтобы осуществить переворот. Он должен был взять на себя двойную роль: и убить Гитлера, и возглавить переворот. Генералу Ольбрихту не хватало решительности. Полковник Мерц фон Квирнхайм занимает недостаточно высокую должность. А на Фромма вообще нельзя положиться…

Для Штауффенберга обратного пути не было. Он решил: в следующий раз он все сделает сам, не принимая в расчет мнение генералов. Надо убить Гитлера, даже если переворот потерпит крах.

16 июля, в субботу вечером, на Тристанштрассе, № 8, собрались молодые заговорщики. Присутствовали помимо братьев Штауффенберг граф Шверин фон Шваненфельд, Фриц Дитль фон дер Шуленбург, Йорк Трот цу Зольц из министерства иностранных дел, полковник Георг Хансен (правая рука Канариса в абвере, а ныне руководитель военной разведки у Шелленберга), подполковник Цезарь фон Хофаккер из оккупационного командования во Франции.

Все они были готовы действовать. Красная армия стремительно продвигалась на Запад: скоро она достанет Восточной Пруссии. Хофаккер сообщил о положении дел на Западном фронте. В Нормандии бои с превосходящими силами союзников. Еще несколько недель фронт продержится, но потом немецкие войска будут разбиты. Всем было ясно, что перед лицом катастрофического военного положения действовать надо быстро и решительно.

Оба командующих на Западе Ханс фон Клюге и Эрвин Роммель были близки к заговорщикам. Удастся ли уговорить их приказать войскам прекратить бессмысленные бои и начать отступление к границам рейха? Тогда война на Западе закончится. Но оба генерал-фельдмаршала рискнут отдать такой приказ только в случае смерти фюрера. И взгляды присутствующих обратились к человеку, в чьей квартире они собрались, — к графу Штауффенбергу.

Кроме того, надо было спешить, потому что гестапо шло по следам заговорщиков. Юлиус Лебер уже был арестован. И можно было только надеяться, что он под пытками не выдаст все, что знает, своим мучителям. Карл Фридрих Герделер, который в случае удачного переворота должен был стать канцлером Германии, мог быть арестован в любую минуту.

Достаточно много офицеров было так или иначе посвящено в заговор. Они говорили довольно откровенно, особенно офицеры в 9-м потсдамском полку. Поразительно, что никто их не выдал. Офицерская честь не позволяла доносить на товарища, даже если не согласен с его взглядами.

Шанс восстать против Гитлера был только у военных. Все остальные участники Сопротивления сразу попадали под прицел гестапо. Только служащие в армии (до 20 июля) обладали определенными привилегиями: ведомство госбезопасности не имело права ими заниматься. Системы особых отделов, которые, как в Красной армии, присматривали бы за благонадежностью солдат и офицеров, в вермахте не существовало.

Брат Штауффенберга Бертольд служил в штабе флота. Его начальник корветен-капитан Альфред Кранц-фельдер приехал в Берлин, чтобы предупредить братьев об опасной утечке информации. На вечеринке один из офицеров открыто говорил, что на фюрера будет совершено покушение с помощью бомбы.

И в тот же день во Франции британские самолеты атаковали машину генерал-фельдмаршала Роммеля. Водитель был убит, Роммель, на которого так рассчитывали заговорщики, получил тяжелые ранения. Решили, что он не выживет.

17 июля в Главном управлении имперской безопасности подписали ордер на арест Герделера.

18 июля Штауффенберга предупредили, что через день ему предстоит доклад в ставке. Ходили слухи, что из-за наступления Красной армии Гитлер вскоре покинет "Волчье логово". Штауффенберг произнес:

— Выбора не остается. Рубикон перейден.

19 июля вызов в ставку был подтвержден. Штауффенберг не сомневался, что на сей раз доведет дело до конца. Полковник Мерц фон Квирнхайм позвонил в штаб генерал-инспектора бронетанковых войск Хайнца Гудериана и попросил отложить отправку на фронт танкового училища: оно необходимо для учений в рамках "Валькирии". Гудериан дал согласие.

Днем Штауффенберг собрал три десятка офицеров, участвовавших в заговоре. Он информировал генерал-фельдмаршала фон Вицлебена, генерал-полковника Хёп-нера, генерал-майора Хазе, доверенных офицеров резервного батальона в Потсдаме и танковой школы в Крамнице, что следующий день будет решающим в их жизни.

Водитель Штауффенберга Карл Швайцер съездил к подполковнику Фрицу фон дер Данкену в Потсдам и привез портфель с взрывчаткой. По дороге домой Штауффенберг попросил водителя остановиться у церкви в Штеглице.

Его жена и дети отправились в родительский дом. Клаус просил Нину остаться, но она уже взяла билеты, а он не решился объяснить, почему просит задержаться. 19 июля он пытался дозвониться до жены, но связь была нарушена из-за бомбардировок. Дома его ждал брат Бертольд. Они провели вдвоем эти последние вечер и ночь. Утром Бертольд проводил Клауса на аэродром.

— Самое ужасное состоит в том, — говорил Бертольд Шенк фон Штауффенберг, — что мы не в состоянии добиться успеха, и все-таки мы должны это сделать ради нашей страны и наших детей.

Клаус Шенк фон Штауффенберг не верил ни в успех задуманного, ни в то, что останется в живых. Но он считал, что обязан попытаться: Германия должна сама освободиться от власти преступников, которые ею управляли.

Утром 20 июля Адольф Гитлер распорядился включить в свое расписание встречу с вождем итальянского фашизма Бенито Муссолини. Это распоряжение спасло ему жизнь и погубило множество других жизней…

Гитлер хотел продемонстрировать немцам живого Муссолини. К тому времени дуче потерял власть над Италией, и это произвело гнетущее впечатление на немцев. В Германии возникла паника. СД сообщало, что члены партии перестали носить партийные значки и приветствовать друг друга партийным приветствием. Министр Шпеер обнаружил, что даже партийный актив вяло отзывается на его обещания совершить чудо в производстве вооружений. СД докладывало, что промышленники не верили больше в победу.

Руководство ответило на кризис морального состояния общества эскалацией насилия. 24 августа 1943 года Генрих Гиммлер стал министром внутренних дел. К концу года гаулейтеры уже и формально стали руководить местной администрацией. В сорок третьем суды сотнями выносили смертные приговоры за пораженческие настроения. Лишились иммунитета даже видные люди из делового мира. Осенью 1943 года двое руководителей "Дойче банка" были казнены за пораженческие разговоры.

18 августа 1943 года генерал-полковник авиации Ханс Ешоннек, начальник штаба военно-воздушных сил, отвечавший за ведение воздушной войны, пустил себе пулю в голову. Его коллега по министерству генерал Эрхард Мильх потерял над собой контроль, на совещании с участием гаулейтеров и министров у него вырвалось:

— Мы проиграли войну! Определенно проиграли!

Взрыв в "Волчьем логове"

20 июля 1944 года к семи утра водитель привез братьев Штауффенберг на аэродром Рангсдорф. Офицер для поручений полковника — лейтенант Вернер фон Хефтен, брат дипломата Ханса Берндта фон Хефтена, входившего в кружок Мольтке, и родственник генерал-фельдмаршала фон Браухича, уже был на аэродроме. После тяжелого ранения врачи признали лейтенанта Хефтена непригодным для фронта и перевели на штабную работу. Его взяли в главное командование сухопутных войск и назначили офицером для поручений к Штауффенбергу.

Приехал и генерал-майор Штиф. Отлет курьерского самолета был отложен из-за тумана. Взлетели в восемь. Через два часа пятнадцать минут сели в Растенбурге.

Штауффенберга ждала машина. Он поехал завтракать в зону номер два вместе со знакомыми офицерами, среди них был адъютант коменданта ставки капитан Леонхард фон Мёллендорф.

В одиннадцать часов он доложил ситуацию с подготовкой резервов генерал-лейтенанту Вальтеру Буле, который по поручению фюрера контролировал действия командования сухопутных войск. Доклад проходил в доме генерал-полковника Альфреда Йодля.

В половине двенадцатого все перешли в бункер генерал-фельдмаршала Кейтеля, где совещались, пока не настало время идти к фюреру. Шгауффенбергу предстояло отчитываться о формировании новых танковых и пехотных частей; это было поручение Гитлера.

Слуга фюрера Хайнц Линге позвонил Кейтелю и напомнил, что совещание перенесено на половину первого.

В начале первого адъютант доложил Кейтелю, что прибыл начальник оперативного отдела Генштаба сухопутных войск генерал-лейтенант Адольф Хойзингер, которому предстояло докладывать о ситуации на Восточном фронте. После войны Хойзингер будет командовать бундесвером…

И тут выяснилось, что после обеда Гитлер ждет Муссолини, поэтому ежедневное обсуждение обстановки на фронтах начнется на полчаса раньше запланированного. Кейтель озабоченно посмотрел на часы и сказал, что пора к фюреру. Все как-то сразу заспешили. Штауффенберг должен был идти вместе со всеми, но ему требовалось на несколько минут уединиться, чтобы привести в действие взрыватель. Полковник пробормотал, что ему нужно умыться и сменить рубашку, — было жарко и влажно.

Адъютант Кейтеля майор Эрнст Йон фон Фрейенд проводил его в туалетную комнату. Но Штауффенберг быстро оттуда вышел и стал искать собственного адъютанта. У того с собой были две упаковки британской взрывчатки, которые следовало переложить в кожаный портфель Штауффенберга. Лейтенант фон Хефтен дожидался его в другой комнате.

Взрывчатка, завернутая в промасленную бумагу и вложенная в пакет, лежала рядом с ним на полу. Один из ординарцев поинтересовался у лейтенанта, что это такое. Тот спокойно объяснил: это материалы, которые понадобятся Штауффенбергу для доклада фюреру. Когда ординарец вновь прошел по коридору, пакет уже исчез.

Участники совещания вышли на улицу. Штауффенберг заглянул в комнату, где его ожидал фон Хефтен. У Штауффенберга были с собой две упаковки немецкой взрывчатки по девятьсот семьдесят пять граммов с британскими взрывателями. Этого количества было достаточно для того, чтобы убить всех участников совещания. Но Штауффенберг взял только одну упаковку, потому что спешил.

Он сам привел в действие взрыватель, что было крайне трудно для однорукого человека. Левой рукой, на которой осталось всего три пальца, Штауффенберг пинцетом раздавил капсулу химического взрывателя. Он должен был сделать это крайне аккуратно, чтобы кислота начала медленно разъедать оболочку проволоки. Нажать слишком сильно — и можно перекусить провод.

В этот момент его стали искать. Дверь распахнулась, и ординарец сказал, что господина полковника просят поторопиться. Штауффенберг рявкнул на него.

Адъютант Кейтеля крикнул с улицы:

— Штауффенберг, уже пора идти!

Ординарец стоял в коридоре, дверь оставалась открытой. Штауффенберг нервничал, боясь, что его поймают, и пошел только с одной упаковкой взрывчатки в портфеле. Если бы ему не изменило хладнокровие и он взял оба пакета, мощности взрывчатки, как потом установили эксперты, определенно хватило бы на то, чтобы покончить с Гитлером.

Адъютант Кейтеля предложил полковнику-инвалиду донести портфель. Штауффенберг отказался. Но когда они подошли к входу в барак, где проходили совещания, передумал и передал майору портфель с просьбой поставить его поближе к фюреру, чтобы он был под рукой, когда Штауффенберг начнет докладывать.

У входа стоял охранник, внутри — возле телефонного пульта — дежурил обер-ефрейтор из батальона связи. Присутствовали еще двое эсэсовцев — один из адъютантов фюрера штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше и представитель Гиммлера группенфюрер СС Герман Фегеляйн, бойкий и компанейский офицер, только что женившийся на младшей сестре Евы Браун, любовницы фюрера.

Полковник Штауффенберг дважды приходил к фюреру с взрывчаткой, но охрана даже не сделала попытки проверить содержимое его портфеля. Служба безопасности оправдывалась потом, что такая возможность, как участие в покушении офицера Генерального штаба, героя войны, просто не рассматривалась. Барак для совещаний был длинным и узким. Все стояли вокруг тяжелого стола для карт, который покоился на мощных дубовых тумбах. Совещание уже началось. Докладывал генерал Хойзингер. Гитлер стоял у стола напротив открытых окон. Кейтель представил фюреру Штауффенберга. Фюрер кивнул, и Хойзингер продолжил. Кейтель занял обычное место слева от фюрера.

Адъютант Кейтеля попросил офицеров расступиться и позволить Штауффенбергу занять место у стола с картами. Портфель адъютант поставил ему в ноги. Только генерал Хойзингер отделял Штауффенберга от фюрера. Через пару минут полковник, извинившись, попросил разрешения срочно позвонить. Он не взял ни фуражки, ни ремня, оставленных у входа, что удивило телефониста вахмайстера Адама.

Он подошел к бункеру начальника связи "Волчьего логова" полковника Зандера, где его ожидали начальник службы связи вермахта генерал-полковник Эрих Фельгибель и лейтенант фон Хефтен. Ждать им пришлось минут десять. Около часа дня раздался сильный взрыв. Они не сомневались, что с Гитлером покончено. Штауффенберг и его адъютант сели в ожидавшую их машину. На первом контрольно-пропускном пункте Штауффенберг высокомерно сказал:

— Приказ фюрера!

Охранник, зная, что произошел взрыв, позволил им проехать. На втором КПП их отказались выпускать, потому что прозвучал сигнал тревоги. Штауффенберг связался с капитаном кавалерии Леонхардом фон Мёллендорфом, адъютантом коменданта ставки, с которым утром вместе завтракал, и сказал ему, что должен немедленно лететь в Берлин. Адъютант не знал, что произошло, не видел странно выглядевшего Штауффенберга — без фуражки и портупеи — и приказал караулу не мешать полковнику выполнять задание фюрера.

На узкой дороге, ведущей к аэродрому, Хефтен выбросил оставшуюся взрывчатку. На летном поле их уже ждал "Хейнкель-111" с запущенными двигателями, выделенный еще одним заговорщиком — первым генерал-квартирмейстером Генштаба сухопутных войск генералом Эдуардом Вагнером.

Самолет сел на берлинском аэродроме Рангсдорф без пятнадцати четыре. Штауффенберга никто не ждал. Он попросил местного авиационного начальника одолжить ему машину. Тот согласился, потому что знал знаменитую Мелитту фон Штауффенберг. В половине пятого Клаус фон Штауффенберг прибыл на Бендлерштрассе.

Он был уверен, что Гитлер мертв.

Но последствия взрыва не были столь сильными, как им показалось. Большинство участников совещания у фюрера были оглушены, получили ожоги и порезы. Погибли четверо — стенограф Бергер, которому оторвало ноги, скончался почти сразу, еще два офицера — начальник оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск полковник Брандт и начальник штаба люфтваффе генерал-лейтенант Кортен — через день, а старший адъютант фюрера и одновременно начальник управления кадров сухопутных войск генерал Рудольф Шмундт промучился до 1 октября.

Первым пришел в себя адъютант фюрера от авиации Николаус фон Белов. Он приказал соединить его с полковником Зандером, чтобы тот связал его с Генрихом Гиммлером, которому сказал:

— На фюрера совершено покушение. Он жив!

Генерал Фельгибель обещал блокировать ставку фюрера. Но полностью отключить ставку от страны даже он не мог — существовали независимые линии связи.

"Стоял очень жаркий день, — вспоминала секретарь фюрера Криста Шрёдер. — вокруг болота, было полно комаров и мошек. Караульные стояли на посту в москитных сетках. Приблизительно в полдень раздался взрыв. На обочине дороги были установлены мины. На них часто подрывались дикие животные, к этому мы привыкли. На сей раз все было по-иному. Кто-то предположил: "Вероятно, в гостевом бараке взорвалась бомба!" Внезапно все было блокировано. Я подумала, что сегодня мне определенно не надо спешить на обед к шефу".

Кристе Шрёдер сказали:

— С шефом ничего не случилось, но барак взлетел на воздух.

Фюрер остался жив.

"Гитлера вывел генерал-фельдмаршал Кейтель, — рассказывал адъютант фюрера от военно-воздушных сил Николаус фон Белов. — Его мундир и брюки висели клочьями, но, как показалось мне, серьезных телесных повреждений он не получил. У него было возбужденное, почти радостное лицо человека, ожидавшего чего-то тяжкого, но счастливо избежавшего этого".

Адольф Гитлер даже не был ранен. Он рассказывал, что во время взрыва "отчетливо видел дьявольски яркое пламя и подумал, что это может быть только британская взрывчатка, потому что немецкие взрывчатые вещества не дают такого интенсивного и яркого пламени".

Он был контужен, оглох на правое ухо, поранил руку и ударился головой о стол. Прибежавшему доктору Теодору Моррелю фюрер гордо сказал:

— Я неуязвим! Я бессмертен!

Начальнику оперативного штаба военно-воздушных сил генералу Карлу Коллеру он повторил:

— Я вернулся с Первой мировой невредимым. Я попадал в трудные ситуации во время авиаперелетов и поездок на машине, и ничего со мной не произошло. Но то, что сейчас случилось, — это величайшее чудо.

Врачи вытащили у Гитлера из кожи больше ста деревянных заноз. Взрывная волна повредила ему барабанные перепонки, из ушей шла кровь, он плохо слышал и на время лишился сна.

Вид фюрера вызвал у его секретарши Траудль Юнге смех:

"Он никогда не отличался хорошей прической, а сейчас вообще напоминал ежа, так топорщились у него волосы. Черные брюки свисали с ремня узкими полосками".

Его слуга Хайнц Линге напомнил:

— Мой фюрер, я думаю, вы должны надеть другие брюки, через час прибудет дуче.

Около трех часов дня Кристу Шрёдер позвали к Гитлеру. Когда она зашла, фюрер не без труда поднялся и подал ей руку.

— У сидевшего рядом со мной стенографиста оторвало обе ноги, — рассказывал Гитлер. — Мне чрезвычайно повезло! Если бы взрыв произошел в бункере, а не в деревянном бараке, никто бы не уцелел.

Он приказал слуге показать брюки, которые превратились в лохмотья. В определенной степени Гитлер гордился этими брюками и попросил отправить их Еве Браун в Бергхоф.

У него были все основания отменить визит вождя фашистской Италии Бенито Муссолини. Но Гитлер захотел увидеть дуче:

— Я должен это сделать, в противном случае представляете, какие выдумки обо мне распространились бы в мире!

Охрана ограничилась тем, что проверила его бункер — нет ли там еще взрывчатки. После неудачного покушения Гитлер удивительным образом избавился от нервной дрожи и почувствовал себя прекрасно. Переводчик, сопровождавший Муссолини, слышал, как фюрер сказал, что ему жаль только новых брюк. Но через несколько дней дрожь вернулась. Теперь у него дрожала уже вся левая половина тела.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер тотчас же выехал в "Волчье логово", в ставку фюрера был отдан приказ вылететь Кальтенбруннеру с криминалистами.

Гиммлеру показали взорванный барак. После чего они с фюрером устроились в так называемом чайном павильоне, где Гитлер назначил Гиммлера начальником резервной армии вместо Фромма, приказав навести в Берлине порядок:

— У вас есть все необходимые полномочия.

— Мой фюрер, — ответил гордый доверием Гиммлер, — вы можете на меня положиться.

Генерал Фельгибель поспешил к месту взрыва, чтобы посмотреть на тело фюрера. Увидев Гитлера, он поздравил его со счастливым избавлением. Когда появился генерал-полковник Альфред Йодль, Фельгибель сказал:

— Вот что значит быть рядом с линией фронта.

Йодль раздраженно ответил:

— Нет, это из-за того, что ставка превратилась в строительную площадку.

Он предполагал, что взрыв — дело рук каких-то коммунистов из числа строителей. Это представлялось наиболее вероятным объяснением. Впоследствии Йодль удивлялся, почему Фельгибель, раз он участвовал в заговоре, не застрелил Гитлера и не закончил дело, начатое Штауффенбергом. Нерешительность Фельгибеля дорого ему обошлась — его повесили.

Полковника Штауффенберга быстро хватились. Бдительный телефонист заметил, что полковник вышел позвонить, а звонить не стал, и лицо у него было странное.

Тем временем Фельгибель позвонил заговорщикам в Берлин и предупредил, что Гитлер жив. Генерал Фридрих Ольбрихт решил, что план провалился и в таком случае не надо ничего предпринимать. Полковник Мерц фон Квирнхайм, человек куда более решительный и волевой, рассудил иначе. Он все равно считал необходимым действовать и стал отдавать приказы о приведении плана "Валькирия" в действие.

Генерал Фромм, который бесконечно колебался, в конце концов отказался участвовать. Он уже говорил с Кейтелем и знал, что фюрер жив. Тем не менее сообщения о смерти фюрера и введении военного положения начали поступать в войска. Телеграммы были длинными, они расшифровывались с помощью машины "Энигма". Передача приказа в войска затянулась.

Когда Штауффенберг и его адъютант приехали в штаб, они обнаружили там Бертольда Штауффенберга в морской форме, графа Фрица Дитлофа Шуленбурга, полковника Фрица Ягера, лейтенанта Эвальда Генриха фон Кляйста, капитана Ханса Карла Фритцше. Штауффенберг твердо сказал:

— Гитлер мертв. Я видел, как выносили его труп.

Он приказал арестовать Фромма. Как начальник штаба резервной армии, он отдал приказ о приведении в действие "Валькирии".

На Бендлерштрассе прибыли генерал-полковник Людвиг Бек и еще несколько офицеров, намеренных идти до конца: Ульрих Вильгельм граф Шверин фон Шванефельд, Георг Сигизмунд фон Оппен, Людвиг фон Хаммерштайн. Появились начальник полиции граф Хельдорф и граф Готфрид фон Бисмарк, но вскоре ушли.

Генерал-фельдмаршал фон Вицлебен принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего и отправил в войска шифртелеграмму № 1 под грифом "Совершенно секретно" под названием "Внутренние беспорядки". Он передавал всю исполнительную власть командующим группами армий на Западе и Востоке. Такой же приказ был отправлен командующим военными округами.

Вицлебен отправился в Генштаб сухопутных войск в Цоссене, чтобы принять командование. Но генерал Вагнер сказал ему, что Гитлер жив. Вицлебен вернулся на Бендлерштрассе ни с чем.

Тем временем появился оберфюрер СС Ахамер-Пифрадер со своим помощником и двумя детективами в штатском. Он хотел забрать Штауффенберга в гестапо, где с ним желал побеседовать группенфюрер СС Генрих Мюллер. Штауффенберг арестовал самих гестаповцев. Он засел за телефон. Обзванивал округа и требовал исполнения плана "Валькирия". Он уверял всех, что Гитлер мертв.

В Праге генерал-лейтенант Фердинанд фон Шааль, командовавший танковыми частями, позвонил генералу Фромму, чтобы тот подтвердил приказ о введении в действие "Валькирии". Трубку взял Штауффенберг и говорил очень убедительно.

Генерал фон Шааль приказал войскам изолировать руководство партии и СС в протекторате Богемия и Моравия. В Вене еще один танкист — заместитель командующего округом генерал-лейтенант Ханс Карл фон Эзебек тоже приказал арестовать руководителей партии СС и гестапо, но велел обращаться с ними вежливо. Активнее всех действовали заговорщики в Париже. Генерал Карл фон Штюльпнагель отправил в тюрьму весь аппарат гестапо и службы безопасности — тысячу двести человек. Но командующий войсками на Западе генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге не поверил в смерть Гитлера. Он приказал все отменить, а генералу Штюлышагелю посоветовал исчезнуть.

20 июля 1944 года генералы, пытавшиеся убить Гитлера, имели шанс взять верх в стране. Тогда война закончилась бы на год раньше. Но участники заговора действовали неуверенно и медленно, поэтому погубили себя и своих близких.

Приказы в войска поступали слишком медленно. Потом стало ясно: что-то не так. Желающих рискнуть оказалось немного. Узнав, что Гитлер жив, участники заговора спешили предать товарищей и перебежать на другую сторону.

Секретарь столичного горкома партии и министр пропаганды Йозеф Геббельс сумел связаться с Гитлером и, убедившись, что фюрер жив, взял инициативу в Берлине в свои руки. Министерство пропаганды превратилось в центр борьбы против заговорщиков. Оттуда Геббельс и уполномоченный Гиммлером обергруппенфюрер СС Ханс Юттнер руководили подавлением мятежа. По их приказу командир охранного батальона майор Ремер отправил роту своих солдат, чтобы арестовать заговорщиков.

Заговор распался. Офицеры в штабе резервной армии не хотели подчиняться заговорщикам. Завязалась настоящая перестрелка. Штауффенберг получил пулю в плечо.

Он обреченно сказал секретарше Фромма:

— Я все проиграл.

Генерал-полковник Фромм приказал арестовать заговорщиков за предательство. Ему нужно было во что бы то ни стало откреститься от своих подчиненных, восставших против фюрера.

Генерал Людвиг Бек, которого когда-то побаивался сам Гитлер и который шесть лет назад покорно ушел в отставку, попросил пистолет — он хотел застрелиться. Со второй попытки он тяжело ранил себя, но еще был жив. Фромм приказал одному из офицеров застрелить Бека. Спросил у остальных, есть ли у кого последнее желание. Эрих Хёпнер сказал, что он ни в чем не виноват и желает оправдаться. Фромм разрешил ему написать объяснение. Фридрих Ольбрихт тоже пожелал оправдаться. Это заняло примерно полчаса.

Штауффенберг ждал в гневном молчании.

Фромм поспешно объявил, что назначает себя председателем военного трибунала и от имени фюрера приговаривает заговорщиков к расстрелу. Штауффенберг сказал, что он один должен за все ответить, остальные лишь исполняли его приказы. Фромм не обратил внимания на его слова и приказал немедленно казнить полковника Мерца фон Квирнхайма, генерала Ольбрихта, полковника Штауффенберга и лейтенанта фон Хефтена. Был уже двенадцатый час, когда их вывели во двор и расстреляли по одному в свете фар у стены, заложенной мешками с песком. Расстрельную команду составили десять солдат охранного батальона под командованием лейтенанта Вернера Шади.

Когда расстреливали Штауффенберга, он успел воскликнуть:

— Да здравствует священная Германия!

Выстрелы расстрельной команды означали не только провал заговора, но и начало мести нацистского режима, который к концу войны становился все более чудовищным и жестоким.

Фромм позвонил в ставку и доложил, что главные заговорщики расстреляны. Пять трупов отвезли на грузовике на кладбище в Шёнеберг. 21 июля Гиммлер приказал раскопать могилу. Трупы были сожжены, прах развеяли по ветру.

"Когда мы собрались у Гитлера на послеобеденный чай, — вспоминала секретарь фюрера Криста Шрёдер, — уже пришло сообщение об аресте Штауффенберга. Узнав, что удалось арестовать всех заговорщиков, Гитлер удовлетворенно воскликнул:

— Теперь я спокоен. Германия от них избавлена. Наконец эти сволочи, столько лет саботировавшие мою работу, у меня в руках. Я всегда говорил об этом Шмундту, но ему не хотелось этого замечать. Теперь у меня есть доказательства: весь Генштаб заражен.

Из Кёнигсберга была вызвана в ставку передвижная радиостанция, а в чайном павильоне развернули передающее устройство. Незадолго до полуночи мы вошли вместе с Гитлером в павильон, куда пришли раненые офицеры, пережившие покушение: Йодль с повязкой на голове, Кейтель с перевязанными руками".

Вечером диктор немецкого радио зачитал информационную сводку:

"Сегодня на фюрера было совершено покушение. От бомбы, взорвавшейся в его кабинете, пострадали следующие лица: генерал-лейтенант Шмундт… Легко ранены: генерал-полковник Йодль, генералы: Кортен, Боденшац, Хойзингер, Шерфф… Фюрер нисколько не пострадал, если не считать незначительных ушибов и ожогов. Он тут же возобновил свои занятия и не отменил приема, назначенного дуче, с которым беседовал продолжительное время…" Из радиоприемников лились бравурные марши.

После полуночи Гитлер сам выступил по радио с краткой речью. Она транслировалась всеми радиостанциями великогерманского вещания:

"Дорогие немецкие соплеменники и соплеменницы, я уж и не припомню, сколько раз на меня готовились и совершались покушения… Я говорю с вами сегодня по двум причинам: во-первых, чтобы вы услышали мой голос и убедились, что я жив и невредим, во-вторых, чтобы полнее раскрыть перед вами это невиданное в германской истории преступление. Ничтожная кучка тщеславных, бессовестных и преступно недальновидных офицеров вступила в заговор с целью устранить меня. Бомба, подложенная полковником графом фон Штауффенбергом, взорвалась всего в двух метрах от меня. Она тяжело ранила нескольких моих сотрудников. Сам же я совершенно не пострадал, не считая нескольких пустячных царапин и ожогов. В этом видно предопределение судьбы, подтверждение той миссии, которую она на меня возложила… Они готовились нанести нам удар в спину, как в 1918 году… Круг тех лиц, которые представляют этих узурпаторов, невероятно мал. Ничтожная, жалкая клика преступных элементов, которую мы истребим с корнем… А потому приказываю, чтобы ни один чиновник на государственной службе не выполнял распоряжений, исходящих из инстанций, подвластных узурпаторам, чтобы ни одно военное учреждение, ни один командир, ни один солдат не выполняли приказов, отданных узурпаторами… Либо арестовать, либо убить на месте!.. Мне дано было избежать гибели, которая ни капли меня не страшит, но которая привела бы к гибели весь немецкий народ. Я узреваю здесь волю Провидения, которое велит мне завершить дело всей моей жизни, и я его завершу!"

На Гитлера сильное впечатление произвела смерть его главного военного адъютанта Рудольфа Шмундта.

— Мы ликвидировали классовую борьбу слева, — говорил фюрер, — но забыли покончить с ней справа. Невозможно вести войну, имея неспособных генералов. Надо брать пример со Сталина, который беспощадно провел чистку в армии.

Гитлер страдал сильными болями в желудке и кишечнике. Доктор Моррель поставил диагноз — застойные явления в желчевыводящих протоках, обусловленные его нервным состоянием. Несколько дней фюрер безучастно пролежал в постели.

Поскольку у Гитлера после покушения шла кровь из ушей, из Берлина вызвали члена партии оториноларинголога Эрвина Гизинга. Доктора тщательно обыскали, осмотрели все его инструменты и забрали бутылочки с физиологическим раствором и раствор обезболивающего препарата. Врач объяснил, что препараты могут понадобиться, если у фюрера сильные боли. Охранник мрачно ответил, что в таком случае он сам принесет пузырьки.

В ночь на 21 июля прибыли подразделения "Лейб-штандарта Адольфа Гитлера", которые разместились в "Волчьем логове". Появление эсэсовцев вызвало напряженность в отношениях с военными.

Теперь, после покушения, всем пришлось показывать содержимое портфелей. Некоторые генералы приходили на доклад без портфелей, держа документы в руках. Они не хотели, чтобы их обыскивали. Офицерам приказали являться без оружия. Планировали поставить рентгеновскую установку, чтобы просвечивать посетителей фюрера, но так и не сделали этого.

Жертвой новых правил стал адъютант министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа капитан Ёттинг. По правилам особо секретные документы следовало в случае опасности немедленно уничтожить, поэтому адъютант носил в портфеле ручную гранату и бутылку с бензином. Увидев это, охранник поднял тревогу. Портфель у капитана отобрали. А впредь решили, что уничтожение секретных документов не так важно, как безопасность фюрера.

На следующий день в главном управлении имперской безопасности образовали особую комиссию. Четыреста следователей гестапо и уголовной полиции вели расследование по всей стране. Вооруженные силы утратили свои привилегии. Гестапо и служба безопасности (СД) получили почти неограниченную власть над Германией.

Арестовали более шестисот человек. Большинство доставили в Берлин и держали во внутренней тюрьме гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Других поместили в специальном крыле тюрьмы на Лертерштрассе, в специальных отсеках концлагеря Равенсбрюк и в здании школы полиции безопасности под Фюрстенбергом.

Генерал-майор Хенниг фон Тресков, узнав о провале заговора, сказал своему брату:

— Мы действовали правильно. Господь обещал Аврааму, что не погубит Содом, если в городе найдутся хотя бы десять праведников. Надеюсь, что Господь ради нас не уничтожит Германию…

Тресков твердо решил, что не попадет в руки следователей гестапо. Под предлогом рекогносцировки генерал Тресков выехал на передовую, в 28-ю дивизию, начальником штаба которой был его единомышленник майор Иоахим Кун. Офицеры заехали достаточно далеко, когда Кун предостерегающе заметил, что они находятся уже на ничейной полосе, может быть, даже подъехали к линии расположения советской армии. Генерал приказал развернуться и свернуть вправо. В густом лесу они остановились. Тресков и Кун вылезли и отошли. Водители остались у машин. Через несколько минут появился один Кун.

— Карту! — приказал он водителю Трескова.

Водитель нырнул в машину и вытащил карту. Он испуганно смотрел на смертельно бледное лицо майора Куна. В этот момент раздались выстрелы, взорвалась граната. Все бросились на землю.

Шофер Трескова заподозрил неладное. Он решил, что на его шефа напали партизаны, и требовал идти на его поиски. Кун явно не знал, что делать. Водитель пополз первым. Возле откоса они нашли мертвого Трескова. Половина лица у него была снесена. Он лежал на спине, раскинув руки, рядом на земле валялся его пистолет. Похоже, он отстреливался, но его убили гранатой.

Смятение майора Куна и странное отсутствие противника вызвало у водителей недоумение. Они начали о чем-то догадываться. Но пока что отнесли тело генерала в машину. В 15.45 доложили начальству: "Генерал-майор фон Тресков погиб во время разведывательной поездки в лес".

Телефонное сообщение ошеломило его начальников. Командующий 2-й армией генерал-полковник Вальтер Вайс подписал приказ, отдающий должное погибшему как офицеру подлинно рыцарских качеств и блестящей одаренности. Начальник штаба группы армий "Центр" генерал-полковник Ханс Кребс (бывший помощник военного атташе в Москве), как и генерал Вайс, не подозревавший о реальных обстоятельствах смерти Трескова, распорядился об оказании ему воинских почестей. 24 июля в ежедневной сводке вермахта говорилось о геройской смерти на передовой генерала Трескова.

Торжественное прощание устроили в штабе армии, собрали всех свободных от несения службы офицеров, унтер-офицеров и солдат. В почетном карауле стояли начальники отделов Штаба армии. Руководство похоронами принял на себя порученец и родственник Трескова Фабиан фон Шлабрендорф, который должен был доставить тело на родину. Машину Трескова вел его шофер, за ним следовал грузовик с гробом и сопровождающими его солдатами.

Ночью на дороге колонну остановили единомышленники Трескова полковник Берндт фон Кляйст, капитан Альбрехт Эггерт и лейтенант Ханс Альбрехт фон Бодциен. Это были те самые офицеры, которые готовы были застрелить Адольфа Гитлера в марте 1943 года, когда он должен был приехать в штаб группы армий "Центр" в Смоленске.

Шлабрендорф рассказал им все. Тресков умер так, как он решил. Он выдернул чеку из гранаты и приложил ее к виску… Офицеры уговаривали Шла бренд орфа не ехать дальше на верную погибель, а спастись — перебежать линию фронта. Но Шлабрендорф отказался. Сказал, что не бросит тело своего кузена.

25 июля он приехал в Вартенберг. Эрика фон Тресков, как обычно, проводила лето в поместье в Ноймарке с младшими дочерьми. Сыновья несли вспомогательную службу в зенитных войсках и на флоте. Несмотря на многочисленные предостережения, она решилась спрятаться. Узнав о неудачном покушении на фюрера, она решила, что ее муж уже наверняка мертв. Вместе с шурином они поехали на велосипедах в соседнее имение Хоэн-Вартенберг, чтобы послушать по радио вечерние новости. Среди заговорщиков упоминались имена Штауффенберга и других, но не Трескова.

Только во второй половине 22 июля появилась Маргарет фон Овен и сообщила:

— Он погиб, но на фронте!

Эрика фон Тресков поехала в Потсдам, чтобы известить мать и старшего сына. Когда она вернулась в Вартенберг, гроб уже поставили в садовом павильоне. Похороны состоялись 27 июля. Она еще верила в версию геройской смерти на фронте. Но Шлабрендорф ей все рассказал. Теперь она ждала ареста.

Из Берлина пришел приказ арестовать майора Иоахима Куна. Командир дивизии генерал-лейтенант Густав фон Цильберг по-дружески предупредил его об аресте. Он рассчитывал, что начштаба пустит себе пулю в лоб. Иоахим Кун предпочел сдаться в плен. За это командира дивизии расстреляли.

Пленного майора Куна переправили в Москву в распоряжение главного управления военной контрразведки СМЕРШ[5]. Он рассказал все, что знал об антигитлеровской оппозиции и попытках убить фюрера. Его спрашивали и о Штауффенберге. Майор рассказал, как в ставке в Виннице в августе 1942 года Штауффенберг говорил ему о преступлениях нацистского режима против народов Советского Союза, о том, что Гитлер врал, убеждая немцев в необходимости этой войны, и что от фюрера надо избавиться.

Но участие в борьбе против Гитлера отнюдь не стало смягчающим обстоятельством. Через шесть лет после войны, осенью 1951 года, Иоахима Куна, приговоренного в нацистской Германии к смерти "за измену родине и переход на сторону врага", судили в Москве по обвинению в "подготовке и ведении агрессивной войны против Советского Союза".

Участие в антигитлеровском заговоре особое совещание при Министерстве госбезопасности сочло свидетельством вины бывшего майора вермахта — "участники заговора намеревались заключить сепаратный мир с Англией, Францией и США и продолжить войну против Советского Союза совместно с этими государствами".

Бывшего майора выпустили только в январе 1956 года, после визита в Москву канцлера ФРГ Конрада Аденауэра, и позволили ему уехать в Западную Германию. Кун вернулся на родину душевнобольным человеком, жил один в полном забвении…

Правнук Бисмарка граф Генрих фон Айзиндель вспоминал:

"В ФРГ нужно было стыдиться того, что ты перешел к русским… Человека, который был так сломлен жизнью, как он, не хотели считать "борцом Сопротивления". Словом, его похоронили при жизни. Он пал жертвой не только Гитлера и Сталина, но и лживой исторической легенды"[6].

Бывший майор Иоахим Кун умер в 1994 году. Его реабилитировал военный суд Московского военного округа 23 декабря 1998 года.

После того как майор Кун перебежал на сторону Красной армии, его водитель признался, что во время мнимого боя между Тресковом и партизанами слышал лишь несколько выстрелов и взрыв гранаты. И видел лишь гильзы от патронов, выпущенных из пистолета Трескова. Да и гранату, похоже, взорвал сам генерал…

Генерал-полковник Вайс вызвал армейского судью Вилькена фон Рамдорфа.

— В армии, — сказал он, — уже ходят слухи, что Тресков не погиб, а совершил самоубийство.

Судья Рамдорф предложил провести расследование. Вайс согласился. Судья допросил водителя майора Куна и офицеров штаба. Самоубийство Трескова становилось все более очевидным. Вайс командировал судью в Берлин. Верховный военный прокурор сказал судье, что он должен все рассказать генералу Райнике.

Генерал-полковник Герман Райнике возглавлял штаб национально-социалистического руководства вермахта, был своего рода начальником политуправления немецких вооруженных сил. После покушения на Гитлера он принял на себя обязанности коменданта Берлина и деятельно участвовал в поиске всех, связанных с заговором.

Райнике сразу поинтересовался: действительно ли командующий армией генерал Вайс ни о чем не подозревал? Судья ответил утвердительно и поручился за лояльность своего командующего: если бы тот знал о планах Трескова, то немедленно бы вмешался…

Тут зазвонил телефон. Это был обергруппенфюрер СС Генрих Мюллер, начальник гестапо. Мюллера, похоже, интересовал тот же вопрос, потому что Рамдорф услышал возражение Райнике:

— Нет, Мюллер, вы ошибаетесь. Его армейский судья как раз сидит передо мной с делом Трескова.

Генерал Райнике послал судью в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Группенфюрер СС Мюллер перелистал дело и оставил его у себя. И снова судье пришлось доказывать невиновность генерала Вайса. Мюллера он не убедил.

— Ну, посмотрим, — неопределенно сказал начальник гестапо.

Судью отпустили, снабдив бензином, чтобы он мог вернуться во 2-ю армию.

В начале августа на допросах арестованного генерала Фельгибеля прозвучало имя Трескова. 4 августа "суд чести" вычеркнул имя генерала Трескова из рядов вермахта. Командующий группой армий "Центр" генерал-фельдмаршал Вальтер Модель приказал полковнику Берндту фон Кляйсту составить список всех офицеров, причастных к заговору, — иначе говоря, написать донос.

В штабе 2-й армии атмосфера изменилась. Прислали нового начальника штаба с приказом обеспечить верность партийной линии. Генерал-полковник Вайс отменил свой приказ, изданный после смерти Трескова. Теперь он заклеймил "позорные действия предателя". Но на тех, кто знал генерала, эти обвинения не произвели впечатления. Для них дело, в котором участвовал Тресков, не могло быть преступным.

18 августа гестапо арестовало Эрику фон Тресков. Ее девочек — одной было пять, другой тринадцать лет — гестапо отправило в приют. Допросы в главном управлении имперской безопасности продолжались многие часы — в надежде, что ее сопротивление ослабнет и она признается. Но Тресков уничтожил все, что могло представить интерес для гестапо, и следователю было с Эрикой труднее, чем с кем-либо другим. Несмотря на все ухищрения следователя, она не попадалась в ловушки. Даже найденная в квартире в Потсдаме телефонная книжка ее не подвела. Напрасно следователь кричал, что Тресков был духовным отцом заговора против фюрера и что за маской добропорядочного отца семейства скрывался отъявленный негодяй…

Ничего не удалось выжать и из других допрашиваемых. Следователь решил, что Тресков просто ни во что не посвящал жену. 2 октября он выпустил Эрику фон Тресков на свободу. Она провела в гестапо семь недель. Через четыре дня вернулись из приюта ее дочери.

Шлабрендорфа вызвал командующий армией и потребовал объяснений. Шлабрендорф доказывал, что ничего не знал. Он дал Вайсу честное слово. Две недели его не трогали. Потом арестовали. В первую секунду он хотел застрелиться — пока у него не отобрали оружие. Но некое внутреннее чувство подсказывало ему, что он останется жив… Пока его везли в Берлин, он тоже не воспользовался возможностью сбежать.

Вечером 18 августа 1944 года за ним закрылась дверь одиночной камеры внутренней тюрьмы на Принц-Альбрехтштрассе. Его заковали в наручники.

Арестованные заговорщики уже дали показания. Гестапо знало, что Тресков был главным закоперщиком и в будущем правительстве ему отводилась роль начальника полиции. Гестаповские следователи исходили из того, что именно генерал Тресков организовал заговор, разработал план государственного переворота и настаивал на том, что Гитлер должен быть убит. Шлабрендорф не признавался, что знал о противозаконной деятельности своего командира. Несмотря на уловки гестапо, он видел, что у следователей ничего нет против него.

Он упорствовал, и его стали пытать. Это был средневековый механизм. Его руки вставляли в тиски и медленно сжимали. Острое железо впивалось в плоть. Когда эти пытки не возымели действия, так же посту пили с его ногами… Его избивали плетками и палками. Били по голове. От каждого удара он валился на пол и терял сознание.

Истязания заставили его дать показания. Он рассказал, что Тресков, который был прежде стопроцентным нацистом, считал войну против Советского Союза проигранной и проникся пессимизмом. После Сталинграда ему стало совершенно ясно, что роковая развязка неизбежна, "если фюрер не отойдет от командования войсками и не сосредоточится исключительно на политических вопросах".

— Стремился ли Тресков к такой должности, — сказал Шлабрендорф на допросе, — которая позволила бы ему попадать в ставку фюрера, чтобы готовить покушение на него или самому его совершить, мне неизвестно. Но он действительно считал, что фюрера надо принудить к отставке с поста Верховного главнокомандующего.

Хотя Шлабрендорф не назвал никаких имен, в гестапо были удовлетворены. Его отправили в концлагерь Заксенхаузен. Подвели к стенке, где приводились в исполнение смертные приговоры. Сопровождающий сказал с издевкой:

— Вот теперь будете знать, что вас ждет. Но пока у нас в отношении вас другие планы.

Его повели в крематорий. Там стоял выкопанный из вартенбергской могилы гроб Трескова. Потрясенный Шлабрендорф должен был наблюдать за тем, как открывают гроб. Ему сказали, что он может улучшить свое положение, если признается, что это он убил этого русского и выдал его труп за тело генерала Трескова. В гестапо полагали, что Тресков, как и Кун, перебежал через линию фронта.

Шлабрендорф ответил, что в гробу лежит генерал-майор Хенниг фон Тресков. Он, конечно же, узнает своего начальника по тонким кистям рук. После этого гроб с телом сожгли. Шлабрендорф вновь простился с Тресковом.

Его изгнали из вермахта и обвинили в предательстве и измене родине. 21 декабря 1944 года он предстал перед народным трибуналом. Но до него дело не дошло. 3 февраля 1945 года Шлабрендорфа вновь привезли в здание трибунала. Но в его судьбу вмешалась тысячекилограммовая бомба. Во время авианалета председатель трибунала Фрайслер, державший в руках дело Шлабрендорфа, погиб. 16 марта прошло последнее заседание — уже без Фрайслера.

Шлабрендорф напомнил:

— Фридрих Великий отменил пытки, а ко мне они применялись.

Его слова прервали рыдания, но он взял себя в руки и продолжал. Судьям пришлось прервать заседание и допросить следователя, который и не отрицал, что арестованного пытали. Шлабрендорф был оправдан — и тут же вновь арестован гестапо. Со словами "теперь вас остается только расстрелять" его повезли во Флоссенбург, потом в Дахау. Но ему повезло: в начале мая его освободили наступающие американские войска.

Молчание Фабиана фон Шлабрендорфа спасло жизни многих офицеров. Кроме тех, кто покончил с собой или погиб на войне. Скажем, майор Ханс Ульрих фон Ёрцен из штаба столичного округа, как и Тресков, подорвал себя гранатой. А фон Бёзелагер погиб на Восточном фронте.

Полковник Герсдорф, который к концу войны дослужился до генеральских погон и получил множество наград, так и остался неразоблаченным. В середине августа 1944 года, еще до прорыва союзников под Сент-Лё, он уговаривал генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге прекратить боевые действия в Нормандии.

18 августа 1944 года Клюге сняли с должности и вызвали в Берлин для объяснений относительно его отношений с заговорщиками. Он покончил с собой — принял яд. Клюге оставил Гитлеру прощальное письмо:

"Мой фюрер, я всегда восхищался Вашим величием и Вашим самообладанием в этой гигантской борьбе и Вашей железной волей, с какой Вы утверждали самого себя и национальный социализм. Если судьба сильнее Вашей воли и Вашего гения, значит, такова воля Провидения! Вы вели честную и великую борьбу. Это свидетельство Вам выдаст история.

Проявите сейчас такое же величие, положите конец безнадежной борьбе, если это окажется необходимым.

Я ухожу от Вас, мой фюрер, как человек, который, сознавая, что до конца выполнил свой долг, был к Вам ближе, чем Вы, возможно, думали".

Эти слова ставят точку в споре о том, почему он вел себя так нерешительно, когда заговорщики уговаривали его выступить против Гитлера. Перед смертью генерал-фельдмаршал Клюге, признаваясь фюреру в любви, похоже, сказал правду.

Напрасной оказалась надежда Трескова своим самоубийством спасти брата. Подполковник Герд фон Тресков воевал в Италии. Ему едва ли могли быть предъявлены какие-то обвинения. Но, прямой по характеру, он не терпел неискренности. 21 июля он отправил письмо жене и детям, намекая, что они, возможно, больше не встретятся.

Через два дня он по собственной инициативе пошел к своему командиру и признал, что полностью разделяет взгляды своего брата. Пораженный генерал пытался спустить дело на тормозах, успокаивающе говорил, что у подполковника "лихорадка и он бредит". Но Герд фон Тресков стоял на своем. За этим последовал арест. Подполковника отправили в Берлин. Когда его везли по Баварии, он написал последнее письмо семье, в котором есть такие строчки:

"Я проезжал по цветущей, залитой солнцем земле. Созревает урожай. Повсюду кипит работа. Как она прекрасна, немецкая родина!"

В середине августа Герд фон Тресков оказался в тюрьме на Лертерштрассе. 6 сентября он вскрыл себе вены, чтобы избежать допросов. Родным отказались выдать его тело: Тресков недостоин лежать в немецкой земле.

22 января 1945 года погиб старший сын Трескова Марк, канонир 23-го артиллерийского полка. Почти одновременно умер Юрген фон Тресков, последний владелец Вартен-берга. Через неделю, когда пришли советские войска, погибли его жена и сын. В мае ушла из жизни сестра Трескова Мари Агнес фон Арним вместе с мужем и дочерью. Эрика фон Тресков бежала через скованный льдом Одер. Она спаслась, выжили ее дочери и второй сын.

Заключительная фаза войны подтверждала прогнозы заговорщиков. Война вступила в пределы Германии, и ее жертвой стали те, кто начал агрессию. Горели немецкие города и деревни. Немцы испытали месть противника. Немецкое командование шло на все, чтобы заглушить в людях готовность "поддаться соблазну" прекратить борьбу и капитулировать. От немцев требовали "стоять до конца". Террор нацистского режима усиливался, но катастрофа была неизбежной.

Расплата была жесткой и горькой. Оккупация, репарации, раздел Германии уничтожили старую Германию, большие части территории были от нее отрезаны. Но надежда Трескова сбылась: не вся Германия погибла.

20 июля 1944 года оказалось самым светлым моментом в мрачной новейшей истории Германии. Каким малым бы ни был политический результат покушения, совершенного Штауффенбергом, убежденность Трескова в том, что решающий шаг должен быть сделан самими немцами, стала приносить плоды. Попытка убить Гитлера — это то, что можно было записать в актив, когда открылись варварские преступления нацистского режима. 20 июля спасало Германию от полного позора, хотя осознание этого пришло не сразу.

В социалистической ГДР изображение и интерпретация немецкой фронды стало жертвой узколобых идеологических концепций. Социалистические историки издевались над "якобы подсказанным совестью" решением Бека, Гёрделера и Трескова противостоять режиму. Они обливали грязью "путч генералов, монополистов и реакционеров" и называли заговор "легендой".

Путаница и смятение царили и в ФРГ. Разговоры об оппозиции не находили ни малейшего отклика в народе. Смущено было и командование бундесвера. Командование видело в нарушении заговорщиками присяги нечто недопустимое. Выполнение солдатом приказа должно быть законом. Тем не менее с 20 июля 1961 года казармы в Ольденбург-Бюммерштеде стали носить имя Хеннига фон Трескова.

Командующий военным округом генерал-майор Шватло-Гестердинг произнес речь. Выстроили почетный караул всех родов войск. Приехала Эрика фон Тресков. Военный оркестр исполнил марш 1-го гвардейского пехотного полка. Зазвучал гимн, и с большого портрета генерала Хеннига фон Трескова, укрепленного на фасаде здания штаба, сняли покрывало…

Воспоминания графини Дёнхоф

Нацистская пропаганда опозорила участников заговора 20 июля 1944 года, их выставили жалкими антипатриотами, предавшими родину в трудные для нее военные годы. И после разгрома нацистской Германии немцы ничего не знали об участниках последней попытки убрать Гитлера.

К первой годовщине покушения на Гитлера, летом 1945 года, в разрушенной Германии графиня Марион Дёнхоф написала очерк о том, что произошло 20 июля. Очерк издали тиражом в триста экземпляров и распространили среди друзей и родственников участников антигитлеровского Сопротивления. Многие из них плохо понимали, ради чего отдали свои жизни близкие им люди.

Рассказ графини Дёнхоф в силу неких обстоятельств, которые я назову чуть позже, представляет особый интерес:

"Исполняется первая годовщина того дня, когда Германия разом потеряла своих лучших граждан, последних подлинных патриотов. Один-единственный день, 20 июля 1944 года, уничтожил все наши надежды. Люди, которые хотели возродить страну, были погублены одним смертельным ударом. Лишь немногие знают, кем были эти люди и какой образ Германии они носили в своем сердце.

С самого начала было ясно, что переворот в Германии возможен лишь с помощью армии, поскольку только она в состоянии противостоять партийному аппарату. Трудно было решить, когда устраивать переворот — в ситуации, когда Гитлер одерживал победы на фронте и его политика пользовалась поддержкой, или ждать, когда Германия начнет терпеть поражение. Боялись, что мертвый Гитлер превратится в мученика и это обречет заговор на поражение. Решились ждать момента, когда Гитлер утратит свою популярность…

Единственным авторитетным главой армии мог быть только генерал Людвиг Бек, бывший начальник Генерального штаба сухопутных сил. Он соединял в себе прусские традиции и европейскую широту. Его имя было известно каждому офицеру. Его имя было само по себе программой. Можно было предположить, что, если бы в случае смерти Гитлера генерал Бек встал во главе государства, его приказы стопроцентно бы исполнялись. В подготовке возрождения страны участвовали представители обеих церквей и крайзауский кружок графа Хельмута Джеймса фон Мольтке и графа Петера Йорка фон Вартенбурга. Граф Мольтке был внучатым племянником знаменитого фельдмаршала, который возглавлял Генеральный штаб германской армии. Он служил в военной разведке экспертом по международному праву.

Поскольку простое устранение Гитлера ничего не решало, от идеи просто убить его отказались. Нужен был точный план действий после его устранения.

В имении Мольтке в Крайзау (Силезия) собирались противники Гитлера и нацистского режима. Образовался своего рода кружок, где обсуждалось будущее страны. Крайзауский кружок превратился в духовный центр рабочей группы, которая годами готовила преобразование хозяйственной и социальной жизни Германии. К кружку примыкали социал-демократы, профсоюзные деятели. И не в последнюю очередь офицеры абвера. Без абвера, который вплоть до смещения адмирала Канариса в феврале 1944 года и перехода в руки Гиммлера и Кальтенбруннера оставался относительно самостоятельным, организация сопротивления была бы невозможна.

Почему все это известно лишь немногим?

Человек, сам не переживший в Германии те годы растущего террора, слежки и доносительства, не в состоянии представить себе, что это значило — лишь взглянуть на такой план, не говоря уже о том, чтобы его осуществить. Доносы, концлагеря, смертные приговоры определяли атмосферу, в которой эти обреченные на гибель люди делали свое дело.

Регулярная смена людей, занимавших ключевые посты в армейском руководстве и Генеральном штабе, не позволяла образовать центры действия, которые были необходимы. Часто, когда все уже налаживалось, вдруг отправлялась в отставку одна из важнейших фигур и заменялась кем-то неизвестным. И всю работу приходилось начинать сначала.

Причем среди более молодых офицеров нацистская база была шире. Те, кто стал офицером в 1939 году, в момент захвата нацистами власти были подростками. То есть решающие, формирующие взрослого человека годы провели в гитлерюгенде, трудовом фронте и на занятиях по военной подготовке, где воспитывали в национально-социалистическом духе.

Диктатура удерживала власть насилием и террором, располагая доселе неслыханным аппаратом тайной государственной полиции (гестапо). Благодаря простой конструкции государства нацисты были принципиально гарантированы от любых неожиданностей, так что революция изнутри казалась невозможной.

Попытка свергнуть подобную диктатуру была вообще-то безнадежным предприятием. Это требовало таких мер предосторожности и такой подготовки, которые посторонний человек себе и представить не может. Только весной 1944 года, когда полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг стал начальником штаба резервной армии, то есть занял одну из ключевых позиций, удалось сделать значительный шаг вперед.

Из соображений безопасности круг активных участников заговора и посвященных в него был крайне мал. Многим даже не были известны имена всех участников. Конечно, это уменьшало шансы в борьбе против всеохватывающего аппарата власти партии и ее организаций. Но иначе было нельзя. Гестапо следило за теми, кого подозревало, чтобы схватить не только жертву, но и целый круг связанных с ним людей.

Таким тяжелым ударом был внезапный арест в январе 1944 года графа Хельмута Джеймса фон Мольтке, входившего в узкий круг заговорщиков. Это могло быть концом всего. Посторонний никогда не сможет представить себе это нервное напряжение, которое возникает в такой момент, это парализующее ощущение, что наблюдают за каждым твоим шагом, это чувство ответственности за жизнь друзей и соратников, за судьбу миллионов немцев и всего отечества.

Последнее, что нам осталось, — это брать пример с лучших из нас, с тех, кто отдал жизнь не за сытный обед с мясом, как призывал Гитлер, а за восстановление чести и достоинства своего народа. В истории решающую роль играет не столько успех, сколько дух, из которого рождается действие. Этот дух более всего был присущ графу Штауффенбергу.

Он был прирожденным лидером, необыкновенно одаренным лидером. Ему еще в военном училище предсказывали большое будущее. Он незаметно взял в свои руки руководство подготовкой переворота. Трагедия состояла в том, что в решающие часы он был абсолютно необходим в Берлине. Но ему пришлось взять на себя само покушение, ибо никто другой не имел доступа в ставку Гитлера. Необходимость одному человеку сыграть обе роли одновременно никогда не предусматривалась, к этому не были готовы! На это пришлось пойти вынужденно, в то последнее мгновение, когда еще что-то можно было предпринять.

В конце июня 1944 года впервые установились контакты с представителями коммунистов. Это происходило вопреки прежним принципам. Представители социалистического направления настояли на этом и взяли на себя переговоры с коммунистами. В начале июля состоялась вторая встреча, во время которой все были арестованы.

Час пробил. Следовало действовать, а действовать мог только один — Штауффенберг. Ситуация превратила руководителя заговора в "боевика". Эта двойная роль стала роковой не только для всего плана, но и для него самого. Мужественного, обладавшего рыцарскими чертами человека несведущие современники считали "боевиком", которому не хватает любви к родине…"

Написавшая эти строки графиня Марион Хедда Ильзе Дёнхоф родилась в 1909 году в Восточной Пруссии. Ее семье принадлежал замок Фридрихштейн. Ее отец, депутат рейхстага, состоял в родстве с императорским семейством. Аристократизм Марион Дёнхоф проявился прежде всего в самостоятельности суждений.

— Есть вещи, которые понимаешь не умом, а интуицией, — вспоминала она. — Я училась в Потсдаме в гимназии и была единственной девочкой в классе. Двое моих одноклассников с почтением относились к Адольфу Гитлеру. Они сказали, что и мне следует вступить в партию. Я решила побывать на их собрании. Гитлер бушевал и доказывал абсурднейшие вещи. После собрания я подошла к своим одноклассникам и сказала: нет, друзья, с ним я не хочу иметь ничего общего!

Когда нацисты пришли к власти, прусской аристократке Дёнхоф ничто не угрожало, но она не пожелала остаться равнодушной. Молодая графиня присоединилась к ушедшим в подполье коммунистам:

— Они были единственными, кто, как и я, выступал против Гитлера. Мы проводили собрания, распространяли листовки. Остальные были слишком нерешительны. Над университетом подняли флаг со свастикой. Меня это возмутило. Я решила снять флаг. Единственный, кто согласился мне помочь, был коммунистом. Если ты был против нацистов, не имело значения, коммунист ты или монархист. Главный вопрос состоял в том, что мы можем сделать.

"Красная графиня" присоединилась к кругу немецких аристократов, врагов Гитлера. После неудачного покушения 20 июля 1944 года ее тоже арестовали, но у гестапо не нашлось против нее никаких улик. Среди уничтоженных нацистами участников заговора был и жених Марион Дёнхоф. Она осталась верна ему, и ни один другой мужчина не нашел места в ее сердце.

Ее семья столетиями владела поместьем в Восточной Пруссии. Когда в январе сорок пятого в Пруссию вошли советские войска, она бежала оттуда, ускакала на лошади.

В 1944–1947 годах пятнадцать миллионов немцев были изгнаны из родных мест. Они потеряли дома и все имущество. Женщин насиловали, мужчин убивали. Многие погибли от голода и холода по дороге. Два миллиона погибли.

Гитлер обещал немцам жизненное пространство. Как немцы когда-то радовались присоединению Судет! И вот чем это кончилось. Указами президента Чехословакии Эдуарда Бенеша три миллиона судетских немцев потеряли дома и имущество.

— Мы не можем жить рядом с ними, — мрачно сказал Бенеш, — поэтому они должны покинуть страну. У нас есть моральное и политическое право требовать этого…

Марион Дёнхоф жалела об утрате родового гнезда:

"Шесть веков словно корова языком слизнула. Первые годы я не могла в это поверить, я просто не хотела этого признавать. Несмотря на все доводы рассудка, я надеялась на чудо. Но все это было давным-давно. То, что сумасшедший (Гитлер) спустил подчистую, невозможно вернуть назад".

Она нашла правильный подход к этим драматическим для нее и многих немцев событиям: надо говорить о том, что их изгнали, но только после рассказа о том, что творили в Европе нацисты. История изгнания немцев — это последнее преступление Гитлера, результат затеянной им войны. На деньги графини Дёнхоф в Калининграде (бывшем Кёнигсберге) появился памятник философу Иммануилу Кашу.

С 1946 года Марион Дёнхоф работала в еженедельнике "Цайт", эта газета превратилась в одну из главных демократических, антифашистских, интеллектуальных трибун Западной Германии. Со временем графиня стала редактором и издателем газеты.

В августе 1996 года мы снимали большую телепередачу о том, как меняется жизнеощущение немцев в единой Германии. В Гамбурге я попросил о встрече с легендарной издательницей газеты "Цайт" графиней Марион Дёнхоф.

Она отказалась сниматься, сославшись на то, что выглядит недостаточно хорошо, но согласилась поговорить. В небольшом кабинете, обставленном деревянной мебелью и заваленном книгами, графиня в белом свитере, с очень прямой спиной, говорила откровенно:

— Мы, немцы, слишком слушались начальство. Я выросла в Восточной Пруссии, там у моих родителей было имение. Я видела почти религиозное отношение крестьян к Гитлеру. Я читала письма, которые они писали фюреру: "Ты, который видел наши страдания, только ты можешь нам помочь…" Но старые страхи в Германии больше не живут. Националистические идеи больше не играют сколько-нибудь важной роли в немецкой жизни. Не думаю, что возрождение национализма возможно. Глобализм берет свое…

Марион Дёнхоф умерла в 2002 году. Ушла из жизни фантастическая женщина; моральные устои таких людей, как она, спасли репутацию немецкого народа. И после ее смерти не меняются принципы, которыми руководствуются журналисты еженедельника "Цайт". Никаких разговоров о том, что "и при нацизме было много хорошего", что "нельзя огульно охаивать прошлое страны", что антисемиты и националисты тоже в чем-то правы… В газете "Цайт" слово "фюрер" по-прежнему ставится в кавычки. Для порядочного немца Адольф Гитлер был и остается негодяем, убийцей миллионов людей и разрушителем Германии.

Председатель народного трибунала, настоящий большевик

Через четыре дня после покушений на Гитлера генерал-фельдмаршал Кейтель, командующий авиацией Геринг и командующий флотом Дёниц поддержали идею ввести нацистское приветствие в вооруженных силах "как символ нерушимой верности фюреру и единства армии и партии".

3 августа, выступая перед гаулейтерами, Гиммлер сказал, что велел выкопать тела расстрелянных Штауффенберга и других из могилы, в которой их наскоро похоронили:

— Я распорядился сжечь тела и развеять прах. Мы хотим, чтобы не осталось никакого следа от этих людей и тех, кого мы еще казним.

Он настаивал на коллективном наказании всего рода, утверждал, что это старый германский обычай — род отвечает за каждого своего члена:

— И нечего говорить, что мы поступаем как большевики. Тут ничего нет большевистского. Таков древний обычай наших предков. Почитайте германские саги. Тогда говорили: "Этот человек предатель, в нем дурная кровь, значит, во всей семье есть дурная кровь, ее надо искоренить". Семья графа Штауффенберга должна быть уничтожена полностью, до последнего человека.

Гаулейтеры аплодировали. В отношении Штауффенберга это было выполнено.

Глава семейства Штауффенберг дядя Бертхольд умер в возрасте восьмидесяти пяти лет в тюрьме в ноябре 1944 года. Остальные члены семейства сидели в Бухенвальде. Маленьких детей отдали в партийные детские дома под другими именами, и после войны их с трудом отыскивали.

Александра фон Штауффенберга доставили в Берлин из Афин 26 июля. Хотя сразу стало ясно, что он ни к чему не причастен, его посадили. Арестовали его жену Мелитту и держали в тюрьме до 2 сентября, потом знаменитую летчицу все-таки отпустили. Александра Штауффенберга переводили из концлагеря в концлагерь: он побывал в Штутгофе (Восточная Пруссия), Бухенвальде (Саксония), Шёнберге (Бавария). Мелитга, столь нужная нацистам, умудрялась регулярно навещать мужа и привозить ему еду.

Вдова Клауса фон Штауффенберга Нина в конце января 1945 года, в заключении, родила дочь Констанцу. Мелитта навестила и ее. Увидев знаменитую летчицу, врач сказал, что позаботится о девочке и матери. 8 апреля 1945 года графиня Мелитга Шенк фон Штауффенберг, пилотировавшая невооруженный тренировочный самолет, была сбита американским истребителем. Она сумела приземлиться, но через два часа умерла от пулевых ранений.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер воспользовался покушением на Гитлера, чтобы свести счеты с теми, кого он раньше не мог тронуть. Вермахт строго оберегал свои привилегии, и у гестапо были ограниченные возможности в смысле слежки за военными. Теперь военные были беззащитны перед спецслужбами.

30 июля Гитлер вызвал к себе в "Волчье логово" Генриха Гиммлера и генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Рейхсфюрер СС педантично записал:

"1. Судебные процессы. 2, Семья Штауффенберга. 3. Родственники семьи Зайдлица".

Фюрер распорядился наказать не только всю семью Штауффенберга, но и родственников генерала артиллерии Вальтера фон Зайдлиц-Курцбаха, который в 6-й армии Паулюса командовал 51-м корпусом и в январе 1943 года попал в Сталинграде в советский плен.

Национальный комитет "Свободная Германия" был создан летом 1943 года — после Сталинграда. Президентом сделали писателя Эриха Вайнерга. Осенью при комитете образовали Союз немецких офицеров, в него вошли четыре с половиной тысячи пленных, среди них шестьдесят генералов и один генерал-фельдмаршал — Паулюс.

Генерала фон Зайдлица Наркомат внутренних дел и главное политуправление Красной армии поставили в сентябре 1943 года во главе Союза немецких офицеров, призывавших своих бывших сослуживцев по вермахту "прекратить бессмысленную войну". 26 апреля 1944 года в Германии генерала фон Зайдлица заочно приговорили к смертной казни.

В Советском Союзе его судьба сложилась тоже не очень удачно.

19 мая 1944 года на совещании начальников седьмых отделов кандидат в члены политбюро, секретарь ЦК и начальник ГлавПУР Красной армии Александр Сергеевич Щербаков распорядился присматривать за руководителями национального комитета "Свободная Германия", потому что у них свои планы:

— Генерал Зайдлиц представил несколько документов. В них предлагалось объявить Национальный комитет немецким правительством и дать тем самым ему возможность вести работу как временному правительству или полуправительству. Нужно работать так, чтобы мы их использовали в целях победы Красной армии, и не допускать, чтобы они нас использовали.

25 мая 1944 года заместитель заведующего отделом международной информации ЦУ ВКП(б) Дмитрий Захарович Мануильский доложил Щербакову: "Составление "меморандума Зайдлица" было провокационным действием фашистской группы внутри Союза немецких офицеров".

После войны генерал фон Зайдлиц не захотел ехать в ГДР. Союз немецких офицеров распустили, Зайдлица вернули в лагерь военнопленных. Хуже того, его арестовали, как "реваншистски настроенного генерала", в 1950 году посадили в Бутырскую тюрьму, судили и приговорили к двадцати пяти годам тюремного заключения. Срок отбывал в Новочеркасске; выпустили бывшего генерала только в октябре 1956 года. В Москве его реабилитировали только в апреле 1996 года.

По указанию Гиммлера арестовали сто восемьдесят родственников тех, кто участвовал в заговоре 20 июля, и тех военнослужащих вермахта, которые подписали в советском плену манифест национального комитета "Свободная Германия".

В нацистской Германии жену и дочь генерала фон Зайдлица отправили в концлагерь. За ней последовала жена генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса. Его сына, офицера вермахта, тоже посадили.

Гестаповцы арестовали даже пятьдесят детей тех, кого считали врагами режима; вернули малолетних узников семьям в сорок пятом, после разгрома вермахта, когда многие из их отцов были уже уничтожены нацистами.

В конце войны Гитлер распорядился наказывать семьи тех, кто не желал больше сражаться за нацистскую Германию.

19 ноября 1944 года генерал-фельдмаршал Кейтель подписал преступный приказ, в котором говорилось:

"В решающей стадии нашей борьбы некоторые лишенные чести элементы перебежали к врагу, чтобы избежать участия в боях и спасти свою жалкую жизнь. Порядочный солдат презирает таких люмпенов, нарушивших присягу, и ожидает, что против них и их родственников будут приняты беспощадные меры.

Родственники приговоренных к смерти перебежчиков отвечают за их преступления своим имуществом, свободой или жизнью. Степень ответственности в каждом отдельном случае определяет рейхсфюрер СС и начальник германской полиции".

Начальник главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер сформировал следственную бригаду в четыреста человек. Каждые двадцать четыре часа информационная сводка отсылалась начальнику партийной канцелярии Мартину Борману для доклада фюреру.

Выявленных участников заговора 20 июля 1944 года передавали в народный трибунал под председательством Роланда Фрайслера. Но по закону офицеры вермахта были подсудны только имперскому военному трибуналу. Гитлер военным судьям не доверял — вдруг они проявят снисходительность к товарищам по оружию? Он образовал суд чести из генералов и фельдмаршалов.

В него вошли Вильгельм Кейтель, командующий войсками на Западе генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт, только что назначенный начальником Генштаба сухопутных войск генерал-полковник Хайнц Гудериан и начальник пехотного училища в Потсдаме генерал-лейтенант Шпехт.

Герд фон Рундштедт был вновь призван на военную службу. Всего несколько недель назад, еще находясь в отставке, он отправил своим недавним сослуживцам в штабе Верховного командования вермахта раздраженную телеграмму: "Заключайте мир, глупцы!" Теперь, вновь облеченный доверием фюрера, он был готов воевать до последнего солдата.

4 августа суд чести согласился изгнать из вермахта двадцать два офицера и передать их народному трибуналу.

7 августа начался первый процесс. Судили генерал-фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, генерал-полковника Эриха Хёпнера, генерал-лейтенанта Пауля фон Хазе, генерал-майора Гельмута Штифа, подполковника Роберта Бернарда, капитана Фридриха Карла Клаузинга, обер-лейтенантов графа Петера Йорка фон Вартенбурга и Альбрехта фон Хагена.

Наверное, в этот день Вицлебен и Хёпнер горько сожалели, что так и не решились выступить против фюрера еще в 1938 году, когда у них была полная возможность свергнуть Гитлера и спасти Германию от разрушительной войны.

Позади председательствовавшего Роланда Фрайслера по указанию Геббельса установили кинокамеру. Документальный фильм, который показывали нацистской верхушке, свидетельствует не только о том, с какой ненавистью к обвиняемым провел процесс Фрайслер, но и о мужестве подсудимых. Они не имели права выбрать себе защитников. Адвокаты были назначены судом, они только перед началом заседания смогли заглянуть в обвинительное заключение. Впрочем, от их стараний ничего не зависело. Смертный приговор всем подсудимым был вынесен заранее.

8 августа 1944 года осужденных на смерть офицеров привезли в тюрьму Плётцензее. Гитлер требовал, чтобы участников заговора подвесили на крюках, как скот на бойне. Он хотел, чтобы казнь заговорщиков была унизительной, чтобы их вешали медленно, чтобы они мучились.

Железный стояк с шестью крюками установили еще в 1942 году: 22 декабря здесь повесили Харро Шульце-Бойзена, Арвида Харнака. Йона Грауденца и скульптора Курта Шумахера — членов берлинской группы движения Сопротивления, названной нацистами "Красной капеллой". Они не только распространяли антигитлеровские листовки, но и передавали информацию военного значения Советскому Союзу.

8 августа казни начались в половине шестого вечера. Первым как старшего по званию повесили генерал-фельдмаршала Вицлебена. Затем казнили по трое, с интервалом в три минуты. Сначала Хазе, Хёпнера и Штифа, потом Бернарди, Клаузинга и Хагена. Последним без пятнадцати шесть убили графа Петера Йорка фон Вартенбурга.

В бараке для казней были установлены кинокамеры. Фюрер распорядился заснять все на пленку. В окружении фюрера решили, что он намерен показать этот фильм военной аудитории в назидание остальным офицерам. Но когда ему доставили пленку, он просмотрел ее сам. Он наслаждался зрелищем поверженных врагов. Всего нацисты провели пятьдесят процессов над причастными к заговору 20 июля и вынесли сто десять смертных приговоров. Только в Плётцензее убили девяносто участников заговора — на виселице или на гильотине. Казнили и тех, кто всего лишь не пожелал стать доносчиком и не выдал заговорщиков.

Супруги Элизабет и Эрих Глёден больше месяца прятали у себя генерала артиллерии Фрица Линдемана, который был начальником артиллерийской службы Верховного командования сухопутных войск. После короткого разбирательства супругов казнили 30 ноября 1944 года.

Заодно покончили с арестованными задолго до 20 июля оппозиционерами. Они, возможно, пережили бы нацистский режим, но фюрер пожелал уничтожить всех, кто сомневается в его гении.

Граф Хельмут Джеймс фон Мольтке, который сидел в тюрьме с января 1944 года, писал жене: "Нас повесят, потому что у нас были общие мысли". Это были мысли о радикальном переустройстве Германии, что предусматривало наказание нацистов и мирное сотрудничество всех европейских народов.

Граф Мольтке не имел прямого отношения к попытке убить Гитлера, но мечтал о свержении преступного режима. Мольтке был приговорен к смерти 11 января 1945 года вместе с бывшим баварским посланником в Берлине Францем Шперром и иезуитским патером Альфредом Дельпом. 23 января казнили журналиста по профессии и социал-демократа по убеждениям Теодора Хаубаха, бывшего профсоюзного деятеля Николауса Гроса и бывшего премьер-министра Вюртемберга Ойгена Больца…

Всех приговорил к смерти председатель народного трибунала Роланд Фрайслер, одна из самых мерзких личностей нацистского режима.

В 1914 году он прервал изучение юриспруденции в Йенском университете, чтобы стать солдатом кайзеровской армии. В 1915 году попал в русский плен. После заключения Брестского мира в 1918 году лагеря для военнопленных были распущены, немецкие солдаты могли вернуться на родину. Лейтенант Фрайслер остался в России. Рассказывали, что он выучил русский язык, стал убежденным коммунистом, чуть ли не в вступил в РКП(б) и служил комиссаром по продовольственному снабжению. Правда, никаких документов на сей счет не сохранилось. Это, впрочем, не мешало Гитлеру иронически именовать его "настоящим большевиком".

Он вернулся в Германию в 1920 году, завершил образование и стал адвокатом. В 1925 году присоединился к национальным социалистам. Через два года партийный секретарь в Касселе составил характеристику Фрайслера:

"В плане риторики он не отстает от наших лучших ораторов, если не превосходит их. Он способен влиять на массы. Люди мыслящие внутренне его отвергают. Товарища Фрайслера можно использовать только как оратора. Для руководящей работы не пригоден — ненадежен, человек настроения. Как адвокат имеет обширную практику. Он, пожалуй, самый ловкий адвокат в провинции".

В 1932 году на заседании городского собрания Касселя один из социал-демократов напомнил о советском прошлом Роланда Фрайслера и поинтересовался, сколько русских крестьян он приказал расстрелять.

— Жаль, что вас там тогда не было, — злобно ответил Фрайслер.

Роланд Фрайслер специализировался на защите коричневых бандитов. На процессах он легко переходил границы допустимого, против него то и дело возбуждались дела. В знак благодарности нацисты включили Фрайслера в свой избирательный список. Он стал депутатом прусского ландтага, затем рейхстага. После прихода нацистов к власти его сделали статс-секретарем в прусском министерстве юстиции, на следующий год он занял ту же должность в имперском министерстве.

Тогдашний начальник гестапо так описал встречу с Фрайслером в прусском министерстве юстиции:

"Его острый как лезвие юридический ум сверкал театральными интонациями. Краски его темперамента варьировались между чрезвычайной холодностью ума, философским энтузиазмом и интонациями притона.

Но он умел заставить других забыть, что от него может исходить полнейший ужас, — это когда он начинал философствовать о праве и правоприменении, задекорировав свои рассуждения ученостью и духовностью. Он старался, чтобы это было удовольствием — иметь дело с таким острым умом".

Роланд Фрайслер отличился тем, что подвел под практику режима теоретический фундамент:

"В основе новых немецких правовых норм лежат изменившиеся в результате национально-социалистической революции жизненные принципы немцев… Стремление народа к правопорядку авторитетно проявляется в изъявлениях выразителя народной воли — фюрера. Если фюрер в обход законов высказывает принципы правового содержания с намерением придать им юридическую силу и требует их соблюдения, то это такой же непосредственный источник права, как и закон. К таким же источникам права относится и партийная программа".

Иначе говоря, объяснил заместитель министра юстиции, правосудие обязано следовать нацистской идеологии, потому что слово фюрера и есть закон.

Роланд Фрайслер мечтал выдвинуться на первые роли, получить кресло министра юстиции. Но у него были сильные конкуренты — профессор Карл Шмитт, гордившийся тем, что его именовали "юристом фюрера", Ханс Франк, президент новой Академии германского права в Мюнхене (в 1923 году, после пивного путча, он защищал Гитлера и создал нацистский союз блюстителей права), и, наконец, Отто Тирак, которого в 1936 году назначили председателем народного трибунала.

Это была новая судебная инстанция, созданная в противовес старому имперскому суду в Лейпциге. Народный трибунал занимался делами об измене родине и предательстве. Он располагался в Берлине в бывшем здании гимназии имени кайзера Вильгельма на Потсдамерплац.

В январе 1941 года умер имперский министр юстиции Франц Гюртнер. Стали искать замену.

Роланду Фрайслеру доверяли. Он принимал участие в сверхсекретном совещании в Ваннзее, где договорились об "окончательном решении еврейского вопроса". Тем не менее министерская должность оставалась для него недостижимой. Фрайслер не имел влиятельного покровителя. Фюрер его не жаловал. Он вообще презрительно относился к юристам, судьям в особенности, говорил, что судьями надо назначать только тех, кто имеет опыт работы в партийных органах. А у соперников покровители были. Карла Шмитта поддерживал Геринг, Отто Тирана — Геббельс.

Кроме того, проблему представлял младший брат Фрайслера Освальд, его партнер по адвокатской практике. Он жил на широкую ногу. Без согласия старшего брата пользовался его связями для прибыльных махинаций. Освальд брался за дела, считавшиеся непозволительными для подлинного национал-социалиста. Сверкая золотым партийным значком в петлице, защищал гомосексуалистов и даже тех, кого обвиняли в измене родине. В глазах нацистов это было осквернением святынь. Геббельс орал на старшего Фрайслера и жаловался Гитлеру. Фюрер распорядился исключить Освальда из партии.

Однажды в контору Освальда Фрайслера явилась полиция. Адвокат оказался замешан в махинациях с валютой. Но он избавил брата от всех проблем. Под каким-то предлогом Освальд вышел из кабинета, где полиция начала обыск, и выбросился из окна…

Гитлер сделал министром Отто Тирака, хотя в окружении фюрера говорили, что тот как юрист и в подметки не годился Фрайслеру. Зато освободилось место председателя народного трибунала, которое в конце августа 1941 года занял Фрайслер. Он был тем самым человеком, в котором нуждался "внутренний фронт". "Победоносное шествие германского оружия" захлебнулось. На фронтах "величайшего полководца всех времен и народов" возникла кризисная ситуация. Сорок третий начался разгромом под Сталинградом, в июне сорок четвертого союзники высадились в Нормандии.

Нацистское руководство не сомневалось, что участников антигитлеровского заговора надо отдать в руки именно Фрайслеру. Йозеф Геббельс после покушения на Гитлера записал в дневнике: "Уж он-то найдет правильный тон, чтобы расправиться с ними". Он имел в виду восставших против фюрера генералов, над которыми Фрайслер измывался.

— И это генерал-фельдмаршал великогерманского рейха? — орал председатель народного трибунала на Эриха Вицлебена, который с трудом поддерживал свои брюки, потому что в тюрьме у него отняли ремень.

Фрайслер изобретательно оскорблял подсудимых, а потом приказал их повесить на крюках для мясных туш в Плётцензее.

— Вы будете гореть в аду! — кричал он в бешенстве одному из подсудимых.

— До скорой встречи, господин председатель, — последовал ответ.

Приговоры он всегда писал сам. И он был беспощаден, даже по самому ничтожному поводу.

— Фрейлейн, — сказал в 1943 году какой-то человек на улице молодой женщине, — дуче в тюрьме, и с Гитлером будет то же самое.

Этого было достаточно, чтобы вынести ему смертный приговор.

— После мошенничества с поджогом рейхстага я знал, что все так и пойдет, потому что долгое время подобные лживые игры продолжаться не могут, — сказал один немец другому во время короткой совместной прогулки в 1944 году.

Смертный приговор.

Председатель народного трибунала называл это пораженчеством — считать войну проигранной. С августа 1942 по февраль 1945 года он вынес две тысячи шестьсот смертных приговоров — столько же, сколько остальные пять судебных коллегий народного трибунала с момента его основания в 1934 году и до конца существования рейха. Таким образом, получается, что Фрайслер каждый день выносил три приговора. Трибунал был незаменим для устрашения непокорных граждан или публичной мести.

Фрайслер всегда был отлично подготовлен, этакий юридический вечный двигатель, правда с полным пренебрежением к юридическому обоснованию приговора. Он считал это торгашеской мелочностью, его задача — сражаться за вождя. В какой-то степени он напоминал Андрея Януарьевича Вышинского, прекрасно образованного юриста и трибуна, который прославился в печально знаменитых политических процессах в Москве. Вышинский, пожалуй, первым из профессиональных юристов показал, что можно вообще обойтись без доказательств, достаточно просто ругаться: "мразь, вонючая падаль, навоз, зловонная куча отбросов, поганые псы, проклятая гадина…"

Даже министр Тирак жаловался Гитлеру на недостойное отношение Фрайслера к обвиняемым. Фюреру было наплевать. Он был невысокого мнения о своих подручных-юристах и их крючкотворстве. Да пусть хоть передерутся.

Красная армия и союзники с двух сторон сжимали Германию. В конце концов Фрайслер и сам стал осознавать реальность. В письме, написанном в октябре 1944 года, главный судья рейха был более чем откровенен:

"В глубине души приходится признать, что поражение Германии в войне — это уже не невозможно".

В ноябре он поехал в Бреслау (ныне Вроцлав). Выступал перед партийным активом и говорил о самом ужасном внутреннем враге — пораженчестве, отсутствии веры в победу. Вернулся в Берлин, и — снова один смертный приговор за другим.

Геббельс в последние недели войны с надеждой читал биографию Фридриха Великого. Министра пропаганды восхищала стойкость прусского короля после полного поражения под Кунерсдорфом, нанесенного русскими и австрийцами.

Роланд Фрайслер точно так же упрекал в зале суда подсудимого генерал-полковника Эриха Хёпнера:

— Если бы Фридрих Великий имел в своем подчинении таких генералов, как вы… Ему было трудно с теми, кто, как только начинает пахнуть жареным, теряет всякое мужество. Но ведь после Кунерсдорфа была победа!

Генерал Хёпнер, в отличие от судьи, понимал нелепость сравнения. Нацистская Германия не могла противостоять военной машине союзников, наступающих и на Востоке, и на Западе. Противники короля Фридриха были куда слабее…

Граф Бертольд Шенк фон Штауффенберг, граф Фриц Дитлоф фон дер Шуленбург, военный моряк Альфред Кранцфельдер одновременно предстали перед народным трибуналом и были повешены. Когда Цезарь фон Хофаккер давал показания, председательствующий прервал его.

— Помолчите, господин Фрайслер, — сказал Хофаккер. — Сегодня речь идет о моей голове. Через год настанет ваша очередь!

Его приговорили к повешению, но следователи гестапо продолжали допрашивать его о роли Роммеля и его начальника штаба генерал-майора Шпайделя. Хофаккера повесили 20 декабря 1944 года.

С 22 января по 3 февраля 1945 года Роланд Фрайслер должен был находиться в Италии. Там ждали признанного оратора, прославившегося своими речами против пораженчества. Командировку подписал министр юстиции Тирак. Но в последний момент Фрайслер отказался ехать. Положение Германии стало слишком серьезным, лучше он останется на своем посту.

Утром 3 февраля он был у министра Тирака на Вильгельмштрассе. В этот момент начался мощный авианалет союзников. Фрайслер приказал везти себя в суд и, выскочив из машины, бросился к входу в бомбоубежище. Но прямо во дворе в него попал осколок авиабомбы. На станции подземки "Потсдамерплац" разыскали врача и привели в старее школьное здание к одному "очень высокому лицу".

После короткого осмотра врач констатировал смерть Фрайслера, но подписать свидетельство о смерти почему-то отказался. Дело в том, что врач — его имя Рольф Шляйхер — надеялся побывать на приеме у министра юстиции Тирака и попросить его спасти брата, Рюдигера Шляйхера (сотрудника министерства транспорта), накануне приговоренного Фрайслером к смерти…

Так что министр Тирак первым узнал о смерти председателя народного суда. Но помиловать брата врача не пожелал, вердикт уже мертвого Фрайслера продолжал действовать, и несчастного расстреляли.

Вдова нацистского судьи Фрайслера после войны получала за него неплохую пенсию. В 1974 году, сообщала газета "Цайт", социальное ведомство повысило пенсию еще на четыреста марок на том основании, что после войны ее муж "стал бы адвокатом или чиновником высокого ранга". Баварское министерство труда поддержало это решение: "Вполне вероятно, что Фрайслер продолжал бы работать по своей профессии. Ведь следует учесть возможность амнистии".

Иначе говоря, баварские чиновники считали вполне возможным, что судья Фрайслер мог бы успешно трудиться в Федеративной Республике на юридическом поприще. Один из депутатов баварского ландтага потребовал от правительства разъяснений. Министр труда обещал провести расследование, но вскоре разговоры о Роланде Фрайслере заглохли…

Министр юстиции Отто Тирак покончил с собой в английском лагере для военнопленных. Ханса Франка приговорили к смертной казни за преступления, совершенные в Польше, и повесили. Карл Шмитт два года провел за решеткой, после чего его выпустили, и он умер своей смертью. Франца Шлегельбергера, бывшего статс-секретаря министерства юстиции, американский военный трибунал приговорил к пожизненному заключению. В приговоре говорилось, что он был "самым мрачным, жестоким и кровавым судьей во всей немецкой юстиции". Возможно, это преувеличение. Таких судей было хоть отбавляй. Да и множество немцев вполне одобряли смертные приговоры участникам заговора 20 июля.

14 августа 1944 года Гитлер вновь вызвал к себе в "Волчье логово" рейхсфюрера СС. Они договорились организовать убийство бывшего руководителя компартии Германии Эрнста Тельмана — его застрелили в Бухенвальде 18 августа. Еще через месяц казнили на гильотине других руководителей коммунистов — Франца Якоба, Антона Зефкова и Бернгарда Бестляйна.

Повесили не только практически всех участников заговора, например бывшего посла в Италии Ульриха фон Хасселя. Арестовали и отправили в концлагерь Флоссенбург, а оттуда в Дахау генерала Георга Томаса, недавнего начальника военно-экономического управления вермахта.

Генрих Гиммлер записал еще одно поручение фюрера — "арестовать бывших функционеров социал-демократов и компартии". Все это были люди, давно отошедшие от политики. В гестапо об этом знали.

Но Гитлер еще в апреле 1942 года провозгласил:

— Если сегодня где-то вспыхнет бунт, я отвечу немедленными мерами. Я прикажу арестовать всех руководящих персон враждебных рейху направлений прямо в их квартирах и тут же казнить. Всех заключенных концлагерей я прикажу расстрелять в течение трех дней. Все криминальные элементы — не важно, находятся они в тюрьмах или на свободе, — также будут найдены и расстреляны.

Осенью 1944 года начались массовые аресты — акция "Гроза". Задача состояла в том, чтобы упрятать за решетку всех ненацистов, занимавшихся политикой во времена Веймарской республики, и исключить возможность создания демократической оппозиции. Арестовали, например, Конрада Аденауэра, будущего канцлера ФРГ, и бывшего депутата рейхстага Курта Шумахера, который после войны возглавит социал-демократическую партию Западной Германии. В общей сложности в концлагеря отправили пять тысяч человек.

Акция вызвала беспокойство на "внутреннем фронте". Аресты людей, давно переставших заниматься политикой, удивили местных нацистских функционеров. Они не могли понять, что случилось. Немцы даже в репрессиях привыкли подчиняться определенной логике. Скажем, политика нацистского государства требовала уничтожить всех евреев, бороться с врагами рейха, с теми, кто пытался убить Гитлера, дезертировал, кто слушал иностранное радио, выражал несогласие с фюрером… Но провинциальные функционеры не слышали из уст Гитлера указание сажать всех, кто занимался политикой в Веймарской республике, а с 1933 года вел себя совершенно лояльно.

28 августа начальник гестапо Генрих Мюллер пометил в своих записях:

"Акция "Гроза" не возымела желаемого эффекта. К арестам коммунистических, социал-демократических и католических функционеров на местах, судя по всему, подошли формально, не учитывая поведение арестованного и его семьи за минувший период. Из очень многих областей поступили свидетельствующие об этом жалобы".

Большинство арестованных были через короткое время освобождены. Несколько человек, в частности бывшие депутаты рейхстага Отто Гериг, Карл Махе и Генрих Йаспер, не пережили издевательств и лишений…

В показаниях арестованных офицеров замелькало имя генерала Ханса Остера. Его тоже доставили в гестапо. Профессионал, он знал, как вести себя на допросах. Он ни в чем не признался и потому прожил еще год.

Бывший начальник абвера адмирал Вильгельм Канарис некоторое время находился под домашним арестом. В июне 1944 года Гитлер вроде бы сменил гнев на милость и поручил ему возглавить специальный штаб по ведению экономической войны в составе Главного командования вермахта. Но после 20 июля Канарис попал в черный список…

Адмирала Канариса погубил звонок полковника Штауффенберга, который надеялся обрести в нем союзника. 20 июля, прилетев в Берлин из "Волчьего логова", Штауффенберг позвонил ему и сказал, что фюрер мертв.

— Мертв? — переспросил Канарис. — Бог мой, кто это сделал? Русские?

Канарис ничем не помог заговорщикам, он был слишком осторожен и не верил в их организационные возможности, Тем не менее после провала заговора Канариса арестовали и поместили в подвале гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, где сидели самые важные арестованные: бывший министр экономики и бывший президент Имперского банка Яльмар Шахт, двоюродный брат Германа Геринга Герберт, бывший начальник криминальной полиции группенфюрер СС Артур Небе, бывший начальник военной администрации на территории Бельгии и Северной Франции генерал пехоты Александр фон Фалькенхаузен.

Даже важным заключенным давали только треть обычного рациона. Тюремщики с удовольствием наблюдали, как адмирал Канарис моет пол в камере, и смеялись:

— А ведь вы, адмирал, не думали, что закончите тем, что будете драить палубу?

Канариса и Остера отправили в небольшой концлагерь Флоссенбург, рядом со старой границей Баварии и Богемии. Деревянные бараки были рассчитаны на шестнадцать тысяч заключенных, а свезли туда шестьдесят тысяч. Обычные заключенные работали на каменоломне или на заводе Вилли Мессершмитта — делали закрылки для истребителя Me-109.

В бетонном бункере держали особо важных заключенных — в том числе бывшего канцлера Австрии Курта фон Шушнига, который в 1938 году не нашел в себе силы сопротивляться Гитлеру, бывшего чешского министра сельского хозяйства, нескольких пленных греческих генералов и сбитых британских летчиков. В камере № 21 сидел бывший начальник датской разведки полковник Лундинг.

В соседнюю камеру поместили Канариса.

В начале апреля 1945 года в Берлине вспомнили о Канарисе и Остере; их опять стали допрашивать, Канариса избивали, ему сломали нос. Гитлер не хотел оставлять в живых никого из тех, кого считал врагом. Начальник гестапо Генрих Мюллер получил необходимые инструкции. В ночь на понедельник 9 апреля в лагере устроили заседание специального суда СС. Председательствовал судья войск СС из Нюрнберга Отто Торбек. Роль обвинителя взял на себя штандартенфюрер СС Вальтер Хуппенкоттен, народным заседателем он посадил рядом с собой коменданта лагеря. Приговор выносили только один — смертная казнь через повешение.

В шесть утра приговоренным к смерти, в том числе генерал-майору Хансу Остеру и адмиралу Вильгельму Канарису, приказали раздеться догола, их отвели к освещенной площадке, где одного за другим повесили. Казни снимали кинооператоры, и Гитлер потом просматривал эти пленки. Раздеть приговоренных к смерти генералов догола — таков был приказ фюрера. Зачем ему это понадобилось — это уже вопрос к психиатрам, занимающимся сексуальными расстройствами…

Ханс фон Донаньи, парализованный после заключения (его несли на носилках), был повешен тем же утром в Заксенхаузене. Все попытки самих немцев остановить Гитлера и спасти Германию не удались. Германия была обречена.

30 апреля 1945 года Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством. Альберт Шпеер и другие руководители военной экономики делали все, чтобы Германия не просто проиграла войну, а потерпела страшную катастрофу. Бедственное положение Германии в сорок пятом невозможно описать. Треть мальчиков, которые родились в немецких семьях в 1915–1924 годах, погибли или пропали без вести. Среди тех, кто родился в 1920–1925 годах, потери достигли сорока процентов.

Одиннадцать миллионов солдат вермахта, которые выжили, оказались в лагерях военнопленных. Девять миллионов немцев остались без крова. Четырнадцать миллионов немцев победители изгнали с Востока. При этом больше полутора миллионов погибли. Уцелевшим негде было жить. В крупных городах бомбардировки и артиллерийские обстрелы разрушили половину жилого фонда. Немцы умирали от холода и голода.

Генерал Люциус Клей, заместитель главнокомандующего войсками союзников Дуайта Эйзенхауэра, сказал в июне 1945 года:

— Этой зимой условия жизни в Германии будут очень трудными. Немцы будут холодать и голодать. Холод и голод необходимы, чтобы немецкий народ прочувствовал последствия войны, которую он развязал.

Директива Объединенного комитета начальников штабов № 1067, определявшая поведение американских оккупационных войск в 1945 году, говорила, что в Германию нужно поставлять столько продовольствия, сколько нужно, чтобы предупредить возникновение эпидемий и мятежей.

Нельзя недооценивать степень ненависти к немцам и Германии. Вдоль датско-немецкой границы американские солдаты вешали объявления: "Здесь заканчивается цивилизованный мир". Масштаб репараций был выше, чем после Первой мировой.

В результате решений, принятых министром Шпеером в 1943 и 1944 годах, удобрения, необходимые для сельского хозяйства, были направлены на производство взрывчатки и боеприпасов. Урожайность резко упала. Самые плодородные районы восточнее Одера — Нейссе передали Польше. Летом 1946 года рационы немцев были ниже тысячи калорий в день. Немцы умирали от болезней, связанных с нехваткой продовольствия. Младенцы рождались со слишком маленьким весом. При полном отсутствии медицины у них не было шансов выжить.

Немецкий народ пришел к закономерному итогу этой случайной войны. Казалось, Германия как государство прекратила свое существование. "Позади нас осталось безумие, — говорил писатель Генрих Йенекке, — впереди маячила пустота…"

* * *

В заключение этой книги я хочу поделиться одним личным впечатлением.

Во время съемок в Австрии наша телевизионная съемочная группа заехала в городок Браунау, где 20 апреля 1889 года в половине седьмого вечера появился на свет будущий вождь национально-социалистической немецкой рабочей партии.

Мы намеревались снять дом, где он родился. Погода не радовала, моросил дождь, что очень плохо для съемок — капли попадают на объектив камеры, не работа — мучение. К тому же мы не выяснили заранее, где находится этот дом, а в городе решительно никто не хотел разговаривать с нами о Гитлере! В Браунау не гордятся своим знаменитым земляком и вовсе не радуются появлению иностранных журналистов, интересующихся Гитлером.

Все-таки мы отыскали этот дом. Там нет памятной таблички. Только стоит огромный камень, привезенный из концлагеря, который был создан только потому, что здесь появился на свет Адольф Гитлер.

Он был четвертым ребенком Клары Пелцль. Трое родившихся до него детей умерли в младенческом возрасте. Если бы и он не выжил, столько бы миллионов людей были счастливы… Стоя у этого камня, я не мог не подумать о том, что, если бы Адольф Гитлер не появился на свет, не было бы и Второй мировой войны, которая, несмотря на ее огромные масштабы и чудовищность последствий, была все-таки случайной войной.

Примечания

1

См.: Отечественная история. 2008. № 1. С. 170.

2

См.: Отечественная история. 2005. № 1.

3

См.: Яжборовская И., Яблоков А., Парсаданова В. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях.

4

См.: Отечественная история. 2003. № 6.

5

См.: Независимое военное обозрение. 2004. № 28.

6

См.: Новая и новейшая история. 2002. № 3.

Content

Млечин Леонид Михайлович Случайная война: Вторая мировая

От автора

Роковые узы

Бесплатный совет лорду Галифаксу

Гангстеры и джентльмены

Недоступный народный автомобиль

Памятка танкисту

Августовская дипломатия

Легкий психоз и личная охрана фюрера

Пистолет в руках теолога

Столяр мог убить Гитлера

Разгром на западе

Ярость и смерть в осажденном городе

"Слабый уступает место сильному"

Появляется любимый министр

На работу в Германию

Битва за урожай

Большой лагерный бизнес

Две бутылки с убийственным коньяком

Как проникнуть в ставку фюрера?

Решение полковника Штауффенберга

Взрыв в "Волчьем логове"

Воспоминания графини Дёнхоф

Председатель народного трибунала, настоящий большевик

Примечания